Густой липкий запах просачивается в сжавшиеся легкие.

Свечи здесь давно погасли, но как бы я ни пыталась задержать дыхание, из кадильницы все еще доносится аромат ладана и мирры.

Он проникает под кожу, отравляет ядом, вгрызается во внутренности, заставляя упасть на колени и молиться у алтаря.

Приглушенный свет проникает сквозь витражные стекла, окрашивая стены в цвета яркой птицы с желтым животом и синими пушистыми перьями. Синица?

Ты видишь ее? Ты видишь?..

Ходят слухи, что в этой часовне обитают потерянные души, оставившие отметины еще в прошлой жизни.

Когда-то я оставила здесь свою.

Давай поймаем ее, Иса! Иса, быстрей!..

Я медленно фокусирую сонный взгляд, изо всех сил сжимая зубы и впиваясь ногтями в кожу – до тех пор, пока видение не начинает дрожать.

Я грешница.

И никакие молитвы не искупят мои грехи.

Желудок горит от вчерашнего алкоголя, словно кто-то решил устроить пожар прямо в моих внутренностях. Слабые лучи солнца пробиваются через высокие деревья и пляшут на лице, как маленькие сумасшедшие тени.

Сегодня мне удалось проснуться в лесу.

– Блядь, – шиплю я, пытаясь прогнать остатки сна. Губы кривятся в улыбке.

Тяжело дыша, я поднимаюсь на ноги и закрываю глаза, пытаясь справиться с приступом истеричного смеха и болью в онемевшем теле.

Дело в том, что вчера я вступила на территорию, которую успешно избегала последние несколько лет.

Кингстон. Альма-матер наследников старой крови, будущих министров, банковских династий и титулованных социопатов с манией величия.

Это последнее место, где я хотела бы оказаться по собственной воле, но пришло время платить Мириам по долгам. Диплом Кингстона – единственное условие, при котором моя сумасшедшая тетка согласна отдать мне семейный дом.

Пометка: не трахаться с любовниками своего единственного опекуна.

Очередной раздраженный вздох вырывается из легких, образуя в воздухе мягкие клубки пара. Сначала нужно найти машину. Я отталкиваюсь от дерева и иду в случайном направлении, надеясь, что мои прекрасные ботинки на платформе приведут меня к трассе.

Лунатизм – не такое редкое заболевание. Подобным расстройством сна страдает около пятнадцати процентов земного шара, но мой случай на редкость дерьмовый.

Не думаю, что предки гордились бы мной.

Да ладно, кто вообще гордится мной? Я безумная, беспринципная, эгоистичная сука. И это еще мягко сказано.

Когда-то моя семья владела старинным поместьем в графстве Сассекс, а теперь мы бедные крысы, потерявшие все влияние и едва ли не готовые драться за еду. В двадцатом веке Ашборны были известны как благотворители и покровители искусств, но также славились молчаливыми трагедиями и смертями в молодом возрасте.

Несколько поколений страдали от наследственного безумия – то ли шизофрения, то ли мистическое проклятие.

Может быть, я действительно проклята.

Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь.

«Здесь в людских улыбках – кинжалы. Здесь ближайший всех по крови – кровавей всех…»[5] – строки из «Макбет» звенят в ушах, как непрожитое проклятье, а в голове проносятся воспоминания прошлого вечера.

Я заглушила тревогу парой бесплатных кружек пива в душном баре неподалеку от вокзала Эдинбург-Уэверли, а затем направилась в район Морнингсайд. Старое здание, построенное как баптистская церковь в викторианский период, превратилось в театральное место, где группа четверокурсников играла спектакль Шекспира.

Мои мысли обрываются, когда ледяной порыв ветра проникает прямо в кости. Мрачная атмосфера, подобно фильму ужасов, гудит на поверхности. Я оглядываюсь, чувствуя резкое жжение в глазах, и в замешательстве провожу рукой по лицу.

Жирные белые остатки грима окрашивают пальцы. В моих темных прямых волосах застряли лепестки цветов, а на потрескавшихся губах еще осталась помада.

Я тяжело сглатываю, пытаясь смягчить сухое горло.

Это не Макбет. Я играла Офелию.

Резкая порция адреналина пробегает по позвоночнику и оседает в желудке, как раскаленные угли.

Твою мать, я хотя бы в Шотландии?

Что? Вам следовало догадаться, что я не самая праведная протестантка.

Я лезу в карман джинсов, чтобы достать телефон, но пальцы нащупывают только ингалятор. Боже. Следующие полчаса я тону в своих страданиях, блуждая по незнакомому лесу в попытке добраться до людей.

Эмоциональная перегрузка – частый триггер. Это уже не первый раз. Обычно я закрываю все окна, балконы и двери, принимаю седативное и надеваю на себя наручники, предварительно установив датчики движения.

Сердце громко бьется в груди – на меня медленно накатывает дерьмовая реальность. Я плотнее закутываюсь в куртку и брожу до тех пор, пока не выхожу к старому кладбищу.

Густой туман застилает мои высокие сапоги, обволакивает могильные плиты и кованые ограды. Надгробия покрыты мхом и старыми трещинами, охраняемые почти живыми ангелами, которые подняли свои крылья к тяжелому пасмурному небу.

Несколько дождевых капель попадают за шиворот, заставляя меня поежиться, а через жалкое мгновение обрушивается дождь. Вокруг нет ни души, если не считать спящих под землей мертвецов.

Отлично. Просто, черт побери, замечательно.

Зловещая тишина царапает кожу, учащенное сердцебиение разрывает грудную клетку, и все, о чем я могу думать, – это новостные газеты с заголовком:

Девушка. Темные волосы, карие глаза, загорелая кожа. Черная куртка, вызывающее платье. Что они обычно пишут?

Ради бога, Иса. Хоть раз позаботься о сохранении своей задницы.

Мои пальцы раздраженно стучат по бедру, когда я шагаю вдоль захоронений, рассматривая заросшие сорняками подписи: Мойра Маккензи, 1912–1945; Эван Мактавиш, 1908–1945; Мэрион Фрейзер, 1920–1956; Каллам Маклейн, 1895–1940; Сибилла Макквин, 1903–1945…

А затем я вижу человека.

Я открываю рот, чтобы попросить о помощи, а затем захлопываю его, удивленно отшатываясь и заторможено оценивая происходящее.

Что-то недоброе проникает в сознание.

Это похоже на легкое, едва ощутимое предчувствие, после которого на вас несется фура – и перед самым столкновением глаза ослепляет светом фар.

Высокая фигура мужчины методично опускает лопату во влажную землю, пока возле его ног крутится пара сильных собак. Они начинают лаять, и я вздрагиваю, но их хозяин не оборачивается.

Он элегантен. Даже изящен.

Черные волосы лезут на идеальный лоб, которого иногда касаются длинные пальцы, облаченные в перчатки. Темный джемпер по горло, идеально посаженные брюки, поверх – расстегнутое пальто.

Он выглядит нереальным. Иллюзорным.

Высокий, как Бог, со своими шестью с половиной футами роста, и зловещий до такой степени, что напоминает ангела смерти Азраила.

Верующим он внушает спокойствие, а грешникам – ужас. Такой сильный, что от страха у них будут разрываться внутренние органы.

Клянусь исторгающими души неверующих жестоко.[6]

Шок парализует меня.

Я пячусь и падаю на траву, закрывая рот ладонью.

Сначала это кажется игрой света или причудой пьяного воображения: среди густого тумана, рядом со свежей ямой лежит чучело.

Вытянутая морда с темными пустыми глазницами, покрытая грубой окровавленной шерстью.

Оленья голова.

Но тело не выглядит животным.

Кожа неестественно синего цвета, словно кто-то облил ее краской и оставил сохнуть на морозе. Из желудка тянутся твердые, длинные, извилистые трубки, как кишки, и вся поверхность покрыта глубокими шрамами.

Психи часто превращают вещи в реалистичных людей. Я видела это в морге, когда пряталась от Мириам, украв пропуск у ее парня. Куклы, обтянутые настоящей кожей, приклеенные волосы, восковые фигуры.

Внезапно жидкость, густая и вонючая, начинает течь между ног манекена. Она похожа на испражнения со сгустками крови и чего-то белого.

Перед глазами появляются черные пятна, и я зажимаю нос, чтобы меня не вырвало. Дождь противно щекочет кожу, смешиваясь с холодной испариной, я облизываю губы.

Мысль, постоянно крутящаяся в моей голове, не дает покоя.

Это не чучело. Это человек.

Это, блядь, человек.

Когда дерьмо случается с кем-то другим, вы легко принимаете правду: изучаете сводку новостей, читаете список жертв или, в конце концов, смотрите репортаж по телевизору.

Но видеть убийцу наяву? Это абсурдно.

Я снова шарю по карманам, надеясь обозначить местоположение, прежде чем меня найдут мертвой, и непроизвольно меняю неудобную позу.

Огромные морды адских гончих поворачиваются в мою сторону. Собачий лай оглушает – он прерывается на мой тихий неконтролируемый вой и крики ворон-падальщиков.

Из-за текущего ракурса трудно определить, труп мужчины или женщины.

Мое дрожащее тело горит от напряжения. Единственное, что я чувствую, – это чистый ужас.

Длинные пальцы поправляют очки, прекратив работу лопатой.

А затем дьявол медленно, слишком медленно поднимает голову, и мое дыхание обрывается, когда его спокойный глубокий голос раздается в воздухе:

– Ты можешь встать.

Срань господня. Клянусь, мое сердце перестает биться.

– Должно быть, неудобно сидеть в такой позе все это время.

Он слишком красив для монстра и достаточно впечатляющий, чтобы быть хищником, который хоронит жертву в одиноком лесу, на заброшенном кладбище, где уже давно не ступала нога человека.

Больше он ничего не говорит.

Просто смотрит.

В то время как тошнота стягивает мое горло и просится вырваться наружу. Не в силах терпеть, я падаю, опершись на ладони, и очищаю желудок.

К черту это дерьмо.

Я встаю и медленно делаю шаг назад, а потом еще один, и еще, пока не ухожу от него достаточно далеко, чтобы наконец повернуться спиной и сорваться с места.

Каждый вдох дается с болью, но я бегу так быстро, как только могу, больше не оглядываясь и не смотря по сторонам. Низкие ветки болезненно хлещут по открытым участкам кожи. Из-за дождя одежда промокает до нитки и противно липнет к телу.

Адреналин бешено пульсирует по венам, отдавая грохотом пульса в ушах. Каждое движение, каждый звук превращается в симфонию хаоса.

Неестественно карие глаза, стальные, пронизывающие до костей, паразитируют в сознании.

В груди расцветает боль от холода и паники. Недостаток кислорода сжимает внутренности – и я роюсь в кармане, чтобы достать ингалятор.

Слабые отголоски тумана струятся по земле, как яд, проникающий в поры. Деревья, искривленные вековыми ветрами, шепчут мне, подобно старику, кричащему пророчество:

«Ты умрешь.

Ты должна умереть. Изабелла, это искупление.

Ты видишь ее? Ты видишь?»

Приступ всегда наступает почти незаметно.

Сначала легкий спазм в груди, как будто на дне просыпали осколки битого стекла, а затем наступает сухой мучительный кашель. Грудь не расширяется. Вонь никуда не уходит. Учащенное дыхание чередуется с полным отсутствием вдоха.

Не в состоянии дышать, я останавливаюсь, сгибаясь пополам и задыхаясь от непроходящего кашля. Мои руки дрожат, кожа покрывается испариной, я подношу ингалятор к губам.

Щелчок.

Порция лекарства обволакивает гортань, и я делаю усиленный вдох, чувствуя, как запах сырости и мокрой земли проникает в больные легкие.

Через двадцать секунд облегчение проносится по каждому дюйму тела, а затем я замираю, слыша, как сквозь дыхание сильного ветра прорывается тихий звук волн и подобие собачьего лая.

Что за чертовщина?

Волосы на затылке встают дыбом.

Я цепляюсь за ствол, обдирая ладони, и делаю усилие, чтобы двинуться дальше. Ботинки проваливаются в гниющие листья, сердце гремит, как барабан, но я продолжаю бежать.

Кровожадное рычание становится громче, разносится эхом, пока безмолвные крики вырываются из моего горла.

В конце концов я выхожу к обрыву, задыхаясь от приступа. Ледяной ветер треплет волосы, волны бьются о скалы, пенятся, стремясь разрушить все до основания.

Когда я была ребенком, мне запрещали подходить так близко к пропасти.

Я видела много трупов, однако один намертво запечатлелся в сознании: кости сломаны, словно тонкие ветки, гротескно искривленная поза, густая алая кровь, текущая изо рта моей матери.

…Поймай ее!

Я чувствую его прежде, чем оборачиваюсь.

Ощущаю, как он наблюдает за моими страданиями, выражением муки на лице, когда дрожь сотрясает меня до основания.

Мужчина стоит, расслабленно прислонившись к дереву, пока двое его гребаных доберманов медленно приближаются, собираясь откусить от меня кусок живой плоти.

Подняв подбородок, я пячусь и кричу, несмотря на спазм в горле:

– Я ничего не видела, окей?

Он не двигается и тем более не отвечает, будто ответ для него, блядь, слишком накладен.

– Мне плевать на серийных убийц. – На самом деле я не лгу. – Пожалуйста, оставь меня в покое!

Одна из черных тварей открывает пасть, демонстрируя острые зубы и мокрый язык. Гулкое рычание эхом проносится в зловещем воздухе, как ржавый металл, скребущий по кости.

Мое чертово дыхание останавливается.

– Отзови собак.

Он слегка улыбается, из-за чего его тонкие губы искривляются при едва слышимом шепоте.

Бешеные твари бросаются на меня одним рывком. Прежде чем я успеваю сделать вдох, два тяжелых тела сбивают меня с ног. Невыносимая боль вспыхивает в моей шее, когда в нее вонзаются клыки. Я вырываюсь, борюсь, кричу, пытаюсь сбросить собак с себя, но они не останавливаются, продолжая разрывать меня на части.

Громкое рычание оглушает. Я прикрываю голову руками и ползу в сторону обрыва, проклиная тот самый день.

Наверное, я всегда знала, что Бог бессилен. Что его чудо никогда меня не коснется.

Но я не умру сегодня. Только не на этой гребаной земле.

Ударив локтем одну из собак, я пинаю другую и быстро поднимаюсь на ноги, чтобы оттолкнуться и прыгнуть.

Сильный удар о воду выбивает из меня дыхание.

Сначала происходит дезориентация, шок от ледяной воды пронзает мои внутренности и электризуется на поверхности. Я пытаюсь совладать с онемевшими конечностями, подстегиваемая вырабатываемым адреналином, но волны раз за разом накрывают меня с головой, сжимаясь вокруг шеи удавкой, прежде чем я успеваю нормально вдохнуть.

Соленая вода безжалостно разъедает все открытые раны.

Легкие горят так сильно, что приближающаяся смерть несется на меня со скоростью урагана.

Чтобы заглушить приступ, я зажмуриваю глаза, выкрикивая слова Перикла, когда особенно сильная волна ударяет меня со всей силы:

«О звезды гневные! Уймите ярость! / Дождь, ветер, гром! Пред вами только смертный…»

В ушах стоит непрекращающийся звон, будто сам дьявол решил сыграть симфонию таких громких звуков, что все они перекрывают мой крик, который тонет с каждой тщетной попыткой выплыть на поверхность.

«…Который вам подвластен. Мне велит / Природа уступить и покориться».

Меня охватывают паника и беспросветный ужас.

Я пытаюсь снова. Снова и, черт возьми, снова, но холод, бьющий меня не хуже Северного моря в развернувшийся шторм, уже начинает проникать в сердце.

«Безжалостно меня швыряло море…»

Я чувствую, как легкие сдаются, как каждое движение становится все медленнее… медленнее… медленнее.

Нет, нет, нет!

Я больше не пытаюсь плыть. Я дергаюсь, ловя несуществующий вдох. Вода хлещет в лицо, в рот, закладывает уши. Я пытаюсь вдохнуть, но глотаю воду.

«…На берега… скалистые…»

Я вскрикиваю, когда меня швыряет прямо в скалы, выбивая весь дух. Удар пришелся на всю правую часть тела, и я с ужасом ощущаю, как легкие больше не раскрываются.

Последняя капля воздуха покидает грудь – наступает нечто странное.

Легкое. Успокаивающее.

Как будто эйфория впрыскивается в мои вены, и я понимаю, что это гипоксия[7].

Я перестаю бороться.

Скажи это. Давай же.

Я плотно сжимаю губы. Я не буду молиться.

Мне больше некому молиться.

Я колеблюсь.

Скажи…

Чужие руки дергают меня вверх, сжимая с невероятной силой до тех пор, пока ветер снова не касается кожи и я не начинаю чувствовать твердую поверхность.

Легкие словно обвязали колючей проволокой. Боль настолько сильная, что хочется просто умереть.

Сердце бешено колотится в груди, и кто-то говорит мне на ухо, хрипло и с силой, заставляющей молиться на коленях:

– На берега скалистые, но я / Остался жив. О, где же смерть моя?[8] – Его тон тихий, даже насмешливый. – Ты не закончила монолог.

– Иди… – Сильная порция воды выплескивается наружу, когда он бьет меня по спине. – На хуй…

Он смеется, наблюдая за тем, как мое тело борется за шанс на жизнь.

Ублюдок.

– Ты очень груба со мной, дорогая, – продолжает он глубоким безжизненным голосом. – Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас?

– Я никому не скажу… – Грудь жжет от едкого страха. В конце концов сейчас я слишком слаба, и он мог бы перерезать мне сонную артерию или раздробить череп так же легко, как яичную скорлупу. – Я буду держать язык за зубами.

– Ты никому не расскажешь? – В его тоне слышится насмешка, но в нем нет ни капли человеческих эмоций.

– Да.

– Разве ты не должна поблагодарить меня?

– Что?..

– Поблагодари меня за спасение.

Я сжимаю зубы после того, как меня в очередной раз тошнит грязной водой.

– Спасибо.

– Очень хорошо. Теперь назови свое имя.

– Изабелла, – молниеносно слетает с моих онемевших губ, прежде чем я успеваю подумать.

Почему я такая… послушная?

– Изабелла… Ты похожа на маленькую птицу. – Его палец отводит мои мокрые волосы и нежно проводит по щеке, я дергаюсь. – Изящная, порхающая, блаженно не осознающая, как угодила в чью-то клетку.

Прикосновения становятся грубее и требовательнее.

Он толкает меня, переворачивая на спину, а затем его рука сжимает мое горло – в хватке, достаточной, чтобы придушить. Мои глаза расширяются, когда его красивое дьявольское лицо нависает над моим и он шепчет мне прямо в губы:

– Теперь мы будем хранить секреты друг друга, милая…

Я отсчитываю один громкий удар сердца.

Его хватка медленно слабеет.

Тень от его фигуры отрывается от моего тела, и в следующую секунду я остаюсь одна – лежащая на спине, с пульсом в горле и чужим зловещим обещанием в ушах.

Что… что, мать твою, только что произошло?..

Примечание:

Персеверация (лат. perseveratio – настойчивость, упорство) в контексте нейропсихологии означает навязчивое повторение одних и тех же слов, мыслей, действий или образов.

Кроме клинических факторов причинами возникновения могут быть также физические и психические переутомления, экстремальные ситуации. Термин ввел К. Нейссер (1894 г.).

От: Изабелла Ашборн

Дата: 01.02.2017, 09:20

Кому: Бенджамин Картрайт

Здравствуйте, профессор Картрайт.

Вы будете присутствовать на этой неделе? Я бы хотела обсудить с вами важный вопрос.

Нет ответа.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 03.02.2017, 19:01

Кому: Бенджамин Картрайт

Добрый вечер, профессор.

Надеюсь, ваше здоровье улучшилось.

Вы можете перезвонить мне?

Нет ответа.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 11.02.2017, 07:54

Кому: Бенджамин Картрайт

Доброе утро, профессор.

Не могли бы вы написать свой адрес? В связи с новыми строгими правилами Кингстон отказывается разглашать ваши личные данные. Я могла бы принести вам лекарства.

От: Изабелла Ашборн

Дата: 28.02.2017, 09:01

Кому: Бенджамин Картрайт

Профессор?..

От: Изабелла Ашборн

Дата: 28.02.2017, 23:42

Кому: Бенджамин Картрайт

ГДЕ ВЫ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!!!!!!!!!

Десять восклицательных знаков были лишними? Я так не думаю.

Яркий экран ноутбука выбивается из полумрака библиотеки. Я меняю вкладку и смотрю на баланс счета, машинально пересчитывая в голове, на сколько этого хватит.

Пятьдесят восемь фунтов. Немного. Намного меньше, чем хотелось бы.

Черт побери, да это почти ничего. Я рассчитывала на помощь лучшего друга моего отца – пока Картрайт не исчез без всякой причины.

Мне нужны чертовы деньги.

Ты умрешь с голоду, Ашборн. И, вероятно, попадешь в тюрьму, если не поймешь, где достать пару тысяч.

Я беру ручку и ритмично постукиваю ею по столу, пытаясь подражать бешеной мелодии собственного пульса. Маниакальные фазы бывают приятными: несмотря на дезорганизацию мыслей и интенсивную раздражительность, эйфория от дисфорической мании приводит к действиям и повышает эндорфин.

Но сейчас я определенно не в порядке.

Ярость паразитически циркулирует по венам, и я закрываю глаза, чтобы прогнать завораживающий холодный голос.

…Теперь мы будем хранить секреты друг друга, милая.

Прошел месяц с тех пор, как я проснулась в лесу, но воспоминание об убийстве не отпускало меня.

Галлюцинации могли быть результатом смешивания таблеток и алкоголя, но я слишком отчетливо помнила его образ. Его взгляд… его тон. Его сильные руки.

Как бы ни было развито мое воображение, было бы трудно придумать такое пугающе совершенное лицо. На самом деле оно показалось мне знакомым.

Вы сочтете меня идиоткой, но я не стала обращаться в полицию. Чтобы я им сказала? Найдя тело, было бы проще свалить вину на единственного свидетеля. Я не могу похвастаться своим послужным списком, к тому же, если верить заключениям докторов, я немного сумасшедшая.

Мой моральный компас – та еще сволочь.

Пикап каким-то чудом нашли на шоссе, а я все это время пролежала в больнице, ожидая, что убийца запрыгнет в окно и вонзит нож мне в трахею.

Забудь.

Смутное, отвратительное предчувствие поселяется в желудке, затем вызывает тошноту и кашель, который в полной тишине доносится как звуки мучеников из преисподней.

Щелчок ингалятора подобен второму дыханию. Вдох. Глубокий выдох. И так, пока мои чертовы легкие не налаживают работу.

Я ненавижу ожидание.

Терпение никогда не было моей сильной стороной, особенно в дни, когда от него зависит мой драгоценный сон. Последние два дня я спала только на занятиях, периодически засыпая под монотонный голос преподавателя философии.

Что?

Любимой игрой моего отца было обучение меня экзистенциализму с тех пор, как мне исполнилось четыре года и я еще едва могла писать алфавит.

Так кто был тогда на кладбище? Мужчина или женщина?

Я сжимаю зубы, а затем собираю вещи, встаю и направляюсь к своему старому «Форду».

Сегодня ваша преданная злодейка определенно в настроении для хаоса.

Администрация предлагает сплошные оправдания вместо ответов. Сначала Картрайт был «болен». Потом он был «в отпуске». Ради бога, ему сорок, он здоров и не способен бросить свою работу.

Впрочем, их трудно в этом винить.

В конце концов, я тоже лгу.

Я еду в Элгин, в небольшой город, расположенный совсем недалеко от Кингстона. Бар переполнен, музыка гремит из каждого угла. Я улыбаюсь, ловя на себе чужие взгляды.

Поскольку у меня паршивое настроение, пришлось нарядиться. Это мой ритуал экзорцизма. Единственный способ отпугнуть демонов, нашептывающих мне на ухо всякие гадости.

Делай то. Делай это. К черту их!

Я выбрала белые колготки с черным ромбовидным узором, черное мини-платье, вдохновленное викторианским трауром, и экстравагантные каблуки – все в стиле клоунской эстетики.

Ах да, добавьте белую пудру, длинные накладные ресницы и кровавую помаду – идеальный набор для элегантной кражи, верно?

Дамы и господа, Люцифер устраивает игры! Располагайтесь поудобнее!

Вы заинтригованы?

О пагубная женщина! Злодей!Злодей с улыбкой адской! Это стоитОтметить где-то на своих скрижалях,Что можно и с улыбкой быть злодеем[9].

Иисус Христос, благослови деньги и Шекспира. Аминь.

Мой брат-близнец встречает меня за последним столиком у маленького окна. Конечно, его уже окружает толпа людей. Они улыбаются ему и стараются угодить. Полагаю, привлекать внимание – семейная черта всех Ашборнов. Но в отличие от Лукаса, который, по моему авторитетному мнению, писался радугой, моя энергетика была отталкивающей.

Я ношу щит, позволяя себе быть антагонистом.

– Привет, злой монстр.

Двухметровая мускулистая фигура крепко сжимает мою талию и подкидывает наверх, я визжу.

– Какого черта?..

– Ты всегда такая вежливая, Изабелла. Ты могла бы сделать вид, что рада меня видеть. Так, для разнообразия.

– Если ты сейчас поставишь меня обратно на землю, я не ударю тебя в челюсть.

Он смеется, заставляя несколько проходящих девушек обернуться.

Мой близнец – это совокупность высокого, натренированного за многолетние занятия плаванием тела, незаурядного ума, уникального музыкального таланта и бешеного обаяния, которое подчиняет себе каждого в радиусе нескольких миль.

Добавьте к этому темные волосы, голубые глаза и добрую белоснежную улыбку – устоять невозможно. Лукас Ашборн – золотой мальчик, подающий большие надежды, образец для подражания и определенно не грешник.

Я поправляю одежду и спрашиваю:

– Как Мириам?

Его улыбка медленно тускнеет.

– Что с тобой?

– Что ты имеешь в виду?

– Не ври мне, Иса. Когда в последний раз ты интересовалась ее делами?

– Разве меня не должно интересовать благополучие семьи?

– Семьи? Ты забыла это слово давным-давно. C тобой что-то не так. Ты можешь лгать другим сколько угодно, но я знаю тебя как свои пять пальцев. Поэтому спрошу еще раз: в чем дело?

Чертова связь близнецов. Я раздраженно вздыхаю, переводя взгляд на толпу, а затем дрожь пробегает по позвоночнику, сопровождаемая всплеском адреналина. Просто показалось. Это реакция на новые таблетки.

Лукас сжимает мои плечи, привлекая к себе внимание.

– Изабелла, черт побери. Ты хочешь, чтобы у Мириам снова были проблемы? Просто скажи мне, с чем тебе нужно помочь, – и я сделаю это.

– Не беспокойся. Я больше не собираюсь быть паршивой овцой. – Я широко улыбаюсь, наслаждаясь чужой злостью. – Но вот что меня интересует: ты рад, что я вернулась в Кингстон? Скажи честно, твоя жизнь была куда проще, когда я жила в Чикаго, не так ли?

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Это не так. Прекрати нападать.

– Я даже не начинала.

– Тебе нужно перестать злиться на весь мир безо всякой причины.

Я вздрагиваю, как будто мне дали пощечину – такую сильную, что моя загоревшаяся щека ноет от невыносимой боли.

– Вот это да! – Внезапно рядом со мной оказывается блондинка модельной внешности. Она сжимает меня в объятиях и кричит: – Моя любимая сучка вернулась!

Аромат сладких цветочных духов проникает в ноздри, и я хлопаю ее по спине.

Чертовски вовремя.

– Флоренс, ради бога, ты меня задушишь.

Она прищуривается и говорит голосом мамы-медведицы:

– Имею право, Ашборн. В последний раз мы виделись с тобой полтора года назад, в опере на Ковент-Гарден.

– Разве?

– Тебя рвало в мужском туалете. И после того, как я держала твои волосы, ты мне даже не перезвонила.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как горечь обволакивает язык.

– Ну, помнишь, я последняя сука Соединенного Королевства, и все такое.

– Ты сдала этот пост четыре года назад.

– И кому же?

– У Флоренс негласная война с Эммой Кларк. – Розоволосая голова появляется в моем поле зрения, и я позволяю еще одним рукам обнять меня. – Привет, Иса. Рада, что ты снова с нами.

Все, что вам нужно знать о Вивьен Кинг, – это то, что она неприлично богата, питает слабость к розовому цвету и увлекается криминалистикой.

Я помню эти карие глаза – на первый взгляд они не такие мертвые, как у ее старшего брата-социопата, но все же оставляют неизгладимое впечатление. Может быть, она даже безумнее, чем Аарон, однако Вив слишком хорошо прячется за маской тщательно выстроенного образа.

– Я должен идти. – Лукас извиняюще улыбается девушкам и, поцеловав меня в макушку, едва слышно шепчет: – Мы еще не закончили.

– Знаешь, это несправедливо, что вы оба такие привлекательные, – ворчит Фло, провожая моего брата взглядом. Это так. Иисус щедро отсыпал мне впечатляющей внешности взамен здравого смысла. – Почему ты нам не написала? Я бы вернулась в Шотландию раньше.

– Но ты отлично провела время в Швейцарии. – Вив скрещивает руки на груди. – Я видела новости. Женатый судья, Фло? Ты серьезно? У него есть дети, и один из них – твой ровесник.

Ее губы бледнеют.

– Я не знала, что он женат.

– Мы тебе верим. – Я переплетаю свои пальцы с пальцами Флоренс, хотя ненавижу, когда меня трогают другие люди, и холодно смотрю на Вивьен. – Да, Кинг?

Она вздыхает и сжимает переносицу.

– Да… Черт, прости. Я просто на взводе.

На самом деле Флоренс – неплохая девушка. Я знаю, что многие считают ее поверхностной, кто-то даже называет шлюхой, но она лишь отчаянно нуждается во внимании. Такова ее сущность.

Я никогда не буду судить кого-то за его ошибки, не говоря уже о недостатках. Так делают только идиоты с низкой самооценкой и жалким эго размером с планету, считающие, что их пустые замечания кому-то небезразличны.

– Это из-за инцидента? – спрашивает Флоренс. – Или болезни твоего отца? Поэтому ты так долго была в Лондоне?

Волоски на затылке встают дыбом. Я снова осматриваю бар, ощущая зловещие ноты в воздухе:

– Что за инцидент?

– Ее кто-то преследует, – отвечает Фло. – Его поймали?

Вивьен отрицательно мотает головой. Я шокирующе наблюдаю за ее выражением лица, впервые видя ее… напуганной. Все так серьезно?

– Нет. Но это неважно.

– Неважно? – Голос Фло повышается. – Ты попала в чертову аварию.

– Полиция разберется.

Мой телефон вибрирует, и я читаю загоревшееся уведомление.

Неизвестный номер:Я знаю, что ты сделала.

И еще одно.

Неизвестный номер:Неужели ты совсем не боишься? Тебе не страшно? Где мои деньги, гребаная сука?

Мои пальцы дрожат. Мне хочется очистить содержимое желудка, но вместо этого я прочищаю горло и широко улыбаюсь, незаметно сжимая ингалятор в скрытом кармане платья.

– Я хочу танцевать.

Мне что-то говорят в ответ, но я не слышу.

Взяв у бармена рюмку текилы, я мгновенно выпиваю ее. Стенки горла невыносимо горят, а по телу пробегает волна дрожи. Я делаю это снова. И снова. Конечно, все напитки для меня бесплатны: один парень с неприметной внешностью бросил на стол двести фунтов в тот момент, когда я ему улыбнулась.

Громкая музыка бьет по нервам. Я покачиваюсь в такт и танцую, пока несколько парней извиваются вокруг, словно змеи.

Мне просто нужно заполнить чертову пустоту. Хотя бы на время.

После пяти шотов у меня нарушается координация, но это не мешает танцевать. Это не моя заслуга, а моей матери, бывшей примы-балерины, которая передала мне свои удивительные гены вместе с трагической красотой.

Я купаюсь в чужих комплиментах, улыбках, заискиваниях, получая нужную мне дофаминовую дозу.

А потом приступаю к плану.

Моя цель на сегодня: трое часов и, может быть, одно женское кольцо. Продавать мужские кольца непросто – у большинства здесь фамильные украшения, а оставлять такие нелепые следы совсем не элегантно.

– Твою мать, ты такая красивая. Как тебя зовут? – Один из студентов кладет свою грязную руку мне на талию. Я стискиваю зубы, чтобы не ударить его по яйцам, а затем натягиваю фальшивую улыбку, отточенную годами до совершенства.

Я искусственная и лживая. Вся – от макушки головы до ног.

В глазах окружающих я выгляжу как праздник. Как нечто, к чему невозможно прикоснуться и что ускользает сквозь пальцы, как только ты к нему приближаешься.

…Ты похожа на маленькую птицу… Изящная, порхающая, блаженно не осознающая, как угодила в чью-то клетку.

Мое дыхание обрывается.

Мне определенно стоит сменить таблетки.

– Иса.

– А полное имя?

– Изабелла.

– Не хочешь узнать мое? – Он улыбается и наклоняется ближе, рассматривая мои сиськи.

Нет.

– Хочу.

Я смеюсь, моя рука мягко перемещается с его плеча к запястью. Прикосновение быстрое, даже мимолетное, так что он не успевает понять, что происходит.

Я увидела их сразу, как только он вошел в бар. Такие часы стоят тысячу, если не больше. Я люблю Rolex, как и все, что можно продать. Мой большой палец ловко и нежно расстегивает застежку.

– Филипп Гольдберг.

Что за придурок. Ну, конечно, он не преминет похвастаться фамилией своего папочки.

Я наступаю ему на ногу десятисантиметровой шпилькой и бормочу извиняющимся тоном:

– Ой, прости-прости! Мне нравится твое имя. Чем занимается твоя семья?

Все, что он говорит, я пропускаю мимо ушей – мне неинтересен разговор, но я делаю вид, что почти влюблена в Филиппа. Мне даже жаль его. Совсем немного – они все такие наивные до скрежета зубов, что глупо было бы этим не воспользоваться, правда?

Так происходит со вторым. И с третьим.

А потом я вижу их.

Клянусь, в моих глазах загораются сердечки.

Редкие наручные часы из нержавеющей стали с вечным календарем и хронографом от Patek Philippe. Выпущены в 1941 году, проданы на аукционе в 2016 году.

Я знаю, потому что охотилась за ними.

Пометка: восемь миллионов девятьсот двенадцать тысяч фунтов стерлингов.

Они выглядят неброско и вовсе не кричат о богатстве, но шепчут о родословной, которая могла бы сравниться с наследием гребаного бога. Их владелец – высокий темноволосый мужчина с внушительной фигурой. На первый взгляд он элегантен, но при движении из-под темного кашемирового свитера проступают стальные мышцы.

Он мог бы раздавить меня пальцами, даже не напрягаясь.

Странная дрожь пробегает по телу. Он стоит позади меня, лениво прислонившись к стойке, так что мне сложно составить целостный образ.

Янтарный цвет жидкости плавно скользит по стенкам его стакана. Я подхожу ближе, завороженная танцем длинных пальцев, медленно сжимающих запотевшее стекло.

Даже не видя лица, я могу сказать, что он красивый.

У меня перехватывает дыхание. Он – словно ангел в изгнании и дьявол в элегантном обличии.

Черт побери, что с тобой не так? Соберись и обчисти его, Ашборн.

Несколько минут я пытаюсь уловить подходящий момент и, когда из бара начинает доноситься громкая музыка, тянусь к запястью, заслоняя своим телом предмет кражи.

Мой палец нащупывает отверстие. Затаив дыхание, я медленно вытягиваю язычок пряжки и тяну за кожаный ремешок. Еще немного… Я едва дышу, двигая дрожащими пальцами так осторожно, как только могу.

Почти… еще чуть-чуть… Блядь, да!

Тихий бархатный смех врезается в грудь подобно фуре, а затем сильная рука с удивительной скоростью хватает меня за запястье.

Мои глаза расширяются, когда я встречаюсь взглядом с безжизненными карими глазами, которые я считала лишь плодом воспаленного воображения.

Это он.

Тот самый человек, что жестоко изуродовал чье-то тело на заброшенном кладбище, а затем натравил на меня собак и чуть не убил.

Дыхание застревает в горле, когда тишину пространства разрезает его голос – низкий, холодный и до дрожи знакомый:

– Теперь мне придется называть тебя воровкой, милая? Я разочарован…

Примечание:

Дисфорическая мания – это разновидность маниакального эпизода при биполярном расстройстве, характеризующаяся преобладанием негативных эмоций, таких как раздражительность, злость, тревога и недовольство, наряду с типичными для мании симптомами, такими как повышенное настроение и ускоренное мышление.

Этого не может быть.

Я пячусь, борясь с дрожью, которая охватывает всю мою сущность. Чужое интенсивное внимание вспыхивает на коже и оседает внизу живота.

Все в нем выбивает из колеи.

Это идеальное, будто высеченное из камня лицо, острые скулы, атлетическое тело, сшитые на заказ брюки и холодная усмешка, которая кривит его губы, когда он видит мою реакцию.

Он чуть не убил меня.

Мать твою, он чуть не убил меня!

В понедельник, когда меня выписали, все мое тело было покрыто синяками, багровыми гематомами и бесконечными следами от уколов. Медсестра сказала, что я чудом не схватила пневмонию. Мой рацион состоял из одного чертова ибупрофена, и мне хотелось кричать от боли, потому что кашель не прекращался.

Однажды мне приснился кошмар, и я до сих пор не уверена, то ли это было реальностью, то ли галлюцинацией, вызванной на фоне стресса и моего небольшого безумия.

Я проснулась от странного звука, словно кто-то поворачивал дверную ручку. Я закричала и выбежала в коридор, но там никого не было. Из-за моих угроз коменданту общежития пришлось сменить замки, потому что я не хотела, чтобы меня зарезали в моей постели.

И вот он здесь.

Мой личный кошмар обрел плоть и теперь изучает меня, как коллекционер, любующийся новой жертвой перед созданием очередного творения.

Трансформация тела – это часть изощренной фантазии, в которой убийцы играют роль режиссера, Творца или даже Бога, контролируя смерть и судьбу другого.

Но в увиденном на кладбище не было смысла.

Не было ни красоты, ни его восхищения.

Он не оставил убийство на показ. Он хотел похоронить кого-то униженным, забрав его душу и облик.

Каково это – быть жестоко убитым и превратиться в монстра? Когда твою плоть оскверняют до чего-то настолько отвратительного?

Кровь приливает к щекам из-за едва сдерживаемого гнева. Я душу в себе крик.

– Не трогай… меня.

Он поднимает бровь, а затем берет меня за локоть и ведет к выходу. Прикосновение мягкое, но когда я пытаюсь вырваться, его пальцы сжимаются сильнее и он останавливается, чтобы сказать всего одно слово, от которого мое сердце падает к ногам:

– Нет.

– Что нет?

– Здесь нет твоего брата.

Подавляя панику, я еще раз осматриваю бар.

– Что ты с ним сделал, ублюдок?

– Разве я сказал, что что-то с ним сделал?

– Что тебе, мать твою, надо?

– Следи за языком. – Его голос спокоен.

– Я закричу.

Садистская полуулыбка приподнимает уголки его губ.

– Тем интереснее. Кричи. Зови на помощь. Можешь даже вызвать полицию. И тогда я расскажу им о вещах в твоей сумке. Это мой бар. – Он кивает в сторону, указывая мне на дополнительную камеру, висящую там, где я не заметила. Блядь. – Но сперва извинись передо мной как следует.

Мы выходим за порог. На улице падает мокрый снег, хаос музыки и громких разговоров уходит на второй план, и остаются лишь мои шумные вдохи и звуки редко проезжающих машин.

Холод проникает до самых костей, а может, дело вовсе не в погоде. Я ненавижу нашу разницу в росте, тон его красивого голоса и приятный мужской запах, оседающий на легких удушливой волной.

Извинись как следует.

Я повторяю эти слова снова и снова, убеждая себя, что мне не послышалось.

Не говори с ним, Ашборн. Уйди и позвони копам. Сейчас же.

– Что, прости?.. – Иисус, я когда-нибудь была благоразумной? – Ты убил другого человека. Ты чуть не убил меня. Ты хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за это, гребаный психопат?

Его ледяные глаза темнеют, и противная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Ложь – это грех, Изабелла.

– Да пошел ты. Тогда откуда ты знаешь мое имя? – Я делаю шаг назад, высвобождая свой локоть.

Он убирает руки в карманы черных брюк. Разница между нами просто поразительна.

Вот что пугает в нем больше всего.

Этот человек воплощает абсолютное убийственное спокойствие, в то время как я дрожу перед ним, охваченная эмоциями.

– Откуда я знаю твое имя? – Он спрашивает медленно, немного задумчиво. – Твои друзья произнесли его в баре. Изабелла Ашборн. Я прав?

Больше не в силах терпеть это дерьмо, я разворачиваюсь, чтобы уйти. А затем он произносит снова:

– Нет.

Снова всего одно тихое, сдержанное слово – даже не приказ, но каждый дюйм меня застывает, будто заколдованный. Словно я собака Павлова, у которой сработал условный рефлекс.

Я поворачиваю голову, ощущая, как страх тянется ко мне липкими щупальцами.

Кто этот человек? У него, кажется, есть японские корни – акцент отчетливо британский, но взгляд цепляет: глаза чуть прищурены, с формой как у лисы. Вероятно, ему нет тридцати. Он моложе, чем я думала вначале, но это не значит, что он невинен.

– Я не собираюсь играть в твои тупые игры. Я заявлю на тебя – и ты сядешь в тюрьму.

Его внимание перетекает на мои губы. Я с шумом выдыхаю, понимая, что из-за снега у меня потекла помада.

– Почему же ты не обратилась в полицию раньше?

– Тебя это не касается.

– Верно… – Он открывает пачку сигарет, вставляет одну в рот и, щелкнув серебряной зажигалкой, медленно закуривает. Его карие глаза сталкиваются с моими. – Если бы меня это касалось, ты бы не стояла здесь, милая. И в чем конкретно я виновен?

Я хочу уйти отсюда.

Мне нужно убежать от него. Но что-то не дает мне покоя – то, о чем, я уверена, когда-то пожалею. Страх? Интерес? Любопытство?..

– Хватит. Ты знаешь.

– Нет, я не знаю. Кого же я убил?

Сжав зубы, я подхожу ближе, позволяя сигаретному дыму окружить меня как второй коже. Я должна спросить.

Это не дает мне покоя.

– Я задаю себе этот вопрос каждую чертову минуту в течение последних недель. Ранним утром одиннадцатого января я видела тебя возле кладбища недалеко от Джон-о, Гротс[10]. Твои бешеные псы чуть не убили меня, но была еще одна жертва. Кто ты? И что ты сделал?

Он молчит, стоит предельно близко, и это убивает меня. Его длинные пальцы вдруг дотрагиваются до моих волос, я дергаюсь.

– Ш-ш-ш. – Он откидывает мои волосы за спину, затем мимолетно проводит по шее, растирая следы тональника и пудры. – Это последствия?

– Да. Я ответила на твои вопросы, теперь ты должен ответить на мои.

Мой пульс быстро стучит в горле, и я перевожу взгляд на проходящих мимо людей: впервые все смотрят не на меня, а на него – слишком долго, слишком громко, особенно женщины.

Не буду отрицать: он красив настолько, что больно смотреть.

Дело даже не в идеальном внешнем обличии, а в его харизме и опасной ледяной ауре, которая влияет на каждого в радиусе нескольких миль.

Он силен, высок и элегантен.

Он может носить социальную маску и быть обаятельным. Но за этим нет никакого участия: все его действия – холодный расчет. Такое поведение свойственно людям с расстройствами антисоциального спектра, например, высокофункциональным психопатам.

Поэтому он идеальный убийца.

– Вот что поразительно, Изабелла. – Его тихий тон задевает каждый дюйм моей сущности. – Мы видимся впервые, но ты позволяешь себе разговаривать со мной в неуважительном тоне… И я позволяю. Хотя наказывал и за меньшее. Ты развлекла меня, маленькая красивая лгунья, поэтому я дам тебе шанс и спрошу лишь об одном…

Его указательный и большой палец сжимают мой подбородок, заставляя меня запрокинуть голову. Я никогда не боялась людей. Я боялась лжи, клетки, стыда, но он…

Этот человек вызывает мортидо. Желание исчезнуть и быть проглоченной чужой волей.

– …Чего ты хочешь?

– Правды, – отвечаю я злым голосом. – Я хочу правды.

– Хм. – Уголки его тонких губ приподнимаются. – Слишком дорого. Что-то еще?

– Иса? Что ты здесь делаешь? – Я быстро делаю несколько шагов назад, оборачиваясь на голос Лукаса.

Мой близнец переводит удивленный взгляд с меня на манипулятивного ублюдка и обратно.

Тот, чье имя я до сих пор не знаю, мягким движением возвращает мои волосы, скрывая следы зубов, и, прежде чем уйти, бесчувственно улыбается и шепчет мне на ухо:

– До встречи, милая.

Дверь бара открывается и закрывается с легким звоном, оставляя после себя мертвую тишину и слабый запах его дорогого парфюма.

Я остаюсь наедине с Лукасом. И только через долгое мгновение делаю первый глубокий вдох, чувствуя, как дьявольский отпечаток уже намертво въелся в мою кожу.

Обратный путь до женского общежития сопровождается поверхностными разговорами Флоренс, пока Лукас ведет мою машину, параллельно читая бесконечные нотации.

Всю дорогу меня тошнит. И даже несколько обезболивающих не спасают от боли, разрывающей мою голову. Я держу ингалятор наготове, ожидая приступа. Когда машина останавливается у подъездной аллеи, Лукас поворачивается ко мне:

– О чем ты с ним разговаривала?

– О плохой погоде. Ты его знаешь?

– Да, я его знаю. Ты уверяла меня, что не хочешь проблем, тогда мой совет: не связывайся с Чоном.

При звуке его имени странное ощущение пронзает мое сердце, посылая галлоны адреналина через клапаны.

Лукас недовольно скользит взглядом по моей шее. Что он думает, увидев это? Что это новый реалистичный грим, нанесенный мной в потрясающей манере? Или что мы грубо трахались и дошли до укусов?

Из меня вырывается истерический смех, и я держусь за живот, чтобы остановить истерику.

Чон.

Конечно, вот где я его видела. Его семья владеет «Рейвенскрофт Глобал». Он британец, но с корейским происхождением – редкое сочетание, которое делает его особенно заметным.

Я не говорю ни слова, когда выхожу из пикапа. У меня такое чувство, будто я скоро потеряю сознание, что неудивительно, учитывая переохлаждение и долгую задержку дыхания, но я заставляю себя сохранять остатки рассудка, пока не оказываюсь в своей комнате.

Я забыла выключить настольную лампу.

Тусклый свет поглощает догоревшую свечу с остатками воска на столе и потрепанный том «Гамлета», открытый на втором действии. Страницы изогнуты, а буквы тонут в тяжелых тенях:

Убийство немо, но чудесной силойСудьбы оно само себе и изменяетИ говорить невольно начинает…Я сделаю вот как!.. Актеры перед дядейСыграют пьесу, схожую с убийствомОтца… А я… я буду наблюдатьЕго черты; я доберусь до правды!..[11]

Достав телефон, я набираю номер Картрайта.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

А потом еще раз.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

И еще.

– …Человек, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже.

Капли дождя бьют по стеклу с беспощадным ритмом. Ветер гудит за окном, отчего то дрожит и скрипит, словно двери в старом доме. Каждый звонок сопровождается сухим голосом автоответчика.

Я чувствую, как воздух становится тяжелее, заполняя пространство и заставляя меня дрожать от холода, и медленно тянусь к дневнику.

А затем густые темные чернила впитываются в страницы, словно кровь.

Дневник Изабеллы Ашборн

Дата: 28.02.2017

Запись:

ЧОН РЕЙВЕНСКРОФТ – УБИЙЦА.

Примечание:

Мортидо (от лат. mors – смерть) – термин, используемый в психоанализе для обозначения вида психической энергии, источником которой является гипотетический инстинкт смерти. Введен в 1936 году Паулем Федерном, одним из учеников Зигмунда Фрейда.

Я в дерьме.

Pedicabo ego te et irrumabo.

Жизнь меня вытрахает и заставит отсосать.

Я поняла это в тот момент, когда мой пикап пересек границу Шотландии и я снова увидела город, населенный призраками, усеянный средневековыми замками и болотами, в которых так легко утонуть заблудшей душе.

Всю неделю меня лихорадило, и я просыпалась в холодном поту, чувствуя, как отметка пульса добирается до критической. К тому же один и тот же кошмар не давал мне покоя: мне снилось, будто я Офелия.

Я тонула в декорациях картины Джона Эверетта Милле, окруженная цветами и в предельном состоянии безумия.

Вода заливалась в нос, рот, уши и даже в глаза. Она была везде, и я задыхалась, видя перед собой сардоническую улыбку дьявола, однако теперь у него было имя.

Чон-мать-его-Рейвенскрофт.

Непризнанный Люцифер в потрясающем обличье змея-искусителя, с изысканными манерами и прогнившим сердцем, в котором ползают черви.

Реальность вспыхивает ярко-алым при одном воспоминании о темных глазах. Призрак этого ублюдка преследует меня повсюду. Особенно голос, звучащий так бездушно, будто он не принадлежит человеку:

«…Ты развлекла меня, маленькая красивая лгунья».

Мое чертово сердцебиение учащается, но я продолжаю собирать информацию, забравшись в кресло с ногами и положив перед собой старый ноутбук. Он издает пугающий звук, похожий на запуск самолета, и перегревается так, что у меня пылают конечности.

Что? Я не сталкер, разве вас не учили, что врага надо знать в лицо?

Я не поддаюсь манипуляциям, но по какой-то причине этот человек наполняет меня ужасом, заставляя интуицию громко кричать об опасности.

В тюрьме Чикаго я находилась в вакууме, чтобы демоны перестали терзать мою больную голову. Я не читала газет, не вела светской жизни и уж точно не вмешивалась в дела элиты.

Но он самый привилегированный ублюдок, который когда-либо существовал, происходящий из могущественной семьи с многовековой историей, сочетающей в себе богатство, власть и политические связи.

Я знаю его настоящее имя, но газеты и «Гугл» представляют его как Чон Хван. Хван – фамилия его матери. По всей видимости, он родился вне брака, но является единственным наследником и часто появляется на публике в компании известного английского бизнесмена Аларика Рейвенскрофта.

Ходят слухи, что однажды он унаследует медиахолдинг, контролирующий основные средства массовой информации Великобритании. Так же как и один из крупнейших независимых медицинских фондов мира.

Удерживая во рту сэндвич, я перехожу на главный сайт их фонда.

Фонд Вейлана, как они сами с пафосом пишут, «существует для того, чтобы искоренить самые разрушительные заболевания и понять структуру самой жизни».

Ну конечно.

На деле – идеальный фасад для отмывания денег и манипуляций в лабораториях, куда никто не заглядывает. Они обманщики. Весь фонд – это просто бизнес, дорогой, чистенький и предельно лживый.

Я продолжаю копать дальше, просматривая каждый комментарий в его соцсетях, в том числе подписки. На самом деле его профиль практически пуст, но он часто появляется в открытой жизни своих друзей.

Множество баснословно дорогих автомобилей, жизнь в привилегированных кругах, напоминающая пир во время чумы на фоне Вермеера, коллекции произведений искусства, особенно статуй, – он угощает сигаретой падшего ангела, а сам лепит дьявола.

На одной из фотографий Чон, одетый в Loro Piana, стоит посреди гольф-клуба рядом с мэром Лондона. Следующее фото сделано на охоте на лис – это часть старой традиции. На самом деле такая охота уже давно запрещена, но это не помешало его другу пустить пулю в глаз животному и выставить мертвую лисицу напоказ как чертов трофей.

Есть еще одно фото – его сфотографировали со спины в лофте, предположительно находящемся в районе Белгравия. Сфотографировала девушка – Элена Коваль. Родом из Франции, двадцать восемь лет, училась в Сорбонне и работает куратором частных арт-коллекций.

Итак, Чон ненавидит своего отца, увлекается искусством, и в его ближайшем окружении существуют лишь наследники ведущих компаний или кто-то, кто так или иначе связан с политикой.

И последние полгода он спит с Эленой.

Я рассматриваю его прекрасное, идеальное лицо, темные глаза и вежливую улыбку, за которой скрывается убийца. К горлу подкатывает тошнота.

Он умен, холоден и нелюдим. Мы из абсолютно разных миров.

А еще он где-то рядом. Убивает других людей и смеется надо мной, думая, что ему все сойдет с рук.

Я вздрагиваю, когда нетерпеливый стук внезапно нарушает тишину.

– Кто там? – кричу я, откладывая ноутбук.

Встав с кресла, иду к входной двери, а затем каждый дюйм моего тела замирает, когда мне отвечает глухой голос:

– Это полиция, мисс Ашборн. Вас беспокоит инспектор Макгрегор.

Мое сердце падает к онемевшим ногам, губы едва шевелятся, но я заставляю себя щелкнуть замком.

– Зачем вы пришли?

– Это касается событий, произошедших вечером на Морей-стрит. Профессор, с которым вы так усердно пытались связаться последние недели, объявлен пропавшим без вести. – Мужчина делает паузу, разглядывая свежую надпись на моей двери: «НАДЕЮСЬ, ТЫ СКОРО СГНИЕШЬ ЗА РЕШЕТКОЙ, СУКА!» – подарок от старой подруги Шарлотты. – У нас есть основание полагать, что мистер Картрайт мертв.

Инспектор отводит меня в кабинет с включенной настольной лампой, повторяя сцену из «Главного подозреваемого». Полицейских двое – черный мужчина и белая молодая женщина. Макгрегор выходит в коридор, чтобы пообщаться с кем-то из администрации Кингстона, и мы остаемся одни.

В этой части здания всегда холодно. Сквозняк проникает до самых костей, и я натягиваю рукава бесформенного свитера, сдерживая дрожь, но мои пальцы все еще охвачены тремором.

За свою жизнь я вдоволь наслушалась дерьмовых историй. Обычно люди любят, когда их слушают и особенно – когда жалеют. Может быть, Лукас был прав в том, что я доставляю всем проблемы и рано или поздно столкнусь с последствиями?

Я отворачиваюсь к окну, не желая, чтобы кто-то видел меня в таком состоянии. Я могу позвонить Мириам, могу умолять ее простить меня и помочь, но какая-то часть меня всегда знала, что она никогда этого не сделает. Мириам лишь терпеливо ждет, когда я стану шлюхой или наркоманкой, чтобы отказаться от меня окончательно.

– Детектив Рейчел Макнилл, – быстро говорит девушка. – Мы благодарим вас за сотрудничество.

Я вздрагиваю, услышав тихий голос, и безэмоционально жму протянутую руку. Макнилл пролистывает записи и неуверенно спрашивает:

– Расскажите, что вы делали одиннадцатого января, мисс Ашборн.

Впившись острыми ногтями в ладони, я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках.

– Почему вы допрашиваете меня?

Рейчел поднимает глаза. Я долго смотрю на нее, уже ненавидя себя за то, что собираюсь сделать.

– Что?

– Вы действительно не расслышали мой вопрос?

Она растерянно моргает.

– Нам важна каждая деталь для расследования. Ваш профессор пропал без вести.

– Я знаю. Но я спросила не об этом.

– Я вас не понимаю.

– Вы опросили других студентов в письменной форме. – Я киваю на исписанные разным почерком записи. – Слишком долго опрашивать по одному лично, разве нет?

Она снова моргает, потирая ладони о форменные штаны.

– Я не понимаю, к чему вы ведете…

Я заставляю себя искусственно улыбнуться:

– Почему я здесь, Рейчел?

Детектив расправляет плечи.

– Давайте вернемся к вопросу. Вы посещали Элгин одиннадцатого января?

– Мне было бы противно с ним спать. А тебе не противно?

– Что?.. – Рейчел застывает.

– Я имею в виду трахаться с Макгрегором. – Я делаю паузу. – Сколько ему? Пятьдесят? Пятьдесят пять? Ты новенькая, только начала карьеру. – Добавляю в интонацию отвращение. – Думаешь, получишь привилегии, если откроешь рот и будешь сосать по команде?

Ее подбородок начинает дрожать, щеки краснеют.

– Как вы…

Я закатываю глаза, чувствуя, как меня разрывает от раздражения.

– Тебя не учили договаривать вопросы? Как я что? Откуда я знаю, что он изменяет старой жене со стажеркой, у которой ободраны колени после утреннего минета?

Рейчел медленно встает, белые листы падают на пол и от сквозняка разлетаются по всему кабинету.

– Хватит…

– Сядь!

Она слушается.

– Почему я здесь? – Мне хочется смеяться, но я продолжаю давить, повторяя манеру ее матери, с которой Рейчел разговаривала по телефону, прежде чем меня заперли в этой комнате.

– Против вас есть улики… – Наивный взгляд Рейчел украшается горькими жирными слезами.

– Какие улики?

– Я не знаю, что именно, но кто-то попросил Джеймса проверить вас в первую очередь.

– Кто? Ты знаешь имя?

Макгрегор заходит как раз в тот момент, когда Рейчел начинает трястись, как при лихорадке. Увидев его, она вскакивает, а затем быстро убегает из кабинета и громко хлопает дверью.

Инспектор поворачивается ко мне.

– Что вы ей сказали?

– Правду. – Я встаю из-за стола, шарясь по карманам, и мило улыбаюсь. Мне нужен гребаный ингалятор. – Я могу идти?

Его тяжелый взгляд скользит к отметине на моей шее. Я больше не скрываю шрам от укуса, я не вижу в этом смысла.

Я не могу прочесть мысли Макгрегора. Есть люди, которыми невозможно управлять, и он один из них.

– Кофе? – Мужчина потирает темную щетину и усмехается, ставя на стол дымящийся стаканчик.

– Нет, спасибо.

– Вы не очень-то хорошо ладите с людьми, мисс Ашборн, не так ли?

– Хотите составить мой психологический портрет? Подписи на моей двери вам было недостаточно?

Он щурит жестокие карие глаза, когда усаживается на стул.

– Сядьте. Я задам вам несколько вопросов, и вы сможете уйти.

– Что именно вы хотите узнать?

– Сядьте, мисс Ашборн. Мне не нравится смотреть на вас снизу вверх.

Я сажусь обратно.

– Вы знали профессора Картрайта?

– Да, я его знала.

– Откуда? Вы поступили в Кингстон только в этом семестре. Разве он вел у вас лекции?

Я выпрямляю плечи. Коп смотрел мое досье.

– Нет, он не вел у меня лекции, но был другом моего отца.

– Когда вы видели Картрайта в последний раз?

– В Манчестере, два года назад.

– Ваши родители умерли? – Инспектор передвигает к нам шахматную доску, а затем меняет черного слона. Мы начинаем игру.

– Разве не глупо задавать вопросы, на которые ты уже знаешь ответы?

Он смотрит мне в глаза, и я хочу убежать.

– Для вашего же благополучия, Изабелла… вам лучше отвечать на мои вопросы.

– Благополучия? – Я пробую это слово на вкус и тянусь к белой пешке. – У меня могут быть какие-то проблемы?

Макгрегор изгибает свои толстые сухие губы, когда я допускаю ошибку в партии. Шах.

Ублюдок.

– Вы мне нравитесь, мисс Ашборн, поэтому я буду предельно честен: вы неоднократно пытались связаться с ним по почте, по телефону, по смс, по всем социальным сетям, и квартира, которую мистер Картрайт снимал в Элгине, была взломана. Он был нелюдимым, закрытым, и единственный близкий контакт, связывающий его в Шотландии, сводится к вам. И вы… совершеннолетняя.

Цепкий взгляд стервятника проходится по шахматной доске, и волосы на моем затылке встают дыбом.

– Вы сказали, что Бенджамин пропал без вести. Но рассказываете о нем так, будто он умер.

Он что-то недоговаривает. Что-то, что заставляет его сразу испытывать ко мне неприязнь.

Мы продолжаем игру в полной тишине, нарушаемой лишь треском камина и воем ветра за окном, до тех пор, пока инспектор наконец не произносит:

– Вам дадут десять лет, если вы признаетесь сразу. Я даю вам шанс. Это не так уж и много, учитывая ваш возраст.

– Вы грязно играете.

Черный король выглядит таким открытым, таким чертовски незащищенным. Я изящно передвигаю своего коня на E7.

Шах.

Старый козел отклоняется на спинку стула, снова щуря глаза.

– Повторюсь: это неофициальная беседа. Все сказанное в этой комнате останется между нами.

Он может водить за нос кого угодно, но не меня. Я резко перевожу на Макгрегора взгляд. Мои пальцы с несвойственной для меня нежностью касаются белоснежного ферзя.

Мат.

– Я говорила про шахматы, мистер Макгрегор. У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

– Где вы были одиннадцатого января? – спрашивает он гораздо более бессердечно.

– Сначала в Эдинбурге, где я проводила время с друзьями в театре.

– Что за театр?

– Не помню название. Где-то в районе Морнингсайд.

– Хорошо, продолжайте.

Рой мыслей в голове не дает мне дышать. Я стучу пальцами по бедру, мечтая впиться в ингалятор.

– Затем я поехала на север. – Накатывающая истерика сдавливает горло, и я кашляю. Что мне сказать? Что, черт возьми, мне сказать? – На меня напал молодой мужчина, точнее его собаки. Я не знала его имени.

Макгрегор продолжает пристально смотреть на меня.

– Теперь знаете?

– Да, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы. – Чон Рейвенскрофт.

– И вы не обратились в полицию?

– Это был несчастный случай.

Его брови поднимаются.

– Что было дальше?

– Остаток дня и всю последующую неделю я провела в больнице Фрейзенбурга на Лохпотс-Роуд.

Макгрегор резко встает из-за стола и приказывает:

– Ждите здесь.

Тошнота убивает меня даже больше, чем приступ кашля. Я упираюсь невидящим взглядом в окно, дожидаясь Макгрегора, который возвращается в кабинет только спустя двадцать минут.

– Вы уверены в названии больницы?

Я киваю, поджимая губы.

– Да.

Макгрегор начинает говорить издевательским тоном:

– Вам повезло, что вы не на допросе, мисс Ашборн. Если вы снова соврете мне – следующая встреча будет в камере.

– Что?..

– Во Фрейзенбурге не смогли найти ваши записи, врачи ничего о вас не знают, более того, вы не лежали в больнице как минимум последние полгода. Ах да, и театр, который вы описали, закрыт на ремонт.

– Этого не может быть!

Он бросает передо мной свой телефон с открытой вкладкой на сайте Daily Mail.

– Полагаю, вы не читали новости.

Я просматриваю заголовок.

«Наследник миллиардной компании Чон Рейвенскрофт посетил детскую больницу в Брисбене – фонд Вейлана объявил о новом спонсорстве на £20 миллионов».

Дата: 11.01.2017

– Как вы думаете, возможно ли долететь из Австралии в Шотландию за пару часов?

Я отдаю телефон. Прежде чем уйти, инспектор произносит:

– Вам запрещено покидать Великобританию. Будьте на связи.

Запах дыма становится настолько осязаемым, что кашель разрывает мое горло и беспощадно бьет в грудную клетку. Я возвращаюсь в комнату, переодеваюсь и нажимаю на кнопку ингалятора, чтобы впустить лекарство в легкие, затем хватаю ключи от машины, чувствуя, как белая ярость впрыскивается в мои вены в смертельной дозе.

Если Чон думал, что может играть в свои игры в одиночку, то он ошибается.

Его роскошный дом находится в двадцати минутах езды от Кингстона, прямо на берегу Северного моря, где пришвартованы его дорогие яхты.

Когда пикап останавливается возле кованых ворот, демоны в голове шепчут все яростнее:

«Сделай это. Сделай это, Иса».

Я захлопываю дверь и рассматриваю территорию.

Угольно-черная геометрия из стекла, стали и камня, безупречно вырезанная на фоне серого неба. Дом возвышается над прибрежной линией, панорамные окна отражают воду. Идеальный гладкий фасад, ни одного дерева, только графитовый газон и лес, сжимающий забор в тиски. На калитке – биометрический сканер. А повсюду – камеры, как на военной базе, и черные колонны со скрытыми датчиками движения.

Передо мной лицо Мрачного Жнеца, уверенного в своей неуязвимости.

Я вытаскиваю из багажника черную трубку, раздвигаю звенья и приставляю альпинистскую лестницу к забору. Пять быстрых шагов вверх, прыжок – и я снаружи.

Демоны внутри уже не шепчут, они поют.

Я найду что сказать полиции. У меня есть десять-пятнадцать минут до ареста, и впервые преимущества удаленности Кингстона раскрываются мне во всей красе.

Самое хрупкое стекло – маленькое окно в ванной на первом этаже. Я легко его разбиваю и пролезаю внутрь, стараясь не испортить осколками свое прекрасное готическое платье.

Все чисто, даже стерильно. Единственный признак жизни – кабинет, заваленный книгами и биологическими рисунками. Кровь стынет в жилах, когда я разглядываю распиленную грудную клетку, изображенную в мельчайших деталях.

Чон Рейвенскрофт – непроявленный в обществе психопат.

И убийца.

Я докажу это. Он сядет в тюрьму и поплатится.

Обыскав стол вдоль и поперек, я так и не могу найти потайное стекло, поэтому решаю перейти к другим поверхностям. Я фотографирую каждый набросок, каждый найденный документ и одновременно отправляю их в облако.

А затем по моему позвоночнику пробегает ледяная дрожь.

Я чувствую его присутствие раньше, чем поворачиваю голову. Мрачный воздух сдавливает горло подобно удавке, мышцы кричат от напряжения. Он здесь.

Воздух свистит у самого уха – я вскрикиваю, и в следующее мгновение черная стрела с глухим стуком вонзается в стену.

Твари ада поют мне все громче и громче, их зловещий шепот эхом отдается в моем черепе, пока дьявол хрипло не произносит:

– Нам стоит научить тебя манерам, милая.

Примечание:

В нейролингвистическом программировании существует техника якорения, создающая ассоциативные связи посредством эмоций и репрезентативных систем. Название «якорение» в точности отражает процесс. Суть заключается в создании триггера, стимулирующего к выполнению определенного действия.

В шесть тридцать я отрываюсь от экрана, и через десять минут вертолет идет на посадку.

Шум винтов усиливается, и резкий больничный запах наполняет легкие – фенол давно въелся в кожу, въелся намертво, как дерьмовая привычка, от которой трудно избавиться.

Результатов нет, придется начать заново. И так по кругу, снова и снова. Я закрываю глаза и снимаю наушники, желая, чтобы звук оглушил меня.

Заккари поддерживает связь с диспетчером:

– …Лоссимут, это вертолет Romeo Alpha 123, подхожу с юга, 3 мили, высота 1000 футов, запрашиваю посадку, разрешение получено заранее.

– …Romeo Alpha 123, вас понял. Следуйте прямо к аэродрому, доложите при визуальном контакте. Ветер 270, 8 узлов. Вход в контролируемое воздушное пространство разрешен.

Вертолет не спеша снижается, минимизируя турбулентность от лопастей, мы садимся на военной авиабазе, находящейся в восьми километрах севернее от города Элгин. Заккари выходит первым и проверяет новую машину, затем хлопает по крыше:

– Красавица.

Я смотрю на уникальную черную GMA, созданную Гордоном Мюрреем в качестве персонального подарка, и не чувствую ничего, кроме раздражения.

Красавица? Действительно.

Вытащив из кармана пачку сигарет, я засовываю одну между губами.

– Отмени вызов полиции.

Мой охранник запоздало тянется за телефоном, камеры наблюдения со всех углов транслируют, как мой дом взламывают.

– Вы уверены?

Странное чувство согревает внутренности грудной клетки, и я медленно улыбаюсь. Рэд крутится рядом. Его острые уши настороженно поворачиваются на каждый звук. Я опускаю руку, и доберман мгновенно подходит, прижимаясь к моим ногам.

– Уверен.

Я делаю длинную затяжку.

Однажды Заккари работал официантом в мексиканском гадюшнике.

Тогда его звали Рауль. Тараканы жирные, как опухшие пальцы. Он травил их прямо на кухне, счищал липкий фарш с тарелок, собирал собачье дерьмо под столами. Когда было совсем голодно – доедал остатки, слизывая сальсу вместе с чьей-то слюной. За это его избили.

Антибиотики он купил поштучно. Амоксициллин? Ципрофлоксацин? Какая разница? В Мексике рецепты – фикция, правительство закрывает глаза на происходящее в бедных районах. Он принял три таблетки, подумав, что все «ок», через пару дней руку раздуло, как гнилой плод. Сепсис. Температура. Гной.

Я нашел его в луже собственной рвоты, валяющегося на улице.

С тех пор Рауль пообещал себе никогда не возвращаться в Тепито[12] и забыл имя, данное ему матерью.

Теперь у него другие правила, но законы те же.

Ради меня он сделает все что угодно.

Бессмысленные убийства, доставка, пытки. За годы службы Заккари многое повидал и научился не задавать вопросы, поэтому он меняет тему:

– Мы могли бы срубить несколько деревьев, а в следующий раз посадить вертолет прямо на месте.

– Нет. Я люблю уединение. – Я топчу сигарету ботинком и сажусь в спортивный автомобиль, анализируя сработавшие нейромедиаторы. Что это? Интерес? Предвкушение? – Ты свободен. Возьми вертолет и проведи время с семьей в Лондоне.

– Спасибо, сэр.

Мои взгляды на конвенциональные нормы довольно отстраненные.

Я воспринимаю их как социальные конструкции, которые можно использовать для манипулирования и контроля над другими.

Мораль для меня – инструмент, правила – анахронизм.

Все нормы – искусственно созданные, призрачные лески, на которых вас подвешивают, как марионеток, чтобы вы выполняли все нужные команды, играя свою роль в театре социума.

Я давно забыл, что значит ощущать вину или что значит испытывать привязанность или следовать обычаям. Поэтому лишь охота привносит в дни хоть какое-то подобие цвета.

И кто бы знал, что встреча с маленьким дьяволом будет настолько соблазнительна?

Я подъезжаю к своему дому, не торопясь достаю из багажника новый арбалет и приказываю псу:

– Рэд, на пост у входа.

Без лишних движений, он направляется к двери, становясь на стражу. Я нахожу Изабеллу на втором этаже, роющуюся в моем кабинете, а затем выпускаю стрелу.

– Нам стоит научить тебя манерам, милая.

Она медленно поворачивается, смотря на меня своими большими испуганными глазами.

Я все еще помню ее оскорбительный тон, помню ее сбившееся дыхание и театральный грим. Я бы мог сделать с ней по-настоящему плохие вещи, но она очаровательна.

Настоящий дьявол во плоти, временно вносящий краски в мое девиантное существование.

Я опускаю арбалет, внимательно следя за выражением ее лица: Изабелла напугана. Поправка: чертовски напугана.

– Это не то, о чем ты подумал, – бормочет она с осязаемой тревогой.

Мой взгляд скользит по разбросанным записям.

– Неужели?

Жаль… Быть хорошим больше не получится.

– Мне нужно было увидеть тебя.

– Могла бы позвонить.

Эта странная девушка похожа на Коломбину – красивая, умная и хитрая, как лиса, лишенная морали и в потрясающем черно-белом платье с разноцветными лоскутными вставками в подоле, перекликающимися с костюмом Арлекина. Белые кружевные колготки порваны и испачканы кровью, на ногах – ее любимые высокие туфли с огромным количеством пряжек.

Я терпеливый человек.

Обычно я слежу за людьми только перед охотой, но в этот раз что-то остановило меня, и, хотя бы мог закончить все несколько недель назад, я решил, что стоит поддаться небольшому удовольствию.

Она испуганно сглатывает, рассматривая стрелу, едва не вонзившуюся в ее череп, и инстинктивно делает шаг назад.

Я усмехаюсь, дотрагиваясь до губы большим пальцем.

– Сидеть!

Она вздрагивает, услышав команду, а затем я четко вижу, как ярость затапливает каждый дюйм ее хрупкого тела. Щеки краснеют, розовые губы приоткрывается, а в карих глазах трещит пламя.

Очень хорошо.

Есть нечто притягательное в том, как люди следуют за своим хаосом и делают предсказуемую ошибку.

У Изабеллы быстро срабатывает животный инстинкт, и она срывается с места, врываясь в коридор, как ураган. Через несколько секунд я следую за ней.

Мои шаги широкие, уверенные, почти неторопливые. Что-то внутри меня пробуждается к жизни, эйфория проносится по венам, и я тихо смеюсь, слыша стук каблуков по полу.

Маленькому дьяволу не убежать от меня. Я умнее, быстрее и гораздо сильнее ее. На самом деле я мог бы пустить стрелу в ее трахею еще до того, как она вышла из комнаты, но что в этом интересного?

Я перепрыгиваю через ступеньки лестницы, не сводя глаз с длинных темных волос. Она скачет между этажами и комнатами, как испуганный кролик, надеясь, что у нее есть шанс.

С этой девушкой определенно что-то не так.

Она словно сошла с подмостков спектакля – из последнего акта трагедии в Королевском театре Ковент-Гарден, где зрители затаили дыхание, готовые преклониться перед главной злодейкой.

Впечатляет, не так ли? В конце концов у Изабеллы есть выбор.

Если я поймаю ее, то убью.

Если она покинет дом – Рэд загрызет ее заживо.

Я ценю преданность. Всего одно слово – и гончая последует любому приказу.

Мое терпение истощается, когда я застаю ее на первом этаже. Изабелла пытается вырваться, еще не осознавая, что все двери заперты и единственный способ избежать моего наказания – пробраться через разбитое окно в ванной.

– Отвали от меня, ублюдок!

Я настигаю ее в два шага. Прежде чем вонзить стрелу ей в сердце, мои пальцы обхватывают ее хрупкое запястье, и я замираю, пораженный тем, насколько маленьким и хрупким оно кажется в моей руке.

Всего одно нажатие, одно усилие – и оно треснет, как птичья кость: тихо, быстро, с пугающей легкостью.

Снова странные мысли врезаются в мой замутненный разум, и я щурюсь.

– Ты, блядь, сумасшедший? Отпусти меня! – Она сопротивляется, борется, пытается ударить меня, но все, что я могу делать, это стоять и смотреть на изящную руку в моей ладони.

Кто-то должен слепить ее.

Густая алая кровь будет капать там, где шипы белой розы соприкоснутся с загорелой кожей.

К моему печальному сожалению, эта девушка похожа на шедевр.

