— Решила сбежать от меня, тварь? — Голос императора звучал сухо и зло. Он даже не кричал, выговаривал вполголоса, держа меня за ворот ханьфу у самого горла, так, что трудно было дышать.

Холод осознания ударил в грудь первым — остро, как клинок, которым мне не раз угрожали. Затем был звук. Тонкий, режущий, певучий — свист стрелы, созданной убивать лишь тех, в чьих жилах течет императорская кровь. Черной стрелы, способной пройти магические щиты правящего дома.

Я не успела подумать. Не успела испугаться. Только дернулась — и вцепилась в его одежду, разворачивая нас вокруг собственной оси. Тело действовало быстрее разума. Слишком много лет я любила этого человека, чтобы позволить ему умереть.

Боль вошла в меня жаром. Словно горевшие внутри чувства сами вспыхнули и сожгли все.

Император застыл. Перехватил за талию, сжал, будто он пытался удержать меня в этом мире.

— Нет… — Его голос стал хриплым, надломленным, не похожим на тот, которым он только что рычал мне в лицо. — Нет, нет, нет… Ты…

Я улыбнулась. Глупо, наверное. Но он впервые за долгое время не смотрел на меня как на врага. Лес вокруг все еще полыхал битвой — звон металла, крики, тяжелое дыхание. Но все это тонуло в тишине между нами.

— Я… тебя не предавала. — Дыхание ушло в пустоту, из которой не возвращаются. — Никогда…

Его рука дрожала на моей щеке. Он наконец смотрел мне в прямо глаза и впервые позволил увидеть боль, которую скрывал. Настоящую.

— Почему? — прошептал он. — Почему ты закрыла меня собой?..

Потому что люблю. Потому что, несмотря на все: недоверие, наказания, подозрение, холодное презрение, — сердце глупо билось только ради него.

Но сказать уже не могу. Мир рвется на части, как бумага. Свет и алая от кленов осень, кровь и золото смешиваются, исчезают. Последнее, что я чувствую, — его руки, цепляющиеся за меня как за спасение, которого он никогда не заслуживал.

— Если будет… следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя, мой император…

Только спустя час, уже в своих покоях, я смогла сесть и обдумать перспективы. У меня все еще есть выбор. Потому что император не тот. Другой.

Не тот человек, ради которого я пожертвовала жизнью, даже понимая, что он этого не оценит. Не тот, кого я любила так сильно, что не ушла, даже когда меня обвинили в измене и пытали по его приказу… Я старалась убедить его, я надеялась, что он мне поверит в конце концов, что он поймет…

И умерла. Потому что надежды не осталось, но я все еще любила этого мужчину больше жизни. А еще, к чему лукавить с самой собой, я просто не видела смысла жить. Легче было получить стрелу в сердце, чем смотреть, как он умирает, переполненный ненавистью к предательнице, так и не осознав правды.

Что ж, теперь я могу… могу все изменить. Мне стоит сказать всего несколько слов, и сын забытой наложницы никогда не станет властителем Поднебесной. Я не знаю, где он сейчас, но…

Но он был хорошим императором. При нем людям стало легче жить. Прекратился голод у западных холмов, встали дамбы в предгорьях на севере, и разрушительные наводнения больше не уносили тысячи жизней ниже по течению. Слишком наглым чиновникам надавали по рукам, заработали императорские школы и лечебницы для бедных. Хунну с востока получили урок и перестали нападать на поселения рисовых людей и угонять их детей в степи…

А нынешний наследник не способен ни на что, кроме как прожигать жизнь, пить и развлекаться с наложницами. И что же мне делать?

Если пойду на отбор, я окажусь втянута в водоворот интриг, который в прошлой жизни уничтожил все, что я любила. Но если не пойду, до трона доберется тот, кто допьет страну до дна.

С другой стороны, теперь я знаю свое будущее… могу ли я уберечь своих родителей? Могу ли предотвратить ту ночь? Могу ли спасти ту семью, погибшую невинно, из-за которой погибла и я?

И главное… могу ли я еще раз пережить встречу с ним? С тем, кто когда-то стал моим мужем… тем, кто любил меня так яростно и ненавидел так же сильно… С человеком, который будет совсем другим сейчас — холодным, надменным, уверенным, что любовь — игрушка наложниц, а доверие — признак слабости. С тем, кто еще не знает, что однажды будет держать меня в руках умирающей.

— Что же мне делать? — прошептала я в пустую комнату.

Комната молчала. Но внутри все уже решилось. Пойдя на отбор, я возвращусь в огонь, в котором обгорела однажды. Но может быть, я научилась не гореть, а управлять этим пламенем. В конце концов, чтобы изменить свою судьбу, мне достаточно просто… провалить отбор. И никогда не встречаться с тем, кто сжег мое сердце.

Значит, решено. Буду готовиться. Смешно, но для провала мне придется напрячься больше, чем для победы. Ведь я должна не просто получить отставку, но сделать это так, чтобы не опозорить семью. И заиметь полезные связи при дворе. А возможно, попробовать кое-кого предупредить.

Слишком многое и многих я потеряла в прошлый раз. Не зря же боги дали мне второй шанс?

Еще через час я собралась сходить в город. Надо посетить несколько интересных лавок, заказать новые платья, причем строго выдержать цвета, чтобы с ходу не попасть под гнев первой женщины дворца — матушки-императрицы. И второй тоже: нынешний беспутный наследник уже имеет главную жену, но хочет большой гарем. Главная жена все еще не родила наследника. И не родит, если история пойдет прежним путем.

Старшая из императорских гарпий обожает зеленый шелк и не выносит девушек в розовом. Младшая ей назло и себе на пользу носит именно этот оттенок и сразу возненавидит наивных дурочек, что посмеют повторить этот цвет в своем наряде. Таким образом сойдутся два удара в одной точке, и около десятка невезучих молодых барышень вылетят с отбора раньше, чем он начнется.

Мне нельзя оказаться среди них, но… и блистать слишком ярко я тоже не имею права. Хитрость — мой новый и единственный защитный доспех. Старые методы давно сгорели вместе со мной на том проклятом лесном холме. Нужен баланс. Достаточно хороша, чтобы не опозориться. Достаточно блекла, чтобы не привлечь внимания тех, кто может перечеркнуть мои планы раньше времени.

И обязательно остаться вне поля зрения того, кто станет императором. Того, кому я когда-то отдала все. Он прячется где-то там, в Императорском городе, среди теней и слуг, он пока незаметен. Пока…

Я глубоко вдохнула, унимая дрожь. Даже сейчас мысль о нем обжигала — старая рана, отзывающаяся болью по памяти тела. Хорошо, что мы не встретимся, потому что для него это слишком опасно, и он хорошо прячется. Хорошо, что до того страшного дня еще есть время.

— Гусян! — позвала я.

Служанка вбежала, будто за дверью пряталась и ждала. В ее глазах горела вечная смесь тревоги и обожания. За это я ее и любила… в прошлой жизни. И за это же не уберегла. Сейчас я сделаю иначе.

— Госпожа? — Она склонила голову.

— Прическа для выхода в город. И побыстрее.

Гусян округлила глаза:

— Вы… сами? Без сопровождения господина? И без матушки?

— Да. Мне нужно купить кое-что перед отбором.

Поход в город ничем не отличался от тех сотен раз, когда я бегала туда в прошлой жизни. Люди, люди, люди… зазывалы возле лавок побогаче, прилавки-тележки у торговцев победнее, мальчишки с рисовыми снопами на шестах, в которые воткнуты палочки танхулу.

Ничего особенного. Обычный день. Разве что юных барышень многовато возле магазинов шелка, у портновских вывесок и ювелирных домов.

Отбор в императорский гарем — не шутка. Не все получили приглашение, но прихорашиваются даже те, у кого надежд нет. А вдруг в последний момент…

Наивные юные дурочки. Ничего хорошего не ждет их за высокими стенами Императорского города.

Я быстро пробежалась по центральной улице и свернула в сторону порта. Там есть одна лавка, неприметная на первый взгляд, зато…

— Па-аберегись! Держи его!

Откуда-то сбоку мне под ноги выпало тело. Грязное, покрытое ранами и с таким страшным лицом, что я невольно вскрикнула.

Огромное, в пол-лица, багровое родимое пятно уродовало мужчину, один глаз которого был ко всему перевязан окровавленной тряпкой.

На мгновение мне вдруг показалось, что… этого не может быть!

Но уже в следующую секунду я испытала такое огромное облегчение, что даже перестала бояться уродства упавшего в пыль раба.

Да, раба, о чем свидетельствовал ржавый ошейник с биркой и обрывком цепи на шее. И этот раб никак не мог быть будущим императором. Он даже не похож. С чего мне вдруг примерещилось? Ван Июй не зря слыл самым красивым молодым господином поколения. У него не было ни родимых пятен на лице, ни шрамов. Зато были на месте оба глаза.

А еще он был ниже ростом и не такой… по-варварски здоровенный!

— Барышня! — Гусян в ужасе отдернула меня в сторону. — Божечки, кто это?! Люди, спасите! Разбойник!

— Тихо, — резко сказала я и сама удивилась твердости своего голоса.

Люди и так уже сбегались. Кто-то кричал, кто-то хватал палки, лавочники высовывались из-за прилавков, мгновенно почуяв возможность устроить бесплатное представление.

— Держи его! — Он из порта! — Раб сбежал, я видел ошейник!

Мужчина на земле застонал и попытался приподняться, но тут же рухнул обратно, подняв облачко пыли. Обрывок цепи на его шее жалобно звякнул.

— Не подходите! — крикнул кто-то. — У него нож!

Я машинально шагнула ближе.

— Госпожа! — Гусян вцепилась мне в рукав. — Прошу вас, не надо! Это же грязный раб, вдруг он…

— Он не встанет, — сказала я тихо.

Я уже видела подобное раньше. В прошлой жизни. Не здесь, не так, но видела. Истощение. Кровопотеря. Человек, которого гнали слишком долго и слишком яростно. Я присела рядом, не обращая внимания на возгласы вокруг.

— Эй, — позвала я негромко. — Слышишь меня?

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни злобы, ни отчаяния. Только усталость. Такая глубокая, что от нее хотелось лечь рядом и закрыть глаза.

— Не трогайте… — прохрипел он. — Я… не вернусь…

— Тсс… — Я положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как сердце бьется неровно, с перебоями. — Никто тебя сейчас никуда не повезет.

— Барышня! — завизжала Гусян. — Вы с ума сошли?! Это же беглый раб! Если стража…

— Именно, — перебила я. — Если стража.

Подняв голову, я огляделась. Стражи пока не было, значит, есть несколько мгновений.

— Кто-нибудь видел, как он напал? — спросила я громче.

Люди переглянулись.

— Ну… он вывалился… — Он просто упал! — Я думал, он мертвый…

— Значит, не разбойник, — спокойно подвела я итог, — а раненый.

— Но ошейник! — выкрикнул кто-то.

— Раб — не преступник, — сказала я и сама поразилась, насколько легко эти слова слетели с языка. — Особенно если истекает кровью.

Я наклонилась и осторожно отодвинула грязную тряпку с его глаза. Рана была старой, плохо зажившей. Его били. Долго, систематически. В груди кольнуло.

— Гусян, — не глядя позвала я, — дай мне флягу.

— Что?! — Воду. Сейчас.

