© Эсми Де Лис, текст

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Эта книга – не классический любовный роман. Это история о страсти, помешанной на боли, принуждении и власти.

Поступки главного героя могут вызывать отвращение, страх и осуждение.

Я прошу вас, если вас триггерят темы насилия, сталкеринга или любые темы, касающиеся болезненных отношений (см. ниже список триггеров), то пожалуйста, отложите эту историю.

Для всех остальных: оставьте свою мораль за порогом. В мире Скульптора действуют другие законы.

• сталкер в маске;

• сомнительное согласие;

• не пистолет, а кисть;

• серая мораль;

• обездвиживание;

• удушение;

• похищение;

• ложь и манипуляции сознанием (внушение, психологическая ломка);

• груминг (подготовка жертвы к насилию любого вида);

• принуждение;

• физическое и эмоциональное насилие;

• обсессивная любовь;

• она – его лекарство, он – ее кошмар.

Halsey – Castle

Chris Grey – WRONG

Chris Grey – MAKEUP

Chris Grey – THE CASTLE

Chris Grey – COOL BLOODED

Chris Grey – HAUNTED

Chris Grey – MAKE THE ANGELS CRY

Chris Grey – GIVE ME YOUR LOVE

Pierce The Veil – So Far So Fake

Twenty One Pilots – Doubt

Ari Abdul – BABYDOLL

Dutch Melrose – RUNRUNRUN

Chase Atlantic – Swim

Neoni – DARKSIDE

Mr.Kitty – After Dark

Soap&Skin – Me and the Devil

Sickick – Infected

Isabel LaRosa – i’m yours

Isabel LaRosa – HAUNTED

Ex Habit – I know (faded)

Nick Alexandr – Better than you

Nick Alexandr – Right Ways

Blackbear – idfc

Кисти плавно скользят по холсту, оставляя за собой четкие изящные линии. Легкий вечерний свет проникает в студию через большие окна, нежно обвивая мою фигуру мягким сиянием, как лучи заходящего солнца касаются воды. Тени танцуют на моей коже, создавая идеальные контрасты, добавляя глубины обнаженному телу.

Я сижу на пьедестале, стараясь не двигаться. Поза спокойна. Подбородок приподнят, направляю взгляд вперед. Светло-каштановые волосы мягкими волнами падают на плечи, щекочут ключицы.

Одной рукой я прикрываю грудь, едва касаясь ее тонкой шифоновой тканью. В другой руке держу красное яблоко, поднеся его к приоткрытым губам, словно вот-вот собираюсь укусить.

– На сегодня все! Всем спасибо. – Голос куратора прорывает тишину. – Лили, можешь идти.

Я сразу чувствую, как напряжение уходит из тела. До этого момента каждая мышца была натянута. Выдыхаю, сбрасывая с себя невидимые оковы. Ноги затекли, спина ноет от долгого сидения, но эта усталость мне знакома.

Сгребаю в руку легкую шифоновую ткань, прикрываюсь и направляюсь к выходу. В зале витает запах свежей краски, древесины мольбертов и растворителя. За спиной слышен шепот художников, но я не обращаю внимания – хочу лишь переодеться, расслабиться, на мгновение забыть, что мое тело только что было объектом чужих взглядов.

Я проскальзываю в примерочную и закрываю за собой дверь. Здесь тихо. Провожу рукой по шее, разминая мышцы, и смотрю в зеркало. В отражении вижу лишь пересохшие губы, усталый взгляд зеленых глаз, чуть впалые щеки.

Мне приходится придерживаться строгой диеты, чтобы поддерживать «идеальную» фигуру, о которой все говорят. Каждый день это отказ от любимых блюд, постоянная борьба с соблазнами. Я знаю: один кусочек торта или жареной курочки, и все отразится на теле. Живот станет чуть выпуклее, а бока выдадут себя даже под самым аккуратным платьем. Эта мысль не отпускает. Каждый раз, когда я тянусь к чему-то вкусному, в голове звучит напоминание: эти маленькие радости могут обернуться большими потерями.

Передо мной тарелка – на ней снова лишь безвкусные овощи и зелень. Листья салата, нарезанные помидоры, капуста и огурцы. Все выглядит красиво, но не приносит ни удовольствия, ни насыщения. Только пустоту. Я чувствую, как с каждым кусочком она заполняет и душу. Иногда я спрашиваю себя, стоит ли эта жертва того? Но достаточно взглянуть в зеркало, и сомнения исчезают. Правила требуют безупречности, и я подчиняюсь им.

Начинаю собираться: натягиваю свои повседневные джинсы, они идеально сидят на фигуре. Сверху – серая кофта с высоким воротником. Сапожки на небольшом каблуке, темно-серый плащ.

Уже направляюсь к выходу, когда раздается стук в дверь. Замерев, я прислушиваюсь. Никого не жду. Осторожно подхожу и открываю. Передо мной – Рейз. Он вваливается внутрь без приглашения, ветер растрепал его черные как смоль волосы, а на губах застыла нескромная самодовольная улыбка.

– Жаль. Ты уже одета, – протягивает он с видом победителя и падает в кресло, по его мнению, всегда принадлежавшее ему. – Я даже пришел раньше обычного, чтобы полюбоваться на твое прекрасное тело, Лилит.

– Обойдешься, Рейз. – Я закатываю глаза, чувствуя, как его взгляд скользит по мне. – И меня зовут Лили, а не Лилит. Хватит путать меня с этой дьяволицей.

Я бросаю в него шифоновую ткань, которой недавно прикрывала себя. Это мой способ защититься, хотя знаю: бесполезно.

– Но ты меня искушаешь, – ухмыляется он.

– Прекрати! – Я легонько бью его по плечу. Он смеется, как всегда довольный. – Лучше скажи, что было на парах? Эва и Рори сильно злились, что я не пришла?

Эва, Рори и я – мы прошли через многое: ссоры, безумные идеи, бессонные ночи и моменты, когда держались друг за друга из последних сил. Эва, или Эвелина Ламберт, – голос разума. Она умеет слушать, заботится обо всех, всегда рядом. Ее родители спонсируют колледж Серемора, но, несмотря на деньги, она никогда не была избалованной.

А Рори, или Аврора Вальдес, – полная противоположность, наша ходячая катастрофа. Она живет импульсивно, вечно втягивает нас в приключения. Пару раз даже мы умудрились отсидеть в обезьяннике. Но без нее жизнь была бы скучной.

– Эва – нет, Рори – да, – отвечает Рейз, привычно приподнимая бровь. – Эва сказала, что пришлет тебе конспекты, если выйдешь с ними на связь. Иначе отдаст тебя Рори на растерзание.

Я бросаю на него укоризненный взгляд и снова закатываю глаза.

– Ты сможешь подбросить меня домой?

– А ради чего, собственно, я приехал сюда, Ли-ли? – Он растягивает мое имя и демонстративно крутит на пальце ключи от машины.

Рейз Дезмонд. Мой лучший друг с первого курса. Он не ладит с Эвой и Рори, ревнует к ним и всегда старается исчезнуть, как только они появляются. Девчонки его не переносят: мрачный, замкнутый, со своими тараканами в голове. Но со мной он другой. Я единственная, кого он подпускает близко.

Его невозможно не заметить. Высокий, с резкими чертами лица и зелеными глазами, которые всегда смотрят на меня изучающим взглядом. Все в нем наполнено уверенностью, даже в моменты, когда он делает вид, что ему все равно. Только одно выдает его уязвимость – синдром Туретта. Когда нервничает, непроизвольно вскидывает подбородок. Я привыкла к этому жесту и даже нахожу в нем что-то трогательное.

Его семья – влиятельные галеристы, но сам Рейз держится подальше от их блестящего мира. В нем нет фальши, нет надменности. Он бунтарь-художник. Может, поэтому он мне так близок.

Мы часто пересекаемся на проектах, болтаем обо всем: о страхах, мечтах, жизни. Он умеет слушать. Его низкий, немного хриплый смех всегда поднимает настроение.

Но при всей нашей близости я чувствую наше неравенство. У него есть связи, возможности, уверенность. Он может позволить себе не бояться будущего. А я… просто имею меньше возможностей.

– Спасибо, – говорю я и, не думая, тянусь к нему, целую его в воздухе рядом со щекой. Щеки вспыхивают, и стараюсь замять смущение. – Ты хороший друг.

Чтобы заполнить чувство неловкости, беру сумку, когда снова раздается стук. Я вздрагиваю, поворачиваюсь к двери, словно нас застали за чем-то неприличным. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоить внезапно участившееся сердцебиение.

На пороге стоит куратор. Его лицо спокойно, но в глазах сверкает что-то другое. Он бросает быстрый взгляд на Рейза, затем на меня и натянуто улыбается.

– Ты еще не ушла? Отлично. У меня для тебя есть предложение.

Он протягивает мне визитку. Я беру ее, верчу в руках, разглядываю цифры и адрес, ощущая, как в груди просыпается странное предчувствие.

– Что это? – спрашиваю я, не скрывая любопытства.

– Свяжись с ними. Им нужна натурщица. Обещали хороший гонорар, – отвечает куратор, загадочно улыбаясь. – Ты же не против?

– Сколько? – уточняю я.

Он склоняется ближе и шепчет сумму. Краем глаза замечаю ревнивый взгляд Рейза. Его глаза сужаются, подбородок в тике нервно дергается.

– Серьезно? – выдыхаю я, не веря своим ушам. Голос звучит тише, чем хотелось бы. Я все еще не могу поверить, что речь идет о таких деньгах.

Куратор довольно кивает, он знал, что этим меня зацепит.

– Но не тяни. Они не будут ждать, – говорит он, подмигивает и исчезает за дверью, оставляя меня с Рейзом и собственными мыслями.

– Спасибо! – кричу я ему, потом рассматриваю визитку и, задумавшись, прячу ее в карман плаща.

– Идем? – Поворачиваюсь к Рейзу. Он стоит чуть в стороне, с непроницаемым лицом, но в зеленых глазах плещется что-то темное.

Рейз плавно останавливает свой черный Range Rover у моего дома, бросая на меня косой взгляд. Тяжелый внедорожник замирает мягко, хотя я чувствую, как под капотом все еще вибрирует огромная сила.

Мне всегда нравились машины. Я выросла в районе, где папа часами копался в старых движках, и я научилась отличать дешевую марку от роскошной. Этот «Ровер» – машина для убийства. Я слышала, как работает этот мотор на трассе: низкий, утробный рокот пятилитрового V8 с нагнетателем. Звук, который ни с чем не спутаешь.

Я тянусь к дверце, открываю ее и выскальзываю наружу, ловко закинув сумку на плечо. Холодный воздух сразу же обжигает кожу, заставляя поежиться.

Хлопок двери звучит слишком громко в тишине улицы.

– Даже не пригласишь на чашку чая? – В голосе Рейза насмешка, но я улавливаю легкую обиду. Я знаю его слишком хорошо, чтобы не заметить.

– Пока, тупица, – бросаю я через плечо, застегивая плащ до самого подбородка.

Он усмехается, а я машу ему рукой, не оборачиваясь.

Вижу краем глаза, как он не отъезжает с парковки, наблюдая за мной. Лишь когда я захожу в дом, за спиной двигатель его машины оживает, и звук постепенно тает вдали.

Внутри тихо и тепло. Мой маленький дом будто вздыхает вместе со мной, принимая обратно.

В воздухе висит привычный запах растворителя, масляных красок и остывшего кофе. В полумраке комната кажется совсем крошечной, тем более что половину пространства занимает мой мольберт, старая кровать с наброшенным пушистым пледом, диван, изношенный ковер и роутер в углу с мерцающим красным глазком. Повсюду – на полу, на столе, на узком подоконнике – разбросаны подрамники и листы с набросками углем. Стены увешаны неудавшимися этюдами, которые мне жалко выбросить.

Свет уличного фонаря падает на незаконченный холст в углу, превращая пятна краски в причудливые тени. Здесь тесно и пахнет скипидаром, но это моя мастерская и моя крепость. Пусть и с картонными стенами. Я скидываю сапоги у порога, разминаю затекшие плечи и подхожу к небольшой стопке писем у входа. Пальцы автоматически пролистывают конверты – счета за электричество, рекламные буклеты пиццерии, снова счета.

Внезапно рука замирает. Среди дешевой бумаги выделяется плотный кремовый конверт с золотым тиснением. Герб колледжа Серемора. Странно. Оценки приходят на электронную почту, новости кампуса – в приложение. Официальные бумажные письма администрация рассылает только в исключительных случаях. Дурное предчувствие ледяной иголкой колет под ребрами.

Я медленно надрываю край конверта. Вынимаю сложенный втрое лист. Пробегаю глазами по первым строчкам, напечатанным сухим канцелярским языком. Смысл доходит не сразу, мозг отказывается воспринимать написанное.

«Уважаемая мисс Лили Деверро, настоящим уведомляем вас о пересмотре условий вашего зачисления… Ваша именная стипендия аннулирована с текущего семестра по решению попечительского совета…»

Дыхание перехватывает. Я читаю дальше, и буквы начинают плясать перед глазами.

«Статус обучения изменен на: “Платная основа”. Для продолжения обучения вам необходимо внести 50% от годовой суммы до 31-го числа текущего месяца. В случае неуплаты вы будете отчислены за нарушение контрактных обязательств».

Внизу жирным шрифтом выделена сумма. Лист выпадает из ослабевших пальцев и, кружась, опускается на грязный коврик. Меня накрывает тошнота. Это целое состояние. Это больше, чем я могу заработать за год, даже если буду работать в три смены. Тридцать первое число – через неделю.

Я сползаю по стене вниз, прямо на холодный пол, и закрываю глаза. В висках стучит кровь.

Он все-таки сделал это.

– Черт… – шепчу я, прикусывая губу.

Руки сами тянутся в карманы плаща – и там нащупываю что-то плотное.

Визитка.

Тонкие черные буквы на матовой бумаге. В голове всплывают слова куратора: «Хороший гонорар».

Я долго верчу визитку между пальцами.

Может, согласиться?

В этот раз выбора у меня действительно нет.

Достаю телефон из сумки. Сердце бьется неровно, пока набираю номер. Гудки тянутся мучительно долго, как будто кто-то нарочно заставляет меня передумать.

И вдруг – щелчок.

– Да? – Голос грубый.

Я сглатываю, закрываю глаза и заставляю себя говорить:

– Здравствуйте. Меня зовут Лили Деверро. Я звоню по поводу работы натурщицей.

Пауза. Тишина такая гнетущая, что я слышу собственное дыхание.

И потом:

– Приходите завтра в шесть вечера. Клуб «Ренессанс», адрес на визитке. Никому не говорите. И не опаздывайте.

Щелчок. Разговор окончен.

Я медленно опускаю телефон, чувствуя, как внутри все сжимается. Мне не нравится этот голос. Не нравится ни тон, ни то, как легко он повелевал.

Но выбора нет.

Я подхожу к столу, включаю ноутбук и сразу набираю Эву по видеосвязи. Она отвечает после нескольких гудков, как обычно, с широкой улыбкой.

– Подруга, я уже думала, тебя похитили! – Ее голос светлый и бодрый.

– К сожалению, нет, – смеюсь я, но в смехе слышна усталость.

Мы болтаем допоздна. Эва рассказывает о первом дне в колледже, о том, как Рори снова умудрилась поссориться с директором. Я рассказываю, что нашла подработку, – только без деталей. Не упоминаю, где именно, и размер гонорара.

Когда разговор обрывается, я закрываю ноутбук и ложусь. Подушка мгновенно принимает мою голову, и глаза сами закрываются.

Я стою на тротуаре, крепко сжимая пояс сумки – так сильно, что пальцы становятся белыми. Будто этот жест способен удержать внутри все беспорядочные мысли, не дать им вырваться наружу.

Передо мной возвышается двухэтажное здание, утопающее в зелени. Панорамные окна отражают пустую улицу – и меня, крошечную, потерянную на фоне этой монументальности. Клуб «Ренессанс». Он находится в районе Шелест аллей[1]. Я никогда не бывала здесь, потому что думала, что он для богатых людей и их развлечений. Так оно и есть на самом деле.

Клумбы с густыми растениями обрамляют фасад, подчеркивая его строгую элегантность, но вместо уюта они лишь угнетают. Все вокруг кажется слишком ухоженным, слишком безупречным, словно в этой идеальности прячется что-то враждебное.

Я стою на влажном после дождя асфальте. Сердце бьется так быстро, что кажется – его могли бы услышать прохожие, если бы они здесь были. Но улица пуста. Ветер сковывает пальцы, забирается под плащ, обжигает кожу ледяным дыханием.

Я закусываю губу и чувствую металлический привкус крови. Решительно выдыхаю и делаю шаг вперед.

Толкаю дверь, и меня окутывает запах свежей краски. Воздух спертый и немного едкий.

Вхожу.

Интерьер напоминает приемную частной клиники или холл музея современного искусства: мертвая тишина, холодный свет ламп и запах дорогого парфюма с нотками озона. Мебели немного: низкие угловатые диваны из черной кожи, расставленные с геометрической точностью, и стеклянные столики на хромированных ножках.

В глубине зала, словно монолит, возвышается стойка администратора из темного полированного мрамора. За ней, идеально прямой, как натянутая струна, стоит мужчина. На нем безупречный серый костюм, волосы гладко зачесаны назад, а лицо лишено всякого выражения. Он похож не на живого человека, а на высокотехнологичного андроида-охранника.

В зоне ожидания сидят пятеро.

Ближе всех, закинув ногу на ногу, сидит эффектная платиновая блондинка в белоснежном брючном костюме. Она листает журнал, но ее пальцы с идеальным маникюром сжимают глянцевые страницы слишком сильно. Напротив нее – молодой парень, похожий на античную статую: высокие скулы, пустой взгляд, расслабленная поза, за которой скрывается напряжение хищника перед прыжком. У окна застыла хрупкая девушка с огненно-рыжими волосами. Она кусает губы и непрерывно крутит на пальце серебряное кольцо, не смея поднять глаз от пола. В тени угла, словно пытаясь слиться со стеной, сидит мужчина постарше, в дорогом, но слегка помятом пиджаке. Он вытирает платком вспотевший лоб, хотя в помещении прохладно. И наконец, пятая – женщина с короткой асимметричной стрижкой и татуировкой змеи на шее. Она единственная, кто не выглядит напуганной.

Никого знакомого.

Стоило мне сделать шаг, как все пятеро одновременно поворачиваются, устремляя взгляды на меня. Создается липкое ощущение, что я не человек, а предмет, случайно оказавшийся не на своем месте.

Ни одного слова. Только оценивающие глаза, скользящие по мне, словно по экспонату в галерее. В этот момент я чувствую себя обнаженной, хотя плащ все еще на мне.

Делаю вдох, стараясь не выдать тревогу, но внутри все сжимается. Их взгляды пронизывают меня – ищут что-то. Что-то, чего, может быть, во мне и нет вовсе.

Но я пришла сюда работать, а не пытаться кому-то понравиться. Я чувствую, как неприятное жжение поднимается к горлу, но сжимаю губы – неловкость нужно задушить в зародыше. Эти надменные взгляды не имеют ко мне никакого отношения. Пусть смотрят. Пусть думают что хотят.

Моя цель ясна.

Прохожу мимо них, подавив в себе желание съежиться, чувствуя, как за спиной сгущается воздух. Но не оглядываюсь. Только ускоряю шаг и направляюсь к двери, где написано: «Гримерная». Дверь закрывается за мной. Здесь так же тихо, но эта тишина накрывает, как спасительное покрывало. Безопасно. Можно просто дышать, не чувствуя на себе чужих глаз.

Я считала, что уже привыкла к этим взглядам. С тех пор как стала работать натурщицей, они сопровождают меня повсюду. Презрение. Любопытство. Их глаза всегда ищут в тебе что-то грязное, будто твое тело – повод для осуждения.

Иногда я ловлю шепот за спиной и взгляды, от которых хочется просто исчезнуть, стереть себя ластиком из этой реальности. Но я держусь. Я расправляю плечи и застываю, превращаясь в глину.

Потому что искусство – это то, что удерживает меня на плаву.

Каждый раз, когда мне хочется сбежать, я вспоминаю Марину Абрамович. Она позволяла зрителям делать со своим телом все что угодно, превращая уязвимость в абсолютную силу. Она доказала, что тело – это проводник идеи. Я говорю себе, что я – как Сюзанна Валадон, которая годами позировала Ренуару и Тулуз-Лотреку, впитывая их технику, чтобы однажды самой взять кисть и превзойти их.

Позируя, я изучаю анатомию изнутри. Я чувствую, как натягивается каждая мышца, как ложится свет на кожу, как тяжесть взгляда меняет саму суть позы. Я запоминаю эту боль, этот стыд и это напряжение, чтобы потом выплеснуть их на свои полотна. Мои картины будут живыми, потому что я знаю цену каждому штриху.

Я знаю, что, когда закончу колледж, стану художницей. Настоящей. И тогда все это – каждый унизительный сеанс, каждый похотливый взгляд – станет просто краской на моей палитре. Все это будет стоить того.

Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза и пытаюсь выгнать из головы все лишнее.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Пора готовиться.

Я медленно снимаю одежду, чувствуя, как холод касается кожи. Беру в руки красную шелковую ткань, оставленную для позирования. Пальцы скользят по ней, когда я обвязываю ткань вокруг тела. Она струится по коже, будто живет своей жизнью.

Дерзкий пылающий красный цвет странно контрастирует с моей внутренней тяжестью. Он смеется надо мной, говорит: «Смотри, ты же сильная».

Ткань ложится идеально, ласково обвивая грудь, талию, бедра. Я двигаюсь, проверяя, не мешает ли она, и чувствую, как тело постепенно принимает новую роль.

Я выдыхаю. Осторожно открываю дверь и ступаю на холодный пол коридора. Кажется, даже само пространство следит за тем, что я сделаю следующий шаг.

Войдя в зал, снова ощущаю на себе взгляды, но я больше не прячусь. Я просто иду вперед. Они не смогут заставить меня почувствовать уязвимость. Я знаю, зачем пришла. Это моя работа, и никто не имеет права забрать у меня уверенность.

Сам зал огромен, его потолки теряются где-то в густой непроглядной черноте. Здесь пахнет скипидаром, лаком и древесиной. Но главное здесь – свет. Точнее, его отсутствие.

Пространство организовано так, чтобы скрыть наблюдателей. Единственные источники света – это небольшие узконаправленные лампы-прищепки, закрепленные на мольбертах. Они выхватывают из темноты лишь белые прямоугольники холстов и кисти рук художников. Лица, фигуры, одежда – все это утопает в вязком полумраке. Я вижу лишь силуэты.

Я пытаюсь всмотреться в тех, кто сидит в первом ряду, но яркий софит, направленный на подиум в центре, слепит меня. Для них я – как на ладони, залитая беспощадным белым светом. Они для меня – тени в партере.

Подхожу к пьедесталу. Там одиноко стоит стол и коробка с неизвестным мне содержимым.

– Мне нужны инструкции, – произношу я громко. Голос отражается от стен, эхом разносится по залу. В этот миг все взгляды вновь устремлены ко мне. Даже те художники, кто делал вид, что занят, замирают.

– Я говорю, мне нужны инструкции! – повторяю уже резче. Голос поднимается, прорывая тишину.

Едва слышный шепот растет, как волна. Меня начинает раздражать этот звук, будто кто-то шепчет прямо у моего уха. Я стискиваю зубы, сдерживаясь. Чувствую, как мои ногти впиваются в ладонь от напряжения.

И вдруг дверь распахивается.

В зал входит мужчина. Обнаженный.

Его нагота не выглядит уязвимостью, как моя. Наоборот, в свете прожекторов его тело – с рельефными жгутами мышц – кажется настоящим искусством. Он движется плавно, словно танцор, и в каждом его шаге есть какая-то гипнотическая уверенность.

На нем – белая маска, плотно прилегающая к коже. Она полностью закрывает верхнюю часть лица, отсекая лоб и глаза. Гладкий безжизненный фарфор лишает его человеческого взгляда. Это пугает больше всего: я не вижу его глаз и не могу понять, смотрит ли он на меня, в толпу или сквозь стены. Он кажется слепой силой, которая на самом деле видит все.

Зато нижняя часть лица выставлена напоказ. Всё внимание приковано к его губам. Четко очерченные, жесткие, но с чувственностью. Когда он сжимает челюсти, видно, как под кожей перекатываются желваки. Тяжелый волевой подбородок, словно высеченный из гранита, покрыт легкой тенью щетины.

Красная шелковая ткань обвивает нижнюю часть его тела – точно такая же, как на мне. Я невольно замираю: совпадение выглядит слишком странным.

Он останавливается в нескольких шагах. Тишина становится оглушающей. Никто не шевелится.

Он выше меня – на голову, может, больше. В свете окна его тело кажется выточенным из мрамора: плечи, грудь, живот – все четко, будто у скульптуры. Красный шелк подчеркивает это еще сильнее. На фоне его уверенности я внезапно ощущаю себя маленькой.

Черт возьми… Он выглядит пугающе.

Сердце бьется где-то в горле. Я чувствую, как ладони становятся влажными, но заставляю себя выпрямиться. Это просто работа. Всего лишь очередной сеанс.

– Ты мой партнер? – спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он медленно кивает. От него исходит незримая сила, будто само пространство реагирует на его присутствие.

Я делаю шаг к столу, предполагая, что там должна быть наша поза, но внутри все скручено от тревоги. Стараюсь подавить в себе желание вытереть вспотевшие ладони.

– Какие инструкции? – спрашиваю снова, уже мягче, пытаясь убедить себя, что все под контролем.

Он подходит ближе. Очень близко. Его шаги – бесшумны. Прежде чем я успеваю отреагировать, он твердо кладет руки мне на плечи и разворачивает меня спиной к себе.

Я чувствую тепло его ладоней, но следом раздается тихий шорох, и кожу обжигает сухая жесткость веревки.

Мое тело невольно напрягается, дрожит каждое нервное окончание. Дыхание сбивается. Он не говорит ни слова, только двигается. Перехватывает мои запястья, затягивает узлы, и я ощущаю, как теряю контроль над происходящим. Веревка впивается в кожу, отрезая пути к отступлению.

Неожиданно резко он наклоняет меня вперед. Холодный стол касается живота. На миг я не понимаю, что происходит, – а потом чувствую, что не могу пошевелиться. Веревка натянулась, приковывая меня к месту. Сердце бьется так сильно, что я слышу его гул в ушах. Я панически дергаю запястьями, но они намертво зафиксированы грубыми витками.

Я задыхаюсь. Нет… это не часть позы.

Паника медленно поднимается, обжигая кожу изнутри. Все тело покрывается холодным потом. Страх скользкими щупальцами сжимает мое тело в тисках.

– Что ты делаешь? – шепчу, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Пытаюсь вырваться, но его хватка становится только крепче. Руки не слушаются, тело каменеет из-за напряжения. Тревога разливается по телу, медленно, как холодная вода, заполняя грудь.

Он молчит. Только горячее сбивчивое дыхание у самого уха. Оно сливается с моим сердцебиением, которое гремит так, будто рвет меня изнутри. Внутренний порядок рушится, уступая место дикому парализующему хаосу.

Его рука с грубой кожей скользит по моей обнаженной спине. Каждое его движение преднамеренно медленное. Он чувствует мою дрожь, впитывает ее. Я замираю, осознавая, что граница дозволенного давно пересечена.

И вдруг одним стремительным, почти хищным рывком он срывает с меня ткань. Мир раскалывается – я остаюсь перед ним абсолютно беззащитной. Абсолютно голой.

Кричу, пронзительно и неожиданно даже для самой себя. Ощущение ситуации обрушивается на меня с силой лавины.

– Прекратите! – Крик срывается с губ, но в ответ лишь гулкая тишина зала и тяжелое дыхание мужчины.

Его руки снова ложатся на меня, теперь грубо сомкнувшись на ягодицах. Сдавливающие движения причиняют боль, но еще страшнее то, что в этих прикосновениях ощущалась первобытная жадность и животная власть. Из-под маски вырывается низкий, утробный рык – звук, от которого по коже пробегают мурашки, словно холодные иглы.

Он без малейшего колебания раздвигает мои ноги. Я захлебываюсь собственным криком, пытаясь сопротивляться, но силы покинули тело. Горячие слезы текут по щекам. Я чувствую, как внутри все рушится.

Каждая секунда тянется мучительно долго, как будто время издевается надо мной, растягивая момент, из которого нет выхода. Я не могу ни закричать, ни двинуться – все мое тело перестало принадлежать мне. Мир сжимается до его рук, до горячего дыхания у моего уха, до стука крови в висках.

– Не надо… пожалуйста… умоляю… – Голос ломается, дрожит, становится все тише, сама надежда тает вместе с каждым словом. – Помогите мне!

Я бросаю отчаянный взгляд на художников. Их руки метаются по холстам, кисти мажут бумагу с безумной скоростью. Никто не смотрит мне в глаза, никто не слышит мои крики. Скорее всего, их мыслях только восторг творца, жадно ловящего момент.

И тогда осознаю: я одна, помощь не придет. Они не собираются спасать меня. Их холодное вдохновение нуждается именно в моей сломленности, в моем страхе.

Безысходность – это когда перестаешь верить, что что-то можно изменить.

И остается только стоять, дышать, чувствовать, как страх превращается в оцепенение.

Я растворяюсь в этом ощущении, становлюсь прозрачной, чужой самой себе. Все, что было мной, гаснет – и остается лишь холод.

Это и была моя инструкция.

Быть жертвой.

Живым этюдом чужого кошмара.

Его руки оставляют на коже следы, будто ожоги – такие, что не заживут никогда. Я чувствую их, незримые раны, что начинают гнить прямо в моей душе, растекаясь ядом по венам.

Я кричу, захлебываясь собственным голосом. Тело дергается, сопротивляется, но каждый мой рывок оказывается тщетным.

– Пожалуйста, не надо, – говорю я в пустоту. Но даже когда он медленно снимает с себя ткань, скрывавшую нижнюю часть тела, я продолжаю умолять. В голосе дрожат остатки веры в чудо, которое так и не приходит.

Он проводит ладонью по ягодицам. В этом движении есть что-то чудовищно искаженное: притворная нежность, издевательское «успокоение» перед тем, что должно произойти.

Я бьюсь, как пойманная в сети птица. Мысли путаются, но одна ясность пронзает все мое сознание: я сама согласилась.

И теперь я ненавижу всех: себя, за наивность; художников, что лишь лихорадочно выводят мазки; начальника, что отправил сюда, как на бойню; и его – мужчину, что наслаждается каждым моим рыданием, каждым изломом тела, каждым моментом моей беспомощности.

Он внезапно замедляет движения, и раздается шорох, словно что-то деревянное скользит по поверхности стола. Я не вижу, что именно он берет, но сердце ударяется болезненно часто, предчувствуя новую пытку. И только тогда, когда прохладный ворс касается внутренней стороны бедра, я понимаю: это кисть.

Неизвестный в маске действует с пугающей аккуратностью, создает картину на моей коже. Каждый мазок ложится тяжелым штрихом краски, расползаясь по изгибам тела. Он медленно скользит кистью по округлости ягодиц, проводя линии, как художник, одержимый мрачным вдохновением.

Краска холодит и обжигает одновременно, прокладывая путь все ниже. Мазки становятся настойчивее, опасно приближаясь к запретной границе. Я дрожу, стиснув зубы, чувствуя, как сердце колотится в груди, готовое вырваться наружу.

– Что ты… делаешь? – Голос срывается на едва слышный, обессиленный шепот, в котором смешиваются страх и растерянность.

Но он не останавливается. Кисть продолжает свой путь.

Он не слышит меня. Или, что еще страшнее, слышит и намеренно игнорирует. Кисть двигается медленно, смакуя каждый миллиметр кожи.

Он наклоняется чуть ближе, и за маской слышится короткий, тяжелый вдох. Зверь втягивает запах своей жертвы. Я вжимаюсь сильнее в стол, но веревки не позволяют пошевелиться. Я ощущаю себя статуей, над которой склонился сумасшедший скульптор, решивший придать ей новый, ужасный смысл.

Кисть на миг замирает у слияния бедер. Повисает мучительно длинная пауза.

И вдруг он проводит ею по клитору, останавливаясь на мгновение и надавив сильнее. Я напрягаюсь всем телом. Но необъяснимое вибрирующее чувство внезапно накрывает низ живота. Я не знаю, что это. И не хочу знать.

– Прошу… не надо… – выдыхаю я так тихо, что сама не уверена, произнесла ли слова вслух.

Мое мокрое от слез лицо безразлично смотрит на зал, где периодически ловлю взгляды художников. Но им совсем не жаль меня, они лишь пытаются перенести каждый момент моего позора на холст, чтобы получить животрепещущую картину и наверняка сорвать куш, продав ее богатым озабоченным коллекционерам.

Незнакомец водит кистью по промежности. В какой-то момент мое тело предательски начинает расслабляться от принудительных ласк. Чувствую, как твердеют соски, как наслаждение окутывает тело, как ноги почти сами начинают раздвигаться. Я не хочу этого. Не хочу ощущать этого. Не хочу. Не хочу. Не… хочу.

Все заканчивается так же внезапно, как и началось. Он убирает кисть, завершив свой «шедевр». В буквальном смысле. Я чувствую, как на спине начинает расплываться неизвестная жидкость.

Я моментально понимаю: он ласкал себя. Слышу его рваные выдохи.

Ублюдок. Психопат. Ненормальный.

Мужчина наклоняется ко мне так, что чувствую его горячее дыхание около уха. Снова вздрагиваю и задерживаю дыхание.

– Чудесная композиция, не правда ли, дьяволенок? – Я впервые слышу его голос. Он до жути хриплый, отдающий вибрацией. – Ты навсегда стала моим шедевром, Лили Деверро.

Узлы ослабевают, но мышцы уже не слушаются, лишенные сил. Тело обмякает, и я бессильно оседаю на холодный каменный пьедестал.

Шелковая ткань скользит по воздуху и падает рядом. Он бросил ее, как подачку. Материя задевает бедро, медленно сползая вниз, прикрывая лишь часть наготы.

Мой насильник ушел. За ним – художники, словно стая хищных птиц, насытившихся зрелищем. Их шаги стихают, и зал погружается в мертвую тишину.

Я одна. Лежу на пьедестале, неподвижная. Вокруг красные шелка.

Холод камня проникает в кожу. И лишь одно было несомненно: этой ночью для меня больше не стало мира, каким я знала его прежде.

Я запираю дверь ванной на замок, хотя знаю, что дома одна. Дрожащими пальцами стягиваю одежду, оставляя ее грязной кучей на холодном кафеле. Подхожу к зеркалу. Мне нужно увидеть масштаб ущерба. Преодолевая тошноту, я медленно поворачиваюсь к отражению спиной и выгибаю шею.

В горле застревает беззвучный крик. Ноги подкашиваются, и я вцепляюсь в край раковины, чтобы не упасть.

Вся моя спина – от лопаток до поясницы – покрыта густой засохшей черной краской. Но это не просто хаотичные мазки. Это лицо. Мое лицо.

Он нарисовал мой портрет. Огромные, расширенные от животного ужаса глаза. Рот, перекошенный в беззвучной мольбе. Напряженные мышцы шеи. Он с точностью перенес мой страх на мою же кожу. Он украл мою эмоцию и заклеймил меня ею. С моей спины на меня смотрела жертва. Меня затрясло. Нужно это убрать. Смыть. Стереть. Прямо сейчас.

Я рывком включаю кран.

Обжигающая вода падает на меня сплошной стеной. Я стою неподвижно, пока кожу не начинает щипать, но мне все еще холодно. Внутри меня открылся какой-то бесконечный лед, и никакая температура не может его растопить.

Пальцы дрожат, когда я провожу ладонью по шее, по плечам. Я словно стираю свою кожу. Тру мочалкой снова и снова, пока тело не становится красным. Но грязь не уходит.

Я закрываю глаза и слышу, как капли ударяются о плитку. И вдруг понимаю, что не чувствую себя живой.

Может, я сама позволила? Сама позволила себе быть удобной для всех? Может, я и правда – не человек, а предмет, которым можно пользоваться?

Я смотрю вниз – вода течет по ногам, унося мыльную пену, но не забирает боль.

Я все еще чувствую его руки, как ожог.

Я хочу очиститься не от того, что произошло, а от того, кем я стала после этого.

Потому что сейчас во мне – тьма.

И я не знаю, как вернуть себя обратно.

Монотонный звук клавиш заполняет все пространство, превращаясь в белый шум, который уводит меня куда-то далеко, в странное состояние полудремы. Я сижу в полицейском участке, пропуская пары, и мысли мои разбросаны между мирами. Каждый звук накатывает и отступает, словно волна, нарушая это зыбкое состояние транса.

Иногда до меня долетают отдельные слова, обрывки фраз, и они резко возвращают в реальность.

– Мисс Деверро? – Слышу голос, от которого внутри все замирает.

Я поднимаю взгляд. Передо мной стоит детектив. Его голос спокоен, сдержан, но в нем чувствуется власть. Широкие плечи, густая борода, уверенная поза – он выглядит человеком, привыкшим видеть подобных мне. Белая рубашка с закатанными рукавами, темно-коричневые штаны, на поясе – массивный пистолет. Детектив смотрит прямо на меня, и я чувствую, как его взгляд оценивает каждое мое движение.

Глубоко вздыхаю, пытаясь прийти в себя.

Поднимаюсь со стула, вытаскивая себя из глубины своих мыслей. Спину тянет боль, мышцы налились свинцом, а поясница пульсирует от напряжения. Я слишком долго лежала вчера на том холодном пьедестале, и теперь тело отзывается ломотой, напоминая, через что прошло.

Делаю шаг к двери – и легкое головокружение накрывает меня. Пол чуть уходит из-под ног, но я удерживаюсь, стараясь не показать слабость. На секунду мелькает мысль: может, стоит поехать в больницу, провериться. Но я тут же отгоняю ее. Не сейчас. Не здесь.

Сейчас я просто должна идти дальше.

Я останавливаюсь, резко поворачиваясь к полицейскому, который внимательно наблюдает за мной. В груди все клокочет. Все перемешалось, как вихрь, и я не могу понять, что чувствую сильнее. Я надеюсь, что здесь, наконец почувствую хоть каплю безопасности. Но пока внутри – пустота. Ни уверенности, ни покоя.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь удержаться в сознании. Снаружи, возможно, я выгляжу спокойно, но внутри меня все рушится.

– Я готов вас принять, – произносит детектив ровным голосом. Он открывает дверь кабинета и жестом приглашает меня войти.

Я делаю шаг. Потом еще один. Движения даются тяжело, тело отказывается слушаться. Когда переступаю порог, чувствую запах бумаги, кофе и краски для принтера. Внутри тихо, лишь слабое гудение компьютера.

Кабинет простой: массивный стол, кресло, стопки документов в шкафах, в которых, кажется, никто не разбирался годами. Детектив проходит к столу, потертое кожаное кресло скрипит под его весом. Он начинает машинально перебирать бумаги, делая вид, что пытается навести порядок, но я чувствую: он просто тянет время.

– Присаживайтесь, – говорит он.

Я сажусь. Мягкое кресло чуть пружинит подо мной, и я ловлю себя на том, что не знаю, куда деть руки. Они дрожат, хоть я и стараюсь этого не показывать. В голове шум, мысли скачут, как испуганные птицы.

– Меня зовут Кайл Слейтер, – произносит детектив наконец. – Я рассмотрел ваше заявление по поводу… – Он замолкает, взгляд на секунду скользит в сторону. – По поводу изнасилования.

От этого слова внутри все сжимается. Кайл берет мое заявление, глаза бегло читают строчки, пальцы размеренно постукивают по столу, отсчитывая секунды. Этот звук пробивает воздух, заполняя паузу, и я чувствую, как внутри начинает подниматься паника.

Я не могу дышать. В комнате становится невыносимо душно. Мне кажется, если я сейчас не встану, не выбегу отсюда, я задохнусь. Хочется просто выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, почувствовать запах дождя, услышать город.

Но я этого не делаю. Потому что если уйду – все закончится. Меня не услышат. Не поверят. Скажут, что я придумала. Что я слишком драматизирую.

Поэтому я просто сижу. Смотрю на этот стол, на руки детектива, на белую бумагу перед ним, на его безэмоциональное лицо.

И пытаюсь не дать себе распасться на части.

Детектив Слейтер поднимает на меня взгляд, делая вид, что не замечает моей внутренней бури, и спрашивает прямо:

– Вы написали, что это произошло примерно в период с 19:00 до 19:30. Верно?

Я не могу ответить сразу. Губы пересыхают, словно я не говорила целую вечность. С усилием разлепляю их, пытаясь выдавить хоть слово.

– Да, – шепчу я, избегая его взгляда. Мне кажется, что, если посмотрю ему в глаза, – станет только хуже.

Я начинаю бояться не столько детектива, сколько самой ситуации. Боюсь, что мои чувства, мой ужас, мои слова будут поняты неправильно.

Он снова нарушает тишину – его голос холоден и ровен:

– После случившегося вы пошли к администратору клуба и решили сами узнать личность насильника?

Я сжимаю пальцы на подлокотнике кресла так сильно, что суставы белеют. Не сразу, но все же отвечаю:

– Да. – Мой голос сухой и безжизненный.

– И как? Узнали?

Я вздрагиваю. Вопрос режет изнутри. На секунду замираю, не в силах произнести ни звука.

– Скульптор, – шепчу я. Мой голос едва слышен, почти теряется в тишине кабинета.

– Что? Повторите. – Его голос становится чуть требовательнее.

Я не понимаю: он не расслышал или просто не верит мне. Может, насмехается?

– Его псевдоним – Скульптор. – Теперь я говорю громче. Голос звучит увереннее, хотя внутри все дрожит. Я поднимаю голову, и на мгновение наши глаза пересекаются – и в моем взгляде, я знаю, читаются боль, страх и отчаяние.

Он никак не реагирует. Ни удивления, ни сомнения, но я чувствую: он что-то понял. Только вот что именно, я не знаю.

– Идите в больницу и получите медсправку. После приходите обратно в участок, и мы подумаем над вашим заявлением, – говорит детектив, обрывая все мои попытки что-то возразить.

– Что… – Я замираю, едва слышно шепчу. Не верю, что слышу это. Слова не укладываются в голове. – Но…

Он даже не поднимает на меня взгляд и произносит тем же ровным, бесстрастным тоном:

– Нужны доказательства, мисс Деверро. Иначе это будет считаться клеветой. Если факт изнасилования подтвердится, мы откроем дело.

– Клеветой? – Я резко подаюсь вперед, голос срывается. – Вы думаете, я бы пришла сюда просто так? Думаете, мне приятно рассказывать об этом? – Слова вырываются прерывисто, но в них нарастает злость. – Я не придумываю! Он… он сделал это со мной, и вы обязаны что-то предпринять!

Детектив снова поднимает на меня глаза, но его взгляд остается холодным.

– Без доказательств я не могу ничего сделать. Таков порядок. Увы.

– Порядок? – Я горько усмехаюсь, чувствуя, как в груди все сжимается от ярости и боли. – А где ваш порядок был, когда это происходило? Где были вы, когда я кричала и пыталась выбраться? – Голос дрожит, но я уже не могу остановиться. – Почему я должна доказывать то, что со мной сделали против моей воли?!

Он молчит. И это хуже любого отказа.

– Я не сдамся просто так, – выдыхаю я, чувствуя, как пальцы судорожно сжимаются на подлокотнике стула. – Вы можете закрывать глаза, делать вид, что ничего не произошло, но я добьюсь правды. Хоть однажды, хоть через год, но я заставлю вас увидеть, что я не лгу.

Его лицо остается каменным. Ни сочувствия, ни сомнения – только равнодушие.

– Буду ждать с нетерпением, – едко произносит детектив.

Я чувствую, как тело становится тяжелым. Паника поднимается внутри, холод пробирает до костей. Руки начинают дрожать, дыхание сбивается. Тошнота подкатывает к горлу. В глазах темнеет, сердце колотится, как молоток, больно и неровно. Каждое его слово разрывает меня изнутри. Как он может требовать доказательства? Что он хочет, чтобы я принесла ему? Разве можно доказать то, что оставило след только внутри?

Я больше не могу сидеть. Не выдерживаю. Резко встаю, чувствуя, как боль в пояснице пронзает тело, словно острый нож. Но мне все равно. Внутри разносится оглушительный крик, мой крик. Он требует воздуха. Все во мне кричит, требует воздуха. Я почти бегу к двери, не разбирая дороги. Все вокруг – как в тумане, расплывчато, будто я двигаюсь в вязкой жидкости. Мир тает, а я просто хочу уйти.

Длинный коридор кажется бесконечным. Я бегу по нему, не разбирая дороги. Вдруг сталкиваюсь с кем-то, неожиданно появившимся из-за угла.

Сумочка выскальзывает из моих рук и глухо падает на пол. Мужчина в длинном черном пальто наклоняется, поднимает ее и протягивает мне.

Быстро хватаю сумку, вырывая из его рук.

– Простите, – бросаю коротко.

Я не поднимаю взгляд. Смотрю только в пол. Боюсь – почти каждого мужчину, проходящего мимо. Любой из них может оказаться им. Он может быть кем угодно, появиться когда угодно, быть где угодно.

«Ты навсегда стала моим шедевром, Лили Деверро…»

Эти слова звенят в голове, как гвоздь, вбиваемый прямо в сознание.

Наконец я выбегаю на улицу. Воздух режет легкие, но я не останавливаюсь. Почти врезаюсь в ближайшую клумбу, стоящую рядом с выходом, сгибаюсь пополам, и меня выворачивает. Тяжелая густота, которую я столько времени держала в себе, наконец вырывается.

Я вытираю рот тыльной стороной руки и опираюсь на холодную стену. Закрываю глаза. Просто дышу. Мимо кто-то проходит. Может, кто-то смотрит с недоумением, кто-то с осуждением. Я не вижу. Мне все равно. Пусть хоть весь участок уставится – хуже уже не будет.

Я только испортила цветы. Но разве это важно, когда внутри все гниет?

Хочется закурить. Настолько сильно, что даже руки начинают дрожать. Но я бросила два года назад. Сейчас, когда сигарета могла бы стать единственным спасением, в карманах – пусто.

Я обшариваю пальцами плащ, джинсы. Ничего.

– Черт, – выдыхаю я глухо.

Остается только идти домой. Лечь. Закрыть глаза. Сделать вид, что этого дня не было.

Я плетусь по улице, опустив голову, стараясь не смотреть на тени под фонарями. Они будто шевелятся. Кажется, за каждым углом он.

И вдруг – мужской голос позади.

– Мисс…

Я останавливаюсь. Не хочу оборачиваться. Сердце грохочет в ушах, но что-то в этой интонации заставляет меня медленно повернуть голову.

И сразу узнаю пальто. Черное. Драповое. Я столкнулась с ним в участке.

Он стоит всего в нескольких шагах от меня. Высокий, с темно-коричневыми вьющимися волосами, смуглой кожей и большими выразительными глазами. Теперь, рассматривая внимательнее, понимаю: он совсем не похож на жителей Серемора. Здесь все бледные, со впалыми скулами и узкими глазами. А он… словно чужак. Не из этого города.

Он выделяется.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я машинально, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Хочу поскорее избавиться от него.

– Не спешите грубить, мисс, – отвечает он спокойно. Его голос тягучий, как мед, который медленно льется с ложки. – Возможно, я тот человек, который может помочь. Готов поспорить, этот детектив не поверил вашим словам. И сейчас вы в отчаянии, не так ли?

– А вам-то какое дело? – Я хмурюсь, и мой взгляд становится острым, как лезвие. Мне не нужны посторонние. Не сейчас. Не после всего. Я уже собираюсь уйти, но он достает что-то из кармана и протягивает мне.

Визитка.

Я не спешу брать ее. Сначала смотрю на прямоугольный кусочек бумаги, потом – на мужчину. Он стоит уверенно, даже слишком, и в глазах его читается вызов.

– Я журналист, – произносит он. – И готов предложить свои услуги. Они, скажем так, широкого спектра.

Он говорит спокойно, уверенно, словно произносил эту фразу сотни раз. Но на его лице нет ни тени усмешки – он совершенно серьезен. В этом спокойствии есть что-то настораживающее.

Я все еще не беру визитку. Что-то в нем тревожит. Может, этот слишком прямой и уверенный взгляд. Может, сам факт, что он не отсюда. Но я не верю ему.

– Мне не нужны ничьи услуги. Я сама со всем разберусь, – отвечаю я холодно, отрезая его попытку подойти ближе.

– Для начала просто возьмите визитку. Потом решите, – говорит он тем же ровным голосом.

Я медлю. Смотрю на визитку, потом снова на мужчину. Он не собирается уходить, пока я не соглашусь. Вздыхаю и тянусь рукой. Пальцы неуверенно касаются бумаги – и я беру ее.

– До встречи, мисс, – произносит он, чуть улыбаясь. Делает прощальный жест рукой – и уходит. Просто поворачивается и растворяется среди толпы.

Я не смотрю ему вслед. Не хочу. Просто стою, чувствуя, как пальцы машинально прячут визитку в карман плаща.

Я не оглядываюсь и просто иду домой. Холодный воздух режет кожу, но я почти не чувствую его – мысли гулко пульсируют, мешая сосредоточиться. Один вопрос вертится в голове: кто он? И зачем так настойчиво предлагал помощь?

Но я не ищу ответ. Не сейчас. Сейчас мне нужно только одно – уйти от всего этого, закрыть за собой дверь и хотя бы на мгновение позволить себе выдохнуть.

Как только я добираюсь до квартиры и захлопываю за собой дверь, тишину разрывает резкий звонок телефона. Я вздрагиваю. Сердце спотыкается, предчувствуя что-то плохое.

На экране несколько пропущенных от мамы.

Я провожу языком по пересохшим губам, пытаюсь проглотить ком, вставший в горле. Все тело сжимается, я не хочу этого разговора. Не могу. Но игнорировать тоже бессмысленно. Мама не успокоится, пока не добьется своего. Она всегда такая: настойчивая, упрямая, не отступающая ни на шаг.

Я глубоко вдыхаю, пытаюсь собрать остатки сил и натягиваю на лицо улыбку, словно маску. Нажимаю на кнопку вызова.

– Привет, мам! – Мой голос звучит бодро, но я чувствую фальшь. Боюсь, что мама это заметит. – Как ты?

– Привет, моя дорогая! Все замечательно! – Ее теплый ласковый голос окутывает меня. И от этого становится только хуже, хочется просто разрыдаться. – Ты как там, в столице? Тебе не тяжело? Как учеба, как новый год?

Я стискиваю телефон в пальцах, чтобы руки не дрожали. Учусь, да. В художественном колледже Серемора. Снова начался учебный год, а я работаю натурщицей. Я мечтала стать художницей с тех пор, как впервые взяла в руки карандаш. Я знала: если попаду туда, моя жизнь изменится. Я вырвусь из нашего серого, беспросветного района, где мечты умирают раньше, чем наступает зима.

Но у мечты есть цена. И она оказалась непомерно высокой. Первые два года обучения я получала стипендию, но сейчас… и ее нет. Аренда, материалы, холсты, которые стоят целое состояние… Деньги уходили быстрее, чем я успевала их зарабатывать.

И когда мне пригрозили выселением, я поняла, что у меня нет выбора. Объявление в кампусе обещало «быстрые деньги за помощь в этюдах». Я пошла туда, думая, что буду просто сидеть в драпировках. Но мир искусства оказался куда циничнее. Теперь я работаю натурщицей. Я продаю свою наготу и свое терпение, чтобы купить право быть художником.

– Мама, у меня все хорошо, правда, – вру я в трубку, чувствуя, как внутри все сжимается. – Да, подработка в художественном клубе отличная. Там тихо. Не переживай.

Мама не знает. И не должна узнать. Она думает, я помогаю художникам с их картинами, перебирая пыльные этюды классиков. Если она узнает, что ее дочь стоит обнаженной перед десятками незнакомых мужчин, позволяя им рассматривать каждый сантиметр своего тела… Это убьет ее. В ее мире, в нашем старом мире, это клеймо позора. Для меня это – просто способ выжить. Но каждый раз, сбрасывая халат, я боюсь, что однажды в этой толпе я встречу знакомый взгляд. Или что этот звонок окажется последним, когда я еще могу слышать в ее голосе гордость, а не стыд.