– Мне любопытно. Как бы ты выглядела без макияжа? – Я надавливаю на точку пульса, который зашкаливает сильнее, чем Изабелла выглядит на самом деле. Она пытается сдержать эмоции, а затем делает грубый жест, показывая мне средний палец.

Очаровательно.

Очаровательно бы смотрелись красные отметки на прозрачной коже ее бедер.

Я наклоняю голову.

И снова навязчивые идеи, хотя я даже не в клубе и эта девушка определенно не в моем вкусе. При всех моих… отклонениях от психологических норм я предпочитаю заниматься сексом только по обоюдному согласию, хотя секс, который я выбираю, сложно назвать приемлемым.

Она давится вдохом, когда я беру ее за челюсть, чтобы приподнять лицо ближе к пасмурному свету. Ее щеки розовеют, а в злых глазах блестят едва заметные вкрапления зеленого и золотого.

Кто бы мог подумать?

– Катись в ад, придурок, и отпусти меня, иначе я раздавлю твои гребаные яйца.

Я ловлю ее ногу, прежде чем она успевает ударить меня.

– Не очень умный поступок, милая. Но давай, Изабелла. Постарайся усерднее. Это может быть забавно. – Я сжимаю пальцы сильнее, и девушка протестующе мычит, задыхаясь от паники. Мой тон теряет всякую беспечность: – Я могу раздавить тебя, даже не прикладывая усилий, и единственное, что удерживает тебя на плаву, – это моя заинтересованность.

Гнев заполняет всю ее систему, я чувствую его вкус на своем языке и улыбаюсь, наклоняясь ближе к красному уху.

– А теперь будь хорошей девочкой и встань на колени.

Я хочу сломать ее.

Я бы мог сказать, что это лишь способ перестраивания ее восприятия. Меняя субмодальности, можно менять отношение. Не только регулировать силу переживания, но и менять оценку: плохое на хорошее, замешательство на понимание.

Но мне нужно увидеть это.

Увидеть ее в унизительной позе, покорной и плачущей.

Неожиданно для меня Изабелла сжимает мой свитер и встает на цыпочки, так что наши лица оказываются ближе друг к другу. Ее яростный взгляд пылает эмоциями, и легкая волна разочарования прокатывается по моему телу. Соблазнение – это дешевый, безвкусный трюк…

– Ты понятия не имеешь, кого встретил. Увидимся в аду? – Она улыбается лучезарной улыбкой, а затем вонзает каблук мне в ногу и, воспользовавшись моим замешательством, отбирает у меня оружие.

Я тихо смеюсь.

– Тебе нравится этот момент? Только ты и я внутри твоей головы. Ты снова бредишь?

– Может, я и сумасшедшая, но ты – больной психопат.

– Психопат? Что натолкнуло тебя на такую оценку?

– Ты выстрелил в меня из арбалета!

– Ты вломилась в мой дом и украла часы. Я думаю, мы в расчете, милая.

Безумная воровка все-таки обчистила меня в баре.

– Ты чуть не убил меня, мудак. Дважды. Мы определенно не в расчете.

– Мы так и будем констатировать скучные факты или перейдем к чему-то более интригующему? Я предлагаю тебе раздеться, маленький дьявол, – и желательно раньше, чем я вытащу вторую стрелу.

Она впивается ногтями в свою ладонь и делает еще один шаг назад. Я следую за ней.

– Скорее я добровольно сгорю в аду, чем ты увидишь меня голой.

– О, Изабелла. – Мой голос спокойный, но угрожающий. – Если я захочу увидеть тебя голой, ты разденешься.

Она едва не падает, подойдя близко к краю лестницы. Беззвучный крик вырывается из ее горла, но она продолжает сохранять над собой контроль.

– Тебя это возбуждает, не так ли? Чужие грязные секреты.

– Иди к черту со своими больными извращениями. Они меня не привлекают.

Я веду ее дальше, шаг за шагом, в глубь каменного помещения с высокими потолками и тусклым светом, льющимся из потолочного стекла, являющимся прозрачным полом уличной оранжереи.

– Ты такая испорченная маленькая девчонка, которая нуждается в хорошей порке. Что же ты наделала, Иса… Ты кого-то убила?

Что-то меняется в ее лице – едва заметная эмоция проступает в яростном темном взгляде, но быстро исчезает, и я не успеваю проанализировать увиденное.

Мертвенная прохлада проникает в легкие, воздух густеет и становится объемнее с каждым вдохом. Подвальное помещение пульсирует сыростью и тишиной.

В полумраке за аркой плачут русалки, чьи тела искривлены в позах вечной муки. А у их ног распластан темный бассейн. Вода почти черная, без ряби – здесь все застыло.

Дыхание Изабеллы сбивается. Она следует за мной, как зачарованный олень, ступающий в пасть волка.

Идеальное место для смерти.

Упоительный покой. И куда меньше усилий для уборки.

Я стараюсь запомнить каждую черту ее живой плоти. Оттенок румянца, проглядывающего сквозь слой пудры, длину черных пушистых ресниц. Взгляд лани и красота грешницы. Изабелла действительно очень красива.

Она улыбается и говорит гораздо более уверенным тоном, чем несколько мгновений назад:

– Ах, как жаль, что ты часто теряешь свои вещи.

Мои губы изгибаются в изумленной улыбке, когда я лезу в карман за второй стрелой и не нахожу ее. Затравленный взгляд Изабеллы меняется на торжествующий.

Эти впечатляющие навыки делают меня твердым.

– Я поражен. И чего же ты хотела, придя ко мне домой без приглашения?

Она делает быстрый театральный поклон, а затем ловко вставляет болт в арбалет и направляет его на меня.

– Найти доказательства.

Я убираю руки в карманы.

– И как успехи?

– Что ты сказал полиции?

– Полиции? Ничего. Я не очень люблю полицию, Изабелла.

– Не говори со мной так, будто я идиотка, иначе я пущу стрелу в твой гребаный мозг. Я выросла в полицейском участке. Я знаю все тонкости уголовного дела. И я, конечно же, знакома с такими беспринципными и хитрыми ублюдками, как ты. Но ты же знаешь, как они заканчивают, верно?

Теплый смех вырывается из моей груди. Я наклоняю голову, рассматривая, как тусклый свет озаряет золотистую кожу и целует идеально прямые темные волосы.

– Ну же, будь смелой, милая. Скажи это вслух. О чем я соврал полиции?

– Ты хочешь, чтобы я сошла с ума. Чтобы я не доверяла тому, что видела.

Я издаю разочарованный вздох.

– Не это. Скажи мне, что ты написала в своем дневнике.

– Ты не мог… – Ее и так побледневшее лицо белеет еще сильнее за считаные секунды. – Ты не мог прочитать его.

Я медленно приближаюсь к ней.

– Скажи это.

Она сжимает пальцы на рукоятке оружия. В оранжерее включается система полива, и капли воды начинают барабанить по стеклу.

– Блядь, не подходи ко мне, иначе я выстрелю.

– Я теряю терпение.

Она удивительна быстра на высоких каблуках. Но вот незадача – я быстрее.

Я делаю выпад в ее сторону и, прежде чем стрела успевает размозжить мне голову, направляю арбалет в сторону, а затем, забрав оружие обратно, сжимаю ее шею. Она прикусывает губу в тот миг, когда лезвие вспарывает ей горло. Кровь хлещет по ключице и стекает по груди, пропитывая ткань платья густыми темными разводами.

Ее взгляд становится безумным, она борется, а затем с силой, удивительной для хрупкой девушки, толкает меня в грудь, но оступается. Каблук цепляется за каменные зазубрины на полу, и Изабелла с громким криком падает в бассейн.

Ледяные брызги окатывают мою одежду. Я сажусь на корточки, наблюдая, как она захлебывается водой и пытается прийти в себя.

Ее потрясающее лицо горит от едва сдерживаемой ярости. Тушь потекла, оставив после себя черные слезы. И я снова могу видеть истинный цвет ее щек.

– Подойди ко мне.

Она сжимает зубы и с присущим ей упрямством плывет в противоположную сторону – до тех пор, пока я не произношу:

– Иди сюда, Изабелла. В этот раз я не собираюсь промахиваться.

Она замирает посреди бассейна, обдумывая мои слова. Но я не шучу. Я действительно собираюсь убить ее.

Глубина бассейна – десять метров. Ей не на что опереться, поэтому, подплывая к краю, она хватается руками за бортики, чтобы вытащить тело на поверхность.

– Нет.

Она быстро оборачивается и поднимает взгляд, посылая в меня проклятия и молнии.

– Чего ты, мать твою, хочешь?

Мой голос смягчается:

– Ты слышала мою просьбу.

Я вижу, как под водой тяжело поднимается и опускается ее диафрагма. В конце концов она слушается. Недовольный звук вырывается из ее горла, когда мои пальцы запутываются в ее волосах. Я медленно стираю помаду с мягких губ, а затем пробую ее на вкус.

Лилии.

Изабелла Ашборн пахнет лилиями.

– Твои попытки разоблачения на редкость очаровательны, – говорю я тихо, продолжая неспешно смывать с нее макияж. Будоражащая дрожь пробегает по ее телу. – Но вот в чем загвоздка, милая: как бы ты ни старалась, что бы ты ни делала, о чем бы ты ни мечтала – тебе никогда не удастся победить меня.

– Ты…

Моя хватка в ее волосах усиливается. Она вскрикивает.

– Ш-ш-ш… Не порти священный момент покаяния. Это для меня в новинку. Мне трудно осознавать свои эмоции, но, кажется, я заинтригован. – Надавливаю большим пальцем на ее губы, заставляя приоткрыть рот. Она делает это с судорожным вздохом и замирает, когда я проталкиваю палец дальше – моя кожа ощущает тепло ее языка. – Изабелла. Изабелла. Изабелла… Кто же я? Скажи мне?

Я уже знаю, что она увлекается с Шекспиром. Театр настолько глубоко укоренился в этой девушке, что она давно перестала различать себя и персонажей.

Поэтому она так занимательна.

Поэтому она отвечает мне так завораживающе:

– Ты светлый мир наш обращаешь в ад. / Исполненный проклятий и стенаний. / Гляди на след кровавых дел своих, – ее голос повышается: – И радуйся, убийца, перед жертвой, / Глядите все, друзья мои, глядите: / Запекшиеся раны мертвеца / Раскрылись вновь и льют потоки крови![13]

Я в последний раз провожу по шелковым волосам, а затем закидываю тонкие руки к себе на плечи и вытаскиваю ее из воды.

Она тяжело дышит в моих объятиях и шепчет, разрезая мрачную тишину:

– Ты убийца.

– Да, милая. Я убийца.

Примечание:

Субмодальности – это тонкие характеристики (подразделения) сенсорных репрезентативных систем (визуальной, аудиальной, кинестетической и др.), с помощью которых мы структурируем и придаем смысл нашим внутренним переживаниям.

Смена субмодальностей – это намеренное изменение этих характеристик (яркости, формата, громкости, дистанции и др.) с целью изменить эмоциональную реакцию или поведение, связанное с внутренним образом.

Субмодальности впервые структурированно были описаны в работах Ричарда Бендлера и Джона Гриндера, начиная с 1983 года, как способ изменений привычек, убеждений и мотиваций (например, в методе Swish Pattern).

Изменение субмодальностей – это ключевая техника в НЛП, позволяющая быстро влиять на эмоциональные состояния и мышление.

– Я правильно понимаю? Ты хочешь, чтобы я возбудила дело без какой-либо причины, без явных свидетелей, без факта убийства и раскопала могилу в Шотландии в качестве доказательства? Просто потому, что… тебе так захотелось?

Звон фарфора гремит в моих ушах, когда Мириам ставит чашку на блюдце.

Тетя живет в доме с камерной мебелью и мрачной обстановкой. Истинная представительница своей фамилии – только без явного сумасшествия.

Она рациональна, красива, строга и, поверьте мне, ведет самое скучное существование, несмотря на то, что работает в Скотланд-Ярде. Ее не привлекают убийства – ей нравится доказывать свою правоту.

Мой взгляд перемещается от ее темных волос к портретам, висящим над черным старым камином.

Род Ашборнов был знатным и уважаемым, с корнями, уходящими к якобитским временам.

Среди предков – военные, историки, один поэт-романтик, который исчез при загадочных обстоятельствах в 1890 году. После Второй мировой войны род начал терять влияние – скандалы, долги, самоубийства. Один из потомков проиграл большую часть состояния в 70-х.

В XX веке мы остались с фамильным домом, антиквариатом и репутацией, но без настоящих денег.

ОГРОМНОЕ ЭГО – пустые карманы.

– В общих чертах… да.

– Во что ты вляпалась?

Я морщусь:

– Почему так грубо?

Между тонкими бровями тети появляется складка.

– Я едва-едва держусь за свое благоразумие, Иса. Скажи, в чем дело? Ты прилетела в Англию только ради того, чтобы поговорить со мной?

Я смотрю на Мириам. Мне никогда не нравилось вспоминать о прошлом, о родителях и о той беззаботной, счастливой жизни, которая у меня когда-то была.

– Когда у мамы начались галлюцинации? – спрашиваю я хриплым, задушенным голосом, который поражает даже меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто ответь.

Она отворачивается к окну, разрывая зрительный контакт.

– Ты была маленькой. Может, когда тебе было пять или шесть лет.

Ее крики.

Я помню их больше всего.

Оживший кошмар вдруг начинает мелькать перед глазами, и у меня возникает невыносимое желание заткнуть уши.

– Она говорила мне, что ей снятся странные сны. – Я прочищаю горло. – И что благодаря им она предсказывает будущее.

– Твоя мать была сумасшедшей.

– Но иногда сны сбывались? Папа сказал, что она увидела свою смерть, хотя тогда никто ей не поверил.

– Это чушь. Верити была серьезно больна, и ее исход был закономерен.

– Но почему она продолжала работать в театре?

– Верити могла расстаться с семьей, даже с собственным разумом, но не с балетом.

Я морщусь, когда сажусь на кресло рядом с Мириам. Синяки на бедре, которые я получила, упав в бассейн, отдаются болью. К тому же у меня осталась заметная царапина, хотя в тот вечер я думала, что он вспорол мне шею и я умру от кровотечения, утонув в его роскошном подвале.

Несмотря на это, моя кожа зажила слишком быстро, и однажды я стояла перед зеркалом, воображая сцену. Я представила, как открываю ящик, беру швейную бритву и провожу ею по сосцевидной мышце.

Мои пальцы медленно дотрагиваются до пластыря, затем я стучу ими по подлокотнику.

– Мама обращалась в «Вейлан Фаундейшен» за медицинской помощью?

Выражение лица Мириам меняется, зрачки расширяются, а на лбу появляются глубокие морщины. Она резко встает и подходит к окну.

– Уходи, Изабелла.

На секунду я теряю дар речи.

– Ты не ответила на вопрос.

– В следующий раз позвони мне по телефону. Необязательно приезжать в Лондон.

…Мне нужно было увидеть тебя.

…Могла бы позвонить.

Я поднимаюсь на ноги. Мириам больше не смотрит мне в глаза.

– Ты не хочешь, чтобы я вообще находилась в Англии, не так ли?

– Да. Не хочу, – отвечает она. Ее голос резкий и злой. – Возвращайся в Кингстон, или я отправлю тебя обратно в Чикаго.

– Ты не можешь управлять моей жизнью.

Мириам усмехается.

– Могу. И ты это знаешь.

Горло начинает раздирать от кашля, и я роюсь в сумке, пытаясь найти ингалятор. Невозможно пересчитать по пальцам, сколько раз я облажалась, но раньше ее ненависть не была настолько осязаемой.

– Не будь такой сукой, – выплевываю я.

Тетя быстро подходит ко мне, поднимает руку и дает пощечину – так сильно, что я вскрикиваю и отшатываюсь назад.

– Выметайся из моего дома.

Она тяжело дышит, ее лицо краснеет, грудь высоко поднимается и опускается. Я широко улыбаюсь.

– Это мой дом. Просто к слову.

– Не заставляй меня угрожать тебе.

– Угрожать? – Я смеюсь, сжимая в руке ингалятор. Кожа на лице горит адским пламенем. – Иисус Христос, вставай в очередь. Знаешь, что Дэн сказал мне, прежде чем ты едва не упекла меня в тюрьму?

Мириам стискивает зубы, теряя над собой контроль.

– Замолчи.

– Какая нежная была моя киска по сравнению с твоей. Как ему нравилось трахать меня, пока ты спала внизу на диване под дозой снотворного и нейролептика…

– Заткнись!

– …Он был в восторге, когда я стонала. Я была его плохой маленькой девочкой.

Я ловлю ее тонкое запястье, прежде чем Мириам снова успевает ударить меня. Горькая желчь выступает на языке, к горлу подступает тошнота.

– Умоляю, уходи… – Она начинает плакать и прячет лицо в ладонях, но в ее тоне все еще сквозит отвращение. Мириам повторяет как безумная: – Уходи, Изабелла… Уходи… Уходи… Уходи.

Я медленно отступаю назад, заставляя себя двигаться, и с опозданием понимаю, что вибрирует телефон. Застыв в дверях, я равнодушно произношу:

– Бастард Рейвенскрофта чуть не убил меня. Он учится вместе со мной в Кингстоне. Я просто хочу доказать его вину.

Мириам молчит. Я слышу, как тикают часы в гостиной, слышу свое громкое дыхание.

Секунда. Еще одна. Я делаю шаг к двери, и в этот момент она тихо бросает мне в спину:

– Не связывайся с этой семьей, Изабелла. Это плохо кончится.

Я просыпаюсь от собственного крика посреди ночи.

Сердце бьется, как барабан, впрыскивая в вены дозу адреналина. Паника охватывает мои ледяные конечности. Окна дребезжат, на улице хлещет дождь, а вспышка молнии периодически пронзает пространство.

Фантомный запах гари становится просто невыносимым.

Я дергаю рукой, чтобы вытереть пот со лба, и звон металла приводит меня в чувство. Облегчение прокатывается по всему телу, когда я осознаю, что очнулась в своей комнате.

От кошмаров трудно избавиться.

Они похожи на раковую опухоль, медленно разрастающуюся в организме, который вскоре не сможет функционировать.

Я смотрю на наручники – это единственный способ борьбы с лунатизмом.

Дерьмовый результат генетически обусловленной нестабильности сна. Сомнамбулизм передался мне по наследству от безумной матери.

Верити действительно была сумасшедшей.

Мне достались ее красота, острый язык и постоянное ощущение дереализации[14].

Мурашки пробегают по коже, когда вдалеке трещат половицы. Желудок сжимается, и я осматриваюсь вокруг.

Здесь кто-то есть.

Очертания тени, сидящей на кресле, пробуждают во мне грубый животных страх.

Я дергаюсь и давлю в себе крик, вжимаясь в поцарапанное изголовье кровати. У меня начинается кашель.

Возьми себя, на хрен, в руки и приди в себя, Ашборн.

Мои похолодевшие пальцы прикладывают ко рту ингалятор, впускают в легкие лекарство, а затем я шарю под матрасом, чтобы найти ключ.

Все здания Кингстона расположены в старых шотландских поместьях с секретными ходами, бывшими подвалами для рабов и призраками прошлого, которые, по словам религиозных фанатиков, стонут по ночам под завывающим ветром.

Я не верю в Бога.

Но считаю, что с богатыми дерьмо случается чаще, чем с кем-либо еще.

Зрение постепенно привыкает к темноте, тусклый свет от ночного фонаря проникает через окно в комнату.

И теперь я вижу его.

Он наблюдает за мной, сидя в дальнем углу и скрестив ноги.

Его пальцы медленно начинают стучать по подлокотнику. Лицо скрыто театральной маской, вдохновленной комедией дель арте[15].

На маске застыло преувеличенное выражение ужаса, словно гротескная пародия на человеческий крик. Лицо утоплено в мертвенно-белой краске, а темные глаза, резкие брови и кровавый рот вырезаны, как шрамы.

В отчаянии я дергаю рукой, пытаясь сорвать с себя наручник, но он не поддается.

Закричи.

Позови на помощь.

Сделай, мать твою, хоть что-то, Изабелла.

Я могла бы не возвращаться в Шотландию, могла бы забыть про увиденное, но я никогда не была умной. Какая-то часть меня безрассудно и дико хотела узнать правду. Кого он убил? Убьет ли он еще раз?

– Что ты здесь делаешь? – Мой голос хриплый и испуганный, я ругаю себя за слабость.

Я чувствую каждым своим наэлектризованным дюймом тела, как он смотрит на меня. И он знает, что я смотрю в ответ.

– Ты пришел убить меня?

Он поворачивает голову, переводя внимание на стену, увешанную фотографиями. Возможно, это помешательство, но я отчаянно нуждаюсь в чужой жизни.

Теперь я знаю его адрес, его номер и хобби, его близких друзей и диагнозы, указанные в медицинской карте.

AB Rh-: группа крови – четвертая отрицательная.

В каком-то смысле это форма насилия. Я видела много подобных дел, и сначала действия преступников кажутся безобидными. Сталкинг – это нежелательное навязчивое внимание к одному человеку со стороны другого.

Вот только я сознательно преследовала его, влезла в окружение, изучала поведение.

Я стала одержима.

Это галлюцинации? Слишком яркий сон?

Чон наклоняет голову, рассматривая меня с ленивой жадностью, а затем достает пачку сигарет с зажигалкой из кармана и закуривает. Из-за тусклого света выдыхаемый дым загорается.

Мои руки отчаянно шарят под матрасом в тщетной попытке найти ключ. Он медленно поднимается и подходит к моей кровати, продолжая молчать.

Все в нем дестабилизирует.

Идеальные серые брюки, идеальный черный джемпер, идеально уложенные волосы, идеальное сильное тело, идеальное лицо с резкими чертами, вылепленными словно из мрамора, – я помню его наизусть.

И только безжизненный темный взгляд выдает его изъян.

Его совершенное и исключительное уродство.

Затаив дыхание, я подтягиваю к себе ноги, когда он хочет дотронуться до них. Я слишком напугана.

Это безумие – то, что я чувствую. У меня посттравматический стресс или что-то типа такого?

– Что же мне с тобой делать? – Мрачный задумчивый шепот проникает до самых костей, и я делаю глубокий вдох.

– Тебе лучше уйти. Или я закричу.

– Или? – Он затягивается, обнимая сигарету греховными сухими губами. Я еще помню их. Помню каждое касание к моей коже. И меня это злит. – Мне нравится, когда ты кричишь, но я пришел сюда не за этим.

Интенсивный взгляд застревает на моей груди, обтянутой тонкой майкой, затем спускается ниже, скользит по пижамным шортам и спускается на ноги. Температура моего тела поднимается.

Его холодные длинные пальцы ловят мою лодыжку и резко тянут на себя. Я вскрикиваю, когда металл от наручника впивается в кожу.

– Тише, Изабелла. Ты можешь проснуться.

– Что?..

Его рука движется вниз по ноге, пальцы почти нежно касаются татуировки в виде лилии, но жест совсем не искренен. Он злой, насыщенный и темный.

– Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая.

Я не могу терпеть его касания.

Это слишком… мучительно.

– Сними маску.

– Сниму, если ты снимешь шорты.

Реальность обрушивается на меня, как смертоносный ураган, неумолимо впрыскивающий яд в мои вены. Я достала видео из клуба «Дьявол». Тошнотворный хруст костей, истошные крики, бесконечно льющаяся кровь.

Чон хладнокровен и жесток, но он не будет насиловать девушку, верно? Но я так же знаю, что этот человек не остановится ни перед чем, если чего-то захочет.

И сейчас он хочет меня.

Каждая моя мышца напрягается, когда он тушит сигарету о кровать и дергает за резинку шорт. Я могу сопротивляться, но сопротивляться ему? Это всегда будет похоже на бой с хищником, который уже сомкнул челюсти на моей шее.

– Уходи, – шепчу я задушено. Мои глаза наполняются слезами.

Не смей падать туда. Не смей.

– Не говори.

– Чего ты хочешь?

– Замолчи, Изабелла.

Хлопковая ткань скользит по моим ногам с неумолимой скоростью. Он с легкостью переворачивает меня на живот так, что теперь я лежу на его коленях с поднятой вверх задницей.

Я дергаю рукой в тщетной попытке освободиться от наручников, а затем слышу тошнотворный звук расстегивающейся пряжки и замираю в ужасе от того, что произойдет дальше. Волоски на моем затылке встают дыбом.

Не. Падай.

Мне хочется кричать, но горло лишь судорожно сжимается. Происходящее напоминает оживший кошмар, трагедию Шекспира. Призраки на пиру – кровавое видение убитого Банко, которое видит только Макбет. Или изнасилование Лавинии в «Тит Андронике».

Лавинии отрезали язык и руки. Сделает ли он со мной то же самое?

– Я не хочу этого! – Злые слезы текут по моим щекам.

Я ненавижу себя. Ненавижу!

Его большая ладонь медленно гладит бедро. Свист ремня разносится в воздухе, словно зловещий вой из адских ям, и я кричу, когда жестокий удар обжигает мою кожу.

Боль от удара настолько сильная, что мир сужается до ослепляющей вспышки и звона в ушах.

Я могу пережить все что-угодно, но не это.

Только не это.

Я задыхаюсь, хватая ртом воздух.

– Считай! – приказывает он хриплым голосом.

– Ублюдок!.. – Судорожный крик вырывается из моего горла, когда на меня обрушивается очередная слепящая боль. Задница горит огнем.

– Ты научишься подчиняться.

Я сжимаю зубы, упираясь лбом в холодный матрас.

– Иди на хуй, чертов сукин сын.

Удар.

Я кричу, рыдая от боли.

В отличие от меня Чон предельно спокоен. Предельно собран и равнодушен.

Удар. Мое тело вздрагивает, пальцы вцепляются в изголовье кровати до мертвенной белизны.

– Я продолжу бить, пока ты не начнешь считать.

Удар.

На этот раз ремень задевает уже раненую плоть, и я кусаю губу, чтобы не завыть. Он поднимается, стягивает с меня трусики и заставляет встать на четвереньки поперек кровати. Я поворачиваю голову, глядя на лежащую на полу гротескную театральную маску, теперь принадлежащую дьяволу.

Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись.

Он собирается забить меня до смерти?

Холодный пот стекает по моей спине. Сердце бешено бьется в груди, а волна ужаса пронзает мое нутро.

Удар.

В этот раз гораздо сильнее, чем я могу выдержать.

Он хлещет меня ремнем снова и снова, и я готова поспорить, что у меня потекла кровь: я чувствую, как она стекает по бедрам и пачкает белье.

Какая-то часть меня ломается. Единственный звук, который я могу слышать, – это шепот, болезненный и измученный:

– Один…

Он дает мне жалкую передышку, прежде чем снова опускает ремень с большей силой:

– До десяти, милая.

Удар.

– Д-два…

Удар.

– Три…

Удар. Удар. Удар.

Моя голова кружится, на языке появляется металлический привкус. Его холодные пальцы впиваются в мое бедро, продлевая агонию, и ледяной, лишенный чувств голос командует:

– Не смей терять сознание, или я начну заново.

Удар.

– Семь…

Удар.

– Восемь…

Удар.

– Девять…

На последнем я зарываюсь лицом в кровать, обмякая и чувствуя себя опустошенной и в то же время на пределе своих возможностей.

– Скажи! – приказывает он хрипло, и его ладонь скользит по мокрой спине, затем зарывается в волосы, заставляя меня запрокинуть голову. – Скажи это, Изабелла.

– Десять.

У меня нет сил сопротивляться, нет сил говорить или двигаться, поэтому я замираю, пока его пальцы медленно поглаживают мои поврежденные ягодицы и двигаются ниже.

– Ты больна. – Звук его злого, мрачного голоса покрывает мое тело мурашками. Я стону, ненавидя себя за собственную реакцию и слишком ярко ощущая, как он гладит мою киску. – Я могу замучить тебя до смерти, и ты будешь такой же возбужденной?

Длинные пальцы собирают доказательство моего падения, затем не спеша проникают внутрь.

Я сумасшедшая.

У меня гибристофилия?

– Зачем ты влезаешь в мою жизнь?

Я кусаю губы, чтобы не застонать.

– Отвечай.

– Я боюсь… – Мой голос обрывается от резкой вспышки боли, когда ремень ударяет по бедру.

Его тихий голос похож на предсмертную колыбельную из уст палача:

– Чего ты боишься, милая? Это просто игра.

Он нежно проникает в меня одним пальцем, затем вторым и третьим.

Внизу живота нарастает невыносимый жар, и я тихо стону, безуспешно пытаясь сдержать звуки.

– Хочешь кончить, Изабелла?

– Пожалуйста… – умоляю я в бреду. От слез подушка пропиталась влагой. – Пожалуйста…

Нестерпимая боль переплетается с наслаждением, пронзающим позвоночник ударом тока. Я чувствую себя на грани, но он не дает то, что мне нужно. По сравнению с поркой его движения издевательски медленные. Мучительные.

Он тянет меня за волосы, заставляя подняться, теперь я сама насаживаюсь на его пальцы.

– Тебе нравится трахать себя? – Чужое дыхание опаляет мою шею, его язык облизывает шрам от укусов. Господи, я так хочу кончить… – То, что произошло сегодня, даже близко не предел. В моей системе удовлетворение связано с причинением боли, страха и унижения. Меня привлекают чужие страдания.

Напряжение нарастает до пугающей точки, и я с сумасшедшим криком распадаюсь на его пальцах.

Дрожь сотрясает все мое тело, продлевая оргазм с безумной силой.

Я падаю на кровать, а затем чужой злой и совершенно темный голос вибрирует в моем ухе:

– Ты мне не интересна. В следующий раз, когда ты захочешь приблизиться ко мне, помни об этом.

Мой разум затуманен и едва может соображать. Я больше не чувствую его прикосновений, не чувствую его спокойного дыхания, но слышу его шаги и то, как закрывается дверь.

Слезы текут по моим щекам, взгляд фокусируется на странном предмете.

Белая бумага испачкана буро-красными пятнами, будто птица создана кровью, а не рукой мастера. Ее острые крылья отбрасывают тени, похожие на когти, тянущиеся ко мне от стола.

С тех пор он будет оставлять их часто. И я знаю, что это не просто оригами.

Это его метка.

Примечание:

Гибристофилия (англ. hybristophilia) – парафилия, связанная с влечением к особо жестоким преступникам или к человеку, совершившему ужасное преступление.

Термин «гибристофилия» был введен Джоном Мани в 1986 году и происходит от греческих слов hubrizein (), означающего «совершать надругательство над кем-либо» (производного от «надменность»), и означающего «испытывать сильное влечение к кому-либо».

Мне пришлось рано повзрослеть, чтобы выжить в этом мире.

Мои дни в Англии четко расписаны.

В пятницу я просыпаюсь в лондонских апартаментах. В пять тридцать выхожу на пробежку вместе с Имо вдоль набережной Челси.

Влажный воздух стоит над рекой, серый и вязкий. Асфальт блестит после ночного дождя, я пересекаю мост Альберт-бридж и сворачиваю в Баттерси-парк. Блестящая черная шерсть добермана сливается с утренним туманом, я отпускаю поводок, чтобы Имо мог побегать. Однако стоит мне бросить: «Iriwa!»[16] – как собака почти бесшумно и послушно возвращается, вытягивается передо мной, выпрашивая прикосновений. Я скольжу пальцами по шее и за ухом – там, где Имо больше всего любит, – и чувствую, как его напряженное сильное тело на миг расслабляется.

В семь принимаю душ и готовлю простую еду, сегодня это рис с кимчи и панчхан. За завтраком просматриваю почту и читаю Financial Times, предпочитая печатную версию газеты, которая ежедневно, с понедельника по субботу, попадает ко мне еще до шести утра.

К девяти приезжаю в головной офис медиахолдинга в Сити. Обед провожу в компании с возможными партнерами в клубе «Сохо» на Дин-стрит.

После встреч и бесконечных видеоконференций еду на ужин с отцом и общими друзьями.

Аларик Рейвенскрофт – это безжалостный кровавый бизнесмен, перенявший огромную компанию от своего умершего отца. Если вы думаете, что деньги не могут вонять, вы ошибаетесь.

По мнению Аларика, у меня испорченные гены: моя мать – шлюха кореянка, которую он трахнул во время бизнес-поездки в Корею. Я жил в Сеуле до десяти лет, пока он не нашел меня, когда я таскал коробки с фруктами за жалкие воны возле станции «Ханнам».

Я стоял грязный, мокрый от пота, мои руки были в мозолях, и, когда его охранник посадил меня в дорогую машину, единственное, что отец сказал, посмотрев на меня мельком, было:

– Теперь ты будешь делать то, что я скажу.

Я крутил нож в кармане, мечтая наброситься и перерезать ему глотку.

Е Рин болела энцефалитом, умоляла его в письмах помочь мне: у нас не было средств на лечение, даже средств на существование, а я страдал от показной гордости и глупого максимализма, еще наивно веря в то, что деньги не управляют этим миром.

Затем они начали покрывать меня с ног до головы.

Я чувствовал вонючий запах денег, когда надевал новую поглаженную рубашку, когда садился в дорогие автомобили, когда ходил по бесконечному пространству своего роскошного дома, когда ел свежую сырую рыбу, разделанную прямо передо мной шеф-поваром из Японии.

Это чувство похоже на воскрешение.

Будто вы умерли и начали жить новую жизнь.

Вечером мы сидим в небольшом ресторане на улице Сент-Энн-корт. Aulis принимает строго двенадцать гостей. Сегодня здесь собрались представители госструктур, политики, бизнесмены и часть их семей.

Все блюда готовятся на наших глазах и сопровождаются комментариями:

– Сырая говядина галловей, выдержанная и приправленная угольным маслом, с огуречным джемом и маринованной кольраби.

– Еда – это искусство, господа, – говорит Ричард Лэнгфорд. Тощий мужчина за сорок с идеально зачесанными назад волосами.

Я подношу к губам стопку японской водки, доставая из памяти его досье.

Старший аналитик министерства финансов, занимается оценкой экономических рисков и контролем бюджетных потоков. Женат, трое детей. Обычно заказывает молодых девушек с подозрением на анорексию, но не педофил.

Мой отец усмехается:

– Ты всегда был любителем прекрасного, Рич.

В какой-то мере Ричард получил свою должность благодаря связям Аларика. Я встречаю взгляд отца.

Несмотря на внутреннюю жестокость у Аларика мягкое выражение лица, толстые губы и серые глаза. Возможно, единственное, что нас объединяет, – это то, что мы любим подбирать сломанные уродливые создания, подчиняя себе их волю и разум.

Привычка быть хозяином формирует потребность в зависимых – это подтверждение власти и собственной значимости.

…Чего ты хочешь?

Злой, задыхающийся от слез голос искажает мое восприятие.

Черт возьми.

Я медленно стучу пальцами по бедру, заставляя себя отвлечься от девушки, которую оставил измученной двадцать восемь часов назад.

Она помеха.

Рациональная часть меня недоумевает, почему я до сих пор ее не убил.

Это был урок. Изабелла его усвоила. На этом все.

В ухо раздается мягкий вопрос:

– Все в порядке? – Женская рука дотрагивается до моей кожи, но быстро исчезает, когда я перевожу взгляд на Элену. Она мило краснеет и быстро бормочет: – Прости.

Элена обладает той удивительной естественной красотой, которую невозможно добиться с помощью пластической хирургии. Она умна, предельно образованна и знает, как нужно трахаться, с обожанием и покорностью принимая каждое действие, даже когда я причиняю ей боль.

– За что ты извиняешься?

Она проглатывает вопрос и вместо это спрашивает:

– Когда ты возвращаешься в Шотландию?

– Завтра.

Ее голубые глаза сияют.

– Значит, сегодня ты можешь остаться у меня?

– Да, Элена.

– Чон, я хотела тебе сказать…

– Элена! – Аларик улыбается своей вежливой искусственной улыбкой. – Как обстоят твои дела с галереей?

– Все хорошо, мистер Рейвенскрофт. – Она улыбается в ответ, кинув на меня смущенный взгляд. – Отец просил передать вам благодарности за помощь с фондом.

– Это моя работа. – Аларик отпивает вино из бокала. – Думаю, тебе нужно перебраться в Лондон, дорогая. Наша коммуникация станет лучше. Надеюсь, скоро появится достойный повод.

Жирный намек повисает в воздухе, и я усмехаюсь, когда закуриваю сигарету.

Ужин подходит к концу. Я встаю из-за стола и ловлю Элену за талию:

– У меня есть дела. Увидимся через два часа.

Она мягко целует меня в губы, шепча с жаром:

– Поторопись.

Ее покорность порой утомляет. Иногда мне хочется жестоко избить ее розгами, чтобы заставить сказать мне «нет», но такого слова не существует в ее словаре, по крайней мере для меня.

Когда она уходит, мой спокойный голос раздается в пространстве, как посмертная молитва. Вероятно, это не так уж далеко от правды.

– Мистер Лэнгфорд.

Министр оборачивается. Я убираю руки в карманы, отсчитывая время.

– Да?

– Не хотите выпить со мной перед уходом? На этой улице есть отличный бар.

– Конечно. Вы хотите что-то обсудить?

Мой прямой взгляд заставляет его отвести свой, затем Ричард смотрит на охранника, появившегося за моей спиной.

– Да. Можете отпустить водителя. Позже Заккари отвезет вас домой.

Он прочищает горло, выдавая свою нервозность:

– Пожалуй, давайте в следующий раз, мистер Рейвенскрофт…

Я жестко перебиваю:

– Хван. Моя фамилия – Хван.

– Конечно, прошу прощения, – бормочет он. Мы выходим на улицу. На Дин-стрит шумно из-за гула машин, а воздух пропитан влагой из-за недавнего ливня. – Мой секретарь свяжется с вами, и мы подберем удобное время для встречи.

– Я так не думаю.

Его лицо бледнеет.

– Что?..

Заккари открывает двери моего черного Rolls Royce.

– Садитесь в машину, мистер Лэнгфорд. Уверяю вас, разговор не будет долгим.

Я вижу беспокойный мыслительный процесс, происходящий в его голове, и добавляю:

– Аманда.

В конце концов он делает то, что я сказал.

– Кажется, ваш бар находится недалеко? Зачем нам понадобилась машина? – спрашивает Лэнгфорд со сквозящим в голосе страхом.

В машине воцаряется тишина.

Капли дождя начинают стучать по стеклу. Снова дождь. Лондон отвратителен в это время года.

Мои губы слегка изгибаются, когда я кидаю взгляд в зеркало: министр что-то активно пишет в своем телефоне, затем прикладывает его к уху. На другой линии слышится тихий детский голос:

– …Папочка?

– Где ты? – бормочет Ричард на одном дыхании. – Аманда, c тобой все в порядке?

– Да, я в «Харрэдс»[17] с мамой. Почему ты спрашиваешь?

– Попроси маму отвезти тебя домой.

– Но мы…

– Немедленно.

Министр нервно дергает за ручку. Двери заблокированы. Он ловит мой взгляд в переднем зеркале.

– Ты смеешь угрожать мне моей дочерью?

– Ну что вы… я же не зверь какой-то.

Иногда это бывает увлекательным… Я имею в виду убийство.

Заккари останавливается возле безлюдного переулка, затем забирает у Ричарда телефон, заставляя его выбраться на улицу.

Я не спеша выхожу из машины, присаживаюсь на грязную старую лавку и достаю из кармана клочок бумаги, чтобы сложить его в оризуру.

– В китайской мифологии журавль является символом долголетия и счастья. По легенде, если сложить тысячу таких птиц, исполнится одно заветное желание. Вы обладаете заветным желанием, министр?

– Да. Я хочу, чтобы вы сейчас же отвезли меня домой. – Его тон срывается. – К семье.

Он действительно очень высокий и тощий – настолько, что кажется, его снесет ветер, а затем он сломается пополам. C Ричардом Лэгфордом не придется прикладывать усилий, но иногда, в редких случаях, люди преподносят нечто неожиданное. Исключительное. Выходящее за рамки предсказуемого поведения.

«Безжалостно меня швыряло море… На берега скалистые… но я остался жив. О, где же смерть моя?»[18]

Высокий голос вновь звенит в ушах. Я делаю ошибку, когда сгибаю бумагу не в ту сторону, хотя до этого собирал журавля больше тысячи раз.

Я должен отпустить ее. Однако мне трудно отогнать ее прочь – не тогда, когда в воспоминаниях всплывают слезы в злых карих глазах и крики от боли, разъедающие мою кожу.

– У вас есть шанс сознаться.

Я поднимаю вверх один из нижних лепестков, складывая края внутрь, – так рождается длинный клюв.

– Вы в своем уме? Сознаться в чем?

– Заккари.

Болезненный крик пропитывает воздух, когда охранник ломает ему руку, валит мужчину на землю и просовывает дуло пистолета в его окровавленный рот.

Из двух тонких вытянутых частей одну сгибаю вверх и чуть вперед – это шея.

Вторая вытянутая часть идет вверх – это хвост.

– Кажется, между нами было заключено соглашение, включающее в себя свод определенных правил. Например, держать язык за зубами. А теперь скажите мне, мистер Лэнгфорд, разве вы не сотрудничали с федералами?

Он мычит, дергаясь под весом охранника. Уродливые слезы смешиваются с кровью и стекают по его лицу на мокрый асфальт. Заккари вытаскивает пистолет, чтобы он смог заговорить:

– У меня не было выбора! Я не хотел угодить в тюрьму! Это неправильно… То, что вы делаете, – отвратительно и не поддается никакой человеческой морали.

– Вы не задавались этим вопросом, когда получали деньги.

– Я больше не мог… не мог так жить… Господи, у меня есть дети. Умоляю… – Он кашляет и захлебывается кровью, когда пытается дергаться, но Заккари усиливает хватку.

– Не стоит. Мольбы ни к чему не приведут.

Два широких лепестка расправляю в стороны. Это крылья.

Журавль оживает.

– Почему ты делаешь это? Кто, черт возьми, ты на самом деле?

Я медленно поднимаюсь на ноги и убираю руки в карманы брюк, наклоняя голову, чтобы наконец осмотреть Лэнгфорда как следует. Взяв у Заккари скальпель, я ботинком переворачиваю мужчину на спину и надеваю латексные перчатки.

Лэнгфорд дергается и снова истошно кричит, но охранник плотно зажимает ему рот и крепко держит, не позволяя вырваться.

Присев на корточки, я рву ткань голубой рубашки и делаю идеально ровный разрез по средней линии живота (срединная лапаротомия), затем раскрываю края. Такой доступ удобен, потому что через него можно осмотреть всю брюшную полость и работать с любым отделом кишечника.

Министра трясет от шока и кровопотери. Несмотря на вмешательство, я внимательно осматриваю петли тонкой кишки, часть желудка, селезенку, печень и желчный пузырь.

Мои пальцы замирают, когда я замечаю тугой узел. Я отделяю орган от окружающих тканей, пока наконец не ощущаю тяжесть и плотность печени в своих руках.

Волна раздражения проходит по позвоночнику, и я делаю усталый вдох.

Жаль.

Бессмысленная трата органов.

Ричард Лэнгфорд имеет опухоль и метастазы по брюшине. Он не годится.

Заглянув в светло-голубые глаза с расширенными зрачками, почти заполонившими радужку, я перерезаю Ричарду горло и тихо отвечаю:

– Кто я?.. Я ваш худший кошмар.

Элена покорно ждет меня в таунхаусе в Челси.

Зайдя в гардеробную, я снимаю грязную рубашку и наблюдаю, как девушка заливается краской. Ее голодный взгляд спускается по моей груди, по мышцам пресса и ниже.

Мои пальцы останавливаются на ремне. Я спокойно спрашиваю:

– Хочешь?

Она кивает и встает на колени. Элена полностью обнажена. Ее красивая грудь дергается в такт плавным движениям. Какое-то мгновение я наслаждаюсь ее светлой кожей, блеском в глазах, полными красными губами, но легкий порыв интереса быстро сходит на нет.

Когда она тянется к моей ширинке, я ловлю ее запястье прямо в воздухе, прищурив глаза и анализируя собственные мысли.

О чем я думаю?

Или о ком?

– Я сделала что-то не так? – шепчет Элена слегка обиженно.

Я никогда не испытывал сильных эмоций, но что-то не дает мне покоя. Мой телефон вибрирует в кармане, и я отвечаю на звонок.

– Прошу прощения, что звоню вам поздно ночью. Это инспектор Макгрегор. Вам удобно говорить?

Между бровей Элены появляется хмурая складка. Я дотрагиваюсь до ее волос, глажу по голове, как послушную суку.

– Я слушаю.

– В деле мистера Картрайта появились новые детали. Боюсь, теперь в деле будет фигурировать ваше имя.

Повисает тяжелая пауза.

– Причина? – спрашиваю я хрипло и грубо, хотя уже знаю ответ.

Мои мышцы напрягаются.

Кровь приливает к члену, и он твердеет.

– Изабелла Ашборн.

Примечание:

Обсессии – это повторяющиеся нежелательные навязчивые мысли, образы или побуждения, которые вызывают значительную тревогу и дискомфорт, от которых трудно избавиться волевым усилием.

История сообщений

Чон: Ты следишь за мной?

Изабелла: Разумеется, я слежу за тобой.

Чон: Очаровательно.

Чон: Тогда окажи мне любезность, Изабелла.

Изабелла: Какую?

Чон: Поверни голову чуть левее и улыбнись моей камере.

Спустя неделю я лежу в старом особняке Вивьен Кинг, который мог бы стать местом действия качественного фильма ужасов.

Клянусь, я видела пятна, похожие на засохшую кровь, на пороге ее балкона. Но это все равно было лучше, чем столкнуться с психопатом-убийцей с садистическим расстройством личности.

Я сказала, что мне больше не подходит моя комната, и Вив предложила пожить у нее.

У меня никогда не было настоящих друзей, но Вивьен мне нравилась. Мы познакомились еще детьми, случайно столкнувшись, когда наши семьи катались на лыжах в Санкт-Морице.

Возможно, я увидела в ее глазах то же, что каждый день смотрело на меня из зеркала.

Пустоту. Скуку.

Прогнившее внутри отчаяние.

Чего еще можно было ожидать от дочери алкоголика и сумасшедшей балерины, которая однажды спрыгнула с крыши?

С того дня Чон больше не трогал меня, но я постоянно крутилась рядом.

Я превратилась в чертового преследователя, что во многих странах могло бы стать основанием для подачи заявления.

Я жаждала правды.

Он игнорировал мое существование. Но однажды мне прислали белые лилии и записку – несколько строк из Шекспира, напоминающих проклятый ребус.

Что он собирался со мной сделать? Убить? Утопить, повторив сцену смерти Офелии?

О, ему нравился этот процесс.

Нравилось держать меня в постоянном ожидании.

Холодный, безэмоциональный, он чуть приподнимал уголки губ каждый раз, когда замечал, как я следую за ним.

…Чего ты боишься, милая? Это просто игра.

Сначала я думала, что сошла с ума. Что мозг начал медленно умирать, повторяя судьбу моей матери.

Меня на самом деле не было в больнице. Не было тогда в театре. Даже не было ни единого штрафа за превышение скорости.

Но раны, оставленные его ударами, жгли и болели каждую секунду, напоминая о жестокой реальности. Это, черт возьми, унизительно. Он высек меня ремнем и оставил в слезах, задыхающуюся от стыда и чувства беспомощности.

Я снова заставляю себя вернуться к украденным из его дома записям.

Судя по документам, никакой ясной структуры нет – лишь сухие заметки и медицинские отчеты. Я много раз пыталась найти закономерности: анализы тяжело больных, подробности их состояния, методы лечения, но все было фрагментарно и неполно.

Только особый случай привлек мое внимание: мужчина с гипоальгезией, или конгенитальной нечувствительностью к боли. Из-за отсутствия болевого сигнала он не заметил развития серьезной инфекции костей (остеомиелита), которая могла привести к необратимой потере конечностей. Записи содержали описание попыток диагностировать болезнь и бороться с последствиями, но итог так и не был зафиксирован.

…Что же мне с тобой делать, милая?

Я агрессивно закрываю ноутбук и быстро вскакиваю. Мое дыхание обрывается, пульс учащается от безудержного гнева. Мне отчаянно хочется кинуть чем-то тяжелым в его проклятую морду.

Да пошел он к черту. Я не позволю ему изводить меня.

Шум, доносящийся снизу, привлекает мое внимание, а затем приходит сообщение.

Блядь.

Мои пальцы дрожат, когда я печатаю ответ.

Дождь барабанит по стеклу, резонируя с резким стаккато моего сердцебиения, кто-то внизу неожиданно включает громкую музыку.

Поскольку я близка к истерике, меняю свою пижаму на готический аутфит от Vivienne Westwood: черные замшевые джинсы, плотный корсет и туфли на неприлично высокой и толстой платформе, а затем спускаюсь на первый этаж, игнорируя тошноту, порождаемую тревогой.

Эрик танцует на широком обеденном столе под Kill of the Night Джин Вигмор, двигая бедрами, как при половом акте, и держа в руке бутылку дорогого скотча. Кастил смотрит в пустоту налитыми кровью глазами, его темные волосы беспорядочно растрепаны.

Табачный дым заполняет всю гостиную, и я щурю глаза, когда Эрик тушит сигарету о блюдце, которое я купила за шестьдесят фунтов на распродаже винтажных вещей.

Присутствующие здесь олицетворяют так называемые «старые деньги». Их жизни освещаются в СМИ. Эти люди тратят баснословные суммы, не имеют лимита и покупают новые машины так же легко, как футболки от Uniqlo.

Они – будущее Англии, наследники огромного достояния и последние ублюдки.

– Вау, у нас пополнение, дамы и господа! – Широкая улыбка Эрика Боулмена заставляет меня поморщиться. Клянусь, он похож на гребаного Джокера. – Как зовут это прелестное создание?

Вивьен отстраняется от своего брата-социопата, который издали кажется прекрасным светловолосым ангелом, но при ближайшем рассмотрении оборачивается ожившим Люцифером. Рядом с ним – ослепительная брюнетка с огромными, как у Бэмби, голубыми глазами.

Наши взгляды с Аароном встречаются, и я инстинктивно разрываю зрительный контакт. Вот дерьмо. Несколько дней назад он застал меня в мужской раздевалке, когда я пыталась украсть вещи его лучшего друга.

Что? Мне просто в некотором роде… черт, мне просто нравится запах Чона.

– Кто это? – резко спрашивает он.

– Моя новая соседка, – отвечает Вивьен.

– С каких пор ты обзавелась соседкой?

– Аарон, успокойся, – мягко говорит его девушка. – Мы учимся вместе. – Она подходит ко мне и вытягивает изящную ладонь с огромным бриллиантом на безымянном пальце. – Привет. Иса, верно? Меня зовут Элеонор.

– Приятно познакомиться, – бормочу я безэмоционально.

Кинг не дает нам пожать руки: он собственнически берет Элеонор за талию и, наклонившись, целует ее волосы. Странная дрожь пробегает по позвоночнику, когда я замечаю, как его мертвый насквозь взгляд неожиданно смягчается.

Аарон смотрит на нее так, будто она самое ценное сокровище, ласково убирает каштановую прядь за ее порозовевшее ухо и целует в щеку, шепча что-то, что только Элеонор может разобрать. Ее кожа краснеет.

У меня пересыхает во рту, и я отворачиваюсь, внезапно испытывая стыд за то, что невольно стала свидетелем чужого интимного момента.

Я читала про них в Daily Mail. Они обручились на Рождество, не дожидаясь окончания Кингстона. Если честно я думала, что здесь замешана случайная беременность или что-то в этом роде, но Элеонор не выглядит беременной. Более того, она кажется настолько счастливой, что ее сияние забирается под мою кожу и оставляет в воздухе радугу.

– Кто-нибудь слышал о Чоне? – вдруг спрашивает Эрик. – Он до сих пор возится с фондом в Лондоне?

Моя задница горит при одном лишь упоминании его имени. Я медленно прислоняюсь к стене: больше не могу сидеть.

Нет, он возвращался в Шотландию.

Потому что недавно его пальцы были во мне.

И я кончила.

– Посторонние, Боулмен, – угрожающе говорит Кастил, делая глубокую затяжку.

Я внимательно смотрю на его бледное лицо с острыми чертами и темными кругами под глазами. Он очень измотан, словно после опасной передозировки. Мурашки бегут по коже, когда я чувствую тяжелую энергию, исходящую от этого человека.

Друг Люцифера является дьяволом.

…Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая.

Я прикрываю глаза, но его голос не исчезает. Воспоминания о завораживающих лисьих глазах и грубых прикосновениях бьют по моей коже, я напрягаюсь.

Когда-то отец читал мне «Короля Лира»:

Я смеялась, потому что в детстве эти строки казались мне религиозной сказкой.

Но теперь я видела его четко. И у дьявола было имя.

Не смей думать об этом.

Я пытаюсь вспомнить какие-нибудь новости о Сноу, и через секунду в моей голове всплывает слитое в сеть видео, на котором он и какая-то девушка грубо и жестко трахаются на кухонном столе.

Я морщусь.

Ублюдок. Он опозорил ее и унизил на глазах у всей Англии.

Катерина. Где она сейчас? Кажется, в Канаде?

– Прекрати, – смеется Эрик и спрыгивает на пол. Его безумный, маниакальный взгляд направлен на меня. – Это просто красивая сучка. Иса, Иса… А полное имя?

Открыв рот, я отвечаю:

– Иди ты на хуй.

Я устала, даже не помню, когда в последний раз нормально ела, нахожусь под следствием и практически не спала.

К черту их всех.

Резкий приступ сухого кашля поражает мою гортань, и я направляюсь на кухню, чтобы впиться в ингалятор. Гребаная астма.

Щелчок.

Меня охватывает паника. Мои дрожащие руки открывают кран, и я умываюсь ледяной водой, смывая с себя злые слезы. Я вижу ржавчину на старой раковине и свежие капли крови – она идет из моего носа. Чувствую чужие призрачные руки, тошнотворные прикосновения и мерзкий шепот. Остановись, Ашборн.

Мой телефон звонит.

В деле Картрайта против меня не было никаких доказательств. Но что, если он подкинет что-то полиции? Что, если меня действительно арестуют?

Не за убийство профессора.

А за то, что Мириам скрыла много лет назад.

Я сползаю на пол, мой голос хриплый и надломленный, когда я наконец отвечаю на звонок:

– Да?

– Добрый день. Это инспектор Макгрегор. Вам назначено явиться завтра, в 17:00, участок Сент-Леонард, Эдинбург. Нужно записать официальный допрос. Это обязательная процедура.

Его тон ровный, но в нем прячется напряжение. Он делает паузу.

– Подтвердите, что придете.

Мои губы изгибаются.

– У меня есть выбор?

– Нет, у вас нет выбора, мисс Ашборн. И учтите: если вы солжете снова – это будет квалифицировано как воспрепятствование расследованию.

Затем он сбрасывает звонок.

На экране отображается несколько пропущенных. На улице хлещет дождь, и каждое попадание капель в стекло звучит как сухой шепот или нервный стук пальцев. Все также сидя на полу, я смотрю пустым взглядом в окно и перезваниваю Эмили Дикинсон.

– В чем дело, Изабелла? Мне не нужны проблемы.

– Я приношу тебе проблемы? – спрашиваю я бесстрастным голосом.

– Всегда.

– Когда мы виделись в последний раз?

На заднем фоне слышится копошение и музыка из клуба – она как раз начинает свою смену.

– Ты что, под кайфом?

– Просто ответь на вопрос, Эмили.

– Год назад, в Манчестере. Почему ты спрашиваешь?

Я сжимаю зубы.

– Сколько он тебе заплатил?

– О чем ты?..

– Я спрашиваю тебя, за какую сумму ты можешь предать человека? Скажи, я стою хотя бы больше тысячи фунтов?

– Ты сошла с ума? Что за чушь ты несешь?

Я откидываю голову назад и прикрываю глаза.

– После Нового года ты пригласила меня на репетицию в Эдинбурге. Театр на Черч-Хилл. Мы играли «Макбет», а потом твой жалкий парень напился и попытался засунуть свой маленький член мне между ног.

В ее тоне появляется ярость:

– Я не собираюсь говорить с чертовой наркоманкой.

– Я не употребляла.

– Ты выдумываешь несуществующую реальность.

– Неужели? Все серьезно, Эмили. Если я дам ложные показания, меня посадят.

Она молчит, и когда пауза становится слишком удушающей, выдыхает:

– Тебе нужна помощь, Ашборн.

Я знаю.

Не делай этого.

Ты пожалеешь.

Освободив из желудка единственное съеденное за этот день яблоко, я переодеваюсь в удобную одежду и иду в лес.

Вечер будет чертовски интересным.

– Начнем?

Темная кожа детектива Макгрегора подсвечивается в холодном свете, и мне кажется, что напротив сидит демон из ада. Его толстые обветренные губы сжаты в тонкую линию, а глаза непрерывно наблюдают за малейшим изменением моего поведения.

Я сижу в полицейском участке, в комнате для допросов с лампой, направленной прямо на меня, и тревожным ощущением, что один человек неумолимо разрушает мою жизнь.

Детектив делает вид, что мы здесь одни, но я знаю, что за зеркалом Гезелла скрывается наблюдательная комната, где развлекаются его коллеги, наблюдая за мной, как за цирковой обезьяной.

– Этот допрос записывается. Время – 17:02, 2 марта. Присутствующий детектив-сержант Макгрегор допрашивает Изабеллу Ашборн в связи с инцидентом, связанным с возможным убийством Бенджамина Картрайта. Ранее мистер Картрайт был объявлен пропавшим без вести.

Гул вентиляции оголяет нервы до предела, камера на стене мигает красным. Я впиваюсь ногтями в ладони, чувствуя, как боль пронизывает все мое тело.

– Вы не обязаны ничего говорить. Но все, что вы скажете, может быть записано и использовано в качестве доказательств. У вас есть право поговорить с адвокатом. Итак, мисс Ашборн, начнем?

– Нет, – отвечаю я безучастно.

И у меня нет денег на адвоката, а от того, что мне предложили бесплатно, едва ли будет какой-то толк.

Макгрегор хмурит брови, откидываясь на стуле.

– Вы серьезно? Вчера вы согласились на допрос…

– Я просто пошутила, – перебиваю я. – Вы можете убрать эту уродскую лампу?

Раздраженно вздохнув, мужчина поворачивает ее в другую сторону.

– Это не место для шуток. Вы обвиняете человека в убийстве.

Он пошел не по протоколу. Замечательно.

– Не могу припомнить этого. Я лишь предоставила вам личные вещи моего пропавшего профессора и выдвинула предположение. Разве это может считаться обвинением?

– Почему вы не предоставили их раньше? – Его голос больше не похож на голос доброго полицейского.

Я скрещиваю руки на груди.

– Как только у меня появились доказательства, я тут же передала их в полицию, детектив.

– Где и в какое время вы нашли личные вещи мистера Картрайта?

– Я набрела на охотничий домик в пределах Кингстона. Нам запрещено заниматься охотой в пределах зоны заповедника, но некоторых студентов не заботят правила.

– Как и вас.

Я невинно моргаю.

– Вы спрашиваете, придерживаюсь ли я правил?

– Просто продолжите рассказ.

– Я страдаю тяжелой формой лунатизма. Каждую ночь я прошу коменданта приковать меня к кровати, чтобы я не разгуливала по лесу в одной пижаме. Но вчера миссис Соулсбери уехала в Абердин на день рождения своего внука, и ночью я проснулась недалеко от бухты.

Макгрегор прищуривается, отчего мой пульс инстинктивно ускоряется.

– Почему вы не попросили о помощи своих соседок?

Блядь.

– Мой психиатр сказал, что мне стало лучше, и я думала, что смогу пережить одну ночь.

– Зачем вам требуется психиатр?

– Это не относится к делу, – отвечаю я резче, чем следовало.

– Хорошо, продолжайте.

– Я не знаю точного времени. Я позвонила вам примерно в четыре утра, значит, я набрела на дом около трех тридцати. Мне нужно было согреться, чтобы дойти обратно до общежития. И тогда я обнаружила вещи.

Черта с два. Мне пришлось перерыть всю старую рухлядь, прежде чем я нашла закрытый подвал. Несколько латексных перчаток порвались, но я надеялась, что не оставила следов.

Эти придурки даже не удосужились провести нормальный опрос.

Мне пришлось переговорить со старшими студентами, чтобы найти Леонарда, который и рассказал мне, что Картрайт помогал ему проводить нелегальную охоту.

– Вы трогали их?

– Нет. Но компьютер был включен, видимо, он постоянно был присоединен к зарядке. – Я незаметно поворачиваю голову к камере, говоря четко и испуганно: – Я увидела выцарапанное на столе имя. А в неотправленном имейле было написано, что за профессором кто-то охотится… что его хочет убить…

– Стоп.

– …Студент Кингстона. Его зовут Чон Рейвенскрофт. Мне так страшно, детектив. Зачем ему убивать профессора?

– Хватит, мисс Ашборн. Вы отошли от сути вопроса.

– Я рассказала вам все, что знаю.

Он снова спрашивает меня про ту ночь, когда пропал Картрайт, и я отвечаю ему тоже самое – с одним единственным исключением: добавляю, что выпила много пива и не могу помнить все четко.

Лучше несколько дней административного штрафа и лишение водительских прав, чем дача ложных показаний.

– Хорошо. – Его лицо похоже на безэмоциональную маску, Макгрегор смотрит на меня несколько секунд, а затем распоряжается: – Мы закончили.

– Отлично.

Противный скрежет разносится по всему пространству, когда я издевательски отодвигаю стул, не забыв забрать с собой уже остывший дерьмовый американо.

Второй полицейский, женщина средних лет (не Рэйчел), которая предпочла играть роль стороннего наблюдателя, открывает мне двери и кивает в сторону выхода. Я вылетаю из участка за считаные секунды.

Хмурый Эдинбург встречает меня промозглым ветром и небольшим дождем.

Я поднимаю голову к небу и делаю глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок, а затем иду в сторону метро, но стоит мне завернуть за угол, как весь воздух выходит из моих легких, и я автоматически пячусь назад, готовая сорваться на бег.

– Привет.

Всего одно слово.

Всего одно слово, сказанное в этой спокойной, хладнокровной манере, ускоряет мой гребаный пульс.

– Что ты здесь делаешь?

Чон стоит, облокотившись на свою черную «Феррари», и не спеша курит сигарету. Облако дыма и его дыхания оставляют в воздухе следы. Темное пальто и белый джемпер облегают сильные мышцы, волосы находятся в беспорядке, развеваемые очередным порывом холодного ветра, и только глаза кажутся ненормальными.

Даже на расстоянии я ясно ощущаю, как его тяжелая аура поглощает меня без остатка.

Он монстр.

Этот человек – хладнокровный убийца и монстр.

– Дожидаюсь тебя.

– Зачем?

Он отталкивается от машины, я делаю шаг назад.

– Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной, Изабелла.

Я бросаю стаканчик кофе в ближайшую урну, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Ты же не думаешь, что я поеду куда-то с тобой добровольно?

Великолепная ухмылка растягивает его тонкие губы.

– Садись в машину.

Я улыбаюсь, а затем медленно вытягиваю руку и показываю ему средний палец.

– Дерьмовых тебе дней в тюрьме, ублюдок.

Не говоря больше ни слова, я разворачиваюсь и ухожу.

Мне не хочется, чтобы этот мудак увидел, что я убегаю, но все же ускоряю шаг, желая убраться от него подальше. Черта с два я буду играть в его очередные игры.

Я понятия не имею, каким образом у Чона получилось подкупить полицию, но теперь, когда у них есть хотя бы эти доказательства, они не посмеют закрыть дело. Мое сердце колотится, когда я выхожу на людный квартал, и вдруг он хватает меня за локоть и поворачивает лицом к себе.

Хаос, творящийся там, где он ко мне прикасается, выбивает почву из-под ног и нагревает внутренности, несмотря на то, что ранее я чуть не замерзла насмерть в поезде.

Ярость безжалостно вгрызалась в мои кости на протяжении всей недели, поэтому я даже не смотрела, когда выбирала одежду из шкафа: на мне черные лаковые сапоги и обычное платье в пол с длинным разрезом, доходящим до бедра. Ни колготок, ни чулок, лишь голая кожа, покрывающаяся болезненными мурашками, когда он начинает рассматривать меня с незнакомой эмоцией.

– Отпусти! – Я пытаюсь вырвать руку из его стальной хватки, но это бесполезно.

Чон – пугающе сильный мужчина высокого роста и с поведением хищника. Мне приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть на него. Наши силы не равны и никогда не будут.

И он это знает.

Он мог бы с легкостью придушить меня или разбить голову о тротуар.

– Тебе лучше сесть в машину. – Его голос понижается. – Я не собираюсь бегать за тобой по всему Эдинбургу.

– Я рассказала о тебе полиции. И что ты сделаешь? Убьешь меня?

Я чувствую разрушительную энергию, убийственными волнами исходящую от него, и тем не менее его голос спокойный, даже ледяной:

– Мне стоило сделать это раньше. Когда ты увидела то, что не должна была.

Противная дрожь пробегает по моей спине. Он не мог… он ведь не мог сказать это всерьез?

На секунду мне кажется, что он действительно сделает мне больно. Возьмет своими холодными пальцами мой затылок и одним движением расколет череп. Затем я моргаю, и его расширенные зрачки слегка сужаются.

– Моя тетя лишилась работы. Это из-за тебя?

Лукас сказал мне утром. Мириам никогда не призналась бы мне сама.

– Примитивная попытка проявления дедукции, милая. И что натолкнуло тебя на такие выводы?

– Я тебе не милая. Ты не можешь контролировать всех, дергая за нитки и манипулируя, как чертовыми куклами. Это жизнь. Реальная жизнь человека.

– Меня не беспокоят чужие жизни, Изабелла. И нет, я не лишал Мириам Ашборн работы.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Думаешь, так сложно узнать о человеке вроде тебя?

Я отшатываюсь.

– Просто ответь мне. Кого ты убил? Чье тело ты закапывал на кладбище?

– Разве ты уже не догадалась?

– Они посадят тебя. – Мой подбородок дрожит, я нащупываю ингалятор в кармане куртки, чтобы сохранить последние остатки спокойствия. – Он выцарапал твое гребаное имя на столе. Зачем ты убил профессора?

– Почему обязательно должна быть причина?

– Что?..

Он наклоняется, и его красивое лицо приближается к моему. Запах роскошного мужского парфюма проникает в мои ноздри и отравляет легкие. От него пахнет тяжелой амброй, черным перцем и вербеной.

– Что, если причины нет, Изабелла? Что, если я убил его, просто потому что захотел?

– Никто не убивает без причины. В большинстве случаев у психопатов есть причина или мотивация, даже если она кажется нелогичной и чудовищной.

– С чего ты взяла, что я психопат?

Я хочу рассмеяться, но что-то удерживает меня на месте, что-то в глубине его спокойного взгляда, будто невидимые тиски впились в кожу и оставляют болезненные следы.

И он все еще касается меня.

Он все еще слишком близко.

– Ты делаешь мне больно.

Его пальцы медленно разжимаются, но Чон не убирает руку. Я ощущаю его невыносимое внимание и то, как сильно ускоряется мой пульс.

– Твои эмоции практически не поддаются контролю, не так ли, Изабелла? Они меня забавляют.

– Я похожа на клоуна в цирке, который мог бы развлекать тебя? – Мой голос срывается. – Ты сказал, что я тебе неинтересна. Так просто, мать твою, забудь обо мне, возвращайте к своей богатой беззаботной жизни и прекрати разрушать мою!

– Я не могу… – Он хмурится. – Я не хочу.

Это все?

Это весь его ответ?

– Но почему?

– Тебе для всего необходимо находить объяснение? Это делает твой мир проще?

– Какого хрена тебя интересует то, что я думаю?

Чон наклоняется еще ниже, так что его мятное прохладное дыхание касается моего виска. Я дергаюсь, но по сравнению с ним чувствую себя ничтожной. Маленькой, беззащитной. Его плечи просто огромные – я едва достаю ему до подбородка.

Я ненавижу чувствовать себя беззащитной. Я. Не. Беззащитная.

– Что-то изменилось. Какой-то твой поступок щелкнул по переключателю. Я не могу отследить, когда это произошло и что послужило триггером, но теперь я хочу узнать тебя, маленький дьявол. – Его шепот звучит как самый тяжелый грех, впервые несдержанно. Убийственно. – Эта небольшая капля интереса сводит меня с ума, так что будь добра, прояви милосердие и впредь делай то, что я попрошу.

– С чего бы мне делать это?

– Потому что от этого зависит, проснешься ты завтра живой или нет.

Воздух становится густым, я тону в чужой тени, ощущая, как паника поднимается в горле.

Я делаю вдох – короткий и рваный, но ничего не происходит. Хватаю ртом воздух, как рыба, брошенная на берег, пока он наблюдает за мной с интенсивностью, которая сжигает все внутренности.

Ублюдок.

Какой же он ублюдок.

Моя грудная клетка не расширяется. Сухой кашель раздражает гортань, и я прижимаю ладонь к губам, хрипя и задыхаясь, пытаясь одновременно достать ингалятор.

Фантомный запах гари и дыма забивает легкие, и все кошмары, мучавшие меня по ночам, вгрызаются в кости, как голодные монстры в поисках окровавленной плоти.

Я снова там. Я снова чувствую себя ребенком, крича и задыхаясь под чужие стенания.

Его пальцы нежно переплетаются с моими, мир кружится, и только карие потемневшие глаза напряжены и обращены ко мне.

Он подносит ингалятор к моим губам, зарываясь пальцами в мои волосы и заставляя вдыхать лекарство с его руки, будто я бездомный потерянный котенок в поисках молока.

Под уличным фонарем блеск его лисьего взгляда становится просто чудовищным. Едва заметная улыбка кривит греховные губы, когда я делаю особенно жадный вдох.

– Вот так…

Мое тело трясет от его прикосновений и адреналина, разливающегося по венам, как девятибалльное цунами. Проходит не одна минута, и не две… Моя рука безвольно падает вдоль тела, голубой пластиковый прибор ударяется об асфальт.

Я не могу ударить его, едва удерживая сознание, как сильно бы ни хотела.

Чон ослабляет объятия, но, прежде чем я успеваю сделать шаг, берет меня за подбородок и касается губ.

– Мм… – Я замираю, не в силах сопротивляться.

Что-то тяжелое поднимается с самого дна и вырывается наружу в виде громкого всхлипа, когда его язык насильно вторгается в мой рот.

Ни капли близости, ни нежности, ни любви. Это садистский ледяной интерес с примесью странной одержимости. Он целует так, будто владеет мною, сталкиваясь зубами и удерживая на месте. Жестко и властно. Практически до синяков. Исследует каждый дюйм, лишая последних остатков контроля.

На вкус он просто совершенен.

На вкус он как падение.

Я прикрываю глаза, не способная выносить тяжесть его холодного взгляда. Он сжимает меня сильнее, целует сильнее, убивает сильнее, до тех пор, пока я стону в его губы.

И тогда он останавливается.

Я не могу говорить.

Не могу дышать. Даже слышать.

Он подхватывает меня на руки, легко и почти бережно, а затем хрипло выдыхает, целуя волосы:

– Исследовать тебя будет не просто волнительно, милая. Это будет искусство.

Примечание:

Отчаяние – это состояние крайней безнадежности и упадка духа, характеризующееся ощущением безвыходности и отсутствием надежды. Это негативная эмоция, связанная с невозможностью удовлетворить какую-либо потребность, часто сопровождается унынием и разочарованием. В состоянии отчаяния человек не видит выхода из ситуации и перспектив на будущее.

Колокола звенят над головой, гулкие, будто погребальные, и я вдруг понимаю: все кончено, они мертвы.

Мама учила меня, что каждый грех рождается из мелочи, и возможно, именно поэтому каждый раз, видя церковь, я ощущаю удушливый запах лилий. Верити злилась, если я смеялась или была невнимательной на службе. Она учила меня складывать руки и повторять: «Исповедуюсь и прошу прощения, ибо согрешила словом, делом и помышлением».

Слезы жгут глаза, четкий зловещий звук вгрызается в голову и оставляет шрамы с выцарапанной кровоточащей подписью:

«Возмездие за грех – смерть».

Мои ноги ватные от долгого бега, но я продолжаю бежать, зажимая уши ладонями и истошно крича.

Искореженные обугленные лица поднимаются из-под земли и открывают рты, завывая от боли. Пальцы указывают на меня со всех сторон. Сорвавшись с обрыва, я падаю в ледяную воду и погружаюсь на дно, чувствуя, как воздух трещит где-то на поверхности, как бывает перед особо сильной бурей.

Крик застревает в горле, я пытаюсь, но не могу сделать вдох, а потом шипы, впивающиеся в мои легкие, исчезают, и я просыпаюсь.

Чон держит ингалятор у моего рта, пока я сижу у него на коленях. Его идеальное лицо, как всегда, равнодушно, только в карих глазах плещется эмоция, которая заставляет каждый нерв сжиматься в волнении.

Я дергаюсь, резко отталкивая его руками, и падаю на пол.

Мои глаза расширяются, дикий взгляд цепляется за роскошное пространство самолета, и тут реальность обрушивается на меня со всей своей силой, порождая ярость, которая начинает кипеть в моих венах, словно адское пламя.

Я впиваюсь ногтями в ладони, но Чон не рассеивается.

Более того, он продолжает наблюдать за мной с ленивой сосредоточенностью. В левой руке находится раскрытая книга, а препарирующие глаза скрыты за очками. Я смотрю на обложку и читаю название: «Отелло», Уильям Шекспир.

– Это зеленоглазое чудовище, которое издевается над своей жертвой[20], – бормочу я.

– Твои творческие параллели оскорбляют мое эго. – Он замолкает, а его взгляд блуждает по задравшемуся платью и моим обнаженным бедрам, покрывающимися колкими, почти болезненными мурашками.

Я чувствую, как сердце начинает прокладывать себе путь в горло. Сжав зубы, поднимаюсь на ноги и прожигаю Чона глазами, полными яда, посылая в него все известные проклятия.

– Какого черта я здесь делаю? – Срань господня. – Ты что, похитил меня?

– Ты потеряла сознание. – Он откладывает пьесу и снимает очки. – Мне следовало оставить тебя на улице?

– Блядь, да.

– Что ж, жаль, что у одного из нас есть манеры.

Мой палец стучит по бедру в медленном монотонном ритме. Ненасытный зуд впивается иглами в кожу, порождая всплеск холодного адреналина.

Он может с легкостью свернуть мне шею.

Прямо здесь. И никто не узнает.

– Окей. Может быть, ты расскажешь мне, как ты это сделал?

– Сделал что?

– Как ты убил его? – Я прочищаю горло. – Как ты убил Картрайта?

Его лицо удручающе непроницаемо.

