Серия «Neoclassic: Расследование»

Chelsey Ichaso

WE WERE WARNED

Перевод с английского Л. Винокуровой

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Triada US Literary Agency (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

© Chelsey Ichaso, 2025

© Перевод. Л. Винокурова, 2026

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

У самой границы развалин фигура опустилась на колени, склонившись над телом. Где-то неподалеку уличный фонарь, потрескивая, потух, подчинившись велению ночи. На небе сгущались серые тучи. Океанские волны с шумом разбивались о берег, ветер трепал черный капюшон на голове фигуры и заставлял дребезжать сетчатый железные забор.

Фигура обернулась, вглядываясь в туман у себя за спиной. Каменная стена огораживала переднюю часть того, что когда-то было «Фэйрпорт Виллидж», отделяя особняк на вершине утеса от раскинувшегося внизу пляжа. Один камень, вытянутый кусок гранита, выделялся среди других – гладкий и плоский, как столешница, он поблескивал в лунном свете вкраплениями слюды и нависал над пляжем подобно плите. Его называли «Скамья основателей». Давно, в 1800-х годах, первых местных жителей поразила страшная чума, и, говорят, больные в отчаянии приходили сюда и высекали свои молитвы на священном камне.

Только молитвы те остались без ответа, словно у этой земли были другие мысли на этот счет. Фигура практически слышала ее призыв пролить еще больше крови – он отдавался в ушах зловещей барабанной дробью. Фигура снова посмотрела на безжизненное тело.

Девочка, неподвижно распростертая на гравии, – этот ребенок,– далеко не первая, кто умер на этой земле.

И последней стать ей тоже не суждено.

Итак, засунув записку в карман толстовки девочки, фигура еще раз окинула взглядом руины и растворилась в ночи.

4 октября

Дорогой дневник,

Сегодня я снова видела ее. В туалете для девочек. Я только помыла руки, и тут раздался какой-то шум – что-то со свистом рассекло воздух. Резко развернувшись, я успела заметить край ее длинного черного шарфа – он промелькнул у задней стены и тут же скрылся в туалетной кабинке.

Дверь кабинки лязгнула, и сердце у меня остановилось. Мгновение я наблюдала за этой дверью, не в силах сдвинуться с места; вода с моих мокрых рук капала на пол. Я боялась вздохнуть. Мне хотелось без оглядки рвануть к выходу, но какая-то безрассудная часть меня стремилась встретиться с ней лицом к лицу. Узнать наверняка. Ноги дрожали, но я заставила себя быстро сделать два шага и распахнуть дверь.

Разумеется, ее там уже не было. Она исчезла как призрак, каковым и является.

Но я знаю, что видела.

Она меня преследует.

В тот момент, когда в поле зрения появляется ржавый забор, небо нас подводит – на полумесяц наползают тучи, скрывая его от глаз. Я щелчком включаю фонарик, хотя «Фэйрпорт Виллидж» не то место, которое обязательно нужно видеть, чтобы понять, что оно жуткое.

Ты это чувствуешь.

И дело не только в том, что мягкий песочек, устилающий пляж, на утесе превращается в поросший травой щебень. Это витает в воздухе. Нечто более темное, чем самая темная ночь, просачивается тебе под кожу всякий раз, когда ты приближаешься к развалинам. Нечто, заставляющее волоски у тебя на руках вставать дыбом, шепчет тонким дребезжащим голоском: «Уходи».

Меня так и подмывает подчиниться этому голосу. Поймав взгляд широко распахнутых карих глаз Генри де Росси, я чувствую, что он испытывает те же ощущения.

Но я войду туда, даже если это станет последним, что я сделаю. И, будем честны, если легенда не врет, вероятность такого исхода весьма велика.

Все остальные уже внутри, а значит, мы теряем ценные кадры.

– Иди уже, или я сама тебя убью, – говорю я, потому что никогда не была сильна в подбадривании других, а деньги получить хочется.

Генри поправляет очки. Ветер ерошит его темно-каштановые волосы, когда он поднимает видеокамеру к лицу и нажимает на кнопку включения. Потом машет мне рукой, чтобы я следовала за ним, и мы приближаемся к ржавому сетчатому забору: сломанные крепления усилены стальными цепями, обернутыми вокруг столбов. Поблекшая табличка с надписью «Проход воспрещен» висит здесь с тех времен, когда я еще не родилась. Закидываю на плечо его сумку с оборудованием, не обращая внимания на эти слова, как и на огромную перекошенную табличку с надписью «Проклято», поблескивающую белым в серебрящемся лунном свете. Я раздвигаю две сетчатых секции забора. Генри делает глубокий вдох, устремив взгляд в образовавшуюся лазейку, а я пытаюсь не порезаться об острые края ржавого металла.

Наконец он выдыхает – его вздох заглушается свистом ветра и грохотом прибоя, – и ныряет в открывшийся проход. Край его толстовки цепляется за острый конец стальной проволоки, но я высвобождаю его, и Генри оказывается по ту сторону забора.

Выключив камеру, он опускает ее и встречается со мной глазами через сетку. Я передаю ему сумку с оборудованием.

– Что ж, удачи вам, сэр, – говорю я, отдавая честь. – Я только что вспомнила, что у меня есть одно срочное дело. – И разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов.

– Да брось, Иден! – вспыхивает Генри. – Не думал, что ты боишься какого-то глупого проклятия.

– Я и не боюсь, – говорю я тоном упрямой трехлетки. – Вот столбняк меня реально беспокоит. – Я жестом указываю на забор. – А еще перспектива наступить на гнилую половую доску и провалиться в подпол.

В приглушенном лунном свете я вижу, как он закатывает глаза. Потом тянет за створку забора, расширяя проход.

– Ты хочешь заработать или нет?

Раздраженно выдохнув, я ныряю в образовавшийся проем.

– Двести баксов – это типа много, но только пока ты не раскроишь себе череп. – Я подхватываю его сумку с оборудованием и взваливаю ее себе на плечо. Мы с Генри не совсем друзья, но в прошлом году вместе ходили на факультатив по кинопроизводству, а теперь он в продвинутом киноклассе. Чтобы собрать портфолио для поступления в какой-то модный киноколледж, он решил снять документальную короткометражку о легенде «Фэйрпорт Виллидж», и съемка ночной выездной тусовки старшеклассников – ее главная составляющая. Я решила бросить уроки кино, но Генри, похоже, понравилась моя краткая зарисовка на тему: «Учителя школы Фэйрпорт, которые скрывают, что они инопланетяне». Так понравилась, что он предложил мне сегодня вечером побыть его ассистенткой. За деньги.

Либо все остальные просто слишком испугались проклятия, чтобы взяться за эту работу.

Из расположенного неподалеку домика доносятся едва слышные голоса, и Генри, не теряя ни секунды, устремляется туда – камера включена, ее подсветка выхватывает из темноты тропинку, вымощенную битым булыжником.

– Какой домик нам нужен? – спрашиваю я, с трудом поспевая за его длинными шагами; сумка с оборудованием бьет меня по боку.

– Может, ты мне скажешь? – не снижая темпа, говорит он.

– А, точно. – Я лезу в карман и достаю маленькую карту местности, которую Генри просил меня изучить перед съемками. Шесть домиков на этом оживленном курорте на вершине холма в его лучшие годы были окрашены в пастельные тона – нежно-розовый, зеленый и голубой – и в мягком солнечном свете напоминали ракушки. Владельцы курорта – семья Блэкмор – дали каждому из них очаровательное название, вроде «Коттеджа на солнечной стороне» и «Деревенского бриллианта». К сожалению, после закрытия курорта соленая вода и ветер сделали свое дело. Новая краска начала окисляться и облезать. Стены прогнили и вспучились. Ураган повредил крыши и некогда безупречную вывеску «Фэйрпорт Виллидж». Мародеры, которые то ли не знали о проклятии, то ли чихать на него хотели, разбили окна и вынесли из домиков все ценное.

При свете дня, стоя на пляже, еще можно различить выцветшие оттенки. Но сейчас, в темноте, они все на одно лицо, разве что отличаются по степени разорения. Я скашиваю глаза на карту, продолжая семенить за Генри.

– Это «Дорогая Дейзи», – говорю я, читая собственные каракули, – известная среди местной молодежи как «Тетя Гертруда» благодаря сверхъестественному сходству фасада с лицом пожилой женщины.

Я бросаю взгляд наверх, и по спине у меня пробегает холодок. Разумеется, здесь нет электричества. Уже двадцать пять лет. Поэтому, когда в разбитых глазницах окон мерцает свет, выливаясь из открытого рта двери, я словно вижу вставшего из могилы покойника.

Сердце у меня бешено колотится, когда мы на цыпочках приближаемся к зданию. Одним глазком заглянув за дверь, я обнаруживаю внутри половину учеников выпускного класса – они держат в поднятых руках телефоны с включенными экранами и скандируют: «Сделай это!»

Настороженно переглянувшись, мы с Генри минуем помещение, которое когда-то было гостиной, и входим в бывшую ванную. К сырому, гнилостному запаху, царящему в помещении, добавляется аромат пива – спасибо старшеклассникам школы «Фэйрпорт Хай», которые уже пролили несколько банок на заплесневелый ковер. Генри обводит камерой комнату, фиксируя объектив на выпускниках.

Вскоре становится ясно, что они подбивают Джеймисона О'Салливана – лайнбекера нашей футбольной команды и известного балабола – посмотреть в треснутое и помутневшее зеркало на туалетном столике и трижды нараспев сказать: «Старая миссис Блэкмор». На самом деле, такого поверья о «Фэйрпорт Виллидж» не существует, но после того количества пива, которое они употребили, кто поставит им в вину, что они перепутали местные суеверия с легендой о Кровавой Мэри?

Джеймисон натягивает шапочку-бини на свои темно-рыжие коротко стриженные волосы и сжимает руки в кулаки. Прыгая по комнате, как боксер-тяжеловес перед боем, он кивает, тем самым вызывая бурную реакцию окружающих.

Генри продолжает снимать, как Джеймисон поднимает руку, и зрители немедленно замолкают.

– Старая миссис Блэкмор, – шепчет Джеймисон. Сразу после его слов по комнате проносится ветерок, и девушка в первом ряду взвизгивает. Обернувшись, Джеймисон бросает на нее взгляд, а затем повторяет, зловеще растягивая слова: – Старая миссис Блэкмор.

Я пихаю Генри локтем:

– С каких пор мы снимаем документалку о Джеймисоне О'Салливане?

Генри отмахивается от меня, не отводя объектива от Джеймисона, – толпа ловит каждое его слово, будто он какой-то пророк.

– Старая миссис… – Джеймисон резко поворачивает голову вбок. – Ребят, вы это видели?

– Ой, да брось! – кричит Диего Родригез, которого здесь вообще не должно быть, потому что он еще даже не выпускник.

Засмеявшись, Джеймисон едва слышно бормочет:

– …Блэкмор.

Затем он тычет своим мясистым указательным пальцем в сторону окна. Прежде чем мы успеваем перевести туда взгляд, он хватается за горло, и его огромная туша с глухим стуком валится на пол.

В комнате раздается взрыв хохота.

Генри пытается утянуть меня за собой, но я не двигаюсь с места.

– Погоди, – говорю я. – Думаю, надо остаться и посмотреть, как он провалится под пол. – Увидеть такое зрелище своими глазами – это даже лучше, чем получить двести баксов. После всего, что я натерпелась от Джеймисона, Диего и всей этой шайки за долгие годы, надеюсь, он застрянет в подполе, и ему придется прожить там остаток своей жизни.

Генри обводит камерой помещение, пока я жду, что сейчас сбудется моя мечта, но вместо этого вижу, как донельзя довольный собой Джеймисон поднимается на ноги. Отряхнув штаны, он поворачивается и смотрит мне в глаза:

– Привет, Стаффорд. Не ожидал увидеть тебя здесь.

– Почему это? – спрашиваю я, стараясь придать себе скучающий вид.

– Да просто место здесь стремное, – говорит он. – А у тебя в родне сплошные трýсы.

Сжав руки в кулаки, устремляюсь по потрескавшимся плиткам пола ванной прямиком к нему.

Я успеваю сделать лишь несколько шагов, когда кто-то хватает меня за руку выше локтя.

– Эй, притормози, – слышу чей-то низкий голос.

Выдернув руку, я разворачиваюсь всем телом и устремляю уничижительный взгляд на свою новую мишень. Вот только для этого мне приходится задрать голову, потому что эта мишень – Калеб Дурхэм, возмутительно красивый парень с внешностью игрока в европейский футбол.

А еще человек, которого я презираю всей душой. Калеб ничем не лучше Джеймисона, а может, и хуже: в детстве он заставил меня поверить, что мы лучшие друзья. А в ту же секунду, как мой отец слинял от нас, Калеб спелся с Джеймисоном и остальными придурками и принялся превращать мою жизнь в ад. С каждым годом они заходили все дальше: в началке воровали мой обед, а в восьмом классе распространяли слухи, что я списывала у Джеймисона на контрольной по математике. Хотя этот парень и сложение-то не освоил, не говоря уже о линейных уравнениях.

– Мне кажется, ты сейчас пересмотришь свои планы, – невозмутимым тоном и с таким же выражением лица говорит Калеб. Натянутый на голову капюшон угольно-серого худи скрывает его тусклые каштановые волосы, отбрасывая на лицо тень. Я различаю лишь смутные очертания его идеального носа и волевого подбородка, но ореховые глаза поблескивают в темноте.

– Ты мне угрожаешь? – спрашиваю я, пытаясь испепелить его взглядом.

– Нет, – говорит он, подняв руку и отступая на шаг. – Я хочу помочь.

Он хочет казаться милым, чтобы я ничего не подозревала до того самого момента, пока они с Диего не подставят мне подножку или не запрут в одном из этих богом забытых домов. Все девчонки в школе без ума от Калеба, но я на его уловки больше не поведусь. Его обаяние лишь усиливает дьявольскую сущность, делая похожим на привлекательного кареглазого Антихриста.

– Вместо того чтобы помогать мне, пошел бы да спел старушке вашу дурацкую песенку – вот бы она полакомилась твоей душонкой.

– Иден, – начинает он, но между нами встает Виктория Уитлок, президент одиннадцатого класса и прошлогодняя победительница конкурса красоты среди десятиклассниц. В руке она держит банку пива.

– Отстань от нее, – говорит Виктория, поворачиваясь ко мне и окидывая оценивающим взглядом. Ее длинные волосы, темные и блестящие, лежат мягкими волнами, невзирая на влажность, и она ухмыляется мне в лицо своими идеально очерченными красными губами. – Я бы взглянула на драку между Иден и Джеймисоном.

– Тебе спать еще не пора? – огрызаюсь я в ответ. Как и Диего, Виктория только в предпоследнем классе. Но они оба постоянно таскаются на тусовки выпускников. Члены шайки почти не способны функционировать в одиночку. А судя по тому, как пальцы Виктории поглаживают руку Калеба, между ними тоже что-то происходит.

На долю секунды она прищуривается, словно мои слова задели ее за живое. Но потом она делает глоток пива и с усмешкой говорит:

– Я бы ни за что не упустила последний шанс это сделать.

–Что именно сделать? Нажраться или дать себя убить? Думаю, мы могли бы тебе организовать и то, и…

– Иден! – окликает меня Генри с другого конца комнаты, не давая договорить. Его камера нацелена на нас. – Тебе вообще нужна эта работа? – Он пересекает помещение, не переставая снимать, как мои одноклассники пьют и поют заклинания помутневшему стеклу.

– Эй! – кричит ему Кайла Диаз, закрывая руками лицо. – Тебе нельзя меня снимать, де Росси! Моя мать психанет, если узнает, сколько законов я сегодня нарушила.

Не обращая на нее внимания, Генри подходит ко мне и говорит:

– Уходим.

– Ой, – говорит Виктория, – вы так мило смотритесь вместе. А что за работа? Притворяться твоей девушкой?

Генри переводит объектив на нее:

– Виктория Уитлок, ученица одиннадцатого класса школы «Фэйрпорт Хай», – говорит он звучным голосом репортера. – Что привело вас в эти места сегодня вечером? Неужели старшеклассники не смогли сохранить свои планы в тайне?

Виктория из тех, кто не упустит возможности выступить перед камерой, поэтому она сует свое пиво в руку Калебу и проводит по волосам своими идеальными пальцами.

– Ну что вы, ваша тайна в целости и сохранности. Поверь мне, я не больше вашего хочу, чтобы сюда явились родители или полиция. Просто у меня есть свои источники. И раз уж это последняя возможность воспроизвести ту ужасную ночь десятилетней давности, я просто обязана была прийти. Ведь через год на этом месте будет уже новый курорт.

Десять лет назад выпускной класс школы «Фэйрпорт Хай» впервые устроил в этих руинах тусовку на всю ночь. Именно тогда была обнаружена первая предполагаемая жертва проклятия – Фара Палмер. Ее нашли с раскроенным черепом в одном из этих домиков. До ее восемнадцатилетия оставалось всего три дня.

– И ты совсем не нервничаешь? – спрашивает Генри. – После того, что случилось с Фарой? И того, что произошло с Эстер Лэмб?

Эстер стала второй и на данный момент последней жертвой. Всего два года назад ее нашли убитой, совсем как Фару, только ранений на теле у Эстер было больше – переломанное, все в кровоподтеках, оно лежало прямо у забора «Фэйрпорт Виллидж», с внешней стороны, как будто ее убили и перебросили через забор. Ей было только шестнадцать.

– Конечно, блин, нервничаю, – со смехом говорит Виктория. – Разве не в этом смысл? Две девчонки погибли в этих развалинах, любой из нас может стать следующим.

Я чувствую укол совести. Я знаю, что эта документалка важна для Генри, но разговор явно свернул не туда. Люди смеются и отпускают шуточки на эту тему, хотя Эстер была чьей-то подругой и одноклассницей, а ее младшая сестра, Наоми, которая пережила настоящий ад, учится в параллельном классе.

– Так, значит, ты веришь в проклятие? – спрашивает Генри, возвращая мое внимание к стоящей перед нами задаче.

Виктория пожимает плечами:

– К утру, может, и поверю.

– А может, помрешь, – бормочу я себе под нос.

Я слышу смешок – похоже, он донесся из-под капюшона Калеба, – но, посмотрев на парня через плечо, ловлю все тот же холодный взгляд.

Генри опускает видеокамеру.

– Отлично. Спасибо, Виктория. Я вырежу пиво из начала записи – конечно, если буду ее использовать. – Он щелкает пальцами. – Иден, дай бланк.

– Что дать? – спрашиваю я, все еще наслаждаясь видом отвисшей челюсти Виктории, ошарашенной мыслью, что сцену с ней могут вырезать из фильма.

– Бланк согласия. Ты ведь всем их раздала на подпись?

Ой.

– Э-э, я над этим работаю, – говорю я, вытаскивая бланки из сумки Генри.

– Тогда поторопись. Мы еще не осмотрели ключевые локации.

– Точно.

Под ключевыми Генри подразумевает места, где умерли люди. Он хотел, чтобы я и о них побольше разузнала, хотя вряд ли мне это было нужно. Каждый ребенок в этом городе вырос на слухах об убийствах на ночных тусовках. Когда родители собирались на пляже пожарить барбекю, все мы подслушивали их разговоры, неизбежно возвращающиеся к этой теме после изрядного количества выпитого. Мы даже изучали эти убийства на уроках истории нашего города в пятом классе.

Первой локацией была личная резиденция семьи Блэкмор – особняк, стоящий почти над обрывом. Именно там двадцать пять лет назад нашли семнадцатилетнего Николаса Блэкмора. Легенда гласит, что Хэйзел Блэкмор, мать мальчика и основательница «Фэйрпорт Виллидж», в ту холодную декабрьскую ночь перерезала ему горло. Говорят, миссис Блэкмор медленно сходила с ума. Весь город это видел. И гости «Фэйрпорт Виллидж» тоже видели. Даже ее муж незадолго до той роковой ночи вызывал полицию, когда не смог утихомирить ее во время очередного припадка.

Я заканчиваю собирать подписи собравшихся в домике ребят, пара из которых отказывается оставлять свой «автограф». Если честно, не могу винить их за это. Разумеется, Генри говорит, что за проникновение сюда можно получить максимум небольшой штраф. Что он может даже изменить имена и проделать тот жутковатый фокус с изменением лиц, если участники об этом попросят. Но участие – это риск, особенно когда у многих из нас на горизонте маячит колледж. И учебный год начинается через три дня, так что мы запросто можем нарваться на серьезное наказание.

Я засовываю бланки в сумку Генри и протискиваюсь мимо двух завернувшихся в покрывало девчонок, сидящих на ветхой лестнице.

– Ты это видела? – писклявым голосом говорит одна из них, указывая на каменную стену, огораживающую курорт со стороны пляжа. Она с головой закуталась в покрывало, так что я не могу понять, кто это.

– Вроде да, – шепчет вторая. – Хочешь, просто уйдем?

– Хм-м, – отвечает первая. Они встают и, не снимая покрывала, спешно спускаются по лестнице и направляются обратно, к сломанному забору.

Я освещаю фонариком то место, на которое указывала первая девушка. Но вижу лишь булыжники и пальмы, танцующие на ветру.

– Ты идешь? – спрашивает Генри, и я аж подпрыгиваю. – Думаю, для этого мне пригодится тридцать пятый формат, – говорит он, и я не сразу понимаю, что он просит дать ему другую камеру. Я нащупываю ее в сумке, и мы меняемся. Не промолвив больше ни слова, он включает камеру и устремляется вперед. Я следую за ним, размышляя, не стоит ли рассказать ему о девчонках, которые ушли – и что они сказали, – пока кто-нибудь не попытался списать их отсутствие на проклятие.

Вымощенная булыжником дорожка заросла сорняками и кустарником, и нам приходится идти по разбитому бетону, гравию и какой-то загадочной поверхности, которая хлюпает и пузырится под ногами. Я направляю луч фонарика вперед, пока на самой границе территории он не выхватывает из темноты некий силуэт, при взгляде на который у меня внутри все обрывается, как на американских горках, когда вагончик в последний раз устремляется круто вниз.

Перед нами особняк семьи Блэкмор – дом, в котором они жили. Даже в таком обветшалом состоянии он поражает воображение, нависая над нами подобно какому-то хищному созданию. Из того, что мне удалось узнать во время подготовки к съемкам – а я не сильно глубоко копала, – дом был построен в 1920-х годах. Когда семья Блэкмор купила курорт, хозяева бросили все силы на строительство гостевых домиков, не обращая внимания на то, как отчаянно их собственный дом нуждался в покраске и замене окон. Опоры крыльца покосились, на крыше в нескольких местах отсутствовала черепица, но руки у мистера и миссис Блэкмор все никак не доходили до реставрации. А потом произошло убийство.

Сейчас от крыши мало что осталось, а опоры выглядят так, словно могут просто рухнуть в океан при первом же сильном порыве ветра. Особняк видно с пляжа, но я впервые смотрю на него с такого близкого расстояния. В окружающей нас кромешной тьме мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не бросить сумку Генри на землю и не броситься наутек.

– Именно в этом особняке зародилась легенда, – повествует Генри, прорезая голосом тишину. – Когда приехали полицейские, они обнаружили мертвого Николаса, спрятавшуюся сестру, плачущего отца и перемазанную в крови мать. Они надели наручники на Хэйзел Блэкмор и увели ее. Несколько гостей курорта проснулись и пришли к особняку, где стали свидетелями того, как женщина кричит и мечется, словно дикий зверь.

К тому времени, как она должна была предстать перед судом, «Виллидж» уже закрылся, а ее муж, Сайлас Блэкмор, уехал вместе с дочерью, чтобы избежать излишнего внимания.

Лунный свет через прорези в облаках освещает полуразрушенный особняк, восседающий на своем троне из песчаника.

– У жителей города и журналистов были вопросы, – продолжает Генри. – Например, зачем она это сделала? Что случилось с орудием убийства? Миссис Блэкмор упорно не отвечала ни на какие вопросы и не делала заявлений касательно своей невиновности или виновности. Первый раз, когда она публично заговорила о своем деле, оказался и последним. Когда ее в ожидании суда переводили в окружную тюрьму, в наручниках и тюремной робе, она громогласно заявила собравшимся репортерам: «С этого момента любой, кто ступит на территорию “Фэйрпорт Виллидж”, умрет!»

От этих слов, пусть и уже знакомых, меня будто ледяным холодом обдало.

– В ту ночь, – говорит Генри, понижая голос, – миссис Блэкмор перерезала себе горло украденной бритвой. Ее дело так и не дошло до суда.

Даже находясь снаружи, я могу вообразить залитое кровью фойе, в котором был найден этот мальчик. Я пытаюсь представить себе его последние минуты. Он знал, что его ждет? Знал ли он, что скоро умрет от руки своей собственной матери?

Соглашаясь помочь Генри, я знала, что мне придется войти в этот дом. Но сейчас уже не уверена, что могу это сделать.

– Слушай, Генри, – говорю я, все еще пытаясь выдумать предлог, – может, мы…

– Сюда, – прерывает меня он, направляясь к усыпанной гравием дорожке, а не к дому.

Меня накрывает волной невыразимого облегчения, и я устремляюсь за ним по тропинке, вьющейся между двух домиков. Мы выходим во внутренний двор, в центре которого расположился огромный уродливый фонтан – безголовая каменная русалка в окружении грязной жижи.

Я уже собираюсь спросить, куда мы идем, но в этот момент в кустах справа от меня раздается шелест. Я поворачиваюсь, громоздкая сумка Генри ударяет меня по руке, пугая до полусмерти.

Я резко перевожу взгляд на кусты, листья которых покачивает гуляющий по побережью ветерок. Разумеется, там ничего не было. Это просто какая-то дурацкая легенда.

И тут я замечаю какое-то движение – быстрое, как взмах крыла.

Я наблюдаю за тем, как из-за кустов поднимается какой-то силуэт. Подобно тени, он раздувается и подергивается, выпрямляясь во весь рост. Серебристо-черная дрожащая сущность в свете моего фонарика.

Она.

Сердце подскакивает к горлу, заглушая мой крик. Я делаю шаг назад, но наступаю на какой-то старый водопроводный кран и теряю равновесие.

Наконец крик, раздирающий мою грудь, вырывается наружу, и я падаю навзничь. Я смачно шлепаюсь на сырую землю, но сумка Генри смягчает мое падение. Я начинаю по-паучьи отползать назад, царапая ладони о гравий и строительный мусор и оглядываясь по сторонам в поисках фигуры. Краем глаза снова замечаю промелькнувшую черную ткань. Темный капюшон.

Я пытаюсь подняться на ноги, но сумка тяжелая, и бок саднит. Фигура уже оставила кусты позади и теперь скользит по двору в мою сторону. Сердце стучит у меня в ушах – так громко, что заглушает шум волн.

– Иден? – слышу я за спиной голос Генри. Он идет обратно через двор. – Что за хрень?

Он подходит ко мне. Камера болтается у него на боку, когда он протягивает руку, чтобы помочь мне.

– Генри, осторожно! – ору я в тот самый момент, когда фигура бросается на нас, хватая его рукой за куртку.

Генри бросает взгляд за спину.

– Отвали от меня к чертовой матери! – рявкает он.

Фигура неуклюже отступает на шаг назад. Из рукавов мантии появляются толстые пальцы и откидывают с головы капюшон.

Гребаный Джеймисон О'Салливан. Внутри у меня все клокочет от ярости.

Он наклоняется, уперев руки в колени, и разражается мерзким утробным смехом.

– О боже. Видела бы ты свое лицо, Стаффорд.

– Ты в порядке? – спрашивает Генри, отчего мои щеки тут же начинают пылать.

– Конечно, в порядке, – бормочу я, оттирая грязь с джинсов. – Я знала, что это постанова. А закричала потому, что чуть зубы себе не выбила, когда споткнулась об эту брызгалку.

Из-за ближнего к нам домика выходит Диего, тоже хохоча во весь голос.

– Это было нечто.

Виктория встает рядом с ним, подняв руку с телефоном.

– Генри, если тебе это нужно для фильма, – хихикая, говорит она, – у меня здесь все заснято.

Если бы у меня не кружилась голова из-за падения, я бы вырвала телефон у нее из руки и швырнула его с обрыва. Не только из-за видеозаписи. Из-за всего, что я натерпелась от этой четверки. Годы хихиканья, издевательств, ехидных замечаний. Они трясли передо мной своими деньгами и настраивали моих друзей против меня.

И все лишь потому, что их родители ненавидели моего отца, Грега Стаффорда. Он обманул и едва не обанкротил их, провернув мошенническую схему в клининговой компании, одним из основателей которой являлся.

На самом деле, я не могу винить их родителей. Я тоже ненавижу своего отца. Когда друг застукал его за выкачиванием денег из «Серфсайд Клининг», его уволили. Вместо того чтобы разгребать свое дерьмо, старина Грег тупо слился и уехал из Фэйрпорта, бросив нас с мамой здесь. Маме он прислал только вшивое прощальное письмецо по электронной почте – типа, он страшно сожалеет, но в тюрьму ему никак нельзя. Он хочет начать жизнь с чистого листа.

Я уже была наказана за грехи моего отца. После того, как он свалил, нам с мамой пришлось разбираться со всеми его финансовыми проблемами. Поэтому сегодня вечером я рискнула сунуться в Деревню Проклятых, чтобы срубить пару сотен баксов. Моя волейбольная команда будет участвовать в выездном соревновании, а я как бы не могу попросить маму оплатить мне расходы на эту поездку. Она и так на двух работах горбатится, чтобы у нас на столе была какая-то еда. Бывшие друзья и деловые партнеры моего отца полностью отрезали нас с матерью от бизнеса, а потом еще и выкатили нам иск, за что я их так и не простила.

С тех пор наши семьи враждуют и точат зуб друг на друга, а я оказалась между молотом и наковальней.

Не переставая лучезарно улыбаться, Виктория настаивает:

– Я серьезно, Генри. Взгляни на это.

Но Генри не обращает на нее внимания. Его взгляд устремлен на сумку, которая лежит в луже между травой и гравием.

– Мое оборудование.

– Да все с ним в порядке, уверена, – говорю я, чувствуя, как и эта работа, и мои деньги уплывают от меня. Случись что, это я буду должна ему денег за разбитое оборудование, которое стоит немалую сумму. – Не так уж сильно я упала.

– Не, навернулась ты круто, даже не сомневайся, – комментирует Джеймисон, утирая слезы.

– Хочешь посмотреть, как она грохнулась? – спрашивает Виктория. – Или просто дождемся, когда я залью его завтра в сеть?

Хоть какой-то положительный момент. Нам запрещено до завтра выкладывать в соцсети любые материалы об этой вечеринке. Чтобы ни представители властей, ни родители не узнали, что мы здесь, и не попытались это пресечь. Может, мне удастся до утра стащить телефон Виктории и удалить видео.

– Я только что отправила видос где-то половине твоего класса, – говорит Виктория. – Зачем же заставлять их ждать?

С другой стороны, всегда можно провалиться сквозь прогнившие доски пола в одном из этих домов и провести остаток жизни под землей.

– Неправда, Ви, – подает голос Калеб, направляясь по тропинке к нам. – Ты отправила его Диего и мне. – Он снова поворачивается ко мне, капюшон падает у него с головы, открывая спутанные каштановые волосы. – Там даже непонятно, кто на видео.

Меня всю передергивает. Как он смеет заговаривать со мной второй раз за одну ночь?

– Ты о чем?

– Я только что его посмотрел, – поясняет он. – Изображение слишком темное. Это мог бы быть кто угодно.

– Ну хорошо, – говорю я, – потому что Виктория теперь уж точно не озаглавит его «Иден Стаффорд выглядит по-идиотски».

– Хорошее название, – воркующим голоском говорит Виктория, делая вид, что печатает. – Спасибо.

Закатив свои прекрасные глаза, Калеб подходит ближе, отчего меня снова передергивает.

– Я заставлю ее удалить это видео, – понизив голос, тихо обещает он, чтобы никто, кроме меня, ничего не услышал. – Окей?

Он опять это делает. Пытается усыпить мою бдительность своим утешительным тоном и обеспокоенным выражением лица. Любой, кто увидит Калеба в такой момент, встанет на его сторону. Они не знают, что произошло, когда я в прошлый раз поддалась на его чары.

Я посылаю ему слащавую улыбочку.

– Ты серьезно? Думаешь, я поверю, что ты в этом не замешан?

Он испускает протяжный вздох, опуская глаза и принимаясь разглядывать свои ботинки.

– Не замешан.

Я перевожу взгляд на Генри: он сидит на корточках на щебенке и просматривает содержимое своей сумки.

– Все в целости и сохранности? – спрашиваю я, прикрыв один глаз и болезненно морщась.

– Да вроде. – Он аккуратно кладет запасной объектив обратно в футляр и застегивает молнию на сумке. Потом встает и закидывает сумку на плечо вместо того, чтобы передать ее мне.

– Я уволена, да? – говорю я, мысленно готовясь к худшему.

– Что? – Он искоса смотрит на меня, нетерпеливо притопывая ногой. – У нас еще куча работы. Если эти придурки закончили тебя изводить, – он стреляет глазами на эту четверку, – мы, пожалуй, пойдем.

Меня распирает от восторга.

– Куча работы. Конечно.

Он делает пару шагов и резко останавливается.

– Прости, я отвлекся на сумку. Ты-то сама в порядке?

Моя шея багровеет от стыда. Предполагалось, что я буду ему помогать, но пока что только мешаю. Из-за меня ему пришлось бросить документалку и идти спасать мою честь, как какому-нибудь рыцарю Круглого стола.

Я расправляю плечи.

– Цела и невредима, готова вершить магию кино. – Протянув руку, я кивком указываю на сумку с оборудованием.

Он осторожно перевешивает ее мне на плечо, потом с камерой на взводе идет через двор. Прежде чем пуститься следом за ним, я поддаюсь соблазну и оглядываюсь на четверку моих злопыхателей: очень уж хочется увидеть их реакцию на то, как кто-то по-настоящему меня защищает. Трое из них сбились в кучку, хохочут и возятся со своей дурацкой мантией.

А четвертый стоит в стороне. Калеб снова накрыл голову капюшоном, но взгляд его сфокусирован все на том же объекте – на мне.

Споткнувшись о трещину в цементе и едва не упав, я поворачиваюсь лицом вперед и устремляюсь вслед за Генри.

Когда он отважно сворачивает на тропинку, ведущую налево, сердце мое ухает вниз.

– Сейчас мы приближаемся к печально известному «Деревенскому бриллианту», – говорит Генри, снова понижая голос, когда перед нами возникает выцветший фиолетовый силуэт дома, известного в городе как «Адский мотель». Назвали его так не только потому, что на старой вывеске Hello отсутствует буква o. Здесь кое-что произошло.

– Через десять лет после убийства Николаса Блэкмора, – продолжает Генри, – ученики выпускного класса школы «Фэйрпорт Хай» решили проверить на практике печально известные слова миссис Блэкмор, устроив ночную тусовку на запретной территории. Ничем хорошим это не закончилось. По крайней мере, для Фары Палмер.

Я убираю карту обратно и смотрю, как Генри, не прерывая своего рассказа, заходит внутрь через дыру, образовавшуюся на месте двери. Я следую за ним. Гнилые ступеньки скрипят под ногами, и я очень надеюсь, что мне удастся не сломать лодыжку.

Фонарик Генри подобно светлячку мечется по темному помещению. Встав на цыпочки, я неуверенно перешагиваю через растрескавшийся порог и вдыхаю запах плесени. Ускорив шаг, прохожу через гостиную, мимо плетеного диванчика, и замечаю закрытые ставни. Рывком открываю одну из них. Меня окутывает облаком пыли, которая покрывает мою одежду, забивается в рот и в горло. Закашлявшись, открываю вторую ставню, впуская через разбитые окна лунный свет.

– Спасибо, – говорит Генри, опускаясь на колени в углу комнаты.

– Не за что. Разве нас не кухня интересует в первую очередь? – едва промолвив эти слова, я уже хочу забрать их обратно. У меня нет никакого желания идти туда.

Именно на кухне десять лет назад погибла Фара Палмер. Ее убили, раскроив череп об угол гранитной столешницы. Ее тело осталось лежать в луже крови, которая растеклась по плитке, оставив пятна на швах между ними.

– Погоди секунду, – отвечает Генри, подарив мне одно драгоценное мгновение.

Все ученики, присутствовавшие на той тусовке, были опрошены. Все как один уверяли, что Фара была всеобщей любимицей. Что ни один из них не мог сотворить такое зверство.

Но несколько студентов обмолвились, что незадолго до того, как было найдено ее тело, девушка заметно нервничала: она заявляла, будто видела какого-то человека в черном плаще, бродящего по развалинам бывшего курорта.

Властям так и не удалось найти убийцу Фары – они лишь предположили, что девушка могла неудачно столкнуться с бомжом. Они предоставили жителям Фэйрпорта самим додумать историю ее убийства, сплести из разрозненных нитей шелковое полотно легенды, которую теперь знают все. Первая жертва проклятия старой миссис Блэкмор. Доказательство того, что, ступив на территорию «Виллидж», ты можешь уже никогда оттуда не выйти. С тех самых пор местные жители говорят, что, если переступишь границу развалин и увидишь женщину в черной накидке, значит, пришел твой смертный час.

Эта легенда лежит в основе документального фильма Генри. Вот почему мне кажется странным, что он отставил камеру в сторону и начал обшаривать помещение карманным фонариком. Похоже, он методично прочесывает каждый сантиметр гостиной – от заросших паутиной углов до обшарпанных стен.

– Что именно мы ищем? – спрашиваю я, тоже водя фонариком вокруг.

– Улики, – отвечает он.

– А, типа, следы убийцы?

Пожав плечами, он снова берет в руки камеру.

– Идем на кухню, – беспечным тоном говорит он. У меня при одной мысли о том, что мы приближаемся к месту преступления, скручивает живот. Я заставляю себя не смотреть на плитку, когда он добавляет: – Для этого нам понадобится освещение.

Опустившись на колени, я роюсь в его сумке, достаю детали светодиодного фонаря и соединяю их друг с другом. В темноте да еще и дрожащими пальцами это не так-то просто сделать.

Когда фонарь собран, я ставлю его на пол и смотрю, как мягкий свет заливает плитки, темно-коричневые пятна на них и на цементных швах – они покрывают всю поверхность пола, кроме большого участка в форме человеческого тела.

Генри нажимает кнопку записи:

– Сейчас мы стоим на кухне «Деревенского бриллианта», где десять лет назад нашли тело Фары Палмер. Вы отчетливо видите пятна крови, вытекшей из раны у нее на голове. Хотя через неделю после того, как было совершено преступление, двух студентов вызывали на допрос, никому так и не было предъявлено обвинение в убийстве. – Он снова обводит камерой кухню и гостиную. – Но было ли это частью проклятия? Действительно ли слова, сказанные миссис Блэкмор в последний день ее жизни, сбылись? И была ли та женщина в темной накидке, которую якобы видела Фара Палмер, самой миссис Блэкмор, восставшей из мертвых? – Камера снова поворачивается и останавливается на обширном пятне. – Мы здесь для того, чтобы это выяснить.

Он выключает камеру и бегло осматривает комнату.

– Собери тут все. Я пойду, сделаю несколько снимков обрыва, может, еще с кем-нибудь поговорю.

Он выходит через открытый дверной проем, и я немедленно начинаю разбирать светильник. Я ни за что не останусь в доме, где было совершено убийство, в полном одиночестве.

Закончив, я устремляюсь наружу. Возле дома никого не видно. Луна снова скрылась за облаками, и мне приходится воспользоваться фонариком. Приметив тропинку, по которой мы сюда пришли, я иду по ней, раздвигая ветви больших декоративных стрелиций, пока не выхожу обратно во внутренний двор. Ожидаю услышать все тот же пьяный смех, но до меня доносится лишь грохот набегающих на берег волн и вой ветра. Где все?

Я устремляюсь дальше, по дорожке, змеящейся между домиками, окна которых выходят на море. Когда из-за домов появляется кирпичная стена, я осматриваю ее в поисках Генри. Он сказал, что будет снимать обрыв, поэтому я иду вдоль длинного ряда булыжников. В том месте, где стоит, нависая над океаном, особняк семьи Блэкмор, туман сгущается. Холод проникает под мою толстовку, и я почти ничего не вижу во мгле.

– Генри! – зову я.

Ответа нет. Наверное, он закончил снимать и теперь берет очередное интервью. А может, нырнул в соседний домик без меня.

Вот только это не имеет смысла. Последнее убийство произошло не в доме.

Подпрыгивая на месте, чтобы согреться, я пытаюсь определить в тумане, куда мне двигаться дальше.

– Генри! – снова кричу я.

Не получив ответа, я издаю рык и поправляю сумку на плече. Он ведь не может быть в особняке, правда? У меня внутри понемногу поднимается паника. Потому что именно там он и находится. В конце концов, именно там было положено начало легенде. Именно там был убит Николас Блэкмор.

Стиснув зубы, я продолжаю идти вдоль каменной стены. Я уже сто лет не слышала ни малейшего писка от других старшеклассников. Я здесь одна – наедине с соленым туманом, волнами и ночным небом. Может, здесь, на утесе, и находится край света.

Посветив фонариком вперед, я сквозь густую мглу смутно различаю силуэт девушки, и тут же останавливаюсь как вкопанная.

Наоми Лэмб, младшая сестра Эстер, стоит на краю утеса, устремив взгляд на море; ее светлые волосы развеваются на ветру в лунном свете. Она стоит спиной ко мне, но я всегда узнаю ее по прическе.

Что она здесь делает?

– Генри, ау! – кричу я, не сводя глаз с Наоми. Заслышав мой голос, она лишь поворачивает голову. Я тру ладонями плечи, которые вдруг покрылись мурашками.

– Генри! – не сдаюсь я, но мой голос тонет в шуме волн. Развернувшись, я иду обратно к особняку, используя каменную стену как ориентир.

Я машу рукой Кайле Диаз и Эми Парк, сидящим, завернувшись в покрывало, на ржавой металлической скамье.

– Вы не видели Генри?

Кайла закатывает глаза.

– Надеюсь, он ушел домой, – говорит она, растягивая слова. – Из-за этого ублюдка с его фильмом у меня будут проблемы. – Она опускает голову, и я перевожу взгляд на Эми – та держит в руках бутылку, горлышко которой выглядывает из-под покрывала.

Я жду, когда она предложит мне глоток, просто чтобы согреться. Но она прячет ее глубже под ткань, словно это какое-то запрещенное вещество.

– Что ж, спасибо и на этом.

Я продолжаю брести вдоль каменной стены. Сквозь туман среди природных камней виднеется какой-то рукотворный выступ – длинная и узкая плита нависает над пляжем, оставшимся в сотне футов внизу: Скамья основателей. Говорят, миссис Блэкмор когда-то сидела здесь и смотрела на море. Скамья появилась здесь задолго до рождения миссис Блэкмор. Когда первые жители Фэйрпорт поселились в этом роскошном месте с видом на море, их поразила страшная чума. Болезнь не торопилась, доводя жертв до горячечного безумия, прежде чем забрать их жизни. Немногочисленные выжившие поселенцы сбежали отсюда, переехав подальше от берега, где и по сей день находится центр нашего города. По легенде, эта овальная плита была последней надеждой на спасение для зараженных чумой людей. Словно, если дать им хорошенько прогреться на полуденном солнце, оно каким-то образом выжжет болезнь.

Спойлер: это не помогало.

Я провожу пальцами по кромке холодного камня, наблюдая за тем, как вкрапления гранита поблескивают в лунном сиянии. На его поверхности до сих пор видны царапины – по легенде, поселенцы пытались выгравировать на камне свои молитвы.

Почему после такой трагедии кто-то решил снова что-то построить на этом участке земли – остается загадкой. Ясно же, что сама почва здесь пропитана смертью и безумием.

По правую руку от себя замечаю узкую, покрытую гравием тропинку, которая, судя по всему, ведет к особняку. Я сворачиваю на нее, освещая фонариком путь.

Когда за моей спиной раздается хруст шагов, я вздрагиваю.

В свете моего фонарика лицо у Генри бледное, глаза за стеклами очков широко распахнуты, в руках ничего нет.

– Генри, где твоя камера?

Он лишь таращится на меня, изогнув бровь, словно не понимает вопроса.

– Генри, твоя камера.

На этот раз он моргает, словно приходя в чувство.

– Я… по-моему, я ее уронил.

– Уронил? Господи, Генри. Ты говорил, что пахал три лета, чтобы на нее заработать. Где она?

Безумным, расфокусированным взглядом он обшаривает землю перед собой. Тропинку. Океан.

– Я… ой, она была у меня в «Доме на солнечной стороне». А потом… – обернувшись через плечо, он устремляет взгляд в темноту ночи, – там появилась она.

– Кто «она»? И зачем ты пошел в «Дом на солнечной стороне»? – Я вынимаю карту, расправляю ее и начинаю искать, бесцельно теребя в руке телефон. – Там никого не убили.

– Я думаю, она знает, что там похоронено.

У меня по спине пробегает холодок, и я поднимаю взгляд от карты.

– Что? – спрашиваю я, непроизвольно сминая в руке тонкую бумагу. – О ком ты говоришь, Генри?

– О миссис Блэкмор. Я… – Он снова озирается вокруг, затем понижает голос. – Я ее видел.

Запрокинув голову, я делаю глубокий вдох.

– Черт тебя дери, Генри. Ты меня подловил. Клянусь, я сейчас готова кого-нибудь пинком под зад отправить в океан, только не решила, тебя или кого-то из дурацкой шайки Калеба. Мы можем просто доснять документалку? Пожалуйста.

Вот только Генри не смеется. И ни на дюйм не двигается с места.

– Это что… – до меня вдруг доходит, что именно здесь происходит, – ты попросил кого-то нас снимать? – улыбнувшись, я направляю луч фонарика на ближайшие кусты. – Это какое-то реалити-шоу, посвященное проклятию? Если бы ты меня предупредил, я бы тебе подыграла.

Он лишь рассеянно дергает себя за прядь волос на голове.

– Она знает, Иден. Она все знает.

От страха волоски у меня на загривке встают дыбом.

– Генри, да брось. Это Джеймисон тебя разыгрывает. Ты же видел его ведьмовскую мантию из магазина «Все для вечеринок».

Он не кивает.

Я ничего не понимаю. Он не купился на недавнюю выходку Джеймисона. Но на этот раз что-то его напугало. Так сильно напугало, что он бросил свою драгоценную камеру. Мне нужно привести его в чувство.

– Я видела Наоми Лэмб, – говорю я.

При этих словах в его карих глазах мелькает искра узнавания.

– Что?

– Я ее видела. На краю утеса.

– Наоми здесь? Это… – Он смотрит поверх моего плеча туда, где утес нависает над водой. – Надо взять у нее интервью.

– Что? По-моему, это плохая идея. – Я явно перестаралась в попытке привести его в чувство.

– Иден, это документалка о проклятии «Фэйрпорт Виллидж». Наоми – сестра жертвы. Никому доподлинно не известно, как Эстер Лэмб вообще оказалась в этих развалинах в ту ночь. Интервью с Наоми может оказаться самым важным из всех.

Он прав. Здесь не было никакой ночной тусовки выпускников, когда Эстер убили. Все, что нам известно: рядом с телом Эстер обнаружили записку, все слова которой были вырезаны из журналов и газет, как в фильмах о серийных убийцах. Она гласила: «Я предупреждала вас, чтобы вы больше никогда не ступали на эту землю». Как будто старая миссис Блэкмор думала, что мы нуждаемся в напоминании.

– Значит, мы возвращаемся в «Дом на солнечной стороне» за твоей видеокамерой? – спрашиваю я.

Бросив взгляд на море, Генри облизывает губы.

– Похоже, придется.

Я вздыхаю:

– Слушай, я сегодня уже один раз испугалась до чертиков. Пусть будет еще один. Я схожу за камерой. А ты проверь, здесь ли еще Наоми. Вокруг такая тишина – я начинаю думать, что все ушли домой.

– Ладно, – соглашается Генри, яростно кивая. – Это… Она должна быть на полу в прихожей. У тебя ведь есть карта, да?

– Ну да. Но напиши мне, если Наоми уже нет на обрыве. Не хочется опять битый час тебя искать.

– Прости. Напишу. – Он плотнее застегивает молнию на своей толстовке и бодрым шагом удаляется в сторону обрыва, уже больше напоминая себя прежнего.

Я снова смотрю на свою карту, чувствуя, как плечо сводит от тяжести сумки. Я направляюсь прямо в центр развалин, в направлении «Дома на солнечной стороне». Но уже ярдов через десять луч моего фонарика выхватывает из темноты темный предмет, лежащий чуть в стороне от тропинки.

Я осторожно подхожу ближе и вижу камеру Генри, валяющуюся на траве.

Я поднимаю ее, с облегчением отмечая, что с виду с ней все в порядке. Наверное, густая трава смягчила падение. Включив ее, вижу лишь черноту. Объектив закрыт крышкой. Значит, он тоже не пострадал. По крайней мере, камера работает.

Развернувшись, я сую камеру под мышку и устремляюсь вслед за Генри.

Уже скоро различаю его силуэт сквозь туман. Он стоит, привалившись к каменной стене, лицом к Наоми. Я вижу ее худенькую фигурку и светлые волосы, как и прежде, парящие в ночном небе подобно облаку. Такие же волосы были у ее сестры Эстер, хотя Наоми вечно ходит лохматой и ничем их не стягивает, а у Эстер всегда была идеальная прическа. До сих пор помню, как видела в школьных коридорах ее замысловатые косички и туго скрученные пучки, когда я училась в десятом, а Эстер – в одиннадцатом классе. А потом увидела их снова – когда ее фото появилось на первых страницах всех газет.

Приближаясь к ним, я слышу, как Генри неожиданно резким тоном говорит, перекрикивая грохот набегающих на берег волн:

– Всего несколько вопросов. Больше мне ничего от тебя не нужно.

Наоми качает головой:

– Я же сказала тебе. Я не хочу, чтобы меня снимали.

– Да брось, Наоми. Это интервью может помочь собрать все воедино.

Опустив голову, она пытается протиснуться мимо Генри, но он хватает ее за запястье.

– Ну погоди секунду.

– Эй! – кричу я, пускаясь бежать. Сумка бьет меня по руке, ее ремень впивается в мое травмированное плечо. – Отпусти ее, Генри!

Он замирает, выпуская запястье Наоми. Затем делает шаг назад, отступая от каменной стены.

– Прости, – говорит он, поднимая вверх обе руки. – Просто. Я просто… извини, ради бога.

Прижав локти к бокам и не поднимая головы, Наоми молча протискивается мимо Генри и уходит прочь по дорожке, вьющейся среди домиков.

– Что это было? – спрашиваю я у Генри, спуская сумку с плеча, чтобы дать ему отдых. Опустив ее на землю, я кладу на нее камеру.

Он вцепляется в свои темные локоны, стиснутые зубы белеют в темноте.

– Не знаю. Думаю… это место на меня так влияет, Иден.

– Знаешь, я бы с ней поговорила. Если бы ты не натворил тут дел.

– Мне правда нужно это интервью. Эта девушка… – Генри бросает взгляд через плечо на развалины, среди которых уже скрылся силуэт Наоми. – Она что-то знает.

– Может, нам еще удастся его взять. Она хоть сказала тебе, зачем пришла? – Это была ужасная идея. Она знала, что эти придурки будут прикалываться над убийствами.

– Она сказала, что хочет почувствовать себя нормальной, – кивнув, отвечает он.

Наверное, в этом что-то есть. Жизнь этой девушки так сильно изменилась два года назад. Она перестала быть Наоми Лэмб, превратившись в «сестру мертвой девушки». Раньше она играла в теннис, но, по-моему, бросила. Перестала участвовать во всех школьных мероприятиях. Может, она решила, что сегодня самая подходящая ночь. Если все ученики выпускного класса будут дурачиться и хорохориться среди этих развалин, она к ним присоединится. Наконец-то в чем-то поучаствует.

А потом появляется безобидный старина Генри со своей документалкой и ведет себя как большой и злой хулиган.

Генри как-то весь обмякает, ссутулив плечи. У него дрожат колени, словно он вот-вот рухнет на гравий.

Но потом он решительным шагом проходит мимо, практически касаясь моих волос, хватает камеру и устремляется куда-то.

– Эй! Ты куда? – Лучше б ему не пытаться догнать Наоми Лэмб.

Ничего не ответив, Генри ныряет во тьму.

Зарычав, я наклоняюсь, чтобы взять его сумку. Когда снова поднимаю взгляд, его и след простыл.

– Генри! – кричу я. – Ты обещал больше так не делать!

На глаза наворачиваются слезы. Мне холодно, и я снова оказалась в одиночестве со всем этим оборудованием. Надо было остаться дома, посмотреть кино с моей лучшей подругой Мэй. Она всегда все делает по правилам, поэтому отказалась идти со мной. Сначала я умоляла ее, потом объявила ей бойкот, но ни то ни другое не подействовало.

Как обычно, инстинкты ее не подвели. Я знала, что быстро мы сегодня не закончим, но и не предполагала, что Генри, живое воплощение спокойствия и сдержанности, поведет себя так неадекватно: будет хватать девушек за руки, сбегать от меня, нести какую-то чушь насчет привидений. Если и дальше так пойдет, я не уверена, что он мне вообще заплатит.

Меня так и подмывает выбраться из этих развалин через прореху в сетке-рабице и навсегда забыть об этой ночи, как будто ее и не было.

Но мне нужны эти деньги. Поэтому я собираю всю свою решимость и, прошмыгнув мимо «Дома на солнечной стороне» – того, с покосившимися качелями на крыльце, – устремляюсь в самое сердце развалин.

Раздвигая разросшуюся листву, я иду по тропинке до тех пор, пока она не приводит меня в большой внутренний двор с бетонным полом.

– Генри? – зову я его. Эта тишина меня нервирует.

Проскочив мимо той уродливой русалки, я продолжаю идти вперед, пытаясь расслышать голоса. Наоми наверняка присоединилась к остальным, где бы они ни были. Может, Генри тоже там.

У ближнего ко мне коттеджа сквозь туман пробивается луч света. Повернувшись туда лицом, я безуспешно пытаюсь понять, откуда он исходит. Пятнышко света прыгает на крыльцо и исчезает внутри.

– Генри! – снова ору я и с нарастающей скоростью мчусь к домику, известному в Фэйрпорте как «Падающая башня пыток». Название вполне подходящее, если учесть, что дом сильно покосился и теперь располагается практически параллельно земле.

Поднявшись по ступенькам, замечаю, что входная дверь широко распахнута. Я осторожно подхожу ближе: луча света, за которым я шла, больше не видно.

– Генри? – шепчу я в темноту.

– Сюда, – слышу ответный шепот.

Я издаю вздох облегчения.

– Знаешь, тебе правда не стоит вот так сбегать от своей команды, – говорю я, переступая через порог и освещая фонариком помещение. Из глубины комнаты доносится какой-то скрежет, словно Генри тащит что-то по полу. В процессе своих изысканий я не нашла никакого события, напрямую связанного с этим домом, поэтому не совсем понимаю, зачем он здесь. – Ты что, решил снимать все подряд дома?

В ответ я слышу лишь все тот же скрежет.

– Чем ты там занимаешься?

Меня раздражает его молчание и крайне скудное освещение, и я иду на звук, пытаясь найти дорогу среди покрытых плесенью предметов мебели и разного хлама.

До меня доносится низкий смешок. Генри точно не издал бы такой.

Ужас поднимается у меня по позвоночнику. Я замираю на месте как парализованная, не в силах повернуть назад. Я вошла в этот дом не вслед за Генри.

А вслед за кем тогда?

Снова смех – нежный, как у женщины. Или как у ребенка. Я затаила дыхание, чтобы не шуметь. Когда скрежет возобновляется, сердце у меня уходит в пятки.

Я делаю медленный, глубокий вдох. Развернись и беги.

И в этот момент за моей спиной захлопывается входная дверь.

Сердце резко подскакивает к горлу, и я роняю фонарик. Он со звоном падает на пол и укатывается к дальней стене комнаты, исчезая в темноте.

Изогнув шею, я бросаю взгляд на закрытую входную дверь, но вокруг царит такая темнота, что я ничего не вижу. Лишь полоска лунного света просачивается внутрь через щель между оконными ставнями. Кто угодно мог захлопнуть эту дверь. Возможно, этот человек сейчас стоит у меня за спиной.

Дрожа всем телом, я осторожно делаю шаг в ту сторону, где исчез мой фонарик.

Откуда-то из спальни доносится скрип: кто-то ступает по старому деревянному полу.

– Я вас предупреждала, – слышу я скрежещущий голос.

Записку с такими же словами нашли на теле Эстер Лэмб.

Развернувшись, я в два прыжка оказываюсь у входной двери и дергаю за ручку. Дверь не поддается – то ли заперта, то ли ее заклинило, не знаю, – а шаги у меня за спиной звучат все ближе. С бешено колотящимся сердцем я еще раз тяну за ручку изо всех сил.

К счастью, дверь открывается. Я выскакиваю наружу, тут же столкнувшись лицом к лицу с новым препятствием в виде человеческого силуэта.

Заорав что было сил, размахивая кулаками и царапаясь, я пытаюсь обойти вставшего на моем пути человека.

– Эй, полегче! – говорит он низким голосом, ничем не напоминающим детское хихиканье того человека – той сущности,– которое я слышала внутри. Сильные руки обнимают меня, не давая пройти. – Ш-ш-ш, все хорошо.

Я продолжаю вырываться, и держащие меня руки, наконец, разжимаются. Делая быстрые и поверхностные вдохи, я смотрю в глаза обидчику:

– Калеб?

– С тобой все в порядке?

– Конечно, – фыркаю я, все еще отдуваясь и дрожа. – Думаешь, ты и твоя девушка можете напугать меня дважды за одну ночь?

Он откидывает капюшон, позволяя ветру трепать свои волосы, и хмурится.

– Я сейчас ничего не понял.

Я так сильно кусаю щеку, что чувствую вкус крови. Лжец. Но он не должен видеть, что ему удалось вывести меня из равновесия.

– Отлично. – Я толкаю его, чтобы пройти, но это все равно что пытаться сдвинуть огромный булыжник. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не начать лягаться. – Вообще-то, я здесь работаю, – рявкаю я.

– Ах, да. И где же Генри? – Калеб светит фонариком вокруг.

– Не знаю, но мне нужно его найти. – Я слышу его шаги за спиной и, повернувшись к нему, добавляю: – В одиночку.

Он хмуро смотрит на меня, замерев на верхней ступеньке.

– Тебе не следует находиться здесь одной.

– Что ты делаешь? – вопрошаю я, пытаясь испепелить его взглядом. Правда, я не подумала, что для этого мне придется посмотреть ему в лицо. И, если честно, в этом хмуром взгляде нет ни тени злобы. – Почему ты со мной разговариваешь?

Он пожимает плечами, проводя рукой по своим растрепанным волосам.

– У тебя был растерянный вид. А теперь я вижу, что и фонарика у тебя нет. И это при том, что мы находимся в опасной близости от нескольких обрывов.

– У меня тут полно осветительных приборов, – говорю я, похлопывая по сумке с оборудованием Генри. – К тому же, я бы лучше упала с обрыва, чем осталась с тобой. – Я снова разворачиваюсь и иду куда глаза глядят.

В этот момент в густом, просоленном воздухе появляется запах сигаретного дыма.

– Кто здесь?

Пронзая тишину, до меня доносится чье-то хихиканье. Я вглядываюсь в туман, пока оттуда не появляются Виктория и Диего. Джеймисон плетется за ними, и только слабо мерцающая красная искорка указывает на то, что у него в руке сигарета.

Волоски у меня на загривке встают дыбом. Кто, черт возьми, был в том доме? Я делаю два шага в сторону от крыльца, но Калеб не двигается с места, озираясь вокруг.

– Что здесь происходит? – прошмыгнув мимо меня, спрашивает Виктория.

– Иден там что-то слышала, – отвечает Калеб, ткнув большим пальцем в направлении дома.

– Испугалась? – со смехом говорит Джеймисон. – Яблочко от яблоньки недалеко падает, – добавляет он, делая еще одну затяжку.

– Вы Генри не видели? – спрашиваю я, не обращая на него внимания.

– Ой, неужели твой единственный друг тебя кинул? – говорит Виктория, беря Калеба под руку.

– Слушайте, вы можете доставать меня как угодно, но, пожалуйста, оставьте Генри в покое. Он не имеет никакого отношения к вашим глупым обидам.

– Да ничего мы с твоим Генри не делали! – рявкает Джеймисон.

– Ясно. – Я мысленно пинаю себя за глупость. – Простите, что пыталась завести разговор с кучкой мартышек.

– Не мартышек, а остроумных шутников, – поправляет Виктория, кривя в усмешке ярко-красные губы.

– Ну конечно. Спасибо.

– Надо заглянуть в этот дом, – беззаботно говорит Виктория, поднимаясь по ступенькам. – Я-то знаю, что мне не страшно.

Диего послушно следует за ней, а Джеймисон, не желая отставать, щелчком отправляет окурок на землю.

– Отличная мысль.

Огонек сигареты мерцает в траве – достаточно небольшого порыва ветра, и все вокруг загорится. Затоптав его, Джеймисон следует за Викторией. Потом оборачивается и спрашивает, с ухмылкой глядя на меня:

– Ты идешь, Стаффорд?

– Не обращай на них внимания, – шепчет Калеб мне на ухо, отчего по моему телу пробегает дрожь. – Ты не обязана это делать. Можем пойти вместе поискать Генри. – Он смотрит мне прямо в глаза, буравя черепную коробку, а может, проникая в самую душу. Какая-то часть меня хочет поверить в его искренность.

Но я, естественно, не верю. Вместо этого я, задрав нос, поднимаюсь вслед за «шутниками» по лестнице, ведущей в жуткий дом.

Внутри царит густая, всепоглощающая тишина. Сначала мне кажется, что они уже прячутся от меня. Но Калеб, переступив порог, освещает фонариком их неподвижные фигуры.

– Ну, так что ты видела? – свистящим шепотом спрашивает Джеймисон.

– Я… я н-ничего не видела,– запинаясь, отвечаю я.

– Конечно, она ничего не видела, – фыркает Виктория, – поэтому мы и…

– Ни фига себе! – неожиданно восклицает Диего, пятясь назад. – Что, блин, это было? – Он указывает прямо пред собой, на тени, сгустившиеся в дальнем углу гостиной.

Меня так и подмывает закатить глаза, но я продолжаю смотреть на ту темную кляксу, пока она медленно растворяется в темноте, словно ее и не было.

А потом приходит в движение.

Быстрая, как взмах крыльев, гибкая и лишенная лица – так не похожая на массивное тело Джеймисона, завернутое в мантию. Фигура медленно отделяется от теней и вплывает в световое пятно, образованное несколькими лучами фонарей.

Мое сердце пускается галопом. Я потихоньку отступаю, упираясь прямо в грудь Калеба. Вздрогнув, отстраняюсь от него. Мой взгляд снова устремляется вперед, к движущейся тени. Тени, которая неумолимо приближается к нам.

– Надо убираться отсюда к чертям, – говорит Джеймисон, и, судя по голосу, в кои-то веки ему действительно страшно. Развернувшись на пятках, он пулей вылетает за дверь. Мы устремляемся вслед за ним, сбегаем по ступенькам и ныряем в туман.

Оказавшись на дорожке, я останавливаюсь; фигура, теперь вытекающая из дверного проема, так и притягивает мой взгляд.

– Идем, – машет мне Калеб.

Я не двигаюсь с места. Отчасти потому, что не хочу вестись на их очередной розыгрыш, а отчасти потому, что никак не могу отвести взгляд от фигуры в капюшоне. От темного, размытого пятна, окутанного туманом.

– Иден! – снова зовет меня Калеб, хватая за локоть и таща за собой.

– Я знаю, вы кого-то подговорили это сделать, – говорю я, продолжая наблюдать за тем, как мантия фигуры развевается и собирается складками на ветру.

– Никого мы не подговаривали.

Он снова тянет меня за руку, и я буквально разрываюсь, не в силах решить, что мне делать, – такое ощущение, что мои внутренности трещат по швам.

В конечном итоге я позволяю ему себя утащить. Мы вдвоем бежим вслед за остальными, направляясь к воде.

Когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на призрачную фигуру, ее уже нет.

Ладонь Калеба по-прежнему лежит на моей руке, но моя кожа, мои нервы – все онемело от ужаса. Я почти не чувствую, как его ладонь скользит ниже, обхватывая мое запястье, когда он ведет меня по разбитой брусчатке.

