Сто семнадцатый день.

Мэтью вылез из палатки, не разгибаясь: поясница тянула ржавым тросом, левая нога не поднималась выше щиколотки, и он пошёл, волоча её по мху и оставляя за собой тёмную влажную борозду. Соседние палатки он не проверял, не смотрел, дышит ли кто, — просто шёл, потому что нужно было идти.

Тропа начиналась сразу за кострищем, там, где мох сменялся гравием, а гравий тонул в грязи, перемешанной с хвоей, и сосны стояли так плотно, что ветер между ними не проходил — только звук иногда, глухой и редкий, как ладонь по полому дереву, и тишина после, от которой начинали звенеть уши.

В правом кармане куртки лежала игла. Анна вчера положила её на пень и ушла, не забрав, или забрала другую — Мэтью не помнил; помнил только, как проснулся и рука сама нашла её: тёплую, тупую, с зазубриной на конце, какой шьют брезент или кожу. В левом кармане лежала ветка, которую Лиз сунула вчера вечером — подошла, разжала его пальцы и вложила, не сказав ни слова, — и ветка пахла смолой и чем-то сырым, нераспустившимся, как будто весна застряла между стволами и не могла пробиться.

Он не спросил, зачем. Больше не спрашивал: вопросы требовали ответов, ответы — признаний.

Тропа сузилась, гравий кончился, под ногами чавкал мох — тяжёлый и набухший, как губка, забытая в воде на неделю, — и Мэтью шаркал, левое плечо уходило вниз, игла давила в ладонь сквозь ткань. Капля упала на плечо, он остановился, поднял голову: над ним нависала сухая ветка с корой, облупившейся чешуйками. Ждал. Три капли. Пауза. Две. Ничего. Пошёл дальше.

Следы он увидел метров через двадцать: два ботинка, ровных и чётких, — кто-то ставил ногу всей подошвой сразу, не с носка и не с пятки, как будто земля должна была принять его целиком, — а рядом другие, меньше, босые, с вдавленными в глину пальцами. Итан пошёл туда. Наверное, босиком кто-то вернулся.

Мэтью стоял, не трогал. Следы шли не вглубь леса, а обратно, к поляне, и он переступил через них и пошёл дальше.

Верёвка лежала в пяти шагах — мокрая, лохматая, с распущенными концами, — и он знал, что если коснуться, волокна прилипнут к пальцам, зацепятся за сухую кожу, придётся отдирать, поэтому не коснулся, перешагнул, и верёвка осталась лежать, тёмная на сером.

Лес не менялся: сосны, ели, берёзы с ободранной корой, свет ровный, без теней, кроны смыкались высоко, и там, наверху, серое становилось чёрным. Мэтью смотрел под ноги — на гравий, на мокрые листья, тяжёлые, как монеты на глазах мертвеца.

Потом увидел ботинок. Один. Завалился под корень, грязный, шнурок развязан и вьётся по земле. Кожа потрескалась, подошва стёрта с одной стороны, как будто ребёнок подворачивал ногу. Долго. Не один день.

Мэтью остановился. Смотрел. Три секунды. Пять. Семь. Не наклонялся. Ботинок лежал под корнем аккуратно, почти бережно. Кто-то снял его и оставил. Кулак в кармане сжался до побеления, остриё иглы упёрлось в подушечку, продавило кожу. Точка боли, короткая и чёткая. Он не отдёрнул руку.

Ботинок был детский. Маленький. И Мэтью знал, чей он не был.

К. не носила ботинок. Ходила босиком. Всегда. Даже в ноябрь, когда земля стыла и пальцы краснели. Говорила: «Я хочу чувствовать землю». Он смеялся. Она улыбалась. И продолжала ходить босиком.

Это был не её ботинок.

Он пошёл дальше, не выбирая направления. Игла в кармане нагрелась, почти обжигала. Ветка пахла смолой и чем-то сладким — переспелые ягоды, которые никто не собрал, и они лопались на ветках, и сок тёк по коре, густо и сладко, с привкусом железа.

Он сбился со счёта. Может, час. Может, два. Тропа петляла, сужалась, расширялась. Лес не кончался.

Поляна открылась не сразу. Сначала стволы раздвинулись на ладонь, потом на две, потом исчезли, и Мэтью вышел на серый свет, который не грел и не слепил. Как всегда. Как утром.

Чайник стоял на плите. Холодный на вид, металл чёрный, с облупившейся краской. Ручка повёрнута влево. Мэтью всегда ставил ручку вправо.

Он подошёл медленно, ноги шаркали по моху. Остановился у плиты, протянул руку, коснулся металла кончиками пальцев. Горячий. Вода налита десять минут назад, металл ещё не остыл. Пар он не видел, но чувствовал кожей — тонкое, почти ничего. Пар почти перестал подниматься.

Кто-то налил воду. Повернул ручку влево. Стоял здесь. Десять минут назад. Может, меньше.

Мэтью убрал руку. Посмотрел на поляну. Палатки. Пень с кружками. Костёр, догоревший до углей. Четыре фигуры на своих местах.

Сандра сидела у пня и считала кружки. Губы шевелились, пальцы сжимались в кулаки и разжимались. Считала. Снова.

Лиз смотрела на край поляны, на серую стену стволов. Руки пустые, лежали на коленях. Не двигалась.

Анна держала иглу — другую, не ту, что в кармане Мэтью. Нитка на запястье. Не шила. Держала.

Марта пила воду. Поставила кружку. Посмотрела на воду. Снова подняла.

Все сидели. Все были на своих местах. Никто не вставал, никто не подходил к плите, никто не касался чайника.

Мэтью стоял и смотрел на металл, на воду внутри — тёмную, неподвижную, — на ручку, повёрнутую влево. Вспомнил. Не хотел, но вспомнил. К. стояла у раковины. Кран капал. Она повернулась, вытерла руки полотенцем, сказала: «Почини. Завтра, ладно? Капает всю ночь, я не могу спать». Он сказал: «Завтра». Она улыбнулась, не обиделась, просто улыбнулась и пошла к двери. К ручью. К воде. К тому месту, откуда не возвращаются. Он не починил. Кран капал. Три. Пауза. Две. Каждую ночь.

Мэтью смотрел на чайник, на ручку влево, на четырёх человек, которые сидели и не вставали, на свои руки — пустые, без кружки, без чайника. Не спросил. Не мог. Потому что если спросит — кто-то ответит. Или не ответит. Или скажет: «Не я». И тогда придётся спросить ещё раз, и ещё, и в конце окажется, что никто. Что все четверо сидели. Что никто не вставал. Что вода налилась сама. Что ручка повернулась сама. Что кто-то стоял здесь, у плиты, десять минут назад, и его не было. Или был. Тот, кого они не видели.

Мэтью убрал руку от чайника. Отошёл на шаг. Сел на мох. Руки на коленях, ладони вверх, пустые. Чайник остывал. Металл щёлкнул. Раз. Тишина.

Сандра подняла голову, посмотрела на него, на его руки, на чайник, на ручку влево. Открыла рот. Закрыла. Посмотрела на кружки. Начала считать заново.

Мэтью сидел и слушал, как лес молчит, как мох впитывает воду, как игла в кармане остывает, прижимаясь к ткани. Он не спросил. И никто не сказал.

Чайник щёлкнул. Металл нагревался, пар лез из-под крышки, пахло ржавчиной и старой водой. Мэтью снял его с плиты и поставил на камень, который за ночь остыл. Плитой они называли кострище — обгоревшие поленья, зола, плоский валун посередине.

Кружки стояли на пне стопкой. Керамика на керамике. Он разобрал их одну за другой, пальцы знали порядок. Толстая, с отколотым краем — Сандра. Тонкая, почти прозрачная, сквозь стенки видно цвет чая — Лиз. С несмываемым пятном на дне — Анна. Стеклянная, для воды, не для чая — Марта. Эмалированная, с облупившейся краской — его. Остальные десять остались на пне. Пустые, холодные, ничьи.

Он разлил молча. Струйка чая в каждую кружку, тёмная, горячая, с привкусом дыма. Поставил на мох. Последней — свою.

— Пей, пока тёплый.

Никто не взял кружку.

Сандра сидела у пня, шевелила губами. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались. Мэтью видел, как подрагивал её подбородок — каждый счёт, каждое число двигало челюсть. Пятнадцать. Она остановилась, посмотрела на кружки. Снова пятнадцать. Кивнула сама себе. На ладонях — следы от ногтей, красные, глубокие. Она сжимала кулаки, когда считала, сильнее, чем нужно.

Лиз сидела у своей палатки, поджав ноги, смотрела на край поляны, туда, где стволы смыкались в серую стену. Пальцы перебирали край куртки — механически, без мысли. Она уже дважды пыталась уйти. Оба раза возвращалась через три часа: тропа кончалась ничем, в третий раз ноги сами повернули назад.

— Я насчитала сто девятнадцать, — сказала Сандра негромко, в воздух, ни к кому.

Мэтью поднял голову. Он стоял у плиты, смотрел на остывающий чайник.

— Сто семнадцать.

— Я считала каждый день. Сто девятнадцать.

— Я тоже считал. Сто семнадцать.

Лиз повернулась к ним. Лицо серое, того же цвета, что свет над поляной.

— А я сто двадцать, — сказала она.

Никто не спросил, почему. Три числа, ни одно не совпадало.

Анна сидела у палатки К. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит, кончается. Она не шила. Держала. Просто держала, как держат то, что не можешь отпустить, но и использовать не можешь.

— Я не считаю дни, — сказала Анна тихо, ровно, будто сама с собой. — Я считаю стежки. Пятьдесят три в день. Иногда больше, иногда меньше.

— Ты помнишь, сколько вчера? — спросил Мэтью.

Анна задумалась. Пальцы дрогнули, игла качнулась в воздухе.

— Нет.

— А позавчера?

— Нет.

Она посмотрела на свои руки, на иглу, на нитку, которая кончалась.

— Я помню, что шила. Что пальцы двигались. А что сшила — не помню. Каждый раз, когда заканчиваю, не помню, что сшила.

Марта сидела у ручья. Кружка с водой, прозрачная, холодная. Она сделала три глотка, поставила. Через паузу — ещё три. Мэтью проходил мимо, она не подняла головы.

— Ты всегда пьёшь по три, — сказал он.

Она подняла голову, посмотрела.

— Если выпью четыре, не смогу остановиться. Буду пить, пока не кончится вода. А потом ждать, пока появится. А она появляется не всегда.

Она снова взяла кружку. Три глотка. Поставила.

Мэтью стоял у плиты. Чайник остывал, пар редел. Он смотрел на кружки на мху, на пар, который поднимался и таял. Никто не пил. Пять кружек, пять струек пара, ни одна рука не протянулась.

— Кто-то налил воду в чайник, — сказал он.

Все замерли.

— Я не наливал. Я пришёл утром, а вода уже была. Ручка повёрнута влево.

— Я всегда ставлю вправо, — сказала Лиз, не поворачиваясь, глядя на лес.

— Я тоже.

— Я не ставлю чайник, — сказала Анна.

— Я не подходила, — сказала Марта. Три слова, ровно.

Мэтью посмотрел на Сандру. Она не подняла головы. Считала кружки. Пятнадцать. Снова пятнадцать.

— Я не наливала, — сказала она.

— Кто-то налил, — повторил Мэтью.

— Или кто-то пришёл, — сказала Анна.

Все повернулись к ней. Она не подняла глаз, смотрела на иглу, на нитку.

— Может, К.

Тишина. Такая, что слышно, как зола оседает на углях.

— Её нет, — сказал Мэтью.

— Я знаю. Но кто-то налил.

— Кто-то из нас.

— Нет. — Анна сжала иглу. — Мы все сидели. Ещё до того, как ты встал. Мы видели друг друга. Никто не вставал.

Никто не ответил. Все видели. Все сидели. Никто не вставал. А чайник был тёплым.

Лиз встала, подошла к пню, взяла кружку К. Пустую, с буквой на дне, с трещиной по ободку. Провела пальцем по трещине, кожа зацепилась.

— Ты помнишь её? — спросила она Мэтью, не глядя на него, глядя на трещину.

— Помню.

— Ты помнишь, как она выглядела?

Он молчал. Смотрел на свои руки, на ожог, на белую кожу без волос.

— Я помню, что она улыбалась, — сказал он. — Когда ставила чайник.

— Она всегда улыбалась, потому что это был ритуал. Она делала это, чтобы мы не молчали. Чтобы мы говорили. А когда её не стало, мы перестали говорить.

Она поставила кружку на пень.

— Мы должны уйти, — сказала Лиз.

Мэтью не повернулся.

— Я шёл шесть часов. В одну сторону. Дороги нет.

— Ты не ходил на север.

Он замер. Пальцы на ручке чайника сжались, костяшки побелели.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты всегда идёшь на восток. Каждый раз. Я видела. Ты идёшь туда, где солнце встаёт, по привычке. Но солнца здесь нет. Ты ходишь на восток, потому что там, где солнце встаёт, есть надежда. А ты не хочешь надежды. Ты хочешь, чтобы она была, но чтобы ты не мог до неё дойти.

— Ты не знаешь, чего я хочу.

— Я знаю, чего ты не хочешь. Ты не хочешь уйти. Ты не хочешь найти дорогу. Ты хочешь стоять у плиты и ставить чайник. Чтобы не чувствовать.

Мэтью смотрел на неё секунду, две. Челюсть сжалась, разжалась.

— Я не ставлю чайник, — сказал он.

Лиз моргнула.

— Что?

— Я не ставлю чайник. Сегодня не ставлю. Завтра не ставлю. Я больше не ставлю.

Он отошёл от плиты, сел. Просто сел. Руки на коленях, пустые.

Лес не шумел. Вода в ручье текла. Где-то капнуло. Три. Пауза. Две.

— Ты не умеешь ничего другого, — сказала Сандра, не подняв головы. Считала кружки. Пятнадцать.

— Я знаю, — сказал Мэтью.

— Ты не можешь сидеть и ничего не делать.

— Могу. Сто семнадцать дней я ставил чайник. Наливал. И ничего не менялось. Люди уходили. Люди исчезали. А я стоял с чайником.

Лиз подошла, встала рядом, смотрела сверху вниз.

— Ты не можешь просто сдаться.

— Я не сдаюсь. Я перестаю делать.

— Какая разница?

— Когда я делаю, я думаю, что могу что-то изменить. Когда перестаю — понимаю, что не могу.

— Честно? — Она рассмеялась, коротко, горько. Звук ушёл в стволы и не вернулся. — Честно — это сидеть и ждать, пока мы все умрём?

— Я ставил чайник много дней. Это была моя попытка.

Мэтью сидел на мху, смотрел на свои руки, на пустые ладони. Пальцы искали ручку чайника, не находили, сжимали воздух. Потом он встал, подошёл к плите, посмотрел на чайник. Холодный, пустой, ручка повёрнута влево. Он взял его, поставил на огонь, налил воды, бросил щепоть заварки на дно, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло дно, металл загудел.

— Я не могу не ставить, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не знаю, как не ставить.

Анна подняла голову, посмотрела на его спину, на левое плечо, ниже правого, на пальцы, согнутые в пустоте.

— К просила сшить ей платье, — сказала она тихо, как будто говорила не с ними, а с иглой, с ниткой. — Я сказала «завтра». Она ушла. Я не сшила.

Мэтью не обернулся. Чайник нагревался, пар начал подниматься.

— Я сшила его через месяц, — сказала Анна. — Положила в её палатку, на спальник. Она не вернулась. Платье до сих пор там. Лежит. Ждёт.

Она вдела нитку в иглу. Один раз, не глядя.

— Ты не виновата, — сказал Мэтью.

— Я знаю. Но я не сшила. И теперь я шью всё время. Каждый день. Чтобы не забыть, что должна была.

Лиз смотрела на Анну, потом на Мэтью, потом на лес. Её пальцы впились в ладони до белого, до боли.

— А что ты предлагаешь? — спросила Сандра, не переставая считать. Пятнадцать. Пятнадцать.

— Уйти, — сказала Лиз.

— Куда?

— Не знаю. Но не стоять на месте.

— Мы не стоим на месте, — сказала Анна. — Мы ждём.

— Чего?

Анна посмотрела на иглу, на нитку, которая кончалась.

— Не знаю. Но если перестанем ждать, перестанем быть. Исчезнем. Как К.

Тишина. К. Никто не произносил вслух, но она была здесь. В каждой кружке, в каждом стежке, в каждом глотке воды.

Мэтью снял чайник, налил чай. В кружку Сандры, Лиз, Анны, Марты, свою. Поставил на мох.

— Пей, пока тёплый, — сказал он второй раз.

Никто не взял.

Сандра пересчитала кружки. Пятнадцать. Кивнула, посмотрела на мох, на кружки, на пар.

— Пятнадцать, — сказала она.

Марта открыла глаза, посмотрела на Сандру, на кружки, на пень.

— Я вижу шестнадцать.

Сандра замерла, посмотрела на кружки, пересчитала. Губы шевелились, пальцы сжимались.

— Пятнадцать.

— Шестнадцать, — повторила Марта.

Она подошла к пню, показала пальцем на край, на ту, что стояла отдельно. Белая, с зелёной полоской, с трещиной.

— Вон та. Её не было раньше. Я не видела её. А теперь она есть.

Сандра смотрела на кружку, на полоску, на трещину. Её пальцы замерли, перестали сжиматься.

— Её не было, — сказала Марта.

Сандра молчала.

— Я видела, как ты её достала. Вчера. Ночью. Ты думала, никто не смотрит. Я смотрела.

Капля упала с ветки. Одна. На плечо Мэтью. Он не стряхнул.

— Зачем ты её достала? — спросила Марта.

Сандра смотрела на кружку, на трещину, на зелёную полоску. Её губы двигались. Не считали. Говорили.

— Потому что я хотела, чтобы он её увидел.

— Кто?

— Ребёнок.

Тишина. Такая, что воздух между ними стал твёрдым.

— Когда он придёт, он увидит её. Поймёт, что она была не одна.

— Кто он? — спросила Марта.

Сандра не ответила. Смотрела на лес, на серую стену, на стволы, которые смыкались и не пускали.

— Я не знаю, — сказала она. — Но он придёт.

Марта смотрела на неё долго. Потом сделала глоток воды, поставила кружку.

— Я вижу шестнадцать кружек, — сказала она. — И я не знаю, чья она.

Она отошла, села у ручья, закрыла глаза.

Сандра осталась у пня. Смотрела на трещину, на полоску, на букву, которую не было видно, но которая была. Она знала, чья кружка. Знала, зачем достала.

— Он уже приходил, — сказала Сандра тихо, не глядя ни на кого. — Когда К ушла к ручью.

Мэтью замер. Кружка в руке. Чай остывал. Пар редел.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

Сандра не ответила. Взяла кружку, провела пальцем по трещине. Ноготь застрял в щербине. Она не отдёрнула.

— Сандра. Что ты имеешь в виду?

Она поставила кружку на пень, рядом с кружкой К. Две трещины. Две пустые.

И не объяснила.

Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Короткий щелчок. И всё.

Чайник остывал. Металл щёлкал.

Никто не пил чай.

Никто не спрашивал, что Сандра имела в виду.

Марта сидела у ручья с жестяной кружкой, эмаль на ободке отбита до черноты, и каждый глоток отдавал железом. Она не замечала. Три глотка. Вода ледяная, прозрачная, стекала по горлу, и Марта считала: раз, два, три. Поставила кружку на камень, посмотрела, как течение обтекает гладкий окатыш, подняла снова. Ещё три.

Мэтью прошёл мимо — тень на периферии, запах дыма. Она не подняла головы.

— Три, — сказал он.

Марта поставила кружку. Вода качнулась.

— Ты всегда пьёшь по три глотка.

Она подняла голову и посмотрела не в глаза, а в точку между бровей, туда, где у людей залегает усталость. У Мэтью она залегла давно и глубоко. Навсегда.

— А ты всегда ставишь чайник, — сказала Марта. — Утром. В обед. Вечером. Хотя никто не просит.

Мэтью промолчал и пошёл обратно к поляне, где над углями висел закопчённый котелок и где Анна, поджав ноги, шила очередную рубашку, которой не суждено было найти хозяина.

Марта сделала ещё три глотка. Девять. Квадрат квадрата. Она не знала, почему это важно, но числа стали единственной вещью, которая не врала.

На поляне Лиз точила нож. Нож и так резал, но движение успокаивало: сталь о камень, взад-вперёд, и можно ни о чём не думать. Только о лезвии. Только о том, как оно ловит свет.

Сандра сидела напротив и перебирала кружки. Двенадцать штук, выстроенных в ряд на бревне, как солдаты на смотру. У каждой своё лицо: одна с щербиной, другая с выцветшей синей полоской, третья с налётом, который не отмыть. Сандра знала их все, знала, чья какая, сколько в каждой помещается, если наливать до края, и сколько — если наливать так, чтобы не расплескать.

Сегодня она достала тринадцатую. Зелёная полоска, трещина от ручки к донышку, тонкая, как волос. Тяжелей остальных: толстое гранёное стекло, из тех, что стояли в советских столовых на столах с клеёнкой. Сандра не помнила, откуда она взялась. Просто однажды оказалась среди вещей.

Лиз прекратила точить. Посмотрела.

— Зачем?

Сандра поставила тринадцатую рядом с двенадцатью и поправила так, чтобы ручка смотрела влево. Как у остальных.

— Для того, кто придёт. Если придёт.

Лиз рассмеялась коротко и нехорошо.

— Сюда никто не придёт, Сандра. Мы проверили. На север — три часа и возвращаешься. На юг — два. Восток и запад просто не существуют. Ты сама считала.

— Считала.

— И?

Сандра подняла глаза. Серые, выцветшие, как ткань, которую слишком часто стирали. В реанимации, где она работала восемь лет, такие называли стеклянными. Не потому что пустые — через них всё видно насквозь и одновременно ничего.

— Я считаю дни, Лиз. Не людей.

Лиз сжала нож. Разжала. Снова сжала.

— Сто семнадцать, — сказала Сандра. — Сто семнадцать дней. К. ушла сто семнадцать дней назад.

— Сто девятнадцать, — сказала Лиз. — Я считала по зарубкам.

— Сто двадцать, — сказала Анна, не поднимая головы от шитья.

Тишина. Та, что бывает только в лесу, когда деревья слушают.

Мэтью подошёл к котелку, поднял крышку — пар ударил в лицо, и он прищурился. Вода закипала, мелкие пузырьки со дна, ленивые, неохотные. Он бросил щепоть заварки, сухой, чёрной, с палочками. Аромат поднялся горький, землистый, с привкусом дыма.

— Чайник, — сказал он, чтобы прервать молчание, которое начинало давить.

Лиз встала, нож в чехол на поясе.

— Я пойду. Сегодня. По реке. Река должна куда-то вести.

— Река течёт в лес, — сказал Мэтью.

— А я из леса.

Она не посмотрела ни на кого, закинула рюкзак на плечо — лёгкий, потому что нечего было нести, — и пошла к кромке деревьев. Сандра проводила её взглядом и не остановила. Останавливать не было смысла: Лиз уходила каждые три дня и возвращалась через четыре часа. Молча. С грязными руками. Не помня, что делала.

В этот раз Сандра не стала считать, во сколько она вернётся. Она смотрела на тринадцатую кружку.

Первым заметил Мэтью. Он стоял у котелка и разливал чай по кружкам аккуратными круговыми движениями, чтобы не капнуть, когда лес замолчал. Плотная тишина, не перед дождём, когда птицы прячутся и ветер ложится, не ночная, сонная. Другая. Будто кто-то выключил звук, но оставил свет.

Мэтью замер с котелком в руке. Пар поднимался, обжигал пальцы, он не чувствовал.

Потом — звук. Ткань о ткань. Мягкое, чуть слышное касание. Кто-то шёл босиком по мху, и мох принимал каждый шаг, не сопротивляясь, не издавая ни звука, но Мэтью всё равно слышал. Не ушами. Чем-то другим, тем, что проснулось в нём на сороковой день и с тех пор не засыпало.

Он повернулся.

Из-за стволов медленно, как будто раздвигая невидимую занавесь, вышел ребёнок. Мальчик. Лет семь, может, восемь — трудно определить, когда лицо худое, а ключицы торчат остро, обтянутые кожей. Одет в серую футболку, слишком большую, до колен. Шорты грязные, мокрые снизу. Шёл через ручей. Или ложился в него. Или спал в нём.

Босой. Ноги в царапинах, на левой засохшая кровь, бурая, с зеленью от мха. Пальцы белые, сморщенные от воды. Он стоял на поляне и не двигался, смотрел не на Мэтью, не на костёр, не на палатки. Смотрел сквозь. Туда, где ничего не было. Или туда, где было что-то, чего Мэтью не видел.

Мэтью поставил котелок. Медленно, чтобы не гремел, чтобы не спугнуть.

— Сандра, — сказал он тихо, так говорят в палатах, когда пациент спит и может проснуться. — Сандра.

Она уже стояла. Он не услышал, как она встала и подошла. Просто она была рядом. Близко. Слишком близко к ребёнку, но не касаясь. Руки опущены, ладони раскрыты — жест, которому её учили: не хватать, не тянуть. Показать, что ты пустой. Что ты безопасен.

Мальчик не отступил и не шагнул вперёд. Стоял.

Сандра смотрела на его запястье. Левое. Тонкое, кость близко к коже, как у всех голодных детей. И на нём — нитка. Красная. Три витка вокруг кости. Узел.

Сандра узнала его сразу. Как узнают запахи, которые не нюхала двадцать лет, но помнишь до тошноты, до дрожи. Тот же узел, что на палатке К. Тот же, что завязывала она — К., с её длинными пальцами, с её привычкой прикусывать губу, когда затягивала нить. Сандра видела, как она вязала. Сотни раз. На палатке, на рюкзаке, на всём, что нужно было закрепить. Особый узел — не морской, не хирургический. Свой. Выдуманный. «Чтоб держало, — говорила К. — Чтоб никуда не делось».

Сандра не дышала.

— Мэтью, — сказала она. Голос чужой, тонкий, на пределе. — Его запястье.

Мэтью посмотрел. Увидел. И тоже перестал дышать.

Анна подошла последней. Она не бросила шитьё, просто отложила на бревно, аккуратно, иголкой вверх, чтобы не потерялась. Подошла медленно, посмотрела на мальчика, на его ноги, на нитку. И сказала одно слово:

— Босой.

Никто не ответил. Потому что это было единственное, что можно было сказать, и единственное, что не имело смысла. Босой — в лесу. Босой — через ручьи, через коряги, через хвою, которая впивается, как иглы. Босой — и без единой глубокой раны. Царапины, ссадины — да. Но подошвы целые. Будто мох поднимался навстречу каждому шагу.

Мальчик не говорил. Не плакал. Не дрожал. Смотрел в никуда. Стоял, как дерево.

Сандра опустилась на корточки, медленно, колени хрустнули, она не услышала. Её лицо было на уровне его лица, и она смотрела ему в глаза — серые, прозрачные, без дна. Такие глаза бывают у людей, которые видели что-то и не могут это развидеть.

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Ты голодный?

Молчание.

— Ты… откуда ты пришёл?

Мальчик моргнул. Один раз. Медленно. И его взгляд впервые сфокусировался. Не на Сандре. На бревне за её спиной. На кружках. На двенадцати. И на тринадцатой.

Он сделал шаг. Сандра не двинулась. Он прошёл мимо неё — босыми ногами по хвое, бесшумно, — и подошёл к бревну. Остановился перед тринадцатой кружкой. Смотрел. Зелёная полоска. Трещина. Ручка влево.

Сандра встала, повернулась, наблюдала.

Мальчик протянул руку. Правую. Пальцы тонкие, грязные, с обломанными ногтями. Коснулся кружки. Провёл пальцем по трещине — от ручки к донышку. Проверял. Узнавал.

Потом взял кружку двумя руками. Поднёс к лицу. И его губы зашевелились. Без звука. Медленно. Отчётливо. Сандра видела, как двигаются его губы, видела каждую букву, каждую форму, которую они принимали.

К.

Он прочитал букву «К», выгравированную на донышке кружки. Ту самую, что Сандра нацарапала гвоздём три года назад, когда ещё верила, что вещи нужно подписывать, чтобы они не терялись. К. — для Кати. Для К. Для той, что ушла.

— Ты знаешь эту букву? — спросила Сандра. Голос сорвался. Впервые за три года. Она не пыталась его контролировать. Не могла.

Мальчик не ответил. Он держал кружку у лица, как держат чашку с горячим чаем, когда хотят согреться.

