Запах свежей выпечки встретил меня еще в гостиной. Он был таким густым и теплым, что невольно захотелось прибавить шаг. На кухне вовсю кипела работа.

Никифор стоял возле плиты, вооружившись сразу двумя сковородами и деревянной лопаткой. На одной весело шкворчали ломтики домашней колбасы, на другой румянились драники. В духовке, судя по аромату, уже подходили пирожки, а на столе, укрытые льняным полотенцем, отдыхали только что испеченные булочки.

Домовой успевал всюду. Одной рукой он переворачивал драники. Другой подбрасывал щепотку зелени в кипящий бульон. Локтем закрывал дверцу печи. И при этом не переставал что-то негромко бурчать себе под нос.

— Так… картошечка почти дошла… Нет, рановато еще… Кашу помешать… Чай не забыть… А то опять один князь кофий какой-то заморский выдумывать начнет…

Последнюю фразу он произнес особенно выразительно.

Я тихо остановился в дверях, чтобы не мешать. Никифор, конечно же, сразу почувствовал мое присутствие. Даже не оборачиваясь.

— Доброе утро, Николай Арсеньевич, — произнес он совершенно спокойно. — Минут пять еще потерпите. Драники должны подрумяниться. Нечего их раньше времени тревожить.

— Доброе утро.

Домовой наконец повернулся. Окинул меня внимательным взглядом и прищурился.

— Выспались?

— Кажется, да, — неуверенно ответил я.

— Кажется ему… — проворчал старик. — Либо выспался, либо нет. Третьего не дано.

Он ловко перевернул очередной драник и довольно кивнул сам себе.

— Вот теперь другое дело.

Я подошел ближе. Солнце уже успело подняться над садом и теперь свободно заглядывало в кухонные окна. Лучи ложились на деревянный стол, золотили медные кастрюли, играли в стеклянных банках с вареньем. В такой час кухня казалась сердцем всего дома. И, пожалуй, так оно и было.

— И давно вы на ногах? — спросил я.

Никифор посмотрел на меня так, словно услышал самый странный вопрос на свете.

— Домовые поздно не спят, — ответил он с достоинством. — Пока люди дрыхнут, кто-то должен следить, чтобы печь не остыла, тесто подошло, молоко не убежало, а солнце встретили как положено.

Он задумался.

— Хотя солнце и без меня бы взошло… Но мало ли.

Я невольно рассмеялся.

— Смех по утрам полезнее любой настойки, — торжественно объявил домовой.

Снял драники со сковороды, аккуратно переложил их на большое блюдо, накрыл полотенцем и уже потянулся за следующей порцией картофельной массы.

Пока Никифор возился у плиты, я осторожно подошел к столу.

Большое блюдо с драниками стояло почти у самого края, заботливо накрытое льняным полотенцем. Из-под ткани поднимался такой аромат, что желудок тут же напомнил о себе самым недвусмысленным образом.

Я оглянулся.

Домовой как раз склонился над печью, что-то сердито выговаривая чугунку.

Самое подходящее время, решил для себя я и медленно протянул руку, двумя пальцами приподнял край полотенца и осторожно вытащил самый румяный драник.

Он оказался горячим. Пришлось быстро перебрасывать его с ладони на ладонь, чтобы не обжечься.

— Ух…

Я уже собирался отправить добычу в рот, когда вдруг почувствовал на себе чей-то очень тяжелый взгляд. Настолько тяжелый, что даже есть расхотелось. Я медленно повернул голову.

На подоконнике сидел Мурзик.

Он смотрел на меня так, словно только что застал князя за государственной изменой. Передние лапки были аккуратно сложены на груди. Хвост недовольно подрагивал. Глаза прищурились до узких щелочек.

Несколько долгих секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом Мурзик демонстративно фыркнул. Очень выразительно. С таким искренним презрением, что мне даже стало немного совестно.

— Только не начинай, — тихо попросил я.

Белка медленно перевела взгляд мне за спину. Туда, где у плиты хлопотал Никифор. Потом снова посмотрела на меня. И очень многозначительно дернула ушами.

Я прекрасно понял этот немой разговор. «Одно мое движение — и домовой обо всем узнает.»

— Предатель, — прошептал я.

Мурзик нисколько не обиделся. Наоборот. Кажется, именно такого признания он и ждал.

Он важно распушил хвост, снова выразительно посмотрел на спину Никифора, после чего медленно открыл рот.

Я не стал дожидаться, что будет дальше. Быстро сунул драник в рот, едва не обжег язык, развернулся на пятках и почти бегом направился к двери.

— Николай Арсеньевич! — донеслось мне вслед. — Чай сейчас будет!

— Скоро вернусь! — поспешно откликнулся я уже из гостиной.

За спиной раздалось негромкое победное цоканье. Я был почти уверен, что Мурзик сейчас смотрит мне вслед с видом человека, который только что великодушно отпустил опасного преступника под честное слово.

Я выскочил на веранду, прикрыл за собой дверь и наконец перевел дух. Горячий драник оказался удивительно вкусным. Я неторопливо откусил еще кусочек и улыбнулся.

Стоило признать, что иногда князем быть значительно проще, чем жить под одной крышей с одной очень вредной белкой.

Я осторожно прикрыл за собой дверь и только теперь позволил себе спокойно доесть драник.

Утренний воздух оказался удивительно свежим. После тепла кухни он приятно холодил лицо и окончательно прогонял остатки сонливости. Над садом лениво поднималось солнце. Его лучи уже коснулись верхушек яблонь, золотили мокрую после ночной росы траву и медленно добирались до самой веранды.

Я сделал еще один шаг и неожиданно остановился. В дальнем углу, в плетеном кресле, сидел Иволгин.

Молодой леший выглядел так, словно никакой тяжелой ночи вовсе не было. Он удобно откинулся на высокую спинку кресла, закинув ногу на ногу. Клетчатый шерстяной плед, которым его, по всей видимости, заботливо укрыли, сейчас был небрежно отброшен на широкий подлокотник. На плечах у Иволгина светлела простая рубаха, рукав которой был закатан почти до локтя. Сквозь ткань на груди все еще угадывалась плотная повязка, но лицо молодого лешего уже не казалось таким бледным, как ночью.

Он выглядел уставшим. Но живым. И это радовало куда сильнее, чем мне хотелось признавать.

Иволгин медленно поднял на меня взгляд. Потом посмотрел на драник в моей руке. Потом снова мне в лицо. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Украли? — спокойно поинтересовался он.

Я машинально посмотрел на драник.

— Позаимствовал.

— А-а…

Леший понимающе кивнул.

— Это, конечно, совсем другое дело.

Он тихо усмехнулся. Без привычной колкости и без желания поддеть. Скорее так улыбаются человеку, которого только что застали за совершенно безобидной шалостью.

— Никифор еще не знает? — спросил он.

— Надеюсь, нет.

Иволгин перевел взгляд куда-то в сторону кухни.

— Зря надеетесь.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Домовые всегда знают, сколько еды осталось на столе.

Он произнес это с такой невозмутимой серьезностью, что я даже не сразу понял, шутит он или говорит совершенно серьезно. Потом леший негромко хмыкнул.

— Но, думаю, сегодня он сделает вид, что ничего не заметил.

Я улыбнулся. Еще вчера подобный разговор с Иволгиным показался бы невозможным. Он обязательно съязвил бы, отпустил какую-нибудь колкость или посмотрел так, будто весь мир его смертельно раздражает.

Теперь же передо мной сидел совершенно другой человек. Будто вместе с недавней схваткой из него ушло какое-то внутреннее напряжение, которое раньше не давало ему просто сидеть и разговаривать. Я подошел ближе.

— Как себя чувствуете?

Иволгин пожал плечами.

— Живой.

Потом подумал и честно добавил:

— Уже почти не болит.

Он слегка повернул голову, рассматривая сад.

— Ваш домовой оказался на редкость упрямым.

— Это вы сейчас жалуетесь?

— Нет.

Леший покачал головой.

— Констатирую. Он меня каждые полчаса чем-нибудь поил. Потом заставлял есть. Потом снова поил. Потом ругался, что я мало отдыхаю. Под утро вовсе заявил, что если попробую встать без его разрешения, то привяжет к кровати простынями.

Я невольно рассмеялся.

— Зная Никифора, вполне мог.

— Не сомневаюсь.

Иволгин покачал головой, но в голосе его не было ни раздражения, ни недовольства.

Наоборот. Будто вся эта забота оказалась для него чем-то непривычным. Он немного помолчал, потом посмотрел прямо на меня.

— Есть какие-нибудь новости о пленниках с поляны.

— Пока не знаю.

Леший едва заметно нахмурился.

Потом глубоко вздохнул.

— Такие сами по себе по лесам не появляются, — негромко продолжил Иволгин. — Кто-то ведь их собрал. Кто-то научил. Кто-то объяснил, что именно делать. А значит, где-то рядом есть тот, кто пока остается в тени. И мне это совсем не нравится.

Я прислонился плечом к деревянному столбу веранды и еще некоторое время молчал. Драник давно закончился, но разговор неожиданно стал таким, что возвращаться мыслями к завтраку уже не получалось.

Иволгин терпеливо ждал. Он не торопил меня. Просто сидел в своем кресле, наблюдая за садом, будто заранее знал, что я все равно заговорю.

Так и вышло.

— Вчера вечером к нам приходил один древний, — наконец произнес я.

Леший медленно повернул голову.

— Сородич Победа.

Лицо Иволгина сразу стало серьезнее.

— И?

Я глубоко вдохнул.

— Он признался, что именно он нанял Платонова.

На веранде стало совсем тихо.

Даже птицы в саду словно ненадолго умолкли.

— Для чего? — спросил Иволгин.

— Чтобы Платонов убедил меня согласиться на создание игорной зоны в Северске.

Молодой леший молча смотрел на меня.

Я продолжил:

— По словам древнего, Платонов должен был лишь уговорить меня. Давить, убеждать, искать подходы… Что угодно. Но без насилия. Однако, как он выразился, исполнитель перестарался. Решил проявить инициативу и начал действовать по собственному разумению.

Я невольно усмехнулся.

Усмешка вышла невеселой.

— Древний уверял меня, что сам не ожидал подобного рвения от своего нанятого работника. Даже извинился за случившееся.

Иволгин долго молчал.

Потом медленно опустил взгляд себе под ноги.

Несколько секунд он разглядывал деревянный настил веранды, словно видел перед собой совсем другую картину.

Наконец леший негромко произнес:

— Не верю.

Я вопросительно посмотрел на него.

Он поднял голову.

В его глазах не было ни злости, ни раздражения.

Только спокойная уверенность человека, который слишком хорошо понимает, о чем говорит.

— Древнему было совершенно безразлично, каким способом Платонов выполнит поручение.

Слова прозвучали жестко.

Без всяких оговорок.

— Главное — получить нужный результат.

Он ненадолго замолчал.

— Если бы ради этого пришлось сжечь половину леса…

Леший пожал плечами.

— Значит, сожгли бы.

Он посмотрел куда-то вдаль.

— Если бы погибли люди…

Еще одна короткая пауза.

— Значит, погибли бы.

Его голос оставался удивительно спокойным.

От этого сказанное звучало только страшнее.

— Если бы пришлось уничтожить Северск…

Он слегка качнул головой.

— Для такого, как он, это тоже не стало бы препятствием.

Я почувствовал, как неприятно похолодело внутри.

Иволгин медленно перевел взгляд на меня.

— И уж тем более его не волновало бы, что станет с вами, княже.

Он сказал это без всякого желания напугать.

Просто как очевидный факт.

— Вы были всего лишь препятствием между ним и его целью.

Я медленно кивнул.

— Я и сам это понимаю.

Я оперся ладонями о перила веранды и посмотрел на сад. Утро давно вступило в свои права. Где-то в ветвях негромко перекликались птицы, солнечные лучи пробивались сквозь листву, а ветер лениво покачивал высокую траву.

— Он лукавил, — тихо произнес я. — Для него было важно добиться своего любым способом.

— Они это умеют, — вздохнул леший.

— Вам доводилось пересекаться с Древними раньше? — спросил я с осторожностью.

Иволгин замер, словно мой вопрос застал его врасплох. В его глазах полыхнули золотистые искры, кожа на лице натянулась. Леший нервно пригладил волосы, глубоко вдохнул, возвращая себе человеческий вид. Потом нахмурился и нехотя ответил:

— Да. Было такое. Очень давно. Тогда я еще совсем зеленым был. Можно считать — побегом. В те времена я жил в другом мире. И тот лес был куда больше нынешнего. Старше. Гуще. И жил совсем по другим законам.

Иволгин задумчиво провел ладонью по подлокотнику кресла.

— Однажды туда пришли двое древних. Их появление почувствовали все.

Он говорил негромко, но каждое слово ложилось удивительно тяжело.

— Они пришли к моему отцу. К старшим братьям. Собрали весь наш род.

Леший надолго замолчал. Потом продолжил уже совсем тихо:

— И велели идти войной на людей из соседних деревень.

У меня внутри похолодело.

— Зачем?

Иволгин медленно покачал головой.

— Не знаю. Тогда мне никто ничего не объяснял.

Я некоторое время молчал. Потом все-таки спросил:

— Они заставили твоих родичей сделать это?

Леший сразу поднял голову.

— Нет. Никто не принуждал моих соплеменников губить человеков. Они сделали этот выбор сам. Только отказать древним было невозможно.

Я невольно нахмурился.

— Почему?

— Потому что они никогда не просят. Они дают задание. Вкладывают в голову идею и делают ее важной.

После этих слов на веранде повисла тишина. Даже ветер будто стих. Иволгин сидел неподвижно, глядя куда-то мимо меня. Потом очень тихо добавил:

— Я смог устоять только потому…

Он запнулся. Словно эти слова до сих пор причиняли ему боль.

— Потому что обращались не ко мне.

Он медленно опустил взгляд.

— Я тогда был никем. Зеленым мальцом. Тем, кого взрослые даже не считали нужным слушать.

Иволгин невесело улыбнулся.

— Иногда это оказывается большим счастьем.

Я молчал. Леший провел ладонью по лицу и устало потер переносицу.

— На меня никто не смотрел. Никто не считал, что мое согласие хоть что-то изменит.

Он тяжело вздохнул.

— А потому их воля меня почти не коснулась.

Иволгин поднял глаза на лес.

— Лишь много позже я понял, насколько страшной может быть подобная власть. Когда тебе не угрожают. Не убеждают. Не спорят с тобой. А просто говорят, что ты должен сделать. И внутри вдруг не остается ни одной причины отказаться.

Я некоторое время молчал.

Говорить об этом почему-то оказалось неожиданно трудно. Не потому, что я сомневался в собственном решении. Скорее потому, что сам до конца еще не привык к мысли, что вчерашний разговор с древним действительно состоялся и закончился именно так.

Иволгин терпеливо ждал. Он больше не торопил меня вопросами. Просто сидел в своем кресле, спокойно наблюдая за тем, как ветер шевелит листья старой яблони.

Наконец я глубоко вдохнул.

— Я заключил с ним договор.

Леший перевел на меня внимательный взгляд.

— С древним?

— Да.

Он ничего не сказал. Только едва заметно кивнул, предлагая продолжать.

— Я позволил ему посещать Северск. Не только ему.

Я ненадолго замолчал.

— Другим древним тоже.

Иволгин продолжал спокойно смотреть на меня. Он не проявил ни удивления ни злости.

Это показалось мне настолько неожиданным, что я невольно спросил:

— Вы даже не собираетесь меня за это ругать?

Леший тихо усмехнулся.

— За что?

Теперь настала моя очередь удивляться.

— Я фактически открыл для них Северск.

— Нет.

Он спокойно покачал головой.

— Вы лишь признали то, что рано или поздно все равно произошло бы.

Я нахмурился. Иволгин поудобнее устроился в кресле и неторопливо заговорил:

— Древние любят заповедные места.

Он произнес это так, словно говорил о самой очевидной вещи на свете.

— Старые леса. Нетронутые реки. Горы, которые помнят начало времен. Такие места они называют местами силы.

Леший поднял взгляд на темную стену леса.

— Их сюда тянет. Не всегда понятно зачем. Иногда просто посмотреть. Иногда пожить. Иногда подумать.

Он слегка пожал плечами.

— Но если одно такое существо уже однажды нашло дорогу к нашему лесу…

Иволгин посмотрел мне прямо в глаза.

— Рано или поздно сюда придут и другие.

Я медленно кивнул.

— Значит, остановить их невозможно?

— Невозможно.

Ответ прозвучал спокойно. Без всяких сомнений.

— Не существует такого забора. Такой силы, которая сможет навсегда закрыть путь древнему, если он решил войти.

Он ненадолго замолчал. Потом неожиданно улыбнулся.

— А вот договор…

Леший медленно кивнул сам себе.

— Это уже совсем другое дело.

Я внимательно слушал.

— Вы поступили правильно, княже.

Теперь удивился уже я. Иволгин словно заметил это.

— Потому что древние подчиняются законам.

Он сделал ударение именно на последнем слове.

— Не человеческим. Не законам старшего народа. Своим. Очень древним и строгим.

Он задумчиво потер подбородок.

— Они могут нарушить обещание человеку. Могут обмануть. Недоговорить. Промолчать. Но если заключен настоящий договор…

Леший покачал головой.

— Тогда все иначе.

Я почувствовал, как внутри понемногу становится спокойнее.

— Я взял с него клятву.

Иволгин сразу кивнул.

— Вот именно. Пока действует эта клятва, древний не сможет причинить вред жителям Северска. нарушить собственное слово…

Леший покачал головой.

— Нет. Не станет. И не сможет.

Я некоторое время молчал. Потом негромко спросил:

— Почему вы так уверены?

Иволгин усмехнулся.

— Чем старше существо, тем крепче его слово. Удивительно, но на этом держится весь наш мир. Потому слова человека стоят так мало. Вы не вкладываете в них силы. Это всего лишь набор звуков.

Я невольно задумался. Получалось, договор действительно был не просто формальностью.

Он был защитой. Пожалуй, единственной возможной. Иволгин словно прочитал мои мысли.

— Вам вообще повезло. На вашей стороне Побед. Он ведь тоже древний. Пусть уже давно живет среди людей. Пусть обзавелся семьей. Пусть жена сумела сделать невозможное…

Он усмехнулся.

— Немного очеловечила древнего бога.

При этих словах я невольно вспомнил Анну Павловну. Потом Романа Победовича. И неожиданно понял, что Иволгин прав.

— Только не стоит обманываться, — продолжил леший. — Семья не отняла у него его природы. Он все тот же древний. Просто теперь ему есть ради кого оставаться человеком чуть дольше обычного.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Потом неожиданно тепло усмехнулся.

— Северску вообще повезло с князем. Вы умеете собирать вокруг себя правильных людей.

Он медленно поднялся с кресла, осторожно придерживаясь за подлокотник.

Раны еще давали о себе знать.

— Хороший правитель отличается не тем, что умеет все делать сам. А тем, что рядом с ним хорошие люди неожиданно начинают становиться командой.

И почему-то мне показалось, что сейчас молодой леший говорил вовсе не для того, чтобы сделать мне приятное.

Он просто произнес вслух то, что давно уже считал очевидным. Мы оба ненадолго замолчали.

Сад медленно наполнялся утренними звуками. Где-то совсем рядом деловито чирикали воробьи, в ветвях старой яблони настойчиво спорили две сороки, а со стороны кухни через приоткрытое окно доносилось негромкое бренчание посуды. Никифор продолжал хозяйничать, и по этим звукам было совершенно ясно, что стол еще не накрыт.

Дверь за моей спиной тихо скрипнула. Я машинально обернулся.

На веранду вышла Марина.

В руках она держала небольшую чашку с дымящимся травяным отваром. Волосы сестра собрала в небрежную в косу, а поверх домашнего платья набросила теплую серую шаль. Утренний ветерок тут же принялся играть ее кистями.

Стоило Иволгину услышать шаги, как произошло нечто совершенно неожиданное.

Леший, который еще мгновение назад спокойно стоял возле кресла, обсуждая со мной древних, с такой скоростью опустился обратно, что я едва успел проследить взглядом за этим маневром.

Он почти рухнул в плетеное кресло. Одним движением подтянул к себе клетчатый плед.

Небрежно набросил его на ноги. Потом подумал и подтянул повыше. И наконец устроился с таким видом, будто последние полчаса только тем и занимался, что смиренно отдыхал.

Я невольно моргнул. Такой прыти от раненого лешего я совершенно не ожидал.

Марина остановилась в дверях. Она молча посмотрела сначала на Иволгина.

Потом на кресло, которое слегка покачивалось под лешим.

Сестра медленно скрестила руки на груди.

— Даже спрашивать не буду, — спокойно произнесла она.

Иволгин сделал вид, что искренне не понимает, о чем речь.

— Спрашивать что?

— Как давно вы встаете на ноги.

— Не было такого.

— Конечно.

Марина кивнула с такой серьезностью, что я едва удержался от улыбки.

— Просто кресло само собой качается.

Леший демонстративно оглянулся. Потом пожал плечами.

— Сквозняк.

— Неужели?

— Очень сильный сквозняк.

Марина тихо вздохнула. Затем подошла ближе. Поставила чашку на маленький столик возле кресла. И только после этого вновь посмотрела на Иволгина.

— Вам Никифор велел лежать.

— Он много чего велел.

— И совершенно правильно.

Леший негромко фыркнул.

— Я не стеклянный.

Марина спокойно кивнула.

— Именно поэтому и пытаюсь сделать так, чтобы вы не стали деревянным.

Я тихо кашлянул, пряча улыбку. Иволгин бросил на меня выразительный взгляд, явно предлагая не вмешиваться. Потом снова посмотрел на сестру.

— Давайте начистоту…

Он начал привычным тоном, явно собираясь съязвить. Но неожиданно осекся. Несколько секунд помолчал. И лишь после этого гораздо спокойнее произнес:

— Я уже чувствую себя намного лучше.

— Очень за вас рада.

Марина даже не изменилась в лице.

— А теперь будьте добры снова почувствовать себя больным.

Леший закатил глаза.

— Вы все одинаковые.

— Кто именно?

— Те, кто начинает лечить.

— Это потому, что больные слишком плохо умеют лечиться сами.

Иволгин недовольно засопел.

— Я вообще-то…

Он снова запнулся. Я невольно обратил внимание на странную вещь. Со мной, с Морозовым он давно бы уже отпустил какую-нибудь колкость. Съязвил или вовсе нагрубил. Но рядом с Мариной этого почему-то сейчас не происходило. Сегодня он следил за каждым своим словом. Будто очень внимательно следил за каждым своим словом.

— Мне не пять лет, — наконец буркнул он.

— Я заметила.

— Тогда зачем со мной так разговаривать?

Марина слегка улыбнулась.

— Потому что взрослые иногда ведут себя гораздо хуже детей.

Леший шумно выдохнул. Потом отвернулся к саду.

— Ужасная человечка.

Сказал он это почти беззлобно. С такой обреченной интонацией, что Марина тихо рассмеялась.

— Благодарю.

— Это не комплимент.

— А прозвучало именно как комплимент.

Иволгин недовольно покачал головой.

— Вы невозможная.

— Мне уже говорили.

— Не сомневаюсь.

Он опять хотел добавить что-то еще. Я даже увидел, как он набрал в грудь воздух.

Но вместо очередной колкости леший неожиданно лишь натянул плед почти до самого подбородка и сердито пробормотал:

— Ладно. Посижу. Только недолго.

— Вот и замечательно, — совершенно спокойно ответила Марина.

Я переводил взгляд с одного на другую и никак не мог отделаться от странного ощущения.

Между ними словно беспрерывно проскакивали искры.

Они спорили, каждый пытался настоять на своем. Но при этом Иволгин удивительным образом избегал самого главного. Он ни разу не попытался ее задеть. Не позволил себе ни единого по-настоящему резкого слова.

И вдруг я совершенно отчетливо понял причину. Молодой леший не боялся Марины. Не уступал ей. Он словно берег ее от своего нрава. Для существа, привыкшего сначала говорить, а уже потом думать, это было почти подвигом. И я был благодарен ему за это.

Сестра еще какое-то время постояла рядом, глядя на Иволгина с тем выражением лица, которое я слишком хорошо знал с детства. Обычно оно означало, что Марина уже все решила и спорить с ней совершенно бесполезно. Можно было приводить разумные доводы, возмущаться, ссылаться на обстоятельства, но итог все равно оставался одним и тем же.

Марина тихо вздохнула и снова поправила плед, который, на мой взгляд, и без того лежал совершенно нормально. Ее пальцы скользнули по ткани и едва коснулись плеча лешего. И от этого Иволгин вздрогнул так сильно, словно его ударило током. Я даже подумал, что сестра случайно задела рану, но молодой леший не поморщился от боли. Вместо этого он почему-то торопливо покосился на меня. Взгляд у него был настолько виноватым, будто я только что застал его за чем-то совершенно непозволительным.

Я недоуменно приподнял бровь. Иволгин тут же отвернулся.

— Я и сам могу, — буркнул он и принялся зачем-то разглаживать край пледа.

— Конечно, — совершенно спокойно согласилась Марина.

Спорить она не стала, чем, кажется, окончательно выбила лешего из колеи. Сестра взяла со столика чашку и протянула ее гостю.

— Никифор просил проследить, чтобы вы все выпили.

Иволгин посмотрел на чашку с таким подозрением, словно внутри находилось по меньшей мере средство от леших.

— Ох уж этот Никифор, — тяжело вздохнул он.

Однако отказываться не стал. Он осторожно принял чашку из рук Марины, поднес к лицу и долго принюхивался. Потом нахмурился, снова понюхал и слегка скривился.

— Что там? — не удержался я.

— Очень многое, — мрачно отозвался Леший. — И далеко не все из этого следовало смешивать в одной чашке.

— Никифор лучше знает, — заметила Марина.

Иволгин бросил на нее быстрый взгляд, но спорить опять не стал. Только еще раз понюхал отвар, словно надеялся, что за последние несколько секунд тот каким-нибудь чудом изменит состав, после чего обреченно пригубил.

Я внимательно наблюдал за выражением его лица. Сначала ничего не произошло. Потом одна бровь Иволгина едва заметно поползла вверх. Следом дрогнул уголок рта. Но леший мужественно проглотил отвар и даже сделал второй глоток.

— Хороший? — невинно поинтересовалась Марина, скрестив руки на груди.

— Сгодится, — сдержанно ответил Иволгин и медленно опустил чашку, после чего посмотрел на сестру с явным вызовом.

Странно, но даже сидя в кресле и вынужденно глядя на Марину снизу вверх, молодой леший умудрялся казаться внушительным. В его взгляде появилось то самое выражение лесного хозяина, который привык, что на собственной территории ему никто не указывает, что делать.

Только на мою сестру это не произвело ровным счетом никакого впечатления. Она удовлетворенно кивнула и в очередной раз поправила плед.

Я посмотрел на него внимательнее. По моему мнению, плед лежал прекрасно еще с первого раза. Более того, после всех стараний Марины он уже был расправлен настолько аккуратно, что улучшить что-либо стало попросту невозможно.

Иволгин, похоже, придерживался того же мнения. Но почему-то молчал.

Сестра еще раз окинула его внимательным взглядом, словно проверяя, достаточно ли надежно устроен больной, после чего направилась к двери. У самого порога она остановилась.

— Скоро завтрак будет на столе, — предупредила Марина. — И попрошу…

Она обернулась и со значением посмотрела на лешего. Тот замер с чашкой возле губ.

— Без помощи не подниматься и никуда не ходить.

Иволгин медленно отставил чашку от лица. В его глазах мелькнуло знакомое упрямство.

— А что, если я ослушаюсь? — с усмешкой спросил он.

Марина даже не улыбнулась.

— Мне придется принять меры, — отчеканила она.

Признаться честно, от ее тона проняло даже меня. Сестра говорила негромко, не сердилась и совершенно точно не пыталась никого напугать. Но прозвучало это настолько серьезно, что я невольно задумался, какие именно меры она собирается принимать.

Судя по лицу Иволгина, он задумался о том же. Молодой леший сглотнул. Потом молча отвернулся и с неожиданным усердием принялся пить отвар.

Марина еще несколько секунд смотрела на него, после чего удовлетворенно кивнула и скрылась в доме. Дверь за ней тихо закрылась. На веранде повисло молчание. Иволгин продолжал смотреть в свою чашку. Я смотрел на Иволгина.

Он упорно делал вид, будто ничего необычного только что не произошло. Мне пришлось откашляться, чтобы скрыть улыбку.

— Елки после того случая не пострадали, — словно между прочим сообщил я.

Леший удивленно поднял голову.

— Чего?

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. На лице Иволгина появилось растерянное выражение, которое почти сразу сменилось привычной невозмутимостью.

— Елки, — повторил он уже гораздо серьезнее. — Это важно.

Он сделал еще один глоток отвара и степенно кивнул.

— То, что с ними все в порядке, — это хорошо.

— Конечно, — согласился я.

Иволгин подозрительно прищурился. Я постарался сохранить самое серьезное выражение лица, на какое только был способен. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Потом леший первым отвел взгляд и снова уткнулся в чашку.

Я проследил взглядом за небольшой птичкой, которая стремительно пролетела над двором, сделала круг возле старой яблони и неожиданно опустилась на перила веранды. Крохотная, серенькая, совершенно неприметная. Она несколько раз переступила с лапки на лапку, склонила голову набок и внимательно посмотрела на меня круглым черным глазом.

Я невольно улыбнулся. Птичка словно сочла мое внимание излишним. Она негромко чирикнула, расправила крылышки и вспорхнула с перил, чтобы через мгновение совершенно спокойно устроиться на плече Иволгина. Молодой леший даже не удивился.

— Все хорошо, — тихо произнес он.

Я сначала решил, что эти слова предназначались мне, но Иволгин поднял руку и осторожно провел пальцем по маленькой головке птицы. Та прикрыла глаза, а потом что-то быстро прощебетала, приблизившись к самому уху лешего.

Иволгин слушал совершенно серьезно.

Я невольно замер, наблюдая за этой странной беседой. Наверное, мне давно следовало привыкнуть к подобному. В Северске вообще быстро перестаешь удивляться вещам, которые еще год назад показались бы совершенно невозможными. И все же видеть, как леший получает утренние новости от маленькой пичуги, было непривычно.

Птица снова коротко чирикнула.

— Понял, — негромко ответил Иволгин.

Кроха встряхнула перья и осталась сидеть на его плече, а леший повернулся ко мне.

— К нам идет хозяин рек, — спокойно сообщил он.

Я едва не вскочил на ноги.

В памяти мгновенно всплыла та самая ночь, огромная стена воды и ощущение беспомощности перед стихией, которая собиралась смести нас вместе с дорогой и половиной леса. А следом появилось лицо человека, с которым мне совершенно не хотелось встречаться этим прекрасным утром.

— Платонов? — вырвалось у меня.

Иволгин невозмутимо пригубил отвар.

— Мне думалось, Илья придет раньше, — задумчиво произнес он, словно вовсе не заметил моей реакции.

Я несколько мгновений смотрел на него.

— Илья? — с облегчением уточнил я.

Леший наконец поднял глаза.

— А кто еще?

Уголки его губ едва заметно дрогнули. Я прищурился. Все стало понятно.

— Вы специально так сказали — «Хозяин рек».

Иволгин пожал плечами с самым невинным видом.

— А разве он не хозяин рек?

Птичка на его плече неожиданно чирикнула. Мне показалось, что даже она над нами смеется.

— С ним мы вроде ладим, — отмахнулся я, решив не доставлять лешему удовольствия дальнейшими расспросами.

— Вроде? — переспросил Иволгин.

— Насколько вообще можно ладить с водяным.

— Разумно.

Он сделал еще один глоток, но почти сразу остановился и задумчиво посмотрел на меня поверх края чашки.

— Хотя…

Мне сразу не понравилось это «хотя».

— Что? — уточнил я и Иволгин опустил чашку.

— Это было до того, как река ушла под землю? — уточнил он.

Я почувствовал, как недавнее облегчение начинает медленно испаряться.

— Это ведь была не моя вина, — напомнил я и невольно поежился.

Леший внимательно посмотрел на меня.

— Конечно.

Ответ прозвучал слишком быстро. Я нахмурился.

— Что значит это ваше «конечно»?

— Ровно то и значит.

Иволгин пожал плечами и снова потянулся к чашке.

— Вы совершенно ни при чем.

Он сделал небольшой глоток. Я продолжал смотреть на него. Леший выдержал мой взгляд всего несколько мгновений. Потом на его лице появилась довольная улыбка.

— Мастер Иволгин…

— Что?

— Река провалилась под землю не из-за меня.

— Я разве спорю?

— Но вы так смотрите.

— Как?

Я тяжело вздохнул.

— Как человек, который знает что-то неприятное и очень доволен тем, что это знаю не я.

— Я не человек, — напомнил Иволгин.

— Это сейчас совершенно неважно.

Леший тихо рассмеялся. Птичка на его плече встрепенулась, но улетать не стала.

— Конечно, княже, — повторил он уже с откровенно заговорщической усмешкой. — Конечно, вы совершенно ни при чем.

После чего демонстративно занялся отваром. Я посмотрел на него, потом на птицу, которая почему-то тоже уставилась на меня, и почувствовал нехорошее подозрение.

Кажется, предстоящее появление Ильи радовало меня уже немного меньше.

Я невольно покосился в сторону леса, откуда должен был появиться хозяин местных рек, и подумал, что, пожалуй, сначала стоило накормить водяного завтраком. Никифор как раз приготовил достаточно драников.

К порогу бодрым шагом подошел Морозов. Судя по всему, раненое плечо сегодня беспокоило его значительно меньше. Воевода успел привести себя в порядок, переодеться и теперь выглядел так, словно вчера вечером не участвовал в схватке посреди леса, а всего лишь немного задержался на прогулке.

— Утро доброе, — поздоровался он со мной, а потом коротко кивнул Иволгину. — Как ваше здоровье?

Молодой леший оторвался от чашки с отваром и задумчиво оглядел Владимира Васильевича.

— Сейчас вы вполне могли бы меня добить, — добродушно заметил он. — Сопротивляться особенно не стану.

— Учту, — без тени улыбки отозвался воевода.

Иволгин хмыкнул и снова пригубил отвар. Похоже, подобный ответ его вполне устроил. Я же посмотрел на Морозова внимательнее, пытаясь понять, шутит тот или действительно мысленно оценивает состояние недавнего противника. По лицу Владимира Васильевича определить это было совершенно невозможно.

— К нам идет Илья, — сообщил я.

Воевода заметно нахмурился. Потом покосился в сторону кухни, откуда по-прежнему доносился запах жареного картофеля и свежей выпечки.

— Надо его накормить повкуснее, — рассудительно заявил Владимир Васильевич. — Это, конечно, вряд ли поможет. Но…

Продолжение так и повисло в воздухе.

Я прекрасно понял, что именно он имел в виду. Где-то неподалеку от нас вчера еще вполне мирно текла река. Сегодня часть этой реки находилась неизвестно где под землей, и мне совсем не хотелось выяснять, насколько близко к сердцу хозяин местных водоемов способен принять подобные изменения в принадлежащем ему хозяйстве.

Иволгин тихо хмыкнул в чашку. Я сделал вид, что не услышал.

В этот момент через двор стремительно пронесся Аргумент. Пес еще мгновение назад мирно лежал возле крыльца, но теперь вдруг сорвался с места, добежал до калитки и застыл неподалеку. Шерсть на его загривке слегка поднялась, уши настороженно встали торчком. Он внимательно смотрел в сторону дороги, но не рычал, а значит, непосредственной угрозы пока не чувствовал.

Морозов проследил за ним взглядом и одобрительно хмыкнул.

— Ну хоть кто-то у нас не просто так харчи ест, — пробурчал он. — Дружина совсем распоясалась. Пес раньше всех гостей замечает.

Я поднялся с кресла, собираясь встретить Илью.

Почему-то мне представлялось, что водяной появится со стороны леса или просто пройдет по дороге. В крайнем случае я ожидал увидеть знакомую фигуру возле калитки. Однако уже через несколько секунд из-за поворота донесся странный нарастающий грохот.

Аргумент настороженно повел ушами. Морозов нахмурился. Иволгин перестал пить.

Звук быстро приближался, становясь все громче. А потом моему взору открылось зрелище, к которому я совершенно точно не был готов.

По дороге ехал мотоцикл. Красный, громкий, с люлькой.

Машина бодро подпрыгивала на неровностях, поднимая за собой легкое облако дорожной пыли. Но удивил меня вовсе не мотоцикл. В конце концов, после последних событий красным мотоциклом меня было трудно поразить.

В люльке сидел Илья.

Хозяин местных рек устроился там с таким достоинством, с каким иной князь восседает в парадной карете. На голове водяного красовался шлем со звездой на уровне лба.

Я молча смотрел на это великолепие. Морозов рядом со мной тоже молчал. Иволгин медленно поставил чашку на колено. Но настоящее потрясение ждало нас впереди.

За рулем мотоцикла сидела высокая фигура в красном брючном костюме. Я прищурился. Мотоцикл приблизился еще немного. Морозов вдруг судорожно вдохнул.

— Мать моя… — прохрипел он.

— Это точно не она, — просипел Иволгин.

Молодой леший умудрился подавиться отваром и теперь кашлял, прикрыв рот ладонью. При этом взгляд его не отрывался от приближающегося мотоцикла.

Я же наконец узнал водительницу. И почему-то совершенно перестал удивляться.

Мотоцикл лихо подкатил к дому и остановился возле крыльца. Двигатель еще несколько мгновений громко тарахтел, потом затих, оставив после себя почти оглушительную тишину.

Аргумент осторожно подошел ближе, понюхал переднее колесо и отступил на пару шагов, очевидно решив, что связываться с этим чудом техники без крайней необходимости не стоит.

Водительница легко перекинула ногу через сиденье и спрыгнула на землю. Потом стянула шлем и энергично тряхнула головой. По плечам рассыпались яркие фиолетовые волосы.

— Доброе утро, мальчики, — жизнерадостно произнесла Альбина Васильевна и приветственно махнула нам рукой.

Я машинально поднял руку в ответ. Морозов не пошевелился. Он смотрел на женщину так, словно только сейчас окончательно убедился, что недавняя схватка все-таки нанесла ему какую-то незаметную травму головы.

Альбина Васильевна совершенно не обратила внимания на произведенный эффект. Она повернулась к люльке и посмотрела на Илью.

— Ты там застрял, мой хороший? — проворковала женщина.

Водяной быстро мотнул головой. Похоже, сама мысль о посторонней помощи глубоко задевала его достоинство.

Он уперся ладонями в края люльки, медленно поднялся и на мгновение даже выпрямился. А потом ноги его предательски подогнулись. Илья тяжело рухнул обратно на сиденье.

Улыбка исчезла с моего лица. Я машинально подался вперед, собираясь спуститься с веранды и помочь ему, но Морозов остановил меня всего одним словом:

— Стоять.

Я замер и вопросительно посмотрел на воеводу. Тот едва заметно качнул головой. И тогда я понял. Илья не хотел помощи. Не сейчас, не перед нами.

Хозяин рек сидел в нелепом красном шлеме, в люльке старого мотоцикла, бледный настолько, что это было заметно со стороны. Однако подбородок он упрямо держал поднятым, а пальцы крепко сжимали край люльки.

Я оставался на месте. Помочь человеку иногда гораздо проще, чем сделать вид, будто не заметил его слабости. Особенно если он привык быть сильным. А Илья, судя по всему, привык.

Альбина Васильевна тоже все поняла. Она не бросилась поддерживать его и не стала повторять предложение. Просто встала рядом с люлькой, будто случайно оказавшись достаточно близко, чтобы в нужный момент подставить плечо.

Илья несколько секунд сидел неподвижно. Потом глубоко вдохнул. Снова взялся за края люльки.

— Не торопись, — негромко сказала Альбина Васильевна.

Водяной бросил на нее недовольный взгляд.

— Я и не тороплюсь.

— Конечно.

Иволгин рядом со мной тихо фыркнул. Я покосился на него. Леший поспешно спрятал улыбку за чашкой. Морозов тяжело вздохнул и негромко пробормотал:

— Чувствую, завтрак сегодня будет долгим.

Я посмотрел на Илью, который готовился предпринять вторую попытку выбраться из люльки, потом на Альбину Васильевну с фиолетовыми волосами, на красный мотоцикл и наконец на Иволгина, мирно попивающего лечебный отвар под клетчатым пледом.

Утро в княжеском доме определенно начиналось как обычно. То есть совершенно непредсказуемо.

Илья тем временем предпринял еще одну попытку выбраться из люльки. Водяной крепко ухватился за край люльки, подтянулся и осторожно поднялся. Затем перекинул наружу одну ногу, немного помедлил, словно проверяя, не откажет ли она в самый неподходящий момент, после чего столь же неторопливо перенёс вторую.

На землю Илья ступил с таким достоинством, будто только что покинул не тесную мотоциклетную люльку, а личный экипаж возле императорского дворца.

Выпрямился. Поправил куртку. Одернул полы, насколько это позволял шлем, всё ещё сидевший на голове, и направился к веранде.

Правда, походка у него при этом была несколько странной. Первые два шага гость сделал, широко расставляя ноги. Водяной чуть качнулся в сторону, замер, восстановил равновесие и продолжил путь с ещё большим достоинством.

Я покосился на Морозова. Воевода тоже заметил необычную походку водяного, но благоразумно промолчал.

Альбина Васильевна смотрела на своего пассажира с таким невинным выражением лица, словно совершенно не понимала, что именно привлекло наше внимание.

До веранды Илья все же добрался, но на первой же ступеньке он зацепился носком ботинка за край доски, резко подался вперёд и едва не растянулся во весь рост. В последний момент водяной успел ухватиться за перила.

— Ноги затекли, — смущённо пояснил он.

— Бывает, — с пониманием отозвался я.

Илья бросил на меня подозрительный взгляд, словно пытался определить, не смеюсь ли я над ним. Видимо, ничего предосудительного не заметил и перевёл дух.

Он несколько раз согнул колени, недовольно поморщился и обернулся на мотоцикл. Некоторое время молча смотрел на него, потом перевёл взгляд на люльку и покачал головой.

— Вот скажите мне, мастер-князь, — произнёс он наконец. — Как вы, люди, вообще на таких пыточных устройствах катаетесь?

Я проследил за его взглядом.

— На мотоциклах?

— На них самых.

Илья осторожно переступил с ноги на ногу.

— Это ж как неудобно, — с искренним недоумением продолжил он. — Сидишь скрюченный. Ноги деть некуда. Руками держаться толком не за что. Трясёт на каждой кочке так, будто дорога лично на тебя обиделась. И мстит!

Он ненадолго замолчал, вновь посмотрел на мотоцикл и добавил уже совсем другим голосом:

— И опасно.

Последнее слово прозвучало со священным ужасом. Будто Илья только сейчас до конца осознал, насколько близок был к гибели и каким чудом добрался до поместья живым.

Я посмотрел на Альбину Васильевну.

Та стояла рядом совершенно спокойная и, судя по выражению лица, никакой особой опасности в недавней поездке не заметила.

— Зато быстро добрались, — пояснила она и Илья повернулся в ее сторону.

— Очень быстро, — пробормотал он. — Особенно на поворотах.

В его голосе прозвучало столько пережитого, что Морозов отвернулся и кашлянул в кулак.

Судя по довольному лицу Альбины Васильевны, ехали они действительно быстро.

Я отвернулся, потому что чувствовал: ещё немного — и сохранить серьёзное выражение лица не получится.

— Да снимите вы уже шлем, — не выдержала Альбина Васильевна.

Илья поднял руки к голове. Пошарил пальцами под подбородком.

— Я бы с радостью, — признался он через несколько секунд. — Только не пойму, где эта штука открывается.

Альбина тяжело вздохнула.

— Стойте спокойно.

Она подошла к нему, ловко нащупала застёжку и одним движением освободила ремешок.

— Вот здесь.

— Я там и искал, — с достоинством сообщил Илья.

— Конечно.

Альбина стянула с него шлем.

Волосы у водяного оказались примяты к голове, несколько прядей торчали в разные стороны. Илья пригладил их ладонью, но стало только хуже. Он повторил попытку, после чего, видимо, решил оставить всё как есть.

— Вот теперь хорошо, — пробормотал он.

— А что вообще произошло? — спросил я. — Вы собирались приехать на мотоцикле?

— Я собирался приехать на служебном автомобиле, как положено начальнику ведомства, — недовольно ответил Илья. Ещё раз провёл ладонью по волосам и вздохнул. — Только автомобиль сломался.

— Опять? — удивился Морозов.

— Не опять, а снова, — раздраженно поправил его Илья, давая понять: разговор о служебном транспорте был для него болезненным. — Выехали нормально. Проехали половину дороги. Я уже думал, сегодня хоть без приключений обойдётся. А потом из-под капота как застучит.

Он выразительно постучал костяшками пальцев по перилам.

— Водитель остановился. Открыл капот, посмотрел, закрыл. Потом снова открыл.

— Помогло? — поинтересовался я.

Илья покосился на меня, но продолжил:

— Если бы помогло, Николай Арсентьевич, я бы сейчас не стоял перед вами с ногами, которых почти не чувствую.

— Справедливо, — согласился я.

— Потом он туда минут десять смотрел. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Сейчас разберёмся». Ещё через десять минут сообщил, что никуда мы не поедем.

— Быстро разобрался, — заметил Морозов.

— Вот и я так подумал, — вздохнул Илья. — Возвращаться смысла нет. До вас ближе, чем обратно. Вот и пошёл своим ходом.

— Далеко?

Он помолчал и с явным неудовольствием добавил:

— Достаточно, чтобы успеть подумать о состоянии транспорта нашего ведомства и о том, что нужно включить в следующую смету.

— Сочувствую, — сказал я.

— И тут, как на счастье, Альбина Васильевна мимо проезжала.

Я перевёл взгляд на женщину.

Та довольно кивнула.

— Увидела начальника рыбнадзора на дороге, — пояснила она. — Не бросать же хорошего человека.

— Конечно, — согласился я.

— Вот и подвезла.

— Подвезла, — мрачно подтвердил Илья и вновь посмотрел на мотоцикл. — Судя по его тону, сейчас Илья уже не был уверен, что тогда принял правильное решение.

— До сих пор удивляюсь, что душа из тела не вытряслась.

— Мы прекрасно доехали, — напомнила Альбина Васильевна.

— Доехали, — не стал спорить водяной. — Это главное.

— А вы боялись.

Илья посмотрел на неё с укором.

— Альбина Васильевна, я не боялся. Я оценивал риски.

— На каждом повороте?

— Особенно на поворотах.

Она снова довольно усмехнулась. Я невольно посмотрел на мотоцикл, потом на Илью, который всё ещё осторожно переступал с ноги на ногу, возвращая им чувствительность.

Получалось занятно.

Служебный автомобиль сломался ровно на половине дороги. Илья решил идти пешком. А спустя некоторое время мимо совершенно случайно проехала Альбина Васильевна.

И разумеется, остановилась.

Я снова взглянул на неё.

Та уже держала шлем под мышкой и выглядела совершенно довольной поездкой.

Может, всё действительно получилось случайно. Только за последнее время Северск успел приучить меня к одной простой мысли: здесь случайности вообще случались подозрительно вовремя.

Илья наконец поднялся на веранду и уже собирался что-то сказать, но его взгляд вдруг остановился на Иволгине. На мгновение лицо водяного изменилось. Он нахмурился. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы я заметил. Илья перевёл взгляд на плед, потом на чашку в руках лешего, после чего зачем-то осторожно осмотрелся по сторонам. Сначала заглянул во двор. Потом посмотрел на дверь дома. Потом на Морозова.

— Вы тут лешего в плену держите? — наконец с подозрением уточнил он.

Иволгин медленно поднял чашку с отваром.

— В плед закутали, — сообщил он совершенно серьёзно. — И насильно спасают от хворобы.

Илья ещё раз окинул его взглядом. Плед действительно был натянут почти до подбородка. На столике стояло блюдце с печеньем. Рядом лежала салфетка, а возле кресла кто-то заботливо оставил небольшую подушку.

Картина получалась настолько мирной, что верить в плен было трудно.

— Ага, — протянул водяной. — Ясненько.

Но расслабляться не спешил.

Он всё ещё оглядывался так, словно ожидал, что сейчас из-за двери появятся вооружённые дружинники и подтвердят худшие подозрения.

Иволгин усмехнулся.

— Не переживайте. Пока только отваром пытают.

— Неприятным?

— Очень.

— Тогда сочувствую.

— Благодарю.

И тут дверь дома распахнулась. На веранду вышел Никифор.

Домовой сделал пару шагов, увидел собравшихся и буквально застыл на месте. Потом всплеснул руками.

— Так это что же делается⁈

Я внутренне приготовился.

— Никто мне не сказал! — возмутился Никифор, оглядывая всех по очереди. — Никто! Ни одна живая душа не предупредила, что к нам такие дорогие гости пожалуют!

Илья немного растерялся. Альбина Васильевна, наоборот, приосанилась и поправила волосы.

— Мы только что приехали, — с готовностью сообщила она.

— Вот именно! Только что! А я совсем не готов!

Домовой приложил ладонь ко лбу.

— Совсем!

Он ещё раз оглядел веранду и повторил с таким отчаянием, будто речь шла о полном разорении княжеского дома:

— Совсем не готов!

И именно в этот момент на большом столе чуть далее возникла белая скатерть, расправилась сама собой и легла ровно, без единой складки.

Я посмотрел на Никифора.

Тот по-прежнему стоял, прижав ладонь к груди, и всем своим видом демонстрировал абсолютную неподготовленность.

На столе тем временем возникло большое овальное блюдо с румяной речной форелью. Её запекли целиком, с тонкими ломтиками лимона и веточками укропа.

Следом появилась тарелка с небольшими пирожками из тонкого теста.

Тесто у них было тонким и румяным, а из разломанного края одного из пирожков выглядывала начинка из белой рыбы, зелёного лука и яйца. По веранде поплыл тёплый, масляный аромат.

Рядом возникло блюдо с копчёной рыбой. Тонкие ломтики были уложены веером, посыпаны зеленью и украшены кольцами красного лука. Края мяса чуть блестели, а запах дыма смешивался с ароматом свежего хлеба, который тут же появился в плетёной корзинке.

Потом Никифор выставил небольшие глиняные горшочки.

В каждом лежали кусочки рыбы в густом сливочном соусе с грибами и луком. Сверху всё было покрыто тонкой золотистой корочкой, а по краям ещё лениво поднимался пар.

— Это судак, — пробормотал Никифор, будто оправдывался. — Совсем простой.

Простой судак пах так, что Морозов немедленно придвинулся ближе.

Следом появились маленькие тарелочки с рыбной икрой, солёными огурцами, зеленью, тонкими ломтиками масла и горячими картофельными лепёшками.

А потом на стол водрузили глубокую супницу.

Из-под крышки сразу потянуло насыщенным рыбным бульоном, перцем, лавровым листом и свежей зеленью.

— Уха, — скромно сообщил Никифор. — На трёх сортах рыбы.

Я приподнял бровь.

— Вы же совсем не готовы.

Домовой бросил на меня укоризненный взгляд.

— Вот именно! Совсем!

После чего возле супницы материализовалась ещё одна тарелка.

На ней лежали небольшие хрустящие кусочки рыбы в тонкой корочке. Рядом стояла мисочка с густым соусом из сметаны, хрена и укропа.

Илья молча смотрел на стол. Потом перевёл взгляд на Никифора.

— Это вы не готовы?

— Разве это стол? — возмутился домовой. — Так. Перекусить.

Иволгин тихо фыркнул в чашку. Морозов уже не скрывал улыбки. Альбина Васильевна довольно осмотрела угощение.

Я же подумал, что если это у Никифора называлось «совсем не готов», то увидеть, как выглядит его настоящая подготовка, мне теперь хотелось ещё сильнее.

Илья еще некоторое время молча разглядывал стол, на котором продолжали появляться все новые тарелки, словно Никифор всерьез опасался, что кому-нибудь из гостей не хватит еды. Потом водяной медленно покачал головой и перевел задумчивый взгляд на Иволгина.

— Давно вас тут держат?

Леший, как раз собиравшийся сделать очередной глоток отвара, замер с чашкой возле губ.

— Со вчерашнего вечера.

— И каждый день так кормят?

Иволгин покосился на заставленный блюдами стол.

— Пока не жалуюсь.

Илья понимающе кивнул и снова посмотрел на уху, пирожки и запеченную рыбу. Судя по выражению его лица, условия содержания пленника начинали казаться ему все более привлекательными.

— А еще одна комната у вас найдется? — наконец поинтересовался он у меня. — Потому как ежели здесь каждый день так кормят, то я, пожалуй, тоже согласен задержаться.

— Ишь чего удумал, — проворчал Никифор, однако по довольному выражению его лица было понятно, что слова водяного пришлись ему по душе. — Сначала попробуйте, а потом уж комнаты требуйте. Может, я вам еще и не угодил.

— Судя по запаху, уже угодили, — заверил его Илья.

Стоявшая рядом Альбина Васильевна рассмеялась и шутливо толкнула водяного локтем в бок.

— Тогда я готова составить вам компанию в этом благословенном месте. Раз уж комнаты раздают вместе с завтраком, глупо отказываться.

Илья повернулся к ней.

На его лице неожиданно появилась улыбка. Не насмешливая и не та осторожная, которой он обычно сопровождал свои шутки, а открытая и какая-то очень теплая.

— Такой красивой женщине здесь точно не откажут в гостеприимстве.

Альбина Васильевна замерла.

Всего на мгновение.

Но этого оказалось достаточно, чтобы я заметил, как на ее щеках появился румянец. Она явно не ожидала подобного ответа и теперь впервые за все утро растерялась. Даже привычная уверенная улыбка куда-то исчезла.

— Вот еще, — пробормотала она и зачем-то поправила волосы. — Нашли тоже красавицу.

— А я разве неправду сказал? — спокойно удивился Илья.

От этого стало только хуже.

Румянец на щеках Альбины Васильевны сделался ярче и быстро добрался до ушей. Она отвернулась к столу, словно там внезапно обнаружилось нечто чрезвычайно интересное.

Илья, кажется, вовсе не собирался смущать ее намеренно. Он просто шагнул к столу, взялся за спинку свободного стула и отодвинул его.

— Садитесь.

Альбина Васильевна посмотрела на него с некоторым подозрением, но все же подошла и опустилась на предложенное место.

— Благодарю.

— Не за что.

Илья аккуратно придвинул стул и только после этого огляделся, выбирая место для себя.

Я невольно улыбнулся.

Водяной, который несколько минут назад со священным ужасом рассказывал об опасностях мотоцикла, вдруг оказался удивительно обходительным кавалером.

Никифор тем временем подошел к Альбине Васильевне и осторожно забрал у нее шлем, который она до сих пор держала под мышкой.

— Давайте сюда, — распорядился он. — Нечего с ним за столом сидеть. Я уберу.

— Спасибо, Никифор.

Домовой уже собирался отойти, но вдруг остановился и внимательно посмотрел на женщину. Его взгляд скользнул по красному брючному костюму, потом поднялся к ее лицу.

— А красный вам очень идет, Альбина Васильевна, — сообщил он совершенно серьезно. — Зря вы его редко носите. Прямо глаз радуется.

Если после слов Ильи женщина просто покраснела, то теперь стала пунцовой.

— Да что же вы сегодня все… — растерянно пробормотала она.

Никифор удивленно моргнул.

— А что такого? Красивое надо красивым и называть.

Он прижал шлем к боку и спокойно отправился в дом, совершенно не замечая произведенного впечатления.

Я смотрел на Альбину Васильевну и неожиданно поймал себя на мысли, что сейчас она действительно выглядит иначе, словно бы моложе.

Наверное, дело было не только в красном костюме. Просто привычная собранность на несколько минут исчезла. Перед нами сидела не строгая секретарь Совета, способная одним взглядом заставить замолчать половину чиновников, а смущенная женщина, которой неожиданно сказали несколько приятных слов.

Она попыталась пригладить волосы, потом, видимо, поняла, что делает это уже второй раз за минуту, и поспешно положила руки на колени.

Илья тем временем устроился рядом, будто ничего особенного не произошло.

— Попробуйте пирожки, — посоветовал он. — Я еще не ел, но пахнут правильно.

Альбина Васильевна тихо рассмеялась.

— Убедительный довод.

Я уже собирался тоже садиться за стол, когда заметил Морозова.

Воевода почему-то не разделял нашего хорошего настроения.

Он стоял чуть поодаль, сложив руки на груди, и мрачно смотрел на Альбину Васильевну. Потом его взгляд переместился на Илью, который как раз пододвигал женщине блюдо с рыбными пирожками.

Лицо Владимира Васильевича стало еще суровее и я невольно прищурился.

Вчера Морозов с подозрением относился к ведьмам. Сегодня, похоже, список тех, кому он не доверял, неожиданно пополнился еще и водяными. Только отчего-то мне показалось, что на этот раз дело было вовсе не в принадлежности Ильи к старшему народу.

Мы наконец расселись за столом. Никифор каким-то образом умудрился найти место для каждого, придвинул еще лавку и пару стульев. А затем проследил, чтобы ни одна тарелка не оставалась пустой.

Я устроился напротив Иволгина. Молодой леший так и остался в своем плетеном кресле, которое Никифор велел придвинуть поближе к столу. Плед лежал у него на коленях, чашка с отваром стояла рядом, а сам Иволгин с интересом поглядывал на рыбные пирожки. Видимо, лечебный напиток успел ему порядком надоесть.

Илья сидел возле Альбины Васильевны и уже успел попробовать запеченную рыбу. После первого кусочка хозяин рек заметно оживился, после второго одобрительно кивнул, а после третьего окончательно перестал вспоминать о пережитой поездке на мотоцикле. Альбина Васильевна тоже понемногу пришла в себя после утренних комплиментов, хотя легкий румянец все еще держался на ее щеках.

Морозов устроился с другой стороны стола и почему-то особенно внимательно следил именно за этой парой. Правда, стоило мне поймать его взгляд, как воевода тут же потянулся за хлебом с таким видом, будто ничего другого его в жизни не интересовало.

Я решил пока не обращать на это внимания. Не хотелось смущать Владимира Васильевича, ему стоило самому разобраться в своих эмоциях.

На веранде было удивительно хорошо. Утреннее солнце пробивалось сквозь ветви яблони и ложилось светлыми пятнами на скатерть. В саду шелестели листья, откуда-то из-за дома доносился размеренный стук — кажется, кто-то из дружинников взялся поправлять забор. Пахло свежим хлебом, жареным картофелем, зеленью и рыбой.

Дверь снова открылась. На веранду вышла Марина. Сестра оглядела собравшихся, задержала взгляд на Иволгине и первым делом проверила, лежит ли плед на месте. Леший заметил это и демонстративно подтянул его повыше.

— Вот, сижу, — заявил он.

— Вижу, — невозмутимо отозвалась сестра.

— И никуда не ходил, — добавил я, но Марина посмотрела на меня так, что я благоразумно занялся пирожком.

— Я ведь добра желаю, — вздохнула она.

Иволгин неожиданно кивнул и не стал спорить.

Следом за Мариной появилась Анна Павловна. Она выглядела отдохнувшей и явно пребывала в хорошем расположении духа. Никифор немедленно засуетился, освобождая для нее место и переставляя блюда так, чтобы все оказалось под рукой.

— Доброе утро, — поздоровалась гостья.

Мы ответили почти одновременно.

Анна Павловна села рядом с Мариной, благодарно приняла чашку чая и оглядела стол.

— А где Побед? — поинтересовался Морозов.

— С Романом ушли бегать, — спокойно ответила она, добавляя в чай немного меда. — Сказали, что до завтрака успеют сделать круг по лесу.

Я замер с вилкой в руке. Потом медленно повернул голову к Иволгину.

Тот уже смотрел на меня.

— По лесу? — переспросил я.

— Именно, — подтвердила Анна Павловна. — А что?

Я не ответил. Еще совсем недавно Роман Победович умудрился дать клятву не ходить в лес. Причем дал ее совершенно добровольно, пусть и не до конца понимая, насколько серьезно старший народ относится к подобным обещаниям.

— Роману, вообще-то, пока нежелательно по лесу разгуливать, — осторожно напомнил я.

Иволгин хмыкнул.

— Так он же не один.

— Клятва от этого никуда не делась.

Леший потянулся за булочкой, внимательно ее осмотрел и только после этого спокойно заметил:

— Если сейчас кто-нибудь решит выйти к Роману Победовичу и напомнить, что тот обещал без дозволения в лес не ходить, бедняге точно не поздоровится.

— Роману? — уточнил я.

Иволгин усмехнулся, явив кончики клыков и пояснил:

— Тому, кто напомнит.

Я невольно улыбнулся.

— Думаете?

— Уверен, — Леший откусил сдобу и довольно прищурился. — Клятвы клятвами, княже, а голову на плечах тоже иметь надобно. Рядом с парнем идет его отец.

Он немного помолчал и добавил:

— Я бы не полез.

— Разумно, — одобрил Морозов.

Иволгин кивнул ему.

— Вот и я о том же. Среди старшего народа дурных хватает, но совсем уж безрассудных мало. Никто не станет выяснять отношения с Победом ради того, чтобы доказать парню, что он нарушает обещание.

Я задумчиво покрутил вилку в пальцах. Спорить было трудно.

Побед, несмотря на долгие годы среди людей, супругу, взрослого сына и приобретенные человеческие привычки, оставался тем, кем родился в другом мире. Древним богом. Существом, природу и возможности которого я до сих пор представлял весьма приблизительно.

Вряд ли найдется хоть кто-нибудь еще из старшего народа, готовый преградить ему дорогу и сообщить, что сына дальше вести нельзя.

— Пожалуй, соглашусь, — признал я.

— Вот видите, — довольно произнес Иволгин. — А вы переживали.

Анна Павловна, до этого спокойно слушавшая наш разговор, улыбнулась.

— Побед не позволит никому обидеть Рому.

В ее голосе прозвучала такая простая и спокойная уверенность, что больше обсуждать этот вопрос действительно не хотелось.

— В этом никто и не сомневается, — сказал я.