– Какого черта там произошло? – с трудом переводя дух, спрашиваю я, когда мы оказываемся у каменной стены.

– Понятия не имею, – отвечает Калеб. – Это было совсем как… Ну, это было похоже на…

– Нет, не было, – перебиваю я. Потому что это не могло быть привидение. Их не существует. – А где остальные? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Не знаю. – Калеб обводит взглядом длинную полосу земли, протянувшуюся вдоль ограждения. – Может, Генри ищут.

Он протягивает руку, чтобы снять сумку с моего плеча, но я отшатываюсь от него.

– Хорошая попытка, но благодаря тебе и твоим друзьям я его так и не нашла.

Я решительно иду вперед, но успеваю сделать лишь три шага, когда в ночи раздается чей-то пронзительный крик.

Леденящий душу страх распирает мне грудь, шевеля волосы на голове. И что-то внутри подсказывает мне, что это не розыгрыш. Этот крик был так же реален, как щебенка под ногами и кровь, пульсирующая в венах. Калеб бросается вперед, а я пытаюсь не отставать.

Раздаются новые крики, наполовину заглушаемые ветром. Они доносятся не из ближнего домика – их источник находится дальше по ходу нашего движения.

Где-то рядом с особняком семьи Блэкмор.

Шлепая ступнями по брусчатке, я почти не чувствую боли в груди: ее заглушает прилив адреналина. Мы пробегаем мимо полуразрушенного сарая, металлическая дверь которого качается туда-сюда, зловеще скрипя. Когда мы подбегаем к скоплению школьников, у меня в ушах оглушительно звенит, а мозг готов взорваться.

В ночи раздаются чьи-то громкие рыдания. Звук доносится из центра сгрудившейся на краю утеса кучки людей. Там собрались абсолютно все. Они стоят слишком тихо. Слишком неподвижно.

Я пытаюсь растолкать их, чтобы посмотреть, что случилось, но Калеб, отделившись от группы старшеклассников, оттаскивает меня в сторону.

– Не надо.

Этих слов достаточно, чтобы мое бешено стучащее сердце остановилось и рухнуло прямо в шершавый песок.

Я решительно отмахиваюсь от него: я должна это увидеть. Протискиваюсь мимо кучки зевак, которые таращатся на воду, открыв рот. На самом гребне утеса стоят Диего и Эми Парк: девушка дрожит, уткнувшись лицом ему в грудь. Рядом с нами возвышается особняк семьи Блэкмор, и с этого места видно, как волны набегают на острые камни.

Внизу все черно, видно лишь, как бурлящее море ритмично вздымается, облизывая булыжники. Потом на берег падает отблеск лунного света, освещая какой-то темный силуэт, распростершийся на камнях в неестественной позе. Волны орошают его брызгами, сминают и покачивают, как неодушевленный объект. У меня скручивает живот.

– Я его видела, – всхлипывая, говорит Эми. – Он просто стоял там, на крыше, и я его окликнула. Я отвернулась, чтобы взять телефон и позвать кого-нибудь на помощь. Но когда я снова посмотрела наверх, его там уже не было. – Она снова всхлипывает, и к моему горлу подкатывает тошнота.

На краю утеса, среди пучков травы, лежит видеокамера.

А внизу, на камнях, тело Генри де Росси вновь захлестывает темной массой воды.

11 октября

Дорогой дневник,

Я должна кое в чем признаться. Прошлым летом я проникла на территорию «Фэйрпорт Виллидж».

Я сделала это не на спор, ничего такого. Скорее, мной овладело какое-то непреодолимое желание. С тех пор, как я начала изучать информацию об убийствах и о проклятии, я знала, что мне нужно это сделать. Когда что-то чешется, надо почесать, иначе свихнешься.

Это было поздно ночью, и я клянусь, меня никто не видел. Я не рассказывала об этом ни одной живой душе.

И все же каким-то образом ей стало об этом известно. Она все знает и, как обещала, в живых меня не оставит.

Теперь я ищу способ разрушить проклятие. Если у меня ничего не получится, не знаю, сколько еще я проживу.

Когда я вхожу в кампус в первый день учебы в выпускном классе, у меня такое чувство, что я пришла в магазин, торгующий экзотическими рептилиями. Со всех сторон до меня доносится шипение. Мои одноклассники в открытую пялятся на меня, а пара учеников помладше показывают на меня пальцем. Видимо, до всех уже дошли слухи о том, кто находился рядом с местом гибели Генри, когда было обнаружено его тело. Моя лучшая и единственная подруга, Мэй Кимура, берет меня под руку и говорит:

– Не обращай на них внимания.

Полиция опросила всех выпускников, присутствовавших на той тусовке, а так как я в ту ночь работала вместе с Генри, то была самым важным свидетелем. Я все ждала, когда же полицейские спросят меня о фигуре в капюшоне, но этого так и не случилось. Может, остальные тоже умолчали о том, что мы видели той ночью. Потому что это прозвучало бы как бред сумасшедшего.

Когда мне, наконец, разрешили пойти домой, мама даже не ругалась – в основном потому, что я пребывала в состоянии шока. Нельзя сказать, что мы с Генри были близки, но все же он заступился за меня в пятницу вечером. В течение нескольких наполненных ужасом часов я чувствовала, что ему реально небезразлично, что со мной будет. Казалось, мы действительно можем подружиться. А потом его не стало, и теперь я уже никогда этого не узнаю.

Вчера вечером все ученики «Фэйрпорт Хай» получили по электронной почте письмо от директора Хименеса, предписывающее им перед началом уроков идти прямиком в спортзал, где состоится собрание, посвященное трагедии, которая произошла в пятницу ночью. Я подумывала, не остаться ли мне дома – черт, я даже надеялась, что в том письме будет уведомление о моем отстранении от занятий. Но, судя по всему, в администрации решили, что смерть ученика – уже достаточное наказание, и закрыли на все глаза. В конце концов, я должна прийти на это собрание ради Генри.

Когда раздается звонок, мы с Мэй протискиваемся через толпу, чтобы найти место подальше на трибунах, предназначенное для старшеклассников. Несколько девчонок у нас за спиной шмыгают носами, и я замечаю, как кое-кто из детей утирает слезы, пока остальные рассаживаются по местам. Генри, может, и не был «большим человеком в кампусе», но он нравился и ученикам, и учителям. Он был тем парнем, который отвечает за работу всего аудио – и видеооборудования, и это объясняет, почему огромный экран внизу не транслирует ничего, кроме сообщения об ошибке, и почему директора Хименеса не слышно, когда он говорит в микрофон.

В зал влетает мистер Сандерсон, руководитель клуба аудио – и видеолюбителей. Он поправляет несколько проводов, проверяет микрофон и, высморкавшись в салфетку, включает его.

– Добро пожаловать, ребята, – произносит директор на такой частоте, что всем приходится зажать уши ладонями. Мистер Сандерсон спешно поворачивает какую-то ручку, и директор угрюмо продолжает: – Невероятно печальные и трагические обстоятельства собрали нас вместе в этой комнате в первый день нового учебного года. Я уверен, вы все уже знаете, что наш будущий выпускник и президент клуба аудио – и видеолюбителей Генри де Росси скончался в пятницу ночью.

В толпе начинают перешептываться, а директор Хименес кивает, продолжая:

– Многие из вас его любили, и от имени сотрудников и администрации я хочу заверить вас, что «Фэйрпорт Хай» – безопасное место. У нас есть психологи, с которыми вы можете побеседовать в любой момент. Даже если вы не знали Генри лично, возможно, вам приходится молча преодолевать те же трудности, которые, должно быть, испытывал Генри. Самоубийство – это такая тема, которая…

– Самоубийство? – не выдерживаю я, и все, кто сидит ниже на трибунах, сворачивают шеи в мою сторону. Мэй бросает на меня строгий взгляд, и я бормочу извинения, стараясь вжаться в кресло и стать человеком-невидимкой.

Директор, который, очевидно, слышал мой импульсивный возглас, пристально смотрит на меня снизу вверх.

– Я знаю, что некоторые из вас присутствовали на месте трагедии и смогли рассказать полиции о событиях той ночи. Управление полиции Фэйрпорта постановило, что в дальнейшем дознании нет необходимости. – Он прочищает горло. – Я знаю, что слово «самоубийство» может вызвать отторжение. Но никто не проходит сейчас через такие испытания, как семья Генри, и я прошу вас лишь об одном – уважать их личное пространство и позволить им оплакать своего родного человека, такого яркого и талантливого. А теперь я приглашаю на сцену миссис Франклин.

Когда школьный психолог подходит к микрофону, я поворачиваюсь к Мэй и шепотом говорю:

– Это все какая-то хрень.

Мэй шикает на меня, но взглядом дает понять, что даст мне высказаться, когда все закончится.

Мы слушаем, как миссис Франклин сыплет какими-то статистическими данными, повторяя примерно то же, что уже сказал директор. Потом нас отпускают на первый урок, словно это обычный учебный день.

Едва мы вылетаем из спортзала, я хватаю Мэй за руку и пулей несусь в раздевалку.

– Генри в ту ночь явно не собирался совершать самоубийство, – шепотом говорю я. – Он пошел туда, чтобы снять документалку.

– Но ты правда думаешь, что его убили? – скептически спрашивает Мэй.

– Ну… нет, – признаю я, вспомнив Эми Парк, которая утверждала, что видела Генри на крыше в полном одиночестве. Если бы кто-то действительно его столкнул, неужели она бы этого не заметила? – Но, возможно, это был несчастный случай. Генри был конкретно не в себе перед тем, как… Он сказал, что видел кого-то.

– Кого? – вытаращив глаза, спрашивает Мэй.

– Он, э-э-э… – Я зажмуриваю один глаз. Если я скажу, что Генри якобы видел призрак миссис Блэкмор, будет ли это означать, что я плохо отзываюсь о покойном? Хотя, если начистоту, я и сама той ночью что-то видела. И это «что-то» заставило Калеба и остальных улепетывать с такой скоростью, словно от этого зависела их жизнь. – Он сказал, что там, среди развалин, видел миссис Блэкмор.

Мэй выгибает бровь.

– Я знаю, это… ты бы поняла, о чем я, если бы была там в пятницу, – говорю я, мгновенно пожалев о сказанном.

– Ты сказала, что понимаешь меня.

– Я знаю. Прости. – Мы спорили об этом всю прошлую неделю, и я обещала больше не поднимать эту тему. – Просто забудь. Само собой, ты была права, когда решила не ходить. – Я робко улыбаюсь и пихаю ее плечом, и мы вдвоем идем на первый урок.

Но, даже улыбаясь, я не могу перестать думать о той фигуре в черном. Я собственными глазами видела ее той ночью. По словам Генри, она знает, «что там похоронено». Черт, что он хотел этим сказать?

______

Приходит время ланча, и я жду Мэй возле шкафчиков, чтобы наконец выйти за территорию кампуса, о чем мы мечтали еще с девятого класса. Только что-то ее пока не видать. Я по глупости забыла сделать себе копию ее расписания, и мне приходится стоять там как полной неудачнице.

В этот момент в коридоре появляется Калеб. Он ловит мой взгляд и направляется в мою сторону. Мое сердце приходит в странный трепет. Я хочу разорвать зрительный контакт и сделать вид, что страшно занята, но под его пристальным взглядом впадаю в какой-то транс и не могу пошевелиться. Он идет ко мне, чтобы поговорить о той ночи? Я заправляю за ухо непослушную прядь и заставляю себя перевести взгляд на свою обувь. Когда я снова поднимаю глаза, Калеб идет уже не ко мне.

Он направляется к Виктории, которая стоит, прислонившись к шкафчику, в нескольких ярдах от меня. На ней короткое белое платье и туфли на каблуках, как будто она собралась на поздний воскресный завтрак. Похоже, она вполне оправилась после тяжких пятничных испытаний: волосы уложены волнами, на лице – свежий макияж.

Я даже не успеваю испытать чувство досады до того, как Виктория поворачивается в мою сторону и замечает, что я стою одна и как идиотка пялюсь на нее. Мое лицо вспыхивает. Черт тебя дери, Мэй, почему я должна стоять здесь в полном одиночестве?

Но Виктория не ухмыляется самодовольно и даже не смотрит как на врага – взгляд у нее, скорее, доверительный, как у человека, с которым у вас на двоих один секрет, но вы не можете о нем поговорить. На ее всегда таком спокойном лице появилось какое-то новое выражение. Беспокойство? Страх? Она поворачивается к дверям, ведущим на улицу, – длинные волосы струятся по спине, когда она семенит рядом с Калебом, оставив меня теряться в догадках.

Я достаю телефон и пишу Мэй:

Ты где?

Получив в кафетерии свой подсохший буррито, я, наконец, вижу, как она выходит из естественно-научного крыла.

– Как мило, что ты наконец-то явилась, – говорю я, когда она подходит ко мне. – Что случилось с нашей давней мечтой – сходить в «Бургеры у Бенни» вместо того, чтобы питаться в этой тюрьме?

– Как будто «У Бенни» еда лучше, – говорит Мэй, засовывая какой-то флаер в свою папку. – Прости. Мистер Ломбарди хотел обсудить со мной руководство клубом робототехники в этом году.

– Ой, Мэй, только не это. Конечно, дай бог здоровья этим маленьким любителям робототехники, но тебе нельзя быть их предводителем. Если они взбунтуются, ты однажды проснешься с искусственным глазом и бластером вместо руки.

– Иден, я сильно сомневаюсь, что ты представляешь себе, чем мы занимаемся в клубе робототехники. Пойду возьму себе пакетик чипсов или еще что-нибудь, пока звонок не прозвенел.

– Это был худший ланч в первый день учебы в выпускном классе за всю мою жизнь.

– Я тебе завтра компенсирую, – говорит она, закидывая папку в свой шкафчик, и снова бросает меня одну.

Я вынимаю телефон, чтобы убить время за игрой, и тут кто-то трогает меня за плечо. Обернувшись, я вижу Диего, взлохмаченного и с темными кругами вокруг глаз.

– Господи, Диего, ты выглядишь… с тобой все в порядке?

Наверное, меня не должно это волновать: он бы точно не переживал, если бы мне было плохо. Но у него такой вид, словно он несколько дней не спал.

Он качает головой и бросает взгляд на Наоми Лэмб, которая обедает в полном одиночестве, устроившись на керамическом цветочном вазоне. Потом смотрит на парня, пьющего из питьевого фонтанчика.

– Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Я улыбаюсь и киваю:

– Разве тебе не нужно было поговорить со мной наедине в тот день, когда ты со своей шайкой запер меня в кладовке уборщицы?

– Это другое, – говорит он, продолжая приглядываться ко всем, кто подходит к нам на расстояние в десять ярдов.

– Слушай, я не доверяю тебе не потому, что весь обеденный перерыв не слышала голоса Джеймисона, хотя обычно его трудно не услышать. – Я кривлю губы. – Ладно, причина именно в этом. Где ты его прячешь?

– Я не пытаюсь тебя разыграть, Стаффорд. Я… слушай, меня поймет только тот, кто видел ее в ту ночь.

– Кого видел? – спрашиваю я, кося под дурочку и одновременно пытаясь стереть упрямо стоящие перед глазами образы.

Темные глаза Диего заглядывают мне прямо в душу.

– Ту сущность, которую мы видели в «Виллидж». Я знаю, ты тоже ее видела! Это она! Миссис Блэкмор… или кто она там теперь.

Я должна сохранять спокойствие и такт:

– В ту ночь все были на взводе. Я почти не помню, что там происходило до того, как… – Мне не нужно говорить, что именно произошло после, потому что все сегодня только об этом и говорят. – Да и какое это имеет значение?

– А такое, что она меня преследует, – стиснув зубы, говорит он. Бросив мимолетный взгляд на шкафчики, он снова устремляет его вглубь коридора.

Я закатываю глаза, пытаясь решить, ответить ему или просто уйти, но тут он добавляет:

– Он знал. Генри был обречен и знал это. – Лицо Диего становится белее мела. – А сейчас мне кажется, что я тоже обречен.

– Ты о чем?

– О проклятии. Он был проклят, а теперь я. Он меня как будто заразил этим.

– Диего, я сомневаюсь, что проклятия распространяются как ОРВИ. Разве что… скажи, ты не пил пиво или воду из одной тары с Генри?

Я жду, что он сейчас улыбнется, но он продолжает таращиться вглубь коридора.

– Наверное, все дело в записке. Думаю, она ее ищет.

– Какой записке? – спрашиваю я.

– Она стояла возле моей кровати, когда я проснулся среди ночи.

По моему телу пробегает холодок.

– Я правда думаю, что тебе стоит взять больничный на денек. Послушай, что ты несешь, – по-моему, ты немного…

– Она охотится за мной, – уверяет он, наклоняясь ко мне так близко, что мне хочется сделать шаг назад. – Она знает, что там похоронено.

При этих словах – тех же, что использовал Генри, – я дергаюсь, как будто мне дали пощечину.

– Ты должна мне верить, – продолжает он. – Если мы ничего не сделаем…

– Мы?

– Те из нас, кто был там, кто видел ее в ту ночь. Мы должны выяснить, чего она хочет.

– Что-то вы меня в свое «мы» не включали все эти годы, Родригез. Если только не планировали использовать меня как мишень.

– Я бы не стал шутить об этом, – говорит он и трет распухший, красный глаз. – Пожалуйста, Иден. – Его глаза наполняются слезами, как будто он реально вот-вот заплачет. – Встретишься с нами после школы, в «Горячей кружке»?

«Горячая кружка» – кофейня, где работает Генри. Работал. Там мы с Мэй выводили его из себя, всякий раз заказывая кофе под разными именами со странным написанием.

– После школы у меня волейбол. – Меня накрывает волной облегчения: у меня есть отговорка. Через несколько недель у нас первое предсезонное соревнование, а значит, тренер ни за что не позволит мне пропустить тренировку ради какой-то встречи клуба привидений.

– Ладно, тогда встретимся завтра утром. – Он кивает, словно это уже решенный вопрос. – В семь утра. Я скажу остальным.

Не проронив больше ни слова, он спешно удаляется от меня по коридору – на голове капюшон, плечи ссутулены. Я пытаюсь окликнуть его, но он исчезает в толпе школьников, выходящих из кафетерия.

Во вторник утром я просыпаюсь нереально рано, чтобы встретиться с Диего и остальными. Конечно, мне не терпится узнать, что же они хотят рассказать о той ночи, проведенной в развалинах, но живот у меня скручивает от волнения.

Естественно, когда я захожу в «Горячую кружку», единственный член клуба привидений, который уже там, это Калеб. Он сидит за большим столом в дальнем углу, и я делаю вид, что не замечаю его.

Я подхожу к стойке, за которой стоит хозяйка заведения Мириам, женщина слегка за тридцать в очках с фиолетовой оправой. Помахав мне, она продолжает обучать молоденькую девушку, которая спрашивает, чего бы я хотела. Видеть за стойкой, где должен стоять Генри, новую девушку – все равно что получить кирпичом по голове. Почувствовав внезапное головокружение, я раздумываю, не свалить ли вообще с этой встречи.

Но потом снова думаю о Генри и беру себя в руки. Его больше нет, и это полная бессмыслица. Я заказываю свой обычный латте под вымышленным именем с особо заковыристым написанием; если новая девочка не справится с ним, она не годится для этой работы.

Когда на двери звенит колокольчик, в кофейню входит Виктория на трехдюймовых платформах. Они стучат по плитке, когда она подходит к стойке и заказывает латте без сахара на соевом молоке, с ноткой корицы.

Я делаю шаг вглубь заведения, только чтобы не встречаться с ней, и тут же вспоминаю, что там меня поджидает другой дьявол. Тот, что лениво потягивает кофе, подперев рукой подбородок. Один глаз закрыт волосами, он выглядит так, словно у него нет никаких забот в целом мире, хотя его лучший друг, судя по всему, опасается за свою жизнь.

– Шерли через е,– громко произносит девушка за стойкой, избавляя меня от необходимости делать этот невозможный выбор.

Я беру свой напиток, разворачиваюсь и вижу Калеба, который смотрит на меня со своего места, изогнув бровь.

– Какие-то проблемы? – спрашиваю я, плюхаясь на стул в самом дальнем от него конце стола и копируя его вальяжную позу.

– По-моему, ты взяла чужой напиток.

– Определенно нет. – Я вызывающе делаю глоток латте, обжигая себе весь рот, и глаза мои тут же наполняются слезами. Я моргаю, прогоняя их, и вижу, как он смотрит на меня с чем-то вроде радостного изумления. – Важно сохранять анонимность, – говорю я, снимая крышку с этого сосуда с кофеиновой лавой. Я дую на нее, возвращаю крышку на место, и тут у меня заканчиваются причины не смотреть Калебу в лицо.

– Ладно. – Он делает небольшой глоток своего напитка, ни капли не морщась. Похоже, рот у этого парня сделан из стали.

– Ага, ладно, – говорю я, чтобы казалось, будто последнее слово осталось за мной, а не он потерял интерес к разговору.

Я слышу за спиной цоканье, и Виктория проскальзывает на диванчик Калеба, пододвигаясь ближе, пока их руки не начинают соприкасаться.

– Привет, – ласково говорит она ему, а потом поворачивается ко мне, скривив блестящие алые губки: – А ты здесь зачем?

– Я тоже рада тебя видеть, Виктория. Меня пригласил ваш друг, страдающий бессонницей.

– Легок на помине, – отмечает Калеб, дернув подбородком в сторону входной двери, где как раз зазвенел колокольчик.

Входит Диего. Даже не останавливаясь у стойки, чтобы сделать заказ, он ковыляет в нашу сторону. Выглядит он хуже, чем вчера: глаза воспалены, одежда измята.

– Ты пришла, – с благоговением говорит он мне и втискивается на диванчик рядом с Викторией, так что теперь они втроем сидят ко мне лицом.

– Да, я здесь. Мы все здесь. Теперь расскажи мне, почему ты произнес ровно те же слова, которые сказал мне Генри перед смертью, и, может, мы успеем прийти в школу до второго звонка.

– Минутку, – говорит Диего. – Джеймисону пришлось припарковаться дальше по улице, но он сейчас придет.

– Чудесно. – Если кофеин не пробудит меня к жизни, то с этим легко справится громоподобный голос Джеймисона. Больше никто ничего не говорит, и я начинаю теребить застежку на своем худи. В последний раз я сидела за столом с этой компашкой во втором классе, и я сомневаюсь, что они до сих пор спорят, что вкуснее – карандаши или канцелярский клей.

Через мгновение Диего указывает на вход в кофейню. Мне необязательно туда смотреть, чтобы знать, что Джеймисон остановился у стойки – пофлиртовать с новенькой бариста.

– Вообще-то я не пью кофе, – гремит его голос на все помещение. – С утра только протеиновый коктейль, чтобы улучшить свои показатели на поле.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, вспоминая здоровую привычку Джеймисона – курение.

– Как бы меня ни восхищали пищевые привычки Джеймисона и его… интересная манера общения, – говорю я остальным, – не могли бы мы уже начать эту встречу?

– Я схожу за ним, – предлагает Калеб, слезая с диванчика и обходя стол.

Когда они возвращаются, Калеб садится на свободный стул рядом со мной и жестом предлагает Джеймисону занять место на диванчике рядом с Викторией. Она окидывает Калеба взглядом, прищуриваясь и стреляя глазами в мою сторону.

Джеймисон повторяет вслед за ней:

– А она что здесь делает?

– Я попросил ее прийти, – говорит Диего.

– Не спускайте глаз со своих бумажников, парни, – со смехом говорит Джеймисон. – Наследственность у нее так себе.

Я начинаю вставать, но Калеб мягко кладет ладонь мне на запястье. Я обессиленно опускаюсь обратно.

– Итак, – говорит Калеб, ставя локти на стол и сцепляя пальцы. – Диего позвал нас сюда по какой-то причине. Давайте его выслушаем.

Диего устремляет взгляд куда-то между мной и Калебом.

– Думаю, надо сказать копам, что мы видели той ночью.

– Что мы видели? – фыркает Джеймисон. – Ничего мы не видели. Кроме мертвого тела в воде.

– Я не имею в виду тело, – говорит Диего. – Я говорю о женщине в черном.

Джеймисон отшатывается от него, его взгляд мечется по помещению.

– Мне казалось, мы договорились, что просто слишком много выпили. – Договорились? Почему у меня такое чувство, что он пытается убедить себя и всех остальных? Может, такой большой и крутой парень, как Джеймисон, не вынесет, если кто-то подумает, что он боится призраков.

– Ну, Иден ничего не пила, – возражает Диего. – Но тоже видела эту женщину. Правда, Иден?

И правда, я ничего не пила в ту ночь. Но я все равно не готова ни в чем признаться перед этой компанией.

– Не знаю точно, что я видела. Я была вся на нервах, ведь Генри пропал, и все такое.

– Да брось! – восклицает Диего, вскидывая руки, потом поворачивается к остальным: – Вы ведь тоже ее видели, правда? Калеб? Виктория?

Они лишь по очереди отводят глаза.

– Вчера вечером она снова приходила. Преследовала меня, пока я шел с тренировки по футболу. Моя жизнь в опасности. А вы ведь, вроде как, мои друзья. – Его голос срывается, и меня так и подмывает встать и выйти за дверь.

До Диего, похоже, дошло, что эти люди – никудышные друзья. Так ему и надо. Только я от этого не испытываю никакого удовлетворения. Мне просто больно.

– Почему ты думаешь, что твоя жизнь в опасности? – спрашивает Калеб, и, судя по голосу, он обеспокоен.

– Из-за записки. Записки Генри, которую он мне передал.

– Можно на нее взглянуть?

Диего яростно трясет головой:

– Нет! Нет, нет, нет. Я не могу вам ее дать. У меня ее нет, а если бы и была, я бы ее вам не дал.

– Но почему, Диего? – спрашивает Виктория с плохо скрываемым раздражением. Протянув руку, она накрывает ладонью его ладонь, и это было бы почти милым жестом, если бы я не знала, что она – воплощение зла.

– Потому что именно из-за этой записки я стану следующим. Как вы не понимаете? Так он передал мне проклятие. Если я покажу ее вам, вы все будете обречены.

– Я не… – говорит Калеб.

– Если бы Генри не нашел эту записку… если бы он ничего из этого не сделал, мы бы все были в шоколаде. Надо было слушать, что говорят. Все это время проклятие существовало на самом деле. Нам нельзя было туда ходить.

– Ладно, допустим, все это правда, – говорю я, – но ты реально хочешь все это вывалить на полицейских? Что тебя преследует призрак и всему виной проклятие Фэйрпорт?

– А что мне остается? – восклицает он, привлекая внимание других клиентов. – Генри был убит из-за этого проклятия. Это не было самоубийством, однозначно. А теперь миссис Блэкмор охотится на меня.

– Окей, – говорит Калеб, расправляя плечи. – Вик, можешь принести ему что-нибудь попить? Только без кофеина, пожалуйста.

Когда Виктория соскальзывает с диванчика, Калеб поворачивается к Диего:

– Ты сфоткал ее? У нас есть, что показать копам? – Он переводит взгляд на меня. – Сталкинг – это ведь преступление? Они должны что-то сделать, если мы покажем им доказательство.

Я киваю:

– Да, но, по-моему, там должна быть угроза физического насилия. Хотя я могу ошибаться. Ее фотка в твоей комнате могла бы помочь.

– У меня нет фото, – говорит Диего. – К тому времени, как мои вопли разбудили родителей, эта женщина уже исчезла. – Его губы сжимаются в тонкую линию. – А вчера вечером я как-то не стал задерживаться, чтобы сделать фото. Мне хотелось только попасть домой.

– Этого недостаточно, – вздыхаю я сквозь зубы.

– Недостаточно, если мы все не придем и не расскажем, что видели в тех развалинах, – говорит Калеб, поднимая бровь.

Я внимательно смотрю на него, не понимая, какую игру он затеял.

На лице Диего отражается что-то вроде облегчения или благодарности.

И тут Джеймисон ударяет кулаком по столу, едва не проливая мой напиток.

– Ни черта мы не видели в тех развалинах! – рявкает он.

Взгляд ореховых глаз Калеба встречается с моим, и я вижу в нем тот же вопрос, который секунду назад мысленно задавала ему.

– Может, я и видела что-то, – говорю я, лишь бы взбесить Джеймисона еще сильнее.

– Как будто слово человека с фамилией Стаффорд что-то значит в этих местах.

Пока я не решила выплеснуть свой кофе ему в лицо, Калеб говорит:

– Если мы вчетвером пойдем в полицию, им придется нас выслушать. Может, они для начала присмотрятся к гибели Генри.

Если я в чем и уверена, так это в том, что Генри не совершал самоубийства. Но все же… представить, что его убил призрак, это уже как-то слишком. Проклятия не существует, и миссис Блэкмор не разгуливает по округе, убивая подростков одного за другим.

Но как бы я ни пыталась отодвинуть эту мысль, перед моим внутренним взором встает темная фигура. Взмах черной материи. Неслышные шаги, которые подбираются к нам в мгновение ока.

Виктория возвращается и ставит чашку перед Диего.

– Что я пропустила?

Джеймисон скрещивает руки на груди, разваливаясь на диванчике.

– Эти идиоты заявляют, что в пятницу на развалинах видели старую миссис Блэкмор.

– Мы утверждаем, что видели кого-то,– поправляет его Калеб. – И этот кто-то преследовал нас в тех развалинах.

– Ну, в этом ты прав, – опустив глаза, осторожно говорит Виктория, усаживаясь на свое место.

Диего радостно улыбается ей.

– Так ты пойдешь со мной в полицию?

Она еще мгновение кусает губы, потом наклоняется и обнимает его одной рукой.

– Конечно.

Я потягиваю кофе, пытаясь понять, почему Виктория внезапно передумала. Может, потому что Калеб теперь в деле?

– Фоток у меня, может, и нет, – Диего осторожно подбирает слова, – но у меня есть кое-что, что можно показать полиции.

– Звучит жутковато, – говорю я.

– Я пытаюсь спасти ваши жизни, – напряженным голосом говорит Диего. Глаза у него покраснели и слезятся, как будто он совсем не спал. Черт возьми, я так часто его презирала за последние десять лет, но сейчас мне его реально жаль.

– Значит, пойдем в полицию после школы? – спрашивает Калеб. – Я за рулем.

Зашибись – ехать в одном фургоне с этими.

– У меня волейбол после школы, – бормочу я, с сожалением пожимая плечами.

– Значит, поедем в обед, – говорит Виктория.

– Вам двоим нельзя выходить из кампуса в обеденный перерыв. – Я указываю пальцем на нее, потом на Диего.

– Что? Ты правда никогда не сбегала с кампуса на обед? – запрокинув голову и хитро улыбаясь, говорит Виктория. – Это так… мило.

– Ну ладно, – резко перебивает ее Калеб, стирая с лица ухмылку, – едем в обед на моем фургоне.

Как бы мне ни хотелось увильнуть от этой поездки, мне все же хочется узнать, что произошло с Генри. Он отправился снимать документальный фильм о проклятии Фэйрпорта, и это унесло его жизнь. Я не верю в проклятия, но неужели это было просто совпадением?

Джеймисон продолжает молча дуться, скрестив руки на груди, и я нахожу единственное утешение в том, что он с нами не поедет.

Подхватив рюкзак, я уже намереваюсь свалить из этого заведения, и тут Калеб спрашивает:

– Тебя подвезти, Иден?

Я замираю, мой мозг отказывается его понимать, а язык отказывается воспроизводить слова. Он смотрит на меня, и я могу думать лишь о том, что произошло в девятом классе. О том вечере, когда я поверила, что он не только забыл о давней вражде с моей семьей, но и на самом деле хочет снова стать моим другом. А может, и не просто другом.

Я вспоминаю, чем все для меня обернулось, – как я ревела в подушку и не могла дышать от ужасной боли в груди.

– Я справлюсь.

–Что ты собираешься рассказать полиции? – спрашивает Мэй, вытаращив на меня свои карие глаза, пока мы на перемене прохаживаемся возле школы. – С кем ты туда поедешь?

Я медленно выдыхаю сквозь зубы.

– Я тебе говорила, что смерть Генри не была самоубийством. Оказывается, не только я хочу в этом разобраться, но и мои… смертельные враги.

– Господи боже мой, – выдает Мэй чуть более восторженно, чем следует, с учетом моего затруднительного положения. – Можно я тоже поеду?

– Ты хочешь поехать с нами только потому, что запала на Диего. – Я определенно не раз видела, как она пялится на этого парня.

– Не начинай, – говорит она, краснея. – Он для меня слишком маленький. И, к тому же, твой смертельный враг – это мой смертельный враг. Мне следует поехать в качестве твоего телохранителя.

– Я ценю твое отношение, Мэй. Но ты не поедешь. Я рассказала тебе на случай, если не вернусь. Ты сможешь сообщить полиции, кто меня похитил и убил.

– Ты уверена, что хочешь в этом участвовать? – спрашивает она.

– Да ни в чем я не уверена. Со мной такое вообще впервые в жизни. Но Генри был моим работодателем и почти другом, и я должна это сделать ради него. Если заявления Диего об угрозе его жизни заставят копов начать расследование смерти Генри, я должна его поддержать.

– Значит, нам придется еще на день отложить нашу экскурсию в «Бургеры у Бенни», – с грустью говорит Мэй.

– Знаю. Это самое паршивое во всей этой ситуации, но представь, какими вкусными нам потом покажутся куриные байтсы, о которых мы так долго мечтали.

– Вангую, на вкус они будут не хуже первосортного картона. – Она кладет руку мне на плечо. – А знаешь, ты настоящий герой – садишься в машину к Калебу Дурхэму после того, как он тебя продинамил, только ради того, чтобы поступить по совести.

– Следую своим убеждениям, ага. – Я издаю театральный вздох. – Это будет полное опасностей путешествие. Хорошо, хоть Джеймисон не поедет.

______

– Я передумал, еду с вами! – Джеймисон несется к нам через парковку, лавируя между машинами и едва не снеся по дороге группу девятиклассников.

– Я ничего не слышу, – говорю я, захлопывая заднюю дверь со своей стороны. – Можешь трогаться. Мы же не хотим опоздать на шестой урок.

Облокотившись на руль, Калеб поворачивается ко мне и закатывает глаза.

– Остальные еще не подошли.

– Пока мы ждем, может, покатаешься по парковке? Пусть Джеймисон побегает за нами, пока не выдохнется.

Я замечаю на его лице тень улыбки.

– Знаешь, его показания помогут делу. Его отец большие дела в городе проворачивает.

Как и остальные бывшие друзья и бизнес-партнеры моего отца, Джим О'Салливан пользуется всеобщей любовью, потому что у него много денег.

– Или я, или он.

К сожалению, у меня в голове это прозвучало более угрожающе. Калеб хмурит брови. У него звякает телефон, и в этот момент Джеймисон, тяжело ступая, подходит к машине и открывает пассажирскую дверь.

– Где Диего и Ви? – спрашивает он.

Калеб поднимает руку с телефоном.

– Виктория только что написала. Она говорит, что Диего ушел с пятого урока и не вернулся.

– Что? – Джеймисон продолжает стоять у распахнутой двери фургона. – Ты ему писал?

– Ага, минуту назад. – Калеб отстегивает ремень безопасности. – Но он не ответил. Я посмотрю внутри.

Я открываю заднюю дверь и буквально вылетаю из машины. Ни за что на свете я не останусь в этом фургоне наедине с Джеймисоном.

– Я тебе помогу.

Джеймисон плюхается на пассажирское сиденье и достает откуда-то пачку чипсов.

– Я подожду вас здесь, – говорит он, с неприятным хлопком открывая пакет.

Я пробираюсь между машинами, поднимаюсь по лестнице и вслед за Калебом захожу в школу.

– По-прежнему ничего? – спрашиваю я, когда он снова проверяет телефон.

Он качает головой.

– Виктория пошла в администрацию, чтобы узнать, не отпросился ли он по болезни.

– И ничего нам не сказал? – После того, как организовал встречу сегодня утром, а потом придумал этот план… да ну, бред какой-то. – Может, посмотришь в туалете? – предлагаю я. – Я бы сама, но не могу… по определенным причинам.

– Ага, ладно, – кивает он. – Может, проверишь раздевалку парней?

Обернувшись, я вижу его ухмылку, и мои щеки воспламеняются.

– Посмотрю в столовой. Может, он проголодался. Сейчас ведь обед.

– Хорошо, встречаемся здесь. – Калеб идет по коридору, а я пробираюсь через скопления людей в сторону кафетерия. Прохожу по кругу, сканируя взглядом очередь и каждый столик. Никаких признаков Диего.

Вернувшись в коридор, я быстро иду к выходу из школы, чтобы подождать Калеба. Зная его, не удивлюсь, если он нашел Диего в туалете, и они вдвоем сели в фургон и уехали без меня. Если честно, я бы тогда выдохнула с облегчением.

Решаю подождать еще минутку, просто на всякий случай. Когда я достаю телефон, чтобы принять занятой вид, раздается грохот, заглушающий гул толпы в коридоре.

Головы всех, кто там находится, поворачиваются на звук.

– Кто-то стрелял? – спрашивает какой-то девятиклассник с искаженным от ужаса лицом.

– Нет, – отвечает другой парень. – Звук был такой, как будто что-то упало.

Повинуясь стадному чувству, мы движемся в сторону спортзала. Я пытаюсь протолкнуться сквозь толпу, но впереди образовался настоящий затор.

– Не открывается, – доносится до меня чей-то голос.

Я поднимаюсь на цыпочки и вижу двух парней, пытающихся открыть двери спортзала.

– Заперто, – говорит кто-то другой. – Кто-нибудь, приведите тренера или уборщицу.

– Пойду, проверю запасной выход, – говорит какая-то девушка.

– Как думаешь, что это вообще было? – спрашивает парнишка рядом со мной у своего друга.

– Может, большой Джейк пытался затолкать мяч в корзину, а она рухнула вместе со щитом, – предполагает один из баскетболистов, и в толпе раздаются нервные смешки.

– Пожалуйста, все посторонитесь, – доносится до меня звучный голос тренера Прескотта. Он протискивается через толпу с ключом в руках. Но когда он пытается рывком открыть двойные двери, они не поддаются. – Странно, – говорит он, упираясь сильнее, – похоже, что-то с другой стороны не дает им открыться.

Я без раздумий направляюсь к выходу из школы. Несколько человек опережают меня, очевидно, думая о том же.

– Иден! Что происходит? – спрашивает Калеб, стоя на ступенях.

– Точно не знаю, – отвечаю я. – Диего не нашелся?

– Не-а. И домой он не уходил. Виктория с ума сходит. Я сказал ей, чтобы сходила к нему домой: вдруг он ушел, никого не предупредив. – Вытянув шею, он смотрит мне за спину. – Куда все идут?

– Пойдем, – говорю я, следуя за все разрастающейся толпой учеников, обходящих школу по периметру, чтобы добраться до запасного выхода из спортзала.

Мы успеваем дойти до кадки с цветами, стоящей на краю бетонной площадки, когда до нас доносится чей-то вопль. От этого звука кровь стынет у меня в жилах.

Калеб смотрит на меня полными ужаса глазами. Девушка, которая первая предложила проверить запасной выход, стоит в дверном проеме, вцепившись в косяк мертвой хваткой.

Сначала мне в голову приходит мысль, что она ранена, но другие ученики протискиваются мимо нее и входят в зал. Я иду следом за Калебом, и сердце у меня стучит так сильно, словно вот-вот выпрыгнет из груди. На полу лежит лестница – она и произвела этот грохот.

Кто-то охает, и я перевожу взгляд на девушку, которая вошла в спортзал перед нами, – она смотрит наверх, запрокинув голову. Парень рядом с ней тоже завороженно разглядывает что-то у себя над головой. Проследив за их взглядом, я падаю на колени, давясь собственным криком.

Над упавшей лестницей на стропилах висит Диего Родригез с петлей на шее.

Приглушенно всхлипнув, Калеб устремляется к лестнице.

– Кто-нибудь, помогите мне!

Я бегу к нему, хотя мои ноги дрожат, когда поднимаюсь с колен. Правда, я сомневаюсь, что мы еще можем чем-то помочь Диего. Мы ставим лестницу вертикально, и Калеб лезет наверх. Я держу ее, чтобы не шаталась, усиленно рассматривая следы протекторов на деревянном полу.

Но мой взгляд помимо воли скользит наверх – туда, где кеды Диего, с истертыми и стоптанными подошвами, продолжают качаться взад-вперед.

Я беру телефон с тумбочки и снова таращусь на сообщение:

Привет, это Калеб. Можем встретиться?

Сейчас суббота, вторая половина дня. Ни у кого из учителей не хватило духу задать нам домашку на выходные, поэтому я лежу под одеялом в своей кровати, пытаясь отделаться от мамы с ее навязчивой заботой. Я понимаю, что она волнуется за меня: двое парней из моей школы умерли на этой неделе, и так получилось, что я видела оба тела.

В последние пару дней я много думала о Калебе. Я бы предпочла не думать о нем, но это происходило помимо моей воли. А сейчас он мне пишет, как будто мы снова стали друзьями. Как будто ничего не произошло в девятом классе.

Когда я удалила его номер со своего телефона три года назад, мне казалось, что все кончено. Он причинил мне такую боль, что я была бы счастлива никогда больше не видеть его глупое смазливое лицо. Я бы ни за что не поверила, что способна испытать к нему искреннее сочувствие. Но после того, что произошло во вторник, это перекошенное от паники, беспомощности и неимоверного страдания лицо то и дело возникает перед моим мысленным взором.

Я не видела ни его, ни остальных с того самого дня. В среду уроки отменили, и, хотя я была в школе в четверг и пятницу, друзья Диего, видимо, оставались дома. Может, и к лучшему, учитывая активно гуляющие по школе слухи. Еще бы – два «самоубийства» за одну неделю.

Разумеется, это полная и откровенная чушь. Диего не хотел умирать. Он делал все, что в его силах, чтобы остаться в живых. Переиграть смерть.

Но он все равно умер. И мы так и не знаем, почему. Оба парня говорили о чем-то, похороненном в руинах. Оба парня упоминали какую-то записку.

К сожалению, Диего оставил эту записку при себе, видимо, чтобы «спасти» нас.

Я по-прежнему не готова принять проклятие в качестве объяснения, а значит, должна найти рациональную причину. В отсутствие записки придется идти другим путем.

Я подумываю позвонить Мэй и попросить ее помочь мне разобраться с этим. Но при всей своей любви ко мне и готовности пойти ради меня на все, она просто не поймет. Она не присутствовала ни при одном из этих событий.

Я пишу Калебу в ответ:

Зачем?

Он отвечает через минуту:

То, что они говорят о Диего, неправда.

Медленно выдыхаю: я уже до тошноты устала прокручивать в голове свой собственный вопрос о смерти Диего и ее связи с гибелью Генри.

Через час в библиотеке Фэйрпорта. Не приводи друзей.

______

– Я просила тебя только об одном! – рявкаю я на Калеба, когда из его фургона вылезают Виктория и Джеймисон.

Долговязый, в футбольных трениках и черной футболке с логотипом «Фэйрпорт Хай», он пожимает плечами:

– Извини. Они уже были у меня, когда я получил твое сообщение.

– Мы планировали поминки Диего, – говорит Виктория, хотя никто ее не спрашивал. – Они будут в понедельник. – Глаза у нее опухли и покраснели, так что я спускаю ей это с рук.

– Проехали. – Прошмыгнув мимо них, я поднимаюсь по ступеням в библиотеку. Не задерживаясь у стойки выдачи и книжных полок, иду прямиком в компьютерный зал.

– Может, расскажешь нам, куда мы идем? – спрашивает Джеймисон, буквально дыша мне в затылок.

– Сейчас мы выясним, почему умер Диего, – говорю я. – И Генри тоже.

– И для этого нам нужен компьютер? – Он таращится на меня, раскрыв рот, когда я сажусь за один из них.

– Рада слышать, что ты знаешь, как эта штука называется, О'Салливан, – отвечаю я, вбивая номер своей библиотечной карточки. – А теперь сядь за компьютер где-нибудь там,– я указываю на дальний конец длинного компьютерного стола, – и начинай искать информацию об убийствах, совершенных в Фэйрпорте.

– Ты правда думаешь, они все связаны? – спрашивает Калеб. – Несмотря на то, что Диего умер не на тех развалинах?

– На развалинах, не на развалинах… Мне ясно одно: кто-то методично ликвидирует нас, одного за другим.

Виктория, нетипично для себя одетая в легинсы и джемпер, скрещивает руки на груди:

– Диего сказал, что нам ничего не грозит, пока проклятие нам не передалось.

– Ты реально хочешь сидеть на попе ровно и гадать, пронесет или нет?

– За мной никто не охотится, – говорит она.

– Ну ладно, – я поворачиваюсь лицом к компьютеру, – иди. Если тебе правда не хочется узнать, что произошло с твоим другом, иди домой.

Я начинаю вбивать в поиске «Николас Блэкмор», – и тут слышу вздох, а потом шаги. Виктория плюхается на стул в трех компьютерах от моего и спрашивает:

– А зачем мы пришли в библиотеку? У нас у всех есть компьютеры. И телефоны с интернетом.

Я не могу вот так просто признаться, что чувствую себя более комфортно рядом с ними, когда мы в общественном месте. Или что я бы с большей охотой нырнула в бассейн с акулами, чем пошла бы домой к кому-то из них или пригласила их к себе.

– Здесь мы можем получить доступ к микропленке, если потребуется.

– Первое убийство было двадцать пять лет назад, – говорит она, – а не двести.

– Это может быть древнее проклятие, – парирую я.

Она закатывает глаза.

– И что именно мне искать?

– Можешь поискать информацию об убийстве Фары Палмер, – говорю я. – Мы ищем связь между жертвами. Какие-то зацепки, которые могут привести нас к убийце. – Я поворачиваюсь к Джеймисону: – Нарой все, что можешь, на Эстер Лэмб.

Джеймисон закатывает глаза, а Калеб садится прямо рядом со мной.

– Похоже, мне остается…

– Проклятие, – говорю я, – визуальные контакты с миссис Блэкмор, легенда, и все в таком духе.

Он кусает нижнюю губу, глядя прямо мне в лицо.

– Это ведь не может быть… ну, ты знаешь. Или может?

– Не может, – быстро отвечаю я, но мысли мои вертятся вокруг той ночи на развалинах. Я вспоминаю роковые слова Диего, сказанные им в школьном коридоре: «Генри был обречен и знал это. А сейчас мне кажется, что я тоже обречен… Он меня как будто заразил этим». – Не знаю, – тихо признаюсь я. – Но перед самой смертью Генри и Диего в него верили. Так что нам придется с этим считаться.

Кивнув, Калеб поворачивается лицом к экрану и начинает печатать. Я приступаю к утомительному прочесыванию статей, посвященных семье Блэкмор и вышедших на следующее утро после убийства двадцать пять лет назад.

– Не понимаю, кто разрешил Стаффорд командовать, – бухтит Джеймисон, стуча по клавишам.

– Не обращай на него внимания, – шепчет Калеб.

Прошел час, а я не нашла ничего, кроме уже известных мне фактов о миссис Блэкмор, «Фэйрпорт Виллидж» и убийстве ее сына.

Где-то в помещении раздается какой-то шорох; я поднимаю глаза и вижу, что Джеймисон, отодвинув стул, потягивается, как только что проснувшийся младенец.

– Это хуже школы, и ничего нам не даст, – зевая, говорит он. – Мне нужен перерыв.

– Мне тоже, – говорит Виктория. – Сбегаем за кофе?

– Мне и здесь неплохо, – говорит Калеб, доставая свои ключи. – Можете взять мой фургон.

Она хмурится.

– Мы сходим в кафе через дорогу. Тебе что-то взять?

– Спасибо, не надо. – Он демонстративно смотрит на меня, пока я не начинаю моргать. Разумеется, Виктория не спросила, хочу ли я кофе.

– Иден, – зовет Виктория, постукивая ногой по ковру. – Что будешь пить?

– Э-э, мне тоже ничего не нужно, спасибо. – Нельзя никому позволять смешивать тебе коктейли на вечеринке и определенно не стоит посылать своего врага за кофе.

– Отлично, – говорит она и, тряхнув волосами, выходит за дверь вслед за Джеймисоном.

– Можешь пойти с ними, – предлагаю я Калебу, который снова уткнулся в экран.

– Не, – отвечает он, – я как раз читаю историю про то, как какая-то женщина пошла в полицию и местные СМИ с заявлением, что миссис Блэкмор похитила ее ребенка.

– Ни фига себе, – говорю я. – Это…

– А потом полиция выяснила, что эта женщина никогда не имела детей. У нее то ли с головой беда была, то ли недостаток внимания. Так что меня повеселил этот рассказ. Но спасибо за беспокойство.

– Стала бы я тратить энергию на беспокойство о тебе, – фыркаю я. – Я хотела, чтобы ты ушел и мне не пришлось оставаться с тобой наедине.

Калеб потирает висок, будто у него от меня мигрень.

– Мы ценим твою помощь.

– Я здесь ради Генри. Он был хорошим парнем, чья смерть должна быть расследована, по меньшей мере. – Уже через секунду понимаю, насколько фальшиво и лицемерно это звучит. – А еще, наверное, ради себя самой. Я тоже была на развалинах той ночью.

Он слегка разворачивает свой стул, чтобы оказаться лицом ко мне.

– Почему ты всегда делаешь вид, что у тебя нет сердца?

– Да какая разница? Ты и твои дружки не очень-то цените его наличие.

Калеб отводит глаза и снова утыкается в монитор.

– А знаешь, Диего был хорошим парнем. Хорошим другом. Знаю, что с тобой он часто вел себя не лучшим образом.

Я издаю глухой смешок:

– А, значит, только он?

Он что, реально будет косить под дурачка и делать вид, что в девятом классе ничего не произошло?

– Иден, мне жаль, что мы больше не близки, но я…

– Стоп. Остановись. Я здесь ради Генри. А теперь, если не возражаешь, я буду читать дальше. – Это ложь, я не читаю, потому что мои глаза ослепли от ярости. Сердце колотится так, будто я только что пробежала марафон. Я поклялась себе, что больше никогда не позволю ему вывести меня из себя. Он этого не стоит.

Я уже собираюсь встать из-за стола, но тут различаю сквозь слезы несколько слов на экране монитора. Это статья из «Фэйрпорт Фикс», сетевого журнала с сомнительной информационной ценностью. Статья вышла через пять лет после убийства Николаса, и ее автор уверяет, что получил доступ к пленке с засекреченным допросом младшей сестры парня, Аделины Блэкмор.

СПУСТЯ ПЯТЬ ЛЕТ В СЕТЬ ПОПАЛА СЕКРЕТНАЯ ПЛЕНКА

Прошло пять лет с тех пор, как был зарезан семнадцатилетний Николас Блэкмор, и четыре года и шесть месяцев с тех пор, как его мать и предполагаемая убийца, Хэйзел Блэкмор, перерезала себе горло в тюремной камере. И хотя миссис Блэкмор так и не предстала перед судом, у нас теперь, наконец, есть отрывки обличающего ее свидетельства, благодаря которому мать двоих детей оказалась за решеткой по обвинению в этом преступлении.

Аделине Блэкмор было восемь лет, когда был убит ее брат. Разговор девочки с полицией был засекречен из-за возраста Аделины и по другим причинам, которые не разглашаются по сей день. Тем не менее, отрывки этой записи в виде нескольких аудиофайлов недавно утекли в сеть.

На записи слышно, как во время своего душераздирающего разговора с полицейскими Аделина всхлипывала и просила принести ей ее плюшевого кролика.

Беседу вел детектив Гарри Магуайр, старший следователь по этому делу. Он настойчиво и бесцеремонно расспрашивал девочку о ее матери и совершенном преступлении. Хотя слитая аудиозапись была удалена из интернета, мы смогли получить доступ к ее текстовой расшифровке, которую приводим ниже. Обратите внимание, что запись некоторых эпизодов разговора отсутствует, какие-то части пленки были повреждены, поэтому разговор представлен не полностью.

АУДИОЗАПИСЬ № 1

Аделина Блэкмор: «Мне нужен Попрыгунчик. И я хочу увидеть папу».

Детектив Магуайр: «А маму не хочешь увидеть?»

АБ(молчание, всхлипывания): «Нет».

ДМ: Почему же?

(Молчание)

ДМ: «Ты не хочешь об этом говорить?»

АБ: «Мне нужен мой кролик, Попрыгунчик».

АУДИОЗАПИСЬ № 2

ДМ: «Аделина, можешь рассказать мне о прошлой ночи? Что ты ела на ужин?»

АБ: «Николас сделал мне бутерброд с арахисовой пастой и джемом».

ДМ: «А почему мама не приготовила тебе ужин?»

АБ: «Их с папой не было дома».

ДМ: «Значит, твоей мамы весь вечер не было дома?»

АБ: «Не весь. Потом она пришла».

ДМ: Она уже была дома, когда ты услышала крики?»

(Молчание)

ДМ: «Аделина, ответь, пожалуйста, да или нет, для записи».

АБ: «Да, она была дома. Они с Николасом сильно поссорились. Громко кричали».

ДМ: «Из-за чего же они поссорились?»

АБ: «Он должен был присматривать за ”Виллидж“, а вместо этого пригласил гостей, и они устроили вечеринку».

ДМ: «Значит, твоя мама расстроилась?»

АБ: «Она ужасно разозлилась».

ДМ: «Понятно. Это часто происходит? Твоя мама часто злится на твоего брата?»

АБ(помолчав): «Да. Она орет на него и говорит, что он безответственный».

ДМ: «Вчера вечером так же было?»

АБ: «Ага. Она все кричала и кричала, пока его друзья не решили уйти».

ДМ: «А где ты была, когда твои мама и брат ссорились?»

АБ: «В своей комнате, но… я подслушивала через дверь».

ДМ: «А где был твой папа?»

АБ: «Мне кажется, он проверял, как дела у наших отдыхающих, раз Николас об этом забыл. Его в доме не было».

ДМ: «Можешь рассказать мне, что ты услышала потом, через дверь?»

(Напряженное молчание)

ДМ: «Аделина, ответь, пожалуйста, вслух, для записи.

АБ: «Нет! (Всхлипывание) Я не хочу!»

АУДИОЗАПИСЬ № 3

ДМ: «Аделина, теперь, когда Попрыгунчик с тобой, можешь рассказать мне, что ты слышала вчера вечером?»

АБ: «Мама и Ник ругались. Потом начали драться. А потом я услышала крики». (Рыдания)

ДМ: «Кто кричал?»

АБ: «Ник. А может, мама тоже. А потом…»

ДМ: «Что произошло потом?»

АБ: «Я случайно уронила Попрыгунчика, и получился шум. А потом мама начала меня звать. Я выглянула за дверь, и увидела, что у нее нож. Она шла к лестнице, выкрикивая мое имя, поэтому я побежала по коридору, забралась на чердак и спряталась там. (Всхлипывания) Я хотела к папочке».

ДМ: «Ты что-то еще слышала? А может, видела?»

АБ: «Нет. Я пряталась там, пока какой-то человек в такой же одежде, как у вас, не пришел и не нашел меня».

Дочитав до конца, я понимаю, что все это время почти не дышала. У меня кружится голова и слипаются глаза.

– О боже, – выдыхаю я.

Калеб разворачивается на стуле и наклоняется ко мне, чтобы заглянуть в мой монитор.

– Что ты нашла?

Я вдруг слишком четко осознаю, что осталась в этой комнате наедине с Калебом Дурхэмом. Вот только испытываю я совсем не страх.

– Сам посмотри. – Я отодвигаюсь в сторону вместе со стулом, чтобы он мог пробежать глазами по статье.

– Офигеть, – говорит он, откидываясь на спинку стула. – Бедная девочка. Как такое вообще можно пережить?

– Не знаю. Но, мне кажется, нам надо найти Аделину Блэкмор и поговорить с ней. Вдруг она сможет объяснить, что мы видели в тот вечер и что вообще происходит.

– Или не сможет, – говорит Джеймисон, появляясь в дверном проеме. Он преувеличенно громко вздыхает: – Пожалуйста, давайте уже заканчивать здесь. Наш друг умер, и какая-то дикая история не приблизит нас к разгадке.

Из соседнего помещения доносится шиканье библиотекаря, и Джеймисон с Викторией одновременно протискиваются в зал.

– Джеймисон прав, – говорит Виктория. – Идем, Калеб. Нам надо планировать поминки.

– Разве вы не хотите знать, как он умер? – спрашивает Калеб.

– Конечно, хотим, но… – Она опускает взгляд на свой кофе со льдом.

– Я знал Диего, – угрюмо говорит он. – Вы оба тоже знали Диего. Он был в отчаянии и пришел к нам за помощью. А мы не… – его голос срывается, разрывая мне сердце, – мы не помогли ему. Мы его не спасли.

– Калеб, – произносит Виктория с таким видом, будто хочет его утешить, но при этом не двигается с места.

– Эй, нельзя приносить сюда еду и напитки. – В комнату входит молодая библиотекарша – руки в боки, на лице такое выражение, словно она готова взорваться, но сдерживает себя, потому что «в библиотеке нельзя шуметь».

– Нам надо идти, – говорит Джеймисон. Сделав несколько шагов в сторону двери, он останавливается и добавляет: – А мы приехали на твоей машине.

Калеб встает, бросая на меня полный сожаления взгляд.

– Дело к вечеру. Тебя подбросить?

Я поворачиваюсь лицом к компьютеру:

– Мне надо тут еще поработать.

– Иден, – говорит он, хватаясь за спинку своего стула.

– Идем, Калеб, – окликает его Виктория, вынуждая нашу подругу-библиотекаршу снова шикнуть.

Он проводит рукой по волосам в районе висков, и я вдруг понимаю, что по какой-то необъяснимой причине мне хочется, чтобы он остался. Я знаю, что ему нельзя доверять, и презираю его всей душой. Я знаю, что он привез этих двоих сюда, и оставаться ему было бы нелогично. И все же, когда он разворачивается и идет за ней, я ощущаю знакомый укол в груди.

– Расскажи потом, что найдешь, – уходя, говорит он.

– Обязательно, – любезно отвечаю я.

Разумеется, я этого не сделаю. Вряд ли мне захочется позвонить или написать Калебу Дурхэму раньше, чем… никогда.

Как только они уходят, я смотрю на телефон, чтобы узнать время. Шесть часов. Это заведение, наверное, скоро закроется. Мой телефон был в беззвучном режиме, поэтому я пропустила кучу сообщений от Мэй.

Как дела?

Приходи ко мне, посмотрим кино.

Ты как?

Почему ты мне не отвечаешь?

Мне позвонить в полицию?

Нет, ну я серьезно, после всего, что произошло на этой неделе, я волнуюсь.

Я быстро отвечаю на сообщения:

Прости, телефон был на беззвучном. Буду у тебя где-то через час.

Снова повернувшись к монитору, я начинаю искать информацию об Аделине Блэкмор. Может, пойму, что значили те жуткие слова Диего.

Мне не составляет труда узнать, что Аделина и ее отец уехали из Фэйрпорта вскоре после убийства Николаса. По информации с онлайн-форума любителей криминальной хроники, в конечном итоге ее поместили в психиатрическую лечебницу. А после выписки отправили в Академию Св. Эндрю – закрытую школу для трудных подростков. Она побывала еще в трех закрытых школах, пока, по всей видимости, не вышла из школьного возраста.

Лучшая зацепка, которую мне удается найти, – это адрес дома коллективного проживания на заливе Сан-Франциско. О самом доме информации немного, но я узнаю, что это заведение предназначено для проживания взрослых с ментальными нарушениями или расстройством поведения, с круглосуточным уходом и наблюдением, постоянным персоналом и строгими правилами.

Я чувствую укол разочарования, которое сменяется грустью. Бедная девочка. Сначала подслушала, как убивают ее брата, потом, всего через несколько часов после травмирующего события, оказалась на допросе у того полицейского… тут любой с катушек слетит.

А может, у Аделины и шанса не было. На том форуме любителей криминальной хроники было множество комментариев о том, что безумие в крови у представителей рода Блэкмор.

Мне нужно с кем-то это обсудить, но стул Калеба пуст. И я еще не совсем готова взвалить этот груз на плечи Мэй. Особенно если учесть, что кто-то убивает ребят, которые слишком много знают. И неважно, связано это с проклятием или нет.

Потом я открываю некролог Николаса Блэкмора. Через несколько минут до меня доходит, что смысл текста от меня ускользает. Я пробегаю глазами по строчкам, но мои мысли заняты Калебом. Я вспоминаю, как он разрывался, пытаясь решить, остаться ли ему со мной или уйти с остальными. Такое бывало и раньше.

Когда мой отец уехал из города – всадил нож в спину своим партнерам и свалил, – Калеб единственный из всей компании продолжал со мной дружить. Другие вели себя так, словно я подхватила чуму пострашнее той, что убила жителей Фэйрпорта. Калеб со мной разговаривал, игнорируя замечания своих друзей. Он не обращался со мной как с мусором, в отличие от других детей и их родителей.

Думаю, именно поэтому в какой-то момент я на него запала. Он казался смелым и благородным. Надежным.

А в конечном итоге он оказался таким же трусом и придурком, как мой папаша. Жаль, я поняла это только во время осеннего бала в девятом классе. Когда он написал мне в чате и спросил, не хочу ли я пойти с ним на бал, я реально подумала, что худшее для меня уже позади. Я поверила, что этим приглашением он хочет показать своим друзьям и их родителям – показать всей школе, – что вражда между нашими семьями глупа и бессмысленна. Что он ее отвергает, раз и навсегда.

Я была так взволнована. Мэй помогла мне прихорошиться – то есть, причесала меня и заставила надеть одно из своих платьев. В тот вечер я ждала Калеба у входа в спортзал, ощущая легкую нервозность и приятную щекотку в животе. Наконец я его увидела, красивого, в костюме. Он был так не похож на большинство неуклюжих девятиклассников. Когда он мне улыбнулся, у меня внутри разлилось приятное тепло.

А потом он подошел к Виктории и прицепил бутоньерку ей на запястье, прямо у меня на глазах. Они вдвоем пошли на бал, рука об руку, а я просто стояла там, чувствуя себя так, словно меня избили до полусмерти. Он сделал это – все это, – чтобы унизить меня.

Так что да, он был прав, когда сказал, что мы больше не близки. Он умудрился подобрать очень точное слово и одновременно принизить все чувства, которые я к нему испытывала. Его реплика прозвучала так, словно того вечера не было вовсе.

У меня болит челюсть: я бог знает сколько времени сижу, стиснув зубы. В библиотеке царит полнейшая тишина; свет в главном зале не горит, а я и не заметила, когда его погасили. Мне вдруг становится страшно, что библиотекарша заперла дверь, не заметив, что я еще здесь.

Я уже собираюсь выйти из системы, но вдруг что-то в статье привлекает мое внимание, и у меня внутри все холодеет. Текст сопровождается несколькими фотографиями Николаса – одна с сестрой, одна с отцом, еще несколько снимков сделаны на пляже: вот он с доской для серфинга в руках, вот покоряет волны, а тут торжествующе поднял вверх обе руки. А вот Николас, в одних шортах для серфинга, машет в камеру, и я замечаю на внутренней стороне запястья татуировку в виде акульего плавника. Она еще красная и воспаленная, явно свежая.

Я отправляю себе статью по электронной почте и закрываю браузер. Пока выхожу из системы и собираю вещи, у меня от мыслей пухнет голова.

Этому должно быть простое объяснение. Возможно, двадцать пять лет назад это было распространенное тату в Фэйрпорте. В конце концов, это прибрежный город.

Но мне все равно неспокойно. Потому что я уже видела такую татуировку.

У своего отца, Грега Стаффорда.

Я выскакиваю за дверь и оказываюсь в темном зале. Лунный свет проникает внутрь через окна на фасаде здания, освещая мне путь, пока я пробираюсь к выходу, лавируя между столами и книжными полками и заклиная дверь: «Пожалуйста, не будь закрытой. Не будь закрытой».

Я уже тянусь к ручке, но в этот момент в помещении раздается какой-то шорох. Я замираю. Потом медленно оборачиваюсь.

Зажигается свет, ослепляя меня. Я моргаю, пока за стойкой выдачи не появляется библиотекарша.

– Прости, я думала, все ушли. Как раз закрываю здесь все.

Пробормотав: «Спасибо», – я выхожу за дверь, пригнув голову. Снаружи уже сгущаются сумерки, остатки дневного света стремительно тают. Сюда я пришла пешком, а значит, до дома Мэй придется добираться на своих двоих. Если потороплюсь, буду там через десять минут.

