В оформлении обложки использованы материалы по лицензии агентства Shutterstock, Inc.

Перевод с французского О. А. Павловской

Поэтические фрагменты в переводах М. А. Богдановича и Е. Д. Фельдмана

© Editions Albin Michel – Paris 2024 Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2024

© Фельдман Е. Д., перевод на русский язык, 2026

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Зоркие глаза издалека следили за тем, как колышутся высокие травы. В сумерках эта рябь была едва различима, но искушенному взору она выдавала сторожкую поступь жертвы. Та продвигалась вперед медленно, то и дело останавливаясь, – врожденное чутье подсказывало ей о нависшей над головой угрозе. Она втягивала носом воздух, как будто пыталась таким образом оценить всю меру опасности, учуять того, кто затаился наверху во мраке и о ком она ничего не ведала, кроме одного: встречи с ним необходимо было избежать любой ценой, ибо в его незримом безмолвном присутствии ощущалась пугающая враждебность.

После очередной остановки, затянувшейся чуть дольше прочих, жертва продолжила путь в зарослях дрока и колосьев, колеблемых вечерним ветром. И ее, припадающую к земле, можно было вычислить лишь по слабому кильватерному следу, пролегавшему, как полоса выцветших чернил на пожелтевшей бумаге, оставленная взмахом гусиного пера, которое дрогнуло на повороте и поцарапало бумагу…

Когда эта неровная линия добралась до купы деревьев, тонувшей во тьме, порыв ветра прорвал облачный покров, и лунный свет вылился на хмурый уголок бокажа[1]. Сероватые, словно припорошенные пеплом, покатые холмы вынырнули из небытия. Зоркие глаза, подобные двум шарикам из оникса, гладким, ледяным, застыли, сфокусировавшись на цели. И сразу откуда-то сверху, из самой густой листвы, вырвалось «пуф-ф!» – как бывает, когда зажигают газовые фонари.

Пуф-ф!

За шумным взлетом последовал переполох листвы. В переплетении ветвей древесной кроны развернулась тень, затем сжалась и камнем низверглась в траву, в ту самую точку, где заканчивался проложенный жертвой путь. Замершая там садовая соня, парализованная безотчетным страхом и даже не успевшая понять его причину, не сумела уйти от атаки. Времени ей хватило лишь на то, чтобы издать предсмертный отчаянный писк – когти хищной птицы уже сомкнулись на ней, а мощный клюв пробил хрупкие косточки черепа. Облака снова скрыли ночное светило, и тьма поглотила все вокруг – угрюмый безмолвный бокаж, травы и деревья, хищника и его добычу, вместе с доказательством неопровержимого факта, жестокой очевидности, состоящей в том, что в этом мире с начала времен сильный всегда побеждает слабого.

А что же было дальше?

А дальше все шло как по накатанной, в тысячный раз без сучка без задоринки разыгрывалась пребанальнейшая сцена: мясо в клочья, брызги крови, кишки наружу, грозный хищник жадно пожирает скудный паек, которого, как ему уже ясно, конечно же, будет недостаточно для того, чтобы утолить лютый голод. Но даже этой малостью не успел насладиться властелин ночи, утащивший добычу на вершину ясеня и устроившийся поудобнее для трапезы. Он клюнул окровавленного зверька всего разок-другой и был потревожен неким шумом – внезапным и непривычным. Теперь уже ночную тишину нарушил отнюдь не шелест травы. Затрещали ветки, клонясь и выпрямляясь со свистом, – кто-то продирался сквозь колючий кустарник. По земле забарабанили торопливые шаги…

Хищная птица и вовсе забыла о своем скромном ужине – вытянула шею, завертела головой, стреляя взглядами во всех направлениях, тревожно нахохлилась. Сейчас сквозь заросли, источая страх всеми порами, неслась, не разбирая дороги, добыча совсем иного толка. Эта дичь была слишком велика для пернатого охотника – надежды поучаствовать в дележе не оставалось, потому он разразился досадливым клекотом на вершине ясеня, пренебрежительно развернулся и полетел, тяжело хлопая крыльями, будто с неохотой уступал свою территорию другому властелину, более могучему и страшному.

Крики голодной птицы заставили содрогнуться тень, петлявшую между деревьями от одного куста к другому. Беглец остановился, пригнувшись и упершись руками в колени, вывернул шею, стараясь различить в сумерках источник зловещего клекота, столь внезапно прервавшего его бег.

Это был мужчина в просторном пальто-каррике с двумя пелеринами. Если бы шляпа с широкими опущенными полями не скрывала бóльшую часть его лица, было бы видно, что ему под пятьдесят и что дряблые щеки у него покрыты густой сеткой красных прожилок, выдающих в сочетании с лишним весом человека достаточно состоятельного, а также наверняка склонного к питию и чревоугодию.

Никакой сиюминутной опасности в нагромождении ветвей и листьев, превращенных ночным ветром в колышущуюся темную массу, беглец не заметил, потому дал себе время мучительно отдышаться и подождать, пока пройдет колющая боль в боку, которая с непривычки уже несколько минут терзала его внутренности, как лезвие кинжала. Немного передохнув, он отважился оглянуться. Однако ночь уже вступила в свои права, и вряд ли теперь удалось бы разглядеть вероятного преследователя, так что беглец изо всех сил напряг слух в надежде различить за безумолчным шепотом листвы, не приближается ли к нему тот страшный силуэт, чье появление так перепугало его недавно, когда он преспокойно возвращался в свою усадьбу по пустой дороге, окаймленной живыми изгородями.

Но нет, здесь не было никого и ничего, кроме влажной ветреной ночи да суровой, отрезанной от мира земли, населенной лишь ночным зверьем и полнившейся слишком громкими отголосками древних легенд. Мало-помалу человек сумел совладать со своими страхами. Сказал себе, что слишком легко поддался панике, и все из-за нервной атмосферы, царящей в этих краях уже несколько недель, а равно из-за ужасной смерти, постигшей четыре дня назад одного его доброго товарища. Остальное доделало разыгравшееся воображение. То, что он принял за силуэт врага, караулившего его в засаде, было, скорее всего, кустом, качнувшимся от внезапного порыва ветра. Зря он так всполошился. Мчаться сломя голову по бокажу в темноте – чистейшее безумие, верный способ сломать лодыжку или что похуже.

Немного успокоив себя этими размышлениями, человек в каррике потоптался на месте вокруг своей оси, чтобы определить, в каком направлении двигаться дальше к дому. Однако сориентироваться на местности, находясь, как он сейчас, в лесополосе, не представлялось возможным. Надо было выйти из-под деревьев и дождаться, когда выглянет луна, – вот тогда удастся окончательно избавиться от теней и мыслей о колдовских проклятиях.

Путь он продолжил куда более размеренным и уверенным шагом. Через несколько минут растительность вокруг изменилась: просветы между деревьями увеличились, кусты теперь попадались все реже, их сменили заросли утесника и тростника. Земля под ногами сделалась податливой, подошвы сапог начали в ней увязать. «Стало быть, пруды…» – мелькнула мысль. Пруды определенно были прямо перед ним, он их еще не видел впереди, но уже угадывал по лоскутам тумана, расползавшимся в воздухе где-то на уровне его груди. По мере приближения белесая дымка сгущалась, лоскуты собирались в плотный белый покров, над которым то здесь, то там простирали ветви к небу одинокие тополя – как будто матросы, потерпевшие кораблекрушение, выныривали из молочного океана.

– Только тумана мне еще не хватало! – проворчал запоздалый путник. – Учитывая всю эту грязищу вокруг и чертовы ямы с водой, вернусь домой чумазый, как свинтус! Вот уж Евлалия мне устроит!

Вопреки усталости, на губах толстяка появилась едва заметная ностальгическая улыбка при упоминании имени старой служанки – некогда она была его кормилицей, а теперь осталась единственным на свете человеком, который еще осмеливался журить хозяина, как мальчишку. Он шагал и думал о давным-давно минувших счастливых временах, но вдруг его заставил снова насторожиться неожиданный и совершенно неуместный здесь звук – поначалу едва различимый, как легкое дуновение, и постепенно нараставший. Должно быть, ветер доносил его сюда сквозь ночное безмолвие. Сначала это была одна-единственная нота, низкая, протяжная, искусно извлеченная из какого-то духового инструмента. Затем то, что казалось неким сигналом, зовом охотничьего рога, усложнилось – монотонный шум превратился в диковинную мелодию; нежная и печальная, она постепенно обретала силу и полнозвучность, затем перешла в долгий тоскливый стон и оборвалась столь же внезапно, как зазвучала.

Толстяка в просторном каррике и кожаных сапогах охватила дрожь. Тот силуэт, виденный им на дороге в ложбине, вовсе не был плодом его фантазии. Теперь, когда он получил подтверждение, у него от этого чуть не подогнулись колени. Не медля ни секунды, толстяк подобрался и, охваченный смертельным ужасом, бросился бежать в непроглядном белесом мареве.

Ямы с болотной водой, в которые можно было угодить в густом тумане, больше его не заботили – он мчался, не разбирая дороги, от страха у него сводило живот до рези, во рту появился привкус крови, грудь жгло огнем изнутри так, будто туда залили расплавленный свинец. Но беглец не останавливался ни на миг, ведомый инстинктом выживания, перепрыгивал в сгустившемся тумане кочки и рытвины с водой. Теперь ему чудилось, что хлюпанью грязи под ногами вторит эхо быстрых шагов за спиной – и оно, эхо, приближается. Таинственный преследователь его догоняет… Он явно моложе и проворнее, потому неумолимо сокращает дистанцию… Тщетно беглец петлял, ускорялся, выбиваясь из сил, шарахался в сторону, пытаясь сбить его со следа, – избавиться от погони не удалось. Вскоре толстяку уже мерещилось, что кто-то наступает ему на пятки – кто-то свирепый, дикий, жаждущий крови, подобный разъяренному сторожевому псу, натасканному убивать. Сердце грозило разорваться от ужаса.

А потом вдруг… все стихло!

За спиной больше не раздавалось ни звука. Беглец слышал лишь шелест ветра в утеснике. Он остановился, задыхаясь, обернулся, но в тумане ничего не было видно. Опасаясь ловушки, он предпочел продолжить путь, теперь уже ступая осторожно и пристально глядя под ноги. Однако дальше каждый шаг давался ему с бóльшим трудом, чем предыдущий. Возникло гнетущее впечатление, что грязь вокруг прудов обращается в болотную трясину и норовит затянуть его, задушить. Ступни как будто налились свинцом… Он запыхался так, что уже не мог вдохнуть полной грудью… Пот быстро остывал под одеждой, и ночная прохлада давала о себе знать… В ушах неистовым барабанным боем отдавалось биение сердца… Перед глазами качалась красная пелена… В конце концов он споткнулся и рухнул на колени. К горлу подкатила тошнота. Беглец уже не понимал, где находится.

Когда он неуклюже начал подниматься, на краю зрения что-то мелькнуло. Как спасительный свет маяка в штормовом море, сквозь пласты тумана, накрывшие все вокруг, пробилось желтоватое сияние.

Человек в каррике выпрямился невероятным усилием воли и, уже плохо соображая, пошатываясь и спотыкаясь, двинулся туда, где в белесой дымке мерцал огонек. Взвинченные нервы, подвергнутые жуткому испытанию, мешали ему поверить в свою счастливую звезду – каждую секунду он боялся, что огонек вот-вот исчезнет. Но нет! Пятно света проступало в тумане все отчетливее. Вскоре из белесого кокона показалась темная масса, и беглец понял наконец, что свет исходит от фонаря на углу элегантной берлины[2], запряженной парой лошадей. В нем снова проснулась надежда. Гул в ушах немного стих, беглец прибавил шаг.

Добравшись до кареты, он поначалу мельком удивился отсутствию кучера, но тотчас забыл об этом, ибо радость от обретенного спасения была такова, что все затмила, да еще у него на глазах распахнулась дверца, будто приглашая его приблизиться. Беглец сдернул шляпу и, ступив на подножку, заглянул в салон.

– Вы?! – воскликнул он. – Какая удача! Недаром карета сразу показалась мне знакомой. Вот уж не представляете, до чего я счастлив вас видеть! Вы мне жизнь спасли в буквальном смысле!

Из мрака в углу выпросталась рука ладонью вверх, пальцы согнулись и разогнулись несколько раз – беглеца призывали сесть в берлину. И тот со вздохом облегчения нырнул во тьму.

Мог ли он знать заранее, что за инфернальная ловушка ему уготована? Догадывался ли, что, когда захлопнется дверца, он окажется беззащитным, как несчастный грызун в когтях пернатого хищника?

Несколько минут, которые затем последовали, царила мертвая тишина. Ветер снова порвал туманный покров в лоскуты и растащил их в разные стороны – как будто призраки разлетелись над прудами, что отблескивали в свете луны, снова показавшейся меж облаков. Но мнимое спокойствие не продлилось долго – уже опять зазвучали жалобные ноты таинственной мелодии. И она неуклонно набирала силу. Казалось, вокруг берлины, неподвижно застывшей на берегу одного из прудов, воздух начинает пульсировать от этих звуков, сделавшихся вдруг пронзительными, свирепыми, грозными. И тогда из салона кареты раздался предсмертный вопль человека в агонии… Чудовищный вой, перешедший в рев, в котором не осталось уже ничего человеческого, был эманацией чистого и неодолимого ужаса.

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.

Молодой человек был в ладно скроенной, но поношенной одежде, слегка лоснившейся на сгибах. Бравый вид и воинственно закрученные кверху усы не мешали заметить в его облике что-то мечтательное, мальчишеское. Шелковистые волосы слегка завивались на затылке, в ласковых глазах на пригожем лице время от времени мелькала лукавая искорка – он был из тех неунывающих жизнелюбов, которые мгновенно притягивают к себе симпатию, как магнит железные опилки. В свои двадцать три Самсон Дерош служил посыльным, а попросту мальчишкой на побегушках у стряпчего с улицы Шатле, но мечтал стать знаменитым живописцем. Он восхищался Делакруа, презирал Энгра[3], которого величал не иначе как «старым пижоном», и в досужие часы сотрудничал с журналом «Артист»[4]. В общем, завершая набросанный на скорую руку словесный портрет, можно добавить, что это был приятный юноша, неопытный во всем, довольно ленивый и немного нахальный, но означенные недостатки восполнялись в нем обаянием с примесью озорства.

Его дамой сердца была хорошенькая блондинка лет двадцати с дерзким личиком бунтарки, не менее жизнерадостная и общительная. Однако за ее игривой внешностью скрывался твердый характер. Мари-Рен Гендорф трудилась белошвейкой неподалеку от площади Руаяль и была убежденной сторонницей движения за эмансипацию женщин, которое с приходом к власти Луи-Филиппа[5] распространялось все шире. Поначалу Мари-Рен увлекалась идеями сенсимонистов[6], но порвала с ними в конце прошлого года, когда вожди этого движения, все как один мужчины, начали чинить препоны в продвижении своих сторонниц – женщин – на лидерские позиции. С тех пор Мари-Рен вместе с еще одной подругой из числа активисток, Дезире Вере, самоотверженно посвятила себя новому масштабному прожекту – изданию первой газеты, для которой будут писать только женщины[7].

Третья участница компании за столиком на террасе кафе была постарше, но совсем ненамного. Пикантной брюнетке с восхитительными формами, одухотворенным лицом и огромными золотисто-карими глазами недавно исполнилось двадцать четыре. Она была неотразимо обольстительна, при этом в ее манере держаться не чувствовалось и намека на жеманство, а в каждом жесте угадывалась кипучая энергия. Бывшая актриса с бульвара Преступлений[8] Аглаэ Марсо отныне находила применение своим многочисленным талантам в несколько неожиданной для представительницы слабого пола сфере деятельности. Она стала первой женщиной, официально нанятой в качестве сотрудницы одного из подразделений Префектуры полиции – заведения, надо сказать, весьма в этом плане консервативного. Впрочем, Бюро темных дел, куда она поступила на службу, разительно отличалось от остальных полицейских бригад. Оно было основано два года назад по инициативе тогдашнего префекта полиции специально для раскрытия самых таинственных преступлений, имеющих, на первый взгляд, налет сверхъестественного и бросающих вызов человеческому разуму. Что касается начальника Бюро темных дел, инспектора Валантена Верна, то этого молодого состоятельного денди, получившего прекрасное образование в области естественных наук, уж никак нельзя было назвать ни консерватором, ни конформистом, особенно по сравнению с другими полицейскими его эпохи.

Сейчас две амазонки, нимало не заботясь о рамках, в которые общество вечно норовило загнать таких, как они, беспечно сплетничали и болтали на тему, самую что ни на есть подходящую для столь юных и очаровательных особ, а именно о любви.

– Ну наконец-то! – возликовала белошвейка, ничуть не смущаясь тем, что ее могут услышать за соседними столиками. – Значит, твой Валантен все-таки решился ступить в запретный сад и сорвать цветок, который ты уже отчаялась ему когда-нибудь преподнести![9]

– Да тише ты, бесстыдница! – шикнула на нее Аглаэ, разыграв оскорбленную невинность, хотя ее так распирало от новообретенного счастья, что хотелось поделиться им с целым миром. – О таких вещах не орут на всех углах. Давай лучше поговорим о вас с Самсоном. Вы правда решили отпраздновать помолвку в ближайшее время?

Мари-Рен подтолкнула своего кавалера локтем, и они обменялись заговорщическими взглядами.

– Этот негодник не хотел брать на себя никаких обязательств, пока не найдет работу поприличнее! Но ты же меня знаешь, Аглаэ: я доходчиво объяснила ему, что, если у него жалованье меньше, чем у будущей супруги, в этом нет ничего постыдного. Так или иначе, времена нынче такие, что, когда счастье само стучится в дверь, надобно хватать его и никуда не отпускать. Проклятая холера может наброситься на тебя в любой момент – моргнуть не успеешь, как окажешься на том свете. И кстати, не зря эту болезнь называют «убийцей кавалеров»![10]

– Мы решили собрать всех наших друзей на следующей неделе в кабачке «Пэр-ла-Тюиль», в Батиньоле[11], – сказал Самсон, одарив возлюбленную блаженной улыбкой.

Аглаэ, которую переполняло собственное счастье, не могла не порадоваться и за подругу, тоже нашедшую себе пару. С тех пор как они познакомились, Мари-Рен, вопреки своему стремлению к независимости, а может, и благодаря ему, имела досадную привычку влюбляться направо и налево, крутила романы с каждым подвернувшимся красавчиком. Выходные она проводила в кабаках на парижских заставах, где плясала от зари до зари, забывая обо всем на свете и меняя кавалеров как перчатки. Аглаэ не раз предупреждала ее об опасных последствиях такого фривольного поведения – ведь рано или поздно, при ее склонности очаровываться пустозвонами и краснобаями, Мари-Рен могла попасть в лапы какому-нибудь сутенеру. Поэтому теперь, при известии о скорой помолвке подруги с Самсоном, бывшая актриса вздохнула с облегчением. Возможно, никто бы не назвал этого молодого человека выгодной партией, но он был милым и казался искренне влюбленным в свою прекрасную белошвейку.

– Конечно же, вы тоже приглашены на торжество, ты и твой легендарный Валантен! – добавил Самсон, со звоном коснувшись своим бокалом бокала Аглаэ. – Мы без вас никак не обойдемся. Я пока не имел чести познакомиться с ним лично, но у меня уже такое впечатление, будто я его хорошо знаю, потому что Мари-Рен без умолку о нем болтает. И представь себе, она так его расхваливает, что я уже задумываюсь, не начать ли мне ревновать!

– Что за глупости! – Мари-Рен хотела изобразить возмущение, но не выдержала и расхохоталась. – Ладно уж, Аглаэ, этот негодник в любом случае сказал чистую правду: мы очень ждем вас обоих. Теперь, когда газетчики перестали трубить о подвигах твоего красавчика-инспектора на каждом углу, его, должно быть, уже не каждый вечер зовут на великосветские приемы, а стало быть, он согласится выкроить время для нашей скромной компании, хотя я отлично понимаю, что мы ему не ровня.

Аглаэ тотчас заверила ее, что Валантен – человек без предрассудков, и пообещала, что они оба с удовольствием придут в кабачок «Пэр-ла-Тюиль», чтобы порадоваться за своих друзей. В глубине души она знала, что привести туда Валантена будет не так уж просто, но это все же был отличный повод положить конец затворничеству, в которое он ушел в последнее время.

Три недели назад Бюро темных дел прославилось раскрытием серии кровавых убийств в бедняцком квартале Сен-Мерри – жертвами преступников стали несколько известных членов Санитарного комитета. В итоге инспектор Верн, вопреки собственной воле, обрел громкую известность, и начальство предъявило его репортерам как образец современного полицейского – неподкупного, компетентного, блистательно образованного, в том числе в области естественных наук. Тот факт, что в Префектуре полиции Валантен всегда держался особняком и слыл белой вороной, не умерил начальственного пыла и жажды общения с прессой. Вышестоящие попросту увидели хороший повод показать, что правительство Казимира Перье[12] уверенно стоит на страже порядка, располагает необходимыми ресурсами и употребляет все силы для проведения своей политики.

Столь пристальный интерес, внезапно возникший к его персоне, Валантена скорее удручал, чем радовал, – будучи человеком замкнутым, он не любил находиться в центре внимания. К этому добавлялись личные переживания по поводу недавнего открытия, касавшегося его истинного происхождения и некоторых событий из прошлого. Означенное открытие стало для него изрядным потрясением, и, когда буря эмоций немного улеглась, молодой полицейский заперся в своей «башне из слоновой кости» – уединился в великолепных апартаментах на улице Шерш-Миди, где он мог предаваться ученым штудиям и проводить заумные химические опыты. И вот теперь Аглаэ решила, что пора бы уже немного привести его в чувство. Она надеялась, что Валантен прервет свое затворничество и начнет вести более светский образ жизни в окружении современников.

От размышлений на эту тему ее отвлек металлический скрежет омнибуса, катившего мимо по мостовой, – подобные транспортные средства фирмы «Фаворит» курсировали между Монмартром и улицей Гоблен. Сейчас там было меньше дюжины пассажиров – верный признак того, что страх перед эпидемией холеры пока еще не собирался ослабевать в городе. Провожая взглядом этот медленно удалявшийся массивный экипаж, запряженный тройкой лошадей, Аглаэ заметила молодого человека, целеустремленно шагавшего по направлению к террасе кафе «Пескарик» и махавшего им рукой.

Незнакомец – брюнет лет двадцати пяти, элегантно одетый, с завитыми волосами и ухоженной бородой – приблизился к их столику, снял шляпу, приветствуя обеих девушек, и крепко пожал руку Самсону.

– Мне издалека показалось, что ты сидишь на террасе, но я не сразу поверил своим глазам, ибо откуда рядом с тобой взяться столь очаровательным особам! – весело сообщил незнакомец и шутливо подмигнул Аглаэ и Мари-Рен: – Право слово, я не привык видеть этого охламона в таком приличном и ослепительно прекрасном обществе!

– Не слушайте его! – возмутился Самсон, одновременно жестом приглашая бородача за их столик. – Он просто завидует! Дамы, позвольте вам представить: Феликс Арвер, сын виноторговца, младший клерк у мэтра Гийе-Дефонтена, нотариуса.

Означенный Арвер галантно поклонился, игриво поглядывая на дам, и добавил:

– Работаю я исключительно ради жалованья, и этот негодник должен был сказать, что ваш покорный слуга – прежде всего поэт. А будучи таковым, я восприимчив к красоте во всех ее проявлениях, что заставляет меня воздать должное и вам, о, прекрасные незнакомки.

– Феликс уже сочинил два водевиля, чем снискал себе благосклонность публики в некоторых скромных театрах, – поведал Самсон. – Как все люди искусства, он преклоняется не просто перед женщинами, а перед Женщиной с большой буквы. Тем не менее, когда ему случается снизойти на землю из высших эфиров, он превращается в довольно приемлемого компаньона. И раз уж наша бедная Аглаэ в данный момент осталась без пары, мы могли бы пригласить его присоединиться к нам. Что скажете, дамы?

Аглаэ, которой это предложение касалось напрямую, не успела и рта раскрыть, а Мари-Рен со свойственным ей озорством и энтузиазмом уже выразила согласие и за себя, и за подругу.

Феликс Арвер незамедлительно пододвинул к их столику еще один стул и устроился рядом с Аглаэ – так близко, что касался ее коленом под столом. Бывшей актрисе не понравилось, что ей так бесцеремонно навязали кавалера, но, с тех пор как Бюро темных дел закончило последнее расследование, это был ее первый выход в свет, и девушке не хотелось лишать себя удовольствия от общения с Мари-Рен и ее обаятельным женихом. Так что она постаралась не выдавать своего недовольства, мысленно пообещав себе, однако, что впредь не оставит Валантену выбора и он будет сопровождать ее всякий раз, когда ей придет блажь немного развеяться.

– Еще и пяти нет, – заметил Самсон, когда они немного перекусили. – Что будем делать, пока не открылись пригородные кабаки, где можно вдоволь поплясать?

– Как насчет Кабинета восковых фигур Курциуса[13] в галерее Пале-Руаяль? – спросила Мари-Рен. – Говорят, там сейчас сделали презанятную экспозицию на тему знаменитых преступлений и всяких жутких смертей – воссоздали сцену нападения Лувеля на герцога Беррийского и агонию принца Конде, который вроде как удавился шелковым шнуром, привязанным к оконному шпингалету. Я слышала даже, что там уже разместили и финальную сцену в клинике доктора Фэвра, ту самую, которая положила конец недавнему делу об изувеченных трупах в квартале Сен-Мерри[14]. Ох, поверь моему слову, скоро твой красавчик инспектор так прославится, что затмит знаменитого Видока!

Аглаэ поморщилась. Ей ничуть не хотелось заново переживать последние, самые страшные часы недавнего расследования Бюро темных дел, даже если ей об этом напомнят безобидные статуи из воска. Кроме того, при мысли, что она увидит застывшее восковое лицо Валантена, ее заранее бросало в дрожь.

– Нет уж, спасибочки! – отозвалась она. – Я вообще не очень понимаю, как почтенная публика может получать удовольствие от созерцания всяких ужасов. У меня это вызывало недоумение, еще когда я играла в криминальных мелодрамах на сцене «Театра акробатов» у мадам Саки.

– Вы актриса?! – просиял Феликс Арвер с радостным предвкушением гурмана. – Так вот оно в чем дело! То-то мне показалось, что я вас где-то видел. Теперь я почти уверен, что бывал на спектаклях с вашим участием, ибо столь прелестное личико не так уж легко забыть!

– Я была актрисой, – поспешила уточнить Аглаэ, сделав акцент на слове «была», чтобы охладить пыл рифмоплета. – Теперь это дело прошлое. В настоящее время я работаю в Префектуре полиции.

– Советую тебе соблюдать приличия, Феликс, – вступился за пикантную брюнетку Самсон. – Наша прекрасная амазонка находится под бдительной защитой инспектора полиции Валантена Верна, грозного стража порядка, который не преминет нацепить на тебя напалечники[15], если тебе взбредет в голову выйти за рамки скромной роли верного рыцаря.

– Задерите меня черти! – возопил Феликс, изобразив гримасу ужаса. – С тех пор как наше правительство взялось насаждать порядок в королевстве всеми силами и средствами, я не строил ни малейших иллюзий по поводу либеральных устремлений Луи-Филиппа и его прихвостней, но уж никак не ожидал очутиться в полицейском государстве столь скоро! Так, глядишь, под юбкой у каждой красивой женщины будет сидеть по шпику!

Мари-Рен сморщила носик. Она прекрасно знала, как страстно ее Самсон увлечен республиканскими идеями, и боялась, что теперь разговор примет политический поворот, поэтому решила немедленно пресечь любые поползновения продолжить эту тему.

– О нет! – возмутилась она. – Я не позволю вам делиться соображениями о том, как надо управлять страной! Если двум господам выпадает счастливый случай побыть в обществе двух восхитительных фей, вести при них занудные речи, как в ваших мужских курилках, – сущее преступление! Раз уж нам приходится дожидаться часа, когда можно будет потанцевать, мы с Аглаэ требуем, чтобы нас развлекали! Где ваша изобретательность, черт возьми? Удивите же нас какой-нибудь диковинкой!

Глаза Феликса Арвера лукаво заблестели при этих словах. Перспектива принять вызов, который ему бросила эта дерзкая блондинка, наполнила его радостным предвкушением. Поэт тотчас подался ближе, напустив на себя заговорщический вид, будто собирался поделиться с тремя друзьями государственной тайной.

– Отлично! – заявил он и понизил голос. – Вы бросили камень в мой огород, и я с удовольствием поймаю его в прыжке! Представьте себе, ровно перед тем, как мне повезло приметить Самсона и получить приглашение присоединиться к вам, я как раз направлялся в одно диковинное местечко. Посвященные называют его между собой «татарский лагерь», и, бьюсь об заклад, никому из вас еще не доводилось видеть ничего подобного. Если вы решитесь последовать туда за мной, вашим взорам предстанет такое зрелище, что эпитет «поразительное» покажется вам слишком слабым.

Благоразумная Аглаэ состроила недоверчивую гримаску.

– «Татарский лагерь»? – с подозрением повторила она. – И что же это такое?

– Приют вдохновенных вольнодумцев, – не без пафоса отозвался Арвер. – Место, где можно встретить молодых эрудитов и лучших представителей богемы – поэтов, художников, граверов и скульпторов, каковые избрали для себя объектом культа красоту и величие природы. Во всем Париже вы не найдете более достойного общества. И более оригинального, уж смею вас заверить!

Мари-Рен со свойственной ей непосредственностью захлопала в ладоши и повернулась к Самсону:

– Звучит ужасно заманчиво! Я бы хотела там побывать, а ты что скажешь? – Не дожидаясь ответа от своего ухажера, она вскочила и потянула за собой Аглаэ, схватив ее под руку. – Чего же мы сидим? Нас ждет «татарский лагерь»! Кто меня любит, пусть следует за мной![16]

Под предводительством Феликса Арвера молодые люди покинули бульвар и направили свои стопы к селению Монмартр[17]. Идти пришлось недолго – их проводник остановился у подножия холма, перед длинным, довольно обветшалым зданием на улице Рошешуар. Несмотря на преклонение перед величием природы, о котором упомянул поэт, обитатели этих мест явно не воспользовались ее дарами в целях облагораживания территории – сад вокруг здания пребывал в полнейшем запустении; в этом царстве природы безраздельно господствовали буйные травы и колючие кусты ежевики, так что путь к крыльцу стал для обеих девушек – прежде всего для их длинных юбок – опасным испытанием.

У двери висел колокольчик с проржавевшей цепочкой. Держался он на честном слове, так что Аглаэ даже испугалась, что вся конструкция обвалится на голову их проводника, когда тот смело подергал за цепочку. К ее удивлению, колокольчик остался на месте и даже разразился хрустальным звоном.

В следующий же миг дверь распахнулась – в проеме вырос примечательный персонаж с бешеным взором и взлохмаченной бородой.

– Позвольте представить вам хозяина дома, – повернулся Арвер к своим спутникам. – Перед вами душа нашего «Малого сенакля» Петрюс Борель, известный также как Ликантроп[18].

Никто из троих друзей не обратил внимания на это странное прозвище. Потому что все они ошеломленно, словно загипнотизированные, уставились на открывшего дверь человека, который, не выказывая при том ни малейшего стеснения, предстал перед ними в чем мать родила.

Когда Аглаэ добралась до улицы Шерш-Миди, настал вечер, и катафалки уже совершили ежедневный объезд города, собрав свою скорбную жатву – трупы новых жертв холеры, завернутые в саваны и оставленные родными и близкими у дверей домов.

Напротив жилого дома под номером 21, где Валантен занимал просторные апартаменты в четвертом этаже, целая семья фонарщиков, одетая в лохмотья, хлопотала вокруг масляного фонаря. Отец, опустив фонарь с помощью лебедки, наполнял маслом резервуар, мать протирала стекла, детишки надраивали светоотражатели. В том, что столько людей усердно трудятся ради такого малого результата, было что-то невероятно трогательное. Другие фонари уже горели, но их скудный свет все равно не мог справиться с темнотой, и Аглаэ невольно провела аналогию с усилиями врачей, старавшихся победить эпидемию холеры. Несмотря на их самоотдачу и все санитарные меры, принимавшиеся властями, болезнь не желала отступать. Число смертей приумножалось день ото дня, ибо, вопреки надеждам, появившимся было у некоторых горожан в начале бедствия, холера не ограничилась опустошением бедняцких кварталов – она неуклонно завоевывала новые территории, и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Сам Казимир Перье, председатель Совета министров, заразился холерой во время посещения больных в «Отель-Дьё»[19] и уже больше месяца был прикован к постели. Согласно последним новостям, его состояние ухудшалось, кончины ждали не сегодня завтра.

Занятая этими невеселыми мыслями, Аглаэ вошла в вестибюль и рассеянно поприветствовала консьержа-привратника папашу Матюрена, который выглянул из-за шторки в будке, услышав шаги. По своему обыкновению, он тотчас выскочил оттуда, чтобы разразиться потоком комплиментов, а потом, меланхолично вздыхая, смотрел, как девушка со всей грацией и проворством цветущей молодости взбегает по первому лестничному пролету.

Мысли о холере в гнетущей атмосфере сумеречных пустынных улиц странным образом усилили ощущение нереальности всего происходящего вокруг, возникшее у Аглаэ в «татарском лагере»[20], где она с друзьями провела последние три часа. Бородач с бешеными глазами, открывший им дверь в костюме Адама, оказался не единственным обитателем ветхого домишки на улице Рошешуар. Внутри обнаружились еще полдюжины молодых мужчин – они декламировали стихи и распивали крепкие напитки. Всем было далеко до тридцати, и все как один разгуливали по комнатам обнаженными!

Однако шокирующее отсутствие одежды, бросавшееся в глаза в первую очередь, было не самым поразительным в этой неординарной компании. Еще удивительнее было то, что сборище оригиналов держалось с такой непринужденностью, будто фланировать голышом перед гостями казалось им самым что ни на есть обычным делом. При виде всего этого безобразия первым порывом Аглаэ было развернуться на каблуках и сбежать из приюта умалишенных со всех ног. Судя по всему, такое же точно желание охватило и Самсона Дероша. Но Феликс Арвер настоял, чтобы они остались и познакомились с беспорточными господами, а Мари-Рен, обожавшая новые впечатления и явно взволнованная от того, что оказалась в окружении такого количества юных фавнов, охотно его поддержала.

Каждый из присутствовавших там незнакомцев счел своим долгом подойти к гостям и представиться по всем правилам приличия, с учтивостью, достойной самых рафинированных салонов Парижа. Однако назывались они такими причудливыми именами, что сразу стало ясно – это псевдонимы, придуманные нарочно для того, чтобы их обладатели могли выделиться среди заурядных современников. Аглаэ запомнила самые экстравагантные из них: Жеан дю Сеньёр[21], Филофей О'Нэдди, Августус Мак-Кит и Жерар де Нерваль[22]. Сверкая… интимными деталями организмов, все эти молодые люди принялись состязаться в красноречии, чтобы покорить двух прекрасных незнакомок, которых так удачно заманил сюда один из их товарищей. Инициатива Арвера была принята на ура – здесь хватало желающих уговорить девушек попозировать или побыть музой, во славу коей будут слагаться оды и сонеты. Все это действо, пусть и неприличное, могло бы ограничиться банальным любезничаньем, если бы на сцену не вторгся новый персонаж, превративший спектакль в безумный фарс.

Настенные часы в гостиной пробили половину шестого, когда скрипнула петлями входная дверь. Через несколько секунд, которые, очевидно, понадобились новоприбывшему на то, чтобы привести свой облик в соответствие обычаям и традициям «татарского лагеря», в комнату ступил высокий человек лет двадцати с лихо закрученными кверху усами и черными волосами до плеч. Нет смысла уточнять, что был он совершенно голый. При виде четверых гостей, оставшихся в одежде, длинноволосый верзила глубоко оскорбился и возопил зычным голосом:

– Как! В нарушение всех правил этого дома вы заставляете меня созерцать жалкое тряпье, каковым наше лицемерное пуританское общество в первые же часы после рождения человека спешит прикрыть творение великой госпожи Природы?! Пристало ли терпеть подобное глумление над ее созидательной силой? Уж не тебе ли, Арвер, мы обязаны присутствием здесь мелкобуржуазной ветоши, оскорбляющей наши взоры?

Аглаэ, услышав этот несусветный вздор, подумала было, что перед ней разыгрывается бездарная балаганная комедия, в которой привычный мир нарочно вывернут наизнанку. Но высокий усач выглядел так, будто он искренне шокирован тем, что гости одеты.

– Не кипятись, Готье![23] – вмешался Феликс Арвер, но его призыв пропал втуне. – Эти люди не принадлежат к нашему братству, и они только что пришли! Что до меня, я уже собирался в раздевалку, чтобы принять надлежащий вид!

– Э, нет! – разбушевался длинноволосый. – Поселившись здесь, мы приняли правила, и я никому не позволю их нарушать! Панталоны и юбки долой сей же час, или я собственноручно помогу разоблачиться этим дамам, слово Теофиля Готье!

Мари-Рен, которую все происходящее возбуждало и забавляло одновременно, была склонна признать, что и правда как-то невежливо нарушать обычаи хозяев дома. Она уже поднесла руку к шнуровке корсажа, когда угрюмый взгляд Самсона и сердитый тычок локтем в бок от Аглаэ напомнили ей, что лучше вести себя поскромнее.

Теофиль Готье, обнаружив, что его угроза не была принята к сведению, воспользовался преимуществами, которые давали ему могучий рост и нарождающаяся литературная слава, чтобы мобилизовать соратников и дать сигнал к боевым действиям. Последовала жуткая сумятица. «Татары», издавая кто истерическое кукареканье, кто дикарские вопли, окружили цивильный квартет и готовились ощипать перышки обеим залетевшим к ним птичкам, не сказать – курицам. В комнате поднялся невообразимый галдеж; все, словно заплясав в безумной сарабанде, бросились друг на друга. Аглаэ и Мари-Рен были обязаны спасением, а точнее, защитой целомудрия двум своим кавалерам, которые, самоотверженно создав временное противодикарское заграждение из собственных тел, дали им возможность отступить к лестнице.

В итоге, забаррикадировавшись вместе с Самсоном в комнате на втором этаже, они целый час выдерживали осаду по всем канонам военного искусства, и лишь беспримерные дипломатические усилия Феликса Арвера в конце концов позволили им покинуть поле битвы, не будучи принужденными по пути к унизительному раздеванию.

Теперь, вспоминая это безумное приключение, Аглаэ уже и сама не знала, надо ли ей чувствовать себя оскорбленной или можно просто посмеяться от души. В любом случае тот факт, что ее против воли заставили участвовать в буффонаде, ей совсем не понравился. При этом она не могла бы сказать, что ее возмутило больше – наглость Феликса Арвера, который затащил их в логово умалишенных, или безрассудство Мари-Рен, которая чуть было не уступила клоунским требованиям «татар». В результате, когда прекрасная белошвейка, пребывавшая в восторге от их злоключения, предложила продолжить вечер по изначальному плану и отправиться в кабачок на заставе Мучеников, Аглаэ отказалась наотрез. У нее не осталось ни малейшего желания потанцевать в объятиях какого-нибудь незнакомца. Теперь ей не терпелось вернуться к Валантену. Она собиралась подробно поведать ему о визите в «татарский лагерь», чтобы он понял, как неразумно с его стороны отпускать ее одну, когда ей хочется немного развеяться.

Однако, когда она вошла в апартаменты возлюбленного, к ее огромному удивлению, оказалось, что его там нет. Тафик, бывший мамелюк Великой армии Наполеона, был официально принят на службу в Бюро темных дел, но по-прежнему выполнял обязанности дворецкого у Валантена. Он и сообщил девушке, что к инспектору Верну около пяти вечера неожиданно явился мальчишка-посыльный с запиской, которую ему велено было вручить лично хозяину апартаментов. Ознакомившись с содержанием означенной записки, молодой полицейский немедленно и безо всяких объяснений покинул дом. Отсутствовал он больше часа, а когда вернулся, Тафик заметил, что вид у начальника раздосадованный и крайне обеспокоенный. Валантен попросил приготовить ему как можно скорее дорожный несессер, а сам тем временем удалился в библиотеку сочинять послание. Он едва успел запечатать конверт и дописывал имя адресата, когда в дверь апартаментов снова постучали. На сей раз явился мужчина, с ног до головы одетый в черное. Лицо у него было весьма примечательное – из тех, какие не забывают, ибо казалось, что вся левая половина этого лица странным образом оплыла вниз, будто была сделана из воска и долго пребывала рядом с горящим пламенем. Вторая же половина хранила непроницаемое выражение. Изъяснялся незнакомец лаконично, на вопросы отвечал односложно и дал понять, что он пришел за инспектором Верном и не расположен ждать его дольше необходимого.

На самом деле Тафика озадачил не столько сумрачный и загадочный вид этого незнакомца, сколько поспешность, с которой Валантен схватил дорожный несессер, накинул плащ и последовал за ним. Еще одно странное обстоятельство: в тот момент, когда бывший мамелюк уже собирался закрыть за ними дверь, Валантен подался к нему и очень тихо, как будто не желал, чтобы человек в черном его услышал, прошептал, что он оставил на столе в библиотеке письмо для мадемуазель Аглаэ.

Последнее откровение великана окончательно сбило девушку с толку. И «татарский лагерь», и натуристские бредни кучки непризнанных гениев были мгновенно забыты. Что за таинственный приказ получил Валантен? Какое неотложное дело могло потребовать столь спешного отъезда, да еще при таких необычных обстоятельствах? Если верить Тафику, инспектор последовал за черным человеком добровольно. Он казался озабоченным, но встревожен не был. Так зачем же ему понадобилось в такой спешке писать ей послание и уведомлять об этом Тафика так, чтобы его спутник о том не узнал?

Не теряя более ни секунды на лишние расспросы, Аглаэ бросила Тафика в прихожей и устремилась в библиотеку, где ее действительно ждало означенное послание – на самом видном месте, у настольных часов из позолоченной бронзы.

В тот же день, но двумя часами раньше инспектор Валантен Верн незаметно проскользнул в особняк Ротлен-Шароле, принадлежавший в ту пору службам Министерства внутренних дел. В записке, переданной ему мальчишкой-посыльным, содержались необходимые указания о том, как туда попасть тайком от посторонних глаз, через калитку с тыльной стороны здания. Но если на эту тему автор записки высказался более чем подробно, он был куда менее красноречив относительно цели неожиданного воскресного вызова и причин таких мер предосторожности – лишь упомянул, что главу Бюро темных дел ждут незамедлительно в министерстве по чрезвычайно важному поводу. Масштаб происходящих событий и их серьезная политическая подоплека не позволяют, мол, сообщить подробности в письменном виде, но при личной встрече инспектор получит все необходимые сведения в устной форме. Подпись была неразборчива, но на ней стояла министерская печать.

В правительственном здании Валантена встретил человек, полностью облаченный в черное. Он был высок и молчалив, с широким лысеющим лбом и густыми, светло-русыми с рыжиной бакенбардами. Однако в первую очередь в глаза бросалась обезображенная параличом левая часть его лица. Казалось, что кожу на ней тянут вниз, и она сползает к подбородку, увлекая за собой нижнее веко, скулу и уголок рта. Левый глаз был неподвижен, при этом собеседнику, смотревшему в лицо, казалось, что его пронзает пристальный взгляд, так что оставалось непонятным, слеп человек в черном на один глаз или нет, и оттого возникало смутное чувство неловкости.

Незнакомец, не потрудившись представиться, лаконично предложил Валантену следовать за ним и повел его по лабиринту безлюдных коридоров, а затем по неудобной винтовой лестнице на второй этаж особняка. В разгар весеннего воскресного вечера в здании царила ватная тишина. Человек в черном остановился перед узкой дверью с изящной резьбой, размеренно постучал несколько раз и, не дожидаясь ответа, открыл створку, откинул портьеру и первым вошел в просторный кабинет.

Валантен, едва ступив туда следом, тотчас узнал и картины на стенах, и все внутреннее убранство. Месяц назад он уже был в этом изысканно обставленном помещении в компании со своим другом Видоком, начальником полицейской службы «Сюрте». Правда, тогда они попали сюда не через потайную дверь, а из приемной, где томились в ожидании аудиенции многочисленные просители. Стало быть, сейчас кабинет Казимира Перье все еще являет собой средоточие власти, узел центральной нервной системы государства, где решаются судьбы Франции и по воле первого из министров на кого-то сыплются награды, а кто-то отправляется в опалу, отметил для себя инспектор.

Однако сейчас в кресле председателя Совета за рабочим столом сидел не Казимир Перье, чего и следовало ожидать. Все знали: у главы правительства последняя, тяжелейшая стадия холеры, он пребывает между жизнью и смертью у себя дома, измученный диетами и кровопусканиями, прописанными ему небезызвестным доктором Бруссе. У того, кто сейчас поднялся навстречу Валантену, не было ни стати, ни властной повадки прежнего обитателя здешних мест, о котором его первейший соратник Шарль де Ремюза сказал: «Я не видел никого, кто мог бы говорить с ним на равных». Господин в старомодном серо-коричневом рединготе[25] с орденом Почетного легиона на ленте был тщедушен, невзрачен, бледен и сутул настолько, что казался горбуном, а его гнусавый, скрипучий голос больше походил на робкое бормотание, начисто лишенное командных интонаций. Он сделал Валантену знак приблизиться, дождался, когда тот усядется, и сам снова опустился на краешек кресла.

– Благодарю за быстрый отклик, господин инспектор, – начал чахлый незнакомец, нервно потирая руки. – Поверьте, если бы дело, требующее применения ваших знаний и талантов, не было столь серьезным и безотлагательным, я не позволил бы себе потревожить вас в воскресенье. Господь в сей день сам отдыхал и нам велел, а стало быть, считать его выходным не только наша христианская обязанность, но и священный обычай.

Валантен взмахнул рукой, вежливо возразив:

– Ну что вы, это вполне естественно! Долг полицейского – прежде всего, и я готов к вашим указаниям, месье… э-э… месье?..

– О, вы правы, я не представился. – Незнакомец даже зарделся от смущения и поспешил это скрыть, выставив перед собственным носом руки, сложенные ладонь к ладони. – А ведь именно с этого мне следовало начать. Меня зовут Ком де Шанси, я координирую работу служб данного министерства, пока недуг, постигший месье Перье, вынуждает его оставаться на отдыхе. Неделю назад Его Величество доверил мне нелегкую миссию временно заменить месье Перье на посту министра внутренних дел[26].

Господин, исполняющий, как выяснилось, обязанности главы министерства, сделал паузу, будто хотел убедиться, что его собеседник в полной мере осознал услышанное и оценил всю меру доставшейся означенному господину власти. Затем он указал на человека в черном, занявшего место в стороне от стола:

– А это инспектор Алкид Берне, он окажет вам содействие в расследовании, ради которого я вас нынче и вызвал. Вам надлежит знать, что месье Берне – тоже полицейский, как и вы, но он не имеет отношения к Префектуре полиции. Его подразделение подчиняется напрямую королю.

Валантен вежливо кивнул человеку в черном, и тот ответил тем же с непроницаемым выражением лица. В глубине души шеф Бюро темных дел уже начинал испытывать некоторое беспокойство насчет миссии, которую ему собирались доверить. Тот факт, что Алкид Берне подчиняется напрямую королю, мог означать только одно: он состоит на службе в тайной полиции Луи-Филиппа. Слухи, ходившие в обществе, приписывали этому подразделению, само существование которого подвергалось сомнению, надзор за политическими оппозиционерами режима, а также репрессии против таковых. Предполагалось, что предметом интереса неофициальной охранки являются республиканские общества, тайные и не очень, комитеты легитимистов[27] и бонапартистские товарищества. И то, что в напарники ему дали представителя подобной организации, вкупе с навязанными мерами предосторожности лишь усиливало подозрения Валантена: дело, из-за которого его вызвали в министерство, должно быть не столько уголовным, сколько политическим, причем высшего уровня. И перспектива участвовать в этом Валантена отнюдь не вдохновляла – на службу в полицию он поступил для того, чтобы сражаться со злом во всех его проявлениях, но предпочитал держаться подальше от социальных потрясений своего времени.

Словно для того, чтобы подтвердить эти опасения, означенный Ком де Шанси задал ему вопрос своим странным скрипучим голосом:

– Что вам известно о положении дел в наших западных землях, месье Верн?

– Вы имеете в виду политическую обстановку?

– Ее самую, – кивнул чиновник и, водрузив на кончик носа очки, принялся просматривать по диагонали документы из стопки листов, на которую до этого он опирался локтями, водрузив их на стол. – У нас, конечно, уже не девяносто третий и не пятнадцатый год[28], но там, где лютовала буря, всегда стоит опасаться и порыва ветра.

Валантен пожал плечами.

– Право слово, мне известно лишь то, что попадает в газеты, – осторожно ответил он. – С воцарения Луи-Филиппа постоянно наблюдаются некоторые волнения в разных уголках Верхней Бретани и Вандеи. Крестьяне уклоняются от воинской повинности, и почти повсюду в тех краях люди отказываются сдавать оружие, вопреки обнародованному указу правительства. Но до серьезных беспорядков пока не доходило, а отправка генерала Дермонкура в Нант в прошлом месяце, похоже, возымела умиротворяющее воздействие на местное население. До получения более подробных сведений могу предположить, что в наших западных землях царят мир и покой.

Шанси на секунду оторвался от документов, чтобы взглянуть поверх очков на Валантена, и побарабанил пальцами по кожаному бювару на столе.

– «До получения более подробных сведений», угу, – повторил он с ноткой иронии. – Вы весьма удачно употребили этот оборот из арсенала юристов. Представьте себе, инспектор, одна из причин вашего присутствия в этом кабинете заключается как раз в необходимости получить более подробные сведения о том, что творится в западных землях, где мятеж, можно сказать, растворен в крови их обитателей. – Он указал на документы, которые только что просматривал. – У меня тут краткий обзор последних донесений из Бретани и Пуату, а также из Мэна и Анжу. Все докладывают об одном и том же: легитимисты готовят восстание. Целая тайная организация занята тем, что восстанавливает Королевскую армию[29], намереваясь свергнуть Июльскую монархию и возвести на трон герцога Бордоского[30]. Есть основания полагать, что сейчас там ждут одну важную персону, чей приезд станет сигналом к восстанию.

Сутулый человек сделал паузу, и Валантен, ощущавший все большую неловкость, этим воспользовался.

– Прошу прощения… – осмелился он начать, комкая поля шляпы у себя на коленях. – Не примите за дерзость, но я должен признаться, что не понимаю, с какой целью вы делитесь со мной подобными сведениями. Я простой полицейский. Мои служебные обязанности ограничиваются расследованием уголовных преступлений, в которых есть некие странности, сбивающие с толку обычных сыщиков. Дела политические выходят за рамки моей компетенции.

Последовала тишина, лишь усилившая замешательство, в котором пребывал молодой инспектор. Шанси и молчаливый Алкид Берне, теперь вставший у него за плечом, обменялись быстрыми взглядами, а у Валантена возникло впечатление, что чиновник с лентой Почетного легиона так растерялся из-за его слов, что ищет поддержки у человека в черном.

И будто для того, чтобы это впечатление подтвердить, ему ответил именно Берне, предварительно покосившись на циферблат великолепных каминных часов из золота и фарфора.

– Время поджимает, потому мы не можем дать вам исчерпывающее объяснение, – произнес он довольно резко. – Однако вам совершенно необходимо знать, что в западных провинциях мятежники вот-вот поднимут восстание и что предотвратить участие в нем широких народных масс – наша первейшая задача. Выполнить ее надобно любой ценой, ибо сейчас даже самый незначительный инцидент может спровоцировать население и стать той искрой, которая взорвет пороховую бочку. Правительству Его Величества Луи-Филиппа мы нужны именно для того, чтобы этого избежать.

Валантен не мог не задуматься, что означает это «мы». Мы – два инспектора? Или есть другие действующие лица, пока остающиеся за кулисами? Тем не менее он воздержался от комментариев на эту тему и решил всего лишь уточнить, чего ждут конкретно от него. Не зная, к кому из собеседников надлежит обращаться, молодой человек заговорил, намеренно переводя взгляд с одного на другого и обратно:

– Еще раз прошу прощения, но я по-прежнему не понимаю, каким образом могу быть полезен вам в этом деле. Вы сообщили мне о высокой вероятности вооруженного восстания в западных провинциях. Но обязанность наводить порядок в подобных случаях возлагается на армию. Если же речь идет о наблюдении за потенциальными возмутителями спокойствия здесь, в Париже, вам следует обратиться к начальнику бригады «Сюрте». Вынужден повторить, что я не тот, кто вам нужен.

Впервые с тех пор, как он переступил порог министерского особняка, Валантен увидел, что человек в черном вдруг потерял свою невозмутимость: тонкие губы дрогнули в досадливой гримасе.

– Не стоит себя недооценивать, инспектор Верн, – проговорил он. – И прежде всего не стоит недооценивать тех, кто выбрал вас, полагаясь на ваши способности. Вас призвали сюда именно потому, что вы умеете разгадывать самые, казалось бы, неразрешимые загадки. Дело в том, что недавно в местечке Леже неподалеку от Машекуля на земле Вандеи были совершены два крайне необычных убийства. Двух мужчин задушили в бокаже при обстоятельствах, мягко говоря, выходящих за рамки обыденных. Местные жители уже шепчутся о ритуальных жертвоприношениях и колдовских проклятиях. Если в ближайшее время на это темное дело не прольется свет, все может обернуться катастрофой…

– Что вы имеете в виду?

– На беду оказалось, что обе жертвы при жизни подозревались в симпатиях к карлистам[31]. Учитывая общее положение дел на западе, которое мы вам только что обрисовали, полагаю, теперь вы будете лучше понимать, чтó поставлено на карту, когда приступите к расследованию на месте.

Прежде чем Валантен успел на это отреагировать, Шанси решил вернуть инициативу себе. Он снял очки, откашлялся и заговорил, глядя молодому инспектору в глаза:

– Мы хотим любой ценой пресечь распространение уже появившихся слухов и домыслов по поводу означенных двух преступлений. Представьте, чем все обернется, если зачинщикам восстания удастся убедить местное население, что в таинственных убийствах виновны лазутчики, отправленные к ним властями. Тогда не только вся Вандея, но и Нижняя Луара[32], и Дё-Севр, и Мэн-и-Луара возьмутся за оружие!

Валантен оцепенел.

– Черт побери! – вырвалось у него, и он нахмурился. – Я даже не подозревал, что все настолько серьезно. Что именно от меня требуется?

– Я хочу, чтобы вы сегодня же отправились в Леже. В течение часа за вами прибудет карета. Инспектор Берне поедет с вами, он и посвятит вас во все подробности дела по пути. Помимо этого, он станет вашим связным на месте, но проводить расследование вы будете сами, внедрившись в тайное общество легитимистов. Должен предупредить: ваша миссия не лишена опасности. В стане врага никто не должен заподозрить, что вы служите в полиции, иначе вас попросту устранят как шпиона на жалованье у правительства.

С этими не слишком обнадеживающими словами Шанси поднялся, давая тем самым понять, что разговор окончен. Он обошел стол и, подхватив Валантена под локоть, проводил его до потайного выхода из кабинета.

– Не стану скрывать, наверху на вас возлагают большие надежды, – шепнул Шанси Валантену с доверительным видом, когда инспектор Берне уже переступил порог. – Все ждут от вас проницательности и быстрых действий. Чем скорее вы прольете свет на эти преступления, тем лучше для всего королевства. Однако будьте предельно осторожны. Необходимо соблюдать строжайшую тайну. Никто не должен знать об истинной сути вашей миссии – не только чужие, но и близкие вам люди. От этого зависят ваша безопасность и жизнь всех вовлеченных в это дело.

Прежде чем попрощаться, Валантену нужно было прояснить еще один момент, который не давал ему покоя с тех пор, как он узнал, что угрюмый агент охранки с повадками гробовщика назначен ему в напарники.

– И последнее, – начал он, нарочно повысив голос, чтобы Алкид Берне слышал его из коридора. – Правильно ли я понял? Предполагается, что на месте я должен вести расследование самостоятельно, а инспектор Берне будет лишь оказывать мне посильную помощь по моему запросу?

– Можете не сомневаться – вы будете вести расследование так, как сочтете нужным, – подтвердил заместитель Казимира Перье, похлопав его по плечу со слащавой улыбкой. – Наш друг Берне будет находиться рядом, в тени, прикрывая тылы. В каком-то смысле его роль сводится к тому, чтобы служить вашим ангелом-хранителем.

И тут человек в черном потерял хладнокровие во второй раз – всего на секунду. Новая гримаса исказила и без того изуродованное лицо, а в глубине парализованного глаза вспыхнул и тотчас погас странный огонек. Эта мимолетная реакция, однако, не ускользнула от опытного взора Валантена. Молодой инспектор подумал, что, если он сейчас и обзавелся хранителем, то ангельского в нем, похоже, не так много, как обещано…

Три дня прошло с тех пор, как Валантен исчез самым загадочным образом, и Аглаэ за это время не получила от него ни единой весточки. Исходя из оставленного им письма, этого вполне можно было ожидать, тем не менее девушка каждый вечер приходила к дому на улице Шерш-Миди справиться у папаши Матюрена, не вернулся ли инспектор Верн, не заглядывал ли к себе хоть на минутку, и каждый раз, как, опять же, можно было ожидать, ответ оказывался отрицательным. Не появлялся он и в Префектуре полиции, где о спешном отъезде шефа Бюро темных дел, разумеется, и вовсе ничего не знали. Стараясь не задавать вопросов напрямую, от чего ее предостерегал в своем письме Валантен, Аглаэ все же исхитрилась окольными путями выведать у Видока, что обо всем этом известно ему. Но, судя по всему, даже он, глава «Сюрте» и, без сомнения, самый осведомленный полицейский во Франции, не имел ни малейшего понятия о миссии, порученной его другу. Видок даже в шутку назвал Валантена лодырем, не слишком обремененным служебными обязанностями в этом своем, как он выразился, «Бюро редких дел», тогда как его, Видока, бригада, дескать, из сил выбивается, гоняясь за преступниками.

Валантен в своем письме просил Аглаэ не волноваться за него, но густая пелена тайны вокруг его внезапного стремительного отъезда не могла не раздразнить ее воображение. Аглаэ гадала, с какой стати в распоряжение простого инспектора полиции предоставили экипаж из королевских конюшен. Еще больше ее удивляло, что дорогие породистые лошади были запряжены в самую обычную карету без гербов. Все это наводило на мысль, что дело, которым сейчас занят Валантен, имеет отношение к высшим сферам, а это не предвещало ничего хорошего в глазах Аглаэ, которая как была, так и осталась в глубине души девчонкой из народа. Простонародное чутье подсказывало ей, что в интриги власть имущих лучше не вмешиваться никаким боком, если у тебя нет трех степеней защиты, и она невольно думала о том, что Валантен, сам того не осознавая в ту пору, уже прочувствовал эту суровую истину на собственной шкуре, когда был ребенком[33].

Аглаэ так устала прокручивать в голове одни и те же тревожные мысли и строить предположения о миссии Валантена, что в итоге согласилась на очередное предложение от своей подруги Мари-Рен.

Накануне вечером сумасбродная белошвейка, как всегда полная энтузиазма, явилась к ней домой, в мансарду, которую Аглаэ по-прежнему снимала на набережной Сен-Мишель. Целью Мари-Рен было замолвить словечко за Феликса Арвера. Оказалось, поэт искренне переживает из-за того, что их вылазка в «татарский лагерь» закончилась так скверно. Он якобы всего лишь хотел развлечь друзей необычным зрелищем, и, если бы не внезапное вторжение взбалмошного Теофиля Готье, девушки непременно провели бы там наиприятнейший вечер в окружении молодых гениев, лишенных мещанских одежд. По словам Феликса, которые охотно повторила Мари-Рен, все это тряпье, навязанное нам правилами приличия, служит в первую очередь делу искусственного разобщения людей. Одежда – главный символ принадлежности к определенному общественному классу. Возвращение же к природе, к естественному для человека облику, наоборот, позволит нам скинуть оковы, разрушить барьеры и обрести первозданную чистоту, столь справедливо воспетую Руссо. Чтобы злоключение, о котором сам Арвер сожалеет больше всех, поскорее забылось, он, мол, предлагает обеим девушкам, а также и Самсону, возможность поучаствовать в великосветском мероприятии этого сезона. Оноре де Крейанкур, глава одного из известнейших банкирских домов Парижа и щедрый меценат, дает прием у себя в особняке, в пригороде Сен-Жермен. Избранной публике по этому случаю будут представлены последние приобретения из его коллекции произведений искусства – скульптуры и картины, заказанные прославленным художникам современности. Приготовление роскошного фуршета поручено шеф-повару «Роше де Канкаль»[34], а бал-маскарад в прекрасных садах вокруг особняка завершит этот вечер, обещающий стать грандиозным событием. Арвер, который вел светскую жизнь денди, был дружен с сыном Крейанкура – тоже завсегдатаем театрального закулисья, – благодаря чему и раздобыл драгоценное приглашение на торжество и увидел в этом хорошую возможность загладить свою вину перед друзьями.

– Бьюсь об заклад, наш Орфей не остался равнодушен к твоим чарам, – добавила Мари-Рен игривым тоном. – Он очень просил, чтобы я донесла до тебя его извинения и уговорила присоединиться к нам на этом приеме.

При иных обстоятельствах ее слова отбили бы у Аглаэ всякое желание участвовать в сегодняшнем мероприятии – в отсутствие Валантена ей вовсе не хотелось усложнять себе жизнь наличием робкого воздыхателя. Но возможность развеяться и уверенность в том, что она сумеет отделаться от Арвера, если тот будет слишком навязчив, одержали верх над сомнениями. Кроме того, как раз сегодня, в среду, 16 мая, все газеты вышли с новостью о кончине Казимира Перье, и это печальное известие стало лишним доказательством того, что холера может настичь кого угодно, что жизнь хрупка и коротка и что нужно пользоваться любой оказией приятно провести время.

Потому в тот вечер четверка молодых людей явилась к воротам особняка Крейанкура на улице Бак в полном составе. Ворота были внушительные, импозантные, с коваными створками, украшенными аллегорическими сценками, орнаментами в стиле рококо и инициалами хозяина – ОК; опорные столбы с маскаронами[35] по сторонам створок венчали каменные вазоны. Главный фасад являл взору элегантный балкон и треугольный фронтон, увешанный гирляндами. Внешнее убранство особняка довершали симметрично расставленные ионические колонны и каменные барельефы, представляющие собой музыкальные инструменты.

Как только церковные колокола отзвонили восемь вечера, к владениям Крейанкура потянулась вереница из берлин и колясок; все экипажи высаживали толпы гостей на мощеный двор, который многочисленные фонари освещали a giorno[36]. Здесь собрался цвет финансового и промышленного общества, а также те, кого Париж признавал знаменитостями в мире литературы и живописи. По требованию, заявленному в приглашениях, все оделись в маскарадные костюмы на свой вкус, но сэкономили на масках, ибо Оноре де Крейанкур, устроитель бала, назначивший себя главным церемониймейстером, пожелал самостоятельно выбрать и преподнести каждому гостю ту маску, что, по его мнению, наиболее подойдет.

Благодаря дружеским связям, оставшимся у Аглаэ в «Театре акробатов», с костюмами у четверых молодых людей затруднений не возникло. За символическую сумму мадам Саки разрешила им вволю порыться в сундуках труппы. Гардероб артистов был не то чтобы новым – чиненым-перечиненым, – но если близко не приглядываться, производил достойное впечатление. Выбор милейшего Самсона, начисто лишенного воинственности в жизни, без колебаний пал на мундир гусарского полковника, а Феликс Арвер предпочел облачиться в двуцветный камзол придворного шута и в колпак с бубенцами. Мари-Рен, которой больше всех не терпелось оказаться на вечернем балу, пришлось по душе роскошное платье в английском стиле с оборками, лентами и фальшивыми жемчужинами, к которому прилагался высокий напудренный парик, как у Марии-Антуанетты. Аглаэ же, со свойственным ей бунтарским духом и желанием оградить себя от назойливых поклонников, отказалась от нарядов принцесс и королев ради мужского костюма. Она надела маленькую шапочку с пером, короткие штаны-буффы и камзол эпохи французского Возрождения – с прорезями на рукавах и плоеным воротником-фрезой, с золочеными шнурами и шелковыми галунами. Чулки и облегающие высокие сапоги, тоже по моде времен Генриха III, подчеркивали стройные ноги Аглаэ и придавали всему ее облику восхитительно двусмысленный и слегка вызывающий вид.

За порогом особняка гостей ждал пышный прием – их встречал хозяин в великолепном вестибюле, отделанном зеленоватым мрамором, с расписным потолком. Оноре де Крейанкур принадлежал к роду лионских ткачей и шелкоделов, его семья разбогатела в годы революции на покупке и перепродаже национального имущества, а сам он изрядно увеличил семейный капитал удачной игрой на бирже и разумными инвестициями в горнорудное дело. Став обладателем изрядного состояния, в последние годы он дал волю своей мании величия – добавил к фамилии дворянскую частицу и заделался меценатом, возомнив себя новым Лоренцо Медичи[37]. При этом в искусствах-то он, возможно, кое-что смыслил, но, к несчастью для собственного эго, не обладал ни статью, ни великолепием сего прославленного образца для подражания. Крейанкур был пузат, тощие короткие ножки с трудом удерживали в вертикальном положении грушеподобную тушку, а одутловатое лицо покрывала сеть красных прожилок и пятен. Недостатки внешности он компенсировал финансовыми успехами, усердно приумножая фамильное состояние.

Верный своим амбициям, Крейанкур тем вечером облачился в тогу римского императора и водрузил на лысую макушку лавровый венок. Сейчас, стоя на возвышении, он получал нескрываемое удовольствие, приветствуя свысока каждого из гостей и выбирая для них по зрелом размышлении маску с изображением морды какого-либо тотемного животного. После этого приглашенные могли проследовать в анфиладу из четырех салонов на первом этаже, где были выставлены недавние приобретения хозяина. По мере того как залы заполнялись людьми, казалось, что они превращаются в диковинный зверинец, где, неузнанными в самых причудливых нарядах, беседуют и запросто оказываются рядом банкиры и писатели, волки и овцы, депутаты и актрисы, тигры и агнцы.

Когда Феликс Арвер со своими спутниками приблизился к Крейанкуру, тот поначалу окинул их взглядом без особого интереса, соизволив лишь отпустить ироничную ремарку в адрес поэта, единственного из четверки, кого он знал в лицо.

– А вот, стало быть, и наш прославленный литератор, каковой, если верить моему сыну, следует по стопам Гюго и уже наступает ему на пятки! Что ж, мой юный друг, надеюсь, ваши вирши блистательны, в отличие от вашего наряда! Ибо наряд ваш пребывает в столь плачевном состоянии, что вас нанял бы в шуты разве что Король Тюн[38].

Колкость в адрес Арвера была встречена хихиканьем всех, кто находился поблизости, после чего цезарь нынешнего вечера раздал первые три маски. К своему великому разочарованию, Арвер получил павлина; Самсону достался лис, а Мари-Рен – короткий плащ-домино с мордочкой косули. Когда настала очередь Аглаэ представиться, Крейанкур неторопливо оглядел ее с головы до ног, и в его поросячьих глазках мелькнул проблеск живейшего интереса.

– Ну наконец-то, – сладострастно осклабился он. – Какой очаровательный миньончик[39] к нам пожаловал. Бьюсь об заклад, у вас нынче вечером не будет отбоя от кавалеров. Я и сам охотно пригласил бы вас на первый танец, но, увы, уже дал обещание супруге. С кем имею честь?

– Аглаэ Марсо из Префектуры полиции, – отозвалась девушка без малейшего смущения. – Не стоит сожалеть об упущенной возможности, о великий цезарь, ибо, если мне и случается обнимать мужчин, то не для того, чтобы с ними повальсировать, а для того, чтобы надеть на них наручники.

– Женщина из полиции! – восторженно воскликнул Крейанкур. – Вот уж невидаль так невидаль! Вечер начинается с приятного сюрприза, и, похоже, их будет еще немало! Что ж, голубушка, раз уж вы показали нам свои коготки, только маска кошки будет достойна лишить нас удовольствия созерцать ваше очаровательное личико.

Получив маски, четверо молодых людей направились к первому салону, где большинство гостей уже толпились вокруг банкетных столиков. Мари-Рен воспользовалась всеобщей сумятицей, чтобы толкнуть подругу локтем в бок.

– Похоже, ты пришлась по вкусу нашему хозяину, – шепнула она Аглаэ на ухо. – Он прямо-таки раздевал тебя взглядом!

– Я бы прекрасно обошлась без таких поклонников, – сердито буркнула Аглаэ. – Мне уже кажется, напрасно я согласилась прийти сюда с вами. Чувствую себя не в своей тарелке. Не могу отделаться от ощущения, что меня не должно здесь быть.

– Не говори глупостей! Из-за эпидемии холеры, перепугавшей всех до колик, это, наверное, единственный праздник в городе за всю весну. Я могла бы назвать тебе десятки людей, которые сейчас умирают от зависти, до того им хотелось бы оказаться на нашем месте. Так что пользуйся возможностью повеселиться от души. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от удовольствий!

К несчастью, в ближайшие минуты дурные предчувствия Аглаэ подтвердились. Приглашенных оказалось так много, что было почти невозможно пробиться к столикам, уставленным блюдами с заливной рыбой, холодным мясом, страсбургскими пирогами, пирожными, фруктами и изысканными винами. Что до картин и скульптур, недавно приобретенных Крейанкуром и призванных служить гвоздем программы этого званого вечера, временная экспозиция была устроена на скорую руку: шедевры расставили на кóзлах и мольбертах в салонах анфилады, и оценить таким образом коллекцию во всей ее красе не представлялось возможным – многочисленная публика накатывала волнами, вихрилась водоворотами и создавала неодолимые препятствия для встречи с искусством.

Однако для того, чтобы испортить настроение Мари-Рен, этого было мало. Белошвейка, пребывавшая в восторге от того, что оказалась в высшем обществе, придумала игру для своих спутников: победителем должен был стать тот, кто угадает больше знаменитостей в карнавальных костюмах и картонных масках. Разоблачения сыпались одно за другим – друзья узнали критиков Жюля Жанена и Капо де Фёйида, писателей Александра Дюма и Оноре де Бальзака, живописца Ари Шеффера, балерину Марию Тальони, прославленного денди Шарля Лотура-Мезере, банкиров Ардуэна и Уврара. Там присутствовал даже барон Луи, министр финансов… Игра была детская, и Мари-Рен радовалась, как дитя, всякий раз, когда удавалось подтвердить ее предположения. В отличие от нее, Аглаэ это быстро наскучило, а назойливые знаки внимания со стороны Феликса Арвера ее все больше раздражали. Он вообразил себе, что должен разыгрывать верного рыцаря и галантного кавалера, чтобы ей угодить, и теперь не отходил ни на шаг. Он также считал своим долгом выдавать ей с умным видом искусствоведческую справку о каждом произведении искусства из коллекции Крейанкура, к которому их выбрасывало на миг человеческое море, повинуясь приливам и отливам. Еще он принимался активно работать локтями, расталкивая окружающих, как только рядом показывался кто-нибудь из слуг с подносом, добывал каким-то чудом бокал или закуску и победоносно вручал свои трофеи Аглаэ. Она уже не знала, как от него отделаться, но тут вдруг сам собой представился удобный случай.

Около десяти часов Крейанкур созвал всех гостей и предложил им проследовать в сад за особняком. Там оркестр из дюжины музыкантов уже поднялся на деревянную эстраду, украшенную гирляндой из разноцветных фонариков, и готовился дать сигнал к началу празднества. Но хозяин дома, безошибочно узнаваемый в толпе по обширному чреву, задрапированному пурпурной императорской мантией, и по маске льва, которую этот честолюбец выбрал себе сам, не собирался ограничиваться банальным балом. Он припас для гостей сюрприз и сообщил о нем, когда счел, что аудитория, собравшаяся на террасе, достаточно велика, чтобы порадовать ее анонсом. Оказалось, что, прежде чем оркестр разразится танцевальными мелодиями, перед зрителями должна выступить с приватным концертом сама Малибран[40].

Как и следовало ожидать, известие о присутствии на празднике прославленной оперной дивы вызвало ликование толпы. За несколько минут салоны опустели – все высыпали в сад. Аглаэ воспользовалась всеобщей ажитацией, чтобы незаметно ускользнуть от навязчивого внимания Феликса Арвера. Пока людская волна уносила поэта под деревья, откуда уже летели грудные трепещущие ноты колоратурного меццо-сопрано, девушка ускользнула с террасы в особняк и прошлась по анфиладе салонов.

По правде сказать, она действовала спонтанно, рассерженная почти откровенными авансами Арвера, и теперь не имела понятия, что делать дальше. Покинуть особняк, не предупредив Мари-Рен и Самсона, было бы невежливо по отношению к ним. Так что какое-то время она просто бродила из комнаты в комнату на первом этаже, попутно ломая голову, что сказать о причине своего пребывания здесь, если ей навстречу попадется кто-нибудь из слуг. В конце концов она сама не заметила, как оказалась в западном крыле особняка, в небольшом помещении, похожем на кунсткамеру. Атмосфера здесь царила, как и в других подобных собраниях диковинок, странная – было в ней что-то сказочное и одновременно наукообразное. На этажерках и в застекленных шкафчиках хранились ископаемые, окаменелости, полудрагоценные камни, ракушки, засушенные насекомые, страусиные яйца, чучела небольших животных. На стенах, в застекленных рамах, висели коллекции бабочек самых разных цветов и размеров. Но внимание Аглаэ сразу захватили живописные полотна, на которых с поразительной точностью и правдоподобием были изображены цветы и фрукты.

Она сняла кошачью маску и восхищенно разглядывала тщательно выписанные художником детали, когда вдруг позади нее бесшумно открылась дверь и порог переступил Оноре де Крейанкур.

Приблизившись к Аглаэ на цыпочках, он неожиданно громко произнес у нее за спиной:

– Я смотрю, наш миньончик не лишен художественного чутья… Ну-с, что скажете об этих натюрмортах? Они написаны Антуаном Бержоном[41], и я горжусь, что выторговал их за сумму гораздо меньше той, которой они достойны.

Аглаэ вздрогнула при первых звуках его голоса, порывисто обернулась и не сумела сдержать недовольную гримасу, увидев перед собой древнеримское облачение и маску льва.

– Прошу прощения, – вздохнула она, притворно смутившись, – я искала уборную, чтобы привести себя в порядок, и заблудилась. У вас такой огромный особняк… Настоящий дворец!

Царь зверей удовлетворенно хмыкнул:

– Вам не за что извиняться, голубушка! Наоборот, я счастлив до невозможности, что ваше чувство ориентации в пространстве, а точнее, отсутствие такового, обеспечило нам чарующий тет-а-тет. Я даже нахожу, что во всем этом есть что-то пикантное. А вы не находите?

Аглаэ напряглась, как будто у нее в голове прозвучал громкий сигнал тревоги. Чутье подсказывало, что присутствие Крейанкура здесь и сейчас не случайно. Он должен был находиться в саду, беседовать с отборными представителями высшего света и с наслаждением ловить на себе завистливые взгляды. Неужели он следовал за ней с самого начала так, что она и не заметила?..

Между тем Крейанкур, пузатый старикашка лет шестидесяти, принял молчание Аглаэ за поощрение его дерзости, шагнул к ней и без дальнейших церемоний возложил пухлые ладошки на бедра девушки, защищенные лишь тонкой тканью трико.

– Раз уж нам с вами не достался первый танец, – хрипло прошептал он, – быть может, вы соизволите оказать мне услугу из тех, на которые горазды были монаршьи фаворитки? Ведь разве не пристало императору требовать то, что доступно королю?

У Аглаэ, захваченной врасплох, не было времени даже подумать – ее рука взметнулась сама и влепила знатную пощечину грубияну. Удар был таким сильным и внезапным, что львиная маска отлетела в сторону, открыв багровое, ошеломленное лицо Крейанкура.

Прежде чем гнусный старикашка успел прийти в себя, Аглаэ развернулась и бросилась бежать. Ей понадобилось несколько минут на то, чтобы сориентироваться в лабиринте комнат, но в конце концов она нашла дорогу к выходу из анфилады салонов. Со стороны сада через открытые застекленные двери неслись бодрые звуки мазурки и взрывы смеха – костюмированный бал уже начался. С террасы, куда Аглаэ выбралась наконец, ведомая музыкой, она сразу заметила в толпе высокий парик Мари-Рен и принялась пробиваться к ней через ряды гостей, еще пребывавших под впечатлением от концерта Малибран и восхищавшихся талантом дивы или обсуждавших достоинства и недостатки танцоров.

Подруга встретила ее, нервно обмахиваясь веером.

– Где ты пропадала?! – воскликнула Мари-Рен раздраженно. – Я почти четверть часа ищу тебя и парней! Уже думала, что вы меня бросили!

– Самсон и Феликс разве не с тобой? – удивилась Аглаэ. – Мне казалось, им обоим хочется потанцевать на балу.

– Мне тоже так казалось, представь себе! Первый вальс я станцевала с Самсоном, потом все поменялись партнерами, и – фюить! – он испарился! С тех пор я его не видела. Вы с Феликсом тоже куда-то пропали. Я решила, что Самсон пошел вас искать, и все это время бегала по саду туда-сюда. Разве можно так поступать? Это невежливо, в конце концов!

Аглаэ не хотелось рассказывать Мари-Рен о своем злоключении в кунсткамере, но и оставаться среди гостей тоже было нельзя – сюда вот-вот мог выйти хозяин, поэтому она схватила подругу под руку и решительно увлекла ее к террасе:

– Раз уж ты успела прогуляться по саду, давай вернемся в салоны. Насколько я успела узнать Феликса, он наверняка устроил Самсону экскурсию по выставке с подробным рассказом о произведениях искусства. Давай поскорее их позовем и покинем это место. Честно говоря, я уже с ума схожу от шума и суеты!

Мари-Рен так обрадовалась воссоединению хотя бы с подругой, что не стала возражать. Девушки вернулись в особняк, где кое-кто из гостей воспользовался возможностью в тишине и покое получше рассмотреть коллекцию Крейанкура.

Однако ни в одном салоне Самсона и Феликса не было. Девушки успели дойти до вестибюля, когда вдруг со стороны главной лестницы донесся отчаянный крик. Головы всех, кто в тот момент находился поблизости, синхронно повернулись в том направлении. На галерею, обрамлявшую вестибюль, выбежала пара – мужчина в костюме священника поддерживал едва стоявшую на ногах женщину в облачении мервейёзы[42]. Беспорядок, в котором пребывал ее туалет, растрепанная прическа и полураспущенная шнуровка на корсаже, из которого выглядывала молочно-белая грудь, не оставляли сомнений в причинах, побудивших их подняться в апартаменты жилого этажа. Однако сейчас эта пара была настроена отнюдь не романтически. Женщина держала в руке маску сороки, а черты ее лица были искажены невыразимым ужасом. Это она всех всполошила своим душераздирающим воплем. Ее спутник пребывал в таком же потрясении. Бросив даму, он перегнулся через кованые железные перила, сорвал с себя маску свиньи и замахал руками, призывая всех наверх.

– Сюда! Скорее! – взвыл кавалер, выпучив глаза. – Случилось страшное несчастье! Там… там Крейанкур! Мы нашли в спальне труп! Его зарезали!

В огромном облаке пыли берлина блошиного цвета, запряженная четверкой лошадей, промчалась, не снижая скорости, по предместьям Шартра и вниз по склону к южному берегу Луары. Не менее резвым аллюром лошади пронесли ее вдоль мельниц, помостов для стирки и дубильных мастерских, которых на реке в этом месте было не счесть.

Лишь когда впереди, поодаль от других строений, показалась почтовая станция, экипаж резко замедлил ход. В адском лязге и скрежете он вкатился за двустворчатые ворота станции и замер как вкопанный у крыльца гостиницы. С облучка тотчас соскочил сидевший рядом с кучером слуга в плаще, словно припорошенном пеплом, и поспешил распахнуть дверцу кареты. Первым из салона, морщась и потирая затекшую поясницу, вывалился не кто иной, как инспектор Алкид Берне в неизменных одеждах траурного цвета. Он с мрачным видом проследовал в гостиницу, не обратив ни малейшего внимания на мальчишку-слугу, который бросился открывать для него дверь. Валантен последовал за напарником. После трех дней пути он чувствовал себя не менее разбитым, чем Берне, но хотя бы имел достоинство этого не показывать, а потому поправил воротник и галстук, дружелюбно подмигнул мальчишке, вложил ему в ладонь пятифранковую монету и попросил подобрать им с компаньоном хорошее местечко где-нибудь в тихом уголке.

Посередине обеденного зала стоял длинный стол, за которым разместились полдюжины постояльцев – судя по всему, пассажиры дилижанса. В стороне развалился на стуле перед бутылкой вина, уже опустевшей на три четверти, одинокий путешественник в кавалерийских сапогах и курил трубку, задумчиво глядя в потолок.

Мальчуган из прислуги выполнил просьбу Валантена – отвел их с Берне к уединенному столику в нише рядом с камином, где бодро потрескивали каштановые поленья. На вертеле над огнем дожаривались куропатки, и по всему помещению распространялся волшебный аромат жареного мяса.

Заказ у новоприбывших приняла дородная служанка с лицом миловидным, но изуродованным черными струпьями, как от сибирской язвы. Берне дал ей указания лаконично и отрывисто, в своей обычной манере, к которой Валантен уже привык. На протяжении шестидесяти двух часов, проведенных в карете, они почти не разговаривали. В первый день пути Валантен еще пытался расспрашивать Берне о ритуальных убийствах, которые им предстояло расследовать, и о загадочном проклятии, упомянутом Шанси, но человек в черном заявил, что все необходимые сведения будут ему предоставлены в надлежащее время. Поначалу это лишь раззадорило Валантена – он донимал спутника расспросами снова и снова, однако Берне замкнулся в молчании, словно воды в рот набрал. В дальнейшем всякий раз, когда молодой инспектор пытался опять завести разговор на волновавшую его тему, угрюмый спутник ограничивался короткими и довольно уклончивыми ответами, так что в конце концов отбил у него всякое желание поддерживать беседу, а сам извлек из кармана плаща томик Тацита и сделал вид, что полностью погрузился в чтение.

Теперь, набросившись на страсбургский пирог, принесенный служанкой, Валантен размышлял о том, что на этот раз его втянули в какое-то совсем уж темное дело. Внезапный вызов в министерство, скудные сведения, которые заместитель Казимира Перье соизволил ему дать о предстоящей миссии, странное путешествие почти в гробовом молчании – все эти обстоятельства вызывали у него смутное раздражение, смягченное, впрочем, обещанием тайны, ибо молодому инспектору было любопытно ее разгадать.

Так или иначе, одно не вызывало сомнений: люди, отправившие его на это задание, действительно считали важным держать всю операцию в секрете как можно дольше. Это объясняло и нежелание Берне с ним общаться, и тот факт, что их заставили покинуть Париж в обычной берлине без опознавательных знаков и не пересаживаться в мальпост[43], куда более быстрый, до самого Шартра. Глава Бюро темных дел вспомнил слова Шанси: «Представьте, чем все обернется, если зачинщикам восстания удастся убедить местное население, что в таинственных убийствах виновны лазутчики, отправленные к ним властями. Тогда не только вся Вандея, но и Нижняя Луара, и Дё-Севр, и Мэн-и-Луара возьмутся за оружие!» Может ли статься, что от результатов его расследования действительно зависит, вспыхнет ли на западных землях пожар большого восстания или нет, и – чем черт не шутит! – удержится ли Луи-Филипп на троне?

Валантен был занят этими размышлениями, когда хозяин почтовой станции самолично принес им жареную куропатку, тоже заказанную на обед. Разделывая дичь ножом, он сообщил, что им предоставят две лучшие комнаты и что, если господа не возражают немного подождать после трапезы, он пошлет служанку застелить кровати свежим бельем. Затем, оглядевшись и удостоверившись, что остальные постояльцы его не услышат, он наклонился к инспекторам и вполголоса полюбопытствовал:

– Вы же прибыли из Парижа, верно? А скажите-ка, правду болтают, что холера там лютует пуще прежнего и даже ученые господа с Медицинского факультета не знают, как уберечься от заразы?