Никифор тем временем появился возле стола с новой тарелкой драников.

Я сразу насторожился.

Домовой поставил блюдо почти напротив меня и задержал на мне подозрительно долгий взгляд.

— Кушайте, Николай Арсеньевич, — предложил он. — Не стесняйтесь.

— Я и не собирался.

— Вот и хорошо. А то некоторые с утра почему-то думают, что еду надо тайком из-под полотенца таскать.

За столом стало тихо. Я медленно поднял глаза. Никифор уже невозмутимо поправлял салфетки.

Иволгин опустил голову, но плечи его подозрительно дрогнули. Марина прикусила губу. Даже Морозов отвернулся к саду.

— Мурзик доложил? — обреченно уточнил я.

— Я в своем доме и без Мурзика знаю, сколько у меня драников было.

Никифор фыркнул и ушел на кухню. Смех все-таки прорвался.

Первой рассмеялась Марина. Следом улыбнулась Анна Павловна. Илья негромко хмыкнул, Альбина Васильевна прикрыла рот ладонью, а Иволгин окончательно перестал делать вид, что его совершенно не веселит мое разоблачение.

Я тоже улыбнулся. И неожиданно почувствовал себя удивительно спокойно.

Вокруг стола собрались слишком разные существа. Еще совсем недавно мне показалось бы невозможным даже представить такую компанию за одним столом. А теперь Илья подкладывал Альбине Васильевне рыбу, Марина незаметно следила, чтобы Иволгин не сбросил плед, Морозов подозрительно наблюдал за всеми сразу, а Никифор ворчал из кухни, потому что кто-то пушистый опять пытался выпить остатки чая.

Дверь на веранду снова тихо скрипнула, и я машинально обернулся, ожидая увидеть Никифора с очередным блюдом, которое он приготовил совершенно случайно и вовсе не к приходу гостей.

Однако на пороге стояла Вера Романовна.

Она придерживала одной рукой край двери и несколько растерянно смотрела на собравшуюся за столом компанию, словно еще не до конца понимала, каким образом обычный завтрак успел превратиться едва ли не в заседание Совета с участием представителей старшего народа.

— Доброе утро, — негромко произнесла девушка. — Простите, что я так поздно.

— Вы как раз вовремя, — заверила ее Марина. — Никифор только начал нас кормить.

Из кухни немедленно донеслось возмущенное:

— Ничего я не начал! Я еще к столу толком не подавал!

Илья посмотрел на количество блюд перед собой и с уважением покачал головой.

Вера Романовна улыбнулась.

— Тогда мне определенно повезло. Я за ночь немного устала. Почти не спала, пока следила за нашим раненым, а под утро решила прилечь ненадолго. Думала, всего на несколько минут, но, кажется, организм решил иначе.

При последних словах она бросила короткий взгляд на Иволгина.

Леший перестал жевать и нахмурился.

— Я вас не просил надо мной сидеть всю ночь, — буркнул он. — Могли спокойно спать. Со мной ничего бы не случилось.

Вера Романовна посмотрела на него с мягкой улыбкой.

— Никто не спорит. Но нам всем было спокойнее, когда мы убедились, что с вами все в порядке.

Иволгин открыл рот, явно собираясь возразить, но передумал и вернулся к еде. Судя по всему, сегодня женщины в нашем доме с удивительным постоянством лишали его возможности оставить последнее слово за собой.

Я же почти не слушал их короткую перепалку. Почему-то все мое внимание осталось на Вере.

Обычно она выглядела безупречно собранной. Волосы уложены, одежда аккуратна, движения спокойны, взгляд внимателен.

Сегодня она была другой. Сон еще не до конца отпустил ее. Волосы оказались собраны наспех, несколько прядей выбились и лежали возле щеки. На лице не было привычной сосредоточенности, глаза казались немного темнее от усталости.

И от этого Вера выглядела удивительно ранимой. Даже беззащитной.

Я тряхнул головой. Вера Романовна совершенно точно не нуждалась в том, чтобы кто-то считал ее беззащитной. И все же сейчас мне отчего-то захотелось, чтобы ее никто не тревожил.

Чтобы она просто села, выпила горячего чая и хотя бы несколько минут ни о чем не думала.

Опустил взгляд и вдруг вспомнил недавнюю ночь. То короткое мгновение, когда я был совершенно уверен, что выбраться нам уже не удастся.

И свою неожиданную мысль о цветах. Наверное, стоило все-таки их подарить прямо сегодня.

Я почувствовал, что начинаю улыбаться неизвестно чему, и поспешно занялся стулом. Подвинул свой немного в сторону, освобождая место рядом, после чего дотянулся до свободного и поставил его возле себя.

— Вера Романовна, садитесь сюда.

Она посмотрела сначала на стул, потом на меня. И рассеянно улыбнулась.

— Спасибо, Николай Арсеньевич.

Девушка села рядом, и я придвинул к ней тарелку с еще теплыми драниками.

Именно в этот момент я заметил Илью. Водяной почему-то перестал есть. Он смотрел на Веру Романовну.

Не с любопытством и не с простым интересом, с которым разглядывают нового собеседника. Илья слегка нахмурился и даже подался вперед, словно пытался рассмотреть в девушке нечто, чего остальные не замечали.

Мне это сразу не понравилось. Я вопросительно посмотрел на него. Илья заметил мой взгляд.

Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Потом водяной едва заметно пожал плечами. Я нахмурился, но спрашивать при всех не стал, что же он искал в Соколовой.

Илья спокойно вернулся к завтраку.

Вера Романовна, кажется, вовсе ничего не заметила. Она как раз пробовала драник и выглядела вполне довольной.

— Вкусно, — призналась она.

Из кухни немедленно донеслось:

— А то!

Морозов тем временем отложил вилку и почему-то опять посмотрел на водяного. Воевода сегодня вообще следил за хозяином рек с особенным вниманием. Особенно когда тот обращался к Альбине Васильевне.

Теперь же Владимир Васильевич словно вспомнил о чем-то важном.

— Кстати, Илья.

Водяной поднял голову.

— М-м?

— Русалью неделю в этом году проводить собираетесь?

Илья перестал жевать. Альбина Васильевна заинтересованно повернулась к нему.

— А что с ней? — спросил хозяин рек.

— Да ничего, — Морозов пожал плечами. — Просто теперь вы большая государственная фигура. Начальник рыбнадзора. Работа, отчеты, инспекции, браконьеры и прочие радости службы. Вот я и думаю, не отмените ли вы празднование по причине занятости.

Илья медленно положил вилку на край тарелки.

— Отменить Русалью неделю? — переспросил он.

— Ну да.

— Из-за рыбнадзора?

— Именно.

Илья некоторое время молча смотрел на воеводу.

Потом покачал головой.

— Владимир Васильевич, я, конечно, теперь государственный служащий. Но не до такой же степени.

Альбина Васильевна рассмеялась. Даже Вера Романовна улыбнулась, прикрыв ладонью рот. Морозов, впрочем, остался совершенно серьезен.

— Значит, будет?

— Конечно, будет, — уверенно ответил Илья. — Русалки мне рыбнадзор не простят, если я из-за него их праздник отменю. Да я и сам себе такого не прощу.

Он сделал глоток и добавил уже спокойнее:

— Работа работой, а старые обычаи никто не отменял.

— Вот и хорошо, — кивнул Морозов.

Почему-то по его лицу было видно, что спросил он вовсе не из праздного любопытства.

А я посмотрел на сидевшую рядом Веру Романовну.

Она уже немного ожила. Щеки порозовели после горячего чая, сонная растерянность понемногу исчезала из глаз, а выбившаяся прядь все так же лежала возле лица.

И неожиданно мне стало очень хорошо оттого, что она сидит именно здесь. Рядом со мной. За нашим столом.

В этом шумном доме, где домовой возмущался из кухни, раненый леший прятался под пледом, водяной обсуждал Русалью неделю, а утро совершенно не торопилось становиться серьезным.

Я уже успел решить, что завтрак пройдет на удивление мирно. Именно поэтому позволил себе расслабиться.

Однако, Илья уже успел расправиться с приличным куском запеченной рыбы, попробовал пирожки и теперь с явным удовольствием добрался до судака в сливочном соусе. Он подцепил вилкой очередной кусочек, поднес его ко рту и вдруг замер.

Взгляд хозяина рек стал задумчивым. Потом он медленно опустил вилку на тарелку.

— А ведь я совсем забыл, зачем приехал, — произнес он.

Мне сразу стало неуютно. Морозов тоже насторожился.

Илья промокнул губы салфеткой, негромко откашлялся и посмотрел на меня. От недавней улыбчивости на его лице не осталось и следа.

— Николай Арсеньевич, вы мне вот что объясните… — начал он

Я приготовился.

— Как так получилось, что одна небольшая речка, которая еще недавно совершенно спокойно текла через лес, сегодня по своему руслу не течет?

За столом стало заметно тише. Даже Иволгин перестал есть. Я медленно положил вилку.

Илья прищурился. Причем смотрел он исключительно на меня.

Не на Морозова, который находился рядом во время недавних событий. Не на Иволгина, который также принимал участие в том бою. Не на кого-нибудь еще, кого при желании можно было сделать ответственным за состояние северских водоемов.

Владимир Васильевич тяжело вздохнул и уже открыл рот:

— Там такое дело…

Я поднял руку, останавливая его. Воевода нахмурился.

— Николай Арсеньевич…

— Я сам.

Он явно хотел возразить, но передумал. Наверное, потому что понял причину.

Моей вины в случившемся не было. Я не заставлял Платонова устраивать засаду, не поднимал воду из реки и уж совершенно точно не просил землю разверзнуться и утащить в себя огромную часть потока. Но произошло это в Северске. На моей земле. И если хозяин рек пришел спрашивать, куда подевалась его река, отвечать следовало мне.

Я немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы ехали из города. И на дороге на нас напали.

Лицо Ильи стало серьезнее.

— Кто?

— Платонов.

Я ожидал удивления. Может быть, раздражения. Но произошло совсем другое. Илья словно окаменел.

— Платонов? — очень тихо переспросил он.

Я невольно покосился на него, но продолжил:

— Он устроил засаду. Сначала на дороге оказалось поваленное дерево. Потом появились его люди. Они использовали лесной сор, ветви и землю, создавая из них зверей. Мы с Владимиром Васильевичем сумели отбиться.

— Сожгли, — уточнил Морозов.

— Аккуратно сожгли, — поправил я. — Ни одно нормальное дерево не пострадало.

Иволгин одобрительно кивнул. Илья, кажется, даже не услышал.

— А потом Платонов поднял реку, — продолжил я. — Сразу большой массой.

Хозяин рек медленно выпрямился.

— Поднял реку? Для чего?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Чтобы убить меня и воеводу.

Илья изменился в лице. На мгновение мне показалось, что он хочет что-то спросить, но водяной вдруг резко отодвинул стул и поднялся. Так быстро, что тот со скрипом проехал по доскам. Альбина Васильевна вздрогнула.

Илья ничего не заметил.

Он прошел к краю веранды, остановился возле перил, потом развернулся и двинулся обратно. Через несколько шагов снова остановился.

Я впервые видел его настолько взволнованным.

Недавней добродушной неторопливости словно не существовало. Илья хмурился, сцеплял и расцеплял пальцы, что-то беззвучно проговаривал и время от времени поглядывал в сторону леса.

— Вот же… — наконец пробормотал он.

Морозов наблюдал за ним некоторое время, после чего осторожно спросил:

— Илья, что происходит?

Водяной не ответил.

— Вы ведь не могли не знать о Платонове, — продолжил Владимир Васильевич. — Он не вчера здесь появился. Соседство у вас, конечно, не самое близкое, но все-таки…

Илья остановился.

Постоял несколько секунд спиной к нам, а потом тяжело вздохнул. Вернулся к столу и сел. Аппетит у него, похоже, пропал окончательно.

— В том-то и дело, что мог, — признался он.

Морозов нахмурился.

— Не понял.

Илья потер ладонями лицо.

— Я расслабился, Владимир Васильевич.

Сказал он это нехотя, будто признание давалось ему тяжело.

— Последнее время столько всего навалилось. Рыбнадзор этот. Людей не хватает. Бумаги. Проверки. Браконьеры совсем страх потеряли. То сети снимаем, то с артельщиками разбираемся, то сверху очередное распоряжение приходит.

Он махнул рукой.

— Вот я и перестал сам смотреть все отчеты.

— Какие отчеты? — спросил я.

Илья поднял на меня взгляд.

— Русалочьи.

Я невольно переглянулся с Морозовым.

— Русалки за реками следят, — пояснил Илья. — За каждой. Кто пришел, кто ушел, где вода изменилась, где чужая сила появилась. Особенно если в наших местах объявляется кто-то из старшего народа.

Он снова посмотрел в сторону леса.

— Они должны были заметить Платонова, — в голосе водяного появилось беспокойство.

— Более того, наверняка заметили.

Он задумчиво постучал пальцами по столу.

— И доложить должны были.

— Но вы отчет не прочитали? — догадался я.

Илья поморщился.

— Похоже на то.

Несколько мгновений он молчал, потом добавил совсем тихо:

— Они наверняка сообщили о возвращении сына.

Я нахмурился.

— Сына?

Илья поднял на меня глаза. И только сейчас я понял, что взволновало его гораздо сильнее исчезнувшей реки. Платонов не был для него просто очередным представителем старшего народа, который поселился по соседству. Илья знал его. Причем, судя по тому, как он произнес последнее слово, знал очень близко.

Илья, кажется, только сейчас понял, что сболтнул лишнего. Поспешно замолк, медленно провёл ладонью по лицу, потом потёр переносицу и недовольно поморщился. Затем вернулся на свой стул.

— Вот ведь язык мой… — пробормотал он. Вздохнул и долгое время молча смотрел в свою тарелку. Запечённая рыба, которой ещё несколько минут назад хозяин рек отдавал всё внимание, теперь его совершенно не интересовала.

— Вы знаете Платонова? — спросил Морозов.

Илья бросил на него короткий взгляд.

— Знаю, — нехотя ответил он после паузы.

— Давно?

Водяной взял чашку, сделал небольшой глоток и снова отставил ее в сторону. Мне казалось, что Илья просто собирается с мыслями. Однако спустя несколько секунд я понял: он откровенно не хотел продолжать разговор. Взгляд гостя скользнул по сидевшим за столом. Задержался на Марине, Вере Романовне, а потом почему-то дольше всего — на Альбине Васильевне.

— Если разговор не для посторонних, я могу уйти, — спокойно предложила она.

— Да нет, — слишком быстро ответил Илья.

Альбина Васильевна приподняла бровь. Водяной, кажется, догадался, как неделикатно это прозвучало, и тут же окончательно смутился.

— То есть… не в том смысле, — начал он. — Вы не посторонняя.

Морозов сочувственно взглянул на Илью. Иволгин кашлянул в кулак, тщетно пытаясь скрыть смех.

— Полагаю, это был комплимент, — с улыбкой уточнила Альбина.

— Я просто хотел сказать… — начал было водяной.

— Не надо, — великодушно остановила его женщина. — А то сделаете только хуже.

Илья тяжело вздохнул.

— Вот потому и не люблю разговаривать с людьми.

Несколько секунд он барабанил пальцами по краю стола, а потом решительно отодвинул от себя тарелку.

— Ладно. Всё равно теперь скрывать смысла нет. Только сначала одно уточнение, Николай Арсеньевич. Когда я сказал «сын», я не имел в виду, что Платонов мой кровный родич.

Я кивнул:

— Иначе у меня появилось бы сразу слишком много вопросов.

— Они всё равно появятся, — буркнул гость. — У старшего народа родство устроено чуточку иначе, чем у людей. У вас всё просто: отец, мать, сын, брат. Ну, если не считать дворян, которые способны составить родословную на шесть листов и всё равно запутаться, кто кому троюродный дядя. А у нас родом иногда называют не только кровь. Особенно у речных.

Он поднял взгляд на сад и продолжил:

— Река ведь тоже не одна. В неё ручьи входят, притоки, ключи подземные. Потом всё это идёт в одном потоке, и попробуй скажи, где заканчивается одна вода и начинается другая. Вот и у водяных также образуется клан.

Он ненадолго замолчал, а затем продолжил:

— Мать Платонова происходила из очень старого речного рода.

— Русалка? — уточнил я и Илья скривился:

— Люди всех женщин из воды русалками называют.

Я удивленно поднял бровь:

— А кем она была?

— Водяницей. Её звали Лелей, — продолжил он. — Это если на человеческий переводить. Полное имя было длиннее, но вам его всё равно не выговорить. Она была из рода Беловодья. Когда-то они следили почти за всеми небольшими реками к северу отсюда. За руслом, за ключами, за тем, кто селится у воды.

Он рассеянно провёл пальцем по краю чашки:

— Очень старый род. Даже я тогда ещё был моложе.

Я кивнул:

— С частью родословной разобрались. А кем был его отец?

— С ним сложнее, — ответил гость.

— Он тоже из старшего народа?

Водяной покачал головой:

— Вряд ли. Леля никогда не рассказывала.

Воевода ещё несколько мгновений смотрел на него, потом кивнул. И Илья продолжил:

— Он появился неизвестно откуда, прожил рядом с ней меньше года, потом исчез. А Леля осталась с ребёнком, — Илья устало провёл ладонью по лицу. — Мальчик родился странным. От матери ему достался ее дар: он слышал реки, чувствовал течение, мог брать силу из живой воды. Но вместе с этим было в нём что-то ещё.

— Что именно? — уточнил Морозов, и Илья покачал головой.

— Вот этого мы и не понимали.

По спине пробежал неприятный холодок. Я вспомнил стоявшего на дороге Платонова.

Поднявшуюся стеной воду и землю, которая будто подчинялась чужой воле.

— Поэтому вы называете его сыном? — продолжил расспрашивать воевода.

Илья посмотрел на свои руки.

— После исчезновения отца Леля осталась одна. А у речного рода ребёнок принадлежит не только матери. Мальца принимают все старшие.

Водяной помолчал и добавил:

— Я был одним из тех, кто принимал его. Выходит, Платонов мой названный родич, если совсем по-человечески.

— Крёстный? — предложила Марина.

Илья задумался.

— Наверное, ближе всего, если переводить на людской язык. Я держал его на руках, когда впервые вынесли к реке. Давал ему воду. Обещал, что течение будет знать его имя.

Последние слова Илья произнёс тихо. И совсем не тем голосом, которым ещё недавно жаловался на мотоцикл.

А Платонов почему-то резко перестал быть для меня просто человеком, который подстроил засаду. На мгновение я представил совсем другого мальчика. Стоявшего у реки ребенка из старого рода. А рядом стоял улыбающийся, еще молодой Илья. И эта картина совершенно не вязалась с тем Платоновым, которого я знал.

— Каким он был? — внезапно спросила Альбина Васильевна.

Илья посмотрел на неё, и уголки его губ едва заметно дрогнули.

— Очень беспокойным, — ответил он. — Лез, куда не звали, спорил со старшими. Один раз решил проверить, может ли дышать под водой столько же, сколько его мать.

— И?

— Не вышло, — ответил Илья, и в голосе гостя мелькнуло тепло, какое появляется только при воспоминаниях о человеке, когда-то бывшем близким. — Он потом неделю боялся заходить в реку глубже колена.

Илья немного помолчал, глядя в чашку. И тихо добавил:

— А потом он вырос.

Из кухни, наконец, вышел Никифор. В руках домового был исходящий паром чайник. Он оглядел нас, мгновенно понял, что разговор идёт серьёзный, и без обычного ворчания начал доливать напиток по чашкам. Возле Ильи хозяин дома остановился, ненадолго молча задержал руку на плече водяного. А затем направился дальше. Илья проводил его взглядом.

— Душевный у вас хранитель дома, — произнес он.

— Так что там с Платоновым? — напомнил Морозов, и Илья мигом посерьезнел:

— Лела смогла убедить старшего Платонова, что этот мальчишка — его сын, — продолжил он. — А потом ее не стало.

— Она погибла?

— Можно сказать и так, — уклончиво ответил гость, но Морозова было сложно обмануть:

— Из-за чего? — продолжал настаивать он.

— Это долгая история.

— У нас есть время, — добавил я.

— У меня нет желания её рассказывать, — нехотя ответил Илья. Я понял намёк и не стал давить.

Водяной взял чашку, но пить не стал.

— А после ее смерти мальчишка как-то резко изменился. В считанные недели стал… другим. Как-то озлобился, что-ли… и решил, что виноваты все вокруг. Род, старшие. Люди… — Он усмехнулся, но вышло это невесело и добавил после паузы. — В таком возрасте очень легко найти виноватого. А потом он исчез.

— Когда? — уточнил воевода.

Илья нахмурился, словно вспоминая:

— Лет двадцать пять назад. Может, чуть больше. Сперва клан подумал, что он сгинул с концами. Что его прибрала вода.

— С чего вы это решили?

— Вода перестала его чувствовать, — ответил Иволгин и, заметив мой удивленный взгляд, пояснил. — Для того, в ком течёт кровь Белой Воды, такое почти невозможно. Где бы он ни оказался, хоть одна река должна была его узнать. Хотя бы ручей или ключ. И мы решили, что он ушел за Грань.

Иволгин, до этого молчавший, слегка нахмурился:

— Или туда, где нет живой воды, — пробормотал он, и Илья взглянул на него.

— Возможно, — ответил водяной после паузы. — Об этом мы не думали.

Морозов сцепил пальцы на столе.

— Если теперь вода его чувствует, его проще будет найти, — произнес воевода и, заметив растерянный взгляд Ильи, со сталью в голосе добавил. — Он устроил засаду на моей земле, пытался убить меня и князя, поднял реку, а потом едва не утопил половину леса. Так что, простите, мастер Илья, но семейной историей старшего народа это быть перестало.

На мгновение в глазах водяного мелькнуло раздражение, которое, впрочем, почти сразу исчезло. И гость опустил взгляд.

— Справедливо, — произнес он, и Морозов одобрительно кивнул.

Я потянулся к чашке и только теперь понял, что чай успел остыть. Впрочем, через мгновение, рядом со мной оказался Никифор, который подлил в чашку горячего отвара. Я благодарно кивнул и сделал глоток.

— Вы сказали, русалки должны были присылать отчёты, — напомнил я Илье. — Где они хранятся?

— В управлении.

— Нам нужны все бумаги хотя бы за последние несколько месяцев, — продолжил я. — С момента, когда вы заняли пост.

Илья потер переносицу.

— Это можно, — ответил он после паузы.

— У него здесь остались знакомые? — уточнил я, и водяной кивнул:

— Наверняка.

— Кто?

— Этого я не знаю. Слишком долго он жил вне клана.

Я выразительно посмотрел на него, но Илья раздражённо скривился:

— Да правда не знаю я! Двадцать пять лет прошло. Половина тех, кто его знал, давно ушла. Некоторые сменили места, кто-то погиб.

Он вдруг осекся, потер ладонью подбородок и произнес:

— Хотя…

— Что? — насторожился я.

Илья не ответил. И я заметил, что взгляд водяного стал отсутствующим, словно сейчас он был далеко отсюда.

— Илья? — повторил я, и водяной медленно поднялся из-за стола.

— Погодите, — произнес он и подошёл к перилам и посмотрел в сторону леса. А затем не оборачиваясь, произнес. — Хотя… есть одно место.

— Какое? — мигом уточнил Морозов.

— Дом его матери, — водяной повернулся к нам и продолжил. — После смерти Лелы мальчишка какое-то время ходил туда. Если он и решит затаиться, лучше места вряд ли можно сыскать. Особенно учитывая, что в Северске он был на виду.

— Где он находится? — мигом поинтересовался воевода. — Дом этот?

— Выше по реке, — махнул рукой Илья. — От Северска километров двадцать, может, чуть больше. Раньше рядом была небольшая деревня, в которой рыбаки жили. Теперь там никого из людей не осталось. Да и дома давно бурьяном поросли.

Водяной снова посмотрел в сторону леса:

— Там был старый сад. Небольшой причал. И огромная ива возле воды. Платонов любил сидеть под ней даже зимой. Мать ругалась, что простудится.

Илья ненадолго замолк, а потом тихо усмехнулся и произнес:

— А он отвечал, что речные не простужаются.

— И простужался? — спросила Альбина Васильевна, и Илья печально усмехнулся:

— Постоянно. Если Платонов вернулся, это единственное место, где он может укрыться.

Морозов сразу посмотрел на меня, и я прекрасно знал этот взгляд.

— После визита в рыбнадзор, — сказал воевода, и я кивнул:

— Хорошо, — произнес, допил чай и посмотрел на Илью. — Но сначала отчёты. А потом старый дом.

Хозяин рек ответил не сразу. Несколько секунд он просто смотрел куда-то за моё плечо, словно видел перед собой не залитый солнцем сад, а совсем другое место. Старую реку, иву у воды, молодую женщину и мальчишку, который ещё не стал человеком по фамилии Платонов.

— Я покажу место, — тихо произнес он.

И почему-то именно после этих слов мне окончательно расхотелось считать сегодняшний день спокойным.

Несколько минут мы ещё сидели за столом. Разговор сам собой смолк. Каждый, похоже, обдумывал услышанное. Илья, наконец, вернулся к своей тарелке, но ел уже без прежнего удовольствия. Водяной отломил небольшой кусок рыбы, пожевал, потом зачем-то переложил вилку из одной руки в другую. Было заметно, что мыслями хозяин рек находится далеко отсюда.

Я допил чай и поставил чашку на стол. Просить Никифора налить ещё не стал. Всё равно пора было собираться.

— Тогда решено, — произнёс я, поднимаясь. — Сначала управление. Потом посмотрим по обстоятельствам.

Морозов тоже поднялся.

— Я подготовлю машину.

С этими словами Владимир Васильевич направился по ступеням вниз. Судя по движениям, плечо всё ещё беспокоило его, хотя сам воевода старательно делал вид, будто недавней схватки вообще не существовало.

— Подождите немного, мне надо захватить пиджак, — произнес я, обращаясь к сидевшему за столом Илье.

— Я никуда не денусь, — рассеянно ответил водяной. — Николай Арсеньевич.Если найдём в отчётах что-нибудь… странное, сначала покажите мне.

— Почему?

Илья ненадолго задумался.

— Потому что русалки иногда пишут вещи, которые человеку легко понять неправильно.

Я не стал уточнять, что имеет в виду водяной. Просто кивнул и пошел в дом.

После шумной террасы в гостиной было непривычно тихо. Я поднялся на второй этаж, вошёл в комнату и прикрыл дверь.

Окно осталось открытым с утра, и проникающий в комнату лёгкий ветер шевелил занавеску, приносил запах влажной земли, яблоневых листьев и прогретой солнцем травы. За стеклом между ветвями мелькали птицы, а где-то за деревьями уже прогревал двигатель автомобиль.

На стоявшем у окна кресле висел вчерашний пиджак. Я взял его в руки. После лесной прогулки ткань успела помяться, на рукаве обнаружилось небольшое темное пятно, происхождение которого я предпочёл не выяснять. Поэтому я открыл шкаф и выбрал другой.

Серый, простой, без лишней отделки, решив, что для поездки в управление вполне достаточно обычной городской одежды. Всё-таки не на приём к императору собирались.Некоторое время я разглядывал себя в зеркале. Усталым я больше не выглядел, царапины на лице затянулись.

На прикроватной тумбе лежали часы, ключи и прочая разная мелочь, которая обычно отправлялась по карманам автоматически. Я уже собирался взять их, когда взгляд зацепился за небольшой металлический блеск.

Половина монеты, та самая, что осталась после заключения договора. И я на мгновение замер.

Слепая Фемида на обломке выглядела ещё страннее, чем я помнил. Трещина прошла почти точно через изображение весов, и теперь одна их чаша отсутствовала. Я взял монету в руку, чувствуя холодный металл. Некоторое время покрутил обломок между пальцами, затем сунул его во внутренний карман жилета, решив, что пусть она пока будет со мной. И вышел из комнаты.

Во дворе уже ждала машина, рядом с которой стоял Морозов. Водяной был неподалеку, засунув руки в карманы, и смотрел на дорогу. Утренней расслабленности в нём больше не было. Чем ближе становилась поездка, тем серьёзнее выглядел хозяин рек.

— Могу подвезти вас, — предложила секретарь водяному, и тот покачал головой:

— Мне бы всё-таки хотелось сегодня добраться живым, — поспешно пояснил тот, и Морозов не удержался от усмешки.

— Мы прекрасно доехали сюда, — напомнила Альбина.

— Именно поэтому второй раз испытывать судьбу совершенно необязательно, — возразил водяной и с заметным облегчением устроился вместе с нами в автомобиле.

Правда, облегчение длилось недолго. Стоило машине выехать за ворота поместья, как Илья вспомнил о служебном автомобиле, который так и остался стоять посреди дороги.

— Надо будет послать кого-нибудь машину забрать, — задумчиво пробормотал он, глядя в окно.

— Боитесь, что угонят? — полюбопытствовал я, и водяной удивленно взглянул на меня:

— Как ее угнать? Она же сломалась. А толкать ее километры по лесу дело утомительное. Даже для старшего народа. Да и водитель там, опять же…

— Вы и водителя вы там оставили? — уточнил Морозов.

— Конечно, — подтвердил водяной. — А куда мне было его девать? На мотоцикле мест не было, да и машину одну оставлять как-то… неправильно. Не по инструкции.

— Одного? — удивленно произнес Владимир Васильевич. Илья нахмурился и взглянул на воеводу:

— А что с ним случится? Водитель рыбнадзора — человек крепкий, — произнес он и вздохнул. — Куда крепче, чем автомобиль службы это вашей несчастной.

Я отвернулся к окну, скрывая улыбку. Судя по всему, государственная служба одинаково действовала на всех. Даже если начальником ведомства становился хозяин местных рек, рано или поздно он всё равно начинал переживать из-за сломанной машины, смет и того, кто будет подписывать бумаги на ремонт.

По дороге мы так и не нашли машину рыбнадзора.

— Вот тут она была, — водяной ткнул пальцем в сторону обочины, где виднелась лишь примятая трава.

— Неужто починил? — удивился Морозов.

— Ну, мне показалось, что поломка была серьезной, — с сомнением протянул Илья. И тут же добавил, — Хотя куда бы отсюда делась машина? Лесовики бы не посмели…

— Из вредности могли бы укатить в чащу, — предположил воевода.

— Это вашу бы укатили, — хмуро возразил хозяин рек. — А мое бы не стали трогать. Хоть я и служу империи, но все же остаюсь собой. И это всем и без слов ясно.

— Ваша правда, — согласился я, покосившись на воеводу, который явно собирался спорить. Но заметив мой взгляд пожал плечами и не стал продолжать.

До рыбнадзора мы докатили быстро. Машина остановилась у нужного нам здания. Морозов заглушил двигатель и сообщил:

— Прибыли.

Сидевший на заднем сиденье Илья тяжело вздохнул, открыл дверь и вышел из автомобиля. Я последовал за ним. В лицо сразу ударил знакомый запах реки. Пахло мокрым деревом, смолой, канатами и тиной. От пристани тянуло рыбой, а лёгкий ветер доносил плеск воды и негромкий скрип лодочных бортов, трущихся о причал.

Во дворе кипела обычная служебная жизнь. Возле склада двое работников разгружали из машины деревянные ящики, молодой инспектор сидел на перевёрнутой бочке и чинил сеть, ловко перебирая пальцами грубую нить.

На крыльце стояли двое инспекторов в полевой форме, и что-то оживлённо обсуждали, разложив на небольшом столе мокрую сеть. Но увидев Илью, оба мгновенно замолчали.

— Добрый день, Илья Степанович, — почти хором произнесли они.

— Добрый, — коротко ответил водяной и поднялся по ступеням к двери. Инспекторы тут же снова склонились над сетью, только теперь спорили значительно тише.

Я невольно улыбнулся. Похоже, хозяина рек здесь действительно уважали, и даже немного побаивались.

Илья потянул на себя дверь. Я же остановился на крыльце, обернулся. За забором блестела река, у причала которой покачивались на воде лодки, а со стороны склада доносился стук.

— Неплохо вы тут устроились, — признал я.

Илья обернулся и тоже оглядел двор. И на мгновение на его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Работать можно.

Морозов одобрительно хмыкнул.

— Золотые слова, — кивнул он.

Водяной с одобрением покосился на него, и шагнул в здание. Мы с воеводой последовали за ним.

Внутри царило оживление. По коридору сновали по своим делам люди в полевой форме, из соседнего кабинета доносился стук печатной машинки. За стойкой регистрации со скучающим видом сидел молодой паренек. Но едва мы вошли, он вскочил со своего кресла:

— Добрый день, Илья Степанович, — произнес он и перевел взгляд на меня. И я заметил, как его глаза увеличились, а рот приоткрылся. — Мастер-князь?

Я с улыбкой кивнул:

— Добрый.

— Мой водитель вернулся? — осведомился Илья.

— Точно так, — парень вытянулся, чтобы выглядеть выше. — Приехал через пару часов после того, как вы отбыли. Сказал, что машина сама заглохла. А потом завелась. Он и прикатил обратно.

— Ясно, — водяной почесал затылок.

А я подумал, что та поломка выглядит подозрительно, как и внезапное появление Альбины Васильевны в нужном месте в нужное время.

Илья же просто кивнул и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Подошел к своему кабинету и открыл дверь.

В приемной, к моему удивлению, была секретарь. Невысокая женщина лет сорока в строгом тёмном платье сидела за столом и склонившись быстро записывала в толстом журнале. И время от времени она сверялась с лежащими справа от нее документами. Она была настолько погружена в свое занятие, что даже, не заметила нашего появления.

Взгляд неожиданно зацепился за странную мелочь. Кожа на её шее на мгновение блеснула, и я невольно остановился. Моргнул, и человеческий облик женщины словно чуть поплыл. Тёмные волосы вдруг показались мокрыми и более длинными. Они тяжёлыми прядями спадали почти до поясницы. По вискам и вдоль шеи проступили тонкие, почти прозрачные серебристо-зелёные чешуйки, похожие на рыбью кожу. Пальцы стали чуть длиннее, а между ними на мгновение обозначились тонкие перепонки.

Но больше всего изменились глаза. В человеческом облике они казались серыми, сейчас же я увидел в них глубокую зеленоватую темноту, какая бывает под речным берегом, куда почти не достаёт солнечный свет.

А затем всё исчезло. И передо мной снова сидела совершенно обычная женщина в строгом платье и очках. Личина окончательно встала на место, но теперь, когда я уже знал, куда смотреть, человеческий образ не казался таким уж безупречным. В движениях оставалась какая-то плавность, слишком мягкая для обычного человека, а тёмные волосы время от времени поблёскивали так, словно оставались влажными.

Я едва заметно вскинул брови. Выходит, секретарем водяного работала русалка, ну или, если вспомнить недавнюю лекцию Ильи, какая-нибудь совершенно другая представительница речного народа, которую я по человеческой привычке сейчас опять назвал не тем словом.

— Добрый день, Таисия Петровна, — произнес водяной. Девушка взгляд на висевшие на стене часы, затем посмотрела на Илью:

— Илья Степанович, — сухо произнесла она и сразу отложила ручку. И в этой короткой фразе содержалось столько невысказанного, что хозяин рек едва заметно ссутулился.

Я удивлённо покосился на него. Несколько минут назад он одним взглядом заставлял инспекторов вспоминать о служебных обязанностях. Теперь же выглядел человеком, которого только что поймали на прогуле.

— Я задержался, — осторожно произнёс он. — Машина сломалась по пути в княжеское поместье…

Девушка кивнула:

— Мне уже сообщили, — перебила она водяного и перевела взгляд на нас с Морозовым. На долю секунды в её настоящих зелёных глазах мелькнуло удивление, хотя человеческая личина почти сразу скрыла его. А выражение лица секретаря тут же стало гораздо приветливее.

— Николай Арсеньевич. Владимир Васильевич. Добрый день. Простите, не ожидала вас сегодня увидеть.

— Я, признаться, тоже утром не ожидал оказаться в рыбнадзоре, — ответил я и уголки губ секретаря едва заметно дрогнули.

Илья тем временем уже прошёл к двери своего кабинета. Морозов же подошел к столу:

— А что там? — уточнил воевода, кивнув на папки.

— Жалобы, — оживилась секретарь и Владимир Васильевич удивленно поднял бровь:

— На кого?

— На рыбаков, артели, браконьеров, — начала перечислять Таисия Петровна. — На инспекторов, лодочников, владельцев пристаней. На тех, кто ловит ночью и тех, кто ловит днём. На тех, кто ловит там, где нельзя. И отдельно одна жалоба на русалок.

Морозов приподнял бровь.

— Вот как? А я думал, что русалки это все байки.

Секретарь взглянула на него, и в ее глазах мелькнул лукавый огонек:

— Вот, — она открыла папку и прочитала. — «Систематически пугают лошадь и не позволяют поить скот».

Взглянула на Морозова и продолжила:

— Но адрес жалобщика мы все равно передали душеправу. Пусть человека проверят, на всякий случай.

Женщиина нахмурилась, словно только что вспомнила что-то важное, а затем взглянула на стоявшего у двери кабинета Илью:

— Да, чуть не забыла. С вами очень хочет увидеться инспектор Громов. У него опять конфликт с артелью.

— На него тоже составили жалобу? — уточнил водяной.

— Артельные рабочие утверждают, что он незаконно изъял сети.

Илья тяжело вздохнул, и я окончательно понял, почему он перестал лично читать русалочьи отчёты. При таком количестве человеческих проблем уже некогда читать бумаги с мест.

— Таисия Петровна, — наконец произнёс Илья. — Нам нужны донесения русалок.

Секретарь сразу стала серьёзнее.

— За какой период? — деловито уточнила она.

— Полгода.

Секретарь посмотрела на него так, будто Илья предложил перенести управление в другое здание:

— Все? — уточнила она и водяной кивнул:

— Все. Особенно по северным рекам. Всё, что касается появления старшего народа, чужой силы, необычного поведения воды и незнакомых лиц.

Таисия Петровна помолчала.

— Там коробок двенадцать, — произнесла она после паузы.

Морозов тихо выдохнул:

— Нормальная государственная служба, — пробормотал он.

— Но делать нечего, — добавил я. — Где они хранятся?

— В архиве, — ответила секретарь. — Идемте.

Она развернулась и направилась к выходу. Мы последовали за ней.

Архив располагался на первом этаже, в дальней части здания. И едва только Таисия открыла дверь, как в нос ударил запах пыли.

Таисия Петровна вошла внутрь, включила свет и провела нас вдоль узких рядов заваленных бумагами стеллажей, пока не привела нас к нужному.

— Вот, — произнесла она, указав на ряд коробок.

— Это всё? — уточнил я.

Таисия Петровна сняла с полки первую коробку.

— Здесь Беловодье, — начала она. — Здесь Крестовка. Дальше ручьи северного леса. Отдельно донесения по малым озёрам.

Морозов заглянул внутрь.

— А это что? — уточнил он.

Я заглянул внутрь. В коробке, кроме бумаг, лежало несколько разноцветных ракушек,

Илья покосился на стоявшую рядом Таисию:

— Почему их не оцифровали? — строго спросил он.

Девушка только пожала плечами:

— У меня своих хлопот хватает, — отрезала она. — Все не успеть.

— Оцифровали? — удивленно уточнил я.

— Не все русалки умеют заполнять отчеты, — ответил водяной. — Да и писать не все умеют. Вот и шлют, как привыкли.

— И как их читать? — уточнил воевода.

— Вам наверное… никак, — рассеянно ответил Илья. — А водный народ может приложить ее к уху и все поймет.

Он забрал ракушку, приложил к уху и на мгновение закрыл глаза. Нахмурился:

— Про браконьеров ниже Старой мельницы.

Таисия Петровна вынула из кармана блокнот и сделала отметку. Морозов смотрел на них обоих с выражением человека, который только что столкнулся с новой разновидностью бюрократии и пока не решил, нравится она ему или нет.

— Значит, ракушки прочесть не удастся, — пробормотал воевода и бросил взгляд на коробки. — Хотя тут и без них работы хватит.

— Прошу меня простить, — произнесла Таисия. — У меня еще много работы.

С этими словами, она развернулась и направилась к выходу. Морозов же взял одну из коробок и направился к стоявшему в углу помещения столу. Я последовал за ним.

На просмотр первых двух коробок ушёл почти час. Большая часть сообщений оказалась для нас совершенно бесполезной. Репорты были про загрязнения, незаконный лов, животных, что пропадали на заболоченной местности. Отдельными были несколько сообщений о мужчине, который зачем-то купался ночью без одежды.

— Это обязательно было записывать? — спросил я.

Водяной пожал плечами.

— В донесении было указано «подозрительное поведение».

Морозов внимательно просмотрел лист.

— А чем закончилось?

— Простыл скорее всего, — ответил Илья. — И ходить к водоему перестал. Проблема решилась сама собой, так сказать.

Морозов кивнул и вынул новую пачку листов. Принялся перелистывать бумаги, бегло читая текст. Потом он нахмурился:

— Посмотрите.

Он передал бумагу Илья, и водяной быстро пробежал взглядом текст. И я заметил, что лицо его изменилось.

— Что там? — поинтересовался я.

— Донесение с Малой Кривой, — медленно произнёс он и передал лист мне. — Три месяца назад. Русалка заметила мужчину, похожего на Платонова.

Я взял бумагу. Почерк оказался аккуратным, но странным, будто писавший старательно выводил каждую букву. В описании же говорилось о мужчине средних лет, который несколько часов находился возле старой переправы и просто ходил вдоль берега, время от времени касаясь воды руками.

— Значительно раньше, чем он появился у нас, — глядя на лист задумчиво пробормотал я.

— Это ещё не всё, — сказал Илья и ткнул пальцем в нижнюю часть отчёта, где была приписка

«Пришлый из Белой Воды. Река его узнала»

— Значит точно он, — произнес я и отложил лист. — Может быть, удастся найти еще что-нибудь?

Второй отчёт нашёлся ещё через час, на этот раз с реки Сухой. Мужчина соответствующего описания появился возле заброшенной пристани и пробыл там ночь. Русалка попыталась приблизиться, но почувствовала чужую силу и решила не вмешиваться, чтобы он ее не заметил.

— Что за пристань? — спросил я у водяного.

— Там когда-то жил брат Лелы, — ответил тот.

— Платонов бывал у него? — уточнил я и Илья кивнул:

— В детстве очень часто

В третьем отчете Платонов обнаружился возле развалин старого дома, где жила его бабка по матери.

Я медленно выдохнул и отложил лист.

Картина становилась понятнее. Платонов не просто вернулся в Северск. Он ходил по старым местам, словно искал что-то, оставленное когда-то давно

— Он долго готовился, — пробормотал я.

— Посмотрим, что есть еще, — добавил Морозов и мы с удвоенной силой принялись за поиски.

К середине третьей коробки я понял, почему все ненавидят архивы. И уже перестал обращать внимание на пыль, которая все время норовила забраться в нос. А еще, я был готов лично простить Илье то, что он перестал читать отчёты. Потому что если бы мне приходилось ежедневно изучать подобное, я бы наверное уже погряз только в бумажной работе. И это были только отчеты русалок. Малая часть той работы, которую должен был делать занимавший пост главы рыбнадзора водяной.

Но поиски были вознаграждены.

— Николай Арсентьевич, — послышался голос Морозова, и я оторвался от перебирания бумаг. Повернулся к воеводе, который молча протянул мне лист.

— Что там? — уточнил я, принимая бумагу. Пробежал глазами текст. И замер. Потому что в этом отчете пришлый упоминался не один. Вместе с ним, на старой пристани, был высокий худой мужчина с скрытым под капюшоном лицом. И судя по описанию, на Бросающего Кости он похож не был. А в самом низу документа была короткая приписка: «Вода его не знает».

Я оторвался от чтения и взглянул на водяного:

— Илья Степанович, что это может быть?

Глава рыбнадзора взглянул на меня, и я передал ему документ. Тот бегло прочитал текст, хмыкнул и задумчиво потер ладонью подбородок.

— Странно, — пробормотал он. — Очень странно. Русалки чувствуют тех, кто связан с водой. Старший народ тоже обычно узнают хотя бы приблизительно. Если написано, что вода его не знает…

— Значит, личность незнакомого установить не выйдет, — закончил за него Морозов. И Илья медленно кивнул, подтверждая слова воеводы.

— Значит, Платонов вернулся не один, — заключил я.

— Или нашёл подельника здесь, — заметил Илья.

Я посмотрел на лежавшую на столе стопку документов. Затем повернулся к Илье и уточнил:

— До дома Лелы далеко?

Водяной несколько секунд задумчиво смотрел на приписку внизу листа.

— Если ехать по старому тракту, километров двадцать пять. Может, чуть больше.

Морозов нахмурился.

— Дорога туда годная?

— Дорога есть, — осторожно ответил водяной. — По крайней мере была, когда я там последний раз бывал. Лет двадцать назад.

Морозов насупился, но промолчал. Я же открыл было рот, собираясь предложить ехать осмотреть дом, но в этот момент в архив вошла Таисия Петровна, держа в руке толстую папку.

— Вас ждут артельщики, Илья Степанович, — произнесла она.

Илья тяжело вздохнул:

— Передайте им, что сейчас я занят очень важными делами княжества, — начал было он, но секретарь не дала ему договорить. Она посмотрела на меня и ее человеческие серые глаза на мгновение снова будто стали глубже, и где-то за привычной личиной мелькнул тот самый тёмно-зелёный взгляд.

— Этот спор может дойти до Совета, — перебила его секретарь. — И тогда всем будет куда хуже. Особенно нам. Мастер Осипов не любит, когда его беспокоят по пустякам.

Илья обреченно вздохнул. И я заметил, как его плечи ссутулились, словно он вдруг хотел стать меньше. Водяной кивнул и направился к выходу. Я же просто смотрел ему вслед, начиная понимать устройство местной власти: там, во дворе Илья одним взглядом мог заставить инспекторов замолчать. Внутри же управления существовала Таисия Петровна. И, судя по всему, именно она являлась настоящей силой рыбнадзора.

Мы с Морозовым вышли из здания рыбнадзора и остановились на крыльце. Я глубоко вдохнул аромат воды, мокрого дерева и смолы. После душного архива свежий речной воздух показался особенно приятным.

Во дворе всё шло своим чередом: возле склада кто-то перекатывал бочки, у причала двое инспекторов возились с лодочным мотором, а молодой парень, которого мы заметили ещё при входе, теперь тащил куда-то свёрнутую сеть.

— Думаете, надолго это? — спросил я и кивнул в сторону здания.

Морозов прислонился плечом к перилам. Посмотрел на закрытую дверь.

— Скорее всего, да.

Я взглянул на часы. С момента, как Илья отправился на совещание с артельщиками, прошло уже десять минут. И уже собирался ответить, когда из распахнутого окна второго этажа донёсся чей-то громкий и очень недовольный голос:

— Я вам ещё раз говорю, это было согласовано!

— Со мной никто ничего не согласовывал! — послышалось в ответ.

Я посмотрел на Морозова и воевода медленно поднял голову к окну.

— Похоже, началось, — пробормотал он.

За окном послышался гомон, слов в котором было не разобрать. А затем раздался голос Ильи:

— Тихо всем!

Водяной говорил спокойно, но было слышно, что он использовал силу, чтобы привести заседание к порядку. Даже я почувствовал, как по телу прошла волна умиротворения и спокойствия. Морозов же скрестил руки на груди в защитном жесте. В помещении меж тем мигом стало тихо.

— Справляется, — произнес я, и Морозов усмехнулся:

— Сейчас увидим.

Я оказался неправ, и спустя минуту, спор вспыхнул вновь. Разобрать слова было невозможно. Голоса наслаивались друг на друга, кто-то явно пытался перебить собеседника. Мы с Морозовым одновременно посмотрели на окно.

Рядом с нами прошёл инспектор с папкой под мышкой. Услышав очередной возмущённый крик сверху, он даже не удивился. Только покачал головой.

— Часто такое? — уточнил я.

— Бывает, — не оборачиваясь, произнес инспектор.

— С артельщиками?

Мужчина остановился и впервые взглянул на меня. Узнал и мигом выпрямился:

— И с ними тоже, мастер-князь, — ответил он. — Они часто уверены, что правила написаны не для них.

С этими словами парень открыл дверь и вошел в здание. Мы же остались ждать, устроившись на небольшой крепкой лавке. Рядом рос куст шиповника, покрытый пышными цветами. Над ними кружились верткие пчелы и несколько хмурых шмелей. Один из них пронесся прям над моей головой и скрылся в кустах.

Двор жил своей обычной жизнью. Чайка попыталась украсть что-то из ящика, но была изгнана возмущённым рабочим.

— Вот же х… олера, — выкрикнул он, меняя слово, когда увидел как из-за угла вышла невысокая девушка.

Она словно плыла по двору, привлекая взгляды каждого работяги. Я невольно сглотнул, поняв, что и сам не могу отвести от ее глаз.

— Держите себя в руках, княже, — хмыкнул воевода, толкая меня в плечо.

— Что? — рассеянно уточнил я.

— Завлекать русалки умеют, — пояснил Владимир Васильевич и кивнул в сторону девушки.

Та словно услышала нашу беседу и повернула голову. Сделала она это до того плавно, будто находилась под водой. И выглядело это завораживающе. Ее распущенные длинные волосы скользнули за спину, открывая тонкую шею. И на коже мне померещилась радужная чешуя. Которая, впрочем, сразу же исчезла, стоило обратить на нее пристальное внимание.

— Здравы будьте, — произнесла незнакомка и изобразила шутливый поклон. При этом она не сводила с меня проникновенного взгляда.

Звуки стали глуше, мир подернулся дымкой. Отчего-то мне сразу же захотелось встать на ноги. И уступить девушке место в тени. И предложить чай. И…

— Княже, все хорошо? — с усмешкой осведомился воевода, заставляя меня тряхнуть головой.

Я отвернулся от русалки и в уши врезались голоса из открытого окна. Там продолжали спорить.

Морозов погрозил пальцем девушке, которая лукаво улыбнулась и направилась дальше по дорожке.

— А вас это не берет? — смущенно уточнил я.

— На меня они свои чары не тратят, — пояснил мужчина, глядя вслед русалке. — Знают, что я могу и крапивой отхлестать. А вы — князь, каждая захочет такого очаровать.

— Да уж, — я покачал головой.

— Надо слух пустить, что ваша невеста ведьма, — флегматично продолжил Морозов.

— Какая невеста? — удивился я.

— Без разницы, — отмахнулся собеседник. — Главное, чтобы ведьма, которая может и порчу наслать и за волосы оттаскать.

— Где ж такую найти? — усмехнулся я, все еще ощущая в голове странный туман.

Я снова посмотрел на часы.

— Семнадцать минут.

Через минуту дверь рыбнадзора открылась и на крыльце появился Илья.

Хозяин рек вышел медленно. Плечи были чуть опущены, волосы растрёпаны сильнее обычного, а на лице застыло выражение человека, который только что проиграл важное сражение.

Водяной остановился в дверях. Взглянул на нас, и я заметил в его взгляде разочарование, которое он даже не пытался скрыть.

— Никогда, — произнёс он после паузы, — никогда не становитесь начальником государственного ведомства.

— Поздно, — со вздохом ответил Морозов.

— Всё настолько плохо? — улыбнулся я.

Водяной не ответил. Тяжело вздохнул и спустился по ступеням. Подошёл к перилам и некоторое время просто смотрел на реку.

От прежней иронии в нём почти ничего не осталось. Теперь, он выглядел подавленным, будто этот короткий спор вымотал его сильнее, чем утренняя поездка на мотоцикле. Несколько секунд мы втроем слушали плеск воды и негромкие голоса работников. А потом, Илья с неохотой выпрямился и взглянул на нас:

— Ладно, — поехали, — произнес он. — Если останусь здесь ещё на час, Таисия Петровна найдёт мне новое совещание.

В этот момент из открытого окна второго этажа донёсся её требовательный голос:

— Илья Степанович!

Хозяин рек замер, словно дикий зверь в свете фар. И мы с Морозовым одновременно посмотрели на него.

Илья медленно закрыл глаза, а затем распахнул их и быстрым шагом направился к машине. Мы с Морозовым переглянулись и последовали за ним.

— Кажется, у человека появился серьёзный стимул уехать как можно быстрее, — заметил воевода.

— Я бы на его месте тоже не задерживался, — согласился я.

Со второго этажа снова донёсся голос Таисии Петровны, но разобрать слова уже не удалось. Илья тем временем успел открыть заднюю дверь и устроиться на сиденье с надеждой, что автомобиль тронется прежде, чем секретарь успеет спуститься во двор.

Морозов сел за руль, я занял место рядом с Ильёй.

— Поехали, — тут же отозвался водяной.

Воевода усмехнулся, завел двигатель, и машина тронулась с места.

В открытом окне второго этажа мелькнула фигура Таисии Петровны. Кажется, она всё-таки вышла посмотреть, куда исчез её начальник.

Илья тоже заметил и чуть ниже сполз по сиденью.

— Прячетесь от собственного секретаря? — уточнил я, и водяной тут же выпрямился:

— Нет. что вы. Просто так удобнее.

Управление рыбнадзора быстро осталось позади.

Некоторое время мы ехали молча. Город постепенно остался позади, а ещё через несколько километров дорога подошла к лесу.

Поначалу Илья немного ожил. Начал подсказывать Морозову, где лучше свернуть. Но вскоре утомился и замолк.

Дорога становилась всё хуже. Сначала закончился асфальт, затем исчез и привычный укатанный грунт. Машина пошла по старой лесной дороге, заросшей по краям травой, и Морозову пришлось заметно сбавить скорость. Колёса то и дело попадали в неглубокие колеи, оставшиеся, наверное, ещё с весны, а ветви молодых берёз неприятно шуршали по бокам автомобиля.

Илья сидел рядом со мной на заднем сиденье и всё чаще смотрел в окно. С тех пор как мы отъехали от здания рыбнадзора, он почти не разговаривал. И чем ближе мы подъезжали к старому дому, тем молчаливее становился хозяин рек. Несколько раз его взгляд задерживался на реке, которая то приближалась к дороге, то снова уходила за деревья. Иногда между стволами мелькала вода, блестевшая на солнце, и тогда Илья чуть подавался вперёд, будто прислушиваясь не столько ушами, сколько чем-то ещё.

— Далеко ещё? — спросил Морозов.

Илья вздрогнул и посмотрел в окно:

— Километра два, — ответил он после паузы. — Если её ещё можно так называть.

Воевода кивнул и перевёл взгляд на дорогу. Я же посмотрел в окно.

Лес здесь отличался от того, что окружал наше поместье. Здесь было меньше старых сосен, больше берёз, ольхи и ивы. То и дело между деревьями поблёскивала вода — река шла почти параллельно дороге, иногда отходила дальше, затем снова приближалась.

— Здесь налево, — вдруг произнес Илья и Морозов сбросил скорость.

Я подался вперед, рассматривая дорогу. Потому что никакого поворота здесь не было. Слева стояла обычная стена кустарника.

— Куда? — повернувшись к водяному, удивленно уточнил воевода.

— Вон туда, — повторил водяной и указал на кустарник. — Там за кустами дорога. Была.

Морозов посмотрел на него через зеркало.

— Была? — уточнил он.

Илья кивнул. Воевода тяжело вздохнул, но всё-таки повернул. Ветки заскребли по кузову и я невольно поморщился.

Дальше пришлось ехать совсем медленно. Старый проезд почти полностью зарос. Местами молодые деревья выросли прямо посреди колеи, и тогда Морозов объезжал их по траве. В одном месте дорогу перегородила поваленная берёза и нам пришлось остановиться.

Морозов заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Дальше пешком, — произнес он.

Илья открыл дверь и вышел из авто. Мы выбрались следом.

После салона лес сразу показался неожиданно тихим. Только где-то далеко стучал дятел, над верхушками деревьев перекликались птицы, а совсем рядом в траве беспрерывно стрекотали кузнечики. Мы обошли берёзу и двинулись вслед за водяным.

Почти сразу старая дорога превратилась в узкую тропу. Если бы не Илья, я бы никогда не догадался, что когда-то здесь ездили автомобили. Трава доходила почти до колен, по сторонам разросся шиповник, а над головой переплетались низкие ветви берез.

Но постепенно начали появляться признаки того, что место когда-то было обжитым.

Сначала я заметил несколько потемневших от времени столбов стояли среди кустов, почти скрытые зеленью. Потом справа показался низкий каменный фундамент.

— Что здесь было? — уточнил я.

— Деревня, — не оборачиваясь ответил Илья. — Нам дальше. Леля затворницей жила.

Я только кивнул, осторожно ступая в высокой траве.

Деревня была небольшой, домов на двадцать, не больше. Вернее, когда-то была. Теперь от большинства построек остались только низкие каменные фундаменты да печи, нелепо торчавшие посреди зарослей. Где-то ещё угадывались остатки стен — почерневшие брёвна, наполовину ушедшие в землю, перекошенные венцы с проросшей сквозь них травой. Но большая часть домов давно исчезла, словно лес постепенно разобрал их по частям и утащил обратно себе.

Когда-то здесь жили люди. Это чувствовалось во всём. Где-то сохранилась низкая ограда, почти полностью скрытая крапивой. Где-то я заметил одичавшие кусты смородины. На другом участке всё ещё росли две старые яблони. Их давно никто не обрезал, ветви спутались, стволы покрылись лишайником, но среди листьев виднелись мелкие зелёные яблоки. Чуть дальше стояла почти целая, сложенная из потемневшего кирпича печь с обрушившейся трубой. Возле неё валялось ржавое ведро.

Единственная улица заросла почти полностью. От дороги теперь осталась лишь чуть более ровная полоса среди высокой травы. По краям поднялся молодой березняк, разросся орешник, местами прямо поверх старых дворов росли рябины. Из земли выглядывали покрытые мхом камни, бывшие когда-то ступенями или основаниями крылец. И я невольно представил, как когда-то вечером здесь сидели люди. Кто-то возвращался с рыбалки. Кто-то тащил воду из колодца. Дети бегали по улице, собаки лаяли на чужих, из труб шёл дым.

Да и сейчас здесь вокруг кипела жизнь. В траве стрекотали кузнечики, над кустами порхали бабочки, где-то в зарослях возились птицы. С ближайшей берёзы сорвалась возмущенно затрещавшая сорока, которая перелетела на другую сторону улицы. Из-под ног Морозова выскочила крупная серая ящерица и тут же скрылась между камнями старого фундамента.

— Давно здесь никто не живёт? — уточнил я у водяного.

— Людей — лет тридцать, — не оборачиваясь, ответил идущий впереди Илья.

— Почему они ушли?

Водяной пожал плечами.

— Как обычно. Молодые перебрались ближе к Северску, старики умерли. Дорогу перестали чинить. Магазина здесь не было, школы тоже. Зимой выбраться было сложно.

Он посмотрел на заросшую улицу и продолжил:

— Вот по одному уезжали. Потом осталось несколько семей. А дальше стало проще закрыть деревню, чем содержать дорогу ради пяти человек.

Я кивнул. В этой истории не было никакой трагедии. Просто место, которое оказалось больше никому не нужно.

Мы двинулись дальше. Через несколько шагов справа показался старый колодец. Каменная кладка сохранилась почти полностью, а сверху всё ещё лежал покосившийся деревянный ворот. Верёвки давно не было, но на бревне остались глубокие борозды.

Я подошёл ближе и заглянул внутрь. Внизу блеснула вода.

— Родник здесь хороший, — отозвался Илья. — Ради него деревню когда-то и поставили.

Морозов тоже заглянул. Уточнил:

— Пить можно?

— А то, — ответил водяной и впервые за последние минут десять усмехнулся.

Мы пошли дальше. Ближе к концу деревни дома стояли реже. Между остатками дворов появлялось всё больше деревьев, и постепенно становилось сложно понять, где заканчивается бывшая улица и начинается обычный лес. А спустя несколько минут, деревня закончилась. Последний фундамент остался позади, а впереди снова сомкнулся лес. Только старая дорога ещё некоторое время угадывалась между деревьями. Она упрямо вела нас дальше, пока впереди, между стволами, наконец, не показался старый дом Лелы.

Я остановился, глядя на строение. Почему, я-то ожидал чего-то более внушительного.

Быть может усадьбу или старый особняк. Полуразрушенное дворянское гнездо, которое соответствовало бы человеку вроде Платонова.

Но обитель загадочной Лелы оказалась совсем другой. На пологом берегу реки расположился небольшой двухэтажный деревянный дом. Крыша обвалилась, несколько ставней висели криво, а водосточная труба давно отвалилась и теперь лежала в высокой траве. Но фасад почему-то ещё держался. На нём даже уцелело окно с одной мутной стеклянной половинкой. И всё же дом не выглядел мёртвым. Скорее забытым, будто хозяева однажды ушли, рассчитывая вернуться через неделю, но по какой-то причине так и не пришли. А дом остался терпеливо ждать.

Перед домом раскинулся сад, за которым когда-то давно явно ухаживали. Теперь яблони разрослись так сильно, что ветви почти касались земли. Между ними поднялись молодые деревца, кусты малины одичали и превратились в густые заросли, а дорожка к крыльцу почти полностью скрылась под травой. У самой реки стояла огромная ива, и я сразу понял, что именно о ней говорил Илья.

Дерево было старым даже по меркам обычных деревьев. Толстый ствол раздваивался почти у самой земли, длинные ветви спускались к воде, и под ними лежала плотная тень. Тонкие листочки касались зеркальной глади и медленно чертили на поверхности линии.

— Она ещё стоит, — тихо произнёс Илья.

В его голосе не было особой печали. Скорее удивление человека, вернувшегося туда, где очень давно не бывал, и обнаружившего, что хотя бы одна вещь осталась прежней.

А затем, водяной махнул рукой и направился к дому.

Крыльцо встретило нас скрипом. Одна ступень заметно прогнулась под ногой, и я благоразумно переступил через неё.

Дверь оказалась не заперта, и Илья потянул на себя заскрипевшую створку. Несколько мгновений смотрел на темный провал, из которого тянуло холодом, а затем не оборачиваясь произнес:

— Идемте.

И шагнул внутрь.