Глаза щиплет, но я заставляю себя не плакать.

– Правда? Вот и славно! Я так за тебя переживала, ты не брала трубку…

Я прикусываю губу, пытаясь держаться, и выдавливаю тихий смешок.

– Прости, мам. Просто много дел. Учеба, работа – сама понимаешь, времени почти нет. Мне пора, давай позже созвонимся.

– Конечно, родная. Не пропадай. Люблю тебя.

– И я тебя, мам.

Я сбрасываю звонок, роняю телефон на кровать и просто опускаюсь на пол.

Пальцы закрывают лицо, плечи начинают дрожать.

И я даю слезам волю.

Я думаю о своем вранье, когда разговор с родителями заходит о моей учебе или работе. С того момента, как я устроилась натурщицей, пути назад уже нет. Эта ложь стала моей защитой – моим щитом от реальности, с которой я не умею справляться. Я знаю, что родители никогда бы этого не одобрили. Для них я студентка колледжа искусств, девушка, которая воплотила свои мечты, покорила столицу и достигла чего-то великого. Они всегда говорят, что гордятся мной, что я пример для других, их талантливая девочка, которая умеет искать и находить свой путь.

Но правда совсем не такая красивая. Реальность жестока, и я уверена: они не смогли бы меня понять. Я не хочу видеть, как рушится их вера в меня, не хочу смотреть в глаза матери, которая так сильно верит в мою чистоту и мой успех. Я понимаю: стоит им узнать правду, и их идеальный мир рухнет. А скрывать ее становится все труднее.

Теперь мне еще тяжелее. То, что произошло недавно, я не могу им рассказать. Все обрушится в один миг, и их жизнь уже никогда не будет прежней. Я обещаю себе, что сохраню эту тайну, пока сама не разберусь во всем.

Ночь. Я не сплю.

Меня выворачивает изнутри, будто вся боль, страх и стыд сливаются в один тяжелый ком, который невозможно вытолкнуть. Я то вскакиваю с кровати, то снова падаю на пол, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Слезы текут сами собой. Я виню себя снова и снова: почему не убежала, почему не закричала, почему позволила? Эти вопросы крутятся в голове, как ломанные осколки стекла, не давая отдышаться.

Я пытаюсь умыться, выпить воды, дышать поглубже, но внутри все тянет вниз, во тьму.

Мне нужно доказательство. Хоть что-то, что подтвердит, что все это действительно произошло, что я не сошла с ума.

Маска Скульптора нависает надо мной, не давая покоя. Каждый раз, когда я закрываю глаза, это лицо снова возникает передо мной, врезается в сознание, и я не могу уснуть.

Утро встречаю с темными кругами под глазами.

Мне нужно медицинское заключение – единственное доказательство того, что со мной произошло. Я прохожу все анализы и теперь сижу в приемной, сжавшись в кресле, в ожидании приговора, который способен изменить мою жизнь.

Дверь кабинета внезапно распахивается, и уверенный голос медсестры произносит мое имя. Я вздрагиваю, словно от удара, хватаюсь за подлокотник кресла как за спасательный круг. Закусываю губу, пытаясь собраться, но ноги дрожат и не слушаются.

Я вхожу в кабинет. Белые стены встречают меня холодно.

Пятнадцать минут – и все кончено. Я выхожу в коридор. Медленно шагаю, будто из меня выжали последние силы. Врач сказал, что травм недостаточно. Все, что они нашли, – это мозоли на руках от веревок. Этого недостаточно, чтобы признать факт насилия.

Я прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза. Хочется истерически рассмеяться. Конечно, недостаточно. Я сама все уничтожила.

Я так отчаянно терла кожу мочалкой, пытаясь содрать с себя его прикосновения, его запах и этот жуткий портрет, что смыла все. Каждую частицу его ДНК. Я хотела очиститься, чтобы не чувствовать себя грязной. А в итоге – своими же руками уничтожила главные улики.

Пустота внутри разрастается, и в ней что-то ломается. Она заполняет грудь, сжимает дыхание, обвивает душу холодом. Мысли путаются, сердце бьется так, что вот-вот вырвется наружу.

И вдруг резкий звук телефона. Я вздрагиваю. Экран вспыхивает. Новое уведомление.

Механически беру телефон. Пальцы дрожат, словно их стянули невидимые оковы. Снимаю блокировку экрана и вижу:

«Поступление средств на счет. Сумма: 10 000,00 $».

Я замираю. Глаза расширяются, дыхание сбивается. Перечитываю сообщение несколько раз, думая, что это ошибка. Но нет – цифры остаются теми же. Десять тысяч долларов. Нереально.

– Что… это… значит?.. – шепчу я едва слышно.

Руки предательски дрожат. Я открываю банковское приложение, проверяю баланс. Деньги действительно поступили.

Это оплата.

За тот самый злосчастный сеанс со Скульптором.

Вот сколько стоит мое достоинство.

Осознание обрушивается на меня внезапно и беспощадно, как лавина, сметающая все на своем пути.

Я понимаю: теперь мне не удастся доказать то, что со мной произошло. Ни один врач, ни одно заключение не подтвердит моих слов. Потому что он был профессионалом. Он не оставлял синяков на лице, не ломал ребра. А то, что могло его выдать, – тот самый портрет на спине, его следы завершения процесса, – я уничтожила сама.

Зачем я вообще пошла на это?

Ноги начинают дрожать, я делаю шаг, другой, но все вокруг расплывается. Тело не слушается, будто я перестаю принадлежать себе.

Я падаю на холодный кафель.

Он все спланировал заранее.

Мой насильник.

Он сделал все так, чтобы я не смогла ничего доказать. Завязал мне руки, чтобы я не оказала активного сопротивления. Каждый его шаг был рассчитан.

Теперь, когда я не смогла найти в себе сил доказать свою правоту, я остаюсь одна с этим ужасным знанием и вязким чувством безысходности.

Мир сжимается. Он становится крошечно глухим, и я чувствую, как моя душа сворачивается в тугой комок, пытаясь исчезнуть изнутри.

Я добираюсь до дома, как во сне. Все вокруг – город, лица прохожих, шум машин – кажется далеким, размытым, словно я иду сквозь декорации чужого мира. Я почти не чувствую ни ног, ни холода, ни времени. Все внутри выжжено дотла.

Переступаю порог квартиры, не разуваясь, не включая свет, просто падаю на кровать. Прямо в одежде. Тело кажется свинцовым. Я утыкаюсь лицом в подушку, и вскоре тишину пронзает мой приглушенный судорожный плач.

Я не вижу смысла снова идти в полицию. Что я скажу? У меня нет доказательств. Нет синяков. Нет медицинского заключения, которое что-то могло бы значить. Они снова посмотрят на меня так же, как тот детектив, – с сомнением.

Вспоминаю тот злосчастный сеанс. Скульптора. Как он водил кистью по… Как мое тело предательски начинало расслабляться от принудительных ласк. Как твердели соски и…

Черт. Пошел ты к черту, ублюдок!

Но самое ужасное – то, что на одну гребаную миллисекунду я почувствовала… удовольствие. Маленькую мерзкую вспышку, от которой меня выворачивает изнутри. Эта мысль душит сильнее всего.

Вдруг мой тихий плач обрывает звук шагов за входной дверью. Медленные и осторожные, но в этой квартире с тонкими стенами слышно каждое движение. Я замираю. Прислушиваюсь. Шаги становятся все ближе. Кто-то идет прямо ко мне.

Человек останавливается у двери. Тишина. Потом легкий стук. Один раз. Второй. Третий.

Я, едва отдышавшись после очередного приступа слез, медленно поднимаюсь с кровати. Все тело ломит, каждый шаг отнимает остатки сил. Слезы еще не успели высохнуть, я вытираю их ладонью, оставляя горячие влажные следы на коже.

Возможно, это Рейз?

Он ведь звонил, переживал… Может, не выдержал и пришел сам? Эта догадка кажется почти утешительной, как луч, пробивающий тьму, дающий надежду, что я не одна. Я тянусь к дверной ручке, уже готовая открыть, но вдруг что-то внутри меня резко останавливает.

Я замираю. Медленно наклоняюсь к глазку. Напряжение обвивает грудь тугой петлей, и вдруг все внутри обрывается.

Через глазок я вижу… белую маску, закрывающую только верхнюю половину лица с черными безликими глазницами. Она плотно прилегает к лицу человека и смотрит прямо на меня.

Мгновенно по коже пробегает холод, дыхание застревает в горле. Каждая клетка тела сжимается, кровь застывает в венах. Я знаю, кто это.

Он пришел.

Скульптор.

Стою неподвижно, в абсолютной тишине, но в голове все гудит. Не могу пошевелиться. Страх поглощает меня целиком, парализует, как яд.

Скульптор разрушил мою жизнь. Он – причина моего страха, моего кошмара.

Настойчивый стук. Еще один. Еще. Я вздрагиваю, сердце ухает вниз. Каждый удар в дверь отзывается внутри меня, как если бы он тарабанил не по дереву, а по моему сознанию.

Я отступаю назад. Ноги не слушаются.

Он снова начинает колотить, но уже сильнее. Я зажимаю уши руками, словно это может меня спасти, но звуки прорываются сквозь пальцы и стены, прямо в мозг. Я сжимаюсь, опускаюсь на пол, на корточки, дрожу, мечтая, чтобы это закончилось. Чтобы он ушел.

Тело трясется. Я не могу ни бежать, ни спрятаться. Скульптор здесь. За дверью. И я понимаю: я бессильна. Все, что остается, – ждать, когда этот кошмар окончательно разорвет остатки моей надежды.

И вдруг все стихает.

Звенящая тишина. Несколько секунд я просто сижу, сжавшись, боясь даже вдохнуть. Прислушиваюсь. Ничего.

Постепенно, через дрожь, я поднимаюсь на ноги. Подхожу к двери. Прижимаюсь к ней. Заглядываю в глазок.

Пусто.

Коридор освещен блеклым, тусклым светом ламп. Его нет.

На секунду я думаю, что все это просто галлюцинация. Что мое измученное сознание выдает страх за реальность. Но вдруг в квартире коротко раздается писк телефона, сигнализируя о новом сообщении. Звук бьет по мне, как удар хлыстом, выдергивая из оцепенения. Я вздрагиваю всем телом, вспоминая, что реальный мир все еще существует.

Хватаю телефон. Пальцы дрожат, экран расплывается. Хочу вызвать полицию, но палец замирает над экраном. В голове проносится вихрь мыслей: «Как я это докажу? Здесь нет камер. Никто не видел. Никто не слышал».

Открываю уведомление, и сердце тяжело падает вниз, как камень.

Незнакомый номер: «Не хочешь меня впускать, дьяволенок? Тогда я сам найду вход».

Я едва успеваю осмыслить эти слова, как за спиной раздается грохот. Резкий и оглушительный, как взрыв. Я оборачиваюсь и вижу дыру в двери. Развороченные края торчат наружу, словно рваные раны. Воздух наполняется запахом древесной пыли.

Он здесь.

Он все еще здесь.

Я застываю, не в силах пошевелиться, наблюдая, как удар за ударом ломает мою последнюю защиту. В проломе появляется он – человек в белой маске. Скульптор. Его рука сжимает топор.

Я отчаянно кричу так, что горло обжигает боль. Отскакиваю в другой конец комнаты, взгляд мечется к окну. Пятый этаж. Прыгну – переломаю ноги. Не прыгну – он убьет.

Он просовывает руку в пролом, и дверь поддается. Скульптор входит. На нем черное худи без рукавов. Грубая ткань скрывает торс, но оставляет открытыми мощные, перевитые венами руки. Глубокий капюшон падает на маску. Его движения спокойны, как у человека, для которого насилие – привычное дело. Он – сила, с которой я не могу бороться. И я это чувствую каждой клеткой своего тела.

В комнате повисает тишина. Только мое сбившееся тяжелое дыхание заполняет пространство. Наши взгляды встречаются: мой – полный ужаса и его – спрятанный за безмолвной маской.

Он делает шаг.

Я отступаю и прижимаюсь к стене, безнадежно надеясь стать частью ее. Он двигается спокойно, с хищной уверенностью, ломая меня одним своим присутствием.

Вздрагиваю, как от огня. Его голова медленно наклоняется вбок, и вдруг из-под маски раздается тихий тягучий смех. Он нечеловеческий, искаженный, из самих глубин ада.

Он смеется.

Надо мной.

Скульптор стоит в дверях монолитной глыбой, полностью перекрывая выход. Я загнанный зверь, и он это знает. С его реакцией мне не проскочить: он перехватит меня раньше, чем я сделаю шаг. Мне нужно, чтобы он сдвинулся. Сам.

Боковым зрением я замечаю совсем рядом мой старый стеллаж, забитый под завязку тяжелыми банками с грунтовкой, стеклянными склянками с растворителем, кисти. Это мой единственный шанс.

Я не даю себе времени испугаться. Хватаюсь за край и, вложив в это движение всю свою силу, резко дергаю тяжелую конструкцию на себя и вбок – прямо на него.

Грохот разрывает комнату, словно взрыв. Стеллаж, пошатнувшись, рушится, разбрасывая все содержимое. Стекло бьется с оглушительным звоном, банки лопаются, выстреливая фонтанами краски. Воздух мгновенно заполняется едкой, удушливой смесью растворителя и известковой пыли.

Даже он не может игнорировать гравитацию. Инстинкт срабатывает быстрее: Скульптор резко отшатывается назад, выбрасывая руки вперед, чтобы защитить лицо от летящих осколков и тяжелых досок. Он делает всего один вынужденный шаг назад. Но этого достаточно. Проем на секунду свободен.

Я не жду, пока осядет пыль. Пока он инстинктивно прикрывает лицо локтем, я срываюсь с места. Это не бег – это чистый животный инстинкт.

Под ногами хрустит битое стекло, подошвы скользят по луже масляной краски, и меня заносит. Я чудом удерживаю равновесие, хватаясь за косяк, и пулей вылетаю в коридор. В нос бьет запах сырости подъезда, который сейчас кажется мне запахом свободы.

Я не оборачиваюсь. Я знаю: если посмотрю назад, я окаменею. Вниз. Только вниз. Я перепрыгиваю через две ступеньки, едва касаясь перил. Мое дыхание рвет легкие, сердце колотится где-то в горле.

Дверь подъезда распахивается от удара плечом, и я вываливаюсь в холодную ночь. Ледяной воздух обжигает разгоряченную кожу, но я не останавливаюсь.

Сзади слышится тяжелый топот – он идет следом. Не бежит, а идет спокойно, так, словно знает, что я все равно не уйду. Он явно наслаждается этим. Моим страхом. Моими попытками вырваться. Мне даже чудится его тихий смех… или это уже не кажется?

Город спит. Окна редких домов тускло светятся, улицы пусты. Ни души. Только мои шаги, обрывистое дыхание и сердце, грохочущее в ушах. Оборачиваюсь и вижу его.

Он там.

Черная фигура в маске, подсвеченная желтым светом фонаря.

Я сворачиваю в темный лабиринт проходных дворов. Здесь нет фонарей, только грязь и нагромождение мусорных баков. Легкие горят огнем, каждый вдох дается с хрипом, но я заставляю себя бежать. Мне кажется, что здесь я смогу запутать следы.

Впереди – развилка. Я резко торможу, подошвы скользят по льду. Налево – арка, ведущая к проспекту. Направо – узкий проход между гаражами. Секунда промедления. Я оглядываюсь. Никого. Тишина. Может, я оторвалась?

Вдруг воздух над моим ухом разрывает резкий свистящий звук. Словно огромная серебряная птица пронеслась в миллиметре от моего виска. Глухой влажный удар в дерево.

Я вскрикиваю и отшатываюсь. Прямо передо мной в деревянный столб забора на уровне моих глаз вонзился топор. Его лезвие глубоко ушло в древесину, а рукоять все еще мелко вибрирует от чудовищной силы броска. Если бы я сделала шаг влево…

Паника затапливает сознание. Я больше не думаю. Я просто бегу в противоположную сторону, прочь от этого звенящего ужаса. Я ныряю в проход между гаражами, спотыкаюсь, влетаю в какой-то дворик и… Застываю.

Высокая кирпичная стена, без выступов. Тупик.

Я разворачиваюсь, чтобы выбежать обратно, но проход уже перекрыт. Там, на фоне слабого уличного света, стоит Скульптор. Темный огромный силуэт. Он даже не запыхался. Он медленно идет ко мне, и каждый его шаг эхом отдается в замкнутом пространстве. Теперь бежать некуда.

Я вжимаюсь спиной в холодные кирпичи, пытаясь слиться с ними и исчезнуть. Он подходит вплотную. Я чувствую жар, исходящий от его тела, смешанный с запахом ночного холода и железа. Он ставит руки по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку из собственных мышц.

– Плохая идея, дьяволенок. – Его голос звучит пугающе ласково. – Ты заставила меня применить силу.

Я борюсь с ним, но тут же цепенею, как только вижу у своего лица лезвие топора. Его дыхание доносится из-под маски, и я чувствую, как оно касается моей кожи, липнет и обжигает.

– Ты думала сбежать? – Хриплый голос прорезает воздух. – Мне безумно нравится это. Черт побери, я в восторге.

Топор нависает надо мной. Скульптор сильнее вжимает меня в стену ближайшего дома, мои пальцы судорожно царапают холодные кирпичи. Тело не слушается. В этот миг я понимаю: мои секунды текут, как масляная краска по холсту.

– Зачем ты это делаешь?.. – шепчу я. Страх вырывается в каждом вдохе, в каждом движении, в каждом судорожном сокращении мышц.

Он приближается.

Лезвие топора ловит лунный свет, медленно очерчивая контур моего лица.

Я сглатываю, успокаиваю дыхание и, не отводя взгляда от холодного металла, спрашиваю чуть громче:

– Кто ты такой? Что тебе нужно?

– Я твой личный Скульптор, – он склоняется ближе, его дыхание касается моего уха, – а ты моя Натурщица.

– Я не твоя. И никогда не буду, – процедив сквозь зубы, я злюсь на собственный страх.

В следующее мгновение он меняет хватку. Его сильная рука прижимают меня к ледяной стене так резко, что я вскрикиваю, но звук рвется в горле – воздух вышибает из легких. Его тело заслоняет весь свет. Я понимаю: выхода нет.

Его ладонь сжимает мою шею – не сильно, но достаточно, чтобы кровь застыла в жилах. Второй рукой он держит топор у моего лица. Он склоняется ближе, вдыхает запах моих волос и с каким-то извращенным наслаждением смеется.

– Это лишь вопрос времени, дьяволенок, – шепчет он прямо мне в ухо, и его голос как яд, который медленно вползает в мое сознание, лишая сил. – Даже под дюжиной людских взоров, когда я ласкал твое прекрасное тело, ты была только моей. И ты даже не представляешь, какой горячей ты была.

Его пальцы по-прежнему обхватывают мою шею. Он не сжимает сильнее. Ощущение подвешенной угрозы, что в любую секунду хватка может превратиться в смертельный капкан, сводит меня с ума.

Я обеими руками хватаюсь за его запястье, изо всех сил пытаюсь оттолкнуть. Но рука под моими пальцами тверда, неподатлива. Бесполезно. Я тону в его власти, как в вязком болоте, где каждое движение только сильнее затягивает.

– Чертов придурок, – цежу я сквозь зубы и плюю ему в лицо.

Его голос режет слух, обволакивает тьмой:

– Будь осторожнее с выражениями, Лили. Иначе я разрушу тебя. Разобью на осколки. Ты будешь задыхаться от боли, выпрашивать хоть крошку пощады… И только тогда ты приползешь ко мне, умоляя остановить мучение.

Он утробно смеется. Смех вибрирует в моем черепе, пробирается под кожу и оставляет липкий холод в груди.

Колени подгибаются, дыхание рвется. Слезы жгут глаза, но я не могу плакать громко: боюсь, что это только усилит его наслаждение.

Вдруг до меня доходит страшная мысль: он не просто подчиняет мое тело. Он ломает душу, с тем же мрачным удовольствием, с каким палач растягивает пытку до предела.

И в глубине сознания растет сомнение: выдержу ли я? Или действительно сломаюсь и стану той, кем он хочет меня видеть?

Скульптор наклоняется, снова глубоко вдыхает запах моей шеи, как хищник, обнюхивающий добычу. Внезапно он отшвыривает топор. Оружие с лязгом приземляется на асфальт. И второй рукой он оттягивает ворот моей кофты. Затем я чувствую, как его язык проводит по линии от ключицы к мочке уха.

– Дьяволенок… – шепчет он, – ты чертовски вкусная. И пахнешь восхитительно. Пионами.

Он медленно разжимает пальцы, и я оседаю на холодную землю так резко, что колени отзываются тупой болью.

Он нависает надо мной, тень его фигуры ложится поверх моего маленького, свернувшегося в комочек тела. В тусклом свете фонаря глаза за маской кажутся бездонными, а уголки слегка пересохших губ дергаются в злорадной усмешке.

– Запомни раз и навсегда, Лили Деверро. Ты моя, – произносит он медленно, как будто смакует каждую букву, а в его глазах пляшет ледяной огонь. – И я буду делать с тобой все, что захочу… и где захочу.

Он наклоняется еще ближе, и мое дыхание сливается с его.

– Попробуешь пойти в полицию… – добавляет он, – и одной кистью ты не отделаешься.

Я резко вдыхаю, но вместо воздуха легкие наполняются тревогой. Паника вспыхивает мгновенно, как пожар. Холод проходит по коже, когда до меня доходит страшное осознание: он знает. Знает, что я ходила в полицию.

Голова кружится. Кто-то был рядом? Наблюдал из машины? Из окна? Или… он уже был внутри?

Он мог быть где угодно.

Он следил за мной.

Я вскидываю голову и понимаю, что Скульптора больше нет, как и его топора, который лежал на земле. Мужчина исчез так же внезапно, как появился. Словно его и не существовало вовсе. Если бы это было так.

Дверь распахивается, и Рейз буквально врывается внутрь, как порыв ветра перед грозой, не давая мне ни секунды сказать хоть слово. Его руки дрожат, голос звучит резко, но за этой резкостью я чувствую заботу.

– Ты как? – Он вглядывается в мое лицо, ищет следы боли. – В порядке? Не ранена?

Он засыпает меня вопросами один за другим, не давая и вдохнуть. В его глазах горит не просто беспокойство, там смесь страха за меня и ярости к тому, кто мог причинить вред.

С ним я всегда чувствую себя в безопасности. Рейз отсекает от меня весь остальной мир, создавая вокруг нас тихое защищенное пространство, где я могу просто быть собой. В его руках даже хаос кажется управляемым. И сейчас, когда напряжение, накопленное за весь день, наконец прорывается наружу, я уже не могу сдерживать эмоции, которые так долго держала внутри.

Горькие горячие слезы катятся по щекам, и я не пытаюсь их остановить. Тело ослабевает, ноги подгибаются, но сильная рука Рейза обхватывает мою талию и притягивает к себе.

Я прижимаюсь к его груди, чувствую тепло, запах, дыхание. Все это становится якорем, не дающим утонуть в панике. Он ничего не говорит лишнего, только гладит меня по спине, обещая этим жестом, что все пройдет.

– Хорошо. Поплачь, – говорит он шепотом. – А потом все мне расскажешь.

Мое дыхание постепенно выравнивается, но слезы все еще текут. С каждым всхлипом из меня выходит накопившаяся боль. Все, что я так долго прятала ото всех. Но Рейз здесь, рядом. И от этого мне впервые за долгое время не страшно.

Когда слезы начинают стихать, я отстраняюсь, вытираю лицо рукавом. Чувствую себя опустошенной, но в то же время – свободной. Словно сбросила с плеч что-то тяжелое. Я встречаю его внимательный взгляд. Он явно проверяет, не скрываю ли я что-то еще.

Рейз – единственный, кому я могу доверять. Он всегда рядом, когда мир становится слишком холодным и чужим.

Я опускаюсь на диван, делаю глубокий вдох и начинаю говорить. Не скрываю ничего, не приукрашиваю. Все, что произошло, описываю ровным, почти безжизненным тоном, как если бы я рассказывала не о себе. Но в определенные моменты голос все же дрожит.

– Я пришла на работу… – начинаю я, стараясь не смотреть ему в глаза, но ощущая его присутствие рядом. – Все было как обычно. А потом… он появился. Скульптор. Он начал… измываться. Он…

Я на мгновение замолкаю, вспоминая, как это было: как он подошел ко мне, как сердце сжалось от страха.

– Я пыталась защищаться, но ничего не получилось. Он связал меня. И потом… – Я замедляю речь, горечь воспоминаний давит грудь.

Руки сжимаются в кулаки; слезы снова подступают, но пытаюсь сдержать их. Рейз, сидящий рядом, вскакивает и в порыве злости сносит светильник, который громко разбивается об пол. Тик охватывает его подбородок.

– Черт! – рявкает он. – Чтоб ты сдох, ублюдок! Мать твою! – Подбородок снова дергается.

– Полиции нужны доказательства… – продолжаю я, собираясь с мыслями. – Но…

– Мне ничего не нужно доказывать, Лили. – Он напрягается, голос полон злости. – Я клянусь, найду этого мерзавца во что бы то ни стало. Он заплатит за все.

Рейз не может усидеть на месте: то ругается, то нервно ходит по комнате, выплескивая угрозы. Тик проявляется все чаще.

– Рейз, – окликаю я его. – Рейз! Рейз Вильям Дезмонд – младший!

– Да? – Он застывает, удивленный, что слышит от меня полное имя.

Я подхожу, беру руку друга в свою, просто чтобы успокоить его бушующую натуру и не дать тику захватить его полностью. Это уже было: на втором курсе отец отругал его при всех, и мне тогда пришлось целый день успокаивать Рейза.

Он смущается, немного теряется: не привык, что я так близко.

– Я поделилась с тобой в надежде, что ты просто выслушаешь. Мне страшно, обычно я убегаю от трудностей, едва они приближаются. Но я справлюсь сама. Только не говори никому.

– Ты собираешься справляться в одиночку? – Видя в моих глазах капитуляцию, он возражает сразу: – Лили, это не выход. Я помогу тебе.

– Я не хочу, чтобы ты пострадал. – Голос переходит в горький шепот.

Слезы накатывают вновь, а в горле появляется ком, который не дает говорить. Рейз притягивает меня к себе и заключает в объятия.

– Если он придет, мы будем готовы.

Ко мне неожиданно приходит осознание. Вспоминаю того мужчину возле полицейского участка. Он дал визитку.

– Кажется, я знаю, кто может помочь. – Я нахожу свой плащ и выуживаю из кармана слегка мятую визитку.

«Алистер Броди. Журналист канала ТНС.

Если вас убивают, звоните мне».

Утром следующего дня мы с Рейзом уже сидим в кофейне, которую он выбрал сам, ожидая назначенной встречи с Алистером Броди. Аромат свежесваренного кофе почти заглушает тошнотворное эхо внутреннего страха. Горячая чашка согревает дрожащие пальцы. Но настоящее спасение не в этом. Ощущение безопасности исходит от Рейза, от его присутствия рядом, от множества чужих голосов и шагов, наполняющих кофейню.

Рейз сидит напротив, скрестив руки на груди, и крутит в руках завязки темно-синей толстовки. Он смотрит на меня настороженно и с беспокойством. Его молчание весит больше любых слов, а от касаний в груди зажигается слабая искра надежды.

– Все будет хорошо. Доверься мне, – уверенно говорит он.

Я выдавливаю из себя слабую улыбку. Его поддержка не дает разуму утонуть в кошмарах.

– Как ты там говорила? «Журналист с особыми услугами»? – Он фыркает, откидываясь на спинку дивана. – Абсурд. Надеюсь, он хотя бы придет, раз уж мы ввязались в это.

Вдруг телефон вспыхивает уведомлением. Я бросаю взгляд на экран, и сердце падает в пустоту. На миг я перестаю чувствовать собственные пальцы, кажется, тело больше не принадлежит мне.

Рейз отвлекается на официанта, ставящего перед нами десерт, и не замечает, как меняется мое лицо. Я открываю сообщение. Всего одна фраза, и мир снова рушится в пропасть ужаса:

Незнакомый номер: «Вкусный кофе, дьяволенок?»

Слова обжигают глаза, как каленое железо. Холодная дрожь пробегает по позвоночнику, горло сжимает судорогой, дыхание становится рваным. Я знаю: он здесь. Где-то рядом.

Я машинально прижимаю телефон к коленям, будто так можно спрятать от Рейза и от самой себя эту страшную правду.

Каждый посетитель вдруг приобретает пугающую двойственность. Парень с ноутбуком у окна – не слишком ли часто он поднимает взгляд на наш стол? Мужчина в сером пальто у стойки – не посмотрел ли он на меня дольше положенного? Даже официант, убирающий рядом тарелки, двигается чересчур медленно, словно специально остается поблизости.

Дрожащими пальцами я сжимаю горячую чашку. Взгляд мечется по залу, выхватывая чужие лица, и каждое из них могло скрываться под маской.

– Лили? – Рейз наклоняется ближе, нахмурившись. – Ты бледная как смерть. Что случилось?

Я хочу сказать, хочу показать ему экран, но слова застревают в горле. В этот миг телефон снова вибрирует. Сообщение приходит бесшумно, но я чувствую его. Медленно опускаю глаза на экран.

Незнакомый номер: «Расскажешь ему, и я выставлю его смерть как самоубийство».

Теперь я знаю точно: он видит меня. Прямо сейчас. Он знает, где я, с кем я, и понимаю: своей поспешной ложью я втянула в этот кошмар того, кто меньше всех заслуживал опасности.

– Все нормально, просто… мне нужно в уборную, – вырывается из меня слишком быстро. Рейз хмурится, внимательно смотрит, но не спорит.

Я прячусь за массивной дверью женского туалета. Она закрывается с тяжелым плотным звуком, который мгновенно отрезает меня от шума зала. Здесь царит мертвая тишина. Пространство напоминает операционную: ослепительно белый кафель, огромные зеркала во всю стену, бесконечно множащие мое испуганное отражение, и холодный свет, от которого режет глаза. Воздух пропитан резким запахом дорогого освежителя воздуха.

Я на ватных ногах прохожу в самую дальнюю кабинку – подальше от входа. Захлопываю дверцу, сдвигаю щеколду дрожащими пальцами. Запираюсь изнутри и бессильно опускаюсь на крышку унитаза.

Я открываю диалог и печатаю, пальцы дрожат.

Лили: «Зачем ты следишь за мной?»

Ответ приходит почти мгновенно.

Незнакомый номер: «Боюсь, что ты сделаешь глупость. И к тому же… ты шастаешь с этим недодругом. Кто он тебе? Я ревную».

Я печатаю, сильно вдавливая пальцы в экран.

Лили: «Это не твое дело. Не смей его трогать, иначе я покажу переписку полиции».

Незнакомый номер: «Ты так дико сексуальна, когда угрожаешь мне, дьяволенок».

Дыхание застревает в горле. Холодное осознание снова врезается в голову: он видит меня прямо сейчас. Но как?

И вдруг я слышу звук открывающейся двери, затем шаги, приближающиеся по кафельному полу. Свет гаснет, оставляя меня в кромешной темноте. Я замираю, затаив дыхание. В горле пересыхает, пальцы судорожно вцепляются в телефон.

– Я слышу твое сладкое дыхание, дьяволенок… – Его хриплый голос прорезает тишину.

Раздается первый грохот – удар по двери ближайшей кабинки. Дверь со скрежетом распахивается. Потом вторая. Еще одна.

Он идет по ряду. Я в последней кабинке, прижимаю ладонь ко рту, осторожно забираясь на унитаз, присаживаюсь на корточки и стараюсь даже не дышать. Деревянные перегородки дрожат от ударов, и я понимаю: скоро останется только мое укрытие.

Убираю телефон в карман джинсов и в панике ощупываю пространство вокруг себя, ища средство для самозащиты. Натыкаюсь на крышку унитаза, которая легко съехала, когда я ее задела.

Замок щелкает. В тот же миг я срываюсь с места и распахиваю дверь. Сдавленный крик отчаяния вырывается из груди, и я с размаху поднимаю тяжелый кафель над головой, направляя удар в силуэт за дверью.

Но Скульптор оказывается быстрее. Его движения – хищно-резкие, он заранее знал мой порыв. Он перехватывает мои руки на лету, сжимает запястья так, что боль вспыхивает огнем, и в следующее мгновение крышка выскальзывает из пальцев и со звоном падает на кафель.

Он тянет меня на себя, затем швыряет к стене. Я больно ударяюсь о холодную плитку, мир начинает покачиваться. Воздух вырывается из груди, и на миг я теряю способность дышать. Его силуэт накрывает меня сверху.

Одной рукой он вдавливает мое плечо в кафель, другой поднимает запястья вверх, пригвождая к стене. Пространство сжимается, узкий проход туалета превращается в ловушку. Глаза привыкает к темноте, и я вижу очертания фигуры Скульптора. Его тело обтягивает темная футболка. Вижу его слегка растрепанные волосы. В черных глазницах его маски, нависшей всего в нескольких сантиметрах от моего лица, зияют две бездонные дыры. Но остальную часть его лица разглядеть очень трудно. Я чувствую, как жар его тела проникает сквозь одежду.

Я пленена своим мучителем.

Я задыхаюсь от страха, от его близости, от темной, непоколебимой силы, исходящей от него.

Он тихо посмеивается.

– Вот ты где, – глухо шепчет он, и его слова лезвием скользят по моей коже. – Дьяволенок бежит… но всегда возвращается ко мне в руки.

Я чувствую, как его тело наваливается на меня, лишая даже малейшего шанса на сопротивление.

– Чего ты хочешь? – выдыхаю я, пытаясь оттолкнуть его, но это огромное тело невозможно сдвинуть ни на миллиметр.

– А до тебя до сих пор не дошло? Я хочу тебя, дьяволенок. Хочу, чтобы ты стонала подо мной, кричала мое имя и просила еще. Еще, еще и еще. – Скульптор припадает к моей шее и вонзает свои зубы в кожу, словно зверь, напавший на долгожданную добычу.

Я вскрикиваю, но он почти сразу зажимает мне рот ладонью, вдавливая мой затылок в кафель. Резкая боль взрывается на губах моментально. Его жесткие пальцы пахнут металлом, холодом и опасностью. Этот запах заполняет меня целиком. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух царапает горло, и все внутри сжимается от животного ужаса.

Но где-то под этим ужасом, в самой глубине живота, вспыхивает темная постыдная искра. Его горячие губы снова касаются моей шеи. Он кусает – не целует, а именно кусает, – прокусывая кожу до крови, оставляя следы как клеймо. Мое тело предательски выгибается ему навстречу, требуя этой тяжести, этой грубости. Меня трясет от отвращения к самой себе, но пульс бьется не только от страха.

Глупая. Глупая! Надо было уйти, надо было остаться с Рейзом.

Он перемещается ниже, грубо задирая мой свитер. Холодный воздух касается кожи, но тут же сменяется обжигающим жаром его рта. Он кусает ключицы, плечи, отмечая каждое место, где я теперь принадлежу ему. Я не могу пошевелиться. Его тело всей тяжестью давит на меня, вминая в стену. Я ненавижу его. Я ненавижу себя за то, что внизу живота разливается сладкая, тягучая тяжесть.

И вдруг он замирает. От внезапной тишины нервы накаляются до предела. Он не бьет, не говорит. Просто ждет, утыкаясь носом в мои волосы. А я не знаю чего. Сердце стучит так громко, что мне кажется, он его слышит.

– Теперь к тебе никто не посмеет прикоснуться, – шепчет он.

От этих слов места укусов разом вспыхивают острой болью. Я зажмуриваюсь, чтобы заглушить агонию, но это не спасает. Слезы сами катятся по щекам.

– Не плачь, дьяволенок. – Его голос становится ниже. Пальцы касаются моего лица, убирают влажную прядь, прилипшую к щеке. Этот жест должен быть нежным, но от него внутри все сводит. Это не забота, это власть. – Я буду рядом.

От его слов становится холодно. Словно за спиной распахивается бездна, и я стою у самого края.

Рядом.

Всегда рядом.

Он чувствует мое отчаяние.

– Ты перестанешь искать меня. Тебе больше не нужна помощь твоего друга… и уж тем более этого недожурналиста. Я предупреждаю тебя, дьяволенок.

Его голос тянется, как яд, обволакивая мысли, я задыхаюсь в этом вязком шепоте.

Он следил за мной. Он все знает.

Маска склоняется ближе. Я вижу, как он наслаждается этим моментом – моим страхом, моим прерывистым дыханием, моей слабостью.

И вдруг все прекращается. Его пальцы разжимаются, и я почти падаю. Воздух ударяет в легкие, тело дрожит, ноги подгибаются. Я хватаюсь за стену, чтобы не рухнуть на кафель.

Его больше нет. Ни шагов, ни дыхания. Только мое собственное, будто я вынырнула из-под воды.

Я опускаю голову, слезы падают на плитку. Я начинаю трястись от усиливающихся рыданий – судорожно, сдавливая рот ладонями.

Мне больно и страшно. Не только от его прикосновений – от самого факта, что он был здесь. Что я чувствовала его дыхание, слышала его голос, ощущала под пальцами его силу. И теперь, когда он исчез, страх не уходит. Он живет внутри, пульсирует вместе с сердцем.

Я обхватываю себя руками, пытаясь удержать это дрожащее, надломленное тело от распада. Колени подкашиваются. Мир вокруг теряет очертания, остаются только обрывки света, гул крови в ушах и холод под ногами.

Я готова сорваться. Готова закричать, выбежать, разбить кулаки о стены, лишь бы вырваться из этого липкого ужаса. Но вместо крика вырываются тихие рыдания.

– Лили, с тобой все в порядке? – Голос Рейза, глухой сквозь дверь, прорезает мое оцепенение и возвращает в реальность.

Я вздрагиваю. Мое тело кажется чужим, тяжелым, ноги – ватными, и каждый шаг к выходу дается через силу. Сердце все еще колотится, как если бы он по-прежнему прижимал меня к стене. Я не могу выровнять дыхание.

– Он был здесь. – Слова вырываются с надрывом, когда я распахиваю дверь, едва не сбивая с ног Рейза. В глазах все плывет, лихорадочный блеск застилает зрение. – Нужно проверить камеры.

Рейз хмурится, оглядывается, и в его взгляде мелькает тревога.

– Кто? Тот психопат? – Его голос дрожит, и друг протягивает ко мне руку, хочет остановить мой порыв. – Подожди, Ли, объясни все.

Но я не могу. Я все еще чувствую запах его кожи. В ушах гудит его дыхание. Тяжесть его руки, сдавившей мое лицо, отпечаталась под кожей. Все внутри кричит, что он не ушел. Что Скульптор где-то рядом. Следит.

Пальцы дрожат, когда я вытираю щеки тыльной стороной ладони, стирая слезы. Я стараюсь выглядеть собранной, но внутри все рушится, шумит. Я боюсь, что Рейз увидит это в моих глазах. Но еще больше я боюсь, что он уже видел. И именно этого хотел.

«Ты перестанешь искать меня».

Эти слова звенят в голове как приговор. И я понимаю: теперь речь идет не только обо мне. Я втянула в это Рейза. И вина давит на грудь.

– Камеры. Мы должны проверить камеры! – говорю я, почти бегу по коридору, а Рейз тяжелой тенью следует за мной. Если он действительно был здесь, запись должна остаться. Должна.

Мы врываемся в служебное помещение за стойкой, гудящей от работающих серверов. Здесь пахнет перегретым пластиком и несвежим кофе. Одну стену целиком занимают экраны, мигающие десятками черно-белых глаз-объективов.

Администратор – щуплый парень с бейджиком, висящим набекрень, – дергается при нашем появлении, едва не опрокидывая кружку. Он выглядит напуганным до смерти. Его взгляд мечется по мне: от растрепанных волос к разорванному вороту свитера и багровым, наливающимся кровью следам зубов на моей шее. Он понимает, что это значит. Нападение в элитном заведении. Полиция. Скандал. Увольнение.

– Покажите, пожалуйста, записи с камер, – с порога требую я.

– М-мне нельзя… – начинает он, заикаясь, но Рейз делает шаг вперед. Он просто кладет ладонь на спинку кресла администратора, нависая над ним скалой.

– Открывай. Живо.

Парень бледнеет, его кадык нервно дергается. Трясущимися пальцами он хватается за мышку, промахиваясь мимо иконки архива.

– Да, конечно… Сейчас… Секунду… – бормочет он, стараясь не смотреть Рейзу в глаза.

Экран вспыхивает бледным мертвенным светом, отражаясь в наших лицах. Я вцепляюсь в край стола так, что ногти скребут по ламинату. Взгляд прикован к изображению.

Но кадры пусты.

Камеры, направленные на коридор к уборной, показывают только серые полосы и помехи.

– Что?.. – Мой голос срывается, я выхватываю мышку у администратора и судорожно нажимаю на кнопки, переключая каналы. Пальцы дрожат, экран рябит перед глазами.

– Они… они сломаны, – растерянно бормочет парень. – Сегодня уже несколько раз глючили, мы думали починить позже…

Я отшатываюсь. Сломаны. Все камеры сломаны. Ну конечно. Он все просчитал. Он оставил меня в ловушке, а теперь стер все следы. Как будто его и не было.

– Ли. – Рейз тихо касается моего плеча, когда мы выходим из служебного помещения, возвращаясь в зал. – Может, тебе показалось?

Я резко оборачиваюсь.

– Нет, Рейз. Он был здесь.

– Слушай, тебе нужно отдохнуть, – говорит он осторожно. – Эта идея с Броуди однозначно была плохой. Пойдем домой, ты поспишь, а я буду рядом. – Он обнимает меня за плечи, мягко прижимает к себе, пытаясь своим телом укрыть от кошмара. Его голос спокоен, но в нем слышится тревога. Запах Скульптора не оставляет меня, я все еще чувствую его присутствие рядом. Кажется, я схожу с ума. Или уже давно сошла, просто осознаю это только сейчас.

Раздается звон колокольчика. Посетитель вошел в кофейню.

– Броди. – Я вдруг слышу позади низкий мужской голос. От этого звука по моей спине пробегает холод.

Мы одновременно оборачиваемся. У дверей кофейни стоит высокий мужчина в длинном черном пальто. В уголке губ я замечаю сигарету и блеск кожаных перчаток, когда он снимает их.

Я мгновенно узнаю его. Это он. Тот, кто протянул мне визитку в переулке. Алистер Броди.

– Кто вы? – Голос Рейза звучит настороженно. Друг инстинктивно встает передо мной, заслоняя собой, но я вижу, как у него дергается подбородок. Нервный тик выдает волнение.

Броди не спешит. Он достает зажигалку, щелкает крышкой. Пламя на мгновение отчетливо выделяет его лицо: смуглая кожа, резкие скулы, большие карие глаза. Он прикуривает, делает затяжку и медленно выпускает дым.

– Я – Алистер Броди, не Броуди, – произносит он безэмоционально. – Надеюсь, маска твоему преследователю не мешает? – Его взгляд обращается ко мне.

– Простите, но здесь нельзя курить, – вмешивается администратор, который вышел за нами из служебного помещения.

– Я как раз ухожу, – коротко бросает журналист и разворачивается к двери.

Сердце ухает в пятки. Я, не раздумывая, просто шагаю за ним, не могу позволить своему единственному шансу на спасение ускользнуть. Он знал, что Скульптор был в маске. Значит, Алистер видел его.

– Ли! – окликает Рейз, но я уже не слушаю. Ноги сами несут меня вперед, за Броди.

– Подождите, мистер Броди! – Мой голос звучит отчаяннее, чем я задумываю. Бегу за его высокой фигурой. Он останавливается резко, так, словно заранее знает, что я догоню.

– Откуда вы узнали, что он был в маске? – спрашиваю я, стараясь дышать ровно.

Алистер чуть прищуривается, уголок его губ дергается.

– Дедукция.

– То есть вы его не видели? – спрашиваю я разочарованно, наблюдая, как дым от сигареты поднимается вверх.

– Каким образом? – Он приподнимает бровь насмешливо. – Я не гуляю по женским туалетам… хотя был бы не прочь.

– Мистер Броди, – говорю я, с усилием сдерживая раздражение.

– Просто Алистер, – мягко улыбается он.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– Он угрожал мне. Преследовал. Сказал, что убьет моего друга.

– Знакомая история, – произносит Алистер спокойно, как если бы он говорил о чем-то привычном.

– Алистер, пожалуйста, – прошу я, чувствуя, как голос срывается. – Помогите мне узнать, кто он. Кто скрывается под маской. Мне больше ничего не нужно. Я изучала ваши статьи и слышала, вы беретесь за сложные дела… Я найду деньги. Только помогите. – Слова вырываются почти шепотом.

Он молчит. Сигарета дотлевает в его пальцах, и Броди спокойно тушит ее о край урны. Его взгляд пронзает меня насквозь, чувствую, что он видит не только мое лицо, но и все трещины под ним. Я невольно съеживаюсь, ожидая ответа.

– Я отправлю тебе адрес, – говорит Алистер наконец. – Приходи. Но одна.

Его взгляд скользит в сторону – туда, где появляется запыхавшийся Рейз.

– Лили, что происходит? – спрашивает он, настороженно глядя на Алистера.

– До встречи, Лили, – произносит Броди и разворачивается, исчезая в уличной толпе.

– Все в порядке, – быстро отвечаю я, не сводя взгляда с его уходящей фигуры, пока она не растворяется окончательно.

В груди нарастает тяжесть. Я не могу сказать Рейзу, что договорилась с Алистером. Не сейчас.

– Поехали домой, – шепчу я.

Пока друг рядом, я не рискну им. Действовать придется одной.

Сон возвращается снова. Я стою посреди огромного зала, стены которого пульсируют красным светом. Вокруг – лица художников, искривленные безумными усмешками. Их всеобщий смех с металлическим отзвуком наполняет комнату. Я обнажена, руки измазаны краской. Она густеет, стекает по коже, как кровь.

Из тени медленно, шаг за шагом появляется Скульп-тор.

В белой маске с черными глазами, в которых нет ни жизни, ни света.

– Ты не сбежишь от меня, дьяволенок.

Он касается моего лица холодными пальцами, и зал взрывается новым залпом хохота. Я пытаюсь крикнуть, но изо рта вырывается только густая черная краска.

Я просыпаюсь, рывком сжимая простыню. В комнате душно, грудь сдавливает, мне едва хватает сил добраться до ванной. Плитка холодит босые ступни, свет слишком яркий, щурюсь. Горечь подступает к горлу, меня резко выворачивает, и я держусь за раковину, чтобы не упасть.

Вода шумит, смывая желчь со рта. Я дрожу и плачу от внезапного приступа рвоты и безысходности.

Он был здесь, пока я спала. Я чувствую это.

Утро выдается прохладным и ясным. Я шагаю по знакомым улочкам Серемора к колледжу искусств, чувствуя тяжесть недосыпа. Ремень папки с альбомами и карандашами давит на плечо, но это неважно, впереди – лекции по истории живописи и занятие в мастерской. Но перед этим я зашла в отделение банка и с тяжелым сердцем заплатила за учебу, иначе меня бы не допустили к экзаменационной сессии.

Хоть дверь мне и починили, ощущение не уходит: кто-то все же пробирался в квартиру. Стоял рядом, пока я спала, смотрел, дышал, касался лица. Иногда я думаю, что это просто последствия страха и того сеанса. Но ночью я почти слышу его.

Колледж появляется впереди – старинное здание с арками и высокими окнами. Я захожу внутрь, и привычная суета встречает меня: кто-то спешит в аудиторию, кто-то сидит на лестнице с кофе, а из-за приоткрытых дверей мастерских тянет запахом масляных красок и растворителя.

Жизнь вокруг идет своим чередом. Только у меня внутри все рушится.

И каждое утро начинается с попытки убедить себя, что все в порядке.

Я делаю несколько неуверенных шагов по просторному холлу, как меня окликают Эва и Рори. Эва – высокая, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, в яркой рубашке с джинсами. Рори – миниатюрная, с рыжими кудрями и вечным блокнотом в руках.

– Ли! – восклицает Эва, хватая меня за руку. – Где ты вообще пропадала целую неделю? Мы уже думали, ты сбежала из города!

– Или тебя похитили, – добавляет Рори с подозрительно серьезным видом, но в ее глазах сверкает смех. – Даже на сообщения не отвечала.

Я застываю, не зная, что сказать. В груди сжимается, когда вспоминаю все, что произошло: как Скульптор издевался надо мной на глазах у художников, как я бежала, как пряталась, лгала.

– У меня… были дела, – говорю я тихо, пытаясь улыбнуться. – Простите, что не предупредила.

Эва прищуривается, складывает руки на груди.

– Дела? Неделю? Ли, ты даже на лекции по скульптуре не появилась. А ведь раньше тебя оттуда за уши было не оттащить.

– Мы реально переживали, – добавляет Рори, слегка толкая меня в плечо. – Ты ведь обычно не исчезаешь вот так без слов.

Я отвожу взгляд. Врать друзьям труднее всего. Но правду сказать все равно не могу.

Эва делает шаг ко мне, заглядывает прямо в глаза.

– Ну-ка, признавайся, – тянет она с приподнятой бровью. – У тебя появился кто-то? Поэтому ты исчезла?

Рори сразу подхватывает, хлопая ладонью по блокноту:

– Ага! Вот почему ты такая… – Она делает выразительный жест руками, очерчивая вокруг меня невидимую ауру. – Загадочная и молчаливая!

– Не выдумывайте, – натянуто улыбаюсь я, поправляя ремень папки на плече. – У меня никого нет.

– Ну-ну, – протягивает Эва, покачав головой. – Ты вся какая-то другая… нервная. Так просто не бывает.

– Может, Ли просто вдохновилась для новой работы, и та не выходит у нашей подруги из головы? – хихикает Рори и хитро щурится. – Но мы все равно узнаем. Мы – твои лучшие подруги. От нас ничего не скроешь.

Я улыбаюсь, но внутри все холодеет.

Если бы они знали, кто действительно не выходит у меня из головы.

Я тяжело вздыхаю. Эва и Рори обступают меня с двух сторон, словно настоящие следователи. Их настойчивость почти забавляет и все же греет душу. Какая бы ложь ни стояла за моими словами, они волнуются. По-настоящему.

– Я правда просто… была занята, – повторяю я, стараясь говорить спокойно. – Давайте лучше пойдем в аудиторию, а то опоздаем на пару.

Эва переглядывается с Рори, и обе тихо хмыкают. Они явно не верят, но решают не давить.

Звонок заглушает шум коридора, и аудитория быстро наполняется студентами. Я сажусь у окна, достаю блокнот и карандаши. Преподаватель начинает лекцию о композиции в изобразительном искусстве, но его голос доносится откуда-то издалека, как сквозь толщу воды.

Подруги шепчутся рядом, обсуждают планы на вечер, смеются вполголоса. Я пытаюсь сосредоточиться на рисунке, делаю наброски, но линии выходят неровными, рука дрожит.

И вдруг резкое покалывание. Кто-то смотрит.

Я замираю и медленно поднимаю голову. Взгляд сам собой скользит к окну.

Возле деревьев стоит высокий мужчина в темной одежде. Лица не разглядеть, но я узнаю его по одному только силуэту, по этой зловещей ауре, которая просачивается сквозь стены колледжа.

Сердце болезненно сжимается. Воздух застревает в горле.

Я отвлекаюсь на преподавателя, и мужчина исчезает.

Будто никого и не было.

– Ли, ты чего? – спрашивает Рори, толкая меня локтем. – Ты побледнела.

– Ничего… просто показалось, – шепчу я, но взгляд снова скользит к окну.

Внутри все кричит: это он. Скульптор снова рядом.

Весь день провожу в напряжении. На лекции по истории искусства сажусь ближе к окну, украдкой смотрю на улицу, пытаюсь поймать знакомый силуэт. В мастерской, когда все работают над эскизами, я то и дело бросаю взгляд на дверь, вздрагиваю от каждого движения. Даже когда преподаватель задает вопросы, отвечаю торопливо, лишь бы скорее от него отвязаться.

На переменах стараюсь держаться рядом с Эвой и Рори, но даже их присутствие не спасает от тревоги. Каждый раз, когда кто-то проходит слишком близко, я инстинктивно отстраняюсь, боюсь прикосновения. Девочки, конечно, все замечают, но молчат, только обмениваются взглядами, явно решив дождаться конца дня.