– Черт побери! – буркнул Берне, уставившись на него своим необычным взглядом нормального и парализованного глаз. – Нашел о чем беспокоиться, любезный! Известное же дело – болезнь промышляет только среди черни. Она выкашивает всякий сброд, которым кишат бедняцкие кварталы нашей столицы.

Хозяин постоялого двора разгладил фартук, вид у него был недоверчивый и слегка встревоженный.

– Так, да не так, – насупился он. – От холеры нынче никому нельзя зарекаться. А эпидемия эта, глядишь, еще и до нас доберется. Вон, слыхали, сам Казимир Перье от нее ноги протянул, а уж он-то с одними богатеями дело имел!

– Ты что такое говоришь, олух? – процедил сквозь зубы человек в черном и резко схватил хозяина за руку. – Перье умер? С чего ты взял? Знаешь, что грозит за распространение лживых слухов?

– Прошу прощения, но никакие это не слухи, при всем уважении к вашему благородию. Глава правительства скончался нынче утром. – Хозяин постоялого двора указал подбородком на путешественника в кавалерийских сапогах. – Вон тот парень примчался с телеграфной станции[44] в Ле-Мане, которая приняла это сообщение. Ему велели передать новость местному мэру, а потом еще властям в Ла-Флэш, Монтуаре и других селениях нашей округи.

Берне беззвучно выругался и велел хозяину идти заниматься своими делами. Известие о кончине первого министра, похоже, произвело на агента тайной полиции такое сильное впечатление, что Валантен не сдержался:

– Что происходит? Вы как будто расстроены. Между тем все и так знали, что состояние Перье неуклонно ухудшается. Скорый плачевный исход не вызывал сомнений.

Берне досадливо поморщился, от чего его асимметричное лицо и вовсе превратилось в уродливую маску:

– Вы не понимаете. Казимир Перье был самым влиятельным человеком в правительстве. Он один воплощал собою власть и порядок. Его смерть сыграет на руку оппозиционерам. Это же идеальная возможность для любой шайки мятежников, жаждущей раскачать трон. Теперь нам нужно еще больше поторопиться и прибыть в Вандею как можно раньше. Пока мы не раскроем убийства, которые всполошили Леже и всю округу, риск восстания будет только возрастать.

Валантен наклонился к нему за столом:

– А не думаете ли вы, что именно сейчас настал подходящий момент все-таки рассказать мне об этих пресловутых убийствах и о положении дел, которое ждет нас в регионе? С самого начала я получал лишь обрывки сведений. Однако же, если вы хотите от меня эффективных действий, я должен знать все без исключения подробности дела.

Берне ответил не сразу. Сначала нахмурил лоб, как будто взвешивал за и против, анализируя сведения на предмет того, что из них можно раскрыть, а что нельзя. В конце концов он степенно кивнул:

– Вы, без сомнения, правы. Учитывая изменившиеся обстоятельства, вам лучше получить все исходные данные до приезда в Вандею… Что вам доподлинно известно о движении легитимистов?

Молодой инспектор пожал плечами:

– Как я уже говорил при вас, месье де Шанси, политика не мой конек. И в закулисной дипломатии я тоже мало что смыслю.

– И тем не менее! – Берне быстро окинул взглядом зал, проверяя, не проявляет ли кто к их разговору повышенного интереса. – Вы офицер полиции и должны иметь хотя бы общее представление на сей предмет.

– Я, разумеется, знаю, как и все, что после отречения Карла Десятого и отказа дофина, герцога Ангулемского, от притязаний на трон карлисты, то бишь легитимисты, объявили Анри, сына герцога Беррийского, родившегося после убийства отца, законным наследником французской короны, королем Генрихом Пятым. В их глазах Луи-Филипп – жалкий оппортунист и узурпатор.

– Это не просто мнение сторонников изгнанного короля, – покачал головой Алкид Берне. – Оно основано на послании, подписанном самим Карлом Десятым и его старшим сыном, герцогом Ангулемским, в Рамбуйе второго августа тысяча восемьсот тридцатого года. Сим документом король доверяет своему кузену герцогу Орлеанскому публично заявить о том, что отречение состоялось в пользу его внука Анри, герцога Бордоского. В том же документе дофин отказывается от прав на престол в пользу племянника. Однако на следующий день означенный герцог Орлеанский, наш будущий государь Луи-Филипп, объявляя об отречении Карла Десятого, позабыл упомянуть о том, что наследник уже указан… – Берне сделал паузу, словно нарочно предоставлял Валантену время обдумать сказанное и оценить последствия, затем продолжил уже не таким напряженным тоном: – Даже при том, что вы не интересуетесь политикой, полагаю, вам известно, куда удалились Карл Десятый и близкие к нему люди после того неудачного отречения?

– Разумеется, – кивнул Валантен, которому на этот раз не удалось скрыть раздражения от того, что его собеседник опять теряет время на общие рассуждения, не имеющие отношения к двум убийствам. – Это ни для кого не секрет. Вся невеликая компания изгнанников в данный момент пребывает в Эдинбурге, во дворце Холируд.

Теперь уже Берне наклонился ближе к нему и сильно понизил голос.

– Это не так! – выдохнул он с заговорщическим видом. – Можете мне поверить. Не все члены старого королевского дома остались в Шотландии. Прошлым летом герцогиня Беррийская[45] сумела убедить свекра позволить ей вернуться на континент. Цель не была заявлена напрямую, но она и так вполне очевидна – вернуть власть старшей ветви Бурбонов, заявив о правах на престол ее сына Анри.

– Черт возьми! Весьма смелая затея! И что же вы думаете, у нее есть хоть малейший шанс на успех?

– Еще несколько недель назад я ответил бы вам «нет» безо всяких колебаний. Герцогиня Мария-Каролина – дама благородная и весьма решительная, но путешествует она в слишком приметной компании и не имеет понятия о мерах предосторожности, необходимых для успеха любого заговора, достойного называться тайным.

– Что вы имеете в виду?

– Скрытность и благоразумие не входят в число ее добродетелей. Со дня высадки в Италии наши шпионы следовали за ней по пятам. Мы знали, что она без устали вела переговоры с потенциальными союзниками и в конце концов нашла пристанище у герцога Моденского, единственного из тамошних правителей, кто отказался признать Июльскую монархию. Но потом мы выяснили и кое-что еще…

Валантен невольно улыбнулся – собеседник явно получал злорадное удовольствие, дразня его любопытство, так что молодой инспектор решил ему подыграть.

– Тайная полиция Луи-Филиппа определенно знает свое дело, – заметил он, изобразив восхищение.

– Ну, в этом случае мы просто воспользовались расколом в стане врага. Карл Десятый – злобный старикашка, потерявший трон, но сохранивший полномочия главы семейства, и он терпеть не может сноху. Взять на себя роль регентши при малолетнем короле Франции Карл герцогине позволил, но приставил к ней своего доверенного человека, герцога де Блакаса. Расчет был прост: в случае успеха их авантюры герцог должен был помешать Марии-Каролине извлечь из этого выгоду для себя и для королевского отпрыска.

– Как же вам удалось это узнать?

– Говорю же: противник сделал за нас всю работу. Герцогиня в конце концов поняла, что де Блакас ведет двойную игру, и тотчас отослала его в Париж с формальным поручением наладить связи между изгнанниками и легитимистским комитетом, действующим в столице. Де Блакасу не понравилось, что его отправили восвояси, как простого лакея. С молчаливого согласия старого Карла он раскрыл тайные замыслы и приготовления герцогини князю Меттерниху[46], а тот передал все сведения в Париж, прямиком в Министерство внутренних дел. Вы же понимаете, что теперь, когда Луи-Филипп возведен на престол, иностранным державам невыгоден возврат к прошлому. Они желают прежде всего избежать новых волнений во Франции, ибо стабильность в нашем королевстве необходима для поддержания международной торговли.

В глубине души Валантен не мог не пожалеть о том, что он совершенно не разбирается в современных хитросплетениях политических и дипломатических игрищ. От своего приемного отца Гиацинта Верна молодой глава Бюро темных дел унаследовал чувство долга и любовь к правосудию. Наставник Валантена профессор Пеллетье[47] посвятил его в премудрости химии и передал свою веру в научный прогресс. Аглаэ помогла ему понять, что такое любовь и надежда. При всем при том фанатичная битва со злом, которую он вел неустанно, сделала его одиночкой, почти отшельником, ничего не смыслящим в реалиях окружающего мира. И сейчас, рядом со столь опытным агентом, как Берне, Валантен вдруг особенно остро почувствовал свою неполноценность и задумался о том, уж не проявил ли он излишнюю самонадеянность, возомнив, что сможет самостоятельно справиться с предстоящим расследованием.

– В чем именно заключаются замыслы и приготовления герцогини? – спросил он.

– В конце прошлого года герцогиня Беррийская и ее ближайшее окружение пришли к выводу, что неспокойная обстановка в Париже позволит им поднять масштабное восстание на юге и на западе страны. Для того чтобы разжечь беспорядки в столице, они вступили там в переговоры с видными республиканцами, а также с предводителями бонапартистов. Их целью было создание оппозиционной коалиции ради свержения Луи-Филиппа; после победы эта коалиция, разумеется, снова распалась бы. Но благодаря сведениям, которыми обменялись министерские канцелярии, мы, слава богу, сумели тайно принять меры и действовали на опережение достаточно эффективно, чтобы предотвратить заключение гибельного союза и мятеж в Париже. Однако это не заставило герцогиню отказаться от второй фазы своего плана. Фазы, скажем так… более активной.

По мере того как Берне излагал ему эту историю, Валантен все больше чувствовал себя ребенком, которому учитель повторяет невыученный урок. Ощущение было неприятное, но выбора у него не оставалось – если он хотел сохранить контроль над ситуацией, надо было узнать о ней как можно больше, пока его спутник, изменивший своей обычной привычке к молчанию, расположен к откровенному разговору.

– Вы же не хотите сказать, месье Берне, что герцогиня уже вернулась во Францию с твердым намерением поднять провинции на вооруженный мятеж? Это было бы чистейшим безумием!

– Но именно это она и сделала. Двадцать шестого апреля герцогиня с несколькими приближенными взошла на борт парового судна[48], и оно доставило их в Марсель. Через три дня она собиралась возглавить в этом городе восстание против местных властей. К счастью, и тут мы ее опередили. Вместо двух тысяч верных сторонников, на которых она рассчитывала, за оружие взялись всего шесть десятков, и ей пришлось отступить. Увы, после этого жалкого поражения ей удалось ускользнуть, и мы потеряли ее след.

– И вы думаете, что теперь она постарается добраться до Вандеи, чтобы предпринять там вторую попытку поднять мятеж?

Инспектор тайной полиции поморщился здоровой половиной лица:

– Я вообще не думаю, я выполняю приказы вышестоящих. А они как раз убеждены, что намерения герцогини Беррийской именно таковы. Но вот удастся ли ей достичь цели? Вандея наших тридцатых годов – это вам не Вандея тысяча семьсот девяносто третьего. Крестьяне уже не слишком расположены устраивать массовые заварухи, а многочисленное мелкопоместное дворянство неплохо устроилось при новой монархии и обрело тот уровень комфортной жизни, который ему не хочется терять. Но, разумеется, настроения мгновенно изменятся, если кое-кому удастся убедить это инертное пока еще население, что на их землях действуют лазутчики Луи-Филиппа.

– А это правда? Они там есть? – уточнил Валантен, заинтригованный нескрываемой иронией, которая прозвучала в последних словах Берне.

– Сами-то как думаете, дорогой вы мой? Разумеется, есть! Коли уж тайной полиции и надлежит где-то быть, так это в западных провинциях. Луи-Филипп со дня своего прихода к власти боится, что Вандея поднимется против него. Потенциальных смутьянов там хватает, нет смысла отрицать. Так мы взяли и отправили туда под видом шуанов[49] банды из бывших каторжников и старых солдат на нашем довольствии. Весь этот сброд получил задание дискредитировать настоящих партизан. Теперь они чинят там всякие непотребства под вопли «Да здравствует Генрих Пятый!», а потом повсюду, где набедокурили, имеют приказ публично раздавать друг другу медали и орденские ленты. Но все это не более чем детские игры по сравнению с недавними убийствами в Леже и той реакцией, которую они могут вызвать в местном обществе.

– Ну наконец-то, – вздохнул Валантен. – Я уж начал терять надежду, что вы когда-нибудь доберетесь до этих таинственных убийств, которые нам с вами нужно расследовать.

Берне сделал вид, что не заметил укора, и продолжил как ни в чем не бывало:

– Как уже говорил вам месье де Шанси, обе жертвы подозреваются в принадлежности к подпольной организации, созданной в Вандее для осуществления планов герцогини Беррийской. Но, судя по всему, их гибель никак не связана с политикой. Наши осведомители на местах сообщают, что некий англичанин, близкий к кругам легитимистов, привез с собой из Индии проклятие, которое и стало истинной причиной тех двух смертей. Должен сказать, что я в подобный вздор не верю ни на секунду, однако мои начальники, увы, склонны рассмотреть и такую версию. Это единственная причина, побудившая их привлечь к расследованию именно вас.

– Некий англичанин… индийское проклятие… – покачал головой Валантен. – Звучит весьма туманно и загадочно.

– На данный момент вам придется довольствоваться этими скудными сведениями, – заявил Берне с ухмылкой, – ибо мне ничего более не известно. И потом, это же вы у нас специалист по загадкам и всяким странностям. Вот и рассеете туман, когда мы прибудем на место.

– И с чего же прикажете мне начать?

Берне достал из кармана документ, щедро покрытый правительственными печатями, и протянул его Валантену:

– Будьте покойны, наши агенты уже подготовили почву. Это фальшивый паспорт на имя барона Валантена де Коза. В конце этой недели вас ждут в замке Мелье, принадлежащем Александру де Ларош-Сент-Андре. Этот господин – один из самых активных карлистов в регионе. Нам удалось убедить его, что вас к нему отправил парижский легитимистский комитет, чтобы пролить свет на недавние убийства. С его помощью вы быстро познакомитесь со многими сторонниками герцогини Беррийской.

– А вы тем временем чем собираетесь заниматься? Какова будет ваша роль?

– Вспомните последние слова месье де Шанси. Я должен оставаться в тени и действовать лишь в том случае, если вам будет угрожать непосредственная опасность. Посему я поселюсь на постоялом дворе в Леже под видом простого бродячего торговца и всегда буду на месте. Разумеется, мы заранее условимся о том, как вам быстро и незаметно связаться со мной в случае необходимости.

Поскольку в этот момент подошла служанка с яблочным пирогом, приготовленным специально для них владельцем заведения, двое мужчин прервали разговор, чтобы воздать должное кулинарным талантам хозяина.

И за едой, и когда он уже поднялся в номер, Валантен напряженно обдумывал то, что услышал от инспектора Берне. Его нервозность усиливалась, это было уже не просто смутное беспокойство по поводу предстоящей миссии – молодой человек задавался вопросом, уж не само ли провидение заставило его против собственной воли вмешаться в династические дрязги королевства именно сейчас, после того как он недавно узнал, что его настоящий отец – герцог Ангулемский, старший сын Карла X. А если так и есть, как следует понимать эту иронию судьбы?

Из хоровода мыслей в его воспаленном мозгу под конец вырвалась и четко оформилась одна: тайна рождения делает из него весьма неудобного соперника не только для сторонников юного герцога Бордоского и его матери, герцогини Беррийской, но и для коронованного «короля французов»[50], под которым сейчас опасно шатается трон. И тут же со всей очевидностью возникла вторая: отныне и впредь никто не должен раскрыть эту тайну, в противном случае его жизнь повиснет на волоске…

– Но это же очень странно, признайте! Пять дней никаких вестей! Ни ответа ни привета! Как мы можем быть уверены, что с ним все в порядке?

На последнем этаже Префектуры полиции в кабинете сотрудников Бюро темных дел не смолкали возмущенные возгласы Подвоха. Раскаявшийся жулик, нанятый Валантеном за многочисленные выдающиеся таланты – взломщика, шулера и вора, – никак не мог смириться с внезапным исчезновением шефа.

В данный момент этот карлик с золотыми руками без стеснения озвучивал то, о чем молчали два других члена сыщицкой команды. Однако, если Тафик и Аглаэ стеснялись выражать свои страхи в словесной форме, это не означало, что они меньше, чем их коллега, встревожены полным отсутствием новостей от Валантена, действительно не дававшего о себе знать со дня отъезда из Парижа. Инспектор покинул свои апартаменты на улице Шерш-Миди в воскресенье вечером. Уже настало утро пятницы, а от него не было ни слуху ни духу.

– Не надо задаваться такими вопросами – в порядке, не в порядке… – проворчал Тафик, незаметно ткнув Подвоха кулаком в бок и подбородком указав на Аглаэ, которая без остановки мерила шагами кабинет поодаль от них. – Этак беду накликать можно, если о плохом думать. А у нас к тому же нет никаких причин сомневаться, что с патроном все хорошо. Мадемуазель Аглаэ ведь прочитала нам отрывки из его письма, и оттуда следуют как минимум два очевидных вывода: ответственная миссия требует от него, во-первых, покинуть Париж, а во-вторых, какое-то время хранить молчание.

– И все равно! – пробормотал Подвох себе под нос. – Пять дней! Он же должен понимать, что мы тут с ума сходим!

Аглаэ прервала наконец свое блуждание по кабинету и посмотрела на товарищей с нежностью. Трогательно было видеть, как эти двое стараются скрыть от нее свои переживания. Они даже забыли о своих извечных политических спорах – вот уже три дня, как в этом кабинете не ломались копья на поле битвы между убежденным республиканцем Подвохом и бывшим мамелюком Великой армии Тафиком, боготворившим Наполеона.

Со своей стороны, Аглаэ тоже не могла отделаться от смутных опасений из-за долгого молчания Валантена. В письме он дал понять, что должен быть очень осторожным и соблюдать секретность, но девушка все же надеялась, что тот, кого она теперь считала своим суженым, быстро выйдет на связь, хотя бы для того, чтобы сообщить ей, что у него все нормально. Тем не менее сейчас мысли о Валантене отошли для нее на второй план. Больше всего ее заботило другое. Уже два дня она непрестанно думала о событиях в особняке Крейанкура. Баснословно богатый меценат был найден зарезанным в спальне второго этажа. Судя по всему, мотивом преступления была кража – из той же комнаты исчезли драгоценности, которые хранились в несгораемом шкафу и стоили целое состояние. Аглаэ не давал покоя инцидент, произошедший между ней и Крейанкуром незадолго до его убийства. О его домогательствах она до сих пор никому не рассказала. Между тем происшествие в кунсткамере нельзя было считать незначительным, и она не сомневалась, что полицейские, занятые расследованием преступления в особняке, сочли бы эти сведения важными. Ведь получалось, что, за исключением убийцы, она, скорее всего, была последним человеком, видевшим Крейанкура живым.

Так почему же она об этом умолчала?

Сейчас, обдумав все на свежую голову, Аглаэ корила себя за бездействие. Но в тот вечер, когда в особняк явились следователи и начали проводить опросы свидетелей на месте преступления, она попросту не сумела произнести ни слова. Что-то ее сдерживало. В попытке оправдать собственное молчание, девушка убеждала себя, что ее стычка с Крейанкуром не имела никакого отношения к убийству, однако в глубине души она должна была честно признать истинную причину: ей просто не хотелось рассказывать чужим мужчинам о том, что хозяин дома возомнил, будто она может ответить согласием на непристойное предложение. В особняке, перед лицом полицейских, Аглаэ испытывала смешанные чувства стыда и вины, как будто считала себя отчасти ответственной за приставания Крейанкура, а спустя несколько часов, вернувшись домой, разозлилась на себя за эти мысли. Нельзя было ничего утаивать! С какой стати она испытывает стыд, когда Крейанкур сам на нее напал, сам повел себя, как грязная скотина? Если женщины вызывают желание, они не должны этого стесняться, даже при том, что веками им внушали обратное. Нет, решительно, ей не в чем себя упрекать, и к тому же она правильно поступила, охладив пыл грубияна – а не надо было распускать руки! Так что напрасно она отказалась от дачи показаний своим коллегам на месте преступления. Сколько раз Валантен ей повторял, что в расследовании может пригодиться любая, самая незначительная деталь. И теперь она ужасно мучилась еще и оттого, что самый дорогой для нее человек не одобрил бы ее поступок.

И вот ведь незадача – Аглаэ не знала, как исправить свою ошибку. Открыть правду сейчас было бы затруднительно, пожалуй, даже невозможно. Сыщики удивятся, станут выяснять, почему она не сообщила об инциденте сразу. Возможно, даже поставят под сомнение ее версию – мол, если она так долго молчала, значит, у нее было что скрывать. Вдруг ее столкновение с Крейанкуром не ограничилось простым отпором сластолюбцу? Не исключено, что ссора перешла в драку и ей пришлось защищаться более активно, чем она говорит…

Девушка чувствовала себя загнанной в тупик. Исправить оплошность можно было только одним способом. Аглаэ надеялась, что дело, которым сейчас занимался окружной комиссариат, передадут бригаде «Сюрте». В этом случае ей достаточно будет спуститься на несколько этажей в кабинет Видока и все ему объяснить. Она была уверена, что добрый друг ни за что не усомнится в ее словах…

Размышления Аглаэ были прерваны очередным скорбным возгласом Подвоха. Бесследное исчезновение Валантена не давало ему покоя, он вцепился в эту тему, как будьдог, мертвой хваткой.

– Да согласитесь же, вся эта история – сущий ералаш! Внезапный вызов черт знает куда, спешный отъезд, таинственный человек в черном… Прямо как в бульварных романах, которые в газетах печатают на радость консьержам да нянькам! Я уже думать боюсь, в какую такую передрягу угодил наш патрон!

Тафик, похоже, и сам задавался тем же вопросом. Однако забота о чувствах Аглаэ заставила его расправить плечи и пренебрежительно взмахнуть рукой:

– А вот и не надо думать – мозги сломаешь, Подвох! Вот увидишь – дело само прояснится, не пройдет и пары дней. Мадемуазель Аглаэ получит от шефа новое письмо, и окажется, что он расследует какое-нибудь деликатное дельце, в котором поставлена под угрозу репутация большой шишки, ну или вроде того.

Его товарищ, большой любитель словесных баталий, уже хотел было затеять спор, даже вытянулся на цыпочках, но в этот момент постучали в дверь кабинета. Дежурный пришел сообщить Аглаэ, что в приемной одна посетительница просит о личной встрече с ней. По его описанию Аглаэ сразу поняла, что речь может идти только о Мари-Рен Гендорф. А это было, мягко говоря, странно. Когда-то им обеим пришлось познакомиться с полицейскими из службы надзора за нравами, и знакомство это оказалось столь неприятным, что с тех пор прекрасная белошвейка питала некоторое недоверие к силам охраны правопорядка. Она еще ни разу не приходила к Аглаэ в Префектуру. И сейчас привести ее сюда могла лишь крайняя необходимость.

Гадая, не связан ли этот неожиданный визит с драмой в особняке Крейанкура, девушка стремительно покинула кабинет на антресолях[51] и поспешила вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, так что старые перила заскрипели и задрожали по всей своей длине.

Всякого, кто впервые оказывался в Префектуре на улице Иерусалима, это здание поначалу приводило в замешательство. Полицейские службы занимали не только всю бывшую резиденцию председателей Парижского парламента[52], но и примыкающие к особняку соседние постройки, так что весь этот архитектурный ансамбль являл собой сбивающий с толку лабиринт из лестниц, переходов, петляющих коридоров и обветшалых, плохо проветриваемых кабинетов. Здесь хватало также антресольных этажей, подвалов, тупиков, черных ходов и темных уголков. В обычное время это место напоминало растревоженный улей, где все гудело, мельтешило и всячески производило бурную деятельность; среди участвующей в ней разношерстной публики, вопреки стараниям бесперебойно сменявших друг друга префектов, трудно было отличить инспекторов от простых письмоводителей, а шпиков от жуликов, ожидающих допроса. Но по мере того как эпидемия холеры набирала силу, вся эта фауна куда-то расползлась, как по волшебству, и Префектура полиции походила теперь на огромный корабль, покинутый командой и готовый уйти под воду.

Как и во всем здании, ажитация в приемной на первом этаже тоже изрядно утихла. Вместо обычной толпы здесь сегодня томилось не больше полудюжины человек. Разносчик с Пон-Нёф – Нового моста – пришел писать заявление о краже товара; несколько студентов добивались свидания с их товарищем, которого ночью задержали за бунтарские песни. В уголке дремала женщина средних лет в растерзанной одежде – ее можно было принять в равной степени как за уличную торговку, так и за проститутку; напротив прикорнул пьянчуга, которого солдат муниципальной гвардии, должно быть, притащил, чтобы сдать в камеру, да так и забыл здесь по неизвестной причине.

Среди этих жертв кораблекрушения, выброшенных на берег ночью или утром самой судьбой, Аглаэ сразу увидела Мари-Рен. Побрезговав сесть на грязную скамью, подруга вышагивала туда-обратно, меряя широким шагом пространство от конторки дежурного до зарешеченного окна и нервно обкусывая ноготь на большом пальце.

Едва заслышав шаги на лестнице, прелестная белошвейка обернулась, издала при виде Аглаэ задушенный вскрик и устремилась ей навстречу. Лицо у блондинки было встревоженное и белое как мел, а покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали, что она недавно плакала.

– Мари-Рен! Что стряслось? Выглядишь так, будто…

Аглаэ не успела договорить – подруга с разбегу бросилась в ее объятия, с таким натиском и отчаянием, что обе девушки пошатнулись и упали бы на плиточный пол, если бы Аглаэ не приложила все силы, чтобы удержать равновесие. Не успела она перевести дух, а Мари-Рен уже обеими руками вцепилась в ее платье и вскинула на подругу панический взгляд.

– Умоляю, сделай что-нибудь! – выговорила она между двумя всхлипами. – Ты… наша последняя надежда! Это ужасно… ужасно!

Осторожно высвободившись из объятий рыдающей девушки, Аглаэ постаралась ее успокоить ласковым словом:

– Ну что ты, что ты? Все хорошо. Я здесь, с тобой. Расскажи, что случилось.

Но Мари-Рен будто и не услышала – продолжала цепляться за нее что было сил, как утопающий за обломки корабля, и сбивчиво бормотала:

– Ты должна им сказать, должна… Они тебя послушают. Надо… тебе надо пойти со мной сейчас же и сказать им! Боже, это же немыслимо! Чудовищно!

Аглаэ поняла, что в таком состоянии Мари-Рен не даст ей внятных ответов. Поэтому она размахнулась и без предупреждения влепила белошвейке звонкую пощечину. Это возымело мгновенный эффект – Мари-Рен тотчас отпустила ее, замолчала и замерла на месте, свесив руки по швам и ошеломленно глядя на подругу. Пока она не осела на пол, как тряпичная кукла, Аглаэ поспешно обняла девушку за плечи, усадила на скамью и пристроила ее голову у себя на плече, гладя по волосам.

– Тише, тише… – шептала она, баюкая подругу, как ребенка. – Все будет хорошо. Расскажи мне, что произошло.

Белошвейка еще изредка вздрагивала от безмолвных всхлипов, но истерика у нее прекратилась. Наконец она достаточно отдышалась, чтобы проговорить упавшим голосом:

– Самсон… Самсона арестовали сегодня утром. Полицейские сказали, что это он мог убить Крейанкура!

У него была очень милая мордочка, крошечные ушки и большие черные шустрые глазки. Несмотря на упитанность, он легко и проворно вставал на задние лапки, кружился вокруг своей оси, как балерины на подмостках, и неутомимо подпрыгивал, чтобы завладеть орешком, которым дразнил его хозяин, не давая схватить угощение.

Сурок не терял надежды…

Объемный шарик из коричневого меха перекатывался в деревянном ящике с открытой крышкой, а ящик висел на ремне, перекинутом наискосок через плечо юного савояра[53]. Прирученный зверек без устали совершал пируэты, не выпуская из виду руку мальчика, и главное – вожделенный орешек, покачивавшийся над головой.

Пока публике не наскучило зрелище, мальчик бросил орех в пасть голодному напарнику, достал из кармана жилета рожок и наиграл несколько веселых трелей. Словно эхо долетело из далеких гор – сурок откликнулся переливчатым свистом, сорвав жидкие аплодисменты посетителей кафе. Мальчик поблагодарил публику и, сдернув шляпу, пошел с ней между столиками собирать жалкие лиарды[54] за свое выступление.

Аглаэ сделала ему знак приблизиться и бросила в шляпу монету в два франка. Мальчишеское лицо – парнишке было не больше двенадцати – тотчас просияло.

– Ничего себе! – возликовал он и подмигнул сурку: – Аж переднее колесо![55] Мамзель не только красотка, но и щедрая душа! Если бы она не была такой старой, я бы за ней приударил!

– Каков наглец! – возмутилась Аглаэ. – В деле галантных комплиментов тебе еще есть чему поучиться! Топай отсюда и купи себе еды, шалопай. Ты же тощий, как гороховый стручок!

Савояр заулыбался еще шире:

– Ну нет, такие добрые люди на земле не водятся, вы точно с неба упали! Коли нам суждено будет встретиться, а то и встречаться по-свойски, если станете-таки моей зазнобой, буду звать вас своим ангелочком!

Аглаэ, не сдержавшись, расхохоталась и отправила нахала восвояси, снисходительно махнув ему рукой. В городах Франции немало было таких оборванцев, парней и девчонок, покидавших родные Альпы и отправлявшихся бродяжничать. Они брались за любую черную работу. В Париже большинство юных савояров служили трубочистами – малый рост и вес позволяли им легко спускаться в каминные трубы. Но с наступлением хорошей погоды их услуги требовались все реже, и приходилось как-то выкручиваться, чтобы прокормиться.

– Не представляю, как у тебя еще сил хватает смеяться в такой момент, – насупилась Мари-Рен. И вздохнула: – Ни на секунду не сомневаюсь: Самсон стал жертвой чудовищного недоразумения. Как только полиция во всем разберется, его отпустят.

Девушки сидели за столиком в кабачке, находившемся в двух шагах от полицейского участка десятого округа. За окном было видно часового в будке у входа в это здание. Они прибыли сюда вместе со знаменитым Видоком почти час назад. Сразу после того, как Мари-Рен рассказала об аресте своего невезучего жениха, Аглаэ потащила ее в кабинет бывшего каторжника, а ныне начальника полицейской бригады «Сюрте», чтобы попросить его о помощи. Видок мгновенно откликнулся и предложил поговорить для начала с комиссаром округа, где произошло убийство.

– Что-то долго его нет, – заметила Мари-Рен тоненьким от переживаний голоском, еще и неприятно дрогнувшим. – А твой Видок вроде как думал, что ему быстро удастся все уладить, когда он поручится за Самсона.

Прекрасная белошвейка растеряла всю свою привычную беззаботность – глаза у нее потухли, руки дрожали, и она постоянно грызла ногти. За одну ночь куда-то испарилось все ее дерзкое обаяние. Сейчас девушку действительно было не узнать.

– Не надо так переживать, – попыталась приободрить ее Аглаэ. – Судьба Самсона в самых надежных руках. Либо Видоку удастся сразу добиться его освобождения, либо он расскажет нам, какие обвинения Самсону предъявили, и тогда мы вместе придумаем, как его оправдать и поскорее вытащить из тюрьмы. А пока, вместо того чтобы так себя терзать, лучше расскажи мне еще раз поподробнее, что у вас там происходило сегодня утром.

Мари-Рен вскинула поникшую голову и взглянула на подругу со скорбным недоумением – она не понимала, зачем опять заводить рассказ о постигшем ее несчастье, но была так измотана, что у нее не хватило сил возразить.

– Вчера вечером, – покорно заговорила она, – я пришла к Самсону в его каморку на чердаке доходного дома в квартале Сент-Авуа, как ты уже знаешь. Хозяйка дала мне пятничный выходной, и мы с Самсоном собирались провести целых два свободных дня в любовном гнездышке, как какие-нибудь богатенькие бездельники. Мой Самсон, конечно, любит напускать на себя геройский вид и горазд пофанфаронить, но на самом деле он у меня тихий и ласковый, как котенок. Сама знаешь – истинная натура человека всегда раскрывается в постели… – Хорошенькая блондинка сделала паузу, взор ее на мгновение затуманился в приступе нежности к жениху, но она тотчас снова погрустнела: – Только вот для простых людей даже любовь – непростая штука. Владелица доходного дома, где снимает комнату Самсон, печется о репутации своего заведения и запрещает жильцам приводить гостей. Приходится пробираться туда тайком, по-воровски. И вчера вечером он тоже мне напомнил, что нужно проскользнуть в дом незаметно. Наверное, поэтому легавые, которые пришли его арестовывать, думали, что он в комнате один, и вломились на рассвете всей толпой, высадив дверь.

– Неужели они действовали так грубо?

– Еще как! Эти дуболомы буквально свалились на нас как снег на голову! Только рассвело, мы с Самсоном спали обнявшись, утомленные ночными утехами… Да что я тебе буду говорить – ты сама прекрасно представляешь себе картину… И вдруг – бах! Бабах! Дьявольский грохот, дверь слетает с петель, и четверо здоровенных парней врываются в комнату с дикими воплями!

– Бедненькая моя! Ты, наверное, перепугалась до смерти!

– До умопомрачения! Я думала, небо рухнуло на землю! Не успела опомниться, а эти дикари уже выволокли Самсона из-под одеяла и заявили, что он подозревается в убийстве Оноре де Крейанкура. Бедняга был так ошеломлен, что не смог произнести ни слова в свое оправдание. Мне пришлось выступить в его защиту, пока он спешно одевался. Но эти грубияны даже не слушали – воспользовались тем, в каком виде нас застали, и откровенно таращились на мой зад!

Воспоминания об утренних событиях, по крайней мере, вывели Мари-Рен из подавленного состояния и вернули ей боевой дух. Аглаэ, именно для этого и заставившая подругу повторить рассказ, с облегчением увидела, что мертвенно-бледное лицо потихоньку обретает краски жизни.

– И все же кое-что меня сильно озадачивает в этой истории, – задумчиво нахмурившись, проговорила бывшая актриса. – Некоторые полицейские позволяют себе превышать должностные полномочия, но они так ведут себя только с опасными преступниками, чья вина не вызывает сомнений. Странно, что они устроили силовой захват простого подозреваемого, даже при том, что подозревается он в убийстве человека из богатого квартала…

Тут их разговор прервался – дверь распахнулась, от чего зазвенели подвешенные над ней медные трубки, и в заведение ступил высокий массивный человек лет пятидесяти с лукавым взглядом и волевыми чертами лица. На верхней губе у него был шрам, в одном ухе поблескивала золотая серьга-колечко. Тотчас разговоры удивительным образом стихли, и посетители кабачка, застыв в каком-то немом восхищении, проводили его уважительными взглядами до столика, за которым сидели две девушки.

– Ну наконец-то, Франсуа! – воскликнула Аглаэ, не в силах скрыть надежду и нетерпение. – Вам удалось повидаться с Самсоном? Рассказывайте же скорее! Бедняжка Мари-Рен умирает от беспокойства.

Видок – а это, разумеется, был именно он, прославленный полицейский, которого в лицо знала по меньшей мере половина парижского люда, особенно после того, как были опубликованы четыре года назад его мемуары, – снял цилиндр и с тяжелым вздохом опустился на стул. Затем он облокотился на столик, взглянул девушкам по очереди в глаза и только тогда ответил:

– Увы, нет, мне не удалось поговорить с вашим другом. По той простой причине, что в камере полицейского участка он провел меньше часа, после чего был переведен в тюрьму Ла-Форс.

Это известие как громом поразило Мари-Рен. От ее лица разом отхлынула кровь – оно сделалось призрачно-белым.

– Как такое возможно? – удивилась Аглаэ, обняв подругу за плечи. – Это нарушение следственной процедуры. Если есть причины подозревать Самсона в убийстве, он должен оставаться под стражей в участке, в распоряжении инспектора, который ведет это дело.

– К несчастью, речь идет уже не о подозрениях, бедная моя Аглаэ. – Бывший каторжник взглянул на Мари-Рен: – Простите, голубушка, что пришлось обрушить на вас эту новость, вот так, напрямик, но я, признаться, не знаю щадящих способов доносить до людей дурные вести. Ваш Самсон уже не просто подозреваемый. Ему предъявлено обвинение в убийстве и краже, совершенных два дня назад в особняке Крейанкура. Следствие считает дело закрытым, и приказ о переводе в Ла-Форс подписан лично префектом полиции.

С губ Мари-Рен сорвался душераздирающий всхлип, она накрыла уши ладонями и замотала головой – то ли хотела показать, что не желает ничего подобного слышать, то ли отказывалась признавать невыносимые факты.

– Но это же абсурд! – пылко воскликнула Аглаэ. – Расследование не могло закончиться так быстро. Дело сфальсифицировано! Нет, правда! Самсон не способен на убийство! В участке попросту решили побыстрее найти козла отпущения, чтобы семья жертвы не устроила скандал на всю столицу!

Видок с огорченным видом покачал головой:

– Мне бы хотелось сказать, что это так, но я бы тогда покривил душой. Разумеется, семья убитого достаточно богата и влиятельна, чтобы оказать давление на полицию, однако в данном случае им этого и не понадобилось. Доказательства вины Самсона неопровержимы.

– Доказательства вины?! Какие доказательства там могут быть? Хотелось бы услышать!

– Извольте, голубушка. Комиссар участка десятого округа с легкостью их мне предоставил. На след Самсона их навела пуговица от военного мундира, зажатая в кулаке убитого Крейанкура. Пуговица, идеально подходящая к гусарскому доломану[56], в котором на званом ужине в минувшую среду щеголял Самсон. Полицейские, сегодня утром производившие арест вашего друга, обнаружили, что на его маскарадном костюме не хватает как раз такой пуговицы.

Для Аглаэ это был серьезный удар. Тем не менее она не собиралась так легко сдаваться.

– Но речь может идти о банальном совпадении, – заметила девушка. – В конце концов, на балу мог быть кто-то еще в таком же наряде.

– Это соображение пришло и мне в голову. Когда я поделился им с комиссаром, тот заверил меня, что его люди уже проверяют такую возможность. И все же, независимо от результата их проверки, я боюсь, что это ничего не изменит для вашего несчастного друга.

– Почему?

Видок поерзал на стуле. Было заметно, что ему совсем уж неловко об этом говорить. Он поколебался, покашлял в кулак, а слова, которые затем прозвучали, были подобны свисту гильотины:

– По очень простой причине. Полицейские тщательно осмотрели гусарский мундир, найденный в комнате Самсона. С сожалением должен сказать, что они нашли в одном из карманов случайно забытый, по всей видимости, перстень из числа драгоценностей, похищенных из сейфа жертвы.

За этим неожиданным сообщением последовал грохот опрокинувшегося стула и упавшего на пол тела. Сраженная этим новым ударом судьбы, Мари-Рен лишилась чувств.

Инспектор Берне с хриплым возгласом внезапно обрушился на Валантена.

Мальпост за миг до этого резко тряхнуло. Прежде чем оба пассажира поняли, что произошло, и сумели восстановить равновесие, раздался зловещий треск – карета еще сильнее накренилась вправо. Инспекторы в обнимку кубарем скатились по скамье.

Господин из тайной полиции, запутавшийся в своих и чужих конечностях, грязно ругался во всю глотку. Лошади неистово ржали.

Валантен, наполовину оглушенный – падая, он неудачно налетел лбом на выступ подлокотника, – несмотря ни на что, сумел высвободиться, дотянуться до ближайшей дверцы и подергать ручку. Механизм, видимо, заклинило, потому что, даже навалившись на нее всем весом, молодой человек не сумел ее открыть. Решив перейти к радикальным мерам, он улегся спиной на банкетку, ухватился покрепче за край и с размаху врезал в дверцу двумя ногами на уровне замка. Дерево треснуло, створка вылетела с первой попытки. Через секунду молодой инспектор уже выпрыгнул из кареты и ловко приземлился на землю, изрытую колеями.

Они находились в сельской глуши, на характерной для бокажа дороге, представляющей собой широкий ров, обрамленный живыми изгородями, – такие «границы» здесь почти повсюду были проложены между полями и лугами. Весь день они ехали по главному тракту в глубь вандейских земель, и лишь миновав Шоле, а после Монтэгю, придержали лошадей и свернули на проселочные дороги. План состоял в том, чтобы незаметно подобраться как можно ближе к замку Мелье и высадить Валантена, затем Берне должен был вернуться в мальпосте на главный тракт, переодеться в наряд торговца, путешествующего по делам, и выйти в Леже.

Солнце уже садилось. В тени под деревьями начинал сгущаться туман, лоскуты которого покачивались на ветках, как выстиранное белье. Несмотря на меркнущий вечерний свет и нарождавшуюся дымку, Валантен отчетливо разглядел силуэты кучера и его подручного, суетившихся у дышла кареты. Он приблизился к ним и обнаружил, что одно колесо намертво застряло в выбоине, а ось выгнута под странным углом.

– Что случилось? – прозвучал у него за спиной голос Берне.

Человек в черном тоже выбрался из кареты и подошел узнать новости, потирая ушибленную спину.

– Похоже, ось переломилась. Боюсь, как бы нам не пришлось дальше идти пешком, – обреченно отозвался Валантен.

– Починить можно? – спросил Берне, на этот раз обратившись к кучеру.

Тот выпрямился и, сдвинув на затылок шляпу с широкими полями, поскреб лоб с озадаченным видом.

– Не то чтобы ось переломилась – один конец погнулся, – сообщил он. – Выпрямить-то небось получится. Только для этого инструменты потребны. И потом, колесо-то всяко менять придется. Оно ж, поломанное, теперь только на растопку сгодится.

– Провались она пропадом, эта чертова дорога! – сердито выругался Берне. – Далеко отсюда до Мелье?

– Да пара лье, не меньше, – пожал плечами кучер. – И это если напрямик ломиться, через бокаж да окрестные леса.

– А сколько до Леже?

– Считайте, вдвое больше. Но коли меня послушаете, не надо бы вам туда на своих двоих скакать. Опасно тут с проторенных дорог сворачивать. Сейчас ночь уже нагрянет, а здесь окрест сплошь пруды да болота – воды столько, что ночами туман клубится непроглядный. Вон, видали, в подлеске уже будто белое тряпье набросано? Так это он и есть, туман. – Кучер пальцем указал на ближайшую лесополосу из вязов и каштанов, где под кронами деревьев колыхались белые пласты причудливых форм.

– Тогда что будем делать? – поинтересовался агент тайной полиции с асимметричным лицом. – Мы же не можем провести тут всю ночь!

– Я видал по дороге деревеньку, примерно четверть часа назад, – сказал кучер. – Там наверняка найдется какая-никакая добрая душа, которая нам подсобит. Потому вот что предлагаю: мы с сыном вернемся той же дорогой назад за подмогой, а благородные господа туточки подождут, в карете, со всем удобством, под защитой от холода и сырости. И потом, так багаж целее будет – присмóтрите, чтобы какой бродяга не стырил вещи или почту нашу.

Берне выслушал это предложение со зверской гримасой, свидетельствовавшей о недовольстве тем, что его планы нарушены. Притом выбора у них не было, как не преминул заметить Валантен. В итоге оба полицейских примирились с неизбежностью и устроились в накренившемся мальпосте. К счастью, в их распоряжении имелись фонарь, теплые пледы и фляга с горячительным, которую кучер по доброте душевной оставил им, перед тем как отправиться в деревню с сыном-подростком.

Когда инспекторы остались наедине, человек в черном собрался было, по своему обыкновению, снова замкнуться в себе – он тотчас забился в угол, пристроившись кое-как на зависшей под наклоном скамье, и извлек из недр плаща сборник Тацита на латыни. Но Валантен не дал ему насладиться древнеримской историей. Отхлебнув обжигающей жидкости, он протянул флягу коллеге и, едва тот отложил книгу, чтобы сделать глоток, пошел в лобовую атаку, откровенно глядя ему в глаза:

– Слушайте, Берне, я догадываюсь, что вы не слишком рады были получить в напарники простого инспектора вроде меня. Вы наверняка считаете, что подобного рода секретные полицейские операции нужно поручать опытным специалистам, и я вполне разделяю это мнение. Однако ваше начальство, по причинам, которые мне все еще не вполне ясны, рассудило иначе. Вам это не нравится, конечно же, но, поверьте, я и сам не в восторге! По итогу у нас всего два варианта: либо мы по-прежнему будем вести себя как кошка с собакой, что отнюдь не поспособствует успеху нашей общей миссии, либо оба возьмем себя в руки и будем сотрудничать по мере сил. В конце концов, чем быстрее мы разгоним таинственный туман, окружающий недавние убийства в этих краях, тем скорее каждый из нас вернется к привычной жизни. Ну, что скажете?

Берне ответил не сразу. Он молча разглядывал своего визави, чья удивительная, небывалая красота так резко контрастировала с его собственным уродством. Затем, спустя некоторое время, показавшееся Валантену вечностью, на тонких губах верного агента Луи-Филиппа заиграла улыбка. Не говоря ни слова, Берне протянул молодому полицейскому раскрытую ладонь, и мужчины скрепили рукопожатием то, что было очень похоже на негласный уговор.

– Ну, в добрый час! – прокомментировал Валантен. – Хоть на что-то сгодилась эта авария. И раз уж нам нужно чем-то занять время, может, вы пока расскажете мне что-нибудь о месье де Ларош-Сент-Андре, который ждет не дождется меня в Мелье?

– Он мелкопоместный дворянин, уроженец Вандеи. Из тех благородных семейств, старшие поколения которых в девяносто третьем году поставляли бравых командиров и отважных генералов в ряды вандейских мятежников, а нынешние теперь впустую гоняются за химерами. Наши осведомители описывают его как одного из самых ярых карлистов, ждущих приезда герцогини Беррийской в Вандею. Мы подозреваем, что он активно участвует в тайных приготовлениях вооруженного восстания. Если осведомители не ошиблись, может даже оказаться, что он возглавит одно из подразделений армии, которая встанет за Генриха Пятого.

– Черт побери! И что заставило вас думать, что такой человек, не моргнув глазом, примет у себя в доме какого-то незнакомца, то есть меня?

– Об этом можете не беспокоиться. Как я уже говорил вам, мы давно внедрили своих людей в легитимистский комитет столицы. И благодаря им обеспечили вам легенду. Ларош-Сент-Андре получил извещение о прибытии некоего барона де Коза, опытного сыщика. Теперь он наверняка возлагает на вас большие надежды и ждет, что вы поможете обвинить в убийствах его друзей не кого-нибудь, а приспешников нынешней власти, ведь это облегчит ему задачу привлечь еще больше мятежников на сторону герцогини.

Валантену категорически не нравилась эта двойная игра, в которую его втягивали.

– А если результат моего расследования его не устроит? – уточнил он.

– Ларош-Сент-Андре – человек чести. Голова у него горячая, но сердце благородное. С его стороны можете не опасаться подвоха. Если вы сумеете найти и предъявить ему убедительные доказательства того, что тайная полиция Луи-Филиппа не имеет к этим преступлениям никакого отношения, он будет разочарован, но сможет примириться с истиной.

– Да услышат вас небеса! Не хотелось бы мне закончить свою карьеру под залп расстрельной команды карлистов. Или в каком-нибудь темном болоте, накрытом туманами…

Разговор продолжался еще пару минут. По мере того как над бокажем сгущалась ночная тьма, собеседники потихоньку погружались в дрему. Вскоре тишину уже нарушали лишь неумолчный шорох листьев, колеблемых легким ветром, и заунывные крики какой-то ночной птицы, устремившейся на охоту за пропитанием.

– Вы слышали? Что это было? – Валантен, первым вышедший из оцепенения, потряс спутника за плечо.

С тех пор как кучер мальпоста и его сын отправились за помощью в деревню, прошло не меньше получаса.

– А? Что?.. – пробормотал Берне, который уже почти заснул.

– Было похоже на флейту… О, вот опять! Слышите? Вроде бы музыка доносится откуда-то слева, со стороны подлеска.

И действительно, жалобные протяжные звуки потревожили ночной покой. Всего три или четыре ноты прихотливо сплетались, повторяясь и меняясь местами, в назойливую заунывную мелодию.

– Кому могло прийти в голову музицировать в подобном месте, да еще в такой час? – выразил недоумение Берне.

Валантен сбросил накинутый на колени плед и схватил фонарь.

– Лучший способ выяснить – это взглянуть своими глазами на музыканта, – решительно заявил он и тотчас перешел к действию – выскочил из кареты на дорогу.

Ночь была непроглядная. В зыбком свете каретного фонаря тягловые лошади в упряжке нервно перебирали копытами, ржали и мотали головами. Одна из них, с левого края, и вовсе билась в упряжи, взбрыкивая. Животные явно были напуганы. Но кем? Или чем?..

Валантен встал на земляной бортик дороги, поднял фонарь над головой, да только тьма вокруг была такая, что поверх густой живой изгороди ничего не было видно.

Берне не замедлил к нему присоединиться:

– Мелодия доносится явно из той лесополосы за лугом. Надо как-то перебраться через изгородь.

– Смотрите! – Валантен, как раз изучавший препятствие, которое состояло из колючих кустов ежевики и утесника, указал на овальную прореху в низу плотного переплетения шипастых ветвей, казавшуюся на общем фоне более темным пятном. – Должно быть, косуля или какое-то другое животное прошло здесь. Думаю, нам тоже удастся пролезть в эту дыру без особых усилий.

Двое мужчин один за другим на четвереньках перебрались через узкий пролом на другую сторону живой изгороди, стараясь уберечься от шипов. Луг, заросший дикими травами, простирался до деревьев вдалеке, откуда и лилась необычная музыка. Инспекторы устремились туда, хотя неровная, вся в кочках и ямах, почва не позволяла идти слишком быстро.

Днем была на удивление ясная и теплая погода, теперь же от земли поднимались влажные испарения, просачивались под штанины, противно холодили ноги и пропитывали насквозь полы плащей. Перья тумана покачивались перед глазами, как длинные волосы утопленниц, колеблемые незримыми волнами. Валантен невольно поежился. Все вокруг – эта безлунная ночь, лоскутный, едва проступающий во тьме пейзаж, невидимый музыкант, играющий на флейте, – казалось почти нереальным.

В тот самый момент, когда они достигли подлеска, мелодия смолкла. Не оборвалась, а начала медленно стихать, как вздох, и стихла. Их словно приглашали идти дальше, следовать за отзвучавшими нотами туда, в заросли, найти укромное местечко в самой чаще, где еще звучат, умирая, последние ноты таинственной музыки.

– Что будем делать? – спросил Берне.

Валантен собирался сказать, что разумнее было бы вернуться к почтовой карете, когда из-за деревьев донесся другой шум – шорох листьев, треск веток, топот… Кто-то или что-то продиралось сквозь лес всего в двух десятках метров от полицейских.

– Эй, кто идет? – крикнул Валантен. – Покажитесь! Мы не причиним вам вреда!

Ответом ему был стон ветра в древесных кронах.

– Ах так? – процедил сквозь зубы Берне и забрал у Валантена фонарь. – Не люблю, когда со мной играют в прятки. Я иду тебя искать, дьявольский музыкант! – с этими словами он решительно устремился в подлесок, даже не оглянувшись посмотреть, следует ли за ним Валантен.

А Валантен медлил. В том, чтобы рисковать жизнью в погоне за призраком, он не видел смысла. Без звуков флейты, до сих пор служивших ориентиром, они могут всю ночь пропетлять по лесу, а в итоге так и не найти призрачного музыканта. Между тем, судя по скорости, с которой удалялось пятно света от фонаря, плясавшее между деревьями, Берне твердо вознамерился его поймать, а Валантен не имел права позволить коллеге в одиночку встретиться с незнакомцем, который – чем черт не шутит? – мог оказаться опасным. Здешние земли, сплошь болота и бокажи, кишели мятежниками. Возможно, они, сами того не подозревая, нарвались на кого-то из партизан. И еще неизвестно было, один он здесь музицирует или звуки флейты служат сигналом к тайному сходу. Так или иначе, Валантен решил, что нужно как можно скорее догнать Берне и убедить его вернуться к карете.

С обреченным вздохом молодой человек тоже нырнул в заросли.

Очень скоро стало ясно, что напрасно он так долго раздумывал, позволив Берне углубиться в лес. Лужи, разбросанные по всему подлеску, оказались болотной трясиной; над водой колыхалась зловещая сероватая дымка. Валантен вынужден был замедлить шаг – приходилось проверять, куда он ставит ногу, чтобы попасть на твердую почву. Шипы, ветки, корни вязов и верб, торчащие из земли, тоже мешали быстрому продвижению. Вскоре он уже не различал в темноте силуэта Берне; тускнеющее пятно света от каретного фонаря еще какое-то время подпрыгивало впереди, но вскоре и оно исчезло в толще тумана. Валантен несколько раз громко окликнул агента тайной полиции, но ответа не получил. Как будто прожорливая земля, укрытая тенями и непроницаемыми испарениями, поглотила черного человека целиком.

Однако Валантен, не теряя присутствия духа, продолжал пробираться почти вслепую по этому причудливому природному лабиринту – теперь уже в надежде либо догнать все-таки коллегу, либо найти выход из лесополосы. К сожалению, чем дальше он шел, тем больше терял всякие ориентиры. Ветер усилился – свирепо завывал и стучал ветками в кронах деревьев, так что Валантену казалось – это отзвуки давно минувших битв, в которых тысячи воинов, сходясь лицом к лицу, скрещивают мечи и пики у него над головой. А внизу теперь безраздельно властвовал туман. Порывы ветра не могли разметать плотное ватное марево, оседавшее на плечах каплями влаги, холодной и противной. Великая вандейская ночь полнилась тревожными шумами и шорохами, незримым присутствием, тайной враждебной жизнью.

Валантен брел наугад уже часа два, когда ветер наконец стих. Он очутился на берегу небольшого пруда, затерянного в лесной глуши. От спящей воды густого сине-зеленого цвета исходило зловоние; над гладкой поверхностью реяла все та же странная белая дымка, которая окутывала и все деревья в лесу, словно на них набросили саваны.

В отчаянии Валантен прислонился спиной к стволу дерева и тяжело осел на землю, а потом закрыл глаза и сдался на милость овладевшей им усталости. В воспаленном мозгу мало-помалу начали всплывать забытые образы из прошлого, когда он мальчишкой бродил с лесником, своим первым приемным отцом, по бескрайним лесам на склонах Морвана. В те блаженные времена он сам себе казался властелином этих необозримых угодий. Лес был его детской площадкой для игр, и тогда ему в голову не приходило, что он может там заплутать…

Из воспоминаний к реальности Валантена резко вернул выстрел. Совсем рядом кто-то разрядил огнестрельное оружие. Он открыл глаза. На противоположном берегу пруда в ореоле света вырисовывался силуэт человека. Сначала Валантен подумал, что это Берне, потом разглядел, что мужчина ниже ростом и коренастый. Этот человек петлял между деревьями, то замедляя, то ускоряя неровный, неуверенный шаг, как будто за ним гнались преследователи, но он слишком устал или отчаялся, чтобы двигаться быстрее.

Валантен, убедившись, что беглец его не видит и лишь по чистой случайности направляется в его сторону, отступил за кусты, чтобы не напугать бедолагу еще больше, и, осторожно раздвинув ветки, попытался получше рассмотреть незнакомца, когда тот поравнялся с укрытием. Это был мужчина лет пятидесяти, в штатской одежде; в одной руке он держал зажженный кенкет[57], в другой – кремневый пистолет с длинным стволом. Из дула поднималась тонкая струйка дыма. Наряд его – цилиндр, расстегнутый редингот с высоким воротником, шелковый жилет, панталоны из шотландки, ботинки – очевидным образом мало подходил для ночных прогулок по лесу, скорее уж для посещения званых вечеров где-нибудь в городе. К физической нагрузке этот человек явно не имел привычки – он обильно потел и отдувался, как бык на пашне.

Валантен пропустил его мимо кустов чуть дальше и вышел из укрытия. Человек в цилиндре, услышав хруст веток, резко обернулся с перекошенным от страха лицом, машинально вскинул разряженный пистолет и нацелил его на темную фигуру, которая выросла внезапно у него за спиной. Затем, спохватившись, что оружие стало бесполезным, он уронил руку и замер, словно леденящий ужас лишил его воли к сопротивлению.

– Я не хотел вас напугать! – поспешил успокоить беглеца Валантен и выставил перед собой обе ладони, показывая, что он безоружен. – Я простой путник. Моя лошадь сломала ногу, угодив в яму, а я пошел пешком и заблудился в лесу. Уже отчаялся найти дорогу, но тут услышал ваш выстрел… – Говоря это, инспектор сделал несколько осторожных шагов, чтобы попасть в ореол света, отбрасываемый лампой, и как только отблески пламени упали на его лицо, мужчина в цилиндре испустил вздох облегчения.

– Слава Деве Марии! – пробормотал он, осенив себя крестным знамением. – А я уж думал, что вы один из них и пробил мой последний час!

– Один из них? – повторил Валантен. – Значит, преследователей несколько? Но кто они и почему за вами гонятся?

– Кто они? – Мужчина в цилиндре вытер пот со лба рукавом. – Бесы, разумеется, кто же еще, месье? Демоны из ада! Пару минут назад мне почудилось, что я увидел одного из них за деревьями, потому и выстрелил.

– А из людей вам тут больше никто не попадался по пути? – спросил Валантен, переживавший за судьбу Берне.

– Сейчас? Посреди ночи в лесу? Определенно нет! Почему вы спросили?

Полицейский подумал, что будет неразумно рассказывать о напарнике этому незнакомцу. Пока он подбирал уклончивый ответ, снова раздались звуки флейты. Это была та самая мелодия, жалобная и протяжная; ее печальные ноты поплыли в воздухе, как хлопья тумана, вяло блуждавшие над стоячими, мертвыми водами.

Незнакомец вздрогнул, его лицо снова исказилось от невыразимого ужаса, и он вцепился в плечо Валантена.

– В-вы слышите? – заикаясь, выговорил беглец. – Это… это песнь рамсинги![58] Извещение о смерти от… от окаянных демонов! Кто его услышит, расстанется с жизнью до рассвета. Идемте! Здесь нельзя оставаться! Я знаю одну усадьбу поблизости, где нас приютят. Если Господь нас не оставит своей милостью, мы доберемся туда раньше, чем они нас настигнут и принесут в жертву своей кошмарной богине!

Валантен окончательно перестал что-либо понимать. Было ли хоть одно разумное слово в том, что он сейчас услышал? Действительно ли им обоим грозила смертельная опасность? Так или иначе, вовсе не отчаянная мольба в глазах перепуганного незнакомца, не его пальцы, впившиеся в плечо молодого инспектора и увлекавшие прочь от пруда, в итоге убедили Валантена последовать за ним, а слова, которые человек в цилиндре произнес, прежде чем нырнуть в заросли:

– Замок Мелье вон там, за деревьями. Идемте же скорее! Под покровительством месье де Ларош-Сент-Андре и его друзей нам уже нечего будет бояться!

Мелье походил не столько на замок или дворянскую усадьбу, сколько на укрепленную ферму, затерянную среди лесов и болот. По бокам главного здания из грубо отесанного известняка высились две круглые башни, частично вмонтированные в кладку основного корпуса. Разбросанные вокруг многочисленные хозяйственные постройки были соединены между собой каменными стенами с бойницами, и все вместе образовывали замкнутый двор, где лежали неубранные кучи навоза.

Валантен бок о бок со своим проводником добрался до этой скромной крепости минут за двадцать, не более. Этого времени, однако, им вполне хватило, чтобы получше познакомиться. Молодой инспектор представился именем из фальшивого паспорта, который ему вручил инспектор Берне. Человека в цилиндре звали Бартелеми' Ванвёвр, и он был фельдшером в местечке Леже. За неимением в этих краях судмедэксперта вскрытие трупов двух жертв пресловутого проклятия было поручено именно ему. Установить причину смерти не составило труда – на шеях и лицах убитых людей присутствовали характерные признаки удушения.

Несмотря на столь скромное участие в этом деле, Ванвёвр был убежден, что убийцы решили ему отомстить. Несколько часов назад он возвращался со званого ужина у друзей, живущих в этих краях, и вдруг услышал в темноте звуки рамсинги. Поскольку смысл означенного зловещего сигнала был ему хорошо известен, Ванвёвр изменил планы и прибавил шагу, чтобы поскорее добраться до Мелье. Это решение было весьма опрометчивым, ибо убийцы явились как раз по его душу, и он, свернув с пути домой, оказался всецело в их власти. Очень скоро врач услышал, как позади трещат кусты, – преследователи шли за ним по пятам, до последнего момента оставаясь незримыми. К счастью, после тех двух ужасных убийств он теперь не выходил из дома без старого пистолета, который достался ему от дядюшки, бывшего офицера армии времен Реставрации[59]. При виде оружия его незримые преследователи, вероятно, поостереглись на него нападать, по крайней мере, отстали на какое-то время, а потом Ванвёвру померещился один из них возле пруда, и он глупейшим образом потратил единственный пороховой заряд, отправив пулю в пустоту. Когда же Валантен стал выспрашивать подробности об этих удивительных убийцах-меломанах, Ванвёвр вдруг спохватился, решив, что и так уже наболтал лишнего. На вопросы полицейского он начал отвечать уклончиво, а под конец посоветовал ему дождаться встречи с месье де Ларош-Сент-Андре, чтобы побольше узнать об этих «поклонниках Кали, грозной богини разрушения».

Так что, когда Валантен, еще взбудораженный перипетиями необычной ночи, вслед за своим проводником впервые ступил на двор замка Мелье, у него в голове вертелось это прелюбопытное имя. Было далеко за полночь; казалось, все домочадцы усадьбы спят, поскольку ни в одном окне не горел свет и сквозь закрытые ставни не долетало ни звука.

– Думаете, нас пустят в дом в такой поздний час?

– Не сомневайтесь. В замке все уже в курсе нашего появления.

– Как это может быть? – удивился Валантен. – Такое впечатление, что люди тут забаррикадировались на ночь и уже пребывают в объятиях Морфея.

Ванвёвр многозначительно взглянул на него:

– Не верьте своим глазам! Наши друзья всегда начеку, а сейчас уж точно не те времена, чтобы они позволили себе потерять бдительность.

И словно в подтверждение его словам, как только врач дернул шнур колокольчика у входа, из-под массивной дверной створки просочилась полоска света. Раздался стук деревянных башмаков по скрипучему деревянному полу. Через несколько секунд шаги стихли у двери, и из-за нее донесся хриплый голос:

– Кто там? Чего надо?

– Это Ванвёвр! Со мной верный человек!

Последовал скрежет замкá, и створка открылась ровно настолько, чтобы ночные гости сумели рассмотреть за ней в сиянии лампы, которая оставалась невидимой с крыльца, двоих мужчин, нацеливших на них ружья английского производства. Судя по тому, как поблескивали стволы, оружие было новеньким или им редко пользовались. Что до вооруженных этими ружьями людей, оба были в простых рубахах и широких штанах, какие носят вандейские крестьяне. Один был седой, другой казался совсем юным, почти подростком. Но выражение лица у обоих было свирепое.

– Прюдан! Шарль! – воскликнул Бартелеми Ванвёвр. – Полегче, друзья мои! Я привел к вам барона де Коза, направленного к нам господами из парижского комитета. Ваш хозяин уже проснулся?

Из глубины дома донеслось удивленное восклицание – там, с масляной лампой, стоял третий человек. И тотчас тот же голос продолжил с энтузиазмом:

– Ванвёвр! Вы говорите, с вами барон де Коз? Что за прекрасная новость! Впусти их, Прюдан, и уберите оба оружие! Разве так встречают дорогих гостей?

Седой крестьянин опустил дуло ружья и пошире распахнул дверь. Теперь за его спиной стало видно третьего мужчину в сиянии кенкета у того в руке. Он был в кожаной охотничьей куртке и сапогах для верховой езды, высокий и худощавый, с правильными чертами лица, отмеченного печатью благородства и некоторой суровости, смягченной взглядом бледно-голубых глаз; на широкий лоб с выразительными морщинами падали длинные пряди светло-русых волос. Валантен подумал, что на вид мужчине лет сорок пять.

При виде инспектора на лице хозяина замка Мелье отразилось изумление, но уже в следующую секунду он невозмутимо поприветствовал гостей легким поклоном:

– Я Александр де Ларош-Сент-Андре. Рад приветствовать вас обоих в этом скромном жилище. А уж вашего прибытия, господин барон, как вы, вероятно, догадываетесь, я ждал с особым нетерпением. Однако, должен признаться, я не думал, что комитет пришлет к нам кого-то… столь молодого. Мне говорили об опытном сыщике.

Валантен поклонился в свою очередь:

– Сожалею, что мне пришлось явиться в ваш дом в столь неподобающий час. Моя лошадь сломала ногу в нескольких лье отсюда. Что до моего возраста… Ни в коем случае не дерзну уподобить себя Родриго, но, как и он, могу вам ответить: «Я молод, так; но кто родился храбрым в свет, в том силы ожидать не станут счета лет»[60].

– О! Великий Корнель! – возликовал месье де Ларош-Сент-Андре. – Весьма отрадно, что у нас с вами схожий круг чтения! Что ж, можете не сомневаться: принимать вас в своем доме для меня честь и удовольствие. Однако позвольте все же полюбопытствовать, как так вышло, что вы явились сюда посреди ночи, да еще в обществе нашего друга Ванвёвра?

Врачу уже не терпелось поделиться своими переживаниями и поведать об опасности, которой ему чудом удалось избегнуть, поэтому, воспользовавшись случаем, он в нарушение правил приличия опередил Валантена и во всех подробностях изложил обстоятельства их нечаянной встречи.

– Чума на проклятых душителей! – воскликнул Ларош-Сент-Андре, когда его земляк закончил рассказ. – Если бы у меня здесь было больше людей, я бы немедленно устроил облаву, чтобы поймать ваших преследователей и покончить раз и навсегда с этой прескверной историей. Но увы! Пока мы будем собирать народ, эти негодяи успеют скрыться. К тому же в такую туманную ночь погоня будет слишком рискованной и в итоге бесполезной. – Он обратил озабоченный взгляд к Валантену: – Поверьте, мне искренне жаль, что из-за тумана вы заблудились в лесу и подверглись смертельному риску. Зато теперь у вас, по крайней мере, есть представление о modus operandi[61] тех самых врагов, с которыми вам предстоит сразиться в наших краях.

Валантен покачал головой:

– «Есть представление» – это слишком громко сказано. Несколько нот странной мелодии, шаги в ночи, едва различимые тени, неведомая богиня по имени Кали… Пока что мое представление можно назвать весьма смутным. Должен сказать, я с нетерпением ждал встречи с вами в надежде, что вы мне подробно расскажете о событиях, каковые и стали причиной моего приезда сюда.

– Разумеется, разумеется, – закивал вандейский дворянин на удивление ласково. – Я понимаю ваше нетерпение поскорее взяться за расследование, учитывая злоключения этой ночи. Но час уже совсем поздний, а мы с вами все устали. Предлагаю отложить разговор на завтра. Тем более что утром вы познакомитесь с остальными моими гостями, и у вас будет возможность убедиться, что не все мы сходимся во мнении по поводу тех самых убийств. А пока Шарль проводит вас в отведенную вам спальню. Надеюсь, вопреки довольно спартанской обстановке в моем доме, она придется вам по душе.

Подросток по знаку хозяина усадьбы взял подсвечник с горящей свечой и впереди Валантена поднялся по трухлявой деревянной лестнице на второй этаж. Там они прошли по коридору, где витал приятный аромат сухих цветов и поленьев, горящих в камине. Спальня Валантена находилась в одной из двух башен. Это была комнатка скромных размеров, очень скудно обставленная: распятие на стене, стол, стул и бретонская кровать с резными дверцами[62].

Юнец поставил подсвечник на подоконник единственного окна, с живым любопытством поглядывая на незнакомца из-под взъерошенных соломенных волос, падавших на лоб.

– В кувшине есть вода, – сообщил он. – И свечу я вам оставлю. А коли вам чего еще понадобится нынче ночью – зовите, не стесняйтесь, мы тут все на первом этаже спим. Прямо спускайтесь к нам, если что… Ну, в общем, пойду я… Покойной ночи вам, господин барон.

– Минуточку, приятель! – дружески подмигнул ему Валантен. – Тебя ведь Шарлем зовут, да?

Юный крестьянин кивнул, и взгляд у него мгновенно сделался настороженным, словно чутье подсказывало ему, что нужно проявить сдержанность и не сболтнуть лишнего.

– Что ж, Шарль! – начал Валантен, сделав вид, что не заметил этой перемены в настроении подростка. – Расскажи-ка мне, что слуги месье де Ларош-Сент-Андре думают о тех таинственных убийцах, которые нынче свирепствуют в окрýге.

– Нас тут из слуг всего трое, месье. Того старика, что открыл дверь господину барону, зовут Прюдан. А еще есть Розетта Мовилен, которая стряпней занимается и вообще за хозяйством присматривает.

Шарль явно не был расположен откровенничать с незнакомцем – он уже пятился потихоньку к двери, не глядя в лицо мнимому барону и норовя уклониться от ответа на вопрос.

– Количество слуг значения не имеет, – дружелюбно улыбнулся ему Валантен, не собиравшийся отступать. – Не поверю, что вы не обсуждали между собой последние события. Интересно, что вы все-таки думаете о проклятии, про которое я знаю от месье Ванвёвра.

– Ну, у Розетты про это всяко есть свое разумение, – сказал Шарль и покраснел. – Она говорит, что благородным господам надо поменьше слушать такие байки. Потому как никогда нельзя верить тому, что болтают англичане. Говорит, местные старожилы безо всяких англичан знают, кто лютует в лесах и на болотах.

– Да неужели? Мне тоже крайне любопытно было бы узнать.

– Так ведь алуби[63], кто же еще? Оголодает и бродит тут у нас от дома к дому. А если ему не ровен час удастся в дом как-нито проскользнуть, он хозяевам свой голод оставит. Эта нечисть кормится весельем, теплом и воздухом, которым мы дышим. Иные-прочие его зовут лодочником дьявола, потому как он плавает по болотам на лодке из тумана, нагруженной горькими воспоминаниями. Розетта говорит, единственный способ от алуби отделаться – это дать ему корочку хлеба, окропленного святой водой.

Валантен, оставшись в спальне один, скинул сапоги и в одежде завалился на кровать. Чувствовал он себя совершенно разбитым, тем не менее упрямо гнал сон – надо было многое обдумать. Ясно было пока что одно: его миссия началась отнюдь не с самых добрых предзнаменований.

Во-первых, он потерял человека, который должен был прикрывать его тылы и служить единственным связным между ним и парижским руководством. А произошло это в тот самый момент, когда у них с Берне только начали налаживаться отношения на основе взаимного доверия. И где сейчас Берне? Удалось ли ему целым и невредимым выбраться из леса, или его настигли те самые таинственные душители? Если же он все-таки избежал гибели, то как теперь его найти, не привлекая к себе внимания вандейцев?.. Пока что множество вопросов оставалось без ответов.

Во-вторых, Валантен прекрасно понимал, что ему предстоит действовать на чужой, неведомой территории. Выследить преступника в закоулках столичных разбойных кварталов ему бы не составило труда, на парижское дно он ступил бы не дрогнув – там молодой инспектор чувствовал себя хозяином положения, у него были целая сеть осведомителей и верные помощники из Бюро темных дел. Но здесь, вдали от привычной среды, во враждебной сельской глуши, о которой он ничего не знал, Валантен чувствовал себя почти безоружным. Упоминание Берне о проклятии, привезенном из Индии неким англичанином, уже и так сбило его с толку, а если теперь к тому добавятся еще и местные древние верования, он окончательно растеряется и не оправдает возложенных на него ожиданий.

Если бы здесь была Аглаэ! Рядом с ней Валантен чувствовал себя способным горы свернуть. Но ее не было, и сейчас, в этот самый момент, когда он лежал в непривычной кровати с дверцами, в незнакомой спальне, погруженной в сумрак, отсутствие возлюбленной ощущалось особенно остро. Ему казалось, что он окружен врагами и не сумеет выстоять в предельно опасной игре, которую ему предстоит вести здесь в ближайшие дни. Ибо не оставалось сомнений в одном: любой из обитателей этого незнакомого зáмка убьет его без зазрения совести, если он каким-то образом выдаст свою принадлежность к парижской полиции Луи-Филиппа.

Именно с этой мыслью он и заснул наконец незадолго до рассвета тяжелым сном без сновидений.

На следующее утро солнце поднялось уже высоко, когда Валантен открыл глаза. При этом он совсем не чувствовал себя отдохнувшим. В голове гудело, ужасно болели мышцы ног. С первого этажа доносились звон посуды и отголоски разговора. Он дотащился до окна – туман рассеялся без следа, уступив место погожему воскресному дню. Превозмогая ватное оцепенение после злополучных ночных приключений, молодой человек кое-как умылся ледяной водой, торопливо оделся и, прежде чем выйти из спальни, сделал глубокий вдох. Ладони у него вспотели, и сердце билось быстрее обычного. Валантен сам себе казался актером, который умирает от мандража за кулисами перед своим первым выходом на подмостки.

Внизу он сразу пошел на звук гремящей посуды, чтобы первым делом заглянуть на кухню. У печей суетилась низенькая пожилая женщина в муслиновом чепце, в узкой блузке с накинутой на плечи зеленой косынкой и в довольно коротких юбках из грубой ткани, из-под которых видны были толстые ноги в синих чулках. Услышав шаги Валантена, она обернула к нему обветренное, выдубленное солнцем лицо, так глубоко изрезанное морщинами, что оно походило на старое сморщенное яблоко, забытое кем-то в амбаре. Не отрываясь от кухонных дел, женщина поприветствовала гостя смиренным наклоном головы, после чего ласково улыбнулась, обнажив беззубые десны:

– Ишь ты, а ведь шалопай Шарль правду сказал – смотришь на господина барона, и чудится, будто ангел к нам с небес спустился… Вы, надо думать, вчера так умаялись, что понадобилось хорошенько выспаться. И проголодались небось зверски к этому часу!

– Ваша правда! – воскликнул Валантен, заулыбавшись в ответ. – Я со вчерашнего полдня ничего не ел, так что сейчас готов проглотить быка целиком!

Служанка рассмеялась:

– Ничего, у старой Розетты найдется чем подзаправиться, чтобы продержаться до обеда! Простокваша у меня давеча получилась густая-прегустая – наложу вам целую миску, с ализом[64] будет просто объедение! Те господа уже все в большом зале собрались, – она указала на темный коридор, по которому инспектор только что вышел к кухне, – болтают почем зря. Можете к ним присоединиться, дверь вон там, в самом конце… А я вам завтрак туда принесу.

Указанная дверь была приоткрыта, и Валантен, приближаясь к ней, все яснее различал голоса и обрывки беседы. Последние метры он преодолел на цыпочках и осторожно заглянул в щель.

Полдюжины человек собрались в помещении, по-деревенски простом, но вполне уютном. Оштукатуренные стены были украшены картинами с яркими красками; грубо оструганные доски пола скрывались под коврами. Мебель была хорошего качества, с позолотой, диваны и стулья щеголяли шелковой узорчатой обивкой, желтой с белыми цветами. Из той же ткани были сделаны и занавески на окнах. В углу Валантен даже разглядел великолепный клавесин с инкрустациями на деревянных панелях, который прекрасно вписался бы в интерьер какого-нибудь парижского особняка. В целом все это внутреннее убранство наводило на мысль, что простую гостиную в провинциальном жилище решили превратить в парадный зал.

Среди тех, кто находился в помещении, Валантен знал в лицо только хозяина поместья, месье де Ларош-Сент-Андре, который сейчас стоял, облокотившись на каминную полку. Остальные пятеро инспектору никогда не встречались. В их числе был священник в сутане с вьющимися волосами до плеч – он с чопорным видом сидел в кресле и медленно потягивал из бокала какой-то напиток, явно пришедшийся ему не по вкусу, если судить по брезгливой гримасе, искажавшей черты лица после каждого глотка. Напротив хозяина расположились на установленном в центре зала канапе двое мужчин лет тридцати – тридцати пяти, разительно отличавшиеся друг от друга. Один из них, кудрявый брюнет с лихими усами, имел выправку военного, что подтверждала кавалерийская сабля у него на боку. У второго были такие светлые волосы, что они казались почти белыми, а выражение глаз наводило на мысль о характере, склонном к меланхолии; одет он был с подчеркнутым изяществом и не без экстравагантности, причем в его наряде чувствовался стиль лучших английских портных; галстук украшала булавка с роскошной жемчужиной, из жилетного кармана свисала золотая цепочка от часов. В стороне, на фоне высокого и узкого окна, стояла пара помоложе, юноша и девушка. Лица у обоих были суровые и решительные, вид – воинственный, и в этом они настолько походили друг на друга, что их на первый взгляд можно было принять за брата и сестру. Юноша, высокий, темноволосый, с пылающим взором черных глаз, был при шпаге, да еще и с пистолетом за поясом. У него в петлице красовалась белая кокарда[65], а в заносчивой и бравой манере держаться было что-то демонстративно утрированное, фанфаронское. Девушка оделась для верховой езды; длинные золотисто-каштановые кудри рассыпались по ее плечам. Эта великолепная шевелюра, переливавшаяся на солнце, отвлекала на себя внимание от резких и грубоватых черт ее лица. Глядя на нее, Валантен вспомнил об амазонках короля – женщинах, сражавшихся бок о бок с вандейскими полководцами сорок лет назад, во времена великой Католической и Королевской армии.

Вся эта компания, собравшаяся в зале, была слишком занята разговором, чтобы заметить присутствие инспектора за приоткрытой дверью. Атмосфера там царила напряженная.

– …как бы то ни было, я могу со всей уверенностью подтвердить, что вчера маршал прибыл в Нант. Как видите, все говорит о том, что условленная дата – двадцать четвертое мая – остается неизменной. Это означает, что у нас осталось четыре дня.

Эти слова, произнесенные хозяином Мелье, Валантен услышал, когда приблизился к залу.

– Клянусь честью, мне и в голову не приходило ставить под сомнение полученные вами сведения, Ларош-Сент-Андре! – воскликнул брюнет с военной выправкой, сидевший на канапе. – Однако я до сих пор не получил официального приказа от Отишана. И это противоречит вашему утверждению!

Молодой фанфарон у окна вмешался с ядовитой иронией:

– Пóлно вам, господа! Не делайте вид, будто вам неизвестны причины такого положения дел! Отишан – слабак, связавшийся с кучкой панкалье[66], с этими презренными трусами, которые собираются принимать решение о восстании в зависимости от каких-то там гипотетических успехов на юге, от провозглашения республики в Париже или от иностранного вторжения на земли королевства. Десятка дней не прошло, как я вернулся из Нанта, и смею вас заверить, что там вторая армия генерала Клуэ готова к боевым действиям куда лучше, чем мы. Вот будет умора, если мы позволим этим тупым бретонцам преподать нам урок чести и доблести!

– Полегче, Бовуар! – осадил его усатый военный. – Мы и без вас в курсе, что происходит, вы нам не поведали ничего нового. Но в эти дни, роковые для нас, как никогда важно преодолеть извечные раздоры и действовать сообща. Я остаюсь при своем убеждении, что, как только будет объявлено о присутствии в наших рядах Малыша Пьера, даже умеренные и колеблющиеся воспрянут духом и мы все, как один, восстанем против узурпатора трона. – Он повернулся к Ларош-Сент-Андре: – Кстати, прибытие сюда Малыша Пьера по-прежнему ожидается завтра?

– Разумеется! – отозвался хозяин замка. – Необходимо предоставить ему самое надежное убежище. В последнее время красноштанники[67] взяли привычку ходить с обысками по домам.

– Что верно, то верно. А можно ли по-прежнему рассматривать Мелье как надежное убежище сейчас, когда вокруг рыщут проклятые душители?

– Должен признаться, мы прекрасно обошлись бы без этой дополнительной напасти, однако от разлетевшихся по всей округе слухов о душителях есть и очевидная польза – они отпугивают наших врагов, и те не суют нос в бокаж, по крайней мере по ночам. В каком-то смысле это идет на пользу нашим планам. Кроме того, человек, которого парижский комитет направил к нам пролить свет на это темное дело, уже прибыл вчера. Судя по лестным рекомендациям на его счет, переданным мне верными людьми, есть надежда, что он поможет нам разобраться, в чем тут дело, и мы сумеем изловить убийц, кем бы они ни были.

Удовлетворенный ответом, кудрявый брюнет поднялся с канапе, накинул на плечи широкий плащ и надел на голову капюшон, скрывший всю верхнюю часть его лица.

– Полагаю, вы понимаете, Ларош-Сент-Андре, что я бы с удовольствием остался в этих стенах, чтобы встретить Малыша Пьера, – проговорил он не без некоторой торжественности. – Однако долг призывает меня покинуть вас. Надобно проверить другие дивизионы и удостовериться, что все будут готовы выступить двадцать четвертого утром.

Валантен понял, что пора войти в зал, если он не хочет, чтобы его застали под дверью, – было бы весьма неловко. Толкнув створку, он постарался получше запомнить опорные точки разговора, детали которого ускользали от его понимания, но наверняка должны были представлять интерес для Берне, и если в ближайшие дни удастся его найти, надо будет передать ему эти сведения – маршал… Отишан… умеренные легитимисты… генерал Клуэ… двадцать четвертое мая… Малыш Пьер…

– Ну наконец-то вы проснулись, де Коз! – встретил инспектора Александр де Ларош-Сент-Андре, дружеским жестом приглашая присоединиться к ним. – А мы как раз о вас говорили. Идите сюда, я представлю вас всей компании.

Валантен повиновался. Пересекая зал, он постарался запечатлеть в памяти лица присутствовавших там людей, чтобы в дальнейшем узнать их при любых обстоятельствах.

– Валантен де Коз прибыл к нам из Парижа, а слава непревзойденного сыщика его опередила, – продолжал Ларош-Сент-Андре. – Наши друзья из столичного комитета уверены, что он тот, кто нам нужен.

– Так или иначе, мне не терпится приступить к расследованию, – сказал Валантен, приняв скромный вид. – Но меня до сих пор не ввели полностью в курс таинственного дела, которое мне поручено раскрыть. Я получал лишь отрывочные и поверхностные сведения о нем.

– Мы непременно к этому вернемся, – пообещал Ларош-Сент-Андре и указал ему на брюнета с усами и военной выправкой. – Дорогой барон, позвольте мне сначала представить вам Шарля-Атанаса де Шаретта де Ла-Контри, которому, увы, сейчас нужно нас срочно покинуть.

– Шаретт? – повторил Валантен. – Прославленная фамилия. Один ее представитель уже доказал свою доблесть и преданность в служении нашим законным королям.

При этих словах брюнет, невольно выпятив грудь от гордости, шагнул к нему и протянул ладонь для рукопожатия:

– Полагаю, вы имеете в виду моего дядю, Франсуа-Атанаса, ставшего последним командующим Католической и Королевской армией в тысяча семьсот девяносто пятом. Но он не единственный из Шареттов отдал свою жизнь за веру и короля. Мой отец сложил голову в битве при Бегодьере, а младший брат Людовик был смертельно ранен при Эзене во времена «Ста дней»[68]. Однако эти три славные смерти – ничто в сравнении с тем, сколько вражеской крови пролили храбрые вандейцы, которых мои родственники имели честь вести в бой. Сам я вернулся из изгнания, несмотря на опасности, потому что сейчас нам выпала возможность отомстить за них всех и одержать победу в битве за правое дело. Да здравствует король! Да здравствует Генрих Пятый!

Все присутствовавшие, включая Валантена, дружным хором повторили этот боевой клич, после чего Ларош-Сент-Андре вышел из зала проводить Шаретта. Светловолосый незнакомец, одетый по английской моде, воспользовался этим, чтобы подойти к инспектору. Он поприветствовал его и заговорил на безупречном французском с едва заметным англосаксонским акцентом:

– Добро пожаловать в наши ряды, господин барон. Позвольте представиться: лорд Генри Блэкберн, британский подданный, больше года проживающий во Франции. У меня усадьба между этим замком и местечком Леже. Боюсь, это я, вопреки собственной воле, стал причиной вашего пребывания здесь.

– Что вы имеете в виду?