Внутри было прохладно, а в нос сразу же забился запах пыли, которая лежала повсюду тонким серым слоем.

К моему удивлению, в доме царил относительный порядок, словно после смерти хозяйки внутрь никто не заходил. Не было ни разбросанных вещей, ни перевёрнутой мебели. Даже стекло в окнах по большей части сохранилось, только помутнело от времени. Словно даже воры обходили этот дом стороной. У стены стоял широкий диван с выцветшей зелёной обивкой, рядом расположились два кресла и небольшой круглый стол, на котором лежала закрытая книга. На подоконнике до сих пор лежала сложенная кружевная салфетка. На комоде стояли фотографии в деревянных рамках, а рядом была небольшая фарфоровая ваза с давно высохшими цветами.

В углу у входа всё ещё стояла широкая деревянная вешалка, на одном из крючков которой висел старый плащ, выцветший настолько, что разобрать его первоначальный цвет уже было трудно. А рядом стояли две пары обуви: высокие резиновые сапоги и какие-то легкие сандалии. Будто кто-то снял плащ, поставил обувь и просто ушёл в соседнюю комнату.

— Странно, — тихо произнёс за моей спиной Морозов. — В дом как будто никто не влезал.

В словах воеводы была доля истины. Даже в недавно покинутых домах обычно быстро появлялись следы любопытных. Кто-нибудь обязательно выбивал окно, вытаскивал мебель, забирал железо, старую посуду, книги, всё, что могло хоть чего-то стоить. Здесь же все было на своих местах.

— Так и было, — поддержал его Илья. — Леля затворницей жила, ее деревенские побаивались. Ведьмой считали.

Боковым зрением я заметил, как Морозов поежился и осенил себя защитным знаком. Провёл пальцем по дверному косяку и посмотрел на серую полосу пыли. А затем кивнул в сторону единственной едва заметной цепочки следов.

— Значит, Платонов здесь был, — пробормотал я.

Морозов ещё раз посмотрел на следы, потом медленно выпрямился и кивнул в сторону лестницы, которая уводила на мансардный этаж:

— Скорее всего, нам туда, — произнес он.

Мы переглянулись и направились в сторону лестницы. Илья остался позади. Он будто нарочно не спешил идти следом, позволяя нам самим осмотреть дом.

Лестница на второй этаж оказалась крутой и довольно узкой. Перила потемнели от времени, ступени поскрипывали под ногами, но держались крепко.

Пыль лежала толстым слоем, и потому следы читались особенно хорошо. Платонов не ходил по дому, предаваясь воспоминаниям детства. Он шел на второй этаж с определенной целью.

— Знал, куда идти, — послышался за спиной голос Морозова, который словно прочитал мои мысли.

— Похоже на то, — согласился я.

Мы вышли в просторную комнаты на мансардном этаже.

Комната оказалась неожиданно просторной. Скошенные стены мансарды уходили к низкому потолку, пересечённому тёмными деревянными балками. В двух небольших окнах под самой крышей дрожали мутные стёкла, через которые внутрь проникал тусклый солнечный свет. он ложился на пол длинными неровными полосами и подсвечивал медленно кружащуюся в воздухе пыль. Из помещения вело две двери, одна из которых была закрыта. А вот вторая была приотворена, и именно к ней и вела цепочка следов.

— Сюда, — тихо сказал Морозов.

Воевода шагнул к комнате первым, я последовал за ним. Дверь тихо заскрипела, распахиваясь, и мы очутились в помещении, которое судя по всему было комнатой маленького Платонова.

Слева, у стены, стояла кровать, рядом с которой находилась тумбочка. У окна стоял небольшой письменный стол, на висевших над ним полках были расставлены книги. На подоконнике расположилась маленькая, грубо вырезанная и покрытая лаком лодка. А рядом с ней лежало несколько круглых речных камней.

На стене рядом с кроватью висело несколько фотографий. На одной Платонов был совсем маленьким мальчишкой лет пяти, который стоял по колено в воде и держал в руках палку вместо удочки. На снимке рядом уже был запечатлен худой и слишком серьёзный для своего возраста подросток, который сидел под той самой ивой, которую мы видели у дома.

Я подошел к столу, задумчиво осмотрел покрытую пылью поверхность. Верхний ящик был выдвинут почти до конца, второй остался приоткрытым. А рядом, на полу, лежали несколько тетрадей, явно вынутых из ящика.

Присел, взял одну из них, полистал. На страницах были какие-то заметки, расчеты, довольна удачная зарисовка речного берега.

— Леля сама его учила, — послышался от дверей голос Ильи. — А потом преподаватели приезжали из Северска. Леля хорошо им платила. Хотела, чтобы у мальчика было достойное образование.

— А как его официальный отец относился к тому, что мальчонка жил тут? И его мать…

— Вряд ли он смог бы спорить с Лелей, — усмехнулся Морозов.

— Верно, — не стал спорить водяной и пожал плечами. — Он был влюблен в девушку. Поверил, что ребенок — его наследник. Был готов на все, чтобы удержать рядом с собой…

— Ведьму, — закончил за него воевода.

— Любимую женщину, — поправил его Илья и выразительно вскинул бровь. — Ведьма тоже женщина. Просто более талантливая и чаще всего более интересная.

— Потому старый Платонов и помер, — проворчал Владимир. — От рук талантливой и интересной.

— Она бы никогда не навредила этому бедолаге, — нахмурился водяной. — Потому что понимала, что сыну нужен покровитель из числа людей. Но вам как никому другому должно быть известно, что быть в паре с кем-то из старшего народа для человека всегда тяжелое испытание.

— В каком смысле? — настороженно уточнил я.

— Мы разные, — вздохнул водяной. — И не только физически. У нас души разные.

— Я бы поспорил, — отмахнулся Морозов.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся собеседник и продолжил, обращаясь ко мне, — Рядом с нами в паре любой человек проявляет свои самые сильные стороны. Или слабые. Все зависит от того, насколько человек испорчен этими вашими…

Мужчина неопределенно взмахнул рукой.

— Цивилизацией, — подсказал воевода.

— И ей тоже, — кивнул Илья и криво усмехнулся. — Если человек сильный духом, то рядом со своей парой он становится сильнее, крепче и здоровее. А если слаб — то в нем проявляются все темные стороны. Человек может стать жадным, злым, жестоким. Может увлечься хмельным или стать ленивым. Человек может начать маяться и зачахнуть от черной тоски.

Я невольно вспомнил о том, каким стал старый князь в последние месяцы жизни. Воевода говорил, что он занемог и перестал радоваться жизни. Я посмотрел на Морозова, пытаясь поймать его взгляд и понять — подумал ли он о том же. Но Владимир Васильевич не показался мне задумчивым. Он лишь досадливо поморщился от услышанного.

— То есть старый Платонов погиб потому что был недостаточно хорош? — уточнил я.

— Откуда мне знать? Быть может пришло его время, — фыркнул водяной. — Люди имеют свойство стареть. И иногдаа глазом моргнуть не успеешь, как кто-то уже одряхлел и помер.

— Хорошая отговорка, — усмехнулся Морозов.

— Это истина. Я не так давно захаживал к одной славной девице, которая поселилась у излучины реки. Решил, что стоить снова к ней заглянуть.

— Колодец почистить? — осведомился воевода.

— Между делом можно было и это сделать, — не стал спорить Илья. — В тех местах частенько родники песком замываются и надобно их очищать, чтобы вода наверх выходила. Так вот, подошел я к знакомому дому. И вижу, что на лавке у палисадника сидит бабка. Крепкая еще по-человеческим меркам, не дряхлая. Сидит, кота гладит, что-то ему рассказывает. Я даже на секунду подумал, что она не из людей. Но затем понял, что кот ей не отвечает. А просто к руке ластится. Стало быть — обычная человечка. Вы отчего-то любите котов и почитаете их как положено у старшего народа.

— Так к чему вся эта история? — невинно спросил Морозов.

— Подошел я к этой бабке. Поздоровался, вежливо поинтересовался, как ее здоровье, как старый колодец. А потом уточнил, где найти ее внучку. И вдруг эта самая бабка подхватилась. да как закричит, чтобы я не смел сюда и носу совать. Потом и вовсе кота с коленей ссадила, схватила метлу и кинулась на меня с ней наперевес. Тут то я ее и признал. Это и была та самая девица, к которой я захаживал когда-то. И понял, что слишком долго к ней не возвращался.

— Надо было извиниться. По-мужски, — Морозов спрятал улыбку за покашливанием.

Водяной вздрогнул, видимо вспомнив свою бывшую зазнобу, а потом быстро осенил себя защитным знаком. Затем икнул и проговорил:

— Чтобы она опосля этого померла? И вы же меня обвинили, что я сгубил невинную душу? Ищи дурака. Я просто обожду лет двадцать и извиняться будет не перед кем.

— То есть, Леля не губила своего супруга, — задумчиво произнес я.

— Она жила как хотела, — кивнул водяной. — Ей незачем было губить человека.

Я вздохнул, осматривая полки. Книг здесь оказалось очень много. И все они были разными, от сказок, до учебников и истории края. А на нижней полке в ряд выстроились потрепанные приключенческие романы. Видимо, их мальчишка читал охотнее всего.

На нижней полке стояла коллекция лодок и кораблей. Некоторые были совсем простые, грубо вырезанные детской рукой. Другие уже значительно аккуратнее: с маленькими мачтами, бортами, даже крошечными вёслами.

— Сам делал? — уточнил я, рассматривая образцы.

— Большую часть, — ответил Илья и я заметил, что в его голосе впервые за последнее время появилось тепло. — Мог часами сидеть над одной лодкой. Потом спускал их на воду и бежал вдоль берега, пока не терял из виду.

Я посмотрел на самую маленькую модель, один борт которой был заметно толще другого, мачта стояла криво. Уточнил:

— Эта первая?

Илья подошёл ближе, и уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Вторая. Первая утонула, да и корабелщик едва не утоп вместе с ней.

Я повернулся к водяному и удивленно поднял бровь:

— Это как?

Тот усмехнулся.

— Полез её доставать, да течение оказалось очень сильным.

Я кивнул и снова осмотрел комнату. Среди старых книг, тетрадей и игрушечных лодок, Платонов почему-то выглядел совсем иначе. Не человеком, который работал на древнего и едва меня не убил. Он казался простым мальчишкой, который учился, читал книги о приключениях и мастерил кораблики.

Морозов тем временем осматривал комнату совсем иначе. Воевода присел возле стола, посмотрел на пол, потом на ящики. Подошел к шкафу,

— Николай Арсентьевич, — не оборачиваясь произнес он.

Я подошел к нему. Воевода указывал на пол возле стены и я присмотрелся внимательнее. За ножкой шкафа, была едва заметна ещё одна полоса, будто тяжёлую мебель недавно немного сдвигали.

Мы переглянулись.

— Поможете? — спросил Морозов и я молча кивнул.

Шкаф оказался тяжелее, чем выглядел. Мы ухватились за края, одновременно потянули на себя, но в первый раз мебель лишь глухо скрипнула и едва сдвинулась с места. Воевода отступил и утер со лба испарину:

— Давайте щё раз, — выдохнул он

На этот раз я упёрся ногой в пол и потянул сильнее. Шкаф нехотя подался. Ножки с протяжным скрежетом прошлись по доскам.

— Ещё немного, — скомандовал воевода.

Мы снова взялись за шкаф и дело пошло. В этот раз, он сдвинулся неожиданно легко. Из-под мебели вырвалось небольшое облачко пыли, и я невольно отступил, прикрыв лицо рукавом. Морозов тихо выругался и тоже отвернулся.

Когда пыль немного осела, я снова подошёл к стене.

За шкафом была обычная стена, с выцветшими обоями. И я уже собирался поставить мебель обратно, когда заметил несколько небольших царапин. Осторожно провёл пальцами по доскам, и заметил, что одна из них чуть отличалась от остальных. Словно её когда-то сделали съёмной.

Я осторожно нажал на нее, но ничего не произошло.

— Отойдите, мастер-князь, — произнес стоявший за спиной Морозов.

Я послушно посторонился. Воевода вынул нож и аккуратно поддел край. Раздался тихий щелчок и деревянная панель отошла.

За ней оказалась небольшая пустая ниша, на дне которой лежала пыль. А в центре хорошо читался прямоугольный след.

— Здесь что-то хранилось, — глядя на разоренный тайник, пробормотал я.

— Причем, совсем недавно, — согласился Морозов и посветил внутрь фонарём. — По размеру, это могла быть коробка.

— Или книга, — добавил я и ещё раз посмотрел на пустую нишу.

— Осталось только понять, что именно он здесь прятал, — пробормотал Морозов. — Что такого ценного, за чем пришлось возвращаться.

Я повернулся к Илье, который всё это время стоял чуть в стороне и молчал. И уже собирался спросить его напрямую, как водяной подошел к тайнику и заглянул внутрь. Нахмурился, будто размер предмета напомнил ему о чём-то, о чём он очень давно старался не думать.

— Илья? — позвал я, но тот не ответил.

— Вы знаете, что здесь лежало? — уточнил Морозов и водяной медленно перевёл взгляд на нас. Покачал головой:

— Не знаю.

Ответ прозвучал слишком быстро, и воевода слегка прищурился.

— Совсем?

Илья тяжело выдохнул и посмотрел на пустой тайник.

— Но догадываетесь, — предположил я и он коротко кивнул.

Воевода прислонился к стенке шкафа и скрестил руки на груди:

— Не поделитесь? — уточнил он.

— У Беловодья была одна вещь, — начал водяной. — У старших родов бывают вещи, которые людям трудно понять. У вас есть документы…

Я заметил, как при упоминании документов исказилось его лицо, а водяной продолжил:

— У старшего народа право иногда закрепляют вещью. Если род следит за определённой рекой, местом, источником, участком леса, бывает, что право на это признаётся не только старшими, но и самим местом. Тогда создаётся знак.

— Реликвия? — уточнил я.

— Можно и так сказать, — подтвердил Илья. — Если очень упрощенно.

— И что она даёт?

Илья задумался.

— Сама по себе — ничего.

Морозов недоверчиво посмотрел на него.

— Тогда зачем она нужна? — уточнил он.

— Чтобы подтвердить право, — пояснил водяной. — Как документ с печатью. Такая вещь не делает владельца хозяином автоматически. Но если кровь подходит и старые условия не нарушены, то его требования обязаны хотя бы выслушать.

Я посмотрел на пустую нишу. Уточнил:

— Вещь принадлежала Леле?

Водяной подошёл к окну, за мутным стеклом которого виднелись ветви старой ивы:

— Беловодье когда-то отвечало не просто за несколько рек, — не оборачиваясь, произнес он. — Их род имел право голоса почти по всему северному водному кругу.

— Водному кругу? — переспросил я.

— Так называли земли, связанные одной системой воды. Реки, озёра, ключи, старые переправы. Для людей это разные участки. Для нас — одна связанная территория.

— И Леля была наследницей, а знак подтверждал её право?

— Все так, — подтвердил Илья.

Морозов задумчиво потер подбородок:

— И теперь он у Платонова, — пробормотал он. — А когда у тебя есть старый знак и в тебе течёт нужная кровь, даже те, кто тебя не любит, обязаны с этим считаться.

Илья кивнул:

— В нем течет кровь Беловодья

И от этих слов я почувствовал, как внутри неприятно холодеет.

— И если он забрал эту вещь…

— То может попытаться заявить права на часть водного округа, — закончил за меня водяной.

В комнате на несколько мгновений повисла тишина:

— Насколько большую? — уточнил Морозов после паузы.

— Когда-то Беловодье держало почти все северные притоки. После смерти клана территория была поделена между другими кланами. Потому что никто не заявлял о праве наследника.

— Теперь, похоже, все поменялось, — мрачно закончил Морозов.

— И что дальше? — уточнил я и Илья посмотрел на меня.

— Дальше, мастер-князь это становится вашим делом, — просто ответил он. — Эти земли теперь ваши. Теперь вы тут закон и сила.. Вы признаны князем, а значит, должны решать этот вопрос.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на пустую нишу ещё раз. Теперь всё здесь воспринималось иначе. Платонов не возвращался за прошлым. Он пришел за будущим, и, судя по всему, нашёл то, что искал.

Мы оставили тайник открытым. Возвращать шкаф на место не имело никакого смысла, да и желания снова таскать тяжелую мебель у меня не было. Морозов, судя по тому, как он разминал пальцы и недовольно поглядывал на шкаф, придерживался того же мнения.

Я еще раз заглянул в нишу, хотя прекрасно понимал, что ничего нового там не появится. Прямоугольный след на пыли выглядел почти издевательски четким.

— Не нравится мне это, — пробормотал Морозов.

— Мне тоже.

— Я не про ваше новое княжеское дело, — Владимир Васильевич оттолкнулся от шкафа и выпрямился. — Мне не нравится, что он знал, где искать.

Я посмотрел на него.

— Это дом его матери.

— Именно, — кивнул воевода. — Только дом большой. Вещь спрятана за шкафом, в тайнике, о котором посторонний не догадался бы. Платонов вошел, поднялся сюда и сразу направился в эту комнату. Не искал по всему дому, не переворачивал мебель, не вскрывал половицы. Значит, либо он знал о тайнике с детства, либо кто-то ему рассказал.

Илья по-прежнему стоял у окна.

— Леля могла сказать сыну, — неуверенно произнес он.

— Могла, — согласился Морозов. — Тогда почему он не забрал знак раньше?

Водяной не ответил. Я тоже задумался.

Платонов прожил в этом доме детство. Потом исчез. Если он действительно знал о семейной реликвии и понимал ее значение, трудно было объяснить, почему вещь столько лет оставалась лежать в стене. Можно было вернуться за ней гораздо раньше, не привлекая внимания и не дожидаясь, пока Северск обзаведется новым князем, дружиной, лесничим и целой толпой любопытных существ, которые отчего-то считали своим долгом вмешиваться в мои дела.

— Может быть, раньше она ему была не нужна, — предположил я.

Илья повернул голову.

— Вот это похоже на правду.

— Почему?

Водяной немного помолчал, прежде чем ответить.

— Потому что знак права имеет смысл только тогда, когда собираешься этим правом воспользоваться. Просто таскать такую вещь с собой незачем. Это не оберег и не оружие. В драке она не поможет. От пули не защитит. Денег за нее тоже много не выручишь, если только найдется совсем уж безголовый коллекционер, готовый купить себе неприятности вместе с красивой старой вещицей.

— Вы сказали: «красивая старая вещица». Значит, видели ее.

В комнате снова стало тихо. Морозов медленно повернул голову к водяному. До меня дошло, что он сам не заметил своей оговорки. Владимир Васильевич коротко хмыкнул.

— Попался.

— Никуда я не попадался, — раздраженно отозвался Илья.

— Конечно.

— Видел я ее, — нехотя признал водяной. — Давно. Очень давно. И что с того?

— А пять минут назад вы не знали, что лежало в тайнике.

— Я и сейчас не знаю.

Морозов выразительно посмотрел на пустую нишу.

— Но догадываетесь.

Илья поморщился и отвернулся. И мне вдруг показалось, что он не просто не хочет говорить. Ему было неприятно находиться в этой комнате. Не страшно и не тревожно. Скорее тяжело. Слишком многое здесь напоминало о людях, которых давно не было рядом. Даже когда он рассказывал о маленьком Платонове и утонувшей лодке, в его голосе звучало тепло, которое невозможно сыграть.

Я не стал давить. Вместо этого подошел к подоконнику и осторожно взял в руки одну из деревянных лодок. Лак на ней давно потускнел, один край паруса отклеился, но модель все равно была сделана старательно.

— Каким был знак? — спросил я.

Илья тяжело вздохнул.

— Небольшим.

— Уже легче.

— Не ерничайте, мастер-князь.

— Даже не думал.

Водяной бросил на меня недоверчивый взгляд.

— Камень речной, — наконец произнес он. — Темный, почти черный. Гладкий, овальный, размером примерно с ладонь. В середине проходила светлая жила, похожая на волну. По краю шли старые знаки рода.

Я поставил лодку обратно.

— И все?

Видимо, в моем голосе прозвучало разочарование. Потому что водяной насупился:

— А чего вы ожидали? — удивленно уточнил он. — Золотую корону с самоцветами?

— После всего, что происходит в Северске, я стараюсь ничего не ожидать, — поспешно произнес я.

— Правильно делаете, — одобрил Илья. — Дольше проживете.

Морозов не улыбнулся.

— Если знак настолько важен, почему его оставили здесь?

Водяной провел ладонью по лицу.

— Потому что после смерти Лели заявлять право было некому. Род Беловодья практически прекратился. Те, кто остался, разошлись. Часть ушла на восток, часть растворилась среди других речных родов. А Платонов исчез.

— Вы сказали утром, что считали его погибшим, — напомнил я.

— Считал.

— Значит, знак должен был перейти кому-нибудь другому.

— Нет.

Ответ прозвучал неожиданно резко. Я посмотрел на водяного внимательнее.

— Почему?

Илья несколько секунд молчал, потом прошелся по комнате и остановился возле стола маленького Платонова. Провел пальцем по краю столешницы, оставив в пыли длинную полосу.

— Потому что такие вещи не передают, как серебряную ложку или дом, — тихо произнес он. — Пока существует наследник, знак принадлежит ему. Даже если наследник ушел. Даже если его никто не видел десятки лет. Пока нет уверенности в его смерти, другой не может просто взять вещь и объявить себя хозяином.

— Но земли поделили.

— Земли остались без хозяина, — поправил Илья. — За водой кто-то должен следить. Реки не станут ждать, пока старший народ разберется со своими родословными. Поэтому круг разделили между соседями. Временно.

Я невольно усмехнулся.

— Временно на несколько десятилетий.

— Для вас долго. Для нас не очень.

С этим спорить было трудно. Морозов прошелся по комнате и остановился у двери.

— Допустим, Платонов действительно забрал знак. Что ему теперь потребуется, чтобы заявить свои права?

Илья задумался.

— Свидетели. Старшие речных родов. Те, кто сейчас держит земли Беловодья. И место, где можно предъявить знак.

— И они обязаны подчиниться?

— Нет, — покачал головой водяной. — Я же сказал, вещь сама по себе ничего не решает. Она дает право потребовать разбирательства. А вот после начнется самое интересное.

Мне совсем не понравилось, с каким выражением он произнес последние слова.

— Насколько интересное?

— Настолько, что я бы предпочел в это не ввязываться.

— Очень полезный совет, — заметил я. — Особенно после того, как вы сообщили, что это теперь мое дело.

— Вы князь.

— Иногда я об этом жалею.

— Поздно, Николай Арсентьевич.

Морозов тихо фыркнул.

Я уже собирался спросить, кто именно должен проводить подобное разбирательство, когда снизу послышался какой-то шум.

Сначала мне показалось, что хлопнула входная дверь. Потом раздались тяжелые шаги. Морозов мгновенно перестал улыбаться. Он поднял руку, призывая нас молчать, и прислушался. По лестнице никто не поднимался. Несколько секунд ничего не происходило, а затем снизу донесся голос.

— Николай Арсеньевич! Вы тут?

Я узнал его не сразу.

— Гаврила?

— Я!

Напряжение немного отпустило. Морозов выругался себе под нос и первым направился к лестнице. Мы спустились вниз.

Гаврила действительно стоял посреди гостиной. Судя по грязи на сапогах, добирался он сюда не по дороге. Волосы растрепались, на рукаве виднелась свежая зеленая полоса, словно парень продирался через кусты, не особенно заботясь об одежде.

Увидев нас, он заметно выдохнул.

— Нашел вас.

— Как видите, — отозвался Морозов. — Что случилось?

Дроздов посмотрел сначала на воеводу, потом на меня.

— Зубов просил вас найти.

— А телефон на что? — нахмурился я.

— Он у вас не отвечает, — развел руками парень.

Я даже не стал проверять аппарат, так как догадывался, что связи тут нет. Затем насторожился и уточнил:

— С пленными что-нибудь?

— Нет. С ними все тихо. Сидят. Вот только…

— Что?

Гаврила сглотнул.

— Платонова нашли.

Я почувствовал, как внутри все неприятно сжалось. Морозов медленно выпрямился.

— Он сам пришел в отделение.

Мне показалось, что я ослышался.

— Сам?

— Так передали, — кивнул Гаврила. — Пришел, назвался и сказал, что желает сдаться властям. Оружия при нем не было. Сопротивления не оказал. Его уже закрыли в специальном отделении.

Мы с Морозовым переглянулись.

После недавней засады, поднятой реки, кукловодов и попытки убить нас новость выглядела настолько нелепо, что я не сразу понял, как к ней относиться.

— А знак? — спросил я.

Гаврила растерялся.

— Какой знак?

— Неважно.

Я снова посмотрел наверх, туда, где за отодвинутым шкафом осталась открытая пустая ниша.

Платонов пришел сюда. Нашел то, что искал. Забрал семейную реликвию, которая могла дать ему право заявить о старых притязаниях Беловодья.

А потом добровольно отправился к жандармам.

Что-то в этой последовательности совершенно не сходилось.

— Обыскали? — спросил Морозов.

— Конечно.

— Что при нем было?

— Ничего особенного. Документы, деньги. Еще ключи какие-то. Все забрали и описали.

Я посмотрел на Илью. Он выглядел не менее озадаченным.

— Камень нашли? — спросил водяной.

Гаврила покачал головой.

— Про камень ничего не говорили. А что…

Илья медленно выдохнул.

— Значит, он спрятал знак.

— Или отдал кому-то, — добавил Морозов.

Эта мысль понравилась мне еще меньше.

Я прошелся по комнате и остановился возле комода с семейными фотографиями. На одном снимке Леля стояла возле старой ивы, положив ладонь на плечо мальчика. Платонов смотрел прямо в объектив и выглядел недовольным тем, что его заставили замереть ради фотографии.

Теперь этот мальчишка вырос, вернулся домой за наследством, попытался убить князя, а затем совершенно добровольно позволил посадить себя под замок.

— Он хочет, чтобы мы к нему приехали, — произнес я. — После вчерашнего у него было достаточно времени. Он знал лес, знал реки и наверняка понимал, что мы начнем его искать. Вместо этого он сам пришел в отделение.

Воевода задумался, а затем медленно кивнул.

— Похоже на приглашение.

— Вот только приглашения у него какие-то своеобразные.

— Других от него я уже не жду.

Илья неожиданно хмыкнул.

— Тогда езжайте.

Я повернулся к нему.

— А вы?

— Останусь здесь.

— Почему?

Водяной посмотрел на лестницу.

— Хочу еще раз осмотреть дом.

Я поднял с комода фотографию Лели с сыном и еще раз посмотрел на мальчишеское лицо.

Совсем недавно мне казалось, что мы наконец нашли ответ.

Теперь вопросов стало только больше. Я осторожно поставил рамку обратно.

— Хорошо. Осматривайте дом. Только ничего не трогайте без необходимости.

Илья возмущенно вскинул брови.

— Мастер-князь, я вообще-то старше этого дома.

— Именно поэтому и предупреждаю.

Морозов усмехнулся и направился к выходу.

Я последовал за ним, но уже возле двери почему-то остановился и оглянулся.

Илья стоял посреди комнаты и смотрел на лестницу. А потом его взгляд медленно переместился к фотографии Лели.

В этот момент он показался мне очень старым. Внешне хозяин рек оставался прежним. Но на лице появилось выражение, которое я уже видел у Митрича, когда тот вспоминал события, произошедшие задолго до моего рождения.

Я хотел спросить, что именно его тревожит. Но передумал. Платонов ждал. А судя по всему, он очень рассчитывал, что я приму его приглашение.

Мы вышли из дома следом за Гаврилой. После прохладного полумрака комнат солнечный свет на несколько мгновений показался слишком ярким, и я невольно прищурился. Воздух снаружи был теплым, пах нагретой травой, старой древесиной и водой, которая находилась совсем рядом, хотя отсюда реки почти не было видно.

Морозов первым спустился с крыльца, но уже на последней ступени остановился. Я едва не налетел ему в спину и хотел было поинтересоваться, что случилось, когда тоже заметил стоявших у старой ивы незнакомцев.

Их было трое. Лесовиков Иволгина я узнал сразу. Все трое выглядели почти как обычные мужчины, разве что одежда была странноватой и словно подобранной без особого интереса к человеческой моде. На одном красовалась просторная рубаха. Второй был одет в старую куртку, несмотря на теплую погоду, а третий зачем-то нацепил на голову кепку, которая сидела слишком высоко и совершенно ему не шла. В волосах у всех запутались мелкие листья, хвоя и кусочки сухой травы. Однако стряхивать их никто не собирался.

— А эти еще откуда? — негромко спросил Морозов.

Гаврила обернулся.

— Так они меня сюда и привели.

Воевода перевел взгляд на парня, потом снова посмотрел на лесовиков.

— Привели?

— Ну да.

Гаврила произнес это так спокойно, словно трое представителей старшего народа каждый день встречали его в чаще и сопровождали по своим владениям.

Я присмотрелся внимательнее. Лесовики не выглядели настороженными. Один прислонился плечом к стволу и лениво жевал травинку. Второй сидел прямо на земле, вытянув перед собой длинные ноги. Третий стоял чуть в стороне и с нескрываемым любопытством разглядывал Гаврилу.

Причем именно выражение его лица показалось мне странным. Я не сразу понял почему.

— Рассказывайте, — потребовал Морозов.

Дроздов почесал затылок.

— Да чего рассказывать? Я был у Зубова, давал показания о произошедшем в лесу. Все же это моя территория. И я за нее в ответе.

— Допустим, — хмыкнул Морозов.

— И от Зубова сразу к дому поехал.

— Вас вез кто-то из дружины? — уточнил я.

— Нет. Меня до города подбросила Альбина Васильевна.

— Эта женщина… — выдохнул воевода и покачал головой.

— Она обещала меня обратно привезти, если понадобиться. Но я взял у Зубова велосипед.

— Час от часу не легче, — я потер переносицу. — Вы на нем решили добраться до княжеского дома?

— Мне один из жандармов подсказал как найти тропинку. Это короткий путь…

Мы с Морозовым обменялись одинаковыми тяжелыми взглядами. Гаврила же жизнерадостно продолжил:

— По дороге велосипед сломался. Я сначала пытался катить его по тропе, а потом оставил у дерева. Был уверен, что вы в усадьбе, а потом встретил одного из лесовиков. Он сказал, что князя дома нет.

— И вы просто пошли за ним? — уточнил я.

— Нет, — совершенно серьезно ответил Гаврила. — Сначала он ушел. Но я пошел следом.

Я вздохнул. Морозов прикрыл глаза.

— Гаврила Платонович, — очень спокойно произнес он. — Вы новый лесничий Северска. Вам в силу должности положено иногда думать о собственной безопасности.

Парень развернулся и растерянно посмотрел на воеводу:

— Так я думал, — пробормотал он.

— И к какому выводу пришли?

Парень немного смутился.

— Что он меня не тронет.

— Почему?

Гаврила пожал плечами.

— Не знаю. Просто понял.

Один из лесовиков у ивы тихо хмыкнул. Гаврила покосился на него и продолжил:

— Потом уже другие появились. Сказали, что Иволгин почуял князя в лесных пределах и велел меня проводить к вам.

Я удивленно посмотрел на него.

— Почуял?

— Они так сказали.

Я невольно оглянулся на дом, где остался Илья, а потом посмотрел на окружавший нас лес. Выходило, что стоило мне пересечь его границу, как молодой хозяин этих мест каким-то образом узнал о моем появлении. Сам Иволгин сейчас находился в княжеском доме и должен был соблюдать режим, который Марина установила ему с таким видом, что нарушать его я не посоветовал бы даже существу значительно старше и сильнее молодого лешего. Однако это ничуть не мешало ему знать, что происходит в собственных владениях.

— Далеко отсюда встретили? — спросил Морозов.

Гаврила бодро кивнул.

— И всю дорогу вас сопровождали?

— Ага.

Гаврила вдруг улыбнулся и повернулся к лесовикам.

— Я сначала думал, они меня не любят.

— С чего вы взяли? — спросил я.

— Так смотрели странно.

Я проследил за его взглядом. Лесовики действительно смотрели на него странно. Только никакой неприязни я не заметил.

Тот, что сидел на земле, поднялся и подошел чуть ближе. Гаврила сразу повернулся к нему, ожидая, видимо, какого-нибудь сообщения. Лесовик ничего не сказал. Просто протянул руку, снял с плеча молодого лесничего зацепившийся лист и зачем-то пригладил ему рукав.

Гаврила растерянно посмотрел на очищенное плечо. Лесовик удовлетворенно кивнул и отошел обратно. Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Вот теперь я наконец понял, что именно видел в их взглядах.

Они относились к Дроздову вовсе не как к надоедливому человеку, который по долгу службы лезет в лес, задает вопросы, что-то проверяет и наверняка еще собирается указывать, где можно рубить деревья, а где нельзя.

Они смотрели на него с добродушным снисхождением. Примерно так смотрят на молодого щенка, который каким-то чудом вырвал у хозяина палку и теперь носится с ней по всему двору, страшно довольный собственной победой. Ругать его вроде бы надо, потому что палку никто не отдавал, но всерьез сердиться совершенно невозможно. Причем сам щенок об этом не подозревал.

— Чего? — насторожился Гаврила, заметив мою улыбку.

— Ничего.

— Вы как-то странно смотрите.

— Вам показалось.

Морозов тоже начал понимать происходящее. Он перевел взгляд с Гаврилы на лесовиков, потом обратно и тихо усмехнулся.

— Похоже, приняли вас.

— Кто?

— Никто, — одновременно ответили мы с воеводой.

Гаврила нахмурился. Лесовик в кепке вдруг снял головной убор, почесал макушку и обратился ко мне:

— Хозяин велел лесничего до князя довести. Довели.

— Благодарю.

— Чего уж там.

Он снова надел кепку и добавил после короткого раздумья:

— Хороший лесничий. Молодой только.

— Это пройдет, — серьезно заверил его Дроздов и довольно улыбнулся.

Лесовик задумался.

— Пройдет, — согласился он. — Ежели не сожрут.

Улыбка медленно исчезла с лица Гаврилы. Морозов отвернулся, но я прекрасно видел, как дрогнули его плечи.

— Кто? — осторожно спросил новый лесничий.

Все трое лесовиков переглянулись.

— Да мало ли кто в лесу водится, — миролюбиво отозвался сидевший на земле.

После этого они снова посмотрели на Гаврилу с тем же теплым снисхождением, и мне вдруг стало совершенно ясно, что сожрать нового лесничего в северском лесу теперь будет не так-то просто. По крайней мере, без разрешения Иволгина. А тот, похоже, уже успел признать Дроздова своим.

Гаврила засобирался в обратный путь к дому. Я было решил возразить, но лесовики разом встали на ноги и один из них заявил:

— Мы отведем. Не извольте беспокоиться, княже.

— Благодарю, — я коротко поклонился и от этого жеста мужчины приосанились.

Дроздов же довольно заулыбался и направился к тропе, ведущей в лес. Но у деревьев внезапно резко шагнул в сторону и присел на пятки.

— Это же копотник! Годовалый! Совершенно свежий! Это же чудо, господа, — заворковал он.

Морозов покачал головой, всем видом показывая, что не готов нести ответственность за жизнь лесничего. Но иволгинские с важным видом закивали, подтверждая слова Гаврилы.

— Спелись, — резюмировал я и направился в сторону оставленной ранее машины. Воевода пошел за мной.

Всю дорогу я сидел, глядя в окно и думал, почему Платонов и не думал сбегать. Вместо этого, он добровольно сдался жандармам. И самое главное: куда он успел спрятать реликвию, раз ее при нем не нашли.

— Думаете, заговорит? — не отрывая взгляда от дороги спросил Морозов, когда авто въехало в город. И этот вопрос вырвал меня из раздумий.

— А зачем ещё добровольно идти к Зубову? — вопросом на вопрос ответил я и покачал головой. — Только расскажет ли он всю правду? Вряд ли такого как Платонов вдруг замучила совесть.

Воевода хмыкнул.

— Иногда люди сдаются, потому что понимают, что проиграли.

— Не похож он на проигравшего, — ответил я. — У него было полно времени сбежать из княжества. Тем более он прекрасно понимал, что мы не станем объявлять его в розыск через жандармерию. Так что он спокойно мог пересечь границу княжества и вести вполне легальную жизнь. Даже прятаться бы не пришлось.

Морозов ненадолго задумался, глядя на дорогу:

— Ваша правда, — с неохотой произнес он после паузы. — Он больше похож на человека, который уверен, что партия ещё продолжается.

— То-то и оно, — согласился я и вздохнул. — Ладно, может быть в отделении хоть что-то проясниться.

За окнами замелькали знакомые улицы, двухэтажные дома, лавки, мастерские. Но сегодня, город казался особенно шумным. На перекрёстках звенели трамваи, у магазинов разгружали товар, по тротуарам спешили люди. После тишины заброшенной деревни, этот гул словно навалился на меня.

Впрочем, скоро Морозов свернул с центральной улицы, и городской шум начал понемногу стихать. А вскоре за поворотом показалась знакомая ограда, за которой возвышалось строгое двухэтажное здание из тёмного кирпича. И Морозов остановил машину. Повернулся ко мне и произнес:

— Прибыли, мастер-князь.

Я только кивнул, открыл дверь и вышел из салона. Морозов выбрался из машины следом и захлопнул дверь. И мы направились к зданию.

Чем ближе подходили к ведомству, тем лучше были заметны детали, которые отличали это место от обычного жандармского управления. На кирпичах были видны едва заметные знаки-обереги, а статуи у фасада судя по количеству влитых в них силы, были не просто украшением, а стражами. А уже пройдя за ворота я понял, что охрана тут состоит не только из дежурившего на посту жандарма и паре круживших над территорией птиц, которых явно создали мастера-природники, чтобы следить за периметром. Но и в защитном контуре, проложенном кем-то из светлых.

Во дворе стояли несколько служебных автомобилей. У крыльца собрались сотрудники в синей форме жандармов. Они что-то активно обсуждали, время от времени поглядывая в сторону входа.

Один из жандармов первым заметил нас. Тут же выпрямился, а спустя мгновение то же самое сделали остальные.

— Мастер-князь, — поприветствовал он меня.

Я кивнул. Уточнил:

— Мастер Зубов на месте?

— Ждёт вас.

Я поднялся по ступенькам крыльца и потянул на себя тяжелую дверь. И мы вошли в холл. И я невольно замедлил шаг.

Над дверными проёмами были нанесены тонкие светлые знаки, едва заметные на штукатурке. В углах стояли небольшие металлические пластины с впаянными кристаллами, а вдоль плинтусов тянулась тонкая линия защитного контура. Я не знал назначения большей части этих приспособлений, но сила в них чувствовалась хорошо. Здесь явно постарались и синодские мастера, и светлые, и кто-то из техников.

Зубов нашелся у стойки дежурного. Начальник отделения оперся ладонью на деревянную поверхность и негромко разговаривал с молодым жандармом, лет двадцати пяти, не больше. Тот был удощавый, коротко стриженный, в безупречно застёгнутом синем мундире. Перед ним лежал толстый журнал, рядом стоял телефон и несколько деревянных лотков с бумагами. Судя по выражению его лица, разговор шёл не самый приятный.

— Я ещё раз спрашиваю, — спокойно произнёс Зубов. — Кто разрешил перевести его в третью камеру?

— Я, мастер Зубов, — пролепетал дежурный.

— Почему?

Жандарм выпрямился ещё сильнее.

— Вторая была занята оборотнем из Каменного лога, — опустив взгляд, пробормотал он..

— А первая? — уточнил начальник ведомства.

— Синодники попросили оставить свободной.

— Для чего?

— Не сказали.

Бровь Зубова едва заметно дёрнулась.

— Прекрасно.

Дверь за нами захлопнулась и Зубов мгновенно повернул голову в нашу сторону. Выражение лица почти не изменилось, но раздражение в глазах стало чуть меньше.

— Николай Арсентьевич. Владимир Васильевич, — произнес он и мы направились к нему:

— Добрый день, Мастер Зубов, — ответил я.

Морозов кивнул.

Дежурный тоже заметил нас и тут же вытянулся:

— Здравы будьте.

— И вам… того же, — с улыбкой произнес я, остановился возле стойки и посмотрел на Зубова. — Что-то случилось?

— Нет, — покачал головой начальник ведомства. — Всё в пределах обычного рабочего бардака.

Дежурный очень старательно сделал вид, что не услышал эту фразу. С тех пор, как Зубов отвлекся, он в принципе старался быть как можно более незаметным.

— Платонов? — уточнил я и Зубов сразу посерьёзнел.

— В камере, — ответил он. — Идемте.

С этими словами он бросил строгий взгляд на дежурного, который что-то записывал в журнале, стараясь выглядеть так, будто разговор с начальником совершенно его не выбил из колеи. Судя по тому, как тряслась его рука, получалось не очень убедительно.

А Зубов тем временем уже открыл внутреннюю дверь, за которой начинался коридор в глубину отделения.

— Пойдёмте, — повторил он. — Ваш знакомый ждёт.

И по тому, как именно он произнёс последнее слово, я понял: добровольное появление Платонова насторожило не только нас.

— Дежурный сперва решил, что обознался, — не оборачиваясь, произнес начальник отделения. — Потом Платонов сам документы предъявил и сообщил, что разыскивается нашим ведомством.

Морозов хмыкнул.

— Удобный подозреваемый.

— Мечта следователя, — согласился Зубов. — Ещё бы показания сам написал.

В коридоре уже не было той открытости, что в холле. Двери стояли чаще, на каждой висела небольшая табличка с фамилией или названием отдела. Навстречу нам прошёл молодой жандарм с папками под мышкой, следом за ним седой синодник в сером облачении, державший металлический чемодан с нанесёнными на крышку защитными знаками.

— Привыкаете друг к другу? — спросил я, кивнув вслед синоднику.

Зубов усмехнулся.

— Медленно, но неотвратимо, — согласился он. — Жандармы считают жрецов слишком осторожными, а жрецы жандармов — слишком самоуверенными.

Ближе к дальнему концу коридора людей становилось меньше, а защита — наоборот, заметнее. На стенах появились дополнительные знаки, над дверями висели небольшие металлические пластины, а светлые линии контура вдоль пола шли уже почти непрерывно.

Зубов остановился перед массивной дверью в конце коридора и положил ладонь на металлическую ручку:

— Когда службу создавали, выяснилось, что обычная камера хороша для обычного человека, — обернувшись к нам, пояснил он. — А если задержанный умеет через стену ходить, становиться дымом или растворяться в ближайшей луже — тут уже начинаются сложности. Вот Синод и помог. Идемте.

Он открыл дверь, и я заметил уходящую вниз лестницу.

— А это не нарушает права задержанных? — уточнил я, спускаясь вслед за начальником отделения.

— Синодники говорят, что нет, — не оборачиваясь, ответил Зубов. — Да и жалоб не поступало. Пока.

— А градостроители что говорят о перепланировке? — поинтересовался Морозов.

— И от них жалоб не было, — прозвучал меланхоличный ответ.

Мы спустились в узкий коридор. Кирпичная кладка была новой, поверх неё местами шли светлые металлические полосы, соединённые в простой геометрический рисунок. Возле некоторых дверей висели небольшие таблички с обозначениями, смысл которых я не понимал.

Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, за которыми царила тишина, и остановились у створки, рядом с которой сидел читающий газету жандарм. Увидев начальника, страж правопорядка тут же поднялся.

— Всё спокойно, — отчитался он.

— Как там наш задержанный? — уточнил Зубов. — Не буянил?

Жандарм покачал головой:

— Никак нет.

— Просил что-нибудь?

— Воды только. От еды по-прежнему отказывается.

— Его проверяли жрецы? — спросил я, и жандарм кивнул:

— Конечно. Никаких следов воздействия на разум не обнаружено.

— Вот оно что, — пробормотал я.

По всему выходило, что Платонов и правда действовал по своей воле и на свое усмотрение.

— К нему кто-нибудь приходил? — поинтересовался Морозов. — Может быть, защитник. Или человек, который попытался бы договориться, чтобы его выпустили скажем… под залог?

За жандарма ответил Зубов:

— Подобные залоги у нас порицаются, Владимир Васильевич, — строго ответил он, глядя на воеводу.

— Понимаю и всецело одобряю, — согласился Морозов. — Но… приходили или нет?

— Никого у него не было, — буркнул начальник нового отделения.

Мы с воеводой переглянулись. Бросающий Кости действительно отказался от Платонова. Договор был расторгнут и покровительства больше не существовало. Вот только сам Платонов, похоже, не слишком по этому поводу переживал.

— Его уже допрашивали? — уточнил я.

— Только установили личность и зафиксировали добровольную явку. Он сказал, что сперва хочет поговорить с князем. Вот я за вами и послал.

Морозов усмехнулся:

— Ясно. Ну, давайте побеседуем.

Он кивнул жандарму, но тот сперва покосился на Зубова. И только после разрешения начальника отдела, отпер дверь. Потянул на себя противно заскрипевшую створку, и от этого звука я невольно поморщился.

Воевода первым шагнул в камеру. Я последовал за ним. Застыл на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осмотрелся.

Камера была небольшой. Отгороженный стеной угол, в котором, очевидно была уборная, рядом небольшой, прикрученный к полу умывальник. Кровать у противоположной стены, да небольшое окно под самым потолком, которое пропускало скудный свет.

Платонов неподвижно сидел сидел на кровати, глядя в пол и едва мы вошли, он поднял голову и уставился на нас. И заметив на себе его взгляд, я замер. Потому что за последние дни в моей памяти закрепился другой его образ. Холодный, уверенный исполнитель желаний, за спиной которого была сила Древнего, и даже если сам Бросающий Кости не вмешивался напрямую, это чувствовалось.

Сейчас ничего подобного не было. На нём была обычная серая рубашка и такие же серые брюки. И только присмотревшись, я заметил на одежде вышитые охранные знаки, которые наверное гасили силу старшего народа.

Платонов криво усмехнулся. И я заметил, что выглядел он уставшим. Волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени. Но сломленным он не выглядел. А в его взгляде я видел всё ту же неприятную уверенность.

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — произнёс он. — Рад, что вы так быстро приняли мое приглашение о встрече, отложив все свои несомненно важные княжеские дела.

Его взгляд переместился на Морозова.

— Владимир Васильевич, — с усмешкой произнес он и кивнул. Воевода нахмурился и я заметил, как в его глазах мелькнул гнев. Впрочем, Морозов быстро совладал с собой:

— Рад, что память не отшибло, и вы помните, как меня зовут, — произнес он.

— На память пока не жалуюсь, — ответил Платонов.

Я остановился посреди комнаты, напротив задержанного. Морозов остался возле стены. И на несколько секунд мы молчали.

— Итак, — начал я. — Вы добровольно пришли в Службу.

Платонов развел руки:

— Как видите. Совесть замучала.

Он вдруг застыл, по-собачьи втянул носом воздух и лукаво улыбнулся. Склонил голову и взглянул на меня:

— Вижу, вы уже были в доме моей матушки, — протянул он. — Нашли тайник?

— Это было несложно, — ответил я. — Очень вы уж там натоптали:

Платонов только равнодушно пожал плечами:

— Я и не пытался скрываться. Всего-лишь заглянул в свой старый дом, чтобы забрать принадлежащее моей семье имущество. Впрочем, Илья наверняка уже рассказал вам всю мою родословную. Старик наконец решил вспомнить прошлое.

Он произнес это таким тоном, будто речь шла о доме или земельном участке, который по ошибке записали на другого владельца.

— И что вы думаете делать теперь? Бросающий Кости решил расторгнуть с вами договор.

— Это было логично, — ответил Платонов. — Мы работали, пока наши интересы совпадали, А теперь…

Он посмотрел мне в глаза и холодно добавил:

— Договор больше не имеет силы.

В его словах не было злости или обиды. Будто речь шла о прекращении обычного делового соглашения.

— Вы лишились его покровительства, — заметил Морозов.

— Зачем вы говорите очевидные вещи? — спокойно уточнил Платонов.

— И вас это не беспокоит? Теперь остались совсем один.

— Я большую часть жизни был один, Владимир Васильевич. Для меня это нормально.

Он произнёс это настолько спокойно, что я впервые подумал: возможно, именно поэтому разрыв с Древним действительно ничего для него не менял. Или заключенный просто умел очень хорошо скрывать беспокойство.

Я кивнул:

— Хорошо. Вы вернулись за наследством. А нападение на дороге тоже было семейным делом?

Платонов не сводил с меня глаз. И если честно, я ждал попыток оправдаться, свалить все на Бросающего Кости, или на исполнителей, которые перестарались. А Платонов хотел просто меня напугать. Но ответ меня удивил:

— Это простая борьба за власть, Николай Арсеньевич. И я просто выполнял просьбу заказчика.

Морозов медленно выдохнул.

— Вы пытались убить князя Северского и его воеводу, — произнес он.

— Так вышло, — просто ответил Платонов.

Он не увиливал, и именно это раздражало сильнее любых оправданий.

Морозов оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд.

— «Так вышло»? — переспросил он. — Вы подняли реку, привели вооружённых людей, устроили засаду и едва не утопили нас. Это у вас называется «так вышло»?

— Вы хотите от меня раскаяния? — спокойно уточнил Платонов. — Или уверений, что я ошибался? Нет, Владимир Васильевич, я прекрасно все понимаю.

— Тогда почему говорите об этом так, будто проиграли партию в карты?

На губах Платонова снова появилась едва заметная усмешка.

— Потому что в каком-то смысле так и есть, — ответил он. — И поэтому я здесь.

Воевода бросил на меня короткий взгляд, затем выдохнул и снова прислонился к стене.

Платонов всё это время с холодным любопытством наблюдал за ним.

— И в чем же заключалась эта партия? — уточнил я.

— Древний хотел получить возможность закрепиться в Северске. Я хотел получить возможность вернуться сюда и закончить собственные дела.

Он посмотрел прямо на меня и вдруг спокойно уточнил:

— Вы хотите понять, почему я не считаю себя чудовищем? Я не чудовище, Николай Арсентьевич. Мы просто оказались по разные стороны баррикады. До вашего появления Северск был рыхлым местом. Формально здесь существовала власть, но старшие жили сами по себе. Каждый признавал только то, что было ему удобно. А потом пришли вы… И это многим не понравилось. Вы сделали так, что Северск впервые за долгое время стал не просто территорией, а княжеством, в котором все уживаются и подчиняются системе.

— Я просто действовал по совести, — ответил я и Платонов усмехнулся:

— Совесть, — пробормотал он, словно пробуя это словно на вкус. — Это личная слабость или личная роскошь, Николай Арсентьевич. Простой регулятор, который должен говорить вам, что вы делаете что-то неправильно. Но здесь уже все было правильно. До вашего прихода.

— Удобная философия того, кто нападает из засады, — фыркнул Морозов.

— Удобство ничего не меняет. Здесь был только один закон: прав тот, у кого хватает силы взять своё. Так завещала природа.

В камере стало очень тихо. Даже Морозов перестал двигаться.

— Род Беловодья держал многие воды задолго до княжества, — начал я. — И это право признавали другие. Но оно существовало не потому, что Леля могла всех утопить. Оно строилось на уважении, а не на силе. Но вы этого не поняли.

Платонов застыл. И я заметил в его взгляде искорки разгорающегося интереса. Задержанный некоторое время молчал. Потом медленно улыбнулся и встал с кровати. Морозов мгновенно напрягся, но Платонов даже не посмотрел в его сторону. Просто сделал несколько шагов по камере и остановился возле умывальника.

— Думаете, Беловодье уважали потому, что Леля была доброй? — уточнил он. — Потому что она помогала людям? Лечила детей? Не трогала рыбаков?

Он повернулся:

— Всё это было. Но сначала остальные знали, кто она и что за ней стоит. Времена тогда были другими, и люди боялись старший народ. Вы упорно пытаетесь построить мир, которого не существует, Николай Арсентьевич.

Взгляд Платонова на мгновение стал острым, но голос не изменился.

— Природа не бывает мерзкой. Волк не испытывает совести, когда убивает зайца. И чудовищем он себя не считает. Он просто хочет есть. А вы пытаетесь навести здесь столичные порядки. И это… раздражает, что-ли…

Я вздохнул и покачал головой. А затем, внезапно произнес:

— Я понял, что вы признаете только анархию и силу. В этом мы с вами разные люди. Но у меня к вам есть один вопрос. Где знак Беловодья?

Платонов несколько секунд изучающе смотрел на меня, а затем усмехнулся:

— У человека, который тоже имеет право его предъявить, — спокойно ответил он.

Платонов несколько секунд наблюдал за мной, словно ждал, что я стану расспрашивать дальше. Но после его последнего ответа торопиться мне совершенно не хотелось.

— У того, кто тоже имеет право его предъявить, — задумчиво повторил я, словно пробуя фразу на вкус. — Значит, речь идет о вашем родственнике?

Платонов усмехнулся:

— Я сказал ровно столько, сколько хотел сказать, Николай Арсентьевич.

Он вернулся на кровать, уселся, оперся спиной о стену и сложил руки на груди. Всем своим видом он давал понять, что разговор для него если и не закончен, то продолжать его на наших условиях он не собирается.

Морозов некоторое время смотрел на задержанного, потом тяжело вздохнул.

— Вот что мне в вас особенно не нравится, Платонов, так это отсутствие хотя бы попытки сделать вид, что вы раскаиваетесь.

Узник удивленно взглянул на воеводу:

— А зачем? Это ничего не изменит.

— Для приличия.

— Я никогда особенно не заботился о приличиях.

— Заметно.

Платонов перевел взгляд на воеводу.

— Вы хотите услышать, что мне жаль? Не услышите. Я проиграл конкретную схватку и готов отвечать за последствия. Но это не значит, что я внезапно признал вас правыми.

Морозов нахмурился, а я невольно задержался возле двери.

— Значит, вы по-прежнему считаете, что имели право устроить засаду?

— Я считаю, что право — вещь условная, — отозвался Платонов. — Особенно здесь. Вы привыкли к бумагам, печатям, решениям Совета. Вам кажется, что достаточно написать закон, и мир начнет ему подчиняться. Но лесу безразлично, что вы написали. Реке тоже. Старшему народу тем более.

— И поэтому прав тот, кто сильнее? — уточнил я.

— Не совсем. Прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Он произнес это совершенно спокойно, без вызова или злости. И оттого слова прозвучали особенно неприятно.

— Даже если ради этого приходится убивать? — спросил я.

Платонов пожал плечами.

— Иногда.

— Удобная позиция, — пробормотал я.

— Зато честно.

Я посмотрел на него и вдруг окончательно понял, что никакого раскаяния мы здесь не увидим. Не потому, что Платонов старался казаться сильным или не хотел показывать слабость. Он действительно не считал себя неправым.

Для него вчерашняя засада была не преступлением, а всего лишь неудавшимся ходом. Мы оказались сильнее и только поэтому победили. Если бы он сумел убить нас, значит, победил бы он. И никаких дополнительных объяснений ему не требовалось.

— Тогда нам действительно больше не о чем говорить, — произнес я и направился к выходу.

— Пока не о чем, — поправил Платонов.

Я остановился. Обернулся:

— Что значит «пока»?

Он улыбнулся.

— Вы ведь захотите узнать, у кого знак. Значит, мы еще увидимся.

Мне очень не понравилась его уверенность. Да и Морозову, судя по выражению лица, тоже.

Мы вышли в коридор, и жандарм закрыл за нами тяжелую дверь. Провернул ключ, затем коснулся небольшой металлической пластины возле замка. По ней пробежало слабое свечение и почти сразу погасло.

Несколько секунд я стоял неподвижно, прислушиваясь, но за дверью было тихо. Платонов не кричал нам вслед, не требовал защитника и не пытался торговаться. Кажется, его вполне устраивало собственное положение.

— Не нравится мне это, — пробормотал Морозов.

— Сегодня вы уже говорили.

— И буду повторять, пока происходящее не начнет мне нравиться.

— Боюсь, придется повторять долго.

Мы покинули подвал. На первом этаже, Зубов попрощался с нами и отправился разбираться с делами отделения, а мы вышли на улицу и направились к машине.

Морозов открыл машину, но садиться не спешил.

— Знаете, что самое скверное? — уточнил он и не дожидаясь моего ответа, пояснил. — Без Древнего он мне нравится еще меньше.

Я удивленно посмотрел на него.

— Почему? Он лишился серьезного покровителя.

— В этом и проблема, — Владимир Васильевич оперся рукой на крышу автомобиля. — Пока существовал договор с Бросающим Кости, у Платонова были рамки. Он выполнял чужое поручение. Да, позволял себе лишнее. Да, едва нас не угробил. Но конечная цель принадлежала не ему. Теперь поручение закончилось. И он действует ради себя. Не ограничиваясь ничьими рекомендациями.

Я невольно посмотрел в сторону здания.

— Причем добровольно сидит под замком.

— И заранее отдал кому-то реликвию. Тому, кто имеет право ее предъявить, — добавил Морозов. — Не похоже, что его задержание сильно мешает планам.

Эта мысль мне уже приходила в голову, но сейчас прозвучала особенно неприятно.

— Получается, пока мы разговариваем с Платоновым, кто-то другой занимается его делами.

— Вот именно.

Морозов произнес это негромко, но вдруг замер, так и не открыв дверцу машины. Я сначала решил, что ему пришла в голову очередная неприятная мысль о Платонове, однако Владимир Васильевич смотрел вовсе не на здание жандармерии.

Он чуть повернул голову и нахмурился, прислушиваясь.

— Что? — спросил я.

Воевода не ответил. Лишь отчего-то выпрямился и весь подобрался, словно услышал нечто, пока недоступное моему слуху. Я тоже прислушался, но различил только обычный уличный шум. А потом откуда-то из-за поворота донесся рокот мотора и Морозов поморщился. Причем так выразительно, что я невольно посмотрел на него.

— Вы уже по звуку определяете, кто едет?

— К сожалению, — буркнул он.

Он оказался прав, и спустя пару мгновений из-за угла показался знакомый красный мотоцикл. На этот раз люлька была пуста, зато за рулем совершенно невозмутимо сидела Альбина Васильевна. Красный брючный костюм удивительно подходил к мотоциклу, а на голове женщины красовался тот самый шлем, который утром Никифор так заботливо унес с веранды.

Мотоцикл лихо свернул к обочине и остановился возле нас. Морозов нахмурился еще сильнее и я посмотрел на него с некоторым интересом. Владимир Васильевич заметил мой взгляд и тут же сделал такое лицо, будто его занимало исключительно техническое состояние машины.

Альбина Васильевна заглушила двигатель, сняла шлем и тряхнула фиолетовыми волосами. Несколько прядей тут же рассыпались по плечам. Она поправила их ладонью, увидела нас и открыто улыбнулась.

— А вот и вы. Я уже думала, что придется ждать.

— Нас? — уточнил я, но женщина покачала головой:

— Нет, Николай Арсентьевич. Гаврилу Платоновича. Я его сюда привозила, а теперь вернулась забрать. Нечего парню по городу пешком мотаться, когда мне все равно в вашу сторону.

— Дроздова? — переспросил Морозов.

— Его самого.

— На этом?

Он посмотрел на мотоцикл так, словно перед ним стояла не машина, а особенно опасная разновидность нечисти.

Альбина Васильевна проследила за его взглядом.

— А что с ним не так?

— С ним-то, может, все и так. Вопрос в том, кто за рулем.

Улыбка женщины немного поблекла.

— Владимир Васильевич, вы сейчас на что намекаете?

— Я не намекаю. Я говорю прямо. Вы парня так угробите.

Альбина изогнула бровь:

— Каким образом? — с интересом уточнила она.

— Таким же, каким едва не угробили утром Илью. Он после вашей поездки из люльки выбраться не мог.

Я с трудом удержался от улыбки. Воспоминание о хозяине рек, который со священным ужасом рассказывал о пыточном устройстве, было еще слишком свежим.

Альбина Васильевна фыркнула.

— Илья просто ворчит.

— Он сказал, что вы плохо водите.

— Неправда, — она прищурилась. — И вообще, Илья может ворчать сколько угодно. На самом деле ему понравилось. Уж я это точно знаю.

Морозов тотчас повернул к ней голову и хищно усехнулся:

— Понравилось? — переспросил он и Альбина кивнула:

— Конечно. Он просто виду не подает, — Она улыбнулась, явно вспомнив что-то забавное. — Да он со мной теперь хоть на край света поедет.

Я увидел, как у Морозова едва заметно дернулась щека. Если бы не знал Владимира Васильевича достаточно хорошо, наверное, не обратил бы внимания. Но сейчас вдруг стало ясно, что слова Альбины Васильевны задели его куда сильнее, чем следовало.

— На край света, значит, — негромко повторил он.

— А что? — невинно осведомилась женщина.

— Ничего.

Воевода отвернулся и наконец распахнул дверцу машины.

— Вам, Альбина Васильевна, вообще-то работать полагается, — не оборачиваясь, произнес он. — Вы секретарь Совета, ежели не запамятовали. А не извозчик при рыбнадзоре и лесничестве. Может, делами иногда заниматься будете, вместо того чтобы мужчин по городу катать?

Тишина наступила мгновенно. Я даже глаза прикрыл. Вот сейчас Владимир Васильевич совершенно точно сказал лишнее. Когда я снова посмотрел на Альбину Васильевну, ее лицо уже изменилось. Недавняя улыбка исчезла, щеки вспыхнули, а пальцы крепче сжали шлем.

— Что вы сказали? — холодно уточнила она.

Морозов, кажется, и сам понял, что переступил черту. Но отступать было поздно. А возможно, он просто не умел.

— Вы прекрасно слышали.

— Нет уж. Повторите.

— Альбина Васильевна…

— Повторите, Владимир Васильевич, — с нажимом произнесла женщина. Она поставила шлем на сиденье мотоцикла и шагнула к нему. Морозов тяжело вздохнул.

— Я сказал, что вам неплохо бы вспомнить о работе.

— То есть я, по-вашему, не работаю? — хищно продолжила Альбина.

— Я этого не говорил, — поспешно ответил воевода.

— Зато про мужчин сказали!

— А вот это сказал.

Мне захотелось вмешаться. Правда, я не успел придумать, каким образом можно остановить двух взрослых людей, которые внезапно решили выяснить отношения посреди улицы возле жандармского отделения.