– Любопытство – это порок, Изабелла.

Что-то отвратительное и уродливое вырастает внутри моего сознания. Эти сорняки появляются повсюду. Какая-то часть меня неожиданно хочет вернуться в минуту, когда меня довели до изнеможения, выдыхая мое имя подобно удару плети, – так, что я жадно выпрашивала у него оргазм.

Кончала ли я до этого? Да. Но кончала ли я так сильно?

Нет.

Мой ответ – нет.

Я определенно не в порядке.

В моих ушах, на губах и на шее по-прежнему жужжат отзвуки громкого стона, когда он прикасался ко мне с собственническим правом, которого не имел. Я просто чувствую себя перед ним такой… голой, пока этот восхитительный и жестокий мужчина с гнилой душой и отсутствующим сердцем продолжает считать, что ему все сойдет с рук.

Я делаю шаг вперед.

– Я хочу знать, почему ты изуродовал тело. Чучело, в которое ты его превратил, осталось на кладбище?

Он слегка наклоняет голову, наблюдая за моей реакцией, из-за чего я выдыхаю зло и раздраженно:

– Прекрати анализировать меня, черт побери. Я тебе не подопытный кролик.

Легкая улыбка искажает его губы, когда он перекидывает ногу на ногу и сцепляет длинные пальцы в замок.

– Никто кроме меня не понимает, что с тобой происходит, не так ли?

– И что же со мной происходит?

Чон улыбается шире.

– Как ты думаешь, у тебя есть предрасположенность к психозам или шизофрении?

– Нет, – вру я.

– Причиной может быть все что-угодно. Невралгия и генетика, опухоли и инфекции мозга, хронический стресс, насилие… – Он снова замолкает, переводит взгляд на мою нижнюю губу, и тогда я понимаю, что впилась в нее зубами.

Я тихо смеюсь.

– Ты думаешь, я безумна?

– О, милая. Я не просто думаю, я в этом уверен. И вопрос в том, когда ты сойдешь с ума окончательно. – Его взгляд меняется. – Ночь в баре, когда ты украла у меня часы, была нашей первой встречей.

Я сжимаю зубы, заставляя себя сохранять контроль. Я хочу ударить его.

Боже, я так сильно хочу ударить его.

– Ты заставляешь меня сомневаться в собственной памяти, но я видела тебя. Я видела тебя. И то, как ты убиваешь другого человека. – Улыбка сияет на моем лице – болезненная и издевательская. – Но правда скучна? Игра гораздо интереснее?

К черту!

Вскипевшая ярость заставляет меня взмахнуть рукой, но, прежде чем ладонь успевает ударить его по лицу, Чон перехватывает мое запястье, а затем медленно поднимается на ноги, душа своим зловещим присутствием.

Под теплым рассеянным светом, струящимся вдоль потолка, он выглядит чуждым.

Чон – наполовину кореец, и в его облике есть что-то от мифического лиса-оборотня: вытянутые черты, золотисто-карие глаза, слишком внимательные, слишком пустые.

Его красота лишена тепла, сухая, хищная, изящная, напоминающая скорее маску, чем лицо живого человека. В этой отстраненной безупречности сквозит угроза, не яркая, но постоянная, как ощущение холодного лезвия под кожей.

– Не советую переходить границы.

Из моего горла вырывается смех.

– Разве между нами когда-то были границы?

Его глаза опасно вспыхивают. Знакомые нити страха натягиваются внутри, словно тонкие жилы, готовые лопнуть при малейшем движении. Мое дыхание обрывается.

Он делает шаг и говорит тихо, но ровно:

– Я был предельно серьезен, Ашборн. Если ты оттолкнешь меня, если я услышу «нет», если ты снова меня предашь, мне придется убить тебя, но я не ограничусь примитивной смертью, я сделаю так, чтобы ты умерла в мучениях. И не только ты, но и твоя семья. Мой интерес часто нестабилен, и чем раньше он закончится, тем быстрее ты исчезнешь из моей жизни. – Он тянет меня за локоть, откидывает волосы с плеча и делает глубокий вдох, щекоча дыханием мою шею – прямо возле бьющейся сонной артерии. Впервые я слышу подобие эмоции в вечно холодном голосе, это злость. – Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне нравится, что ты залезла в мою голову?

Меня трясет от его близости, от его запаха, даже от его чертового раздраженного тона. Спустя паузу я выдавливаю глухие слова:

– Значит, когда я тебе наскучу, ты меня отпустишь?

Холодные пальцы берут меня за подбородок и приподнимают голову так, что я вынуждена выдерживать его взгляд.

– Надейся, Изабелла. В конце концов надежда – единственное, что у тебя есть.

Я достаю из аптечного пакета мятные леденцы от кашля и кладу их на язык, чувствуя, как тепло медленно высасывается из меня рядом сидящим мужчиной. В машине тихо работает обогреватель, резкие капли дождя стучат по стеклу. Уже светлеет, и Париж становится каменным, тяжелым, как страницы Гюго: собор, горбун, лица, смотрящие в пустоту, и где-то рядом, сгорбившись, ходит Квазимодо.

Он привез меня в чертову Францию.

Европейский дом Чона Рейвенскрофта находится в часе езды от «Ле Бурже»[21], но перед тем как мы отправились в поместье, он припарковал свою машину недалеко от бульвара Осман и попросил подождать. Через полчаса вернулся с коробкой из Galeries Lafayette, затем передал ключи от Ferrari высокому незнакомцу и посадил меня в машину бизнес-класса с личным водителем, который действовал мне на нервы.

Разглядывая роскошные дома, я машинально лезу в карман, чтобы нащупать новый ингалятор:

– Прекрати пялиться. Это невыносимо раздражает.

Я слышу щелчок зажигалки и звук открывающегося окна, чувствую легкий запах табачного дыма. Его голос тихий, до сих пор высокомерный, с тяжелым привкусом насмешки:

– Офелия, о радость, помяни мои грехи в своих молитвах[22].

– Не надо. – Я поворачиваюсь.

– Не надо что?

У меня громко забилось сердце. Я чувствую, как мир стремительно окрашивается в красный, принося за собой разрушение и смерть. Ненормально длинные пальцы Чона продолжают направлять карандаш, пока он рисует мое лицо в своем большом блокноте.

– К чему все это? – Водитель нас слышит, но мне плевать. Я взмахиваю руками и чувствую себя дурой, потому что зашла только в аптеку и не купила хотя бы карманный нож во время его отсутствия. – Портреты, взгляды, Шекспир. Ты хотел убить меня, помнишь? И что, черт побери, мы делаем в Париже?

Правая рука подносит сигарету ко рту, он делает затяжку.

Онамбидекстр[23]. Я хмурюсь. Почему этого факта нет в моих собранных о нем материалах?

– Ты проведешь со мной пару дней. Я буду работать, ты будешь рядом. Это все.

– Я еще не сказала «да».

– Я не спрашивал твоего разрешения. Но думаю, ты уже поняла, как тебе стоит себя вести, если хочешь, чтобы Мириам Ашборн не оказалась в тюрьме или как минимум в клубе анонимных алкоголиков.

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не разбить ему нос.

– Ты манипулятивный расчетливый ублюдок. Надеюсь, газеты, которые так тебя любят, быстро разнесут новость о том, как тебя посадили в Белмарше.

– Повернись.

– Не смей приказывай мне! – рычу я. – Я тебе не собака!

– Сорок четыре удара. – Его голос мягкий, как шелк. – Ровно столько ты выругалась в моем присутствии.

– Да пошел ты.

– Сорок пять. Повернись ко мне, милая.

Я ненавижу дрожь, которая проходит по моему телу, и не могу признаться даже самой себе, что каждый дюйм хочет подчиниться ему, будто больше мне не принадлежит.

Он будто охотится за мной.

Играется со мной, как кот с мышью, расставляя повсюду свои призрачные ловушки.

Я впиваюсь ногтями в ладони, наслаждаясь вспышкой боли, и позволяю хищному взгляду задержаться на моих глазах.

То, что он делает со мной, – противоестественно. Интуиция судорожно кричит, издавая сигналы тревоги, но я не могу распознать голос разума.

– Как часто у тебя случаются приступы?

Резкий вопрос выбивает почву из-под ног.

– Что?..

– Эпизоды лунатизма.

Я прищуриваюсь.

– Тебя это не касается.

Он слабо улыбается и опускает взгляд на родинку на моем подбородке, давая своим темным ресницам отбрасывать легкие тени.

– Необычно видеть тебя такой немногословной. Будь конкретней, Изабелла.

Карандаш продолжает чиркать по бумаге. Раз. Второй штрих. Третий.

– Ты хочешь залезть мне под кожу. Это отвратительно. Дистракция? Серьезно?

Он вскидывает бровь.

– Я не пытаюсь изменить фокус твоего внимания.

– Неужели?

– Убийственный сарказм, Ашборн. Научись контролировать эмоциональные реакции, чтобы любой посторонний не нажимал на твои триггеры, как на спусковые кнопки. – Затем его голос понижается, и сухой приказ бьет меня, как хлыст: – Не двигайся!

Он продолжает рисовать меня.

Я чувствую горечь на языке, смешанную со сладостью лекарственной мяты, и замолкаю.

Через тридцать четыре минуты и двадцать семь невыносимых секунд мы приезжаем в абсолютно роскошное поместье с длинной подъездной дорогой, мраморными статуями и садом размером с футбольное поле.

Я выгибаю шею, чтобы осмотреть территорию, стуча острыми ногтями по пластику в кармане.

Площадь дома – чудовищная. Настолько огромная, что границы теряются в сыром тумане. Здесь тысяча акров, может быть, даже больше, но кажется, что земля растягивается, как старая бледная кожа.

Внутри что-то сжимается, мне не по себе. Отвратительное ощущение.

Водитель останавливает машину на парковке возле входа, где работники, одетые в одинаковую черную форму, выстроились в ровную линию, несмотря на то, что полощет ливень.

Чон открывает мою пассажирскую дверь и выжидающе смотрит.

– Они ждут тебя, как рабы, – говорю я с отвращением.

– Они будут ждать дольше, если ты так и останешься сидеть в машине.

– Необязательно относиться ко всем как к обезличенной обслуге.

– Но они и есть обслуга, Изабелла. И им за это отлично платят. – Его голос становится недовольным, он протягивает руку подобно джентльмену, которым он определенно не является. – Идем.

Я выбираюсь сама, не желая лишний раз касаться его, но как только мои сапоги вступают на мокрый гравий, он подтягивает меня за талию и направляет в сторону дома.

Дождь барабанит по черной ткани зонта. В пасмурном свете его лицо приобретает зловещий оттенок.

При нашем приближении почти дюжина человек в один голос говорит по-французски:

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. – Чон останавливается возле высокого пожилого мужчины. Я пользуюсь моментом, чтобы освободиться и прыгнуть за порог средневекового Тауэра. – Филипп, можете подготовить горячий завтрак для мисс Ашборн? Она устала, поэтому поест в гостевой комнате.

– Конечно, сэр.

– Как поживает ваш сын? Его приняли в Империал?

– Да, но Этьен захотел жить в Манчестере, чтобы быть ближе к матери. Он будет учиться в Салфорде. – Он благодарно улыбается Чону, и я прищуриваюсь. – Спасибо за помощь, мистер Хван.

– Нет проблем, Филипп.

– Мы рады, что вы посетили Шато Ривьер, сэр.

Чон отдает зонт одной из женщин, а затем делает шаг ко мне.

– Ты выглядишь удивленной.

– Они не ненавидят тебя, – бормочу я.

Он выгибает бровь.

– И?

– Нет, не так. – Я отдаляюсь, когда он подходит еще ближе. – Они любят тебя.

Неужели никто из них не видит его монстроподобную натуру? Неужели все настолько слепы?

Чон Рейвенскрофт – дьявол во плоти.

Люцифер, который продолжает едва заметно улыбаться, преследуя меня по королевскому холлу гребаного Аббатства Даунтон.

– Для тебя это что-то новое, не так ли? Но у меня нет цели, чтобы меня любили, дорогая, я лишь беру то, что пожелаю. И не заблуждайся. – Он кидает мне новую коробку ингалятора, которую прятал в кармане. – Я всегда получаю то, что хочу… – В его тоне проскальзывает легкая пауза. – Изабелла.

Примечание:

Дистракция (в психологии) – отвлечение внимания от актуальной задачи или эмоционально значимого стимула на менее значимый объект или действие.

Факт: еще до своего скандального тюремного эксперимента Филипп Зимбардо (Philip Zimbardo, американский психолог) обнаружил, что люди легче поддаются манипуляции, если их вовремя отвлечь.

Я просыпаюсь в холодном поту, измученная очередным тошнотворным кошмаром. Чудом не умерший телефон вибрирует на белоснежной простыне, высвечивая на экране имя, которое мне меньше всего хотелось бы сейчас видеть.

– Какого черта тебя снова нет в Шотландии?

– Ты мог хотя бы поздороваться. – Мой голос злой и шершавый. Я медленно поднимаюсь с кровати, удерживая телефон между ухом и плечом, а затем вытаскиваю наволочку, потому что подушка вся мокрая и в черных разводах от туши.

– Тебе не нужны мои приветствия.

– Окей. – Это все, что я могу сказать.

Я знаю, зачем звонит Лукас. Его мораль и жесткие принципы идут вразрез с желанием навсегда покончить со мной. Но я его сестра, а от семьи так просто не избавишься.

Я его груз, который он будет нести до самой смерти. Безумная. Проблемная психопатка. Сумасшедшая сука.

Он никогда не скажет мне злых слов, но подтекст всегда читался между строк.

Лукас тяжело вздыхает.

– Ты хочешь, чтобы тебя отчислили?

Из груди вырывается смех, я сглатываю поднявшуюся к горлу желчь.

– О, я так переживаю по поводу отчисления.

– Иса…

– Что? – обрываю я. – Последнее, что мне нужно, – это твои нотации. Если ты звонишь не поводу Мириам, я сбрасываю звонок.

Он снова вздыхает, уже раздраженно.

– Ты хотя бы в порядке?

– Пока, Лукас.

– Стой! – кричит он прежде, чем мой палец дотрагивается до красной кнопки. Я подхожу к окну и замираю, не отрывая взгляда от зеленого лабиринта. На улице темно. Должно быть, я весь день провела в постели. – Ее отпустили домой.

Облегченный вздох расслабляет мои легкие, а затем боль вспыхивает в том месте, где я прикусываю губу.

Я уже успела пожалеть, что оказалась здесь, но, если бы Чон не стал выполнять условия этой глупой сделки, я сегодня же вернулась бы в Шотландию.

Он во что-то играет, и его не волнует, что теперь против него есть улики. Подоплека его действий – дебри, в которых легко заблудиться.

Зачем он делает это?

Зачем он убил Бенджамина Картрайта?

– Мириам свободна?

– Не совсем. Ее отпустили под залог, нашелся поручитель. Это не дело об убийстве, и у полиции оказалось недостаточно доказательств. Вероятно, кто-то из ее коллег или друзей решил помочь. Ты знаешь, кто бы это мог быть?

– Нет. Я не знаю.

– Она звонила мне несколько раз, голос был бодрый. Так что будем надеяться на лучшее. И, Изабелла, ты должна быть в Кингстоне. Не создавай ей больших проблем.

– Окей.

– Избавься уже от этого слова.

– Есть слова и похуже, Лукас.

– Неважно. Но ты звучишь… странно.

– Странно?

Лукас делает паузу.

– Беспомощной. Будто загнанной в угол.

– Мне пора идти.

Я отключаюсь, бросаю телефон на кровать, а затем иду в ванную. Повернув кран, мои пальцы сжимают края золотой раковины. Я смотрю в зеркало, чувствую себя чужеродной в этом доме, неподходящей, неидеальной деталью. Убранные в пучок волосы растрепаны и тусклы, губы потрескались, а карие глаза больше не похожи на мои.

Кожа на боках чешется, и я приподнимаю свою старую футболку, чтобы разглядеть следы раздражения, однако там ничего нет.

А потом я вспоминаю его шепот.

Его дыхание.

Бесстыдные прикосновения чуть ниже ребер.

…Я хочу узнать тебя.

…Эта небольшая капля интереса сводит меня с ума.

Я резко плещу водой в зеркало и медленно сползаю на пол, впервые за долгое время дрожа в беззвучных рыданиях.

Каков бы ни был его план, в конце один из нас окажется мертв.

Малькольм находит меня, когда я шарюсь в огромном холодильнике, чтобы достать замороженную пиццу или рыбные палочки. Он предлагает разбудить повара, но я отказываюсь, уже вытаскивая коробку с красной надписью: «Birds Eye».

Разогрев в микроволновке полуфабрикат, я беру тарелку с горячими палочками и возвращаюсь к себе в комнату, где хватаю случайную книгу с полки и, развалившись в огромном кожаном кресле, читаю до самого рассвета.

Весь день я провожу в одиночестве.

Я думала, что Чон захочет видеть меня рядом, держать при себе, душить, насиловать, да все что угодно, но вместо этого он пропадает в своем кабинете, находясь в противоположной стороне поместья.

Я знаю, потому что в обед, затерявшись в галерее с картинами Ван Дейка, Рубенса и Тициана, мне посчастливилось зайти на его территорию.

Он посмотрел на меня так, будто не ожидал застать меня в его собственном доме, а затем сказал всего четыре ледяных слова:

– Тебе нельзя быть здесь.

Это все.

Больше я его не встречала.

Остаток выходных я разнюхиваю.

Скитаюсь по коридорам, лениво пытаясь отыскать что-то уродливое и компрометирующее настолько, чтобы я могла передать это в газеты, но все здесь оказалось кристально чисто.

Даже стерильно. Выверено до мелочей.

Я нахожу старую библиотеку, разглядываю семейные портреты богатых засранцев и в конце концов краду несколько золотых приборов и яйцо Фаберже, пряча их в сумке с грязным бельем.

Что? Мои карманы пусты, я не пополняла банковский счет уже около недели, а дата неумолимо приближается.

Я жду СМС со словами очередного шантажа, но получаю лишь комплименты в своих соцсетях с предложением потрахаться, а еще безобидные анонимные сообщения с пожеланиями, чтобы такая шлюха, как я, умерла от ЗППП.

Как невежливо.

Я закатываю глаза и пишу Шарлотте.

Изабелла: Чарли, не будь такой трусливой сукой и скажи уже то, что действительно думаешь.

Я подпрыгиваю от неожиданности, когда через секунду получаю ответ.

Шарлотта: Вся академия шепчется о тебе.

Три точки бегают на экране, затем останавливаются. Я думаю, что Чарли снова зароется своей фанатичной, тошнотворно религиозной головой в землю, но через минуту высвечивается новое сообщение.

Шарлотта: Ты действительно под арестом?

Изабелла: Эмм, дорогая… Я же тебе отвечаю.

Шарлотта: Ты бы могла украсть у кого-нибудь телефон в тюрьме.

На мгновение я задумываюсь.

Да, могла бы.

Изабелла: ИИСУС ХРИСТОС, Я НА СВОБОДЕ!

Шарлотта: Пока что.

Я раздраженно хмыкаю, со злостью стуча длинным ногтями по готическому чехлу.

Изабелла: Я не убивала твоего брата, Чарли. Но я точно убью тебя за то, что ты сдала меня полиции.

Доброта и предусмотрительность покинули здание, спасибо большое.

Сообщение прочитано, в течение следующих пяти минут я жду ответной реакции, однако Шарлотта не отвечает, и в итоге я бездумно листаю ленту, пока не натыкаюсь на новую фотографию Вивьен Кинг.

Фото сделано с долгой экспозицией: она красит губы сверкающим блеском, розовые волосы убраны в высокий хвост, а на заднем фоне – лаборатория, в которой она проводит все свободное время.

Перевернувшись на живот и растянувшись на кровати, я оставляю эмодзи в виде черного сердца и снова возвращаюсь к комментариям под ее фотографией. Элеонор Смит оставила тонну влюбленных эмодзи и предложение, написанное большими буквами: «БОЖЕ МОЙ, ТЫ ТАКАЯ КРАСИВАЯ!» Я уже тянусь закрыть приложение, но в тот же миг замечаю несколько странных, слишком настойчивых реакций в своем профиле.

Более тысячи лайков – будто кто-то с маниакальной аккуратностью оставил их под каждой моей публикацией, и от этой одержимости, похожей на издевку, по коже пробегает холод.

Мое сердце останавливается, палец дрожит, когда я открываю профиль Чона.

Последняя публикация сделана час назад.

Люцифер в идеальном черном смокинге, улыбающийся и убийственно красивый, обнимает счастливую девушку, мягко удерживая ее за талию и заглядывая в глаза.

Почему он улыбается ей?

На этот раз его черные волосы зачесаны назад и больше не лезут на высокий лоб. Костюм безукоризненно облегает спортивный торс. Одна рука убрана в карман, а на ней – часы стоимостью с автомобильный парк.

Даже отсюда я чувствую влияние, которое он распространяет на окружающих. Ту подчиняющую зловещую энергию, исходящую из каждого дюйма его гибкого тела.

Напряжение пульсирует в моих венах, обжигая кожу, и я медленно перехожу по тегу. У Элены выложена та же самая фотография.

Вот только у нее есть подпись:

«Мы обручены».

Я иду в туалет, склоняюсь над раковиной, и меня тошнит.

– Что значит, его нет дома?

Я пересекаю порог кабинета.

– Господин Хван до сих пор в отъезде. – Дворецкий смотрит на меня с подозрением, будто я могу выкинуть что-то безумное. На самом деле я никогда не была так близко к хаосу, как за последние месяцы после знакомства с его хозяином. – Вам нельзя находиться здесь, мисс Ашборн. Я провожу вас…

– Я не пленница. И я могу находиться там, где пожелаю.

– И все же позвольте мне…

– Хватит. – Мой голос повышается, я чувствую, что начинаю терять самообладание. Пальцы медленно проводят по гладкой поверхности ноутбука, пока дождь за окном заливает сад. – Я провела здесь почти неделю! Я возвращаюсь в Шотландию. Вы можете попросить водителя отвезти меня в аэропорт или мне вызвать такси?

– Мистер Хван запретил вам покидать Шато Ривьер.

– Мистер Хван. Мистер Хван. Мистер Хван. Его фамилия Рейвенскрофт. – Я падаю в кресло, закинув ноги на стол. – Вашего гребаного мистера Хвана здесь нет. Так вы подготовите машину или мне вызвать полицию?

Истинный француз показно морщится, а затем снова натягивает непроницаемую маску: как и все в этом доме, он не более чем искусственная кукла, выполняющая приказы.

Я не пополняла счет уже почти две недели. Мириам до сих пор находится под залогом, наверняка до смерти напуганная делом, к которому не имеет никакого отношения. Лукас говорит со мной лишь односложными фразами.

А психопат не отвечает ни на сообщения, ни на звонки.

Неудивительно, что мое исключительное терпение быстро перетекает в раздражение.

Филипп сдается.

– Я попрошу собрать ваши вещи.

Я закатываю глаза, ощущая, как призрачное стекло царапает и сдавливает горло. Мои пальцы нащупывают пластик в кармане джинсов.

– Я не беспомощная. Мои вещи уже собраны. Просто вызовите чертову машину.

Как только за дворецким захлопывается дверь, я тут же подношу ингалятор к губам и делаю судорожный вдох.

Чертов ублюдок.

Если он думал, что я буду его марионеткой бесконечно, то он ошибался. Мне не впервой иметь дело с подонками, но Чон…

Чон – исключительное зло, заключенное в красивую оболочку и чопорные, надменные манеры.

Он загнал меня в угол. Заставил почувствовать бессилие и страх.

Мое дыхание сбивается. Чтобы сместить фокус внимания, я разнюхиваю по кабинету и разглядываю фотографии. Многие лица мне уже знакомы благодаря небольшому сталкерскому ресерчу. В том числе лицо его дедушки Эдуарда и отца Аларика Рейвенскрофта. Взяв в руки рамку, я всматриваюсь в снимок.

Как странно. Его семья выглядит счастливой, а матери нигде нет. О ней почти нет упоминаний: кореянка, умершая много лет назад. Ее имя так и не появилось в газете, словно кто-то поспешил стереть ее существование. У Чона были плохие взаимоотношения с матерью? Или это нежелание вспоминать того, кто давно исчез?

Неожиданно раздается едва заметный звук. Я оборачиваюсь, пронзая взглядом стену, заставленную книгами.

Что за чертовщина?

Проверив, не появился ли Филипп, я подхожу ближе. Я сразу замечаю, что здесь что-то не так. Почему даже в закрытой комнате ощущается легкий сквозняк? Чувствуя себя сумасшедшей, я дотрагиваюсь до стены, и звук при простукивании оказывается глухим. Мои костяшки пачкаются в свежей серой краске.

Переведя взгляд на книги, я замечаю ту, что выделяется больше всего. Обложка сделана из черной кожи, а название стерто.

Не надо, Ашборн.

Не успев опомниться, я уже беру ее в руки. Мурашки бегут по позвоночнику, когда большой палец касается надписи на первой странице:

«Ч. А. Рейвенскрофт.

Запись от 23.01.2017 по 30.06.2017».

Это дневник.

Срань господня, это дневник Чона.

Убрав в карман ингалятор, я жадно скольжу по строчкам, бесстыдно впитывая в себя чужую жизнь.

4 февраля…

Мне все осточертело.

5 марта…

Джон думает, что лечит меня. Как нелепо.

Он не понимает, что это я изучаю его.

21 марта…

Сегодня его день, но он молчал.

9 апреля…

Женщина дотронулась до меня и искусственно улыбнулась, когда сыпала извинениями.

Я улыбнулся в ответ.

Она спросила про номер, а я думал о том, как замораживаю эту руку.

Но она отвратительна. Ни изящества, ни красоты. Только показное уродство, пропитанное старой кожей. Она пахнет как ланолин и пчелиный воск.

Кто такой Джон? Шокированная, я засовываю ингалятор обратно в карман и прислоняюсь к книжной полке, а затем раздается щелчок. Стена внезапно отъезжает, разрезая воздух легким высоким скрежетом.

– Что?.. – выдыхаю я и кричу, прежде чем проваливаюсь в темноту. Кабинет тут же захлопывается. Мои ушибленные конечности ноют, притупляя боль от бешенного биения сердца, страх вгрызается в кости, и каждый дюйм тела переполнен чистым ужасом.

Судорожно вздохнув, я оглядываюсь и моргаю, чтобы привыкнуть к мраку и сориентироваться.

Здесь холодно и воняет сыростью. Проход узкий, покрыт камнем и освещается едва заметным светом, льющимся из редких маленьких фонарей.

Ты умрешь, замурованная в гробу из-за своей тупой задницы, Иса.

Эта навязчивая мысль не дает мне покоя. Посылая проклятья, я прикрываю глаза и вдыхаю лекарство ингалятора, а затем с трудом поднимаюсь на ноги. Мои пальцы тянутся к телефону, который уже не работает от сети, а через секунду и вовсе выключается из-за низкого заряда батареи.

Блядь!

Что мне делать?

В течение следующих часов я позволяю себе тонуть в страданиях.

Я шарюсь по всем стенам, нажимаю на каждый гребаный дюйм, кричу, призывая на помощь, но чем больше времени проходит, тем сильнее паника распускает свои щупальца.

Вытерев испарину, выступившую на пылающей коже, я упираюсь лбом в холодную стену и глубоко дышу. Сколько я протяну здесь? Несколько дней? Неделю?

Может быть, это была ловушка. Может быть, он хотел, чтобы я убила себя сама. Нормальный человек не стал бы идти на поводу у убийцы. Но во мне нет ничего нормального. И никогда не было.

Превозмогая усталость, я иду вдоль узкого прохода, ожидая увидеть на другом конце дверь. Маленькое темное пространство давит на меня со всех сторон, посылая тошнотворные порции адреналина.

А потом где-то вдалеке раздаются голоса.

Я перехожу на бег, задыхаясь от кошмарных видений и запаха гари, и в какой-то момент, споткнувшись о порог, падаю головой вперед. Черт побери.

Мои глаза слезятся и щурятся от яркого света.

Первое, что я вижу, – это идеально начищенные оксфорды. Я медленно поднимаю голову, все еще лежа на полу, и сталкиваюсь с Чоном взглядом. На нем белоснежная рубашка и темно-серые брюки. Карие глаза кажутся более темными, более равнодушными, чем когда-либо, но я все равно оказываюсь втянута в их завораживающе ледяное безразличие.

Он постукивает пальцами по бедру в умеренном ритме, и мои губы приоткрываются, когда его внимание скользит по моей позе.

Я до сих пор стою перед ним на коленях.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает женский голос.

По какой-то причине ее слова похожи на ушат холодной воды.

Я не сразу заметила Элену, но теперь она стоит посередине комнаты, подобно статуе карающей богини Немезиды, грозной и неумолимой, как проклятье, посланное с небес. Она одета в блестящее серебристое платье, а ее прекрасные темные волосы струятся по хрупким плечам. Возможно, они праздновали помолвку.

Я прихожу в себя, поднимаясь на ноги, и чувствую, как к щекам приливает кровь, когда взгляд цепляется за золотое кольцо на его безымянном пальце.

Выражение лица Чона столь же пустое, как и все, что он излучает, но он не перестает следить за мной.

Я падаю в черную дыру, смотря в ответ.

Хочу услышать, что он ей скажет. Что я просто его гостья? Что я его любовница или даже очередная одноразовая шлюха? Почему меня это вообще волнует?

Чон убирает левую руку в карман:

– Выйди.

Первые несколько секунд я не осознаю, что он сказал это мне.

Моя кожа горит от словесной пощечины, а затем я одариваю Элену фальшивой улыбкой, разворачиваюсь и ухожу, желая как можно скорее убраться из этого проклятого дома.

В нынешнем положении мы с Эленой обе будем рады, если он выбросит меня из своей больной головы. Я надеюсь, что дело Мириам Ашборн закроют в кратчайшие сроки и у него больше не будет рычагов давления, которые могут принудить меня к его грязным делам.

Я ненавижу Чона Рейвенскрофта, и эта ненависть меня погубит.

Забрав из комнаты свою сумку, я быстро спускаюсь по лестнице и вылетаю на улицу, мгновенно промокая под дождем. Вероятно, известная всем бешеная сука напугала дворецкого, поэтому машина с водителем уже припаркована возле входа.

Я залезаю в салон, и, как только раздается скрип колес, мои плечи расслабляются, позволяя легким расшириться для освобождающего вдоха.

Блядь. Блядь. Блядь.

Мужчина смотрит на меня через переднее зеркало.

– Включить радио?

– Нет.

– Обогреватель? Вы дрожите.

– Нет… Почему вы остановились?..

Открываются двери. А затем меня выдергивают из машины, и чужие грубые губы обрушиваются на мои.

Мое дыхание обрывается.

На меня давят тяжесть запаха его кожи, его настойчивые руки и пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Чон жестко тянет их назад, чтобы поднять мою голову сильнее.

Всхлип вырывается из моего горла, и я с силой бью его в грудь.

– Какого черта?..

Он смотрит мне в глаза, безжалостно высасывая из меня душу этим равнодушным мертвым взглядом. Небрежный звук его хриплого голоса раздается в воздухе, как моя собственная смерть:

– Просто замолчи, Изабелла.

Я инстинктивно открываю рот, когда он ощутимо кусает меня за челюсть, а затем сплетает наши языки, сталкивая нас зубами.

Это грубо. Жестко. И совершенно не поддается контролю.

Дождь неумолимо хлещет по коже, забирая с собой тяжелое дыхание.

Он унижал меня. Отвергал меня.

Но этот поцелуй не похож на те, что были раньше.

Его холодные пальцы забираются под ткань моего мокрого джемпера, я резко выдыхаю в его рот. Ребра болят и вот-вот сломаются от того, с какой силой сжимается мой живот.

Я не могу это выдержать.

Все, что касается Чона, становится разрушительным.

Он разрушает меня. Каждым хищным движением губ, каждым ответным стоном. Я чувствую, как стыд и ярость стекают по венам, и каждый дюйм меня загорается, накапливая неумолимый жар между ног.

Проклятье… Что я делаю?

С силой прикусив его язык, я отталкиваю его, ударяясь спиной о машину и чувствуя, как по подбородку течет теплая кровь.

Он одаривает меня необычайно мягкой улыбкой.

Господи, это такой пиздец.

– Это мило. – Его поврежденный язык проходится по окровавленным зубам и губам. В панике я напрягаю мышцы, подготавливая себя к моменту, когда он набросится на меня, чтобы задушить. – Но в следующий раз тебе стоит ударить сильнее, дорогая. Кто знает, может, это меня остановит?

Я сглатываю.

– Следующего раза не будет.

Его улыбка не дрогнула.

– Неужели?

Я прохожусь ладонью по мокрому лицу, чтобы стереть капли дождя. Мать твою, мои пальцы дрожат.

– Отпусти меня… Блядь, отпусти меня домой!

Я дергаюсь и сжимаю зубы, когда он подходит ближе и убирает прядь с моего лба.

– Попроси усерднее, милая.

– Катись в ад, гребаный ублюдок. У тебя есть чертова невеста. Она знает, что ты делаешь? Что ты делаешь со мной?

– Это ревность, Изабелла?

Я хочу свернуть ему шею.

– Я не буду твоей любовницей, Чон. Никогда.

– Как пожелаешь. Для этого у меня есть Элена.

На меня накатывает тошнота, и во рту остается горький привкус желчи. Вдруг мне приходит в голову, что Чон никогда не планировал со мной связь: для такого, как он, я никогда не буду достаточно хороша. Все эти касания, поцелуи, фразы были лишь очередными способами манипуляции, чтобы склонить меня к тому, чего я до сих пор не понимала. Он хочет развлечься? Хочет посмеяться надо мной со своими богатыми друзьями?

Мой подбородок дрожит. Я сжимаю зубы так сильно, что болит челюсть, а затем, вытащив из кармана маленький кухонный нож, резко провожу им по его горлу.

Он не пошевелился.

Даже не сдвинулся.

Моя диафрагма бешено поднимается и опускается, тикающий звук поражает голову.

Я вжимаюсь в машину, смаргивая слезы и медленно осознавая, что я только что наделала. Кровь теперь стекает из кривой уродливой линии на его шее, неумолимо пачкая намокшую от дождя белоснежную рубашку.

По его идеальному мертвому лицу проходит тень. Я чувствую, как он хочет поставить меня на место. Сломать меня.

Убить.

Его глаза блестят золотистым светом, и я выдыхаю, ненавидя себя за слабость:

– Ты это заслужил. Я буду резать тебя каждый раз, когда ты меня поцелуешь.

Его губы изгибаются в усмешке. Чон хватает пальцами мой подбородок, заставляя поднять голову выше, в то время как другая рука лезет ко мне в джинсы. Я хватаю его запястье, рыча сквозь злые слезы:

– Хватит.

Игнорируя мое сопротивление, его пальцы быстро расстегивают молнию и залезают под трусики. Воздух покидает мои легкие, и я зажмуриваюсь.

– Хватит!

Наконец он заговаривает:

– Хватит? Ты уверена?

На глазах у своего водителя он проводит рукой по моему клитору, а затем засовывает пальцы в рот, наблюдая за мной с интенсивностью, которая сводит с ума.

– Я так не думаю, милая. – Его глаза впиваются в мои, голос понижается. В эту минуту ко мне приходит странное предчувствие, и с каждым словом оно крепнет во мне лишь сильнее. – И отпустить тебя? Но тогда игра закончится, а я не хочу, чтобы она заканчивалась, Изабелла, как ты и сказала…

Он достает белого бумажного журавля и скользит рукой к моему карману.

Словно вот он, порог, после которого наступает ад.

– …Никогда.

Примечание:

Влечение – психическое состояние, выражающее недифференцированную, неосознанную или недостаточно осознанную потребность субъекта.

В пятницу я босиком веду свой старый оранжевый пикап и около шести останавливаюсь на Карнаби-стрит, недалеко от исторического паба «Блю Постс». Кингстон закрылся на пасхальные каникулы, поэтому мы вместе Лукасом приехали в Англию, чтобы увидеться с тетей.

Знаю. Отвратительная идея.

Но мой брат не терял надежды помирить нас, хотя разногласия, которые были между нами, трудно было бы назвать примиримыми.

Лукас громко хлопает дверьми, заставляя мою любимую тачку содрогнуться, и я щурю глаза.

– Осторожнее!

Он морщится, когда я хватаю его за плечо и скачу на одной ноге, чтобы надеть оставшуюся высокую туфлю с бантом – сегодня я определенно в настроении для готической куклы.

– Ты в курсе, что твоя машина разваливается? На ней просто небезопасно ездить.

– Ш-ш-ш! Придурок, она же услышит. – Я поворачиваюсь к пикапу, моя ладонь скользит по старой обшарпанной краске, усыпанной пятнами ржавчины. – Не слушай его, детка.

Лукас закатывает голубые глаза древнегреческого бога. Несколько девушек оборачиваются, но мой брат почти никогда не использует свое природное обаяние.

– Ты и цирк – синонимы, Изабелла. – Он запускает руку в волосы. – Окей, какой у нас план?

– В смысле? – Я выпрямляю спину, вглядываясь в кислое выражение лица. Срань господня. – Погоди. Она что, не знает, что я приеду? Ты, черт побери, серьезно?

Мой брат тяжело вздыхает.

– Думаю, догадывается. А что, по-твоему, я должен был ей сказать? Вы даже больше не созваниваетесь. Уверен, вам просто нужно поговорить. Наша семья…

К горлу подкатывает желчь. Я делаю резкий шаг вперед, перебивая:

– Наша семья – это ты и я, Лукас. Больше у нас никого нет. Вместо того, чтобы заботиться о детях-сиротах, Мириам проводила дни на работе, а все остальное время пыталась наладить свою дерьмовую личную жизнь. Ее не было рядом, когда она была нам нужна.

– Ну… – Его взгляд нехарактерно ужесточается. – Тебя тоже не было четыре года.

Я смотрю на своего близнеца несколько секунд, затем молча открываю дверь машины и поворачиваю ключ зажигания.

Он узнает эти строки? Если я повторю слова отца, цитирующего Шекспира каждое утро?

Когда мне было пятнадцать, я до смерти боялась, что Лукас узнает правду. А когда он узнал ее – было слишком поздно. Я держала заряженный пистолет, наполненный смертоносными пулями, и смиренно ждала момента выстрела, уже сгорая от греха.

Я знала, что он бы сделал это за меня. Что Лукас убил бы за меня.

И причина нашего отдаления никогда не заключалась в отвратительных поступках, которые я совершила. Все было из-за ненависти – не ко мне, а к себе.

Лукас ненавидел себя. Не мог простить того, что это сделала я, а не он.

Вот и вся горькая правда. Сорняк, оставляющий едкие гнилые раны и забирающий всю красоту.

– Подожди. – Лукас заглядывает в окно, его губы кривятся. – Я не имел в виду…

– Отойди от машины.

– Изабелла…

Он встает впереди, сложив руки в умоляющем жесте. Мои брови взлетают вверх, и я нажимаю на газ.

Лукас отшатывается назад и орет:

– Черт возьми! Побудь хоть раз взрослым человеком и пойди на уступки.

Пикап не предназначен для езды в обуви на высоких каблуках, но это не мешает мне снова надавить на педаль. Я практически давлю своего брата, но вовремя останавливаюсь, из-за чего Лукас падает на задницу и трет пострадавшие от падения ладони.

Вокруг нас собираются ошарашенные зрители. В конце концов кто-то из толпы спрашивает:

– Я могу вызвать полицию… Вам нужна помощь?..

– Нет! – отрывисто вскрикивает Лукас, затем, поднявшись на ноги, дарит им одну из своих обаятельных белоснежных улыбок. – Все в порядке, это моя сестра. Она просто немного вспыльчивая. – Он поворачивается ко мне, сцепив зубы: – Иса, умоляю, давай договорим в баре.

Мои пальцы раздраженно стучат по рулю, я нехотя вылезаю из машины и ставлю ее на сигнализацию.

Его широкие плечи расслабляются:

– Спасибо.

– Не обольщайся. Сейчас самый разгар пробок, и если я выеду позже, то не попаду в час пик.

Внутри бар забит под завязку, мы занимаем столик возле камина и стены, увешанной фотографиями. В центральном Лондоне трудно найти место с таким запахом жареной еды и старого дерева. Лукас заказывает фиш-энд-чипс, а я беру сэндвич со стейком и фри. Мириам приходит вместе с незнакомой женщиной, когда я отправляю в рот украденную у брата рыбу и делаю большой глоток пива.

Между нами повисает неловкая тишина.

Я пережевываю огромный кусок кляра, вскакиваю на ноги и, облизав губы, широко улыбаюсь:

– Как насчет обняться?

На лбу Мириам появляется хмурая складка, словно она наткнулась на таракана на своей туалетной бумаге. О, она недовольна? Какое удовольствие.

Высокая женщина с короткой стрижкой под боб прочищает горло и сует мне руку. Мой взгляд блуждает между ними.

Внезапно во мне вспыхивает непреодолимое желание кого-нибудь ударить.

– Иса, верно? А ты, должно быть, Лукас? – Она оглядывает нас с легкой улыбкой, пытаясь залезть под кожу. – Мириам рассказывала о вас. Меня зовут Карла. Мы удачно пересеклись, и я напросилась к вам на ужин. Надеюсь, вы не против?

– Разумеется, не против. – Я опускаюсь обратно на диван. – И что же дорогая тетя о нас говорила?

– Лукас, – вдруг перебивает Мириам. Голос ее резок, как лезвие. – Помоги мне выбрать вино.

Он медленно встает из-за стола, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Иди, – бормочу я.

Прежде чем уйти, он тихо бросает через плечо:

– Знаешь, что сегодня ты более сумасшедшая, чем обычно?

Тетя и Лукас поднимаются на второй этаж. Я смотрю им вслед, не сводя глаз с неестественно прямой спины женщины. Несмотря на громкую музыку «Блю Постс», мои мысли звучат оглушительно.

Зажав ингалятор в кармане платья, я накалываю на вилку жареную рыбу и замираю от раздражения, внезапно осознавая, что все это время мне активно что-то говорили.

– Не утруждайтесь.

Я поднимаю взгляд на Карлу. Она бормочет:

– Что?

– Мне неинтересно.

Тонкие губы Карлы вдруг изгибаются в легкой усмешке, и она кивает на тарелку картошки.

– Можно? Обожаю фри с острым кетчупом – особенно ночью перед сном. Моя тайная слабость.

Я пожимаю плечами.

– Как хотите.

– Мириам упоминала, что вы невероятно красивы. А еще что вы социопатка.

Из моей груди вырывается смех:

– Вы решили, что если я не хочу говорить о вас, то я захочу говорить о себе?

– Пожалуй, это чрезвычайно точное описание. Она также сказала, что вы близки или, повторяю, в скором времени будете близки с сыном Аларика Рейвенскрофта. Вы знаете этого человека?

Я замираю, чувствуя, как мой затылок холодеет от внезапного выброса адреналина. Шок пронзает меня насквозь.

– Знаю ли я известного британского миллиардера? Да, знаю. Я все еще читаю новости.

– Я имела в виду его сына. Вы учитесь вместе с Чоном Рейвенскрофтом в Шотландии.

– Это не вопрос.

– Верно. Еще вы находитесь под следствием, Изабелла.

Какое-то время она пристально смотрит на меня. Ее глаза мутно-серые, с паутиной морщин по бокам, но предельно внимательные.

Я не отвожу взгляд, позволяя ей утолить свое любопытство.

– Несколько дней назад было найдено тело Ричарда Лэнгфорда – весьма неприметного, но очень важного человека для английского правительства. В последний раз камеры зафиксировали его, когда он выходил из элитного ресторана вместе с Чоном Рейвенскрофтом и его телохранителем Заккари Джонсом. Позже, уже без них, его еще видели несколько свидетелей, но после этого он бесследно исчез.

Карла достает свой телефон, кладет его рядом с моим прекрасным сэндвичем, показывая экран с выпотрошенным телом. Я разглядываю сгнившие органы. Ни хрена себе, прямо как открытый холодильник.

Ее тон понижается:

– Ричард был убит. Не просто убит, а зверски искалечен. Его резали, пока он был живой, а затем бросили в переулке среди мусора на съедение уличным крысам. Помимо него пропало еще несколько человек. Министр Саймон Кроуфорд и бизнесмен Лоренс Брайс – оба были против работы фонда. Вы, наверное, думаете, что наша встреча случайна. Но Мириам умоляла меня помочь вам. В ответ вы готовы помочь мне, Изабелла?

Невыносимое желание бежать с тех пор, как я вернулась в Великобританию, поджигает мои внутренности и вызывает болезненный зуд под кожей, забирая остатки дыхания. Почему, когда он вошел в мою жизнь, та стала более дерьмовой, чем когда-либо?

– Зачем вы рассказываете мне все это?

Карла откидывается на спинку стула, закидывает в рот картофелину и, не удосужившись прожевать, бормочет:

– Мы можем быть полезны друг другу. Если вы найдете что-то стоящее, я вычеркну из дела все детали, которые господин Рейвенскрофт-младший так настойчиво пытается на вас повесить.

Я вздрагиваю. Внезапно на плечо ложится тяжелая рука.

– О чем вы говорили? – Восхитительная улыбка Лукаса медленно исчезает, уловив что-то в моем взгляде. – С тобой все в порядке?

Да.

Блядь, нет.

Карла протягивает визитку (Карла Баркли; почта; номер), поднимается и бросает на прощание:

– Начните с жены мистера Картрайта. Была рада с вами познакомиться.

Встав, я хватаю Карлу за запястье.

Изумление, мелькнувшее на ее лице, приносит мне мимолетное удовлетворение, прежде чем мой взгляд цепляется за окно, где на другой стороне улицы, облокотившись на машину, застыла темная фигура.

Кто-то следит за мной? Зачем кому-то делать это?

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть внешность, пока чужой голос не врывается в мое сознание:

– Изабелла?

– На будущее, миссис Баркли…

Мое внимание заинтересованно цепляется за сухую кожу, покрасневшую там, где в нее впиваются ногти. Все это время я причиняла ей боль.

Я надавливаю сильнее.

– …Я ненавижу сюрпризы.

Фонд Вейлана занимает огромный викторианский особняк с современным стеклянным анексом. Я захожу в просторное лобби с мраморными полами и стенами, на которых висят портреты основателей и благотворителей.

Вокруг и внутри здания бесконечное множество скрытых камер и датчиков движения. Не знаю, сколько времени им понадобится, чтобы понять, что к ним пробрался незнакомец, но сейчас прикладываю к сканеру украденный пропуск, а затем экран пищит и мигает зеленым.

– Стойте.

Срань господня.

Мое сердце пропускает удар. Я ощущаю, как на лбу образовываются капли холодного пота.

Охранник скользит взглядом по моей фигуре. Сегодня на мне аутфит офисной сирены: сексуальные черные чулки, высокие ботинки для удобства и белая рубашка, обтягивающая мою прекрасную грудь как вторая кожа.

Я поправляю большие очки и хрипло спрашиваю:

– Что-то не так?

– Приложите пропуск еще раз.

Мои пальцы прикладывают пропуск к табло, и турникет открывается для прохода.

На секунду его взгляд опускается на расстегнутые верхние пуговицы рубашки и возвращается к моим глазам. О, дорогой, тебе не светит.

Я застенчиво улыбаюсь, пытаясь избавиться от образа, как я выкалываю ему глазные яблоки.

– Проходите.

Ага, спасибо. Просто охрененно.

Я быстро направляюсь в исследовательское крыло, где расположены лаборатории биомедицины, генетики и нейронауки, а затем поднимаюсь наверх, где, согласно пожарной схеме, скрывается отделение их больницы.

Ближе к вечеру гомон и рутина стихают.

Страх быть пойманной лижет мои вены, но я сную между работниками и, когда часы переваливают за восемь, устраиваюсь среди стопок отчетов, притворившись бедным стажером, который застрял с бумагами.

За годы воровства я научилась оставаться незамеченной.

На самом деле, если не вести себя странно, тебя и не заметят. Люди вообще редко замечают что-то помимо себя, предпочитая утопать в своих мыслях, нежели концентрироваться на внешнем мире.

…Никто кроме меня не понимает, что с тобой происходит, не так ли?

Слова проносятся в голове, отдаваясь эхом ледяной интонации и насмешливым тоном, будто мне только что сказали это вслух.

Он заставляет меня думать, что я спятила, что изуродованное тело с головой оленя было плодом моего воспаленного воображения.

Какая-то часть меня отказывалась верить в то, что это может оказаться правдой. Я помню, как в один из приступов мама ходила во сне, бормоча, что ее кто-то преследует и хочет убить. Вытащив нож из кухонного стола, она пришла в комнату к спящему Лукасу и приставила его к детскому горлу, пока я пряталась за шторой в описанных штанах.

Доктор Лисбон говорил, что энцефалит постепенно разъедает сознание Верити, лишая ее сна и здравого смысла. Он уверял, что бормотания, приступы ярости и бесконечное чувство погони были лишь следствием болезни, а не реальностью.

Но я не могла избавиться от образа ножа у горла Лукаса, от дрожи, с которой она стояла над ним в полумраке. Болезнь или нет – в ту ночь это было слишком реально.

Я крепко сжимаю ингалятор, засунутый в карман моей медсестринской формы, и заставляю себя сосредоточиться на записях.

– Что вы здесь делаете? Дежурные сестры должны находиться на сестринском посте.

Дверь врачебной открывается с тихим стуком. Запах антисептика забивается в мои ноздри, тревога с силой ударяет в грудь.

Мои пальцы дрожат, когда я засовываю карту обратно, и медленно оборачиваюсь.

– Меня попросили принести историю болезни Уильямса.

Уставшая женщина с грязным пучком волос, напоминающим гнездо, и серыми подглазинами, резко контрастирующими с ее накрашенными губами, устало падает на диван.

– Это не ваша работа. Джекс – ленивый разгильдяй, использующий людей, как ему захочется, верно?

Я сглатываю и улыбаюсь, в ушах звенит:

– Не понимаю, почему его еще не уволили.

Она делает глоток из своей розовой кружки с надписью: «Лучшая мама на свете».

– Потому что он вылизывает анус начальству. – Женщина морщится. – Черт побери, мой чай остыл.

Я улыбаюсь шире.

– Давайте я принесу вам новый?

Она моргает.

– Если вам не трудно…

Я забираю стакан и, остановившись в дверях, невзначай спрашиваю:

– А вы не подскажете, где хранятся записи, датированные от 2013-го? Я не нашла их в документах.

– Четырехлетней давности?.. – Между ее невыщипанных бровей появляется складка. – Обычно такие дела мы пересылаем в главный архив медицинского центра Куинс-Уорф, на южном берегу. Но часть папок еще не успели перевезти – они лежат на складе в бывшем лабораторном корпусе. Завтра их должны отсортировать и отправить, так что придется подождать.

– Бывший лабораторный корпус? Может быть, я смогу найти что-то сегодня?

– Нет. Южное здание закрыто на ремонт, и без специального пропуска туда не попасть. У вас первый месяц работы? Разве вы не подписывали распоряжение о запрете доступа в аварийные помещения?

– Точно. Как я могла забыть.

Я уже дергаю за ручку, как женщина вдруг бросает мне вслед:

– Стойте!

Черт. Мои плечи напрягаются, я медленно поворачиваю голову.

– Мм?

– Только будьте аккуратны с кружкой, – говорит она, смущенно улыбаясь. – Она мне очень дорога.

Я улыбаюсь в ответ, читая имя на ее бейджике.

– Конечно, Аманда.

Выйдя за дверь, бросаю кружку в урну и направляюсь в южный корпус.

В старом здании, оказывается, еще более жутко, чем в морге Мириам. В узких коридорах компульсивно мигает белый тусклый свет, исходящий от лампочек, которые висят прямо с оголенными проводами.

В конце концов я натыкаюсь на охранника и прячусь за углом. Волоски на затылки встают дыбом.

Что-то не так.

Здесь нет камер.

Ни одной.

Тревога по поводу моей проклятой жизни, словно раскаленные угли, оседает на дне желудка, но природное упрямство заставляет меня дрожать то ли от холода, то ли от возбуждения. Вооруженный охранник вдруг начинает двигаться вперед, я медленно иду за ним, стараясь не издать ни звука.

Он сворачивает в узкий проход и останавливается у массивной железной двери без опознавательных знаков, чтобы поприветствовать еще одного охранника:

– Рич! Наконец-то мы в одной смене.

Черт.

Я прижимаюсь к стене, затаив дыхание. Слышатся шаги, их пустой разговор постепенно затихает. Несколько секунд я стою, вслушиваясь, затем решаю рискнуть.

Мои руки трясутся, когда я прикладываю пропуск к сканеру. Тихий длинный звук оголяет мои нервы, посылая вспышки адреналина. По позвоночнику проходит волна дрожи.

Открыто.

Металлическая ручка холодит ладонь, и я осторожно открываю дверь. Либо я чертовски везучая, либо чертовски тупая (одновременно, Ашборн).

Внутри оказывается склад – не склад с ящиками и тряпьем, а настоящий бумажный лабиринт с тоннами коробок. Здесь невыносимо пахнет пылью и хлоркой. Я беру первую попавшуюся папку и читаю название: «Номенклатурный перечень медикаментов».

Следующий час я провожу, вынюхивая.

Кожа на спине стынет, пока я перелистываю записи. Есть не только истории болезней, но и журналы экспериментов: дозировки, даты, фамилии. В некоторых графах «Результат» указано аккуратное слово «летальный», под ним синими чернилами – «естественная смерть».

Я слышу, как кровь шумит в висках, будто сейчас выльется из моего носа и забрызгает страницы, и открываю другой шкаф. Здесь нет списков и журналов – только заявления, напечатанные на бланках фонда: «Прием доноров», «Трансплантация». Имена и номера паспортов, рядом – числа со множеством нулей. Листы пропитаны легким запахом формальдегида, а между ними кто-то оставил пластиковую бирку с чьим-то именем и датой.

Меня тошнит.

Фонд Вейлана проводит экспериментальную терапию на людях.

Возможно, они также являются незаконным центром продажи органов. Из-за этого убили министра Ричарда Лэнгфорда?

Я фотографирую все, что может быть полезным: бумаги, счета, ведомости, – и замираю, когда под ногами предательски хрустит кусок штукатурки. В мертвой тишине звук становится оглушительным.

Сзади раздается окрик:

– Эй!

Папка выпадает из моих ослабевших пальцев.

За спиной глухо щелкает затвор, а затем воздух у уха рассекает пуля.

Я в дерьме.

Примечание:

В психологии паранойя – это психическое расстройство, которое характеризуется чрезмерной подозрительностью, недоверием к окружающим и навязчивыми бредовыми идеями, такими как уверенность в чьем-то преследовании или нанесении вреда. Это состояние может быть как самостоятельным расстройством, так и симптомом других, более серьезных психических заболеваний, например, шизофрении.

После очередной уборки я сижу в тридцать седьмом зале национальной галереи Лондона.

На картине изображен персонаж по имени Дон Клаудио – священник, убежденный, что его жизнь зависит от поддержания горящей лампы[25]. Я рассматриваю, как он осторожно наливает масло в лампу, которую держит демон, склоненный перед ним.

Чем больше я смотрю на картину, чем сильнее разрастается мое раздражение.

Слабый человек уязвим перед собственными эмоциями. Я никогда не думал, что скажу это о себе.

Прошел месяц, но я снова хочу ее увидеть.

Призрачный аромат лилий витает в воздухе, и тут звонит мой телефон. На экране мелькает имя Аарон.

– Да, Кинг.

– Давно тебя не видел, дружище.

Что-то изменилось в его голосе. Я не знал, связано ли это было с девушкой или же он просто повзрослел.

Сколько я себя помню, у Аарона всегда было две цели: трахаться и развивать бизнес своей семьи. Этот сумасшедший подонок не обременял себя длительными связями, а затем вдруг объявил всем, что женится.

– Я вернусь в Элгин через пару дней. Как обстоят дела с «Викторией»?

– Ты до сих пор мечтаешь меня контролировать?

– Всего лишь забочусь о своих деньгах.

Он смеется.

– Твои деньги в порядке. А «Виктория» в жопе.

– Найми больше охраны и перестань пачкать руки. Для этого есть другие.

– Но в чем тогда веселье?

Его подвал ломится от постоянных посетителей – я в курсе, потому что разгребаю за ним последствия. В нашей компании такова моя участь. Ни Кастил, ни тем более Эрик не беспокоятся об этом. Я единственный, кто родился с холодной головой, однако понимаю, почему Кинг это делает.

Месть – это грех.

И в какой-то момент ты осознаешь, как сложно остановиться.

– Ты можешь найти другое занятие. Найти утешение в жене. – Я тяну за узел, чтобы снять галстук. – Если Элеонор узнает, она не простит тебя.

– Не смей нажимать на кнопки, Хван, – угрожающе предупреждает друг. – Только не со мной.

Наконец к нему возвращается его природная жестокость. Мы с Аароном друзья, но ради Эль?

Он пустит пулю мне в голову.

Я рассматриваю танцующих ослов, размышляя, стоит ли вмешаться, как чувствую чужое присутствие за своей спиной. Мои губы кривятся в улыбке. Перед тем как сбросить, я обещаю Аарону, что свяжусь с ним позже, а затем разрезаю тишину спокойным тоном:

– Ты никогда не любил искусство.

Мой отец медленно садится рядом на мягкую скамью.

В тридцать седьмом зале больше никого нет. За приличную сумму музей научился заботиться о моем уединении.

– Не понимаю, как это мрачное дерьмо может кому-то нравится. Сколько она бы стоила, если бы ее выставили на аукцион?

Аларик наблюдает за мной, без сомнения говоря не о картине. Двое его охранников застыли у входа в зал. Их внимание приковано исключительно ко мне. Не снимая перчатки, я забираю папку из его рук и начинаю не спеша листать, пачкая кровью белые листы и фотографии.

– Ее стоимость могла бы быть в диапазоне от пяти до десяти миллионов фунтов. В зависимости от состояния, исторического значения и интереса коллекционеров. Тебе интересно, насколько силен их интерес?

Аларик трет отросшую щетину, встречаясь со мной взглядом.

– Считай себя везучим, что я еще не отвернулся от тебя за тот хаос, которому ты дал волю.

С фотографии на меня смотрит Офелия. В ее темных волосах застряли цветы.

Несколько недель назад Изабелла играла в театре Кингстона, пока я молча следил за ней в тени задних рядов.

Хотел бы я, чтобы это было все.

Но я следил за ней не только в тот вечер. Странная одержимость, начинающая прорастать во мне, как сорняки в заброшенном поле, подпитывалась, когда она наблюдала за мной, думая, что я не вижу.

Я смотрел, когда она не смотрела.

Она преследовала меня, думая, что я забыл про нее.

Мы всего лишь играли в испорченную больную игру, и это должно было быть нашим секретом.

Я был глупцом, полагая, что могу бесплатно поддаться искушению.

Мне приходится напоминать себе, что я не могу убить отца так скоро. И тем не менее я любезно подарил ему еще одну причину для давления.

– Чего ты хочешь?

Отец отдает мне новую фотографию.

– Это из последнего. Занимательное зрелище, не так ли? Разберись с ней. Или это сделаю я.

Он уходит, оставляя меня с незнакомым отвратительным чувством.

Я вновь смотрю на картину и начинаю медленно складывать из фотографии журавля.

Мне даже не нужно ничего делать. Я могу остаться здесь, в этом зале, позволив охранникам фонда убить ее. Изабелла сама подписала себе приговор, думая, что можно пробраться туда, куда не следовало.

В течение часа ее красивая голова украсится пулей, и ко мне снова вернется привычная отрешенность. Это чертовски соблазнительно.

Ее влияние на меня сильнее наркотика. Она яд. Я понял это, как только увидел ее.

Я выхожу на улицу, открываю пачку сигарет и, сжав одну между губами, закуриваю. Промозглый апрельский холод проникает сквозь пальто и воротник, оставляя следы на коже. На мой телефон приходит сообщение.

Маленький дьявол: Я нахожусь на складе, в южном корпусе фонда. Мне нужна помощь.

Я запрокидываю голову назад и тихо смеюсь.

Сигаретный дым обжигает горло, но не глушит ощущение, что этот вечер уже не будет прежним.

Изабелла, Изабелла, Изабелла…

Что ты со мной сделала?

Примечание:

Алекситимия – это психологическая особенность личности, характеризующаяся трудностями в определении, понимании и вербализации своих эмоций и чувств. Люди с алекситимией часто испытывают проблемы в распознавании и описании собственных переживаний, а также в понимании эмоций других людей.

Мое сердце пробивает грудную клетку, когда я бегу так быстро, как только могу.

Выстрелы и крики слышатся со всех сторон.

Сухой кашель пожирает гортань, из-за чего из глаз текут слезы, но у меня нет времени, чтобы приложиться к ингалятору.

Я должна бежать.

Во что бы то ни стало, черт побери, мне нужно бежать.

Страх поджигает легкие, как спичка, брошенная в спирт, заставляя открывать рот в поисках воздуха.

Я сбиваю несколько стеллажей, проникая все дальше в глубь склада и попутно ища другие двери. Мы находимся на шестом этаже. Если у меня не останется выбора, я предпочту выпасть из окна и сломать позвоночник, нежели быть подстреленной.

Их голоса все ближе, и, судя по всему, там больше двух человек.

Сильная дрожь пробирает до костей. Сомневаюсь, что меня выпустят отсюда живой, учитывая, что они начали с выстрелов. Вот как ведут себя монстры.

Убирают свидетелей.

Я петляю по бумажным лабиринтам, как бешеная кошка, пока не прячусь среди коробок, чтобы перевести дыхание. Моя ладонь прижимается ко рту. К горлу подкатывает едкая тошнота, и я делаю все возможное, чтобы не задохнуться от резкого приступа астмы.

– Проверь там.

Вжав голову в плечи, осторожно осматриваю пространство. Взгляд цепляется за грузного блондина и высокого мужчину с побритой головой. Они крепко держат пистолеты, прижимая их к подбородку в отточенном движении, привычном для профессиональных убийц.

Их шаги замедляются.

Я слышу, как вдалеке подошва охранников соприкасается с бетонным полом.

В разреженном воздухе повисает мертвая, убийственная тишина, оголяя нервы до предела.

– Кто это? – спрашивает мужчина со светлыми волосами.

– Какая, блядь, разница? – Отвечающий находится не в поле моего воспаленного зрения. – Ты знаешь инструкцию. Когда увидишь – вышиби ей мозги.

Ублюдки.

Дрожащими пальцами я вытаскиваю телефон и на секунду мешкаюсь, борясь с собственной головой, прежде чем отправить сообщение.

Мои глаза напряженно прожигают экран, пока охранники продолжают прочесывать каждый угол. Они найдут меня – это лишь вопрос времени.

Сообщение остается без ответа.

Злые слезы застилают глаза, и буквы расплываются. На что я надеялась? На то, что меня может спасти тот, кто хотел убить?

Ты такая идиотка, Ашборн.

Сжав зубы до боли в челюсти, я медленно передвигаюсь в противоположную от мужчин сторону. Однако не успеваю пройти и фута, как земля уходит из-под ног, а затем весь воздух покидает легкие, когда меня жестоко бросают на пол, приложив ботинком по боку живота.

Я вскрикиваю от вспышки боли и сворачиваюсь в защитную позу.

В этот момент мной управляют инстинкты, пробуждая в памяти то, что я зарыла так глубоко, насколько это вообще возможно.

Как защищать голову, чтобы тебе не проломили череп.

Как напрягать мышцы, чтобы не повредили органы.

Схватив за волосы, меня тащат в центр – ближе к источнику света. Я не вырываюсь, не пытаюсь ударить, позволяя обращаться с собой как с вещью. Потому что, когда придет время, я ударю ножом.

– Как тебя зовут?

Я поднимаю раздраженный взгляд на высокого подонка. Его глаза – серые, без единой эмоции. Огромный шрам рассекает левую бровь и тянется вдоль скулы. Он прижимает дуло пистолета к моему виску и толкает, заставляя голову покачнуться в сторону.

– Отвечай!

– Зачем? – хриплю я, заходясь в приступе кашля. – Просто нажми на курок.

– Забери у нее телефон, – приказывает светловолосый.

Еще двое охранников появляются рядом, окружая меня со всех сторон. Я медленно закрываю глаза, судорожно продумывая, что делать дальше, и не позволяя отчаянию взять вверх.

Ледяной адреналин прокатывается вдоль позвоночника и безжалостно вгрызается в кости.

Блядь.

Возможно, я бы справилась с двумя. Но с целой толпой?

Бритоголовый тянет ко мне свои толстые пальцы, и, вытащив телефон из бельевого корсета, я бросаю тот ему под ноги, потому что, если ко мне кто-то притронется, я сломаюсь.

– Пароль? – Дуло снова врезается в мой висок. – Скажи пароль, сука.

Я открываю рот, голос дрожит:

– 278111.

– Встань на колени и склони голову.

«Вот и все», – мелькает в сознании.

Меня парализует, тело трясет в лихорадочном приступе.

Голова кружится, заставляя мир вокруг тошнотворно вращаться. Находясь в бредовом состоянии, я медленно делаю то, что мне приказали. Слезы стекают, образуя на полу мокрый след.

Я ощущаю, как к затылку приставляют пистолет.

Ожидание смерти превращается в бесконечный кошмар.

Секунда…

Вторая…

Выстрел.

Я вздрагиваю всем телом. Непрекращающийся звон в ушах усиливается.

Холодный воздух гладит мое лицо, в то время как хаотичные мысли загоняют меня в ад, но, когда кислород приятно расширяет грудную клетку, я судорожно выдыхаю, ощущая эйфорию настолько сильную, что все вокруг замедляется до шепота.

Мир сужается до размера ладони. Я не слышу голосов, не слышу шагов.

Лишь обостренное ощущение нежного прикосновения ударяет меня в самое нутро.

Какое-то время меня гладят по волосам, а затем чужие пальцы властно обхватывают мой подбородок и заставляют поднять голову.

В воздухе раздается ледяная команда:

– Открой глаза!

Мое тело сотрясает дрожь.

Его глаза такие пустые, такие неживые, что каждая часть меня загорается в единственном желании – бежать.

Я всегда думала, что у дьявола есть рога. Но всякий раз, когда я вижу его, понимаю, насколько ошибочны мои убеждения.

У него угрожающе красивое лицо, которое может причинять осязаемую боль.

Он появляется в безукоризненном костюме, с галстуком и с вежливой улыбкой, которая режет сильнее ножа.

Но сейчас нет улыбки. Нет ни сквозящего превосходства, ни скрытой угрозы.

Вместо этого он выдыхает практически с болью:

– Что же ты наделала, Изабелла?

– Вы знаете правила, – встревает уродливый голос. В конце концов, все по сравнению с Чоном Рейвенскрофтом – уродливо.

– Знаю.

– Она видела и фотографировала секретные данные.

– Не удивлен, – отвечает Чон равнодушно, не сводя с меня взгляда.

– Одна должна быть убита.

– Да. Должна.

Наконец я замечаю лужу крови возле себя и мужчину, лежащего на полу с пулей во лбу. Его рот отвратительно изогнут, в открытых глазах застыл ужас.

Боже.

Длинные пальцы Чона достают телефон и прикладывают его к уху. Спустя секунду он говорит лишь одно:

– Понадобится уборка.

Тот, кто тащил меня за волосы, делает шаг вперед.

Я вижу, как по идеальному лицу проходит тень, его плечи напрягаются, а затем Чон поднимает руку с оружием, направленным прямо на меня.

– Я сам.

Я вскидываю подбородок, глядя на него с вызовом, несмотря на слезы, застилающие мои глаза.

– Сделай это, – шепчу я.

– Ты доставляешь мне много головной боли, милая.

Тяжелая пауза повисает между нами. Все происходит в замедленной съемке, я открываю рот – больше от шока, чем от потребности сделать вдох.

Он стреляет в каждого из охранников, убивая их по одному с быстротой и безжалостностью, которая стынет в жилах.

Тела падают одно за другим, и на складе остаемся лишь мы вдвоем и четыре трупа.

В воздухе витает тошнотворный запах железных монет с примесью чего-то сладкого – запах свежей крови. Из груди вырывается болезненный всхлип, истерика охватывает меня до основания. Я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в грязный пол. К горлу подкатывает тошнота, и меня рвет.

Чон устало спрашивает:

– Можешь идти?

Я киваю, но при попытке подняться на ноги, пошатываюсь. Он молча подхватывает меня на руки.

Через какое-то время я прихожу в себя на уличной парковке, не помня, как он нес меня через все здание и целый квартал. Чон спрашивает о ключах, затем усаживает меня на пассажирское сиденье моей машины, а сам садится за руль.

Несмотря на ночное время, Лондон гудит, сверкая огнями и живя своей жизнью. Смерть четверых людей повлияла на меня больше, чем я ожидала. Я думала, что у меня выработался своеобразный иммунитет, который позволит легче переносить нечто подобное, но я все еще человек.

Я все еще слишком слаба.

И это осознание меня убивает.

Я прикладываю ко рту ингалятор, впуская в легкие лекарство, чтобы заглушить призрачный запах гари, и продолжая пристально наблюдать за водителем.

Ведя мой старый пикап в своем дорогом костюме и с идеально зачесанными волосами, он выглядит чужеродно. Противоестественно настолько, что я допускаю мысль о том, что, возможно, я умерла и происходящее сейчас – не более чем остаточные образы, которые мозг выбрасывает во время нейронной гипоксии.

Он отвозит меня в Холборн, а затем останавливается у небольшой закусочной с черным фасадом и перекошенной бумажной вывеской: «Корейская еда», будто приклеенной наспех.

Салон наполняется размеренным тикающим звуком, слишком спокойным для того, что происходит в моей голове.

– Тебе нужно съесть что-то горячее.

– Что?..

Его длинные пальцы стучат по рулю.

– Сними форму медсестры.

Несколько долгих секунд я перевариваю его просьбу, потом медленно расстегиваю пуговицы – мои руки дрожат, каждое действие дается с трудом. Он наклоняется, и, когда наша кожа соприкасается, между нами пробегает электрический ток.

Срань господня.

Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать в себя его запах. Чон расстегивает пуговицы, помогает мне снять форму, затем выходит из пикапа и открывает мне дверь.

Внутри корейской забегаловки сидит много людей, большинство из них работники азиатского происхождени – либо таксисты, либо водители доставок.

Мы занимаем один из свободных столиков, и почти сразу же к нам подходит пожилая женщина. Ее маленький рот превращается в паутину милых морщин, когда она радостно улыбается, хлопая Чона по плечу.

– Ах, Чон-а! – выдыхает она с ярким акцентом.

– Здравствуйте, омма. – Сняв с себя пиджак, Чон бросает его на соседний стул и закатывает рукава рубашки, обнажая напряженные вены, которые вздуваются под кожей. Его мышцы напрягаются, скрытая сила чувствуется в каждом жесте. Белоснежная ткань испачкана уродливыми каплями крови, но его это не заботит.

Он всегда напоминает мне пантеру, готовую в любой момент совершить прыжок.

Перестань пялиться. Я сглатываю, отводя от него взгляд.

– Мой красивый мальчик наконец привел ко мне очаровательную спутницу.

Женщина рассматривает меня как самый лучший подарок, и я заставляю себя улыбнуться.

– Ее имя Изабелла. – Его взгляд фокусируется на мне, моя улыбка медленно тускнеет.

Я молчу, по какой-то причине не способная сказать и слова.

– Пожалуйста, накормите нас, Со Ен. Мы будем пулькоги[26].

– Конечно, дорогой. Ты принес мне такое хорошее мясо! Охота была удачной?

В карих глазах сверкает темный блеск. Он смотрит на меня. Почему он всегда смотрит только на меня?

Воздух сгущается над нами, тяжелый и наэлектризованный, и я впиваюсь ногтями в деревянную поверхность, чтобы совладать со своими эмоциями.

– Да, олень… быстро бегал, – затем он говорит что-то на корейском.

Со Ен быстро меняется в лице и уходит.

Я прочищаю горло:

– Что ты ей сказал?

– Это неважно, Изабелла.

Я перевожу взгляд на его длинные руки. Захочет ли он меня снова ударить? Или выстрелить мне в голову?

– Почему ты не задаешь мне вопросов?

– Мне интересно, что ты скажешь без них.

– Но если я не заговорю, ты не оставишь мне выбора?

– Верно.

– Почему?.. – Липкий страх обвивается вокруг моей шеи. – Почему ты спас меня?

Грустная улыбка изгибает его тонкие губы.

– О, я не спас тебя, маленький дьявол. Ты думаешь, что это просто игра, но ты не знаешь, с какими людьми связалась. Глупость совершенного тобой поступка будет преследовать меня долгое время. Так скажи мне, это стоило того?

Я вспоминаю, с каким равнодушием он убил людей, и сжимаю зубы.

– Теперь я знаю, чем занимается фонд.

– И что эти знания тебе дадут?

– Я пойду в полицию.

– Ты наивно веришь, что сможешь бороться против целой системы? – Он снова улыбается, на этот раз высокомерно и снисходительно. – Не заставляй меня сомневаться в твоей жестокой красивой и умной голове. Ты ходячий мертвец, Ашборн. И все, что я смогу подарить тебе, это ужин.

– Что будет после него? Ты убьешь меня за то, что я видела?

– Да.

Я напрягаюсь, жадно вдыхая освобождающий кислород. Из-за капель пота ткань рубашки неприятно липнет к спине.

Со Ен приносит ароматную маринованную говядину, посыпанную зеленью, и бутылку рисовой водки. От блюд идет пар. Шум в этом неприметном ресторанчике заглушает пульсирующую в висках кровь.

– Тебе будет хотя бы немного грустно? – Я улыбаюсь, мои похолодевшие пальцы дотрагиваются до бокала. – Когда я буду мертва.

Он наклоняет голову, и его глаза мрачнеют, заставляя меня свести ноги вместе.

То, как он действует на меня, – необъяснимо.

Я хочу его.

Всегда хотела.

Так же сильно, как и убить.

– Как ты считаешь, Изабелла? Будет ли мне грустно?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь? – Его спокойный тон вдруг угрожающе понижается. Злая тьма в его завораживающих лисьих глазах лишает меня кислорода, сдавливая грудь, подобно железным тискам. – Ради двух часов с тобой я застрелил четверых, милая. И все, о чем я могу думать… что, если я поцелую тебя? Перережешь ли ты мне горло?

Дерьмо.

Меня пробирает дрожь, его взгляд опускается на мои губы. Призрачное обещание удовольствия превращает страх в нечто другое.

Он действительно чудовище, не так ли?