Она колебалась, но послушалась. Я смочила губы мужчины, и он судорожно сглотнул, будто не пил уже вечность.

— Зачем ты бежал? — спросила я тихо.

Он криво усмехнулся.

— Потому что… жить хотелось.

В этот момент где-то за спинами людей раздался звук рожка. Стража.

Мужчина дернулся, но даже не смог встать, только попытался ползти. Я твердой рукой остановила его, бросила строгий взгляд на служанку, передавая ей флягу:

— Продолжай медленно поить его.

А сама выпрямилась и обернулась к приближающемуся шуму. Да, это наряд городской стражи, во главе которого бежал упитанный торговец с брезгливо-гневным лицом.

— Вот он, висельник! Вот он! — возбужденно проорал толстяк. — Бейте его!

— Барышня, — обратился ко мне старший из пятерых стражников, — отойдите, этот человек опасен.

— Подождите! — Я все же успела побыть императрицей. Пусть и недолго, пусть потом меня обвинили в измене и превратили в рабыню, но… владеть голосом я успела научиться. Одной интонации хватило, чтобы все на улице замерли, даже раб в пыли, кажется, перестал дышать.

— Барышня, не суйтесь не в свое дело, — первым опомнился торговец. — Это моя собственность, я имею право делать с ним все, что захочу. К тому же это боевой раб, который сбежал! Он опасен вдвойне!

— Боевой? — переспросила я, с сомнением глядя на полутруп в пыли. Хм, пожалуй… если его поднять и отмыть, будет здоровенный варвар, весь перевитый мускулами. Не чета изящным воинам Поднебесной. Особенно одному из них…

Воспоминания накатили волной, и мне пришлось силой гнать их. В этой жизни мы с Ван Июем пойдем разными дорогами. И на моей мне, наверное, пригодится телохранитель. Обязанный мне жизнью.

— Боевой! — Торговец выпятил грудь. — Куплен за большие деньги! Из степей! Дикарь, но послушный… был. А теперь вот, видите? Сбежал! Это уже преступление!

— Преступление против кого? — спокойно спросила я. — Против вас?

— Против порядка! — взвизгнул он. — Против закона!

— Закон Поднебесной, — сказала я ровно, — запрещает убивать собственность до решения суда. Даже раб имущество, а не труп. Или вы утверждаете, что не знаете законов?

Толстяк запнулся. Стражники переглянулись.

— Барышня права, — осторожно вклинился старший. — Если он беглый, его следует доставить в управление. Живым.

— Он не дойдет, — заметила я, кивнув на мужчину. — Он истекает кровью. Умрет по дороге — и вы будете отвечать за порчу имущества.

Торговец побагровел:

— Да плевать мне на него! Пусть сдохнет!

— Тогда вы признаете, — я чуть приподняла подбородок, — что нарушаете закон.

Тишина на улице стала вязкой. Я сделала шаг вперед.

— Я беру этого раба под временную защиту дома Ли для оказания помощи. — Слова легли четко, без дрожи. — Его доставят в наше поместье, где его осмотрит лекарь. Если он переживет ночь, завтра вы сможете заявить свои права официально.

— Вы… вы не имеете… — Торговец задохнулся от ярости.

— Имею, — спокойно сказала я. — Мой отец — старший инспектор речных причалов. Или вы хотите, чтобы он узнал, как в городе обращаются с законом?

Это был удар ниже пояса, толстяк сдулся на глазах. Он знал имя моего отца. Его знали все.

— Забирайте, — процедил он, отступая. — Все равно от него толку уже не будет.

— Благодарю, — вежливо ответила я. — Стража, вы свободны.

Старший кивнул с явным облегчением и махнул рукой подчиненным. Толпа начала расходиться, потеряв интерес.

Я опустилась на колени рядом с мужчиной.

— Ты слышал? — тихо сказала я. — Живи. Это приказ.

Он с трудом приоткрыл глаз и усмехнулся, на этот раз почти по-настоящему.

— Странная… барышня.

— Привыкай, — ответила я. — В этой жизни тебе повезло.

Я посмотрела на ржавый ошейник, на клеймо, наполовину скрытое грязью, и добавила уже про себя: «И мне тоже».

— Гусян, найди носилки и заплати. Не торгуйся.

— Госпожа… — Она сглотнула, глядя на раба. — А если он…

— Если он опасен, — перебила я, — значит, я сделала правильный выбор.

Пока служанка металась в поисках помощи, я еще раз посмотрела на мужчину. Боевой раб. Степняк. Сломанный, но не сломленный. Телохранитель, обязанный жизнью.

Да, Ван Июй и я пойдем разными дорогами. Но по моей дороге кто-то должен идти рядом. И возможно, именно этот человек станет первым, кто поможет мне не только не сгореть, но и удержать пламя в руках.

— Дочка, что это ты придумала? — Отец выглядел растерянным. — Это же кошмар!

— Я такого жуткого чудовища в жизни не встречала, — согласилась мама. — Мало того, что варвар, так еще и меченный божьим проклятьем! Разве можно такого приводить в дом? Линь-эр, детка, может, тебе надо показаться целителю? Попить лечебного чаю… и обязательно купить благословенные ароматические палочки в храме!

— Мам, папа, — вздохнула я. — Будьте милосердны. Вся вина этого пастуха заключается в том, что он не вовремя попался северным людоловам. И был продан на арену. Уродливое же лицо в его случае только на пользу: телохранитель и должен выглядеть устрашающе!

— Телохранитель? — Родители встревоженно переглянулись. — Детка, зачем тебе телохранитель? Тебя кто-то обидел? Кто-то напугал?! Скажи быстрее!

— Нет-нет. — Пришлось спешно отмахиваться обеими руками. — Но слухи в городе ходят тревожные. Говорят, уже две приличные барышни пропали без следа, а еще южные Пха снова собираются в кланы. Мало ли. Лучше побеспокоиться заранее, укрепить поместье, завести хороших, сильных, а главное, преданных слуг. Этот варвар обязан мне жизнью. И я хочу потребовать с него за это клятву служения, понимаете? С его боевыми навыками, но при том, что он будет абсолютно предан нашей семье, это очень выгодная покупка! Я отдала за него всего тысячу лянов серебром, а когда он отдохнет и подлечится, вернет форму и навыки, он сто тысяч будет стоить, понимаете?

— Тысячу лянов?! — Отец схватился за сердце. Можно подумать, я призналась в убийстве чиновника среднего ранга. — Линь-эр, ты понимаешь, что говоришь?! За это?!

Он махнул рукой в сторону лежащего на циновке мужчины, которого лекарь только что осмотрел и велел не тревожить. Варвар находился без сознания, перевязанный, вымытый до относительной чистоты, но от этого не менее пугающий.

— За него, — уточнила я спокойно.

— Да за тысячу лянов можно купить дом у реки! — всплеснула руками матушка. — Или десять породистых коней! Или… или целую лавку шелка!

— Или одного по-настоящему ценного человека, — возразила я. — Просто вы смотрите не туда.

— Я смотрю на огромного, уродливого, меченого раба, — матушка прижала ладонь к груди, — которого ты притащила в наш дом накануне отбора во дворец! Это же… это дурной знак!

— А я смотрю на живого человека, — сказала я тише. — И на возможность.

Отец нахмурился. Он умел считать. И умел слышать не только слова, но и то, что между ними.

— Ты слишком рассудительна для девичьей прихоти, — медленно произнес он. — И слишком уверена. Линь-эр… ты ведь ничего от нас не скрываешь?

Я улыбнулась. Мягко. Почтительно.

— Только здравый смысл, батюшка.

Матушка всплеснула руками еще раз, но уже без прежнего напора:

— Здравый смысл… Привести в дом варвара с проклятьем на лице! Да соседи язык сотрут!

— Соседи не будут заходить в наш внутренний двор, — заметила я. — А если будут, то вежливо и по приглашению.

Я присела рядом с циновкой, поправила край одеяла, прикрывая мощную руку раба. Почувствовала на себе внимательный взгляд отца.

— Он будет жить во внешнем крыле, — продолжила я. — Не на женской половине. Под присмотром. С отдельным входом. Я уже поговорила с управляющим.

— Ты уже поговорила… — пробормотал отец. — Конечно.

— И лекарь сказал, что он выживет, — добавила я. — Если его не бить и не морить голодом. Представляете, какое чудо.

Матушка фыркнула, но уже без злости:

— Невероятное условие.

— Старшая госпожа! — Появившаяся служанка прервала наш разговор. — Старшая госпожа, гости прибыли!

— Гости? — Я дернулась, напрягая память. Кто к нам приезжал перед началом отбора в императорский гарем? Не помню… Я была слишком легкомысленной, а еще занята день и ночь, готовясь превзойти соперниц в красоте, изяществе и благородных искусствах. Если кто-то и приезжал…

— Дорогой брат уже приехал?! — вдруг радостно воскликнула матушка. — Как быстро, ведь от Наньченя целая тысяча ли! А он писал, что возьмет с собой жену и обеих дочерей… Ох, дорогой, Линь-эр, я вас оставлю, мне нужно срочно встретить родню!

— Идем, женушка, — улыбнулся папа, подхватывая матушку под локоток. — Я составлю тебе компанию и прикрою в хозяйственных вопросах. Линь-эр, приходи к ужину, поздоровайся с кузинами и дядей.

Я молча замороженно кивнула в ответ. Просто потому, что вспомнила наконец этот визит. И маминого двоюродного брата с семейкой. И то, что они потом сделали с моими родителями…

Его вечно благостную улыбку. Его мягкий голос, полный показного участия. Его жену с глазами, которые никогда не улыбались вместе с губами. Двух дочерей — скромных, услужливых, готовых в любой момент склонить голову и выслушать… а потом пересказать услышанное кому следует.

В прошлой жизни я почти не обратила на них внимания. Я была занята собой. Своими платьями. Своими надеждами. Своей любовью. А они — слушали. Запоминали. Передавали дальше.

Именно с их визита начались первые слухи. О чрезмерных тратах дома Ли. О подозрительных связях отца в портах. О странных визитах лекарей. О «слишком умной дочери», которая задает неудобные вопросы.

Я медленно выдохнула. Вот и еще один узел судьбы. Не громкий, не кровавый — но оттого не менее опасный.

— Гусян, — сказала я ровно, когда родители ушли, — проследи, чтобы наш гость… — я кивнула на циновку, — был под надежной охраной. И чтобы никто посторонний к нему не подходил.

— Даже родственники? — шепотом уточнила она.

— Особенно родственники, — ответила я. И решительно отправилась в кухонный павильон. А все потому, что вспомнила, что матушка чем-то заболела в первый раз именно после визита дорогих родственников. Эта болезнь дорого аукнулась в будущем, когда ее сердце не выдержало испытаний. И если я правильно угадала, их наньченьские гостинцы уже готовят к тому, чтобы подать на стол.

Доказательств у меня никаких, лишь смутная догадка. Но я не собираюсь рисковать. Надо прослыть дурной неуклюжей девчонкой, из-за которой котел с похлебкой для сторожевых собак опрокинулся прямо на переносной столик с гостинцами, испортив яства и перебив сосуды с цветочным вином? Я так и сделаю! Жаль, без некоторых потерь это не провернуть, но ничего. Потерплю.

— Ай! — Когда кухня наполнилась паром и запахом вареной требухи, а слуги принялись метаться в ужасе от случившейся катастрофы, я села прямо на пол возле опрокинутого котла и тихонько заскулила: обваренная рука болела без всякого притворства.