Я отправляю короткое сообщение маме, чтобы не ждала к ужину, и иду по тротуару мимо магазинов, которые закрылись уже час назад. Улица абсолютно пустынна, не считая нескольких припаркованных машин.

Какая-то часть меня хочет расспросить маму о той татуировке, просто чтобы убедиться, что память меня не подводит. Но вопросы об отце обычно приводят маму в мрачное расположение духа. Его внезапный отъезд и вероломство повергли ее в шок, от которого она так и не оправилась.

Уже зажглись уличные фонари. Пальмы у меня над головой качаются на ветру, отбрасывая на дорогу длинные тени. Я обхватываю себя руками. Днем было так тепло, что я не подумала прихватить джемпер. Вокруг не видно ни души, поэтому, когда я слышу чьи-то шаги, помимо собственных, мое сердце пропускает удар, и я ускоряю шаг.

Шаги тоже ускоряются, повторяя за мной. Я ступаю на проезжую часть и перехожу на другую сторону пустынной улицы, позволяя этому человеку пройти мимо. Но скрип шагов все так же раздается у меня за спиной. Я поднимаюсь на противоположный тротуар и раздумываю, не свернуть ли за угол, поближе к жилым кварталам. Но это было бы глупо. Никто меня не преследует. Библиотекарша меня напугала, и теперь я немного на взводе, вот и все. Я уже почти дошла до главной улицы, а там будет больше огней, машин и людей. Я продолжаю идти в сторону дома Мэй, а чужие шаги на гладком асфальте вторят моим.

В памяти помимо воли всплывают слова Диего: «Она меня преследует».

Больше не в силах сдерживать свое любопытство, я оборачиваюсь, ожидая увидеть библиотекаршу, идущую домой. Или какого-нибудь любителя вечерних пробежек.

Но я ничего не вижу. Никого.

Остановившись, я всматриваюсь в уже темную улицу. Свет ближнего ко мне фонаря льется на тротуар, и все вокруг отбрасывает тень – здания, деревья, скамейки.

Мое сердце бу́хает в груди, заглушая шелест пальмовых ветвей. Я знаю, за мной кто-то шел. Так куда он подевался?

Потом я вижу это. Не на тротуаре, а на проезжей части. Тень одной из пальм двигается. Как будто ствол раскололся посередине, и половина его пошла гулять.

Мой взгляд смещается на тротуар, и я успеваю заметить фигуру в черном, промелькнувшую за припаркованным грузовиком.

Я разворачиваюсь и перехожу на бег.

Подошвы моих кроссовок так громко шлепают по асфальту, что мне не слышно, преследует меня фигура или нет. Отважившись оглянуться, я вижу, как черный капюшон выглядывает из-за кабины грузовика.

Не снижая темпа, я пытаюсь вытащить телефон из кармана, чтобы набрать 911. Но он не поддается. Я опускаю взгляд и тут же слышу пронзительный гудок. Свет фар ослепляет меня, и я отшатываюсь назад, едва разминувшись с быстро едущей машиной. Сердце замирает у меня в груди, но мне удается достать телефон. Я несусь к тротуару, на ходу оглядываясь, и ударяюсь локтем об угол почтового ящика.

Острая боль пронзает мою руку до самого плеча; я роняю телефон и слышу, как он ударяется об асфальт у меня за спиной.

Я резко разворачиваюсь и принимаюсь искать его в полутьме, почти позабыв о боли в локте. Нащупываю твердый и гладкий корпус и хватаю его. Когда начинаю подниматься, фигура накрывает меня сверху.

Фигура в плаще держит меня за плечи. Я ору и вырываюсь.

– Иден! – кричит она, продолжая держать меня, несмотря на мои попытки расцарапать ей лицо.

Я втягиваю воздух, пытаясь наполнить свои изголодавшиеся по кислороду легкие. Потом приподнимаю веки и украдкой заглядываю в лицо обидчику. Угольно-серый капюшон падает с головы, открывая взору спутанные каштановые волосы.

– Калеб?

– Ты как? – Взяв меня за руку выше локтя, он помогает мне подняться на ноги. – Что случилось?

– Кто-то меня преследовал, – тяжело дыша, отвечаю я и обвожу взглядом окрестности. – Он был… – Но Калеб – единственный человек на этой улице. Я делаю шаг назад, стряхивая его руку. Проверив телефон и убедившись, что он цел, я опять внимательно смотрю на Калеба.

– Я не видела тебя сегодня в этой толстовке.

Он хмурится, бросая взгляд на свой наряд.

– Днем было тепло.

Я мысленно стучу себя по голове, потому что это правда – у меня были те же мысли насчет температуры буквально несколько минут назад. И тем не менее. У моего преследователя, кем бы он ни был и куда бы ни подевался, был темный капюшон. Это не может быть совпадением.

– Что ты здесь делаешь? Ты ушел из библиотеки час назад.

Он чешет подбородок и, избегая смотреть мне в глаза, говорит:

– Я хотел узнать, нашла ли ты еще что-нибудь и… убедиться, что с тобой все в порядке.

– Но где твой фургон?

– У «Куриного домика». Мы приехали туда все вместе, а потом я пошел сюда пешком. – Он жестом указывает себе за спину, на улицу, которая ведет в центр.

– А они знают, что ты пришел меня проведать?

Он прочищает горло:

– Вообще-то, нет. – Носком ботинка он рисует на тротуаре полукруги. – Я сказал им, что хочу подышать воздухом и пойду гулять на пляж.

Меня начинает бить озноб. Если бы он хотел надо мной подшутить, он бы уже давно это сделал. А сейчас вокруг нет ни души, ни единого свидетеля.

– Ну ладно, – говорю я, начиная идти, – ты меня нашел. Я жива.

Едва.

– Но ты сказала, тебя кто-то преследовал. Ты что-нибудь видела?

Я тру ладонями руки, покрывшиеся мурашками.

– Было похоже на того человека из развалин. – Если можно назвать человеком то, что мы видели той ночью.

Калеб расстегивает молнию на своей толстовке и, сняв ее, протягивает мне.

– Вот, держи.

Я чувствую запах дыма от костра, с нотками кокосового солнцезащитного средства. Его запах.

– Хм. Спасибо, обойдусь. – Я отталкиваю его руку, продолжая идти.

– Почему ты всегда такая? – Он в два счета обгоняет меня, шаг-то у него широкий.

– Можно подумать, ты не знаешь! – рявкаю я, изо всех сил стараясь не заплакать.

– Эй. – Он встает передо мной и заступает мне дорогу, пытаясь заглянуть в глаза. – Что с тобой? – Он опускает глаза. – Ой, ты ранена. Дай взглянуть.

Проследив за его взглядом, я вижу ссадину на локте – закономерный результат столкновения с почтовым ящиком. В суматохе я умудрилась вытереть кровь о свою бежевую блузку.

– Пожалуйста, дай мне пройти.

– Я должен отвезти тебя в больницу, – не двигаясь с места, говорит он.

– Это царапина, а не перелом. Заживет. – Хорошо бы так. В понедельник у меня тренировка, а без рук в волейболе не обойтись, как ни крути.

– Конечно, ты расстроена. – Он подносит палец к моему глазу, словно собирается стереть ту единственную, предательскую слезу. Потом, передумав, опускает руку.

– Ничего подобного, – вру я, моргая. Я не могу позволить ему видеть меня в таком состоянии. Я не могу позволить ему… видеть, какую власть он имеет надо мной, спустя столько лет.

– Хотя бы разреши мне проводить тебя до дома.

Я поджимаю губы, пытаясь заблокировать все ощущения: жжение в глазах, пульсацию в локте, боль в груди.

Я не понимаю его игру. Это уже какой-то садизм. Почему он не может просто быть таким же откровенным придурком, как Джеймисон? Зачем он делает вид, что ему не все равно, лишь бы напомнить о том вечере и заставить заново пережить момент, когда я по-настоящему прониклась к нему, а он всадил нож мне в спину и повернул лезвие. Ведь даже сейчас, когда я смотрю в его ореховые глаза, во мне возрождаются те же фантазии, которые крутились в моей голове, когда я была наивной девятиклассницей.

Разбитый локоть причиняет мне не такую сильную боль, как осознание того, что он до сих пор имеет надо мной власть.

– Я шла к Мэй домой, – говорю я. – На Палм драйв.

– Я тебя провожу.

– Не проводишь, – говорю я, протискиваясь мимо него, но мои ноги еще не совсем оправились после падения, и я морщусь, потирая левое колено: похоже, там синяк.

– Перестань вести себя как трехлетка, Иден. Тебя только что кто-то преследовал. – Он хватает меня за правое запястье, и на этот раз я не выдергиваю руку. От его прикосновения моя кожа горит огнем. Он отпускает мою руку лишь для того, чтобы набросить мне на плечи свою толстовку.

Вместо того чтобы сопротивляться, я вдыхаю этот запах соленой воды и дыма, от которого меня бросает в дрожь.

– Я заляпаю кровью твою любимую вещь, – говорю я, когда мы продолжаем наш путь, на этот раз бок-о-бок. И лишь задним числом понимаю, что это признание: если я знаю, что он всегда носит эту толстовку, значит, я каждый день обращала на него внимание и ощущала его присутствие.

– Можешь оставить себе. Она хотя бы не желтая – всяко лучше той кошмарной дутой куртки, которую ты носишь, когда холодно.

У меня отвисает челюсть. Я смотрю на него и вижу, что он хитро улыбается.

– Шучу, – со смехом говорит он. – Ты никогда в жизни не выглядела плохо.

Внутри у меня все трепещет.

– Даже в первом классе, когда мама подстригла меня «под горшок»?

Он смеется, и этот глубокий звук одновременно будоражит и успокаивает меня.

– Даже тогда, когда тот одичавший кот в порту расцарапал тебе глаз, и он так распух, что не открывался.

– Если животное целый день выпрашивает еду, а ты даешь ему остатки своего мороженого, можно ожидать, что оно окажется чуть более благодарным.

– По-моему, твой папа нацепил себе на глаз такую же повязку, чтобы составить тебе компанию на барбекю в День первых поселенцев.

От этого воспоминания у меня перехватывает дыхание, как от удара в живот.

– Ага, я переживала, что выгляжу как пират, и он сказал, что мы можем быть пиратами вместе. – Мои губы изгибаются в полуулыбке. – Если на то пошло, он сделал себе вопиюще уродливую стрижку, когда увидел, что мама сделала с моими волосами.

Калеб кивает:

– Это было что-то с чем-то. Твой отец умел рассмешить.

– Умение шутить далеко не так важно, как личное присутствие… – мой голос дрожит, и Калеб придвигается ближе и кладет ладонь мне на спину в неуклюжей попытке утешить меня.

– Прости, Иден.

У меня так сдавило горло, что я с трудом могу пробормотать что-то в ответ. Вот поэтому я и не люблю говорить – даже думать – об отце. Это дарит мне ощущение счастья и боли в равных дозах, но в конечном итоге боль побеждает.

Потому что в конечном итоге не имеет значения, как он проявлял свои отцовские чувства. Лишь одно имеет значение – то, что он меня бросил.

На самом деле, я его защищала – тогда, когда все полетело к чертям. Когда друзья Калеба – в то время и мои друзья – еще разговаривали со мной. Но я отказывалась верить, что мой отец мог совершить такое преступление. Я сказала им, что их родителям, возможно, надо научиться считать свои деньги. В общем, все закончилось не слишком хорошо. Я с таким рвением и упорством доказывала им, что их обвинения беспочвенны, была так уверена в том, что нас с отцом оправдают.

Разумеется, нас так и не оправдали. Мой отец бросил меня в разгар войны, которую я не просила начинать.

Мы доходим до центральной части города, и я бросаю взгляд на освещенную вывеску «Куриного домика».

– Уверен, что не хочешь туда вернуться, пока твои друзья не съели всю твою курицу и не угнали фургон?

– Они не настолько плохие, – закатив глаза, отвечает он.

– Ну конечно, нет. То есть, они не кажутся такими человеку, который такой же чокнутый.

– Ты знаешь, я…

– Мэй живет вон там, – перебиваю я, указывая на темный конец улицы, где начинается жилой микрорайон. – Со мной реально все в порядке.

– Это хорошо. – Он делает широкий шаг в указанном мною направлении. – Может, и правда ничего не сломала.

Я ворчу себе под нос и перехожу через улицу вместе с ним.

– Так что, ты нашла что-нибудь после нашего ухода? – спрашивает он.

Я вспоминаю татуировку на внутренней стороне запястья Николаса Блэкмора – такую же, как у моего отца, если память меня не подводит.

– Я пыталась найти Аделину Блэкмор, – наконец отвечаю я. – Но она переехала, потом моталась по разным психиатрическим заведениям и закрытым школам. В конце концов поселилась в каком-то доме коллективного проживания и фактически исчезла с лица земли.

– Это не очень хорошо – как для нее, так и для нас.

– Не очень. Я думаю, как бы Диего ни хотел спрятать от нас ту записку, нам надо ее найти. Тот, кто убил Генри, кем бы он ни был, сегодня приходил за мной.

– Это мы и должны выяснить. Поэтому нам нужна записка.

В кустах возле дороги раздается какой-то скрип, и Калеб без промедления загораживает меня собой. Когда мы находим виновника – сломанную табличку «Открыто», качающуюся на ветру, – он продолжает идти с этой стороны, как будто ему просто так хочется.

– И как мы ее найдем?

Я не сразу понимаю, о чем он говорит. Вспомнив о записке, я пожимаю плечами.

– Он был твоим лучшим другом. Есть идеи, где он мог ее спрятать?

– Может, в шкафчике. Если сможем до него добраться, пока его родители не заберут все вещи.

– Значит, в понедельник. Ты знаешь код?

– Если бы знал, вряд ли это место было бы таким уж эффективным тайником, – говорит он, когда мы подходим к крыльцу Мэй. – Но Виктория может найти его в списке кодов, в школьной администрации.

– Конечно, может. – Мисс Всезнайка знает все отчасти благодаря тому, что вечно крутится в районе дирекции, делая вид, что занимается делами школьного совета.

Я нажимаю кнопку звонка, не зная, как буду объяснять эту ситуацию Мэй.

– Спасибо, что проводил, дальше я сама справлюсь. – Я жестом показываю, что ему пора идти, но он лишь выгибает бровь и продолжает подниматься по ступенькам.

Открыв дверь, Мэй даже не пытается скрыть свой шок – так и стоит в дверном поеме с отвисшей челюстью.

– Ну вот, я дошла, – говорю я ему, сложив руки на груди. – Ты счастлив?

– Вообще-то да.

Мои щеки пылают, а он переводит взгляд на Мэй.

– Иден немного поранилась. Позаботься о ней, пожалуйста.

– Я тебе сказала, я… – цежу сквозь зубы.

– Не вопрос, – говорит Мэй, ее щеки порозовели. – Спасибо, что помог ей.

– Не за что, – отвечает он, снова глядя на меня.

Я знаю, что нужно ответить тем же и выразить благодарность, но челюсти у меня не разжимаются. Он начинает спускаться по ступенькам, и я вспоминаю про кофту.

– Эй! – кричу я. – Ты забыл это.

– Мне не холодно! – кричит он в ответ.

Я хочу настоять на своем, но вместо этого запахиваю толстовку на груди с удвоенной силой.

– Ну тогда, наверное, присматривайся к теням по дороге, – говорю ему вслед, пока он идет по подъездной дорожке к тротуару.

– Обязательно. – Он доходит до улицы и добавляет: – Хорошего вечера, девушки.

Когда он отходит достаточно далеко, Мэй поворачивается ко мне с большими глазами и говорит:

– О боже. Он снова тебе нравится.

– Что? – переминаясь с ноги на ногу, говорю я. – Ты с ума сошла, Мэй. Он мой смертельный враг.

– Смертельные враги не провожают друг друга до дома. И не дают поносить толстовку. По крайней мере, еще недавно было так. Когда ты смотрела ему вслед, – у нее на лице возникает выражение ужаса, – по-моему, ты улыбалась.

– Я размышляла о его смерти, – огрызаюсь я и протискиваюсь мимо нее в дом. – Это же очевидно.

– Точно. – Едва слышно посмеиваясь, она закрывает за нами дверь. – Очевидно.

12 октября

Дорогой дневник,

Я занимаюсь расследованием смерти Николаса Блэкмора и в процессе наткнулась на некую странность – нет ни единого свидетельства того, что Хэйзел Блэкмор была где-то похоронена.

Потому ли, что штат позаботился о теле, когда Сайлас и Аделина Блэкмор уехали из Фэйрпорта? А может, она на самом деле не умерла?

Одно я знаю наверняка: если она до сих пор жива, у нее куча поводов для злости.

– Достала? – спрашиваю я Викторию, которая с напыщенным видом и самодовольной улыбкой идет ко мне по коридору, сложив руки за спиной. Ох, как бы я хотела стереть эту ее улыбочку точным хуком в челюсть. Калеб стоит у меня за спиной, прислонившись к шкафчику.

– Конечно, достала, – подтверждает она, демонстрируя ярко-розовый стикер. – Коды хранятся в базе. Я просто сказала мисс Гибсон, что мне нужен компьютер, чтобы посмотреть расписание и собрать после пятого урока школьный совет, пока все не ринутся в столовую.

– Ты настоящий злой гений. Ну, – я склоняю голову набок, – по крайней мере половина этого правда. Теперь можем проверить шкафчик? – Я протягиваю руку за запиской.

– Ты спятила? – Она отдергивает руку со стикером. – Тебе не кажется, что мы вызовем подозрения, если будем втроем возиться со шкафчиком мертвого парня?

– Ладно, тогда иди сама. – Я нервно оглядываюсь по сторонам.

Она с прищуром смотрит на меня своими карими глазами.

– Точно. Чтобы я нашла записку Генри и стала следующей в очереди на тот свет.

– И кто теперь трус? – Я с трудом сдерживаю усмешку.

– Да пофиг. – Она передает мне листок. – Давай ты.

– Если долг зовет… – С недовольным видом я выхватываю у нее листок и направляюсь к шкафчику под номером пятьдесят семь. Я успеваю сделать лишь пару шагов, когда Калеб нагоняет меня.

– Ты что делаешь? – шикаю я на него. – Ты ее слышал. Это должен сделать кто-то один… точнее, одна.

– Она не права, – говорит Калеб. – Это работа для двоих. Я буду стоять на стреме.

– Я-то не против, но… – Я нервно оглядываюсь вокруг. – Где же наш громкоголосый? – Он озадаченно смотрит на меня, и я поясняю: – О'Салливан. В какой момент он появится на сцене и все испортит?

– А, – Калеб кусает нижнюю губу, – мы это, решили обойтись без него на этот раз.

– Ничего себе. – Я обхожу компанию из нескольких мальчишек, смотрящих какое-то видео на телефоне. – Вы двое определенно не гении, но, может, и не идиоты. Злые не идиоты – звучит неплохо, как думаешь?

Он отвечает мне невеселой улыбкой, а мы тем временем подходим к шкафчику Диего, который выделяется среди остальных как зажженный маяк. Школьники превратили его в алтарь, обклеив фотографиями и записками. У меня в запасе не больше минуты, пока кто-нибудь не заметит, как я в нем копаюсь. Я начинаю крутить замок, а Калеб встает у меня за спиной лицом к толпе. Когда я набираю последнюю цифру, моя рука начинает дрожать. Наверное, из-за всей этой секретной миссии, а вовсе не из-за близости Калеба.

Я рывком открываю дверцу. Из шкафчика вываливается футбольная толстовка с эмблемой «Фэйрпорт Хай» и массивный учебник, который приземляется мне на ногу. Я вскрикиваю, вынуждая Калеба обернуться.

– Ты в порядке? – спрашивает он, пока я прыгаю на оставшейся здоровой ноге.

– Да, в полном, – бурчу я, жестом призывая его повернуться обратно. – Просто займись своим делом.

– Но я слышал… – Его взгляд скользит вниз и останавливается на толстовке Диего. Калеб начинает опускаться на колени, но, опомнившись, отворачивается и говорит: – Ладно, действуй.

Я копаюсь в оставшемся содержимом шкафчика, которое включает в себя несколько блокнотов на пружине, учебники, серую бутылку для воды, наполненную наполовину, небольшую пачку чипсов и книгу в мягкой обложке – роман «Над пропастью во ржи». Я тут же хватаю ее, переворачиваю и, раскрыв, трясу над полом. Ничего из нее не выпадает, и я перехожу к блокнотам, по очереди пролистывая каждый из них.

Наши одноклассники снуют рядом с нами туда-сюда, болтают, открывают замки и хлопают дверями, позволяя нам раствориться во всеобщем хаосе.

– Есть что-нибудь? – спрашивает Калеб, продолжая прикрывать меня.

– Пока нет. – Я кладу обратно очередной блокнот и достаю еще один учебник.

Раздается звонок, и еще больше ребят устремляются к своим шкафчикам. Бросив взгляд за спину, я вижу, как Калеб мечется, пытаясь меня загородить. К сожалению, он не может закрыть меня со всех сторон.

– Держи, – говорю я, передавая через плечо «Над пропастью во ржи», – сделай вид, что читаешь.

Он берет книгу, и я продолжаю листать учебники. Остается последний – по истории США, к которому я и тянусь, уже предчувствуя поражение.

Но когда я его достаю, за ним, у задней стенки шкафчика, обнаруживается склад мятых бумажек и записок.

Калеб откашливается:

– Сюда идет учитель. – Он придвигается ближе ко мне – так, что мы соприкасаемся спинами. – Иден, закрой дверь.

– Ладно, но я почти… – Я не реагирую на его призыв, до самых плеч углубившись в нутро шкафчика. Пока я копаюсь в куче бумажного мусора, он пихает меня локтем.

– Закрой сейчас же.

Но я так близка… Я сгребаю все бумажки в кучу и засовываю их в большой передний карман на своем свитшоте. Закрыв дверь, я чувствую, как Калеб поворачивается. Я уверена, что сейчас он оттащит меня от шкафчика, но вместо этого он обнимает меня рукой за талию. Я делаю шаг в сторону, пытаясь высвободиться, но он шепчет: «Подыграй мне», – и тянется ко мне, пока наши лбы не соприкасаются.

Мое сердце колотится о грудную клетку. Я делаю как он говорит, но отвожу глаза и фокусирую взгляд на шкафчике.

– Эй! Вы двое! – доносится до меня низкий голос, и я вздрагиваю.

Но пальцы Калеба ложатся мне на бедро, и он притягивает меня к себе, непринужденно бросая через плечо:

– Простите, мистер Харрисон. Мы с Иден кое-что обсуждали. Она помогает мне написать записку Диего.

Обернувшись, я вижу, как вытягивается лицо учителя математики.

– Мои глубочайшие соболезнования, мистер Дурхэм. Но сейчас прозвенит звонок на урок.

– Диего был его лучшим другом. – Виктория, с книгой под мышкой, шагает к нам. Я чуть снова не подпрыгиваю: я предполагала, что она нас кинула и пошла на урок. – Еще даже похорон не было. Неужели в вас нет ни капли сострадания?

Похоже, это возымело эффект. Плечи мистера Харрисона поникают, а лицо заливается краской.

– Дам вам еще минуту, – тихо говорит он и, тяжело ступая, уходит по коридору в сторону учительской.

– Какого хрена ты удумал? – вопрошаю я, набрасываясь на Калеба.

– Прости, – он болезненно морщится, – я запаниковал. Он приближался, а ты не слушала. Он бы тебя застукал в шкафчике Диего.

– Значит, ты решил, что обжиматься вместо того, чтобы идти на урок, – менее серьезное преступление?

Виктория смеется:

–Обжиматься. Ага, мечтай.

Калеб с удрученным видом чешет в затылке.

– Я не хотел объяснять директору или родителям Диего, зачем мы рыскали в его вещах. Им и так тяжело: у них сын умер. Не надо им слышать наши безумные теории о том, как это произошло.

Бушующий внутри меня пожар утихает.

– Нет, наверное, не надо.

– Ты нашла записку? – спрашивает он.

Я достаю бумажки из кармана.

– Сейчас узнаем.

Мы втроем принимаемся их разбирать, посматривая вокруг. Но это лишь кучка старых листовок с анонсами школьных мероприятий, распечатки с заданиями и предупреждения за опоздание.

– Здесь ее нет, – наконец говорит Виктория.

– Не-а. – Поднимаясь на ноги, я чувствую укол разочарования. – Нужно положить его вещи обратно. – Указав на толстовку и книгу, снова ввожу код замка.

– Ага. – Калеб собирает бумажки, а Виктория поднимает с пола толстовку и книгу.

– Где еще можно поискать? – спрашиваю я.

– Может, у него в комнате, – предполагает Виктория. – Помните, он сказал, что у него дома есть кое-что для полиции? Может, он имел в виду записку. – Она кривит губы. – Правда, я не знаю, как мы туда проберемся.

– Может, завтра, после похорон? – спрашивает Калеб. – Разве поминки не у него дома устраивают?

Она искоса смотрит на него:

– Ты хочешь вломиться в его комнату во время поминок?

– Ну, я не хочу этого делать. Но вряд ли у нас есть выбор. Как ты думаешь, Иден?

Как я думаю? Я думаю, что не планировала приходить на похороны Диего, учитывая, что мы не были друзьями.

– Вам двоим определенно стоит проработать этот план.

– Я думал, мы делаем общее дело, – упавшим голосом говорит он.

– Я не иду ни на похороны, ни на поминки. Его семья меня ненавидит. Поправочка – все ваши семьи меня ненавидят.

– Именно поэтому тебе надо прийти, – с жаром говорит Виктория. – Тебя-то никто не хватится, пока ты будешь прятаться в его комнате и рыться в его вещах.

– У меня тренировка по волейболу, – говорю я, снова прибегая к своей беспроигрышной отговорке.

– Хорошие новости, – ее мерзкая улыбочка становится еще шире, – все внешкольные мероприятия отменены по случаю похорон.

– Это так печально, – говорит Мэй, и неподдельные слезы струятся из ее глаз, размазывая тушь. Она сворачивает на улицу Диего, битком забитую машинами.

– Да, очень, – киваю я. Хотя, будем честны, отношения Мэй с Диего существовали в основном у нее в голове. Да, мы все вместе выросли. Но в тот день, когда она решила быть моей подругой, она распрощалась с надеждой когда-нибудь заговорить с Диего или с кем-то из его компании.

В конце концов, Мэй паркуется на первом свободном месте у обочины, в двух кварталах от дома семьи Родригез.

– Я им не нужна, – ворчу я, выбираясь из машины и с силой захлопывая дверцу. Мы с Мэй идем по тротуару вместе с остальными посетителями похорон.

– Посмотри, сколько народу. В такой толпе никто не заметит даже отсутствия Виктории или болтуна Джеймисона.

– Может, дело не только в пропавшей записке, – говорит Мэй.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… – Она аккуратно переступает через очередную трещину в асфальте, потом обходит насекомое. – Может, на самом деле ты им здесь не нужна, но они попросили тебя прийти, потому что поняли свои ошибки и пытаются снова с тобой подружиться.

Я смеюсь:

– Ох, Мэй. Ты милый, невинный ангелочек. Ты слишком хороша для этого мира.

–По-моему, я права.

– Вообще, на этой недели произошли и более безумные события… – Я засовываю руки в карманы своего короткого черного платья. – Спасибо, что пошла со мной.

– Ну а как иначе? – говорит она. – Я бы не отпустила тебя одну в это волчье логово.

– Погоди, ты же сказала…

– Я не говорила, что их родители тоже изменили свое мнение.

– Точно.

Мы подходим к крыльцу, когда отец Диего, Артуро Родригез, с улыбкой приветствует идущую перед нами пару, хотя глаза его при этом остаются печальными.

– Энн, – кивает он. – Билл. Спасибо, что пришли.

Они приносят свои соболезнования и проходят в дом. Грустный взгляд мистера Родригеза скользит по нам, и в глазах его я замечаю проблеск узнавания.

– Мы так сочувствуем вашей потере, – говорит Мэй, не дав ему возможности вспомнить, кто мы такие. В последний раз я видела его еще ребенком, так что есть шанс, что он меня не узнает. – Диего был таким чудесным футболистом и другом. Наша школа никогда не будет прежней без него.

Глаза мистера Родригеза наполняются слезами.

– Рад видеть школьных друзей Диего. – Посторонившись, он дает нам пройти, и меня накрывает волной облегчения.

Но ненадолго. Я вижу в вестибюле мать Виктории, Бьянку Нильсен, – по всей видимости, она заведует столом с закусками. Одетая как одна из «Настоящих домохозяек»– в длинное, черное платье из переливающегося материала, – она стоит позади стола, считая закуски и добавляя дольки лимона в графин с водой. У нее те же блестящие темные волосы и такой же устрашающий вид, как у ее дочери. К столу не спеша подходит ее муж Сэм, и она тут же выкрикивает какой-то приказ, указывая ему вглубь коридора. Рысцой пробегая мимо нас, он смущенно улыбается, и я пожимаю плечами: «Что тут поделаешь?» Я почти уверена, что Сэм, в отличие от многих присутствующих здесь взрослых, не знает, кто я. Развод Бьянки с отцом Виктории состоялся после того, как мой отец уехал из города. Мне жалко этого парня: судя по всему, он в любой день может стать бывшим мужем номер два. Бьянка отрывает взгляд от стола и осматривается – видимо, в поисках мужа.

– Возьми закуски, – говорю я Мэй, как бы ненароком поворачиваясь к Бьянке спиной. Мэй бросает взгляд на стол и понимающе кивает. Пока она заговаривает зубы миссис Нильсен, я, стараясь не отсвечивать, отправляюсь на поиски Виктории.

По пути в гостиную натыкаюсь на стенд с большим коллажем из фотографий Диего разных лет. Мне невыносимо больно смотреть на них, особенно на те фото, где он маленький. Я помню многие изображенные на них события – например, выпускной в детском саду и его шестой день рождения. Хотя тот, кто составлял этот коллаж, похоже, приложил огромные усилия, чтобы на нем не было моего лица.

Маленький дом так набит людскими телами, что даже дышать тяжело, не то что двигаться. Мужчины начинают снимать пиджаки, вешая их на мебель. Сквозь раздвижные стеклянные двери впереди вижу людей, собравшихся во внутреннем дворе. Я пробираюсь через гостиную и у самых стеклянных дверей получаю удар локтем в грудь.

Крупный мужчина средних лет поворачивается ко мне, чтобы извиниться, при этом не оставляя попыток стащить с себя пиджак в тесном помещении.

– Простите, юная леди, – извиняется он. Его внушительные габариты уже сами за себя говорят, а если прибавить к этому рыжие волосы с проседью, становится окончательно ясно, что передо мной отец Джеймисона, Джим О'Салливан. Человек, по лекалам которого был создан самый большой придурок «Фэйрпорт Хай».

Я наклоняю голову, чтобы прикрыть лицо волосами.

– Да ничего страшного.

Выскользнув за дверь, вижу трех моих любимчиков, сидящих вместе на витой железной скамье в тени апельсинового дерева. Джеймисон замечает меня первым, приветствуя угрюмым взглядом. Что ж, другого я и не ожидала.

– Ты правда пришла! – восклицает Виктория. Похоже, мне удалось произвести на нее впечатление.

Калеб встает и идет ко мне через лужайку.

– Спасибо, что пришла.

– Не за что, – говорю я, бесшумно постукивая по траве мыском своей черной туфли на плоской подошве. На мне сегодня «приличные» туфли, в которых я хожу в церковь. – Так мы будем искать эту призрачную записку, или как?

– Да, но я вот о чем подумал. Диего сказал, что проклятие перешло на него из-за записки, так? Что старуха начала преследовать его после того, как Генри передал ему записку.

Я взглядом показываю ему: «Продолжай».

– Но ты сказала, что позавчера вечером эта женщина преследовала тебя. А ты эту записку в глаза не видела.

Я пожимаю плечами:

– Может, Диего ошибался насчет того, кто становится мишенью и почему. Я по-прежнему думаю, что записка даст нам зацепку.

– Будем надеяться. – Он подходит ближе и, понизив голос, спрашивает: – Больше не встречала сама-знаешь-кого?

Качаю головой:

– Я избегала темных пустых улиц по вечерам. Вроде помогает. – Калеб теребит верхнюю пуговицу своей рубашки, то расстегивая, то опять застегивая ее. Как будто у него какой-то нервный тик. – Погоди-ка. – Я прищуриваюсь, глядя на него. – Ты что, тоже ее видел? Когда?

– Ш-ш-ш. – Он бросает взгляд за спину – на скамейку, где Джеймисон и Виктория слишком увлечены спором о том, кто из них был ближе к Диего, и не обращают на нас внимания. – Вчера, когда я ушел от Виктории после того, как мы доделали фотоколлаж. Я не хочу их волновать.

– А ты не думаешь, что надо бы их предупредить? Они… ты что, не сказал им о том, что видела я?

Он опускает глаза и принимается разглядывать траву.

– Почему? – Теперь я уже не постукиваю, а раздраженно цокаю ногой.

– Я, типа… – Он проводит рукой по задней поверхности шеи. – Я подумал, может, ты…

– Что я, Дурхэм? Соврала? А может, мне привиделось? – невесело смеюсь я. – Просто великолепно. Я помогаю тебе и твоим друзьям. Я даже явилась сюда, где все меня ненавидят, а больше всех ненавидел парень, почтить память которого мы здесь собрались. А ты, – я вскидываю руку, – плевать хотел на мои слова, ты мне даже не веришь.

– Иден, подожди. В тот вечер ты была на нервах из-за падения. Когда я пошел домой, подумал…

– Я сваливаю отсюда. Если хотите обшарить комнату Диего, вперед и с песней!

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, топаю по траве к выходу, но в этот момент моих ушей достигает его голос, тихий и хриплый:

– Прости меня.

Я останавливаюсь у бетонного бордюра, огораживающего внутренний двор: что-то в его голосе пленяет меня, заставляя замереть на месте.

Калеб приближается ко мне и встает прямо у меня за спиной; я чувствую его соленый морской запах, а его дыхание ерошит мне волосы.

– На самом деле, я поверил тебе в тот вечер. Честно. – Он обходит меня, чтобы заглянуть мне в лицо. – Но все это так странно. Когда дошел до «Куриного домика», я уже в это не верил: убедил себя, что должно быть другое объяснение. Что никто в Фэйрпорте не будет охотиться за школьниками.

– Хотя для Фэйрпорта это вполне обычное явление, – произношу я, с трудом сдерживая рвущиеся наружу эмоции. – Вспомни Фару Палмер или Эстер Лэмб. Они умерли, как и пророчила легенда.

Он мрачно кивает:

– А мы решили, что нам на это наплевать. И мы все равно готовы рискнуть.

– Послушай, – говорю я, зная, что обрекаю себя на еще большее разочарование, – я могу понять нежелание верить в проклятие. Черт, я тоже не хочу в него верить. Но еще двое ребят погибли, и кто-то шел за мной в субботу вечером. А ты, похоже, видел этого «кого-то» вчера.

– Спасибо за понимание, – отвечает он, не поднимая глаз. – Мы поищем записку и дадим тебе знать, если что-то найдем.

– Ладно. – Я ступаю на бетонную площадку, и в этот момент мама Диего, покачиваясь, выходит из стеклянных дверей с бокалом вина в руках. Каблук ее туфли-лодочки цепляется за направляющую дверей, и она спотыкается, роняя бокал, который тут же разбивается. Миссис Родригез едва не шлепается на бетон, но в последний момент успевает ухватиться за подлокотник кресла.

Ринувшись к ней, Калеб подхватывает ее, но она отмахивается от него и продолжает ковылять по лужайке.

Виктория на скамейке пихает Джеймисона, и они вдвоем устремляются за мамой Диего. Виктория успокаивающе похлопывает ее по спине, предлагая не то присесть, не то поесть. До меня доносится лишь бессвязное бормотание миссис Родригез, переходящее в рыдания.

Беспомощно стоя на краю площадки, Калеб провожает ее взглядом.

– Все в порядке? – спрашиваю я, подходя ближе.

Калеб выходит из оцепенения и смотрит на разбитый бокал.

– Я должен это убрать, – говорит он, вновь устремляя полный боли взгляд на миссис Родригез. Мое сердце сжимается.

– Наверное, тяжело видеть ее в таком состоянии, – начинаю я, хотя я полный профан в таких разговорах. Думаю, не сходить ли за Мэй, у которой эмпатия сочится изо всех пор, и она даже бешеного волка уговорит не разорять курятник. – Она ведь была тебе как мать, правда?

Калеб пожимает плечами:

– Вообще-то, мне всегда так казалось. Думаю, за все эти годы я так же часто обедал у Диего, как в своем собственном доме. Она, по сути, была моей второй мамой. – Он вздыхает. – Теперь она даже смотреть на меня не может. А если на то пошло, и на мою маму тоже. – Это объясняет, почему я не вижу здесь мать Калеба. Сесилия Дурхэм тоже вела бизнес с моим отцом, и я готовилась избегать ее внимания на этом мероприятии. – Я знаю, миссис Родригез хотела бы, чтобы на его месте был я.

– Не говори так. – Я неосознанно касаюсь его руки. – Она скорбит. Дай ей время. – Его взгляд по-прежнему прикован к миссис Родригез, которую Виктория пытается усадить в кресло, а Джеймисон – накормить печеньем. – А знаешь, – говорю я в полной уверенности, что потом пожалею об этом, – может, я все-таки останусь и помогу. – Он смотрит на меня в недоумении. – У этой парочки и так забот полон рот. А поиски записки – работа для двоих, как минимум.

– Правда?

– Правда. Вдвоем мы быстрее все обыщем. – Я киваю в сторону дома. – Но сперва сходи туда и найди веник.

______

Пока у миссис Родригез дела во дворе, а мистер Родригез, наконец, устроился на диване в окружении гостей, нам довольно легко удается проскользнуть мимо всех и пробраться наверх.

Дверь в комнату Диего закрыта. Калеб толчком открывает ее – похоже, здесь все осталось как было. Словно никто не заходил в эту дверь с тех пор, как Диего в последний раз был здесь. На полу валяется скомканная футболка, на столе распласталась раскрытая тетрадь. От этого у меня крепнет ощущение, что мы устроили настоящее вторжение.

Но нельзя позволить этому чувству нас остановить. Кто-то убивает подростков, которые были на развалинах в тот пятничный вечер. А причина может скрываться в этой комнате.

Калеб осторожно закрывает за нами дверь, и его плечи сутулятся, словно он взвалил на них всю тяжесть этого мира. Это заставляет меня на секунду усомниться в том, что он вообще годится на эту роль.

Потом он моргает, выпрямляясь.

– Надо пошевеливаться. Я начну с письменного стола, а ты можешь проверить шкаф.

– Не вопрос, только давай наоборот. – Стол мне почему-то кажется более безопасным. Я знала Диего только как человека, который обожает меня изводить, и меньше всего мне хочется обнаружить тайную коллекцию детских пустышек или нелепое святилище из футбольных артефактов: вдруг среди них окажется мочка уха какого-нибудь знаменитого футболиста. – И если на то пошло, можешь и под кроватью посмотреть.

Изогнув бровь, Калеб приступает к осмотру шкафа. Я подхожу к столу и в первую очередь берусь за тетрадь. Мне тут же становится ясно, что это просто школьная тетрадь, а не какой-нибудь дневник. Между страницами нет никаких записок. Это тупик.

Я поднимаю настольную лампу, заглядываю под столешницу, изучаю каждую мелочь, лежащую на столе. Мой телефон вибрирует в кармане платья, заставляя вздрогнуть. Калеб бросает на меня предостерегающий взгляд, и я, поморщившись, перевожу телефон в беззвучный режим. Это сообщение от Мэй: она спрашивает, все ли у меня в порядке. Отвечаю, что поиски в процессе и мне нужно еще несколько минут.

Потом я перехожу к верхнему ящику, и сердце у меня обрывается. Он набит бумажками. И на этот раз у меня не получится засунуть все себе в одежду. Я замечаю два боковых ящика побольше и, прикрыв один глаз, по очереди открываю их: опять бумажки, куча бумажек.

Откинув голову назад, я издаю стон. На поиски может уйти целый час. И все же это самое логичное место, чтобы припрятать записку, так что я приступаю к утомительному процессу прочесывания содержимого ящиков. Было бы мило со стороны Диего дать нам какой-нибудь намек касательно того, что мы здесь ищем. Размер листа, цвет, хоть что-нибудь.

Я успеваю обыскать лишь треть верхнего ящика, когда мое внимание привлекает какой-то скрип. Я резко перевожу взгляд на Калеба, замершего в дверях шкафа. Медленно повернувшись, он одними губами спрашивает:

– Что это было?

Вскинув руку, я шепчу в ответ:

– Что будем делать?

Здесь, наверху, никого не должно быть. Гостевой туалет находится на первом этаже.

Может, миссис Родригез решила вздремнуть. Я прислушиваюсь, надеясь, что шаги стихнут в дальнем конце коридора. Но звук лишь нарастает.

Шаги направляются к нам. Мое сердце исполняет кульбит. «Двигай»,– говорю я себе. Сую все бумажки обратно в ящик и осторожно закрываю его. Жестом приказав Калебу: «Отойди назад»,– я пытаюсь неслышно скользить по ковру, пока он сильнее вжимается в стенку шкафа.

Оказавшись внутри, я задвигаю дверь и задерживаю дыхание. Звуки из окружающего мира почти не проникают в шкаф. Я больше не слышу шагов. Я осмеливаюсь сделать вдох, в нос ударяет запах грязной обуви и шариков от моли. Потом дверь комнаты Диего со скрипом открывается, и этот звук оглушает меня, словно выстрел. Дернувшись, я ударяюсь плечом о грудь Калеба. Его невероятно крепкую грудь.

Он кладет ладонь мне на спину, чтобы я не упала, а может, чтобы не шумела. Наклоняется ближе, касаясь подбородком моей головы, и шепчет мне на ухо:

– Ш-ш-ш.

От его горячего дыхания у меня по шее и рукам бегут мурашки.

Я практически уверена, что потею. Шаги звучат уже в комнате, потом что-то шуршит. «Пожалуйста, уходи, пожалуйста, уходи»,– вертится у меня в голове. На секунду шаги вроде бы удаляются, и мне кажется, что находящийся снаружи человек подчиняется моему мысленному приказу.

Но потом звук шагов снова становится громче – и вот они уже у самой двери. Я крепко зажмуриваюсь, словно это сделает меня невидимой. Дверь открывается, и свет проникает мне в глаза сквозь сомкнутые веки.

Приоткрыв один глаз, я вижу донельзя довольную собой Викторию. Но когда ее взгляд падает на ладонь Калеба, по-прежнему лежащую у меня на спине, она кривит губы от отвращения.

– Что вы здесь делаете, чудилы?

– Прячемся от тебя, что тут непонятного. – Я проталкиваюсь мимо нее, хватая ртом свежий воздух.

– Мы думали, это родители Диего, – извиняющимся тоном шепчет Калеб.

– Почему ты вся красная, Иден? – жеманно спрашивает Виктория.

– Хочешь верь, хочешь нет, но в шкафу было жарко.

– Уверена, все дело в этом, – смеется она. Но когда я бросаю на нее взгляд через плечо, по ее лицу ничего нельзя прочитать. Она еще мгновение внимательно смотрит на Калеба, а потом закатывает глаза. – Хорошо, что я – не родители Диего, потому что ваша конспирация никуда не годится. Вы хоть записку-то нашли?

Мы качаем головами, и она многозначительно смотрит на нас.

– Походу хреновая из вас получилась команда. Я пришла сказать, чтобы вы поторапливались. Люди начинают уходить, и моя мама хочет, чтобы мы помогли ей с уборкой. Мы с Калебом, не ты, – уточняет она, как будто кто-то подумал иначе.

– Тогда давайте ускоримся. – Я рывком открываю ящик, продолжая с того места, где остановилась.

– Где вы не проверили? – спрашивает она.

– Под кроватью, – говорит Калеб.

Виктория что-то бурчит себе под нос, но приступает к работе.

Через минуту я слышу, как закрывается дверца шкафа.

– Если ты там закончил, – говорю я, – помоги мне с этими ящиками.

Но Калеб меня будто не слышит. Обернувшись, я вижу, как он расстегивает стоящую на кровати спортивную сумку. Я делаю шаг в его сторону и заглядываю внутрь. От увиденного у меня сдавливает грудь: в сумке лежит не спортивная форма, а камера Генри.

– Зачем Диего камера Генри? – Калеб стоит у моего письменного стола, смущенно сунув руки в карманы.

Еще в доме семьи Родригез мы договорились, что вместе посмотрим запись с камеры Генри. Пока остальные заканчивали уборку, Мэй подбросила меня до моего дома. Я переоделась в джинсовые шорты и футболку, и теперь мы вчетвером, наконец, расположились в моей комнате. Несмотря на мою решимость не пускать эту троицу на свой порог, мне показалось меньшим злом позвать их сюда. К тому же, мама сегодня работает допоздна и никогда не узнает, что они здесь были.

Нет, мне вовсе не нравится, что Джеймисон О'Салливан сидит у меня на кровати, а Виктория Уитлок разглядывает декор моей комнаты, который я так и не поменяла с тех пор, как она была здесь много лет назад. Не говоря уже о присутствии Калеба Дурхэма в моей комнате.

От этой мысли мои нервы превращаются в натянутую струну.

– Понятия не имею, – отвечаю я, устраиваясь на противоположном от Джеймисона краю кровати. – Я думала, ее забрала полиция. – И тут вспоминаю, как Генри менял камеры в тот вечер. – Погодите, у Генри было две камеры. Полицейские, наверное, нашли ту, что была у него в сумке. А Диего забрал камеру на тридцать пять миллиметров, чтобы посмотреть, что на пленке. – Я вспоминаю, что эта камера лежала на траве рядом с обрывом. – Она была на месте преступления.

– Вот только никакого преступления не было, – говорит Виктория, садясь на стул у письменного стола. – По крайней мере, по мнению копов.

– Генри и Диего как-то связаны между собой, – говорю я. – Это очевидно. То, что у Диего обнаружилась камера Генри, не может быть совпадением. – Поэтому, как бы мне ни хотелось избежать необходимости видеть лицо Генри или слышать его голос после всего случившегося, я знаю, что нам придется это сделать.

Флешка уже вставлена в мой ноутбук, и я ставлю его в изножье кровати. Виктория пододвигает стул, а Калеб подходит ближе, чтобы лучше видеть. Потом я нахожу нужный файл и кликаю на Play.

На первой записи я пререкаюсь с Генри у забора, окружающего «Фэйрпорт Виллидж».

– Понятно, она не отредактирована, – пожимаю я плечами, пытаясь перемотать этот фрагмент, но Джеймисон ударяет кулаком по кровати, сотрясая ноутбук.

– Ты сказала, мы посмотрим ее от начала и до конца! Чтобы ничего не пропустить.

Я со вздохом поднимаю руки.

– Ладно. Наслаждайтесь. В какой-то момент он снял, как я пытаюсь подружиться с чайкой, так что вы прекрасно проведете время.

– И то верно, – говорит Виктория, поудобнее устраиваясь на стуле. – Где мой попкорн?

Я пропускаю ее замечание мимо ушей, и мы вчетвером продолжаем мучиться, просматривая эпизод за эпизодом и заново проживая ту ночь.

– Когда уже станет интересно? – наконец начинает ныть Виктория. – Может, когда мы дойдем до интервью Наоми Лэмб? Мне до сих пор не верится, что она реально туда явилась.

– Мы, э-э, не взяли интервью у Наоми, – признаюсь я.

– Какого черта вы делали вообще?

– Кстати о чертях, – говорит Калеб. – Это что, «Адский мотель»? Что это Генри делает?

– Ой, – произношу я, когда камера начинает обшаривать каждый квадратный дюйм гостиной зоны. – Я помню, мне тогда это показалось странным. Решила, что он снимает натуру, чтобы потом вставить эти кадры в фильм.

– Погоди минутку, – говорит Виктория, выпрямляясь на стуле. – Тс-с. – Она машет нам рукой и подносит ухо к экрану. – Перемотай немного назад.

– Зачем? – Я пододвигаю к себе ноутбук.

– Мне кажется, он там всю дорогу что-то бормочет, только очень тихо.

Я отматываю назад до момента, когда Генри входит в темную комнату, и врубаю звук на полную.

– Пока что непонятно, где искать, – шепчет он, прочесывая камерой прогнивший пол. – А если оно и здесь, ночью все равно ничего не найти. – Он опускается на колени; камера дрожит, когда он пытается снять, как тянет за неплотно прилегающую доску. Потом он ставит камеру на пол, и на переднем плане появляются его руки, лихорадочно дергающие и скребущие доску. – Придется вернуться сюда днем, – говорит он. – Это единственный выход.

– Что за?.. – начинает Калеб.

– Иден, что он делает? – Виктория выжидающе смотрит на меня.

– Знать бы. Он отправил меня на кухню устанавливать освещение, – это звучит как оправдание. – Неужели вы думаете, я бы вам не рассказала, если бы знала? Моя жизнь тоже стоит на кону. – Я вспоминаю зловещие слова Генри о миссис Блэкмор. – Слушайте, той ночью он все время нес какую-то бессмысленную пургу. Сказал, старуха знает, что там похоронено. – Я вскидываю руки в ответ на их подозрительные взгляды. – Звучит странно, знаю. По-моему, ясно, что он той ночью что-то искал. Только я понятия не имею, что именно. Клянусь.

– Может, деньги, – радостно предполагает Джеймисон. – Или миссис Блэкмор восстала из мертвых, чтобы найти клад, который ее семья закопала в «Виллидж».

– Это… – Наименее идиотская мысль, которую он когда-либо высказывал, если честно. Не считая части про восстание из мертвых. – Может, Генри нам скажет где-то на записи. Меня полночи с ним не было, и могло случиться что угодно. – Я снова включаю воспроизведение, и мы смотрим, как Генри идет от «Адского мотеля» к «Падающей башне пыток».

– Это странно… – говорю я, намекая Виктории, что надо встать и поставить видео на паузу. – Когда мы закончили в «Адском мотеле», Генри сказал мне, что хочет поснимать обрыв.

– Это явно не обрыв, – замечает Джеймисон.

– Спасибо, – шутливо отвечаю я. – Я просто пытаюсь понять, то ли он передумал в последнюю минуту, то ли…

– То ли соврал, – перебивает меня Виктория, снова включая видео.

Мы смотрим, как Генри обыскивает помещение таким же образом, как предыдущее. Только на этот раз, когда меня нет в соседней комнате, он говорит сам с собой на нормальной громкости.

– Жаль, что у меня так мало информации. К сожалению, у нас есть только эта записка, которую кто-то оставил на стойке в «Горячей кружке». – Я слышу какой-то хруст, и Генри тут же наставляет объектив на скомканный клочок бумаги.

– Ни фига себе, – говорит Джеймисон, когда камера наезжает на текст.

У меня перехватывает дыхание. Это та самая записка. Иначе и быть не может. Та, о которой Генри говорил на видео. Та, которая, по словам Диего, была передана ему. Ее текст состоит из одной строчки, от которой волоски у меня на шее встают дыбом.

«Правда погребена в руинах “Виллидж”».

– Правда? – переспрашивает Калеб, потирая висок.

– Похоже, это все-таки не деньги, – упавшим голосом произносит Джеймисон.

– Может, речь идет об убийствах, – предполагаю я, когда записка вновь исчезает из поля зрения камеры, и Генри продолжает исследовать обветшалый интерьер дома.

Когда камера фокусируется на ободранных обоях, что-то мелькает за разбитым окном.

– Что за… – вскрикивает Генри. Тень растет, еще на мгновение зависая в окне, а потом резко вылетает из рамы.

Несколько секунд камера мечется туда-сюда в ритме тяжелого дыхания Генри.

– Я что-то видел, – говорит он. – Я ухожу отсюда.

Хотя я знаю, что его больше нет, мои мышцы напрягаются. Я хочу крикнуть в экран, чтобы он забил на то, что видел. Вместо этого сижу и смотрю его глазами, как он выходит на крыльцо и спускается по ступенькам, бешено размахивая камерой.

– Черт, – ворчит он, – надо было действовать быстрее. – Он еще раз осматривает растительность вокруг домика, потом шумно выдыхает и снова наставляет камеру на крыльцо.

В этот момент темная фигура вплывает в объектив и тут же снова исчезает из виду.

Генри начинает ее преследовать: камера дрожит, слышен хруст шагов. Сперва ничего не видно. Но когда он оборачивается, фигура тут же налетает на него. Он с воплями пятится назад.

Через секунду он приходит в себя и ловит в объектив неподвижную фигуру. В лунном свете ее хорошо видно – это тот же силуэт, который мы все видели той ночью. Тот, что преследовал меня по дороге из библиотеки. Длинный черный плащ с капюшоном. Генри наводит камеру на туго затянутый капюшон и приближает его – вместо лица видна лишь пустота, но из-под ткани выбивается спутанная прядь жестких волос.

– О боже, – выдыхает Виктория, когда фигура буквально исчезает в густом тумане прямо у нас на глазах.

– Она знает, – шепчет Генри. – Она знает, и поэтому ей нужно меня остановить. Пока я не узнал правду об убийстве Николаса. Но я ее все равно узнаю. Иначе никак. В этом весь смысл моей документалки. Именно из-за записки я решил сделать дипломную работу на тему проклятия. Вот зачем… – Объектив дергается, уходя вниз: наверное, Генри обо что-то споткнулся. Изображение дрожит, а потом мы видим, как Генри выходит на тропинку, извивающуюся среди растительности. – Вот зачем я подбил старшеклассников устроить эту вечеринку.

Он снова принимается искать фигуру – камера мечется туда-сюда в рваном, тошнотворном ритме, пытаясь заглянуть в каждый угол.

Потом наступает чернота.

– Это все, – говорю я, когда запись останавливается. – После этого Генри потерял камеру. Потом я ее нашла, но у него больше не было возможности поснимать до того, как… – Слова тяжело повисают в воздухе, и все молчат.

– Значит, Диего посмотрел видеозапись и увидел эту записку, – нарушает тишину Калеб. – Он думал, что именно так проклятие передалось ему.

– А теперь оно передалось нам, – мрачно замечает Виктория.

Неудивительно, что Генри был настолько не в себе в ту ночь. А я не сделала ничего, чтобы помочь ему.

– Он… он сказал мне, что видел эту женщину, – говорю я, – но я ему не поверила.

– Эй. – Калеб подходит к кровати и кладет руку мне на плечо. – Ты не виновата. Я тоже сначала не поверил Диего, помнишь? Теперь будем действовать исходя из того, что нам известно на данный момент.

– И что же это? – встревает Виктория, не сводя глаз с ладони Калеба у меня на плече.

Я высвобождаюсь из его пальцев, сделав вид, что мне хочется походить по комнате.

– Мы знаем, что какая-то правда «погребена в руинах». Генри сказал, что это касается смерти Николаса Блэкмора. А что, если в городе знают не всю историю? Что, если есть железобетонные улики, способные все перевернуть с ног на голову? Что-то, что скрывается под всей этой гнилью. И тот, кто был там той ночью – тот, кто скрывается под черным капюшоном, – тоже это знает. – Я с содроганием думаю о сверхъестественных движениях той фигуры. – И готов убивать, чтобы это не выплыло наружу.

– Итак, – говорит Джеймисон, – кто бы мог оставить эту записку под носом у Генри?

– Может, тот, кто хочет, чтобы мы узнали правду о проклятии? – предполагает Виктория. – Может, оно на самом деле существует. А доказательства скрыты где-то в развалинах «Виллидж».

– Или тот, кто хочет обнародовать правду об убийстве Николаса Блэкмора, – выдвигает теорию Калеб. – А может, даже хочет оправдать миссис Блэкмор.

– Ну, миссис Блэкмор умерла, – говорит Виктория. – Она покончила с собой в тюрьме. Так что, если это реально не ее призрак вернулся, чтобы обелить ее честное имя, это должен быть кто-то другой.

– Дочь, – произносит Калеб, глядя на меня.

Я хмурю брови.

– Аделина Блэкмор, которая после убийства уехала из Фэйрпорта и которую в последний раз видели в доме совместного проживания со строгими правилами входа и выхода для жильцов?

– Может, она соврала персоналу о том, куда идет, – предполагает Джеймисон. – Или заслужила возможность входить и выходить в любое время дня и ночи.

– Это… – Возможно, это вторая в жизни умная мысль этого парня. – Ну, это на севере штата, так что путь предстоит не близкий. Но, мне кажется, ты прав, она может быть в этом замешана.

– А что насчет отца? – спрашивает Калеб. – Нам известно, где он сейчас?

Я открываю браузер и вбиваю в поиске: «Сайлас Блэкмор». Пролистываю результаты, пока не натыкаюсь на заголовок, который гласит: «Муж детоубийцы умер в возрасте шестидесяти двух лет».

– Умер, – говорю я. – Точно не наш клиент.

– Значит, остается сестра, – подмечает Джеймисон. – После всех этих лет она захотела обнародовать правду об убийстве брата и доказать невиновность матери.

Калеб начинает кивать, но останавливается.

– Откуда этой женщине знать, что Генри снимает кино? Или что он не просто серьезно отнесется к этой записке, но решит узнать, в чем там дело? Я склоняюсь к тому, что это был кто-то из его знакомых.

– Но Аделина ведь могла поспрашивать у людей. – Я обвожу взглядом комнату в поисках поддержки. – Ей бы не составило большого труда найти местного документалиста.

Виктория в кресле теребит длинную прядь волос, задумчиво изогнув губы. Странно, что она не высказывает своего мнения на этот счет, ведь у нее есть собственное мнение по любому вопросу.

– Виктория? – спрашиваю я. – Не хочешь поделиться с классом своими мыслями?

– Нет, – отвечает она слишком быстро. Ее тонкая фигурка вжимается в кресло, так что от ее всегда идеальной осанки не остается и следа.

Мы с Калебом переглядываемся: похоже, он разрывается, не зная, то ли надавить на нее, то ли оставить в покое. Он так и не успевает ничего решить, потому что Виктория тихо произносит:

– Я нашла кое-что. У себя на чердаке, несколько месяцев назад. И до сих пор как-то не задумывалась об этом. – Она сглатывает, обводя взглядом завитушку у меня на ковре. – Я просматривала старую коробку с фотографиями: нам по истории задали сделать семейное древо. И нашла фото мамы с Николасом Блэкмором. Они там выглядели как… близкие люди. Вот я и спросила маму об этом, и она призналась, что они встречались. – Она облизывает губы – можно подумать, что она нервничает. – Она сказала, что они были парой, когда он умер.

– Ни фига себе, – произносит Джеймисон. – Я думал, твоя мама когда-то встречалась с моим отцом.

– Ага, я тоже так думала. То есть, она и с ним встречалась. Видимо, когда они разбежались, она и начала встречаться с Николасом.

– Похоже, твоя мама хорошо погуляла, – говорит Джеймисон, и Виктория тут же вскакивает с кресла.

– Ладно-ладно, – я поднимаю руку, призывая их успокоиться. Я не слишком расстроюсь, если они поубивают друг друга, но мне придется отвечать, если они здесь что-нибудь разобьют. Я жестом прошу Викторию сесть обратно. – Так что ты хочешь этим сказать?

– Когда я спросила маму о ее совместном прошлом с Николасом, она как-то переменилась. Попыталась от меня отмахнуться, но я-то свою маму знаю. Она до сих пор так сильно переживает из-за смерти Николаса, даже спустя столько лет. По-моему, она так и не оправилась после этого.

– Ты думаешь, она могла захотеть, чтобы Генри снял свою документалку? – спрашивает Калеб.

– Я как-то рассказывала ей о нем, после его ролика о выборах в классе. – Она проводит пальцами по волосам. – Если честно, я жаловалась. Для своего ролика Генри снимал всех кандидатов: кого-то на сцене, других – во время школьных мероприятий. А меня он сфотографировал, когда я красила губы у своего шкафчика. Я подумала, он хочет показать меня с невыгодной стороны, чтобы никто за меня не проголосовал.

Как по мне, фото Виктории, сделанное Генри, очень точно отражает ее сущность. Но вслух я произношу другое:

– Значит, твоя мама знала, что он штатный киношник нашей школы.

Виктория кивает:

– Но обсуждать это она не хочет.

– А придется, – говорю я. – Если она подкинула эту записку, значит, из-за нее все завертелось. Из-за нее этот человек – эта сущность – погнался за нами на развалинах курорта и убил двух человек. И может убить еще кого-то, в том числе ее собственную дочь, если она не расскажет нам, что ей известно. – И хотя мне меньше всего хочется это делать, я все же произношу: – Или ты с ней поговоришь, или мы все навестим Бьянку Нильсен.

______

Так мы все и оказались в гостиной Бьянки Нильсен два часа спустя. Виктория рассудила, что будет эффективнее всей толпой наброситься на ее мать после работы. К счастью, мистер Нильсен куда-то уехал по делам, ведь было бы неловко в его присутствии задавать его жене вопросы о покойном возлюбленном.

Джеймисон без промедления оккупирует уютное кожаное кресло-шезлонг, а мы втроем занимаем диван: Калеб садится между мной и Викторией. Бьянка, чья осанка так же великолепна, как у ее дочери, устраивается на жестком вольтеровском кресле светло-лилового цвета.

За последние десять лет Бьянка ни капли не изменилась. Ровно так же она выглядела тогда, когда она и ее бывший муж, Тревис Уитлок, дружили с моими родителями, и она не смотрела на меня как на крысу, шныряющую по ее гостиной. У нее все такие же длинные волосы, выкрашенные в каштановый цвет, чтобы скрыть корни, лишь возле серых глаз появилась едва заметная сеточка морщин. После целого дня работы она переоделась в удобный домашний костюм: черные легинсы и просторную синюю кофточку с глубоким вырезом на спине. Не поднимаясь с кресла, она устремляет на меня холодный взгляд и спрашивает, обращаясь к остальным:

– Что она здесь делает?

– Иден была той ночью на развалинах, – говорит Виктория. – Когда мы видели миссис… когда это все случилось. Она тоже в этом участвует.

Я жду, что она нахмурится или высокомерно добавит: «К сожалению», – но ничего не происходит.

– Ну, – отвечает Бьянка, скрещивая руки на груди, – никогда нельзя доверять человеку с фамилией Стаффорд.

Я чувствую, как Калеб придвигается ближе ко мне на диване, и когда я открываю рот, чтобы выпалить какую-нибудь остроумную ремарку, он мягко придерживает меня за локоть. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь качать ногой, чтобы не вылететь пулей из этого дома.

Как бы ни хотелось начать расспрашивать Бьянку, чтобы поскорее с этим покончить, у меня такое чувство, что этим я ничего не добьюсь. Вместо этого красноречиво смотрю на Викторию.

– Точно, – кивает она. – Мам, ты помнишь, я не так давно спрашивала тебя о фотографии Николаса Блэкмора?

Лицо женщины мрачнеет.

– Я тебе сказала, что не хочу о нем говорить.

В другом углу комнаты у Джеймисона поднимается подножка кресла.

– Простите, – бормочет он, снова опуская ее.

Злобно зыркнув на него, Виктория снова обращается к Бьянке:

– Мам, ты когда-нибудь подозревала, что его убил кто-то другой, не миссис Блэкмор?

При этих словах глаза женщины округляются.

– Что ты имеешь в виду?

Виктория, явно не в силах обвинить свою мать в том, что она заварила всю эту кашу, которую мы разгребаем с прошлой недели, переводит взгляд на Калеба.

– Это, э-э-э, – начинает он, потирая шею, – похоже, кто-то пытается рассказать другую версию событий той ночи, когда умер Николас Блэкмор. И если честно, у нас уже кончается список людей, которым Николас был настолько небезразличен, чтобы разворошить прошлое.

– Я не понимаю. – Она трет пальцем подлокотник, что-то отчищая.

– Мам, я им рассказала, – опустив голову, говорит Виктория. – Они знают, что вы с ним были вместе и что ты… – она сглатывает, – любила его.

Бьянка стискивает зубы.

– Тебе не следовало этого делать.

– Да мы не расскажем Сэму, – говорит Виктория, подразумевая своего отчима. – Ты этого боишься? Что он будет переживать из-за парня, с которым ты встречалась в школе? Дело в гибели ребят, среди которых наш друг Диего. Мы просто ищем ответы.

– У нас уже есть ответы, – резко произносит Бьянка.

– Можете хотя бы рассказать нам, как вы с Николасом сошлись? – спрашивает Джеймисон.