Мэтью стоял в трёх шагах. Руки опущены. Кулаки сжаты от усилия не подойти, не схватить, не проверить, настоящий ли.

— Он не говорит, — сказал Мэтью.

— Я вижу.

— Он читает.

— Я вижу.

— Откуда он знает эту букву, Сандра?

Она не ответила. Потому что не знала. Потому что знать было невозможно. Потому что К. не было несколько месяцев, а этот ребёнок — с её ниткой, с её узлом, с её буквой — стоял на поляне, держал её кружку и молчал.

Лиз вернулась через два часа. Раньше обычного. Она вышла из леса с другой стороны — с той, откуда не уходила. Руки в грязи. Лицо ровное, пустое. Увидела мальчика. Остановилась. Посмотрела на Сандру. На Мэтью. На кружку в руках ребёнка.

— Кто это?

— Мы не знаем, — сказал Мэтью.

— Откуда он?

— Из леса.

Лиз посмотрела на его ноги. Босые. Чистые, если не считать царапин. Она открыла рот. Закрыла. Села у костра. Достала нож. Не точила. Просто держала.

Вечер. Костёр горел ровно — Мэтью сложил дрова так, чтобы хватило до утра. Не слишком жарко, не слишком ярко. Достаточно, чтобы видеть лица и не видеть того, что за деревьями.

Мальчик сидел у огня. Сандра накинула на него одеяло — своё, серое, с запахом дыма и давно забытой стирки. Он не отстранился. Сидел, завёрнутый с головой, и смотрел в огонь. Кружка стояла рядом на земле. Пустая. Он не пил из неё.

Лиз сидела напротив и точила нож — снова, хотя лезвие было острым, как бритва.

— Мы не можем его оставить, — сказала она.

— Он не просит, — сказал Мэтью.

— Он ребёнок, Мэтью. Он не должен просить.

— А что ты предлагаешь? Искать его родителей? В лесу? Который не отпускает?

Лиз замолчала. Сила нажатия на камень увеличилась, лезвие взвизгнуло.

Анна сидела в стороне. Шитьё на коленях. Она не участвовала в разговоре. Слушала. Не слова. Что-то под ними — как воду подо льдом.

Марта пила воду. Она не смотрела на мальчика. Смотрела в кружку, на своё отражение в воде — мутное, кривое, чужое.

— Сто семнадцать, — сказала Сандра вдруг.

Все посмотрели.

— Сто семнадцать дней, — повторила она. — К. ушла сто семнадцать дней назад. Он пришёл на сто семнадцатый день.

Лиз шевельнула губами — сто девятнадцать, — но смолчала.

— Совпадение, — сказала она.

— Ты веришь в совпадения?

— Я верю в то, что вижу. А вижу я ребёнка, который вышел из леса. Босого. С ниткой на руке. Это всё. Остальное ты сама себе придумываешь.

Сандра не ответила. Может, и придумываю. Может, и нет. В реанимации она научилась: совпадения бывают. Но не такие. Не с узлами. Не с буквами. Не с ниткой, завязанной человеком, которого больше нет.

Огонь трещал. Искры летели вверх — маленькие, оранжевые, и гасли, не долетев до веток.

Мальчик не двигался.

Ночь. Мэтью подбросил дров. Лиз ушла в свою палатку — не попрощавшись, не оглянувшись. Анна — в свою. Марта осталась у ручья: сказала, что ей нужно слышать воду. Мэтью не спорил.

Сандра сидела рядом с мальчиком. Он заснул быстро, без перехода, как засыпают дети: просто закрыл глаза и перестал быть здесь. Голова склонилась набок. Одеяло сползло с плеча. Сандра поправила. Пальцы коснулись ключицы — острой, выступающей. Кожа тёплая. Живая.

Она сидела и смотрела на него. На его лицо — спокойное во сне, без морщин, без напряжения. На его руку — тонкую, с красной ниткой, что лежала на одеяле, как шрам на коже. Три витка. Узел. Тот самый.

Сандра не плакала. Она разучилась. В реанимации слёзы — роскошь. Там плачут только один раз: в первый год. Потом сухо. Потом навсегда.

Она просто сидела. Считала его дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать вдохов в минуту. Живой. Настоящий.

И тут его губы зашевелились.

Сандра наклонилась. Близко. Так близко, что почувствовала запах — не грязи, не пота. Запах воды. Речной, холодной воды. И ещё чего-то. Хвои. Мокрой коры. Леса, который не пахнет, как обычный лес.

Губы двигались. Ровно. Едва уловимо.

Шёпот. Тонкий. Тихий. Едва различимый.

— Сто семнадцать.

Сандра замерла.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать.

Она не дышала. Не двигалась. Только слушала.

— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.

То же число. То самое, что Мэтью считал утром, когда смотрел на котелок и пытался вспомнить, сколько дней они здесь. То самое, что Сандра считала каждый вечер перед сном. То самое, что было вырезано на внутренней стороне палатки К. — её рукой, её ножом, в ту ночь, когда она поняла, что лес не отпустит.

Мальчик не мог это знать. Он был в лесу. Он пришёл сегодня. Он не слышал, как Мэтью считал. Не видел зарубок на палатке. Не знал, что Сандра считает дни. Не мог знать.

Но он шептал. Снова. И снова. Число, которое держит мир от того, чтобы развалиться.

Сандра подняла голову.

Мэтью стоял у края поляны. Спиной к ним. Смотрел в лес. Но она видела — по тому, как напряглись его плечи, по тому, как он сжал руки, — он слышал. Он слышал каждое слово.

Он медленно повернулся. Их взгляды встретились через костёр. Через угли, которые уже не горели, а тлели — красные, пульсирующие, живые. Мэтью смотрел на неё. Сандра смотрела на него.

И мальчик между ними шептал, не просыпаясь:

— Сто семнадцать. Сто семнадцать. Сто семнадцать.

Мэтью сделал шаг. Остановился. Открыл рот. Закрыл. Не было слов. Все слова, которые он знал, не подходили. В лесу, который не отпускает, числа говорят громче, чем люди.

Сандра опустила руку на голову мальчика. Осторожно. Как касаются того, что может исчезнуть. Волосы мягкие. Тёплые. Живые.

Шёпот не останавливался.

До утра.

Вечер оседал на кожу, свет густел, становился осязаемым. Костёр догорел до углей, воздух над ними дрожал и не грел.

Ребёнок лежал на боку. Колени подтянуты к груди. Пальцы обхватывали кружку — пустую, белую, без трещины. Просто белую. Он не пил из неё. Не подносил к губам. Держал, как держат то, что нужно беречь, но нельзя использовать.

Сандра сидела в двух шагах. Считала его дыхание. Вдох. Пауза. Выдох. Вдох — пауза — выдох. Ритм был слишком ровным. Слишком похожим на тот, который она запомнила. Тот, который не должен был повториться.

— Он не спит, — сказала она, не оборачиваясь.

Мэтью стоял у пня. Она знала, что он там. Слышала, как он дышит — тоже ровно, тоже размеренно. Как будто ждал.

— Может, ждёт, — сказал он.

— Чего?

— Не знаю. Может, чая.

— Он не просил.

— Он не говорит.

Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки. Пальцы сжаты в кулаки. Ожог на правой ладони белел в сером свете. Он смотрел на неё. Не на ребёнка. На неё.

— Я пойду к ручью, — сказала она.

Он не ответил.

Она встала и пошла. Не потому что хотела пить. Потому что надо было куда-то идти. Потому что если остаться, она начнёт считать. А если начнёт считать, она сойдёт с ума.

Ручей был холодным. Вода текла тёмная, почти чёрная. Она опустила руку, подержала. Зачерпнула ладонями, поднесла к лицу, но не напилась. Смотрела, как вода стекает сквозь пальцы. Капля. Пауза. Капля.

Она сжала кулаки. Вода выплеснулась.

Мэтью дождался, пока она уйдёт.

Он не двигался сразу. Стоял у пня, смотрел на ребёнка. На его руки. На красную нитку, что лежала на запястье, как маленькая змея. Три витка. Узел. Тот, что завязывала К.

Потом он повернулся. Пошёл к палатке Сандры. Прямо. Просто пошёл. Потому что решил.

Внутри было темно. Пахло брезентом и чем-то сладким — переспелые ягоды, которые никто не собрал. Пальцы прошли по краю спальника. Раз. Другой. Ничего. Глубже — под отворотом, завёрнутая в тряпицу: холодная керамика. Он развернул её.

Пальцы узнали её раньше, чем глаза. Трещину. Шершавый край. Белую глазурь с зелёной полоской.

Он вытащил кружку. Зажал в ладони. Вышел.

Сандра увидела его, когда выходила из-за поворота ручья.

Он стоял у пня. Держал кружку. Её кружку. Ту, которую она прятала три года. Ту, которую не могла выбросить. Ту, из которой пил её сын.

Она замерла.

Не рванула к нему. Не закричала. Просто встала — и воздух в груди кончился. Тишина. Полная. Глухая. Лёгкие сжались, как пустой пакет.

Мэтью положил кружку на пень. Рядом с кружкой К. Встал. Отступил на шаг. Посмотрел на неё.

— Зачем? — спросила Сандра. Голос тихий. Слишком тихий.

— Чтобы он знал, что она есть.

— Она не для него. Она моя.

Она шагнула вперёд. Каждый шаг давался, словно ступала по тонкому льду.

— Ты не имел права. Ты не знаешь, что это такое.

— Знаю.

— Ты не знаешь!

Голос сорвался. Впервые за три года. Впервые с того дня, как она держала его на руках и считала секунды, а он не закричал.

— Ты не знаешь, что это такое — держать кружку, из которой он пил. Смотреть на трещину и знать, что она появилась от того, что он ударил ей о стол. Смеялся. Смеялся и говорил: «Мама, тут трещинка, она кусается». А я смеялась. Я смеялась, Мэтью. Это был последний раз, когда я смеялась. Потом больница. Потом тишина.

Она замолчала. Гортань перехватило, будто кто-то сжал её изнутри пальцами. Слова кончились. Осталось только дыхание — частое, неровное.

— Ты не знаешь, как пахнет эта кружка, — сказала она тише. — Чай. Молоко. И его пальцы — он обхватывал её двумя руками. А теперь ты принёс её сюда, положил на пень, и хочешь, чтобы я смотрела на неё и молчала?

Она схватила его за запястье. Не резко. Сжала. Ногти вошли в кожу. Он не отдёрнул руку. Стоял. Смотрел на неё. В его глазах — ничего. Ни злости, ни страха. Та же пустота, что у неё.

— Отпусти, — сказал он тихо.

— Она не для него!

И тогда она закричала.

Один звук. Короткий. Хриплый. Как удар по металлу.

— НЕТ!

Крик ударил в стволы. Ушёл вглубь леса. Вернулся не сразу — спустя мгновение, хрипло, коротко. «НЕТ». Эхо прошло по поляне, задело брезент палаток, замерло у ручья. Лес повторил. Запомнил.

Сандра отпустила его запястье. Отступила на шаг. Дрожала. Плечи. Руки. Губы.

Ребёнок сел.

Медленно. Как будто каждое движение вытягивало из него силы. Он смотрел на Сандру. Глаза чёрные в сумерках. Без дна. Поставил кружку. Зажал уши руками. Не от страха. От узнавания — так показалось Сандре. Как будто этот крик он уже слышал. Где-то. Когда-то. В другой жизни, где тоже кто-то кричал. Одно слово. И тоже не помогало.

Сандра замерла. Смотрела на его руки — маленькие, прижатые к голове. На запястье — красная нитка. Узел. Тот же узел, что на палатке К.

— Ты слышал? — спросила она. Голос сорванный, почти шёпот.

Ребёнок не ответил. Опустил руки. Встал. Подошёл к пню. Посмотрел на кружку К. На букву, выцарапанную на дне. Потом перевёл взгляд на тринадцатую. Белую. С зелёной полоской. С трещиной.

Протянул руку. Пальцы — худые, с грязью под ногтями — коснулись керамики. Обхватили. Поднял. Прижал к груди. Не как вещь. Как того хотел бы обнять, но его нет рядом.

Сандра смотрела. Не дышала. В груди стянулось что-то тугое, горячее. Она хотела подойти. Отобрать. Прижать к себе. Вместо этого стояла и смотрела, как его пальцы сжимаются на белой глазури. Как трещина ложится на ладонь — ровно по линии жизни.

Мэтью стоял у пня. Неподвижно. Смотрел.

Анна вышла из палатки. Игла в руке. Без нитки. Подошла к пню, положила иглу на дерево. Металл коснулся коры. Сухо. Коротко. Как точка. Она не сказала ни слова. Ушла.

Ребёнок повернулся. Пошёл к костру. Лёг. На то же место. Прижал кружку к груди. Закрыл глаза. Дышал ровно. Слишком ровно.

Сандра стояла на коленях. Руки дрожали. Она смотрела на него. На его пальцы. Те же пальцы. Другой ребёнок. Та же трещина.

Ночь опустилась окончательно. Костёр погас. Мэтью не зажигал его снова. Сидел у пня. Смотрел на кружки. На свои руки. На ожог. Слушал тишину.

В палатке Сандры было тихо. Слишком тихо. Он знал, что она не спит. Что считает. Сбивается. Начинает заново.

Ребёнок лежал на мху. Кружка прижата к груди. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Глубокое. Сандра сидела рядом. Не касалась. Просто была. Узел на его запястье — тот же, что был на одеяле её сына в больнице. Она считала его дыхание — не потому что боялась, что он перестанет. Потому что если перестанет считать, она услышит другое. То, что не хочет слышать.

И вдруг — звук.

Тонкий. Детский. Из темноты.

Губы ребёнка шевелились. Беззвучно. Почти. Но Сандра слышала. Наклонилась. Ближе. Ещё ближе. Ухо почти касалось его губ.

«Прости. Я не хотел.»

Два слова. Тихие. Как выдох, который не стал криком.

Сандра зажала рот ладонью. Чтобы не закричать. Чтобы не разбудить. Чтобы не спросить — за что? За то, что пришёл? За то, что взял кружку? За то, что умер и оставил её с этим?

Она не знала. И не хотела знать.

«Прости. Я не хотел.»

Снова. Те же два слова. Из темноты, которая была рядом. Из рта, который не должен был говорить. Из чужого сна.

Мэтью поднял голову. Посмотрел в сторону ребёнка. В сторону Сандры. Он тоже слышал.

Они посмотрели друг на друга через угли. Через темноту.

Мэтью открыл рот. Закрыл.

Не сказал ни слова. Не было слов, которые подошли бы. Он сидел и смотрел, как чужой ребёнок просит прощения во сне — за то, что взрослые не сделали.

Сандра не отпустила ладонь ото рта. Сидела. Слушала.

«Прости. Я не хотел.»

Кому он это говорил? Ей? Себе? Той, что ушла и не вернулась?

Она не знала.

Она хотела только одного — чтобы утром он проснулся. Чтобы кружка была на месте. Чтобы трещина не стала длиннее.

Но что-то сдвинулось. Как камень, который лежал на месте годами. Сдвинулся на миллиметр. И замер.

И это было страшнее, чем если бы он не пришёл.

Мальчик не спал.

Мэтью увидел это сквозь щель в брезенте — серое пятно, которое не двигалось, но и не дышало ровно. Ребёнок лежал на боку, колени подтянуты, пальцы обхватывали кружку с трещиной. Глаза открыты. Смотрел в одну точку между углями костра, и зрачки не двигались.

Мэтью подождал. Считал до тридцати. Потом вылез из палатки, накинул куртку на плечи и пошёл следом, когда мальчик встал и побрёл к ручью. На расстоянии — таком, чтобы ребёнок, если обернётся, увидел фигуру и понял: за ним идут, но не хватают.

Он не обернулся.

Ручей сужался у старой коряги, перекинутой через русло. Здесь вода шумела громче, билась о камни, закручивалась в маленькие воронки и выплёскивалась на корни. Мальчик сел на корягу. Опустил ноги в воду. Пальцы побелели почти сразу, но он не убрал их. Только чуть согнул, будто пробовал холод на вкус.

Мэтью остановился за сосной. Ветка хрустнула под подошвой — негромко, но в тишине между стволами звук разлетелся и вернулся приглушённым эхом. Ребёнок не повернулся. Поднял с земли палку — тонкую, с ободранной корой, которая слезала длинными волокнами. Опустил её в воду. Держал неподвижно.

Капли собирались на конце. Стекали. Падали в ручей.

Мэтью смотрел. Пальцы в кармане сжались вокруг иглы — той самой, тупой, тёплой от тела. Он не доставал её. Держал. Остриё упиралось в подушечку большого пальца, не продавливало, но напоминало.

Потом пришла Сандра.

Не с той стороны, откуда шёл Мэтью. Из-за поворота, где берег поднимался круто и порос кустами с тёмными ягодами, которые никто не собирал. Она не шла по следам. Ноги несли её сами, как несут к постели больного.

Села на корягу рядом с мальчиком. Не вплотную. Оставила между собой и им расстояние в ладонь. Смотрела на воду. На палку. На капли, которые срывались с конца и тонули.

— Ты ловишь? — спросила она.

Тишина. Вода. Шорох веток где-то высоко, где кроны смыкались и не пропускали свет.

— Здесь нет рыбы, — добавила Сандра.

Ребёнок не шелохнулся. Только костяшки пальцев побелели сильнее на палке. Не от холода. От чего-то другого. От того, что держишь слишком крепко, потому что если отпустишь — потеряешь.

— Может, ты ловишь не рыбу, — сказала Сандра. Голос ровный, без вопроса на конце. Не спрашивала. Утверждала.

Мальчик повернул голову. Впервые за всё утро. Посмотрел ей в глаза — три секунды, может пять. Сандра не отвела взгляд. В его зрачках — то, что она видела в зеркале по ночам, считая секунды между вдохами. Присутствие. Полное. Как будто всё, что могло случиться, уже случилось, и осталось только сидеть и смотреть.

Он отвернулся. Снова уставился на воду. Палка дрогнула в его руках — первый раз. Капли сорвались не в ритме. Сбились.

Мэтью сжал иглу в кармане. Остриё продавило кожу. Он не отдёрнул руку.

Ребёнок вытащил палку из воды. Провёл ею по мокрому песку у берега — там, где земля была тёмной и податливой, как глина, которую мнут, но ещё не обожгли. Круг. Неровный, с разрывом на северо-западе. Потом точка внутри — не в центре, смещённая к левому краю. Потом ещё одна, справа. И крестик. Маленький, чёткий, вдавленный. Там, где за кругом начинался лес. Густой. Непроходимый.

Сандра не дышала. Смотрела на линии. Точка. Крестик. Ноготь вдавился в кожу на колене. Она не почувствовала.

— Что это? — спросила она.

Ребёнок стёр рисунок ногой. Не весь. Оставил крестик. Поднял голову. Посмотрел на Сандру. Не на глаза. На руки — пальцы, сжатые в замок. Будто искал что-то. Нашёл. Или не нашёл. Его взгляд опустел. Увидел — и перестал искать.

Он встал. Пошёл обратно к поляне. Босиком. Не обернулся. Мох под его ногами почти не издал звука.

Сандра осталась сидеть на коряге. Смотрела на песок, на стёртый круг. На крестик, который он оставил. Там, где лес сгущался. Там, где не было тропы.

Она запомнила.

Лиз стояла у своей палатки, когда ребёнок прошёл мимо. Она смотрела на его ноги. Грязные. Босые. Корка земли между пальцами, как у того, кто идёт не первый день и не собирается останавливаться.

Она зашла в палатку. Вышла с рюкзаком. Не большим. Достаточным, чтобы идти три дня. Или четыре. Или столько, сколько понадобится, чтобы лес кончился.

— Я пойду, — сказала она.

Никто не ответил. Анна сидела у своей палатки, тонкая игла в руке, нитка на запястье. Не подняла головы. Марта стояла у ручья, пальцы в воде. Мэтью смотрел на чайник. Холодный.

— Ты слышишь? — Лиз говорила с Мэтью. С его спиной. С его сгорбленными плечами.

— Слышу.

— Я пойду по реке. Река выведет. Любая река куда-то ведёт.

— Река течёт в лес, — сказал Мэтью. По-прежнему не оборачиваясь. — Я проверял.

— Ты проверял не с той стороны.

Он повернулся. Посмотрел на неё. На рюкзак, на руки, сжатые в кулаки, как будто она уже держала что-то и не хотела отпускать. Или как будто хотела ударить.

— Иди, — сказал он. — Если хочешь.

Лиз развернулась. Пошла. Быстро. Не оглядываясь. Анна подняла голову, когда она проходила мимо. Игла замерла в воздухе. Нитка натянулась, тонкая, почти невидимая. Анна не сказала ни слова. Смотрела, как Лиз входит между стволами, как её куртка мелькает серым пятном и исчезает.

— Она вернётся, — сказала Анна. Тихо. Не Мэтью. Себе.

Мэтью не ответил. Взял кружку. Налил чай. Поставил на пень. Пар поднялся и растаял в сером воздухе.

Лиз шла.

Считала шаги. Сбилась на двухстах. Начала заново. Сбилась на четырёхстах. Перестала считать. Лес не менялся. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой, белые, как кости, которые обглодали. Река сужалась. Не расширялась. Сужалась. Становилась тоньше, тише, как голос, который осип и скоро замолкнет.

Она шла три часа. Или четыре. Солнца не было. Свет не менялся. Серый, ровный, без теней. Она не могла определить время. Только ноги болели. И рюкзак давил на плечи. И река не выводила.

Там, где деревья должны были расступиться, где должен был быть просвет, дорога, поле, что угодно, — стволы стояли вплотную. Стена. Не стена. Частокол. Без щелей. Без просветов. Между ними — темнота, густая, как смола.

Лиз остановилась. Посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями. Тёмная, жирная, с кусочками коры. Она не помнила, когда испачкалась. Не помнила, что копала. Но она копала. Пальцы ныли. Под ногтями — земля. Не просто земля. Глубокая. Та, что пахнет корнями и гнилью. Та, что бывает, когда копаешь не сверху, а вглубь.

Она повернулась. Пошла обратно.

Вышла на поляну. Три часа спустя. Или два. Она не знала. Руки в грязи. Куртка в царапинах. Глаза пустые, но сухие. Не истерика. Не слёзы.

Мэтью сидел у пня. Кружка в руках. Холодная. Он смотрел на неё, но не пил. Когда Лиз остановилась в трёх шагах, он поднял голову.

— Вернулась, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Ты уже приходила.

Лиз замерла. Рюкзак всё ещё на плечах. Она не сняла его. Как будто не верила, что вернулась. Как будто если рюкзак на месте, она всё ещё идёт.

— Что?

— Ты уже приходила. Два часа назад.

Она смотрела на него. На лицо, на руки, на кружку, которую он держал и не пил.

— Я не приходила, — сказала она. — Я только что ушла.

— Это уже второй раз.

Лиз молчала. Секунду. Две. Три. Её руки дрожали. Грязь осыпалась на колени, тёмными хлопьями.

— Второй, — повторила она. Тихо. Подтверждение. Внутри щёлкнуло. Не память. Хуже. Отсутствие памяти. Пустое место там, где должен быть путь.

— Ты сидел здесь, — сказала она. — Откуда ты знаешь?

— Ты оставляешь следы. Когда возвращаешься.

Он кивнул на землю. Лиз посмотрела. У входа в палатку. Дорожка. Примятая. Отпечатки ботинок. Её ботинок. Два слоя. Может, три. Она не помнила первый раз. Не помнила, как выходила. Не помнила, как возвращалась. Помнила только этот. Последний.

Лиз сняла рюкзак. Медленно. Положила на землю. Села.

Смотрела на свои руки, на грязь. На отпечатки, которые оставила и не помнила.

— Ты знал, — сказала она. — Ты знал, что я не дойду.

— Я знал.

— Почему не сказал?

Мэтью поставил кружку на пень. Посмотрел на неё. На Лиз, на её руки, на грязь, которая въелась в кожу и не отмоется.

— Ты должна была увидеть сама.

Лиз смотрела на него. Долго. Глаза сухие. Не злые. Не истеричные.

— Я не дойду, — сказала она.

— Я знаю.

Она кивнула. Один раз. Встала. Пошла к своей палатке. Брезент качнулся и затих.

Мэтью сидел у пня. Смотрел на её следы. Два слоя. Может, три. Завтра будет четыре. Или пять. Или она перестанет ходить. Он не знал, что хуже.

Ночь легла на поляну, как мокрая ткань. Костёр догорел до углей. Красных, тлеющих, с редкими искрами, которые гасли, не долетев до веток. Никто не зажёг его снова.

Сандра сидела у входа в свою палатку. Не спала. Смотрела на поляну. На пень. На кружки. На палатку К., пустую. Вход приоткрыт. Как всегда. Как будто кто-то только что вышел. Или только что войдёт.

Она слышала, как Лиз дышит. Часто. Неровно. Потом дыхание стало ровнее. Потом затихло.

Тишина.

Сандра подняла голову. Посмотрела на палатку К. На тёмный брезент. На приоткрытую дверь. На ладонь. Внутри — темнота. Ничего не видно.

Но она слышала.

Звук. Сухой. Короткий. Как игла входит в брезент. Тк. Одно касание. Не скрежет. Не шорох. Точка.

Сандра не встала. Не пошла. Сидела. Смотрела на палатку К., на тёмный проём. Ждала. Считала про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Звук не повторился.

Но она знала, что слышала. Или хотела слышать. Или боялась, что слышала. Три варианта. И ни один не лучше другого.

Она не пошла.

Чайник остывал. Металл щёлкал где-то в темноте. Дважды. Тишина.

Сандра смотрела на палатку К. На приоткрытую дверь. На ладонь.

И не пошла.

Лиз проснулась от того, что потолок был не тот.

Брезент над головой — серый, в подтёках, тёмная жилка шва наискосок. Она знала этот шов. Видела его сто двадцать дней подряд. Только не сверху. Не из своей палатки.

Она лежала в палатке Мэтью.

Спальник под спиной сбит в комок, у входа — пустая кружка, эмалированная, с облупившейся краской. Его кружка. Лиз села. Руки чистые. Под ногтями грязь — тёмная, въевшаяся, та самая, что не отмывается. Она помнила грязь. Помнила, как копала. Где — нет. Зачем — нет.

Вылезла. Свет был ровный, мёртвый, ни тени, ни направления. Берёза у ручья стояла ближе, чем вчера. Лиз моргнула, посмотрела снова. На месте.

Мэтью стоял у плиты. Чайник холодный. Он не ставил его. Стоял, опустив плечи, пальцы согнуты — держали форму ручки, которой не было.

— Ты спала здесь, — сказал он, не обернувшись.

— Я знаю.

— Третий раз.

Лиз замерла. Ногти впились в ладони.

— Я сплю в своей палатке.

— Нет.

— Я легла в своей.

— Ты легла в своей. Проснулась здесь. Три ночи подряд.

Она хотела сказать, что он врёт. Что она помнит, как легла, как закрыла глаза, как видела сон. Но сон не помнился. Помнилось только: открыла глаза — потолок не тот. Три раза. Промежуток она не помнила. Как шла. Как ложилась.

— Я не помню, — сказала она.

— Я знаю.

Лиз подошла к костру, села на корточки. Руки дрожали. Она сжала их в замок, положила на колени. Грязь под ногтями. Чужая палатка. Чужая кружка у входа.

— Сколько мы здесь? — спросила Анна.

Она вышла из-за своей палатки. Игла в пальцах, нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит. Говорила ровно, без интонации. Как спрашивают, который час.

Мэтью повернулся.

— Сто семнадцать.

— Я считала сто девятнадцать, — сказала Сандра. Она сидела у пня. Не пересчитывала кружки. Это было внове. Она всегда пересчитывала.

— Сто пятнадцать, — сказала Марта.

Все посмотрели на неё. Она сидела у ручья, кружка в руках. Не пила.

— Я считала дни по глоткам, — сказала Марта. — У меня сто пятнадцать.

Четыре числа. Сто семнадцать. Сто девятнадцать. Сто двадцать — Лиз знала своё, но не сказала. Сто пятнадцать. Четыре человека. Четыре счёта. Мэтью не считал. Никто не ошибался. Каждый считал честно.

— Лес не отпускает, — сказала Лиз.

Мэтью не ответил.

— Ты знаешь.

— Знаю.

— Я ходила.

— Знаю.

— Ты не ходил на север.

Он посмотрел на неё. Секунду. Две.

— На север возвращаешься через три часа, — сказал он. — На юг через два. Я проверял. Шесть часов на восток. Шесть на запад. Возвращаешься.