— Барышня! Барышня поранилась! — Собачья требуха и нанченьские гостинцы мгновенно отошли на второй план, хотя я видела, что главный повар уже готов был издать вопль отчаяния, видя, что все испорчено. Но угроза наследнице гораздо опаснее, чем какие-то сушеные фрукты и тысячелетний седой чай. — Скорее, бегите за лекарем!

Кухня взорвалась движением. Кто-то уронил половник, кто-то поскользнулся на разлившемся бульоне, две служанки одновременно кинулись ко мне и тут же столкнулись лбами. Главный повар побледнел так, будто это его самого облили кипятком, и принялся причитать, размахивая руками:

— Небеса милостивые! Барышня! Как же так! Кто поставил котел у прохода?! Кто?!

— Я… — всхлипнула я и тут же прикусила губу, потому что боль действительно накатила волной. Кожа на предплечье горела, словно я сунула руку прямо в пламя. — Я… хотела помочь… не заметила…

Это была чистая правда. Я действительно хотела помочь, просто не тем, чем они думают.

— Не двигайтесь! — крикнула старшая кухарка и ловко подхватила меня под локоть. — Воды! Холодной воды!

Меня усадили на низкую скамеечку, кто-то подставил таз, и в следующий миг на руку хлынула прохладная струя. Я зашипела сквозь зубы, но слез не сдержала — слишком больно, слишком по-настоящему. И слишком вовремя.

— Что здесь происходит?! — раздался возмущенный голос матушки от входа.

— Старшая госпожа! Несчастье! Барышня обварилась! Котел опрокинулся, все… все пропало…

Матушка подбежала ко мне, опустилась рядом, не обращая внимания на грязный пол и пар.

— Линь-эр! — Ее пальцы дрожали, когда она осторожно взяла меня за подбородок. — Боги, зачем ты пошла на кухню? Тебе же нельзя!

— Я хотела… — Я всхлипнула и уткнулась лбом ей в плечо. — Хотела помочь… Простите…

— Тсс, тсс… — Она прижала меня к себе, гладя по волосам. — Все хорошо. Главное, что ты жива. Все остальное — ерунда.

«Вот именно», — подумала я, закрывая глаза. Все остальное — ерунда.

Гостинцы из Наньченя, размокшие в бульоне. Сосуды с цветочным вином, разбитые и смешавшиеся с запахом требухи. Чай, пропитавшийся паром и жиром так, что пить его теперь рискнет разве что самоубийца. Если там и было что-то лишнее, оно уже ушло в землю вместе с помоями.

— Лекаря! — снова приказала матушка. — Немедленно!

— Уже бегут! — отрапортовала служанка.

Я сквозь ресницы увидела, как у дверей остановилась тетка из Наньченя. Улыбка на ее лице дрогнула — всего на миг, но мне хватило. Она смотрела на опрокинутый столик. На осколки. На разлитое вино. И в этом взгляде не было сочувствия. Разочарование.

«Попалась», — подумала я устало. Может, конечно, я все сама придумала… но лучше перестраховаться.

Суета вокруг ожога сломала весь прежний сценарий. Я помню, что матушка и папа вместе с родней тогда пообедали, потом ходили куда-то в город, на вечерний фейерверк что ли. И отца именно там разыскал посыльный из управления с докладом о том, что начались беспорядки на Сагадананском пирсе и градоправитель гневается, потому что инспектора нет на месте.

Ну вот. Сегодня мама и папа остались дома, стало быть, посыльный прибежит сюда сразу и отец сумеет предотвратить самые крупные беспорядки. Особенно если ему подсказать кое-что, о чем он пока знать не может. А вот я помню…

Родители дождались, когда прибежит домашний лекарь с чайными припарками, строго следили, как старичок с жиденькой седой бородкой обрабатывает мою руку, а потом велели принести обычный чай в мой павильон и решили остаться посидеть по-семейному.

— Брат и его жена поймут, — сама себя убедила мама, гладя меня по голове, как маленькую. — У самих две любимые дочери.

— Конечно, поймут, — поддержал ее отец. Впрочем, он маму всегда поддерживал. — Линь-эр, съешь пирожное, папа заказал в лучшей кондитерской лавке специально для тебя!

Ну вот… я не выдержала и разревелась, как дура. Перепугала родителей, отец чуть было не рванул догонять целителя, мама сама едва не плакала.

— Мам, папа, все хорошо, — с трудом, сквозь слезы промямлила я. — Просто я так вас люблю!

Родители переглянулись.

— Линь-эр такая еще глупышка, — хмыкнул отец. — Вот что, мои любимые девочки: а давайте выпьем немного гранатового вина, одна бутылочка из наньченьских подарков уцелела. Оно успокаивает душу. И навевает сладкие сны.

Я дернулась раньше, чем успела подумать.

— Нет!

Слишком резко. Слишком громко. Отец удивленно приподнял брови, матушка замерла с чашкой в руках.

— Линь-эр? — осторожно спросила мама. — Что-то не так?

Я поспешно выдохнула и заставила себя улыбнуться. Глупо. По-девичьи. Так, как улыбалась раньше, когда не хотела объяснять свои капризы.

— Простите… — Я опустила взгляд. — Просто… лекарь же сказал, что мне нельзя ничего возбуждающего. А вино, даже гранатовое…

— Верно, верно. Вино подождет. — Матушка поставила чашку обратно на поднос и строго посмотрела на отца. — Ты же слышал, что сказал целитель.

Отец вздохнул, но спорить не стал.

— Хорошо, хорошо. Тогда чай. — Он улыбнулся мне и протянул пирожное. — Но сладкое-то можно?

Я взяла его, хотя кусок не лез в горло. В прошлой жизни именно с этого гранатового вина все и началось. Легкая слабость, головокружение, матушка присела отдохнуть, потом сказала, что сердце будто «спотыкается»…

А дальше — годы. Болезнь. Приступы. И тот самый вечер, когда она больше не проснулась.

Надо будет найти эту оставшуюся одну бутылку и уничтожить! Как я ее пропустила? Где она может теперь храниться? Или не уничтожать, приберечь и показать аптекарю? Чтобы определил, что в него добавлено, и подобрал противоядие на всякий случай?

Решено, так и сделаю. Скорее всего, тот самый уцелевший кувшинчик у отца в кабинете, он мог сразу взять его из подарочной корзины и унести к себе. Ночью залезу и заберу… а сейчас можно немного расслабиться. И кое-что спросить у папы. С дальним таким прицелом:

— Отец, я сегодня шла мимо Сагадананского причала и заметила странное. Разве второй заместитель Юль Чин не уехал проверять верфи ниже по течению? Ты вроде бы говорил, что его не будет в городе до самого праздника середины осени.

— Юль Чин? У седьмого причала? — Отец напрягся. — Ты уверена, дочка?

— Конечно, пап, я его хорошо знаю и не могла ни с кем спутать. Он, правда, стоял в тени вывески и разговаривал с каким-то странным человеком в зеленом головном уборе…

— Так, девочки, — папа быстро поднялся и поцеловал нам с мамой руки, — боюсь, мне надо уйти. Я могу ненадолго вас оставить? Справитесь?

— Конечно, дорогой. — Мама изо всех сил старалась говорить спокойно и не хмуриться. — Иди спокойно, займись делами. Я посижу с Линь-эр, пока она не заснет, а потом подожду тебя в нашем павильоне.

Я выдохнула только тогда, когда шаги стихли. Матушка осторожно поправила мне подушку, укрыла пледом, как ребенка с жаром.

— Ты сегодня странная, — сказала она тихо, без укора. — Но мне это нравится. В тебе появился… стержень. Совсем взрослая стала.

Я улыбнулась, пряча лицо в складках одеяла.

— Это потому, что ты рядом, мама.

Она засмеялась и погладила меня по волосам.

— Льстишь.

Мы посидели молча. Чай остывал, за окном темнело, в саду зажгли первые фонари. Дом дышал ровно, спокойно — так, как не дышал уже много лет на моей памяти.

Матушка вскоре задремала в кресле, уронив книгу на колени. Я смотрела на нее и боялась даже моргнуть, словно любое резкое движение могло разрушить этот хрупкий мир.

Когда я убедилась, что она спит крепко, я осторожно встала. Рука все еще ныла, но терпимо. Боль — хорошее напоминание, что я жива и действую, а не просто вспоминаю.

Кабинет отца находился в восточном крыле. Я знала каждый поворот, каждую скрипучую доску. В прошлой жизни я редко сюда заходила — считала, что это не мое дело. Какая глупость.

Я приоткрыла дверь. Внутри пахло бумагой, чернилами и древесной смолой. В первую очередь я осмотрела полки. Подарки. Свитки. Ларцы. И вот он.

Небольшой кувшин из темного стекла, перевязанный шелковой лентой. Ничем не примечательный. Слишком скромный для подарка из Наньченя.

Я взяла его в руки. Никакого запаха. Никакого осадка. Идеально. Я спрятала кувшин в тканевый мешочек и прижала к груди. Завтра покажу его аптекарю и узнаю, что именно убивало мою мать медленно, год за годом. Теперь у меня будет не только память, но и доказательства.

Сегодня же я вернусь в постель, сделаю вид, что ничего не произошло, и буду ждать отца. Потому что если он вернется живым и невредимым, а главное, с победой над внезапным несчастьем — значит, первый виток судьбы я уже разорвала.

Я уже почти покинула кабинет, когда в последний раз глянула на отцовский стол и заметила свиток с характерной печатью Академии ученой добродетели. Что это у нас?

Неужели табель Юханя?!

Точно. Он самый. М-да… Одни отличные оценки и похвалы от наставников. Если не знать будущего, можно начинать гордиться младшим братом.

А вот если знать… Понятное дело, в шестнадцать лет у мальчишек нет ни ума, ни совести. Одна дурь в голове. И если можно обмануть родителей, прислав поддельный табель по наущению «лучшего друга», а самому развлекаться по игорным да цветочным домам, мало кто откажется. И мало кто задумается, чем такие развлечения могут закончиться.

Для Юханя они закончились очень плохо. Он не сдал экзамены на чиновника и ученого. Его уличили в подделке государственных документов — а табель, между прочим, заверяют малой императорской печатью. Этого в момент каверзы легкомысленному мальчишке никто не объяснил, а потом поздно было.

Мой младший брат наделал долгов по игорным домам, подцепил неизлечимую дурную болезнь от одной из цветочных дев, подсунутых ему, я уверена, нарочно, попался на преступлении, ничему не выучился, опозорил семью Ли… и умер даже раньше, чем родители.

Мой Юхань, которого я помнила маленьким румяным колобком, милым и послушным мальчиком, добрым и наивным… Так. Где тут папина печать? Я тоже немного отступлю от правил, но письмо с приказом немедленно покинуть академию и вернуться домой полетит к брату сегодня же!

Дом дышал ровно, будто огромный зверь, укрывший лапами свое логово. Где-то вдалеке скрипнула дверь, прошелестели шаги ночной стражи, звякнул колокольчик на воротах — привычные звуки, которые раньше убаюкивали, а теперь держали настороже.

Я лежала, глядя в темноту, и мысленно перебирала сделанное.