При этих словах на лице Бьянки появляется тень улыбки.

– Я работала на семью Блэкмор, – начинает она. – Это была моя первая работа во внеурочное время. Миссис Блэкмор наняла меня, чтобы я убиралась в номерах. Так и возникла идея создания «Серфсайд клининг» – она пришла мне в голову в первый год моей работы там. В конце концов, мистер Блэкмор перевел меня в ресторан. Это всегда входило в сферу его компетенции – управление кухней и персоналом. Я начинала как хостес, потом меня повысили до официантки. Там я и познакомилась с Николасом. То есть, я, конечно, знала, кто он такой. Он был тем симпатичным серфером из школы, которого невозможно не заметить. Но у нас были разные компании, и я ни разу не разговаривала с ним, пока не начала работать в ресторане его родителей.

– Он ведь тоже там работал, да? – спрашивает Калеб. – Мы читали, что в ночь своей смерти он должен был обходить территорию.

Бьянка кивает:

– Он накрывал на столы, мыл посуду, убирался в домиках. Выполнял любые поручения родителей. После окончания одиннадцатого класса, летом, я предложила ему пойти на костер со мной и моими друзьями, вашими родителями. Мы все прекрасно поладили, и он стал одним из нас. Парни постоянно где-то зависали, в основном серфили. – Она морщит нос. – Грег и Николас стали не разлей вода. Набили себе эти безвкусные татуировки. Точнее, – она пожимает плечами, – они были не разлей вода до соревнований по серфингу. В спорте они всегда были непримиримыми соперниками.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Грег не хотел, чтобы Николас с ним соревновался в окружном чемпионате по серфингу. Он говорил, что волны будут слишком высокими для Ника, у которого и близко нет того опыта, как у него. Но по словам Ника, Грег знал, что он – его единственный реальный конкурент. И Ник отказался сняться с соревнований.

– И что было дальше? – спрашивает Калеб.

– Ничего не было, – бесхитростно говорит Бьянка. – Николас умер за неделю до соревнований.

У меня внутри все обрывается. Мой отец и Николас поссорились. Прямо перед тем, как Николас был убит.

– Вы сказали, что вы с Николасом дружили, но в какой момент вы пнули под зад моего отца ради него? – мерзко посмеиваясь, спрашивает Джеймисон.

Бьянка его веселья не разделяет.

– Я не бросала Джима. В старших классах мы вечно то сходились, то расходились. Никогда не были вместе больше пары месяцев подряд. Наверное, я просто устала от этих американских горок. Николас казался надежным, уравновешенным… Я думала, он может стать… Я жалею лишь о том, что я не… – Она пожимает плечами, но я замечаю, как ее глаза наполняются слезами. Она моргает, пытаясь не заплакать. – Как я и говорила моей дочери, я это не обсуждаю.

– Вы жалеете о том, что не сделали чего? – спрашиваю я, тут же пожалев об этом.

Шея у Бьянки вытягивается, как у грифа, и она резко поворачивает голову, устремляя на меня пристальный взгляд.

– Жалею, что не избавила его от этой гнили в его жизни.

Эти слова причиняют мне острую боль: она говорит сейчас не только о Николасе. Меня снова так и подмывает встать и выйти за дверь. Вместо этого я усаживаюсь глубже на диване, пока моя спина не утопает в диванной подушке.

– Что за «гниль»?

– Эта женщина. Его мать. Нутром я всегда чувствовала, что она опасна. Я это знала. Я вижу ее перекошенное лицо всякий раз, когда думаю о Николасе. Поэтому я и не могу смотреть на его фото. Поэтому не могу о нем говорить.

– Потому что вы думаете, что могли бы его спасти, – говорит Джеймисон, для разнообразия приняв задумчивый вид и отцепившись от рычага регулировки шезлонга.

Бьянка лишь вздыхает:

– Она была не просто сумасшедшей. Она была глубоко порочной. Когда она умерла в тюрьме, я была рада. Это ничего не исправило. Это не вернуло Николаса. Но я была рада ее смерти.

– Значит, вы никогда не подозревали никого другого в убийстве Николаса? – спрашиваю я. Например, Джима О'Салливана. Я мысленно делаю себе пометку: позже обсудить это с Калебом с глазу на глаз. Мы реально должны поверить, что Джим смотрел, как другой парень уводит его девчонку, и просто спустил ему это с рук?

Бьянка качает головой.

– Если бы вы видели Хэйзел Блэкмор, вы бы меня поняли.

– Ну, – начинаю я, зажмурив один глаз, – в этом все и дело. Может, мы на самом деле ее видели?

Бьянка смотрит на свою дочь.

– Что она там болтает?

– На развалинах, во время той вечеринки, – объясняет Виктория. – Мы видели кого-то перед смертью Генри. А потом… Диего говорил, что его преследовала какая-то женщина.

– Но это… – хмурится она, – не говори ерунды, Виктория. Эта женщина умерла много лет назад.

В комнате повисает тишина, и в душу закрадывается стыд. Но потом Калеб говорит, глядя Бьянке прямо в глаза:

– Кто-то убивает ребят, которые были там в ту ночь, и нам кажется, таким образом кто-то пытается скрыть прошлое. Прошлое, в котором Генри начал копаться. Вы уверены, что ничего от нас не утаиваете?

– Что мне скрывать? – спрашивает она, изогнув бровь.

– Записку, – говорю я, – оставленную для Генри де Росси в «Горячей кружке». В ней говорилось, что «правда погребена в руинах “Виллидж”».

– Правда? – У нее не дергается ни один мускул, она даже не смотрит в мою сторону. Просто сидит там, спокойная и неподвижная. От ее невозмутимости во мне закипает ярость.

– Об убийстве Николаса, – рявкаю я. – Кто-то в городе что-то знает. И этот кто-то хотел, чтобы Генри пошел в «Виллидж» и выяснил правду, но это его убило. Так вы оставляли Генри эту записку или нет?

– Разумеется, нет, – отвечает она, по-прежнему не глядя на меня. – Нет здесь никакой тайны, нечего разгадывать. Николаса убила его мать. Послушай, – продолжает она, обращаясь уже к Виктории, – я знаю, что Диего был твоим другом, и то, что с ним произошло, не поддается пониманию. Но придется посмотреть фактам в лицо – Диего не был убит.

– А Генри? – спрашиваю я. – Он тоже по чистой случайности совершил самоубийство? Прямо посреди съемочного процесса?

– Знаешь, ты мне так сильно напоминаешь своего отца, – говорит Бьянка, и моя первая реакция – это гордость, с примесью светлой грусти и ностальгии. Мою голову тут же осаждают миллионы воспоминаний: как я носила его бейсболку «Сан-Франциско Джайентс», хотя козырек все время падал мне на глаза. Как он водил меня на пляж и пытался научить серфингу – всякий раз, когда волны становились слишком большими, он поднимал меня и ставил на доску рядом с собой. Как я хотела во многом походить на него – быть такой же забавной и дружелюбной. Мне было всего семь, и такие качества, как напористость и амбициозность, производили на меня намного меньшее впечатление.

А потом до меня доходит, что впервые за время нашей встречи Бьянка Нильсен смотрит мне прямо в глаза.

Ее пристальный, полный негодования взгляд напоминает мне, что Бьянка Нильсен презирает моего отца, и это сравнение не было комплиментом. Я вспоминаю, что отец меня бросил и последнее, чего мне должно хотеться, это слышать, что я хоть в чем-то похожа на этого человека.

– Вот как? – произношу я, сжимая руки в кулаки. – И чем же?

– Вы оба не умеете противостоять жизненным трудностям.

Это больно. Меня так и подмывает схватить какую-нибудь дорогую безделушку с приставного столика и запустить ей в окно.

– А разве сейчас мы не этим занимаемся? Мы же пытаемся выяснить, кто убивает ребят, и остановить его.

– Нет, – говорит она со смесью жалости и равнодушия на лице. – Вы бежите от реальности, позволяя себе поверить в выдумку.

– Но как же записка? – спрашивает Калеб.

– Как по мне, это просто мистификация. Такое не редко происходит в городках вроде нашего, где людям так скучно жить своей монотонной жизнью, что они с удовольствием верят в легенды и предания. – Она встает и направляется к лестнице. – А теперь прошу меня извинить, у меня был длинный день.

Не промолвив больше ни слова, Бьянка Нильсен выходит из комнаты.

Несколько дней я не высовываюсь, предпочитая проводить время с Мэй, чтобы не быть легкой мишенью для сталкера в капюшоне. А еще избегаю встречаться с остальными: они для меня сейчас все равно что толпа зачумленных зомби, из тех, что умеют бегать.

В моем случае это неплохо срабатывает, и я почти начинаю верить, что мы все погорячились и Бьянка Нильсен права во всем. С тех пор, как я научилась ходить, мне известно, что в этом городе любят местную легенду. Неужели дело только в этом? Неужели кто-то нас разыгрывает? Мне хочется в это верить.

Я позволяю себе отбросить закрадывающиеся в душу сомнения относительно того, что фигура в капюшоне и записка были частью какой-то мистификации, а значит, Генри и Диего на самом деле совершили самоубийства. Я стараюсь не думать о том, как мало в этом смысла, чтобы поверить в то, что все будет хорошо.

Но в пятницу после обеда я обнаруживаю Калеба Дурхэма стоящим возле моего шкафчика.

Я собираюсь сделать вид, что шла совсем в другую сторону, и пройти мимо него. Но за последние две недели я добилась серьезного успеха в противодействии этой банде. И теперь мне претит сама мысль о том, чтобы сделать два шага назад. Сделав глубокий вдох, шагаю прямиком к нему с таким видом, словно при желании могу выбить ему зубы стопкой книг, которую несу в руках.

– Простите, – сладким голосом произношу я, – это мой шкафчик.

– Ага, я знаю, что твой, Иден.

– Ну тогда вали отсюда, пожалуйста. – Я киваю головой в сторону коридора. – Очень тебя прошу.

– Мне нужно с тобой поговорить, – не шелохнувшись, говорит он.

– Мне все тяжелее держать книги.

Он с шумом выдыхает и отходит в сторону.

– Я снова ее видел, – шепчет он, пока я ввожу код от замка на шкафчике.

– Что? – Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, серьезно ли он говорит, и книги выскальзывают у меня из рук, разлетаясь по полу. – Вот черт, – говорю я, присев, чтобы их собрать.

Калеб опускается на колени рядом со мной и протягивает руку к моему учебнику истории, который распростерся на полу обложкой вверх. Из него выпала куча бумажек и распечаток, так что он собирает их и засовывает обратно.

Когда он поднимается, я жду, что он положит учебник сверху на стопку книг в моих руках. Вместо этого он забирает у меня остальные книги.

– Извини, – говорит Калеб, словно это он уронил все мои книги. – Не надо было тебя так пугать. Продолжай.

С пылающими щеками я наконец открываю свой шкафчик.

– Ты меня не напугал, – протестую я, а он заботливо ждет, пока я достану свой рюкзак. Когда я вынимаю оттуда все, что мне пригодится в выходные, он заталкивает стопку книг в шкафчик.

– Спасибо, – бубню себе под нос, оглядываясь вокруг в поисках Мэй. – Так где ты ее видел?

Калеб косится на проходящего мимо школьника.

– Можем поговорить снаружи?

Я неохотно иду за ним сквозь толпу к выходу. Когда мы подходим к деревьям, растущим вокруг парковки, он останавливается в тени.

– Вчера вечером я пытался снова проникнуть на развалины.

– Что?! – почти кричу я.

– Тс-с. – Он бросает взгляд мне за спину, где пара младшеклассников стоят в ожидании, когда за ними приедут, и беспокойно наблюдают за нами.

– Прости, но на кой хрен ты это сделал?

– Не знаю, – признается он. – Я подумал, это поможет. Я планировал проверить дома, в которые Генри так и не проник в том видео. Но ворота были заперты, и все обклеено лентой. Я не успел найти лазейку, – он пожимает плечами, разглядывая свои кеды, – потому что в этот момент передо мной возникло… возникла она. Прямо у забора, с внутренней стороны. Настолько близко, что могла бы дотронуться до меня через сетку.

– Ты видел ее лицо?

– Нет, я… – Он пинает кустик травы, потом трет висок. – Я не особо разглядел. У нее на голове был капюшон, и я… я запаниковал, ясно?

– Да ясно, ясно, – говорю я, пока он не натер висок до крови или не пнул меня вместо травы. – Любой бы запаниковал.

– Я знаю, просто… надо было мне осмотреться, прежде чем сваливать.

– Если бы ты там задержался, то был бы уже мертв, как… – У меня внутри все сжимается. – Прости, я понимаю, о чем ты. Хорошо, что ты ушел, я по-прежнему не понимаю, как ты вообще мог решиться на такой идиотский поступок. Кто-то прицельно охотится на людей, шныряющих по развалинам.

– Но мы до сих пор понятия не имеем, кто это. Бьянка так и не призналась, что чего-то недоговаривает об убийстве Николаса.

– Ну, у нас по-прежнему есть Аделина, – говорю я, хотя мне на самом деле не нравится эта мысль. Если она действительно ушла оттуда – с разрешения или самовольно, – она могла оставить Генри ту записку. Она могла непреднамеренно отправить его прямо в лапы настоящего убийцы.

– Ты читала, где находится этот дом совместного проживания?

– В паре часов езды к северу отсюда, на заливе.

– Думаешь, они разрешат нам с ней поговорить? – спрашивает Калеб.

– Погоди, что значит «нам»?

– Если мы поедем туда утром, – говорит он, – мы успеем добраться до места, поговорить с Аделиной и вернуться еще до обеда.

– Думаешь, нам просто так… разрешат с ней поговорить? Может, лучше позвонить и выяснить это?

Калеб качает головой.

– Если мы это сделаем, мы себя выдадим. Лучше явиться туда и застать их врасплох.

– Но мы даже не родственники.

– А могли бы быть? – Он застенчиво щурится. – Например, двоюродными братом и сестрой. Как тебе такое?

Мне категорически не нравится эта идея, но внутри у меня все трепещет от его заговорщицкого взгляда, направленного на меня. Словно мы команда.

– Мне кажется, эта роль больше подойдет Виктории Уитлок, мастеру манипуляций, – ворчу я.

Он с прищуром смотрит на меня, улыбаясь уголком губ.

– Ты справишься идеально.

______

В субботу утром я собираю рюкзак и надеваю джинсовые шорты с рваными краями и белый топ – подарок Мэй. Вообще-то, я его не ношу, и когда смотрю на себя в зеркало, мне становится немного стыдно. Нельзя наряжаться, если собираешься провести день со своим заклятым врагом.

Но переодеться я не успеваю, потому что до меня доносится рокот двигателя; выглянув в окно, вижу фургон Калеба, подъезжающий к моему дому. В девять утра, как штык. Умеет же этот парень быть пунктуальным, аж бесит.

Мама у себя в спальне, пьет кофе и читает книгу. Утренний туман, пришедший с моря, еще не рассеялся, поэтому я достаю из ящика худи. Под ним обнаруживается черная толстовка Калеба. Я начинаю ее доставать с мыслью, что надо бы ее вернуть, но по какой-то необъяснимой причине снова закрываю ящик. Потом натягиваю свое худи поверх дурацкого топа, на цыпочках дохожу до лестницы, спускаюсь по ступенькам и вылетаю за дверь.

Калеб уже идет к нашему крыльцу.

– Что ты делаешь? – громким шепотом спрашиваю я. – Садись обратно в фургон!

– Прости, – шепчет он в ответ. – Я не был уверен, что ты…

– Это не свидание, Дурхэм! Я тут пытаюсь по-быстрому свалить!

Калеб спешно обходит фургон спереди, а я усаживаюсь на пассажирское сиденье, захлопнув за собой тяжелую дверь.

– Поехали!

Калеб заводит двигатель, и фургон, набирая скорость, устремляется прочь. Свернув за угол, он выезжает на главную улицу. Мы тяжело дышим, сидя вдвоем в маленькой кабине.

– Что происходит? Твоя мама не разрешает тебе выходить из дома по субботам в девять утра?

– С тобой – нет. Она бы убила меня быстрее, чем миссис Блэкмор, если бы узнала, что я села к тебе в машину. Она думает, я ушла к Мэй. Я же сказала тебе припарковаться дальше по улице.

– Ой, я… – Он тянется за телефоном и начинает в нем копаться, держа одну руку над подстаканником. – Прости, я не видел твое сообщение.

– Да уже без разницы, не думаю, что она заметила. – Я жестом указываю на светло-серое худи. – Рада, что у тебя была замена. Я это… забыла принести твою толстовку.

– Я тебе говорил, не нужно мне ее возвращать.

– Но ты всегда ее носишь, – возражаю я. – А в этой толстовке ты выглядишь как-то не так. – Я делаю вид, что содрогаюсь.

– Да ладно, – усмехается он. – И как же именно я выгляжу?

Пока его взгляд устремлен на дорогу, я решаюсь получше его рассмотреть, но стараюсь не наглеть. Капюшон упал с головы, открыв взору спутанные светло-каштановые волосы. Его кожа покрыта загаром после целого лета серфинга и футбола. Он невероятно привлекателен, и это бесит.

– Еще более пугающе, чем обычно? Не знаю.

– Спасибо, Иден. Значит, твоя мама ненавидит меня из-за моей мамы, – понизив голос, говорит он.

– Нет, конечно. Моя мама не такая мелочная дрянь, как ваши родители. Она бы не стала ненавидеть тебя из-за того, что сделала твоя мама. – Следующие слова вылетают быстрее, чем я успеваю их остановить: – Она ненавидит тебя за то, что ты сделал со мной в девятом классе.

– Что я сделал… – Он запрокидывает голову. – А что я сделал с тобой?

Я закатываю глаза:

– Вот только не надо. Можно подумать, ты просто забыл. – Я устремляю взгляд в окно – на пролетающие мимо пальмы и почтовые ящики. Фургон выезжает на прибрежное шоссе. Мои мысли вертятся вокруг осеннего бала в девятом классе. Я вспоминаю улыбку Калеба – я думала, она предназначалась мне, а на самом деле он пытался не рассмеяться мне в лицо. А настоящая улыбка досталась Виктории, которая выглядела так элегантно и блистательно, как никогда бы не смогла выглядеть я.

– Я просто…

– Нам необязательно это обсуждать, – перебиваю я.

Он вздыхает, а потом говорит более непринужденным тоном:

– Так чем вы с Мэй обычно занимаетесь в субботу?

– Откуда ты знаешь, что в субботу я встречаюсь с Мэй, а не… работаю в огороде, например?

Он смеется:

– Прошу прощения, я и не подозревал, что у тебя есть огород.

– Вообще-то, у меня его нет, – признаю я. – Но это не значит, что у меня нет хобби.

– Расскажи мне о тех хобби, в которых не участвует Мэй.

– Я играю в волейбол, ну ты в курсе. – По четвергам парни из футбольной команды тягают железо как раз перед нашей командой. Я проходила мимо Калеба и Диего каждый четверг на протяжении последних трех лет. – А еще я отлично комментирую документалки Netflix и собираюсь узнать, что такое клуб робототехники.

– Ого, какие у тебя светские увлечения, Иден. – Он кривит губы. – Твой отец был потрясающим серфером. Почему я никогда не вижу тебя там?

У меня во лбу разливается тупая боль. После ухода отца я больше не хотела заниматься серфингом. Это всегда было нашим совместным занятием. Когда он и его борд были рядом, я не испытывала потрясения, находясь в открытом море среди бушующих волн.

– Думаю, это напоминает мне о нем, – тихо говорю я. Как много раз бывало за эти годы, перед моим мысленным взором возникает момент из детства: отец держит меня высоко над волнами. Затем это воспоминание искажается и превращается в то, чего на самом деле не было: я вижу себя сидящей на детской доске для серфинга. Меня уносит все дальше в море, я тщетно пытаюсь грести руками, а отец плывет обратно к берегу без меня. – Это напоминает мне о том, что люди не всегда выполняют свои обещания.

Калеб хмурится.

– Я не хотел…

– Может, мне просто не с кем ходить, – продолжаю я, чтобы сместить фокус со своего отца. – Мэй не особо интересуется серфингом.

– Ну, я бы мог пойти с тобой. Мы бы отлично повеселились.

Я позволяю себе немного поразмыслить над его предложением. Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбе. Сама того не замечая, я начинаю вспоминать старые добрые времена, когда нам с Калебом было весело вместе. В восьмом классе мы ездили на школьную экскурсию в Калифорнийский музей. В тот день Калеб ни на шаг не отходил от меня, позабыв о Джеймисоне.

– Ты до сих пор так же классно умеешь кидаться едой?

Оторвавшись от дороги, он бросает на меня взгляд.

– Я нечасто пользуюсь этим навыком.

– Помнишь, как мы сбежали от нашей группы? – спрашиваю я, невольно улыбаясь.

Калеб поднимает бровь.

– Я помню, ты соврала мне о том, где нас ждут, и мама на неделю посадила меня под домашний арест.

– Ну да, не без этого. Но ты помнишь того парня в деловом костюме? Нам стало скучно кидаться едой друг в друга, и мы решили бросать разные штуки в его сторону – кто точнее попадет. Но потом ты случайно залепил в него чем-то. Я не помню, что это было, но оно открылось и забрызгало весь его драгоценный костюм. – Я смеюсь, когда полное ужаса лицо Калеба проплывает перед моим мысленным взором. Я так четко его помню, словно это было вчера.

На мгновение его губы изгибаются в подобии улыбки, и лицо светлеет от воспоминаний. Затаив дыхание, я жду, что это ощущение вернется и развеет гнетущую атмосферу, воцарившуюся между нами.

Но его улыбка гаснет.

– Ну да, что-то припоминаю. – Он возится с навигатором в телефоне, потом вновь устремляет взгляд на дорогу.

На какое-то время я замираю в оцепенении, пока ярость не приводит меня в чувство. Поверить не могу, что я на полном серьезе попыталась наладить с ним отношения. Открылась ему, зная, что он меня разочарует.

– Может, сыграем в игру? – предлагает он как ни в чем не бывало.

– Я пас.

– Ты расстроена, – говорит он, теребя молнию на своем худи свободной рукой.

– Не-а. – Я стараюсь придать своему голосу равнодушие, но безуспешно. – Чтобы расстраиваться, мне должно быть не наплевать.

– Да брось, Иден. Почему твоя мама… почему ты так сильно меня ненавидишь?

– Даже не знаю, с чего начать, – говорю я, картинно почесывая затылок. – Может, дело в том, что ты и твои дружки как-то заперли меня в кладовке уборщицы на четыре часа?

– Так я тебя оттуда и выпустил.

Я пытаюсь это вспомнить, но перед глазами встает лишь чернота. От страха у меня звенит в ушах, очень громко и настойчиво, а дыхание становится поверхностным. Потом я вспоминаю, как очнулась там после потери сознания.

– Ну прости меня, если я забыла наградить тебя медалью за мужество.

– Иден, я не…

– Было бы лучше, если бы мы не разговаривали, – выпаливаю я, чувствуя, как комок в горле растет, – ни о чем.

Он вздыхает:

– Ладно.

Потом наступает тишина. И почему-то это даже хуже, чем ссориться.

______

Когда мы подъезжаем к дому – двухэтажному, отделанному светло-зеленым деревянным сайдингом, – все близлежащие обочины заставлены машинами, и мы паркуемся в нескольких кварталах от дома. Когда я начинаю отстегиваться, Калеб тянется рукой через центральный подлокотник и кладет ладонь мне на плечо. Я вздрагиваю, порываясь отстраниться, но при виде его обеспокоенного лица сдерживаюсь.

– Я никогда не хотел, чтобы ты меня ненавидела, – говорит он.

– Ну, ты не особо старался понравиться мне, – отвечаю я, зная, что это ложь. Потому то даже сейчас я с трудом цепляюсь за последние крохи ненависти, которую должна испытывать к нему. Но я все равно стряхиваю его ладонь и выхожу из машины. Мы в молчании идем к крыльцу, почти соприкасаясь плечами.

Калеб стучит в дверь, и вскоре нам открывает женщина средних лет, с кудрявыми фиолетово-красными волосами и подведенными карандашом бровями.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она, то и дело поглядывая на журнал, который держит в руке.

– Мы хотели бы повидаться с Аделиной Блэкмор, – отвечает Калеб, одаривая женщину улыбкой, от которой млеют все девчонки в школе.

Женщина опускает журнал – «Вестник орнитолога» – и искоса смотрит на нас.

– Кто вы?

– Мы ее родственники, – выдает Калеб заранее заготовленную и отрепетированную реплику, – Джон и Матильда Сэмпсон. А вы? – Он протягивает руку.

– Директор этого дома, – женщина вяло пожимает его руку, – Марта Пирсон. Не припоминаю, чтобы у Аделины были родственники.

К счастью, по пути я накопала достаточно информации, чтобы знать, что у Аделины вообще-то есть ныне живущие родственники, в том числе ее двоюродная сестра Луиза Сэмпсон. Пришлось сделать ставку на то, что они никогда ее здесь не навещали.

– Ну, мы ее двоюродные племянники. Мы с ней никогда не встречались и подумали, что она будет не против пообщаться, особенно с родней.

– Как это вообще работает? – спрашивает Марта, ослабляя бдительность и отступая на шаг, чтобы пропустить нас внутрь. – Что значит «двоюродные племянники»?

– Со стороны отца. – Я иду за ней через прихожую, замечая прикрепленный к стене табель, в котором жильцы отмечаются «на выход». Впереди, прямо по курсу, гостиная, где две постоялицы играют в карты – одна сидит на замызганном диване, вторая – в инвалидной коляске. – Мы дети ее двоюродной сестры Луизы. Аделина должна помнить нашу мать. Может, спросите у нее?

Женщина переводит взгляд на коридор у нее за спиной, и уровень адреналина у меня в крови повышается. Сработало.

– К сожалению, я не могу у нее спросить, – говорит женщина, хмурясь.

– Вот как? – говорит Калеб. – Она спит?

Или умерла. Эмоциональный подъем сменяется ощущением бессилия.

Она качает головой.

– Ваша мать должна была вам рассказать. Аделина Блэкмор покинула это место много лет назад.

– Она переехала в другой дом? – спрашиваю я.

– Нет, она просто больше не живет в подобных заведениях.

– Не живет? – Я испытываю некоторое облегчение от осознания того, что Аделина вернула себе независимость. Значит, ей уже намного лучше. Это чувство быстро сменяется приступом тревоги. Если Аделины здесь нет, она может быть нашим недостающим звеном. Она могла подбросить ту самую записку Генри. Одна проблемка – это место было нашей единственной зацепкой.

– Понятно. А вы знаете, где она сейчас?

– К сожалению, даже если бы знала, я бы не смогла раскрыть эту информацию.

– Значит, вы никак не можете нам помочь связаться с ней?

– Боюсь, что нет, – с жалостливой улыбкой говорит Марта.

Поблагодарив ее, мы идем обратно, в сторону прихожей, и в этот момент где-то в глубине дома звучит сигнализация.

– Только не это, – стонет Марта, бросая на нас извиняющийся взгляд. – Сами выход найдете? Какой-то умник вздумал курить в помещении.

– Конечно, – говорю я, уныло понурив голову. Когда она спешно уходит, мы с Калебом направляемся к двери.

Но мы успеваем пройти лишь пару шагов, когда кто-то нас окликает:

– Эй, ребята!

Обернувшись, я вижу, как женщина в инвалидной коляске жестом просит нас подойти. Карты по-прежнему лежат на столе, но ее приятельницы нигде не видно.

– Вы что-то хотели, мэм? – спрашивает Калеб, когда мы подходим ближе.

– Вам нужна информация о девчонке Блэкмор, – понимающе говорит женщина, подавшись вперед. На вид ей лет сорок – на ней белое домашнее платье, ноги босы, длинные черные волосы всклокочены.

– Да, – пораженно отвечаю я. – Вы ее знаете?

Женщина улыбается, и в уголках ее почти черных глаз образуется сеточка морщин.

– Она моя подруга.

– Вы знаете, где она живет? – спрашивает Калеб.

На что женщина отвечает:

– Я вам покажу.

Она встает с кресла, обходит его, пересекает гостиную и идет по коридору на своих двоих. Мы с Калебом смотрим на нее, разинув рты, но она оборачивается и машет нам рукой.

Убедившись, что Марта еще занята, мы проходим мимо опустевшего инвалидного кресла и следуем за ней.

– Не знаешь, зачем мы идем за этой мадам? – свистящим шепотом спрашиваю я у Калеба, стараясь не отставать от женщины, которая буквально скачет по коридору.

– Потому что она знает, как найти Аделину.

– Ладно, но она не выглядит… – у меня сбивается дыхание. – Как бы это сказать?

Дойдя до конца коридора, мы видим, что он раздваивается, а женщина куда-то исчезла.

– Куда она пошла?

– Я здесь, – доносится до нас приглушенный голос.

Мы поворачиваемся на звук. Сначала я ничего не вижу, а потом из приоткрытой двери высовывается тонкая рука и машет нам, призывая войти.

– Мне что-то не хочется, – говорю я.

Но тут в коридоре у нас за спиной раздается звук шагов, а потом чей-то низкий голос кричит:

– Эй, вы двое! Вам нельзя здесь находиться!

Лишившись выбора, мы подбегаем к словно парящей в пространстве руке и заскакиваем в комнату. Калеб закрывает за нами дверь, и мы осматриваемся, тяжело дыша.

В белой комнате находятся кровать, письменный стол и книжный шкаф с коллекцией странных игрушек из восьмидесятых. В особенности странные ощущения у меня вызывают тролли. Женщина, до сих пор чудесным образом стоящая на собственных ногах, что-то лихорадочно ищет в ящике письменного стола. Потом широкими шагами идет через комнату прямиком к Калебу.

– Здесь вы найдете все, что нужно, – неожиданно серьезным тоном говорит она, вручая ему что-то. – Возьмите это и никому не показывайте.

Поморгав, Калеб опускает взгляд на конверт.

– Э-э, хорошо, мэм. Но я думал…

Она кидается к Калебу, и мне почти приходится оттаскивать ее от него, когда она шепчет ему на ухо, так громко, что я тоже слышу:

– Она никогда не жила здесь!

– Что? – переспрашиваю я, расстроенно выдыхая, и в этот момент в комнату врывается крупный мужчина.

– Вы двое, на выход, – строго говорит он, выразительно распахнув дверь.

– Подождите! – кричит женщина, хватая что-то со стола. Развернувшись, сует мне в руку какой-то скомканный предмет, накрывая сверху ладонью, как будто передает на хранение свое самое ценное имущество.

– Скажи, чтоб Аделина снова заехала в гости.

Во мне загорается искорка надежды.

Когда женщина убирает ладонь, я опускаю взгляд на предмет в руке.

Все мои надежды разбиваются о застеленный ковролином пол. Это какая-то мерзкая обертка от кекса, со знакомыми бело-зелеными завитушками на гофрированной бумаге, почти не различимыми под мазней из растаявшего шоколада. Брезгливо поморщившись, я перехватываю бумажку двумя пальцами.

– Ваш мусор, – бормочу я. – Огромное спасибо.

– Это не мусор, – говорит женщина. Когда я поднимаю на нее взгляд, она широко улыбается, а глаза насмешливо поблескивают. – Это как раз то, что вы ищете.

Мужчина издает не то рык, не то стон, и мы с Калебом, опустив головы, выходим следом за ним в коридор.

– Знаете, мне бы следовало вызвать полицию. Что вы двое делали у миссис Лафферти?

– Нам показалось, мы ей зачем-то нужны, – отвечает Калеб, по-прежнему сжимая конверт под мышкой.

– К сожалению, эта женщина все больше и больше погружается в мир иллюзий и попадает в неприятные ситуации.

– Например, крадет инвалидные коляски, – говорю я, и он кивает в ответ.

Возле входной двери стоит Марта со скрещенными на груди руками и суровым выражением лица. Я чувствую укол совести.

– Извините, мэм, – произношу я, а потом работник выпроваживает нас за дверь.

– И что теперь? – спрашиваю я, пока мы бредем по обрамленной платанами аллее к фургону Калеба.

– Наверное, надо его открыть, – предлагает он, демонстрируя конверт.

Я вручаю ему обертку от кекса, которую не успела выбросить.

– Давай поменяемся, – говорю я, не давая шанса возразить. Я забираю у него конверт и разрываю его. Достаю из него открытку и с замиранием сердца смотрю на торопливо нацарапанные слова. На этот раз вместо разочарования меня накрывает головокружительное ощущение горячечного бреда.

– Ага. Это приведет нас прямиком к Аделине Блэкмор, – произношу я, показывая ему записку.

«Там, в темной глубине, покоится ответ».

Зыркнув на меня поверх записки, Калеб говорит:

– Это было некрасиво. И некрасиво смеяться над больной женщиной.

– Некрасиво завлекать детей под предлогом, что хочешь им помочь, а потом пихать им в лицо старую и мятую обертку от шоколадного кекса.

Он склоняет голову набок.

– Справедливое замечание. Но ты должна признать, что это во многом перекликается с запиской Генри: «Правда погребена в руинах “Виллидж”», «Там, в темной глубине, покоится ответ». Может, это как-то связано. Может… – Хмурясь, он расправляет обертку и внимательно изучает ее.

– А может, и нет, – говорю я. – Она не дала нам никакой информации об Аделине. – Головокружение сменяется отчаянием, когда он сжимает в руке записку и обертку, собираясь бросить их в урну возле тротуара. Но потом, передумав, выбрасывает только обертку, а конверт кладет в карман.

Я выгибаю бровь:

– Хочешь сохранить его на память о дорогой миссис Лафферти?

– Не знаю, просто мне как-то неловко его выкидывать. Не могу объяснить.

– Когда вернемся, не забудь пройтись по нему проявителем невидимых чернил, – язвлю я, и он пихает меня локтем в плечо.

– Эй! – возмущаюсь я, с трудом сдерживая улыбку. – Это было больно.

– Нет, не было.

– Ладно, – говорю я, картинно потирая плечо, – но могло быть.

– Можешь дать мне сдачи, если хочешь.

Я поджимаю губы, чтобы они случайно не растянулись в улыбке.

– Я подумаю об этом. – Эта шутливая пикировка намного лучше настоящей ссоры. Я чувствую себя непринужденно. Даже хорошо, если можно так сказать.

А потом вспоминаю, что именно это Калеб Дурхэм всегда делает. Он заманивает тебя в свои сети, а потом уходит, и ты трепыхаешься там, как выброшенная на берег рыба. Так же поступил мой отец. У него есть эта власть надо мной, но я не могу позволить ему этим пользоваться.

– Мы можем сами выследить Аделину, – предлагает он. – Попросить поговорить с нами. Может, мы что-то упустили в прошлый раз, когда искали информацию в сети.

– Думаю, стоит попробовать. – Я начинаю доставать телефон, но Калеб указывает на какое-то заведение в ряду магазинов, похожее на закусочную.

– Ты не против, если мы займемся поисками там? Я бы поел.

– Не вопрос. – Почему бы не провести еще немного времени с парнем, о котором я поклялась больше никогда не думать?

Мы входим в тихую, почти пустую закусочную и занимаем столик за перегородкой в дальнем углу заведения. Все помещение пропахло топленым салом, а из кухни доносятся скворчащие звуки. Кроме нас, здесь только один посетитель – пожилой мужчина, читающий газету за стойкой. Когда официантка принимает у нас заказ, я проверяю телефон, но от мамы пока ничего нет.

– Думаю, это значит, что записка могла быть делом рук Аделины Блэкмор, – говорит Калеб. – Она уже несколько лет не живет в том доме.

– Надо ее найти, – предлагаю я, уже вбивая ее имя в поисковик. – Если она знает, кто действительно стоит за убийством Николаса, то должна рассказать об этом полиции. Потому что, когда Генри что-то узнал, это стоило ему жизни.

– И на Генри этот человек не остановился. Он убил Диего просто за то, что у него оказалась видеозапись. А это значит…

– Любой из нас может стать следующим. – На этой позитивной ноте официантка приносит нашу еду. У меня начинает урчать в животе, когда она ставит передо мной тарелку с чизбургером и картошкой-фри, но я не могу отложить телефон, пока не выясню, что произошло с Аделиной.

Калеб не врал, что голоден. Едва официантка удаляется, он тут же впивается зубами в свой бургер.

Я бегло просматриваю результаты поиска, кликая то на одну, то на другую ссылку. Но мне попадаются в основном заметки о недавних убийствах в Фэйрпорте, а об Аделине Блэкмор свежей информации нет.

– Она словно испарилась, – недовольно ворчу я, наконец вспоминая про еду.

– Ешь, теперь я поищу. – Калеб берет в руку телефон, а я слишком голодна, чтобы возражать.

Однако через несколько минут он снова откладывает телефон.

– Как сквозь землю провалилась.

– Думаю, мы всегда можем попытаться найти нашу маму,– говорю я, и Калеб хмурит брови. – Старую добрую Луизу Сэмпсон.

– О, наверное, ты права, – откликается Калеб, отправляя в рот последнюю картошку. – Если кто и знает, где Аделина, то, конечно, родня.

Я ввожу ее имя в поисковую строку. Когда на экране появляется адрес, я испытываю воодушевление. Фото тоже имеется: блондинка, лет тридцати с хвостиком, в кругу семьи. Сын и дочь лет на десять младше нас с Калебом, и совсем на нас не похожи. Хихикая, показываю ему фото.

– Вообще-то, Аделина могла купиться на наш развод. Сомневаюсь, что у нее было много возможностей поддерживать связь с дальними родственниками, когда она меняла школы и прочие заведения.

– Вот только сейчас она на свободе, помнишь? Мы понятия не имеем, чем она занимается. – Я кликаю на адрес, и у меня опускаются руки. – Луиза живет в Дэйтон Поинт. Это еще часа два езды на север. – В противоположном направлении от Фэйрпорта.

– Еще не так поздно, – говорит Калеб. – Можем смотаться.

– А еще вернуться из этой дали в Фэйрпорт до того, как моя мама отправит за мной поисковую бригаду.

Калеб задумчиво кривит губы:

– Может, скажешь ей, что ты с другом и вернешься поздно?

Я мрачно смотрю на него.

– Что? Это не вранье, – произносит он с озорной улыбкой, и мне так хочется верить ему.

– Это вранье. – Я отправляю в рот последний одинокий кусочек соленого огурчика и принимаюсь яростно жевать, изливая на него свою досаду. – Но другого варианта у меня, может, и нет. Если мы решили это сделать.

В «Инстаграме» и «Фейсбуке» слишком много женщин по имени Луиза Сэмпсон, чтобы определить, которая из них наша. Но рядом с адресом, найденным в сети, обнаруживается номер телефона.

– Может, она скажет нам по телефону, где Аделина, – предполагаю я. – Но… звонить должен ты.

– Почему я?

– Пожилые женщины тебя любят. У тебя такой голос.

– Ты о чем? – хмурится он.

– Ой, ты знаешь, о чем я. Я слышала, как ты разговаривал с сеньорой Маркес в прошлом году: «Вы не возражаете, если я сдам работу на несколько дней позже? – изображаю я. – У меня важные футбольные дела, которые однажды принесут пользу всему человечеству».

И голосок такой невинный ведь… А к тому моменту, как до тебя доходит, что ты разговариваешь с дьяволом, становится слишком поздно. Потому что ты уже прыгнула с моста, прямо в ров с крокодилами.

Поджав губы, Калеб убирает локти со стола.

– Ты подслушивала мой разговор с сеньорой Маркес? – Его голос звучит ровно и спокойно, но в глазах пляшут озорные искорки.

– А что я могу поделать, если ты проводишь манипулятивные беседы с учителем там, где я обычно тусуюсь в обед?

– Наверное, ничего.

Официантка возвращается, чтобы поинтересоваться, не нужно ли нам что-нибудь еще, и Калеб просит счет.

Я лезу в рюкзак, но он отмахивается от меня:

– Это же я был голодный.

Я указываю на свою пустую тарелку.

– Да нам обоим нужно было поесть.

Не дав ему продолжить этот спор, кладу немного наличных на стол и прошу официантку разделить счет.

Когда она уходит, я поворачиваю телефон дисплеем к нему, чтобы показать номер.

– Так что, ты сделаешь это?

Он со вздохом начинает вбивать цифры в свой телефон.

– И что мне сказать?

– Придумывать истории, чтобы добиться желаемого, не моя сильная сторона. Может, скажешь ей…

Он отмахивается от меня:

– Ладно, я понял. – Он встает, снова благодарит официантку и направляется к выходу из закусочной.

– Эй, – кричу я, собирая свои вещи. – Ты куда?

Калеб бросает на меня взгляд через плечо.

– Мне просто нужно немного личного пространства. Мои манипулятивные тактики как-то лучше работают без свидетелей.

Ну и ладно. Пусть забирает свое пространство. Я неспешно иду по направлению к фургону, прохожу мимо пары голубей и скамейки с рекламой какого-то риелтора, которому кто-то замазал зубы маркером. Когда я дохожу до конца квартала, ветер доносит до моих ушей голос Калеба:

– Огромное спасибо, мэм.

Свернув за угол, я вижу торжествующую улыбку у него на лице.

– Она сказала тебе, где живет Аделина?

– Нет, она была какая-то странная. Не очень-то хотела говорить по телефону. Но согласилась поговорить с нами лично.

– Правда? А что ты сказал?

– Правду, Иден, если можешь мне поверить. – Он кивает головой в сторону фургона и направляется туда.

– Я… вообще-то не могу, – говорю я, стараясь не отставать. – Ты сказал ей, что кто-то убивает наших друзей, и мы думаем, что ее двоюродная сестра что-то об этом знает?

– Ага.

– И она сказала: «Не вопрос! Приезжайте ко мне. Я поставлю чайник, и мы поговорим о моей сумасшедшей в прошлом сестрице за чашечкой чая».

– Нет, – говорит он. – У Луизы нет британского акцента. Она работает до семи и не горит желанием приглашать незнакомых людей к себе в дом. Поэтому мы встречаемся с ней на пирсе в Дэйтон Поинт в восемь.

– В восемь? Но это…

– Еще несколько часов в моей компании. Мне очень жаль. – Судя по голосу, он ни капли не жалеет об этом.

– А как же моя мама? – спрашиваю я, когда мы переходим через дорогу. – Она будет ужасно разочарована во мне, если я не приду домой к назначенному часу.

Когда мы подходим к фургону, у Калеба звонит телефон.

Он отвечает, замедляя шаг:

– Ви? Ты в порядке? Помедленнее, пожалуйста. – Он резко останавливается посреди дороги, лицо бледное. Потом начинает идти прямо по дороге, ероша волосы свободной рукой. Когда от обочины отъезжает какая-то машина и начинает двигаться в нашу сторону, мне приходится оттаскивать его с дороги.

– Что случилось? – одними губами спрашиваю я. Буквально физически ощущаю его страх, и меня тоже начинает раздирать изнутри.

Он не отвечает, но позволяет мне вытащить себя на тротуар.

– Послушай меня, Ви. Ты в полицию звонила? Хорошо, хорошо. Все будет хорошо. Сиди дома. Я сейчас пришлю к тебе Джеймисона.

Приглушенный голос Виктории что-то отвечает, и Калеб слушает, кусая нижнюю губу.

– Конечно, я приеду, – наконец говорит он. И хотя контекста я не знаю от слова «совсем», грудь мою резко пронзает острая боль, словно кто-то хлестнул по сердцу плетью. – Я далеко от города, вот в чем дело. Поэтому я сейчас позвоню Джеймисону.

– Ага, – со вздохом продолжает он, – я знаю. Но пока жди приезда полиции, они скоро будут.

Он нажимает «Отбой». Но я не успеваю вымолвить ни слова, потому что он снова кому-то звонит.

– Привет, поезжай к Виктории прямо сейчас, – негромко, но четко командует Калеб. – Ей сейчас небезопасно оставаться одной. – Он уходит от меня вперед на несколько шагов и выплевывает со злостью: – Просто поезжай туда. Она тебе все объяснит. У меня сейчас кое-какие дела, но я приеду, как только смогу. – Он кивает сам себе. – Ага, спасибо, чувак.

Закончив разговор, он опускает руку с телефоном и принимается разглядывать бетон у себя под ногами.

– Что происходит? – наконец спрашиваю я.

– Тот, кто преследовал нас, пришел за Викторией. Она была одна в бассейне, и говорит, когда собиралась вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха, появился злоумышленник и стал удерживать ее под водой.

– Это… – Жуть какая-то. – Как она вырвалась?

– Вроде бы садовник его спугнул.

– Значит, есть свидетель, – говорю я. – Это хорошо. Но наш план, похоже, отменяется.

– Она боится оставаться одна. Она в панике, что пришла ее очередь и что этот человек вернется.

– Я так поняла, Джеймисон туда едет. И копы.

– Ага, но ей… – он не договаривает, но мне и не нужно, чтобы он заканчивал мысль.

– Ей нужно, чтобы рядом был ты. – Потому что, хоть ни один из них этого не признает, между ними что-то есть.

Ничего не ответив, он отпирает фургон и, открыв пассажирскую дверь, обходит кабину и садится на водительское место. Я пристегиваюсь, пока он настраивает навигатор. И вот мы уже снова едем по дороге, и серо-зеленый домик становится все меньше и меньше в зеркале заднего вида.

Но когда мы выруливаем на главное шоссе, Калеб не поворачивает на юг. Вместо этого он въезжает на эстакаду, ведущую на северо-запад.

– Калеб, – говорю я, не желая подливать масла в огонь, – ты едешь не в ту сторону.

– Я еду правильно, – бурчит он.

– Но ты должен был ехать на юг. – Я прикрываю один глаз, как будто это помешает ему испепелить меня взглядом или откусить мне голову.

– Нет, не должен. Я не еду в Фэйрпорт.

– Ты не едешь обратно? – спрашиваю я. – Но как же Виктория?

– Именно так мы и спасем Викторию, – говорит он. – Если найдем ответы. Ей не понравится, что я не сдержал свое слово, но она поймет, когда мы ее спасем.

– Она тебе действительно не безразлична, да? – Я чувствую внутри знакомый укол, когда мои мысли возвращаются к осеннему балу в девятом классе.

– Она – одна из моих лучших друзей, – отвечает он, и я невольно издаю смешок.

Калеб устремляет на меня полный ужаса взгляд.

– Прости я не… просто мне немного смешно слышать, как спустя все эти годы ты продолжаешь делать вид, что не влюблен в нее.

– Я не делаю вид, – произносит он, качая головой. – Виктория – моя подруга, на этом все.

– Ну вот опять ты идешь в отказ.

– Иден, я не понимаю, чего ты хочешь от меня.

– Да ничего! – рявкаю я. Внутри меня бурлит ярость, готовясь выплеснуться наружу и разлететься брызгами во все стороны. – Мне абсолютно ничего от тебя не нужно. Думаешь, я здесь хотела провести сегодняшний день? – Я обвожу рукой кабину, случайно ударившись костяшкой пальца о спинку кресла Калеба. – Я поехала с тобой, потому что у меня не было выбора. Мне не очень-то хочется доверять свою жизнь твоим крайне ненадежным рукам. Я уже делала это раньше и никогда по собственной воле не сделаю снова.

– Иден, я сожалею о прошлом. Я знаю, что мы отказались от тебя после того, как твой отец уехал. Мы были детьми и совершили ошибку. Но я пытался все исправить в девятом классе, а ты просто… отфутболила меня.

–Я тебя отфутболила? Ты свихнулся?

– Мне казалось, у нас все хорошо, а потом ты ни с того ни с сего стала меня избегать.

– Ни с того ни с сего? – лихорадочно киваю я. – Ха-ха, ясно. Просто так, ни с того ни с сего, я начала тебя избегать. Интересный подход, Дурхэм.

– Ты о чем вообще?

– Просто забудь. Этот разговор ни к чему не приведет.

– В этом ты права. – Калеб открывает окно, высовывая локоть наружу.

При виде его расслабленной позы, его полного безразличия моя тихая ярость вскипает. Меня прорывает как дамбу, и слова против воли вырываются изо рта:

– Зачем ты это сделал?

– Сделал что? – надменным тоном спрашивает он, не скрывая раздражения.

Я сжимаю в кулаке ремень безопасности: уж больно у меня рука чешется ударить его по лицу как волейбольный мяч. Мое сердце бьется так сильно и быстро, что его стук отдается во всем теле – в ладонях, в горле, в плечах.

– Ты провернул со мной тот глупый розыгрыш. Пригласил меня на осенний бал через мессенджер, а потом кинул. – Слезы наворачиваются на глаза, отчего мой голос звучит сдавленно и жалко. – Я знала, что они такие, но не думала, что ты… От тебя я такого просто не ожидала.

Признаться ему в том, как сильно его поступок в тот вечер ранил меня, – это все равно что сдаться. Такое ощущение, что я вырезала гигантскую дыру в своей грудной клетке и бросила внутренности к его ногам.

– Я не… – начинает он, запинаясь, как лжец.

Я смотрю ему в лицо, потому что больше мне ничего не остается. Это мой последний козырь в этой игре. Я вижу, как он стискивает зубы, как вздымается и опускается его грудь.

Убрав локоть из окна, он восклицает:

– Да не делал я ничего такого!

Я фыркаю:

– Так это твое оправдание? Сама невинность! А может, просто забывчивость? Ты ведь не видел ничего особенного в том, чтобы бросить меня на танцах ради другой девушки. Более симпатичной девушки.

Он откидывает голову, и его взлохмаченные от ветра волосы рассыпаются по подголовнику.

– Не говори ерунды, – бросает он, по-прежнему не сводя глаз с дороги.

Я приоткрываю рот, готовясь отвергнуть любое оправдание, которое он сейчас выдаст.

– Нет более симпатичной девушки.

Мои губы снова смыкаются.

– Наверное, кто-то другой послал тебе это сообщение, – говорит он. – Какой-то больной ублюдок с фейковым аккаунтом. Но, клянусь, я не имел к этому никакого отношения. Если бы я знал, что ты ждешь меня, я бы никогда… – Он стискивает зубы и сжимает одну руку в кулак, другой продолжая держать руль.

Наконец он поворачивается ко мне, и в его ореховых глазах пляшут искорки пламени. Его взгляд скользит вниз по моей шее, потом снова поднимается к глазам.

– Поверь мне, я бы не поступил так с тобой.

Его взгляд обжигает. Я не могу дышать. Мое поле зрения сужается, и я снова поворачиваюсь к окну. Он врет? Нельзя сказать, что в последние десять лет он просто невинно стоял в сторонке, не имел представления о том, что делают со мной его друзья, и никогда не участвовал в травле. Но сейчас этот мужественный голос и чарующий взгляд затрагивают чувствительные струны моей души. Он пытается внушить мне, что он приличный человек, хотя я знаю, что он один из них.

И я ненавижу себя за то, что это работает. Я еще раз украдкой смотрю на него, обвожу взглядом четко очерченные скулы, спускаюсь по изгибу плеч к рукам, скрытым хлопковой тканью кофты. Потом представляю себе, как это будет, если он наклонится ко мне.

Он ловит мой взгляд, и меня накрывает горячей волной стыда. Я резко отворачиваюсь обратно к окну – так быстро, что ударяюсь об него плечом. Я жду, что он сейчас засмеется, но он говорит:

– Я хотел пригласить тебя на осенний бал. Но Виктория сказала мне, что ты идешь с кем-то другим. Вот я и подумал, что ты его ждала в тот вечер.

– Думаю, теперь понятно, кто послал мне то фальшивое сообщение. – Меня пронзает острая боль, и лицо начинает гореть. Какая же я идиотка. – Виктория все и спланировала. – Прежде всего, чтобы посмотреть на мое унижение.

– Не понимаю, зачем ей это.

– Она в тебя влюблена. Это ясно любому.

Калеб неловко ерзает на сиденье.

– Как я уже говорил, она мой хороший друг. Хотя временами не такой уж и хороший. Она меня никогда не интересовала в этом смысле.

Мне кажется, я ему верю. По всем пунктам. И мне хочется сказать ему об этом. Но слова застревают в горле. А память все проигрывает перед моим мысленным взором кадры из раннего детства – как отец держит меня на руках высоко над волнами и повторяет: «Я с тобой. Я с тобой, Иден».

В реальности он не оставлял меня одну на доске для серфинга и не уплывал к берегу в одиночку. Он никогда не бросал меня в ледяную воду и не позволял волнам сбить меня с ног.

Но он все равно бросил меня на произвол судьбы.

– Без разницы, – говорю я. – Может, перестанем обсуждать твою личную жизнь и подумаем, как выудить из Луизы адрес.

Вздохнув, он включает фары: уже начинают сгущаться сумерки. Остаток пути мы молча накручиваем себя. Калеб вроде как ненароком открывает окно, чтобы прохладный воздух превратил мои волосы в стог сена, потом врубает футбольный подкаст. Но я-то знаю, что он делает это назло мне.

Я, со своей стороны, все это время переписываюсь с Мэй, вкратце пересказывая его историю о том, что он ничего не знал и ни в чем не виноват. В итоге, она еще сильнее выводит меня из равновесия, предложив «дать ему еще один шанс».

Наконец мы прибываем в Дэйтон Поинт и паркуемся в центре, в паре кварталов от пляжа. Когда я начинаю отстегивать ремень, до меня доносится голос Калеба, хриплый и ранимый:

– Прости меня, если что.

Я замираю, всем своим существом чувствуя его боль.

– Независимо от того, как это произошло, мне жаль, что это случилось. Что тебе было больно и что все это время ты считала меня причиной этой боли.

– Спасибо, – тихо отвечаю я, и, возможно, говорю это искренне. Потому что у меня сейчас такое чувство, будто длинная рваная рана, образовавшаяся на душе после ухода отца, частично затянулась. Не совсем заросла, но выглядит уже лучше.

– Мне жаль, что Виктория едва не пострадала. Наверное, это было ужасно. Давай покончим с этим делом, чтобы ты мог вернуться к ней.

По лицу Калеба не понять, какое впечатление произвели на него мои слова. Он открывает было рот, но потом снова закрывает его и отрывисто кивает.

– Ага, ладно.

Мы вместе выходим из фургона и направляемся к причалу. Дорога ведет нас вдоль исписанной граффити стены, мимо переполненных мусорных баков и отвратительно пахнущих общественных туалетов. Что-то проносится перед нами, скрывшись в одном из баков, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Калеб обвивает меня рукой за талию и мягко уводит в сторону от помойки. Потом убирает руку, словно ничего такого не имел в виду, а у меня уже вся шея горит. Затем мы выходим к воде и по деревянному помосту направляемся к пирсу, на который ведет небольшой трап. В начале пирса стоит одинокий фонарный столб, а следующий виднеется лишь ближе к его середине. В небе над нами мерцает, отражаясь в воде, полумесяц. Я внимательно смотрю себе под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь гвоздь или сучок. Ветер хлещет меня по лицу, и я натягиваю на голову капюшон.

– Вон она. – Калеб указывает на закругленный край пирса, освещенный единственным фонарем. Там кто-то стоит, прислонившись к ограждению, но в тумане можно разглядеть лишь черный силуэт.

– Я почти уверена, что это наш убийца, а мы совершаем огромную ошибку, – говорю я, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и делая два шага в противоположном направлении.

Калеб берет меня за локоть и уже не слишком нежно возвращает обратно.

– Это не убийца. Это просто женщина средних лет, которая изъявила желание поговорить с нами, так что мы должны быть предельно деликатны.

– Ладно, – ворчу я, шагая следом за ним. К моему удивлению, он не выпускает мою руку, но ослабляет хватку. – Мы сейчас… играем какую-то роль, Дурхэм? Было бы полезно это знать. – Я указываю на наши сцепленные руки. – Мне что, надо притворяться, что ты мне нравишься?

Он бросает взгляд вниз и выпускает мою руку, как будто его самого это изумило.

– Прости, я не хотел.

– Все нормально, – быстро произношу я, уже пожалев о своих словах. Но все же испытываю некоторое облегчение оттого, что это не было частью какого-то спектакля.

– А ты-то как думаешь? Нужна нам какая-то легенда? – спрашивает он, едва заметно усмехаясь.

– Не-а. Просто примени свои магические чары для женщин старшего возраста, и этого должно хватить с лихвой.

– Понял, – говорит он, засовывая руки в карманы толстовки. – Твоя вера в меня вдохновляет.

– Это хорошо, – отвечаю я, но у меня поджилки трясутся, несмотря на близость Калеба. Потому что в последние две недели за нами почти постоянно кто-то охотился, а сейчас нам предстоит встреча с незнакомым человеком, который попросил нас прийти в уединенное место в столь поздний час.

На краю пирса я чувствую вкус рассеянных в воздухе соленых брызг и вдыхаю запах рыбьих кишок. Сердце гулко стучит у меня в груди, когда мы приближаемся к женщине. Наконец я могу ее разглядеть. Она подтянутая, небольшого роста, одета в облегающие черные легинсы, сапоги и штормовку. Ее жиденькие светлые волосы развеваются на ветру, а когда мы подходим к ней, она обезоруживающе улыбается, отчего меня накрывает волной облегчения. Крайне маловероятно, что это она меня преследовала на развалинах и в центре Фэйрпорта, не говоря уже о логистических сложностях встречи с Викторией сегодня днем. Мои страхи были всего лишь плодом разыгравшегося воображения.

– Спасибо, что согласились с нами встретиться, – говорит Калеб, протягивая руку для рукопожатия. – Это Иден.

Я машу ей, и женщина протягивает мне руку.

– Луиза. – От ее ледяного прикосновения меня пробирает дрожь. – Приятно познакомиться. Я слышала, вы ищете мою двоюродную сестру.

– Да, мэм, – говорю я. – Мы думаем, она может знать, кто стоит за убийствами наших друзей. Мой вопрос вам может показаться странным, но, возможно, Аделина упоминала о ком-то в связи со смертью своего брата или винила в ней кого-то еще?

– Кого-то, кроме Хэйзел? – хмурится Луиза. – Нет, но мы с ней были не особо близки.

Разочарование заполняет меня изнутри. Если эта женщина не может нам ничего рассказать об Аделине, мы проделали весь этот путь впустую.

На мгновение задумавшись, Луиза говорит:

– В ту ночь Аделина видела и слышала свою мать. Именно это она сказала полиции и дяде Сайласу. Так что, если она начала выдумывать подозреваемых задним числом, это было симптомом ее болезни.

Я киваю с серьезным видом.

– Мы читали, что у нее было нечто вроде психотического срыва на фоне гибели родных.

В свете луны зеленые глаза Луизы хитро поблескивают.

– А вот здесь журналисты с заданием не справились.

– Ее не отправляли в психушку? – спрашивает Калеб, сдвинув брови.

– Ой, я уверена, что отправляли, – говорит Луиза. – Только это был уже не первый ее срок в подобном заведении. Послушайте, я выросла в Фэйрпорте. Конечно, после убийства мне пришлось переехать. Я не могла и шагу ступить спокойно: за мной все время кто-то ходил, меня засыпали вопросами о моей семье. – Она склоняет голову набок, по-доброму улыбнувшись нам. – Эти люди не попали в беду, как вы, – для них эта история была всего лишь развлечением. – Она переводит взгляд на темную воду. – На самом деле, когда я была маленькой, то проводила довольно много времени с семьей. Мы с Аделиной были ровесницами, учились в одной школе, даже в одном классе. Ее часто забирали из школы и отвозили на прием к врачу. Иногда она пропускала целые дни, даже каникулы с семьей, чтобы пройти очередной курс лечения.

– Курс лечения? – переспрашивает Калеб, встречаясь со мной глазами.

– Тогда я этого не знала. Но позже догадалась, что она ходит к врачу. У нее случались срывы, и тогда она лежала в больнице. Потому что болезнь Аделины началась не после убийства брата и самоубийства матери. – Она качает головой. – Аделина всегда была психически неуравновешенной. Ее родители делали все, чтобы это сгладить и помочь ей чувствовать себя как можно более нормальной. Но я помню, что она не была нормальным ребенком.

Я вспоминаю аудиозапись, пытаясь сопоставить образ, нарисованный Луизой, с робким голоском, просящим принести мистера Попрыгунчика.

– Эти срывы, – говорю я, – по описанию похожи на те, что были у ее матери. Я об этом читала.

Луиза кивает.

– Это было неприятно. К счастью, я никогда не была свидетелем срывов Аделины. Но я помню некоторые… инциденты.

Где-то неподалеку раздается лязгающий звук, и мы с Калебом оборачиваемся. Это всего лишь рыбак – он устанавливает удочку, и она ударяется о ведро.

– Что за инциденты? – спрашивает Калеб, плотнее застегивая молнию.

– Это было так давно, память может меня подвести. Была перемена, и мы все играли на детской лазалке. В нашем классе был один мальчик, и за день или два до этого он дразнил Аделину из-за щели между передними зубами. Он говорил ей всякие гадости, обзывался… ну, вы знаете детей. – Луиза прочищает горло и убирает от лица выбившийся из прически локон. – В тот момент у Аделины был такой вид, словно она вот-вот заплачет, но потом она просто ушла. Я и думать об этом забыла, пока в тот день не услышала на детской площадке жуткий крик. Он еще несколько лет преследовал меня в ночных кошмарах. А потом я увидела этого мальчика лежащим на опилках… – Луиза болезненно морщится, словно заново переживая этот момент.

– Его ноги были вывернуты под неестественным углом. Он все кричал и кричал – так громко, что сбежались все дети. Потом все дружно заревели, и учителям пришлось всех отгонять от этого парня, чтобы попытаться ему помочь. Моя тогдашняя учительница, миссис Каравати, взяла меня за руку и стала уводить прочь. – Она переносит вес с одной ноги в черном сапоге на другую. – Вот тогда я и услышала хихиканье, доносившееся откуда-то с верхних ярусов игрового оборудования. Обернувшись, я увидела Аделину, сидящую на корточках на самом верху лазалки: она смотрела вниз, на бедного мальчика, и улыбалась. Улыбалась широко, демонстрируя ту самую щель между зубами.

Я содрогаюсь.

– Вы ведь не думаете, что она…

– Свидетелей не было, – говорит Луиза. – Поэтому никто ни в чем ее не обвинил. Я-то уж точно не смогла бы обвинить свою собственную двоюродную сестру в чем-то, чего не видела. В тот день мой детский мозг был еще не в состоянии постичь сущность моей сестры. Но, мне кажется, глубоко внутри я знала, что она не такая, как все. И еще, – она трет ладонями руки, пытаясь согреться, – сомневаюсь, что это был последний раз, когда она причинила вред кому-то, кто обидел ее.

Калеб округляет глаза.

– Вы имеете в виду Николаса? Ее родного брата?

– Видели бы вы, как она улыбалась в тот день, – говорит Луиза, устремив взгляд на воду, – когда все кричали, вы бы не сочли это такой уж большой натяжкой.

– О боже, – произношу я. От всего этого голова у меня идет кругом – такое чувство, что мозг вот-вот взорвется. – Луиза, это важно. У вас есть какие-нибудь соображения насчет того, где сейчас Аделина?

– Боюсь, что нет, – с сожалением отвечает Луиза. – Но у меня такое чувство, что она здесь, в Калифорнии. – Поймав мой вопросительный взгляд, она продолжает: – Несколько месяцев назад я нашла у себя на крыльце записку от нее: она меня благодарила за то, что я не общалась с прессой. За то, что защитила ее.

– Значит, она где-то в этих краях, – делаю вывод я, хватая ртом воздух.

– Вполне вероятно. – Луиза дышит на сложенные ладони, пытаясь их согреть. – А вам, ребята, я настоятельно советую воздержаться от ее поисков.

– Но она… вдруг мы все неправильно поняли? – Я смотрю в полные ужаса глаза Калеба. – Что, если Аделина не пытается добиться справедливости для своей матери? Что, если это она убивает подростков в Фэйрпорте, чтобы скрыть свое первое преступление?

14 октября

Дорогой дневник,

Сегодня я видела ее лицо. Не знаю, почему она опустила маску, но на долю секунды она позволила мне заглянуть в эти чересчур синие глаза. И тогда я поняла, что она бессмертна, потому что выглядела она так, словно за эти двадцать пять лет не постарела ни на день.

Поиски миссис Блэкмор привели меня в кабинет судмедэксперта. Сначала они попытались меня спровадить. Но там был один стажер – парень ненамного старше меня. Он попросил меня немного подождать, а потом, вернувшись, разрешил мне одним глазком заглянуть в дело Хэйзел и ее свидетельство о смерти. В свидетельстве было много замысловатых выражений, вроде «вред, умышленно нанесенный самой себе» и «колото-резаная рана», которые, в общем и целом, подтверждали уже известную нам историю. Она перерезала себе горло в камере.