— Откуда ты знаешь про север? — спросила Сандра.

— Я не ходил на север.

— Тогда откуда знаешь, что через три часа?

Мэтью молчал. Его пальцы разжались и сжались снова. Он не знал, откуда знает. Знал — и всё. Как знают, что камень тяжёлый, не поднимая его.

— Восток и запад не существуют, — сказала Анна.

Все повернулись к ней. Она не подняла глаз. Смотрела на иглу.

— Я шла на запад. Четыре часа. Вернулась к палатке К. С другой стороны. Как будто обошла круг. Но я шла прямо. Я знаю, что шла прямо.

Тишина. Вода в ручье текла. Не шумела. Текла.

— Мы не можем уйти, — сказала Сандра.

— Мы не пробовали по-настоящему, — сказала Лиз.

— Мы пробовали. Каждый пробовал. Мы не можем.

— Тогда что?

Сандра не ответила. Посмотрела на кружки, на пень, на пустое место рядом с кружкой К. Потом на лес. На серую стену стволов, которая не двигалась и не пропускала.

— Ждём, — сказала она.

— Чего?

Сандра посмотрела на неё. Пусто. Без злости, без усталости.

— Не знаю.

Ребёнок сидел у ручья.

Никто не заметил, когда он пришёл. Он был там — на коряге, ноги в воде, палка в руках. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье — три витка, узел. Сандра видела узел каждое утро. Каждый раз узнавала. Каждый раз молчала.

Он опустил палку в воду. Поднял. Опустил. Капли собирались на конце. Падали. Одна. Вторая. Пауза. Третья.

Потом он вытащил палку. Провёл по мокрому песку у берега — там, где земля была тёмной, податливой.

Круг. Неровный. С разрывом на северо-востоке.

Точка внутри. Не в центре. Смещённая влево.

Вторая точка. Справа.

Крестик. Маленький. Чёткий. Там, где за кругом, у самого леса. Где стволы смыкались в стену. Где не было тропы.

Сандра подошла. Встала в двух шагах. Смотрела.

— Что это?

Ребёнок не ответил. Не поднял головы. Провёл палку от крестика. За пределы круга. Линия. Длинная. Уходила за край рисунка. За песок. В воздух. В никуда.

Выход.

Он не стёр.

Сандра смотрела на линию. На крестик. На круг. Ребёнок встал. Опустил палку. Пошёл к поляне. Не обернулся.

— Он показал, — сказала Сандра.

Мэтью подошёл. Посмотрел на песок. На круг. На линию. На крестик.

— Показал что?

— Выход.

— Это рисунок на песке.

— Это выход. Он показал, куда идти.

Мэтью смотрел на линию. Крестик. То место, где стволы смыкались. Где не было тропы. Где он никогда не ходил.

— Мы не знаем, что там, — сказал он.

— Мы не знаем, что здесь, — сказала Сандра.

Никто не двигался.

Лиз подошла. Посмотрела на рисунок. Крестик у края. Линия уходила за круг.

— Я иду, — сказала она.

Марта встала от ручья. Кружку оставила на камне. Вода в ней качнулась.

— Я иду.

Анна подняла голову от иглы. Посмотрела на лес. Серая стена. То место, куда вела линия.

— Я тоже.

Мэтью стоял. Смотрел на песок. Точка внутри круга. Не в центре. Смещённая. Как будто кто-то сидел не там, где положено. Там, куда его посадили.

Он посмотрел на женщин. Четыре пары глаз. Смотрели. Ждали. Не его разрешения. Его присутствия.

— Идём, — сказал он.

Ребёнка на поляне не было. Он ушёл. Когда — никто не видел. Только следы на мху. Босые. Маленькие. Свежие. Вели от ручья к краю поляны. К стене стволов. К тому месту, где линия на песке указывала за круг.

Мэтью шёл первым. Смотрел под ноги. Корни, камни. Свет ровный, без теней. Сосны. Ели. Берёзы с ободранной корой. Всё то же, что сто семнадцать дней подряд.

Но тропа была другая.

Узкая. Её не было вчера. Не было час назад. Ветки раздвинуты. Не сломаны — раздвинуты. Кто-то прошёл и не стал ломать. Отвёл в стороны.

Следы. Босые. Маленькие. Отпечатки пальцев. Пятка. Свежие. Мох ещё не распрямился.

Сандра шла за Мэтью. Видела следы. Не считала. Шла. Рядом с Лиз. Рядом с Анной. Марта замыкала. Никто не говорил. Только дыхание и ветки, которые расходились и смыкались за спиной.

Лес кончился не сразу. Сначала стволы раздвинулись на ладонь. Потом на две. Свет стал другим — не ярче, не теплее. Другим. Как вода в ручье, которая течёт в обратную сторону и ты не понимаешь почему, но видишь.

Они вышли на поляну.

Плита. Пень. Ручей. Палатки. Всё на месте. Всё то же. Костёр горел. Угли тлели. Не догоревшие — живые. С жаром. С теплом, которое чувствовалось за три шага.

Чайник стоял на плите.

Мэтью подошёл. Протянул руку. Коснулся металла кончиками пальцев.

Тёплый.

Не горячий. Тёплый. Как будто его сняли с огня минуту назад. Вода внутри стояла тёмная, неподвижная.

Он не ставил чайник. Никто не ставил. Они шли. Все пятеро. Все вместе. Ни один не отходил. Ни один не мог. Ребёнка среди них не было.

Кружки стояли на пне. Сандра не считала. Посмотрела. Все на месте. Ряд. Керамика на керамике. Холодные. Кроме одной. С трещиной. С зелёной полоской. Она была тёплой.

— Мы вернулись, — сказала Лиз.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Это та же поляна.

— Посмотри на чайник.

Лиз посмотрела. Чайник. Металл остывал.

— Кто поставил? — спросила она.

Никто не ответил. Никто не мог ответить. Все пятеро шли. Все пятеро были здесь. Ни один не уходил.

— Мы не вернулись, — сказал Мэтью. — Мы пришли. В другое место.

— Оно выглядит так же, — сказала Анна.

— Выглядит.

Он сказал это так, что никто не стал спорить. Поляна выглядела так же. Плита. Пень. Ручей. Палатки. Но пень стоял на полшага левее. Или на полшага правее. Сандра не могла сказать. Она знала, что от плиты до пня семь шагов. Она прошла шесть. Не стала пересчитывать.

Лес за спиной сомкнулся. Стволы встали плотно. Тропы, по которой они пришли, не было. Или была. Или не была никогда.

Они разбили лагерь. Или не разбили. Палатки стояли. Спальники внутри. Вещи на местах. Как будто они не уходили. Как будто всегда были здесь.

Мэтью не ставил чайник. Чайник уже стоял. Он сел у пня. Смотрел на кружки. Не трогал.

Лиз сидела у своей палатки. Руки на коленях. Пустые. Она смотрела на лес. На серую стену. Впервые за сто двадцать дней — сидела. Не рвалась. Не считала шаги до стволов.

Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Тихо. Она не шила. Сидела.

Марта подошла к ручью. Опустила пальцы. Вода была холодной. Как всегда, Она сделала глоток. Поставила кружку. Посмотрела на воду. На отражение. Своё лицо. Серое. Размытое.

Никто не говорил. Тишина — не давящая, не пустая. Ноги гудели. Слова были не нужны.

Стемнело. Костёр догорал. Угли красные, низкие. Искры гасли, не долетая до веток. Мэтью не подкладывал дров. Сидел. Смотрел на огонь.

Сандра сидела у пня. Не считала. Не шила. Сидела.

Смотрела на кружки. Та, с трещиной. Буква «К» на дне соседней. Две кружки. Две пустые. Рядом.

Звук.

Сухой. Короткий. Как игла входит в брезент.

Из палатки К.

Сандра подняла голову. Посмотрела. Дверь приоткрыта. На ладонь. Как всегда. Внутри темно. Пахнет сырым брезентом и чем-то сладким. Переспелые ягоды. Которые никто не собрал.

Звук повторился.

Анна встала. Игла в руке. Без нитки. Подошла к палатке К. Остановилась. Посмотрела внутрь.

— Там кто-то, — сказала она.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Там кто-то.

Она вошла.

Темнота. Пахло сырым брезентом. Переспелыми ягодами. Анна стояла. Смотрела. Ждала, пока глаза привыкнут.

На спальнике вмятина. Не глубокая. Лёгкая. Кто-то лежал. Недавно. Встал. Ушёл. Ткань ещё не распрямилась.

И на спальнике нитка.

Красная. Тонкая. Завязанная узлом.

Анна нагнулась. Подняла. Держала на ладони. Узел. Три витка. Тот же узел, что на палатке К. Тот же, что на запястье ребёнка. Тот же, что она видела сто семнадцать дней. Или сто девятнадцать. Или сто пятнадцать. Она не знала, сколько.

Она вышла. Стояла у входа. Нитка на ладони. Узел. Тёплая.

— Он был здесь, — сказала она.

Сандра встала. Подошла. Посмотрела на нитку. Узел. Тёмная палатка за спиной.

— Кто?

Анна не ответила. Протянула нитку.

— Возьми.

Сандра взяла. Нитка была тёплой. Как будто её носили на запястье. Как будто её сняли минуту назад.

Сандра смотрела на узел. Красные волокна. Концы скручивались и распускались. Она знала этот узел. Завязывала его сама. Не на нитке. На брезенте. На палатке. Сто девятнадцать дней назад. Когда К. уходила к ручью. Когда никто не пошёл. Когда все сидели.

Она обмотала нитку вокруг запястья. Три витка. Узел. Крепко. Не навсегда. Но надолго.

Металл иглы лежал на пне. Анна положила её туда, когда входила в палатку. Не забрала. Игла лежала.

Костёр догорел. Угли погасли. Тишина.

Сандра сидела у пня. Рука на колене. Нитка на запястье. Узел. Она не считала. Не шила. Не пила. Сидела.

И слушала.

Не звук. Не шёпот. Что-то глубже дыхания. Тихое. Как если бы лес вдохнул и не выдохнул. Кто-то стоял за стволами. Не подходил. Не уходил. Смотрел.

Сандра не обернулась.

Она знала, что там никого нет. И знала, что кто-то есть.

Нитка на запястье была тёплой.

И не остывала.

Сандра проснулась от тишины. Дыхание ребёнка сбивалось — короткие, мелкие вдохи, воздух упирался и не шёл. Она лежала с закрытыми глазами, слушала, как промежутки между вдохами сжимаются, пока не слились в одну натянутую нить.

Серый свет просачивался сквозь брезент. Ребёнок лежал на боку, колени к груди, куртка сползла. Кожа на ключице сухая, стянутая.

Сандра коснулась его лба. Горячий. Отдёрнула руку — жар лип к пальцам. Приложила ладонь снова, плотнее. Жар бил толчками.

— Тихо, — хрипнула она. — Я сейчас.

Вылезла босиком. Влажный мох холодел под ступнями. Красная нитка на запястье потемнела от росы.

Мэтью стоял у плиты. Чайник на огне, вода шипела. Он не обернулся. Левое плечо опущено, пальцы правой руки полусогнуты.

— Он горячий, — сказала Сандра. — Сколько? — Не мерила.

Вода в чайнике зашумела.

— Горячий чай помогает, — бросил Мэтью.

Сандра смотрела на белый шрам на его правой ладони.

— Ему чай не поможет.

Мэтью медленно повернулся. Выцветшие глаза. Он промолчал, повел плечом. Сандра развернулась и ушла.

Ребёнок не сменил позу. Дыхание участилось. Сандра села рядом, взяла его за руку. Горячие, сухие пальцы. Под тонкой кожей на запястье бились синие жилки. Красная нитка в три витка впивалась в отёк.

— Я здесь.

Он не шевельнулся. Сандра считала вдохи, сбилась, начала сначала.

Брезент качнулся. Вошла Лиз.

— Нужно позвать помощь.

Сандра не отрывала взгляда от детских жилок.

— Кого? Лес не кончается. Мы не знаем дорогу.

Лиз тяжело дышала.

— Мы должны попытаться.

— Пойти в лес и надеяться выйти к дороге? Нести его на руках?

Лиз сжала кулаки, костяшки побелели.

— Нельзя сидеть.

— Мы держим его. Это всё, что мы можем.

Сандра подняла голову. Челюсть Лиз была стиснута, в глазах — злая паника.

— Выйди, — сказала Сандра. — Я позову.

Лиз не двинулась.

— Ты не позовёшь.

Сандра промолчала. Лиз резко развернулась и вышла.

Пальцы ребёнка дрогнули. Слабо, без силы сжаться.

— Тихо.

Вошёл Мэтью с горячей кружкой. Пар таял в сыром воздухе. Он поставил её у изголовья.

— Пей

Губы ребёнка потрескались, глубокие белые борозды без крови.

— Он не может, — сказала Сандра.

Мэтью смотрел, как редеет пар.

— выпей пока не остыл, — повторил он тихо, в пустоту.

Сандра посмотрела на его шрам.

— Выйди.

Он ушёл. Сандра взяла кружку, прижала к детским губам. Керамика обожгла сухую кожу. Чай не пролился внутрь, остался на губах влажной плёнкой.

— Пожалуйста.

К вечеру жар ушёл глубоко в кости. Сандра сидела у входа. Костёр не грел. Мэтью застыл у холодной плиты. Лиз мерила поляну шагами. Анна держала на коленях иглу. Марта стояла у ручья с кружкой, то и дело оборачиваясь к палатке.

Лиз остановилась посреди поляны.

— Ты вообще искал?

Мэтью не шевельнулся.

— Что?

— Лекарства. Коренья. Хоть что-то. Ты ходил в лес?

Ветер качнул сухую ветку.

— Я не искал.

Лиз шагнула ближе, её тень накрыла его спину.

— Почему?

Он медленно повернулся. Посмотрел на её сжатые кулаки, на въевшуюся под ногти грязь.

— Если я пойду искать... — голос сорвался. — Мне придётся признать, что он умирает. А если он умирает по-настоящему... значит, я должен был что-то сделать раньше.

Он уставился на холодную плиту.

— Я только и умею, что ставить чайник.

Кулаки Лиз дрогнули, пальцы разжались.

— Ты не виноват, что он заболел.

— Я знал. Знал, что кто-то умрёт. И прятался.

Мэтью сжал ручку чайника так, что побелели костяшки.

— Она пошла к ручью. Я сказал: подожди, я налью. Поставил кружку на пень. Ждал. Искал через час. Нашёл только кружку. С трещиной по ободку.

Анна подняла голову. Марта обернулась от ручья.

— Я не пошёл сразу, — выдохнул Мэтью. — Я выбрал чайник. И теперь не могу идти в лес. Потому что если пойду сейчас — значит, тогда я не захотел.

Лиз шагнула к нему, но замерла.

— Ты не чайник выбирал, — бросила она. — Ты выбирал не видеть. И сейчас ты не можешь спасти мальчишку, потому что это значит признать, что бросил её.

Она ушла в палатку.

Сандра смотрела на его опущенное плечо, на белый шрам в сумерках.

— Ты делал то, что умел, — тихо сказала она.

Мэтью не обернулся.

— Это одно и то же.

Ночь упала быстро. Костёр догорел до углей. Сандра сидела в палатке, держа руку ребёнка. Дыхание частое, поверхностное.

Брезент шевельнулся. Вошла Марта. Села на корточки, протянула холодную кружку с родниковой водой. Капли падали тёмными точками. Марта прижала керамику ко лбу ребёнка. Он вздрогнул плечом. Сандра вцепилась в его руку. Дыхание не выровнялось, но перестало срываться. Плечи опустились.

Марта встала и вышла, не сказав ни слова. Сандра осталась одна.

Губы ребёнка шевелились без звука. Сандра наклонилась, прижалась ухом к его рту. Тишина. Грудь поднималась редко. Каждый вдох растягивался, казался последним, но за ним следовал новый.

Она сжала его пальцы до боли.

— Не уходи. Пожалуйста.

Губы замерли. Дыхание стало глубже, с длинными провалами. Паузы росли, воздух неохотно заполнял грудь.

Он открыл глаза. Мутные, серые. Смотрел прямо на неё. Долго. Губы шевельнулись. Сандра придвинулась вплотную. Сквозь хрип она разобрала звук, которого не слышала три дня.

— Кран... — выдохнул ребёнок. — Кран... капает.

Сандра замерла. Мэтью бормотал это над плитой каждое утро. «Кран капает. Прокладку надо». Ребёнок пришёл вчера. Молчал. Сидел у пня.

Глаза ребёнка закрывались. На запястье — красная нитка в три витка. Сандра вцепилась в его руку. Хотела трясти его, кричать. Но он уже проваливался обратно. Паузы между вдохами растягивались. Сандра считала вдохи в темноте, и счёт сбивался.

Мэтью стоял в дверях — одна нога на пороге, другая снаружи, и вес тела распределился между ними так, что ни туда ни сюда. В руках чайник, обмотанный тряпкой. Тряпка промокла насквозь, горячая вода капала на пальцы, но он не чувствовал ожога. Чувствовал только жар. Чужой жар, который шёл изнутри палатки.

Ребёнок лежал на боку. Тот же бок, что вчера. Те же колени, подтянутые к груди. Но грудная клетка двигалась иначе — мелко, часто, как у птицы, зажатой в кулаке. Рот приоткрыт. Губы потрескались, и трещины были не красные, а белые, сухие, как кора, которую содрали с дерева.

Сандра сидела рядом на коленях. Правая рука держала запястье ребёнка, левая лежала на его груди — не гладила, не холодила. Просто лежала, как кладут руку на дверь, за которой кто-то есть, чтобы знать, что там ещё кто-то.

Мэтью не вошёл.

Если войдёт — придётся поставить кружку. Если поставит кружку — придётся сказать. А сказать он не мог. Никакое слово не подходило, кроме одного. Того самого, которое он говорил столько дней и которое не значило ничего. И значило всё.

— Он не пьёт, — сказал Мэтью.

Голос вышел хриплым. Он не говорил с вечера — с того момента, как Марта вышла из палатки и не обернулась.

Сандра не подняла головы.

— Зачем ты принёс чай?

— Горячий чай помогает.

— Ему не помогает. Ничему не помогает.

Мэтью переступил с ноги на ногу. Чайник качнулся, вода плеснула о стенки. Звук был громким. Слишком громким для этой тишины.

— попей, — сказал он.

Тихо. Почти себе. Не ребёнку. Не Сандре. Воздуху. Стенкам палатки. Тому, кто мог услышать и не услышал.

Ребёнок не шевельнулся.

Сандра подняла голову. Посмотрела на его руки, сжимающие чайник через тряпку. На ожог на правой ладони, который белел даже в темноте. На пальцы, которые не разжимались. Которые никогда не разжимались.

— Ты стоишь в дверях, — сказала она.

— Я знаю.

— Войди.

— Я не могу.

— Почему?

Мэтью молчал. Если войдёт, сядет рядом, поставит кружку — это будет значить, что он здесь. Что он участник. Что он смотрит, как ребёнок умирает, и не может ничего. А он не умел смотреть. Не умел быть рядом, когда кто-то уходил. Он умел наливать. Умел говорить «пей». Умел ставить чайник снова и снова, пока тот, для кого ставил, не приходил.

— Потому что если войду, — сказал он, — мне придётся что-то сделать. А я не умею ничего. Кроме этого.

Он поднял чайник. Показал. Тряпка промокла насквозь. Капало.

Сандра смотрела на чайник. Капли падали. Тёмные точки расползались по полу и исчезали.

— Поставь на пол, — сказала она. — И уйди.

— Я не уйду.

— Тогда войди.

— Я не могу.

Она отвернулась. Положила ладонь обратно на грудь ребёнка. Закрыла глаза. Её губы шевельнулись — считала. Мэтью видел, как они двигаются. Беззвучно. Один. Два. Три. Пауза. Сбивается. Снова. Один. Два.

Ребёнок закашлялся.

Не громко. Не так, как кашляют живые. Сухой, скрежещущий звук — ноготь по наждаку. Рот раскрылся шире. На губах выступила капля. Не красная. Тёмная. Почти чёрная. Сандра вытерла её подушечкой пальца. Ребёнок не сглотнул. Не пошевелился. Капля осталась на её коже.

— Ты чувствуешь? — спросил Мэтью. Из дверей. Не двигаясь.

— Что?

— Как он уходит. Как пульс слабеет. Как рука холодеет.

Сандра открыла глаза. Посмотрела на него. В темноте её лицо было серым, с тенями под скулами, с коркой соли у висков. Плакала. Давно. Слёзы кончились, осталась только соль.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что хочу, чтобы ты сказала вслух.

— Не надо.

— Скажи.

— Не надо задавать вопросы, на которые нет ответа.

Мэтью поставил чайник. У порога. Тряпка упала. Металл коснулся мха. Звук был глухим. Коротким. Как точка.

— Я тоже считал, — сказал он. — Каждое утро. Просыпаюсь, ставлю чайник, наливаю, говорю. Пятнадцать кружек. Пьют четверо. Иногда пять. Остальные стоят. Пустые. Холодные. Я разливаю в них чай. Каждый день. И никто не пьёт.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. На ожог. На пальцы, которые всё ещё держали форму ручки, даже когда он её отпустил.

— Она не пила. В тот день. Я поставил чайник. Налил. Пошёл к ней. А её нет. Ушла к ручью. Я ждал. Чай остыл. Поставил новый. Остыл. Новый. Пять раз. Пять раз я ставил чайник, пока не понял, что она не придёт. И не пошёл. Ни разу.

Сандра слушала. Не поворачивала головы. Её ладонь лежала на груди ребёнка. Чувствовала, как сердце бьётся. Слабо. Неровно. Пропускает удары. Как часы, у которых садится пружина.

— Я не пошёл, — повторил Мэтью. — Потому что если бы пошёл — нашёл бы. А если бы нашёл — узнал бы. А я не хотел знать. Я выбрал чайник. Я всегда выбираю чайник. Когда кто-то уходит, я ставлю чайник. Это единственное, что я умею.

Ребёнок дёрнулся. Не всем телом. Плечом. Одной короткой судорогой. Сандра прижала ладонь крепче.

— Тихо, — сказала она. — Тихо. Я здесь.

Мэтью шагнул вперёд. Одна нога пересекла порог. Потом вторая. Он опустился на колени рядом с Сандрой. Не близко. На расстоянии локтя. Посмотрел на ребёнка. На его лицо. На закрытые глаза. На ресницы, которые дрожали.

— Что он говорит? — спросил Мэтью.

Губы ребёнка шевелились. Беззвучно. Еле заметно. Будто пережёвывал слово, которое не мог выплюнуть.

— Не знаю, — сказала Сандра. — Он шевелит губами. Я не слышу.

— Может, он хочет сказать что-то. Перед тем как.

— Не надо. Не говори «перед тем как».

Мэтью замолчал. Наклонился. Поднёс ухо к губам ребёнка. Близко. Так близко, что чувствовал его дыхание на своей щеке. Горячее. Прерывистое. Пахло кислым. Болезнью.

Тишина.

Потом — звук. Шёпот. На грани. Тоньше, чем нитка. Не слово почти — звук, который мог быть чем угодно. Мог быть бредом.

Мэтью выпрямился. Медленно. Посмотрел на Сандру. Его лицо было серым. Не от света. Изнутри серым.

— Что он сказал? — спросила Сандра.

— Кран. Капает.

Она замерла.

— Что?

— Он сказал «кран капает».

— Это твои слова. Это то, что ты говоришь каждое утро.

— Я знаю.

— Он не мог их слышать. Он не поднимал головы. Не слушал.

— Я знаю.

Сандра смотрела на ребёнка. Его губы больше не двигались. Грудь поднималась. Опускалась. Поднималась. Пауза. Опускалась. Пауза длиннее.

— Считай, — сказал Мэтью. — Считай громко. Я буду с тобой.

Она начала. Вслух. Голос скрёб горло.

— Один. Два. Три. Четыре. Пауза. Пять. Шесть.

Мэтью считал вместе. Ниже. Медленнее. С хрипотцой. Его голос ложился поверх её голоса.

— Семь. Восемь. Девять.

Ребёнок открыл глаза.

Серые. Мутные. С лопнувшими сосудами на белках. Смотрел на Сандру. Не на Мэтью. На неё. Губы шевельнулись. Звук вышел. Тихий. Одно слово. Короткое. Выдох, который не стал ничем.

Сандра наклонилась. Ухо к его губам. Почти касалась.

Услышала.

Вздрогнула. Отшатнулась. Её рука сжалась на запястье ребёнка так, что костяшки побелели.

— Что? — Мэтью схватил её за плечо. — Что он сказал?

Она не отвечала. Смотрела на ребёнка. На его глаза, которые уже начинали стекленеть. На его губы, которые больше не двигались.

— Сандра. Что он сказал?

Она подняла голову. По щекам текло. Не плакала. Просто текло. Как течёт из крана, который не починили. Три года. Капает.

— Мама, — прошептала она. — Он сказал «мама». И я не знаю, кому. Мне. Своей. Никому. Но он сказал.

Мэтью отпустил её плечо. Посмотрел на ребёнка. На его рот. На глаза, которые смотрели на Сандру и не видели. Или видели слишком хорошо.

Ребёнок сделал вдох. Глубокий. С присвистом. Грудь поднялась. Замерла.

Пауза.

Сандра ждала. Считала. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Выдоха не было.

Грудь не опустилась.

Она держала руку. Считала дальше. Тридцать. Сорок. Пальцы не разжимались. Не могли. Если разожмёт — всё. Если разожмёт — он исчезнет. Не умрёт. Исчезнет. Как К. Как её сын. Как все, кого она держала и не удержала.

— Сандра.

Не услышала.

— Сандра. Отпусти.

Её пальцы сжались крепче. На запястье ребёнка. На красной нитке. Узел впивался в кожу. Её кожу. Его кожу. Одну на двоих.

— Сандра.

Мэтью положил руку на её плечо. Не сжал. Положил. Тяжесть ладони. Тепло. Живое.

Она посмотрела на него. На его лицо. На ожог. На глаза, которые были мокрыми, но не плакали. Мокрыми.

— Мой не закричал, — сказала она. Голос сел. Стал тонким. Детским. — Три года назад. Не закричал. Я ждала. Все ждут крика. А он молчал. Я считала секунды. Семь. Десять. Двенадцать. Он задышал. Потом закричал. Я подумала, всё будет хорошо. А потом он перестал. И я считала снова. И не могла остановиться. И не могу до сих пор.

Она посмотрела на ребёнка. Его рука в её руке. Пальцы не сжимались. Больше ничего не держали.

— Я шепчу его имя. Каждую ночь. Три года. Имя моего сына. Я не говорю его вслух. Я шепчу. Чтобы не забыть. Чтобы не отпустить. Чтобы он был. Хоть так. Хоть шёпотом. Хоть счётом.

Она замолчала. Посмотрела на ребёнка. На его лицо. Спокойное. Разглаженное. Как у человека, который наконец перестал бежать.

— Я не отпустила, — сказала она. Тихо. Не Мэтью. Ребёнку. Себе. Стенкам палатки. — Прости. Я не отпустила. Ни его. Ни тебя. Я держу. Я всегда держу. И не умею иначе.

Мэтью молчал. Его рука лежала на её плече. Не двигалась. Не сжимала. Просто лежала. Как якорь, который не держит.

Сандра посмотрела на свою руку. Пальцы сжимали запястье ребёнка. Красная нитка под ними. Узел. Тот же, что на палатке К. Тот же, что Сандра завязала на своём запястье вчера. Или позавчера. Она не помнила.

Она разжала пальцы.

Медленно. По одному. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. Каждый отходил от кожи, как отрывается пластырь. С усилием. С болью, которая не в коже. Глубже. В том месте, где живёт счёт. Где живёт дыхание, которое ты считал и не досчитал.

Она положила руку на колено. Посмотрела на свои пальцы. Белые. Неподвижные. Чужие.

— Хорошо, — сказала она. Голос ровный. Пустой. Как кружка, из которой выпили всё. — Иди.

Ребёнок не двигался. Не дышал. Не смотрел.

Сандра сидела на коленях. Смотрела на его лицо. На закрытые глаза. На рот, который был чуть приоткрыт. На грудь, которая не поднималась.

Мэтью встал. Колени хрустнули. Он не чувствовал. Взял чайник. Тряпка соскользнула. Металл был тёплым. Не горячим. Уже не горячим.

Он вышел из палатки. Не обернулся. Не мог. Если обернётся — увидит Сандру, сидящую над телом. Её руки на коленях. Её лицо. И не сможет уйти. А ему нужно было уйти. Хотя бы на три шага. Хотя бы до пня. Хотя бы до того места, где можно вылить чай и не видеть, как тёмное пятно расползается по мху.