Матушка здорова. Отец ушел на причалы вовремя. Юхань еще не упал. Три узла, которые в прошлой жизни затянулись смертельной петлей, сегодня я ослабила. Не развязала, нет, слишком рано, но дала себе пространство для дыхания.

И все же… Слишком легко. Мысль зудела, как заусеница. Судьба не любит, когда ее переигрывают без сопротивления. Она обязательно ударит в ответ — не там, где ждешь, а там, где больнее всего.

Я перевернулась на бок и прижала к груди обожженную руку. Боль была глухой, но настоящей. Хорошо. Боль заземляет. Не дает забыть, что это не сон.

За ширмой тихо зашуршало. Я напряглась.

— Госпожа… — раздался приглушенный голос Гусян. — Вы не спите?

— Не сплю, — ответила я так же тихо. — Что случилось?

— Раб… — Она замялась. — Тот самый. Он очнулся.

— Лекарь рядом?

— Да. Говорит, что жар спал, но сил у него почти нет. Он… он спрашивал.

— О чем?

Гусян сглотнула.

— Спросил, под чьей крышей он теперь живет. И кому должен кланяться.

Я медленно села, накидывая верхний халат.

— Никому, — сказала я после короткой паузы. — Пока никому.

Я встала, чувствуя, как усталость оседает на плечах, но не позволяет согнуться.

— Проведи меня к нему.

Павильон для слуг окутывал полумрак. Лампа под потолком горела вполсилы, бросая дрожащие тени на стены. Мужчина лежал на низкой постели, перевязанный, чистый, но все еще пугающе неподвижный.

Когда я вошла, его глаз открылся. Он смотрел внимательно. Слишком внимательно для человека, который только что балансировал на грани смерти.

— Ты, — прохрипел он.

Не «госпожа». Не «милость». Просто «ты». Интересно.

— Я, — спокойно ответила я и подошла ближе. — Как ты себя чувствуешь?

— Живым, — хмыкнул он.

— Это временно, — сказала я честно. — Если не будешь слушаться.

Уголок его губ дернулся. Почти улыбка.

— Тогда слушать разумно.

Я села напротив, так, чтобы он видел меня целиком.

— Ты бежал, — сказала я, решив пока умолчать о том, что уже выкупила его у толстого торговца. — Тебя вернут, если я не вмешаюсь. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Я могу этого не допустить. Но взамен мне нужна не просто благодарность.

Он молчал, не отводя взгляда.

— Мне нужен человек, — продолжила я, — который будет служить не из страха, а по собственной воле. Который будет защищать мой дом. Мою семью. И меня.

— А если я откажусь? — тихо спросил он.

Я пожала плечами.

— Тогда завтра утром ты снова станешь чьей-то собственностью. И, скорее всего, ненадолго.

Он закрыл глаз. Повисла пауза. Я ждала.

Наконец он выдохнул:

— У меня нет имени.

— Значит, будет новое.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде впервые мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Я дам тебе выбор, — сказала я. — Клятва служения дому Ли. Не рабство. Не цепь. Клятва. Нарушишь — уйдешь свободным, но без моей защиты.

— А если сдержу?

Я посмотрела прямо ему в глаз.

— Тогда в этой жизни ты больше не будешь рабом.

Следующее утро началось весело. Да и к полудню дела не ухудшились.

— Представляешь, жена, Линь-эр была права! Если бы я не появился на причале вовремя, этот сын осла и шакала устроил бы пожар! И вовсе не потому, что хотел навредить, а по глупости и из жадности. Это ж надо было придумать! Тащить на одном корабле пеньку для канатов и контрабандное дунинское масло! Да куда его запрятал, гаденыш, ни за что не догадаешься! В самый большой тюк, в середину! И все равно один из бурдюков надорвался, масло стало подтекать, а с пенькой оно тлеть начинает, вот и…

Отец возбужденно метался по кабинету, рассказывая матушке, какого несчастья удалось избежать.

Я тихонько сидела сбоку за столиком для письма и старалась казаться как можно незаметнее, чтобы не мешать родителям обсудить происшествие в малейших подробностях. И всеми силами давила улыбку — папа всерьез испугался и рассердился, понимал, какой неприятности мы избежали, и пока что не понял бы моего веселья.

А я просто плавилась от радости: получилось! Если с вином, от которого должна заболеть мама, у меня все же нет полной уверенности, только догадки, то с пожаром…

Не случился пожар! Не стал первым несчастьем, с которого началось падение семьи Ли!

— Пап, мам, я приехал! — Неожиданно раздавшийся голос младшего брата прервал разговор. Ли Юхань ворвался в кабинет, как всегда, галопом и едва успел поклониться родителям, прежде чем проскочить от двери до самого отцовского стола.

Отец резко оборвал рассказ и обернулся. Матушка вздрогнула так, что у нее задребезжали браслеты на запястьях.

— Юхань?! — одновременно вырвалось у них. — Что случилось?

Младший брат стоял посреди кабинета, запыхавшийся, раскрасневшийся от дороги, с походной сумкой через плечо и той самой широкой беззаботной улыбкой, которую я помнила слишком хорошо.

— А кто ж еще? — выдохнул он. — Выдернули меня внезапно. Это я должен спрашивать, что случилось, почему гонец прибыл посреди ночи с приказом.

Отец медленно выпрямился.

— Какой… гонец? — спросил он очень спокойно. Слишком спокойно.

Юхань моргнул.

— Мой гонец, пап, — вмешалась я, понимая, что пора выходить на сцену.

— Твой? — Ко мне теперь повернулись все трое.

— Линь-эр, но зачем ты это сделала? — недоуменно переспросила мама. — А-Хань не должен пропускать занятия, у него скоро императорский экзамен!

— Ты трогала мою печать? — догадался отец и нахмурился.

— Цзе-цзе, что за шутки? — выступил и младший братец, уперев руки в бока. Ох, мало я ему в свое время уши драла.

— Простите. — Мой покаянный вздох усыпил бдительность родни ровно настолько, чтобы позволить подобраться вплотную к Юханю и…

— Ай! Цзе! Ты сошла с ума?! Что ты делаешь?! Ухо-ухо-ухо… Мама! Пап!

— Линь-эр?!

— Я тебе покажу «цзе»! — Пальцы покрепче сжались и вывернули. — Я тебе устрою поддельный табель с поддельными подписями учителей! Ты у меня будешь знать, как обманывать родителей и шляться по игорным домам вместо подготовки к экзамену! Вот тебе цветочные павильоны с юными девами! Вот тебе вечеринки с плохой компанией и долги в тысячи лянов! Маленький паршивец! На колени, и живо признавайся отцу во всем, что успел накуролесить!

— Что?! — Юхань испуганно сжался, даже голосить про вывернутое ухо забыл.

Родители застыли в шоке, неверяще глядя на младшего, любимого сыночка.

— То! — Я слегка встряхнула его, но тут же отпустила, отступив на шаг и сложив руки на груди. — Давай, А-Хань. Сейчас. Пока еще можно говорить дома, а не перед дознавателем.

Он переводил взгляд с меня на родителей, с родителей обратно на меня. Щеки медленно наливались красным, уже не от боли — от понимания.

— Я… — Он сглотнул. — Я ничего такого… я просто…

— Просто «один раз» зашел в игорный дом? — подсказала я ледяным тоном. — Или «случайно» занял деньги у знакомого знакомого? А табель тебе тоже «просто принесли»?

Отец шагнул вперед.

— Юхань, — произнес он негромко, — скажи мне правду. Сейчас.

Матушка побледнела, прижав ладонь к губам.

— А-Хань… — прошептала она. — Это ведь неправда? Скажи, что это неправда…

Юхань ссутулился. Его плечи, всегда такие самоуверенные, будто разом стали меньше.

— Я… — Он выдохнул. — Я не думал, что все так обернется. Там… там все так делают. Экзамены сложные, наставники строгие… а друзья сказали, что знают способ…

— Какие друзья? — мгновенно зацепился отец.

Юхань замялся.

— Неважно.

— Очень даже важно, — отрезал отец. — Продолжай.

— Они… — Голос у брата дрогнул. — Они предложили помочь с табелем. Сказали, что это просто формальность, что никто не проверяет. А потом… потом я начал проигрывать. Совсем немного сначала. Я хотел отыграться…

Матушка тихо всхлипнула.

— Сколько? — спросил отец. — Сколько ты должен?

Юхань опустил голову.

— Три… нет… почти пять тысяч лянов.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль лампы.

— Пять тысяч… — Матушка побледнела еще сильнее. — А-Хань…

— И цветочные дома? — спросила я холодно.

Он кивнул, не поднимая глаз.

— С девицей У Силянь ты уже встречался или только добиваешься этой «чести», задабривая хозяйку борделя и своих так называемых дружков?! — В моем голосе явственно прозвучало напряжение.

Я не знала, в какой именно момент моего глупого младшего брата заразили неизлечимой болезнью. Только надеялась, что этого еще не произошло.

— Что?! Откуда ты?!. — Юхань уставился на меня большими круглыми глазами.

— Отвечай на вопрос! — Я хлестнула голосом как плетью, невольно выпустив наружу императрицу, уже познавшую абсолютную власть над жизнями других людей. Пусть я недолго пробыла ею, пусть потом пришлось держать спину прямо и разговаривать твердо, не имея каменной стены за спиной. Раз ступив на эту дорогу, невозможно ее забыть.

— Я… — Юхань опустил глаза в пол. — Я еще… я только хотел…

— И больше не хочешь! — У меня от облегчения закружилась голова. — Потому что эта девушка больна цветочной болезнью и заражает ею тех, на кого укажут!

Матушка тихо охнула и схватилась за край стола. Отец резко выпрямился, в один шаг оказавшись рядом с Юханем.

— Что ты сказала? — спросил он глухо.

Юхань побледнел так, что веснушки на носу стали почти незаметны.

— Болезнью?.. — прошептал он. — Но… но она выглядела… хозяйка говорила, что…

— Хозяйка говорила то, за что ей платят, — отрезала я. — А твои «друзья» — то, за что им пообещали списать долги. Ты правда думал, что тебя там считают другом?

Юхань задохнулся. Глаза его наполнились слезами — не от боли, не от стыда даже, а от осознания, насколько близко он подошел к краю.

— Я… я не знал… — Он пошатнулся, и матушка тут же поддержала его, прижав к себе.

Отец сжал кулаки.

— Имена, — произнес он спокойно. Слишком спокойно. — Имена всех, кто был рядом с тобой. Кто водил тебя туда. Кто «помогал».

— Пап… — Юхань всхлипнул. — Я… я все скажу. Я все…

— Скажешь, — кивнул отец. — Сегодня. До последнего имени.

— Откуда ты узнала, Линь-эр? — спросила мама, когда отец с братом ушли.

— Я… Мам, я подслушала. — И даже почти не солгала. Просто не стала уточнять, что подслушивала не раз, и не чужих людей, а разговоры родителей в будущем. — Прости, я понимаю, что так поступать нехорошо, но это касалось нашей семьи! И я не буду поступать как примерная барышня, если кто-то угрожает моим родным!

— Тихо, моя хорошая, моя Линь-эр. — Мама и не подумала меня осуждать, наоборот, притянула к себе и обняла. — Ты все сделала правильно. Уберегла младшего брата от многих бед. Вот только…

— …вот только ума у него не особенно прибавилось от одной выволочки, — горько согласилась я, прижимаясь к маме и вопреки ситуации чувствуя себя маленькой девочкой, которую всегда поймут и защитят даже от самых страшных событий.