– Я оставлю за месье де Ларош-Сент-Андре право поведать вам со всеми подробностями о зловещих событиях, недавно поразивших всю округу. Однако кто-нибудь при вас уже наверняка упоминал о страшном проклятии, ставшем их причиной…

В этот момент счел необходимым вмешаться молодой человек, которого Шаретт чуть раньше называл Бовуаром. И сделал он это все с той же дерзкой самоуверенностью и заносчивостью, видимо составлявшими суть его натуры:

– Полегче, Блэкберн! Не надо столь категоричных суждений! Причина убийств еще не установлена, и специалиста по расследованиям нам прислали из самого Парижа именно для того, чтобы изучить это дело свежим взглядом. Ничем не доказано, что Шуке и Аврон стали жертвами этой вашей пресловутой секты убийц, нагрянувшей к нам из Индии. И кстати говоря, вообще не понятно, как они могли сюда добраться. Вы их с собой в багаже привезли, что ли? Что до меня, я по-прежнему вижу за этими убийствами лазутчиков Луи-Филиппа. Они всеми способами пытаются помешать нашим планам.

– У меня и в мыслях не было как-то повлиять на ваше мнение о случившемся, – сообщил Валантену лорд Блэкберн, приглашая его присесть на канапе. – Более того, я первым вздохну с облегчением, если выяснится, что эти преступления вызваны всего лишь политическими махинациями.

Означенный Бовуар собирался опять возразить, но в этот момент вернулся Ларош-Сент-Андре, и молодой человек передумал.

– Я вижу, вы уже познакомились с нашим английским другом, – сказал хозяин дома. – Лорд Блэкберн – пылкий сторонник нашего движения и оказывает нам весьма важную поддержку. Это аббат де ла Нёй, он был духовником моей покойной супруги. (Священник слегка приподнялся с кресла, поприветствовав Валантена.) А горячие молодые люди у окна – мой адъютант, шевалье Луи де Бовуар, и его невеста, мадемуазель Аликс д'Эгрефёй.

Валантену уже не впервые почудилась затаенная враждебность во взглядах, которые бравая парочка на него бросала, но, возможно, это была всего лишь игра его воображения. Так или иначе, он предпочел не обращать на них внимания и в очередной раз попытался вернуться к причине своего пребывания в этом логове легитимистской оппозиции.

– Думаю, мне уже пора узнать больше о преступлениях, расследования которых от меня здесь все ждут, – в очередной раз обратился он к Ларош-Сент-Андре.

– Понимаю ваше нетерпение, – снова закивал тот. – Именно поэтому сегодня рано утром, когда Прюдан повез нашего друга Ванвёвра в Леже, я попросил его на обратном пути заехать за лордом Блэкберном. Вдвоем с ним мы сумеем обрисовать вам все обстоятельства этой драмы.

Англичанин кивком выразил согласие.

– Все началось чуть больше двух недель назад, – продолжал вандейский дворянин. – Первый труп был обнаружен утром в четверг на обочине дороги между Машекулем и Леже. Жертву звали Антельм Шуке. Он владел крупной мукомольной фабрикой, но главное – это был один из самых преданных сторонников старшей ветви Бурбонов. Он обладал блистательным организаторским талантом, которым мы очень рассчитывали воспользоваться в грядущие месяцы. Именно Шуке подготовил торжественную встречу герцогини Беррийской, когда Мадам[69] четыре года назад приезжала в Вандею[70]. Убийца задушил его с помощью этого предмета. – Ларош-Сент-Андре подошел к секретеру, открыл ящик, достал оттуда кусок белой ткани и протянул Валантену.

Молодой полицейский быстро осмотрел ткань, но не нашел ничего примечательного.

– К сожалению, не вижу, каким образом нам может помочь эта улика, – констатировал он. – Похоже на самый обычный шарф или платок.

– Так, да не совсем, – вмешался лорд Блэкберн. – Когда этот платок нашли, в него был завернут камень. У вас в руках то, что в Индии называют «румал»[71]. Это ритуальное оружие тхагов – секты убийц и разбойников с большой дороги[72]. Они, душегубы, поклоняются Кали – богине смерти и разрушения в индуизме – и приносят ей в жертву останки убитых ими людей. По легенде, первый румал был сделан из куска шелка, отрезанного от ее сари[73].

Прежде чем Валантен успел отреагировать на таинственное имя Кали, уже слышанное им от Ванвёвра минувшей ночью, слово перехватил Ларош-Сент-Андре:

– Благодарю за эти уточнения, Генри, но я думаю, что сначала нам стоит изложить доподлинные факты. Так вот, через четыре дня после первого убийства…

Его прервал робкий стук в дверь – заглянула старая служанка с подносом в руках:

– Прошу прощения у ваших благородиев, но я тут поесть принесла господину барону…

– Поставьте вон на тот столик, добрейшая Розетта, и покиньте нас, будьте так любезны, – с некоторым раздражением махнул рукой Ларош-Сент-Андре. Он дождался, когда пожилая женщина удалится, и продолжил: – Итак… На чем я остановился?.. Ах да! Я начал говорить, что всего через четыре дня после того, как было найдено тело Шуке, настал черед нотариуса из Леже, мэтра Мишеля Аврона, пасть жертвой нападения в лесу неподалеку отсюда. Он был местным супрефектом, но ушел в отставку в тридцатом году и горячо поддерживал наше дело. Его задушили при сходных обстоятельствах, с той разницей, что румала рядом с трупом мы не нашли. Тем не менее не вызывает сомнений, что его лишили жизни те же убийцы.

– На чем основывается ваша уверенность? – поинтересовался Валантен.

– Очевидцев преступления не было в обоих случаях, однако и в первый, и во второй раз нашлись свидетели одного сбивающего с толку и вместе с тем изобличающего убийц обстоятельства.

– Какого же?

– В те ночи, когда были совершены два убийства, оба раза незадолго до них в окрестностях звучала странная музыка. С высокой долей вероятности это была та самая мелодия, которую вы с Ванвёвром и сами слышали прошлым вечером. По утверждению лорда Блэкберна, таков сигнал, которым поклонники богини Кали предваряют свои злодеяния… Генри, теперь передаю слово вам. Пора осведомить барона де Коза об ужасном проклятии, которое преследует вас и ваших родственников.

Флегматичный англичанин откашлялся, прочищая горло. Он как будто бы не знал, с чего начать рассказ, но когда наконец заговорил, его голос звучал уверенно, а лицо сохраняло бесстрастное выражение, свидетельствовавшее о том, что этот человек умеет владеть своими чувствами.

– Все началось ровно пять лет назад. После долгих научных изысканий и нескольких лет упорного труда мне удалось создать бурильную машину, работающую на паровом двигателе. Мое изобретение вызвало интерес у руководителей Компании купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях[74] – они пожелали использовать его для увеличения добычи алмазов на некоторых месторождениях в индийской земле Голконде. Мне пообещали изрядную сумму при условии, что я тоже отправлюсь на шахты, дабы руководить установкой и эксплуатацией придуманной мною машины. Отец мой скончался, когда я был ребенком, из близких родственников на тот момент оставались мать, ее брат и моя младшая сестра. Для меня немыслимой казалась разлука с ними – было бы невозможно бросить их в Англии и уехать в одиночестве, потому я сумел убедить родных последовать за мной на чужбину, о которой в ту пору мы совсем ничего не ведали. Вопреки привычке к лондонской жизни их любовь ко мне и желание увидеть наконец плоды моих трудов в действии возобладали, и они согласились составить мне компанию. Несчастный! Мог ли я представить тогда, что каждого из них это решение обречет на страшную участь?.. По приезде мы обосновались в Джабалпуре – это городок на севере Голконды, в то время один из самых безопасных. Служебные обязанности у меня были необременительные – изредка я ездил на алмазные шахты, чтобы присматривать за продвижением работ, а бóльшую часть времени проводил в Джабалпуре, где быстро сошелся накоротке с представителем Ост-Индской компании в этом захолустном уезде Центральной Индии. Звали того человека Уильям Слиман. Шли месяцы, складывались в годы. Мало-помалу я и мои близкие обвыклись в Индии и начали находить усладу в роскошном образе жизни, который был нам недоступен в Англии, а местные, с которыми нам доводилось общаться, казались мирными и покорными. В общем, все шло наилучшим образом до тех пор, пока в начале тысяча восемьсот двадцать девятого года мой друг не озаботился исчезновением нескольких сипаев[75], которые отправились в увольнительную, получив жалованье, и не вернулись на службу. Слиман с целью понять, что происходит, связался с другими представителями компании и получил извещения о таких же точно бесследных исчезновениях людей от мистера Перри из города Этаваха, от Райта из Читтура и от Борсуика из Бунделкханда. Все трое английских управляющих сообщали о том, что на их территориях орудуют банды разбойников, которые душат жертв и расчленяют трупы, перед тем как их закопать, чтобы скрыть свои преступления. Вооруженный этими сведениями, Слиман упорно продолжал расследование несколько месяцев. И результат оказался настолько ошеломительным, что я долго не верил своим ушам. Однажды вечером друг явился в мою резиденцию и сказал, что ему необходимо поговорить со мной наедине. Вид у него был крайне взволнованный. Он поведал, что ему удалось раскрыть существование секты профессиональных убийц, которые уже две с лишним сотни лет в строжайшей тайне отправляют некие религиозные ритуалы. Эти люди, сказал он, действуют по всей Индии и принадлежат ко всем кастам местных обществ. В холодное время года члены этого тайного братства покидают свои дома, собираются в разбойные ватаги и подкарауливают вдоль главных дорог доверчивых путников, которых в эту пору бывает немало. Завоевав доверие кого-нибудь из них, разбойники заманивают его подальше от чужих глаз и убивают, а вещи забирают с собой, чтобы часть из них потом принести в жертву своей богине-покровительнице, грозной Кали. Через несколько недель, свершив немало злодеяний, они возвращаются к своим семьям и продолжают заниматься самыми обычными делами – ничто более не отличает их от добропорядочных членов местных общин… Должен признаться, поначалу услышанное от Слимана не укладывалось у меня в голове. Братство душегубов, действующее с некой периодичностью, втайне от всех, одним и тем же образом в разных уголках огромной страны?.. Мне это показалось сущей нелепицей, но Слиман был так убедителен, что в конце концов я принял его доводы. Когда я спросил, что он собирается делать, чтобы истребить этих страшных преступников хотя бы на подконтрольной ему территории, Слиман досадливо поморщился. Он написал рапорт своему начальству в Калькутте, изложив ситуацию, и попросил прислать военное подкрепление. Но его рассказ о поклонниках Кали, похоже, там никто не воспринял всерьез. По словам Слимана, полученный им ответ был совершенно издевательским, как будто ему попросту расхохотались в лицо.

Светловолосый англичанин перевел дух, и Валантен воспользовался этим, чтобы заметить:

– Захватывающая история, лорд Блэкберн, однако она ничуть не объясняет, почему вы стали объектом преследования таинственных душителей. Если они хотели отомстить, пострадать должен был упомянутый вами Слиман, а вовсе не вы.

Англичанин покачал головой:

– Нет, господин барон, это еще не вся история. Далеко не вся! Когда Слиман уже отчаялся убедить руководство Ост-Индской компании разобраться с душителями, я подсказал ему другой способ. Мне пришло на ум отправить анонимное письмо в «Литературную газету» Калькутты[76]. В этом письме я рассказал обо всем, что моему другу удалось узнать о тайной секте убийц, и предложил предать это огласке. Цель моя была проста: поразить общественность, как был поражен я, и тем самым подтолкнуть власти к действиям. Должен сказать, результат превзошел мои ожидания. Наши соотечественники начали осаждать индийские бюро Ост-Индской компании с требованием защитить их от сумасшедших фанатиков. Войска, о которых так долго и безуспешно просил Слиман, были выделены для истребления тхагов на следующей же неделе после обнародования моего письма, а представители компании на местах получили особые полномочия. Все это позволило моему другу уничтожить первую банду тхагов. Ее джамадар, то есть главарь, оказался в обычной жизни уважаемым мастером игры на рамсинге – это такая индийская труба, самые нежные и высокие звуки которой напоминают звуки флейты… Вот теперь я приблизился к кульминации своего рассказа. Видите ли, не знаю как, но тхаги проведали о том, что автором письма, выдавшего их страшные злодеяния, был я. Однажды ночью меня разбудила музыка, звучавшая совсем рядом с моим домом. Кто-то исполнял на рамсинге протяжную печальную мелодию. Я вскочил, большинство слуг тоже проснулись. Я велел им обыскать окрестности, но они никого не нашли. А утром мы обнаружили труп моего дяди. Его задушили в постели, в собственной спальне. Рядом с ним убийцы оставили цветы, которые обычно возлагают на алтари Кали. Это было послание, предупреждавшее меня о том, что я глубоко оскорбил богиню и что месть ее будет беспощадной. Можете представить, какой ужас объял меня и моих близких. Мать и сестра не только скорбели о дяде, но и были напуганы до дрожи. Они перестали выходить из дому и умирали от страха всякий раз, когда я отправлялся в рабочие поездки по Голконде. На ночь мы запирали все окна и двери, у всех входов и выходов несли стражу вооруженные сипаи. Увы! Это не помешало разыграться новой драме. Когда я в очередной раз был в отъезде по делам компании, в особняке неведомо как вспыхнул страшный пожар. Вы, однако, не удивитесь, узнав, что, перед тем как пламя свершило свой разрушительный труд, вблизи опять слышали таинственную мелодию рамсинги. Моя бедная матушка погибла в том пожаре, а сестра получила страшные ожоги – огонь навсегда изуродовал ее лицо и лишил возможности ходить, вызвав паралич ног. Когда она наконец покинула больницу в Калькутте после долгих недель страданий и лечения, мы вместе приняли решение бежать из этой страны, чтобы спастись от проклятия. Так в начале тысяча восемьсот тридцать первого года мы оказались во Франции и поселились… вернее, мне следовало бы сказать – укрылись в усадьбе неподалеку от Леже.

На сей раз лорд Блэкберн замолчал надолго, спрятав лицо в ладонях. Догадываясь о том, что он пытается справиться с бурей эмоций, вызванной тяжелыми воспоминаниями, Валантен медлил с расспросами, давая ему время прийти в себя. Тишину нарушил аббат де ла Нёй горьким вздохом:

– Да покарает Господь Всемогущий тех нечестивцев!

– Если я правильно понял, – начал Валантен, решив, что теперь и ему можно заговорить, – вы считаете, что мстительная богиня Кали настигла вас и здесь. Однако это не дает ответа, почему тхаги выбрали жертвами других людей, а не вас с вашей сестрой.

Лорд Блэкберн вскинул голову и обратил на молодого инспектора внимательный взор голубых глаз, таких светлых, что они казались почти прозрачными:

– По весьма простой причине. Тхаги охотились не за ними, а за мной. В тот вечер, когда они убили Шуке, на нем был мой плащ, который я ему одолжил несколькими днями раньше, поскольку его застал дождь у меня в гостях. Что до Аврона, он отужинал у нас и возвращался домой пешком по бокажу. Убийцы, должно быть, видели, как он вышел из нашей усадьбы, и в темноте приняли его за меня… Нет-нет, можете мне поверить, эти преступления никак не связаны с нынешней политической ситуацией. И если убийц не остановить в ближайшие дни, я стану следующей жертвой, которую эти демоны посвятят богине Кали.

Пока Видок в то воскресенье, вместо того чтобы отдыхать, тщетно добивался разрешения на встречу с Самсоном в тюрьме, Аглаэ уговорила Мари-Рен на время переехать к ней. Несчастная белошвейка, едва ступив в маленькую квартирку подруги под самой крышей, принялась кружить по комнате, как птичка, запертая в клетке. Услышав от Видока о том, что ему сказали в полицейском участке десятого округа, она сначала испытала потрясение, а потом наотрез отказалась признавать очевидную реальность, которая в ее глазах была не явью, а ночным кошмаром. Вопреки, казалось бы, неопровержимым доказательствам вины жениха, она упрямо верила в его невиновность: «Аглаэ, но ты-то, ты ведь знаешь Самсона! Ты знаешь, что он и мухи не обидит! Как же он может быть убийцей? Это было бы смешно, если бы не было так ужасно!»

Аглаэ старалась успокоить подругу, как могла. Твердила, что нет смысла так нервничать – им непременно удастся уладить это недоразумение, но для того, чтобы во всем разобраться, сначала нужно повидаться с Самсоном и услышать от него объяснения, поэтому сейчас им ничего не остается, как только дождаться результатов сегодняшних усилий Видока.

Мари-Рен, будучи натурой импульсивной, не желала прислушиваться к доводам рассудка, но в конце концов, за неимением возможности как-то повлиять на обстоятельства, вынуждена была смириться. Рухнув на канапе, всю вторую половину дня девушка провела, глядя в потолок и сокрушаясь об участи Самсона. Должно быть, для него это стало страшным ударом! Он такой чувствительный и уязвимый, человеку его склада оказаться в тесном замкнутом пространстве с толпой других заключенных – мука мученическая. Если его пребывание в тюрьме затянется, бог знает в каком состоянии он оттуда выйдет!

Чтобы отвлечь подругу от этих мыслей, Аглаэ приготовила ей отвар страстоцвета с несколькими каплями экстракта валерьяны, села рядышком, обняла за плечи и принялась баюкать, покачиваясь из стороны в сторону, как утешают маленьких детей. Терапия оказалась эффективной – вскоре Мари-Рен задремала у нее на плече. Однако ночью ей стало еще хуже. Девушку, пребывавшую в глубоком отчаянии, мучили во сне чудовищные видения – трупы с кинжалом в спине, окровавленные драгоценности, мрачные подземелья и эшафоты. Множество раз она резко просыпалась, дрожа, как в лихорадке, от панического ужаса. Лишь под утро ей, вконец измотанной, на грани нервного срыва, удалось крепко заснуть.

Аглаэ, рассудив, что подруга проспит по меньшей мере до завтрака, воспользовалась этим, чтобы ускользнуть из дома. Несмотря на все слова, которые она вчера повторяла Мари-Рен, о том, что нужно набраться терпения и ждать вестей от Видока, самой ей было трудно сидеть сложа руки. Можно было сделать кое-что получше! Аглаэ стремительно зашагала по набережной Сен-Мишель к богатому пригороду Сен-Жермен.

На улице Бак перед особняком Крейанкура были разбросаны охапки соломы, чтобы заглушить стук копыт и колес по мостовой; вход был задрапирован черными полотнами с белыми страусиными перьями. Подобное похоронное убранство редко где можно было увидеть в Париже после начала эпидемии холеры, ведь таписьеры[77] теперь каждое утро ездили по улицам для того, чтобы собирать трупы – сотнями. Без особого удивления Аглаэ в очередной раз отметила для себя, что, даже когда смерть размахивает косой направо и налево, некоторые и в похоронных делах стремятся показать свое превосходство над «чернью».

Отважная брюнетка прекрасно знала, что никто не дал бы ей официального разрешения на то, что она сейчас собиралась сделать, но Валантен всегда ей говорил, что лучше всего допрашивать свидетелей по горячим следам, пока они еще пребывают под влиянием эмоций. Ждать, когда пепел разгоревшейся драмы остынет, – значит, предоставить возможность ее участникам подправить картину происшедшего на свой лад, придать самим себе должный вид и предстать перед сыщиками в маске, которая никак – или почти никак – не выдаст того, что на самом деле у них на душе.

Дворецкому, который открыл дверь особняка в ответ на звон колокольчика, она представилась как Аглаэ Марсо из Префектуры полиции, не уточнив, в каком подразделении служит, и сказала, что ей нужно поговорить с вдовой Оноре де Крейанкура. Слуга некоторое время ее рассматривал – так пристально и высокомерно, что она уж думала, сразу велит ей убираться восвояси. Однако в конце концов дворецкий соизволил ответить, что он известит мадам о визите, но не уверен, что она сейчас в состоянии кого-либо принимать, а затем проводил Аглаэ в небольшое помещение на первом этаже и попросил подождать.

Оглядевшись, девушка поняла, что находится в той самой кунсткамере, где несколько дней назад банкир ее домогался, и ей стало не по себе. По мере того как ожидание затягивалось, у нее возникло странное впечатление, что все неживые обитатели этого места – насекомые под стеклом, бабочки в рамах, птицы, набитые соломой, – помнят о том, что случилось, и смотрят на нее укоризненно. Это было настолько неприятно, что она испытала облегчение, когда у нее за спиной наконец открылась дверь.

Аглаэ обернулась и не сумела скрыть удивления, увидев на пороге вовсе не вдову Крейанкура, а двойника покойного хозяина дома, только намного моложе: то же обширное чрево, те же тощие короткие ножки, такой же самодовольный взгляд, только трех десятков лет как не бывало. На лице означенного двойника тоже отразилось изумление при виде гостьи, но приятное. Затем лицо его приняло сладострастное выражение гурмана, и он приблизился к Аглаэ с масленым блеском в глазах.

– Прошу прощения, но я просила о встрече с мадам де Крейанкур…

– Я ее единственный сын, Максим. Матушка еще слишком слаба, чтобы кого-либо принимать. К горю, постигшему нас на прошлой неделе, добавились многочисленные хлопоты из-за эпидемической ситуации. Вы даже не представляете, сколько бюрократических препятствий нам пришлось преодолеть, чтобы организовать похоронную службу, достойную называться таковой. И помимо прочего, оказалось, что в столице нынче не сыскать ни единого дубового гроба!

– Как непредусмотрительно со стороны властей! – изобразила фальшивое сочувствие Аглаэ. – Вместо того чтобы бороться с холерой, им надо было выставить нормы производительности труда плотникам. У всех же разные обстоятельства.

Наследник Крейанкура не заметил иронии:

– Всецело с вами согласен! Однако позвольте и мне в свою очередь выразить удивление. Дворецкий сообщил о визите молодой особы, заявившей, что она из Префектуры полиции, при этом он не упомянул о том, насколько вы очаровательны. Вот уж не знал, что на улице Иерусалима теперь набирают агентов среди представительниц прекрасного пола!

– Что поделаешь, мир меняется, остается только с этим смириться…

– Да я вовсе не жалуюсь! Напротив! В роду Крейанкуров из поколения в поколение передается умение ценить произведения искусства и красивых женщин. – С этими словами Максим де Крейанкур неспешно окинул Аглаэ взглядом с головы до ног, да с таким бесстыдством, что ей стало противно.

«Каков отец, таков и молодец, пословица не врет! – сердито подумала девушка. – Хорошо, что у этих нахальных глаз нет рук, а то они уже сорвали бы с меня одежду».

– Шутки в сторону, месье! – отрезала она деловым тоном. – Я пришла поговорить с вашей матушкой о краже ее драгоценностей и…

– Позвольте! – перебил младший Крейанкур. – Должен вас поправить: драгоценности, которые были у нас украдены, не предназначались для того, чтобы их носила матушка. Это были… скажем так, капиталовложения отца, который считал необходимым подготовиться на случай непредвиденных событий.

– Что вы имеете в виду?

– Вы, вероятно, в курсе, что после июльских дней[78] в народе не утихают волнения. Будучи опытным банкиром, отец позаботился обезопасить себя от серьезных кризисов. Он хранил часть своих активов дома, в виде драгоценностей, которые удобно взять с собой в случае спешного бегства и обратить при необходимости обратно в деньги.

– В какую сумму их можно оценить?

– Около восьмисот тысяч золотых франков.

– Ну и ну! Неплохая сумма для подъемных, хотя большинство назвали бы это баснословным состоянием. И что же представляли собой эти драгоценности?

Максим де Крейанкур заулыбался так снисходительно, что Аглаэ захотелось стереть эту улыбку пощечиной. Определенно, яблоко от яблони недалеко падает!

– Я не сомневался, что это главный вопрос из тех, что вас интересуют, – хмыкнул он. – Типично женская слабость! По правде говоря, не знаю ни одной дочери Евы, которая не теряла бы волю при упоминании о драгоценностях… В отцовском сейфе хранились истинные сокровища! Дюжина перстней, броши, браслеты и колье. Большинство с бриллиантами и рубинами – этим камням отец всегда отдавал предпочтение. Ах да! Еще там были великолепные украшения с жемчугом – довольно редким, с голубым отливом, такой ловят у берегов Аравии.

– Вы упомянули о сейфе. Где именно он находится?

Максим де Крейанкур указал пальцем в потолок:

– В спальне отца, прямо над этой комнатой. Сейф представляет собой несгораемый шкаф, вмонтированный в стену и прикрытый картиной.

– Стало быть, чтобы до него добраться, нужно было пройти через анфиладу салонов на первом этаже и подняться на второй по главной лестнице в вестибюле? Вы не находите странным, что при этом не было ни одного свидетеля?

– С началом бала большинство слуг были заняты гостями в саду. Кто угодно мог улучить момент и незамеченным подняться на жилой этаж. Так, кстати говоря, поступила и та парочка, которая обнаружила моего отца бездыханным. Кроме того, убийце необязательно было идти через вестибюль. – Крейанкур отошел в глубину кунсткамеры, нажал рычаг, невидимый в лепном орнаменте между двумя витринами с экспонатами, и тотчас в стене открылась потайная дверь. – Когда отец обустроил кунсткамеру и ему пришлось по душе здесь уединяться, он велел сделать проход, чтобы можно было сюда спускаться прямо из спальни.

– Кто знал о существовании этой двери?

– Примерно все в доме. – Крейанкур закрыл створку. – Да она и не задумывалась как потайная в прямом смысле. Как видите, если знать о ее существовании или просто повнимательнее взглянуть на стену, можно легко различить границы створки среди арабесок на этой тканевой обивке.

– Что касается сейфа в спальне… Полагаю, он запирается на ключ?

– Конечно. И, предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу, что ключ существует в единственном экземпляре и что мой отец всегда носил его на шейной цепочке. – Сын покойного сделал паузу, задумчиво потер подбородок и продолжил вкрадчиво: – Дозволено ли мне будет тоже вас допросить?

Аглаэ кивнула, но тотчас приготовилась к обороне:

– Прошу.

– Зачем кому-то из Префектуры понадобилось прислать вас сюда сегодня? Ведь убийца моего отца уже за решеткой.

– Разрешите напомнить, что, за исключением одного перстня, украденные драгоценности до сих пор не найдены.

Крейанкур пристально посмотрел ей в глаза:

– Мне казалось, этим делом должен заниматься комиссар местного полицейского участка.

– Вероятно, наверху рассудили, что имя вашего отца слишком известно, а стоимость похищенного слишком высока, поэтому нужно привлечь к расследованию дополнительные силы. Признаюсь честно, я не привыкла выяснять у вышестоящих мотивы тех или иных приказов, которые они мне отдают.

Новый хозяин дома задумчиво покивал с таким видом, будто взвешивал каждое услышанное от Аглаэ слово. Затем он заговорил, и голос у него был такой медовый, такой приторный, что за этими словами не могли не скрываться задние мысли:

– Я весьма тронут вниманием, проявленным вашими начальниками к этому прискорбному делу. Однако можете им передать от меня – и от моей матушки, разумеется, – что нет нужды так беспокоиться о пропаже наших драгоценностей. Ибо мы совершенно уверены, что преступник не замедлит дать исчерпывающие показания, каковые помогут нам быстро найти его тайник с награбленным.

– И откуда же у вас такая уверенность?

Пухлый рот Максима де Крейанкура растянулся в недоброй улыбке.

– Так уж вышло, понимаете ли, что убийца моего отца, некий Самсон Дерош, как мне донесли, проник в наш дом, воспользовавшись приглашением, которое я сам вручил одному не слишком близкому знакомому по имени Феликс Арвер, поддавшись на его настойчивые уговоры. Этот Арвер служит мелким клерком, а в досужие часы кропает стишки и сочинил несколько пьес для бульварных театров. В общем, я сожалею, что имел неосторожность связаться с людьми, не относящимися к нашему кругу. Но о чем я сожалею еще больше, так это о том, что кто-то возомнил, будто меня можно безнаказанно обвести вокруг пальца. И не просто сожалею. Мне категорически не нравится, когда со мной так поступают. И негодяй Самсон Дерош скоро прочувствует это на своей шкуре.

У Аглаэ внезапно пересохло в горле, по позвоночнику пробежал холодок тревоги.

– Что вы хотите сказать?

– Мы, Крейанкуры, не только имеем обыкновение мстить за себя. У нас еще и длинные руки. Мне понадобилось всего лишь нанести пару визитов нужным людям, и Дерош был помещен в одиночную камеру, где к нему применят… особый режим содержания. Смею вас заверить, что, когда означенный преступник из этой камеры выйдет, чтобы подняться на эшафот, он со слезами на глазах будет благодарить того, кто положит конец его страданиям.

В тот же понедельник, в сотне лье от Парижа, Валантен тоже приступил к своему расследованию. Рано утром шевалье де Бовуар предложил отвезти его туда, где были найдены трупы двух сторонников роялистского движения. Инспектор не строил иллюзий: спустя две недели после убийств осмотр мест преступлений ничего не даст, но принял предложение почти с облегчением – хотелось поскорее очутиться в привычной обстановке, где пригодятся его навыки сыщика, а о заговорах, политических склоках и всяком таком прочем, выходящем за рамки его понимания, можно будет на время забыть. Теперь он думал лишь о том, как поймать и обезвредить убийц. Мотивы и цели, связанные с преступлениями – кровавые культы, проклятия, заговоры, манипуляции, – пока что можно было отодвинуть на второй план. При этом Валантен понятия не имел, что он, отрезанный от мира, один на незнакомых мятежных землях, в отсутствие Берне, будет делать после того, как раскроет истину.

Как и ожидалось, экскурсия по окрестностям ничего полезного не принесла. Разве что удалось проникнуться атмосферой этого рукотворного уголка бокажа, затерянного среди диких лесов и болот. Природа в этих местах была сказочно прекрасная и суровая, людей мало – по обширной территории разбросаны редкие испольные хозяйства и дворянские усадьбы, связанные между собой замысловатой сетью дорог, вырытых в земле и обсаженных живыми изгородями, в основном из кустов орешника. Повсюду щетинились шипами заросли утесника и ежевики; на покатых холмах шумели дубы с округлыми кронами. Сокровенная земля, враждебная любым чужакам, хранила множество тайн и древних легенд.

Трупы были найдены на расстоянии десятка километров один от другого. Первый – на опушке рощи у дороги из Машекуля; второй – у прудов на торфяных болотах, окружающих замок Мелье, неподалеку от того места, где позапрошлой ночью Валантен встретил Бартелеми Ванвёвра. Места преступлений были в отдалении от жилищ, глухие, идеально подходящие для засады. И тем не менее в обоих случаях поблизости оказались люди, слышавшие мелодию рамсинги. В случае с Шуке, владельцем мукомольной фабрики, это был юный пастух, у которого отбилась от стада одна овца, и он безуспешно искал ее до поздней ночи. В случае с нотариусом Авроном свидетелей было несколько – ими оказалась ватага местных крестьянских парней, уклонявшихся от воинской повинности и прятавшихся в окрестных лесах; места эти они знали как свои пять пальцев, могли здесь рассчитывать на помощь родственников и друзей, а порой даже приходили поработать на фермах, чтобы подсобить близким.

Каждый раз убийцы шли на бессмысленный риск, оповещая округу о своем присутствии звуками рамсинги, прежде чем совершить злодеяние. А в первом убийстве они и вовсе открыто расписались, оставив рядом с жертвой орудие преступления – ритуальный платок, который лорд Блэкберн назвал румалом. И это обстоятельство не давало покоя Валантену. Разумеется, можно было предположить, что, если в Вандее орудуют те самые тхаги, почитатели Кали, то этим фанатикам наплевать на опасность и они намеренно хотят всем показать, что совершают месть от имени своей богини, наславшей на их жертв проклятие. Однако подобное объяснение молодого инспектора не вполне устраивало. Чутье полицейского подсказывало ему, что такое поведение тхагов плохо согласуется с историей секты убийц, которая бесчинствует на всех индийских землях больше двух веков и не истреблена до сих пор лишь потому, что действует в строжайшей тайне… Но что же тогда получается? Зачем эта музыка, зачем оставленный на виду платок… если не для того, чтобы всех ввести в заблуждение? А кто в этом может быть заинтересован? Тайная полиция Луи-Филиппа? Так думают некоторые вандейцы, к примеру, шевалье де Бовуар, ведь они, конечно же, не могут знать о том, что это Министерство внутренних дел поручило Валантену установить истинных виновников. Разве что… Разве что ярые легитимисты решили пожертвовать двумя своими соратниками в безумной надежде поднять на мятеж весь регион. Но тогда они должны были бы оставить на местах преступлений улики, указывающие на правительственных агентов, а не на каких-то загадочных душегубов, явившихся из-за моря-океана, чтобы совершить черную месть… Чем больше Валантен об этом думал, тем яснее ему становилось, что дело об убийствах в бокаже еще темнее и запутаннее, чем казалось вначале. И если он хочет это дело раскрыть, нужно копать глубже и не доверять тому, что лежит на поверхности. Только будет ли у него на это время в нынешние смутные дни, пока события вокруг так стремительно развиваются?

Молодой инспектор был занят этими размышлениями, когда шевалье де Бовуар, правивший тильбюри[79], которое они одолжили у месье де Ларош-Сент-Андре, вдруг отпустил поводья и обернулся к нему:

– Ну, что скажете, дорогой барон? Вы правда думаете, что у нас тут рыскают индусы в тюрбанах? Полагаете, они так долго могли оставаться не замеченными нашими крестьянами?

В его голосе звучал вызов. Благородный вандеец держался все с тем же бравым видом и одет был на боевой манер, как и накануне, только сейчас еще и повязал на лоб, под шляпу, белый платок, какие носили в давние славные годы бойцы великой Католической и Королевской армии. Вырядившись таким образом, с оружием за поясом, он был воплощением кипучей энергии молодости, той энергии, которая у возвышенных душ всегда готова излиться туда, где есть поле для деятельности.

Валантен ответил не сразу. Он обвел взглядом луга, где подступающая дневная жара уже выпаривала утреннюю росу и над травами витала золотистая дымка, – хотелось надышаться этой разлитой в воздухе обманчивой безмятежностью.

– У меня сложилось впечатление, что вы-то уж точно в это не верите, – произнес наконец инспектор. – Рассказ лорда Блэкберна вас не убедил?

Бовуар цокнул языком и раздраженно взмахнул рукой:

– Я думаю, сам он искренне убежден, что стал жертвой проклятия, но принять это в качестве объяснения двух убийств никак не возможно. У меня не вызывает сомнений, что Шуке и Аврон погибли только потому, что были нашими сторонниками.

– У вас есть какие-то конкретные основания так думать?

– Выбор жертв в данном случае полностью изобличает преступников! Уже два года армия и тайная полиция узурпатора не оставляют в покое жителей Вандеи. Бесчинства множатся – необоснованные обыски, перехваты корреспонденции, провокации, сломанные кресты… Под любым предлогом творятся беззакония. Представьте себе, в феврале шесть рот Сорок третьего линейного полка захватили замок мадам де Бодерю. Они все там разгромили – мебель, полы, стены, – но не нашли ни оружия, ни листовок, ни писем, призывающих к мятежу, и просто от ярости срубили шестьдесят тополей на ее аллее![80] Помимо армии, вершащей грязные дела, страх в наших краях сеют банды лжешуанов, а еще и жандармы, которые могут убить первого встречного крестьянина ради награды в пятнадцать франков, обещанной властями за каждого мертвого мятежника.

Молодой аристократ все больше распалялся, пока говорил, и теперь его глаза сверкали тем самым всепожирающим пламенем, которое, должно быть, горело во взоре Марата и Сен-Жюста, когда они в годы Революции поднимались на трибуну, чтобы потребовать головы врагов народа.

– Я понимаю ваш гнев, – вклинился Валантен в монолог. – Но расследование убийств требует ясности ума и логики. Кроме того, опыт подсказывает мне, что следует избегать поспешных суждений.

– Так или иначе, вам надо поторопиться, – отрезал Бовуар не без злорадного удовлетворения. – Через три дня, не позже, ваше расследование должно быть закончено, иначе вы либо лишитесь возможности его продолжать, либо оно потеряет всю свою важность.

– Что вы хотите сказать?

– Этой ночью в Мелье прибыл гонец от графа Отишана с посланием, подтверждающим приказ о вооруженном восстании, назначенном на двадцать четвертое мая.

Валантен не сумел сдержать досадливую гримасу.

– Похоже, новость вас не обрадовала, – хмыкнул шевалье. – По правде говоря, я этому не удивлен. Я всегда считал, что в парижских комитетах заседают трусы – все эти робкие политики или зловредные интриганы вроде де Блакаса! Ба, да теперь это уже и не имеет значения! Они более не смогут тянуть время. Сегодня понедельник, а в четверг вся Вандея будет в огне – в последний раз. За неимением лучшего мы покажем всем этим ничтожествам и приспешникам короля буржуа[81], что в Вандее еще остались люди, готовые умереть за правое дело своего законного суверена.

– Удивительно! – прокомментировал Валантен. – Вас послушать, так можно подумать, что вы не верите в победу восстания.

– Да будет вам, господин барон! Уж не считаете ли вы меня бешеным воякой без капли рассудка? Я трезво оцениваю ситуацию, можете не сомневаться! Герцогиня Беррийская опоздала с приездом. Действовать нужно было прошлой весной, когда корона на голове орлеанца[82] еще держалась на честном слове и достаточно было дунуть на нее, чтобы опрокинуть. Но тогда ваши парижские друзья тратили драгоценное время на взвешивание всяких «за» и «против» да пытались заключить противоестественные союзы с республиканцами и бонапартистами, а правительство узурпатора между тем сумело окрепнуть и собрать новые войска в западных землях. Так что да, я не верю, что мы сможем их одолеть. Но в наших силах спасти кое-что важное.

– Что же?

На губах шевалье де Бовуара появилась горькая улыбка. Он щелкнул хлыстом над ушами лошади, и та перешла на бодрую рысцу.

– Честь, господин барон! – с вызовом бросил молодой вандеец. – Надеюсь, для вас смысл этого слова еще не вполне утрачен.

Когда они вернулись в Мелье, за стенами фермы-крепости царило неожиданное оживление – двор был заполнен двумя десятками людей, собравшимися в группы по трое-четверо. Слышались нетерпеливые и радостные восклицания, звучал смех. Поначалу Валантен решил, что это мятежники подтянулись с окрестных земель, получив весть о подтверждении даты восстания. Но оказалось, дело не в этом. Когда тильбюри миновала ворота, он увидел, что люди во дворе не вооружены и среди них много женщин с детьми.

Пока Бовуар останавливал экипаж у надворной пристройки, выполнявшей роль конюшни, инспектор указал ему на сборище:

– Что все это значит? Откуда столько людей?

Лицо шевалье расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке, и стало особенно заметно, что он еще очень молод. Бовуар спрыгнул на землю и, быстро зашагав прочь, с энтузиазмом бросил через плечо:

– Должно быть, Малыш Пьер уже здесь! Весть о его прибытии, похоже, разлетелась по окрестным крестьянским хозяйствам!

Заинтригованный Валантен собирался последовать за ним, но тут до него донесся приглушенный оклик из приоткрытых ворот сарая с сеном. В полумраке, царившем внутри, он различил силуэт человека, который рукой делал ему знаки приблизиться.

Каково же было удивление инспектора, когда, подойдя к порогу, он узнал под широкими полями соломенной шляпы изуродованные черты Алкида Берне! Тайный агент Луи-Филиппа был в рубахе, коротких штанах, деревянных башмаках и вполне мог бы сойти за простого местного крестьянина, если не присматриваться к лицу.

– Ближе не подходите и смотрите в другую сторону, – тихо сказал Берне. – Нет, лучше сделайте вид, что чистите сапоги, чтобы не привлекать внимания. Я ужасно рискую, пробравшись сюда. У нас мало времени.

– Какое облегчение вас видеть! Я даже не знал, удалось вам выбраться из леса или нет той ночью.

– Выбрался не без труда, но расскажу вам об этом при другой оказии. А сейчас, когда мы наконец встретились, главное – условиться о том, как поддерживать связь в будущем.

Валантен поморщился:

– Боюсь, как бы это «будущее» не свелось к минимуму. Мне только что сообщили, что восстание начнется через три дня. При таком раскладе у меня есть серьезные сомнения в успехе нашей миссии.

Изуродованное лицо Берне помрачнело.

– Что, так скоро?

– Не представляю, как я смогу столь быстро разгадать тайну двух убийств, – кивнув, продолжил Валантен. – А даже если смогу, какой смысл искать сейчас истинных виновников, если к концу недели весь этот регион будет полыхать в огне мятежа? До них дела никому не останется.

– Вы заблуждаетесь! Если вы докажете, что власти не имеют никакого отношения к этим убийствам, тем самым отвратите многих колеблющихся от участия в мятеже. Должно быть, с момента приезда вы уже успели заметить разногласия в стане легитимистов. Наша задача – наблюдать за этими разногласиями и не давать им угаснуть.

– Что ж, хорошо, – пожал плечами Валантен, – не рискну с вами спорить, когда речь заходит о политике. Вы в таких вопросах как рыба в воде, а я в них ничего не смыслю. Если в ближайшие дни мне удастся найти что-то важное, как я смогу дать вам об этом знать?

– Я остановился в Леже в гостинице «Стеклянный угорь», номер на втором этаже, окно выходит на задворки здания. Приходите прямо туда и постарайтесь не привлекать к себе внимания. Однако у меня тоже может возникнуть внезапная необходимость с вами связаться – если вдруг поступят новые указания из Парижа или надо будет предупредить вас о возможной опасности. Сюда я прийти не смогу, это будет еще более рискованно, чем сегодня. Наведывайтесь почаще в Леже. Давайте договоримся о простом условном знаке: если мне нужно будет с вами поговорить, я вывешу в окне платок. Увидев его, вы будете знать, что мы должны встретиться как можно скорее, а дальше действуйте по обстоятельствам.

– Понял, но я бы предпочел… – начал Валантен.

– Тсс! – перебил его Берне, резко отпрянув в полумрак сеновала. – Ни слова больше! Сюда кто-то идет!

За спиной у главы Бюро темных дел действительно застучали по утоптанной земле деревянные башмаки, и эти шаги приближались. Он обернулся, стараясь принять непринужденный вид, – к нему спешил Шарль, слуга-подросток из замка. Лицо юноши раскраснелось, глаза сияли:

– Хозяин просит господина барона поскорее явиться к нему. У нас гости, которым он хочет представить вас!

Полицейский немедленно последовал за Шарлем в другой конец двора. Крестьяне еще оставались там, но теперь они толпились у главного здания – заглядывали в окна первого этажа, стараясь рассмотреть кого-то внутри. Лица у всех сияли почти детской радостью, а в поведении при этом чувствовалась какая-то робкая почтительность. Когда они расступались, чтобы пропустить Валантена к входу, ему показалось, что детский голосок произнес имя «Малыш Пьер».

Месье де Ларош-Сент-Андре и его друзья собрались в той самой гостиной, оборудованной в зал приемов. Они выстроились полукругом перед двумя незнакомцами, на которых Валантен воззрился не без удивления. Судя по энтузиазму, который демонстрировал Бовуар чуть раньше, и по сборищу любопытствующих во дворе, он ожидал прибытия важной шишки, какого-нибудь полководца. Но увидел двух крестьян. Старшему было под шестьдесят, и при ближайшем рассмотрении он оказался обладателем лысины, карикатурно длинного носа и скошенного подбородка. Однако странное дело – всеобщее внимание было приковано вовсе не к нему, а к его спутнику. Судя по нелепому наряду, этот парнишка, несмотря на миниатюрность, был простым батраком. Поношенная зеленая куртка, желтый жилет сомнительной чистоты, из-под которого торчали рубаха и второй жилет, фланелевый, штаны из синего тика, застегнутые на большую металлическую пуговицу, а также черный шелковый колпак составляли самый что ни на есть заурядный для этой местности наряд. Колпак с трудом держался на буйной темно-русой шевелюре, нечесаной и жесткой на вид, как конский волос.

Ларош-Сент-Андре, заметив остановившегося на пороге Валантена, тотчас замахал ему рукой:

– Не стойте в стороне, дорогой барон! С вами горячо желают познакомиться! – Он тотчас повернулся к миниатюрному крестьянину и почтительно ему поклонился, чем привел Валантена в полнейшее замешательство. – Позвольте, Мадам, представить вам того, о ком мы только что говорили: барон Валантен де Коз, два дня назад прибывший к нам из Парижа специально для того, чтобы раскрыть тайну, о которой вам уже известно.

При виде изумленной мины Валантена юный крестьянин расхохотался – искренне и звонко.

– Полагаю, дорогой мой, – весело обратился он к хозяину поместья мелодичным высоким голосом, – титул «Мадам» не очень-то вяжется с нарядом Малыша Пьера. По крайней мере, если судить по ошеломленному виду барона де Коза. Ну что ж! Раз уж мы среди друзей… – Порывистым жестом Малыш Пьер сдернул с головы черный колпак вместе с лохматым париком, и по хрупким плечам рассыпались длинные светлые волосы.

– Господин барон, – торжественно заговорил Ларош-Сент-Андре, – честь имею представить вам Мадам герцогиню Беррийскую, регентшу Франции и мать нашего законного короля Генриха Пятого!

Валантен вздрогнул и должен был сделать над собой усилие, чтобы не выдать волнения. В свете, падавшем из окон, теперь были прекрасно видны женственные черты пресловутого Малыша Пьера, сиречь Марии-Каролины Бурбон-Сицилийской, ее королевского высочества герцогини Беррийской, маркизы де Росни. На вид Малышу Пьеру было около тридцати пяти. Ярко-голубые глаза с несколькими очаровательными морщинками по уголкам, высокие скулы, четко очерченный рот, белоснежная кожа и волевой подбородок – благородное лицо в обрамлении великолепных шелковистых локонов казалось одухотворенным и одновременно свидетельствовало о твердом, решительном характере, но в первую очередь его делал примечательным особый взгляд – проницательный, выдающий живой ум. И сейчас этот взгляд как-то особенно пристально изучал Валантена – так смотрят, когда пытаются припомнить мельком виденное когда-то лицо или ищут первые признаки фамильного сходства в не оформившихся еще чертах младенца.

– Приятно с вами познакомиться, господин барон, – произнесла герцогиня, будто очнувшись от глубоких размышлений, – ибо добрые друзья из Парижа превозносили мне до небес ваш талант сыщика. Мы всецело рассчитываем на вашу компетентность и надеемся, что вам удастся пролить свет на произошедшие здесь недавно прискорбные события. – Последние слова прозвучали весомо и очень серьезно. Затем она обвела взглядом присутствовавших и продолжила более непринужденным тоном: – А пока предлагаю всем насладиться рассказом о нашем полном приключений плавании от Марселя до верной вандейской земли из уст моего верного рыцаря, графа де Менара.

Позднее тем же утром, когда вся компания рассаживалась за большим столом перед завтраком, герцогиня Беррийская незаметно для всех отвела Валантена в сторонку.

– Полагаю, еще слишком рано спрашивать вас о расследовании – едва ли вы сумели за столь короткое время существенно в нем продвинуться, – тихо проговорила она, – однако не могу не сказать вам, что его результаты будут иметь для меня чрезвычайную важность.

– Мадам может на меня рассчитывать. Я буду действовать быстро и сделаю все, что в человеческих силах, для того чтобы раскрыть истину.

– Рада это слышать, ибо от вашего успеха зависит успех всего нашего предприятия, а стало быть, и будущее французского королевства.

– Неужели, Мадам?

Регентша понизила голос еще на один тон:

– В нашем военном штабе об этом никто не знает, но я считаю необходимым сообщить вам, что двое убитых были казначеями армейского корпуса, которым командует месье де Шаретт. Порученные этим людям фонды для финансирования восстания исчезли. Теперь для денежной поддержки первых маневров в начале восстания мы можем рассчитывать только на третьего и последнего из наших тайных казначеев. И этого человека вы должны любой ценой спасти от участи, которая уже постигла его коллег.

– Мне нужно знать имя.

– Разумеется! Как вы понимаете, моя откровенность свидетельствует о полном доверии к вам. Его зовут Ванвёвр. Бартелеми Ванвёвр. Для всех остальных он врач, практикующий в местечке Леже.

Тильбюри катила по прекрасной тенистой аллее, где два ряда старых каштанов смыкали кроны, нависая над головой соборным сводом. Просеиваясь сквозь листву, как сквозь витражи, солнце пронзало полумрак косыми лучами света, которые рассыпáлись и оседали на песок мириадами сверкающих искр. Зрелище было поистине чарующее, ибо казалось, что в разгар дня присутствуешь при звездопаде. Впереди, в просвете между деревьями, уже виднелся темный фасад усадьбы в старинном стиле, с величественной квадратной башней, оставшейся, вероятно, от средневекового замка, стоявшего на этом месте.

– Мы во владениях лорда Блэкберна, – сказал правивший лошадью Ларош-Сент-Андре, указав Валантену на здание. – Полагаю, у вас к нему немало вопросов, касающихся расследования, однако надеюсь, что вы проявите деликатность. Сэр Генри и его сестра уже и так натерпелись не только в прошлом, но и в связи с недавними событиями. А между тем наш английский друг, с тех пор как поселился в здешних краях, оказывает неоценимую помощь движению легитимистов. Благодаря его обширным связям по ту сторону Ла-Манша я смог экипировать свою дивизию новыми ружьями.

– Я вовсе не собираюсь подвергать лорда Блэкберна допросу с пристрастием, – успокоил его инспектор. – Мне всего лишь хотелось бы узнать больше о пресловутых тхагах, которые сделались его злейшими врагами.

– Что ж, желаю удачи! Впрочем, не сомневаюсь, что вы сразу поладите. Сэр Генри – большой ученый и блистательный изобретатель. Если вы заслужите его доверие, возможно, он покажет вам плоды своих трудов. Его нынешние разработки могут дать нам решительное преимущество в грядущих боях.

Когда двуколка свернула с аллеи, Валантен более внимательно осмотрел суровое здание усадьбы, стоявшее в небольшом ущелье, в полном уединении. Несмотря на солнечную погоду, жилище лорда Блэкберна казалось на удивление мрачным и загадочным. Возможно, дело было в густо увившем фасад плюще, в решетчатых рамах с толстыми стеклами бутылочного цвета, почти не пропускавшими свет, или в том, что из сравнительно новой каменной кладки то здесь то там выступали ветхие фрагменты древней постройки, или в царившей мертвой тишине, нарушаемой изредка скорбным вороньим карканьем. Картина, представшая взору Валантена, была болезненно-тоскливой. Вместо загородной усадьбы, приятного места для отдыха и услад, которое он ожидал увидеть, глазам предстало убежище, печальный приют, нечто такое, что могли облюбовать лишь истерзанные или склонные к черной меланхолии дýши. Валантен был тем более удивлен и заинтригован, что сэр Генри произвел на него впечатление человека уравновешенного и прекрасно чувствующего себя в обществе.

Пока он предавался этим мыслям, экипаж сделал круг по эспланаде, усыпанной гравием, и остановился у каменного крыльца, поросшего лишайниками. Ларош-Сент-Андре обернулся к пассажиру:

– Вы еще не передумали возвращаться пешком, де Коз? Я могу к вечеру отправить за вами Прюдана с каретой.

– Благодарю, но нет необходимости, – отозвался Валантен. – До Мелье отсюда не больше часа пешком, а немного физической нагрузки мне не повредит.

Едва смолкли удары тяжелого бронзового молотка у входа, дверь со скрипом открылась. На пороге стоял бывший инженер Ост-Индской компании, и, странное дело, – он вроде бы ничуть не удивился визиту человека, которого принимал за парижского легитимиста. Взор светло-голубых глаз вспыхнул, и лорд Блэкберн поспешно отступил в сторону, пропуская гостя в дом:

– Господин барон, я очень рад вас видеть. Прошу, прошу!

– Вы как будто меня ждали…

– Скорее надеялся на ваш визит. Вы и представить не можете, какие душевные муки мы с сестрой пережили за последние две недели. Знать о том, что тхаги снова угрожают нам местью, невыносимо. И ведь мы были уверены, что оставили их далеко за морями-океанами! Должен признаться, мы очень рассчитывали на ваше прибытие из Парижа. Вы наша последняя надежда избавиться от проклятия.

Удивительно, но в этот прекрасный солнечный день вестибюль усадьбы был погружен в сероватый полумрак. Все окна были закрыты тяжелыми темными шторами. Лорд Блэкберн, заметив недоумение Валантена, счел необходимым пояснить:

– Прошу прощения за столь… как это сказать по-французски?.. замкнутую атмосферу. Видите ли, с тех пор как моя сестра Эмили так страшно пострадала от ожогов, она не выносит прямой солнечный свет – ей неприятно, когда он попадает на открытую кожу. Потому мы вынуждены жить в постоянном полумраке. Конечно, это не способствует налаживанию связей с соседями – мы крайне редко принимаем гостей. Лишь несколько друзей, в том числе месье де Ларош-Сент-Андре, время от времени радуют нас своими визитами, нарушая наше полное уединение.

– Могу ли я просить об удовольствии познакомиться с вашей сестрой?

– Час для нее еще слишком ранний – врачи в это время суток рекомендуют ей отдыхать. Но скоро она спустится выпить чаю, и я вас представлю.

Пока англичанин вел его по дому, Валантен украдкой бросал на него взгляды, присматриваясь. Несмотря на безупречные светские манеры, сей почтенный подданный британской короны уже не казался ему человеком уравновешенным – бледный цвет лица, трепещущие веки, произвольное сокращение мышц щеки наводили на мысль о расстроенных нервах или о том, что этот господин испытывает постоянную боль.

Наконец они вошли в комнату – здесь, в отличие от вестибюля, занавески были открыты и обстановка казалась уютной. Это была гостиная и одновременно курительная комната, убранство которой приятно контрастировало своей экзотичностью с суровым внешним обликом здания. На дубовом паркете лежали великолепные тигриные шкуры. На стене висела большая цветная карта Индии, где были отмечены английские представительства Ост-Индской компании. Напротив красовалась целая коллекция диковинного оружия – палицы, пики, кинжалы и мечи с извилистыми лезвиями; также на стенах были развешаны причудливые охотничьи трофеи, наводящие на мысли о неведомых в Европе животных, пергаменты с цветными изображениями главных божеств индуистского пантеона и весьма необычные музыкальные инструменты.

Валантен остановился перед подобием охотничьего рога – большой трубой из красной меди, изогнутой в форме латинской буквы S.

– Не это ли пресловутая рамсинга, звуки которой оглашают смертный приговор для тех, кто имел несчастье прогневить богиню Кали? – осведомился он.

– Вы верно догадались! – отозвался Блэкберн, снимая инструмент со стены. – Эта рамсинга – из Пенджаба, земли на севере Индии. К несчастью, металлический корпус треснул, и теперь невозможно извлечь правильные звуки. – Он тотчас продемонстрировал это – поднес к губам мундштук, дунул, и в комнате прозвучала ломкая, нестройная нота.

Валантен задумчиво склонил голову. Длина этой трубы, если ее распрямить, составит не меньше двух метров, рассудил он. Такую тяжелую ношу несподручно таскать по лесам и болотам, а тем более если при этом есть задача оставаться незамеченным и вовремя сбежать в случае опасности.

– Все рамсинги такого размера? – уточнил инспектор.

– Примерно. Некоторые музыканты подвешивают их к потолку на шелковых шнурах, чтобы легче было играть.

– Звук слышен издалека?

– Понимаю, к чему вы клоните. В тех случаях, которые нас с вами интересуют, не было необходимости в том, чтобы музыкант находился в непосредственной близости от жертвы. В Индии рамсинги обычно используют на погребальных церемониях из-за низкого торжественного звучания и большой громкости. Громкость, конечно, зависит от силы дыхания исполнителя, но иногда мелодию можно услышать и на расстоянии нескольких сотен метров.

Повесив инструмент обратно на стену, Блэкберн подвел гостя к застекленной раме со страницами из старинных манускриптов. Под надписью коричневыми чернилами, состоящей из знаков неизвестного Валантену алфавита, был цветной рисунок – поразительный, завораживающий образ. Женщина с синей кожей и чувственными формами плясала, высунув язык, на распростертом человеческом теле, одной рукой держа за волосы отрубленную голову, другой потрясая огромным кривым мечом. Помимо этого, на рисунке имелись и другие наводящие ужас детали: грозная танцовщица была в ожерелье из человеческих черепов и в набедренной повязке из отрезанных рук и ног.

– Это и есть Кали, что означает «Черная», – проговорил английский лорд, – та самая грозная богиня разрушения и преобразования, чей изуверский культ проповедуют тхаги. Согласитесь, их идеалы довольно далеки от Нового Завета и призывов возлюбить ближнего своего.

Валантен наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть рисунок. Казалось, синяя фигура богини почти зримо окружена зловещей аурой.

– Да уж… Хотя это одна из самых чарующих танцовщиц, виденных мною, я бы не рискнул сразиться за право стать ее кавалером, – прокомментировал он, чтобы рассеять охватившее его вдруг неприятное тревожное чувство.

После этого мужчины устроились в изящных креслах, обтянутых кашемиром, и неспешно раскурили тонкие сигары. Валантен несколько раз с наслаждением пыхнул ароматным дымом, прежде чем без лишних слов перейти к главной причине своего визита:

– Мне показалось, вы абсолютно убеждены, что два убийства в бокаже совершены поклонниками страшной богини Кали. Тем не менее, насколько я понял на том собрании в Мелье, далеко не все с вами согласны…

– Вы, должно быть, намекаете на шевалье де Бовуара. Что ж, он молод и горяч. Ему не терпится сойтись в рукопашной с регулярной армией. Помимо него, Аликс д'Эгрефёй и еще несколько лихих голов уверены, что в убийствах виновны лазутчики Луи-Филиппа. Однако, боюсь, они принимают желаемое за действительное.

– И все же признайте, что ваша версия тоже выглядит фантастической. Тайное братство душителей, проклятие, которому неведомы границы, невидимые убийцы, делающие все, чтобы о них узнали…

Лорда Блэкберна эти слова Валантена, похоже, ничуть не обидели – наоборот, на его губах играла снисходительная улыбка, пока он небрежно стряхивал пепел сигары на серебряное блюдце.

– Определенно должен признать, что, изложенная в таком виде, моя история должна вызывать недоверие. Однако, если бы вы имели представление об истинном могуществе тхагов, наверняка сочли бы ее правдоподобной.

– Что вы хотите сказать?

– Это тайное общество сеет смерть больше двух веков на обширнейшей территории, да так, что о его существовании мало кто догадывается. Очевидно, что такое возможно лишь при наличии железной дисциплины внутри самой организации, а вернее, секты, где у каждого члена есть строго отведенная ему роль. Бхутоты вершат ритуальную казнь с помощью румала. Шамсиасы держат жертву за руки и за ноги, чтобы подавить сопротивление, и затыкают ей рот, чтобы она не всполошила своих спутников, случись им оказаться поблизости. Лугхасы укладывают тела убитых в ямы, выкопанные белхасами. Предварительно трупы потрошат и кромсают на куски, чтобы они быстрее сгнили и не были вырыты животными-падальщиками, когда их еще можно опознать.

– Вот это меня и удивляет, – покачал головой Валантен. – Странно, что такие аккуратные убийцы, озабоченные сохранением своих преступлений в строжайшей тайне, вдруг изменили этому правилу, прибыв в чужую страну, куда менее благоприятную для их деятельности. Все выглядит так, что, убивая Шуке и Аврона, они даже не пытались остаться незамеченными – ровно наоборот!

– Вы кое о чем забываете, барон. Тхаги играли на рамсинге, оповещая о своих преступлениях, и в Индии, когда убивали моих родных. Причина представляется мне очевидной: цель этих преступлений – не ограбление, а месть. Они хотят не только уничтожить меня физически, но и причинить перед смертью величайшие душевные муки. Напугав меня до дрожи, перед тем как принести в жертву своей ужасной богине, они тем самым надеются заслужить еще бóльшую милость от нее.

Молодой полицейский почесал в затылке, что означало у него состояние крайнего замешательства. Объяснение, которое привел англичанин, имело смысл и рассеивало некоторые сомнения, с утра не дававшие Валантену покоя. Однако у него еще оставались вопросы.

– Допустим, Шуке и Аврона действительно убили по ошибке, перепутав с вами. Но есть кое-что, чего я никак не могу понять. Каким образом тхаги сумели найти вас здесь? Как верно заметил вчера Бовуар, ведь не в багаже вы их с собой привезли.

Лицо Блэкберна омрачилось, на лбу обозначилась тревожная морщина.

– Молодой бузотер, должно быть, и сам не понимал, насколько он близок к истине, – пробормотал он, закрыв лицо руками.

– Вы меня заинтриговали, – сказал Валантен. – Объясните.

– На пути в Европу мы с Эмили стали свидетелями инцидента, которому я тогда не придал особого значения. Однажды вечером, когда мы с ней дышали свежим воздухом на палубе парусного судна, сестре почудилась какая-то тень – будто кто-то следил за нами. Она заверила меня, что это был не матрос и не пассажир – все они на корабле являлись достойными подданными британской короны, – а человек с очень смуглой кожей. В тот момент я подумал, что измученный страданиями разум сыграл с Эмили злую шутку. Но по прибытии в Саутгемптон обнаружилось, что как минимум один безбилетный пассажир тайно совершил с нами это плавание, скрываясь в спасательной шлюпке, – там нашли объедки. Один ли он был и принадлежал ли к проклятому братству разбойников? Разумеется, выяснить не удалось. А если это и правда был почитатель богини Кали, то я не понимаю, зачем ему понадобилось ждать больше года, чтобы снова взяться за меня.

Валантен, видя, что мысли о таинственном убийце, идущем за ним по пятам, вызвали у англичанина бурю эмоций, предпочел сменить тему. Так или иначе, он уже убедился, что версию о мести тхагов нельзя просто так исключить из расследования.

– Месье де Ларош-Сент-Андре обмолвился мне, что вы поставили свой изобретательский талант на службу делу легитимистов, – сказал он, чтобы перевести беседу на менее чувствительную почву. – По-моему, он возлагает на вас большие надежды.

– О! Он говорил с вами о моих разработках? – удивился Блэкберн и принял скромный вид. – Не знаю, сумею ли я удовлетворить его ожидания – исследования еще не закончены. В любом случае его откровенность свидетельствует о том, что он вам всецело доверяет.

– В чем же заключаются ваши исследования?

– Раз уж Ларош-Сент-Андре сам завел об этом речь, не вижу препятствий удовлетворить ваше любопытство. Вы знаете, кто такой Эрстед?

Валантен задумался. Он определенно где-то уже слышал эту фамилию… Ну конечно! На одном из заседаний Академии наук весной 1829 года, где он присутствовал вместе со своим другом и бывшим наставником – профессором Пеллетье. Темой были последние открытия в области физики, в основном связанные с электричеством. Клод Пуйе[83] представлял тогда свой капитальный труд «Основы физических экспериментов и метеорологии».

– Эрстед, говорите? – повторил инспектор. – Не тот ли это датский фармацевт, лет десять назад выдвинувший тезис о том, что существует связь между электрическими и магнитными явлениями?

Напряженное лицо Блэкберна расслабилось.

– Браво! – воскликнул он. – Слава просвещенного любителя наук бежала впереди вас, и я рад убедиться, что она вполне обоснованна. Эрстед исследовал природу упомянутых вами феноменов не только теоретически – он поставил множество различных экспериментов и в итоге сумел показать, что электрический ток, проходящий по проволоке, закрепленной между пластинами вольтова столба, меняет направление магнитной стрелки компаса. Результаты его изысканий поначалу были приняты скептически, особенно здесь, во Франции, – члены Академии наук подняли на смех эту «заграничную выдумку». Однако в последние годы такие ученые, как Араго и прежде всего Ампер, продолжили исследования датчанина и пришли к выводу, что он прав. Со своей стороны я убежден, что на основе работ Вольты[84] о химическом источнике тока вкупе с открытием Эрстеда можно создать целый ряд механизмов, приводимых в действие на расстоянии.

– Весьма любопытно, однако должен признаться, я не понимаю, каким образом эти научные достижения пригодятся нашим друзьям на поле битвы. А Ларош-Сент-Андре между тем дал мне понять, что вы работаете именно над оружием.

Сэр Генри поднялся с кресла и пригласил Валантена подойти к рабочему столу. Достал из кармана ключ, отпер один из ящиков, извлек оттуда чертеж и аккуратно развернул его на столе. Инспектор наклонился, рассматривая рисунок. Там был изображен деревянный остов с тремя десятками ружей, расположенными на нем в два ряда. И к этой конструкции была подсоединена внушительная батарея из нескольких вольтовых столбов.

– Я назвал эту установку «Марсов гром». Вольтовы столбы вырабатывают электрический ток, который воздействует на множество магнитов, а те в свою очередь провоцируют одновременный выстрел всех ружей. Для управления десятком таких установок достаточно горстки людей, и с их помощью можно отбить атаку целого эскадрона. К сожалению, это мое изобретение идеально работает пока что лишь на бумаге – в налаживании опытного образца я сталкиваюсь с некоторыми трудностями. Тем не менее я уверен, что их разрешение – вопрос нескольких недель, максимум месяца.

Валантен должен был признать прожект англичанина весьма хитроумным. Вместе с тем его охватила дрожь при мысли, что эта машина смерти может изменить итог грядущего вооруженного противостояния. Необходимо было как можно скорее сообщить об этом Берне. Однако у него тут же возникла и другая, более неприятная и вкрадчивая мысль: если Блэкберн действительно был целью убийц, которых ему поручено остановить, не лучше ли будет для правительства Луи-Филиппа, если он, Валантен, потерпит неудачу?

Пока инспектор терзался сомнениями, разрываясь между чувством долга перед своим начальством и симпатией, которой уже успел проникнуться к английскому лорду, последний посмотрел на серебряные карманные часы и вздрогнул.

– Как быстро летит время! – воскликнул он, поспешно сложив чертеж. – Почти пять! Эмили сейчас уже должна спуститься к чаю.

Валантен последовал за хозяином усадьбы на кухню, где тот сам приготовил чай, разлил горячий напиток по фарфоровым чашкам и вместе с серебряными приборами расставил их на черном лакированном подносе. Когда Валантен выразил удивление отсутствием прислуги в таком большом доме, Блэкберн горестно вздохнул.

– К нам каждое утро приходит одна старая служанка, – с явной неловкостью пояснил он. – Она мать местного испольщика. Готовит нам еду на весь день, делает уборку и уходит. О большем я не считаю возможным ее просить – мало кто выдержит пребывание днями напролет в постоянном полумраке.

В этот самый момент где-то на первом этаже зазвенел колокольчик.

– Вы ждете гостей? – поинтересовался Валантен.

– Ни в коем случае. Звон, который вы слышали, не от входной двери. Это Эмили оповещает нас, что готова спуститься. Идемте скорее ее встречать!

Сэр Генри взял поднос с чайными принадлежностями и устремился прочь из кухни по темным унылым коридорам. На подходе к вестибюлю их с Валантеном встретил странный, сложносочиненный шум, в котором инспектор различил лязг зубчатых колес, пыхтение кузнечных мехов и металлический скрежет. Немало заинтригованный, он последовал за англичанином в глубь помещения, туда, где начиналась широкая величественная лестница. У ее подножия высилось необычное решетчатое ограждение, которое исчезало в проеме на потолке и поднималось еще выше, в темное пространство дома. Внутри этого замкнутого ограждения, похожего на очень высокую клетку, инспектор разглядел конструкцию из шкивов, приводных ремней и движущихся тросов.

– Что это такое? – озадаченно спросил он.

– Еще одно мое изобретение, я назвал его «самоподъемник», – не без гордости сообщил Блэкберн. – Механизм работает на паровом двигателе, установленном в подвале. Мне хотелось, чтобы Эмили, несмотря на инвалидность, свободно перемещалась по всем этажам. Теперь она, когда пожелает, может подниматься на вершину башни и любоваться окрестностями в подзорную трубу. Таково одно из немногочисленных доступных ей скромных развлечений, и она находит в этом усладу. Внимание! А вот и Эмили! Умоляю, ни слова при ней о ее увечности – она не выносит жалости.

Из проема в потолке показалось что-то вроде корзины воздушного шара и стало медленно опускаться внутри ограждения между перилами лестницы. По мере приближения Валантен увидел, что внутри корзины установлено плетеное кресло, снабженное двумя большими колесами по бокам, а в кресле сидит молодая женщина, вся облаченная в белое. Складки прекрасного кружевного платья с высоким воротником, застегнутым под подбородком, ниспадали до самых туфель, но не могли скрыть пышные, чувственные формы. Однако первое впечатление, скорее приятное, мгновенно портилось остальными деталями ее облика: Валантену показалось, что перед ним дева-затворница, которую слишком строгий и ревнивый отец хочет спрятать от нескромных взглядов. Ее руки, скромно сложенные на коленях, были в шелковых перчатках до локтей, а лицо полностью скрывала плотная вуаль, ниспадавшая со шляпы; разглядеть можно было лишь пару непокорных прядей с огненно-рыжим отливом.

Пока корзина медленно останавливалась, лорд Блэкберн поставил поднос с чаем на столик, затем открыл дверцу в ограждении и осторожно выкатил оттуда кресло с сестрой.

– Дорогая Эмили, я рад представить тебе барона Валантена де Коза, который прибыл к нам из Парижа. Наш друг Александр де Ларош-Сент-Андре считает, что барон может нам помочь.

Девушка отозвалась не сразу. Несмотря на непроницаемую вуаль, скрывавшую ее черты, инспектору почудилось, что он чувствует на себе пристальный взгляд лихорадочно блестящих глаз, которые жадно его рассматривают. И еще ему показалось, что сестра сэра Генри неестественно застыла в кресле, будто бы съежилась. Тем не менее, когда она заговорила, в нежном голосе без намека на английский акцент не было ни капли волнения.

– Друзья наших друзей – наши друзья, – произнесла Эмили, грациозно склонив голову. – А потому добро пожаловать в наш дом, господин барон.

Весь следующий час Валантен чувствовал себя кузеном из Парижа, который наносит визит вежливости родственникам, давно всеми заброшенным и скучающим в сельской глуши. За завтраком – очень и очень british[85] – они старательно избегали разговоров о политике и даже упоминаний о страшных событиях, случившихся в Индии. Блэкберн расспрашивал Валантена о последних санитарных мерах, принятых в столице для борьбы с эпидемией холеры, тогда как Эмили интересовалась светскими сплетнями и просила рассказать о главных театральных премьерах и модных спектаклях.

Этот странный салонный разговор, поверхностный и фривольный, на самом деле никого из его участников не обманывал. В замкнутом пространстве, в этой гостиной с задернутыми тяжелыми шторами, царило странное гнетущее напряжение. Можно было сколько угодно притворяться, разыгрывать милую комедию, делать вид, что угроза забыта, но она, эта угроза, была полноправной участницей действа и отказывалась уходить за кулисы. Она была там, мрачная, внушающая тревогу, нависала над ними, как грозовые тучи, готовые разразиться бурей.

И не менее странной была пара, состоявшая из брата и сестры. От всей фигуры Эмили исходило ощущение затаенной тревоги. Под вуалью Валантену представлялись напряженные черты, настороженный взгляд, навостренные уши, готовые уловить приближение малейшей внешней опасности. А лорд Блэкберн, с тех пор как появилась его увечная сестра, думал как будто бы лишь о том, чтобы окружить ее заботой. Недавно обретенное им спокойствие и добродушие снова куда-то исчезли. Он казался сосредоточенным лишь на нуждах сестры, стремился предвосхитить любое желание, выполнить любую просьбу, хотел лишь холить ее, лелеять и защищать. Такая безмолвная преданность могла бы показаться трогательной, если бы за ней не скрывалась крайняя степень нервного истощения. Валантену это было столь же очевидно, как и то, что этих двоих людей медленно пожирает изнутри адский огонь и что рано или поздно здесь, за закрытыми дверями, разыграется ужасная драма, и необязательно тхаги будут ее виновниками.

– Кто там?

Валантен, еще не до конца проснувшись, вскочил и бросил этот вопрос в темноту, не вполне соображая зачем. Действуя на одних инстинктах, он соскользнул с кровати и нырнул в тесное пространство между ней и стеной. Ничего подходящего в качестве оружия у него не было, а с пустыми руками атаковать неведомого противника было опасно, поэтому первым делом требовалось выиграть несколько секунд на то, чтобы сориентироваться, лучше понять ситуацию и собраться с силами.

Все его чувства обострились, сердце колотилось как бешеное. Валантен пристально всматривался во мрак. Но все было тихо – ни стука больше, ни шороха. Мало-помалу глаза привыкли к отсутствию света. В конце концов он различил очертания двери – черный прямоугольник на более светлом фоне оштукатуренной стены. Похоже, створка была по-прежнему закрыта. Может, ему приснилось? Может, разбудивший его стук – звук предмета, катящегося по полу, – был игрой воображения?

Очень медленно, напружинив мышцы, чтобы суметь мгновенно отреагировать на любую угрозу, Валантен покинул свое убежище и неслышно двинулся к двери. На полпути его нога наткнулась на неожиданное препятствие, и раздался тот самый звук, только что заставивший его проснуться. Ему не понадобилось наклоняться и ощупывать предмет у своих ног, чтобы понять, обо что он чуть было не споткнулся. Это, конечно же, был глиняный кувшин, который он сам несколько часов назад приставил к двери, накренив так, чтобы посудина упала, если кто-то попытается открыть створку, и тем самым подала сигнал тревоги. Такую меру предосторожности Валантен счел необходимой, поскольку накануне вечером напряженная атмосфера в Мелье еще больше сгустилась.

Незадолго до того, как окончательно стемнело, в поместье явились четыре предводителя вандейцев – оповещенные о прибытии герцогини Беррийской, они спешили встретиться с той, кого считали регентшей Франции. Валантен, как посланник парижского комитета, тоже получил разрешение присутствовать на этом внезапном совещании. Он быстро разобрался, что все новоприбывшие, так же как и Александр де Ларош-Сент-Андре, – командиры мятежных дивизионов из армейского корпуса де Шаретта. Однако эти четверо не разделяли ни твердой решимости хозяина Мелье, ни самоубийственного энтузиазма Луи де Бовуара. Они явились просить Мадам о переносе даты восстания. Командиры вандейцев утверждали, что, хотя местное население всецело поддерживает короля Генриха Пятого, им не хватает оружия, пороха и боеприпасов. Они также сочли своим долгом донести до сведения герцогини, что земли Вандеи пребывают под контролем нескольких десятков тысяч солдат регулярной армии Луи-Филиппа и правительство немедленно пришлет подкрепление, как только разгорятся первые вооруженные стычки. Кроме того – и это было важнейшее обстоятельство, по их словам, – браться за оружие в западных провинциях имеет смысл, только если легитимисты достигнут значительных успехов на юге, если в Париже провозгласят республику или если начнется иностранная интервенция.

Герцогиня пыталась противостоять им не без отваги и блеска: напомнила господам командующим, что вандейцы сами умоляли ее приехать и возглавить восстание – она откликнулась на их мольбы, подвергнув свою жизнь смертельному риску; также она заявила, что категорически возражает против интервенции, ибо, если вражеские солдаты ступят на землю Франции, это неминуемо приведет к уничтожению королевства, а ее августейший сын будет дискредитирован.

Дискуссия была жаркая, даже бурная в определенные моменты, и продолжалась до поздней ночи. В конце концов командирам удалось поколебать решимость Марии-Каролины Бурбон-Сицилийской. Разочарованная и утомленная долгими спорами, она закрыла совещание, объявив, что направит в Нант контрприказ, согласно которому вооруженное выступление будет отложено на несколько дней.

Шевалье де Бовуар, не допущенный к участию в дебатах по причине низкого ранга в легитимистской организации, впал в бешенство, узнав о решении герцогини. За неимением возможности обрушить свой гнев на четырех трусливых командиров, поскольку те отбыли из поместья, едва совещание закончилось, он отыгрался на Валантене – высказал ему в лицо, что парижский комитет всегда противился вооруженному восстанию и что, мол, если прибытие представителя комитета в Вандею совпало со столь внезапной переменой в настроениях некоторых командиров из числа легитимистов, это явно неспроста. Тон его был настолько оскорбительным и вызывающим, что лишь суровое вмешательство Ларош-Сент-Андре и самой герцогини не позволило ссоре перерасти в поединок. Однако опасность со стороны Бовуара была слишком серьезной, чтобы Валантен пренебрег некоторыми мерами безопасности.

Вспоминая все это, инспектор приблизился к двери своей спальни. Щеколда была на месте, тем не менее кувшин не мог упасть сам – значит, створку толкнули со стороны коридора. Не было сомнений, что кто-то пытался проникнуть в его комнату, но стук вспугнул незваного гостя и обратил в бегство.

Валантен не собирался его упустить и бросился одеваться. Чтобы не терять времени, он натянул только панталоны и сапоги, после чего резко распахнул дверную створку. Через бойницы башни в коридор лился лунный свет. Удостоверившись, что никто не затаился у двери второй спальни, инспектор начал спускаться по лестнице. «Тут два варианта, – размышлял он, – либо мой таинственный гость из тех, кто сегодня ночует в усадьбе и уже успел завалиться обратно в кровать, либо кто-то пробрался снаружи. Но во втором случае возникает вопрос, как он сумел обмануть бдительность стражей, выставленных Ларош-Сент-Андре на ночь?»

Ответ нашелся сразу, как только Валантен спустился на первый этаж, в вестибюль, и ответом этим стало человеческое тело, обмякшее на стуле у входной двери. Тело ритмично издавало зычный храп, могучий, как посвист кузнечных мехов. Над высокой спинкой стула торчали дуло ружья и растрепанная белобрысая шевелюра юного Шарля. Валантен приблизился к нему на цыпочках. Похоже, парнишка с треском провалил порученную миссию охранять главный вход в замок – поддался усталости и сладко заснул. Однако быстрого взгляда на дверь инспектору хватило, чтобы убедиться: никто этой оплошностью воспользоваться не успел – засовы были задвинуты, а на металлических крюках висел тяжелый, окованный железом брус.

Уверившись таким образом, что ночной гость пришел не со двора, Валантен уже собирался снова подняться на башню, когда в облике спящего что-то его насторожило. У ножки стула стояла горящая масляная лампа, и в ее свете было видно, что подросток полулежит на стуле, откинувшись назад, вытянув ноги и свесив руки по обеим сторонам до пола. Поза была слишком уж вольготной для того, кто нес стражу и случайно задремал. Лицо у Шарля было бледное, глаза закрыты, рот разинут, и даже слабое пляшущее пламя кенкета не могло скрыть, насколько безмятежен его сон.

Охваченный сомнениями, Валантен приблизился и потряс подростка за плечо. Тот никак не отреагировал – не пошевелился, не замычал, выражая возмущение; даже храп его не сбился с размеренного ритма. «Опоили! – мелькнула мысль. – Ему подмешали снотворное… Это все меняет!» Нынешней ночью под кровом замка Мелье определенно творилось что-то странное. Полицейский поднял кенкет, решив все-таки выяснить, что скрывает обманчивая ночная тишина.

Сначала нужно было проверить, как дела у второго стража. Насколько он понял отданные Ларош-Сент-Андре указания в конце ужина, напарником Шарля был назначен шевалье де Бовуар. И где же он сейчас? Его тоже постигла участь парнишки?

С удвоенной осторожностью Валантен осмотрел залы первого этажа. В нескольких гостиных ничто не привлекло его внимания – там было пусто, шторы задернуты, ставни закрыты. Но, приближаясь к кухне, он услышал такой же безмятежный храп, что оглашал вестибюль.

Луи де Бовуар лежал на полу у камина, где под слоем золы еще тлели угли. Вандеец закутался в плащ, уютно свернулся клубком и спал как младенец.

Валантен склонился над ним. Только что он не стал забирать ружье у Шарля, потому что им трудно было бы воспользоваться, учитывая кенкет в одной руке. Однако перспектива встречи с неведомой опасностью становилась все более очевидной, и вооружиться было необходимо. Удостоверившись, что шевалье спит тем же глубоким, вызванным каким-то зельем сном, что и юноша-слуга, инспектор откинул полу его плаща и осторожно вытащил из-за пояса пистолет.

Приятная тяжесть лакированной рукоятки в ладони успокаивала. Валантен уже собирался выпрямиться, но почувствовал вдруг щекой прохладное дуновение, повернул голову и присмотрелся. За внушительным буфетом в стене обнаружилась низкая дверца, которую он с момента прибытия в поместье не замечал. Инспектор приблизился к ней на цыпочках. Створка была прикрыта, но не заперта. Прислонившись плечом к стене сбоку от дверцы, он осторожно толкнул створку ногой – та открывалась наружу и немного подалась вперед. Вглядевшись в темноту, Валантен различил в проеме прямоугольники грядок с подпорками для растений. За маленьким огородом высилась стена. На этом клочке земли не было никакого укрытия, где мог бы затаиться ночной гость, и полицейский, все так же настороженно осматриваясь, рискнул переступить порог.

Сад за особняком пересекала тропинка – она вела к калитке, через которую можно было попасть за пределы фермы-крепости. Обычно калитку запирали на солидный висячий замок, но сейчас он с открытой скобой болтался на одном конце цепи, вделанной рядом в стену. Валантен толкнул калитку – петли едва слышно скрипнули. Перед ним простирался луг, поросший колючими кустами ежевики, а дальше темной враждебной массой высился лес. Ночной ветер трепал мокрые ветки, наполняя ночь неразборчивым тревожным шепотом.

Инспектор поежился. Разум подсказывал, что рисковать не стоит, лучше вернуться в башню, но любопытство шептало, что надо продолжить поиски. Некто опоил стражей и теперь мог один или с напарником легко проникнуть в любой уголок Мелье, в том числе добраться до спальни в башне. Кто это был и с какой целью сюда явился? Чтобы получить ответы на эти вопросы, придется все-таки рискнуть.

На лугу инспектор мог бы стать отличной живой мишенью для таинственного гостя, если тот еще бродил где-то поблизости, поэтому он задул пламя кенкета и взвел курок, затем, вдохнув полной грудью прохладный ночной воздух, коротким броском преодолел бегом открытое пространство и укрылся за стволом ближайшего дерева.

Некоторое время Валантен оставался неподвижен, пока сердце не вернулось к нормальному, размеренному ритму. Когда в ушах перестала гудеть кровь, он настороженно прислушался. Взволнованный шорох листвы, колеблемой ветром, поначалу не давал ему услышать никаких подозрительных звуков, но потом, сосредоточившись изо всех сил, он различил эхо шагов. Удивительно – шаги не удалялись, а как будто бы приближались. Быть может, ночной гость забыл что-то важное и возвращается назад, чтобы исправить свою оплошность?

Инспектор присел на корточки, вжимаясь в кору ствола, сливаясь с темнотой, замер и принялся ждать. Через минуту сомнений уже не осталось: кто-то, пока невидимый, шел в его сторону. По приглушенному стуку ветвей и звукам шагов по отвердевшей от ночной прохлады земле он догадался, что человек двигается осторожно, то и дело останавливаясь, чтобы убедиться, что путь свободен. Еще десяток метров – и незнакомец поравняется с деревом, служившим ему укрытием…

Сжав рукоятку пистолета, Валантен уже собирался заступить незнакомцу дорогу, но вдруг одно совершенно неожиданное обстоятельство заставило его передумать. Он решил пропустить человека, чтобы спокойно поразмыслить об этом позже на свежую голову.

А случилось вот что: когда между деревьями все яснее стал проступать темный силуэт, ветер донес до Валантена слабый запах фиалок. И чуть раньше этот запах ему уже встречался.

Фиалками пахло от одежды одного из гостей месье де Ларош-Сент-Андре.

Как только аббат де ла Нёй оказался всего метрах в двух от того места, где притаился за деревом Валантен, и стало видно его лицо, молодой полицейский понял, что принял верное решение. Тут нужны были вовсе не сила и внезапность, а хитрость и терпение, чтобы в ближайшие дни выяснить, какую роль почтенный служитель церкви играет во всем этом деле, определенно становившемся все более темным и запутанным.

«Мерзкая жаба!»

Этот образ мгновенно возник в воображении Аглаэ, когда она увидела начальника охраны одиночных камер тюрьмы Ла-Форс. Сальные волосы зачесаны назад, глаза навыкате без единой ресницы смотрят угрюмо, прыщеватые щеки свисают, как брылы, – жаба, и все тут. Сей верховный страж с отталкивающей внешностью морщил нос, не без труда читая разрешение на свидание с заключенным, которое Видок в конце концов сумел добыть в жесточайшей борьбе. Чтобы получить этот официальный документ, бывший каторжник все выходные сражался с администрацией тюрьмы, пока не набрался смелости потревожить самогó префекта полиции в его загородной резиденции в Бур-ла-Рене, где тот спасался от холеры, лютовавшей теперь уже и в богатых кварталах столицы.