Он вылил.

Чай впитался. Медленно. Мох потемнел. Стал влажным. Тёмным. Кто-то держал кружку. Кто-то наливал. Кто-то говорил «пей», а пить было некому.

Мэтью поставил кружку на пень. Тринадцатую. С трещиной. Пустую. Рядом с кружкой К. С буквой на дне. Две пустые. Две мёртвые. Две, из которых никто не выпьет.

Он смотрел на них. Трещина. Буква. Пустота внутри.

И увидел.

На пне. Рядом с кружками. Не на мху. На дереве. Красная нитка. Длинная. С узлом на конце. Тот же узел, что был на запястье ребёнка. Тот же, что Сандра завязала на своём запястье.

Мэтью смотрел на нитку. Не трогал. Не брал. Не знал, откуда она, кто положил, когда. Она была. Лежала на дереве. Красная. Тонкая. Живая.

Он протянул руку. Пальцы замерли в миллиметре. Не коснулся.

Если коснётся — она станет настоящей. А если станет настоящей — придётся признать. Что он был. Что он лежал в палатке. Что он дышал. Что он сказал «мама». Что он умер. Что Мэтью стоял в дверях с чайником и не мог войти.

Он убрал руку.

Сел. Спиной к пню. Лицом к лесу. К серой стене стволов, которая не двигалась. К тишине, которая стояла за ними.

Из палатки не доносилось ни звука. Ни счёта. Ни шёпота. Ни дыхания.

Мэтью сидел. Руки на коленях. Ладони вверх. Пустые. Ожог белел в сером свете. Пальцы согнуты. Держали форму ручки, которой не было.

Нитка лежала на пне. Красная. С узлом.

Он не взял её.

Не мог.

Рука не разжималась.

Мэтью стоял в проёме палатки. Пальцы Сандры — белые, сведённые — вросли в запястье ребёнка. Кожа приросла к коже. Она сидела на коленях. Спина прямая — не мышца держала, проволока. Глаза открыты, сухие. Не моргала.

Тело лежало на боку. Куртка сползла. Кожа на шее серела. Не синела, не желтела. Серела, как брезент, как всё в этом лесу. Пальцы чуть согнуты. На запястье — красная нитка. Узел. Тот самый.

— Надо убрать.

Сандра не повернула головы. Губы шевельнулись, звук вышел из-под рёбер, из места, где воздух застаивается и гниёт.

— Куда.

— В палатку К.

Тишина. Набитая, как вата в ушах.

— Зачем.

Мэтью шагнул внутрь. Колени хрустнули. Земля под брезентом мокрая, холодная, и холод шёл через ткань, через штаны, в кости. Остановился в полушаге от тела. Ближе не мог. На лицо смотреть не мог. Смотрел на руки. На её пальцы. На его пальцы. На место, где они соединялись.

— Потому что если он останется здесь, ты будешь держать его, пока не сгниёшь.

Сандра моргнула. Один раз. Медленно. Веки не помнили, зачем нужны.

— Я сама.

Потянула. Пальцы не слушались. Дёрнула ещё раз. Запястье ребёнка скользнуло в её ладони на миллиметр. И застыло. Смотрела на свою руку, как на чужую. Будто кто-то другой сжал эти пальцы и не отпускал.

Мэтью ждал. Три секунды. Пять. Семь.

Наклонился. Подхватил под спину, под колени. Вес был неправильный — пустотелый, как скорлупа. Голова качнулась, запрокинулась. Мэтью отвернулся. Не от отвращения. Шея была тёплой. Ещё тёплой. Серая. Мёртвая. Тёплая.

Он нёс. Три шага до выхода. Пять до палатки К. Семь до входа. Ноги не чувствовали мха. Чувствовали только вес. Которого не было. Который был.

Внутри палатки К. пахло сырым брезентом и чем-то сладким. Прелым. Ягоды. Никто не собрал. Сладость въелась. Спальник лежал ровно. Вмятина — старая, давно продавленная. Он положил тело. Повернул голову к стенке. К брезенту. Чтобы не видеть. Чтобы не было лица. Чтобы можно было думать: куртка. Мешок. Что-то, что принесли из леса и бросили.

Руки дрожали. Мелко, как у человека, который несёт полный стакан.

Он вышел. Не оглянулся.

Сандра стояла снаружи. В трёх шагах. Босая. Смотрела на палатку К. На брезент. На место, где он только что положил. Где лежало. Где было.

Её рот открылся.

Звук вышел один. Короткий. Не слово, не крик — удар. Как ладонью по листу жести. Глухой, сухой, без эха. Лес съел его сразу, не вернул. Из живота. Из места, где три года назад она держала другое тело. Другую руку. И считала секунды.

Потом тишина.

Лиз вышла из палатки. Босиком. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Стояла в трёх шагах. Смотрела. Не на Сандру. На палатку К. На брезент, который качнулся один раз и замер.

— Зачем, — сказала Лиз.

Не вопрос. Констатация. Чашка разбита, не склеить. И всё равно — зачем.

Мэтью стоял у пня. Руки висели. Пальцы согнуты. Ожог на правой ладони белел в сером свете.

— Там ему лучше.

— Он мёртв.

— Я знаю.

— Ему не может быть лучше.

Мэтью не ответил. Смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что несли. Которые чувствовали тепло шеи. Которые не должны были чувствовать.

Сандра подошла. Каждый шаг — как по стеклу. Остановилась перед ним. Близко. Он чувствовал её дыхание. Горячее. Пахло железом.

— Ты положил его вместо неё.

— Я не вместо.

— Ты положил его туда, где была она. На её спальник. На её место. Ты заменил.

Мэтью молчал. Она была права. Он не знал, как сказать, что это не замена. Что это единственное место, которое он мог придумать. Что палатка К. была пустой и эта пустота была хуже любого тела.

Анна вышла последней. Игла в руке. Без нитки. Не смотрела на палатку К. Смотрела на пень. На кружки. Подошла. Положила иглу на дерево. Металл стукнул о кору. Сухо. Коротко. Точка.

Марта сидела у ручья. Не встала. Не подошла. Повернула голову. Посмотрела. Опустила пальцы в воду.

Все стояли. Пятеро. И один, кто лежал.

Мэтью обвёл их взглядом. Сандра. Лиз. Анна. Марта. Лица серые. Рты закрыты. Никто не дышал громко. Никто не двигался. Ждали. Не знали чего. Но ждали.

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Слова не шли. Стояли в горле, сухие, твёрдые, как косточки от ягод, которые никто не собрал.

— Ребёнка не было.

Голос ровный. Без трещин. Без подъёма. Как факт. Как «вода мокрая». Как то, что говорят, чтобы не сказать другое.

Лиз подняла голову. Посмотрела на него. На его руки. На лицо. На ожог.

— Я видела его.

— Ты не видела.

— Я видела. Я видела, как он шёл из леса. Как сидел у костра. Как ты нёс его.

— Ты не видела. Ничего не было.

Лиз сделала шаг. Ещё один. Остановилась в двух шагах. Кулаки сжаты. Костяшки побелели. Грязь под ногтями тёмная, жирная — та, из леса, которую она не отмыла.

— Ты лжёшь.

— Я говорю правду.

— Ты лжёшь, потому что не можешь принять. Что он умер. Что ты стоял с чайником. Что ты ничего не сделал.

Мэтью смотрел на неё. Не моргал. Не отводил глаз. Лицо пустое. Как кружка, из которой выпили и не налили.

— Ты хотела, чтобы он был, — сказал он. — Потому что если он был, значит, ты не одна. Значит, есть кто-то слабее тебя. Кого ты можешь спасти. Но ты не спасла. Ты не спасла никого. Ни его. Ни себя. И ты не можешь это принять.

Лиз дёрнулась. Как от удара. Рот открылся. Закрылся. Пальцы разжались. Сжались. Разжались. Смотрела на него. На его лицо. На его пустоту. И видела в ней свою. Ту же. Ту самую.

Отвернулась. Отошла. Села у своей палатки. Спиной ко всем. Плечи прямые. Не тряслись.

— Хорошо, — сказала. Не оборачиваясь. — Я не видела.

Ровно. Без дрожи. Как человек, который глотает стекло и говорит, что вода.

Мэтью повернулся к Анне. Она стояла у пня. Игла лежала на дереве. Нитка на запястье — один конец обмотан, другой висит. Смотрела на него. Не на палатку К. На него.

— Ребёнка не было, — сказал он.

Анна молчала. Долго. Пальцы нашли иглу на пне. Подняли. Повернули. Остриё блеснуло. Потом кивнула. Один раз. Медленно. Не сказала «да». Не сказала «нет». Кивнула. Как человек, который перестаёт спорить. Потому что спорить — значит помнить. А помнить — значит шить. Не останавливаться. Не думать о том, для кого она шила.

Ушла в палатку. Брезент качнулся. Затих.

Марта. Мэтью подошёл к ручью. Остановился в трёх шагах. Она сидела. Пальцы в воде. Не пила. Кружка рядом. Полная. Холодная.

— Ребёнка не было.

Марта подняла голову. Посмотрела на него. Прямо. Не в глаза. На лоб. Где кожа натянулась. Побледнела.

— Я видела.

— Ты не видела.

— Я видела. Голос ровный. Тихий. Без нажима. Факт. Не изменится. Никто не скажет иначе. — Я видела, как он рисовал. Круг. Точку. Крестик. Я видела, как он лежал. Я видела, как он перестал дышать. Я видела всё. И я не забыла.

Замолчала. Опустила пальцы обратно в воду. Рябь пошла кругами. Разошлась. Вернулась.

— Хорошо, — сказала. — Ребёнка не было. Я не забыла. Но его не было.

Два предложения. Разные. Не связанные. Как две кружки на пне, которые стоят рядом, но из них пили разные люди.

Мэтью повернулся к Сандре.

Она стояла у палатки К. Не уходила. Не садилась. Смотрела на брезент. На верёвки. На узел, который никто не умел развязать. Руки висели вдоль тела. Пустые. Пальцы разжаты. Но она всё ещё держала. Мэтью видел это. По тому, как пальцы были чуть согнуты. Чуть сведены. Как будто между ними ещё что-то было.

— Ребёнка не было, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.

Сандра не повернулась. Смотрела на палатку. На узел. На брезент, за которым лежало.

— Его не было, — сказала она.

Пауза.

— Его не было.

Ещё.

— Его не было.

Три раза. Как счёт, который не сходится, но ты повторяешь его, потому что если остановишься — придётся пересчитывать. А пересчитывать — значит признать, что одна кружка лишняя. Что одна кружка не твоя. Что одна кружка пахнет чужим ртом.

Что-то сдвинулось.

Мэтью не понял, что. Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Как меняется давление перед дождём. Как воздух становится плотнее на полтона. Как свет — тот же серый, тот же ровный — ложится на кожу иначе. Тяжелее. Лес вдохнул. Не выдохнул. Задержал.

Память не исчезла. Она потускнела. Как фотография, которую оставили на подоконнике. Была чёткой. Стала блёклой. Не стёрлась. Выцвела. Он помнил, как нёс тело. Но вес стал другим. Не тем. Он помнил, как поворачивал голову к стенке. Но не помнил, тёплой ли была шея. Или ему показалось.

Сандра помнила, как держала руку. Но пальцы уже не помнили. Не знали, какой была кожа. Сухой. Влажной. Горячей. Они помнили только, что держали. Не что.

Хуже, чем забыть. Забыть — значит потерять. А здесь — теряешь и видишь, как выцветает.

Никто не говорил. Никто не двигался. Чайник стоял на плите. Холодный. Мэтью не ставил. Не мог. Руки не слушались. Или слушались слишком хорошо. Знали, что не надо.

Сандра пошла к своей палатке. Не оглянулась. Залезла внутрь. Брезент качнулся. Утих.

Лиз сидела у своей палатки. Спиной ко всем. Не двигалась. Грязь под ногтями сохла. Становилась коркой.

Анна шила. В палатке. Мэтью слышал. Игла входит в ткань. Быстрее, чем обычно. Что-то маленькое. Не рубашку. Пальцы знали. Голова нет.

Марта пила воду. Поставила кружку. Посмотрела на палатку К. Долго. Потом отвернулась.

День кончился. Серый свет стал чёрным. Не сразу. Как вода, которая остывает. Просто становится холоднее.

Мэтью сидел у пня. Не ставил чайник. Не наливал. Руки лежали на коленях. Ладони вверх. Пустые. Ожог белел. Он смотрел на него. На белую кожу без волос. На место, где когда-то было чувство. Где теперь ничего не было.

Кружки стояли на пне. Пятнадцать. Он посчитал. Пятнадцать. Все на месте. Тринадцатая. К. Две пустые. Рядом. Он не трогал. Не мог. Если тронет — признает. Что они стоят рядом не просто так. Что они стоят рядом, потому что оба пустые. Потому что из обоих кто-то пил. И перестал.

Тишина.

Полная. Без шва. Без трещины. Лес молчал. Ветер не шёл. Капли не падали. Ничего не капало. Не шелестело. Не дышало.

Мэтью сидел. Смотрел на кружки. На свои руки. На темноту между стволами.

И тогда.

Капля.

Одна. На плечо. Тёплая. Не холодная. Тёплая. Как палец, который касается кожи. Как дыхание. Как чья-то ладонь, которую прижали к ткани и убрали.

Мэтью замер. Не дышал.

Поднял голову. Ветка над ним — сухая. Кора потрескалась. Небо чистое. Ни облака. Ни тумана. Ничего, откуда могла бы упасть вода.

Он посмотрел на плечо. Где капля коснулась. Тёмное пятно. Маленькое. Расползалось. Медленно. Как кровь на ткани. Как чай на скатерти.

Капля была тёплой.

Как слеза.

Он сидел. Не двигался. Не вытирал. Смотрел на тёмное пятно на куртке. На то, как оно растёт. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Как будто кто-то плакал там, наверху, где ничего не было. Где некого было. Где не было ребёнка.

Не было.

Капля была тёплой.

И не высыхала.

Сандра проснулась от того, что лежала не так — лицом к пологу, затылком к шву, которого никогда не чувствовала. Много ночей подряд она засыпала в другом положении, и тело помнило это раньше, чем проснулась голова.

Она открыла глаза не сразу. Слушала дыхание: своё, чужое, ничьё. Потом потянула носом воздух. Брезент, земля, остывший дым. Всё то же. И всё же что-то было не так — мелкое, как соринка под веком.

Она села. Палатка была её, спальник её, кружка у входа — её, с отколотым краем. Только дверь оказалась с другой стороны: не напротив, а за спиной, там, где вчера была стенка. Швы ровные, старые.

Выползла наружу. Поляна лежала под серым светом — ровным, мёртвым, без теней. Плита, пень, ручей. Всё на месте. Кроме одного.

Пень стоял ближе.

Сандра знала расстояние: семь шагов от плиты до пня. Она считала их каждый день, когда несла кружки. Семь. Не шесть, не восемь. Семь. Она прошла. Шесть. Ноги остановились сами, раньше, чем голова успела подумать. Вернулась. Прошла снова. Шесть.

Мэтью стоял у плиты. Чайник был холодным — он не ставил его утром, впервые за все дни. Стоял и смотрел на свои руки: левая ладонь разжата, пальцы вверх, правая сжата.

— Сдвинулось, — сказала Сандра.

Мэтью поднял голову. Лицо серое, помятое.

— Пень. Я считал пять шагов. Всегда пять.

— Семь.

— Пять.

Они посмотрели друг на друга. Как два врача, которые видят разные показатели на одном мониторе.

— Лиз, — сказал Мэтью.

— Что Лиз?

— Она в моей палатке.

Сандра моргнула.

— Она спит в своей.

— Я проснулся в её палатке. А она — в моей. Я видел. Она не помнит, как туда попала.

Сандра посмотрела на палатку Лиз. Полог задёрнут, изнутри ни звука. Потом ткань качнулась, и Лиз вышла — босая, волосы мокрые, хотя дождя не было. Остановилась, посмотрела на пень. На свои руки. На ладони.

— Я не помню, как легла.

Мэтью не ответил.

Ручей шумел. Сандра повернула голову. Шумел не так, не оттуда. Вода текла в обратную сторону — не вниз, к краю поляны, а вверх, к коряге, где ребёнок сидел с палкой. Где его не было. Где он был.

Сандра отвела взгляд.

— Кружки, — сказал Мэтью.

Они подошли к пню. Кружки стояли в ряд, керамика на керамике, холодные. Сандра начала считать. Губы шевелились, пальцы отмеряли каждую. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Она остановилась. Пустое место там, где стояла пятнадцатая. Там, где всегда стояла кружка К — с буквой на дне, с трещиной по ободку.

— Четырнадцать.

— Пятнадцать.

Они обернулись. Анна стояла у своей палатки, игла в пальцах, нитка на запястье. Не подошла. Смотрела издалека.

— Тринадцать.

Тишина. Ручей шумел неровно, с паузами, которых не было вчера.

— Я вижу тринадцать, — повторила Анна. — Свою. Сандры. Марты. Лиз. Мэтью. И восемь. Восемь других. Тринадцать.

— Кружка К, — сказал Мэтью. — Ты видишь кружку К?

— Нет.

— Тринадцатую? Со сколом?

— Нет.

Анна подошла. Взяла одну из кружек с пня. Поднесла к глазам. Белая, с зелёной полоской, со сколом. Та самая. Тринадцатая. Та, которую Сандра прятала три года.

— Это одна из восьми. Я вижу её каждый день.

Сандра смотрела на неё. На кружку в руках Анны. На скол.

— Это тринадцатая.

— Нет. Это одна из восьми.

Анна поставила кружку обратно. Ушла. Игла качнулась на нитке у запястья. Раз. Два.

Марта сидела у ручья. Не пила. Держала кружку и смотрела на воду. На своё отражение. Она не поднимала головы, когда они подошли.

— Марта. Сколько кружек?

Она молчала. Долго. Потом повернулась. Глаза шире обычного. Смотрела на них и молчала.

— Пять.

— Что?

— Пять кружек. Остальные — не кружки.

— А что?

Марта посмотрела на пень. На керамику. На пустые места, которых не было.

— Не знаю. Тени. Может, следы. То, что осталось. Но не кружки.

Она отвернулась. Опустила пальцы в воду. Вода обтекла пальцы. Не вниз. Вверх, к запястью.

Следы появились к полудню. Сандра увидела их первой — у палатки К, на мху, в двух шагах от входа. Мох был тёплый, примятый. Маленькие, босые. Пять пальцев, пятка, подушечки вдавлены в зелёное. Свежие. Не вчерашние. Не позапрошлые. Сейчас. Минуту назад.

Она стояла. Смотрела. Не дышала.

— Ребёнка не было, — сказала она тихо.

Следы не исчезли.

— Ребёнка не было.

Громче. Голос дрогнул на последнем слоге. Следы стали чётче. Края отпечатались резче.

Сандра отступила. Шаг. Два. Не отворачивалась. Смотрела на следы, пока они не расплылись в сером свете. Не исчезли. Просто стали дальше.

Лиз подошла сзади. Встала рядом. Увидела.

— Его не было.

Сандра не ответила.

— Я видела. Я видела, как он дышал. Как ты держала его. Я видела.

— Его не было.

— Я знаю. Но я видела.

Они стояли рядом. Две женщины у палатки, где лежало тело, которого не было. Ручей шумел. Берёза у воды стояла ближе, чем вчера. Сандра видела. Не сказала.

Марта нашла её вечером.

Сандра сидела у пня. Не считала. Руки на коленях, ладони вверх, пальцы разжаты. Красная нитка на запястье. Узел. Тот самый. Она не трогала его. Не развязывала. Не смотрела. Знала, что он там.

Марта подошла. Села рядом. Близко. Так близко, что их плечи почти касались. Молчала. Долго. Смотрела на свои руки. На кружку. На воду, которая плескалась внутри, когда она дышала.

— Я помню.

Сандра не повернула головы.

— Что помнишь?

Марта сглотнула. Горло двигалось медленно, с трудом.

— Он сказал слово. Перед тем как закрыть глаза. Не «мама». Другое.

Сандра повернулась. Посмотрела на неё. На лицо бледное, с тёмными кругами. На губы, которые дрожали не от холода.

— Какое слово?

Марта открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Язык лежал за зубами, тяжёлый, чужой. Она пыталась. Сандра видела, как напрягаются мышцы челюсти. Как пальцы сжимают кружку до побеления костяшек. Как в глазах появляется что-то — не страх. Усилие. Челюсть ходила, но звук не шёл.

— Не могу. Язык не двигается. Я хочу. Я пробую каждую ночь. Не могу.

Сандра смотрела на неё. Ждала. Не торопила.

Марта подняла руку. Указала. Не на пень. Не на палатку К. На лес. Туда, где стволы смыкались в серую стену. Где не было тропы. Где мох был темнее и гуще.

— Туда. Он сказал это слово. И показал туда.

Сандра посмотрела в ту сторону. Стволы. Темнота между ветками. Ничего.

— Что там?

— Не знаю. Но он показал.

Марта опустила руку. Взяла кружку. Поднесла к губам. Сделала глоток. Поставила. Посмотрела на Сандру.

— Я помню всё. И я не забуду. Даже если вы все скажете, что не было. Я помню.

Она встала. Ушла к ручью. Не обернулась.

Сандра осталась сидеть. Смотрела на лес. На то место, куда указала Марта. Красная нитка на запястье пульсировала. Не болела. Пульсировала. Как живая.

Мэтью пошёл туда на закате.

Никто не просил. Он сам. Встал от плиты, где чайник остывал, и пошёл. Не быстро. Не медленно. Шаркал. Левое плечо ниже правого. Руки в карманах. Пальцы правой сжимали иглу — ту, старую, тупую. Левая держала ветку. Ту, что Лиз вложила ему в ладонь сто двенадцать дней назад. Или меньше. Или больше.

Лес сомкнулся за спиной. Стволы расступались неохотно. Ветки цеплялись за куртку. Он шёл туда, куда показала Марта. Тропы не было. Просто в ту сторону. Где темнее. Где тише. Где воздух гуще.

Десять шагов. Двадцать. Тридцать. Он сбился. Не считал. Просто шёл. Потом остановился.

Здесь. Пальцы правой руки заныли, как перед дождём.

Он не знал почему. Ничего не видел. Стволы. Корни. Берёза с ободранной корой. Ель, которая наклонилась и не упала. Ничего.

Мэтью протянул руку. Раздвинул ветки. Пальцы коснулись воздуха. Холодного. Не морозного. Холодного так, как бывает холодно стекло, когда прижимаешь к нему ладонь зимой. Гладкого. Ровного. Без шероховатостей.

Он отдёрнул руку. Посмотрел на пальцы. Сухие. Ничего. Но кончики помнили. Гладкость. Холод. Что-то твёрдое и прозрачное, чего не должно быть между стволами.

Он протянул руку снова. Медленно. Пальцы шли вперёд. Воздух. Воздух. Воздух. И потом — ничего. Не препятствие. Не стена. Просто воздух стал другим. Плотнее. Как вода, которая не хочет, чтобы в неё входили.

Мэтью отдёрнул руку. Отошёл. Посмотрел обратно. Ничего.

Ничего.

Он стоял. Долго. Смотрел. Слушал. Тишина стояла плотная, без единой капли.

Он вернулся.

Марта сидела у ручья. Ждала. Не его. Просто ждала. Смотрела на воду, которая текла не в ту сторону.

Мэтью остановился перед ней. Посмотрел на её лицо. На её руки. На кружку, которую она держала и не пила.

— Ничего.

Марта не подняла головы. Смотрела на воду. На отражение. На то, что за отражением.

— Оно здесь. Я чувствую. Каждую ночь. Оно здесь.

Она отпила. Поставила кружку.

— Оно ждёт.

Мэтью смотрел на неё. На лес за её спиной. На стволы, которые смыкались. На темноту, которая не была тенью.

Он не стал спрашивать.

Он стоял. И чувствовал. Холод. Гладкость. Что-то, чего не было. Что-то, что было.

Чайник на плите щёлкнул. Раз. Два. Три. Никто его не ставил.

Первое утро после того, как они сказали, что его не было, началось с ткани.

Сандра вышла из палатки босиком, повернула голову к палатке К — по привычке, не думая, — и остановилась. Рот открылся, но звук не вышел. Она стояла, босая, с примятыми волосами на одной стороне головы, и смотрела.

На брезенте палатки К были отпечатки. Маленькие. Пять пальцев. Пятка ладони. Вдавлены в ткань изнутри. Кто-то стоял внутри и жал ладони к стенке. Рвался наружу. Или просил: посмотрите сюда.

Сандра подошла ближе, провела пальцем по краю отпечатка. Ткань была влажной. Холодной. Не роса — роса лежала равномерно, а здесь влага только там, где пальцы.

— Лиз.

Сандра услышала себя со стороны — чужой, плоский звук. Лиз подошла из-за костра, кружка в руке, недопитая вода плескалась. Посмотрела на палатку. На брезент. На отпечатки. Замолчала. Поставила кружку на землю. Медленно.

— Но его же не было, — сказала Лиз.

Голос повис между вопросом и утверждением. Лиз произнесла это так, будто проверяла, выдержат ли слова.

— Я знаю, — сказала Сандра.

Лиз смотрела на отпечатки. Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Ребёнок. Тот, которого не было. Которого они похоронили в палатке К и сказали, что его не было. И который всё-таки оставил следы на ткани. Изнутри.

— Вижу, — сказала Лиз.

Она не ушла. Стояла рядом с Сандрой и смотрела. Две минуты. Три. Ветер шевельнул верхушки сосен, брезент колыхнулся, и отпечатки дрогнули вместе с ним — влажные, свежие. Лиз отвернулась первой. Подняла кружку. Допила воду одним глотком. Пошла к пню. Не оглянулась.

Сандра осталась. Провела пальцем по каждому отпечатку. По очереди. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Пятка. Потом убрала руку. Посмотрела на свои пальцы. Мокрые.

Она не вытерла их.

На второй день нитка лежала на пне. Красная. Три витка скручены в узел. Тот самый узел, который Сандра видела на запястье ребёнка. Который видела на палатке К. Который завязывала та, чьё имя они не произносили.

Нитка лежала ровно посередине пня. Между кружками. В самом центре. Положили. Аккуратно. Пальцами разгладили.

Мэтью увидел её, когда ставил чайник. Замер. Посмотрел на Сандру. Сандра сидела у костра, считала кружки губами. Увидела нитку. Перестала считать.

Никто не сказал, откуда она.

Анна подошла к пню. Взяла нитку двумя пальцами, за самый кончик, будто чужую. Поднесла к глазам. Повертела. Узел был затянут туго. Не развязать. Не распустить.

— Это его, — сказала Анна.

Никто не ответил. Анна положила нитку обратно. На то же место. В центр пня. Между кружками.

— Кто положил? — спросил Мэтью.

Тишина. Лиз пожала плечами. Марта сидела у ручья, пальцы в воде. Анна смотрела на свои руки. Сандра считала кружки.

Никто.

Нитка лежала на пне до вечера. Никто не убрал. Никто не взял. К ночи она исчезла. Утром на пне не было ничего. Только кружки. И мокрое пятно там, где лежала нитка. Красное. Едва заметное.

На третий день кружка К стояла вверх дном.

Сандра заметила это, когда разливала чай. Рука остановилась над пнём. Чайник накренился, горячая вода потекла по пальцам. Она не почувствовала.

Кружка К лежала ободком вниз. Дном вверх. Буква «К», выцарапанная на дне, смотрела в небо. Открытая. Видимая. Как имя, написанное на стене, которое кто-то не стёр.

— Кто перевернул? — спросила Сандра. Голос тише, чем хотела.

Мэтью стоял у плиты. Не оборачивался. Лиз сидела у своей палатки, поджав ноги. Анна шила. Марта пила воду.

Никто не ответил.

— Кто перевернул кружку?

Лиз подняла голову. Посмотрела на пень. На кружку вверх дном. На букву, которая смотрела в небо.

— Не я, — сказала она.

— Не я, — сказала Анна. Не поднимая головы от шитья.

Марта молчала.

— Не я, — сказала она.

Мэтью обернулся. Посмотрел на кружку. На букву. На Сандру.

— Не я, — сказал он.

Сандра перевернула кружку обратно. Поставила ободком вверх. Буква спряталась на дно. Налила чай. Руки дрожали, и чай плеснул через край. Тёмная струйка потекла по стенке кружки. Капнула на землю.

Никто не сказал, зачем кружка стояла вверх дном. Но все знали. Буква хотела быть видимой. Буква хотела, чтобы её прочитали.