Альбина Васильевна шагнула еще ближе.

— Да какое вам вообще дело, кого я подвожу?

— Никакого.

— Тогда чего вы злитесь?

— Я не злюсь.

— Вы с утра ходите с таким лицом, словно Илья у вас лично последнюю рубаху украл!

— Мне безразличен ваш Илья.

— Мой?

Кажется, именно на этом слове все окончательно пошло не туда.

— Я не это имел в виду, — процедил Морозов.

— Конечно! Вы вообще никогда ничего не имеете в виду! Только ходите, хмуритесь и колкости отпускаете!

— Потому что иногда рядом со мной люди ведут себя так, что приходится!

— Приходится что?

— Напоминать им о приличиях, — выдал воевода со злостью.

— Ах вы…

Она сжала ладонь в кулак. Я даже успел подумать, что сейчас воевода Северска получит по лицу прямо возле отделения, полного блюстителей закона. И, пожалуй, заслуженно.

Морозов тоже понял, что произойдет, однако не отступил. Альбина Васильевна резко шагнула вперед и замахнулась, но в самый последний момент Владимир Васильевич вскинул руку и перехватил ее запястье.

Все произошло настолько быстро, что я даже не успел пошевелиться.

А потом они оба замерли.

Кулак Альбины Васильевны остановился в нескольких сантиметрах от его лица. Морозов крепко держал ее за запястье, но почти сразу ослабил пальцы, словно внезапно вспомнил, что перед ним вовсе не противник.

Женщина тяжело дышала. Воевода тоже. Они стояли совсем близко друг к другу. Так близко, что Альбине Васильевне пришлось немного запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Я ожидал, что сейчас она выдернет руку. Или снова попытается его ударить. Или хотя бы скажет что-нибудь такое, после чего даже мне захочется отойти подальше. Но ничего этого не произошло. Морозов смотрел на нее совершенно иначе.

Злость еще оставалась на его лице, но теперь за ней проступило что-то другое. Непривычное и оттого почти пугающее своей искренностью. Владимир Васильевич словно впервые за все утро действительно увидел Альбину Васильевну, а не просто женщину в красном костюме, которая сначала привезла Илью, потом собиралась катать Гаврилу и отчего-то раздражала его одним своим присутствием.

Альбина Васильевна тоже перестала сердиться. Не сразу. Сначала нахмурилась еще сильнее, потом ее взгляд скользнул к собственной руке, которую продолжал держать воевода, и щеки начали медленно краснеть.

На этот раз совсем не от злости. Морозов проследил за ее взглядом. И будто только теперь понял, что делает. Пальцы разжались.

— Простите, — тихо произнес он.

Альбина Васильевна опустила руку.

— Ничего.

Она сказала это тоже непривычно тихо. Несколько секунд они продолжали стоять друг напротив друга, словно оба забыли, из-за чего вообще начали ссориться.

Я почувствовал себя лишним. Причем настолько, что всерьез задумался, не вернуться ли в отделение и не расспросить Платонова еще о чем-нибудь. Даже его рассуждения о праве сильного сейчас казались вполне подходящим способом скоротать время.

Но потом Морозов откашлялся и сделал шаг назад.

— И все же водите осторожнее.

Альбина Васильевна моргнула.

— Что?

— Вы нужны… Северску целой.

Она посмотрела на него, а потом вдруг неуверенно улыбнулась.

— Постараюсь.

— И на поворотах…

— Владимир Васильевич, — она слегка нахмурилась.

— Молчу, — воевода поднял ладони в жесте капитуляции.

Она забрала с сиденья шлем и принялась надевать его, но пальцы почему-то не сразу справились с ремешком.

Морозов дернулся было помочь, но остановился. Альбина Васильевна это заметила и ничего не сказала. Только уголки ее губ дрогнули.

Я перевел взгляд на воеводу. Тот снова хмурился. Правда, теперь совершенно неубедительно. И мне вдруг подумалось, что Илья с его поездкой на край света раздражал Владимира Васильевича вовсе не потому, что плохо переносил мотоциклы. Похоже, до самого воеводы эта простая мысль пока еще не дошла.

Я дождался, пока Альбина Васильевна наконец справится с ремешком шлема, и только после этого решил сообщить ей новость, которая, вероятно, сделала всю ее поездку к отделению совершенно бессмысленной.

— Кстати, Альбина Васильевна, Гаврилы здесь уже нет.

Она замерла, придерживая шлем обеими руками.

— Как нет?

— Он давно уехал. Насколько я понял, отправился в княжеский дом.

Женщина нахмурилась и посмотрела на двери отделения, словно подозревала, что Дроздов все-таки находится внутри, а я по какой-то загадочной причине решил его скрыть.

— Один уехал? И через лес один добирается?

— Не совсем, — успокоил я ее. — Его сопровождали лесовики Иволгина. Да и дорогу он знает.

— Лесовики? — переспросила она и почему-то нахмурилась еще сильнее. — Они его не обидят?

Я вспомнил троицу возле старого дома и то, с каким добродушным снисхождением подчиненные Иволгина разглядывали нового лесничего.

— Скорее наоборот. Мне показалось, что Гаврила Платонович им понравился.

— Точно?

В ее голосе прозвучало столько искреннего беспокойства, что я улыбнулся.

— Точно. Его доставят в целости. Сейчас он уже наверняка дома.

Альбина Васильевна немного расслабилась, хотя окончательно тревога с ее лица не исчезла.

— Парень он хороший, — произнесла она, поправляя перчатки. — Только молодой совсем. И лезет куда не просят.

— Это вы еще очень мягко сказали, — пробормотал Морозов и она бросила на него взгляд.

— А вы сами в молодости, конечно, исключительно по разрешению неприятности находили.

Владимир Васильевич хотел что-то ответить, но неожиданно передумал. Некоторое время смотрел на женщину, потом его лицо немного смягчилось.

— А вы сами не боитесь?

Альбина Васильевна удивленно подняла брови.

— Чего именно?

— По лесу одной кататься.

Он произнес это почти буднично, однако я невольно посмотрел на него внимательнее. Еще несколько минут назад Морозов ворчал, язвил и откровенно злился, а сейчас в его голосе впервые прозвучало совершенно искреннее беспокойство.

Кажется, Альбина Васильевна тоже это заметила. Она посмотрела на воеводу чуть дольше обычного, а потом на ее лице появилась загадочная улыбка.

— Владимир Васильевич, вы совершенно неправильно ставите вопрос. В лесу не мне надо бояться, — она многозначительно усмехнулась и добавила, — Там меня бояться надо.

Я невольно хмыкнул. Морозов же нахмурился.

— Альбина Васильевна…

— Не беспокойтесь. Со мной ничего не случится.

Она легко коснулась его плеча, словно успокаивая, и тут же убрала руку. Воевода замолчал. Альбина Васильевна опустила забрало шлема, завела мотоцикл и махнула нам рукой.

— До встречи, Николай Арсентьевич.

— Счастливого пути.

Она повернула голову к Морозову.

— Владимир Васильевич.

— Альбина Васильевна.

Мотоцикл сорвался с места. Женщина выехала на перекресток, но вместо того, чтобы спокойно повернуть в нужную сторону, резко дала газу. Заднее колесо коротко взвизгнуло по мостовой, мотоцикл заложил широкий круг, и мне пришлось сделать шаг назад.

— Мать честная, — выдохнул я.

Альбина Васильевна тем временем завершила свой совершенно ненужный, но чрезвычайно эффектный разворот. На дороге остались две черные дуги от колес, в воздухе запахло нагретой резиной, а красный мотоцикл уже стремительно удалялся по улице.

Несколько прохожих остановились. Кто-то даже проводил ее восхищенным взглядом.

Морозов стоял рядом со мной, глядя вслед удаляющейся машине. Потом тяжело выдохнул:

— Ведьма.

Сказал он это с таким чувством, что я не сразу понял, было ли слово ругательством, диагнозом или признанием очевидного факта.

— Потрясающая женщина, — неожиданно произнес кто-то рядом.

Мы обернулись. Мимо проходил молодой жандармский офицер. Кажется, я видел его наверху, когда мы разговаривали с Зубовым. Он тоже смотрел вслед Альбине Васильевне и совершенно не скрывал восхищения.

Морозов мгновенно подобрался.

— Что вы сказали?

Офицер остановился.

— Я сказал, потрясающая женщина.

— Не стоит в таком тоне говорить о достойной женщине.

Офицер удивленно посмотрел на него, потом на меня. Я благоразумно сделал вид, что чрезвычайно заинтересован черными полосами на дороге.

— А что не так с моим тоном? — спросил он.

— Все.

— Я, между прочим, с величайшим уважением.

— Его было слышно на соседней улице.

Молодой человек несколько мгновений изучал суровое лицо воеводы, а потом вдруг улыбнулся.

— Владимир Васильевич, я Альбину Васильевну давно знаю. И если бы она согласилась, хоть сегодня позвал бы ее замуж.

Я тут же поднял голову. Морозов не пошевелился. Только лицо его стало таким неподвижным, что мне вдруг захотелось отойти немного в сторону.

— Вот как, — произнес он. — И что же мешает?

Офицер развел руки:

— Здравый смысл. Я прекрасно понимаю, что Альбина Васильевна на меня даже не посмотрит. А зря портить хорошее знакомство не хочется.

Он козырнул мне.

— Николай Арсентьевич.

Потом повернулся к Морозову.

— Владимир Васильевич.

— Всего доброго, — сухо отозвался тот.

Офицер отправился дальше. Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на Морозова.

Воевода продолжал стоять возле машины и хмуро изучал улицу. Я ничего не сказал. Просто смотрел.

Через несколько секунд Владимир Васильевич почувствовал мой взгляд и медленно повернулся.

— Даже не начинайте, — буркнул он, резко распахнул дверцу автомобиля и забрался внутрь.

Я обошел машину и сел рядом. В салоне было жарковато. Я опустил стекло и устроился поудобнее, все еще ощущая странное желание улыбнуться.

Морозов завел двигатель. Я выдержал некоторое время.

— Значит, ведьмы… — начал было я, но Морозов покачал головой:

— Нет.

— Я еще ничего не спросил.

— И не надо.

— Владимир Васильевич, мне просто интересно…

— Ведьмы коварны, — отчеканил он, глядя перед собой. — На этом предлагаю закрыть тему.

Я повернулся к нему.

— Все ведьмы?

— Абсолютно, — подтвердил воевода.

— Даже те, которые работают секретарями Совета и ездят на красных мотоциклах?

Морозов бросил на меня тяжелый взгляд.

— Особенно эти.

Я едва удержался от смеха. Воевода тронул машину с места несколько резче, чем требовалось, и некоторое время мы ехали молча.

Можно было продолжить.

Можно было напомнить ему, как он смотрел на Альбину Васильевну утром. Как только что беспокоился, не страшно ли ей одной ехать через лес. Как мгновенно возмутился, когда посторонний мужчина позволил себе назвать ее потрясающей женщиной.

Но я решил не давить. Некоторые вещи должны доходить до человека самостоятельно.

Особенно если этот человек умеет создавать огненные шары и сейчас сидит рядом с тобой за рулем.

Я отвернулся к окну. А перед глазами почему-то снова возникла Вера Романовна с букетом цветов в руках.

И улыбка у меня сразу пропала. Пожалуй, в чужих чувствах разбираться действительно было значительно проще, чем в собственных.

Дальше мы ехали молча. После разговора возле отделения мне казалось разумным дать Морозову побыть некоторое время наедине с собственными мыслями, тем более что настроение у воеводы сделалось задумчивым. Он больше не ворчал на Альбину Васильевну, не вспоминал ведьм и даже машину вел непривычно спокойно, обеими руками удерживая руль и глядя прямо перед собой.

Город постепенно остался позади. Дома сменились редкими усадьбами, потом исчезли и они, а дорога вскоре нырнула под кроны деревьев. Здесь было прохладнее. Солнечный свет пробивался сквозь густую листву небольшими пятнами и скользил по капоту, а в открытое окно тянуло сыростью, травой и нагретой хвоей.

Я узнал это место не сразу. И только когда машина неожиданно сбавила скорость, а Морозов подался вперед и внимательнее посмотрел на дорогу, внутри что-то неприятно дрогнуло.

Еще недавно здесь лежало дерево. Именно на этом месте фары выхватили из темноты свежий ствол, перегородивший нам путь. Именно здесь мы остановились, еще не зная, что за нами уже наблюдают из леса и ждут подходящего момента для нападения.

Морозов плавно нажал на тормоз.

— Посмотрим как здесь все изменилось, — произнес он.

Я не стал спрашивать зачем. Мы выбрались наружу. Я остановился возле машины и несколько мгновений просто смотрел вокруг, пытаясь сопоставить то, что видел сейчас, с воспоминаниями о недавней ночи.

Получалось плохо.

Митрич поработал на славу: еще вчера земля была разворочена, усеяна обугленными комьями, сломанными ветками и остатками странных тварей, которых создавали кукловоды Платонова. Теперь от всего этого почти ничего не осталось. Молодая трава покрывала обочины и даже местами пробивалась посреди дороги. Деревья, которые недавно опасно накренились после разгула стихий, снова стояли прямо. На кустах не было поломанных ветвей, под ногами лежала обычная хвоя, а на месте поваленного дерева осталась только чуть более светлая полоса земли.

Я прошел несколько шагов вперед и остановился.

Если бы не собственная память, можно было решить, что никакой схватки здесь вовсе не происходило. Лес залечил нанесенные ему раны быстрее, чем мы успели осмыслить случившееся. Только чуть в стороне осталось напоминание о засаде.

Небольшой овраг прорезал землю между деревьями. Края его уже осыпались, кое-где на влажной почве пробивалась трава, но сама трещина никуда не исчезла. В глубине шумела вода. Теперь она текла спокойно, скрываясь под землей и время от времени серебристо поблескивая между камнями.

Я подошел ближе и задумчиво произнес:

— Вот куда она ушла.

Морозов встал рядом.

— Похоже на то, — согласился он. — Илья поднимет, если пожелает. Он и не такое умеет.

— Отчего же уже не сделал? — удивился я.

— Чтобы вы повинились. Чтобы остались перед ним должником, — пояснил воевода с усмешкой. — Ежели он все исправил бы молча, то вы бы ничего не заметили и не оценили.

— И не поспоришь, — вздохнул я.

— Да и без согласия хозяина леса такого делать не следует, — продолжил Морозов. — Может низка вода тут больше пользы принесет.

— Леший и водяной ведь смогут договориться? — уточнил я.

— Они это делали много столетий до нас, — Владимир Васильевич покачал головой. — А уж если не справятся, то опять придут за ваш стол. И не удивляйтесь теперь тому, что делать они это станут чаще.

— Почему? — нахмурился я.

— Никифор уж больно хорошо потчует наших соседей.

Воевода долго смотрел вниз, потом поднял голову и окинул взглядом лес.

— Быстро здесь все заживает.

— Митрич постарался.

Владимир Васильевич присел возле обочины и провел ладонью по молодой траве.

— Посмотрите. Это не пересаживали. Она сама поднялась. И ветви вон на той сосне накануне были сломаны.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сосна ничем не отличалась от остальных.

— Северская земля сильная, — продолжил Морозов. — Я это давно заметил. Можно разворотить половину поляны, а через несколько дней уже придется искать, где именно все случилось. Лес здесь вообще будто не любит хранить следы дурного.

Он поднялся и стряхнул землю с ладони. Я некоторое время молчал. Слова воеводы отчего-то задели меня сильнее, чем должны были.

— Людям бы так, — тихо произнес я.

Морозов обернулся.

— Что?

Я покачал головой:

— Ничего. Просто подумал, что людям тоже не мешало бы научиться так приходить в себя после неприятных событий. Чтобы немного времени прошло, и снова трава росла.

Владимир Васильевич посмотрел на меня внимательнее.

— Что у вас случилось, княже? Вы сейчас говорили не про лес.

Морозов нахмурился.

— Не про лес. Но и не про себя.

Он не сразу понял. Потом лицо воеводы изменилось.

— А-а, — протянул Владимир Васильевич. — Вот вы куда клоните.

Он отвернулся и направился вдоль края оврага. Я пошел следом.

Некоторое время Морозов молчал. Видимо, решал, стоит ли сердиться на меня за непрошеное замечание. Потом тяжело вздохнул.

— Не думайте, что мне самому нравится помнить.

Владимир Васильевич остановился возле дерева и прислонился плечом к стволу.

— Иногда я бы многое отдал за возможность проснуться утром и не помнить половины своей жизни.

Он говорил спокойно, без привычной насмешки. Оттого я не стал перебивать.

— Я ведь сюда не от хорошей жизни пришел, Николай Арсеньевич. И новую начать захотел не потому, что старая надоела.

Морозов усмехнулся, но выражение лица получилось невеселым.

— Только память такая дрянь, что ее вместе со старой одеждой не выбросишь. Я пытался. Сначала думал: пройдет год, другой, и все притупится. Потом понял, что некоторые вещи остаются прежними. Просто учишься жить так, чтобы они не мешали вставать по утрам.

Он сорвал с ветки сухую иголку, покрутил ее между пальцами и отбросил.

— Иволгин недавно мне многое напомнил. Потом Никифор добавил. Теперь еще вы решили заняться моим воспитанием.

— Я не настолько смелый, — тотчас возразил я.

— Врете, княже. Вы давеча против реки с огнем полезли.

— Там у меня выбора не было.

— А сейчас есть?

Я улыбнулся. Морозов тоже едва заметно хмыкнул, но почти сразу снова посерьезнел.

— Только знаете… может, и хорошо, что я помню.

Он произнес это неожиданно тихо. Затем посмотрел на меня.

— Потому что я не самый хороший человек, княже.

Я нахмурился.

— Не соглашусь.

— А я вашего согласия и не спрашиваю, — произнес воевода и в его голосе появилась усталость. — Вы знаете меня таким, каким я стал здесь. А я помню себя другим. И забывать этого человека мне, наверное, нельзя. Когда у меня была сила и власть, я не управлял ими во благо.

Он снова посмотрел на лес. Я хотел возразить, но Морозов поднял ладонь.

— Не надо. Я не жалуюсь и прощения у вас не прошу. Просто говорю как есть. Я был уверен, что знаю, кто прав, а кто виноват. Знал, кого надо защищать, кого давить, кого уничтожать. И самое скверное — у меня хватало возможностей поступать так, как я считал правильным.

Он ненадолго замолчал.

В овраге продолжала шуметь вода. Где-то высоко над нами перекликались птицы, а между стволами лениво гулял ветер. Лес действительно выглядел так, словно недавняя страшная ночь ему только приснилась.

— Когда у человека есть сила, очень легко решить, что вместе с ней ему выдали право, — продолжил Морозов. — Особенно если рядом достаточно людей, которые кивают и говорят, что ты все делаешь правильно.

Я невольно вспомнил Платонова и его слова про то, что прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Кажется, Морозов подумал о том же.

— Вот ведь мерзость, — пробормотал он. — Слушал сегодня Платонова и злился. А сейчас думаю, что когда-то сам рассуждал почти так же. Только слова выбирал другие, покрасивее.

— Вы изменились.

— Потому что помню. Потому что стать прежним мне не позволяет опыт. Может, моя хорошая память и спасает меня от новых ошибок. Не дает снова поверить, что если можешь что-то сделать, то обязательно имеешь на это право.

Я опустил взгляд на молодую траву под ногами.

— Тогда забывать действительно не стоит.

— Вот и я о том же.

— Но помнить и продолжать себя за это наказывать — не одно и то же.

Морозов покосился на меня.

— Упрямый вы человек, Николай Арсеньевич.

— Мне говорили.

— И кто же?

Я улыбнулся:

— Вы. И причем регулярно.

Он тихо рассмеялся. Напряжение понемногу ушло из его лица.

Я посмотрел на восстановившийся лес и подумал, что, наверное, земля тоже ничего не забывает. Просто память не мешает ей снова растить траву поверх старых ран.

Может быть, в этом и заключалась разница. Не обязательно забывать то, что однажды тебя сломало.

Достаточно однажды перестать позволять этому решать, каким тебе быть дальше. Морозов еще некоторое время смотрел на меня, потом словно решил, что на сегодня откровений с него достаточно. Тряхнул головой, оттолкнулся плечом от дерева и оглядел дорогу.

— Ладно, княже. Хватит прошлое ворошить. Есть дела полезнее.

— Например?

— Тренироваться вам надо.

Сказано это было таким будничным тоном, что я не сразу насторожился.

— В каком смысле?

— В самом прямом. В схватке вы хорошо держались, спорить не стану. Даже лучше, чем я ожидал.

— Благодарю за высокую оценку.

— Не обольщайтесь. Это не похвала.

Я тяжело вздохнул. Теперь Владимир Васильевич снова становился похож на себя. Он прошел несколько шагов по дороге, внимательно разглядывая восстановившийся лес, а потом повернулся ко мне.

— У вас хороший потенциал, Николай Арсеньевич. И дурость будет его не развивать. Недаавно вы впервые всерьез попробовали работать со мной в связке и смогли удерживать огонь там, где без вашего ветра я бы его не удержал. Потом, когда все пошло наперекосяк, вы не бросили стихию, хотя сил почти не осталось. Это важно.

— Мне казалось, если я ее брошу, мы сожжем половину леса, — признался я.

— Именно поэтому и не бросили. Голова у вас работает, это я давно заметил. Только одной головы мало.

Морозов постучал пальцем по собственному виску.

— Чтобы оставаться в Северске силой, надо уметь не только думать. Тело тоже должно выдерживать то, что вы от него требуете. И талант надо развивать. Сила без навыка иной раз опаснее, чем полное ее отсутствие.

С этим спорить было трудно. Я слишком хорошо помнил ощущение, когда огонь едва не сорвался с моего контроля. Как и дрожь в руках, темноту перед глазами и собственное сердце, которое, казалось, всерьез намеревалось проломить ребра и закончить схватку отдельно от меня.

— Согласен, — сказал я. — Будем тренироваться.

Морозов посмотрел на меня и криво усмехнулся. Мне сразу не понравилась эта усммешка.

— Просто запомните, княже, что это вы сейчас сами согласились, — вкрадчиво произнес воевода.

— Уже начинаю жалеть.

— И правильно делаете. Вам может не понравиться. Легко не будет, — пообещал воевода. — Я не собираюсь учить вас красиво руками махать. Будете бегать, работать с силой на усталости, учиться держать поток, когда руки уже не слушаются, а в голове одна мысль — лечь и помереть.

Я развел руками.

— После таких обещаний отказаться было бы просто невежливо.

— Вот и договорились.

Кажется, предстоящие мучения уже заметно улучшили Морозову настроение.

Я собирался идти к машине, когда среди кустов чуть поодаль заметил несколько цветных пятен. Они едва выделялись на фоне зелени, и сначала я решил, что это опавшие листья, но потом присмотрелся.

— Подождите.

— Что еще?

За кустами обнаружился небольшой вывернутый пласт земли. Видимо, когда лес трясло, корни не выдержали и верхний слой почвы приподняло вместе с травой. На самом краю кома росли цветы.

Ничего особенно примечательного в них не было. Небольшие, светлые, с чуть помятыми лепестками. Я даже не знал, как они называются. Зато выглядели они удивительно крепкими. Вокруг земля была перевернута, корни торчали наружу, а цветы все равно упрямо тянулись к свету и, кажется, совершенно не собирались погибать.

Я присел рядом на пятки.

— Николай Арсеньевич? — осторожно позвал воевода.

— Сейчас.

Осторожно потрогал землю. Ком держался достаточно плотно. Если перенести его целиком, корни почти не пострадают.

Я снял пиджак и расстелил его на траве. За спиной стало очень тихо. Потом Морозов осторожно спросил:

— Княже? Вы чего делаете?

— Забираю цветы.

— Неужели?

По голосу воеводы было понятно, что увиденное ничуть не помогло ему разобраться в происходящем.

Я подхватил ком обеими руками и осторожно перенес его на ткань. Земля оказалась влажной и тяжелой. Несколько крошечных комочков сразу осыпались на подкладку.

Морозов подошел ближе и некоторое время молча наблюдал за мной.

— Есть их нельзя.

Он указал на мою находку.

— На всякий случай предупреждаю.

— Спасибо.

— Вы себя хорошо чувствуете? Головой нигде не ударялись?

— Владимир Васильевич, — с укором протянул я.

— Да я просто уточняю. Вы пять минут назад согласились добровольно тренироваться, а теперь складываете землю в хороший пиджак. И дажее не подумали, что домовой вас за такое может отлучить от обеда. Картина тревожная.

Я вернулся к своему занятию.

— Мне нужен цветок.

— Для чего?

— Для дела, — отмахнулся я.

Морозов задумался. Потом на его лице появилось выражение, которое мне совсем не понравилось.

— Неужто Иволгина решили порадовать? — произнес он притворно вежливо.

Я замер.

— Чего?

— Ну а кого еще? Леший у нас раненый, настроение скверное. Привезете ему кустик…

— Это не кустик.

— Простите. Цветочек.

Он уже откровенно надо мной издевался.

— Только вы осторожнее, княже. Иволгин может не оценить, что вы из его леса цветы воруете.

— Я не ворую.

— А что вы делаете?

Я посмотрел на вывернутую землю.

— Спасаю.

— А-а.

Морозов с пониманием кивнул.

— Тогда другое дело. Главное, Иволгину так и скажите, когда он спросит, зачем князь Северска приехал к нему домой и начал имущество выкапывать.

— Оно уже было выкопано, — резонно возразил я.

— Разумеется, — не стал спорить воевода.

Я завернул края пиджака так, чтобы земля не рассыпалась по дороге, и осторожно поднял сверток. Морозов смотрел на меня с плохо скрываемым весельем.

— Может, поможете? — уточнил я.

— Нет, — мужчина покачал головой. — Мне интересно, чем закончится ваше дело. Да и ссорится с лешим мне не особенно хочется. Мы вроде как идет по пути примиреня.

— Очень по-дружески, — проворчал я.

— Я ваш воевода, а не садовник.

Тем не менее он открыл передо мной дверцу машины и даже придержал ее, пока я осторожно устраивал свою находку на полу возле ног.

— Только землю по салону не рассыпьте, — деловито попросил Морозов. — Машина казенная.

— Пиджак мой, — напомнил я.

— Вот пиджак мне как раз не жалко.

Я возммущенно посмотрел на него. Морозов невозмутимо захлопнул дверь.

Через несколько минут мы снова были в дороге.

Цветы ехали у моих ног, покачиваясь вместе с машиной. Я время от времени поглядывал вниз, проверяя, не развалился ли ком, и всякий раз замечал, как Владимир Васильевич косится в мою сторону.

Наконец я не выдержал.

— Что? Вы странно улыбаетесь.

— Радуюсь жизни.

— Не похоже.

Морозов хмыкнул и повернул руль, объезжая выбоину.

— Просто пытаюсь угадать, для какого такого дела князю Северска понадобился лесной цветок вместе с половиной поляны.

Я опустил взгляд на свою находку. Объяснять не хотелось. Наверное, потому что я и сам пока не придумал, как именно собираюсь это сделать.

Недавно на пороге гибели мне подумалось, что стоило подарить Вере Романовне цветы. И спустя время эта мысль никуда не исчезла. А теперь передо мной совершенно случайно оказались несколько упрямых цветков, переживших нашу схватку и продолжавших расти на вывернутой из земли кочке.

Можно было, конечно, купить букет. Так поступил бы любой разумный мужчина. Но отчего-то эти нравились мне больше. Они были не особенно красивыми и совсем не праздничными. Зато живыми. Упрямыми. Пережившими то, что должно было их уничтожить.

Я осторожно поправил край пиджака.

Морозов снова покосился на меня.

— Иволгин точно растрогается.

— Следите за дорогой, Владимир Васильевич.

Воевода рассмеялся, но больше вопросов не задавал. И за это я был ему благодарен.

Потому что некоторые дела лучше сначала сделать, а уже потом пытаться объяснить самому себе, зачем ты тащил из леса ком мокрой земли в собственном пиджаке.

Когда впереди показалась знакомая крыша княжеского дома, я поймал себя на том, что испытал почти детское облегчение. За последние несколько дней со мной случилось столько всего, что вид знакомой веранды, открытых окон и дорожки, ведущей к крыльцу, действовал лучше любого успокоительного. Даже мысли о Платонове и неизвестном обладателе реликвии ненадолго отступили куда-то на задний план. Проблемы никуда не денутся, это я уже успел усвоить, а значит, вполне могут немного подождать.

Морозов свернул к дому и остановил машину возле казармы. Я открыл дверь и первым делом посмотрел себе под ноги. Ком земли пережил дорогу достойно, хотя часть почвы все-таки осыпалась на пиджак. Цветы тоже держались молодцами и только немного склонили головки от тряски.

Стоило мне открыть дверцу, как со стороны крыльца послышался торопливый перестук лап.

Я едва успел поставить ноги на землю, когда ко мне подлетел Аргумент. Он остановился так резко, что задние лапы едва не обогнали передние, шумно втянул воздух и немедленно сунул нос мне в ладонь.

— И тебе добрый день, — пробормотал я, почесав его между ушами.

Пес довольно прищурился, потом принялся тщательно меня обнюхивать. Особенно его заинтересовал сверток на полу машины. Он вытянул шею, повел носом и попытался сунуть морду внутрь.

— Даже не думай, строго предупредил я и осторожно отодвинул его голову.

Пес посмотрел на меня с искренним недоумением. Видимо, он не понимал, зачем разумному существу тащить домой землю, если ее и здесь предостаточно.

— Это не еда.

Хвост перестал вилять, и кажется, интерес к моей находке сразу уменьшился.

Морозов выбрался из машины и даже не направился к дому. Его внимание привлекли дружинники, которые находились на тренировочной площадке. Двое возились с оружием возле стойки, еще один сидел на скамье и что-то рассказывал товарищу. Все выглядело вполне мирно и даже лениво.

Воеводе это совершенно не понравилось. Он остановился, упер руки в бока и громко поинтересовался:

— Я смотрю, служба у нас нынче превратилась в отдых на природе?

На площадке мгновенно стало значительно оживленнее.

Сидевший дружинник вскочил так быстро, словно скамья внезапно раскалилась. Второй немедленно выпрямился. Даже тот, что возился со стойкой, зачем-то вытянулся по струнке.

Я отвернулся, чтобы достать цветы, но прекрасно слышал каждое слово.

— Владимир Васильевич, мы… — начал было он, но Морозов не дал ему договорить:

— Я вижу, что «вы». Мне интересно, почему «вы».

Объяснение, судя по всему, не нашлось.

— Чтобы через полчаса площадка была готова, — продолжил Морозов уже деловым тоном. — Проверить мишени, убрать все лишнее и принести защиту.

Я медленно выпрямился.

— Какую еще защиту? — растерянно спросил один из дружинников. И судя по тому, как он задал этот вопрос, я понял, что никакой защиты здесь не существовало вовсе.

— Нормальную.

— А тренировка у кого?

Морозов повернул голову в мою сторону. Мне сразу стало нехорошо.

— У князя, — торжественно объявил воевода.

Несколько дружинников тоже посмотрели на меня. Я застыл возле машины с комом земли, завернутым в пиджак. Выглядел я, вероятно, не особенно грозно.

— Чего уставились? — рявкнул воевода. — За дело.

Дружинники рассыпались по площадке. Я проводил их взглядом, потом посмотрел на Морозова, который уже принялся объяснять одному из подчиненных, куда переставить мишени и зачем ему понадобятся дополнительные ведра с водой.

Вот ведра мне особенно не понравились.

Получалось, Владимир Васильевич не просто предложил когда-нибудь заняться моим обучением. Он уже составил план и собирался приступить к его исполнению сегодня.

Я тяжело вздохнул.

— Сам виноват, — пробормотал себе под нос.

Пес возле моей ноги сочувственно завилял хвостом.

— Вот именно.

Я осторожно поднял сверток и направился к дому.

У нижней ступени лестницы обнаружился Гаврила. Новый лесничий сидел с таким счастливым выражением лица, словно жизнь наконец-то устроилась именно так, как он всегда мечтал. В одной руке он держал надкусанный пирожок, а второй ловил падающие на рубаху крошки. Судя по размеру угощения, Никифор сегодня не поскупился.

Гаврила увидел меня и торопливо поднялся.

— Николай Арсентьевич!

— Сидите уже! — произнес я и он послушно опустился обратно. Я остановился возле него и посмотрел на зажатый в его ладони пирожок.

Корочка была румяная, блестящая, а из надкусанного края выглядывала начинка. Пахло мясом, жареным луком и свежим тестом настолько хорошо, что я неожиданно вспомнил, сколько времени прошло после завтрака.

— Стащили у домового? — спросил я.

Гаврила от такого вопроса едва не подавился. Он посмотрел на угощение, потом на меня и рассмеялся.

— Да вы что, Николай Арсентьевич! — поспешно начал он. — Я ж не враг себе? Я жить хочу. Никифор сам дал.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Добровольно?

— Добровольно, — с достоинством подтвердил Гаврила. — Еще два с собой завернул.

Он похлопал по карману, который подозрительно оттопыривался.

— Вот это уже серьезное заявление.

— Сказал, чтобы я не шатался голодным, — пояснил Гаврила.

Гаврила улыбнулся еще шире и откусил пирожок.

— А потом спросил, когда я последний раз нормально ел.

— И что вы ответили?

Парень перестал жевать. По выражению его лица я понял, что именно после ответа Никифор и принял решение выдать дополнительную провизию.

— Понятно, — сказал я.

— Да я нормально питаюсь, — смущенно начал Дроздов и я кивнул:

— Разумеется. Даже не сомневаюсь.

Гаврила подозрительно прищурился.

— Вы сейчас как Никифор разговариваете.

— Плохой признак.

Парень снова рассмеялся.

Я хотел уже подняться на веранду, но Гаврила вдруг заметил сверток у меня в руках.

— А это чего?

— Надо, — я неопределенно пожал плечами.

Гаврила кивнул с таким видом, словно объяснение полностью его удовлетворило, и откусил пирожок.

С тренировочной площадки донесся голос Морозова:

— Княже! Через полчаса жду вас здесь!

Я закрыл глаза. Гаврила перестал жевать.

— Вас тренировать будут?

— Судя по всему.

— Владимир Васильевич? Сам?

Вместо ответа я кивнул. Парень посмотрел в сторону площадки, где воевода уже лично проверял одну из мишеней. Потом снова на меня.

— Хотите пирожок?

Предложение прозвучало с таким искренним сочувствием, что я невольно рассмеялся.

— Спасибо. Оставьте себе.

— Берите, у меня еще два есть.

Я задумался. До тренировки оставалось полчаса, а Никифоровы пирожки пахли совершенно замечательно.

— Тогда один давайте.

Гаврила торопливо полез в карман.

Кажется, перед лицом грядущих испытаний провизия, добровольно выданная домовым, уже начинала казаться мне особенно ценной.

Гаврила уже полез было в карман за вторым пирожком, но вдруг остановился и снова посмотрел на сверток в моих руках. На этот раз взгляд его сделался совсем другим — теперь он заметил растение.

— Погодите-ка, Николай Арсентьевич.

Он сунул недоеденный пирожок в бумагу и торопливо вытер пальцы о платок, прежде чем осторожно отогнуть край моего многострадального пиджака.

Я невольно улыбнулся. В этом весь Гаврила и был. Пирожок он мог есть, сидя на ступенях, крошки ловить ладонью и совершенно не переживать о пятне на собственной рубахе, зато к незнакомому растению не прикоснулся, пока не убедился, что руки чистые.

— А ну покажите.

Гаврила осторожно присел на пятки возле свертка. Несколько мгновений он просто рассматривал растение, потом бережно отвел пальцем травинку, прилипшую к одному из листьев, и лицо его постепенно изменилось. В глазах появилось выражение, которое я уже видел у него прежде, когда разговор заходил о лесе. Для меня перед нами был небольшой, довольно невзрачный цветок, каким-то чудом переживший вчерашнее безумие. Для Гаврилы же он явно представлял собой нечто гораздо более интересное.

— Где вы его нашли? — спросил парень.

— На месте недавней засады. Чуть в стороне от дороги, за кустами. Землю там вывернуло, и он остался прямо в коме.

Гаврила нахмурился.

— За кустами? Далеко от реки?

Я задумался.

— Не особенно. Но и не возле самой воды.

Он наклонился еще ниже, внимательно рассмотрел листья, затем осторожно коснулся одного из цветков.

— Родимчик.

— Кто?

Гаврила поднял на меня глаза.

— Цветок так называется, — пояснил он. — Родимчик. Он у нас встречается, только не часто. Обычно возле воды растет, между камней, где земля сырая и корням прохладно. Иногда прямо в расщелинах цепляется, где, кажется, вообще расти нечему.

Он снова посмотрел на растение, и по его восхищенному лицу было понятно, что последняя особенность родимчика только добавляла ему ценности.

— Крепкий, — продолжил Гаврила уже тише. — Его водой может заливать, камнями придавливать, а он все равно держится. Только далеко от русла почти не уходит. Поэтому непонятно, чего он в кустах забыл.

— Может, водой занесло?

— Вместе с таким комом? — вопросом на вопрос ответил Гаврила и с сомнением покачал головой. — Странно. Корни на месте. Видите?

Я не особенно видел, но на всякий случай кивнул. Гаврила осторожно приподнял край земли, заглянул под него и удовлетворенно хмыкнул.

— Не оборваны почти. Хорошо вы его взяли. Если бы оставили лежать корнями наружу, на солнце бы высох. А так посадить можно. Приживется.

Почему-то эти слова меня обрадовали.

— Значит, правильно сделал.

— Правильно, — охотно согласился Гаврила и тут же добавил: — Только Иволгину все равно покажите.

Я насторожился.

— Зачем?

Парень посмотрел на меня так, словно ответ был очевиден.

— Спросить, не возражает ли он.

— Против чего?

— Ну… против того, что вы цветок из его леса украли.

Я возмущенно фыркнул.

— Какое еще воровство? Я его спас.

Гаврила медленно выпрямился.

— Николай Арсентьевич, вот этого при Иволгине лучше не говорите.

— Чего именно?

— «Какое воровство».

— Но это и не воровство.

— Я понимаю.

По его лицу было видно, что он прекрасно понимает и одновременно совершенно со мной не согласен.

— Цветок лежал в вывернутом коме земли, — напомнил я. — Я его не выкапывал.

— А забрали вы его откуда?

Я посмотрел на Гаврилу. Гаврила посмотрел на меня.

— Из леса, — нехотя признал я.

— А лес чей?

Я помолчал, а потом нехотя признался:

— Формально княжества.

Парень даже глаза прикрыл.

— Вот этого тоже не говорите.

— Почему?

— Потому что Иволгин может начать объяснять, чей лес на самом деле, а я очень хочу остаться в Северске при нынешнем князе.

Я невольно рассмеялся. Гаврила тоже улыбнулся, но почти сразу снова присел возле родимчика и заботливо поправил осыпавшуюся землю вокруг корней.

— Вы просто покажите Иволгину цветок и скажите как есть. Нашли после схватки, увидели, что корни наружу, пожалели и забрали. Думаю, он не станет возражать.

Я вздохнул, надеясь, что так и будет.

— А родимчик хороший, — продолжил парень. — Очень хороший. Крепкий. И цветет еще, хотя его недавно так потрепало.

Он осторожно коснулся пальцем помятого лепестка и улыбнулся. Я посмотрел на растение внимательнее. Невзрачным оно мне уже не казалось. Небольшие цветы действительно держались удивительно прямо, несмотря на вывороченную землю, пережитую бурю и поездку в машине. И отчего-то мне еще сильнее захотелось сохранить именно их.

— Значит, сначала к Иволгину, — вздохнул я.

— Лучше сначала к Иволгину, — подтвердил Гаврила. — А потом уже можно и посадить где положено.

С тренировочной площадки снова донесся голос Морозова:

— Княже! Время идет!

Я поднял голову. Воевода стоял посреди площадки, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на меня.

— Сам знаю! — отозвался я.

— Тогда шевелитесь!

Гаврила сочувственно посмотрел на меня и молча протянул пирожок. На этот раз я взял его без всяких колебаний. Быстро съел и вытер пальцы о платок, который торчал из кармана многострадального пиджака.

В гостиной я обнаружил Иволгина. Еще из коридора до меня донесся голос Марины, спокойный, но настойчивый, а следом прозвучал недовольный ответ лешего. Судя по интонации, спор продолжался уже некоторое время, причем ни одна из сторон не собиралась уступать.

Я остановился у двери и заглянул внутрь. Иволгин сидел на диване возле окна. Выглядел он значительно лучшее. Лицо приобрело нормальный цвет, взгляд стал яснее, да и двигался леший уже без той осторожности, которая еще утром выдавала слабость. Только повязка, охватывающая плечо и часть груди, напоминала о том, какой ценой ему досталась наша недавняя победа.

И именно эта повязка сейчас стала причиной разногласий.

Она действительно сбилась, сползла с плеча и местами заметно ослабла. На столике рядом уже лежали чистая ткань, ножницы, мазь и миска с водой. Марина подготовилась основательно и теперь стояла перед своим пациентом, скрестив руки на груди.

— Я еще раз прошу вас позволить мне сменить повязку, — произнесла она.

— А я еще раз говорю, что в этом нет необходимости. Она не мешает.

— Дело не в том, мешает она вам или нет. Нужно осмотреть рану.

Иволгин тяжело вздохнул и отвел взгляд к окну.

— Княжна, рана заживает.

— Откуда вы знаете?

— Чую так, — лукаво ответил леший. Марина едва заметно улыбнулась и мягко произнесла:

— Веский довод.

— Мне тоже так кажется.

— А мне нет.

Иволгин снова посмотрел на нее.

Вот тогда я и заметил то, что прежде ускользало от внимания: ему стало трудно с ней спорить. Не потому, что он не находил слов. Как раз с этим у молодого лешего обычно никаких затруднений не возникало. Я прекрасно помнил, насколько резким он мог быть и как легко говорил неприятные вещи, если считал их правдой. Иволгин вообще не производил впечатления существа, привыкшего заботиться о чужой душевной организации.

С Мариной все происходило иначе. Каждый раз, когда раздражение брало верх, он будто в последний момент одергивал себя. Слова уже готовы были сорваться с языка, но леший хмурился, замолкал и мучительно подбирал другие, менее резкие.

И, судя по выражению лица, подобная сдержанность давалась ему тяжелее самой раны.

Странное дело, но рядом с моей сестрой его будто подменяли. Он все так же спорил, ворчал, хмурился и временами смотрел на нее с явным желанием отправить куда-нибудь подальше, однако всякий раз останавливался на самой границе. Словно существовало какое-то правило, не позволявшее ему обращаться с Мариной так же, как он обращался с остальными.

Я мог лишь предположить, что дело в отношении старшего народа к чужим молодым девушкам. Возможно, существовали какие-то обычаи, о которых мне никто не удосужился рассказать. Марина находилась в моем доме и под моей защитой, а Иволгин был гостем. Для лесного хозяина подобные вещи вполне могли иметь куда большее значение, чем для нас.

По крайней мере, такое объяснение казалось мне разумным.

— Княжна, — начал Иволгин, старательно сохраняя спокойствие, — я очень… ценю вашу заботу, но необходимости в ней сейчас нет.

Последние слова он выговорил так, словно каждое царапало ему горло.

Марина улыбнулась.

— Есть.

Иволгин шумно вдохнул:

— Вы всегда такая…

Он замолчал. Я даже немного подался вперед, ожидая продолжения.Марина тоже ждала.

— Какая? — поинтересовалась она.

Иволгин смотрел на нее с неподдельной мукой.

— Настойчивая.

Мне пришлось отвернуться и кашлянуть в кулак. Я был почти уверен, что изначально он собирался употребить совсем другое слово. Марина же совершенно невозмутимо кивнула.

— Благодарю.

— Это не было похвалой, — спохватился леший.

— Все равно благодарю.

Хозяин леса закрыл глаза. По его лицу можно было решить, что Платонов не так давно нанес ему куда менее тяжелые повреждения.

Я решил, что самое время обозначить свое присутствие, и вошел в гостиную. Иволгин сразу посмотрел на меня, причем в его глазах на мгновение мелькнула совершенно искренняя надежда. Но совершенно напрасная. В разбирательства с Мариной я вмешиваться не собирался. Тем более она была права.

— Николай, — поздоровалась сестра. — Ты уже вернулся?

Я кивнул:

— Только что.

— Прекрасно. Объясни, пожалуйста, нашему гостю, что сбившуюся повязку необходимо поменять.

Иволгин хмуро посмотрел на меня. Я посмотрел на его плечо.

— Она действительно съехала.

Предательство он пережил тяжело. В глазах полыхнули золотые искры, губы поджались. А затем гость процедил:

— Я не спрашивал вашего мнения, княже.

Я развел руки:

— А я и не хотел его высказывать. Меня заставили.

Иволгин мрачно зыркнул на Марину, которая уже потянулась к краю повязки. И вот тут произошло нечто странное.

Леший мгновенно отстранился. Движение получилось слишком резким для человека с такой раной, и он сразу поморщился, но руку сестры все-таки не подпустил.

— Не надо.

В его голосе впервые прозвучало настоящее напряжение. Я внимательнее посмотрел на него. До этого мне казалось, что Иволгин сопротивляется исключительно из вредности. Ему не нравилось, когда им командуют, раздражала необходимость сидеть дома и соблюдать режим, а постоянная забота Никифора и Марины наверняка уже довела привыкшего к самостоятельности лесного хозяина до состояния, близкого к отчаянию.

Теперь я вдруг понял, что дело было не только в этом. Кажется, дело было не только в упрямстве. Иволгин… смущался.

Осознание этого настолько меня удивило, что я едва не переспросил вслух. Молодой леший мог без особых раздумий встать между Морозовым и летящей на него тварью, спокойно спорил с Митичем, встать на пути у молодого дикого перевертыша, и вообще производил впечатление существа, которого трудно привести в замешательство. Однако необходимость позволить Марине снять с его плеча повязку почему-то оказалась испытанием куда серьезнее.

Сестра, кажется, тоже начала что-то понимать.

— Я постараюсь осторожно, — сказала она уже мягче.

— Я не боли боюсь.

— Я знаю.

Иволгин посмотрел на нее. Всего на мгновение, но в его взгляде промелькнуло что-то такое, отчего я невольно насторожился. Это была не злость и не раздражение.

Он смотрел на Марину слишком внимательно, словно хотел сказать что-то важное, но не находил подходящих слов. Сестра тоже почему-то не отвела глаза, и между ними на несколько долгих мгновений повисла странная тишина.

Первым опомнился Иволгин.

— Все равно не надо, — буркнул он и отвернулся.

Марина вздохнула и повторила, видимо, не в первый раз:

— Мне нужно посмотреть, как заживает рана.

— Зачем⁈

Вопрос прозвучал почти с отчаянием. Марина нахмурилась.

— Потому что вы серьезно пострадали.

— Сегодня стою.

— А утром вам было велено не вставать без помощи.

— Я леший, а не дряхлый дед! — возмутился Иволгин.

— Тогда ведите себя как взрослый.

Иволгин дернулся, словно она его ударила.

— Я и веду себя как взрослый!

— Взрослые обычно не прячут раны от тех, кто пытается им помочь.

— Я ничего не прячу!

Марина снова протянула руку и осторожно коснулась края повязки возле его плеча.

Иволгин вздрогнул всем телом. Потом зашипел. Звук получился низким и очень недовольным, словно издал его огромный рассерженный кот.

Марина остановилась и изумленно уточнила:

— Вы на меня сейчас шипите?

— Нет. Вам показалось.

— Николай?

Я совершенно не хотел становиться участником этого разговора. Однако сестра уже смотрела на меня.

— Немного шипел, — признал я и Иволгин бросил на меня тяжелый взгляд.

— Благодарю, княже, — процедил он.

— Не за что.

Марина снова взялась за повязку, но Иволгин неожиданно перехватил ее запястье. Я сразу напрягся, но почти тут же понял, что вмешиваться не требуется. Леший держал руку сестры настолько осторожно, что это скорее походило на просьбу остановиться, чем на попытку удержать силой.

— Не надо, — повторил он уже тише.

Марина посмотрела сначала на его пальцы, потом подняла глаза. Иволгин тоже смотрел на нее. И снова между ними словно что-то произошло. Совсем незаметное со стороны, но ощутимое даже мне. Еще мгновение назад они пререкались, а теперь вдруг замолчали оба. Леший не отпускал ее руку, Марина не пыталась высвободиться, и мне отчего-то стало неловко смотреть на них.

Иволгин опомнился первым. Он резко разжал пальцы. Его лицо заметно потемнело, а на скулах выступили желваки.

— Я сказал, не трогайте.

На этот раз голос прозвучал по-настоящему грозно. В комнате будто стало теснее.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Иволгин уже не выглядел молодым раненым парнем, которого Никифор кормил отварами и укутывал пледом. На несколько мгновений в нем отчетливо проступило нечто другое. Он показался опасным и диким. И тут леший тихо зарычал.

Я сам не заметил, как сделал шаг назад. Марина посмотрела на него с таким выражением, что я решил: сейчас кто-нибудь из них обязательно проиграет. Проиграл Иволгин.

Сестра неожиданно протянула руку и ухватила его за ухо. Леший застыл.

На его лице появилось такое искреннее потрясение, словно за всю долгую историю старшего народа ни одному человеку прежде не приходило в голову подобным образом обращаться с хозяином леса.

— Ай! — возмутился хозяин северских чащ. — Вы чего⁈

— А вы чего рычите?

Марина слегка потянула его за ухо. Иволгин тут же склонил голову в сторону ее руки.

— Княжна!

— Не княжничайте мне тут.

Я прикусил губу. Передо мной происходило нечто настолько невероятное, что вмешиваться было бы преступлением.

Еще вчера этот самый леший поднялся против чужой силы, принял на себя удар паровой твари и спас Морозова. Его подчиненные сегодня встречали нового лесничего по одному его распоряжению. Старый Митрич относился к нему с уважением, а Гаврила советовал мне согласовывать с Иволгиным судьбу каждого цветка, вынесенного из леса.

Сейчас хозяина всего этого леса держала за длинное заостренное ухо моя сестра.

И, что самое удивительное, он позволял ей это делать.

— Вы ранены, — строго продолжила Марина. — Вам помогают. Никто не пытается вас унизить, обидеть или лишить достоинства. Поэтому шипеть, рычать и хватать меня за руки совершенно необязательно. Я понятно объясняю?

Иволгин сидел, слегка наклонив голову.

Лицо его выражало такую смесь возмущения, что мне стало почти жаль его.

— Понятно, — процедил он.

— Что понятно?

Он прикрыл глаза.

— Что рычать не надо.

— Вот и хорошо.

Марина отпустила его ухо.

Иволгин немедленно выпрямился и потер пострадавшее место ладонью.

— Ненормальные люди, — пробормотал он.

Сестра прищурилась.

— Что?

— Говорю, повязки у вас ненормальные. Съезжают постоянно.

— Вот сейчас новую и наложим.

Иволгин понял, что собственноручно вернул разговор туда, откуда пытался уйти. Леший посмотрел на сестру с явным недовольством, однако злости в его взгляде не было. Скорее там мелькало что-то другое, непонятное мне и, кажется, самому Иволгину. А потом совершенно неожиданно усмехнулся, явив наружу кончики острых клыков.

— Хитрая.

— А вы вредный.

Сестра взглянула на стол, с которого на пол свалилась ткань и покачала головой.

— Я принесу новую повязку. А вы пока посидите здесь и подумайте над своим поведением.

— Над чем⁈ — леший задохнулся от возмущения.

— Над поведением.

— Я не ребенок.

— Тогда вам будет совсем несложно сделать выводы.

Она направилась к двери, но возле меня остановилась.

— Николай, проследи, пожалуйста, чтобы гость никуда не ушел.

— Марина… — начал было я.

— Пожалуйста, — очень весомо произнесла сестра.

Я посмотрел на Иволгина. Тот смотрел на меня.

— Хорошо, — вздохнул я.

— Предатель, — тихо сообщил леший.

Марина резко обернулась.

— Что вы сказали?

Иволгин мгновенно откинулся на спинку дивана и проворчал:

— Я усиленно думаю вслух. И вам лучше не знать всех моих мыслей.

Марина неожиданно слегка покраснела. Иволгин заметил и уголок его рта дрогнул.

И вот тут я окончательно почувствовал себя человеком, который случайно оказался свидетелем разговора, смысл которого от него ускользает.

Сестра вышла. Мы остались вдвоем. Некоторое время в гостиной царила тишина. Потом Иволгин повернул ко мне голову. Ухо у него все еще было красным.

— Только попробуйте засмеяться, княже.

Я изо всех сил сохранил серьезное лицо.

— Даже не думал.

— Врете, — резюмировал гость.

— Немного, — признался я.

Леший тяжело вздохнул и уставился в потолок.

— У себя в лесу я хозяин.

— Я знаю.

— Меня там слушаются.

— Не сомневаюсь.

— Никто никогда не таскал меня за ухо, — почти шепотом признался леший и в его глазах отразился весь шок произошедшего.

Я посмотрел на дверь, за которой исчезла Марина.

— Северск вообще удивительное место.

Иволгин мрачно покосился на меня, но спорить не стал.

Я подождал, пока шаги Марины стихнут в коридоре, и только тогда подошел к столу. Иволгин все еще смотрел на дверь, за которой скрылась сестра, причем с таким задумчивым выражением лица, что мне пришлось негромко откашляться.

Леший сразу повернулся ко мне.

— Что? — он нахмурился.

— Ничего, — поспешно ответил я и добавил. — У меня к вам серьезный разговор.

Иволгин взглянул на меня с интересом. Я осторожно развернул края пиджака и открыл привезенный из леса ком земли. По дороге он немного осыпался, но в целом держался крепко. Даже сами цветы словно успели оправиться от поездки и теперь снова тянули тонкие стебли вверх.

Иволгин сначала взглянул без особого интереса. А потом вдруг подался вперед.

— Откуда это у вас? — отрывисто уточнил он.

— Нашел, — просто ответил я и леший пристально взглянул на меня:

— Где?

В голосе Иволгина появилось такое внимание, что я сразу вспомнил предупреждение Гаврилы. Пожалуй, упоминать сейчас о формальной принадлежности леса княжеству действительно не стоило. Вместо этого, осторожно произнес:

— На месте давешней засады. Мы с Морозовым остановились по дороге. Хотели посмотреть, что там осталось после всего произошедшего. Кстати, Митрич поработал на славу. Если не знать, что случилось, почти ничего и не заметишь.

Иволгин удовлетворенно кивнул и с какой-то затаенной гордостью заявил:

— Лешие умеют лечить землю. А старик свое дело знает.

— Только овраг образовался. Внизу вода идет, — возразил я.

— Значит так будет лучше. Земля сама знает как ей жить надо.

Я посмотрел на цветок и решительно продолжил.

— Вот его нашел чуть в стороне. За кустами. Землю там вывернуло целым комом.

Иволгин перевел взгляд на меня. Потом снова на растение.

— И вы его забрали? — прищурился он. — Вместе с землей?

— Иначе корни пришлось бы отрывать.

Леший молчал так долго, что мне стало немного неуютно. В его зрачках мелькнуло золото.

— Что? — наконец спросил я.

Он покачал головой, протянул руку, осторожно коснулся одного из листьев, потом провел пальцами по влажной земле возле корней. Делал это уверенно, но удивительно бережно.

— Родимчик, — произнес он едва слышно.

— Уже знаю. Дроздов просветил. И велел обязательно показать вам.

Иволгин хмыкнул.

— Умнеет парень. Не зря он в Северске закрепился.

— Он еще сказал, что я его украл, — небрежно заметил я.

— Тут тоже не ошибся, — спокойно подтвердил Иволгин.

Я возмущенно посмотрел на лешего и не выдержал:

— Да что вы все заладили? Какое воровство? Цветок лежал с вывернутыми корнями. Я его спас.

— Из моего леса унесли?

Я нехотя кивнул.

— Разрешения спрашивали? — оскалился леший.

— Вы в тот момент находились дома и спорили с моей сестрой, — возразил я. Иволгин поморщился и тотчас отмахнулся:

— Не спорил я с ней. Мы разговаривали.

— Понимаю, — саркастично ответил я.

Леший бросил на меня предупреждающий взгляд, и я благоразумно вернулся к цветку.

— Так можно мне его оставить?

Иволгин не ответил сразу. Он снова осторожно коснулся растения, поправил пальцем небольшой комок земли у основания стебля. Листья внезапно вздрогнули, расправились и потянулись к пальцам хозяина леса, как домашний питомец. Леший неожиданно спросил:

— Вы действительно остановились ради него? Увидели родимчик и полезли за ним в кусты.

— Так и есть, — ответил я.

— А потом завернули землю в собственный пиджак и повезли домой.

Я посмотрел на испачканную ткань и пожал плечами.

— Звучит несколько глупее, когда вы это произносите вслух.

— Звучит странно.

— Почему?

Иволгин поднял на меня глаза и отчеканил:

— Потому что вы человек.

Высокомерия в этих трех словах оказалось столько, что я даже не сразу нашелся с ответом.

— Очень серьезный недостаток, — наконец заметил я.

— Я не об этом, — фыркнул леший. Откашлялся и пояснил. — Люди обычно не замечают таких вещей. Того, что можно не уничтожать. Увидеть живое под ногами, остановиться и решить, что оно должно продолжить жить, хотя вам от этого никакой пользы. Особенно если речь идет всего лишь о цветке.

Я невольно посмотрел на родимчик.

— Не такой уж он и бесполезный.

— Чем же полезен? — тут же насторожился гость.

— Пока не придумал, — вынужден был признать я и добавил, — Мне обязательно получать пользу от всего, что нааходится в Северске?

— Люди обычно так и делают.

— Опять люди, — я тяжело вздохнул. — Вы сейчас разговариваете с одним из них.

— Именно это и удивляет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Иволгин понял это почти сразу. Замолчал, потер переносицу и несколько секунд сидел с таким выражением, будто сам был недоволен собственными словами.

— Ладно, — наконец пробормотал он. — Быть может, люди не настолько безнадежны.

— Какая щедрая оценка.

— Не привыкайте.

— Даже не собирался.

Он снова наклонился к родимчику.

— Хорошо сделали, что взяли его с землей. Правильно. Корни почти целые. Только в доме не держите. Он воду любит. И камень. Посадите там, где прохладно и солнце не стоит целый день. Лучше возле ручья, если место найдете. Тогда приживется.

— Значит, вы не возражаете?

Иволгин поднял на меня удивленный взгляд.

— Против чего?

— Против чудовищного расхищения природных богатств вашего леса.

Уголок его рта дрогнул в кривой ухмылке.

— Забирайте, — великодушно разрешил он.

— А то Гаврила меня напугал. Велел непременно получить ваше разрешение, иначе придется возвращать.

— Правильно сказал.

— Значит, теперь цветок мой?

Иволгин задумался, а потом покачал головой.

— Нет. Забрать вам его я разрешил, но цветок от этого вашим не стал. Он остается своим.

Он произнес это настолько серьезно, что я не стал спорить.

— Хорошо. Тогда пусть живет здесь, оставаясь своим.

— Вот так правильнее.

Иволгин откинулся на спинку дивана и некоторое время разглядывал меня с непонятным выражением. Я какое-то время молчал, а потом не выдержал.

— Что опять?

— Думаю.

— Обо мне? — спросил я, когда пауза затянулась.

— К сожалению, — выдохнул леший.

— И к каким выводам пришли?

Он не ответил сразу. Сначала посмотрел на родимчик, потом на испачканный пиджак, в котором я привез растение, и только после этого медленно проговорил:

— Вы меняетесь, Николай Арсентьевич.

— Что вы имеете в виду?

— Когда вы только приехали, от вас пришлым пахло.

Я моргнул и осторожно уточнил:

— Чем?

— Пришлым.

— Они как-то особенно пахнут?

— Не носом, княже.

— А-а. Тогда все понятно.

— Вы смотрели на Северск как на то, что вам поручили. Следили, чтобы все работало, пытались разобраться в законах, людях, Совете, дружине. Даже в лес полезли, потому что считали это своей обязанностью.

— Вообще-то так и есть.

Леший кивнул.

— Только обязанность и принадлежность — разные вещи.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Иволгин продолжил:

— Вы пришли сюда регентом. Он бережет то, что ему доверили, потому что однажды придется отдать. Настоящий хозяин бережет потому, что иначе не умеет.

Его взгляд опустился к цветку.

— В той засаде вы едва не сгорели сами, но удержали огонь, чтобы не полыхнул лес. Именно это я увидел тогда — человека, который защищает не только себя, но и Северск. Вы едва стояли на ногах, ваши руки дрожали, но вы, княже, не отпускали ветер и огонь, который вам не подчинялся. Вы смогли укротить его не один…

Он запнулся, поджал губы, словно сказал что-то лишнее. А потом тряхнул головой и продолжил:

— Сегодня вы остановились возле дороги и потащили домой родимчик, который можно было просто не заметить. Вы уже не смотрите на Северск как на чужое место, за которое временно отвечаете.

Я почувствовал странную неловкость и отвел взгляд.

— Один спасенный цветок делает меня князем?

Иволгин едва заметно улыбнулся и мотнул головой:

— Это знак. Вы спасли его, потому что он ваш.

Леший чуть помедлил и поправился:

— Не в смысле собственности. Он северский. А значит, вы уже считаете, что должны за него отвечать.

В гостиной стало тихо.

Я неожиданно вспомнил лес после схватки. Молодую траву на развороченной земле. Воду, шумевшую на дне оврага. Несколько невзрачных цветков среди кустов, мимо которых вполне мог пройти и через минуту забыть об их существовании. Но не прошел.

— Мне кажется, Николай Арсентьевич, — негромко продолжил Иволгин, — вы понемногу становитесь настоящим князем.

Я усмехнулся, пытаясь избавиться от неожиданно возникшего смущения.

— Официально я все еще регент.

Иволгин пожал здоровым плечом.

— Неважно, что написано в бумагах. И по сути вы уже не регент. Вы-князь.