А вот в деле обнаружилось кое-что интересное. То, что мне еще не попадалась в процессе изысканий. Ни охранник, обнаруживший тело, ни судмедэксперт не смогли выяснить, откуда у нее взялась бритва.

В тот день к Хэйзел кто-то приходил, но имя этого человека было удалено из журнала посещений.

Если в ее камере побывал кто-то еще, возможно, убийца сейчас находится на свободе.

Но если миссис Блэкмор действительно сама лишила себя жизни – и если это она меня преследует, – тогда она, похоже, вернулась с того света.

Когда мы пускаемся в обратный путь, я наконец заглядываю в телефон. Я пропустила четыре сообщения от Мэй и семь – от мамы. Судя по всему, мама без предупреждения заехала к Мэй, чтобы занести нам печенье, раз уж я осталась у нее ночевать.

Меня спалили. И мне светит домашний арест. У меня в голове вертится еще куча слов, означающих примерно одно: мне конец.

Я заверяю Мэй, что все в порядке, потому что мы, возможно, куда-то продвинулись в нашем расследовании. Потом пишу маме, что уже еду домой, потому что лучше умереть, чем позволить Калебу Дурхэму слушать, как я рассыпаюсь в извинениях перед мамой.

Но все равно, когда я наконец кладу телефон на колени и издаю протяжный вздох, он спрашивает:

– Проблемы детско-родительских отношений?

– Не могу сказать тебе «спасибо», – бормочу я. – Это ведь ты мне посоветовал сказать, что у меня дружеские посиделки.

– Может, надо было ей как-то намекнуть, что ты не у Мэй?

– Спасибо, мистер Совершенство. У тебя-то никогда не было проблем с родителями. Они, наверное, вешают тебе медаль на шею и гладят по головке каждый раз, когда ты приходишь домой: «Ох, наш сыночек такой красавчик, умничка, а еще капитан футбольной команды. Ну разве мы не счастливчики?»

– Я услышал слово «красавчик». – Он пожимает плечами. – На мой взгляд, это субъективная оценка.

Я закатываю глаза.

– Я тебя умоляю. Как будто ты сам не знал.

– Я не знал, что ты так думаешь.

– А с каких это пор тебе не все равно, что я думаю? – со смехом спрашиваю я.

– Иден, – неожиданно серьезным тоном начинает Калеб, – разве ты не?..

– Что еще? – спрашиваю я с деланым равнодушием.

– Н-ничего. Мне жаль, что у тебя неприятности. Хочешь, вместе пойдем к тебе домой?

Я смеюсь, потому что присутствие Калеба рядом со мной только все усугубит. Но, судя по его виду, он искренне сожалеет о случившемся. И я вспоминаю, что он не тот человек, каким я его считала до нашего маленького путешествия.

– На самом деле, она никогда не злится на меня слишком сильно.

– Серьезно?

Я киваю.

– Ну да. С тех пор, как отец ушел от нас. Раньше она была «плохим полицейским», а он всегда был «хорошим». А теперь… – я пожимаю плечами, – ну, теперь ей приходится отдуваться за двоих. Но в реальности плохого полицейского больше нет. Она может просто задушить меня в объятиях. За то, что заставила ее волноваться.

– Звучит не так уж плохо. И, как по мне, ты это заслужила.

– Заслужила быть задушенной в объятиях?

Он невозмутимо кивает. Потом мягко улыбается, глядя мне в глаза, и внутри меня разливается тепло.

______

На следующий день у меня продолжаются разборки – а скорее, мелкие препирательства, – с мамой. Когда Калеб высадил меня из машины возле дома вчера вечером, мама выскочила на крыльцо раньше, чем мы успели распрощаться. Мне пришлось объяснять ей, почему я соврала, почему я гуляла с парнем в такой поздний час и почему я гуляла именно с этим парнем, а не с каким-нибудь другим.

Я старалась отвечать максимально честно: что я не надеялась получить ее одобрение и что мне было неловко. Похоже, это тронуло ее материнское сердце. К сожалению, она еще сохранила некоторые черты того «плохого полицейского» и после продолжительных объятий отправила меня спать, выудив из меня обещание, что я приберусь во всем доме перед походом в церковь.

Поэтому меня одолевает зевота, когда я иду на пристань, чтобы встретиться там с Калебом и остальными и обсудить наш следующий шаг. Если нас преследовала Аделина – если это она пыталась вчера вечером убить Викторию, – мы должны ее остановить.

После службы мама с подругами поехала в центр города – пообедать и сходить в кино на дневной сеанс. Она предложила подбросить меня до причала, но я решила пройтись. Это недалеко, да и мне не хотелось, чтобы она, не дай бог, узнала, с кем я общаюсь с недавних пор. Маме известно не обо всех гадостях, которые мне сделали Виктория и Джеймисон за все эти годы, но она знает достаточно.

Ветер задирает подол моего легкого платья, и мне внезапно становится не по себе. Надо было сначала заехать домой и переодеться. Солнце начинает пробиваться через прибрежную дымку, обжигая лучами мои голые руки и лицо. Это место – идеальный, «открыточный» Фэйрпорт, с маленькими фахверковыми домиками, выкрашенными в бирюзовый и ярко-желтый цвета. Ухоженные газоны сочетаются с тропической растительностью. Вокруг пальмы, множество пальм. Когда я иду по дорожке, ведущей непосредственно к пристани, мимо снуют велосипедисты, а я наслаждаюсь солнечным светом и вдыхаю божественный просоленный воздух.

На пристани в ряд располагаются магазины и рестораны, а также обустроено несколько причалов. С большого валуна в нескольких метрах от берега раздается лай тюленей, а в небе над головой кричат чайки. Вода плещется о камни и сваи, а дети, которые только что смеялись, начинают вопить, когда чайки атакуют их дорогущие рожки мороженого, купленные в кафе. По сути, это мой дом.

Как обычно, голос Джеймисона я слышу раньше других. Я замечаю его у причала – он спрыгивает с фешенебельного прогулочного катера своего отца, – но остальные не с ним. Я обнаруживаю их у входа в кондитерскую: Виктория сидит на скамейке, а Калеб стоит, склонившись над ней, и они едва не соприкасаются лбами.

Причал начинает качаться у меня под ногами – такое чувство, что он сейчас треснет и я провалюсь в образовавшийся разлом. Резко остановившись, я разворачиваюсь, чтобы сбежать, пока меня никто не заметил, но глубокий голос Калеба застает меня врасплох:

– Иден?

Я медленно поворачиваю обратно.

– А, вот вы где.

– Зачем она здесь? – скрипучим голосом спрашивает Виктория, вставая и закидывая за плечо свои длинные темные волосы. На ней короткое платье, при взгляде на которое я ощущаю себя раздетой, и плетеные босоножки на таких каблуках, что кажется, будто они в любой момент могут застрять между досками причала. Джеймисон, в своих излюбленных джинсах и худи с эмблемой футбольной команды «Фэйрпорт Хай», идет по пирсу в их сторону, напыжившись и глядя на меня так, словно оценивает уровень исходящей от меня опасности.

– Можешь отозвать своего пса, Виктория. Я пришла сюда просто соленым воздухом подышать. – Если честно, витающий в воздухе сладкий аромат просто сбивает с ног.

– Я попросил ее прийти, – говорит Калеб.

– Что ж, как по мне, она это все и затеяла, – огрызается Виктория.

– Как? – Калеб вскидывает руку. – В этом нет никакой логики, Вик. Иден этот человек тоже преследовал. И она была с нами в ту ночь, на развалинах, помнишь?

– Она могла нас обдурить. И вчера вечером это легко могла быть она.

– Вот только… – начинает Калеб, потирая рукой тыльную сторону шеи и краснея, – вчера вечером Иден была со мной.

– Хорошая шутка, – со смехом говорит Джеймисон.

Но Виктория, открыв рот, таращится на Калеба так, словно он только что убил ее морскую свинку:

– Что?

– Вот об этом-то мы, то есть я, и хотели с вами поговорить. Вчера мы отправились на поиски Аделины – хотели выяснить, не она ли подбросила Генри ту записку в «Горячей кружке». Но нам стало известно, что она давным-давно не живет в том доме совместного проживания и могла стоять за убийствами, за всеми убийствами.

– Значит, ты думаешь, это младшая сестренка Николаса пыталась утопить меня вчера вечером? – спрашивает Виктория со смесью обиды и недоумения на лице.

– Такое возможно. – Калеб приваливается к мятно-зеленой обрешетке на стене магазина, как будто это объяснение высосало у него все силы.

– Не понимаю, почему ты решил отправиться на это «задание», – говорит она, явно стараясь приуменьшить его значимость, – без нас.

Калеб кусает нижнюю губу.

– Мы ведь поехали в тот дом, чтобы поговорить с Аделиной… кто знал, как все повернется? Вот и решили, что чем меньше будет народу, тем лучше.

– Понятно, – сухо произносит она. – Значит, ты решил взять с собой… это,– она указывает на меня, – вместо меня.

– Это она искала информацию о семье Блэкмор, Ви. Личных мотивов у меня не было.

– Еще как были. – Как-то сразу осунувшись, она переводит взгляд с него на меня. – Так что будем делать?

– По-моему, это очевидно, – говорю я. – Подышим свежим воздухом, а потом расскажем полиции об этой женщине.

– А знаешь, – начинает Виктория, – мне пришлось тайком сбежать из дома, чтобы прийти сюда. Моя мама в ужасе после прошлой ночи. Она хочет приковать меня к кровати, пока этого урода не поймают.

– Прости, – говорю я, понурив плечи. – Я правда думаю, что нам надо рассказать копам об Аделине.

– Вот только копы считают, что Диего и Генри совершили самоубийство, – возражает Калеб. – Они не станут тратить ресурсы и людей на то, что считают делом уже закрытым.

– Ладно… – Я дергаю подол своего платья, который так и продолжает задираться, все сильнее открывая ноги.

– Ты сегодня хорошо выглядишь, Иден, – говорит Виктория, глядя на меня как кошка на мышь. – Для кого же ты так нарядилась? – Ее взгляд недвусмысленно останавливается на Калебе.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Я была в церкви. – Я бы спросила, какой у нее предлог, но я не собираюсь с ней бодаться. У нас есть проблемы посерьезнее. – Может, кто-то еще поможет нам ее выследить?

– Кто, например? – спрашивает Джеймисон, скрещивая руки на груди.

– Не знаю, О'Салливан. Поэтому мы и устроили тайную сходку, чтобы во всем разобраться. А встреча наша становится все менее и менее тайной. – Я указываю подбородком в направлении двух чаек и пожилой пары, маячащих в опасной близости от нас: вдруг до них долетают какие-то слова.

– Может, нам стоит переместиться в более укромное место. Например, на катер твоего папы? – предлагает Калеб, отталкиваясь от стены.

– Ага, – говорит Джеймисон, – можем поговорить там.

– Я… Сдается мне, я уже видела этот документальный фильм, – произношу я, делая шаг назад. Я не взойду на борт яхты, за рулем которой будет Джеймисон, в чьей трезвости я совсем не уверена.

– Не будь такой трусихой, Стаффорд, – говорит Джеймисон. – Мы не собираемся отчаливать от пристани.

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать ничего, о чем потом пожалею, а Калеб предостерегающе смотрит на меня, подходя ближе. Наверное, он заметил, что я не свожу глаз с камня, лежащего возле моей ноги, и догадался, что я не прочь запульнуть им в голову Джеймисону.

– Он ведь не нужен нам, правда? – шепчу я Калебу на ухо. – Сейчас мы пойдем к яхте, и когда я скажу «кокос», мы подбежим к нему и столкнем с причала. Идет?

Калеб устало смотрит на меня.

– Может, лучше поможешь мне здесь? – Он стреляет глазами в сторону Джеймисона. – К тому же, он ведь полузащитник, и его так просто не столкнешь.

Я делаю вид, что возмущена до глубины души:

– К твоему сведению, мне принадлежит рекорд по количеству подтягиваний среди учениц средних классов нашей школы. А ты, ну… – Мой взгляд скользит по его торсу, и лицо мое заливается румянцем. – Думаю, мы с ним справимся.

Он нехотя улыбается.

– Вы двое весь день флиртовать собираетесь, или, может, пойдем уже? – говорит Виктория, стоя на причале в ожидании нас.

Калеб вздыхает, и я отступаю от него на шаг, сражаясь с желанием забить на всю эту миссию и позволить убийце добраться до нее. Скрепя сердце, я вслед за ними ступаю на борт дорогого катера мистера О'Салливана. Джеймисон спускается по лестнице в трюм, показывая нам дорогу, и я вцепляюсь в перила, чтобы устоять на ногах. Катер прилично качает: наверное, пока я спорила с этими двумя, поднялся ветер. Оказавшись в салоне, восхищенно разглядываю роскошную бежевую обивку дивана, огибающего помещение по периметру.

– Ты когда-нибудь водил эту штуку? – спрашиваю я Джеймисона, устраиваясь на сиденье. Калеб подсаживается ко мне, Виктория – за ним.

– Ясен пень, – говорит Джеймисон. – Но сейчас… – Он трет ладонью подбородок и добавляет уже тише: – Мне не разрешают.

– Плохие оценки? – усмехнувшись, спрашиваю я.

– Можно подумать, я тебе скажу, Стаффорд. – Он опускает прикрепленный к стене откидной стульчик и плюхается на него. – Ну что, какой у нас план?

Я пожимаю плечами.

– Если полиция не будет искать Аделину, нам придется найти ее самим. Может, устроим ей ловушку?

– Это… – Виктория стучит по столу наманикюренными ногтями. – Эту идею нельзя назвать ужасной.

– Спасибо.

– Или, – продолжает она, – наймем частного детектива, чтобы он ее выследил. Мы ведь знаем, где она жила раньше, так что это должно быть не трудно. Правда?

– Еще одно достойное предложение, – говорю я, поражаясь тому, как гладко у нас все идет. – А где мы найдем частного детектива? Я их только по телевизору видела.

– Я все-таки не понимаю, как это нам поможет, – встревает в разговор Калеб. – Даже если мы найдем Аделину, как мы узнаем, ее ли это рук дело?

– Поэтому идея с ловушкой лучше, – говорю я, и в этот момент лодка взмывает вверх. Я начинаю заваливаться вперед, целясь лицом прямо в кухонный стол. Но Калеб вытягивает руку, останавливая меня.

Мое тело буквально воспламеняется, пока он помогает мне сесть обратно на свое место.

– Спасибо, – бормочу я, сфокусировав взгляд на столе.

– Не за что. Что-то море реально разбушевалось.

– Вернемся к Аделине, – произношу я. – Мне по-прежнему кажется, что надо поймать ее с поличным. Или найти доказательства ее причастности к совершенным убийствам. Если мы выясним, где она сейчас живет, сможем что-нибудь разнюхать.

Темно-рыжие брови Джеймисона ползут вверх.

– А что у нас уже есть? С чего начнем-то?

– Ее двоюродная сестра считает, что Аделина по-прежнему обитает где-то в этих краях, – говорит Калеб, – и это объясняет, почему нам кажется, что она находится в нескольких местах одновременно. – Он засовывает руку в карман толстовки. – И одна из живущих в том заведении женщин дала нам вот это. – Он передает записку Виктории, чье выражение лица по мере чтения меняется с заинтригованного на ошарашенное.

Несмотря на то, что меня слегка укачало на волнах, я хихикаю себе под нос.

Она поднимает глаза.

–В глубинах?– Я собираюсь было пересказать историю с миссис Лафферти и оберткой от пончика, но она меня опережает, добавляя: – Это значит, что Аделина мертва?

– Что? – Я вздрагиваю. – Нет, конечно. – По крайней мере, я на это надеюсь. – Эта женщина хотела, чтобы Аделина снова приехала ее проведать. Так что она не может быть…

– А знаете, что? – говорит Виктория, взмахнув рукой. – Мне плевать. Теперь я рада, что вы не пригласили меня в свое маленькое путешествие. Это явно была пустая трата времени.

– Я знаю, – соглашается Калеб, ерзая рядом со мной, – скорее всего, это ничего нам не дает. Но она сказала, что они с Аделиной дружили, и я надеюсь, это может нам как-то помочь.

Я яростно киваю.

– Ага, мы обязательно это отработаем, приятель. – Я снисходительно хлопаю его по руке, абсолютно инстинктивно.

Взгляд Виктории останавливается на наших ладонях. Она пихает записку обратно Калебу в руку, вынуждая меня неловко отстраниться.

Джеймисон встает и принимается шагать туда-сюда. В маленькой столовой он кажется еще крупнее, чем обычно.

– Может, нам лучше перейти в оборону. Плана у нас нет. Если будем вести себя осторожно – ну, типа, не высовываться на улицу, не ходить по одному, еду и напитки заказывать с доставкой, – этот человек не сможет до нас добраться. – Я хочу напомнить Джеймисону, что он сам не выдержит целые выходные взаперти, но он кивает сам себе, словно только что нашел выход из всей этой ситуации. – Если мы не можем припереть его к стенке, так хотя бы лишим его преимущества. И я бы на этом закончил на сегодня.

– Ладно, – говорю я, взглядом прося Калеба о помощи, – вот только это не спортивное соревнование, О'Салливан. Кто-то пытается всех нас убить.

– Я это знаю, – бурчит он. – Я лишь хочу сказать, что после вчерашнего инцидента с Вик нам надо быть более осторожными. Этот человек точно маньяк.

Лодка продолжает раскачиваться, и моя тошнота усиливается.

– По-моему, мне нужно сойти на берег.

– Видок у тебя в самом деле не очень, – вставляет Виктория, отодвигаясь от меня на сиденье, словно меня вот-вот стошнит фонтаном прямо на нее.

– Мореход из меня так себе, – говорю я, выбираясь из-за стола, и нетвердой походкой направляюсь к лестнице.

Я начинаю взбираться по ступенькам, и тут чья-то ладонь неожиданно ложится мне на спину. Я застываю как вкопанная, но ласковый голос Калеба подбадривает меня:

– Давай выведем тебя на сушу.

Я продолжаю подниматься, не желая заблевать его, потом вспоминаю, что надо придерживать подол платья, чтобы не сверкать трусами перед ним. Когда мы выходим на верхнюю палубу, он обнимает меня рукой за талию и помогает выбраться на причал.

Я надеюсь, что ходьба по твердой поверхности поможет избавиться от дурноты, и стараюсь дышать ровнее. Вот только мы оказались с подветренной стороны от рыболовецкого судна, на борту которого, судя по всему, большой улов. Тошнота усиливается, и мне хочется лечь пластом прямо посреди причала.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Калеб, продолжая придерживать меня одной рукой за талию. Он наклоняется вперед, словно готовясь к тому, что ему придется меня ловить. И я понимаю, почему. Это не мир вокруг ходуном ходит – это я качаюсь.

Я подхожу к ближайшему ограждению и кладу голову на сложенные руки.

– Мне жаль, что мы никуда не продвинулись в нашем деле.

– Возможно, в словах Джеймисона есть здравый смысл. Мы можем просто перестать быть мишенями и подождать, пока убийца не совершит ошибку. – Калеб приближается ко мне и осторожно кладет ладонь мне на спину, словно хочет помочь, но не знает как.

– Но у меня такое чувство, что с Аделиной мы двигались в верном направлении. И теперь ты хочешь сдаться? – Я заставляю себя выпрямиться, хотя ноги у меня немного дрожат.

– Может, тебе не стоит… – Калеб с беспокойством оглядывает меня.

– Да не, мне уже намного лучше. Думаю, мне просто нужна твердая почва под ногами. – Я выдавливаю улыбку.

– Я не хочу сдаваться, – говорит он. – Но мы реально собираемся нанять детектива, чтобы найти эту женщину?

– Мы с тобой сами могли бы ее найти. Если бы мы избавились от этих двоих, – я указываю головой в сторону прогулочного катера О'Салливана, – мы бы в два счета раздобыли улики. Потом показали бы все копам, и ее бы навсегда закрыли.

Калеб переводит взгляд на воду.

– Ты хочешь сделать это без них?

– Ну, я не хочу безвылазно сидеть дома, а они, можно сказать, ставят нам палки в колеса.

Он трет ладонью подбородок.

– Не знаю, Иден. Они мои друзья.

– И что? Что ты хочешь этим сказать?

– Просто им ведь не особо понравилось, когда мы от них откололись и решили действовать сами.

Не знаю, чего я ожидала, но точно не этого. Когда я немного расслабилась и поверила, что он не собирался меня бросать, он вытворяет такое.

– А, ясно. – Мне так сдавило грудь, что сердце вот-вот рухнет в желудок. Глаза щиплет. Тошнота, которая временно отступила, накрывает меня с новой силой.

– Давай я с ними поговорю?

– Не надо, все нормально, – выдавливаю я, злясь и одновременно с ужасом представляя, как меня стошнит прямо на ботинки Калеба Дурхэма. – Я просто подумала… – Я подумала, что после вчерашнего он будет чувствовать то же, что и я. Что, несмотря на все, что было между нами, из нас получилась довольно хорошая команда.

Видимо, все это было лишь у меня в голове.

– Иден, хочешь, я…

Я мотаю головой, и ко мне возвращается ощущение качки. Я закрываю глаза, не замечая, как начинаю заваливаться вперед, пока Калеб не подхватывает меня.

– Ты не в порядке, – констатирует он, держа меня за талию. И хотя все кружится и мои внутренности готовятся выпрыгнуть наружу, его прикосновение вызывает у меня дрожь.

– Да все нормально. Мне просто нужно пройтись, вот и все.

– Ты собираешься пешком идти домой? – переспрашивает он с ноткой осуждения в голосе. – Когда кто-то охотится за нами?

У меня внутри все кипит от возмущения. Калеб Дурхэм не смеет указывать мне, что делать – ни сейчас, ни вообще.

– Со мной все будет хорошо.

Вода плещется о камни, и поднявшийся ветер поднимает в воздух взвесь из мелких соленых брызг. Я снова вцепляюсь в подол своего платья.

– Ты и правда чудесно выглядишь сегодня, Иден. Но вообще, – добавляет он с робкой улыбкой, – ты всегда чудесно выглядишь. Даже когда немного зеленая.

Жар приливает к моему лицу, и я задаюсь вопросом, смешивается ли зеленый оттенок с красным, или они, скорее, чередуются полосами, как будто я обмотала лицо подарочной бумагой с рождественским узором.

– Я иду домой, – говорю я, отворачиваясь, чтобы спрятать свое разноцветное лицо.

– Мне не нравится, что ты пойдешь одна, – возмущается Калеб. – Даже в дневное время.

– Думаю, неважно, что тебе нравится, – отвечаю я, стараясь уязвить его, пусть и совсем в микроскопических масштабах, и потихоньку отодвигаюсь от него.

– Иден! – кричит Калеб, но я уже миновала кондитерскую.

Я снова чувствую аромат ванили, но он больше не кажется мне привлекательным. Вспоминаю, что забыла сегодня позавтракать, увлекшись утренней уборкой в доме перед походом в церковь. Мой пустой желудок, по крайней мере отчасти, мог спровоцировать этот приступ морской болезни.

Я ни за что не стану останавливаться где-то поблизости от набережной – лучше уж дойду до «Горячей кружки»: выпечка там даже вкуснее, чем кофе. Я думаю о рогаликах Мириам, легких и воздушных, не слишком сладких. Идеальное средство, чтобы успокоить мой желудок.

При мысли о ее кондитерских изделиях в голове всплывает один образ: обертка от маффина, зеленая с белыми завитками. Мне она тогда показалась знакомой, несмотря на шоколадные разводы, вот только я решила, что это какой-то распространенный узор. Только сейчас я поняла, где видела эти формочки для кексов, – в «Горячей кружке».

«Там, в темных глубинах, покоится ответ». Нужно было догадаться. Миссис Лафферти неспроста выражалась так витиевато. Она не была не в своем уме, когда всучила мне эту формочку. Она передавала мне сообщение, но хотела сохранить его в секрете. Может, Аделина Блэкмор оставила ту записку на прилавке не для Генри. Может, как предположила ее кузина Луиза, ее стремления были гораздо более низменны, и она вовсе не пыталась открыть миру правду. Но она наверняка была в этой кофейне. Шансов мало, но вдруг Мириам или кто-то из постоянных посетителей сможет мне что-то о ней рассказать.

Я иду дальше, прохожу через парковку и направляюсь в сторону центра. Наконец добираюсь до «Горячей кружки»: теперь, когда у меня снова появилась цель, тошнота немного отступила. А вот настроение как-то лучше не стало.

Та сцена на причале, когда Калеб предпочел мне своих друзей, всколыхнула воспоминания об осеннем бале. Но я же сама напросилась, правда? Снова доверилась ему, хотя поклялась больше никогда этого не делать.

В воскресенье днем в «Горячей кружке» тихо: вместо характерного для будних дней гула голосов звучит подборка современной фолк-музыки. За ароматом кофе угадывается легкий запах корицы. Когда я открываю дверь, оттуда выскакивает какая-то женщина со стаканом кофе в руке, и я оказываюсь единственным посетителем в заведении. Мириам сегодня за стойкой одна: очевидно, дала своему подмастерью выходной. Она наводит чистоту вокруг себя, но при моем приближении поднимает глаза.

– Иден, – кивает она. – Или сегодня ты Эсмеральда Вортингтон?

– Просто Иден, – говорю я, не в настроении играть в свою обычную игру с вымышленными именами.

– Все нормально?

– Несчастный случай на лодке. – При виде ужаса у нее на лице я быстро добавляю: – Меня укачало на пришвартованном катере.

Мириам недовольно смотрит на меня поверх своих очков в фиолетовой оправе.

– Что ж, – говорит она, откладывая тряпку в сторону. – На этот случай у меня имеется чай.

– Спасибо, – отвечаю я. Меня опять начинает подташнивать, поэтому я добавляю: – И еще рогалик, пожалуйста, если у тебя что-то осталось после утреннего наплыва посетителей.

Я быстро подхожу к стеклянному прилавку с выпечкой и вижу одинокий оставшийся рогалик. Сахарная посыпка на нем поблескивает в свете подвесных ламп. На полке над рогаликом лежат еще несколько кондитерских изделий: кексы, банановый хлеб, булочки с корицей. Я их все пробовала, и они великолепны. Но когда смотрю на шоколадный кекс, мое сердцебиение учащается. Ну точно. Он лежит в гофрированной формочке с зелеными и белыми завитками.

Та обертка, которую мне дала миссис Лафферти, определенно была отсюда.

А значит, Аделина Блэкмор была здесь, в Фэйрпорте. Она купила один из шоколадных кексов Мириам, а потом отвезла его миссис Лафферти. Может, это была разовая акция, а может, она сюда регулярно заглядывает.

Я достаю телефон, пытаясь как-то сопоставить все имеющиеся факты. Я не знаю, как выглядит сейчас Аделина Блэкмор. Я ищу в интернете ее детское фото, зная, что нельзя вот так просто спросить Мириам, видела ли она в своем заведении эту девочку, только пережившую шумиху в прессе и повзрослевшую на двадцать пять лет. Я останавливаю свой выбор на фотографии, сделанной, похоже, в ее школьные годы. На ней Аделина в красном платье в полоску улыбается в камеру, демонстрируя ту самую большую щель между передними зубами, о которой говорила Луиза.

Я плачу за рогалик и чай, но слишком взбудоражена, чтобы есть или пить.

– Мириам?

– Что-то еще хочешь заказать? – спрашивает она, ставя передо мной чашку с чаем.

– Нет, просто… я кое-кого ищу. Думается мне, она приходит сюда и покупает кексы. Знаю, звучит странно. Ей слегка за тридцать, и у нее, возможно, щель между передними зубами. – Я кривлю губы. – Если, конечно, она не ставила брекеты. Светлые волосы, предположительно, если она их не перекрасила. – Я сбиваюсь с мысли, понимая, что все это бесполезно. Да еще Мириам смотрит на меня из-за стойки с прищуром, и взгляд этих синих глаз заставляет меня пожалеть, что я вообще заикнулась об этом.

– Зачем ты ищешь эту женщину? – спрашивает Мириам, выходя из-за стойки. Она задергивает шторы на окнах, выходящих на улицу, а потом идет к двери.

– Ну, если честно, мне кажется, она связана со смертью Генри. Я думаю, это сестра Николаса Блэкмора, Аделина, и… она может быть опасной.

– Аделина Блэкмор? – она издает смешок. – Вернулась в Фэйрпорт? Звучит как-то сомнительно.

Где-то в кухне срабатывает таймер. Мириам, уже успевшая вернуться за прилавок, хлопает себя по лбу.

– Прости, не могла бы ты достать кексы из печи? Я только что получила интернет-заказ, а моя новая девочка попросила выходной.

– Не знала, что ты принимаешь заказы через интернет, – говорю я, поднимаясь с места.

– Это нововведение. Все крупные сети это делают.

Мне хочется сказать ей, что очарование этого места отчасти в том и состоит, что здесь не продаются кондитерские изделия массового производства и нет бездушной системы интернет-заказов, но вместо этого говорю:

– Круто. – И направляюсь на кухню.

Кухня маленькая, но оснащена всем необходимым. Аромат корицы здесь чувствуется сильнее. Я замечаю на рабочем столе рукавицу для духовки и надеваю ее. Когда открываю дверцу духовки, за моей спиной раздается какой-то щелчок, и мной овладевает сильное беспокойство. Когда я вынимаю первые два противня с кексами и ставлю их на духовку сверху, до меня доносится голос Мириам:

– Спасибо, Иден.

Вздрогнув, я оборачиваюсь. Мириам улыбается мне, и при виде щели между ее передними зубами мое тело сковывает леденящим холодом.

К тому моменту, как я успеваю сложить два и два, она уже не стоит на месте.

Маленькая, беленькая, голубоглазая девочка из газет. Она уже совсем взрослая, и она идет прямо на меня.

Я бросаю на пол рукавицу для духовки и пячусь назад. Достаю телефон и набираю сообщение Калебу, но отправить не успеваю: Аделина Блэкмор выхватывает телефон у меня из рук.

– Просто чтобы ты не наделала глупостей, – говорит она, и тут я замечаю набор ножей на рабочем столе, в пределах ее досягаемости.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, продолжая пятиться. Видимо, это значит, что нет никаких интернет-заказов. Оказавшись между этой жуткой женщиной и ее духовкой, я надеюсь лишь на то, что мне удастся выбраться отсюда, пока она не зажарила меня живьем.

– Что я делаю? – отвечает вопросом на вопрос она, снова сокращая расстояние между нами. – Не даю тебе совершить огромную ошибку и разболтать всем, что я – Аделина Блэкмор.

– Зачем ты убиваешь детей? – спрашиваю я, поглядывая на дверь у нее за спиной. Я смогу отпереть замок. Одна загвоздка: как пробраться мимо Аделины с ее ножами.

Она хмурится, отчего очки сползают на кончик ее носа.

– Убиваю… ты правда так думаешь?

Я делаю еще шаг назад.

– Я знаю, у тебя были раньше кое-какие… проблемы. Ты едва не убила парня на детской площадке, и он мог быть не последней твоей жертвой.

– Ты говорила с моей двоюродной сестрой. Что еще дорогая Луиза тебе поведала?

– Я… э-э… мне кажется, тебе самой стоит с ней поговорить. – Я передвигаюсь вдоль металлического стола для заготовок. – Как по мне, это ваши семейные дела. – Я осматриваюсь – нет ли поблизости еще одного ножа, – но на рабочем столе идеальная чистота. Замечаю миску для замешивания теста, стоящую на подставке, и беру ее за ручку, прикидывая, получится ли ударить ей Аделину. Вместо этого роняю ее, и она с грохотом падает на плиточный пол, забрызгав его липкими ошметками теста. Аделина на мгновение отвлекается, а когда, очнувшись, пытается догнать меня, обогнув кухонный островок с одной стороны, я обхожу его с другой и устремляюсь к двери.

– Иден, я никаких детей не убивала! – кричит она мне вслед.

Повернув замок, я хватаюсь за ручку двери. Сердце гулко стучит у меня в ушах, но сквозь этот гул прорывается голос Аделины:

– Пожалуйста, не говори никому, что я Аделина Блэкмор.

Я кручу и дергаю ручку, но потом замираю в дверном проеме. Осторожно обернувшись, смотрю на нее.

– Почему?

Она опускает голову.

– Потому что у меня годы ушли на то, чтобы у меня появилось это место. – Она обводит рукой кухню и открытую дверь. – Мое собственное, где никто не знает, кто я такая на самом деле. Где никто не донимает меня просьбами дать интервью и рассказать о худших днях моей жизни, не расспрашивает о времени, проведенном в больнице или закрытых школах.

Похоже, она отчаянно хочет сохранить свой секрет. Это объясняет, почему ее подруге, миссис Лафферти, пришлось направлять меня сюда с помощью зашифрованного послания.

– Мне правда жаль, что тебе пришлось столько всего пережить, но мне нужно вернуться домой, к маме, которая точно знает, где я сейчас нахожусь.

– Пожалуйста, – просит она, и на вид ей сейчас можно дать намного больше ее тридцати трех лет, – просто присядь, попей чаю, и давай поговорим.

Вытянув шею, я кошусь на чашку с чаем, стоящую на прежнем месте.

– Ну конечно. Я сейчас выпью чаю и больше не проснусь. Хороший план.

– Я ничего не подсыпала тебе в чай, – со вздохом говорит она.

– Но телефон-то мой ты стащила, – говорю я, переминаясь с ноги на ногу. – Почему я должна тебе доверять?

– Я не хотела этого делать. – Она бросает взгляд на мой телефон у себя в руке. – Я просто не могла рисковать и позволить тебе рассказать обо мне кому-то. Сначала выслушай мою историю, Иден. Я никого не убивала, но, – она прикрывает глаза, – это я подкинула Генри ту записку.

– Что? Серьезно?

Она кивает.

– Положила прямо сюда, на стойку.

Я думаю о той видеозаписи, на которой Генри показал записку крупным планом, когда обыскивал тот ужасный дом. «Правда погребена в руинах “Виллидж”». Он предположил, что ее оставил кто-то из посетителей, потому что понятия не имел, кто его работодатель на самом деле.

– Ладно, я слушаю, – говорю я, пятясь задом обратно в зал, чтобы не выпускать ее из виду. – Но свой отравленный чай можешь оставить себе.

Закатив глаза, она идет за мной.

– Спасибо. – Она берет чашку и рогалик со стойки и ставит их на ближайший к себе стол. Потом жестом указывает мне на стул, а себе выдвигает другой.

– Значит, ты не против, если я это выпью и съем. – Она подносит чашку к губам и делает небольшой глоток. – Видишь, никакого яда.

– Но ты годами вырабатывала в себе толерантность, – произношу я, – специально для такого случая.

Она вздыхает, потирая глаз, я хватаю рогалик.

– Я его съем, – объясняю я, – потому что ты его испекла до того, как я догадалась, кто ты на самом деле.

– А еще мои рогалики слишком соблазнительны, – добавляет она, сверкнув голубыми глазами.

– И это тоже. – Я пробираюсь между столиками и сажусь напротив нее, потом протягиваю руку. – Мне придется отправить свое местоположение другу, или сделка не состоится.

Выражение ее лица остается беспристрастным, и она продолжает сжимать мой телефон в кулаке.

– Обещаю, я никому не напишу, кто ты такая на самом деле, – уверяю я, чувствуя запах гари, разносящийся по залу. – Но ты тоже должна пойти мне навстречу. А еще мне кажется, что сейчас здесь сработает пожарная сигнализация: я оставила один противень в духовке.

Замерев, Аделина бросает взгляд в сторону кухни.

– Ладно. – Фыркнув, она подталкивает ко мне телефон и убегает.

Я смотрю на входную дверь: может, все-таки свалить отсюда?

Но у меня так много вопросов, а она может быть единственным человеком, у которого есть ответы. Пока она разбирается со своей кулинарной катастрофой, я нахожу в контактах имя Мэй и начинаю печатать. Но потом стираю все, что написала, открываю чат с Калебом и печатаю: «Горячая кружка. Срочно. Пожалуйста, приезжай». Тут же отправляю, не давая себе шанса передумать, хотя еще и часа не прошло с тех пор, как он показал мне, что ему на меня наплевать.

Но во мне всегда будет теплиться надежда на то, что я окажусь не права.

Я кладу телефон на колени и поднимаю глаза на Аделину.

– Ладно, рассказывай. Зачем ты подбросила Генри ту записку? Записку, которая его убила, если что.

– Я правда не ожидала ничего подобного, – говорит Аделина, и ее глаза наполняются слезами. – Я думала, обыскать развалины – единственный способ раскрыть правду.

– Правду об убийстве Николаса?

Она кивает.

– У меня ушли годы на то, чтобы вспомнить события той ночи. А теперь, когда память ко мне, наконец, вернулась – когда я все поняла, – я уже ничего не могу с этим сделать. Слишком поздно. Сейчас я та «сумасшедшая», чья версия событий не вызывает доверия. Мне даже земельный участок не принадлежит, не говоря уже о постройках.

– Аделина, – осторожно начинаю я, – то, что Луиза рассказала о твоем детстве… это правда? Ты не вылезала из психиатрических больниц?

Она издает протяжный вздох.

– Луиза помнит, что меня таскали по врачам, но это были не психиатры. В раннем детстве у меня была задержка развития. Я читала хуже, чем другие дети, постоянно на что-нибудь натыкалась. Мои родители, понятное дело, забеспокоились. Поэтому они показывали меня специалистам, которые обнаружили у меня опухоль зрительного нерва.

– Ничего себе, – говорю я, отщипывая кусочки от рогалика.

– В процессе лечения мне потребовалось не одно хирургическое вмешательство. Мои родители не распространялись об этом в разговорах с другими родителями: они не хотели, чтобы другие дети случайно проболтались, что я могу ослепнуть. Или даже умереть.

– А что ты скажешь о том происшествии на детской площадке? – спрашиваю я, доедая остатки рогалика. – Луиза говорила, что ты улыбалась, когда мальчик лежал на полу с травмой.

– Мы тогда играли с Сэмом – так звали этого мальчика. Но я была без очков, а тогда у меня было ужасное зрение. Поэтому, когда он упал, я подумала, что он притворяется, что его крики – это розыгрыш. А потом кто-то из учителей поднялся на лазалку и снял меня оттуда. Спустя много лет я пыталась все это рассказать Луизе. Но она убедила себя, что я – «дурное семя».

– А психбольница? – спрашиваю я, инстинктивно отодвигаясь подальше от нее. – Ты попала туда после смерти Николаса?

– Да, после его смерти меня потащили в полицейский участок. – Она отставляет чашку с чаем, обхватывая себя руками. – Меня вообще не должны были допрашивать, если на то пошло. К тому времени мне сделали пару операций, и мое зрение улучшилось, но я была так потрясена этим убийством… я видела маму, перепачканную его кровью, видела, как ее уводили в наручниках. Она так кричала. – Аделина содрогается. – Они хотели закрыть дело, а я хотела выйти из этой клетки – комнаты для допросов. Поэтому я сказала им то, что они хотели услышать. Я рассказала им то, что, как мне показалось, я видела. Я слышала, как Николас и мама ругались, а потом видела окровавленный нож у нее в руке. Она была вся в крови, а потом… – она делает вдох и медленно выдыхает, – я увидела на полу безжизненное тело Николаса. Потом мама искала меня – я слышала, как она громко зовет меня по имени, и подумала, что она и меня хочет убить. Это я и сказала полицейским, и они, похоже, обрадовались. Вот только мне было совсем не радостно. Я осталась с отцом, который не знал, как помочь мне справиться с травмой, особенно после смерти матери. Черт, да он и себе не знал, как помочь.

– Вот и получилось, – продолжает она, поправляя очки, – что мы не проработали этот опыт. Вообще никак. Я начала погружаться в горе и травму, пока не потеряла способность хоть как-то функционировать. И в конечном итоге мой отец сдал меня в психушку. В больнице святого Кристофера мне действительно стало лучше, но к тому времени, как я была готова вернуться домой, состояние здоровья отца сильно ухудшилось. Он скончался, так и не успев решить, что со мной делать.

– Мне так жаль. – Мне хочется сказать, что я тоже лишилась отца, чтобы показать, как я ее понимаю. Но у нас разные ситуации. Мой отец, по крайней мере, жив. – Значит, ты поэтому оказалась в Академии Святого Эндрю?

Она кивает.

– Сразу после выписки из больницы. Родители Луизы были моими опекунами. Но они не хотели забирать меня к себе. Они отправили меня в школу для «неблагополучных» детей. А когда она закрылась, перевели в другую. Я жила там, пока не повзрослела.

– И тогда ты переехала в дом совместного проживания? – спрашиваю я, гоняя крошки по тарелке.

– Да, это была моя первая работа, – радостно говорит она.

– Работа? – Я отдергиваю руку, отчего керамическая тарелка со звоном подпрыгивает на столе. – Ты работала в этом заведении?

Она кивает.

– Я так много времени провела среди психически нестабильных людей. Когда я закончила специальные курсы, меня тут же приняли на работу.

Мою шею заливает краской стыда, и мне вспоминаются слова миссис Лафферти: «Аделина никогда здесь не жила!» До меня в очередной раз доходит, что она пыталась нам помочь, а я отмахнулась от ее слов как от бредовой болтовни больной женщины.

– Директриса сказала, ты ушла оттуда пару лет назад. – Я сметаю рассыпавшиеся крошки обратно на тарелку и пытаюсь вспомнить, когда Мириам – Аделина – стала хозяйкой «Горячей кружки». – Что заставило тебя вернуться сюда? В то место, где все случилось.

– Я все еще была собственницей «Фэйрпорт Виллидж», – говорит она. – В этой кофейне я была тогда всего лишь управляющей, а не владелицей. Денег у меня не было, поэтому решила продать «Фэйрпорт Виллидж». Я знала, что шансы практически нулевые, но, может, если найти инвесторов, которые все там перестроят и сделают из этого места конфетку, появится какая-нибудь заинтересованная сторона. – Ее взгляд становится отстраненным. – Но потом я снова побывала там и поняла, что не смогу на это пойти. Я вспомнила слова, которые произнесла моя мать в ту жуткую ночь, ее манифест, и решила оставить все как есть. Как она и хотела. Неважно, верите вы в сверхъестественное или нет, эта земля проклята. С тех самых пор, как туда ступила нога первого поселенца, там царят смерть и несчастье. Я не могла делать на этом деньги. Поэтому я работала не покладая рук, пока, наконец, не смогла выкупить это заведение. Я пыталась не думать о деньгах, которые можно выручить за «Фэйрпорт Виллидж». – Она поджимает губы, а ее брови ползут вверх. – Но потом на арене появилась компания «Звездный свет».

– Звездный свет? – переспрашиваю я. Эти слова всколыхнули покрытые пылью воспоминания в моей голове – как мой папа пел мне одну колыбельную: «Звездный свет, яркий свет первой вечерней звезды…»

– Вначале застройщики разговаривали со мной по-хорошему, – продолжает Аделина, – отправляли мне напечатанные на компьютере письма с просьбой продать им этот объект недвижимости. Обещали меня озолотить. Но мой ответ им не понравился, и они стали давить на меня, заявляя, что я препятствую развитию Фэйрпорта, ничего не делая с этим бельмом на глазу. Я знала, что в их словах есть смысл, и пообещала, что наведу там порядок, если они с уважением отнесутся к моему решению.

Она достает салфетку в горошек. Я думаю, что она собирается утереть слезы, но вместо этого начинает складывать ее.

– Они не проявили уважения. Они копались в моем прошлом, наняли частных детективов, доставали меня по-всякому, и в итоге начали угрожать мне потерей бизнеса. Они узнали, кто я такая на самом деле, и пригрозили, что расскажут об этом всем жителям города. Я знала, что потеряю жизнь, которую так долго создавала. Я могла жить в Фэйрпорте только как Мириам Делакруа. Я бы никогда не смогла быть Аделиной Блэкмор. Ни здесь, ни где-либо еще. Так что у меня не было иного выбора, кроме как продать им эту недвижимость.

Телефон коротко пиликает у меня на коленях, заставляя меня вздрогнуть.

– Прости, – бормочу я, испытав облегчение оттого, что Калеб не совсем на меня забил. Наверное, он уже едет.

Но мое сердце сжимается, когда я вижу сообщение от мамы: «Все в порядке? Мы едем на фермерский рынок. Увидимся там?»

Почти все жители Фэйрпорта проводят воскресные вечера на фермерском рынке. Каждая семья занимает свою нишу: вязаные шарфы, вручную расписанные куклы, резные деревянные изделия. А мама каким-то образом стала главным производителем джемов в городе. Я обычно прихожу туда и помогаю ей.

Отвечаю: «Все прекрасно. Увидимся!»

Проверяю свое сообщение Калебу, вижу, что оно отмечено как прочитанное, потом поднимаю взгляд на Аделину.

– Это ужасно. Но я по-прежнему не понимаю, зачем ты подбросила Генри ту записку. После всего, что ты слышала и видела, что тебя заставило изменить свой взгляд на убийство брата?

– Это произошло после того, как я продала курорт. – Она продолжает аккуратно складывать салфетку, глядя на меня. – Я никогда не встречалась лично ни с кем из застройщиков. Документы подписывала в присутствии какого-то ассистента. Но я несколько раз говорила по телефону с одним из их руководителей и не могла избавиться от ощущения, что у него очень знакомый голос. К сожалению, я вспомнила, кому принадлежит этот голос, только после того, как подписала все документы. Он принадлежал школьному другу Николаса. И я слышала этот голос в ночь убийства Николаса.

При этих словах у меня сдавливает грудь.

– Всем известно, что в тот вечер была сходка друзей Николаса, но все думали, что друзья разошлись задолго до его смерти. Брат не хотел, чтобы я ошивалась поблизости, поэтому сказал мне сидеть в моей комнате и не высовываться. Поэтому я только слышала его ссору, но не видела ее. И чем больше я об этом думала, тем больше воспоминаний всплывало в моей голове. Я вспомнила, что Николас ввязался в ссору с одним из тех парней – это и был тот самый руководитель, с которым я говорила по телефону. Мой брат кричал вовсе не на мою мать. Он орал на того парня, которого я не видела, потому что Николас заставил меня сидеть в комнате. И вдруг этот парень – теперь уже мужчина – объявляется с намерением купить участок со всеми постройками. С чего вдруг? За двадцать пять лет никто ни разу не пытался со мной связаться, чтобы выкупить у меня эту землю. У нее всегда была дурная репутация, она – пятно на карте Фэйрпорта. Даже если бы кто-то восстановил курорт в его прежнем великолепии или построил что-то совершенно другое, найти покупателей было бы ой как трудно. Поэтому я начала задаваться вопросом, почему эта компания так стремилась забрать у меня эту тяжкую ношу.

Я думаю о своем отце и Николасе, об их одинаковых татуировках. О ссоре из-за соревнований по серфингу всего за неделю до смерти Николаса.

К горлу вновь начинает подкатывать тошнота.

– Эту часть истории я никому никогда не рассказывала. Ни полиции, ни журналистам, которые годами охотились за мной. Я никогда не заявляла о даче ложных показаний, но и полицейским на ошибки не указывала. Они считали, что моя мать выбросила нож в океан после того, как убила моего брата. Но я знаю, что все было не так. – Она откашливается и допивает остатки чая. – До прибытия полиции в ночь убийства Николаса я пребывала в полном ужасе. Моя мама выкрикивала имя Николаса, потом громко звала меня, а отца все не было: он проверял, как дела у гостей, не случилось ли чего в его отсутствие. Я сидела в укрытии, пока не услышала голос отца. Приоткрыв дверь своей комнаты, я долго подглядывала в щель: он нашел мою мать, всю в крови, с орудием убийства в руках. Отец увел ее в сторону, и я больше ничего не видела. Не видела, что произошло с ножом.

– Как думаешь, что он с ним сделал?

– Пару лет спустя, во время одного из моих припадков, я спросила отца об этом ноже. И он сказал, чтобы я ни о чем не волновалась. Что он знал: просто вытереть нож было бы недостаточно, чтобы спасти маму. Поэтому он спрятал его в «Виллидж», под основанием. Наверное, речь шла об одном из домов. – Она умоляюще смотрит на меня. – Но, видишь ли, его поступок не привел к оправданию моей матери. Он привел к обвинительному приговору. Но она не убивала моего брата. Это сделал кто-то другой. На том ноже – отпечатки пальцев, а может, даже ДНК убийцы. А до меня это дошло слишком поздно. – Она дергает плечом. – А теперь мой отец – единственная душа, которой было известно местонахождение орудия убийства, – мертв. А эта земля больше мне не принадлежит.

– Так вот почему кто-то хочет застроить этот участок заново, – говорю я. – Он наверняка знает о ноже и не может его найти. Поэтому хочет скрыть улики, раз и навсегда. – Я пытаюсь это осмыслить, непроизвольно представляя себе лицо отца, со стершимися от времени чертами. Это он владеет компанией «Звездный свет»?

Я вбиваю в поисковую строку в телефоне «Звездный свет». Есть! Я захожу по ссылке на интернет-сайт, но там есть только главная страница, содержащая туманное описание компании, и логотип в виде золотой четырехконечной звезды.

Внизу страницы есть номер телефона. Когда я набираю его, механический голос благодарит меня за звонок в головной офис «Звездный свет» и просит оставить сообщение.

– Не утруждайся, – говорит Аделина. – Как только я поняла, что продажа участка была ошибкой, я попыталась копнуть под эту компанию. Мне ни разу не перезвонили.

– Значит, «Звездный свет»… существует только на бумаге? – спрашиваю я.

– Насколько я поняла, это какая-то частная лавочка. Того, кто за ней стоит, практически невозможно отследить.

Прямо как моего отца. А вдруг он убил не только Николаса, но и остальных?

– Там, на территории, могут быть еще улики. Мы все знаем, что твоя мать не убивала Фару Палмер или Эстер Лэмб. Или последних жертв.

Печально кивнув, Аделина, наконец, кладет обратно на стол салфетку в горошек, которая превратилась в ее руках в цветок с шестью заостренными лепестками.

– Но почему застройщики не могли просто проникнуть на территорию, чтобы поискать нож? Старшеклассники же как-то туда пролезали.

– Думаешь, они не пытались? Уверена, они не раз отправлялись на поиски, вот только без подсказки про основание это было все равно что искать иголку в стоге сена. Перерыть весь этот гравий? К тому же, – говорит она, подаваясь вперед, – даже если бы они знали о пространстве под основанием, они бы стали искать только в особняке. Им не известно о других технических подполах.

– Какие еще другие подполы? – спрашиваю я.

Ее взгляд мечется по углам кофейни, словно застройщики могут нас подслушивать.

– Только моя семья знала, что в домах были обустроены технические подполы. Большинство домов в городе в те времена подполов не имели, но мой отец хотел сделать все по-своему. А поскольку городская администрация не согласовала бы ему перепланировку, эти помещения даже не отображены на строительных планах. Вход замаскирован, и чтобы туда проникнуть, надо забраться под крыльцо. Я обыскала пять из шести домов, но до «Стеклянного побережья» так и не добралась: застройщики стали пристально следить за всеми моими передвижениями. Я не могла больше рисковать: вдруг они обнаружат входы. И, конечно, я так и не смогла заставить себя поискать под особняком. – Она опускает голову. – Я даже приблизиться к нему не могла.

– А как же полиция? – спрашиваю я. – Копы могли бы зайти туда и…

– Мне нельзя обращаться в полицию, – перебивает меня Аделина. – Мое прошлое мне не позволяет. Поэтому я подбросила ту записку Генри. Мне было нужно, чтобы кто-то привлек к этому месту внимание полиции, и она обыскала территорию до приезда бульдозеров. Генри так интересовался историей нашего города и проклятием. Я знала, что, если спровоцирую его на поиски, правда об убийстве Николаса обязательно выплывет наружу. – Ее глаза наполняются слезами, и она утирает их тыльной стороной ладони. – Но поверь мне, – срывающимся голосом продолжает она, – я не хотела, чтобы с ним что-то произошло. Я даже не предполагала, что убийца будет слоняться по развалинам, готовый на все, чтобы никому не позволить докопаться до истины.

«Убийца»,– с содроганием думаю я.

Который может оказаться моим отцом.

– Может, тебе и нельзя обращаться в полицию, – говорю я и снова смотрю в телефон: не ответил ли мне Калеб? Сообщений нет. – Но мне-то можно. Возможно, они не станут слушать подростка, но я могу попытаться. – Смерть Генри отсрочила снос построек на несколько недель. Но как только желтую ленту уберут, там сразу же появятся бульдозеры. Улики будут навсегда зацементированы.

Я прощаюсь с Аделиной, пообещав сохранить ее личность в тайне.

Я отправляюсь в отделение полиции Фэйрпорта, вкратце написав Калебу о своих планах, хотя он вряд ли прочтет мое сообщение.

По воскресеньям все торговые точки города, не считая фермерского рынка на парковке нашей школы, закрываются в четыре часа дня. Сейчас уже пятнадцать минут седьмого, надвигаются сумерки, поэтому я иду фактически по городу призраков. Пальмы дрожат на ветру, и где-то впереди пытается светиться неоновая вывеска мотеля, но потом снова с треском гаснет.

К счастью, дорога в отделение полиции ведет через фермерский рынок (и маму).

Я пересекаю маленькую парковку, огороженную сеткой-рабицей, и сворачиваю направо, за угол здания. И тут мое внимание привлекает какая-та тень прямо по курсу – фигура, привалившаяся к сетчатому забору.

Мое сердце пропускает удар. Втянув голову в плечи, я перехожу на другую сторону улицы, потихоньку разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду в обратную сторону. Я всегда могу добраться до отделения полиции кружным путем.

Пронзительный лязг сетки-рабицы разносится в вечернем воздухе, и я ускоряю шаг. У меня в голове всплывают слова Калеба, сказанные им на пристани: «Не нравится мне, что ты пойдешь одна».

Он все правильно говорил, но это из-за него я оказалась в такой ситуации. Я отправила ему сигнал SOS, а он его полностью проигнорировал. Даже если ему нет дела до меня, он должен быть заинтересован в поисках убийцы своего друга Диего. Калеб вел себя так, словно мечтает добиться справедливости и защитить Викторию – он ей просто одержим. Однако расследованием по-настоящему занимаюсь я одна. Это я нашла Аделину. А он и его приятели, возможно, до сих пор на катере – пьют пиво, не подозревая, что все вот-вот пойдет прахом.

Надо было написать Мэй. Она бы все бросила и примчалась.

На следующем перекрестке я сворачиваю направо и вижу в конце квартала огни школьной парковки. Когда слышу шаги, у меня пересыхает во рту. За мной опять кто-то идет, как в тот вечер, после библиотеки.

Я оборачиваюсь в попытке отпугнуть этого человека, но никого не вижу. Ни фигуры в капюшоне, ни призрака.

Дыши. Все хорошо. Мне нужно лишь немного ускориться, и через пару сотен ярдов я буду в окружении людей.

Внезапно мое поведение кажется ужасно глупым. Бодрым шагом я дохожу до парковки, потом пробираюсь между рядами машин, улавливая доносящийся с фермерского рынка гул голосов, а также запах жареного попкорна и мексиканской выпечки.

Услышав какой-то лязг – будто одну из машин поцарапали острой железкой, – я перехожу на бег и устремляюсь в сторону толпы людей.

Торговые палатки рядами стоят на асфальте, образуя квадрат. Покупатели прохаживаются от прилавка к прилавку, дегустируя продукцию и болтая с продавцами. Перемазанные фруктовым соком дети снуют под ногами и между палатками, вынуждая родителей гоняться за ними.

Пять минут назад я планировала пойти прямиком в полицию, минуя школьный двор; теперь мне хочется найти маму. Ее ларек с домашним джемом находится в противоположном углу ярмарки. Я прохожу мимо прилавка с замороженным лимонадом, палатки семьи Каур со свечами ручной работы и лотка с вязаными вещами, которым заведует Наоми Лэмб и ее родители. Когда я быстрым шагом прохожу мимо прилавков с фруктами, кто-то толкает меня плечом, и я едва не теряю равновесия. Резко обернувшись, я вижу, что это просто какой-то покупатель, залипший в телефоне.

– Извините, – бормочет он, смерив меня таким взглядом, словно это я проявила невнимательность.

Продолжая пробираться между торговыми рядами, я вдруг застываю как вкопанная, заметив в толпе черный капюшон, который движется в мою сторону. Лицо человека скрыто под тканью. Резко свернув налево, я ныряю в щель между двумя палатками. Пригнувшись, пробираюсь между ящиками фруктов, штабелями стоящими за спинами продавцов, поглядывая, не идет ли кто за мной, но из-за столов и тентов сложно что-то разглядеть. Единственное, что можно сделать, это продолжить идти вдоль внешней стороны рынка, пока не доберусь до маминой палатки.

Перед ларьком с хот-догами есть небольшой проход; присев на корточки, я вытягиваю шею, пытаясь высмотреть капюшон. Но в толпе посетителей мелькают несколько темных капюшонов: солнце село, а дующий с моря ветер превратил рынок в аэродинамическую трубу. Я оборачиваюсь – сзади все чисто.

До угла мне осталось всего ничего, а значит, мамина палатка уже недалеко. Пара продавцов неодобрительно смотрят на меня, когда я прохожу позади их ларьков, но я продолжаю идти, упорно глядя себе под ноги. Добравшись до лотка Эми Паркс с украшениями из бисера, испытываю невероятное облегчение: никто на меня не нападет. Если на то пошло, никто меня и не преследовал. При моем появлении Эми хмурит брови – может, потому, что я до сих пор в платье, а может, ей не понравилось, что я ползком пробираюсь мимо ее палатки.

Я уже собираюсь обогнуть ее ларек и выйти на площадку между рядами, но тут у меня в сумочке звякает телефон. Вынув его, вижу сообщение от Калеба.

Калеб Дурхэм:

Привет. Прости, я был без телефона. Ты в порядке? В полиции?

Стиснув зубы, я печатаю ответное сообщение.

Иден Стаффорд:

В полном порядке. Нет, благодаря тебе.

КД:

Прости, пожалуйста. Я объясню при встрече. Ты уже дома?

ИС:

Нет, на фермерском рынке.

КД:

Хорошо. Я тоже. Встретимся где-нибудь?

Мамин ларек всего в нескольких ярдах от меня, и я не хочу, чтобы она спрашивала, почему жизнь меня ничему не учит, и я до сих пор общаюсь с этим парнем. К тому же, здесь рискованно рассказывать правду об Аделине Блэкмор: вдруг кто-то подслушает. Я убедила ее, что мне можно доверять.

ИС:

Лучше поговорить в каком-нибудь менее многолюдном месте.

КД:

Возле тренажерного зала?

Мой взгляд скользит по асфальту в направлении спортзала, но установленные на парковке прожектора пробивают темноту лишь на несколько ярдов в сторону. В остальном, кампус абсолютно необитаем в воскресенье – ни в одном из зданий не горит свет. Раздевалка и зал тяжелой атлетики примыкают к спортзалу, окутанному тьмой.

ИС:

Иду туда.

– Все хорошо, Иден? – спрашивает Эми.

– А, да, – отвечаю я, наконец отрываясь от телефона. – Извини, я только что вспомнила, что должна кое-что сделать для мамы. Увидимся.

Помахав ей, я снова проскальзываю за ее ларек и быстрым шагом иду по закатанной в асфальт площади в сторону школы, для тепла обхватив себя руками. В отличие от остальных людей на рынке, я не захватила свитер, а мои ноги в этом платье не защищены от непогоды.

Стоит мне покинуть освещенный прожекторами участок, в темноте происходит какое-то шевеление.

– Калеб? – зову я.

Поскольку ответа нет, я продолжаю свой путь. Достигнув тропинки, разделяющей спортзал и тяжелоатлетический отсек, я останавливаюсь, не в силах решить, то ли здесь ждать Калеба, то ли подойти ближе к тренажерному залу.

Я делаю еще несколько шагов по тропинке, включив фонарик на телефоне.

– Калеб? – Он должен быть прямо у меня за спиной. Наконец я дохожу до раздевалки, и мне вдруг становится не по себе. Я инстинктивно делаю шаг назад.

Дверь приоткрыта, горящий в зале свет льется мне на ноги. Я делаю вдох и подхожу чуть ближе, чтобы заглянуть внутрь.

– Калеб? – громким шепотом зову я.

Телефон звякает у меня в руке, и я так сильно вздрагиваю, что едва не роняю его.

КД:

Внутри.

Я уже собираюсь написать ему в ответ и спросить, какого черта он делает в качалке в воскресенье, как до моего слуха доносится лязг железа.

Так вот чем он занимается. Я слышала, что тренер по американскому футболу разрешает своим подопечным приходить сюда в нерабочие часы, чтобы потренироваться; не знала, что игроки в европейский футбол тоже имеют сюда доступ.

Я протискиваюсь внутрь, с радостью сбежав от холода и наползающей темноты.

– Я здесь! – кричу я, осматривая тренажеры в поисках него. Ни на одном из них его нет, а значит, он должен быть в примыкающей к залу раздевалке, куда ведет дверь на дальней стене.

В коридоре, соединяющем два помещения, свет выключен, и я ударяюсь локтем о кулер.

– Черт! – вырывается у меня. Зачем он все так усложняет?

На меня внезапно обрушивается воспоминание из седьмого класса – как я несколько часов провела взаперти в кладовке. Если это розыгрыш, я свяжу Калеба и всех остальных скакалками – их в этой комнате много – и натравлю на них убийцу Николаса Блэкмора.

Дверь в раздевалку приоткрыта, из нее доносится шум льющейся в ду́ше воды. Серьезно?

– Дурхэм, закругляйся уже там и выходи! – воплю я, не заходя внутрь. – Одетым, – добавляю я, чувствуя, как на лбу у меня выступает испарина.

Ответа нет: он не слышит меня из-за шума воды. Я осторожно вхожу в помещение раздевалки. Она такая же, как у девочек, только у нас пахнет спреями для тела Victoria's Secret, а у них – дезодорантом Axe с примесью пота. Я осторожно продвигаюсь к душевым, расположенным в глубине помещения. Эта часть раздевалки наполнена паром. Чем ближе я подхожу, тем сильнее меня грызет совесть.

– Калеб? – зову я, ожидая, что он сейчас услышит мой голос и до смерти перепугается.

Но я не слышу ничего, кроме постоянного шума воды. Пар такой густой, что мне сложно что-то разглядеть. Я уже собираюсь снова его позвать, но из тренажерного зала у меня за спиной доносится лязг железа.

По спине у меня пробегает холодок.

Обернувшись, я окидываю взглядом пустую раздевалку, потом снова всматриваюсь в пар.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Может, Калеб попросил прийти Джеймисона и Викторию. Может, из-за меня сработала какая-нибудь сигнализация и в школу нагрянула полиция. Но я все равно иду на цыпочках обратно к выходу из раздевалки, оглядываясь в поисках какого-нибудь предмета, который можно использовать в качестве оружия. На глаза попадается лишь пластиковая бутылка для воды и чья-то свернутая футболка.

Сделав еще два шага по направлению к двери, примечаю бейсбольный мяч. Хоть что-то. Я наклоняюсь, чтобы его поднять, но в этот момент в дверном проеме возникает тень.

Капюшон.

Мое сердце замирает. Фигура делает шаг в комнату, и мне наконец удается разглядеть знакомые черты лица.

Это Калеб.

Заслышав шаги по плитке у меня за спиной, я перестаю что-либо понимать.

Я смотрю на Калеба и вижу, как его ореховые глаза округляются. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но краем глаза я улавливаю какое-то движение. Серебристый проблеск – и чья-то рука, сжимающая нож, обхватывает меня за плечи.

С губ Калеба слетает мое имя, но уже слишком поздно.

Лезвие на какое-то время зависает в воздухе, и я успеваю разглядеть татуировку на внутренней стороне запястья нападавшего. Акулий плавник.

Потом нож устремляется вниз, целясь прямо мне в горло.

Мои глаза закрываются от боли, и я валюсь на пол как подкошенная.

Услышав собственный крик, я заставляю себя открыть глаза. Судорожно подношу ладонь к горлу и вижу на ней кровь.

Но я могу кричать: я до сих пор жива. Нож только поцарапал меня.

Человек, напавший на меня, уже бежит к двери; его длинный капюшон мечется по тесному помещению, как запертый в клетку зверь. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, не зная, куда подевался Калеб.

У этого человека – этого мужчины – есть татуировка в виде акульего плавника. Как у моего отца.

Спустя мгновение до меня доносится чье-то громкое кряхтенье, за которым следует оглушительный грохот.