На четвёртую ночь Мэтью услышал шаги.

Он лежал в палатке, не спал. Считал. Не кружки. Не дни. Капли. Капало где-то далеко, за деревьями. Ритм сбивался, и Мэтью начинал заново. Снова сбивался. Снова.

Поверх капель — другое. Мягкое. Глухое. Босая кожа на мокром мху. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Рваный ритм, неровный. Так ходит тот, кому некуда торопиться.

Мэтью сел. Вылез из палатки.

Поляна была тёмной. Костёр догорел до углей, и угли тлели, красные, влажные. Палатки стояли тёмными пятнами. Ручей шумел тихо.

Шаги не прекращались. Вокруг палаток. По кругу. Медленно. Мох глушил звук, но не до конца. Мэтью слышал. Каждый шаг. Каждую паузу между шагами.

Он обошёл костёр. Обошёл пень. Подошёл к палатке К. Шаги были здесь. Совсем рядом. За брезентом. Или перед брезентом. Мэтью не знал. Остановился. Слушал.

Шаги прекратились.

Тишина. Полная. Даже ручей стих. Даже угли перестали потрескивать. Воздух стал густым, плотным — Мэтью дышал через него, как через воду.

И увидел тень.

Маленькая. Между стволами. Не стояла — покачивалась. Переступала с ноги на ногу. Куртка мешком. Руки вдоль тела. Босые ноги на мху.

Мэтью не шелохнулся. Стоял. Смотрел. Тень была без лица. Без деталей. Только контур.

— Ты был, — сказал Мэтью. Тихо. Не громче дыхания. — Я знаю.

Тень качнулась. Один раз. Вперёд. Как кивок.

И исчезла. Не ушла — просто перестала быть. Между одним вдохом и другим. Мэтью моргнул — и между стволами было пусто. Только темнота.

Он стоял ещё долго. Минуту. Две. Ждал, что тень вернётся. Не вернулась.

Мэтью пошёл к пню. Остановился.

На пне стояла кружка. Тринадцатая. С трещиной. С зелёной полоской. Та, которую Сандра прятала под спальником три года. Та, которую достала для ребёнка, который придёт. Та, которую ребёнок держал двумя руками и прижимал к груди.

Сандра не доставала её. Мэтью знал. Он видел: она спала. Не выходила. Не подходила к пню.

Но кружка стояла здесь. На пне. Рядом с кружкой К. Рядом с ниткой, которая исчезла. Рядом с буквой, которая хотела быть видимой.

Мэтью смотрел на неё. На трещину. На полоску. На пустоту внутри. Не трогал.

Кто-то достал её. Не Сандра. Не он. Не Лиз, не Анна, не Марта.

Кто-то, кого не было.

Утром Лиз подошла к Анне. Анна сидела у своей палатки, низко опустив голову. Игла в пальцах. Нитка тянулась из-под руки, тонкая, красная. Пальцы двигались быстро, методично, без остановки. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Лиз встала рядом. Смотрела. Молчала. Потом не выдержала.

— Что ты шьёшь?

Анна не подняла головы. Пальцы не остановились. Игла входила в ткань, выходила, входила. Стежок за стежком. Ровные. Мелкие.

— Анна. Что ты шьёшь?

Анна остановилась. Подняла голову. Посмотрела на свои руки. На то, что лежало у неё на коленях. Маленькое. Серое. С воротником. С рукавами, короткими, на тонкие руки.

Рубашка. Детская. На ребёнка трёх-четырёх лет. С красной ниткой на воротнике.

Анна смотрела на неё. На свои пальцы. На иглу, которая всё ещё торчала в ткани, на середине стежка. Будто шил кто-то другой, а она только сейчас заметила.

— Я не знаю, — сказала Анна. Голос тихий. Растерянный.

Лиз смотрела на рубашку. На маленький воротник. На красную нитку. На швы — ровные, аккуратные.

— Ты не шила это раньше, — сказала Лиз.

Анна посмотрела на неё. На свои руки. Снова на рубашку.

— Нет, — сказала она. — Не шила.

Пауза. Игла в ткани. Красная нитка на воротнике.

— Но пальцы помнят, — сказала Анна. — Пальцы помнят, как шить. Для кого. Какого размера. Где воротник. Где рукав. Я не помню. Пальцы помнят.

Она опустила голову. Снова начала шить. Игла вошла в ткань. Раз. Два. Три. Лиз смотрела ещё несколько секунд. Потом ушла. Не спросила, для кого. Не надо было спрашивать.

Анна шила до вечера. Не ела, не пила, не поднимала головы. Когда стемнело, рубашка была готова. Маленькая. Серая. Красная нитка на воротнике. Анна положила её на пень. Рядом с кружками. Рядом с тринадцатой. Рядом с кружкой К.

Никто не спросил, зачем.

Ночь. Мэтью не спал. Сидел у пня. Смотрел на кружки. На тринадцатую. На рубашку Анны, которая лежала рядом, серая, маленькая, ненужная. На красную нитку на воротнике.

Тишина. Ждущая. Как комната, в которой кто-то только что вышел и ещё не закрыл дверь.

И Мэтью увидел.

На ободке тринадцатой кружки. Там, где трещина. Там, где керамика была тонкой, почти прозрачной. Капля. Маленькая. Прозрачная. Выпуклая. Висела на краю, держалась за керамику, натянутая. Не падала. Не росла. Просто висела.

Мэтью смотрел на неё. Не моргал. Капля была чистой. В ней отражался огонь углей — маленький, красный, перевёрнутый. Зрачок, который смотрит изнутри.

Он протянул палец. Медленно. Кончик пальца приближался к капле. Миллиметр. Полмиллиметра. Замер. Не коснулся.

Потому что если коснётся — капля упадёт. Если упадёт — оставит след на мху. Тёмный. Влажный. Настоящий. И след будет означать, что всё было. Что ребёнок был. Что ночь была. Что дыхание было. Что рука остывала. Что пальцы сжимались и разжимались. Что кто-то сказал одно слово перед тем, как закрыть глаза.

Мэтью убрал палец. Положил руку на колено. Ладонь вверх. Ожог белел в темноте.

Капля висела. Не падала.

Мэтью сидел. Смотрел. Ждал. Не знал, чего. Что капля упадёт. Что кто-то придёт и сотрёт её. Что утро наступит и заберёт.

Капля висела. И мох под кружкой был сухим. Пока.

Мэтью не сомкнул глаз до рассвета. Капля не упала. Но к утру, когда серый свет начал просачиваться между стволами, Мэтью увидел: мох под кружкой потемнел. Чуть-чуть. На полтона. Будто влага просочилась не сверху. Изнутри. Сквозь трещину. Сквозь керамику. Сквозь то, что не должно пропускать.

Капля висела. А мох был влажным.

Мэтью смотрел на тёмное пятно. На каплю. На трещину, из которой сочилось. Медленно. Терпеливо. Как из раны, которую не зашили.

Он не тронул кружку. Не вытер пятно. Просто сидел. И смотрел, как капля висит. И не падает.

Марта не пила воду. Сандра заметила это на третий день.

Вышла из палатки, потому что лежать было нельзя: тело лежало, а голова ходила по кругу. Ноги сами понесли к ручью.

Марта сидела на берегу. Кружка стояла рядом — полная. Вода не убывала. Марта смотрела на неё так, как смотрят на чужую вещь, которую забыли вернуть.

Сандра села в двух шагах, положила руки на колени. Красная нитка на запястье — узел, три витка — ловила свет, которого не было. Свет проходил сквозь неё.

Они сидели. Вода текла. Камни на дне — гладкие, серые. Сандра смотрела на них и считала. Один. Два. Три. Остановилась. Счёт не помогал.

— Ты не пьёшь.

Марта не повернулась.

— Не хочу.

— Ты всегда пьёшь.

— Знаю.

Пауза. Вода текла. Где-то в лесу упала ветка.

— Марта.

— Не надо.

— Что не надо?

— Спрашивать. Ты спросишь. Я не смогу. Ты уйдёшь. Я останусь. Буду сидеть. Считать. И не остановлюсь. Потому что если остановлюсь — услышу.

Сандра молчала. Смотрела на воду. На отражение, которое плыло и не плыло.

— Что услышишь?

Марта повернула голову. Медленно. Лицо серое. Изнутри.

— Его голос.

Сандра не дышала.

— Он сказал слово. Одно. Перед тем как закрыть глаза. Я ждала «мама». Все ждут «мама». А он...

Губы сжались. В точку. Маленькую, белую.

— Какое слово, Марта?

Марта открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Горло двигалось. Глотало. Слово было твёрдым. Косточка от ягоды. Застряла. Царапала. Три дня царапала. Она не могла её выплюнуть. И не могла проглотить.

— Не могу.

— Ты не могла три дня.

— И сейчас не могу.

— Тогда зачем ты здесь? Зачем сидишь у ручья и не пьёшь? Ты сидишь, потому что хочешь сказать. Ты не можешь не сказать. Ты ждёшь, пока слово само выйдет. Но оно не выйдет. Потому что ты его держишь. Как я держала его руку. Как Мэтью держит чайник. Держишь. И оно не выходит.

Марта смотрела на неё. Долго. Глаза сухие. Полные. До края.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю.

— Нет. Ты думаешь, что если скажу — станет легче. Не станет. Станет хуже. Потому что когда я скажу, я должна буду пойти туда. А я не хочу.

— Куда?

Марта подняла руку. Указала. Туда. Где стволы смыкались. Где не было тропы. Где лес стоял плотный, как стена.

Сандра посмотрела. Ничего.

— Что там?

— Не знаю. Но он показал. Сказал слово и показал пальцем. Слабо. Туда.

— Какое слово?

Тишина. Вода текла. Ветка на дне шевельнулась. Или нет. Сандра смотрела на губы Марты. Они двигались. Без звука.

Марта сжала кулаки. Костяшки побелели. Ногти вошли в ладони. Плечи поднялись. Опустились. Поднялись. Она поднимала что-то. Тяжёлое. Изнутри.

— Стекло.

Тихо. Почти беззвучно. Воздух стал звуком и тут же рассыпался. Сандра не расслышала. Или расслышала, но не поверила.

— Что?

Марта не повторила. Сидела. Смотрела на воду. На свои руки. Пальцы лежали на коленях. Разжатые. Пустые. Перестали дрожать. Слово вышло. И пальцы успокоились.

— Стекло, — сказала Сандра. Не вопрос. Проверка. Слово легло на язык. Тяжёлое. Холодное.

Марта кивнула. Один раз.

— Он сказал «стекло». И показал. Туда.

Сандра смотрела на неё. На воду. На кружку, которая стояла полная. Стекло. Первый раз — звук. Второй раз — предмет. Третий — место. Место, куда кто-то ушёл и не вернулся. Место, куда кто-то показал рукой перед тем, как закрыть глаза.

Марта встала. Взяла кружку. Посмотрела на воду внутри. Поднесла к губам.

Выпила. Один глоток. Два. Три. Четыре.

Сандра замерла.

Марта выпила четыре. Впервые за три дня. И не задохнулась. Не остановилась. Не начала считать заново. Выпила. Поставила кружку. Посмотрела на Сандру. Глаза всё ещё сухие. Но в них что-то сдвинулось. Не исчезло. Сдвинулось.

— Я пойду спать, — сказала Марта.

Ушла. Не обернулась.

Сандра сидела у ручья. Смотрела на воду. На камни. На своё отражение, которое плыло и не плыло и ждало, как она.

Стекло.

Она не знала, что это значит. Но знала: не метафора. Не образ. Ребёнок сказал «стекло». И показал. Туда. Где лес сгущался. Где не было тропы.

Сандра встала. Пошла к палатке. Не легла. Сидела у входа. Смотрела на поляну. На пень. На кружки. На каплю, которая висела на ободке тринадцатой. Не падала. Хотя должна была. Давно. Тяжёлая. Налитая. Ждала.

Мэтью вышел из палатки. Стоял у плиты. Чайник холодный. Он не ставил. Смотрел на свои руки. На ожог. На пальцы, согнутые в пустоте.

— Она сказала? — спросил он. Не обернулся.

Сандра кивнула. Потом вспомнила, что он не видит.

— Стекло.

Мэтью молчал. Долго. Смотрел на свои руки. На белое пятно на ладони. На то место, где кожа была гладкой, как керамика.

— Стекло, — повторил он. Тихо. Не для Сандры. Для себя. Слово на языке. Тяжёлое. Холодное. Как галька, которую сжал в кулаке и не разжал.

— Он показал туда. Где лес.

Мэтью кивнул. Повернулся. Пошёл к палатке. Сандра смотрела на его спину. На левое плечо, ниже правого. На руки, которые висели вдоль тела. Пальцы согнуты. Даже когда пусты.

— Мэтью.

Он остановился. Не повернулся.

— Ты пойдёшь?

— Утром.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему?

Он обернулся. Посмотрел на неё. На красную нитку. На узел. На её лицо, серое, как свет.

— Потому что ты будешь считать. Шаги. Вдохи. Секунды. И не увидишь. А я хочу увидеть. Один раз. Без счёта. Без чая. Без всего. Просто увидеть.

Сандра смотрела на него. Долго. Потом кивнула.

— Хорошо.

Он ушёл. Сандра осталась сидеть. Смотрела на лес. На серую стену стволов. На то место, куда показал ребёнок. Куда показала Марта.

Стекло.

Она не знала, что там. Но знала: утром Мэтью пойдёт. И что-то найдёт. Или не найдёт. И это будет конец. Или начало.

Или ничего.

Но что-то будет.

Утро было серым. Как всегда. Свет не вставал — просто становился чуть светлее, как будто кто-то повернул лампу на пол-оборота.

Мэтью вышел из палатки. Посмотрел на поляну. На пень. На кружки.

Сандра сидела у входа. Смотрела на него. Не сказала ни слова. Он кивнул. Один раз. Пошёл.

Лес сомкнулся за спиной. Стволы обступили. Гравий кончился. Хвоя, мокрая, тяжёлая, пахла гнилью и чем-то сладким. Переспелые ягоды, которые никто не собрал.

Он шёл. Не считал шаги. Впервые. Не считал вдохи. Не считал капли. Просто шёл. Левая нога волочилась. Поясница тянула. Правая ступала твёрже. Он не думал об этом. Смотрел под ноги.

Лес менялся. Не сразу. Не заметно. Стволы плотнее. Свет тише. Не темнее — тише. Кто-то убавил громкость. Воздух стал холоднее. Сухим. Не пах гнилью. Пах ничем. Чистым, пустым ничем. Как воздух в комнате, где долго никого не было.

Мэтью остановился.

Перед ним была стена.

Не стена. Он не сразу понял. Глаза видели лес. Стволы. Ветки. Но рука, которую он протянул вперёд, наткнулась не сразу — сначала пустота, шаг, второй, и только потом гладкое. Не кора. Не ветка. Холодное. Ровное.

Стекло.

Огромное. От земли до неба. Прозрачное. Невидимое. Глаз скользил мимо, как мимо воздуха. Мэтью не увидел бы его. Прошёл бы мимо. Но рука нашла. Пальцы легли на поверхность. Холодную. Гладкую. Как воду, которая стала твёрдой.

Он прижал ладонь. Плотно. Пять пальцев. Пятка. Стекло было холодным. Но не мёртвым. Под ладонью — чужое дыхание. Медленное. Ровное. Кто-то ждал. По ту сторону.

Мэтью смотрел сквозь стекло.

За ним был лес. Тот же лес. Сосны. Ели. Берёзы. Мох. Но другой. Светлее. Живее. Воздух там не серый. Тёплый. Как в комнате, где кто-то только что жил. Где пахнет чьей-то курткой. Где кто-то ждёт.

Моргнул — никого. И там, за стеклом, стояла фигура.

Маленькая. Босая. Куртка мешком. Руки опущены. Голова чуть наклонена. Смотрела на него. Не на лицо. На руку. На ладонь, прижатую к стеклу.

Мэтью не дышал.

Фигура подняла руку. Медленно. Маленькую. Пальцы прижались к стеклу. Изнутри. Пять пальцев. Пятка. Напротив его ладони — и сквозь холод тёплое надавливание. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Несуществующее.

Мэтью отшатнулся.

Фигура исчезла. Не ушла — перестала быть. Как будто свет моргнул и забыл её.

Он стоял. Смотрел на стекло. На то место, где только что была фигура. Ничего. Лес. Светлый. Тихий. Пустой.

Опустил руку. Посмотрел на ладонь.

На стекле остался отпечаток. Не его. Маленький. Детский. С той стороны. Кто-то прижал ладонь. Изнутри. И отпечаток остался. На стекле. На той стороне, которая не должна была существовать.

Мэтью стоял. Смотрел на отпечаток. На свои пальцы. На стекло, которое было невидимым, если не знать, где искать.

Он не коснулся отпечатка. Не стёр. Смотрел.

Потом повернулся. Пошёл обратно.

Он вернулся на поляну. Не сказал ни слова. Прошёл мимо Сандры, которая сидела у входа. Мимо Лиз, которая стояла у костра. Мимо Анны, которая шила, сидя на мху, низко опустив голову. В руках — не куртка. Маленькое. Серое. С красной ниткой на воротнике. Мэтью знал: это некому будет носить. Пальцы двигались сами. Анна не смотрела на них. Мимо Марты, которая сидела у ручья. Посмотрела на Мэтью. Не сказала ничего. Смотрела. Как будто знала. Как будто видела его там. По ту сторону.

Мэтью подошёл к пню. Встал. Смотрел на кружки. На каплю на ободке тринадцатой. Тяжёлая. Готовая упасть. Но держалась.

Сандра подошла. Встала рядом. Не касалась. Стояла.

— Ну?

Мэтью молчал. Смотрел на каплю. На трещину, которая тянулась по ободку. На букву «К» на дне соседней кружки.

— Мэтью.

Он повернулся. Посмотрел на неё. На красную нитку. На узел. На её глаза, которые ждали. Которые боялись. Которые считали, даже когда не считали.

— Я нашёл.

Сандра замерла.

— Оно там. Где он показал. Где Марта сказала.

— Что за ним?

Мэтью смотрел на неё. Долго. Руки висели вдоль тела. Пальцы разжаты. Впервые за месяцы — разжаты. Не держали ничего. Ни чайник. Ни кружку. Ни пустоту.

— Не знаю.

— Мэтью.

— Кто-то есть. Маленький. Босой. Смотрел на меня.

Сандра не дышала. Пальцы сжались. Красная нитка на запястье натянулась. Узел врезался в кожу.

— Он?

— Не знаю. Может, он. Может, не он. Но он был там. По ту сторону. Прижал руку. К стеклу. Изнутри. И отпечаток остался.

Тишина. Где-то в лесу капала вода. Три. Пауза. Две. Сандра не считала. Слышала.

— Завтра, — сказал Мэтью. — Все. Идём.

Сандра кивнула. Не спросила зачем, что и как.

Кивнула. Потому что если он сказал «идём» — значит, идёт.

Мэтью повернулся. Посмотрел на пень. На кружки. На каплю.

И замер.

Капля дрожала. Не от ветра. Ветра не было. Она дрожала сама. Внутри неё что-то билось — мелко, часто, как пульс в кончике пальца. Капля ждала. Завтра они пойдут. Завтра всё изменится. И она знала это. Тяжёлая. Налитая. На ободке.

Мэтью протянул руку. К капле. Палец замер в миллиметре от ободка. Не коснулся. Не мог. Если коснётся — упадёт. Если упадёт — всё начнётся. А он не готов. Никто не готов.

Он убрал руку.

Посмотрел на ладонь. Ту, которую прижимал к стеклу.

Отпечаток был там. Не на стекле. На его коже. Вдавленный. Красный. Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Детские. Как будто кто-то взял его за руку. С той стороны. И не отпустил.

Мэтью сжал кулак. Медленно. Как будто хотел спрятать. Удержать. Не потерять.

Сандра смотрела на его руку. На кулак. На побелевшие костяшки.

— Мэтью. Что на руке?

Он не разжал кулак. Посмотрел на неё. На её глаза. На красную нитку. На узел, который она завязала сама. Крепко. Не навсегда. Но надолго.

— Он взял меня за руку, — сказал Мэтью. — По ту сторону.

Он разжал кулак. Медленно. Посмотрел на ладонь. Отпечаток был. Красный. Вдавленный. Пять пальцев. Пятка.

И отпечаток был тёплым.

Ночь была тёплой. Впервые за столько месяцев — не сырость, что лезет под куртку и оседает в суставах, а воздух, в котором рёбра раздвигаются сами.

Сандра сидела на коряге у ручья. Ноги в воде. Пальцы побелели, но она не убирала. Холод держал мысли в одном месте.

Мэтью стоял рядом. Не садился. Руки висели вдоль тела, пальцы чуть согнуты — привычка, от которой он не мог избавиться даже сейчас. Левое плечо ниже правого. Шрам от ожога на ладони белел в тусклом свете.

Они молчали. Ручей тек. Вода была чёрной, но не мёртвой — двигалась, цеплялась за камни и уходила дальше. Куда-то. Сандра перестала гадать.

— Завтра, — сказала она. Не вопрос. Просто слово, брошенное в воду.

Мэтью кивнул.

Тишина легла другая. Густая. Ждущая. Такая бывает перед тем, как кто-то заговорит и скажет то, чего нельзя взять обратно. Не давящая, как все эти месяцы, когда каждый шорох — угроза. Натянутая струна.

Сандра вытащила ноги из воды. Поставила ступни на почву. Посмотрела на свои пальцы. На красную нитку, обмотанную вокруг запястья. Узел. Тот самый. Она крутила его большим пальцем — не развязать, просто потрогать.

— Мой сын, — начала она. И остановилась. Голос застрял где-то в гортани. Не от слёз. Слово «сын» было слишком большим для этой ночи, для этого ручья. Она сглотнула. — Его звали Томас.

Мэтью не шевельнулся. Не повернул головы. Просто стоял и слушал. Плечи Сандры опустились на полсантиметра — не надо было видеть его лицо. Не надо было смотреть, как он реагирует. Можно было просто говорить в воду.

— Он родился на две недели раньше. Врачи говорили — не критично. Но он не закричал. Знаешь, все ждут этого крика. Мать, отец, акушерка. Тишина в родовой — это не тишина. Это дыра. Я лежала и смотрела в потолок. Три секунды. Пять. Семь. Десять. Двенадцать. Я считала. Если считаю — значит, время идёт. А если время идёт — значит, он ещё жив.

Она замолчала. Провела рукой по лицу. Пальцы были мокрыми от воды.

— Четырнадцать секунд. Он задышал. Потом закричал. Тонко. Как котёнок. И я подумала — всё. Всё будет хорошо. Я в это поверила. В эту секунду. В этот крик. Я поверила, что самое страшное уже позади.

Мэтью медленно сел на корягу. Не рядом. На расстоянии ладони. Его пальцы легли на дерево, нащупали трещину в коре.

— Три дня, — сказала Сандра. Голос стал ровнее. Так читают чужую историю вслух, стараясь не думать, что это твоя. — Три дня он дышал. Ел. Спал. Кричал по ночам. Я его кормила. Держала. Считала кормления, подгузники, минуты между снами. Я медсестра. Я умею считать. Счёт — это то, что я умею.

Она усмехнулась. Коротко. Звук был некрасивый, скребущий.

— А потом он перестал. Не сразу. Я проснулась ночью и услышала. Точнее, не услышала. Тишина была неправильная. Младенец всегда шумит. Сопит, кряхтит, дёргается. А тут — ничего. Я включила свет. Он лежал. Синий. Губы синие. Ногти синие. Я схватила его. Начала дышать ему в рот. Считала компрессии. Раз, два, три, четыре. Тридцать. Два вдоха. Снова тридцать. Я считала и делала. Я не плакала. Я не кричала. Я считала.

Мэтью смотрел на воду. Его челюсть двигалась — он кусал внутреннюю сторону щеки. Сандра видела, как желвак ходит под кожей.

— Врачи приехали. Забрали его. Я поехала с ними. В приёмном отделении мне сказали: «Вы сделали всё, что могли». И я кивнула. Я сказала: «Спасибо». Я поблагодарила их. За то, что они сказали мне, что я сделала всё. Потому что если я сделала всё — значит, я не виновата. Значит, это не моя ошибка. Значит, я не пропустила что-то. Не проспала. Не повернулась не на тот бок. Не услышала не тот звук.

Она остановилась. Долго молчала. Ручей журчал. Где-то в кроне скрипнула ветка. Сандра не подняла головы.

— Но я не верю. Три года не верю. Потому что если я сделала всё, значит, этого было недостаточно. А если недостаточно — значит, существует что-то ещё. Что-то, что я могла сделать и не сделала. И я не знаю, что это. Никогда не узнаю. И это не отпускает. Каждый день. Каждую ночь. Я считаю. Кружки. Дни. Дыхание. Я считаю, потому что если я остановлюсь, я останусь одна на один с этим вопросом. С этим «что я пропустила». И я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела на Мэтью. Глаза были сухими. Лицо — мокрым. Она не понимала, когда начала плакать. Просто текло. По щекам, по подбородку, капало на куртку. Она не вытирала.

— Ты знаешь, что самое худшее? Самое худшее — не то, что он умер. Самое худшее — что я не помню его запах. Три года прошло. Я помню, как он кричал. Как держал палец. Как смотрел. Но запах — нет. Он пах молоком. И ещё чем-то. Тёплым. Живым. И я не могу вспомнить. Я пытаюсь каждую ночь. И не могу. И это значит, что он уходит. По-настоящему. Не тогда, в больнице. А сейчас. Каждый день, когда я не могу вспомнить.

Мэтью молчал. Долго. Сандра не торопила. Она вытащила нитку из-под рукава. Обмотала вокруг пальца. Размотала. Снова обмотала.

— К., — сказал он. И тоже остановился. Сглотнул. Горло щёлкнуло. — К. пошла к ручью. Утром. Я ставил чайник. Она стояла у палатки. Босиком. Как всегда, Она сказала: «Я сейчас. Только умоюсь». Я сказал: «Подожди. Я налью».

Слово «тёплый» ещё не успело сесть, а Сандра уже увидела, как его пальцы сжались на трещине в коре. Мэтью смотрел на свои руки. На ожог. На белые пальцы.

— Она улыбнулась. И ушла. Я налил чай. Поставил кружку на пень. Сел. Ждал. Пять минут. Десять. Двадцать. Чай остыл. Я поставил чайник снова. Налил. Поставил. Ждал. Три часа. Я ставил чайник пять раз. Пять раз налил и вылил. И каждый раз думал: сейчас. Сейчас она вернётся. И чай будет тёплый. И я скажу «пей». И всё будет как раньше.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью. Ожог блеснул.

— Через три часа я пошёл. К ручью. Нашёл кружку. Её кружку. С буквой. С трещиной. На камне. Вода из неё вылилась. Рядом — примятая земля. Как будто кто-то лежал. Или упал. Я стоял. Смотрел. И не пошёл дальше. Не пошёл вдоль ручья. Не посмотрел за камень. Не позвал.

— Почему? — спросила Сандра. Тихо. Без упрёка.

— Потому что если я пойду дальше — найду. А если найду — узнаю. А я не хотел знать. Я хотел стоять с кружкой и думать: она сейчас вернётся. Она просто задержалась. Она гуляет. Она босиком, ей нравится чувствовать землю. Она вернётся. И чай будет тёплый.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза красные. Не от слёз. От того, что внутри что-то лопнуло и не заживало.

— Я выбрал чайник вместо неё. Не убил. Но не пошёл. Не спас. И это хуже. Если бы я ударил — было бы проще. Удар — это действие. А я просто стоял. С чайником. А она лежала за камнем. И никто не сказал ей «пей». Никто не подошёл. Никто.

Сандра протянула руку. Коснулась его запястья. Пальцы были ледяными, мокрыми. Он не отдёрнул. Не сжал в ответ. Просто позволил им лежать на своей коже.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Не говори это.

— Я не говорю, что не виноват. Я говорю, что ты не убийца. Это разные вещи.

— Для неё — нет. Для неё нет разницы. Она лежала. А я ставил чайник.

Сандра не ответила. Нечего было ответить. Он был прав. Она была права. Оба слова существовали одновременно, и ни одно не отменяло другого.

Они сидели. Плакали. Сандра всхлипывала — громко, с присвистом, как ребёнок, который долго плакал и уже не может остановиться. Мэтью трясся. Плечи дёргались. Он зажал рот ладонью, но звук всё равно выходил — глухой, мычащий, из груди. Из того места, где что-то давило на рёбра изнутри.