После последней пары, когда мы выходим из здания, улица встречает прохладой. Эва первая нарушает тишину:

– Ли, ты прямо вся на иголках сегодня. Ты хоть раз расслабилась?

Рори усмехается, толкая меня в бок:

– Вот именно! Знаешь что? В выходные идем на квест. Новая локация открылась: викторианское поместье, тайны, коды – все, как ты любишь. Тебе нужно проветриться.

Я слабо улыбаюсь, но взгляд все равно мечется по сторонам.

– Я не знаю… – бормочу я. – У меня сейчас слишком много всего.

– Тем более! – перебивает Эва. – Именно по-этому надо выдохнуть. Один час игры, и разрядишься.

Рори хитро щурится:

– Можешь взять Рейза с собой. Он же обожает такие штуки, да? Будет больше шансов разгадать все загадки.

– Он ведь вам не нравится, – парирую я.

– Мы готовы пойти на компромисс, – говорит Рори, снова переглядываясь с Эвой.

– Я подумаю.

Подруги улыбаются, уверенные, что первый шаг к моему «расслаблению» сделан. А я, пока мы идем к остановке, все еще ловлю отражения в витринах, проверяя каждого прохожего позади.

Мне кажется, чувствую его где-то рядом.

Почти тут же я получаю короткую СМС от Алистера с адресом его дома. Шелест аллей.

Черт. Я устало вздыхаю. Этот район связан с моим кошмаром, который ходит сейчас где-то по земле в маске бездушной куклы.

Попрощавшись с подругами, я сажусь в автобус, едущий по назначению.

Закатное солнце окрашивает город в медно-золотые тона, и мне кажется, что воздух становится плотным, как перед грозой. Автобус останавливается, и я выхожу у белоснежного дома с аккуратным зеленым газоном и садом, который словно сошел со страниц старого романа.

Дом двухэтажный, с широкими окнами и светлыми ставнями. По фасаду тянется веранда с резными перилами, на ней – два плетеных кресла и столик, на котором лежит раскрытая газета, будто хозяин лишь на минуту отошел. Газон ухожен, по краям – кусты роз, а вдоль дорожки к крыльцу – цветы, сияющие в последних лучах солнца.

Я поднимаюсь по ступенькам и нажимаю на дверной звонок. Несколько секунд, и дверь открывается.

Передо мной стоит Алистер в светлой рубашке с закатанными рукавами, с едва заметной улыбкой.

– Рад, что ты пришла, – говорит он мягко. – Проходи.

Я переступаю порог. Просторный холл встречает прохладой и ароматом свежесваренного кофе. Пол выложен светлым мрамором, у стены – вешалка, напротив – большое зеркало в резной раме. Все выглядит аккуратно и ухоженно.

Алистер ведет меня дальше, в гостиную. Комната просторная, залитая теплым светом. Панорамные окна выходят в сад. У стены – высокий книжный шкаф, забитый томами и папками, а в углу – письменный стол с ноутбуком и аккуратной стопкой бумаг.

– Чувствуй себя как дома, – говорит Алистер и кивает на диван. – Кофе, чай… виски?

– Кофе, если можно, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он уходит на кухню, а я замираю посреди комнаты, не решаясь сразу сесть.

Здесь все выглядит дорого, но это не та кричащая роскошь, что бьет в глаза золотом. Стены выкрашены в глубокий сложный оттенок графита, поглощающий лишний свет. Пол – темный мрамор, на котором лежит тяжелый светлый ковер с высоким ворсом.

Первое, что притягивает взгляд, – огромный угловой диван, занимающий, кажется, треть пространства. Я подхожу ближе и осторожно, кончиками пальцев, провожу по его спинке. Обивка – не кожа, а плотная дорогая замша молочного цвета. Ворс послушно ложится под моей ладонью, меняя оттенок от прикосновения. Это ощущение странно успокаивает.

На низком журнальном столике из черного мрамора лежит пара газет и стоит пустой стакан с толстым дном. Идеальный порядок, от которого мне становится немного не по себе. Я оглядываюсь, чувствуя укол зависти, смешанной с восхищением. Моя крошечная квартирка с тонкими стенами и запахом старой мебели кажется картонным домиком из другого, игрушечного, мира по сравнению с этим монолитом.

Через пару минут Алистер возвращается с двумя чашками. Ставит их на столик, садится рядом. Берет блокнот и ручку.

– Ну что ж, Лили, рассказывай все, что считаешь важным, – произносит он спокойно.

Я обхватываю чашку ладонями, чувствуя, как ее тепло впитывается в кожу, и пытаюсь собраться с мыслями.

Я рассказываю все от первого до последнего мгновения. Но каждое слово жжет изнутри так, словно оно раскаленное железо.

Я рассказываю о маске Скульптора, о клубе «Ренессанс», о странной бездушной компании художников, которые смотрели на меня не как на человека, а как на объект для вдохновения.

Алистер слушает молча, не перебивает. Его пальцы скользят по страницам блокнота, быстро выводя четкие, аккуратные строки.

– Ты не запомнила их лиц? – тихо спрашивает он, поднимая на меня глаза.

– Я не очень разглядела… – отвечаю я, нахмурившись.

Я замираю. В груди что-то сжимается, дыхание перехватывает. Все снова оживает, словно это происходит прямо сейчас. Сердце тяжелеет, ощущение, что в нем осел камень. Я так хочу все забыть, но память не отпускает, упрямо возвращая меня в ту ночь.

– Это важно, – говорит Алистер мягко, с едва заметной тенью заботы в голосе. – Если что-то еще вспомнишь, обязательно расскажи.

Я киваю, не в силах выдавить ни слова.

– На сегодня все, – добавляет он после паузы. – Тебе есть куда идти? Твой дом сейчас небезопасен.

– Все в порядке, – торопливо отвечаю я. – Я наняла мастера, он сменил дверь.

Мне не хочется, чтобы Алистер волновался. И я не хочу казаться слабой перед человеком, о котором мало что знаю.

– Тогда, может, я провожу тебя? – предлагает он спокойно.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь я. – Не хочу обременять вас. Я просто… рассчитываю на вашу помощь в этом деле.

Я поднимаюсь, чувствуя легкое головокружение, и направляюсь к выходу. Уже почти дотягиваюсь до дверной ручки, когда за спиной слышу быстрые шаги.

– Лили, подожди.

Я оборачиваюсь. Алистер стоит рядом, в руках – небольшой черный пистолет.

– Вот, – говорит он, протягивая оружие. – В целях безопасности.

Я замираю, не сразу решаясь принять оружие. Потом осторожно беру его. Холодная сталь ложится в ладонь, и в этом холоде есть что-то странно утешающее. Как будто вместе со страхом во мне просыпается возможность защищаться, не быть больше добычей.

– Спасибо, – выдыхаю я и крепче сжимаю оружие.

Я выхожу из дома, и дверь за моей спиной закрывается с глухим щелчком, отрезая меня от последнего островка света.

Холод ночи ударяет сразу, заползает под воротник, пробегает по коже острыми мурашками. Я провела у Алистера несколько часов, и за это время город уже успел погрузиться во тьму. Сильнее зарываюсь в пальто, втягиваю плечи.

Улица пустая. Лишь редкие фонари потрескивают, разливая вокруг себя мутно-желтые островки света, а между ними тянутся плотные коридоры тьмы. Я шагаю в этот мрак, направляясь к автобусной остановке.

Мои шаги звучат слишком громко, эхо разносится по улице. Кажется, кто-то идет за мной и повторяет каждый шаг с легким опозданием. Я стараюсь не оборачиваться, но сердце предательски ускоряется. С каждым ударом растет ощущение, что я не одна.

Всего несколько метров, и я чувствую взгляд. Ледяной ужас пронзает меня, ноги становятся ватными.

Я стискиваю пистолет в кармане пальто так крепко, что пальцы начинают неметь. Холодная сталь впивается в ладонь, и только это дает хоть призрачное ощущение контроля.

Впереди уже виднеется остановка, несколько десятков шагов, не больше. Но я знаю: даже если добегу туда, даже если окажусь под светом фонаря – это не станет защитой. От него невозможно спрятаться.

«Быстрее… быстрее…» – шепчу я про себя, сжимая зубы.

Шаг переходит в бег, каблуки чаще бьют по асфальту. Сердце колотится в висках, дыхание сбивается, а за спиной эхом звучат другие шаги. Не мои.

Я не смею оглянуться. Знаю: стоит повернуть голову, и увижу либо пустоту, либо… его.

Только бы добежать. Только бы дотянуться.

Я влетаю под навес остановки, запыхавшаяся и дрожащая. На секунду кажется, что все позади. Фонарь над головой мигает, бросая неровные вспышки на пустую улицу. Я жадно втягиваю воздух, пытаясь унять бешеный стук сердца.

И вдруг мой взгляд падает на боковое стекло остановки. Сквозь мутные разводы и царапины в отражении появляется силуэт.

Высокая фигура. Черный капюшон. Маска.

Скульптор.

Кровь застывает в жилах. Я даже не успеваю вскрикнуть, как он оказывается рядом, а холодная рука, пахнущая металлом, резко закрывает мне рот.

Другая вонзается в плечо и прижимает к стене остановки. Воздух вырывается из груди, тело цепенеет.

Я не могу двинуться. Не могу дышать.

– Ты такая непослушная девочка, дьяволенок, – шепчет он прямо мне в ухо; его дыхание обжигает кожу. – Я ведь предупреждал тебя.

Его хватка железная. Я отчаянно чувствую в кармане пистолет, но он бесполезный. Я лишена доступа к нему.

– Пришло время наказания. – Его голос звучит как приговор.

Скульптор без усилий перекидывает меня через плечо, словно куклу. Мои крики рвутся в пустую улицу, я бью его по спине кулаками, выгибаюсь, пытаюсь вырваться, но тщетно. Пистолет в кармане остается недосягаемым. Оружие упирается в его плечо.

Он идет по дороге уверенно, явно ведет меня в заранее назначенное место.

– Поставь меня на землю, придурок! Это похищение! – кричу я, голос дрожит от ярости и ужаса.

– Будь избирательна в выражениях, дьяволенок, – холодно отвечает он, не сбавляя шага. – Ты же не хочешь, чтобы мы наведались в гости к твоим друзьям? – Он чуть наклоняет голову. – Мой нож так и чешется, чтобы замараться кровью. Или ты думаешь, что пистолет в твоем кармане защитит тебя? Я гораздо быстрее, чем ты думаешь. Быстрый, но не во всех смыслах. – Я слышу, как он усмехается.

У меня в груди все сжимается: страх за девчонок, за Рейза. Как если бы тяжелая рука Скульптора сдавливала сердце руками. Я задыхаюсь.

– Куда ты меня несешь? – Голос мой становится шепотом.

– Вот так, дьяволенок… – Снова слышу усмешку в его голосе. – Ты ведь можешь быть послушной.

– Ответь на вопрос.

– Ко мне домой, – произносит он спокойно.

– Ты… убьешь меня? – Губы дрожат то ли от страха, то ли от холода. Но жар его тела удивительно согревает меня, даже сквозь одежду.

– Убивать тебя бессмысленно, – отрезает он. – И потом… я еще не наигрался тобой. – Его ладонь скользит по моим бедрам, задерживается на ягодицах, сжимая их. – Хотя наши игры начались гораздо раньше, чем ты думаешь.

– Что… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Мы останавливаемся у хищного, прижатого к земле силуэта. Черный Lamborghini. Скульптор дергает ручку, и дверь распахивается.

– Внутрь.

Он ставит меня на землю. Даже сейчас, когда меня трясет от пережитого ужаса, взгляд автоматически скользит по рубленым агрессивным граням кузова.

Это Huracán Spyder. Я знаю, что скрывается под этим черным глянцевым карбоном. Это ревущий хищник. Атмосферный V10. Шестьсот сорок лошадиных сил чистой отзывчивой агрессии. Разгон до сотни за три секунды.

Раньше, увидев такого зверя на улице, я бы застыла в восхищении, мечтая хотя бы коснуться капота. Но сейчас к горлу подступает тошнота. Мои знания играют против меня. Я слишком хорошо понимаю физику этой машины.

Его рука давит мне на затылок, заставляя согнуться почти пополам. В такие машины не садятся – в них падают. Я буквально проваливаюсь в глубокое жесткое спортивное кресло, оказываясь почти на уровне асфальта. Здесь катастрофически мало места. Кожаный салон обхватывает меня со всех сторон, как тесный корсет.

Он ныряет ко мне, нависая надо мной. В этом тесном пространстве мы оказываемся слишком близко друг к другу. Мой насильник кажется огромным. Его плечи закрывают собой весь обзор, вытесняя остатки воздуха.

Я дергаюсь, пытаясь сильнее вжаться в кресло. Его рука перехватывает оба моих запястья одним жестким движением. Я даже не успеваю вскрикнуть. Он рывком дергает меня на себя, заставляя податься вперед, навстречу ему.

– Тихо, – рычит он.

– Нет… – выдыхаю я, понимая его замысел. Но он быстрее. Щелк. Холодный металл обжигает кожу. Скульптор продевает один браслет сквозь литую ручку двери и тут же защелкивает его на моем запястье. Второй уже замкнут на другом.

Теперь мои руки намертво прикованы к обшивке Lamborghini.

Вот же козел!

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но цепь звенит, отдаваясь в теле тупой болью. Сердце колотится где-то в горле.

В полутьме маска нависает совсем близко, дыхание Скульптора обжигает мои губы.

И все же я ловлю себя на том, что взгляд сам собой скользит к его рту. Мгновение слабости. И он замечает это.

На лице под маской проступает опасная, как у зверя, уверенного в своей добыче, ухмылка.

– Ты замерзла, – произносит он. Это не вопрос.

Я не успеваю возразить, как он рывком наклоняется и прижимается к моим губам. Этот поцелуй как дикое голодное нападение. Его пальцы сжимают мой подбородок, не давая отвернуться. Я чувствую, как он буквально пожирает меня, хочет стереть границу между нами.

Я рвусь, кусаю его губы, отчего он издает глубокий протяжный стон.

Господи, это его только заводит.

Я на секунду вырываюсь и вдыхаю воздух, но он снова прижимает меня, и его губы скользят ниже, к шее. Каждое касание обжигает и холодит одновременно. Скульптор начинает раздевать меня: быстро расстегивает пуговицы пальто, пробираясь под кофту.

Он пьет мой страх. Впитывает дрожь. Его губы слизывают отчаяние с моей кожи, и от этой безумной близости все переворачивается внутри: страх, стыд, злость и странное пугающее ощущение, будто часть меня тонет в этом мраке вместе с ним.

– Что ты делаешь? Пожалуйста… не надо… – Мой голос дрожит, пытаюсь отбиться ногами, но он слишком сильный и непреклонный.

Скульптор задерживает дыхание у шеи, почти касаясь кожи. Его голос звучит низко:

– Согреваю тебя.

Его слова обжигают меня сильнее, чем прикосновения. Я чувствую, как тело предательски реагирует на его близость: дыхание сбивается, сердце стучит так, что готово вырваться наружу. Я ненавижу себя за это, ненавижу его за то, что он умеет превращать мой страх в нечто опасно похожее на желание.

– Перестань… – снова шепчу я, но голос срывается, и приказ звучит как мольба.

Скульптор ухмыляется, едва коснувшись губами моего уха.

– Тебе нравится отрицать очевидное, дьяволенок. Но я вижу все, что скрывают твои глаза. – Его дыхание вновь опаляет кожу, каждое слово глубоко вонзается в меня.

Его ладонь скользит по моей щеке, задерживается на шее. Прикосновение одновременно мягкое и пугающее, как у человека, который мог бы приласкать и задушить одним и тем же жестом. Я оказываюсь лишь еще крепче прижатой к сиденью.

– Ты боишься меня… и все же дрожишь не только от страха. – Он произносит это тихо.

Слезы выступают на глазах. Закусываю губу, лишь бы не ответить, лишь бы не показать правду. Но Скульптор читает меня слишком хорошо, снова наклоняется, наши лица разделяют всего пара сантиметров.

Я сжимаю глаза, не желая поддаваться. Но в груди разгорается нечто, чего страшусь больше всего, – искра притяжения к своему мучителю.

Скульптор опускается ниже, и его дыхание обжигает кожу сквозь тонкую ткань платья. Он касается губами живота. Сначала осторожно, пробуя вкус, а потом настойчивее и сильнее. Каждый поцелуй оставляет за собой огненный след, от которого по моему телу пробегают дрожащие волны.

В этот миг я жалею, что надела платье. Чувствую, как сердце рвется из груди, как смешиваются страх и нестерпимое желание. Изо всех сил стараюсь не поддаваться, но низ живота уже скручивает тугим узлом, и Скульптор это чувствует.

– Вот так… – Его губы едва касаются моей кожи. – Тебе ведь нравится, дьяволенок?

Тело предательски отзывается, и я понимаю, что самое страшное сейчас – это вовсе не его власть надо мной, а то, что часть меня самой откликается на этот запретный жар.

Он приподнимает подол платья, и его взору открываются мои белые кружевные трусики. Скульптор проводит рукой по клитору, отчего я вздрагиваю и задерживаю дыхание, чтобы не выдать себя, но уже поздно. Он догадался.

– Ты такая горячая, Лили. – Скульптор облизывается.

Он наклоняется еще ниже и кусает внутреннюю часть бедер, затем дует, остужая разгоряченную кожу. Он прокладывает дорожку из укусов, медленно подбираясь к возбужденной плоти.

– Прекрати, – шиплю я, но он словно не слышит меня и продолжает свои пытки.

Его рука отодвигает край трусиков, и он лижет мое возбуждение.

О господи!

Я нервно глотаю воздух и закусываю губу до крови.

Затем он начинает посасывать мой клитор.

– Господи, нет. – Голова идет кругом.

У меня ощущение, что я медленно теряю сознание.

– Мой маленький дьяволенок хочет еще?

Но он не дает мне погрязнуть в омуте.

– Нет… – шепчу я и не замечаю, как начинаю тихо стонать.

– Твое «нет» невероятно возбуждает. И твои стоны после этого.

Скульптор погружает свой язык в мое лоно. Облизывает, но он не дает мне дойти до долгожданной разрядки. После чего снова повторяет это в обратном порядке.

Я не могу справиться со своими эмоциями: одна часть возражает и говорит, что он насильник, а другая… желает, чтобы Скульптор не останавливался.

Но внезапно он прекращает, возвращает на место край трусиков. Чувствую, как низ живота ноет и требует продолжения, но я лишь свожу ноги вместе и удивляюсь, насколько сильно их раздвинула.

– Оставим самое вкусное на потом, – ухмыляется он.

Щеки пылают, и наверняка я сейчас выгляжу смешно в его глазах.

Так легко поддалась. Вот же дура!

Скульптор наклоняется ко мне почти вплотную. Между губами остается лишь тень. Его горячее дыхание. В это мгновение я чувствую запах моего возбуждения, металла и чего-то до боли знакомого, сводящего с ума от страха и странного неуместного трепета.

Скульптор задерживает на мне взгляд, впиваясь глазами в самую душу. Сердце колотится в горле, а дыхание становится прерывистым.

– Ты возбуждена до предела и почти кончила от одного моего языка. Все еще будешь это отрицать? – Его голос звучит так низко и интимно, что по спине пробегаются мурашки.

– Отпусти меня… – шепчу я, стискивая металл наручников сильнее.

– Нет, дьяволенок. – Уголки его губ расплываются в зловещей усмешке. – Ты принадлежишь мне.

Я отворачиваюсь, но он хватает за подбородок и заставляет снова смотреть в его глаза.

– Знаешь, что самое интересное? В твоем взгляде страх смешан с чем-то другим. Скажи, дьяволенок… ты и сама не понимаешь, что чувствуешь, верно?

Я борюсь и пытаюсь вырваться, но его близость парализует.

– Ты больной… – на выдохе говорю я, стараясь скрыть дрожь.

– Возможно, – хищно усмехается он. – Но именно такими и рождаются самые великие творцы. – Его губы на миг касаются моего виска.

Он резко отстраняется, будто ничего не произошло, и без слов выходит из машины, оставляя меня одну с пересохшими губами и сбившимся дыханием. Меня обдает холодным воздухом.

Скульптор обходит машину и садится за руль. Его присутствие снова наполняет пространство. Он бросает на меня взгляд и усмехается:

– Надеюсь, ты согрелась.

Я отвожу глаза. Не могу признаться себе в том, что внутри действительно горит огонь. Это смесь страха, унижения и запретной тяги, от которой хочется сбежать и в которой одновременно хочется утонуть.

Металл наручников впивается в запястья, но сильнее всего жгут следы от его жадных поцелуев и дыхание, которое все еще ощущается на моей коже.

Двигатель Lamborghini взрывается глухим ревом. Машина рвется с места, и город стремительно плывет за окнами.

Я чувствую, как сердце тонет в темноте, и задаюсь лишь одним вопросом.

Куда он везет меня?

К быстрой гибели… или к моему медленному разрушению?

«Ламборгини» замирает у кованных ворот; их пики тянутся в небо, как заостренные когти. Мотор стихает, и ночная тишина становится почти осязаемой. Я не знаю, где мы, но чувствую: это место таит в себе не меньше опасности, чем водитель.

Ворота разъезжаются со скрежетом, машина плавно въезжает внутрь. Передо мной открывается мрачный особняк, утопающий в тени старых деревьев. Высокие стены из темного камня кажутся пропитанными тайнами.

Скульптор глушит мотор, и тишина падает на нас тяжелой плитой. Он медленно поворачивается ко мне. В темноте салона белая маска кажется парящим черепом. Я не вижу глаз, но чувствую, как его взгляд физически прожигает меня насквозь.

– Добро пожаловать ко мне домой, дьяволенок, – с пугающей интонацией собственника произносит он.

Щелчок замка – он отстегивает меня от дверной ручки, но тут же наматывает цепь наручников на свой кулак. Рывок. Он без труда вытаскивает меня наружу. Я спотыкаюсь, едва успевая перебирать ногами. Цепь врезается в кожу, когда он тянет меня по мощеной дорожке к дому.

Мой взгляд лихорадочно мечется по сторонам. Мозг работает на предельных оборотах, фиксируя детали. Забор? Слишком высокий, каменный, увитый колючим плющом. Соседи? Видимо, их нет. Вокруг только сад со старыми иссохшими деревьями, чьи ветки тянутся к небу, как скрюченные пальцы. Тишина, нарушаемая лишь скрежетом гравия под нашими ногами. Здесь никто не услышит мой крик.

Мы входим в дом. Тяжелая дверь захлопывается за спиной, отрезая путь к свободе. Внутри воздух густой и спертый. Он пропитан едким древесным дымом из камина и чем-то резким, металлическим… Запах окислившегося железа? Или старой крови. От этого аромата желудок сводит спазмом.

Мы в огромном зале с высокими, уходящими в темноту сводами. Пространство кажется бесконечным и давящим одновременно. Комната завалена картинами: часть стоит стопками у стен, часть висит хаотично, создавая лабиринт из рам и холстов.

Я сдерживаю дрожь, ищу выход. Окна? Слишком высоко. Не допрыгнуть. Мебель. Массивная, но тяжелая. Можно ли ударить тем стулом в углу? Нет, это будет слишком долго, он успеет догнать меня. Сумею ли я схватить ту бронзовую статуэтку на шкафу? Двери. Я вижу еще два проема в глубине зала. Куда они ведут? Есть ли там черный ход?

– Здесь ты проведешь столько времени, сколько я захочу, – Его голос разносится по залу как раскат грома. – А может… останешься навсегда.

– Ты сошел с ума? – кричу я. – Это похищение! Меня будет искать моя семья. Отвези меня обратно!

Эхо моих слов отскакивает от каменных стен.

Безликая маска пронзает меня насквозь. Я вынуждена задрать голову, чтобы посмотреть на его бездонные глазницы. Он оказывается в опасной близости от моего лица, его дыхание обжигает щеку.

– Семья? – шепчет он. – Они понятия не имеют, какой ты стала. Для них ты идеальная дочь. Только я вижу настоящую тебя, дьяволенок.

Я дергаю руками, но холодный металл наручников лишь сильнее режет кожу.

Он улыбается в ответ на мой бессмысленный рывок. Наклоняется ближе, его дыхание касается моего лица. Голос становится низким и обволакивающим:

– Дьяволенок… знаешь, что делает игру интереснее? – спрашивает он и спустя недолгую паузу отвечает: – Свобода.

Он щелкает ключом, и наручники раскрываются со звоном. Я чувствую, как металл отпускает запястья, оставив на коже красные следы.

– Я дам тебе фору, – говорит он спокойно. – Шестьдесят девять секунд. Но если я догоню тебя, ты сегодня кончишь не только от моего языка.

На секунду время замирает. Он отступает, давая выбор.

И я срываюсь с места.

Мои ноги скользят по мраморному полу, дыхание сбивается, сердце гремит в висках, будто вот-вот разорвется. Пулей выбегаю наружу, толкая массивную дверь. Я не думаю, просто бегу, пока взгляд не выхватывает знакомый силуэт черного Lamborghini.

Бросаюсь к машине. Руки дрожат, когда я дергаю дверцу, вваливаюсь внутрь, лихорадочно шарю по салону и молюсь, чтобы ключи оказались здесь.

– Пожалуйста… пожалуйста… – шепчу я, почти всхлипывая.

И – бинго! Ключи на пассажирском сиденье.

Мотор оживает. Я давлю на газ, и машина срывается вперед, пронзая ночную тьму. Миную ворота и выезжаю на безлюдную трассу. Мы за городом.

На миг я почти верю, что все позади. Что я вырвалась. Что он остался там, среди своих мертвых картин и кошмарных стен.

Но радость гаснет мгновенно.

В зеркале заднего вида вспыхивают два красных огня. Ад выплескивается на дорогу, и я вижу гладкий хищный силуэт McLaren, сверкающий кровавым блеском под луной. Я знаю, что внутри. Карбоновый монокок – сверхлегкая капсула, такая же прочная, как сталь. Четырехлитровый V8 с двойным турбонаддувом. Он звучит как высокий, пронзительный свист турбин. И он приближается. Слишком быстро.

Холод пробегает по позвоночнику. Я сжимаю руль так, что белеют костяшки.

– Чертов психопат! – срываюсь я на крик.

Шины визжат, когда я давлю газ до упора. Lamborghini ревет, но стрелка спидометра ползет вверх слишком медленно. В зеркале красные фары уже почти касаются моего отражения – он идет следом, как хищник, которому нужна не только добыча, а игра.

– Быстрее… быстрее… – шепчу я, чувствуя, как страх и адреналин бушуют внутри.

Дорога петляет между темными деревьями. Я резко кручу руль влево – колеса срываются в занос, машина рыщет, едва не врезаясь в обочину. Сердце обрывается… Но я выравниваю руль, давлю на газ, снова набираю скорость.

На миг кажется, что я обманула его. Что оставила позади. Но из-за поворота вылетает его красный McLaren. Он уже слишком близко, и я клянусь, чувствую его взгляд.

Он играет. Не хочет останавливать меня сразу. Он хочет, чтобы я поверила в свободу и сама осознала, что от него не уйти.

Я сворачиваю на боковую дорогу. Асфальт трескается под колесами, выбоины бьют по подвеске. Но я не останавливаюсь.

Позади раздается рев. McLaren набирает скорость, словно до этого он ехал вполсилы, а я тем временем выжимаю на максимум. Красное свечение фар заливает салон, как кровавый ореол, и тут он выравнивает машину рядом.

Мы мчимся бок о бок по узкой дороге. Два зверя, стиснувшие друг друга в смертельной игре.

Я вцепляюсь в руль до боли. Руки дрожат.

Если он хочет игры, он ее получит.

Я резко закручиваю руль влево, прижимая «Ламбу» к его McLaren. Металл визжит, искры сыплются.

Он не отстраняется. Наоборот, дразнит, прибавляет газ, удерживая машину на грани столкновения. Я снова вдавливаю педаль до конца и ударяю боком, пытаясь вытолкнуть его на обочину. Колеса визжат, мы несемся над асфальтом.

На миг кажется, что получилось: его машину заносит, корпус задевает край асфальта. Сердце замирает от надежды. Но он слишком опытен. Одним точным рывком выравнивает машину и теперь сам идет в атаку. Меня бросает в сторону, едва удерживаю управление.

Мы мчимся бок о бок. Красные фары режут мне глаза, и я ясно понимаю: либо я скину его с дороги, либо он уничтожит меня.

И вдруг, как вспышка, мысль пронзает сознание: пистолет.

У меня есть пистолет. И я на идеальной высоте для выстрела: мои глаза находятся прямо на уровне его широких задних покрышек.

Я опускаю стекло. Салон мгновенно превращается в аэродинамическую трубу. Ветер бьет наотмашь, пытаясь вырвать руль из рук. Гул мотора за спиной смешивается со свистом ветра, создавая адскую какофонию. Я перехватываю тяжелый вибрирующий руль левой рукой, молясь, чтобы машину не кинуло на стыке асфальта. Любая ошибка на такой скорости – и мы оба превратимся в груду карбона.

Правая рука нащупывает пистолет на пассажирском сиденье. Я выставляю руку в окно. Ветер тут же пытается завернуть кисть назад. Приходится упереть предплечье в раму двери, чтобы хоть как-то зафиксировать прицел.

Первый выстрел. Грохот выстрела тонет в реве моторов. Пуля уходит выше – подвеска подбросила меня на незаметной кочке.

Второй. Искра на асфальте. Слишком низко. Мы слишком близко к земле.

Я стискиваю зубы. McLaren начинает вилять, пытаясь сбросить меня с хвоста, но «Ламба» держится за дорогу, как приклеенная. Я вижу его заднее колесо.

Третий. Четвертый. Я вижу, как от красного бампера отлетают щепки карбона. Я порчу кузов, но это его не остановит. Мне нужна резина.

Пальцы немеют от холода и напряжения. Сердце колотится где-то в горле, в такт оборотам двигателя. В обойме почти пусто.

– Ну же! – кричу я, но не слышу собственного голоса.

Пятый… Шестой… Все мимо. Скорость запредельная, мир вокруг превратился в смазанные полосы.

Седьмой. Пуля разбивает задний фонарь McLaren, рассыпая красные осколки по дороге. Автомобиль ускоряется. Я чувствую, как Spyder упирается в ограничитель, но мне нужно еще немного.

Я делаю глубокий вдох, на долю секунды переставая бороться с рулем и позволяя инстинктам вести машину. Ловлю в прицел черное пятно. Восьмой.

Хлопок. Я вижу, как заднюю правую покрышку McLaren разрывает. Куски резины летят мне в лобовое стекло. Красную машину мгновенно ведет. Ее идеальный баланс нарушен. Заднюю ось сносит, машину разворачивает поперек трассы, и она начинает скользить боком, оставляя за собой густые клубы сизого дыма.

Я тяжело дышу, прижимаю пистолет к груди. Руки дрожат, магазин пуст. Едва верю, что это получилось.

Даю газ в пол, и Lamborghini рвет ночную тишину. В зеркале заднего вида красный силуэт суперкара отступает все дальше, растворяясь наконец в темноте.

Я еду одна: дорога, холодные огни редких фонарей и стук сердца, отзывающийся в висках. Пистолет лежит на пассажирском сиденье.

– Все… я справилась, – шепчу я себе, но голос дрожит.

Шоссе выводит меня на знакомые развязки, впереди мерцают огни Серемора. Вид города кажется спасением, даже серые дома и туман над рекой выглядят безопаснее, чем эта ночь.

Проезжаю мост, узкие улицы центра и, наконец, останавливаюсь у дома. Сердце все еще сильно бьется, дыхание сбито, но я жива. Вываливаюсь из машины, ноги подкашиваются.

Закрываю дверь квартиры. Лишь оказавшись внутри, падаю на пол и прикрываю лицо ладонями. Горячие слезы льются сами собой от облегчения, усталости и оставшегося ужаса.

Но одна мысль звенит в голове: отпустит ли он меня на самом деле?

Телефон вибрирует так резко, что я вздрагиваю. Быстро достаю его из сумочки, экран мигает уведомлением от неизвестного номера. Я уже знаю, кто это. Сердце катится в пятки, пальцы дрожат, когда провожу по экрану.

Неизвестный номер: «Ты хорошо водишь, дьяволенок. И стреляешь. Но у пистолета есть предел, а у меня – нет».

Незнакомый номер: «Машину дарю. Ты очень сексуальная, когда за рулем».

Прошла неделя с той ночи, когда я вырвалась из его лап. Семь дней он не появлялся. Ни сообщений, ни звонков, ни даже намека на свое присутствие. Я не верю в чудеса, но жизнь словно подарила мне короткую передышку.

Я перегоняю Lamborghini на дальнюю парковку, чтобы не привлекать внимания, и стараюсь забыть о ней, как о страшном сне.

Дни проходят в привычном ритме: пары, занятия, подготовка к Хэллоуину. В прошлом году мы с девчонками, как всегда, нарядились ведьмами, попугали наших одногруппников, потом наелись до отвала конфет у Рори и залипли на старые ужастики. И мы планируем сделать так же в этом году.

Эва и Рори не умолкают о завтрашнем квесте. Обе в восторге и уговаривают меня пойти. В конце концов я сдаюсь. Пусть будет квест, если это заставит меня хоть немного почувствовать себя живой.

Телефон в кармане внезапно вибрирует. Я отхожу от подруг, которые оживленно спорят о макияже и шляпах. На экране вспыхивает номер, от которого сердце мгновенно сжимается, – папа.

Я глубоко вдыхаю и провожу пальцем по зеленой кнопке.

– Лили? – Его голос низкий и усталый. Видимо, отец звонит после смены. – Как ты, доченька? Как Серемор? Учеба?

У меня пересыхает в горле, но отрепетированные слова слетают автоматически:

– Все отлично, пап. Учусь хорошо, даже думаю подготовить пару работ для выставки. И подрабатываю немного. – На лице появляется улыбка, но глаза предательски наполняются слезами.

– Вот умница, – говорит он с гордостью. – Мы с мамой так переживали, но теперь можем спать спокойно. Я всегда знал, что у тебя все получится.

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам вырваться. Его слова режут сильнее ножа. В них та самая вера, которой я не заслуживаю.

Потому что правда в том, что я живу в страхе. В страхе за свою жизнь.

Потому что вместо блестящей карьеры я выбираю выживание.

Но как сказать это ему? Как разрушить образ «успешной дочери», ради которого я уехала в Серемор?

– Ты молодец, Лили, – мягко говорит отец. – Главное – не сдавайся. Мы верим в тебя.

– Спасибо, пап, – выдыхаю я, стараясь звучать бодро, хотя внутри все горит.

Когда звонок обрывается, я стою неподвижно, обняв себя за плечи. Грудь сжимает боль, пальцы дрожат. Я опять солгала.

Но, может быть… когда-нибудь эта ложь станет правдой?

Учебная неделя наконец заканчивается. Улицы Серемора дышат влажным холодом, фонари бросают тусклый, бледный свет. Я спешу домой, зарываясь в воротник пальто. В сумке у меня лежит пистолет – пустой, но он успокаивает меня. Я все время забываю купить к нему патроны. Да и не знаю, где их достать. Мысленно делаю пометку: спросить у Алистера.

Когда подхожу к подъезду, сердце ухает вниз. В темноте, прямо возле моей двери, кто-то стоит. Холодная волна пробегает по коже, и думаю, что это Скульптор. Я застываю, словно меня приковали к земле. Пальцы нащупывают в сумке оружие, но руки дрожат.

– Лили? – Знакомый голос разрывает вязкую тишину. – Это я.

Я моргаю, выныривая из кошмара. Рейз. Это всего лишь Рейз. Он выходит из тени, и вместе с его появлением по телу прокатывается облегчение, сменяющееся злостью на саму себя. За то, что я снова поверила в худшее.

– Что ты здесь делаешь? – Мой голос дрожит, и я ненавижу, что он это слышит.

– Я звонил тебе целую неделю. Ты не брала трубку. – Рейз говорит быстро. – Я думал, что с тобой что-то случилось.

– Все хорошо, – вру я, натягивая слабую улыбку. – Просто завал по учебе. Тебя ведь не было в колледже? Где ты был?

– У меня были дела с отцом.

– Давай зайдем ко мне?

Щелчок замка. Мы входим в мою маленькую квартиру. Я включаю свет. Мой «дом» выглядит как убежище после бури.

– Как идут дела с тем журналистом? – спрашивает Рейз, разглядывая мои картины. – Есть новости?

– Отправила ему одну зацепку. Жду, когда проверит, – отвечаю я, стараясь звучать спокойно.

Я не говорю другу всей правды. Ни про похищение. Ни про Скульптора. Ни про ту ночь в машине и гонку. Рейз теперь тоже стал тем, кого мне приходится обманывать.

– Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. – Он подходит ближе, кладет руки мне на плечи. – Я беспокоюсь за тебя.

– Все в порядке, – отвечаю я автоматически. – Мне просто нужно время прийти в себя.

Он не верит. Вижу это по его глазам. Он читает меня, страницу за страницей, ищет то, что я не хочу показывать.

– Слушай, – начинаю я, натянуто улыбаясь. – Девчонки зовут завтра на квест. Викторианское поместье. Хотим развеяться. Пойдешь с нами?

– Нет уж. Спасибо, – отрезает он холодно. – У меня есть дела гораздо важнее.

Я поднимаю брови.

– Что с тобой? Я просто предложила.

– Вы идете веселиться, словно все в порядке. – Его голос становится резким. – А я вижу, что с тобой что-то не так. Ты все скрываешь, Ли.

– Со мной все в порядке! – выпаливаю я слишком громко и быстро.

– Не ври. – Он сжимает кулаки. – Ты изменилась. Ты врешь всем, даже мне. Думаешь, я не замечаю?

Я отвожу взгляд, сцепляю руки за спиной, чтобы не выдать дрожь.

– Ты не поймешь меня.

– Так объясни. – Он делает шаг ближе. – Я же твой друг. Или мне перестать им быть?

– Рейз… – Я почти шепчу, потом выпрямляюсь. – Я не обязана отчитываться перед тобой за каждый шаг.

Молчание. Его лицо бледнеет, глаза темнеют. Несколько секунд тянутся, как вечность.

– Ты отталкиваешь единственного, кто остался рядом, – говорит он тихо.

Я не отвечаю. Только прижимаю руки к груди и отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть, как Рейз уходит. Я хочу остановить его, но гордость сжимает горло. Квартира снова погружается в тишину, но теперь она становится вдвое мучительнее.

По вечерам я сижу в своей комнате за мольбертом. Последние несколько дней работаю над четырьмя картинами, и все это время Рейз не появляется. Не пишет, не звонит, не приходит. Его молчание давит, и от этой тишины внутри пусто. Чтобы не чувствовать ее, я просто рисую. Снова и снова. Не отпускаю кисть из рук.

Я смотрю на каждую из работ по очереди, но ничего не чувствую, кроме усталости. В них нет жизни, нет той душевной атмосферы, что раньше рождалась под моей рукой. Я пробую писать свободнее, меняю кисти, технику, темп, но все равно получается одинаково.

На одной – девушка с закрытыми глазами. На другой – серые улицы Серемора. Еще одна – натюрморт с яблоками и стеклянной вазой. Четвертая остается незаконченной. В углу торчат неровные мазки, я никак не могу свести их в единое целое.

Отхожу, потом снова приближаюсь, приглядываюсь к деталям, но все кажется мертвым. Я знаю, технически все сделано верно, но там нет меня. Ничего. Пустота.

Я кладу кисть, опускаюсь на стул и обхватываю голову руками. Все это похоже на бессмысленный ритуал. Я рисую, потому что должна, а не потому что хочу.

Раньше мои картины «дышали». Сейчас они просто бессмысленные пустые оболочки.

Я резко поднимаюсь. Подхожу к мольберту, срываю незавершенный холст и швыряю в угол. Краска еще влажная, алые мазки размазываются по белой стене.

Дыхание сбивается. Я бросаюсь к остальным работам, одну за другой снимаю их с подставок и прижимаю к стене. Потом, не выдержав, пинаю ближайшую, холст падает, ударяется о край стола и валится лицом вниз.

– Ненавижу, – вырывается у меня.

Я хватаю две картины сразу, волоку их к шкафу, пихаю внутрь, прижимая дверцы коленом. Еще одну запихиваю под кровать. Последнюю сжимаю за края, пальцы белеют от напряжения, и со всей силы наступаю в центр. Холст трещит под ногой.

Когда все вокруг превращается в хаос, я оседаю на пол, тяжело дыша. Лицо горит, руки дрожат. Злость смешивается с отчаянием. Все, что я делала целую неделю, кажется мне пустым и ненужным.

Я смотрю на испорченные картины и закрываю глаза.

Пальцы дрожат, в краске и царапинах. Я прижимаю колени к груди и утыкаюсь в них лицом. Все во мне ломается.

Горло сжимается, дыхание становится рваным. Слезы текут по щекам, капают на пол. Провожу ладонью по лицу, размазывая краску. Все, что я держала в себе, прорывается наружу. Все, что я скрывала от друзей, родителей, даже от самой себя.

Через несколько минут всхлипы редеют, но плечи все еще вздрагивают. Я запрокидываю голову, тяжело дышу и смотрю в потолок.

Мне одиноко. Необычайно больно. Эта ложь пожирает меня изнутри.

Каждый день я просыпаюсь с тяжестью в груди, улыбаюсь, когда нужно, говорю «правильные» слова, чтобы никто не догадался, что я разваливаюсь. Но в тишине своей квартиры маска падает.

Иной раз я думаю, что ничем не отличаюсь от Творца, который скрывает свои злодеяния за такой же безликой маской.

Я знаю, что обманываю всех. И в первую очередь себя. Притворяюсь, что справляюсь. Но эта ложь стала моей удушающей клеткой.

И я больше не могу это выдерживать.

Холодная ночь обволакивает машину, припаркованную в тени старых вязов. Изнутри стекла запотели от дыхания, и Алистер лениво проводит пальцем по влажной полосе, наблюдая за мрачным силуэтом особняка впереди. Дом кажется вымершим: темные окна, облупившаяся лепнина, крыша, ждущая собственного обрушения.

Секунды тянутся вязко, как перед бурей. Внезапно в глубине особняка мелькает тусклый свет – видимо, кто-то открыл дверь. Алистер выходит из машины, и холод мгновенно ударяет в лицо. За спиной хлопает дверца, гравий предательски скрипит под ногами.

Свет вспыхивает снова, на миг выхватывая из мрака трещины на фасаде и заколоченные окна. Алистер останавливается у ворот. Ветер, предостерегая, воет в кронах старых деревьев. Пальцы невольно сжимают рукоять пистолета за поясом.

Он толкает скрипучую створку ворот и проходит по заросшей аллее к крыльцу. Особняк нависает над ним темной мертвой громадой. Поднявшись по ступеням, Алистер наваливается плечом на тяжелую входную дверь – та неохотно поддается. Он осторожно переступает порог дома.

Внутри пахнет пылью и сыростью. Воздух тяжелый и застойный. Сумрак проглатывает пространство, и лишь редкие блики луны пробиваются сквозь щели в досках, оставляя на полу серебристые полосы.

Шаг за шагом он продвигается внутрь. Под ногами – обломки мебели, рваная бумага, осколки стекла. На стенах темнеют прямоугольные следы – места, где когда-то висели картины. В углу что-то ритмично капает, отсчитывая его шаги, как маятник часов.

Он делает еще один шаг, и из тьмы вырывается тень. Удар сбоку, внезапный и тяжелый. Алистер едва успевает выставить руку, суставы взрываются болью.

Скульптор нападает первым.

Металл ножа сверкнул в полумраке. Алистер резко уходит в сторону, пистолет выскальзывает из пальцев, падает на пол. Они сцепляются. Каждый удар встречает мгновенный ответ. Воздух наполняется хрипами и глухими звуками ударов о стены.

Нападающий вдавливает его в стену, горячее дыхание бьет в лицо. Алистер резким движением плеча выводит противника из равновесия и наносит серию ударов в корпус. На мгновение Скульптор пошатывается, и под задравшейся толстовкой Алистер замечает татуировку – хвост дьявола, тянущийся вдоль позвоночника.

Эта секунда стоит ему дорого.

Скульптор бьет коленом в живот, потом локтем в челюсть. Алистер падает, но поднимается снова, стиснув зубы. Скульптор и непрошеный гость катятся по полу, вырывая друг у друга контроль, словно звери.

Глухой выстрел прорывает тишину.

Резкая и обжигающая боль пронзает бок. Алистер падает на колено, пытаясь поднять пистолет, но Скульптор уже отступает, растворяясь в коридоре.

Он стреляет вслед, но мимо. Пуля врезается в стену, осыпая штукатурку, и враг исчезает.

Дыхание рвется наружу. Горячая кровь пропитывает одежду. Алистер прижимает ладонь к ране, поднимает взгляд к пустому проему.

– Чертов ублюдок, – выдыхает он сквозь зубы.

Телефон дрожит в пальцах, когда детектив вытаскивает его из кармана.

– Виктор, – хрипит Алистер. – Пришли скорую. По моим координатам.

Здание квеста вырастает передо мной мрачным силуэтом среди узких улочек Серемора. Огромные окна с готическими переплетами, старинные фонари, кованая дверь – ощущение, что я стою перед настоящим викторианским особняком. Мы с Эвой и Рори переглядываемся – место впечатляет, даже слишком.

– Ну что, девочки, готовы к испытаниям? – Рори улыбается, но по ее голосу я чувствую легкое напряжение.

– Конечно, – отвечаю я, стараясь звучать уверенно, хотя сердце бьется чуть быстрее, чем обычно.

Нас встречает ведущий – высокий мужчина в старинном фраке и цилиндре, на лице черная маска. Он протягивает нам свечу-имитацию и торжественно указывает на массивные двери.

– Ваш путь начинается. У вас два часа, чтобы выбраться.

Мы входим. Полумрак и запах старого дерева окутывают нас сразу. Тусклые люстры освещают лишь часть зала, и мы, как путешественники во времени, переносимся в XIX век: тяжелые шторы, книги в кожаных переплетах, старинные часы, стрелки которых застыли на полночи.

Мы принимаемся за поиски. Эва роется в ящиках письменного стола, Рори разгадывает ребус на стене, а я рассматриваю портрет мужчины в цилиндре. Его взгляд будто следит за мной. И вдруг из-за картины выдвигается ниша, где прячется ключ.

– Ли, у тебя получилось! – восклицает Эва.

Мы двигаемся дальше, шаг за шагом решая головоломки: расставляем книги по шифру, подбираем комбинации на старинных замках, ищем тайники в камине. Смех и азарт немного отпускают напряжение, и я начинаю получать удовольствие от происходящего.

Но в одном из узких коридоров я ненадолго задерживаюсь, взгляд цепляется за странный силуэт в витражном стекле. Я моргаю, пытаясь понять, что это, и вдруг замечаю: Эвы и Рори больше нет. Их голоса доносятся откуда-то далеко, словно через стену.

– Эва? Рори? – зову я. Но в ответ – тишина.

Я делаю неуверенный шаг вперед. Лампа на потолке надрывно мигает, на мгновение погружая коридор в вязкую темноту, а затем снова вспыхивает тусклым светом. Воздух становится густым, превращаясь в свинец, который больно вдыхать.

И вдруг за спиной раздается гулкий звук шагов.

Я оборачиваюсь и застываю, забывая, как дышать. В конце коридора, прямо в тени дверного проема, стоит Скульптор. Маска скрывает лицо, превращая мужчину в бездушное изваяние, но я узнаю его мгновенно – по этой непоколебимой осанке, по тому, как спокойно и глубоко он дышит. Кажется, что даже стены прогибаются под тяжестью его присутствия. Его широкие плечи почти перекрывают выход, а от этой уверенности, с которой он взирает на меня, кровь в жилах превращается в лед.

Он здесь. Мой мучитель.

– Прошу, скажи, что ты просто актер квеста… – Мой голос дрожит, как натянутая струна.

– Я буду для тебя кем захочешь, дьяволенок, – мурчит он.

– Нет! – срывается с моих губ.

Я бросаюсь прочь. Сапоги громко стучат по старому паркету, звук эхом разносится по узким коридорам, выдавая меня с головой. Хватаюсь за дверные ручки, дергая их с отчаянием. Одна, вторая, третья – заперто.

Паника поднимается горячей волной, перекрывая кислород. За спиной слышу тяжелые шаги. Он не торопится, не бежит. Он знает, что догонит.

Четвертая дверь неожиданно поддается, и я вваливаюсь внутрь по инерции, едва удерживая равновесие. Взгляд мечется по комнате и выхватывает тяжелый дубовый стул с высокой спинкой. Я хватаю его, мышцы горят от напряжения, и с силой вгоняю спинку под дверную ручку, блокируя вход. Секунда тишины. А затем ручка дергается вниз. Удар! Дверь содрогается, стул жалобно скрипит, но держит дверь.

– Это тебя остановит на время, – шепчу я и срываюсь с места.

Едва я достигаю противоположного конца комнаты, как за спиной раздается чудовищный треск. Дерево ломается с сухим страшным звуком – Скульптор просто сносит преграду, выламывая дверь вместе с кусками косяка. В ужасе застываю, наблюдая за развернувшейся сценой, но в ту же секунду одергиваю себя и бегу дальше.

Я врываюсь в следующий зал – просторный, с огромным потухшим камином и массивным столом посредине. Помещение похоже на малую столовую с задернутыми портьерами, лишившими комнату солнечного света. Не останавливаясь, хватаю ручку следующей двери. Сердце ухает вниз, когда замок не поддается. Заперто.

Кидаюсь к выходу, откуда пришла, и запираю дверь.

Шаг за шагом отступаю назад, взгляд мечется по комнате. Единственный выход заперт. Только картины, массивный дубовый стол и мое собственное отражение в тусклом зеркале.

Удар! Дерево стонет, не выдерживая напора. Замок с металлическим визгом вылетает из пазов, щепки брызжут во все стороны. Дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену, оставляя глубокую вмятину. Штукатурка сыплется с потолка белой пылью.

Я кричу, прикрывая рот рукой.

Скульптор входит. Он переступает через обломки порога, заполняя собой весь дверной проем. Темная фигура на фоне коридорного света кажется огромной. Он медленно поворачивает голову, и я чувствую на себе его взгляд даже сквозь прорези маски. В комнате становится тесно.

– Нашлась. – Его голос звучит пугающе спокойно, перекрывая шум моей крови в ушах.

Я не успеваю попятиться. Он мгновенно сокращает расстояние и хватает мое запястье. Чувствую его горячую ладонь.

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка железная.

– Отпусти, – на выдохе говорю я.

Скульптор наклоняется ближе, и расстояние между нами сокращается до опасной близости. Его дыхание касается моей щеки.

– Мне дико нравится преследовать тебя, дьяволенок. – Его голос звучит мягче, чем я ожидала. – А потом жестко трахнуть пальцами.

Я чувствую, как тело сковывает не только страх, но и странное тепло. Его другая рука ложится на мою талию, удерживая, и мне становится трудно дышать.

Его пальцы сильнее сжимают мое запястье. Я пытаюсь отвернуться, но он не позволяет: другой рукой мягко касается моего подбородка и заставляет смотреть прямо в его глаза.

– Ты так красива, когда боишься, – шепчет он, и его голос отзывается во мне дрожью.

Сжимаю губы, не зная, что сказать, но сердце бешено колотится. Он медленно проводит рукой по талии, скользит выше, по линии спины, изучает мою реакцию.

Я замираю, не в силах пошевелиться.

Его лицо слишком близко. Тепло его кожи ощущается даже сквозь холодную маску, дыхание касается щеки.

Я не выдерживаю и снова пытаюсь оттолкнуть его второй рукой, но Скульптор перехватывает мою руку и прижимает над головой, оставляя меня беззащитной.

– Ты принадлежишь мне, дьяволенок, – говорит он тихо и наклоняется ближе. Его губы почти касаются меня, и, вопреки отчаянному желанию сопротивляться, я ощущаю тягу к нему.

Я не хочу это ощущать. Ведь он разрушил мою жизнь, опозорил меня, обрек на ночные кошмары. Я не могу все это забыть.

– Я не твоя собственность. И ты не имеешь права заявлять мне такое после всего, что сделал со мной, – шиплю я сквозь зубы.

– А что я сделал? – Он наклоняет голову, изучая меня.