Я не успел ответить. В коридоре послышались шаги Марины. Иволгин мгновенно подобрался и покосился на дверь. Я проследил за его взглядом, потом посмотрел на повязку.

— Кажется, сейчас настоящему князю придется помочь сменить повязку настоящему хозяину леса.

— Только попробуйте, — тихо предупредил Иволгин и в его голосе вновь послышалось рычание.

Дверь открылась. Марина вошла с чистой тканью в руках, и Иволгин тут же сделался таким мрачным, словно впереди его ждала не перевязка, а по меньшей мере новая битва с Платоновым.

Только теперь я уже знал, что рычать он постарается потише. Ведь ушей у него было всего два.

Я оставил Иволгина дожидаться Марины и вышел в коридор, прихватив с собой сверток. За спиной почти сразу послышался голос сестры, которая вернулась с чистой повязкой и, судя по первым же словам, не собиралась давать своему пациенту ни малейшей возможности снова уклониться от лечения.

Иволгин что-то недовольно пробормотал в ответ. Я улыбнулся и пошел дальше.

Возле кабинета пришлось остановиться. Дверь оказалась приоткрыта. Изнутри доносился шелест бумаги, а через несколько мгновений я увидел Веру Романовну.

Она сидела за хозяйским столом, склонившись над разложенными документами. Рядом стояла чашка, от которой уже не поднимался пар, а возле локтя лежал раскрытый блокнот. Девушка что-то выписывала из одного листа в другой и была настолько поглощена работой, что моего появления не заметила.

Я хотел поздороваться. И вдруг посмотрел на цветок.

До этого момента все было просто. Я нашел родимчик, спас его, получил разрешение Иволгина забрать растение из леса и даже узнал, где его следует посадить. Оставалось всего лишь отдать цветок Вере Романовне. И именно на этом совершенно несложном этапе мой прекрасно составленный план неожиданно перестал казаться таким уж прекрасным.

Наверное, следовало купить нормальный букет. Красивый. С лентой. Такой, который можно вручить девушке без необходимости предварительно объяснять, почему он завернут в испачканный землей мужской пиджак.

Я постоял еще немного. Вера подняла голову и произнесла, слегка прищурившись:

— Николай Арсентьевич?

Отступать было поздно.

— Добрый день, Вера Романовна.

Она отложила карандаш и посмотрела на сверток у меня в руках.

— Что у вас там?

— Цветок.

Вера несколько раз моргнула.

— Простите? — удивленно уточнила она.

Я вошел в кабинет и осторожно поставил свою ношу на свободный край стола.

— Это родимчик, — пояснил я. — Ну, так называется это растение. Мне Гаврила сказал.

Кажется, она старалась понять, зачем я принес его в кабинет. Я тоже хотел бы это знать.

То есть причину я прекрасно помнил. В тот момент, когда на нас обрушилась река и мне на короткое мгновение показалось, что выбраться уже не получится, среди множества совершенно неподходящих для такого случая мыслей мелькнула одна удивительно простая. Мне следовало подарить Вере Романовне цветы. Просто потому, что девушкам стоит их дарить.

Тогда эта мысль показалась мне до странного важной. Сегодня, стоя перед Верой с комом лесной земли в руках, я уже не был настолько уверен в собственной решительности. Она ждала объяснений.

— Я хотел отдать его вам.

Вера замерла.

— Мне?

— Под посадку.

Прозвучало ужасно. Я поспешил добавить:

— И опеку.

От этого уточнения стало еще хуже. Вера Романовна смотрела на меня молча. Я кашлянул.

— Он рос в лесу возле места той самой засады. Точнее, после произошедшего уже почти не рос. Землю вывернуло, корни оказались наружу. Я решил его забрать, иначе он мог погибнуть.

— И привезли домой? В пиджаке?

Я посмотрел на многострадальную ткань.

— Под рукой ничего подходящего не оказалось.

Губы Веры дрогнули. Кажется, она изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Очень предусмотрительно.

— Пиджак можно вычистить.

— Разумеется.

Она поднялась из-за стола и подошла ближе. Теперь я заметил, что щеки у нее слегка порозовели. Вера осторожно коснулась одного из цветков кончиком пальца.

— Красивый.

— Правда?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Вам не нравится?

— Нравится. Просто Гаврила смотрел на него так, словно я привез из леса сокровище. Иволгин тоже заинтересовался. Я начал подозревать, что чего-то не понимаю.

Вера улыбнулась.

— Возможно, они просто смотрят немного иначе.

Она снова провела пальцем по листочку. Я почувствовал, что сейчас самое время сказать то, ради чего вообще сюда пришел.

— Вера Романовна, я хотел бы отдать родимчик вам.

Она медленно подняла взгляд.

— Почему мне?

Вот ведь совершенно естественный вопрос. И совершенно неудобный. Можно было придумать десяток разумных объяснений. Например, сослаться на ее познания в растениях. Или сказать, что у меня нет времени заниматься цветами. В крайнем случае напомнить, что Иволгин велел посадить родимчик возле воды.

Вместо этого я сказал правду.

— Потому что хотел подарить вам цветок.

Улыбка исчезла с ее губ. Не потому, что Вера расстроилась. Просто на мгновение она словно не знала, как отреагировать. А потом покраснела уже совершенно заметно.

Я тоже почувствовал, что мне стало жарко.

— Только это не совсем подарок, — зачем-то добавил я. — То есть подарок, конечно. Но он живой, поэтому за ним придется ухаживать. Иволгин сказал, что родимчик любит воду, камни и прохладу. Так что, наверное, правильнее сказать, что я передаю его вам под посадку и дальнейшую опеку.

Вера опустила голову. Плечи ее слегка дрогнули.

— Вы смеетесь?

Она покачала головой и подняла на меня глаза, и в них действительно не было насмешки. Только тепло.

— Я думаю, Николай Арсентьевич, что мне еще никогда не дарили цветы с такой формулировкой: под опеку.

— Ответственную, — добавил я.

— С обязательной посадкой, — продолжила девушка.

— Желательно, — кивнул я.

— И соблюдением условий содержания.

Я подумал.

— Иволгин наверняка настоял бы.

Вера наконец рассмеялась. И от этого мне самому сделалось легче. Она осторожно подхватила пиджак с комом земли обеими руками.

— Тогда я принимаю. Я знаю, куда его посадить.

— Куда?

— Возле колодца. Там с утра бывает немного солнца, а после полудня почти всегда тень. Земля влажная, рядом лежат старые камни. Думаю, ему понравится.

Она немного помолчала и добавила:

— Я часто там гуляю по утрам. Смогу за ним присматривать.

Мне неожиданно очень понравилась эта мысль. Я представил родимчик возле колодца, Веру Романовну, которая каждое утро будет проходить мимо него, и понял, что улыбаюсь.

— Я посажу его сегодня. По всем правилам, — торжественно пообещала она. — Раз уж мне доверили такую ответственность.

— Я знал, кому доверить.

Слова вырвались сами собой. Вера перестала улыбаться. Только смотрела на меня. И вот от этого взгляда мне вдруг сделалось совсем не по себе. Не тревожно и не неловко. Наоборот.

В ее глазах было столько тихого, искреннего тепла, что я на несколько мгновений совершенно забыл, зачем собирался идти наверх, что меня ждет Морозов и что вообще существовало что-нибудь за пределами этого кабинета.

Вера прижимала к себе мой пиджак с цветком и смотрела так, словно я преподнес ей не растение, вытащенное из придорожных кустов, а нечто по-настоящему ценное.

И, кажется, именно в тот момент родимчик окончательно перестал казаться мне невзрачным.

— Спасибо, Николай Арсентьевич, — тихо сказала она.

Я хотел ответить, но снаружи раздался голос Морозова:

— Княже!

Мы оба вздрогнули. Я повернул голову к открытому окну.

— Николай Арсентьевич! Время ожидания на исходе!

Вера прикусила губу, скрывая улыбку. Я тяжело вздохнул.

— У меня дела.

Со двора снова донеслось:

— Княже! Я начинаю считать это попыткой уклониться от тренировки!

— Уже иду! — крикнул я.

— Тик так!

Я закрыл глаза. Вера попыталась казаться серьезной и заявила:

— Вам лучше поторопиться.

Я вхдохнул и направился к двери, но на пороге все-таки оглянулся. Вера по-прежнему стояла возле стола с родимчиком в руках.

— Вера Романовна.

— Да?

— Если он не приживется, ничего страшного.

Она покачала головой.

— Приживется.

Почему-то прозвучало это совсем не о цветке. Или мне просто очень захотелось так услышать.

Я поспешно вышел в коридор и направился к лестнице, чувствуя совершенно нелепую улыбку на собственном лице. Наверху, уже возле своей комнаты, я остановился и тихо выдохнул. Через открытое окно снова донесся голос воеводы:

— Я жду, княже!

— Сам виноват, — пробормотал я и открыл дверь.

Причем на этот раз совершенно не понимал, что именно имею в виду: добровольное согласие на тренировки или цветок, который теперь будет расти возле колодца там, где Вера Романовна гуляет по утрам.

Я шагнул к площадке, отметив, что дружинники успели убрать всё лишнее. Они выставли новые мишени, отнесли к краю скамьи и даже притащили откуда-то два ведра с водой.

И первым, что я почувствовал, подходя к тренировочной площадке, были легкие порывы ветра. Они трогали воротник рубашки, перебирали волосы. Вместе с ними пришла и уверенность, словно дух-хранитель моей силы был сегодня на моей стороне.

Рядом со стойкой с учебным оружием стояли несколько дружинников. Судя по выражениям лиц, они предвкушали захватывающее зрелище. Или просто забавное. Гаврила устроился чуть в стороне на скамье и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. У его ног лежал Аргумент, но при моём появлении пес немедленно поднял голову и настороженно навострил уши

Воевода уже стоял посреди площадки, заложив руки за спину

— Ну наконец-то, — не оборачиваясь, произнёс он, когда я подошёл ближе. — Я уж думал вы решите прогулять тренировку, сославшись на неотложные дела.

— Искушение было, — честно признался я.

Морозов хмыкнул и обернулся.

— Против кого? — спросил я, входя на площадку.

Морозов кивнул, и от толпы отделился дружинник лет двадцати. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и спокойным, даже немного сонным взглядом. Он вышел на середину площадки и учтиво поклонился:

— Николай Арсентьевич.

— Надеюсь, вы ничем не провинились, — с улыбкой, сказал я и уголок губ противника дрогнул.

— Если вы думаете, что поединок с вами это наказание-вы ошибаетесь, — довольно произнес Морозов. — Этот боец умеет держать голову холодной и не будет пытаться покалечить вас или поддаться из уважения к титулу.

Я только кивнул. Морозов же спокойно пояснил:

— Задача простая. Работаете в полсилы. Проверяете реакцию, чувство дистанции и контроль.

— Понял, Владимир Васильевич, — кивнул противник.

Мы отошли друг от друга на несколько шагов и замерли, в ожидании команды.

— Начинайте, — произнес Морозов.

Оппонент шагнул в мою сторону, сокращая дистанцию. И только мгновение спустя я понял, почему: противник обладал школой земли. Таких бойцов было сложно пробить из-за щитов, но способностей дальнего боя они почти не имели. Но если он до меня доберется, то мало мне не покажется.

Я машинально поднял руку, и воздух вокруг ладони дрогнул, словно где-то совсем рядом проходила невидимая живая ткань, которую я мог поймать пальцами и потянуть на себя. Создал плетение, и лёгкий порыв ветра скользнул вдоль запястья, завернулся вокруг кисти и сорвался вперёд.

Однако, противник словно прочитал этот ход. Слегка сместился в сторону, и воздушный поток прошёл мимо, взметнув с земли пыль. Трава у края площадки пригнулась, а один из лёгких деревянных щитов у стойки жалобно стукнулся о столб.

Я отскочил назад, боковым зрением заметив, как нахмурился Морозов. Это было явной ошибкой, потому что я не видел, что у меня за спиной и спокойно мог запнуться, закончив бой. Но мне повезло: я запнулся, но сумел сохранить равновесие. Резко выбросил перед собой ладони, и воздух вокруг нас резко сжался. Между мной и дружинником будто натянулась прозрачная упругая стена, в которую и влетел противник, мигом увязнув в порывах воздуха и снизив скорость. Этого хватило, чтобы уйти в сторону и создать новое плетение.

Воздушная плеть ударила, целя в ноги противника, и тот отшатнулся. Плеть ударила в землю, взметнув пыль, сухие листья и песок. Всё это вспыхнуло в солнечном свете лёгким серо-золотым вихрем. Боец зажмурился, поднял руку, прикрывая лицо. Я же с удивлением ощутил, что я и потоки воздуха стали единым целым.

Удивленно взглянул на свои ладони. Обычно, воздух слушался меня неохотно, словно я заставлял его делать то, что хочу. Но сейчас он шёл в ладони легко, как вода в наклонённую чашу, только был куда быстрее. Стоило поймать ритм, и я начал различать, как движутся вокруг меня потоки: один скользил вдоль земли, второй спускался сверху, третий цеплялся за плечи, за рукава, за край рубашки. Я потянул их к себе, свёл вместе. И поток ветра оторвал меня от земли, заставив зависнуть в воздухе. А сбоку послышались удивленные вздохи.

Потому что на площадке поднялся настоящий вихрь. Сухая пыль пошла кольцом, трава легла на одну сторону, а рубашка на мне затрепетала так, будто я стоял не посреди площадки, а на палубе корабля в сильный ветер. Противник сделал ещё шаг, потом второй — и вынужден был остановиться, потому что воздух перед ним уплотнился так, что, кажется, стал почти видимым.

Гаврила восхищённо присвистнул.

— Красиво, мастер-князь, — оценил Морозов и тут же с интересом уточнил, — А удержать и контролировать сможете?

Вот на этом всё едва не закончилось. Потому что удерживать оказалось куда сложнее, чем поднимать. Воздух жил своей жизнью. Пока я был полностью сосредоточен на контроле, он слушался. Но стоило попытаться удержать форму, как вихрь тут же начал расползаться, терять очертания, дёргаться. Меня самого качнуло, словно порыв ветра ударил уже не наружу, а внутрь груди.

И противник воспользовался моей заминкой. Он пригнулся и проскочил в образовавшийся просвет раньше, чем я успел восстановить барьер. Я увидел перед собой каменную глыбу, машинально вскинул обе руки. И воздух взорвался.

Над площадкой прокатился глухой хлопок. С ближайшей скамьи сорвало забытый кем-то платок. Ведро у края площадки опрокинулось, вода плеснула на доски. Дружинника отбросило на два шага назад, но и я с трудом удержал равновесие: пятки проехались по земле, и если бы не новый порыв ветра, который неожиданно подхватил меня под спину, я бы, пожалуй, сел прямо в пыль.Остановился, переводя дух.

Сердце билось слишком быстро, а в ушах шумело. Но теперь я отчётливо ощущал воздух не только снаружи, но и вокруг всего пространства площадки. Он был везде — между мной и противником, в кронах деревьев, над крышей казармы, под навесом веранды, в тёплом летнем небе.

И почему-то именно эта мысль меня успокоила. Мне не нужно было создавать силу. Нужно было только не мешать ей проходить через меня.

Дружинник тем временем уже снова выпрямился. Посмотрел на меня внимательнее, чем прежде, и чуть заметно кивнул: не как князю, а как противнику, у которого, как выяснилось, всё же имелись шансы.

— Ещё раз? — спросил он.

— Давайте, — ответил я.

На этот раз я не стал ждать, пока он начнёт первым. Поднял руку, вдохнул, и ветер сразу отозвался на мой призыв. Не резким ударом, а плавным, широким движением. Он прошёл по площадке, поднял с земли пыль, качнул мишени, пробежал по волосам дружинников, заставив их щуриться. Потом собрался вокруг меня в плотное невидимое кольцо.

Противник рванул вперёд и я не стал пятиться. Вместо этого шагнул навстречу. В последний момент я резко отвёл ладонь в сторону, и воздушный поток послушно ушёл под ноги дружиннику, заставив его покачнуться и потерять темп. Тут же повернул силу сверху. Ветер ударил ему в плечо, развернул боком, и мягко отбросил к краю площадки. И я почувствовал, что в этот раз, стихия была куда послушнее.

На несколько секунд воцарилась тишина. Только где-то совсем рядом возмущённо тявкнул Аргумент.

Дружинник растерянно посмотрел на меня и улыбнулся:

— А Владимир Васильевич уверял, что вы только учитесь.

— Я и сам так думал, — честно признался я и парень посмотрел на меня уже с удивлением. Скорее всего, боец решил, что я просто скромничаю, пытаясь скрыть свой настоящий потенциал и делаю вид, что мне повезло.

— Неплохо, — сдержанно произнес подошедший Морозов.

Я выдохнул, и ветер вокруг меня постепенно успокоился. Пыль осела на землю, а мишени перестали покачиваться. Только листья на старой яблоне за канатом ещё некоторое время тихо дрожали, будто запоздало вспоминая, что несколько секунд назад над двором прошла чужая сила.

Дружинник коротко поклонился.

— Благодарю за поединок, Николай Арсентьевич, — произнес он. — Для меня было честью сойтись с вами в учебном бою.

— Это вам спасибо, — улыбнулся я. — За то, что не стали меня жалеть.

Гаврила поднялся со скамьи и подошёл ближе, всё ещё держа кружку в руках.

— Красиво получилось, — с искренним уважением сказал он. — Особенно когда воздух кольцом пошёл.

Воевода хмыкнул и взглянул на дружинников, которые всё ещё стояли с тем видом, с каким обычно смотрят представление, неожиданно оказавшееся лучше ожидаемого.

— Чего замерли? — немедленно рявкнул Морозов. — Увидели, каков наш князь? Теперь марш работать, пока я не решил закрепить успех общей тренировкой.

Зрители рассеялись мгновенно. Я же остался стоять посреди площадки и вдруг поймал себя на довольно странном ощущении. Ещё утром вся эта затея казалась мне очередной воеводской прихотью, способом испортить человеку спокойный день. Теперь же, чувствуя, как тёплый ветер всё ещё касается лица, я впервые понял, что бой в лесу сильно меня изменил. Сделал сильнее. И теперь воздух не был простой стихией, которой я повелевал. Он был словно частью меня. И, кажется, если обращаться с ней правильно, вполне готовая однажды стать настоящим оружием.

— О чём задумались? — спросил Морозов.

— О том, что вы были правы, — честно признался я.

Воевода посмотрел на меня с редкой настороженностью. Но я не стал ничего уточнять.

— Идите умывайтесь, князь.

Я кивнул и направился к дому.

— Николай Арсентьевич.

Голос воеводы застал меня, когда я уже поднимался по ступеням крыльца. Я остановился. Обернулся:

— Это был хороший бой, — произнес воевода. — Вы возмужали. Заматерели.

— Под вашим началом, — с улыбкой ответил я и вошел в дом.

Я поднялся в свою комнату и наскоро привел себя в порядок. И уже спускался в гостиную, когда услышал, как хлопнула входная дверь. А следом послышался возмущенный голос Никифора:

— Да куда ж вы опять в сапогах⁈

Гость пробасил что-то в ответ, но слов я не разобрал. И я замер, а в животе зашевелился знакомый холодный ком, который предвещал неприятности. Потому что голос принадлежал Зубову.

Если начальник нового отдела приехал сюда сам, да ещё и не успел предварительно предупредить, значит, случилось что-то действительно неприятное. На моей памяти, такое было впервые.

Я торопливо спустился в гостиную, где меня уже ждали Зубов и Морозов. И лица у обоих были хмурыми.

— Добрый день, — растерянно произнес я, глядя на гостя. — Платонов…

— С ним все в порядке, — поспешил успокоить меня гость. — У нас появилась проблема другого плана.

Я с интересом взглянул на него, ожидая продолжения, и Зубов неохотно пояснил:

— В старый архив проникли неизвестные..

Я нахмурился.

— Какой архив?

— Княжеский, — пояснил начальник ведовства. — Тот, что располагается в бывшем здании земельной управы. Сегодня днём туда кто-то влез. Взлом обнаружили около часа назад.

— Что взяли? — уточнил я и сел в кресло.

— В том-то и дело, что почти ничего, — ответил тот. — Редкие книги не тронуты, даже серебряный оклад с книги, который можно было спокойно продать, остался там же.

— Может быть, кто-то просто пошутил? — уточнил я, сам не веря в свою идею.

Зубов покачал головой:

— Мы подняли каталоги, пропала одна книга. Реестр соглашений князей Северских.

Я несколько секунд молчал, потом медленно выдохнул, догадываясь, с кем именно были соглашения.

— Кто знал, где он лежит?

Зубов посмотрел на Морозова.

— Если только архивариус, — неуверенно произнес он. — Книга давно была списана на покой.

— Платонов во время взлома сидел у вас?

— Сидел, — подтвердил Зубов. — И нет, он не мог этого сделать. У нас там охрана, контуры и четыре человека на этаже. Нет, не выходил.

— Есть протокол осмотра? — уточнил Морозов.

— Там все просто, — ответил Зубов. — Человек пробрался в помещение через окно, прошел к нужному шкафу, вскрыл его, и забрал книгу. После чего, покинул помещение.

— И все это он проделал незамеченным? — уточнил я.

— Все верно, — подтвердил Зубов. — Хотя, это было несложно. Охрана у архива паршивая, наблюдения толком нет. Воровать там нечего. Ну, все так думали.

— Оказалось, что даже старые, покрытые пылью бумаги тоже могут иметь свою цену, — заключил я и встал с кресла. — А что архивариус?

— Закончил рабочий день и направился домой, — был мне ответ. — В помещении был только охранник.

— Так может, этот архивариус и замешан в краже? — предположил Морозов. — Просто вынес книгу и передал ее кому надо?

Зубов покачал головой:

— Его допросили первым. В присутствии сирены. Он непричастен.

Я прошёлся по комнате и остановился возле окна, за которым на сад уже начали опускаться сумерки.

— Тогда кто? — спросил я.

Зубов пожал плечами.

— Пока не знаю. Охранника тоже проверили. Сидел у входа и читал газету. Утверждает, что примерно на полчаса будто потерял ощущение времени. А когда очнулся то не придал этому внимания. Говорит, с ним такое иногда бывало.

Морозов сразу посерьёзнел.

— Морок? — уточнил он.

— Возможно, — не стал скрывать Зубов. — Но наши специалисты пока ничего не нашли. А Синод ещё работает.

Я задумался.

— Тогда у нас либо очень хороший специалист, либо человек, который прекрасно знал архив.

Снова посмотрел в окно и перед глазами почему-то сразу возник высокий человек в тёмной одежде. Тот самый, которого русалки видели рядом с Платоновым.

И идея пришла сама. Настолько очевидная, чтобы я мог понять, почему не увидел её сразу. Я обернулся и посмотрел на Морозова. И заметил, что он, кажется, пришёл к тому же выводу одновременно со мной.

— Беловодье, — произнесли мы почти в один голос.

Зубов перевёл взгляд с него на меня и нахмурился.

— Что? — не понял он.

— Род матери Платонова, — пояснил я. — Илья рассказывал, что когда-то они держали северные воды. Перед тем, как прийти к вам и сдаться, Платонов забрал реликвию, которая подтверждает право наследника.

— А бумаги могут подтвердить право самого рода, — закончил Зубов и в комнате повисла тишина.

— Вы хотите сказать, что он собирает доказательства? — уточнил гость после паузы.

— Похоже на то, — ответил я, подошёл к столу и опёрся ладонями о спинку кресла. — Чтобы вернуть что-то принадлежащее Беловодью. И если он найдёт запись, подтверждающую, что Беловодье когда-то действительно управляло частью северских вод…

— То сможет подтвердить свои претензии, — закончил Морозов и я медленно выдохнул. Теперь вся история принимала совсем другой оборот.

— Но если он знал про запись, почему не забрал книгу раньше? — уточнил воевода.

Я нервно пожал плечами:

— Может быть, сперва хотел доделать дело Бросающего Кости и не хотел распыляться. Или не знал про книгу. Мало ли причин? Вряд ли он расскажет свои намерения. Хотя…

Я повернулся к Зубову и уточнил:

— Его же можно допросить в присутствии сирены?

Начальник специального отдела жандармерии и воевода одновременно покачали головами:

— Он из рода водяных, — пояснил Морозов. — Причем, высокорожденный. На него не подействует русалочий морок.

— И сильно вряд ли, что Платонов посвятит нас в свои планы добровольно, — разочарованно пробормотал я и взглянул на Морозова. — Нам нужно самим осмотреть архив.

— Зачем? — не понял воевода.

— Может быть найдем то, что упустили при первичном осмотре и составлении протокола, — пояснил я.

— Сейчас? — спросил Зубов.

— Пойду подготовлю машину, — отозвался воевода. — Вы с нами?

Вопрос был адресован начальнику специального отдела жандармерии и тот кивнул. Я же снял пиджак со спинки кресла. И направился к выходу. Усмехнулся, подумав о том, что тренировочным поединком запланированные на сегодня приключения не закончились. Они только начинались.

Я уселся на краю площадки, понимая, что вскоре каждая мышца в теле отзовется болью на любое движение. Все же я слишком долго пренебрегал тренировками.

— Завтра продолжим, — бросил Морозов.

Я поднял голову и настороженно уточнил:

— Завтра?

Воевода усмехнулся:

— А вы думали, через месяц?

— Или через два, — растерянно произнес я. Поднялся и осторожно расправил плечи. Тело тут же сообщило, что подобные движения сегодня больше не приветствуются.

— Сам виноват, — пробормотал я уже второй раз за день.

Со стороны дома донесся тихий смех. Я обернулся. На дорожке стояла Анна Павловна.

Не знаю, как долго она наблюдала за окончанием моего обучения, но по едва заметной улыбке было понятно, что достаточно. На ней было простое дорожное платье, а на согнутой руке висела легкая накидка. Сначала я решил, что женщина вышла прогуляться, однако почти сразу заметил возле ступеней небольшой чемодан.

Улыбка исчезла сама собой.

— Анна Павловна?

Она подошла ближе.

— Николай Арсентьевич. Я как раз вас искала.

Что-то в ее голосе заставило меня внимательнее посмотреть на женщину.

Она выглядела спокойной. Как всегда собранной, мягкой и немного отстраненной от всей той суеты, которая постоянно происходила вокруг нас. Однако сегодня за внешним спокойствием чувствовалось напряжение. Анна Павловна то и дело сжимала пальцами край накидки, а улыбка появлялась на ее лице чуть чаще, чем требовалось.

— Что-то произошло?

Она поспешно покачала головой:

— Нет, — что вы. Ничего дурного, — произнесла она и ненадолго оглянулась на дом. — Просто пришло время уезжать.

— Уезжать? — переспросил я.

— Я и без того у вас загостилась, — пояснила Губова. — Да и в столице накопились дела, которые дальше откладывать нельзя. Письма сами на себя не ответят, обязательства тоже никуда не исчезнут. Да и дом без хозяйки слишком долго оставлять не следует.

— Вы нам совершенно не мешаете, — заверил ее я.

— Знаю, — Анна Павловна улыбнулась уже искреннее. — Именно поэтому мне особенно неловко уезжать. У вас удивительный дом, Николай Арсентьевич. Здесь очень легко забыть, что ты всего лишь гость.

— Никифору этого лучше не говорить.

— Почему?

— Он решит, что вы собираетесь остаться навсегда, и немедленно выделит вам отдельный шкаф.

Она тихо рассмеялась.

— Думаю, шкаф он мне уже мысленно выделил.

Некоторое время мы стояли возле площадки. Вокруг продолжалась обычная жизнь. Дружинники убирали тренировочное снаряжение, от казарм доносились голоса, где-то возле кухни звякнула посуда. Из открытого окна дома потянуло выпечкой, и я неожиданно подумал, что за последние дни привык видеть Анну Павловну среди всех этих людей.

— Когда вы отправляетесь?

— Сегодня.

— Так скоро?

— Вещей у меня немного.

Она снова посмотрела на дом. И вот тогда я понял, что именно ее тревожит.

— А Побед?

Анна Павловна помолчала.

— Останется, — ответ прозвучал спокойно, но пальцы снова сжали край накидки. — Здесь. В Северске.

Я удивился.

После исчезновения Победа я не раз думал о том, где он находится и намерен ли вообще возвращаться. Уйти окончательно он, как мне казалось, не мог. Здесь оставались Анна Павловна и Роман Победович, которых он любил слишком сильно, чтобы просто исчезнуть. Да и сам Побед не раз давал понять, что этот мир давно перестал быть для него чужим.

Но теперь выходило, что решение он все-таки принял.

— Он хочет помочь вам, — продолжила Анна Павловна. — Думаю, окончательно решил это еще раньше, просто мне сказал только сегодня.

— Помочь мне?

— И вам, и Северску. Вряд ли он станет объяснять это именно такими словами. Вы ведь уже немного его знаете.

— Немного.

— Тогда понимаете, о чем я.

Я действительно понимал. Представить Победа торжественно объявляющим о намерении защищать Северск было трудно. Скорее он просто однажды окажется там, где потребуется его помощь, сделает необходимое, а потом посмотрит на всех с искренним недоумением, если кто-нибудь вздумает благодарить.

— Мне жаль, что из-за этого вам приходится уезжать одной.

Анна Павловна покачала головой и с усмешкой заявила:

— Не надо меня жалеть.

— Я не хотел…

— Знаю.

Она коснулась моей руки, успокаивая уже меня.

— Небольшая разлука ничего не значит. Мы с ним давно вместе, Николай Арсентьевич. Настолько давно, что несколько недель или даже месяцев уже не способны нас испугать.

Она произнесла это без бравады. Просто как нечто давно проверенное и потому не требующее доказательств.

— Нам случалось расставаться и раньше. Иногда обстоятельства разводили нас гораздо дальше, чем Северск и столица. И на гораздо больший срок.

Анна Павловна улыбнулась, но в глазах все равно мелькнула грусть.

— Конечно, я предпочла бы ехать вместе с ним. И конечно, мне будет его не хватать. Было бы глупо делать вид, будто это не так. Только любовь ведь не заканчивается там, где один отправляется в путь, а другой остается на пороге дома.

Я молчал.

— Мы все равно вместе, — тихо продолжила она. — Даже когда между нами сотни верст. Я знаю, где его сердце. Он знает, где мое. Остальное пережить можно.

Почему-то мне сразу вспомнилась Вера Романовна.

Она стояла в кабинете, прижимая к себе ком земли с родимчиком, и смотрела на меня с таким теплом, что я потом еще долго не мог избавиться от совершенно глупой улыбки.

Анна Павловна внимательно посмотрела мне в лицо. И неожиданно тоже улыбнулась. Я насторожился.

— Что?

— Ничего.

— По вашему лицу не скажешь.

— Просто подумала, что перед отъездом хочу дать вам один совет.

Она немного помолчала.

— Такой совет я дала бы Роману.

Это заставило меня посерьезнеть.

Анна Павловна смотрела на меня очень тепло. Без снисхождения, без желания поучать. Наверное, именно поэтому следующие ее слова я действительно услышал.

— Если однажды поймете, что вам выпала возможность обрести настоящую любовь, не упускайте ее.

Я почувствовал себя неловко.

— Анна Павловна…

— Я не обязательно говорю о женщине.

Она мягко остановила меня.

— Хотя и о ней тоже.

Мне стало еще более неловко. Кажется, я покраснел. Анна Павловна сделала вид, что ничего не заметила.

— Любовь бывает разной. Иногда тебе везет встретить того, рядом с кем хочется прожить всю жизнь. А иногда находится дело, ради которого хочется эту жизнь прожить. Место, которое перестает быть просто точкой на карте. Люди, за которых начинаешь отвечать не потому, что должен, а потому, что иначе уже не можешь.

Я невольно оглянулся. Княжеский дом стоял за моей спиной. Возле казарм переговаривались дружинники. Где-то за деревьями начинался лес Иволгина, а еще дальше лежал Северск со всеми его улицами, домами, Советом, странными жителями, проблемами, которые появлялись быстрее, чем я успевал решать предыдущие.

Не так давно Иволгин сказал почти то же самое.

Я переставал относиться к этому месту как к тому, что мне временно поручили.

— Мне повезло, — продолжила Анна Павловна. — Я нашла и то, и другое.

Она тоже посмотрела в сторону дома, и на ее лице появилось выражение такой спокойной нежности, что уточнять, кого именно она имеет в виду, было бессмысленно.

— Я встретила Победа, а потом нашла дело, без которого уже не представляю себя. Не сразу поняла, насколько мне повезло. Наверное, такие вещи вообще редко понимаешь вовремя.

— И вы думаете, что у меня есть такая возможность?

— Думаю, она уже у вас есть.

Я усмехнулся.

— Осталось только понять, о чем именно идет речь.

— Вот тут я вам помогать не стану.

— Почему?

— Потому что некоторые ответы мужчина должен найти самостоятельно. Иначе какой от них толк?

В ее глазах мелькнуло лукавство.

Я решил не уточнять, почему мне показалось, что разговор о деле всей жизни внезапно стал значительно менее отвлеченным.

Анна Павловна протянула мне руку.

Я пожал ее.

— Спасибо вам, Николай Арсентьевич. За гостеприимство. За то, что приняли нас в своем доме. И за то, что Роману здесь хорошо.

— Вам не за что меня благодарить.

— Есть.

Она сжала мои пальцы чуть крепче и вдруг посерьезнела.

— И будьте осторожны.

— Постараюсь.

— Нет. Именно будьте.

Я невольно улыбнулся.

— Морозов примерно это же говорит. Только обычно громче.

— Тогда хотя бы иногда его слушайте.

Анна Павловна отпустила мою руку.

— Мне кажется, ваши злоключения еще далеко не закончились.

— Очень обнадеживающее напутствие.

— Зато честное.

Она посмотрела куда-то за мою спину, туда, где за деревьями лежал город.

— Северск слишком лакомый кусок, Николай Арсентьевич. Для слишком многих.

Я перестал улыбаться.

— Вы знаете что-то конкретное?

— Нет.

Она покачала головой.

— Если бы знала, сказала бы. Но я достаточно долго прожила рядом с Победом, чтобы научиться замечать некоторые вещи. Здесь место силы. Вы и сами это понимаете. И теперь, когда Северск начал меняться, на него обязательно станут смотреть те, кто раньше проходил мимо. Одни захотят получить вашу землю. Другие — власть. Третьи придут из любопытства. А кто-то решит, что вы слишком молоды, чтобы удержать то, что вам досталось.

Анна Павловна чуть улыбнулась.

— Постарайтесь их разочаровать.

— Обязательно.

— Вот и хорошо.

Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась.

— И еще одно.

— Да?

— Не пытайтесь все время быть сильным в одиночку.

Я нахмурился.

— Разве князь может позволить себе другое?

— Настоящий — может.

Она сказала это очень просто.

— Потому что сила князя не только в нем самом. Она еще и в тех, кто добровольно остается рядом.

Анна Павловна кивнула в сторону площадки, где Морозов уже успел отругать кого-то за неправильно убранную мишень.

— Кажется, с этим у вас все неплохо.

Я тоже посмотрел на воеводу.

— Иногда даже слишком.

Она рассмеялась.

Потом еще раз пожала мне руку и направилась к дому.

Я остался возле площадки.

Через несколько шагов Анна Павловна обернулась.

— Николай Арсентьевич!

— Да?

— И цветы девушкам все-таки лучше дарить чаще, чем после того, как едва не погибнете!

Я застыл.

Анна Павловна улыбнулась совершенно невинно и продолжила путь.

— Откуда?.. — начал я.

Но спрашивать было уже не у кого. Я посмотрел на окна дома, перевел взгляд на удаляющуюся Анну Павловну. И только тогда сообразил, что вокруг достаточно людей, которые, похоже, замечают значительно больше, чем мне хотелось бы.

— Княже, завтра начинаем с утра пораньше! — раздался с площадки голос Морозова. — Надо проверить вас на выносливость.

Я закрыл глаза.

Северск действительно был делом всей жизни.

Во всяком случае, если Владимир Васильевич продолжит мои тренировки в таком же духе, жизнь эта обещала оказаться насыщенной.

После разговора с Анной Павловной возвращаться в дом почему-то не хотелось.

Я немного постоял возле тренировочной площадки, наблюдая, как дружинники убирают мишени и снаряжение. Морозов уже куда-то ушел, напоследок еще раз сообщив, что завтра поблажек не будет. Я не стал уточнять, были ли они сегодня. Подозревал, что ответ мне не понравится.

Тело после тренировки ныло почти целиком. Особенно плечи и ноги. Теперь я начинал понимать, почему Владимир Васильевич с таким удовольствием говорил об укреплении выносливости. Видимо, прежде чем укрепить ее, следовало убедительно доказать организму, что прежняя его жизнь была слишком спокойной.

Я медленно пошел к дому, но у самых ступеней вспомнил слова Веры Романовны.

Она сказала, что посадит родимчик там, где влажно и почти весь день держится тень. И еще добавила, что часто гуляет возле старого колодца по утрам. Не знаю, почему эта последняя подробность так хорошо запомнилась. Наверное, мне просто хотелось посмотреть, где будет расти цветок.

Я обогнул дом. За задним крыльцом начиналась совсем другая часть усадьбы. Парадные дорожки сюда почти не доходили, кусты росли свободнее, а старые деревья казались частью леса.

Колодец оказался скрытым от глаз и находился почти у самой ограды. Он был старым, сложенным из серого камня, местами потемневшего от сырости и времени. Над ним стоял деревянный навес с небольшой двускатной крышей. Дерево давно посерело, но выглядело крепким. На перекладине висела цепь, а рядом стояло перевернутое ведро. Земля вокруг действительно была влажной даже сейчас. Тень от дома и старых деревьев почти не пропускала сюда прямое солнце.

Хорошее место. Я сразу понял, почему Вера выбрала его для прогулок.

От дома сюда почти не долетали голоса. Только шелестела листва, изредка скрипела цепь колодца, когда ее трогал ветер, да где-то за оградой перекликались птицы. Возле каменной кладки рос папоротник, дальше начинались кусты шиповника.

Я прошел вокруг колодца, прикидывая, куда можно посадить родимчик. Наверное, Вера выберет место ближе к камням. Там земля была темнее, а между двумя большими валунами даже сохранилась небольшая ложбинка, где после дождя наверняка задерживалась вода.

Я невольно улыбнулся. Теперь почему-то было приятно знать, что цветок останется здесь. Вера будет видеть его по утрам.

Я уже собирался возвращаться, когда заметил примятую траву. И сперва даже не придал этому значения. Возле колодца ходили люди: Никифор наверняка присматривал и за этой частью усадьбы, кто-нибудь из домашних мог приходить сюда за водой, да и сама Вера говорила, что гуляет здесь.

Только трава была примята не со стороны дома. След уходил к кустам.

Я остановился. Потом подошел ближе.

После разговора с Иволгиным о цветке я, видимо, начал внимательнее смотреть под ноги. Еще вчера наверняка прошел бы мимо, а теперь присел и раздвинул ладонью высокие стебли.

Тропинка была узкой. И явно не человеческой. Трава вдоль нее легла ровной полосой, местами оказалась продавлена почти до земли. Между стеблями темнела влажная почва, а на ней виднелись небольшие следы. Разобрать их толком я не сумел, но было очевидно: здесь ходило животное.

И не один раз. Я выпрямился и проследил направление. Тропа огибала колодец, проходила возле шиповника, затем ныряла под кусты и тянулась дальше, к дальней границе усадьбы. К лесу.

Улыбка исчезла. Я подошел к кустам. Ограда в этом месте почти терялась среди зелени. За ней начиналась полоса старых деревьев, а еще дальше уже поднимался лес. Не тот густой и тяжелый лес, каким он становился в глубине владений Иволгина, но вполне достаточный, чтобы подойти к дому незамеченным.

Кто-то регулярно приходил оттуда к колодцу.

Я осторожно двинулся вдоль тропы. На ветке шиповника что-то блеснуло.

Я сначала решил, что это высохшая трава, зацепившаяся за колючку. Наклонился, протянул руку и снял несколько волосков. Рыжих. Я растер их между пальцами. Лисья шерсть.

По спине медленно пробежал холодок. В памяти сразу всплыло произошедшее не так давно: рыжая спина среди травы, внимательный звериный взгляд, а потом резкое движение, боль в лодыжке и зубы, сомкнувшиеся на моей коже.

Я невольно посмотрел вниз. Под брючиной отметина была не видна. Но я точно знал, что она оставалась на месте.

Я снова посмотрел на шерсть. Несколько рыжих волосков сами по себе ничего не доказывали. В Северске наверняка водились настоящие лисы. Обычные. Самые заурядные лесные звери, которые охотились на мышей, таскали птицу, если удавалось добраться до хозяйственного двора, и совершенно не интересовались политическим устройством княжества.

Наверное.

После последних недель я уже не был готов поручиться даже за это. Я отпустил шерсть и снова посмотрел на тропу. Она шла прямо к колодцу. К месту, где Вера гуляла по утрам. Эта мысль мне не понравилась. Совсем.

Я прошел несколько шагов обратно и остановился возле каменного борта. Если лиса приходила сюда случайно, беспокоиться было не о чем. Вода привлекала зверей. Здесь тихо, людей почти нет. Вполне естественно, что животное протоптало дорожку от леса.

Только почему-то объяснение не успокаивало. Я представил Веру ранним утром. Она выходит из дома одна. Спускается сюда, к старому колодцу. Возможно, приносит книгу или просто идет прогуляться перед работой. Здесь еще прохладно, на траве лежит роса, дом остается за деревьями.

А из кустов за ней кто-то наблюдает. Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось.

Если лисица, что напала на меня, приходит сюда… Я оборвал мысль. Нет.

Пока никаких оснований связывать эту шерсть именно с ней не было. Кроме одного.

Северск слишком часто доказывал мне, что совпадения здесь лучше не оставлять без внимания.

Я снова подошел к шиповнику и внимательнее осмотрел ветви. Шерсть нашлась еще в двух местах. Немного. Несколько рыжих волосков на колючках, один маленький клочок ниже, почти у самой земли.

Зверь проходил здесь неоднократно. И тропа была слишком хорошо заметна.

Я присел возле нее. На влажной земле сохранился отпечаток лапы — небольшой, четкий. Я провел пальцем рядом, не касаясь следа.

Первым желанием было немедленно найти Морозова. Владимир Васильевич наверняка отнесся бы к находке с привычной серьезностью. Потом поставил бы возле колодца половину дружины, вторую отправил прочесывать лес, а Вере Романовне запретил бы выходить из дома без сопровождения.

Последнее она оценила бы особенно высоко. Я невольно усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла. Потому что существовала еще одна мысль. Она была значительно неприятнее первой.

Выпрямился и посмотрел на окно кабинета. Надо было учитывать, что Вера Романовна и впрямь была ведьмой. Я это знал. Но между знанием о том, что человек ведьма, и пониманием того, что именно это означает, оказалась огромная разница.

Я почти ничего не знал о Вере. Эта мысль неожиданно задела сильнее, чем следы возле колодца. Я знал, как она пьет чай. Знал, что, когда сосредоточена, чуть хмурит брови и постукивает карандашом по краю стола. Что по утрам предпочитает тишину. Что устает, но редко жалуется. Что может просидеть ночь возле раненого Иволгина, а утром все равно прийти работать. Что улыбается нечасто, зато от ее улыбки у меня почему-то становится теплее.

Теперь знал еще и то, где она любит гулять.

А вот о ее силе я не знал почти ничего. Есть ли она у нее или все это лишь догадки и наговоры. До сегодняшнего дня меня это почему-то не беспокоило. Наверное, потому что Вера Романовна очень быстро стала для меня просто Верой Романовной. Не ведьмой. Не существом, о котором следовало собирать сведения. А человеком, которому я доверял.

Я посмотрел на звериную тропу. А что, если лиса приходит не за ней? Что, если приходит к ней?

Мысль была неприятной, но я заставил себя не отмахиваться. Возможно, рыжий зверь был частью чего-то совершенно обычного для Веры. Возможно, она прекрасно знала о тропе. Возможно, именно поэтому гуляла здесь по утрам.

Я почувствовал раздражение и почти сразу понял, что сердиться мне не на кого.

Вера ничего мне не обещала. Она не обязана была однажды сесть напротив и подробно рассказать обо всем, что происходило в ее жизни до появления в моем доме. Я тоже не выкладывал ей каждую мысль и каждую тайну.

И все-таки… Я снова посмотрел на шерсть.

Ветер прошелся по верхушкам деревьев. Шиповник тихо зашелестел, и я невольно повернулся к лесу. Никого. Только тень между стволами.

На мгновение мне даже показалось, что там мелькнуло что-то рыжее. Я замер. Но ничего не произошло.

— Мерещится всякое, — тихо пробормотал я.

Я вернулся к колодцу. Место по-прежнему оставалось красивым. Тихим, прохладным, почти уютным. Только теперь я уже не мог смотреть на него так же, как несколько минут назад.

Между камнями возле стены дома темнело то самое место, где вполне мог прижиться родимчик.

Я представил, как завтра Вера посадит его сюда. И сразу понял, что не хочу, чтобы она приходила к колодцу одна. Это было глупо.

Наверное, даже несправедливо по отношению к ней. Вера Романовна вполне могла быть ведьмой, а значит оказаться значительно опаснее любой лисы. Возможно, узнав о моих опасениях, она только посмотрит на меня своим спокойным взглядом и объяснит, что рыжая гостья приходит сюда по своим лисьим делам и никакой угрозы не представляет.

Мне очень хотелось, чтобы именно так все и оказалось. Но сначала я собирался узнать правду. Не потому, что перестал доверять Вере. Скорее наоборот.

Я слишком хорошо помнил тепло в ее глазах, когда она принимала от меня цветок. И мысль, что кто-то может поджидать ее здесь по утрам, оказалась неожиданно невыносимой.

Еще раз взглянул на лес. Потом осторожно снял с шиповника оставшийся клочок рыжей шерсти и завернул его в носовой платок. На всякий случай.

Северск понемногу приучал меня к простой вещи: если возле твоего дома обнаруживается звериная тропа, ведущая из леса к месту утренних прогулок секретаря, а на кустах висит лисья шерсть, лучше не убеждать себя, что это всего лишь лиса. Не в этом месте.

Я ещё раз взглянул на тропу, почти полностью скрытую между кустами, и убрал платок с рыжей шерстью в карман. Где-то совсем рядом коротко треснула ветка, и я невольно повернул голову на звук.

— Великолепно, — пробормотал я. — Осталось начать подозревать белок.

С яблони над головой немедленно донёсся недовольный треск.

На ветке сидел Мурзик. Белка держала в лапах что-то похожее на половинку ореха и смотрела на меня с крайне подозрительным выражением.

— Я не про тебя.

Мурзик еще какое-то время смотрел на меня, затем шевельнул хвостом и демонстративно отвернулся, принимаясь за орех. Я же направился в сторону дома. После тренировки мышцы всё ещё приятно ныли, напоминая о недавнем поединке. Где-то в глубине сада стрекотали кузнечики, над клумбами лениво кружили пчёлы.

Мне же очень хотелось найти Веру Романовну. Не для того, чтобы немедленно устраивать допрос. Я пока и сам не знал, как правильно начать разговор. Вопрос в духе «не встречаетесь ли вы по утрам возле старого колодца с подозрительной лисой?» звучал несколько странно даже по северским меркам. Можно было сначала просто спросить, давно ли она там гуляет и не замечала ли чего-нибудь необычного.

Поднялся по ступеням бокового крыльца и вошёл в дом со стороны двора. и сразу почувствовал запах свежей выпечки. Из кухни тянуло чем-то теплым, сладким и, домашним. Желудок тут же напомнил, что тренировка отняла у меня не все силы, и теперь организм требовал восполнения потраченной энергии.

В коридоре было необычно тихо.С кухни не доносилось обычного грохота посуды, не слышалось ворчания Никифора, никто не спорил в гостиной. В доме стояла такая тишина, что я даже невольно замедлил шаг.

— Вера Романовна? — осторожно позвал я, но ответа не последовало.

Прошел немного дальше и уже собирался заглянуть в кабинет, когда возле двери кладовой что-то зашуршало. Я остановился. Шорох повторился. А через мгновение, из-за створки донеслось сердитое:

— Да чтоб вас всех…

Звук был негромким, будто кто-то осторожно двигал по полу коробку. Или скребся.

Я остановился, нахмурившись взглянул на створку. Шорох повторился, потом послышался приглушённый стук и сердитое:

— Да чтоб вас всех…

Через мгновение дверь кладовой распахнулась, и в коридор вышел Никифор.

В одной руке домовой держал небольшую деревянную дощечку, в другой — довольно внушительный кусок сыра. На плече у него висел моток верёвки, а за поясом торчала большая деревянная ложка.

Никифор остановился, посмотрел на меня:

— Чего ходите? — склонив голову, с подозрением уточнил он.

Вопрос меня удивил.

— Я вообще-то здесь живу… — начал я.

— И что? — сурово осведомился старик.

Я не нашёлся с ответом. Никифор недовольно засопел, подошёл к подоконнику и поставил дощечку.

— Раз живёте, так и ходите, — произнёс он. — Только под ногами не путайтесь.

Я посмотрел на дощечку, на которой была закреплена какая-то сложная конструкция из тонких планок и верёвки.

— Ничего.

Я посмотрел на сыр и хитро уточнил:

— Совсем ничего?

Никифор машинально спрятал руку с сыром за спину и прищурился:

— Князю обязательно все знать? — с вызовом спросил он и я кивнул:

— Желательно.

— Вот оттого князья и стареют раньше времени, — буркнул старик и попытался было пройти мимо. Но я шагнул следом.

— Никифор.

— Чего?

— Зачем вам сыр?

Домовой остановился. Несколько мгновений смотрел на меня с выражением глубоко оскорблённого достоинства.

— Есть собираюсь, — бесхитростно ответил он.

Я удивлённо поднял брови.

— В кладовой?

— А где мне его есть? — удивился Никифор.

Я пожал плечами:

— Ну, на кухне, к примеру.

Никифор тяжело вздохнул, словно ему вновь приходилось объяснять молодому и совершенно неприспособленному к жизни человеку основы существования.

— Молодой вы ещё, Николай Арсентьевич, — вздохнул он и покачал головой. — Ничего в хозяйстве не понимаете.

— Так объясните.

— Нечего тут объяснять.

Из кладовой снова донёсся шорох, и мы оба одновременно повернули головы на звук. Шорох стал чуть громче. Что-то быстро пробежало вдоль стены и все затихло.

Никифор нахмурился и я с интересом взглянул на него, ожидая ответа:

— Мыши, — наконец процедил домовой.

— Что?

— Мыши!

Последнее слово он произнёс почти шёпотом, но с таким возмущением, словно сообщал о государственной измене.

Я невольно улыбнулся.

Никифор сразу нахмурился ещё сильнее.

— Смешно вам? — с вызовом уточнил он.

— Немного, — честно ответил я.

— Конечно. Князю чего? А я тут потом разбирайся.

Он сунул сыр на дощечку и принялся возиться с верёвкой.

— Одолели совсем.

Я прислонился плечом к стене.

— И много их?

Домовой насупился.

— Достаточно.

— Это сколько? — продолжил любопытствовать я.

Домовой оторвался от своего занятия и взглянул на меня:

— Княже, вам заняться нечем?

— Вообще-то я Веру Романовну ищу.

— Вот и ищите, — буркнул домовой и натянул верёвку. Планка на дощечке резко хлопнула. Никифор покачал головой недовольно цокнул языком.

— Слишком быстро, — пробормотал он.

Я присел рядом.

— Это мышеловка?

Домовой моментально прикрыл дощечку ладонью.

— Нет.

— А что?

— Система.

— Для мышей?

— Для порядка.

Я кивнул.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно.

Он снова натянул верёвку, аккуратно зацепил её за небольшой крючок и отступил, рассматривая конструкцию. Затем ещё немного повозился, и недовольно отбросил конец верёвки.

— Дроздов лучше делает, — буркнул он.

Это было уже интереснее.

— Он помогает вам ловить мышей?

Никифор сразу выпрямился.

— Не ловить, а решать хозяйственную проблему, — строго поправил меня домовой.

Я кивнул:

— Хорошо. Как Гаврила решает хозяйственную проблему?

— Он в зверье разбирается, — произнес собеседник и снова наклонился над дощечкой. — Где ходят, откуда лезут, чего боятся. Сразу нашёл щель возле старой стены. Я её сколько раз смотрел — ничего там не было.

— Может, появилась недавно? — предположил я.

Никифор медленно поднял голову и уставился на меня, словно я был скудоумным:

— В моём доме щели сами не появляются, — ответил он после паузы.

— Возможно, дерево усохло, — продолжал я перебирать варианты. — Или фундамент немного повело.

— Нет. И вообще: вы мне это тут прекратите, — домовой ткнул в мою сторону указательным пальцем. — У вас лицо княжеское делается.

Я не стал спрашивать, как именно выглядит княжеское лицо. Вероятно, достаточно неприятно. Никифор же поставил дощечку возле стены и осторожно пристроил на неё небольшой кусочек сыра.

— Гаврила сказал, они через подпол идут, — продолжил собеседник. — Сегодня обещал посмотреть, откуда именно.

— Хорошо, что помогает.

— А чего ему не помогать? — удивился Никифор. — Ест здесь.

— Веская причина, — со вздохом, согласился я.

— Самая веская, — он поднялся и отряхнул ладони о жилет. — Я ему пирогов дал.

— Знаю.

Никифор сразу насторожился.

— Откуда?

— Он признался.

— Болтун.

— Он был очень счастлив.

— Ещё бы. С мясом были, — в голосе домового неожиданно прозвучала гордость и я невольно улыбнулся.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно, — привычно повторил он. — Лесничий молодой. Носится с утра до ночи. Худой. Кормить надо. А то отправят человека лес охранять, а кормить никто не догадается. Государственная служба называется.

— Между прочим, лесничество получает содержание, — заметил я.

— Ага, — Никифор выразительно посмотрел на меня. — Только содержание, видно, до живота не доходит.

Я представил Гаврилу, который действительно мог забыть поесть, если увлекался работой, и решил не спорить.

— Я ему сегодня ещё ватрушек заверну, — продолжил домовой.

— Чтобы мышей кормил? — попытался было пошутить я, но домовой строго насупил брови:

— Княже! — строго произнес он и я поднял ладони в жесте капитуляции:

— Всё, молчу.

Он ещё раз проверил свою «систему», слегка подвинул сыр и удовлетворённо кивнул.

Из кладовой снова что-то зашуршало, и Никифор мгновенно вытянулся.

— Слышали? Совсем обнаглели уже. Шастают средь бела дня.

— Они, наверное, не знают, что это княжеский дом.

— Вот именно! Никакого уважения.

Я прислонился плечом к стене.

После старого колодца, звериной тропы и рыжей шерсти эта маленькая домашняя беда неожиданно действовала успокаивающе.

Обычные мыши и Гаврила, которого привлекли как специалиста по следам. Всё это было настолько нормально, что напряжение последних часов начало понемногу отпускать. Хотя, учитывая Северск, я решил пока не спрашивать, уверен ли Никифор в их обыкновенности.

Домовой между тем снова помрачнел:

— Срам один, — продолжил он. — Мыши в княжеском доме. Где такое видано?

— Такое бывает.

— Вот у людей пусть и бывает.

— А у нас не должно?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам вопрос был оскорбителен.

— У меня приличный дом, — отрезал он и выпрямился. Оглядел коридор.

Поправил небольшую салфетку на комоде, которая, на мой взгляд, и до этого лежала идеально ровно.

— Тут гости бывают, — добавил он. И вот теперь я понял, что беспокоило его на самом деле. Никифор же ещё раз посмотрел на лестницу, потом понизив голос, продолжил:

— Люди приличные приехали. В доме поселились. А тут ночью под полом шебуршит. Стыдоба.

Я с трудом сохранил серьёзность.

— Может, они ничего не слышали.

— Может, — не стал спорить домовой. — А может, слышали, просто молчат. Из вежливости. Люди приличные, все-таки.

Он помолчал и добавил:

— Хоть и из столицы.

Я рассмеялся и домовой сразу нахмурился:

— Что не так?

— Никифор, вы только что признали столичных людей приличными.

— Я сказал — может быть.

— Нет. Вы сказали совершенно определённо. Я запомнил.

— Зря. Лучше бы полезное запоминали, — буркнул домовой. — Например, где у вас носки лежат.

— Я знаю, где у меня носки.

Никифор выразительно посмотрел на меня.

— Иногда. И вообще, Анна Павловна женщина воспитанная. Если и слышала, то виду не подала. Роман Победович тоже молчит.

— Никифор… Может быть, эти мыши большие? — осторожно предположил я. — Ну, размером с собаку например?

Никифор снова взглянул на меня, как на скудоумного:

— Да нормальные там мыши! — осторожно ответил он. — Обычные. Вы, княже, не перегрелись часом? Серые, маленькие, наглые…

— Глаза нормальные?

Никифор прищурился.

— А какие у них ещё глаза должны быть?

— Просто уточняю.

— Лучше не надо. А то знаю я вас. Сейчас начнёте думать. Потом Морозова позовёте. Потом он людей притащит. Потом полдома разберут.

Я хотел возразить, но промолчал. Звучало действительно весьма правдоподобно.

— А какие ещё должны быть мыши? — вдруг уточнил Никифор.

Я только вздохнул, решив, что рассказывать домовому о лисьей тропе возле колодца сейчас совершенно ни к чему. Еще не хватало, чтобы он вдобавок к мышам начал охранять Веру Романовну от лесных зверей. Зная Никифора, к утру возле колодца появился бы забор, сторожевой пост и табличка, запрещающая лисам приближаться к княжескому дому без предварительного согласования с хозяином.

— Так вы Веру Романовну ищете? — спросил домовой, возвращаясь к прежней теме.

Я кивнул:

— Да.

— Была недавно на кухне, — бросил домовой и я сразу подобрался.

— Давно?

— Минут десять назад. Чай пила.

— Куда пошла?

— Не докладывала. В сад, может. Или к вам в кабинет. Очень уж много она работает, — он вздохнул и покачал головой. — Загонит она себя так. Вы уж ее поменьше работой нагружайте.

— Хорошо, — кивнул я. Сунул руку в карман и нащупал платок. И уже собрался идти, когда домовой вдруг окликнул:

— Княже.

Я обернулся.

Никифор немного помялся, а потом виновато протянул:

— Вы только про мышей никому. Особенно Морозову.

— А ему почему?

Никифор скривился.

— Начнет советы давать. А потом предложит подпол огнем обработать.

— Это действительно похоже на него, — согласился я.

Домовой удовлетворенно кивнул.

— Поэтому молчите. Иволгину тем более ни слова.

— А ему почему? — не понял я.

Домовой посмотрел на меня с искренним возмущением.

— Смеяться будет. У них в лесу мышей полно. Для него это не беда, а хозяйство.

Я снова не удержался от улыбки.

— Договорились. Никому.

Домовой облегчённо выдохнул. развернулся, разом потеряв ко мне всяческий интерес, и захлопнул дверь кладовой прямо перед моим носом.

Я постоял ещё немного, прислушиваясь. Изнутри донеслось приглушённое:

— Ишь, слух какой прорезался.

Потом заскрипело дерево и что-то тихо щёлкнуло. Несколько секунд стояла тишина, а потом, Никифор торжествующе прошептал:

— Попалась!

Послышался быстрый шорох и стук.

— Ах ты зараза… Стой!

По полу что-то пронеслось, а следом, послышались негромкие, но очень выразительные ругательства Никифора.

Я прикрыл рот рукой, стараясь не рассмеяться вслух. Дверь кладовой резко распахнулась и домовой высунулся в коридор.

— Вы ещё тут? — насупив брови, строго спросил он.

— Уже ухожу, — поспешно произнес я и направился по своим делам. А за спиной снова захлопнулась дверь кладовой.

— Под стеллаж полезла, зараза… — донеслось изнутри. — Я тебе покажу сыр воровать.

Я пошёл дальше.

Коридор заливал мягкий солнечный свет. Сквозь открытое окно слышалось, как где-то в саду лаял Аргумент. Странным образом после этого разговора на душе действительно стало легче. Дом оставался домом.Никифор воевал с мышами, воспринимая их появление почти как личное оскорбление. Дроздов помогал ему сохранять хозяйственную честь и за это получал пироги, а Марина наверняка снова пыталась убедить Иволгина, что раненый леший должен соблюдать режим, а не вставать каждый раз, когда ему становится скучно.

Я медленно прошёл мимо гостиной. На столике оставалась чашка из-под чая, рядом лежала раскрытая книга. Я машинально перевернул чашку на блюдце. Остановился у окна, из которого открывался вид на сад. Возле дальних яблонь мелькнула светлая ткань, и сердце почему-то тут же ударило чуть сильнее. Но через несколько секунд из-за дерева вышла Марина с небольшой миской в руках. Я усмехнулся. И перед тем, как продолжать поиски, решил заглянуть на кухню. Не потому, что рассчитывал обнаружить там Веру Романовну, просто запах выпечки окончательно победил остатки моей выдержки. И я направился в сторону, откуда доносился запах.

Кухня встретила меня теплом, а на столе остывал большой пирог с яблоками, а рядом лежала накрытая полотенцем корзинка с маленькими булочками. Солнечный свет падал через окно и ложился на деревянную столешницу золотистым прямоугольником.

Я подошёл ближе, поднял полотенце, и протянул было руку, но был остановлен строгим:

— Даже не думайте.

Голос Никифора заставил меня вздрогнуть, и я обернулся. Домовой стоял в дверях.

В руках у него была та самая дощечка, которая была пустой. На лице старика же было выражение человека, который только что потерпел тактическое поражение, но войну продолжает.

— Я ничего не делал, — быстро ответил я и медленно убрал руку.

Никифор поставил дощечку на край стола.

— До обеда ещё далеко, — строго произнес он. — Аппетит перебьете и все

— После тренировки положено восстанавливать силы, — виновато начал я.

Домовой посмотрел на меня, потом тяжело вздохнул и достал одну булочку.

— Одну, — строго предупредил он и я кивнул:

— Спасибо.

Булочка была еще теплой. Я откусил и невольно прикрыл глаза.

— Великолепная, — пробормотал я.