Они сползли с коряги. Грязь на щеках, под коленями — мокрая, холодная, холодит кожу. Сандра не чувствовала. Мэтью не чувствовал. Лес стоял вокруг. Не шевелился. Не капал. Не ронял хвои. Не возвращал эхо. Просто стоял. Ждал, пока они закончат. Впервые ему было нечего им сказать.

Сандра вытерла лицо рукавом. Грязь размазалась. Ей было всё равно. Она посмотрела на Мэтью. На его мокрое лицо. На руки, которые всё ещё были согнуты, даже сейчас. Даже когда не держали чайник. Даже когда не держали ничего.

— Мы должны сказать правду, — сказала она. Голос хриплый. Сорванный. Но ровный. — Всем. Завтра. До того, как пойдём к стеклу.

Мэтью посмотрел на неё. Кивнул. Один раз. Медленно. Не потому что хотел. Потому что больше не мог не кивнуть.

— Я устал, — сказал он. — Я устал ставить чайник для мёртвых.

— Я устала считать для мёртвых.

Щелчок.

Они сидели. Ручей тек. Ночь стояла тёплая. Живая. Впервые — живая.

И в этой тишине — просто тихой, без давления, без пустоты — они услышали. Металл. Оттуда, с поляны. От плиты.

Щелчок. Ещё один. Раз. Два. Три.

Чайник нагревался. Они слышали. Металл расширялся, потрескивал, как остывающая печь. Только наоборот. Он не остывал. Он грелся.

К плите не подходили. Никто не вставал. Воду не наливали.

А чайник грелся.

Сандра встала. Мэтью тоже. Они пошли к поляне. Медленно. Ноги вязли в мху, шаг за шагом, как по дну реки.

Чайник стоял на плите. Металл был горячим. Пар поднимался из носика — тонкий, белый. Вода внутри шумела. Кипела. Без огня. Без дна, прижатого к пламени. Просто кипела.

Они остановились в трёх шагах. Смотрели.

Пар густел. Поднимался выше. Скручивался. И в этом паре, в этом шуме воды, в этом металле, который щёлкал раз-два-три, был звук. Не вода. Не металл.

Голос.

Тонкий. Маленький. Изнутри чайника. Из пара. Из того места, где вода превращается в воздух и уходит вверх.

Одно слово.

— Пей.

Сандра схватила Мэтью за руку. Вцепилась. Костяшки побелели. Он не отстранился. Стоял. Смотрел на чайник. На пар. На металл, который остывал на глазах — щелчок, щелчок, щелчок — и пар редел, и голос таял, и слово уходило в воздух, в ночь, в лес.

Тишина.

Чайник остыл. Вода внутри перестала шуметь. Пар исчез. Металл щёлкнул в последний раз.

И всё.

Сандра смотрела на чайник. На Мэтью. На свои пальцы, сжимающие его запястье. Красная нитка врезалась в кожу. Тот самый узел.

— Он помнит нас, — сказала она. Шёпотом. Так, как говорят, чтобы не разбудить. Или чтобы не спугнуть.

Мэтью не ответил. Он смотрел на чайник. На холодный металл. На пустой носик. На ручку, повёрнутую влево.

Кто повернул ручку?

Никто не подходил к плите. Никто не вставал. Никто не наливал воду.

А чайник был горячим.

И голос сказал «пей».

Сандра отпустила его запястье. Посмотрела на лес. На тёмную стену стволов. Где-то там, за ними, за мхом и корнями и серым светом, стояло стекло. И за стеклом кто-то ждал.

— Завтра, — сказала она.

Мэтью кивнул.

Они стояли у плиты. Чайник остывал. Капля на ободке тринадцатой кружки — той, что стояла на пне, — дрожала. Тяжёлая. Холодная. Готовая упасть.

Но не падала.

Ещё не падала.

Капля стала размером с ноготь.

Сандра увидела это сразу, как выбралась из палатки, — боковым зрением, пока смотрела на серое пятно рассвета и на свои пальцы, которые ныли после ночи у ручья. Ободок тринадцатой кружки. Выпуклость. Тяжёлая, налитая, прозрачная. Глаз, который не моргает.

Вчера она была с бусину. Позавчера — с маковое зерно.

Сандра подошла. Не наклонялась, стояла, смотрела сверху. Капля держалась на краю керамики, чуть вытянутая книзу, и свет внутри неё преломлялся — серый, мёртвый, но в самой капле становился тёплым. Жёлтым почти. Другое небо.

Она не коснулась.

Марта вышла из-за ручья с пустой кружкой в руке и остановилась в трёх шагах от пня. Посмотрела на кружку. На каплю. Губы двигались — считала про себя, без звука.

— Четвёртый день, — сказала Марта.

Сандра обернулась.

— Что?

— Капля висит четвёртый день. Я считаю. Первый — когда появилась. Второй — когда Мэтью вылил чай. Третий — когда ты целовала ободок. Четвёртый — сегодня.

Она поставила свою кружку на землю. Не на пень. Рядом.

— Завтра упадёт.

— Откуда ты знаешь?

Марта пожала плечами. Коротко. Плечи не вернулись на место.

— Она тяжёлая. Я вижу. Керамика не должна держать столько воды.

Сандра посмотрела на каплю. На то, как нижний край дрожит — не от ветра, ветра не было. Сам по себе. Мышца, которая устала держать.

— Что будет, когда упадёт?

Марта не ответила. Пошла к ручью, остановилась у воды, набрала кружку, выпила. Поставила. Посмотрела на Сандру через поляну.

— Не знаю. Но что-то будет.

Лиз вышла из палатки, когда солнце уже стояло — не солнце, а та блеклая серость, которая здесь заменяла свет. Волосы мокрые. Не от воды — от пота. Она не спала. Сандра видела по глазам: красные, с лопнувшими сосудами, с тёмной коркой у внутренних уголков.

Лиз подошла к пню. Увидела каплю.

— Она больше, — сказала Лиз.

— Да.

— Она растёт.

— Да.

Лиз смотрела на каплю. Долго. Потом перевела взгляд на Сандру, на её руки, на красную нитку на запястье, на то, как Сандра стоит — чуть наклонившись к кружке, как над колыбелью.

— Разбей её.

Сандра выпрямилась.

— Что?

— Кружку. Разбей. Вылей эту каплю. — Лиз говорила быстро, глотая окончания. — Это ловушка. Лес играет. Он показывает нам то, что мы хотим видеть, и ждёт, пока мы сами к нему придём. Мы придём. Завтра. К стеклу. Потому что он хочет, чтобы мы пришли. А эта капля — приманка. Таймер. Тикает. И мы сидим и ждём, пока она упадёт, вместо того чтобы думать.

— Это не приманка.

— Тогда что?

— Это он. — Сандра не повысила голос. Слова легли ровно. — Это его способ сказать, что он был. Что он здесь. Что мы не придумали.

Лиз рассмеялась. Коротко. Звук лопнул и осыпался.

— Он мёртв. Тело в палатке К. А его не было. Мы сами сказали. Мэтью сказал. Ты сказала. А теперь ты стоишь над кружкой и говоришь «это он». Это вода. Керамика. Капля, которая не может упасть, потому что поверхностное натяжение. И всё.

— Ты не веришь в то, что говоришь.

— Верю.

— Нет. Ты хочешь разбить кружку, потому что боишься. Если капля упадёт и ничего не случится — значит, мы зря считали. Зря помнили. Зря держали. А если что-то случится — значит, он был. И ты не смогла.

Лиз замолчала. Челюсть сжалась, скулы проступили. В её глазах было не зло. Хуже. Узнавание.

— Не смей, — сказала Лиз. Тихо. — Не смей мне говорить, чего я боюсь.

— Я не говорю.

— Говоришь. Стоишь тут с этой ниткой на руке, с этой кружкой, с этим «он был, он был, он был». И держишь нас. Всех держишь. Мэтью держишь. Анну. Марту. Меня. Ты не отпускаешь, Сандра. Ты не отпускаешь его, и нас не отпускаешь.

Сандра молчала. Смотрела на Лиз — на руки, сжатые, костяшки белые, на грязь под ногтями, которая не отмывалась уже неделю, на плечи, поднятые как перед ударом.

— Иди, — сказала Сандра.

Лиз моргнула.

— Что?

— Ты хочешь уйти. Уходи. Я не держу. Никто не держит.

Тишина. Костёр потрескивал — угли оседали, и каждый треск был как маленький перелом. Мэтью стоял у плиты. Не двигался. Спина к ним. Плечи ссутулены. Он слышал. Сандра знала, что слышал. Но не оборачивался.

Лиз смотрела на Сандру. Пять секунд. Семь. Десять. Потом развернулась. Пошла к палатке. Вытащила рюкзак — небольшой, тот, что на три дня. Накинула на плечи. Прошла мимо пня. Мимо кружки. Мимо капли.

Не посмотрела на неё.

Вошла в лес.

Мэтью обернулся. Посмотрел на Сандру. На её лицо. На её руки.

— Она вернётся, — сказал он.

— Знаю.

— Лес не отпускает.

— Знаю.

Он помолчал. Посмотрел на каплю. Тяжёлую. Почти живую.

— А если она права? — спросил Мэтью. Тихо, чтобы Анна не услышала. — Если это приманка. Если мы завтра пойдём к стеклу и не вернёмся.

Сандра посмотрела на него. На ожог. На пальцы, которые были согнуты даже сейчас, когда руки висели. На глаза — серые, потёртые, как ткань, которую слишком долго мяли.

— А если она не права? — сказала Сандра. — Если мы не пойдём и капля упадёт и ничего не будет. И мы останемся здесь. Навсегда. С пятнадцатью кружками и холодным чайником.

Мэтью не ответил. Повернулся к плите. Не ставил чайник. Стоял. Смотрел на металл, на облупившуюся краску, на ручку, повёрнутую влево.

Анна сидела у своей палатки. Игла в пальцах. Нитка тянулась от запястья к ткани — серая, тонкая, почти невидимая. Она не поднимала головы. Не слушала. Или слушала и не реагировала. Пальцы двигались сами. Вход. Выход. Вход. Выход. Стежок за стежком.

Лиз прошла мимо неё. Рюкзак на плечах. Тень упала на Анну, на ткань, на иглу. Анна не подняла глаз. Лиз не сказала ни слова. Прошла. Тень ушла.

Анна шила.

Она не знала, что шьёт. Не помнила, когда начала. Пальцы помнили. Они двигались так, как двигались три года назад, когда она шила платье для К. Тот же стежок. Та же длина. Тот же наклон иглы. Но ткань была другая. Маленькая. Серая. С воротником, который не вмещался в ладонь.

Игла вошла в последний раз. Анна обрезала нитку зубами. Посмотрела на то, что держала.

Рубашка. Детская. Серая. Воротник прошит красной ниткой. Не потому что хотела. Потому что пальцы выбрали. Красная нитка была единственная, которая осталась. Или не единственная. Анна не знала. Она просто взяла её.

Она встала. Подошла к пню. Положила рубашку рядом с кружками. Не на сам пень — рядом. Красная нитка на воротнике ловила свет и не отдавала.

Никто не посмотрел. Никто не спросил.

Анна вернулась к палатке. Села. Взяла иглу. Без нитки. Держала. Металл грелся в пальцах.

Лиз вернулась через три часа.

Она вышла из леса так же, как вошла — быстро, не оглядываясь. Но медленнее. Ноги шаркали. Рюкзак висел на одном плече. Руки в грязи — не в свежей, в засохшей, тёмной, с кусочками коры. Она не отряхнула. Не отмыла. Подошла к пню и села.

Мэтью стоял у плиты. Посмотрел на неё. Не спросил. Не сказал «я знал». Смотрел.

— Лес не кончается, — сказала Лиз. Голос ровный, плоский. — Я шла три часа. По реке. На север. На восток. Я пробовала всё. Стволы сжимаются. Тропа заворачивает. Та же расщеплённая берёза на развилке. Я выходила на ту же поляну. Три раза. Ту же. С тем же пнём. С теми же кружками.

Она замолчала. Посмотрела на свои руки. Провела ногтем по ладони. Кусочек коры отвалился.

— Я остаюсь.

Сандра сидела у пня. Не обернулась.

— Я остаюсь не для вас, — сказала Лиз. — Не для тебя. Не для Мэтью. Не для кружек и чайника. Я остаюсь для себя. Потому что если уйду и не дойду — значит, я не существую. А я существую. Я здесь. Я сижу. Я дышу. И этого достаточно.

Сандра кивнула. Один раз. Не повернула головы.

Лиз налила воду в кружку. Выпила. Одним большим жадным глотком. Поставила кружку на пень. Посмотрела на каплю. На тринадцатую кружку. На то, как она висит.

Не сказала ничего.

Вечер лёг на поляну медленно, воздух стал тяжелее, и дыхание стало слышнее.

Они сидели. Кто где. Мэтью у плиты. Сандра у пня. Лиз у своей палатки. Анна у своей. Марта у ручья.

Никто не говорил.

Сандра смотрела на каплю. Она дрожала сама. Тонко, мелко. Никто не касался. Нижняя вытянутость стала длиннее. Ещё вчера она была короткой, округлой. Сегодня — острая, вытянутая, готовая.

Сандра не отводила глаз.

Мэтью подошёл. Сел рядом. На расстоянии ладони. Посмотрел на каплю.

— Она дрожит, — сказал он.

— Вижу.

— Она упадёт.

— Не сегодня.

— Откуда ты знаешь?

Сандра не ответила. Она не знала. Чувствовала. Как чувствовала дыхание сына. Как чувствовала, когда пауза слишком длинная. Капля ещё держалась. Ещё цеплялась за керамику. Тонкой плёнкой. Поверхностным натяжением. Тем, о чём говорила Лиз. Физикой.

Но не только.

Ночь пришла. Костёр догорел. Угли тлели — красные, глубокие. Никто не подбросил дров. Никто не встал.

Сандра сидела. Смотрела. Капля дрожала. Мэтью сидел рядом. Не касался. Был. Его дыхание было ровным. Слишком ровным.

Марта подошла к пню. Бесшумно. Встала. Посмотрела на каплю. Считала. Губы двигались. Потом сказала:

— Завтра.

И ушла. Села у ручья. Опустила пальцы в воду. Не пила. Держала.

Тишина.

Капля дрогнула. Сильнее. Сандра подалась вперёд. Пальцы сжались на коленях. Мэтью задержал дыхание.

Капля вытянулась. Ещё на миллиметр. Нижний край стал острым. Тонким. Готовым оторваться.

Секунда.

Две.

Три. Пауза. Две.

Капля не упала.

Она дрогнула в последний раз. Замерла. И на мху, под кружкой, проступило пятно. Тёмное. Влажное. Маленькое. Не от капли. Капля была на месте. Висела. Держалась. Но влага просочилась. Сквозь трещину — новую, тонкую. Сквозь керамику. Изнутри.

Как слеза сквозь закрытый глаз.

Сандра смотрела на пятно. На каплю. На свои руки. Красная нитка на запястье пульсировала. Не от крови. От чего-то другого. От того, что было за стеклом. За лесом. За ста семнадцатью днями.

Мэтью увидел пятно. Посмотрел на Сандру. На её лицо. На её глаза — сухие, широкие, не моргающие.

— Она не упала, — сказал он.

— Нет.

— Но протекла.

Сандра кивнула. Протянула руку. Коснулась мха. Пальцы стали влажными. Холодными. Она поднесла их к лицу. Понюхала. Не вода. Не чай. Пахло железом. И чем-то сладким. Переспелым. Ягоды, которые никто не собрал. Весна, которая застряла между стволами.

Она убрала руку. Посмотрела на кружку. На каплю, которая висела. На трещину, из которой сочилось. На букву «К» на соседней кружке. На рубашку Анны, лежащую на мху. На красную нитку на воротнике.

Завтра они пойдут к стеклу.

Завтра капля упадёт. Или не упадёт.

Завтра всё будет иначе.

Сандра не знала, что именно. Знало только пятно на мху, которое росло. Медленно. По миллиметру. Трещина, которая идёт от пальца к небу.

Она не спала. Никто не спал.

Капля висела.

И ждала.

Мэтью шёл первым — не потому что хотел, а потому что остальные шли за ним, и остановиться значило остановить всех.

Лес утром был другим. Стволы стояли иначе, и Мэтью чувствовал это спиной, затылком, тем местом между лопатками, где кожа всегда знала раньше головы. Сосны расступались на полшага шире, чем вчера. Мох под ногами был сухим. Он принимал стопу и отпускал, не хлюпал, не чавкал.

За ним — Сандра. Босая, красная нитка на запястье. Она не смотрела под ноги. Смотрела в спину Мэтью: на куртку, которая висела мешком, на левое плечо, ниже правого, на руки, которые он держал перед собой, будто раздвигал невидимые ветки.

За Сандрой — Лиз. Рюкзак не взяла, руки пустые. Шла быстро, почти наступала Сандре на пятки, дышала через рот.

Анна. Игла в пальцах, без нитки. Шла и смотрела на иглу, как на компас. Металл ловил свет, которого не было, и бросал блики.

Марта последней. Кружку не взяла — впервые. Руки висели вдоль тела, пальцы шевелились: считали что-то или отсчитывали, или просто двигались, потому что остановиться значило признать, что она идёт туда. Куда все. К тому, что Марта назвала словом, которое язык не хотел произносить.

Никто не говорил. Слова кончились ещё вчера, у ручья, когда Мэтью сказал: «Завтра. Все. Идём.» Сандра кивнула. Лиз сжала челюсть. Анна положила рубашку на пень. Марта перестала считать воду.

Тропы не было. Мэтью шёл туда, куда вчера показала Марта — туда, где стволы смыкались, где лес густел так, что между соснами не проходила ладонь. Он раздвигал ветки, кора царапала пальцы. Сандра зацепилась курткой за сук, ткань треснула. Сук царапнул ступню. Она не остановилась, дёрнула, пошла дальше.

Десять минут. Двадцать. Мэтью сбился не со счёта — с направления. Лес кружил, стволы повторялись. Та же берёза с ободранной корой. Тот же камень, поросший мхом с одной стороны. Тридцать. Сорок. Лес держал. Но он шёл. Ноги помнили. Тело знало дорогу, которую голова забыла.

Он остановился.

Перед ним стояла стена.

Воздух, ставший твёрдым. Мэтью протянул руку. Пальцы коснулись. Холод. Гладкость такая, что не за что зацепиться подушечке. Как поверхность, с которой срезали всё лишнее и оставили только плоскость.

Стекло.

Огромное. От земли до того места, где кроны уходили в серое небо. Не бликовало, не отражало. Глаз скользил и соскальзывал. Мэтью моргнул. Посмотрел ещё раз. Стекло было. И его не было. Он видел его только потому, что знал, где искать. Потому что Марта сказала. Потому что язык наконец сдвинулся.

За стеклом был лес. Тот же. И не тот.

Трава. Зелёная. Не серо-зелёная, не мёртвая — зелёная. Как в апреле. Как в тот апрель, когда они пришли сюда. Когда К. сняла ботинки и сказала: «Я хочу чувствовать землю.» Свет тёплый. Не серый. Тёплый, с желтизной, как из окна, которое забыли закрыть на закате.

И костёр. Живой. Пламя жёлтое, с рыжими языками, дым поднимался и таял. Огонь.

У костра сидела она.

Мэтью перестал дышать. Воздух остановился в горле и не пошёл дальше. Застрял.

К.

Она сидела на бревне. Ноги подогнуты. Руки на коленях. Волосы собраны назад, выбиваются пряди у висков. Та же куртка. Те же руки. Она держала чайник. Наливала воду в кружку. Медленно. Как делала всегда. Пар поднимался. Белый. Тонкий. Таял.

К. подняла голову.

Посмотрела на него.

Просто посмотрела — так смотрят из окна, когда кто-то наконец подходит к двери. Долго ждали. Терпеливо. И вот — шаги на крыльце.

Её губы шевельнулись. Медленно. Отчётливо. Без звука. Стекло не пропускало голос. Или голос не нужен был. Мэтью читал по губам. Каждое слово. Каждую букву.

«Пей, пока тёплый.»

Он упал.

Ноги подогнулись, тело пошло вниз, колени ударили о сухую землю, и боль была где-то далеко, за стеклом собственного тела. Он смотрел на неё. На её руки. На чайник. На кружку, которую она поставила. На пар, который таял и не таял. На всё, что он помнил. На всё, что выбрал вместо неё.

— Нет, — сказал он. Голос треснул на середине. — Нет. Ты не там.

К. не ответила. Смотрела. Ждала. Как всегда, ждала. Пока он нальёт. Пока он скажет. Пока он решит.

Сандра закричала.

Один звук. Короткий. Вырвался из горла, из груди, из живота — из того места, где три года лежала тишина. Удар. По стеклу. Кулак. Костяшки. Боль. Не почувствовала. Ещё. Ещё. Ладонь. Пальцы. Грязь на поверхности. Полосы. Кровь. Не почувствовала.

— Открой! — хрип. Слово сломалось на втором слоге. — Открой! Она там! Живая! Ты видишь! Она живая!

Стекло не дрогнуло. Не зазвенело. Не треснуло. Стояло. Холодное. Гладкое. Принимало удары и не отвечало.

Лиз схватила её за запястье. Пальцы впились. Сандра дёрнулась. Лиз держала.

— Убери руки.

— Пусти! Она там!

— Убери. Руки. — Голос Лиз был ровным. Тихим. Страшнее крика. — Это не поможет. Ты разобьёшь пальцы. А она останется там.

Сандра замерла. Кулаки разжались. Кровь на стекле. Четыре полосы. Она смотрела на них. На свои руки. На Лиз.

— Я хочу понять, — сказала Лиз. — Как пройти. Не разбить. Пройти.

Анна подошла. Медленно. Встала перед стеклом. Подняла руку. Приложила ладонь. Не ударила. Положила. Плотно. Пальцы расставлены. Пятка прижата.

И отдёрнула. Прижала к груди.

— Тёплое, — сказала она. Посмотрела на свою ладонь. На пальцы. На них ничего не было. Ни ожога. Ни следа. Но она чувствовала. — С этой стороны тёплое.

Мэтью поднял голову с мха. Посмотрел на Анну. На её руку. На стекло, где только что была её ладонь. И увидел. Отпечаток. Пять пальцев. Пятка. Не Анны. Другой. Меньше.

Марта стояла в двух шагах. Смотрела. Руки вдоль тела. Пальцы двигались. Считали.

— Три, — сказала она. Тихо. Себе. — Пауза. Две.

Тишина. Она смотрела на стекло. На К. На огонь. На пар.

— Четыре, — сказала Марта. — Пауза. Три.

Все обернулись. Марта никогда не ломала ритм. Никогда. Три. Пауза. Две. Всегда. Сто семнадцать дней. А сейчас — четыре. Три. Другое. Новое. Она сама не поняла. Просто вышло.

За стеклом К. встала. Поставила кружку на пень. Тот же пень. Те же кружки. Она взяла другую. Налила. Поставила рядом. И отступила.

На её место вышел ребёнок.

Босой. Куртка мешком. Грязь на ступнях спеклась коркой. Красная нитка на запястье. Три витка. Узел. Он подошёл к стеклу. Остановился. Посмотрел на них. На Сандру. На Мэтью. На Лиз, которая всё ещё держала чужое запястье. На Анну, которая прижимала ладонь к груди. На Марту, которая считала чужие числа.

Поднял руку. Приложил ладонь к стеклу. Изнутри.

Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Те самые отпечатки. Те, что Сандра находила на брезенте палатки К. Те, что Мэтью стирал рукой, грубо, быстро. Те, что появлялись каждое утро и исчезали к полудню. Он всегда был там. По ту сторону. Всегда.

Сандра сделала шаг. Потом второй. Подошла к стеклу. Остановилась перед отпечатком ребёнка. Маленькая ладонь. Пальцы прижаты. Она подняла руку. Положила свою ладонь на стекло. Снаружи. Рядом с его. Не накрыла. Легла рядом. Большая и маленькая. Пять пальцев и пять пальцев.

Стекло было тёплым. Под её ладонью. Живое тепло. Не от солнца. Не от костра за стеклом. От него. От его руки, которая была там, с другой стороны, и грела поверхность изнутри.

И трещина.

Тонкая. Едва заметная. От её пальцев. Вверх. К небу. Как корень, который пробивает асфальт. Неумолимо. Сандра видела её. Видела, как она растёт. Миллиметр за миллиметром. Как трещина на ободке тринадцатой кружки. Как трещина на кружке К. Та же. Той же формы. Той же глубины.

— Я помню, — сказала она. Тихо. Не ему. Не себе. Просто сказала. В стекло. В тёплую гладкость. В маленькую ладонь по ту сторону. — Я помню твои пальцы. Как они сжимали мою руку. Как ты не хотел отпускать. Я помню.

Мэтью встал. Штанины были сухими. Он подошёл к стеклу. К тому месту, где стояла К. Где она смотрела на него. Где её губы всё ещё держали форму слов. «Пей, пока тёплый.» Он приложил ладонь. К отпечатку её руки. К тому месту, где она касалась стекла изнутри.

Пальцы легли точно. Как будто ждали. Каждый палец в свою выемку. Пятка в пятку. Кожа к стеклу. Стекло к коже. И между ними — ничего. И всё.

— Ты здесь, — сказал он. Голос был чужим. Тихим. Не его. — Ты всегда была здесь. А я ставил чайник. Я ставил его и говорил себе, что ты вернёшься. Что ты войдёшь, и я скажу «пей, пока тёплый», и ты сядешь, и всё будет как раньше. А ты была здесь. За стеклом. Смотрела. Ждала. А я не шёл.

К. за стеклом прижала ладонь плотнее. Пальцы расставились шире. Мэтью видел. Видел её руку. Её кожу. Трещинки на костяшках. Родинку у основания большого пальца. Ту самую. Которую он целовал. Которую помнил. Которую забыл. Которую не забыл.

Сандра смотрела на трещину. Она росла. Протягивалась вверх. Ветвилась. Одна становилась двумя. Две — тремя. Тонкие. Паутинные. Но настоящие.

— Она растёт, — сказал Мэтью.

— Я вижу, — сказала Сандра.

— Что будет, когда дорастёт?

Сандра не ответила. Смотрела на ребёнка за стеклом. Он не уходил. Стоял. Ладонь на стекле. Смотрел на неё. Не мигал. Не шевелился. Просто был.

Лиз подошла. Встала рядом. Посмотрела на стекло. На К. На огонь. На траву, которая была зелёной. На свет, который был тёплым. На всё, чего у них не было. Серое. Мёртвое. А там — живое.

— Как пройти? — спросила она. Не у кого. У стекла. У К. У себя.

Анна стояла. Игла в пальцах. Она смотрела на ребёнка. На его куртку. На его руки. На нитку. Потом посмотрела на иглу. На нитку на своём запястье. Потом снова на ребёнка. И что-то поняла. Ничего не сказав. Просто поняла. Положила иглу на мох.

Марта подошла последней. Встала перед стеклом. Смотрела. Не на К. Не на ребёнка. На огонь. На дым. На то, как он поднимается и тает. Потом сказала:

— Пять. Пауза. Четыре.

И замолчала. Больше не считала. Стояла. Смотрела. Дышала.

Они стояли. Пятеро. У стекла. Ладони на поверхности. Отпечатки совпадали. Трещина росла. Не останавливалась. Но и не спешила. Как будто у неё было время. Как будто она знала, что никуда не денется. Что они никуда не денутся.

За стеклом К. взяла кружку. Ту, с буквой. С трещиной. Подняла. Посмотрела на Мэтью. И поставила на пень. Рядом с другой. Две кружки. Две пустые. Она отошла. Села у костра. Подтянула колени. Смотрела на огонь.

Ребёнок убрал ладонь. Повернулся. Посмотрел на Сандру. Последний раз. Или не последний. Она не знала. Он пошёл вглубь поляны. За стеклом. К К. Сел рядом. Колени к груди. Куртка мешком. Босые ноги. Красная нитка.

И не оглянулся.

Сандра стояла. Ладонь на стекле. Тёплом. Трещина под пальцами. Росла. Она чувствовала её. Как пульс. Как дыхание. Как что-то живое, что пробивалось сквозь мёртвое.

— Не разбивается, — сказала Лиз.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Но трещина.

— Да.

— Что это значит?

Мэтью смотрел на стекло. На трещину. На К., которая сидела у костра и не смотрела на них. На ребёнка, который сидел рядом и тоже не смотрел. На пар, который поднимался и таял. На всё, что было там. Живое. Тёплое. Настоящее.

— Не знаю, — сказал он. — Но она растёт.