– Еще спрашиваешь? Ты изнасиловал меня перед толпой сраных художников! Преследуешь и превращаешь мою жизнь в гребаный кошмар! Я должна еще что-то объяснять? – Слова выливаются одним сплошным выдохом. После чего я тяжело дышу и замираю в ожидании.

Мне плевать, что будет потом. Я высказала все, что меня гложет.

– Разве это не прекрасно, м? Ты теперь в курсе моих предпочтений, дьяволенок.

Скульптор прижимает запястья к холодной стене и чуть наклоняется вперед. Я тяжело дышу, сердце стучит в ушах. Снова пытаюсь отвернуться, но его ладонь ложится мне на щеку и фиксирует лицо.

– Мне насрать на твои предпочтения! Я не хочу иметь с тобой дела!

– Продолжай брыкаться, Лили, ты все равно моя, – шепчет он, и его губы впиваются в мои.

Его поцелуй обрушивается на меня резко, как удар. Я инстинктивно упираюсь плечом в него, но вместо того, чтобы оттолкнуть, – сама тянусь ближе. Неосознанно. Мои губы дрожат, дыхание сбивается, и внутри все ломается под натиском противоречий.

Жар его тела прожигает воздух между нами, вкус его дыхания смешивается с моим. Я выдыхаю сквозь поцелуй, стискиваю пальцы и все же пытаюсь вырваться, но он держит крепко, словно не позволит даже вздохнуть без его воли.

Внезапно он отрывается от меня, и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, мир переворачивается, он подхватывает меня и закидывает через плечо.

– Поставь меня обратно, идиот! – кричу я, барабаня кулаками по его спине.

Он не реагирует. И через миг усаживает меня на старый дубовый стол.

– Я ведь предупреждал. – Его голос спокоен, но в нем устрашающая сила. – Будь осторожнее в выражениях.

Скульптор подходит к окну, рвет портьеры одним рывком, и в руках у него остается длинный лоскут ткани.

Инстинкт бьет тревогу. Я дергаюсь, пытаясь сползти со столешницы, но он оказывается рядом быстрее, чем я успеваю сделать шаг. Тяжелая ладонь впечатывает меня обратно в твердое дерево стола. Удар вышибает воздух из легких, и я хватаю ртом пустоту.

Он нависает сверху, заслоняя собой любые пути побега. На губах играет едва заметная, леденящая душу усмешка.

– Хочешь поиграть? – От его голоса вибрируют нервы. – Прекрасно. Только правила устанавливаю я.

Жесткая ткань обвивает запястья, впиваясь в нежную кожу. Холод его пальцев обжигает. Он рывком тянет мои руки вверх, за голову, выкручивая суставы до боли. Скульптор вяжет узлы безжалостно, приматывая меня к массивной ножке стола.

Дерево подо мной жалобно скрипит, вторя моему сдавленному, беспомощному стону. Тело бьет крупная дрожь, которую невозможно унять. Сердце колотится где-то в самом горле, перекрывая кислород. Я, распятая и обездвиженная, смотрю на него снизу вверх.

Страх переплетается с чем-то… опасным, сладким и запретным.

Он выпрямляется, смотрит на меня сверху вниз. Его горячая ладонь ложится мне на живот.

– Теперь ты никуда не денешься, дьяволенок, – произносит он низко, и в его голосе звучит угроза.

Я пытаюсь снова вывернуться, но ткань впивается в кожу, не давая ни малейшего шанса на свободу. И тогда впервые понимаю, что страх и притяжение могут быть неразрывны.

– Мне надоели твои угрозы и бесконечные пытки, – сдавленно вырывается у меня.

– Хочешь, чтобы я исполнил свои угрозы?

Не дожидаясь моего ответа, Скульптор раздвигает мне ноги.

И сейчас я жалею, что надела черную кожаную юбку с капроновыми колготками.

– Черт возьми, мне нравится твой вкус в одежде.

Его мощные руки полностью разрывают колготки. Длинные стрелки пускаются вдоль ног. Затем он снимает их вместе с трусиками и отбрасывает куда-то в дальний угол.

Я испуганно слежу за его движением. Холод проникает под кожу, и все внутри сжимается. Пытаюсь отбиться ногами, но мои слабые попытки ничто по сравнению с его необузданной силой.

После чего он жадно впивается в мой клитор. Его язык резко входит, размазывая следы моего возбуждения.

– Не надо, – говорю я, едва сдерживая стон.

Но Скульптор не думает останавливаться. Он с еще большим остервенением начинает водить языком по моему клитору. Опускаю голову и вижу его темную макушку, активно двигающуюся между моих бедер.

Я задыхаюсь, пытаясь не выдать принужденное удовольствие. Но тело предательски выгибается ему навстречу, почти насаживаясь на его язык. Слышу его протяжный глухой стон и сладкие причмокивания, словно он лижет самое вкусное мороженое в мире.

Черт! Я снова случайно его завела.

Когда по моему телу уже проходятся разряды тока и я готова содрогнуться в сладостных конвульсиях, он резко останавливается.

– Ты такая вкусная, – томно шепчет он.

Я резко выдыхаю. Чтоб ты сдох ублюдок!

Он так же внезапно входит сразу двумя пальцами. Я охаю от внезапного вторжения. Жмурюсь и стараюсь не слышать мерзкий звук моей промежности. Скульптор водит пальцами сначала методично, затем ускоряясь.

Гадство!

Из его груди вырывается низкий сдавленный стон. Он резко выходит, глубоко вдыхает запах с пальцев, слизывает следы моего позорного возбуждения. И теряя над собой контроль, запрокидывает голову, на мгновение задерживает дыхание. Затем шумно выдыхает.

– Дьявол… как же я обожаю твой вкус, – вырывается у него глухо.

– Ты психопат. – Я с ужасом наблюдаю за его безумием.

– Да, Лили, он и есть.

Скульптор снова врывается пальцами. Тело пронзает волна наслаждения, которое мне стыдно признавать. Он доставляет чертовски неизмеримое удовольствие, наполняя меня своими пальцами. Черт, а что будет, если войдет кое-что другое? Одергиваю себя от этой мысли. Я не позволю ему этого. Никогда.

Сжимаю губы, чтобы подавить едва вырвавшийся стон. Протяжно мычу, выгибаясь.

– Не сдерживайся, дьяволенок, – произносит Скульптор низким утробным тоном.

Я пытаюсь оттолкнуться от него ногами, но он тут же это пресекает, прижимая меня сильнее к столу. Чувствую, как жар расползается между ягодиц.

Мне стыдно. Ужасно стыдно.

Там все неоспоримо горячо, и в воздухе витает запах моего возбуждения и пота.

Господи, я скоро к…

– Давай, детка, – шепчет Скульптор, глядя на меня сверху вниз.

Он ускоряется. Звук становится чаще. И я содрогаюсь. Мурашки покрывают всю кожу, и приятное тепло разливается по телу. Я больше не могу сдерживаться.

Несколько раз меня прошибает крупная дрожь.

– Боже! – кончаю я.

Наступает тишина, только мое тяжелое дыхание прорезает пространство.

Скульптор наклоняется ко мне. Я чувствую, как его маска скользит по моей коже. Его близость будит во мне противоречие – желание вырваться и невозможность отстраниться. Почти восстанавливаю сбившееся дыхание. Как тут же чувствую его возбуждение. Очень сильное возбуждение. Его твердый член упирается в бок. Скульптор ухмыляется.

Я вздрагиваю, вглядываясь ему в маску, и впервые хочу узнать, кто за ней скрывается.

– Зачем ты это делаешь?

Он долго молчит. Просто смотрит на меня так, будто хочет вытащить из глаз все, что я прячу глубоко внутри. Но я не отвожу взгляда. Не дам ему почувствовать, что он снова победил.

– Ты действительно хочешь знать? – Его голос становится ниже.

– Да, – отвечаю я твердо, хотя внутри все дрожит.

– Потому что ты единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым.

Я почти не дышу.

– Это… не любовь, даже не симпатия, – выдыхаю я, чувствуя, как холод поднимается по шее. – Это зависимость.

Он усмехается, но в этом звуке нет ничего живого.

– Пусть так. Но я не собираюсь отказываться от того, что держит меня в живых.

Я сжимаю ткань пальцами, чувствуя, как она впивается в кожу.

– Значит, ты хочешь сломать меня, лишь бы я осталась рядом?

Он снова замирает.

– Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне.

– Если хочешь, чтобы я была твоей, – я выпрямляюсь, насколько позволяют «оковы», – сними маску.

– Боюсь, ты разочаруешься, – отвечает он с легкой улыбкой.

– Не тебе решать. Я должна знать, кто ты.

Он замирает. Тишина становится плотной, как сталь, ощущение, что мы оба стоим в клетке из воздуха. Внезапная смелость вспыхивает во мне. Я сжимаю зубы, готовая к его следующему шагу.

Но вместо этого он внезапно развязывает ткань. Узлы ослабевают, и я чувствую, как свобода обжигает кожу. Он отступает, не отпуская, но позволяя встать. Я тру запястья, слезаю со стола, спускаю юбку вниз, чтобы прикрыть наготу, хочу надеть трусы, но не знаю, где они находятся, а колготки беспощадно разорваны моим мучителем.

Могла бы убежать. Но я не двигаюсь. Просто стою, глядя на него, не мигая.

– У тебя есть другое желание? – произносит он спокойно, наклоняя голову набок.

– Если только ты не какой-нибудь чертов коллекционер, – я нервно усмехаюсь, – и не скупишь все мои картины. Тогда да. Хочу только одного – узнать, кто ты.

– Все, что пожелает мой маленький дьяволенок. – Он тихо касается моей щеки.

Я не отстраняюсь. Смотрю в пустые глазницы маски и знаю: его глаза тоже смотрят на меня.

Скульптор медленно поднимает руку к лицу. Мир замирает.

Лицо горит, сердце бьется в бешеном ритме. Я неосознанно тянусь к нему, почти моля: пусть снимет. Пусть я наконец увижу личность своего мучителя, который преследует меня во сне.

Но резкий шум за дверью заставляет меня вздрогнуть. Голоса девчонок.

Я оборачиваюсь, и дверь, которая недавно была заперта, со щелчком распахивается. В комнату врываются Рори и Эва.

– Лили, что ты тут делаешь? Мы тебя везде обыскались! – выдыхает Рори, окидывая комнату быстрым настороженным взглядом. – Мы слышали шум и испугались.

Эва заходит следом. Ее брови хмурятся, когда она видит мое растерянное лицо.

Я резко оборачиваюсь к коридору – туда, где всего несколько секунд назад стоял Скульптор. Но там пусто. Выбитая дверь все еще открыта, а за ней – пустота. Он ушел. Исчез, будто его и не было. Снова.

Внутри все сжимается. Мне приходится заставить себя выдохнуть, собрать остатки самообладания и сделать вид, что ничего не случилось.

– Я… потеряла вас и заблудилась, – произношу как можно спокойнее, отступая от стола, чтобы они не заметили, как дрожат мои руки.

Рори скрещивает руки на груди, ее взгляд пронзает меня насквозь.

– Заблудилась? Мы прошли половину квеста, а ты просто взяла и исчезла. Мы уже подумали, что ты ушла из здания.

Эва подходит ближе, кладет ладонь мне на плечо.

– Ты вся бледная. С тобой все в порядке?

Я коротко киваю.

– Да. Все хорошо. – Но взгляд все равно снова ускользает к той выломанной двери.

Там пусто. И я не могу отделаться от чувства, что он все еще где-то рядом.

Через пару дней мне написал Алистер. Просил встретиться где-нибудь в людном месте.

Я согласилась и теперь сижу в кафе в центре Серемора, нервно поглядывая на экран телефона в ожидании сообщения… от него.

Сразу вспоминаю квест, его пальцы… во мне, как он облизывал их и томно вздыхал. Низ живота наполняется теплом, я резко сжимаю бедра.

Мотаю головой и прихожу в себя, отгоняя эти порочные мысли.

Колокольчик на двери звенит, оповещая о новом посетителе, и я поднимаю взгляд. В кафе входит Алистер. Он бледный и осунувшийся, держится за бок. Вид у него уставший: щетина, синяки под глазами, бинт виднеется из-под ворота рубашки.

– Что с вами случилось? – подрываюсь я, едва он подходит к столику.

– Решил пополнить запасы железа в организме. Правда, метод выбрал слишком радикальный. – Он криво улыбается, морщась от боли. – Не рекомендую, побочные эффекты ужасные.

Его шутка не вызывает улыбки. Наоборот, от этих слов внутренности скручивает ледяным узлом. Я смотрю на его побелевшие костяшки пальцев, сжимающие бок, и живо представляю, что скрыто под тканью рубашки и слоями бинтов. И все это – исключительно моя вина.

– Алистер, боже… – охаю я. – Зачем вы шутите? Это ведь ужасно.

Я подаюсь вперед, желая помочь, но боюсь даже прикоснуться к нему, чтобы не причинить лишней боли. Мои руки беспомощно зависают в воздухе.

– Простите меня. – Я опускаю голову, не в силах выдержать его взгляда. Чувство вины давит на плечи тяжелой бетонной плитой. – Мне так жаль, Алистер. Мне так бесконечно жаль.

Он хочет ответить сразу, но тело подводит. Ноги вдруг слабеют, и Алистер тяжело, почти с размаху падает на стул. Сквозь стиснутые зубы вырывается шипение. Он замирает, пережидая волну боли, и глубоко, осторожно вдыхает. Я сажусь напротив.

Но когда он поднимает на меня глаза, в них снова пляшут смешинки.

– Не бери в голову, Лили. Это не твоя вина, а моей чертовой харизмы. – Алистер слабо подмигивает. – Я настолько притягателен, что даже пули не могут пролететь мимо. Им просто необходимо со мной познакомиться поближе. В следующий раз надену что-нибудь менее сексуальное, может, пронесет.

Я смотрю на его серое осунувшееся лицо, на капельки пота, выступившие на лбу от боли, и абсурдность его слов доходит до меня с опозданием. Он едва сидит, держится за простреленный бок, но все равно умудряется говорить о своей «сексуальности».

Нервный смешок вырывается из груди.

– Обещайте, что в следующий раз наденете бронежилет вместо «сексуальной рубашки». Пожалуйста.

– Конечно. – Он улыбается.

Официант приносит нам по чашке капучино. Алистер делает осторожный глоток, немного щурясь. Затем достает из кармана сложенный пополам лист. Аккуратно разворачивает одной рукой и пододвигает ко мне.

– Я кое-что запомнил. У него на спине татуировка. В виде хвоста дьявола. Я нарисовал по памяти.

Аккуратно беру лист. На эскизе – черный извивающийся хвост с треугольным острием. Видно, что Алистер рисовал в спешке.

Я вглядываюсь в неровные, дерганые линии. Этот изгиб… Это агрессивное острие на конце… Где-то я это уже видела.

Ощущение узнавания вспыхивает в голове яркой искрой, но тут же гаснет, не давая ухватиться за конкретный образ.

– Знакомо? – тихо спрашивает Алистер, внимательно наблюдая за моей реакцией.

– Мне… кажется, да, – неуверенно тяну я, не отрывая взгляда от листа, словно пытаясь загипнотизировать рисунок. – Но я не могу вспомнить, где я его видела.

Алистер замолкает, невидящим взглядом сверля поверхность стола. Он медленно крутит чашку рукой, взвешивая варианты. Между бровей залегает глубокая складка.

– В полицию мы с этим пойти не можем, – наконец произносит он твердо, отрезая этот путь.

– Но это улика… – начинаю я, но детектив качает головой.

– Это улика, добытая в ходе незаконного проникновения со взломом, – жестко напоминает он, понизив голос почти до шепота, чтобы нас не услышали за соседним столиком. – Плюс у меня незарегистрированное огнестрельное ранение. Если мы сейчас заявимся в участок, первый вопрос будет: «Что именно вы делали в чужом закрытом особняке ночью, мистер?» Меня закроют в камере до выяснения обстоятельств быстрее, чем начнут искать Скульптора. Мы потеряем время.

Он пододвигает рисунок ближе ко мне, постукивая пальцем по черному хвосту дьявола.

– Смотри, татуировка выглядит специфично. Это индивидуальный эскиз. – Алистер делает паузу, подбирая слова. – Нужно обойти тату-салоны. Показать эскиз, поспрашивать администраторов или самих мастеров. Татуировщики – народ творческий, они помнят свои работы, особенно если клиент был… запоминающимся. Это наш единственный шанс вытянуть имя или хотя бы описание внешности, не привлекая внимания копов.

– Тогда я иду с вами, – твердо говорю я.

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

– Это может быть опасно.

– Опаснее, чем когда он сам приходит ко мне? – парирую я. – Я не собираюсь снова сидеть и ждать его.

Алистер медленно выдыхает, признавая мою правоту. Затем достает блокнот, делает несколько записей.

– Хорошо. Начнем сегодня. Сначала с тех, что в центре, потом по окраинам.

Я киваю и прячу эскиз в сумку. Оплачиваю счет, и мы направляемся к первому тату-салону.

Владелец мастерской лишь мельком бросает взгляд на рисунок и пожимает плечами:

– Нет, впервые вижу. Слишком чопорно. Я бы так не сделал.

Во втором салоне даже не смотрят толком:

– Мы принципиально не делаем сатанинские мотивы.

В третьем пожилой мастер долго изучает рисунок, но все же качает головой:

– Не мое. И не ребят, с кем я работаю. Это, скорее всего, персональный заказ.

В четвертом хозяин болтливый и уверенный, но слишком уж поспешно все отрицает. Я чувствую, что он что-то скрывает, но доказательств нет, и Алистер решает не давить.

Только в пятом салоне, небольшом, но дорогом, нам наконец везет.

Внутри все чисто, пахнет антисептиком и натуральной кожей. Свет яркий, кресла новые, все аккуратно. Мастер – мужчина средних лет с ухоженной бородой – внимательно разглядывает эскиз, задерживая взгляд на нас чуть дольше, чем следовало бы, словно он подозревает нас в чем-то.

– Где вы это взяли? – осторожно спрашивает он.

Алистер опирается здоровой рукой о стойку, наклоняется чуть ближе и понижает голос до доверительного полушепота. В его глазах загорается опасный огонек.

– Скажем так, я частный детектив, и мы ищем человека, который оставляет после себя трупы. У вас тут отличный салон. Будет чертовски обидно, если вместо платежеспособных клиентов к вам начнут ходить угрюмые следователи в грязных ботинках и задавать вопросы о соучастии. А они, поверьте, не ценят эстетику.

Алистер делает паузу, позволяя смыслу слов впитаться в тишину комнаты.

– Так что давайте не будем портить карму вашего заведения и мои и без того расшатанные нервы. Молчание – золото, но в вашем случае оно тянет на срок за укрывательство. Я бы на вашем месте начал вспоминать прямо сейчас. Мое терпение сегодня тоньше ваших игл.

Алистер врет и блефует так виртуозно, что у меня по спине пробегает холодок. В его голосе столько стали, что я на секунду задумываюсь: мистер Броди не такой уж и простой, каким кажется. За этой мальчишеской улыбкой и шутками скрывается что-то жесткое. Мне безумно хочется узнать его прошлое, понять, откуда в нем эта ледяная уверенность хищника, но я одергиваю себя. Сейчас не время и не место.

Мастер нервно сглатывает, колеблется. Блеф Алистера работает. Мужчина все же говорит:

– Пару месяцев назад кто-то действительно заказывал этот символ. Пришел в маске, не сказал ни слова. Я сделал, он заплатил двойную сумму за молчание.

– Видимо, зря. – Слова Алистера сочатся сарказмом.

Я резко подаюсь вперед и серьезно спрашиваю:

– Вы знаете его имя?

Мужчина усмехается, качает головой:

– У таких не спрашивают. Но… – он на секунду замолкает, – оплата была золотой картой. У нас такие редкость. Их выдают только привилегированным семьям.

Я чувствую, как внутри все напрягается. Это настоящая зацепка.

– А вы сохранили чек или запись? – осторожно спрашивает Алистер.

– Нет, такие данные сразу стираются, – хмурится мастер. – Но я запомнил инициалы: W. D.

Я сжимаю кулаки, стараясь дышать ровно.

Впервые за все это время я чувствую: мы действительно приблизились к разгадке.

Выходя из тату-салона, чувствую, как холодный воздух Серемора сразу обдает лицо. После душного и ярко освещенного помещения улица кажется особенно темной и тихой. Люди проходят мимо, гул машин смешивается с голосами, но для меня все словно затихает. В голове крутится одно: W. D.

– Это уже что-то, – произносит Алистер, запахивая пальто одной рукой и чуть морщась от боли. – Богатая семья, золотая карта, маска… Он явно не простой психопат.

– Он знает, что делает. И знает, как не оставить следов.

Мы идем вдоль улицы, мимо витрин, в которых дробятся и множатся неоновые вывески. Сумеречный квартал[2] выглядит сегодня по-особенному красиво. Алистер говорит что-то о том, что попробует проверить банковские транзакции, подключить старые связи, но его слова пролетают мимо меня, превращаясь в белый шум. Я почти не слушаю. Мой взгляд то и дело падает на край белоснежного бинта, выглядывающего из-под ворота его расстегнутой рубашки.

– Вам действительно не стоило приходить туда одному, – наконец говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нем слышится предательская дрожь.

Алистер ловит мой взгляд и усмехается.

– Брось, Лили. Ты смотришь на меня как на умирающего лебедя. У меня талант находить неприятности, это, можно сказать, мое профессиональное хобби. Я коллекционирую синяки и пулевые отверстия, как другие – марки.

Он пытается отшутиться, но потом его улыбка медленно гаснет, словно кто-то выкрутил яркость. Лицо становится жестким, а взгляд тяжелеет.

– К тому же… это не первый раз, когда я сталкиваюсь с чем-то подобным. Я видел сталкеров и похуже, поверь. Людей, которые жили одной лишь одержимостью. И которых эта самая одержимость в итоге погубила. У такой истории никогда не будет счастливого конца.

Я останавливаюсь посреди тротуара, пораженная сменой его тона.

– Вы уже говорили об этом… – вспоминаю я вдруг, и холодок пробегает по спине. – Тогда, при первой нашей встрече возле кофейни. Вы сказали, что для вас это «знакомая ситуация». Что именно это значит, Алистер?

Он отворачивается, пряча глаза. Видимо, пытается скрыть выражение лица, в котором мелькнула тень старой боли.

– Бывает, что волей случая ты, сам того не желая, добираешься до правды, – произносит он тихо, почти без эмоций, глядя куда-то сквозь улицу. – Ты думаешь, что ищешь ответы, а находишь бездну. И теперь на тебе лежит груз этой правды. Ты хочешь закопать ее, сжечь, забыть, чтобы больше никогда не чувствовать этого, но… такова ее цена.

Его слова звучат как приговор. Я чувствую, как земля уходит из-под ног.

– Что мне теперь делать? – отчаянно спрашиваю я, чувствуя себя маленькой и беззащитной перед этим огромным страшным миром.

– Быть как можно дальше от таких людей. Бежать, Лили. Не оглядываясь.

– Но он – другой, верно? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри зарождается липкое, неприятное подозрение. – Он не отступит, куда бы я ни пошла.

Алистер резко поворачивается ко мне. Его лицо серьезно, как никогда.

– Именно. Он слишком расчетлив и знает твои слабые места. – Алистер сжимает губы в узкую полоску, и желваки играют на его скулах. – А знаешь, кто обычно лучше всего знает наши самые уязвимые точки? Кто знает, куда ударить, чтобы было больнее всего?

– Кто? – выдыхаю я, боясь услышать ответ.

Он отвечает, глядя мне прямо в глаза:

– Твои близкие. Те, кого ты подпускаешь слишком близко.

Повисает тяжелая тишина. Смысл его слов доходит до меня медленно, как яд.

Близкие? Подруги? Семья? Неужели…

Алистер, заметив мой ужас, меняет тактику. Он ободряюще, но как-то слишком поспешно хлопает меня по плечу.

– Мне пора. Будь осторожна, Лили. И никому не доверяй. Даже мне.

Он разворачивается и уходит, растворяясь в толпе и вечерних сумерках. А я остаюсь стоять посреди оживленной улицы, глядя ему вслед и не зная, что делать с этой страшной информацией, которая теперь жжет мне мозг. Мир вокруг внезапно перестал быть безопасным. Теперь каждый в моем окружении может быть врагом.

Я захожу к Эве домой. В квартире пахнет корицей и апельсинами: Эва как раз готовит глинтвейн. На диване уже сидит Рори, кутается в мягкий плед и листает журнал. Я снимаю пальто, вешаю его на крючок у двери и присоединяюсь к подругам.

Мы устраиваемся за низким столиком в гостиной. В кружках дымится горячий напиток, на тарелке лежат печенье и сырные крекеры. Атмосфера такая спокойная, что я почти забываю о разговоре с Алистером. Мы болтаем о привычных вещах: парнях, сессии, планах на будущее. Позже разговор переходит к самому ожидаемому событию осени – Хэллоуину.

Для студентов колледжа это не просто праздник, а шанс показать себя, проявить фантазию и устроить вечеринку, которую потом будут обсуждать еще долго. Мы с девочками – среди организаторов, и на нас лежит ответственность за оформление, еду и выпивку. Список украшений уже готов: гирлянды из тыкв, паутина, свечи. Закупки распределили между собой. Но остается самый сложный вопрос: где провести вечеринку?

– Все есть, кроме площадки, – вздыхает Эва, делая глоток глинтвейна. – Аренда клуба стоит дорого, а общий зал слишком маленький. Студентов будет много.

Я сразу вспоминаю тот особняк, куда Скульптор привез меня. Темные коридоры, гулкие комнаты, потрескавшиеся стены – идеальное место для Хэллоуина. Эта мысль обжигает, и я вслух бормочу:

– Нет-нет…

Подруги удивленно смотрят на меня.

– Что «нет»? – первой спрашивает Рори. – У тебя есть место на примете?

– Да… то есть нет, – запинаюсь я.

Эва с Рори переглядываются, и в их глазах вспыхивает азарт.

– Значит, есть! – восклицает Рори, приподнимаясь с пола.

– Девочки, – я мотаю головой, – это опасное место. И хозяин этого поместья… он не самый приятный человек. Лучше туда не соваться.

– Подожди. – Эва наклоняется ближе. – Ты сказала «поместье»? Целое поместье?

– Да вы шутите?! – Рори хлопает ладонями по коленям. – У тебя есть знакомый с особняком, и ты молчала?

– Он не мой знакомый, – отвечаю я резко, но голос звучит неуверенно.

– Но ты же можешь с ним договориться? – спрашивает Эва, полная надежды.

Подруги с горящими глазами наклоняются ко мне.

– Ли, ну это же шанс! – загорается Рори. – Особняк – это просто бомба, все будут в восторге!

– Да! – подхватывает Эва. – Представь: колонны, свечи, старинная мебель… Настоящая готическая атмосфера. Никто не сможет повторить такое. Только мы.

Я сжимаю кружку так, что она обжигает ладони.

– Вы не понимаете… это место не для вечеринок. Там небезопасно.

– А мы не собираемся там жить, – отмахивается Рори. – Всего одна ночь, что может случиться?

– Много чего, – тихо отвечаю я.

Эва кладет ладонь мне на плечо, глядя прямо в глаза:

– Ли, пожалуйста. Мы все равно не найдем ничего лучше. У нас нет денег на аренду. Без этого места вечеринки не будет.

Внутри все сжимается. Я понимаю, что девчонки не отстанут. Их энтузиазм давит сильнее любых доводов.

– Ты хотя бы поговори с ним, – не унимается Рори. – Вдруг он вообще не против?

Я резко встаю, прохожусь по комнате и снова сажусь. Сказать правду нельзя. Но и согласиться – значит подвергнуть их риску.

– Я… постараюсь, но ничего не обещаю, – выдыхаю я наконец.

Подруги тут же улыбаются, уверенные, что полдела сделано.

А я, сидя рядом, чувствую только холод в груди и тревогу, которая растет с каждой секундой.

– Праздник будет просто помпезным! – радостно восклицает Рори. – Еще можно позвать диджея, у меня есть знакомый…

Но я ее уже не слушаю. Мысли переплетаются, как тени: как не разочаровать подруг, не сорвать праздник… и не впустить в свою жизнь то, что я так отчаянно пытаюсь забыть.

Я все еще помню ту ситуацию в «Ренессансе». Мой пыл уже подостыл или… нет? Я не знаю. Его поведение вызывает во мне противоречивые чувства, особенно то, что произошло после.

Я ненавижу его, но что-то в глубине души не дает этой ненависти поглотить меня полностью. Скорее это чувство сожрет прежде, чем я это осознаю.

Я уставилась в кружку с остатками глинтвейна, чувствуя, как тревога расползается внутри, как холодная волна. Кажется, у меня нет выбора: либо согласиться и рискнуть всем, либо признаться и потерять уважение подруг.

К полуночи мы с Рори прощаемся с Эвой и выходим на улицу. Прохладный воздух приятно холодит щеки, раскрасневшиеся от алкоголя. Мы идем под руку, хихикаем над какой-то ерундой. Все кажется таким легким и беззаботным… пока Рори вдруг не становится серьезной.

– А ты знаешь, что родители Эвы устроят ей помолвку с богатеньким наследником после колледжа? – Ее голос звучит тихо и немного грустно.

– Что? Помолвку? – Я хмурюсь, не сразу понимая, о чем подруга говорит.

– Она выйдет замуж и уедет из города, – продолжает Рори. – Будет жить в огромном доме, родит детей и забудет про нас.

– Но… Эва мне ничего не рассказывала. – Я останавливаюсь и поворачиваюсь к подруге.

– Потому что ты и так погрязла в своих проблемах, – вздыхает Рори. – Она не хотела вешать на тебя еще свои.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри все сжимается. Мысль о том, что Эва может исчезнуть из нашей жизни, больно колет в груди. Чувство вины за свою невнимательность холодом прокатывается по позвоночнику, ведь из-за своих проблем я совсем забыла про друзей.

– Но ведь это не помешает нам видеться. – Я стараюсь улыбнуться, цепляясь за надежду.

– Замужество меняет людей, особенно женщин. – Рори качает головой, и в ее голосе звучит не по годам тяжелая усталость. Ее рыжие волосы трепыхаются от вечернего ветра. – Ты теряешь себя в муже, в детях, забываешь, кем была. Я видела это своими глазами.

Я молча слушаю, понимая, что ей нужно выговориться.

– Моя мама так угасла, – продолжает Рори, глядя себе под ноги. – Она живет только заботами о других. Все ее существование крутится вокруг мелочей: что приготовить на ужин, поглажена ли рубашка отца, какие занятия у детей. – Она сжимает губы, пытаясь сдержать злость, но голос предательски дрожит. – Но самое страшное, Ли, что она даже не хочет вспоминать, кем была раньше. Будто той женщины никогда и не существовало.

Я вижу себя в ее словах. Только моя клетка сделана не из быта и грязной посуды, а из животного страха и паранойи. Я настолько погрязла в выживании, в вечной оглядке через плечо и поиске путей отхода, что забыла, каким человеком я была до этого кошмара.

Рейз мне говорил об этом. Тогда я отмахнулась, посчитала его слова высокопарным бредом, попыткой меня задеть. Я не слушала его, я злилась, о чем горько жалею сейчас. Он увидел эту тьму, подступающую ко мне, раньше, чем я сама.

Мы идем молча. Уличные фонари выхватывают из темноты профиль Рори. Я украдкой смотрю на нее и впервые вижу, как глубоко этот страх сидит в ее глазах. Мы обе боимся одного и того же, просто наши монстры носят разные маски.

Я крепче сжимаю руку подруги, пытаясь передать ей то тепло, которого так не хватает мне самой.

– Ты не такая, как она, – тихо говорю я. – И Эва не такая. У нас все будет иначе.

– Ты правда так думаешь? – Голос Рори дрожит. Она пытается улыбнуться, но в глазах блестят слезы. – Я просто боюсь потерять ее. Боюсь потерять вас всех. Мы ведь всегда были вместе. А теперь каждый занят своей жизнью. Такое чувство, что мы отдаляемся.

Я останавливаюсь и поворачиваю Рори к себе.

– Даже если она выйдет замуж, уедет и родит детей – это не значит, что мы исчезнем из ее жизни. Мы не будем отдаляться, если не позволим этому случиться. Все будет в порядке.

Рори кивает, но тревога все еще прячется в ее взгляде.

Я тоже молчу, потому что ее слова отзываются во мне болью. В голове всплывает навязчивое присутствие Скульптора. Я понимаю: если позволю, он тоже заберет у меня все – свободу, друзей, саму себя.

Я вздрагиваю, но ничего не говорю. Рори не должна знать.

Мы снова идем вперед, держась под руку. Она смотрит на часы и тяжело вздыхает:

– Вот и мой автобус. – Подруга неохотно разжимает пальцы. – Созвонимся завтра, ладно?

– Конечно, – мягко отвечаю я.

Мы обнимаемся. Рори спешит к остановке. Автобус подъезжает, двери открываются с коротким шипением. Она оборачивается, машет мне рукой. Я киваю и улыбаюсь, хотя внутри гложет непонятное чувство.

Автобус трогается, растворяется в потоке вечерних огней.

Я остаюсь одна на тихой улице. Несколько машин проезжают мимо, их фары скользят по моему лицу и исчезают в темноте. Я натягиваю капюшон и направляюсь домой. Дорога занимает не много времени, я иду на автомате, чувствуя, как прохладный воздух холодит кожу.

У подъезда достаю ключи и вижу объявление, что в нашем районе проходят технические работы, и электроэнергии временно не будет.

Ох, отлично! Не хватало мне сидеть в кромешной тьме, пока за мной охотится сумасшедший психопат в маске.

На секунду замираю: кажется, что за спиной мелькнула тень. Резко оборачиваюсь, сердце делает скачок. Улица пуста. Только фонари освещают мокрый асфальт, где-то вдалеке проезжает велосипедист, и звук его колес быстро стихает.

Это уже паранойя, Лили.

Я глубоко выдыхаю, пытаясь успокоиться, и вставляю ключ в замок. Сердце все еще бьется слишком быстро. Дверь поддается с легким скрипом, и я захожу внутрь.

Закрываю за собой дверь, поворачивая ключ. В квартире темно и неестественно тихо. Проверяю выключатель. Света действительно нет.

Черт.

Я снимаю куртку, вешаю ее на крючок, потом сбрасываю обувь. Но ощущение не покидает – здесь кто-то есть.

Я медленно на ощупь иду дальше, стараясь не шуметь. В гостиной мой взгляд цепляется за кисть, лежащую на столике, которая освещается, когда свет из окна от проезжающей мимо машины выхватывает ее очертания. Я точно помню, что убирала ее в ящик. Сердце снова сжимается.

Делаю еще пару шагов и останавливаюсь.

Кто-то сидит на моем диване. Фары автомобиля выхватывают отблеск белой маски. Скульптор. Он сидит так спокойно и уверенно, как хозяин этого места. Его руки раскинуты на спинке, а маска блестит в лунном свете.

– Ты… – Слова застревают в горле.

Скульптор чуть подается вперед, его ладонь скользит по внутренней части бедра.

– Я ждал тебя, – произносит он спокойно.

Я тяжело выдыхаю и устало кладу сумку на стул.

– Сколько еще видов преступлений ты совершишь? Взлом, изнасилование, принуждение, похищение. Мне продолжать? – саркастично спрашиваю я, загибая пальцы.

Он встает, и диван шумно скрипит.

– Сколько потребуется, – низким тоном произносит Скульптор.

Отхожу от него на шаг.

– Не хочешь мне ничего сказать? – предъявляю я ему, складывая руки у груди.

– Я хочу тебя трахнуть. Что-то еще?

Я цокаю и закатываю глаза. Извращенец!

– Ты выстрелил в журналиста! Больной ублюдок! – зло выплевываю я.

Это было последняя капля. Он срывается и прижимает меня к стене, я успеваю лишь пискнуть. Его пальцы сжимают мои руки над головой – так крепко, что кожа ноет. Воздуха не хватает, но я не отвожу взгляда. Глаза пылают злостью, хотя внутри все натянуто, как струна.

– Следи за словами, дьяволенок, – шипит он. – Я предупреждал: не надо было нанимать его.

Я упираюсь ногами, пытаюсь вырваться.

– Ты трус, – выдыхаю сквозь зубы. – Боишься даже назвать свое имя.

Его пальцы на миг ослабевают, но потом снова врезаются в запястья, прибивая меня к стене.

– Мое имя тебе не нужно, – рычит он. – Достаточно того, что рядом со мной ты постоянно возбуждена.

– W. D., – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, не обращая внимания на словесные домогательства, ведь он только этого и ждет. – Эти инициалы связаны с тобой, не так ли?

Скульптор замирает. Секунда, и тишина становится невыносимой. Потом на его лице медленно расползается ухмылка.

– Дьяволенок, узнала о своем похитителе подробности? – В его голосе скользит насмешка.

– Это не важно, – бросаю я. – Скажи мне правду.

Он сжимает кулак. Воздух вокруг него накаляется.

– Чертов тату-мастер… – зло выдыхает он сквозь зубы. – Не может держать язык за зубами.

Скульптор резко отталкивается от меня. Разворачивается и широкими шагами идет к двери.

– Подожди! – Я срываюсь на крик, понимая, что упускаю единственный шанс.

Он останавливается, замирая на пороге, но не оборачивается. Его мощная спина напряжена, как струна. Я кусаю губу до крови.

Господи, я сейчас сама подписываю себе приговор. Я прошу своего мучителя пустить меня в его логово. Это безумие. Это самоубийство. Это…

– Можно… – Слова застревают в горле комком колючей проволоки. Я делаю вдох, пытаясь унять дрожь. – Я хотела бы взять в аренду тот особняк для Хэллоуина? Всего на одну ночь.

Тишина. Тягучая тишина, в которой слышно только мое прерывистое дыхание.

Сейчас он повернется и убьет меня.

Скульптор молчит. Я делаю неуверенный шаг вперед, к его спине, протягиваю руку, но не решаюсь коснуться.

– Это очень важно для меня. Пожалуйста.

Он медленно запрокидывает голову, глядя в потолок. Его плечи поднимаются и опускаются в тяжелом вздохе. Проходит вечность, прежде чем он глухо, с какой-то обреченной яростью выдыхает:

– О, дьявол… Я больше не могу терпеть.

В одно мгновение он разворачивается. Я не успеваю даже ахнуть, как он оказывается рядом. Рывком меня впечатывает спиной в стену. Его руки жестко фиксируют мое лицо, не давая отвернуться.

Он дико и жадно целует меня, пытаясь выпить мою душу до дна или уничтожить. В этом поцелуе только голод, отчаяние и пугающая страсть. Он сминает мои губы, вторгается в рот по-хозяйски грубо, лишая воли и возможности сопротивляться. Мир взрывается вспышками перед глазами, и страх смешивается с чем-то горячим, плавящим вены.

Я тону в этом безумии. Страх никуда не делся, он просто сплавился с этим диким желанием, которое он разжигает во мне, лишая рассудка. Мои пальцы сами собой впиваются в его плечи, царапают ткань футболки.

Ему мало этого контакта. Он глухо рычит мне в рот, на секунду отрывается, и я жадно глотаю воздух. Одним резким нетерпеливым движением Скульптор стягивает футболку через голову и отшвыривает ее в сторону. На удивление, маска остается на его лице.

Он снова прижимается ко мне. Теперь между нами нет преград. Его горячая влажная кожа обжигает мою сквозь тонкую ткань блузки. Я чувствую твердость его мышц, жар его тела, который, кажется, проникает мне под кожу. Он снова целует меня, еще глубже, его руки скользят по моей талии, спускаясь к бедрам, притягивая меня вплотную.

Я приоткрываю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд поверх его широкого плеча. Мы стоим в узком коридоре, и прямо за его спиной висит зеркало в раме.

В этот момент по улице проезжает машина. Свет ее фар полосует комнату, на долю секунды разрезая полумрак. Луч света попадает в зеркало, выхватывая отражение его обнаженной спины.

Мое сердце пропускает удар. И останавливается.

Там, на левой лопатке, чернеет рисунок. Извивающийся дьявольский хвост с острым треугольным наконечником. Точно такой же, как на том смятом листе бумаги, который показывал мне Алистер. И вижу то, что журналист не успел увидеть. Силуэт девушки с длинными волосами и рогами. Дьяволица.

Ледяной ужас окатывает меня с головы до ног, мгновенно гася весь пожар страсти. В горле встает ком тошноты. Осознание приходит мгновенно. Я целуюсь с монстром. Я прижимаюсь к тому, кто превратил мою жизнь в ад.

Что же я делаю?

– Господи, – выдыхаю я, и собственный голос кажется мне чужим.

Я с силой упираюсь ладонями в его твердую горячую грудь и резко отшатываюсь, разрывая поцелуй. Вжимаюсь лопатками в стену, словно хочу пройти сквозь нее, лишь бы оказаться подальше от него. Мои глаза широко распахнуты, дыхание срывается на панический хрип.

Скульптор поднимает взгляд, замечает мой застывший ужас и сразу все понимает.

– Соблазнила меня, чтобы узнать правду, – говорит он хрипло. – Ты настоящая дьяволица, Лилит.

Улыбка медленно расползается по его лицу. Он отстраняется, равнодушно берет футболку и натягивает ее на себя.

– Особняк твой.

И исчезает, захлопнув дверь.

Я падаю на пол, хватаюсь за голову. Мысли рвутся в разные стороны, но складываются в одно невозможное слово.

– Нет… нет, нет, нет… это не ты. Это не ты. Это не ты.

«– Бывает, что волей случая ты, сам того не желая, добираешься до правды…И теперь на тебе лежит груз этой правды. Ты хочешь закопать ее, сжечь, забыть, чтобы больше никогда не чувствовать этого, но такова ее цена».

«– А знаешь, кто обычно лучше всего знает наши самые уязвимые точки?

– Кто?

– Твои близкие».

Год назад

Я сижу в большой аудитории колледжа искусств, где проходит пара по скульптуре. Воздух густо пропитан запахом гипса и пыли от глины. На длинных деревянных столах стоят заготовки и инструменты. Студенты работают по двое, и я, как всегда, устроилась рядом с Рейзом.

Я сосредоточенно оттачиваю форму своей гипсовой фигуры, стараясь уловить правильные пропорции. Рейз, вместо того чтобы работать с глиной, снова что-то чертит в своем блокноте. Краем глаза я замечаю, как он склонился над страницей, его карандаш движется быстро.

– Ты опять рисуешь? – тихо спрашиваю я, не отрываясь от своей работы.

– Угу, – коротко отвечает он, даже не поднимая головы.

Любопытство пересиливает. Я откладываю инструмент и чуть наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть рисунок. На листе – длинный изогнутый хвост, словно змеиный, с острым наконечником и силуэт девушки с длинными волосами и рогами. От эскиза исходит странное тревожное ощущение.

– Это что? – удивленно спрашиваю я.

Рейз на секунду замирает, потом пожимает плечами, делая вид, что это ничего не значит.

– Ничего особенного.

Я нахмуриваюсь, еще раз окидываю взглядом странный рисунок, но решаю промолчать. Мне кажется, что это просто очередная причуда Рейза – он всегда тянулся к странным темным образам. Я вижу это в его работах.

Возвращаюсь к своей скульптуре, не придавая значения увиденному.

Но теперь, вспоминая тот момент, я чувствую, как по коже пробегает холод. Тогда это был всего лишь рисунок.

А сегодня я видела его вживую.

И инициалы – R. W. D., которыми он подписал тот эскиз.

Вильям Дезмонд.

Или… Рейз Вильям Дезмонд – младший.

Серемор встречает меня сыростью и тишиной. Город еще спит, наслаждаясь последними неделями покоя перед тем, как улицы наводнят шумные студенты. Но я здесь не ради учебы. И уж точно не ради этого промозглого города.

Я стою в глубокой тени старого дуба напротив главного корпуса колледжа уже больше часа. Мой взгляд прикован к тяжелым дверям приемной комиссии. Я знаю, что она там. Сдает оригиналы документов. Ставит свою подпись, окончательно связывая свою судьбу с этим местом. И со мной.

Все началось полгода назад. Банальная статья в региональной новостной ленте, на которую я наткнулся случайно: «Гордость поколения: выпускники, получившие полные гранты в колледж Серемора». Я лениво пролистывал список – одинаковые самодовольные лица победителей, излучающие дешевый триумф, – пока мой взгляд не зацепился за нее.

Это было обычное протокольное фото. Но среди десятка сияющих лиц она выделялась, как инородное тело. Ее улыбка была идеальной, но в ее глубоких глазах я увидел то, что ускользнуло от остальных, – пугающую отстраненность. Она выглядела как драгоценная фарфоровая кукла, которая знает, что скоро разобьется, и покорно ждет удара. В тот момент я понял: я должен стать тем, кто нанесет этот удар.

Я подал документы в колледж в тот же вечер. Мой выбор не имел ничего общего с рейтингами. Единственным критерием было то, что это место выбрала она.

И вот тяжелые двери распахиваются.

Она выходит на крыльцо, и у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда я вижу ее вживую, не через пиксели экрана. Лили щурится от утреннего солнца и глубоко вдыхает, словно пробует новую жизнь на вкус. Она выглядит… счастливой. С плеч словно упал огромный груз. Она прижимает к груди пустую папку, и на губах играет легкая искренняя улыбка. Та, которой не было на том мертвом официальном фото. Утренний свет падает на ее каштановые волосы, превращая каждую прядь в золотую нить. Она сияет, не подозревая, что тьма уже ждет ее у подножия лестницы.

Она сбегает по ступеням, окрыленная успехом, и направляется в город. Я выжидаю пару секунд, отделяюсь от шершавого ствола дерева и следую за ней.

Лили идет не спеша, наслаждаясь моментом. Ее взгляд скользит по витринам, пока она не замирает у цветочной лавки. Лили рассматривает пышные бутоны за стеклом – кажется, это пионы. Она улыбается им, как старым знакомым. Я иду за ней почти бесшумно, шаг в шаг, соблюдая дистанцию хищника. Я не в силах отвести взгляд.

Ее внимание притягивают мелочи: игра света на стекле, старая вывеска, цветок. Я понимаю: она видит красоту там, мимо чего остальные проходят равнодушно. В этом мы похожи. Она ищет свет, а я иду по ее следам, чтобы этот свет поглотить.

Она существует в своем маленьком уютном мире, счастливая оттого, что поступила, что все идет по плану. Она не замечает ни городского шума, ни редких прохожих, ни… меня. И это дает мне пьянящее чувство абсолютной власти. Я вижу ее насквозь. Я знаю, где она будет жить, знаю, какой дорогой она пойдет завтра на занятия. Я знаю ее будущее, потому что я и есть ее будущее. А она даже не подозревает о моем существовании. Пока что.

Лили сворачивает с главной дороги, и я иду следом. Дом, в который она входит, ничем не примечателен: старые стены, облупившаяся краска, окна с потертыми занавесками. Она исчезает за дверью, а я остаюсь стоять на другой стороне улицы.

В тот момент я понимаю: во мне снова проснулась охота. И ее целью стала Лили.

На следующий день я возвращаюсь к тому дому. Сначала просто стою напротив, как случайный прохожий, смотрю в телефон. На самом деле я жду ее.

И дожидаюсь.

Лили выходит в полдень – с сумкой через плечо и книгой в руках. Идет спокойно, так, словно вокруг ничего не существует. А я уже следую за ней.

Следующая неделя становится испытанием и наградой одновременно.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о ней и засыпаю, вспоминая, как она касалась цветов, и представляя, как она прикасается ко мне.

В понедельник я вижу ее в кафе у окна. Перед ней остывает кофе, а она рисует в скетчбуке. Я почти прижимаюсь к стеклу, чтобы разглядеть рисунок, но вовремя отступаю, боюсь, что Лили заметит меня. Вечером я снова иду за ней и замечаю: она никогда не запирает калитку во двор.

Во вторник она задерживается в библиотеке. Я жду снаружи, наблюдая, как мягкий свет ламп струится сквозь витражные окна. Когда она выходит, вижу в руках у нее несколько книг об основах искусств. Она бережно прижимает их к груди.

Я иду позади, пока не убеждаюсь, что она добралась домой.

В среду Лили выходит позже обычного.

Я уже начинаю терять терпение, когда дверь вдруг открывается и на пороге появляется Лили с собранными в пучок волосами. Она идет быстрее, чем обычно, и я едва успеваю за ней. Оказывается, ее путь лежит к набережной.

Она долго сидит там, глядит на воду, на редких прохожих, на стаю птиц, кружащих над рекой. Лили снова рисует – теперь уже в альбоме. Я стою чуть поодаль и ловлю себя на том, что ее аура начинает заражать меня.

Четверг и пятница проходят одинаково. Лили проводит время в парке, садится на одну и ту же скамью, раскрывает книгу – и исчезает из мира. Я сижу неподалеку, делаю вид, что читаю что-то в телефоне или слушаю музыку в наушниках. Но на самом деле я неотрывно смотрю на нее.

В субботу она едет куда-то далеко, и я впервые решаюсь следовать за ней в автобус. Сажусь в конце, прячусь за спинами людей. Лили смотрит в окно, и я почти уверен, что она чувствует чей-то взгляд. Но не оборачивается.

Мы доезжаем до Сумеречного квартала, где узкие улицы петляют между облезлыми домами. Она входит в лавку антиквара, и я понимаю: Лили ищет редкие картины. Она смотрит на них и вдохновляется, а я смотрю на нее… и возбуждаюсь.

А в воскресенье она остается дома. Занавески чуть раздвинуты, и я часами стою напротив, наблюдая за ее мелькающим силуэтом в окне первого этажа квартиры. Она готовит, перебирает книги, пишет что-то. Потом начинает переодеваться, и я замираю. Лили раздевается до нижнего белья. Белые трусики мягко обрамляют ее ягодицы. Я облизываю губы.

Чертовы мысли. Я начинаю представлять, как сжимаю ее попу, как глажу ее нежное тело, как она стонет от моих ласк, как я кусаю ее, и на этом месте остаются красные следы, как вхожу в нее, ощущая ее тепло.

Черт. Черт. Черт. Снова нервный тик.

Я должен с ней встретиться. Если я не исполню свои темные желания, моя болезнь поглотит меня сполна. Это счетчики, которые щелкают в голове, пока я пытаюсь удержать себя в пределах приличий.

Синдром Туретта преследует меня с детства. Он не только кара, но и клеймо, которое отец превращал в плеть.

Мой отец Вильям Дезмонд – старший. Богатый магнат в мире искусства, человек, чье имя знают галереи всей страны. Он привык контролировать все: художников, коллекции, сделки. Но у него был один позорный изъян – я.

Он ненавидит мой синдром. Каждый непроизвольный вздрагивающий жест превращает его лицо в маску ледяного презрения. В детстве он бил меня – не за то, что я делал, а за то, чего не мог перестать делать. За каждое вырвавшееся «черт», за каждое дергание подбородка. Я падал, но не плакал – потому что плач только усиливал его ярость.

Я долго позволял ему ломать себя. Сжимался в углу, терпел, ждал, пока его злость не утихнет, пока в бокале не закончится виски. Я думал, что обязан носить этот крест молча.

Но все меняется. Я больше не мальчик, которого он может ломать. Когда его рука снова поднимается, я хватаю ее. Сжимаю до хруста пальцев. В его глазах мелькает страх.

Я отталкиваю его. Он пошатывается, впервые теряет равновесие. А потом захлебывается собственной кровью, когда я избиваю его до потери сознания. Меня останавливает мать.

Эта чертова шлюха, которая изменяла своему мужу с кем попало, выгоняет меня из дома.

Я собираю вещи и переезжаю в Серемор – туда, где впервые встречаю мою Лилит.

Дьяволенка, который каждый чертов день искушает меня своим присутствием.

После той ночи внутри меня что-то переламывается. Не синдром, не тики – они остаются, я знаю, что они будут со мной до конца. Но страх исчезает. Тот липкий удушающий страх мальчишки, который прячется от тени собственного отца, – умирает.

Теперь я понимаю: я способен сам решать, куда направлять свою силу.

И именно тогда мои мысли окончательно сосредотачиваются на Лили.

Она антипод всему, что представлял собой мой отец.

Он – холодный, жестокий, вечно недовольный, влюбленный в искусство, как в гребаную любовницу.

Она – теплая, живая. Умеет замечать красоту там, где другие видят только серую массу.