– Раз уж ты все равно убьешь меня, может быть, расскажешь о том, что случилось с профессором?

– Что ты уже узнала?

– Жена Картрайта болела лейкемией. У нее были зафиксированы существенные улучшения, пока она внезапно не умерла. Поэтому Бенджамин угрожал фонду и вы решили его устранить?

– Я уже говорил, что не убивал его. Что по поводу его жены – людям с таким диагнозом свойственно умирать.

Апатичность его тона выводит меня из равновесия.

– Тогда что произошло на кладбище?

Он изгибает бровь.

– Мы никогда там не встречались.

Я чувствую, как ярость начинает струиться по венам, и резко поднимаюсь с места.

– Ты врешь.

– Сядь.

– Да пошел ты, ублюдок.

– Сядь. – Его голос остается спокойным, но приказ звучит так, будто не подлежит обсуждению.

Чон делает глоток водки, обнимая греховными пальцами стекло бокала, и я делаю все возможное, чтобы уподобиться его чертовым собакам, к которым он обращается так же, как и ко мне.

А затем он внезапно говорит:

– Если не я, то это сделает кто-то другой. Таковы правила. Я постараюсь убить тебя так быстро, чтобы ты ничего не почувствовала. А пока ешь, Изабелла.

Истерично смеясь, я выплевываю:

– Мог бы выбрать ресторан и получше.

– Я привел тебя в лучшее место Лондона. Ешь. Не вынуждай меня воспользоваться менее приятными методами.

Медленно сев на стул, я начинаю есть корейское блюдо и с каждым куском понимаю, что Чон оказался прав. Это самое вкусное и мягкое мясо, что я когда-либо ела.

Мы ужинаем в тишине. Чон позволяет мне заказать десерт и выпить всю бутылку персиковой соджу, но на пятом стакане его пальцы охватывают мое запястье. Я вздрагиваю от его прикосновения.

Выпитый алкоголь обжигает внутренности, однако я горю вовсе не из-за него.

– Ты закончила?

– Да.

– Тогда пойдем.

Паника охватывает всю мою систему. Он ведет меня к припаркованной машине. На улице пугающе темно, несмотря на зажженные фонари, но я не позволяю страху взять надо мной вверх.

Вместо этого я прислушиваюсь к инстинктам, которые кричат лишь одно каждый раз при встрече с этим человеком.

Беги!

Каждая часть меня загорается от первобытного ощущения, адреналин прокатывается вдоль позвоночника противными волнами, и, как только Чон тянется, чтобы открыть мне дверь, я резко делаю шаг назад и убегаю.

К черту это дерьмо.

Мне стоило вернуться в Штаты еще несколько месяцев назад.

Мое сердце бешено колотится, боль врезается острыми осколками в легкие. Волоски на затылке встают дыбом, когда я слышу сзади его шаги, но бешеная энергия придает мне сил.

Сначала я бегу вдоль улицы, затем сворачиваю в несколько темных переулков, не заботясь о собственной безопасности. Темнота и ужас обрушиваются на меня со всех сторон, мои ноги не слушаются.

Не сбавляя шага и задыхаясь, я пытаюсь встретить хотя бы одного человека, чтобы позвонить в полицию, а затем натыкаюсь на круглосуточный продуктовый.

Моя рука тянется к ручке двери, а затем что-то холодное затыкает мой рот, и я беззвучно кричу, яростно вырываясь и царапая все, до чего могу дотянуться.

Его чертов запах наполняет мои легкие смертельным ядом, и я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота, которая бывает при сильном испуге.

– Давай, – бормочет он ледяным тоном, – продолжай выводить меня из себя.

Яростные слезы каскадом текут по моим щекам, из груди вырывается всхлип – он душит его своей большой ладонью, вдруг слизывая с моей кожи влагу.

Меня трясет, когда его язык прокладывает путь вдоль скулы.

Он чертовски высокий. Чертовски сильный. И как бы я ни пыталась вырваться, нет ни единого шанса, что он позволит мне покинуть его жестокие руки.

Схватив за талию, он поднимает меня вверх и относит за угол каменного здания.

Прежде чем я успеваю закричать, холодное дуло пистолета упирается мне в лоб, и он угрожающе предупреждает:

– Я могу доставить тебе много боли, Изабелла. Или же облегчить твои страдания. Выбирай.

В отличие от него, я тяжело дышу, ловя кислород каждым жадным вдохом. Холодный воздух неприятно гладит мою разгоряченную кожу.

Я выдавливаю:

– Не убивай меня. – Мои губы дрожат. – Пожалуйста, Чон… Я умоляю…

Огромная рука сжимает мою шею и прижимает меня к стене.

Он смеется горьким смехом. В ночной темноте его глаза горят, как адское пламя.

– Ты умоляешь? Неужели?

– Я ненавижу тебя.

Он наклоняется. Его дьявольски красивое лицо приближается к моему – так близко, что я чувствую его дыхание, и оно не так спокойно, как кажется на первый взгляд.

– Это взаимно, Ашборн.

Сухие губы дотрагиваются до моей щеки. Мне отчаянно хочется, чтобы они сдвинулись ниже.

Боже, я больна. Я хочу поцеловать его, невзирая на холодный металл, упирающийся в висок.

Мой желудок сжимается в тугой узел. В тишине я слышу, как клацает затвор.

Он отводит прядь за ухо, мягко касается губами моего лба и выдыхает:

– Прощай, маленький дьявол.

– Стой! – Мой голос рвется, быстрый и истеричный. – А как же последнее желание?

Он замирает. Наши взгляды сталкиваются, и я готова поклясться, что он выстрелит, не дав мне договорить, но вместо этого он тихо спрашивает:

– Чего ты хочешь?

Бывают моменты, когда даже дьявол на моем плече шепчет: «Какого черта ты творишь?»

Я сглатываю и едва слышу собственный шепот:

– Трахни меня…

Примечание:

В НЛП Pattern Interrupt – это техника, используемая для прерывания нежелательных или негативных моделей мышления или поведения. Она заключается в создании внезапного, неожиданного изменения в ментальном, эмоциональном или поведенческом состоянии человека, чтобы вырвать его из привычного цикла. Такое прерывание может создать ментальную паузу, позволяющую реагировать иначе.

Я всегда славился неспособностью идентифицировать и описывать свои эмоции.

Я не знал, что это: отсутствие эмоций как таковых или же банальная алекситимия.

Я не испытывал страх, не испытывал счастье, меня не трогали чужие переживания, но в то же время я обладал идеальным контролем импульсов и нерушимым управлением состояниями.

Все мои убийства были заранее спланированы и мотивированы выгодой без аффективных переживаний перед действием.

Вероятно, гены переняли эмоциональную недостаточность от отца, или же нарушения префронтальный коры связаны с пулей, которую пустили в мою голову, когда мне было пять.

Меня все устраивало.

Это удобно.

Но сегодня настал момент, который активировал уродливую трещину в моем сознании.

Зрачки Изабеллы расширены от животного страха, искусанные губы приоткрыты, и, несмотря на оружие, она дрожит не только от ужаса.

Я уже чувствовал этот навязчивый запах, когда она стонала и насаживалась на мои пальцы своей горячей киской.

Она – триггер, после которого я больше не способен контролировать свои извращенные желания.

Она мое гребаное разрушение.

Мое внимание скользит по крошечным родинкам на ее красивом лице, по бьющейся сонной артерии, по бешено вздымающейся груди. Запах лилий вползает в мои легкие и оседает дикой одержимостью, заставляющей возбуждению прокатиться по каждому дюйму моего члена.

Мне нравится, что я пугаю ее.

Изабелла Ашборн меня завораживает.

Я хочу заполнить ее рот и перерезать хрупкое горло, купаясь в крови и горьких слезах. Сколько еще мужчин свела с ума эта девушка? Изабелла не девственница, и я собираюсь стереть каждого, кто когда-либо притронулся к ней.

Я наклоняюсь, чтобы вдохнуть глубже ведьминский аромат. Тикающий звук в голове отсчитывает секунды, вливая в кровь потребность сделать ее своей.

Что со мной происходит?

Блядь, я даже не могу решить, чего хочу больше: убить или трахнуть ее, как гребаное животное.

– Я все равно убью тебя.

Она облизывает губы, и мне приходится приложить усилие, чтобы не испачкать их прямо здесь.

– Тогда сделай это медленно.

Мои пальцы впиваются в ее горло, сжимая до потери кислорода.

Она задыхается, ее глаза расширяются, ногти впиваются в мою кожу, но я не чувствую боли – вместо этого ощущаю, как трещина пошла дальше, разрастаясь до размеров неконтролируемого хаоса.

– Ты действительно хочешь этого, милая? – Мой голос понижается. Я вжимаю ее в стену, завороженно наблюдая, как из нее утекает жизнь. – Это только начало. Я могу сделать это здесь, в грязной подворотне, на глазах у всех, кто следит за нами с тех пор, как мы покинули больницу. Я разорву твою очаровательную киску, а потом убью всех, кто увидел тебя падшей.

Она пытается сопротивляться. Я ослабляю хватку ровно настолько, чтобы она сделала всего один вдох.

Ее дрожащий голос бьет меня прямо в голову:

– Да…

Секунду я торгуюсь с собственным разумом, а затем убираю пистолет и делаю шаг назад.

Изабелла падает на асфальт, громко кашляя и хватаясь за шею с отпечатками моей одержимости. C этих пор их будет много.

Я буду помечать ее так часто и так жестоко, чтобы она забыла про волю. Забыла про друзей, про семью. Про свою жизнь.

Отныне воровка Изабелла Ашборн принадлежит мне.

– Ты дьявол… – Мой член утолщается только от того, насколько велико ее отчаяние.

– Поэтому встань на колени и преклонись передо мной.

Дрожь, пробегающая волнами по ее потрясающему телу, вливает в меня новую порцию тепла. Сцепив челюсти, она слушается и медленно ползет ко мне, пока не останавливается возле моих ног.

Я зарываюсь пальцами в ее мягкие волосы, заставляя поднять голову.

Ярость в ее темных глазах выглядит просто потрясающе.

– Ты так красива, что больно смотреть.

Она вздрагивает от моих слов, как от кнута, поразившего ее покрасневшую кожу.

Прежде чем тонкие руки успевают дотронуться до застежки моего ремня, я перехватываю ее запястье прямо в воздухе.

– Сперва ты должна попросить, Изабелла.

Я вижу, как сильно она с собой борется, как сопротивление выводит ее из равновесия.

– Пожалуйста?.. – шепчет она так тихо, что я едва слышу.

– Пожалуйста – что?

Ее карие глаза сверкают.

– Пожалуйста, трахни меня.

Я смеюсь, мрачно и хрипло.

– Этого недостаточно. Я не остановлюсь, пока не получу свое. Даже если у тебя закончится кислород, даже если ты будешь рыдать и просить остановиться. Ты исполнишь роль моей личной маленькой воровки? Ты хочешь мой член в своем горле?

Она закусывает губу между зубами, ведомая своими упрямыми демонами. Я грубо сжимаю ее челюсть, расстегиваю свободной рукой брюки и достаю свой член.

Эрекция еще никогда не была настолько болезненной.

Ее остекленевший взгляд фокусируется на моем размере, и она вздрагивает, наконец осознавая, что ее ждет.

Я говорю себе, что, если она скажет «нет», между нами ничего не произойдет, но я никогда не был порядочным человеком.

Я не могу остановиться. Только не с ней.

– Давай, милая, – шепчу я пьяно. Мои пальцы гладят ее волосы, затем сжимают затылок. – Убегай, пока я не забрал твою душу.

– Пожалуйста. – Она приближает свое заплаканное лицо к моему члену и смотрит на меня снизу вверх.

Черт побери.

Кто-нибудь вырежьте этот вид в моем сознании.

– Открой рот. – Я хлопаю по ее губам. – Руки сцепи за спиной.

Стоит ей сделать это, как я вхожу в нее целиком. Она давится, упираясь своими непослушные ладонями мне в бедра, но моя рука не дает ей сдвинуться с места.

Я не даю Изабелле привыкнуть, не даю передышки, набирая жестокий и слишком грубый темп.

Я понимаю, что это насилие, но ощущение ее горячего языка вызывает чувство, которое вырастает во мне ядовитыми уродливыми корнями.

– Ммм. – Она мычит, вызывая вибрацию. Слезы каскадом текут по ее раскрасневшемуся лицу.

– Плачь усерднее, Ашборн. Твои очаровательные слезы меня возбуждают.

Ее длинные ногти входят в мою кожу сквозь ткань брюк. Несдержанный стон вырывается из моего горла.

Я трахаю ее в монотонном животном ритме. Присваиваю себе. Забираю каждый чертов дюйм.

Она едва держится на плаву, находясь на грани потери сознания. И контроль, который она мне подарила, едва ли не заставляет меня кончить.

Я не гонюсь за оргазмом, наслаждаясь падением моего маленького дьявола. Процесс превращается в месиво из слез, слюней и моей одержимости.

Периодически я выхожу, чтобы немного ослабить боль в ее легких, а затем продолжаю снова.

Снова.

И снова.

Невнятные звуки грязного секса, ее старательного сосания и моих стонов раздаются в холодном ночном воздухе.

У Изабеллы срабатывает рвотный рефлекс, но она удерживает позыв, пытаясь подстроиться под мои толчки.

– Посмотри, что ты со мной сделала, милая. Я спятил. Я сошел с ума из-за твоего чертова Шекспира. Из-за тебя.

Из-за моей хватки ее голова остается неподвижной, она продолжает задыхаться. Я выхожу из нее полностью и снова вхожу, ускоряя темп.

Она постепенно слабеет в моих руках. Ее большие заплаканные глаза закрываются.

На мгновение мне приходится покинуть ее рот и похлопать по щекам, приказывая:

– Если ты отключишься, я начну сначала.

Моя жестокая девочка становится мягкой и податливой. Она напрягает щеки, чтобы забрать из меня все живое.

– Чон… – вдруг хрипло вырывается из ее груди между моими рычаниями.

Сделав несколько глубоких толчков, я замираю, ощущая, как волна оргазма пронзает меня насквозь. Она не сопротивляется, не отводит взгляд, когда я держу ее за челюсть, наблюдая за тем, как она принимает мой вкус и как ее тело дрожит от каждой моей отдачи.

Я достаю ингалятор и поднимаю Изабеллу на руки. Ее губы прижимаются к мундштуку, глотая лекарство, и приступ астмы стихает, уступая место натянутому дыханию.

Потребность обладать этой девушкой становится навязчивой необходимостью.

Я мягко держу ее, пока не убеждаюсь, что она пришла в себя, а затем отношу в припаркованную Заккари машину. Теперь она не пытается убежать, поскольку кристально ясно, что бежать больше некуда.

– Это все? – У нее дрожит подбородок, когда я пристегиваю ее ремень безопасности.

– Все? Нет, это не все… – Я наклоняюсь к ней и целую в лоб. Мои губы изгибаются в мрачной полуулыбке. – Теперь твоя жизнь принадлежит мне. И ты будешь делать все, что я захочу, милая.

Я не могу разгадать ее взгляда.

Очевидно, Изабелла раздавлена и находится в ярости, но в ее темных глазах есть что-то еще. Что-то, что задевает острыми когтями мои внутренности и не дает покоя.

Я завожу машину, и Изабелла отворачивается к окну, желая скрыть от меня свою тайну. К тому времени, как мы приезжаем на вертолетную площадку, тело Изабеллы обмякает. Мне приходится поднять ее на руки и отнести в вертолет, но она не просыпается даже тогда, когда начинает греметь двигатель и шумят винты.

Ее напудренное лицо ужасно бледное. Удерживая ее в объятиях, я медленно провожу пальцами по чернеющим гематомам, жалея, что подарил им столь легкую смерть. Ее сильно ударили.

Вероятно, тащили по полу.

Черт.

Моя грудь расширяется. Я делаю глубокий вдох, отгоняя видения и не позволяя жажде крови взять надо мной вверх.

Подняв прядь темных волос, я подношу их к лицу и жадно дышу. Ее запах преследует меня повсюду – белые цветы… лилии, ваниль и горечь лекарства. Колени разбиты. Пушистые, театральные ресницы трепещут, опухшие губы приоткрыты.

Я наблюдаю за ней, изучаю ее, как картину в музее.

Она так восхитительна, что в груди рождается боль.

В своем дневнике Ашборн маниакально упоминает одну фразу: «Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись». В этой девушке нет ничего религиозного, если не считать обширных познаний, полученных из уроков ее умершего отца, но, возможно, она верит не столько в Бога, сколько в необратимость судьбы.

Может быть, начинаю верить и я.

К чему ты меня приведешь, Ашборн? Почему ты проросла во мне, как чертова опухоль?

У всего есть своя цена. И за мою привязанность придется заплатить кровью.

Управляющий вертолетом Заккари бросает на меня взгляд, а затем решается заговорить:

– Сэр, она не заснула. Это обморок.

Моя рука собственнически скользит по ее горлу и останавливается на изящных ключицах.

– Я в курсе.

– У моей сумасшедшей тетки были похожие симптомы. Лунатизм, безумие, галлюцинации. Вам бы проверить ее голову.

– Она здорова. – Мой тон спокоен. – Но, кажется, я не просил твоего мнения.

Я замечаю, как его кадык дергается.

– Простите, – говорит Заккари и сразу замолкает.

Через час Изабелла все еще спит на моих руках. Я заношу ее в дом в Элгине, отдавая собакам тихий приказ охранять вход. Ее пульс в порядке, но тело остается безжизненным. Я опускаю ее на кровать и начинаю раздевать: снимаю кеды, чулки и юбку, затем перехожу к рубашке.

Мои пальцы медленно расстегивают одну пуговицу за другой и задерживаются на мерно вздымающейся груди. Я задеваю сосок, и тихий стон разрезает пространство, заставляя меня напрячься. На кремовом бедре оживает цветок.

Горячий поток крови хлынул к моему члену, но я запрещаю себе ее трогать.

Дело не в том, что я не могу.

Я мог бы перевернуть ее на живот, раздвинуть ноги и трахнуть, пока она наконец не очнется от боли. Я бы делал это всю ночь напролет, вырывая из нее звуки, которые разрушили бы мою несуществующую душу.

Проклятье. Но я хочу увидеть ее в моей власти. Я хочу завладеть ею.

На самом деле желание настолько сильно, что это чертовски раздражает.

Гнев пожирает меня заживо. Я сжимаю ее щеки, чтобы она приоткрыла свои полные разбитые губы, и засовываю палец ей в рот – ее язык увлажняет мою кожу, а затем я пробую ее на вкус. Усилившийся аромат лилий кипятит мою кровь.

Взгляд жадно скользит по красным отметинам на ее шее, и я прикрываю глаза, держась за последнюю нить контроля. Ее имя срывается с моих губ в хриплом шепоте:

– Изабелла…

Я сжимаю ее челюсть с силой, которая слишком велика для бережного обращения, и зову ее еще раз:

– Изабелла.

Она не отвечает, продолжая мирно спать в логове жестокого зверя. Тихий злой смех вырывается из моей груди. Она даже не представляет, что я хочу с ней сделать, не так ли?

Секс – это всего лишь акт обладания.

Может быть, я действительно убью ее. Когда-нибудь.

За окном свирепствует настоящая буря. Небо рвется молниями, дождь стучит по стеклу, а воздух пахнет сыростью и озоном.

Я беру ее за лодыжку и спускаю ниже, затем забираюсь на кровать так, что мои колени оказываются по обе стороны от ее головы. Достав свой изнывающий член, я провожу по нему рукой – один раз, второй, не сводя глаз с моего личного дьявола.

– Тебе лучше очнуться, милая.

Я запускаю пальцы в ее волосы и приподнимаю голову, стуча им по губам. Она приоткрывает рот, вдруг делая шумный вдох.

– Что ж…

Я продолжаю акт сомнофилии до тех пор, пока не украшаю это прекрасное лицо, а затем наклоняюсь к ее уху и горько шепчу:

– За те вещи, которые я с тобой сделаю, я отправлюсь в ад.

Примечание:

В психологии фиксация – это сильная зацикленность на объекте или состоянии, при котором человек остается устойчиво привязанным к определенному человеку, событию, воспоминанию или способу поведения из прошлого. Впервые термин был введен Зигмундом Фрейдом.

Мой живот сжимается от чужих прикосновений.

Я делаю вдох, балансируя на грани сна и яви, чувствую льющиеся на меня потоки воды, как они чередуются с чьей-то большой ладонью…

– Просыпайся, милая.

Этот чертов голос, вежливый и темный.

Я отгоняю его прочь, но ощущения обостряются, вынуждая открыть глаза и столкнуться с мрачной реальностью.

Стены просторного душа отражают слабый свет луны, струящийся из панорамных окон. Холодный ветер с шотландского берега проникает сквозь щели, заставляя дрожать даже под горячей водой.

Чон стоит в тени, едва различимый, а капли воды стучат по полу, словно отбивая ритм моего обезумевшего сердца.

– Рад, что ты очнулась. – Его тон ровный, почти спокойный, но в нем скрываются нетерпение и контроль.

Его любимая холодная игра.

Я задыхаюсь, сжимая ладони и пытаясь найти опору. Влажный воздух прилипает к коже, смешивая тепло воды с животной тревогой.

Он еще не убил меня.

Почему он не убил меня?

Я оглядываюсь вокруг в панике.

Дождевой душ встроен прямо в черный потолок. Пол и стены матовые темно-серые, почти черные. Рядом с душем находится прямоугольная ванна, едва различимая на фоне каменного подиума. Огромные окна выходят на море и дальние острова. Почти не заметное стекло создает иллюзию парящей воды.

Все здесь отражает его сущность – пустота и мрак. Пугающий минимализм.

Дом на скалистом берегу стоит одиноко, как мертвый свидетель, не оставляющий следов.

Идеальное место для убийства.

Он сделает это сейчас, не так ли?

Возьмет меня за волосы и ударит о первый острый угол.

Я подтягиваю колени, резко упираясь спиной в каменную стену. Боль от нервного столкновения заставляет меня вздрогнуть, но она не сравнится с чудовищем передо мной.

Чон стоит, облокотившись о стекло, и наблюдает с интенсивностью, которая проникает в кости и сводит с ума.

Мое дыхание становится прерывистым. На мне только нижнее белье, но трусики на месте. Я сжимаю зубы. Этот ублюдок раздел меня, пока я была в отключке?

– Ты привез меня в Шотландию? Зачем?

Он подходит ближе.

Каждое движение медленное, безупречно рассчитанное.

Я пытаюсь встать, но ноги предательски немеют, лишая меня воли.

– Почему ты молчишь, черт побери?

– Потому что у меня нет ответа.

Чон садится прямо передо мной на корточки. Его рука тянется к моему лицу, и я дергаюсь, уклоняясь от прикосновения.

Капли воды падают на его рубашку и волосы, но его это не заботит. Темный блеск играет в карих глазах, словно это то, что он всегда мечтал увидеть.

Меня.

Обнаженную. Сломанную. Лежащую у ног хозяина, словно чертова собака.

Одержимость его взгляда лижет мою кожу и сжигает внутренности, образуя неумолимый жар внизу живота. Я инстинктивно сжимаю ноги.

Мой голос хриплый и сдавленный, когда я наконец-то спрашиваю:

– Ты трахнул меня, когда я спала?

Длинные греховные пальцы касаются моих ребер, и я впиваюсь зубами в губу, чтобы не закричать. Его прикосновения пронизывают меня, как удар тока, оставляя след, сильнее любого другого.

Он яд.

– Пока нет. Ты бы заметила.

– Пока? – шепчу я. – Что ты делаешь?..

Он достает из кармана нож, и я дергаюсь, пытаясь убежать, но его рука впивается в меня, как цепи. Уколы страха вонзаются в сердце, каждый волосок на моем теле встает дыбом.

Я думаю, он собирается перерезать мне горло, но вместо этого его нож проскальзывает под ткань и разрывает мои трусики.

– Не сопротивляйся, – тихо говорит он потемневшим голосом. – Мы оба знаем, что ты этого хочешь, Ашборн. А я не в силах остановиться.

Острое лезвие скользит дальше, но не режет. Я вся дрожу, прожигая его взглядом, и сжимаю зубы, чтобы не сделать хуже.

– Я хочу, чтобы ты отпустил меня.

Его губы медленно искажаются в грустной улыбке.

– Сначала последнее желание, Изабелла.

Он разрывает сначала одну лямку, затем другую, а дальше снимает бюстгальтер полностью. Дрожь ползет по моему позвоночнику, странная и липкая, будто я наблюдаю за собой со стороны.

– Хватит… Прекрати!

Я закрываю себя руками, но я бессильна против него. Его нож прижимается к моему горлу, и он угрожающе предупреждает:

– Не мешай мне. Иначе придется сделать тебе больно.

Мои соски твердеют и превращаются в острые пики. Я чувствую, как кровь приливает к лицу, как по венам распространяется жидкий адреналин – слишком сильный, слишком неправильный для того, что должен чувствовать нормальный человек.

Господи, я действительно больна.

– Отпусти руки, милая.

Я снова сжимаю бедра.

– Катись в ад, ублюдок.

Он наклоняет голову, тяжело вздыхая.

Я вздрагиваю, когда за окном сверкает молния, настолько яркая, что кажется, она вот-вот разобьет стекло. Короткая вспышка освещает его безупречное лицо, обостряя каждую черту, и его взгляд становится таким же пугающе холодным, как этот свет.

– Я не хочу тебя резать. Отпусти руки.

Лезвие глубже впивается в мою кожу. Я стону, но все же протестующе выплевываю:

– Нет.

– Я хочу посмотреть на тебя. Ты снилась мне бесконечное количество раз. Изводила меня, манила, сводила с ума, и мне нужно понять, насколько мои сновидения совпадают с реальностью. – Он прикрывает глаза и выдыхает почти болезненно: – Пожалуйста, Изабелла. Дай мне посмотреть на тебя.

Блядь. Блядь. Блядь.

От его слов мое сердце падает глубоко в живот. Почему он заставляет меня чувствовать себя… особенной? Такой чертовски грязной и желанной одновременно?

Оттолкни его, Иса.

Скажи, что лучше перерезать глотку, чем позволить ему увидеть тебя голой.

Боже, как я его ненавижу.

Мои мысли мчатся безумно быстро, опережая любой скоростной поезд, а тело дрожит от напряжения, которое трещит между нами. Я умоляю себя не делать этого.

Отбери нож и убей его.

Но вместо кровавой благоразумности мои извращенные желания берут верх, и я медленно опускаю руки, царапая ногтями черный камень.

Мой разум больше мне не подчиняется. Пустые темные глаза врезаются в меня, заставляя кожу вспыхнуть.

Он почти стонет. Господи, он стонет:

– Ты совершенство, Изабелла…

Я замираю, едва дыша, позволяя его руке исследовать меня со сдержанной одержимостью.

Сохраняя зрительный контакт, он начинает мучить соски, сжимать их и выкручивать. Моя спина выгибается, я сжимаю губы, чтобы не застонать.

Затем его холодный нож вдруг прикасается к моей груди, и я вскрикиваю от контраста температур и ужаса, который уже не просто бежит по венам – он делает меня чертовски спятившей.

Я уже знала, что страх меня возбуждает.

Что я ненормальная.

Я также была из числа тех, кто одержим серийными убийцами.

И вот оно. Гребаное бинго.

Находясь на грани, я наблюдаю, как лезвие ласкает кожу, скользя по мне вверх-вниз, пока его пальцы превращают мои соски в месиво. Он щиплет их и мучает все сильнее, и каждый мой вскрик сопровождается страхом быть порезанной.

– Будь тише. Не пугай моих собак.

Половина туловища попадает под струи тропического дождя, и теплая вода заставляет каждую клетку напрячься, будоража меня, делая все более чувствительной к его прикосновениям.

Это похоже на пытку.

Мои ноги инстинктивно раздвигаются. Я хватаю ртом воздух и зажмуриваюсь, чувствуя, как тело пульсирует от напряжения. Тепло растекается внутри и скользит по бедрам, но тут же смывается струей воды.

Он тихо смеется и дразнит хриплым шепотом:

– Неужели ты о чем-то меня просишь, милая? – Я с ужасом ощущаю, как нож двигается ниже и ниже, пока не останавливается внизу живота. Срань господня. Я тут же сжимаю ноги. – Раздвинь их.

Мои глаза расширяются. Он ведь не собирается…

– Сначала убери нож.

Очередная вежливая улыбка искажает его лицо.

– Ты должна слушаться, иначе я накажу тебя. Раздвинь.

Я сглатываю.

– Ты спятил?..

– Делай что тебе говорят, Изабелла.

Зловещие ноты в его твердом голосе заставляют меня вздрогнуть. Он действительно добьется своего, чтобы я ни делала, не так ли?

Я слушаюсь, неуверенно разводя колени, и отворачиваюсь к окну. Волны качаются и бьются о скалы, как в кошмаре, а сильный ливень не намерен прекращаться.

Он властно хватает меня за подбородок указательным и большим пальцами.

– Ты должна смотреть на меня.

Мой ответ тонет в горле, когда его пальцы вдруг касаются моего возбужденного входа. Он скользит по нему вверх и вниз, сводя меня с ума, ласкает клитор и проникает внутрь.

– Посмотри на себя, дорогая. Ты полностью потеряла контроль.

По моему позвоночнику проходит электрический ток, но Чон дает мне слишком мало, чтобы я могла кончить.

– Пожалуйста…

– Что «пожалуйста»?

Я облизываю сухие губы.

– Просто, мать твою, трахни меня пальцами.

– Тебе придется попросить вежливо.

Контролирующий ублюдок.

– Пожалуйста, Чон, – умоляю я, всхлипывая. Слезы каскадом начинают течь по моему лицу из-за переизбытка эмоций, каждый дюйм меня – напряжение, доведенное до точки невозврата. – Пожалуйста, трахни меня.

Я вскрикиваю, когда резкая боль обрушивается на мою киску.

Он ударяет по ней снова и снова, пока мое горло не умирает от хрипов. Я чувствую, как насаживаюсь на его руку, как теряю сознание, но не могу остановиться.

Я хочу больше.

Господи, я так сильно хочу кончить…

Я теряю счет времени. Моя голова кружится, и когда шлепки наконец останавливаются, он гладит меня по голове и целует в лоб, хрипло выдыхая:

– Хорошая девочка. Но тебе этого недостаточно, не так ли?

Я киваю, рыдая в его объятиях.

Он добился своего.

Он превратил меня в безвольную куклу, готовую ради угощения сделать все, что он захочет.

– Попроси трахнуть тебя ножом.

Это должно меня чертовски пугать, однако я открываю рот, сгорая от ненависти и дикого желания:

– Умоляю, сделай это… Прошу… Я больше… не могу…

– Ш-ш-ш. – Прохладные пальцы ласкают мои волосы. Он приказывает: – Не двигайся, иначе я раню тебя. Ты поняла меня, милая?

Я снова киваю.

Кожаная рукоятка ножа касается входа. Чон проводит по всей поверхности, мучительно медленно подготавливая, а затем надавливает. Я стону и выгибаю спину, когда несколько сантиметров входят в меня, подготавливая к своему размеру.

Рукоятка толстая, но по крайней мере не такая, как его член.

– Вот так… ты можешь принять еще больше.

Он надавливает сильнее. Очередной крик вырывается из моего горла – он ловит его своим ртом, когда наклоняется ниже, обхватывая мой затылок.

– Больше никто к тебе не прикоснется. Ты принадлежишь мне.

Рукоятка двигается.

Один раз.

Второй.

Третий.

Меня трясет от почти болезненных вспышек удовольствия, а затем я замечаю красные пятна, медленно растекающиеся под струями воды.

– Господи, ты порезался! Прекра… Ах!..

Он входит в меня до конца, трахая и вбивая рукоятку так, что вокруг сверкают звезды. Его ладонь обхватывает нож прямо за лезвие, кровь неумолимо течет с его руки и пачкает мою кожу.

Это такой пиздец.

Мы оба сумасшедшие психопаты и просто гребаные животные.

Наслаждение разрастается и увеличивается, заставляя меня стонать и плакать.

– Ты лучшее, что я видел, Изабелла, – бормочет он мне в губы. – Я дарю тебе свою жизнь, но, если ты предашь меня, заберу твою.

Я стону, издавая безумные звуки, когда его темп усиливается. Он трахает меня жестко, глубоко и безжалостно, и я схожу с ума.

– Ты теперь моя. – Его губы завладевают моими в грубом поцелуе. Я чувствую его язык, его тяжелый аромат, его чертов нож… – Отступить уже невозможно. Я не отпущу тебя, Изабелла, даже если ты попросишь. Это навсегда.

Мурашки бегут по коже, когда неотвратимость будущего настигает меня с головой.

А потом на меня обрушивается катастрофа.

Мои мышцы напрягаются, ноги дрожат, и я утрачиваю все чувства.

Я кричу, впиваясь ногтями в его запястье. Дикий оргазм разрушает меня до основания.

Я дергаюсь и трясусь, пока он не перестает работать рукояткой. Позвоночник немеет, и вдруг я понимаю, что кончаю во второй раз.

В ушах звенит. Хриплый голос звучит из темных губ монстра, склонившегося надо мной:

– Это только начало, милая. Станет хуже. Намного хуже. – Его окровавленная ладонь скользит по моей щеке. – Ты подписала контракт, Изабелла Ашборн, и пути назад нет.

В этот момент я могу поклясться, что видела рога дьявола.

Я думала, что он бросит меня в лесу или скормит своим злым собакам, но вместо этого я сижу в его рубашке на одном из барных стульев, пока он готовит нам еду.

Кажется, боль пронизывает каждый дюйм. Челюсть болит – я явно слишком перенапряглась, когда Чон насиловал мой рот. И знаете что? Он дал мне обезболивающее и вежливо спросил, что я буду на завтрак.

Какая-то часть меня не верит, что текущая реальность не дрогнет и не рассыплется в пыль.

Я наблюдаю за тем, как Чон умело жарит рис, как нарезает свежую рыбу и как делает яйцо пашот вместе с томатно-перечным соусом. Его движения безупречные, пропитанные великолепными манерами и мрачной аурой.

Я впервые вижу его в домашней одежде – на нем черная футболка и серые спортивные штаны, но он все равно слишком красив для обычного человека.

Его красота холодная, резкая и хищная. Сияющая бледная кожа, черные как смоль волосы, неживые глаза лиса. Но в этой красоте нет ни тепла, ни жизни – лишь совершенство мышц и холод, от которого нестерпимо хочется отвернуться, но я не могу отвести взгляда.

– Тебе сварить кофе?

Я вздрагиваю от резкого вопроса и на секунду прикрываю глаза, вдруг осознавая, что все это время я нагло пялилась на него. По моей коже ползет жар.

– Да.

Чон подходит к современной кофемашине и засыпает свежие зерна. Звук кофемолки отвлекает меня от одержимости этим человеком, и я еще раз оглядываю помещение.

Его мрачный дом словно состоит из воздуха. Здесь огромные комнаты, много черного камня и панорамные окна в три этажа. Я знаю, что Рейвенскрофты богаты, как чертовы боги, но подобная роскошь вызывает едкую зависть.

Он действительно может сделать все, что ему захочется, а затем заплатить полиции, чтобы все следы стерли.

Как было с Картрайтом.

Отвратительное чувство ползет по моему позвоночнику и оседает в желудке раскаленными углями. Его дело все еще не закрыли. И я под подозрением.

– Приятного аппетита, Изабелла. – Он ставит на кухонный остров тарелки с восхитительной едой и пристально смотрит на меня. – Тебе больно?

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Приди в себя, Ашборн.

Этот человек – манипулятор и безжалостный убийца.

– Как будто тебя это заботит.

В его роскошном особняке повисает тяжелая тишина. Ни говоря ни слова, он достает из скрытого шкафчика аптечку и подходит ко мне. Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать в себя его запах: он действует на меня как наркотик.

Пальцами одной руки он зачерпывает обильную порцию крема, другой обхватывает меня за подбородок и приподнимает голову. Я дрожу, когда он прикасается ко мне. По сравнению с тем, что было между нами, жесты нежные, ласковые, но с тяжелым подтекстом.

Он обрабатывает синяки на моих скулах и висках, продолжая пристально наблюдать, а затем вдруг тихо произносит:

– Мне не нравится видеть на тебе синяки. Это больше не повторится, тебя никто не тронет.

Горький смех вырывается из моей груди, и я указываю на отметки от его пальцев на своей шее:

– Есть разница?

Он мягко улыбается.

– Есть. Ты поймешь.

Он так близко, что я вижу каждый безупречный дюйм его лица. Чон высокий, сильный, отвратительно хорошо сложенный. Его палец касается моей нижней губы, делая мое и без того печальное дыхание рваным, и мне хочется закричать.

Прекрати касаться меня.

Прекрати смотреть на меня этим взглядом.

Я не могу влюбиться в чудовище.

Господи, я действительно об этом подумала?

Я напряженно жду, когда Чон что-нибудь сделает, но спустя мучительное мгновение он отходит, делая шаг назад, и странная энергия, витающая в воздухе, едва ли не взрывается.

Он кивает в сторону завтрака.

– Ешь.

Мне хочется огрызнуться и кинуть в него тарелкой, но я голодная как волк. Взяв в руки вилку, пробую корейское блюдо, представляющее собой жареный рис с кимчи, хрустящими овощами и поджаренным яйцом, которое аккуратно расползается при надрезе.

Это вкусно – настолько, что я невольно зажмуриваюсь, едва сдерживая удовлетворенный стон, и на секунду весь этот дом с его пугающими призраками становится приветливым.

– Вкусно?

– Ммм. – Я быстро жую, чувствуя себя подкупной сволочью. Но ради этого? Он может шлепать мою киску сколько душе угодно.

– Зачем ты следила за мной?

Пекинская капуста застревает в горле, и я давлюсь, громко кашляя.

– Что?..

Чон смотрит на меня холодными глазами, сидя скрестив ноги, как будто вся ситуация – просто забавное недоразумение. Его голова чуть наклонена, и в этом жесте скользит нечто угрожающее, почти механическое.

– Я спросил, зачем ты продолжала следить за мной?

Я вскидываю подбородок.

– Я хотела узнать о тебе.

– И как много ты узнала?

– Думаю, практически все.

Его тонкие губы изгибаются в усмешке. Он стучит пальцами по столу в ровном ритме, повторяя какую-то мелодию. Ладонь забинтована.

– Давай сыграем в игру, Изабелла. Я рассказываю факт о тебе, а ты – обо мне.

– Ты всегда оставляешь дверь в свою спальню приоткрытой, даже когда спишь, – выпаливаю я. – Я заметила это, когда следила за твоим домом.

Он сдержанно улыбается:

– Ты любишь пить кофе, но всегда добавляешь в него слишком много сахара.

– Твой любимый фильм – «Метрополис» Фрица Ланга. Тебе нравятся философские размышления о власти, классовом неравенстве и людских амбициях.

– Очень хорошо.

Я вспыхиваю от неожиданной похвалы и ерзаю на стуле.

– Ты не сказал факт.

Он откидывается на стуле. Взгляд его холоден и насмешлив, но в этом есть что-то… почти загадочное.

– Ты любишь Шекспира, но почему-то всегда выбираешь «Макбет» или «Ричарда III». Те самые пьесы, где желания ведут к падению. Твой любимый цвет – черный. Фильмы ты не любишь, предпочитая им театральные постановки, но, если бы пришлось выбирать, это был бы «Красный дракон». Твоя мать покончила жизнь самоубийством, затем по тем же причинам умер отец. Ты всегда скрываешь свой телефон. Даже когда ты не в комнате, прячешь его, как будто боишься, что кто-то может увидеть, что там. Так скажи мне, Изабелла… – Он складывает руки в замок и кладет на них голову. Его темные глаза блестят. – Стоит ли мне озвучить еще один факт?

Шок пронзает всю мою систему.

Я открываю рот, пораженная тем, насколько он хорошо меня изучил.

Это чертовски пугает. На самом деле пугает настолько, что мне нестерпимо хочется убежать.

Страх отвратительно сжимает мое горло, словно острые шипы впиваются в каждый дюйм, и я истекаю кровью.

Чон не мог узнать об этом… Никто кроме меня, Мириам и Бена не знает.

Я откашливаюсь. Мой голос хриплый и надломленный:

– Скажи это.

Он выглядит разочарованным, но через мгновение его лицо украшает легкая улыбка.

– Однажды, когда придет время и ты попросишь меня о помощи. А теперь ешь, милая. Я еще не насытился тобой, а нас ожидает долгий день.

Примечание:

Инсталляция – обучение или усвоение новой стратегии или поведения, чаще всего с помощью репетиции или присоединения к будущему.

Он не соврал.

Несколько следующих дней прошли в смутном калейдоскопе событий.

Чон по-прежнему не занимался со мной нормальным сексом, но его извращенные, дикие желания едва можно было выносить.

Он трахал меня в рот, заставляя удовлетворять себя, пока я сидела у него в ногах, в то время как он читал книгу. Вырывал из меня крики, входя в меня ножом или своими длинными пальцами.

Ему нравилось целовать мою шею, оставлять отметки и укусы, мучить соски и слушать, как я стону, выкрикивая его имя. Он был жестоким и холодным, и я невыносимо желала убедить себя, что мне это не по душе.

Он постоянно наблюдал за мной.

Он брал меня каждый день на протяжении недели. Даже в дни, когда он возвращался в Лондон, вырывал из меня оргазм по видеосвязи, пока его рука ласкала внушительный член.

Это сводило с ума. Больше, чем то, что меня хотели убить за увиденное.

Однако я не могла дальше жить в этом доме: он вызывал во мне тревогу до дрожи и словно постепенно стирал меня, лишая собственной сути.

Однажды я спросила его, что он собирается со всем этим делать.

Сидя у камина рядом с его чертовыми гончими, желающими выгрызть мне горло, я смотрела, как Чон медленно переворачивает страницу моей любимой пьесы. Он поднял взгляд – предельно спокойный и отрешенный, как у человека, привыкшего смотреть на чужую боль.

Его голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этой ровной интонации мне стало не по себе:

– Мне нужно время, чтобы разобраться. А до тех пор ты останешься здесь.

Я стала пленницей.

Его новой проклятой собакой.

Черный доберман Имо ткнулся хозяину в ладонь, и тот машинально погладил его за ухом – тем же жестом, каким раньше гладил мои волосы.

Я знала: все, кто попадает на его орбиту, оказываются в его дьявольской ловушке. Очарованы его ледяной вежливостью. Зависимы от его мимолетного внимания.

Он был опасен и с присущим ему безупречным звериным хладнокровием.

И все же, несмотря на страх и привычную на языке горечь, мне нестерпимо хотелось дотронуться до него. Заставить его снова посмотреть на меня – так, будто я для него что-то значу.

То, что он со мной делал, не поддавалось объяснению.

И это перерастало в нечто гораздо большее, чем разрушительная зависимость.

В одну из ночей я просыпаюсь и кричу от кошмара, в котором незнакомый человек в капюшоне ставит меня на колени и стреляет мне в голову, а затем мое тело падает с высоты.

Сбивчивое дыхание превращается в муку. Я громко кашляю, шаря рукой по прикроватной тумбе, чтобы найти ингалятор. Впустив лекарство в легкие, перевожу остекленевший взгляд на собаку.

Рэд лежит на полу, положив морду на сильные лапы, и не сводит с меня своих чересчур внимательных темных глаз.

По моей спине стекает холодный пот. Подогнув под себя колени, я хриплю:

– Не надо так смотреть. Ты мне все равно не нравишься, чудовище.

Он пренебрежительно фыркает, будто понимает все, что ему говорят.

– Я ненавижу твоего хозяина. Но ты по нему скучаешь, не так ли? – Фраза «я тоже» вертится на языке, но мне удается проглотить ее прежде, чем я говорю вслух грех.

Чона не было уже три дня. В доме стало слишком тихо – даже гончие не подавали голос.

Тишина звенит в ушах, и я вдруг понимаю, что если останусь, то мой разум свихнется окончательно. О, Чон будет очень недоволен.

Но знаете что? К черту его!

Я вздрагиваю, когда вижу звонок с неизвестного номера.

– Где мои деньги, Ашборн?

Бен.

– Я переведу тебе две тысячи завтра.

Он смеется.

– О нет, дорогая. Этих жалких денег будет недостаточно. На днях я беседовал с твоей тетей, и она поведала мне… очень интересную историю. – Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Мог ли он следить за мной? Конечно, мог. – Теперь тебя трахает миллиардер, не так ли? Поэтому мы начнем с миллиона.

Несколько секунд я осознаю сказанное.

– Ты спятил? – рычу я. – Я не смогу достать миллион фунтов, ты, чертов кретин.

Злость бьет меня в живот. Я сбрасываю звонок.

На телефоне отображается очередное сообщение от Лукаса, но вместо того, чтобы ответить брату, я нахожу в контактах Вивьен и пишу сообщение:

Изабелла: Я могу прийти к тебе?

Часы показывают 3:01. Дождь бьет по стеклу, не давая свету уличных фонарей проникать в комнату. Заккари лежит на диване внизу, накачанный снотворным – в последнее время он плохо спит (должно быть, из-за моих ночных криков), поэтому мне пришлось подмешать капли ему в чай.

Вивьен: Конечно. Я тоже не могу заснуть. Не знала, что ты в Шотландии.

Изабелла: Включишь «Декстера» и приготовишь мои любимые шоколадные кексы?

Вив отправляет эмодзи палец вверх и добавляет:

Вивьен: И достану для тебя пачку Walkers с солью и уксусом, девочка.

Изабелла: Срань господня, ты лучшая!!!

Вивьен: Я знаю.

Через час я лежу между теплыми боками Вив и Флоренс, на моем лице – увлажняющая маска, и я впихиваю в себя очередной кекс. В сумбурных мыслях Александр кричит слова Макбета: «О, скорпионами полон мой разум, жена моя!»[27]

– Удивляюсь, как тебя еще не отчислили с твоими прогулами, – тихо говорит Флоренс. – Изабелла, будь аккуратнее с директором. Кингстон гудит из-за всех этих исчезновений, и боюсь, они могут отыграться на ком-нибудь невинном.

Я отрываю взгляд от телевизора.

– Если ты считаешь меня невинной, то у меня для тебя плохие новости, Грейсон. Кстати, что за исчезновения?

– Ты не знаешь? – светлые брови Вивьен приподнимаются, и она поправляет большие очки. – Пропало несколько студентов. Просто исчезли без следа. Администрация рвет и мечет.

– Вау, серьезно? Круто! Кого-то убили на посвящении?

– Его не было в этом семестре, – отвечает Фло. – Кастил и Чон уезжали, и Дьявол не хотел проводить инициацию без них.

Спроси.

Давай же, Ашборн, не будь трусливой задницей.

Я прочищаю горло и, отвлекшись на кровавую сцену сериала, безэмоционально уточняю:

– Они сейчас в Шотландии? Кастил и Чон?

Мне отвечает Вивьен:

– Скорее всего, в Лондоне. Фонд Вейлана проводит ежегодный бал-маскарад для сбора средств. Рейвенскрофт и Сноу – соучредители, они не могут пропустить его.

Мое сердце ускоряет ритм.

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы заблокировать мысли, которые разъедают голову.

Чон не сказал мне, что передумал жениться, а в профиле Элены все еще висит их совместная фотография.

Он будет там с ней?..

Утром я иду на кухню, чтобы заварить чай. Мне так и не удалось поспать.

Меня встряхивает звонок с незнакомого номера. Я прикладываю телефон к уху, параллельно массируя стреляющие виски, и хрипло бормочу:

– Кто это?

– Доброе утро, мисс Ашборн.

Детектив Макгрегор.

– Было бы добрым, если бы вы мне не позвонили.

Ублюдок смеется, и смутная тревога, родившаяся в моем животе, переходит в торнадо, когда он говорит:

– Я не должен был звонить вам, но буду честным: ничто не принесет мне большего удовольствия, чем ваши страдания, Изабелла. Я хочу посмотреть на то, как вы будете мучиться. Как вы будете умирать от ожидания, вероятно сделав поспешное решение.

Я теряю выдержку и даже не пытаюсь скрыть злость в своем голосе:

– Какого хрена вам от меня надо?

– В течение двадцати четырех часов вас арестуют. И никакие связи вашей тети или грязные деньги вам не помогут. Вы можете бежать. И тогда я с радостью посмотрю, как вам добавят несколько лет тюремного срока.

Страх, животный и тошнотворный, разливается по позвоночнику, и я осознаю, как склонилась над раковиной, чтобы меня не вырвало.

Мой голос едва слышен:

– Я не убивала Картрайта.

– Разве я говорил о мистере Картрайте? Ваш друг поведал мне примечательную историю про его брата и трех близких для вас мужчин. Один из них в тюрьме, другой – мертв, остальные пропали без вести.

Внутри все сжимается: страх поднимается медленно, как холодная вода, и я чувствую, как он стягивает горло изнутри. Я улыбаюсь и выдавливаю сквозь стиснутые зубы:

– Рейчел вам уже не даст, но как поживает ваша жена, детектив? Она получила от меня подарок?

– Сука.

Он сбрасывает. Телефон выпадает из моих ослабевших пальцев.

Я открываю кран и кричу.

Когда подъезжаю к Королевскому театру Ковент-Гарден, мои пальцы приподнимают зеркало, и я смотрю на свое отражение несколько долгих секунд, пытаясь справиться с пожирающим гневом.

Я выбрала роль Одиллии.

На мне черная пачка, расшитая перьями, плотно прилегающий корсет с открытыми плечами и балетки-пуанты за пятьсот фунтов. Волосы убраны в тугой пучок, а макияж может напугать детей: черные крылья из стрелок вокруг глаз, чересчур длинные ресницы, мертвенно-бледная кожа и алые губы – образ черного лебедя.

Меня тошнит.

У театра останавливается все больше баснословно дорогих машин. Из них выходят мужчины в безупречных костюмах, а женщины – в шелке и бриллиантах.

Лондон сияет, как искусственная декорация. Улицу оцепили папарацци, и вспышки сверкают отовсюду.

Я не двигаюсь с места, ожидая того, что сама не могла осознать. Мое сердце бешено колотится.

В салоне пикапа все еще витает его чертов запах. Тяжелая вербена сжимает мои легкие, и я прижимаю ингалятор к губам, но стоит сделать вдох, как каждый дюйм меня каменеет.

Из серой «Ауди» выходит новая пара.

Мне мерещится кровь на чужих руках, но видение быстро исчезает, оставляя после себя усиливающуюся тошноту.

…Что, если причины нет, Изабелла? Что, если я убил его, просто потому что захотел?

Чон одет в идеальный смокинг с белоснежной рубашкой и тонким черным галстуком. Высокий, сильный и вызывающий восхищение, он приветливо улыбается, позволяя папарацци поймать его на снимок.

Даже с такого расстояния я ощущаю его ледяную, но такую притягательную энергию. Каждый жест выверен до совершенства.

Он восхитителен.

Мои глаза горят. Я перевожу напряженный взгляд на его спутницу. На Элене – белое тончайшее платье и колье с огромными камнями. Теперь ее цвет волос точь-в-точь совпадает с моим. Она счастливо улыбается, пока он придерживает ее за талию, а затем уводит прочь.

Я даже не могу подавить смех.

Мои ногти так сильно впиваются в ладони, что костяшки пальцев белеют, и я испускаю тяжелый вздох. Монстры пируют в моей голове, подкидывая все новые и новые сценарии.

Убирайся отсюда, Ашборн.

Поверни ключ, нажми на газ и уезжай.

Он игрался с тобой. Это, мать твою, просто игра.

Боль в моей груди растет, разрываясь внутри вспышками, как ударами молний. Я выбираюсь из пикапа, надеваю маску и, игнорируя фотографов, беспрепятственно захожу внутрь.

Связи творят чудеса. Особенно если это связи Вивьен Кинг.

Внутри все сверкает золотом и роскошью.

Элита Великобритании рассажена за круглыми столами, на каждом месте лежит персональная маска с выгравированным именем. Из-за обилия свеч и белых гортензий в воздухе витает густой, почти осязаемый аромат воска и цветов, переплетающийся с легкой сладостью дорогого шампанского. На стенах висят картины, каждая – будущий трофей аукциона.

Я приближаюсь к своему столику. Официанты в белых перчатках снуют вокруг, разливая пузыристый Dom Pérignon, и я ощущаю себя бродячим артистом-кукольником, готовая вот-вот разыграть перед ними свое представление[28].

Через некоторое время музыка в зале стихает. Все взгляды обращаются к главному соучредителю фонда Вейлан Фаундейшен.

Эдвард Вейлан выходит на сцену и поднимает в воздух бокал шампанского.

– Добрый вечер, дамы и господа. Сегодняшний вечер – не просто маскарад, а встреча тех, кто ценит искусство и горит целью изменить мир к лучшему. Все средства, вырученные с аукциона, пойдут на помощь детям, больным онкологическими заболеваниями, и финансирование лабораторий.

Он делает паузу и улыбается. Ярко-голубые глаза сверкают сквозь прорези маски, и по моему телу прокатывается волна дрожи.

Этот человек ответственен за сотни ужасных смертей.

Может быть, их гораздо, гораздо больше.

– Наш фонд вот уже восемьдесят лет успешно занимается поиском новых лекарств. И с вашей помощью, рано или поздно, мы придем к бессмертию – если не физической формы, то как минимум наших идей.

Все встают с мест. Аплодисменты и восхищенные крики раздаются по залу, отражаясь от золотых лепных потолков.

Неожиданно я чувствую тупую пульсацию на своем затылке и замираю от холодных мурашек, пробегающих по горящей чувствительной коже.

Я медленно поднимаю голову.

Чон стоит в ложе на втором этаже, опершись на ограждение и прожигая меня внимательным ледяным взглядом.

Мои дрожащие пальцы дотрагиваются до маски, чтобы убедиться, что она на месте.

Напряжение в груди становится невыносимым, но оно рассеивается, когда он отворачивается и скрывается за тяжелой портьерой.

Скорее всего, он не узнал меня.

Когда основной ужин уже прошел, я направляюсь к картинам, стараясь заблокировать хаос, бушующий во мне с тех пор, как встретила этого человека.

Здесь представлены полотна Тернера, Рейнольдса, Лейна, Ноланда и других мастеров. Я перехожу от одной картины к другой, пока не натыкаюсь на полотно, с которого на меня смотрит цыганка – ее взгляд полон насмешки.

Я делаю очередной глоток шампанского, наклоняя голову и мечтая порвать ножом ее лицо, но за моей спиной раздается женский голос:

– Это ты.

Я медленно оборачиваюсь и вижу Элену. Ох блядь.

– Простите?

– Не строй из себя дуру. Я знаю, кто ты, Изабелла.

Я даже не пытаюсь скрыть сарказм:

– Неужели?

– Это из-за тебя Чон постоянно ездит в Шотландию. Из-за тебя он изменился. Из-за тебя… – Она замолкает, кусая губу и опуская взгляд в пол. Ее голос полон боли. – Оставь его… Я умоляю тебя.

Я расправляю плечи.

Вот в какую роль он меня поставил. Любовница.

Шлюха.

Противная горечь на языке вызывает приступ кашля, но я впиваюсь ногтями в ладони, не позволяя ярости взять надо мной верх.

– Я не могу управлять другим человеком. Особенно им.

Элена делает шаг вперед.

– Ты знаешь, что он любит меня?

Сперва я замираю, но затем из моей груди вырывается громкий смех.

– Нет, дорогая. – Мои губы растягиваются в грустной улыбке. – Он любит только себя.

– Когда он наиграется с тобой… когда ему станет скучно тебя трахать, он вернется ко мне.

– Может быть. А может быть, и нет. – Мне не следовало провоцировать ее, но такова моя сущность.

Гордыня – грех, за который я однажды поплачусь.

– Ты не принадлежишь нашему кругу, и он никогда не примет тебя полностью. – В ее больших голубых глазах сверкает ненависть. – Его привлекает лишь твоя красивая сверкающая обертка. Твоя непокорность и взбалмошный характер. Сначала я подумала, что ты охотишься за его деньгами, и терпеливо ждала, когда он увидит твою суть, но теперь…

– Продолжай.

По ее фарфоровым щекам текут слезы.

– Теперь он хочет разрушить то, что с таким усердием строили наши семьи. Мы должны были создать общее наследие. Наследие Рейвенскрофт и Вейлан.

Моя злость лопается по швам. Трещины появляются на моей броне одна за другой, пока не оставляют после себя руины.

Я хрипло спрашиваю:

– Вейлан? Ты дочь Эдварда Вейлана?

– Да, я дочь Эдварда Вейлана, и я могу избавиться от тебя, всего лишь щелкнув пальцами, – отвечает она с показной гордостью и едва ли не плюет мне в лицо. – Как ты можешь жить с этим стыдом? Ты просто сука и последняя шлюха.

Я улыбаюсь шире, а затем даю ей пощечину.

Несколько людей оглядываются, когда Элена шокированно прижимает ладонь к горящей щеке. Наверное, она еще не встречала человека, который обращался бы с ней так жестоко.

Мой голос сдержан, хотя во мне нет и толики гребаного спокойствия:

– Следи за языком. Жить и выживать – разные вещи. Я очень плохой человек, Элена, и если ты еще раз посмеешь мне угрожать, то проснешься не только без своих пальцев, но и с перерезанным горлом.

Элена в ужасе пятится и обнимает себя руками.

– Больная безумная тварь…

Я открываю рот, чтобы сделать ей несколько ответных комплиментов, но замираю, когда знакомый ледяной тон достигает моего уха:

– Оставь нас.

Я мучительно ощущаю, как его тихое присутствие разъедает воздух. Все вокруг словно теряет очертания, превращаясь в зыбкую иллюзию.

Мое дыхание обрывается, сердце пропускает удар. На несколько мучительных секунд я замираю, пока темные завораживающие глаза затягивают меня, словно тягучий магнит. И лишь потом я осознаю, что Чон смотрит мимо меня.

Он смотрит на нее.

Аура Элены будто загорается красным, однако вместо того, чтобы продолжить ссору, она опускает глаза в пол и мягко кивает:

– Конечно.

Господи, что он с ней сделал?

Почему она настолько, мать твою, послушная? Я делаю шаг назад, чтобы увеличить между нами расстояние.

Он хочет сделать со мной то же самое, не так ли?

Чон подходит ближе.

По какой-то проклятой причине я громко выдыхаю, чувствуя, как расслабляются мышцы, когда его пальцы обхватывают мое запястье. Он медленно ласкает мою кожу, слушая пульс и возвышаясь надо мной, как палач.

– Что ты здесь делаешь?

Наши взгляды сталкиваются, и по телу пробегает электрический ток. Каждый дюйм меня горит и требует его прикосновений.

– Мне нужна помощь. – Дрожь в моем голосе едва поддается контролю. – Пожалуйста, Чон… ты должен…

– Тебе нужно уйти.

– Что?

Его взгляд непроницаем и холоден настолько, что я отшатываюсь.

– Ты покинешь театр, сядешь в машину и уедешь.

– Я не уйду, – шепчу я, чувствуя, что вот-вот разрыдаюсь. Меня трясет.

– Я сказал, – он хватает меня за локоть, и его ледяные слова ударяют, как хлыст, – ты должна уйти, Изабелла. Сейчас же.

Я заглядываю в его глаза, но вижу там лишь пустоту.

– Это очень важно. Позволь мне рассказать тебе. Мне нужно только несколько минут…

Он кивает охране, и через несколько секунд за моей спиной появляется мужчина в форме.

– Проводите ее.

Я продолжаю стоять шокированная, не в силах выдавить и слова, но как только чужие руки дотрагиваются до моего плеча, выдавливаю:

– Не прикасайтесь ко мне! Я сама.

А потом я ухожу.

Однажды Чон сказал мне:

– Чего ты боишься, милая?.. Это просто игра…

Все это время я боялась, что он победит.

И сегодня он это сделал.

Примечание:

В психологии беспомощность – это состояние, при котором человек ощущает потерю контроля над своей жизнью и ситуацией, убежденный в невозможности повлиять на неблагоприятные обстоятельства, даже когда объективно такая возможность существует.

Холодный лондонский воздух вгрызается в мои кости. Каждый дюйм меня сотрясается от неконтролируемой дрожи. Я добегаю до своей машины и забираюсь внутрь.

Мои пальцы тянутся к кнопке, но я останавливаюсь, когда вспоминаю, что чертов обогреватель сломался несколько месяцев назад.

Горло нестерпимо болит и чешется из-за очередного приступа, но из моего рта не выходит и звука. Сняв с себя маску, я закрываю глаза и считаю до ста.

Я не знаю, что мне делать.

Позвонить Мириам? Тетушка будет счастлива увидеть меня за решеткой.

Сказать Лукасу? Я не хочу вмешивать в эту грязь моего брата – пожалуй, единственного из нашей семьи, кто не проклят и не испорчен.

Семья Кинг? Когда Вивьен узнает правду, она не станет помогать убийце – за это время я хорошо изучила эту девушку.

Бежать?..

…Я с радостью посмотрю, как вам добавят несколько лет тюремного срока.

Ублюдок.

Я с силой бью по рулю. Черт. Потом еще раз. И еще. До тех пор, пока на моих ладонях не образуются синяки. Я сижу так еще некоторое время, а затем завожу двигатель и замираю, неожиданно заметив тень в зеркале.

Медленно обернувшись, я застываю, ощущая, как холодный ком страха сжимает грудь.

На заднем сиденье моей машины сидит труп Макгрегора, неподвижный и ужасающе реалистичный. Его темный лоб украшен пулей, карие безжизненные глаза открыты, а на шее красуются следы от ногтей.

Кровь стынет в моих жилах. Резкий выброс адреналина бьет меня с такой силой, что легкие перестают расширяться.

Мой дикий взгляд быстро скользит по улице в поисках убийцы, но, конечно же, никто не будет ходить здесь с топором или пистолетом. Выйдя из машины, я сгибаюсь пополам и делаю глубокий вдох.

Мысли бегут в хаотичном ритме. Ужас охватывает с ног до головы.

Кто это сделал?

Зачем кому-то…

В ушах звенит, и сквозь оглушающим шум тревоги слышатся чужие голоса. Я медленно поднимаю голову. Двое полицейских движутся в мою сторону, держась за оружие, висящее на их бедрах.

Черт побери.

Блядь. Блядь. Блядь.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом, я резко встаю, чтобы затем сорваться с места, но кто-то хватает меня за локоть. Мой крик душится холодной рукой, и знакомый голос тихо приказывает:

– Сядь в машину. Я поведу.

Слезы каскадом стекают по моему лицу. Я уже была в дерьме, но в подобном? Никогда.

– Там… господи, там…

– Я видел. – Чон разворачивает меня к себе и накрывает мои щеки своими большими ладонями. – Садись в машину и не подавай виду, что что-то не так. Изабелла, ты поняла меня?

Я киваю. Он мягко подталкивает меня вперед и не сдвигается до тех пор, пока я не делаю, как он сказал.

После того как Чон укладывает труп и накрывает его своим пиджаком, мы трогаемся с места, а затем едем в неизвестном направлении. Редкие капли дождя начинают бить по стеклу, доводя тревогу до безумного уровня. Во время поездки Чон не говорит ни слова. Когда мы сворачиваем на север, я решаюсь спросить:

– Что со мной будет?

– Ничего. Ты не сядешь в тюрьму за то, чего не совершала.

– Они повесили на меня другое дело. И я… виновата.

Его красивое лицо остается непроницаемым. Он лишь медленно бьет пальцами по рулю, когда недовольно спрашивает:

– Почему ты продолжаешь ездить на этой убогой машине? Я купил тебе новую.

Пометка: несколько новых.

Он купил «Астон Мартин», «Ламборгини» и огромный «Мерседес» – разных цветов, словно это чертовы конфеты.

– Мне не нужны твои дорогие автомобили. На самом деле мне ничего от тебя не нужно.

Чон горько усмехается:

– Я так не думаю, милая. Я единственный, кто может тебе помочь, и ты это знаешь.

Я сглатываю, чтобы смягчить сухое горло, и отворачиваюсь к окну.

Он потребует за это плату. Вне всякий сомнений.

Мы приезжаем на кладбище, находящееся в северной части Лондона. Чон приказывает мне сидеть в машине, затем выходит к смотрителю и, подобно старым друзьям, беседует с ним несколько минут. Мужчина хлопает его по плечу.

Чон возвращается с лопатой, и я вздрагиваю, когда он закрывает за собой дверь. Огромные кованые ворота со скрипом открываются, мы заезжаем внутрь, двигаясь вдоль длинной аллеи. Здесь темно, и лишь несколько тусклых уличных фонарей освещают могилы и подъездную дорогу.

– Что это за место?

– Обыкновенное кладбище.

– И как часто ты бываешь на обыкновенном кладбище?

Он бросает на меня темный взгляд, отчего по коже пробегают мурашки.

– Часто. Ты боишься, маленький дьявол?

Да.

Я по-настоящему боюсь его. Больше, чем кого бы то ни было.

Чон останавливается возле большого склепа – рядом с ним выкопаны шесть пустых могил с аккуратно выложенными камнями, на которых уже высечены имена. Могилы свежие, земля вокруг них утрамбована.

Жуткое ощущение сжимает горло и пропитывает влажный воздух. Темнота лишь усиливает зловещую атмосферу этого места. Может быть, это связано с самим склепом или с тем, кто был похоронен здесь ранее.

Или тем, кто будет.

– Сиди здесь.

Выйдя из пикапа, Чон открывает задние двери, достает тело Джеймса Макгрегора и бросает его в одну из могил, словно тушу протухшего мяса. Я дрожу.

Есть нечто пугающее в том, с каким равнодушием он избавляется от трупа. Закатав рукава рубашки, берет лопату и начинает закапывать – не проходит и двадцати минут, когда яма оказывается заполнена.

Я наблюдаю за тем, как его изящные длинные пальцы достают пачку сигарет. Он закуривает, запрокинув голову и облокотившись на капот моей машины. Свет от фар подсвечивает выдыхаемый дым, который исчезает в ночном воздухе, как призрак, растворившийся в темноте. Ветер тихо шевелит листья вокруг, а звезды почти не видны.

Веки тяжелеют, я пытаюсь расслабиться, чтобы наладить дыхание, и внезапно прихожу в себя, окруженная незнакомой обстановкой.

Панорамные окна открывают прекрасный вид на сверкающий город и проезжающие машины.

Мы в Челси, в его лондонском доме.

Чон несет меня на руках, поднимаясь по роскошной лестнице, а затем опускает на кровать.

У нас пугающая разница в росте, и сейчас, когда он возвышается надо мной, чтобы проверить пульс, я вижу это со всей четкостью. Мой рост – 169 см, его – 195. В его сильных объятиях я всегда чувствую себя слабой, маленькой и невыносимо уязвимой. Мне это не нравится.

На самом деле иногда тебе это чертовски нравится.

– Прекрати сверлить меня таким взглядом, милая.

Мягкая улыбка украшает его тонкие губы, будто ничего не произошло. Будто меня не обвиняют в убийстве четверых и несколько часов назад мы не прятали труп на заброшенном кладбище.

Однако аура быстро меняется, когда его потемневший взгляд скользит по моей дрожащей фигуре. Воздух становится тяжелым, насыщенным и интенсивным настолько, что каждый дюйм меня загорается от предвкушения. Ох, блядь, он недоволен.

Его пальцы медленно расстегивают рубашку, и у меня перехватывает дыхание.

Чон никогда не раздевался, предпочитая брать меня в одежде, как его послушную шлюху.

Сегодня он трахнет меня? Выпорет и трахнет меня по-настоящему?

– С какой целью ты преследовала меня сегодня?

Наши глаза сталкиваются.

– Пришла похвастаться своим новым нарядом. – Мой голос хриплый и задушенный. – Тебе нравится?.. Я красивая?

Я задерживаю вдох, когда он встает возле моей стороны кровати и нежно берет меня за подбородок.

– Красивая? – Он делает паузу, прожигая меня взглядом, и на его губах играет снисходительная улыбка. – Хочешь узнать, красива ли ты, маленький дьявол?

– Да, – выдыхаю я.

Его большой палец проводит по моей нижней губе.

– Ты очаровательна. Безрассудна. Чертовски упряма. Пленительна. Невыносима. – Он наклоняется, пока его дыхание не обжигает мое горящее ухо. – А еще красива настолько, что я не могу отвести взгляд.

Не слушай его. Просто убегай, Ашборн.

Я вздрагиваю, когда чувствую хватку на моем запястье. Он сдвигает мою руку так, что она дотрагивается до его ремня. Мои пальцы предательски дрожат, когда я расстегиваю пряжку, ощущая, как внушительная эрекция выступает сквозь ткань брюк.

– Теперь другие увидели то, что им не положено… – Его голос тяжелеет. – И это невероятно раздражает меня, Изабелла.

Туман в моей голове рассеивается, все вокруг будто сжимается вместе со мной. Я пытаюсь вырвать свою руку, но он только крепче сжимает ее, а затем тянет ее к изголовью, чтобы привязать запястья стяжками.

Я дергаюсь, и это лишь забавляет его. Он действует резче, чем я успеваю осознать.

Чон хватает меня за лодыжку и переворачивает так, что я лежу на животе со скрещенными руками, а фиксатор впивается мне в кожу при малейшем движении.

– Какого черта ты делаешь?

– Ты же не думала, что твой трюк останется безнаказанным? – Глубокий ледяной голос бьет меня как хлыст. – Ты нарушила правила, хотя я четко приказал оставаться в Шотландии.

Я шиплю со злостью, которая растекается по венам, как горючее, и вот-вот взорвется:

– Зачем? Чтобы ты мог трахать в Лондоне свою прекрасную Элену?

– Да. Это ведь удобно – держать шлюх в двух разных местах, готовыми в любой момент раздвинуть передо мной ноги. Но несмотря на это, ты уже возбудилась, Изабелла.

Протяжный крик вырывается из моего горла, когда на задницу обрушивается ремень. Колготки рвутся от давления и врезаются в плоть. По сравнению с прошлым разом удар оказывается настолько мощным, что глаза тут же наполняются слезами.

– Ублюдок. Я… ненавижу… тебя…

И он прав. Я возбуждена.

Так чертовски возбуждена, что каждый нерв оголен до предела.

– Следи за языком.

Удар.

– Мне больно!..

– Тебе больно? Очень хорошо. Ты больше не можешь быть избалованной эгоисткой. Тебе нужно научиться терпению.

Я вздрагиваю от очередного удара, крича и приподнимая бедра, чтобы ремень не задел спину.

– Да пошел ты. – Слезы текут по моему лицу сплошным потоком, но я не могу сдержать их. – Ты должен уважать меня, а не только трахать, когда тебе заблагорассудится. Уважать, черт побери. Я не твоя гребаная собственность и никогда ей не буду.

Он вытаскивает шпильки и с силой тянет меня за волосы, заставляя приподнять голову и посмотреть ему в глаза – они темные, пустые и без толики милосердия.

Вот он. Монстр прямо передо мной. А я ничего не могу сделать, чтобы противостоять ему.

– Уважение и доверие заслуживают временем и поступками, милая. Но ты не даешь мне ни того ни другого. Однако ты дала согласие принадлежать мне, несмотря на мою темную сторону. Поэтому принимай ее с благодарностью и веди себя соответственно.

Мои легкие тяжело расширяются. Я шепчу, одолеваемая упрямостью:

– Бей.

Чон мягко отпускает меня.

– Если ты привыкла к ремню, то может, мне стоит найти новый способ?

Он тянется к тумбочке, чтобы достать какой-то странный предмет. Мои глаза расширяются, когда я осознаю, что это такое.

Кожаный, мать его, хлыст.

– Ты не будешь пороть меня этим, – бормочу я испуганно.

Хлыст обрушивается на мою задницу без какого-либо предупреждения. Я впиваюсь в губу зубами, чтобы не застонать.

Черт, это так больно…

– Скажи то, что я хочу услышать, милая.

Я, блядь, не скажу ему ни слова. И не буду умолять остановиться, даже если он забьет меня до смерти.

Он низко смеется, и этот звук вибрирует в моей груди, посылая волну ужаса.

– Я выбью из тебя упрямство.

Удар.

Удар.

Удар.

Я теряю счет времени. Из меня вырываются рыдания, но он продолжает мучить меня. Снова и снова. Моя кожа покрыта потом и, вероятно, кровью, на бедрах наверняка останутся шрамы, которые будут заживать долгие мучительные месяцы.

– Скажи то, что я хочу услышать.

Я хриплю, рвано вдыхая и выдыхая:

– Пошел… К черту… Сукин сын.

Я жду очередного удара, но вместо этого с силой прикусываю губу, когда его пальцы расшнуровывают корсет и ласково проводят по позвонкам. Контраст его холода и моей разгоряченной кожи делает меня безумной.

– Мне нужна правда. И все прекратится.

– Ты не даешь мне касаться тебя. – Мой жалкий голос разносится по воздуху. – Приблизиться к тебе. Даже увидеть тебя… – Я издаю предательский стон, когда он гладит пострадавшую кожу. Это так приятно. Почему это так приятно? – Если ты возьмешь меня сегодня насильно… после того, как ты трогал ее, клянусь, я перережу тебе горло.

– Я никогда не возьму тебя против воли, Изабелла, – отвечает Чон хрипло.

Багровое шелковое покрывало все мокрое и грязное из-за слез и потекшей туши. Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

Чон сидит на краю кровати, голый по пояс, как Бог. Мой пульс ускоряется, когда взгляд скользит по каменному прессу. Напряженные мышцы и татуировки движутся в такт со спокойным дыханием.

На его сильной груди изображен кинжал, будто пронзающий сердце, а вокруг него вьются змеи. На боках видны огромные шрамы – спина, должно быть, жестоко изранена.

Я задыхаюсь. Что с ним произошло?

Он прекрасен. Пугающе прекрасен, как Дьявол и Бог одновременно.

Его рука движется ниже и медленно залезает под мои трусики. Несколько напряженных ударов сердца я пытаюсь сдержать реакцию своего тела, но протяжно стону, когда палец обводит клитор.

Господи…

Я отворачиваюсь, уперев лоб в подушку, и невнятно мычу сквозь сжатые зубы.

Моя киска умоляет о ласке, и он дает ее со всей неотвратимостью: гладит складки, трет клитор, но не входит внутрь. Ему нравилось, когда я сама насаживалась на его длинные пальцы.

Что будет, когда в меня войдет его член?

– Скажи, что ты моя, Изабелла. И я дам тебе то, что ты хочешь.

– Нет…

– Я могу хлестать и ласкать тебя всю ночь напролет, останавливаясь каждый раз перед тем, как ты кончишь. – Хрипловатый и возбужденный тембр его голоса заставляет меня вскрикнуть от острой вспышки удовольствия. – Ты не выдержишь это.