Все равно, что в прошлый раз не смогли защитить. Мама с папой делали, что могли. И теперь уже я сумею их защитить!

— Мне хотелось бы думать иначе. — Мамочка всегда была слишком доброй и от этого немного наивной, но никогда не была глупой. — Увы. Он мальчишка, а мальчишки в его возрасте…

— Я могу им заняться. Если вы дадите мне полную власть поступать так, как я считаю нужным.

— Линь-эр, у тебя ведь императорский отбор впереди, тебе самой надо готовиться.

— Ничего, мам, я все успею. Брат мне дороже какого-то отбора.

Матушка вздохнула. Долго. Так, как вздыхают люди, на чьи плечи вдруг легла ответственность, от которой уже не отвернуться.

— Ты слишком рано повзрослела, Линь-эр, — сказала она наконец, поглаживая меня по волосам. — Я иногда смотрю на тебя и не понимаю… где моя девочка, что смеялась, бегая по саду, и боялась грозы?

— Она здесь, — тихо ответила я. — Просто теперь она знает, что гроза не всегда приходит с неба.

Матушка чуть вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты правда хочешь взвалить это на себя? — спросила она мягко. — Юхань упрям. И горд. И может возненавидеть тебя за строгость.

Я горько усмехнулась.

— Пусть лучше ненавидит меня живым, чем любит мертвым.

Она закрыла глаза и прижалась лбом к моему виску.

— Иногда мне кажется, — прошептала она, — что боги решили проверить нас… сначала радостью, потом страхом.

— Тогда мы им ответим, — сказала я спокойно. — Терпением. И упрямством.

Матушка рассмеялась сквозь слезы.

— Ты говоришь как твой отец, — призналась она. — Когда он уверен, что прав.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Хорошо. Я поговорю с ним. Ты займешься братом. Полностью. Учеба, круг общения, здоровье — все. Но пообещай мне одно.

— Что угодно.

— Не забывай о себе, — сказала она серьезно. — Даже если ты сильная. Даже если считаешь, что можешь вынести больше других.

Я кивнула.

— Обещаю, мам.

И почти поверила в это.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Я занималась тем, что посещала портных, примеряла новые наряды, заказывала драгоценности, упражнялась в стихосложении и игре на гуцине и пипе, следила за лечением будущего телохранителя, делавшего вид, что он спит все то время, когда я рядом, чтобы не давать ответа про клятву сразу, и исподволь наблюдала за братцем.

Как и ожидалось, оболтус в первое время после раскрытого обмана и выволочки вел себя примерно. Еще бы, папа взялся за палку, и паршивец несколько ночей спал на животе. Неслыханное дело в нашем семействе, отца надо постараться довести! Вот пока спина и то, что пониже, заживали, Юхань был сама кротость. Даже свитки древних мудрецов читал, лежа в постели. И пил только чай. И никому из дружков не пытался отправить весточку.

Жаль, что такая идиллия продлилась недолго.

На пятый день я заметила первую трещину. Совсем крошечную, почти незаметную — как волосок на фарфоре, который виден, только если знать, куда смотреть.

Юхань стал слишком усердным. Он вставал раньше обычного, сам просил у слуг принести ему чернила и бумагу, сидел за письменным столом дольше, чем когда-либо прежде, и с таким сосредоточенным видом переписывал трактаты, что любой посторонний умилился бы. Отец даже сказал за ужином:

— Похоже, палка — лучший наставник из всех.

Я промолчала. Потому что знала: Юхань никогда не был способен на длительное раскаяние. Его стихией были порывы — бурные, искренние, но короткие. А вот это показное усердие пахло не покаянием, а нетерпением. Он ждал. Считал дни, искал лазейку.

И нашел. Это произошло вечером, когда я задержалась у лекаря. Тот наконец согласился, что бывшему рабу можно понемногу выходить во двор, если держать его под присмотром. Я вернулась поздно, уже в сумерках, и случайно увидела свет в боковом павильоне для слуг.

Слишком поздно для чтения. Слишком далеко от жилых покоев. Я остановилась, прислушалась и услышала знакомый, слишком бодрый шепот.

— …передай ему, что все почти улажено. Да, да, сестра успокоилась. Отец тоже. Через пару дней можно…

Дальше я слушать не стала.

Понятное дело, всех своих друзей Юхань отцу не раскрыл. Он же не «предатель»! И авторитет в компании таких же недорослей сейчас кажется ему важнее любых родительских увещеваний.

К тому же ничего страшного ведь не случилось? И понятно почему — с ним, Юханем, никогда и не может такого произойти! С кем-то другим, с кем угодно, но не с ним!

Когда-то и я была такой же глупой. И моего брата жизнь со временем заставит поумнеть. Жаль только, что поздно…

Поэтому я не буду оставлять все на волю судьбы. Я намерена творить ее сама. И сейчас дорогой братец свободно покинет поместье, чтобы встретиться с дружками в одном из игорных домов столицы. Ничего серьезного, он просто немного развеется, и все! А то ведь бедный мальчик зубрил философские трактаты древних мудрецов не разгибая спины!

— Госпожа… — Я уже стояла в темной накидке поверх неприметного платья у боковой калитки, через которую только что улизнул Юхань, когда меня осторожно окликнули и тронули за локоть. — Госпожа, вы собираетесь куда-то выйти одна? Уже вечереет, это может быть небезопасно.

Резко обернувшись, я наткнулась взглядом на маску, за которой скрывалось изувеченное лицо моего будущего телохранителя.

— Нет, — ответила я тихо. — Не одна.

Он молча ждал продолжения.

— Ты пойдешь со мной, — добавила я. — Если не возражаешь.

Пауза вышла долгой. Где-то за стеной поместья перекликались ночные птицы, доносился далекий шум улиц. Юхань уже ушел достаточно далеко, чтобы не услышать ни слова.

— За молодым господином? — спросил он наконец.

— Да.

— Он не знает?

— И не должен.

Он медленно кивнул.

— Тогда нам не стоит идти по главной улице.

Я невольно усмехнулась.

— Даже не спросишь, зачем нам идти за ним?

— Не люблю, когда люди умирают по глупости, — ровно ответил он. — Особенно молодые.

Я накинула капюшон поглубже, поправила неприметную темную накидку.

— Я тоже, — сказала я. — Идем.

Мы вышли за калитку вместе. Он шел чуть впереди и сбоку, прикрывая меня от случайных взглядов. Двигался бесшумно, уверенно, явно знал город лучше многих его жителей. Я чувствовала его присутствие не как угрозу, а как… опору. Странное, непривычное ощущение. А ведь он еще не дал мне необходимых клятв. Почему я так доверяю? Будто не знаю, что даже самая горячая благодарность за спасение жизни не убережет от предательства…

Вскоре огни стали ярче, воздух тяжелее, пропитанный запахами вина, жареного мяса и сладковатых благовоний. Где-то впереди смеялись, играла музыка, хлопали двери.

— Игорный квартал, — узнала я.

— Да, — подтвердил мужчина. — Молодой господин пойдет в «Золотую цаплю».

Я удивленно посмотрела на него.

— Ты уверен?

— Он всегда выбирает место, где его уже знают и где ему готовы дать в долг.

Я сжала пальцы под накидкой.

— Значит, все еще хуже, чем я думала.

— Не обязательно, — заметил он после короткой паузы. — Пока он только играет роль взрослого. Настоящих ставок еще не делает.

— Сделает, — ответила я. — Если его не остановить.

— Если хотите, барышня, — мой будущий телохранитель коротко поклонился, — этим не стоит гордиться, но у меня есть определенного рода опыт. Я могу преподать вашему брату один очень болезненный, но полезный урок.

— Ты умеешь жульничать при игре в кости? — догадалась я.

— И не только. — Маска скрывала не только страшные шрамы, но и выражение лица. Зато в голосе отчетливо слышалась едкая, горькая усмешка. — Вашего брата весьма профессионально «потрошат», так это называется на языке настоящих игроков и тех, кто за ними стоит. Но есть шанс перехватить его сейчас и попробовать раз и навсегда отбить мальчишке все желание играть.

— Хм… тогда сделаем так, — решилась я, приподнялась на цыпочки и зашептала телохранителю на ухо свой план.

Спустя две палочки благовоний я сидела в отдельном кабинете на втором этаже игорного дома и поверх резных перил смотрела вниз, в зал.

«Золотая цапля» жила своей привычной ночной жизнью. Кости стучали о столы, монеты звенели, как мелкий дождь, кто-то смеялся слишком громко, кто-то ругался слишком тихо — так, чтобы слышали только свои. Здесь не любили лишнего шума, но любили лишние деньги.

Юханя я заметила сразу. Он сидел за дальним столом, как и предсказывал мой спутник, чуть в стороне от самых шумных компаний, но достаточно близко, чтобы чувствовать себя «своим». Спина прямая, лицо собранное, даже важное. Он старательно изображал спокойствие, хотя пальцы выдавали напряжение — слишком часто касались чаши для костей.

Рядом с ним устроились трое. Двое — обычные игроки, таких в столице десятки: аккуратные, улыбчивые, с пустыми глазами. А вот третий…

— Тот самый, — негромко сказал мой телохранитель, остановившись у меня за плечом. — Видите? В темно-синем. Он ведет.

Я кивнула. Этого человека я тоже помнила. Не по имени — по роли. Такие не бросают кости. Они бросают людей.

— Пока все идет как по учебному свитку, — продолжил мой спутник. — Молодому господину дают выигрывать. Немного. Ровно столько, чтобы он поверил в удачу.

Внизу Юхань как раз рассмеялся, сгреб к себе несколько монет и, воодушевленный, сделал знак слуге принести вина.

У меня неприятно сжалось под ребрами.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

— До первого серьезного проигрыша, — ответил он. — Или до первой просьбы о долге.

Словно услышав, один из игроков наклонился к Юханю и что-то сказал. Брат замялся и нехотя кивнул.

— Вот, — тихо сказал мужчина рядом со мной. — Началось.

— Тогда пора. — Я выпрямилась. — Действуй.

Телохранитель в маске коротко поклонился и растворился в полумраке лестницы.

Спустя час я с большим удовольствием наблюдала за представлением, разворачивающимся на моих глазах. Не знаю, как этот калека умудрился выжить из-за стола всех игроков, кроме моего брата, но успела заметить, что профессионал, наметивший моего недалекого братца в качестве жертвы, остался очень недоволен и о чем-то уже сговаривался с одним из служек игорного дома.

Но это меня не слишком беспокоило. Судя по ранам, которые я лечила, человек в маске умел драться. И играть в кости он тоже умел. Точнее, жульничать так, чтобы его даже профессионал не смог подловить!

Куда уж Юханю. Все деньги, с которыми братец пришел в это место, уже перекочевали в кучку серебра, выросшую рядом с моим телохранителем. И те деньги, которые олух выиграл поначалу, когда его завлекали в большую аферу, тоже заняли в этой кучке не последнее место.

В ход пошли расписки, отчего я только зубами скрежетала, мысленно посылая благодарности тому, кто переместил меня в прошлое: придурок Юхань вот так запросто проиграл бы свою жизнь, если бы не мое послезнание!