Я смотрю на Лили и понимаю: в ней нет места кнуту, удару или власти.

Лили не знает, что такое плеть. Не знает, что такое ненависть отца к сыну за то, что тот родился неидеальным. И именно это делает ее моей целью. Моим светом. Моей противоположностью.

Я ищу возможность быть рядом, касаться ее, слышать ее дыхание, направлять ее шаги так же, как я научился управлять своим страхом.

Лили становится моим новым ритуалом, моей тихой одержимостью, моим лекарством.

Если раньше я был марионеткой своего отца, теперь я сам держу нити.

Лили не знает, что уже запуталась в них, но это лишь вопрос времени.

Потому что там, где отец хотел сделать из меня бездушный трофей, Лили должна стать моим спасением. И возможно, моей жертвой.

Я уже знаю ее маршруты, время выхода из дома, даже привычку задерживаться у книжной лавки дольше, чем нужно. Она идет по узкой улице, задумавшись, и я замечаю, как к перекрестку вылетает машина. Водитель даже не смотрит по сторонам.

Лили делает шаг вперед, и у меня не остается времени на раздумья.

Я срываюсь вперед, хватаю ее за руку и рывком тяну к себе.

Машина проносится так близко, что ветер хлещет по лицу. Я чувствую, как тик приближается, пытаюсь подавить его. Но ничего не выходит. Снова дергаю подбородком.

Лили вскрикивает и вцепляется в мою рубашку. Ее глаза распахнуты от шока.

– Осторожнее, – говорю я, чувствуя, как соблазнительно бьется ее крохотное сердце. – Ты чуть не попала под колеса.

Она смотрит на меня с благодарностью и смятением, пытаясь подобрать слова. На щеках появляется румянец.

В этот миг я впервые говорю с ней вслух, а не в мыслях. И понимаю, что мой подбородок больше не дергается. Тик не обходится одним подергиванием. Он просто… исчез. Потому что я рядом с ней. Она касается меня.

– Спасибо, – неловко говорит Лили.

Ее голос, ее взгляд… они куда соблазнительнее, чем я мог представить.

Позже все само складывается.

В первый же день в колледже искусств я замечаю ее снова. Лили сидит у окна, разложив перед собой альбом и карандаши.

Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В ее глазах вспыхивает узнавание.

– Это ты… – тихо произносит она, боится ошибиться. – Тот, кто тогда спас меня.

Я лишь усмехаюсь, делая вид, что это случайность. Хотя на самом деле все уже подстроено.

Спасибо моему никудышному отцу, хоть чему-то он меня научил в искусстве.

С этого момента у меня есть законный повод быть рядом. Открыто наблюдать за ней. Постепенно вплетаться в ее мир, становиться частью ее дней.

В колледже Лили всегда садится ближе к окну – солнечный свет мягко ложится на ее лицо. И я, выбирая место, «случайно» оказываюсь неподалеку.

Первый разговор происходит именно так, как я и хочу: она роняет карандаш, я успеваю поднять его прежде, чем он скатится под чью-то ногу, и протягиваю Лили.

– Спасибо, – говорит она, и ее голос звучит так звонко, что я едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее.

Я лишь киваю, стараясь, чтобы улыбка не выглядела хищной. Приходится изображать из себя милого и славного парня, скрывая то, что на самом деле бурлит под кожей.

Через неделю снова «совпадение». Она ищет нужный альбом в библиотеке и не может найти. Я уже знаю, где он стоит: пришел раньше и запомнил каждую полку.

Я снимаю альбом и вручаю ей, снова «случайно» оказываясь рядом.

– Снова ты? – удивленно улыбается Лили. В ее глазах мелькает радость. – Кажется, ты всегда появляешься в нужный момент.

– Возможно, везение, – отвечаю я спокойно, хотя внутри уже полыхает огонь.

– Как тебя зовут? Какая специальность? – Она делает первый шаг к знакомству.

– Рейз Дезмонд. Искусствоведение. – Я подаю руку, натягивая поверх лица фальшивую доброжелательную улыбку.

Мне нравится эта игра в славного парня, но я чувствую, что долго так не выдержу. Рано или поздно я все равно раскрою ей свою сущность. Даже голос приходится делать чуть выше, чем обычно.

– Лили Деверро. Изобразительное искусство. – Она пожимает мою руку.

Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Успокойся. Много людей вокруг, у них возникнут вопросы, если я начну трахать ее прямо здесь.

Мы начинаем обмениваться короткими фразами – то на переменах, то в коридоре, то между парами.

Я не говорю много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы ее воображение достраивало недостающие детали. Она начинает привыкать ко мне, хотя поначалу держит дистанцию.

Я вижу, как ее настороженность медленно тает. Лили принимает меня за случайность судьбы, за того, кто просто оказывается рядом в нужный момент. Она считает меня своим спасителем, но самом деле я стану ее разрушителем.

С каждым днем ее доверие становится для меня наркотиком.

Чем больше она позволяет мне быть рядом, тем отчетливее я понимаю: отныне она принадлежит мне.

Я сижу за столом в аудитории, делая вид, что занят эскизом, когда вдруг слышу ее голос:

– Рейз… можно?

Я поднимаю взгляд. Лили стоит рядом, держит альбом в руках. Ее пальцы нервно теребят край страницы, а на лице то самое выражение, которое я уже полюбил, – легкая растерянность, смешанная с ожиданием.

– У меня не получается… – Она разворачивает альбом. На листе – набросок фигуры, но линии слишком жесткие и неестественные. – Что-то не так. Но я не могу понять что.

Я наклоняюсь, позволяя себе задержать взгляд не столько на рисунке, сколько на ее руках, на шее, на пряди волос, выбившейся из пучка.

Медленно провожу пальцем по линии в альбоме, как будто касаюсь ее кожи.

– Вот здесь. Слишком прямой изгиб. Нужно мягче. Попробуй вести рукой так, как если бы ты касалась кожи живого человека, а не бумаги.

Она внимательно слушает, кивает и делает штрих. Ее движения становятся увереннее, а глаза загораются блеском.

– Вот! – восклицает она. – Ты прав. Спасибо.

В этот момент Лили впервые садится рядом сама, хотя в аудитории мест достаточно. Она поворачивается ко мне плечом, и я чувствую запах ее духов – пионы. На секунду позволяю себе слабость: вдыхаю этот аромат глубже, закатываю глаза от наслаждения, пока она не видит.

С этого дня все начинает меняться.

Она чаще обращается ко мне за советом – спрашивает то о материалах, то о композиции. А я всегда знаю ответ, потому что готовлюсь заранее. Читаю то, что может пригодиться именно ей, пробую техники, которые могли бы ее заинтересовать. Я создаю иллюзию случайности, тщательно выстраивая каждое совпадение.

Теперь она сама ищет меня. Ее взгляд блуждает по аудитории, пока не находит мое место. Ее шаги замедляются, если я иду рядом. И она даже не догадывается, что ее доверие для меня – это топливо для тьмы, которая живет во мне с детства.

Однажды Лили подходит ко мне после лекции, когда аудитория уже почти пустая. На ее лице – легкое колебание перед тем, как сказать что-то важное, которое я научился читать мгновенно.

– Рейз… – произносит она, пробуя мое имя на вкус. – Слушай, я думала… Может, ты пойдешь со мной в парк? Там выставка скульптур. Я хотела посмотреть, но одной как-то скучновато.

Скучно. Она даже не представляет, какое удовольствие доставляют мне эти слова. Значит, рядом со мной ей уже комфортно.

Я делаю вид, что обдумываю, хотя внутри все полыхает.

– Конечно, – отвечаю я спокойно.

Парк залит мягким светом. Скульптуры выстроились вдоль дорожек: каменные фигуры, бронзовые силуэты, абстрактные конструкции.

Лили идет впереди, ее глаза сияют. Она рассматривает каждую деталь с восторгом, наклоняется и улыбается.

– Посмотри, – говорит она, указывая на статую женщины с распростертыми руками. – Она… словно защищает весь мир. Вот это сила.

Я не смотрю на скульптуру. Я смотрю на Лили. На то, как искусство отражается в ее лице, как оно проходит через нее, оживая.

– А что думаешь ты? – спрашивает Лили.

Я не отвожу взгляда.

– Думаю, что сила – не в камне, – говорю я. – Сила в том, кто смотрит.

Лили замирает – видимо, мои слова задевают ее глубже, чем она ожидала.

Мы обходим весь парк. Лили смеется, рассказывает истории: о книгах, о снах, о том, что ее вдохновляет. А я слушаю. Впитываю каждую интонацию, каждый жест, откладываю их в памяти, как драгоценные экспонаты в своей личной коллекции.

Когда солнце клонится к закату, она вдруг говорит:

– Мне приятно, что ты провел со мной время. С тобой… спокойно.

Спокойно.

Слово, которого я не знал в доме отца. Слово, ставшее моей новой одержимостью.

Мне тоже с тобой спокойно, Лили.

За время, проведенное с тобой, мой тик не проявлялся, и я мог вздохнуть с облегчением.

Но однажды, после пар, в колледже появляется мой отец. Между нами вспыхивает ссора. Он пытается уговорить меня вернуться домой, сует в руки свою безлимитную карту.

Но мне она не нужна.

Я зарабатываю достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать. Мои акции взлетают, капитал растет, я могу распоряжаться своими деньгами по-своему.

Я специально играю, давлю на отца, провоцирую его, хочу, чтобы он сорвался и поднял на меня руку. И он это делает. Я делаю так, чтобы Лили увидела; точнее, я хочу, чтобы она увидела. Хочу, чтобы она пожалела меня. Жалость – идеальный инструмент для манипуляции.

Отец уходит, а у меня начинается тик, потому что внутри что-то требует выхода. Тьма толкает, орет в меня, требует крови, и я отказываю ей в удовлетворении.

И тут Лили бросается ко мне и обнимает. Мне приходится сдерживать всех своих демонов, чтобы не наброситься на нее. Я вдыхаю запах ее волос, слушаю, как бьется ее сердце под ладонью, и на мгновение что-то во мне замолкает. Зубы сжаты, я впитываю ее тепло и чувствую, как тик постепенно сдает позиции. В ее объятиях я и спасен, и наказан.

С этого дня между нами что-то крепнет, но все остается в рамках дружбы: совместные пары, долгие разговоры над эскизами, прогулки после занятий. Она смеется со мной, делится мелкими тревогами, и в этой простоте вся моя маленькая победа.

Она знакомит меня со своими подругами. Они другие – громкие, уверенные, с модными прическами и легкой насмешкой в голосе. Говорят быстро, обсуждают парней, ловят взгляды. Лили, с ее тихой наблюдательностью, выделяется среди них.

Они ко мне холодны; это видно, и, честно говоря, мне все равно. Им не нравится, что я всегда рядом с Лили, что часто увожу ее в сторону, что в моих глазах слишком много того, чего они не понимают. Я запоминаю их имена не ради дружбы, а ради нее.

Мне наплевать на их неприязнь. Меня интересует только Лили, мой маленький дьяволенок, как я называю ее про себя.

Проходит два года. Мы учимся вместе, делим одну аудиторию и похожие амбиции. Она тайно устраивается натурщицей – ночные сеансы в небольшом клубе, где художники ищут живую модель. Она рассказывает об этом только мне; наверное, потому что считает меня союзником, тем, кто не станет судить. Я забираю ее с поздних занятий на машине – не ради роли «хорошего друга», а потому что действительно беспокоюсь. И я снова начинаю испытывать огонь ревности в груди. Тик парализует, когда я вижу, как десятки глаз смотрят на нее.

Эта откровенность, словно распахнутая дверь. В моих темных мыслях зарождается план. Я вижу: она готова столкнуться с моей природой – узнать мою тьму и, может быть, принять ее. А может, и отвергнуть.

И это – возможность. Не просто быть рядом, а проникнуть глубже, медленно и окончательно.

Я выстраиваю все так, чтобы мой настоящий облик открылся ей не внезапным шоком, а как неизбежный финал. Хотя, возможно, без шока все же не обойдется.

Я знаю свои пределы. Знаю свои желания. Теперь остается лишь соединить их воедино – осторожно, как Скульптор вылепляет изгиб, заставляя холодную материю ожить.

Утро. Я собираюсь в колледж. До полудня – пары, а после мы с девчонками поедем наряжать поместье для вечеринки. Меня передергивает каждый раз, когда вспоминаю Скульптора и его жуткий дом. Я открываю дверь своей квартиры, сердце ухает вниз. На пороге стоит огромный букет пионов красного, почти кровавого цвета, обвитый темной атласной лентой.

Сверху, аккуратно вложенная между стеблей, лежит записка:

«Эти цветы напоминают мне тебя. Скульптор».

Я замираю. Мысли путаются, пол под ногами плывет.

Сжимаю бумагу в руках. Неужели это он? Мой лучший друг, с которым мы делили радости и страхи студенческой жизни? Тот, кто всегда был рядом, когда мне нужно было надежное плечо?

Нет. Это невозможно. Рейз не способен на такое.

Я отталкиваю мысль, как горячий уголь, и мотаю головой. С трудом заношу тяжелый букет в дом. Дрожащими пальцами достаю телефон и набираю его номер. Гудки тянутся один за другим. Рейз не отвечает.

– Возьми же трубку… – шепчу я, чувствуя, как внутри зарождается тревога, будто чья-то тяжелая ладонь ложится прямо на грудь.

Экран мигает, вызов сбрасывается сам. Я стою посреди квартиры с огромным кричащим букетом, и в голове пульсирует только одно:

«Если это действительно Рейз – значит, я никогда его не знала по-настоящему».

Пары тянутся мучительно долго. Слова преподавателей сливаются в гулкий поток, похожий на молитву на чужом языке. Для всех это обычный день, но для меня – это пытка. На фоне тревоги и неразрешенных вопросов каждая минута кажется вечностью.

Голова пухнет от мыслей: почему инициалы совпадают именно с его именем? Почему Рейз не отвечает? Эти вопросы режут сознание, лишая меня покоя.

Я так увлекаюсь внутренней борьбой, что не замечаю, как пропускаю любимую лекцию по скульптуре – ту, ради которой обычно встаю рано утром с особым трепетом, готовая ловить каждое слово. Но теперь внутри пустота. Мысли о букете, записке и Рейзе вытесняют все, что раньше имело значение.

Мои пальцы сами начинают чертить в блокноте линии и нервные, рваные штрихи.

Рори почти сразу улавливает перемену в моем настроении.

– Лили, ты сама не своя, – тихо говорит она, наклоняясь ближе. – Расскажи уже, что происходит.

Я мну пальцы, не зная, что сказать. Внутри вспыхивает паника: говорить или промолчать? Я не хочу делиться всей правдой – слишком многое в этой истории звучит безумно. Но молчать вечно тоже не могу.

– Я… поссорилась с Рейзом, – выдыхаю я.

Рори прищуривается.

– Он тебе нравится? – Ее вопрос застает меня врасплох.

Я никогда не рассматривала Рейза в романтическом плане. Для меня он всегда был другом, опорой, странным, но надежным спутником. Я привыкла к его молчаливому вниманию, к тому, что он появляется вовремя и исчезает, когда мне нужно пространство. Но как только Рори произносит этот вопрос, внутри что-то дрожит.

Нравится?

Я не знаю. Или не хочу знать.

– Я… не уверена, – говорю я, глядя в сторону.

Рори поднимает бровь и довольно улыбается.

– Я знала, что между вами что-то происходит.

А я вдруг чувствую сомнение, которое расползается внутри меня, как чернила по воде.

После всего, что случилось, я уже не могу смотреть на нашу дружбу как раньше. Мысли, словно ядовитые стрелы, пронзают сознание: а если Рейз действительно Скульптор? Тогда все странные детали, на которые я раньше закрывала глаза, обретают пугающий смысл.

От этого хочется спрятаться, вычеркнуть из памяти, стереть те куски прошлого, где мое сердце глупо замирало.

Дружба… может ли она выжить после такого? Вряд ли. Я ловлю себя на том, что краснею, едва вспомнив последние события.

На телефон приходит уведомление. Я незамедлительно открываю его, ожидая, что это Рейз. Надеюсь, что увижу от него какое-нибудь нелепое объяснение. Но нет. Ожидание разбивается об реальность. Там адрес поместья.

От незнакомого номера. От Скульптора. Или…

И вдруг понимаю с неприятным трепетом: мне нравится думать о нем. Мысли о Рейзе теперь неизбежно переплетаются с образом Скульптора. Я замираю от этой параллели, потому что в ней есть что-то опасно притягательное.

Наверное, я схожу с ума.

Иначе как объяснить, что сердце бьется чаще при одной мысли о человеке, который может разрушить мою жизнь, который оставил кровавый след в душе?

Безумие. Чистой воды безумие.

Находить привлекательным того, кто способен уничтожить меня, – это все равно что тянуться к пламени, зная, что оно обожжет. Но я все равно тянусь, чтобы согреться.

После обеда мы с Эвой, Рори и еще парой ребят едем в супермаркет – закупаться к Хэллоуину. Дорога туда кажется маленьким праздником: осень в самом разгаре, листья горят золотом и багрянцем, кружатся вихрями и ложатся под ноги. Воздух зовет к веселью и беззаботности.

Внутри магазина настроение только улучшается. Мы с Эвой и Рори дурачимся, будто снова стали детьми: катаем друг друга в тележках, визжим от смеха, примеряем нелепые шляпы с блестками и очки в форме тыкв. Кто-то распыляет пробник духов прямо в нашу сторону, мы кашляем, смеемся, и громкий хохот заставляет покупателей оборачиваться.

Охранник, хмурый мужчина лет сорока, уже в третий раз делает нам замечание, но мы только хихикаем в ответ.

Кажется, я отвлекаюсь, забываю о проблемах, но где-то внутри все равно остается пустота. Даже среди этого веселья я чувствую легкую отстраненность. Мои мысли не здесь.

Нагруженные пакетами и коробками, мы наконец добираемся до поместья, где будет вечеринка. Машина останавливается перед коваными воротами, и, когда они раскрываются, ребята дружно ахают. Перед нами возвышается особняк – величественный, темный, с резными окнами и башнями. На миг мне кажется, что мы попали в фильм ужасов, где веселье оборачивается кошмаром.

Но меня эта красота не удивляет, а страшит, потому что это место связано не с самыми приятными воспоминаниями.

– Лили, а он правда отдал в аренду этот особняк бесплатно? – вполголоса спрашивает Эва, вытаскивая из багажника коробку с гирляндами и бумажными черепами.

Я опускаю глаза и едва заметно улыбаюсь, но голос все равно звучит хрипло:

– Кто сказал, что бесплатно? Я уже оплатила.

Речь, конечно, не о деньгах. Моя плата совсем иная – собственное спокойствие, которое давно треснуло, и тяжелый осадок, что остается после каждой встречи с ним.

Я быстро перехватываю коробку из рук Эвы и направляюсь к высоким дверям, стараясь уйти вперед, пока она не начала расспрашивать дальше.

Внутри нас встречает прохлада и тишина. Старые колонны тянутся к потолку, а деревянный пол под ногами тихо поскрипывает при каждом шаге. Но теперь помещение выглядит иначе: не залитое лунным серебром, как в моих воспоминаниях, а наполненное мягким солнечным светом, пробивающимся сквозь высокие окна.

Из-за этого мраморные стены кажутся теплее, а длинные коридоры – менее зловещими. Солнечные блики ложатся на узоры лепнины, превращая их в золотую вязь. И особняк, который недавно выглядел мрачным и чужим, теперь оживает, ожидая, когда его наполнят музыкой, смехом и огнями гирлянд.

Ребята быстро делятся на команды и принимаются за дело. Коробки распаковываются одна за другой, по полу катятся ленты и шары, воздух наполняется запахом пластика, пыли и свежей краски от реквизита.

Первый этаж решаем превратить в танцпол. Просторный зал с колоннами подходит идеально: гирлянды из черно-оранжевых огней тянутся вдоль потолка, стены украшаем тканью с паутиной и раскидываем черепа по полу. Уже можно представить, как вечером здесь загремят басы и сотни тел сольются в ритме.

На втором этаже мы устраиваем зону отдыха. Длинные коридоры оформляем в мрачных тонах: тусклый свет, искусственные свечи, тени, пляшущие по стенам. Там ставим столы с закусками, напитками, барную стойку для тех, кто захочет просто сидеть и наблюдать за безумием внизу. С балконов, выходящих на зал, открывается отличный вид, а в углу монтируют диджейскую кабину.

Третий этаж превращаем в «этаж страха». Мы расставляем старые манекены с уродливыми масками, ставим пугала в натуральную величину и даже подвешиваем механических кукол, которые срабатывают от движения. Коридоры затягивает искусственный туман, и пройти по ним без дрожи просто невозможно.

А вот четвертый этаж остается нетронутым. Там старые комнаты с массивными дверями, запертыми на ржавые замки. Никто не решается проверить, что за ними. Мы оставляем этот уровень в покое, работы и так хватает.

– Вот увидите, – говорит один из ребят, расставляя тыквы с подсветкой, – это будет вечеринка года.

Смех и шум разносятся по залам, оживляя мертвое пространство особняка. Мы заканчиваем украшение зала и выходим из особняка, предвкушая завтрашний вечер.

Я стою у ворот с коробкой оставшихся черепов, дожидаясь подруг. Наблюдаю, как свет гирлянд отражается в окнах, и на мгновение позволяю себе расслабиться. Но вдруг замечаю движение.

Мне кажется, что на четвертом этаже мелькает тень. Всего на секунду.

Я замираю. Может, мне просто кажется. Но сердце все равно начинает биться быстрее.

Сердце ухает. Это он.

Я никому ничего не говорю. Просто ставлю коробку на землю и, стараясь не привлекать внимания, направляюсь к лестнице.

Четвертый этаж встречает меня тишиной. Воздух здесь пыльный, пропитанный запахом старого дерева и сырости. Двери все так же заперты. Длинный коридор тянется вперед, освещенный лишь тусклым светом, пробивающимся сквозь закатные окна.

– Есть тут кто? – шепчу я, затаив дыхание.

Ответа нет. Только тишина и едва слышный скрип досок где-то в глубине.

Я прохожу вдоль ряда дверей, дотрагиваюсь до холодных ручек. Все закрыты. В голове крутится только одно: если это он… если это Скульптор… я должна его увидеть. Должна спросить почему.

Но этаж пуст.

Разочарование смешивается со страхом. Я прижимаю ладонь к груди и чувствую, как сердце колотится в бешеном ритме.

Скульптора здесь нет. Или он не хочет, чтобы я его увидела.

– Лили, – вдруг раздается голос.

Я вздрагиваю так, что сердце замирает на секунду. Резко оборачиваюсь, передо мной стоит Рори, держа в руках телефон с включенным фонариком.

– Ты меня напугала… – выдыхаю я.

– Что ты тут делаешь? – прищуривается она, подходя ближе.

Я мгновенно придумываю оправдание, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Я… услышала шум и решила проверить. Подумала, может, кто-то поднялся наверх.

Рори кивает, но ее взгляд слишком подозрительный.

– Аналогичная ситуация, – спокойно говорит она. – Я тоже слышала звуки. Дом старый, может, скрип полов или ветер.

Она направляет луч фонарика вдоль дверей, проверяя, правда ли все спокойно.

– Пойдем, нас уже ждут. – Рори говорит мягче, возвращая меня в реальность.

Я киваю и иду рядом с ней. Скоро мы выходим из особняка. Все готово: декорации, закуски, гирлянды.

Праздник обещает быть грандиозным.

А я все еще чувствую чье-то невидимое присутствие, словно он все это время стоял там, за одной из дверей.

Тем же вечером я решаю сесть за картину. Кажется, единственный способ избавиться от навязчивых мыслей – вылить их на бумагу, спрятать в красках.

Кисть скользит по холсту почти сама собой. Сначала линии выходят неуверенными, я боюсь признаться себе, что именно рисую. Но постепенно из мазков проступают очертания: маска Скульптора, его силуэт, что живет в моем воображении уже несколько дней подряд.

Картина оживает, и с каждым новым штрихом я чувствую, как приближаюсь к чему-то запретному. Я не понимаю, зачем делаю это. Ведь рисунок выходит мрачным, пугающим и отталкивающим. Но именно это и нужно. Это вдохновляет меня. Тьма. Меня вдохновляет тьма. Она манит меня своими черными окровавленными щупальцами, захватывает разум и заставляет подчиниться. И я беспрекословно отдаюсь ей.

Откидываюсь на спинку стула и смотрю на полотно. На меня глядит он. Скульптор. И вдруг я ловлю себя на том, что хочу прикоснуться к нему по-настоящему. Не к краскам, не к холодной поверхности холста, а к нему – тому, кого он олицетворяет.

Медленно тяну руку и провожу пальцем по еще влажной краске, по его маске. Линии, выведенные моей же рукой, кажутся живыми, будто под ними скрывается дыхание. Я задерживаю прикосновение чуть дольше, чем нужно, и сердце предательски сжимается.

Мысль, от которой я все это время бегу, накрывает внезапно и полностью: я скучаю по нему. Безумно. Не просто тревожусь или боюсь, а именно скучаю. Меня тянет к его загадочности, к этой опасной тьме, пробуждающей во мне что-то новое, непривычное и острое.

И пусть это звучит безумием, но я чувствую: между нами есть что-то, определение которому не найти даже в словаре.

Я ложусь на кровать и почти сразу засыпаю, даже не прикрыв холст тканью. Краски все еще пахнут свежестью, а силуэт на полотне словно наблюдает сквозь полумрак комнаты.

Во сне Скульптор приходит в своей маске, окутанный тьмой. Он тянет ко мне руку, и я, дрожа, тянусь ему навстречу. В его присутствии я не чувствую страха, только странное сладкое волнение, душу обжигает огонь, от которого невозможно отказаться.

Но вдруг картинка дрожит, будто старый фильм дает сбой. Маска расплывается, контуры исчезают, и передо мной уже не Скульптор, а… Рейз. Его глаза смотрят прямо в мои.

Сердце начинает биться быстрее. Сон путает мои чувства. Почему именно он, мой лучший друг, появляется на месте Скульптор? Мой разум достраивает догадки.

Я хочу отвернуться, но не могу. Рейз едва заметно улыбается. Тянусь к нему, как раньше. Но теперь я уже не понимаю, кто стоит передо мной.

Я просыпаюсь от едва ощутимого прикосновения. Легкая дрожь пробегает по коже – кто-то осторожно проводит пальцами по моей щеке. Резко распахиваю глаза и на миг думаю, что все еще сплю: в полумраке комнаты сидит он. Мой мучитель. Мой кошмар. Моя тьма. Он рядом, прямо на краю моей кровати, наклонившись так близко, что я различаю каждую деталь его маски.

Он молчит, просто смотрит. Я не кричу и не отшатываюсь. Лишь слегка вздрагиваю, чувствую, как сердце болезненно толкается в груди, но ужаса нет. Есть что-то другое. Более опасное.

Мои пальцы дрожат, но я, к своему удивлению, тянусь к нему. Хочу понять, не иллюзия ли это. Маска холодная на ощупь, и от этого прикосновения по телу проходит волна тока. Я не успеваю осознать, что делаю, – просто приподнимаюсь и касаюсь его губ.

Поцелуй вырывается сам. И в тот миг я понимаю: это желание было слишком сильным, чтобы сдерживать его дальше.

Он не двигается, не отстраняется, а наоборот. Его губы отвечают жестко и требовательно, словно он хочет вырвать из меня саму душу. Я не успеваю вдохнуть, его крепкие руки смыкаются на моем лице. Этот поцелуй горит болью и предательством. Его дыхание жжет, его близость душит, и все же я не могу оттолкнуть его. Вернее, не хочу.

Он целует меня, ненавидя за то, что я заставляю его чувствовать. А я отвечаю, потому что не в силах бороться с этим проклятым притяжением. Наши губы сталкиваются, зубы царапают, языки переплетаются в безумном, яростном танце.

Но в голове, сквозь дурман страсти, бьется одна-единственная, убивающая мысль. Этого не может быть.

Мое сердце вырывается наружу, а к горлу подступает тяжелый удушливый ком. Это ошибка. Чудовищная, сюрреалистичная ошибка. Человек, который был моей единственной опорой, и монстр, превративший мою жизнь в ад, – не могут быть одним лицом. Мой разум отказывается это принимать. Он просто не может.

Скульптор чувствует влагу под своими пальцами. Мои слезы.

Он медленно отстраняется, но не отпускает. Его ладонь мягко скользит по моей щеке, стирая мокрые следы.

– Не плачь, дьяволенок. – Его голос звучит неожиданно мягко.

Этот голос. Пазл складывается с тошнотворным щелчком, уничтожая последнюю надежду.

Я всхлипываю, распахиваю глаза, впиваясь в его лицо взглядом утопающего. Внутри все ломается с хрустом, голос дрожит, как натянутая до предела струна:

– Где мой друг? – шепчу я.

Он замирает. Его молчание говорит громче любых криков.

– Его больше нет. – Слова обрушиваются на меня, как черная краска на белоснежно чистый холст.

Мир вокруг меня кренится и падает в бездну.

Скульптор встает с кровати, отворачиваясь, и направляется к двери, словно наш разговор окончен. Словно он не вырвал мне сердце только что.

– Нет… нет, нет, нет! – Я срываюсь, паника захлестывает меня ледяной волной. Слезы хлещут из глаз, застилая обзор.

Я вскакиваю, путаясь в простынях, тянусь к нему, как безумная. Мне нужно, чтобы он опроверг это. Пусть соврет. Пусть рассмеется и скажет, что это жестокая шутка. Я поверю любой лжи, только не этой правде.

– Куда ты идешь? – кричу я, захлебываясь рыданиями. – Скажи, что ты не он! Обернись и скажи мне это в лицо! Скажи, что это неправда! Прошу, скажи! – Мой голос разрывает комнату, цепляется за стены и срывается в пустоту. – Соври мне, пожалуйста!

Я бросаюсь за ним, желая схватить за руку, заставить посмотреть на меня, но дверь захлопывается прямо перед моим носом.

Щелчок замка. Скульптор запер дверь. Он отрезал меня от себя.

– Открой дверь! – Я колочу по ней кулаками, ладонями, потом ногами, не чувствуя боли. – Открой эту чертову дверь! Кто бы ты ни был!

Но ответа нет. Только тишина, в которой эхом отдается мое разбитое доверие.

– Ты больной! Слышишь?! Психопат! – Крик переходит в визг. – Ты сломал мою жизнь! Опозорил меня! Ты все это время был рядом… Ты смотрел, как я плачу?! Доволен?! Тебе ведь радостно, когда я страдаю?!

Я сползаю по гладкому дереву, царапая его ногтями.

– Какая же я глупая… – шепчу я, давясь слезами. – Какая же я идиотка, что верила тебе. Ублюдок! Я ненавижу тебя! Будь ты проклят!

Я выкрикиваю это в пустоту, но комната глотает мои слова.

Силы покидают меня. Я сползаю вниз по холодной двери, обхватываю колени руками и съеживаюсь в комок. Плачу. Плачу от невыносимой боли предательства. Плачу, пока не остается воздуха, пока весь мир не растворяется в моих рыданиях, оставляя меня наедине с осколками моего разрушенного мира.

Я провожу утро в кровати, уткнувшись лицом в подушку. Сил нет ни на что. Все внутри выжжено после его слов… после этого поцелуя. На губах до сих пор стоит вкус предательства, и от этого сердце сжимается все сильнее.

В какой-то момент я не выдерживаю. Резко поднимаюсь, подхожу к мольберту. Холст с маской Скульптора смотрит на меня пустыми глазницами и насмехается. Я вцепляюсь в края полотна, срываю его и рву в клочья. Лоскуты падают на пол. Вместе с ними оседает и все, что было внутри: горечь, злость, пустота.

Я включаю телефон – и чуть не роняю его. Экран вспыхивает десятками уведомлений. Сообщения от Эвы, Рори, даже от сокурсников. Бегло пролистываю. Девчонки спорят, в чем идти сегодня на Хэллоуин. И вдруг одно сообщение выбивается из всех остальных. От Алистера:

«У меня есть новость. Нужно встретиться».

Сердце замирает. Может, хоть теперь появится какая-то ясность. Не раздумывая, я быстро набираю ответ – место и время.

Собираюсь наспех, хватаю заранее подготовленную сумочку с деньгами, почти вылетаю из квартиры и сажусь в такси. Мне нужно ухватиться за эту возможность. Может, Алистер наконец расскажет правду. Может, развеет эти мучительные сомнения о Рейзе, которые сводят с ума.

По дороге я несколько раз пытаюсь позвонить другу. Долгие гудки давят на виски. Но он не отвечает. В конце концов включается автоответчик, который предлагает оставить сообщение. Я оставляю одно. Потом второе. Прошу его перезвонить. Умоляю.

Такси довозит меня до центра Серемора. Останавливаемся у небольшого кафе с витражными окнами. Я расплачиваюсь, натягиваю капюшон и выхожу. Воздух холодный, в небе гремит гром, и дождь хлещет по асфальту, образуя огромные лужи. Внутри кафе светло и тепло, я сразу вижу Алистера. Он сидит у окна с газетой и чашкой кофе. Я не вижу бинты, возможно, повязка скрыта за рубашкой. А это значит, что он идет на поправку, и это не может не радовать.

– Ты вовремя, – говорит детектив, кивая на стул.

Я сажусь напротив и заказываю черный кофе. Алистер выглядит уставшим, но довольным собой. Он отодвигает газету в сторону, наклоняется ко мне и понижает голос:

– Я выяснил про карту, которой оплачен сеанс в тату-салоне. Она принадлежит семейству Дезмондов. Знаешь, это та порода людей, у которых денег больше, чем совести. Старая династия, меценаты… Их бизнес в искусстве уходит корнями чуть ли не в средние века. Карты такого уровня выдают только членам «ближнего круга».

Он делает паузу, и на его губах появляется кривая ироничная усмешка.

– Видимо, у кого-то из элиты очень специфические хобби. Или, что более вероятно, карту украли. Хотя я бы не удивился, если бы выяснилось, что какой-нибудь скучающий наследник решил поиграть в плохиша. Богатые детки часто сходят с ума от вседозволенности.

Надежда во мне рушится в одно мгновение. Алистер, сам того не ведая, бьет в самую цель. Его шутка про наследника оказывается страшной правдой.

– Это ваша оплата, Алистер. – Я дрожащими руками достаю из сумки конверт. – Спасибо вам большое за проделанную работу.

Он хмурится, замечая, как побелело мое лицо.

– Эй, ты чего? Я думал, ты обрадуешься зацепке.

– Я знаю, – шепчу я, и голос ломается. – Я знаю, чья это карта.

– Знаешь? – Он недоверчиво приподнимает бровь. – И кто же этот счастливчик?

– Вильям Дезмонд – инициалы на карте, – говорю я, глядя в черный кофе. – Это отец Рейза.

Алистер замирает. Вся его ирония мгновенно испаряется. Он смотрит на меня с неподдельным шоком, и я вижу, как в его глазах детектив сменяет обычного человека, осознавшего масштаб катастрофы.

– Погоди… – Он медленно откидывается на спинку стула, проводя рукой по волосам. – Хочешь сказать, что Скульптор, психопат, который тебя преследует… это твой друг? Тот самый парень, с которым ты постоянно ходишь?

Я осторожно киваю, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Черт возьми! – тихо выдыхает Алистер. – Ты знала?

– Я подозревала, – признаюсь я, опуская глаза, – но надеялась… молилась, что карту просто украли, и Рейз тут ни при чем. Что это совпадение.

– Совпадений такого уровня не бывает, Лили. – Алистер складывает руки на груди, его лицо становится серьезным. – Если это он… то ты в огромной опасности. Он все это время был рядом. Он знал о каждом нашем шаге. Черт, он играл с нами!

Алистер подается вперед, в его голосе звучит тревога:

– Нужно быть осторожными. Если он поймет, что мы знаем…

– Я сделаю это сегодня. Сорву с него маску, – перебиваю я твердо, хотя внутри все дрожит. – Я должна знать наверняка.

– Это безумие, – качает головой Алистер. – А если он не выйдет?

– Я заставлю его выйти, – говорю я, поднимая на детектива взгляд. – У меня нет выбора. Я больше не буду жертвой.

Королева Эва: «Лили, ты где? Мы приготовили костюмы. Обалдеешь, когда увидишь *хитрый смайлик*».

АвРори: «Мы будем ждать тебя у меня! Приходи! А не то мы сами тебя найдем *смайлик-пистолет*».

Я читаю чат с подругами и невольно улыбаюсь.

Лили: «Ваши угрозы действуют. Уже иду».

Я вздыхаю и откладываю телефон. Провожу черной подводкой ресницы. Пара легких движений кисточкой, и на веки ложатся темные тени. Макияж получается резким и выразительным, с четким эффектом smoky eyes. Завершаю все ярко-красной помадой. Поправляю волосы, еще раз смотрю на свое отражение и тихо выдыхаю.

Я готова к встрече с ним.

Иду на парковку и нажимаю кнопку брелока. Фары Lamborghini вспыхивают, разрезая тьму. Я обхожу авто кругом, любуясь тем, как свет от фонарей играет на черном глянце.

– Ну привет, красавец, – шепчу я, открывая дверь. – Покатаемся?

Сажусь за руль, и меня окутывает запах дорогой кожи. Завожу двигатель. По телу пробегает приятная, будоражащая дрожь, когда мощный мотор оживает, отвечая мне низким, утробным рыком. Вибрация зверя под капотом резонирует с моим собственным сердцебиением. Это чувство власти пьянит.

Если играть, то по-крупному.

Ухмыляюсь своим мыслям и резко выруливаю со стоянки.

Через полчаса подъезжаю к дому подруги. Эва и Рори выходят навстречу и сразу замирают, увидев машину. Их лица выражают чистое изумление. Рори первой пытается заговорить:

– Ты приехала на… этом?

Эва прикрывает рот ладонью, не в силах скрыть удивления.

– Где ты взяла такую машину? – спрашивает она шепотом.

Я спокойно откидываюсь на сиденье, губы трогает легкая улыбка.

– Мне подарили, – отвечаю я коротко, словно это пустяк. – Да и вообще, хозяйки этого вечера должны выглядеть сногсшибательно.

– Стойте-стойте! – останавливает Эва. – Но он же двухместный.

Я вальяжно нажимаю на кнопку, и крыша эффектно ложится назад.

– Думаю, так будет просторнее, – подмигиваю я.

Девчонки визжат, и я радуюсь вместе с ними. Затем переодеваюсь прямо в салоне, надеваю обтягивающий красный кожаный костюм, подчеркивающий каждую линию тела, и добавляю ободок с маленькими красными рожками.

«Как символично», – думаю, глядя на себя в зеркало заднего вида.

Глаза Эвы и Рори загораются восторгом.

– Почему именно такой костюм? – спрашиваю я, проверяя застежку на спине.

– Мы будем дьяволицами, – отвечает Рори хрипловатым голосом и добавляет с усмешкой: – Думаю, Рейзу понравится твой наряд.

Эва толкает подругу локтем, предупреждая, что та зашла слишком далеко.

– Что? – искренне удивляется Рори. – Я же ничего такого не сказала. Он сам называл ее Лилит…

– Замолчи, – резко обрывает ее Эва, бросая на меня быстрый взгляд.

– Все в порядке, девчонки, – спокойно говорю я, поправляя ободок. – Наряд – в самый раз.

– Видишь? – торжествующе шепчет Рори, глядя на Эву.

Та лишь закатывает глаза, но не спорит.

Я вставляю ключ в зажигание, мотор мощно рычит, и «Спайдер» плавно выезжает на улицу.

Поместье встречает нас оглушительной музыкой. Каждый удар баса отдается в груди, разноцветные огни слепят глаза, бегут по стенам. Атмосфера бурлит: смех, крики, танцы, звон бокалов. Все вокруг вибрирует от энергии праздника.

Мы выходим из машины, и я почти сразу чувствую, как взгляды гостей пронзают нас. Несколько человек оборачиваются, кто-то толкает соседа локтем, а где-то сбоку раздается восхищенный свист.

Мне немного неловко. Узкие каблуки тянут стопы вниз, каждый шаг дается непривычно тяжело. Я уже знаю, к концу вечера точно сниму туфли, иначе ноги будут беспощадно истоптаны в кровавые мозоли. Но я держу осанку, поднимаю подбородок и иду вперед вместе с девчонками, стараясь не показывать неуверенность.

У дверей стоит громила в кошачьей маске и черном костюме. Он преграждает путь и произносит грозным голосом:

– Пароль.

– Мы что, в клубе? Откуда он взялся? – возмущается Рори.

– Это приколы от нашей группы. Не бери в голову, – спокойно отвечает Эва.

Я щурюсь, на губах появляется лукавая улыбка.

– Кажется, я знаю пароль, – говорю я, глядя прямо на парня. – Кошелек или жизнь?

– Правильно, – довольно улыбается громила и отступает в сторону, пропуская нас.

– Спасибо, котик, – хихикает Эва, проходя мимо.

Внутри все выглядит еще роскошнее. Огромный холл залит светом гирлянд, свисающих с потолка. По стенам – тяжелые черные ткани, отражающие блеск прожекторов. В воздухе пахнет дорогим алкоголем и ароматным дымом свечей.

На втором этаже накрыт стол с закусками, напитками, бокалами шампанского. Внизу танцуют студенты. Ангелы, вампиры, чудовища, мумии и зомби кружатся под грохот музыки, и, чтобы что-то сказать, приходится буквально кричать.

– Вот это да… – выдыхает Рори, крутя головой. – Мы постарались на славу!

– Здесь, похоже, собрался весь город, – восхищенно добавляет Эва.

– Что будете пить? Я наверх, за напитками! – почти кричу я, наклоняясь к девчонкам.

– Шампанское! – отзывается Рори, двигаясь в такт музыке.

– И мне, – добавляет Эва, уже делая шаг к танцполу.

Девчонки не удерживаются и растворяются в толпе, оставляя меня одну. Я поднимаюсь на второй этаж. Здесь тише, но басы все равно вибрируют в груди. Останавливаясь у стойки с закусками, беру бокал и вдруг ощущаю знакомое напряжение. Кто-то наблюдает.

Я резко вдыхаю, но не оборачиваюсь. Подношу бокал к губам и залпом выпиваю шампанское, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу. Дрожь не уходит.

Если ты не выйдешь сам, я заставлю тебя это сделать.

Схватив два бокала для девчонок, я возвращаюсь вниз и вручаю их Эве и Рори. Они уже вовсю смеются и танцуют.

– Вот это сервис! – смеется Рори, отпивая глоток.

– Спасибо, Ли! – кричит Эва, притягивая меня ближе, чтобы перекричать музыку.

Толпа становится плотнее. Световые лучи мелькают по лицам, превращая все вокруг в яркое безумие. Я пытаюсь подыгрывать подругам, но взгляд постоянно ускользает в сторону лестницы.

Он где-то рядом.

Я это чувствую.

Каждая секунда ожидания давит. Я делаю вид, что танцую, но на самом деле ищу глазами каждого, кто может скрываться под маской.

От множества масок в глазах рябит. Кажется, что он повсюду. Я стараюсь не вглядываться, позволяю музыке завладеть мною. Поднимаю руки вверх, двигаюсь в ритм, позволяю телу раствориться в танце, хотя бы на миг забыться.

И вдруг замечаю в толпе парня без маски. Его невозможно не заметить: уверенные движения, дерзкий взгляд, громкий смех. Он танцует так, будто весь зал принадлежит только ему. И я понимаю, это именно то, что мне нужно.

Я решительно двигаюсь в его сторону, пробираясь сквозь толпу. Становлюсь рядом, подстраиваясь под его движения. Он замечает меня, ухмыляется и протягивает руку, приглашая продолжить танец вместе. Я отвечаю дерзким взглядом и позволяю ему обнять меня за талию.

Я делаю это сознательно. Он должен увидеть. Он должен выйти из тени. Внутри все сжимается от напряжения, но я продолжаю играть роль до конца.

Парень быстро переходит грань. Его ладони скользят ниже талии, тянут меня ближе. Он наклоняется, его дыхание смешивается с моим.

Я напрягаюсь, но не отстраняюсь. Плечи каменеют, раздражение поднимается волной, но я терплю. Терплю ради цели, ради того, чтобы Скульптор показал себя.

Парень держит меня за талию, его рука скользит выше бедра, но мои глаза неотрывно следят за толпой. Я жду. Я знаю, что он где-то здесь.

Парень что-то шепчет мне на ухо, но его слова тонут в грохоте музыки. Я уже начинаю понимать, что это была плохая идея. Поворачиваюсь, чтобы оттолкнуть его, но парень тянется к моим губам.

Неожиданно его руки исчезают с моей талии, и тут же раздается глухой тяжелый удар. Толпа взрывается криками. Я моргаю, пытаясь понять, что происходит, и вдруг замечаю, что стою за широкой спиной Скульптора. Я даже не успеваю осознать, как он оказался здесь.

Парень лежит на полу, зажимая рот. Сквозь пальцы просачивается кровь, оставляя на деревянном полу темные пятна. Скульптор хватает его за ворот рубашки и без колебаний наносит еще несколько ударов. Кулаки врезаются в его лицо с глухим звуком, и вскоре оно превращается в кровавое месиво.

Толпа вокруг резко отшатывается, образуя пустое кольцо, но никто не двигается. Никто не решается подойти. Музыка все еще гремит, но теперь она звучит как издевательский саундтрек к безумию, развернувшемуся передо мной.

– Дотронешься до нее еще раз, я отрежу твой член и запихну его в твою глотку, – угрожает Скульптор.

Он отбрасывает тело соперника в сторону, как смахивает ненужную вещь со стола. Парень остается лежать на полу, не двигаясь, не подавая ни малейших признаков сопротивления. Скульптор выпрямляется и делает шаг ко мне. Маска по-прежнему скрывает его лицо, но теперь на ней отчетливо проступают алые следы крови.

Мое сердце бьется чаще, дыхание рвется из груди. Я не знаю, чего ждать дальше, – спасения или конца.

Он протягивает руку, сжимает мою ладонь и тянет к лестнице. У меня не остается ни секунды, чтобы вырваться. Толпа расступается, молча наблюдая, как он ведет меня прочь.

– Лили! – слышу позади голос Рори. – Что происходит?! – Но мы уже исчезаем за поворотом.

Поднимаемся по лестнице на четвертый этаж, который мы с ребятами решили не трогать. Музыка снизу становится глухим гулом, похожим на биение далекого сердца. Скульптор останавливается у массивной двери, достает ключ и вставляет его в замок. Внутри темно и душно, воздух густой, здесь давно никто не убирался. Я практически ничего не вижу.

Он втягивает меня в комнату, и замок щелкает. Темнота мгновенно облепляет нас, обостряя чувства до предела. Я слышу, как тяжело вздымается его грудь, чувствую запах его кожи, который давно въелся в мою память.

Его ладонь жестко ложится на мою поясницу. Рывком он впечатывает мое тело в свой каменный торс.

– Наконец-то, – выдыхает он мне в губы за долю секунды до того, как смять их в поцелуе.

Он глубоко целует меня. Его губы подавляют, подчиняют, выбивают воздух из легких. Я чувствую его голод. Мои кулаки упираются в его грудь, но вместо того, чтобы оттолкнуть, я судорожно сжимаю ткань его худи, притягивая ближе. Его пальцы на моей талии сжимаются, фиксируя меня на месте. Он ведет этот танец, и я покорно следую за ним, плавясь в его руках, как воск.

Скульптор наконец отрывается от моих губ, дышит тяжело. Его маска почти касается моего лица. На губах у меня остается вкус металла и крови. Он не отпускает.

– Ты знала, что я появлюсь. – Его голос звучит глухо.

– Нет, – выдыхаю я, сжав зубы.

– Лжешь. – Его ладонь скользит выше, по спине, притягивая меня ближе. – Ты сделала это специально и нарядилась ради меня.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка становится только крепче. Наши дыхания смешиваются, напряжение между нами становится почти физическим.

Я чувствую, как теряю контроль. Сердце учащенно бьется в горле, но я больше не борюсь. Мир за дверью уже давно исчез – остались только мы и этот тесный воздух, пропитанный его присутствием.

Он отстраняется едва заметно, его губы скользят по моей щеке.

– Вот так, – шепчет он властно. – Теперь ты моя.

Он замирает, не двигаясь, наблюдает за мной, словно ждет моей реакции.

Щелкает выключатель.

Яркий безжалостный свет вспыхивает, и я на секунду зажмуриваюсь. Когда открываю глаза, мир кренится. Дыхание обрывается, застревая колючим комом в груди. Скульптор медленно разворачивает меня, заставляя смотреть.

Это не обычная комната. Это храм. Это святилище его безумия. Мои ноги подкашиваются, я хватаюсь за его руку, чтобы не упасть, хотя мне хочется отдернуть ее, как от огня.

Я вижу… себя. Все стены, от пола до потолка, увешаны фотографиями. Сотни, тысячи снимков. Пестрый хаотичный коллаж моей жизни. Я вижу себя на каждой фотографии: вот я стою у мольберта, испачканная краской, хмурюсь над холстом. Вот выхожу из университета, смеясь над чьей-то шуткой. Вот просто иду по улице, глядя под ноги, не замечая объектива, направленного мне в спину.

Они повсюду. Мои глаза, мой профиль, мои руки, мои движения, мои улыбки. Но настоящий ужас накатывает ледяной волной, когда я присматриваюсь ближе. Мой желудок скручивает спазм тошноты. Здесь есть кадры, которые невозможно было сделать с улицы. Я – спящая в своей постели, с разметавшимися волосами. Я – выходящая из душа, завернутая в одно лишь полотенце, с каплями воды на плечах. Я – переодевающаяся перед зеркалом.

Я чувствую себя освежеванной. Голой. Распятой на этих стенах.

– Что… это… – шепчу я, и голос срывается на сип.

Я понимаю, что у меня никогда не было личного пространства. Каждая секунда моей жизни, которую я считала своей, принадлежала ему. Он наблюдал за мной через стекло, изучая, как подопытный образец.

– Нравится? – шепчет он мне на ухо.

Я застываю, не в силах пошевелиться. Грудь сжимает, словно кто-то вдавливает воздух обратно внутрь. На мгновение я вижу фотографию, сделанную недавно, – я в кофейне с раненным Алистером, грею ладони о чашку.

– Ты следил за мной… – шепчу я. Слова едва вырываются из горла.

– Я наблюдал, – поправляет он, наклоняясь ближе, так, что маска почти касается моей щеки. – Чтобы сохранить каждый твой миг. Ты – мое искусство, Лили. Я просто запечатлел то, что принадлежит мне.

Меня трясет. Страх смешивается с чем-то еще – с тьмой внутри меня. Я делаю шаг от него, но он тут же обхватывает меня за талию, удерживая.

– Не бойся. – Его голос звучит обманчиво ласково, но в нем холод, от которого по спине бегут мурашки. – Теперь ты понимаешь, как долго я тебя искал.

Я смотрю на фотографии, сотни взглядов моего «я», обращенных на меня саму. Каждая из них как зеркало, в котором отражается моя потерянность. Мир сужается до этого болезненно прекрасного кошмара, где я – центр его вселенной.

И в этот миг понимаю: он никогда не хотел просто наблюдать.

Он хотел владеть.

Я отшатываюсь, вцепляясь руками в край стола, будто это единственное, что может удержать меня от падения. Сердце колотится так быстро, что я почти не слышу приглушенную музыку снизу, только собственный пульс в ушах.

Мой взгляд снова падает на фотографии. На одной мы с Рейзом сидим в парке возле колледжа. Это мое селфи. Я узнаю тот день: он рисует что-то в блокноте, а я смеюсь, поправляя волосы.

На другой – мой день рождения, маленькая вечеринка в общаге. И снова он там, где-то рядом, хоть на снимке только я.

– Рейз… – едва выдыхаю я. – Зачем ты это делаешь?

Грудь сжимает, слова даются с болью, я сама разрываю себе кожу, произнося их вслух. За спиной слышу, как он медленно проходит по комнате. Он подбирает фразу, которую должен сказать. Потом останавливается возле стены и проводит пальцами по одному из снимков, где я стою у старого здания колледжа.

– Ты всегда была моим смыслом, – говорит он глухо, и в его голосе я слышу фанатичную искренность. – Когда все отворачивались, ты оставалась рядом. Ты слушала меня, даже когда я молчал. Ты заставляла меня смеяться, когда я чувствовал себя мертвым внутри.