— Ещё бы, — буркнул домовой и снова взял дощечку. — Вера Романовна, кстати, через заднюю дверь выходила.

Я перестал жевать.

— Когда?

— Перед тем как вы пришли. В сад пошла.

Я быстро доел булочку и направился к двери.

— Николай Арсентьевич.

Голос домового застал меня уже у выхода. Я остановился. Обернулся. Домовой стоял у стола. И на мгновение его лицо стало серьёзнее.

— Вера хорошая, — произнес вдруг он.

Я на секунду замер, затем осторожно ответил:

— Знаю

И вышел из кухни.

В коридоре снова стало тихо. А затем послышался крик Никифора.

— Дроздов!

Я рассмеялся. Судя по всему, хозяйственная операция вступила в новую фазу. Вышел на крыльцо веранды и прикрыл за собой дверь.

Никифор не обманул и Вера Романовна действительно была на веранде. Точнее, сначала увидел цветок. Родимчик стоял в горшке на столе, куда не попадали прямые солнечные лучи. Видимо, Вера решила пока не тревожить корни и пересадить его уже непосредственно возле колодца. Земля вокруг тонких стеблей всё ещё была влажной, листья расправились, а несколько помятых во время поездки цветков словно успели прийти в себя и теперь выглядели куда бодрее, чем ещё пару часов назад. Рядом лежал мой пиджак, с которого успели стряхнуть большую часть земли, хотя на ткани всё равно остались бурые разводы, а на одном рукаве красовалось пятно

Сама Вера сидела возле стола. И была не одна.

Напротив устроилась Марина, а в широком, плетеном кресле возле перил расположился Иволгин. Повязку ему все-таки сменили. Теперь она лежала ровно, надежно охватывая плечо, а сам леший выглядел так, словно пережил унизительную процедуру исключительно благодаря огромной силе духа. Плед лежал у него на коленях. Сестра что-то рассказывала Вере, секретарь слушала ее с улыбкой, изредка поправляя выбившуюся из прически прядь волос.

Иволгин же делал вид, будто происходящее совершенно его не касается, однако время от времени бросал в их сторону короткие взгляды. Причём особенно внимательно смотрел на Марину, когда та оживлялась и начинала говорить быстрее.

Я остановился в дверях. Оставалось подойти и спросить Веру Романовну, давно ли она гуляет по утрам возле старого колодца, видела ли там лису и не знает ли, откуда к усадьбе ведет звериная тропа.

План был вполне разумным. Пока Марина меня не заметила. Словно почувствовав мое присутствие, она обернулась и удивленно взглянула на меня:

— Николай? Ты кого-то ищешь?

Я открыл было рот, чтобы ответить, и в этот момент бросил взгляд на Веру. Секретарь робко улыбнулась. И совершенно неожиданно я почувствовал себя так, будто меня поймали за каким-то особенно подозрительным занятием.

— Уже нашел, — ответил я и прошел к собравшимся на веранде.

Марина посмотрела на меня. Потом на Веру. Потом на родимчик. И снова на меня. Едва заметно подняла брови, а взгляд сестры сделался чрезвычайно выразительным, и мне это сразу не понравилось.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Но я только покачал головой. Уж слишком хорошо я знал сестру. Она произнесла это с той невинностью, которая всегда означала прямо противоположное.

Вера Романовна, кажется, тоже поняла направление ее мыслей. Щеки девушки слегка порозовели, и она опустила глаза к цветку.

— Николай Арсентьевич принес родимчик из леса, — пояснила она.

— Я вижу, — ответила Марина и наклонилась ближе к растению. — Очень красивый.

— Он рос на месте засады, — зачем-то пояснил я. — Землю вывернуло, корни остались почти наружу. Я решил забрать его.

Марина взглянула на меня:

— И подарить Вере Романовне? — невинно уточнила она, но я заметил как уголки ее губ тронула едва заметная лукавая улыбка.

— Отдать под посадку и опеку, — поправил я и сразу понял свою ошибку.Марина подняла на меня глаза. Вера покраснела еще сильнее. Со стороны кресла донесся подозрительный звук. Я повернул голову. Иволгин едва заметно усмехался.Вернее, вообще-то, он старался сохранить серьезное выражение лица, но уголок рта выдавал его совершенно безжалостно.

И я понял, что обсуждать сейчас звериную тропу совершенно не хочу. Не потому, что передумал. Наоборот, платок с рыжей шерстью все еще лежал в кармане и неприятно напоминал о себе. Но начинать разговор при Марине и Иволгине означало немедленно привлечь к нему внимание обоих. Марина начнет беспокоиться за Веру, Иволгин наверняка потребует показать место, а потом к расследованию рано или поздно подключится Морозов, который еще до ночи выставит возле колодца караул.

Кроме того, мне почему-то не хотелось спрашивать Веру о ее утренних прогулках под многозначительным взглядом сестры. Особенно после цветка.

— Еще не посадили? — решил я сменить тему.

— Хотела вечером, — ответила Вера. — Когда солнце совсем уйдет. Земля возле колодца станет прохладной.

— Возле колодца? — переспросил я и Вера кивнула.

— Там хорошее место. Почва влажная, но вода не стоит. И света достаточно. А вы уже ходили туда?

Она с интересом посмотрела на меня и я едва заметно замешкался, стараясь скрыть волнение.

— Проходил рядом.

Это тоже было почти правдой.

— Значит, видели место, — улыбнулась секретарь. — Думаю, родимчику там будет хорошо.

Я хотел спросить хотя бы о том, давно ли она выбрала именно колодец для прогулок. Не успел. Потому что из дома донесся грохот и мы все одновременно повернули головы. А следом послышался возмущенный голос Никифора:

— Стой! Стой, паршивец! Куда⁈

По коридору что-то стремительно приближалось. Через мгновение на веранду опрометью вылетел Мурзик.

Белка неслась так, словно за ней гналась по меньшей мере вся северская дружина. Хвост торчал трубой, уши были прижаты, а в зубах она держала довольно внушительный бумажный сверток, который явно мешал нормально бежать, но бросать добычу питомец не собирался.

— Мурзик? — удивилась Марина.

Белка увидела нас и на мгновение замешкалась. Этого хватило. Иволгин выбросил руку с такой быстротой, что я даже не сразу понял, что произошло.

Еще секунду назад Мурзик стоял возле двери, а теперь уже болтался в руке лешего. Белка возмущенно пискнула и немедленно попыталась его укусить. Иволгин ловко отвел пальцы.

— Тихо.

Мурзик не собирался успокаиваться. Он извернулся всем телом, задними лапами попытался оттолкнуть руку лешего и снова щелкнул зубами возле его пальца.

— Ишь ты.

В голосе Иволгина прозвучал настоящий интерес. Он перехватил белку удобнее и Мурзик отчаянно замолотил лапами.

Марина поднялась.

— Осторожнее, — предупредила сестра. — Он вас укусит.

— Не укусит, — отмахнулся леший и едва не пожалел о проявленной беспечности. Потому что Мурзик явно придерживался иного мнения. Он снова извернулся, и я даже услышал, как щелкнули зубы. Иволгин убрал руку буквально за мгновение до укуса.

— Быстрый, — одобрительно заметил он и Мурзик возмущенно пискнул. — Но я быстрее.

Леший одной рукой подхватил край пледа с колен, ловко завернул в него белку и через несколько секунд превратил Мурзика в небольшой сверток, из которого торчала только рыжая голова.

Бельчонок замерла от возмущения. И я заметил, как уши питомца прижались к голове.

— Вот так удобнее, — заключил Иволгин.

Мурзик издал звук, который я совершенно точно не мог перевести, но общий смысл был понятен без всякой магии. Иволгин же невозмутимо забрал из ее зубов бумажный пакет.

Мурзик проводил свою добычу таким взглядом, что сомнений в принадлежности свертка у него не возникало.

— Что там? — спросил я.

— Сейчас узнаем, — протянул Иволгин и развернул бумагу.

Внутри лежало что-то, подозрительно напоминавшее половину колбасы.

Мы помолчали.

— Неплохо, — признал я.

— Это мое! — раздалось от двери.

На веранду выбежал Никифор. Домовой тяжело дышал. Волосы растрепались, а в руке он зачем-то держал полотенце.

Увидев Мурзика в руках Иволгина, Никифор остановился.

— Поймали? — недоверчиво спросил он.

— Сам пришел, —спокойно ответил леший.

— Он не пришел. Он удрал! — Никифор упер руки в колени, пытаясь отдышаться. — Все. Не могу больше. Стар я уже, за белками по дому бегать.

Мурзик тихо пискнул из пледа.

— И не жалуйся! — немедленно отозвался домовой. — Вор!

Белка прижала уши.

— Что произошло? — спросила Вера и Никифор выпрямился.

— Да вот что, — ответил он и ткнул пальцем в сверток. — Опять с кухни натаскал.

— Опять? — переспросил я.

Домовой посмотрел на меня так, словно не хотел выносить семейные проблемы на всеобщее обсуждение. Потом тяжело вздохнул.

— Опять, — признался он.

— Давно это продолжается?

Никифор недовольно поморщился:

— После того самого началось.

— После чего? — не понял я.

Никифор покосился на Иволгина, потом на Веру и Марину. И понизив голос, пояснил:

— После встречи с этим… который кости бросает.

Я нахмурился.

— С Бросающим Кости?

— С ним, окаянным. До того нормальный был, — продолжил Никифор. — Иногда печенье стащит. Или плюшку с маком. Но кто из нас без греха? Готовлю я и впрямь хорошо, этого не отнять. До того, что даже князь иногда еду украдкой вытаскивает из-под полотенца. А чем белка хуже? Ей ведь тоже вкусного хочется.

Я покачал головой, понимая, что тот случай с драником домовой будет мне припоминать еще долго.

— А теперь все ему мало, — сокрушенно вздохнул домовой. — Утром поел — через час опять на кухне. Днем накормил — вечером в кладовую полез. Вчера сыр стащил.

Я вспомнил недавний разговор.

— Так вот почему вы…

Никифор резко повернулся ко мне и тихо произнес:

— Мыши отдельно, а Мурзик отдельно.

Марина удивленно посмотрела на нас.

— Какие мыши? — едва слышно прошептала она, и я заметил, как зрачки сестры расширились.

— Никакие!

Никифор ответил слишком быстро, и я поспешно отвернулся.

— Так что с Мурзиком? — спросила Вера, спасая положение.

Домовой сразу посерьёзнел. Я заметил, как его плечи опустились. Он подошёл к Иволгину и осторожно погладил торчащую из пледа беличью голову.

— Не знаю, — тихо произнес он, и я услышал в голосе домового беспокойство.

Он подошел ближе и осторожно погладил торчащую из пледа беличью голову. Мурзик перестал сердиться.

— Ест и ест. Уже живот круглый стал. Я ему меньше давать начал, так он ворует. Сначала думал, балуется. Потом понял — не может остановиться.

Я посмотрел на Мурзика внимательнее. И действительно, белка выглядела крупнее. Странно, но почему-то раньше не обращал на это внимания.

— После встречи с Древним началось? Сразу? — уточнил Иволгин и теперь в его голосе не было ни тени насмешки.

Никифор задумался:

— Может, раньше было, — ответил он после паузы. — Да я внимания не обратил. Забот по дому очень много…

Иволгин развернул Мурзика к себе и белка мигом насторожилась. Леший приблизил лицо и питомец попытался отодвинуться, насколько позволял плед.

— Глаза покажи.

Белка зажмурилась.

— Не дури.

Мурзик открыл один глаз. Иволгин усмехнулся.

— Второй тоже.

Белка нехотя открыла второй.

Никифор переминался с ноги на ногу.

— Что с ним? — с тревогой спросил он.

Иволгин не ответил. Он провел пальцем между беличьих ушей. Мурзик сначала терпел, затем попытался отвернуться.

— Не нравится? — спросил леший. Мурзик посмотрел на него с глубокой обидой.

— Что вы ищете? — спросил я.

— След Древнего.

На веранде стало немного тише. Даже Марина перестала улыбаться.

— Думаете, Бросающий Кости что-то с ним сделал? — уточнила секретарь.

— Не обязательно специально, — Иволгин снова осмотрел белку. — Этот гость разбудил в вашем Мурзике азарт. Кто любит драку — будет искать драку. Кто любит власть — захочет еще больше. Этот любит еду.

Мурзик тихо пискнул. Никифор побледнел:

— Эх, что делается-то, что творится? — запричитал он. — Это опасно?

Иволгин посмотрел на него и впервые за весь разговор ответил без тени насмешки:

— Пока нет. Но если оставить все как есть, то может стать.

Домовой едва заметно побледнел и машинально потянулся к белке.

— Я же говорил, что жрет ненормально.

Мурзик посмотрел на него. Никифор осторожно почесал его за ухом.

— Дурак маленький. Чего же ты сразу не сказал?

— Он белка, — напомнил я, и Никифор уставился на меня:

— И что? Думаете, он говорить не умеет?

Я решил не спорить. В этом доме давно уже существовали собственные правила. Иволгин снова провёл пальцами по голове Мурзика и прикрыл глаза. На несколько секунд вокруг него почти незаметно изменилась атмосфера и я почувствовал это первым. По веранде прошло едва ощутимое движение силы. Листья родимчика дрогнули, хотя ветер в этот момент почти стих.

Мурзик замер, даже моргать перестал.

— Исправим, — тихо произнёс леший.

Никифор с надеждой сложил ладони перед собой:

— Сможете? — уточнил он, умоляюще глядя на гостя и тот кивнул:

— Смогу.

— Точно?

— Я сказал — смогу, — весомо пообещал леший и Никифор немного расслабился.

— Тогда ладно.

И после короткой паузы добавил:

— Только чтобы ему больно не было.

Иволгин посмотрел на него.

— Вы мне сейчас условия ставите?

— Ставлю.

— В моем лесу…

— А это не ваш лес, — перебил его Никифор и Марина тихо кашлянула. Я увидел, как Иволгин бросил на нее быстрый взгляд, и почти сразу его выражение изменилось. Словно только что собирался сказать что-то резкое, но передумал.

— Хорошо, — согласился он. — Не больно.

Никифор удовлетворенно кивнул.

— Вот и договорились.

Мурзик до этого момента внимательно переводил взгляд с одного на другого.

Теперь он медленно посмотрел на Иволгина. Леший тоже посмотрел на него.

— А вот жрать все подряд ты перестанешь, — заверил Иволгин бельчонка. — И воровать перестанешь. И в кладовую лазить.

Мурзик прижал уши к голове и медленно повернул голову к Никифору, словно надеялся найти поддержку. Домовой только сурово покачал головой.

— Не смотри на меня так. Сам виноват.

Мурзик снова посмотрел на Иволгина и в его черных глазах появилось такое неподдельное беспокойство, что я невольно улыбнулся.

Леший заметил.

— Понял, значит.

Мурзик не шелохнулся.

— Хороший зверь, — неожиданно сказал Иволгин и осторожно погладил его по голове. — Просто дурной силы нахватался. Но это поправимо. Не волнуйся, мы все это уберем.

Мурзик пискнул. На этот раз совсем тихо. Иволгин поправил вокруг него плед. Странно, но в руках лешего белка действительно успокоилась. Еще несколько минут назад она отчаянно пыталась кусаться и вырывалась, а теперь лежала неподвижно, только настороженно следила за каждым движением своего неожиданного лекаря.

Никифор тоже успокоился. Молча забрал со стола сверток с провизией, посмотрел внутрь и сокрушенно вздохнул.

— Половину кухни вынес.

— Не преувеличивайте, — заметила Марина.

Домовой проигнорировал ее слова. Аккуратно завернул еду обратно и сокрушенно заявил:

— Это на ужин было. С такой белкой можно и по миру пойти.

Марина засмеялась первой. Следом улыбнулась Вера. Да и я тоже не удержался. Даже Никифор через несколько мгновений фыркнул и махнул рукой. И на веранде снова стало тепло и совершенно по-домашнему.

Вера сидела возле моего родимчика. Марина стояла рядом с креслом Иволгина. Сам хозяин леса держал на коленях завернутую в плед перепуганную белку, а Никифор ворчал над украденной провизией и уже явно прикидывал, чем теперь кормить Мурзика, чтобы тот не остался голодным во время лечения. И только я один помнил о платке в кармане. Я посмотрел на Веру, которая как раз наклонилась к родимчику, осторожно поправляя листок. Потом почувствовала мой взгляд и подняла голову. Я хотел спросить. Правда хотел, но рядом сидела Марина, уже успевшая многозначительно оценить и цветок, и нас обоих. Иволгин тоже время от времени поглядывал на меня с такой усмешкой, будто понимал значительно больше, чем собирался сообщить.

Марина улыбнулась.

— Вы быстро нашли общий язык, — произнесла она, кивнув на бельчонка.

Иволгин фыркнул.

— С животными проще, — ответил он.

— Чем с людьми? — уточнила сестра и леший кивнул:

— Намного.

— Не сомневаюсь, — фыркнула девушка. Он бросил на неё короткий взгляд и я опять заметил, как у Иволгина менялось лицо, когда он смотрел на Марину. Едва заметно, но достаточно, чтобы увидеть. Резкость исчезала, плечи становились менее напряжёнными, даже голос звучал мягче.

И мне вдруг стало интересно, замечает ли это сама сестра. Судя по тому, как спокойно она улыбалась, — возможно. А может, вообще не думала об этом.

Вера тоже смотрела на них, и на её губах появилась тёплая улыбка.

Я неожиданно поймал её взгляд. Секретарь чуть наклонила голову, будто хотела спросить, что я думаю, но я только пожал плечами. Вера тихо рассмеялась. И вот этот короткий смех почему-то окончательно разрушил остатки напряжения, которое я принёс с собой от старого колодца.

Запал окончательно пропал. Нет, я хотел поговорить с Верой. Но точно не здесь. И не при них. Я сунул руку в карман и нащупал свернутый платок. Позже. С Верой Романовной я поговорю потом.

А пока на нашей веранде был родимчик, Никифор спасал честь своей кухни, Иволгин собирался лечить белку от последствий общения с Древним, а Мурзик смотрел только на Иволгина. И, судя по его испуганной мордочке, уже начинал подозревать, что переедание было далеко не худшим из возможных последствий знакомства с Бросающим Кости.

Мы ещё некоторое время посидели на веранде. Никифор унес украденную колбасу обратно на кухню, предварительно ещё раз пригрозив белке, что отныне вся провизия будет находиться под особым надзором. Сам пациент уже почти спал. Из пледа торчала только рыжая голова, глаза постепенно закрывались, а время от времени Мурзик тихо шевелил носом, явно проверяя, не появилась ли поблизости какая-нибудь еда. Иволгин всё ещё держал его на коленях и лениво гладил между ушей, хотя делал это с таким видом, словно никакого особого интереса к белке не испытывает и вообще исключительно выполняет неприятную обязанность.

Марина что-то негромко рассказывала Вере.

Та слушала её, улыбаясь, иногда переводя взгляд на родимчик, который всё ещё стоял на столе в небольшой глиняной миске. Несколько часов покоя явно пошли растению на пользу: листья расправились, тонкие стебли поднялись, и теперь сложно было поверить, что ещё утром цветок лежал в вывернутом коме земли возле разбитой дороги.

Мне почему-то нравилось на него смотреть.

Может, потому, что в последние дни слишком многое вокруг ломалось, рушилось или оказывалось совсем не тем, чем казалось на первый взгляд. А простой цветок, который пережил многое, стоял на нашей веранде и, похоже, собирался жить дальше.

Когда сумерки окончательно легли на сад и в открытые окна потянуло прохладой, я поднялся. В плечах неприятно потянуло, поясница отозвалась тупой усталостью.

— Я пойду приведу себя в порядок после тренировки, — сказал я и Марина окинула меня взглядом.

— Давно пора, — произнесла она, и я услышал в ее голосе хорошо скрываемое ехидство.

Иволгин же бросил на меня короткий, полный понимания взгляд. Кажется, именно в этот момент я впервые осознал, что выгляжу действительно не лучшим образом. Рубаха после тренировки высохла прямо на мне, волосы наверняка торчали в разные стороны, а на рукаве всё ещё оставалась пыль с площадки.

— Морозов хорошо поработал, — довольно произнес он.

— Вообще-то тренировался я.

— Вот потому и говорю, что Морозов хорошо поработал, — невозмутимо ответил леший, и только сейчас я понял смысл его фразы. Хотел было ответить, но передумал. Вместо этого произнес:

— Отдыхайте.

И направился в дом. Не торопясь поднялся на второй этаж я поднялся, вошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к створке и с облегчением выдохнул: наконец-то я был один.

Некоторое время постоял, наслаждаясь тишиной, а затем направился в ванную. И стоило стянуть рубаху, как я окончательно понял, что Морозов не шутил, когда обещал заняться моим обучением всерьёз. Плечи ныли, мышцы на руках неприятно тянуло, под лопаткой чувствовалось такое ощущение, будто туда кто-то незаметно вставил деревянную доску. На боку обнаружился довольно внушительный синяк. Я долго рассматривал его в зеркале. И совершенно не помнил, откуда он взялся. Возможно, дружинник всё-таки задел меня каменной глыбой. Или я сам приложился о землю.

— Возмужал, — пробормотал я себе под нос, вспоминая слова воеводы и осторожно коснулся синяка. — Определённо возмужал.

Завтра, судя по ощущениям, я действительно должен был окончательно «заматереть». Если утром вообще удастся самостоятельно встать с кровати.

Я усмехнулся, открыл кран, и плеснул на лицо прохладной водой.

Первое прикосновение оказалось почти ледяным и я невольно втянул воздух. Вода стекала по лицу, шее, плечам, смывая пыль и остатки усталости. Постепенно стало легче. Я долго стоял у умывальника, опираясь ладонями о край, потом провёл мокрыми пальцами по волосам.

Вытерся полотенцем и переоделся в чистую рубаху. После этого стало немного легче. По крайней мере, теперь я снова напоминал князя, а не человека, которого воевода выпустил против опытного противника исключительно ради собственного развлечения.

Подошел к окну, чтобы открыть створку пошире. Солнце уже опустилось достаточно низко. Длинные тени от деревьев пересекали двор, воздух сделался мягче, а от леса потянуло вечерней прохладой. Где-то возле хозяйственных построек разговаривали люди, из открытого окна кухни доносился голос Никифора. Судя по интонации, кто-то опять сделал что-то не так.

Я уже собирался закрыть окно и спуститься вниз, когда заметил движение возле дальней ограды. Сначала решил, что это один из дружинников, о человек вышел из-за старой яблони, и я сразу его узнал. Митрич.

Старый леший шел вдоль ограды неторопливо, слегка опираясь на посох. Время от времени останавливался, наклонялся к земле, рассматривал столбы и кусты, потом проходил еще несколько шагов. Один раз положил ладонь на деревянную перекладину и простоял так довольно долго, словно не просто проверял крепость забора, а прислушивался к чему-то внутри дерева.

Удивленно нахмурился. После находки возле колодца его появление показалось особенно своевременным. Хотелось немедленно спуститься и спросить, что именно он там ищет.

Я уже было взялся за ручку двери, но остановился. Если сейчас выйти через главный коридор, вероятность добраться до двора без приключений была невелика.

На веранде оставались Вера, Марина и Иволгин. Где-то внизу Никифор воевал сразу с мышами, беличьим обжорством и собственным хозяйственным позором. Морозов тоже вполне мог попасться навстречу и вспомнить о каком-нибудь дополнительном упражнении, которое мы случайно не успели выполнить.

Особенно мне не хотелось сейчас встречаться с Верой. Не потому, что я избегал ее, просто разговор о лисьей тропе я пока отложил, а встретиться с ней после этого и снова сделать вид, что меня ничего не беспокоит, оказалось неожиданно трудно.

Поэтому вниз я спустился по лестнице осторожно. И невольно усмехнулся: Хозяин дома крадётся по собственному коридору, чтобы не попасться на глаза домовым, родственникам и воеводе. Если бы мне кто-то рассказал подобное ещё год назад, я бы, наверное, решил, что у человека слишком богатое воображение. Теперь же это казалось совершенно разумной предосторожностью.

На лестнице я остановился, прислушался. Со стороны гостиной доносился голос Марины. Иволгин что-то ответил ей значительно тише, потом послышался смех Веры.

В гостиную заглядывать не стал. Услышав голос Никифора, быстро свернул к задней двери и вышел во двор. Никто меня не остановил. Что можно было считать достижением.

На улице уже заметно стемнело. Тепло дня уходило быстро, и от земли уже тянуло прохладой, в траве посвистывали какие-то насекомые, а над садом уже начинали собираться первые вечерние тени.

Митрич тем временем успел добраться почти до угла ограды. Я пошел к нему через сад.

Старик заметил меня раньше, чем я успел позвать. Он выпрямился, повернул голову и улыбнулся.

— А-а. Князь. — протянул он, и в его голосе было столько спокойного добродушия, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Добрый вечер, Митрич.

— И вам добрый, княже, — он окинул меня внимательным взглядом. — Помятый вы сегодня какой-то.

Я усмехнулся:

— Спасибо. Морозов тренировал. Вот и…

Я развел руки и Митрич понимающе кивнул так, словно этим объяснялось абсолютно все.

— Тогда еще ничего выглядите, — с одобрением кивнул он. — Могло быть куда хуже.

Он снова улыбнулся и протянул мне руку и я пожал ее. Ладонь у старого лешего была сухой, теплой и удивительно крепкой. На мгновение мне даже показалось, что под пальцами чувствуется не человеческая кожа, а шершавая кора старого дерева.

— Хорошо, что вышли, — сказал Митрич. — А я думал, придется вас завтра искать.

— Что-то случилось? — с тревогой уточнил я.

— Да нет, — он оглянулся на ограду. — Хожу вот. Смотрю на все понемногу.

Ответ был настолько северским, что я даже не удивился. Митрич постучал посохом возле одного из столбов и продолжил:

— Дом старый. Земля под ним тоже не вчера появилась. Когда много всякого вокруг происходит, полезно посмотреть, не изменилось ли чего.

Я сразу вспомнил тропу. Рука почти сама потянулась к карману, где лежал платок с лисьей шерстью. Но прежде чем я успел спросить, Митрич посмотрел на окна дома.

На веранде только что зажглась лампа и тёплый свет лёг на стекло.

— Молодой-то как? — уточнил он и я сразу понял, что речь об Иволгине.

— Лучше. Сегодня уже спорит со всеми.

Митрич усмехнулся.

— Значит, действительно лучше. Идет на поправку.

— С Мариной особенно, — согласился я. — С моей сестрой не забалуешь.

Улыбка старика сделалась шире.

— Ну, это дело хорошее.

Я посмотрел на него.

— Что силы есть спорить, — с готовностью пояснил Митрич.

Мне показалось, что Митрич собирался сказать что-то еще, но выражение его лица осталось совершенно невинным.

— Повязку ему сегодня сменили, — продолжил я. — Правда, пришлось почти заставлять.

— Не любит он слабым лежать.

— Я уже заметил.

Митрич снова посмотрел на дом. Взгляд его задержался на окнах веранды.

— Рана чистая?

— Насколько знаю, да. Вера Романовна ночью за ним следила. Сегодня Марина перевязала. Иволгин уверяет, что уже почти здоров.

— Значит, еще болеет.

Я рассмеялся.

— Почему?

— Если леший говорит, что помирает, значит, ему плохо. Если говорит, что болеет, значит, жить будет. А если говорит, что совершенно здоров, значит, за ним надо следить в оба глаза.

— Полезное правило. Надо запомнить, — хмыкнул я.

Митрич немного помолчал, а потом вздохнул.

— Слабый еще раз уйти не пытается.

— Думаю, да. Хотя старается не показывать, что сил мало.

Старик кивнул.

— Вот потому и не захожу.

Я удивился.

— Я думал, вы просто заняты были. И просто не успели.

Митрич провел ладонью по бороде.

— Проведать его мне и впрямь хочется. Все-таки свой. Молодой еще, горячий. Наворотить успел дел конечно, но кто в молодости не наворачивал.

Я промолчал. По меркам Митрича Иволгин действительно, вероятно, был почти мальчишкой. Сколько лет самому старику, я до сих пор не знал и начинал подозревать, что спрашивать бессмысленно.

— Так почему не заходите? — спросил я.

Митрич задумчиво постучал пальцами по посоху.

— Не время еще.

— Из-за раны? — удивился я.

— Из-за силы. Пока молодой слаб, он себя не полностью контролирует.

Я нахмурился.

— В каком смысле?

Старик посмотрел на меня и в глубине глаз на мгновение мелькнуло золото, будто две искры вспыхнули под тонким слоем человеческого облика.

— Вы человека раненого видели, который от боли спросонья руку хватает прежде, чем поймет, кто рядом? — уточнил он.

— Наверно, — я пожал плечами.

— Вот и у нас примерно так. Только рука другая, — он слегка усмехнулся. — И последствия тоже.

Я невольно посмотрел на дом и поежился. Вспомнил как Иволгин шипел, а потом и рычал. И все же осторожно уточнил:

— Вы думаете, Иволгин может… напасть?

Я молчал, ожидая продолжения.

— Молодой сейчас ранен, — пояснил он. — Сила ушла на заживление. Значит, внутри все настороже. Он хозяин своего леса, привык быть сильнее тех, кто рядом. А тут лежит в чужом доме, ходить толком не может, люди вокруг него вертятся, лечат, руками трогают. Еще и княжна командует. Она ведь из тех, кто голову не склоняет, глаза не опускает в землю.

В голосе Митрича мелькнуло добродушное веселье. Я тоже невольно улыбнулся.

— С этим он смирился хуже всего.

— Не уверен.

Митрич сказал это негромко. Я повернулся к нему. Старик уже смотрел на ограду.

— Так вот, — продолжил он, словно ничего не произошло. — Я старше. И сила у меня сейчас целая. Если войду в дом и подойду близко, молодой головой поймет, что я пришел проведать. А нутро может решить иначе.

— Что вы угроза?

— Не я лично, — Митрич сокрушенно покачал головой. — Просто другой сильный леший рядом, когда он сам слаб.

— Соперник? — предположил я и леший кивнул:

— Можно и так сказать. Хотя мы с ним ни за что не соперничаем…

— Но инстинкту это объяснить сложно, — продолжил я за лешего и старик удовлетворенно кивнул.

— Умный князь.

— Иногда, — смутился я.

— Не скромничайте. Такое иногда бывает вредно.

Я усмехнулся. Митрич снова посмотрел на окна. На тёплом стекле мелькнула тень.

Возможно, это был Иволгин. И в тот момент старик неожиданно показался мне одиноким. Не слабым или беспомощным, а именно одиноким.

— Приду сейчас — парень напряжется. Даже если виду не подаст. Начнет силу собирать, держаться, показывать, что не слабый. А ему это сейчас совершенно ни к чему. Пусть спокойно выздоравливает. И не озирается. Незачем ему переживать.

— И вы поэтому держитесь подальше? — догадался я и Митрич постучал посохом по земле.

— Пусть спокойно выздоравливает. Не озирается. Незачем. Не хочу мальчишку нервировать.

От этого слова внутри что-то едва заметно дрогнуло и я снова посмотрел на него.

Для меня Иволгин был сильным молодым лешим, который мог остановить тварь, встать между Морозовым и ударом, заставить лес слушаться себя.

Для Митрича же он был всего-лишь несмышленым мальчишкой.

— И смущать тоже.

— Смущать?

Митрич хмыкнул.

— Молодые лесные хозяева очень не любят, когда старшие видят их слабыми. Хотя… это не только лесных хозяев касается, — он посмотрел на меня. — Вы вот тоже после Морозова в чистую рубаху переоделись, прежде чем ко мне выйти.

Я опустил взгляд на себя и пробормотал:

— Это другое.

— Конечно.

Митрич произнес это совершенно серьезно, и оттого стало только хуже.

— Иволгин знает, что вы приходили?

— Нет.

— Сказать ему?

Старик немного подумал, а затем произнес:

— Скажи. Только между делом. А то еще решит, что я тут кругами хожу и переживаю.

— А вы не переживаете?

Митрич строго посмотрел на меня.

— Князь, можно сказать, что я деревянный, да только сердце у меня не каменное. Душа все же умеет болеть. К тому же, я не вечный. И после меня здесь будет один хозяин. По крайней мере я очень надеюсь, что именно Иволгин согреет мой лес, сделает его своим домом. Таким, что в нем захочется жить любой лесной твари. И человеку в нем тоже будет хорошо.

Я неуверенно усмехнулся и напомнил.

— Иволгин не особо жалует людей.

— Неужто? — Митрич склонил голову к плечу. — Сдается мне, что сейчас наш парень находится в людском доме. И доверяет себя, слабого и хворого, также людям.

Он поправил хват на посохе и снова двинулся вдоль ограды. Я пошел рядом.

Несколько шагов мы прошли молча.

— Через пару дней загляну, — сказал Митрич. — Когда сила у него вернется. Тогда и поговорим нормально. Может, даже поругаемся.

Леший усмехнулся и покосился в сторону дома, откуда донесся смех Марины.

— Обязательно ругаться? — уточнил я.

— Конечно. А зачем еще старшие нужны? — Митрич хитро прищурился. — Советы молодые все равно не слушают.

— Тогда действительно остается ругаться, — вынужден был согласится я.

Митрич рассмеялся. Смех у него был тихим и каким-то удивительно теплым.

Я снова посмотрел на старика и подумал, что за всей его привычной простотой скрывается куда больше, чем кажется. Он хотел увидеть Иволгина. Хотел убедиться собственными глазами, что тот идет на поправку. Наверное, хотел сесть рядом, поворчать, расспросить о ране и обязательно сообщить, что молодой леший сделал все не так.

Но вместо этого ходил снаружи возле ограды. Потому что иногда забота заключалась не в том, чтобы подойти ближе. Иногда — наоборот. В том, чтобы вовремя остановиться и дать другому спокойно набраться сил.

— Я передам ему, что вы приходили, — сказал я.

— Передай, — Митрич кивнул. — И скажи, лес в порядке.

— Он и так знает, что все в порядке. Думаете, он беспокоится?

Старик посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно лишним.

— Он хозяин, — коротко произнес гость, и этого действительно оказалось достаточно.

Митрич замер. Совсем ненадолго. Если бы я не смотрел на него в этот момент, наверное, ничего бы не заметил.

— Про какую еще лису? — спросил старик буднично.

Я вытащил платок, развернул его и показал несколько рыжих волосков.

Митрич наконец повернул голову. Посмотрел сначала на шерсть, потом на меня.

— Лисья, — протянул он.

— Я тоже так решил, — кивнул я и старик склонив голову, хитро взглянул на меня:

— Тогда чего спрашиваете? — уточнил он.

— Потому что нашел ее возле старого колодца за домом, — охотно пояснил я. — Там звериная тропа идет прямо от леса.

Митрич снова взглянул на шерсть.

— Лисы ходят, — ответил он после паузы. — Вот и весь ответ.

Я свернул ткань, но убирать его пока не стал.

— Только одну лису я уже встречал здесь, в саду, — продолжил я. — Некоторое время назад.

Митрич медленно выпрямился.

— И?

— Сначала она была зверем. Потом стала девушкой.

Тишина получилась очень выразительной. Митрич нахмурился. Посмотрел на меня, потом отвел взгляд к лесу. Я терпеливо ждал.

— Не бывает лис перевертышей, — наконец сказал он.

Теперь я уже совершенно точно понял: дело не в том, что он мне не верит. Старик что-то знал. Когда житель Северска действительно считал собеседника глупцом, он обычно с удовольствием объяснял ему это подробно. А вот когда начинались короткие ответы, взгляды в сторону и внезапный интерес к окружающей растительности, дело почти наверняка касалось того, о чем говорить не хотели.

Митрич сейчас очень внимательно рассматривал куст.

— Вы знаете, кто она.

— Князь.

Он произнес это уже с легким предупреждением. Я замолчал. Можно было надавить. Формально у меня даже имелись основания. Неизвестное существо появлялось возле княжеского дома, однажды укусило меня, а теперь, возможно, ходило к месту, где по утрам гуляла Вера. Я вполне мог потребовать объяснений хотя бы ради безопасности тех, кто жил под моей крышей.

Только слово «потребовать» рядом с Митричем почему-то казалось особенно неуместным. Передо мной стоял не подчиненный и не чиновник, которому можно напомнить об обязанностях. Старый леший помог нам после засады, вылечил израненную землю и сейчас пришел проверить окрестности дома, хотя никто его об этом не просил. И если он решил хранить какую-то тайну, приказ князя вряд ли заставил бы его внезапно стать разговорчивее.

Я убрал платок обратно в карман.

— Хорошо.

Митрич посмотрел на меня с легким удивлением, словно не ожидал, что я так легко сдамся. И я продолжил:

— Не хотите говорить. Но совет дать можете?

Старик прищурился.

— Какой?

Я оглянулся на дом. Отсюда была видна часть крыши над верандой и верхние окна. Где-то там находилась Вера. Возможно, уже собиралась идти с родимчиком к колодцу. От этой мысли тревога вернулась.

— Я не знаю, что делать, — признался я. — Я видел девушку и понимаю, что человеком она не была. Потом лиса меня укусила. Теперь нахожу лисью тропу возле собственного дома. И ведет она к колодцу, где Вера Романовна гуляет по утрам. Я не знаю, связаны они или нет. Не знаю, приходит эта лиса к Вере или просто ходит к воде. Не знаю даже, стоит ли мне спрашивать Соколову напрямую.

— Почему не спросить?

Я немного помолчал и нервно пригладил волосы и наконец признался:

— Потому что тогда придется признаться самому себе, что я ей не до конца доверяю.

Митрич внимательно посмотрел на меня.

— А вы не доверяете?

Вопрос оказался неприятнее, чем я ожидал. Я задумчиво потер переносицу. А потом вдруг осознал, что знаю ответ. И он простой.

— Доверяю, — ответил я и старик удовлетворенно кивнул.

— Но я почти ничего о ней не знаю, — продолжил я. — Догадываюсь, что она ведьма. Знаю, какой она человек. По крайней мере, мне кажется, что знаю. Но о ее прошлом почти ничего.

Митрич молчал, ожидая продолжения моей исповеди.

— Поэтому я и спрашиваю вас не как князь, — сказал я. — А как младший спрашивает старшего. Что мне делать?

В лице Митрича что-то едва заметно изменилось. Он посмотрел на меня уже иначе, потом перевел взгляд на лес. Несколько мгновений стоял неподвижно, словно вел внутри себя какой-то разговор. Я не торопил, зная, что лешие ощущают время иначе чем люди. Наконец старик медленно кивнул. Будто не мне, а самому себе.

— Ладно, — он оперся обеими руками на посох. — Раз как старшего спрашиваешь, как старший и отвечу. Только слушай внимательно. Лиса тебе зла не желала.

Я нахмурился и мягко напомнил:

— Она меня укусила.Странное проявление добрых намерений.

Митрич хмыкнул.

— Люди все меряют по себе.

— А как надо еще?

— Иногда полезно никак, — ответил он и кивнул на мою ногу. — Не кусала она вас, а метила.

— Что? — не понял я и леший пояснил:

— Метку поставила.

Рука сама опустилась к лодыжке. Я хорошо помнил то место, резкую боль и странное ощущение, возникшее сразу после укуса.

— Старший народ не только глазами смотрит и не только носом чует, — продолжил гость. — Следы силы тоже чувствуем. Чужое, свое, опасное, больное, отмеченное — разное бывает.

Он слегка повел носом и неожиданно ткнул посохом в мою сторону.

— От тебя теперь тоже пахнет.

Я машинально понюхал рукав. Митрич рассмеялся.

— Это не носом чуется. А нутром.

Ответ был настолько простым, что я не сразу понял его смысл.

— Метка дает понять тем, кто умеет ее чувствовать: тебя признали, — пояснил леший. — Не человеком из города, который пришел распоряжаться чужой землей. Не временным начальником. Своим.

Я вспомнил слова Иволгина о регенте и князе. Слишком много разговоров за один день начинали вести примерно в одну сторону.

— Поэтому Иволгин…

— Иволгин и без нее тебя знает.

— А другие?

Митрич пожал плечами:

— А вот они могут не знать. Мир большой и не всякая тварь, которую встретишь, станет спрашивать бумаги и выяснять, кто ты такой. А почует метку и…

— И не тронет? — предположил я.

Старик покачал головой и заявил:

— Сначала подумает.

— Значит, лиса поставила мне защиту?

Митрич посмотрел мне прямо в глаза и тяжело вздохнул.

— Не путайте одно с другим. Метка не делает вас неприкосновенным. Если полезете куда не следует и начнете дурить, никакой укус не спасет. Но теперь многие поймут, что вы здесь не чужой.

Я снова посмотрел на собственную ногу.

— Вы сказали, что лис-перевертышей не бывает. Но так кто она такая?

Старик прикрыл глаза и произнес:

— Князь, не всякому существу название нужно. Она приходит туда, куда хочет. Потому что свободна.

В его голосе не было ни насмешки, ни желания позлить меня. Только спокойная уверенность.

— Не перевертыш, — повторил он. — И не человек. Этого тебе пока хватит.

— А если не хватит?

— Тогда спросите у нее. Если она захочет — ответит.

От такого объяснения легче не стало. Но кое-что все-таки изменилось. Если Митрич говорил правду, лиса не пыталась причинить мне вред. Наоборот, странным, болезненным и совершенно не согласованным со мной способом она сделала нечто, что должно было помочь.

Оставался второй вопрос. Самый неприятный.

— А Вера?

Митрич не ответил. Я повернулся к нему. Старик стоял неподвижно, даже лицо его изменилось. Исчезло недавнее веселье. Он нахмурился и смотрел куда-то поверх ограды.

Потом старик словно очнулся от своих мыслей.

— А с Верой вам придется одну простую вещь принять. В Северске ничего простого не бывает.

Я невольно усмехнулся.

— Это я уже заметил.

— Пока только начинаете замечать, — ответил старик и кивнул в сторону дома. — Девушка у вас в доме не просто человек.

Улыбка исчезла с моего лица.

— Она не человек?

— Я такого не говорил, — с улыбкой ответил гость.

— Но сказали, что она больше.

Митрич снова помолчал.

— Куда больше, — ответил он после паузы.

По спине прошел неприятный холодок. Я посмотрел на окна. Перед глазами вдруг возникла Вера Романовна, сидящая за моим столом. Уставшая после бессонной ночи. С карандашом в пальцах. Смущенная, когда я отдал ей родимчик. Обычная девушка. Только теперь слово «обычная» уже совсем не подходило.

— Насколько больше?

Митрич покачал головой.

— Вот это узнавайте у нее.

— Вы знаете? — с надеждой уточнил я.

— Может, знаю, — старик пожал плечами.

— Это касается безопасности моего дома, — мягко добавил я.

Старик задумался.

— Все опасны, княже. Воевода ваш может быть страшен в гневе. Ежели Никифора разозлить, то крыша дома на вас опуститься в тот же миг. Иволгин сидит с вами за одним столом, а ведь способен одним взмахом руки…

Продолжение повисло в воздухе, но оно и не требовалось. Я и так все понял.

Митрич пожал плечами.

— Опасность не всегда значит зло.

— Хорошо. Вера Романовна желает мне зла?

— Это у нее спрашивайте.

Я раздраженно выдохнул:

— Вы умеете отвечать так, что после ответа вопросов становится больше.

— Это приходит с годами.

Я снова посмотрел на него.

— Значит, вы не скажете. Даже если знаете.

Митрич провел ладонью по бороде.

— Я умею уважать чужие границы, — спокойно, но очень серьезно произнес он. — И чужие тайны тоже. Если Вера Романовна захочет вам рассказать — расскажет. Если не захочет, не мне открывать ее тайны.

— Но…

Митрич оперся на посох и сурово взглянул на меня, обрывая на полуслове:

— Князю особенно важно знать, где заканчивается его право спрашивать и начинается чужое право молчать.

Я невольно вспомнил слова Морозова о силе и том, что возможность сделать что-либо еще не дает права это делать.

Слишком много умных стариков и не очень старых воевод появилось вокруг меня в последнее время. Я посмотрел на Митрича, и уже почти открыл рот, чтобы спросить его о важном, но передумал.

Старик заметил это и едва заметно улыбнулся.

— Вы быстро учитесь, княже.

Я покачал головой.

— Иногда мне кажется, что все вокруг решили заняться моим воспитанием.

— Хорошее дело для Северска, — улыбнулся Митрич.

Я рассмеялся. Тревога никуда не исчезла. В кармане по-прежнему лежала рыжая шерсть, возле колодца оставалась звериная тропа, а Вера Романовна внезапно оказалась чем-то значительно большим, чем предполагаемая ведьма, о которой я и без того знал слишком мало. Но теперь хотя бы одна вещь стала яснее: лиса не была врагом.

По крайней мере, тогда, когда оставила на мне свою метку. А с Верой придется разговаривать. И быть готовым к тому, что ее ответ мне может не понравиться.

— Спасибо, Митрич.

Старик довольно кивнул.

— Вот. А говорил, советы молодые не слушают.

— Я еще ничего не сделал.

— Сначала услышать надо. Сделать потом успеется.

Митрич снова двинулся вдоль ограды, постукивая посохом по земле. Я пошел рядом.

Через несколько шагов старик неожиданно добавил:

— И не бойтесь заранее того, чего не понимаете.

Я посмотрел на него.И в этот момент я окончательно понял, что больше сегодня из него не вытяну ни слова.

Да, пожалуй, и не следовало. Если Северск действительно собирался однажды признать меня своим князем, придется научиться не только задавать правильные вопросы.

Иногда куда труднее было вовремя остановиться и оставить другому право самому решить, когда на них отвечать.

Мы прошли вдоль ограды еще несколько шагов. Митрич больше никуда особенно не торопился. Время от времени останавливался, касался посохом земли или проводил ладонью по старым доскам, словно проверял не столько сам забор, сколько все пространство вокруг него. Я шел рядом и думал о сказанном. О лисе, о вере, о том, что в Северске, оказывается, можно несколько месяцев прожить рядом с человеком, каждый день видеть его за завтраком, работать с ним за одним столом и при этом не знать о нем чего-то настолько важного, что даже старый леший предпочитает отводить глаза.

Впрочем, последнее меня уже почти не удивляло. У Старшего народа вообще обнаружилась удивительная способность знать значительно больше, чем говорить, и при этом искренне считать, что собеседнику оказали огромную услугу.

Я уже собирался попрощаться с Митричем, когда вспомнил еще об одном деле. Пожалуй, значительно более срочном, чем тайны Веры Романовны.

— Митрич.

— Опять?

Я посмотрел на него и развел в стороны руки. Старик усмехнулся.

— Спрашивайте уж.

— Платонов утверждает, что имеет право на северские воды.

Митрич продолжил идти.

— Имеет, — спокойно подтвердил он после паузы.

— Илья тоже подтвердил, что род Платонова имеет старые права.

— Илья лучше меня речные дела знает.

Он сказал это без особого желания, но совершенно твердо.

— По Беловодью?

Митрич бросил на меня быстрый взгляд и кивнул.

— Значит, если Платонов предъявит знак…

Митрич нахмурился еще сильнее.

— Один камень ничего сам по себе не решает.

— Но знак подтверждает право рода, — сказал я. — Тогда что ему мешает потребовать Беловодье обратно?

Митрич некоторое время молчал.

— Потребовать-то он может. А вот получить — это другой разговор. У Старшего народа закон другой. Законы у нас гибкие.

— Мне казалось, что вы слишком серьезно относитесь к клятвам. К праву земли. К старым договорам. Иволгин мог устроить мне разбирательство из-за цветка, который я спас от гибели.

Митрич только пожал плечами:

— Не устроил же. Клятва важна. Но все это существует не само по себе. Все ради порядка.

— Людские законы тоже, — возразил я.

— Закон существует, чтобы решить, кто прав по закону. Покон, чтобы решить, кто прав по совести. Поэтому он и гибкий. Особенно когда дело касается чего-то по-настоящему важного.

— То есть старое право Платонова могут признать недействительным?

— Я этого не сказал.

— Тогда его обязаны признать как наследника?

— И этого не сказал.

Я посмотрел на старика.

— Хорошо. Допустим, Платонов имеет право. Есть знак, право рода и владения. Что дальше?

Митрич задумался.

— Дальше будут смотреть, кто он и зачем пришел. Что хочет сделать с землей. Кто смотрел за участком, пока его не было. Кто отвечал за берега и спасал людей во время разливов. Кто кормил реку силой, если она слабела. Кто договаривался с русалками. Кто чистил русло. Кто не дал воде умереть. А потом вспомнят, почему Платонов исчез. Что делал до этого. Что сделал после возвращения. Кого привел за собой. С кем связался.И это тоже положат на Весы совести.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Получается, у вас вообще нет закона. Его можно менять как захочется.

Митрич остановился и строго взглянул на меня:

— Не менять, а понимать. Буква не умеет думать, а здесь, — старик коснулся пальцем груди. — А здесь все видно.

Я хотел возразить, но неожиданно не нашел подходящих слов. Митрич снова двинулся вперед. Я пошел рядом.

— Странный у вас закон. Наш хотя бы можно прочитать.

— А потом двадцать человек будут объяснять вам, что написано там совсем не то, что вы прочитали, — усмехнулся Митрич. — Да спорить, что написано и как это правильно читать.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Здесь вы, пожалуй, правы.

— Мне положено быть мудрым.

Несколько шагов мы прошли молча.

— Получается, закон Старшего народа серьезнее нашего, — сказал я наконец.

Митрич одобрительно покосился на меня и я продолжил уже увереннее:

— У нас достаточно найти нужный аргумент. А у вас приходится отвечать перед собственной совестью. И это тяжелее.

Мы снова дошли до угла ограды. Митрич остановился. Несколько мгновений смотрел на меня, потом неожиданно положил ладонь мне на плечо. Рука оказалась тяжелой. Не давящей, но очень ощутимой. Я поднял глаза. Старик больше не улыбался.

— Однажды, князь, вам придется понять одну вещь. Нельзя всю жизнь искать закон снаружи. Совет будет говорить вам одно, жандармы другое. Старший народ — третье. Древние, если полезут, вообще наговорят столько, что потом неделю голова болеть будет. И каждый будет уверен, что правда у него.

— А у кого она будет на самом деле? — взглянув на него, уточнил я. Митрич посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках качнулось жидкое золото.

— Вот это вам придется решать самому. Учитесь доверять сердцу.

Он убрал руку с моего плеча.

— Голова видит то, что ей показывают. А сердце… сердце по-настоящему видеть умеет, — закончил он тихо.

— А если он ошибется? — спросил я.

Старик постучал посохом по земле, словно проверяя насколько она твердая.

— Даже по людским меркам ваша жизнь будет долгая, княже. И вы обязательно будете ошибаться. Главное — не научитесь врать самому себе. Вот тогда сердце действительно ослепнет.

Я лишь кивнул. Леший протянул руку и на нее тут же опустилась небольшая птичка, похожая на ту, с которой общался Иволгин. Птаха что-то весело зачирикала, а потом вспорхнула и улетела прочь.

— А с Платоновым не торопитесь. — посоветовал леший. — Потому что вода долго помнит.

Я посмотрел на тихий и темный лес, в котором мне показалось огромное количество старых договоров, обид, обещаний и прав, о которых я пока знал лишь по обрывкам. И покачал головой:

— Чем больше узнаю о Северске, тем меньше понимаю, чем именно управляю.

На следующее утро мне показалось, что я умер. Хотя вряд ли перешедшему за грань, наверное, не полагалось чувствовать каждую мышцу собственного тела по отдельности. У меня же с этим был полный порядок.

Я попытался повернуться на бок, и плечи тут же напомнили о себе резкой болью. Поднял руку, чтобы потереть лицо, и обнаружил, что даже это простое движение вчерашняя тренировка с Морозовым превратила в небольшое жизненное достижение.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. За окном уже светало. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалось спокойное сероватое утро. Где-то во дворе перекликались дружинники, хлопнула дверь хозяйственной постройки, затем раздался далекий собачий лай.

Я осторожно вытянул ноги. И тотчас пожалел об этом.

— Прекрасно, — пробормотал я.

Морозов предупреждал, что сегодня мы начнем раньше. Вчера это казалось угрозой. Сегодня стало ясно, что Владимир Васильевич просто заранее сообщил время моей следующей казни.

С великим трудом я все-таки заставил себя подняться.

Первые несколько шагов по комнате дались особенно тяжело. Потом мышцы немного размялись, и я даже сумел умыться, не опираясь обеими руками на стол. Холодная вода помогла окончательно проснуться. Я оделся, пригладил волосы и некоторое время разглядывал свое отражение.

Выглядел я вполне прилично. Это немного утешало. Если уж страдать, то хотя бы достойно.

Спустившись по лестнице, я почти сразу услышал голос Никифора.

— Не смотри на меня так… Сам виноват… И совершенно мне тебя не жалко.

Я остановился на последних ступенях. Интонацию домового я уже хорошо знал. Так он разговаривал либо с кем-то очень близким, либо с существом, которое только что совершило нечто совершенно непростительное. И иногда эти категории совпадали.

Я прошел по коридору и заглянул на кухню. За столом сидел Мурзик. Именно сидел. На задних лапах. Передние сложил на животе. На морде у него красовался намордник. Я замер в дверях. Мурзик медленно повернул ко мне голову.

В его черных глазах было столько оскорбленного достоинства, что я сразу понял: вчерашнее обещание Иволгина заняться последствиями общения с Бросающим Кости не осталось пустыми словами.

Намордник оказался небольшим, аккуратным, сделанным из тонких кожаных ремешков. Есть он действительно не позволял, но дышать и выражать отношение к происходящему совершенно не мешал. А отношение было крайне отрицательным.

— Доброе утро, — сказал я.

Мурзик отвернулся.

— Не разговаривайте с ним, — отозвался Никифор, который стоял возле буфета и натирал тарелки чистым полтенцем.

— Почему? — осведомился я.

— Он наказан.

Мурзик резко повернул голову к Никифору и пронзительно застрекотал.

— И нечего возмущаться! Я все слышу. Вот только ругаться не надо.

Я устроился на свободном стуле и поставил локти на стол.

— Он ругается?

— А вы думаете, чего он там бормочет? — буркнул домовой.

Я посмотрел на Мурзика. Тот смотрел на домового, потом перевел взгляд на меня. Затем снова на Никифора. Если это и не была ругань, то что-то очень близкое.

— Иволгин надел?

Никифор кивнул и поставил на стол блюдо с горячими сырниками. Мурзик немедленно вытянул шею. Намордник не позволил сделать ничего больше.

— Даже не думай, — строго предупредил домовой и погрозил питомцу пальцем.

Мурзик посмотрел на него и насупился.

— Нельзя.

Белка снова с жадностью посмотрела на сырники.

— Я сказал — нельзя, — в голосе Никифора прорезалась сталь.

Мурзик перевел взгляд на меня.

— На князя тоже не смотри, — приказал Никифор и добавил уже для меня, — Сейчас начнет жалость давить.

Мурзик уже давил, причем делал это очень убедительно. Он смотрел на меня так, словно я один во всем мире мог спасти несчастного зверя от голода. Я прочистил горло и уточнил:

— Может, ему хотя бы…

— Нет, — решительно заявил домовой.

— Я еще не договорил.

— А я уже знаю.

Никифор поставил передо мной тарелку и пояснил:

— Леший сказал до полудня ничего не давать. Потом снимет эту штуку, посмотрит и решит, что дальше.

— А вода?

Домовой оскорбленно вскинулся.

— За кого вы меня принимаете? Воду он пил. Еще бы я зверя без воды оставил.

Никифор подошел к Мурзику и поправил один из ремешков. Движение получилось удивительно осторожным.

— Не давит?

Мурзик отвернулся.

— Я спросил, не давит ли.

Белка показательно отвернулась. Домовой вздохнул:

— Вот вредный.

Никифор потрогал ремешок возле уха.

— Палец проходит. Значит, нормально.

Мурзик резко мотнул головой. Домовой погладил его между ушами. Белка несколько мгновений терпела, потом снова демонстративно отвернулась.

— Обиделся он, — сообщил Никифор. — Будто я виноват, что он половину кладовой сожрать пытался.

Мурзик возмущенно пискнул.

— Треть?

В этот раз молчание показалось очень выразительным.

— Вот.

Никифор победно посмотрел на меня.

— Сам признался.

Я взял сырник. Мурзик проследил за ним горящим взглядом. От тарелки до самого моего рта. Потом медленно закрыл глаза. И мне показалось, что по его мордочке сейчас покатится слеза.

— Не издевайтесь над животным, — сказал Никифор и я замер с вилкой у рта.

— Я просто хочу перекусить.

— Можно не так показательно. Отвернитесь.

— Куда? — я удивленно посмотрел на домового.

Никифор нахмурился.

— Ладно. Ешьте.

Мурзик открыл глаза. На столе стояла корзинка со свежим хлебом, миска со сметаной, мед, сыр, вареные яйца, каша и небольшая тарелка с кусочками копченой рыбы.

В обычный день я счел бы завтрак довольно скромным по меркам Никифора. Сегодня он выглядел перед Мурзиком настоящим издевательством. Белка тоже так считала. Она спрыгнула со стула.

— Куда? — сразу спросил Никифор.

Мурзик не ответил. Пошел вдоль стола. Медленно и демонстративно.

— Даже не вздумай, — домовой опять пригрозил ему пальцем.

Бельчонок остановился возле корзинки с хлебом. Никифор прищурился. Белка прищурилась в ответ. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Я тебя знаю, — предупредил домовой.

Мурзик поднял переднюю лапу.

— Не смей.

Лапа легла на край корзинки.

— Мурзик, — Никифор весь подобрался.

Белка молниеносным движением выхватила маленькую булочку.

— Ах ты!

Никифор бросился к нему. Мурзик рванул в мою сторону. С булочкой в зубах это выглядело бы эффектнее, но намордник несколько мешал. Поэтому добычу он тащил в лапах, прижимая к груди.

— Отдай! — выкрикнул домовой.

Белка прыгнула мне на колени.

— Мурзик…

Он вскарабкался выше.

— Не надо.

Мурзик оказался у меня на груди.

— Княже, держите его!

— Я пытаюсь.

Белка метнулась к моему плечу. Я почувствовал, как маленькие лапы зацепились за ткань пиджака. Потом Мурзик неожиданно замер. Никифор тоже остановился. Мы оба смотрели на него.

Белка посмотрела на булочку. Потом на меня. И очень медленно начала заталкивать ее в нагрудный карман моего пиджака.

Я опустил глаза.

— Что ты удумал…

Мурзик надавил сильнее. Булочка наполовину исчезла в кармане.

— Мурзик?

Белка посмотрела мне прямо в глаза. И запихнула оставшуюся половину.

Никифор фыркнул.

— Вот зараза.

Я полез в карман, но Мурзик ударил меня лапой по пальцам.

— Это мой пиджак, — с усмешкой пояснил я. — И теперь это моя булочка.

За такие рассуждения, которые, видимо, показались бельчонку неправильными, я удостоился еще одного удара.

— Вообще-то булочка моя, — поправил Никифор и Мурзик резко повернул к нему голову и фыркнул. Домовой поднял руки.

— Все, все. Не надо так смотреть.

Я все-таки достал булочку. Мурзик немедленно выхватил ее и снова сунул в карман. А затем белка уселась у меня на плече и воинственно застрекотал.

— Ты все равно не можешь ее съесть, — пояснил я питомцу.

Мурзик отвернулся. Я посмотрел на Никифора.

— Он решил делать запасы?

— Он решил мне нервы портить, — отозвался домовой забрал булочку из моего кармана. Мурзик тут же спрыгнул на стол и молниеносно схватил с тарелки сыр.

Намордник снова не позволил отправить добычу в рот. Белка замерла. Посмотрела на сыр. Потом на меня.

— Даже не думай.

Мурзик подбежал. Лапа полезла к моему боковому карману и сыр исчез в складке ткани. Питомец вернулся на стол.

— Все? — спросил я.

Белка схватила сушку и резко развернулась ко мне. Но я поймал белку под брюшко. Мурзик возмущенно задергал лапами, но угощение не выпустил.

— Хватит. Я понимаю, что ты недоволен.

Мурзик попытался вывернуться.

— Но превращать князя в кладовую нельзя.

Никифор тяжело вздохнул. Он подошел и забрал у Мурзика сушку. Белка проводила еду разочарованным взглядом, а потом вздохнул. И сделал это так тяжело, что у меня сердце екнуло.

— Нельзя тебе. И не потому, что мы жадные. Потому что лечишься.

Никифор говорил строго, но я видел, как он снова проверил ремешки намордника. Мурзик перестал вырываться. Домовой ласково почесал его за ухом.

— Потерпишь немного. Иволгин сказал, пройдет.

Мурзик тихо пискнул.

— Вот и хорошо.

Никифор погладил его по голове. На несколько мгновений Мурзик действительно успокоился. Потом заметил оставленный без присмотра сырник. И его глаза вспыхнули азартом. Но я успел перехватить его раньше.

— Даже не начинай, — предупредил я и белка замерла у меня в руках. Посмотрела на сырник. Потом на карман моего пиджака.

— Нет.

Взгляд стал умоляющим.

— Я сказал нет, — произнес я как можно увереннее.

Мурзик медленно поднял лапу и указал на мой карман. Его коготок подрагивал. Я рассмеялся.

— Даже не надейся.

Никифор тоже не выдержал и фыркнул.

— Ишь, хозяйственный какой стал.

Он забрал у меня белку и посадил себе на плечо. Мурзик устроился там с видом существа, переживающего чудовищную несправедливость.

Я полез в карман и вынул из него сыр. А потом обнаружил там небольшой кусок копченой рыбы.

Я изумленно посмотрел на Мурзика.

— Когда?

Белка отвернулась и дернула хвостом.

— Вот ведь ловкач, — с некоторой гордостью произнес Никифор.

Я выложил добычу на стол. Мурзик немедленно оживился и повел носом, но Никифор прикрыл еду полотенцем. Белка тотчас поникла.

— И не страдай, — сказал домовой. — К обеду леший посмотрит. Если разрешит, дам орех.

Мурзик поднял голову.

— Один.

Белка снова поникла.

— Хорошо, два.