Вбежав в зал, я вижу Калеба и фигуру в капюшоне, стоящих по разные стороны упавшего тренажера. Калеб подскакивает к другому тренажеру и пытается уронить его на нападавшего. Но тренажер не поддается, и Калеб оглядывается по сторонам в поисках другого оружия.

Схватив массажный цилиндр, он в отчаянии запускает им в злоумышленника.

Цилиндр отскакивает от груди человека и падает на пол. Метнувшись к раме для приседаний со штангой, Калеб хватается за гриф. Но штанга слишком тяжелая, поднять ее не получается. Передумав, Калеб снимает с нее один блин и запускает им нападавшему в голову. Увернувшись от снаряда, мужчина издает рык и стремительно огибает тренажер, преследуя Калеба с удвоенной силой.

Я подбегаю к полке с гирями у стены, стаскиваю с нее одну гирю и устремляюсь к ним.

Калеб снимает с грифа еще один блин, но на этот раз его бросок не попадает в цель. Диск со звоном ударяется о раму и, отскочив, бьет Калеба по ладони. Он вскрикивает, и этот звук раздирает мои нервы в клочья.

Прижав гирю к груди, я пересекаю комнату. Калеб начинает поднимать гриф здоровой рукой, но мужчина в капюшоне уже подбегает к нему спереди и заносит над ним нож.

– Эй! – кричу я, чтобы привлечь его внимание.

Когда он оборачивается, я делаю замах, вложив в него все свои силы. На обратном пути гиря прилетает ему прямо в голову.

Нож со звоном падает на пол, а мужчина стоит, пошатываясь, оглушенный ударом.

Я разрываюсь, не зная, то ли еще раз замахнуться, то ли протянуть руку и стянуть капюшон с его головы.

Калеб таких колебаний не испытывает. Он снова берет в руку гриф и целится, прищуриваясь.

– Подожди! – ору я.

Калеб пораженно замирает, переводя на меня взгляд своих ореховых глаз.

Нашему злоумышленнику только это и нужно. Собравшись с силами, он проталкивается мимо меня и зигзагами устремляется к выходу из зала. Калеб пускается в погоню, но останавливается, хватаясь за травмированную кисть и тяжело дыша.

– Зачем ты это сделала? – раздраженно пыхтит он, вцепившись в тренажер так, словно от этого зависит его жизнь.

– П-прости. Я не знаю. – Вот только это ложь. Я точно знаю, зачем это сделала. Я трусиха – Джеймисон не зря меня так называет. Я не могла позволить Калебу убить моего отца, даже если тот пару минут назад пытался убить меня.

Увидев, что входная дверь до сих пор приоткрыта и ночной бриз качает ее туда-сюда, я спешно закрываю ее.

– Она автоматически запирается?

– По-моему, да, – неуверенно говорит он.

Конечно, Калеб этого не знает. Это не он был тем, кто отпер эту дверь.

– Я звоню в полицию. – Похлопав себя по платью, не нахожу ни одного кармана и пытаюсь вспомнить, что же произошло с моим телефоном.

– Подожди. – Калеб утирает пот со лба, глядя на меня со смесью тревоги и облегчения. Расслабив травмированную руку, он в два шага оказывается рядом со мной. Я хочу сделать шаг назад, но он заключает меня в объятия. Я вздрагиваю, но, когда он прижимает меня к себе, мои мышцы расслабляются.

Отстранившись, он не смотрит мне в глаза.

– Прости, – бормочет он. – Я просто… мне показалось, я видел, как он тебя убил.

– Мне тоже показалось, что я видела, как он меня убивает, – говорю я, вдруг ощутив, как что-то щекочет мне ключицу и затекает под ткань платья. Я подношу руку к шее и с шипением отдергиваю ее. На пальцах остается влага.

Калеб касается моей руки.

– У тебя кровь идет.

– Со мной все хорошо, – произношу я, вспоминая, как уже прощалась с жизнью. – Даже не представляю, как мне удалось остаться в живых. Он приставил нож мне к горлу. – Это был мой отец.

– Наверное, я его отвлек.

– Нужно позвонить в полицию.

– Ты уверена? – спрашивает Калеб. – Нас вообще-то не должно здесь быть.

– Это он сюда вломился. Мы можем сказать, что заметили подозрительную активность. – Я иду обратно в раздевалку, пол которой забрызган моей кровью. Там и лежит мой телефон. Подняв его, обнаруживаю разбитый вдребезги экран. Я пытаюсь разблокировать телефон, но он не реагирует. Высунув голову в коридор, я ору:

– Можно одолжить твой телефон?

– У меня его нет, – кричит он в ответ. – Попробуй позвонить из офиса.

Офис отделения спортивной подготовки расположен в глубине здания, в самом конце сумрачного коридора. Подбежав к двери, я дергаю за ручку: закрыто.

Сжав ладонями виски, я возвращаюсь к Калебу, который держится за тренажер, чтобы не упасть.

– Телефона у нас нет. Схожу на рынок и посмотрю, есть ли там кто-то еще, – предлагаю я, уже направляясь к двери.

– Нет, – говорит Калеб, но в его твердом тоне проскальзывают нотки паники. – Этот маньяк может поджидать нас на улице. Останемся здесь, пока не будет безопасно выходить. – Закрыв один глаз, он трогает здоровой рукой быстро расцветающий на подбородке синяк.

– Что здесь произошло? – Я подставляю ему плечо, помогая медленно опуститься на пол.

Он указывает на тренажер, который уже лежал на боку, когда я пришла сюда вслед за ними.

– Этот… он задел меня перекладиной.

Я опускаюсь на колени рядом с ним.

– Можно взглянуть? – Я указываю на его кисть.

Он опасливо протягивает мне свою травмированную руку, и я осторожно ощупываю ее.

– Ничего страшного. Просто ушиб палец, – говорит он.

– Тебе придется сделать рентген и показать кому-нибудь свое лицо, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. – Я пожимаю плечами. – Ну, то есть, мы знаем, что это не так, но теперь тебе смогут официально поставить диагноз.

Он вымученно улыбается, но улыбка тут же превращается в гримасу.

– По-моему, я выгляжу ужасно.

– Так и есть. Повезло тебе, что хоть все зубы остались на месте. – Я осторожно отпускаю его кисть, бормоча: – Но спасибо… что ты пришел.

– Нет, – говорит он, глядя мне прямо в глаза и вынуждая встретиться с ним взглядом, – тебе спасибо. Меня бы уже не было в живых, если бы ты не долбанула его этой гирей.

Его взгляд пробуждает во мне миллион ощущений, за которыми следуют вопросы. Я отвожу глаза.

– Я все-таки ничего не понимаю. Ты написал мне, что будешь ждать у входа, так как ты оказался у меня за спиной?

Калеб качает головой, тут же снова морщится от боли и закрывает глаза.

– Я ничего тебе не писал. Кто-то стащил мой телефон из кафе-мороженого. – Это объясняет, почему Калеб так и не пришел в «Горячую кружку», когда я была там с Аделиной. – Я положил его на стол рядом с Джеймисоном и пошел за мороженым для него: я проиграл пари на катере. Долгая история. В общем, когда я вернулся, Джеймисона не было – он ушел в туалет, – а в его отсутствие кто-то украл мой телефон.

– Не «кто-то», – говорю я, – а убийца. Но зачем ты пришел в раздевалку?

– Я зашел к тебе домой, чтобы извиниться за то, как все получилось сегодня. А когда тебя там не оказалось, я забеспокоился. Потом вспомнил, что ты иногда помогаешь маме на рынке по воскресеньям, и пошел туда. А Эми Парк сказала мне, что ты направилась в сторону спортзала.

– Я просто обязана купить у этой девчонки браслет из бисера, – произношу я, вставая. – Принесу из аптечки льда для твоего подбородка.

Я иду в тренерскую, которая, к счастью, оказывается не заперта. Наполняя пакет льдом, раздумываю, не рассказать ли Калебу о моем отце. Что Грег Стаффорд, возможно, еще хуже, чем кто-то из нас представлял. Что он не только предал друзей и бросил семью, а еще и людей убивает. А сегодня вечером он, возможно, пытался убить родную дочь, лишь бы скрыть следы своих преступлений. У меня живот скручивает при этой мысли.

– Послушай, – начинаю я, опускаясь на пол рядом с Калебом и аккуратно прикладывая лед к его челюсти, – то, что я позволила убийце скрыться с места преступления, и все такое…

– Иден, ты не обязана ничего объяснять. Ты проявила сострадание. Это так по-человечески. И очень похоже на тебя.

– Неправда, – возражаю я, по-прежнему держа лед.

– Ладно-ладно, – его губы изгибаются в полуулыбке, – ни капли не похоже.

Меня пробирает дрожь – может, оттого, что в качалке холодно, а у меня в руках пакет со льдом. А может, оттого, как он смотрит на меня.

– Держи. – Отстранившись, Калеб начинает стягивать с себя толстовку. Морщась, вытаскивает из рукава покалеченную кисть и набрасывает толстовку мне на плечи.

– Такими темпами я скоро у тебя всю одежду перетаскаю, – смущенно говорю я.

– Можешь брать что твоей душе угодно. – Его взгляд касается моих губ и медленно скользит ниже. – Правда, я не уверен, что у меня найдется замена этой вещице, – добавляет он, указывая на мое платье, забрызганное кровью.

Прислонившись спиной к тренажеру, он вытягивает ноги перед собой.

– Мама будет рвать и метать. Она любила это платье.

– Платье и правда симпатичное, – говорит он, внезапно отводя глаза.

– Все нормально?

– Да, все хорошо. Но я тут подумал… – Он замолкает, кусая щеку. От этого трогательного жеста барьер между нами начинает шататься. Я жду, что он скажет, но он никак не может решиться. Начинаю задаваться вопросом, не прознал ли он каким-то образом о моем отце. Не поэтому ли ему так тяжело произнести это вслух? Я уже готовлюсь выложить всю правду, но тут Калеб касается моей щеки здоровой рукой.

Его пальцы скользят вниз, блуждают по шее и слегка зарываются в волосы, отчего у меня по спине бегут мурашки.

– Я кое о чем думаю еще с восьмого класса.

У меня пересыхает во рту.

– Правда? – спрашиваю я и тут же прикусываю язык, потому что с него уже готова сорваться шутка – о том, что он все это время обдумывал и планировал, как бы меня получше разыграть. Как бы меня унизить. Но ничего такого не говорю, только спрашиваю: – И о чем же?

Он продолжает массировать мне кожу головы под волосами, и я инстинктивно склоняю голову, прижавшись щекой к его теплой ладони.

Но внезапно меня обуревают сомнения:

– Зачем ты это делаешь? – задаю вопрос я, отводя его руку. Поерзав, разворачиваюсь к нему лицом и подгибаю под себя ноги.

– Что я делаю?

– Это. – Я указываю на пространство между нами. – Ведешь себя так… – я едва не говорю «игриво», но сомнений становится еще больше, – так мило по отношению ко мне, – наконец произношу я. – После той стремной ситуации на осеннем балу ты шарахался от меня как от чумы, которая поубивала наших отцов-основателей. – Он выгибает бровь, но меня уже не остановить. – Ты не разговаривал со мной и не замечал меня до той ночи на развалинах. Даже сегодня ты отказался пойти со мной искать Аделину.

– Я уже говорил тебе, что пришел извиниться! Я не… мне было невыносимо знать, что ты расстроилась из-за меня.

– Но я… – У меня по-прежнему ничего не укладывается в голове. – Я была уверена, что ты меня ненавидишь.

Он отшатывается от меня.

– А я думал, это ты ненавидишь меня! Слушай, вчера ты спросила о той поездке с классом в восьмом классе. Помню ли я, как попал в того парня едой и запачкал ему костюм. Я сказал, что забыл, но, по правде говоря, я помню, как он изо всех сил пытался не обращать на нас внимания, а мы все равно продолжали его доставать. Это моя баночка с йогуртом открылась, и весь йогурт вылился на него. Я помню, как ты поскользнулась и упала на бетон, когда пыталась увернуться от моего сэндвича, и в итоге порвала джинсы.

Его губы изгибаются в ностальгической улыбке. Не понимаю, к чему он клонит, но спросить его об этом не успеваю, потому что он добавляет:

– Я попытался тебе помочь, но ты воспользовалась тем, что я отвлекся, и запустила апельсином мне в голову. Волосы у тебя спутались, и ты все время убирала их от глаз, пока бежала. У тебя была футболка идеального оттенка зеленого, как тропическое море, а к концу нашей битвы на ней практически не осталось ни одного зеленого участка: все было залито горчицей и апельсиновым соком. Кусочек кожуры застрял у тебя в волосах, и когда я его вытащил, ты покраснела.

Он тянет за шнурки на капюшоне своей толстовки, завязывая их у меня под подбородком и в процессе подтягивая меня ближе к себе. Я не сопротивляюсь.

– Ты была такая классная и красивая, и я понял, что рядом с тобой я себе не принадлежу. Я помню тот день в мельчайших деталях. Но когда ты меня об этом спросила, я… в общем, я знал, что ты меня ненавидишь, и мне было слишком страшно признать, что я никогда не смог бы возненавидеть тебя в ответ. Но вчера в фургоне я пытался сказать тебе… еще с той ночи на развалинах я пытался тебе сказать, что я замечаю тебя. Я думаю о тебе. Постоянно.

Мне хочется натянуть его худи себе на голову, чтобы скрыть лицо: уверена, оно пылает ярче, чем в восьмом классе.

– Я всегда считала, ты пялишься на меня, потому что ненавидишь.

– Я знаю. Ты не особо-то понижала голос, когда в коридорах школы рассказывала Мэй, что я продумываю твое убийство. Но правда в том… – он склоняет голову набок, вспоминая, – что я, может, как раз в тот момент представлял себе, каково это было бы – поцеловать тебя прямо там, возле шкафчиков.

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле у меня суше, чем в Сахаре.

– Но ты… но… но ты…

– Что, прости? – Он игриво выгибает бровь.

Он снова задерживает взгляд на моих губах, прежде чем заглянуть мне прямо в глаза. По какой-то причине его слова потоком вливаются в меня, они рвут и терзают мне душу сильнее, чем любые гадости, которые могли бы слететь с его языка. И я не могу решить – то ли заткнуть его, пока мое сердце не взорвется вместе со всей моей картиной мира, то ли просто позволить ему говорить, пока это меня не убьет.

– Так значит, – я опускаю глаза, – мы не враги?

Протянув руку, он нежно берет меня за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Мы… не враги.

Мне следует стряхнуть его руку со своего подбородка и покончить с этим, но ореховые глаза гипнотизируют меня. Калеб внимательно смотрит на меня сверху вниз, и на губах его блуждает едва заметная улыбка. От него пахнет костром и серфингом – смесью соленых брызг и кокосового крема от загара. Я изо всех сил сжимаю губы, решительно не собираясь показывать ему, что у меня в животе порхают бабочки и по обеим сторонам шеи бегут мурашки от его прикосновения. Как бы мне ни хотелось подавить надежду, она вновь зашевелилась у меня в душе. Балансирует на краю моего сердца, как канатоходец, и я боюсь вновь рухнуть в эту пропасть.

– Тогда… кто мы друг другу?

Его улыбка меркнет, и он наклоняется ближе ко мне, пожирая меня глазами.

– Я знаю, кем бы мне хотелось, чтобы мы были, – говорит он, согревая дыханием мне шею. Он отводит от моего лица прядь слипшихся от пыли и грязи волос, и, когда он прижимает меня к себе, мое сердцебиение ускоряется.

Он перестает себя сдерживать и аккуратно просовывает травмированную руку мне под поясницу. У меня кружится голова. Может, дело в кровопотере, а может, я так пытаюсь контролировать свое дыхание, когда он ко мне прикасается. Продолжая притягивать меня к себе, Калеб запускает другую руку мне в волосы и наклоняется ко мне. Глаза у меня закрываются, дыхание становится поверхностным и неровным, сливаясь с его дыханием.

Когда он касается моих губ своими, я забываю, как дышать. Все страхи и волнения, которые испытывала из-за него и из-за непонимания, как действовать дальше, быстро уступают место ощущению, что я без него не могу. Поерзав, он прижимает меня к себе всем телом и целует так, словно я его единственный шанс выжить.

Потом до нас доносится какой-то глухой стук, и мы отстраняемся друг от друга.

Сердце стучит в такт громоподобному звуку. Перед моим мысленным взором встает лишь колышущийся черный капюшон.

Но этот образ тает, и звук становится отчетливо слышен. Кто-то стучит в дверь тренажерного зала.

– Калеб? – доносится до меня приглушенный голос, пронизанный мягкостью, несмотря на повышенный тон. Я сразу узнаю его по детским воспоминаниям.

– Это твоя мама, – шепчу я.

Но тут раздается еще один крик:

– Иден? Ты там?

– И твоя, – говорит Калеб, в замешательстве хмуря брови.

– Похоже, дверь все-таки заперлась, – констатирую я, поднимаясь с пола. – И мы спасены. – Я протягиваю руку, чтобы помочь Калебу встать. Он берет ее, но только лишь для того, чтобы притянуть меня к себе и быстро поцеловать еще раз.

У меня внутри все тает, но я пихаю его кулаком в живот за то, что провел меня, и ору, спешно направляясь к двери:

– Иду!

– Иден. – Глаза мамы в ужасе округляются, когда я предстаю перед ней, окровавленная и помятая.

– Я в порядке, мама. Это просто порез. Честно.

Сесилия Дурхэм проталкивается мимо нас к Калебу.

– О боже… Что с тобой произошло? – Она протягивает руку к синяку у него на челюсти, но отдергивает ее, сцепляя ладони. – Кто это сделал?

Ответ на ее вопрос вертится у меня на языке, застревая в горле и почти перекрывая кислород.

– Мы не знаем, – отвечает Калеб. – У него лицо было скрыто. Но мы думаем, это тот же парень, который убил Диего.

– И Генри, – добавляю я.

– Вы в службу спасения звонили? – спрашивает мама.

– У нас ни у кого нет телефона, – признаюсь я. – Мой разбился, когда тот урод на меня напал.

Мама быстро достает свой телефон и отходит в сторону, чтобы позвонить.

– Палец сломан, – говорит Сесилия своему сыну. Она ненадолго исчезает в глубине коридора и возвращается с эластичным бинтом, тут же надежно приматывая им руку Калеба к его телу. – Идея со льдом была хорошая. Тебе нужна скорая? – Лишь когда она встает прямо передо мной, до меня доходит, что она обращается ко мне. – Иден, – продолжает она, наклоняясь, чтобы осмотреть порез на моей шее, – возможно, тебе потребуется наложить шов. Твоей маме вызвать скорую?

Я моргаю.

– А. Нет, думаю… ну… мама может меня отвезти.

– Меня сюда подвезли, – шепчет мама, не отнимая от уха телефон.

– Тогда поедем на моей машине, – не терпящим возражений тоном говорит Сесилия.

Мама просит полицейских подъехать в больницу, и мы вчетвером направляемся на парковку.

– Как вы нас нашли? – спрашиваю у мамы, которая поддерживает меня под руку, хотя знает, что я в состоянии идти сама.

– Когда ты так и не появилась у меня в ларьке, я поспрашивала у людей, не видел ли кто-то тебя, и Эми Парк сказала, что заметила, как вы с Калебом вошли в школу. Я позвонила Сесилии, чтобы узнать, в курсе ли она, что происходит. Но она, похоже, весь день безуспешно пыталась дозвониться Калебу.

Мне трудно представить мою маму звонящей Сесилии, даже от отчаяния. Изначально мама не входила в узкий круг друзей из «Фэйрпорт Хай», но, когда она переехала сюда и стала встречаться с моим отцом, ее приняли в компанию в качестве почетного члена. В большинстве моих детских воспоминаний о маме присутствует Сесилия – Сиси, как ее называли в компании. Они с мамой были лучшими подругами, пока все не закрутилось.

– Потому что этот урод стащил телефон Калеба. – Я замедляю шаги, чтобы мы немного отстали от Калеба и его мамы. – С каких это пор ты разговариваешь с Сесилией Дурхэм? – шепчу я.

Она скашивает на меня глаза.

– С тех пор, как ты решила запасть на ее сына.

– Запасть? Ничего подобного.

– Так это не твоя кровь у него на толстовке? – спрашивает мама строго, но под серьезным выражением лица угадывается усмешка.

– Лучше бы Мэй была сейчас здесь, – говорю я, дуясь, как пятилетка. – Мне нужен настоящий друг, который не обвиняет меня черт знает в чем и не пытается провести экспертизу пятен крови, чтобы выяснить, моя она или нет.

Она обнимает меня одной рукой и целует мои спутанные волосы.

– Я поговорю с Сесилией.

Когда она догоняет Сесилию, мы с Калебом оказываемся рядом.

– Что скажем полиции? – шепчет он, неожиданно отставая от меня, и я начинаю думать, что ему тяжело быстро идти. Но тут он возникает с противоположной стороны от меня и берет меня за руку здоровой рукой. Я чувствую в животе приятную щекотку.

– Давай придерживаться правды, – отвечаю я. – Они могут найти твой телефон, и тогда нам придется объяснять всю нашу переписку.

Мы доходим до асфальтированной площадки, на которой располагался рынок. Сейчас здесь царит абсолютная пустота.

– А как же убийства? Мы расскажем им, что видели этого человека в ту ночь, когда умер Генри? И что он нас преследовал, и это все связано?

Я вдруг вспоминаю, что не рассказала Калебу о произошедшем сегодня днем. Он не знает, что я нашла Аделину и что за убийствами стоит «Звездный свет». И что человеком, действующим от имени этой компании, может оказаться мой отец – человек с такой же татуировкой, как у Николаса Блэкмора.

Мне правда не хочется этого делать. Если в Фэйрпорте узнают, что мой отец не просто обманщик и трус, а еще и убийца, это разрушит мамину жизнь. Ее просто выживут из этого города.

Но опять же, выбора у меня особо нет. Я не могу молчать, позволяя отцу продолжать убивать детей. Ровно в тот момент, когда, как мне кажется, я собралась с духом, чтобы все рассказать, пикает автомобильная сигнализация – это разблокировались двери кроссовера миссис Дурхэм.

Мы тут же заваливаемся в машину – матери садятся вперед, мы с Калебом – назад. Сесилия заводит машину, и мы едем в больницу. Я все надеюсь, что наши мамы снова заговорят друг с другом, как на парковке. Но в машине повисает тишина, плотная и непроницаемая, как стена. Она меня подавляет, и, несмотря на то, что Калеб по-прежнему держит меня за руку, напряжение сковывает все мои мышцы. Видимо, бывшие подруги сказали друг другу все, что хотели.

Припарковавшись, Сесилия выключает зажигание. Отстегиваются ремни безопасности, и, пока никто не успел выйти из машины, я выпаливаю:

– У человека, который на нас напал, была татуировка!

Все поворачиваются ко мне, и я показываю на свое правое запястье.

– Вот здесь. Это был акулий плавник. – Я с трудом сглатываю: в горле пересохло. – Точно такой же, как у папы.

Женщины обмениваются шокированными взглядами. Прочистив горло, мама спрашивает:

– Иден, ты уверена? Ты видела эту татуировку много лет назад. Наверняка у кого-то есть похожие, особенно в этих местах.

Уверена ли я? Все произошло так быстро. Лезвие ножа уже целилось в мое горло. Могла ли я все себе вообразить?

Нет. Я отметаю все сомнения. Эта татуировка была точь-в-точь такой же, как на запястье у Николаса Блэкмора. Я сразу ее узнала, когда увидела на мониторе компьютера, и даже в состоянии паники узнала ее сегодня в раздевалке.

– Уверена. Это наверняка был папа.

– Вот только такая татуировка есть еще у двух мужчин, – мрачно говорит мама.

Сесилия качает головой.

– Нет, это не может быть Артуро. Он не выходил из дома с тех пор, как умер Диего. А Джим уехал из штата по делам компании. Я сама бронировала ему поездку и лично отвезла в аэропорт.

– Погодите, – прошу я, глядя на Калеба. – У них у всех одинаковые татуировки?

– Да, – говорит Сесилия. – Они их сделали одновременно, в выпускном классе.

Калеб кивает.

– Они все дружили с Николасом, как Бьянка и сказала.

–Мы все дружили с Николасом, – поправляет Сесилия. – Артуро и Джим мне как родные. Они бы никогда не причинили вред Калебу.

– Что ж, этим мужчинам не впервой отворачиваться от так называемой родни, – саркастически замечает мама.

Сесилия делает вдох:

– Прошу тебя, Элис. Должно быть еще какое-то объяснение.

– Вроде того, что Николас Блэкмор восстал из могилы? – спрашиваю я, и меня ужасно злит то, что нам с мамой приходится слушать, как Сесилия защищает тех мужчин.

– Нет. – Сесилия берет свою сумочку. – Послушай. Ты скажешь полиции все, что видела. Я уверена, что у Артуро и Джима есть алиби. – Она открывает дверь, но ее взгляд падает на мою маму, и ее глаза – такого же орехового цвета, как у Калеба, – наполняются грустью. – Но я не уверена, что кто-то из нас может так же поручиться за Грега.

Я снова плюхаюсь на сиденье.

– Вы что, мне угрожаете? Пытаетесь запугать, чтобы я помалкивала о том, что видела?

– Нет, – говорит она с выражением искреннего недоумения на лице. – Я ничего такого не имела в виду – просто хотела сказать, что, если Грег причиняет вред людям… Если он, – у нее сбивается дыхание, – если он, не приведи господь, поднял руку на тебя или Калеба, тогда он заслуживает провести остаток жизни за решеткой. Но я… в общем, надеюсь, этому найдется какое-то иное объяснение.

С переднего сиденья, где сидит мама, не доносится ни звука. Она упорно смотрит на лобовое стекло, и мне тошно оттого, что я не знаю, о чем она думает.

– Тот Грег, которого я знала, был хорошим парнем, – продолжает Сесилия, – который помогал мне с домашними делами и уроками. Он всегда меня смешил. Поверьте мне, я была глубоко шокирована тем, что произошло в «Серфсайд Клининг». Он был хорошим человеком.

– Хорошим человеком? – переспрашиваю я с усмешкой. – Разве не вы поймали его на подлоге и уволили?

Она вздыхает:

– Да, я действительно уволила его. Но мне совсем не хотелось этого делать. И это не я поймала его на воровстве.

Мама рядом с ней наконец перестает сидеть неподвижно.

– Кто же тогда?

– По-моему, это был Джим, – говорит Сесилия. – Он застукал Грега у меня в кабинете, когда тот менял цифры в бухгалтерских книгах. Переводил деньги с нашего счета на свой собственный.

– Джим? – хмурится мама.

– Послушайте, – начинает Сесилия, – это было много лет назад, и мне до сих пор не по себе оттого, как все повернулось. Мы были неправы, исключив тебя и Иден из нашего круга. Просто нас… так глубоко задел поступок Грега, что мы не знали, что вам сказать.

– Поэтому вы обращались с нами так, словно это мы преступники, – говорю я. – Логично. А, еще сказали своим детям превратить мою жизнь в ад. Так сказать, вишенка на торте.

Сесилия оборачивается и ловит мой взгляд.

– Я не стану искать оправданий. Я знаю, эти дети считали, что действовали от нашего имени, но это было не так. Мне очень жаль. – Теперь она поворачивается лицом к маме, взгляд которой по-прежнему устремлен в окно. – И, Элис, я не жду твоего прощения или возрождения нашей дружбы. Но я хочу, чтобы ты знала: мне жаль, что все так получилось. Наверное, лишь благодаря своему сыну я увидела, как глупо себя вела. – Она на мгновение переводит взгляд на Калеба и невесело улыбается. – Я повела себя как отвратительная подруга, когда ты сильнее всего во мне нуждалась.

Я вижу, как вздымается и опускается грудь мамы. Калеб крепче сжимает мою руку в своей, и я знаю, он надеется на чудо. Наверное, я тоже, потому что ни сделала ни вдоха с тех пор, как Сесилия закончила говорить.

Мама поворачивается к Сесилии. Когда она открывает рот, у меня такое чувство, что мои легкие сейчас взорвутся.

– Давай подлечим наших детей, – говорит она, открывая пассажирскую дверь. Не произнеся больше ни слова, она выходит из машины и захлопывает за собой дверь.

Определив нас в зал ожидания приемного покоя, наши матери оформляют документы в регистратуре. Я замечаю двух полицейских, входящих в двустворчатые двери, и говорю Калебу:

– Сегодня я нашла Аделину.

Глаза Калеба округляются.

– Что? Где?

– Долгая история. Она живет в городе и уже не верит, что ее мама убила Николаса. – Максимально понизив голос, я вкратце рассказываю ему о компании «Звездный свет», о том, как в директоре этой конторы она узнала по голосу одного из школьных друзей Николаса. Как я боюсь, что им может оказаться мой отец, который придумал эту девелоперскую компанию, чтобы скрыть следы своих злодеяний.

Калеб слишком долго переваривает эту информацию. Полицейские уже поговорили с нашими матерями, и теперь их пристальные взгляды устремляются на нас.

– «Звездный свет»? – наконец спрашивает он, переводя взгляд с меня на свою мать у стойки регистратуры.

– Ага, как я говорила, он часто пел мне эту колыбельную про «звездный свет, яркий свет», когда я была маленькой. – В приемном покое прохладно, поэтому я застегиваю молнию на толстовке Калеба до самого верха, стараясь не касаться раны на шее. – Это наверняка его компания.

– Не знаю, Иден. – Калеб трет свой липкий от пота лоб тыльной стороной ладони. – Это популярная колыбельная. Ты видела татуировку, но твой отец – не единственный, у кого она была. И он не единственный друг, чей голос Аделина могла узнать. Как насчет Артуро Родригеза?

– Если все связано, это значит, что человек, который напал на нас в тренажерке, убил Диего. Зачем Артуро убивать своего собственного сына?

– Ну да, – задумчиво говорит Калеб. – А Джим О'Салливан, по словам мамы, уехал из города по делам.

Я непроизвольно задаюсь вопросом, не врет ли Сесилия насчет Джима. И не известно ли ей больше, чем она говорит. Конечно, я не могу поделиться своими мыслями с Калебом.

– У некоторых игроков в американский футбол есть ключи от раздевалки, – тихо произношу я, опустив взгляд на плитку под ногами. – Ты ведь не думаешь, что Джеймисон…

– Не знаю, – говорит Калеб. – Может, его отец взял ключ?

– Но как же твой телефон? – Напряжение узлом завязывается у меня в животе. – Джеймисон был последним, кто видел его.

– Давай не впутывать сюда Джеймисона, – умоляющим тоном просит Калеб. – Хотя бы пока нам не станет известно что-то еще. Когда будем говорить с копами, давай придерживаться фактов.

Вот только я и придерживаюсь фактов. Мы знаем, что двадцать пять лет назад Джим был влюблен в Бьянку. Потом, как только они расстались, с кем она стала встречаться?

С Николасом Блэкмором.

Как по мне, это вполне сойдет за мотив.

Когда я открываю рот, собираясь продолжить разговор, до нас доносится женский голос:

– Иден Стаффорд.

У дверей, ведущих в пункт распределения пострадавших, медсестра с планшетом обводит взглядом приемный покой.

– Наверное, они уже слышали, что мне приставили нож к горлу, – пожав плечами, говорю я Калебу.

– Да ты мощь, – гордо улыбается он.

– Да уж не мощнее тебя – это ж надо было покалечить себя блином от штанги, который сам же и бросил. – Я болезненно морщусь. – Тебе, возможно, придется здесь задержаться.

– Да, этот провал я уже никогда не забуду, правда? – Склонившись ко мне, он проводит губами по моей щеке.

– Никогда, – говорю я и в состоянии легкого опьянения от его поцелуя направляюсь к медсестре.

______

Когда меня, наконец, забинтовали, врач разрешил двоим полицейским – мужчине и женщине – войти в палату.

– Здравствуй, Иден, – говорит женщина, блондинка с доброй улыбкой. Повернувшись к моей маме, сидящей в углу, она представляется: – Миссис Стаффорд, я офицер Шульц. – На вид она ненамного старше меня. – А это офицер Салазар, – добавляет она, указывая на мужчину постарше. Коротко кивнув, полицейский достает блокнот.

– Здравствуйте, – здороваюсь я неожиданно хриплым голосом.

– Сейчас мы зададим вам несколько вопросов о событиях сегодняшнего вечера, – говорит офицер Шульц.

– Ясно. Может, позовем сюда моего друга? Мы с ним были там вместе, – предлагаю я.

Офицер Шульц снова улыбается:

– Мы бы предпочли опросить вас двоих по отдельности.

Несмотря на ободряющее выражение ее лица, у меня сдавливает грудь. Это уже начинает походить на допрос.

– Ладно.

– Офицер, – произносит мама, – моя дочь сегодня через многое прошла. Почему ей нельзя позвать сюда своего друга?

Губы Шульц вытягиваются в ниточку:

– Здесь мало места.

– Тогда можем переместиться куда-нибудь, – предлагает мама, начиная вставать.

– Буду с вами откровенна, – начинает офицер Шульц. – Мы пытаемся выяснить факты. Ваша дочь и ее друг незаконно проникли в здание школы, и нам бы хотелось понять, зачем.

– На мою дочь сегодня напали. Кто-то пытался ее убить.

– Почему ты находилась сегодня вечером на территории школы, Иден? – спрашивает офицер Шульц, игнорируя маму, как будто ее здесь нет.

– Так все там были, – отвечаю я. – Фермерский рынок же.

– Рынок был на парковке, – поправляет она, – не в учебном корпусе.

– Технически, мы были в тренажерном зале, – парирую я, тут же пожалев об этом. Эта женщина, которая несколько секунд назад казалась доброй, теперь даже не пытается изобразить улыбку. – Я получила сообщение от моего друга, то есть Калеба, с просьбой встретиться у входа в тренажерный зал.

– Ты продолжаешь называть мистера Дурхэма другом, – говорит Шульц, выгибая бровь. – Ты уверена, что он просто друг?

– Да, – отвечаю я, слишком быстро. – То есть, я не знаю. Может, между нами что-то и есть… мы это особо не обсуждали, ясно?

В противоположном углу палаты Салазар что-то яростно карябает в своем блокноте. Я чувствую спазмы в животе.

– Зачем мистеру Дурхэму понадобилось встречаться с тобой у входа в тренажерный зал?

– Так ему и не понадобилось. На самом деле, сообщение было не от него. Я хочу сказать, тогда я этого не знала, но человек, который на нас напал, украл его телефон и отправлял мне с него сообщения.

– Понятно, – говорит Шульц, даже не пытаясь скрыть свой скептицизм. – И как ты… э-э… пришла к такому выводу?

– Потому что этот человек преследует нас уже несколько дней. Этот мужчина, – уточняю я, до сих пор недоумевая, как мы могли принять человека, который преследовал нас в ту ночь на развалинах, за женщину. – Вчера он напал на Викторию Уитлок у нее в бассейне. Мы думаем, это он убил Диего Родригеза и Генри де Росси. А сегодня вечером он заманил нас с Калебом в ловушку, чтобы убить.

Шульц и Салазар обмениваются взглядами, но лица их при этом остаются совершенно непроницаемыми.

– Диего и Генри? Мальчики, которые совершили самоубийство?

– Нет, – говорю я, стискивая зубы. – Они не…

Но завершить свою мысль я не успеваю, потому что Шульц спрашивает:

– А как вы с мистером Дурхэмом оказались в тренажерном зале?

Я пожимаю плечами.

– Я увидела свет и подумала, что Калеб внутри. У некоторых спортсменов есть ключи от тренажерки, чтобы они могли приходить тренироваться после школы.

Шульц хмурится.

– Ясно. Значит, мистера Дурхэма не было в помещении?

– Нет, там был человек, который на нас напал. Я не знаю, как он туда проник.

Она чешет затылок.

– Иден, мы только что разговаривали с мистером Дурхэмом в процедурной, пока им занимались врачи. И мы нашли его телефон в кармане его толстовки. Его мать переложила стопку его одежды, чтобы он мог сесть, и… – она пожимает плечами, – телефон выпал.

– Что? Нет, это… это какая-то ерунда. Он мне не писал. Он шел следом за мной в тренажерный зал, а писал мне другой человек – тот, который на меня напал.

– А тебе удалось увидеть лицо этого человека? Нападавшего?– Шульц произносит это так, словно никакого нападавшего не было, и у меня начинает закипать кровь.

– Я не резала себе горло! – кричу я, и на меня тут же накатывает дурнота.

Мама встает и подходит ко мне.

– Иден, успокойся. Ты хочешь закончить разговор?

– Нет, – отвечаю я. – Я хочу, чтобы они меня выслушали. Я хочу, чтобы они нашли этого парня, пока он еще кого-то не убил.

– Словесный портрет нам бы не помешал, – говорит Салазар, чей голос звучит неожиданно мягко для такого мужественного и волевого лица. – Вы постоянно говорите «он». Вы видели лицо этого парня?

– Вообще-то, нет, – признаюсь я. – На нем была темная маска. И капюшон, скрывающий лицо. – Я показываю, как это выглядело.

– Почему вы считаете, что это был мужчина? – спрашивает он.

Я замираю, застигнутая врасплох.

– Я… э-э… наверное, потому что видела, как он дрался с Калебом, – говорю я, не уверенная, что стоит это говорить. – И… из-за татуировки. У него была татуировка, которую я уже когда-то видела.

Я объясняю насчет татуировки, перечисляю подозреваемых. Полицейские обещают во всем разобраться, но их, похоже, намного больше беспокоит потенциальный иск, который может выкатить школа за взлом с проникновением и порчу имущества в тренажерном зале.

Когда они уже уходят, офицер Шульц останавливается в дверном проеме.

– Будем на связи. А пока постарайся никуда не вламываться по ночам. Это поможет.

Я не отвечаю. Я слишком расстроена и сбита с толку. Телефон Калеба был у него в кармане? Они ведут себя так, словно мы сами виноваты, что нас сегодня едва не убили.

Чем дольше это продолжается, тем яснее мне становится, как со всем этим разобраться. Эта мысль засела у меня в голове, громоздкая и жуткая. Она несет с собой разрушение и гниль.

Если полиция не собирается в это вмешиваться – не собирается искать убийцу, – тогда придется выяснить правду единственным доступным мне способом. Я знаю, этого человека беспокоит то, что покоится в руинах, что бы это ни было. И он верит, что этот след приведет полицию к нему.

Мне придется сделать именно то, что полицейские только что запретили.

Мне придется в последний раз проникнуть на развалины «Фэйрпорт Виллидж».

17 октября

Дорогой дневник,

Я буду драться. Я кое-кого нашла в соседнем городе, некоего мистика. Он сказал мне, что я могу провести ритуал очищения над тем местом, где миссис Блэкмор наслала проклятие на город. Он продал мне кое-какие травки и четки для усиления ритуала, а еще дал листок со словами, которые надо произносить.

Завтра ночью мне придется вернуться в эти прогнившие развалины. Единственный способ снять с себя проклятие – разрушить его самой. Если не попытаюсь, никогда уже не буду свободной.

Наутро я просыпаюсь в 10:53. Мышцы гудят, в месте пореза – жалящая боль. Похоже, мама решила, что идти в школу – плохая идея.

На прикроватном столике лежит записка от нее: «Пришлось пойти на работу. Воспользуйся телефоном миссис Наполи, если тебе что-нибудь понадобится. Люблю, мама».

Только в случае самой крайней необходимости я рискну сунуться в дом к миссис Наполи, которая может подсесть мне на уши с одной из своих фантастических историй. Вроде той, где один дождевой червяк уничтожил весь ее огород.

Хотя, не имея телефона, я не могу позвонить Калебу. Интересно, как у него дела, пошел ли он в школу? При воспоминании о вчерашнем поцелуе внутри у меня разливается тепло.

Но это чувство быстро уступает место беспокойству. Вчера вечером мне так и не удалось спросить Калеба, как его телефон оказался в кармане его толстовки. К тому времени как врачи меня отпустили, его мать уже увезла его домой. Наверное, мама ясно дала ей понять, что мы вызовем такси.

Телефон в кармане наверняка дело рук убийцы. Он каким-то образом подбросил его Калебу. Вот только… я не понимаю, как ему удалось это провернуть.

Было бы неплохо заскочить к Калебу, просто чтобы убедиться, что врачам не пришлось ампутировать ему палец.

И задать ему пару вопросиков.

______

Через час Калеб открывает мне дверь – помятый, побитый, волосы спросонья взлохмачены, но это так сексуально.

– Привет, – говорит он, удивленно глядя на меня.

– Привет. – Я уже жалею, что пришла сюда. После всех событий прошлой ночи ощущения какие-то странные. – Как прошел твой разговор с полицией?

– Ужасно, – бурчит он. – И мне не пошло на пользу, что основную травму я получил по собственной вине. – Он поднимает левую руку, демонстрируя лангетку на указательном пальце.

Я качаю головой.

– Ничего хорошего из этого все равно бы не вышло.

– Ага. И уж точно ничего хорошего нет в том, что полицейские нашли мой телефон в моих вещах. Вместе со всеми сообщениями, где я заманивал тебя в тренажерный зал.

– Ну да. Они обмолвились об этом. Нашли повод подвергнуть сомнению все сказанное мной. Как, блин, это вообще произошло?

– Меня заставили переодеться в больничный халат, и мне пришлось оставить одежду в палате, когда медсестра повела нас с мамой на рентген. – Он бросает взгляд на раздробленный палец. – Наверное, в тот момент убийца и проник в палату. Правда, я не знаю, как он проскользнул мимо персонала больницы. Кто знает, может, полицейские сами подбросили телефон мне в карман?

Может быть, потому что копы, как и все в этом городе, дружат с Джимом О'Салливаном. Если именно он на нас напал, он мог попросить их об услуге.

– А ты-то как? – спрашивает Калеб, глядя на меня с беспокойством.

– В общем, неплохо. Голова у меня вчера не отвалилась, имею право считать это своей победой.

– Это же хорошо, правда? – Он прочищает горло, разглядывая придверный коврик. – Я-то точно считаю своей победой часть вчерашнего вечера.

– Вот как? – Я так сильно стараюсь сдержать улыбку, что у меня начинает болеть лицо. – И какую же именно?

Его губы изгибаются в улыбке.

– Ты знаешь, какую, – тихо произносит он.

Мне хочется сказать в ответ что-нибудь игривое, но тут он наклоняется и целует меня в щеку. От неожиданности лишившись дара речи, я позволяю ему втащить меня в дом, в котором я не бывала с детства. Здесь пахнет точно так же – жасмином и ванилью, – как в моих воспоминаниях о тех годах, когда мы впятером детьми бегали по этому дому, разбивая вазы Сесилии и капая на мебель растаявшим фруктовым льдом.

– Твоя мама на работе? – спрашиваю я, разглядывая семейные фото на стене.

– Да, она еще не скоро вернется.

– Значит, у нас есть время хорошенько копнуть под «Звездный свет». Добраться до самого дна.

Он опускает голову.

– Это первое, что я сделал, когда проснулся. Я не смог найти следов человека, который стоит за этой компанией.

– Черт, – бормочу себе под нос, раздумывая, не посвятить ли его в тот кошмарный план, который все время крутится у меня в голове. Возможно, это наш единственный выход. И мне бы не помешала его помощь с незаконным проникновением – конечно, если мне удастся его уговорить.

– Принести тебе воды? – спрашивает он. – Или чаю?

Я хлопаю глазами: его поведение не перестает меня поражать. Оно противоречит всему, что, как мне казалась, я знаю о нем.

– От чая не откажусь. Но ты уверен, что справишься с этим в твоем состоянии?

Он поджимает губы.

– Очень смешно, Иден. Это просто сломанный палец. Будь как дома. У нас есть Netflix. Я знаю, как сильно ты любишь криминальные документалки, поэтому отметил себе несколько, чтобы потом посмотреть.

Я молча таращусь на него, раскрыв рот.

Он уже делает шаг в сторону кухни, но тут раздается звонок в дверь.

– Ой, – говорит он, разворачиваясь, – я предложил Виктории к нам присоединиться. Надеюсь, ты не против?

– Что? – С тем же успехом он мог заварить мне чай, а потом швырнуть в меня чашкой. Неужели все, что произошло вчера, ничего для него не значит? Как же он меня достал. – Зачем?

– Просто обсудить стратегию, – заверяет он меня.

– Но она ведь не привела с собой Джеймисона? – обеспокоенно спрашиваю я, метнувшись к двери и загородив ее собой. – Я знаю, он твой друг, но нельзя не учитывать тот факт, что его отец может быть в этом замешан.

– Никакого Джеймисона, честно. – Он берет меня за руку здоровой рукой, крепко стискивая ладонь, а второй рукой отпирает замок и открывает дверь.

Виктория собирается было броситься ему на шею, но замирает, заметив наши сомкнутые руки.

– Мог бы и рассказать мне о вчерашнем, – резко говорит она, и я перестаю сжимать ладонь Калеба. – По школе сегодня шныряют копы, спортивный отсек обмотан желтой лентой, ты не пришел… хорошо, до меня дошло, что это как-то связано между собой.

– Прости, Вик, – мягко произносит Калеб, и оттого, что он ласково называет ее этим прозвищем, настроение у меня портится. – Мы до поздней ночи общались с копами.

– Так они найдут этого парня? – Растолкав нас, она входит в дом.

– Вряд ли, – говорю я. – По-моему, они нам не поверили.

Закатив глаза, она усаживается на диван.

– Что не так с этим городом? У меня было ровно такое же ощущение, когда меня едва не убили на моем собственном заднем дворе. Что будем делать дальше?

– Это нам и нужно решить, – отвечает Калеб.

– И мы реально собираемся морочить голову Джеймисону? – спрашивает Виктория. – Не, я, конечно, понимаю эту тему насчет татуировки его отца, но он наш друг.

– Он твой лучший друг, который вчера украл телефон Калеба, – поправляю я, – а потом этот бандит использовал его, чтобы заманить меня в ловушку, и чуть не прикончил.

– Ты не можешь этого доказать, – огрызается она.

– Это самый надежный способ, – говорю я.

Она скрещивает руки на груди. Я жду, что она сейчас начнет дальше спорить на эту тему, но она произносит:

– Так что будем делать?

– Первое, что лично я собираюсь сделать, – это налить чаю, – говорит Калеб, жестом предлагая мне занять мягкое кресло напротив Виктории. – Тебе сделать, Ви?

– С удовольствием выпью кофе, – сладко улыбаясь, отвечает она.

Он так зыркает на нее, что я с трудом сдерживаю смех. Едва он выходит из комнаты, Виктория набрасывается на меня как орел на сидящего в грязи дождевого червяка.

– Значит, вы с Калебом теперь вместе, да? – тоном, максимально далеким от беззаботного, спрашивает она.

Я опускаю взгляд на свои руки, живущие собственной жизнью у меня на коленях.

– Гм-хм. – Я порываюсь встать с кресла. – Пойду я, наверное, помогу ему.

– Наверное, я всегда этого ждала, – говорит она.

Я опускаюсь обратно на свое место.

– Серьезно?

Она поджимает губы:

– Даже в детстве он был практически одержим тобой. Разве ты не помнишь, как он всегда таскал для тебя печенье и прятал его в мерзком кармане своих шорт? – Ее передергивает.

– Я об этом забыла, – признаю я, сдерживая улыбку.

Виктория вздыхает:

– Он всегда был влюблен в тебя. Даже когда вы друг с другом не разговаривали, он постоянно высматривал тебя в толпе. Помню как-то раз, после урока истории США, ты оставила на парте методичку по подготовке к итоговому экзамену. – Она закатывает глаза. – Он думал, что действует скрытно, но я видела, как он ее взял, а позже тайком сунул тебе в рюкзак.

У меня отвисает челюсть. Я помню тот день. Я всегда ношу учебные материалы в папке, поэтому, когда увидела методичку, одиноко лежащую в рюкзаке, решила, что ее туда положила Мэй.

– Послушай, – произносит Виктория, когда на кухне начинает свистеть чайник, – я была эгоистичной стервой. Я уверяла себя, что мне можно вести себя так с тобой, можно всячески гнобить тебя после того скандала между нашими родителями. Только я не поэтому вела себя так. На самом деле причина в другом… – Теперь уже ей сложно смотреть мне в глаза. – Я ревновала, – быстро говорит она. – Мне было тошно оттого, что Калеб смотрит на тебя как на какую-то эксклюзивную футболку с автографом игрока или нечто подобное, что ему очень хочется заполучить. А я просто… в общем, я не была тобой. Я испортила вам обоим осенний бал и весь учебный год в девятом классе, потому что не могла этого выносить. Но я жалею об этом: до меня не доходило, что своим эгоизмом я мешаю ему быть счастливым. Что причиняю боль одному из моих лучших друзей. И мне жаль, – она понижает голос до едва различимого бормотания, – что я не понимала: ты не враг.

Она поднимает на меня глаза в ожидании ответа. Это было не совсем похоже на извинение, зато очень в духе Виктории.

– Погоди-ка, – произношу я, вдруг кое-что вспомнив, – так отчетливо, словно это было вчера, – Калебу приходилось таскать для меня печенье, потому что ты всегда съедала мое?

Она вспыхивает:

– Это наверняка был Джеймисон. – Она нервно приглаживает волосы.

До нас доносится какое-то шебуршание – Калеб стоит в дверях с двумя кружками в руках, переминаясь с ноги на ногу. Не знаю, как долго он уже там стоит. Он подходит к нам и ставит обе кружки на кофейный столик.

– Значит, вы уже набросали план действий? – лукаво спрашивает он, и я понимаю, что он слышал слишком много.

– Мы как раз собирались этим заняться. – Я беру свою кружку с чаем.

– Ребят, послушайте, – говорит Виктория, подавшись вперед, – сегодня утром в школе произошло кое-что странное. Наоми Лэмб остановила меня в коридоре перед первым уроком. – Хитро улыбаясь, она откидывается на спинку дивана.

– Ну и? – спрашивает Калеб, проглотив наживку.

– Она слышала, что произошло с вами вчера вечером, и начала что-то болтать насчет проклятия – типа, оно существует на самом деле. Она сказала, что нам нельзя было устраивать на развалинах тусовку для выпускного класса. А еще уверяла меня: она может доказать, что миссис Блэкмор восстала из мертвых. Она даже пыталась уговорить меня пойти к ней домой, прямо во время уроков. – Виктория вскидывает руку. – Да она чокнутая!

– У нее сестру убили, – ровным тоном говорю я, хотя с трудом удерживаю кружку в дрожащей руке. – Она явно до сих пор не восстановилась после травмы. Сомневаюсь, что смерти Генри и Диего поспособствовали ее «выздрововлению». – Я перевожу взгляд на Калеба. – Но мне хотелось бы узнать, о чем она говорит. О каком доказательстве.

– Но в тренажерном зале вы видели человека из плоти и крови, – говорит Виктория. – Мне кажется, не стоит тратить время на разговоры с ней: вряд ли у нее есть для нас что-то полезное.

– Не знаю. – Я дую на чай. – Может, и нет. У нас реально мало времени, и лучше бы копы всерьез отнеслись к моей наводке насчет татуировки. Но мне это кажется маловероятным. Думаю, придется нам самим во всем разбираться.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Калеб. – Типа, мы должны выследить убийцу?

– Нет. Мы, типа, пойдем в «Виллидж» и найдем дымящийся ствол – или, в данном случае, нож, – который там спрятан. Этот парень настолько боится, что орудие убийства обнаружат, что даже детей убивает, лишь бы они не совались в эти развалины.

– Ужасная идея, – замечает Виктория. – Реально кошмарная. Если мы не пойдем на развалины, у нас есть шанс остаться в живых. А если пойдем – умрем со стопроцентной вероятностью.

– Знаю, – отвечаю я, погружая лицо в облачко пара. Кода я выныриваю оттуда, чтобы глотнуть воздуха, они оба смотрят на меня так, словно я отъехала так же далеко, как Наоми Лэмб. – Просто выслушайте меня. Десять лет назад туда проникли выпускники, и Фара Палмер умерла. Когда целый класс собирался провернуть нечто подобное, до убийцы Николаса легко могла дойти информация, что куча подростков будет шнырять по территории. То же самое касается нашей тусовки. Правда, Виктория? Вас с Диего там вообще не должно было быть.

– А как же Эстер Лэмб? – с самодовольным видом спрашивает она. – Она погибла не во время тусовки.

Справедливое замечание. Я пока не поняла, как убийца узнал, что Эстер тайком проникла на развалины и что-то там разнюхивала.

– Может, скрытые камеры? – предполагаю я. – Было бы логично, правда? Если этот человек так переживает, что кто-то может обнаружить нож, он будет наблюдать за тем, что там происходит.

Калеб склоняет голову набок.

– А как же вышло, что этому девелоперу так и не удалось найти нож?

– А так – мистер Блэкмор спрятал его под основанием одного из домов. Возможно, в особняке, но, скорее, в одном из домиков для гостей, в тайном подполе, о существовании которого было известно только их семье. Аделина обыскала их все, кроме «Стеклянного побережья». Вот туда мы и направимся.

– Пока улика не исчезла навсегда, – добавляет Калеб.

– Точно. – Я осторожно делаю глоток чая и убеждаюсь, что он достиг идеальной температуры. – Мы имеем какое-то представление о том, когда там все снесут?

– Полицейской ленты не было уже в прошлый четверг, – говорит Виктория. – Я это заметила во время утренней пробежки.

– Значит, это больше не место преступления. Получается, снос может начаться в любой день.

– Даже в любую минуту, – бубнит Калеб себе под нос.

– Тогда мы должны идти сегодня, – говорю я. – Только мы трое. И нельзя никому ничего рассказывать. – Я смотрю на Викторию. – Никому, ясно? Особенно если в этом может быть замешан его отец.

Виктория скрещивает руки на груди.

– Технически, и твой отец может быть в этом замешан.

Я начинаю так сильно тереть глаз, словно собираюсь выковырять его и стать одноглазым привидением. Точнее, новой первой леди в мире привидений Фэйрпорта. Но Калеб отнимает мою ладонь от лица и переплетает свои пальцы с моими.

Виктория театрально закатывает глаза.

– Я сейчас должна вернуться в школу, на заседание школьного совета.

– Ладно, так мы решили? Идем сегодня? – Я отпускаю руку Калеба, чтобы она не нервничала. – Ты с нами?

Она начинает накручивать на палец длинную прядь волос.

– Не знаю. Как я уже сказала, идея хреновая. Что мы будем делать, если этот урод придет за нами?

– Мы подготовимся, – уверяет Калеб, сжимая кулаки. – Я бы хотел устроить матч-реванш этому ублюдку.

– Ладно, расслабься, – говорит Виктория. – Мы можем дать ему отпор. Или… – она отпускает этот несчастный локон, и ее волосы снова укладываются в идеальную прическу, – войти и выйти незамеченными.

– Ага, тоже вариант. – Я приветственно поднимаю кружку, но она ударяется о подлокотник. Едва теплый чай выплескивается мне на джинсовые шорты. – Блин. – Я возвращаю кружке вертикальное положение, но уже слишком поздно. Шорты промокли насквозь. К счастью, симпатичное кресло миссис Дурхэм осталось нетронутым.

– Ты в порядке? – спрашивает Калеб, уже вскочив на ноги.

– Я-то да, – отмахиваюсь я от него. – Чай уже не горячий. Просто я умудрилась испортить еще одну вещь, которая действительно нравилась моей маме.

– Их еще можно спасти, – говорит Виктория. – Иди в ванную и замочи их в холодной воде. Добавь немного туалетного мыла и горячей воды. Пусть полежат так минут пять.

– А я что, должна разгуливать по дому в нижнем белье? – в тот момент, когда слова слетают с моих губ, мои щеки заливаются румянцем, и я боюсь смотреть в глаза Калебу.

Усмехнувшись, он говорит:

– Принесу тебе какие-нибудь шорты.

– Я бы предпочла забить на коричневое пятно на моих шортах, лишь бы не продолжать этот разговор.

– Просто сделай это, – произносит Виктория, давая понять, что не намерена больше спорить.

– Как скажешь. Ты, наверное, часто проливаешь на себя чай. – Никогда не думала, что буду следовать советам Виктории Уитлок в том, что касается стирки, но так уж вышло.

Оказавшись в ванной, я выполняю приказ королевы – замачиваю шорты в раковине. Потом мне остается лишь стоять и ждать, а еще молиться, чтобы мне не пришлось напоминать Калебу про запасные шорты для меня. Пока я проверяю шорты в раковине и прислушиваюсь, не идет ли Калеб, мой взгляд цепляется за некий предмет, висящий на стене возле зеркала.

Это стихотворение в рамке, очень похожее на то, которое мама повесила у нас в ванной: «Неизбранная дорога» Роберта Фроста.

Вот только автор этого стихотворения – СиСи Дурхэм. В правом верхнем углу листа от руки нарисована золотая четырехконечная звезда.

Называется это стихотворение «Создана из звездного света».

Я вздрагиваю от стука в дверь.

– Иден? – слышу я голос Калеба. – Я нашел тебе шорты. Они будут тебе велики, но…

– Отлично, спасибо! – кричу я в ответ, чересчур громко и визгливо.

Мой мозг все еще пытается понять, как именно во всем этом поучаствовала Сесилия Дурхэм. Она может быть одним из девелоперов. Но звонила не она, ведь Аделина сказала, что голос принадлежал другу Николаса Блэкмора, то есть мужчине.

Но даже сама Сесилия признавала, что они дружили. Она может быть как-то в этом замешана. У нее определенно был доступ к толстовке Калеба в больнице. Насколько вероятно, что весь этот замес в тренажерке с участием Калеба был постановкой?

Калеб, как минимум, должен был знать, что его мама как-то связана с девелоперской компанией. Я видела, как изменилось его лицо, когда я заговорила о компании «Звездный свет». Но он ничего не сказал, даже когда я голословно обвинила во всем своего собственного отца.

Перед глазами все плывет, когда я приоткрываю дверь, чтобы забрать у него футбольные шорты. Он прав, они огромные. Свернув их в рулон, прошу его подождать еще минутку, сославшись на то, что мне нужно выжать свои шорты. Закрыв дверь, я приваливаюсь спиной к стене, чтобы не закружиться вместе с комнатой.

Мог Калеб просто притворяться, как я опасалась с самого начала?

Нет. Я рассказала ему о девелоперах уже после того, как он признался в своих чувствах ко мне. После того, как мы поцеловались. Я должна сопоставить все факты и решить для себя, доверяю ли ему. Если нет, мне ни в коем случае нельзя приходить сегодня на заброшенную территорию «Виллидж».

– Как сидят? – спрашивает он, когда у меня в голове наконец проясняется и я открываю дверь.

– Идеально, – говорю я. – Сюда четыре таких, как я, могли бы влезть. Я же тебе сказала, в конечном итоге я перетаскаю весь твой гардероб.

– Ты была права. – Широко улыбаясь, Калеб берет меня за руки и притягивает к себе.

Вытянув шею, я устремляю взгляд поверх его плеча вглубь коридора.

– Где Виктория?

– Она пошла на тусовку школьного совета. Но вечером идет с нами. Мы встретимся за территорией, чтобы проработать некоторые детали нашего плана. – Прищурившись, он смотрит на меня сверху вниз. – Что-то не так?

– Ты не говорил мне, что твоя мама пишет стихи. – Толкнув дверь в ванную, я показываю на висящий на стене листок. – Почему ты скрыл от меня всю эту историю со «звездным светом»?

Я вижу, как у него вытягивается лицо.

– Потому что я знаю, что моя мама не имеет к этому никакого отношения. И я не хотел, чтобы ты волновалась попусту.

– А я как раз из-за этого и заволновалась! А еще из-за того, что мой парень может быть как-то причастен к этому. – У меня внутри все обрывается. Мне хочется спрятаться. – Я имею в виду, что без тебя, Калеб, тут не обошлось.

По тому, как заблестели его глаза, понимаю, что причина не в том, что я случайно назвала его своим парнем.

– Ты правда переживаешь, что моя мама убивает подростков, а я ее прикрываю?

– Нет, – говорю я, хотя именно эта мысль только что вертелась у меня в голове. – Конечно, нет. Я просто хочу знать, что вообще происходит. Почему на стихотворении твоей мамы такая же эмблема, как на сайте компании «Звездный свет»?

– Я пытаюсь это выяснить. Я правда, как проснулся, начал копать под «Звездный свет». – Кусая губу, он опускает взгляд в пол. – Но не только в интернете, а еще и в мамином кабинете.

Запрокинув голову, я заглядываю ему в лицо.

– Серьезно?

– Ага. Я даже обшарил ее компьютер, но ничего не нашел. Либо ей ничего не известно об этой конторе и логотип со звездой – это совпадение, либо все следы у нее в офисном компьютере. По моей теории, она могла помочь основать компанию Джиму или Артуро, просто выполняя просьбу и не вдаваясь в детали, зачем ему менять сферу деятельности с клининга на строительство.

– Если только… твоя мама не общается тайком с моим отцом. – Хотя, конечно, это я загнула. Калеб хмурится, но я продолжаю: – Твоя мама – единственная из всех, кому, похоже, до сих пор небезразличен мой отец. Может, потому, что она никогда не переставала с ним дружить. А может, он обратился к ней по поводу своего нового предприятия, и они возобновили общение.

– Нет, – качает он головой. – Это не…

– Она могла и не понять, что делает что-то плохое. Скорее, наоборот. Решила бы, что идет против всех, помогая изгою снова встать на ноги. Если посмотреть на это с ее точки зрения, то она просто святая.

Немного помолчав, он спрашивает:

– Ты правда думаешь, что твой отец способен на убийство? Что он мог попытаться убить тебя?

– Мне нечего тебе сказать, – честно отвечаю я, чувствуя, как в груди сгущается грусть. – Я ведь совсем не знаю своего отца.

______

В одиннадцать часов вечера, облачившись в несколько слоев одежды, чтобы выдержать холодную ночь на побережье, я приоткрываю дверь и украдкой выглядываю в темный коридор. В доме тихо, дверь маминой спальни закрыта. Я пробираюсь на цыпочках мимо нее и спускаюсь по лестнице. Оказавшись на площадке первого этажа, я перебираю в уме список всего, что приготовилась взять с собой: конфеты, вода, садовая лопатка – на случай, если фраза «покоится в руинах “Виллидж”» не просто фигура речи, и нам реально придется копать. А еще я прихватила охотничий нож в комплекте с кожаным чехлом, когда-то принадлежавший моему отцу.

Потом я выхожу за дверь в холодную ночь. Спускаюсь по ступенькам с крыльца и по подъездной дорожке выхожу на улицу; рюкзак подпрыгивает на спине в такт моим шагам.

– Привет, – доносится до меня негромкий голос, заставив подскочить. Из теней выходит Калеб, и я готовлюсь испепелить его взглядом.

Свет от крыльца сюда уже почти не проникает, но я вижу, как он ухмыляется.

– Меня ты боишься сильнее, чем того, кто на нас напал.

– Что ты тут шаришься в темноте, Дурхэм?

– Пришел за тобой, – шепчет он. – Мне в итоге пришлось припарковаться в той стороне. Там, где ты сказала мне тебя ждать, какая-то любопытная соседка глазела по сторонам.

– Миссис Наполи. Она отлично готовит домашнюю пасту и еще лучше умеет ездить по ушам. – Вместе мы идем по тротуару, мимо зарослей корявых деревьев, туда, где стоит его фургон.

Он открывает мне пассажирскую дверь, и я вижу Викторию на заднем сиденье. Когда я усаживаюсь и кладу тяжелый рюкзак на колени, мы выезжаем, по дороге пытаясь обсудить наш план. Но мы все на взводе – конечно, мы все думаем о том, что собираемся проникнуть туда, куда входить не стоит.

Чтобы не вызвать подозрений, Калеб паркует фургон в центре города, и остаток пути до «Фэйрпорт Виллидж» мы втроем проходим пешком. В последний раз, когда я проходила здесь, рядом со мной был Генри, и сейчас я, преодолевая страх, иду по этому темному переулку, явственно ощущая его отсутствие.

Калеб рядом со мной случайно пинает камешек, который с неприятным звоном ударяется о металлический мусорный контейнер. Виктория ведет себя на удивление тихо, хотя время от времени просит разрешить ей включить фонарик на телефоне. Мы договорились, что фонарики запрещены, пока мы не проникнем глубже на заброшенную территорию, поэтому лишь лунный свет указывает нам путь. Я озираюсь по сторонам: нет ли кого на горизонте. Похоже, все чисто. В сетчатом заборе есть дыра, и Калеб расширяет ее, чтобы я могла проползти. Когда я вылезаю с другой стороны, прохладный воздух со взвесью морской соли становится затхлым и приобретает запах падали. Я хватаюсь за горло, пытаясь сделать вдох.