Эти слова должны звучать как признание в любви, но они звучат как приговор. Я чувствую, как внутри закипает горькая, ядовитая желчь. Он оправдывает свою жестокость… моей добротой? Он сделал меня жертвой, потому что я была другом?

Я резко поднимаю голову. Глаза режет от злых бессильных слез.

– И ради этого ты… опозорил меня? – Мой голос дрожит, поднимаясь до крика. – Чуть не убил человека? Преследовал меня, зная, что я схожу с ума от страха? Обманывал? Превратил мою жизнь в гребаный кошмар? Притворялся другим?

Я захлебываюсь воздухом, грудь разрывает от боли.

– Ты смотрел, как я плачу, и утешал меня… зная, что это ты причина моих слез?

Я разворачиваюсь к моему мучителю всем корпусом, готовая ударить, вцепиться в него, сорвать эту проклятую маску. Но он делает это сам. Скульптор медленно подносит руку к лицу, снимает пластик и с глухим стуком кладет его на стол, прямо поверх моих фотографий.

Время останавливается. Мир вокруг меня разбивается на миллион осколков. Передо мной… передо мной Рейз.

Мой Рейз. Тот самый, с которым мы пили дешевый кофе на парах. Тот, кто держал меня за руку, когда мне было плохо. Тот, кому я доверяла свои самые страшные секреты. Единственный человек в мире, с которым я чувствовала себя в безопасности. Только теперь его лицо другое. Знакомые черты искажены жестокой одержимостью. В его глазах нет тепла друга, там ледяная бездна Скульптора.

– Нет… нет, нет… – Я качаю головой, пятясь назад. – Это неправда. Этого не может быть.

Мой мозг буксует, отказываясь принимать эту картинку.

Рейз – мой друг. А Скульптор – угроза. Эти понятия не могут существовать в одном теле. Это ошибка. Галлюцинация. По коже пробегает ледяная дрожь, от которой сводит зубы.

– Теперь ты видишь, Лилит, – произносит он с облегчением, словно рад, что спектакль наконец окончен. – Я всегда был рядом.

«Я всегда был рядом». Эта фраза ударяет меня под дых. У меня кружится голова. Все было ложью. Он не был моим другом. Он был моим тюремщиком, который просто ждал момента, чтобы захлопнуть клетку.

– Ты причинил мне столько боли, – выдыхаю я, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Я смотрела в глаза дьяволу и называла его другом. – Это безумие, Рейз. Ты болен.

Я делаю шаг назад, ища спасения, но упираюсь лопатками в холодную стену. Бежать некуда. Мой кошмар обрел личность в лице Рейза.

Он приближается. Его силуэт заслоняет свет, и на мгновение кажется, что воздух между нами исчезает. В его глазах я больше не вижу обманчивое дружелюбие, я вижу только одержимость.

– Может быть, – говорит он почти шепотом. – Но я стал Скульптором, потому что только с тобой мой тик исчезал. Только с тобой я мог позволить себе тьму и не утонуть в ней. Сначала это было освобождение, но потом это переросло в зависимость. Мне стало мало просто быть рядом. Просто быть другом.

Он подступает ближе. Его пальцы касаются моей шеи, там, где бешено бьется пульс. Я замираю.

– Я хотел касаться тебя. – Его голос низкий. – Хотел целовать.

Он склоняется ко мне и едва касается губами моей щеки. Кровь стучит в висках. Воздух вокруг становится густым, липким, как страх, смешанный с тем, что я не хочу называть.

Меня сковывает ужас. Каждое его слово вспыхивает в моей голове, как взрыв. Передо мной стоит Рейз – мой друг… и в то же время мой мучитель, источник страха, тот, из-за кого я не сплю ночами.

Я поднимаю взгляд. В его глазах пылает дикое безумие, сливающееся со жгучей страстью и непоколебимой одержимостью. У меня кружится голова, дыхание сбивается. Я впервые по-настоящему понимаю: он не просто следил за мной. Он готов разрушить все вокруг, только чтобы я принадлежала ему.

– Будь моей, – шепчет Рейз, почти касаясь моих губ.

Я не успеваю вдохнуть. Его губы жадно накрывают мои. Поцелуй настойчивый и властный. Его пальцы сжимаются на моей талии, точно он боится, что я исчезну, если ослабит хватку хоть на секунду.

Я замираю. Мое сердце колотится, хочет вырваться наружу. В этом поцелуе вся его зависимость, вся эта тьма, что жила в нем, скрытая под маской спокойствия. Не выдерживаю. Не осознавая зачем, отвечаю на его поцелуй. Сначала осторожно, а потом чуть увереннее. Мои руки сами тянутся к его плечам, пальцы вцепляются в ткань толстовки.

Я чувствую его тепло, его силу, и это пугает. Но внутри вспыхивает странное забытое волнение. Я знаю, что должна оттолкнуть его, закричать, убежать и проклинать всю оставшуюся жизнь… но тело меня не слушается.

Рейз чувствует мой ответ, и поцелуй становится жестче, он наконец получил то, чего ждал слишком долго. А я… я тону. Между ненавистью и притяжением, между страхом и невыносимым, запретным желанием.

Я перестаю сопротивляться. Позволяю себе раствориться в нем, в этом безумии, в жаре его дыхания. Напряжение последних недель тает. Он скользит ладонями по моим бедрам, поднимает меня вверх, и я прижимаюсь к нему плотнее. Мои пальцы касаются его шеи, скользят к знакомой татуировке.

Он чувствует, что я больше не борюсь. Опускается вместе со мной на пол, прижимает к себе, но в его движениях – только жадное желание держать меня рядом. Рейз рывком снимает с себя худи и аккуратно кладет его под мою голову, чтобы мне было мягче. Его мощное, сильное тело прямо надо мной – обнаженный рельефный торс сияет в свете лампы. Каждое движение мышц четко видно, дыхание у него частое и тяжелое.

– Будет безумно приятно взять тебя на фоне твоих фотографий, – рокочет он.

Я таю от его слов, схожу с ума, напряжение внизу живота нарастает с неимоверной скоростью. Он издает низкий утробный стон, когда упирается своим твердым членом меж моих бедер.

– Мой дьяволенок. – Рейз целует, кусает, затем снова целует мою шею, оставляя красные следы на коже.

Он резко расстегивает замок кожаного костюма, открывая мою грудь. Рейз задирает черный лифчик, и тут же обхватывает губами сосок, медленно проводя языком.

– Господи. – Я со стоном запрокидываю голову от наслаждения.

Меня накрывает диким наслаждением.

– Да, Лилит, стони.

Рейз перемещается на другую грудь, кусает ее. И я издаю рваный выдох. Это возбуждает меня не меньше его поцелуев.

Затем резко встает на колени, стягивая с меня костюм. И сам расстегивает пряжку ремня, ширинку, спуская трусы и выпуская свой увеличенный от возбуждения член.

Я испуганно смотрю на внушительный размер. Рейз встает на ноги.

– Оближи.

Я не могу противиться его воле. Тьма внутри требует, чтобы я подчинилась.

Покорно встаю на колени, несмело размыкаю губы и беру его в рот, чувствуя на языке вкус возбуждения. Рейз обхватывает мою голову и начинает медленными движениями трахать мой рот. Он стонет от наслаждения, запрокинув голову.

И я мысленно ликую, что сумела доставить ему удовольствие.

– Да, детка, пусти в дело язык.

Я пробую, и мне нравится. Рейз тянет меня за волосы, вынимая член изо рта. Тонкая нить слюны соблазнительно протягивается от моего рта до члена.

– Дьявол, как же это сексуально, – низко рычит он.

И Рейз срывается: валит меня на живот, стягивает костюм, кидает его в дальний угол комнаты и накрывает мое тело своим.

Он разрывает мои трусики, затем резко входит двумя пальцами. Я вскрикиваю, лицом упираюсь в его худи, вдыхая невероятный запах Рейза. Мое тело отзывается на его ласки, и машинально насаживаюсь на его пальцы.

– Умоляй меня, – приказывает он, схватив меня за волосы. – Умоляй, чтобы я трахнул тебя, дьяволенок. – Рейз кусает мочку уха.

– Пожалуйста, трахни меня, – жалобно шепчу я, находясь на грани.

Его пальцы покидают меня. Внизу все ноет, требуя его внутри. Член сразу скользит внутрь, заполняя меня полностью. Я издаю протяжный стон. Волна наслаждения накатывает, увеличиваясь все больше и больше с каждым движением Рейза, с каждым его толчком, с каждым грязным словом, которое он шепчет мне на ухо.

Он, обезумевший, буквально вдалбливается в мое тело. Наши стоны сливаются воедино, в унисон, который заполняет это маленькое пространство. Рейз больно шлепает по ягодицам, отчего стон срывается с губ, но мне это безумно и неописуемо нравится. Мне нравится в нем все: его жестокость, его контроль, его одержимость.

Несколько рваных толчков, несколько стонов и выдохов. И я чувствую, как внизу расползается тепло, но он продолжает двигаться во мне, пока его член внутри. Я кончаю вслед за ним. Меня прошибает миллиардами зарядами тока, голова кружится, тело приятно содрогается, а в ушах стоит звон.

Рейз с рыком прислоняется сзади к моему лицу, убрав прядь за ухо, и обдает горячим рваным дыханием.

– Я ведь сказал: ты будешь умолять меня.

Я все это время играю роль доброго друга. Улыбаюсь, подставляю плечо, терплю ее слезы и истерики. Она смотрит на меня с доверием, и это только сильнее разжигает во мне огонь.

Лили даже не подозревает, кто я на самом деле. Она видит во мне простого Рейза – того, кто всегда рядом, кто якобы готов защитить ее ото зла. Но я и есть это зло. Я сам создаю ее кошмары, а потом наблюдаю, как она ищет утешения во мне же.

Мне нравится следить за ней. Нравится видеть, как она живет в уверенности, что со мной безопасно. Я вижу ее каждый день – в аудиториях, в коридорах, на вечеринках. И чем больше она улыбается, тем сильнее я ощущаю, насколько она уже принадлежит мне, даже не осознавая этого.

А потом наступает момент, когда я перестаю играть. Я надеваю маску. Я становлюсь тем, кем всегда был, – Скульптором. Она боится, но тянется ко мне. И это идеально. В ее страхе и привязанности я нахожу то, ради чего готов сжечь весь мир.

Я – ее друг, ее палач, ее спасение.

Я помню тот вечер до мельчайших деталей. Она сидит на полу своей квартиры, обхватив колени руками с заплаканными глазами. Кажется, весь мир рухнул на ее плечи. Она верит, что Скульптор пытался на нее напасть. А я… ведь именно я и был этим Скульптором.

Я ворвался к ней как «спаситель». Отработанная паника в голосе и фальшивое беспокойство. Я хватал ее за плечи, прижимал к себе, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Она дрожит, цепляется за меня.

Я даже помню свою фальшивую тираду. А внутри я усмехаюсь. Это зрелище слишком сладкое: она боится меня и ищет спасения во мне. Доверяет моей «доброй» стороне, не понимая, что это я только что заставил ее трепетать от ужаса.

Я чувствую ее отчаяние, вижу, как в глазах дрожат слезы, и это разогревает мою внутреннюю тьму. И чем сильнее я ломаю ее изнутри, тем крепче она ко мне привязывается. Это чувство опьяняет.

Я остался у нее до поздней ночи, убаюкивая ее ядовитой ложью. Когда она наконец уснула, я уложил ее, бережно поправил подушку. Накрыл пледом и замер. Я коснулся ее лица, смахивая упавшую прядь волос. Она так истощена, что не проснулась.

Я сидел на краю кровати часами, просто наблюдая. Это был момент абсолютного триумфа. Моя жертва спит под моей охраной.

Такая доверчивая. Такая уязвимая Лили. Она идеальна.

Я тихо встаю, выключаю свет. Остается только слабое сияние ночника у тумбочки. Перед тем как уйти, я наклоняюсь и целую ее в лоб.

– Спи, дьяволенок, – шепчу я, и голос звучит спокойнее, чем я чувствую внутри.

Закрыв за собой дверь, выхожу на улицу. Меня не мучают угрызения совести. Ни капли. Мне нравится быть тем, кто причиняет боль и стирает ее. И в этот момент я принимаю решение: я сохраню ее рядом с собой любой ценой.

Но Лили, мой маленький смышленый дьяволенок, нанимает какого-то журналиста, чтобы найти меня. На встречу я иду с ней, даже стараюсь слегка припугнуть. Она не поддается. Моя непокорная девочка.

Этот Алистер не проникся ко мне доверием. Что ж, похвально. Значит, мужик знает свое дело.

Я подслушиваю их разговор. Лили так отчаянно хочет защитить меня от меня же самого. Это так мило. Безумно мило. Я завожусь. Даже когда моя темная сторона угрожает ей, Лили все равно пытается меня спасти. Лили слишком легко привязывается к людям.

И когда добрый друг Рейз пытается ей помочь – знаете, что она делает? Она отталкивает его, чтобы не подвергнуть опасности.

Я тащусь. Мой сладкий дьяволенок… Как же я без ума от тебя.

Но приходит время раскрыть все карты. И результат моих стараний сейчас спит в моем худи. Оно настолько велико ей, что Лили утопает в нем. Такая маленькая, такая хрупкая. Моя маленькая одержимость. Мой дьяволенок. Даже во сне она искушает меня.

Я безумно рад.

Нет.

Я счастлив. По-настоящему. Потому что она наконец принимает меня. Поддается мне. И я понимаю, теперь она моя. Навечно.

Я сделал ее своей, трахнул, полностью заполнил собой.

О, Дьявол, как мне удержаться и не сделать это еще раз? Я готов молиться на нее. Каждую ночь произносить обеты, а затем доставлять безумные оргазмы своим языком, пальцами и членом.

В полумраке комнаты ее дыхание почти не слышно. Худи едва прикрывает ее ноги, и мне хочется сорвать его окончательно, напасть на нее.

Борись, Рейз, борись.

Снова тик.

Она устала, она должна поспать. И она злится на меня.

Тик.

Черт. Черт. Черт. Я стараюсь перенести внимание.

Внизу все еще гремит музыка Хэллоуина. Сотни голосов, смех, ритм – все это кажется таким чужим. Там, внизу, толпа. А здесь, наверху, только она. Моя.

Я смотрю на нее долго, слишком долго, словно хочу выжечь ее образ в памяти еще раз, хотя он и так вбит в меня до боли. Ее веки дрожат, ресницы трепещут, но она снова успокаивается. Даже во сне она кажется мне недосягаемой. И в то же время – моей.

Я отсутствовал долго. Дольше, чем позволял себе раньше. Сначала оправдывался работой и делами. Но правда в другом, отец снова тянет ко мне свои грязные руки.

Он выкупил мои инвестиции, разрушая все, что я строил собственным трудом. Раз за разом я вижу, как мой капитал уходит под его имя, как если бы я снова стал подростком, полностью зависящим от его воли. Он не хочет уничтожить мои деньги. Он хочет уничтожить меня.

Сцена, которая следует, неизбежна.

Мы встретились лицом к лицу в его кабинете, увешанном картинами известных художников, перед которыми он всегда заставлял меня молиться, точно перед иконами.

– Ты всегда был слабым, никчемным, с кучей недостатков, – произносит он, и в голосе его сквозит ненависть. – Даже твои успехи – мои. И сейчас ты пришел ко мне, чтобы что? Молить о том, чтобы я прекратил? Я прекращу, если ты признаешь, что без меня ты никто.

Я молчу, сжав кулаки. До того момента, пока его грязный рот не касается ее.

– И эта твоя девчонка… как ее? Ли-ли. – Он произносит ее имя с ядовитой ухмылкой. – Слишком легкодоступная. Очередная твоя игрушка? Шлюха, которая удовлетворяет твои психопатические потребности? А она знает, что ты бракованный?

Что-то обрывается внутри меня. Я больше не вижу перед собой отца. Лишь ублюдка, которого нужно заставить замолчать.

Я срываюсь. Перескакиваю через стол и хватаю его за шиворот. Удары сыплются один за другим – на его лицо, тело – и каждый из них пропитан ненавистью, накопленной за всю мою паршивую жизнь. Его кровь капает на ковер, а он продолжает смеяться сквозь кашель, даже когда мои костяшки уже саднят от боли.

– Еще раз твой грязный рот коснется ее имени – и я тебя убью. Насажу твою вонючую голову на шпиль твоего чертового особняка. И мне посрать, что ты мой отец! – Слова срываются из груди, и с каждой фразой хватка на его вороте сжимается сильнее.

Пальцы впиваются в мягкие ткани шеи, костяшки белеют; вокруг пахнет его потом и железом крови.

Отец хрипит в попытке выдавить слова, и из его уст выплескиваются сгустки крови:

– А я… – он захлебывается, – я не твой отец.

Эти четыре слова падают, как лед на раскаленную рану. Я вдруг ослабляю хватку, не от милосердия, а потому что земля ускользает из-под ног – в комнате на долю секунды воцаряется дикая, тягучая тишина.

Он смеется, губы обнажают запятнанные кровью зубы.

– Твоя мать нагуляла тебя от какого-то мужика, – произносит он, как будто издеваясь, – который сейчас сидит за что-то.

Сердце стучит так громко. Я стою над ним, и в глазах моих полыхает не просто бешенство, а старая голодная ненависть, готовая съесть все, что осталось от прежней жизни.

Он отнял у меня спокойствие, право на счастливое детство. Отец вырывал мою жизнь кусками, и теперь, когда я стою над ним, мне не хочется сочувствия.

– Тогда мне ничего не стоит убить тебя. – Я замахиваюсь на отца.

Но тот останавливает меня своими мольбами:

– Нет, стой! Подожди! Послушай меня.

Я позволяю ему говорить дальше.

– Если убьешь сейчас, никогда с ним не встретишься. Только я знаю его, потому что…

Его глаза, которые раньше приказывали и крошили, теперь большие от испуга и мокрые, старческая кожа лица трепещет, как полотно, натянутое на ветру. Он хрипит, пытается собраться с мыслью.

– Потому что я его посадил. Ты ведь хочешь узнать, кто наградил тебя такой жестокостью и безумием? Уж точно не я. Моя жестокость не сравнима с его.

Я смотрю на отца, на то, как он дрожит. Сердце барабанит, а виски все еще разрывает от ярости. Руки дрожат. Я чувствую, как его липкая кровь стекает по коже.

– Говори, – шиплю я.

Сладкие стоны моего дьяволенка выдергивают меня из тяжелых воспоминаний, и я вижу, как она медленно открывает глаза.

– Сколько сейчас времени? – Лили вскакивает, голос чуть зажат от внезапной тревоги.

– 23:40, – отвечаю я мягко, шаг за шагом подходя ближе.

Она тянется к костюму, пытаясь схватить, но я быстрее.

– Эй, верни! – вырывается от нее протест.

Она так забавно дуется, что я не удерживаюсь и целую ее. Ее тугие губы, впускают меня сразу же. В этот миг я хочу, чтобы время остановилось и оставило нас вдвоем. Я жажду поглотить ее полностью, оставить на ней свой след.

– Ты же знаешь, ты выглядишь слишком прекрасно, чтобы показываться там, – тихо говорю я в ее губы.

Она вскидывает брови.

– Ты не смеешь приказывать мне. Пусти. – Она произносит это серьезно, и член в моих штанах снова напрягается.

Дьявол.

Я уже хочу снова увлечь ее в страстном сексе, как тут за дверью раздается настойчивый стук. Голос Рори звучит сразу же, я слышу в ее интонации раздражение:

– Лили, ты там? Слышь, ты, ушлепок, если что-нибудь сделаешь с нашей Лили, клянусь, я сама вырою твою могилу и станцую на ней.

Поздно. Я уже сделал с ней все, что хотел. И мне этого мало.

Мне нравится, что у Лили есть такие подруги, которые готовы защищать ее.

Лили толкает меня в грудь и отходит. Мне это не нравится, но я позволяю ей это сделать. Я замечаю, что она отстранилась специально: Лили не хочет, чтобы какая-либо из ее подруг увидела, что происходит в комнате. Я понимаю это и не настаиваю – если начну вмешиваться в ее отношения с подругами, она будет ненавидеть меня еще сильнее.

Лили наспех стягивает мою толстовку и надевает свой костюм. Я невольно засматриваюсь на ее тело. Я снова чувствую возбуждение, но сдерживаю себя. Облизываю губы, но не делаю ни шага вперед. Мой тик начинает возвращаться, но я стараюсь контролировать это.

Лили лишь слегка приоткрывает дверь, закрывая собой обзор. Она стоит в проеме, судорожно сжимая ручку, и выглядит крайне напряженной.

– Рори, – тихо спрашивает она. – Что случилось?

Рори говорит быстро, голос ее звучит злым и взволнованным:

– Что случилось? Тот придурок разрисовал Кайла, и его увезли на скорой. Я почти час тебя ищу.

Я понимаю, что речь о том парне, которого я избил.

Дьявол. Почему мне так хорошо от этих мыслей?

Я мысленно ликую, ухмыляясь. Чувствую себя Богом.

Она продолжает ругаться и пересказывает, что происходило.

Я не выдерживаю и решаю появиться – прямо так, с голым торсом. На лице Рори читается удивление: она не ожидала увидеть меня, да еще наполовину раздетого.

– Будь осторожнее в выражениях, Рори, – говорю строгим тоном.

Она застывает, потом смущается еще сильнее.

– Что? Рейз? То есть вы… Да не может быть! – выпаливает Рори.

Лили пытается уладить ситуацию:

– Рори, я сейчас спущусь, хорошо? И все объясню.

Рори немного успокаивается, но все еще смотрит на меня с недоверием.

– Хорошо, – отвечает она, бросая на меня гневный взгляд. – Мы будем ждать тебя.

Лили закрывает дверь и глубоко выдыхает. Голос у нее ровный, но в нем слышна усталость:

– Мне нужно идти.

Она не смотрит на меня, быстро застегивает молнию на костюме и выходит из комнаты. Дверь захлопывается за ней.

Черт.

Нужно было этой рыжей бестии все портить?

Я замечаю, что Лили забыла ободок с рожками. Ее образ дьяволицы будет неполным, и решаю отдать ободок ей.

Я иду за тобой, дьяволенок.

Я выхожу из комнаты, застегиваю молнию на костюме и, не говоря ни слова, направляюсь к лестнице. Внутри все горит – я не знаю, как потушить это пламя. На втором этаже вечеринка кипит: музыка гремит, люди смеются, танцуют, пахнет алкоголем и пряностями.

У входа в коридор меня сразу замечают Эва и Рори. Они стоят у стойки с напитками и, увидев меня, одновременно подходят. Их улыбки исчезают, сменяясь настороженным любопытством.

– Ты где пропадала? – первой спрашивает Эва.

– Да что с тобой? – подхватывает Рори, глядя мне прямо в глаза. – Ты была в комнате с полуголым Рейзом. Колись.

Я чувствую, как щеки вспыхивают. Вижу расширенные от удивления глаза Эвы.

Глубоко вдыхаю, собираюсь и смущенно отвечаю:

– Думаю, ответ очевиден.

Эва и Рори переглядываются, ожидая продолжения, но я не собираюсь ничего объяснять. Любое объяснение будет звучать неправдоподобно, а правда – еще хуже.

– Ты серьезно?! – Рори почти кричит. Несколько человек вокруг оборачиваются. Она осознает это, быстро наклоняется ко мне и понижает голос: – Вы что, встречаетесь?

Я не думаю. Просто твердо говорю:

– Я не знаю.

Рори хмурится, хочет спросить еще, но Эва вмешивается первой:

– Ладно, девчонки, раз мы все в сборе, давайте веселиться!

Она берет нас под руки и тащит на танцпол. Я понимаю, что Эва нарочно это делает, чтобы переключить внимание, и мысленно благодарю подругу. Она понимает, что Рори ставит меня в неловкое положение.

Мы оказываемся в самой гуще. Музыка бьет из колонок, разноцветные огни мелькают, люди двигаются в ритме, кто-то громко смеется, кто-то поет. Мы с Рори и Эвой начинаем танцевать. Я стараюсь сосредоточиться на музыке, на движениях, чтобы забыть обо всем. Рори все еще бросает на меня любопытные взгляды, но Эва не дает разговору вернуться – смеется, кружит нас, двигается в ритме.

Я делаю несколько шагов в такт, когда вдруг чувствую позади знакомое присутствие.

Чьи-то руки уверенно ложатся мне на талию. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Передо мной – Скульптор в маске. Точнее, Рейз в маске.

Мир замирает. Музыка звучит глухо, сердце бьется в висках.

Он наклоняется ближе, надевает мне на голову мой ободок, который я в спешке забыла. Его голос прорывается сквозь гул:

– Потанцуй со мной.

Он не ждет ответа. Разворачивает меня и ведет в танце. Его хватка крепкая, рука – на талии, другая направляет мои движения. Я делаю пару неуверенных шагов, но быстро подстраиваюсь.

Где-то рядом все еще танцуют Эва и Рори, но толпа плотная, и они не замечают, как Скульптор уводит меня в сторону. Музыка становится громче, свет вспыхивает, и я чувствую, как сбивается дыхание – не только от танца, но и от его близости.

Я поднимаю глаза, из черных прорезей маски он смотрит прямо на меня.

– Рейз… – выдыхаю я почти беззвучно.

Он не отвечает. Только крепче прижимает меня к себе, закручивая в ритме; ощущение, что мы – единственные на этом танцполе. Толпа гудит, огни вспыхивают красным и желтым, и я тону в вихре звуков и движений. Его сердце бьется под моей ладонью.

И вдруг он останавливается. Маска нависает прямо надо мной.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, Рейз наклоняется и целует меня. Прямо на глазах у всех. Я распахиваю глаза. Вкус его губ ошеломляет меня. Вокруг слышны удивленные возгласы, кто-то даже свистит. Сбоку я замечаю, как Эва и Рори застывают, не веря в происходящее. Эва стоит с открытым ртом, а Рори делает шаг вперед, но плотная толпа не дает ей пройти.

Я хочу оттолкнуть его, но не могу, тело не слушается. Дрожу, чувствуя на себе десятки взглядов. Его пальцы все еще уверенно сжимают мою талию.

Рейз, или Скульптор, медленно отстраняется. Мои губы остаются влажными и горячими. Маска скрывает пол-лица, но я вижу легкую ухмылку. Он сделал это специально. Чтобы все видели.

– Теперь ты точно принадлежишь мне, дьяволенок, – шепчет он так близко, что слова касаются моей кожи. – Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться.

Музыка бьет по ушам тяжелыми басами, но для меня она превращается в неразборчивый гул. Прожекторы разрезают темноту помещения, вспыхивая неоновыми искрами на его скулах. Рейз медленно поднимает свободную руку, и его пальцы зарываются в собственные волосы, поддевая край черного пластика.

Я замираю, боясь дышать. Вокруг нас – плотное кольцо тел. Одним небрежным движением Рейз срывает маску.

Она падает на залитый липким алкоголем пол, теряясь под ногами танцующих. Свет софитов заливает его лицо. В его глазах нет ни капли тепла. Там лишь холодный триумф художника, который наконец-то представил миру свой самый запретный шедевр.

Телефоны взмывают вверх, их вспышки ослепляют, превращая происходящее в дерганый кошмарный сон.

Рейз не оборачивается. Он смотрит только на меня, и в этом взгляде я тону. Он берет мою ладонь и медленно демонстративно целует внутреннюю сторону запястья, там, где под кожей бешено бьется мой пульс.

Он обводит зал ледяным взглядом. В нем – обещание расправы для каждого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы встать у Скульптора на пути.

Рейз притягивает меня к себе за талию так резко, что я впечатываюсь в его грудь. Его пальцы собственнически впиваются в мою кожу, клеймя меня перед всеми.

Он склоняется к моему уху, игнорируя десятки камер, направленных на нас.

– Пусть смотрят, – шепчет он с пугающей нежностью. – Пусть знают, что я сделал с тобой. И что сделаю со всяким, кто решит, что у него есть шанс.

Он берет меня за руку и, не глядя по сторонам, ведет через замерший танцпол. Люди расступаются перед нами.

Я едва дышу, поспевая за ним. Сердце колотится так громко, что готово вырваться. Мы проходим мимо девчонок. Эва толкает локтем застывшую от шока Рори и, ухмыляясь, бросает:

– Вот и ответ на твой вопрос, подруга.

На следующий день атмосфера в колледже меняется до неузнаваемости. Я чувствую это сразу, как только переступаю порог. В коридоре, пока иду на пары, студенты перешептываются, едва завидев меня. Те, кто раньше мог толкнуть или кинуть язвительное замечание, теперь опускают глаза и делают вид, что меня здесь нет.

На лекции по живописи, когда захожу в аудиторию, несколько человек тут же освобождают место. Один парень, уже сидевший за мольбертом, молча встает, собирает свои вещи и пересаживается подальше, даже не взглянув на меня. Девушка рядом неловко улыбается и тоже отодвигается в сторону. В итоге я остаюсь почти одна за большим столом.

В узком переходе между корпусами за спиной я слышу шепот:

– Это же та, с тем ненормальным, что избил Кайла…

– С ума сойти, – отвечает другой.

Щеки пылают от внимания, но внутри крепнет тревога. Я понимаю: то, что случилось вчера на вечеринке, уже разлетелось по всему колледжу. Хочется спрятаться, исчезнуть, но я выпрямляю спину и продолжаю идти, стараясь не показывать, как все это давит.

После второй пары я едва дожидаюсь звонка. Спешу в холл, избегая взглядов. Но Эва и Рори уже ждут меня у лестницы.

– Ну и денек, – первой говорит Рори, скрещивая руки на груди. – Видела, как все на тебя смотрят? Словно ты им должна расписку, что не укусишь.

– И все из-за вчерашнего, – спокойно добавляет Эва. – Ты же понимаешь, да?

Я выдыхаю, чувствуя, как в груди все сжимается.

– Понимаю. Но я не знаю, что сказать.

Рори делает шаг вперед, голос ее повышается:

– Он при всех избил Кайла почти до потери сознания, а затем обращался с тобой, будто… будто ты его собственность! Теперь весь колледж уверен, что ты с этим психом.

Эва мягко кладет руку мне на плечо, но обращается к Рори:

– Я не оправдываю его поступков, но, может, у него была причина. Кайл вел себя как скотина.

– Это я виновата. Мне не нужно было пить шампанское, – говорю я тихо, касаясь лба. – Господи, какой кошмар…

Рори закатывает глаза:

– Да ладно, Лил. Любая другая на твоем месте прыгала бы от счастья.

Я замираю, наклонившись над раковиной.

– Счастья? Я не думаю, что должна испытывать счастье.

– Ой, не драматизируй. – Рори отмахивается, блестя накрашенными ногтями. – Он же вылитый бэд-гай из книг. Знаешь, такой загадочный, мрачный, одержимый героиней. В фильмах это чертовски сексуально: он преследует ее, сокрушает врагов, ставит ее на пьедестал… Разве не об этом мечтают все девчонки? Чтобы кто-то сошел из-за них с ума?

– В жизни от этого взгляда хочется содрать с себя кожу. Он не «загадочный», Рори. Он выглядит как маньяк, который только что закончил отмывать руки от крови и пришел за добавкой.

Я вспоминаю холод его пальцев и ту боль предательства.

– В книгах у таких парней золотое сердце, которое оттаивает ради героини. Но у Рейза нет сердца.

Рори только фыркает, поправляя волосы:

– Ну, так вы же были друзьями. Что случилось? Мне кажется, он тебе нравился. Хотя, по-моему, ты просто боишься признать, что тебе это льстит. Иметь своего персонального монстра на поводке – это ли не власть?

– Он оказался не тем человеком, каким выглядел.

Я смотрю на подругу и понимаю: она не слышит. Для нее это просто захватывающий сюжет, увлекательное кино, которое разворачивается прямо в нашем колледже. Она не понимает, что поводок – на моей шее, и держит его не человек, а именно этот монстр.

После пар мы идем в столовую. Там шумно: кто-то болтает, смеется, ест. Мы с девчонками садимся за стол, подносы гремят, Рори кидается крошкой пирога в Эву, та отвечает тем же. Мы смеемся, говорим о чем-то обычном: о лекциях, о планах на вечер. Я стараюсь забыть обо всем и выглядеть расслабленной, улыбаюсь, откусываю кусок бранча.

И вдруг мой телефон начинает вибрировать. На экране вспыхивает уведомление.

Рейз: «Выйди. Я у главного входа».

Я смотрю на сообщение, но возвращаюсь к разговору. Мне так спокойно за этим столом. На мгновение мои воспоминания о вчерашнем вечере растворяются в этой беззаботности. Улыбаюсь девочкам и решаю проигнорировать Рейза.

Через несколько секунд телефон снова вибрирует. Новое сообщение.

Рейз: «Выйди, иначе я выволоку тебя насильно. При всех, дьяволенок».

Я замираю. Это уже не шутка. Я знаю его, если он сказал, значит, сделает. Сердце начинает биться быстрее, ладони потеют. Мне не хочется вставать, не хочется портить этот момент умиротворения, но, если он войдет сюда и устроит сцену… Случится необратимое.

– Простите, девочки, – резко говорю я, вставая. – Мне нужно выйти.

– Что? Куда ты… – начинает Рори, но я уже ухожу.

Хватаю сумку с альбомами, на ходу натягиваю джинсовку с мехом и почти бегу к выходу, оставляя на столе недоеденный ланч и недоуменные взгляды подруг. Я знаю, что они переглядываются, и даже не оборачиваюсь, чтобы увидеть их реакцию. Я и так знаю: подруги все поняли.

На улице меня встречает ослепительно-красный McLaren, вокруг которого собралась небольшая толпа студентов. Он притягивает взгляды, как огонь – мотыльков.

Рейз стоит, облокотившись на капот с легкой ухмылкой на губах. Руки в карманах, расслабленная поза, ощущение, что у него все под контролем. На нем такая же джинсовая куртка с мехом, как и у меня.

– Смотри-ка, мы прямо-таки настоящая парочка, – усмехается он, скользя по мне взглядом с головы до ног.

Я сжимаю губы, скрещиваю руки на груди. На нас пялятся десятки студентов, и мне хочется провалиться под землю.

– Чем так недоволен мой дьяволенок? – спрашивает он, чуть склонив голову и заглядывая в лицо.

Я подхожу ближе и шепчу:

– Нам нужно поговорить. И пожалуйста, больше не приезжай на этом монстре.

Рейз наклоняется, почти касаясь моих волос губами.

– По сравнению со мной он ничто, – горячо выдыхает он.

Я вздрагиваю. От этого дыхания по коже бегут мурашки, странная смесь страха и притяжения. Мне одновременно приятно и неловко, особенно под чужими взглядами.

– Садись, – говорит он и открывает передо мной дверь пассажирского сиденья.

Я выдыхаю. Достаточно позора на сегодня. Не глядя по сторонам, сажусь в машину. Он обходит McLaren, садится за руль, и на мгновение я снова ощущаю ту же хищную энергию, что исходила от Рейза вчера. Даже походка у него изменилась, он точно охотник, добычей которого была я. И голос. Раньше он был чуть выше, а сейчас низкий, с хрипотцой. Рейз делал это, чтобы скрыть свою личность под маской?

Мотор рычит. Машина срывается с места, унося нас прочь под завистливые и испуганные взгляды студентов.

Мы приезжаем в арт-студию. Огромное помещение с высокими потолками встречает нас тишиной и густым запахом масла и растворителя. В углу возвышается мольберт, на столах разбросаны кисти, банки с красками, тряпки, палитры. В центре зала – пьедестал, укрытый красным атласом, а посередине – маленький диван.

Я делаю несколько шагов вперед и замираю. Вдоль стен висят картины. Много. Слишком много. Подхожу к первой, потом ко второй, и сердце начинает колотиться быстрее. На холстах изображена я.

Не просто наброски, а живые, законченные картины. В каждом рисунке чувствуется одержимость. Мои руки, мое лицо, мое тело – в разных позах, в разном настроении.

– Это… все я? – Мой голос дрожит едва различимо.

Рейз спокойно снимает куртку и бросает ее на спинку стула. Его движения неторопливы. Он достает из ящика новый чистый холст и ставит его на мольберт.

– Нравится? – спрашивает он мягко, не отводя взгляда. – Я рисовал тебя по памяти.

Он чуть улыбается, довольный своей откровенностью. Рейз не видит в происходящем ничего безумного.

Перевожу взгляд на одну из картин. На ней я лежу полностью обнаженная, голова откинута назад, а руки… ласкают тело. Щеки загораются от смущения, но отвести взгляд не могу.

– А когда это я? – на выдохе говорю я, и в этот момент в груди зарождается новое, чужое чувство. Оно странное, пугающее, но вместе с тем до ужаса манящее.

Рейз подходит ближе, чувствую его за спиной. Его тень накрывает мою фигуру. Он медленно убирает волосы с шеи и касается моей кожи губами.

– Это мои темные фантазии, – шепчет он у уха.

Я ощущаю, как его дыхание обжигает мою кожу. Дрожу, но не отстраняюсь. Его пальцы ложатся на мою талию.

– Фантазии? – шепчу я, едва веря своим ушам.

– Да. – Его голос низкий, хрипловатый, срывается из-за сильного желания. – Все, чего я хотел, но не мог получить. Все, что видел в тебе и чего не смог коснуться.

Он прижимает меня чуть сильнее, и я чувствую, как бешено колотится его сердце. Оно стучит в унисон с моим.

– А теперь… – продолжает Рейз, поворачивая меня лицом к себе, – ты здесь. Настоящая.

Наши взгляды встречаются. В его глазах – безумие, одержимость, жажда, но за всем этим я вижу то, чего не ожидала, – уязвимость. Он прячет ее за своей холодной уверенностью, но я все равно чувствую.

– Я не знаю, правильно ли это, – шепчу я, но не отступаю. – Рейз, пожалуйста, мне нужно сказать тебе кое-что…

– Тогда позволь мне решить за тебя? – произносит он и жадно впивается в мои губы.

Я сама не замечаю, как отвечаю ему. Мои руки поднимаются, скользят по его плечам, цепляются за них, кажется, это единственное, что удерживает меня от падения.

Рейз целует меня так, словно боится, что я исчезну, хочет растворить меня в себе. Его ладонь крепко держит меня за затылок, не позволяя отстраниться, вторая прижимает за талию, заставляя чувствовать каждое его движение.

Наши дыхания смешиваются. Он жадно вбирает каждый мой вздох, голова кружится – я теряю пол под ногами, теряю контроль. Мои пальцы с большей силой вцепляются в его плечи, но не ради равновесия, я просто тону. В этом поцелуе. В нем.

Рейз отрывается от меня почти нехотя. Его глубокий взгляд скользит по моему лицу. Он отодвигает прядь моих волос за ухо, приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза.

– Мы обязательно продолжим, – говорит он тихо. – Но для начала я хотел бы попробовать кое-что с тобой.

– Что? – спрашиваю я, чувствуя, как внутри все напрягается.

Он спокойно улыбается уголком губ, как хищник перед атакой.

– Будь моей натурщицей.

– Нет.

– Я не спрашивал.

– А я не соглашалась.

Я стою, скрестив руки на груди, и пытаюсь выдержать его тяжелый и властный взгляд.

– Лили, – его низкий голос звучит угрожающе, – ты все равно это сделаешь.

Я качаю головой, нахмурившись.

– Я не вещь, чтобы мной так распоряжались.

Рейз делает шаг вперед, и я вынуждена отступить, пока не чувствую за спиной диван. Сквозь окно льется мягкий свет, выхватывая из полумрака мое напряженное лицо.

– Ты не вещь, – тихо говорит он, – но ты моя натурщица. И если нужно, я заставлю тебя быть ею.

Его пальцы обхватывают мои руки, и я чувствую, как он без труда разжимает их и отводит от груди.

– Рейз, отпусти… – Голос дрожит, но Рейз лишь сильнее прижимает меня к себе.

– Сядь, – коротко приказывает он и слегка толкает в сторону дивана.

Я резко опускаюсь, не в силах сопротивляться его напору. Сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди, но я не отвожу взгляда. Внутри все пылает.

– Думаешь, можешь управлять мной? – шепчу я. – Я не подчинюсь.

Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей кожи.

– Ты настоящая Лилит.

Эти слова звучат как обвинение и как признание одновременно.

Он отходит, достает кисть и делает первый мазок по чистому холсту. Не выдержав, я пытаюсь встать и едва успеваю вдохнуть, как рядом с моим плечом с резким звуком вонзается нож. Лезвие уходит глубоко в спинку дивана. Так близко, что я чувствую вибрацию через ткань.

Я вздрагиваю.

– Господи, спаси меня… – шепчу я, не в силах отвести взгляд от металлического блеска. – Я не знала, что ты умеешь метать ножи.

Он резко поднимает голову, смотрит прямо на меня и усмехается с наслаждением.

– Тут есть только Дьявол.

Его смех разрывает тишину комнаты. Эхо отражается от стен, и мне кажется, я осталась одна. Совсем одна с человеком, которому нравится мой страх.

Минуты тянутся мучительно долго. Я сижу неподвижно, боясь даже вдохнуть громче. Он полностью погружен в процесс рисования. Иногда он бросает на меня короткие взгляды, будто хочет выжечь во мне каждую черту.

Тишину разрывает его резкий холодный голос:

– Раздевайся.

Я моргаю, не сразу веря, что он действительно это сказал.

– Что? Нет! – Мой голос звучит твердо, но внутри все сжимается в узел.

Он откладывает кисть, поднимает взгляд, и я встречаю его ледяные глаза.

– Раздевайся, иначе я сделаю это сам.

Страх быстро превращается в гнев.

– Я не буду этого делать. Я не кукла, которая выполняет приказы! Хоть закидай меня своими ножами – мне плевать!

Я резко встаю, хватаю сумку и иду к двери. Каблуки громко стучат по полу, подчеркивая мое упрямство. Тяну ручку двери на себя – не поддается. Дергаю сильнее, и она открывается. В следующую секунду дверь со стуком захлопывается, и Рейз меня прижимает к холодной стене.

Он стоит сзади, его горячее дыхание совсем близко.

– Куда собралась? – Его низкий и угрожающий голос обжигает ухо.

Я пытаюсь вырваться, упираюсь ладонями в его грудь, но он остается недвижим. Почти перестаю узнавать в нем своего друга.

– Отпусти! – кричу я, стараясь скрыть дрожь.

Рейз наклоняется ближе. Между нашими лицами остаются считанные сантиметры.

– Ты правда этого хочешь, Лили? – Его голос звучит тихо, так ласково, что мне страшно. Взгляд горит мрачной одержимостью. Его дыхание касается моей шеи.

Сердце бьется так громко, что я почти не слышу собственные мысли. Воздух режет горло.

– Да. Прекрати все это… – выдыхаю я, с трудом подбирая слова. – Хватит меня мучить. Я не хочу быть с тобой. Я не хочу знать тебя. Я ненавижу тебя!

Он чуть отстраняется. Его глаза темнеют, становятся опасными.

– Неправильный ответ, дьяволенок, – шипит он и, прежде чем я успеваю отступить, резко тянется к моим губам.

Я зажмуриваюсь и отворачиваюсь, чувствуя, как тот секрет, который я хранила месяцами, больше не помещается внутри. Он разъедал меня, как кислота, и теперь прорывается наружу вместе с истерикой. Слова отчаянно вырываются сами, на одном дыхании:

– Твой отец приходил ко мне!

Он замирает. Тишина, повисшая в комнате, становится удушающей.

– Что ты сказала? – Его голос становится вибрирующим от сдерживаемой ярости.

Я не выдерживаю его взгляда, опускаю глаза, сжимаясь в комок.

– Твой отец… приходил ко мне. До того, как ты стал… Скульптором. Еще на первом курсе.

– Что он хотел? – приказным тоном спрашивает Рейз.

Я дрожу, губы не слушаются. Страх сковывает горло. Я боюсь сказать правду, боюсь его реакции, но молчать еще страшнее.

– Говори, Лили! – рычит он, и воздух взрывается грохотом. Рейз со всей силы бьет кулаком в стену, в сантиметре от моего плеча.

Я вздрагиваю и закрываю лицо руками, инстинктивно пытаясь защититься. Штукатурка сыплется мне на волосы. Я чувствую жар, исходящий от его кулака, и понимаю: он не контролирует себя. Сейчас передо мной зверь, загнанный в угол.

– Он предлагал мне деньги… – шепчу я, глотая слезы. – Огромную сумму. Предлагал оплатить учебу в другом городе, жилье, все… лишь бы я исчезла из твоей жизни. Чтобы у нас не было отношений.

Я поднимаю на него мокрые глаза, ища хоть каплю понимания, но вижу напротив лишь напряженное лицо.

– Я отказалась, – продолжаю я, и голос срывается. – Я швырнула ему эти деньги в лицо. Тогда он пригрозил отчислением. Он сказал, что уничтожит меня. Он… лишил меня стипендии. Я не знаю, зачем ему это, почему он так ненавидит нас вместе.

Внутри все горит от несправедливости. Я пожертвовала своим спокойствием, своим будущим ради него.

– Но я не могла перестать общаться с тобой. – Признание дается мне мучительно тяжело. – Потому что ты… точнее, тот Рейз, которого я знала, был мне дорог больше всего на свете. Даже дороже колледжа, дороже безопасности. Я любила его. Я думала, что спасаю нас, отказывая твоему отцу.

Я делаю вдох, который режет легкие, и смотрю прямо в его пустые глаза.

– Но сейчас… – голос дрожит от подступающих к горлу рыданий, – все запуталось. Я смотрю на тебя и вижу монстра, который превратил мою жизнь в ад. Но мое сердце предает меня. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, и люблю того парня, которого ты убил в себе. Это сводит меня с ума. Я разрываюсь на части, Рейз.

Он молчит, не моргает. Лицо напряжено, челюсти сжаты так сильно, что ходят желваки. Рейз переваривает информацию, и я вижу, как в его глазах шторм сменяется опустошением.

– Прости, что не рассказала раньше, – шепчу я, окончательно обессилев. – Надо было сделать это давно. Может быть, тогда ты бы не стал… рушить мою жизнь.

Я резко отталкиваю его руку и иду к двери. На этот раз он не останавливает. Пальцы дрожат, когда я дергаю ручку. Дверь поддается, и я выскакиваю в коридор, оставляя его одного.

Рейз остается стоять посреди комнаты. Я вижу в блеклом окне, как его грудь тяжело вздымается, взгляд прикован к пустому месту, где секунду назад стояла я.

Вдруг он кричит – так громко, что эхо разлетается по стенам. Я пугаюсь. Одним движением хватает холст с моим портретом и с яростью швыряет о пол. Рама трещит, краска размазывается по паркету.

– Чертов придурок! – рычит он и с силой пинает остатки картины.

Рейз поднимает голову, подбородок дрожит. Тик медленно настигает его.

Затем Рейз смахивает со стола банку с кистями, и они рассыпаются по полу.

Его руки сжимаются в кулаки. Он стоит среди обломков и тяжело дышит.

Я срываюсь с места и выбегаю из студии на улицу, уже не сдерживая слезы. Ускоряю шаг, сильно сжимаю ремешок сумки. Дышу неровно, горло саднит от попыток не разрыдаться. Я понимаю, что слова, которые вырвались у меня там, уже не вернуть.

Я открыла перед ним самое сокровенное – признание, которое столько лет прятала глубоко внутри. И теперь страх разрывает меня. Я не знаю, что пугает сильнее: то, что он, ослепленный своей одержимостью, захочет меня еще сильнее… или то, что отвернется навсегда, вычеркнув меня из своей жизни.

Не успеваю свернуть за угол, как за спиной раздаются быстрые шаги. Оборачиваюсь и вижу, как Рейз выбегает из студии. Его взгляд яростный, но не от злости… а от страха меня потерять?

– Лили! – срывается он и догоняет меня, хватая за руку. – Даже не думай, что я отпущу тебя.

Я пытаюсь вырваться, но его пальцы сжимают мое запястье слишком больно.

– Ты можешь ненавидеть меня, можешь бояться, – его голос вибрирует от напряжения, – но я клянусь, я никогда не разорву с тобой связь. Никто и ничто не сможет встать между нами. Ты меня поняла?

– Рейз… – шепчу я, и голос мой предательски ломается.

Он резко притягивает меня к себе, обхватывает ладонями мое лицо, не давая отвести взгляд. Его губы жадно накрывают мои, так отчаянно, словно боится, что я исчезну, если он отпустит хоть на секунду. Поцелуй слишком настойчивый, я почти не могу дышать.

Рейз наклоняет мою голову чуть в сторону, углубляя поцелуй; его язык властно переплетается с моим, а пальцы скользят к затылку, запутываются в волосах, сжимая их так, что из груди вырывается приглушенный стон.

Он целует меня так, словно хочет стереть все, что нас разделяет. Не дает мне отстраниться, прижимает к себе сильнее, пока наши тела не соприкасаются полностью.

Его руки скользят вниз по моей спине, притягивая ближе, доказывая мне, что я принадлежу только ему.

Толкаю его, но чем сильнее сопротивляюсь, тем крепче он держит. Губы дрожат под его напором. В груди вспыхивает злость, перемешанная с отчаянием.

– Отпусти… – выдыхаю я, но он не слушает. Его губы снова накрывают мои, не давая закончить фразу.

Внутри меня бушует борьба: разум кричит, что нужно сопротивляться, но сердце стучит так громко, что заглушает все остальное. Он не отступает, и его настойчивость действует на меня.

В какой-то момент мои ладони перестают толкать его. Сами собой они скользят к его шее. Я хватаюсь за него как за единственную опору. Глубоко вдыхаю и сама приоткрываю губы, впуская его, позволяя углубить поцелуй.

Теперь я отвечаю не менее страстно, чем он. Мои пальцы вцепляются в его волосы, притягивают ближе. Поцелуй становится взаимным и насыщенным. В нем жгучее желание, от которого кружится голова.

Постепенно наше дыхание выравнивается, поцелуй теряет ярость и становится осторожнее. Я первая приоткрываю глаза и чувствую, как его губы перестают требовать и просто бережно касаются. Несмело отстраняюсь, но остаюсь близко – наши лбы соприкасаются. Мы оба тяжело дышим.

Он все еще держит меня за талию, но уже не сжимая, а боясь отпустить. Его взгляд прикован ко мне, в глазах по-прежнему горит тот же безумный огонь.

– Лили… – выдыхает он, видимо, хочет сказать больше, но слов не хватает.

Я закрываю глаза и позволяю себе еще секунду остаться в его руках. Потом осторожно убираю его ладонь с себя. Ему это не нравится, я чувствую.

– Ты меня окончательно запутал… – шепчу я.

Но Рейз молчит. Просто стоит рядом, не сводя с меня взгляда, ждет, что я скажу дальше.

Поднимаю голову. Мое дыхание все еще сбито, щеки горят. Я смотрю прямо ему в глаза, и внутри меня идет жестокая борьба.

– Дай мне время… – Голос дрожит, но слова звучат твердо. – Я не могу сразу понять, что чувствую. Все слишком запутанно.

Рейз хмурится, наверное, это причиняет ему боль. Его пальцы все еще лежат на моей талии, но теперь мягко, едва касаясь.

– Время? – повторяет он с горькой иронией. – Я жду слишком долго, Лили. Каждый день, каждую ночь… я живу только тобой.

Я кладу ладонь на его руку и мягко отстраняю ее.

– Если ты будешь давить… я окончательно оттолкну тебя, – заставляю себя говорить прямо. – Но если ты дашь мне время, может быть, я смогу разобраться в себе.

Он смотрит на меня пристально. В его глазах все тот же мрачный огонь, но мой голос пробивается сквозь эту тьму. Его дыхание становится тяжелее, челюсти сжимаются. Рейз борется с собой, с желанием сейчас же перечеркнуть все мое решение.

Наконец, выдыхает:

– Я дам тебе время, дьяволенок… Но помни: оно работает против тебя. Каждый час без тебя я буду сходить с ума еще сильнее.

Я опускаю взгляд, с трудом сдерживая слезы, и киваю. Медленно выскальзываю из его объятий и делаю шаг назад. В груди все сжимается, будто рву саму себя на части.

– Мне нужно идти, – говорю едва слышно и разворачиваюсь к дороге.

Он остается стоять неподвижно, наблюдая, как я ухожу в темноту. Его кулаки сжимаются от желания догнать, схватить, вернуть. Но он сдерживается. Как и обещал.