Уши чуть приподнялись.

— Но маленьких.

Мурзик отвернулся.

— Три, — сдался Никифор. — И все.

Я покачал головой. Никифор поправил Мурзика на плече и направился к кухне.

Белка, проезжая мимо меня, неожиданно протянула лапу и похлопала по карману моего пиджака. Проверила и убедилась, что внутри пусто. Потом посмотрела мне в глаза. Я отчетливо прочитал осуждение.

— Сам виноват.

Мурзик сердито фыркнул через намордник.

— Вот именно, — поддержал Никифор. — Сам виноват.

Я взял чашку с чаем и улыбнулся. Дом просыпался.

Никифор ворчал, белка продолжала борьбу за право распоряжаться чужими карманами, где-то наверху еще спали или собирались к завтраку остальные, а во дворе меня наверняка уже ждал Морозов со своей совершенно неправильной любовью к утренним тренировкам.

Послышался звук открывающейся двери, а затем уверенные шаги.

Я замер. Никифор, возившийся у плиты, тоже услышал воеводу. Только, в отличие от меня, никакого беспокойства не проявил. Поправил полотенце на плече и с чрезвычайным усердием принялся помешивать что-то в большой кастрюле.

Мурзик сидел на подоконнике и мрачно смотрел на накрытое полотенцем блюдо с едой.

В дверях появился Морозов. Воевода был уже полностью одет для тренировки. Рукава темной рубахи закатаны до локтей, волосы убраны назад, лицо свежее и бодрое. Последнее раздражало особенно.

Я чувствовал каждую вчерашнюю мышцу, а Владимир Васильевич выглядел так, словно прекрасно выспался и теперь собирался провести приятное утро на свежем воздухе.

Он остановился, посмотрел на меня. Потом на тарелку и снова на меня. Я медленно опустил вилку.

— Доброе утро, Владимир Васильевич.

Морозов не ответил. Его взгляд переместился на сырники и вилку в моем руке.

— Вы что делаете?

Я посмотрел на тарелку. Вопрос казался подозрительно простым.

— Завтракаю.

Морозов медленно вошел в кухню.

— Николай Арсентьевич, — вот теперь стало понятно, что утро действительно началось. — Мы о чем вчера договаривались? О тренировке.

Я с тоской посмотрел на окно.

— Этим утром.

— Оно уже наступило, — Морозов подошел к столу. — А вы изволите трапезничать.

Мне не понравилось слово «изволите». Оно прозвучало так, словно завтрак был проявлением нравственного падения.

— Люди иногда едят по утрам.

— Перед тренировкой — нет.

— Почему?

— Потому что положено было сделать все по порядку: встаете, умываетесь, одеваетесь и выходите во двор.

Я задумался.

— Про завтрак вы ничего не говорили.

Морозов прикрыл глаза.

— Я не предполагал, что взрослому человеку нужно отдельно объяснять, что набивать желудок перед нагрузкой не стоит.

— Я не набивал.

Взгляд воеводы упал на тарелку.

— Два сырника.

— Три, — неожиданно донеслось от плиты.

Я повернул голову. Никифор продолжал помешивать содержимое кастрюли.

— Спасибо, — процедил я.

— Не за что, — с готовностью отозвался домовой.

Морозов стал еще мранчнее.

— Три?

— Именно.

— Никифор! Зачем вы считали? — изумился я.

— Я не считал, а подкладывал в тарелку.

И он снова отвернулся к плите. Морозов сложил на груди руки и произнес, словно зачитывал приговор:

— Три сырника. И чай.

— Владимир Васильевич, если чай тоже запрещен, то я начинаю сомневаться в пользе ваших методов.

Морозов отодвинул стул и сел напротив. Это показалось мне тревожным знаком. Если Владимир Васильевич садился, значит, разговор обещал затянуться.

— Слушайте внимательно, княже. Если вы хотите действительно заниматься, а не изображать деятельность на площадке, придется соблюдать режим.

— Я проснулся пораньше.

— Поздравляю. Вы совершили подвиг, — усмехнулся воевода.

— Учитывая состояние моих ног, примерно так я его и оцениваю.

Никифор фыркнул возле плиты. Я посмотрел в его сторону. Домовой немедленно сделал вид, что кашлянул.

— После вчерашнего, — продолжил я, — мне казалось разумным сначала поесть.

— После вчерашнего вам должно было казаться разумным сначала размяться.

— Мне казалось разумным не вставать вообще.

Морозов усмехнулся.

— А вот это уже ближе к правде.

Он потянулся к моей чашке, проверил, что в ней, и поставил обратно.

— Чай допивайте. А вот сырники больше не трогайте.

Я посмотрел на оставшийся кусок. Потом на Морозова.

— Он последний.

— Нет.

— Половина.

— Нет.

— Владимир Васильевич…

— Николай Арсентьевич, — воевода сурово сдвинул брови.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Я понял, что переговоры зашли в тупик. Тогда я обратился к единственному существу в доме, которое, как мне казалось, должно было встать на сторону нормального человеческого питания.

— Никифор.

Домовой не отозвался. Он начал помешивать содержимое кастрюли быстрее.

— Вы пять минут мешаете одно и то же, — заметил я.

— Чтобы не пригорело.

— Сдается мне, что в кастрюле вода, — хмыкнул я.

Никифор остановился, повернулся и насупился.

— Вода не пригорает, — буркнул я.

— В вашем возрасте еще многого не знаете, — возразил домовой.

Морозов отвернулся, но я видел, что он улыбается.

— Никифор, — сказал я уже серьезнее. — Скажите, что человеку необходим нормальный завтрак.

Домовой задумался. Я ободряюще посмотрел на него. Вот сейчас справедливость должна была восторжествовать.

Никифор всегда считал голод почти личным оскорблением. Он кормил Дроздова пирогами только потому, что тот показался ему худым. Илью едва не утопил в рыбных блюдах. Даже Иволгин, несмотря на все свои протесты, регулярно получал еду в количествах, рассчитанных скорее на небольшую дружину.

Никифор отложил ложку. Посмотрел на меня, а потом на Морозова.

— Воевода дело говорит.

Я не сразу понял.

— Что?

— Заниматься вам надобно. Завтрак никуда не денется.

Я смотрел на него. Никифор невозмутимо поправил полотенце.

— Молодой еще. Сидите много. Бумаги перебираете. В машине опять же сидите.

Я всплеснул руками, буквально онемев от возмущения. Домовой окинул меня критическим взглядом.

— Жирком зарастете, — резюмировал он.

На кухне наступила тишина. Морозов опустил голову. Плечи у него дрогнули.

— Владимир Васильевич? — подозрительно прищурился я.

Морозов все-таки не выдержал и рассмеялся. Я повернулся к Никифору.

— Жирком? Вы серьезно?

Домовой снова посмотрел на меня.

— Сейчас еще ничего. Но предупреждать надо заранее.

Морозов уже откровенно смеялся. Я посмотрел на него.

— Вы довольны?

Воевода уже е скрывал смеха. Я снова повернулся к Никифору.

— Я рассчитывал на поддержку.

Домовой снова взял ложку.

— Владимир Васильевич дело знает. Погоняет вас, крепче станете. А там и аппетит хороший будет.

— Он у меня и сейчас хороший.

— А станет богатырским.

Я почувствовал себя преданным. Причем предательство было особенно тяжким, потому что исходило от домового.

— Я это запомню. И в следующий раз, если Морозов решит лишить вас ужина…

Никифор резко повернулся и евда не выронил ложку.

— Меня? С какой стати? В моем доме меня ужина никто не лишит.

— А князя, значит, можно? — я обвиняюще ткнул в его сторону пальцем.

— Вас не лишают. Вам откладывают.

Я посмотрел на Морозова, тяжело вздохнул и потянулся к чаю.

И в этот момент что-то мягко приземлилось мне на плечо. Белка перебралась с подоконника на спинку стула, а оттуда — ко мне. Намордник по-прежнему придавал ей одновременно несчастный и несколько разбойничий вид.

Мурзик уселся на плече. Недовольно посмотрел на Морозова. Потом на Никифора. После чего прижался ко мне всем телом и обернул пушистый хвост вокруг моей шеи.

Я замер. Белка устроилась удобнее. Хвост лег почти как воротник.

— Вот, — сказал я. — Хоть кто-то в этом доме меня понимает.

Мурзик немедленно положил передние лапы мне на шею. Получилось почти объятие.

Никифор фыркнул.

— Два страдальца.

Я осторожно погладил белку по спине.

— Спасибо, Мурзик.

Он тихо пискнул через намордник.

— Я тоже считаю происходящее несправедливым.

— Вы с ним сейчас договоритесь, — предупредил Никифор.

— Мы нашли взаимопонимание.

Мурзик снова прильнул ко мне. Морозов посмотрел на нас обоих.

— Один не может есть, второму не дают. Конечно, нашли.

— Не разрушайте момент.

Воевода покачал головой.

— Допивайте чай. Через пять минут во дворе.

— Десять.

— Три.

— Хорошо. Пять, — вздохнул я.

— Вот и договорились.

Морозов поднялся. Я проводил его недовольным взглядом. Мурзик тоже, и мне показалось, что его взгляд был значительно выразительнее моего.

Воевода дошел до двери, остановился и обернулся.

— Белку оставьте в доме.

Мурзик возмущенно пискнул. Затем осторожно коснулся лапкой моей щеки. Я повернул голову. Белка посмотрела мне в глаза. Взгляд был понимающим. Почти братским.

— Ты один у меня остался.

Мурзик медленно кивнул. Я даже растрогался. А потом почувствовал, как его лапа скользнула вниз по лацкану пиджака.

Белка замерла. Его вторая лапа была крепко прижата к груди. И в этот момент я почувствовал, как что-то скользнуло в нагрудный карман. Я опустил глаза. Мурзик мгновенно убрал лапу.

— Ты…

Белка приложила лапку к моему карману. Хлопнула один раз. Потом второй. И многозначительно посмотрела на меня.

Я сунул пальцы внутрь. На дне лежал орех. Я поднял глаза на Мурзика.

Он сидел совершенно невинно.

— Это мне?

Белка снова похлопала по карману. Я не удержался и рассмеялся.

— Спасибо.

Мурзик довольно прищурился.

— Значит, ты не просто сочувствуешь. Ты делишься запасами. Которые тебе самому есть нельзя.

Мурзик задумался. Потом снова похлопал меня по карману и приложил лапку к моему рту. Чтобы стало ясно — есть мне запасы нельзя.

— Что вы там замышляете? — донеслось от плиты.

Мурзик крепче обнял меня за шею.

— Я князь. Мне положено защищать тех, кто ищет у меня покровительства.

Мурзик немедленно прижался ко мне еще сильнее. Никифор покачал головой и по-доброму протянул:

— Вот же прохиндей.

Он подошел, поправил Мурзику намордник и погладил его по голове.

— Ладно. Князю можно. Но больше не воровать.

Белка сразу потеряла интерес к разговору и спрыгнула с моего плеча на спинку стула.

— Вот ведь…

Никифор махнул рукой. Я же поднялся из-за стола. Тело немедленно напомнило о вчерашней тренировке. Я тихо застонал.

— Не разваливайтесь, — буркнул Никифор. — Морозов ждать не любит. И пиджак снимите, а то испачкаете.

Я потянулся к пуговицам. И невольно улыбнулся, понимая, что питомец смотрит на карман и переживает за орех.

— Сохраню, — пообещал я.

Белка важно кивнула. И почему-то с этим единственным орешком в кармане выходить на утреннюю расправу к Морозову стало немного легче. Все-таки приятно знать, что, когда против тебя объединяются воевода и собственный домовой, где-то рядом остается хотя бы одна душа, способная понять твое положение. Пусть даже эта душа сидит в наморднике и имеет серьезные проблемы с пищевым азартом.

Тренировка закончилась только тогда, когда я окончательно перестал понимать, каким чудом все еще держусь на ногах.

Морозов оказался человеком слова. Он честно предупредил, что легко не будет, и теперь я мог с уверенностью сказать: Владимир Васильевич не преувеличивал ни на полслова. Более того, мне начинало казаться, что в его представлении выражение «нелегко» имело несколько иное значение, чем у остальных людей.

Начал он, впрочем, относительно безобидно. Сначала заставил несколько раз пройти площадку быстрым шагом, потом перейти на бег, затем снова на шаг, объясняя, что прежде чем учиться пользоваться силой, неплохо бы убедиться, что тело способно выдержать хотя бы самого хозяина этой силы.

— Иначе толку от дара немного, — заметил он, когда я в очередной раз проходил мимо него. — Если после первого серьезного применения вас придется нести домой.

— В прошлый раз вроде дошел сам, — отмахнулся я.

— Вот и улучшаем результат.

После этого появились мишени, деревянные стойки, те самые ведра с водой, которые сразу вызвали у меня дурные предчувствия, и еще несколько приспособлений, предназначения которых я поначалу не понял.

Очень скоро выяснилось, что зря не понял заранее.

Одну деревянную раму следовало обходить, удерживая поток ветра так, чтобы подвешенные к перекладинам мешочки с песком не касались тела. Другая требовала одновременно двигаться, держать щит и следить за дыханием. Ведра же, как оказалось, Морозов приготовил не только для того, чтобы я мог пить между упражнениями. Одно пришлось поднимать воздушным потоком, второе — удерживать на весу, не расплескав воду, а третье Владимир Васильевич просто велел поставить мне на пути, видимо, исключительно для воспитания характера.

К концу занятия рубаха прилипла к спине, волосы намокли, в груди неприятно саднило от частого дыхания, а руки казались чужими. Я сидел на краю площадки, уперев локти в колени, и пытался убедить сердце, что опасность миновала и можно перестать колотиться с таким усердием.

Сердце не верило. И, пожалуй, имело на то основания.

Морозов, разумеется, выглядел свежим. Воевода стоял неподалеку и что-то объяснял дружинникам, время от времени показывая на одну из мишеней. Кажется, даже не взмок, и это было особенно оскорбительно. Я некоторое время наблюдал за ним с совершенно неподобающей князю завистью.

Наверное, при желании можно было убедить себя, что Владимир Васильевич просто лучше подготовлен. Всё-таки за его плечами годы службы, постоянные нагрузки, привычка к дисциплине и вообще образ жизни, в котором слово «отдых» обычно обозначало промежуток между двумя обязанностями.

Но сейчас это объяснение меня не устраивало. Хотелось верить, что он тайком владеет каким-нибудь редким талантом, позволяющим телу просто не уставать. Иначе происходящее было слишком несправедливо.

Я выпрямился, насколько позволяла спина, и потянулся к стоявшему рядом ведру. Вода внутри оказалась прохладной, пахнущей камнем. Намочил ладони, провел ими по лицу и шее и на несколько секунд прикрыл глаза.

Стало немного лучше. Хотя бы мир перестал слегка покачиваться.

Воевода тем временем закончил разговор с дружинниками и направился в мою сторону. Остановился рядом, сложил руки на груди и внимательно меня осмотрел.

Я приготовился к насмешке. Или к замечанию. Или, чего доброго, к предложению сделать еще один круг в качестве заминки.

Но Морозов неожиданно кивнул.

— Неплохо держались.

Я поднял голову.

— Вы сейчас серьезно?

— Вполне.

— Точно? — я с подозрением сощурился.

— Николай Арсентьевич, если хотите услышать похвалу второй раз, прямо так и скажите.

— Нет, спасибо. Мне одной хватит. Просто я уж грешным делом решил, что от перегрузок у меня начался жар и теперь мерещится всякое.

Уголки губ воеводы дрогнули.

Он сел рядом, на край скамьи. Для Владимира Васильевича это был, пожалуй, почти демонстративный жест отдыха.

— Хотите честно? — великодушно спросил он.

На это я сдержанно кивнул.

— Я думал, сдадитесь раньше.

Я посмотрел на него.

— Очень вдохновляет.

— Я серьезно. Например, на упражнении с потоком и движением.

По телу пробежала дрожь от воспоминания. Это упражнение успело занять достойное место среди самых неприятных воспоминаний сегодняшнего утра.

По сути, ничего особенно сложного от меня не требовалось: поддерживать перед собой воздушный щит и одновременно медленно идти вперед между подвешенными на веревках мешочками с песком, не позволяя им коснуться тела.

Звучало действительно просто. Первые три шага я даже успел подумать, что воевода наконец решил проявить человечность. На четвертом мешок ударил меня по плечу. На пятом второй задел бок.

После этого Морозов, словно решив, что упражнение проходит подозрительно спокойно, велел дружинникам раскачивать их сильнее.

— Быстрее, — весело приказал он.

Я тогда посмотрел на него с некоторой надеждой, что ослышался. Не ослышался. Мешки пошли навстречу один за другим.

Щит пришлось удерживать уже не перед собой, а постоянно смещать, угадывая направление удара. Одновременно следовало идти вперед, не останавливаться и не терять поток.

После нескольких минут воспоминания становились отрывочными. Помнил песок. Помнил чей-то смешок со стороны дружинников.

Помнил голос Морозова:

— Не плечом, княже… Пожалейте себя… Пропустите хоть один мешок мимо…

И собственную мысль о том, что плечо в тот момент казалось значительно надежнее силы.

— Я тоже думал, что сдамся, — признался я наконец.

Зачерпнул еще немного воды и плеснул на лицо. Потом покосился на мишени, которые уже начали убирать дружинники. Земля возле одной из стоек была подозрительно выворочена. Последний удар воздухом вышел значительно сильнее, чем я рассчитывал.

Тогда поток вдруг словно подхватил сам себя, рванул вперед и ударил в мишень так, что та накренилась вместе со стойкой. Я еще несколько секунд смотрел в ту сторону.

— Ее придется менять?

Морозов проследил за моим взглядом.

— Саму мишень — нет. А вот стойку — да.

Я вздохнул.

— Простите. За испорченное имущество.

— Не переживайте. Оно для того здесь и стоит. Да и платить за него все равно из казны.

Воевода посмотрел на вывороченную землю и неожиданно усмехнулся.

— К тому же оно того стоило. Сегодня у вас был большой прогресс.

Я повернулся к нему.

— В чем же?

Морозов немного помедлил.

— Хотя бы начали чувствовать расход силы.

Он кивнул на мои ладони. Я посмотрел вниз. Пальцы действительно едва заметно подрагивали.

— Раньше вы ее просто выливали, — продолжил Владимир Васильевич. — Сколько есть — столько и отдавали. А потом удивлялись, отчего вас внезапно шатает.

— Я думал, так и должно быть.

— Вот потому и тренируемся.

Он постучал пальцем по моему запястью.

— Сегодня вы впервые начали понимать момент, когда запас заканчивается. Не тогда, когда уже пусто, а раньше. Увидели свой предел. Там, где дальше будет выгорание. И тем самым позволил себе расширить свой предел.

Я медленно сжал пальцы. И действительно, раньше усталость после использования силы приходила резко. Словно кто-то внезапно гасил свет. Еще секунду назад я мог дышать, двигаться, держать поток, а потом разом наступала пустота.

Теперь ощущение было другим. Глубоко внутри словно оставался резерв. Небольшой, тяжелый, очень соблазнительный. До него можно было дотянуться. Я почему-то это знал.

Если бы очень захотел, смог бы еще раз поднять поток. Еще раз ударить. Еще раз удержать щит. Но одновременно с этим появилась совершенно ясная уверенность: делать этого сейчас не стоит.

— Странное чувство, — признался я. — Будто сила еще есть. Но брать ее нельзя.

Морозов кивнул.

— Вот.

В его голосе прозвучало настоящее удовлетворение.

— Именно это вам и нужно было почувствовать.

— И если все-таки взять еще силы?

Воевода посмотрел на меня со странной теплотой во взгляде. Потом усмехнулся.

— Один раз, возможно, ничего не случится. Второй тоже, может быть, обойдется. А потом однажды не обойдется.

Он говорил совершенно спокойно, но что-то в его тоне показалось напряженным.

— Тело всегда оставляет себе что-то на крайний случай. Не стоит каждый раз отнимать у него последнее. Это плохая привычка.

Я немного подумал и вынужден был согласится.

— Звучит разумно.

— Запомните это чувство.

— Постараюсь, — кивнул я.

— Не постарайтесь. Запомните, — с нажимом потребовал воевода. — Однажды это может спасти вам жизнь. И да, — Морозов внезапно смягчился, — Сегодня вы хорошо держались. Не сложно выстоять бой. А вот тренировку, где не надо спасать себе жизнь пережить всегда тяжелее.

Я вздохнул.

— Ваша похвала дорогого стоит.

— Потому что редко выдаю.

Морозов поднялся. Причем сделал это легко. Я смотрел на него снизу вверх и снова почувствовал несправедливость мироустройства.

— Завтра продолжим, — бодро произнес он.

Я застонал. Владимир Васильевич даже не обернулся.

— И начнем вовремя, — заявил он.

— Я сегодня пришел вовремя.

— После сырников, — напомнил воевода.

— Они уже переварились, — вяло возмутился я.

— Прекрасно. Значит, польза от занятия была двойная.

Он направился в сторону казарм. Я смотрел ему вслед несколько секунд.

Потом тихо пробормотал:

— Хороший человек.

Рядом послышался смешок. Я повернул голову. Гаврила стоял чуть поодаль возле разобранной стойки и явно до последнего надеялся остаться незамеченным. Поняв, что его заметили, лесничий немного смутился.

— Давно вы там? — уточнил я.

— Минут двадцать.

Гаврила окончательно перестал делать вид, что просто проходил мимо, и подошел ко мне. В руке у него была кружка.

— Никифор передал.

Я взял посуду. Внутри плескался темный отвар, пахнущий лесными травами, медом и чем-то еще знакомым, чего я сразу не смог определить.

— Домовой сказал, что поможет восстановиться.

— А сам почему не принес?

Гаврила улыбнулся.

— Он занят.

— Чем?

— Мурзиком.

Я сразу понял.

— Намордник не помог?

— Помог. Но лапы у белки свободны. И теперь домовой прячет еду по замок.

Я прикрыл глаза.

— Никифор нашел под лестницей сполмешка орехов, несколько кусков хлеба и немного сушеной груши.

— Он запасливый.

— Домовой выразился иначе.

— Представляю.

Я сделал глоток.

Отвар оказался теплым, сладковатым и неожиданно вкусным. Сначала во рту почувствовалась мята, потом что-то терпкое, хвойное, а следом медовая сладость.

Почти сразу внутри разлилось приятное тепло.

— Хорошо.

— Никифор знает, что дает.

— В этом я никогда не сомневался. Вы помогаете ему с мышами?

— Пытаюсь, — улыбнулся парень. — Но если уж откровенно, то стоит завести кота. Вот только такого, чтобы дружил с белками.

— Достаточно, чтобы он не гонял только одну, — ухмыльнулся я. — Или она его. Тут уж как пойдет.

Гаврила сел на край соседней скамьи.

В тени возле забора лежал Аргумент. До этого момента пес почти не обращал на нас внимания, но стоило Гавриле устроиться рядом, как он поднял голову, лениво встал и подошел.

Уткнулся носом мне в колено. Я погладил его между ушами. Аргумент тяжело и выразительно вздохнул.

— Вот, — пробормотал я. — Только живность мне и сочувствует.

Гаврила улыбнулся.

— Может, ему тоже Морозов не нравится?

— Ему нравится.

— Тогда сочувствует из вежливости.

Аргумент снова вздохнул и положил голову мне на колено. Я продолжил гладить его.

Дружинники тем временем уже унесли стойки, собрали мешки, убрали оружие. Один из молодых парней подметал доски возле навеса. Другой проверял веревки на мишенях.

Из дома донесся голос Никифора. Слов было не разобрать, но интонация явно предназначалась тому, кто снова нарушил установленный порядок.

Я прислушался. Потом послышался короткий возмущенный писк.

— Мурзик, — одновременно сказали мы с Гаврилой.

Лесничий рассмеялся. Я сделал еще несколько глотков. Руки постепенно перестали дрожать. Дыхание наконец выровнялось. Даже тяжесть в ногах немного отступила. Гаврила смотрел куда-то вдаль.

— Хороший день, — неожиданно сказал он.

Я повернул голову.

— В каком смысле?

Парень пожал плечами.

— Не знаю. Просто хороший, — он чуть улыбнулся. — Плохого ничего не произошло. Погода отличная. Иволгин идет на поправку. Почти не рычит.

Я невольно усмехнулся.

— А до этого часто так делал?

Гаврила почему-то слегка смутился.

— Бывает.

— На вас?

— Не только.

Он почесал затылок.

— У него это словно само выходит. Даже не со зла. Просто привык приказывать. Решать всякие важные вопросы. Чтобы его слушались. А теперь приходится лежать.

Гаврила посмотрел в сторону дома.

— И быть под присмотром кого-то более…

Он замолчал, подбирая слово. Я уже догадался, о ком идет речь.

— Более кого?

— Человечного.

Я рассмеялся. Гаврила кивнул.

— Думаю, ему тяжелее не от раны. А от того, что за него теперь кто-то решает что делать, что есть и как много спать. Подозреваю, что ему никогда не доставалось такой заботы.

Я задумался. Это действительно было похоже на Иволгина. Он привык быть хозяином леса. Самым сильным в своей части мира. Тем, кто приказывает, решает и отвечает.

А теперь Марина поправляла ему плед, заставляла пить отвары, меняла повязки и совершенно не интересовалась его положением среди Старшего народа, если считала, что ему пора отдыхать.

— Ваша правда, мастер Дроздов, — пробормотал я.

Аргумент под моей ладонью тихо фыркнул. Тело болело, руки еще оставались тяжелыми, впереди маячила завтрашняя тренировка, от одной мысли о которой хотелось лечь на землю.

Но рядом сидел Гаврила. Собака положила голову мне на колено. Дружинники убирали площадку.

Где-то в доме Никифор ругал Мурзика, а сам наверняка уже думал, чем накормить его позже, чтобы не нарушить план лечения. Гаврила рассказывал какую-то совершенно незначительную историю про сломанный забор на дальней стороне поместья.

Кажется, туда повадился ходить какой-то зверь. Или Дроздов только подозревал зверя. Я слушал вполуха. Не потому, что рассказ был неинтересным. Просто вдруг поймал себя на ощущении, которое раньше почти не замечал.

Мне стало легко на душе. Я допил отвар. Поставил кружку рядом. Потом осторожно поднялся. Ноги на этот раз действительно не дрожали, хотя тело сразу напомнило, что завтра расплата все равно наступит.

Гаврила тоже встал. Аргумент недовольно посмотрел на нас, будто мы испортили хороший момент, но затем поднялся следом.

— Пойдемте, — сказал я.

Мы направились к дому. Дорожка от площадки шла вдоль сада. Слева тянулись старые яблони, справа виднелись хозяйственные постройки. У самого крыльца я вдруг остановился. Не потому, что что-то услышал. Просто краем глаза заметил движение.

Там, в дальней части сада, где узкая дорожка уходила к старому колодцу, между кустами мелькнуло что-то рыжее. Я резко повернул голову. Только шиповник, высокая трава, тень от ветвей. На секунду мне показалось, что вижу кончик рыжего хвоста, исчезающий за кустом.

Но настолько быстро, что я не мог сказать наверняка, было ли это на самом деле.

— Николай Арсентьевич?

Я обернулся. Гаврила уже стоял на крыльце возле открытой двери.

— Вы идете? — беспечно уточнил он.

Я снова посмотрел в сторону сада. Трава едва заметно колыхалась от ветра. Никакого зверя.

— Да.

Я поднялся по ступеням. У самой двери снова остановился и оглянулся. Колодца отсюда почти не было видно. Только крыша над ним темнела между кустами.

Все оставалось тихо. После такой тренировки с Морозовым мне вполне могло начать мерещиться и не такое. Очень хотелось списать увиденное именно на усталость. Поэтому я вошел в дом.

Только уже в коридоре вдруг поймал себя на том, что думаю совсем не о тренировке. А о нескольких рыжих волосках, которые вчера снял с ветвей шиповника возле старого колодца.

Я остановился возле окна. Отсюда дальняя часть сада почти не просматривалась. Между домом и колодцем стояли яблони, густой шиповник и несколько старых раскидистых кустов сирени. Сейчас всё это сливалось в сплошную зелёную массу, и только крыша над колодцем едва виднелась между ветвями.

Я ещё несколько секунд смотрел туда, сам не очень понимая зачем. После тренировки, тело требовало ванной с горячей водой и отдыха. Хотелось просто лечь в кровать и лежать без движения. Несколько дней.

— Нет, — тихо сказал я сам себе. — Сначала нужно умыться. Остальное вполне может подождать.

Из глубины дома снова донёсся голос Никифора.

— А ну не трогай!

Следом послышался быстрый шорох, потом короткий возмущённый писк.

Я невольно улыбнулся. Судя по всему, лечение от внезапно проснувшегося пищевого азарта пока шло с переменным успехом. Нет, справедливости ради, Иволгин уверял, что всё поправимо. Более того, говорил об этом с таким спокойствием, будто каждый второй день лечил белок от последствий общения с Древними. Но Никифор, кажется, теперь верил лешему значительно меньше. Особенно после того, как за последние сутки Мурзик успел украсть сыр, хлеб, половину колбасы и теперь, видимо, предпринял очередную попытку пополнить запасы.

Прошёл дальше и свернул к лестнице, собираясь сначала привести себя в порядок, но возле кладовой снова услышал шум и негромкие ругательства Никифора.

Наверное, стоило пройти мимо, но любопытство, как обычно, оказалось сильнее здравого смысла. И я осторожно приоткрыл дверь.

Никифор стоял посреди помещения, уперев руки в бока и грозно осматривая свою вотчину. На полу перед ним лежал перевёрнутый деревянный ящик. Несколько яблок выпали и раскатились по полу. Одно лежало совсем рядом с ногой домового. А на верхней полке сидел Мурзик. Белка держала в лапах сушёную грушу и выглядела совершенно счастливой.

На морде всё ещё была маленькая кожаная петля, которую Иволгин придумал в качестве временной меры. Она не мешала дышать и даже открывать рот, но не позволяла утащить что-нибудь крупное. Как выяснилось, маленькое вполне проходило.

— Я же убрал всё наверх! И замок поставил! — возмущённо заявил Никифор, но бельчонок спокойно грыз грушу, ломая ее на крошки и не обращая на возмущения домового абсолютно никакого внимания.

— Как ты туда залез⁈ — продолжил допытываться Никифор, но Мурзик не спешил отвечать на его вопросы. Он на мгновение застыл, взглянул на стоявшего внизу домового, и я почти готов был поклясться, что в чёрных бусинах глаз мелькнуло откровенное превосходство.

— Возможно, по полкам, — предположил я, прислонившись к дверному косяку.

Никифор резко обернулся.

— А вы чего подкрадываетесь? — грозно насупив брови, уточнил он. — Все сегодня подкрадываются. Вот этот особенно.

С этими словами, домовой ткнул пальцем в сторону белки. Мурзик посмотрел на нас и демонстративно откусил ещё кусочек.

Никифор побагровел:

— Видали? — повернувшись ко мне, произнес он. — Ни стыда, ни совести. Он просто издевается над стариком.

Я пожал плечами:

— Вряд ли он сможет набрать вес от сушеных фруктов.

Домовой повернулся ко мне.

— Не защищайте преступника, Николай Арсентьевич, — предостерег он и я поднял руки.

— Даже не пытался.

— Вот и хорошо, — пробормотал Никифор и снова посмотрел на Мурзика. — А ты слезай давай!

Мурзик с опаской прижал грушу к груди и отполз от края полки.

— Лучше добром слезай, я же тебя всё равно достану.

Я усмехнулся.

— Вам помочь?

— Сам разберусь, — буркнул Никифор и схватил небольшую табуретку.

Я посмотрел сначала на него, потом на полку.

— Может, всё-таки… — осторожно начал я, но Никифор меня перебил:

— Княже. Не надо.

В его голосе прозвучало столько достоинства, что я замолчал. Домовой тем временем, поставил табуретку, забрался на нее и потянулся было за белкой, Мурзик ждал, с интересом глядя на подбирающегося Никифора. Но когда кончики пальцев домового почти коснулись рыжей шерсти, белка резво сорвалась с места и в два прыжка оказалась на соседней полке. А затем, словно происходящего ей было недостаточно, принялась копаться в стоявшей рядом коробке.

Я прикрыл рот рукой, стараясь не рассмеяться. И уже сделал шаг к двери, когда Мурзик вдруг прыгнул прямо на плечо Никифора.

Домовой вздрогнул.

— Ах ты… — выругался он. Белка мгновенно перебралась ему за спину, оттуда на соседний ящик, потом на пол и исчезла в коридоре.

Никифор несколько секунд стоял на табуретке неподвижно. Потом медленно спустился, с достоинством поправил жилет, разгладил ладонью рубаху и с сожалением взглянул на дверь. А затем, перевел взгляд на меня:

— Какой хитрый и бессовестный зверь, — сокрушенно произнес он. — Видели, как он издевался над стариком?

— И очень быстрый, — заметил я.

Домовой тяжело вздохнул.

— Я Иволгину жаловаться буду. Раз он его лечит, пусть и объясняет, что воровать нехорошо. И вредно для здоровья.

Никифор покачал головой, а потом добавил:

— А вы идите уже. Вас Вера Романовна искала.

От упоминании имени секретаря я вздрогнул:

— Меня?

— Вас, кого же еще, — ответил Никифор и принялся собирать яблоки с пола.

— Давно?

— Минут десять назад.

— Что она хотела?

Домовой поднял голову и взглянул на меня:

— А мне откуда знать? Она мне не доложила. А спрашивать я уж не стал. Я приличный… домовой.

Он положил яблоко в ящик и продолжил:

— Сказала только, что будет в саду.

Я машинально посмотрел в сторону окна и пробормотал:

— Никифор, а часто Вера Романовна часто туда ходит?

Домовой перестал собирать яблоки.

— Куда? — не понял он.

— В дальнюю часть сада, — пояснил я.

Никифор хитро прищурился.

— А вы чего интересуетесь?

— Да так… — протянул я.

— Ходит иногда, — ответил Никифор, поднял очередное яблоко и тщательно осмотрел его на предмет повреждений. — Только если к колодцу пойдёте, скажите ей, чтобы цветок сегодня не сажала. Земля вечером слишком сырая. Лучше утром посадить.

Я улыбнулся.

— Хорошо, — ответил я и вышел из кладовой.

Тело требовало подняться наверх, умыться и хотя бы минут десять полежать, врожденное любопытство требовало совсем другого. Победило, разумеется, любопытство, поэтому я развернулся и вышел на задний двор.

На крыльце было уже прохладнее. Я спустился по ступеням. У стены дома лежал Аргумент. Увидев меня, поднял голову и завилял хвостом. Затем встал, отряхнулся и не спеша подошел ко мне.

Я погладил его по голове.

— Только тихо, — прошептал я и он махнул хвостом, словно соглашаясь.

Мы пошли вдоль дома. Тропа к колодцу начиналась за старой яблоней и дальше уходила между кустами. Густая зелень по обе стороны дорожки казалась темнее, а шорохи в траве слышались отчётливее.

Никакого страха я не чувствовал, только напряжение. Аргумент, казалось, тоже стал внимательнее.

— Что-то чувствуешь? — едва слышно спросил у него я. Пёс хмуро посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дорожку.

Через несколько минут впереди показалась старая крыша над колодцем, рядом с которым стояла Вера Романовна.

Секретарь стояла ко мне спиной. На сгибе локтя висела небольшая плетёная корзина, в другой руке девушка держала садовые ножницы.

Я невольно остановился. Сцена была настолько обычной, что вся моя тревога на секунду показалась смешной. Вера просто стояла возле куста смородины и срезала несколько веточек.

Аргумент тихо фыркнул, и девушка обернулась.

— Николай Арсентьевич? — с удивлением глядя на меня, произнесла она.

— Добрый день, — произнес я и сделал шаг в ее сторону. — Не хотел вас пугать…

Вера улыбнулась.

— Что вы, вы меня не испугали. Просто я думала, что вы будете отдыхать после тренировки. А уже потом придете в сад.

— Признаться, я тоже так хотел, — согласился я. — Но не вышло.

Аргумент спокойно подошёл к Вере и ткнулся носом в её ладонь.

— Предатель, — пробормотал я.

Девушка тихо рассмеялась и погладила пса и он немедленно подался ближе, окончательно выбрав сторону.

— Очень грозная у вас охрана, — с улыбкой произнесла она, глядя на пса.

Я подошёл ближе. Корзина была почти наполовину заполнена веточками, листьями и несколькими небольшими цветами.

— Никифор сказал, вы меня искали.

Вера Романовна на мгновение опустила взгляд. И я заметил на ее щеках едва заметный румянец. И почему-то тоже почувствовал лёгкую неловкость.

— Да, — она немного смутилась. — Хотела спросить про родимчик.

Вера кивнула в сторону колодца.

— Здесь почва хорошая.

Я проследил за её взглядом. Возле старого каменного кольца действительно была расчищена небольшая площадка. Землю уже рыхлили.

— Вы часто сюда ходите?

Вопрос вырвался почти сам.

Вера посмотрела на меня внимательнее.

— В последнее время — да.

— Почему?

Она не ответила сразу. Прошла к колодцу и положила ножницы на деревянный край.

— Здесь тихо, — произнесла она. — Спокойно.

Колодец был старым, но ухоженным. Камень по краям потемнел от времени, деревянная перекладина давно посерела, железо на вороте местами тронула ржавчина, но всё выглядело крепким. Заглянул в черный провал, чувствуя исходящую от колодца прохладу,

— Здесь можно посидеть, отдохнуть и собраться с мыслями, — продолжила она.

Я осмотрелся вокруг внимательнее.

Вера была права и место и правда оказалось удачным. Дом отсюда был почти не виден, только часть крыши светлела между ветвями да временами доносились приглушённые голоса. Старые яблони стояли плотной стеной, шиповник разросся по обе стороны дорожки, а возле самого колодца росла высокая трава, в которой уже начинали стрекотать кузнечики. А еще, здесь пахло смородиновым листом и мятой.

Я провёл ладонью по старому камню.

— Никогда не думал, что у нас тут есть настолько тихое место.

— Вы просто редко бываете в собственном саду без повода, — заметила Вера.

Я посмотрел на неё и растерянно кивнул:

— Да… наверное, — согласился я.

Некоторое время мы молчали. Аргумент успел обследовать пространство возле колодца, понюхал кусты, потом выбрал участок травы неподалёку и лёг, вытянув передние лапы. На нас он больше не обращал внимания.

Я снова посмотрел на подготовленное место возле каменного кольца.

— Значит, сюда хотите посадить тот самый цветок?

Вера подошла ближе, присела на пятки возле расчищенной земли и осторожно коснулась её пальцами.

— Здесь тень почти весь день. Солнце появляется только утром и немного вечером. Для родимчика будет идеально.

Я наблюдал за её движениями. Вера показалась на редкость спокойной. Привычная служебная собранность словно исчезала. И теперь, передо мной была обычная красивая девушка, которая сидела возле старого колодца и проверяла землю для цветка.

Тонкая прядь волос выбилась и легла на щёку девушки и Вера машинально убрала её за ухо, не замечая моего взгляда. И почему-то именно такой она нравилась мне особенно сильно. Эта мысль пришла неожиданно и я даже отвёл глаза, делая вид, что рассматриваю камень.

— Вы разбираетесь в растениях лучше, чем я думал, — сказал я.

Девушка взглянула на меня:

— Это несложно, — произнесла она. — Как я успел выяснить — родимчик вообще неприхотливый. Он просто не любит, когда его слишком часто трогают.

Я усмехнулся и присел рядом. Тело немедленно напомнило о недавней тренировке. Поясницу потянуло так, что я невольно поморщился и Вера заметила это:

— Всё-таки зря вы сюда пришли, — заметила она. — Вам надо отдыхать.

— Морозов сегодня уже объяснил мне, что отдых вреден.

— Вряд ли он сказал именно так, — улыбнулась девушка и посмотрела на меня с подозрением. — Я знаю Владимира Васильевича. Он бы сказал, что отдых должен быть своевременным.

Вера поднялась на ноги, отошла к корзине, поправила веточки внутри и неожиданно спросила:

— Вам понравилась тренировка?

Вопрос застал меня врасплох:

— Странно, но да, — ответил я после паузы.

Она посмотрела на меня с интересом.

— Несмотря на то, что сейчас всё болит?

— Именно поэтому, наверное, и странно, — я прислонился к каменному краю колодца. — Раньше сила была чем-то отдельным. Как инструмент. Иногда удобный, иногда опасный. А сегодня впервые возникло ощущение, что я начал действительно понимать, как она работает.

— Это уже хороший результат, — улыбнулась девушка и я посмотрел в сторону сада.

— Морозов тоже так сказал.

Вера тихо рассмеялась.

— Значит, точно много. Владимир Васильевич редко хвалит.

Ее смех как-то естественно растворился в вечернем саду, и я вдруг понял, что никуда не хочу спешить.

— В доме сейчас слишком много всего, — вдруг произнесла секретарь. — И людей много. Все что-то решают. Постоянно кто-то приезжает. Иногда хочется просто выйти сюда и десять минут никому ничего не объяснять.

Несколько мгновений мы молчали, и эта пауза неожиданно оказалась приятной. Не той неловкой тишиной, которую хочется немедленно заполнить хоть каким-нибудь вопросом. Наоборот, мне было хорошо молчать.

Аргумент тем временем успел обойти колодец, проверить все ближайшие кусты, несколько раз понюхать землю, а затем выбрал участок травы неподалёку и лёг, вытянув передние лапы.

— А вы? — неожиданно спросила Вера. — Где вы отдыхаете?

Я хотел было ответить, и не смог. Потому что простой вопрос на деле оказался неожиданно сложным.

— Не знаю, — признался я. — Наверное, дома.

Девушка удивленно подняла бровь:

— Но здесь вы почти всегда работаете.

Я посмотрел на неё.

— Тогда не знаю.

Вера немного нахмурилась

— Человек должен иметь место, где он не обязан быть кем-то, — пробормотала она. — Где он может просто расслабиться.

Я ничего не ответил. Фраза неожиданно оказалась слишком точной.

— Тогда, кажется, я его нашёл, — произнес я и кивнул на колодец. — Место.

Она несколько секунд молчала, потом улыбнулась.

— Только не занимайте его постоянно. Все-таки я первая его нашла.

Посмотрел на старый сад, лежавшего неподалеку пса, перевел взгляд на секретаря. И подумал, что, возможно, именно сейчас впервые за долгое время действительно не обязан был быть князем.

Где-то у кухни снова раздался возмущённый писк, а следом возмущенный голос Никифора. Мы с Верой одновременно посмотрели в сторону дома, а затем переглянулись.

— Кажется, лечение продолжается, — предположила она и я кивнул:

— У Никифора сегодня сложный пациент.

— У Иволгина, — поправила меня девушка, но я усмехнулся и покачал головой:

— Иволгин его только лечит. А вот страдает от беличьей хвори именно Никифор.

— Страшно подумать, как на обычного человека может подействовать Древний. Если он только одним присутствием смог так повлиять на Мурзика, -девушка слегка нахмурилась. — Иволгин обмолвился, что теперь Бросающий кости может открыто жить в Северске, верно?

— Старая поговорка гласит, что врагов стоит держать поблизости, — заявил я.

— Надеюсь, эта поговорка не касается меня, — Соколова неожиданно усмехнулась и добавила, — Знаю, что Морозов считает меня ведьмой.

Я на мгновенье замер, а потом кивнул. Девушка вздохнула и пожала плечами.

— Мама когда-то сказала, что все женщины немного ведьмы. И не стоит делать из этого трагедию.

С ответом я не нашелся и понял, что он и не требовался. Отчего-то мне подумалось, что найденная рыжая шерсть вовсе не важна. И узнавать про нее не стоит. Не сейчас. Может и вовсе никогда.

— Значит, вы меня искали только для того, чтобы показать землю?

— Чтобы вас увидеть, — тихо произнесла девушка и замолкла, словно пожалев о сказанном и затем продолжила, — надо было решить кое-что с наступающей русальей неделей. Звонили из Управы.

— Дела подождут, — решительно заявил я. — Иногда надо просто отдохнуть.

Вера улыбнулась, и мы неспешно направились к дому. Ветки тихо шуршали, где-то в траве стрекотали насекомые, а впереди между деревьями уже проглядывали окна дома. Я шёл рядом с Верой и вдруг поймал себя на простой мысли. Сегодня мне впервые не хотелось, чтобы дорога была короче.

На пороге дома нас встретил Побед.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и выглядел непривычно задумчивым. Увидев нас, мужчина вздохнул.

— Моя супруга уехала в столицу.

Я остановился на ступеньке.

— Очень жаль. Вы уверены, что стоило отпускать ее одну? Быть может, следовало кого-то проводить с ней хотя бы до станции?

Побед посмотрел на меня и неожиданно расправил плечи.

— Анна Павловна — матерая ведьма, — с нескрываемой гордостью произнес он. — Она прекрасно справится без меня. Тем более призналась, что нам пора немного отдохнуть друг от друга. По ее словам, я немного давлю на нее своим авторитетом.

Соколова рядом вдруг с чрезвычайным интересом принялась разглядывать перила.

Я тоже не сразу нашелся с ответом.

Анну Павловну я успел узнать достаточно, чтобы примерно представить этот разговор. Скорее всего, она просто не хотела расстраивать мужа. У нее были дела в столице, обязательства и собственная жизнь, к которой рано или поздно следовало вернуться. Объяснить это Победу напрямую она, конечно, могла. Но, видимо, решила, что рассуждение о необходимости немного отдохнуть друг от друга он воспримет легче.

Судя по всему, не ошиблась.

— И вас совершенно не беспокоит, что она отправилась одна? — уточнил я.

— Николай Арсентьевич, мы с Анной Павловной переживали разлуки и подольше.

Он произнес это уверенно, однако взгляд невольно скользнул куда-то в сторону дороги, по которой совсем недавно уехала его жена.

Я сделал вид, что не заметил.

— Она тоже примерно так сказала перед отъездом.

Побед тут же повернулся ко мне.

— Вы разговаривали?

— Немного. Анна Павловна считает, что короткая разлука вам обоим не повредит.

Это известие его явно обрадовало, хотя показывать он этого не собирался.

— Вот видите. Мы совершенно одинаково смотрим на этот вопрос.

Я только покачал головой.

Некоторое время Побед молчал, глядя в сад, а затем негромко признался:

— Хотя без нее здесь стало непривычно тихо.

Словно специально дождавшись этих слов, из дома донесся голос Никифора:

— Мурзик! Положи обратно!

Что-то грохнуло. Следом раздался приглушенный намордником возмущенный писк. Мы втроем прислушались.

Побед медленно повернул голову к двери.

— Относительно тихо, — поправился он.

Я рассмеялся.

Гаврила тоже улыбнулся и наконец оставил в покое ни в чем не повинные перила.

— Роман утверждает, что я просто не умею оставаться один, — продолжил Побед после небольшой паузы. — А я просто не люблю этого.

Я посмотрел на него и неожиданно почувствовал теплое узнавание. Не жалость — Побед меньше всего нуждался в ней. Просто в эту минуту в нем было удивительно мало от Древнего, перед которым осторожничал даже Старший народ.

Он скучал по жене. Оказывается, ни возраст, ни сила, ни прожитые века от не спасали от простого человеческого чувства.

Из дома снова послышался голос Никифора. На этот раз слов я не разобрал, зато по интонации было ясно: Мурзик продолжал борьбу за свои права и пока не собирался капитулировать.

Побед покосился на дверь.

— Полагаю, белка опять что-то украла.

— Скорее всего, еду, — предположила Вера Романовна. — Утром Никифор нашел под лестницей запасы.

Побед хмыкнул.

— Предусмотрительный зверь.

— Не говорите этого при Никифоре. Он и без того подозревает, что мы все Мурзика разбаловали.

— А где Роман Победович? — уточнила Вера Романовна, меняя тему разговора.

Я как раз снимал пиджак, собираясь отнести его наверх и переодеться после тренировки, но невольно задержался. Романа я с самого утра не видел и до этого момента как-то не задумывался, куда он исчез.

— Отправился в Северск проведать свою избранницу, — сообщил Побед.

Последнее слово он произнес с особенным удовольствием и неожиданно тепло улыбнулся. В этой улыбке было столько откровенной отцовской радости, что я невольно улыбнулся следом.

— Кажется, он и впрямь собирается обосноваться в вашем городе на законных основаниях, — продолжил Побед. — Если, конечно, девушка окажется достаточно терпеливой. — Впрочем, если он действительно останется здесь, самым беспокойным соседом для вас точно не станет.

Я прекрасно понял, что он имеет в виду. Бросающий Кости. И, вероятно, не только его.

После всего, что произошло в последние дни, мне уже не хотелось спрашивать, сколько еще подобных существ может однажды заинтересоваться Северском. Самого знания, что они существуют и способны появиться здесь по какой-нибудь одной им понятной причине, было вполне достаточно.

Я вспомнил старика с его неприятно спокойным взглядом, ощущение чужой силы, которую невозможно было толком увидеть или измерить, и по коже невольно пробежал холодок.

Побед заметил это.

— Не стоит заранее беспокоиться, князь.

— Мне недавно Митрич сказал почти то же самое.

— Умный леший.

— Было бы гораздо спокойнее, если бы вы оба не считали необходимым меня в этом убеждать.

Побед усмехнулся, но развивать тему не стал.

Из кухни в этот момент опять донеслось возмущенное ворчание Никифора, а следом — приглушенный писк.

Побед нахмурился:

— К слову, слышал, что ваш питомец пострадал.

Я вздохнул.

— Бельчонок и раньше любил поесть, но после встречи с нашим гостем его аппетит приобрел совершенно нездоровый характер. Иволгин говорит, что к нему прицепилась часть чужого азарта.

— Поэтому намордник? — Побед поджал губы.

— Поэтому. Есть ему пока нельзя без присмотра. Теперь он ворует продукты, которые не может съесть, и прячет их по дому. А еще он использует мои карманы.

Вера посмотрела на мой пиджак.

Я машинально коснулся нагрудного кармана, в котором до сих пор лежал подаренный Мурзиком орех.

— В качестве кладовой? — спросила она.

— В качестве тайника. Причем, судя по всему, без моего согласия.

Побед, до этого слушавший нас с легкой улыбкой, вдруг нахмурился.

— Он ел орехи из рук Бросающего Кости?

Я повернулся к нему.

— Ел. А что?

Веселье окончательно исчезло с его лица.

— Сам брал?

— Насколько помню, да. Старик его кормил. Мурзик охотно соглашался.

Побед медленно покачал головой.

На мгновение в его лице появилось нечто совсем иное. Не человеческое раздражение и даже не обычное недовольство. Оно промелькнуло слишком быстро, чтобы я успел разобраться, но мне снова вспомнилось, кем на самом деле был стоящий перед нами мужчина.

— Значит, старик не озаботился тем, чтобы не навредить малышу.

Сказано это было негромко. Оттого прозвучало куда серьезнее.

— Он мог не знать, что так получится, — заметил я. — И вряд ли делал это намеренно.

— Скорее всего, нет. Но должен был подумать.

Я поморщился.

— Он не обязан заботиться о Мурзике.

Побед повернул ко мне голову.

— Не могу согласиться, — он помолчал, словно подбирая наиболее понятное объяснение и продолжил. — Белка — ваша собственность, по сути.

Мне это сразу не понравилось.

— Мурзик не вещь.

— Я не сказал, что вещь.

Побед подошел ближе.

— У нас это несколько иное понятие. Ваш дом, ваша земля, существа под вашей защитой — все это часть вашей ответственности. Мурзик живет рядом с вами, принимает вашу защиту, возвращается в ваш дом. Значит, для того, кто входит сюда гостем, он неприкосновенен ровно настолько, насколько неприкосновенно все, что находится под рукой хозяина.

Я задумался.

— Даже если сам Мурзик решил залезть гостю в карман?

— Особенно если сам.

— Почему?

Побед усмехнулся.

— Потому что Мурзик — белка.

С этим доводом спорить было сложно.

— Он не понимает, с кем имеет дело, — продолжил Побед уже серьезнее. — Не знает природы чужой силы и не способен оценить последствия. Бросающий Кости знает. Поэтому ответственность лежит на нем.

Вера тихо спросила:

— Даже если воздействие получилось случайным?

— Намерение имеет значение. Но не отменяет последствий.

Побед нахмурился.

— Старик прекрасно знает, что его сила цепляется за слабых существ. Знает, что азарт ищет, к чему привязаться. В человеке это может оказаться игра, риск, спор, деньги. В вашем зверьке нашлась еда. Ничего удивительного.

Мне стало неприятно.

Перед глазами сразу возник Мурзик, завернутый Иволгиным в одеяло, с одним только торчащим наружу носом. Потом сегодняшний намордник, спрятанный в моем кармане орех и маленькая лапа, многозначительно похлопавшая по ткани.

— Иволгин сказал, что вылечит его.

— Вылечит, — уверенно произнес Побед. — Лешие хорошо умеют вытаскивать подобное из живых существ, особенно если заметили быстро.

— Значит, все закончится хорошо.

— Для белки — наверняка.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

— А для Бросающего Кости?

Побед посмотрел на меня совершенно спокойно.

Я уже начинал понимать, что именно это спокойствие у Древних следовало воспринимать особенно внимательно.

— Считаете, что с него стоит спросить? — уточнил я.

— Обязательно.

Ответ прозвучал без малейшего сомнения.

— За орехи?

Побед слегка нахмурился.

— За небрежность.

Он помолчал и добавил:

— Когда обладаешь силой, которая способна причинить вред одним прикосновением, обязан помнить об этом всегда. Особенно в чужом доме.

Я невольно вспомнил вчерашние слова Морозова о силе. Потом Митрича — о совести, которая должна быть важнее буквы закона.

За последние дни окружающие словно сговорились объяснять мне одну и ту же вещь разными словами: сила сама по себе ничего не оправдывала.

Наоборот, чем ее больше, тем внимательнее приходилось следить за собственными руками.

— И что вы собираетесь делать? — спросил я.

Побед едва заметно улыбнулся.

Мне эта улыбка совсем не понравилась.

— Поговорю со стариком.

— Просто поговорите?

— Для начала.

Я некоторое время смотрел на него.

— Может быть, мне все-таки лучше самому?

— Нет.

Он ответил спокойно, но так твердо, что я сразу понял: решение уже принято.

— Оставьте это мне, князь.

— Почему?

Побед повернул голову в сторону сада. На его лице снова появилось то странное выражение, в котором человеческого оставалось совсем немного.

— Потому что ваш спрос он может счесть претензией молодого хозяина земли и решить, что имеет право торговаться.

Он посмотрел на меня.

— А мой будет куда более действенным.

Несколько секунд было тихо. Я хотел спросить, что именно Побед понимает под словом «действенным», но передумал. Иногда лучше не уточнять. Особенно когда Древний говорит о другом Древнем.

Из кухни снова раздался приглушенный возмущенный писк, затем голос Никифора:

— Не трогай! Тебе сказано, нельзя!

Я снял пиджак и повесил его на локоть. В кармане тихо перекатился орешек. На мгновение я задержал на нем руку.

Мурзик доверял нам настолько, насколько вообще маленький зверек способен кому-то доверять. Ел с чужих рук, забирался на плечи, таскал еду, прятал свои сокровища в моей одежде и совершенно не задумывался, может ли кто-нибудь из тех, кого впустили в этот дом, причинить ему вред.

Соколова неловко переступила с ноги на ногу. Девушка на мгновение опустила глаза, потом покосилась на меня и мягко сообщила:

— Мне пора сделать несколько звонков. Прошу меня извинить.

— Да, конечно.

Я отступил, пропуская ее к крыльцу.

Вера прошла мимо, придерживая рукой край юбки. Уже возле двери обернулась, словно хотела что-то добавить, но передумала.

Наши взгляды встретились. Я невольно улыбнулся, и она ответила такой же легкой улыбкой, прежде чем скрыться в доме.

Несколько секунд я продолжал смотреть ей вслед и лишь потом вспомнил, что рядом стоит Побед.

Ничего особенного, конечно, не произошло. Я всего лишь проводил взглядом собственного секретаря, которая возвращалась из сада в дом.

Побед деликатно молчал.

Когда я повернулся к нему, мужчина смотрел куда-то поверх сада с таким безупречным безразличием, что сразу возникло подозрение: заметил он абсолютно все.

Впрочем, комментировать увиденное он не стал.

Некоторое время мы стояли молча. Из открытого окна кухни тянуло выпечкой, во дворе негромко переговаривались дружинники, а за оградой шумели деревья. Обычный спокойный день, если не считать того, что я едва держался на ногах после тренировки, по дому бегала белка в наморднике, а рядом со мной задумчиво разглядывал сад древний бог.

Для Северска все это постепенно становилось почти нормальным.

— Князь, — негромко произнес Побед.

Что-то в его голосе заставило меня сразу посмотреть на него.

— Вам стоит быть осторожнее.

Я насторожился. После последних дней подобные предупреждения уже не получалось воспринимать отвлеченно.

— Вы о чем?

Побед не ответил сразу. Его взгляд ненадолго задержался на двери, за которой только что скрылась Вера, и этого оказалось достаточно, чтобы я понял, куда он ведет.

— Вокруг вас много недоброжелателей, — сказал он. — Одни уже показали себя. О других вы пока можете даже не знать.

В памяти сразу всплыл Платонов, затем Бросающий Кости и неизвестный человек, которому достался знак Беловодья. Список и без того получался неприятным, а ведь я вовсе не был уверен, что знаю обо всех желающих вмешаться в северские дела.

— Если до человека трудно добраться напрямую, всегда можно посмотреть, кто находится рядом с ним.

Я почувствовал, как недавняя легкость исчезает.

— Любую привязанность можно использовать против человека, — продолжил Побед. — Особенно если она уже заметна окружающим.

Я снова посмотрел на дверь.

— Вы считаете ее моей слабостью?

Побед слегка нахмурился.

— Я считаю, что вы слишком заметно на нее смотрите.

Мне стало жарко, что после недавней тренировки было особенно несправедливо.

— Не понимаю, о чем вы.

— Тогда, пожалуй, вам действительно стоит быть осторожнее.

Я покосился на него.

— Не беспокойтесь, князь, я не собираюсь вмешиваться в вашу личную жизнь, — продолжил Побед. — К кому вы привязаны и насколько, касается только вас. Но другие люди могут заметить это раньше, чем вы сами решите для себя, что именно чувствуете.

Вот это уже было неприятнее.

Платонов совершенно точно не относился к тем, кто пренебрег бы подобной возможностью. О намерениях человека со знаком Беловодья я пока вообще ничего не знал. Да и после всего услышанного от Митрича было глупо считать, что человеческими недоброжелателями дело ограничивается.

Мысль о Вере на этом фоне беспокоила сильнее, чем хотелось признавать.

Я вспомнил ее утром, непривычно сонную после почти бессонной ночи, потом — с родимчиком в руках, когда она обещала найти ему место возле старого колодца. Вспомнил и слова Митрича о том, что Вера Романовна была куда больше, чем казалась мне до сих пор. Возможно, она действительно умела защищать себя гораздо лучше, чем я предполагал, но странным образом это почти не успокаивало.

— Она ведьма, как говорит Морозов, — произнес я. — И есть вероятность, что не совсем безобидная.

— Есть такая вероятность, — согласился Побед. — Но вовсе необязательно причинять вред ей. Иногда достаточно заставить вас поверить, что это может произойти.

Я невольно нахмурился. И хотел что-то ответить Победу, но слова неожиданно застряли в горле.

Дело было даже не в самом предупреждении. Сейчас в глазах Победа не было ни назидательности, ни желания напугать.

Только искренняя забота, к которой я почему-то оказался совершенно не готов.

С насмешкой было бы проще. На нравоучение я мог ответить шуткой, поспорить или сослаться на то, что Морозов уже выполняет в моей жизни необходимую норму наставлений. А здесь спорить было не с чем.

Побед просто беспокоился обо мне. Я помолчал, потом кивнул.

В доме зазвонил телефон. Через несколько мгновений послышался спокойный голос Веры Романовны, отвечавшей кому-то по делам Совета. От этой обыденности предупреждение Победа вдруг стало ощущаться еще серьезнее.

До сих пор меня больше занимало, чем Северск может оказаться опасен для меня самого. Это было понятно и даже удобно: я выбрал остаться здесь, принял обязанности и мог отвечать за последствия собственного решения.

Гораздо сложнее было привыкнуть к мысли, что вместе со мной в эту историю постепенно втягивались люди, которые становились мне дороги.

И, пожалуй, именно за них однажды будет страшнее всего.

Долго размышлять над словами Победа мне, впрочем, не дали. Потому что на дорожке за домом послышались чьи-то неторопливые шаги.

Побед повернул голову и прислушался:

— К вам, кажется, гости, — произнес он после паузы.

— Похоже на то, — согласился я.

Сперва я даже решил было, что это был Морозов. Но спустя секунду, из-за угла вышел Илья. Заметив меня, он улыбнулся:

— Доброго денечка, Николай Арсентьевич, — поприветствовал он меня.

— Добрый, — растерянно ответил я. — А вы…

— У вас за домом протекает ручей, — пояснил гость. — А я водяной, если вы не забыли.

— Но почему… — начал было я, но Илья нахмурился.

— Хватит с меня этих ваших машин, — перебил меня гость. — Так… привычнее, что-ли. И точно аппарат не подведет, не сломается на полпути. Знаете ли, по старинному методу передвигаться мне все же сподручнее.

— А… — многозначительно протянул я.

Водяной тем временем поравнялся со мной и протянул ладонь. И я ответил на рукопожатие. Илья же повернулся в сторону Губова. Некоторое время, они смотрели друг на друга, словно вели молчаливую беседу, которой я не помнимал. А затем Побед первым склонил голову:

— Приветствую.

— Добрый день, — ответил водяной и его голос прозвучал немного растерянно.

— Пожалуй, я оставлю вас заниматься княжескими делами, — произнес Губов и направился к дому, оставив нас вдвоем. Илья проводил его внимательным взглядом, потом посмотрел на меня. Но уточнять ничего не стал.

— Какими судьбами к нам пожаловали? — уточнил я, нарушив повисшую во дворе паузу.