Но тут налетает порыв свежего ветра, и все проходит – мне остается лишь задаваться вопросом, не померещилось ли мне. Калеб проталкивает в дыру в заборе наши рюкзаки, один за другим. Острые металлические зазубрины цепляются за ткань. Едва они с Викторией оказываются внутри, облака закрывают полумесяц, и нас окутывает темнота.

Мы начинаем закидывать рюкзаки на плечи, когда до нас доносится голос – жуткий шепоток, – заставляя нас всех замереть на месте.

18 октября

Дорогой дневник,

Я пишу из «Виллидж», сидя на корточках в доме, который Хэйзел называла «Стеклянным побережьем». Я попыталась провести ритуал, но она явилась и украла все мои травы и бусины. Хотя сейчас я не уверена, что это вообще «она». Я не знаю, человек это или чудовище. Знаю лишь, что оно хочет меня убить, и бежать мне некуда.

Оно везде, куда бы я ни посмотрела. Позади меня. Впереди меня.

Даже сейчас я слышу шорох ткани за дверью. Я не смогу лично попрощаться с родными, поэтому им придется довольствоваться дневником.

Эта черная накидка, которая преследует меня во снах, вот-вот перенесет меня в другую жизнь.

Берегите себя. Я вас всех очень люблю.

С любовью,

Эстер

– Стоять, – повторяет голос, и какая-то тень скользит по проулку в нашу сторону.

– Это призрак, – шепчу я Калебу, но он пихает меня локтем, заставляя замолчать.

К сетчатому забору подходит Наоми Лэмб, и в свете луны ее бледная кожа кажется почти прозрачной. Ее снежно-белые волосы колышутся на ветру, а льдисто-голубые глаза смотрят сквозь меня.

– Вам сюда нельзя.

Мою грудь сковывает ужасом.

– Наоми, – начинаю я, – не говори никому, что мы здесь. Это не тусовка выпускников, это важно. Если ты кому-то расскажешь, умрет еще несколько подростков.

– Что ты имеешь в виду? – Она почти цепляется пальцами за металлическую сетку, но, передумав, опускает руки.

– Где-то здесь орудует убийца, – объясняю я. – Мужчина, который на самом деле убил Николаса Блэкмора. Полицейские нас даже слушать не желают, но улика, которая может связать этого парня с преступлением, спрятана где-то на этой территории. Если мы ее найдем, он у нас в руках. Не найдем – причем скоро, – здесь все снесут, и убийце все сойдет с рук. Даже смерть твоей сестры.

– Нет. – Она качает головой. – Это не мужчина. Это та страшная женщина. Моя сестра ее видела. Она… – Наоми достает что-то из висящей на плече сумки, – только взгляните на это. Пожалуйста. – Она передает нам через дыру в заборе небольшой блокнот.

Мы с Калебом нервно переглядываемся, но я беру его и открываю на первой странице. В такой темноте невозможно разобрать ни слова, поэтому Калеб жестом предлагает нам зайти за пальму и включает фонарик.

– Это дневник, – говорю я, когда Виктория и Калеб подходят ко мне вплотную, чтобы поверх плеча прочитать первую запись. Мы пробегаем глазами каждую страницу, наблюдая за тем, как Эстер все глубже погружается в легенду о проклятии «Фэйрпорт Виллидж». Все глубже и глубже в кажущееся безумие.

Только я сама была этой девушкой. Я знаю, она не сошла с ума, потому что меня преследовал тот же дьявол в плаще, который, по словам Эстер, преследовал ее.

Когда мы дочитываем последнюю запись, датированную восемнадцатым октября – днем, когда Эстер Лэмб была убита, – Калеб выключает фонарик, и мы подходим к забору.

– Послушай, Наоми, – неуверенно говорю я, – мы все втроем понимаем, как твоя сестра пришла к таким выводам. Мы идем тем же путем, и временами верили, что за нами охотится привидение. Но я видела этого парня своими собственными глазами – он создан из плоти и крови.

Она прижимает дневник к животу, принимаясь разглядывать мусор у моих ног.

– Ты правда считаешь, что этот человек убил Эстер?

– Да, – отвечаю я.

Она с шумом втягивает воздух, и на мгновение у меня возникает ощущение, что она вот-вот заплачет.

– Потому что, должна признать, у меня были кое-какие сомнения насчет призрака. Но сверхъестественное явление под названием «миссис Блэкмор» хотя бы могло объяснить, как она узнала, что моя сестра проникла на эту территорию.

– Мы думаем, этот псих установил какую-то систему наблюдения, – говорит Виктория, – и в тот момент, когда твоя сестра ступила на эту землю, он пришел и…

– Причинил ей боль, – встревает Калеб, и я бросаю на него благодарный взгляд. Убийство Эстер не так свежо, как смерть Генри или Диего, но все же такое не забывается. Особенно для членов семьи.

– Мы точно не знаем, почему он это сделал. Может, Эстер слишком близко подобралась к его секрету, – добавляю я, – или же он просто хотел использовать ее в качестве примера. Поддержать легенду, так сказать.

– И вы идете туда, чтобы доказать обратное.

– Да, – говорю я. – Чтобы добиться справедливости для твоей сестры, для Генри и Диего. Для Николаса Блэкмора и Аделины, брат которой был убит, а мать совершила самоубийство.

Это чудовище разрушило так много жизней, и нам надо его остановить, чтобы он больше никому не причинил вреда.

– Тогда, – говорит она, убирая дневник обратно в сумку, – я иду с вами.

– Что? – Я в панике смотрю на остальных. Я не могу отвечать еще за одного человека в этой прибрежной ловушке.

– Нет, – отказывает Виктория, уже отворачиваясь от нее.

– Пожалуйста. – Наоми поджимает губы, и теперь у нее действительно такой вид, словно она собирается заплакать. – Я должна это сделать, ради сестры.

Виктория продолжает широкими шагами удаляться в направлении первого дома.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Подожди, Виктория, – громким шепотом кричу я в темноту.

– О боже, – стонет она. – Не ведись на это. Она обуза, и ты это знаешь. К тому же, она не посвящена в наш план, и нам придется кучу времени потратить, чтобы все ей объяснить.

– Для нее здесь так же много поставлено на карту, как и для всех нас, – подает голос Калеб. – А может, и больше.

– И нам не помешают лишние руки, если придется копать, – добавляю я.

Виктория закатывает глаза.

– Как скажешь. Это ты хотела привлечь к этой операции как можно меньше людей. И теперь будешь виновата, если она кому-нибудь расскажет, и из-за этого нас арестуют или убьют.

– Я не расскажу, обещаю, – заверяет Наоми. – Я просто хочу помочь вам с поисками.

Она наклоняется, чтобы просунуть голову в дыру в заборе, но замирает. Облизав губы, разглядывает забор, а потом устремляет взгляд мимо нас вглубь заброшенной территории.

– Да не спеши. – Виктория упирает руки в боки.

– Извините, я просто… Я знаю, вы сказали, что проклятия не существует. Но я до сегодняшнего дня верила, что оно убило мою сестру. И если я переступлю эту черту, – она указывает подбородком в нашу сторону, – буду следующей.

Виктория ослепительно улыбается, сверкая зубами в лунном сиянии.

– Класс. У нас ведь нет никакого цейтнота. Стой там сколько влезет, рассуждай. Можешь пока убийце позвонить.

Наоми заметно напрягается. Она еще раз устремляет взгляд через забор, заправляет волосы за ухо и, наклонившись, проскальзывает в отверстие.

Помогая ей подняться на ноги, я чувствую, как она дрожит.

– Все хорошо, – говорю я, но она, оглянувшись, смотрит на дыру в заборе с таким лицом, словно только что навсегда покинула мир живых.

Остается надеяться, что она не права.

Потом мы вчетвером направляемся в окутанную тенью пустошь. Сворачиваем на заросшую тропинку, усыпанную строительным мусором. Присутствие Наоми не изменит наш план – мы будем осматривать по одной локации за раз, поскольку никто не хочет брать ее себе в напарники для совместных поисков. Можем использовать ее как еще одну пару глаз.

Ветер шелестит листвой, шуршит разбросанным вокруг мусором. Стволы отдельно стоящих деревьев стонут и скрипят. Я то и дело непроизвольно стреляю глазами по сторонам, и мое сердце замирает при каждом звуке и едва заметном шевелении.

Калеб берет меня за руку, и я инстинктивно отдергиваю ее.

– Прости, – говорит он. – Все будет хорошо, Иден.

– Знаю. Но мне не нужен телохранитель.

– Я не пытался стать твоим телохранителем, – тихо отвечает он. – Разве парню нельзя взять свою девушку за руку? – В его голосе я слышу усмешку.

Я продолжаю упорно смотреть прямо перед собой, не зная, что сказать.

– Я не… то есть, я…

– Ну, если, конечно, ты хочешь быть моей девушкой. – Мы останавливаемся на тропинке, поворачиваясь лицом друг к другу. Лунный свет белыми полосами сочится сквозь кроны пальм. Мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. – За себя могу сказать, что мне бы этого хотелось. – Несколько каштановых прядей выглядывают из-под капюшона.

Мои волосы наполовину стянуты в хвост, а другая половина уже лезет мне в лицо на ветру, и я чувствую себя самкой Снежного человека прибрежной полосы.

– Наверное, хочу. Если это принесет счастье тебе.

– Принесет. – Широко улыбаясь, он скользит пальцами по моему подбородку, потом вверх по щеке, зажигая во мне миллионы искр. Другую руку он кладет мне на бедро, притягивая меня к себе. Я закрываю глаза, когда он склоняет голову и тянется губами к моим губам.

– Эй, ребят, – доносится до нас шепот Виктории, которая успела уйти вперед. Мы застываем. – Куда вы подевались? – Она включает фонарик, и мы с Калебом отстраняемся друг от друга за мгновение до того, как луч света ударяет мне в лицо.

– Идем, – говорю я. – У меня кроссовок застрял в… яме.

Мы включаем свои фонарики и ускоряемся, стараясь догнать девчонок. Свернув резко налево, выходим во внутренний двор.

– А я бы там посмотрела. – Я указываю на фонтан с безголовой русалкой. – Мистер Блэкмор мог засунуть ее в глотку этой статуе. Когда у нее была не только глотка.

Калеб издает нервный смешок: похоже, мы приближаемся к месту назначения. Следуя за лучом фонарика Виктории, мы сворачиваем на узкую тропинку, ведущую к домикам, из окон которых открывается вид на море.

Один за другим мы выключаем наши фонарики, чтобы не подвергать себя риску быть обнаруженными: вдруг кто-то прогуливается по пляжу в этот поздний час. Тропинка густо заросла кустарником, отчего Виктория и Наоми, идущие впереди, походят на бесплотные тени. Грохочут волны, ритмично разбиваясь о берег. Я едва слышу свой внутренний голос, приказывающий мне оставить эту затею. Листья висят перед глазами, как черные клыки, сквозь которые тонкой струйкой сочится лунный свет. Миновав их, мы выходим на открытое пространство, и у меня возникает ощущение, что мы нырнули прямо в пасть огромного зверя.

Там, в глубине звериной глотки, находится наш пункт назначения, коттедж «Стеклянное побережье».

Коттедж «Стеклянное побережье» больше известен в Фэйрпорте под названием «Логово Хэйзел» – место, где произошло одно из печально известных событий с ее участием. В процессе сбора материала для документального фильма Генри я узнала, что Хэйзел Блэкмор любила добавлять маленькие штрихи к оформлению гостевых домов, в соответствии с их названиями. Маргаритки – для «Дорогой Дейзи», цветочные композиции с пальмовыми листьями – для «Пальмовой Виллы». Говорят, она пришла в этот дом, чтобы поставить на кухонный стол вазу с разноцветным стеклом, вынесенным морем на берег. Только к тому времени, как Сайлас Блэкмор вытащил ее оттуда, Хэйзел успела разбить дюжины ваз, и весь пол в доме был усыпан крошечными острыми осколками стекла.

– Куда дальше? – спрашивает Виктория.

– Аделина сказала, вход в подпол находится под крыльцом, – отвечаю я, обходя строение по периметру. Остальные следуют за мной. Добравшись до фасада, я перемещаюсь ближе к каменной стене, чтобы охватить взглядом все пространство перед входом в коттедж. Никаких признаков жизни, не считая ракообразных, снующих по валунам туда-сюда.

Я начинаю поворачиваться к остальным и улавливаю краем глаза какое-то движение в воздухе. Это всего лишь чайка, спикировавшая на Скамью основателей в нескольких ярдах от этого места. Я внимательно изучаю обстановку в противоположной стороне – там, где утес. Удовлетворенная результатом, спешно возвращаюсь к остальным, которые осматривают крыльцо с правой и левой сторон.

– Оно заколочено, – говорит Виктория, прикасаясь к деревянной панели и тут же отдергивая руку.

Я протягиваю руку, и мои пальцы погружаются в сгнившую древесину.

– Может, просто вышибем ее?

– Вряд ли у мистера Блэкмора было время вышибать ее и ставить обратно в ту ночь, когда он лихорадочно прятал нож от копов, – возражает она. – Это явно не то место.

– Погодите-ка, – подает голос Калеб с противоположной стороны крыльца. – Кто-нибудь может помочь мне здесь?

Я обхожу вокруг крыльца и вижу его стоящим на коленях перед деревянной панелью.

– Можешь его подержать? – спрашивает он, передавая мне фонарик.

Я направляю его на боковую панель и щелкаю выключателем. В сиянии фонаря Калеб проводит пальцем по одному краю панели – там, где доска стыкуется с деревянной рамкой. Он ковыряет до тех пор, пока оттуда что-то не выпадает, – это ручка, спрятанная внутри рамы. Он тянет и трясет ее, но ничего не происходит. Я подношу фонарик ближе, чтобы лучше видеть его руки, когда он пытается сдвинуть панель влево. Безуспешно.

Но когда он толкает ее вправо, разумеется, панель движется.

Аделина была права. Вход в подпол всегда был здесь. Скрытый от глаз полиции и новых застройщиков.

– Так кто туда полезет? – спрашивает Виктория.

– Я полезу, – говорит Калеб, все еще сидя на корточках возле открывшегося проема.

– Я тоже могу пойти, – вызываюсь я, чувствуя, как в груди зарождается страх. Я стряхиваю с плеч рюкзак, позволяя ему упасть на землю. – Вы двое можете постоять на стреме, наверное.

Виктория бросает нервный взгляд в сторону Наоми.

– Чудесно, – бухтит Виктория, словно это она подвергает себя опасности.

– Или можешь залезть в филиал ада вместе с Калебом, – сквозь зубы цежу я, расстегивая рюкзак, чтобы достать лопату. Даже если копать не придется, она может мне пригодиться, чтобы отпугнуть пару-тройку крыс.

– Спасибо, меня все устраивает, – говорит она.

Калеб уже ныряет под крыльцо, но тут Наоми шепчет:

– Ребят, что это такое?

Я бросаю взгляд в ту сторону, куда она указывает. Высокая тень быстро движется вдоль каменной стены в нашу сторону.

Я тяну Калеба за толстовку. Мы поднимаемся на ноги, пятясь назад от одетого в черное силуэта.

– За мной! – кричит Виктория, уже отбежав на несколько ярдов в направлении утеса. Вот только там ничего нет, кроме высокого обрыва над океаном.

– Нет! – ору я, возвращаясь на тропинку, по которой мы сюда пришли. Калеб и Наоми следуют за мной по пятам. – Идем, Виктория!

Мы успеваем отбежать лишь на несколько ярдов, когда до нас доносится другой голос – слишком знакомый и слишком громкий:

– Вы позвали ее, но не позвали меня?

Не-е-ет. Я застываю на месте как вкопанная, надеясь, что это сон и я проснусь.

– Ущипни меня, – прошу я Калеба. – А лучше выруби этой штукой. – Я сую ему свою лопату.

Калеб отпихивает ее.

– Как, блин, ты об этом узнал? – спрашивает он, пока Джеймисон вразвалочку идет через маленький палисадник в нашу сторону.

– У меня есть вопрос получше – почему вы мне ничего не сказали? Но я вас прощаю. Вы столько пережили за последнее время. Блином от штанги себе врезали, и все такое.

– Какого лешего ты вообще ему это рассказал? – шепчу я. Заметив Викторию, бредущую в нашу сторону с опущенной головой, я подбегаю к ней. – Мы ведь договорились не брать Джеймисона на дело.

– Это не я! – говорит она, вскинув руки.

– Я следил за вами, ребята, – признается Джеймисон, наступая на алюминиевую банку, которая издает звучный хруст. – Вик весь день от меня бегала. Вот я и решил понаблюдать за ее домом, и когда Калеб ее забрал, я поехал за ним.

Что-то он слишком замотивирован, раз уж решил проследить за нами.

– Разве тебе не надо завтра с утра пораньше перехватить пару мячей у противника?

– Смешно, Стаффорд. Как твое горло? – Он проводит по шее указательным пальцем.

Калеб обвивает меня рукой за талию и притягивает к себе, пока я не накинулась на парня, который в два раза больше меня.

Джим О'Салливан – крупный мужчина, как и тот парень, который на нас напал. У него есть татуировка. У него был мотив убить Николаса Блэкмора двадцать пять лет назад. Джеймисон наверняка шпионит за нами по его указанию.

Виктория начинает выговаривать ему, а я оттаскиваю Калеба к стене дома.

– Что теперь делать будем? – тихо спрашиваю я. – Мы уже почти нашли нож. Но мы не можем посвятить его в наш план. Может, отец прислал его сюда, чтобы он нашел этот нож и выбросил его в море.

Калеб пожимает плечами.

– Думаю, мы с тобой можем проверить дом, пока Ви займет его какой-нибудь выдуманной миссией. Ему о ноже неизвестно.

– План неплохой. Только мы не можем подвергать Викторию опасности.

– Могу я пойти с ним вместо нее, – предлагает он.

– И оставить меня с этими двумя? Слушай, если он действительно в этом замешан, считай, наш план уже провалился.

– Тогда у нас остается два выхода, – говорит он. – Отказаться от нашего плана или привлечь Джеймисона к работе.

– Мне не нравится ни один из них, – возмущаюсь я и так сильно тру лицо, что на нем остается красный след.

– Я правда думаю, что он ни при делах, – произносит Калеб. – Но я поговорю с Ви, посмотрим, что она думает. А ты пока отвлекай Джеймисона, – добавляет он. Крыша дома загораживает от нас луну, и я не вижу его лица. Но не могу отделаться от ощущения, что он усмехается.

– Идет. Но я возьму лопату. – Я иду за ним по размокшей лужайке, которая когда-то была двором. – Эй, Джеймисон, – зову я. – Как дела у твоего отца в командировке?

Это ненадолго отвлекает его от Виктории, и ей удается ускользнуть. Немного помедлив, Наоми следует за Калебом и Викторией, оставляя меня наедине с Джеймисоном.

– А я, блин, откуда знаю? – спрашивает он, топая прямиком ко мне. Внезапно десять ярдов, отделяющие меня от каменной стены, уже кажутся совсем небольшим расстоянием.

Перед моим мысленным взором возникает тело Генри, распластавшееся на валунах, и к горлу подступает тошнота.

Я потихоньку начинаю удаляться от дома, и он следом за мной ступает на заросшую тропинку.

– А я-то думала, вы каждый вечер болтаете по видео за чашкой какао. Куда, говоришь, он поехал?

– Зачем ты спрашиваешь меня об отце? И откуда ты вообще знаешь, что он уехал в… – Зарычав, Джеймисон ударяет кулаком по торчащей ветке. – Черт! Можем хоть свет зажечь? А знаешь, что? Да пошло оно все. – Он вынимает телефон и включает фонарик.

– И ты еще спрашиваешь, почему мы тебя не позвали.

– Зачем тебе лопата? – спрашивает он.

– Это лопатка. Чтобы защищаться от всяких неприятных типов. – Поскольку он проявил самоуправство и теперь мы ничего не сможем сделать, если кто-то заметит свет от его фонарика, я включаю и свой фонарик. – Зачем ты здесь?

– Я хочу помочь поймать этого парня.

– Почему ты думаешь, что это мужчина? – спрашиваю я, не в силах отделаться от подозрений, которые так и крутятся в мозгу.

Он издает раздраженный вздох:

– Потому что этот ублюдок вчера вечером положил на лопатки моего кореша. Дурхэм – крепкий сукин сын. Слушай, я знаю, вы думаете, что в этом замешан мой отец. И если окажется, что так оно и есть, я все равно хочу вам помочь.

Его слова застают меня врасплох. Я то и дело забываю, что Джеймисон не всегда ведет себя как полный придурок.

– Просто у меня кое-что не укладывается в голове. Например, татуировка на руке у человека, который на меня напал. Такая же, как на предплечье у твоего отца. Или тот факт, что у этого парня был ключ от двери в качалку.

– Мы оба знаем, что мой отец – не единственный мужик в Фэйрпорте, у кого есть такая татуировка, – с нажимом говорит он. – А что касается ключа, в прошлом году какой-то идиот наделал копий и раздал их всем подряд. Их тут несколько десятков, может, гуляет.

– У тебя из-под носа увели телефон Калеба, – стиснув зубы, произношу я.

– И я уже извинился перед ним за это. Но со мной флиртовала супер-секси девчонка из кафе-мороженого. И я не особо следил за телефоном Калеба.

– Короче, я тебе не доверяю, – подытоживаю я.

– Это твоя проблема, Стаффорд. С другой стороны, вся эта затея – наша одна большая проблема. – Он говорит негромко, но резко и убедительно. – Кто-то пытается убить всех, кто знает о той записке, которую подбросили Генри. И так уж получается, что я один из этих людей. Мои друзья, – добавляет он сдавленным голосом, – тоже в числе этих людей. Поэтому знаешь, что? Отстань уже от меня и дай мне помочь вам, потому что это и меня касается.

Я слишком ошарашена, чтобы отвечать, поэтому не останавливаю его, когда он разворачивается и медленно идет обратно, в сторону «Стеклянного побережья». Огонек на его телефоне танцует на стенах дома и на ночном небе как бабочка.

Или как сигнал.

– Эй, Иден, – раздается шепот со стороны кустов.

Заметив, что Джеймисон маячит возле камней, я иду к остальным.

– Итак, мы все обсудили, – говорит Калеб.

– Я знаю, что ты его боишься, – начинает Виктория. – Но я не боюсь, Иден. Он мой лучший друг. Если хочешь, могу сказать ему, что мы постоим на стреме, пока вы будете заниматься поисками. Но, мне кажется, это пустая трата людских ресурсов.

Может, она и права. Даже если я не совсем уверена, что Джеймисону стоит доверять, мы не можем себе позволить пренебрегать двумя парами рабочих рук.

Я уже собираюсь сказать то, о чем потом точно пожалею, когда в разговор встревает Наоми:

– Или можем его проверить. Если убийца установил систему наблюдения, значит, он уже направляется сюда, независимо от того, получил он от Джеймисона сигнал или нет. Так что нас беспокоит? Что Джеймисон дождется, когда мы найдем нож, а потом выхватит его у нас, так? Так давайте дадим ему другое задание. Такое, которое может реально принести нам пользу, если он на нашей стороне. Такое, которое уведет его от ножа, если он против нас. Давайте посмотрим, согласится ли он.

Тут есть одна проблемка: если Джеймисон не согласится, он может решить запереть меня и Калеба в подполе и сжечь тут все к чертям.

– Что ты предлагаешь? – спрашиваю я, держа при себе свои жуткие мысли.

– Я поняла, – говорит Виктория, не дав Наоми ответить. – Эй, Джеймисон, – окликает она его, стараясь догнать. Мы следуем за ней, рюкзаки подпрыгивают у нас за плечами. – Придется разделиться. Нам нужно, чтобы ты охранял периметр. И смотрел, не явится ли сюда убийца.

Он расправляет плечи.

– Я в деле, – говорит он, явно гордясь тем, что ему доверили роль охранника.

– Обязательно напиши нам, как только заметишь что-нибудь странное, – добавляет Калеб.

Джеймисон кивает и отдает ему честь. Таким образом нам удается от него избавиться. На какое-то время.

– Посмотрим, будет ли он реально обходить периметр или подкрадется к нам в капюшоне, – произношу я, опускаясь на колени перед отверстием в крыльце. – После вас, – обращаюсь к Калебу, который светит фонариком в бесконечную черную пустоту, зияющую под домом.

– Как великодушно с вашей стороны. – Он еще немного таращится в пустоту, а потом вползает в нее. Я наблюдаю за тем, как она поглощает его целиком.

– Последний шанс вызваться добровольцем, – говорю я, глядя на девушек снизу вверх.

– Удачи, – шепчет Наоми. Виктория рядом с ней смотрит на меня с таким видом, словно я бросаюсь в пылающий костер. Как будто я иду прямиком на смерть.

Я медленно двигаюсь вперед, в темное пространство, попросив Викторию задвинуть доску, когда залезу внутрь.

– Оставь небольшую щелочку, – инструктирую я ее. У нас должна быть возможность выбраться самостоятельно, но мы не можем рисковать, оставляя лаз открытым настежь.

Буквально через пару дюймов моя голова таранит паутину. Я вскрикиваю, с содроганием отбиваясь от липких нитей.

Неудобно передвигаться с фонариком в одной руке и лопаткой – в другой. И становится еще сложнее, когда крыльцо заканчивается. Здесь просторный треугольный закуток переходит в более тесный лаз с ровным полом. Я ложусь на живот и по-пластунски ползу вперед. Это реально филиал ада, только более холодный и пахнущий плесенью. Подо мной какая-то смесь грязи, камней и цементной крошки. Мне удается увернуться от проволоки, протянутой между стенками, но я тут же ударяюсь о свисающую сверху трубу. Передо мной луч фонарика Калеба обшаривает пространство, упираясь в доски у нас над головой и по бокам.

Приподнявшись на локтях, я обшариваю фонариком пол. Через каждые несколько ярдов расположены маленькие кирпичные столбики, поддерживающие конструкцию, поэтому я двигаюсь медленно, глядя на пол прямо перед собой и посматривая вперед. Лопаткой я отодвигаю в сторону разный строительный мусор. Если бы я была ножом, где бы я пряталась?

Что-то касается моей лодыжки, и я дергаюсь, едва не ударяясь головой об очередную трубу.

– Калеб, оставайся там.

– Так я и не возвращался, – откликается он откуда-то издалека.

Я замираю. Тогда что за хрень меня сейчас трогала? Я дрыгаю ногой, и что-то у меня за спиной издает шипение. Я устремляюсь вперед, не жалея локтей и коленей.

– Калеб, там что-то есть.

– Я слышал. – Он светит фонариком в мою сторону. – Что ты… ой.

– Что значит «ой»? Звучит так себе. – Это какая-нибудь ядовитая змея или еще что-то, и теперь оно убьет меня за то, что я его пнула.

– Двигай сюда, – говорит он, и это меня совсем не успокаивает. – Это всего лишь крыса.

–Всего лишь крыса? Всего лишь потомок зараженных чумой грызунов, которые, вероятно, виновны в смерти первых жителей нашего города?

– Она уже убежала, – говорит Калеб.

– Я больше не могу, – произношу я, дыша слишком быстро, на грани гипервентиляции. – Думала, я справлюсь, но нет.

– Ты справишься, – медленно говорит он. – Нож должен быть где-то здесь. Не логично прятать его под особняком. Застройщикам должно быть известно о том лазе. Они наверняка там искали.

– Да мы здесь уже каждый дюйм осмотрели.

– Не совсем. – Он освещает фонариком ламели у нас над головой, и до меня вдруг доходит: Сайлас Блэкмор мог засунуть нож на одну из этих низко висящих балок. А может, даже привязал его к трубе.

– Видишь что-нибудь? – спрашивает Калеб.

– Не-а, – отвечаю я, ощупывая стенки на предмет неровностей. У Калеба пиликает телефон. Я слышу, как он ерзает, доставая трубку.

– Это Джеймисон.

Калеб подползает ближе, держа телефон так, чтобы я могла прочитать сообщение. Когда я вижу светящийся зеленый экран, мой желудок подскакивает к горлу, а лопатка выскальзывает из руки.

Джеймисон О'Салливан:

Что-то идет.

– Надо валить отсюда, – хриплю я, пытаясь развернуться в этом тесном пространстве.

– Я за тобой, – говорит Калеб.

Я хлопаю ладонью по грязному полу, пытаясь нащупать упавшую лопатку. Я ударяюсь об нее коленом, но локтем погружаюсь в какую-то лужу. Содрогаясь, продолжаю двигаться вперед, и мои колени и локти дают о себе знать.

Добравшись до выхода, я зову девчонок:

– Эй, помогите нам выбраться.

Ответа нет. Рычаг, который использовал Калеб, доступен только снаружи. Я пытаюсь просунуть пальцы в щелочку, которую оставила мне Виктория, но она недостаточно широка. Черт бы тебя побрал, Виктория Уитлок. Я шарю вокруг в поисках какого-нибудь предмета, который помог бы мне расширить щель.

– Это пойдет? – спрашивает Калеб, вытаскивая что-то из кармана. Он проводит большим пальцем вдоль одной стороны, высвобождая лезвие. Я вздрагиваю, но беру у него нож, вставляя кончик лезвия в узкую щель.

– Подожди, – говорит он, подползая ко мне. – Ты толкай отсюда, а я буду тянуть с этой стороны.

– Раз, два, три. – Я наваливаюсь на нож всем телом, а Калеб кряхтит с другого конца доски.

Заслонка сдвигается, ровно настолько, чтобы Калебу удалось отодвинуть ее до конца.

Я уже собираюсь выкарабкаться наружу, но Калеб кладет ладонь мне на спину.

– Подожди, – шепчет он. – Выключи фонарик.

У меня резко учащается пульс.

– Почему?

– Мы договаривались, что девчонки останутся здесь и будут смотреть в оба. Вот только их что-то не видать.

У меня сердце подскакивает к горлу.

– Ох, – выдыхаю я, – Джеймисон. – Виктория доверяла ему. Она была так убеждена в его невиновности, что позволила ему остаться, а он, похоже… Я не могу позволить своим мыслям увести меня в эту сторону. Не сейчас. – Думаешь, он послал то сообщение, чтобы выманить нас отсюда?

– Не знаю, – отвечает Калеб.. – Но нам нельзя здесь оставаться. Девчонки могут быть в беде.

– Держи. – Я вручаю ему нож. – Пусть будет наготове.

Он осторожно просовывает голову в отверстие. Мое сердце колотится так громко, что заглушает шум волн.

– По-моему, все чисто, – говорит он и, выставив нож перед собой, потихоньку выбирается наружу.

Я следую за ним, держа в руке лопатку. Вокруг слишком темно, и дело не только в недостатке света. Такое чувство, что от страха я не могу нормально вздохнуть. Калеб помогает мне подняться на ноги и утаскивает за собой к фасаду дома, где мы останавливаемся, вжавшись спинами в стену. Я пытаюсь стоять максимально неподвижно, но начинаю заваливаться на бок, ударяясь плечом о руку Калеба.

– С тобой все нормально? – шепчет он.

Я киваю.

– Просто там, под домом, было мало воздуха, а еще эти, как их, споры плесени. Наверное, они попали мне в легкие. – Он не должен знать, что на самом деле это мои страхи душат меня. Что Джеймисон всю дорогу был прав на мой счет.

Джеймисон, который поджидает нас где-то там, в туманной темноте.

– Может, написать Виктории? – спрашивает он.

– Не знаю. А вдруг убийца услышит ее телефон?

Мои мысли перескакивают на Наоми, и до меня доходит, что никто не потрудился взять у нее номер телефона. Может, она сейчас где-то прячется, беззащитная и одинокая.

– Вот черт, – рычит он, и я чувствую, как напрягаются мышцы у него на руке, которой он касается меня. – Но мы не сможем им помочь, если не узнаем, где они.

– Ага, – говорю я, зная, что нам придется принять это невозможное решение. – Просто я… я думаю…

Мою речь обрывает чей-то крик, и я замолкаю, потрясенная до глубины души.

– Ви, – произносит Калеб, вытаращив от ужаса глаза, и отталкивается от стены.

Я следую за ним. Паника, звенящий у меня в ушах крик – все повторяет события той ночи, когда мы обнаружили тело Генри в воде под обрывом.

Мы несемся через двор к каменной стене, озираясь по сторонам.

– Да где же она? – Он взбирается на валун, тяжело дыша.

Мне хочется попросить его быть осторожнее, но я сдерживаюсь. Виктория – одна из его лучших друзей, а этот вопль… Он спускается к Скамье основателей и на цыпочках подходит к самому ее краю. От любого порыва ветра он может потерять равновесие и спикировать на пляж с высоты ста футов. Он включает фонарик и направляет луч света вниз, на побережье.

– Не думаю, что она…

Он проводит лучом фонарика по дуге и вдруг застывает, отшатнувшись. Проследив взглядом за лучом, я тоже это вижу: на стене, ближе к утесу, стоит Наоми Лэмб.

– Наоми, – окликаю я, уже устремляясь к ней, пока Калеб слезает со стены.

Но, когда до Наоми остаются считанные ярды, я испытываю какое-то смутное неприятное ощущение. Как будто те крабы, что живут на камнях, вдруг забегали у меня по спине. Она просто стоит там, устремив взгляд на море, как в ночь тусовки выпускников. Как будто и не слышала тот душераздирающий вопль несколько минут назад.

Как будто убийца не разгуливает где-то неподалеку.

Я останавливаюсь так резко, что Калеб врезается мне в спину.

– Эй, ты что? Почему ты… – Он переводит взгляд с меня на стоящую на стене девушку, чьи снежно-белые волосы колышутся на ветру в такт белым барашкам на волнах внизу, под нами. – Наоми, где Виктория?

– Думаю, нам лучше уйти, – шепчу я. Мне это не нравится. От слова «совсем».

Но Калеб обходит меня и направляется к Наоми с таким видом, словно готов свернуть ей шею.

– Где Виктория?

Наконец Наоми поворачивается и смотрит ему в глаза своими холодными ледышками.

– Ее больше нет.

И тут я замечаю какой-то предмет у нее в руке. В луче фонарика Калеба он похож на кусок ржавой трубы.

И он весь в крови.

– Что ты наделала? – хрипло спрашиваю я, пытаясь найти этому какое-то объяснение. Наоми была здесь в ночь убийства Генри. Он погиб вскоре после того, как приставал к ней с просьбами об интервью. Она, вероятно, была в школе, когда погиб Диего. А сегодня она настойчиво просила нас взять ее с собой на заброшенную территорию.

Я пячусь назад, взяв Калеба за локоть и увлекая его за собой.

– Где она? – спрашивает он полным бессилия и отчаяния голосом. Он осторожно подбирается к Наоми. – Пожалуйста, я хочу ее увидеть.

Пошевелившись, Наоми смотрит мне в глаза невидящим взглядом.

– Мне очень жаль, – тихо говорит она, как будто обращаясь к самой себе. – Я не хотела этого делать. Но она дернула меня за руку.

У меня начинает неприятно сосать под ложечкой, и к горлу подкатывает тошнота.

– О боже. – Я сильнее тяну Калеба, но он не двигается с места. Ткань его толстовки выскальзывает из моих пальцев. – Калеб, нам надо идти.

– Нет, она нам сейчас скажет, где Виктория. – Он вынимает свой перочинный нож, обнажая лезвие. – Джеймисон тоже пострадал от твоих рук?

Наоми моргает, потом смотрит на Калеба так, словно видит его в первый раз. Затем опускает взгляд на окровавленную железку в своей руке и бросает ее. Та с лязгом ударяется о камень, и девушка морщится.

– Н-нет, я никому не причинила вреда. То есть, причинила, но…

– Черт тебя дери, Наоми, – рявкаю я, не скрывая злости. – Просто скажи нам, где они!

– Виктория на вершине утеса, – отвечает она, указывая туда пальцем. – А где Джеймисон, я понятия не имею.

Не теряя ни секунды, Калеб машет мне, чтобы я шла за ним. Вместе мы проносимся мимо Наоми и бежим вдоль каменной стены. Потом ветер доносит до нас ее слова, тихие, как плывущие по небу облака, но убедительные, как лезвие ножа:

– Подождите! Вам туда нельзя!

Но Калеб либо не слышит ее, либо ему наплевать – он продолжает нестись вверх, мимо хозяйского особняка, прямо к вершине утеса. Мы почти добрались до задней стороны дома, миновав обветшалый сарай, дверь которого все так же скрипит на ветру, как в ту ночь, когда мы нашли тело Генри.

Я начинаю осматриваться и почти сразу вижу ее, распростертую на краю обрыва, как будто здесь свершилось жертвоприношение какому-то древнему морскому божеству.

– Нет, – говорит Калеб, подбегая к ней.

Я слышу за спиной шаги и, обернувшись, вижу Наоми, чей взгляд устремлен мимо меня, на жуткую сцену.

– Простите меня. Мне так жаль.

– Зачем? – спрашиваю я, бросив взгляд на нее и вновь устремив его на Калеба, стоящего на коленях у тела Виктории. – Зачем ты это сделала?

Наоми качает головой.

– Я же сказала, я не хотела.

На такой высоте ветер нещадно хлещет меня по щекам, бросая в лицо выбившиеся из прически пряди. От слез щиплет глаза, и мне почти ничего не видно, когда я пробираюсь сквозь туман. Подойдя ближе, слышу рвотные позывы, а потом замечаю Калеба, сложившегося пополам над обрывом.

У меня внутри все переворачивается. Это происходит на самом деле. Ее действительно больше нет. Она тоже пала жертвой этих развалин.

А потом я словно наблюдаю за тем, как дух Виктории выходит из ее тела: она встает и идет к обрыву, вытянув руки, как будто собирается обнять Калеба.

Вот только это не дух. И не призрак.

Виктория собственной персоной, в идеальном наряде, пропитанном кровью, встала на ноги и направляется к обрыву. И я что-то сомневаюсь, что она хочет объятий.

– Калеб, обернись! – ору я, устремляясь к нему.

Но я знаю, что уже слишком поздно.

Его имя слетает с моих губ, и я сдавленно всхлипываю.

Заслышав мой голос, Виктория ненадолго отвлекается и останавливается.

Я скачу к ней семимильными шагами, и все крики, предостережения и мольбы застревают у меня в горле. Нет, пожалуйста, не надо. Эта молчаливая молитва, обращенная в небеса, – все, что у меня есть.

Калеб на краю обрыва оборачивается и замечает Викторию.

– Какого черта…

– Отвали от него! – преодолев спазм в горле, выпаливаю я, когда до них остаются считанные ярды.

– Иден, – говорит Виктория, внезапно зашатавшись, – что ты… – И она скрючивается, хватаясь за бок.

– Вик, – произносит Калеб, подбегая к ней, – ты в порядке?

– Что-то мне нехорошо, – бормочет она, оседая на землю, но в этот момент он падает на колени и подхватывает ее.

Я помогаю ей лечь, чтобы мы могли пощупать пульс.

– Виктория, – окликаю ее я, поднося ухо к ее груди. К моему облегчению, я слышу сердцебиение, слабое, но ровное. Сложив ладонь лодочкой, я подношу ее к лицу Виктории: дыхание есть.

– Она жива, – говорю я, и мой взгляд непроизвольно падает на ее одежду, пропитанную кровью. – Но нам нужно доставить ее в больницу. Ты позвала кого-нибудь на помощь? – спрашиваю я Наоми, которая маячит где-то у меня за спиной.

– Нет, я… я слишком испугалась, чтобы думать. И она была мертвой. Я это знаю.

– Ага, она чертов ходящий и говорящий мертвец. – Я тянусь за своим телефоном, потом вспоминаю, что у меня его нет. – У кого-то ловит телефон? – Они проверяют, потом качают головой. – Придется позвонить, когда углубимся в заброшки. А пока давайте попытаемся замедлить кровотечение. – Пока я думаю, что можно использовать, Калеб уже расстегивает толстовку и отрывает кусок от своей футболки. Пока он обвязывает им талию Виктории, я поворачиваюсь к Наоми:

– Как это, блин, произошло?

Наоми останавливается в нескольких футах от нас, втянув голову в плечи.

– Ты сама расскажешь, или тебя подвесить над обрывом?

– Она… она преследовала нас.

– Она? – переспрашивает Калеб, убирая волосы с лица Виктории.

– Может, оно, я не знаю. Та хрень в капюшоне, которую моя сестра видела перед смертью. Она была здесь и преследовала нас.

– Значит, Джеймисон и правда что-то видел. – Я снова направляю луч фонарика на каменную стену, потом вглубь развалин. Туман слишком густой, и мало что можно разглядеть.

– Вот только… – мрачно говорит Наоми. – Слушайте, мы бежали изо всех сил. Виктория пыталась с ним поговорить, уговаривала его остановиться. Но оно не слушало, оно все приближалось к нам, и мы были вынуждены бежать дальше. Потом, где-то в центре развалин, мы разбежались в разные стороны. Я слышала… шаги Виктории, но не видела ее. Когда раздался ее крик, я, наконец, нашла ее, в плохом состоянии. Она сказала, что споткнулась и… – Наоми передергивает, – упала на какую-то железку, торчащую из земли. Это было там, где стоит ресторан без крыши.

Представив себе это, я содрогаюсь. Я так и не дошла до ресторана в ту ночь, хотя Генри планировал там поснимать. Там никого не убили. Но с тех пор, как ураган снес половину крыши, это место стало идеальной съемочной площадкой для фильмов о призраках.

– А прямо перед тем, как потерять сознание, – продолжает Наоми, – она сказала: «Не надо, Джеймисон, прошу тебя».

Я обхватываю себя руками. Выходит, Виктория опознала убийцу, прежде чем потерять сознание. Она ошибалась насчет Джеймисона О'Салливана и поплатилась за это.

– Ты уверена, что он был один, Наоми? – Если Джеймисон в этом замешан, то и Джим наверняка тоже.

– Я видела только одного, но… я не знаю.

Мне надо еще кое-что прояснить.

– Почему ты все твердила, что тебе жаль?

Наоми опускает голову.

– Это я выдернула железку. Она вылезла из земли, когда Виктория упала на нее, да так и осталась торчать у нее в животе. – Она указывает на левую сторону живота. – Я не знала, могу ли я… точнее, знала, что нельзя этого делать, что нужно оставить это профессионалам. Но она все кричала и умоляла меня это сделать. – Она делает глубокий вдох. – А потом она потеряла сознание.

– И ты подумала, что убила ее. – Только она жива, а Джеймисон предпочел бы видеть ее и всех нас мертвыми. – Здесь, на вершине утеса, мы легкая добыча. Нужно унести ее отсюда.

Калеб опускает взгляд на бледное лицо Виктории и кивает.

– Соберите наши вещи.

Он обхватывает ее руками и с громким кряхтением поднимает, направляясь прочь с утеса. Наоми закидывает на плечи свой рюкзак и освещает нам путь моим фонариком. Я собираю остальные пожитки и иду следом за ними к входу в особняк.

– Может, получится спрятаться где-то внутри, пока помощь не придет.

– Ребят, – шепчет Наоми.

– Что? – спрашиваю я, запнувшись о водопроводный кран и едва не уронив свою ношу. Мои руки будто налиты свинцом, спину ломит. Мне просто хочется добраться до двери. У Калеба изможденный вид, и я знаю, что его травмированная рука болит просто адски.

– Оно приближается, – говорит Наоми.

У меня начинают потеть ладони, и я с трудом удерживаю свой кое-как сложенный груз. Я оборачиваюсь, но в темноте ничего не видно.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела… его. – Перейдя на бег, Наоми обгоняет нас и взлетает по ступенькам на крыльцо хозяйского особняка.

Я снова пытаюсь высмотреть злоумышленника, но Калеб тихо говорит:

– Смотри на меня.

Услышав хруст гравия, я холодею от ужаса.

Мы с Калебом с трудом продвигаемся вперед маленькими шажками. Рыча от боли в руках, я следую за Наоми. Она бросает свои вещи на крыльцо и, засунув подмышку фонарик, направляет луч света на дверную ручку и толкает.

– Дверь заело! – кричит она.

Шаги молотят по гравию все ближе и ближе. Я не свожу глаз с Калеба, хотя мне до боли хочется взглянуть за спину хоть одним глазком.

Мы добираемся до лестницы, где Наоми все возится с дверной ручкой.

– Помогите мне с ней, – просит Калеб.

Наоми смотрит мимо меня, и глаза у нее округляются. Она кивает с беспомощным видом, и я бросаю все, что у меня в руках, чтобы помочь. Мы неуверенно подхватываем Викторию – я держу верхнюю половину туловища, а Наоми берет ее за ноги. Но только Калеб приступает к делу, Наоми едва не теряет равновесие от напряжения.

Колени у меня начинают дрожать. Я вижу, как ступни Виктории выскальзывают из рук Наоми. Шаги у меня за спиной все приближаются.

Калеб с размаху толкает дверь плечом.

– Вот черт! – Он начинает ее пинать, и мои надежды пикируют прямиком в щебенку.

– Опусти ее! – вопит Наоми, устремив взгляд на человека, бегущего ко мне со спины.

Я начинаю нагибаться, но Калеб издает громкий рык, тряся травмированным кулаком, и дверь распахивается.

– Бегом! – вопит он.

Меня накрывает волной адреналина, придавая сил моим дрожащим рукам. Калеб сменяет Наоми, подталкивая ее внутрь. Шаги раздаются уже так близко, что я не могу удержаться и мельком оглядываюсь, устремляясь к дери.

Фигура в черной накидке бросается к нижней ступеньке крыльца, занося нож для удара.

– Иден! – вопит Калеб из-за порога.

Вытянувшись, как отпущенная пружина, я собираю последние силы и запасы кислорода и ныряю внутрь вместе с Викторией.

Дверь захлопывается у меня за спиной, и Наоми наваливается на нее всем телом.

– Помогите мне!

Наш преследователь так яростно толкает дверь с внешней стороны, что Наоми взвизгивает.

Мы с Калебом опускаем Викторию на пол и подбегаем к двери. Пока они упираются изо всех сил, не давая ей открыться, я задвигаю засов.

Покончив с этим, я складываюсь пополам, совершенно выбившись из сил.

– Она выдержит?

– Не знаю, – тяжело дыша, отвечает Калеб, делая осторожный шаг обратно в вестибюль.

Мне в нос ударяет оглушительный запах плесени, напоминая о том, где мы находимся. Напоминая, какой именно дом мы решили сделать своим убежищем.

Я разглядываю выцветшие, ободранные и заплесневелые обои с узором в виде морских брызг. На первый взгляд, этот прогнивший дом вовсе не похож на особняк, в котором произошло жуткое убийство. Потом я вспоминаю, что миссис Блэкмор была матерью и владелицей пляжного курортного комплекса. Это объясняет присутствие запыленных керамических чаек со сколами у центрального входа. Это объясняет полусгнивший приставной столик у стены, на котором под слоем паутины еще можно разглядеть выгравированные в дереве ракушки. Когда-то в этом доме царила расслабляющая, пляжная атмосфера, идеальная для семьи с детьми-серфингистами.

Я медленно продвигаюсь вглубь дома. По сравнению с шестью гостевыми домиками, внутреннее убранство особняка сохранилось почти в первозданном виде, не считая следов воздействия соли и воды. Видимо, мародерам не давала покоя легенда, и они досюда просто не доходили. Были слишком напуганы, чтобы ступать на эту проклятую землю.

Наоми подходит ко мне и освещает фонариком плитку у нас под ногами. Мы делаем несколько шагов и видим большие бордовые пятна на грязно-белом полу. Прямо как в легенде. Хотя правда о тех событиях уже подернута пеленой тумана. Морщась, я осматриваю комнату в поисках Калеба и зову его по имени.

– Сюда! – кричит он из соседней комнаты. – Я смотрю, нет ли еще одного входа в дом!

Ветхие шторы на разбитых фасадных окнах колышутся от сквозняка. Да, здесь явно есть другой вход. А может, и не один.

У нас над головами раздается глухой удар, и я вздрагиваю. Мы с Наоми обмениваемся испуганными взглядами, а Калеб бегом возвращается к нам.

– Что это было вообще? – спрашивает он.

– Здесь кто-то есть, – шепчу я, не сводя глаз с лестницы, ведущей на второй этаж.

Еще один удар, потом какое-то дребезжание. На этот раз звуки доносятся с противоположной стороны здания.

– Черный ход, – говорит Калеб, беря меня за дрожащую руку. – Я до него не добрался.

Наоми накрывает лицо руками.

– Что нам делать?

Калеб опускает взгляд на Викторию, которая начинает шевелиться, но пока еще не приходит в сознание.

– Может, спрячем ее, а потом… не знаю… будем драться?

– У нас особо нет выбора. – Я сажусь на корточки рядом с Викторией. – Эй, – шепчу я. – Ты здесь? Нам надо идти.

Она издает тихий стон, но глаза ее остаются закрытыми, несмотря на беспрерывный стук, доносящийся со стороны черного хода.

– Придется ее нести, – говорю я, хотя даже в экстренном режиме выживания мои ресурсы стремятся к нулю.

Когда Калеб наклоняется к ногам Виктории, мы слышим скрип ступеней. Этот звук не заглушают даже глухие удары и свист ветра. Луч фонаря Наоми взметается вверх по лестнице и останавливается на высокой, лишенной лица тени.

Вдох застревает у меня в горле. Губы Калеба шевелятся, но я слышу лишь собственное сердцебиение, такое быстрое и сильное, что кажется, будто сердце вот-вот взорвется.

Тень спускается по ступеням, и старинное дерево тяжко стонет.

– Иден! – вопит Калеб, но я не могу оторвать глаз от представшей перед нами фигуры.

Луч фонарика Наоми подпрыгивает, наконец выхватывая из темноты лицо.

– Это ты, – говорю я.

Разумеется, это он.

– Ребят? – Джеймисон О'Салливан продолжает спускаться по лестнице.

– Стой там, – приказывает ему Калеб, вынимая из кармана нож.

– Ты что делаешь? – спрашивает Джеймисон, уже стоя на плиточном полу. – Почему ты…

– Он сказал не подходить! – кричу я.

Джеймисон поворачивает голову, устремляя взгляд вглубь дома, откуда продолжают доноситься глухие удары. – Ничего не понимаю. – Он снова переводит взгляд на нас, потом замечает лежащую на полу Викторию. – О боже. Какого хрена здесь произошло? Она что…

– Она жива, не благодаря тебе, – огрызаюсь я. – А теперь стой там, а то мы тебя прикончим. – Он большой парень, но нас трое. Потом до меня вдруг доходит, что Наоми бросила наши рюкзаки снаружи, и меня охватывает паника. Не считая фонарика, который я отдала Наоми, у меня нет никаких средств защиты.

– Вы все спятили, что ли? – Джеймисон подносит ладонь к уху. – Вы глухие, или как? Там убийца собственной персоной пытается выломать дверь.

Вот только у меня были подозрения, что в этом деле замешаны двое.

– Мы знаем, что снаружи твой отец, – говорю я, – и что ты ему помогаешь. – Поверить не могу, что позволила ему обдурить себя сегодня. Что не прислушалась к своим инстинктам и дала Виктории уговорить меня, чтобы я разрешила ему поиграть в «охранника».

– Мой отец? – Джеймисон вскидывает руку. – Тот псих на улице, который пытался убить меня?

– Мы не купимся на это, Джеймисон, – говорю я.

– Виктория тебя узнала, – робко добавляет Наоми, – перед тем как упасть.

– Это был не я! Я же вам написал, что кто-то сюда идет! На кой черт мне это делать, если я убийца?

– Чтобы все выглядело так, будто это кто-то другой, – говорит Калеб со смесью шока и обиды на лице. Словно он впервые видит своего друга в истинном свете. – Ты последний, кто видел мой телефон. У тебя был ключ от тренажерки. Твой отец, скорее всего, основал «Звездный свет» и убил Николаса Блэкмора.

Джеймисон стискивает голову ладонями, вдавливая мясистые пальцы в виски.

– Вы все здесь с ума посходили. И мы попусту теряем время. – Он делает шаг вперед, и Калеб выдвигает лезвие ножа. – Потому что это не я убил Николаса Блэкмора, и не я пытался убить Ви! – рявкает он.

Виктория начинает шевелиться на полу. И хотя я не спускаю глаз с Джеймисона, я слышу, как она пытается встать.

– Ох, – стонет она, – боль просто адская.

Калеб подходит к ней, а я, стрельнув глазами в ее сторону, вижу, что она принимает сидячее положение.

– Тогда почему ты ей не помог? – кричу я Джеймисону, и в этот момент что-то разбивается с задней стороны дома, отчего меня окатывает волной ужаса. – Что ты делаешь в особняке?

– За мной, блин, гнались! Думаю, в одном вы правы – убийц должно быть двое. Только я не один из них. Я обходил территорию по периметру, и на противоположной стороне участка увидел очертания какого-то человека. Я написал Калебу и Ви, а потом этот парень заметил меня и пустился за мной в погоню. Тогда-то я и услышал крик Виктории, который доносился откуда-то отсюда. – Он качает головой. – Я ничего не мог поделать.

– Ребят, – шепчет Наоми.

Но Джеймисон игнорирует ее тихий голос, стоя на своем:

– Этот парень меня почти догнал. И да, я думаю, это парень, потому что размером он был почти с меня. Мне особо не приходилось выбирать, что делать. Я забрался сюда через разбитое боковое окно. Смотрите. – Он показывает свои ладони, все в порезах и запекшейся крови.

– Ребят, – снова подает голос Наоми, стоя в напряженной позе, как животное настороже. И я тут же понимаю, что она пытается привлечь наше внимание.

Стук… он прекратился.

Тень, большая и неуклюжая, так не похожая на грациозное, бесплотное существо, которое, готова поклясться, я видела в ночь тусовки выпускников, заполняет собой дверной проем в дальнем конце этого просторного зала. Потом ее накрытая капюшоном голова резко поворачивается в сторону Калеба.

– Калеб, осторожно!

Фигура поднимает руку с ножом и кидается на Калеба, который успевает отскочить в сторону. При этом он оставляет Викторию без защиты. Фигура в капюшоне переключается на нее, по-прежнему держа нож в руке. Виктория кричит, пытаясь закрыть лицо руками.

Калеб бросается вперед и всаживает свой перочинный нож злоумышленнику в спину. Тот издает утробный вой, роняя свой нож. Изогнувшись, тянется рукой за спину, хватаясь за рукоятку. Потом с хриплым стоном падает на колени.

Не теряя времени, мы помогаем Виктории подняться на ноги. Наоми уже у двери, отодвигает засов.

Обернувшись, я бросаю взгляд на лестницу: Джеймисон стоит неподвижно, таращась на человека, который на нас напал. На своего отца. Годами Джеймисон обзывал меня трусихой, а сам даже не пошевелится, чтобы помочь собственному папаше вытащить нож из спины.

Когда Наоми справляется с засовом, Джеймисон орет:

– Подождите!

– Быстрее! – Я закидываю руку Виктории себе на плечо. Калеб подхватывает ее с другой стороны, явно разрываясь между желанием помочь Наоми и вернуться, чтобы сразиться с этими двумя.

Обернувшись еще раз, я вижу, как Джеймисон несется к нам по покрытым пятнами плиткам.

– Возьми ее, – говорит мне Калеб, пытаясь взвалить Викторию мне на плечо.

– Держу, – отвечаю я, когда он, безоружный, встает у Джеймисона на пути.

Только первым до меня добирается кое-кто другой. Человек в капюшоне уже успел подняться на ноги, и в одной руке у него окровавленный ножик Калеба, а в другой – его собственный. Он замахивается на меня, и острое лезвие проносится так близко, что я слышу, как оно рассекает воздух у моей руки.

Я слишком поздно замечаю, что Джеймисон подбирается ко мне с противоположной стороны. Я вскидываю руки, защищаясь, но знаю, что мне конец.

Только Джеймисон кидается не ко мне. Он с разбегу врезается в напавшего на меня человека, которому удается вспороть Джеймисону живот ножом, зажатым в правой руке.

Остальные вскрикивают у меня за спиной.

Джеймисон опускает взгляд на свой живот, и глаза у него округляются. Пошатнувшись, он наступает ногой в лужу собственной крови, и в этот момент убийца делает взмах левой рукой, полоснув Джеймисона ножом по груди.

Виктория издает вопль, настолько оглушительный, что я на какое-то время теряю слух.

Потом я слышу какой-то голос и понимаю, что он звучит у меня в голове, вдалбливая мне в черепную коробку истину, ужаснее которой нет: «Нет, нет, нет. Я ошибалась, ошибалась, ошибалась».

– О боже, – сдавленным голосом произносит Виктория, – о боже.

Калеб перед нами замер в ужасе, глядя на кровь, льющуюся из ран на теле его друга. Джеймисон в замешательстве таращится на лишенную лица фигуру, потом падает на пол.

Его кровь течет на плитку, заливая уже существующие пятна. Он хватает ртом воздух, и Калеб кидается было к нему, но призрак заступает ему дорогу, занося окровавленный нож.

За их спинами глаза Джеймисона закрываются.

– Нет! – вскрикивает Виктория, протягивая к нему руки и продолжая вырываться. Но даже если бы путь был свободен, после такой кровопотери она ни за что не дошла бы до него без посторонней помощи.

Теперь убийца движется в сторону Калеба.

– Бежим! – кричит Наоми, вспоминая о двери. Она рывком открывает ее и выскакивает на крыльцо, яростно жестикулируя, чтобы мы тоже не тормозили.

Я помогаю Виктории выбраться из дома, а Калеб, наконец, выходит из ступора.

Развернувшись на скользкой от крови плитке, он стремглав несется к нам. Едва он переступает порог, Наоми тянет за ручку, закрывая дверь.

Вот только ее нельзя запереть снаружи без ключа.

– Нам нужно оружие, – говорю я, когда Калеб хватается за дверную ручку, упираясь ногами в косяк для устойчивости. – Нам от него не убежать: Виктория слишком слаба. Наоми, возьми мой рюкзак. Отыщи лопатку и охотничий нож.

Она кивает, направляясь к валяющимся на полу вещам. Пока она роется в моих пожитках, убийца начинает дергать за ручку двери изнутри.

Спустя мгновение Наоми возвращается, с трудом переводя дух.

– Хорошо, – говорю я, забирая у нее лопатку. Нож она вручает Калебу. – Виктория, можешь спуститься по лестнице и подождать нас внизу?

– Думаю, да. – Она неуверенно делает шаг и, пошатываясь, начинает спускаться.

Когда она доходит до нижней ступеньки, я жестами показываю Наоми, что ей надо встать у стены.

– Прижмись к ней спиной, – шепчу я, когда злоумышленник в очередной раз дергает за ручку, на этот раз чуть приоткрывая дверь. Но Калеб тянет ее на себя, снова закрывая. – Приготовь фонарь.

Наоми выполняет мою просьбу, высоко поднимая фонарь. В следующий раз, когда убийца дергает дверь на себя, Калеб ослабляет хватку. Убийца просовывает в щель ногу, потом с силой тянет за ручку.

Мы отпускаем дверь и отступаем назад.

Когда безликая фигура делает шаг через порог, Наоми взмахивает фонариком, опуская его на череп нападавшего. Раздается хруст. Оглушенный, злоумышленник оседает на крыльцо.

Воспользовавшись преимуществом, Калеб пригвождает его к полу и приставляет нож к горлу.

– Сними с него капюшон, – говорит он мне. – Посмотрим, кто этот сукин сын.

Я подбегаю к ним, заметив, что рукав у мужчины задрался, обнажив запястье. Кто бы ни скрывался под маской, это не может быть ни Джим О'Салливан, ни Артуро Родригез. Ни один из них не убил бы собственного сына. Остается только один мужчина, и, прежде чем я увижу его лицо – посмотрю в глаза, так похожие на мои, – впервые за десять лет, мне нужно взглянуть на татуировку.

Я хватаю его за запястье и пытаюсь повернуть руку, но он сопротивляется. Я не успеваю среагировать, когда он высвобождает руку и делает замах в мою сторону.

Калеб ударяет кулаком по уже окровавленной голове мужчины, и тот замирает. Я переворачиваю его запястье, обнажая нежную кожу и татуировку в виде черного плавника акулы.

Выцветшую и смазанную татуировку.

У меня в голове проносится множество мыслей, и все они встречаются в одной точке, разбиваясь, как машины в массовом ДТП на автостраде. Я не понимаю.

Сдернув капюшон, я тянусь к маске. Ухватившись за черную ткань, слышу голос Виктории, которая продолжает командовать, несмотря на свое ослабленное состояние:

– Стойте.

Я поворачиваюсь к Виктории: ее взгляд устремлен в туман. Там что-то мелькает, похожее на едва заметный глюк на экране компьютера. Одна из теней отделяется от кустов и выходит на залитую лунным светом площадку перед крыльцом.

Вторая фигура в капюшоне. Как я и думала. Но если эта парочка – не Джеймисон и его отец, тогда кто же? Когда темный силуэт, грациозный и таинственный, движется в сторону Виктории, я понимаю, что именно его видела в ту ночь, когда умер Генри.

И, как в ту ночь, кровь моя начинает пульсировать в жилах от страха, что к Виктории приближается не человек. Существо из плоти и крови не может так плыть по воздуху.

– П-пожалуйста, – умоляет Виктория, – не надо.

Но оно подплывает все ближе к ней.

Калеб оставляет лежащего неподвижно убийцу и сбегает вниз по ступеням.

Краем глаза я замечаю Наоми – она крадется на цыпочках вдоль шатких перил у противоположного края крыльца. Скрывшись в тумане, она проскальзывает мимо призрачной фигуры, которая уже поворачивается к Калебу и молниеносно кидается к нему с вытянутыми вперед руками. Длинные пальцы белеют в свете луны. Пальцы, состоящие из костей и плоти.

– Эй! – ору я, размахивая руками. – Твоему подельнику совсем худо. – Я указываю на фигуру в маске, лежащую на крыльце. – Надо бы скорую вызвать.

При этих словах фигура замирает, скрытое под маской лицо поворачивается в сторону упавшего мужчины. Из-под маски вырывается сдавленный крик, и нападавший делает шаг в ту сторону, открывая взгляду вполне реальный кроссовок. Но далеко продвинуться он не успевает, потому что Наоми выскальзывает из тени и прыгает ему на спину.

Калеб подбегает к ним, помогая уложить нападавшего на землю.

На этот раз я готова без колебаний снять маску с этого призрака. Я спускаюсь по ступенькам и иду туда, где Калеб удерживает эту новую фигуру в лежачем положении, лицом вниз, с прижатыми к земле руками, пока Наоми пытается ухватить ее за ноги. Опустившись на колени, я вцепляюсь в маску и дергаю, не заботясь о том, не прихвачу ли случайно волосы или кусок кожи.

Луч фонарика Наоми находит лицо, освещая всклокоченные каштановые волосы и серые глаза в потеках туши.

– О боже, – говорит Калеб.

Мы таращимся на лежащую на земле Бьянку Нильсен, мать Виктории.

Волосы у меня на руках тут же встают дыбом. Виктория.

Я поворачиваюсь лицом к особняку и вижу, что Виктория забралась по лестнице на крыльцо и теперь сидит на корточках возле второго нападавшего, который неподвижно лежит перед дверью. В кулаке она сжимает черную маску.

– Сэм? – шепчет она, с трудом выдавливая из себя это имя, словно оно застряло у нее в горле.

Взбежав по ступенькам, я смотрю мимо Виктории, на лежащего мужчину. Состояние у него неважное, он по-прежнему лежит на животе, но голова его немного повернута к Виктории. Из приоткрытых глаз льются слезы. Передо мной отчим Виктории, Сэм Нильсен.

– Зачем? – спрашивает она, и голос ее едва слышен на фоне грохота разбивающихся об утес волн.

– Прости, – хрипит он. – Я не… я не хотел.

Виктория реально не знала, что убийцы – ее родители?

Конечно, не знала. Я видела опустошение в ее глазах, когда она смотрела на умирающего Джеймисона. Я знаю, что она бы не позволила ничему плохому случиться с Калебом или Диего.

И все же…

– Проверь, ловит ли у тебя телефон, – говорю я Наоми, одним глазком приглядывая за Викторией. – Если нет, иди к ограде. Позвони в службу спасения. Нам нужна полиция и скорая.

Кивнув, она удаляется вглубь территории, прижав телефон к уху. Калеб поднимает Бьянку, ставя ее на колени.