Знаю.

Я замираю, чувствуя, как немеет позвоночник и напрягаются мышцы. Киска болит, ощущая невыносимую пустоту, пока он мучает мой клитор и только.

Он больно шлепает меня по заднице и останавливается.

– Рано, милая.

– Я убью тебя, – шиплю я, едва не рыдая навзрыд. – Это ты хочешь услышать?

Его грешные пальцы возвращаются к моему нутру, медленно гладят, изводят, заставляя меня стонать сквозь зубы, но через несколько секунд останавливаются вновь.

– Скажи это, Изабелла.

– Катись в ад, чертов подонок.

Кровать слегка приподнимается, когда он встает. Я слышу, как звенит пряжка ремня, и, закрыв глаза, яростно выдыхаю:

– Я хочу быть единственной! Я хочу, чтобы ты был моим. – Губы пересохли, я облизываю их, прежде чем продолжить: – Я хочу, чтобы ты забыл про нее. И не касался никого кроме меня.

В ушах звенит. Он отпускает мои запястья и начинает растирать покрасневшую кожу. Из меня вырывается тихий стон облегчения.

Раны невыносимо жгут, ощущение такое, будто по моему телу проехал грузовик, но, несмотря на это, я молю о прикосновениях, как чертова собака, а затем перебираюсь к нему на колени и крепко обнимаю его, зажмурившись.

– С момента нашего знакомства я не трогал никого кроме тебя. – Его рука нежно гладит мои волосы. – Не мог думать ни о ком и ни о чем кроме тебя. Я сказал, что это навсегда. Почему ты сомневаешься?

– Вы были вместе на маскараде.

– Так было нужно.

– Как часто это еще будет нужно?

Я отрываю голову от его плеча, чтобы заглянуть в холодные карие глаза. Уголки его губ приподнимаются.

– Ты ревнуешь, маленький дьявол?

– Да. Что, если я приду с кем-то на подобный вечер? С кем-то, кто будет держать меня за талию и улыбаться фотографам?

Темный взгляд сверкает пугающим блеском, заставляя мою кожу покрыться мурашками.

– На следующее утро тебе доставят подарок, милая.

– Какой подарок? – Плохое предчувствие образовывается внутри живота, я делаю глубокий вдох.

Он берет мою ладонь, затем подносит ее ко рту и нежно касается губами.

– Отрубленную руку – ту, что трогала тебя. Глаза – те, что смотрели на тебя. Вырванные ноги – те, что привели тебя. Каждая часть его тела будет тщательно упакована и преподнесена тебе в качестве предупреждения. – Чон целует меня, и я резко выдыхаю, когда пальцы впиваются в мои бедра, прямо поверх ран, почти до синяков. Его губы контролируют мои, он сильно кусает за нижнюю губу, и я не могу не зарываться пальцами в его волосы, пока Чон берет меня с одержимостью, которая отравляет сладким ядом. – Ты моя.

Я стону. Его язык ласкает мой, чередуя с болью от укусов, а затем Чон переходит к шее, с силой потянув меня за волосы. Если он укусит сильнее, то дойдет до артерии.

– Скажи… – Поцелуй… укус… – Скажи мне, милая…

– Я твоя…

Его пальцы ласкают мой затылок, прежде чем схватить за подбородок.

Моя грудь тяжело опускается и поднимается, и я пытаюсь отдышаться, растерянно наблюдая за тем, как на его лице больше не остается ни единой эмоции.

Словно он включил и выключил их по щелчку пальцев.

– Я влюблен в тебя, Изабелла Ашборн. – Его безупречный голос звучит как выученная ледяная симфония. – И, как я уже говорил… это навсегда.

Примечание:

Кодепенденция – это психологическое состояние, при котором человек настолько сильно зависит от другого, что его чувства, мысли и поведение полностью подчинены объекту этой зависимости.

Сначала, я уверена, это был сон.

Кровь капала с моих рук, запястья туго связаны веревкой, горло пересохло, словно я не пила несколько дней. Возможно, так оно и было. Влажный запах мха щекотал ноздри, и я дышала только им. Вдох. Долгий выдох. Это было своего рода развлечение – считать, сколько капель дождя скатилось по грязным окнам, считать, сколько вдохов я сделала за час.

Семьсот двадцать.

И около двух тысяч, когда он посещал охотничий дом.

Сколько меня держат здесь? День? Два? Я сбилась… сбился со счета.

Из маленького зеркала, висевшего над оконной рамой, на меня взирал знакомый мужчина.

Грязные темные волосы. Лицо изломано годами и муками, и каждая морщина несла отпечаток страдания. Вдоль брови тянулся свежий зияющий разрез, уже загноившийся, и я понимал: еще немного – и начнется заражение.

Картрайт.

Меня зовут Бенджамин Картрайт.

Я мысленно повторяю его имя снова и снова, пытаясь вернуться к реальности. Мое дыхание сбито, спина – вся мокрая от пота.

Я вздрагиваю, когда меня гладят по ней, нежно, едва касаясь, а затем целуют в лоб и шепчут:

– Я должен выйти на пробежку, милая. Скоро вернусь.

Вероятно, меня снова берет сон, пока вдруг не будит звонок телефона. Я зажмуриваюсь, прежде чем открыть глаза, потом встаю и подхожу к столу. Это утро кажется мрачнее, чем другие: свинцовые облака висят низко над городом, и ливень, начавшийся ночью, до сих пор не прекратился.

На экране высвечивается сообщение от Лукаса, но я игнорирую его и, нажав на «Ответить», хрипло выдыхаю:

– Да. Кто это?

– Здравствуй, Изабелла. Мы встречались не так давно в баре «Блю Постс». Меня зовут Карла Баркли.

Сев на стул, я провожу ладонью по мокрому лбу.

– Я сбрасываю звонок, если это не что-то срочное. В последний раз, когда мне звонил детектив, разговор закончился дерьмово.

Она смеется.

– А вам палец в рот не клади, не так ли? Но я звоню не для того, чтобы обмениваться любезностями. Полиция нашла тело Бенджамина Картрайта.

Я замираю.

Пальцы сжимают телефон с такой силой, что мне кажется, он вот-вот треснет.

– Где?

– Недалеко от охотничьего домика, который вы нашли. У полиции тогда не было полномочий тщательно прочесать территорию заповедника – вероятно, поэтому они не осмотрели береговую линию. В день его исчезновения был шторм. Одно из деревьев рухнуло и придавило его. Мистер Картрайт умер от удара по голове. Это не убийство.

Это не убийство.

Мои губы почти не двигаются, когда я спрашиваю:

– Вы уверены?

– Я позвонила вам, как только пришло заключение медэкспертизы.

– Почему вы вообще говорите со мной?

– Мисс Ашборн…

Я перебиваю:

– Мисс Ашборн? С каких пор вы зовете меня не по имени? Просто, черт побери, скажите мне правду.

На другой линии раздается молчание. Я почти слышу, как она собирается с мыслями и наконец произносит:

– Я хочу, чтобы между нами было доверие. Судя по сегодняшним газетам и вашим общим фотографиям, вы, похоже, действительно сблизились с семьей Рейвенскрофт. Мне нужна ваша помощь. Любая информация, которая может повлиять на их образ, будет полезна. Ваше участие останется анонимным.

Я сбрасываю звонок.

К черту Карлу Баркли. К черту Мириам.

К черту их всех.

Это не убийство.

Значит, Чон не врал мне? Мы действительно тогда не встречались? Он не закапывал изувеченный труп, его гончие не гнались за мной, и я не падала в море с обрыва? Вероятно, я просто увидела его фотографию – и мозг дорисовал остальное.

Да, это был сон. Последствия выпитого алкоголя, смешанного с лекарствами.

Мне требуется несколько минут, чтобы побороть приступ, и, как назло, я не могу вспомнить, где в последний раз видела аппарат. Тревога царапает внутренности, мой взгляд скользит по роскошной обстановке чужого дома, пока не цепляется за коробку.

Он оставил для меня ингалятор.

Даже здесь. В Лондоне.

С каждым днем я чувствую, как его яд отравляет меня все сильнее. Я очаровываюсь им все сильнее. Боюсь сильнее. Ненавижу сильнее…

Когда-нибудь этот человек погубит меня.

Я блуждаю по дому, чтобы найти ванную и принять душ. Как только вода смывает с меня остатки кошмара, я вытираюсь полотенцем, переодеваюсь в сухую одежду и застываю.

Кожа мгновенно покрывается румянцем. Чон стоит в дверном проеме, наблюдая за мной с присущей ему внимательностью. Мой взгляд скользит по его отражению в зеркале: черная футболка, спортивные штаны – после пробежки он выглядит восхитительно.

Все мое тело ноет, напоминая о вчерашнем наказании. Раны были обработаны специальной мазью, но она слабо помогла, и я едва могу сидеть, не морщась при этом от боли.

Он подходит ближе и забирает фен из моих рук. Наши взгляды встречаются. Чон улыбается и, поднеся мою ладонь к губам, ласково целует пальцы.

– Я могу высушить волосы сама.

– Не лишай меня удовольствия поухаживать за тобой, Изабелла.

Я впиваюсь ногтями в ладони, пока боль не простреливает кожу, возвращая меня в реальность. Почему он не может быть таким всегда?

Он бережно сушит всю длину, затем берет прядь и жадно вдыхает, не сводя с меня взгляда. В его выдохе дрожит тихое слово «лилии», и я не знаю, реально оно или просто плод моего воображения.

– Я люблю твои волосы. Не подстригайся коротко.

– Когда ты запрещаешь мне что-то, мне нестерпимо хочется сделать наоборот.

Его низкий смех врезается в мои кости, оставляя после себя невидимые шрамы. Он обнимает меня за талию, чтобы развернуть к себе:

– Ты сводишь меня с ума, маленький дьявол.

Я прикусываю губу, больше всего на свете сейчас желая лишь одного. Я шепчу:

– Поцелуй меня.

В следующее мгновение он хватает меня за бедра и поднимает так, что приходится обхватить ногами его талию. Я резко выдыхаю, когда моя спина сталкивается с поверхностью душа, и он целует меня, заставляя стонать в его рот.

Стекло дребезжит. Я чувствую, что он уже возбужден: на мне нет трусиков, а только лишь его большая футболка, поэтому моя киска трется о его член.

Кровь бурлит в венах, чувство настолько сильное, что у меня нет выбора, кроме как подчиниться ему. По сравнению с другими поцелуями этот не такой животный и первобытный, как я привыкла, – он медленный и страстный.

Это хуже, чем любая мука. Хуже, чем проклятие.

В его движениях сквозит обожание вперемешку с одержимостью, и я захлебываюсь стоном, когда он насаживает на себя сильнее. Его член трется об меня, стимулируя клитор, но нас все еще разделяет чертова ткань.

Он отрывается от моих губ и целует шею, чередуя влажные поцелуи с укусами.

Моя голова кружится, по позвоночнику пробегает изумительная дрожь.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, в моем хриплом и задушенном голосе сквозит обида:

– Почему ты никогда не занимаешься со мной нормальным сексом?

Мои щеки пылают от смущения, а на языке остается неприятная горечь. Какая-то часть меня хотела, чтобы он отпустил меня, заменив кем-то другим, но другая истекает кровью лишь от одной мысли об этом.

– Потому что я в некотором роде старомоден. – Мазнув губами по моему лбу, он осторожно ставит меня на ноги и крепко обхватывает пальцами мой подбородок. – Я займусь с тобой любовью, как только ты скажешь, что любишь меня. И это будет правда.

Я изо всех пытаюсь сдержаться, но все равно спрашиваю:

– С остальными ты делал так же?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты другая.

У меня перехватывает дыхание, когда в голове вспыхивает воспоминание с твердыми и уверенными словами:

Я влюблен в тебя, Изабелла Ашборн.

И это навсегда.

– Ты хочешь сказать, что я особенная?

– Не просто особенная. Ты часть меня. Что ты еще хочешь от меня услышать?

– Ничего.

– Ничего, – повторяет он за мной, а затем вдруг спрашивает: – Ты любишь меня, Изабелла?

Повисшая тишина съедает меня заживо. Его губы изгибаются в легкой улыбке, заставляя мой чертов пульс ускориться.

– Все в порядке. – Он мягко убирает прядь с моего лица. – Ты полюбишь.

Из спальни доносится настойчивая вибрация.

Он отстраняется, чтобы забрать звонивший телефон, и потеря его тепла почти болезненна. Прислонившись к дверному косяку, я наблюдаю за тем, как он ведет сухую беседу.

– …Да. Сделай как обсуждалось. Нет. Набери Джонатана.

Густой воздух дрожит между нами. Я резко отвожу взгляд, чтобы перестать на него пялиться, и иду в гардеробную.

Внутри все соответствует его аскетичной философии – мании порядка и контроля: одежда идеально развешана по цвету, по длине и категориям. Даже тишина здесь пахнет им – холодом, вербеной и чем-то запретным, что никогда не выветривается.

Здесь холодно, поэтому я вытаскиваю одни из бесконечных серых штанов и толстовку, но мои пальцы замирают, как только я замечаю красную коробку, вырывающуюся из безупречного монохрома.

Шелковая лента ласкает кожу. Я развязываю бант – и крышка медленно поддается. Внутри оказывается роскошное колье, усыпанное багровыми бриллиантами, с круглым отверстием посередине. Я делаю резкий вдох.

Нужно быть слепым, чтобы не понять, что оно стоит целое состояние.

– Ты так и останешься очаровательной воровкой, не так ли?

Я вздрагиваю, почувствовав чужое присутствие, и тут же оборачиваюсь. Срань господня. Я даже не заметила, как он подошел.

Чон улыбается, смотря на меня с высоты своего внушительного роста.

Я вздергиваю подбородок:

– Что это, черт побери, такое?

– Я хотел подарить тебе его за ужином. – Он наклоняется и бьет указательным пальцем по моему носу. – До того, как ты решила покопаться в моих вещах, милая. Снова.

Ауч.

Если он думал задеть меня, то у него не вышло.

– Но это похоже… – Я опускаю взгляд на колье, хмуря брови, а затем гнев охватывает всю мою систему. – Это похоже на ошейник. Я не твоя собака!

– Верно. Ты оставила моих собак одних в Шотландии, Изабелла.

– Они переживут.

– Можешь ли ты сказать то же самое о себе?

– Что?..

Тихо смеясь, он целует меня в лоб и, взяв за руку, тянет за собой.

– Неважно. Идем, ты голодная.

Чон обещал разобраться с полицией – так и произошло. Макгрегор был мертв, дело замяли, а Бен больше не мучил меня. Я не знала, случилось ли с ним что-то, и на самом деле не хотела знать.

Избегание было очень приятным, хоть и следующая неделя превратилась в пытку.

Я чувствовала его отметки (синяки, укусы, засосы, полосы от плети) каждым дюймом своего тела, каждым движением и каждым вдохом. Когда сидела на занятиях, когда играла в театре, когда спала… пыталась спать, ведь Чон не отпускал меня ни минуту, даже если его не было рядом.

Это похоже на тайный извращенный секрет.

Он заставил меня жить с ним в его роскошном доме в Элгине, поэтому после учебы он готовил мне обед, а затем трахал – грубо и жестко, заставляя давиться членом или принимать его пальцы, пока я не начну рыдать и умолять.

Однако были и дни, когда он был нежен. И я не могу с уверенностью сказать, какие радовали меня больше.

Ему нравилось принимать со мной душ, мыть мои волосы, а затем «есть» меня, собирая губами все мое желание. Как ни странно, я больше не ощущала себя шлюхой.

Я тянула с решением столько, сколько могла.

Часы тикали над моей головой, неумолимые и беспощадные, отмеряя время до момента, когда выбора уже не будет.

В его прикосновениях сквозило что-то, что сжимало мою грудь, подобно железным тискам. Я всегда ощущала его присутствие, его пугающую тень во время репетиций, даже когда не видела. Я знала, что он сидит где-то там, во мраке задних рядов, следит за каждым моим движением, наблюдая за мной, изучая меня. Впитывая.

Мне был знаком этот взгляд. Ведь когда-то я смотрела на него так же.

Я повторяла себе, что он чудовище. Монстр с безупречными манерами и пугающе хищной красотой.

Бессердечный, холодный убийца.

Но каждое его слово, каждое движение будто подчиняли мое дыхание. И во всем мире не существовало силы, способной устоять перед его воздействием и которая могла бы защитить меня от него.

Я была беззащитна. И в то же время в безопасности.

Впервые в своей чертовой жизни.

Александр подходит ко мне после вычитки третьего акта, где Гамлет резко отталкивает Офелию, обвиняет ее в лицемерии и любви к нему. Он проводит рукой по длинным светлым волосам и улыбается:

– Ну ни хрена себе! Ты была хороша.

– Да, это действительно так, – вдруг встревает Шарлотта, играющая королеву Гертруду.

Мои брови взлетают вверх.

– Вау, ты разговариваешь со мной? Сейчас в полу появится яма и мы провалимся в ад?

Чарли сжимает маленькими пальчиками крест, висящий у нее на шее, затем открывает рот, но тут же закрывает его, так и не сказав ни слова. Набожная крыса.

Чон на некоторое время улетел в Лондон, так что я возвращаюсь домой в полном одиночестве на своем старом пикапе. Я уговорила его не приставлять ко мне Заккари, поэтому в Элгине остались только я, Имо и Рэд.

Я кладу свежее мясо в миски, меняю воду и неуверенно глажу Имо за острым ухом. Он ластится, привыкнув ко мне, или, возможно, в меня слишком въелся запах его хозяина.

Мои мышцы напряжены. Я смотрю в опасные глаза пса и пытаюсь убедить себя, что он не пытался перегрызть мне горло.

Но смутная тревога не дает покоя.

В конце концов, сложно поверить в то, что ты сумасшедший. Наверное, мне стоит показаться врачу и проверить голову. Учитывая то, что произошло с моей мамой, это вполне разумное решение.

И все же…

– Если бы ты мог говорить, – бормочу я доберману. – Скажи мне, что я не безумна.

Рэд направляется в нашу сторону, царапая лапами пол, затем садится рядом. Я впервые провожу ладонью по его шерсти, а затем застываю, нащупав шрам на боку.

…Невыносимая боль вспыхивает в моей шее, когда в нее вонзаются клыки. Я вырываюсь, борюсь, кричу, пытаюсь сбросить с себя, но они не останавливаются, продолжая разрывать меня на части.

Громкое рычание оглушает, я прикрываю голову руками и ползу в сторону обрыва, проклиная тот самый день.

Наверное, я всегда знала, что Бог бессилен. Что его чудо никогда меня не коснется.

Ударив локтем одну из собак и вонзившись в нее ногтями, я пинаю другую и быстро поднимаюсь на ноги, чтобы оттолкнуться и прыгнуть.

Осознание врезается в меня, как грузовик, несущийся на полной скорости. Сердце опускается к ногам, дыхание застревает, а в груди разгорается всеобъемлющий пожар, который невозможно заглушить. Твою мать. Я запрокидываю голову, закрываю глаза и позволяю смеху сорваться с губ – низкому, дрожащему, почти безумному… такому, как я, черт побери. На мой телефон приходит сообщение.

Шарлотта: Ты знаешь, что случилось с Дэном, не так ли?

Мои пальцы замирают над экраном, а горло предательски сжимается.

Почему она все никак не уймется?..

Изабелла:Твой брат – последний подонок, смирись с этим. Мир без него стал лучше.

Шарлотта: Ты врешь. Ты всегда врешь. Мой брат был лучшим человеком, которого я знала, и я не могу смириться с его смертью.

Я вижу, как бегают три точки, и жду очередной порции оскорблений, но вместо этого она спрашивает:

Шарлотта: Мы могли бы поговорить?

Изабелла: Нам не о чем говорить, Чарли.

Шарлотта: Я не могу спать, Изабелла. Уже два года. Я умоляю тебя.

Меня тошнит. Резкий запах гари забивает ноздри и отравляет легкие. Я резко встаю, включаю кран с ледяной водой и подставляю ладони.

Какая-то часть меня хочет, чтобы она узнала правду. Чтобы все узнали правду, но тогда моя жизнь будет разрушена.

Остаток дня я не могу найти себе место. Я чувствую себя идиоткой. Не знаю, может, во мне осталось что-то хорошее, но я отправляю ответ, уже зная, что совершила ошибку.

Изабелла:В девять, у старой церкви. Ты должна помнить это место.

Слезы каскадом стекают по моему лицу, когда я собираю все вещи. Я запоминаю его запах, его тяжелое присутствие.

Несколько дней назад, когда я спросила Чона, оставит ли он меня когда-нибудь в покое, он улыбнулся, будто ничего не было, и я почувствовала прилив ужаса.

Ублюдок…

Какой же, мать твою, ублюдок…

Это не сон, не галлюцинация – моя первая встреча с ним была настоящей. Он лгал. Все эти месяцы он убеждал меня в безумии, заставлял сомневаться в себе, и теперь правда вонзилась в меня, как нож.

Голос отца прозвучал в голове, четкий и непреклонный: «Грех, который ты скрываешь, станет твоей тюрьмой».

…Чего ты боишься, милая? Это просто игра.

Я набираю номер Карлы Баркли и спустя долгих шесть гудков рою себе могилу:

– Я знаю, где находятся тела Саймона Кроуфорда и Лоренса Брайса.

Примечание:

Ассоциированное состояние – полное погружение в переживание или воспоминание, при котором человек смотрит на окружающую его ситуацию своими собственными глазами, слышит своими собственными ушами и чувствует то, что чувствовал в этой ситуации.

Сидя за рулем пикапа, я дрожащими пальцами включаю радио и вспоминаю то, что так долго меня мучило.

Из динамика доносится спокойный голос ведущего, рассказывающего о погоде и дорожной обстановке, но все, что слышит мой мозг, – это крики.

Улюлюканья. Рыдания. Стоны. Жестокие слова.

Грязная шлюха. Встань на колени и соси мой член.

Ты же хочешь этого, а? Ты же хочешь…

Их было четверо.

Алек Далтон, Грег Вандербилд, Оливер Джонс и Бен Синклер.

Четыре многообещающих выпускника Кингстона. Они были красивы и чертовски богаты – за исключением Бена, который учился на стипендии.

Все девушки искали их внимания, особенное влюбленные идиотки вроде меня.

Конечно, Алек меня игнорировал. Именно благодаря ему я пошла играть в футбол, именно благодаря ему я подружилась с Чарли, из-за него я часто навещала свою новую подругу: ее старший брат Грег был с Алеком в тесном контакте, и мы часто тусовались у них в квартире в Элгине.

Меня злило, что все четверо обращались с нами как с детьми.

По крайней мере, я так думала.

Мне исполнилось восемнадцать, когда Мириам познакомила меня с ее новым парнем. Его звали Дэн Далтон. Уважаемый юрист, представитель «старых денег», с добрыми глазами и легкой щетиной.

Он умел располагать к себе, и даже его взгляд казался теплым, почти заботливым.

Несмотря на разницу в возрасте, они с Алеком были удивительно похожи: уверенные, самодостаточные, привыкшие получать то, чего хотят.

Наверное, мне стоило поверить интуиции.

Что-то было не так.

Я чувствовала это, когда его взгляд задерживался на короткой линии шорт. Когда рука случайно касалась моей кожи.

В присутствии Мириам он играл роль доброго отца, а когда ее не было рядом, задавал мне странные вопросы вроде: есть ли у меня парень, понимаю ли я, что значит быть «настоящей женщиной», нужно ли ему объяснить мне, что такое секс, и как давно у меня идут месячные?

Он называл меня самой красивой девочкой. Почти богиней.

Думаете, я молчала обо всем, что произошло, из-за стыда? Это неправда.

Я рассказывала об этом Мириам. Постоянно. Но она отмахивалась, злилась и говорила, что я все выдумываю.

В те весенние каникулы мой брат улетел в США, а я ощущала себя в грязи. Прилипчивой, тошнотворной, которая не смывалась, сколько бы я ни царапала и ни терла кожу щеткой.

После их выпускного Чарли пригласила меня в дом на побережье Скай – недалеко от Килт-Рока, но в итоге она сама не смогла поехать из-за простуды…

Черт побери.

Меня трясет.

Я съезжаю на обочину, выхожу на дорогу и сгибаюсь пополам от сильного приступа рвоты.

Мне не следовало туда ехать. Если бы я знала, что произойдет, то заперлась бы в своей комнате и никогда не выходила.

Но я была влюбленной тупой идиоткой. Глупой малолеткой.

И самые страшные события случаются с нами в самый неожиданный момент.

Я продолжаю путь, пока не останавливаюсь у руин сгоревшей церкви. Впереди бурлит Северное море. Призрачный запах гари густеет и становится почти невыносимым.

Стоящая у входа Шарлотта замирает, когда сталкивается со мной взглядом. Ее каштановые волосы убраны в небрежный пучок, она кусает губу и выдыхает, будто не веря собственному зрению:

– Ты пришла.

Я хлопаю дверью.

– Разговор будет быстрый, Чарли. Я отвечу на твои вопросы и сразу уеду.

Она смотрит на дорожную сумку, лежащую на пассажирском сиденье.

– Ты уезжаешь?

– Это не то, что я буду обсуждать с тобой.

Ее плечи выпрямляются, руки сжимаются в кулаки.

– Хорошо, Изабелла. Что произошло с Грегом?

Покончи с этим.

Скажи ей правду и уезжай.

– Он умер от ножевого ранения в сердце. – Я делаю шаг вперед, видя, как слезы текут по ее милому лицу. – Этот нож принадлежал мне. Грег пытался изнасиловать меня, и я убила твоего брата, Чарли.

Она отрицательно качает головой, снова и снова.

– Это неправда. Ты лжешь. Ты всегда была лгуньей.

– Они напились в тот вечер. Очень сильно. Первый напал Дэн. Мы играли в правду или действие, и в качестве действия он стянул с меня юбку и сказал встать на колени. Я кричала, сопротивлялась, но остальные просто смотрели на то, как он засовывает свой жирный член мне в рот.

Шарлотта зажимает уши ладонями.

– Прекрати.

…Ха-ха… Тебя никто не учил сосать? Мы научим тебя быть шлюхой.

Я улыбаюсь, не в силах больше сдерживать слезы, которые каскадом льются из моих глаз.

– Нет, я не прекращу. Ты же хотела узнать правду? Я откусила ему член, по крайней мере попыталась. За это Дэн ударил меня головой об стол, а Грег пнул в живот, приказывая замолчать. Повсюду была кровь. Мне было так больно, я думала, что у меня разорвалась печень.

…Хватит орать, гребаная сука!

– Нет, они не такие… – бормочет Чарли. – Они никогда не были такими…

– Единственный, кто не участвовал в этом, был Бен. Он просил их остановиться, но продолжал наблюдать. Алек держал меня за волосы, когда Грег пристроился между моих ног. Я знала, когда нужно ударить.

– …Прекрати! – кричит Шарлотта. – Хватит!

– Я ждала подходящий момент. Когда кто-то из них станет уязвимым. Перестала кричать и умолять. Перестала вырываться.

…Хорошая девочка.

…Блядь, ты такая красивая, что я могу кончить прямо сейчас.

– …Мне повезло, что при ударе со стола упал кухонный нож. Он был не такой острый, как хотелось бы, поэтому пришлось ударить Грега несколько раз, чтобы он перестал надо мной биться. Алек с Беном убежали. Поэтому следующий на очереди был Оливер. Он хотел помыться перед трахом, и, пока Дэн находился в агонии, я напала на Оливера со спины. Нож вошел между лопаток – и он упал. Я не знала: мертв он или жив, но на всякий случай перерезала ему горло.

Дрожь сотрясает меня до основания. От слез зрение затуманилось.

– Я выстрелила в Дэна из охотничьего ружья, отрезала член и перетащила его тело в деревянную церковь. Затем подожгла. Остальных сбросила с обрыва. Я стерла все следы. Полиция посчитала, что Алек убил Дэна из-за наследства, а моя тетя помогла мне с алиби. Алек не стал говорить правду: для репутации его семьи было лучше сидеть за непредумышленное убийство, чем за групповое изнасилование восемнадцатилетней.

Шарлотта падает на колени и плачет. Я вздрагиваю, когда слышу позади себя громкие хлопки. Каждый волосок на моем теле встает дыбом.

– Наконец-то ты призналась, Ашборн.

Я медленно оборачиваюсь и вижу Бена.

Мой испуганный взгляд падает на телефон в его руке с включенным диктофоном. По позвоночнику пробегает дрожь. Сердце стучит быстрее, качая адреналин, струящийся по венам.

В воздухе ощущается странная тяжесть, прямо как перед грозой: мир замирает, даже ветер утих, и каждый дюйм кричит о надвигающейся буре.

– Вы сговорились, – шепчу я, медленно пятясь назад и чувствуя, как внутри закипает гнев. – Ты заставил ее прийти сюда.

Бен выглядит совершенно иначе, чем я его помнила.

Его плечи расширились – по-видимому, от постоянной работы руками, а непримечательные черты лица огрубели. Он до сих пор носит простые джинсы с клетчатой рубашкой, однако теперь его русые волосы коротко подстрижены, и в неряшливом облике нет ничего дружелюбного.

– Малышка Чарли хотела узнать правду, – отвечает он спокойно. – А я всего лишь хочу получить свои деньги.

– Тебе мало того, что ты получил за все эти годы? – рычу я, из-за застрявших в горле слов у меня начинается кашель.

Он громко смеется, пока на экране мигает красный индикатор записи. Бен крутит телефон пальцами, как будто полирует нож.

– За этот грязный секрет, – говорит он медленно, а затем выставляет на меня пистолет. – И с этим ты будешь мне должна до самой смерти, Изабелла.

– У меня нет гребаного миллиона, Бен.

– Ну, у твоего дружка есть. Звони ему, иначе я размажу твои мозги по траве.

Катастрофа несется на меня со всей силы.

Я не могу думать. Не могу дышать. Что мне, мать твою, делать?

Мозг лихорадочно ищет решения, но паника парализует каждую мысль, сжимает грудь и заставляет сердце биться так, будто оно вот-вот вырвется наружу.

Я слышу, как к дому подъезжает машина. Тишина мгновенно натягивается, как струна. Фары выхватывают из сумрака мокрую дорогу, и мое дыхание обрывается.

Затем хлопает дверь.

Раздаются шаги. Медленные, уверенные.

Он идет по гравию, и каждый шаг будто вбивается прямо мне в грудь.

Я закрываю глаза. Пожалуйста, нет.

О боже, нет…

Несколько секунд я не чувствую ничего кроме чистого ужаса. Мне нужно было уехать. Как два года назад. Мне нужно было просто, мать твою, уехать.

Мой взгляд падает на застывшего Бена, затем переходит к Чону.

Он стоит в проеме света, как тень, вырвавшаяся из кошмара. Ветер взметает полы пальто, из-под которого виднеется темный костюм – дорогой, безупречный, идеально подходящий Мрачному Жнецу.

Я отшатываюсь, когда вижу его выражение лица – настолько пустое, настолько жестокое и холодное, что было бы легче, если бы он кричал.

Но в его глазах нет ни ярости, ни сожаления. Только ледяная решимость.

Он смотрит на растерянного Бена, на оружие в его руке, а затем мрачный взгляд возвращается ко мне.

И в этот миг я понимаю: буря, которую я пыталась обойти, наконец настигла меня.

Вот оно, искупление.

Грех, за который я должна была заплатить.

– Какого хрена… Не подходи или я выстрелю! – орет Бен.

– Он сделал тебе больно? – равнодушный вопрос бьет меня хуже хлыста.

Я качаю головой и хрипло отвечаю:

– Нет…

– Хорошо.

Чарли вскрикивает. Сначала я не понимаю, что произошло, а затем вижу кусок лезвия, пронзившего мужское горло.

Булькающие предсмертные звуки раздаются в пространстве, как дыхание из ада. Бен поднимает ладонь к окровавленной шее, а затем падает замертво.

Чон делает шаг вперед.

– Подойди ко мне, Шарлотта.

Чарли плачет, обнимая себя руками, ее лицо ужасно бледное.

– Господи, вы оба убийцы! Вы оба убийцы и сумасшедшие!

– Он был плохим человеком. Его смерть ничего не значит. – Он останавливается рядом и протягивает ей руку. – Не бойся. Я обещаю, что отвезу тебя домой.

Она громко всхлипывает. Ее остекленевший взгляд скользит по его большой ладони, и через несколько секунд она доверчиво протягивает свою.

Чон ласково улыбается, как когда-то улыбался мне, и, обхватив пальцами белые щеки, ломает Шарлотте шею.

Ее тело обмякает. Он стоит секунду, глядя на Чарли сверху вниз, и, не моргнув, опускает руку. На лице ни сожаления, ни удовольствия – лишь пустота. Потом он поворачивается ко мне.

Его шаги звучат глухо – размеренные, тяжелые.

Взгляд цепляется за мой, и я чувствую, как лед ползет вверх по позвоночнику, пока он идет, не сводя с меня глаз.

В его мертвом голосе впервые звучат искренние эмоции:

– Ты обещала, Изабелла… – Эта эмоция – боль. – Я доверял тебе. Я показал тебе свою чертову душу, а ты растоптала ее.

Меня трясет, я шагаю назад.

Не смотри на меня. Не касайся меня…

– У тебя нет души. – Я впиваюсь ногтями в ладони, сдерживая рыдания. – Ты – чудовище!

Он замирает. В его глазах вспыхивает что-то темное, почти человеческое, но тут же гаснет.

– Ты говорила, что принадлежишь мне. – Его голос становится тише и ниже. – Ты обещала быть моей. Но каково же было мое удивление, когда я вернулся домой и обнаружил, что тебя там нет, а затем услышал, как в мою дверь ломится полиция.

Я пячусь назад, ботинки цепляются за мокрую траву. Каждая мышца напряжена до предела. Его шаги похожи на удары метронома, измеряющего мое приближающееся наказание.

– Ты думала, что сможешь уйти? Что я позволю тебе предать меня и просто исчезнуть? Разве я не говорил, что у подобной ошибки будут последствия?

Мое дыхание прерывистое, руки дрожат.

Смертельный холод в его взгляде проникает в кости, сжимая бешено бьющееся сердце.

Я слышу только кровь, звенящую в ушах, и собственный пульс. Он сокращает дистанцию, пока не останавливается в шаге от меня.

– Так скажи мне, милая. – В пустых глазах сверкает опасный блеск, как у хищника, поймавшего свою жертву. – Что за последствия?

Ветер поднимает края пальто, и оно колышется вокруг него, словно тень смерти, которая медленно накрывает меня.

Мир сжимается, воздух давит на грудь.

– Ты пришел за мной…

– Зачем?

– Чтобы убить.

Я вижу, как в его руках появляется оружие, и осторожно сжимаю нож, который спрятала в кармане.

– Да, Изабелла, – шепчет он, и его голос звучит как приговор: – Беги.

Я делаю резкий шаг вперед, а затем шепчу, желая сбить его с толку:

– Я люблю тебя.

Он замирает, наблюдая, как слезы катятся по моим щекам и капают с подбородка. Паника ускоряет движения.

– Я чертовски люблю тебя… – Я крепче обхватываю рукоятку и вонзаю нож в его бок. Он издает тихий, глухой звук, но не падает.

Я отпрыгиваю в сторону и мчусь к лесу. Через какое-то время деревья начинают сливаться в одну линию, ветки царапают лицо и руки, но я не останавливаюсь ни на секунду.

Сзади раздается его смех – низкий, холодный, внушающий ужас.

Смех дьявола.

Он идет за мной.

Я чувствую его присутствие в каждом порыве ветра, в каждом звуке под ногами.

Лес давит со всех сторон. Я зажимаю рот ладонью, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, и бегу так быстро, как только могу.

Легкие горят от невыносимой боли, поражая кашлем мою гортань. Я не могу остановиться. Я должна бежать.

Удар должен был замедлить его, если не убить вовсе, но расстояние между нами постепенно уменьшается. Адреналин проникает в каждый дюйм, в каждую клетку, заставляя тело вибрировать от животного страха.

Постепенно ноги становятся ватными, мне нестерпимо хочется упасть от усталости. Пот покрывает спину, из-за чего одежда противно липнет к коже.

Уже стемнело. Я едва вижу дальше собственных пальцев.

Легкие сжимаются, умоляя о лекарстве и хотя бы секундной передышке.

Я прячусь среди кустов, стараясь свернуться в одну невидимую точку.

Отчаяние пронизывает меня насквозь. Либо меня загрызет животное, либо убьет он. И я не знаю, какой из сценариев более милосерден.

Когда я медленно поднимаюсь, чтобы продолжить путь, зловещее чувство ударяет меня в живот со всей силы. Слух улавливает хруст веток под ногами, а затем я кричу.

Чон больно хватает меня за волосы и грубо швыряет на землю, выбивая из легких весь воздух. Я успеваю заметить лихорадочный блеск в его глазах – этот опасный, почти восторженный огонь, – прежде чем взмахнуть ножом.

Лезвие режет его щеку, он низко смеется и бьет меня по лицу. От резкой пощечины зрение чернеет, но зверь внутри меня не позволяет мне сдаться.

Больной сукин сын.

Я бью его снова, не думая, почти вслепую. Его дыхание становится тяжелым, мои хриплые вдохи раздаются в такт с его. Я знаю, что слабее, что я гораздо меньше него, но выживание никогда не было вопросом силы – только упрямства, только той первобытной ярости, которая просыпается, когда выбора больше нет.

Металлический запах крови забивает мои ноздри. Он скользит рукой по моему извивающемуся телу, затем обхватывает шею. Кислород перестает поступать в мои измученные легкие.

Тяжесть его тела придавливает меня к земле, слезы вырываются из моих расширившихся глаз, когда я понимаю, что дьявол наконец поймал меня в ловушку.

Я замахиваюсь снова, но это лишь забавляет его – свободной рукой он легко бьет меня по запястью. Нож выпадает из ослабевших пальцев, и я смотрю прямо в глаза своего убийцы, начиная терять сознание от удушения.

Садизм в его глазах настолько силен, что страх впивается в кожу острыми иглами.

Мои пальцы охватывают его, чтобы сорвать их с моей шеи, но постепенно мои силы иссякают, пока не прекращаются вовсе.

Голова кружится – у меня начинается гипоксия.

Я чувствую, как его влажный язык слизывает влагу с моих щек, затем проводит длинную дорожку вдоль скулы и лижет последние укусы.

– Не… на… до…

Он наслаждается тем, с какой неумолимой скоростью из меня вытекает жизнь. Я вижу это четко.

Его рот находится всего в дюйме от моего. Греховная улыбка искажает его губы, и я делаю последний рывок.

Прижав подбородок к груди, чтобы ослабить давление на трахею, я снова хватаю его за запястье и переношу вес на захваченную руку, затем выворачиваю ее в сторону большого пальца и пытаюсь повиснуть на ней.

Это дает мне одну секунду.

Я вырываюсь, громко кашляя, и отползаю в сторону, лихорадочно ища нож. Однако прежде чем я успеваю схватить его, животный крик вырывается из моего горла, когда он зарывается в волосы и дергает вверх.

– Жестокий маленький дьявол. Ты не можешь убежать от меня. Ты не можешь спастись от меня.

Боль в черепе настолько ослепляет, что я задыхаюсь.

Он тащит меня к огромному камню и приставляет нож к моему горлу. Каменная поверхность врезается в кости, но я не обращаю на это внимания, так как то, что я вижу в его глазах… это дико.

Неумолимо. Смертельно.

В течение нескольких следующих минут он убьет меня, а я до сих пор считаю его невозможно красивым. Разве я не сумасшедшая больная сука?

Я вскрикиваю, когда лезвие поражает мою гортань. Мне так больно, что я не могу остановиться кричать.

Вот и все.

Умоляю…

Я пытаюсь вымолвить всего одного слово, но из меня больше не доносится ни звука.

Прошу… Я не хочу умирать. Я не хочу умирать…

Кровь заливает одежду и кожу, мокрое и жгучее ощущение доводит до истерики. Я закрываю глаза, стоя перед лицом смерти, и молю Бога помиловать меня, но мои грехи слишком велики, чтобы кто-то мог меня услышать.

Мое тело сотрясает дрожь. Его шершавый язык пробует мою кровь, и я рыдаю в его объятиях. Он просовывает руку под мой затылок и прижимает к себе, как ребенка, ищущего утешение. В его глазах плещется… неуверенность? Я дрожу, когда теплый шепот согревает мою кожу:

– Ш-ш-ш, успокойся. Порез неглубокий. Я хочу, чтобы ты еще раз произнесла те слова, Изабелла.

– Ч-чон…

Смертельная хватка на моем горле ослабевает, и он просит тихо, почти нежно:

– Скажи мне.

Я крепко сжимаю зубы, слезы стекают по моему лицу, но в итоге я шепчу чистую правду:

– Я люблю тебя.

Я знаю, что это не та любовь, о которой пишут в книгах, поэтому мои слова ничего не значат.

Мы оба больны. Искалечены. Предельно испорчены. Нам просто не суждено быть вместе.

Его пальцы отрываются от моей шеи и ласково проводят по линии челюсти.

– Скажи еще раз.

– Я люблю тебя.

– Ты лжешь мне в лицо?

– Я не лгу.

Вздох облегчения вырывается из моей груди, когда его тепло покидает меня.

Он передумал? Он не будет убивать меня сегодня?

Чон выпрямляется, снимает с себя пальто и начинает расстегивать брюки. На месте моего удара образовалось большое кровавое пятно, превратив его рубашку в безобразное месиво, кровь также сочится из пореза на щеке.

Я кусаю губу. В горле пересыхает, когда интенсивность его взгляда въедается в меня намертво. Я приподнимаюсь на локтях, жадно наблюдая, как он вытаскивает свой великолепный и возбужденный член.

Его рука медленно движется по всей длине.

– Что ты… что ты делаешь?

– Я собираюсь заняться с тобой любовью, милая. – Его голос спокоен и нежен, но контекст совсем не тот. Он темный, заряженный и смертельно опасный. – Я хотел сделать это медленно и при других обстоятельствах, но тебе это не нужно, не так ли?

Ему все равно, что я отрицательно качаю головой.

Он берет меня за лодыжку и подтаскивает к себе. Я вскрикиваю, чувствуя боль от гематом и царапин, что появились у меня от неровной каменной поверхности.

Взяв нож, он срывает с меня одежду – куртку, корсет, пышную юбку, чулки, нижнее белье, – до тех пор, пока я не лежу перед ним абсолютно голая и дрожащая настолько, что стучат зубы.

Он широко раздвигает мои ноги и кусает за бедро, вырывая из меня крик. Лунный свет создает тень на его пушистых ресницах, он смотрит на меня исподлобья, хрипло выдыхая:

– Прекрасна…

Его язык ласкает мою разгоряченную кожу. Чон целует и наслаждается каждым дюймом, а затем закидывает мои ноги к себе на плечи и с нажимом лижет киску.

Я стону. Моя спина выгибается дугой от резкой вспышки удовольствия. Господи, я такая возбужденная… Его движения превращают меня в хаос мурашек, каждый мой дюйм наэлектризован и просит добавку: еще и еще.

– Ты хочешь меня?

Мой рассудок затуманен, и я едва могу соображать.

Не дождавшись ответа, он прикусывает складки.

– Мне нужен ответ, Изабелла.

– Да… Пожалуйста… да…

Я зажмуриваюсь, крича и зарываясь пальцами в его волосы. Несколько минут он мучает мой клитор, а затем проникает внутрь, съедая доказательства моего возбуждения.

Я практически насаживаюсь на его лицо, и, когда оргазм приближается ко мне с убойной силой, все резко прекращается.

– Какого черта?.. – Моя грудь тяжело поднимается и опускается. Все вокруг кружится.

Гул его низкого, хриплого смеха вибрирует на коже.

Он отстраняется, и я хочу зарыдать.

– Это могло бы быть по-другому. – Укол страха ползет по моему позвоночнику из-за его безжизненного и одновременно напряженного тона голоса. – Я мог бы подарить тебе всю свою извращенную любовь, но теперь все будет так, как хочу я. Кричи. Так громко, как только сможешь. Потому что это то, что нравится мне. Боль.

Я пытаюсь отползти, но его пальцы впиваются в мои ягодицы, и он входит в меня одним глубоким грубым движением, заставляя истошно закричать.

– Черт, ты такая идеальная.

Блядь, это больно.

Это чертовски, чертовски больно.

Его член едва ли не пронзает меня насквозь. Не давая передышки, он резко выходит и вбивается снова. И хотя я была подготовлена, нет ничего, что могло бы облегчить эту боль.

Он помечает меня – в том, как его руки держат меня, почти до синяков и шрамов, в том, как лижет мою кожу, в том, как он трахает меня, словно зверь, нет ни капли нежности.

Это животная похоть. Больная одержимость.

Я изо всех сил пытаюсь сдержать слезы, но они неумолимо заливают мое лицо.

– Пожалуйста, медленнее… Я умоляю…

Но он не останавливается. Ни на секунду.

Его ритм превращается в симфонию из ада, он входит в меня снова.

Снова.

И снова.

Вбивается в меня так, будто я всего лишь безвольная кукла, дырка для его наслаждения.

– Прекрати… – Всхлип вырывается из моего горла, и я не знаю, кого прошу: его или себя, потому что за болью следует что-то еще. Что-то, что заставляет меня запрокинуть голову и простонать: – Мне больно!

– Очень хорошо. – Его голос темнеет до пугающего оттенка, когда он сильнее вгоняет в меня свой член. Господи, повсюду кровь, и я даже не знаю, кому она принадлежит. – Однажды ты украла записи из моего дома, где описывался пациент с врожденной невосприимчивостью к боли.

Святой черт… у него CIP.[29]

Вот почему он никогда не реагировал на порезы.

Вот почему он даже не вздрогнул, когда в него вошел нож.

Чон наклоняется вперед, делая угол проникновения еще более невыносимым, и, обхватив мой затылок пальцами, шепчет прямо в губы:

– Я никогда не знал, что такое страдания, но сегодня я сполна наслажусь твоими, милая. Что, если я буду трахать тебя всю ночь напролет, ты выдержишь, Изабелла? Я хочу, чтобы твоя маленькая упрямая киска навсегда запомнила мой член и то, кому ты принадлежишь.

Моя спина скребется о камень. Я стону, рычу и уже рыдаю под ним, но ему это нравится.

Он трахает меня почти до тех пор, пока я не отключаюсь, а когда я думаю, что все наконец-то закончилось, он переворачивает меня на живот и берет сзади, обхватив своей большой ладонью мое горло.

Я задыхаюсь из-за асфиксии и грубых, жестоких толчков.

Кислород иссякает в моих легких, в глазах темнеет. Периодически он позволяет мне дышать, стимулируя клитор пальцем.

Между ног разливается теплая густая нега. Непристойные звуки, крики и стоны поражают ночную тишину леса.

Мое тело обмякает. Он отпускает мое горло и мягко гладит по спине.

– Ты вызываешь зависимость. – Медленный, мучительный толчок. – Ты сказала, что я чудовище… – Он ускоряет темп. Чувствительные соски трутся о каменную поверхность, и позвоночник простреливает от волны удовольствия. – Но вот как поступают злодеи…

Я кончаю так сильно, что тело трясется и я теряю сознание.

Мир вокруг меня меркнет.

Остаются только он и его острые, как нож, слова:

– Берут свое.

Примечание:

Смена метапозиции – это процесс, при котором человек перестает отождествлять себя с ролью жертвы, наблюдая за своими мыслями, чувствами и поведением со стороны. Это позволяет дистанцироваться от ограничивающих убеждений и обрести психологическую автономию.

Я просыпаюсь от тихого звука – короткий, равномерный писк, как напоминание, что я все еще жива.

Ноздри щекочет стойкий запах антисептика и аромат свежих цветов – кто-то поставил вазу с лилиями на тумбочку возле кровати.

Я промаргиваюсь. Экран у кровати мигает зеленой линией, считывая работу сердца.

Больничная палата – просторная и безупречно чистая, с мягкими кремовыми стенами и огромным окном, через которое серое небо смотрит на аккуратно подстриженный сад.

Входит доктор, задает мне глупые вопросы, раздраженно светя своим маленьким фонариком прямо в глаза. Перед уходом он кидает на меня странный взгляд, будто собирается что-то сказать, но останавливается, передумав.

Я остаюсь одна. С шумом монитора и с тяжелым ощущением, что вот-вот что-то произойдет.

Я вздрагиваю, услышав стук в дверь, и, повернув голову, вижу Мириам. Она сжимает зубы, увидев повязку у меня на шее, затем ее взгляд скользит по моим синякам и следам от чужих пальцев.

– Как я выгляжу? – тихо говорю я, пытаясь разрядить обстановку, а затем мое сердце падает в желудок.

Ее голубые глаза покраснели и опухли от слез. Лицо до болезненности бледное. Она выглядит так, словно пережила немыслимое горе.

…Он делает шаг и говорит тихо, но ровно:

– Я был предельно серьезен, Ашборн.

Сколько себя помню, тетя никогда не волновалась обо мне так сильно, а это значит…

– Что произошло? – спрашиваю я помертвевшим голосом. – Скажи мне.

Она не двигается с места. Просто смотрит.

Его глаза опасно вспыхивают. Знакомые нити страха натягиваются внутри, словно тонкие жилы, готовые лопнуть при малейшем движении.

– …Если ты оттолкнешь меня, если я услышу «нет», если ты снова меня предашь…

Я вижу, как ее охватывает ненависть. Мои внутренности сжимаются от того, что она молчит.

Я отчаянно хочу понять, но боюсь услышать правду.

– Мириам…

Она резко перебивает:

– Я говорила тебе не лезть в это. Я просила тебя держаться от него подальше. Это твоя вина, Изабелла.

Мое дыхание обрывается. Рыдания рвутся наружу прежде, чем она продолжает.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Лукас.

– Его нашли на заднем дворе. Официальная версия: он покончил жизнь самоубийством. Я надеюсь, что ты не сможешь с этим жить. Прощай.

– …Мне придется убить тебя, но я не ограничусь примитивной смертью, я сделаю так, чтобы ты умерла в мучениях. И не только ты, но и твоя семья. Мой интерес часто нестабилен, и чем раньше он закончится, тем быстрее ты исчезнешь из моей жизни.

Он тянет меня за локоть, откидывает волосы с плеча и делает глубокий вдох, щекоча дыханием мою шею – прямо возле бьющейся сонной артерии. Впервые я слышу подобие эмоции в вечно холодном голосе – это злость:

– Думаешь, мне это нравится?.. Думаешь, мне нравится, что ты залезла в мою голову?

После ее ухода в больничной палате повисает тишина, не считая мерно работающего прибора, и я осознаю, что кричу.

Мне снится сон, о том, как он приходит ко мне. Гладит волосы, целует кожу.

Его голос странно дрожит, когда он шепчет всего одно слово – «прости».

У меня больше нет сил сопротивляться. Я просто хочу умереть.

Я не смотрю на него. Не могу. Маленькая птичка оригами лежит на столе, освещенная тусклым светом. Мой шепот такой тихий, что я не уверена, слышит ли он меня:

– Я разрушу твою жизнь… Я убью тебя.

– Ты можешь попытаться, милая. – Сухие губы в последний раз целуют меня в лоб. – Ведь я не смог…

«…И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне».[30]

Иоанн описывает великую грешницу, «сидящую на звере багряном», – женщину, держащую золотую чашу, полную мерзостей. Поэтому она названа «Вавилоном великим, матерью блудниц и мерзостей земных».

Женщиной во дни евангелиста был Рим, но какой бы великой и непреодолимой ни казалась ее власть, она была обречена.

Мой отец верил в неотвратимость наказания за грехи сильнее, чем в Бога.

Я никогда не читала эти строки как пророчество. Вместо этого я видела обыкновенную девушку. И понимала ее. Каждым дюймом.

Ощущала, как грехи поедают меня заживо, оставляя после себя тлеющие останки, которые когда-то были душой.

Я больше не чувствовала себя живой.

Я чувствовала, будто постоянно горю в адском пламени.

…Посмотри, что ты со мной сделала, милая. Я спятил. Я сошел с ума из-за твоего чертова Шекспира… Из-за тебя…

Животный страх прорывается мгновенно и без предупреждения, выбрасывая в кровь порцию адреналина.

Я резко просыпаюсь, и когда мои ноги не нащупывают опору, сердце обрушивается вниз.

Холод врезается первым.

Затем следует ледяной удар, от которого перехватывает дыхание. Вода сжимает тело, тянет на дно, и я судорожно вдыхаю, захлебываясь. Мышцы сводит судорогой, сердце колотится с безумной силой, доводя до исступления.

Я бью руками по воде, цепляюсь за нее, как за что-то живое, но она не отпускает. Легкие горят, внутри будто разворачивается тугой клубок колючей ржавой проволоки. У меня начинается сильный приступ удушья вместе с кашлем из-за грязной воды, которая неумолимо заполняет грудь.

Я захлебываюсь, снова и снова, пока наконец не нащупываю землю.

Пальцы врезаются в мокрую гальку. Я ползу, не поднимаясь, подобно животному, пока холодная вода медленно отступает, позволяя мне рухнуть на камни. Тело, перегруженное страхом, неконтролируемо трясет.

Раздражение нарастает, как ударная волна.

Твою мать, я чуть не утонула. И кажется, не чувствую собственных ног.

Лунатизм – тот еще ублюдок.

Я падаю на спину, глядя в ночное небо. Истеричный, безумный смех вырывается из моей груди прежде, чем я могу его остановить.

Затем я застываю, сжав руку в кулак, и мое дыхание обрывается от всколыхнувшихся воспоминаний.

…Он смеется, наблюдая за тем, как мое тело борется за шанс на жизнь.

– Ты похожа на маленькую птицу. – Его палец отводит мои мокрые волосы и нежно проводит по щеке. Я дергаюсь. – Изящная, порхающая, блаженно не осознающая, как угодила в чью-то клетку.

Дорога до дома проходит на автопилоте, но в голове все еще шевелится мрачный голос, паразитирующий, как раковая опухоль.

Мокрая одежда тянет вниз, а зубы стучат так сильно, что сводит челюсть. Кажется, кожа вот-вот треснет.

Когда я наконец вижу дом, мои ноги подгибаются. Я подхожу к двери, прижимаясь к ней всем телом, и только потом позволяю себе медленно сползти вниз, все еще дрожа от промозглого холода. Выбежавший на улицу Лир громко мяукает, приветствуя меня на пороге.

Я шарю рукой под обувным ковриком, чтобы найти ключ, и когда ничего не нахожу, то раздраженно бью по двери кулаком.

Из окон видно, как на втором этаже загорается свет. Сначала слышится медленный топот, и через несколько секунд передо мной появляется помятое лицо Тары – соседки-искусствоведа из Калькутты.

– Бог ты мой. – Она громко зевает, глядя на меня полуоткрытым глазом. – Ты снова ходила во сне? С тобой все в порядке, дорогая?

Я делаю глубокий вдох, затем поднимаю руку, на которой звенят наручники.

– Да! Все, мать твою, просто отлично.

Да, Тара меня раздражала, но мне нужен кто-то, кто будет приковывать меня к кровати каждую ночь.

Что? Я пытаюсь не быть сукой. Иногда у меня даже получается.

Она складывает руки на груди, заставляя меня закатить глаза.

– Убийственный сарказм, Ашборн. – Тара наконец отходит в сторону, позволяя мне войти. – Я же беспокоюсь.

Я не реагирую.

Из-за капель, стекающих с одежды, под ногами быстро образуется лужа. Я с раздражением стягиваю с себя испорченную пижаму и иду на кухню, чтобы насыпать орущему коту корм.

Я не считаю это место своим домом. Я выросла в фамильном поместье в Лондоне с антикварной мебелью и привидениями, живущими в шкафах, но настоящий дом пришлось продать.

Все ради Лукаса.

И хотя я больше не обманываю мужчин, не граблю женщин и нормально работаю, мне кажется, что все мое жалкое существование свелось к одной-единственной цели.

Разрушить его жизнь.

– Приготовь мне сэндвич, – кричу я, когда захожу в ванну.

– Я твоя подруга, а не домработница!

Несмотря на старую постройку, стены здесь слишком тонкие. Я слышу, как Тара ходит по коридору, собирает мою мокрую одежду, затем открывает дверцы холодильника, и, хотя мы единственные, кто живет в этом доме, я чувствую зловещее чужое присутствие.

Будто кто-то стоит за спиной. И смотрит.

Волоски на затылке встают дыбом, струи душа с шипением ударяются о ледяную кожу. Сквозь шум воды можно услышать ровное, медленное дыхание – прямо по другую сторону занавески.

Он рядом.

Мания захватывает сознание, посылая всплеск холодного адреналина. Жар вспыхивает внизу живота, и я сжимаю зубы, пытаясь сдержать прилив страха и возбуждения.

Господи, ты больная, сумасшедшая дрянь.

Не в силах терпеть, я выхожу из душа. Дрожащие пальцы цепляются за ткань и дергают ее вбок. Пусто. Только на тумбочке, рядом с моим нижним бельем, лежит смятое оригами. Это птица: сгибы крыла разорваны, словно кто-то сжал ее в ладони.

Мне нужно срочно записаться на прием к доктору Вудвилл.

Я снова схожу с ума.

На самом деле мои дни выглядят одинаково.

До обеда я работаю ассистентом преподавателя, помогая с лекциями по Шекспиру, затем обедаю в небольшом кафе на Милл-Роуд и занимаюсь диссертацией. В семь начинается репетиция в театре ADC[31].

Сегодня мы разучиваем постановку «Набирайте М. в случае убийства» Фредерика Нотта.

Мне досталась роль Маргарет Вендис – умной жены Тони. Тони Вендис, успешный, но холодный мужчина, тщательно планирует убийство своей жены Марго, чтобы завладеть ее деньгами и скрыть измену.

Адам, играющий Макса, тепло улыбается и машет мне со сцены.

Через полтора часа он заходит в гримерку, и его закрывает букет цветов – красные розы с огромными уродливыми бутонами и сладким ароматом, неприятно щекочущим ноздри.

Меня охватывает раздражение.

Не будь такой сволочью, Ашборн. Он просто хотел сделать тебе приятно.

– Спасибо, – бормочу я.

– Готова?

Адам – привлекательный богатый подонок. Высокий, широкоплечий, предельно хитрый, с густыми золотистыми волосами и милой родинкой над верхней губой. К тому же прекрасный трудолюбивый студент. Он на три года младше меня, но кого это беспокоит.

– Да, идем. – К горлу подкатывает желчь.

Он не подходит. Нужно было найти какого-нибудь морального урода – безликого персонажа для секса.

Того, чья смерть меня не заденет.

Демоны начинают шептать в голове отвратительные вещи, однако я душу их в никотине. Пока Адам везет нас в бар, я поворачиваюсь к окну и дрожащими пальцами подношу сигарету к губам.

Внутри «Орла» шумно, пахнет пивом и жареной рыбой, а на большом экране транслируется игра. Мы присоединяемся к Таре и Алексу. Адам садится слева от меня, на просторный диван, и через какое-то время я чувствую руку, ложащуюся на мое бедро.

Он широко улыбается, когда рассказывает нам какую-то скучную историю.

– Хватит твоей занудной херни, – встревает Александр. Его длинные темные волосы лезут на высокий лоб. Он вытирает засаленные пальцы прямо о свою рокерскую футболку с надписью: «The Rolling Stones». – Вы слышали, что тело Хантера нашли в реке?

Тара давится сухим мартини.

– Что?..

Мою спину прошибает пот, и я чувствую горький привкус страха.

– Заткнись, Алекс, – говорю я, сжимая стакан. – Мы больше не будем разговаривать о трупах.

На мой телефон приходит сообщение.

Тара: Надеюсь, сегодня ты трахнешь Адама, сучка! И больше не будешь такой злой.

Я выгибаю бровь, бросая на нее высокомерный взгляд. Несколько мужчин рядом прокашливаются, ловя каждый мой жест, словно я – магнит для их любопытства.

Обычно мужчины восхищаются моей внешностью. Моей яркой злостью. Моей экстравагантной одеждой. Я совру, если скажу, что мне не нравится их внимание – оно служит отвлечением от собственных разрушительных, навязчивых мыслей, от тьмы, которая пожирает мою мертвую душу.

…Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая.

Уходи, мать твою.

Прочь. Из моей. Головы.

– Но почему? – Александр смотрит на меня со странным выражением. – Разве тебе не интересно, как он умер?

Адам соблазнительно бормочет мне на ухо:

– Хантер Гибсон? По-моему, вы встречались?

Я игнорирую его вопрос, приказывая Александру:

– Смени тему.

Чертова Тара вмешивается в разговор со своим жалким сочувствием и тихо вздыхает:

– Его тело было страшно изувечено. С ним долго возились скальпелем. У него не хватает нескольких внутренних органов, лицо было не узнать. Опознали его по зубам, или что-то в этом роде.

Очаровательная ямочка на правой щеке Адама быстро исчезает, когда он замечает что-то в глубине моих пустых глаз.

– Эй, милая, c тобой все в порядке?

– Не называй меня так.

Он вздрагивает.

Блядь. Я что, только что на него накричала?

Я прикрываю глаза, делаю глубокий вдох, затем сжимаю его большую ладонь, поднося ее ближе к моему центру. Адам сглатывает, не сводя с меня взгляда. Его пальцы начинают выводить круги на голой коже – он как раз дошел до того места, где заканчиваются чулки, и тогда кто-то переключает канал.

«ЛОНДОН, 12 октября… был назначен министром по науке, исследованиям и инновациям, сменив Лоренса Осборна, говорится в заявлении офиса премьер-министра Дэвида Райкинена…»

Один из репортеров выкрикивает вопрос, заставляя мужчину повернуть голову к камере, – и в этот момент наши взгляды встречаются. Кружка выпадает из моих ослабевших пальцев и с грохотом приземляется на пол, расплескивая содержимое.

Несколько осколков пронзают мою кожу, и я сжимаю ладонь, желая почувствовать боль.

Ее было так много… В моей груди, в моем сжатом горле, в моем сердце, которое умерло шесть лет назад.

Я истекала кровью. Каждый гребаный день, пока он строил выдающуюся карьеру.

У него была профессия, деньги, власть, семья – у меня же ничего не осталось. Я погрязла в руинах собственного горя, а он просто перешагнул и пошел дальше.

Кто-то тащит меня в туалет, и я вдруг осознаю, что задыхаюсь. Адам трясет меня за плечо, заставляя промыть рану теплой водой. Кровь стекает в раковину, пока не исчезает в сливе.

Меня обнимают ласковые руки, и моя голова падает на грудь Адама. Наконец сквозь звон в ушах я слышу его заботливый голос:

– Детка, что случилось? Это из-за Хантера? Я знаю, что это дерьмовый совет, но расслабься. Этот ублюдок убивает только мужчин.

Из моей груди вырывается горький смешок, и ко мне постепенно возвращается реальность. В баре играет громкая музыка. Адам стоит слишком близко, и жар между нами нарастает. Его щеки слегка краснеют, когда я задеваю коленом заметную выпуклость в его джинсах.

– Черт, Изабелла… – выдыхает он хриплым возбужденным тоном.

Необходимость забыться и получить наслаждение пульсирует во мне с непреодолимой силой. Я расстегиваю молнию и чувствую, как его член твердеет под моими прикосновениями.

Адам наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы, но я недовольно шепчу:

– Никаких поцелуев.

Он послушно кивает, уже зная правила.

– Я не видел никого красивее… – Его рука тянется мне под платье, я стону, когда пальцы касаются клитора. – Ты сводишь меня с ума. Твою мать, ты такая горячая…

Я знаю, что я сумасшедшая. Меня возбуждают страх и боль.

Я вцепляюсь в его плечи и кусаю губы, сдерживая стоны. Он медленно выводит круги вокруг чувствительной плоти, обращаясь со мной так бережно, будто я вот-вот разобьюсь.

– Кажется, я влюбился в тебя с того самого момента, как увидел в университете, – хрипло говорит он, когда я начинаю гладить его быстрее. – Ты вошла в аудиторию, и никто не мог отвести взгляд.

Ему хорошо даются приторные речи, но мои мышцы напряжены. Мне недостаточно.

Мне нужно больше.

Я поворачиваюсь к зеркалу, поднимаю платье и командую:

– Трахни меня.

Пальцы Адама замирают на моих бедрах.

– Ты уверена?

– Да. Просто сделай это. – Я намеренно касаюсь задницей его паха. Злые слезы неумолимо наворачиваются на глаза. – Я хочу, чтобы ты был груб. Не сдерживайся.

Адам тянет за мои волосы, чтобы поцеловать в шею, затем в узком туалете шуршит упаковка презерватива – и через секунду его член оказывается возле моего входа.

…Ты должна смотреть на меня.

Я впиваюсь ногтями в пострадавшую ладонь, когда Адам входит в меня медленным нежным толчком.

…Посмотри на себя, дорогая. Ты не скрываешь, как сильно хочешь этого, не так ли?

Он задает уверенный ритм, не переставая целовать мою кожу – все места, до которых может дотянуться.

– Черт, это так приятно… Тебе нравится?

– Просто, мать твою, трахни меня пальцами.

Он смеется.

– Тебе придется попросить вежливо.

Хватит.

– Назови меня больной дрянью… – Слезы застилают мне веки, я заставляю Адама сжать мое горло. – Души меня… Скажи, что тебе нужна грязная девка для траха.

Движения Адама прекращаются, и я хочу закричать, но вместо этого толкаюсь к его члену, умоляя:

– Не останавливайся.

– Блядь, ты плачешь?.. Я сделал тебе больно?

…Ты лучшее, что я видел, Изабелла.

У меня начинается приступ астмы. Воздух обжигает горло, пока я давлюсь рвущимися наружу рыданиями.

К тому времени, когда я добираюсь до парковки, легкие сводит судорогой.

Я прикладываюсь к ингалятору, и ледяной воздух вгрызается в кости, охлаждая разгоряченную кожу.

Ненависть жжет меня изнутри – вязкая, ядовитая, как кислота, душит воспоминаниями, не давая перевести дыхание. Каждый кадр прошлого: пальцы, сжимающие шею, мрачный шепот, взгляд, прикосновения – все, от чего я бежала, снова здесь.

Я никогда не смогу скрыться от него.

Я до сих пор его марионетка, его послушная, преданная сука.

Вот что Чон со мной сделал.

Я всегда буду слышать его голос, я буду жить его словами, пока он существует, и единственный способ стать нормальной – это избавиться от него в реальной жизни.

Мой телефон вибрирует, я замираю, когда вижу на экране имя журналиста.

– Здравствуйте, Изабелла. Это Генри Стивел. Прошу прощения, что звоню вам так поздно, но я вынужден сообщить, что прекращаю работу.

Мои губы искривляются в улыбке, и я сжимаю телефон так сильно, что трещит корпус.

– Причина?

– Думаю, мы оба знаем ответ.

Примечание:

Апроприация – это процесс, когда человек «усваивает» или «присваивает» определенные знания, навыки, убеждения или опыт, делая их частью своей личности.

Не то чтобы я верила в психологию.

Скорее я верила в свою способность держать собственных тараканов на коротком поводке. Но иногда даже им нужен дрессировщик пострашнее меня самой.

Обычно я легко считываю, что от меня хотят: изображаю спокойствие, подмешиваю нужную дозу участия и выдаю столько эмоций, сколько требуется, чтобы люди отстали. Это моя любимая игра – люди всегда покупаются на правильную маску.

Но Кэсси не любит играть.

Доктор Кассандра Вудвилл – уважаемый американский психиатр.

Она получила образование в Гарварде, поступила в Йельскую медицинскую школу, прошла обучение в детской и взрослой психиатрии и посвятила свою карьеру изучению поведения психопатов.

В основном – убийц.

С недавних пор она активно практикует в Лондоне. Я узнала о ней благодаря Вивьен Кинг. Мне нужен был человек, который будет молчать и умеет слушать. Точнее, м-м… дрессировать (ну, знаете, чтобы я никого не убила).

Я сижу в темном уютном кабинете в престижном районе Мейфэр. Пасмурный свет льется из большого окна, освещая мои красивые руки.

Я откусываю сочный бургер с двойным сыром и халапеньо, сок стекает по пальцам. Запах специй и жареного мяса мгновенно наполняет комнату – совершенно неуместный в этом стерильном дорогом пространстве.

Прожевав, я лениво спрашиваю:

– Итак, о чем мы будем говорить сегодня?

Доктор скрещивает ноги и внимательно смотрит на меня сквозь узкую оправу своих прямоугольных очков.

– Мы просто побеседуем, мисс Ашборн. Больше никаких тестов. Какие мысли вас посещали последние несколько дней? Вас что-то беспокоит?

Вспышки фотокамер, холодные темно-карие глаза, улыбка, наполненная скрытой насмешкой.

«Тебе это нравится?..»

Мои пальцы сминают жирную бумагу. Боль, терзающая шею, поднимается к вискам, заставляя меня закрыть глаза, – когда я снова их открываю, то вижу, как за спиной доктора Вудвилл стоит дьявол. Его длинная рука покоится на краю кресла.

– Я хочу избавиться от лунатизма… – Мой голос хриплый, слишком надломленный, и я ненавижу себя за чертову слабость.

– Где вы проснулись в этот раз?

– В реке Кэм.

– Хм. – Она делает долгую паузу. – Вы не думали изменить решение по приему лекарств?

– Я больше не буду принимать таблетки.

Я снова смотрю на нее. Кассандра на мгновение отводит глаза, но затем слегка наклоняет голову и начинает изучать меня, словно подопытную мышь.

Она боится меня.

Учитывая то, что я рассказала, было бы странно ожидать иного поведения.

– Хорошо. Тогда моя рекомендация остается прежней. Постарайтесь наладить гигиену сна и отслеживайте приступы. Вы ведете дневник?

– Да.

– Вы вспоминали своего брата?

Едкая желчь подкатывает к моему раздраженном горлу, я делаю неглубокий вдох.

– Да.

– Вы чувствуете, что начинаете смиряться с его смертью? Фактически он мертв, мисс Ашборн.

– Мой брат в коме, он не мертв. – Я звучу слишком резко, мой взгляд падает на предмет, блестящий в свете окна, – хирургический скальпель, аккуратно лежащий на небольшом металлическом подносе.

Кэсси хмурит тонкие брови.

– Повторите вслух выводы врачей.

«Состояние вашего брата стабильно, но мозг не проявляет признаков сознания. Шансы на восстановление почти нулевые. Любые действия поддерживают лишь биологические функции, а не жизнь в привычном понимании…»

– Лукас остается в длительной коме. Прогноз неблагоприятный.

Призрак продолжает стоять за креслом, ритмично постукивая пальцами по кожаной обивке.

Его пронзительный взгляд скользит по моему лицу, и у меня перехватывает дыхание. Ему нравится моя реакция. Ему нравится, что я отзываюсь на каждое действие, словно я уже не человек, а отражение его воли – кукла-марионетка, которую он может сгибать по своему желанию.

Я изо всех сил стараюсь делать вид, что в комнате нет никого, кроме меня и доктора Вудвилл.

Это единственное, в чем я ей не призналась.

– Вы вспоминали человека, чье имя отказываетесь называть?

Несмотря на ощутимые мурашки, вызванные его вниманием, я спокойно отвечаю:

– Да.

– Что бы вы сказали ему, если бы он прямо сейчас стоял в этой комнате?

Мою голову разрывает от невыносимой мигрени, но я заставляю себя выдавить жалобно:

– Я знаю, что ты виноват. Я знаю… что ты сделал это.

– Вы опять играете спектакль, Изабелла? – спрашивает Кэсси с легким раздражением.

Я пожимаю плечами.

– Мне скучно.

Она продолжает наседать:

– У вас есть проблемы с концентрацией внимания, но вы должны приложить усилие. Представьте рядом с собой вашего дьявола. Что он делает?

Он улыбается.

Холодно, почти игриво.

Кожа горит, и меня пробирает дрожь. Я чувствую, как он подходит ближе, берет прядь моих волос и жадно вдыхает, затем наклоняется, пока его пробирающий до костей шепот не щекочет раковину моего уха:

– Мы одинаковые, милая. Ты и я. Ты настолько отчаянно боишься и отрицаешь наше сходство, что начинаешь сходить с ума. – Я делаю резкий вдох, когда его сухие губы проводят по моей щеке. – Но я люблю твое безумие. Оно меня возбуждает, Изабелла…

Блядь. Я впиваюсь ногтями в ладони до боли, пытаясь прогнать его. Хриплый шепот испаряется, как пар.

Он исчезает, оставляя после себя лишь холод и эхо своего мрачного голоса.

– Ничего. Его здесь нет.

Доктор Вудвилл делает пометку в своем блокноте, а затем задает мне вопрос, который она задавала каждый раз во время наших сеансов:

– Вы считаете себя убийцей?

– Да.

– По каким критериям, на ваш взгляд, человека можно назвать серийным убийцей?

Я слегка улыбаюсь уголком губ, не отводя взгляда:

– Когда он делает это снова и снова, и ему все равно.

Мисс Вудвилл неожиданно меняет тон:

– Сколько людей убил ваш дьявол?

Мои глаза слегка сужаются. Я делаю паузу, слыша характерный хруст шеи Шарлотты, и смачиваю водой раздраженное горло.

– Я уверена только в… Я знаю о шести убийствах. Но их гораздо больше.

В этот раз на лице мисс Вудвилл нет ни единого признака испуга.

– Шесть. И это только те, о которых вы знаете. За какой период он убил шесть человек, мисс Ашборн?

– За полгода.

– И несмотря на то, что вы знали о его убийствах, вас связывали сексуальные отношения.

– Да.

– Вы вините себя за эту связь?

Мне не нравится, что она лезет в мою голову, но мне нужно избавиться от болезни.

Избавиться от него.

От яда, который циркулирует по моим венам.

– Да, – хрипло отвечаю я.

– Вы знакомы с таким термином, как гибристофилия? Это девиация, связанная с сексуальным влечением к тому, кто совершает преступления. Вы были юны. И высока вероятность, что в этом нет вашей вины.

– Вы пытаетесь оправдать меня? – Горькая усмешка растягивает мои губы.

– Я пытаюсь сделать так, чтобы вы перестали себя ненавидеть. Вы связывались с ним? Хотя бы раз за эти годы?

На краткое мгновение воспоминания переносят меня в Манчестер – Мириам переехала туда сразу после инцидента. Мы больше не разговаривали. Увидев меня на улице, она просто прошла мимо, не сказав ни слова.

Мне было одиноко. На самом деле вина и одиночество съедали меня заживо: я не выходила из дешевого номера почти две недели, практически не спала, вокруг были разбросаны сигареты и пустые блистеры от транквилизаторов – серебристые карточки с уродливо выдавленными кругами.