Добравшись до последней строчки, земноводное издало ворчание, поистине похожее на кваканье, и уставилось мрачным взором сначала на Мари-Рен, потом на Аглаэ.

– Тут написано, что арестанта в камере дозволяется посетить только гражданину Видоку. Никаких баб не обозначено в качестве сопровождающих, – изрекло оно.

Шеф бригады «Сюрте» вперил в жабье лицо пронзительный взгляд:

– Что-то не нравится? Может, какие возражения есть, отважный вы мой?

Чтобы добраться до невоспитанного цербера, троим друзьям пришлось спуститься в недра тюрьмы. Самсона держали не в общем отделении для задержанных, ожидающих суда, а в подземелье, в одном из каменных мешков, куда бросали особо опасных и упрямых преступников, которых требовалось морально сломить. Если ад и правда являет собой царство теней, тогда сейчас они находились на его границе. Здесь было сыро и воняло гнилью, стены поросли плесенью и лишайниками, чадящие масляные лампы отбрасывали на каменную кладку зловещие тени, которые сопровождали посетителей бешеной пляской с тех пор, как они ступили в эту инфернальную клоаку.

– Правила такие. А правила блюсти надо, – забормотал жабовидный тюремщик, не решаясь встретить взгляд бывшего каторжника. – Означенный Дерош в одиночном заключении. Никаких свиданий, так мне сказали. Никаких свиданий, сухой паек, строгий режим. Войдите в мое положение – мне отчеты писать надо. Я могу пропустить только тех, кому дозволено. Этим дамочкам придется подождать в коридоре.

Видок внезапно шарахнул тростью с тяжелым набалдашником по маленькому столику, за которым сидел его собеседник. Удар был таким сильным, что чуть не опрокинулся кувшинчик с вином, стоявший на подносе, но начальник стражи тотчас вцепился в кувшин обеими руками, как скупой в свою кубышку.

– Подождать? Да неужели?! – рявкнул Видок. – Ну все, держите меня семеро! Может, ты думаешь, что тебе, упырю, позволено решать, кого начальник «Сюрте» может выбирать себе в сопровождающие?

Последние слова были произнесены ледяным тоном, который не допускал надежды на пощаду. В сочетании с могучей статью и широко известной репутацией Видока этого оказалось достаточно, чтобы отбить у стражника волю к дальнейшему сопротивлению. Издав беспомощный вздох, он снял с ржавого гвоздя тяжелую связку ключей и довел посетителей до двери камеры, где держали Самсона.

– Потом постучите в дверь изнутри, и я вас выпущу, – процедил он напоследок с недовольной гримасой.

Когда тяжелая, окованная железом створка с грохотом захлопнулась за спиной Аглаэ и заскрежетали засовы, девушки, вошедшие в камеру следом за Видоком, с ужасом оглядели страшный каменный мешок, где жених Мари-Рен провел последние три дня. Их взорам предстали четыре голых, сочащихся влагой стены и соломенный тюфяк, источенный червями, а в ноздри ударила чудовищная вонь, которая свалила бы с ног и козла.

Самсон съежился в углу, накинув на плечи поеденное молью тонкое одеяло. Он являл собой призрак того беспечного молодого счастливчика, который всего несколько дней назад с энтузиазмом говорил о помолвке с Мари-Рен. Впалые щеки обросли неряшливой щетиной, под растерянными глазами залегли темные круги, на левой распухшей скуле багровел кровоподтек, на лбу запеклась кровь, а на руках виднелись царапины.

При виде посетителей он попытался подняться, но не смог. Казалось, все тело у него разламывается от боли и отказывается повиноваться. Мари-Рен, протянув руки, бросилась к этому жалкому подобию человека, лежащему на полу среди нечистот.

– Боже мой, Самсон! Что с тобой сделали?

Когда она схватила его за руки, чтобы помочь подняться, оказалось, что кисти несчастного узника закованы в цепи. Девушка мучительно всхлипнула и порывисто обняла его крепко-крепко, словно в ее власти было утолить боль любимого человека жаркими объятиями.

Аглаэ, наблюдавшая за этой душераздирающей сценой, задохнулась от гнева. Она подумала об откровениях сына Крейанкура – теперь стало гораздо яснее, что имелось в виду под словами «особый режим содержания», которого он специально добился для предполагаемого убийцы своего отца. Ее возмутил сам факт, что какой-нибудь богач, благодаря своим связям и влиянию, может использовать систему правосудия в целях личной мести. Видок между тем спокойно наблюдал за молодыми людьми. Он милостиво позволил Самсону понежиться в объятиях возлюбленной несколько секунд, после чего, отринув сантименты, сразу перешел к делу.

– Жаль прерывать столь волнительную сцену, детишки, – произнес он твердо, – но у нас мало времени. Мы здесь для того, чтобы разобраться в недоразумении, которое, как считают девушки, произошло с вами. Вы готовы честно ответить на мои вопросы, молодой человек?

Мари-Рен сжала руку Самсона, будто хотела дать понять, что он может довериться заговорившему с ним незнакомцу.

– Не бойся, – шепнула она жениху на ухо. – Месье Видок пришел с нами специально для того, чтобы вытащить тебя отсюда как можно скорее.

– Видок? – недоверчиво повторил Самсон. – Вы тот самый знаменитый Видок, и вы хотите мне помочь? Мне?!

– Неправильный зачин, сынок. Я только что сказал, что у нас мало времени. Ты должен отвечать на мои вопросы, а не я на твои. Ну? Ты готов или нет? Могу я рассчитывать на твою откровенность?

На этот раз Самсон лишь робко кивнул. Снисходительная улыбка, тотчас появившаяся на губах бывшего каторжника, немного смягчила его суровый вид.

– Вот и славно! Итак, мой первый вопрос. Прости, что задам его так неделикатно, прямо в лоб и в присутствии твоей невесты, но мне нужна ясность. Это ты убил Крейанкура?

Мари-Рен вздрогнула и, обернувшись, посмотрела на Видока укоризненным взглядом, а Самсон испуганно вытаращил глаза.

– Нет! – выпалил он. – Клянусь, я его не убивал!

– Если не убивал, то, может быть, только ограбил? К примеру, ты случайно нашел труп и воспользовался возможностью…

– Нет! – запротестовал Самсон, с трудом подавив всхлип. – Я… я совершенно невиновен! Все, что происходит со мной последние несколько дней, уму непостижимо! Я в том особняке оказался впервые. Откуда мне было знать, что у хозяина в сейфе хранятся драгоценности на такую сумму?

Видок покивал, как будто принял довод молодого посыльного к сведению.

– Ладно, – сказал он, – эти моменты необходимо было затронуть, а теперь следующий вопрос. Если ты не мокрушник и не медвежатник, как тогда объяснишь, что пуговица от гусарского мундира, в котором ты был на том распроклятом костюмированном балу, оказалась в кулаке убитого, а его перстень – в кармане твоего доломана?

Самсон покосился на Мари-Рен, словно просил поддержки, затем ответил жалобно:

– Я же только что вам сказал… это совершенно уму непостижимо. Мне кажется, я попал в какой-то кошмарный сон!

– Когда Мари-Рен впервые сказала нам о пуговице, – вмешалась Аглаэ, – мы сразу подумали, что кто-то другой среди гостей мог быть в таком же мундире, как у тебя. Но полиция проверила – кроме тебя, никто не нарядился гусаром. И в любом случае это не объяснило бы, каким образом украденный перстень попал в карман твоего доломана. Того самого доломана, на котором не хватает одной пуговицы.

– Вот в этом-то и дело! – подхватил Видок. – Пока мы будем не в состоянии предоставить суду правдоподобное объяснение, можешь не надеяться отсюда выйти.

Мари-Рен все это время обнимала Самсона, тесно прижавшись к нему, но теперь она отстранилась немного, подняла его поникшую голову, заглянула в глаза и взмолилась:

– Ну же, Самсон! Постарайся получше вспомнить, что происходило в тот вечер. Ведь должно быть хоть что-то, какая-нибудь странность, которая наведет нас на след. Может, кто-то нарочно отвлек тебя, оторвал пуговицу, когда ты отвернулся, и подложил в карман перстень так, что ты не заметил?

– Нет, я наверняка заметил бы! – Самсон даже головой помотал, подтверждая свою уверенность в том, что версия не годится. Он вдруг задумался на пару секунд, потом пробормотал себе под нос: – Но, возможно, все было немного иначе… – И резко замолчал. Молодой человек нахмурился и стиснул зубы, как будто ему в голову пришла важная мысль, но он не хотел ею делиться.

– Что? – насторожилась Аглаэ, заметившая его смятение. – О чем ты только что подумал?

– Я не… – начал Самсон, отводя взгляд. – Мне бы не хотелось бросать подозрение на другого человека… Но с тех пор как я сюда попал, не могу перестать кое о чем думать…

– Э, приятель, так не пойдет! – резко вмешался Видок. – Никаких умолчаний! Крейанкур – это тебе не абы кто, его убийца не может рассчитывать на снисхождение со стороны судей. На кону твоя голова! Если у тебя есть что сказать, говори сейчас же!

Самсон вздрогнул так, будто получил пощечину. Потом он склонил голову, как побежденный, принимающий закон победителя, и решился заговорить:

– Я вспомнил о Феликсе… О Феликсе Арвере. Когда в саду уже начался бал-маскарад, он отвел меня в сторону и сказал, что мадемуазель Аглаэ старательно избегает его весь вечер и что он уже отчаялся пригласить ее на танец. В общем, Феликс попросил меня обменяться с ним масками и костюмами. Вид у бедняги был такой жалкий, что я не решился ему отказать. Ничего страшного я в этом не увидел – ведь речь шла о невинном обмане на время какого-нибудь вальса или полонеза. Мы быстро переоделись в уборной на первом этаже особняка.

– И ты только сейчас об этом говоришь?! – вознегодовал Видок. – Кто такой этот Феликс?

– Начинающий поэт, который выполнял при мне роль верного рыцаря в отсутствие Валантена, – пояснила Аглаэ вместо Самсона. – Это он привел нас на бал у Крейанкура. Кстати, вот я сейчас подумала… Феликс Арвер не принадлежал к кругу общения старшего Крейанкура, но водил дружбу с его сыном. Возможно, последний рассказал ему о драгоценностях, которые отец хранил у себя в спальне. Мужчинам от природы свойственно бахвалиться друг перед другом.

Видок расплылся в широченной улыбке:

– Ну вот! Наконец-то мы выбрели к началу следа, который так упорно искали! По-моему, нам стоит в скором будущем поближе познакомиться с этим Феликсом Арвером!

Самсон счел своим долгом пусть робко, но вступиться за друга:

– Не могу себе представить, чтобы Феликс совершил такое злодеяние! Он поэт, безобидный мечтатель! Не верю, что этот парень способен на предательство и уж тем более на хладнокровное убийство!

Видок водрузил на голову цилиндр, пристукнул по нему пальцем, чтобы поплотнее сел, затем сурово поиграл желваками на скулах и сказал:

– Молись, чтобы нам удалось выяснить, как воображение помогло этому безобидному мечтателю, каким ты его считаешь, расставить адскую ловушку, которая тебя сюда привела. – Глава бригады «Сюрте» сделал паузу, и его лицо еще больше помрачнело. Он указал набалдашником трости на синяки Самсона. – И последний вопрос, перед тем как мы откланяемся. Кто тебя так разукрасил?

Самсон поморщился и горько вздохнул:

– Начальник охраны одиночных камер. Каждое утро, когда приносит еду, он набрасывается на меня с кулаками и орет, что всем будет лучше, если я тут сдохну.

Мари-Рен прижала руку ко рту, пытаясь заглушить рыдания, – ей не хотелось показывать в минуту прощания, как она за него боится. Но при мысли о том, что ее жених надолго останется в этой крысиной дыре во власти самодура-тюремщика, у нее разрывалось сердце. Видок, в отличие от нее, рыдать не собирался – он уже колотил тростью в дверь, чтобы их выпустили.

Через несколько минут бывший каторжник и его спутницы покидали подземелье тюрьмы Ла-Форс по узкой винтовой лестнице. Жабовидный надзиратель шагал впереди, и теперь он вызывал у Аглаэ еще большее отвращение. То, что этот монстр безнаказанно избивал заключенных и держал в страхе тех, кого ему надлежало охранять, было омерзительно. Ей хотелось высказать в жабью морду все, что она о нем думала, но девушка понимала, что этого делать нельзя, потому что мерзавец потом отыграется на Самсоне.

На верху лестницы страж погремел ключами из внушительной связки, выбрал нужный и отпер тяжелую решетку, отделявшую подземелье от остальных помещений тюрьмы. Он как раз закрывал створку за ними – взялся за ее край обеими руками и тянул на себя, – когда Видок, сделав вид, что споткнулся, всей своей внушительной массой врезался в решетку. Резко захлопнувшись, створка расплющила пальцы тюремщика о металлический косяк, после чего он вытаращил глаза и рухнул на пол, корчась от боли.

– Ох ты ж мамочки! – возопил Видок с показным сочувствием. – Какой я неуклюжий! Теперь этот бедняга отправится в больницу недели на две, не меньше!

После незапланированной ночной прогулки Валантен добрался до своей постели лишь за пару часов до рассвета. Аббат де ла Нёй, вернувшись в замок, позаботился запереть за собой все засовы. Калитка, через которую можно было попасть в огород, затруднений у инспектора не вызвала – он попросту перелез через стену, окружающую сад на задворках замка. А вот с низенькой дверью в кухню пришлось повозиться. Валантен успел кое-чему научиться у Подвоха в деле взламывания замкóв, но у него не было подходящих инструментов. Пришлось дойти до хозяйственных построек, раздобыть там несколько ржавых гвоздей и соорудить из них отмычку. К счастью, инспектор знал, что ночные дозорные беспробудно спят, и можно было не опасаться, что он разбудит их шумом. Ему не без труда удалось в конце концов справиться с замкóм, потратив при этом довольно много времени. Проходя мимо лежавшего на том же месте Бовуара, он с сожалением вернул ему пистолет – оставлять чужое оружие при себе было бы рискованно.

Заснуть ему удалось не сразу. Валантен чувствовал себя растерянным котенком, разглядывающим клубок, из которого торчат сразу несколько хвостиков-ниток. За какую нужно потянуть, чтобы размотать клубок? Откровения герцогини Беррийской по поводу тайной деятельности двух жертв и Бартелеми Ванвёвра указывали на то, что главной целью убийств было ограбление. Визит к Блэкбернам изменил его мнение. Если один или несколько тхагов действительно добрались до Франции на том же корабле, что и брат с сестрой, бежавшие из Индии, версию о мести почитателей богини Кали нельзя списывать со счетов. А теперь еще нужно как-то вписать в это запутанное уравнение со многими неизвестными и попытку проникновения в его спальню, и таинственные ночные прогулки почтенного аббата. Для одного сыщика как-то слишком много работы!

Сейчас Валантен больше, чем когда-либо, жалел о том, что Тафик и Подвох так далеко от него и нельзя рассчитывать на их помощь. А помощь сотрудников Бюро темных дел ему очень пригодилась бы, чтобы все-таки распутать этот клубок. Особенно остро ощущалось отсутствие Аглаэ. С каждым днем Валантен все больше скучал по ней. Он, некогда волк-одиночка, теперь всецело осознавал, какое большое место эта молодая женщина заняла в его жизни. Когда ее не было рядом, его преследовало неприятное ощущение, что он теряет ориентиры в пути и может споткнуться на каждом шагу.

К счастью, продолжить эти тягостные размышления поутру ему не позволил Шарль – он принес гостю завтрак в спальню и сообщил, что Мадам регентша Франции желает с ним побеседовать. Валантен воспользовался приходом юноши, чтобы невзначай поинтересоваться, как прошло его ночное бдение и не случилось ли чего в замке за это время. По удивленному виду, с которым Шарль ответил, что все было тихо, Валантен понял, что его блуждания под луной остались незамеченными. Успокоившись на этот счет, он съел все, что было на подносе, привел себя в порядок и явился пред светлые очи герцогини Беррийской.

Мария-Каролина ждала его в примыкающей к большому залу гостиной, которую месье де Ларош-Сент-Андре отвел под приемную высокой гостьи. Солнечный свет волнами лился в открытые окна и ложился медовыми отблесками на прекрасные волосы отважной амазонки. Она сменила наряд Малыша Пьера на обычное платье с квадратным вырезом, слегка приоткрывавшим плечи. Однако даже в этой простонародной одежде, в отсутствие придворной роскоши, весь ее облик был воплощением природного достоинства и величия, а в выражении миловидного лица читались кротость и одновременно решимость, придававшие ей особое обаяние, из тех, что способно пережить бренную красоту на долгие годы, вопреки всем превратностям судьбы.

– Наконец-то, господин барон! Входите же! Надеюсь, вы не собираетесь все утро простоять на пороге?

Валантен вздрогнул. Он и сам не заметил, что застыл как вкопанный и зачарованно смотрит на ту, кого тайная полиция Луи-Филиппа тщетно разыскивала по всему королевству. Мария-Каролина запросто улыбалась ему, жестом приглашая приблизиться. Это презрение к церемониям придавало ей какую-то девичью непосредственность, заставлявшую забыть о ее истинном возрасте. Сейчас инспектору трудно было поверить, что перед ним мать наследника престола и предводительница армии мятежников – она казалась взбалмошной и беспечной молодой женщиной, затеявшей некое увлекательное приключение.

– Вы хотели поговорить со мной, Мадам?

Как и накануне, в день своего приезда в Мелье, герцогиня некоторое время молча рассматривала его лицо, и выражение ее глаз заметно изменилось: они сделались задумчивыми, а взгляд стал мечтательно-отсутствующим, как у прекрасных дам былых времен на портретах кисти художников Кватроченто[86].

– Ну конечно же! – воскликнула она, перестав так пристально его разглядывать и словно вернувшись к действительности из дальних далей. – Я столько о вас наслышана, что мне не терпелось познакомиться с вами получше. Из Парижа мне много писали о ваших талантах в деле расследования преступлений, но не сообщили почти ничего лично о вас. Откуда вы родом?

– Из Морвана, Мадам.

– Из Морвана? Как интересно! А мне казалось, вы начинали службу в полиции Буржа[87]. И меня заверили, что два года назад вас оттуда уволили за отказ присягнуть на верность узурпатору.

Валантен мысленно выругался. Не изменявший своей привычке скрытничать Алкид Берне, перед тем как они потеряли друг друга в бокаже, успел сообщить лишь обрывки легенды, предназначенной для прикрытия. И было ясно, что этих сведений явно не хватит для того, чтобы выдержать более или менее пристрастный допрос. «Теперь придется импровизировать, иначе я рискую вызвать недоверие слишком явными умолчаниями, – подумал Валантен. – Но и выдать себя, наговорив лишнее, тоже есть опасность…»

– Я родился в Морване, однако первые шаги на полицейском поприще сделал именно в Бурже, это верно. У нас, как и в армии, место службы не выбирают.

Герцогиня поднесла к губам указательный палец с едва заметной улыбкой.

– Надо же, как странно… – проговорила она.

– Что же тут странного, Мадам?

– То, что вы сказали «у нас», имея в виду полицию, как будто все еще считаете себя частью ведомства, которое вас уволило.

Инспектор досадливо прикусил внутреннюю часть щеки.

– Полагаю, не только я, но и каждый полицейский остается таковым навсегда, – сказал он, улыбнувшись собеседнице в ответ. – Это у нас в крови. И если уж ваши парижские друзья сочли необходимым прислать меня сюда, в Вандею, для расследования преступлений, надо думать, они разделяют мое убеждение.

– Мои парижские друзья! – повторила Мария-Каролина, поморщившись. – Кстати, о них. Господин герцог де Блакас по-прежнему злословит обо мне на заседаниях комитета? У меня есть основания думать, что резкая перемена в настроениях некоторых наших бравых вандейцев и их требование отложить восстание вызваны именно его происками. Вероятно, это он приложил руку к тому, что вчера здесь разыгрался этот фарс.

– Мадам регентше, безусловно, виднее. Я всего лишь скромный и преданный исполнитель, готовый подчиняться вашей воле.

Герцогиня помолчала, как будто взвешивая эти слова Валантена, затем ее лицо посуровело, и она взглянула ему в глаза.

– В любом случае вам стоит знать, что я никому не позволю встать на пути, который должен привести моего сына к трону, – твердо сказала Мария-Каролина. – Ни единому человеку, будь он из стана узурпатора или из нашего лагеря. Анри способен стать государем, в котором так нуждается наше королевство, и в конце концов он вернет корону своих предков.

Инспектору совсем не хотелось, чтобы разговор окончательно повернул в политические дебри интриг парижского легитимистского комитета и разногласий между разными его фракциями. Пробелы в познаниях тут были слишком очевидны, чтобы он мог долго притворяться перед герцогиней. Поэтому молодой человек предпочел не задерживаться на опасной почве, изобилующей ямами и ловушками.

– При всем том, что я прекрасно понимаю, Мадам, ваше разочарование от того, что пришлось перенести условленную дату восстания, полицейский, все еще живущий во мне, не может не порадоваться этой отсрочке, которая позволит продолжить расследование.

– Да уж, это единственное оправдание столь прискорбной помехи, возникшей в нашем деле, – согласилась Мари-Каролина немного повеселевшим тоном. – Тем не менее вам стоит поторопиться, ибо я не могу позволить, чтобы убийцы людей, которым я доверила нашу военную казну, остались безнаказанными. Кстати, в связи с этим я…

Герцогиня Беррийская не успела договорить – в гостиную ворвался месье де Ларош-Сент-Андре, резко прервав их беседу:

– Тысяча извинений, Мадам! Один из моих часовых только что поднял тревогу. К замку приближается конный отряд гусар. Они будут здесь с минуты на минуту.

– Полагаете, они явились по мою душу? – спросила Мария-Каролина без тени страха.

– Нет, я так не думаю. Откуда им знать, что вы здесь? Должно быть, речь идет об очередном обыске, из тех, которыми Национальная гвардия и армия в последние месяцы донимает всю округу. Для нас подобные инспекции уже стали рутиной.

– Вероятно, мне стоит подняться к себе и снова переодеться в наряд Малыша Пьера?

Вандейский дворянин с сомнением покачал головой:

– При всем уважении, Мадам, я не уверен, что этой уловки будет достаточно, чтобы обмануть внимательный взгляд. И в любом случае неразумно показывать солдатам, что у нас тут слишком много гостей. Это лишь усилит их подозрения.

– Что же тогда делать?

– К счастью, я предвидел нечто подобное и позаботился, чтобы мои люди обустроили в подвале тайник. Вы со своим сопровождающим, графом де Менаром, сможете в полнейшей безопасности дождаться там конца обыска, а шевалье де Бовуар и мадемуазель д'Эгрефёй, которые тоже находятся в розыске и чьи лица хорошо известны, составят вам компанию. Только ради всего святого, не выходите из убежища сами. Я за вами приду, когда будет ясно, что опасность миновала.

– А я? – напомнил о себе Валантен.

Месье де Ларош-Сент-Андре повернулся к нему:

– А вы – другое дело, барон. Ваше расследование потребует общения с людьми в окрестностях, вам придется появляться в разных местах и задавать вопросы. Через несколько дней о вашем присутствии здесь уже будут знать все. Поэтому я представлю вас сразу как своего кузена, приехавшего ненадолго у меня погостить.

Когда седой слуга по имени Прюдан заглянул в гостиную, чтобы проводить герцогиню в тайное убежище, Ларош-Сент-Андре взял Валантена под руку и увлек к окну, а затем осторожно выглянул из-за шторы на двор.

– Черт побери! – выругался он, понизив голос, будто со двора его могли услышать. – Они уже здесь. Быстро добрались. Похоже, спешат, а это ничего хорошего не предвещает.

Два десятка всадников во главе с гусарским поручиком уже въехали во двор замка, похожего на укрепленную ферму. Первые солдаты, едва спешившись, тотчас разбежались по хозяйственным пристройкам проводить обыск. В руках у них были ружья, и они прикладами свирепо отгоняли растревоженных дворовых собак, рычавших и скаливших зубы при виде такого беззастенчивого вторжения. Офицер с полудюжиной солдат двинулся прямиком к главному входу. В дверь они забарабанили так, что эхо разнеслось по всем помещениям первого этажа.

– Вид у них чертовски боевой. Что-то не похоже на обычную инспекцию, – заметил Валантен.

Лицо хозяина Мелье омрачилось.

– Я так сказал только для того, чтобы не тревожить Мадам, – пояснил он. – У меня добрые отношения с начальником жандармского участка в Леже, и до сих пор мой замок не подвергался обыскам. Именно по этой причине граф Отишан и Шаретт выбрали его временным пристанищем для матери нашего юного короля. Нет-нет, вынужден повторить: это вторжение не предвещает ничего хорошего. Приготовимся к худшему и не будем заставлять ждать этих прихвостней Луи-Филиппа.

Они вдвоем вышли в вестибюль, и Ларош-Сент-Андре кивком велел выглянувшей из кухни старой Розетте отпереть входную дверь. Едва створка повернулась, скрипнув петлями, гусары ринулись внутрь, как стая воронов на гниющий труп. Поручик, который ими командовал, при виде Ларош-Сент-Андре и Валантена вскинул ладонь к киверу в небрежном приветствии и сурово поинтересовался:

– Кто из вас владелец замка?

Ларош-Сент-Андре сделал шаг вперед:

– Я. Позвольте узнать, что привело вас и ваших людей в мой дом?

– Донос, – бросил поручик, шаря вокруг взглядом, одновременно любопытным и неприязненным. – Власти в Машекуле получили анонимное письмо. Автор сего послания утверждает, что вы укрываете изгнанников и карлистских заговорщиков.

– Наглая ложь! Клевета! – картинно вознегодовал Ларош-Сент-Андре. – Вероятно, какой-нибудь завистливый сосед решил меня уничтожить. Впрочем, можете сами удостовериться, я возражать не стану.

Гусарскому поручику не было и тридцати. Облаченный в помпезный мундир, он имел вид дерзкий и бравый, столь характерный для унтер-офицерской молодежи. Смерив хозяина Мелье презрительным взглядом, он выпятил грудь, оперся ладонью на рукоять сабли и надменно заявил:

– Именно так я и собирался поступить, независимо от того, возражаете вы или нет, – а затем кивнул на Валантена: – Начнем с него. Могу я узнать, кто этот гражданин?

– Барон Валантен де Коз – мой кузен, недавно прибывший из Парижа, – ответил Ларош-Сент-Андре. – Я предложил приютить его, пока в столице свирепствует эпидемия холеры. Береженого Бог бережет, знаете ли.

– У вас есть документы? – обратился поручик к мнимому барону.

– Паспорт в спальне, – отозвался тот. – Могу за ним сходить наверх.

– Не утруждайтесь. Мы сами его найдем, когда поднимемся на жилой этаж. А пока что займемся помещениями первого этажа, и вы, месье де Ларош-Сент-Андре, покажете нам, что где.

Солдаты оставили всех обитателей замка под охраной в вестибюле и битых два часа безрезультатно обыскивали одно помещение за другим – открывали шкафы и сундуки, переворачивали кровати, заглядывали в камины и простукивали стены.

Чем дальше шло время, тем заметнее молодой поручик выказывал признаки нервозности и раздражения. Когда он заявил, что теперь намерен осмотреть еще и подвал, уверенности у него изрядно поубавилось. Видимо, его не радовала перспектива вернуться с пустыми руками – боялся реакции начальства. А Валантен неожиданно для себя пожалел о том, что гусары начали обыск не с подвала. Потому что теперь, когда подземные кладовые остались их последней надеждой найти мятежников, они там будут искать с удвоенным рвением и могут обнаружить тайник.

Подвал замка Мелье состоял из двух прямоугольных, вытянутых в длину помещений со сводчатым потолком, земляным полом и стенами из песчаника. Первое из них использовали как склад для сломанной мебели и одежды, вышедшей из моды; вся эта рухлядь была покрыта толстым слоем пыли и паутиной. Гусары там надолго не задержались. Второе помещение оказалось винным погребом. По обеим его сторонам высились стеллажи с бутылками; в глубине громоздилась пирамида из дюжины бочек. Поручик, проигнорировав ряды бутылок, направился сразу к этой пирамиде и обнажил саблю. Затем он рукояткой простучал несколько бочек – видимо, хотел удостовериться, что они не пустые. Наблюдая за ним, Ларош-Сент-Андре не сумел скрыть беспокойства.

– Эй, поосторожнее! – вскинул он руку в знак протеста. – Там лучшие вина, которые требуют деликатных условий хранения!

Поручик одарил его злорадной ухмылкой:

– Да что вы говорите? Спасибо за информацию! – Он повернулся к своим солдатам, которые осматривали стеллажи с бутылками: – Оставьте это, идите сюда, разбирайте бочки и откройте мне каждую. Не сомневаюсь, что их содержимое требует деликатных условий, но подозреваю, что не в каждой бочке найдется вино.

При виде огорченного лица Александра де Ларош-Сент-Андре Валантен подумал, что тайник обнаружен и что заговорщик из вандейца вышел так себе – он ведь как нарочно сделал все, чтобы привлечь внимание именно к этим бочкам.

Однако через четверть часа ему пришлось изменить свое мнение о хозяине замка Мелье. Гусары разобрали пирамиду, поставили бочки в два ряда вдоль боковой стены, с каждой сняли крышку – и везде было только вино или сидр. В порыве внезапного озарения поручик внимательно обследовал дальнюю стену, которую раньше скрывало нагромождение тары. Его люди простучали каждый камень прикладами. Но в итоге им пришлось признать очевидное: там не было и намека на потайной ход. Их усилия пропали втуне.

– Ладно, – процедил в конце концов раздосадованный поручик, прощаясь с обитателями замка. – Нас, похоже, ввели в заблуждение. Однако будьте уверены: с вас теперь глаз не спустят. В ваших интересах держаться подальше от уклонистов от армии и прочих мятежников.

Как только кавалерийский отряд покинул укрепленную ферму, Валантен издал вздох облегчения и даже сделал вид, что вытирает пот со лба:

– Уф! Когда они в погребе взялись за бочки, я уж думал, все пропало. У меня не было сомнений, что наши друзья прячутся в этих бочках или что за пирамидой скрывается вход в тайное убежище.

Месье де Ларош-Сент-Андре это позабавило:

– Стало быть, проявленное мною беспокойство вас тоже обмануло?

– Вы хотите сказать, что…

– Это была комедия, дорогой мой барон! Вы не догадались? Я нарочно сделал вид, что занервничал, чтобы отвлечь внимание этого самоуверенного поручика. Но идемте же скорее, пора освободить наших друзей!

Когда они снова спустились в винный погреб, вандейский дворянин указал на два ряда открытых бочек.

– Видите ли, – начал он с хитрецой во взгляде, – заставив солдат сосредоточить внимание на бочках, я добился, чтобы они сами расставили их так, чтобы перекрыть доступ к этому стеллажу. А теперь помогите-ка мне откатить вон ту, крайнюю справа.

Когда препятствие было устранено, де Ларош-Сент-Андре подошел к полкам, на которых рядами лежали бутылки, взял две из них за горлышко, одну бутылку задвинул чуть дальше, а вторую повернул слева направо. Раздался щелчок, за которым последовал металлический скрежет. Затем хозяин замка потянул обе бутылки на себя, как дверные ручки, и вся секция стеллажа открылась на манер дверной створки. За ней был проход в третье помещение подвала – совсем маленькое, похожее на кладовку.

– Этот хитроумный механизм придумал лорд Блэкберн, – пояснил Ларош-Сент-Андре. – Здесь размещена система из зубчатых передач и противовесов. Из винного погреба ее, разумеется, не видно. Теперь вы лучше понимаете, почему я постарался отвлечь господ гусаров от бутылок.

Первой из полумрака тайного убежища выскользнула герцогиня Беррийская – судя по веселой улыбке, ее не слишком утомило долгое ожидание.

– Они ушли? – поинтересовалась она, разглаживая складки платья. – Мы слышали голоса некоторое время назад и в какой-то момент даже опасались, что нас найдут. Но ваш хитроумный потайной ход оставил их с носом! – Она с детской радостью захлопала в ладоши.

Валантен вспомнил слова Берне о том, что Мария-Каролина обожает приключенческие романы Вальтера Скотта. Определенно, опасность и сильные эмоции должны были прийтись по душе этой экзальтированной даме, чего нельзя было сказать о троих ее компаньонах, расценивших вынужденное заточение совсем иначе. Граф де Менар был смертельно бледен; у него на лбу вздулись вены, что свидетельствовало о бурных переживаниях. Что касается шевалье де Бовуара и Аликс д'Эгрефёй, они явно пребывали в бешенстве. Глаза у обоих лихорадочно блестели, и Валантену стало не по себе, когда он понял, что свирепые взгляды молодых людей направлены именно на него.

Гордая амазонка, Аликс д'Эгрефёй, первой устремилась в атаку. Она обратилась к Ларош-Сент-Андре:

– Не находите ли вы странным, что гусары явились сюда на следующий же день после прибытия Мадам в Мелье?

– Это и правда довольно неожиданно, должен признать, – отозвался хозяин замка. – Их офицер сказал, что они получили анонимный донос, но я ему не верю. Однако почему вы задали этот вопрос? У вас есть какие-то соображения?

– Солдаты провели здесь три часа, – вмешался Бовуар. – Похоже, они были хорошо осведомлены и не сомневались, что найдут что-то важное… Что-то или кого-то.

– Не надо говорить обиняками, шевалье! – нахмурился Ларош-Сент-Андре. – Вы считаете, что кто-то из моих гостей совершил предательство?

Бовуар взглянул на невесту:

– Аликс, пора открыть им глаза. Скажите нашему командиру и Мадам, чтó вы видели прошлой ночью.

– Было три или четыре часа утра, – начала амазонка. – Я не могла заснуть, потому что думала о досадной отсрочке, которую мы так запросто подарили нашим врагам, и в какой-то момент услышала шум, донесшийся с огорода. Я встала и приоткрыла ставень окна в своей спальне. Мне показалось, что внизу проскользнула какая-то тень.

– И вы не подняли тревогу? – удивился Ларош-Сент-Андре.

– Я не была уверена, что это человек. Но чуть позже, когда я уже снова легла в постель, в коридоре зазвучали крадущиеся шаги. Когда я добежала до двери и выглянула в коридор, все уже стихло. Однако я успела заметить силуэт, проскользнувший в другую спальню.

Хозяин замка вскинул бровь:

– Вы смогли разглядеть этого любителя ночных прогулок?

Вандейка тряхнула головой, обратив пылающий взор на Валантена, – ее кудри с рыжеватым отливом рассыпались по плечам, и на них, словно крошечные язычки пламени, заиграли отблески света от лампы, которую держал Ларош-Сент-Андре.

– Разумеется! В тот самый момент, когда он открывал дверь своей спальни, коридор залил лунный свет. Я узнала барона де Коза и могу добавить, что его сапоги блестели от росы. Возможно, этот господин сумеет предоставить нам разумное объяснение. И мне не терпится его услышать.

Валантен уже некоторое время пытался выдумать какое-то оправдание, но его внезапно избавили от этой необходимости.

– Довольно! Мы своими разногласиями только врагов радуем. Сколько можно разыгрывать для них это жалкое зрелище?! С этого дня все склоки нужно прекратить! Хватит взаимных подозрений и недомолвок! Сейчас больше, чем когда-либо, нам необходимо единство, мы должны сплотиться ради общего дела, ради победы. И хочу, чтобы вы знали: я ни секунды не сомневаюсь в верности барона де Коза и не потерплю злословия на его счет!

Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская произнесла все это тоном, не терпящим возражений. А затем эта женщина, которую враги любили называть легкомысленной и безответственной принцессой, обвела окружавших ее людей стальным, искрящим энергией взором.

Достаточно было швырнуть в окно пригоршню щебня – это сразу привлекло внимание Алкида Берне, и его своеобычное лицо показалось за стеклом. Он жестами дал понять Валантену, чтобы ждал его чуть поодаль от гостиницы «Стеклянный угорь», на берегу речушки, которая неспешно огибала окраину Леже.

Молодой инспектор, стараясь никому не попадаться на глаза, вышел на тенистый берег. Ольховая роща с редкими тополями надежно укрывала от палящего солнца. Погода была чудесная, воздух полнился весенними ароматами, и Валантен воспользовался ожиданием, чтобы приятно провести время – растянулся на спине под сводом из шелестящей листвы, подложил руки под затылок и, прикрыв глаза, стал слушать убаюкивающий шепот тростника и звонкий балет стрекоз. Из замка Мелье он улизнул после полудня и счастлив был оказаться подальше от напряженной, насыщенной подозрениями атмосферы, воцарившейся там после визита гусарского отряда. Несмотря на то что герцогиня Беррийская так безапелляционно высказалась в его защиту, было ясно, что шевалье де Бовуар и Аликс д'Эгрефёй по-прежнему не доверяют ему и теперь не отстанут. Малейшая оплошность может привести к верной гибели.

От этих мыслей инспектора отвлекла хрустнувшая ветка. К нему приближался Алкид Берне в своем извечном черном облачении – ступал осторожно и постоянно озирался. У Валантена его опасливая походка вызвала ассоциации с каменной куницей – проворным и хитрым зверьком, готовым укусить в любой момент.

– Вы хотели меня видеть? – шепотом произнес тайный агент Луи-Филиппа, присев рядом с Валантеном. – Не слишком-то разумно с вашей стороны заявляться к гостинице средь бела дня. Надеюсь, вы хотя бы удостоверились, что за вами не было слежки?

Валантен успокоил его на этот счет и вкратце изложил все то, что он успел узнать с момента прибытия в Мелье. Берне собранными сведениями явно остался доволен.

– Стало быть, все так, как мы и думали, – осклабился он. – Предводитель полоумных вандейцев дожидался приезда этой взбалмошной особы, герцогини Беррийской, чтобы начать мятеж. Так вы говорите, она решила перенести дату восстания… Отлично! Значит, у нас появилось дополнительное время, чтобы укрепить свои позиции в западных землях.

– А что вы думаете о том воскресном разговоре между Ларош-Сент-Андре и Шареттом, который я вам пересказал? Признаться, сам-то я мало что понял.

– Ваш пересказ всего лишь подтвердил существование тайной военной организации, о которой уже доходили слухи до наших агентов в Бретани. Маршал, о чьем прибытии в Нант упомянул Ларош-Сент-Андре, – это, несомненно, граф де Бурмон[88], вернувшийся из изгнания. Мы уже подозревали, что именно он разрабатывает план грядущего восстания на западе. И безусловно, он же будет верховным главнокомандующим мятежников от имени герцогини Беррийской и ее сына.

– В разговоре также прозвучали фамилии Клуэ и Отишан.

– Эти господа возглавляют две легитимистские армии, готовые взяться за оружие. Первый, бывший адъютант маршала Нея, действует на правом берегу Луары. Второй, тот самый, кто в тысяча семьсот девяносто шестом сменил Стоффле[89] во главе роялистской армии в провинции Анжу, сейчас руководит легитимистами на левом берегу. Мы также знаем, что на этой стороне реки мятежники перегруппировались в три армейских корпуса, во главе которых встали легендарные военачальники. Барон Шарль Атанас де Шаретт де Ла-Контри командует дивизионами в вандейском бокаже. Жак-Жозеф де Кателино, сын «святого из Анжу»[90], – в Може[91]. Третий корпус, между Шоле и Ниором, доверен Огюсту де Ларошжаклену. Из верного источника мы знаем, что последний сейчас находится в Голландии, где пытается закупить оружие для своих солдат, а на месте от его имени действует супруга.

Валантен подумал, что тайная полиция Луи-Филиппа на редкость хорошо осведомлена – и в этом либо заслуга ее агентов, оказавшихся чрезвычайно ловкими и эффективными, либо упущение легитимистов, болтливых и недисциплинированных. Возможно, и то и другое.

– Откуда вы столько знаете о приготовлениях наших врагов, да еще с такими подробностями? – не удержался он от вопроса.

Асимметричное лицо Берне презрительно скривилось.

– Эти олухи легитимисты совершают одну оплошность за другой. При таком количестве перехваченных донесений, раскрытых тайников с оружием и боеприпасами надо быть слепыми и глухими идиотами, чтобы не понять, что роялисты собираются вот-вот поднять вооруженное восстание в Бретани и Вандее. По правде говоря, чтобы раздавить мятеж в зародыше, нам не хватает только их доподлинного плана первой атаки. Разумеется, столь масштабные приготовления требуют циркуляции внушительных денежных ресурсов, так что мне вполне понятно беспокойство этого вашего пресловутого Малыша Пьера из-за того, что один за другим гибнут тайные казначеи легитимистов.

Валантен отметил для себя, что собеседник слушал его с особым вниманием, когда он говорил об откровениях Марии-Каролины по поводу тайных занятий двух жертв душителей.

– Похоже, вы, Берне, как и герцогиня Беррийская, не сомневаетесь, что истинным мотивом убийств было ограбление. Однако согласитесь: рассказ лорда Блэкберна наводит на мысль, что и версия о мести, исполненной ужасной сектой тхагов во имя их богини Кали, заслуживает некоторого внимания.

– Вы о таинственных безбилетниках, пробравшихся на борт корабля, который привез брата и сестру Блэкберн в Европу? Что ж, одно другому не мешает! Допустим, индийские душители и правда пересекли моря-океаны и продолжили преследование своего бывшего гонителя здесь, во Франции. Допустим также, что кто-то решил воспользоваться этой ситуацией, чтобы наложить лапу на военную казну мятежников, обставив свои преступления так, чтобы казалось, будто во всем виноваты проклятые индусы. На вашем месте я бы копал в этом направлении. А для начала я бы повнимательнее проследил за ночными блужданиями того священника-лунатика…

– Аббата де ла Нёя? – оживился Валантен. – Его поведение и правда в высшей степени подозрительно. Ему определенно есть что скрывать. Однако мне трудно представить его душителем при лунном свете. Он не выглядит физически способным на такой экзерсис.

– Да что вы! Кому, как не вам, блистательному сыщику, знать о том, что внешность обманчива? Как гласит пословица, не всяк монах, на ком клобук!

– Разумеется, разумеется… Так или иначе, я постараюсь выяснить, что за секреты у нашего доброго аббата.

Алкид Берне, рассудив, что разговор окончен, поднялся и тщательно отряхнул черные панталоны.

– Непременно этим займитесь, – сказал он, – и я рассчитываю, что вы будете держать меня в курсе новостей. А сейчас нам лучше разойтись в разные стороны. Чем меньше вероятность, что нас увидят вместе, тем лучше.

– Погодите! – остановил его Валантен. – Вы не могли бы раздобыть мне оружие? Без единого средства защиты в кругу врагов я чувствую себя беспомощным, как цыпленок, выпавший из гнезда, и это очень неприятное ощущение.

Вместо ответа агент тайной полиции сунул руку под лацкан редингота, достал из-под мышки короткий пистолет и вручил его Валантену, а затем широко зашагал было прочь по берегу реки, но вдруг порывисто обернулся, хлопнув себя по лбу:

– Ах да! И последнее… Я только что получил весточку из Парижа о скором прибытии особого посланника от столичного легитимистского комитета. Им станет адвокат Пьер-Николя Берье. Этот человек успешно защищал в судах уклонистов от воинской повинности и шуанов. В прошлом году он громче всех ратовал за приезд герцогини Беррийской в Вандею, но с тех пор переобулся. Мое начальство считает, что его направили сюда герцог де Блакас и наиболее умеренные члены комитета, чтобы убедить Марию-Каролину окончательно отказаться от вооруженной борьбы.

Валантен, услышав эту новость, вскочил на ноги, бросился к человеку в черном и сгреб его за лацканы редингота:

– Посланник от столичного комитета? И вы только сейчас мне об этом говорите?! Да это же катастрофа! Как только означенный Берье меня увидит или даже если ему просто скажут обо мне, он разоблачит меня как самозванца!

Берне явно позабавило, что молодой инспектор занервничал. Ухмыльнувшись уголком рта, агент тайной полиции осторожно разжал одну за другой руки Валантена, вцепившиеся в его одежду, и заговорил подчеркнуто ласковым тоном, каким утешают детишек, увидевших кошмарный сон:

– Ну что вы, что вы так всполошились? Я считал вас менее впечатлительным, дражайший коллега. Успокойтесь, вы абсолютно ничем не рискуете. Партия легитимистов не просто полна разногласий – страсть к размежеванию у них проявляется в создании обособленных иерархических структур. Парижский центральный комитет управляет тайной организацией под названием «Общество друзей порядка», у которой есть отделения по всей Франции. Эти отделения друг с другом не контактируют, и на каждой ступени их члены общаются только с непосредственными руководителями. Но это еще не все! Параллельно существуют еще как минимум две подобные организации – Общество друзей верности, которое позволяет самым робким легитимистам, не рискующим браться за оружие, участвовать в общем деле посредством пополнения денежных фондов, и Общество друзей законности, объединяющее самых отчаянных сторонников старшей ветви Бурбонов.

– И каким образом вышеизложенное должно меня успокоить? – поинтересовался Валантен.

– Парижский комитет тоже неоднороден. Если наши сведения верны, внутри его насчитывается как минимум пять особых подкомитетов. Один отвечает за пропаганду, другой – за поддержание волнений в столице, третий – за связи с иностранными посольствами и так далее. Так что можете представить, насколько это сложная организация. Да там черт ногу сломит! Смею вас заверить: при том что Берье никогда ничего не слышал о бароне де Козе, он не сможет с уверенностью утверждать, что означенный де Коз не связан с тем или иным парижским подкомитетом.

В очередной раз Валантен содрогнулся от отвращения к этому политическому болоту, в котором вынужден был барахтаться. Все там казалось обманчивым и фальшивым, повсюду поджидали ловушки и предательство. Он сто раз предпочел бы иметь дело с самыми опасными бандитами парижского дна, чем с заговорщиками, которые грызутся друг с другом, шпионят за своими и сочетают двоедушие с безрассудством. Валантен, любивший ясность во всем и открытое противостояние с врагами, не мог со дня приезда в Вандею отделаться от мерзкого ощущения, что ему приходится продвигаться вперед по зыбкой почве, каждый раз проверяя, есть ли опора под ногами, – как будто он шагает по вандейским болотам, поджидающим неосторожных путников в окрестных лесах.

– Хотелось бы думать, что вы правы, – сказал он в конце концов не слишком уверенным тоном. – Однако кое у кого из окружения Ларош-Сент-Андре уже есть подозрения на мой счет, и если этот парижский посланник, Берье, еще добавит им сомнений, я буду опасаться худшего.

– Вам нечего бояться! – отозвался Берне. – Я здесь для того, чтобы с вами ничего не случилось. Если почувствуете угрозу, просто дайте мне знать, и я ее устраню.

– Каким образом?

Человек в черном ухмыльнулся, обнажив неровные зубы. А затем поднял воротник рубашки, развязал галстук, стянул его с шеи и, намотав концы на кулаки, резко развел руки в стороны. Ткань натянулась с неприятным хлопком.

– Самым что ни на есть простым! – глухо проговорил Алкид Берне. – Раз уж по бокажу и так разгуливают душители, парочкой задушенных будет больше, и вся недолга.

Аглаэ сделалось дурно от тошнотворного запаха, и она прикрыла нос батистовым платком.

Каждую предпоследнюю среду месяца золотари чистили выгребные ямы Латинского квартала. Обычно это малоаппетитное мероприятие проводилось по ночам, но эпидемия холеры внесла изменения в работу ассенизаторской службы. Теперь, как только золотари заканчивали выполнение своих привычных обязанностей при свете дня, телеги, предназначенные для транспортировки бочек, наполненных мочой и фекалиями, изымались для перевозки погибших от эпидемии. Считалось, что для сохранения бодрости духа горожанам лучше созерцать вереницы бочек с дерьмом, чем горы иссушенных холерой, костлявых синих трупов.

Задержав дыхание, чтобы спастись от невыносимой вони, девушка миновала телегу золотарей, стоявшую у фасада винной лавки, и свернула на улицу Урсулинок, где жил Феликс Арвер. Вчера, после свидания с Самсоном в подземелье тюрьмы Ла-Форс, Аглаэ поняла, что от официального расследования и системы правосудия можно не ждать справедливости. Сын Крейанкура требует голову виновного, и если они ничего не предпримут, он, благодаря своим связям в высших кругах, получит желаемое очень скоро. Поэтому, пока у Бюро темных дел в отсутствие Валантена образовался простой, девушка решила провести расследование самостоятельно, чтобы спасти несчастного жениха Мари-Рен. Разумеется, она могла при этом рассчитывать на поддержку Видока. Глава бригады «Сюрте» уже пообещал ей установить наблюдение за скупщиками краденого на случай, если кто-то в ближайшие дни попытается продать похищенные в особняке Крейанкуров драгоценности.

В ожидании результатов от Видока этим утром Аглаэ раздобыла адрес Арвера, наведавшись около часа назад в нотариальную контору мэтра Гийе-Дефонтена, где работал приятель Самсона. Каково же было ее удивление, когда там она узнала, что молодой клерк внезапно сказался больным в прошлую пятницу, то есть аккурат на следующий день после убийства Крейанкура, когда был арестован Самсон. «Подозрение на холеру», – поведали ей причину, на которую сослался Арвер в короткой записке, присланной начальнику. Учитывая царивший в городе страх перед эпидемией, мэтр Гийе-Дефонтен беспрекословно предоставил сотруднику несколько дней отдыха и даже настоятельно посоветовал ему не появляться в конторе, пока не будет исключен малейший риск, что он может заразить окружающих.

При этом на костюмированном балу в особняке Крейанкура Арвер явно пребывал в добром здравии. У Аглаэ немедленно возникли сомнения в правдивости причины, указанной скромным клерком, а по совместительству служителем муз, потенциальным убийцей и похитителем драгоценностей. И сомнения эти обратились в уверенность, что Феликс солгал своему нанимателю, едва он открыл перед ней дверь своей квартиры в ответ на стук дверного молотка.

Молодой человек был бодр духом и телом, о чем свидетельствовал свежий цвет безмятежного лица, – с первого взгляда на это лицо даже самый неопытный эскулап мгновенно исключил бы малейшее подозрение в том, что перед ним жертва холеры.

При виде Аглаэ, стоявшей у порога, это лицо, однако, несколько растеряло свою безмятежность – на нем отразилось смятение, щеки зарделись, но прогульщик сразу постарался взять себя в руки.

– Мадемуазель Марсо? Вы? Здесь?.. То есть я хотел сказать – Аглаэ! Какой приятный сюрприз!.. Однако я не знал, что Самсон дал вам мой адрес…

Со свойственным ей апломбом пикантная брюнетка отодвинула Феликса Арвера с порога, толкнув его рукой в грудь, и стремительно проскользнула между створкой и косяком в квартиру.

– Ничего он мне не давал, – с вызовом бросила она. – Представьте себе, мне не понадобилась помощь Самсона, чтобы найти того, кому удалось вызвать мой интерес. Мэтр Гийе-Дефонтен имел любезность снабдить меня нужными сведениями. Кстати, он немного меня встревожил, сказав, что вам сильно нездоровится и вы не можете встать с постели. Без сомнения, это было преувеличение, ибо мне кажется, что вы в прекрасной форме. – Говоря это, Аглаэ покружилась вокруг своей оси, озираясь, словно хотела проникнуться атмосферой жилища; на самом деле она внимательно разглядывала обстановку.

Должно быть, эта комната служила Феликсу одновременно гостиной и рабочим кабинетом. Здесь царил беспорядок, какой бывает в жилищах студентов и поэтов. Повсюду валялись исписанные листы бумаги. За индийской ширмой виднелся столик с посудой и спиртовой горелкой. Вторая дверь, закрытая, вероятно, вела в спальню. Не подавая виду, Аглаэ подмечала мельчайшие детали, уже прикидывая, где тут может быть тайник.

Феликс, приведенный в замешательство неожиданным вторжением, смотрел на нее, все еще держась за ручку входной двери. Однако он уловил прозвучавшую в последних словах девушки иронию и поспешил оправдаться.

– Да-да, ничего страшного… – пробормотал поэт, проведя ладонью по лбу. – Просто легкое недомогание. Ложная… ложная тревога, так сказать.

Аглаэ развернулась к нему и одарила сногсшибательной улыбкой, воздействие которой было ей прекрасно известно – когда она применяла свои актерские таланты в театре на бульваре Преступлений, означенная улыбка приносила ей аплодисменты не одного восхищенного поклонника.

– Какое облегчение это слышать! – вздохнула она. – После того печально закончившегося бала-маскарада у покойного Оноре де Крейанкура от вас совсем не было вестей, и я уж думала, что вы либо при смерти, либо попросту дуетесь на меня…

Оправившись наконец от удивления, скромный клерк, мнивший себя служителем муз, все-таки закрыл входную дверь.

– Дуюсь на вас? О, Аглаэ! Как вы могли подумать обо мне такое? – жалобно запротестовал поэт. – Я так счастлив вас видеть! – Он с отчаянием обвел рукой жилище. – Если бы вы предупредили меня о своем визите в эту скромную гарсоньерку[92], я бы попросил консьержку здесь прибраться. Но… но вы посетили меня столь… столь внезапно…

– Это упрек? – поддразнила его Аглаэ и принялась снимать накидку.

Феликс на правах галантного кавалера поспешил помочь ей освободиться от верхней одежды и маленькой шляпки с лентами.

– Вовсе нет! – воскликнул он, покраснев до корней волос. – Повторю: я несказанно счастлив вас видеть! Однако на том пресловутом балу вы были со мной так холодны, что я подумал, вам отчего-то неприятно мое общество… О боже, Аглаэ! Вы… вы восхитительны!

Готовясь к спектаклю, который она собиралась разыграть перед Феликсом, пикантная брюнетка надела алое платье, подвязав его витым шнуром на талии, – оно открывало плечи, выгодно подчеркивало крутые бедра и высокую соблазнительную грудь. Покрутившись дома перед зеркалом, девушка пришла к выводу, что в этом наряде она совершенно неотразима, и комплимент, от которого не сумел удержаться Феликс, стал тому прямым подтверждением.

Юный клерк, потрясенный собственной дерзостью, застыл на месте с разинутым ртом и жарким румянцем на щеках, комкая в руках снятую накидку гостьи. Он глаз не мог отвести от красавицы, которая на балу у Крейанкура относилась к нему с подчеркнутым небрежением. У него не укладывалось в голове, что она сама сюда пришла и теперь игриво улыбается ему, щедро являя взору цветущие прелести.

– Что это вы притихли, господин поэт? – весело поинтересовалась Аглаэ. – Вместо того чтобы мух считать, могли бы пригласить меня присесть и предложили бы чего-нибудь выпить. Я умираю от жажды!

Феликс бросился к единственному канапе в комнате и принялся освобождать его от холостяцкого хлама.

– Так уж вышло, что мне почти нечего вам предложить… Вы любите кофе? У меня с утра остался, могу вам подогреть.

– Прекрасно! А пока можем поболтать о пустяках, как добрые друзья. Мы ведь с вами друзья, не правда ли?

Феликс уже исчез за ширмой, торопясь приготовить горячий напиток, но тотчас выглянул оттуда, чтобы ответить на вопрос:

– Вы думаете, что дружба, то есть простая душевная привязанность без намека на чувственность, возможна между мужчиной и женщиной?

– Ну конечно! А вы так не думаете?

Из страха, что Аглаэ может прочитать слишком откровенный ответ, написанный у него на лице, молодой человек поспешно нырнул обратно за ширму. Звон посуды слегка заглушил его голос:

– Не знаю! Мне кажется, сама природа тому противится, диктуя своей высочайшей волей иные законы, а те, кто мнит, что можно сии законы обойти, пребывают во власти иллюзий. Если, конечно, они не принимают за дружбу первые шаги в неких отношениях, обещающих развиться в нечто большее.

Это витиеватое заявление подсказало Аглаэ, что пора переходить в атаку. И она немедленно приступила к делу, которое и привело ее к Феликсу Арверу:

– Кстати, о дружбе. Вы слышали о печальной участи вашего товарища Самсона? Его обвинили в убийстве Крейанкура и бросили в подземелье тюрьмы Ла-Форс, где он теперь ждет суда.

В течение нескольких секунд по ту сторону ширмы царила тишина. Когда молодой клерк заговорил, тон его заметно переменился.

– Я… я что-то такое читал в газетах. Это… поистине ужасно. Поверить не могу, что Самсон способен на такое злодейство.

– Насколько я поняла, вы были довольно близки с Максимом де Крейанкуром, сыном убитого. Ведь это от него вы получили приглашение на тот прискорбный бал-маскарад, не так ли?

– О, вы преувеличиваете! – отозвался Феликс после небольшой паузы. – Близки – слишком громко сказано. Мы иной раз проводили время вместе, но, как правило, в компании других общих знакомых. Максим – завсегдатай театральных фойе на бульваре, он любит покорять сердца актрис. А поскольку мои пьесы недавно удостоились некоторого успеха и я начал обретать известность в этой среде, мы неизбежно свели знакомство.

По комнате распространился приятный запах кофе. Феликс вышел из-за ширмы с подносом и поставил его на карточный столик рядом с канапе. На чашках из дешевого фарфора красовалась морда знаменитой жирафы Зарафы, которую в 1827 году преподнес в дар Карлу X наместник Египта Мухаммед Али[93].

– Максим де Крейанкур говорил вам о том, что его отец держит в особняке драгоценности, которые стоят целое состояние?

Феликс, усевшийся напротив Аглаэ и как раз наполнявший чашки горячим ароматным кофе, вздрогнул при этих ее словах и пролил несколько капель на стол.

– К чему… к чему этот вопрос?

– В отличие от вас, Самсон не мог узнать о драгоценностях никоим образом. Но я тут подумала, что, возможно, вы при нем обмолвились о сейфе в какой-нибудь беседе. При условии, конечно, что вы сами предварительно услышали о драгоценностях от Максима де Крейанкура… – Аглаэ все это время пристально смотрела Феликсу в глаза. И видела, что он явно занервничал – поерзал на стуле и потупился.

– Странно, что вы об этом заговорили, – начал он, понизив голос, как будто ему трудно было произносить слова или он боялся, что их подслушают. – Я уже несколько дней кое о чем думаю непрестанно, эти мысли преследуют меня даже во сне…

– О чем же вы думаете? – подалась к нему Аглаэ. – Что вас так сильно тревожит?

– Дело в том, что все было именно так, как вы сказали. Максим не раз упоминал об отцовских драгоценностях при наших встречах. Однажды он даже добавил, что, если бы какой-нибудь отчаянный грабитель дерзнул ими завладеть, для него это не составило бы труда. И я, дурень, повторил эти слова Самсону, когда он жаловался мне, что не может подарить Мари-Рен кольцо, достойное его любви. Но я тогда всего лишь пошутил! Мне бы и в голову не пришло, что он… В общем, это не дает мне покоя. С тех пор как Самсон оказался за решеткой, мысли о том шуточном разговоре преследуют меня днем и ночью. Ведь я невольно мог стать причиной чудовищной драмы. Знать об этом – адская мука! – Феликс сокрушенно обхватил голову руками.

Аглаэ молча смотрела на него. Ее ничуть не обмануло это внезапное проявление раскаяния. «Вот ты и попался, карась! – мысленно усмехнулась она. – Слопал наживку, которую я тебе кинула, потому что хочешь поглубже утопить беднягу Самсона. Но для меня важно другое: ты, стало быть, знал о существовании драгоценностей, а еще ты щеголял в гусарском мундире как раз тогда, когда были совершены убийство и кража!»

К действительности ее вернул стук дверного молотка. Девушка бросила взгляд на часы и удовлетворенно подумала: «В точности, как мы условились!» Пора было переходить к самой деликатной части ее плана.

Феликс, открыв входную дверь, оказался нос к носу с консьержкой, и та сообщила, что внизу дожидается посыльный с пакетом корреспонденции для месье Арвера. Когда Феликс выразил удивление – мол, посыльный мог бы сам подняться сюда или передать пакет с ней, – женщина пояснила, что пакет должен быть вручен лично адресату, а противный карлик, который его принес, категорически отказался карабкаться по ступенькам на четвертый этаж.

Обругав ленивого посыльного сквозь зубы, Феликс попросил гостью подождать, заверив, что он только быстренько сбегает туда-обратно по лестнице. «Даже не надейся, – подумала Аглаэ. – От Подвоха просто так не уйдешь!» Мысленно восхищаясь собственным коварством, она проводила хозяина квартиры самой что ни на есть нежной улыбкой, а затем, оставшись в одиночестве, спешно приступила к обыску. Ограбление произошло ровно неделю назад, день в день, и, возможно, Арвер еще не успел продать краденые драгоценности. Она непременно найдет то, что ищет, если, конечно, он спрятал добычу у себя дома, а не где-то в другом месте. И опять же, если он действительно виновен. Потому что, если Феликс невиновен, это значит, что настоящий убийца ей неизвестен, а рассматривать подобную вероятность Аглаэ категорически не хотелось, потому что в случае ее подтверждения шансы спасти Самсона от гильотины сравняются с нулем.

Ей предстояло обыскать обе комнаты: ящики шкафов, пространство под мебелью, одежду, книги на предмет вырезанных внутри тайников, подушки, матрас… Аглаэ старалась действовать сосредоточенно и методично, как учили Валантен и Подвох, – перед тем как взять какой-то предмет в руки, нужно было тщательно его осмотреть, чтобы потом вернуть ровно на то же место, в том же положении. И с каждой минутой, с каждым рывком тоненькой стрелки на стенных часах ее вера в достижение цели уменьшалась. По мере того как она обследовала места, которые можно было бы приспособить под тайник для драгоценностей, надежда их найти неумолимо таяла.

Аглаэ уже почти отчаялась и ждала, что Феликс вернется с минуты на минуту, поскольку Подвох при всех своих талантах не сможет заговаривать ему зубы вечно, когда вдруг до нее дошло, что она пропустила одно самое что ни на есть подходящее для тайника место. В отличие от гостиной, где стояла чугунная печка, спальня могла похвастаться лишь небольшим узеньким камином. Аглаэ встала на колени у очага, вытянула шею, стараясь заглянуть в дымоход, – и сердце пропустило удар. С уверенностью говорить о находке пока что было нельзя, но она определенно заметила в трубе какой-то выступ – возможно, сверток, – которого там быть не должно. Тогда девушка сменила позу – легла на спину и, просунув руку в узкий раструб, попыталась дотянуться до выступа, чтобы его схватить или хотя бы на ощупь понять, что это такое. Не дотянулась! Зная, что времени осталось совсем мало, Аглаэ извернулась на полу, втиснувшись в очаг, чтобы выиграть несколько нужных сантиметров. Ее усилия были вознаграждены – кончики пальцев коснулись мягкой поверхности, и девушка безошибочно узнала грубую холщовую ткань. Мешок! Холщовый мешок был спрятан в дымовой трубе камина!

Взмыленная, задыхающаяся от нервного возбуждения, Аглаэ вскочила и оглядела комнату в поисках какого-нибудь предмета, с помощью которого можно будет достать находку.

В этот самый момент с лестницы донесся звук шагов.

Девушка бросила панический взгляд на свое отражение в зеркале – она выглядела ужасно! Пучок растрепался, декольте перекосилось, а лицо и голые руки были перепачканы в золе. Если Феликс застанет ее в таком виде, он сразу поймет, чем она занималась в его отсутствие.

С заполошно бьющимся сердцем Аглаэ бросилась приводить себя в порядок – задрала подол платья, оторвала полосу ткани от нижней юбки, поплевала на нее и принялась лихорадочно стирать черные полосы и пятна. Но времени на это уже не было. Скрипнула в петлях входная дверь, а зола не желала поддаваться, хотя Аглаэ терла изо всех сил.

– Аглаэ! Где же вы?

Не обнаружив девушку в гостиной, Феликс сначала подумал, что она не дождалась его и ушла. Он мысленно выругал себя за то, что потратил слишком много времени на посыльного ростом с ноготок, а потом вдруг понял, что гостья никак не могла покинуть доходный дом так, чтобы он не увидел ее на первом этаже, и решился заглянуть в спальню.

– Ах, вот вы где, душенька! Ни за что не догадаетесь, что сейчас случилось! Безмозглый посыльный заставил меня потерять четверть часа на препирательства с ним, пока не выяснилось, что пакет с корреспонденцией предназначался вовсе не мне. Оказывается, другой Арвер живет чуть дальше на этой же улице. Удивительно, правда?

Аглаэ все это время стояла к нему спиной у распахнутого настежь окна. Когда Феликс приблизился, она резко обернулась, и взору поэта предстало волнующее зрелище: прекрасная дикарка с трепетно вздымающейся полуобнаженной грудью и разметавшимися по плечам буйными локонами.

– Мне захотелось подышать свежим воздухом, – изобразив ложное смущение, сообщила Аглаэ, – но тут налетел порыв ветра и, кажется, испортил мне прическу…

А Феликс был так зачарован восхитительной картиной, что даже не заметил ни ссадину на руке красотки, ни кокетливую черную мушку, неведомо откуда взявшуюся у нее на левой скуле.

Даже не подозревая о том, что Аглаэ начала собственное опасное расследование совсем другого дела об убийстве, Валантен на следующий день после разговора с Берне взялся разрабатывать план битвы. Ему нужно было продвинуться сразу на двух флангах, а для этого, во-первых, не выпускать из поля зрения аббата де ла Нёя, проследить, не возобновит ли он свои тайные ночные прогулки, и выяснить, какова их цель, а во-вторых, поговорить с Бартелеми Ванвёвром, последним оставшимся в живых казначеем, и спросить, не проявлял ли кто-либо в последнее время особый интерес к его подпольной деятельности. По словам герцогини Беррийской, деньги, доверенные Шуке и Аврону, исчезли. Если истинным мотивом убийств действительно стала кража, преступник должен был каким-то образом заранее получить необходимые сведения о казне, чтобы завладеть золотом легитимистов.

Адвоката Берье, направленного в Вандею парижским комитетом, ожидали в замке Мелье во второй половине дня. Узнав об этом, инспектор счел благоразумным на время удалиться. Он отправил Ванвёвру записку, назначив ему встречу после полудня у лорда Блэкберна. Несмотря на то что усадьба англичанина находилась ближе к Леже, где жил врач, чем к владениям Ларош-Сент-Андре, инспектору представлялось полезным туда прогуляться, чтобы допросить одновременно двух потенциальных жертв убийцы, которого ему было поручено вычислить и обезвредить.

Британский инженер встретил его как старого друга и предложил взглянуть на оранжерею, обустроенную им на задворках усадьбы. Здесь он проводил научные эксперименты по выращиванию гибридов – Валантен сразу с удовольствием вспомнил собственные ботанические штудии под руководством Антуан-Лорана де Жюсьё[94] в Фармацевтической школе на улице Арбалет. Некоторые растения в оранжерее, однако, были ему незнакомы; сэр Генри пояснил, что привез их из Индии и надеется найти способ адаптировать к европейскому климату.

Страсть к научным исследованиям сблизила их еще больше, и Валантен в свою очередь принялся рассказывать о химических экспериментах, которые он проводил у себя в домашней лаборатории. Потом разговор зашел о последних достижениях в производстве пороха. Блэкберн поведал о своих недавних опытах с уменьшением и увеличением плотности заряжания[95] пироксилина, которые позволили ему добиться равных, а то и лучших результатов в сравнении с дымным порохом.

За интеллектуальной беседой эти любители науки не заметили, как прошел целый час. Лорд Блэкберн первым вспомнил о том, что инспектор явился не для того, чтобы они могли устроить здесь дебаты, достойные стен Академии наук.

– Мы с вами совсем заболтались, время пролетело незаметно, – сконфуженно заметил он. – Ванвёвр уже должен скоро прийти. А если мы немедленно не вернемся в дом, Эмили нас осыплет упреками. Она непременно попеняет мне, что я единолично завладел вашим вниманием. Не знаю, заметили вы или нет, господин барон, но вы произвели на нее сильное впечатление в прошлый раз. Эмили обычно предпочитает одиночество и не слишком интересуется окружающим миром, однако после того вашего визита она только о вас и говорит. Вчера она как раз упрашивала меня послать вам приглашение на чай, так что ваша записка сегодня прибыла весьма кстати.

– Не хотелось бы совать нос не в свое дело, однако… не думаете ли вы, что подобное затворничество в уединенной старой усадьбе не годится для барышни ее возраста? Выходы в свет, общение с местным высшим обществом наверняка пойдут ей на пользу.

Лицо лорда Блэкберна омрачилось.

– Увы! С тех пор как Эмили получила увечья в том чудовищном пожаре, ее характер разительно переменился. Раньше она была жизнерадостной, беспечной девушкой, обожала петь и танцевать, а после пожара замкнулась в себе, поглощенная своим горем и болью. Смотреть, как она увядает, – адская мýка. Меня не покидает ужасное ощущение, что я теряю сестру с каждым Божьим днем. Зная об этом, вы лучше поймете, почему я так счастлив видеть, что ее радует ваше присутствие в нашем доме. Как будто ваше лицо и ваши речи пробудили ее от слишком долгого сна.

Слушать сэра Генри было так тягостно, что Валантен испытал облегчение, когда тот замолчал и направился к крыльцу усадьбы. Инспектор последовал за ним, тайком бросив взгляд на карманные часы: ровно пять. Ванвёвр уже должен был явиться…

Эмили ждала их в гостиной, где Блэкберны принимали Валантена в прошлый раз. Однако с порога он заметил, что здесь кое-что изменилось: толстые темные шторы были раздвинуты, и комнату заливал мягкий предвечерний свет. Парализованная девушка осталась прежней – она сидела, напряженно выпрямив спину, в кресле с большими колесами и была одета столь же целомудренно, как в прошлый раз. Та же шляпа с вуалью, то же белое платье, как саван, скрывали от глаз изувеченную огнем кожу. При виде двух мужчин она, однако, вышла из своего торжественного оцепенения и, энергично вращая руками колеса, поехала им навстречу.

– Ну вот и вы, наконец-то! – воскликнула Эмили тоненьким срывающимся голоском обиженного ребенка. – Господин барон, умоляю, не поощряйте моего брата в его научных штудиях. При всех бесспорных достоинствах, которыми он наделен, его главный недостаток – уверенность в том, что все вокруг разделяют его страсть к изобретениям и техническому прогрессу. А ты, Генри, постыдился бы единолично присваивать себе нашего гостя. В кои-то веки мы имеем счастливую возможность принимать у себя человека из столицы, который может развлечь нас новостями о событиях в мире искусства и о светских увеселениях, а ты у меня его отобрал, чтобы утомить своей заумной болтовней!

Валантен галантно поклонился:

– Боюсь, мадемуазель, я куда лучше осведомлен в химии и физике, чем в жизни высшего света и парижских развлечениях. Позавчера я уже поделился с вами своими скудными познаниями в этой области. К тому же из-за эпидемии холеры многие парижские театры вынуждены отменять спектакли, а большинство литературных салонов закрылись. Такое впечатление, что весь пригород Сен-Жермен сбежал из столицы в провинцию, чтобы найти спасение от мора.

– Боже! Как много зла в этом мире! – скорбно воскликнула Эмили, и ее реакция, показавшаяся Валантену слишком уж внезапной и чрезмерной, наверняка была вызвана расшатанными нервами. – Я убеждена, что нас, несчастных человеческих созданий, постоянно окружают силы зла, а то, что мы называем счастьем, есть не более чем мимолетная аномалия.

Лорд Блэкберн, вставший позади кресла сестры, положил руку ей на плечо, словно хотел успокоить, но та сердито стряхнула его ладонь – при этом она слишком резко дернула плечом, наклонившись вперед, и у Валантена возникло отчетливое впечатление, что, несмотря на толстую вуаль, он увидел, как яростно сверкнули ее глаза.

– Ну пóлно, Эмили, пóлно! – снова попытался успокоить ее бывший инженер Ост-Индской компании, и в голосе его звучали одновременно досада и сочувствие. – Выброси из головы эти черные мысли, не доводи себя до ужасного состояния. Помнишь, что говорили врачи, когда ты покидала больницу в Калькутте? Моральный дух играет первейшую роль в исцелении от ожогов! Надо надеяться на лучшее. Уныние не поможет тебе снова встать на парализованные ноги.

Девушка заколотила ладонями по подлокотникам, задергалась неистово, ударяя затылком в спинку кресла.

– Прекрати, Генри! Хватит! Замолчи! – выпалила она сдавленным голосом. – Уясни ты себе раз и навсегда, что я уже не ребенок! Я точно знаю, что никогда не смогу ходить! Как мне надеяться на лучшее, когда зло неустанно бродит вокруг нас? Неужто ты забыл, что было прошлым вечером?

Словно решив подыграть Эмили, золотистый свет, лившийся в окна, внезапно померк – небо быстро затянулось пурпурными облаками, которые погасили солнце и нависли над бокажем зловещим сгустком тьмы. Издалека долетели раскаты грома.

Лорд Блэкберн, посуровев, некоторое время переводил серьезный задумчивый взгляд с белого силуэта сестры на окно, по которому стекали первые капли дождя, и обратно. Затем он опустил глаза, вжал голову в плечи и издал усталый вздох. В эту минуту он выглядел как побежденный, у которого больше нет воли к сопротивлению. Во всем его облике было столько отчаяния, что на него больно было смотреть.

– Прошу прощения… – вмешался Валантен, потрясенный внезапной переменой, произошедшей с братом и сестрой, – боюсь показаться бестактным, но все же могу я спросить, о чем вы сейчас говорили? Что произошло вчера вечером?

Он адресовал этот вопрос девушке, но вместо нее ответил сэр Генри:

– Вчера стояла такая чудесная погода, что я убедил Эмили прогуляться по каштановой аллее. Мы отошли от дома всего на сотню метров, когда моей сестре почудилось, что за нами следует какая-то тень, скрываясь за кустами парка.

– Мне не почудилось! – возмутилась Эмили, изогнувшись в кресле, чтобы взглянуть брату в лицо. – Я это видела своими глазами! В кустах сидел смуглый человек в тюрбане! Один из тех демонов!

– Должен уточнить, что сам я ничего такого не видел, – сказал лорд Блэкберн; его поднятая рука на пару секунд застыла в воздухе, прежде чем он рискнул снова опустить ее на плечо сестры.

– Ну, разумеется, ты не видел с высоты своего роста, – запальчиво воскликнула Эмили. – А я сидела в кресле и поймала его свирепый взгляд, который никогда не забуду. Можешь сколько угодно говорить, что я больна и не справляюсь с нервами, – это ничего не изменит.

Теперь в гостиной воцарилось гнетущее напряжение. Как и в прошлый свой визит, Валантен подумал, что брата и сестру связывают сложные отношения, выходящие за рамки родственных. Их словно окутывала некая темная аура, обрекавшая обоих на трагическую судьбу. Ощущение, возникшее у него в последние минуты, было столь неприятным и болезненным, что молодой человек поспешил сменить тему:

– Интересно, куда запропастился наш Ванвёвр? Он ведь должен был прийти полчаса назад.

Сэр Генри, будто очнувшись от странного сна, вернулся к реальности.

– И правда, на него это совсем не похоже, – нахмурился он. – Обычно доктор весьма пунктуален.

Валантен, уже и без того взволнованный рассказом о вчерашнем видéнии Эмили – действительно ли она заметила незнакомца в тюрбане, или это был плод ее воспаленного воображения? – вздрогнул. Ремарка Блэкберна сработала как спусковой крючок. Инспектор сразу задумался, уж не совершил ли он роковую ошибку, назначив врачу встречу вдали от его дома. Что, если он по неосторожности сам подставил последнего казначея легитимистов под удар таинственных убийц?

За стенами усадьбы, словно для того, чтобы внести еще больше смятения в беспокойные умы ее обитателей, стихии совсем разбушевались. Свирепые порывы ветра терзали кроны деревьев; дождь полосовал картечными залпами обветшалый фасад. Сделалось так темно, как будто уже настали сумерки.

– Если Ванвёвр задерживается в пути, он доберется до нас вымокший до нитки, – заметил сэр Генри, подходя к окну. – Грозу ничто не предвещало, так что он наверняка не позаботился взять зонт.

– Вы правы, – согласился Валантен, стараясь не выдать охватившую его тревогу. – А дождь, похоже, усиливается. Быть может, нам выйти Ванвёвру навстречу по дороге в Леже? Прихватим для него защиту от бури.

Через несколько минут Валантен и сэр Генри, оба в провощенных плащах и с зонтами, покинули черный замок. В окне гостиной бледным призраком застыла Эмили, провожавшая их взглядом, пока они быстро удалялись по аллее, где между двумя рядами каштанов метался бешеный ветер.

В конце аллеи, составлявшей около четырехсот метров в длину, начинала петлять между лугами земляная дорога, обсаженная утесником и боярышником на обочинах. По ней двое мужчин дошли до лесной опушки, где стояло придорожное распятие – источенный червями деревянный Христос мок под дождем, и казалось, что он источает слезы всеми порами измученного тела. В этом месте земляная дорога бокажа образовала развилку с почтовым трактом, идущим дальше через лес.

– Тракт ведет из Леже во Вьей-Винь, – сказал сэр Генри. – По нему Ванвёвр и должен был идти до этой развилки. Если сейчас свернем налево, наверняка скоро его встретим.

Валантен кивнул с непроницаемым лицом, хотя больше не сомневался, что они уже не увидят доктора живым. Уверенность в том, что с Ванвёвром случилось несчастье, окрепла в нем за время пути от усадьбы, и теперь он проклинал себя не только за то, что не смог это предотвратить, – хуже того, сам невольно поспособствовал черным замыслам убийц.

Дальше они пошли по обочине, в стороне от топких луж, которые быстро расползались в колеях и выбоинах. Здесь, по мере того как они углублялись в подлесок, их били по ногам колючие ветки ежевики и мокрые кусты крапивы. Под подошвами бугрились здоровенные корни деревьев. Быстро продвигаться вперед во влажном полумраке не удавалось. Они брели так около четверти часа, когда вдруг лорд Блэкберн резко остановился, и на его лице отразилась тревога.

– Вы слышали? – спросил он упавшим голосом. – Мы оба подумали об одном и том же, да?

Валантен тоже замер на месте. Он даже не потрудился ответить – и без того было предельно ясно им обоим, что протяжные звуки, только что донесшиеся до их ушей, могла издавать только зловещая рамсинга.

Валантен и лорд Блэкберн одновременно повернулись в том направлении, откуда неспешно лилась печальная мелодия. Оба пытались различить в полумраке какое-нибудь движение или смутный силуэт, но тщетно – проливной дождь создавал вокруг них непроницаемую завесу.

– Если демоны бродят в окрестностях, тогда нам лучше немедленно вернуться в усадьбу и вооружиться, – сказал сэр Генри.

Валантен откинул полу плаща и взялся за рукоятку одолженного инспектором Берне пистолета, который он не забыл сунуть за пояс, покидая замок Мелье.

– И речи быть не может! Они воспользуются этим, чтобы ускользнуть, или, наоборот, нападут на нас по дороге, застав врасплох. Я не позволю этим негодяям и дальше играть у нас на нервах. Вам не кажется, что звуки этого странного рога им нужны только для того, чтобы вызывать иррациональный страх у тех, кто его слышит?

Красивое меланхолическое лицо лорда Блэкберна вдруг исказила гримаса ярости.

– Вы правы! Ведь нас двое, а иметь дело нам придется, скорее всего, с одиночкой. Воспользуемся этим преимуществом в живой силе, чтобы положить раз и навсегда конец преступным деяниям!

Он немедленно перешел от слов к делу – поднял валявшуюся у него под ногами толстую ветку и, перехватив ее как дубинку, устремился в лес следом за инспектором. Они свернули с обочины и осторожно двинулись в ту сторону, откуда доносились навязчивые ноты. Мокрая почва, которую дождь обратил в топкую грязь, замедляла продвижение. Приходилось перепрыгивать через низкие кусты и рвы, пробираться через темные рощи и обширные заболоченные участки. Невидимый музыкант, играющий на рамсинге, должно быть, перемещался одновременно с ними, потому что звук инструмента то приближался, то удалялся от них, то совсем исчезал за раскатами грома и ожесточенной барабанной дробью дождя в кронах деревьев.

В какой-то момент, когда заунывная мелодия звучала особенно близко, сэр Генри схватил спутника за рукав и предложил сделать небольшую передышку. Они остановились на дне ложбины, где неподвижная поверхность пруда отражала бешеный полет всклокоченных туч. Шквальный ветер немилосердно трепал на его берегах цветущий желтый дрок и лиловый вереск.

– Там! – выдохнул англичанин, ткнув пальцем в сторону рощи на противоположной стороне водоема. – Я, кажется, видел движение между деревьями.

Словно для того, чтобы придать веса его словам, рамсинга внезапно смолкла, а бокаж залила светом молния, разорвав небо огненным зигзагом. В этом свете Валантен увидел в указанном направлении смутные очертания человеческой фигуры, перебегавшей от дерева к дереву.

– Вон он! – торжествующе выкрикнул инспектор. – Нельзя его упустить! Обойдем пруд с двух сторон, возьмем его в тиски!

Они бросились бежать каждый в свою сторону.

Поначалу Валантен еще пытался держать своего спутника в поле зрения, одновременно стараясь не споткнуться о почти неразличимые во тьме под ногами корни деревьев, не соскользнуть случайно в черную стылую воду, но вскоре сумрак сгустился еще больше, а шум грозы окончательно лишил его всяких ориентиров. Он не только не видел больше лорда Блэкберна, но и та загадочная фигура впереди исчезла, и рамсинга теперь не издавала ни звука.

Обогнув пруд и добежав до первых деревьев рощи, инспектор остановился, чтобы отдышаться и оглядеться в поисках следов их таинственного противника.

Сломанная ветка на высоте человеческого роста подсказала полицейскому, что надо идти в глубь рощи, не дожидаясь сэра Генри. В нескольких метрах от него лоскут светлой ткани остался на колючках куста, подтвердив, что Валантен следует верной дорогой. Он взвел курок пистолета и без колебаний двинулся дальше в заросли. Из-за ливня и ранних сумерек земля здесь дышала густыми испарениями с запахом перегноя, который вернул Валантена в далекое прошлое, когда первый приемный отец учил его преследовать дичь в густых лесах на склонах Морвана. К перегною примешивался другой запах с металлическим и сернистым привкусом – запах воздуха, насыщенного электричеством.

Теперь инспектор ступал еще медленнее, чутко вслушиваясь и всматриваясь в темноту, чтобы его не застали врасплох. Одновременно он пытался представить, как сейчас действует преступник и что им движет. Этому в числе прочего Валантен научился у лесничего, в доме которого провел первые восемь лет своей жизни: чтобы выследить добычу, нужно мысленно поставить себя на ее место, влезть в ее шкуру, попытаться понять, что она чувствует. Таков единственный способ предвосхитить ее реакции, угадать уловки и опередить во всем. Валантен не забыл урок лесничего, и с первого дня службы в полиции ему не раз выпадал случай убедиться в том, насколько этот урок точен. Наставления первого приемного отца верой и правдой служили Валантену в беспощадной битве, которую он вел с силами зла.

Однако сейчас ему пришлось признать, что он столкнулся с неодолимым препятствием, ибо поведение того, кого он преследовал, не подчинялось логике. Если убийства в бокаже совершил тхаг, возжелавший отомстить за свою секту лорду Блэкберну, как он мог ошибиться три раза подряд, приняв за англичанина совсем других людей? Как вышло, что все эти люди – тайные казначеи легитимистов? И куда в таком случае исчезла порученная первым двоим казна? Если же единственным мотивом преступлений была именно кража, к чему весь этот антураж в виде звуков рамсинги и ритуального удушения? И главное – как объяснить, что Эмили Блэкберн видела кого-то из членов индийской секты убийц два раза – сначала на корабле, который увозил их с братом из Индии, а потом, вчера вечером, в кустах вокруг уединенной усадьбы? Между этими двумя таинственными явлениями людей в тюрбанах прошло почти полтора года. Вор, конечно, мог обставить преступление так, чтобы навести подозрение на тхагов, но вряд ли он обладал способностью предвидеть будущее. Если кто-то здесь случайно услышал о проклятье, преследующем Блэкбернов, и решил воспользоваться этим, чтобы отвлечь внимание от собственного злодеяния, целью которого была казна легитимистов, как получилось, что он приступил к отвлекающим маневрам больше года назад, на корабле, плывущем из Индии, в то время, когда сэр Генри и Эмили еще не имели никаких связей со сторонниками герцогини Беррийской? Нет, решительно, сколько бы Валантен ни ломал над этим голову, он приходил к выводу, что концы с концами тут никак не вяжутся. Что-то от него ускользало, и потому ни в коем случае нельзя было сейчас упустить человека, чей силуэт они с сэром Генри видели за деревьями несколько минут назад. Это был единственный шанс как можно скорее распутать таинственное дело об убийствах.