Еще и вино пьет, олух паршивый! А в вине, насколько я знаю, особые травки, которые заставляют игроков впадать в неуемный азарт и терять голову в самом прямом смысле этого слова. Вот! То, чего я ждала. Судя по тихому гулу, прокатившемуся по залу, человек в маске предложил Юханю главный заклад этого вечера.

— Свободу на годы, — раздался чей-то насмешливый голос снизу. — Молодой господин ведь не откажется?

Я подалась вперед, впиваясь пальцами в резные перила. Юхань побледнел. Это было видно даже отсюда. Он рассмеялся — слишком громко, слишком поспешно — и потянулся за чашей с костями, будто они могли спасти его от собственной глупости.

— Да бросьте, — сказал он, стараясь говорить небрежно. — Какую еще свободу? Я же не раб.

— Пока нет, — лениво откликнулся человек в маске. — Но ставки любят смелых. А вы ведь смелый, молодой господин?

Толпа зашепталась. Такие заклады любили. Они пахли кровью, даже если кровь еще не пролилась. Я увидела, как профессионал в синем напрягся. Его план рушился у него на глазах. Он явно не ожидал, что «калека» перехватит инициативу так нагло и так… красиво.

Юхань колебался. Я знала этот взгляд. В нем уже не было разума — только азарт, подогретый вином и шепотом зрителей.

— Если я выиграю? — наконец выдавил он.

— Я уйду, — спокойно ответил человек в маске. — Оставлю выигрыш и больше никогда не сяду с вами за один стол.

— А если проиграю? — Голос Юханя дрогнул.

— Тогда три года служишь мне, — так же спокойно продолжил его собеседник. — Без побегов. Без жалоб. С контрактом и печатью игорного дома.

Зал затаил дыхание.

— Юхань… — прошептала я, понимая, что он меня не слышит. — Не смей продаваться.

Брат поднял чашу.

— Ставлю, — сказал он хрипло.

Я на одно короткое мгновение закрыла глаза. Кости полетели на стол, ударились о край, подпрыгнули и замерли. На мгновение в зале повисла абсолютная тишина. Кто-то шумно втянул воздух.

— Проиграл… — выдохнул Юхань.

Он смотрел на стол так, будто видел собственную могилу. Человек в маске медленно протянул руку, сгреб к себе чашу с костями и поднялся.

— Благодарю за игру, — произнес он негромко. — Завтра я пришлю контракт.

— Подожди! — Юхань вскочил, опрокинув табурет. — Я… я могу отыграться!

— Нет, — отрезал тот. — Ты уже отыгрался. На годы вперед.

Он развернулся, и в этот момент я увидела, как служки, с которыми шептался профессионал в синем, начали медленно сходиться к столу. Вот теперь будет по-настоящему опасно.

«Главное, госпожа, никуда не уходите со своего места на галерее, — настойчиво просил спасенный калека, когда мы планировали эту авантюру. — Что бы ни случилось, сидите как пришитая. Не двигайтесь, пока я не подам вам знак. И брат ваш не пострадает, клянусь жизнью, которую вы спасли!»

Я и сама понимала, что в потасовке, которая прямо сейчас начнется в игорном доме, мне делать нечего. Но все равно с трудом сдерживалась, чтобы не кинуться и не попытаться вытащить хотя бы Юханя. Мало ли, случайный идиот с ножом или чем-то тяжелым со спины ударит… от злого рока никто не застрахован!

Но приходилось верить. Верить человеку, которого едва знаю. Да, он обязан мне жизнью и не похож на неблагодарного белоглазого волка, но…

— Мошенник, ты наверняка обманул молодого господина! Кто ты такой и откуда пришел в наш респектабельный игорный дом? Люди, бейте вора!

Ну вот, началось… Очень хочется закрыть глаза и отвернуться, я ни разу не воин, и мне страшно. Особенно за брата, но и за этого недобитого калеку тоже.

Крик «бейте вора!» подхватили сразу несколько голосов. Слишком слаженно, слишком быстро — так кричат не возмущенные игроки, а люди, которым дали знак.

Столы заскрежетали, кто-то опрокинул табурет, кости рассыпались по полу с сухим, почти издевательским стуком. Юхань дернулся, оглядываясь, и я увидела на его лице то выражение, которого раньше не видела никогда: чистый животный страх. Азарт ушел, вино выветрилось, остался только он — мальчишка, внезапно понявший, куда сунул голову.

— Назад! — рявкнул человек в маске.

Голос прозвучал так, что его услышали даже на галерее. Не крик — приказ. Резкий, отточенный, привыкший быть выполненным.

Первый, кто полез, получил удар в горло — быстрый, почти незаметный. Человек сложился пополам, хватая ртом воздух. Второй попытался зайти сбоку и с глухим стуком впечатался спиной в стол. Кто-то закричал уже по-настоящему, не по заказу.

Я вцепилась в перила так, что занемели пальцы. Он действительно умеет драться. Не красиво. Не показательно. А так, как дерутся те, кто знает: если промедлишь — умрешь.

— Держись за мной! — бросил он Юханю не оборачиваясь.

Брат послушался, даже не попытавшись возразить. Он вжал голову в плечи и сделал ровно то, что ему сказали, — еще одно маленькое чудо этого вечера.

Кто-то вытащил нож. Я это увидела. Слишком хорошо увидела.

— Нет… — выдохнула одними губами.

Но человек в маске заметил раньше. Он шагнул навстречу, резко, почти грубо ударил локтем, вывернул руку — нож с лязгом упал на пол. Следующий удар пришелся в висок, и нападавший рухнул, как мешок с зерном.

Шум нарастал, но уже не как волна, а как хаос. Игроки отскакивали, служки метались, профессионал в синем исчез — растворился, как крыса, почуявшая пожар.

А я могла оценить наконец, кого именно выкупила себе в телохранители. Этот громила не принимал красивых поз и не следовал благородному кодексу боевого искусства. Он дрался жестко и результативно, не брезгуя подлыми приемчиками городского дна. Даже я, всего лишь красивая кукла из Запретного города, могла оценить своеобразную красоту этой нечестности. Потому что в дворцовых интригах тоже нет запрещенных приемов. В том числе и физических.

Самое главное, мой телохранитель легко, как раскаленный нож сквозь тюк шерсти, прошел через толпу к выходу, волоча за собой Юханя. И в дверях подал мне условный знак: следовало выждать еще пять минут и спокойно уходить к паланкину, оставленному для госпожи в соседнем переулке.

Что ж, я так и сделала. И встретилась с непутевым родным братцем через час, уже в родном поместье.

— И где же ты был, позволь узнать, драгоценный ди-ди? — ласково-ласково спросила я, зажав паршивца в угол и уже нацелившись на его ухо.

— Ай, цзе! — взвыл Юхань, пытаясь увернуться. — Ну ты чего?! Подумаешь, прогулялся по улице, немного развеялся! Нельзя все время учиться, голова заболит!

— Прогулялся? — еще ласковее спросила я и одним броском все же достала до уха наглеца. — И как далеко? Уж не до трехгодичного ли рабства?!

— Ай-ай-ай! — Юхань подпрыгнул, хлопая руками. — Цзе! Пусти! Это… это ты все подстроила?!

— А как ты думаешь? — Я слегка провернула ухо, ровно настолько, чтобы не покалечить, но очень вразумительно. — Думаешь, «Золотая цапля» сегодня сама решила показать тебе будущее крупным планом?

Он замер. Резко. Даже дышать стал тише.

— Я правда мог… — пробормотал он. — Правда бы…

— Проиграть себя? Да, — спокойно подтвердила я. — А потом три года работать на людей, которые ломают не только кости, но и волю. Или не три. Потому что долги редко заканчиваются в срок.

Я отпустила его ухо и шагнула назад. Юхань медленно сел прямо на пол, уткнувшись спиной в стену. Лицо у него было серое, взгляд — пустой и трезвый до боли.

— Там… — выдавил он, — там один тип в синем… он уже говорил со служками. Они хотели… — Он сглотнул. — А потом появился этот… твой…

— Телохранитель, — сказала я.

— Он страшный, — честно признался брат. — Очень.

— Запомни это ощущение, — ответила я сухо. — Потому что следующий «страшный» может быть не на моей стороне. Твои расписки… — я вынула из рукава то, что передал мне телохранитель. Подтвердил свою преданность, что сказать, — у меня в руках. И я могу сделать с ними все, что захочу. Могу обратиться к главе города и потребовать исполнения долга. Могу отнести отцу и просто показать.

— Цзе! — потрясенно охнул Юхань. — Ты этого не сделаешь!

— Не пойду к главе города? Тут ты прав. А вот насчет отца…

— Цзе-цзе, он же меня убьет. — Юхань обреченно прикрыл глаза и весь обмяк. — Лишит наследства и выгонит из дома!

— А ты точно заслуживаешь чего-то другого? — безжалостно ударила я в болевую точку. — Сегодня ты проиграл себя, а кто даст гарантии, что завтра не проиграешь меня? Отца с матерью? Всю семью Ли?!

— Цзе! — Юхань резко открыл глаза, даже вытаращил их в ужасе. — Что ты такое говоришь?!

— То, что вижу. — Я презрительно усмехнулась. — Мой брат — безответственный слабохарактерный дурак, который может погубить семью. Или я не права?!

Юхань дернулся, будто я ударила его по лицу. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не нашел слов. Это было хорошо. Значит, наконец слышит.

— Ты думаешь, отец не почувствует? — продолжила я уже тише, но от этого только страшнее. — Думаешь, мать не догадается? Тайны в семье не живут долго, особенно такие. Сегодня это игорный дом. Завтра — чиновник, который «по-дружески» попросит услугу. Послезавтра — обвинение. А потом — цепь. Не на шее, так на душе.

Юхань стиснул кулаки.

— Я… я не такой, — выдавил он. — Я просто… оступился.

— Оступаются раз, — ответила я. — А ты уже скатился к краю и даже не заметил.

Я развернула расписки, позволив ему увидеть печати и подписи. Его собственную — неровную, пьяную.

— Смотри внимательно, — сказала я. — Это твое настоящее лицо. Не то, что ты показываешь родителям. И если ты не хочешь, чтобы его увидели все…

Я медленно сложила бумаги обратно.

— …ты сделаешь ровно то, что я скажу.

— Все? — прошептал он.

— Все, — кивнула я. — Без торга.

Полчаса спустя, когда Юхань уже ушел в свою часть дома, я вышла в сад и прислонилась к стволу старой локвы, росшей здесь сколько я себя помню. Устало прикрыла глаза.

Получится или нет? Как знать, поумнеет ли брат с возрастом. В прошлый раз он не успел… а теперь? Что будет с ним дальше? А с нами? Я не знаю. Но я постараюсь их всех сберечь!

— Госпожа. — Голос искалеченного телохранителя заставил меня вздрогнуть и резко открыть глаза.

Человек в маске стоял прямо передо мной и, как только убедился, что я его вижу, плавно опустился на одно колено.

— Госпожа, я готов дать вам кровную клятву. Из тех, которые невозможно нарушить, не призвав на свою голову гнев небожителей.

Я криво усмехнулась в ответ. Гнев небожителей… Если человек хочет предать, его ничто не остановит, и уж тем более небеса. Я убедилась в этом не один раз. Да что там, сама клялась и кровью, и памятью родителей, и призывала небожителей в свидетели.

Мне не поверили. Где-то в глубине души я понимаю почему. Но простить все равно не могу.

— Хорошо. Я приму твою клятву.