– Я не помню момент, когда набрала его номер… Я просто позвонила ему. И сбросила, как только услышала его голос.

– Почему вы рассказали о нем полиции?

– Я боялась.

– Чего вы боялись, мисс Ашборн?

Дождь монотонно стучит по крыше, будто кто-то медленно отбивает такт над моей головой. От этого звука гудят стены, и кажется, что он просачивается в кровь.

– Я боялась, что превращусь в него. Что я превращусь в дьявола.

– Вы все еще преследуете этого человека?..

– …Ты оставила моих собак одних в Шотландии, Изабелла.

– Они переживут.

– Можешь ли ты сказать то же самое о себе?

Теперь я понимаю, что он имел в виду.

Отчетливо.

– Да.

Пресс-конференция, которая проводится лондонской полицией совместно с министерством, посвящена аресту подозреваемого по делу Дартфордского Потрошителя.

Я стою в конференц-зале МИД.

Воздух здесь пахнет бетоном, старым пыльным ковром и давящим напряжением, которое висит над каждым присутствующим. Постоянно сверкают вспышки, бесчисленные микрофоны тянутся к четырем трибунам, а позади – деревянный фон с британским флагом.

Мое сердце колотится от нетерпения и адреналина, готовое прорваться сквозь грудную клетку.

Скрываясь за углом и спинами журналистов, я медленно оглядываю спикеров: министр внутренних дел – Ричард Байнс, комиссар лондонской полиции – Дэвид Харрис, пресс-секретарь – Сара Эдлер. Пульс учащается, когда мой взгляд наконец останавливается на последнем выступающем.

Я задыхаюсь, наблюдая за ним, и жадно подаюсь вперед.

Тот же идеально сидящий смокинг, та же тонкая линия губ, изгибающаяся в приветливую улыбку-усмешку. Темные лисьи глаза – слишком пустые для обычного человека. Они ничего не отражают: ни толпу вокруг, ни свет.

Сейчас ему двадцать семь.

Он будто стал выше. Сильнее. Опаснее.

Безжалостный холодный хищник с поражающим количеством власти и денег.

Все выкрикивают его имя. Чон приветливо улыбается, хотя я знаю, что в этой улыбке нет ни капли искренности.

Ему нет ни до кого дела.

Если бы он захотел, то убил бы каждого на этой улице.

Ричард Байнс начинает свою приветственную речь, но его слова проходят сквозь меня.

Я смотрю на Чона так долго, будто у него должны вырасти рога. Мне стало бы легче, если бы он превратился в монстра и все увидели, кем он является на самом деле.

Чтобы все увидели его уродливую, ужасающую сущность, несмотря на совершенный внешний облик.

В последний раз я видела его так близко два года назад, когда следила за ним в Челси. Он выгуливал своих собак. Рэд, похоже, учуял мой запах – его лай заставил хозяина обернуться, и мне пришлось уйти, чтобы остаться незамеченной.

– …В свете серии убийств наша первоочередная задача – защита граждан и координация расследования. – Голос Байнса холодный, предельно собранный. – Расследование продолжается, и на данный момент мы не можем раскрывать все детали.

По залу проходится шепот. Справа от меня громко щелкает камера.

Я поворачиваю голову, ощущая на себе чужой взгляд, и встречаюсь глазами со знакомым журналистом из The Sky.

Этот проклятый ублюдок Генри, который отказался изучать мое дело, указывает пальцем мне на грудь, вынуждая меня прикрыть пиджаком белую майку, надетую на голое тело. От холода и дерьмового предчувствуя мои соски торчат.

Я отворачиваюсь, пытаясь сосредоточиться на вопросах.

– Можете ли вы дать какие-нибудь подробности о подозреваемом?

– Все, что я могу вам сказать, – это мужчина. Возраст – около тридцати. Он из Лидса.

– Можете ли вы предоставить нам какие-либо подробности ареста и обстоятельств?

– Его задержали в Уэст-Мидлендсе, – вступает начальник полиции. – С ним была женщина. Изначально его арестовали из-за поддельных номерных знаков.

– Как вы можете быть уверены, что новые жертвы связаны с одним человеком? – звучит обвинительный вопрос из переднего ряда.

Байнс поворачивает к нему голову, отвечая так же резко:

– Мы не комментируем неподтвержденные спекуляции. Все действия полиции проходят в строгом соответствии с законом и этическими протоколами.

В зале поднимается шум, журналисты перебивают друг друга. Женщина пресс-секретарь громко произносит:

– Любая неподтвержденная информация мешает поимке преступника. Сохраняйте спокойствие.

Прежде чем задать вопрос, я впиваюсь ногтями в запястье – боль взрывается под кожей, удерживая меня в реальности, однако меня опережают.

Сначала я не верю, что это голос Генри, но затем мои губы растягиваются в довольной улыбке, когда я слышу то, что пыталась донести до него две недели назад:

– Мистер Хван, прокомментируйте недавнее убийство члена правительства. В прессе пишут о новом лекарстве, следы которого трудно обнаружить и которое вызывает остановку сердца.

Дьявол в безупречном костюме задерживает взгляд на журналисте, как будто оценивая, насколько далеко тот готов зайти. Его длинные пальцы касаются кнопки микрофона.

– Мы рассматриваем все версии, включая применение редких препаратов.

Я ощущаю, как мои щеки становятся ярко-красными. Черт, его голос…

Генри Стивел продолжает:

– Также ходят слухи о веществе под названием «Линч». Что это?

Чон едва заметно улыбается уголком губ – жест слишком холоден, чтобы быть человеческим.

– Очень мощный сердечный препарат. В низких дозах он замедляет сердечный ритм. В высоких – может вызвать полную атриовентрикулярную блокаду. Проще говоря: сердце перестает передавать сигналы и внезапно останавливается.

Камеры щелкают чаще.

– Сэр, правильно ли я понимаю, что доступ к «Линчу» имеют только сертифицированные кардиологи? Этот препарат был выведен лабораторией Вейлан? Насколько я знаю, за деятельность фонда отвечает ваша супруга.

Мужчина делает паузу, и я чувствую, как вдыхаю яд.

Генри спрашивает еще раз:

– То есть убийца – врач?

По залу прокатывается нервный шум. Кто-то роняет ручку. Вспышка камеры слепит мне глаза, а он – вежливо улыбается.

Он, мать твою, улыбается.

– Доступ имеют только лучшие врачи. – Он переводит взгляд через весь зал и неожиданно упирается прямо в мои глаза. – Была рада увидеть меня?

Я инстинктивно делаю шаг назад. Меня прошибает пот.

Его улыбка вдруг становится такой теплой, словно он видит дорогого друга, хотя в темных глазах по-прежнему плещется ледяное равнодушие.

Достань пистолет.

Выстрели ему в голову.

Несмотря на шум вокруг, я не могу соображать.

Пытаюсь вдохнуть, но кислород застревает в горле.

Я знаю, что малейшее неправильное движение – и мне придется собирать себя заново. По крайней мере, те жалкие остатки, которые мне удалось соединить с помощью хлипкого клея за все эти годы.

Когда-то я позволила ему сделать меня своей ручной тенью – обласканной или наказанной, привязанной к его вниманию, как к кислороду. И хотя это длилось недолго, зависимость проросла в меня корнями, и каждая попытка вырваться превращалась лишь в новый виток затягивающей петли.

Он не применял ко мне эмоциональное насилие, но он очаровывал. Заставлял чувствовать себя особенной из-за того, что я была единственной, кому удалось подобраться к нему так близко.

Или мне так казалось?

Потому что теперь я вижу это четко.

Я никто.

Лишь давнее временное развлечение. Игрушка, с которой было весело играть, пока она не вышла за рамки, которые он для нее очертил.

Этот человек разрушил меня. Растоптал мое сердце.

Забрал единственного человека, которого я когда-либо любила. И эта мысль заставляет мою руку замереть.

Не так просто.

Не сейчас.

Журналист растерянно уточняет:

– К кому вы обращались, мистер Хван?

– Ни к кому. Лишь мысли вслух… Следующий вопрос.

Александр: Адам попал в аварию. Все очень хреново, Изабелла. Кажется, он мертв.

Примечание:

Торг – это стадия переживания утраты, при которой психика пытается восстановить утраченное чувство контроля.

На этом этапе человек стремится «договориться» с реальностью, вернуться к точке до травмы и изменить события, хотя логически понимает, что это невозможно.

Паника захлестывает меня, пока вокруг снуют полицейские и врачи.

Я сижу на скамейке напротив случайной палаты и царапаю медальон, висящий на шее. Подушечки ледяных пальцев пытаются стереть буквы: «Прости меня…»

Адама забрали в «Рид Хоспитал», и сейчас он находится в морге с травмами, которые были несовместимы с жизнью. Его семья кричала на меня, когда увидела. Мать Адама сказала, что я проклята и приношу несчастья.

– Разве вы не видите? Она Сатана! Она сделала это специально… Она убила моего мальчика…

По ее лицу текли слезы, а мое горло сжалось от спазма, не давая произнести и слова.

Я сука, но не бессердечная.

И я убила человека.

Мозг отказывается верить, что это очередная дерьмовая случайность.

У него есть жена, черт побери. Семья. Может быть, скоро появится ребенок. Мне нужно перестать цепляться за прошлое и видеть знаки там, где их нет.

Однако воспоминания о тех словах сжимают мои внутренности.

– …Что, если я приду с кем-то на подобный вечер? С кем-то, кто будет держать меня за талию и улыбаться фотографам?

– На следующее утро тебе доставят подарок, милая.

Я потеряла гребаный рассудок.

Густой больничный воздух давит, словно кто-то натянул на меня невидимую пленку. Ритмичные щелчки монитора, доносящиеся из соседней палаты, отсчитывают удары сердца, бьющегося куда медленнее моего.

Я ощущаю его призрачное присутствие еще до того, как поднимаю взгляд. С экрана телевизора, где беззвучно крутят новости, он смотрит на меня с присущим ему вежливым безразличием.

Знаете, что самое ужасное? Вся страна его любит.

Боль от впивающихся в ладонь ногтей взрывается на коже, и я беру себя в руки за несколько секунд до того, как ко мне приближается человек в форме.

– Мисс Ашборн?

Я молча киваю, не удосуживаясь встать. Мне хочется покурить.

– Меня зовут детектив Зальцер Баркли. Вы могли бы ответить на несколько вопросов?

Нахмурив брови, я всматриваюсь в зеленые цепкие глаза и на мгновение вижу Карлу.

– Вы брат?..

– Да. Карла рассказывала мне о вас. – Прежде чем я открываю рот, чтобы ответить, мужчина вытягивает ладонь вперед и произносит: – С ней все в порядке. Она вышла замуж и воспитывает дочь. Не стоит извиняться.

Я и не собиралась.

Полицейскую Карлу Баркли уволили после того, как она сдала его полиции. Тела высокопоставленных людей действительно были найдены на том заброшенном кладбище, куда он отвозил меня, когда помогал прятать тело детектива Макгрегора.

Убийства повесили на другого – и теперь невиновный сидит в тюрьме за преступления, которых не совершал.

Он же вышел из всей этой истории чистым, как будто и не касался ее вовсе.

Смахнул случившееся так же легко, как стряхивают невидимую пыль с блестящей подошвы, ведь человеческая жизнь для него не значит ровным счетом ничего.

Ублюдок.

Как же я его ненавижу…

После неловкой паузы детектив прочищает горло, его тонкие губы сжимаются в линию, а затем он спрашивает:

– Наш разговор не будет долгим. Каковы были ваши отношения с Адамом Портманом?

Я не знаю ответ на этот вопрос. Мы общались, у нас был один неудачный секс. Кто мы? Любовники? Друзья?

– Он мой студент. Но мы один раз сходили на свидание.

Полицейский хмурится.

– Всего один раз? Миссис Портман сказала, что Адам был помешан на вас. Даже одержим.

– Тогда вам лучше допросить миссис Портман, – огрызаюсь я, плюясь ядом. – Она, наверное, знает о наших отношениях больше, чем я. Она рассказывала вам, как мы жестко трахались? Мы были как обезумевшие кролики…

Выражение лица Баркли темнеет.

– Следите за языком.

Я закрываю глаза, опираясь спиной о стену. Мой голос звучит раздраженно:

– Просто делайте свою работу и убирайтесь.

– Вы думаете, что весь мир против вас, но это не так, Изабелла. Прислушайтесь к моему совету и никому не говорите о связи с мистером Хваном – особенно семье Портман. Они влиятельные люди, вину могут повесить на вас.

Я горько смеюсь.

– Вот как. Вы советуете мне молчать?

– Да. На данный момент это лучшее решение, но я постараюсь помочь вам. – Мое тело вздрагивает, когда его большая рука дотрагивается до моего плеча. Я сталкиваюсь с ним взглядом. – Адам умер до того, как машина врезалась в ограждение. У него случился инсульт. Всего наилучшего, мисс Ашборн. Берегите себя.

Мое дыхание обрывается. Его спокойный, равнодушный голос врезается в меня, подобно бетонной плите:

– Очень мощный сердечный препарат. В низких дозах он замедляет сердечный ритм. В высоких – может вызвать полную атриовентрикулярную блокаду. Проще говоря: сердце перестает передавать сигналы и внезапно останавливается.

Что это? Совпадение? Моя паранойя?

Я делаю медленный вдох, стараясь держать дыхание ровным и пытаясь усмирить мысли, гулко бьющиеся о череп, как вдруг чувствую легкое прикосновение к своей лодыжке.

Растерянно моргнув, низко нагибаюсь, заглядывая под больничную скамью.

Оттуда на меня смотрят глаза – слишком большие для детского лица, преувеличенно круглые за толстыми линзами.

Девочка, крошечная, лет четырех, лежит на боку, прижимаясь щекой к холодному кафелю. Светлые кудри липнут к вискам. Ее крошечные пальцы держат штанину моих темных джинсов.

– Сегодня умер твой друг? – спрашивает она чересчур серьезным голосом. Дети таким не разговаривают. – Я, кстати, Чарли.

Чарли…

Она лежала здесь все это время?

Дерьмо.

– Что ты здесь делаешь?

– Прячусь от дяди. Не скажешь свое имя? Мне нельзя болтать с незнакомцами.

Мои губы растягиваются в снисходительной улыбке. Я коротко хмыкаю:

– Я не люблю детей. И не хочу с тобой разговаривать.

Ее лицо мгновенно меняется – милые черты сжимаются, словно кто-то стер с них солнечный свет.

– Но ты выглядишь хорошим человеком, – говорит она почти обиженно.

Я приподнимаю бровь и поворачиваю голову.

Коридор заливает бледный больничный свет. Мимо проходит молодая медсестра с туго затянутым пучком и прижатым к груди подносом с инструментами.

Когда она равняется с нами, я вытягиваю ногу со своим прекрасным кожаным сапогом от Saint Laurent – и воздух разрезают звонкий грохот и металлический лязг.

Медсестра летит вперед, поднос выскальзывает из рук, обрушивается на кафель: скальпели, щипцы, какие-то стеклянные колбы разбиваются, звонко осыпая пол осколками.

– Упс…

Девочка под скамьей вскрикивает.

Я наклоняюсь и направляю на нее указательный палец в ругательном жесте:

– Так нельзя, Чарли!

Ее щеки мгновенно краснеют, она возмущенно сопит. Поднявшись на ноги, медсестра изгибает губы в теплой улыбке:

– Все в порядке. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, я позову уборщицу.

В порядке? Я так не думаю. Все ее лицо кровоточит от порезов, несколько осколков до сих пор отвратительно торчат из кожи.

Я киваю, участливо нахмурив брови:

– Конечно.

Когда мы остаемся одни, Чарли снова заговаривает:

– А у меня сегодня умерли родители.

Срань господня.

У меня сегодня день благотворительности или что-то в этом роде?

Вздохнув, мне все же приходится сесть на корточки. Что сказать ребенку, пережившему утрату?

– Что произошло?

– Их… – Она сглатывает, быстро смаргивая слезы. – Их вертолет столкнулся с военным самолетом и упал в реку. Никто не выжил.

В детстве меня невыносимо раздражали эти фальшивые выражения скорби, натянутые улыбки и дежурные фразы, поэтому я решаю сказать чистую правду:

– Жизнь – полный отстой.

Она тихо бормочет:

– Это точно.

– О тебе есть кому позаботиться?

– Ага. Дядя и тетя. Они не так плохи. – Чарли прищуривается, забавно морща веснушчатый нос. – Не считая того, что они оба вегетарианцы. Ты любишь стейки?

– Обожаю, – отвечаю я, улыбаясь.

– Я тоже. Но как я буду жить без стейков?

– Не волнуйся. Я убью их, если они откажутся жарить тебе говядину. – Я говорю совершенно серьезно.

Протянув руку, я помогаю девочке выбраться из-под скамьи. Чарли стряхивает пыль с платья, а потом неожиданно кивает в сторону экрана телевизора.

– Это твой парень? Тот самый мистер Хван, о котором ты говорила с полицией?

Растерявшись, я поворачиваю голову и встречаюсь глазами со своим личным кошмаром.

…Была рада меня увидеть?

Он действительно сказал это? Или это очередная галлюцинация?

– Нет, – отвечаю я на коротком выдохе. По моей коже мгновенно разливается жар, вызванный человеком, который забрался в мою душу слишком глубоко, чтобы его можно было вырвать с корнем.

– Он такой красивый, – бормочет Чарли с восхищением. – Значит, я могу забрать его, когда вырасту?

Из моей груди вырывается тихий смех.

Наклонившись к ребенку, я мягко поднимаю ее лицо за подбородок, играясь с ней, как с забавной игрушкой.

– Нет. Не можешь. – Мой голос теряет всякую беспечность и становится ледяным. Зрачки Чарли расширяются от страха, когда по моим губам скользит хищная улыбка. – Он не мой парень… Но он принадлежит мне.

Несмотря на ненависть, я все еще чувствую его близость, даже когда еду в своем пикапе в сторону восточного Лондона. Чувствую теплое дыхание на своей шее и жестокие, мрачные мрачные слова: «Это просто игра…»

Самый темный кошмар выполз из глубин моего сознания, обретя облик мрачной твари с пустыми глазницами и дрожащей искаженной плотью.

Мои пальцы вцепляются в руль так, что белеют костяшки. Я чертовски хреново паркуюсь возле кирпичного английского дома: капот цепляет мусорный бак, резкое торможение кидает меня вперед – и из груди вырывается рваный вдох.

Видит Бог, я пыталась быть хорошей, но теперь я выбираю роль Лилит. В голове звенят слова из Макбет:

«…я в кровьТак далеко зашел, что повернутьУже не легче, чем продолжить путь».[32]

Благодаря Вивьен и паролю, который я у нее украла, у меня оказался доступ к базе данных полиции, поэтому найти новый адрес Карлы Баркли не составило особого труда.

Часы показывают 22:01. Я выхожу из машины, тонкие шпильки новых сапог громко цокают по асфальту, затем я нетерпеливо вжимаю палец в дверной звонок и держу его до тех пор, пока дверь наконец не открывается.

И тут перед моим лицом появляется пистолет.

– Эмм… Ух ты, – выдыхаю я, ошеломленно приподнимая брови. Мой взгляд медленно скользит по бледному лицу женщины. – Ну, привет, Карла.

Русые волосы Баркли выглядят засаленными, морщин стало куда больше – должно быть, она тот тип людей, кто не умеет стареть красиво.

За ее спиной вдруг раздается сонный детский голос:

– Мама, к нам гости?

Продолжая удерживать оружие, она напряженно цедит сквозь зубы:

– Детка, иди в свою комнату. Быстро.

Я слегка наклоняю голову, позволяя себе внимательней рассмотреть девочку – тоже русая, глаза широко раскрыты.

Она доверчиво улыбается, однако ее улыбка сразу гаснет, как только я вытягиваю пальцы на манер пистолета и беззвучно шепчу: «Пуф!»

Девочка тут же скрывается в коридоре, и я нехотя возвращаюсь к ее матери.

– Не на такой прием я рассчитывала.

– Ты должна уйти, – рычит бывшая полицейская. – Сейчас же.

Прежде чем она захлопывает дверь перед моим носом, я просовываю ногу в дверной прием.

– Не-а. Сначала ты скажешь мне, какого черта происходит.

Мое внимание не ускользает от того, как сильно дрожат ее руки и как расширены зрачки. Она до смерти чего-то боится.

Или боится меня.

Несмотря на то, что температура опустилась до пятидесяти градусов по Фаренгейту и моросит легкий дождь, Карла выходит ко мне в одной пижаме и пушистых тапочках. Я хмыкаю.

Зайчики. Мило.

– Я сказала, выметайся. – Дуло пистолета надавливает на мой лоб, я морщусь. – Немедленно. И чтобы я больше никогда не видела тебя у своего дома, Ашборн.

– Ты же знаешь, что я чертовски упрямая? – Мой голос мирный и чрезвычайно спокойный, хотя я едва могу сдерживаться.

– Черт побери, ты меня не слышала? Уходи, или я выстрелю.

– Ты не выстрелишь.

– Я выстрелю! – кричит она.

– Нет. Не выстрелишь. – Я аккуратно убираю пистолет, спокойствие быстро сменяется злостью, и мой темперамент взрывается, как пороховая бочка. – Твой брат сказал, что ты довольна своей жизнью.

Карла низко смеется, снова опираясь на левую ногу сильнее, чем на правую.

– Ты хромаешь? – спрашиваю я резко, но она игнорирует этот вопрос.

– Довольна? Зальцер никогда не видел дальше снова носа, когда дело касалось семьи. Зачем ты пришла, Изабелла?

– Мне нужна твоя помощь.

– Твоя наглость… – Ее глаза сужаются, она шокировано качает головой, – …поражает даже больше, чем немыслимое безрассудство.

Сжав ее локоть, я пытаюсь поймать взгляд Карлы, готовая умолять, если потребуется. Горечь на языке становится такой осязаемой, что меня мутит.

У меня действительно нет другого выхода.

– Журналист, с которым я сотрудничала, пропал. Как и другие. За шесть гребаных лет я перепробовала все, что могла, но он продолжает оставаться безнаказанным. Я даю наводку в газеты – интервью исчезает. Я нанимаю человека – он исчезает. Я сплю с мужчинами… – Мое горло сжимается, но я заставляю себя продолжить: – И они умирают или оказываются покалечены. Психотерапевт убеждает меня в том, что мой разум помутился. Что я брежу. Но мы обе знаем, на что он способен. И если тебе была важна твоя карьера и принципы, ради которых ты вставала по утрам, ты, мать твою, поможешь мне, Карла.

В зеленых глазах вспыхивает странная эмоция, и я не могу ее прочитать или залезть в чужую голову.

И тогда я опускаюсь еще ниже:

– Я умоляю тебя.

Фу. Это было сложнее, чем я думала.

Баркли упирает в меня острый взгляд.

– Как далеко ты готова зайти?

Я знаю, что один из нас должен умереть.

Я видела это во сне.

Мы оба лежим в снегу, и между нами растекается кровь, густая и теплая, оставляя повсюду уродливые пятна.

Что это?

Вещий сон, как у моей матери, предсказавшей ей смерть? Или бред разыгравшегося воображения?

– Я убью его, если потребуется.

– Ты станешь убийцей. Ты навлечешь на себя грех.

– Я уже убийца, и это не смыть никакими хорошими делами. Но я могу убить другого убийцу. В конце концов, Бог постоянно этим занимается.

Заряженный воздух дрожит между нами. Плечи Карлы расслабляются, и я чувствую, как она сдается:

– Что я должна сделать?

Очень хорошо.

Примечание:

Психологическая манипуляция – это скрытое или обманное воздействие одного человека на другого с целью изменения его восприятия, поведения или чувства в интересах самого манипулятора. Манипулятор использует уязвимости и эмоции жертвы, чтобы получить выгоду, власть или контроль. При этом жертва зачастую не осознает, что ею управляют, и действует, исходя из ложных побуждений.

К ней снова пришли.

Лежа на грязном матрасе, я слышу, как хлопает дверь. Слышу голоса и звон бутылок. Люди грязно хохочут, затем открывают окно.

Шум сумасшедшего Сеула никогда не заглушает мерзкие звуки.

Мое тело дрожит. Я укрываюсь одеялом с головы до ног и плотно затыкаю уши, уже зная, что произойдет дальше.

Через десять минут они начинают отбивать ритм.

Стол дребезжит, стук не прекращается. Стоны моей матери заставляют меня блевать желчью на подушку, а потом она кричит, когда кто-то бьет ее прямо по голове и командует: «Давай, гребаная сука! Раздвинь ноги шире! Ох блядь! Твоя дырка просто огромная, сожми покрепче!»

От ледяного сквозняка немеют ноги.

Через двадцать минут голос сменяется другим.

И снова стук.

Раз… Два… Три… Я досчитываю до ста двадцати четырех.

Когда все замолкает, мама заходит в комнату. И затем на мою спину обрушивается удар.

Я не кричал. Не плакал. Не чувствовал.

Только смотрел, слушал и считал.

Лондон, Англия.

Я резко просыпаюсь.

Черт побери.

Реальность возвращается не сразу: каждый миг растягивается, каждый звук и аромат доходят до меня по частям. Постельное белье насквозь промокло от лихорадочного пота. В идеально стерильной спальне стоит призрачный аромат дешевых сигарет и рисовой водки.

Бросаю взгляд на наручные часы – четыре тридцать утра. Сегодня мне удалось поспать больше, чем обычно.

Вероятно, на это была своя определенная причина.

Тогда, много лет назад, среди грязи, запаха пота и чужой боли, я понял: власть и контроль – это мой вкус.

Я рано осознал, что каждый социальный хищник нуждается в кормовой базе и что не все психопаты сидят в тюрьме. Некоторые из них сидят в советах директоров.

Несмотря на мои неортодоксальные методы, я пытался сделать мир лучше. Меня не волновали деньги, не интересовал статус.

Все, чем я когда-либо был увлечен, – это идея.

Фонд Вейлана являлся неотъемлемой частью двигателя прогресса. В течение многих лет Рейвенскрофты держали СМИ в своих руках, однако этого было недостаточно, чтобы раскачать пыльный бюрократический механизм.

Системе нужны люди, готовые выполнять за нее то, от чего остальные предпочли бы отказаться.

Итак, я занял место в правительстве. Теперь самые влиятельные люди прислушиваются к моему мнению, а несогласных быстро устраняют.

У меня нет совести. Я сплошь испачкан в грязной крови, потакая своим темным наклонностям.

Я проверяю рабочую почту, выполняю привычную рутину, потом выгуливаю доберманов и выхожу на пробежку. В наушниках играет Flight from the City Йоханнссона, но я слышу лишь резкий женский вдох.

От дерьмового сновидения не остается и следа.

После предательства, перевернувшего мой мир, я обрел способность испытывать эмоции.

В какой-то мере.

Однако мои аффективные реакции остаются притупленными.

Я ощущаю эмоции слабо, поверхностно и с задержкой во времени, поэтому при внезапном появлении чувства чаще замечаю физиологические признаки (учащенное сердцебиение, жар, напряжение), а не саму эмоцию как осознанное переживание.

Но с тех пор, как я прочитал речь на брифинге, все, о чем я думаю, это как снова услышать чужое дыхание.

Почувствовать ее запах.

Мои легкие отравились лилиями, как только я вошел в здание.

Что-то внутри меня дергается.

Маниакальное состояние ухудшается, когда перед моими глазами появляется девушка с короткой стрижкой под каре и в тонкой белой майке, не скрывающей торчащие розовые соски. Тело, созданное для обладания.

Для того, чтобы его жестко имели.

Она смотрит на меня, и это невыносимо.

Мой член среагировал на этот чертов злой взгляд, и я использовал каждую унцию контроля, которая текла в моих венах.

Больше никакого театрального грима, никакой экстравагантной одежды. Никаких масок и длинных накладных ресниц.

Изабелла.

Это имя, как заноза под кожей, зудит, сбивает с ритма, и, несмотря на то, что на улице хлещет дождь, на долю секунды мне становится жарко, а затем все исчезает, возвращая мне привычную пустоту.

Шесть лет назад ее поступок разрушил все, что у нас было. Я не знаю, что горит сильнее – ненависть или то, что осталось от любви. Может, это одно и то же чувство, просто с разными лицами.

Я отнял у нее все: единственного близкого человека, ее семью, мечты. Я стал центром ее орбиты. Неизлечимой зависимостью.

Теперь она знает, каково это – жаждать дышать другим человеком и чувствовать, как он ускользает сквозь пальцы.

Какое-то время я находил ее бесконечные попытки мести безобидными, но мы оба знали, что рано или поздно этому придет конец.

Она зашла слишком далеко.

Изабелла была той единственной трещиной, которая могла разрушить мою архитектуру хладнокровия и порядка и испортить все, что я строил долгие годы.

Встав под козырек здания, я скидываю капюшон, затем, достав из кармана пачку сигарет, беру одну и закуриваю.

Выдыхаемый дым стелется в воздухе, смешиваясь с влажным запахом города. Дождь хлещет по тротуару, лужи отражают серое утро Лондона. Люди спешат по своим делам, машины разбрызгивают воду о бордюры.

Я делаю длинную затяжку, с раздражением ощущая чужое внимание. Девушка, застывшая возле припаркованного такси, наблюдает за мной и смущенно улыбается.

Несмотря на то, что таксист кричит ей предупреждения, она делает шаг в мою сторону.

Сбросив пепел, позволяю консьержу открыть дверь.

– К вам приехал гость, сэр, – говорит Альфред вежливо.

Знаю.

– Хорошего дня, Альфред.

– И вам, господин Хван.

Поднявшись в свой пентхаус, я чувствую тошнотворно-сладкий аромат, быстро распространяющийся по помещению. Лай Рэда постепенно стихает, когда он ощущает мое прикосновение.

Я глажу его за острым черным ухом и слегка щелкаю пальцами. Он мгновенно садится.

– Каждый раз, когда я прихожу, тебя нет дома, – обвиняюще произносит Элена, встав в двух шагах от меня. – Иногда кажется, что ты специально меня избегаешь.

От нее пахнет не только духами, но и алкоголем. Нам обоим это не нравится. Рэд пристально наблюдает за моей женой, из открывшейся пасти вылетает тихое угрожающее рычание.

Элена испуганно отшатывается.

Я провожу рукой по его голове, затем произношу медленно и спокойно:

– An dwae[33].

Рычание гаснет. Имо вьется рядом, выпрашивая ласки. Я остаюсь неподвижен, холодный и собранный, с горечью ощущая, как аромат лилий растекается по комнате, как ледяная вода под утренним дождем за окнами.

– Тебе не кажется. Глупость – это порок, Элена.

В коридоре раздается громкий всхлип, и тогда мне все же приходится посмотреть на нее, но меня тут же наполняет чувство отвращения.

Меня никогда не волновала ее внешность. На самом деле мне вообще все равно на эту женщину. Однако теперь она не только покрасила свои волосы, но и подстригла их по плечи, имитируя внешность другого человека.

– Я ненавижу тебя, – выдавливает Элена, не сдерживая слезы, стекающие по ее багровому лицу. – Ты никогда не посмотришь на меня так, как смотрел на нее. Если бы ты ее трахал, моя совесть позволила бы мне заказать ее убийство.

– Осторожно.

– Я знаю, что ты сделал это из-за нее! – кричит Элена. – То, что происходит между нами, даже близко не похоже на брак!

Я поднимаю бровь.

– Это не брак. Это сделка. – Она вздрагивает, когда замечает что-то в глубине моего взгляда. – И ты согласилась на нее.

– Ты получил то, что хотел, и избавился от меня.

– Верно.

Элена маниакально качает головой, находясь на грани нервного срыва.

– Я так больше не могу. Я расскажу обо всем, и твоя безупречная репутация разлетится вдребезги.

– Меня не трогают твои дешевые манипуляции. Скажи, чего ты хочешь, и уходи.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается. Несколько секунд она не двигается, а затем вдруг кладет ладони на свой живот.

– Я хочу детей.

Вот оно.

– Этому не бывать. – Мой спокойный голос противоречит моему состоянию.

Ее лицо искажается:

– Каждая женщина нуждается в роли матери.

– У нас не будет детей. Не будет любви и счастливой старости. В обмен на управление фондом ты получила мою фамилию, получила мои деньги и репутацию. У тебя есть свобода. Ты можешь общаться с кем-то хочешь. Трахаться с кем хочешь. Но если ты вдруг забеременеешь…

Она неверяще приоткрывает губы, когда мои пальцы обхватывают ее за подбородок. Я ненавижу касаться ее.

Я ненавижу прикасаться к кому-либо, кроме маленького хитрого дьявола.

Была ли Изабелла рада меня видеть? Мне пришлось приложить усилие, чтобы стереть из истории свою очевидную потерю контроля.

В воздухе повисает угрожающий намек:

– …Я терпелив, но я говорю это в последний раз.

Ее подбородок дрожит, но ни одно слово протеста не срывается с губ. Лишь тихий выдох:

– Ты монстр.

В этом мире есть только один человек, кто может мне противостоять.

И каждая секунда этого противостояния пробуждает во мне горькое предвкушение.

Чем усерднее Изабелла старается разрушить меня, тем сильнее растет моя ненависть и тем больнее я ей сделаю в итоге.

В конце концов, мне принесет немало удовольствия, если я сломаю ее красивую хрупкую шею.

– Монстр?.. Нет… – Печальная улыбка приподнимает мои губы. – Я гораздо хуже.

Заккари:Следы ее ДНК были обнаружены на теле Адама Портмана, сэр.

Примечание:

Реверсия (от лат. reversio – возврат, обращение) – психологическая защита, выражающаяся в проигрывании жизненного сценария с переменой в нем мест субъекта и объекта.

– Дьявол вернулся.

Я стою перед огромным зеркалом в роскошном винтажном платье от Margiela.

Легкая прозрачная ткань струится по моей блестящей коже, словно потоки воды, не скрывая ни дюйма. Волосы заколоты бриллиантовыми шпильками, которые мне достались от мамы.

Из нижнего белья – только бежевые тонкие трусики, которые выглядят так, будто их нет вовсе. В особняке стоит легкий сквозняк. Поток прохладного воздуха заставляет мои соски затвердеть и встать пиками.

Я медленно провожу рукой вдоль тонкой талии, нащупывая выступающие ребра.

Превосходно.

Если бы не длительные проблемы с питанием и сном, я бы назвала себя совершенством.

Мой взгляд падает в сторону, и я снова вижу его. Он почти стонет:

– Ты совершенство, Изабелла…

Мое дыхание срывается. Я замираю, едва дыша, позволяя ему исследовать меня с тихой одержимостью, и затем заставляю его рассеяться.

– Меня будет трудно не заметить, – отвечаю я стоящей позади Вивьен.

Мы спускаемся по длинной лестнице и садимся за большой круглый стол на восемь персон.

Каждую осень вся элита Великобритании собирается в замке Хайклер в северном Гэмпшире. Они надевают устрашающие звериные маски быков, ворон, оскаленных хищников, нацепляют рога и делают все, что им вздумается.

В каком-то смысле это напоминает пышное собрание богатых избранных – пир Сатаны в декорациях высшего общества.

Горькая улыбка растягивает губы.

Каждый дюйм меня пылает от волнения. Я игнорирую пустые приветствия и начинаю прислушиваться к разговору только тогда, когда в моей руке оказывается бокал шампанского.

– Эмма все еще не вернулась в Англию? – Катерина в сверкающем красном платье задает вопрос сидящей рядом Эль.

Свободную руку этой красивой блондинки сжимает мрачный миллиардер Кастил Сноу.

У меня пересыхает во рту при виде счастливого блеска в ее серых глазах, хотя на первый взгляд может показаться, что эту девушку держат в заложниках.

– Нет, – отвечает Элеонор. Она только недавно вернулась из своего мирового тура. – Кто-нибудь в курсе, что Эмма делает в Америке?

Аарон, светловолосый Люцифер в облике прекрасного принца, внезапно останавливает проходящего мимо официанта, и мы вздрагиваем, слыша его недовольный ледяной голос:

– Никакого мяса. Моя жена – вегетарианка.

Забрав тарелку с тартаром, бедный парень бледнеет и быстро кивает, извиняясь с легким заиканием:

– П-простите, сэр. Мы заменим все блюда.

Элеонор мило улыбается, пытаясь сгладить ситуацию:

– Все в порядке. Мне достаточно салата.

– Нет, недостаточно, – мрачно говорит Аарон. – Дополнительно приготовьте для нее пасту с соусом песто.

– Конечно, – официант снова кивает, как болванчик, затем спешит скрыться прочь от мрачной ауры Кинга.

Из груди Эль вырывается тяжелый вздох. Она сужает ясные голубые глаза:

– У меня странное чувство дежавю. В следующий раз будь вежливей.

Губы Аарона растягиваются в широкой улыбке. Он берет ее ладонь, подносит ко рту и хрипло бормочет:

– Хорошо, ангел. Все, что пожелает моя дорогая жена.

Щеки Элеонор вспыхивают. Вивьен делает глоток просекко, многозначительно обмениваясь со мной взглядом.

Быть одиночками и лишними в этом радужном мире любви – полное дерьмо.

Вив спешит поменять тему, прежде чем мы задохнемся от абсурдной неловкости:

– Разве Эмма не открывает свой бренд или что-то в этом роде?

– Или это просто оговорка, – встревает подошедший Эрик Боулмен. – Моя сестра полна темных, грязных секретов.

Сумасшедший подонок жмет руку Сноу и Кингу и, сев на свое место, внимательно осматривает окружающих.

Когда его взгляд останавливается на мне, он начинает загадочно улыбаться.

– А вот еще один маленький театральный секрет. Самый грязный из всех здесь присутствующих.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурившись, бормочет Вивьен.

Я чувствую его прежде, чем мое периферийное зрение улавливает движение.

Волоски на моем затылке встают дыбом.

Все рецепторы и инстинкты обостряются, кричат и сходят с ума от приближающейся опасности, несущейся на меня, словно скоростной поезд.

Проходит несколько долгих секунд.

Я почти не дышу, когда до моего слуха доносится властный голос с отчетливым британским акцентом:

– Добрый вечер.

Безумная сила бурлит во мне, нагревая кожу и сжимая внутренности.

Каждый новый вдох причиняет боль, но я сдерживаю шумное дыхание, даже когда понимаю, что он садится на единственное свободное место – рядом со мной.

Мои пальцы сжимают стекло так сильно, что оно вот-вот треснет и взорвется.

Манжета его дорогого пиджака находится всего в двух дюймах от моей руки. Слишком близко. Воздух густеет, и я могу поклясться, что между нами пробегает электрический ток.

– Нас соизволил посетить уважаемый министр, – говорит Эрик с издевательской интонацией в голосе. – О, кажется, вы незнакомы. Это Изабелла Ашборн.

Я знала, что окажусь с ним в одном помещении.

Я также знала, что он придет сюда. Более того, я рассчитывала на это.

Но никакое предвидение не могло подготовить меня к его близкому присутствию. К той подавляющей энергии, которая заставляет меня медленно поднять голову и встретиться лицом к лицу с собственным кошмаром.

Его красота почти оскорбительна – безупречная, мужественная и совершенно убийственная для такого дьявола, как он.

Видеть его так близко – в идеально сидящем черном смокинге, с темными зачесанными волосами и равнодушными глазами – хуже, чем смерть.

Дыхание вырывается из меня жалкими порциями.

Его длинные пальцы снимают металлическую маску волка, и он медленно закуривает.

На этом все.

Он даже не взглянул на меня.

Ни одного взгляда в мою сторону.

Ни одного.

Я повторяю себе, что это тот самый мужчина, который мог бы поджечь комнату, не повышая голоса.

Тот самый мужчина, который убил моего брата и разбил мне чертово сердце.

Наверное, мне следует промолчать.

Следует немедленно покинуть это место и начать, мать твою, уже жить свою жизнь, но вместо этого я прожигаю в нем дыру и произношу так спокойно, как только могу:

– Приятно познакомиться… – я делаю паузу из-за предательски сжавшегося горла, – мистер Хван.

Посмотри на меня, черт возьми.

Сердце отбивает рваный ритм.

Он не удостаивает меня взглядом, и боль этого безразличия жжет сильнее, чем мне бы хотелось признать.

По моей шее ползет жар унижения, я отворачиваюсь к говорящему Кастилу.

– Поздравляю с назначением, Чон. Внушительное достижение для двадцати семи.

Он отвечает лишь сухое:

– Спасибо, Сноу.

Оставшуюся часть ужина я чувствую себя пустым местом.

Они говорят о бизнесе, политике, планах на будущее – обо всем, что не имеет ко мне никакого отношения.

С каждой минутой во мне нарастает едкое разочарование, за ним – тяжелый ровный гнев. Я пытаюсь заглушить это алкоголем. Пальцы тянутся к сигарете или хотя бы к ингалятору – к чему-нибудь, что вернет ощущение контроля, но резкий и уверенный жест Эрика обрывает нарастающий приступ, не давая панике захлестнуть меня окончательно.

Боулмен хлопает в ладони и поднимается на ноги.

– С меня хватит разговоров. – Его ладонь вытягивается в мою сторону. – Не составите мне компанию, леди?

Оркестр начинает играть «Кровавую Мэри», я зацикливаюсь на строчке: «Любовь – всего лишь история, которую можно испытать» и наконец прихожу в себя.

Ярость, подобно смертельному паразиту, охватывает всю мою систему. Я выдавливаю из себя ослепительную улыбку и принимаю предложение Эрика с нарочитой грацией.

В конце концов, в эту игру могут играть двое.

Мы выходим на середину зала, вокруг нас уже танцует толпа людей. Я кладу руки ему на шею, заставляя себя сосредоточиться на зелени его глаз и ярко-рыжих волосах – на чем угодно, только не на монстре, сидящем позади меня.

– Я ожидал от тебя большего хаоса, пташка, – шепчет Эрик мне на ухо, и в его голосе сквозит разочарование.

Из моей груди вырывается громкий вздох, когда его большие руки обхватывают меня за талию и без усилий поднимают в воздух. Какого черта?

– Я не понимаю.

– Думаю, ты понимаешь. – Он растягивает губы, но затем заученная улыбка неожиданно тает. – Знаешь, вы двое меня пугаете. Это как оказаться запертым в комнате с двумя маньяками и ждать, кто из них нападет первым.

Я сдерживаю порыв достать лезвие, чувствуя, как его рука опускается ниже.

– И зачем ты делаешь это?

– Это? – Эрик ухмыляется. – Он делал это со всеми нами. С Аароном, Кастилом, со мной. Даже с Катериной. Манипулировал, когда ему было удобно. Управлял, чтобы извлечь свою выгоду. Может быть, впервые мне хочется увидеть, как великий хладнокровный Чон выходит из себя. – Он наклоняется к моим губам, и я подставляю в щеку в момент, когда меня почти целуют. – Как кто-то выбивает его из колеи.

Мой взгляд падает на компанию, сидящую за столом, и на языке ощущается горечь.

Понятия не имею, как Боулмену удалось залезть в его голову, но попытка укусить ядовитую змею заканчивается провалом.

Он даже не смотрит в нашу сторону.

Вся эта власть, все эти деньги – он остается все тем же вежливым бездушным психопатом, абсолютно хладнокровным.

Совершенно неприкасаемым.

Его длинные пальцы обхватывают стекло бокала и медленно подносят ко рту, затем незнакомый темноволосый мужчина, которого я, кажется, видела в политических новостях, что-то говорит Чону, и они уходят.

Веселый голос Эрика доносится до меня как сквозь толщу воды:

– Беги, Изабелла. Позволь ему на тебя поохотиться. В конце концов, охота – это то, от чего зависим каждый из нас.

Я вдавливаю ногти в ладонь, пытаясь заглушить ту мерзкую часть себя, которая до сих пор вспыхивает от воспоминаний, как от удара током.

Он любил преследовать меня.

Любил слушать, как я рвано дышу, как в глазах мелькает паника, как я бьюсь в тупике, обезумев от страха.

Ему нужна была игра. Мне – свобода. Но рядом с ним она была невозможна.

Может, тогда Лукас не пострадал бы, может, тогда бы не умерли Шарлотта и Бен… но это не вернуло бы меня к жизни. Да и меня самой в том виде, в каком я была раньше, все равно уже не существовало.

Сжав зубы, я отступаю назад и практически срываюсь на бег по коридору. Мой живот сжимается из-за стихающий звуков.

Шум разговоров и музыка оркестра постепенно остаются позади.

А затем раздаются чьи-то тяжелые шаги и заискивающий голос:

– …Мы вложили значительные средства в этот проект, господин Хван. Надеюсь, вы сможете развеять некоторые… скажем так, странные слухи, всплывшие в прессе?

Сердце громко стучит в ушах, когда я замедляюсь и прячусь за углом, прислушиваясь.

Лицо Чона нейтральное, но воздух вокруг него становится холоднее.

– Я разберусь с этим.

– Вы осознаете последствия неудачи?

– Мы оба знаем, что я утроил ваши инвестиции, мистер Баффет. И это только начало. Я нужен вам больше, чем вы мне, так что оставьте пустые разговоры… – Он делает паузу, поправляя манжету пиджака, а затем медленно поворачивается ко мне. Блядь. Холодный блеск в его глазах сжимает пространство. – Мы больше не одни.

Я отшатываюсь назад и, случайно зацепив каблуком тонкий подол платья, с глухим стуком падаю на задницу.

Комната мгновенно сжимается, когда звучит его бесстрастный приказ:

– Оставьте нас.

Бросив на меня внимательный взгляд, мистер Баффет кивает и скрывается в коридорах замка. Чон молчит, и когда я снова смотрю на него, его выражение лица ужасающе непроницаемо.

Теперь, когда его мертвый взгляд направлен прямо на меня, я не чувствую, что получила желаемое.

Тихое учащенное дыхание вырывается из моей груди, пока легкие наполняет его запах.

Он смотрит на меня слишком долго, затем подходит и протягивает руку.

Когда я вкладываю в нее свою ладонь, пространство вокруг будто охватывает алым пламенем.

Чон помогает мне подняться, потом медленно, будто не желая соприкасаться с моей кожей, хватает за локоть и толкает в ближайшую комнату, сдавливая меня между стеной и своим твердым телом.

Я резко выдыхаю, сдерживая крик.

Он приподнимает мое лицо за подбородок и выдыхает зло, напряженно и достаточно угрожающе, чтобы мое чертово сердце перестало биться:

– Я чертовски устал от твоих выходок. Ты суешь нос туда, куда не следует.

Я усмехаюсь, чувствуя, как меня начинает трясти.

– Неужели?

Его челюсть сжимается.

– Однажды я пощадил тебя, но этого не случится снова, Изабелла. Тебе ли не знать, что есть вещи куда хуже смерти.

– Ты до сих пор помнишь мое имя?

Чон отпускает меня, и я слегка пошатываюсь, безумно улыбаясь.

Боль в груди становится настолько невыносимой, что я делаю глубокий вдох, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы гнева.

– Был рад увидеть меня?.. – снова спрашиваю я с улыбкой. – Я скучала.

Его губы едва дергаются, выпуская тихий горький смех, и я вздрагиваю от равнодушия его глубокого тона:

– Ты до сих пор маленькая лживая дрянь, не так ли? Чего ты хочешь?

Он возвышается надо мной, и это невыносимо.

Я напугана. По сравнению с ним я чувствую себя ужасно маленькой. Незначительной.

Страх вливается в меня волнами, потому что я знаю, на что способен этот человек. И тем не менее я делаю шаг вперед, смотря на него снизу вверх.

– Чего я хочу?

Чон не может отвести от меня взгляд, его внимание приковано исключительно ко мне, но он до сих пор сдерживается.

– Увидеть тебя. Обнять… Поцеловать. Убить?.. Твой шрам болит? Должен болеть, ведь мой нож вошел достаточно глубоко.

Прежде чем я успеваю положить руку на его торс, он с силой обхватывает мое запястье и слабо отталкивает меня прочь.

Он борется с собой. И это чертовски приятно.

Я не шевелюсь, когда снаружи раздается взрыв. Сирена визжит, вдалеке доносятся крики.

– Я слышала, что жена подарила тебе редкую машину на вашу вторую годовщину. Вы, наверное, счастливы, – выдыхаю я, смеясь сквозь слезы, и моя улыбка гаснет. – Что, теперь я тебе не нравлюсь? Такой сломанной и покорной?.. Одержимой?

– Одержимой. – Его мертвые глаза темнеют, когда он произносит это слово, будто оценивая хаос, который оно подразумевает. – Тебе лучше не знать, что означает «одержимость», маленький дьявол.

Что-то меняется.

Густеющий воздух звенит, как натянутая струна.

Я невольно отступаю назад, ударяясь о край мраморной ванны. Он запер нас в старой комнате.

Чон следует за мной, как хищник: опасный и безупречно собранный.

– Ты правда думала, что можешь остаться безнаказанной? Как только я закончу этот разговор, тебя арестуют за убийство Адама Портмана.

Ублюдок.

Мой подбородок дрожит.

– Я не убивала Адама. Они ничего не найдут.

Он не спеша снимает пиджак, закатывает рукава белоснежной рубашки и открывает кран раковины. Его пальцы берут в руки мыло, а затем раздается ледяной приказ, ударяющий по моей коже, как кнут:

– Подойди, Изабелла.

Воздух между нами становится невыносимо плотным.

Его ледяные глаза следят за каждым моим колебанием – в них нет нежности, только выверенный, безжалостный гнев.

Я сжимаю зубы, затем приближаюсь к нему. Слова вырываются шепотом, дрожащим и полным унижения:

– Я не позволила Эрику поцеловать себя.

– Хорошо, – произносит он спокойно. – Мне бы не хотелось убивать еще одного.

Я вздрагиваю от апатичности его тона, мой позвоночник выпрямляется.

Судорожный вдох застревает в легких, когда его рука дотрагивается до моего горла и нащупывает точку пульса.

Он все тот же, каким я его помню, и все же другой.

Старше.

Опаснее.

Тот, кто обладает огромной силой.

Если бы Чон захотел, он мог бы сжать пальцы крепче и задушить меня. Или с легкостью разбить мою голову о раковину, словно хрупкий фарфор.

Но вместо этого он невесомо скользит ладонью по моей коже, продолжая наблюдать за бьющейся сонной артерией, пока не обхватывает мой затылок.

У меня нет сил сопротивляться.

Он возвышается надо мной, как Мрачный Жнец. Это так нереально и реально одновременно, что мой разум темнеет в безумной пелене обостренных импульсов.

Его длинные пальцы скользят по шпилькам, удерживающим мои короткие волосы, и из его груди вырывается недовольный вздох:

– Ты отрастишь их снова.

Я тяжело сглатываю.

– Нет.

– Это не была просьба, милая.

Последнее чертово слово вынуждает меня зарычать и ударить его со всей силы.

– Ты больше не имеешь права так меня называть! Ты, блядь, больше не имеешь права меня касаться!

Никогда не имел, но его это не заботило, потому что этот человек привык всегда получать то, что хочет.

– Дни, когда ты могла мной управлять, давно прошли.

Его свободная рука тянется к моему рту, и, несмотря на мое сопротивление, он унизительно намыливает мои губы, затем вытирает лицо и руки – те самые места, к которым прикасался Эрик.

Моя грудь тяжело поднимается и опускается, его пристальный взгляд падает на соски, выступающие из-под тонкой ткани, заставляя меня отстраниться, но его крепкая хватка не позволяет мне сделать ни шагу.

Я закрываю глаза, когда он наклоняется, чтобы провести сухими губами вдоль моей скулы.

Его темный голос вибрирует в моем покрасневшем ухе:

– Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь, Изабелла? – Горячий язык слизывает стекающие капли воды, и я хочу зарыдать, потому что из меня вырывается стон. Он одержимо бормочет: – Мои лилии… Я буду скучать по ним.

Низ живота загорается, в трусиках скапливается томительное тепло. Я ненавижу его, но его запах, его холод и тепло действуют на меня как наркотик.

– Ты не сможешь жить без меня. – Сдавленный вздох вырывается из моего горла, когда он тянет меня за волосы, приближая наши лица друг к другу. – Я не сяду в тюрьму.

За ледяным безразличием в его глазах наконец проступает яркое чувство.

– Зависит от того, что ты сделаешь дальше.

– Дальше?

Сухие губы ласково касаются моего лба.

– Будешь ли ты слушаться? Будешь ли ты делать все, что я захочу.

– Все, что ты захочешь… – Мой голос трескается, будто от него откалывается что-то живое. – Ты будешь трахать меня?

– Да.

– И если я соглашусь?

– Ты станешь свободной.

– Но не от тебя.

– Но не от меня, – отвечает он с тяжелым спокойствием.

Воздух сгущается, как затягивающаяся петля. Я чувствую ее на шее – отвратительную, тугую, почти реальную – и не могу вдохнуть.

– Почему?.. Спустя шесть гребаных лет?

Чон улыбается, но в этой улыбке ни грамма теплоты.

– Помимо того, что ты до сих пор немыслимо красива…

Прежде чем он отпускает меня, в звенящей тишине его слова звучат как смертный приговор:

– Ты все еще мне интересна. И пока этот интерес живет, ты принадлежишь мне – каждым упрямым и жестоким дюймом, Изабелла. Помни об этом, когда захочешь поиграть в следующий раз.

Примечание:

Амбивалентность (от лат. ambo – «оба» и лат. valentia – «сила») – двойственность отношения к чему-либо, в особенности двойственность переживания, выражающаяся в том, что один и тот же объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства.

Меня отпустили под чудовищный залог и благодаря усилиям его дорогого адвоката, но сам допрос был чертовски изнурительным.

Миссис Портман отлично постаралась, чтобы у полиции возник целый ряд вопросов. Они держали меня голодной, в крохотной комнате с ярким светом, пытаясь выбить признание и повесить на меня убийство Адама.

К тому же за мной кто-то следил.

В университете, на репетициях в театре, во время встреч с Вивьен в Лондоне.

Чон достаточно безумен, чтобы заставить кого-то наблюдать за мной, но, возможно, это был кто-то еще. Кто-то, кто хочет убить меня или посадить в тюрьму.

Предчувствие, что я делаю что-то невообразимо отвратительное, сводит меня с ума. Что сделает тетя, когда узнает об этом? Плюнет мне в лицо? Рассмеется?

Я не могу ее винить, потому что никто не ненавидит меня больше, чем я сама.

В понедельник я не позволяю водителю отвезти меня к Чону.

Вместо этого сажусь в свой старый разваливающийся пикап и веду машину, пока Заккари едет за мной следом.

Я не могу сесть в тюрьму.

Только не когда Лукас в больнице.

Кроме меня, о нем никто не позаботится. Мириам похоронила его в тот день, шесть лет назад; она не видела смысла в моих попытках его спасти.

Одиннадцать переломов, кровоизлияние в мозг. Если мой брат проснется… когда он проснется, то уже никогда не будет прежним. Лукас навсегда останется прикованным к инвалидной коляске с развивающейся, как рак, деменцией. Мне придется ухаживать за ним до конца своей жизни.

И все из-за него.

Я сжимаю руль, чувствуя, как мои пальцы неконтролируемо дрожат. В последние несколько дней я почти не спала, и, чтобы не попасть в аварию, я снова и снова выкуриваю сигарету за сигаретой.

Теперь Чон может делать со мной все что-угодно.

Он был наркотиком. Я была зависимой. Но между нами никогда не было любви.

Только ненависть.

И хотя этот человек вызывал во мне неизлечимую болезнь, где-то в глубине моей души теплилась глупая надежда, что я смогу это пережить.

Что он не сломает меня.

Без пяти девять я паркуюсь у главного здания фонда.

Ногти инстинктивно впиваются в тонкую кожу запястья, но мне все равно. Непролитые слезы жгут глаза, дождь на стекле ползет вниз тяжелыми вязкими каплями, и я смотрю на него, пока все внутри снова не становится тихим и пустым.

В салоне едва гудит обогреватель, но мое холодное тело покрыто мурашками, несмотря на колготки и плотное балетное платье. Я морщусь, глядя на себя в зеркало.

Рэй попросил помочь ему с хореографией, и я забыла, что нужно переодеться. Неважно. К черту. Я никогда не буду наряжаться для него.

Зонт дрожит в руке, пока я торопливо пересекаю парковку и влетаю под сухой навес входа. В это время здесь почти пусто; лишь несколько задержавшихся после работы человек останавливают на мне взгляд.

Меня удивляет, что Чон вообще назначил встречу именно здесь.

Неужели он и правда не боится, что его безупречная дорогая жена узнает о его новой шлюхе? Конечно, я не заблуждаюсь насчет его природы. С такой внешностью, влиянием и деньгами он может взять любую.

До меня были и другие – с одной разницей.

Ему не нужен просто секс.

Чон планирует унизить меня. Получить то, что он хочет, и заодно развлечься.

Лифт открывается сразу при моем приближении. Я сжимаю зубы из-за резкого звука, чувствуя, как сердце делает сальто. Каждый дюйм моего тела превращается в оголенный, обнаженный клубок нервов.

Кабинет Чона находится на последнем этаже старого строения – других кабинетов нет, только его пространство с входом и выходом прямо в личный лифт.

Когда я вхожу, мое дыхание срывается.

Чон сидит на большом кожаном диване напротив черного рояля и огромной картины эпохи Возрождения.

Его бледное лицо выглядит усталым. Локоть лениво опирается о подлокотник, указательный палец застыл на дужке очков. Рукава рубашки закатаны, подчеркивая напряженные мышцы рук.

Я чувствую его присутствие как вес металла на плечах – каждое движение кажется выверенным и смертельно точным, способным раздавить меня в любую минуту.

Этот человек всегда был пугающим.

Прекрасным. Слишком красивым.

Сильный, резкий, холодный, будто выточенный изо льда. Спина, испещренная ужасными шрамами. Острая челюсть. Ярко выраженные скулы, идеальные в своей жестокости черты. Его волосы – чуть взъерошенные, идеально темного оттенка.

Он создан из тех противоречий, что сводят с ума.

– Ты опоздала.

– Подумаешь, на пять минут.

– Подойди.

В сознание тут же врывается голос полицейской: «…Ты должна быть послушной. Заставь его поверить». Я борюсь с собой, чтобы не покинуть его чертов кабинет и не выкурить еще одну сигарету, но вместо удовлетворения гордости я медленно приближаюсь, пока не встаю в метре от его длинных ног.

Наконец взгляд Чона отрывается от папки с бумагами и скользит по моей фигуре с ледяной интенсивностью, впрыскивающей яд в мои вены.

Моя кожа нагревается. Проходит несколько секунд, прежде чем его бездушный взгляд карих глаз сталкивается с моим.

На одном веке едва заметная двойная складка – след азиатских корней. Маленькая, почти незаметная деталь делает его взгляд еще более диссоциирующим, как будто за одним лицом скрываются два разных человека.

Какая из масок настоящая?

Я не могу залезть в его больную голову, как бы сильно ни хотела.

– В следующий раз ты сядешь в машину Закарри и приедешь вовремя. – Его голос становится тише, и от жесткости тона по моей спине ползет ужасное чувство. – Ты не будешь ни возражать, ни торговаться. Ты будешь делать ровно то, что тебя велят, Изабелла.

– У меня есть своя машина, черт побери. – Как бы ни старалась, я никогда не умела держать рот на замке. – Я не твоя собственность. И я не собираюсь быть твоей гребаной куклой. Но спасибо за адвоката и за то, что я до сих пор не в тюрьме.

Между нами повисает угрожающая тишина.

Чон бросает взгляд на часы.

– Пять ударов.

Вся кровь отливает от моего лица, а затем сильный постыдный отголосок удовольствия из прошлого болезненно ударяет в грудь.

– Черта с два ты еще раз подойдешь ко мне с ремнем, – бросаю я сквозь зубы.

Чон медленно снимает очки и поднимается.

Тусклый свет лампы лишь подчеркивает его спокойную жестокость, его непроницаемые, безжалостные черты. Он приближается, и я инстинктивно отступаю назад.

Если он решит меня убить, мне некуда будет бежать. И самое ужасное, что меня никто не услышит, даже если я закричу.

– Кажется, ты не осознаешь, в каком именно положении оказалась. Однако это легко исправить. – Я отшатываюсь, но длинные пальцы Чона ловят мое запястье. Тяжелый запах вербены наполняет мои легкие, и я задерживаю вдох, когда тихий, совершенно бездушный голос щекочет висок: – У меня был трудный день, Изабелла. Не провоцируй меня, споря на каждом шагу.

– Не провоцировать? – Моя грудь расширяется от пожирающего гнева, и я испытываю искушение ударить его по лицу, но вовремя замираю, так и не сумев сдержать слова: – Я никогда не буду беспрекословно выполнять твои приказы. Для этого у тебя есть Элена.

На языке появляется привкус желчи.

Если я ударю его – он ударит в ответ. И это не обязательно будет физическая боль. Я достаточно хорошо усвоила этот урок.

Чон Рейвенскрофт всегда бил сильнее, чем кто-либо.

– Восемь наказаний.

– Нет.

– Девять.

– Просто скажи, что ты чертов садист с поехавшей крышей, чей член не может встать без чужих страданий.

Уголок его губ приподнимается в едва заметной хищной улыбке.

– Десять.

– Да пошел ты!

Весь воздух выходит из моих легких, когда меня прижимают к стене. Его пальцы обхватывают мою шею и сжимают в хватке – достаточной, чтобы придушить.

Мои глаза распахиваются. Беззвучный крик вылетает из горла. Очертания его члена, прижимающегося к моему животу, с каждой секундой становятся все отчетливее.

Он становится тверже.

Чону чертовски нравится видеть меня беспомощной, хотя выражение его лица – плоское, непроницаемое и удручающе пустое.

Отвращение и удовольствие соединяются в моем нутре, но я не позволяю себе потерять контроль.

…Потому что ты принадлежишь мне. Помни об этом, когда захочешь поиграть в следующий раз.

– Давай, милая… – В его темных глазах появляется мрачный пугающий блеск. – Продолжай. Мне интересно, до какой грани мы дойдем сегодня.

– Я ненавижу тебя. – Мой голос срывается и звучит тише шепота. – Однажды я убью тебя.

Он слегка наклоняет голову, печально улыбаясь.

– Знаешь, о чем я думал, когда ты сказала, что любишь меня, а затем вонзила в меня нож, Изабелла? – Его холодные пальцы двигаются, нащупывая пульс на сонной артерии. – Я думал о тех семи минутах после смерти. О том, какие счастливые воспоминания будет проигрывать мой мозг, если я умру… – Его голос понижается, он приказывает: – На колени.

Меня сотрясает неконтролируемая дрожь.

Ненавижу.

Как же сильно я его ненавижу.

Сжав зубы и прикрыв глаза, я медленно опускаюсь на пол.

Слабая маниакальная улыбка изгибает его греховные губы, он ласково проводит пальцами по моим волосам:

– Были ли у меня когда-либо моменты, которые можно назвать счастливыми?

Его движения наполнены нежностью, почти любовью, скрытой яростью, и этот чертов контраст побуждает меня выдавить тихий стон.

Он делает со мной то же, что делал с его послушными гончими, – дрессирует.

– Нет, – выдыхаю я зло. – У тебя нет души. У дьявола не бывает души.

Какое-то время Чон молчит, продолжая удерживать меня за волосы.

Просто смотрит.

Наблюдает.

Тишина съедает меня заживо, я замираю, когда его идеальное лицо наконец приближается к моему, и он говорит мне прямо в губы:

– Все мои счастливые воспоминания были связаны с тобой. – Я сдерживаю всхлип, чувствуя боль от вонзившихся в меня пальцев. – Пока ты все не разрушила. И тогда я действительно хотел умереть.

Я отшатываюсь, сбрасывая его прикосновение.

Что он со мной сделает?

Этот ублюдок не станет убивать меня так скоро. Он планирует сделать что-то гораздо более ужасное.

То, что я определенно не переживу.

Чон убирает руки в карманы брюк и командует:

– Подойди к моему столу, Изабелла.

– Ты собираешься трахнуть меня?

Страх накатывает интенсивными порциями, разгоняя по венам ледяной адреналин и заставляя прерывисто дышать.

– Двенадцать.

Блядь.

Я не двигаюсь, и тогда он наклоняется, чтобы взять меня на руки. Я давлю вдох, когда он легко поднимает меня в воздух.

Мои щеки загораются, но я выдавливаю со всей яростью:

– Ты получишь мое тело, но не меня. Ты никогда, мать твою, не получишь меня.

Чон опускает меня возле огромного рабочего стола и переворачивает спиной к себе. Правая щека оказывается прижата к столешнице, когда он с нажимом давит на мой затылок, удерживая в неподвижном положении.

В разреженном воздухе звучит звон расстегиваемой пряжки. Я слышу, как он не спеша снимает ремень.

Его голос опасно густеет:

– Раздвинь свои прекрасные ноги для меня, милая.

У меня перехватывает дыхание. Его холодные пальцы проводят вдоль моей спины, и он приподнимает подол балетного платья, обнажая верхнюю часть бедер.

Я вздрагиваю, когда он рвет на мне колготки, затем отодвигает нижнее белье и грубо трет пальцем мой клитор.

Ненависть гудит во мне так неумолимо, что я сжимаю зубы, чтобы не застонать, но Чон продолжает делать это снова и снова до тех пор, пока доказательство моего больного возбуждения не выдает меня окончательно.

А затем все резко прекращается.

Я вздрагиваю от резкого укола боли и поворачиваю голову, пытаясь понять, что произошло.

Чон медленно вытаскивает из моего бедра маленький шприц.

– Какого черта ты…

Я кусаю дрожащие губы, парализованная ужасом, и пытаюсь встать, но его властная хватка слишком сильна, чтобы я могла сдвинуться.

– Что ты только что сделал?

– Не двигайся.

Волоски на затылке встают дыбом, когда он оборачивает ремень вокруг моей шеи и затягивает.

Я ощущаю, как мышцы расслабляются против моей воли, и закрываю глаза. Силы покидают меня. Я хочу кричать, но не могу.

Блядь. Блядь. Блядь.

Я дергаюсь изо всех сил, пытаясь позвать на помощь, и сношу содержимое стола – папка с бумагами, бутылка виски, мелкие предметы падают с глухим грохотом. Но я остаюсь неподвижной, словно приклеенная к полу.

Он наклоняется ближе, его ровное дыхание щекочет мою кожу.

– Успокойся. Я ввел небольшую дозу, Изабелла. Это миорелаксант. Вызывает временный паралич при особенно тяжелых эпилептических припадках… – Подушечки его ледяных пальцев ласково гладят мою щеку. – Ты выглядишь такой красивой, мой маленький дьявол. Ты научишься подчиняться.

Неожиданно его холод и тепло покидают меня.

Затем я слышу шаги. Тихий одержимый вздох. Шуршание бумаги. Он садится на диван.

Проходит несколько минут, прежде чем мой обостренный слух улавливает едва слышимый скрежет. Это движение карандаша. Он рисует, пока я неподвижно лежу на его чертовом столе с раздвинутыми ногами и обнаженной киской.

Так делают только больные психи. Серийные убийцы.

Такие, как он.

Проходит одна минута… две… три… полчаса… час…

Давление ремня на горло не позволяет мне вызвать гипервентиляцию от постоянно накатывающей панической атаки.

Мой разум затуманивается.

Проходит вечность, прежде чем я вдруг чувствую, как его палец начинает кружить вокруг моего жаждущего отверстия, издеваясь надо мной и не давая большего.

Удовольствие, которое он вливает в меня, растекается, как яд.

Он дает ровно столько, сколько хочет.

Я чертовски хочу кричать. Стонать. Толкнуться к его безжалостной руке, но я не делаю этого.

Вместо этого позволяю ему разрушить свой рассудок.

– В отличие от твоего грязного рта твое тело никогда не лжет. – Я резко выдыхаю, когда он вводит в меня длинные пальцы. – Твоя красивая киска всегда готова для меня. Здесь так жарко… Посмотри на себя, Изабелла. Ты моя идеальная игрушка.

– З-за…

Замолчи, гребаный урод.

Он тихо смеется, когда из меня вырывается особенно громкий стон. Он попадает в нужную точку снова и снова, заставляя меня просить о большем.

– Я до сих пор помню, каково это – быть внутри тебя. Мне снятся об этом кошмары. Пока моя красивая жена лежала рядом, я просыпался с болезненной эрекцией и гладил себя, представляя, как твои губы скользят по моей плоти.

Мой пульс ускоряется до пугающей частоты так быстро, что перехватывает дыхание. Действие препарата постепенно ослабевает, оставляя лишь тошнотворное покалывание.

Я дрожу, чувствую, как бешеная волна удовольствия прокатывается по моим онемевшим конечностям.

Черт, я близко… Я сейчас…

– Еще рано. – Его голос холоден и резок. Он вынимает длинные пальцы из моей киски, и я ощущаю приближение рыданий. – Разве я разрешил тебе кончить?

Я не отвечаю.

Все, что я могу сделать, это пытаться наладить дыхание, чтобы не задохнуться.

Ремень покидает мою шею, а затем обрушивается на задницу. Боль настолько сильная, что я вижу звезды и громко кричу.

Удар.

– Ты знаешь, что нужно делать, дорогая. Умоляй.

Удар.

Я вздрагиваю, душа крик в собственной ладони и привстав на носки.

Мудак.

Ублюдок.

Черт. Черт. Черт.

Удар.

Удар.

Я сдаюсь:

– По-о… жа… лу…

Удар…

Он доходит ровно до десяти ударов, и я падаю на пол, когда ремень попадает по чувствительной плоти.

О господи.

Все тело горит огнем и кричит от боли. Волны наслаждения врезаются в меня снова и снова, и я трясусь от внезапного оргазма. Мое нутро бешено пульсирует, сжимая пустоту.

Ощущения настолько сильные, что я хочу умереть.

Присев на корточки, Чон наблюдает за тем, как по моему лицу текут злые слезы, но я не даю ему ни слова.

Если я открою рот, он начнет, блядь, свою порку заново.

– Ты обладаешь надо мной властью, пугающей и опьяняющей одновременно, – вдруг произносит он медленно, даже задумчиво. – Меня это злит.

Я вздрагиваю, увидев в его взгляде странную эмоцию.

Я никогда не видела его таким.

Обычно его карие глаза смертельно холодны. Чон Рейвенскрофт смотрит на людей так же, как смотрел бы на мебель, – безучастно, с тем безоговорочным спокойствием, которое пугает куда сильнее ярости.

Но теперь… теперь словно что-то проложило тонкую трещину по этому ледяному миру.

Давай.

Перейди черту.

– Будто тебя создали специально. – Он медленно проводит рукой по своему лицу. Мышцы на предплечьях плавно перекатываются под кожей – хищная контролируемая сила, которая движется даже тогда, когда он кажется спокойным. – Преднамеренно, чтобы испытывать мою выдержку, проверить пределы моего контроля. Это сводит с ума, то влияние, которое ты на меня оказываешь… И я разрываюсь между желанием подчинить тебя, забрать себе и стремлением защитить тебя от себя. – Он наклоняет голову набок, пристально, одержимо наблюдая за мной. – Так что же мне выбрать?

На мгновение тишина сжимается вокруг нас, пока монстр внутри него решает, следует ли ему сорваться.

Я сжимаю пальцы в кулаки, не сводя с него напряженного взгляда,

Позволь тьме полностью поглотить себя, и тогда я тебя уничтожу.

Его губы растягиваются в греховную улыбку:

– Ты кончишь для меня еще раз, маленький дьявол.

Присев на колени, Чон достает свой впечатляющий член, и тогда я понимаю, что значит ад. Меня переполняют противоречивые чувства.

Я пытаюсь отстраниться, ползу назад, но его пальцы обхватывают мою лодыжку и притягивают к себе.

Чон не дает мне передышки.

Не дает подготовиться.

Перевернув на живот, он впивается в мои израненные горящие бедра и входит одним грубым и сильным толчком, начиная трахать меня, как животное.

Его темп сдержанный, даже медлительный, заставляющий почувствовать каждый дюйм его горячей плоти.

Но он вонзается в меня так глубоко, что я начинаю сходить с ума.

Берет так одержимо, будто я единственное, что он когда-либо хотел в своей жизни.

Его большая рука обхватывает меня за горло, заставляя приподняться, и я кричу, когда острые зубы вонзаются в мою шею – ровно в том месте, где однажды мое лезвие порезало его кожу.

– Ты чистый наркотик, – со злостью выдыхает Чон, безжалостно нанизывая меня на свою плоть. За укусом следуют поцелуй и движение его языка. – Проклятье… ты так прекрасно принимаешь меня.

Угол проникновения становится еще более ужасающим.

Интенсивным и первобытным.

По телу течет пот, я тянусь вперед, но он возвращает меня к себе снова и снова. Снова и, черт возьми, снова. С моих губ срываются крики, горло охрипло. Наши запахи смешались, и в воздухе стоит сильный аромат секса.

Я не выдержу это.

Блядь, мне так хорошо и так плохо одновременно.

– Распадись на мне, Изабелла. Покажи, насколько ты скучала.

Я настолько чудовищно переполнена, настолько чувствительна, что не могу соображать.

Его теплая похвала посылает новую волну оргазма, и я задыхаюсь от сильного разряда тока.

Чон делает несколько грубых движений и кончает. Жар стекает по моей коже, собираясь на полу вместе с разлитым дорогим алкоголем. Его пальцы зарываются в мои волосы, и, наклонившись, он приказывает:

– Теперь скажи, кому ты принадлежишь.

– Себе, – отвечаю я сквозь слезы. – Я принадлежу только себе.

Я неосознанно хнычу, когда Чон выходит из меня, затем он обхватывает мой подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Ты уверена?

– Д-да.

Его лицо мрачнеет – точь-в-точь как у дьявола из моих галлюцинаций.

Внезапно странно пахнущая ткань приближается к моему лицу. Чон подхватывает меня в свои руки, и я ощущаю холодное напряжение его силы, которое вызывает во мне дрожь и предчувствие, что вот-вот произойдет что-то необратимое.

Голова сразу тяжелеет, мир отступает, словно кто-то размывает контуры пальцами.

Темнеющее зрение фокусируется на разбросанных по полу листах, которые упали со стола, когда я попыталась убежать.

Это черно-белые, идеально детализированные рисунки.

Мое лицо… Моя улыбка… Я, играющая в театре Сиэтла два года назад… Я за рулем машины… Мой дом в Кембридже, и я смеюсь, гладя на короля Лира….

Ужас обволакивает меня удушливой волной.

Я. Я. Я. Я. Я…

На его эскизах. Только. Я.