— Хотел обсудить с вами одно… важное дело, — ответил гость.

Я улыбнулся:

— Тогда вы вовремя. До обеда осталось совсем немного. Полагаю, Никифор будет вам рад. Думаю, что он прямо сейчас прознал, что вы к нам пожаловали и готовит что-нибудь для дорогого гостя.

— Пообедать тоже можно, — согласился водяной. — Ваш хозяин дома уж больно хорош, когда дело касается угощения. Сразу понятно, что он в этом лучший.

Я тотчас представил, как в этот самый момент довольно улыбается сам домовой. Потому как наверняка он нее только ощутил приближение гостя, но и точно слышал нашу беседу.

Меж тем водяной указал на стоящую возле стены скамью и предложил:

— Присядем?

Я кивнул и осторожно опустился на скамью. Спина тут же напомнила о себе, зато ногам стало заметно легче.

— Близится русалья неделя, мастер-князь, — торжественно начал гость.

— И? — не понял я. — Что от меня требуется?

— Пора готовиться, — пояснил Илья. — Вы же князь Северска, в конце-концов.

Он внимательно посмотрел на меня, но я только покачал головой.

— Простите мое невежество, но я не понимаю, что от меня требуется. Извольте просветить.

— Ладно, — вздохнул водяной. — Начнём с начала. Русалья неделя в Северске — не просто праздник. Русалки выходят к городу, водяные собираются с верхних протоков, речные приходят даже в те места, куда обычно носа не показывают. Родню навещают. Молодые знакомятся, себя показывают, других смотрят.

— Звучит почти как большая семейная встреча, — протянул я.

— Так и есть, — согласился Илья. — Только семья большая. И это всегда сложно.

— В чем же сложности? — удивился я.

Водяной вздохнул и махнул рукой.

— Каждый год одно и то же, княже. И каждый раз словно впервые. Одна половина другую не любит. Норовит напакостничать. А другая отвечает тем же.

— И в чем же это проявляется? — насторожился я.

— Как водится — то в колодец жаб накидают, то тину в озеро закинут, то рыбу выгонят из заводи. А иной раз и коров уведут с заливных лугов да почитай до самых болот.

— Каких коров? — не понял я.

— Моих, — насупился Илья и с подозрением взглянул на меня. — А вы что ли не знаете про стадо водяного?

— Не знаю, — искренне признался я. — У вас есть скот?

— У меня много чего есть. И коровы тоже. Они у меня особливо хороши. Настолько, что любой захочет такую в своем хозяйстве заиметь.

В последних словах Ильи прозвучала откровенная гордость. Он приосанился и в глазах полыхнули искры. Но тут же гость посмурнел.

— Хорошие коровы. Надо будет опять в загон их отправить, чтобы потом не искать по всему Северску… Опять…

Он ненадолго задумался и тряхнул головой, словно отгонял от себя дурные мысли.

— Да и для людей наша неделя — всегда полна развлечений. Чтобы не привлекать лишнего внимания к гостям, надобно устраивать ярмарки, представления, лодочные шествия. Раньше ещё костры ставить…

Водяной вздохнул и продолжил:

— Эх, были времена. Костры были до небес. По ночам пускали по рекам венки. Парней русалки уводили к себе… — он осекся и немного виновато добавил, — все по квотам, конечно же. Никаких излишеств. Уводили только тех, кто провинился и на кого никто из местных девиц не претендовал.

— Сейчас квот нет? — на всякий случай уточнил я.

— Давно уж нет, — с некоторой долей сожаления ответил водяной. — У нас договор, Николай Арсеньтевич.

— Вот и славно, — я вздохнул в облегчением. Думать о том, что кого-то к себе в воду утянул русалки мне не хотелось.

— Мы договор чтим и к старому не возвращаемся, — продолжил Илья. — Так вот: каждый год город выделяет деньги на эти гуляния из казны.

Я вынул из кармана телефон:

— Сейчас уточню подробности у Альбины Васильевны, — пробормотал я и принялся искать в списке контактов нужный номер.

— Хорошо. Она наверняка все знает, — кивнул Илья.

Я же наконец обнаружил нужное имя и нажал кнопку вызова. Трубку взяли почти сразу:

— Добрый день, Николай Арсентьевич, — послышался в динамике голос секретаря.

— Добрый, — ответил я. — Мне тут сказали, что близится русалья неделя, и что я каким-то образом умудрился почти пропустить подготовку к ней.

— Все верно, — подтвердила собеседница и тут же поправилась. — Вернее, про русалью неделю правда. Обычно, подготовкой занимался старый князь. Но в принципе, подготовку уже пора начинать. Даже немного раньше надо было. Ничего страшного. Успеем. В этот раз я могу взять основные заботы на себя.

— А смета? — уточнил я.

— Ее нужно согласовывать с Советом, — был мне ответ. — А сама смета уже почти готова. Секунду.

В динамике послышался шорох бумаг и приглушенные слова:

— Смета, смета, смета. Да где же она… А, вот. Николай Арсентьевич, вы меня слышите?

— Слышу, — подтвердил я.

— Праздник городской, но Русалья неделя проводится под покровительством княжеского дома. Так исторически сложилось. Поэтому деньги из городской казны Совет выделяет только после согласования с вами.

— Этого мне тоже никто не сказал, — растерянно протянул я.

— Еще бы. За последние недели успели пережить столько всего, что Русалья неделя, пожалуй, действительно могла быть забыта. Так вот: после согласования понадобится человек от князя, чтобы следить за расходами. Счета, договоры с торговцами, оплату рабочих, закупки. Ничего особенно сложного. Но представитель княжеского дома должен подтверждать, что средства действительно уходят на праздник.

— А раньше кто этим занимался?

Альбина задумалась.

— При вашем предшественнике обычно кто-то из управителей имения. Позвоните Осипову. Он наверняка уже ждёт.

Я закрыл глаза, представив главу Совета, который будет меня поучать.

— Спасибо, — буркнул я.

— Не за что. До встречи, Николай Арсентьевич.

Собеседница завершила вызов, я же некоторое время сидел, глядя на темный экран телефона. А затем вздохнул, внутренне готовясь к следующему, не менее сложному разговору, и позвонил Осипову.

На этот раз ждать пришлось дольше. И я уже хотел было положить трубку, когда в динамике, наконец, послышался голос мастера-председателя:

— Добрый день, Николай Арсентьевич? Что-то срочное?

— Хотел обсудить с вами предстоящую Русалью неделю, — ответил я.

На другом конце повисла тишина.

— Наконец-то, — произнёс Осипов. — Жду вас в Совете.

— Сейчас? — удивленно уточнил я.

— А чего откладывать? Я ещё на месте. За час управимся. Не по телефону же обсуждать такие вопросы.

Я посмотрел на часы.

— Хорошо. Скоро будем.

— Отлично, жду.

Собеседник завершил вызов. Я же повернулся к Илье и со вздохом произнес:

— Похоже, обед откладывается.

Водяной вздохнул, но особого расстройства на его лице я не заметил.

— Ничего, если управимся быстро, Никифор нас ещё покормит.

— Пойду подготовлю машину, — неожиданно послышался за спиной голос Морозова.

Я обернулся. Воевода стоял у двери, прислонившись плечом к косяку.

— Осипов ждёт нас в Совете.

Морозов посмотрел на меня внимательно и уточнил:

— Вы не успели привести себя в порядок?

— Увы, — я развел пуки в стороны. — Если вы подождете меня немного…

— Зачем же ждать? — подал голос Илья и взмахнул руками.

Тотчас меня окутало облако тумана. На мгновенье оно стало настолько плотным, что напомнило молоко. Сырость проникла в ткань, охладила кожу, а затем почти сразу же исчезла. Я оторопел от произошедшего. Только что мои волосы сделались мокрыми и через секунду высохли. Одежда также была в порядке.

— Как это… — начал было я.

— Я хозяин рек, — скромно напомнил Илья. — Вода приходит, когда я зову и уходит, когда я пожелаю. И смыть с человека пыль я могу без особых проблем.

— Вам бы банями заведовать, — восхитился я.

— А банников куда девать? — усмехнулся водяной и хлопнул меня по плечу. — Сразу видно, что вы еще не со всей нашей братией знакомы. Но за этим дело не станет. Еще узнаете.

Морозов молча отошел от проема, спустился по ступеням и направился в сторону гаража. А через минуту к крыльцу подъехало авто.

Я поднялся со скамьи. Спина тут же отозвалась тянущей болью:

— Идемте.

Я устроился на заднем сиденье вместе с Ильёй. Морозов сел за руль. Завел двигатель, и авто выехало с территории. Я откинулся на спинку сиденья и на несколько секунд прикрыл глаза. Хотелось верить, что разговор в Совете действительно займёт обещанный час.

Машина набрала скорость и поместье осталось позади.

Когда мы подъехали к зданию Совета, солнце скрылось за облаками. И окна первого этажа Совета светились ровными жёлтыми прямоугольниками.

Морозов припарковался неподалеку и обернулся ко мне:

— Прибыли, мастер-князь.

— Спасибо, — ответил я и открыл дверь авто. Илья выбрался следом за мной.

— Много их будет? — спросил я.

— Много, это же Северск, — ответил водяной, сразу сообразив, о ком речь. — Хотя, часть водного народа вообще не выйдет побережья. Хотя, молодые любят гуляния.

— Кто-нибудь переберёт медовухи, — буркнул Морозов. — Кто-нибудь поссорится из-за русалки. Кто-нибудь полезет купаться там, где его не звали.

— Не без этого, — согласился Илья. — Впрочем, кто из нас без греха?

Воевода усмехнулся:

— И то верно, — согласился он, открыл дверь и вышел из авто. Мы последовали за ним. Поднялись по ступеням крыльца и вошли в холл.

Возле дежурного стола сидел пожилой служащий и читал газету. Заголовок на первой странице гласил «Вой на болотах продолжается». Заметив нас, мужчина тут же отложил переодику и поднялся.

— Николай Арсентьевич, — торопливо начал он.

— Проводи нас к Осипову, — мягко произнес я.

Мужчина кивнул и направился к залу Заседаний. Мы последовали за ним.

Сам Осипов стоял у окна. Он был в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, а пиджак висел на спинке стула.

— Проходите, Николай Арсентьевич. — не оборачиваясь, произнес он. — Чай?

— Спасибо. Не откажусь.

Мастер-распорядитель обернулся и подошел к столу:

— Альбина Васильевна уже передала мне смету, — начал он. — В целом ничего необычного. Почти всё повторяет прошлый год.

Он повернул бумаги ко мне и продолжил:

— Украшение набережной, монтаж торговых рядов, освещение, оплата музыкантов и проведение городских ярмарок, дополнительные городские патрули. Ну и уборка после праздника.

— Уборка стоит почти столько же, сколько музыка, — протянул я, рассматривая цифры.

— В смету заложен резерв, — пояснил мастер-советник. — Иначе потом придётся созывать Совет повторно из-за всяких мелочей.

Мы принялись разбирать каждый пункт отдельно. Осипов старательно разъяснял написанное, хотя я не видел в этом особой нужды. Но спорить не стал. В конце концов это было моей работой. Илья уселся в кресло у окна, Морозов встал у выхода и принял скучающий вид.

Обещанный час превратился в два. А потом и в три. Стрелки на часах ползли дальше, а Осипов и не думал торопиться. Когда я уже думал, что придется ночевать в Совете, он спросил:

— Кстати, вас уже предупредили, что тратой средств должен заниматься ваш поверенный? Деньги всё-таки городские. Сумма большая. Нужен человек, который будет следить за расходами и ставить подпись от вашего имени.

Он с интересом посмотрел на меня, и я задумался. Морозов и без того был занят, а Вера… Вера была нужна в поместье. И при одной только мысли что девушка может днями пропадать в городе, мне стало не по себе.

— Я еще не нашел кандидатуру, — ответил я. — Так что еще подумаю.

— Только недолго, — предупредил Осипов. — Хорошо бы завтра озвучить фамилию.

— Конечно.

Осипов улыбнулся:

— Тогда считаем, что договорились, — Осипов надел пиджак и подошёл ко мне. — Спасибо, что приехали сегодня, Николай Арсентьевич. Лучше сейчас час потратить, чем потом три дня бегать.

Мы пожали руки, а затем я встал из-за стола и направился к выходу. Остальные последовали за мной.

— Доброго вечера, мастера, — произнёс Осипов, когда я уже практически подошел к двери.

— И вам, — ответил я и мы вышли в коридор. Дверь за спиной тихо закрылась.

Когда мы вышли из Совета, город уже окончательно перешёл в вечер.

На площади зажглись фонари. Из открытых дверей кофейни тянуло выпечкой и свежемолотым кофе. По мостовой проезжали редкие машины, по дальней улице прошёл трамвай, а от канала тянуло прохладой.

Мы почти подошли к авто, когда позади раздался знакомый голос:

— Николай Арсентьевич?

Я обернулся.

Навстречу нам шёл Роман Победович, а рядом с ним была Инга. Причем, они явно никуда не торопились.

Роман выглядел непривычно расслабленным. Инга шла рядом, держа его под локоть, и что-то ему рассказывала.

Увидев нас, оба остановились.

— Добрый вечер, —произнес парень. Девушка тоже улыбнулась.

— Николай Арсентьевич.

— Добрый, — ответил я.

Молодой Губов улыбнулся и снова посмотрел на меня.

— А вы какими судьбами? Неужели тоже решили вечером погулять по городу? — предположил он.

— Хотелось бы, — я указал на здание Совета за спиной и вздохнул. — Но увы, обсуждали Русалью неделю.

Я коротко рассказал о разговоре с Осиповым. Роман слушал внимательно, и когда я закончил, уточнил:

— И кого вы хотите назначить?

Я пожал плечами:

— Пока не знаю.

— А возьмите меня? — предложил вдруг парень, и я заметил, как в его глазах разгорается интерес.

Инга повернула к нему голову. Кажется, предложение стало неожиданностью и для неё.

— Вы серьёзно?

— Вполне, — пожал плечами Роман. — Я очень хочу принести Северску пользу. Ну и со старшим народом поработать хочется.

Инга едва заметно улыбнулась, и он это заметил.

— Роман Победович, — осторожно начал я, — подготовка к празднику дело нелегкое…

— Понимаю, — согласился Губов. — И думаю, старшие товарищи мне в этом помогут.

С этими словами, он многозначительно посмотрел на Илью, и тот кивнул:

— Отчего же не помочь, — согласился он.

Я задумался. Кандидатура действительно была хорошей.

— Вам действительно это интересно? — уточнил я после паузы.

Роман пожал плечами.

— Я всё равно собираюсь тут остаться. Заодно хоть пойму, как здесь все устроено. Северск — место необычное, сами понимаете.

Я усмехнулся:

— Хорошо. Завтра Осипов получит вашу фамилию.

На лице Губова от уха до уха расплылась широкая улыбка:

— Отлично.

— Но в первый день придётся приехать к воде до рассвета, — предупредил Илья и Роман мигом насторожился.

— Зачем? — уточнил он.

— Познакомлю с теми, кто отвечает за праздник с нашей стороны, — хитро улыбнулся водяной.

— С радостью, — тут же с жаром овтетил парень. — Уж ради такого дела я готов встать ни свет ни заря.

Роман Победович с подругой попрощались с нами и медленно пошли дальше по площади. Девушка что-то говорила своему спутнику, а он слушал, чуть наклонив голову. Над каналом уже собиралась тонкая вечерняя дымка. Я представил, что будет здесь уже скоро: музыка, лодки, огни на воде, русалки среди гуляющих людей.

Я улыбнулся и устроился на сиденье.

— О чем задумались, мастер-князь? — уточнил Илья, когда машина выехала на дорогу.

— Про то, что мне начинает нравиться Русалья неделя, — с улыбкой ответил я.

Машина выехала с площади и вскоре свернула на улицу, ведущую к окраине. Вечерний Северск постепенно оставался позади: становилось меньше освещенных витрин, реже попадались прохожие, а между домами все чаще проглядывали темные кроны деревьев.

Я устроился на заднем сиденье рядом с Ильей и с облегчением откинулся на спинку кресла. После утренней тренировки, встречи с Соколовой у колодца и нескольких часов в Совете, больше всего сейчас мне хотелось только одного: добраться до дома, поесть и хотя бы немного побыть одному. Я мечтательно улыбнулся, представив упругий матрас под многострадальной спиной и подушку под головой. И даже костюм медведя, который домовой наверняка подсунет мне ради шутки не мог испортить мне настроение. Я мечтал отдохнуть.

Впрочем, последнее было слишком смелой надеждой. В доме меня ждали Иволгин, голодающий Мурзик в наморднике, Никифор с мышами и, вероятно, еще несколько неприятностей, о существовании которых я пока просто не знал. И еще Вера Романовна. И при мысли о ней на сердце стало теплее.

Илья некоторое время молчал, глядя в окно, а потом тяжело вздохнул.

— Осипов у вас обстоятельный человек.

— Это вы сейчас хвалите? — уточнил я. — Или ругаете?

— Пока сам не решил. Оба варианта имеют право на жизнь.

Я улыбнулся.

— Тогда подумайте до следующего заседания.

Водяной хмыкнул.

— Вот о том и речь. Столько времени бумаги перекладывать, чтобы праздник разрешить, который и без вашего разрешения будет?

— Не напоминайте, — отмахнулся я.

— А чего не напоминать? Я сперва думал, вы там действительно что-то важное решаете. Потом смотрю — опять смета. Потом подписи. Потом кто кому должен счет принести. Потом кто этот счет должен проверить…

Он вздохнул и покачал головой.

— Люди удивительный народ. Привыкли все усложнять, — продолжил Илья и скривился.

Я хотел было возразить, но передумал. После сегодняшнего разговора с Осиповым защищать человеческую любовь к бумагам было особенно трудно.

— Пожалуй, тут вы правы.

Илья повернулся ко мне с явным удовлетворением.

— Наконец-то вы это признали.

— Только не радуйтесь слишком сильно. Я все равно завтра подпишу то, что требуется.

— Подписывайте. Бумага терпеливая, — посоветовал мужчина.

Я усмехнулся и посмотрел в окно. За стеклом уже мелькали редкие дома окраины. Дальше начинались поля, над которыми лежал мягкий вечерний свет. День постепенно уходил, а вместе с ним уходило и время, которого мне в последнее время постоянно не хватало.

— Самое обидное даже не бумаги, — признался я. — А то, сколько на них уходит времени. Мы просто просидели, решая вопросы, которые из года в год почти не меняются. А у Зубова Платонов сидит под арестом и явно чего-то ждет. Знак Беловодья неизвестно у кого. Иволгин еще хворает. Только недавно на ноги поднялся и без посторонней помощи до колодца только дойти может.

Я замолчал, вспомнив вдруг рыжую тень среди кустов. Илья не стал спрашивать о колодце, а я не стал объяснять.

— И получается, что вместо действительно важных дел я выясняю, сколько город должен заплатить за уборку набережной после гуляний.

— Убирать все равно придется, — рассудительно заметил водяной. — Так что пункт важный.

Я повернулся к нему.

— Вы сейчас на чьей стороне?

— На стороне реки. Мне потом туда весь мусор поплывет, — философски заметил водяной.

— Прекрасно. Значит, хотя бы один пункт сметы был действительно важен.

С переднего сиденья донесся негромкий смешок. Это был Морозов, который все это время молча вел машину и, судя по всему, внимательно слушал наш разговор.

— Это время действительно можно было потратить с большей пользой, — не оборачиваясь, произнес он.

— Спасибо, Владимир Васильевич. Хоть кто-то меня понимает.

— Например, съездить на хорошую рыбалку, — словно между прочим заметил воевода.

Я удивленно посмотрел на его затылок. Илья тоже повернул голову.

— На рыбалку? — уточнил он.

— А что вас удивляет?

— Ничего, — протянул водяной и в его голосе появилось легкое сомнение. — И часто вы ходите ловить рыбу?

Морозов взглянул на него через зеркало.

— Достаточно часто, чтобы отличить удочку от весла.

Илья хмыкнул.

— Уже неплохо.

Я почувствовал, что разговор неожиданно заинтересовал обоих.

— Тогда с этим вообще никаких сложностей, — продолжил водяной. — Захотите, устрою такую ловлю, что мастер-князь часа через два забудет и про Совет, и про все остальные заботы.

— Через два? — уточнил я. — Нельзя побыстрее?

— Можно, — усмехнулся начальник Рыбнадзора. — Но тогда придется позвать русалок. Они любого очаровать смогут, уж поверьте.

Я покачал головой:

— Нет, спасибо. Два часа, так два часа.

Илья довольно откинулся на сиденье.

— Место знаю отличное, — продолжил он. — Людей там нет, вода тихая, берег сухой. Рыба ходит хорошая. Можно с вечера приехать, костер развести. Посидите спокойно хоть раз.

— Звучит подозрительно приятно, — протянул я.

— Так я плохого не предлагаю, — Илья посмотрел на Морозова. — И Владимира Васильевича тоже возьмем. Глядишь, даже хмуриться перестанет.

Я невольно перевел взгляд на водителя. Морозов не изменился в лице. Только пальцы на руле чуть сдвинулись.

— Надо же, — произнес он спокойно. — Вы способны организовать хорошую рыбалку.

Илья прищурился.

— Конечно. Я же водяной.

— Я помню.

— Тогда чему удивляетесь?

— Тому, что предложили это только сейчас.

В машине стало чуть тише. Я посмотрел на Илью. Водяной тоже уловил перемену, потому что недавняя веселость с его лица исчезла.

— А когда следовало предложить? Вы вроде не просили.

— Хорошего приглашения обычно не приходится выпрашивать, — отрезал воевода

Я медленно выпрямился. Вот теперь происходило что-то странное.

Илья повернулся так, чтобы лучше видеть Морозова.

— Не знал, Владимир Васильевич, что вы ждали от меня приглашения.

— Не ждал.

— Тогда в чем проблема?

— Никакой проблемы нет.

Сказано это было тем особенным тоном, который безошибочно сообщал, что проблема как раз имелась.

Илья тоже это понял.

— Ну и славно.

— Замечательно.

Они замолчали. Я осторожно посмотрел сначала на одного, потом на другого.

Еще минуту назад два взрослых мужчины мирно обсуждали рыбалку. Теперь же у меня возникло отчетливое ощущение, будто я сижу между двумя противниками, которые по какой-то причине договорились пока не начинать сражение. Причем причина этого внезапного соперничества совершенно от меня ускользала.

Я перебрал в памяти последние встречи. Илья прежде не проявлял к Морозову никакой неприязни. Воевода тоже относился к водяному вполне спокойно. По крайней мере, до недавнего времени.

И примерно через полминуты наконец понял.

Альбина Васильевна.

Мысль пришла настолько естественно, что я едва не повернулся к ним обоим. Перед глазами сразу возник красный мотоцикл с коляской, фиолетовые волосы Альбины и довольный Илья, совершенно искренне сообщивший ей, что она красивая женщина. Вспомнился и Морозов после ее отъезда. Его короткое, выразительное «ведьма» и молодой жандарм, которому воевода зачем-то принялся объяснять, что Альбина Васильевна — женщина уважаемая.

Я осторожно посмотрел на Морозова. Потом на Илью. Водяной сидел, отвернувшись к окну, и всем своим видом показывал, что совершенно спокоен. Воевода вел машину с той особенной сосредоточенностью, которая обычно появлялась у него перед тренировкой, когда он уже придумал очередное упражнение и пока не сообщил о нем мне.

Я медленно отвернулся к окну. Вот оно что.

Мысль была настолько простой, что мне стало даже немного неловко от того, что я не догадался раньше. Альбина Васильевна нравилась Илье. И, судя по всему, не только ему. Я покосился на воеводу.

Владимир Васильевич сидел прямо, спокойно следил за дорогой и ничем не выдавал своего настроения. Если не знать его достаточно хорошо, можно было решить, что разговор о приглашении на рыбалку уже совершенно его не занимает.

Но я знал. По крайней мере, мне начинало казаться, что знаю.

Илья тем временем первым нарушил молчание:

— Так что, мастер-князь, если захотите выбраться — скажите. Все устрою.

— Непременно.

— Можно даже небольшой компанией.

Морозов чуть повернул голову.

— Небольшой — это какой? — уточнил он.

— Человек пять-шесть.

— Уже не рыбалка, — проворчал воевода. — Шумно больно.

— Смотря кого брать, — возразил водяной и усмехнулся. — Я могу сам решить, кого пригласить.

— Не сомневаюсь.

Я прикрыл глаза и сделал вид, что устал настолько, что совершенно перестал следить за разговором. На самом деле теперь следить за ним стало даже слишком легко.

Особенно после того, как Илья как бы между прочим произнес:

— Альбина Васильевна, кстати, тоже рыбу любит.

Машина продолжала ехать совершенно ровно. Но я почему-то сразу открыл глаза.

— Откуда знаете? — спросил Морозов с показным равнодушием.

— Разговаривали, — в таком же тоне ответил водяной.

— Когда успели?

Илья медленно повернул голову к водительскому креслу.

— А это важно?

— Просто спросил, — пожал плечами Морозов.

— Когда было время тогда и спросил.

Морозов кивнул.

— Понятно.

Ничего ему не было понятно. Это стало очевидно даже мне. Я прикусил щеку изнутри, чтобы не улыбнуться.

Ситуация становилась одновременно забавной и крайне опасной. Причем опасной главным образом для того человека, которому могло прийти в голову сообщить обоим мужчинам, насколько странно они себя ведут.

Я таким человеком становиться не собирался.

Во-первых, Морозов был моим наставником и завтра утром снова собирался меня тренировать. Во-вторых, Илья был хозяином рек. В-третьих, Альбина Васильевна, насколько я успел ее узнать, сама прекрасно разберется, кто ей нравится и что со всем этим делать.

Поэтому я благоразумно решил, что княжеская власть на эту область человеческих и не совсем человеческих отношений не распространяется.

— Значит, договорились, — произнес я, пока они не успели снова начать. — Когда закончится вся эта история с Русальей неделей, едем на рыбалку.

— Почему после? — удивился Илья. — Можно и до.

— Потому что до нее у меня нет времени.

— Опять бумаги? — осведомился водяной.

— Именно.

Илья вздохнул.

— Все-таки люди сами себе жизнь портят.

— Не буду с этим спорить, — усмехнулся Морозов и напряжение понемногу ушло, а я снова откинулся на спинку сиденья.

За окном окончательно стемнело. Впереди уже угадывались знакомые повороты дороги к поместью, и мне отчаянно хотелось верить, что остаток вечера пройдет спокойно. Без выяснения того, кто именно пригласит Альбину Васильевну на рыбалку.

Последнее я особенно твердо решил оставить на совести самих заинтересованных сторон.

Следующие несколько минут мы ехали молча. Напряжение постепенно рассеялось, хотя мне теперь чудилось, что Илья и Морозов время от времени поглядывают друг на друга через зеркало.

Сам я старательно этого не замечал. За окнами окончательно стемнело. Дорога вошла в лес, и свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев, дорожные столбики и редкие повороты. До поместья оставалось совсем немного.

Илья первым нарушил молчание:

— Николай Арсентьевич.

— Да?

— Я вот думаю… Не буду лишним у вас за ужином?

Я удивленно посмотрел на него.

— С чего вы взяли?

Водяной пожал плечами.

— День поздний. Ввалюсь без приглашения. У вас и своих забот хватает.

— Вы же еще днем собирались с нами обедать.

— Так то днем было.

— А сейчас вы просто замените обед ужином.

Илья усмехнулся.

— Никифор так же считает?

— Если Никифор узнает, что я отпустил гостя голодным, он первым делом выскажет все мне, а потом отправится искать вас.

— Пешком?

— Если понадобится.

Илья рассмеялся.

— Тогда спорить не стану.

— И правильно. Я только рад, если вы останетесь.

Я говорил совершенно искренне. Несмотря на усталость, перспектива спокойно поужинать дома казалась приятной. К тому же Илья перестал восприниматься как официальный гость, ради которого нужно следить за каждым словом.

— Значит, договорились, — решил водяной. — Но если ваш домовой опять выставит на стол еды на десятерых, я ответственности не несу.

— Он скажет, что ничего особенного не готовил.

— Конечно.

— А потом принесет второе горячее.

— И пироги.

— Обязательно пироги, — мечтательно вздохнул водяной.

Внезапно в свете фар у обочины мелькнуло что-то рыжее. Тотчас мое сердце пропустило удар.

Я резко повернул голову. И смог различить лисицу стоящую совсем близко от дороги.

За короткое мгновение я рассмотрел ее изящное тело, темные лапы, пушистый хвост. Она не убегала. Просто стояла в траве и смотрела на проезжающую машину. Но мне показалось, что она смотрела прямо на меня.

Сердце забилось быстрее. Мы проехали мимо.

И я резко обернулся, пытаясь разглядеть зверя через заднее стекло, но рыжая гостья уже исчезла в темноте.

— Владимир Васильевич, остановите.

Морозов мгновенно подобрался.

— Что случилось?

— Ничего.

— Николай Арсеньтевич?

— Правда, ничего. Остановите машину.

Он посмотрел на меня через зеркало.

— Вы что-то увидели?

Я помедлил. Рассказывать сейчас про лисицу не хотелось. Особенно после разговора с Митричем и его весьма недвусмысленного совета не лезть туда, куда меня пока не пригласили.

— Просто хочу выйти.

— Зачем?

— Просто хочу подышать воздухом.

Морозов нахмурился.

— Вы последние полчаса едете с открытым окном. Я покосился на щель возле стекла.

— Значит, хочу подышать более свежим воздухом.

Илья тихо хмыкнул рядом. Я сделал вид, что не услышал.

— Мы уже почти приехали, — продолжил я. — Вон ворота.

Впереди действительно показалась знакомая ограда поместья. До въезда оставалось несколько десятков метров.

Морозов явно хотел возразить.

Я видел это по тому, как он чуть сильнее сжал руль.

— Владимир Васильевич, я не собираюсь уходить в лес. Просто пройдусь до ворот.

Он несколько секунд молчал, потом нехотя уточнил.

— До ворот. И никуда дальше.

— Я понял.

— Если через пять минут вас там не будет…

— Вы отправите дружину, жандармерию и, вероятно, императорскую армию.

— Дружины хватит.

Илья рассмеялся, явно забавляясь этой сценой. И впрямь выглядело так, словно я отпрашиваюсь у старшего в семье на вечернюю прогулку. Машина плавно прижалась к краю дороги и остановилась почти напротив ворот.

Я открыл дверцу и в лицо сразу пахнул прохладный вечерний воздух. После теплого салона он показался особенно свежим. Пахло травой, сырой землей и лесом.

— Мы вас подождем, — произнес Морозов.

— Не надо. Езжайте к дому. От ворот до крыльца я как-нибудь доберусь.

Воевода посмотрел на меня тяжелым взглядом.

Я улыбнулся как можно спокойнее.

— Честно.

Он ничего не ответил. Я выбрался наружу и закрыл дверцу.

Машина еще несколько секунд стояла на месте. Потом Морозов все-таки тронулся и медленно направился к воротам.

Я проводил ее взглядом. Только когда красные огни скрылись за оградой, повернулся обратно.

Дорога была пуста. Вечерний лес тихо шумел совсем рядом. Где-то в траве стрекотали насекомые, в кронах шелестел ветер. После гудения двигателя тишина казалась почти непривычной. Я пошел назад вдоль обочины. Туда, где видел лису.

Двигался я медленно, внимательно всматриваясь в траву и темные кусты. Конечно, это могла быть самая обыкновенная лисица. В Северске наверняка хватало лис.

И все-таки после всего, что рассказал Митрич, верилось в подобное совпадение с трудом.

Особенно потому, что она смотрела прямо на меня. Я дошел до места, где, как мне казалось, она стояла, и остановился.

Никого. Только примятая трава у обочины едва заметно шевелилась от ветра.

Я оглянулся.

— Ну и где ты? — тихо спросил я.

Лес, разумеется, не ответил. Но где-то впереди, между кустами, почти у самой границы света, мелькнуло рыжее. На этот раз я не сомневался. Я шагнул следом.

Рыжее пятно мелькнуло между кустами и исчезло. Я ускорил шаг.

На этот раз лисица отрывалась от меня далеко. И спустя несколько мгновений я снова увидел ее впереди, под старым деревом, ветви которого низко нависали над дорогой. Здесь свет от фонарей возле ворот уже почти не доставал, и зверь стоял в густой тени, отчего особенно ярко выделялись светлая грудь и рыжая шерсть.

Она ждала, в этом я почему-то не сомневался. Обычная лиса уже давно скрылась бы в лесу, едва только услышав машину. Эта сначала позволила мне заметить себя у дороги, потом снова показалась между кустами и теперь спокойно сидела под деревом, обернув хвост вокруг лап.

Я остановился в нескольких шагах. Лисица смотрела на меня.

— Ну здравствуй, — негромко произнес я.

Уши у нее чуть шевельнулись. Больше никакой реакции не последовало.

— Надеюсь, на этот раз ты настроена поговорить.

Лисица поднялась и я невольно напрягся. После разговора с Митричем прежнего страха перед рыжей гостьей не осталось. Теперь я знал хотя бы то, что прошлый укус не был попыткой причинить мне вред. Правда, знание это ничуть не усиливало желание быть укушенным повторно.

Лиса еще секунду смотрела на меня, а затем легко развернулась и скользнула за дерево.

— Конечно, — пробормотал я. — А я уже решил, что сегодня все будет просто.

Я обошел кусты и направился следом. За деревом начиналась узкая тропинка, уходившая в сторону леса. Лисица уже стояла дальше, возле следующей группы деревьев.

Заметив меня, снова двинулась вперед. Теперь сомнений не осталось: она действительно вела меня куда-то.

От этой мысли внутри одновременно шевельнулись тревога и странное предвкушение. Еще совсем недавно я сам хотел найти ее, пытался понять, зачем она приходит к дому и почему следы ведут к старому колодцу. Митрич советовал не торопиться. Если захочет, чтобы я ее нашел, найду. Похоже, захотела.

Я оглянулся. За деревьями еще виднелись огни поместья. Дом находился совсем рядом, и это несколько успокаивало. В крайнем случае Морозов довольно быстро обнаружит, что обещанная прогулка до ворот неожиданно изменила направление, после чего у лесной гостьи появится возможность познакомиться с Владимиром Васильевичем.

Почему-то мне казалось, что подобное знакомство никому из нас не доставит удовольствия.

Лиса снова остановилась, глядя на меня и словно дожидаясь, пока я ее нагоню.

— Иду я, иду, — пробормотал я.

Она шевельнула хвостом и исчезла за широким стволом. Я невольно улыбнулся.

— Только сразу предупреждаю: на этот раз я готов к любому… Всякому.

Ответом мне было негромкое фырканье. Я продолжил идти.

— Митрич объяснил мне, что в прошлый раз ты меня не собиралась есть, — продолжил я. Сказанное прозвучало несколько глупо. Я переступил через выступающий из земли корень. — Но если ты снова решишь меня укусить, придется принять меры.

Лисица не показывалась. Я нахмурился.

— Я серьезно.

Где-то совсем рядом шелестнула листва.

— Один раз я еще могу списать на особенности знакомства. Второй уже будет дурной привычкой. Так что имей в виду. Если попробуешь цапнуть меня за другую ногу, я буду вынужден тебя обезвредить.

За деревом послышался тихий звук. Похожий на смешок. Я остановился и осторожно обошел ствол.

— Причем я пока даже не решил, каким именно…

И осекся. Лисы там не было. В нескольких шагах от меня стояла девушка. Та самая.

Я узнал ее сразу, хотя видел прежде совсем недолго. На ней был простой сарафан, подол которого почти касался травы. Рыжие волосы свободно лежали на плечах и казались темнее в вечерней тени. Девушка чуть склонила голову и смотрела прямо на меня с усмешкой.

Я замер. Последние слова о том, как именно собираюсь ее обезвреживать, внезапно показались особенно неудачными.

— А…

Прекрасное начало разговора. Девушка молчала. В уголках ее губ все еще пряталась улыбка.

— Добрый вечер, — наконец произнес я.

Ее улыбка стала чуть заметнее.

— Добрый, — ответила она.

Голос оказался спокойным и вполне человеческим. Это почему-то окончательно выбило меня из колеи.

К встрече с лисой я действительно готовился. По крайней мере, последние несколько дней убеждал себя в этом. Я собирался внимательно следить за ее движениями, не позволять подходить к ногам и при необходимости использовать ветер.

Но все эти замечательные планы предусматривали наличие у моей противницы хвоста, четырех лап и хотя бы некоторого сходства с животным. К девушке в сарафане они подходили значительно хуже.

— Значит, это все-таки вы, — произнес я.

Она чуть приподняла брови и вновь усмехнулась.

Я вздохнул. Похоже, простого разговора мне сегодня действительно не обещали. Девушка тем временем принялась разглядывать меня.

Ее взгляд медленно прошелся по моему лицу, задержался на плечах, опустился ниже. Никакого смущения при этом она не испытывала. Напротив, делала это с таким спокойствием, будто перед ней стоял не князь Северска, а нечто принесенное из леса и пока не вполне понятное.

Мне стало немного неуютно.

— Что?

Она не ответила. Только немного прищурилась. Я невольно выпрямился. В ее лице появилось что-то знакомое. Также она смотрела на меня тогда. Перед самым укусом.

Девушка чуть наклонила голову набок. И неожиданно я совершенно отчетливо понял, что она примеряется. Будто решает, с какой стороны удобнее подойти.

— Даже не думайте, — предупредил я.

Брови девушки приподнялись.

— О чем? — уточнила она и сделала маленький шаг вперед. Я тут же напрягся.

— Стойте.

Девушка остановилась. В глазах мелькнуло откровенное веселье.

— Я ведь предупредил. На этот раз я действительно готов.

Она посмотрела на меня сверху вниз, затем снова подняла взгляд к лицу. И прищурилась. Я сжал кулаки.

Ветер вокруг едва заметно шевельнулся, прошелся по траве и тронул край ее сарафана. Девушка посмотрела на мои руки. Потом на лицо. И тихо рассмеялась.

Не зло и не насмешливо. Скорее так, словно я только что сделал именно то, чего она от меня ожидала. От этого стало еще более неловко. И почему-то именно после этого я окончательно понял: кусать меня прямо сейчас она, скорее всего, не собирается.

Хотя полной уверенности все равно не было. Поэтому расстояние между нами я благоразумно решил пока сохранить. Девушка еще немного посмотрела на меня, словно ждала чего-то, а затем едва заметно качнула головой.

— Здравствуйте, Николай Арсентьевич.

Я растерялся окончательно.

Не из-за того, что она знала мое имя. После всего случившегося в Северске этим уже трудно было удивить. Скорее из-за самого приветствия. Оно прозвучало спокойно, почти церемонно и совершенно не вязалось с существом, которое какое-то время назад цапнуло меня за ногу и исчезло, не потрудившись представиться.

Несколько мгновений я просто смотрел на нее. Девушка терпеливо ждала. Потом чуть приподняла брови.

Я опомнился.

— Простите, где мои манеры? И вам здравствуйте.

Она обозначила короткий поклон. Движение получилось немного старомодным, но удивительно естественным, словно когда-то она приветствовала людей именно так и теперь просто вспомнила давно забытый обычай.

— Так лучше, — произнесла она.

Я невольно улыбнулся.

— Не хотел показаться невежливым. Просто наша прошлая встреча оказалась немного… болезненной.

Я машинально посмотрел на свою лодыжку. Она проследила за моим взглядом, и в ее глазах снова мелькнуло веселье.

— Вы все еще сердитесь?

После разговора с Митричем сердиться было сложно. Теперь я знал, что укус имел вполне определенный смысл и не был проявлением внезапной неприязни. Но воспоминания о зубах, щелкнувших возле ноги, все равно оставались достаточно яркими.

Она вдруг вздохнула тихо сообщила:

— Я давно не говорила по-человечески.

В ее голосе впервые появилась легкая неловкость. Я внимательнее посмотрел на нее.

— Насколько давно?

Девушка задумалась. Причем задумалась так основательно, словно вопрос требовал не вспомнить несколько недель или месяцев, а перебрать куда больший промежуток времени.

— Давно, — наконец повторила она.

Исчерпывающий ответ. Я уже собирался спросить еще что-нибудь, но девушка неожиданно сдвинулась с места.

Она не подошла ко мне. Вместо этого медленно пошла в сторону, описывая широкую дугу.

Я повернул голову вслед за ней. Первые несколько шагов ничего странного не происходило. Она просто шла по траве, почти не производя шума. Подол сарафана мягко касался стеблей, босые ступни легко находили место между корнями.

Потом я заметил, как она чуть приподняла подбородок. И втянула воздух. Совсем немного. Я замер. Девушка сделала еще шаг. Снова вдохнула.

Теперь ошибиться было невозможно: она меня обнюхивала. Причем делала это с той естественностью, с какой обычный человек мог бы рассматривать незнакомца при первой встрече.

Только взгляд ее постепенно менялся. Недавняя мягкая насмешка исчезла. Глаза сузились, сделались внимательнее и острее. В них появилось что-то слишком сосредоточенное, почти звериное.

Я невольно вспомнил лису у дороги. Вот теперь сходство стало очевидным.

Девушка продолжала двигаться по дуге, а я медленно поворачивался вслед за ней, не позволяя оказаться у меня за спиной. Она сделала еще один шаг. Я повернулся. Еще один. Я снова последовал за ней взглядом. Наконец девушка остановилась. Посмотрела на меня.

Потом на мои ноги, которые вместе со всем остальным телом продолжали исправно разворачиваться вслед за ней. В ее лице мелькнуло понимание.

— А-а… — Она виновато развела руками. — Простите.

Я ничего не ответил.

— Правда, простите, — повторила она уже серьезнее. — Я давно не была в этом виде.

— В человеческом?

Она задумалась.

— В таком.

Разница, видимо, существовала, но пояснять ее девушка не собиралась. Она опустила руки и немного смущенно поправила край сарафана.

— Наверное, стоило потренироваться до того, как мы увидимся снова.

Я посмотрел на нее и на всякий случай уточнил:

— Потренироваться?

— Ходить. Говорить. Не нюхать собеседника.

Последнее она произнесла после небольшой паузы. Я не выдержал и улыбнулся.

— Последнее было бы особенно полезно.

Она тоже улыбнулась, но теперь немного виновато.

— Я уже поняла.

Напряжение чуть ослабло. Совсем чуть-чуть.

Я заставил себя опустить плечи и разжал пальцы, хотя внутри по-прежнему оставался собранным. Ветер ощущался где-то совсем рядом, готовый откликнуться, если понадобится.

Митрич сказал, что она не желала мне зла. Я ему верил. Но доверие к словам старого лешего и желание добровольно подставить спину существу, которое минуту назад обнюхивало меня как потенциальную добычу, все-таки были разными вещами.

Девушка, кажется, заметила перемену.

— Вы меня боитесь?

— Скажем так: я стараюсь относиться к вам с уважением.

Она тихо рассмеялась.

Я тоже позволил себе улыбнуться.

— К тому же я не собираюсь вас провоцировать.

Смех оборвался.

— Провоцировать?

— Вашу звериную сущность.

Девушка уставилась на меня. Я уже успел пожалеть о формулировке, когда уголок ее губ дрогнул.

— Звериную сущность, — повторила она.

— Неудачно прозвучало?

Она покачала головой:

— Нет, что вы. Наоборот, очень по-человечески.

Я не понял, комплимент это или нет.

— Тогда будем считать, что я просто не хочу снова быть укушенным.

Мы снова замолчали. Теперь девушка стояла спокойно, больше не пыталась меня обходить и, кажется, действительно старалась вести себя так, как, по ее представлениям, должен вести себя человек.

Получалось у нее неплохо. Если не считать того, что она все еще время от времени едва заметно втягивала носом воздух.

Я решил не обращать внимания. В конце концов, у каждого свои привычки.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Странное ощущение тревоги никуда не исчезло, но теперь к нему примешивалось любопытство. Я столько думал об этой встрече, столько пытался понять, кто приходит к старому колодцу и зачем оставил на мне метку, а теперь она стояла передо мной, и я вдруг понял, что не знаю даже самого простого.

— Кстати… — начал я и девушка вопросительно склонила голову. — Вы знаете, как зовут меня. А я до сих пор не знаю, как обращаться к вам.

Она чуть прищурилась, но на этот раз в ее взгляде не было ничего хищного. Скорее она пыталась понять, зачем мне это понадобилось.

— Вам обязательно нужно имя? — удивленно уточнила она. — Зачем?

Я пожал плечами.

— Так разговаривать удобнее. Особенно если мы собираемся продолжить знакомство без укусов.

Она ухмыльнулась. Я подождал, но ответа не последовало.

— Или это тоже из тех вещей, о которых мне пока не положено спрашивать?

Девушка отвела взгляд и провела пальцами по длинной пряди, лежавшей на плече. Движение вышло неожиданно человеческим и почему-то немного смутило меня сильнее, чем ее недавняя привычка принюхиваться к собеседнику.

— У меня три имени, — наконец сказала она. — По крайней мере, из тех, что я знаю.

Я нахмурился. Фраза прозвучала странно. Не так, словно девушка скрывала остальные, а будто действительно не была уверена, существовали ли другие имена вообще.

— Двумя меня называли в разное время, — пояснила она, заметив мой взгляд.

— Люди?

Она не ответила сразу. Ее пальцы замерли на волосах.

— Двумя — люди.

Мне показалось, что за этой короткой фразой скрывается куда больше, чем она собиралась рассказывать. Но после разговора с Митричем я слишком хорошо помнил его слова о чужом праве молчать, поэтому удержался от следующего вопроса.

— Значит, как минимум одно человеческое имя у вас все-таки есть?

Девушка кивнула.

— Василиса.

Имя прозвучало просто и даже неожиданно привычно. Я почему-то ожидал чего-нибудь более необычного. После лисьего облика, укуса, следов возле старого колодца и всех недомолвок Митрича имя Василиса казалось почти слишком человеческим. И все же оно ей подходило.

— Василиса, — повторил я.

Что-то изменилось. Еще мгновение назад она смотрела на меня спокойно, но теперь улыбка исчезла. По лицу скользнула тень, взгляд будто на мгновение провалился куда-то далеко отсюда. Василиса опустила глаза. Губы ее шевельнулись. Она что-то прошептала. Я услышал только несколько звуков, слишком тихих, чтобы сложить их в слова.

— Что?

Она не ответила. Несколько мгновений стояла неподвижно, и впервые за все время нашей встречи мне показалось, что она видит не меня. Что-то другое. Кого-то другого.

В этом было столько внезапной, совершенно не подходящей ей отстраненности, что я невольно сделал движение вперед.

— Василиса?

Она резко вскинула голову. Перемена произошла мгновенно. Тень исчезла, а взгляд снова стал ясным, острым и внимательным.

— Василиса, — повторила она уже уверенно.

Будто не мне отвечала. Будто напомнила это самой себе. А затем усмехнулась. Между губ показались едва заметные кончики клыков. Небольшие, но достаточно заметные, чтобы я сразу вспомнил нашу последнюю встречу.

— Именно так меня звали люди, когда я была такой, — она легко коснулась ладонью груди, потом провела пальцами по сарафану. — В человеческом обличии.

Фраза прозвучала спокойно, и все же что-то в ней меня зацепило. Не «когда я приходила к людям». Не «когда принимала человеческий вид». Именно — когда была такой.

Я задержал на ней взгляд, но Василиса уже улыбалась, словно ничего необычного не сказала.

— А второе имя? — спросил я.

— Здесь меня им не звали, — быстро ответила она.

— А третье? — зачем-то продолжил расспрашивать я.

— Оно не человеческое.

— Лисье?

Она немного подумала.

— Можно сказать и так.

— И как оно звучит?

Василиса посмотрела на меня с неожиданным любопытством.

— Хотите услышать?

Она произнесла несколько тихих звуков. Я даже не сразу понял, что это и было имя.

В нем слышалось что-то похожее на короткий зов, едва заметный щелчок языка и низкий звук, возникший будто не в горле, а глубже. Последняя часть и вовсе больше напоминала выдох.

Я моргнул.

— Это точно одно слово?

Она усмехнулась.

— Точно.

— Тогда у меня плохие новости. Я не понял даже, с какой стороны начинать его произносить.

— Ни с какой. Вы человек, — это прозвучало не как упрек. Просто как очевидное объяснение. — Человеку его не выговорить. У вас язык не так устроен.

Я машинально провел языком по зубам. Василиса проследила за этим движением и тихо рассмеялась.

— Не поможет. Звериное имя произносится иначе. Не только ртом.

— А чем еще?

Она чуть склонила голову и весомо отметила:

— Всем.

Судя по ее лицу, она это прекрасно понимала, что я ничего не понял.

— Значит, придется остановиться на Василисе, — вздохнул я.

На мгновение мне показалось, что я снова задел что-то, о чем она не хотела говорить.

Девушка на мгновенье скривилась, но тут же вернула лицу безмятежное выражение. Второй раз за несколько минут человеческое имя словно задевало в ней какую-то невидимую струну. Причем задевало болезненно.

Я мысленно отложил это наблюдение вместе с остальными вопросами, которых становилось все больше.

Потом невольно оглянулся. За деревьями темнела дорога, дальше угадывалась ограда поместья. Между ветвями виднелись теплые огни дома. Морозов отпустил меня нехотя. Я обещал всего лишь пройтись до ворот.

С тех пор прошло достаточно времени, чтобы Владимир Васильевич сначала нахмурился, потом посмотрел на часы, а затем решил лично выяснить, каким образом прогулка возле ворот превратилась в исчезновение князя.

А если он успел сообщить дружине… Я прислушался, но не услышал ни шагов ни голосов.

Только ветер проходил по верхушкам деревьев да где-то совсем близко шуршала трава.

— Не идет ли кто-нибудь? — спросила Василиса. — Например дружина.

Я повернул голову к ней. Уголок ее губ дрогнул.

— Или Владимир Васильевич лично, — добавил я.

Усмешка стала заметнее и я нахмурился.

— Вы знаете, о ком я говорю?

Василиса посмотрела в сторону дома.

— О воеводе, — задумчиво ответила она и я медленно повернулся к ней всем корпусом.

— Вы знаете Морозова?

— Знаю, кто он.

— Откуда?

Она не ответила.Просто смотрела на меня, и в ее глазах снова появилось то спокойное, немного насмешливое выражение, которое начинало действовать мне на нервы.

Василиса чуть повела плечом.

— Вы князь Северска, — произнесла она негромко.

— Пока регент.

— Для старшего народа нет такого понятия. Вы князь по крови, и они это признают.

Я замолчал. Она сказала это буднично, словно сообщила, что ночью становится темно.

— Вы многое обо мне знаете, — произнес я наконец. — А я о вас почти ничего.

— Пока.

Это «пока» мне совсем не понравилось. И в то же время именно оно заставило внутри шевельнуться любопытство. Я снова посмотрел в сторону дороги. Может быть, стоило вернуться. По крайней мере, прежде чем Морозов действительно поднимет дружину.

Я повернул голову обратно. И едва не столкнулся с Василисой. Она стояла рядом. Не в двух шагах, не в одном, а практически вплотную.

Я не услышал ни шелеста травы, ни движения ткани, ни дыхания. Только что она была у дерева, а теперь между нами оставалось расстояние, которое мне совершенно не понравилось.

Я резко шагнул назад. Рука сама собой сжалась в кулак. Воздух вокруг отозвался мгновенно, едва заметно дрогнув между деревьями.

Василиса не двинулась. Только посмотрела на меня снизу вверх. Так близко ее глаза казались совсем другими. В них было больше зелени, чем я заметил прежде, и что-то еще — внимательное, холодное, совершенно не человеческое.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Потом Василиса перевела взгляд на мой сжатый кулак. И медленно растянула губы в улыбке. Показались клыки.

— Вы опять готовы меня обезвреживать?

— Вы опять подкрались. Я вас не слышал.

— Я знаю.

Ответ прозвучал слишком спокойно. Я не разжал пальцы. Она это заметила.

— Не бойтесь, — мягко произнесла Василиса.

— Вы уже спрашивали, боюсь ли я вас.

— И вы соврали.

— Я сказал, что отношусь к вам с уважением.

— Это была красивая ложь, — был мне ответ.

Я вздохнул.

— Хорошо. Тогда давайте назовем это разумной осторожностью.

Василиса чуть наклонила голову.

— Так честнее.

Я наконец заставил себя разжать пальцы. Но напряжение не ушло. Что-то в ней изменилось. Или, возможно, я просто перестал замечать только рыжие волосы, сарафан и молодое лицо.

Она знала мое имя. Знала Морозова. Знала о дружине. Знала достаточно, чтобы ждать меня именно возле дороги в тот момент, когда я возвращался домой. И при этом двигалась так, что я не слышал ее даже в нескольких шагах. Митрич сказал, что она не желала мне зла. Я верил ему.

Но сейчас впервые по-настоящему понял: отсутствие злого намерения вовсе не означало безобидности. Василиса могла улыбаться. Могла смущаться из-за того, что давно не говорила по-человечески. Могла забываться и принюхиваться ко мне, а потом виновато разводить руками.

Но зверь в ней никуда не исчезал. И, судя по тому, как спокойно она стояла напротив готового защищаться человека, бояться меня она тоже не собиралась.

Некоторое время мы молчали. Василиса по-прежнему стояла слишком близко, хотя теперь это уже не казалось случайностью. Она словно проверяла, как долго я буду терпеть ее присутствие рядом и что сделаю, если расстояние между нами станет совсем небольшим.

Я решил, что проверок на сегодня достаточно.

— Тогда, может быть, теперь вы ответите на мои вопросы?

Она чуть приподняла брови.

— Вы оставили мне метку. Зачем?

Взгляд Василисы скользнул вниз, к моей ноге.

— И зачем сегодня позвали меня сюда? — добавил я. — Потому что не поверю, будто вы совершенно случайно оказались у дороги именно тогда, когда мы возвращались домой.

Василиса пожала плечами и отошла. Всего на пару шагов, но я сразу понял, что сделала она это намеренно. Не потому, что испугалась или решила уйти. Просто заметила мое напряжение и теперь оставила между нами достаточно места, чтобы мне не приходилось постоянно следить за ее руками и зубами.

Жест оказался неожиданно деликатным. Она остановилась возле дерева и прислонилась плечом к стволу.

— Люди очень дорожат расстоянием.

— Особенно когда собеседник уже однажды их кусал, — проворчал я.

Василиса улыбнулась.

— Вы это еще долго будете вспоминать?

Я лишь неопределенно пожал плечами. Она тихо рассмеялась, но почти сразу посерьезнела.

— Метку я оставила потому, что захотела.

Я ожидал чего угодно, но не этого.

— Простите?

— Я захотела вас отметить. И отметила.

Я невольно усмехнулся.

— Обычно, когда речь идет о князе, древних обычаях и законах старшего народа, все оказывается значительно сложнее.

— Это у вас. У людей. И у старших.

Она легко повела плечом.

— Вам обязательно нужно правило. Причина. Разрешение. Кто имел право, кто не имел, что означает знак и перед кем за него отвечать. А я у меня все иначе.

В ее ответе не было ни гордости, ни вызова.

Просто констатация.

— Я делаю то, что хочу, — продолжила Василиса. — Хочу — прихожу, хочу — ухожу. Ну а хочу оставить знак — оставляю.

Я невольно улыбнулся.

— А старший народ?

Василиса чуть прищурилась.

— А что с ним?

— Им тоже нравится, что вы делаете все, что хотите?

— Не всегда. Но что с того?

Она сказала это настолько спокойно, что я не сразу понял смысл.

— То есть их мнение вас не особенно беспокоит?

— Иногда беспокоит. Но я поступаю как считаю нужным

Теперь уже я прищурился. В разговоре с Митричем законы старшего народа звучали совсем иначе. Не как свод правил, записанный в книге, но как вещи старые, серьезные и обязательные даже для тех, кому человеческие законы были безразличны.

А Василиса говорила о них так, словно могла просто решить, что сегодня они ее не касаются.

— Подождите. Вы сказали, что не подчиняетесь законам старшего народа?

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Я сказала, что могу им не подчиняться если того пожелаю.

Я задумался.

— И кто же вы такая, если можете себе это позволить?

Хитрая улыбка появилась мгновенно. Я понял, что снова угодил туда, куда она и хотела меня привести.

— Николай Арсентьевич, вы очень любопытный.

— Мне уже говорили.

— И вопросов у вас слишком много.

Василиса чуть склонила голову и посмотрела на меня почти ласково. В человеческом облике у нее вообще было удивительно живое лицо. Стоило ей улыбнуться, и звериная настороженность исчезала настолько легко, что хотелось забыть о ней совсем. Я не забыл.

— Не получится отвлечь меня улыбкой, — сказал я и ее брови чуть поднялись.

— Я пыталась?

Я кивнул.

— И не получилось?

Несколько мгновений она изучала мое лицо. Потом усмехнулась.

— Так кто вы? — упрямо спросил я.

Она вздохнула с нарочитой обреченностью.

— На этот вопрос я пока не отвечу.

Я хотел возразить, но Василиса подняла ладонь.

— Вы хотели знать, зачем я вас позвала.

Я замолчал. Это действительно было важнее. И потому я вновь кивнул. Она оттолкнулась от дерева. На этот раз ближе не подошла.

— Я хотела посмотреть на вас. Поговорить с вами. Послушать. Понять, какой вы.

Ее голос изменился. Совсем чуть-чуть, но прежнее веселье из него ушло.

— Зачем?

— Чтобы решить, стоит ли быть на вашей стороне.

Я перестал улыбаться. Василиса смотрела спокойно.

— Вы недавно здесь. Северск вас принял, но это еще ничего не значит.

Я хотел возразить, однако Василиса продолжила:

— Вам дали дом. Людей. Имя. Вы ходите по лесу, разговариваете со старшими, решаете, кому что принадлежит, кого защищать, а кого наказывать. Вас называют князем.

Я вспомнил слова Иволгина о регенте и князе. О том, что один хранит, чтобы потом отдать, а другой защищает потому, что иначе не может.

— И вы решили проверить, соответствую ли я должности?

— Мне нет дела до вашей должности, — фыркнула она. — Я смотрела за вами.

Сказано это было так буднично, что смысл дошел не сразу. Я вспомнил рыжую тень возле колодца. Следы. Шерсть на шиповнике. Лису в саду.

И невольно подумал, сколько еще раз она была рядом, а я просто не заметил.

— Вы следили за мной.

— Смотрела, — поправила меня девушка.

— Это почти одно и то же.

— Нет, — усмехнулась девушка.

Спорить о терминологии я не стал. Вместо этого уточнил:

— И что именно вы хотите увидеть?

Василиса пожала плечами.

— Как вы будете жить.

Она опустила взгляд, сорвала длинную травинку и провела ею между пальцами.

— Если вы окажетесь тем, кем вас считают некоторые из старших, я останусь рядом.

— А если нет?

Она подняла взгляд.

— Уйду.

Я почему-то сразу почувствовал, что это не весь ответ.

— Просто уйдете?

Василиса замолчала. Травинка в ее пальцах переломилась.

— Это зависит от того, что вы сделаете.

Теперь в ее голосе совсем не осталось тепла. Но и злости тоже не было. Именно это насторожило сильнее всего.

— Допустим, я сделаю что-нибудь, что вам не понравится.

— Вам не нужно нравится мне, — перебила меня она и отбросила сломанную травинку. — Просто будьте достойным человеком. Это вам вполне по плечу, Николай Арсентьевич. Быть человеком и быть достойным. А если не сможете, то метка вам не поможет.

— Я думал, она означает, что я свой, — хмыкнул я

— Быть своим — не значит получить право на все.

Это почти дословно напоминало то, чему меня последние дни пытались научить разные жители Северска.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. Допустим. Что будет, если я окажусь, по вашему мнению, недостоин этой метки?

Василиса слегка нахмурилась.

— Тогда я приду.

Всего три слова, которые она произнесла их так же спокойно, как до этого рассказывала о трех именах.

Я почувствовал, как внутри все собралась.

— Придете поговорить?

Василиса улыбнулась. Клыки показались между губ.

— Нет.

Лес вокруг вдруг стал ощущаться иначе. Просто я слишком отчетливо вспомнил, насколько быстро она двигалась. Как бесшумно оказалась рядом. Как легко исчезала в кустах. И то, что передо мной вовсе не безобидная девушка в сарафане.

— Это угроза? — спросил я.

— Угрожают, чтобы человек испугался и сделал то, чего от него хотят. А я просто говорю, что будет, — спокойно возразила она, будто предупреждала о дожде.

— И дружина вас не остановит?

Василиса посмотрела в сторону поместья.

— Нет.

— Морозов?

На этот раз она задержалась с ответом. Совсем ненадолго. И нехотя признала:

— Он сильный.

Почему-то мне стало приятно. Хотя обстоятельства для гордости за воеводу были выбраны крайне неудачно.

— Но если я решу прийти за вами, Николай Арсентьевич, вам не поможет ни дружина, ни ваш воевода.

Я почувствовал, как ветер едва заметно шевельнулся вокруг ног. Она заметила. Взгляд скользнул по траве и вернулся ко мне. В нем не было страха и желания отступить. Даже улыбка не исчезла. И именно тогда я окончательно понял, что она не шутит. Не пытается произвести впечатление. Не проверяет, испугаюсь ли. Василиса действительно верила каждому своему слову. Возможно, потому что знала о себе что-то, чего пока не знал я.

— Вы весьма своеобразно предлагаете союз, — произнес я после паузы.

К моему удивлению, она тихо рассмеялась.

Напряжение не исчезло, но стало немного легче дышать.

— Я еще ничего вам не предложила. А только смотрю и размышляю стоит ли мне остаться.

Я посмотрел на нее, перевел взгляд на темный лес за ее спиной. Вечер обещал обычный ужин в собственном доме. Но вместо этого я стоял среди деревьев и разговаривал с лисой, которая знала обо мне значительно больше, чем собиралась рассказывать, не признавала законов старшего народа и только что совершенно буднично сообщила, что при необходимости ни Морозов, ни дружина меня не спасут.

И самым неприятным было то, что я ей поверил.

На этом все. Любите страну:)