– Зачем вы это сделали? – со слезами на глазах вопрошает он. – Вы убили Диего и Джеймисона! Они же практически были членами вашей семьи!

– Они подобрались слишком близко, – тихо произносит Бьянка Нильсен.

– К тому ножу, которым вы убили Николаса Блэкмора двадцать пять лет назад, – говорю я.

Ее серые глаза вспыхивают, и губы растягиваются в жутковатой улыбке.

– Так, значит, ты нашла Аделину.

– Нашла. Она сказала, что вы угрожали разрушить ее жизнь, если она не продаст вам эту недвижимость, и все из-за ножа.

– Вот как? – Бьянка дергается, пытаясь вырваться. – Может, она сказала тебе, где лежит этот нож?

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мне нужно продержаться и не убить эту ведьму до приезда скорой.

– Я не понимаю, – говорит Виктория, зажимая рану на боку. – Ты сказала нам, что любила Николаса. Зачем же ты его убила?

Бьянка переводит взгляд на входную дверь особняка, хотя ее мысли, кажется, устремились куда-то вдаль – мимо нас, мимо двери, в вестибюль, где двадцать пять лет назад было найдено тело Николаса.

– Это был несчастный случай, или что-то вроде этого. – Она пытается сесть на потрескавшийся цемент, подогнув колени, отчего Калеб начинает заметно нервничать.

– Когда я пришла в эту компанию, моей единственной целью всегда было заработать достаточно денег и уехать из Фэйрпорта вместе с Джимом. У него тоже была дрянная работенка – в магазине товаров для серфинга на набережной.

– А как же наследство? – побледнев, выдавливает из себя Виктория.

– Да не было никакого наследства, никаких денег. У меня была бедная семья. – Бьянка бросает презрительный взгляд в мою сторону. – Я поднималась по карьерной лестнице, меняла должности, из уборщицы перешла на работу в ресторан. Но денег все равно не хватало. Пока однажды мистер Блэкмор не узнал, что я сдаю все экзамены по высшей математике на «отлично» и не поставил меня вести свою бухгалтерию. – Она замолкает, словно раздумывая, стоит ли рассказывать дальше. – На самом деле, я несколько месяцев думала, прежде чем добавить первый нолик к своему зарплатному чеку. Я всегда обналичивала их ежемесячно, чтобы избежать подозрений со стороны банка.

За спиной Бьянки раздается какой-то хруст, заставляя нас насторожиться. Это Наоми, с телефоном в поднятой руке.

– Они едут. Копы, медики. Скоро будут здесь.

– Спасибо, – говорю я, кивая Бьянке, чтобы она продолжала.

– В один прекрасный день Николас прознал о моей маленькой уловке. Я пыталась уговорить его не заявлять на меня в полицию. Только это не сработало. По крайней мере, пока я не использовала еще одну из своих уловок.

– Ты притворилась, что он тебе нравится, – говорит Виктория. Ее мать лишь смотрит на утес с пристыженным видом, и она добавляет: – Ты притворялась даже после его смерти.

– Я всегда была влюблена в Джима. Но мне было нужно, чтобы Николас поверил, что он мой единственный. Я привела его в нашу компанию, убедила ребят принять его. В конечном итоге так и произошло. Когда прогулки в обед и совместные тусовки обернулись одинаковыми татуировками, он наконец начал мне доверять.

– Но потом случилась та вечеринка. В ту ночь все пошло не так. – Среди деревьев раздается какой-то свист, и у меня сердце замирает в надежде, что помощь уже прибыла. Но это всего лишь вой ветра. Он кружит у самой земли, и я отмахиваюсь от песка и гравия, летящего мне в лицо. – Кто-то из нас уже находился там, заканчивал работу. Николас должен был остаться на хозяйстве в отсутствие родителей, вот мы и решили, что было бы неплохо пригласить сюда остальных. Парни принесли выпивку. Мы все порядком набрались. И пошло-поехало… В итоге, мы с Джимом пошли на утес целоваться. – Ее глаза закрываются. – Николас увидел нас. Я даже не представляла, насколько сильно нравлюсь ему, пока не вернулась в дом и не увидела, как он на меня смотрит. Словно я хуже чудовища.

На этот счет Николас был прав. Моя кожа покрывается мурашками на ветру, и я прикрываю глаза рукой.

– Он был в полном шоке, – говорит Бьянка. – Обзывал меня лгуньей и ведьмой. Джим пытался меня защитить, спорил с Николасом.

«Тот самый голос»,– доходит до меня. Мужской голос, который слышала Аделина много лет назад, принадлежал одному из друзей Николаса. Это был Джим О'Салливан. Значит, он – а может, «Серфсайд Клининг» в полном составе, – действительно основал компанию «Звездный свет». Вопрос в том, знают ли они, почему Бьянка так сильно хотела купить эту недвижимость?

– Джим был там, когда все произошло? – спрашиваю я.

Бьянка качает головой.

– Я пыталась сгладить ситуацию, поэтому сказала ему и всем остальным, что вечеринка окончена. Мне нужно было убедить Николаса, что я совершила глупую ошибку, хотя на самом деле люблю его. Мне нужно было заставить его хранить мой секрет. – Скривив губы, она сдувает с лица прядь волос. – Вот только он не купился снова на мою актерскую игру. Он сказал мне, что, как только его мать вернется, он расскажет ей про деньги. Я запаниковала. Мы были на кухне, и я схватила нож, угрожая порезать себя. Я подумала, может, при виде моего отчаяния он сможет меня простить. Вместо этого, – продолжает она, – он посмотрел на меня как на умалишенную. Он реально попятился от меня и сказал, что вызовет полицию. – Она склоняет голову набок. – Наверное, он был прав, потому что я пошла следом за ним в вестибюль с ножом в руке. А когда он обернулся, я полоснула его по горлу.

Виктория на крыльце стонет – от боли или оттого, каким холодным и сдержанным тоном ее мать рассказывает, как отняла жизнь у другого человека. Я не знаю.

– Я оставалась рядом с ним, пока он умирал. Хоть я и не была никогда влюблена в Николаса, все же считала его своим другом. Но когда жизнь покинула его тело, моей первой мыслью было, что я совсем одна в доме семьи Блэкмор. Если бы мне удалось найти ключ от сейфа, я бы прибрала себе все деньги. Копы решили бы, что в дом проник взломщик, а Николас просто попался ему под руку. – Она закатывает глаза, прямо как ее дочь. – Какой же я была дурой: до меня так и не дошло, что его младшая сестра все это время была дома, в своей комнате. Я оставила нож возле тела Николаса, вымыла руки и нашла ключ от кабинета. К тому моменту, когда машина хозяев дома остановилась на подъездной дорожке, я уже успела вломиться в кабинет и украсть все, что было в сейфе.

Деньги. Наверное, Бьянка потратила украденные деньги на финансирование деятельности «Серфсайд Клининг». Все эти разговоры о пяти друзьях, оказавшихся молодыми гениями бизнеса, были полнейшей брехней. Они не заработали эти деньги. И не было никакого наследства, о котором Бьянка наверняка наболтала своим друзьям.

Бьянка бросает взгляд на дочь, которая, судя по виду, с каждой минутой становится все слабее. Она снова ерзает в стальных объятиях Калеба, пытаясь размять суставы, но это бесполезно.

За спиной у Виктории лежит без движения ее отчим. Ну где эта чертова скорая?

– Ты даже не подумала протереть нож? – спрашиваю я, чтобы Бьянка продолжала говорить.

Она хмурится.

– Меня спугнула машина родителей Николаса. Я не думала об отпечатках пальцев или ДНК. Мне просто хотелось забрать деньги и смыться оттуда. И только потом, уже добравшись до дома, я поняла, что в какой-то момент порезала ладонь тем ножом. Я знала, что оставила после себя нечто большее, чем отпечатки пальцев.

– Значит, ты взяла деньги и сбежала, – говорит Калеб.

– Может, и стоило так поступить, – со вздохом произносит Бьянка, – но нет. Я спряталась в кустах напротив окна, откуда могла наблюдать за происходящим в доме. Я видела, как пришла Хэйзел; видела, как она встала на колени рядом с телом сына; видела, как она обнимала его, а потом, наконец, поднялась на ноги, вся в его крови.

– Это ужасно, – тихо произносит Наоми.

– Она так никуда и не позвонила – ни в полицию, ни в скорую. Она подняла нож и стала громко звать Аделину. Она отчаянно хотела знать, одного ребенка она потеряла или двух. Потом пришел ее муж, и я видела, как он прикидывает, что к чему. Я наблюдала за тем, как он оплакал сына, убедился в том, что его дочь жива, а потом вошел в роль защитника своей жены. Он взял нож и удалился с ним вглубь территории. Я попыталась проследить за ним, но упустила его в темноте. Потом его жена начала истерить – все сильнее и сильнее, – и гости стали выходить из домиков, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. Мне пришлось свалить оттуда.

– Все его попытки спасти ее оказались тщетны, – хмуро говорит Калеб. – Она этого не пережила.

– Наоми, – зову я, чувствуя, как в груди растет напряжение, – почему полиция еще не приехала? Ты точно сказала им, где именно нас искать?

– Точно, – немного растерянно отвечает она. – Но въезд на территорию сейчас заблокирован. Они не смогут сюда подъехать на скорой – может, пешком идут.

Но сирены-то я бы услышала.

Мне хочется задать ей еще пару вопросов, но мои мысли исподволь возвращаются к рассказу Бьянки. Что-то здесь не сходится.

– Вы так заморочились насчет ножа – купили землю, убивали подростков, которые могли случайно на него наткнуться, – но в реальности даже не видели, как мистер Блэкмор прятал его. Может, он вообще его в океан выбросил?

Губы Бьянки изгибаются в улыбке, от которой мне становится не по себе.

– Вы нам чего-то недоговариваете, – говорю я, крепче сжимая в кулаке черенок лопатки.

Она пожимает плечами.

– Может, эту часть рассказа я бы хотела оставить при себе.

– А может, мы оттащим тебя к Скамье основателей, свяжем и отдадим на съедение чайкам. Вот тогда ты заговоришь.

– Иден, – измученным тоном произносит Калеб, – оно того не стоит.

– Для меня сто́ит, – говорю я, и в этот момент что-то щелкает у меня в мозгу. Словно какая-то шестеренка встала на место. Длинный камень, существующий со времен наших праотцов, называется «Скамья основателей».

– Основание, – начинаю я. – Что, если… что, если Аделина в свои восемь лет, услышав слова отца, интерпретировала их по-своему, решив, что нож спрятан под основанием? И на протяжении многих лет это слово вертелось у нее в голове. Она запомнила, что по звучанию оно напоминало «основание», и так для себя его определила. Но на самом деле это было никакое не «основание». Потому что на самом деле Сайлас Блэкмор сказал, что спрятал нож под Скамьей основателей. Может так быть?

Глаза Калеба округляются.

– Потому что скамья и есть основание.

К горлу подкатывает дурнота.

– Нож, которым был убит Николас Блэкмор, спрятан не под основанием одного из домиков или особняка. Он покоится среди камней под Скамьей основателей.

– Ребят! – пронзительно вскрикивает Наоми, указывая на крыльцо.

Я тут же понимаю, что не так. Мистер Нильсен уже не лежит в отключке возле двери.

Он крадется мимо Виктории по ступенькам, направляясь прямиком ко мне.

– Иден! – вопит Калеб у меня за спиной.

Но мистер Нильсен уже кидается на меня с нижней ступеньки, сбивая с ног, и я жестко приземляюсь прямо на бетонную дорожку. Я роняю лопатку; ударившись о землю, она отлетает куда-то в сторону.

Он прыгает на меня сверху, от него разит потом и кровью. Схватив за ворот толстовки, ударяет меня головой о бетон.

Боль пронзает мою черепную коробку, перед глазами мелькают яркие звезды. Я бью его по руке, царапаю, но все без толку. Потом до меня доносится его кряхтение; приоткрыв глаза, я смутно вижу Наоми, которая лупит его своим фонариком.

Выпустив мою толстовку, он разворачивается к ней. Я пытаюсь встать, но перед глазами все плывет. Вцепившись в фонарик Наоми, он вырывает его. Потом замахивается, метя ей в голову, но она уворачивается, и фонарь приземляется ей на спину. Вскрикнув, она падает ничком на землю.

Мистер Нильсен возвращается ко мне и с силой наступает мне на ногу. Она издает тошнотворный хруст. Я кричу, извиваясь на бетоне. Когда он поднимает ногу, чтобы на этот раз наступить мне на руку, я закрываю глаза, готовясь к новому взрыву острой боли.

Только его не происходит. Калеб толкает мужчину, заставляя потерять равновесие, поднимает с земли мою лопатку и замахивается ей на него. Но мистер Нильсен уже пришел в себя, и ему удается увернуться от удара, правда, попутно впечатавшись в фонарный столб. Издав отвратительный свистящий звук, он расправляет плечи.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от боли в голове и ступне. Опираясь на здоровую ногу, я озираюсь вокруг в поисках остальных орудий, которые были у нас. Вижу Наоми, которая пытается встать. Виктория сидит на крыльце, завалившись на один бок, как тряпичная кукла, – ей явно стóит больших усилий не закрывать глаза. Потом она переводит взгляд с нашей потасовки на что-то у меня за спиной.

От страха у меня по спине пробегает холодок. Развернувшись, я вижу лезвие, которое рассекает воздух передо мной, целясь прямо в грудь. Я отшатываюсь, и оно лишь задевает мою толстовку, вспарывая ткань.

Когда я наступаю на травмированную ступню, боль пронзает всю ногу снизу вверх. Глаза наполняются слезами, затуманивая и без того нечеткое зрение. Бьянка снова кидается на меня, стальное лезвие поблескивает в лунном свете. Увернувшись от этого удара, я лихорадочно пытаюсь найти какое-нибудь оружие, которое можно использовать против нее. В нескольких ярдах от меня высится куча из деревянных досок и строительного мусора. Мне ни за что до нее не добраться

– Наоми! – кричу я. – Мне нужно оружие!

Бьянка в потрясающей форме и, наверное, могла бы играть в эту игру часами. А судя по тому, что компетентные органы вообще никуда не торопятся, у нее может быть в запасе это время.

– Иден! – доносится из-за спины голос Калеба. – Возьми…

Я пытаюсь понять, о чем он говорит, но Бьянка снова несется ко мне на полной скорости. Я не успеваю отскочить в сторону. Вместо этого падаю на землю. Не ожидавшая этого Бьянка спотыкается об меня и по инерции пролетает дальше, вверх тормашками.

Я проверяю, как там Калеб, и вижу, что он вплотную занимается мистером Нильсеном. Чтобы подобраться к тем доскам, мне нужно как-то проскочить мимо Бьянки, но она уже поднимается на ноги.

– Иден, беги! – вопит Калеб.

Но куда? В противоположной стороне делать нечего, там обрыв. И как? Бежать в таком состоянии я не могу. Поэтому хромаю вдоль стены дома с максимальной скоростью, которую способна развить моя покалеченная нога.

Заметив на земле доску, я поднимаю ее. Но она такая старая и размокшая, что начинает разваливаться прямо у меня в руке. Бросив ее, ковыляю дальше, стискивая зубы от пронзающей ступню острой боли.

Я слышу хруст шагов по гравию у меня за спиной: это Бьянка. Мне надо спрятаться. Я не могу драться с этой женщиной, раненая и безоружная. Но могу просидеть в укрытии до приезда копов.

Я оглядываю кустарник, растущий вдоль особняка по левую руку от меня. Он густой, с вкраплениями высокой травы. Это мой единственный выход.

Ныряю туда, продираясь через острые ветви с длинными и тонкими листьями. Они цепляют и рвут мою одежду, но я забираюсь все глубже. Когда к этому месту приближается Бьянка, я замираю, задержав дыхание. По тропинке скользит лучик света, пробегая по кустам. Или она светит телефоном, или же взяла один из наших фонарей.

Сердце бешено колотится в груди. В этой скрюченной позе моя ступня взрывается такой острой болью, что, кажется, я вот-вот потеряю сознание. Я пытаюсь перенести вес на другую ногу, но теряю устойчивость. Пошатнувшись, я опираюсь на руку, и у меня под ладонью ломается ветка.

Луч фонарика Бьянки устремляется в мою сторону, останавливаясь в паре дюймов справа от меня. Я не дышу и не шевелюсь, когда ее шаги приближаются ко мне. Я уже начинаю верить, что она не может разглядеть меня сквозь листву, но тут луч света бьет прямо мне в глаза, ослепляя.

– Вот ты где.

Меня будто парализует, от паники в жилах стынет кровь. Идти мне некуда. Если вылезу из кустов, она тут же набросится на меня. Поморгав, чтобы сфокусировать зрение, я смотрю налево в поисках пути для отступления.

Тогда-то я ее и замечаю. В слабом свете луны, проникающем сквозь листву. Дверь в подпол особняка.

Но я не успею туда забраться. Ухватившись за какую-то ветку, отламываю ее. Потом вытягиваю руку и, замахнувшись, бросаю ветку как можно дальше. Она падает на землю за спиной у Бьянки, заставляя луч ее фонарика метнуться в ту сторону.

Я ползком пробираюсь к входу в подпол, не обращая внимания на боль в ноге. Шума от меня столько же, как от большого кабана, шарящего по кустам, и Бьянка тут же устремляется ко мне через заросли, размахивая ножом направо и налево.

Добравшись до стальной двери, я ощупываю ее края в поисках какой-нибудь задвижки. Нахожу ручку и дергаю, но дверь не поддается. Я снова лихорадочно пробегаю пальцами по поверхности и на этот раз нащупываю шпингалет. Отодвигаю его и снова тяну за ручку.

Дверь открывается.

Я падаю в грязь и заползаю внутрь, оказавшись в полнейшей темноте. Бьянка продолжает рубить ножом листву, подбираясь все ближе. С помощью фонаря она быстро поймет, куда я подевалась. Мне остается лишь двигаться вперед, вглубь этого тесного и грязного подвала.

– Иден, – шепчет она, и у меня по спине пробегает дрожь. Ее фонарик выключен, но она здесь, вместе со мной.

Я останавливаюсь и ложусь на живот, чтобы максимально слиться с поверхностью. В воздухе висит густая вонь: к сырости и плесени примешивается тошнотворно-сладковатый запах гниения. Моя щека прижата к влажной, отвратительно пахнущей земле, и мне приходится сдерживать рвотные позывы.

Бьянка щелчком включает фонарик, и у меня сдавливает грудь. Луч пляшет по помещению, освещая кирпичи, трубы и кучи грязи.

Когда он находит меня, Бьянка издает рык. Я снова встаю на четвереньки и проползаю между двумя столбами, пытаясь оторваться от нее.

Она несется в мою сторону, как гигантский грызун.

– Иден! – кричит она.

Я спешу вперед, но спрятаться здесь негде. Я не останавливаюсь, ее дыхание у меня за спиной придает сил для рывка. В условиях нулевой видимости я не могу двигаться на максимальной скорости, иначе рискую врезаться в столб. Чувствую, как земля трясется, когда она, кряхтя, подползает ближе и взмахивает ножом. Лезвие задевает подошву моей кроссовки. Лягнувшись, ударяю ее ногой. Она взвизгивает, и я устремляюсь на четвереньках вперед, пытаясь создать отрыв.

Она не сразу пускается в погоню. Я слышу, как она не то скребется, не то роется где-то. Наверное, я выбила у нее из руки фонарик. Его луч либо погребен в строительном мусоре, либо погас. А значит, Бьянка так же слепа, как и я, – по крайней мере, пока не найдет его.

– Эй, Бьянка! – кричу я ей. Может, это глупая затея, но, если я заставлю ее забыть об этом фонарике, мы будем на равных. Не считая ножа.

Я подумываю рвануть обратно, пока она ничего не видит. Это может быть рискованно, но, если я пройду мимо нее с ее ножом, то смогу запереть ее здесь. Копы наверняка уже там. Я смогу удерживать дверь закрытой, пока они меня не сменят.

Надо попытаться. Начинаю разворачиваться, и тут луч света ударяет в столб передо мной, прежде чем снова устремиться в пол. Вот черт. Теперь мне ни за что не пробраться мимо нее без борьбы.

Я поднимаю кусок бетона и запускаю им в ее сторону. Он пролетает мимо, лишь разозлив ее еще сильнее и придав сил. Я продолжаю двигаться вперед, пытаясь найти столб, за которым можно спрятаться. Если мне попадется еще один кусок бетона, возможно, получится нанести достаточно сильный удар, чтобы она притормозила.

Луч скачет передо мной, на этот раз выхватывая из темноты камень. Я поднимаю его и на ходу перехватываю поудобнее. Только это не камень, с содроганием понимаю я. Это кость.

Сначала я едва не роняю ее: настолько мне отвратительна мысль о том, что я держу в руках что-то мертвое. Но потом вспоминаю, что тут Бьянка Нильсен с ножом… против меня.

Я ощупываю поднятую кость – она короткая и тонкая. Хлопаю по земле в поисках других костей. Может, это скелет опоссума.

Но чем больше я шарю вокруг, тем длиннее становятся кости. Слишком длинные для опоссума или енота. Потом мои пальцы неожиданно натыкаются на большой круглый предмет. Нащупав маленькие отверстия, я понимаю, что это не камень. Нет, я только что заползла на человеческий скелет.

Я делаю резкий вдох. Эти останки не принадлежат Николасу или одной из жертв: их тела были найдены и преданы земле. Тогда кто же это?

– Иди сюда, Иден! – рычит Бьянка, бешено размахивая ножом и чиркая им по трубе.

Свет ее фонарика снова прыгает по куче костей, освещая темный предмет, который совсем слился бы с землей, если бы не нашитые на нем яркие цветные буквы. К тому времени, как я успеваю разобрать надпись, луч фонарика проскакивает в опасной близости от меня.

Отшатнувшись, я начинаю лихорадочно соображать. Надпись состоит из двух букв: SF. Предмет – черная бейсболка. Я испытываю смесь растерянности и ужаса, а потом меня накрывает оглушительной волной горя. Этот человек, чье тело было брошено в подполе особняка подобно мусору, – мой отец.

Я непроизвольно вскрикиваю.

Бьянке этого достаточно, чтобы определить мое точное местоположение. Нас разделяют несколько футов, она устремляется ко мне на всех парах, светя фонариком мне в глаза.

– Иди сюда, Иден! – снова кричит она. – Я просто хочу помочь! Помочь тебе отправиться к отцу!

Меня переполняет злость, затмевая все остальные эмоции. Именно эту часть истории Бьянка отказалась рассказывать. Ее последняя тайна. Причина, по которой ей пришлось купить эту землю. Дело всегда было не только в ноже. В действительности, она решила стереть это место с лица земли, потому что спрятала здесь тело моего отца.

Бьянке приходится переложить фонарик в нерабочую руку, чтобы вооружиться ножом. В этот момент я вытаскиваю из кучи самую длинную кость.

Женщина бросается на меня, и я бью что есть сил. Удар попадает в цель с тошнотворным звуком.

Рухнув на землю, Бьянка выпускает фонарик. Прокатившись по полу, он освещает столб в центре лаза.

Не теряя времени, я просто хватаю фонарь и ползу с максимальной скоростью, которую мне позволяет развить травмированная нога. Слезы начинают капать из глаз, из носа течет. Между всхлипами я со свистом втягиваю воздух, испытывая острый недостаток кислорода. Мои ноги и руки начинает покалывать, и я почти перестаю их ощущать при движении. Я так громко рыдаю и так быстро двигаюсь, что не могу определить, преследует меня Бьянка или нет.

Добравшись до двери, я выкарабкиваюсь наружу и не останавливаюсь, пока не оказываюсь в кустах. Они царапают мне руки и лицо, почти срывая одежду с тела.

Когда я выбираюсь из зарослей, меня встречает слабый свет луны и такая холодная тишина, что, кажется, я сейчас покроюсь изморосью. Я не знаю, в какую сторону двигаться дальше. Меня одолевают новые страхи насчет Калеба и остальных, вдобавок к ужасу и отчаянию, теснящимся у меня в груди.

И тут я слышу:

– Иден!

Это его голос. Обернувшись, я вижу, как он бежит ко мне в сопровождении двух полицейских в форме. Когда он оказывается рядом, я без сил падаю в его объятия.

Две недели спустя

Вчера ночью мне приснился очередной кошмар.

Как и во всех остальных, там были кости. Некоторые чистые, цвета слоновой кости, какие-то с острыми неровными краями, другие покрыты гниющей плотью. Эта высокая гора костей дрожала и тряслась. Они двигались как один живой скелет, в котором каждая часть не на своем месте.

Только они вовсе не были живыми, в них кишели черви. Склизкие твари пролезали в глазницы, ползали по волокнистому, гниющему мясу и между растопыренных пальцев.

А потом я сама стала червем, одиноким и запертым в лабиринте костей.

Маме пришлось меня трясти, чтобы разбудить, как происходило всякий раз с тех пор, как я вернулась из развалин.

Нам с мамой потребовалось несколько дней, чтобы составить цельную картину того, что произошло с отцом. Может, всех подробностей мы никогда и не узнаем, но в кое-чем мы уверены: папа никогда ничего не крал у своих друзей. И не сбегал из города. Не бросал ни маму, ни меня.

Наша основная теория состоит в следующем: папа узнал, что Бьянка украла деньги у семьи Блэкмор, и что она убила Николаса, чтобы замести следы. Может, папа припер ее к стенке, а может, она наткнулась на него, когда он рылся в ее бухгалтерских записях. Как бы то ни было, она решила, что единственный способ заставить его замолчать навсегда – это лишить жизни. Так же, как она поступила с Николасом.

Поскольку они с отцом вместе работали, у нее наверняка был доступ к его электронной почте, и она смогла отправить маме то прощальное письмо. Потом она, вероятно, решила, что подпол в заброшенном доме богом забытого пляжного курорта – лучшее место для трупа. Лучше, чем водоем, где тело может выбросить на берег. Лучше, чем грунт, ведь под влиянием осадков и природных факторов оно когда-нибудь окажется на поверхности. Но потом подростки Фэйрпорта затеяли игру, смысл которой был в том, чтобы прийти на проклятую территорию. Они начали повсюду совать свой нос и подобрались слишком близко.

Бьянка наверняка раздумывала, не спуститься ли туда, чтобы перенести тело. Только при попытке избавиться от трупа она снова столкнулась бы с теми же препятствиями. Поэтому, чтобы добиться своего, она прибегла к последнему чудовищному средству: желая поддержать веру в легенду о миссис Блэкмор и отвадить жителей Фэйрпорта от заброшенной территории, она убила Фару Палмер на первой тусовке выпускников.

Только это стало далеко не последним преступлением Бьянки. Потому что она совершила еще одно убийство, когда Эстер Лэмб начала интересоваться всей этой историей с «Фэйрпорт Виллидж». А потом еще одно, когда убийствами заинтересовался Генри.

– Мы на месте, – голос Калеба выдергивает меня из мыслей.

Я не двигаюсь. Я просто сижу и смотрю из пассажирского окна на здание больницы.

Калеб нежно кладет руку мне на плечо.

– Ты не обязана идти туда, если не хочешь.

Я не хочу. Я правда не хочу. Это они с Калебом друзья, а не мы. А после всего, что мы пережили в ту ночь на развалинах, я нервничаю. Я понятия не имею, что говорить.

И все же, я в долгу перед Калебом и обязана его поддержать.

– Я хочу.

К тому же, мы можем остаться лишь на несколько минут. Потом надо идти в школу.

– Я пойму, если не захочешь. На тебя столько всего свалилось. Слишком много.

Я не знаю, что здесь самое трудное, если честно. Может, возвращаться в это здание вскоре после выписки. По сравнению с теми, кто был со мной в ту ночь, я почти не пострадала. Я не получила сотрясения мозга, но в плюсне была раздроблена кость, спасибо мистеру Нильсену. Я выжила в ту ночь на чистом адреналине.

После того, как Калеб подхватил меня, я больше не смогла опираться на эту ногу. Врачам со скорой пришлось тащить меня в машину на носилках. Теперь у меня гипс и костыли – никакого волейбола в ближайшие шесть-восемь недель. А значит, никакой предсезонной подготовки, и бо́льшую часть сезона я тоже пропущу. Я, конечно, не собиралась поступать в колледж по волейбольной стипендии, но все равно это отстой.

Может, самое тяжелое – это знать, что моему отцу не посчастливилось оказаться в таком заведении. В кругу любимых людей. Вместо этого он умер в полном одиночестве.

Опять же, я не знаю, как себя там вести, и, возможно, это и есть самая трудная часть. Потому что после всего, что произошло на развалинах в ту ночь, я по-прежнему не доверяю этому человеку.

Подруга Калеба – не единственная, кто выжил. Бьянка тоже оправилась от своих травм. Медики, в конце концов, прибыли. Оказалось, что Наоми была права. Они не могли проникнуть на скорой внутрь через все заборы и проехать по заросшим дорожкам, поэтому им пришлось добираться до нас пешком. Копы нашли Бьянку в подполе, без сознания после удара по голове бедренной костью. Она полностью поправилась.

Не могу сказать того же про ее мужа. Калебу удалось нейтрализовать мистера Нильсена до прибытия первых сотрудников службы спасения, но к тому времени, как они добрались до больницы, он скончался от полученных ран.

Главный следователь по этому делу говорит, что они смогли воспользоваться моей подсказкой о местонахождении ножа, которым был убит Николас Блэкмор. Они нашли его глубоко в щели между булыжниками у Скамьи основателей. Во время допроса Бьянка во всем призналась, заявив, что муж помогал ей совершить все последние убийства. Именно мистер Нильсен пытался убить Калеба и меня в тренажерном зале. Оказалось, он работает мастером по обслуживанию биомедицинского оборудования и у него есть свободный доступ в больницы. Так он и засунул телефон Калеба в карман его толстовки. А поскольку он периодически проверяет состояние дефибриллятора и другого оборудования в кабинете школьной медсестры, никто из сотрудников и ухом не повел бы при его появлении на территории в день смерти Диего. Это он преследовал нас. Он даже напугал Викторию в тот вечер в их бассейне, надеясь, что она уговорит нас бросить расследование.

Но есть кое-что, в чем Бьянка отказалась сознаваться: убийство Эстер Лэмб.

Отпираться ей незачем, ведь она чистосердечно призналась во всем остальном. К тому же, она с легкостью могла бы все свалить на своего покойного мужа. Следователь говорит, это не может повлиять на ее тюремный срок, поскольку – если присяжные не будут спать на своих местах, – ей предстоит провести в тюрьме остаток своей жизни.

Иногда мне кажется, что она слишком легко отделалась. Я знаю, что она потеряла мужа, но мне бы хотелось лишить ее большего. Я почти жалею, что не прикончила ее там, в том подполе, так же, как она убила моего отца.

Но тогда я бы приблизилась к пониманию, каково это – быть ей, замарать руки кровью. Сомневаюсь, что мне от этого стало бы хоть немного легче. Я рада, что удар, который я нанесла ей той костью, лишь помог мне сбежать, но не оборвал ее жизнь, даже если она заслуживала смерти.

Вместо того чтобы сосредоточиться на убийце моего отца, я попыталась мыслями обратиться к маме. На нее столько всего свалилось. На нас обеих, но особенно на нее. Я думаю, к ее горю примешивается огромнейшее чувство вины за то, что она все эти годы верила в ложь об отце. Как-то ночью я проходила мимо ее комнаты и услышала из-за двери ее плач. Мне кажется, я слышала, как она шепчет: «Прости, что я даже не попыталась тебя найти».

Горевать по папе было неловко и неестественно. Это не похоже на смерть близкого родственника, ведь папы не было рядом последние десять лет. Странно оплакивать потерю человека, которого и так не было рядом. Нам пришлось заново познакомиться с мужчиной, которого мы когда-то знали, но думали, что он от нас ушел. Нам пришлось его воскресить – лишь для того, чтобы снова увидеть, как он умирает. Только так мы смогли оплакать потерю того, что могло бы быть, что должно было быть. Сейчас мы горюем по мужу и отцу, который мог бы у нас быть, но которого никогда не будет.

Артуро Родригез и Сесилия Дурхэм заходили к нам, чтобы проведать маму. Сначала я думала, она их на порог не пустит. Но она пустила, и они не только извинились перед ней, но и предложили ей должность в компании и кое-какую финансовую компенсацию за прошедшие десять лет. Я спросила, не думает ли она, что они пытаются купить ее молчание, чтобы никто не задавался вопросом, сколько им на самом деле было известно. Но она не позволила мне развить эту мысль. Она сказала, что рада возвращению Сесилии в свою жизнь и что было бы неплохо снова выйти на работу с нормированным графиком.

Я не стала на нее давить. Думаю, мы с мамой сейчас в одной лодке – она тоже не хочет зацикливаться на ненависти или обидах. Ведь это все равно что заковать себя в кандалы и обречь на добровольное заточение.

Может, именно Калеб помог мне это увидеть, еще до того, как я нашла убийцу моего отца. Конечно, он обладает способностью время от времени вводить меня в транс своими взглядами. А когда он переплетает свои пальцы с моими, я оказываюсь полностью в его власти и готова идти за ним куда угодно. Но в тот момент, когда я отпустила свою многолетнюю обиду на Калеба, то обрела свободу

Поэтому я и уговариваю себя не зацикливаться на своих претензиях к «дорогому другу» Калеба, пока мы поднимаемся на лифте – я на костылях, Калеб рядом.

Мы стучим в дверь, и биологический отец Виктории, Трэвис Уитлок, впускает нас в палату. Я помню мистера Уитлока еще по тем временам, когда был жив мой папа, до их развода с Бьянкой. Теперь не могу не задаваться вопросом, почему они развелись. Был ли мистер Уитлок еще одним человеком в мире, который знал, на что способна эта женщина, или же ей удалось его обмануть, как и всех остальных?

– Привет, ребята, – говорит он с теплой улыбкой.

Виктория лежит в постели и смотрит телевизор, который висит на противоположной стене. Там идет какое-то кулинарное шоу.

– Привет, – слабым голосом произносит она, пытаясь поднять изголовье кровати.

– Я помогу, – говорит Калеб, подходя и беря в руки пульт управления.

– Спасибо.

Мистер Уитлок закидывает на плечо сумку для ноутбука.

– Я спущусь в кафетерий, отвечу на пару писем по работе. Если ей что-нибудь понадобится, нажмите на кнопку. – Он закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине с Викторией в холодной комнате, пропахшей антисептиком.

Подрегулировав изголовье, Калеб пододвигает к кровати пару стульев.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Виктория натянуто улыбается:

– Признаков инфекции нет. Лекарства действуют.

Когда медики прибыли на заброшенную территорию курорта в ту ночь, Викторию тут же увезли на операцию. Какое-то время состояние ее оставалось критическим.

Калеб приехал навестить ее, как только ему разрешили, а я до сих пор воздерживалась. Я не могу винить Викторию в преступлениях ее родителей, но я сомневаюсь в ее абсолютной невиновности. Я не знала, что прочитаю в ее взгляде, когда наконец посмотрю ей в глаза.

Несмотря на то, что Виктория была явно шокирована, обнаружив своих мать и отчима под капюшонами в ту ночь, кое-что просто не сходится. Например, тот факт, что она была в кафе-мороженом с парнями в тот день, когда пропал телефон Калеба. Я была полностью сосредоточена на Джеймисоне, но Виктория с легкостью могла стащить телефон и отправить те сообщения.

А еще Виктория должна была оставить приоткрытой дверцу подпола, но не сделала этого.

Опять же, она заявляла, что ее преследовали убийцы, когда она упала на ту трубу в заброшках. Но на кой черт мистеру и миссис Нильсен преследовать своего собственного ребенка? И она единственная, кто получил ранение без свидетелей, – удобно, не правда ли?

У меня в голове имеется кое-какая теория на этот счет. По моим прикидкам, мистер и миссис Нильсен считали, что никто не станет их подозревать, если убийца погонится за их собственной дочерью, особенно если она в результате получит ранение. Плюс ко всему, если их когда-нибудь поймают, ее ранение вызовет сочувствие. Прямо как сейчас.

Я не вполне понимаю, как они планировали воплотить этот сценарий. Может, ее мать или отчим ткнули в нее трубой, но она проникла слишком глубоко? Наверное, мы никогда этого не узнаем.

И последняя маленькая деталь, которая свербит у меня в мозгу: Виктория сидела на крыльце, когда ее отчим – который, как мы думали, был без сознания, – встал и пошел на меня с ножом. Разумеется, она была тяжело ранена и находилась в полуобморочном состоянии, но глаза ее были открыты. Она могла предупредить меня. Но не предупредила.

Я знаю, что Виктория никогда лично не нападала ни на кого из нас. А возможностей у нее была куча. Но этот факт не рассеивает моих сомнений. Я все думаю о том, как она выкрикнула имя Джеймисона на развалинах. Она утверждает, что запаниковала, и ей просто показалось, что за ней кто-то гонится. Она предположила, что во всем виноват Джеймисон, потому что я вложила эту мысль ей в голову.

Сейчас она сидит, сложив руки поверх одеяла, и с выжидательным видом смотрит на нас.

– Ну как, сходили вчера в школу?

– Ага, – говорит Калеб, и я киваю.

– И что же? – Она жестом призывает нас продолжать.

– Там были скучные уроки и… – он в замешательстве смотрит на меня, – ну, учителя.

– Да ну вас. – Виктория запрокидывает голову. – Ребят, вы мое единственное окно во внешний мир. Если ничего не произошло, придумайте что-нибудь.

– Меня вдруг накрыла амнезия, и я забыл код от шкафчика. Может, из-за травмы? – говорит Калеб. Виктория издает смешок и тут же морщится от боли.

Вчера был один интересный поворот, о котором я не расскажу Виктории. Это был мой первый день в школе после той ночи на развалинах. Когда прозвенел звонок на обеденный перерыв, я собиралась сразу уйти с территории вместе с Мэй. Мне хотелось скрыться от пристальных взглядов и вопросов о той ночи. Но потом я увидела Калеба, в одиночестве стоящего у своего шкафчика. У него был такой растерянный вид, но вовсе не из-за того, что он забыл код: он просто не знал, куда идти. Никого из его друзей не было рядом. Может, отчасти поэтому я держу при себе все свои теории насчет Виктории.

Мы с Мэй взяли Калеба с собой, и по дороге на парковку нас перехватила Наоми. Я подумала, она хочет поговорить о Бьянке и о том, что эта женщина отказалась признаваться в убийстве Эстер. Но она просто спросила, можно ли пойти пообедать с нами.

Мэй такая Мэй, защитница слабых и мать-птица всем неоперившимся птенцам, приняла ее в нашу компанию с распростертыми объятиями и заплатила за ее куриные байтсы. Думаю, Наоми просто нуждалась в дружеском общении.

За ланчем я спросила у Наоми, будут ли она и ее родители добиваться справедливости для Эстер. Поразмыслив немного, она сказала, что каждый день, прожитый без сестры, для нее синоним несправедливости. Если Бьянку Нильсен признают виновной в убийстве Эстер, это не избавит ее от боли.

Я не поняла ее готовности принять все как есть. Ее нежелания бороться. Но мне пришлось с уважением отнестись к ее стремлению двигаться дальше. Судебный процесс стал бы серьезным испытанием для ее и без того хрупкой семьи.

Одно хорошо: Аделина наконец добилась справедливости для своего брата. Мы с Калебом навестили ее в «Горячей кружке» пару дней назад. Она поблагодарила нас за то, что мы вернули доброе имя ее матери. На данный момент ее личность остается в тайне. Но это лишь вопрос времени… скоро журналисты пронюхают, кто она такая. Может, она в ночи тайком уедет из города и обретет новую жизнь. А может, теперь, когда честь ее семьи восстановлена, она сможет жить здесь, в Фэйрпорте, с высоко поднятой головой.

– Когда все собираются по поводу Джеймисона? – тихо спрашивает Виктория.

Я чувствую болезненный укол в груди. Так происходит каждый раз, когда я слышу имя Джеймисона. Каждый раз, когда я думаю о нем.

– А, – краснея, говорит Калеб. – В субботу уже собирались.

Виктория кивает. Она знает, насколько нежелательным было бы ее присутствие.

– Как все прошло?

Он пожимает плечами.

– Сама знаешь.

Это был кромешный ад. Я чуть не ушла посередине мероприятия. В ту ночь на развалинах Джеймисон спас меня. Несмотря на то, что я обвинила его в соучастии в убийстве. Я ненавижу себя за это. Я много думаю о том, как обращалась с ним в ту ночь. Заслуживал ли он этого? Возможно. Сожалею ли я об этом? Конечно.

Люди иногда говорят, что не надо ни о чем жалеть, но я не готова с этим согласиться. Я хочу смотреть вперед, учиться прощать себя и других. Но нельзя простить себя, не признав, что совершила ошибку. Так что, как по мне, о чем-то сожалеть – это нормально. Сожаления нас чему-то учат. Усвоив урок, мы идем дальше, становясь лучшими и более сильными версиями себя.

Мероприятие в честь Джеймисона провели перед входом на заброшенную территорию «Фэйрпорт Виллидж», дабы подчеркнуть его храбрость и заявить во всеуслышание, что во всем виновата одна женщина, а не какие-то проклятия или древнее зло, грозное, как бескрайнее море.

И тем не менее, компания «Звездный свет», так же известная как «Серфсайд Клининг», едва дождавшись, когда посетители покинут территорию, снесла там все до основания.

Эта компания – теперь уже мамина компания – планирует построить на этом месте абсолютно новый курорт. Перед входом на территорию поставили новый билборд, прямо рядом со старыми табличками, гласящими, что проход на территорию запрещен. На нем изображена трехмерная модель курорта. Выглядит он потрясающе: яркие цвета и ровные линии, которые резко контрастируют с темным, полуразрушенным адским ландшафтом.

Но у этого плана есть и свои противники – жители Фэйрпорта, которые считают, что надо оставить это место в покое. По этому вопросу уже запланировано общегородское собрание. Я не знаю, к какому лагерю себя отношу. Мне хочется поддержать маму и ее фирму. Мне хочется верить соседям, которые говорят, что поимка убийцы положила конец десятилетиям страха. Но когда прохожу мимо этой пустынной территории, мне по-прежнему слышится шепот, приказывающий бежать. Что-то в том месте вызывает у меня чувство обреченности.

– Жаль, я не смогла пойти, – всхлипывает Виктория, и это не показные эмоции.

– Понимаю, – говорит Калеб, – Джеймисон показал себя как…

– Кто-то назвал меня героем? – От этого густого баса у меня скручивает живот.

Обернувшись, я вижу лицо Джеймисона, который подглядывает в щелочку приоткрытой двери. Как бы я ни старалась привыкнуть к Джеймисону О'Салливану, я вечно делаю шаг вперед и два назад. В его случае это просто недостижимо.

– Потише, мостовой тролль, – произношу я, а Калеб, поднявшись, помогает Джеймисону проехать через дверной проем на инвалидной коляске. – Ты что, хочешь до смерти напугать девушку, которая и так одной ногой в могиле?

– Эй! – восклицает Виктория и снова морщится. – Я не умираю.

– Ну, тебе придется приложить намного больше усилий, чем просто «не умирать», чтобы вырваться из этой тюряги. – Джеймисон подъезжает на коляске прямо к моему стулу. – Так что не останавливайся, продолжай говорить обо мне.

Калеб плюхается обратно на свое место.

– Вообще-то мы обсуждали чествование другого героя.

Усмехнувшись, Джеймисон скрещивает руки на груди.

– Вы только посмотрите на себя. Сидят тут втроем, обсуждают, как я заглянул смерти в лицо. Как я спас Иден жизнь.

Стиснув зубы, я хлопаю Калеба по руке.

– По-моему, Виктории надо отдохнуть. Пойдем уже отсюда.

– Да, мы уходим, – говорит Джеймисон. – Идем в «Куриный домик».

– Нет, не идем. – Я смотрю на Калеба, который вскидывает руку. – У нас уроки.

– Так нечестно, – скулит Виктория. – Вы мне хоть курочки принесите.

– Это входит в рацион умирающих девушек? – спрашиваю я, вставая, пока она не попыталась спрыгнуть с койки и задушить меня.

«Куриный домик» – не единственное, чего будет не хватать Виктории благодаря ее родителям, которые совершили кучу преступлений. Она будет доучиваться в другой школе. Не в Фэйрпорте. Ее папа живет в округе Ориндж, и есть надежда, что там никто не узнает, кто она такая и что натворили ее родители.

Мы прощаемся, и я вдруг оказываюсь в палате наедине с Викторией.

Взявшись за дверную ручку, я оборачиваюсь и на мгновение встречаюсь глазами с Викторией.

– А знаешь, что, Иден? – спрашивает она неожиданно веселым для своего состояния тоном.

Я замираю в дверном проеме.

– Что?

Она прищуривается, и у меня по спине поднимается знакомое жутковатое ощущение. Это все равно что увидеть ходячего мертвеца или сбывшееся проклятие, которое казалось полнейшей выдумкой.

– Я рада, что мы теперь друзья, – говорит она лишенным эмоций голосом. – Нам в компании нужна была свежая кровь. – Не дожидаясь ответа, она снова поворачивается лицом к телевизору и прибавляет громкость.

______

Когда мы подъезжаем к школе, звенит звонок. Пока мы достаем кресло Джеймисона из фургона, помогаем ему забраться в него, и я ковыляю через парковку к входу, ученики уже успевают разойтись по классам.

Джеймисон укатывает прочь по коридору, оставляя меня с Калебом наедине.

Я киваю в сторону шкафчиков, стоящих в ряд у стены.

– Я узнала из надежного источника, что кое-кто в этой школе хочет поцеловать меня прямо здесь, перед шкафчиками.

Он выгибает бровь.

– Что это на меня нашло, если я тебе такое сказал?

– Ты не мог устоять передо мной, – говорю я, зловеще усмехаясь. – И теперь каждая дверца шкафчика напоминает мне о моем могуществе.

– Не такая уж ты и могущественная, если Джеймисону пришлось тебя спасать.

– Вот как? – Я хромаю обратно к шкафчикам, переставляя костыли.

– Ты что делаешь? – Он скрещивает руки на груди, изо всех сил пытаясь изобразить равнодушие.

– Просто треплюсь перед шкафчиками. Может, ты захочешь меня как-то заткнуть. – Я склоняю голову и изгибаю губы в улыбке, стараясь придать своему лицу благопристойное выражение.

– Мы опаздываем на четвертый урок, – говорит он, но подходит на шаг ближе.

– У-у, тогда у меня есть идея получше. Раз уж мы все равно не в классе, можем и совсем прогулять урок, правда?

– Твоя логика не перестает меня поражать.

– Видишь? Я тебя поражаю. Это и есть могущество.

Он останавливается в нескольких дюймах от меня, с прищуром глядя сверху вниз; его глаза поблескивают в полутьме. Я прижимаюсь спиной к дверце шкафчика, но ручка впивается мне в спину, и я досадливо морщусь, позабыв про всякую благопристойность.

– Ой. – Я пытаюсь потереть место, до которого невозможно дотянуться. – В моем воображении таких сложностей не возникало.

– Если честно, в моем тоже.

Я шлепаю его по ноге костылем, и он смеется. Не успеваю я оглянуться, как он обнимает меня за талию и целует.

– Идите на урок, хулиганы! – громогласно восклицает кто-то не то с небес, не то из глубины коридора. Мы вздрагиваем, Калеб пятится от меня, а я подхватываю свои падающие костыли. Потом делаю вид, что открываю шкафчик, кода от которого у меня нет.

Но коридор заполняется раскатистым хохотом Джеймисона, и я оборачиваюсь, готовясь испепелить его взглядом.

– Ты тоже не на уроке, О'Салливан, – язвительно замечаю я.

– На этом уроке я помогаю Снайдеру.

– Ну а я помогаю маленькому гремлину, который живет в этом шкафчике. – Я снова дергаю за ручку – дверца не открывается.

Калеб рядом со мной тихонько качает головой.

– Как скажешь, Стаффорд, – произносит Джеймисон, закатив глаза. – Можешь сколько хочешь делать вид, что не будешь мне благодарна всю оставшуюся жизнь. – Хмыкнув, он устремляется дальше по коридору.

Я поворачиваюсь к Калебу.

– Помнишь, как мы в детском саду наложили коричневой краски на стул Джеймисона, и воспитательница отправила его домой из-за этой «аварии»?

Меня опять распирает от смеха, но Калеб хмурится.

– За это нас вызвали к директору.

– Ну, мне кажется, стоит рискнуть и снова разыграть этот спектакль. Надо сходить в кабинет рисования за краской.

– Лучше пойдем на четвертый урок.

Я вздыхаю:

– Но у меня и так огромный стресс: я чуть не умерла. А математика лишь усугубит мое состояние.

– Отлично. Потому что четвертый урок – история США. – Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и ведет в класс. Но потом шепчет: – К тому же, ты не настолько глупа, чтобы разыгрывать героя нашего города.

Да, по большому счету, он навсегда останется парнем, которого я люблю ненавидеть.

Я ударяю Калеба костылем по голени, и мы вместе ковыляем на четвертый урок.

Наоми Лэмб

Одно из моих самых ранних воспоминаний связано с моей сестрой, Эстер. Я помню, как она стягивала мои светлые волосы в два хвостика. Ей было около четырех лет, так что она не использовала расческу, да и не особо знала, чем их завязать. Для одного хвостика она нашла розовую резиночку для волос, а второй перетянула грязной канцелярской резинкой.

Когда мама в тот вечер попыталась распустить эти крысиные хвостики перед тем, как меня купать, волосы оказались настолько спутанными, что она их чуть не отстригла. Я орала как резаная. Дело не в том, что я как-то особенно дорожила волосами в столь нежном возрасте – мне было два года, – а в том, что у меня были такие же волосы, как у Эстер. А единственное, чего мне хотелось в жизни в то время, – это быть похожей на нее.

По мере нашего взросления особо ничего не менялось. Для меня она оставалась небожителем, обитающим где-то среди облаков. Может, поэтому даже сейчас невозможно принять, что она лежит в земле вместе с червяками. Я боготворила Эстер. Ее слова значили для меня больше, чем чьи-то еще. Одно ее доброе слово – и вот я уже на седьмом небе, рядышком с ней. Но резкое слово прибивало к земле похлеще, чем кувалда.

Эстер любила истории о привидениях, о разных потусторонних штуках. Она написала страшный рассказ для сетевого литературного журнала школы «Фэйрпорт Хай», и ее за него наградили. Так что она вполне могла погрузиться в легенду «Фэйрпорт Виллидж». И, конечно, могла лихорадочно писать о ней в дневнике корявым почерком и расследовать убийства, пока это не лишило ее жизни.

Только она ничего из этого никогда не делала.

В последний вечер своей жизни Эстер была на пристани со своими друзьями. Я увязалась за ней, надеясь, что она разрешит мне потусить с ними. Что она, наконец, увидит, что я вписываюсь в их компанию. В конце концов, она всего лишь на год старше меня, а мне всегда говорили, что я очень развитая.

Хотя определение «развитая» вряд ли относилось к моему умению налаживать социальные связи. Если бы у меня были собственные друзья, мне бы не было дела до друзей Эстер.

Я вошла в кафе-мороженое, когда они все сидели за столом, и сделала вид, что просто случайно проходила мимо. Друзья Эстер поприветствовали меня и жестом предложили подсесть к ним, и я изобразила удивление.

Но на лице Эстер отразилось пугающее спокойствие.

Я заметила за столом одну девушку, которую раньше не видела в компании Эстер. Это была Лана Кинг, одна из самых популярных девчонок в школе. Эстер была в таком восторге, когда Лана подписалась на нее в соцсетях, а потом предложила ей подсесть к ней и ее друзьям за ланчем.

Эстер удалось совладать с собой. Она смеялась и шутила с другими девчонками, пока я лизала мороженое со вкусом сладкой ваты. Мне не понравилось, что Лана смотрела на меня так, будто у меня одежда грязная или что-то застряло между зубами. А еще мне не понравилось, как она отвела Эстер в сторонку в конце вечера и шепталась с ней. Но другие девушки, давние подруги Эстер, вели себя со мной так мило, что я совсем позабыла об этом.

Когда все распрощались, я все еще была очень воодушевлена. Вечер в компании более старших девчонок заставил меня почувствовать себя круче и смелее.

– Слабо пробраться на развалины «Фэйрпорт Виллидж»? – спросила я, трогая свои липкие от мороженого пальцы.

Эстер закатила глаза.

– Это тебе слабо.

Я не заметила, что всю дорогу до развалин болтала сама с собой. Я все говорила и говорила о ее друзьях и о потрясающих словах, которые они произнесли. Я повторила все комплименты, которые они мне сделали: они похвалили мои волосы, то, как я тщательно нанесла макияж в попытке выглядеть взрослее, мои интеллектуальные способности.

Когда мы дошли до ржавого забора, она повернулась ко мне. Ее волосы были стянуты в низкий пучок на затылке, и некоторые волнистые пряди выбились из него, что было ей очень к лицу. Я решила, что завтра утром сделаю себе такую же прическу. Потом она указала мне на дыру в заборе и сказала:

– После вас.

Вся моя новообретенная отвага грозила рухнуть как крыльцо стоящего за забором дома. Я не могла ей этого показать, когда цель уже была так близко.

– Хорошо, – ответила я, хватаясь за холодный металл. – Но в следующий раз я буду брать тебя на «слабо».

Она слегка склонила голову в знак согласия, и я с колотящимся сердцем полезла в дыру.

Когда я выпрямилась и посмотрела на нее через решетку, ее бледно-голубые глаза едва заметно округлились. Я ее впечатлила, и это меня только подзадорило.

Она пролезла через дыру и отряхнула пыль со своих джинсов.

– Итак? – со скучающим видом спросила она. – Что мне нужно сделать?

Я указала на один из домиков. С окнами на океан, который хозяева называли «Пляжным бунгало».

– Ты хочешь, чтобы я вломилась в тот дом? – Ей стоило большого труда изобразить равнодушие.

– Нет, – сказала я, уже устремляясь к цели. У ближайшей к нам стены дома лежал большой булыжник, а рядом с ним стояло дерево, которое так разрослось, что его ветви проникли внутрь через разбитое окно и, изогнувшись, вылезли обратно, дотянувшись до середины крыши. – Я хочу, чтобы ты залезла наверх.

У нее отвисла челюсть.

– Ты шутишь.

Я не шутила. Это была самая умная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову.

– Я тебя сфотографирую, потом ты меня. Мы станем легендами, Эстер.

Если Эстер проделает этот фокус, она станет королевой школы, и у нее появится куча новых друзей.

А благодарить за это ей придется меня.

Она сделала глубокий вдох, и я была готова поклясться, что мысли в голове у нее бурлили, пока она таращилась на этот дом.

– Крыша выглядит не слишком надежно, Наоми.

– Нам необязательно танцевать там балет. Надо просто постоять какое-то время, чтобы успеть сделать фото.

Она облизала губы и застегнула молнию на своей кофте.

– Ладно.

Потом она без дальнейших раздумий зашагала к булыжнику и стала неуклюже карабкаться наверх. У моей сестры было множество впечатляющих амплуа: вице-президент ученического совета, руководитель клуба художественного творчества и круглая отличница. Но спортсменкой она не была. Взобравшись на булыжник, она дотянулась руками до высокой ветви и с кряхтением поставила ногу на торчащую перед ней ветку. Осталось лишь преодолеть еще несколько веток и переместиться на крышу.

– Осторожно! – крикнула я наверх, заметив, что крыша покатая.

Она что-то пробормотала себе под нос, но за шумом волн я ничего не расслышала. Когда она перебиралась с ветви на видавшую виды черепицу, ветка спружинила, и Эстер на секунду потеряла равновесие. Когда она пошатнулась, мое сердце пропустило удар, но она быстро восстановилась и переместилась на безопасное место в нескольких футах от края крыши.

– Фоткай уже, – сказала она, и голос ее дрожал так же, как ее ноги.

Я достала телефон, а она встала, положив одну руку на бедро, а другой изображая знак мира, и улыбнулась, не размыкая губ.

– Подожди, давай сфоткаемся вместе, – сказала я, устремляясь за ней по уже проторенной дорожке.

Когда я добралась до конца ветки, Эстер наклонилась, чтобы придержать ее для меня. Выпрямляясь, она встала спиной к краю крыши и достала телефон.

– Я все равно хочу потом сфотографироваться одна хотя бы раз. Мы об этом договаривались, помнишь?

– Ага, прости, – сказала я.

– Забей. – Она покачала головой. – Готова?

– Почти, – произнесла я, глядя себе под ноги при каждом маленьком шажке. – Если мы поменяемся местами, ты сможешь заснять океан на фоне?

Эстер обессиленно вздохнула:

– Боже, Наоми, всем будет наплевать на твою дурацкую фотку. У тебя в Инстаграме где-то… четыре подписчика.

– Это неправда. – У меня было такое чувство, будто она ударила меня под дых.

– То, что ты сделала сегодня вечером, вообще ни в какие ворота не лезет, – сказала она, внезапно напомнив мне Лану Кинг. Это не было похоже ни на нее, ни на ее настоящих подруг. – Ты меня сегодня просто опозорила.

– И как же я тебя опозорила? – Я начинаю покачиваться, почти не чувствуя под собой ног. – Твои подруги любят меня.

– Они просто по-доброму к тебе относятся, Най. Они милые.

– Не все твои подруги такие уж милые, – тихо произнесла я. – Лана точно нет.

– Давай уже спускаться, – сказала она, пытаясь протиснуться мимо меня.

– А как же фото? – спросила я, чувствуя подступающую дурноту и головокружение.

– Мне что-то перехотелось фоткаться. Ведь ты будешь лезть в кадр, как лезешь в каждый чертов уголок моей жизни.

Боль пронзила меня до глубины души, в глазах защипало. Потом я испытала такой приступ головокружения, что у меня едва ноги не подкосились.

– Кажется, мне надо присесть.

– Перестань вести себя как маленький ребенок, – сказала она, снова пытаясь пройти мимо меня. – Если бы ты была хоть наполовину нормальной, если бы ты не была чокнутой девицей, которая заказывает рожок мороженого со вкусом сахарной ваты, как младенец-переросток, может, ты бы меня так не бесила.

– Эстер, перестань, – попросила я, пытаясь сесть, не соскользнув с покатой крыши. Поднимался ветер, и мне становилось все сложнее удерживать равновесие.

–Эстер, перестань,– передразнила меня сестра, пока развалины «Виллидж» кружились и качались у меня перед глазами. – Найди себе каких-нибудь чокнутых друзей. А от моих отстань.

– Эстер, заткнись! – заорала я, делая один большой шаг по направлению к ней и протягивая руку, чтобы закрыть ей рот.

Но она отпрянула от меня, зашатавшись, как в первый раз. Сделала шаг назад и восстановила равновесие, тоже как в первый раз. Вот только теперь старая черепица, на которую она наступила, сдвинулась с места. Выскользнув из-под ее ноги, она прокатилась по крыше и рухнула вниз.

Сестра закричала и замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Потом опрокинулась и свалилась с крыши вслед за черепицей, приземлившись с душераздирающим хрустом.

Я позвала ее, думая, что она, возможно, отделалась вывихнутой лодыжкой и множественными синяками. Когда она не откликнулась, я подумала, что, может, она просто злится на меня. Я уже сочиняла извинение и думала о том, как доставить ее в больницу. Даже пробираясь обратно вниз по дереву и спускаясь с валуна, я не думала, что она при падении могла получить серьезные травмы.

Но потом я увидела ее тело и рухнула на колени. Паника сдавила мне горло, не давая дышать. Похоже, Эстер ударилась шеей о перила крыльца. Она была согнута под углом девяносто градусов, а голова свисала болтаясь с нижней ступени лестницы. Тело, все в мелких царапинах, было распростерто на лестнице и быстро покрывалось синяками.

Я попыталась растормошить ее, зная, что это бесполезно. Я хотела прижать ее к себе и поведать обо всем, что мне приходило в голову, пока я спускалась с крыши. Как мне жаль, что я испортила ей вечер. Как жаль, что я напугала ее там, наверху.

Но в глубине души мне совсем не хотелось перепачкать одежду в ее крови.

Вместо этого я взяла сестру за руки и оттащила ее тело в какие-то кусты, где спрятала его, прикрыв листвой. Мне требовалось время на размышление. Это, вроде как, был несчастный случай. Но даже если так, это я придумала пробраться на развалины и залезть на крышу не внушающего доверия старого дома. Я спровоцировала ее падение. Родители никогда не простили бы меня, если бы узнали, какую роль здесь сыграла я.

Легенда о «Фэйрпорт Виллидж» уже начала струиться у меня по венам, проникать под кожу. Я слышала крики Основателей, чувствовала гул земли, где живет древнее зло, которое свело с ума миссис Блэкмор и забрало жизнь Фары Палмер.

Земля, на которой я находилась, практически нашептала план мне на ушко.

К тому времени, как я пешком дошла до дома, то уже знала, что нужно сделать. Достав из соседского мусорного бака стопку журналов и газет, я составила записку от «миссис Блэкмор»: «Я предупреждала вас, чтобы вы больше никогда не ступали на эту землю».

Потом я отыскала в вещах Эстер пустой дневник, подарок от нашей мамы. Поскольку я все повторяла за старшей сестрой, я с малых лет тренировалась писать ее почерком и в полной мере овладела этим навыком. Я сделала записи в дневнике, что дало властям повод направить криминалистов в «Стеклянное побережье», а не туда, где в действительности погибла Эстер, – в «Пляжное бунгало».

Натянув темное худи, я выскользнула из дома, стащила из маминого сада лист шалфея и снова пробралась на территорию «Виллидж». Старательно протерла ступеньки от крови. В развалинах было столько мусора и полусгнивших материалов, что полиция вряд ли заметила бы каких-то пару капель крови. Поэтому я помыла все с отбеливателем и закидала мусором. Потом достала тело Эстер из кустов. Прошептала извинения и прощальные слова в тени руин. Затем оттащила тело сестры к забору. Я не хотела, чтобы родителям пришлось вечность искать ее: это единственное, от чего я могла их избавить после всего, что натворила. После всего, о чем не узнает никто, кроме меня.

На территории этих развалин уже происходили убийства. Полиции придется их объединить, но это ни к чему не приведет. Потому что убийства совсем не связаны друг с другом.

Я оставила дневник в грязи, в нескольких футах от тела Эстер, чтобы полицейские смогли его обнаружить. Бросила рядом лист шалфея и пару бусин в качестве подтверждения записи в дневнике, где говорилось о травах и четках для ритуала. Потом засунула импровизированную записку в карман ее толстовки и незаметно вернулась домой.

Слава богу, я так и не сфотографировала Эстер на свой телефон. Полицейские поверили в мой рассказ о том, что она была расстроена из-за моего поведения в кафе-мороженом и я пошла домой одна. Судя по всему, Лана подтвердила мои показания, поскольку именно она прошептала на ушко Эстер, что ей надо отделаться от меня как можно скорее. Впоследствии Лана с удовольствием плакалась окружающим, что она была последней, кто видел ее дорогую подругу Эстер Лэмб живой.

Когда дело перешло в разряд «висяков», дневник вернули моим родителям. А когда выпускники «Фэйрпорт Хай» начали снова что-то разнюхивать, я пошла на их тусовку, чтобы присмотреть за ними. Я сделала так, чтобы Генри со своей камерой не совался в район «Пляжного бунгало».

Но потом он погиб, и мной снова стала овладевать паника. Я знала, что полицейские вернутся и будут рыскать по территории. Я подслушала, как Диего в коридоре говорил о том, что миссис Блэкмор восстала из мертвых. Я несколько раз следила за Иден и ее друзьями и услышала, как они обсуждали поиски ножа, которым был убит Николас Блэкмор, на развалинах «Виллидж». Они перестали интересоваться убийством моей сестры, и мне было нужно, чтобы все продолжалось в том же духе.

Тогда-то я и откопала дневник Эстер и показала его Иден, чтобы она увидела, насколько опасно это проклятие на самом деле. Но ни она, ни остальные не стали меня слушать, и у меня не осталось другого выбора, кроме как отправиться на развалины вместе с ними. Чтобы не подпускать их к тому дому, чего бы это ни стоило.

В конечном итоге, моя сестра снискала ту славу, к которой так отчаянно стремилась. Но только посмертно. И произошло это в результате моего плана, а не благодаря какому-то фото, демонстрирующему ее смелость ученикам нашей школы. Она стала печально известна как очередная жертва мрачной легенды нашего города. Легенды, начертанной на песке и выбитой на камне. Сказки, уходящей корнями в эти руины. Предания, сотканного из лжи.