И прежде чем тьма окончательно смыкается, он наклоняется к моему уху, и его голос звучит тихо и глубоко:

– Ты моя, Изабелла Ашборн. Каждый твой вдох? Мой. Каждая мысль, мелькающая в этих очаровательных глазах? Моя. Я убью каждого, кто захочет причинить тебе вред. Положу к твоим ногам все, что ты захочешь. Ты будешь носить мое имя как корону, к которой никто не сможет прикоснуться. Ты станешь моей женой и родишь мне детей. И однажды, когда ты осознаешь, что это притяжение необратимо, ты сама скажешь мне то, что сейчас боишься произнести вслух.

Примечание:

Аморалия – отсутствие моральных ограничений, связанное с психическими расстройствами: шизофренией, аутизмом, маниакальным эпизодом при биполярном расстройстве, расстройством личности. Особенно часто аморалия наблюдается у лиц с диссоциальным (антисоциальным) расстройством личности.

Весь день я провожу в департаменте Уайтхолла в Вестминстере. Планирую потоки денег, дроблю акции, перебрасываю доли British Technology Investments Ltd, как фигуры на шахматной доске.

Яркие образы и мысли крутятся на подкорке сознания, но я блокирую их раньше, чем рушится мой контроль.

Мне нельзя думать о ней.

Это иронично, учитывая то, что я знаю каждый ее шаг.

Чем Изабелла живет, с кем общается, какую еду покупает в супермаркете.

Я дал нам обоим пространство, полагая, что этот яд… этот вирус покинет меня, если ее не будет рядом. Слабое притворство. Жалкая попытка самоспасения.

Не верится, что я всерьез цеплялся за надежду.

Однако я не был одинок в своих пороках.

Все эти годы Изабелла преследовала меня с такой лихорадочной одержимостью, что закипает кровь.

Откинувшись на сиденье, пока водитель везет меня к психиатру, я закрываю отчет и отворачиваюсь к окну, но в отражении вижу ее: красивое загорелое лицо, пушистые ресницы, крошечную родинку на подбородке, призрачную дрожь… память о том, как дьявол распадалась в моих руках.

Мои пальцы барабанят по бедру в привычном безжалостном ритме.

…Я никогда не прощу тебя.

Этот чарующий злой голос заставляет мой член мгновенно затвердеть.

Я в восторге от каждого мгновения, которое она подарила мне в Челси, – мой маленький дьявол думала, что я не вижу, как она следит за мной. Даже мои гончие были рады увидеть ее, хотя ни я, ни мои животные не склонны к привязанности как таковой.

Садистская улыбка озаряет мое лицо. Изабелла сделала из меня чудовище.

Трагедию на два акта – в духе ее любимого Шекспира.

Доктор Вудвилл назначила мне прием ровно в семь вечера.

Я уважаю чужое время, поэтому за две минуты до начала сессии уже сижу в ее приемной. Вскоре молодая женщина выходит из своего кабинета и приглашает меня войти.

Я сажусь в кресло напротив нее, слегка наклоняя голову набок, и вижу, как в ее глазах вспыхивает эмоция узнавания – в последнее время мое лицо появлялось в СМИ почти так же часто, как когда-то фотографии принцессы Дианы. Затем у миссис Вудвилл закономерно проступают страх и даже ужас.

Уголки моих губ невольно приподнимаются. Хорошие инстинкты.

Я читал ее записи.

Мысль о том, что она советовала Изабелле найти подходящего партнера, вызывает у меня ледяное убийственное желание.

Не будь Кассандра Вудвилл полезной, я бы сломал ее шею, как тонкую фарфоровую статуэтку, потерявшую декоративную ценность.

– Вы назвались другим именем. – Она прочищает горло.

Я вежливо улыбаюсь.

– Мне важна конфиденциальность, доктор.

– Я не могу помочь вам. – Ее тон резок, но тревога выдает эмоции. – Вам следует уйти.

Ее рука незаметно тянется за подлокотник кресла, где, по всей видимости, находится тревожная кнопка, но замирает, когда я приказываю:

– Не стоит.

– Зачем вы пришли ко мне? – спрашивает она резко.

– Чтобы попросить об услуге.

– Какого рода?

Я поднимаюсь на ноги и медленно подхожу к окну, чувствуя, как за мной напряженно наблюдают. Недвижимость в этом районе довольно дорогая. Доктор Вудвилл неплохо зарабатывает на своей… необычной терапии.

– С этого дня вы будете подробно докладывать мне о состоянии Изабеллы Ашборн.

– Но я не веду такого пациента.

Я устремляю на нее взгляд, убирая руки в карманы брюк.

– Вы будете. Мисс Ашборн обратится к вам на следующей неделе по поводу диссоциативных эпизодов и… назовем это навязчивыми импульсами.

– В любом случае я не могу раскрывать подробности лечения моих пациентов. Это противоречило бы всем нормам медицинской этики.

Я усмехаюсь, поворачиваясь к ней.

– Этика? Неужели вам знакомо это слово, Кассандра? Однако я не собираюсь спорить с вами. Взамен вы получите равноценную оплату.

Она сужает глаза, шумно выдыхая:

– Меня не интересуют деньги.

– Сомневаюсь. Но я могу дать вам нечто гораздо более ценное – защиту от некоего Павла Петрова, которого вы боитесь сильнее смерти.

Ее лицо мгновенно бледнеет, дыхание обрывается, и она закрывает глаза, чтобы взять себя в руки.

– Чего вы хотите? – Ее вопрос задушенный и хриплый. – Конечно же, не только отчеты.

– Конечно же, нет. Вы будете внушать Изабелле, что я ее цель. Что я единственный выход, который у нее есть. Она должна быть зациклена, и вы будете подталкивать ее ко мне до тех пор, пока она полностью и безвозвратно не станет моей.

Ее голос дрожит, но слова натянуты на каркас хрупкой храбрости:

– Вы знаете, что делают дикие собаки, когда их загоняют в угол, мистер Хван?

Я медленно приближаюсь, позволяя тишине впиться ей под кожу. Сердцебиение Кассандры слышно почти так же отчетливо, как дыхание.

– Да, – отвечаю я тихо. – Они бросаются вперед. Кусают. Дерутся до последнего вздоха. – Мои пальцы не касаются ее, но присутствие достаточное, чтобы она внутренне сжалась. – Но между мной и Изабеллой есть одно существенное различие, доктор… Дикая собака не понимает, что ее зубы – ничто против человека с оружием. – Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы она почувствовала холод моего голоса. – И уж тем более ничто против человека, который кормит ее, поит… и решает, когда пора усыпить.

Кассандра судорожно сглатывает.

Я сдерживаю улыбку, сгорая от жажды обладать одним конкретным человеком. Но терпение – достойная цена, которую приходится платить в обмен на самое изысканное удовольствие: наблюдать, как выбранный тобой человек приближается к тебе, даже не осознавая, что он делает именно то, чего я ожидаю.

Тонкие нити, невидимые для других, но достаточно прочные, чтобы однажды затянуться в идеальную конструкцию.

– Не переоценивайте свои возможности. Вы уже столкнулись с подобным мне, поэтому знаете о последствиях. Направляйте Изабеллу ко мне в руки. Убедите, что я – ее единственное желание в этом мире. – Я выпрямляюсь и поправляю манжету. – Мы договорились?

Бледные руки доктора дрожат, но Кассандра Вудвилл кивает.

Потому что дикие собаки все-таки понимают, когда охотник целится прямо в голову.

Вирджиния-Уотер, графство Суррей, Англия.Настоящее время…

Я разминаю шею, наслаждаясь легким ветром, который приносит запах влажной зелени, смешанный с металлическим намеком на то, что человек позади меня все еще истекает кровью.

Сырость впитывается в мои кожаные перчатки, когда я подношу к губам зажигалку.

Обжигающий привкус табака ложится на язык, и я делаю медленный вдох. Облако дыма расползается в холодном воздухе так же хаотично, как мои собственные мысли.

Кажется, что я здесь – среди друзей, но не с ними.

Мы арендовали весь «Вентворт» – частный гольф-клуб в Вирджиния-Уотер. Здесь проходит самый престижный профессиональный турнир по гольфу в Европе, но «Вентворт» по-прежнему остается закрытым эксклюзивным загородным клубом.

К середине осени игра становится неудобной из-за мокрых полей и туманов, но нам нравится эффект… выживания.

Эксклюзивность. Уединение. Вседозволенность.

Мой расфокусированный взгляд падает на бумажного журавля, лежащего на ладони, и я невольно ловлю эхо ее голоса, которое пробегает по горящим углам сознания.

У тебя нет души… У дьявола не бывает души.

– Сэр…

Сжав оригами, я тихо выдыхаю, затем поворачиваюсь к Заккари.

– Вам снова звонит секретарь Джеймс Хартвелл, – безэмоционально сообщает охранник.

– Игнорируй его.

– Это уже пятый звонок. Боюсь, он настойчив.

Я уже знаю, что скажет подчиненный моего отца.

Аларик Рейвенскрофт начинает подозревать меня. Было бы странно, если бы он не задался вопросами после внезапной смерти своего главного директора.

Это было неизбежно. Аларик никогда не видел во мне наследника: я слишком напоминал ему мою мать, слишком раздражал самим фактом своего существования. Он держался за компанию, как за последний оплот власти, и потому я не счел нужным быть изящным.

Если я чего-то хочу, я это беру.

Я действовал методично, почти академически хладнокровно. Склонял на свою сторону каждого, кто имел хоть малейшее значение: одних – обещаниями, других – угрозами, третьих – простым пониманием, что сопротивление мне не только бесполезно, но и опасно. Люди и так любят бояться – я лишь указываю им, кого именно.

Я протягиваю руку за телефоном, но Аарон опережает меня, выхватывая его из моих пальцев. Я смотрю на него пустым взглядом и выгибаю бровь.

– Блядь, ты обещал, Чон. Никакой гребаной работы.

Кинг наклоняет голову, держа в правой руке окровавленную клюшку.

– Ты становишься неосмотрительным. Персонал может начать готовить.

Молодой парень, который собирает по полю мячи, протягивает Аарону стакан виски. Его рука неудержимо трясется – вероятно, он впервые видит, как кого-то убивают.

– Чушь. – Губы Аарона изгибаются в широкой сумасшедшей улыбке. Он ловит взгляд работника. – Они будут молчать, не так ли?

Рыжеволосый парень быстро кивает, хотя его лицо бледное, и каждое дыхание дается ему с тяжелым, почти физическим усилием.

Прежде чем он уйдет, я сжимаю его локоть и спокойно предупреждаю:

– После игры с тобой поговорит мой охранник. – Я читаю имя на его бейдже. – Ты хорошо справляешься, Томас. Так что мы дадим тебе щедрые чаевые.

Один из немногих полезных советов моего отца: рты хорошо закрываются деньгами.

– Спасибо, мистер Хван. – Он протягивает мне клюшку для следующего удара, и в его глазах сквозит уважение, смешанное с благодарностью.

– Ты свободен. Дальше мы справимся сами.

Через несколько секунд Эрик с усилием тянет слова, как будто во рту у него кислая рвота и табачная слюна:

– Жаль. Мне чертовски нравилось смотреть, как Кинг его мучает. Ты всегда портишь все веселье, Хван.

Иногда мне казалось, что этот подонок – более сумасшедшая, ожившая версия Фицджеральда[34]. Несмотря на мрачную погоду, на нем солнцезащитные очки – последствие бесконечного пьянства в его роскошных отелях.

Он всегда носит маску – кривую, клоунскую, с широкой, неестественной улыбкой.

С такой улыбкой тебя сначала развлекают, а потом с радостью отправляют в ад.

Я был тем, кто их сдерживает. В том числе Кастила.

Но я больше не хладнокровен.

Я сорвался.

Сноу делает удар; мяч скользит по влажной траве и медленно катится к лунке. Я наклоняюсь, подталкиваю его легким движением клюшки и внезапно ощущаю, как мир сдвигается, как воздух становится вязким. Ветер шелестит в мокрых листьях, но я не слышу ничего, кроме звона тикающей бомбы.

Трещина внутри разрослась до апогея. Все, что я контролировал, стало зыбким и недостижимым.

– Так кто он? – Кастил откидывает с лица темные волосы и указывает на тридцатилетнего мужчину, привязанного к гольф-кару.

Его лицо замотано изолентой, не считая искусственно открытого рта.

Кровь хлещет из глубоких порезов, правый глаз отсутствует, но мужчина пока остается жив. Сохранившийся глаз расширяется, когда Кинг усаживает его прямо и отходит назад, чтобы прицелиться клюшкой.

– Какая, блядь, разница? – усмехается он с садистской улыбкой, а затем предупреждает: – Если ты сдвинешься, дорогой Марко, то я подстрелю твой маленький член.

Слезы мужчины смешиваются с кровью. Болезненное мычание и запах экскрементов заполняют воздух.

Не самое приятное зрелище.

Нанеся удар, используя рот жертвы как лунку, Аарон недовольно качает головой.

– Hole-in-one! – возбужденно кричит Эрик.

– Он сдвинулся.

Кинг достает пистолет и стреляет Марку в пах. Тот сгибается и падает, трясясь в сильной судороге.

– С такой потерей крови он умрет в ближайшие десять минут, – нахмурившись, встревает Кас. – Что, блядь, с тобой происходит? Это третье убийство на неделе.

Аарон проводит рукой по своим светлым волосам, и его лицо превращается в жестокую кровавую маску.

– Крысы «Виктории»[35] пытались напасть на Элеонор. Дважды.

Я никогда не видел его таким взволнованным. На самом деле я вообще не видел его взволнованным.

– Я предупреждал тебя.

Он выставляет на меня пистолет.

– Замолчи.

– Ты должен был остановиться.

Аарон делает шаг вперед, вдавливая дуло мне в лоб.

– Я. Блядь. Сказал. Заткнись.

Кастил подходит ближе:

– Прекратите, мать вашу.

– Не вмешивайся. – Мой голос ледяной, и я смотрю прямо в мертвые голубые глаза Кинга.

По своей девиантной природе он не мог полюбить, но вселенная обожает преподносить сюрпризы, и Эль стала его главной слабостью.

– Как я могу остановиться, когда они посмели напасть на мою жену? – Его пальцы дрожат, сильные эмоции сквозят в его злом тоне: – Я уничтожу любого, кто станет угрозой для Элеонор. Хоть одного, хоть сотню. Если ради нее придется опустошить Англию – я это сделаю.

– Ты не понимаешь? – спрашиваю я сухо. – Это предупреждение.

Он поднимает голову и горько смеется.

– Мне не нужны твои гребаные нотации, Хван. Мне нужно решение.

Я обхватываю дуло пистолета, чтобы забрать у него оружие.

– Остановись. Это единственное решение.

Кастил хлопает Аарона по плечу, пытаясь забрать его боль. Такова сущность нашей связи. Мы сделаем все что угодно ради друга, однако у всего есть пределы. Кровавая месть Кинга зашла слишком далеко.

…Я ненавижу тебя.

…Однажды я убью тебя.

Черные точки перед глазами не рассеиваются, и я понимаю, что стал ближе к катастрофе, чем когда-либо.

И все из-за нее.

Всегда из-за нее.

Я подхожу к Марко, корчащемуся от боли.

Кровь собирается под ним в густую темную лужу, и мои ботинки вязнут в ней, как в грязи после дождя. Он поднимает на меня обезумевший взгляд, губы беззвучно складываются в «Помоги».

Я смотрю на него ровно, почти изучающе. Затем поднимаю руку и стреляю.

Голова откидывается назад, тело обмякает, и на мгновение наступает тишина.

– Сэр, – тихо говорит Заккари, – ваш самолет готов.

Пожалуй, пришло время навестить моего маленького дьявола.

…Ты отпустишь меня? Когда-нибудь?..

О, мстительное злое создание. Ты въелась в меня так глубоко, что вырезать тебя можно только вместе с сердцем.

Я отпущу тебя лишь тогда, когда кто-то из нас перестанет дышать.

Примечание:

Навязчивые импульсы – это внезапные нежелательные побуждения к определенным действиям, возникающие без сознательного контроля и сопровождающиеся ощущением внутреннего давления или страха потерять контроль.

Сердце бешено стучит в ушах, посылая в кровь галлоны адреналина.

Я просыпаюсь посреди ночи в холодном поту, несмотря на жар, исходящий от гудящего камина.

Мой взгляд лихорадочно скользит по спальне: деревянные стены и потолки, огромная кровать, большая ванна, стоящая перед панорамными окнами.

Я делаю короткий вдох.

Прошло девять дней.

Девять чертовых дней с тех пор, как я оказалась в незнакомом доме, запертом в дикой долине. Из окон видны высокие заснеженные горы, и ни намека на присутствие человека.

Это, черт побери, определенно не Англия.

В Англии нет таких гор и гребаного снега в ноябре.

Последнее, что я помню, прежде чем проснулась здесь, это резкий запах лекарств, сжимающие меня руки и глухой шепот.

Этот ублюдок похитил меня.

Он, блядь, похитил меня.

Но для чего? Чтобы пытать меня?.. Чтобы… убить меня?

Фотографии жертв, которые Карла Баркли показывала мне пару недель назад, мелькают у меня перед глазами: синие тела с отсутствующими органами и открытыми, как дверцы холодильника, брюшными полостями; некоторые из жертв превращались во что-то большее, чем простое убийство, – композиции, странные позы, детали, выстроенные почти как арт-объекты.

Это было его хобби, небольшое развлечение, окрашивающее его тусклую роскошную жизнь.

Чон был изящен. Хладнокровен. Умен.

И он начал делать ошибки.

Я медленно подхожу к окну, морщась от боли в опухшей лодыжке – я повредила ее, когда пыталась снять цепь.

В доме, как всегда, тихо, не считая легкого сквозняка, проникающего сквозь щели, и гула ветра снаружи. Ледяной ужас сжимает мой желудок, скручивая его в узлы.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как глаза жжет от непролитых слез.

Одиночество давит на меня со всех сторон.

Я ковыляю в единственную доступную мне комнату – широкую гостиную, переходящую в кухню. Звон цепи, шаркающей по полу, похож на металлический смех, постепенно точащий нервы, каждая вибрация отдается в голове острым режущим светом.

Гнев охватывает почти всю мою систему. Меня трясет, тонкая дрожь перерастает в судороги, и все внутри вспыхивает темно-алым.

Потребность увидеть его пульсирует во мне с непреодолимой силой.

Я безумно хочу увидеть его. Хочу понять, как смеет он дышать тем же воздухом, что и я, после всего, что сделал.

Он пытался убить моего брата. Заковал меня в кандалы, будто я его гребаная собака. У этого человека нет ни морали, ни границ – лишь бездонная уверенность в собственном праве ломать чужие жизни.

Я кружу по комнате, как одичалый зверь, а затем резко вскидываю руку и сшибаю со стола вазу. Затем предметы, стоящие на камине. Стулья… диван… шкаф… Мне нужно разрушить все, до чего могу дотянуться.

В конце концов, вот кто я на самом деле.

Отчаявшаяся сумасшедшая сука.

Воздух наполняется пылью, и я делаю судорожный вздох, падая в осколки.

Боль в ноге становится невыносимой, но мне все равно. Тяжело дыша, я медленно поднимаю голову и смотрю на камеры, висящие по углам.

Он следит за мной. Наслаждается моими мучениями.

Голова кружится. Я вытягиваю руку со средним пальцем и кричу во все легкие, пока мое горло не начинает болеть от крика.

Звон в ушах стихает, и я теряю сознание.

Меня перебрасывает в тот ужасный день. Я балансирую на грани сна и яви.

Все вокруг плывет и скручивается.

Я отшатываюсь, когда вижу его выражение лица – настолько пустое, настолько жестокое и холодное, что было бы легче, если бы он кричал.

Его шаги звучат глухо – размеренные, тяжелые.

Взгляд цепляется за мой, и я чувствую, как холод ползет вверх по позвоночнику, пока он идет, не отводя от меня глаз.

– Ты обещала, Изабелла… Я доверял тебе. Я показал тебе свою чертову душу, а ты растоптала ее.

Сердце бешено колотится, разум срывается с цепей, и я ощущаю, как теряю контроль.

Темные глаза горят сквозь тьму, пронизывая меня до самых костей. Они следят за каждым моим шагом, жадно впитывают мое тело.

– Ты пришел за мной…

– Зачем?

– Чтобы убить.

Могильный холод проникает в кости. Фигура искажается, контуры становятся неправильными, углы – слишком острыми, и вдруг из его головы вырастают рога, черные и извивающиеся, как темные лозы.

– Да, Изабелла, – шепчет он, и его голос звучит как приговор: – Беги.

Я бегу сквозь лес, корни и ветви царапают ноги, дыхание рвется, а позади преследует тень дьявола, растущая и неукротимая.

Реальность меняется.

Мое тело судорожно дергается, пытаясь вырваться из кошмара.

Я мечусь по кровати, стону тихо, а потом все громче и громче, не в силах остановить ни голос, ни движения, ни эту жгучую, вырывающуюся изнутри ярость.

Его холодные пальцы скользят по моей разгоряченной потной коже. Я кричу, когда он разрывает мое нижнее белье, но крик превращается в болезненный стон, как только он раздвигает мои ноги.

Он хватает меня за горло и входит грубым движением.

– Пожалуйста…. Хватит…

Я задыхаюсь, когда он улыбается в ответ, проникая все глубже.

– Тебе нравится страх, Изабелла. – Его член безжалостен, он не прекращает толкаться в меня. – Тебе нравится боль. Прими ее.

Моя голова откидывается назад, когда он наконец входит до конца.

Соленый привкус слез щиплет язык. Его движения резкие и неконтролируемые, пока он берет меня так, как хочет. Нависшее надо мной красивое лицо искажается, превращаясь в безликую маску.

О боже. Тошнотворные щупальца ужаса сжимают мою грудь, я пытаюсь кричать, но изо рта не выходит ни звука.

– Ты можешь принять это. Ты создана для меня. Разве ты не видишь? Твоя и моя тьма едины.

Он держит меня до синяков и поднимает мои ноги так, что они прижимаются к бешено вздымающейся груди. Из меня вырываются рыдания, когда его движения становятся все более невыносимыми.

Удовольствие нарастает, простынь под нами становится мокрой. Он вгоняет в меня свой член снова и снова. Я беззвучно кричу и стону, и мне кажется, что я теряю сознание.

Черные дьявольские глаза наблюдают за мной с ледяным безразличием, которое вытягивает душу. Он двигается грубее – так, что изголовье кровати бьется о стену.

Его не беспокоят ни мои слезы, ни крики.

Он слегка наклоняет голову набок и бездушно шепчет:

– Ты кончишь для меня, милая?

Я больше не вижу красивого мужчину.

Я вижу монстра. Его истинную суть. Он огромен, чудовищен, с тремя лицами, каждый рот которого широко открыт для того, чтобы съесть предателя.[36]

Крик застревает в моем сжавшемся горле, и, когда я уже близка к тому, чтобы кончить, в комнате раздается его смех – низкий, холодный и внушающий ужас.

– Жестокий маленький дьявол. Ты не можешь убежать от меня. Ты не можешь спастись от меня.

За его спиной появляется нож.

– Я бы мог подарить тебе всю свою извращенную любовь, но теперь все будет так, как хочу я. Кричи. Так громко, как только сможешь. Потому что это то, что нравится мне… Боль.

Лезвие вонзается в мое сердце. Боль разрывает грудь так ярко и остро, что я не могу ни вдохнуть, ни закричать – только рухнуть в нее. Мои глаза распахиваются, и в тот же миг я просыпаюсь, будто выныривая из ледяной воды.

Закричав, я хватаюсь за грудь, ожидая почувствовать холод лезвия, кровь, зияющую пустоту – что угодно, только не это. Кожа целая. Сердце бьется неровно и судорожно, пытаясь вырваться наружу.

Несколько секунд я не понимаю, где нахожусь. Мир остается того же цвета, что и сон – серый, тревожный, холодный, – однако я все еще чувствую призрачную боль, словно удар был настоящим.

А затем мой остекленевший взгляд улавливает темную фигуру, сидящую в кресле.

Вздрогнув, я отшатываюсь назад, врезаясь лопатками в изголовье. Я чувствую тепло на своих пальцах и понимаю, что удовлетворяла себя все это время.

– Не останавливайся, милая. Ты прекрасна. – Его тихий низкий голос ударяет по нервам, как кнут.

У него больше ни рогов, ни черных чудовищных глаз.

Чон расположился в кресле напротив кровати, рука отбивает странный ритм.

Раз-два-три… Пауза. Раз-два-три… В этом ритме есть что-то гипнотическое, что-то неправильное.

Черный джемпер подчеркивает широкую линию плеч, строгие брюки сидят слишком безупречно. Его черты идеальны до раздражающей правильности: четкая линия скул, греховные губы, чуть изогнутые в тени улыбки, и карие глаза – темные, спокойные, совершенно пустые.

Хищная, опасная красота, из-за которой трудно дышать.

Я задерживаю дыхание, когда он поднимается и подходит ближе.

Интенсивный взгляд осматривает каждый дюйм моего дрожащего тела: вся кровать мокрая от пота и крови, которая сочится из ран от осколков (несколько до сих пор торчат из моей кожи), и спокойствие в его безжалостных чертах плавно перетекает в ледяную ярость.

– Ты не способна позаботиться о себе, Изабелла? Или ты хочешь, чтобы это делал я?

Ощущение отрезвляющей пощечины заставляет меня вскочить с кровати. На мне больше нет цепи, боль в опухшей лодыжке вспыхивает резким ядовитым жаром. Я поднимаю руку, однако его пальцы перехватывают мое запястье раньше, чем я успеваю ударить его по лицу.

Его глаза темнеют до пугающего садистского оттенка.

– Попытайся сделать это еще раз – и я накажу тебя. Ты же знаешь, что приносишь мне ни с чем не сравнимое удовольствие, когда получаешь урок.

Мой подбородок дрожит, несмотря на пульсирующую внутри ярость.

Чон научил меня бояться себя. Бояться его. Хотя до встречи с ним страх был связан с совершенно иной причиной.

– Ты думаешь, я идиотка? – Я повышаю голос, посылая к черту всю рациональность. – Ты похитил меня, сукин сын. Чтобы наказывать снова и снова, и не важно, найдешь ли ты для этого повод.

Уголки его губ приподнимаются, и я ожидаю, что он повалит меня на живот и отхлестает ремнем, но он не делает этого.

Вместо наказания тянет мою руку к своему рту и заглатывает пальцы. Мрачный взгляд не перестает следить за мной. Я чувствую, как к щекам приливает кровь, пока теплый язык слизывает возбуждение с моей чувствительной кожи.

Из его груди вырывается низкий стон.

Иисус, лучше бы он ударил меня.

Лучше бы он убил меня тогда, шесть лет назад.

Я бы не чувствовала себя такой виноватой, такой ужасно раздавленной, как в эту минуту.

Ярость. Вожделение. Ненависть. Он вызывал во мне так много чувств, что я сходила с ума.

Раньше я думала, что мне это нравилось.

До того, как он разрушил мою жизнь.

Я отворачиваюсь, но Чон берет меня за подбородок, приподнимая его большим и указательным пальцами, заставляя смотреть только на него. Всегда. Только. На него.

– Пожалуй, ты не до конца осознаешь силу моей одержимости, Изабелла. Я не хотел, чтобы это случилось. Я презираю подобные методы, презираю грубость, но ты вынудила меня. И ты уже знаешь причину, не так ли?

Злые слезы бессилия жгут глаза.

– Причину? – выдыхаю я высокомерно. – Есть лишь одна единственная причина – ты болен.

– Лгунья. – Он наклоняется так близко, что чужое горячее дыхание обдувает мою щеку. Я медленно делаю прерывистый вдох, а затем и вовсе перестаю дышать, находясь в гипнотической ловушке дьявола. – Однажды ты назвала меня монстром, но мы оба испорченные создания, два хищника, знающие вкус крови, даже если не признающие этого вслух. Так скажи мне, дорогая… Что ты сделала с Адамом Портманом?

Меня пробирает неконтролируемая дрожь, его холодные пальцы мягко убирают мои волосы за ухо.

– Ты манипулирующий подонок, – выдавливаю я. – Я никогда не буду твоей. Чтобы ты ни делал. Не по своей воле.

Несколько секунд Чон стоит неподвижно, только дышит моим запахом, поднеся прядь к своему лицу. После чего его жесткий недовольный голос пронзает комнату:

– Кнут на тебе не работает.

Я чувствую, будто меня затягивает черная дыра.

Он отпускает меня и подходит к столу, чтобы взять в руки папку. Леденящая душу паника просачивается в мои вены и стынет в крови. Что он предпримет на этот раз?

Вновь встав передо мной, Чон протягивает бумаги. Мои чертовы пальцы дрожат, когда я читаю страницу за страницей, а затем поднимаю на него неверящий взгляд.

Внутренняя боль становится такой сильной, что я хочу закричать.

– Он не станет моим рычагом. – Мой голос тихий, сломленный, сжавшееся горло дерет от начавшегося кашля. – Только не он… Если в тебе осталась хоть капля человечности, ты не сможешь так поступить.

Он смотрит на меня своими пустыми глазами, и я снова вижу его.

Дьявола с рогами и ножом в руке.

Он режет меня снова и снова. Как в кошмаре.

Скажи, что это жестокая шутка. Скажи, что это сон.

Выражение его лица остается ледяным и давяще непроницаемым.

– Нам нужно обработать твои раны, прежде чем начнется заражение, – отвечает он холодно, и папка с досье Лукаса выскальзывает из моих рук.

Подонок.

Когда придет время…

Он поднимает меня на руки и относит в другую часть дома. Коридор проплывает размытой туманной лентой. Я чувствую лишь ритм его шагов, жесткий и уверенный, слышу гулкое эхо своего стучащего сердца.

Незнакомая ванная комната встречает нас холодным светом. Белый мрамор, хром, идеально выверенные линии – все слишком чистое, слишком тихое, слишком стерильное. Как операционная.

Как он.

За окном крупными хлопьями падает снег. С этой стороны видно, как мрачное серо-синее утро окутывает аккуратные домики туманом.

– Что это за место? – спрашиваю я, пытаясь заглушить внутренний крик.

Он опускает меня на широкую мраморную скамью.

– Румыния. – Чон открывает шкаф и достает аптечку, затем медленно садится передо мной на одно колено. – Это горная деревня, которая досталась мне после сделки с Петровыми. Здесь все принадлежит мне, поэтому не советую убегать.

Я не отвечаю.

Его идеальное лицо оказывается так опасно близко, что я чувствую тепло его дыхания на коже.

Чон берет мою ногу с той же бескомпромиссной уверенностью, которой удерживал мое запястье. Его пальцы скользят чуть выше лодыжки, и от этого прикосновения меня бросает в дрожь подобно огненному взрыву.

Я повторяю себе, что это лишь физиологическая реакция, и морщусь, когда он вынимает из меня первый осколок.

– Каково это – не испытывать боль? – вдруг вырывается из меня непроизвольно.

Я никогда не задавала ему этот вопрос. Каждый раз что-то останавливало меня. Я никогда не хотела узнать его ближе. Возможно, какая-то часть меня боялась того, что я начну оправдывать все те ужасные вещи, что он совершил.

На долгую секунду наши взгляды встречаются, но затем он снова возвращается к моим ранам.

– Это как жить в мире без красных светофоров. Я могу засунуть руку в кипящую воду и пройти операцию без обезболивания, но в то же время не почувствую, если серьезно ранен, пока не увижу кровь.

Внезапно его движения останавливаются. Чон замечает новое тату, расположенное на внутренней стороне моего бедра, и я с шумом выдыхаю, когда он медленно обводит буквы.

Я набила ее на следующий день после того, как вышла из больницы.

Я не хотела забыть. Не хотела забыть того, что он сделал. Того, что сделала я, поэтому сохранила единственное слово – «ГРЕХ».

– Забавно, как люди называют убийство грехом, но приписывают Богу право решать, кому жить, а кому умереть. Возможно, разница между нами лишь в том, что я честно признаю свою роль.

Я сжимаю зубы, начиная проваливаться в воспоминания.

– Я хочу домой. Ты выпустишь меня отсюда?

Несколько секунд Чон молчит, а затем достает что-то из кармана брюк. Мой взгляд медленно фокусируется на красной миниатюрной коробке.

– Если ты примешь это.

Внутри сверкает кольцо – огромный желтый бриллиант, будто солнце, запертое в платине. Чон достает его и держит в воздухе, ожидая, когда я приму подарок.

Мое сердце бьется так быстро, будто вот-вот пробьет грудную клетку.

– Что это значит, черт побери? – бормочу я шокированно.

– Игра должна закончиться. – Его низкий, не терпящий возражений голос проникает под мою кожу. – Ты станешь моей женой, Изабелла.

– Но ты уже женат на Элене.

– Мы развелись год назад. Это никогда не было полноценным браком.

Меня тошнит от ярости. Чон поднимается и нависает надо мной ужасающей тенью, забирающей всю силу, весь кислород и весь рассудок.

– Я никогда не сделаю этого. Ты сошел с ума, если думаешь, что я, блядь, когда-нибудь стану твоей женой.

Печальная улыбка изгибает его тонкие губы.

– О, ты станешь, милая. Но я дам тебе выбор. Ты можешь остаться здесь. Я буду приезжать к тебе время от времени, беседовать, боготворить, любить. Конечно, я не стану насиловать, потому что рано или поздно ты захочешь близости сама. – Мрачный блеск озаряет его дьявольские черты. – В глубине души я страстно желаю этого. Оставить тебя только себе.

– Или? – выдыхаю я, парализованная тревогой.

– Или ты примешь кольцо. Примешь меня. Я подарю тебе любую жизнь, которую ты захочешь. Переведу твоего брата на лечение в «Вейлан Фаундейшен». Закрою все дела об убийствах. Никто не узнает о том, что ты сотворила, и ты никогда не будешь ни в чем нуждаться. Мне нужно одно лишь «да».

Ублюдок.

Чертов ублюдок.

Он задумал это в самом начале, не так ли?

С момента появления Адама в моей жизни, потому что почувствовал, что с ним все иначе. Может, через какое-то время, когда Лукас бы выздоровел, мы бы смогли нормально встречаться. Пожениться. Завести детей. Когда-нибудь я могла бы стать… нормальной?

Чон не оставил мне выбора, но это еще не конец.

Грудь сжимается так сильно, что воздух вырывается рывком. Мир качается, однако я заставляю себя подняться и, выпрямив спину, мертвым тоном приказываю:

– Сделай это как следует. – Слова вырываются с той же холодной интонацией, благодаря которой когда-то он держал меня на метафорическом поводке. – На колени.

В его потемневших глазах блестит безумная одержимость, он усмехается, однако без колебаний медленно опускается на одно колено.

– Ты будешь моей женой, Изабелла Ашборн? – спрашивает Чон со смущенной полуулыбкой.

Я смотрю на него сверху вниз. Каждый мой сантиметр горит от той сумасшедшей энергии, которую он вливает в мое тело, потому что, когда придет время… когда я сделаю шаг, от него не останется ни дюйма живой плоти.

– Да.

Я уничтожу тебя, Чон Рейвенскрофт.

Примечание:

Ложная дилемма (False dilemma / False dichotomy) – это когда человеку предлагают только два варианта, игнорируя другие возможности, часто так, чтобы один из вариантов казался менее плохим.

В «Сохо Хаус» я сразу заказываю бутылку Dom Perignon и направляюсь к столику, где сидят Флоренс и Вивьен.

Мне нужен алкоголь. Много алкоголя… успокоительное и цианид.

– Иса! – Я морщусь, когда меня заключают в крепкие объятия.

Флоренс выглядит потрясающе с новым темным цветом волос и в строгом костюме от Saint Laurent. В последнее время она активно развивает бизнес своего дедушки и скоро займет пост управляющего директора. Вот вам и поверхностная блондинка, ха!

– Мы скучали по тебе.

Вивьен прищуривается, разглядывая бриллиантовое колье и отметины на моей шее, словно мама-медведица, и я инстинктивно касаюсь запястья.

Кожа до сих пор горит и покалывает в тех местах, где Чон касался меня вчера.

Я не пыталась скрыть его отметки – на самом деле мне было нужно, чтобы они их увидели.

– Черт побери, где ты пропадала? – продолжает Фло.

– Да, – вмешивается Вивьен, бросая на стол свежий номер Daily Mail. – Где ты пропадала, Ашборн?

С тех пор как я перешла порог клуба, несколько гостей все еще выворачивают головы, чтобы посмотреть на меня.

Я выгляжу превосходно, но хорошо, что здесь запрещено фотографировать, потому что, боюсь, иначе я бы засунула телефон им в глотку.

В плохом ли я настроении? Абсо-срань-господня-лютно.

Мой взгляд опускается на огромную фотографию, размещенную на первой странице. Высокий и невыносимо привлекательный политик обнимает недовольную девушку за талию. На мне короткое винтажное платье, кожа сверкает, и я делаю все возможное, чтобы не украсть нож для рыбы.

Они поймали нас в тот момент, когда мы отдыхали в Санкт-Морице. С этого ракурса мое лицо почти неразличимо, но, если знать меня или увидеть вживую, сходство станет очевидным. Так же, как и очевидно, что на фото не жена министра Хвана.

И хотя Чон действительно развелся с Эленой (я стащила его паспорт, чтобы проверить), для всего мира я официально стала его любовницей.

Я достаю сигарету и закуриваю.

– Что вы хотите, чтобы я сказала? Я большая девочка и могу о себе позаботиться.

Вивьен снова прищуривается.

– Поэтому за твоей спиной сидят два охранника?

По какой-то причине этот контролирующий и властный подонок не хотел оставлять меня одну, так что теперь у меня есть собственные гончие – его верный пес Заккари и Дэн.

Я раздраженно пожимаю плечами.

– Не обращайте на них внимание.

– Поверить не могу, это правда? – Глаза Флоренс забавно моргают, когда она переводит взгляд с меня на газету и обратно. – Ты и Чон? Вы двое…

– …Социопаты, – дополняет Вив. – Взрывоопасная смесь, из-за которой случается катастрофа. О чем ты только думала, Изабелла?

Мои губы изгибаются в обаятельной улыбке.

– Разве тебе не говорили, что нельзя называть социопата социопатом? – Я делаю грустную гримасу. – Мы, психи, можем обидеться.

– Ты не понимаешь. – Между ее светлых бровей появляется складка. Вивьен берет мою ладонь и внимательно всматривается в глаза. – Ты даже не догадываешься, кто он на самом деле, Иса. Мой брат дружит с ним много лет, и я наблюдала за ним не один раз. Чон… он отличается от всех. От Кастила, от Аарона, от Эрика. Он невероятно обаятелен, воспитан, умен, вероятно, один из самых умных людей Великобритании, но он монстр. Чон аккуратен и расчетлив, и каждый его шаг продуман так, чтобы никто не догадался о его истинных намерениях. Есть вещи, которые я вижу… вещи, о которых лучше молчать.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, нахмурившись.

Будто напуганная призраком, она сжимает мою ладонь сильнее, и я вздрагиваю, когда мне на плечо опускается тяжелая рука.

– Мисс Ашборн, – произносит подошедший Заккари. – Вы попросили напомнить, что в пять вам нужно выпить таблетки.

Черт. Черт. Черт.

Я смотрю на время, и мой желудок скручивается, когда экран показывает 17:03.

– Мне нужно идти. – Взяв сумочку, я вскакиваю и говорю девушкам на прощание: – Увидимся в пятницу?

– У тебя участились приступы лунатизма? – спрашивает Флоренс с сочувствием. – Зачем тебе таблетки?

– Обсудим это позже, окей?

Они обе медленно кивают. Во мне мгновенно вспыхивает холодная ярость – прежде всего к себе. Я слишком долго позволяла собственным мыслям кружить вокруг одного-единственного человека, как мотыльку вокруг огня, – и из-за этого стала беспечной.

Я захожу внутрь, закрываю дверь, достаю второй телефон и быстро пишу сообщение.

Я пишу еще одно, в основном для того, чтобы Баркли не передумала, как вдруг кто-то хватает меня за волосы и швыряет в стену. Тошнотворная боль тут же вспыхивает в правом плече.

В ушах звенит, и через пару секунд до меня доходит, что меня ударили. К животу приставляют что-то острое, и я поднимаю взгляд на свою неудачную копию.

Элена тяжело дышит, ее зрачки расширены.

– Ты чертова шлюха! Я просила тебя забыть его, но ты не послушала!

Во рту появляется едкий металлический привкус, будто там оказалась железная монета. Должно быть, я прикусила язык.

Мои губы искажаются в кровавой улыбке – красивой и устрашающей, чтобы напугать ревнивую надоедливую стерву.

Услышав крики, в туалет врывается Заккари, но я останавливаю его, когда он хочет подойти ближе:

– Стоп.

Я морщусь, когда Элена кричит:

– Не подходи, иначе я зарежу ее!

Ох, у кого-то истерика. Охранник стискивает челюсти, лихорадочно раздумывая, стоит ли ему вмешаться или же подчиниться.

– Мисс Ашборн, вы в своем уме? Она вооружена.

– О, этой безобидной игрушкой? Не смеши меня. – Я смотрю на нож, упирающийся мне в желудок, а затем мой тон понижается, теряя всякую беспечность: – Оставь нас.

– Но…

– Сейчас же.

Он мешкается, но слушается:

– Десять минут.

Стоит нам остаться одним, как моя рука обхватывает лезвие. Несмотря на боль и невыносимые жжение, я делаю шаг вперед, чувствуя, как кровь выступает на коже и стекает на пол.

Этот вид пугает Элену до смерти, однако она не отпускает нож.

– Ты дважды назвала меня шлюхой, дорогая. Не кажется ли тебе, что пора извиниться?

Она выплевывает слова, как яд:

– Ты совершила большую ошибку, Изабелла. Это последнее предупреждение. Ты должна навсегда оставить моего мужа в покое, иначе мне придется избавиться от тебя. Навсегда.

На несколько секунд повисает тишина.

Затем я запрокидываю голову, и из меня вырывается искренний громкий смех.

– Твои попытки угрожать мне даже забавляют, но вот в чем проблема… – Выбив из ее руки оружие, я толкаю Элену к раковине и, схватив маникюрные ножницы, лежащие поблизости, прижимаю их к ее горлу. Тонкие пальцы Элены в отчаянном движении вцепляются в мою ладонь. – Никто не смеет забирать то, что принадлежит мне. Никто не смеет угрожать мне. Называть шлюхой или бить меня безнаказанно. В противном случае будут последствия.

Желание распороть ей кожу бушует во мне с непреодолимой силой, но я сдерживаюсь. В конце концов, мы в общественном месте, и скрыть убийство будет невероятно сложно.

Голубые глаза Элены расширяются, лицо бледнеет, и она выглядит так, будто вот-вот описается.

– Почему ты вдруг замолчала? – спрашиваю я тихо, почти ласково. – Неужели я тебя пугаю?

– Ты чертова психопатка, – шепчет она.

Милая улыбка кривит мои губы, когда я накручиваю на пальцы ее сухую прядь волос.

– Жалкая пародия.

Элена бормочет:

– Что?..

Я тяжело вздыхаю, наклоняюсь ближе и холодно говорю ей на ухо:

– О, дорогая, ты можешь иметь такие же волосы, такой же цвет глаз, такую же одежду. Но ты никогда не будешь мной. Я гребаное совершенство. Поэтому он любит меня. Только. Меня. – Давление на ее шею усиливается, и я случайно протыкаю ее ножницами – не смертельно, но достаточно, чтобы Элена истошно закричала от боли. – Я никогда не буду драться за мужчину, но, если ты еще раз посмеешь напасть на меня, я убью тебя.

Я отхожу назад, наслаждаясь зрелищем.

Грудь Элены тяжело поднимается и опускается, одной рукой она держится за раковину, чтобы не упасть, а другой зажимает шею. Я наклоняю голову набок и игриво прикусываю кончик пальца, наблюдая за чужими мучениями.

– А теперь встань на колени и умоляй.

Смесь едкой ненависти и сопротивления мелькает на ее милом личике, но все же Элена медленно подчиняется и, не поднимая взгляда, выдавливает:

– Прости… Пожалуйста, прости меня…

Мой голос сразу же возвращается к приветливому тону:

– Черт, это же просто шутка. Думаешь, я монстр какой-то?

Я уже отворачиваюсь, пальцы тянутся к холодной металлической ручке двери, как вдруг дрожащие слова ударяют мне в спину:

– Я беременна.

Из ресторана доносится тихий плеск музыки, ровный гул голосов и приглушенный звон посуды. Я застываю, не в силах сдвинуться с места. Когда первоначальный шок ослабевает, мои плечи расправляются, и я уточняю, позволяя себе поверить, что мне просто послышалось:

– Повтори.

Элена тянется к сумке и дрожащими пальцами вытаскивает помятый тест.

– Три месяца.

Горький привкус оседает на дне желудка, затем что-то отвратительное и невыносимо холодное ползет по позвоночнику.

Я не отвечаю. Просто открываю дверь и ухожу.

Час спустя я сижу за рулем редкой Ferrari 1957 года, купленной, чтобы обанкротить его, и морщусь от отвращения, когда по радио снова передают новости.

Ведущий рассказывает о Стивене Летсби, арестованном по подозрению в многократных убийствах. Однако сегодня кто-то выпотрошил политика Уотерби и поджег здание. Мужчину выставили на всеобщее обозрение, словно экспонат за стеклом. Вероятно, правительство подключит MI6, потому что дело начинает напоминать работу террористической организации.

Раздражение и злость прорастают в моем животе, как сорняки. Я увеличиваю скорость и через десять минут оказываюсь у порога старого дома Карлы Баркли.

– Ты опоздала на два часа, – недовольно говорит она, когда я вхожу в пустую пыльную кухню. – Сначала я решила, что ты передумала.

Сев на стул, я снимаю колье и поднимаю волосы, обнажая шею.

– Я не передумала.

– Генри исчез. Нам придется найти нового журналиста.

– Окей. Фотографируй.

Карла смотрит на меня несколько долгих секунд, прежде чем наконец начинает делать снимки. Щелчки затвора эхом разносятся по пустому дому. Бывшая полицейская просит меня поднять платье, чтобы заснять отпечатки пальцев и заживающие следы укусов.

Внезапно я чувствую, как меня тошнит.

Со стороны может показаться, что меня насиловали, но это не так.

Он не всегда бывает груб.

Иногда Чон нежен, целуя каждый сантиметр моего тела, мучая и соблазняя меня, прежде чем подарить разрядку. Но ему также нравится заставлять умолять, заставлять громко кричать, когда я насаживаюсь на его длинный горячий язык, доводить до потери сознания, когда он охотится за мной по своему новому огромному дому, чтобы затем грубо и аморально трахать.

После возвращения из Румынии не проходило и дня, чтобы Чон не прикасался ко мне.

Хладнокровный убийца зависел от меня. Я пыталась отрицать, что не зависела от него.

Но между нами не было связи.

Мы не спим вместе, почти не разговариваем. Однако по какой-то извращенной причине идеально сексуально совместимы.

На самом деле секса у меня было очень мало. Учитывая мое грязное, тошнотворное прошлое, я даже не знала: была ли девственницей до нашего первого раза, а после него каждая попытка переспать с другим мужчиной неизбежно заканчивалась паническим эпизодом.

Я думала, что в каком-то смысле фригидна. Искалечена, навсегда сломана.

Но ему доставляло огромное удовольствие ломать мои границы, одну за другой, разрушать все, к чему он прикасался.

– Готово. – Клара откладывает фотоаппарат. – Каждый раз поражаюсь, – она криво усмехается, – какие мерзкие твари ходят по улицам как ни в чем не бывало.

Я направляюсь к выходу, нервно провожу пальцами по волосам. Каре давно уже переросло ключицы.

Его длинные пальцы скользят по шпилькам, удерживающим мои короткие волосы, и из его груди вырывается недовольный вздох:

– Ты отрастишь их снова.

Я тяжело сглатываю.

– Нет.

– Это не была просьба, милая.

Мои нервы натянуты до предела. Тяжелый запах кожи и вербены режет легкие, и к горлу подступает теплая металлическая тошнота.

Блядь.

Опершись ладонью о холодную стену, я опускаю голову и тяжело дышу, ощущая, как гипервентилирую.

Ненавижу. Будь он проклят.

Я отшатываюсь, когда Карла пытается дотронуться до моего плеча. Сжав челюсти, она резко произносит:

– Это убивает тебя. Может быть, тебе пора сдаться?

Что?..

Я оборачиваюсь.

– Сдаться? – спрашиваю я мертвыми оледеневшими губами. – Я не сдамся.

На секунду все вокруг будто смещается, как если бы я на полном ходу врезалась в кирпичную стену. Воздух выходит из легких рывком; внутри что-то вспыхивает, резко, ослепительно, и по краям зрения расползается густая тьма.

Я ударяю себя в грудь, пытаясь избавиться от невыносимой боли, сжимающей внутренности.

– Я единственная, кто может остановить его. – Голос срывается, и я перехожу на крик: – Я ВЫИГРАЮ!..

– Изабелла… – испуганно бормочет Карла.

– Я, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВЫИГРАЮ! Он не победит… Он не победит…

Даже если мне придется умереть. Даже если мне придется убить его собственными руками.

Мы с Сатаной слишком долго шли бок о бок.

Грех – это не то, что ты совершаешь.

Грех – это дорога, которую выбираешь однажды, и с нее уже нельзя свернуть.

Примечание:

Лабиринт противоречий – это крайне запутанная, сложная ситуация или система взглядов, где сталкиваются несовместимые идеи, желания или факты, создавая неразрешимый конфликт, из которого трудно найти выход.

Я останавливаюсь перед особняком, чувствуя себя более изможденным, чем когда-либо.

Имо и Рэд кружатся у моих ног, тихо поскуливая и настойчиво требуя внимания. Я провожу ладонью по шерсти доберманов, ощущая холодную гладкость их ушей, а затем тщательно проверяю комнату за комнатой.

Заккари умудрился потерять Изабеллу, однако приложение показывает, что она здесь.

Сердце бьется быстрее, и я постукиваю указательным пальцем по бедру, пытаясь сдержать нетерпимость.

Потребность увидеть эту девушку сводит меня с ума.

Почувствовать свежий запах лилий, прикоснуться к тонкой коже, увидеть, как ее чарующие темные глаза распахиваются при виде меня – ненависть все еще бушует в них, и я презираю ее.

Несмотря на то что Изабелла получала удовольствие от близости, она была далеко.

Я все еще ощущал невыносимый холод ее дистанции.

Я не знаю, как давно началась моя одержимость: в день, когда она стала свидетельницей убийства, или когда я впервые увидел ее в манчестерском театре за шесть месяцев до того, как она рухнула в море с обрыва. Однако с тех пор я не мог держаться от нее на расстоянии.

Эта была определенно не та чистая любовь, которую описывал Шекспир в своих пьесах, это было что-то большее. Что-то по-настоящему темное.

Я не мог насытиться ею.

Она проникала в мои мысли так же естественно, как дыхание, и каждая ее пауза, каждый взгляд, любые оброненные слова наполняли меня еще большим желанием обладать ей, как навязчивая идея, которая не отпускала ни во сне, ни наяву, растворяя во мне все остальное.

Я видел в ней ту безупречную тьму, которую обычные люди не замечают или боятся заметить, и именно этот внутренний хаос делал ее необыкновенной. Исключительной.

Тусклый свет исходит из коридора на втором этаже. Я вхожу в комнату, и мои мышцы напрягаются, когда я замечаю, как в ванной, наполненной водой и подтаявшей пеной, лежит хрупкая фигура. Половина пространства заставлена пакетами. На столе стоит открытая бутылка вина и нетронутая еда, а на полу – десятки газет с фотографиями, зачеркнутыми красным маркером.

Следы моей одержимости покрывают ее шею, ключицы, бедра, живот. Левая ладонь перевязана бинтом, и маленький дьявол кажется еще меньше, чем была раньше, – слишком хрупкой, слишком уязвимой.

Она разрушает себя из-за того, что ее разум отчаянно пытается бороться с моим влиянием.

Обычно я безразличен к любым последствиям своих действий для окружающих, я не испытываю чувства вины и тем более не сожалею о причиненной боли и разрушениях, но не когда дело касается Изабеллы.

Болезненное движение просыпается в самых дальних слоях моего сознания.

Я ослабляю галстук, приближаюсь к ней, не торопясь, снимаю и бросаю кожаные перчатки, затем сажусь на борт ванной и наклоняюсь, пытаясь различить слабый шепот, впрыскивающий яд в мою кровь.

Скоро.

Всего одно слово.

Мои пальцы проводят по мягким чертам, убирают мокрую прядь волос со лба, с нажимом проводят по искусанной нижней губе.

Изабелла послушно приоткрывает рот, дрожа под моими прикосновениями, и, взяв за подбородок, я медленно и нежно целую ее.

В ушах звенят чужие крики – я не спал несколько дней, делая то, что обычный человек едва бы смог вынести, но хаос, тревожно циркулирующий по венам, постепенно испаряется.

Вот что она дарит мне.

Сознание трескается, и из этих трещин прорастает желанная тишина.

Я внимательно слежу за малейшим изменением на ее безупречном лице, пока владею ее губами и теплым языком.

Она приоткрывает глаза, несколько слез скользят по пушистым ресницам, медленно спускаясь вниз. Ее взгляд направлен на меня и в то же время сквозь меня.

Лунатики умеют говорить, но их речь часто бессвязна или фрагментарна. Иногда по ночам она может изъясняться полными предложениями, порой давая односложные ответы. Ее эмоции часто приглушены или не соответствуют ситуации.

Из-за этого мне пришлось установить камеры, и часто вместо сна я вынужден наблюдать за ней, следя за ее дыханием, боясь, что Изабелла может сбежать или даже выпасть из окна.

Также это единственный способ держать ее в своих объятиях, не опасаясь, что она перережет мне горло. Аморально пользоваться кем-то в таком положении? Пусть.

Меня постоянно преследует навязчивое ощущение, что стоит мне ослабить хватку – и она исчезнет, будто ее никогда не существовало, растворится в воздухе, как дым, или разобьется, как хрупкая чайная чашка.

Я не могу отпустить ее.

Не могу перестать касаться ее.

Мои пальцы зарываются в ее волосы и тянут вниз, чтобы открыть доступ к шее. Я прикусываю место рядом с сонной артерией и провожу языком по соленой коже.

Боже, она такая вкусная, что я бы мог съесть ее… Целиком.

Между тонких бровей появляется хмурая складка, грудь с розовыми тугими сосками тяжело поднимается и опускается.

Совершенство.

И моя вплоть до каждого дюйма.

Встав и не сводя с нее глаз, я снимаю пальто, затем рубашку, запятнанную кровью, и медленно залезаю к ней в ванну, держа в пальцах карманный ингалятор, который всегда ношу с собой на случай ее приступов астмы.

Холодная вода обжигает кожу. Настроив температуру воды, я удерживаю ее за талию и пересаживаю к себе на бедра, прижимая так, чтобы она не рухнула в воду, затем направляю ингалятор к ее губам.

Тело Изабеллы напряжено, но она тянется ко мне так отчаянно, будто во мне заключен ее единственный вдох. Из меня вырывается стон, когда изящные пальцы скользят вдоль моего напряженного торса.

Запах цветочного шампуня, звук отрывистого дыхания, ощущение ее мягкой кожи по сравнению с моей грубой заставляют меня изнывать от желания оказаться внутри нее.

Изабелла отрывается от ингалятора, ее нежные ладони гладят мою кожу, пока киска трется о мое бедро. Снова. И снова. Ее дыхание тяжелеет, ресницы трепещут.

– Тебе лучше очнуться, милая.

Сжав ее горло, я опускаю руку вниз и сразу ввожу два пальца. Несмотря на то, что вода все еще достаточно холодная, Изабелла остается невероятно разгоряченной и чертовски идеальной.

Розовые острые соски маняще кружат возле моего лица, и я беру один в рот и жестко всасываю, впиваясь зубами.

Изабелла вскрикивает, глубже насаживаясь на мои пальцы.

Под тусклым светом лампы она словно Офелия, тонущая в собственных снах. Каждое ее дыхание будто медленный прилив, и я чувствую, как меня затягивает в бездну ее красоты.

Нет никого на свете, кто был бы прекраснее. Она невероятна. Я хочу владеть ею, держать ее рядом, пока эта безумная одержимость не поглотит меня заживо.

Я отрываюсь от ее груди, и уголки моих губ приподнимаются, когда она жалобно хнычет. Мой маленький дьявол привык к большему – одних пальцев ей теперь недостаточно. Я надеялся, что достаточно глубоко выгравировал свое имя на ее коже, чтобы ни один другой не осмелился его заменить.

Я был изобретателен, выжимая из нее оргазм за оргазмом, потому что каждый ее вздох был моей собственностью, каждым движением я подтверждал: она принадлежит только мне.

Кровь бурлит в венах с невероятной силой.

Мои мысли больше не холодные. Они густые, темные, тянутся к ней, обвиваются вокруг ее горла, ее плеч, ее дыхания. Я представляю это еще до того, как позволяю себе сделать движение.

Чувствуя себя обезумевшим, я вцепляюсь в ее бедра и насаживаю на себя. Она вскрикивает и впивается ногтями в мою спину. По сравнению со мной она такая чертовски крошечная, что мне ничего не стоит сломать ее… такая чертовски идеальная в моих руках.

Откинув голову назад, я прикрываю глаза и стону:

– Ты убиваешь меня, Изабелла.

Она опускается еще на дюйм, и еще – до тех пор, пока мы не сливаемся воедино. На тонкой коже прослеживаются синяки от моих пальцев, и этот вид срывает с меня ограничитель.

Я жадно смотрю, как проникаю в нее, как разрушаю ее.

Это чистое безумие. Я теряю ощущение времени, пока пространство не ломается резким холодом у моей шеи.

Мое тело замирает, наши взгляды встречаются, а затем из моей груди невольно вырывается тихий смех.

В больших карих глазах больше нет вынужденной мольбы.

Только возбуждающая до предела ярость.

– Я думал, мы уже прошли этот этап.

Выражение ее лица темнеет, грудь тяжело вздымается.

– Ты, блядь, не можешь трахать меня, когда я без сознания.

– О, милая, я буду делать с тобой все, что захочу. Особенно когда ты скоро кончишь. – Я мягко улыбаюсь, невесомо проводя кончиками пальцев по ее спине.

Изабелла судорожно вздыхает, прикусывает губу, пытаясь сдержать стон. Член все еще находится внутри, и я наслаждаюсь тем, как крепко она сжимает его, несмотря на пышущий жаром гнев.

– На заметку: убить меня ножом для масла будет довольно сложно.

Давление на мою кожу усиливается. Я не способен чувствовать боль, но все прикосновения и ощущения остаются доступны. Алая кровь стекает по моей шее и пачкает воду с тающей пеной.

– О, я так не думаю… – Ее глаза блестят, когда она повторяет мою интонацию. – Сюрприз! Я заточила все ножи в твоем чертовом доме.

Сжав левой рукой ее бедро и улыбаясь, я делаю глубокое движение и нахожу пальцами ее клитор, начиная выводить круги вокруг плоти.

– Это наш дом, но продолжай, дорогая. Твоя ярость мне по душе. Я счастлив, что она все еще вдыхает в тебя жизнь.

На мгновение Изабелла запрокидывает голову, издавая тихий вскрик и не замечая, как глубоко ее нож вонзается в артерию. Мне плевать, истеку ли я кровью: если она захочет, я сделаю все что угодно.

– Я ненавижу тебя. – Ее голос выдает какую-то боль, глаза наполняются слезами, и я хмурюсь, целуя ее поврежденную ладонь, пока она скользит вверх-вниз, трахая меня в позе наездницы. – Я так сильно тебя ненавижу…

Гнев ползет по мне, как скользкая ядовитая змея, вгрызается острыми опасными клыками и проникает под кожу.

– Где ты получила новый порез? – спрашиваю я со спокойствием, которого не чувствую.

– Какая разница? – Она облизывает губы. – Тебя не волнует ни мое благополучие, ни мои чувства. Ты манипулятивный ублюдок, который хочет лишь контролировать и обладать.

– Ответь мне, Изабелла.

Она вздрагивает от ледяного тона и опускает голову, пряча лицо за волосами. Когда взгляд натыкается на уродливый шрам на моем животе, ее злые слезы текут сильнее.

– Да пошел ты.

– Это пять ударов.

– Нет… – Ее подбородок трясется, и я впервые вижу Изабеллу в таком состоянии. – Мать твою, не делай этого снова…

– Не стану. Если ты скажешь мне, что произошло.

Воздух с шумом входит в ее легкие, она скользит ножом по моей груди, пока не упирается кончиком в тату под самым сердцем, и, сжав зубы, выпаливает:

– Она беременна? – После моего молчания Изабелла повторяет это снова, но уже с болью, которая режет мои внутренности: – Отвечай! Элена действительно беременна?

– Я не знаю.

Ее дрожащие пальцы проводят по волосам.

– Ты не знаешь… Ты, черт побери, не знаешь? Ты спал с ней? По крайней мере в последний год?

– Нет.

Она морщится.

– Я тебе не верю. Ты уже делал это раньше, ты уже врал мне.

– Я не вру тебе, Изабелла.

– Какой же ты подонок!.. Ублюдок… Чертов сукин сын!..

Нож выскальзывает из ее ослабевших рук и со звоном падает на пол. Она бьет меня по груди, плача, крича и пытаясь вырваться. Звук тикающей бомбы в моей голове усиливается, гибкое тело змеи оборачивается вокруг шеи и давит, давит, давит.

Я даю ей немного времени, чтобы выпустить эмоции, а затем сжимаю ее подбородок так, чтобы она посмотрела мне в глаза, и устало произношу:

– Ты всегда была единственной, с кем я практиковал классический секс.

Изабелла выглядит очаровательно, когда застигнута врасплох. Словно ее добрый внутренний ребенок, которого она скрывает за маской жестокости, наконец-то выходит наружу.

– Что?..

– Я уже говорил, что брезглив и старомоден, меня никогда не привлекала эта мысль, пока я не встретил тебя. – Я чувствую на языке чужие слезы, мое сердцебиение усиливается. Темное извращенное желание овладевает мной, когда она слегка сдвигается, невольно сжимая член, и я хрипло выдыхаю: – Ты исключение, Изабелла Ашборн.

Темные тонкие брови хмурятся, огонь, который вспыхивает в ее шокированных глазах, завораживает меня.

– Ты… – Изабелла сглатывает. – …Ты был девственником? Я лишила тебя гребаной девственности?

– В этическом плане – нет. Оральный и анальный секс был для меня пустым ритуалом – уродливо безвкусным, бессмысленным и предельно скучным. – Мои губы, вероятно, искажаются в безумной улыбке, и я убираю мокрую прядь волос с ее лба. – Ты первая, кто заставил меня почувствовать этот вкус, милая. И посмотри на нас. Я стал зависим. Ты стала моим наркотиком.

Глаза Изабеллы темнеют, из-за расширившихся зрачков темно-каряя радужка почти исчезает.

– Твою мать, ты снова делаешь это. Даешь мне частицу хорошего, чтобы перекрыть плохое.

– Прекрати смотреть на мир только в черно-белых тонах, – отвечаю я спокойно и наклоняю голову. – В тебе ничуть не меньше тьмы, чем во мне. Пора перестать притворяться кем-то другим.

– Я знаю, кто я. – Она сжимает губы, кивая в сторону газет, разбухших от разлившейся воды. – И я также знаю, кто не убивал этих людей. – Изабелла поднимает на меня взгляд. – Стивен Летсби не виновен. Он ждет суда за преступления, которых не совершал. Мэр Харрингтон тоже на твоей совести. Это сделал ты.

– В лесу никогда не водится только один хищник.

Ее рука ненадолго останавливается на моей шее. Сжав челюсти, она надавливает на рану, пытаясь остановить кровотечение.

– Не уходи от ответа.

Изабелле не следует знать о деятельности «Восемь», но я не могу отказать своей будущей жене хотя бы в полуправде.

– Я убил только часть из них.

– Но зачем?

– По той же причине, по которой ты убила Дэна Далтона, Грега Вандербилда и Оливера Джонса. По той же причине, по которой хирурги делают разрезы, чтобы вырезать то, что отравляет организм.

Изабелла дрожит, я обвожу взглядом крошечные родинки, рассыпанные на кремовой груди, и слабо улыбаюсь, когда слышу, как дыхание Изабеллы сбивается.

– Ответ такой же, как если бы ты спросила меня: «Зачем обрезают сад?» Потому что, если не остановить процесс, гниль распространится… – Мои пальцы зависают чуть выше сонной артерии, не касаясь ее кожи. – И все погибнет.

– Это не ответ.

– Это все, что я могу тебе дать.

– То есть ничего. – Карие глаза вспыхивают красным от непролитых слез. – Вот почему между нами ничего нет, Чон. Ничего, кроме больной, извращенной привязанности… и похоти.

Моя рука скользит вверх, с силой обхватывая ее шею, чтобы напомнить, насколько хрупким может быть воздух. Она задыхается, и осязаемый липкий страх распространяется по ее дрожащим конечностям.

– Осторожно, дорогая. Не принимай мою любовь к тебе за ничто. Это оскорбительно.

Я беру ее за бедра и двигаюсь под водой, давая нам обоим разрядку.

Ее ногти глубже впиваются в мою кожу, задушенные звуки, которые она издает, дают мне понять, что ей чертовски нравится, как я ее трахаю.

Шлепки плоти о плоть, плеск воды, приглушенные стоны, ее шумное дыхание – все сливается в один ритм и растворяется в воздухе.

В нас нет ни грамма нежности.

Я беру ее грубо и медленно, вытаскивая наружу все слезы и крики, которые только есть в ее упрямом теле. Добрая половина ванны выплескивается на кафель, пар стелется по коже, как туман.

– Твое лицо предельно выразительное, Изабелла… Ты так хорошо принимаешь меня…. Разве это обыкновенная похоть?

Мое сердце бьется слишком быстро, когда ее пальцы дрожат, скользя по моим плечам, будто ищут опору и вместе с тем боятся ее найти.

Я скольжу ладонью по нежным изгибам, обхватываю шею с нажимом, достаточным, чтобы она кончила, и останавливаюсь, когда чувствую, что Изабелла начинает сжиматься перед оргазмом.

– Чон… – тихо произносит она, задыхаясь.

– Да?

– Не останавливайся, черт побери.

Ее кожа очаровательно краснеет, когда она встречает мой влюбленный взгляд.

– Я хочу, чтобы ты сама взяла то, что тебе нужно.

На ее лице мелькает тень сопротивления. Изабелла борется с собой, и мне чертовски нравится наблюдать, как падает следующая костяшка домино.

Отвернувшись и вцепившись мне в плечи, она начинает двигаться – вверх и вниз, вверх и вниз… Я издаю стон, задыхаясь от эмоций, посвященных исключительно этой девушке, затем обхватываю ее челюсть, хрипло приказывая:

– Смотри мне в глаза, когда трахаешь меня, маленький дьявол.

В темных глазах искрится ненависть вперемешку с диким возбуждением. В конце концов, трахаться – пока единственное, что у нас отлично получается.

Она ускоряет движения и стонет:

– О… боже…

Я рычу, когда она выходит из меня полностью и сразу обрушивается вниз.

Изабелла замирает, пока не падает мне на грудь, тяжело дыша и содрогаясь от оргазма.

Даже малейшая близость, которую дарит Изабелла, впрыскивает в мою кровь еще больше яда.

Она дает мне всего одно краткое, нуждающееся объятие, а затем убирает руки и замыкается.

Моя челюсть сжимается, но я запрещаю гневу взять надо мной вверх. Крепко ухватив ее за бедра, я вылезаю из ванны и, посадив ее на столешницу раковины, выхожу так медленно, насколько это вообще возможно.

Взгляд Изабеллы опускается. Она внимательно смотрит на светлую плитку и хмурится, разочарованная тем, что я не кончил ей в рот.

Уголки моих губ едва заметно приподнимаются. Вот почему я зависим. Она прекрасная, грязная и испорченная, идеально подходящая под каждый сантиметр моей почерневшей несуществующей души.

Мои пальцы погружаются в ее волосы, и, наклонившись ближе, я мрачно шепчу ей на ухо:

– Тебе нужно прибраться, не так ли?

Мышцы моего пресса напрягаются, когда из нее вырывается резких вдох. Она облизывает сухие губы, я чувствую, как сильно поднимается температура ее тела, как внутри нее щелкают переключатели.

– Я не могу…

– Встань на колени, – не очень мягко приказываю я, и она вздрагивает, пронизывая меня своими магическими пылающими глазами.

Между нами повисает тяжелая тишина, и, когда я думаю, что Изабелла не послушается, она опускается к моим ногам и униженно проводит языком по полу.

Она всегда умела правильно выбирать битвы.

После того как она заканчивает, каждый дюйм ее тела становится удивительно розовым, и я привожу ее в порядок, расчесывая волосы и насухо вытирая полотенцем.

– Это никогда не закончится, верно?

Я замираю, пораженный безутешным отчаянием в тихом голосе.

Большой палец скользит по ее нижней губе, проводит по лбу, по щеке… Просто нежно поглаживает это прекрасное злое создание, которое принадлежит только мне.

Мой тон понижается до мрачного одержимого оттенка:

– Запомни это чувство, Изабелла. Оно никогда… никогда не исчезнет.

Примечание:

Эмоциональная калибровка в НЛП – это навык «чтения» невербальных сигналов человека (мимика, жесты, тон голоса, поза), чтобы точно определять его внутреннее состояние, эмоции и намерения, создавая своего рода психический снимок для более эффективного общения и установления доверительного контакта (раппорта).

Скоро.

Зал «Сената» полностью забит людьми. Я поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь у балюстрады, сжимая пальцами деревянные перила.

Десятки жадных взглядов обращаются ко мне.

Я знаю, что красива, но сегодня особенный день, поэтому мне пришлось принарядиться.

На мне платье от-кутюр Jean-Paul Gaultier, созданное на основе бельевой эстетики и театральной графичности. Я провожу рукой по прозрачному черному тюлю и кружеву. Мой будущий муж-миллиардер потратил на него десять тысяч фунтов, а также около миллиона на новое кольцо с десятикаратным желтым бриллиантом, потому что я в приступе ярости смыла предыдущее в унитаз.

Также он вернул мне родительский дом, купил остров где-то в Адриатике и театр на Шафтсбери-авеню – так просто, как другие покупают своим девушкам цветы.

У меня случился психоз, я снова разгромила половину дома, а затем очнулась в сильных руках, сидя у Чона на коленях, пока холодные пальцы гладили мои волосы.

Ему нравилось смотреть на меня – Чон делал это постоянно. К моему большому огорчению, это чувство было обоюдным.

Ты совершенство, Изабелла…

По коже ползут мурашки от призрачного глубокого голоса, пронзающего мою больную душу, и я на мгновение прикрываю глаза, пытаясь прогнать его прочь.

– Проклятье, ты была великолепна! – кричит на ухо подошедший Александр, и я вздрагиваю, когда он берет меня за плечи. – Поверить не могу, что ты уезжаешь.

– Поверить не могу, что ты снова надел эту уродскую футболку. – Я морщусь, внезапно ощущая тяжесть утраты. – Ты хотя бы ее стираешь?

Алекс смеется, проводя рукой по своим несвежим темным волосам, собранным в небрежный хвост.

– Маленькая красивая сучка. Я не буду скучать по тебе, Ашборн.

Я больше не проживала в Кембридже. CUADC[37] забрал мое членство, и я больше не была активным студентом в академическом смысле. Театр, сцена, репетиции – теперь все это осталось в прошлом.

Сегодня был последний день, когда мы играли вместе: Александр, Тара и я.

Последний раз, прежде чем я отправлюсь в ад.

Иногда мне кажется, что я кричу, но никто не слышит, потому что я не хочу, чтобы мой крик донесся до остальных.

Постепенно воздух вокруг становится настолько отравленным, что каждый вдох дается с невероятным усилием, напряжением, ломающим кости, и с болью, в которой ты видишь освобождение, что все еще не наступает.

Ты пытаешься подчинить боль своей воле. Ищешь выходы, а когда наконец находишь, вдруг ловишь себя на тошнотворной мысли, что не можешь сделать шаг.

Это как идти босиком по дороге, усыпанной лишь осколками.

Я думала, что это лишь краткая глава в моей жизни: эти люди казались мне временным, расходным материалом, но сейчас, в то время как я слабо улыбаюсь, когда Тара заключает меня в крепкие объятия, над моей головой сверкает молния.

– Кстати, напомни мне, что мы здесь, черт возьми, делаем вместо того, чтобы пить пиво в Орле? – спрашивает бывшая соседка.

– Я хочу послушать речь.

Тара выгибает густую бровь.

– Да ну. С каких пор тебя интересует бизнес и политика?

Я закатываю глаза, высокомерно улыбаясь.

– Иисус Христос, ты способна немного потерпеть?

– Окей, но ты платишь за ужин.

Студенты толкаются, начиная набиваться битком, поэтому Тара и Алекс берут меня за руки, чтобы нас не вытолкнули вниз.

Зал взрывается аплодисментами. Шум голосов постепенно стихает, на трибуну выходит ректор Кембриджа. Когда он зачитывает приветственную речь, его голос звучит ровно и отточено.

Декабрьская ассамблея посвящена обсуждению взаимодействия политики, бизнеса и медиа. Первым выступает генеральный директор Bellingcat, далее – журналистка The Sunday Times и член палаты лордов и соруководитель компании NorthStar.

Когда выходит следующий спикер, все сходят с ума.

Несколько секунд я не дышу, наблюдая за человеком, который жмет руку улыбающемуся ректору.

Идеально скроенный черный костюм, ни одной лишней складки. Лицо – резкое, почти нечеловечески прекрасное. Холодные глаза скользят по залу без интереса, как по территории, которая уже принадлежит ему, а затем его темный взгляд останавливается на мне.

Чон так красив, что больно смотреть.

Я говорила это сотни раз, привыкала к его облику, но он все еще похож на демона.

На дьявола, который носит человеческое лицо как маску, надетую по необходимости.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как по венам течет жидкий жар. Мое дыхание становится отрывистым, он медленно переводит взгляд на руку Александра, сжимающую мою ладонь.

Я не спешу сбрасывать чужое прикосновение, и уголки его тонких губ угрожающе приподнимаются.

– Срань господня… – ругается Тара, наконец вырывая меня из оцепенения. Она переводит нахмуренный взгляд с меня на Чона и обратно. – Вы двое…

– Нет, – перебиваю я грубо.

– Боже, он великолепен… – возбужденно бормочет девушка рядом.

– Он смотрит в нашу сторону, Мэдди! Как я выгляжу?