Ход его рассуждений внезапно прервали разнородные звуки – сначала послышался зловещий крик ночной птицы из кроны дерева, прямо у него над головой. Затем, несмотря на барабанную дробь дождя и завывания ветра, он различил треск потревоженных ветвей шагах в тридцати впереди – как будто бы зверь ломился сквозь кусты. Кто-то спешил выбраться на опушку, продираясь через заросли подлеска, который в этом месте был особенно густым.

Валантен устремился было в том же направлении, вскинув оружие перед собой, но в этот момент опять хрустнула ветка, на сей раз слева от него. Хруст был слишком громким и отрывистым, чтобы его можно было списать на порыв ветра. Без сомнения, кто-то еще пробирался сквозь кусты – второй невидимый незнакомец обошел инспектора с фланга, стараясь идти бесшумно, но случайно наступил на сухую ветку, лежавшую на земле. Валантен сразу подумал о лорде Блэкберне и рискнул окликнуть его вполголоса. Ему никто не ответил, но с той же стороны раздался шорох листвы, всего в дюжине шагов от него.

На этот раз сердце Валантена пропустило удар. Он метнулся за дерево, напряженно вглядываясь в полутьму, которая мало-помалу сгущалась. Что, если песнь рамсинги заманила его в ловушку? Растревоженное воображение тотчас подкинуло картинку: множество смуглых человечков в тюрбанах окружают его в темноте, берут в кольцо, в руках у каждого – страшный платок-румал душителей, а на груди вытатуирована грозная синяя богиня с кривым мечом и ожерельем из человеческих черепов. Валантен тряхнул головой, чтобы прогнать это жуткое видéние, и решил, что нельзя пассивно дожидаться, когда незримые противники на него нападут. Нужно было как можно скорее покинуть подлесок, в котором легко устроить засаду, и выбраться на открытое пространство, где врагам придется обнаружить себя, если они решат пойти в атаку.

Очень осторожно, короткими перебежками, он начал продвигаться к опушке, останавливаясь то за стволом дерева, то за кустом, чтобы осмотреть ближайший участок подлеска. Мало-помалу гроза удалялась, теперь раскаты грома доносились издалека. Ливень иссяк, лишь с листвы еще капала вода, нарушая своим шорохом ночную тьму. Незнакомцы, которые только что, казалось, собирались напасть на Валантена, притихли. Они как будто бы растворились во мраке… словно по волшебству.

Теперь, когда непосредственная угроза его жизни исчезла, Валантен озаботился судьбой лорда Блэкберна. Где он сейчас? Не стал ли жертвой внезапного нападения? Инспектор знал, что, если с его спутником случилась беда, он себе этого не простит. Не надо было им разделяться у пруда. Желание любой ценой поймать музыканта, игравшего на рамсинге, заставило Валантена потерять из виду англичанина, хотя его-то и надо было в первую очередь защищать, вместо того чтобы безрассудно бросаться в погоню. Если с сэром Генри и правда стряслось несчастье, что он скажет Эмили?..

Эти мысли, как кинжалы, терзали его, когда он выходил из-за деревьев на опушку. Ветер, еще свистевший у него в ушах, разогнал тучи, и на горизонте разлилось сияние заходящего солнца. Бокаж тонул в слабом синевато-сиреневом свете. На поляне, в зарослях боярышника, темнела какая-то лачуга. Бревенчатые стены, скаты соломенной крыши с двух сторон опускаются почти до земли. Ни света в оконце, ни дымка из трубы. Местечко это – возможно, приют пастухов – казалось необитаемым. Тем не менее сердце у Валантена ускорило биение, когда он осторожно приближался к домику. Не успев расслабиться, инспектор уже снова был настороже и готовился дорого продать свою жизнь.

Потому что от скромного жилища доносился скорбный и зловещий… колокольный звон.

Звук был приглушенный, но в сумеречной тишине невозможно было ошибиться. В уединенном лесном домике кто-то медленно бил в колокол, распространяя по округе густые, вибрирующие металлические ноты. Одного опытного взгляда Валантену хватило, чтобы убедиться: порох не пострадал от ливня и в нужный момент оружие его не подведет. Успокоившись на этот счет, он продолжил приближаться к лачуге, темный силуэт которой во мраке напоминал сложившего крылья и чутко спящего дракона.

В десятке метров от домика Валантен заметил, что входная дверь приоткрыта… а на пороге лежит человек. Инспектор осторожно приблизился и узнал дождевой плащ, который лорд Блэкберн надел, когда они покидали усадьбу. Валантен опустился на корточки рядом с телом – бездыханным, по его опасениям, – и нацелил пистолет в темный зев дверного проема, пытаясь что-нибудь там разглядеть. И в этот момент человек на пороге издал слабый стон.

Валантен похлопал его по плечу:

– Вы ранены?

– Голова… – простонал сэр Генри, поднеся руку к затылку.

Успокоенный тем, что его спутник жив, Валантен снова сосредоточился на темноте за дверью. Зловещий перезвон доносился именно оттуда. Теперь он уже окончательно перестал что-либо понимать: «Это еще к чему? Что заставляет безумных убийц так упорно заявлять о своем присутствии столь странными способами?»

Дальше он медлить не стал – надо было решить эту загадку. Инспектор выпрямился, ногой распахнул створку, нырнул в темный проем, перекатившись по полу, встал на одно колено в позе для стрельбы и вскинул пистолет. Он обвел быстрым цепким взглядом пространство вокруг – единственное помещение лачуги тонуло в темноте, но там не было ни единой живой души, никакой опасности.

Затаив дыхание, Валантен подождал несколько секунд, сохраняя ту же позу, пока глаза не привыкли к темноте. Первое, что проступило во мраке, – оконный проем прямо напротив него. Створку рамы раскачивал туда-сюда ветер, она ударяла по медному тазу, висевшему рядом на стене, с более или менее равными интервалами, и медь издавала тот самый гулкий звук, который он принял за колокольный звон.

За этим открытием последовали другие. Валантен различал мало-помалу предметы мебели: деревянная кровать с продавленным матрасом, буфет с покосившимися дверцами, два кривоногих стула, стол. Запах плесени усиливал ощущение заброшенности, создаваемое этими старыми вещами, которыми явно давно не пользовались.

Окончательно уверившись, что никто не прячется в углах и можно не бояться засады, инспектор встал на ноги. Лишь после этого он увидел, что на столе лежит человек. Валантен шагнул к нему, снова опасаясь худшего.

И на этот раз перед ним действительно был труп.

Мертвый Бартелеми Ванвёвр смотрел в потолок остановившимся взглядом выпученных глаз. Изо рта у него торчал распухший черный язык, а лицо застыло в гримасе боли. Длинный белый платок, несколько раз обмотанный вокруг шеи, являл собой смертельную петлю.

– Румал! – прозвучал сдавленный голос за спиной Валантена. – Проклятые тхаги снова совершили злодеяние!

Полицейский обернулся. Лорд Блэкберн нетвердой походкой приближался, держась за затылок и морщась от боли. В его глазах застыл невыразимый ужас.

– Вы хотели меня видеть, месье?

Когда Аглаэ впустили в просторный кабинет, который во втором этаже бывшего особняка председателей парламента на улице Иерусалима занимал префект полиции, сей видный деятель диктовал письма двум секретарям одновременно. Несчастные писари испытывали некоторые затруднения, стараясь поспеть за ходом чиновничьей мысли, – префект жонглировал фразами, чередуя их для разных документов с головокружительной скоростью.

Анри Жиске был назначен главой полиции семь месяцев назад и не имел ничего общего с безликими государственными советниками, которые до него сменяли друг друга на этом посту со дня восшествия на престол Луи-Филиппа. Человек твердых убеждений, умный, принципиальный и наделенный беспримерной работоспособностью, Жиске быстро оценил масштаб своих задач и, сообразно с генеральной линией правительства Казимира Перье, принялся наводить порядок на улицах Парижа, параллельно установив строгий надзор за политической оппозицией. Единственной слабостью, проявленной им после вступления в должность, был иррациональный страх перед холерой. Жиске так боялся заразиться, что, как только эпидемия перекинулась на богатые кварталы столицы, перестал появляться на улице Иерусалима, однако продолжил руководить полицейскими службами железной рукой на расстоянии – посредством ежедневных директив, которые он присылал в Префектуру из загородного дома в Бур-а-Рене, унаследованного им от родственников жены. Так что этим утром, в четверг, Аглаэ немало удивилась, когда дежурный сообщил, что начальник на посту и требует ее на ковер.

– Прошу, входите, мадемуазель Марсо, – встретил ее префект, самостоятельно открыв дверь кабинета и нетерпеливым жестом отослав секретарей. – Признаться, я хотел поговорить с главой Бюро темных дел, но мне сказали, что он уже по меньшей мере дней десять не появлялся в Префектуре.

– Совершенно верно, месье. Инспектору Верну поручена важная миссия, которая заставила его срочно покинуть Париж почти две недели назад. Но я думала, что вы в курсе…

– Впервые слышу! – с явным неудовольствием воскликнул Жиске. – Что за история такая? Миссия, говорите?.. И в чем же она заключается?

Аглаэ закусила губу. Она поняла, что допустила оплошность, – в своей записке Валантен просил держать его спешный отъезд в строжайшей тайне.

– Подробности мне не известны, – потупилась она. – Он получил приказ от высшего руководства, и все, что я смогла понять, – это что задача, возложенная на него, выходит за рамки простого полицейского расследования.

Префект уселся за рабочий стол, нахмурился и крутанул на бюваре нож для разрезания бумаги, будто ждал, что тот укажет ему направление дальнейших действий. Это был мужчина лет сорока, представительной внешности; импозантные бакенбарды подчеркивали властные черты лица.

– Ну знаете, это слишком! – Он в сердцах стукнул кулаком по столу, от чего крутившийся нож для разрезания бумаги подпрыгнул и остановился. – У меня безо всяких объяснений забрали начальника целого подразделения! Я понимаю, что из-за проклятой эпидемии холеры в верхах творится черт знает что, но это не причина нарушать требования элементарной вежливости. Мне придется подать жалобу кому следует. А пока давайте оставим эту тему. Бог с ним, потом разберемся! Для нас сейчас важно констатировать, что в отсутствие инспектора Верна Бюро темных дел – как корабль без капитана. Вы согласны с таким выводом, мадемуазель Марсо?

Аглаэ и так уже была сильно удивлена тем, что человек, командующий всеми полицейскими службами столицы, позвал ее к себе на беседу, а теперь и вовсе растерялась от того, что такого важного чиновника может интересовать ее мнение. Она не понимала, к чему клонит Жиске, поэтому предпочла ответить уклончиво:

– Валантен… то есть, я хочу сказать, инспектор Верн действительно не оставил нам никаких распоряжений. Но мы продолжаем каждое утро просматривать ежедневные рапорты о положении дел в столице от других полицейских служб на предмет преступлений, расследование которых может оказаться в компетенции нашего бюро.

– А если вы находите такое преступление, каковы ваши дальнейшие действия?

– Инспектор Верн в таких случаях подает вам докладную записку. Полагаю, мы должны действовать так же… Как видите, его отсутствие не препятствует нормальному функционированию Бюро темных дел.

Последние слова девушка сочла нужным добавить, поскольку решила, что префект злится из-за длительного отсутствия Валантена на рабочем месте в ту пору, когда он и сам позволяет себе вольно относиться к служебным обязанностям, редко заглядывая в Префектуру. Аглаэ думала, префект успокоится, узнав, что доверенное Валантену бюро работает как часы. Но тотчас выяснилось, что она была невероятно далека от того, чтобы угадать истинные намерения Жиске.

– Из ваших слов следует, что перед отъездом инспектора Верна Бюро темных дел официально не занималось никаким расследованием и такое положение вещей сохраняется поныне. Я прав?

– Совершенно верно, месье.

Жиске взял нож для разрезания бумаги и проверил остроту лезвия подушечкой левого большого пальца, после чего поднял голову и пристально взглянул в глаза Аглаэ:

– В таком случае, если бюро, в котором вы служите, на данный момент не ведет никаких расследований, требующих вашего участия, потрудитесь-ка объяснить мне, мадемуазель Марсо, с какой целью три дня назад вы явились в особняк Крейанкуров и подвергли хозяйского сына допросу, да еще добивались встречи со скорбящей вдовой? Более того, почему вы проявили интерес к преступлению, расследование которого не превышает компетенцию местного полицейского участка и уже закрыто, поскольку виновный схвачен и находится под стражей в ожидании суда?

Аглаэ потрясенно молчала. Она не ожидала, что ей придется давать объяснения по этому поводу, хотя можно было бы догадаться, что Максиму де Крейанкуру ее внезапный визит сильно не понравится и он задействует все свои связи в высших кругах. Ее вопросы определенно вызвали у него раздражение, ведь он уже получил виновника в лице Самсона и считал себя вправе покарать его, не дожидаясь решения суда.

Так или иначе, префект застал Аглаэ врасплох – она покраснела, растерялась и выдала первое пришедшее ей в голову объяснение:

– Я прочитала об аресте некоего Самсона Дероша, и кое-что меня удивило: этот человек ни разу не бывал в особняке Крейанкуров до того костюмированного бала. Как же тогда он мог узнать о драгоценностях? Мне это показалось странным, и я на всякий случай наведалась в особняк, чтобы задать пару вопросов. Просто хотела удостовериться, что дело не сложнее того, каким кажется на первый взгляд.

– Я бы назвал вашу инициативу, мягко говоря, неуместной, – отрезал префект Жиске. – У вас не было никаких прав являться туда в качестве следователя. Позвольте напомнить, что Казимир Перье позволил инспектору Верну взять вас на службу в свое Бюро темных дел только из-за вашей существенной роли в деле обезвреживания печально знаменитого Викария и только при условии, что в ведомости вы будете значиться как простая сотрудница, без уточнений. Понимаете ли вы, что произойдет, если оппозиционные газеты проведают о существовании женщины-полицейского? Да они либо высмеют нас на весь мир, либо разорутся о нарушении приличий. В любом случае вся Префектура будет выставлена на посмешище!

– Мне очень жаль, месье. Я действовала из лучших побуждений.

– Да у вас, похоже, обостренное чувство профессионального долга, – иронично прокомментировал префект, по-прежнему глядя ей в глаза. – Настолько обостренное, что не заслуживает доверия… Не вызван ли ваш интерес к делу Крейанкура в действительности тем, что вы сами были на месте событий в тот прискорбный вечер, когда произошли убийство и кража?

На этот раз Аглаэ показалось, что потолок обрушился ей на голову. Она открыла рот, чтобы ответить хоть что-нибудь, но потеряла дар речи. Ее опять застали врасплох, и она не знала, как реагировать на этот удар.

– Молчите? – хмыкнул Жиске. – Это наводит меня на мысль, что свидетель не ошибся и вы лично тем или иным образом причастны к драме, которая постигла почтенное семейство.

– Свидетель? – ошеломленно повторила Аглаэ. – А можно… э-э… дозволено ли мне будет узнать, кто сообщил вам о том, что я присутствовала на званом вечере у Крейанкуров?

Жиске слегка отодвинулся от стола, откинулся на спинку кресла и, склонив голову набок, задумчиво уставился на девушку, словно решал, выполнить ее просьбу или нет, взвешивая за и против. Затем он издал вздох и выпрямился.

– В конце концов, не вижу причин скрывать это от вас. Речь идет о дворецком, который докладывал о вашем приходе Максиму де Крейанкуру. Означенный дворецкий узнал в вас ту самую молодую девицу, каковая у него на глазах выбежала из кунсткамеры его хозяина во время костюмированного бала, незадолго до того, как в спальне на втором этаже было найдено тело последнего. А из кунсткамеры, как выяснилось, есть прямой доступ в упомянутую спальню по тайной винтовой лестнице.

– Это правда, – сконфуженно признала Аглаэ. – Я была на том балу и потому заинтересовалась делом об убийстве. Я… я прошу прощения за… в общем, за то, что я вам солгала.

– Тот же дворецкий заявил, что, судя по виду, вы пребывали в ярости, когда выскочили из кунсткамеры в тот вечер, – продолжал префект. – Могу я узнать причину? И никаких больших выдумок! Мне нужна истина, и только истина, мадемуазель Марсо!

Аглаэ в нескольких неловких фразах рассказала об обстоятельствах своей ссоры с Оноре де Крейанкуром, но так и не упомянула о том, что она знакома с Самсоном, считает его невиновным и уже напала на след настоящего убийцы и вора. Чтобы разоблачить Феликса Арвера, ей не хватало решающего доказательства. И она была уверена, что это доказательство будет у нее в руках, как только она доберется до мешка, спрятанного в дымоходе камина у него в спальне.

– Не знаю, в должной ли мере вам ясна вся серьезность ситуации, – покачал головой префект Жиске. – Если бы упомянутый Дерош не сидел сейчас за решеткой на основании неопровержимых улик, доказывающих его вину, то главным подозреваемым оказались бы именно вы. Вы, сотрудница моего ведомства! И женщина к тому же! Да все либеральные газеты поднимут это дело на щит и примутся орать о небрежении правительства! Надеюсь, вы хорошо понимаете, что я не могу этого допустить? А стало быть, до вынесения приговора нынешнему обвиняемому я запрещаю вам каким бы то ни было образом вмешиваться в это дело и приближаться хоть на шаг, хоть на десять шагов к Крейанкурам. Постараюсь выразиться еще яснее: вы отстранены от выполнения служебных обязанностей до новых распоряжений. Бюро темных дел закрывается до возвращения инспектора Верна. А дальнейшая ваша участь будет окончательно решена после того, как я проконсультируюсь с ним.

В малой гостиной замка Мелье в тот же четверг состоялось экстренное совещание. Вокруг герцогини Беррийской собрались, помимо обитателей замка, лорд Блэкберн, граф де Менар, сопровождающий регентшу, Шарль-Атанас де Шаретт, барон де Ла-Контри, командующий армейским корпусом заговорщиков в вандейском бокаже, а также новоприбывший адвокат Пьер-Николя Берье, особый посланник парижского легитимистского комитета. По сведениям, которыми с Валантеном поделился Алкид Берне, этого человека направили в Вандею с единственной целью убедить регентшу полностью отказаться от прожекта вооруженного восстания. Вчера по прибытии адвокат возрадовался, узнав, что приказ о начале боевых действий отозван sine die[96], теперь же он был мрачен как туча, словно догадывался, что убийство Бартелеми Ванвёвра все изменит.

Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская отказалась и от наряда Малыша Пьера, и от простого крестьянского платья – сегодня, чтобы подчеркнуть официальный характер мероприятия, она была в единственном роскошном туалете, который решилась привезти с собой в небольшом багаже. На ней было великолепное платье из темно-синей тафты, с низким квадратным декольте, отделанным золотистой тесьмой, с пышными рукавами до локтей и с верхней юбкой из органзы, украшенной разрезами и бесчисленными рюшами. Накидка из оранжевого шифона оттеняла благородно-бледный цвет лица и бросала теплые отсветы на нежную кожу шеи и плеч. В этом облачении она была больше похожа на юную деву, веселую и жизнерадостную, которая некогда своим прибытием к французскому двору в восемнадцать лет принесла струю свежего воздуха в суровый и строгий Тюильри, или же на прекрасную принцессу, которая в 1824 году очаровала весь Дьеп, установив моду на морские купания. Трудно было увидеть в ней генералиссимуса накануне важной битвы.

Однако собрание герцогиня открыла решительным, командным тоном. И собрание это скорее напоминало военный совет.

– Господа, настали часы роковые. Убийство Бартелеми Ванвёвра лишило нас последнего казначея, хранившего денежные средства для финансирования всего нашего воинства в бокаже. Месье де Ларош-Сент-Андре спешно отрядил людей сегодня утром в дом покойного, за что мы ему глубоко признательны, но как и после гибели двух других наших казначеев, доверенная Ванвёвру сумма исчезла.

Берье счел необходимым срочно вмешаться, чтобы воспользоваться ситуацией, которая казалась благоприятной для порученного ему дела. Столичный посланник заговорил хорошо поставленным голосом адвоката – уверенным, полнозвучным, в прошлом уже не раз обеспечивавшим ему победы в залах суда:

– Насколько я понимаю, потеря этих денег – тяжелый удар по всему нашему прожекту. Сейчас главное – употребить все силы на поиск негодяев, завладевших казной, и вынудить их вернуть украденное. Однако последствия трех последовательных преступлений против нас окажутся более серьезными, если приказ о всеобщем восстании останется в действии. И это очередной, весьма весомый повод пересмотреть своевременность подобной полномасштабной акции. Как вам известно, многие наши друзья в парижском комитете убеждены, что любая попытка вооруженного сопротивления обречена на поражение и что легитимисты должны защищать свои интересы не силовыми методами, а политическими, каковые представляются нам более эффективными.

Валантен краем глаза отметил реакцию шевалье Луи де Бовуара и Аликс д'Эгрефёй. Жених с невестой не сумели скрыть раздражения – принялись перешептываться, полосуя гневными взглядами парижского адвоката. Но ответить ему взяла на себя труд сама герцогиня:

– Я прекрасно понимаю вас, месье. Однако после того, как я два дня назад разослала этот контрприказ, ситуация коренным образом переменилась. Тогда я опасалась, что вооруженное выступление самых решительных наших сторонников без поддержки основных сил обернется катастрофой. И если в тот момент доводы некоторых наших командующих смогли поколебать мою решимость, то сейчас все иначе. Вчера вечером, ровно перед тем, как стало известно о новом убийстве, я получила письмо, в котором сообщается, что юг уже охвачен огнем и что наши сторонники там, не поддержавшие меня тридцатого апреля в Марселе, наконец-то приняли решение сбросить иго узурпатора. А стало быть, и мы не должны более медлить. Я отправила гонца в Нант, чтобы известить об этом маршала де Бурмона и попросить его прибыть как можно скорее для назначения новой даты вооруженного восстания всех армейских корпусов запада.

Лица многих присутствовавших просияли при этих словах, а Бовуар от избытка чувств выкрикнул: «Виват!» Однако Берье, похоже, не собирался сдаваться так легко. Он сделал глубокий вдох, игнорируя вскипевший вокруг энтузиазм, и, не моргнув глазом, выступил в роли Кассандры[97]:

– При всем моем уважении к Мадам, я должен открыть ей истинное положение дел. По пути сюда я останавливался в Нанте и встречался со многими командирами наших дивизионов. Большинство утратили боевой дух, им не хватает ружей, а те, что есть, устарели и пришли в негодность; порох, долгое время хранившийся в подземных тайниках, испортился от сырости. Почти ни у кого не хватит ресурсов на то, чтобы продержаться больше пары недель. Без надлежащего финансирования открытие боевых действий в бокаже приведет к катастрофе.

Теперь уже Бовуар не смог сдержать ярость. Схватившись за рукоять шпаги, он шагнул к адвокату, вперив в него пылающий взгляд.

– Речи, недостойные истинного роялиста! – презрительно бросил он оппоненту в лицо. – Такие трусы, как вы, играют на руку нашим врагам!

И в этот момент герцогиня резко опровергла мнение всех тех, кто считал ее взбалмошной аристократкой или экзальтированной особой, лишь разыгрывающей боевой пыл. Она явила твердую волю, доказав, что недаром очутилась во главе движения легитимистов:

– Спокойствие, господа, спокойствие! Настал решительный момент, который требует от нас быть едиными, как никогда. Я не сомневаюсь, шевалье, что особый посланник нашего парижского комитета не менее, чем вы, желает возвращения на трон старшей ветви Бурбонов и прихода к власти моего сына. Его слова свидетельствуют лишь о похвальном благоразумии, за которое я ему благодарна. – Мария-Каролина обратилась к адвокату: – Однако, дорогой месье Берье, восстание, начавшееся на юге, заставляет нас пересмотреть планы. Я уверена, что известие об этом побудит многих колеблющихся тоже взяться за оружие. Было бы ошибкой не воспользоваться таким шансом.

Вмешательство герцогини, говорившей уверенным тоном, охладило разгоревшиеся было страсти. Но адвокат все еще не желал сдаваться. Он упорно продолжал по капле вливать яд сомнений в умы присутствовавших:

– Могу я спросить у вас, Мадам, кем подписано упомянутое вами послание, которым вас осведомили о начале восстания на юге? – поинтересовался он как бы между прочим, будто не придавал особой важности ответу.

– Послание не подписано, – призналась Мария-Каролина. – Однако это ничего не значит. Из соображений безопасности почти треть донесений от моих друзей из разных провинций остаются анонимными – их авторы, таким образом, ничем не рискуют в случае перехвата, а мы и без подписей можем не сомневаться в их подлинности, ибо сам путь, которым они ко мне попадают, гарантирует надежность источников.

На этот раз адвокату нечего было возразить. Он ограничился тем, что склонил голову и отступил на пару шагов. Шаретт, который уже закипал от того, что ему приходится оставаться на втором плане, воспользовался этим, чтобы взять слово:

– Я разделяю ваше мнение, Мадам, по поводу необходимости как можно скорее перейти к действиям. Однако это не отменяет того факта, что мои войска нуждаются в денежном довольствии для осуществления первых маневров. Продвинулось ли расследование двух первых преступлений пресловутых душителей? И есть ли хоть малейший шанс найти украденные деньги в ближайшие дни?

Герцогиня повернулась к Валантену:

– Предоставляю барону де Козу, недавно присланному к нам из Парижа, поделиться своими умозаключениями на этот счет.

Инспектор откашлялся и бросил обеспокоенный взгляд на Берье, ожидая реакции законника на упоминание о его приезде из столицы. Однако адвокат не только ничего не сказал, но и бровью не повел. Неудача в предотвращении всеобщего восстания роялистов из западных земель, похоже, лишила его доброй доли боевого настроя – он уставился в пространство и производил впечатление человека, который потерял интерес к дискуссии и продолжает слушать вполуха.

– Прежде чем ответить на первый вопрос месье де Шаретта, – начал Валантен, – должен сказать, что со вчерашнего дня я пребываю в убеждении, что убийства Антельма Шуке, Мишеля Аврона и Бартелеми Ванвёвра никак не связаны ни с братством душителей из Индии, ни с проклятием грозной синеликой богини.

– Да неужели? – саркастически воскликнул шевалье де Бовуар. – Увы, барон, вы не открыли нам ничего нового. Я с самого начала был уверен, что преступления совершены лазутчиками Луи-Филиппа.

– Я бы не был столь категоричен, – заметил Валантен. – Могу лишь сказать, что некоторые факты привели меня к однозначному выводу: история пресловутых тхагов – это всего лишь дымовая завеса, за которой скрываются истинные убийцы.

Лорд Блэкберн пошатнулся и провел дрожащей рукой по бледному лбу – казалось, он пребывает в полной растерянности.

– Я… я не понимаю, – пробормотал англичанин, спотыкаясь на каждом слове. – Вы… вы так же, как и я, слышали звуки рамсинги. В лесу был темный силуэт – человек, которого мы вместе преследовали. А моя сестра видела в кустах возле усадьбы смуглого незнакомца в тюрбане. Все это в совокупности указывает на почитателей Кали…

– Вы кое о чем забыли, сэр Генри, – отозвался Валантен. – Если вчера мы имели дело с тхагами, почему же тогда они всего лишь оглушили вас, когда вы обогнали меня и первым оказались у порога той хижины, где мы нашли тело несчастного Ванвёвра? Ведь их появление в окрестностях вашей усадьбы должно было иметь целью совершить над вами расправу из мести!

– А ведь и правда! – признал британец. – Из-за всех драматических событий я об этом даже не подумал!

– Есть и более существенное доказательство, – продолжил полицейский. – Ночью я обследовал труп Ванвёвра, особое внимание уделив следам удушения. Могу с уверенностью утверждать, что орудием убийства был вовсе не платок, обвитый вокруг его шеи. Синяки, обнаруженные мной, и характер травмы гортани наводят на мысли о металлическом обруче, который в давние времена носили каторжники. В случае Ванвёвра подобный обруч затянули так сильно, что он раздавил хрящи гортани и стал причиной смерти от удушья или от пережатия кровеносных сосудов.

– Вы хотите сказать… – начал Ларош-Сент-Андре, но Валантен его перебил:

– Я хочу сказать, что кто-то потратил немало усилий, чтобы создать для нас превратную картину происшедшего. У меня не вызывает сомнений, что и звуки рамсинги, и бегущий человек, которого мы с лордом Блэкберном так легко заметили в зарослях, нужны были ровно для того, чтобы привести нас к трупу Ванвёвра. Румал, обмотанный вокруг шеи жертвы, тоже был элементом декора для байки об индийских душителях.

– Но зачем же это кому-то понадобилось? – спросила герцогиня Беррийская.

– Затем, чтобы нас запутать и посеять сомнения в истинных мотивах убийц. Заметьте, я намеренно употребил слово «убийцы» во множественном числе, ибо вчера вечером в подлеске действовали сообща как минимум двое, чтобы привести меня туда, где, по их замыслу, я должен был оказаться. Стало быть, повторю еще раз: убийцы охотились вовсе не на сэра Генри и его сестру. Их изначальной целью было похищение денег, доверенных всем трем несчастным жертвам.

– Позвольте! – вмешался лорд Блэкберн. – История о тхагах – не байка. Вспомните об эпизоде на корабле, который вез нас с сестрой из Индии!

– Я вовсе и не утверждаю, что индийские душители не преследовали вас какое-то время назад. Однако почему же они, переплыв за вами океан, ждали больше года, чтобы снова заявить о себе? Логичнее предположить, что тот безбилетный пассажир, о котором вы рассказали, не имел ничего общего с поклонниками Кали и что убийцы казначеев, услышав о проклятии, жертвой которого вы до сих пор себя считаете, решили этим воспользоваться. Вероятно, эта история показалась им отличной маскировкой для их преступлений.

– А стало быть, они достаточно близко знакомы с моей сестрой и со мной, чтобы так подробно знать о нашем прошлом… – подхватил лорд Блэкберн. – При нашем уединенном образе жизни я был откровенен с весьма ограниченным кругом людей… И все они сейчас находятся в этой гостиной.

Присутствовавшие тотчас начали переглядываться – каждый, взволнованный мыслью о том, что рядом может стоять убийца, присматривался к соседям. Ларош-Сент-Андре, несомненно обиженный предположением о том, что он мог приютить под своей крышей предателя, первым отреагировал на слова английского гостя.

– Это же сущее безумие, – возразил он, не потеряв, однако, своей извечной внешней невозмутимости. – Могу заверить вас, сэр Генри, что люди, ступающие под своды замка Мелье, вне подозрений.

Валантен, подумав о ночных прогулках аббата де ла Нёя и о собственной миссии, мысленно усмехнулся. Герцогиня Беррийская, впрочем, в очередной раз не позволила установиться нездоровой напряженной атмосфере среди своих верных подданных.

– Господа, отложим обсуждение этого вопроса, – произнесла она твердо. – Я всецело полагаюсь на барона де Коза в деле разоблачения виновных. А пока у нас есть более насущная тема. Я рассчитываю, что мы сможем перейти к боевым действиям в первых числах июня, но перед этим нам необходимо найти достаточно денег для того, чтобы люди из бокажа могли взяться за оружие в условленный день.

– Можно изъять часть средств у другого армейского корпуса, – внес предложение Шаретт. – Уж лучше поделить финансирование на два региона, чем оставить один из них совсем без ресурсов.

Мария-Каролина одобрительно кивнула:

– Я пришла к тому же выводу. В данный момент отсутствие месье де Ларошжаклена – само по себе дестабилизирующий фактор для его войска. Поэтому сегодня рано утром я отправила второго гонца в Мож, к генералу Кателино, с приказом выделить нам половину той суммы, которой он располагает. Я ожидаю, что шевалье де Бовуар вместе с бароном де Козом возглавит небольшой отряд, чьей задачей будет забрать эти деньги в условленном месте, устраивающем обе стороны.

Никто не осмелился возразить герцогине, которая этим внезапным заявлением закончила военный совет. Однако Валантену что-то подсказывало, что, вместо того чтобы утихомирить страсти, она лишь усилила противоречия в этом невеликом ближнем круге и что отныне подозрения и сомнения прочно поселились в умах.

Валантен осторожно сменил позу, чтобы стряхнуть муравьев, облюбовавших его правую ногу. Он уже больше четверти часа прятался за кустами, наблюдая за двумя мужчинами, которые что-то приглушенно обсуждали на поляне, залитой лунным светом. Того из них, кто стоял к инспектору спиной, можно было безошибочно узнать по длинной сутане. Как и три ночи назад, аббат де ла Нёй покинул замок Мелье, и сегодня Валантен последовал за ним. На этот раз он шел за священником по пятам и оказался на месте тайной встречи.

Накануне, после совета, на котором Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская объявила об их с Бовуаром экспедиции в Мож, к генералу Кателино, было принято еще одно важное решение. Днем из Нанта действительно прибыл маршал де Бурмон и условился с регентшей Франции о новой дате всеобщего восстания – в ночь с третьего на четвертое июня. Понимая важность этих новостей, Валантен всю вторую половину дня не терял бдительности и после ужина заметил, что аббат де ла Нёй самолично принес по кружке сидра двум часовым, назначенным на эту ночь Ларош-Сент-Андре. Было ясно, что священник готовится к новой ночной вылазке, поэтому полицейский заблаговременно спустился на первый этаж и спрятался там за оружейным шкафом. Почтенный служитель культа вышел из своей спальни около полуночи и направился прямиком на кухню, немало не заботясь, что его застукают часовые, которые в это время, конечно же, спали беспробудным, искусственно вызванным сном. Не замечая при этом тени, которая скользила за ним по пятам, он пересек огород, покинул территорию замка через калитку в крепостной стене и, как и в прошлый вторник, зашагал по лесополосе.

Валантена, нырнувшего вслед за ним под деревья, ждал неприятный сюрприз: вскоре обнаружилось, что гусарский отряд, проводивший в Мелье обыск, расположился в виду замка. Солдаты рассредоточились в подлеске неподалеку от опушки, образовав что-то вроде пропускного пункта. Валантен следовал за аббатом чуть поодаль от тропы, чтобы уж точно остаться незамеченным, и лишь по счастливой случайности не столкнулся нос к носу с одним из солдат, сидевших в засаде. Рыжий здоровяк с лихо закрученными кверху усами внезапно вырос впереди в тот самый момент, когда инспектор собирался преодолеть за пару прыжков пространство между двумя деревьями. Вовремя схоронившись за первым стволом, Валантен сразу оценил всю меру опасности, дождался ухода гусара и теперь догонял аббата с удвоенными предосторожностями. Он благополучно достиг края поляны, не попавшись ни одному солдату на глаза, и не испытал особого удивления, когда выяснилось, что собеседник аббата де ла Нёя – не кто иной, как тот надменный поручик, под чьим чутким руководством проводился обыск в замке Мелье на следующий день после приезда герцогини Беррийской.

«Так-так-так! Похоже, нашего драгоценного аббата не назовешь образчиком верности. Пора нам с ним потолковать по душам наедине…» – сказал себе инспектор.

Валантену понадобилось полчаса, чтобы еще раз обойти лесную заставу и добраться до калитки у огорода на задворках замка. Там он принялся терпеливо ждать священника. Когда черная фигура в сутане выпросталась из подлеска и зашагала по лугу, заросшему полевыми цветами, полицейский нырнул в тень одной из опор крепостной стены и сохранял полную неподвижность, пока аббат с ним не поравнялся.

В тот самый момент, когда человек в сутане протянул руку, собираясь толкнуть решетчатую дверцу, стальные пальцы резко дернули его сзади за воротник.

– Чур меня, чур! – подпрыгнул на месте служитель церкви. – Что за?.. Боже! Кто здесь?

В бледном свете луны перепуганное лицо аббата казалось припорошенным пеплом. Он нервно моргал – словно крошечные птички махали крылышками, сражаясь с бурей.

– Бьюсь об заклад, месье де Ларош-Сент-Андре огорчится без меры, узнав, что духовник его покойной жены секретничает с офицером правительственной армии.

Валантен говорил ровным, бесстрастным тоном. Но даже если бы аббату в ухо прорычали угрозы, это напугало бы его куда меньше, чем ледяное спокойствие инспектора.

– Гос… господин барон? Это… это прискорбное… я хочу сказать, это… ужасное недоразумение! Все не так, как вы думаете!

– А по-моему, все именно так.

– Я… уверяю, вы ошибаетесь! Я столкнулся с солдатами… случайно. Совершенно случайно! Да-да, именно, это же счастливая случайность! Оказывается, замок Мелье взят под наблюдение. Нужно срочно предупредить Мадам и всех наших!

Слова мучительно медленно срывались с губ перепуганного человека. Валантен по-прежнему железной хваткой держал его за ворот сутаны, и аббат выворачивал шею, пытаясь разглядеть выражение лица мнимого барона, чтобы прочесть его намерения. Но ангельские черты были непроницаемы. В их ледяной красоте было что-то нечеловеческое, а страх аббата де ла Нёя приумножался стократно оттого, что ему мерещилось в присутствии барона божественное вмешательство, которое грозило карой.

– Предупредить наших? – повторил инспектор бесстрастно. – Не хотелось бы показаться невежливым, но термин «наши» в ваших устах звучит чрезвычайно двусмысленно.

– Уверяю вас, я… – начал аббат, однако Валантен не дал ему договорить.

Он покрепче сгреб воротник сутаны и крутанул зажатую в кулаке ткань. Аббату де ла Нёю пришлось повернуться вокруг своей оси, чтобы ослабить давление на горло. Оказавшись с ним лицом к лицу, Валантен все с тем же ледяным спокойствием отвесил ему две пощечины. Худосочный аббат запищал перепуганной мышью и рухнул на колени.

Валантен склонился над ним. Зеленые глаза молодого инспектора сменили оттенок на серый – верный признак, предвещавший бурю. Темная сторона его личности грозила вырваться на волю.

– Должен предупредить, терпение находится далеко не во главе списка моих добродетелей, – процедил он в ухо скрючившемуся у его ног аббату. – Если не перестанешь притворяться, я переломаю тебе все кости. По очереди.

Ошеломленный не только внезапным обращением на «ты», но и физической угрозой, аббат де ла Нёй задрожал, как осенний лист, зашмыгал носом и жалобно взмолился:

– Нет, прошу вас, не делайте мне больно! Я сделаю все, что вы пожелаете, только, пожалуйста, не надо меня бить!

– Я желаю знать, на кого ты работаешь.

– Я… Меня завербовала тайная полиция… Луи-Филиппа.

– Когда? Как?

Вопросы прозвучали, как свист хлыста.

– Несколько месяцев назад во время обыска в одной усадьбе в бокаже правительственные агенты нашли записи, имеющие отношение к военной организации легитимистов Вандеи. Там были карта с обозначением убежищ и список имен. Одно из главных мест в этом списке занимал Александр де Ларош-Сент-Андре, и парижские власти решили взять его под наблюдение.

– Стало быть, ты согласился сыграть роль Иуды? Ты, Божий человек?

Священник попытался уклониться от ледяного взгляда, под которым хотелось съежиться и втянуть голову в плечи, как в лютую стужу.

– К несчастью, я… Увы, мне… В общем, некоторое время назад я поддался зову плоти. Согрешил. Дочь Евы, которая меня… соблазнила и сбила с пути истинного, была… крестницей месье де Ларош-Сент-Андре. Грехопадение случилось прошлым летом, когда прелестница гостила в замке Мелье. Я… не представляю, откуда сбиры[98] об этом узнали, но они пригрозили мне, что все расскажут ее крестному отцу.

– И этого оказалось достаточно, чтобы ты предал соратников? Мало ли на свете священников-прелюбодеев! Мог бы просто отказаться от сана.

– Дело в том, что… девица была юна и невинна, – пробормотал аббат и поспешно добавил, словно считал, что это его оправдывает: – Но природа так щедро ее одарила, что я не сдержался!

Если бы этот негодяй сейчас ударил его в лицо, Валантен и то испытал бы меньшее потрясение. Собственное прошлое – прошлое ребенка, пережившего насилие, – разом напомнило о себе, и молодой инспектор вынужден был призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы не раздавить мерзкую тварь, дрожавшую перед ним. Сведения, которые мог предоставить аббат, были слишком важны, чтобы лишиться такого важного источника информации. Поэтому ценой невероятных усилий Валантен совладал с эмоциями.

– Это ты сообщил гусарам о прибытии герцогини в Мелье? – спросил он. – Во время обыска у них был очень разочарованный вид, когда они никого не нашли.

– Я предупредил их накануне ночью. Но меня не было в списке разыскиваемых, поэтому месье де Ларош-Сент-Андре не предложил мне укрыться в тайном убежище, и я о нем ничего не знал.

– Теперь я лучше понимаю, отчего поручик был так раздосадован, когда покидал Мелье с пустыми руками. А вот чего я никак не могу объяснить, так это почему твои наниматели не приказали провести еще один обыск, если они точно знают, что герцогиня находится в замке. Солдаты могли бы, к примеру, нагрянуть ночью, чтобы застать всех врасплох.

– Потому что уже получены новые указания из Парижа. – Жалобные нотки теперь исчезли – аббат заговорил уверенно, как будто был рад возможности облегчить душу. – Шпионская верхушка Луи-Филиппа пришла к выводу, что легитимистское восстание в западных землях обречено на поражение – там слишком много внутренних разногласий, нехватка ресурсов, да и то, что дата начала восстания переносилась несколько раз, сильно повлияло на моральный дух мятежников, по их мнению. Кроме того, правительство успело изрядно усилить здесь свою группировку войск. Поэтому на самом верху решено было не препятствовать герцогине и ее союзникам, более того – при необходимости планировалось укрепить их ошибочную веру в то, что победа близка. Цель, разумеется, состоит в том, чтобы выманить мятежников, так сказать, из леса и одним махом уничтожить все движение легитимистов как таковое.

– И каким же образом этот план собирались реализовать?

– Все очень просто. Агент передал мне фальшивое письмо для герцогини, то самое, о котором она говорила нам сегодня утром. Поскольку я знаю, как устроены внутренние каналы связи в нашей организации, моей задачей было передать это письмо по назначению так, чтобы не возникло сомнений в его подлинности.

Валантен начал понимать масштаб предательской махинации, жертвой которой стала несчастная герцогиня, и, несмотря на то что сам он не принадлежал к ее лагерю, почувствовал в глубине души сожаление и искреннее сострадание к прекрасной и отважной Марии-Каролине. Она доказала свою смелость, вернувшись из-за границы, чтобы встать во главе верных шуанов, и горько было думать о том, что ее ждет поражение из-за таких ничтожных предателей, как похотливый священник-извращенец, сбившийся с пути праведного.

– Ты хочешь сказать, что известие о начале восстания на юге – это блеф, призванный заманить вандейцев в ловушку? – уточнил Валантен, не сумев скрыть отвращения, которое он питал к этому человеку. – Полагаю, сегодня ты так спешил в лес для того, чтобы передать своим хозяевам новую дату восстания в бокаже, так?

Аббат де ла Нёй неверно истолковал перемену в тоне того, кого он считал легитимистом из парижского комитета, – видимо, решил, что Валантена охватили сомнения, когда тот услышал о неминуемом поражении восстания, и теперь его решимость поколеблена.

– Южные провинции, а равно и столица сейчас под полным контролем, – заговорил аббат еще увереннее. – Вандея и юг Бретани – последние очаги роялистского сопротивления, и цель нынешнего маневра в том, чтобы подавить их окончательно… Как видите, дело Генриха Пятого и его матери уже проиграно… Послушайте, вы сразу показались мне весьма разумным молодым человеком. Если вы не выдадите меня сегодня, я замолвлю за вас словечко в нужный момент.

Поскольку аббат, сказав это, попытался подняться на ноги, Валантен отправил его обратно на землю мощным ударом ноги в грудь. Де ла Нёй забарахтался на спине, размахивая конечностями, как перевернутая черепаха.

– Ты не заслуживаешь ни единого шанса, презренный! – процедил инспектор. – Но так уж вышло, что сейчас у меня есть личные причины не выдавать тебя.

– Благодарю! О, благодарю вас! – возликовал предатель, и в голосе его слышалось удивление, смешанное с недоверием. – Господь стократно воздаст вам за милосердие! Даю слово, вы не пожалеете о том, что спасли меня!

В благородной душе молодого полицейского все восставало против двуличия и малодушия, явленных аббатом. Больно было сознавать, что они оба находятся на одной стороне и теперь он должен защищать этого негодяя. Более того – на самом деле Валантен чувствовал, что ему куда ближе такие люди, как Ларош-Сент-Андре, Блэкберн и даже Бовуар, чем это жалкое отребье, согласившееся предать своих друзей и потерявшее человеческое достоинство при первой же угрозе.

– Нет, я не отдам тебя на суд тех, кого ты предал, – сказал Валантен, уже не пытаясь скрыть брезгливость, – но предупреждаю: в ближайшие дни держись от меня подальше. Иначе отвращение, которое ты у меня вызываешь, обернется чем-то большим, и я не удержусь от возмездия, которого ты заслуживаешь.

С этими словами, произнесенными ледяным тоном, инспектор развернулся и зашагал через калитку к замку не оборачиваясь. Его переполняли ярость и омерзение. Решив проследить за аббатом, он взял ложный след и впустую потерял драгоценное время. «Придется кое у кого потребовать объяснений, – гневно подумал Валантен. – Я уже сыт по горло этой секретностью!»

– Женское сердце навсегда останется для меня terra incognita[99], неразрешимой загадкой! – В блаженной улыбке Феликса Арвера, адресованной Аглаэ, читалось искреннее недоумение. С тех пор как они вдвоем заняли столик в «Парижском кафе» на пересечении бульвара Итальянцев с улицей Тебо, начинающий поэт, казалось, никак не мог поверить своему счастью.

– Почему вы так говорите, друг мой? – поинтересовалась прекрасная брюнетка.

Феликс, стараясь скрыть неловкость, тянул время – отставил бокал, из которого только что сделал глоток шампанского, протер салфеткой, переставил, потом обвел взглядом столики вокруг, сплошь занятые влюбленными парочками.

– Вчера, – заговорил он наконец, – когда вы пришли ко мне домой, вы говорили только о дружбе, о духовном родстве, и я уж было смирился со своей ролью случайного кавалера на время отсутствия вашего знаменитого Валантена. И вдруг вы приглашаете меня на свидание в одно из самых романтичных и чарующих местечек Парижа! Согласитесь, тут есть от чего прийти в замешательство!

Это заведение – на редкость изысканное, с обтянутыми алым бархатом банкетками, хрустальными люстрами, бесчисленными зеркалами и роскошно обставленными уютными залами – действительно было одним из самых модных в столице. Его давно облюбовали денди и литераторы-романтики. Даже эпидемия холеры не распугала прославленных завсегдатаев – сюда частенько захаживали Альфред де Мюссе, Виктор Гюго, Жерар де Нерваль и прочие знаменитости в галантной компании. После девяти вечера буржуазная клиентура покидала столики кафе и отправлялась в театральные ложи, а приватные кабинки занимали влюбленные парочки, как правило неженатые, и ворковали, как голубки, в покое и уединении. В отличие от других, менее дорогих заведений – к примеру, «Под синим циферблатом» на бульваре Тампль, – «Парижское кафе» не имело сомнительной репутации и, несомненно, было самым подходящим местом в столице для приятных знакомств и начала романтических отношений. Эрос и Дионис дарили его своей благосклонностью.

– Для ревностного почитателя Женщины с большой буквы, каковым вас называют, вы, сдается мне, плохо умеете читать в сокровенных глубинах ее души, – изрекла Аглаэ. Она поставила локоток на стол и подперла ладонью подбородок – эта поза лучше всего подчеркивала бунтарское выражение ее прекрасного личика. – Видите ли, мы, женщины, обожаем чувствовать себя желанными, но для нас мука мученическая позволить тому, кто привлекает нас самих, угадать, что он обрел над нами некую власть.

– Должен ли я расценивать это как…

– Я считала вас достаточно проницательным и деликатным, для того чтобы не требовать публичных признаний от женщины. Читайте намеки и знаки – они расскажут вам о зародившейся нежной склонности. Знайте при этом, что от мужчин я жду пусть не чрезмерного, но все же внимания, а инспектор Верн в последнее время слишком часто оставлял меня и вовсе без такового. Как гласит пословица, с глаз долой – из сердца вон!

Последние слова девушка сопроводила чертовски обольстительной улыбкой. Феликс уже не мог сдерживаться – он потянулся через столик и кончиками пальцев погладил руку Аглаэ, в которой та держала бокал.

– Ах, Аглаэ! – томно вздохнул молодой человек. – Вы и представить не можете, как отрадно это слышать! Стало быть, я могу надеяться?..

– Ну конечно, надейтесь, Феликс! Надейтесь! Надежда торопит жить, ведь правда?

Говоря это, Аглаэ бросила взгляд в конец зала на палисандровые часы с маятником, декорированные мозаикой из разных пород дерева. Стрелки приближались к полуночи. Если все пройдет как задумано, Подвох уже скоро должен покинуть квартирку милейшего Феликса Арвера. Взломать входную дверь для такого мастера – детская забава, обычные замки́ для него никакой сложности представлять не могут, и он наверняка давно уже сумел тихонько проникнуть в квартиру, не всполошив соседей. В любом случае с ним пошел Тафик – постоять на стреме. Теперь оставалось лишь надеяться, что двое полицейских сумеют достать мешок из каминной трубы, и главное – что в нем окажутся драгоценности, украденные из особняка Крейанкура. После этого им понадобится всего полчаса, чтобы с улицы Урсулинок доехать на фиакре до «Парижского кафе». А пока ей придется продолжать отвлекать Арвера, ломая перед ним комедию.

– Дорогая Аглаэ! – не унимался восторженный поэт и по совместительству клерк из нотариальной конторы. – Как бы я хотел, чтобы вы могли читать во мне, как в открытой книге! Тогда бы вы знали, насколько это завуалированное признание, каковое вам пришлось высказать в подобной форме из-за девичьего стыда – о, сколь трепетно-восхитительного! – переполнило мое сердце чистейшим ликованием. Вы только что сделали меня счастливейшим из смертных! Теперь я мечтаю лишь о том, чтобы вы отныне стали моей музой, единственной вдохновительницей всех моих творений!

Он и дальше говорил так выспренне и с таким пылом, что это было уморительно, а голос у него ломался, как у подростка, – то басил, то давал петуха. Этот вокальный экзерсис смешно контрастировал с обликом унылого клерка и густой бородой, которая его старила. Все больше и больше увлекаясь собственной речью, Феликс помогал себе экзальтированными жестами – прижимал ладонь к сердцу, то и дело вскидывал руки, декламируя сонет, как вдохновенный артист на подмостках.

«С ума сойти! У этого олуха очень искренний вид. Похоже, он и правда в меня влюбился! – мысленно ужаснулась Аглаэ. – Если бы у меня не было веских оснований считать, что передо мной убийца и грабитель, я сочла бы эту мальчишескую неуклюжесть даже трогательной. Решительно, Валантен прав, когда говорит, что порок и злодейство умеют принимать разные обличья, даже самые невероятные, в этом грешном мире!»

Она слушала не перебивая. Достаточно было время от времени подбадривать Феликса одной из тех сногсшибательных улыбок, секрет которых был ей хорошо известен, чтобы он не умолкал, расписывая сюжеты грядущих поэм – посвященных, все как одна, конечно же, только ей, – и рисуя будущее, в котором взаимная страсть вознесет их на небывалые вершины и сделает самой знаменитой парой в престижных салонах литературного мира.

– А знаете что, душенька моя? Я завтра же возьмусь сочинять новую пьесу. И это будет не какой-нибудь там водевиль, а романтическая трагедия на тему запретной, несбыточной любви. Она станет моим шедевром! Разумеется, главная роль будет принадлежать вам! Я умираю от желания снова увидеть вас на подмостках. Мое перо и ваш непревзойденный актерский талант распахнут для нас обоих врата к успеху. Рядом с вами я чувствую, что готов горы свернуть!.. Аглаэ? Но вы меня, кажется, не слушаете…

Феликс в любовной горячке только сейчас заметил, что его спутница отвлеклась. Аглаэ и правда отвернулась от него и смотрела в сторону входа в зал из вестибюля – порог только что переступил смуглый великан с могучим торсом и пышными, черными как смоль усами. Сейчас он обводил суровым взглядом столики, будто искал того, с кем у него назначена встреча.

– Простите, что? – рассеянно обронила Аглаэ.

– Я говорил вам, что мне не терпится увидеть вас на театральной сцене. Вы созданы для того, чтобы блистать на подмостках и вызывать всеобщее обожание. Согласитесь, работа в полиции – совсем не женское дело. Позволю себе заметить, что это даже как-то неприлично. Страшно представить, с каким сбродом вам каждый день приходится общаться, и я уж не говорю о бездельниках и грубиянах, каковыми нужно признать большинство ваших коллег. При мысли об этом у меня волосы встают дыбом!

Тут Аглаэ должна была признать, что наглости поэт уж точно не лишен. Этот человек совершил убийство из корыстных побуждений, подставил лучшего друга, бросил его гнить в тюрьме вместо себя – и он же еще пытается учить ее, что прилично для женщины, а что неприлично! При иных обстоятельствах она бы наградила его пощечиной!

Но сейчас вместо этого Аглаэ спокойно встала и, мимолетно коснувшись его руки, жеманно проговорила:

– Пойду попудрю носик, вы не возражаете? Ведь актриса всегда должна выглядеть безупречно, чтобы очаровывать зрителя.

Подтекст этого высказывания Феликс, разумеется, не уловил, поэтому лишь кивнул, а потом с блаженным выражением лица смотрел, как она удаляется, и скользил мечтательным взглядом по изгибам соблазнительной фигуры.

Аглаэ, выйдя в вестибюль, сразу приметила там весьма своеобычную парочку, которую составляли исполин Тафик и его миниатюрный напарник Подвох. Настал решительный момент, и девушку вдруг охватила тревога, что миссия провалилась.

– Ну как? – выпалила она дрожащим голосом, бросившись к ним.

Лукаво подмигнув, Подвох откинул полу плаща и продемонстрировал холщовый мешок, привязанный к поясу:

– Дело сделано. Камину в спальне твоего рифмоплета и правда не хватало хорошего трубочиста.

– В мешке – драгоценности? – спросила Аглаэ.

– Малая часть, – досадливо поморщился карлик. – Он, надо думать, уже слил остальное какому-нибудь барыге. Но кое-чего полезное тут есть. Тот самый дорогущий гарнитур с голубым жемчугом в полном составе: ожерелье, браслет и серьги. Вещицы больно уж приметные, легко распознать чьи, так что барыга мог и забояться их брать.

– Да не важно! – проворчал Тафик басом. – Этот гарнитур и так тянет на неопровержимое доказательство. Так что мы делаем дальше? Вяжем шельму?

– Ни в коем случае! – охладила его пыл Аглаэ. – Я же говорила вам, что сказал префект Жиске. Никто из сотрудников Бюро темных дел не должен совать нос в это расследование. А значит, мы просто отдадим мешок Видоку, и он завтра утром самолично арестует Арвера. Идите, друзья, а мне нужно доиграть до конца мелодраматический спектакль, раз уж нашему поэту так хочется, чтобы я вспомнила о своем театральном прошлом. Ничего, скоро этому негодяю будет не до театров!

После беспокойной ночи, когда удалось вывести на чистую воду аббата де ла Нёя, Валантен постарался исчезнуть из поля зрения других обитателей замка Мелье. Атмосфера там установилась предгрозовая, чему, конечно же, немало поспособствовало назначение новой даты вооруженного восстания, но не только – дело было еще и в том, что напряженные отношения между разными гостями месье де Ларош-Сент-Андре внезапно обострились. Аббат старательно избегал Валантена, но даже издалека инспектор ловил на себе его злобные взгляды. Адвокат Берье не скрывал недовольства итогами вчерашнего совещания и косо смотрел на всех, кого считал виновными в провале своей миссии. Даже герцогиня Беррийская была не так бодра и безмятежна, как в первые дни своего пребывания в Мелье. Она казалась встревоженной, с тех пор как маршал де Бурмон, снабженный новыми указаниями, уехал доносить их до сведения других военачальников армии легитимистов. Что до шевалье де Бовуара и Аликс д'Эгрефёй, они и вовсе сидели как на горячих угольях. Обоим так не терпелось ринуться в схватку с врагом, что нервы у них были натянуты до звона, и они могли затеять свару с кем угодно по малейшему поводу. А в довершение всего нынче утром в замок явились местные крестьяне с сообщением о необычной активности красноштанников в бокаже. Смутная угроза, что гусары снова могут нагрянуть в Мелье, еще сильнее будоражила нервы. И Валантену отчетливее, чем когда-либо, казалось, что он идет, с трудом пытаясь сохранить равновесие, по канату, натянутому над пропастью.

В итоге он все утро старался не привлекать к себе внимания, с трудом дождался отъезда адвоката Берье, а вернее, суматохи, вызванной сборами и прощаниями, и улизнул из замка незамеченным. После той страшной грозы в бокаже снова распогодилось. Небо было ясным, жаворонки метались между деревьями, вычерчивая в разных направлениях траектории, прямые, как полет камня. Луговые травы и заросли боярышника шелестели от вившихся вокруг насекомых; хрустально звенели воды ручьев. Молодой полицейский, счастливый от того, что вырвался из гнетущей атмосферы логова легитимистов, бодро шагал по сельской дороге, вдыхая полной грудью аромат зацветающей жимолости и любуясь раскинувшимися вокруг яблоневыми садами и лугами, на которых мирно паслись бурые коровы. На фоне этого буколического ландшафта сами собой утихали тревоги и мало-помалу забывались опасности, которыми грозила ему двойная игра, навязанная сильными мира сего.

Солнце стояло почти в зените, когда впереди показались первые дома Леже. Воздух был теплый и пряный, свежий и насыщенный яркими ароматами вандейской весны, но по мере приближения к центру городка все перекрыл запах лошадиного навоза. По главной улице, которую Валантену предстояло пройти до конца, чтобы добраться до гостиницы «Стеклянный угорь», непрерывно грохотали повозки, груженные снедью и английскими товарами, – купцы проезжали Леже на пути из Нанта. В эту пятницу был ярмарочный день, и на площади перед церковью толпился народ, что оказалось Валантену на руку – в столпотворении покупателей, торговцев и простых зевак он сумел проскользнуть на задворки гостиницы незаметно.

В прошлый раз окно комнаты, которую занимал здесь инспектор Берне, было распахнуто, теперь же Валантен увидел плотно закрытые ставни. Тем не менее он бросил горсть щебня в деревянные створки. Никакой реакции не последовало. Возможно, черный человек попросту не услышал стук сквозь толстые деревяшки. После четырех попыток до него достучаться Валантен решил войти в здание.

С порога его оглушил шум, царивший в общем зале гостиницы. В гуле голосов звенели бокалы, скрипели стулья, густой дым от поленьев смешивался с запахами табака, пота и мяса, жарившегося на нескольких вертелах над большим очагом. После яркого солнечного света помещение показалось Валантену совсем темным – здесь царил полумрак из-за низкого потолка и почерневших от толстого слоя копоти окон. Опилки на полу тут, должно быть, не меняли неделями, и к букету «ароматов» примешивалась вонь прокисшего вина и рвоты. Клиентура сегодня была многочисленнее обычного; состояла она наполовину из торговцев, пропивающих выручку, наполовину из молодых крестьян, привлеченных в город ярмаркой.

Валантен воспользовался полумраком и суетой, чтобы проскользнуть к лестнице, ведущей на жилой этаж. В коридоре, тускло освещенном двумя чадящами свечками, он вычислил дверь номера, который занимал агент тайной полиции, и несколько раз постучал. Ответа опять не последовало. Озадаченный Валантен прижался к створке ухом и попытался на слух определить, есть ли кто-нибудь в комнате. Но там было тихо… Необычно тихо – эта мертвая тишина наводила на мысль о молчаливом присутствии, как будто кто-то в темноте затаил дыхание.

Взвесив за и против, молодой человек решительно взялся за дверную ручку и повернул ее. Дверь открылась от первого легкого толчка, скрипнув в петлях. Бросив быстрый взгляд через плечо и удостоверившись, что из коридора его никто не видит, Валантен бесшумно скользнул в дверной проем и закрыл створку за собой.

Глаза еще не успели привыкнуть к темноте, когда сзади на него кто-то набросился. Сильная рука взяла в захват его шею, и одновременно жесткая ладонь зажала ему рот. Атаковавший человек, вероятно, прятался в мертвой зоне около двери, и теперь он пытался задушить Валантена. Но тот был начеку и отреагировал мгновенно.

Инспектор качнулся в сторону, перенеся вес на одну ногу, и ударил согнутой правой рукой назад. Локоть врезался во что-то мягкое, и за спиной у Валантена сдавленно выругались. От боли и неожиданности противник тотчас ослабил хватку – Валантен смог развернуться и вцепиться в человека, который быстро пришел в себя. В следующий миг оба уже катились по полу, не отпуская друг друга, рыча и пытаясь наносить удары, при этом каждый норовил занять положение сверху. Когда ожесточенно лягающийся клубок докатился до окна, сквозь щель в ставнях на одного из дерущихся упал луч света.

– Берне! Какого… черта?! Вот уж не ожидал! – выпалил Валантен, увидев изуродованное асимметричное лицо, внезапно вырванное солнцем из тьмы. – С какой стати вы набросились на меня как умалишенный?

Узнав голос коллеги, агент тайной полиции прекратил сражаться. Они отпустили друг друга, встали, пошатываясь, на ноги, а затем несколько секунд, согнувшись пополам и упираясь руками в колени, пытались отдышаться, глядя друг другу в лицо.

– Я… я думал, это… его напарник, – прохрипел Берне. – В темноте… не признал… вас.

– Его напарник? – повторил Валантен, приводя в порядок одежду. – Вы о ком?

Человек в черном ответил не сразу. Он откинул щеколду и открыл один ставень. Волна света пролилась в комнату – в этом потоке замерцали, закружились мириады пылинок. Затем Берне шагнул к кровати и подбородком указал на две ноги, торчащие из-под нее:

– Я об этом субъекте.

Валантен обошел кровать. За ней у стены на полу лежал навзничь мертвец. Это был незнакомый мужчина, одетый как буржуа, лет сорока на вид, лысый, с пышными светло-русыми бакенбардами. Остекленевшие глаза неподвижно таращились в потолок, лицо уже обрело голубоватую бледность. Его шея была выгнута под неестественным углом относительно плеч.

– Кто это? – поинтересовался Валантен.

– Понятия не имею, – поморщился Берне. – Он приехал вчера вечером на мальпосте с другими пассажирами. Сегодня незадолго до полудня я спустился позавтракать в обеденный зал, но из-за этой чертовой ярмарки тут вся округа собралась, ждать пришлось слишком долго. Мне это быстро наскучило, и я поднялся обратно в номер. Как раз вовремя для того, чтобы застать этого гражданина – он рылся в моих вещах.

– Обычный воришка или лазутчик легитимистов?

– Трудно сказать с уверенностью. Я его по-быстрому обыскал, но не нашел ничего, что помогло бы установить личность. Или подтвердить, что меня раскрыли.

– И что вы собираетесь делать?

– Пока что ничего. До вашего появления успел затолкать труп под кровать. Избавлюсь от него ночью – спущу на веревке из окна, а потом дотащу до реки и сброшу в воду. В ближайшие дни придется удвоить бдительность, чтобы вовремя исчезнуть при малейшей опасности.

– Оставаться здесь слишком рискованно, – заметил Валантен.

У Берне дернулась здоровая половина лица, при этом казалось, что парализованная часть обмякла и сползла еще сильнее, а единственный подвижный глаз неприятно поблескивал, как отполированный шарик из вулканического стекла.

– Издержки профессии, что поделаешь, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Мне за риск хорошо платят. А у вас-то какие новости?

Валантен коротко изложил коллеге результаты расследования, чуть более подробно задержавшись на смерти Ванвёвра и обстоятельствах, которые заставили его исключить версию о мести тхагов. Затем он рассказал о последнем приказе герцогини Беррийской и о новой дате начала вооруженного восстания легитимистов. Покончив с этим, молодой человек перешел к главной причине своего визита:

– Как вы могли убедиться, я всеми силами стараюсь выполнить порученную нам задачу, хотя при этом мне приходится действовать в незнакомой среде. И я ожидал ровно такого же отношения к делу от вас и ваших коллег из тайной полиции.

Берне взглянул на него с искренним удивлением:

– Не понял. Что вы имеете в виду?

– Вы могли бы меня проинформировать, к примеру, о том, что у вашего ведомства есть еще один свой человек в Мелье. Это избавило бы меня от необходимости тратить время на то, чтобы выяснить столь любопытный факт самостоятельно, подвергаясь излишнему риску навлечь на себя подозрения некоторых моих новых товарищей.

– Еще один свой человек в Мелье? – повторил Берне. – Вам придется рассказать мне об этом подробнее, дорогой коллега, ибо, уверяю вас, я не имею ни малейшего представления, на кого вы намекаете.

Валантен пришел в некоторое замешательство. Либо его собеседник ловко разыгрывал недоумение, либо он действительно ничего не знал о тайной деятельности аббата де ла Нёя. Не скрывая раздражения, молодой инспектор все же поведал о совещании служителя церкви с гусарским поручиком на лесной поляне.

– Клянусь, я был не в курсе, – сказал Берне, явно встревоженный рассказом Валантена. – Говорите, священника завербовали правительственные агенты, которые получают указания напрямую из Парижа?

– По крайней мере, я так понял с его слов. Как может месье де Шанси об этом не знать? А если он знает, почему не предупредил ни меня, ни вас, прежде чем отправить нас обоих в это осиное гнездо?

Человек в черном задумчиво потер подбородок.

– Видите ли, не только у легитимистов сложная организационная структура со множеством самостоятельных подразделений, – медленно проговорил он после некоторого размышления. – Министерство внутренних дел и тайная полиция – не единственные государственные ведомства, которые обзавелись осведомителями в этом регионе. У армии, к примеру, есть собственная разведывательная служба. Жандармерия с помощью своих наблюдателей выслеживает шуанов и уклонистов от воинской повинности. И весь этот тесный мирок страсть как любит скрытничать.

– Мило! – прокомментировал Валантен. – Иными словами, кругом засада, опасности со всех сторон. Право слово, я предпочитаю иметь дело с преступным сбродом парижского дна. Там уж, по крайней мере, сразу понятно, кто тебе друг, а кто враг.

Берне ободряюще похлопал его по плечу:

– Да пóлно вам, не ворчите! Для новичка вы очень даже неплохо справляетесь. Исходя из того, что вы мне поведали, у вас осталось восемь дней на то, чтобы найти убийц, потому что по окончании этого срока вместо нас здесь будут говорить пушки. И тогда нам с вами останется лишь упаковать вещички и вернуться в Париж!

Через несколько минут Валантен покинул гостиницу так же незаметно, как и проник туда. Он шагал в толпе торговцев и местных покупателей, которые уже начали расходиться с ярмарки, когда вдруг впереди мелькнул знакомый силуэт. Сначала внимание инспектора привлекла сверкнувшая на солнце рыжая грива волос метрах в двадцати, а потом он узнал волевое лицо и горящий взор Аликс д'Эгрефёй. Ему на мгновение почудилось, что юная амазонка смотрит прямо на него, но она уже развернулась и исчезла за спинами горожан. Могла ли Аликс все-таки его заметить? Подумала, что он за ней следит, и сбежала? Валантен хотел пойти за ней, выяснить, что ей понадобилось здесь, в Леже, но отказался от этой идеи и предпочел вернуться поскорее в замок Мелье, пока его отсутствие не затянулось настолько, чтобы вызвать вопросы.

Он свернул в сторону от лотков, занимавших центральное пространство главной улицы, но тут его окликнули издалека: «Господин барон! Господин барон де Коз!» Инспектор не сразу разглядел вынырнувших из толпы лорда Блэкберна и его сестру Эмили. Английский инженер толкал перед собой кресло, на котором сидела парализованная девушка; они направлялись к запряженной берлине, стоявшей поодаль, под деревьями. Сэр Генри энергично махал рукой, чтобы привлечь внимание Валантена.

«Ну дела! – подумал тот. – Неужто нынче утром сюда сбежались все обитатели замка Мелье? И стоит ли это считать простым совпадением?»

Инспектор развернулся и зашагал навстречу англичанам, а поравнявшись с ними, поклонился сначала девушке, облаченной в тот же целомудренный наряд и шляпу с вуалью, которая полностью скрывала лицо. Белые одежды, окутывавшие сестру сэра Генри с ног до головы, сейчас, при свете солнца, в чудесный весенний день, еще больше, чем в душном полумраке гостиной, напоминали узы, призванные лишить ее свободы движений, и оттого вызывали гнетущее, болезненное чувство.

– Мое почтение, мисс Эмили! – поприветствовал Валантен парализованную девушку. – А я-то думал, вы никогда не покидаете усадьбу. Рад видеть, что это не так и что вы находите возможность побыть среди людей.

– Это Генри настоял на прогулке, – отозвалась она печально, стиснув затянутые в перчатки руки на подлокотниках кресла. – Он говорит, что мне нужно развеяться, но здесь сегодня слишком много народу. Все это столпотворение меня нервирует. Кажется, что на меня все пялятся и перешептываются за спиной. Я как раз попросила брата отвезти меня домой, и тут мы увидели вас.

Блэкберн был в темном рединготе, морковного цвета жилете и бежевых узких панталонах, заправленных в мягкие сапоги с желтыми отворотами. Он поправил шаль на плечах сестры и снова покатил кресло к карете, запряженной двумя великолепными лошадьми рыжей масти. По дороге он шепнул на ухо Валантену:

– Когда Эмили узнала, что вы не верите в проклятие Кали, на нее это произвело ошеломительное впечатление. Я хотел ее отвлечь, поэтому привез на ярмарку, но она не выдержала здесь и четверти часа. Право слово, я никогда не видел ее в таком взвинченном состоянии…

– Я думал, она, наоборот, испытает облегчение, равно как и вы, узнав, что вам обоим ничто не угрожает, – так же тихо отозвался Валантен.

– Разумеется, – кивнул англичанин, – но при условии, что ваш вывод по поводу проклятия верен.

– А вы сомневаетесь?

– Я этого не говорил. Ваши доводы прозвучали весьма убедительно. В любом случае отсутствие прямой угрозы нам обоим не отменяет другую проблему. Мысль о том, что кто-то в нашем ближайшем окружении решил воспользоваться семейной драмой Блэкбернов для прикрытия своих преступлений, теперь мучает мою сестру непрестанно.

Их тет-а-тет прервал властный голос Эмили:

– Прошу вас, господа, перестаньте шептаться у меня за спиной! Знаете, как неприятно чувствовать себя ребенком, при котором взрослые не решаются обсуждать что-то вслух!

– Прости нас, Эмили, – поспешно проговорил лорд Блэкберн, многозначительно взглянув на Валантена. – Я понизил голос лишь потому, что мы обсуждали грядущее восстание и нельзя было допустить, чтобы чужие люди услышали наш разговор.

Они уже дошли до кареты. Британский инженер вытянул из-под днища диковинное раскладное устройство, похожее на небольшую платформу, и пояснил, что снабдил берлину миниатюрным подъемником, вроде того, что установлен у них дома. Механизм работал от нескольких вольтовых столбов, помещенных в короб, и позволял безо всяких человеческих усилий поднимать кресло на колесах вместе с пассажиркой в салон кареты. Это хитроумное приспособление сэр Генри, как он сказал, придумал нарочно для того, чтобы отвлекать сестру от уединенного образа жизни и время от времени вывозить ее на долгие прогулки; порой они добирались даже до побережья.

Когда Эмили разместилась в салоне берлины, мужчины вдвоем уселись на скамеечку для кучера. Прежде чем взяться за вожжи, лорд Блэкберн обратил к Валантену помрачневший взгляд:

– Я действительно беспокоюсь за Эмили, – вздохнул он с озабоченным видом. – Поимка истинных преступников представляется мне единственным способом положить конец ее терзаниям. А пока что я сильно опасаюсь за ее душевное здоровье.

В голосе инженера прозвучало такое отчаяние, что инспектор счел своим долгом успокоить его тревоги:

– По-моему, ваши страхи несколько преувеличены. Мисс Эмили, конечно, прошла через страшные испытания, но я думаю, она сильнее, чем вы предполагаете. Мне кажется, она обладает силой воли и энергией, какие редко у кого встретишь.

– Благодарю за слова утешения, но я слишком хорошо знаю свою сестру. Возможно, из чувства гордости она способна обмануть чужого человека, однако я-то вижу, как сильно Эмили сейчас страдает. Скажу честно, я боюсь, что она может просто не выдержать этих переживаний, если ситуация не разрешится в скором времени. А потому, друг мой, – вы же позволите мне называть вас другом? – я должен признаться, что все мои надежды связаны с вами и с вашей проницательностью. От вас зависит не только успех всего расследования, но и жизнь одной невинной души, уже и так настрадавшейся без меры.

Феликс Арвер отложил перо на подставку, встал с неудобного стула и сладко потянулся. Все тело ломило. Бледное сияние рассвета просачивалось сквозь жалюзи в спальне. А все дело в том, что, охваченный неодолимым творческим порывом, он всю ночь напролет работал без перерывов над первыми сценами той самой пьесы, которая в его мечтах должна была триумфально вернуть Аглаэ на подмостки.

Наткнувшись взглядом на отражение своего изможденного лица в зеркале на платяном шкафу, он сам поразился, с трудом узнав себя в лохматом, согбенном усталостью существе, ошалело взиравшем на него оттуда. Жилет у существа был расстегнут, рубашка выпросталась из штанов, глаза покраснели от бессонной ночи, волосы торчали дыбом, потому что длинные нервные пальцы непрестанно теребили их в поэтических исканиях. Парадоксальным образом он находил некое мазохистское удовольствие в том, что вот так всю ночь изнурял себя работой, спеша создать изысканный ларец для драгоценного таланта прекрасной женщины. Для Феликса это был способ воздать ей дань уважения. Две ночи назад ему казалось, что он грезит наяву, когда Аглаэ пригласила его поужинать в «Парижское кафе», – получилось настоящее свидание, романтический тет-а-тет, и она делала недвусмысленные авансы. Ничего подобного он не ожидал после того, как холодна она с ним была на балу-маскараде, и боялся все испортить слишком смелым поведением. Зато теперь, на следующем свидании, Феликс собирался прочитать ей первый акт своей пьесы, чтобы она поняла не только то, как высоко он ее ценит, но и все преимущества общения с поэтом, а не с каким-то там вульгарным полицейским.

Предвкушая восторги, которые непременно вызовет у Аглаэ его драматургический шедевр, Феликс подошел поближе к зеркалу, пригладил волосы и бороду, а затем, сложив губы сердечком, послал своему отражению воздушный поцелуй и, накинув поношенный домашний халат, отправился в гостиную. Растопив там печку, чтобы согреть выстуженный за ночь воздух, он распахнул ставни. В этот ранний час улица Урсулинок, как спящая красавица, тонула в перинах из предрассветных сумерек и тумана. Владелец тряпичной лавки на противоположной стороне мостовой еще не открыл свое заведение. Не считая кравшейся вдоль фасадов кошки, единственным живым существом в обозримом пространстве был продавец кофе, который установил прилавок на тротуаре и выставил на нем чайник с исходящим пáром цикорием и пустые чашки. А еще у подворотни здания, в котором жил Феликс Арвер, стоял фиакр.

Присутствие наемного экипажа здесь было делом столь необычным, что Феликс повнимательнее присмотрелся к кучеру – тот, казалось, дремал, завернувшись в широкий плащ. Либо он высадил у дома пассажира, либо, наоборот, ждал клиента. А если второе, кто из жильцов этого доходного дома может позволить себе роскошь заставить кучера дожидаться его?

Феликс мысленно перебирал разношерстных соседей, пытаясь понять, кто из них внезапно разбогател, когда вдруг раздались отрывистые удары в дверь его квартиры. Гадая, кто бы мог нанести ему визит в такую рань, поэт поправил воротник халата и пошел открывать.

На лестничной площадке стояли двое мужчин в серых рединготах и мягких черных цилиндрах. По их тростям со свинцовыми рукоятками, больше похожими на дубинки, и по характерной одежде Феликс безошибочно определил полицейских в штатском[100]. У первого были очки с синими стеклами, за которыми просматривались шустрые настороженные глазки. Второй, с одутловатым лицом и гноящимися глазами, выглядел так, будто его только что выдернули из постели и не дали умыться. Феликс даже повнимательнее присмотрелся к нему, ожидая увидеть на пухлых щеках вмятины от складок подушки.

Впрочем, именно этот заспанный страж порядка первым обратился к Феликсу, и сделал он это очень даже бодрым властным голосом:

– Месье Феликс Арвер проживает по этому адресу?

– Да, это я, – кивнул молодой человек. – Что вам угодно?

Полицейский в синих очках воспользовался преимуществом высокого роста, чтобы поверх его плеча заглянуть в квартиру и рассмотреть интерьер.

– Вы один? – уточнил он. У этого голос прозвучал, как старая деревянная трещотка – визгливо-скрипуче, весьма неприятно. А лицо выражало откровенную неприязнь.

Феликс, тоже не слишком расположенный проявлять добрую волю после бессонной ночи, не стал скрывать раздражения.

– Вы не ответили на мой вопрос, – отрезал он. – Что привело вас ко мне в столь ранний час?

Полицейские быстро переглянулись и кивнули друг другу, выражая полное взаимопонимание. Заспанный – по крайней мере на вид – достал из внутреннего кармана редингота сложенный лист бумаги и официальным тоном сообщил:

– Если вы действительно Феликс Арвер, шестой клерк в нотариальной конторе мэтра Гийе-Дефонтена, должен вас известить, что мы располагаем ордером на арест, выписанным на ваше имя следственным судьей. Мы также имеем приказ доставить вас лично к начальнику бригады «Сюрте» для допроса.

Феликсу показалось, что он видит кошмарный сон. Или что он ослышался. Ордер на арест выписан на его имя? Не может такого быть. Конечно же, произошла ошибка!

– Послушайте, зачем вам меня арестовывать?! – воскликнул он. – Это какое-то недоразумение!

Инспектор развернул документ и, прищурив заплывшие глаза, принялся водить взглядом по строчкам с таким невозмутимым видом, что Феликсу стало совсем уж не по себе.

– Здесь написано, вы обвиняетесь в том, что шестнадцатого мая совершили убийство некоего Оноре де Крейанкура в его частном особняке на улице Бак и украли оттуда же драгоценности на изрядную сумму.

– Это… немыслимо… – забормотал поэт, смертельно побледнев в мгновение ока. – Нет, невозможно… Послушайте… э-э… Ведь убийца уже схвачен. Уверяю вас, господа, случилось ужасное недоразумение…

– Да без разницы, – сухо перебил его полицейский, который по-прежнему выглядел так, будто спит на ходу. – У нас приказ препроводить вас безотлагательно на улицу Иерусалима, – отчеканил он. – Фиакр, нанятый с этой целью, ждет нас внизу. Так что либо вы сейчас пойдете с нами добровольно, либо мы отведем вас manu militari[101].

Феликс сделал вид, что сдается.

– Ладно, ладно. Но не могу же я пойти с вами в таком виде, – указал он на свой халат. – Дайте мне пару минут хотя бы редингот надеть.

Инспектор кивнул коллеге в синих очках – мол, оставайся на месте, присматривай за входом, – а сам последовал в глубь квартиры за Феликсом. Тот казался сломленным и смирившимся с тем, что с ним произошло, – понуро свесил голову и, волоча ноги, побрел к спальне. Инспектор, обманутый его покорностью, ослабил бдительность – принялся с каким-то неодобрительным любопытством рассматривать творческий беспорядок, царивший в гостиной, и выпустил поэта из поля зрения. А тот, убедившись, что полицейский уже не успеет его догнать, в два прыжка оказался в спальне, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Пока страж порядка, ругаясь почем зря, барабанил кулаками в створку, молодой человек подпер спинкой стула дверную ручку для надежности и не раздумывая бросился к окну. Оно смотрело на внутренний двор здания. Оттуда крытый проход вел в переулок. Квартира Феликса была в четвертом этаже, и при иных обстоятельствах ему не пришло бы в голову покинуть ее таким способом. Но вот уже целую неделю рабочие меняли в доме оконные рамы – строительные леса поднимались только до второго этажа, однако, соорудив веревку из простыни, на них вполне можно было спуститься из окна.

Не медля более ни секунды и не обращая внимания на мощные удары, от которых сотрясалась дверь, поэт приступил к выполнению своего плана. Прежде чем соскользнуть в пустоту по самодельной веревке, он мысленно прочитал короткую молитву о том, чтобы ткань не порвалась, а узлы не развязались под его весом.

Спуск показался ему бесконечным.

Сердце колотилось в груди как бешеное, ладони вспотели и скользили по простыне. Спиной он ощущал разверзшуюся бездну, которая грозила его поглотить, – зов пустоты навязчиво звучал в голове, и приходилось противиться ему усилием воли. Лишь благополучно коснувшись мысками деревянных планок помоста, твердо встав на ноги и отпустив простыню, Феликс вздохнул с облегчением.

После пройденного испытания спуститься на два уровня лесов было проще простого, а когда поэт нырнул в крытый проход, никто из двух полицейских еще даже не выглянул из окна его спальни. Феликс сам был в шоке от своего подвига. Он помчался по проходу что есть духу и немного замедлил бег лишь в самом конце, возле переулка. Надо было добраться до ближайшей остановки фиакров и доехать до «татарского лагеря». Там он какое-то время будет в безопасности и сможет черкнуть записку Аглаэ – ведь она работает в Префектуре полиции и наверняка поможет ему выпутаться из этой передряги…

Погруженный в эти мысли, Феликс выскочил из прохода, свернул в переулок и не заметил, как из темной подворотни выметнулась железная трость и ударила его по ногам. Прежде чем поэт успел понять, что стряслось, он уже растянулся на земле, ткнувшись лицом в грязную воду сточной канавы.

В следующую секунду чья-то крепкая рука дернула его за шиворот, а за спиной раздался зычный насмешливый голос:

– Клянусь честью Видока, за долгие годы это самый восхитительный побег, да что там побег – бреющий полет! – из тех, коими мне доводилось любоваться! А я между тем повидал немало лихачей вроде тебя, которые вот так сигали из окон. Да что там немало – целые эскадроны!

В ту же субботу и тоже на рассвете во дворе замка Мелье кипела непривычная суета. Отряд под предводительством шевалье де Бовуара, чьей задачей было забрать у Кателино половину денежных средств на финансирование восстания, готовился к отбытию.

Помимо молодого вандейца, в путь отправлялись Валантен, Аликс д'Эгрефёй, юный слуга месье де Ларош-Сент-Андре по имени Шарль и четверо суровых крестьян, вооруженных английскими ружьями. Встреча с Кателино должна была состояться в замке Шапероньер между Жалле и Бопро, примерно в восемнадцати лье отсюда. Первую половину пути можно было считать относительно безопасной, и было принято решение преодолеть ее на шарабане[102]. Затем, после одиннадцати часов утра, им предстояло пройти пешком до Можа, обогнув Шоле с запада, и таким образом добраться к месту рандеву до полуночи.

Однако замок Мелье этим утром покидал не только вооруженный отряд. Герцогиня Беррийская уступила настоятельным требованиям Шаретта и Ларош-Сент-Андре, встревоженных обыском, проведенным несколько дней назад гусарами, и согласилась отправиться в другое, более надежное убежище, где уже находились некоторые ее соратники. Как и сопровождающий герцогиню верный рыцарь, граф де Менар, Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская переоделась в крестьянскую одежду, в которой она была в день прибытия в замок. Регентша Франции вновь превратилась в Малыша Пьера. Чтобы не привлекать внимания рыскавших по округе солдат, охранять важных особ отрядили всего одного крестьянина, прятавшего оружие под плащом, а старый Прюдан должен был служить им одновременно кучером и проводником.

Когда аббат де ла Нёй благословил всех отбывающих, Мария-Каролина взяла слово. В предрассветной тишине ее твердый, исполненный достоинства голос резко контрастировал с нарядом Малыша Пьера и придавал еще больше значимости торжественному моменту прощания.