Слова прозвучали спокойнее, чем я себя чувствовала. На самом деле внутри все было натянуто, как струна гуциня перед первым аккордом.

— Назови свое имя, — сказала я тихо.

Он помедлил. Всего мгновение, но я заметила.

— У меня его отняли, — ответил он хрипло. — Там, где дали ошейник. С тех пор меня звали по-разному. Чаще всего «эй, ты».

Я вздохнула.

— Тогда выбери новое. Для этой клятвы.

Он поднял на меня взгляд. В темных глазах мелькнуло что-то почти забытое — право на выбор.

— Зовите меня Шэн, — сказал он после паузы. — Это имя дала мне мать. Я давно его не произносил.

— Хорошо, Шэн, — кивнула я. — Говори.

Он вытащил из-за пояса короткий нож. Не боевой — простой, почти кухонный. Провел лезвием по ладони быстро, привычно. Я не стала останавливать.

— Клянусь кровью, что течет во мне, — произнес он негромко, — и жизнью, которую вы мне вернули… служить вам, госпожа Ли Илинь. Хранить вашу жизнь, вашу тайну и ваш путь. Не поднимать руку против вас. Не предавать ни словом, ни делом, ни молчанием. Если нарушу, пусть эта кровь станет мне ядом, а ноги приведут к гибели.

Ветер прошелся по саду, зашевелил листья локвы. Где-то далеко вскрикнула ночная птица.

Я достала из прически золотую шпильку с нефритовой каплей. Провела острым концом по пальцу.

— Я, Ли Илинь, — сказала я, — принимаю твою клятву. И обещаю: пока ты верен мне, я не выдам тебя обратно в цепи. Не отдам как вещь. Не брошу, если станешь неудобен. Но и пощады за предательство не жди.

Я коснулась его ладони своей. Кровь смешалась. На миг мне показалось, что воздух стал плотнее. Или это просто сердце так стучало в ушах.

Шэн медленно поднялся.

— Прикажете что-нибудь сейчас, госпожа?

Я устало прислонилась спиной к стволу локвы и позволила себе короткую паузу.

— Да, — сказала я наконец. — Первое твое задание.

Он замер, весь внимание.

— Завтра с рассветом ты поднимешь моего непутевого братца на ноги и передашь ему, что отныне и следующие три года он будет делать то, что ты ему прикажешь. Найди хорошего учителя боевых искусств. Юхань всегда пренебрегал этой стороной жизни, а родители его жалели, пророча стезю ученого. Зря. Теперь придется наверстывать. И чтобы без всякой жалости. Он должен стать лучшим в своем поколении. А на вторую половину дня найди самых знающих и строгих учителей, которые не стесняются стимулировать прилежание палками. Брат будет развиваться гармонично. И еще… я правильно поняла, у тебя есть знакомые с городского дна? Воры, проститутки, мошенники, игроки?

— Есть, госпожа. — Внимательные глаза буквально прожгли меня сквозь прорезь маски.

— Отлично. Все время, когда мой брат не спит, не учит древние трактаты и не занимается боевыми искусствами, он должен провести с учителями из этих людей и увидеть изнанку богатства и блеска. Научиться различать ложь и правду, выявлять предателей, видеть суть показного дружелюбия и фальшь продажной женской ласки. Ты сможешь найти тех, кто достаточно умен, чтобы не испортить мальчишку, но научить его жизни?

Почему мне показалось, что глаза телохранителя сверкнули искренним восторгом?

— Сумею, госпожа. Вашему брату невероятно повезло.

— Отлично. Приведешь их сначала ко мне, я сама расспрошу каждого. Как только мы отладим эту систему, отправишься со мной в столицу. Начинается императорский отбор. В котором мы должны проиграть, но так, чтобы не уронить честь семьи Ли.

— Проиграть, госпожа? — Он удивился. Искренне и неподдельно. И как-то… слишком сильно?

Я криво усмехнулась:

— Именно. Проиграть. Я не хочу иметь ничего общего с императорским двором и интригами Запретного города. А сейчас… будь добр, принеси чаю. И просто побудь рядом. Мне нужно немного тишины. И человек, который не станет врать.

Шэн склонил голову так низко, как позволяла поза.

— Будет исполнено, госпожа.

Он развернулся беззвучно и исчез между деревьями. Я осталась одна под старой локвой, прислушиваясь к ночи. Листья шуршали тихо, успокаивающе, но внутри покоя не было.

Проиграть… Смешное слово. В прошлой жизни я слишком хорошо знала цену «побед» при дворе. Каждая из них оставляла на теле и душе рубцы, которые не залечивались даже временем. Я выиграла тогда все, кроме самого главного.

Я прикрыла глаза и позволила себе вспомнить: белый нефрит дворцовых ступеней, холодные взгляды старших наложниц, медленный, взвешенный голос императора — и ту бездну одиночества, что пряталась за позолотой.

А еще — любовь. Неожиданную, такую яркую и невозможную. В которую я сначала так долго не верила, а потом бросилась как в омут, с головой. И утонула в ледяных глубинах. Человек, который клялся мне в любви, не поверил моим словам. Тот, кто обещал небо и землю, обрушил их мне на голову. Тот, кто должен был дарить тепло и блаженство, подарил адское пекло и такие муки, что…

Нет. Второго такого круга ада я не выдержу. Да и не собираюсь.

Шэн вернулся быстро, поставил на каменный столик поднос с чайником и двумя чашками, от которых поднимался тонкий пар.

— Листья с гор Хуанлин, — сказал он негромко. — Успокаивают сердце и проясняют мысли.

— Благодарю.

Я взяла чашку, обхватив ее ладонями. Тепло медленно проникало внутрь, снимая дрожь, которую я так долго сдерживала.

И задумалась: почему я опять поверила мужчине? Вот этому искалеченному бойцу, знакомому с самыми грязными тайнами городского дна и рабства? Что в нем такого? Его клятва? То, что он — моя собственность?

Нет. Горько признавать, но больше всего меня подкупило другое: он совсем, ни капли, ни тени не похож на самого важного человека из моего прошлого.

Глупо? Еще как. Но у меня все равно нет другого выхода, одна я не справлюсь.

Следующее утро началось с громкого, полного боли и отчаяния вопля, разбудившего не только меня, но и половину города, кажется.

Юхань вопил самозабвенно и отчаянно, стоя полуголый посреди двора, и пытался стереть с лица холодную воду. Он не видел, как со стороны колодца подходит Шэн с еще одним ведром ледяной бодрости.

— ЦЗЕ-Э-Э-Э! — надрывался брат. — Он сумасшедший! Он убийца! Он демон в человеческой коже! Он… А-а-а!

Ему на голову опрокинулось второе ведро. Вопль перешел в нечленораздельный задушенный звук, достойный скорее чайника, чем наследника уважаемого рода.

— Доброе утро, молодой господин, — спокойно сказал Шэн. — Рассвет. Лучшее время для начала новой жизни.

Юхань стоял дрожа, мокрый до нитки, слипшиеся волосы лезли в глаза, губы посинели.

— Ты… ты… ты же не говорил, что так… — Он закашлялся. — Я же… я же не солдат…

— Пока нет, — невозмутимо согласился Шэн. — Поэтому начнем с того, чтобы вы хотя бы не умирали от холодной воды.

Он сделал шаг вперед. Юхань инстинктивно отступил.

— Стой. Где цзе? Я требую видеть цзе! Это ее произвол! Это…

— Это ее милость, — перебил Шэн. — И мой приказ.

Он коротко посмотрел на брата, оценивающе, без злобы, но и без капли сочувствия.

— Бег.

— Что?

— Бег, — повторил Шэн. — До ворот. Обратно. И снова. Пока не перестанете орать и не начнете дышать.

— Я ученый! — взвыл Юхань. — Мне положено беречь тело! Это сосуд разума!

— Прекрасно, — кивнул Шэн. — Тогда будем беречь. Движением.

И пнул ногой стоявший рядом таз. Металлический звон прозвучал как выстрел. Юхань сорвался с места.

Я наблюдала за этим из-за приоткрытой створки галереи, кутаясь в накинутый халат и прижимая к губам чашку с чаем. Пар поднимался тонкой струйкой, солнце только-только начинало золотить верхушки деревьев, а во дворе уже разворачивалась маленькая личная трагедия.

Юхань добежал до ворот, почти рухнул, развернулся, побежал обратно, спотыкаясь, поскальзываясь на мокрых камнях.

— Я… больше… не буду… — выдохнул он подбегая. — Клянусь… ни в один… игорный дом…

— Не слышу дыхания, — ровно сказал Шэн. — Слишком много слов.

Юхань простонал и побежал дальше. Я невольно усмехнулась в чашку. Вот так. Знакомься, братик, это жизнь без подушек.

— Может, ты слишком строга к нашему А-Ханю? — осторожно вздохнула мама, когда мы собрались на завтрак в большом павильоне. Сидели за столом и наблюдали, как Шэн ходит с палкой вокруг стоящего на полусогнутых ногах братца и точными, не очень сильными, но явно чувствительными ударами правит его боевую стойку.

— Мам, лучшие умы пребывают в гармонии, — усмехнулась я, косясь на отца. Мне было любопытно, будет ли он вмешиваться. Теоретически только папа мог бы просто запретить мне мучить младшего брата. — Столица — жестокое место. Каждый ученый и чиновник высокого ранга должен уметь за себя постоять и защитить свою семью. Нам повезло, у Юханя будут лучшие учителя в Поднебесной. Мы ведь не станем скупиться?

— Верно, дочка. — Папа допил чай и встал. — Жаль, что я был так долго занят на службе и не озаботился этим вопросом лично. Почти упустил сына. Дорогая жена, не беспокойся, поверь, тяжело сделать только первые шаги, дальше мальчик сам побежит, не остановишь.

Мама только вздохнула и смирилась. Я еще рано утром под честное слово показала ей расписки Юханя, и это ее всерьез напугало. Еще бы! Мальчишка едва не вляпался в очень серьезную беду. И как бы наша добрая мамочка ни жалела своего маленького мальчика, она смирилась с будущими строгостями.

Вторая половина дня наполнилась новыми стонами, потому что в поместье семьи Ли прибыл непревзойденный учитель Хин. С полным коробом мудрых трактатов на спине прислужника… и с палкой в сухих мускулистых руках.

Учитель Хин оказался именно таким, каким я его помнила по прошлой жизни: невысокий, жилистый, с лицом человека, который давно примирился с несовершенством мира и потому решил исправлять его вручную.

— Это он? — спросил учитель, окинув Юханя быстрым взглядом, будто прикидывал вес мешка риса. — Хм. Живой. Уже неплохо.

Юхань вздрогнул.

— Наставник Хин… — начал было он, пытаясь выпрямиться и принять достойный вид, но палка тут же мягко, почти ласково ткнулась ему под колено.

— Не напрягайся, — посоветовал учитель. — Напряжение мешает думать. А думать тебе придется много.

Он махнул рукой прислужнику, и тот аккуратно поставил у стены короб с трактатами. Короб выглядел тяжелым. Очень.

— С этого дня, — продолжил Хин, — ты будешь читать по три свитка утром и по два вечером. Не пересказывать. Понимать. Если не поймешь — прочтешь снова. Если снова не поймешь — прочтешь стоя. Если и тогда не поймешь…

Палка легко легла на ладонь.

— …мы обсудим текст через тело. Иногда оно соображает быстрее головы.