Брюнетка игнорирует ее вопрос и выдыхает:

– Говорят, он развелся. Черт, я хочу его трахнуть…

Осторожно, девочка. Однажды ты можешь проснуться с перерезанным горлом.

Странная ревность вонзается мне в грудь, и я сжимаю челюсть.

Ашборн, возьми себя на хрен в руки.

По коже бегут болезненные мурашки, сердце бьется в груди, как барабан.

Ректор представляет его, и Чон наконец отворачивается.

– …Сегодня для нас особая честь – приветствовать господина Чона Хвана, министра по науке, исследованиям и инновациям, а также неисполнительного директора Ravenscroft Global, одной из ведущих медиа-групп Великобритании. Опыт мистера Хвана неоценимо полезен, и его поддержка играет ключевую роль в развитии исследовательских инициатив нашего университета.

На зал обрушиваются громкие аплодисменты и овации. Многие достают телефон, чтобы фотографировать и снимать выступление.

Чон делает длинную паузу, прежде чем начинает речь:

– Мы живем в эпоху, когда информация – это не просто ресурс. Она валюта, оружие и инструмент власти одновременно. – Каждый присутствующий восхищенно слушает, завороженный его спокойным глубоким голосом. – Моя цель сегодня – показать, что влиять на общество невозможно, если не понимать природу того, чем оно дышит каждый день…

В этом человеке есть что-то неправильное.

Его влияние ощущается физически – в выпрямленных спинах, в затихших голосах, в том, как воздух становится плотнее.

– …Исследования последних лет показывают, что распространение дезинформации неслучайно. Согласно работе профессорского состава Гарвардской школы правительства, каждый случай фейковой новости имеет структурные закономерности…

После форума мы с Александром и Тарой пьем эль и едим фиш-энд-чипс, пошло комментируя игру футбольной премьер-лиги.

Когда я выхожу из паба, Заккари, преследующий меня, как вторая тень, спешит к припаркованной машине и открывает заднюю дверь.

Выпитый алкоголь циркулирует по моим венам, поэтому я не сразу замечаю еще одного пассажира.

– Я разочарован, что ты не поцеловала меня утром, прежде чем ускользнула из нашей постели. – Мужской голос тихий и гладкий, как шелк, но мрачный подтекст, проступающий в его потемневшем взгляде, заставляет волоски на моем затылке встать дыбом.

Машина начинает движение. Чон внимательно осматривает откровенное платье, выглядывающее из-под пушистой шубы, затем берет мою ладонь и медленно целует пальцы.

– Где твое кольцо, Изабелла?

Прочистив горло, я хриплю:

– Я не хотела, чтобы меня убили и ограбили.

И не хотела лишних вопросов. Тара едва не сошла с ума, изводя меня темой по поводу статьи из Daily Mail. Нужно быть идиотом, чтобы не сложить два и два.

– Разве у тебя нет охранника?

Мои губы кривятся в ухмылке.

– Я уже говорила, что мне не нужен чертов охранник. Но была бы твоя воля, ты бы навсегда посадил меня на цепь, не так ли?

Я отворачиваюсь к окну, прерывая зрительный контакт. Потому что если я буду смотреть на него слишком долго, то боль вспыхнет, как яркая звезда, и поглотит те остатки меня, которые еще оставались живы.

Запах кожи и вербены оседает в легких тяжелым дымом. Едва уловимый шум его ровного дыхания и жар, растекающийся от прикосновения его длинных пальцев, заставляют меня сделать глубокий вдох.

Чон тихо смеется, согревая дыханием мои костяшки. Я вздрагиваю, когда легкая щетина царапает кожу, и этот горький хриплый звук – не столько смех, сколько признание – медленно оседает во мне, как яд:

– Мое совершенное маленькое сокровище, мое, мое навсегда… Ему никогда не вырваться. Звучит восхитительно, не правда ли?

Он собран, безмятежен, предельно хладнокровен, в то время как в моей груди разворачивается безумный хаос.

На телефон приходит сообщение.

Дорога из Кембриджа в Лондон кажется невыносимо долгой. За стеклом мокрый снег сливается с дождем, стуча по крыше машины мягким непрекращающимся звуком.

– Ты нервничаешь, – холодно замечает он.

Черт.

– Как всегда в твоем присутствии.

– Почему ты взяла академический отпуск и ушла из театра?

Мое дыхание учащается, и я опускаю взгляд на сумку, в которой лежит ингалятор.

– Отвечай, Изабелла.

Когда я не слушаюсь, Чон наклоняется и собственнически берет меня за подбородок, заставляя поднять глаза на него. Золотисто-карие глаза сверкают – еще более завораживающие и темные, чем были раньше.

Я сглатываю, чтобы смягчить сухое горло.

– Я не вижу смысла больше этим заниматься.

– Но ты любишь театр. И любишь учить.

– Да, люблю. – Мой голос звучит равнодушно. – Но нам не всегда достается то, что мы хотим.

– Другим – возможно, но тебе? Я дам все, что ты захочешь. Нужно лишь просто попросить.

Я сжимаю правую руку в кулак, ощущая жгучую боль, и слова, которые я пыталась удержать, вырываются из меня вместе со злым выдохом:

– Не все. Ты не вернешь моего брата. Ты не вернешь мне тот вечер. Не вернешь его добрую улыбку и смех. Ты не гребаный Бог. – Слезы жгут глаза, и я сглатываю ком. – Я жалею, что мы встретились. Если бы мы никогда не встречались, нам обоим не было бы так больно.

Чон закрывает глаза. Его тело не двигается, но по лицу пробегает тень гнева и сожаления.

Я не верю ни единой эмоции, потому что прекрасно знаю, что мужчина передо мной – чудовище.

Мы оба.

Монстры, которые не заслуживают счастья и живут зыбкой иллюзией.

– Мне жаль, Изабелла.

Я не могла навестить Лукаса, боясь увидеть его разбитым.

Я даже не могла спросить Чона об этом целых шесть лет. Я трусливо убегала от реальности, держалась за нить бессмысленной надежды, которую было невозможно объяснить.

Однако сейчас я должна.

Прежде чем все рухнет.

– Как это произошло?

Чон делает длинную паузу, прежде чем произносит:

– Я просто поговорил с ним.

Мои губы дрожат, но я нахожу в себе силы выдавить:

– Ты просто поговорил с ним, и Лукас выпрыгнул из окна?

Он тянет ко мне свои чертовы руки, чтобы пересадить к себе на колени, но я отшатываюсь, вжимаясь спиной в заднюю дверь.

– Не трогай меня, мать твою!

Его челюсти сжимаются.

– Твой брат был раздавлен чувством вины из-за того, что произошло с тобой. Из-за того, что он не смог помочь. Из-за того, что ты ненавидела себя и тянула за собой в руины всех, кто тебя любил. Мне даже не пришлось вмешиваться. Когда я пришел в следующий раз, окно в его комнате было открыто, а на асфальте лежало тело.

– Стоп… – Меня лихорадит. – Замолчи… – Я трясу головой снова и снова, будто отрицание правды поможет ей стать ложью.

– Изабелла, я не могу изменить прошлое. – Его глаза темнеют. – Но я могу изменить будущее.

Я отворачиваюсь, горько смеясь.

– Нет. Ты не можешь. Ты, блядь, даже не можешь дать мне чертову правду.

– Посмотри на меня. – Его глубокий голос опускается до пугающего оттенка.

Сжав зубы, я возвращаю взгляд, приученная к его командам, как послушная сука.

Я хочу рыдать. Кричать. Выстрелить ему в голову.

Скоро.

Его длинные пальцы медленно поднимаются, и он заправляет прядь моих волос за ухо, почти нежно, но этот жест лишен тепла, в нем есть только уверенность и право обладать.

– Не отворачивайся от меня, когда мы разговариваем, – говорит он спокойно, бросив короткий взгляд на часы. – Сегодня я позволю тебе заглянуть глубже. Я покажу тебе то, что ты просила.

– Покажешь что?

Чон задерживает пальцы у моего уха на лишнюю долю секунды, словно проверяя, останусь ли я на месте.

– Важную часть себя.

Мы подъезжаем к фонду и оказываемся в неврологическом отделении интенсивной терапии. При виде Чона весь медперсонал уважительно кивает и вежливо здоровается.

– Жди здесь, пока я не позову тебя.

Он входит первым.

Дверь за ним закрывается почти бесшумно, и стекло между нами превращает происходящее в немой фильм.

Я растерянно застываю, когда вдруг вижу незнакомую темноволосую женщину.

Она сидит вполоборота к двери с прямой спиной, стараясь выглядеть собранной. Когда Чон, нахмурившись, произносит ее имя, она поднимает голову не сразу, будто имя должно пройти через несколько внутренних коридоров, прежде чем дойдет до нее.

Боже, это его мать.

Она удивительно напоминает Чона, но в отличие от сына является чистокровной кореянкой с поразительной, почти нереальной красотой, словно созданной для портрета, однако лицо страшно изъедено болезнью.

Тусклая сероватая кожа, темные впадины под глазами, невозможно тонкие черты.

Она долго смотрит на него. Взгляд задерживается не на лице – на очертаниях, на движении плеч, на том, как он стоит. Затем улыбается, вежливо, осторожно – так улыбаются незнакомцам.

Чон медленно говорит что-то еще. Она кивает, но кивает не в такт словам, а скорее в такт интонации.

Она тянется к нему рукой и тут же останавливается, словно внезапно вспоминает правило, которое не может сформулировать. Пальцы замирают в воздухе, потом опускаются на край одеяла.

Он берет ее руку сам. Для бесчувственного хладнокровного психопата этот акт близости кажется почти странным, даже нереальным.

Наконец ее взгляд скользит по стеклу и на секунду задерживается на мне.

Чон кивает мне, разрешая войти.

Я замираю, не в силах сделать шаг, а затем пячусь назад.

Горечь обжигает горло. Готова ли я увидеть другую его сторону? Почему он вдруг решил привести меня сюда?

Я опускаю голову и поворачиваюсь, чтобы уйти, но сильные пальцы впиваются мне в локоть, а затем на меня обрушивается тяжесть его темного взгляда. Мое сердце сильно бьется, грозясь пробить грудную клетку.

– Ты просила ответы, Изабелла. Вот они. И когда я готов открыть тебе свое прошлое, ты вдруг уходишь?

– Ты хочешь познакомить меня со своей мамой? – спрашиваю я, как идиотка.

Губы Чона изгибаются в полуулыбке. Полагаю, ему нравится видеть меня напуганной до смерти.

– Да.

– Но она умерла. По крайней мере, так писали в газетах.

– Официально Е Рин умерла.

– Официально?

– Это было необходимо для того, чтобы проводить экспериментальную генную терапию.

Вот почему ему так важен фонд Вейлана?

– Чем она болеет?

Мои руки дрожат, он успокаивающе скользит пальцами вниз, а затем вкладывает их в мою ладонь и сжимает.

– Болезнь Гентингтона[38]. Ее мозг умирает. Это очень похоже на деменцию – она постепенно теряет все: воспоминания, привычки, понимание, кто она есть. Иногда бывают редкие дни, когда она вспоминает и ей становится лучше. Как сегодня.

Черт побери.

Мой остекленевший взгляд падает вниз. Чон наклоняется. Его губы едва касаются волос, и странное, почти болезненное ощущение безопасности стекает по мне, как будто я спряталась внутри чего-то запретного и одновременно необходимого.

Это иронично, почти смехотворно: мы едва не убили друг друга, едва не перерезали друг другу горло, а теперь мне спокойно в объятиях дьявола.

Я определенно попаду в ад.

– У нас не так много времени, Изабелла. Я хочу познакомить своих любимых людей. Ты позволишь мне это?

Черт побери. Черт побери.

Черт побери.

Меня трясет, когда я заглядываю в его теплые глаза.

Пожалуйста, не делай этого со мной. Не заставляй меня передумать.

Я киваю, ощущая, как живот завязывается узлом, и следую за ним в палату.

Е Рин широко улыбается при виде меня. Она сидит в инвалидном кресле.

– Здравствуйте, – бормочу я смущенно, затем испускаю тяжелый вздох, когда Чон сжимает меня за талию.

– Мама, это Изабелла Ашборн. Изабелла, это Хван Е Рин.

– Я рада познакомиться с тобой, Изабелла! – говорит она с сильным акцентом и на ломанном английском. – Это в первый раз, когда Чон знакомит меня с девушкой. Бог ты мой, ты такая красивая!

Е Рин тянет ко мне свою руку, но, прежде чем я успеваю пожать ее в ответ, ее пальцы неожиданно скручиваются в ужасающую фигуру, и она громко охает.

– Не перенапрягайся. – Чон мягко гладит мать по плечу, продолжая наблюдать за ней со странной интенсивностью. – Какой сейчас год?

Она задумывается, нахмурившись.

– 2015.

Боже…

– Что последнее ты помнишь? – уточняет он невозмутимо.

– Месяц назад ты отвозил меня на Рождество в Австрию. – По ее худому лицу проходит тень сожаления, затем Е Рин переходит на корейский: – 너 정말 많이 컸구나, 내 아들아. 지금 진짜 몇 년도야? (Neo jeongmal manhi keotguna, nae adeul-a. Jigeum jinja myeot nyeondoya?)[39]

– 괜찮아요, 엄마 (Gwaenchanh-ayo, eomma.)[40]

Эта глубокая незнакомая интонация действует на меня как наркотик. Я никогда не привыкну к тому, как он говорит. К тому, как поразительно он выглядит.

Это как наблюдать за огнем, который одновременно согревает и сжигает тебя изнутри.

Мой моральный компас – та еще сволочь.

– Как вы познакомились? – вдруг спрашивает Е Рин с улыбкой.

– Мм… – Я теряю дар речи.

Что я должна ей сказать? Ну, знаете, я стала свидетелем того, как ваш сын закапывал труп, а затем он спустил на меня своих адских гончих?

– Я увидел ее в театре на постановке в Манчестере, – отвечает Чон. – Изабелла – актриса.

Я растерянно смотрю на него. Но это было… за полгода до нашей встречи.

Чону неожиданно звонят. Я напрягаюсь, кидая взгляд на висящие на стене часы. Меня прошибает холодный пот, в крови бурлит тошнотворный адреналин.

И тут в палате внезапно меняется атмосфера.

Е Рин напрягается, лицо словно перестает быть ее собственным.

– Кто вы такие?! – вырывается из нее пронзительный крик.

Ее тело подрагивает в спазмах, руки бьются по воздуху. В панике она хватает тяжелую металлическую подставку для капельницы, которая стоит рядом, и бросает в Чона. Предмет с глухим стуком ударяется в грудь.

– Проклятье, – вырывается из него, но она не останавливается, ее движения хаотичные, почти звериные.

В палату сбегаются медсестры, крики и шаги разрывают тишину.

Я вижу, как Чон пытается удержать ее, с силой сжимая телефон, но тот ломается у него в руках, экран трескается, и Чон хватает меня, вытягивая в коридор.

– Ты должна идти, Изабелла. – Его голос становится жестким, отдавая приказ.

Мы идем по больничному коридору, шаги медицинского персонала эхом разносятся позади нас.

Сердце бьется так, что кажется, оно вот-вот вырвется наружу.

Я оглядываюсь: Е Рин остается в комнате, ее крики и судороги сливаются с металлическим звуком падающей капельницы. Это похоже на застывший кадр ужаса: ее лицо искажено, но в нем все еще мерцает что-то человеческое.

Мы выходим на улицу.

Я сажусь в машину, Чон закрывает за нами дверь. Он отпустил Заккари, так что мы остались одни.

Его телефон продолжает разрываться от поступающих звонков, пока моя боль увеличивается и трансформируется в едкую горечь. Мне бы следовало спросить его о больной матери, но все мои мысли заняты только чертовыми новостями.

Его взгляд фокусируется на уведомлениях, проступающих сквозь паутину трещин на экране.

У меня перехватывает дыхание.

Он знает.

По позвоночнику пробегает дрожь, когда я смотрю на его удручающе непроницаемое лицо.

Между нами повисает долгое молчание.

Чон снимает пиджак и накидывает его на мои плечи, и тогда я понимаю, что меня трясет так сильно, что мир вокруг распадается на отдельные неуправляемые части.

Что он сделает в этот раз? Убьет меня? Задушит? Миллион вопросов проносятся в воспаленном сознании, я шарю в кармане пальто, пока мои дрожащие пальцы не сжимают шприц.

Его лицо мрачнеет, и он усмехается:

– Ты действительно так думаешь? Что я тебя насиловал?

– Нет, – вылетает из моего горла болезненным шепотом.

– Тогда почему?

– Ты знаешь.

Я резко выдыхаю, когда он поворачивается и наконец смотрит мне в глаза, прожигая взглядом внутренности.

Я дергаюсь, когда Чон протягивает руку, и сначала думаю, что он собирается меня ударить, но вместо этого Чон ловит мою ладонь и подносит ее к губам, касаясь кожи сухими губами и вдыхая мой запах.

– Не делай этого, милая.

– Я не могу, – бормочу я, чувствуя, как слезы текут по моим щекам. – Я не могу…

Он не сопротивляется, когда я вытаскиваю шприц и вонзаю ему в шею.

Только продолжает смотреть… смотреть… и смотреть – так, будто самое ценное, что есть в его жизни, рассыпается перед ним в пыль.

Воспоминание настигает меня, как внезапный удар в грудь.

Я снова вернулась в ту самую ночь, после которой все уже было предрешено.

В свою личную петлю.

…Я не смотрю на него. Не могу. Маленькая птичка оригами лежит на столе, освещенная тусклым светом. Мой шепот такой тихий, что я не уверена, слышит ли он меня:

– Я разрушу твою жизнь… Я убью тебя.

– Ты можешь попытаться, милая. – Сухие губы в последний раз целуют меня в лоб. – Ведь я не смог…

Примечание:

Петли – круг, цикл, история, метафора или представление, возвращающиеся к собственному началу, замыкающиеся на самих себе.

Что-то растекается по голове, как мутная жидкость, переливающаяся через край чашки.

Она медленно заливает каждый угол, оставляя после себя вязкое оцепенение, будто мозг обернули влажной тканью. Я щурюсь, привыкая к утреннему пасмурному свету. Воздух здесь пропитан пылью, плесенью и старым деревом.

Я сижу на полу, наручники плотно врезаются в запястья, прикованные к холодному, давно неработающему радиатору.

Доски подо мной давно прогнили – где-то под ними бегают крысы, скребут, щелкают зубами. Сквозняк режет кожу, как игла, и в нем кружатся паутинки пыли, которые цепляются за волосы и ресницы.

В этом мире есть много людей, которые хотят меня убить, и единственная, кто действительно может это сделать, – Изабелла.

Когда-то я думал, что могу избавиться от этой навязчивой идеи.

Смогу жить без ее темного злого и всегда настороженного взгляда. Без чертового запаха лилий.

Без ощущения того, что моя будущая жена может вонзить нож мне в сердце, пока я сплю.

Доктор Вудвилл была права.

…Вы знаете, что делают дикие собаки, когда их загоняют в угол, мистер Хван?

Я знал, что рано или поздно она предаст меня.

Снова.

Ярость впрыскивается в мои вены, разгоняя по ним ледяной адреналин, но она притупляется, стоить почувствовать присутствие моего личного дьявола.

Сначала я слышу звук открывающейся и захлопывающейся двери, затем тихие, похожие на кошачьи шаги, а потом вижу ее.

Мои губы изгибаются в горькой улыбке, из-за старой гудящей печки по лбу стекает пот.

Не глядя на меня и не говоря ни слова, Изабелла бросает сумки на старый деревянный стол, снимает куртку и начинает раскладывать вещи: еду, веревку, пластиковые стяжки, скотч, ножи, таблетки и марлю. Весьма впечатляющий набор для начинающей серийной убийцы.

Мой взгляд непрерывно следит за ее движениями, просчитывая каждый следующий шаг.

Господи, как она красива.

Ее волосы падают волнами на плечи, как темная вода, в которой можно утонуть и не всплыть. На ней простые джинсы, высокие ботинки, черная майка, открывающая вид на следы моих отметин.

Но это не та красота, которой можно восхищаться бесплатно.

Это красота, которая режет, царапает, оставляет шрамы. И я хочу быть тем, кто оставит эти шрамы. Хочу быть тем, кто станет ее тенью, даже если Изабелла никогда не узнает, что я рядом.

За годы слежки я научился замечать все детали. Почти семь невыносимых лет я был собакой на привязи, жаждущей получить лакомство от своего хозяина.

Малейший изгиб руки, движение пальцев. Как она задумчиво играет с кулоном на шее.

Я знаю, куда она шагнет, прежде, чем она сделает шаг. Знаю, где кончатся тени от лампы и где она остановится, чтобы вдохнуть воздух, который я вдыхаю в ответ.

Мой маленький дьявол. Моя кровожадная Офелия…

Изабелла берет аптечку и большой нож, медленно подходит и садится передо мной, наклоняя голову, чтобы рассмотреть плоды своего творения.

– Что ты чувствуешь, видя это, милая? – спрашиваю я хриплым голосом. Удовлетворение? Счастье? Горечь?

Я улыбаюсь, когда ее щеки краснеют от безошибочного гнева.

– Я обещала тебе, что разрушу твою жизнь. И я сделала это. Так что да, я, черт возьми, чувствую удовлетворение.

Она тянется своей тонкой хрупкой рукой к моему лбу и протирает засохшую кровь салфеткой. Стойкий запах антисептика забивается в ноздри, но он не сравнится с цветочным ароматом, витающим в воздухе, как ядовитые пары.

Вот что это за ощущение.

Что-то внутри меня замерзает, и я понижаю голос, чтобы узнать правду:

– Кто помогал тебе, Изабелла?

Она вздрагивает от смертельной температуры моего тона, но не теряет самообладания.

– Это неважно.

– Ты едва ли не вдвое меньше меня, ты бы не дотащила мое тело. К тому же кто-то ударил меня по голове.

Ее рука замирает, и я прикрываю глаза, страстно желая ощутить ее прикосновение. Пальцы моей свободной руки беззвучно стучат по полу в монотонном спокойном ритме. Мне приходится сдерживаться, чтобы не коснуться в ответ, иначе она отстранится.

– Александр сделал это не специально. Ты нужен мне живым. – Она делает паузу. – Пока что.

Александр.

Чертов Александр.

Ее дорогой театральный друг, который дотрагивался до нее уже дважды – и это только те разы, что я видел.

– Ты же знаешь, что я сделаю с ним, не так ли?

Она сжимает челюсти, затем проводит ножом вдоль пуговиц рубашки. Из-за сквозняка каждый дюйм тела пробирает озноб – должно быть, у меня начинается лихорадка.

– Его смерть не будет милосердной, милая. Я буду преследовать его даже после смерти, до тех пор, пока не расквитаюсь. Буду преследовать тебя. Скажи, в глубине души, несмотря на всю ту ложь, которой ты покрыта с ног до головы, ты этого хочешь?

Изабелла не отвечает, вытирая с меня пот теплой влажной тряпкой – ткань скользит по шее, груди и останавливается возле уродливого шрама и свежей татуировки, расположенной чуть ниже него.

Мой торс напрягается, и из меня вырывается стон.

– Что это значит? – Острое лезвие холодит разгоряченную кожу, губы Изабеллы слегка подрагивают.

О, мой милый дьявол не так равнодушен, как хотел бы казаться.

– 사랑 (sarang).

– Переведи на английский.

Я откидываю голову назад и тихо смеюсь, изгибая губы в улыбке. Разве это не самый ироничный момент признания?

– Это означает любовь, Изабелла. Я безумно, смертельно и глубоко влюблен в тебя.

– Так, значит, теперь это любовь… Интересный выбор слова – особенно когда ложь наконец закончилась. – Ее темные покрасневшие глаза безумно сверкают, будто Изабелла вот-вот заплачет или истошно закричит. – Ты ломал меня по кусочкам, переписывал мои мысли, дергал за нитки, будто это было развлечением. А теперь стоишь передо мной и называешь это любовью, словно одно красивое слово способно стереть весь нанесенный ущерб. Словно им можно обезвредить яд…

Нож скользит выше, царапая лезвием кожу, капли крови медленно стекают вниз, смешиваясь с потом, а затем останавливается возле моего горла.

Изабелла приближает свое прекрасное лицо к моему и выдыхает прямо в губы:

– Любовь не загоняет в угол. То, что ты чувствовал, не любовь. Это было владение. Контроль. Ты не заслуживаешь искупления только потому, что тебе одиноко, или потому, что когда-то тебя глубоко ранили. Ты не заслуживаешь прощения только потому, что боишься потерять свою любимую игрушку. Теперь ты разочарован, что я вижу тебя насквозь? Оставь свои чувства себе. Я больше не собираюсь играть в твои чертовы игры.

Я медленно и нежно улыбаюсь, ощущая нож у своего горла скорее как наш извращенный интимный жест, чем как угрозу.

– Ты правда думаешь, что видишь меня насквозь? Нет, Изабелла, ты наконец увидела себя. Я был зеркалом – грязным, треснувшим, жестоким, но зеркалом. Я делал то, на что у тебя самой никогда не хватило бы смелости. Ты ненавидишь меня за это и все равно знаешь правду. Без меня ты бы никогда бы не встретилась с этой частью. Со своей яростью. Своей жаждой. Своей свободой. Так что да, назови меня чудовищем. Но не смей говорить, что я не люблю тебя. Ведь мы одно целое, мой маленький дьявол.

Все краски уходят с ее лица, а в потемневших глазах плещется боль с эмоцией, которую я не могу распознать. Напряжение трещит между нами – густое, почти осязаемое, – и я чувствую его каждым дюймом своей кожи.

Я поднимаю руку, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо, и запускаю пальцы в ее мягкие темные волосы, пытаясь проникнуть внутрь чужого разума.

– Моя любовь настолько велика и жестока, что я убил каждого мужчину, который когда-либо приближался к тебе. Кроме одного. А теперь наконец признайся мне, дорогая, что случилось с Адамом Портманом?

Изабелла вздрагивает – так сильно, будто я дал ей пощечину. Проклятье.

Ее грудь тяжело поднимается и опускается, и я автоматически лезу в карман, чтобы достать для нее ингалятор, но она отстраняется еще до того, как я успеваю протянуть его, услышав взволнованный мужской голос, доносящийся издалека через стены охотничьего дома.

– Матерь божья, Изабелла! Во всех новостях говорят только о… – Он резко замолкает.

Встретив мой мертвый взгляд, парень застывает в дверном проеме и тяжело сглатывает.

– Поэтому мне нужно вернуться обратно в Лондон, Алекс. – Изабелла прочищает горло и поднимается на ноги. Алекс. Она назвала его кратким именем. Чертовым Алексом. Я не упускаю того, как Александр смотрит на нее, и, когда она встречает его взгляд, по коже пробегает жгучее чувство – смесь ревности и неумолимого желания причинить боль. – Следи за ним внимательно и не смей с ним разговаривать. Ты меня понял?

Александр кивает, как послушный болванчик, впредь избегая смотреть мне в глаза.

– Я даю тебе последний шанс, Изабелла. – Мои губы едва заметно искажаются. Это происходит помимо воли, как разрастающаяся трещина, после которой последует разрушение. – Ты снимешь с меня наручники. Мы вернемся домой. Я отведу тебя на ужин. Мы вернемся к обычной жизни, и я закрою глаза на… твой акт неповиновения. Однако если ты уйдешь… – Мрачный намек повисает в воздухе, ядовитый и тяжелый.

Она знает, что со мной делает гордыня. Какие ужасные поступки я могу совершить, когда у меня разбито сердце.

Готов ли я убить ее за это?

Изабелла чувствует призрачный вопрос.

Она всегда меня чувствует.

Я вижу, как ее шаг замедляется, как спина на мгновение напрягается, прежде чем она оборачивается, подобно зверю, который не может уйти, не убедившись, что за спиной все еще есть опасность.

Я ловлю себя на том, что считаю удары ее пульса – по жилке на шее, по тому, как чуть подрагивает уголок рта. Мы не отводим взгляд – слишком долго для людей, которые собираются убить друг друга.

Это не воображение. Я видел ее слишком близко. Чувствовал ее слишком глубоко, чтобы так просто отпустить.

– Что бы ты ни сделала дальше… – говорю я с печальной улыбкой, – ты будешь думать обо мне. Перед каждым вдохом. Перед каждым следующим шагом. И я буду преследовать тебя, Изабелла. Снова и снова. До встречи, милая…

Примечание:

Зеркалирование – психологический прием, при котором один персонаж отражает вытесненные, отвергаемые или неосознаваемые аспекты личности другого, выступая катализатором их осознания и интеграции.

Я знаю, что он сделает дальше.

Он тащит меня, сжимая лодыжку так, будто хочет вдавить кость в плоть.

Промозглая земля хлюпает подо мной, ногти судорожно вгрызаются в почву, оставляя кривые бессмысленные борозды – жалкие следы сопротивления, которые тут же засыпает свежий декабрьский снег.

Он падает неторопливо, почти красиво, ложится на кожу, вздыбленную мурашками, и холод проникает глубже, чем страх.

Ужас овладевает мной целиком.

Сердце сбивается с ритма, колотится в груди, будто пытается выломать себе выход.

У меня начинается аритмия вместе с приступом удушья.

Пытаясь выровнять дыхание, я делаю усилие, чтобы перевернуться на бок и ударить его ботинком, но он лишь поднимает мою ногу выше и тащит, тащит, тащит, как тряпичную куклу, которой вот-вот оторвет голову.

Паника стягивает грудь, словно колючая проволока, не оставляя ни дюйма для вдоха. Зрение темнеет, чернильная вязкая тьма выползает из меня, как тошнота. Мир сужается до невыносимой боли и холода.

Я дергаюсь.

Задыхаюсь.

Кричу.

Пытаюсь кричать.

Чувствую, как рот раскрывается в нелепом искаженном «О», как горло сводит судорогой, но звук не рождается – он застревает где-то внутри, превращаясь в давление и жгучую пустоту.

Нет!

А затем реальность рвется.

Я резко просыпаюсь.

Глаза ослепляет свет фар, выжигающий последние клочья сна, но не страх.

Он остается. Он пульсирует во мне.

Как и его мрачный голос, отравляющий легкие: «…Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая».

Ноги не выдерживают – и я падаю на асфальт, зажимая ладонями уши.

– Вы в порядке?

Кто-то кричит, трясет меня за плечи.

– Эй, посмотрите на меня…

Воздух режет легкие, каждый вдох отдается болью.

Я тяжело дышу, медленно приходя в себя, и пьяно оглядываюсь по сторонам. Вокруг толпятся люди, передо мной возвышается высокий незнакомый мужчина с до смерти напуганным лицом.

– …Кто-нибудь вызовите 911!

– …Сколько пальцев я показываю?

Я сижу на асфальте посреди дороги в одном лишь нижнем белье и майке. Лихорадочный пот струится по моей коже, стекает со лба, заставляя облизнуть потрескавшиеся соленые губы.

– Что будет после? Ты убьешь меня за то, что я видела?

– Да.

Подняв голову к небу, я закрываю глаза и громко смеюсь.

Ублюдок.

Какой же, блядь, ублюдок.

– Отойдите, это моя племянница.

Мой взгляд медленно перемещается к знакомому чопорному голосу, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что передо мной находится Мириам Ашборн.

Тонкие, уже практически костлявые пальцы впиваются в мой локоть, и она тащит меня обратно в дом.

…О, милая, я буду делать с тобой все, что захочу. Особенно, когда ты скоро кончишь.

Его призрачный возбужденный шепот щекочет мою кожу, согревает шею, целует затылок….

Внизу живота вспыхивает жар. Ярко-алая ярость смешивается со странным будоражащим чувством, однако оно исчезает так же быстро, как и появляется.

Я временно поселилась в мрачном доме своих родителей, который он вернул мне, когда я случайно обмолвилась о том, что скучаю по отцовским книгам.

Меня трясет от холода, зубы выбивают нервную дробь. Я забираюсь на скрипучий стул, подтягивая под себя босые грязные ноги. Мириам молча накидывает мне на плечи пушистый теплый плед и тут же отводит взгляд, словно боится встретиться с моими глазами, будто они заразны.

Она суетится на кухне: ставит чайник, достает чашки с блюдцами, бросает на стол чайные пакетики. Потом открывает холодильник исключительно затем, чтобы убедиться, что он по-прежнему пуст, и захлопывает дверцу с глухим звуком.

Вокруг валяются пустые пачки сигарет, бутылки из-под темного пива и коробки пиццы. Старая лампа нервно мигает, но я рада, что у меня хотя бы есть свет и деньги на отопление первого этажа.

Я прочищаю горло и бормочу, лишь бы разбавить это отвратительное неловкое молчание:

– Когда-то мама рассказывала мне, что этот дом проклят и здесь обитают призраки.

– Твоя мать была сумасшедшей стервой, Изабелла.

Мириам ставит передо мной горячий чай. Я сжимаю зубы, пытаясь сдержать язвительный ответ, который наверняка приведет ее в бешенство.

Однако обо мне давно никто не заботился… ну, кроме него, и это ощущение настолько приятное, что мне нестерпимо хочется зажмуриться. Я такая жалкая.

Мои пальцы тянутся к последней сохранившейся сигарете, валяющийся на столе вместе с другим мусором. Я подношу сигарету к губам, щелкаю зажигалкой и делаю длинную затяжку, прежде чем убрать ее ото рта.

Дым растворяется в воздухе, заставляя меня снова провалиться в воспоминания.

…Потому что ты принадлежишь мне. Потому что ты моя. Каждый дюйм, милая.

– Ты куришь? – спрашивает Мириам резко. – Несмотря на то что у тебя приступы астмы?

Мои губы невольно изгибаются в ухмылке. Я обнимаю себя за колени, дрожа от холода и наклонив голову.

– Уже поздно воспитывать меня, дорогая тетя. Ты так не думаешь?

Черт, а она постарела.

В темных волосах прослеживается седая паутина, из-за худобы морщины на лице стали более выраженными – настолько, будто она хмурилась каждую свободную секунду.

– Побойся бога, Изабелла. – Она поджимает губы, будто боится сказать лишнее, и добавляет уже мягче, невероятно устало: – Я молюсь о тебе каждую ночь.

Из моей сжавшейся груди вырывается смех.

– С каких пор ты веришь в Бога? С тех пор, как я стала убийцей?

Мириам вздрагивает, затем медленно тянется к своей старомодной кожаной сумке и вытаскивает из нее папку вместе с последней газетой, в заголовке которой указано огромными жирными буквами:

Я отворачиваюсь к окну, тяжело сглатывая горькую сигаретную слюну.

– Это твоих рук дело, не так ли? – спрашивает Мириам.

– Зачем ты приехала?

– Я обязана Грэгу… – Она запинается. – Обязана твоему отцу, Иса. Черт возьми, хотя бы ради Лукаса… ты должна сдаться. Давай позвоним в полицию, пусть все закончится.

– Уже поздно. – Я делаю рваный вдох из-за сдерживаемых рыданий.

Тетя тяжело оседает на стул, пряча лицо в сухих ладонях.

– Что же ты натворила, девочка…

За окном начинается снег, покрывая внутренний двор и деревья белой пеленой – довольно редкое явление для Лондона.

Может быть, это был не сон? Может быть, мне снилось пророчество? Моя собственная смерть? Как когда-то она приснилась моей матери?

Прошла целая неделя. И хотя Александр перестал отвечать на мои сообщения, я знала, что Карла Баркли сегодня вернется в свой старый охотничий дом, увидит в нем прикованного и, наверное, уже мертвого мужчину, а затем позвонит своему брату.

И мой кошмар закончится.

Я не видела, не слышала и не чувствовала его целую чертову неделю – впервые так невыносимо долго за последние шесть лет.

Что-то внутри меня треснуло – то, что больше никогда не удастся склеить.

Было бы милосерднее перерезать ему горло, но я не могла убить его своими руками. Как и не могла отпустить.

Смерть Адама Портмана не была случайной.

Чону Хвану Рейвенскрофту ничего не стоило бы замести следы, только если бы их не оставил кто-то другой. Кто-то, у кого было бы его лелеемое лекарство, которое в больших дозах вызывает инсульт.

Мне всего лишь нужно было опередить его.

Я познакомилась с медсестрой из Вейлан два года назад. Мы подружились, много разговаривали. С каждым днем шаг за шагом я вызывала в ней жалость – врала про тяжело болеющего отца и про то, что у меня нет денег на его лечение.

Вот бы мой отец умер.

Просто так.

Это бы облегчило мои страдания.

Был ли Чон злодеем? Да.

Но я знала, кто был настоящим чудовищем.

Ноги едва держат меня, когда я поднимаюсь и упираюсь руками о раковину, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Приступ кашля режет воздух, и его разбавляет мой едва слышимый голос:

– Я подписала документы об отказе от искусственной комы. Лукас мертв. Тебе нужно приехать в пятницу на похороны.

Реальность снова расплывается.

Слезы текут по моему лицу сплошным потоком, и все, что я хочу сделать, – это умереть.

– Изабелла…

– Убирайся.

Я еду на полной скорости в своем старом пикапе.

Снег обрушился на Англию с какой-то неправдоподобной яростью, стирая очертания за лобовым стеклом и превращая дорогу в мутное бесконечное пятно.

Дворники мечутся из стороны в сторону. Их сухой настойчивый скрип режет нервы. Злость разрастается во мне, как сорняк, и я силой ударяю по рулю.

Это ненормально, что Александр не отвечал мне столько времени.

Сначала я убеждала себя, что он просто вернулся в Кембридж, но Тара не видела его уже две недели.

И все же какая-то часть меня оставалась равнодушной.

Я знаю, что последняя сука.

Мысли об Александре скользили мимо, не задерживаясь, и единственное, что по-настоящему волновало меня, – необходимость увидеть Чона.

Хотя бы еще один раз.

Прежде чем все окончательно закончится.

Однажды ты назвала меня монстром, но мы оба испорченные создания, два хищника, знающие вкус крови, даже если не признающие этого вслух…

– Уходи, – шепчу я, сжимая зубы так, что челюсть сводит болью. – Уходи.

Чего ты боишься, милая?..

Его слова не исчезают. Они цепляются за мысли, как когти. Оставляют шрамы. Изводят.

Сводят с ума.

– Уходи!

Я бью по рулю. Снова. И снова. Слишком сильно, слишком резко – пикап дергается, его заносит, и на долю секунды мир кренится, как будто готов сорваться вниз вместе со мной. Я едва успеваю вывернуть руль, прежде чем мост уходит из-под колес.

– Уходи, мать твою!

Меня не покидает тошнотворное ощущение, что я оказалась именно там, где он позволил мне находиться.

Что его игра не закончилась, и это всего лишь небольшая часть извращенного плана.

К тому времени, как я сворачиваю к заброшенному охотничьему дому Карлы Баркли, все вокруг уже заволакивает снегом. Мои брови хмурятся в замешательстве, когда я вижу, что возле подъездной дороги припаркована полицейская машина. Но вокруг тихо.

Слишком тихо.

Ни мигалок. Ни людей. Ничего.

Плохое предчувствие ползет по позвоночнику, вгрызаясь в кости вместе с холодом.

Затаив дыхание, я оглядываюсь, и тут со скрипом открывается входная дверь.

Я тянусь к бардачку. Пальцы находят холодный металл пистолета, и это ощущение неожиданно возвращает мне ясность. Я вынимаю его, проверяю предохранитель, а затем медленно иду в дом.

Снег глушит звук шагов, и холодный воздух сгущается зловещим, тревожным предчувствием. Дверь поддается легко. Внутри темно, но пустота обманчива – в воздухе висит странный аромат дерева, холода и чего-то еще, знакомого до дрожи… отвратительного. Тухлого, как прогнившее мясо, в котором ползают черви.

Прикрыв рот и нос, я медленно вхожу внутрь, держа перед собой пистолет. Половицы жутко скрипят под моими ботинками, прилипая к подошвам, будто по полу разлили что-то липкое.

Я медленно поворачиваю голову и внезапно понимаю, откуда идет запах.

О… господи…

В этот момент время будто ломается: разум приказывает бежать, а тело остается неподвижным, тяжелым, намертво прикованным к полу.

Блядь! Блядь! Блядь!

Мертвые тела полицейских разбросаны по комнате.

Их глаза открыты, застывшие в бессловесном ужасе, горла перерезаны. Повсюду кровь: она липнет к ботинкам и витает в воздухе, отравляя легкие.

К горлу подступает горькая тошнота, жгучей кислотой прожигает грудь. Мой остекленевший взгляд движется дальше – к знакомой фигуре, прибитой к стене огромными гвоздями.

Тело Карлы Баркли полностью обнажено и изуродовано.

Руки подняты и зафиксированы металлическими цепями, холодно врезающимися в плоть. Из спины вырастают кожаные окровавленные крылья. В глазницах зияет пустота, а лицо опущено вниз, будто она скорбит.

Она похожа на падшего ангела – в точности такого, каким я когда-то изобразила его на своей картине.

Той самой, что потом висела у нас в доме.

…Я отшатываюсь, когда Карла пытается дотронуться до моего плеча. Сжав челюсти, она резко произносит:

– Это убивает тебя. Может быть, тебе пора сдаться?

Мир вокруг исчезает.

Это моя вина… Это все моя вина…

Меня пронзают запах гнили и осознание того, что этот ублюдок сотворил все ради меня, ради моего кошмара, ради того, чтобы я увидела… это.

Мое дыхание останавливается.

Меня рвет. Я сгибаюсь пополам, очищая содержимое пустого желудка, и тогда наконец замечаю его.

Кухня освещена слабым желтым светом. Чон стоит у плиты, спиной ко мне, будто он заранее знал, что это случится. Его силуэт спокоен, даже безмятежен.

Мурашки покрывают мою кожу. Я вздрагиваю, когда его глубокий, низкий голос пронизывает пространство:

– Я ждал тебя, – произносит он, не оборачиваясь. Затем следует приказ, впивающийся в мою кожу, как кнут: – Садись за стол, Изабелла.

Как?..

Пока я, безмолвно рыдая, пячусь назад, кажется, что проходит целая вечность. Затем я разворачиваюсь и, потеряв рассудок, бегу через коридор обратно на улицу, чтобы добраться до машины.

Руки и ноги дрожат, страх заползает в сжавшееся горло, вызывая неконтролируемый приступ кашля, но я не могу остановиться.

Я знаю, если он поймает меня, то убьет.

В конце концов, это то, что Чон, мать твою, всегда хотел.

Его последний эскиз. Завершающий штрих в его дьявольской симфонии.

Привычная опасная дрожь расползается по телу. Она стучит в висках и коленях, будто я проглотила огонь. Сердце бешено колотится, а во рту ощущается сухость, словно песок смешался с металлическим привкусом крови от прикушенного языка.

Позади слышатся шаги. Легкие, уверенные, почти беззвучные.

Дьявол идет за мной и тихо смеется.

Чертов сукин сын.

Я почти добегаю до пикапа, как вдруг разносится громкий выстрел, заставляющий вскрикнуть и вжать голову в шею.

Я оборачиваюсь. Его лицо… в точности такое, каким я видела его во снах. На меня обрушивается галлюцинации: из его головы вырастают рога, глаза чернеют, а на губах расцветает сардоническая ухмылка.

– Изабелла… – Его голос, низкий, мягкий, почти интимный, звучит прямо в голове. – Почему ты убегаешь?

Острый страх поглощает мое сознание, настолько сильно, настолько всепоглощающе, что его фигура расплывается.

Я дохожу до машины, хватаюсь за ручку.

– Не так быстро, милая, – рычит он и швыряет меня на землю.

Пистолет выскальзывает из моих рук, и я кричу, отползая назад:

– Отвали от меня! Блядь, не трогай меня!

В его темных глазах больше нет нежности, нет любви – вместо нее лишь ледяная ярость.

Я знаю, что он сделает дальше.

Он хватает меня за ногу, затем тащит, сжимая лодыжку так, будто хочет вдавить кость в плоть.

Промозглая земля хлюпает подо мной, ногти судорожно вгрызаются в почву, оставляя кривые бессмысленные борозды – жалкие следы сопротивления, которые тут же засыпает свежий декабрьский снег.

Он падает неторопливо, почти красиво, ложится на кожу, вздыбленную мурашками, и холод проникает глубже, чем страх.

Ужас овладевает мной целиком.

Сердце сбивается с ритма, колотится в груди, будто пытается выломать себе выход.

У меня начинается аритмия вместе с приступом удушья.

Пытаясь выровнять дыхание, я делаю усилие, чтобы перевернуться на бок и ударить его ботинком, но он лишь поднимают мою ногу выше и тащит, тащит, тащит – как тряпичную куклу, которой вот-вот оторвет голову.

Паника стягивает грудь, словно колючая проволока, не оставляя ни дюйма для вдоха. Края зрения темнеют, чернильная вязкая тьма выползает из меня, как тошнота. Мир сужается до невыносимой боли и холода.

Я дергаюсь.

Задыхаюсь.

Кричу.

Он приближается к порогу, затем насильно берет меня на руки и несет через весь дом, чтобы в конце концов посадить за стол, как он и хотел.

Сильная дрожь сотрясает мое тело так, что стучат зубы. Сжав челюсти, я не свожу с него внимательного взгляда, пока он поднимает руку с ножом и подносит к моему подбородку, заставляя приподнять голову.

Холодное лезвие царапает кожу, и его прекрасное бездушное лицо приближается к моему.

– Когда ты снова предала меня, мне в голову пришла пугающе точная мысль. Les amants maudits. – Проклятые возлюбленные. – Те, кто не ищет спасения, потому что гибель кажется им формой любви. Мы с самого начала были именно ими. Теми, кто убивает друг друга, снова и снова…

Проклятье, он так близко…

Его темные глаза проникают в мои, впитывая каждый мой дюйм с интенсивностью, которая сводит с ума.

Сильная рука хватает меня за бедро и перетаскивает в бок. Теперь его колено упирается мне между ног, создавая мучительное трение.

– Мы не возлюбленные, – зло выдыхаю я сквозь слезы. – Мы folie à deux[41].

Его тихий хриплый смех озаряет комнату.

– Ты мстительный кровожадный дьявол, Изабелла. – Его язык скользит по скуле к уху, слизывая мокрые следы, и я делаю резкий вдох, когда он одержимо бормочет: – Мне всегда нравилось, когда ты говорила на французском. Твой чарующий голос делает меня чертовски твердым, милая.

Я рычу:

– Чего ты, блядь, хочешь от меня?

Чон отстраняется, и тогда мое сознание полностью впитывает его облик. Белая рубашка, обтягивающая стальные мышцы, насквозь пропитана свежей кровью.

– Ужин. Я хочу, чтобы ты поужинала со мной.

Наклонив голову и не сводя с меня темного пустого взгляда, он ласково постукивает тыльной стороной ножа по моей макушке, предупреждая, как непослушного ребенка.

– Сиди неподвижно, дорогая. Я не хочу лишать тебя головы раньше времени.

Мой пульс ускоряется до критического состояния.

Гребаный подонок.

Ему всегда доставляло удовольствие запугивать меня, не так ли? Нравился страх, поданный медленно, как изысканное блюдо.

Он уходит на кухню, и только тогда я позволяю себе вдохнуть. Старый деревянный стол Карлы сервирован безупречно: тяжелые тарелки, отполированные приборы, бокалы, расставленные с педантичной точностью.

Все выглядит так, будто здесь вот-вот начнется званый ужин, а не… это.

Он возвращается с тарелкой в руках и ставит ее передо мной с той же аккуратностью, с какой официант в хорошем ресторане подает основное блюдо. Кусок мяса прожарен идеально – темная корочка, глянцевый блеск, тонкая полоска розового внутри. От него поднимается теплый насыщенный аромат специй и крови.

– Ешь, – говорит он мягко. – Пока горячее.

Он садится напротив, расправляет салфетку и кладет ее на колени. Его движения безупречны, почти изящны. Джентльмен до кончиков пальцев.

Я не двигаюсь, и тогда из его рта вылетает приказ, произнесенный тем специальным тоном, которому невозможно не подчиниться:

– Ешь, Изабелла.

Моя рука хватает вилку скорее инстинктивно, чем по собственному желанию. Пальцы дрожат, однако я медленно отрезаю небольшой кусок и кладу его в рот.

Вкус… странный.

Слишком сложный, чтобы быть обыкновенной говядиной. В нем есть едва уловимая горечь и легкая сладость, которые задерживаются на языке дольше, чем должны.

Я сглатываю, и тошнотворный холод пробегает по моему натянутому, как струна, позвоночнику.

– Что это? – спрашиваю я резко. – Какое мясо?

Чон поднимает на меня взгляд – внимательный и предельно спокойный. Его нож и вилка замирают на мгновение, и уголок рта едва заметно приподнимается.

– Тебе нравится? – ласково спрашивает он, как будто это обычная трапеза в ресторане. – Я старался выбрать лучшее.

И в этот момент я понимаю, что вкус во рту становится невыносимым.

Боже…

– Где Александр? – выдавливаю я помертвевшим голосом.

Желудок сжимается узлом, и меня охватывает рвотный позыв. Я сглатываю, пытаясь подавить его, но образы, одолевающие мою голову, не дают покоя: лицо Александра, скривленное в немом крике… все те выпотрошенные тела, мелькающие в газетах, смешиваются с его холодной, неживой улыбкой, и каждое движение воображаемой сцены разрезает разум на части.

Он не спешит отвечать.

Вместо этого он изучает меня, фиксируя каждую мою метаморфозу, каждое движение.

Каждый чертов вдох.

– Ты больной… больной ублюдок… – Я вскакиваю, сбивая стул. – Ты… скормил мне моего друга?

Мгновение тишины растягивается до бесконечности. А потом ярость и ужас сливаются в одном движении – и я бросаю в него нож.

Металл свистит в воздухе, но Чон ловко уклоняется.

Ледяная маска, которую он носил так долго, наконец спадает, открывая настоящую суть: глаза холодные и мертвые, губы изогнуты в легкой жуткой улыбке.

– Я предупреждал тебя. – Он медленно поднимается, и его бархатный голос теряет всякую небрежность: – Моя одержимость тобой, моя любовь… слишком велика. Слишком извращена. Я так устал бороться с тобой, Изабелла… Я так чертовски устал…

Я бросаюсь к двери, но он мгновенно настигает меня. Его большое сильное тело накрывает мое. Мои удары, бессмысленная борьба, страх, кровь и адреналин превращают меня в дикого зверя.

Это чистые инстинкты.

Я уворачиваюсь, хватаю ближайшую вилку, пытаюсь воткнуть ему в шею, но он перехватывает руку и прижимает меня к стене с силой, которая выбивает из груди весь дух.

Сердце бешено стучит, а глаза встречаются с его – темными, безжалостными, полными власти.

Все вокруг исчезает, остаются только я, он и неотвратимый холод ужаса, который обволакивает нас с обеих сторон.

Это конец?

Все так и закончится?

– Я ненавижу тебя! – кричу я, ударяя по его груди, смеясь и одновременно плача. Моя нервная система лопнула, как воздушный шар. – Я, блядь, ненавижу тебя…

Чон не отстраняется. Наоборот – приближается еще ближе, пока между нами не остается воздуха. Его рука скользит вниз, и я чувствую, как холодный металл обжигает мою ладонь. Он сам сжимает мои пальцы вокруг ножа.

– Тогда сделай это, – бормочет он мне в губы так близко, что наше дыхание смешивается. Его голос дрожит – не от страха, а от чего-то пугающе похожего на восторг. – Потому что иначе я не остановлюсь.

Пальцы сжимаются на моей шее – достаточно, чтобы напомнить, кто здесь сильнее.

Кто всегда был.

– Я слишком глубоко пропал в тебе, – шепчет он почти нежно, но подтекст совсем не тот. – И единственный способ вырваться… – он наклоняется еще ближе, будто вот-вот поцелует, – это убить меня.

Его губы невесомо царапают мои.

Лоб касается моего.

Он улыбается своей красивой лисьей улыбкой, в которую я когда-то безумно влюбилась.

Господи, я люблю его, едва ли не сильнее, чем ненавижу. Черт бы его побрал!

Довольно тяжело… избавиться от того, что уже находится глубоко под твоей кожей.

– Давай, – выдыхает он. – Освободи нас обоих. Это то, что ты всегда хотела, не так ли?

– Ты сошел с ума?

– Да, Изабелла. Я сошел с ума и уже довольно давно. С тех пор, как увидел Офелию.

Почти шесть лет назад.

Могло бы между нами все сложиться иначе?

Без удушающего безумия.

Без одержимости, которая вгрызается во внутренности и не отпускает даже во сне.

Без всех этих смертей?

Я дрожу, перехватывая нож и направляя его в область грудной клетки – туда, где под кожей бьется сердце. Его сердце. Сердце человека, которого я любила. Которого люблю.

Слезы текут по моему лицу. Мы оба больны.

Это конец.

Я знаю это так же ясно, как знаю свое имя.

Чон не отводит потемневшего взгляда. В его глазах нет ярости – только принятие. Чертова нежность.

Мои пальцы дрожат вокруг рукоятки, но я делаю усердие, болезненно вздыхая вместе с ним. Дыша вместе с ним.

Красное вспыхивает сразу – на моих руках, на его рубашке, на полу.

Оно расползается, как испорченная исповедь, как тайна, которой слишком долго не давали выйти наружу.

Комната наполняется цветом – густым, темным, неумолимым.

Так много красного…

– Все хорошо… – шепчет Чон. – Просто не отпускай меня.

О господи… Нет, нет, нет…

Он делает последний вдох. Его тело тяжелеет, и я падаю вместе с ним, сжимая его в отчаянных объятиях и завывая от боли, захлебываясь ею в его руках.

…Мне снится сон, о том, как он приходит ко мне. Гладит волосы, целует кожу.

Его голос странно дрожит, когда он шепчет мне всего одного слово – «прости».

– Я разрушу твою жизнь… Я убью тебя.

– Ты можешь попытаться, милая. – Сухие губы в последний раз целуют меня в лоб. – Ведь я не смог…

Примечание:

Folie à deux (с французского – «безумие для двоих») – это патологическая психическая связь между двумя людьми, редкое психиатрическое состояние (индуцированное бредовое расстройство), когда безумные идеи, характерные для одного, передаются другому человеку, находящемуся с ним в тесных эмоциональных отношениях.

Шекспир писал:

«Отнюдь; нас не страшат предвестия, и в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все. Раз то, с чем мы расстаемся, принадлежит не нам, так не все ли равно – расстаться рано?»[42]

Эта строка восходит к Евангелию от Матфея:

«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».[43]

Таким образом, Шекспир вводит идею предопределения и божественного вмешательства даже в самые незначительные события.

Включая смерть.

Так когда же настанет моя?

Учитывая, что Бог оставил меня пятнадцать лет назад, было ли в случившемся какое-то дерьмовое пророчество?

Рано утром я выезжаю из Кембриджа в Лондон.

Старый фордовский пикап громыхает на трассе, спеша сквозь предрассветный трафик.

В салоне пахнет бензином, сыростью и кожей, а по радио играет Angel группы Massive Attack, заглушая дождь, который барабанит в окна.

Несмотря на осенний холод, лоб покрывается испариной. Я закуриваю сигарету, стуча пальцами по рулю.

…Где твое искупление, милая?

Гнев жжет стенки желудка, пока телефон разрывается от звонков и сообщений – последнее приходит от Вивьен:

«ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ? ПЕРЕЗВОНИ МНЕ!»

…Разве твое сердце бьется?

Я чувствую, как начинаю неконтролируемо дрожать, и вслушиваюсь в голос ведущего, прервавшегося на прогноз, дорожные сводки и новости.

– …В Лондоне сегодня ожидается прохладная и пасмурная погода с температурой около 50°F. Возможны легкие дожди, сопровождаемые порывистым ветром со скоростью до 15 миль в час… Пропал без вести министр…

Я тут же заглушаю звук.

Каждый мускул в теле напрягается, пикап самопроизвольно замедляет ход.

Сзади сигналят машины – и я вынуждена свернуть на обочину, чтобы не попасть в аварию. Открыв дверь, я вылетаю на улицу, а затем сгибаюсь пополам от резкого приступа рвоты.

Сигарета выпадает из пальцев и тлеет на асфальте, пока дождь не гасит ее.

Я промокаю насквозь за считаные секунды. Под напором дождя мне трудно дышать. В горле застревает крик, который так и не вырывается наружу.

Черт, что я делаю? Мне нужно пройти через это.

Ради Лукаса.

Ради Мириам.

Я выпрямляюсь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ливень хлещет по лицу, стараясь смыть грязь, которую я копила в себе годами. Но это невозможно.

Грехи и демоны окружили меня плотной липкой оболочкой. Они не смываются, не уходят. Они истошно кричат, забирая с собой чужой голос.

Я сажусь обратно в машину, захлопываю дверь.

В салоне воцаряется тишина, прежде чем снова включается радио:

– …Последний раз его видели в субботу вечером в центре Лондона. Полиция начала расследование и ведет поиски. Правительство призывает граждан сообщать любую информацию, которая может помочь в розыске.

Ногти впиваются в ладони, тонкая ткань черного платья противно прилипает к коже.

Я включаю фары, мигающий поворотник отмеряет секунды: тик-так, тик-так, тик-так, как прогнившее сердце, сбившееся с ритма.

Не знаю, но почему-то мне казалось, мне хотелось думать, что это просто сон.

Кошмар, после которого вы просыпаетесь в холодном поту и больше не можете заснуть.

Я смотрю на дрожащие руки, покрытые густой алой кровью: она капает на мои колени и пачкает ботинки.

Я смеюсь и бесконечно повторяю себе: это нереально.

Этого не существует.

Через полтора часа и пролетевших как одно мгновение миль я приезжаю на кладбище «Кенсал Грин», расположенное в районе Хаммерсмит и Фулхэм.

Официальное название – Кладбище всех душ. Оно было создано 1883 и вдохновлено парижским кладбищем Пер-Лашез.

Я лениво ищу место сбора, разглядывая готические памятники и чувствуя, как знакомый запах наполняет легкие. Острая скорбь пронзает мою грудь со всей силой.

Я не была здесь с тех пор, как умерли мои родители.

Здесь похоронены многие выдающиеся люди, включая художников, ученых, политиков, бизнесменов и членов королевской семьи.

Моя семья утратила свое наследие, но сохранила помпезное место для смерти.

Полностью в духе Ашборнов.

Первой умерла мама, и единственные слова, которые сказал отец, оплакивая ее возле могилы, навсегда запечатлелись в моей памяти: «Ад пуст, и все дьяволы сюда слетелись».

Шекспир окружал меня всю мою жизнь, и возможно, поэтому прошлое превратилось в трагедию.

Когда я вхожу в церковь, всхлипы и шепот разносятся по всему пространству. Я не смотрю по сторонам, никому не отвечаю, только сажусь на свое место, пытаясь отключить мозг на ближайшее время.

Священник читает проповедь, рассказывает о покойном, зачитывает некролог, но я продолжаю думать о прошлогодней лекции, о проблеме Эдуарда в эссе, о незаполненном расписании. Похороны обошлись мне в четыре тысячи фунтов – придется взять кредит.

Когда плач Элены становится громче и все заканчивается, я встаю и ухожу. Пробираясь через толпу, она ловит мой взгляд, однако я хочу добраться до пикапа раньше, чем меня постигнет ее голос.

Элена превратит смерть Лукаса в цирк, Лукас больше не будет иметь ничего общего с театром. Только не он.

С нас достаточно.

Больше никакого театра. Никакого Шекспира. Его смеха и улыбки.

Все, что я когда-то любила, умерло.

Мои пальцы дрожат, когда я открываю дверь машины. И тут до меня доносится вопрос:

– Ты наконец-то сдалась?

Я замираю, не оборачиваясь.

– Когда-то это должно было закончиться.

– Я рад.

Глаза жжет от непролитых слез. Я сажусь в машину, но Эрик ловит дверь раньше, чем я захлопываю ее.

Он смотрит на меня сверху вниз. Его потемневшие глаза прожигают во мне дыру.

– Хватит, – умоляю я.

– Надеюсь, теперь ты станешь свободна.

Истерический вздох вырывается из моей груди непроизвольно.

– Что, черт побери? Свободна? Я никогда не буду свободна, и ты это знаешь.

– Нет, я не знаю, Изабелла. Скажи мне, почему ты позволила делу закрыться?

– Они не поверили мне тогда, не поверят и сейчас.

Его губы искажаются в едва заметной ухмылке.

Чон всегда был таким. Равнодушным, ледяным, привыкшим раздавать приказы. Было бы странно, если бы они не были друзьями.

– Ты единственная, кто имел для него значение. И ты предала его.

Я плотно сжимаю губы, чтобы не разрыдаться.

Я убивала боль заново каждый день, кричала ей в лицо, что победила. А теперь она снова душит меня: в воспоминаниях, в его непроходящем голосе и призрачных, все еще горящих на коже прикосновениях.

– Ты ничего не знаешь о преданности.

– Пусть так. Где он?

– Откуда я знаю?

– Ты до сих пор умная упрямая лгунья. Я не думаю, что ты оставила все позади. Я думаю, что теперь ты не уверена. Я могу тебе помочь, но взамен ты должна перестать врать.

Мне хочется ударить себя за злость, не поддающуюся контролю.

Кровь льется с моих рук сплошным потоком, и впервые я не слышу его голос.

– Разве ты еще не понял? – Я смеюсь. Громко и пронзительно.

Эрик смотрит на меня как на безумную, но мне все равно.

Я хватаю его за галстук и тяну на себя, чтобы он осознал каждое мое слово:

– Я – чудовище в этой истории.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд, а затем Эрик мягко ослабляет мои пальцы и отходит назад, позволяя полиции соблюсти процедуру.

Вот и все.

– Изабелла Ашборн?

Мои губы почти не двигаются, когда я отвечаю:

– Да.

– Вы арестованы по подозрению в убийстве. Вы имеете право хранить молчание. Однако это может повредить вашей защите, если при допросе вы не упомянете то, на что позже будете ссылаться в суде. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…

Сквозь пелену в сознании я едва улавливаю, как мне зачитывают права, обыскивают, затем разворачивают спиной – и холодный металл наручников смыкается на моих запястьях.

Никто не задает вопросов.

Я вздрагиваю, когда за мной захлопывается задняя дверь полицейской машины. Внутри тесно и слишком тихо.

От холода мои руки начинают трястись. Я с шумом втягиваю воздух и прислушиваюсь к недовольному тону Эрика Боулмена, разговаривающего с полицейским где-то снаружи, но его слова едва доносятся до меня, как сквозь толщу воды.

Проходит несколько долгих минут.

Я остаюсь одна, тяжело дыша и стараясь не думать о чужом голосе, о темных глазах с необычным разрезом, о сильных руках, которые касались меня так, словно могли прочитать каждую мысль и предугадать каждый чертов вдох. И чем больше я пытаюсь оттолкнуть эти воспоминания, чем усерднее вру себе, что ненавижу, тем плотнее они въедаются, заставляя ощущать, что даже сейчас он где-то рядом.

Наблюдает.

Ждет.

– Я люблю тебя.

– Скажи еще раз.

Что я наделала…

Слезы текут по моему лицу, стекая вниз по подбородку. Я больше не могу сдерживать эмоции – тяжесть совершенного мной поступка разрывает меня на части.

– Я люблю тебя.

– Ты лжешь мне в лицо?

– Я не лгу.

Я закрываю глаза, и в этот момент машина проседает под весом нового пассажира. Почти сразу кто-то касается моего плеча.

– Что ты с ним сделала?

Мой остекленевший взгляд переходит на Элену, губы которой дрожат, а глаза покраснели и опухли от рыданий. Я не отвечаю, и тогда она с силой бьет меня по лицу.

– Больная сука! – кричит Элена, беззвучно плача. – Я так и знала, что ты его погубишь… Что рано или поздно ты убьешь его…

Мне автоматически хочется ударить в ответ, но внезапно вспоминаю, что на мне наручники. Черт побери. Несмотря на гнев, пожирающий вены, мои губы искажаются в широкой улыбке, и я громко смеюсь.

– Господи… Как же ты мне осточертела…

Я продолжаю улыбаться, когда она дергает меня за волосы, вцепившись в затылок, и повторяет – снова и снова:

– Отвечай!.. Отвечай!..

– Ты никогда не узнаешь, – бормочу я издевательски, чувствуя, как глаза горят черным пламенем.

– Ты гребаная психопатка, – с отвращением бросает Элена.

Я наклоняю голову, холодно наблюдая за ее дрожащей фигурой.

– Это будет изводить тебя, не так ли? Сводить с ума по ночам, сниться в кошмарах. – Тон моего голоса меняется до чистой ярости: – Но вы оба это заслужили. Как ты только посмела прийти на похороны моего брата?

Элена вздрагивает, будто я дала ей пощечину.

Она резко отпускает мои волосы и отодвигается назад, прижимая ладони к вискам, словно это может остановить шум в ее разуме.

– Замолчи… – шепчет она, качая головой. – Замолчи, замолчи, замолчи…

Я продолжаю смотреть на нее не моргая. Холод скользит по позвоночнику, и внезапно что-то щелкает внутри меня. Будто тень, которую я долго отгоняла, принимает форму.

Нет.

Скажи, что я не права.

В ее взгляде, в каждом дрожащем слове я начинаю различать то, что не могла увидеть раньше.

– Ты стояла там, – говорю я помертвевшим голосом, – в черном платье, с покрасневшими глазами, и делала вид, что скорбишь. Ты смотрела на гроб моего брата и думала, что я ничего не узнаю.

Скажи, что это гребаная ложь.

Ее дыхание становится рваным. Она трясет головой сильнее, отчаянно, почти по-детски.

– Я… я не хотела… – Слова срываются, ломаются. – Он… он сам подошел к окну. Он кричал. Он угрожал…

Мое сердце пропускает удар.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я медленно.

– Я толкнула его, – выдыхает Элена, и голос у нее трескается окончательно. – Лукаса. Это была я.

Она сгорбливается, закрывая лицо руками.

– Он сказал, что расскажет Чону про мою одержимость. Что тот не сможет защищать тебя постоянно, – всхлипывает она. – Я не хотела, чтобы он все разрушил. Я не хотела, чтобы Чон выбрал тебя окончательно.

Слова доходят не сразу. Они оседают медленно, тяжело, одно за другим.

– Ты… – начинаю я и замолкаю.

Элена поднимает на меня воспаленный взгляд – сломанный и лишенный прежней злости.

– Я думала, ты никогда не узнаешь, – шепчет она. – Я думала, ты будешь ненавидеть его вместо меня.

В салоне повисает тишина, нарушаемая лишь бесшумно работающим обогревателем.

– Я не убью тебя сегодня, – тихо произношу я, с усилием удерживая голос, как удерживают чашку, которая вот-вот выскользнет из пальцев и разобьется вдребезги. – Я не убью тебя завтра. Но однажды, когда ты вдруг почувствуешь, что счастлива, я отберу твою чертову жизнь.

– Мне жаль…

Я могла бы догадаться, но вместо этого я убила его.

Человека, которого любила. За преступление, которое он не совершал.

У меня в горле застревает крик. Я бросаюсь на нее, но стальная рука подкупного полицейского, внезапно открывшего пассажирскую дверь, преграждает мне путь.

Элена дергается, смотрит на меня с ненавистью и страхом одновременно и, выдохнув, выскакивает из машины, оставляя меня одну в тесном салоне.

Я запрокидываю голову наверх.

И вдруг осознаю, что кричу.

Следующие двадцать четыре часа я провожу в полицейском участке, в основном в небольшой холодной комнате для допросов.

Я не произношу ни слова, пока мне не дают пачку «Мальборо». Чувствуя, как его призрак стоит за спиной и шепчет:

– На берега скалистые, но я / Остался жив. О, где же смерть моя?[44] Ты не закончила монолог…

Мои руки дрожат, пока я снова и снова подношу сигарету ко рту, и в какой-то момент теряю связь с реальностью, желая провалиться в тот день, когда впервые увидела его на кладбище.

Мне разъясняют мои права: право на бесплатного адвоката, на медицинскую помощь и возможность уведомить кого-то из семьи. Ни в чем из этого я не нуждаюсь, разве что в том, чтобы кто-нибудь из копов прямо сейчас пустил мне пулю в голову.

У меня никого не осталось.

У меня больше нет причин, чтобы жить.

Мужчины, которых я любила, мертвы. И оба по моей вине.

Закрыв глаза и не слушая вопрос полицейского, я делаю длинную затяжку, как вдруг в помещение заходит еще один человек. Мой пустой взгляд изучает его фигуру: темный, идеально сидящий костюм, поседевшие волосы. Ему около сорока или пятидесяти.

Он не смотрит на меня сразу – сначала его глаза скользят по полицейским, потом задерживаются на часах.

– Прошу прощения, – говорит он спокойно. – Я адвокат мисс Ашборн.

Слово «адвокат» тяжело повисает в воздухе. Полицейский напротив меня морщится.

– Вы опоздали. К тому же ваш клиент хранит молчание, не осознавая всей серьезности ситуации.

– Именно поэтому я здесь, – отвечает мужчина, наконец обращая на меня свой взгляд, оценивающий, цепкий и без единой тени сочувствия. – Мисс Ашборн, я настоятельно рекомендую вам не отвечать ни на один вопрос без меня.

Он садится рядом. Я чувствую запах дорогого одеколона – резкий и неуместный в этой стерильной комнате. Я не помню, чтобы звонила кому-то. Тем более – ему.

– Кто вас нанял? – спрашиваю я, не сводя с него режущих от слез глаз.

Уголок его губ едва заметно дергается.

– Мистер Хван, – отвечает он. – Скажем так, продолжительное время назад.

Чон нанял мне адвоката на случай, если я захочу убить его?

Мне хочется смеяться, плакать, крушить все вокруг. Но больше всего мне хочется… Черт побери.

Словно чувствуя мою истерику, адвокат сжимает мою ладонь, но прикосновение длится недолго.

Полицейский прочищает горло.

– Для протокола: имя и регистрационный номер.

Адвокат называет их без запинки, затем наклоняется вперед:

– Прежде чем вы продолжите, я хочу уточнить: моя клиентка арестована или задержана для дачи показаний?

Шелест бумаг действует мне на нервы, и я отворачиваюсь к зеркалу. В отражении застыл почти уже скелет: ярко выраженные черты, темные круги под глазами, спутанные волосы и потрескавшиеся покусанные губы.

…Ты совершенство, Изабелла. Так красива, что больно смотреть.

Горло сдавливает, на меня накатывают слезы.

Проклятье.

– Арестована. По подозрению в убийстве министра Хвана.

– Прекрасно, – с улыбкой отвечает он. Прекрасно, мать твою? – Тогда моя клиентка воспользуется правом хранить молчание.

Полицейский смотрит на меня.

– Где вы были между десятью и полуночью двадцать первого декабря?

Адвокат даже не дает мне вдохнуть.

– Без комментариев.

– Вы знали погибшего?

– Без комментариев.

– Почему ваши отпечатки нашли в доме пропавшей без вести Карлы Баркли?

Я хмурюсь. Пропавшей без вести?

Адвокат медленно поворачивает голову ко мне и требовательно приказывает:

– Не отвечайте.

Благодаря Майклу (так зовут адвоката) допрос завершается в течение часа, полицейские сдались перед его напором и не получили желаемого.

Люди толпятся вокруг в рождественской суете, пока я стою перед дешевой закусочной со стаканчиком обжигающего кофе и новой пачкой сигарет.

Лондон сверкает, а у меня внутри все умерло.

Я даже не знаю, куда мне идти.

Вещи собраны и дожидаются меня в старом доме родителей. Я думала, что уеду из Англии, однако что-то удерживает меня, подобно ошейнику на цепи, конец которой находится в руках другого человека.

…Что бы ты ни сделала дальше… Ты будешь думать обо мне. Перед каждым вдохом. Перед каждым следующим шагом. И я буду преследовать тебя, Изабелла. Снова и снова.

Он был прав.

Господи, он был чертовски прав, и я разрушила все, что у нас было. И он разрушил.

Я устала от рыданий.

В конце концов, я добилась того, что так страстно хотела, того, чем жила последние шесть лет, но боль была слишком велика. Слишком… неизлечима.

– Вам нужно подписать документы, – встревает Майкл, преследующий меня, как пес.

Он делает несколько шагов ко мне, и я задыхаюсь.

Будь Чон рядом, он протянул бы мне ингалятор, который всегда носил с собой, погладил бы по голове, поцеловал волосы. Но больше этого никогда не случится.

Никогда.

– Какие документы? – спрашиваю я едва слышно.

– Мистер Хван отдал вам все, что имел. Имущество, недвижимость, счета. Если вы пожелаете, вы также можете владеть компанией…

Я резко перебиваю:

– Мне не нужны его деньги.

– Мисс Ашборн, вы не осознаете, насколько это огромная сумма.

Я поворачиваюсь к адвокату, шумно выдыхая клубок пара в морозный воздух.

– Я сказала, что мне не нужны его деньги. Что полиция имела в виду, когда сказала, что Карла Баркли пропала без вести. Разве ее тело не нашли? Или тела других полицейских?

Как только я уехала, то сразу же позвонила в больницу.

На лбу Майкла проступают глубокие морщины.

– Нет, не нашли. Поэтому у них ничего нет. Максимум мотив в связи с последним скандалом об убийстве Адама Портмана, но этого недостаточно, чтобы посадить вас в тюрьму. Им просто дали наводку.

Стоп… что?

Дрожь проходит по моему позвоночнику, из-за чего кофе выпадает из рук, обжигая кожу кипятком и окрашивая асфальт черным пятном.

Я пошатываюсь от накатившей слабости, но, прежде чем падаю на землю, Майкл ловит меня за локоть, удерживая на ногах.

– А тело… тело Чона?

Адвокат отрицательно качает головой.

Что, если он… нет.

Этого не может быть.

Этого просто не может быть…

В этот раз я не промахнулась.

Я вонзила нож в его сердце. Он истек кровью у меня на руках. Он не дышал.

Мои дрожащие пальцы вцепляются в полы чужого пальто, и я громко спрашиваю, чувствуя, как не могу сделать вдох:

– Что еще он сказал вам? Он что-то передал мне?

– Только это.

Майкл тянется к карману и достает из него сверкающее кольцо с желтым бриллиантом – то самое, что я выбросила где-то во дворе охотничьего дома Карлы.

Но с одним отличием.

На внутренней стороне выгравированное аккуратными строгими буквами теперь отчетливо виднелось корейское слово:

죽음조차.[45]

«Даже смерть».

Примечание:

Разрыв якоря (Unanchoring) – это техника, направленная на разрушение связи между стимулом (якорем) и эмоциональной реакцией, чтобы ослабить или устранить нежелательное поведение, что может быть воспринято как слом психики, но с целью создания нового, более конструктивного состояния.