– Друзья мои, – начала она, медленно обводя взглядом собравшихся, – впереди всех нас ждут дни роковые. Я знаю, что могу рассчитывать на каждого из вас – на вашу верность, вашу отвагу, вашу преданность нашему законному государю. Мне хотелось бы остаться среди вас, чтобы увидеть воочию первые сражения, но меня убедили, что во имя благоразумия и ради победы нашего общего дела я должна отправиться в надежное укрытие. Не желая ставить под угрозу успех нашего предприятия, я приняла решение последовать этому мудрому совету. Тем не менее хочу, чтобы вы знали: душой и мыслями я с вами. Без вас победа невозможна. С вами возможно все!

Герцогиня сделала паузу. Сосредоточенное молчание последовало за ее словами, и его нарушали только лай собак, встревоженных необычным утренним оживлением во дворе, да бряцанье упряжи лошадей, стоявших у крыльца.

– План маршала де Бурмона, одобренный мною, должен принести нам эту победу, – продолжила герцогиня тем же уверенным голосом. – В ночь с третьего на четвертое июня на юге и на севере Луары все наши военачальники соберут своих людей и двинутся к точкам сбора, чтобы сформировать армейские корпуса. На рассвете все они одновременно пойдут в атаку на места расположения правительственных войск и на казармы жандармерии, чтобы завладеть оружием и обмундированием. После этого поднимется ополчение в местных приходах и будут взяты малые города на участках, определенных для каждого нашего армейского корпуса. Мы рассчитываем в течение десяти дней овладеть всей территорией, а затем уже приступить к разгрому гарнизонов Нанта и Анже, которые неизбежно окажут нам сопротивление. Так или иначе, окончательный успех будет зависеть от первых десяти дней сражений, в которых мы можем рассчитывать только на свои ресурсы. – Мария-Каролина повернулась к шевалье де Бовуару и следующие слова адресовала лично ему: – Потому порученная вам миссия имеет чрезвычайную важность, шевалье. Нельзя допустить ни малейшего отклонения от плана, а без денег от Кателино дивизии бокажа будут обречены на бездействие уже через несколько дней из-за нехватки оружия и пороха. Я рассчитываю, что вы этого не допустите. Да хранят вас Господь и мои молитвы. Да здравствует истинный король! Да здравствует Генрих Пятый!

Эхом ей вторило дружное «Виват!».

Позднее, когда заканчивались последние приготовления к отъездам, герцогиня, как и в свой первый день в замке Мелье, воспользовалась всеобщей суетой, чтобы завладеть Валантеном для приватного разговора.

– По-моему, я задолжала вам кое-какие объяснения, – шепнула она ему на ухо, увлекая за собой в сторону, к хозяйственным постройкам.

– Вы, Мадам? Объяснения? Вы меня заинтриговали.

Мария-Каролина склонила голову набок. Шелковый колпак, водруженный на жесткий, как конская грива, лохматый парик Малыша Пьера, придавал ей забавный плутовской вид, но глубокая морщина между бровями и тревожный блеск в глубине глаз напоминали, что это обманчивое впечатление.

– Я знаю, что вы не ладите с шевалье де Бовуаром. Теперь вы, должно быть, задаетесь вопросом, почему я отправила вас с ним на важное задание, и даже не просто с ним, а под его командованием, вместо того чтобы оставить здесь и позволить продолжить расследование.

– О да! – воскликнул Валантен, которого этот вопрос и правда беспокоил. – Но полагаю, у вас для этого были свои причины.

Герцогиня кивнула с очень серьезным видом:

– Я много думала о том, что вы сказали в четверг, когда делились с нами результатами расследования. Лишь тот, кто был хорошо знаком с лордом Блэкберном и его сестрой, мог затеять мистификацию на тему индийских душителей-тхагов. И эта мысль сразу же пришла на ум самому сэру Генри. Учитывая, что наши английские друзья живут почти в полном уединении, весьма вероятно, что нам нужно искать убийцу среди завсегдатаев замка Мелье. И еще кое-что. О том, что Шуке, Аврон и Ванвёвр являются тайными казначеями нашего движения, знал очень узкий круг лиц. И лишь один постоянный житель здешних мест был в курсе дела на правах командира дивизиона. Месье де Ларош-Сент-Андре.

– Вы его подозреваете? Его?! – поднял бровь Валантен.

– Я этого не сказала, – заметила герцогиня, словно оправдываясь. – Но нынешние критические обстоятельства заставляют меня подозревать всех без исключения. Честно говоря, вы единственный, кому я могу полностью доверять.

Валантен вздрогнул. Двойная игра, которую требовала вести порученная ему миссия, все больше его угнетала. Ему было так противно, что он сам выдумывал себе лишние тревоги, словно в наказание за согласие на эту неприятную роль. Вот и сейчас инспектор сразу задумался, не таит ли иронии реплика герцогини о доверии к нему. Возможно, она догадывается о его лицемерии и сама притворяется, чтобы скрыть свое истинное отношение?

– Для того, кто вынужден подозревать всех без исключения, вы слишком категоричны на мой счет, – заметил он. – Что заставляет вас столь безоговорочно мне доверять?

Мария-Каролина улыбнулась странной, многозначительной улыбкой, прежде чем окончательно выбить Валантена из равновесия своим ответом:

– О, могу сразу вас заверить: рекомендации от парижского комитета и ваши личные качества тут ни при чем. Признаюсь, что со дня своего приезда в Мелье я внимательно за вами наблюдаю. Вы человек скрытный, умный и хитрый. А также волевой. Я бы сказала, у вас жесткий характер. Не стану скрывать, вы вполне соответствуете моим представлениям о том, каким должен быть тот самый преступник, устроивший жуткий индийский маскарад. К счастью для вас – а стало быть, и для меня, поскольку мне необходимо здесь доверенное лицо, – одно обстоятельство подсказало, что вас можно освободить от любых подозрений.

– Одно обстоятельство? Неужели? Могу я полюбопытствовать какое? – с трудом произнес Валантен, сверх меры взволнованный услышанным.

На этот раз Мария-Каролина откинула голову назад и заразительно, совсем по-девичьи рассмеялась.

– Учитывая вашу репутацию опытного сыщика, мне кажется странным, что вы задали этот вопрос, – заметила она сквозь смех. – Неужто вы забыли, что первые два убийства были совершены, когда вы находились в Париже?

Конечно же, это был очевидный ответ, и Валантен мысленно выругал себя за рассеянность – нельзя терять хладнокровия и способности здраво рассуждать, иначе он таким манером рано или поздно совершит какую-нибудь гибельную оплошность.

– Это, видимо, означает, что a contrario[103], если бы я был здесь во время первых убийств…

– Вы оказались бы первым в моем списке подозреваемых! – договорила за него герцогиня, снова мало-помалу обретая серьезность. – Рада, что в итоге вы меня все-таки поняли… Ах, я вижу, что в повозку уже загружают мои вещи. Что ж, нам пора расстаться, по крайней мере на время. Однако я пообещала вам объяснение и не могу просто так вас покинуть. Вот оно, извольте. Я думаю, что убийцами могли руководить только два мотива: жажда наживы или желание уничтожить наше движение. Если верно второе предположение, тогда они, без сомнения, сделают все для того, чтобы золото Кателино не доехало до места назначения. А стало быть, отправить вас вместе с отрядом шевалье де Бовуара – дважды в моих интересах. Возможно, вам выпадет случай поставить финальную точку в расследовании. Если так, я надеюсь, что вы меня не разочаруете.

С этими словами герцогиня повернулась к нему спиной, и Малыш Пьер легкой походкой с обманчиво беспечным видом зашагал к своим спутникам, готовым отправиться в дорогу. Через несколько минут две повозки покинули укрепленную ферму-замок и разъехались в разных направлениях.

Первый этап путешествия для отряда шевалье де Бовуара пролегал по проселочным дорогам, и особых сложностей на нем не возникло. Должно быть, тут пригодились налаженные отношения месье де Ларош-Сент-Андре с местными властями, от которых он наверняка получил кое-какие полезные сведения, поскольку молчаливый крестьянин, правивший запряженными в шарабан лошадьми, два раза сворачивал на объездные дороги, чтобы не напороться на жандармские заставы. Из-за этого, правда, отряд потратил больше времени, чем предусматривало изначальное расписание, и был уже полдень, когда они, миновав Монтегю, добрались до дружественной фермы, где собирались оставить шарабан.

Все не мешкая разобрали оружие и вещмешки, после чего шевалье де Бовуар повел свое невеликое войско в сторону Сен-Кристоф-дю-Буа. Там они собирались форсировать Севр-Нантэз[104] на лодках, а не по мосту, который, несомненно, охранялся, затем свернуть к северу, оставив Шоле по правую руку, и углубиться в бокаж вокруг Можа.

Погода была волшебная. Птицы чарующими трелями приветствовали светило, стоявшее высоко в небе без единого облачка. Солнечные лучи в паре с ветерком смело ласкали живые изгороди вдоль вырытых в земле дорог – будто шаловливые руки задирали пышные зеленые юбки, выставляя на обозрение сочное изобилие диких плодов. Воздух, дрожавший от зноя, полнился сладкими ароматами, соблазнявшими отдохнуть где-нибудь в теньке. Но об отдыхе не могло быть и речи. Десятичасовой марш-бросок с короткими привалами нужен был для того, чтобы к полуночи добраться до замка Шапероньер.

Поначалу Валантен наслаждался этой прогулкой на свежем воздухе, которая постепенно снимала напряжение, накопившееся у него за последние дни в Мелье. Он прекрасно себя чувствовал в одежде, не стеснявшей движений, – в охотничьем рединготе, замшевых кюлотах и высоких сапогах из мягкой кожи. Ходьба не требовала от него усилий, и он получал удовольствие от этой смены декораций, подарившей ему временную передышку. Узкие земляные дороги, по которым шагал отряд, вились между тучными лугами и фруктовыми садами, дававшими о себе знать издалека терпким ароматом цветущих яблонь. То и дело они пересекали рощи, где кроны деревьев дробили солнечный свет, пропуская вниз косые лучи, и тогда казалось, что над ними нависают зеленые своды храмов, неведомых сумрачных святилищ, а их отряд – вереница вооруженных до зубов молчаливых людей, идущих строем по одному, – превращался в некую религиозную процессию, и тишина, окутывавшая их, получала почти мистическую глубину.

Валантен, словно погруженный в транс успокаивающим ритмом шагов, мало-помалу обрел странную безмятежность и ясность сознания. Он словно отрешился от настоящего, и мысли сами собой устремились в недавнее прошлое. Без каких-либо усилий с его стороны в голове начали выстраиваться в определенном порядке все виденные им сцены, все события, пережитые со дня приезда в Вандею. Перед его внутренним взором мало-помалу складывалась предельно четкая картина. Он чувствовал себя художником, который, удалившись на должное расстояние от своей модели, наконец прозревает ее истинную сущность и прилежно переносит свое знание на холст так, что все встает на свое место, все обретает смысл. Только в случае с Валантеном речь шла не об искусстве, а о раскрытии преступлений. И он знал с непреложной уверенностью, что держит в руках ключ к разгадке тайны трех убийств. А ключом была элементарная логика.

Однако времени порадоваться своему открытию у него не осталось. Бовуар недавно уступил место во главе отряда одному из крестьян. И этот крестьянин – одноглазый, длинноволосый, с седой щетиной на загорелом обветренном лице – вдруг поднес обе руки ко рту и издал протяжные звуки, очень похожие на крик козодоя. Точно такой же сигнал донесся ему в ответ из зарослей, а в следующий миг оттуда показался широкоплечий верзила с лохматыми бровями и грубыми чертами лица. Одет он был в какую-то бесформенную хламиду. Обменявшись с шевалье де Бовуаром вполголоса парой слов, верзила снова исчез в зарослях, так же внезапно, как и появился.

Бовуар повернулся к остальным членам экспедиции и тихо пояснил:

– Мы приближаемся к берегу Севра. Подступы к реке с другой стороны контролируют правительственные войска. С этого момента нужно соблюдать полную тишину. Любой звук далеко разносится над поверхностью воды.

Далее командир знáком велел отряду покинуть тропу и следовать за ним. Они пересекли полосу кустов, после чего пологим лугом, заросшим дикими травами, спустились к ряду тополей. Сквозь листву прорывались стремительные проблески света – это солнце играло на воде, указывая путь. А еще их вели нездоровое дыхание Севра, отдававшее тиной, и заросли утесника. Потом уже громко заплескали водой, захлопали крыльями пепельно-серые кулики, тяжело взлетая над высокими прибрежными травами. Свернув на звук, отряд приблизился к тому самому верзиле, поджидавшему их у двух плоскодонок, спрятанных под кустами.

– Переправитесь сразу на двух лодках, – сказал здоровенный вандеец. – Ложитесь на дно и не высовывайтесь. Грести не придется – весло спустите с кормы заместо руля, а течение вас само донесет. Высадиться нужно вон в той бухточке, ее отсюда видно. Только без шума. Тише воды ниже травы. Там, за склоном на другом берегу, в половине лье от реки застава красноштанников, и они регулярно рассылают оттуда патрули по всей округе.

– На реке мы будем для них отличной мишенью, – заметил Валантен.

Бовуар прожег его взглядом черных, похожих на тлеющие угли глаз, но не успел ничего сказать, потому что инспектору уже ответил верзила:

– Последний патруль тут прошел меньше четверти часа назад, так что вы вроде как не должны никому из солдат на глаза попасться. Но я на всякий случай нарублю веток и забросаю ими плоскодонки – для маскировки, чтобы враги вдруг чего не подумали.

Все приготовления были выполнены стремительно и ловко, что говорило о большом опыте их проводника. А потом могучие руки оттолкнули от берега обе лодки, и те, раздвигая стебли тростника и густую ряску, медленно, словно бы нехотя, направились к чистой воде.

Как и обещал лодочник, плавание прошло без помех. Однако дальше их продвижение изрядно усложнилось. Земли Можа были под пристальным наблюдением регулярной армии и отрядов Национальной гвардии из местных коммун. На входах в города и местечки, на главных трактах и даже на проселочных дорогах стояли заставы – военные проверяли паспорта у всех путников и тщательно обыскивали кладь. Даже в сельской глуши, среди полей и пастбищ, можно было ожидать неприятной встречи с патрулями. Солдатами короля были заняты все стратегические точки – вершины холмов, мосты, броды, заброшенные усадьбы, леса, где могли бы укрываться мятежники. Кавалерийские взводы дополняли правительственную группировку – они прочесывали земляные дороги бокажа и помогали поддерживать связь между разными подразделениями.

В течение всей второй половины дня Бовуару и его людям казалось, что они участвуют в опасной игре в прятки с армией Луи-Филиппа. И они могли бы проиграть, попавшись в сети, если бы с ними не было двух пожилых крестьян, которые участвовали в восстании против Директории в 1799 году и в последнем мятеже 1815 года. Эти двое знали в Може каждую пядь земли, потому что когда-то и сражались здесь, и подолгу скрывались. Благодаря своему опыту они обходили засады, всякий раз в последний момент отыскивая окольные пути по дорогам или лесополосам, позволявшие отряду проскользнуть незамеченным.

Несмотря на то что эти люди де-факто принадлежали к враждебному лагерю, Валантен не мог не восхищаться самоотверженностью убеленных сединами ветеранов, которые во имя своих идеалов и сейчас продолжали идти на риск. При этом кое-что не давало инспектору покоя – поведение Аликс д'Эгрефёй по отношению к нему казалось более чем странным. Каждый раз, когда их отряд оказывался неподалеку от солдат или гвардейцев, эта девица подходила к Валантену почти вплотную и не выпускала его из виду. Инспектор вспомнил о том, что видел ее в Леже накануне, когда ходил в гостиницу к Берне. Следовала ли она тогда за ним намеренно? Обнаружила ли, что он с кем-то встречался в «Стеклянном угре»? Пока что ответить на эти вопросы было невозможно. Так или иначе, воинственная амазонка ему не доверяла, уж в этом сомнений не оставалось. И если он хотел вернуться из экспедиции живым, нельзя было терять бдительности.

Когда на западе погасло последнее сияние заходящего солнца, вандейцы вздохнули с облегчением – в темноте их продвижение, конечно, замедлится, но и врагов в окрýге станет меньше. Они шли, опустив головы, еще добрых три часа в густом, как патока, мраке безлунной ночи – каждый упирался взглядом в ноги шагавшего впереди товарища, стараясь ступать по его следам.

Около полуночи Валантену почудилось, что вдалеке звучат раскаты грома. Это было похоже на глухое рычание растревоженного зверя – приглушенное, едва слышное за шорохом листьев в подлеске. Однако ночной воздух был по-весеннему тих и свеж – ни сильного ветра, ни духоты. Никаких признаков приближавшейся грозы не ощущалось, лишь где-то далеко смутной угрозой грохотал гром. Полицейский заметил, что и его спутники навострили уши – они тоже услышали странный шум и пытались определить, что ждет их впереди, за плотной завесой из сумрака.

Отряд продолжил марш с удвоенной осторожностью – все, охваченные тревогой, держали оружие наизготовку. Потом впереди, сквозь листву деревьев стали прорываться кроваво-красные сполохи – огни плясали вдалеке, на расстоянии четверти лье, за вязовой рощей. В то же время раскаты грома усилились, обрели полнозвучность и гремели теперь непрерывной канонадой.

Крестьянин, возглавлявший отряд, вскинул руку, призывая всех остановиться. Валантен, Аликс д'Эгрефёй и юный Шарль поравнялись с Бовуаром и крестьянами. Шевалье, поиграв желваками на скулах, произнес глухим голосом:

– Мы на месте! Это замок Шапероньер, вон там, прямо за деревьями.

Молодые люди обменялись растерянными взглядами. Ибо теперь не могло быть сомнений: они слышали не гром, а настоящую канонаду. Замок встречал их ружейными залпами.

Шевалье де Бовуар, старый одноглазый крестьянин и Валантен, оставив остальных членов отряда позади, добежали, пригибаясь, до вязов, стоявших стеной вдоль аллеи, которая вела к замку. Дальше им пришлось передвигаться ползком до неглубокого рва, окружавшего эспланаду из утоптанной земли, на которой высилось несколько построек. В темноте их заметить было невозможно, при этом сами они оказались в первом ряду зрительного зала у самой сцены, где перед их ошеломленными взорами разыгрывалась кровавая драма.

Шесть десятков вооруженных людей взяли замок Шапероньер в осаду. Это были жандармы, безошибочно узнаваемые по мундирам из синего сукна с укороченными фалдами и алым подбоем. Но были там и солдаты линейной пехоты. Последние заняли всю эспланаду, укрывшись за повозками, на которых они, видимо, приехали, и за старыми колодцами с коническими навесами. Все вели огонь, безостановочно поливая свинцом зáмок. Он представлял собой приземистое трехэтажное здание из старых, грубо отесанных камней, поросших мхами и лишайниками, с покатой шиферной крышей и примыкавшей к нему сбоку пятиугольной башней, взиравшей на врагов узкими бойницами. Из окон в ответ тоже звучали выстрелы – слишком редко, с равными большими интервалами, и это наводило на мысль, что осажденных мало и что они стараются экономить боеприпасы.

С восточной стороны замка стояли низенький флигель и амбар. В тот самый момент, когда троица из отряда легитимистов укрылась во рву, оставшись незамеченной, жандармы как раз поджигали эти постройки – закидывали горящие смоляные факелы на соломенные крыши. Сухая солома мгновенно вспыхнула, и в ночи закружились мириады алых искр. Из флигеля послышались крики – его крыша за несколько минут превратилась в гигантский костер. Было ясно, что внутри находиться невозможно, потому что даже в сотне метров от здания Валантен чувствовал волны жара, расходившиеся оттуда, – от них горело лицо и саднило горло.

Пока пламя не охватило саму пристройку и крыша не обрушилась внутрь, ее обитатели предпочли выйти с поднятыми над головой руками. Показались один за другим четыре силуэта в дымящейся одежде – четыре хрупкие, бесконечно уязвимые тени в ослепительном буйстве пожара.

– Я одним глазом не шибко хорошо вижу, – прошептал ветеран вандейских войн, – но тот парнишка, который молодой самый, – это вроде как Пьер Гиню, крестьянин шапероньерский, что и не удивительно нисколько. Еще там два его брата, Пьера этого. А кто четвертый – не разгляжу.

Как будто все актеры этой драматической сцены разом поняли, что приближается кульминация пьесы, стрельба внезапно сделалась менее интенсивной, а через минуту слышались уже только одиночные ружейные выстрелы. Откуда-то из темноты вынырнул жандармский лейтенант и приказал своим людям связать пленников по двое, спиной к спине. Когда это было сделано, жандармы подвели их парами к колодцу на эспланаде и заставили сесть на землю – так, чтобы их хорошо было видно из окон замка.

Офицер приблизился к тому, кого одноглазый крестьянин назвал Пьером Гиню, обитателем здешних мест, и велел ему крикнуть своим, чтобы сдавались. Пьер наотрез отказался – мол, лучше пусть его расстреляют на месте. Лейтенант повторил приказ несколько раз, но даже после того, как он ударил Пьера по лицу, тот продолжал упорствовать. Его сопротивление вывело жандарма из себя – он вдруг достал седельный пистолет и, схватив упрямца за подбородок, сунул дуло ему в рот.

Тут в охваченной пламенем постройке что-то рвануло – должно быть, бочонок с порохом, – и троица, укрывшаяся во рву, не услышала, что орет лейтенант, склонившись над пленным, но по перекошенному бледному лицу жандарма, которое казалось совсем молодым в отсветах пламени, было ясно – он вне себя от ярости; глаза его озверело сверкали. Пьер Гиню героически не дал себя запугать. Не сводя взгляда с врага, он лишь энергично помотал головой в знак отказа. Время будто замедлилось, и Валантен поймал себя на том, что невольно затаил дыхание. Несколько долгих секунд казалось, что лейтенант сейчас спустит курок, но он отвел оружие в сторону, с каким-то горьким пренебрежением бросил его в руки стоявшему рядом жандарму и пролаял несколько коротких приказов подчиненным.

В пляшущем свете пожара жандармы бросились к амбару, на котором тоже занималось пламя, и принялись вытаскивать оттуда целыми охапками еще не обгоревшую солому, затем притащили ее на эспланаду и принялись вязать в снопы, а готовые снопы расставили вокруг четырех пленников. Когда приготовления были закончены, лейтенант вышел вперед с горящим факелом в руке и повернулся к фасаду замка.

– Кто бы вы ни были, там, внутри, я даю вам минуту на то, чтобы сдаться! – заорал он. – По истечении минуты, если вы не выйдете с поднятыми руками, клянусь Богом, я сожгу живьем ваших дружков!

– Да чтоб ты сдох, мерзавец, ты и твои подручные! – процедил сквозь стиснутые зубы шевалье де Бовуар.

А лейтенант уже вслух отсчитывал секунды в обратном порядке. Теперь уже ни один выстрел не мешал звучать этому зычному голосу – он легко перекрывал гул пламени и странным эхом разносился в ночном безмолвии. Голос казался нереальным, и вся сцена у замка больше походила на кошмарное видéние из дурного сна, в котором все представляется гротескным, преувеличенным – и человеческое зверство, и безумие этого мира. Все участники спектакля застыли в оцепенении, каждое сердце подстроилось под ритм, задаваемый этим голосом, в котором уже не было ничего человеческого – будто темный пророк отсчитывал время, оставшееся до неминуемого апокалипсиса.

Жандармский лейтенант дошел до цифры семь, когда другой голос донесся от замка:

– Не стреляйте! Мы сдаемся! Выходим безоружными!

Почти сразу после этого дверь главного входа открылась, и друг за другом вышли пятеро мужчин, сложив ладони на затылках. Один из них отделился от остальных и, сделав несколько шагов вперед, встал на самом ярко освещенном участке эспланады.

Это был высокий человек лет сорока пяти, одетый в темную гражданскую одежду, но его выправка и манера держаться выдавали военное прошлое, а черты лица были отмечены истинным благородством. У него были довольно короткие и слегка вьющиеся каштановые волосы, тонкие усики и густые бакенбарды. Вопреки ярким сполохам от пожара, светлые глаза почти не моргали – их пристальный взгляд был устремлен на четверых пленников, связанных спиной к спине и сидящих в кольце из снопов соломы.

– Это Кателино… – простонал Бовуар и продолжил с перехваченным от ярости горлом: – Мы не можем позволить их арестовать. Нельзя бездействовать. Ти-Туан, приведи остальных!

Крестьянин повиновался приказу предводителя не раздумывая – он уже собирался вылезти из рва, чтобы сбегать за теми членами отряда, что прятались за деревьями, но Валантен в последний момент удержал его за плечо.

– Даже не думайте, – шепнул он. – Это бесполезно.

Бовуар, сдержав проклятие, развернулся к инспектору и злобно уставился ему в лицо, уже потянувшись правой рукой к пистолету, который носил за кушаком.

– Как вы смеете? – процедил он. – Я командую отрядом, вы у меня в подчинении, как и все остальные, и обязаны выполнять мои приказы беспрекословно!

– Послушайте, но это же и правда чистейшее безумие, – покачал головой инспектор. – Мы имеем дело с шестью десятками врагов, большинство из которых – опытные стрелки, побывавшие в боях. Даже учитывая эффект неожиданности, у нас все равно нет никаких шансов отбить у них Кателино с его людьми. Если вмешаемся, все погибнем здесь от пуль, не успев добраться до пленников.

– Я знал, что члены парижского комитета особой храбростью не отличаются, но не думал, что они конченые трусы, – прошипел шевалье, и в глазах его появился фанатичный блеск. – Пусть мы погибнем, зато покажем этим ничтожествам, что каждый из нас готов выйти в одиночку против десяти и умереть за наше правое дело!

Валантен, однако, уступать не собирался:

– Это будет красивое самопожертвование. И абсолютно бесполезное. Вы что, уже забыли про миссию, порученную нам Мадам? Пока у нас остается еще хоть один шанс забрать золото Кателино, мы непременно должны им воспользоваться. У нас нет права рисковать жизнями, которые сейчас нам не принадлежат.

Взгляд Бовуара дрогнул, пальцы, сжимавшие рукоять пистолета за поясом, разжались. Однако времени на то, чтобы окончательно решить подкинутую Валантеном нравственную дилемму, у него не осталось – ситуация на эспланаде развивалась слишком быстро.

Как только осажденные вышли из замка, чтобы сдаться на милость осаждавших, большинство солдат под командованием армейского сержант-майора покинули свои укрытия за повозками и колодцами. Они начали потихоньку приближаться, держа противников на мушке. В их намерения, очевидно, входило окружить мятежников и тоже взять их в плен.

Но у лейтенанта жандармерии были свои планы. Отбросив факел, сделавшийся бесполезным, он бросился к первому ряду солдат, уже стоявших напротив вандейского военачальника, и заорал:

– Огонь! Никакой пощады этой швали! Огонь, я сказал! Пли!

Никто из стрелков ему не подчинился. Некоторые повернулись к собственному командиру за подтверждением или отменой этого приказа, но тот молчал, будто поведение жандармского офицера лишило его дара речи.

– Я вам приказываю стрелять! – не унимался лейтенант. – Вы что, не видите, кто это? Кателино! Вождь мятежников, которого мы выслеживали без толку несколько недель! Да чего вы ждете, черт побери?! Стреляйте! Огонь! Пли!

Солдаты озадаченно переглядывались, и никто не решался переступить черту – выстрелить в безоружного человека. Что до Кателино, он не сдвинулся с места. Только скрестил руки на груди и стоически ждал решения своей участи. Искры пожара вились вокруг, словно алый рой светлячков.

Топнув сапогом, лейтенант взвыл от ярости. Рядом с ним стояли двое его людей – он развернулся, выхватил у одного из рук карабин и без малейших колебаний разрядил оба ствола в вандейского генерала. Почти в упор.

Жак-Жозеф де Кателино, сын первого генералиссимуса Католической и Королевской армии, пошатнулся и рухнул наземь с пробитой грудью, не издав ни единого стона.

Валантен, не ожидавший от жандарма такого вероломства, похолодел, увидев в этом дурное знамение. Вандейский ветеран, которого Бовуар чуть раньше назвал Ти-Туаном, сдернул шапку в смиренном почтении и забормотал молитву на латыни. Шевалье де Бовуар, чтобы не заорать от бессильного гнева, впился зубами в собственный кулак и прорычал сквозь сведенные судорогой челюсти:

– Будьте прокляты, подлецы! Теперь нам придется уничтожить тысячу таких, как вы, чтобы отомстить за эту потерю!

Тем временем на эспланаде молодой лейтенант жандармерии ошарашенно пялился на ручейки крови, растекавшиеся от тела, распростертого у его ног. Ярость покинула его в одночасье, и вместе с ней – способность к решительным действиям. Гнусное убийство безоружного человека, который сдался, чтобы спасти своих соратников, похоже, глубоко поразило и солдат. Теперь жандармы на этой сцене отошли на второй план, а командование взял на себя армейский сержант-майор. Он отдал приказ связать пленников, посадить их в повозки и туда же положить тело Кателино. Одновременно отряд из дюжины стрелков вошел в замок.

– Проклятие! – выругался Бовуар. – Все пропало! Они найдут золото и уведут его у нас из-под носа!

Валантен покачал головой:

– Не факт! Сейчас они всего лишь хотят убедиться, что в замке никого не осталось. Вы слышали, что говорил жандармский лейтенант? Они явно понятия не имели, кого брали в осаду. Весьма вероятно, что они наткнулись на убежище Кателино случайно, и я бы удивился, если бы они пришли целенаправленно за золотом. Если оно хорошо спрятано, солдаты, скорее всего, ничего не найдут.

Предположение инспектора подтвердилось – солдаты провели в здании полчаса и вышли оттуда с пустыми руками, как и вошли. Сержант-майор оставил капрала с тремя стрелками в качестве охраны, после чего дал сигнал к отбытию. Повозки тяжело тронулись с места и вскоре растворились в ночи; взвод конных жандармов замыкал процессию.

Теперь можно было переходить к действию. Вернуться под деревья за остальными участниками экспедиции, которые уже начинали нервничать, посвятить их в курс произошедшего, всем вместе снова подобраться к замку Шапероньер так, чтобы застать четырех часовых врасплох и нейтрализовать их, – все это заняло не больше часа. Еще час у них ушел на то, чтобы обыскать замок вдоль и поперек и в конце концов обнаружить мешки с золотом, которые благоразумный Кателино спрятал в кладовой под грудой поленьев для растопки.

Немного приободренный мыслью, что гибель вандейского генерала стала все-таки не совсем напрасной, Бовуар устроил совет с Аликс д'Эгрефёй и Валантеном – нужно было решить, как действовать дальше. Они сошлись во мнении, что за день все слишком устали от долгого перехода, и, раз уж в их распоряжении оказались комфортабельные спальни, надо этим воспользоваться и отдохнуть хотя бы несколько часов. Отъезд решено было назначить на середину утра, чтобы добраться до замка Мелье в тот же вечер.

Валантен, которому нужно было многое обдумать, вызвался первым стоять на часах. Он занял позицию на последнем уровне башни – завернулся в одеяло и уселся возле бойницы, через которую была отлично видна вся эспланада, еще залитая отблесками догоравшего пожара.

Из головы у Валантена не шла смерть Кателино – человека, с которым он не был знаком, но чье поведение показалось ему более чем достойным. Снова и снова перед глазами возникало поразительно спокойное лицо вандейского военачальника, который, скрестив руки на груди, стоял перед солдатами Луи-Филиппа. Искры вились вокруг его головы, вспыхивая в ночной тьме сиянием нимба, словно заранее намекая на то, что ему уготована слава мученика. Еще Валантен думал о жандармском лейтенанте, который у него на глазах превратился в бешеного зверя, и о том, сколько ненависти должно было накопиться в душе этого совсем молодого человека, для того чтобы он совершил такое гнусное преступление, расстреляв безоружного.

Мало-помалу Валантена охватывало отвращение. Сейчас он чувствовал себя точно так же, как в тот момент у калитки, когда смотрел на аббата де ла Нёя и понял вдруг, что принадлежит к одному лагерю с этим предателем и извращенцем. Тогда он, Валантен, проникся сочувствием к несчастной герцогине Беррийской, чья отвага и решимость столкнулись с холодным расчетом врагов без совести и чести. И точно так же этой ночью его симпатии оказались на стороне мятежника, того, кто безропотно пожертвовал собственной жизнью, вслед за своим героическим отцом, во имя идеалов, в которые он верил всей душой. Как же неправильно устроен этот мир!..

Поскольку подобные размышления могли привести к опасным выводам, Валантен постарался выкинуть их из головы и представить прекрасное лицо Аглаэ. Одному богу было известно, как он по ней скучал! Больше всего ему сейчас хотелось заключить ее в объятия, зарыться лицом в буйные кудри, согреться ее теплом и заснуть, чувствуя себя под защитой от ударов судьбы, которые сыпались на него градом с самого раннего детства.

«Ах, Аглаэ! Помоги мне найти путь во мраке! Дай сил выдержать всю эту мерзость! Избави меня от зла!»

– В Вандее, говорите? Какого дьявола Валантена понесло в Вандею?!

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, Аглаэ! Пять дней назад на этом самом месте вы просили меня задействовать свои связи, чтобы выяснить, куда инспектора Верна могли отправить с секретной миссией. Я принес вам ответ, и этого уже более чем достаточно! Я пока еще не волшебник!

Этим воскресным утром Видок спозаранку явился к Аглаэ в ее съемную квартирку на набережной Сен-Мишель, где все еще жила и Мари-Рен. Полицейский принес отличную новость: Феликс Арвер по-прежнему упорно отрицал всякую причастность к убийству Крейанкура, но найденный у него тот самый жемчужный гарнитур из числа украденных драгоценностей убедил следственного судью подписать приказ об освобождении Самсона.

Официально было признано, что Самсон Дерош стал жертвой коварной махинации, замысленной с самого начала его так называемым другом. В тот роковой вечер на балу-маскараде Феликс Арвер, солгав, что он якобы хочет потанцевать с Аглаэ, которая старательно его избегала, упросил Самсона поменяться костюмами и масками, после чего, облаченный в гусарский мундир, проник в спальню Оноре де Крейанкура, чтобы завладеть драгоценностями. Но собирался ли он только взломать сейф, местоположение которого ему по неосторожности выдал сын хозяина дома, и Крейанкура-старшего убил лишь потому, что тот случайно застал его на месте преступления, или же убийство было замыслено изначально и Арвер нарочно заманил жертву подальше от гостей, чтобы забрать ключ, а потом заставить банкира замолчать? На эти вопросы еще предстояло ответить. В любом случае дальнейшее развитие событий доказывало, что клерку, мнящему себя поэтом, хладнокровия было не занимать и он пошел на все, чтобы отвести от себя подозрения. Вполне вероятно, что ему хватило ума оторвать пуговицу с гусарского доломана Самсона и сунуть ее в руку трупа, а затем именно он подложил в карман того же доломана один перстень из сейфа. Можно было не сомневаться, что его друг Самсон в результате этих действий отправится на эшафот, однако Арвер пошел на эту низость. Властям уже все было ясно с этим делом, и хотя Арвер отказывался подписывать признание, не оставалось сомнений, что ему быстро предъявят обвинение и он предстанет перед судом.

Девушки с огромным облегчением встретили это известие, на которое еще несколько дней назад и не надеялись. Мари-Рен даже ущипнула себя, чтобы удостовериться, что это не сон. Она так обрадовалась, что поначалу не знала, плакать или смеяться, а когда до нее дошло наконец, что кошмар закончился, бедняжка бросилась на шею Видоку и расцеловала в обе щеки. Чтобы избавить себя от бурных душевных излияний чужой невесты, шеф «Сюрте» предложил девушкам отправиться в его фиакре в тюрьму Ла-Форс и без промедлений забрать Самсона из подземелья.

В тюрьме они сразу пошли в канцелярию, где Видок предъявил официальный документ. Старший надзиратель разрешил полицейскому вместе с ним спуститься в одиночную камеру, чтобы он мог сам сообщить Самсону об освобождении, но бывший каторжник с лукавой улыбкой доброго папеньки, который хочет побаловать детишек, уступил это право Мари-Рен, и та, конечно же, не заставила просить дважды. Впрочем, Аглаэ, уже хорошо знавшая хитреца Видока, заподозрила, что им движет не только великодушие – скорее у него есть необходимость переговорить с ней, Аглаэ, наедине. Так и оказалось. Как только Мари-Рен и старший надзиратель ушли, Видок сказал, что ему удалось напасть на след Валантена. И девушка даже не стала притворяться, что она удивилась.

– Могу я полюбопытствовать, как вы узнали о месте назначения Валантена? – спросила она.

Видок покосился на дежурного – тот по другую сторону решетки выкладывал на столик личные вещи Самсона, которые у молодого человека отобрали по прибытии в тюрьму, – после чего сделал знак Аглаэ подойти ближе.

– Это было непросто, – шепнул он ей на ухо, – но я исходил из того единственного, что нам было доподлинно известно, а именно: за ним приехали на берлине, запряженной четверкой лошадей с клеймами королевской конюшни. Поскольку Валантен написал вам, что его миссия требует соблюдения строжайшей секретности, и ясно было, что путешествие для него будет долгим, я предположил, что он сменит экипаж при первой возможности.

– Резонно, – кивнула Аглаэ. – Однако я по-прежнему не понимаю, Франсуа, как вам удалось проследить его путь до сáмой Вандеи.

– Больше всего времени ушло на то, чтобы вычислить почтовую станцию, где он пересел в другую карету. По счастью, у меня обширная сеть своих людей за пределами Парижа, а телеграф облегчает передачу сведений. В конце концов я узнал, что четверка королевских лошадей была замечена в Шартре. Мой человек, снабженный словесным портретом Валантена, явился на тамошнюю почтовую станцию и лично расспросил персонал. В результате выяснилось, что наш друг побывал там в компании с господином в черном, тем самым, кого видел Тафик, и они вместе пересели в мальпост, направлявшийся в Шаллан.

– Значит, Валантен сейчас в том городе?

– Вообще-то нет. Мой человек получил доступ к реестрам почтовой службы и сумел найти кучера, который тогда правил мальпостом. У них случилась авария по дороге. Сломалась ось неподалеку от Леже. К несчастью, дальше след Валантена теряется. Кучер и его сын пошли за помощью пешком, оставив двух своих пассажиров в карете. А когда вернулись глубокой ночью, там уже никого не было. Валантен и его спутник таинственным образом исчезли.

– Если бы мы знали хоть что-то об этой его секретной миссии! – вздохнула Аглаэ. – Могли бы тогда догадаться, куда он направился.

– В письме к вам Валантен упоминал о безопасности престола. А стало быть, весьма и весьма вероятно, что его миссия связана с деятельностью легитимистов в западных землях. И это плохая новость…

Девушка вздрогнула:

– Вы меня пугаете, Франсуа! Почему вы сказали это таким странным тоном? Нам действительно есть чего опасаться?

– Ну и дурень же я! Не сумел удержать язык за зубами! А ведь сам себе поклялся, что не буду вас попусту тревожить…

– Умоляю, друг мой, ответьте! Вы сказали слишком много и оттого слишком мало. Если Валантен отправился в Вандею по делу государственной важности и в интересах короля, это может быть опасно? Почему?

Видок повертел в руках цилиндр и снова покосился на дежурного надзирателя, но в этот раз, похоже, для того, чтобы уклониться от настойчивого прямого взгляда Аглаэ. Девушка положила ладонь на его могучую руку, чтобы он перестал наконец нервно крутить головной убор.

– Пожалуйста, прошу вас, – взмолилась она. – Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не кисейная барышня. Не надо щадить мои чувства.

Бывший каторжник досадливо цокнул языком и качнул головой:

– Никто из моих осведомителей во дворце Тюильри не смог просветить меня по поводу цели секретной миссии, доверенной простому инспектору парижской полиции. Зато мне сообщили, что вот-вот должно начаться вооруженное восстание против Луи-Филиппа. Это, мол, вопрос нескольких дней… Если Валантен все еще в Вандее, прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем, он может оказаться в эпицентре гражданской войны. Я на всякий случай приказал своему агенту в Шартре доехать до Леже и попытаться связаться там с нашим другом, чтобы предупредить его об опасности.

Для Аглаэ это стало изрядным потрясением – она не ожидала, что все настолько серьезно. В памяти тотчас всплыли рассказы о жестоких битвах, заливавших кровью западные провинции со дня первого мятежа, вспыхнувшего там весной 1793 года. К счастью, появление Мари-Рен и Самсона не дало разыграться ее воображению, которое уже начинало рисовать ей страшные картины.

Молодой человек выглядел куда лучше, чем в прошлый вторник, – был не таким осунувшимся, царапины почти зажили, а синяки сменили цвет на желтоватый, и отеки на лице спали. В отсутствие его прежнего тюремщика – тот отправился в больницу лечить сломанные пальцы – избиения явно прекратились, и питание тоже наладилось. Однако Самсон все еще был слишком изнурен и напуган; это впечатление усиливалось тем, как он щурил беспокойные глаза, отвыкшие от яркого солнечного света, и постоянно моргал в помещении с несколькими высокими открытыми окнами. По пути он опирался на руку Мари-Рен, а та без устали гладила его заросшую взъерошенной бородой щеку.

– А вот и наши голубки! – возликовал Видок, который был рад в основном тому, что Аглаэ пока перестанет расспрашивать его об опасностях, которым подвергается сейчас Валантен. – Ну что, мой мальчик? Вам чертовски повезло с этими двумя ангелами-хранителями. Сказать, что они вас из-под земли достали, по-моему, не будет преувеличением!

На изможденном лице Самсона появилась тень улыбки, когда он повернулся к Аглаэ:

– Мари-Рен только что рассказала мне о предательстве Феликса и о том, как ты рисковала, чтобы его разоблачить. Я безмерно тебе благодарен и в неоплатном долгу перед тобой!

– Пóлно тебе! – смутилась Аглаэ и попыталась все обратить в шутку: – Ты мне совсем ничего не должен. Я тебя вытащила из подземелья, потому что не могла больше выносить стенания Мари-Рен. С тех пор как тебя бросили в темницу, эта особа, которая раньше кричала на каждом углу, какая она независимая и как ей никто не нужен, превратила мою квартиру в юдоль слез! Поверь, это было совершенно нестерпимо!

Мари-Рен для проформы повозмущалась, но лишь еще крепче обняла возлюбленного. Она не собиралась отпускать новообретенного Самсона и была готова задушить его объятиями и поцелуями.

Позднее, в фиакре, который вез четверку к набережной Сены, Самсону все-таки удалось на время освободиться из нежных уз прекрасной белошвейки, чтобы расспросить Аглаэ и Видока. Он хотел знать больше о том, как полицейским удалось вывести на чистую воду того, кто его подставил, и какая участь уготована преступнику.

– Что теперь будет с Феликсом? Наверное, он займет мое место в ужасном подземелье Ла-Форс?

– А что, разве не этого он заслуживает? – вмешалась Мари-Рен с горячностью. – Арвер – чудовище! После того, что он с тобой сделал, ты о нем еще беспокоишься?

Самсон, сделав вид, что не слышал этого, продолжил тихим голосом:

– Его ведь тоже бросят за решетку, верно? Скажите мне. Я должен знать…

– Ну, не сразу, конечно, – отозвался Видок. – Прокурор и префект полиции поняли, что дали с вами маху, и теперь предпочитают не торопиться, а хорошенько все проверить. Мне выделили несколько дней на то, чтобы получить чистосердечное признание у нашего начинающего поэта, а по совместительству убийцы и вора, ибо дело должно выглядеть безупречно в уголовном суде. А пока Арвер останется в тюрьме предварительного заключения у нас в Префектуре полиции.

Самсон закусил губу.

– И все же… – задумчиво пробормотал он, – я бы никогда не поверил, что Феликс способен на такое. Он казался хорошим парнем… я считал его своим другом.

– Ох ты ж мамочки, да хранит нас Господь от таких друзей! – опять не выдержала Мари-Рен. – Знаешь что, бедненький мой Самсончик, твоя наивность и доброта рано или поздно тебя погубят. Арвер чуть было не отправил тебя на гильотину заместо себя, а ты его как будто бы жалеть взялся! Вот я, между прочим, рада, что он получит то самое наказание, которого заслуживает!

На повороте к набережной Орфевр фиакр остановился, чтобы высадить начальника бригады «Сюрте». У Видока была назначена встреча с префектом полиции, который в воскресный день специально примчался в город, чтобы обсудить с ним последние новости в деле Крейанкура. Бывший каторжник собирался этим воспользоваться, чтобы замолвить словечко за Аглаэ, которая все еще была отстранена от работы, и попросить официального возобновления деятельности Бюро темных дел.

В течение следующих двух часов Мари-Рен и Аглаэ употребили всю свою энергию на то, чтобы помочь Самсону забыть о нисхождении в ад и потерянном там времени. Они отправили консьержку в трактир Латинского квартала за солидным угощением, и молодой человек честно воздал ему должное. Затем, поскольку он пожаловался, что чувствует себя ужасно грязным и ему кажется, будто паразиты поселились у него под кожей, Аглаэ оставила двух голубков наедине и помчалась в ближайшее банное заведение, чтобы заказать доставку четырех бочек горячей воды.

Сытому и чистому Самсону не было дозволено надеть свою прежнюю грязную одежду, и Аглаэ, вопреки его бурным возражениям, заставила страдальца облачиться в ее собственный пеньюар, весь в цветочках и кружевах. Этот женский, восхитительно изящный халатик до того уморительно смотрелся на молодом фавне, взъерошенном и небритом, что подруги покатились со смеху. Самсон поначалу обиделся было, сочтя уязвленным свое мужское достоинство, но не выдержал и тоже расхохотался вместе с ними. Эта забавная сценка возымела целительный эффект – она окончательно развеяла мрачное настроение бедного молодого человека, не отпускавшее его с тех пор, как он покинул подземелье. Суровость, ожесточившая черты его лица за десять дней пребывания в каменном мешке Ла-Форс, снова уступила место ласковому взгляду и по-мальчишески озорной улыбке, которые и составляли большую долю его обаяния. Мари-Рен была на седьмом небе от счастья. Она очень боялась, что пережитые испытания изменят Самсона и он будет уже не тем, в кого она влюбилась, но молодой человек не только остался прежним, а даже стал в ее глазах еще краше, поскольку появлявшееся у него порой серьезное и немного грустное выражение, по ее мнению, Самсону очень шло.

– Подумать только, ведь без происков этого негодяя мы были бы уже целую неделю официально помолвлены! – вздохнула она, шагнув к жениху и приникнув щекой к его груди. – По мне, Арвер заслуживает смерти десять раз уже только за то, что лишил нас такого счастья. Но мы ведь это быстро исправим, правда, милый?

Самсон заглянул ей в лицо, взял за подбородок, очень целомудренно чмокнул в лоб и проговорил нежно-пренежно:

– Мы сделаем кое-что получше, любовь моя.

– О чем это ты?

В следующий миг, не побоявшись показаться смешным, Самсон подхватил полы халатика и торжественно опустился на одно колено у ног прелестной белошвейки, взяв ее руки в свои.

– Я беден, я только что вышел из тюрьмы, и этот свет еще не видывал влюбленных мужей, вырядившихся так, как твой покорный слуга… В общем, я хочу сказать, что меня никто не назвал бы хорошей партией. И все-таки осмелюсь от чистого сердца спросить: мадемуазель Мари-Рен Гендорф, согласитесь ли вы стать моей женой?

Мари-Рен ахнула от изумления, щеки у нее зарделись, и она целую минуту молчала с разинутым ртом, прежде чем сумела произнести наконец:

– Ты… ты это всерьез, да? Ты… просишь меня… то есть… моей… руки, да? Правда? Это не розыгрыш?

Самсон с широченной улыбкой, не отпуская рук своей дульсинеи, обернулся к Аглаэ, призывая ее в свидетели:

– Нет, ты посмотри, мне тут, похоже, ни капельки не верят! Я что, не похож на идеальный образ влюбленного рыцаря?

Прежде чем подруга успела ему подыграть, Мари-Рен заставила своего воздыхателя подняться, притянула его к себе и приникла к его губам в долгом томном поцелуе. А когда оторвалась от него, чтобы глотнуть воздуха, рассмеялась на выдохе:

– Ну какой же ты дурачок у меня! Конечно же, я согласна! Мадам Самсон Дерош – по-моему, это звучит очаровательно, а?

Молодой человек тотчас обхватил ее за талию и закружил по комнате, так что в конце концов оба чуть не упали от смеха и головокружения. Казалось, они сейчас одни в целом мире, опьяненные своим счастьем и благодарные судьбе, которая снова им улыбнулась.

Первым пришел в себя Самсон.

– Прости нас, Аглаэ! – воскликнул он, пытаясь одновременно отдышаться и обрести серьезность, но без особого успеха. – Невежливо вот так выставлять напоказ наши чувства. Чужое счастье всегда немного шокирует. Но мы про тебя не забыли! Ждем вас с Валантеном на нашей свадьбе! Мари-Рен непременно сама бы тебя пригласила, но я хочу, чтобы ты стала нашей свидетельницей. Если бы ты не нашла жемчужный гарнитур у Феликса, я бы пропал!

Аглаэ вздрогнула. И похолодела. Ощущение было чудовищное – как будто ей в вены вдруг залили ртуть. Она тряхнула головой в жалкой отчаянной попытке прогнать ужасную истину, которая только что ей открылась. А потом все-таки решилась задать вопрос, который чуть не застрял у нее в горле. Она произнесла почти с сожалением, прекрасно понимая, что, как только эти слова прозвучат, уже ничего нельзя будет изменить:

– Откуда ты знаешь, что это был жемчужный гарнитур, Самсон?

Молодой человек побледнел, смешался и попытался изобразить улыбку:

– Да ты ведь сама сказала… недавно… в фиакре. Когда я вас с Видоком спросил, почему… ну то есть… как вы пришли к выводу, что убийца – Феликс.

– Неправда, – уже с полной уверенностью произнесла Аглаэ. – Я отлично помню, чтó тогда тебе ответила. Я всего лишь упомянула о мешке с драгоценностями в каминной трубе. Без уточнения. Так что повторяю вопрос: как ты узнал, что речь шла именно о жемчужном гарнитуре?

Самсон, который снова обрел самоуверенность, беспечно пожал плечами:

– Ну, если не ты сказала, значит, это была Мари-Рен, когда мы с ней поднимались по лестнице из подземелья. Какая разница-то, в конце концов? – Он повернулся к невесте, призывая ее в свидетели: – Ну точно же это была ты! Ты мне сказала про жемчуг, да?

Белокурая девушка медлила с ответом, переводя взгляд с Самсона на Аглаэ и обратно. Она явно не понимала, что за странный разговор вдруг затеяли эти двое и куда они клонят.

– Может быть, – наконец неуверенно пробормотала она, растерянно улыбнувшись Аглаэ. – Я не помню, но, наверное, это была я. Если Самсон так говорит…

– Мне очень жаль, Мари-Рен, – медленно и будто бы с сожалением покачала головой Аглаэ, – но ты не могла этого сказать. Потому что тебе я тоже ничего не говорила о жемчуге. А стало быть, Самсон мог узнать о нем одним-единственным способом: если он сам подложил драгоценности в каминную трубу Феликса.

На эти слова молодой человек отреагировал с неожиданным проворством: обхватил Мари-Рен за пояс, прижав одну ее руку к боку так, что она не могла ею пошевелить. Свободной рукой он взял со стоявшего рядом столика нож для разрезания бумаги. И приставил лезвие к горлу девушки, которую только что попросил стать его женой.

– Прости, душа моя, – прошипел Самсон ей в ухо, – но твоя подружка и правда слишком умная. Как неудачно получилось! А ведь план должен был сработать, оставалось всего ничего!

– Ка… какой план? – пролепетала Мари-Рен, ошеломленно тараща глаза. – Я… не понимаю, что происходит… Почему ты так себя ведешь, Самсон? Никто здесь не желает тебе зла, правда, Аглаэ?

Ее подруга даже не потрудилась ответить. Она недооценила скорость реакции парня – осознав, что его разоблачили, он сам без колебаний сорвал маску и показал свое истинное лицо преступника. Теперь поздно было упрекать себя за неосторожность, надо было собраться с силами и действовать, пока он не причинил вреда Мари-Рен.

С не меньшим проворством, чем продемонстрировал Самсон, когда брал в заложницы белошвейку, Аглаэ развернулась и бросилась к комоду, стоявшему в прихожей. Выхватила из ящика пистолет и взвела курок. В тот момент, когда она обернулась, вскинув оружие, Самсон стоял на пороге комнаты, все так же прижимая к себе ошеломленную Мари-Рен и прячась за ней.

– Ну вот еще, Аглаэ! – язвительно хмыкнул он. – Давай-ка ты опустишь оружие. А то беда может случиться!

У Аглаэ были другие планы. Сжимая рукоятку пистолета обеими руками и положив палец на спусковой крючок, она прицелилась в голову преступника.

– Это тебе придется опустить оружие, Самсон. Сдавайся. Ты не сможешь уйти отсюда с Мари-Рен, да еще в таком наряде. Тебе все равно рано или поздно надо будет отпустить ее, хотя бы для того, чтобы надеть штаны. А у меня уйма времени, сам понимаешь.

Самсон неприятно расхохотался:

– По-моему, ты неправильно оцениваешь ситуацию. Видишь ли, мне нечего терять. Если ты опустишь ствол, обещаю: я никому из вас не причиню вреда, ни тебе, ни ей. Просто свяжу вас и запру в квартире, чтобы у меня было время свалить подальше отсюда со своей кубышкой. Но если ты предпочитаешь поиграть в героев, тогда можешь не сомневаться: я воткну перышко прямо в эту белую шейку. Все равно пропадать… На гильотине два раза голову не отрежут, сколько бы человек я ни убил.

Аглаэ молчала в полном смятении. Способен ли он привести свою угрозу в исполнение? Как ему удалось так одурачить их обеих, что она до сих пор не может оценить, насколько черна его душа, и продолжает колебаться, не зная, верить ему или нет?

Самсон, должно быть, заметил ее нерешительность, потому что счел необходимым добавить:

– Возможно, ты думаешь, что я не осмелюсь ее прикончить? Выброси эти глупости из головы. Все, что я тут наплел про свадьбу, – пустая трепотня для прикрытия. Мне удалось отхватить такой большой куш, что теперь я не собираюсь довольствоваться какой-то белошвейкой. Теперь я мечу повыше, могу рассчитывать на…

Договорить он не сумел, потому что взвыл резаным поросенком. Его откровение вывело из ступора Мари-Рен. Воспользовавшись тем, что Самсон отвлекся и не обращает на нее внимания, она топнула ножкой, с размаху впечатав каблук в его голую ступню.

От боли Самсон ослабил хватку. Чтобы не дать девушке вывернуться и не потерять этот живой щит, он опустил руку с ножом ниже, на уровень груди Мари-Рен, и та воспользовалась этим, чтобы впиться в его кисть зубами. Самсон выронил нож и, обезумев от бешенства, влепил девушке такую затрещину, что она пошатнулась и врезалась в дверной косяк. Он ринулся к ней с очевидным намерением задушить, но рядом раздался властный окрик Аглаэ:

– Еще одно движение, Самсон, и я прострелю тебе башку! А теперь медленно заведи руки за спину и встань лицом к стене.

Преступник, осознав, что партия проиграна, вынужден был повиноваться. Аглаэ без дальнейших слов шагнула к нему и, не колеблясь, с размаху обрушила рукоятку пистолета на его затылок. Самсон упал, не успев даже вскрикнуть.

– Ты с ума сошла?! – возопила Мари-Рен со слезами на глазах. – Зачем же так?..

Несмотря на то что минуту назад он хотел ее зарезать, девушка бросилась к поверженному любовнику и склонилась над ним, чтобы удостовериться, что он оглушен, но жив.

– Ты понимаешь, что могла его убить?!

Аглаэ не стала терять времени на ответ. Ее подруга все еще была в шоке от произошедшего и не понимала до конца, кто этот человек, лежащий на полу и только что грозивший ей смертью. Для Аглаэ же главное сейчас было его обезвредить. Она тоже склонилась над Самсоном и принялась связывать ему руки поясом от халата.

– Я бы предпочла действовать по-другому, – проговорила она, справившись со своей задачей и выпрямившись. – Но, видишь ли, не в моих привычках держать дома заряженный пистолет.

Мари-Рен побледнела:

– Ты хочешь сказать, что все это время… пока ты ему угрожала, у тебя в руках был разряженный пистолет?..

– Увы, да, – отозвалась Аглаэ с улыбкой. – Но главное, что он этого не знал. Самсон Дерош нас одурачил, и я отплатила ему той же монетой!

Когда Валантен проснулся тем утром, он и представить не мог, какие испытания готовит грядущий день ему самому и Аглаэ, находившейся в десятках лье от него. Ночью, стоя на часах, он много думал о ней, а потом видел ее лицо в беспокойных снах. Две недели, проведенные в разлуке, помогли ему понять, какое важное место занимает эта женщина в его жизни, и Валантен твердо решил сразу же по возвращении в Париж попросить ее переехать к нему в апартаменты на улице Шерш-Миди.

Ночью, когда закончилось его дежурство, он уединился в одной из спален замка Шапероньер, подальше от вандейцев, чтобы хорошенько подумать. В голове теснились мысли о несправедливой казни Кателино и о вчерашнем открытии, касавшемся расследования трех убийств в бокаже. Валантену казалось, что разница между добром и злом начала от него ускользать, и это тревожило его до невозможности заснуть. Теперь он вынужден был признать, что мир устроен не так просто, как ему долгое время нравилось думать по собственной наивности или просто потому, что так было удобно. Второй приемный отец, Гиацинт Верн, привил ему незыблемую веру в абсолютные истины, возведенные в ранг догматов: прежде всего в то, что наука – это благо, но также в правду и в торжество справедливости. Впоследствии, с течением лет, он сам расставил для себя четкие ориентиры. В его вселенной не оставалось места сомнениям и недомолвкам, в ней надо было выбрать один лагерь раз и навсегда, рубить с плеча, резать по живому. Однако со дня приезда в Вандею его не оставляло ощущение, что он очутился в совсем другом мире, с зыбкой почвой, с неопределенными границами, которые пребывают в вечном движении, колышутся и плывут, как перья тумана над прудами и болотами. Ему приходилось лавировать среди изменчивых пейзажей, теней и неуловимых силуэтов людей. Так, может, дело было в том, что он попросту оказался неспособен увидеть за этими декорациями реальную жизнь во всей ее полноте? От подобных мыслей у Валантена шла кругом голова, он боялся, что уже не сможет разглядеть прежние четкие ориентиры даже после того, как вернется в Париж, и потому всю ночь пытался думать об Аглаэ, представлять ее образ. Потому что сейчас, как никогда, он чувствовал потребность в ее присутствии. Аглаэ была его компасом, помогавшим удерживать верный курс. Она нужна была ему, чтобы продолжать путь в пространстве, заполненном туманным полусветом-полутьмой.

* * *

Валантен спустился в кухню замка и, к своему удивлению, застал там Луи де Бовуара и Аликс д'Эгрефёй у огромного очага, в котором плясали-извивались языки пламени. Шевалье только что подбросил туда полено, и огонь резво взметнулся, рассыпав фонтан искр. Над огнем висел на крюке котелок, в котором булькало какое-то зелье, распространяя по всему помещению аромат душистых трав.

– По-моему, разводить огонь неблагоразумно, – высказал свое удивление Валантен. – Дым в такую ясную погоду будет виден издалека.

В окнах и правда маячило пастельно-голубое небо без единого облачка. Утренний свет, пока еще бледный и прозрачный, золотил каштановые кудри гордой Аликс д'Эгрефёй. Этот женственный образ приятно контрастировал с ее мужской одеждой, выбранной для путешествия. Как и накануне, вандейка продолжала наблюдать за Валантеном с пристальным вниманием. С тех пор как он вошел, она следила за всеми его движениями и, казалось, напряженно о чем-то размышляла.

– Ба! Кто станет бродить в окрестностях в столь ранний час? – пожал плечами Бовуар. – Псы узурпатора вчера обыскали замок, и теперь это самое верное укрытие во всей округе. Так или иначе, мы все равно уйдем отсюда меньше чем через час, а горячий отвар всем нам поможет восстановить силы. Не забывайте, что у нас впереди еще целый день пути!

Валантен налил себе большую чашку обжигающего отвара и подошел к столу, за которым заканчивали завтрак четверо крестьян в полном молчании, пристроив ружья рядом со стульями, у себя под рукой. Тот, кого называли Ти-Туаном, подвинулся, чтобы освободить для него место на скамье, и положил перед ним краюху ржаного хлеба. Валантен едва успел откусить от нее, как на винтовой лестнице, ведущей на башню, раздался топот, а за ним последовал звонкий крик юного Шарля:

– Тревога! Красноштанники! Солдаты идут!

Вандейцы, все как один, повскакивали, схватив оружие, и бросились к окнам. Лоскуты тумана еще висели на первых рядах деревьев, но позади них уже можно было разглядеть темные фигуры, занявшие позиции за стволами. Шарль, разрумянившийся, с горящими от возбуждения глазами, влетел в кухню:

– Вы видели? Их там не меньше тридцати!

Шевалье де Бовуар, держа в каждой руке по пистолету, шагнул к нему:

– С другой стороны замка то же самое?

– Да! Только там лес ближе ко рву подступает, и солдаты совсем рядом!

В голосе подростка не было и намека на страх – только веселая удаль, какой отличаются все новобранцы до тех самых пор, пока у них над ухом не просвистит первая пуля. И от этой неуместной бравады у Валантена по спине пробежал холодок.

– Заприте все входы и выходы на первом этаже! – распорядился Бовуар. – Займем позиции у окон в комнатах на втором. Сверху они будут как на ладони, окажем им достойный прием!

Тотчас загрохотали отодвигаемые скамьи, захлопали ставни, заскрежетали засовы. Минут через десять все окна и двери замка, выходившие наружу, были заперты и забаррикадированы, чтобы враг не прорвался. После этого маленький отряд осажденных поднялся на второй этаж, где по обеим сторонам длинного коридора располагались жилые комнаты. Аликс д'Эгрефёй и один из крестьян взошли на башню, чтобы наблюдать за продвижением противника; Бовуар и двое ветеранов расположились в трех комнатах, откуда можно было держать под прицелом всю эспланаду. Валантен, Шарль и Ти-Туан заняли места в помещениях, окна которых выходили на задворки здания.

Потом настало затишье – никто не предпринимал никаких действий, ни с той ни с другой стороны. Солдаты поняли, что их присутствие обнаружено, когда в замке стали закрываться ставни первого этажа, и теперь выжидали, не зная численность вооруженного противника. Наконец Бовуару почудилось какое-то движение на краю эспланады – там находился тот самый ров, откуда накануне они втроем наблюдали за расправой над Жак-Жозефом де Кателино. Он вскинул ружье и замер в ожидании. Через несколько минут над краем рва показался кивер. Шевалье был метким стрелком. Он взял мишень на мушку и спустил курок. Раздался отрывистый крик – солдат, вероятно отправленный на разведку, опрокинулся назад и исчез, будто его поглотила земля.

Этот первый выстрел стал сигналом к бою. Загрохотали залпы со всех сторон. Крестьянин у окна на главном фасаде получил пулю в плечо. Офицер, командовавший отрядом солдат с той стороны, видимо, быстро догадался о малом числе осажденных по этому начальному обмену выстрелами, потому что поднял часть своих людей на штурм. Цель у этой атаки была одна – проверить огневую мощь врага. После того как пятеро из нападавших упали лицом в землю, остальные тотчас вернулись обратно за деревья. Ни одному не удалось добраться до замка.

Юный Шарль, опьяненный отступлением солдат, которое он по неопытности принял за легкую победу, забыл об осторожности и со свойственным его возрасту пылом вскочил на подоконник, чтобы подразнить трусливых красноштанников – мол, разбежались при первом же отпоре, как перепуганные крольчата! В ответ на его насмешки раздался один-единственный выстрел из кустов на ближней опушке. Подросток с пулей во лбу со сдавленным криком рухнул на пол. Слышавший это Валантен, бросив свой пост в соседней комнате, помчался к нему. И сразу понял, что уже не сможет ничем помочь. Пуля снесла юному вандейцу половину черепа, расплескав вокруг кровь и ошметки мозга.

Инспектор подобрал ружье мертвеца и, проскользнув мимо окна так, чтобы не оказаться на линии огня, вышел в коридор. Там он обнаружил крестьянина, который пытался перевязать раненое плечо – пуля прошла навылет, пробив мышцу. Валантен наспех наложил ему повязку и заглянул к Бовуару.

– У нас уже двое выбыли из строя, – сообщил он. – Если продолжим обороняться, не будет никаких шансов выжить. Особенно учитывая, что противник наверняка послал за подкреплением.

Шевалье сосредоточенно кивнул – он был того же мнения:

– Стало быть, с сожалением должен констатировать, что нам ничего не остается, как дорого продать свою шкуру. Что ж, по крайней мере, мы погибнем с оружием в руках и не позволим этим псам подло умертвить нас, как они поступили с Кателино.

Валантен от этого бравого вояки ничего другого и не ждал, но в его собственные намерения вовсе не входила мученическая смерть за чужие идеалы.

– Возможно, есть другой выход, – сказал он. – Не забывайте, что наша задача – привезти золото, в котором так нуждаются дивизионы в бокаже.

– И что же вы предлагаете? – поинтересовался лихой вандеец, после того как смерил его пристальным взглядом.

– Нужно застать врага врасплох. Они ожидают, что мы будем действовать в точности так, как вы сейчас сказали. Что ж, а мы, наоборот, рискнем пойти на прорыв. Я предлагаю распределить мешки с золотом между всеми нами, затем встать у разных выходов с первого этажа – у окон и дверей, что выходят к лесу, а не к эспланаде. И по команде рвануть наружу. Солдаты будут к этому не готовы, и у нас есть шанс добраться до деревьев прежде, чем они сориентируются и успеют кого-нибудь взять на мушку. Со стороны леса их не больше дюжины, если я правильно рассудил по частоте выстрелов. Нас семеро. Возможно, мы понесем потери, но думаю, большинству из нас удастся проскользнуть невредимыми. А потом – каждый сам за себя. Пусть все выжившие своими силами добираются до берега Севра и той бухты, где мы высадились на лодках.

Бовуар хоть и с неохотой, но должен был признать, что план не так уж плох. В любом случае это был их единственный шанс выполнить жизненно важную миссию, которую доверила им герцогиня Беррийская. Однако, прежде чем дать свое согласие, шевалье посоветовался с Аликс д'Эгрефёй и даже – в доказательство того, что горячий нрав не мешает ему время от времени прислушиваться к голосу рассудка, – поинтересовался мнением опытного Ти-Туана. К величайшему облегчению Валантена, в результате этих недолгих консультаций его предложение было одобрено.

После того как Бовуар принял решение идти на прорыв, им понадобилось всего несколько минут на то, чтобы выстроиться в боевом порядке. Все здоровые мужчины получили по два мешка с золотом, раненый в плечо – один, а единственную женщину избавили от ноши, рассудив, что бежать по лесу и без того будет тяжело. Затем осажденные рассредоточились на первом этаже по всей длине тыльной стены здания – каждый встал около двери или окна, откуда им предстояло выпрыгнуть по сигналу.

В ожидании условленного свиста от Бовуара Валантен тщательно проверил заряды в ружье и пистолете. В тот момент, когда речь будет идти о его жизни и смерти, он не хотел полагаться на случай. Осматривая оружие, молодой человек невольно задумался, что будет с Аглаэ, если он не переживет этот день. Что она узнает о его гибели и как примет это известие? Если ей скажут правду, разозлится ли она на него за такую нелепую смерть? Ему самому трудно было смириться с тем, что он может погибнуть от пуль солдат, которые служат законной власти, как и он сам. В этом Валантену чудилась очередная насмешка судьбы, которая с самого раннего детства определяла превратности его жизненного пути.

Заливистый свист, похожий на песню стрижа, вырвал его из этих раздумий. Валантен выкинул из головы все посторонние мысли, сделал глубокий вдох и распахнул ставни. Одним махом преодолел подоконник и бросился бежать сломя голову. Его взгляд был устремлен на опушку леса, до которой оставалось всего два десятка шагов. Боковое зрение фиксировало два силуэта, справа и слева, мчавшиеся с той же скоростью. Сердце колотилось неистово, пульсация крови отдавалась в ушах.

Он преодолел половину пустого пространства, когда заметил металлические отблески и цветные пятна, перемещавшиеся между стволами. Потом раздались крики – там подняли тревогу, – и они еще звучали, когда Валантен уже был на опушке, среди первых деревьев. Где-то рядом грянул выстрел, но целились не в него – в поле зрения не было ни одного солдата. Не замедляя бега, Валантен нырнул в заросли; теперь подлесок полнился далекими криками, треском ломающихся веток, ожесточенным шорохом листьев и беспорядочными выстрелами. Пороховая гарь мешалась с запахом древесных листьев и папоротников, на которых еще не просохла роса.

Валантен беспрепятственно преодолел добрые пятьдесят метров подлеска и уже мог считать, что прорыв удался – еще немного, и беспокоиться будет не о чем. Но вдруг, выскочив на поляну, он оказался нос к носу с молодым стрелком. Инспектор думал, что оставил оцепление позади и удалился от него на изрядное расстояние, поэтому замер от удивления.

Солдат, похоже, тоже растерялся. Ружье висело у него на ремне, перекинутом через плечо. Край рубашки торчал из штанов – возможно, он отходил справить нужду, и выстрелы застали его за этим делом. Но солдат в любом случае не ожидал оказаться лицом к лицу с мятежником, который, по его представлениям, должен был сейчас сидеть в замке вместе с остальными. Солдатик был молод, лет, наверное, двадцати, а его лицо казалось совсем мальчишеским. Должно быть, он решил отпустить усы и бакенбарды нарочно для того, чтобы выглядеть взрослее и более воинственно, но светленький цыплячий пух над верхней губой и на щеках делал его еще больше похожим на неоперившегося птенца. Сейчас он, округлив глаза, как загипнотизированный, смотрел на ружье в руках Валантена, нацеленное ему в грудь. На юном лице явственно читался страх.

– Никаких глупостей, приятель! – сказал Валантен. – Я не желаю тебе зла. Ты сейчас забросишь оружие вон в те заросли и дашь мне спокойно уйти.

Парень колебался. Это было видно по тому, как его пальцы судорожно сжимались на ружейном ремне, и по тревожной складке между бровями. Страх смерти боролся в нем с целым набором пафосных слов, набитых ему в голову, таких как «отвага», «честь», «долг»… Валантен и сам всегда верил в эти слова, но теперь уже начинал подвергать их ценность сомнению. Ведь любые громкие слова – ничто без людей, которые способны наполнить их истинным смыслом. Все всегда заканчивается одинаково – смертельной битвой, в которой ты можешь принять участие… или уклониться.

– Не валяй дурака, – вздохнул Валантен. – Два живых человека – это лучше, чем один мертвый герой и один убийца. С такого расстояния я пулей выбью тебе глаз прежде, чем ты успеешь снять ружье с плеча.

Не столько нацеленный на него ствол, сколько странный надлом в голосе Валантена, который как будто бы заранее сожалел о том, что сейчас вынужден будет совершить, заставил солдатика сдаться. Взявшись за ствол своего ружья одной рукой, он снял его с плеча и отбросил в сторону, в заросли папоротника. И словно только теперь до него дошло, что он тем самым предал себя на милость врага, юноша сложил руки в молитвенном жесте и жалобно, почти по-детски, попросил:

– Пожалуйста, не убивайте меня! Я… я только завербовался на службу, еще никому не успел сделать ничего плохого… никому из ваших.

Валантен опустил оружие и жестом показал юнцу, что путь для него свободен. А юнец теперь казался жалким и нескладным, цыплячья шея болталась в широком вороте мундира, который вдруг как будто стал ему великоват.

– Я же сказал, что ничего против тебя не имею. Давай уже беги к своим, – поторопил инспектор.

Но солдатик стоял как вкопанный. Должно быть, размышлял, стоит ли доверять этому незнакомцу, который может пальнуть ему в голову, как только он приблизится. Но в конце концов парень решился сделать два шага в направлении Валантена.

Дальше идти ему не позволили. Из куста поблизости вырвалось пламя, одновременно раздался выстрел. На юном лице солдатика отразилось болезненное изумление с долей разочарования, и Валантену стало невыносимо грустно. Юнец попятился, оперся о ствол дерева, а мундир на его груди быстро пропитывался кровью.

Затрещали кусты, и на поляну вышла Аликс д'Эгрефёй. В правой руке суровой вандейки дымился пистолет.

– Я все видела, – укоризненно сказала она. – Вы собирались его отпустить. Не смейте отрицать.

– Это был мальчишка, обычный мальчишка, перепуганный до дрожи, – проговорил Валантен, не сводя глаз с белобрысого солдатика. А тот уже сполз спиной по стволу и обмяк, испустив последний вздох. Так и сидел, найдя в дереве точку опоры. Сейчас казалось, что он просто спит.

– Это был враг нашего общего дела! – презрительно бросила амазонка. – Никто из этих псов не заслуживает пощады! А вы ответите за свою преступную слабость, когда мы вернемся к своим.

Валантена охватили гнев и отвращение. Глубоко внутри закипала знакомая ледяная ярость, которая неистово рвалась наружу всякий раз, когда он сталкивался с мерзостью и злом этого мира. Стремительно мелькнула мысль, что пистолет, дымящийся в руке этой девицы, разряжен, и его палец сам дернулся, норовя вдавить спусковой крючок ружья.

– Меня прислали сюда обезвредить убийц, – сухо произнес Валантен. – В мои обязанности не входит хладнокровно убивать детей, – с этими словами он вернул курок в положение полувзвода, предохранявшее от случайного выстрела, закинул ремень ружья на плечо и, не оглядываясь, зашагал в глубь подлеска.

Странный это был марш-бросок.

Валантен шел впереди, Аликс д'Эгрефёй следовала за ним на расстоянии нескольких метров. За весь день они не обменялись ни словом. Когда прямо по курсу возникала опасность – застава или патруль, – инспектор давал об этом знать, просто вскидывая руку, а затем они жестами или кивками договаривались о том, как лучше обойти препятствие.

Так, не доверяя друг другу и не ведая о том, что стало с другими их спутниками, они, несмотря ни на что, сумели пересечь земли Можа – срезáли путь по бокажу, сторонились проселочных дорог и выбирали заброшенные узкие тропы, бугрившиеся корнями. Иногда они позволяли себе короткую передышку и в такие минуты молча усаживались на камни или пни, массировали ноющие от усталости мышцы, косо поглядывая друг на друга. Вчерашний переход и без того утомил девушку, а теперь она казалась вымотанной до предела, но держалась с достоинством и не думала жаловаться. Валантен, дай он волю своей благородной натуре, мог бы проявить к ней больше заботы, снизить темп, позволить отдохнуть, даже если бы из-за этого они добрались до замка Мелье на сутки позже. Но у него из памяти не шел последний, полный недоумения, угасающий взгляд молодого стрелка перед смертью, и инспектор не находил в себе душевного сочувствия к его убийце.

Через восемь часов они выбрались на небольшую возвышенность, откуда виден был Севр, чьи ленивые воды отражали лучи заходящего солнца. У берегов росли ивы и тополя; справа виднелся мост с четырьмя арками, подходы к которому охраняли военные.

– Мы забрали слишком далеко к югу, – констатировал Валантен. – Сейчас мы, похоже, где-то между Мортанью и Сен-Кристофом. А бухта, где мы вчера высадились, должна находиться ниже по течению от моста.

Аликс д'Эгрефёй поначалу упрямо воздерживалась от комментариев. Потом острым взглядом генерала, осматривающего поле грядущей битвы, изучила каменный мост и все-таки разомкнула уста:

– Там около дюжины солдат. Слишком много, чтобы у нас был шанс вдвоем прорваться силой. Вместо этого можно пройти вдоль берега на разумном расстоянии до бухты, где мы оставили лодки, но это займет не меньше часа времени.

– Слишком рискованно, – возразил Валантен и указал пальцем на несколько силуэтов, двигавшихся вдоль кромки воды. – Должно быть, вчера солдаты подняли тревогу, и теперь усиленные патрули прочесывают окрестности. Смотрите! Вдоль всего берега туда-обратно движутся конные отряды. Если мы хотим выбраться живыми, на этой стороне реки оставаться дольше нельзя.

– И что вы предлагаете?

– Я вижу только один выход. Вы умеете плавать?

– Брат научил, когда мне было двенадцать.

– Правда? Я не знал, что у вас есть брат.

Аликс д'Эгрефёй отвела взгляд, уставившись в пустоту.

– Был. Больше нет, – с горечью проговорила она. – Филиппа подло убили солдаты Наполеона в мае пятнадцатого года, в битве при Эзене. Ему не исполнилось двадцати… Однако давайте не будем об этом. Сейчас главное для нас – пересечь эту реку и доставить золото в Мелье.

Несмотря на неприязнь к этой девушке, возникшую после того, как выяснилось, что она способна хладнокровно убить безоружного человека, Валантен не мог не отдать должное силе ее характера. Перед лицом опасности она мгновенно сумела совладать со своими чувствами. Вопреки откровенному недоверию и молчанию с ее стороны, она была готова сотрудничать с ним ради достижения цели, которую считала важной. Такое поведение не могло не вызвать у Валантена уважения.

– Через полчаса стемнеет, – сказал он. – Тогда и настанет время рискнуть. Незаметно спустимся к берегу и переплывем реку. Других вариантов я не вижу.

Спуститься до кромки воды так, чтобы не попасться на глаза армейским патрулям, контролировавшим берега, или конным жандармам, оказалось задачей не из легких. К счастью, синеватые сумерки, мало-помалу накрывавшие окрестные земли, а также многочисленные живые изгороди, пересекавшие склон, способствовали незаметному продвижению. Короткими перебежками от одного укрытия к другому Валантен и Аликс добрались до невысокой стены вдоль обочины земляной дороги, идущей вдоль Севра. Прежде чем перелезть через стену, они осторожно осмотрелись, чтобы убедиться, что путь свободен, и правильно сделали – прямо за стеной трое пехотинцев, прервав патрулирование, устроились под развесистой ивой отдохнуть и перекусить. Солдаты были всего в двух десятках шагов от того места, где затаились беглецы. Укрывшись за стеной, сложенной из грубо отесанных камней, Валантен и Аликс не упустили ни слова из их разговора.

– А известно, сколько их всего, этих мятежников с золотом? – донесся хриплый голос одного из патрульных.

– Да не то чтобы доподлинно, – отозвался другой, у которого слова неслись, наскакивая друг на друга, как боевые кони в кавалерийской атаке. – Парни, которые осадили их в замке Шапероньер, говорили, что там было не меньше пятнадцати опытных и до зубов вооруженных бойцов. Но ежели их так много, как-то не верится, что они могли проскользнуть незамеченными. Надо думать, наши приврали насчет их численности, чтобы не сильно оправдываться за то, что упустили мятежников.

Первый продолжил с набитым ртом:

– Говорят, одного вроде как поймали под Мэем.

Тут вмешался третий, до сих пор молчавший, и по решительному тону было ясно, что это их командир:

– Еще бы! Так и узнали про золото. У того бунтаря были при себе два мешка, набитые монетами под завязку. Все до единой новенькие, блестящие.

– И что же это, у него не выведали число сообщников и куда они с этим золотом направляются?

– Держи карман шире! Мужик из тех старых крестьян, которые еще в прошлом веке по первому зову местных дворянчиков бросили пшеницу гнить на полях, взялись за оружие, а потом сражались как львы, бормоча себе под нос Pater Noster[105]. Его наши-то вчетвером вязали, иначе не совладать было. Одноглазый, тощий как доска, но жилистый. Когда его кнутом пощекотали, чтобы заставить говорить, он даже не пикнул. И на виселицу пошел не моргнув глазом.

– Суровый дядька!

Последовало клокотание, будто кто-то прочищал горло, потом звук смачного презрительного плевка и приговор от командира патруля:

– Старый дурень он, вот кто! Революционеры правильно говорили в девяносто третьем, что нужно огнем выжечь всю эту вандейскую заразу. Жаль, что они свою угрозу до конца не выполнили, иначе это избавило бы нас от многих забот и не пришлось бы ноги стаптывать, патрулируя ночами напролет эту чертову реку.

– А с чего это в штабе решили, что мятежники попробуют переправиться здесь, если висельник в Мэе ничего не сказал перед смертью?

– Я от нашего лейтенанта знаю, что у этого чокнутого старика на шапке была метка ремесленника из Машекуля. Стало быть, повстанческий отряд пришел из тех мест и возвращаться будет туда же.

– Я вот чего думаю… – подал голос первый солдат, хрипатый. – Как нам быть, если поймаем еще кого-нибудь из них с мешками, набитыми золотом? По-моему, глупо отдавать такую добычу лейтенанту. А? Что скажете, сержант?

– Скажу, что, если будешь много думать, дым из ушей пойдет. И что черта с два мы кого тут поймаем, если будем и дальше сидеть на заднице, прохлаждаться. Отставить разговоры! Встать! Марш!

Под ивой возникла суета, зашуршало, залязгало, и вскоре с дороги донеслось эхо удаляющихся шагов.

– Паршивые псы! – процедила Аликс д'Эгрефёй. – Они же о Ти-Туане говорили. – Ее рука сама потянулась к пистолету за поясом. – Так хотелось засадить пулю в глотку каждому… Не знаю, что меня удержало.

– Остатки здравого смысла, должно быть, – пробормотал себе под нос Валантен и вздохнул. – При первом же выстреле сюда сбежались бы все речные патрули.

Они подождали еще немного в укрытии за низкой стеной, чтобы удостовериться, что солдаты отошли достаточно далеко, затем по сигналу Валантена одновременно перескочили через каменную кладку и помчались к тростникам у кромки воды.

Незримые птицы вели там ночную рыбалку. Гвалт и плеск, который они производили в зарослях тростника, перекрыл чавканье шагов молодых людей по раскисшей у берега земле. Они ступили в реку и побрели дальше под прикрытием буйной растительности.

Вода уже доходила им до середины бедер, когда Валантен показал своей спутнице, как сделать трубочку из стебля тростника и плыть на спине под самой поверхностью, дыша через это нехитрое приспособление. Такой уловке в числе прочих научил его первый приемный отец, лесник из Морвана. Лицо того простого, грубоватого человека почти изгладилось из его памяти, но, что удивительно, не забылся ни один из его уроков. Когда-то Валантен считал их детскими забавами, которыми развлекал его лесник, и не думал, что однажды они спасут ему жизнь.

В это время года и в такой поздний час вода была холодной, однако Аликс д'Эгрефёй без колебаний погрузилась в нее с головой. Молодые люди, вдыхая через стебли тростника, начали трудный заплыв. Сложнее всего было плыть вслепую и бороться с течением, чтобы оно не отнесло их слишком близко к мосту. Два мешка с золотом, которые привязал к себе Валантен, сильно замедляли движения и делали заплыв еще более рискованным. Ему приходилось прилагать немало усилий, чтобы не отставать от спутницы.

Они достигли середины реки, и вдруг поднявшиеся волны предупредили их об опасности. Аликс и Валантен остановились, держась у самой поверхности. Вскоре отблески фонаря заплясали на воде, и отчетливо зазвучал плеск весел. По течению поднималась лодка с солдатами, держа курс прямо на них. На носу лодки офицер водил перед собой фонарем, словно выглядывал беглецов в воде. Валантен поздравил себя с тем, что принял меры предосторожности, предвосхитив угрозу: без трубочек из тростника они не смогли бы продержаться под водой достаточно долго, чтобы пропустить лодку, и наверняка попались бы в сети.

Когда лодка была уже в двух метрах от них, Валантен сделал Аликс знак набрать побольше воздуха и нырнуть глубже, на самое дно неглубокой реки. Лодка проплыла прямо над ними и невыносимо медленно начала удаляться. Как только огонек фонаря растворился в ночи и на поверхности снова воцарилась тишина, они оттолкнулись ногами от илистого дна и, стремительно всплыв, некоторое время пытались отдышаться, после чего продолжили плавание на спине.

Наконец, без новых помех, беглецы достигли противоположного берега. Как и на пути к замку Шапероньер, они обнаружили, что за этой стороной реки армия Луи-Филиппа наблюдает не так пристально, и им удалось добежать до подлеска, не встретив ни одного патруля. Ночь была сравнительно теплая, но поднялся прохладный ветер и выстудил мокрую одежду. Аликс не жаловалась, однако Валантен видел, что ее бьет крупная дрожь. Он и сам замерз настолько, что мышцы одеревенели и грозили судорогами.