Ночь легла на лес. Серая. Обычная. Они не уходили. Стояли. Сидели. Мэтью на коленях. Сандра на мху. Лиз прислонилась к стволу. Анна сидела, подобрав ноги. Марта стояла.

Стекло было тёмным теперь. За ним — огонь. Единственный свет. К. подбросила ветку. Пламя вспыхнуло. Тени заплясали. Ребёнок поднял голову. Посмотрел в темноту. Туда, где они сидели. Не видел. Или видел.

И тогда — звук.

Из трещины. Тонкий. Тихий. Капля. Одна. Упала. С той стороны. Или с этой.

Сандра не поняла. Но услышала. Первый настоящий звук за всю ночь. Капля. Тишина после.

Она посмотрела на трещину. На то место, откуда упала капля. Тонкая. Паутинная. Живая.

И трещина выросла. Ещё на миллиметр. На два. На три. Как дыхание. Как то, что не остановить.

Мэтью смотрел на неё. На трещину. На стекло. На К. за стеклом. На ребёнка. На огонь. На всё, что было и не было. На всё, что он потерял и держал. На всё, что отпустил и не отпустил.

Он не знал, что будет, когда трещина дорастёт. Не знал, что по ту сторону. Не знал, выйдут ли они. Выйдут ли те. Не знал, что такое это стекло и почему оно здесь и кто его поставил и зачем.

Он знал только одно.

Трещина росла.

И они стояли.

И этого было достаточно. Пока. На эту ночь. На этот рассвет. На этот вдох.

Капля на мху не высохла. Лежала. Круглая. Прозрачная. В ней — свет. Не серый. Жёлтый. Тёплый. Как из окна, которое забыли закрыть на закате.

Сандра смотрела на неё. Не моргала.

И капля не исчезла.

Утром о стекле молчали.

Мэтью чиркнул спичкой, поднёс к растопке и замер. Огонь облизывал почерневшее железо. Вода не закипала, пар не шёл. Он стоял, ссутулив левое плечо, скрючив пальцы. Сто семнадцать дней эта поза не менялась. Сандра видела: взгляд его проходил сквозь чайник, сквозь деревья и упирался туда, где вчера сомкнулись стволы.

Лиз впервые села лицом к лесу. Смотрела в тлеющие угли, положив на колени пустые ладони — под ногтями засохла серая корка. Анна бросила шитьё. Иголка без нитки тускло блестела на пне, а сама Анна сидела рядом, сложив руки на подоле, и смотрела на металл, как на чужую забытую вещь. Марты на поляне не было. Сандра ещё на рассвете слышала, как та ушла к ручью — босыми ногами по мху, не оглядываясь.

Чайник загудел. Мэтью снял его, разлил кипяток по четырём кружкам. Пятая, с выцарапанной на ободке буквой «К», осталась пустой. Он выставил кружки на пень и замер. Обычно он начинал говорить первым. Сегодня рот не открывался — слова спрессовались внутри, как сухая заварка на дне жестянки. Лиз молча подошла, забрала свою кружку и вернулась на место, даже не кивнув. Анна и Сандра не двигались. Мэтью смотрел на пустую пятую кружку. К чайнику не потянулся.

Марта вернулась через час. Шла ровным шагом, чавкая босыми ногами по мокрому мху, несла пустую кружку — сходила к воде, но не набрала. Сандра промолчала, заметив это. Марта села у пня, поставила посудину рядом, положила руки на колени. Впервые за сто семнадцать дней её пальцы замерли: не считали, не сжимались, не тянулись к воде. Мэтью молча пододвинул к ней наполненную кружку. Марта не поблагодарила. Не взяла. Тишина стояла вязкая, с тяжёлым осадком на дне, который поднимается, только если поворошить ил.

Допив чай, Лиз поставила кружку и обвела взглядом Марту, Мэтью и кромку леса.

— Мы так и не заговорим о том, что видели? — спросила она усталым, совершенно ровным голосом.

Мэтью промолчал.

— Я спрашиваю, мы будем делать вид, что стекла нет? Что её там нет?

— Она там, — тихо выдохнул Мэтью, словно отвечая самому себе. — Я знаю, что видела её. Я спрашиваю: что мы будем делать?

Марта медленно подняла голову.

— Я знаю, что случилось.

Лиз замерла с кружкой в руке. Анна перестала дышать. Пальцы Мэтью, сжатые в кулаки, разжались и легли на стол ровной линией. Марта смотрела на свои ладони так, будто они принадлежали кому-то другому.

— Сто семнадцать дней назад, — начала она голосом ниже и шершавее обычного, с хрипотцой. — Я пришла к ручью раньше всех. Ещё было темно. Хотела набрать воды, пока никто не проснулся, чтобы не слышать, как остальные дышат и ворочаются, пока я считаю глотки.

Сандра невольно шагнула ближе.

— Она уже была там. К. Стояла у воды и смотрела на неё. Я не окликнула — просто хотела набрать воду и уйти, не разговаривая.

Марта сжала пальцы на коленях, потом разжала и сжала снова.

— Она пошла вдоль берега, к камням, где вода бьёт сильнее. Шла, глядя не под ноги, а вверх, в кроны деревьев. Будто искала там что-то или прощалась.

Лиз медленно поставила кружку; керамика сухо стукнула о камень.

— Она поскользнулась на мокром валуне, — продолжила Марта совершенно будничным тоном. — Нога уехала вперёд, и она упала затылком на край камня. Я слышала звук. Не крик — глухой, короткий стук, будто на пол уронили тяжёлый мешок.

Сандра задержала дыхание.

— Она не закричала, — говорила Марта. — Лежала с открытыми глазами и ртом. Я стояла в трёх шагах и видела, что она тоже меня видит. Но не подошла. Если бы я подошла, пришлось бы что-то делать: поднимать, звать на помощь, кричать. А я не кричала три года. Я просто разучилась это делать.

На поляне повисла абсолютная, ватная тишина, в которой слышно было только то, как мох впитывает утреннюю влагу.

— Я стояла и смотрела, как она медленно закрывает глаза, — добавила Марта, глядя сквозь свои руки. — Будто засыпает. И начала считать секунды. Один, два, три... Досчитала до двадцати. Она так и не открыла глаза. Тогда я ушла, набрала воды, вернулась и села пить. И с тех пор пью только так. Потому что если сделаю четвёртый глоток, мне придётся вслух сказать о том, что случилось.

Мэтью медленно повернулся к ней. Его лицо было пустым, выскобленным, как дно чайника, из которого вылили последний кипяток.

— Ты видела, — констатировал он.

— Видела.

— Когда ты стояла в трёх шагах, она ещё была жива.

Марта не отвела взгляда.

— Да.

— И ты ушла.

— Да.

Он долго молчал, переводя взгляд с её лица на свои обожжённые руки, на остывающий чайник. Металл тихо щёлкнул, остывая.

— Я ставил чайник, — вдруг сказал Мэтью. — Она ответила: «Я сейчас». Я сказал: «Подожди». Она ушла, а я налил воду и остался ждать. Не пошёл за ней.

— Я знаю, — кивнула Марта.

— Ты знала всё это время. Знала, что я не пошёл, и знала почему. Потому что ты сама не подошла. Три шага. Мы оба не сделали эти три шага из-за своих чёртовых чайников и счётов.

Марта закрыла глаза, а когда открыла, в них не было ни слёз, ни оправданий.

— Да.

Лиз резко вскочила, и кружка глухо упала.

— Вы оба видели и молчали сто семнадцать дней! — её голос был тяжёлым и ровным. — Сидели у этого пня, пили чай, считали кружки, шили. А она лежала у ручья с разбитой головой!

— Я не знала, что она мертва, — тихо ответила Марта. — Может, потеряла сознание. Может, очнулась и ушла. Я не хотела знать, поэтому не подошла проверить.

Сандра стояла не двигаясь, глядя на пустую кружку Марты. Внутри у неё что-то тяжёлое и слежавшееся сдвинулось с места, открывая горячий, тёмный нарыв. Она ведь делала то же самое. Считала кружки, дни, секунды, лишь бы не слышать тишину, в которой её собственный сын не закричал, когда ей нужно было подойти. Всего три шага. Она считала вместо того, чтобы жить, пряталась за рутиной, как Марта и Мэтью.

— Ребёнок, — вдруг произнесла Анна.

Все обернулись. Анна сидела у пня, глядя на свои руки и иглу, лежащую на дереве.

— Он не был моим сыном, — хрипло выговорила Сандра, впервые за три года не пытаясь защититься.

— Я знаю, — ответила Анна.

— Он не был К.

— И это я знаю.

— Тогда кто?

Анна подняла голову, обводя взглядом каждого из них, задержавшись на пустой кружке с буквой «К».

— Он был тем, за что мы держимся, — сказала она. — Ты не отпускаешь сына. Мэтью — её. Я три года не произносила ни слова, боясь, что голос выдаст меня. Лиз не уходит, потому что не знает, куда идти. Марта считает, чтобы не слышать себя.

Она взяла иглу и бросила её обратно на пень. Металл сухо щёлкнул о дерево.

— Он пришёл, чтобы мы вспомнили. И не ожил, чтобы мы не смогли забыть.

На поляне повисла прозрачная, звенящая тишина. Мэтью долго смотрел на остывшие кружки, потом подошёл к пню и взял иглу. Холодный, тонкий металл колол пальцы. Он не стал вдевать нитку, а просто шагнул к краю поляны, туда, где мох переходил в гравий и где с того самого дня ничего не начиналось. Опустившись на корточки, он с силой вогнал иглу в землю по самую рукоятку. Та вошла беззвучно и осталась торчать тонким, прямым указателем вниз, в то, что было скрыто под почвой. Выпрямившись, Мэтью посмотрел на остывающую плиту.

— Я больше не ставлю чайник, — сказал он.

Никто не возразил, никто не сказал, что он умрёт без этой привычки. Мэтью повернулся к серой стене леса, к тому месту, где вчера они нашли стекло и где ребёнок прижал ладонь к невидимой преграде.

— Я иду к ручью.

Он сделал первый шаг, волоча левую ногу и тяжело ступая правой. Поясницу тянуло, тело протестовало, но он шёл к лесу. Сандра смотрела ему вслед, ожидая, что лес, как всегда, вернёт его через пару часов с другой стороны, что тропа замкнётся и стволы сомкнутся. Но Мэтью вошёл в чащу, тень накрыла его, и он не обернулся. Сандра досчитала до шестидесяти. Лес стоял неподвижно и не возвращал его.

Лиз подошла к краю поляны и заглянула между стволами.

— Тропа, — выдохнула она, и голос сорвался на втором слоге. — Тропа есть.

Анна и Марта подошли следом. Сандра оказалась последней. Тропа была узкой и живой: земля примята свежо, ветки раздвинуты и ещё не успели срастись. Сквозь стволы пробивался не привычный серый, а тёплый, желтоватый свет — точно такой, какой они видели вчера за стеклом. Тропа уходила вглубь, к ручью, к К.

Игла Анны так и осталась торчать из мха на краю поляны, указывая вниз, под сто семнадцать дней их общего молчания. Сандра шагнула на тропу. Мох чавкнул под босой ногой, ветка царапнула плечо, но она не остановилась. За ней пошла Лиз, потом Анна, и последней — Марта. У самой кромки леса Марта на секунду замерла, её нога повисла над примятым мхом, но затем опустилась. Четыре пары босых ног двинулись по корням и гравию вглубь чащи, туда, где тропа не замыкалась.

На пне остались четыре пустые, холодные кружки и пятая, с выцарапанной буквой «К» и трещиной по ободку. Огонь в плите погас, пар рассеялся. Издалека, со стороны ручья, доносился удаляющийся стук шагов Мэтью. Впервые за всё время лес не возвращал их обратно. Никто не вернулся поставить чайник.

Тропа не вела. Тропа пускала.

Мэтью шёл, и ветки не царапали лицо, и корни не цепляли подошву. Сосны расступались на полшага — не больше, не меньше. Лес знал, кого несёт, и не хотел задерживать. Воздух был густым, тёплым, пах смолой и сухой корой. Чем-то, что он забыл. Или не знал никогда.

Игла осталась в мху у пня. Он воткнул её остриём вниз, и она стояла, тонкая, как восклицательный знак в конце фразы, которую никто не произнёс. Анна смотрела, как он это делает. Не сказала ни слова. Только пальцы её дрогнули — раз, коротко, — и замерли.

Сандра шла за ним. В двух шагах. Босиком. Мох пружинил под ступнями, и она чувствовала каждый корешок, каждый камень. Холод шёл от земли в щиколотки, в колени, в живот. Она смотрела на спину Мэтью. На его левое плечо, которое было ниже правого. На пальцы, которые не сжимали ничего.

Лиз шла третьей. Рюкзак остался в палатке. Руки в карманах. Смотрела в затылок Сандре. Этого было достаточно.

Анна и Марта шли последними. Анна несла рубашку — ту, серую, с красной ниткой на воротнике. Прижимала к груди, прижав подбородок к ткани, будто рубашка могла выскользнуть. Марта шла с пустыми руками. Впервые без кружки. Пальцы шевелились, считали что-то, и сбивались, и начинали заново, и снова сбивались. Она не замечала.

Лес кончился не сразу. Сначала поредел. Потом посветлел. Потом стволы стали тоньше, моложе, и кора на них была не серой, а рыжей, тёплой, как кожа после солнца.

И они вышли.

Стекло стояло там же. Где всегда. Где его не было видно, пока не знаешь, что оно есть. От земли до неба. Прозрачное. Глаз скользит мимо, как мимо воздуха. Но они знали. И потому видели.

По ту сторону — поляна. Зелёная. Трава стояла высокая, живая, качалась от ветра, которого здесь, по эту сторону, не было. Костёр горел. Жёлтый, настоящий, с треском и искрами. Дым шёл вверх, тонкий, и таял в небе, которого Мэтью не помнил. Синем. Не сером. Синем.

У костра сидела К.

Не тень, не воспоминание, не то, что он рисовал в голове по ночам, пытаясь вспомнить поворот её головы, хват кружки, улыбку — не губами, всем лицом сразу. Она. В той же куртке. С теми же руками. С той же привычкой — подворачивать рукава, когда жарко.

Мэтью остановился. В трёх шагах от стекла. Стоял. Смотрел.

К. подняла голову. Увидела его. Не встала. Посмотрела.

Он подошёл. Один шаг. Второй. Третий. Стекло было ближе, чем казалось. Холодное. Он чувствовал холод за вершок, кожей, волосками на предплечье. Остановился. Поднял руку.

Ладонь легла на стекло.

Легла — как ложится на стол, на тёплую керамику, на чью-то щёку. Пять пальцев. Пятка. Стекло приняло. Без звона. Без толчка.

И стало тёплым.

Не сразу. Сначала — холод. Потом — где-то внутри, под ладонью, под кожей, под костью — тепло. Тихое. Ровное. Как чужое дыхание, когда прижимаешься щекой к чьей-то спине. Её тепло. Сквозь стекло. Сквозь все эти дни. Сквозь все кружки, которые он налил и которые никто не выпил. Сквозь каждое «пей», которое уходило в пустоту и возвращалось эхом.

К. встала. Подошла к стеклу. Не торопилась. Подняла руку. Прижала ладонь. Изнутри. Пальцы расставлены широко. Пять пальцев. Пятка.

Ладонь к ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Несуществующее.

Мэтью почувствовал, как её пальцы давят. Едва. Как давят, когда проверяют, здесь ли ты. Не ушёл ли. Он надавил в ответ. Стекло подалось. На миллиметр. На меньше. Но подалось.

Горло было забито чем-то твёрдым, сухим, что не глоталось и не выдыхалось. Он стоял. Ладонь к ладони. И дышал. И она дышала. И стекло между ними дышало.

Сандра подошла к стеклу слева от него. Остановилась. Посмотрела.

За стеклом, рядом с К., стоял ребёнок. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье — три витка, узел. Он стоял. Смотрел на Сандру. На неё.

Сандра подняла руку. Ладонь легла на стекло. Холодное. Гладкое. И под ладонью — сразу, без перехода — тёплое. Детское. Маленькое.

Ребёнок прижал свою ладонь. Изнутри. Пять пальцев. Пятка. Маленькие. Грязь под ногтями спеклась, потрескалась. Те же руки. Те, что держали кружку. Те, что сжимались в кулаки во сне. Те, что Сандра держала всю ночь и чувствовала, как они остывают.

Ладонь к ладони.

Стекло дрогнуло. Низко. В костях. В зубах. В том месте за грудиной, где болит, когда долго не плачешь. Сандра почувствовала это дрожание в ладони, в запястье, в локте. Оно пошло вверх, к плечу, к горлу. Она сглотнула.

И стекло треснуло.

Тонкая линия. От её пальцев. Вверх. Как корень, который пробивает мёрзлую землю. Как трещина на ободке тринадцатой кружки. Как шрам, который был всегда, но стал виден только сейчас.

Трещина росла. Вверх. К небу. И от неё шёл звук. Шёпот. Тихий, сухой, как лист, который отваливается от ветки и летит.

Лиз подошла. Встала справа от Мэтью. Стояла. Смотрела. За стеклом, за К., за ребёнком, в глубине зелёной поляны, стояла тень. В форме женщины. С руками, опущенными вдоль тела. Лиз смотрела на её руки. На то, как они висят. Пустые. Как её собственные.

Она подняла руку. Прижала ладонь к стеклу. Тень за стеклом подняла свою.

Анна подошла. Рубашку прижимала к груди. Встала рядом с Лиз. Посмотрела на трещину, которая росла. На ладони, которые грелись. Положила рубашку. У самого стекла. Подняла руку. Прижала. За стеклом — тень. Маленькая. Сгорбленная. С руками, которые двигались, как будто шили. Бесконечно. Без нитки. Без ткани. Двигались.

Марта подошла последней. Встала. Губы шевелились. Считала. Или не считала. Или считала не числа. Что-то другое. Потом подняла руку. Прижала. За стеклом — тень. Высокая. Тонкая. С кружкой в руке. Которая не пила.

Пять ладоней. С этой стороны. Пять. С той.

Стекло гудело. Низко. Ровно. Как чайник перед тем, как закипеть. Но не закипал. Гудел. И трещина росла. От пальцев Сандры. Вверх. Вбок. Ветвилась. Тонкие нити расходились, как корни, как прожилки на листе.

И сквозь трещину пошёл воздух.

Тёплый. Живой. Пах смолой и сухой корой. И чем-то ещё. Молоком. Тёплым молоком. Как дыхание ребёнка, когда он спит, и ты наклоняешься, и слушаешь, и пахнет молоком, и кожей, и чем-то, у чего нет названия.

Сандра вдохнула. И не выдохнула. Держала. Внутри. Как держат то, что нельзя потерять.

Трещина дошла до края. До неба. До земли. Прошла. Сквозь. Как игла сквозь ткань. Как слово сквозь горло, которое молчало три года.

И сквозь трещину упала капля.

Одна. Маленькая. Прозрачная. Упала у ног Сандры. На мох. По эту сторону. И звук. Настоящий. Короткий. Живой. Как палец, который касается струны.

Звук.

Первый настоящий звук.

Мэтью услышал его и замер. Ладонь на стекле. К. за стеклом. Её ладонь. Её тепло. И звук. И тишина после. Тишина, в которой можно дышать. В которой можно стоять. В которой можно не ставить чайник.

К. за стеклом улыбнулась. Всем лицом. Как тогда. Как в те дни, когда она ставила чайник и говорила: подожди, я налью. И наливала. И ждала. Не ритуалом. Жизнью.

Она убрала руку. Отступила. На шаг. На два. Не отвернулась. Отступила. Дала воздух. Дала пространство.

Мэтью стоял. Ладонь на стекле. Стекло остывало. Градус за градусом. Её тепло уходило. Как уходит жар из тела, когда болезнь кончается.

Сандра смотрела на ребёнка. За стеклом. Он стоял. Смотрел на неё. Не улыбался. Не плакал. Смотрел. И красная нитка на запястье ловила свет. Костёр за его спиной бросал тёплые блики на его лицо. На скулы. На тени под глазами. На губы, которые не шевелились.

Сандра убрала ладонь. Пальцы отходили от стекла по одному. Мизинец. Безымянный. Средний. Указательный. Большой. И каждый палец оставлял на стекле тепло. Маленькое. Короткое. Как слово, которое не произнесли, но услышали.

Она посмотрела на свою ладонь. На пальцы. На кожу. На то место, где была трещина на кружке. Где была трещина на стекле. Где была трещина в ней.

И сказала.

Тихо. Голосом, которым говорят, когда больше не нужно доказывать. Когда можно просто сказать.

— Я отпускаю.

Ребёнок за стеклом кивнул. Один раз. И убрал руку. И отошёл. Встал рядом с К. Не за ней. Рядом.

Трещина на стекле не зарастала. Не расширялась. Была. Тонкая. Длинная. Настоящая. Сквозь неё шёл воздух. Тёплый. Живой. Пах молоком и смолой.

Тишина.

Та, в которой слышно, как дышат пять человек. Как потрескивает костёр за стеклом. Как капает где-то далеко, в лесу, вода. Не три, пауза, две. Просто капает. Без счёта. Без ритма. Вода. Падает.

Мэтью убрал ладонь. Посмотрел на стекло. На отпечаток К. Пять пальцев. Пятка. Он ещё был. Тёплый. Живой. Но бледнел. Как дыхание на стекле в мороз.

Он прижал ладонь снова. Крепче. Чтобы удержать. Чтобы не исчез. Чтобы она была. Ещё секунду. Ещё две. Ещё.

Стекло было холодным.

К. за стеклом повернулась. От него. Сделала шаг. Вглубь. К костру. К траве. К синему небу, которого он не помнил. Её спина. Прямая. Лопатки под курткой. Руки опущены. Она уходила. Шла. Становилась меньше. Дальше. Тёплый свет костра ложился на её плечи, на волосы, на руки. И она уходила в него. В тепло. В зелень. В то, куда он не мог пойти.

Мэтью стоял. Ладонь на стекле. Пальцы распластаны. Прижаты. Стекло не грелось. Не дышало. Было стеклом. Холодным. Гладким. Без неё.

Он не убрал руку.

Если уберёт — отпечаток исчезнет. И она исчезнет.

Он стоял. Ладонь на стекле. Стекло холодное. За стеклом — зелёная поляна. Костёр. К. Спина К. Удаляется. Ребёнок рядом с ней. Босые ноги в траве. Красная нитка ловит свет.

Анна подошла. Встала рядом. Смотрела на Мэтью. На его руку. На стекло. На то, как К. уходит.

Потом сказала. Одно слово. Тихо. Так тихо, что Мэтью услышал не ухом. Кожей. Тем местом на запястье, где пульс.

— Хватит.

Мэтью не убрал руку.

Лиз подошла. Встала с другой стороны. Посмотрела на стекло. На трещину. На отпечатки, которые бледнели.

— Она не вернётся, — сказала Лиз. Голос ровный. Как то, что знают давно, но произносят впервые. — И ты не пойдёшь за ней. Ты знаешь.

Мэтью знал.

Стекло было холодным. Под ладонью. Под пальцами. Холодным, как кружка, из которой вылили чай и не налили снова.

За стеклом К. не обернулась. Ребёнок шёл рядом. Босой. Трава закрывала его ступни по щиколотку. Красная нитка на запястье. Узел. Тот же узел, что на палатке К. Тот же, что на одеяле сына Сандры. В больнице. Когда она держала его руку и считала вдохи.

Они уходили. Вглубь. В тепло. В то, что было по ту сторону.

А Мэтью стоял. По эту. Ладонь на стекле. Стекло холодное. И отпечаток под его пальцами таял. Таял. Таял.

Сандра подошла. Встала за его спиной. Стояла. Дышала. И он слышал её дыхание. Ровное. Живое. Без счёта. Без пауз. Дыхание.

Он убрал руку.

Пальцы отходили по одному. И каждый палец оставлял на стекле не тепло. Холод. Свой. Чужой. Последний.

Отпечаток К. исчез.

Стекло было чистым. Гладким. Пустым. За ним — поляна. Зелёная. Костёр. И никого. Только трава. Только огонь. Только дым, который шёл вверх и таял в синем небе.

Мэтью стоял. Рука опущена. Пальцы разжаты. Пустые.

И тогда он услышал.

Отсюда. С этой стороны. Сзади.

Шаги.

Босые. По мху. Мягкие. Тихие.

Он обернулся.

За ним стоял лес. Серый. Знакомый.

И в тишине — шаги. Ближе. Ещё ближе. Не из леса. Из-за пня. Из-за палаток. Оттуда, где они оставили всё. Кружки. Чайник. Иглу во мху.

Мэтью смотрел в лес. В серую стену. В темноту между стволами.

Шаги не остановились.

И на мху, в трёх шагах от него, на том самом мху, где не было никого, где никто не стоял и не было ничего, кроме мха и тишины, — появился отпечаток.

Маленький. Босой. Пять пальцев. Пятка.

Свежий. Тёплый. Живой.

И рядом с ним — второй.

И третий.

Они шли к нему. Из леса. Который он знал. Который был за спиной. Который был домом.

Шаги приближались.

Воздух изменился первым. Он шёл сквозь трещину — тонкую, едва заметную, ту, что расползлась от пальцев Сандры вверх, к серому небу. Шёл тёплый. Пахло смолой, сухой корой, живым деревом.

Мэтью вдохнул. Глубоко. Впервые за все дни. Рёбра раздались, и что-то внутри щёлкнуло. Не кость. Другое, сжатое так долго, что он забыл, как оно называется.

Сандра стояла ближе всех к стеклу. Ладонь лежала на поверхности, там, где трещина начиналась. Пальцы мокрые. Ладонь горела. Она не убирала руку. Смотрела, как трещина растёт — медленно, как корень, пробивающий мёрзлую землю.

За стеклом поляна дышала. Трава шевелилась, настоящая, зелёная, с прожилками света. Костёр горел ровно, без дыма. Чайник стоял у огня. Пар поднимался и не таял, шёл вверх прямой ниткой.

К. сидела у костра и смотрела на них. Неподвижно. Так смотрят из окна на тех, кто наконец подошёл к дому.

Ребёнок стоял рядом. Босой. Куртка мешком. Красная нитка на запястье. Он не смотрел на них. Смотрел на пень, на кружки — на две пустые, К. и тринадцатую, с трещиной.

Тишина была другая. В ней можно было стоять и не заполнять её звуком. Слышать, как воздух идёт сквозь трещину. Тихо. Ровно.

Сандра убрала руку от стекла. Посмотрела на ладонь. На месте, где кожа касалась трещины, остался след. Тёплый. Как ожог наоборот.

Она повернулась к стеклу. К ребёнку. Он поднял голову. Серые глаза. Прозрачные. Без дна.

Сандра открыла рот, закрыла. Губы дрожали. Три года она несла слова, которые не выходили.

— Ты закричал, — сказала она. — Я услышала. Поздно. Но услышала.

Сглотнула. Горло двигалось, будто глотало камень.

— Я отпускаю.

Ребёнок моргнул. Один раз. Медленно. И этого было достаточно.

Мэтью подошёл к стеклу. Остановился в шаге. Посмотрел на К.

Она сидела у костра. Руки на коленях. Голова чуть наклонена, волосы падали на лицо. Те же. Те самые. Он помнил, как она заправляла их за ухо, когда ставила чайник. Когда говорила: «Подожди, я налью». Когда уходила.

Он прижал ладонь к стеклу. Рядом с трещиной. Там, где поверхность была целой. Холодной. Гладкой. Чувствовал холод сквозь кожу. И тепло. Одновременно.

— Я ставил чайник, — сказал он. Голос хриплый, от молчания.

— Вместо тебя. Я ставил чайник, а ты уходила. И я не пошёл.

Пальцы на стекле побелели. Давил. Чтобы стекло знало, что он здесь. Что не уйдёт. Что наконец пришёл.

— Прости.

К. подняла руку. Прижала ладонь к поверхности. Изнутри. Напротив его ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Несуществующее. Он чувствовал её тепло. Сквозь.

Она не сказала ничего. Губы не шевельнулись. Не нужно было.

Мэтью убрал руку. Отошёл. Сел на мох. Руки на коленях. Ладони вверх. Пустые. Впервые пустые без чайника.

Анна стояла у края стекла. Игла в руке. Без нитки. Смотрела на трещину. На воздух, идущий сквозь неё. Смола. Кора. Живое. Пальцы сжимали иглу, разжимали. Три года она шила. Игла входила в ткань и выходила. Три года пальцы двигались, а она не знала, что шьёт. Не помнила. Не хотела помнить. Помнить — значит признать, что платье для К. лежит в палатке и никто его не наденет. Что рубашка для ребёнка, которого не было, закончена и не нужна.