Я врываюсь домой и хлопаю дверью так сильно, что дрожат стекла. Слезы катятся по щекам, размазывая тушь, но я даже не пытаюсь их вытереть. Сердце колотится, в горле стоит тяжелый ком, так что дышать почти невозможно.

Достаю дорожную сумку, кидаю ее на пол и иду в спальню. Открываю шкаф, судорожно начинаю стаскивать вещи с вешалок. Джинсы, футболки, пару платьев, косметичку – все закидываю без разбора. Я действую на автопилоте. Боюсь, что если остановлюсь хоть на секунду, то передумаю.

Хватаю телефон и лихорадочно проверяю расписание рейсов. Последний автобус в родной город уходит чуть позже полуночи. Этого времени достаточно, чтобы добраться до вокзала.

Сажусь на край кровати, всхлипываю. Мне страшно. Мысли путаются. Что я скажу родителям? Как объясню, почему приехала так внезапно? Но сильнее всего меня пугает, что Рейз узнает. Что он не позволит мне уйти.

Рывком застегиваю сумку, накидываю куртку и смотрю на часы. До отправления чуть больше часа. Глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, и решительно направляюсь к выходу.

Но внутри все сжимается. Я почти физически чувствую его, мой мучитель точно знает, что я бегу.

Выходя на тихую ночную улицу, крепче сжимаю ручку сумки. Ветер треплет волосы, прохлада немного отрезвляет от вихря мыслей. Я ловлю такси и, назвав адрес автовокзала, откидываюсь на спинку сиденья. Все кажется нереальным: еще пару часов назад я была в его объятиях, а теперь бегу от него, как от чего-то, что может уничтожить.

Автовокзал встречает меня пустотой и тусклым светом фонарей. Несколько человек сидят на скамейках, кто-то зевает, глядя на часы. Я покупаю билет и проверяю время. Автобус должен прибыть с минуты на минуту.

Когда двери бело-синего транспорта распахиваются, я первой поднимаюсь по ступенькам. Сажусь у окна и прижимаю сумку к груди.

Двигатель урчит, и автобус трогается. Мы набираем скорость, оставляя позади огни города. Я смотрю в окно и впервые за долгое время чувствую покой. Посторонний шум убаюкивает.

Закрываю глаза. Кажется, с каждым километром я отделяю себя от него. От его мрачной, пугающей одержимости.

Я открываю глаза от резкого толчка и не сразу понимаю, где нахожусь. Смотрю в окно, автобус уже доехал.

Кавернхолл. Мой родной тихий городок, утонувший в своей размеренности. После шумного нервного Серемора он кажется игрушечным, маленьким и уютным. Узкие улочки тянутся между одинаковыми двухэтажными домами, выкрашенными в пастельные оттенки: бежевый, серый, нежно-голубой.

Фонари вдоль дорог светят тусклым желтым светом, едва разгоняя темноту. Асфальт местами потрескавшийся, тротуары узкие и неровные. Здесь все происходит медленно: редкие прохожие не спешат, соседи здороваются через калитки, а вечерами из окон тянет запахом тушеного мяса, хлеба и тепла.

На центральной площади возвышается скромная ратуша с часами, которые, как всегда, идут неточно. Рядом – старый парк с деревянными лавочками и фонтаном, где когда-то я любила сидеть с книгой. Кавернхолл – это место, где все знают друг друга, и иногда чуть больше, чем хотелось бы.

Я выхожу из автобуса, с трудом удерживая тяжелую дорожную сумку. Сердце все еще колотится – то ли от воспоминаний о Рейзе, то ли от страха, что он мог поехать следом. Но вокруг пусто. Пара пассажиров быстро расходятся, и я остаюсь одна посреди ночного города.

Воздух здесь другой. Чистый, влажный, пропитанный запахом выпечки и дыма из печных труб. Я глубоко вдыхаю, и в груди защемляет. Все это напоминает запах детства.

Мимо тянутся знакомые двухэтажные дома, в окнах горит мягкий желтый свет. На крыльцах раньше сидели пожилые женщины, перешептываясь и наблюдая за проходящими, а где-то вдали лает собака.

На центральной улице я замечаю булочную – ту самую, где когда-то покупала еще теплые пирожки с вишней. Сейчас она закрыта, но я обещаю себе заглянуть туда утром. Напротив – лавка старьевщика с витриной, полной старых часов и книг, которые когда-то казались мне магическими.

Через полчаса такси довозит меня до старого дома на окраине. В окнах горит мягкий желтый свет, и сердце сжимается от щемящей, болезненной нежности. Этот свет словно маяк в том шторме, в который превратилась моя жизнь. Я снова чувствую себя маленькой девочкой, вернувшейся в единственную в мире безопасную гавань.

Подхожу к двери и стучу. Почти сразу на пороге появляется мама в теплом махровом халате. В ее глазах мелькает удивление, которое тут же сменяется безграничной заботой.

– Лили? – Голос мамы обеспокоенный. – Господи, мы не ожидали…

– Привет, мам… и пап, – выдыхаю я. Я стараюсь улыбнуться, но чувствую, как губы предательски дрожат. Лицевые мышцы сводит от напряжения. Я не видела их так давно, и теперь, когда они рядом, моя броня, которую я носила месяцами, начинает идти трещинами.

Отец выходит следом, поправляет очки привычным жестом и смотрит на меня так, словно видит привидение. Он всегда умел читать меня лучше других.

– Что-то случилось? – спрашивает он строго, но я слышу, как за этой строгостью прячется страх. В его глазах мелькает тревога.

К горлу подступает горячий колючий ком. Мне хочется упасть перед ними на колени прямо здесь, на пороге. Хочется зарыдать в голос и рассказать все: про пустой банковский счет, про маску Скульптора, про угрозы, про то, как мне страшно засыпать одной, про Рейза. Хочется, чтобы папа, как в детстве, сказал, что прогонит всех чудовищ.

Но я не могу. Я не имею права втягивать их в этот кошмар. Сглатываю слезы, которые уже жгут глаза, и делаю глубокий вдох, загоняя истерику обратно внутрь.

– Ничего, пап, – отвечаю я поспешно, отводя взгляд, потому что знаю: если посмотрю ему в глаза еще секунду, то сломаюсь. – Просто… у меня выходные. Захотелось немного отдохнуть от суеты колледжа, побыть с вами.

Мама, не задавая больше вопросов, быстро шагает вперед и заключает меня в объятия. Меня накрывает волной родного запаха – выпечки и стирального порошка. Я зажмуриваюсь, изо всех сил сжимая веки, чтобы не дать слезам пролиться. Мои плечи трясутся, и я вцепляюсь в мамин халат.

– Ну, конечно, родная, оставайся столько, сколько нужно, – говорит она мягко, гладя меня по спине.

Я стою в ее объятиях, чувствуя себя самой большой лгуньей на свете, и молюсь только об одном: чтобы они не почувствовали, как бешено колотится мое сердце.

Отец также обнимает меня, берет сумку из моих рук.

Я вхожу в дом. Меня окутывает тепло, аромат свежего хлеба и легкий запах жженого дерева. Все кажется таким знакомым, будто я и не уезжала.

Поднимаюсь на второй этаж и направляюсь в свою комнату. Здесь все почти по-прежнему: светлые обои в мелкий узор, аккуратная кровать с покрывалом, пара старых книг на полке и фотографии на стене. Все тихо. С улицы доносится приглушенный лай собак и редкий шум проезжающих машин.

Я сажусь на кровать, сбрасываю куртку и прячу лицо в ладонях. Слезы больше не текут, но внутри камень, который тяжело давит на грудь.

Дверь мягко приоткрывается, и в комнату входит мама. Невысокая, с добрыми глазами и теплой улыбкой. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и мягко обрамляют ее лицо. В руках – поднос, на котором кружки горячего чая и тарелка с булочками.

– Я подумала, ты, наверное, проголодалась, – говорит она тихо, ставя поднос на столик у кровати. – Те самые булочки с вишней, которые ты так любила в детстве.

Я поднимаю глаза и пытаюсь улыбнуться.

– Мам, ты сходила в ту булочную?

– Конечно. – Мама садится рядом и мягко касается моего плеча. – Я прямо как чувствовала. Купила их вчера утром.

Комнату наполняет запах свежей выпечки, и меня охватывает легкая ностальгия. Я снова чувствую себя той самой девочкой, для которой самая большая беда – это провалить экзамен или стать темой школьных сплетен. Беру булочку, отламываю кусочек и кладу в рот. Вкус все тот же, такой сладкий, пряный, с легкой кислинкой вишни.

– Спасибо, мам, – шепчу я, чувствуя, как напряжение внутри понемногу отпускает.

Мама придвигается ближе, смотрит внимательно, с легкой тревогой.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела в Сереморе? Учеба? Подруги? – Ее мягкий голос почти убаюкивает.

Я ставлю чашку с чаем на стол и киваю.

– Все нормально… Учеба идет, иногда тяжело, но я справляюсь. Эва и Рори рядом, мы часто проводим время вместе. – Делаю короткую паузу, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Иногда даже удается забыть про все заботы.

– Это хорошо. – Мама чуть улыбается, но взгляд становится серьезнее. Она подбирает слова. – А как Рейз? Вы ведь раньше очень хорошо общались.

Я замираю. В комнате сразу становится холодно. Взгляд падает на ковер, сердце больно сжимается.

– Мы… – Голос дрожит, я выдыхаю и стараюсь заговорить снова. – Мы поссорились.

Мама удивленно приподнимает брови.

– Из-за чего?

Я натягиваю слабую улыбку, но чувствую, как она выходит фальшивой.

– Он… очень изменился. Я даже не знаю, как объяснить. Он стал другим человеком. Не таким, как раньше. – Замолкаю, потому что сказать правду – значит открыть дверь в ту тьму, которую я изо всех сил пытаюсь забыть. – И мне тяжело находиться рядом.

Мама кладет руку мне на плечо.

– Ссоры случаются, особенно когда все новое: учеба, люди, взрослая жизнь. Но, Лили… не пытайся изменить его. Иначе ты потеряешь очень много сил на это. Гораздо лучше принять его таким, какой он есть. Все люди меняются.

– Я не знаю, – шепчу я почти беззвучно. – У меня очень смешанные чувства.

Мама обнимает меня крепко, и я наконец позволяю себе расплакаться. Прячу лицо, уткнувшись в ее плечо, чувствуя, как с каждым вдохом напряжение медленно растворяется. Здесь, в ее объятиях, я снова чувствую себя защищенной, хоть на мгновение, подальше от кошмара, который остался в Сереморе.

– Ну-ну, детка, тише, – шепчет она, поглаживая меня по волосам. – Все наладится.

Мы остаемся сидеть в комнате до глубокой ночи, с кружками чая и булочками. Я рассказываю, как мы с подругами устраивали вечеринку на Хэллоуин, как украшали зал, какие костюмы придумали. Мама слушает внимательно, иногда перебивает вопросами и улыбается. И я впервые за долгое время смеюсь. По-настоящему.

В какой-то момент наш разговор плавно переходит к новостям из Кавернхолла.

– Представляешь, – оживленно говорит мама, поправляя халат на плечах, – несколько недель назад вернулся твой друг детства. Вы с ним когда-то бегали в пекарню за булочками и прятались под кроватью, помнишь? Эдвин Моррис.

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Тот лупоглазый блондинчик? Не может быть! Прошла уже тысяча лет.

– Ой, ты не представляешь, каким женихом он стал! – Глаза мамы загораются. – Весь город только о нем и говорит! Состоятельный, ухоженный, да еще и открыл свое дело.

– Мам, ты в своем репертуаре, – смеюсь я, качая головой.

Мы еще немного подшучиваем над ее словами, но усталость постепенно накрывает меня. Веки тяжелеют. Пожелав маме спокойной ночи, я едва дохожу до кровати и засыпаю почти мгновенно.

Но даже во сне он не оставляет меня в покое.

Скульптор стоит посреди моей комнаты, скрытый мраком, и наклоняется ближе, смеясь. Я пытаюсь закричать, но не могу издать ни звука. Мое сердце колотится так сильно, что вот-вот вырвется наружу. Руки и ноги приклеены к постели. Я не могу пошевелиться, не могу даже моргнуть.

Его маска… она так близко, что я почти чувствую ее. Секунды кажутся вечностью. Потом все начинает расплываться, и я наконец судорожно вдыхаю. Резко сажусь, вся в холодном поту, хватая воздух, словно только что вынырнула из глубины.

Я оглядываюсь. Комната пуста. Только мои вещи, свет луны на стене… и гулкое эхо страха в груди. Но ощущение, что он все еще здесь, не отпускает.

Утро приходит тихо. В доме пахнет свежим хлебом и жареными яйцами. Я плохо спала, но все равно спускаюсь вниз, стараясь выглядеть нормально.

Мама уже накрывает на стол. Она улыбается, когда я вхожу, и наливает чай.

– Доброе утро, соня, – говорит она с теплотой.

– Доброе, – отвечаю я, пытаясь скрыть усталость в голосе. Беру кусочек хлеба и делаю вид, что ем.

Мама рассказывает новости: кто из соседей открыл магазин, кто переехал, а дочка миссис Грин, нашей соседки, наконец-то вышла замуж. Я киваю в нужных местах, механически улыбаюсь, но слушаю вполуха. Реальность расплывается. В голове все еще крутится ночной образ Скульптора.

Я смотрю на маму и решаю промолчать. Я не имею права разрушать ее спокойствие. Пусть она думает, что у меня все хорошо. Пусть этот страх останется моим личным, изолированным кошмаром.

Чтобы хоть как-то заглушить шум в голове, я прошу у нее список покупок и беру старую плетеную корзину. Мне нужно на воздух.

Я выхожу на улицу, и меня тут же окутывает тишина провинциального городка. Здесь все такое до боли знакомое, словно застывшее во времени. Слева – приземистый кирпичный коттедж миссис Паттерсон, где палисадник всегда идеально подстрижен, а на окнах висят кружевные занавески. Следом – дом семьи Миллеров, обшитый светлым сайдингом, на крыльце которого, как и десять лет назад, валяется чей-то велосипед. Чуть дальше, за живой изгородью, виднеется старый деревянный дом с широкой верандой, где по вечерам всегда горит теплый оранжевый свет.

Никаких тонированных стекол, никаких масок. Только тихие улочки, несколько знакомых лавок и маленький рынок, откуда уже доносится запах свежей выпечки.

Воздух теплый, пахнет мокрой листвой. Когда я выхожу из овощной лавки с корзиной покупок, вдруг слышу свое имя:

– Лили!

Я поднимаю взгляд и замираю. Передо мной стоит Эдвин Моррис. Мой сосед и друг детства. Только теперь он совсем другой – взрослый, раздавшийся в плечах, уверенный в себе. Светлые волосы мягко падают на лоб, а глаза…

Те самые ярко-голубые глаза.

Меня мгновенно отбрасывает в прошлое. В пыльный полумрак под его кроватью, где мы прятались от родителей. Нам по десять лет, мы лежим на ковре, прижавшись плечами, и боимся пошевелиться.

– Хочешь, расскажу секрет? – шепчет он, и его дыхание щекочет мне щеку.

Я киваю, завороженно глядя на друга в темноте. В тот момент он казался мне самым важным человеком во вселенной. Мое маленькое сердце колотилось от наивной, кристально чистой детской влюбленности. Я загадывала на падающие звезды, что, когда мы вырастем, я обязательно выйду за него замуж.

Наваждение спадает. Те самые глаза, которые я обожала в детстве, теперь смотрят на меня с теплом и искрятся светом, которого мне так не хватало.

– Эдвин? – выдыхаю я, не веря глазам, и невольно улыбаюсь. – Я тебя едва узнала.

– А я тебя – наоборот, узнал сразу, – смеется он и помогает перехватить тяжелую корзину. – Ты все та же. Только стала еще красивее.

Щеки предательски вспыхивают. Я отвожу взгляд, стараясь скрыть смущение, и мы идем рядом. Разговор льется сам собой. Мы вспоминаем, как в детстве бегали к реке, спорили, кто быстрее залезет на яблоню, и как однажды прятались от дождя в старом сарае за домом. Эти воспоминания кажутся такими далекими, но от них веет теплом и чем-то забыто-добрым.

И вдруг я ловлю себя на мысли, как же он отличается от Рейза.

Рейз – резкий, непредсказуемый, мрачный. Рейз – воплощение тьмы, которая прячется во мне.

А Эдвин полон света и спокойствия. Его взгляд мягкий. В нем нет ни темноты, ни боли.

Когда мы подходим к моему дому, он останавливается и, улыбнувшись, говорит:

– До встречи на ужине.

– На ужине? – переспрашиваю я, быстро моргая.

– Твоя мама пригласила меня, – легко отвечает Эдвин. – Сказала, что будет рада, если я приду.

Я остаюсь стоять на месте, держа корзину в руках, чувствуя, как уголки губ дрожат между улыбкой и недоумением. Похоже, мама решила устроить мне неожиданное сватовство.

Дома я ставлю корзину на кухонный стол, снимаю куртку и тяжело выдыхаю. Мама, занятая нарезкой овощей, сразу замечает мое настроение.

– Ты какая-то задумчивая. Все в порядке? – спрашивает она, мельком взглянув.

– Я встретила Эдвина, – осторожно произношу я. – Он сказал, что придет к нам на ужин.

Мама одобрительно улыбается и кивает. Уверена, все идет строго по ее задуманному плану.

– Конечно, придет. Я его пригласила. Он теперь живет неподалеку, и будет приятно снова поужинать вместе, как раньше.

– Мам… – Я хмурюсь. – Ты ведь не собираешься специально нас сводить?

– А что тут плохого? – спокойно отвечает она, ставя кастрюлю на плиту. – Он достойный парень. Тебе не помешает хорошая компания.

Я прикусываю губу и опускаю глаза. Не могу рассказать ей про Рейза, про все, что между нами произошло… но и притворяться, что меня не тревожит ее «сватовство», тяжело.

– Я просто… не уверена, что готова, – бормочу я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Никто тебя не торопит, Лили, – мягко говорит мама и кладет ладонь мне на плечо. – Просто поужинаем втроем, как старые знакомые. Твоего отца не будет. Он на смене.

Я молчу. Но внутри все сжимается.

Вечером за этим столом будет мой друг детства. А в моей голове все еще живет Рейз.

Эдвин появляется ровно к назначенному времени, словно отсчитывал каждую минуту, прежде чем нажать на звонок. В руках у него аккуратный букет белых хризантем, перевязанных голубой лентой.

– Это для вас, миссис Деверро, – говорит он с улыбкой и протягивает цветы маме.

– Ох, Эдвин, ну что ты! – Мама всплескивает руками и краснеет, но глаза ее сияют. – Такие красивые! Спасибо, милый. Проходи, чувствуй себя как дома.

Я стою чуть поодаль, наблюдая, как она суетится с вазой. Эдвин оборачивается ко мне и почти по-детски улыбается.

– Привет, Лили. Рад снова видеть тебя.

– Привет, – отвечаю я коротко, чувствуя, как в голосе скользит смущение.

Мы садимся втроем за стол. Мама ставит запеченное мясо, картофель, свежий салат. Первое время разговор идет спокойно: о школе, соседях, детстве. Мы смеемся, вспоминая, как когда-то устроили «поход» в огород за клубникой и вернулись с зелеными коленками. Эдвин рассказывает, что вернулся в Кавернхолл и помогает отцу в семейном деле.

Я стараюсь быть вежливой, но мысли блуждают. Слова проходят мимо, как если бы мои уши были заткнуты густой ватой. Каждый раз, когда Эдвин смотрит на меня слишком пристально, внутри что-то болезненносжимается. Перед глазами вспыхивают другие глаза. Зеленые, опасные, полные дикого огня.

И вдруг раздается резкий стук в дверь. Такой громкий, что посуда на столе звенит.

Мама нахмуривается.

– В такое время? К нам редко кто заходит так поздно.

Я не даю ей подняться, встаю первой. Сердце колотится так сильно, что заглушает все вокруг. Подхожу к двери, тянусь к ручке. Открываю.

И застываю.

На пороге стоит Рейз. Свет из коридора выхватывает его черты лица. Он ухмыляется. В руках держит огромный букет алых пионов, обвитый широкой бордовой лентой. За его спиной в темноте мерцает красный McLaren.

– Привет, дьяволенок, – произносит он хрипло, с опасной усмешкой, от которой по моей спине бегут мурашки.

Я не успеваю что-то сказать. Удивление, страх, радость и паника смешиваются в одно странное болезненное чувство. Краем глаза замечаю, как мама выглядывает из-за моего плеча, совершенно ничего не подозревая, и радостно восклицает:

– Ох, Рейз! Добро пожаловать! Какие восхитительные цветы! Проходи, конечно!

А за столом Эдвин резко напрягается. Его пальцы сильно сжимают вилку. Он бросает взгляд на Рейза, потом на меня, и воздух между нами становится густым.

Рейз переступает через порог, не сводя с меня глаз. Он протягивает мне букет алых пионов, и я застываю, не знаю, что делать. Принять или оттолкнуть? Руки дрожат, но я все же беру цветы.

Мама, довольная неожиданным визитом, с улыбкой приглашает его к столу. Она не замечает, как комната наполняется напряжением.

Эдвин выпрямляется. Его голубые глаза сверкают вызовом. Он смотрит на Рейза так, что готов в любой момент встать между нами.

А Рейз… его взгляд другой. Зеленые глаза горят мрачным огнем. Ни капли сомнения, ни страха, только уверенность и власть. Он даже не пытается скрыть, кому здесь принадлежит сила.

Они встречаются взглядами. Я чувствую, как воздух между ними наэлектризовывается, сгущаясь до тошноты. Это столкновение двух миров.

Стараясь занять дрожащие руки, я ставлю кроваво-красные пионы Рейза в вазу, прямо рядом с белыми хризантемами Эдвина. Контраст режет глаза: красное и белое. Страсть и чистота. Безумие и покой. Я сажусь за стол, чувствуя, как пространство сжимается в точку. Молчание затягивается, и я понимаю: если не заговорю сейчас, искры от их немой дуэли подожгут скатерть.

– Эдвин, это Рейз, мой… – я делаю паузу, лихорадочно подбирая безопасное слово, – одногруппник. Рейз, а это…

– «Одногруппник»? – перебивает Рейз. В его голосе звучит бархатная лукавая насмешка. Он даже не смотрит на меня, его взгляд лениво скользит по Эдвину, оценивая, взвешивая и… отбрасывая, как нечто несущественное. – Ты разбиваешь мне сердце, милая. Я предпочитаю термин «мой парень».

Слово повисает в воздухе тяжелым камнем. Я чувствую, как краска заливает щеки. Эдвин напрягается, его пальцы сильнее сжимают чашку. Он явно чувствует себя лишним под этим давящим взглядом.

– А это Эдвин, – продолжаю я громче, пытаясь перехватить инициативу и игнорируя выпад Рейза. – Мы дружили в детстве.

Рейз раскидывается на стуле, вальяжно перекидывая ногу на ногу, занимая собой непростительно много места. Он здесь чужак, но ведет себя так, словно этот дом – и я вместе с ним – уже принадлежит ему.

– Друг детства? – переспрашивает он с наигранным интересом. – Как трогательно. А Лили говорила, что я единственный мужчина, который занимает ее мысли.

Он лжет. Он нагло лжет, глядя мне прямо в глаза с той самой дьявольской ухмылкой. Эдвин неловко поправляет воротник рубашки и отводит взгляд, не зная, куда себя деть от этой агрессивной харизмы.

– Рейз, – строго говорю я, натягивая на лицо дружескую улыбку, хотя внутри все дрожит от желания вышвырнуть его вон. – Как же тебя занесло в такую даль?

Он чуть склоняется ко мне, игнорируя присутствие Эдвина и мамы, создавая интимный вакуум только для нас двоих.

– Соскучился, – мурлычет он. – Не мог прожить без тебя и дня.

Его пальцы накрывают мою руку, лежащую на столе. Я мгновенно отдергиваю ладонь, как от ожога. Улыбка Рейза не гаснет, но глаза сужаются, становясь колючими и холодными.

– Мы ведь договорились, что ты дашь мне время подумать, – цежу я сквозь зубы, натянуто улыбаясь.

– Время? – переспрашивает он с мягкой, снисходительной усмешкой. – Я дал тебе целых два дня, Лили. Для меня это вечность.

Он снова подается вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и его голос становится ниже, приобретая бархатные нотки, от которых у меня мороз по коже:

– К тому же я начал волноваться. Вдруг ты заскучаешь? Или кто-то другой… – Он лениво переводит тяжелый взгляд на Эдвина. В его глазах на секунду вспыхивает предупреждение хищника, обнаружившего конкурента на своей территории: – …решит, что мое место вакантно. А я очень не люблю, когда трогают то, что принадлежит мне.

Эдвин напрягается, его лицо каменеет. Он открывает рот, чтобы ответить, но Рейз уже отворачивается, теряя к нему интерес, и переключает все свое обаяние на маму.

– Простите, миссис Деверро, – произносит он с обезоруживающей улыбкой идеального зятя. – Я бываю нетерпелив, когда дело касается Лили. Просто физически не могу находиться далеко от нее. Надеюсь, вы понимаете. Влюбленность делает из мужчин идиотов, верно?

Да, ты тот еще идиот, Рейз Дезмонд.

Мама тает, как мороженое на солнце.

– Ох, Рейз, ну что ты. – Она машет рукой, расцветая в улыбке. – Это так романтично! Сейчас редко встретишь парней, которые так открыто говорят о чувствах. Лили, тебе очень повезло.

Я смотрю в свою тарелку, чувствуя, как кусок застревает в горле.

Мама, он не романтик, он маньяк с психопатическими наклонностями!

Она загадочно улыбается и подливает вина. А я чувствую, как между двумя мужчинами растет невидимая трещина, и она проходит прямо через меня.

Эдвин решает заговорить, перехватывая инициативу на себя.

– Лили, ты ведь всегда любила эти булочки с корицей, помнишь? Мы бегали за ними после школы через весь квартал, а потом у тебя все руки были в сладкой начинке.

Он смотрит на меня тепло, с ностальгией. Я улыбаюсь, вспоминая вкус детства. Хотела уже что-то добавить, но голос Рейза разрезает воздух:

– Она до сих пор любит сладкое. Особенно по ночам. – Он делает паузу, лениво крутя ножку бокала. – Обычно я приношу их ей прямо в постель.

Его слова звучат слишком лично. Это пощечина Эдвину.

Эдвин чуть нахмуривается, его скулы напрягаются, но он не отступает.

– Еще Лили всегда боялась темноты, – говорит он, глядя прямо на Рейза. – В детстве я приносил ей фонарик и сидел рядом, пока она не уснет.

Рейз коротко усмехается. Он откидывается на спинку стула, разглядывая Эдвина как забавное насекомое.

– Боялась, – исправляет он. – Сейчас она спокойно засыпает даже в полной темноте. Рядом со мной.

К щекам приливает жар, и я застываю. Эдвин смотрит на меня с недоумением и жгучей ревностью, а я чувствую себя натянутой струной между двух лезвий.

– Так, хватит, – пытаюсь сказать спокойно, но голос срывается. – Давайте просто поедим.

Мама, конечно, чувствует электричество в воздухе, но отчаянно делает вид, что все в порядке, и поспешно переводит разговор на погоду. Но это бесполезно. Напряжение не уходит. Оно висит над столом тяжелой тучей.

Эдвин, чувствуя, что теряет позиции, решает зайти с козырей.

– Лили, а ты помнишь, как мечтала поступить в колледж искусств? – Его голос становится настойчивее. – Я тогда говорил тебе, что у тебя все получится. Я был единственным, кто поддерживал тебя, когда ты сомневалась в своих эскизах. Ты всегда шла к своим целям, Лили. Ты молодец.

Я открываю рот, чтобы поблагодарить, но Рейз перехватывает инициативу, резко подаваясь вперед. Его веселье исчезает.

– «Поддерживал»? – переспрашивает он. – Она поступила не потому, что соседский мальчишка гладил ее по голове. А потому, что у нее внутри стальной стержень.

Эдвин бледнеет, его кулаки сжимаются на белой скатерти.

– Я просто хотел напомнить, что я был рядом, когда ей это было нужно, – цедит он сквозь зубы.

Рейз ставит бокал на стол с резким стуком, от которого мама вздрагивает.

– А по-моему, ты хотел выпендриться перед ней.

– Рейз! – вскрикиваю я.

– Дорогие мои, давайте без споров! – Мама почти кричит. – В конце концов, мы просто собрались поужинать!

Но воздух уже отравлен. Эдвин сжимает губы в тонкую линию, опускает прибор и судорожно выдыхает. Я вижу, как в нем борется желание ударить Рейза и врожденное воспитание. Воспитание побеждает, но это выглядит как поражение.

Он медленно, с достоинством поднимается из-за стола, хотя руки у него дрожат.

– Спасибо за ужин, миссис Деверро, – говорит он, не глядя на Рейза. Потом поворачивается ко мне. В его глазах вижу разочарование. – Рад был повидаться, Лили. Надеюсь… ты знаешь, что делаешь.

– Эдвин… – начинаю я, чувствуя себя предательницей, но он лишь качает головой и быстрым шагом идет к выходу. Мама спешит за ним, растерянно бормоча извинения.

Как только дверь за ними закрывается, Рейз берет вилку и спокойно с аппетитом накалывает кусок мяса. Мама возвращается и растерянно переводит взгляд между нами, не понимая, что только что произошло.

Рейз даже не пытается скрыть эмоции, на его лице появляется победная улыбка. Он откидывается на спинку стула, берет бокал и, спокойно отпивая вино, произносит:

– Минус один.

Я резко отодвигаю стул, поднимаюсь и ледяным голосом говорю:

– На улицу. Сейчас же.

Улыбка мгновенно исчезает с его лица, но он не спорит. Медленно встает, бросает короткий взгляд на маму, которая прижимает ладони к груди, не зная, как реагировать.

– Не переживайте, мы ненадолго, – произносит он слишком спокойным голосом и идет за мной.

Я хлопаю дверью за нами и выхожу на большое крыльцо. Холодный воздух бьет в лицо, я оборачиваюсь к Рейзу, сдерживая дрожь.

– Ты с ума сошел? Зачем ты пришел сюда? Зачем унизил Эдвина за столом?! – Мой голос дрожит от злости.

Рейз стоит напротив, руки в карманах, зеленые глаза сверкают напряжением.

– Потому что он не имеет права быть рядом с тобой, – произносит он медленно, отчеканивая каждое слово.

Я делаю шаг ближе, кулаки сжимаются до боли.

– Ты не решаешь, кто может быть рядом со мной! – срываюсь я на крик. – Ты вторгся в мой дом, в мою семью и ведешь себя так, словно имеешь на это право!

Он наклоняет голову, челюсть напрягается.

– Имею. Потому что ты моя.

– Перестань! – выкрикиваю я, чувствуя, как подступают слезы. – Я ненавижу, когда ты обращаешься со мной как с собственностью. Я не твоя!

Он делает шаг вперед, заставляя меня отступить к стене дома. Его дыхание обжигает мою щеку, голос становится опасно спокойным:

– Ты можешь лгать себе, Лили, можешь убегать, но я все равно найду тебя. Ты принадлежишь мне. И никто – ни твой Эдвин, ни твои родители, ни весь этот город – не сможет меня остановить.

Я закрываю глаза, пытаясь удержать дрожь, и шепчу:

– Ты пугаешь меня, Рейз.

Он смотрит прямо в душу, проверяя, насколько искренне я это сказала. Вижу, как его желваки напрягаются, потом произносит коротко:

– Отлично.

После этого Рейз разворачивается и решительно идет к двери. Я не успеваю ничего сказать. Дверь со скрипом открывается, и он входит в дом, как хозяин.

Я замираю, сердце бьется в груди так, что кажется, сейчас вырвется наружу.

– Что ты творишь?! – шиплю я, врываясь следом и хватая его за руку.

Он даже не оборачивается, просто выдергивает руку, будто мое прикосновение обжигает. Я догоняю его, но уже поздно – Рейз входит в гостиную.

Мама сидит за столом, спокойно допивает вино. Наверное, размышляет о случившемся.

– Простите за случившееся, миссис Деверро, – фальшиво мягко говорит Рейз. – Я приехал издалека, дорога вымотала, да и темнеет быстро… Не могли бы вы позволить мне остаться у вас на ночь?

Я чувствую, как все внутри холодеет. Хочу возразить, но мама опережает меня:

– Конечно, Рейз! – говорит она с радостной улыбкой. – Ты друг Лили, и ты всегда здесь желанный гость.

Мои пальцы сильно сжимают край стола. Сердце гулко бьется в груди, но я молчу, боюсь, что голос предаст меня и выдаст все, что я чувствую.

Я ловлю маму у кухни, пока Рейз остается в гостиной, и хватаю ее за руку.

– Мам, пожалуйста… – шепчу я, стараясь говорить тихо, чтобы он не услышал. – Ты не понимаешь, он не должен здесь оставаться. Просто скажи, что нет свободных комнат. Пусть уедет.

Мама хмурится, но голос ее звучит спокойно, даже немного раздраженно:

– Лили, это невежливо. Он приехал издалека, устал, на улице ночь. Ты что, хочешь выставить его за дверь?

– Да.

– Хватит, – твердо говорит она, глядя прямо мне в глаза. – Гостям не отказывают. И я не слепая. – Ее губы трогает лукавая улыбка. – Я вижу, как он борется за тебя. Такого парня нельзя упускать, дорогая.

Я открываю рот, чтобы возразить, но мама уже уходит в гостиную.

– Рейз, – говорит она с приветливой улыбкой, – я покажу тебе комнату наверху. Там чистое белье и свежие полотенца.

Рейз поднимается, склоняет голову в знак благодарности и, поймав мой взгляд, хитро подмигивает. Я чувствую, как все внутри сжимается. Он следует за мамой по лестнице, и звук их шагов уходит вверх.

– Чертов эгоист, – шиплю я, стискивая зубы. – Самовлюбленный психопат! Ненормальный!

Я мечусь по комнате, не зная, куда себя деть. Останавливаюсь у окна, потом снова возвращаюсь к дивану.

– Ты просто… ты… ненавижу тебя! – выдыхаю я, чувствуя, как в груди все горит. Падаю на диван, закрываю лицо ладонями.

Но чем сильнее я ругаю его, тем сильнее чувствую это. Страх, злость и… что-то еще. Это притяжение, от которого я хочу избавиться, но не могу. Оно вцепилось в меня, как пиявка.

Не выдержав, я направляюсь в свою комнату. И после часа злостного трения мочалкой под обжигающим душем выхожу в свою комнату, обмотавшись бежевым махровым полотенцем.

Когда вижу знакомую спину, застываю. Но большее оцепенение приходит, когда в его руках вижу свой подростковый дневник, обшитый розовой кожей с сердечком-замочком.

– Дьяволенок, ты была влюблена в того придурка Эдвина? – машет Рейз дневником, нагло ухмыляясь.

Я сжимаю пальцы на полотенце и бросаюсь к нему, пытаясь вырвать дневник. Но Рейз с легкостью перехватывает мои руки. Он не отходит ни на шаг. Похоже, его не пугает моя реакция.

– Отдай! – срывается у меня.

– Не дождешься, дьяволенок, – произносит он низким тоном и резко тянет меня на себя.

Теряю равновесие и уже в следующую секунду оказываюсь поваленной на кровать. Дневник падает на пол, но Рейз не обращает на это внимания. Он нависает надо мной, сжимая запястья, и, прежде чем успеваю вновь протестовать, его губы накрывают мои жадным поцелуем.

Он властно целует, так, будто хочет стереть любое воспоминание, связанное не с ним. Его дыхание обжигает, а губы двигаются стремительно и настойчиво, лишая возможности вдохнуть. Я сначала пытаюсь сопротивляться, изворачиваясь, но его хватка только крепчает.

Рейз прерывает поцелуй на секунду, но только для того, чтобы перехватить мою нижнюю губу зубами, затем снова накрывает мой рот, углубляя поцелуй, все больше вторгаясь в мое пространство.

Полотенце угрожающе сползает с груди, но не могу сосредоточиться ни на чем, кроме его горячих губ, жесткого давления и одержимости, что чувствую в каждом движении.

Рейз снова отрывается от губ лишь на миг, чтобы переместиться ниже. Его поцелуи пересекают линию подбородка, обжигают кожу шеи, заставляя меня содрогнуться. Он спускается к ключицам, оставляя влажные следы, а затем его пальцы с силой рвут край полотенца. Ткань соскальзывает вниз, упав на пол, и я остаюсь полностью беззащитной под его взглядом.

Резко вдыхаю, грудь вздымается, и в горле застревает приглушенный визг. Прикусываю губу, чтобы звук не сорвался наружу: в соседней комнате мама.

– Что ты делаешь? – прерывисто шиплю я, дергаясь и пытаясь вырваться. – Там же моя мама… Она все услышит!

Руки отчаянно упираются в его плечи, но Рейз не отстраняется, продолжая удерживать в ловушке собственного тела. Его горячее дыхание касается кожи так близко, что меня прошибает электрическим током.

Рейз замирает на мгновение, уловив мой испуганный шепот, а затем ухмыляется, не отводя взгляда от моих глаз. Его голос звучит над ухом:

– Твоя мать ушла к подруге. Я видел, как она выходила. Так что нас никто не услышит.

Он наклоняется ближе, прижимая сильнее к матрасу, наслаждаясь моей растерянностью. Его пальцы скользят по запястьям, фиксируя их над головой, из-за чего не могу даже пошевелиться.

– Теперь ты принадлежишь только мне, – шепчет он мне в ухо, намеренно задевая дыханием мочку.

Рейз снова впивается в губы, но на этот раз еще жаднее и грубее, чем прежде. Его свободная рука скользит по телу вниз, сминая грудь почти до боли, и я невольно издаю протяжный стон, но, осознав это, кусаю губу.

– Вот так, дьяволенок. Не сдерживайся. Нам ведь никто не мешает.

Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, но каждый рывок только усиливает давление его рук. Чем дольше продолжается этот безумный поцелуй, тем сильнее у меня кружится голова. В груди нарастает жар, и собственное сопротивление кажется бессмысленным.

Рейз чувствует перемену и только усиливает натиск. Его поцелуи перемещаются на шею, он задерживается дольше, впиваясь горячими губами в ключицу, а потом снова возвращается ко рту, жадно забирая каждый мой вздох. Его рука, доселе удерживавшая запястья, опускается ниже, позволяя слегка пошевелиться, но тут же властно ложится на бедра, раздвигая их шире.

Его пальцы задерживаются на внутренней части бедра, слегка сжимают и двигаются вперед. Вместо протеста мои руки поднимаются и ложатся на его спину. Сначала нерешительно, а потом крепче, прижимая его ближе.

Рейз выдыхает мне в губы, как будто только этого ждал.

– Моя хорошая девочка. – Из его груди вырывается низкий утробный стон. – Ты скучала по мне?

– Нет, – выдыхаю я.

Рейз тихо смеется.

– Разве?

Его рука касается моей возбужденной плоти. Он резко входит двумя пальцами, быстро погружая их и вынимая.

Громко стону от наслаждения, сжимая простыню. В нос ударяет запах возбуждения, отчего сильнее кружится голова.

– Я тоже скучал, дьяволенок, – шепчет Рейз, его голос скользит по уху, вызывая дрожь по всему телу.

Он продолжает что-то горячо нашептывать, но я уже не ловлю в его словах смысла. Все вокруг растворяется: стены комнаты, страх быть услышанной, даже мое сопротивление. Остается только он – его дыхание, его руки, его настойчивость, от которой больше не могу убегать.

Пальцы проникают глубже, и я ловлю себя на том, что перестаю бороться. Я не анализирую, не пытаюсь осознать, правильно это или нет. Я наслаждаюсь. Я наслаждаюсь им.

В тот момент позволяю себе все, чего так долго боялась. Я отдаюсь ему без остатка, впервые не думая о последствиях, впервые выбирая желание вместо разума.

Внезапно Рейз останавливается, вынимает пальцы из меня, отчего внизу все ноет. Звякает пряжка ремня. У меня перехватывает дыхание, и чувствую, насколько он возбужден, когда Рейз глубоко входит.

Он не дает мне времени привыкнуть к ощущению. Рейз двигается быстро. Закрываю глаза и позволяю себе раствориться в этих ощущениях. Сердце колотится как сумасшедшее, дыхание становится неровным. Пальцы сами собой вцепляются в его плечи, боюсь отпустить эту близость, боюсь, что все это исчезнет.

В голове не остается ни мыслей, ни сомнений – только ощущение, что я наконец позволяю себе быть с ним, перестав бороться и бояться. Наслаждение растет с каждой секундой, превращаясь в сплошной поток, от которого начинаю задыхаться.

Рейз кусает шею, оставляет засосы, словно дикий зверь, пожирающий свою добычу. Мои крики смешиваются со скрипом старой кровати.

– Дьявол, как же я люблю находиться в твоем теле, – выдыхает он мне в ухо, кусая мочку.

Рейз продолжает погружать член в меня, уже медленнее, пытаясь оттянуть удовольствие. Но я внутренне протестую, издав разочарованный стон, и подаюсь бедрами вперед.

– Мой ненасытный дьяволенок, – усмехается Рейз. – Хочешь, чтобы я продолжил? – Он слегка сжимает мое горло.

Я задыхаюсь. И это безумно возбуждает.

– Ты просто чертов психопат, – шиплю я.

– Приму это за согласие.

И тогда Рейз прилагает всю силу. Что происходило до этого, кажется лишь разогревом. Толчок за толчком. Я надрываю горло от криков и стонов одновременно, сжимая его волосы на затылке. Рейз сходит с ума, он пытается впечататься в мое тело целиком.

Кончая, он издает глухой стон. В воздухе повисает лишь наше рваное и тяжелое дыхание. Секунду я лежу, наслаждаясь, но затем ко мне приходит осознание:

– Ты… в курсе, что мы не предохранялись? – с одышкой спрашиваю я, запрокидывая голову.

– Да. – Край его губ трогает ухмылка, и Рейз зарывается в мои волосы. – Нет ничего прекраснее тебя, дьяволенок. За исключением беременной тебя.

– Мы еще студенты, хоть и совершеннолетние, – сглатываю я. – Вдобавок… мы еще не женаты.

– Тогда выходи за меня, – мурчит Рейз, покрывая мое лицо поцелуями.

– Ты делаешь мне предложение, находясь во мне, – замечаю я.

– Я могу выйти.

– Но как же твой отец?

– Он больше нам не помешает. – Рейз пытается припасть к моей шее, но я отталкиваю его.

Рейз в расслабленном состоянии, поэтому позволяет мне сделать это, встав на ноги.

Прикрываю тело тем самым полотенцем, смущаясь его хищного взгляда. И еще раз замечаю, насколько настоящий Рейз отличается от прошлого.

– Рейз, он не похож на того человека, который просто так оставит нас в покое. – Я напрягаюсь, сжимая махровую ткань у груди.

– Я пообещал ему, что расстанусь с тобой после выпуска, а до тех пор, – он подходит ближе ко мне и притягивает к себе за талию, – у нас есть время наслаждаться друг другом.

– Ты говоришь правду?

Его слова звучат правдоподобно, но меня грызут сомнения. Рейз приподнимает рукой мой подбородок, заглядывает в глаза и говорит:

– Да.

На следующий день я собираю вещи и предупреждаю родителей, что поеду в Серемор с Рейзом.

С папой я не успеваю попрощаться. Он еще не вернулся с ночной смены, но я оставила ему небольшой подарок, купленный вчера на рынке.

Зато мама сияет от счастья. Наверняка она уже представляет нашу с Рейзом шикарную свадьбу где-нибудь на берегу моря. Кажется, она уже что-то знает.

На улице ждет Рейз – он стоит, облокотившись на свой красный McLaren, словно хозяин положения. Когда я выхожу из дома, он расправляет плечи и смотрит на меня, точно я принадлежу ему целиком.

– Готова? – Его голос звучит уверенно, но глаза выдают нетерпение.

– Да, – коротко отвечаю я и ставлю сумку в багажник.

Рейз открывает дверь, дожидается, пока я сяду, снова мило улыбается маме, прощается и только после этого садится сам. Машина мягко трогается с места. В зеркале замечаю, как мама все еще стоит у калитки и радостно нам машет.

Дорога в Серемор проходит в напряженной тишине. Я смотрю в окно, наблюдая, как за стеклом мелькают деревья и серые здания, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Но присутствие Рейза ощущается слишком близко, весь воздух в машине пропитан им. Он держит одну руку на руле, другую – на колене, а взгляд время от времени скользит по мне, проверяя, не передумала ли я ехать с ним.

– Ты нервничаешь, – наконец нарушает он молчание, не сводя глаз с дороги.

– Просто думаю, – отвечаю я тихо, не оборачиваясь.

– Перестань думать. Теперь ты со мной.

Я глубоко вдыхаю, решаясь задать вопрос, который давила все это время:

– Зачем ты сделал мне предложение, если после окончания колледжа мы все равно расстанемся? – Мой голос дрожит. – Разве ты не обнадеживаешь меня зря? Это… некрасиво.

Рейз сильнее сжимает руль. Челюсть напрягается, и в салоне снова воцаряется тишина, нарушаемая только ровным гулом мотора.

– Ты правда думаешь, что я собираюсь отпустить тебя после колледжа? – произносит он, не поворачиваясь ко мне.

Я настораживаюсь.

– А разве нет?.. Ты же сам говорил…

Он резко поворачивает голову, его глаза вспыхивают зеленым огнем.

– Ты ведь сама сказала, что тебе все равно, если тебя отчислят, лишь бы быть со мной. Даже наперекор моему отцу. Моя позиция такая же, мне плевать на него. Я хочу быть с тобой. Ты закончишь колледж, и мы уедем, куда захочешь. – Его голос звучит уверенно, он уже все решил за меня.

– Рейз… – Я растерянно опускаю взгляд, стараясь скрыть волнение.

Он усмехается, но в этой усмешке сквозит горечь.

– К тому же он не мой биологический отец. Так что мое равнодушие к нему вполне закономерно.

– Он… не твой отец? – Я удивленно смотрю на парня.

Рейз коротко кивает. И я понимаю, его это никак не колышет.

– Моя мать изменила ему. В итоге родилось его самое большое разочарование – я.

Улавливаю в его взгляде краткий проблеск боли, он на секунду позволил мне увидеть ту часть себя, которую тщательно прячет. Но уже в следующее мгновение в его глазах вспыхивает дерзкий, хищный огонек, и вся уязвимость исчезает.

Я медленно тянусь вперед и осторожно касаюсь его ладони, лежащей на колене. Мои пальцы мягко обвивают ее.

– Мне жаль… – шепчу я. – Ты не должен был все это пережить.

Рейз бросает короткий взгляд на наши переплетенные пальцы, крепче сжимает мою руку. На губах появляется легкая ухмылка:

– Не жалей меня, дьяволенок. Лучше будь рядом. Это единственное, что мне нужно.

Я замираю, не находя слов. Мы едем дальше в тишине, и каждая новая миля отдаляет меня от прошлого. Я позволяю себе просто быть рядом с ним.

Следующие несколько месяцев пролетают для меня в сладостном тумане. Мы с Рейзом действительно не расстаемся ни на секунду: вместе заходим в аудитории, садимся за одну парту, иногда его рука ненароком касается моего бедра, скользит под юбку, задевает край трусиков и поглаживает клитор. Я изо всех сил стараюсь не выдать себя и убрать его руку, но он настойчив. Слишком настойчив, так что я напрягаюсь, чтобы скрыть наслаждение.

В коридорах колледжа нас уже перестали обсуждать.

После занятий Рейз ждет меня у дверей, и мы уходим вместе – то в библиотеку, где целуемся, как безумные, в укромном углу, предаваясь ласкам, то к нему в студию, где я позирую ему в одной шелковой ткани, после чего Рейз не выдерживает, становится на колени и доставляет мне оргазмы одним лишь языком.

Для меня эти дни непривычны, но сладки: просыпаться и знать, что он будет рядом, возвращаться домой и слышать его голос. Иногда мне кажется, что он окружает меня со всех сторон, вытесняя все лишнее из моего мира. Это пугает и притягивает одновременно. Но я все равно остаюсь рядом, потому что без него пустота становится невыносимой.

Наступает зима, и дни в Сереморе становятся короче. Снег ложится на крыши и узкие улочки, а в студии тепло от старой печки и огня, что горит в моих глазах. Я берусь за дипломную работу и принимаю решение, которое само по себе кажется вызовом: я буду писать его.

Скульптора.

Рейз не спорит ни секунды. Лишь молча надевает маску. Он снимает с себя все, прикрыв низ красной тканью, и вальяжно вытягивается на диване, созданный для того, чтобы позировать. Его тело кажется изваянием, а маска превращает его в загадку. Но я решаю придать ей изюминку: рисую на ней золотистые слезы, стекающие из глазниц. Это бы придало картине больше драматизма.

Я с трудом сглатываю, когда впервые вижу его таким. В груди все сжимается, а низ живота скручивает тугим узлом, но я все же беру кисть. Каждый мазок требует концентрации, но взгляд все равно возвращается к нему, к этой неподвижной, пугающе-прекрасной фигуре, от которой невозможно оторваться.

День за днем студия превращается в наш маленький мир, где существуем только мы, краски и моя картина Скульптора. Я сижу за мольбертом, сосредоточенно выводя линии, вглядываясь в каждую деталь его тела, в холодную маску, скрывающую лицо.

Рейз лежит или сидит в разных позах, и, несмотря на неподвижность, его присутствие всегда ощущается слишком сильно. Он нарочно тянет время, наблюдая, как я борюсь сама с собой, пытаясь сосредоточиться только на работе.

– Дьяволенок, ты смотришь на меня слишком пристально. Я сейчас встану и накажу тебя за это, – лениво бросает он.

Я вспыхиваю, едва не роняя кисть.

– Замолчи! Ты мешаешь! – Мой голос дрожит, а щеки пылают.

– Значит, мешаю, – хмыкает он. – А я думал, вдохновляю.

Я сжимаю зубы, стараясь не реагировать. Но каждый раз, когда он произносит подобные слова, внутри все путается: раздражение, стыд и странное предательское удовольствие.

И все равно я продолжаю рисовать. Эта работа – отражение нас. Нашей болезненной, противоречивой, но такой прочной и неразрывной связи.

Рейз неожиданно садится, убирая ткань с груди и откидывая ее на спинку дивана. Несколько секунд он молча наблюдает за мной – за тем, как моя рука скользит по холсту, как губы подрагивают от сосредоточенности.

– Хватит, – произносит он вдруг низким уверенным тоном.

Я вздрагиваю, поднимаю на него глаза.

– Что хватит? Я почти закончила контур…

Он медленно встает, подходит к мольберту, останавливается у меня за спиной и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание на шее.

– Дай посмотреть, – говорит он тихо.

Я машинально отступаю в сторону, и Рейз оказывается прямо перед холстом. Несколько секунд молча разглядывает картину. На полотне изображен он сам: обнаженный, сильный, с маской, излучающей тревогу, но при этом проливающей слезу. Золотистая слеза символизирует богатство, которым он владеет.

Мне нравится вкладывать в такие мелочи огромный смысл.

– Узнаю себя, – ухмыляется Рейз, бросив на меня короткий взгляд. – Но, знаешь… ты нарисовала меня слишком благородным. В реальности я куда хуже.

Я смущенно сжимаю кисточку, не поднимая глаз.

– Я рисую то, что вижу, а не то, что ты думаешь о себе.

Он наклоняется ближе. Его пальцы касаются моей руки, перепачканной краской.

– Нет, дьяволенок, ты рисуешь то, что чувствуешь. А это совсем другое.

Его зеленые глаза блестят хитрым светом. Я не отступаю, но он мягко прижимает меня к мольберту, не позволяя уйти. Его пальцы обхватывают мое запястье, удерживая кисть так, что я не могу пошевелиться.

Он склоняется ближе, и я чувствую тепло его кожи, запах краски, перемешанный с чем-то острым, пряным и до боли знакомым.

– Ты дрожишь, – шепчет он, взгляд скользит по моему лицу. – Даже кисть не можешь удержать.

– Я устала… – бормочу я, стараясь отвернуться, но Рейз перехватывает мой подбородок и заставляет снова встретиться глазами.

– Нет, – усмехается он, – это не усталость. Это я.