– Так мы долго идти не сможем, – сказал он. – Нужно немного отдохнуть и обсохнуть. Предлагаю поискать тут пастушью хижину или какой-нибудь амбар, где можно остановиться на пару часов. Отправимся дальше незадолго до рассвета.

Аликс д'Эгрефёй хотела было из гордости отклонить это предложение, продиктованное здравым смыслом. Но усталость, накопившаяся за два дня, лишила ее последних физических сил. Девушка, которая снова обрела молчаливую враждебность по отношению к Валантену, ограничилась кивком.

У них ушло меньше часа на то, чтобы отыскать в лесу заброшенную хижину, которая, должно быть, когда-то служила прибежищем угольщикам или лесорубам. Крыша из утесника местами прохудилась, об удобстве говорить было нечего, но ветхие стены хотя бы защитили их от ветра. Опять замкнувшись в молчании, они разошлись по углам и долго лежали без движения, не в силах заснуть от усталости, пока сон наконец не подарил им недолгий отдых.

Первым проснулся Валантен. О приближении утра можно было догадаться по тусклому сероватому свету, лениво проникавшему в хижину. Инспектор сразу бросил взгляд в сторону тени в углу – свернувшаяся там клубком Аликс д'Эгрефёй была едва различима в полумраке. Должно быть, она никак не могла найти удобного положения на полу и ворочалась во сне. Они ничего не ели почти сутки, и Валантен подумал, что продолжить путь на голодный желудок будет невозможно. Ночью по пути сюда ему показалось, что они прошли мимо фруктового сада – надо было вернуться и посмотреть, нет ли там каких-нибудь плодов. А если в саду ничем поживиться не удастся, можно набрать майских ягод, которые, должно быть, уже созрели в бокаже…

Он выскользнул из хижины, ступая тихо, чтобы не разбудить спящую девушку. Подлесок полнился приятным запахом влажного мха и дикой жимолости. Валантен вдохнул его полной грудью – этот аромат вернул его в прошлое, в беззаботные годы раннего детства, когда он еще ничего не знал о силах зла, промышляющих в нашем грешном мире. А затем его мысли перенеслись к замку Мелье. Он решил, что нужно будет сразу по прибытии поделиться с Александром де Ларош-Сент-Андре выводами, к которым его привело расследование трех убийств в бокаже. Хозяин замка Мелье наверняка немало удивится этому открытию – оставалось лишь надеяться, что в итоге Валантену удастся его убедить.

Инспектор подходил к опушке, которую первые рассветные лучи, просеиваясь сквозь кроны деревьев, накрывали изысканным золотистым кружевом, когда у него за спиной грянул выстрел.

Рассыпав пригоршню ягод, собранных по дороге, Валантен резко развернулся и бросился бежать, петляя между деревьями, обратно к хижине, где осталась спящая и потому беззащитная Аликс. Но когда хижина уже показалась впереди, он замер на месте похолодев. Какой-то мужчина вытаскивал оттуда безвольно обмякшее тело девушки. По головному убору и старенькому ружью у него на плече Валантен догадался, что это сельский полицейский. На пути к замку Шапероньер шевалье де Бовуар сказал ему, что таких надо обходить стороной, потому что они в последнее время приохотились выслеживать в лесах уклонистов от армии ради награды в пятнадцать франков, обещанной властями.

Услышав топот мчавшегося по лесу Валантена, мужчина обернулся и выругался сквозь зубы. Как и многие его коллеги, это был человек немолодой, уже начавший седеть – возможно, из бывших солдат или жандармов. Он выпрямился и попытался схватить висевшее у него за спиной ружье, но рефлексы подвели в силу возраста – до того как он успел оказать хоть какое-то сопротивление, Валантен, в два прыжка оказавшийся рядом, нанес ему сокрушительный удар кулаком в подбородок.

Вырубив противника, инспектор рухнул на колени возле вандейки. Каштановые волосы веером рассыпались по земле вокруг ее головы, отчего бледное лицо с закрытыми глазами казалось сердцевиной какого-то фантастического увядающего цветка. Пуля попала ей в грудь, и она быстро потеряла много крови. Валантен очень осторожно просунул ладонь под ее затылок, чтобы помочь приподнять голову.

Невероятным усилием воли Аликс д'Эгрефёй открыла глаза. Они уже стекленели, их взгляд был как будто обращен внутрь, в душу. Синеватые губы шевельнулись – с них сорвались беззвучные слова. Валантену пришлось наклониться почти к самому ее лицу, чтобы разобрать обрывки фразы, которую она пыталась произнести:

– Тогда… в Леже… в гостинице… поняла, что… у вас встреча… раскрыла ваш секрет…

– Молчите, – посоветовал Валантен. – Вы напрасно растратите силы, а они вам еще понадобятся.

Девушка хотела возразить, но закашлялась, и из ее рта на подбородок выплеснулась кровавая пена.

– Нет… поздно… Вы… этот ваш… ангельский лик… Я хочу узнать… кое-что… перед смертью.

– Что? Что вы хотите узнать?

– Вы… вражеский… лазутчик?

Напряженное лицо Аликс д'Эгрефёй превратилось в маску страдания. Но она собрала все силы, чтобы сфокусировать взгляд на Валантене. И он не смог ей солгать.

– Да, – кивнул инспектор. – Вы верно догадались. Я работаю на полицию Луи-Филиппа.

Губы умирающей тронула тень улыбки, в которой странным образом смешались горечь и удовлетворение.

– Я… так… и знала…

Обронив эти слова, она дернулась в мучительной судороге, а потом ее шея обмякла на ладони Валантена, и голова медленно скатилась набок.

Ранним утром Аглаэ обогнула угол башни, стоявшей на страже у поворота на улицу Иерусалима, затем миновала особняк первых председателей Парижского парламента и примыкающее к нему причудливое нагромождение кособоких домишек, сложенных из грубо оструганных деревянных брусьев. Все эти здания принадлежали Префектуре полиции, и Аглаэ не заглядывала сюда уже четыре дня. Видок ждал ее у входа в тюрьму предварительного заключения, обустроенную еще во времена Революции в нижней части Дворца правосудия.

– Добро пожаловать домой, дорогая, – заулыбался он. – Как видите, ваша опала долго не продлилась. Префект поручил мне передать вам следующее: он счастлив был узнать, что вы очищены от всяких подозрений в связи с делом Крейанкура, и чрезвычайно рад тому, что теперь вы можете вернуться к исполнению служебных обязанностей.

– А уж я-то как рада! – хмыкнула Аглаэ. – Рада, несмотря на то что мне было бы гораздо спокойнее, если бы Самсон дал чистосердечные показания.

Видок не мог не заметить нотки беспокойства в голосе девушки.

– Я понимаю, что вас тревожит, – отозвался он с уже знакомым Аглаэ лукавым добродушием. – Вы боитесь нового непредвиденного поворота в этом деле. Ведь кто бы мог подумать, что Самсон Дерош затеял такую адскую махинацию! Можно сказать, что с вашей подругой сыграли поистине злую шутку…

– Да уж, ей трудно будет от такого оправиться. А по поводу моих опасений… Вы правы, мне как-то не верится, что мы поставили точку в этом расследовании. Дело Крейанкура уже принесло нам столько сюрпризов, что я действительно боюсь нового непредвиденного поворота.

– Будьте покойны, на сей раз у нас все сошлось. Вчера, когда я лично явился освободить Феликса Арвера из заключения, он сказал мне, что Дерош приходил к нему домой в понедельник, семнадцатого мая, на следующий день после убийства Крейанкура. Конечно же, именно тогда этот негодяй и подложил жемчужный гарнитур в каминную трубу. Это был идеальный способ подставить того, кого он называл лучшим другом.

Аглаэ с сомнением покачала головой.

– Кое-что меня смущает в этом деле, – задумчиво проговорила она. – Если исходить из убеждения, что Самсон совершил убийство и украл драгоценности, изначально решив переложить вину на бедного Феликса, тогда почему же пуговица от гусарского мундира оказалась в кулаке мертвого Крейанкура, а перстень из числа похищенных украшений – в кармане доломана?

– Черт побери! Ну конечно же потому, что наша версия верна! Крейанкур оторвал пуговицу в тот момент, когда Самсон на него напал, а кольцо убийца мог попросту забыть в кармане.

– Дорогой мой Франсуа, вы забываете одно чрезвычайно важное обстоятельство.

– Любопытно было бы узнать какое…

– Нам совершенно точно известно, что в момент убийства Крейанкура гусарский мундир был не на Самсоне, а на Феликсе Арвере, который выпросил его вместе с маской, чтобы обманным образом заставить меня с ним потанцевать.

Озадаченный Видок взлохматил свою буйную гриву толстыми узловатыми пальцами:

– А ведь правда! У меня это совершенно вылетело из головы…

– Теперь вы понимаете мои сомнения? – продолжила Аглаэ. – Если бы убийцей был Феликс, никаких противоречий не осталось бы: он должен был нарочно подбросить эти улики, чтобы подозрение пало на Самсона. Но если истинный преступник – Самсон, тогда присутствие улик, указывающих на него, совершенно необъяснимо. Перстень еще ладно, Самсон мог действительно случайно оставить его в кармане, после того как получил доломан обратно и переоделся, прежде чем покинуть особняк по окончании бала. Но пуговица? Как она могла оказаться в кулаке Крейанкура?

– Задерите меня бесы! – воскликнул бывший каторжник. – А ведь и правда не вяжется! Будь проклято это гнусное дело! Оно так и будет нам подбрасывать сюрпризы до самого конца!

– Вот потому-то я и сказала вам, что вздохну с облегчением, лишь когда Самсон скажет нам всю правду. Я уверена: только он может помочь раскрыть эту тайну.

За разговором полицейские прошли первое отделение тюрьмы, где содержались «привилегированные» арестанты. Это были подозреваемые, достаточно состоятельные для того, чтобы оплатить отдельные камеры. Здесь действовал прейскурант с подробным перечнем услуг, позволяющих скрасить их пребывание в гостях у Префектуры полиции: 1,5 франка в день за кровать, 3 франка за каждый прием пищи, 1 франк за бутылку вина… Второе отделение занимало три этажа; оно состояло, соответственно, из трех полутемных помещений, служивших комнатами для свиданий, и множества камер на несколько человек с весьма спартанской обстановкой. Первый этаж отводился женщинам легкого поведения; второй – подозреваемым без гроша в кармане, а третий – обвиняемым, ожидающим суда. Видок и Аглаэ поднялись на последний этаж с надеждой, что еще одна ночь в тюрьме убедит Самсона, уже почти поверившего в то, что он вышел сухим из воды, быть более откровенным.

Однако при виде бывшего теперь уже жениха Мари-Рен они поняли, что разговор окажется не таким уж простым. Самсон, закованный в наручники, ждал их, сидя за столом в комнате для свиданий. И на лице его, в тусклом сероватом свете из единственного оконца, отчетливо читался вызов. При этом Аглаэ быстро стало ясно, что, если Видоку определенно удалось произвести на него впечатление своим авторитетом, то к ней молодой человек не испытывает ничего, кроме мстительной злобы. Мальчишеского озорного обаяния как не бывало – Самсон перестал притворяться, явив свою истинную натуру, скрытную и озлобленную. Девушка вспомнила, что при первом знакомстве этот человек произвел на нее двойственное впечатление – поначалу безалаберный посыльный из нотариальной конторы, мечтающий быть художником и прозябающий на свой жалкий заработок, показался ей полным ничтожеством. Но потом, несомненно под влиянием Мари-Рен, которая вся светилась от счастья, когда он был рядом, Аглаэ тоже поддалась этому лукавому шарму дрянного мальчишки, перестала замечать, что он немного ленив, слегка нагловат, и видела лишь пригожее лицо, жизнерадостность и умение всех развлечь да позабавить. Приходилось признать, что мерзавец обладает неоспоримым актерским талантом и что он вполне успешно обвел бы их вокруг пальца, если бы не совершил ту роковую оплошность, проболтавшись про жемчужный гарнитур.

– Стало быть, ты по-прежнему намерен молчать об обстоятельствах своего преступления, – заключил Видок спустя четверть часа безуспешного допроса. – Позволь тебе заметить, сынок, что тем самым ты не облегчишь свою участь. А вот если согласишься сотрудничать и, к примеру, расскажешь, где ты спрятал награбленное, можешь рассчитывать на снисхождение судей. Так что ты…

– Не смешите мои коленки! – хмыкнул Самсон. – Эти обезьяны в дурацких париках никакого снисхождения ко мне не проявят, не заливайте, – я же грохнул слишком важного бугра, каким считался этот Крейанкур. И я отлично знаю, что меня ждет, ясно? Судьи отправят меня поболтать с Шарло[107], и все дела. По-любому отправят, расколюсь я тут или нет. Так что, пожалуй, придержу-ка я свои секретики при себе, чисто из удовольствия оставить вас в непонятках, вас и все это буржуазное общество, от которого меня с души воротит.

– Мне нет дела до того, где ты спрятал драгоценности, – вмешалась Аглаэ. – Но ты мог бы рассказать, по крайней мере, как тебе удалось их украсть и что вообще произошло в тот вечер. Тебе ведь нечего терять.

– Терять-то нечего, а вот что я с этого поимею, мне не ясно. И потом, меня заставляет держать язык за зубами сам факт, что об этом спрашиваешь именно ты. Потому что, если бы не ты, я бы провел пару ночей в любовном гнездышке с тупой курицей Мари-Рен и слинял бы на все четыре стороны с туго набитыми карманами. Хочешь правду? Единственное, о чем я сожалею во всей этой истории, так это о том, что отправлюсь на тот свет, не успев почикать перышком твою крысиную морду.

Едва Самсон договорил эти слова, Видок вскочил, навис над ним всей своей массой и влепил такую затрещину, что эхо заметалось меж голых стен небольшого помещения. Арестанта ударом отбросило назад, и ему пришлось вцепиться обеими руками в столешницу, чтобы не упасть со стула.

– Зря ты так, гнида, – процедил начальник бригады «Сюрте». – Мое терпение не безгранично, и на твоем месте я бы его не испытывал. От приговора тебе уже не уйти, это ты верно понял, но до того момента, как ты поднимешься на эшафот, тебе придется еще некоторое время пожить в нашем бренном мире, и эта жизнь может превратиться в ад. Не только у сынка Крейанкура руки достаточно длинные, чтобы любого надзирателя сделать палачом. Заруби это себе на носу!

Странное дело, но вместо того чтобы напугать Самсона, эта угроза привела его в растерянность. Разинув рот и вытаращив глаза, молодой человек оторопело уставился на Видока, а затем его взгляд лихорадочно заметался между полицейским и Аглаэ. Нетрудно было догадаться, что он в полнейшем смятении что-то обдумывает.

– Вы… вы хотите сказать, что тот упырь… стражник в тюрьме избивал меня каждое утро по приказу… Максима де Крейанкура?

Аглаэ кивнула:

– Если бы Видок не сломал стражнику руки, тот вполне мог бы зайти еще дальше и избавить палача от необходимости приводить твой приговор в исполнение. Я своими ушами слышала от Максима де Крейанкура, что в его почтенном семействе принято ставить месть выше правосудия.

Теперь Самсон уже не выглядел растерянным – его лицо исказилось в злобной гримасе.

– Вот ведь гад! – прорычал он, сжав кулаки. – Удавил бы скотину своими руками… Воистину говорят, что нет разбойников подлее, чем господа из богатых кварталов, когда им приспичит. Я, значит, шкурой своей рисковал, а этот хмырь стоял в сторонке и преспокойненько ждал, когда я ему каштанов из огня натаскаю… Вот теперь мне понятно, какую игру он затеял. Этот папкин сладкий пирожочек мной попользовался и выбросил!.. Ладно, раз уж такое дело, я вам выложу все подчистую! Чтобы не в одиночку на встречу с Шарло идти…

Аглаэ и Видок обменялись многозначительными взглядами. Первым заговорил шеф «Сюрте»:

– Если я правильно понял, Максим де Крейанкур каким-то образом причастен к краже драгоценностей?

– Причастен? Да он по макушку в этом дерьме! – мстительно выпалил Самсон. – И если бы только в этом! Драгоценности были всего лишь платой за услугу. За ту самую услугу, если вы меня правильно понимаете.

– Погоди, погоди… Ты намекаешь, что сынок Крейанкура нанял тебя убить своего папашу? – нахмурился Видок.

– Я не намекаю, я утверждаю и готов орать об этом во всю глотку! Пухлый наследник давно пускал слюни на папашино состояние. Крутить шашни с актрисами с бульвара Преступлений и греть зад за игорными столиками в галереях Пале-Руаяль – это все денежек стоит! Когда Феликс меня с ним познакомил, Максим сразу понял, что я ему пригожусь, и быстренько выложил условия сделки.

– Значит, это он все придумал? – уточнил Видок.

– Придумал, да так, что комар носу не подточил бы, по его собственному выражению! Максим заранее вручил мне план особняка и дубликат ключа от сейфа. И он же отправил папашу в нужный час наверх, в спальню, под каким-то фальшивым предлогом. А в мои задачи входило грохнуть старика без лишнего шума и обставить все так, как будто это было ограбление и пришлось устранить случайную помеху. Поначалу я сомневался – мол, слишком рискованно, но все тот же Максим де Крейанкур подсказал мне, как отвертеться от наказания. Он посоветовал спрятать малую часть пропавших драгоценностей в квартире у Феликса, которому дал приглашение на бал-маскарад, и сказал, что, если у меня потом что-то пойдет не так, надо будет направить сыщиков на ложный след, а когда они найдут у Феликса побрякушки, я окажусь вне подозрений.

– Только вот не так все пошло с самого начала, – вмешалась Аглаэ, которая уже начинала понимать вероломный замысел сына Крейанкура. – Милейший Максим рассудил, что слишком рискованно отпускать на все четыре стороны своего соучастника, который рано или поздно может либо случайно выдать его, либо начать шантажировать.

– Сволочь! – процедил Самсон в адрес своего нанимателя. – Когда легавые меня скрутили прямо в постели, я не понял, о чем они болтали – откуда могла взяться пуговица от моего доломана в руке старика Крейанкура, если гусарский мундир в тот самый момент был на Феликсе? А уж перстень в кармане – и вовсе чушь, не мог я допустить такую небрежность… Зато теперь мне все ясно! Богатенький ублюдок затеял эту каверзу с самого начала! Задерите меня черти! У него же был дубликат ключа от сейфа – он мог заранее стырить перстень как нечего делать! А потом в толпе гостей на балу незаметно сунул его мне в карман, заодно и пуговицу срезал. Проще пареной репы… Оставалось только вложить эту пуговицу в ладонь дохлого папаши – и дело сделано! Он же заранее не сомневался, что меня повяжут и бросят в Ла-Форс!

– А после этого ему достаточно было подкупить надзирателя, чтобы точно знать, что ты его уже никогда не выдашь, – подхватил Видок, пододвигая по столу к Самсону стопку чистых листов и письменный прибор. – Знаешь, сынок, что самое утешительное для нас, для легавых? А то, что на каждого хитрого татя найдется тать похитрее. И так далее, до бесконечности!

Самсон в сердцах ударил двумя кулаками по столу; глаза его полыхали бешеной злобой.

– Какая же мерзкая сволочь! – выпалил он. – Пусть эта тварь сдохнет как собака!

– Ну, пожалуй, это желание дедушка Видок сумеет выполнить, малыш. – Бывший каторжник обмакнул перо в чернила и протянул его арестанту. – Только сначала изложи-ка дедушке свою историю в письменном виде. Согласен?

В тот же понедельник, под вечер, Валантен добрался до замка Мелье после изнурительного пешего броска по бокажу. Ступив за ворота, он сразу почувствовал, что атмосфера там изменилась. С приближением даты всеобщего восстания многие окрестные крестьяне, прихватив с собой оружие, собрались на этой укрепленной ферме и разместились в хозяйственных постройках. Вид у них был довольно свирепый, но боевого духа явно не хватало. Складывалось впечатление, что они заранее смирились с поражением, твердо зная, что прольют кровь за безнадежно проигранное дело. Тем не менее они были здесь, явились по первому зову, оставив дома жен и детей.

Внутри замка царила гнетущая тишина, как будто все обитатели внезапно его покинули. Потом в вестибюль встречать Валантена вышла старая Розетта в извечном муслиновом чепце и местной народной одежде. По красным опухшим глазам было видно, что она плакала, и инспектор понял, что другие члены их экспедиции за золотом добрались до Мелье раньше его и принесли весть о смерти юного Шарля.

Александр де Ларош-Сент-Андре подтвердил это через несколько минут, когда пришел на кухню, где Валантен за обе щеки уплетал обильный обед, спешно разогретый для него старой служанкой.

– Бовуар вернулся этой ночью с двумя своими людьми. Третий, раненный в плечо, добрался до нас рано утром. Шевалье нам рассказал, что произошло в Шапероньере, о подлой расправе над Кателино и о том, как вы разделились и прорвали оцепление. С каждым часом мы все больше беспокоились о вас. И с нетерпением ждали моего верного Ти-Туана и Аликс д'Эгрефёй. Бовуар весь извелся от тревоги, места себе не находил, и я в конце концов отправил его навестить всех наших военачальников – проверить, все ли у них готово к большому сбору третьего июня.

Валантен, тщательно подбирая слова, поведал хозяину замка, как умерли юная вандейка и одноглазый ветеран. Он добавил, что вырыл для Аликс временную могилу у хижины, где они заночевали. Красивое лицо Александра де Ларош-Сент-Андре омрачилось – будто на залитый солнцем пейзаж упала тень от затянувших небо грозовых туч.

– Право слово, я верно поступил, что отправил Бовуара подальше от замка, – вздохнул он. – Пока что лучше ему не говорить о гибели Аликс. Я слишком хорошо его знаю – обезумев от горя, он ринется в бой с первым же попавшимся отрядом солдат и поставит под удар все наши планы. А новости, полученные нами во время вашего отсутствия, и так не обнадеживают…

– Что вы хотите сказать?

Вандейский дворянин закусил губу, помолчал, но все же ответил:

– Все указывает на то, что контрприказ герцогини Беррийской об отмене прежней даты общего восстания – двадцать четвертого мая – и назначении новой на третье июня получили не все приходы. Возможно также, что не все командиры с должным уважением и доверием отнеслись к новому плану и решили действовать по собственному разумению.

– Нужно ли это понимать так, что где-то уже вспыхнули мятежи?

– Увы, да! В Дё-Севре наш второй армейский корпус и так дезорганизован в отсутствие Ларошжаклена, а еще и контрприказ туда не дошел. Многие тамошние приходы в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое мая подняли белые знамена[108] и таким образом всполошили все правительственные войска в регионе.

– Это и правда весьма досадно.

– Какой изящный эвфемизм, господин барон. Точнее было бы сказать – катастрофично. Впрочем, на правом берегу Луары ситуация еще хуже. Два десятка отрядов из майенского ополчения пошли в атаку четыре дня назад. Их командир получил контрприказ, но подумал, что всеобщее восстание перенесут всего лишь на сутки или на двое. Остальные военачальники армейского корпуса его не поддержали, так что он со своими людьми сам начал боевые действия. Результат таков: после нескольких легких побед над отдельными постами регулярной армии его бойцы были взяты в окружение правительственными подразделениями, которые все прибывали и прибывали. Чтобы избежать массовой резни и уничтожения всех наших сил в регионе, местные командиры были вынуждены распустить свои отряды. В любом случае они наделали столько шума во всех западных землях, что теперь мы можем не рассчитывать на эффект внезапности, когда сами в начале июня поднимем восстание.

Валантен изобразил досаду, которая, разумеется, была фальшивой. Теперь он лучше понимал, почему в Може им пришлось столкнуться с таким количеством солдат регулярной армии. И в то же время он задался вопросом, была ли его миссия в Вандее так уж необходима правительству, учитывая полную дезорганизацию в стане легитимистов. Похоже, Луи-Филипп и его советники напрасно беспокоились из-за действий герцогини Беррийской и ее сторонников – никакой серьезной угрозы престолу этот экзальтированный мирок, в котором никто не мог друг с другом договориться, не представлял.

Инспектор уже собирался, несмотря на неподходящие обстоятельства, поделиться с хозяином замка своими умозаключениями по поводу убийств в бокаже и поставить точку в этом деле, но Ларош-Сент-Андре заговорил первым, и то, что он сказал, нарушило планы Валантена.

– Однако я не брошу камень в соратников, которых сбили с толку все эти отсрочки и перемены в нашей стратегии, произошедшие за последние месяцы. В нынешние смутные времена сложно принимать правильные решения. Герцогиня Беррийская и сама ошиблась, отправив вас вместе с Бовуаром в Мож. Она думала, что убийцы наших троих казначеев попытаются перехватить у вас золото Кателино на обратном пути. Вместо этого они воспользовались вашим отсутствием и совершили новое преступление здесь, под крышей моего замка.

Валантен был совершенно ошеломлен. Известие о четвертом убийстве опровергало все его выводы. Если убийцы – те люди, о которых он думал, тогда ими руководила исключительно жажда наживы, а значит, у них не было причин убивать кого-то из обитателей замка Мелье… если только преступление не совершено в течение нескольких прошедших часов, после того как вернулись с золотом Бовуар и его спутники.

– Когда это случилось? – быстро спросил Валантен. – Кто жертва?

– Убийство произошло две ночи назад. На сей раз проклятые душители поистине совершили кощунство, умертвив служителя церкви.

– Вы хотите сказать, что жертвой стал аббат де ла Нёй?

Вандейский дворянин ответил не сразу, словно ком встал у него в горле. Он ограничился кивком и опустил глаза.

– Как это произошло? – не отставал Валантен.

– Это… было необычное преступление, – выговорил наконец Ларош-Сент-Андре, словно через силу. – Мы нашли аббата мертвым рано утром у него в спальне. Он лежал на кровати. Вокруг шеи у него был обмотан длинный платок с завернутыми в ткань на концах булыжниками. Что самое удивительное – дверь в его комнату была заперта изнутри. Это поразило всех присутствовавших. Нам пришлось ее прорубить топором, чтобы попасть в спальню.

– Возможно, у убийцы был второй ключ, или он проник туда через окно, – предположил инспектор.

– Нет, невозможно. Ставни были заперты, и окно тоже. Что до ключа, со всей уверенностью могу сказать, что дубликата не существует. Нет, право слово, барон, это совершенно необъяснимо. Мои слуги с тех пор шепчутся, что у нас тут нечистая сила завелась. Они уверены, что душу аббата забрал мальвулан, как и трех остальных несчастных до него.

– Мальвулан?..

– «Тот, кто желает зла», – пояснил хозяин замка Мелье. – Так местные жители называют злокозненных духов. По древним поверьям, мальвулан умеет принимать разные обличья. Эта демоническая тварь бродит вокруг уединенных жилищ и часто нападает на запоздалых путников, особенно туманными ночами.

Валантен поморщился:

– Только не говорите мне, что вы тоже в это верите. У меня есть все основания полагать, что убийцы – такие же люди из плоти и крови, как вы и я, и что они руководствуются самыми низменными мотивами, а именно – убивают только ради наживы. Кстати, я как раз собирался с вами об этом поговорить. Однако должен признать, что в обстоятельствах смерти аббата действительно есть над чем задуматься. Кстати, что вы сделали с трупом?

Ларош-Сент-Андре указал пальцем в потолок:

– Он все еще в спальне. Я надеялся, что вы вернетесь достаточно скоро, и сказал себе, что вы наверняка захотите осмотреть тело и место преступления, поэтому распорядился ничего там не трогать, только окурить помещение душистыми травами. Если бы вы не прибыли сегодня-завтра, я бы велел похоронить аббата. Сейчас тепло, и скоро запах тления уже будет невыносимым.

– Весьма разумно. Что ж! Раз уж нам подкинули новую загадку, давайте без промедления поднимемся наверх и осмотрим тело жертвы. А заодно обследуем стены на предмет возможных входов и выходов. Любопытно, что за спальня такая, откуда можно исчезнуть, как по волшебству.

Старый слуга Прюдан впереди них поднялся по лестнице, освещая путь фонарем. Едва заметный сладковатый запах встретил их уже на верхних ступеньках. Так пахнут гниющие фрукты и увядшие цветы. Прежде чем ступить за сломанную и наспех починенную прибитыми крест-накрест досками дверь, Валантен позаботился снять шейный платок и повязать его так, чтобы прикрыть ноздри.

Лицо аббата являло собой зрелище не из приятных. Оно было синеватое, опухшее и казалось рыхлым, как будто тело долго пролежало в воде. Остекленевшие глаза вылезали из орбит, а рот, разинутый в каком-то непристойном оскале, обнажал два ряда желтоватых зубов и разбухший язык. Валантен, взяв мертвеца за руку, внимательно изучил его ногти. Затем развязал платок, обмотанный вокруг шеи, и осмотрел странгуляционные полосы. На коже не было царапин, хрящи гортани тоже оказались в порядке, в отличие от того, что он обнаружил при осмотре трупа Ванвёвра.

Валантен выпрямился, машинально вытирая пальцы о брюки. Прюдан и Ларош-Сент-Андре предпочли держаться подальше и остались стоять у порога.

– Почему вы решили взломать дверь? – поинтересовался инспектор, обернувшись к ним. – Кто-то опять слышал звуки рамсинги?

Вандейцы быстро переглянулись, и старый слуга дал тот самый ответ, которого Валантен ожидал:

– Звуки рамсинги? Никаких звуков мы не слышали вчера на рассвете. Ни флейты, ничего такого. И ночью тоже.

Луи де Бовуара было не узнать. Из поездки он вернулся к вечеру, вымотанный донельзя, потрясенный и раздавленный. Оказалось, что в дороге местный знакомый испольщик, пришедший на ярмарку в Сен-Кристов-дю-Буа продавать домашнюю птицу, рассказал ему, что днем патруль красноштанников, с которыми был охотничий пес, нашел в лесу у заброшенной хижины свежую могилу, в которой лежала молодая женщина. Описание медальона, найденного на трупе, не оставляло сомнений, кому он принадлежал. Однако Бовуар не мог просто так в это поверить – ему надо было убедиться своими глазами. Он заявил, что завтра на рассвете отправится туда, осмотрит местность, а потом найдет и лично покарает убийц Аликс. Месье де Ларош-Сент-Андре, увидев его искаженное лицо, понял, что дольше скрывать истину от него нельзя, и рассказал все, что услышал от Валантена.

Хозяин замка Мелье ждал, что шевалье впадет в ярость, а то и в буйное умопомешательство, но все случилось ровно наоборот – тот обмяк и онемел, сломленный потерей той, кого любил больше жизни. Бовуар рухнул на стул в замковой кухне, как тряпичная кукла-марионетка, у которой обрезали все веревочки, и долго не шевелился.

Старый Прюдан налил ему стакан водки, чтобы привести в чувство, и протянул было, но Бовуар отобрал у него бутылку и принялся пить из горлышка, в перерывах задавая Валантену одни и те же вопросы по кругу. Он хотел знать все о последних минутах жизни Аликс. Понимала ли она, что умирает? Страдала ли? Какими были ее последние слова?

Валантен сочинил рассказ, соответствовавший, по его мнению, тому, что шевалье хотел бы услышать. Но, оглушенный горем и спиртным, молодой вандейский аристократ как будто бы ничего не слышал. Его мысли витали в каких-то далеких далях, среди теней и туманов. Он неутомимо задавал все те же вопросы, и это безумолчное бормотание звучало жужжанием шмеля, который упорно летит вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, и бьется в стекло раз за разом, до изнеможения, до смерти. Куда именно попала роковая пуля, убившая Аликс? Не изуродовала ли смерть ее прекрасное лицо дикарки? Вспомнила ли она о нем в последнюю минуту?..

Мало-помалу, по мере того как пустела бутылка, поток вопросов замедлялся, слова становились все менее разборчивыми и в конце концов слились в сплошное мычание и бульканье, выдувавшее пену по уголкам рта. Издав вздох, похожий на стон, шевалье в конце концов впал в забытье, уронив голову на стол. Когда его лоб врезался в деревяшку, раздался звук, похожий на хруст ореховой скорлупы у рассеянного прохожего под каблуком.

Поодаль замерла верная Розетта, комкая фартук в морщинистых пальцах, искривленных долгими годами стирки и мытья посуды.

– Ох, горе горькое, такой славный господин и так страдает! – прошептала она. – Ох, не уймется алуби, пока до последнего глоточка жизнь из этого дома не высосет…

Александр де Ларош-Сент-Андре, обладавший чутким слухом, счел необходимым ее пожурить:

– Алуби, мальвуланы… Это же все страшилки для малых деток. Буду весьма благодарен, милая моя Розетта, если в этих стенах перестанут болтать всякий вздор. Извольте позаботиться о шевалье, когда он проснется, и немедленно зовите меня, если скорбь сделает его вдруг агрессивным.

Отдав распоряжения Прюдану по поводу похорон аббата и ночного дежурства, Ларош-Сент-Андре предложил Валантену вместе поужинать.

За едой мужчины обменялись от силы парой слов. Слишком много стульев пустовало вокруг стола; просторный зал, торжественно-печальный в тишине, полнился тенями и эхом былых разговоров, не смолкавших в последние дни. Вокруг прекрасной и отважной принцессы здесь собирались горячие молодые люди и ожесточенно спорили со зрелыми мужчинами, которым было что терять. Одни строили безумные, фантастические планы, мечтая о громких победах и вечной славе; другие пытались сдержать их воинственный пыл. От тех разговоров ничего не осталось, а некоторые голоса из того хора уже смолкли навсегда. И теперь, в тусклом сиянии свечей единственного канделябра, в подступающих к окнам сумерках, Валантену казалось, что он перенесся в бивуак какой-то армии, отступающей после разгрома на поле битвы. Впечатление было таким явственным, что он не решился поделиться с хозяином замка своими выводами по поводу первых трех убийств. Кроме того, гибель аббата де ла Нёя изрядно спутала ему карты, и нужно было все еще раз обдумать на свежую голову.

Как только ужин наконец завершился, инспектор направился в конюшню и велел заседлать себе лошадь, вопреки протестам Ларош-Сент-Андре, напомнившего ему, что через час должно совсем стемнеть. Валантен надеялся, что верховая прогулка галопом под луной поможет избавиться от уныния, овладевшего им с тех пор, как у него на глазах погиб Кателино, пав жертвой смертоносного безумия какого-то офицера из того же лагеря, к которому принадлежал и сам инспектор. События, произошедшие после этого, и вовсе повергли его в депрессивное состояние – из этой ямы надо было немедленно выбираться, если он хотел завершить свою миссию и вернуться в Париж, к Аглаэ, до того как Вандея в очередной раз начнет гореть в огне и тонуть в крови.

Валантен выехал за ворота Мелье, пустил кобылу рысью и начал стремительно удаляться от замка. Он мчался куда глаза глядят, а на первой развилке позволил лошади самостоятельно выбрать, куда свернуть. Сейчас ему важно было проветрить голову, и, вдыхая полной грудью теплый ночной воздух, молодой человек старался очистить разум ото всех мыслей.

Он скакал по узкой тропе, петлявшей по лесу. Ветерок шелестел листвой деревьев, поглаживая кроны легкими касаниями. Внешнюю безмятежность бокажа больше ничто не нарушало, кроме уверенного топота копыт по твердой земле и могучего дыхания лошади. Разве что время от времени хрустели ветки в подлеске да раздавался отчаянный писк какого-нибудь грызуна, пойманного ночной хищной птицей.

На прямой дороге между двумя рощами Валантен пришпорил лошадь, и та перешла в галоп. Мускулистые бока животного ходили ходуном у него под коленями, плотный поток ветра бил в лицо, и это приносило ему почти звериное наслаждение. Как же здорово было чувствовать себя живым! Правильно он все-таки сделал, что позволил себе вырваться из гнетущей атмосферы замка Мелье! В голове потихоньку прояснялось, напряжение отпускало. Прежде чем снова углубиться в подлесок, Валантен заставил лошадь перейти на шаг, чтобы теперь можно было спокойно поразмыслить, не заботясь об опасности, которую могли бы представлять в темноте низкие ветви деревьев для всадника на полном скаку.

Убийство аббата де ла Нёя поначалу поставило его в тупик. Но теперь, после осмотра места преступления, когда эмоции схлынули и удалось на это взглянуть в новом ракурсе, он понимал, что четвертое убийство ничего не меняет в его предыдущих умозаключениях. И по очень простой причине: у него появились все основания думать, что смерть священника никак не связана с гибелью троих казначеев армейского корпуса Шаретта. Проводя осмотр трупа, инспектор заметил, что на шее нет тех следов, которые он видел у Ванвёвра и которые мог оставить железный обруч. Соответственно, хрящи гортани у аббата были целыми. А это означало, что священника, в отличие от врача, действительно задушили платком, обмотанным убийцей вокруг шеи и найденным на месте преступления. Было и другое существенное отличие: на этот раз перед убийством никто не слышал звуков флейты. А Валантен хорошо запомнил слова Видока. Бывший каторжник сказал ему однажды, что убийцы склонны четко воспроизводить один и тот же ритуал и могут отступить от него, только если им помешают. Еще одно обстоятельство обратило на себя внимание инспектора: он внимательно изучил руки священника и нашел у него под ногтями следы крови и крошечные кусочки кожи. Поскольку на его шее царапин не было, это могло означать лишь одно: аббат де ла Нёй не пытался освободиться от платка, раздирая собственную шею, – он впился ногтями в руки душителя. И это было очень полезное наблюдение. Валантен велел себе завтра утром внимательно приглядеться к рукам обитателей замка Мелье. Если удача ему улыбнется, он быстро вычислит убийцу.

Шумный взлет совы над головой отвлек полицейского от этих умозаключений. Его лошадь остановилась у живой изгороди перекусить, и теперь громко жевала какие-то ягоды. Выглянула луна, залив бокаж млечным сиянием. Поодаль от дороги в этом белесоватом свете вырисовывалась хижина в зарослях боярышника. Валантен тотчас узнал и покосившиеся стены из глиносоломы, и соломенную крышу, скаты которой с двух сторон опускались почти до земли. Это была та самая лачуга, где он нашел труп несчастного Ванвёвра. Получается, что теперь он неосознанно выбрал путь, который привел его к Блэкбернам. Сейчас ему достаточно было обогнуть этот темный силуэт хижины слева, чтобы вскоре выбраться к двойному ряду каштанов на аллее, ведущей к затерянной в глуши старой усадьбе.

Валантен не мог не увидеть в этом знака судьбы… Генри и Эмили Блэкберн… Во время первого визита к ним инспектор был поражен, насколько мрачным казалось средневековое жилище, где сами стены источали уныние и внутри постоянно царил полумрак. То, что англичане выбрали себе столь угрюмое убежище, отрезанное от мира, невозможно было объяснить одним желанием спастись от страшного проклятия. И если тогда он лишь отметил для себя эту странность, не придав ей особого значения, теперь она представлялась ему очевидной. Более того, он вспомнил, как тогда подумал, что эта своеобычная пара, брат с сестрой, на первый взгляд так привязанные друг к другу, пребывают во власти сильного душевного напряжения, которое им плохо удается скрывать. Порой казалось, что заботливый брат и его парализованная младшая сестра будто бы внимательно следят друг за другом. Валантен заметил в них обоих не только тревогу, но и крайнюю степень нервного истощения. Тогда он подумал, что терзания Блэкбернов вызваны страхом перед тхагами и мыслями о том, что рано или поздно им суждено стать жертвами, принесенными на алтарь беспощадной богини Кали. Теперь же он задавался вопросом, нет ли у этого страха иной причины – не боятся ли они, что их преступления будут раскрыты?

Ибо вот уже два дня Валантен не сомневался в том, что таинственные душители, бродившие по бокажу, – не кто иные, как Генри и Эмили Блэкберн. А точнее, Генри – убийца, а Эмили – его сообщница.

К этому неопровержимому выводу инспектор пришел, когда, воспользовавшись марш-броском в Мож, он выстраивал в своем картезианском уме общую картину из событий, произошедших в ту ночь, когда убили Ванвёвра. Осмотр трупа убедил его в том, что он имеет дело с искусной мистификацией, имеющей целью убедить всех вокруг, что убийства в бокаже совершены сектой индийских фанатиков, которые пересекли моря-океаны для того, чтобы исполнить свою грозную месть. Но логический вывод из этого он тогда сделал далеко не сразу – сначала подумал, что кому-то другому, не Блэкбернам, пришла в голову идея воспользоваться их злоключениями в Индии, чтобы замаскировать собственные преступления. А потом англичане совершили ошибку. И она выдала их с головой как авторов всего этого смертоносного маскарада.

Генри и Эмили заявили, что во время своего пребывания в Индии стали объектами мести со стороны тайного братства душителей. По их же словам, как минимум один из этих убийц пробрался на корабль, идущий в Европу, и проделал с ними весь путь как безбилетный пассажир, – Эмили якобы видела его однажды вечером на палубе. И эта история выглядела вполне правдоподобно, если бы не оказалась чистейшей ложью. Так или иначе, когда год спустя в вандейском бокаже заиграла рамсинга, предваряя каждое из трех убийств, ни у кого из знающих эту историю не возникло сомнений, что тхаги решили завершить свою страшную месть, начатую в Индии. Какое-то время Блэкберны идеально играли свои роли, не позволяя заподозрить себя в этих преступлениях. Ошибка же их состояла в том, что им слишком хотелось любой ценой убедить Валантена в реальности проклятия и они в итоге сделали его свидетелем смерти Ванвёвра. Ведь если бы он продолжал пребывать в уверенности, что тхаги не имеют отношения к убийствам в бокаже, получилось бы, что Эмили сознательно солгала о том, что накануне она будто бы снова видела человека в тюрбане, гуляя с братом по каштановой аллее. Именно этот очевидный факт открылся Валантену, когда он с отрядом шевалье де Бовуара шагал по направлению к замку Шапероньер. А за этим открытием последовало другое: у брата и сестры обязательно должен быть сообщник, потому что в ночь убийства Ванвёвра спектакль перед ним, Валантеном, в лесу разыгрывали двое. На сэра Генри, разумеется, никто не нападал на пороге хижины, а таинственный игрок на рамсинге, который делал вид, что убегает от них, на самом деле имел целью вывести инспектора прямиком к хижине, где труп Ванвёвра, убитого, вероятно, гораздо раньше, но тем же вечером, уже ждал его на столе.

Занятый этими размышлениями, Валантен направил лошадь в лес, отделявший его от истинных убийц. Никакого конкретного плана у него в голове еще не сложилось, но раз уж по воле случая он оказался в окрестностях усадьбы, надо было туда наведаться. Чтобы лошадь не выдала его приближение к замку цокотом копыт или ржанием, он привязал ее к дереву в начале каштановой аллеи и дальше продолжил путь пешком, хоронясь за кустарником.

В лунном свете огромный особняк Блэкбернов с островерхими крышами и зубчатыми каминными трубами выглядел еще мрачнее, чем раньше. Величественная квадратная башня высилась окаменевшим великаном из легендарных времен. Казалось, он вот-вот расправит плечи, сбросив эту каменную шелуху, и всей своей массой обрушится на чужака, дерзнувшего ступить в его владения.

Валантен, укрывшись за буксовым кустом на краю эспланады, посыпанной гравием, который в лунном свете казался толстым слоем пепла, принялся разглядывать темный фасад. В соответствии с привычками хозяев, все окна были задернуты плотными шторами, не пропускавшими света. Однако ему почудилось, что оттуда доносятся звуки фортепьяно. Мелодия, судя по всему, лилась из окна на втором этаже старинной башни. Валантен предположил, что именно там находится спальня Эмили, а через несколько минут неожиданно получил подтверждение своей догадки, когда уже решил было, что ничего интересного тут узнать не удастся и можно отправиться в обратный путь. Приглушенная музыка, бесконечно печальная, вдруг оборвалась. В следующую секунду качнулась занавеска, и наружу пробилась полоска света, вырвав из мрака заблестевшие тотчас листья плюща, который увивал часть стены. Полоса начала расширяться – золотистый свет упал на первые деревья вдоль эспланады, в двух шагах от того места, где прятался Валантен.

С отчаянно забившимся сердцем молодой инспектор нырнул поглубже в тень кустов, а на фоне полностью освещенного окна тем временем показался грациозный женский силуэт. Несколько мгновений, понадобившихся этой особе, чтобы наклониться над подоконником, вытянуть руки и закрыть ставни, она четко вырисовывалась китайской тенью в золотистом сиянии. Глядя на нее с такого расстояния и против света, Валантен не мог с уверенностью сказать, что это Эмили Блэкберн. Но в одном он не усомнился ни на секунду: эта женщина твердо стояла на ногах и двигалась без малейших затруднений.

Она была совершенно здорова!

Валантен поддался безумному порыву.

Он должен был немедленно все выяснить. Кто сейчас закрывал ставни – Эмили или нет? Возможно ли, что ее паралич – обман, что она водила за нос всех с того самого дня, как Блэкберны поселились в Вандее? Трудно было в такое поверить, и тем не менее это многое объясняло, начиная с отсутствия в усадьбе слуг и замкнутого существования англичан в старинном негостеприимном здании.

Понимая, что страшно рискует и потом, скорее всего, раскается в своем безрассудстве, Валантен вышел из-за куста, бегом пересек эспланаду и прижался спиной к стене главного фасада под навесом крыльца. Он замер, переводя дыхание и ожидая реакции обитателей дома.

Тишина! Ни шороха, ни движения. Его никто не заметил.

Тогда инспектор достал из-под длинного плаща пистолет, с которым не расставался, с тех пор как получил его от агента Берне, и удостоверился, что кремневый замóк в порядке, заряд на месте. Он готов был пустить оружие в ход при малейшей опасности без колебаний. Симпатия к сэру Генри и его сестре, возникшая было у него, исчезла навсегда, как только он понял, что у этих людей на совести как минимум три убийства и все это время они водили его за нос.

Решительно сунув пистолет за пояс, чтобы его легко было выхватить, Валантен начал медленно обходить темное здание. Возле каждого окна он делал короткую остановку и проверял ставни в надежде найти тот, который удастся открыть. Так он дошел до угла старинной квадратной башни, осторожно обогнул его и уже собирался повторить маневр с боковым фасадом, как вдруг спохватился: «Черт! Ну какой же я идиот!»

Инспектор вспомнил, что, когда лорд Блэкберн показывал ему свою оранжерею, где проводил ботанические эксперименты, оттуда был виден черный ход – ступеньки вниз и небольшая дверь, наполовину утопленная в земле. По всей вероятности, она вела в погреб, и вход устроили так, чтобы туда легко было доставлять тяжелые бочки. Для человека, чьим наставником в искусстве взлома был сам Подвох, справиться с обычным замкóм – дело нехитрое, а учитывая, что погреб расположен вдали от жилых комнат, можно было не бояться, что обитатели дома услышат нечаянный скрежет или стук.

Ускоренным шагом Валантен двинулся к черному ходу. Как часто бывало в этих краях, подверженных влиянию моря, ночью поднялся ветер и теперь метался в буйных зарослях, ерошил полевые травы, трепал кроны, наполняя тьму тревожными шепотками. Как будто во владения Блэкбернов разом нахлынула вся нечисть, издревле бродившая по вандейской земле, пропитанной суевериями. Мальвуланы, алуби… Похоже, все злые духи назначили здесь общий сбор, чтобы встать на стражу этого необычного места и никому чужому не позволить сюда проникнуть. Человек слабый и впечатлительный тут непременно заробел бы, но кому, как не инспектору Верну, было знать, что все зло в этом мире воплощается в простых смертных и что обычные на вид люди порой оказываются страшней и беспощаднее самых жутких порождений кошмаров. Не обращая более внимания на шепчущее и завывающее ночное сборище, он продолжил путь, придерживаясь тени здания, пока не добрался до поросших мхом ступенек, которые спускались к дверной створке.

Валантен прищурился и наклонился, чтобы рассмотреть замóк. В нос ударил запах сырой земли – неприятный, навевающий мысли о свежей могиле на кладбище под дождем. Он тряхнул головой, прогоняя эту несвоевременную ассоциацию, и сосредоточился на механизме, который ему нужно было взломать. Как он и ожидал, дело выеденного яйца не стоило, а подаренная Подвохом отмычка – Валантен всегда носил ее с собой – помогла ему открыть дверь всего за несколько минут и совершенно бесшумно.

Дверь эта и правда вела в погреб. Внутри пахло яблоками, вином и старым деревом. Слабый лунный свет позволил ему различить в полумраке бочки и здоровенные, оплетенные соломкой бутыли, аккуратно расставленные вдоль оштукатуренных стен. Ступив в погреб, Валантен с удовлетворением обнаружил, что не чувствует здесь ни малейшего недомогания. Раньше, едва он оказывался в замкнутом пространстве под землей, у него начиналось головокружение и подкашивались ноги. Память о страданиях, пережитых давным-давно в погребе Викария, возвращалась приступами паники и удушья. Однако на этот раз он ничего подобного не испытал. Вероятно, потому, что он не мог думать ни о чем, кроме того, что происходило здесь и сейчас, и торопился любой ценой узнать всю правду о Блэкбернах.

Валантен достал из кармана скрученный в клубок провощенный фитиль и так называемое «огниво Фюмада», представлявшее собой маленькую коробочку с двумя отсеками. Из первого отсека извлек серную спичку, обмакнул ее в кислоту, содержавшуюся во втором, – и тотчас вспыхнуло слабое, дрожащее пламя. Он подпалил провощенный фитиль, и на стенах заплясали зыбкие тени.

В самой глубине замкнутого пространства стала видна деревянная лестница, которая вела к другой двери – внутрь здания. Валантен попытался мысленно нарисовать в голове план первого этажа, основываясь на том, что он запомнил во время своих визитов к Блэкбернам. Эти несколько ступенек, должно быть, вели в коридор с многочисленными комнатами перед вестибюлем, где находилась машинерия, которую лорд Генри называл «самоподъемником». Инспектор уже собирался подняться к двери, но в последний момент кое-что странное привлекло его внимание. В самой середине лестницы две ступеньки выглядели новее остальных – дерево там было более светлым и заметно контрастировало с другими, потемневшими от времени досками. И эти две ступеньки, опять же в отличие от остальных, прогнувшихся в середине, были ровными. Судя по всему, их заменили совсем недавно.

У Валантена мгновенно проснулось охотничье чутье. В голове прозвенел тревожный сигнал. Генри Блэкберн должен быть достаточно осторожным человеком, чтобы понимать: рано или поздно кто-нибудь настолько заинтересуется его делишками, что попытается тайком проникнуть в дом, где он обитает. А еще англичанин слишком умен, коварен и изобретателен для того, чтобы не забыть приготовить для незваных гостей сюрприз в своем стиле.

Оставив горящий фитиль у лестницы, инспектор взял с пола бочонок вина, весивший, должно быть, около двадцати фунтов[109], поднялся с ним по ступенькам, перешагнув две новые, из светлого дерева, развернулся и сверху осторожно сбросил бочонок днищем вниз с вытянутых рук так, чтобы тот вертикально упал на нижнюю из этих ступенек и устоял на месте. Звук удара был достаточно глухим, чтобы не всполошить обитателей усадьбы, к тому же они наверняка находились в комнатах второго, жилого, этажа и в любом случае не могли его услышать. Так или иначе, Валантен твердо вознамерился разгадать тайну этой английской парочки – настолько, что готов был рискнуть.

Едва бочонок коснулся ступеньки, раздался щелчок, за которым последовал свист, как от рассекающего воздух кнута. Из вертикальной планки между двумя ступеньками выметнулось лезвие косы, приведенное в движение каким-то скрытым механизмом, и описало полукруг с невероятной скоростью. Коса легко рассекла бочонок, и оттуда хлынуло красное вино, превратив нижнюю часть лестницы в кровавую реку. Если бы вместо бочонка там стоял человек, ему бы перерубило ноги на уровне лодыжек.

Запоздалая ледяная дрожь пробежала по позвоночнику Валантена. Не заметь он эти новые ступеньки, лежал бы сейчас у подножия дьявольской лестницы искалеченный, глядя, как жизнь вытекает из него, бурля и пенясь алым потоком. И если бы у него до сих пор имелись сомнения, то теперь уже можно было считать доказанным, что истинный Генри Блэкберн – вовсе не тот безобидный инженер, каким хотел казаться.

Подхватив горящий фитиль, Валантен достал из-за пояса пистолет и продолжил подниматься к двери, настороженно прислушиваясь. В доме было по-прежнему тихо. Как он и надеялся, стук бочонка прошел для обитателей усадьбы незамеченным. За дверью был коридор, и инспектор прокрался по нему на цыпочках до вестибюля. На миг у него возникло искушение заглянуть в гостиную, служившую одновременно курительной комнатой и рабочим кабинетом, где его принимал владелец здешних мест. Там в ящиках стола должно было храниться много секретов, помимо чертежей «Марсова грома». Однако Валантен сказал себе, что в этот поздний час больше шансов застать брата и сестру на жилом этаже – возможно, удастся подслушать их разговор. Впрочем, если Эмили закончила играть на фортепиано и закрыла ставни в своей спальне, значит, она собиралась лечь спать.

Решив не медлить более, Валантен дошел до большой лестницы и поднялся на второй этаж. Там обнаружились еще два коридора. Он свернул было в левый – этот путь должен был привести его к той самой комнате, где он видел силуэт женщины, которая совершенно точно не была парализована. Но отголоски разговора, донесшегося с другой стороны, заставили его вернуться. Голоса звучали из коридора, уходившего вправо. Валантен взвел курок пистолета и двинулся туда с удвоенной осторожностью, прикрывая пламя фитиля рукой, в которой он держал оружие.

Метров через пятнадцать коридор делал поворот. Валантен остановился, не дойдя до угла, и прислушался, затаив дыхание. Здесь услышанные им на лестничной площадке голоса звучали громче – два человека говорили по-французски. Инспектор без труда узнал английский акцент сэра Генри и красивый нежный голос его сестры Эмили. Разобрать слова пока не удавалось, но интонации не оставляли сомнений – парочка спорила, по крайней мере девушка обращалась к брату на повышенных тонах, а он вроде бы пытался ее успокоить, говорил тише и с той терпеливой размеренностью, с какой вразумляют капризных детей.

Валантен осторожно выглянул из-за угла, проверяя, свободен ли путь. В дальнем конце коридора была приоткрыта дверь, и оттуда падал прямоугольник света. Приближаться к двери было рискованно, но полицейский, и так уже зашедший слишком далеко, останавливаться не собирался. Он задул пламя фитиля, в котором больше не было необходимости, и двинулся вперед в полумраке, внимательно глядя под ноги и по сторонам, чтобы не наткнуться на какой-нибудь столик. Около двери он прижался спиной к стене и прислушался к голосам в комнате.

– …дьявола дразнить, – говорил безошибочно узнаваемый сэр Генри. – Давай-ка все-таки ограничимся тем золотом, что мы уже получили, и уедем, пока все эти земли не превратились в поле битвы. Ведь таков и был наш изначальный план, позволь тебе напомнить.

– Я прекрасно помню, какой у нас был план, – сухо отозвалась Эмили. – Но мы его разработали до того, как герцогиня Беррийская отправила Бовуара за частью казны Кателино. А это ни много ни мало десяток мешков, набитых золотом под завязку, и сейчас они находятся в замке Мелье. То есть мы можем увеличить свою добычу на треть. Согласись, было бы глупо оставить такой куш в руках оголтелых мятежников.

– Где твое благоразумие? Одно дело – подкараулить по одному казначеев и заставить их выдать тайники с деньгами. И совсем другое – проникнуть в замок и вынести оттуда мешки с золотом! Это слишком опасно! Тем более что Ларош-Сент-Андре уже начал созывать своих бойцов. Каждый день в Мелье прибывают вооруженные люди, пополняя ряды его разбойной банды. Малейшая оплошность с нашей стороны – и эти озверелые крестьяне разорвут нас в клочья!

В ответ лорду Блэкберну раздался язвительный смех:

– Бедненький ты мой, да у тебя коленки от страха трясутся! Видел бы ты сейчас свое лицо! Белое как мел!

– Что ж, я охотно признаю': мне страшно. И если бы золото Кателино тебе глаза не застило, ты бы тоже разделила мое беспокойство, реально оценив ситуацию. Через неделю все западные провинции будут в огне мятежа. Нам нужно было свалить отсюда сразу после того, как мы грохнули Ванвёвра. Повторяю: оставаться здесь дольше – только дьявола дразнить!

– Раньше я не считала тебя трусом. Когда наши пути-дорожки пересеклись в Бресте полгода назад, ты был изобретателем без гроша в кармане, готовым на все, чтобы найти финансирование для своих прожектов. Я не только пустила тебя в свою постель, но и подсказала, как воплотить в жизнь твои мечты о славе. И если память мне не изменяет, тогда ты не так терзался сомнениями, как сегодня. Напротив, ты был полон энтузиазма. Говорил, что, когда твой инженерный гений воссоединится с моим коварством, весь мир будет у наших ног. А теперь ты воротишь нос от несметного богатства, которое само просится тебе в руки!

– Само просится? А ты не преувеличиваешь? Я всего лишь хочу сказать, что надо уметь вовремя остановиться, пока ветер удачи не переменился. Риск – дело такое, если им увлечься, можно все потерять. Лучшее – враг хорошего!

Валантен не верил своим ушам. Несколько случайно подслушанных реплик из диалога Генри и Эмили Блэкберн полностью перевернули его представление об этой паре. Он понял, что рядом с ним – вовсе не брат с сестрой, а любовники, безнравственные преступники, хладнокровно убившие троих из чистого корыстолюбия. Но больше всего инспектора поразила эта внезапно открывшаяся ему смена ролей. До сих пор Блэкберн успешно производил на него впечатление преданного брата, окружающего заботой и вниманием парализованную младшую сестру, у которой нервы расшатаны страшными испытаниями. И что же оказалось? Что душевная хрупкость и уязвимость девушки – сущий обман, и это она задает тон в их инфернальной паре.

Но на том сюрпризы не закончились…

Валантен, не выдержав, заглянул краем глаза в спальню. Поле зрения его было сильно ограничено, однако он увидел на первом плане кресло с колесами – пустое. Шляпа с густой вуалью, без которой девушка никогда не появлялась прилюдно, была небрежно наброшена на спинку. За креслом маячили угол кровати, застеленной стеганым одеялом из шелкового крепа, и весьма изящный туалетный столик с овальным зеркалом. Обитателей комнаты видно не было.

Снова зазвучал голос Эмили – из левой части комнаты, которую от Валантена полностью скрывала дверная створка. Сейчас тон ее смягчился, даже повеселел.

– Ну пóлно, пóлно! Я не прошу тебя идти на чрезмерный риск. Давай просто внимательно понаблюдаем за замком Мелье в ближайшие несколько дней, и если подвернется удачный момент, воспользуемся им. Разве ты не хочешь напоследок покуражиться над парижским инспектором, над этим ничтожеством?

Удивительно, но Блэкберн отреагировал на это куда более резко, чем на обвинения в трусости.

– Так вот в чем дело! – с горечью воскликнул он. – Я и раньше догадывался, но теперь ты сама призналась! Тебя интересует не столько золото Кателино, сколько возможность посадить в лужу этого полицейского! Ты же только о нем и думаешь с того самого дня, когда он явился сюда впервые и ты его сразу узнала. Да ты им просто одержима! С тех пор сама не своя!

Валантен вздрогнул. Выходит, Блэкберны давно знают, кто он такой? Но кто тогда эта женщина, если она вспомнила его с первого взгляда?..

– Что ты несешь? – презрительно прозвучал в ответ женский голос, который Валантен теперь тщетно пытался отыскать в своей памяти. – Просто мне нравится водить за нос легавого, который решил, будто он всех одурачил, явившись сюда под фальшивым именем.

– Не держи меня за идиота! Я уже знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, когда ты лжешь. Ты неравнодушна к этому Валантену Верну, ибо таково его истинное имя. Иначе зачем тебе было затевать с ним эту дурацкую игру? Ты же ради собственного удовольствия заставила меня пойти на бессмысленный риск в день убийства Ванвёвра.

– Надо было убедить Верна в существовании тхагов и нашего проклятия! Пока ты развлекал этого олуха в своей оранжерее, у меня было время разобраться с нашим другом врачом и приготовить миленькую мизансцену, в которой главную роль сыграл его труп.

– Это был неоправданный риск! Представь, что было бы, если бы Верн обнаружил, что это ты играла на рамсинге и бегала по лесу, притворяясь чертовым поклонником Кали! А ведь еще немного, и он мог бы нас раскрыть! Он тебя почти догнал в лесу, так что мне пришлось нарочно устроить шум, чтобы отвлечь его внимание и заставить думать, что он окружен сразу несколькими душителями!

– Ну и что? Ведь в конечном счете все вышло так, как я и задумала.

– Ты забываешь, что именно после этого дурацкого спектакля Верн и засомневался в существовании тхагов. Иначе говоря, ты, удовлетворяя свою блажь, достигла прямо противоположной цели! Ничего себе успех! – Говоря это, сэр Генри прошелся по комнате. Теперь его силуэт, со спины и против света, был виден через дверную щель и закрывал Валантену весь обзор. Та, кого инспектор пока что знал под именем Эмили Блэкберн, тоже переместилась, потому что теперь ее голос донесся справа:

– Послушай, Генри, я слишком устала, чтобы продолжать этот спор. Давай ложиться спать. Ты же сам любишь повторять, что утро вечера мудренее. Продолжим разговор завтра, на свежую голову.

Англичанин немного поколебался, но потом подошел к туалетному столику, и Валантен наконец-то заметил, что там сидит женщина. Пока он мог рассмотреть всего лишь край ее платья, ногу, закинутую на колено другой, и туфлю, которой она покачивала на кончиках пальцев. Потом в его поле зрения протянулась рука и взяла с подноса на столике гребень. Но когда Блэкберн наклонился, чтобы поцеловать обладательницу руки в шею, полицейский впервые увидел ее лицо. И так поразился, что поспешно прижал ладонь ко рту, чтобы заглушить восклицание, чуть не сорвавшееся с губ.

Эти красивые надменные черты, буйные медно-рыжие кудри и голубые глаза с магнетическим блеском он узнал мгновенно… Женщина, сидевшая сейчас в спальне старой усадьбы, слыла великой обольстительницей, вскружившей голову не одному достойному мужчине, но ее душа была черна как ночь. Два года назад Валантен и Видок были уверены, что положили конец преступному промыслу этой авантюристки без совести и морали, когда арестовали ее в подземельях под площадью Согласия. Но та, кого в ту пору звали Эмили де Миранд, сумела таинственным образом ускользнуть из тюрьмы предварительного заключения во Дворце правосудия всего несколько часов спустя[110].

Да, сомнений быть не могло. Тот самый опасный враг снова встал на пути Валантена!

На следующий день, ближе к вечеру, на окраине Елисейских Полей прогуливалась изящная молодая женщина в платье, отделанном органди, и в модном капоре. Не прогуливалась – расхаживала туда-обратно на пересечении двух боковых аллей, кого-то поджидая. В начале недели здесь обычно бывало не так оживленно, как по воскресеньям, когда Елисейские Поля вместе с садами Тюильри становились местом променада состоятельных семейств. Такие воскресные прогулки считались хорошим тоном. Девицы являлись сюда покрасоваться в своих лучших нарядах, а молодые господа – похвастаться новыми экипажами, если по рождению или по другой милости судьбы могли себе это позволить. Но теперь, когда в Париже бушевала эпидемия холеры, врачи всячески рекомендовали как можно больше бывать на свежем воздухе, так что даже в будни в садах и парках Парижа было многолюднее, чем раньше.

Когда девушка в модном капоре пришла на Елисейские Поля, беззаботные стайки детишек под присмотром горстки болтливых нянек еще катали по аллеям обручи, играли в мяч или сражались в сиам[111]. Юная особа ненадолго загляделась на их забавы, но теперь, когда тени под платанами и липами стали синеть в подступающих сумерках, вся эта развеселая публика начала расходиться по домам. Очень скоро девушка осталась одна и продолжила мерить шагами перекресток. Погруженная в свои мысли, она не обращала внимания на взгляды, которые бросали на нее украдкой последние запоздалые прохожие – респектабельного вида господа, спешившие вернуться в свои роскошные особняки на Шоссе-д'Антен или в пригороде Сен-Жермен.

Церковные колокола только отзвонили восемь вечера, когда со стороны площади Согласия показалась помпезная берлина и, свернув на аллею, начала стремительно приближаться к той самой одинокой мадемуазель. Вкупе с четырьмя великолепными рысаками в упряжке выезд был достоин вельможи, а то и принца. Пузатая карета с начищенными до блеска медными деталями, отражавшими последние сполохи заходящего солнца, поначалу показалась девушке гигантским сверкающим скарабеем. А по мере приближения, пока экипаж огибал клумбы, вдоль которых аллея образовывала полумесяц, у нее было время рассмотреть и избыточную бахрому на упряжи, и вычурную ливрею кучера, и пафосные золоченые монограммы на дверцах. Образ неуклюжего навозного жука в ее воображении уступил место сначала упитанному буржуа, который, лопаясь от гордости, выставляет напоказ свое богатство, чтобы произвести впечатление на гостей, а потом и вовсе не в меру размалеванной дорогой проститутке.

Поравнявшись с девушкой, кучер натянул вожжи и издал гортанный возглас – лошади тотчас откликнулись ржанием и остановились. Тогда кучер – лица его было не видно в тени шляпы с широкими полями – соскочил на землю с облучка и бросился почтительно открывать дверцу пассажиру. Из берлины вышел Максим де Крейанкур во фраке, с белой гвоздикой в петлице и с эбеновой тростью в руке, приподнял цилиндр и поклонился девушке, которая его ждала:

– Доброго вам вечера, мадемуазель Марсо. Прошу прощения за столь необычное место рандеву, однако, как я понял, наш с вами грядущий разговор не предназначен для чужих ушей.

Аглаэ даже не потрудилась поздороваться в ответ на его любезность. Как и в первую их встречу, этот человек выглядел надменным и самодовольным, к чему отнюдь не располагала его нелепая фигура с выпирающим животом и хилыми ножками. Кроме того, теперь девушка прекрасно знала, что за его предельно вежливыми манерами скрывается бездна коварства. Чтобы поскорее унаследовать фамильное состояние, этот кромешный негодяй пошел на отцеубийство – одно из самых гнусных преступлений среди всех злодейств.

– Когда я получила вашу ответную записку, меня удивило не столько место встречи, сколько назначенное вами позднее время, – сказала Аглаэ. – Через час совсем стемнеет.

Крейанкур небрежно взмахнул рукой:

– У меня не было выбора. Всю вторую половину дня я провел в Министерстве торговли и общественных работ, обсуждая прожект строительства железной дороги между Эпинаком и Пон-д'Уш. Министр Аргу лично попросил меня финансировать это начинание. Но отдыхать рано – меня еще ждут нынче вечером на благотворительном концерте в Опере, и назначен он давным-давно, так что я никак не могу его пропустить. Средства, собранные на этом мероприятии, будут переданы на содержание сиротского приюта и пансиона для девочек, попечительство над каковым взяла на себя сама королева Мария-Амалия[112]. Честно признаться, мне хватило времени лишь на то, чтобы заскочить домой переодеться, и я сразу явился сюда, к вам. Вы и представить себе не можете, сколько у меня появилось разнообразных обязанностей после кончины моего почтенного отца, но я принимаю их безропотно. Важно показать всему Парижу, что банк Крейанкуров играет главную роль в общественной жизни.

Он говорил с напускной непринужденностью, как будто хотел дать понять, что чувствует себя неуязвимым и что при любых обстоятельствах сумеет защититься благодаря своим обширным связям на самых верхах. Однако Аглаэ, человек искушенный в актерском искусстве, не попалась на эту плохую игру. Все, что говорил Крейанкур, звучало фальшиво и призвано было скрыть терзавшую его тревогу и неуверенность.

– Не сомневаюсь, что времени у вас мало и оно на вес золота, – отозвалась она. – Потому сразу перейду к делу. Вы успели ознакомиться с показаниями Самсона Дероша, которые я передала вам с посыльным вчера днем?

– Конечно… да-да, конечно, – понизил голос Максим де Крейанкур. – И могу сказать, что это совершеннейший вымысел. Воображения этому негодяю явно не занимать.

Аглаэ, уверенно подхватив собеседника под локоть, увлекла его за собой на аллею.

– Давайте-ка прогуляемся и все обсудим, – сказала она.

Несколько сбитый с толку этой инициативой, Крейанкур противиться не стал, лишь обернулся через несколько шагов и бросил кучеру:

– Ждите здесь, Луи! Я подам знак, когда нужно будет нас забрать.

Солнце уже скрылось за горизонтом. В этот сумеречный час Елисейские Поля окончательно опустели. Немного успокоенный отсутствием свидетелей, Максим де Крейанкур продолжил:

– Само собой разумеется, заявления этого Дероша – ложь от первого до последнего слова. Хотелось бы верить, что и вы не склонны придавать им ни малейшего значения. Вполне очевидно, что преступник загнан в угол и хочет переложить свою вину на другого. Но кто угодно вам скажет, что его обвинения в мой адрес попросту смехотворны.

Аглаэ состроила озабоченную гримаску:

– Вы так полагаете? А по-моему, показания Дероша очень даже убедительны, и в них столько подробностей, которые… скажем так, могут смутить судей.

– Его слово против моего! – не выдержал молодой банкир, нервно чиркнув тростью по гравию. – Кто поставит бредни ничтожного вора и убийцы выше официального заявления Максима де Крейанкура?

Аглаэ не могла не поздравить себя мысленно с тем, что прислушалась к проницательному Видоку. Когда бывшему каторжнику удалось получить полное признание вины и подробные показания от Самсона в письменном виде, она думала, что дело закрыто и остается только получить во Дворце правосудия ордер на немедленный арест сына Крейанкура. Однако Видок быстро охладил ее пыл. Он сказал, что показания бывшего жениха Мари-Рен, безусловно, станут козырем в их руках, но этого будет недостаточно, чтобы добиться кары для человека, который входит в список богатейших парижан, – классовый инстинкт сработает в его пользу. И теперь поведение Максима де Крейанкура доказывало, что опытный полицейский не ошибся. Банкир, конечно, разнервничался – об этом свидетельствовало то, с какой скоростью он откликнулся на просьбу о встрече от Аглаэ, – тем не менее он был уверен, что сумеет выйти сухим из воды. Так что девушке ничего не оставалось, как только следовать придуманному Видоком плану и дальше, хотя это было довольно рискованно.

– Деловой мир беспощаден, – заметила она со вздохом. – Я подумала, что кто-нибудь из ваших конкурентов вполне может воспользоваться ситуацией к собственной выгоде. Наверняка ведь безвременная смерть вашего батюшки раздразнила их аппетиты. Я ничуть не сомневаюсь, что у вас есть все средства к тому, чтобы одержать победу в суде, но это, увы, не защитит вашу репутацию. Неизбежно пойдут всякие сплетни… Тут ведь достаточно одной маленькой трещинки, чтобы все здание рухнуло, сами знаете. Многие почтенные дома, не позаботившись вовремя о ремонте, так и превратились в руины. Поэтому я и сочла своим долгом предупредить вас об опасности.

Аглаэ сразу почувствовала, что попала в точку. Крейанкур растерял всю свою самоуверенность, его лицо окаменело, на правом виске запульсировала голубая жилка. Можно было догадаться, что за нахмуренным лбом заполошно мечутся мысли – его мозг лихорадочно работал, просчитывая последствия, предвосхищая угрозы, заранее выстраивая линию защиту. Но найти верные решения в этом сумбуре ему было сложно.

– Что ж, вы правильно сделали, – в конце концов обронил Максим де Крейанкур, нервно поправив узел галстука. – Я имею в виду… хорошо, что предупредили меня о существовании этих подметных бумажек. Кому-то, кроме вас, о них известно?

– Пока нет. Но служебный долг велит мне передать оригинал признания Дероша не позднее завтрашнего утра господину префекту полиции.

– А вы уверены, что означенный оригинал еще не попал в чужие руки?

Настал момент сделать вид, что она готова выложить все начистоту. Очень медленно и с подчеркнутой многозначительностью девушка проговорила:

– Оставлять столь важные документы в рабочем кабинете было бы неблагоразумно. Они хранятся в надежном месте у меня дома. Я слишком хорошо знаю цену подобным вещам и не могла не принять элементарные меры предосторожности.

На словах «знаю цену» лицо Максима де Крейанкура немного расслабилось. Будучи стяжателем, он не сомневался, что и всеми вокруг руководит только жажда наживы. Единственным божеством, которому молодой банкир поклонялся, были деньги, и того же он ожидал от своей собеседницы, а потому с самого начала, только получив записку от Аглаэ, пришел к выводу, что глупая девица собралась его шантажировать.

– По зрелом размышлении, – начал он, обернувшись и сделав знак кучеру подъехать к ним, – могу сказать, что нет нужды заставлять префекта полиции терять время на это дело, но и способствовать распространению слухов о нем тоже не стоит. Посему вот что я вам предлагаю: мы сейчас прокатимся к вам домой и вместе уничтожим подлый навет Дероша. Разумеется, я щедро компенсирую вам потерянное время в благодарность за услугу, которую вы мне оказали. Что вы скажете о сумме пять тысяч франков?

Аглаэ состроила гримаску, и Крейанкур снова помрачнел:

– Ну же, голубушка! Что это у вас с лицом? Вы как будто погрустнели.

– Видите ли… – Девушка сделала вид, что колеблется. – Я представляла себе куда более существенную сумму в качестве компенсации. Только подумайте, каким потрясением огласка станет для вашей почтенной матушки, и без того скорбящей о покойном супруге.

– За деньгами дело не станет! – отрезал молодой наследник, стараясь подавить раздражение. – Я не собираюсь с вами торговаться, мы не на рынке, черт возьми! Назовите свою цену, и не будем больше это обсуждать!

– Мне кажется, пятнадцать тысяч франков будут разумным вознаграждением, учитывая количество забот, от которых я вас избавила, и возможности банка Крейанкуров.

– Что ж, по рукам, – проворчал он. – Вы получите пятнадцать тысяч.

Пока продолжался этот стремительный торг, роскошная берлина поравнялась с ними и остановилась. На этот раз кучер, закутавшийся в просторный каррик на прохладном вечернем ветру, не стал слезать с облучка. Максим де Крейанкур сам открыл дверцу и галантно отступил на шаг, пропуская вперед Аглаэ.

Как только они разместились в карете друг напротив друга, отцеубийца задернул занавески с двух сторон и постучал набалдашником трости в потолок, подавая сигнал кучеру. Тотчас свистнул кнут, и берлина тронулась с места. Через несколько метров лошади уже мчали по аллее бодрым аллюром.

– Куда же мы едем? – удивилась Аглаэ. – Я ведь еще не дала вам свой адрес.

Толстые губы наследника Крейанкура растянулись в плотоядной ухмылке. Поигрывая тростью с изящной резной рукояткой, он пристально посмотрел девушке в глаза.

– По зрелом размышлении я решил ненадолго отложить визит к вам, – спокойно проговорил он. – Как вам уже известно, меня ждут в Опере, и я не могу позволить себе опоздать. Но будьте покойны, когда вы поведаете, где живете, мне будет нетрудно послать на днях Луи, моего кучера, за пресловутым признанием Дероша. Луи – человек надежный, он служит у меня уже несколько лет и, если я попрошу, последует за мной куда угодно, хоть в преисподнюю.

Аглаэ изобразила недоумение:

– Кажется, я не очень поняла… Если вы не собираетесь сейчас ехать ко мне домой, зачем же вы предложили мне сесть в вашу карету? И куда ваш верный кучер нас везет?

Отпрыск Крейанкура издал неприятный смешок. Затем вдруг поднял трость, откинул с ее помощью край накидки на Аглаэ и провел кованым железным наконечников по ее корсажу, осклабившись при виде того, как затрепетала пышная грудь. Он был похож на хищника из семейства кошачьих, который играет с добычей, зная, что она всецело в его власти, и потому не спешит нанести смертельный удар когтистой лапой.

– Да-да, таких верных слуг, как мой Луи, еще поискать! – медленно проговорил он. – Мы с ним познакомились одной на редкость бурной ночью – случайно оказались вдвоем в постели одной актриски, и я решил вытащить его из болота, в котором он прозябал, распутничая и промышляя мелким разбоем. И знаете, я ни разу об этом не пожалел. У Луи от его преступного прошлого остались полезные связи и обширные познания о разных прелюбопытных местечках, куда приличные парижане носа не сунут. Вот, к примеру, то заведение, куда мы с вами направляемся в данный момент… оно идеально подходит для того, чтобы там навсегда исчезали такие любопытные девчушки, как вы.

Аглаэ ахнула и метнулась к ближайшей дверце, но Крейанкур предупредил ее реакцию – повернул серебряный набалдашник, выхватил из трости, как из ножен, короткий клинок и приставил острие к горлу девушки. Она едва почувствовала укол, но по шее тотчас потекла струйка крови. Аглаэ отпрянула назад.

– Э, спокойно, красотуля. И главное, не пытайся кричать. В любом случае из-за чертовой холеры на улицах совсем мало народу, а теперь, когда стемнело, и вовсе нет никого. Кроме того, не успеешь ты рот разинуть, как я засажу тебе в глотку сталь на три пальца. Согласись, жалко будет замарать твоей кровушкой эти миленькие банкетки.

Тут Аглаэ сделала вид, что потеряла волю к сопротивлению – забилась в уголок, съежилась и примолкла. Крейанкур до конца пути глаз с нее не спускал и держал клинок нацеленным в ее направлении. Они ехали еще минут двадцать, потом лошади перешли на шаг, а перед тем, как они встали, берлина, судя по всему, въехала в подворотню какого-то здания, потому что стук копыт на несколько секунд сделался более звучным. И снова гортанный клич кучера предшествовал полной остановке.

– Ну все, голуба моя, конец прогулке! – объявил Крейанкур. – Поверь, мне ужасно жаль, что нет времени с тобой позабавиться, перед тем как отдать тебя дружкам Луи, но ты же понимаешь, что я ну никак не могу заставить ждать Ее Королевское Величество в Опере!

Берлина качнулась на рессорах, когда кучер спрыгнул с облучка. В следующий миг он распахнул дверцу – и в проеме возникло улыбающееся лицо Тафика, который сдернул шляпу, чтобы поприветствовать пассажиров и пригласить их на выход.

Аглаэ не сумела сдержать вздох облегчения. В какой-то момент она до смерти перепугалась, представив себе, что могучий мамелюк, возможно, не успел на Елисейских Полях вырубить пресловутого Луи и занять, как было задумано, его место на облучке в то время, пока сама она отвлекала Максима де Крейанкура, уводя его все дальше по аллее.

Крейанкур же, со своей стороны, еще не понял, что произошло. Его клинок по-прежнему был нацелен острием на девушку, а в глазах читалось недоумение. За открытой дверцей кареты он узнал двор Префектуры полиции, освещенный a giorno[113] множеством фонарей. Вокруг берлины стояло оцепление из полицейских, а командовавший ими господин был так хорошо известен в столице, что ему не было нужды представляться.

– Ну-с, месье де Крейанкур, вы позволите помочь вам покинуть карету? – осведомился Видок зычным голосом. – И еще было бы любопытно узнать, почему вы позволили себе угрожать холодным оружием сотруднице Префектуры полиции?

В ту среду, вскоре после рассвета, в замке Мелье царило непривычное для столь раннего часа оживление: отряд из двух десятков вооруженных крестьян под предводительством приходского старосты из Леже готовился покинуть крепость. Внимательный наблюдатель не преминул бы заметить, что большинство этих людей несут на плечевой перевязи увесистые на вид кожаные мешки. Перед самым их отбытием на крыльцо вышел месье де Ларош-Сент-Андре. Командир отряда поднялся ему навстречу по каменным ступеням – хозяин замка обнял его крепко и похлопал по плечу.

– Передайте мое почтение Мадам, – сказал Ларош-Сент-Андре, и голос его прозвучал громко и ясно в утренней дымке, окутавшей бокаж. – Пусть найдет достойное применение тому, что вам поручено ей доставить, последнему дару от благородного сердца – я, разумеется, говорю о нашем павшем герое, о Кателино!

При этих словах невеликий отряд тронулся с места и вскоре исчез за живыми изгородями, на дороге, где ночной сумрак еще цеплялся за шипы колючих кустов. И снова замок и хозяйственные постройки вокруг него накрыла почти совершенная тишина. Но это странное спокойствие, больше похожее на затишье, чем на истинную безмятежность, долго не продлилось. Не прошло и часа, как во двор из сарая выкатилась телега с решетчатыми боковинами, доверху заполненная сеном. На скамье для возницы впереди восседали двое крестьян – оба в шляпах с широкими полями, не позволявшими рассмотреть их лица.

Александр де Ларош-Сент-Андре снова показался на крыльце. В этот раз, однако, он спустился по каменным ступеням и подошел к людям, собиравшимся в путь. Его пепельно-бледное, изможденное лицо свидетельствовало о бессонной ночи и с трудом скрываемом беспокойстве. Привстав на ступицу переднего колеса и опираясь обеими руками на боковину, он наклонился ближе к тому из крестьян, что был помоложе.

– Будьте осторожны, – проговорил хозяин замка едва слышно, не в пример своему недавнему торжественному напутствию вооруженному отряду. – Деревянные доски у вас под жилетами, конечно, обеспечат какую-никакую защиту, но очень слабую. Не подставляйтесь под пули понапрасну!

Валантен, одетый в точно такой же крестьянский наряд, какой был сейчас на старом Прюдане, сидевшем рядом с ним на телеге с вожжами в руках, заговорщически подмигнул вандейскому дворянину. А потом уже во второй раз за сегодняшнее едва начавшееся утро задал ему вопрос:

– Вы совершенно уверены, что Блэкберн знает о том, каким маршрутом мы поедем?

Ларош-Сент-Андре похлопал его по руке и успокоительно улыбнулся:

– Я сам подробнейшим образом выболтал ему весь наш план, когда он вчера наведывался сюда за новостями. Сказал ему, что мы сочли необходимым переправить полученные в Може деньги на ферму Ла-Бросс под Монбером, где сейчас находится герцогиня Беррийская. Он сразу оживился, но сделал вид, что беспокоится за безопасность этой операции. Спросил, позаботился ли я о мерах предосторожности.

– Да что вы? – тоже заулыбался Валантен. – И что же вы ему ответили?

– То, что было условлено. Как вы и предвидели, он был страшно доволен узнать, что вооруженный отряд будет выполнять отвлекающий маневр, призванный обмануть тех, кто убил наших троих казначеев. Когда же я сказал ему, велев держать услышанное в строжайшей тайне, что на самом деле золото будет переправлено в обычной телеге под охраной всего двух моих людей, он чуть было не бросился ко мне обниматься – пришел в восторг и заявил, что я стратег, равный Александру Македонскому, а то и Наполеону, проклятому корсиканскому тирану.

– Отлично! – подытожил Валантен. – Я по-прежнему убежден, что Блэкберн и его сообщница до сих пор действовали вдвоем, но заманить их в ловушку – единственный способ в этом убедиться. Если у них есть другие подельники, они, без сомнений, призовут их на помощь, чтобы завладеть нашим грузом. Таким образом, мы одним махом возьмем всю банду… Что ж, нам пора отправляться. Нельзя заставлять ждать наших так называемых английских друзей.

С этими словами Валантен сделал знак Прюдану, тот поцокал языком, и лошадь тронулась с места. Они описали полукруг по двору, где накануне крестьяне разложили сушиться коровьи лепешки, чтобы приготовить место для молотьбы[114]. Затем телега выехала за ворота и покатила по дороге погонщиков мулов, которая вела к тракту на Вьей-Винь.

Вначале дорога шла через лес. От многочисленных прудов и болот поднимались испарения, и все вокруг было словно накрыто прозрачно-белым шелковым покровом. По мере того как солнце поднималось все выше, последние лоскуты тумана растворялись в пронизанном его лучами воздухе. Утро согревало землю весенним теплом, и пейзаж вокруг наполнялся красками – нежной зеленью, голубизной и золотом. Кусты лещины по обеим сторонам дороги уже украсились соцветиями-сережками, и при малейшем дуновении ветра, колыхавшего их, на шляпы и плечи путников оседала желтоватая пыльца – словно солнечный свет конденсировался на одежде. Погода стояла волшебная. Единственными облаками в поле зрения были яблони и сливовые деревья, кипенно-белые от цветов.