Анна подошла к стеклу. Прижала ладонь к целому месту. Холодному. Закрыла глаза.

— Я слышу.

Она открыла глаза. Посмотрела на руки. На иглу. Положила её на мох. Металл коснулся земли. Впервые игла лежала не на рабочей поверхности.

Лиз стояла позади всех. Руки в карманах. Плечи ссутулены. Смотрела на стекло, на К., на ребёнка, на трещину, на воздух, который пах живым. Долго. Молча. Та самая Лиз, которая с первого дня говорила «я уйду». Которая уходила и возвращалась. Которая копала землю ногтями и не помнила зачем. Которая просыпалась в чужих палатках и не знала, как туда попала.

Она вынула руки из карманов. Посмотрела на них. На грязь под ногтями. На следы, которые не отмывались. На ладони, которые помнили верёвку, мох, чужое дыхание.

— Дороги нет, — сказала она. — И не надо.

Посмотрела на поляну за стеклом. На траву. На огонь. На К., которая сидела и ждала.

— Я остаюсь.

Впервые она не хотела уйти. Впервые «остаться» не звучало как приговор. Звучало как выбор. Её.

Марта стояла у ручья. Не у стекла. У ручья. Там, где вода текла и камни были серыми. Смотрела на воду. На своё отражение. На то, как оно плывёт и собирается.

Губы двигались. Беззвучно. Привычка. Три глотка. Пауза. Два. Три глотка. Пауза. Два. Ритм, который держал её все эти дни. Который не давал утонуть. Если ты считаешь, ты жива. Если ты считаешь, ты здесь. Если перестанешь — тебя не будет.

Губы двигались. Три. Пауза.

Остановились.

Марта замерла. Посмотрела на воду. На отражение. На своё лицо, которое она не узнавала и узнавала одновременно. Губы не двигались. Впервые. Не считали. Не шептали. Были. Губы. На лице. Живые.

Она не сказала ничего. Тишина без счёта была не пустой. Полной. Как кружка, из которой выпили чай и не налили снова. Полная тем, что было.

Марта отвернулась от ручья. Пошла к стеклу. Медленно. Встала рядом с остальными. Не считала шагов. Не считала глотков. Стояла. Дышала. Без пауз. Без ритма.

За стеклом ребёнок повернулся. Посмотрел на них. На пятерых. У трещины. У стены, которая была стеной всё это время и перестала быть. Стала окном. Дверью.

Замер. Как будто решал.

Улыбнулся. Впервые. За всё время. Всем лицом.

Подошёл к пню. Взял кружку. К. Ту, с буквой на дне. Поставил рядом с тринадцатой. Две кружки. Две пустые. Рядом.

Потом повернулся. Пошёл вглубь поляны. К лесу. К стволам, которые за стеклом были живыми и тёплыми. Босые ноги ступали по траве, по мху, по земле, которая была не серой, а тёмной, влажной, пахнущей корнями.

Он не оглянулся.

Мох под его ногами не прогнулся. Трава не раздвинулась. Ни следа. Только кружка помнила его прикосновение. Как будто его не было. Как будто он был воздухом, который прошёл и не оставил ничего, кроме запаха. Смола. Кора. Живое.

Сандра смотрела ему вслед. Как фигура уменьшается. Как куртка мелькает между стволами. Как красная нитка на запястье — последняя точка цвета — гаснет в зелени.

Исчез.

Поляна опустела на одного. К. осталась. Сидела у костра. Смотрела на них. На пятерых. На трещину. На воздух, который шёл сквозь неё и нёс запах живого леса в мёртвый.

Она встала. Подошла к стеклу. К трещине. Прижала ладонь. Изнутри. Пальцы легли на края разлома. Держала. Как держат дверь, которую не хотят закрывать.

Улыбнулась. Не им. Не себе. Трещине. Тому, что она есть. Тому, что не зарастает.

Мэтью смотрел на неё. На её ладонь. На трещину. На воздух, идущий сквозь неё. Тёплый. Живой. И чем-то ещё. Чем-то, что было до леса. До чайника. До ста семнадцати дней.

Он сделал шаг. К стеклу. К трещине. Остановился. Протянул руку. Кончики пальцев. Туда, где трещина была шире всего. Туда, где воздух шёл.

Коснулся края. Стекло было тёплым. Как кожа. Как чужая щека.

И тогда он почувствовал.

С той стороны. Сквозь трещину. Сквозь стекло и воздух и всё это время. Тёплое. Мягкое. Живое. Кончики чужих пальцев. Маленьких. Детских. Прижались к его пальцам.

Мэтью замер. Не дышал. Пальцы не двигались. Чужие пальцы не двигались. Были. Тёплые. Живые. Настоящие.

За его спиной Сандра ахнула. Тихо. Коротко.

Трещина дрогнула. Не разрослась. Не закрылась. Дрогнула. Как струна, которую тронули и не отпустили.

Сквозь неё, сквозь тёплый воздух, сквозь запах смолы и живой коры, Мэтью услышал. Тихий. Ровный. Знакомый.

Вода закипала.

Где-то там. За стеклом. На той поляне. К. разливала.

Мэтью не убрал руку. Пальцы чужие — маленькие, тёплые — не убрались. Лежали на его кончиках. Держали. Не сжимали. Держали.

Трещина была тонкой. Тоньше нитки. Тоньше волоса. Тоньше того, что разделяет живых и тех, кого отпустили.

Но она была.

И не зарастала.

Мэтью проснулся до света. Разбудила его не тишина — точнее, не та тишина, что стояла здесь сто с лишним дней и давила на уши, в которой он считал щелчки остывающего металла. Эта дышала. В ней шевелилось что-то далёкое, тонкое, как запах, который не можешь назвать, но чувствуешь ноздрями.

Он лежал и слушал. Брезент над головой был серым, но в серость кто-то подмешал каплю тёплого. Не солнца — солнца здесь не бывало. Чего-то, чего раньше не было.

Мэтью вылез из палатки. Мох под ногами влажный, но не ледяной. Тёплый, как кожа после долгого сна. Он постоял, привыкая к воздуху, и посмотрел на поляну.

Пень стоял на месте. На своём месте, семь шагов от плиты. Он отсчитал — не чтобы проверить, просто отсчитал. Семь. Как было.

Чайник стоял на плите. Холодный, чёрный, ручка повёрнута вправо. Его рука, его место. Мэтью смотрел на облупившуюся краску, на носик, в котором застыла капля. Не падала. Была.

Он взял чайник и пошёл к ручью. Набрал воды — холодной, прозрачной, с привкусом камня. Вода текла по пальцам, и он не считал. Ни капли, ни глотки. Набрал — и всё.

Вернулся, поставил чайник на плиту, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло дно, металл начал нагреваться. Мэтью стоял и смотрел, как огонь обнимает днище, как вода начинает шуметь, как поднимается пар — тонкий, белый, настоящий.

Столько дней он ставил чайник, чтобы заткнуть дыру в груди. Сегодня ставил, потому что хотел. В последний раз.

— Ты рано.

Сандра стояла у своей палатки. Босая, волосы спутаны, глаза уставшие. Живые.

— Не спалось.

— Мне тоже.

Она подошла к пню и села на мох, не на камень. Рядом. Посмотрела на кружки.

— Пять, — сказала она.

Мэтью обернулся.

— Что?

— Я вижу пять кружек. Не четырнадцать, не пятнадцать. Пять.

Он посмотрел на пень. Его кружка. Сандры. Лиз. Анны. Марты. Ни одной лишней, ни одной пропавшей. Пять.

— Пять, — сказал он.

Сандра кивнула. Не улыбнулась, но что-то в её лице разгладилось — как складка на ткани, которую гладили слишком долго и наконец оставили в покое.

Чайник загудел. Мэтью снял его с огня, налил чай в четыре кружки. В пятую — воду из ручья, прозрачную, холодную. Поставил на пень, в ряд. Не на мох. На пень.

Пар поднимался и таял. Пах дымом и хвоей. Смолой. Живым деревом — не гнилью, не переспелыми ягодами, которые никто не собрал.

Лиз вышла из палатки первой. Остановилась, повела носом.

— Пахнет.

— Чай, — сказал Мэтью.

— Не только. Лес. По-другому.

Мэтью вдохнул. Она была права. Воздух тёплый, как в комнате, где наконец распахнули окно.

Анна вышла последней. В руке игла, без нитки. Она подошла к пню, положила иглу на колено, посмотрела на кружки, на пар, взяла свою. Поднесла к губам. И отпила. Не подержала над паром, не поставила обратно — отпила. Глоток. Горячий, обжигающий. Она поморщилась. И отпила ещё.

Сандра взяла свою кружку, посмотрела на тёмную жидкость, на чаинки, которые кружились на дне. Поднесла к губам. Сделала глоток.

Горький. Горячий. С привкусом дыма. И вкус. Настоящий. Она чувствовала его — не просто тепло на языке, а вкус. Чайный, терпкий. Раньше она пила чай и не чувствовала ничего, кроме температуры. Сегодня — чувствовала.

Она сделала ещё глоток. И ещё.

Марта подошла к пню, взяла кружку с водой. Прозрачной, холодной. Поднесла к губам.

Один. Два. Три.

Пауза.

Четыре.

Она замерла, посмотрела на кружку, на свои пальцы, сжимающие керамику. Ждала, что не сможет остановиться. Что будет пить, пока не кончится вода. Что мир рухнет.

Ничего не случилось.

Она сделала пятый глоток. Медленно, как пробует. Вода была холодной, прозрачной, вкусной. Она пила и не задыхалась. Не считала. Не боялась.

— Четыре, — сказала она тихо. Себе.

Никто не обернулся, никто не спросил. Но Сандра протянула руку и коснулась её запястья. Кончиками пальцев, легко. Как касаются того, кто только что проснулся.

Мэтью стоял у плиты, смотрел на них — на четыре фигуры у пня, на кружки в руках, на пар, который редел. Он не пил. Держал свою кружку, смотрел на чаинки, которые оседали на дно.

— Мэтью, — сказала Сандра.

Он поднял голову.

— Пей.

Он поднёс кружку к губам. Отпил. Горячий, горький, обжёг язык. Он не поморщился. Отпил ещё.

Чай был невкусным. Перекипевшим, слишком крепким. И это было хорошо. Просто чай. Горячий. Горький. Его.

Они пили молча. Пятеро у пня, кто где. Сандра на мху, поджав ноги. Лиз стояла, прислонившись спиной к пню. Анна сидела на корточках, кружка в обеих ладонях. Марта у ручья, босые ноги в воде. Мэтью у плиты.

Тишина была другой. Не той, что давила, не той, в которой каждый слышал только свой счёт, свой ритм, своё дыхание. Эта была живой. В ней был ветер — слабый, тёплый, он шевелил верхушки сосен и приносил запах смолы. Треск углей — тихий, ленивый. Вода — ручей журчал негромко, не настойчиво, просто был. И где-то далеко, в лесу, капала вода. Не три, пауза, две. Просто капала. Ровно. Без счёта.

Анна поставила кружку, посмотрела на свои руки, на иглу, которая лежала на коленях. Взяла её, повертела в пальцах. И положила на пень, рядом с кружками. Не воткнула, не спрятала — положила. Металл коснулся дерева. Тихо. Не как точка в конце. Как запятая.

— Я не буду шить, — сказала она.

Никто не обернулся, никто не спросил «почему». Сандра кивнула. И Анна сидела с пустыми руками. Без иглы, нитки, стежков. Её руки лежали на коленях и не дрожали.

Мэтью допил чай, поставил кружку на пень, посмотрел на дно. На трещину на ободке — тонкую, старую, свою. Провёл по ней пальцем. Кожа не зацепилась. Гладкая.

— Я не буду ставить чайник, — сказал он.

Сандра подняла голову, посмотрела на него. Просто посмотрела.

— Знаю.

— Завтра не буду. И послезавтра.

— Знаю.

Он посмотрел на плиту. На угли, которые тлели. На огонь, который догорал.

— Я не умею ничего другого.

— Умеешь.

Голос Лиз. Она не повернулась, стояла, прислонившись к пню, смотрела в лес. На стволы. На свет, который пробивался между ними. Не серый. Тёплый. Жёлтый.

— Чего? — спросил Мэтью.

Лиз помолчала, пожала плечами.

— Не знаю. Но умеешь. Ты просто не пробовал.

Тишина. Ветер. Треск углей. Ручей.

Лиз оттолкнулась от пня, выпрямилась. Посмотрела на поляну, на палатки, на костёр, на ручей, на стволы, между которыми был свет. Тёплый. Жёлтый.

— Я пойду.

Сандра подняла голову. Анна посмотрела на Лиз. Марта перестала пить.

— Куда? — спросила Сандра.

— На север.

Тишина. Раньше это слово было запретным. Тем, о чём не говорили. Потому что на север не ходили. Потому что Мэтью не ходил на север, и никто не спрашивал почему. Сегодня Лиз сказала его. И лес не дрогнул. Не сдвинулся, не сжался. Стоял. Ждал.

— Ты не дойдёшь, — сказала Анна. Тихо, без злости. Как констатируют.

— Может. А может, дойду.

Лиз посмотрела на Мэтью. Он стоял у плиты, руки на боках, смотрел на неё. Не на лес. На неё.

— Дороги нет, — сказала она. Не вопрос. Старое, привычное.

Мэтью молчал. Смотрел на её лицо, на её руки, на рюкзак, который она уже достала из палатки. Маленький. Достаточный.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово. Тихое. Не разрешение, не запрет. Просто «хорошо».

Лиз кивнула. Один раз. Взяла рюкзак, закинула на плечо. Посмотрела на поляну. На пень, на кружки, на пар, который уже не поднимался. На Сандру. На Анну. На Марту. На Мэтью.

Не сказала «прощайте». Не обернулась. Пошла. К лесу. К стволам. К тому месту, где между соснами был свет.

Она вошла между стволами. Мох под ногами мягкий, тёплый, не хлюпал. Принимал. Она шла. Шаг. Второй. Третий. Стволы расступались. Не сжимались за спиной. Расступались. Как будто ждали. Как будто знали, что она придёт.

Тропа была.

Узкая. Новая. Её не было вчера. Не было позавчера.

Сегодня была. Тонкая, едва заметная. Мох примят. Ветка сломана. Капля на листе. След. Один. Её.

Лиз шла. Не считала шаги. Не смотрела назад. Ноги несли. Раньше тело не знало. Раньше тело возвращало её, разворачивало, вело обратно к поляне, к пню, к кружкам. Сегодня тело шло. Вперёд. Прямо. Не оглядываясь.

Минуты. Может, час. Лес менялся. Медленно. Стволы реже. Мох суше. Свет теплее. Воздух пах смолой, корой, хвоей. Живым.

Она не знала, сколько прошла. Не считала. Не хотела. Счёт был для тех, кто сидит. Кто ждёт. Кто держит. А она шла.

Она услышала не сразу. Сначала — ветер. Обычный. В верхушках. Тихий. Потом — что-то ещё. Под ветром. Под шорохом хвои. Низкое. Ровное. Не капля. Не треск.

Шум.

Лиз остановилась, прислушалась. Шум не прекратился. Не стал тише, не стал громче. Просто был. Ровный. Далёкий. Живой.

Она сделала шаг. Шум стал чуть громче. Ещё шаг. Ещё.

Не ветер. Не вода.

Шум. Ровный. Низкий. Множественный. Как будто много чего-то двигалось одновременно. В одном направлении. С разной скоростью.

Машины.

Лиз замерла. Посмотрела вперёд. Между стволами. Там, где лес редел. Там, где свет был жёлтым. Настоящим. Тёплым.

Между стволами. Далеко. Серая лента. Ровная. Прямая. Уходящая влево и вправо, за горизонт.

Дорога.

И на ней — движение. Точки. Цветные. Быстрые. Машины. Едут.

Лиз стояла. Смотрела. Не дышала. Шум был настоящим. Громким. Не сном.

Она сделала шаг. Мох под ногой был тёплым. Сухим. Не хлюпал.

И тогда она почувствовала. На спине. Между лопаток. Тепло. Не жар, не руку. Просто тепло. Как будто кто-то стоял за ней и дышал. Тихо. Спокойно. Не держал. Дышал ей в спину.

И отпускал.

Лиз не обернулась.

Она шагнула вперёд. К дороге. К шуму. К свету, который был не серым.

И лес за её спиной выдохнул.

Сандра отрывала лепестки не для красоты — пальцы сами находили основание, тянули мягко, как тянут нитку из шва, когда хотят распустить и начать заново, и лепесток отходил с тихим влажным щелчком, и она клала его в коробку и брала следующий. Ромашки. Тридцать семь штук в ведре у прилавка. Она знала, потому что считала — не дыхание, не секунды между вдохами, не паузы, которые растут, растут, растут, пока не становятся длиннее самого вдоха, — а лепестки: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

На тринадцатом пальцы замерли. Лепесток лёг на подушечку указательного — узкий, белый, с чуть загнутым кончиком, и рука вспомнила другую форму: маленькое запястье, которое не помещалось в ладонь и одновременно помещалось целиком, кости под кожей, пульс, который она считала вместо лепестков. Сандра моргнула, положила лепесток в коробку, взяла следующий.

— Вы мне букет соберёте? Из тех, жёлтых?

Женщина у прилавка — сорок, может, пятьдесят, пальто расстёгнуто, шарф болтается, пахнет сигаретами и чужим парфюмом. Смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, когда продавец слишком долго молчит.

— Из тех, что в углу, — женщина кивнула в сторону ведра с подсолнухами. — Три штуки. Для дочки. У неё сегодня… — она запнулась, махнула рукой. — Неважно. Просто три.

Сандра кивнула, пошла к ведру, срезала три подсолнуха — стебли толстые, шершавые, пахнут землёй и чем-то горьким, — обернула бумагой, перевязала.

— Триста двадцать.

Женщина достала кошелёк, расплатилась, взяла букет, задержалась у двери.

— А вы сами откуда? Не местная, да? Акцент.

Сандра посмотрела на неё. На шарф. На сигаретный запах. На то, как женщина держит букет — стеблями вверх, цветами вниз, будто несёт не цветы, а лопату.

— Издалека.

Женщина кивнула и ушла. Колокольчик на двери звякнул один раз, коротко.

Сандра вернулась к ромашкам. Тринадцать уже в коробке, из тридцати семи — двадцать четыре. Она оторвала лепесток, положила в коробку. Руки не дрожали. Раньше дрожали — первые два месяца, каждое утро: просыпалась, смотрела на потолок, и руки тряслись, будто всю ночь держала что-то тяжёлое и не отпускала. Потом перестали. Не сразу, не в один день — однажды утром она проснулась, и руки лежали спокойно. Пустые. Разжатые. Она не знала, что с этим делать.

Мэтью сидел на полу кухни, под раковиной, спиной к стене. В руках — разводной ключ, обмотанный изолентой: ручка треснула на прошлой неделе, а новый он не купил. Пальцы в масле, чёрном, густом, под ногтями, в складках кожи, в той самой складке на правой ладони, где ожог. Белая кожа не впитывала масло — оно лежало на ней плёнкой, как вода на стекле. Кран капал. Капал шесть месяцев — с того дня, как он въехал в эту квартиру. Снимал, дешёвая, третий этаж, окна во двор, кухня шесть метров. Кран капал с первого дня. Он знал, слышал каждую ночь, лёжа в кровати, в темноте: кап. Пауза. Кап. Пауза. Кап.

Первые две недели не спал, потом привык, потом перестал слышать, потом снова услышал — и не смог перестать. Сегодня решил. Капля упала ему на лоб ночью. Он лежал, смотрел в потолок, и капля — одна, холодная, точная — упала ровно между бровей. Он встал, пошёл на кухню, сел под раковину, взял ключ. Теперь сидел, смотрел на прокладку — старую, сплющенную, резина потрескалась, стала жёсткой, как кора. Знал, что надо менять, знал, как — смотрел видео, три раза, четыре, пять, не запомнил. Запомнил только: снять, поставить новую, закрутить. Не сильно, чтобы не сорвать резьбу.

Он снял прокладку, поставил новую, закрутил. Не сильно. Встал, открыл кран. Вода пошла без рывков. Закрыл. Тишина. Он стоял, слушал, ждал капли — одной, тихой, той самой, которая падала на лоб, на подушку, на тишину между вдохами. Секунда. Две. Пять. Десять. Ничего. Мэтью стоял посреди кухни, ключ в руке, масло на пальцах. Тишина — не та, в которой кто-то считает. Кухня. Шесть метров. Окно во двор. Чей-то телевизор за стеной. Голуби на подоконнике. Он положил ключ на стол, посмотрел на свои руки — на масло, на ожог, на белую кожу, которая не чувствовала ничего. Три года. Четыре. Он не помнил точно. Подошёл к раковине, открыл воду — тёплую, подставил руки. Масло начало стекать тёмными струйками в водосток. Он тёр, тёр, пока кожа не стала розовой, пока белое пятно не порозовело, пока не почувствовал. Тепло. Просто тепло. Он закрыл кран, вытер руки полотенцем. Полотенце серое, застиранное, пахло мылом и чем-то ещё — пылью, старой тканью, жильём. Сел на табурет, посмотрел на кран. Металл блестел. Не капал. Он просидел так до темноты.

Анна шила. Не рубашки, не куртки, не то грубое, брезентовое, что шила в лесу, когда пальцы двигались сами и она не помнила, что вышло. Платья. Яркие. Синее. Горчичное. Одно — красное, но не то красное. Другое. Тёплое, как закат, которого в лесу не было. Она сидела у окна. Свет падал на ткань, на иглу, на пальцы. Игла входила ровно, стежок за стежком, как дыхание, которое не надо считать. На подоконнике — готовое. Три платья на вешалках. Завтра отнести в мастерскую. Там продают чужие вещи, чужих рук, но берут. Говорят: у вас шов ровный. Говорят: как раньше шили. Говорят: чувствуется рука. Анна не отвечала. Кивала, забирала деньги, уходила. На каждом платье, на воротнике, с внутренней стороны, где никто не увидит, если не будет искать, — красная нитка. Один стежок. Короткий. Тонкий. Как царапина. Она не знала, зачем. Руки делали: пальцы находили красную нитку в коробке, вдевали в иглу, делали один стежок. Потом снова синяя. Или горчичная. Или белая. Но сначала — красная. Один стежок. На каждом.

Сегодня она шила горчичное. Подол. Широкий. Ткань плотная, игла шла туго, Анна давила. Напёрсток на среднем пальце вдавливался в кожу. Она не чувствовала. Давила. Игла входила, выходила, входила. Телефон на столе загорелся. Сообщение. Она не посмотрела, дошила ряд, закрепила нитку, откусила. Посмотрела.

Лиз: «Ты ешь вообще? Я вчера прошла мимо твоего дома. Свет горел в три ночи.»

Анна написала: «Шью.»

Лиз: «Это не ответ на вопрос.»

Анна: «Я поем завтра.»

Лиз: «Ты вчера так же написала.»

Анна посмотрела на иглу, на нитку, на красную, которую только что вдела, на горчичную ткань, на стежок, который ещё не сделала. Написала: «Хорошо. Сегодня.» Отложила телефон, взяла иглу, вонзила в ткань. Красная нитка вошла в горчичную. Один стежок. Короткий.

Марта сидела в кафе у окна. Стакан воды — прозрачный, холодный, капли на стенке. Конденсат. Она смотрела, как они ползут вниз, медленно, сливаются, разделяются. Официант подошёл — молодой, с блокнотом.

— Ещё что-нибудь?

— Воду.

— С газом? Без?

— Без.

Он ушёл. Она посмотрела на стакан, подняла, поднесла к губам. Один глоток. Холодная. Чистая. Без вкуса. Второй. Горло сглотнуло, вода прошла. Третий. Она остановилась. Стакан у губ, вода качнулась. Раньше здесь была стена, черта: три — и всё, три — и стакан на стол, три — и руки на колени, три — и глаза закрыть. Четыре — это пропасть. Четыре — не остановиться, пить, пока не кончится, а потом ждать, пока появится. А она появляется не всегда. Марта сделала четвёртый глоток. Вода прошла. Горло сглотнуло. Ничего не случилось. Не разверзлось. Не пропало. Вода. В горле. В желудке. Холодная. Пятый. Шестой. Она поставила стакан, посмотрела на него, на воду, на капли на стенке, на своё отражение — размытое, чужое, с тёмными кругами под глазами. Официант принёс второй стакан, поставил.

— Ещё что-нибудь?

Марта посмотрела на него. На его лицо. Молодое. Без отметин. Без счёта. Без «три, пауза, две». Просто лицо. Чужое. Живое.

— Нет. Спасибо.

Он ушёл. Она выпила второй стакан. Семь глотков. Восемь. Девять. Не считала. Просто пила. Стакан не опустел. Вода была. Кто-то налил. Она допила, поставила стакан дном вверх. Как тогда. Как в лесу. Когда перевернула и сказала: «Пусть кончается.» Но здесь, в кафе, с гулом голосов и запахом кофе, это было просто стаканом. Перевёрнутым. На столе. Из которого выпили всю воду. И ничего не кончилось.

Вечер. Октябрь. Ветер гнал листья по тротуару — сухие, ломкие, они шуршали под подошвами, как бумага. Сандра шла домой. Руки в карманах. Пальцы холодные. Воротник куртки поднят. Улица была чужой. Всегда чужой. Шесть месяцев, а всё чужая. Не мох. Не сосны. Не серый свет, который не греет и не слепит. Здесь свет был жёлтым: фонари, витрины, машины, голоса. Жизнь, которая идёт и не оглядывается. Она прошла мимо булочной. Мимо аптеки. Мимо дома с облупившейся краской на фасаде. Мимо остановки, где сидел старик с газетой и смотрел сквозь неё. Потом — витрина.

Магазин. Закрытый. Свет внутри горел, но никого не было. В витрине — манекены. Платья. Туфли. Стекло отражало улицу, фонари, её саму.

Сандра остановилась.

Что-то изменилось в отражении. Не сразу, не резко — как когда смотришь на фотографию и понимаешь, что фон другой, что деталь не та, что кто-то стоит не там, где стоял. В стекле было её лицо. Серое. Уставшее. Волосы убраны. Тени под глазами. Обычная. Живая. И за отражением. Глубже. Там, где стекло кончается и начинается темнота магазина.

Ладонь.

Маленькая. Пять пальцев. Пятка. Прижата к стеклу. Изнутри. Не двигается, не шевелится, просто прижата. Как будто кто-то стоит там, в темноте, за манекенами и платьями, и держит руку на стекле. Давно. Ждёт. Сандра не дышала. Ладонь была там. Секунду. Две. Три. Потом исчезла.

Сандра стояла, смотрела. Витрина отражала улицу, фонари, её лицо. Ничего больше. Она ждала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Ладонь не вернулась. Сандра моргнула, посмотрела на свои руки — на пальцы, на правую ладонь, на то место, где три года держала чужую руку, где считала пульс, где чувствовала, как тепло уходит. Пальцы. Запястье. Ладонь. Она подошла ближе к витрине, остановилась в полуметре, посмотрела на стекло, на своё отражение, на то место, где была ладонь. Медленно. Не торопясь. Руки помнили. Шесть месяцев — это долго. И мало. И недостаточно. И слишком.

Она прижала ладонь к стеклу. Снаружи. Пять пальцев. Пятка. Холодное. Гладкое. Тонкое. Живое. Не тёплое. Не ледяное. Живое. Как кожа. Как щека. Как лоб, к которому прикладываешь ладонь и чувствуешь: да. Здесь. Дышит.

Сандра стояла. Ладонь на стекле. Улица за спиной. Ветер. Листья. Машина проехала, свет фар мазнул по витрине, по её лицу, по стеклу, по ладони. Слова. Не услышанные. Вспомненные. Там. На стекле. Под её ладонью. В холоде, который был живым. Голос. Тонкий. Который был всегда. Который будет всегда. Который не кончается, когда кончается дыхание. Два слова. Тихие. Как пар над кружкой. Как трещина на ободке. Как красная нитка на запястье, которую не снимают.

Сандра не убрала руку. Не отвела глаз. Улыбнулась. Всем лицом. Всей кожей. Всем телом, которое шесть месяцев училось не считать.

Стекло было холодным. Тонким. Живым.

И сквозь него, сквозь холод, сквозь тонкость, сквозь всё, что было и не было, сквозь сто семнадцать дней и шесть месяцев и три года и всю тишину, которая когда-либо стояла между вдохами, — голос сказал:

— Пей, пока тёплый.