Его пальцы скользят по моей щеке, оставляя тонкий след краски. Я резко вдыхаю, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Рейз нарочно тянет этот момент, наслаждаясь тем, как я краснею.

Я пытаюсь отстраниться, но он успевает поймать меня за талию и притянуть обратно к себе.

– Отпусти… – выдыхаю я, но голос предательски дрожит.

Он наклоняется к самому уху, горячее дыхание обжигает кожу.

– Может, ты просто боишься, что я сойду с картины и возьму тебя прямо здесь?

– Если не вернешься на диван, ужина не будет, – выпаливаю я, стараясь сохранить уверенность.

Рейз усмехается, чуть отстраняясь.

– Настоящая дьяволица, – шепчет он, все еще не сводя с меня взгляда.

Вечер тихий, за окном мягко падает снег. Я накрываю ужин на двоих, и мы с Рейзом сидим напротив друг друга за столом. Он лениво покачивает бокал вина в руке, но его взгляд не отрывается от меня.

– Ты готова к завтрашней паре? – спрашивает он, и я сразу понимаю, что это не вопрос. Ему просто нужен повод услышать мой голос.

– Да… почти, – отвечаю я, стараясь улыбнуться, ковыряя вилкой еду. Но под его взглядом у меня дрожат пальцы.

Мы обмениваемся еще парой фраз, но слова быстро заканчиваются. Воздух между нами быстро густеет. Рейз откидывается на спинку стула, потом резко подается вперед и хватает меня за запястье.

– Ты специально делаешь вид, что не замечаешь, как я на тебя смотрю? – Его низкий голос переходит в шепот.

– Рейз… – выдыхаю я, но не успеваю договорить.

– К черту ужин.

Рейз резко тянет меня к себе и целует. Поцелуй настолько требовательный, что я теряю дыхание, закрываю глаза и просто отдаюсь этому моменту. Его рука ложится мне на спину, прижимая ближе, и в следующее мгновение он встает, увлекая меня за собой, не отпуская ни на секунду.

Мы оказываемся почти на середине стола. Наши руки задевают тарелки и бокалы, блюда отталкиваем в сторону. Я коротко ахаю, но Рейз не позволяет мне отвлечься. Его ладони скользят по спине, прижимая к себе так, что между нами не остается ни малейшего расстояния.

Обвиваю его за шею, отвечая на поцелуй с той же жадностью, и в этот момент весь мир будто исчез.

Посуда окончательно соскальзывает на пол и разбивается. Рейз усаживает меня на столе, его руки крепко держат за талию. Он наклоняется и снова целует меня, прижимаясь плотнее. Его губы двигаются быстро и настойчиво, он слегка прикусывает мою нижнюю губу, заставляя сильнее открыть рот.

Тяжело дыша, обхватываю его лицо ладонями и сама тянусь к нему, отвечая на поцелуй. Мои колени невольно расходятся, и Рейз встает между ними, прижимаясь пахом ко мне. Его ладони перемещаются выше, он скользит пальцами по спине и сжимает плечи, а затем резко тянет вниз молнию на платье.

Я замираю на секунду, но не останавливаю его. Он расстегивает платье полностью и распахивает его, открывая вид на мою грудь. Его губы перемещаются на шею, он коротко и быстро целует, посасывая кожу у линии ключиц.

Запрокидываю голову назад, задыхаясь и вплетаясь пальцами в его волосы. Рейз переходит к лифчику и рывком срывает его с меня.

Теперь он целует ложбинку между грудей, его ладони держат бедра и двигают меня ближе к краю стола. Дергаюсь, почувствовав, как он сильнее прижимается ко мне, и коротко выдыхаю его имя.

Рейз поднимает голову, смотрит мне в глаза и, не говоря ни слова, снова припадает к губам. Его язык глубоко проникает в рот, движения становятся резкими и жадными. Одной рукой он удерживает меня за спину, а другой сжимает мою грудь. Затем он снова наклоняется к шее.

Его губы и язык касаются кожи, он чередует быстрые поцелуи и легкие укусы, заставляя меня коротко вздрагивать. Рейз плотно прижимается к моим ногам, и я инстинктивно смыкаю их вокруг его талии.

Он рывком снимает платье и отбрасывает его куда-то в угол, глядя мне в глаза. Закусываю губу, но не останавливаю его.

Я остаюсь в тонких трусиках. Краснею, но в то же время чувствую, как желание растет. Рейз проводит ладонью по бедру, затем по внутренней стороне ноги, добираясь до ткани. Его пальцы слегка давят через тонкий слой, и я резко втягиваю воздух, руки цепляются за края стола.

Рейз удовлетворенно улыбается и стягивает с меня белье, бросив его на пол. Затем снова наклоняется к губам, жадно целуя, одновременно скользя пальцами туда, где я уже готова к нему. Я всхлипываю от резкого ощущения наслаждения, ноги крепко смыкаются вокруг его тела.

Рейз медленно двигает пальцами, наблюдая за реакцией. Я задыхаюсь, голова откидывается назад, руки скользят по его плечам. Каждое его движение вызывает у меня тихие стоны, которые пытаюсь сдержать, но не могу.

– Мой дьяволенок… – шепчет он мне в ухо, усиливая давление.

Я не выдерживаю и прижимаю его к себе сильнее, ногти оставляют красные следы на его коже.

Рейз вдруг останавливается, заставив меня удивленно открыть глаза. Одним рывком он расстегивает свои брюки и стягивает их вместе с бельем. Его эрекция очевидна, и я невольно задерживаю дыхание, щеки пылают.

Я снова обвиваю его талию ногами, не отрывая взгляда от его лица.

Я вскрикиваю, когда он входит, цепляясь пальцами за столешницу. Рейз почти сразу ускоряется, его бедра резко ударяются об меня, и посуда, которую мы не скинули, дребезжит на столе. Я прижимаюсь к нему всем телом, задыхаюсь от нахлынувших ощущений.

– Скажи мое имя, – требует он, не сбавляя ритма. – Скажи.

– Рейз… – на выдохе произношу я.

Он снова целует меня, заглушая мои стоны. Его движения становятся все сильнее, мне кажется, что я вот-вот потеряю контроль над собой.

Рейз ускоряет движения, его руки крепко держат мои бедра, не давая отстраниться. Я уже не могу сдерживать крики, содрогаюсь от удовольствия. Обнимаю его за шею, вцепившись в него, боюсь упасть, хотя он полностью контролирует весь процесс.

– Еще… – умоляю я.

Рейз отвечает резким толчком, отчего я выгибаюсь и кричу громче. Ноги сильнее сжимают его талию, я вся дрожу. Секунды тянутся, напряжение во мне растет, пока не достигает предела.

Выкрикиваю его имя и резко прижимаюсь к нему – оргазм захлестывает полностью. Снова выгибаюсь дугой, дыхание сбивается, и я судорожно хватаю воздух.

Рейз не останавливается, продолжая двигаться, хочет довести меня до безумия. Мышцы все еще сжимают его внутри, и это выводит его из равновесия. Он наклоняется к моему уху, стиснув зубы, и через несколько секунд резко замирает, тяжело дыша. Его тело напрягается, и он глубоко входит в меня, полностью отдаваясь моменту. Он снова кончает в меня, заполняя полностью.

Я обессиленно роняю голову ему на плечо, моя кожа покрыта испариной. Рейз еще несколько мгновений держит меня, а затем чуть отстраняется, смотрит в глаза и усмехается:

– Мне нравится так ужинать.

Слабо бью его кулаком в грудь, силы иссякли, но я все равно расплываюсь в улыбке.

В коридорах колледжа искусств висит душная атмосфера. Сегодня защита дипломных работ. Воздух гудит от голосов. Студенты снуют мимо, задевая друг друга плечами: кто-то тащит громоздкие подрамники, кто-то судорожно перечитывает смятые листки с речью, кто-то просто стоит у стены, ломая грифель карандаша в нервных пальцах.

Я сижу в аудитории между Эвой и Рори. В груди печет от нехватки воздуха. Рядом стоит моя работа, плотно упакованная в непрозрачную бумагу. Я трудилась над ней всю зиму, запираясь в мастерской по ночам. Ни Эва, ни Рори, ни куратор не видели итоговый вариант. Я лгала всем. Говорила, что пишу абстракцию.

Врать было легче, чем признать правду.

– Ты готова? – шепот Эвы едва пробивается сквозь шум в ушах. – Я сейчас в обморок упаду.

– Не дрейфьте, – бросает Рори. Она пытается выглядеть уверенной, но ее нога выбивает нервную дробь по полу.

Я натягиваю улыбку, но мышцы лица деревенеют. Зачем я это сделала? Зачем принесла его сюда? Это самоубийство. Я собственными руками выставляю свое безумие напоказ. Там, под бумагой, мой личный ад, перенесенный на холст. Я хотела запечатлеть его, поймать в ловушку двухмерного пространства, чтобы хоть где-то он был неподвижен и подвластен мне. Но сейчас, перед лицом комиссии, эта идея кажется чудовищной ошибкой.

Двери открываются. Входит комиссия. Гул голосов мгновенно обрывается.

Студенты выходят один за другим. Я смотрю на них, но не вижу. Слова о композиции, цветовых решениях и перспективе сливаются в монотонный шум. Я чувствую себя самозванкой. Их искусство такое чистое и правильное. Мое же искусство пропитано грязью, болью и пороком. Я сжимаю холодные пальцы в замок. Только бы не сбежать.

– Лили Деверро.

Сердце делает кульбит. Я поднимаюсь на ватных ногах. Холст в руках весит тонну. Я иду к мольберту, чувствуя спиной десятки внимательных оценивающих взглядов. Кажется, они уже знают. Они видят мою дрожь и чувствуют запах моей тайны.

Я ставлю подрамник. Глубокий вдох. Пальцы цепляют край упаковки. Рывок. Бумага падает на пол. В зале повисает вакуумная тишина.

Густая бархатная чернота фона, из которой выступает фигура. Скульптор. Он полулежит на старом диване. Резкий направленный свет выхватывает из темноты бледную кожу, изгиб мышц и точеный пресс. На нем нет одежды, лишь кусок красного атласа. Ткань словно течет по плечу, перерезает торс и спадает на бедро, едва прикрывая наготу, делая ее еще более вызывающей.

Белая маска с пустыми глазницами и застывшими золотыми слезами скрывает верхнюю часть лица. Это портрет хищника, который сыт и доволен своей игрой.

Я стою рядом со своим творением и чувствую себя голой. Я только что рассказала им всем, кому принадлежит мое тело и душа.

Кто-то из студентов на задних рядах шумно втягивает воздух. Преподаватели подаются вперед, не в силах оторвать взгляд.

– Впечатляюще, – бормочет один из них, снимая очки. – Но… весьма провокационно.

Я делаю глубокий вдох, заставляя голос звучать уверенно:

– Моя работа называется «Скульптор».

Я выдерживаю паузу, давая комиссии рассмотреть детали.

– Я хотела исследовать тему дуализма в искусстве. Скульптор всегда балансирует на грани – между созиданием и разрушением.

Указываю рукой на застывшее лицо на холсте:

– Маска – это символ идеальной формы, лишенной человеческих слабостей и эмоций. Это холодный разум художника. А обнаженное тело – это, напротив, абсолютная открытость и уязвимость.

Смотрю прямо в глаза председателю комиссии:

– Конфликт моей работы – в контрасте. Скульптор закрыт от мира, он наблюдает. Но при этом он сам становится объектом искусства. Я хотела показать, что истинная сила художника не в том, чтобы быть понятым, а в том, чтобы властвовать над восприятием зрителя. Заставлять смотреть даже тогда, когда хочется отвести взгляд.

Наступает тишина. Эва и Рори смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Комиссия переглядывается.

Первым говорит седой и худощавый профессор живописи:

– Ваша работа, Лили, мастерски исполнена. Но слишком… откровенная, так сказать. Мы учим вас технике, а вы выносите на холст свои внутренние переживания.

– Разве не в этом суть искусства? – спокойно отвечает молодая девушка, член комиссии. – Оно должно быть откровенным. Оно должно вызывать эмоции.

Зал оживает шепотом. Кто-то восхищается, кто-то морщится.

И вдруг Рори, не выдержав, выкрикивает:

– Это шедевр!

Я прыскаю в кулак, делая вид, что кашляю, чтобы скрыть смешок.

Комиссия перешептывается, затем один из членов совета подытоживает:

– Провокация, да. Но это также искусство, в которое вы вложили всю душу. Работа принимается.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение уходит из тела.

Рори выходит после меня. Один из членов комиссии придирается к каждой мелочи, но в итоге признает ее работу «смелой и свежей». Затем Эва. Ее заваливают вопросами о технике, однако в конце концов все же хвалят за оригинальность.

Когда защита заканчивается, зал наполняется легким шумом. Некоторые преподаватели подходят ближе, разглядывают мою картину.

– У тебя потрясающий стиль, – говорит та девушка, которая защитила меня перед профессором. – Такое сочетание света и тени встречается редко.

– Спасибо, – отвечаю я, чувствуя, как щеки заливает румянец.

Ко мне подбегает Рори, сияя от восторга.

– Лили! Ты просто… ты снесла крышу всем в зале! Я в жизни не видела, чтобы комиссия так спорила из-за дипломной работы. Это же успех!

– Ты молодец, Лили! – Эва радостно обнимает меня, сжимая так крепко, что у меня невольно вырывается смешок.

Я слушаю их, улыбаюсь, но взгляд сам собой скользит к окну. Там стоит Рейз. В темной рубашке, с букетом красных пионов в руках. Его глаза прикованы только ко мне.

Все внутри сжимается, кто-то невидимый тянет меня к нему.

– Мне нужно идти, – быстро говорю я, обнимаю подруг и почти бегу прочь.

Он ждет у выхода и молча протягивает мне цветы. Его губы трогает дерзкая улыбка.

– Поздравляю, – произносит он низким голосом.

Я сжимаю стебли так крепко, что чувствую, как под пальцами хрустят зеленые листья, и ноги подкашиваются.

– Пойдем. Мне нужно кое-что показать тебе, – говорит он.

Мы выходим из зала. Я все еще держу букет, чувствую его тяжесть и аромат, смешанный с бешеным ритмом моего сердца. Рейз открывает для меня дверь своего McLaren, и я послушно сажусь внутрь. Он не произносит ни слова всю дорогу до студии, лишь изредка бросает на меня короткие взгляды.

Когда мы приезжаем, он первым входит внутрь и щелкает выключателем. Лампы зажигаются одна за другой, наполняя пространство студии мягким золотистым светом. Я делаю несколько неуверенных шагов вперед и замираю, забыв, как дышать.

В центре комнаты, на вращающемся подиуме, стоит скульптура. Я.

Это совершенная копия меня, высеченная из белоснежного мрамора.

Каждая линия моего тела передана с точностью. Он воссоздал все: изгиб ключиц, едва заметную родинку на плече, тонкие запястья. Даже тот легкий наклон головы, который я иногда делаю, когда о чем-то задумываюсь, – он поймал этот момент и увековечил его в камне.

Скульптура обнажена, но не полностью. Тончайшая мраморная ткань – техника, которой владели лишь великие мастера прошлого, – струится по телу, как мокрый шелк. Драпировка плотно облегает грудь, скользит по животу и тяжелыми глубокими складками падает с бедер, оставляя ноги открытыми.

Мраморные пальцы скульптуры расслаблены, губы чуть приоткрыты, а глаза прикрыты. В этой позе столько покорности, что мне становится дурно. Я смотрю на это произведение искусства и понимаю: он изучил каждый сантиметр моего тела, пока я даже не подозревала о его существовании. Это памятник его одержимости.

– Нравится? – Его голос звучит прямо над ухом, заставляя меня вздрогнуть.

– Это… – Мой голос дрожит, я обхватываю себя руками. – Я?

– Да, – отвечает он спокойно. – Это моя дипломная работа. Мой шедевр.

Я не могу оторвать взгляда. Дыхание сбивается, внутри все смешивается. Я обхожу скульптуру, не в силах поверить, что вижу. Мои пальцы дрожат, когда я протягиваю руку и осторожно касаюсь холодного мрамора.

– Это… прекрасно, – шепчу я.

Рейз оказывается рядом так быстро, что я даже не замечаю, как он подошел. Его рука накрывает мою ладонь, все еще лежащую на мраморе.

– Ты наконец сказала то, что я хотел услышать. – Его низкий голос заставляет мое тело покрыться мурашками. – Ты принимаешь то, что принадлежишь мне.

Я вздрагиваю, хочу возразить, но слова застревают в горле. Сердце бьется так громко, что кажется, он слышит. Рейз наклоняется, его дыхание обжигает мою кожу.

– Теперь скажи это еще раз, но смотря мне в глаза, – тихо требует он.

Я медленно поворачиваюсь, чувствуя, как пространство вокруг нас сжимается до одной точки. Поднимаю взгляд и встречаюсь с его зелеными глазами. В них сейчас не просто огонь – в них пылает лесной пожар, уничтожающий все на своем пути. Они прожигают меня насквозь, видя глубже, чем кто-либо когда-либо смел заглядывать.

– Это прекрасно, Рейз, – повторяю я чуть громче, завороженная его силой, не в силах отвести взгляд.

Уголки его губ поднимаются в торжествующей усмешке. Он получил то, что хотел, – мое признание, мое восхищение, мой страх. Его ладонь скользит с моей руки на талию, властно сжимая и по-хозяйски притягивая меня так близко, что я чувствую жар его тела через одежду. Вторая рука жестко перехватывает мой подбородок, фиксируя лицо, не давая ни единого шанса отвернуться.

– Так-то лучше, дьяволенок, – шепчет Рейз. Его голос вибрирует, касаясь моей кожи.

И он тут же впивается в мои губы.

Я инстинктивно дергаюсь назад – тело помнит опасность, – но Рейз не позволяет. Он сминает мои губы с голодной жестокостью, выбивая воздух из моих легких.

Я сдаюсь через секунду. Мои пальцы сами вцепляются в его плечи, комкая ткань рубашки, и я отвечаю, чувствуя, как внутри плавится стержень. Воля рассыпается в прах. Остается только он.

Рейз целует по-собственнически. Его язык вторгается в мой рот, сплетаясь с моим в диком влажном танце. Он кусает мою нижнюю губу, заставляя тихо выдохнуть от боли и удовольствия, и тут же зализывает это место, извиняясь… или помечая.

Сквозь гул крови в ушах я слышу, как он хрипло выдыхает мое имя между поцелуями как молитву или проклятие. Рейз прижимает меня к себе, хочет вдавить в себя, растворить, сделать частью своего организма. В этом поцелуе нет страха потери. В нем есть лишь подавляющая уверенность:

«Ты никуда не денешься. Ты моя».

Я возвращаюсь домой после защиты, чувствуя, как усталость свинцом налила каждую мышцу. Я выставила свою душу напоказ перед комиссией, и теперь мне нужно просто исчезнуть. Аккуратно прислоняю «Скульптора» к стене в прихожей. Он смотрит на меня из темноты полотна пустыми глазницами, насмехаясь. Рейза нет. Он уехал, бросив короткое: «Срочные дела». Я не спрашивала какие. С ним лучше не задавать лишних вопросов.

Я без сил опускаюсь на диван, поджимая ноги. В квартире слишком тихо. Включаю телевизор, просто чтобы заполнить этот вакуум чужими голосами, и машинально тянусь к чаше с чипсами. Глаза слипаются. На экране мелькают кадры срочного выпуска новостей. Голос диктора звучит тревожно, но смысл слов доходит до меня сквозь туман дремоты. И вдруг одно имя ударяет током.

– …известный медиамагнат Вильям Дезмонд бесследно исчез сегодня днем прямо из своего загородного особняка, – чеканит диктор. – Полиция обнаружила следы борьбы…

Я замираю. Чаша выскальзывает из ослабевших пальцев. Керамика глухо ударяется о ковер, чипсы разлетаются по полу, но я даже не вздрагиваю. Я смотрю в экран, где показывают фото властного мужчины с жестким взглядом. Того, который угрожал мне. Того, кто хотел уничтожить мое будущее.

– Что?.. – шепчу я, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Это же… отец Рейза.

Сердце начинает колотиться о ребра, причиняя физическую боль. По спине пробегает липкий мерзкий холодок. «Срочные дела». Эта фраза всплывает в памяти и пульсирует в висках.

Нет. Нет, это бред. Он не мог. Это его отец. Каким бы он ни был.

Звук открываемой двери разрезает тишину. Я подпрыгиваю на месте. Рейз заходит в гостиную. Он выглядит… так обыденно. Такой спокойный, собранный, и ни капли волнения. На его одежде ни пятнышка, волосы лежат идеально. Он снимает куртку и небрежно бросает ее на спинку кресла.

– Ты уже слышала? – говорит он будничным тоном. Рейз мельком бросает взгляд на экран телевизора, где все еще крутят фото его отца.

Я резко встаю, ноги дрожат так, что колени подгибаются.

– Ты… знал? – Голос срывается на сип.

Он не отвечает сразу. Медленно снимает часы, кладет их на журнальный столик. Поправляет манжет рубашки. Каждое его движение пропитано ледяным спокойствием.

Так ведет себя не сын. Так ведет себя убийца, который вернулся с работы.

– Рейз. – Я делаю шаг назад, чувствуя, как паника сжимает горло. – Твой отец… Он пропал. Почему ты такой спокойный?

Наконец он поднимает на меня глаза. В них зеленая бездна, в которой нет ни капли сожаления или страха.

– Потому что я знаю, где он, – просто отвечает Рейз.

Меня накрывает ужасом.

– Твой отец не разрешил нам быть вместе, верно? Он перекрыл мне кислород, забрал стипендию… – Слова вылетают из меня лихорадочным шепотом. – Что ты сделал с ним?

Рейз делает шаг ко мне. Я вздрагиваю.

– Он слишком долго мешал нам, Лили, – тихо говорит он, и от его спокойствия мне хочется кричать. – Слишком долго думал, что может управлять твоей жизнью и моей. Он считал себя всесильным. Мне это надоело.

Он произносит это так просто, словно говорит о сломанной мебели, которую выбросил на свалку.

– Ты… ты убил его? – Я зажимаю рот рукой, чувствуя вкус желчи.

Рейз останавливается в шаге от меня. На его губах играет легкая тень хладнокровной улыбки.

– Я убрал препятствие. Теперь никто не встанет между нами. Ты ведь этого хотела? Свободы?

Холод внутри расползается все глубже, замораживая внутренности. Я смотрю на него и понимаю: передо мной не человек. Это чудовище, которое ради своей извращенной любви готово переступить через кого угодно.

Я не верю. Мой мозг отказывается обрабатывать этот факт, выстраивая спасительные стены отрицания. Но его спокойствие разрушает их одну за другой.

– Господи… – выдыхаю я. Ноги подкашиваются, становятся ватными. Я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть, потому что пол уходит из-под ног. – Как… ты мог?

Он стоит неподвижно, наблюдая за моей реакцией. В его поведении нет раскаяния.

Я не выдерживаю. Дамбу прорывает. Все, что копилось месяцами, – страх, сомнения, любовь, боль – вырывается наружу оглушительным криком.

– Почему, Рейз?! – кричу я, и мой голос ломается, срываясь на визг. – Почему ты это сделал?! Он был твоим отцом! Пусть приемным, пусть жестоким, но он был живым человеком! Ты ел с ним за одним столом, жил в его доме… Ты не имел права лишать его жизни!

Рейз сжимает челюсти. На секунду его маска трескается, обнажая раздражение. Его взгляд становится ледяным.

– Потому что он угрожал тебе, – чеканит Рейз, делая еще один шаг ко мне. – Потому что он поставил ультиматум. Он хотел нас разлучить, Лили. Он собирался уничтожить твое будущее, лишь бы убрать меня из твоей жизни. – Рейз разводит руками, словно объясняет простейшую теорему. – Я убрал угрозу. Я устранил препятствие. Все просто.

– Просто?! – Я задыхаюсь от ужаса. – Ты говоришь о человеческой жизни, как о мусоре, который нужно вынести! Это не «устранение препятствия», это убийство! – Я мотаю головой, отступая от него, пока не упираюсь лопатками в холодную дверь. Меня тошнит. Тошнит от него. Тошнит от себя, потому что он сделал это ради меня. – Я не могу… – шепчу я, глядя ему прямо в глаза. – Я не хочу быть рядом с убийцей!

Руки дрожат так сильно, что я едва попадаю в его грудь. Толкаю его к выходу, захлебываясь рыданиями:

– Уходи! Уходи из моего дома и из моей жизни! Сейчас же!

Рейз не сопротивляется толчкам, но его тело напряжено, как стальная пружина. Он тяжело дышит. Его голос понижается:

– Ты уверена, что хочешь этого, Лили? Подумай хорошо. Назад дороги не будет.

– Да! – кричу я ему в лицо, брызжа слезами. – Я ненавижу тебя! Я боюсь тебя! Все кончено! Уходи!

Он смотрит на меня еще секунду. В его зеленых глазах что-то гаснет, как если бы я только что провалила самый важный экзамен. Потом он молча поворачивается, открывает дверь и выходит. Щелчок замка звучит как выстрел в голову.

За ним остается тяжелая тишина. Она заполняет квартиру, забивается в уши, давит на грудь бетонной плитой. Я сползаю по двери вниз, на пол. Обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, которая бьет все тело, но это не помогает.

Горячие слезы текут без остановки. Грудь сотрясают уродливые лающие рыдания. В голове проносятся воспоминания – калейдоскоп картинок, которые теперь причиняют физическую боль. Его поцелуи, от которых кружилась голова. Его ласковый шепот в темноте. Те ночи, когда он смотрел на меня как на божество. Я любила его. Господи, как же сильно я его любила. Но теперь каждое это воспоминание запятнано кровью. Каждый его подарок теперь кажется уликой.

Все сливается в один мучительный черный ком. Я осталась одна. И на моих руках – вина за смерть человека, которого убили из-за любви ко мне. Я не знаю, как жить с этой ношей.

– Господи… – шепчу я в пустую комнату, прижимая ладони к мокрому лицу.

Я плачу долго. Час, два или вечность. До тех пор, пока слезы не заканчиваются, оставляя после себя выжженную пустыню. И нет ничего, только тупая боль где-то под ребрами. Четкое ощущение, что внутри меня что-то безвозвратно оборвалось.

Он исчез так же внезапно, как и появился. Больше ни разу не дал о себе знать. Иногда мне кажется, что его и вовсе не было.

Я смогла собрать себя по кусочкам. Сейчас преподаю в том же колледже искусств, где когда-то сама училась. Теперь уже студенты слушают мои лекции о композиции и светотени, рассматривают мои работы, задают вопросы. Я стараюсь быть для них не просто строгим преподавателем, а тем, кто понимает их страхи и порывы, кто помнит, каково это – искать себя в искусстве.

Но путь к этой новой жизни был адом. Первые месяцы после расставания – это бессонные ночи, слезы, чувство вины, пустота, которая разъедала изнутри. Я просто существовала, а не жила. Тогда рядом оказались Эва и Рори. Они не позволили мне утонуть, вытаскивали гулять, заставляли есть, уговаривали вернуться к живописи. Благодаря им я медленно начала дышать, перестала винить себя и снова почувствовала вкус жизни.

Теперь Эва преподает вместе со мной, а Рори работает дизайнером в строительной компании. Мы собираемся почти каждые выходные, смеемся, вспоминаем старое. Эва до сих пор не замужем. Она убедила родителей, что хочет сначала построить карьеру, а потом думать о семье.

Моя жизнь наконец обрела ритм. Дни проходят между лекциями и мастерскими, вечера – в компании подруг или книг. Но иногда, когда я задерживаюсь одна в аудитории, запах масляных красок и мягкий шелест холста пробуждают во мне то прошлое, о котором я стараюсь не думать.

Каждое утро начинается одинаково: я иду по знакомой дороге в колледж, держа под мышкой папку с эскизами, в руке – стакан с кофе. Мне спокойно. Я привыкла к этой размеренной жизни.

В аудитории шумно: студенты болтают, шуршат бумагой, кто-то смеется. Этот звук стал для меня уютным. Я поправляю волосы, улыбаюсь и говорю:

– Сегодня мы поговорим о портретах. Настоящая сила художника – в умении уловить не только внешность, но и душу модели.

Ребята достают краски, альбомы, кто-то морщит лоб, кто-то пишет. Я хожу между рядами, даю советы, поправляю руки, подбадриваю. Я знаю, как легко можно потерять уверенность и как важно, чтобы кто-то в тебя верил.

В середине пары я выхожу в коридор. Воздух в аудитории густой от запаха растворителя. Прислоняюсь к холодной стене, закрываю глаза. Вспоминаю себя – ту, что сидела за партой, писала картины и боялась не успеть к дедлайну. Тогда казалось, что весь мир впереди. А потом все рухнуло.

– Лили, все в порядке? – слышу голос Эвы. Она стоит рядом с кипой бумаг и смотрит на меня с беспокойством.

– Все хорошо, просто устала, – отвечаю я с улыбкой.

Она кивает и идет со мной обратно.

Когда студенты расходятся, я остаюсь одна. Сажусь у мольберта, ставлю перед собой чистый холст. Долго смотрю на него. Руки тянутся к кисти, но вдохновения нет. С тех пор как Рейз исчез, я больше не чувствую той одержимости, что раньше горела во мне.

Я вздыхаю, убираю холст и начинаю собирать вещи. В моей жизни теперь есть место тишине и порядку, но иногда мне кажется, что эта тишина слишком душит. В ней не хватает чего-то живого, опасного, того, что раньше заставляло сердце биться быстрее.

И в последнее время… я все чаще ловлю себя на странном ощущении.

Я чувствую его.

Я не вижу, не слышу, но каждый раз, когда закрываю дверь своей квартиры или задерживаюсь вечером в аудитории, меня охватывает чувство, что кто-то наблюдает. Иногда я оборачиваюсь, но никого не замечаю.

Первый раз я списываю это на усталость. Второй – на воспоминания, которые все еще царапают изнутри. Но дни идут, а ощущение становится только сильнее.

Я сижу за столом, проверяю студенческие работы, и вдруг сердце начинает биться быстрее, словно кто-то стоит прямо за моей спиной. Я резко оборачиваюсь. Пустота.

Однажды ночью я просыпаюсь от странного ощущения тепла рядом. В комнате кто-то был. Включаю свет, осматриваю комнаты, проверяю замок на двери – все в порядке. Но сердце колотится так, будто я застигнута врасплох.

– Мне просто кажется, – убеждаю я себя, натягивая одеяло до подбородка.

Но чем чаще это повторяется, тем труднее убедить себя в обратном. Иногда создается ощущение, что я слышу знакомый до боли тихий смех, от которого когда-то пробегала дрожь по коже.

И в такие минуты я боюсь выключать свет.

Вечером я задерживаюсь в студии дольше обычного. Студенты давно разошлись, коридоры пусты, а я все еще сижу перед мольбертом, проверяю дипломные эскизы. За окнами сгущаются сумерки.

Я встаю, чтобы собрать бумаги, когда вдруг слышу – где-то в конце коридора щелкает выключатель. Лампочка моргает и гаснет.

Я замираю. В здании больше никого не должно быть.

– Эва? – зову я неуверенно, хотя знаю, что это глупо: Эва давно уехала.

Ответа нет. Только легкий отголосок шагов, как будто кто-то приближается. Сердце бьется где-то в горле. Я подхожу к двери студии, выглядываю в коридор. Пусто.

Я уже собираюсь вернуться, но взгляд цепляется за полку у стены. На ней лежит алый лепесток пиона. Совсем свежий. Я замираю, чувствуя, как холод медленно пробегает по спине.

Поднимаю лепесток, сжимаю его в пальцах. Мое дыхание сбивается.

– Нет… – выдыхаю я. – Не может быть…

Но глубоко внутри я уже знаю: это уже не игра моего воображения.

Он вернулся.

После того вечера тревога не отпускает меня. Я убеждаю себя, что все это совпадения, усталость и нервы. Но на следующий день в дверь звонят.

– Доставка, – говорит курьер, протягивая огромный букет красных пионов.

Я стою растерянная. Я не заказывала цветов. Ни записки, ни подписи. Я решаю, что это ошибка, и закрываю дверь, но внутри все сжимается.

Через день – снова. Еще один курьер, еще один букет. Те же цветы. Тот же запах, обжигающий память. С каждым новым букетом паника растет. Я стараюсь не показывать этого коллегам и подругам, но дома дрожу при каждом звонке в дверь.

А потом… в один из вечеров, возвращаясь в кабинет после лекций, я замираю. На столе на идеально ровной стопке тетрадей лежит лист бумаги.

Я беру его в руки, и пальцы начинают дрожать.

Это мой портрет.

Нарисованный точно, до мельчайших штрихов. Взгляд на рисунке почти настоящий, точно художник смотрел на меня всего секунду назад.

Я узнаю манеру. Узнаю его.

Рейз.

Точной такой же почерк, что и три года назад. Я роняю рисунок. Сердце бьется как безумное. Оборачиваюсь – пусто. Только коллеги о чем-то оживленно разговаривают.

Он где-то рядом.

Я не выдерживаю.

В тот же вечер еду туда – в ту часть города, где раньше была его студия. Наше место. Наше убежище. Город тонет в тумане, улицы безлюдны. Я останавливаюсь у старого здания, сердце грохочет в груди. Поднимаюсь по знакомым ступеням, касаюсь ладонью двери. Толкаю. Заперто.

Окна затемнены. Все выглядит заброшенным.

– Рейз… – шепчу я одними губами и прижимаюсь лбом к холодному дереву.

Стою долго, прислушиваясь к тишине. Наконец отступаю, делаю шаг назад. Смотрю на это здание в последний раз и иду прочь. В груди все горит. Словно кто-то только что раздавил мою надежду. Я возвращаюсь домой в полной тишине, чувствуя себя пустой и потерянной.

Ночью я лежу без сна, уставившись в потолок. Перед глазами снова и снова всплывают картины из прошлого: его улыбка, его горячие поцелуи, его взгляд.

Сердце сжимает горькое сожаление. Тогда, три года назад, я выгнала его в слезах, не в силах принять его жестокость и ту тайну, которую он скрывал. Я была уверена, что поступаю правильно. Но теперь, когда все позади, сомнения рвут изнутри.

А если бы я осталась? Если бы поддержала, простила? Может, он изменился бы ради меня. Может, я и была той единственной, кто удерживал его от тьмы.

Как он справляется с болезнью? Больно ли ему?

Грудь ноет, слезы катятся по щекам, пропитывая подушку. Я ненавижу себя за это сожаление, но не могу ничего поделать – любовь все еще живет во мне, спрятанная глубоко.

Вечерний Серемор тонет в огнях. Я иду по пустой улице, холодный воздух щекочет щеки. И вдруг снова замечаю. Кто-то идет за мной. Шаги повторяют мои, ускоряются, когда я ускоряюсь, и замедляются, когда я сбавляю шаг. Сердце колотится, ладони потеют. Это просто прохожий, убеждаю себя. Но тревога нарастает, и что-то мне подсказывает, что это не так.

Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь. В темноте видна мужская фигура. Лицо скрыто тенью, фонарь освещает лишь край плеча и руку, спокойно опущенную вдоль тела.

– Может, хватит? – Мой голос дрожит, но я стараюсь, чтобы он звучал твердо. – Выходи.

Это он. Я права.

Мир на секунду останавливается. Меня накрывает волна воспоминаний, и вместе с ней – ошеломление: он изменился. Его черты стали резче, зеленые глаза все такие же, пылают одержимостью. Под глазами – легкие тени, кожа чуть темнее, волосы гуще, лицо покрыто едва заметной щетиной.

Я не могу отвести взгляд. Мое дыхание сбивается, сердце бьется в беспорядке. По телу расплывается то самое тепло, которое я пыталась задушить.

– Рейз… – выдыхаю я.

Он молчит, чуть склоняет голову, разглядывая меня, будто видит впервые. Колени подкашиваются, я почти теряю равновесие. Все смешивается: радость, обида, страх и желание.

– Привет, дьяволенок. – Его голос такой же, как раньше.

– Зачем ты здесь? – Я пытаюсь звучать холодно.

– Ты скучала по мне?

– Нет, – сглатываю я.

– Ты все еще не умеешь скрывать чувства, дьяволенок. – Он ухмыляется и шагает ко мне.

– Не приближайся, – шепчу я, хотя сама хочу совсем обратного.

– Да? Тогда зачем ты приходила ко мне в студию? – Рейз не останавливается.

– Я… я просто хотела убедиться, что тебя действительно нет. – Голос дрожит, слова путаются.

– А если бы я был там? – Он подходит ближе, и между нами остается всего пара сантиметров. – Ты бы убежала? Или осталась бы со мной?

Я пячусь, пока не упираюсь спиной в холодную стену. Воздух кажется тяжелым.

– Ты исчез, Рейз. На три года, – выдавливаю я, сжав кулаки. – И черт знает, где ты был.

– Я дал тебе время, которое ты просила. – В его голосе та же жестокость. – Мне нужно было уладить бизнес. Но все это время я был рядом с тобой. Ты просто не знала.

По коже бегут мурашки.

Он следил за мной?

Я прижимаюсь к стене сильнее, сердце бешено колотится. Рейз медленно подходит ближе, ставит ладонь рядом с моим лицом и наклоняется. Я чувствую его горячее дыхание.

– Скажи мне правду. – Теперь я слышу в его голосе хрипотцу. – Ты скучала?

Я мотаю головой.

– Нет, – говорю я, но взгляд все равно падает на его губы.

Он усмехается, глаза вспыхивают зеленым пламенем.

– Ты врешь, дьяволенок. Я чувствую, как твое сердце рвется ко мне.

Я закрываю глаза, зубы стискиваются, но тело предает.

– Да! – вырывается из меня. – Я скучала! Но это не дает тебе права снова врываться в мою жизнь как ни в чем не бывало!

Я поднимаю голову, смотрю прямо на него. Чувствую, как боль и злость переплетаются воедино.

– Думаешь, я ждала тебя все эти годы? Я пыталась забыть, жить дальше. Но ты не даешь мне этого сделать!

Он серьезно смотрит, напрягая желваки.

– А ты действительно хотела забыть? – тихо спрашивает.

Я выдыхаю, почти шепчу:

– Я ненавидела тебя, Рейз. – Слова вылетают вместе с рыданиями, царапая горло. – За то, что ты разрушил мою жизнь. Превратил ее в руины. Заставил выбирать между тобой и… всем остальным миром. Я не спала ночами, выла в подушку, винила себя за то, что вообще впустила тебя в сердце.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную.

– Но… – Голос ломается и предательски дрожит. – Я все равно ждала. Каждый чертов день. Смотрела на дверь и ждала, что ты войдешь. И ненавидела себя за это еще больше. Потому что не могла перестать любить тебя, даже зная, кто ты такой.

Рейз молчит. Он стоит неподвижно, как статуя, впитывая каждое мое слово. Его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу, боится упустить хоть одну мою эмоцию.

И вдруг, стоило мне произнести слово «любить», он срывается.

Резким рывком притягивает меня к себе, выбивая воздух из легких. Он впивается в мои губы с голодным звериным рыком.

Я упираюсь ладонями в его твердую грудь, пытаясь оттолкнуть, пытаясь сохранить остатки гордости. Но он держит крепко, как стальной капкан. Его руки – на талии, на спине, прижимают меня к нему так, что я чувствую бешеный ритм его сердца, который совпадает с моим. Злость и отчаяние смешиваются внутри в ядовитый коктейль. Я хочу ударить его, хочу закричать, укусить, сделать ему больно… но мои губы, предатели, отвечают ему.

Рейз углубляет поцелуй, и мир вокруг перестает существовать. Его пальцы грубо запутываются в моих волосах, сжимают затылок, фиксируя голову, не давая ни единого шанса отвернуться. Он пьет мой стон, слизывает соль слез с моих щек.

Я сдаюсь. Мои руки, которые секунду назад отталкивали его, теперь сами цепляются за его плечи. Колени подгибаются. Плечи дрожат, и последнее сопротивление растворяется в жаре его тела. Я закрываю глаза и целую его в ответ – так же жадно, отчаянно и грязно, как раньше.

Когда мы наконец отстраняемся, воздуха катастрофически не хватает. Я тяжело дышу, лоб прижат к его подбородку, губы горят огнем. Моя ладонь все еще лежит на его груди, сжимая ткань куртки.

Я медленно опускаю взгляд и вдруг замечаю чужеродный блеск на своей руке. Замираю. На безымянном пальце моей левой руки сверкает кольцо. Тонкий платиновый ободок и огромный чистейший бриллиант, который ловит тусклый свет фонаря и разбивает его на тысячи холодных искр.

Я даже не почувствовала, как он надел мне кольцо. Он сделал это, пока я, ослепленная страстью, забыла обо всем на свете.

– Что это значит? – Мой голос едва слышен, он тонет в гулкой тишине комнаты.

Рейз улыбается.

– Это значит, что ты моя, дьяволенок. Навсегда.

Первым порывом было сорвать кольцо. Выбросить. Сбежать. Но мои пальцы не слушаются. Они замерли, парализованные холодным весом платины. Сердце гремит о ребра, как птица в клетке, но в груди вместо чистого ужаса разливается странный темный трепет. Это чувство пьянит.

Я стою, гипнотизируя взглядом сверкающий камень, а потом медленно поднимаю взгляд на Рейза. В его зеленых глазах полыхает все та же безумная, маниакальная одержимость. Но теперь сквозь эту тьму пробивается что-то еще… Я вижу там нечеловеческую боль и фанатичную преданность. Он смотрит на меня как на божество, ради которого он сжег свой мир дотла.

Я делаю глубокий вдох. Вместо того чтобы снять кольцо, я медленно сгибаю пальцы. Крепко сжимаю кулак, закрепляя этот союз.

– Навсегда, – шепчу я. И сама удивляюсь, как твердо звучат эти слова.

Рейз замирает. Его дыхание сбивается, зрачки расширяются, поглощая радужку. Он ждал сопротивления, криков, но не этого. Я делаю шаг к нему и целую первой. Сначала мягко касаясь губами его губ, но уже через секунду срываюсь. Целую сильнее, позволяя этому сладкому безумию затопить нас с головой.

Он отвечает мгновенно, с рычанием прижимая меня к себе. Его рука скользит по талии, присваивая меня окончательно. И в этом горячем мраке я понимаю главное. Борьба окончена. Я приняла его. Приняла его грехи, его одержимость и его тьму.

Целиком и бесповоротно.

После расставания с Лили проходят три года. Все это время я занят делами компании. Беру на себя управление, выкупаю пакеты акций, перестраиваю систему, избавляюсь от всех, кто связан с ним. Перебираю договоры, переписываю структуры, закрываю счета, через которые отец когда-то отмывал деньги.

Дни и ночи сливаются в одно: бесконечные переговоры, отчеты и цифры… Совет директоров новый, но ими легко управлять. Я делаю вид, что меня интересует прибыль, графики, репутация на бирже.

На деле все, что по-настоящему важно, – это она.

Я наблюдаю за Лили. Знаю, где она живет, в какие дни читает лекции, в каких аудиториях предпочитает сидеть.

Время течет. Я совершаю деловые поездки, встречаюсь с партнерами, улыбаюсь камерам. Днем приходится играть строгого и расчетливого руководителя. А ночью раскрывается моя темная сущность, чтобы снова видеть ее.

Просматриваю записи, страницы в соцсетях, перечитываю старые сообщения.

Я нанимаю людей, которые докладывают, где она, с кем говорит, кто оценивает ее работы. Они не знают, зачем все это нужно. Я просто плачу́. И они приносят мне пакеты с фотографиями, заметками, скриншотами переписок.

Теперь я сам распоряжаюсь ресурсами. Перестраиваю фонды, закрываю ненужные проекты, направляю деньги туда, где могу быть ближе к ней. Люди строят догадки. Одни думают, я ищу искупления за грехи отца. Другие – что я мстителен и покупаю прощение.

Но все проще. И страшнее. Наблюдать за ней – значит контролировать себя. Видеть ее – значит владеть частью своей болезни. Мой синдром не исчезает. Он прячется, но стоит мне потерять ее из виду, сразу же возвращается.

Я финансирую колледж, создаю ей комфортные условия, выкупаю все ее картины, которыми заставлены все стены в моем доме. Для других это жест доброй воли, для меня это способ держать ее рядом.

Даже в самых напряженных днях я нахожу время следить за ее жизнью. Я знаю, с кем она общается, какие темы обсуждает со студентами, какие проекты ведет. Она живет. А я просто наблюдаю. Но однажды понимаю, что больше не хочу смотреть через чужие глаза. Хочу видеть сам.

Теперь мои дни однообразны. Но в этом я нахожу свой покой.

Утром я приезжаю к колледжу и жду. Она выходит в одно и то же время, с папкой бумаг или чашкой кофе. Иногда улыбается коллегам, иногда торопится. Я следую за ней на расстоянии.

Днем сижу в машине неподалеку, наблюдаю через окно, как она ведет пары. Студенты шумят, а она делает вид, что все под контролем. Я вижу, как усталость опускается на ее плечи, как она садится и делает пометки в тетради.

Вечером я снова иду за ней. Она заходит в магазин у дома, выбирает еду, иногда красное вино, которое мы пили с ней раньше. Идет обратно. Я знаю весь ее маршрут, каждый поворот, каждую привычку.

Иногда она выходит поздно, гуляет по району. Я иду ближе. Смотрю, как она поправляет волосы, как останавливается у витрины, как проверяет сумку. Все в ней до боли знакомо.

Дьявол, как же я скучал по ней.

Через месяц замечаю, что Лили редко пользуется главным входом во двор. Чаще боковой калиткой, которую к вечеру охранник закрывает. Замок там старый. Однажды ночью я ломаю его, чтобы ей было проще проходить. Она не замечает. Просто продолжает пользоваться, думая, что так и должно быть.

В ту ночь, когда она выгнала меня, я не хотел уходить. Хотел остаться, объяснить все, но в ее взгляде я видел страх.

Она узнала правду об отце. Для нее это было убийство.

Пусть дьяволенок думает так дальше.

Если бы я стал оправдываться, только усугубил бы ситуацию. Я ушел не потому, что хотел, а чтобы дать ей время. Она была в ярости, и я верил, что позже поймет. Но даже тогда я не нарушил обещание – всегда быть рядом.

Поздно вечером Лили выходит из дома. Идет быстрым шагом, не оглядывается. Я иду следом, не прячась. Мне все равно, заметит ли она. Через несколько минут Лили останавливается посреди пустой улицы и оборачивается. Сразу понимает, кто перед ней.

Мой маленький смышленый дьяволенок.

Она злится, но я вижу в ее глазах тоску.

Лили скучала по мне.

Она не успевает опомниться, как я беру ее за руку и надеваю кольцо. Ее пальцы дрожат на моей ладони. Она не отнимает руку. Я притягиваю ее к себе. И впервые за долгие годы чувствую, что борьба закончена. Лили больше не бежит. Не отталкивает.

Это самое сладостное чувство.

Теперь она по-настоящему моя.

Моя одержимость.

Мое лекарство.

Мой дьяволенок.

Подвал встречает меня запахом сырости, металла и крови. Лампочка под потолком мигает, заливая все тусклым и рваным светом. Я спускаюсь медленно. Шаги гулко разносятся по каменным стенам. Ключи звенят в пальцах, этот звук раздражает, но я не останавливаюсь.

Дверь камеры впереди приоткрыта. Он сидит на стуле. Руки связаны за спиной, голова опущена. Щетина, синяки под глазами и серое лицо. Когда-то он был Вильямом Дезмондом – уважаемым человеком.

Моим отцом.

Теперь передо мной просто тело.

Он поднимает голову. Его взгляд затуманен, но Вильям узнает меня сразу.

– Рейз… – Голос хриплый.

Я молчу. Делаю пару шагов вперед.

– Советую тебе не напрягаться, иначе снова начнется кровотечение, – говорю тихо.

– Я уже понял. – Он усмехается уголком рта. – Это твоя работа теперь? Пытать?

Я наклоняюсь ближе. Вижу, как дрожит его кадык, как мышцы под кожей вздрагивают.

– Нет, – шепчу. – Это не работа. Это – месть.

Он пытается выпрямиться, но веревки режут запястья.

– Я спас тебя, Рейз. Одумайся. Отпусти меня. Без меня ты бы сдох на улице.

– Без тебя я бы не стал чудовищем, – отвечаю. – Хотя в какой-то мере могу сказать тебе спасибо. Я стал непобедим.

Пауза тянется. Только вода капает где-то в глубине подвала. Я достаю нож со стола. Протираю лезвие от засохшей крови.

– Ты совершил большую ошибку, обратившись ко мне, когда твоя компания была на грани краха. Предательство с моей стороны было ожидаемо, верно? Но ты все равно пришел. Унизился, – растягиваю последнее слово. Моя улыбка выходит мрачной.

Он отворачивается, морщится.

– Тебе не понять, – бормочет он. – Иначе бы меня посадили. Я был вынужден прийти к тебе. Но я… правда не ожидал от тебя ножа в спину.

Эти слова должны были меня задеть. Но я ничего не чувствую. Я приближаюсь и ставлю лезвие к его щеке.

– Могу воплотить это в буквальном смысле.

Он испуганно отшатывается и сглатывает. Тишина снова заполняет все вокруг. Я долго смотрю на него.

– Но сначала ты мне расскажешь, кто мой настоящий отец. – Сильнее нажимаю на нож и вижу, как на щеке мужчины проступают капли крови.

– Он опасный человек. Тебе не стоит с ним связываться, – быстро говорит он.

– Не опаснее, чем я.

Он смотрит взглядом, полным ненависти.

Я понимаю эту ненависть.

– Сначала познакомься с «Адскими псами».

Бар полупуст. Тусклый свет ламп цепляется за края стаканов и выцветшие столы. Передо мной – бокал виски, в котором колышется янтарная жидкость. Я давно потерял вкус к алкоголю, но привычка держать его в руке осталась. Виски хоть немного притупляет злость.

Алистер Броди сидит напротив. Журналист, пропахший дорогим табаком и перегаром. Он слишком много видит, слишком много знает. Его дерзкий взгляд скользит по мне.

– Его зовут Иан Лоренцо. Удивительное совпадение, однако, – произносит он, слегка ухмыляясь и передавая мне листок бумаги, где составлено краткое резюме. – Сейчас он сидит в тюрьме за коррупцию и укрывательство преступлений. Его сыновья, Рамон и Йен, мертвы. Получается, ты единственный живой наследник семьи Лоренцо. – Алистер прищуривается, когда его взгляд падает на меня.

Имя бьет в грудь, как кулак. Я молчу. Смотрю сквозь Алистера, будто за ним зияет пустота. Пальцы сами сжимаются на бокале, по стеклу идет трещина. Я сдерживаюсь, но внутри все кипит.

– Я понял. – Мой голос звучит хрипло.

Я достаю толстый и тугой от купюр конверт. Бросаю его на стол. Алистер даже не считает – просто убирает его во внутренний карман пальто. Мы оба знаем правила этой игры.

Уже собираюсь и вспоминаю одну важную деталь. Разворачиваюсь к Алистеру и ухмыляюсь.

– Надеюсь, ваш лидер не будет держать на меня зла без причины. Передай ей, что я готов к встрече.

Алистер застывает как вкопанный, сигарета в его зубах падает. Отсалютовываю и ухожу из бара.

Позже я стою у ворот тюрьмы. Холодный воздух режет кожу. Передо мной возвышается серое здание, окруженное колючей проволокой. Внутри – тот, кого я никогда не знал, но наша связь тянет меня сюда.

Охранник требует документы. Я протягиваю их молча. Когда бумаги возвращают, я двигаюсь дальше. Шаги гулко отдаются по длинному коридору. Где-то вдалеке звякают металлические решетки. Всюду стоит запах сырости и железа.

Меня приводят в комнату для свиданий. Здесь металлический стол, две камеры. И он. Седой мужчина в оранжевой робе. Его тяжелый взгляд гуляет по мне. Я останавливаюсь, всматриваюсь в черты чужого лица.

Но в нем есть что-то мое.

Глаза. У нас одинакового цвета глаза.

– Ну привет, отец.

Путь, пройденный от первой строчки до последней сцены, был долгим, полным сомнений, бессонных ночей и вдохновения, которое приходило внезапно.

Шелест аллей – элитный зеленый район со множеством деревьев.

Сумеречный квартал – старый район с узкими улочками и готической архитектурой.