Валантен сладко потянулся и приготовился наслаждаться этой нечаянной прогулкой по бокажу, выкинув из головы все мысли о возможном развитии событий. Путь до конечного места назначения должен был составить около шести лье, и накануне вечером он подробно изучил маршрут по карте вместе с Ларош-Сент-Андре. Последний отметил на ней полдюжины мест, наиболее подходящих для засады. И до первого из них сейчас оставалось не менее получаса пути, так что можно было воспользоваться этой небольшой передышкой, чтобы вдоволь полюбоваться бокажем, который ранней весной был прекрасен. Если все пойдет по задуманному Валантеном плану, его миссия будет выполнена окончательно всего через несколько часов, и, возможно, он даже успеет на вечерний мальпост до Парижа. Эта перспектива радовала инспектора и помогала ему забыть ненадолго о смертельной опасности, которая могла его подстерегать на пути.

Когда минули два часа без каких-либо происшествий, а Валантену уже надоело созерцать красóты бокажа, его начала одолевать скука – хорошего настроения как не бывало. Единственными живыми существами, попадавшимися им в окрестностях ферм, были быки с листьями папоротника на рогах, призванными отгонять мух, и гуси, которым хозяева воткнули в ноздри длинные перья, чтобы они не разбежались с дороги, пробравшись через живые изгороди. Полицейский с удовольствием завел бы беседу с Прюданом, чтобы убить время, но старый слуга из замка Мелье, и без того молчаливый по натуре, теперь выглядел еще более хмурым и замкнутым, чем обычно, – сидел себе, ссутулившись, и смотрел в одну точку, находившуюся где-то на крупе кобылы.

В конце концов Валантен подумал, что старик, должно быть, нервничает из-за предстоящего им столкновения с преступниками, и участливо вздохнул:

– Вы ведь могли и не поехать, папаша Прюдан. В вашем возрасте нет нужды что-то доказывать другим людям, и никто бы вас не упрекнул, если б вы остались в замке.

Седовласый вандеец кашлянул и презрительно сплюнул на дорогу.

– Ну уж нет, я никак не мог упустить такой случай, – проворчал он, по-прежнему глядя вперед. – Охота поглазеть, как кишки выпустят всяким вражинам и предателям. Уж я никому свое место на этом празднике не уступлю за все золото мира!

Сделав столь безапелляционное заявление, старик снова погрузился в неколебимое, как скала, молчание. Валантену пришлось смириться. Можно было не рассчитывать на то, что спутник развлечет его беседой, и молодой человек уже почти мечтал, чтобы враги поскорее устроили на них нападение. По крайней мере, опасность, какую бы форму она ни приняла, поможет ему взбодриться.

В ожидании он снова переключил внимание на ландшафт, но на этот раз не для того, чтобы полюбоваться буколическими видами. Валантен высматривал верных людей хозяина замка Мелье, которым тот должен был поручить сопровождать их на должном расстоянии. Поначалу Валантен возражал против такой меры предосторожности, поскольку боялся, что вооруженный эскорт может их выдать: если Генри Блэкберн и Эмили де Миранд его заметят, они не рискнут атаковать телегу с золотом. Однако месье де Ларош-Сент-Андре не оставил ему выбора – мол, неизвестно, есть ли у преступной парочки сообщники и какова их численность, поэтому совершенно необходимо позаботиться о подкреплении. Чтобы развеять опасения Валантена, к которому он по-прежнему обращался как к барону де Козу, вандейский дворянин добавил, что отправит с ними самых надежных людей – опытных охотников, знающих бокаж как свои пять пальцев и умеющих подобраться вплотную к чибису на болоте так, что тот и не почует.

Спустя четверть часа пристального изучения лесных опушек, троп и густых зарослей подлеска полицейский должен был признать, что люди Ларош-Сент-Андре действительно знают свое дело и остаются абсолютно невидимыми.

Он хотел поделиться своим выводом с Прюданом, но в этот самый момент телегу внезапно занесло на повороте, когда она выезжала из леса на дорогу, ведущую вверх по довольно крутому склону. Валантену пришлось вцепиться обеими руками в металлический поручень на скамье, чтобы не слететь на землю. Выпрямившись, он вскинул взгляд – прямая каменистая дорога между двумя лугами поднималась на невысокий холм, окаймленная длинными рядами кустов утесника. На вершине холма виднелась черепичная крыша массивной голубятни. Но не эта одинокая голубятня – зрелище вполне привычное близ больших ферм и усадеб – захватила внимание полицейского. На середине склона дорогу перегородила берлина, запряженная парой великолепных лошадей рыжей масти. Даже с такого расстояния он сумел разглядеть в салоне за открытой дверцей кресло с колесами и силуэт закутанной в белое женщины. Блэкберна при этом нигде не было видно…

– А вот и они, – шепнул Валантен, подтолкнув спутника локтем, и указал ему подбородком на препятствие. – Главное, не лезьте на рожон. Надо добиться, чтобы все сообщники показались в поле зрения. Когда будем знать, сколько их там и как они собираются нас атаковать, начнем действовать, исходя из обстоятельств.

Время, понадобившееся на то, чтобы преодолеть каких-то двести метров, отделявших их от неподвижной кареты, показалось инспектору вечностью. Когда Прюдан дернул вожжи и телега остановилась, женщина в белом, чье лицо скрывала вуаль, замахала им рукой.

– У нас заклинило ступицу на заднем колесе! – сообщила она. – Брат не смог сам ее починить и пошел в ближайшую деревню за помощью. Быть может, кто-то из вас согласится взглянуть, можно ли с ней что-нибудь сделать?

Валантен опустил поля шляпы так, чтобы не видно было верхнюю часть его лица, и спрыгнул на землю. Зорко поглядывая по сторонам, нет ли подозрительного движения за колючим кустарником, он обошел импозантную берлину, не дав женщине времени себя рассмотреть, и, быстро присев на корточки рядом с колесом, принялся изучать ось, втулку, рессоры и спицы.

Пока он притворялся занятым делом, прямо за телегой бесшумно раздвинулись кусты – на дорогу ступил Генри Блэкберн с длинноствольными кавалерийскими пистолетами образца 1813 года в обеих руках и, осторожно ступая так, чтобы под ногой не хрустнул щебень, дошел до облучка.

– Руки вверх! – рявкнул он внезапно, нацелив оба пистолета на старого Прюдана, который до этих самых пор не замечал его приближения. – Давай слезай потихоньку, дубина. И никаких фокусов! Одно подозрительное движение – и я проделаю дыру у тебя в груди!

Одновременно с этим в десяти метрах от них Эмили де Миранд встала со своего кресла, выпростала из-под складок шали маленький дамский пистолет, и через секунду его дуло уперлось в затылок Валантена.

– Не двигайся, – ледяным тоном велела она. – Раз уж тебе нравится помогать людям, перетащи-ка все золото из твоей телеги в нашу карету.

Определенно, кроме этой парочки, других убийц здесь не было. Они явились без сообщников. Именно этот факт и ускорил дальнейшие события. В тот момент, когда Блэкберн, узнав Прюдана в лицо, невольно попятился, как будто устыдившись, что угрожает оружием достойному пожилому человеку, произошло нечто совершенно неожиданное. Охапки соломы взлетели в воздух, и на телеге во весь рост выпрямились четверо вооруженных ружьями мужчин.

Оторопевший Блэкберн не успел отреагировать. Шевалье де Бовуар, командовавший отрядом прикрытия, уже рявкнул приказ открыть огонь. Выстрелы из четырех новеньких английских ружей прозвучали одновременно – англичанин крутанулся вокруг своей оси и упал замертво в канаву на обочине.

Грохот ружейных залпов заставил Эмили де Миранд обернуться. Валантен, который только этого и ждал, прыгнул на нее. Она пыталась защищаться, но силы были неравные. Инспектору ничего не стоило обезоружить ее, ловким захватом выкрутив руку назад. С криком, в котором смешались боль и ярость, Эмили выронила пистолет в траву.

– Хватит брыкаться! – прорычал инспектор, стараясь увернуться от беспорядочных ударов ногами. – Не заставляйте меня вывихнуть вам плечо. Вы же видите, что партия закончена, вы проиграли.

– Остается только выяснить, кто выиграл, – раздался насмешливый и очень знакомый голос у него за спиной.

Валантен, которого застали врасплох, снова почувствовал затылком холодок стали. Он медленно повернулся и не сумел сдержаться – охнул от растерянности, узнав того, кто теперь направил дуло пистолета ему в лицо. В первые секунды молодой человек не поверил своим глазам:

– Вы? Здесь? Как это понимать?..

– Что же это вы, коллега, не рады встрече? – язвительно поинтересовался Алкид Берне. – Вы ведь не забыли, я надеюсь, что мне поручили прикрывать вашу спину. При этом, боюсь, вам не упомянули о том, что опасность может нагрянуть с любой стороны, а потому надо опасаться всех без исключения. В том числе вашего ангела-хранителя.

Сейчас больше, чем когда-либо, агент тайной полиции в своих извечных черных одеждах, с асимметрично изуродованным лицом и жуткой плотоядной улыбкой был похож на гробовщика. Валантен заметил, что рука, которой Берне сжимал рукоятку пистолета, покрыта царапинами, и мимолетно подумал о таинственной смерти аббата де ла Нёя и о крови, запекшейся под ногтями трупа.

Впрочем, не эта мысль и не пистолет, направленный на него тем, кого он до сих пор считал своим единственным верным союзником на вандейской земле, повергли Валантена в полнейшее замешательство. Куда большее потрясение он испытал, узнав в лицо того, кто стоял рядом с Берне, уперев ствол в висок Эмили де Миранд. На то, чтобы понять, что глаза его не обманывают, Валантену понадобилось несколько лишних секунд, ибо присутствие этого человека здесь, в Вандее, в столь роковой момент, было воистину невероятным, необъяснимым и совершенно сбивающим с толку.

В первый раз Валантен видел его не в бокаже, а в роскошном парижском кабинете. Тогда он был не в охотничьей куртке, а в старомодном рединготе с орденом Почетного легиона. И тогда в его облике не было ни намека на жестокость или воинственность – он горбился, вид имел чахлый, бледный и казался самым заурядным, безобидным чиновником.

– Мои поздравления, инспектор Верн! – насмешливо воскликнул Ком де Шанси, если, конечно, это было его настоящее имя, в чем у Валантена теперь были веские основания сомневаться. – Да-да, искренне поздравляю вас с успешным выполнением порученной миссии. Вы не только нашли убийц наших товарищей, но и разоблачили гнусного предателя, который вырядился в одежды священника, чтобы проникнуть в наши ряды и обмануть доверие.

Молодой инспектор, осознав, как его одурачили, застыл, словно громом пораженный. Несмотря на нервное напряжение, накопившееся за последние дни, и потрясение, которое вызвал у него расстрел лорда Блэкберна, его мозг заработал с удвоенной скоростью. Нужно было отделить правду от лжи и собрать в голове кусочки истины в единую картину, которая до сих пор у него никак не складывалась. Факты и события, увиденные в новом свете, под новым углом, в отрыве от всего, что он думал об этом раньше, неожиданно выстроились в совершенно иной комбинации и стали компонентами абсолютно другой истории. Внезапный вызов в министерство в воскресный вечер, указание прийти туда через потайную калитку, пустые кабинеты в особняке Ротлен-Шароле, спешный отъезд в Вандею на ночь глядя, помешавший ему обсудить с кем-либо свою миссию, само требование соблюдать строжайшую секретность, надзиратель, приставленный к нему под видом ангела-хранителя… Да, все эти фрагменты картины вдруг обрели смысл. Им манипулировали с дьявольской ловкостью, его обманывали так, что он ни на секунду не заподозрил подвоха. И все это было проделано для того, чтобы он сослужил службу противникам режима – врагам, заставившим его вслепую сыграть против своих. От этой последней мысли у Валантена закружилась голова и в горле встал ком.

Странное дело, но из всех вопросов, мелькавших в его взбудораженном сознании, он задал тот, который в данный момент был наименее важен:

– Кто был тот человек, которого вы убили в гостинице «Стеклянный угорь»? Уж точно не агент легитимистов!

Берне издал неприятный смешок:

– Вижу, вы уже начинаете понимать, что к чему. Однако долго же до вас доходило! У того субъекта была записка от шефа «Сюрте», этого разбойника Видока, с приказом найти вас в окрестностях Леже. Понятия не имею, как он напал на мой след, но согласитесь, у меня не было другого выхода, кроме как его устранить.

Пока они разговаривали, двое людей Бовуара закинули на телегу с сеном труп Блэкберна, а сам шевалье в сопровождении третьего крестьянина и Прюдана решительно зашагал к ним. Двигался он порывисто и нервно; лицо его искажали ненависть и дикая ярость.

– Отдайте мне этих двоих! – рявкнул он, указав на Валантена и Эмили де Миранд, которая все это время, с тех пор как погиб ее сообщник, стояла тихо, будто в оцепенении. – Я сам с ними разберусь, покончу раз и навсегда с этими предателями! Пусть сдохнут как собаки, иной участи они не заслуживают!

Шанси сделал шаг вперед, встав между Бовуаром и пленниками и оставив Берне присматривать за обоими.

– Об этом не может быть и речи! – отрезал он. – С ними желает побеседовать известная вам особа, перед тем как мы отправим их ad patres[115]. Ваша миссия выполнена, шевалье. Возвращайтесь в замок.

В том, как щуплый сгорбленный человечек совсем не бойцовского вида противостоял бешеному псу, исходившему злобой, было что-то нереальное. Однако слово двойного агента, видимо, обладало таким весом, что Бовуар, несмотря на неистовую жажду мести, не осмелился ему перечить. Лицо молодого человека снова перекосилось в жуткой гримасе, он шагнул к Валантену и плюнул ему в лицо.

– Я до конца своих дней буду терзаться сомнениями по поводу обстоятельств, при которых моя бедная Аликс покинула этот мир, потому что в тот момент рядом с ней были вы! – выпалил он. – Если бы я узнал о том, кто вы такой на самом деле, чуть раньше, я бы собственными руками предал вас мучительной смерти только за то, что Аликс больше нет! Меня лишили этой сатисфакции, поэтому здесь и сейчас я даю клятву свершить свою месть над каждым солдатом узурпатора, который встретится мне на пути.

Шанси похлопал его по плечу и оттеснил от пленников:

– Ну довольно, шевалье, довольно, вам уже пора в путь. Передайте месье де Ларош-Сент-Андре, что все прошло в точности так, как и было задумано.

Бовуар неохотно зашагал восвояси, а Валантен удрученно покачал головой:

– Стало быть, даже Ларош-Сент-Андре участвовал в комедии, которую вы передо мной разыграли!

– Только в последние три дня, – уточнил Шанси. – До этого мы не доверяли ему так же, как и всем, кто мог быть причастен к смерти наших казначеев. Мы ввели его в курс дела в ту ночь, когда нам нужно было свести счеты с аббатом. Ларош-Сент-Андре – истинный дворянин, для которого честь превыше всего. Он так разъярился оттого, что в его дом проник прислужник режима, что готов был пристрелить вас, как только вы вернетесь из Можа. Мне пришлось целый час его уговаривать, чтобы он согласился скормить вам байку о покойнике в спальне, запертой изнутри.

– Потому что это тоже была ложь…

– Я подумал, что новая загадка станет хорошим стимулом в вашем расследовании. В тот момент мы еще не знали, что вам удалось вычислить убийц наших казначеев. И с Ларош-Сент-Андре вы тоже не сразу поделились своими выводами насчет Блэкбернов.

Говоря это, Шанси слегка подтолкнул Валантена в спину, и они двинулись по склону к вершине холма и к одинокой голубятне. Берне повел следом Эмили де Миранд.

Через несколько минут пленники уже остались одни, запертые в старинной полуразрушенной башне. Руки у обоих были связаны за спиной. Тот факт, что их тюремщики не позаботились заткнуть им рты кляпами и ушли, заперев дверь, совсем не обнадеживал. Он означал, что Берне и Шанси не опасаются никакого вторжения извне – вероятно, в окрестностях не было ни отрядов солдат Луи-Филиппа, ни жандармов. И что их пленники попытаются сбежать, они, видимо, тоже не боялись.

А между тем мысль о побеге сразу пришла в голову Валантену, как только они с Эмили де Миранд остались вдвоем сидеть на земляном полу. Однако возможностей для этого не предвиделось. В голубятне не было ни одного предмета мебели. Она представляла собой круглую в поперечнике башню, и на всей внутренней поверхности ее стены из камней и глины, снизу доверху, темнели небольшие ниши, служившие некогда прибежищем для сотен голубей. Кроме двери, которую Шанси запер на засов, здесь не имелось других выходов, если не считать прореху в обвалившейся местами черепичной крыше и дыру в стене на месте обрушившейся кладки. Но дыра была слишком высоко. Тем не менее Валантен подобрался к сестре по несчастью, и они, сидя спиной к спине, минут десять пытались развязать веревки друг у друга на руках, но ничего не вышло. Берне знал свое дело – ни одного затянутого им узла распутать не удалось.

Эмили де Миранд первой бросила это пустое занятие. Издав рычание запертой в клетке хищницы, она отпрянула от Валантена и принялась извиваться на полу, стараясь ослабить узы. От переживаний из-за жестокой смерти любовника она, по-видимому, уже оправилась и теперь испытывала лишь бессильную ярость. Инспектор, отодвинувшись к стене и прислонившись к ней спиной, некоторое время молча наблюдал за женщиной. Наконец она обернулась и в бешенстве уставилась на него:

– Вы что, так и будете там сидеть, ничего не делая? Чуда ждете, или вам вообще безразлична наша судьба?

Валантен ответил не сразу. Собираясь с мыслями, чтобы найти хоть какой-то выход из очевидно безвыходной ситуации, он не мог не залюбоваться хищной красотой авантюристки. Ему подумалось вдруг, что красота эта, завораживающе смертоносная, сродни красоте прекрасного ядовитого цветка.

– Зачем суетиться? – обронил он наконец. – Я думаю, силы нам еще понадобятся, чтобы дорого продать свою жизнь.

Должно быть, это замечание пришлось ей по душе, потому что теперь Эмили де Миранд взглянула на него с веселым любопытством:

– Забавно, вы полная противоположность бедняге Генри, – сказала она, не сводя с него гипнотических глаз. – Несмотря на ангельский лик, в вас сразу угадывается какая-то спокойная и беспощадная сила. Блэкберн при его извечном меланхолическом виде обладал более импульсивным характером. А знаете ли вы, что он предложил убить вас немедленно, как только я раскрыла ему вашу истинную личность? Он даже попытался это сделать – ночью отправился в замок Мелье и ему почти удалось проникнуть в вашу спальню, но вы проснулись слишком рано. Когда Генри рассказал мне об этом на следующее утро, я строго-настрого запретила ему повторять попытку.

Валантен отлично помнил этот инцидент. Речь шла о той самой ночи, когда он впервые обнаружил странные ночные отлучки аббата де ла Нёя. Чтобы незаметно пробраться в замок, англичанин тогда воспользовался калиткой, оставшейся открытой, и тем, что священник подмешал снотворное часовым. Валантен также помнил о том, что на следующий день заметил напряженные отношения между Блэкбернами.

– То есть вы хотите заставить меня поверить, что отговорили сэра Генри меня убивать? – скептически уточнил он.

– А вас это удивляет? – На красивом лице авантюристки расцвела многозначительная улыбка. – У нас ведь с вами давние счеты с той ночи в подземелье под площадью Согласия, и я хотела насладиться своей местью подольше. Мне удалось убедить напарника, что вас полезно будет оставить в живых, потому что, зная своего противника в лицо, мы сможем им, то бишь вами, манипулировать и использовать втемную к своей выгоде. Бедненький Генри! Если бы он тогда меня не послушал, возможно, сейчас был бы жив.

Валантен, к собственной досаде, должен был признать, что в этом деле, похоже, все пребывали в уверенности, что его можно дергать за ниточки, как марионетку. Однако он постарался не подать виду, насколько это его разозлило. Раз уж Эмили де Миранд начала откровенничать, надо было этим воспользоваться и получить ответы на вопросы, которые у него еще оставались.

– Как вам удалось вычислить трех казначеев легитимистского движения? – поинтересовался он. – Сама герцогиня Беррийская меня заверила, что даже среди ее сторонников в этих краях мало кто был в курсе их тайной деятельности.

– После того как мне удалось ускользнуть от вас осенью тридцатого года, я покинула столицу и отправилась в Нант, где собиралась сесть на корабль, идущий в Америку. Но случайным образом у меня там завелись знакомства в среде легитимистов. О, это были горячие, обольстительные мужчины, хотя большинству из них не хватало благоразумия. Один такой служил связным между герцогиней Беррийской и маршалом де Бурмоном. Однажды ночью у него в доме, перебирая тайные документы, я наткнулась на список хранителей секретных денежных фондов для армии мятежников. И сразу сообразила, какую выгоду можно извлечь из этих сведений.

– Только вот действовать в одиночку вы не могли, – подхватил Валантен. – Вам нужен был сообщник, чтобы привести план в исполнение.

– Я его нашла через несколько недель в лице Генри Блэкберна. Гениальный инженер тщетно искал инвесторов для финансирования своих прожектов. Было нетрудно убедить его помочь мне завладеть военной казной легитимистов.

Валантен воздержался от комментария, но, зная коварство этой женщины, он сомневался, что она собиралась поделить добычу со случайным помощником. Его беспокоило другое – как любовникам удалось заставить всех трех казначеев перед смертью выдать место хранения порученных им денег? Он уже собирался задать этот вопрос, но тут снаружи донесся стук копыт. Несколько лошадей одолели склон галопом и теперь фыркали, отдуваясь, за дверью голубятни.

– Похоже, приближается наш час роковой, – бесстрастно сказал Валантен, не выдав охватившего его душу трепета.

Как только эти слова отзвучали, дверь распахнулась – вошли Берне и Шанси. Но не только. За ними следом порог голубятни переступила дама в шляпе с фазаньими перьями и в костюме для верховой езды – жакете, панталонах и высоких сапогах со шпорами. В руке у нее был хлыст. Валантен тотчас узнал это красивое и нежное лицо, сейчас отмеченное печатью суровой решимости.

– Так вот она, стало быть, та самая гадюка, которая возомнила, что можно безнаказанно убивать моих людей! – отчеканила герцогиня Беррийская, встав напротив Эмили. – Я займусь ею через минутку. А пока выведите ее отсюда! Мне нужно поговорить с глазу на глаз с этим человеком.

Двое мужчин беспрекословно выполнили приказ – подняли на ноги и выволокли за дверь Эмили де Миранд. Оставшись наедине с Валантеном, Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская неспешно сняла шляпу и кожаные перчатки, молча разглядывая пленника. Между ее бровей не исчезала глубокая морщина, как будто за этим высоким лбом соперничали противоречивые мысли.

– Кажется, вы совсем не удивлены моим появлением здесь, – констатировала она наконец, но в голосе ее не было откровенной враждебности. – Неужели догадались, что это я расставила сеть, в которой вы так запутались?

Валантен пожал плечами:

– Шанси и Берне, несомненно, были всего лишь исполнителями. Они подчинялись высочайшим приказам какой-то более важной особы. А если учесть, что они принадлежат к лагерю легитимистов… круг кандидатов на эту роль окажется весьма узок.

Герцогиня изобразила ладонями неслышные аплодисменты:

– Весьма логичное умозаключение, господин инспектор. Сведения, полученные мною о вас, оказались правдивыми. Вы действительно человек умный и проницательный, способный разгадывать сложнейшие тайны, доверяя при этом исключительно своему разуму. Но вы также одержимы борьбой со злом, а стало быть, в высшей степени предсказуемы. Когда мы узнали о странных убийствах в бокаже и о пресловутом проклятии, якобы пришедшем к нам из Индии, я сразу поняла, что вы могли бы решить нашу проблему. Оставалось только придумать, как заманить вас в Вандею и втемную использовать ваш талант сыщика на благо нашего дела.

– Это вы придумали обманный маневр с переправкой золота из Мелье?

– Я и мой соратник, которого вы знаете под именем Ком де Шанси. Это выдающийся человек и очень опасный, но, к счастью для нашего дела, он был беззаветно предан моему покойному супругу и хранит эту верность по сей день. Именно Шанси принадлежала идея обмануть вас, пригласив в тот воскресный вечер в особняк Ротлен-Шароле, принадлежащий Министерству внутренних дел. У него не было сомнений, что в неразберихе, вызванной эпидемией холеры, этот трюк удастся проделать, если выбрать удачный момент – в выходной день, когда здание пустует. Результат превзошел мои ожидания: лучший полицейский на службе узурпатору оказал нашему движению бесценную помощь, чтобы Франция наконец получила своего законного короля.

Валантен вздохнул. Он с горечью осознал всю степень своей наивности, которая привела его прямиком в ловушку.

– Если бы я был таким хорошим сыщиком, как вы говорите, то не позволил бы вашему Шанси так просто себя одурачить.

Герцогиня Беррийская снисходительно улыбнулась:

– Не корите себя за это. Ведь у вас не было никаких оснований сомневаться в приказах министерского начальства, а в итоге вы блистательно раскрыли дело об убийствах. Но так или иначе, я хотела заполучить вас не только из-за ваших талантов сыщика.

– И какова же вторая причина?

На этот раз Мария-Каролина взглянула на него со странным выражением лица:

– Скажем… мое любопытство.

Валантен не понял, что она имеет в виду, но его не отпускало смутное ощущение, что он упустил во всей этой истории что-то очень важное, какое-то обстоятельство, касавшееся его напрямую.

– Любопытство, стало быть? – повторил он, отчетливо произнося каждый слог. – Прошу прощения, но я не вижу, что, помимо моих профессиональных навыков, могло вызвать ваш интерес к моей скромной персоне.

– Забавно… – задумчиво проговорила герцогиня и сопроводила это слово мановением руки, будто обводя его лицо. – Вы на него совсем не похожи.

Инспектор вскинул бровь:

– О ком вы? На кого я должен быть похож?

– На вашего отца, разумеется!

Валантен вздрогнул. Его поразила страшная догадка. Настолько страшная, что молодой человек предпочел мгновенно отодвинуть ее на задворки сознания, так далеко, что, когда он снова заговорил, его удивление было неподдельным:

– Как? Вы были знакомы с Гиацинтом Верном?

Герцогиня хлопнула хлыстом по своей ладони. Ее взгляд скользнул в сторону, и она проговорила неожиданно сухо:

– Я имела в виду вашего настоящего отца. Моего не слишком достойного деверя, герцога Ангулемского.

Валантен, которого это откровение застало почти врасплох, был потрясен. Вот оно, опять! Он никогда не сможет покончить с демонами из своего прошлого! Эта мысль привела его в ужас, но одновременно, почти без его участия, мозг, получивший дополнительные фрагменты картины недавних событий, начал заново ее анализировать, и в конце концов истина предстала перед ним во всей своей полноте. Молодой человек сделал глубокий вдох, пытаясь совладать с собой и не показать собеседнице, насколько он взволнован.

– Стало быть, вы тоже в курсе, – произнес он. – Каким образом вы об этом узнали?

Взгляд герцогини, устремленный в глаза инспектору, посуровел, будто расплавленный металл закалился в огне.

– Имя Жак Эспар вам о чем-нибудь говорит? – ответила она вопросом на вопрос.

У Валантена кровь застыла в жилах. Разумеется, он знал, кто такой Жак Эспар. Под кличкой Викарий этот монстр до недавних пор каждую ночь преследовал его в кошмарах.

Не в силах произнести ни слова, инспектор ограничился кивком.

– Нет времени вдаваться в подробности, – продолжила герцогиня, – могу сказать лишь, что в феврале прошлого года означенный Жак Эспар вступил в контакт с членами легитимистского комитета Парижа. Он заявил, что ему известна тайна государственной важности, которая может не только пошатнуть трон под Луи-Филиппом, но и поставить под вопрос притязания моего сына на французскую корону. Эспар якобы располагал документами, доказывающими его слова, и готов был продать их тем, кто предложит наивысшую цену. К счастью, вести переговоры комитет доверил моему верному Шанси. Он быстро установил, что Эспар не лжет, и предупредил меня об опасности.

Пока она говорила, Валантен пытался привести в порядок свои мысли. Февраль 1831 года… В то самое время он напал на след Викария, который вел себя тогда, как зверь, которого обложили со всех сторон. Монстру нужны были деньги, чтобы исчезнуть раз и навсегда, надежно замести следы…

– Тайна, о которой он говорил, – начал инспектор, – это существование бастарда, ребенка королевской крови, не так ли?

Герцогиня подтвердила его слова кивком:

– Именно это Шанси и выяснил. Речь шла о незаконнорожденном сыне герцога Ангулемского, о мальчике, которого Людовик Восемнадцатый и Фуше[116] хотели убить, но он остался жив. В качестве доказательства Эспар представил копию свидетельства о крещении и потребовал десять тысяч франков за то, что он раскроет имя, под которым этот ребенок, уже ставший взрослым, живет сейчас. Разумеется, я велела Шанси успокоить членов комитета – в их глазах Жаку Эспару надлежало остаться обычным мошенником, презренным проходимцем. Одновременно мы дали знать этому негодяю Эспару, что готовы заплатить назначенную им цену. Обмен денег на имя должен был состояться ночью в условленном месте. К сожалению, тогда Эспару удалось ускользнуть из расставленной для него ловушки. Погибли три наших лучших агента.

Валантен поморщился. Теперь он лучше понимал суть событий в недавнем прошлом. Викарий не смог добыть деньги на бегство из Парижа и потому вынужден был вступить с ним в противостояние. Загнанный в угол монстр сам пытался атаковать преследовавшего его полицейского, до тех пор пока не состоялась их финальная схватка, окончившаяся не в пользу Викария. Но кое-что еще оставалось прояснить.

– Если Эспар не выдал вам мое имя, как вы узнали, что бастард королевской крови и инспектор Валантен Верн – одно лицо?

– Я же сказала вам, Шанси – человек выдающийся. Он не смог раздобыть ваше имя, но знал, кто такой Жак Эспар. Проследив его путь, Шанси выяснил, что этот преступник, перед тем как исчезнуть, пристально интересовался неким полицейским по имени Валантен Верн, усыновленным в отрочестве и подходившим нам по возрасту. Нетрудно было сделать вывод, который сам напрашивался.

– И тогда у вас возникла мысль убить одним махом двух зайцев.

Герцогине пришлась по нраву такая сообразительность. Она с улыбкой поправила светлые локоны в своей прическе.

– Признайте, инспектор, было вдвойне соблазнительно прибегнуть к вашим услугам в решении тайны мистических убийств. Мне было любопытно, похожи ли вы на родного отца – человека посредственного и достойного лишь презрения, скажем прямо. Что ж, могу вас заверить – и внешне, и по другим качествам вы его полная противоположность. За последние дни я даже прониклась к вам симпатией, знаете ли.

– Однако это ничуть не помешает вам приказать своим людям убить меня.

Улыбка Марии-Каролины сделалась печальной. Она медленно подошла к двери, открыла ее и окликнула Шанси, затем, перед тем как покинуть голубятню, обернулась и в последний раз пристально посмотрела в глаза полицейскому. В этом ее прощальном взгляде было подлинное волнение.

– Надеюсь, вы поверите, если я скажу, что хотела бы поступить иначе, но не могу, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Вы исключительный человек, Валантен Верн, таких мало в этом мире. Однако само ваше существование будет помехой на пути моего сына к трону. А стало быть, я не имею права рисковать, оставляя вас в живых. Да простит меня за это Господь!

С такими словами, слегка покраснев и склонив голову, она переступила порог. Пока Шанси проверял, крепко ли связан Валантен, снаружи донесся свист хлыста, удар и сразу же – страшный женский крик.

Шанси, удостоверившись в надежности уз на руках Валантена, вытолкал его из голубятни. На холме уже не осталось никаких следов западни, кроме лужи крови, полускрытой луговыми травами, в том месте, где упал замертво сэр Генри. Телега с сеном исчезла, а под холмом стремительно удалялись по сельской дороге полдюжины всадников в облаке пыли.

Не дав пленнику времени разглядеть, была ли среди них герцогиня Беррийская, двойной агент подтолкнул его в спину по направлению к берлине Блэкбернов, на облучке которой сидел Алкид Берне.

В салоне кареты их уже ждала Эмили де Миранд. Авантюристка безвольно обмякла на банкетке в уголке, спиной по ходу движения. Ее губы кривились от боли, а всю левую щеку пересекала широкая алая полоса. Кровоточащая рваная рана с припухшими краями выглядела так чудовищно, что, несмотря на злодеяния, совершенные этой женщиной, нельзя было не проникнуться жалостью и негодованием при виде, что ее прекрасное лицо изуродовано отныне и навсегда.

– Садитесь, инспектор, – приказал Шанси, доставая из кармана плаща пистолет. – Устраивайтесь рядышком со своей законной добычей. Ведь это вам мы обязаны удачным завершением славной охоты. Только вот казнь ее ожидает немного не та, на которую вы рассчитывали.

– Что вы собираетесь с нами сделать? – спросил Валантен, хотя не строил ни малейших иллюзий по поводу участи, которую агенты легитимистов уготовили им обоим.

Прежде чем ответить, Шанси толкнул его на банкетку рядом с женщиной, а сам сел напротив них. Пистолет был по-прежнему нацелен на полицейского, как будто связанных рук было недостаточно, чтобы его обезвредить.

– Поблизости множество прудов и болот, – заговорил Шанси, когда карета тронулась с места. – Местные жители болтают, что на дне там таятся зловредные твари. Еще ходят слухи, что некогда в одной из таких пучин исчезла целая повозка, запряженная быками, – ее так и не смогли достать. Почему бы нынче таким же образом не исчезнуть берлине с двумя невезучими пассажирами?

Валантен стиснул зубы. У него в висках гулко запульсировала кровь, сердце забухало в груди кузнечным молотом. Он мысленно призвал себя не поддаваться страху и постарался сохранить ясность ума, чтобы просчитать свои шансы. А шансы были невелики. Если бы ему связали руки впереди, а не за спиной, он еще мог бы кинуться на врага в отчаянной попытке спастись. В конце концов, Шанси обладал довольно хилым телосложением, и у инспектора была бы возможность внезапно выбить связанными руками пистолет, до того как он успеет выстрелить, и обездвижить противника, навалившись на него всем своим весом. Но в условиях, когда Валантен никоим образом не мог воспользоваться руками, об этом можно было и не мечтать.

Одного косого взгляда на сестру по несчастью ему хватило, чтобы понять: помощи от нее ждать не приходится. Эмили де Миранд, оцепеневшая от боли и осознания того, что ее лицо непоправимо изуродовано, забилась в угол салона на другом конце сиденья и не шевелилась, глядя в одну точку. Она была похожа на раненого зверька, загнанного хищником в ловушку и решившего, что можно избежать смерти, если затаиться и не подавать признаков жизни.

За неимением лучшего инспектор, тоже напустив на себя обреченный вид, принялся незаметно крутить кулаками за спиной – нужно было во что бы то ни стало ослабить узлы, обрекавшие его на бездействие, иначе жить оставалось недолго. В памяти снова возникли погреб Викария и он, ребенок, во власти неодолимого, абсолютного зла. Валантен вспомнил то ужасное чувство, когда ему казалось, будто мрак пожирает его живьем и душа его растворяется в бесконечной ночи. Так просто было отказаться от борьбы, подчинившись прихоти неумолимой судьбы. Он был слишком мал и беззащитен в те годы, но тем не менее нашел в самых недостижимых глубинах своего «я» моральные силы, чтобы вырваться из когтей мучителя. Из всего произошедшего с ним он вынес один бесценный урок: никогда не позволяй другим людям навязывать тебе свою волю, никогда не сдавайся, не отрекайся от себя. Где хотенье, там и уменье, как говорят в народе!

Шанси между тем не собирался ослаблять бдительность. Это был профессионал – хладнокровный, умный, осмотрительный. Должно быть, по глазам Валантена он понял, что тот задумал какой-то фортель, потому что через секунду нарушил молчание, поводив дулом пистолета перед носом пленника:

– Если хотите насладиться последними минутами пребывания на этой земле, советую вам соблюдать спокойствие, – пригрозил он. – Берите пример с этой суки, которой мы клыки пообломали, будьте паинькой. Иначе…

Валантен испустил вздох и перестал дергать руками. Все равно в результате своих манипуляций он ничего не добился, кроме обратного эффекта – веревки лишь сильнее врезались в запястья, которые теперь распухли и причиняли ему страдания. Он все еще пытался придумать хоть какой-то спасительный выход, но ничего не шло на ум.

Далеко ли они отъехали от голубятни? Валантен не мог этого знать, потому что до сих пор не обращал внимания ни на ход времени, ни на ландшафт, проплывавший за стеклом в дверцах берлины. По тому, что в салоне потемнело, он понял, что карета углубилась в лесополосу. Возможно, из-за этого полумрака он и не увидел никакого движения рядом с собой, а о том, что Эмили де Миранд вышла из своего странного оцепенения, догадался лишь потому, что под ним, как на пружинах, качнулось сиденье. Раздался едва слышный щелчок, и в следующие мгновения Валантен стал свидетелем фантастического зрелища.

Прямо из стенки кареты напротив инспектора выметнулись три стальных дуги, обездвижив Шанси на банкетке. Первые две сковали его торс, прижав одновременно руки к бокам, а третья, чуть выше уровня пола, перехватила лодыжки. Давление металла, вероятно, было весьма ощутимым, потому что агент легитимистов тотчас болезненно скривился. От неожиданности и потрясения он выронил пистолет и задергался в стальных тисках, но ослабить скобу, сдавившую его грудную клетку, не предвиделось возможности.

Женщина, еще секунду назад казавшаяся сломленной своим несчастьем, вдруг фурией метнулась к Шанси и зажала ему ладонью рот, чтобы не дать позвать на помощь. Свободной рукой она одновременно сорвала с него шейный платок, скомкала и после недолгой борьбы затолкала ему в рот, как кляп. Заставив таким образом Шанси молчать, она отстранилась, тяжело дыша, с выражением жестокого удовлетворения на лице.

– Как… как, черт возьми, вам удалось развязать веревки? – проговорил Валантен, совершенно обалдевший от такого неожиданного поворота событий.

Эмили де Миранд указала пальцем на короткий кинжал, который она оставила рядом с ним на банкетке:

– Клинок был в тайнике, который Генри обустроил в салоне кареты. Я едва исхитрилась его достать, перед тем как вас сюда втолкнули. Конечно, я могла бы им воспользоваться, чтобы зарезать этого урода… – Она презрительно кивнула на Шанси, который продолжал дергаться в железных скобах, но уже с меньшим пылом. – Однако для него такая смерть была бы слишком легкой.

– Зачем вам его убивать? – возмутился Валантен. – Вы его уже обезвредили. Он не представляет для нас опасности.

По лицу авантюристки пробежала судорога, и она невольно коснулась кончиками пальцев кровавой раны, протянувшейся от виска до подбородка. На изящно очерченных губах появилась скверная ухмылка. Когда Эмили снова заговорила, ее голос звучал размеренно и бесстрастно, но это ледяное самообладание было страшнее обнаженного клинка:

– Он слуга той, что оставила мне это позорное клеймо. Он собирался убить и меня, и вас. А потому не заслуживает пощады.

Не обращая больше внимания на слабые протесты Валантена, женщина наклонилась и взялась за рычаг, который до сих пор не было видно в складках обивки боковой стенки салона за шторкой на одной из дверец кареты, и опустила его наполовину. В потолке открылся люк, и оттуда выпал железный обруч на цепи. Эмили де Миранд взяла его и защелкнула на шее Кома де Шанси. Затем, не сводя с него магнетического взгляда, она резким движением опустила рычаг до конца. Тотчас забряцали шестеренки, выдавая присутствие в потайном отделении крыши какого-то незримого механизма, запущенного ею. Цепь начала натягиваться – медленно и неумолимо.

– Эта берлина – одно из самых удивительных изобретений бедняги Генри, – сказала Эмили тем же бесстрастным тоном. – Все здесь приводится в движение комбинацией магнитов и электрических кондукторов, которые питаются от вольтовых столбов, расположенных под полом. Понадобится около трех минут, чтобы натяжение цепи, прикрепленной к обручу, привело к перелому хрящей гортани и сдавливанию артерий. Три минуты – это одновременно слишком много и слишком мало.

Словно в подтверждение ее словам, из горла Шанси вырвался страшный хрип. Ему удалось выплюнуть комок ткани, затыкавший рот, но кричать он уже не мог. Из разинутого рта высунулся раздутый фиолетовый язык; из выпученных глаз текли слезы. Тщетно он выгибался в стальном каркасе, намертво пригвоздившем его к стене и сиденью, напрасно пытался привстать и вытягивал шею, чтобы уменьшить мучительное давление обруча на нее. Пока цепь исчезала в потолочном люке звено за звеном, обруч впивался все глубже, лишая человека возможности дышать. В эту минуту умирающий продал бы отца и мать за избавление от такой мýки, и Валантен понял, каким образом Блэкберну и его сообщнице удалось получить ответ на вопрос, где спрятаны деньги мятежников, у всех троих казначеев, перед тем как их убить.

Смотреть на это багровеющее, искаженное страданиями лицо было решительно невыносимо. Однако все три минуты, в течение которых продолжалась агония Шанси, Эмили де Миранд не сводила с него глаз. В ее хищной красоте было что-то нечеловеческое и вместе с тем чарующее – она казалась воплощенным ангелом смерти.

Последняя судорога сотрясла тело Шанси на банкетке, и его голова свесилась на грудь. Тело обмякло, на панталонах между ног стало расползаться мокрое пятно.

– Ну вот и все, – сдержанно прокомментировала Эмили.

Она обернулась и взяла с банкетки кинжал – Валантену, загипнотизированному чудовищной агонией Шанси, даже не пришло в голову им завладеть. Когда женщина склонилась к нему, у инспектора кровь застыла в жилах. Он невольно отпрянул всем корпусом, словно от укуса какой-то ядовитой твари.

– Пóлно вам, инспектор! Что это вы? – произнесла она голосом, который вдруг стал низким, гортанным, пленительно-нежным. – Я вовсе не собираюсь вас убивать. С эстетической точки зрения, было бы сущим варварством уничтожить такое прекрасное, одухотворенное лицо.

Эмили наклонилась еще ниже, запечатлела на его губах страстный поцелуй, и одновременно Валантен почувствовал, как она, скользнув рукой с кинжалом ему за спину, разрезала веревки. Через секунду авантюристка уже выпрямилась и взглянула на него сверху вниз с веселым блеском в глазах:

– Я умирала от желания вас поцеловать с тех самых пор, как впервые увидела – тогда, в вестибюле особняка маркиза де Шампаньяка[117].

Валантен пропустил эти слова мимо ушей – как только его руки оказались свободными, он наклонился к пистолету Шанси, лежавшему на полу. Эмили ничего не сделала, чтобы его остановить.

– Мы пока что не можем считать себя спасенными, – сказал инспектор, засовывая оружие за пояс. – Второй человек на облучке, Берне… совсем не такой, как Шанси. Он настоящий убийца. – Едва договорив, Валантен понял вдруг: эта беспощадная женщина ровно того же склада, что и человек в черном, – и вздрогнул, все еще ощущая на своих губах тепло ее обжигающего поцелуя.

К счастью, она прервала его размышления:

– Как же вы собираетесь его нейтрализовать?

– Нужно действовать, пока он правит лошадьми. С одним пистолетом и одной пулей мы не имеем права на ошибку. А когда прибудем к месту назначения, неизвестно еще, как все повернется.

– И какой у вас план?

– Я вылезу на крышу кареты и нападу на него сверху.

– Довольно опасный маневр. Если сорветесь, сломаете себе шею.

Валантен обреченно взмахнул рукой:

– Еще несколько минут назад я был уверен, что нас ждет верная смерть. Так что бездействовать из-за того, что есть риск погибнуть, было бы глупо. Я, однако, рассчитываю на вашу помощь. Подстрахуйте меня, когда я буду забираться на крышу.

Прекрасно понимая, что доверяет свою жизнь преступнице, но зная при этом, что у него нет выбора, Валантен открыл ближайшую дверцу. Берлина оставила лесополосу позади, и теперь лошади несли ее на полном скаку по безлюдной равнине. Прежде чем приступить к делу, Валантен энергично растер кисти, чтобы восстановить циркуляцию крови и подвижность суставов – руки у него почти онемели из-за того, что долго были связаны. Затем Эмили де Миранд крепко взялась за его крестьянскую рубаху, он качнулся спиной вперед и одновременно вскинул обе руки – вслепую ухватился за бортик наверху, подтянулся рывком и закинул ноги на крышу. Все это ему удалось проделать вопреки тому, что берлину немилосердно трясло на выбоинах и колеях дороги.

Распластавшись ничком на лакированных досках и широко раскинув ноги, Валантен некоторое время восстанавливал дыхание. Когда берлина закончила стремительный поворот, он встал на четвереньки, достал пистолет, но едва успел взвести курок – Берне, услышав столь знакомый ему звук, вздрогнул и начал оборачиваться.

Валантен, не медля ни секунды, нажал на спусковой крючок. Курок сработал, но выстрела не последовало – возможно, механизм заклинило, когда пистолет упал.

– Ах ты сволочь! – прорычал Берне, с удивлением увидев инспектора Верна. – Ну, сейчас ты свое получишь! – Бросив вожжи, он тоже выхватил оружие.

Но Валантен оказался проворнее. Прицельно брошенный им пистолет, ставший уже бесполезным, попал в правую руку человека в черном, и тот выронил свое оружие.

С бешеным воплем Берне прыгнул на Валантена. Пока лошади уносили берлину дальше по дороге, двое мужчин, схватившись в рукопашной, перекатывались по крыше – ярость кровавой пеленой застилала обоим глаза, вынуждая терять осторожность, и несколько раз они свешивались за край так, что оба могли сорваться.

Поначалу преимущество было на стороне Валантена, но противник, очевидно более опытный в ближнем бою, начинал мало-помалу его одолевать. Оказавшись сверху, Берне ухитрился нанести молодому полицейскому удар кулаком в висок, оглушив на несколько секунд, затем с победным кличем привстал, зажав коленями его предплечья, и принялся душить обеими руками. Подвижная половина парализованного лица была искажена ненавистью и нездоровым, почти экстатическим ликованием. В этой схватке Берне развернулся спиной по ходу движения, и потому не мог заметить, что берлина стремительно приближается к новой лесополосе, а когда почуял опасность, было уже поздно. Толстая ветка дерева хлестнула человека в черном по затылку через мгновение после того, как лошади пронеслись под ней во весь опор. Удар был таким сильным, что череп развалился, как перезревший арбуз.

Валантен несколько секунд лежал на спине, не в силах вдохнуть и слыша лишь гулкое, заполошное биение собственного сердца. Затем он закашлялся, перекатился на бок, и его вырвало желчью. Сразу стало легче. Немного придя в себя, он кое-как сполз на облучок и подобрал вожжи. Лошади, которые какое-то время были предоставлены самим себе, почуяли свободу и понесли так, что ему не сразу удалось призвать их к порядку. Когда они наконец угомонились, тяжелая берлина начала замедлять ход и вскоре остановилась у небольшого болота, окруженного зарослями ежевики и колючих кустарников.

Валантен, соскочив с облучка, бросился к открытой дверце кареты. Он помнил об оставшемся у авантюристки кинжале и был готов ко всему. Однако, к его великому удивлению, одного осторожно брошенного внутрь взгляда хватило, чтобы понять: кроме трупа Кома де Шанси, в салоне никого нет.

Эмили де Миранд исчезла!

Через пять месяцев после драматических событий в Вандее, утром 8 ноября 1832 года, Аглаэ с газетой наперевес ворвалась в апартаменты на улице Шерш-Миди, где она теперь жила вместе с Валантеном. Скинув меховую накидку на руки Тафику, она вихрем промчалась по квартире в поисках возлюбленного и нашла его в потайной комнате, служившей ему лабораторией. Он там сейчас проводил заключительные испытания замкá, экспериментальный механизм которого работал на принципе электромагнетизма, – этим феноменом Валантен страстно увлекся с тех пор, как увидел его потрясающие возможности благодаря изобретениям покойного Генри Блэкберна.

– Грандиозная новость! – сообщила Аглаэ, чмокнув в затылок сидевшего за столом Валантена, и шлепнула свежий выпуск «Времени» перед ним на рабочий стол. – Вчера в Нанте арестована герцогиня Беррийская. Это известие на первых полосах всех газет.

Валантен выпрямился, сдвинул увеличительные очки с кончика носа на лоб и принялся читать статью под кричащим заголовком «Беррийка за решеткой!». Вначале автор статьи напоминал, что восстание в западных землях королевства минувшей весной было подавлено в зародыше и благодаря мерам, принятым местным военным руководством, все ограничилось несколькими вооруженными стычками, у которых не осталось шансов перерасти в нечто большее. Автор сообщал также, что шайки мятежников в большинстве своем бросались врассыпную сразу, как только у них на пути вставали хорошо организованные регулярные армейские части. Лишь один вандейский отряд под командованием истинного безумца, некоего шевалье де Бовуара, до середины июня продолжал вести непримиримую партизанскую войну. Взятые в осаду на ферме под Клиссоном, обложенные со всех сторон превосходящими силами противника, эти бешеные легитимисты предпочли драться до последнего и, даже понимая, что их изрубят в куски, не сложили оружия. В этой последней битве никто из бунтарей не уцелел.

Дальше в статье говорилось, что после того, как восстание было подавлено, агенты Луи-Филиппа без устали преследовали стоявшую у его истоков герцогиню Беррийскую, разыскивая ее по всей Вандее и по Нижней Луаре. Их совместные усилия привели к тому, что утром 7 ноября эта женщина была арестована в тайном убежище, находившемся в Нанте. Инспектор пропустил увлекательные подробности ареста[118] и перешел к выводам в конце статьи. Тон повествования сделался полемическим. Журналист недоумевал, как герцогине удавалось так долго скрываться в городе на осадном положении и поддерживать оттуда непрерывную переписку с большинством европейских королевских домов, после чего сам себе отвечал искусными замысловатыми намеками, подразумевавшими, что это стало возможным, поскольку король и его правительство проявили либо некомпетентность, либо удивительную терпимость к мятежнице.

На этом Валантен отложил левоцентристскую газету. Словесные экзерсисы сторонников и противников режима его не интересовали. С тех пор как он вернулся из Вандеи, он испытывал истинное отвращение к политике и решил для себя раз и навсегда, что полицейские дела государственной важности – не его призвание. При этом так называемая миссия в Вандее под конец увенчалась для него неожиданно большим успехом. Если в первые дни префект Жиске держался с ним холодно и не преминул поставить в упрек, что подчиненный так запросто дал себя одурачить легитимистам, то вскоре его отношение изменилось. А все дело в том, что рапорт о пребывании в Вандее, поданный инспектором Верном, привел в восторг ближайших советников короля. Они страшно обрадовались устранению Шанси, ибо оказалось, что под этим именем скрывался один из самых хитроумных шпионов легитимистов, за которым правительственные агенты безуспешно гонялись много месяцев. Кроме того, благодаря сведениям, переданным Валантеном, им удалось завладеть многочисленными изобретениями Блэкберна и произвести весьма продуктивные обыски в некоторых дворянских усадьбах Вандеи. В результате были реквизированы важные документы, в том числе подробный план вооруженных операций, разработанный мятежниками, и список их главных целей. И хотя об этом не объявлялось во всеуслышание, заинтересованные лица знали, что подавлением легитимистского движения они во многом обязаны деятельности главы Бюро темных дел. Валантен даже получил благодарственную грамоту, подписанную самим Луи-Филиппом.

Однако признание начальством его заслуг не помешало Валантену сохранить тягостное чувство от всей этой авантюры. И арест герцогини Беррийской, которая несколько месяцев назад вынесла ему смертный приговор, не оставил молодого инспектора равнодушным. Благодаря Видоку и его сети осведомителей он уже знал, что несколько дней назад Тьеру[119], новому министру внутренних дел, удалось завербовать одного агента легитимистов. За изрядное вознаграждение этот человек обещал выдать адрес дома, где нашла убежище особа, объявленная в розыск по всей Франции. Тогда Валантен почувствовал некоторое облегчение, а сегодняшняя новость о задержании герцогини окончательно сняла с его души тяжкий груз. Можно было не сомневаться, что до Марии-Каролины дошло известие о гибели Берне и Шанси, а стало быть, она знала, что Валантен Верн жив, и могла послать новых агентов с целью его уничтожить. Ради его собственной безопасности было необходимо, чтобы герцогиня попала в руки властей. Однако радости от того, что она теперь в плену, инспектор не испытывал. При том что она стала его заклятым врагом, Валантен сохранил о Марии-Каролине Бурбон-Сицилийской восхитительно неоднозначные воспоминания. Эта красивая, умная, отважная женщина обладала твердым характером и мужеством, которого не хватало многим мужам и которое Валантен высоко ценил. Окруженная врагами и, хуже того, лицемерными друзьями, преданная одним из своих же людей, хрупкая и уязвимая, обреченная на трагическую судьбу, она вызывала у молодого инспектора искреннее сопереживание.

Валантен поделился своими размышлениями с Аглаэ, но та его чувств не разделяла и позволила себе более прозаический комментарий:

– Для меня тут главное, что эта амбициозная особа перестанет посылать за тобой убийц. Вандейское дело закрыто, равно как и дело Крейанкуров. И слава богу!

Тремя неделями раньше в Париже и правда состоялся судебный процесс над Максимом де Крейанкуром. От отцеубийцы отвернулись представители его круга и отреклась родная мать, потрясенная истиной о смерти супруга. В итоге наследник, которому не терпелось завладеть фамильным состоянием, оказался лишен средств, необходимых даже на то, чтобы нанять опытного адвоката. В суде его защищал новичок, назначенный на общественных началах, и Крейанкуру-сыну, этому ничтожеству и негодяю, впервые в жизни пришлось полагаться лишь на собственные способности, чтобы постараться избежать расплаты. Способности, впрочем, оказались весьма скудными, ибо судьи быстро пришли к согласию по поводу высшей меры наказания. Позавчера на рассвете он поднялся на эшафот, ровно через два месяца, день в день, после казни Самсона Дероша.

Валантен вскочил со стула и обнял возлюбленную.

– Боюсь, как бы ты не взялась в ближайшие дни за новое самостоятельное расследование, – заулыбался он, нежно укусив ее за мочку уха. – А то мы еще не до конца разобрались с последствиями дела, которое ты так ловко раскрыла в мое отсутствие.

– О нет! – вздохнула Аглаэ, закатив глаза к потолку. – Только не говори, что принесли очередной букет!

Валантен от души расхохотался:

– Он ждет тебя в гостиной! На этот раз гвозди́ки. Надеюсь, Феликс Арвер в конце концов прекратит играть в отверженного воздыхателя, потому что, если все продолжится в таком темпе, нам придется открывать цветочный бутик…

С первыми заморозками поток букетов и правда начал иссякать – то ли из-за финансовых затруднений, то ли от усталости дарителя. Аглаэ вздохнула с величайшим облегчением еще и потому, что не могла не чувствовать своей вины в том, что ей пришлось разыгрывать комедию перед наивным поклонником и по ее милости он вынужден был провести два дня в тюрьме предварительного заключения.

Однако Арвер так просто с ней не расстался. На следующий год он опубликовал свой первый поэтический сборник под названием «Досужие часы», и в нем был один сонет, снискавший ему впоследствии громкую славу:

Много потом было пересудов в салонах высшего парижского общества о личности таинственной особы, вдохновившей поэта на эти строки. Но поэт уклонялся от расспросов и до самой смерти отказывался выдать имя своей музы.

Сейчас, когда дописан мой четвертый роман из цикла «Бюро темных дел», я хотел бы от всей души поблагодарить Жиля Аэри, генерального директора издательства «Альбен Мишель», за оказанное доверие. Оно было необходимо мне для того, чтобы взяться за этот долгоиграющий прожект, и я ни разу его не лишился с тех пор, как начали выходить в свет мои исторические детективы данной серии.

Когда читаешь подобные произведения, важно уметь отделять историческую правду от того, что рождается в воображении автора. Потому мне представляется не лишним привести следующие разъяснения.

Казимир Перье совмещал обязанности председателя Совета министров и министра внутренних дел до начала апреля 1832 года, когда холера приковала его к постели. В качестве художественного допущения я упомянул, что месяцем позже, когда начинается действие этого романа, второй пост он еще не покинул. Исторически это неверно, поскольку Монталиве сменил его в Министерстве внутренних дел уже 27 апреля 1832 года.

«Татарский лагерь», описанный в начале книги, полностью соответствует исторической реальности, хотя я позволил себе хронологический сдвиг на несколько месяцев. Наиболее радикально настроенные представители артистической богемы той эпохи объединились вокруг Петрюса Бореля по прозвищу Ликантроп и создали литературный кружок «бузенготов» – так назывались матросские шляпы из вываренной кожи, в которых щеголяли в начале 1830-х годов романтики республиканских или анархических взглядов. Эта взбалмошная молодежь предавалась всевозможным излишествам, в том числе не брезговала разнообразными психоактивными веществами. На самом деле не весной 1832-го, а летом 1831-го Борель и его единомышленники заселились в дом с садом на улице Рошешуар, где и зажили развеселой шумной толпой, проповедуя и практикуя натуризм. Соседи, шокированные их поведением, пожаловались в полицию, и местный комиссар вынужден был вмешаться. Впоследствии друзья из «Малого сенакля» делились воспоминаниями об этом легендарном месте, называя его «татарским лагерем».

Феликс Арвер, ныне пребывающий в забвении и совершенно незнакомый широкой публике, действительно существовал, и основные обстоятельства его жизни, упомянутые в этом романе, предельно точны. Будучи нотариальным клерком, он начал свою литературную карьеру с написания водевилей – весьма популярного в ту пору жанра. Однако громкую, хоть и кратковременную известность ему принесло одно-единственное стихотворение – тот самый сонет, процитированный мною в конце романа. И вопрос, кому оно посвящено, действительно вызвал оживление в тогдашних литературных кругах Парижа. Говорили о Марии – дочери писателя Шарля Нодье, и о супруге Виктора Гюго. Сент-Бёв и вовсе считал это поэтической мистификацией, шуточной аллегорией, а спекуляции современников находил бессмысленными. Как вы могли убедиться, я рискнул предложить собственную версию. Очень уж соблазнительно было сделать из моей Аглаэ музу поэта и вдохновительницу произведения, сохранившегося в веках. Для полноты картины добавлю, что сонет Арвера был в свое время так популярен, что породил бесчисленные пародии и подражания, среди которых сохранилось много стихотворных ответов от лица той загадочной особы, к кому обращается его лирический герой. Не могу отказать себе в удовольствии привести здесь один из них:

Изобретения лорда Блэкберна приоткрывают перед читателем историю значительного научного прогресса, достигнутого в области электричества и электромагнетизма на рубеже XVIII и XIX веков. Пониманию самого феномена электричества мы во многом обязаны контроверзе – ученому спору – между анатомом и физиологом Гальвани, который выдвинул теорию «животного электричества», и физиком Вольтой. В результате этой дискуссии последний изобрел в 1800 году генератор постоянного тока, получивший в его честь название вольтова батарея, или вольтов столб. Двадцать лет спустя датский физик и фармацевт Эрстед, о котором в романе упоминает Блэкберн, выдвинул теорию электромагнетизма, установив сходство между электрическими и магнитными явлениями и показав, что электрический ток способен изменить положение магнитной стрелки компаса. Это открытие перевернуло существовавшие на тот момент представления об «электрической науке» и вдохновило Ампера на исследования, которые в дальнейшем легли в основу электродинамики. Очевидно, что к 1832 году накопилось уже достаточно теоретических знаний, которые могли проложить путь к самым разным изобретениям, и потому сделать из Блэкберна гениального первооткрывателя – не такая уж фантастическая идея. Возьмем, к примеру, лифт, вернее «самоподъемник», фигурирующий в главе 14. Придумав его, сэр Генри всего на несколько лет предвосхитил реальное изобретение – первый грузоподъемник на паровом двигателе был установлен в 1835 году на одном английском заводе, и его называли teagle[122]. Еще через десять лет сэр Уильям Томпсон разработал первый гидравлический элеватор. А уже в 1852-м Элиша Грейвс Отис спроектировал первый безопасный подъемник благодаря изобретению предохранительного устройства – лифтового «парашюта», замедляющего падение кабины. Первый пассажирский лифт Отис установил 23 марта 1857 года в Нью-Йорке, в магазине стекла и фарфора. Это устройство функционировало благодаря системе шкивов и тросов, приводившихся в движение паровой машиной.

Я позволил себе несколько вольное обращение с топографией окрестностей Леже, исходя из требований сюжета, зато старался строго придерживаться того, что нам известно от историков о последней попытке восстания в Вандее. В частности, Жак-Жозеф де Кателино действительно был расстрелян без суда и следствия 26 мая 1832 года у замка Шапероньер в Може, после того как сдался в плен, чтобы спасти жизнь фермера, который его укрывал. Реальные обстоятельства его гибели мало отличаются от версии, приведенной в романе. Я также руководствовался известными фактами о перемещениях герцогини Беррийской, о ее действиях и коротком пребывании у Александра де Ларош-Сент-Андре в старинной крепости Мелье. Содержание ее переговоров с дивизионными командирами легитимистов, отказавшимися браться за оружие, а также с маршалом де Бурмоном и адвокатом Берье воспроизведено со всей точностью. В более общей форме я постарался изложить читателю многочисленные причины, которые привели к провалу последней попытки легитимистов поднять вооруженное восстание, а равно набросать правдоподобный портрет Марии-Каролины Бурбон-Сицилийской. После поражения мятежников ей пять месяцев удавалось скрываться от властей – все это время она провела в Нанте, в доме друзей, расположенном напротив замка герцогов Бретонских. Ее предал бывший сторонник, и когда в дом нагрянули жандармы, она с последними верными людьми спряталась в нише за камином. Ей на беду, жандармы, никого не нашедшие в результате обыска, не спешили уходить и развели в камине огонь. В итоге ей пришлось сдаться, чтобы не сгореть заживо. После этого герцогиню держали в заключении в крепости Блай, где она 10 мая 1833 года родила дочь. В попытке избежать скандала Мария-Каролина заявила, что в 1831 году она тайно обвенчалась с неким итальянским дворянином и что он и есть законный отец ребенка. Правдивость этих слов вызывает серьезные сомнения, и в те времена ей не удалось полностью убедить общественность. В любом случае появление «дитя из Блая» настолько дискредитировало герцогиню в политическом смысле, что у властей отпала необходимость держать ее и дальше в заточении – через несколько месяцев она была освобождена, изгнана из страны и с тех пор не поддерживала связи с остальными членами королевской семьи.

В заключение скажу несколько слов о таинственных тхагах, чьи грозные тени витают на страницах доброй половины романа. Братство убийц действовало в Индии с XIII по XIX век, и здесь изложено то, что о них было известно в описываемую эпоху. Первым европейцем, узнавшим об их существовании и решившим с ними бороться, был Томас Перри, региональный представитель британской Ост-Индской компании. В 1816 году начальные сведения о тхагах обобщил и опубликовал под названием Of the Murderers called Phansigars[123] доктор Ричард Шервуд. И лишь в 1825 году капитан Уильям Слиман поставил себе целью истребить тхагов. Между 1826 и 1848 годами за принадлежность к секте были задержаны 4500 человек, 504 из них повешены, 3000 приговорены к пожизненному тюремному заключению. История тайного братства быстро вызвала интерес широкой публики в Европе, прежде всего благодаря роману Филипа Мидоуса Тейлора «Признания одного тхага», изданному в 1839-м. Естественно, таинственные душители, поклонники богини Кали, не могли не вдохновить и популярных французских писателей XIX века. Тхагов можно найти у Жюля Верна в «Путешествии вокруг света за восемьдесят дней», у Пьера де Понсон дю Террайля в «Последнем слове Рокамболя» и в романе Эжена Сю «Агасфер». Надо заметить, что в наши дни некоторые историки сомневаются, что индийское братство убийц когда-либо существовало, по крайней мере в том виде, в каком оно было описано европейцами в XIX веке. Ученые считают, что тхаги представляли собой удобное пугало для местного индийского населения, предлог, оправдывавший присутствие в Индии англичан, которые несли «цивилизацию».

И наконец, я, как всегда, предлагаю читателям, желающим чуть глубже погрузиться в исторический контекст этого романа, библиографический список. В дополнение к основным источникам по Июльской монархии, уже упоминавшимся в первых книгах цикла «Бюро темных дел», они могут ознакомиться со следующими произведениями:

Бокаж – особый вид культурного ландшафта, в котором пастбища, поля и луга, разграниченные земляными насыпями и живыми изгородями, перемежаются с лесополосами и рощами. Такой тип местности характерен в первую очередь для французских департаментов Вандея, Бретань и Нормандия. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. пер.

Берлина – большая дорожная карета.

Эжен Делакруа (1798–1863) и Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) – французские живописцы и графики. Делакруа – один из самых известных представителей романтизма, Энгр – важная фигура европейского академизма.

«Артист» («Человек искусства») – еженедельный иллюстрированный журнал, посвященный вопросам искусства и выходивший в Париже с 1831 по 1904 год; в нем публиковались Эжен Делакруа, Теодор де Банвиль, Шарль Бодлер, Теофиль Готье, Александр Дюма, Жерар де Нерваль, Шарль Нодье и др.

Луи-Филипп (1773–1850), герцог Орлеанский, представитель младшей ветви династии Бурбонов, был возведен на французский престол в результате так называемых Трех славных дней – либеральной Июльской революции 1830 года, покончившей с консервативным режимом Карла X (1757–1836), представителя старшей ветви Бурбонов, который после этого отправился в изгнание. Весь период правления Луи-Филиппа, с 1830 по 1848 год, принято называть Июльской монархией.

Сенсимонисты – последователи французского социалиста-утописта Клода Анри де Рувруа, графа де Сен-Симона (1760–1825).

Дебютный выпуск этой газеты действительно вышел в августе 1832 года под названием «Свободная женщина»; в дальнейшем газета была переименована в «Женскую трибуну» и стараниями активисток из ассоциации «Новая женщина» издавалась до апреля 1834 года. – Примеч. авт.

Так называли бульвар Тампль, где в те времена было много театров, ставивших популярные у парижской публики криминальные мелодрамы.

См. роман «Ночи „cинего ужаса“» того же автора. – Примеч. ред.

Такое название возникло потому, что от холеры часто умирали молодые мужчины. Еще ее называли в народе «синим ужасом», поскольку терминальная стадия сопровождалась цианозом (посинением кожи и слизистых оболочек). – Примеч. авт.

Батиньоль – во время действия романа деревня в северо-западном парижском предместье; с 1859 года – часть Парижа.

Казимир Перье был председателем Совета министров и возглавлял так называемую партию сопротивления – наиболее консервативных сторонников Луи-Филиппа, стремившихся положить конец нестабильности в обществе и подавить беспорядки, которые регулярно вспыхивали в столице со дня восшествия на престол нового монарха. – Примеч. авт.

Филипп Курциус (1737–1794) – швейцарский врач и скульптор, создававший статуи из воска; у него училась искусству лепки Мари Грошольц, будущая мадам Тюссо. Кабинет восковых фигур Курциуса в Париже, пользовавшийся большой популярностью, упоминается в произведениях Оноре де Бальзака, Шарля Бодлера, Теофиля Готье.

См. роман Э. Фуасье «Ночи “синего ужаса”». – Примеч. ред.

Вид наручников, которые надеваются на большие пальцы арестованного. – Примеч. авт.

Известный с давних времен призыв полководца к солдатам, который встречается еще в стихах Вергилия. Эти слова приписывают персидскому царю Киру, французскому королю Филиппу VI Валуа и Жанне д'Арк.

Монмартр стал частью Парижа только в 1859 году.

«Малый сенакль» («Малое содружество») – кружок молодых литераторов, скульпторов и художников, так называемых «неистовых романтиков», отличавшихся нетерпимостью к общепринятым вкусам и правилам, буржуазной морали и благопристойности, а также приверженностью республиканским идеалам. Кружок был создан как альтернатива знаменитому «Сенаклю» – содружеству различных литературных объединений 1820-х годов, которое распалось после Июльской революции 1830 года. Петрюс Борель (1809–1859) – французский писатель, поэт, переводчик, участник «боев за романтизм» на премьере пьесы Гюго «Эрнани» в 1830 году, когда романтики и классицисты в прямом смысле на кулаках отстаивали свою позицию. Прозвище Бореля Ликантроп означает Оборотень, Человек-волк.

«Отель-Дьё» (фр. «Божий дом») – старейшая из действующих больниц в мире, основанная в Париже в середине VII века как приют для нищих.

Так назывался опыт натуристского образа жизни, предпринятый летом 1831 года Петрюсом Борелем и его товарищами из «Малого сенакля», молодыми представителями «неистового романтизма», ставившими своей целью подрыв устоев старого мира. – Примеч. авт.

Жеан дю Сеньёр – псевдоним скульптора-романтика Жан-Бернара Дюсеньёра (1808–1866), инициатора создания «Малого сенакля». Имя Жеан – старофранцузский вариант имени Жан; Jehan du Seigneur можно перевести примерно как Иоанн Божий.

Перечисленные псевдонимы принадлежали соответственно Жан-Бернару Дюсеньёру, скульптору, Теофилю Готье, писателю, Огюсту Маке, будущему соавтору Дюма, и Жерару Лабрюни, поэту и прозаику. Последний стал единственным участником «татарского лагеря», вошедшим в историю культуры под псевдонимом – Жерар де Нерваль. – Примеч. авт.

Теофиль Готье (1811–1872) – французский поэт и писатель, представитель романтизма, а также журналист и литературный критик. Как персонаж он появляется у Э. Фуасье и в романе «Призрак Викария».

Речь, безусловно, идет об Эжене-Франсуа Видоке. – Примеч. авт.

Редингот – длинный двубортный приталенный сюртук с фалдами.

В реальной истории Казимир-Пьер Перье (1777–1832) совмещал должности главы правительства и министра внутренних дел до апреля 1832 года, после чего остался только на посту премьер-министра.

Легитимисты, или карлисты, – сторонники старшей ветви династии Бурбонов и свергнутого в результате Июльской революции 1830 года французского короля Карла X, считавшие, что Луи-Филипп, представитель младшей ветви того же рода и глава установленной конституционной монархии, занимает престол незаконно.

1793-й и 1815-й – годы начала двух гражданских войн в Вандее. – Примеч. авт.

Католической и Королевской армией называли себя вооруженные отряды роялистов – противников Великой французской революции, присоединившихся к Вандейскому мятежу 1793–1796 годов. По сути, это была армия партизанского типа, подразделения которой действовали как по отдельности, так и сообща. По мере разрастания гражданской войны подобные повстанческие формирования в те годы сражались уже не только в Вандее, но также в Бретани, Нормандии, Мэне, Анжу и Верхнем Пуату.

Речь идет о внуке короля Карла X, изгнанного из Франции и пребывавшего в Шотландии. После отречения Карла X от престола и отказа его старшего сына, герцога Ангулемского, от притязаний на власть герцог Бордоский [малолетний Анри Шарль д'Артуа] – «ребенок чуда», родившийся в 1820 году после убийства его отца, герцога Беррийского, – был единственным законным наследником короны в глазах легитимистов, провозгласивших его Генрихом V. В истории герцог Бордоский более известен под титулом «граф де Шамбор», принятым им после отъезда из Франции. – Примеч. авт.

То же самое, что «легитимисты». Оба термина в ту пору обозначали сторонников Карла X и его прямых потомков. – Примеч. авт.

Так до 1957 года назывался французский департамент Атлантическая Луара с административным центром в Нанте.

См. роман «Ночи „синего ужаса“». – Примеч. авт.

Ресторан, предлагавший в те времена самое дорогое меню в Париже. – Примеч. авт.

Маскарон – декоративный элемент в виде рельефной маски человека или животного.

Ярко, как днем (ит.).

Лоренцо ди Пьеро де Медичи, по прозвищу Великолепный (1449–1492) – правитель Флоренции, известный как покровитель искусств и наук.

Так называли главного разбойника, правившего «двором чудес» в XVII веке; еще его величали le grand Coёsre. – Примеч. авт. Тюн – золотая монета номиналом 5 франков. «Дворами чудес» в средневековом Париже называли кварталы, населенные профессиональными нищими, ворами, девицами легкого поведения и пр. Жаргонное выражение le grand Coёsre упоминается в романе Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», и его переводили на русский как «великий кесарь», но, судя по всему, оно не имеет отношения к слову césar (цезарь, кесарь) и употреблялось только по отношению к Королю Тюну. – Примеч. пер.

Миньонами («любезниками», фр.) называли фаворитов короля Генриха III (1551–1589) из-за их изысканных нарядов и фривольных нравов. – Примеч. авт.

Мария Малибран (1808–1836) – знаменитая испанская певица, с блеском выступавшая во многих престижных оперных театрах Европы, а также в Нью-Йорке и в Мехико; сестра не менее знаменитой Полины Виардо.

Антуан Бержон (1754–1843) – знаменитый французский художник-флорист.

Мервейёзы (фр. merveilleuses – «дивные») – представительницы роялистской «золотой молодежи» периода Директории (1795–1799), предпочитавшие экстравагантный, основанный на моде Античности стиль в одежде и прическах, а также причудливую манеру речи.

Мальпост – почтовая карета для перевозки корреспонденции и пассажиров.

Речь идет об оптическом телеграфе, изобретенном Клодом Шаппом в 1794 году и основанном на системе семафоров, передававших световые сигналы. – Примеч. авт.

Мария-Каролина Бурбон-Сицилийская (1798–1870) – вдова второго сына Карла X, принца Шарля-Фердинанда, герцога Беррийского, который был убит в 1820 году рабочим Луи Лавалем.

Клеменс фон Меттерних – канцлер Австрийской империи и одна из самых влиятельных фигур на дипломатической сцене той эпохи. – Примеч. авт.

Пьер Жозеф Пеллетье (1788–1842) – французский фармацевт и химик, преподаватель, а впоследствии директор Фармацевтической школы. Реальная историческая личность и один из персонажей цикла «Бюро темных дел».

Первый пароход был спущен на воду во Франции в 1783 году инженером-самоучкой маркизом Клодом де Жоффруа д'Аббаном. Регулярные рейсы паровых судов в Европе начались в 1816 году.

Шуаны – крестьяне Бретани и Вандеи, восставшие в 1793 году против правительства республики, после того как революционный Конвент издал декрет о мобилизации в республиканскую армию. Шуанами их называли по прозвищу предводителя – Жана Котро, более известного как Шуан, что означает «неясыть»; подражание крику этой птицы повстанцы использовали в качестве условного сигнала.

«Король французов» – официальный титул, принятый Луи-Филиппом, герцогом Орлеанским, вместо феодального «король Франции и Наварры».

Антресоли – верхний этаж с низкими потолками в зданиях XVIII–XIX веков.

Парижский парламент – высший судебный орган в дореволюционной Франции, упраздненный в 1790 году.

Савояр – уроженец Савойи, исторической области у подножия Альп. В XVIII веке Савойя принадлежала Сардинскому королевству, затем в 1792–1794 годах была оккупирована французской революционной армией и присоединена к Франции, в 1815 году возвращена Сардинии, а в 1860 году опять вернулась в состав Франции.

Лиард – самая мелкая французская монета, четверть су.

«Переднее колесо» на арго той эпохи означало монету в два франка. «Задним колесом» называли монету в пять франков – большего диаметра. – Примеч. авт.

Доломан – короткая куртка с тесьмой и шнурами, часть мундира гусаров и конных егерей. – Примеч. авт.

Кенкет – лампа, в которой горелка находится под резервуаром с маслом, стекающим по трубке.

Рамсинга – индийский духовой музыкальный инструмент, большая труба в форме латинской буквы S. – Примеч. авт.

Реставрация – период французской истории между 1814 и 1830 годами, когда после первого и второго отречения Наполеона восстанавливалась власть старшей ветви династии Бурбонов и братья казненного во время Великой французской революции Людовика XVI – Людовик XVIII и Карл X – один за другим восходили на престол, пытаясь «реставрировать» институты старого режима.

¹ Слова из трагикомедии в стихах «Сид» французского поэта и драматурга Пьера Корнеля (1606–1684). Главный персонаж этого произведения – герой испанской Реконкисты XI века Родриго Диас де Вивар, по прозвищу Сид Кампеадор. Цит. в пер. П. А. Катенина (1792–1853).

Образ действия (лат.).

Традиционная бретонская кровать (фр. lit-clos), представляет собой закрытую деревянную конструкцию, напоминающую шкаф, с приступкой и дверцами.

Алуби – вандейский [мифологический] аналог бретонского Анку, персонификация смерти. Его часто изображали в облике худого голодного бродяги. – Примеч. авт.

Что-то вроде бриоши, сдоба, слегка пропитанная алкоголем. – Примеч. авт.

Белая кокарда со времен Великой французской революции была символом роялистов.

Насмешливое прозвище, присвоенное умеренным легитимистам Вандеи роялистами, выступавшими за немедленное вооруженное восстание. Слово «панкалье» означало большую кочанную капусту без кочерыжки. – Примеч. авт.

Вандейские мятежники так называли солдат Луи-Филиппа по цвету их мундиров. – Примеч. авт.

«Сто дней» – период между 20 марта 1815 года, когда Наполеон, самовольно вернувшийся из ссылки на острове Эльба, вошел с войском в Париж и снова взял власть, и его вторым отречением 22 июня 1815 года после поражения в битве при Ватерлоо (18 июня 1815 года).

Здесь: Мадам – официальный титул герцогини Беррийской в статусе регентши Франции. – Примеч. авт.

В 1828 году герцогиня действительно побывала в Вандее, где ее с энтузиазмом приняли и население, и местные элиты. Четыре года спустя она вспоминала о том путешествии с сожалением – тогда подобный прием внушил ей ложную надежду, что в будущем на этих западных французских землях найдется достаточно вооруженных сторонников для того, чтобы возвести на трон ее сына. – Примеч. авт.

Румал – мужской головной платок, меньше куска ткани, который используется для тюрбана.

«Тхаг» на хинди означает «разбойник».

Сари – традиционная женская одежда в Индии; длинное прямоугольное полотно, которое оборачивают вокруг тела.

Компания купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях (англ. Company of Merchants of London Trading into the East Indies), основанная в Лондоне в 1600 году и более известная под названием «Ост-Индская компания», быстро завладела монополией на торговлю с Индийским субконтинентом. Она стала одним из главных политических акторов британской колонизации субконтинента и была упразднена только в 1858 году после восстания сипаев против англичан, которое привело к установлению в Индии прямого правления британской короны. – Примеч. авт.

Сипаи – наемные солдаты, которых английские колонизаторы Индии вербовали из числа местных жителей.

Анонимное письмо действительно было опубликовано в 1830 году. Написал его в реальности, судя по всему, сам Уильям Слиман, и оно стало началом масштабного преследования тхагов. – Примеч. авт.

Таписьеры – легкие повозки, открытые по бокам, иногда снабженные кожаными шторками; их использовали главным образом для перевозки мебели и предметов роскоши. – Примеч. авт.

Речь о восстании, вошедшем в историю под названием «Три славных дня» [или Июльская революция. – Пер.], которое привело к власти Луи-Филиппа в июле 1830 года. – Примеч. авт.

Тильбюри – небольшой двухколесный экипаж (двуколка) с одной лошадью и, как правило, с откидной крышей, разработанный одноименной английской фирмой.

Доподлинный исторический анекдот. – Примеч. авт.

«Королем буржуа» называли Луи-Филиппа политические противники, подчеркивая тем самым, что его возвела на трон буржуазия. – Примеч. авт.

Имеется в виду Луи-Филипп, представитель Орлеанского дома – младшей ветви династии Бурбонов, – носивший до восшествия на престол титул герцога Орлеанского.

Клод Пуйе (1790–1868) – французский физик и изобретатель.

Алессандро Вольта (1745–1827) – итальянский химик, физик и физиолог, один из основоположников учения об электричестве, создатель первого в мире гальванического элемента, получившего название вольтов столб, или вольтова батарея.

Британским (англ.).

Кватроченто – итальянское название искусства XV века, эпохи Раннего Возрождения.

Бурж – иторически столица герцогства Беррийского, сейчас главный город французского департамента Шер.

Луи Огюст Виктор де Ген де Бурмон (1773–1846) – участник Вандейского мятежа, Войны шестой коалиции и французского завоевания Алжира. Был исключен из списка маршалов Франции за отказ присягнуть Луи-Филиппу в 1830 году, оставил военную службу и бежал за границу.

Жан Николя Стоффле (1753–1796) – сын мельника, лесничий, возглавлявший вандейские ополчения, а с 1794 года – Католическую и Королевскую армию. Расстрелян военным трибуналом республиканцев. Его сменил Шарль де Бомон, маркиз д'Отишан (1770–1852) – вандейский военачальник-роялист.

Прозвище, данное солдатами Жаку Кателино – человеку низкого происхождения, который в июне 1793 года стал первым генералиссимусом Католической и Королевской армии Вандеи. – Примеч. авт.

Мож – исторический регион на юго-западе провинции Анжу.

Гарсоньерка – маленькая холостяцкая квартира.

Зарафа была первой привезенной во Францию представительницей этого вида животных и вызвала повальную «жирафоманию». Ее изображения можно было встретить повсюду – на посуде, тканях, украшениях, в потешных райках, – а к зверинцу в парижском Саду растений выстраивались очереди желающих на нее подивиться. – Примеч. авт.

Антуан-Лоран де Жюсьё (1748–1836) – французский ботаник, разработавший первую естественную систему классификации растений, член Парижской академии наук.

Плотность заряжания – отношение веса заряда к объему гильзы, влияющее на начальную скорость пули.

На неопределенный срок (лат.).

Кассандра – дочь троянского царя Приама, чьим прорицаниям никто не верил. Этим именем и поныне называют пессимистично настроенных людей, которые предупреждают о несчастьях. – Примеч. авт.

Сбиры – полицейские. От ит. sbirro – низший служащий инквизиции.

Здесь: непостижимым (лат.).

Инспекторы полиции, которые должны были ходить в гражданском, казалось бы, с целью ничем не выделяться среди обычных горожан, носили одинаковые серые рединготы, поставлявшиеся им Префектурой. – Примеч. авт.

Здесь: силой (лат.).

Шарабан – большой открытый экипаж с несколькими поперечными сиденьями-скамейками.

В противном случае (лат.).

Севр-Нантэз (Нантский Севр) – река, наряду с Севр-Ньортэз (Ньорским Севром), давшая название французскому департаменту Дё-Севр (Два Севра). Нантский Севр впадает левым притоком в Луару в районе города Нант.

Отче наш (лат.).

Букв.: бог из машины (лат.). Неожиданная развязка посредством вмешательства внешней силы.

Так называли палачей на воровском арго той эпохи. – Примеч. авт.

Белый флаг, противопоставленный мятежниками официальному триколору, символизировал их верность старшей ветви Бурбонов и, соответственно, партии легитимистов. – Примеч. авт.

Парижский фунт был приблизительно равен 0,5 кг.

См. первый роман «Бюро темных дел». – Примеч. ред.

Сиам – здесь: популярная в ту пору игра в кегли. Кегли выставлялись вокруг одной, которую и называли сиамом. Задача игроков заключалась в том, чтобы шайбами сбить все кегли, кроме центральной. – Примеч. авт.

Мария-Амалия-Тереза де Бурбон (1782–1866) – супруга Луи-Филиппа и королева Франции в 1830–1848 годах.

Ярко, как днем (ит.).

Практика, широко распространенная в Вандее тех времен. Такая «подстилка» из навоза не позволяла зерну смешиваться с грязью и мелкими камнями. – Примеч. авт.

К праотцам (лат.).

Жозеф Фуше, герцог Отрантский (1759–1820) – французский государственный деятель.

См. первый роман «Бюро темных дел». – Примеч. ред.

См. послесловие. – Примеч. авт.

Адольф Тьер (1797–1877) – французский государственный деятель, автор книг по истории Великой французской революции. При Июльской монархии в разные годы назначался министром в различные ведомства, а также несколько раз был премьер-министром Луи-Филиппа.

Сонет Алексиса Феликса Арвера (1806–1850), французского писателя, поэта и драматурга. Пер. М. Богдановича (1891–1917).

Сонет неизвестного автора XIX века. Пер. Е. Фельдмана.

Подъемник, лебедка (англ.).

«Об убийцах, называемых пхасингарами». Под названием «пхасингары», или «фасингары», тхаги были известны на юге Индии.