Юхань сглотнул.

— Учитель… а можно… — он покосился на меня, — можно без палки?

— Можно, — неожиданно легко согласился Хин. — Если ты уже мудрец.

— Я… — Юхань замялся. — Пока нет.

— Тогда нельзя, — подытожил учитель и повернулся ко мне. — Госпожа Ли, вы уверены, что хотите именно такого пути для брата?

Я встретила его взгляд спокойно.

— Абсолютно.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда предупреждаю сразу: через месяц он будет меня ненавидеть. Через два — бояться. Через три — уважать. Если вы готовы пережить это вместе с ним, я берусь.

— Готова, — ответила я без колебаний.

Учитель Хин усмехнулся краешком губ, едва заметно, но одобрительно.

— Тогда начнем.

— У-у-у, — взвыл Юхань. Но шепотом. Все же брат у меня хотя и балбес, но не совсем дурак.

Пока учитель Хин вбивал в его голову книжные премудрости, я снова покинула поместье, чтобы устроиться на втором этаже одной из многочисленных чайных. Мне предстояло собеседование с еще тремя учителями. Из тех, которых не пускают в приличные дома.

Я вернулась в поместье уже под вечер, уставшая, с гулом в голове, но довольная. Во дворе все еще слышались команды учителя Хина, редкие, сдержанные стоны Юханя и сухие удары палки — ритм новой реальности, к которой брату предстояло привыкать.

Я не стала выходить к ним. Не потому, что было жаль, а потому, что знала: если вмешаюсь сейчас, разрушу все, что с таким трудом начала выстраивать.

Следующие дни слились в плотный тяжелый поток. Юхань вставал до рассвета. Сначала его будили ведром холодной воды и болью в мышцах, о существовании которых он раньше и не подозревал. Днем — трактаты, комментарии, переписывание текстов до судорог в пальцах. Вечером — уроки жизни без прикрас: разговоры, от которых хочется отвернуться, истории, от которых мутит, и правда, которую невозможно развидеть.

Он худел. Темнел под глазами. Перестал жаловаться. Это было хорошим знаком. Я же параллельно готовилась к отбору — так, как не готовятся те, кто мечтает победить.

Платья были выбраны безупречно: ни одного оттенка, который мог бы вызвать раздражение старших дам дворца, ни одной детали, что кричала бы о желании выделиться. Украшения — скромные, но дорогие, говорящие о статусе, а не о тщеславии. Прически — безукоризненные, но лишенные показной сложности.

Я репетировала поклоны. Медленные, правильные, без заискивания. Отрабатывала ответы на вопросы, которые мне задавали в прошлой жизни. Училась говорить достаточно умно, но не слишком. Моя задача — создать впечатление заучки и тени. Слишком предсказуемой, чтобы кто-то насторожился. Слишком книжной, чтобы заподозрить самостоятельность в суждениях. Слишком стандартной, чтобы выделяться внешностью. И слишком умной для того, чтобы безнаказанно использовать втемную.

В положенный срок паланкин с претенденткой выплыл из ворот поместья Ли, и я даже не стала оглядываться, чтобы увидеть папу и маму. Они стояли на пороге центрального павильона и махали мне вслед, желая удачи. Даже брат пришел, ненадолго освободившись от учебы. Ему предстояло привыкать к новому учителю боевых искусств, потому что Шэн отбывал со мной в Запретный город.

Не оглядывалась я по двум причинам: чтобы не расплакаться и потому, что твердо пообещала самой себе — на этот раз я вернусь!

Запретный город встретил нас запахом розовых кустов. Прежняя императрица обожала эти цветы, и почти вся центральная резиденция была усажена ими. Девушки, прибывшие к воротам Запретного города одновременно со мной, уже вышли из своих паланкинов и толпились чуть в стороне от главных ворот, там, где покачивалась высокая шапка первого евнуха с длинным свитком в руках. Евнух зачитывал имена по списку и распределял кандидаток по группам.

Я опустила глаза и позволила служанкам помочь мне выйти из паланкина, двигаясь неторопливо, без суеты, как и полагалось барышне из уважаемого дома, не слишком жаждущей внимания. Рядом уже щебетали другие кандидатки — кто-то возбужденно, кто-то напоказ скромно, а кто-то с плохо скрытым высокомерием. Я узнавала этот хор. В прошлой жизни он звучал точно так же.

Первый евнух поднял руку, призывая к тишине, и голоса послушно стихли.

— Ли Илинь, дом Ли из восточного округа, — прозвучало мое имя.

Я шагнула вперед, поклонилась ровно настолько, насколько требовал церемониал, и без лишних слов встала туда, куда указал тонкий, украшенный перстнями палец. В третью группу. Не лучшую и не худшую. Прекрасно.

Шэн остался за внешними воротами. Я знала это, чувствовала даже сквозь камень и расстояние. Он не смотрел мне вслед демонстративно, я бы заметила. Он просто был там. Как и обещал.

Нас провели через первые дворы, мимо цветников и прудов, где вода была настолько прозрачной, что казалась ненастоящей. Запретный город умел давить не величием, а выверенной красотой. Здесь каждая плитка знала свое место, каждый куст был подстрижен в нужный день, каждый человек — заменим.

— Стоять! — А вот и первое препятствие. Сейчас что-то будет.

Первая Восхитительная Наложница Дан Юй собственной персоной. «Первая Восхитительная Наложница» — это ее официальный титул, присвоенный императором. Вместе со своим дворцом в глубине Запретного города, штатом служанок, евнухов и домашних животных.

— Первая группа ничтожеств, налево! — Все как и в прошлый раз. Восхитительная Дан получила от императора задание или привилегию, как посмотреть: муштровать и отбирать тех девиц, что удостоятся чести предстать перед глазами вдовствующей императрицы.

Отнюдь не самого императора и даже не принцев. Пока только матери Сына Неба, чтобы она самолично отобрала тех, кого сочтет достойным взгляда своего сына.

Я на этот раз благополучно увильнула от сомнительного счастья оказаться в группе первых «ничтожеств», самых перспективных на взгляд отборочной комиссии. И с легким сочувствием смотрела вслед веренице девушек, послушно семенящих в сторону Алого павильона. Они еще не знают, что их ждет…

— Вторая группа. — А вот и величественная змея Пин. Вторая Блистательная Наложница, если официально, Пин Син редкостно точное воплощение народной поговорки «гадюка в сиропе». — За мной!

Эти засеменили к Зеленому павильону. Осталось еще две группы — четвертые, те, которые совсем неудачницы, и мы, ни рис, ни просо, третья группа. Идеальная для меня, потому что нашей наставницей станет…

— О нет! — Ближайшая соседка по строю девушек едва слышно застонала. — Только не она!

Вот дурочка… не понимает своего счастья. Я позволила себе едва заметную тень улыбки и тоже посмотрела туда, откуда уже доносился сухой отчетливый звук шагов.

— Третья группа, — произнес голос, в котором не было ни меда Дан, ни яда Пин, — ко мне.

Она вышла из-за колонн без спешки. Среднего роста, в простом темно-сером одеянии без вышивки, без броских украшений, с гладко убранными волосами. Лицо — спокойное, почти невыразительное. Глаза — холодные и внимательные, как у человека, привыкшего считать чужие ошибки.

— Старшая наставница Жун, — прошептали где-то сбоку с благоговейным ужасом.

Я опустила взгляд ровно настолько, насколько следовало. Если Дан ломает, а Пин травит, то Жун… Жун вычеркивает. Тихо, аккуратно, без лишнего шума. В прошлой жизни именно она сочла меня «приемлемой». Не выдающейся. Не опасной. И это поначалу даже спасло мне жизнь.

— Вы, — ее палец безошибочно указал на нас, — будете учиться выживать. Не блистать. Не нравиться. Не привлекать внимание. А выживать. Кто не справится — уйдет.

Она развернулась и пошла не оглядываясь. Мы двинулись следом, чуть менее ровно, чем хотелось бы, но уже тише, чем прежде.

— Видишь? — прошептала та же соседка. — Она даже не улыбается…

— Это и хорошо, — так же тихо ответила я. — Улыбка здесь редко означает что-то хорошее.

Нас привели в Западный павильон. Менее нарядный, чем Алый или Зеленый, зато прохладный и строгий. Здесь не было прудов с лотосами, только камень, тень и длинные коридоры.

— С этого момента, — сказала Жун, остановившись, — вы забудете, кто вы и откуда. Здесь вы пустые сосуды. Я решу, чем вас наполнить. А если сосуд треснет, выброшу.

Она прошлась взглядом по нашим лицам. На мне задержалась на долю секунды дольше.

— Ли Илинь, — произнесла она, словно пробуя имя на вкус. — Ты.

Я шагнула вперед.

— Да, наставница.

— Ты будешь старшей в комнате. Следить за порядком. Докладывать о нарушениях.

По строю прошел едва уловимый шепот. Старшая — это не честь. Это ответственность и первая мишень.

— Понимаешь, что это значит? — спросила Жун.

— Да, наставница.

— Хорошо. Если ошибешься, накажу тебя первой.

Ван Июй

Вот я и снова здесь… в стенах Запретного города, лежащего под моими ногами как спелый беззащитный плод, доверчиво повернутый румяным боком к тому, кто готов вонзить зубы в сочную мякоть.

Запретный город у моих ног… и я не знаю, нужен ли он мне. Ведь на главный вопрос я себе так и не ответил.

Почему моя жена-предательница спасла мне жизнь тогда, когда легко могла просто ничего не делать и получить, наконец, то, чего добивалась?

Почему она решила пожертвовать собой?

Почему сказала те слова…

«Если будет… следующая жизнь… я хочу никогда не встречаться с вами, мой император…»

Я сошел с ума. От ярости, от гнева и от непонимания! Она посмела умереть и не ответила ни на один мой вопрос! Серьезно?! Ли Илинь думала, что я ее отпущу?!

Запретный ритуал на алтаре забытого бога — тайна, известная немногим в Поднебесной. Даже императорам.

Цена была ясна с самого начала. Я отдал имя. Статус. Тело — почти полностью. И право быть узнанным.

Ритуал сработал криво, как и все запретное. Я вернулся, но не туда, где был императором, а туда, где еще мог им не стать.

Проснулся в цепях. Раб, боевой, без имени. С ошейником и клеймом, с телом, которое ломали медленно и со знанием дела. Может, так даже лучше — вот-вот меня должен был освободить мой верный слуга, вернуть мне истинный облик, излечить шрамы. Но… в этот раз все пошло совсем не так.

Откуда она выскочила, эта невероятная женщина?! Почему поступила на этот раз совсем по-другому? С какой стати дочери влиятельного чиновника выкупать покалеченного раба у жестокого хозяина?

Острое подозрение заставило замереть на месте. Неужели… неужели она помнит ту, прошлую жизнь?! И что собирается со мной сделать? Добить? Закончить то, что не получилось в прошлый раз?

Нет, погодите… эта ненормальная не дала меня убить и погибла сама! Так что же…

На тот момент я был так ошеломлен, так запутался, что какое-то время просто плыл по течению, не обращая внимания даже на то, что из-за изменившейся судьбы не попал в пыточные подвалы Хенча, где меня должен был найти Ту Рий. Получается, сломал все его долгое расследование.

Но, придя немного в себя, я решил, что ничего страшного. Просто дам о себе знать чуть позже. А пока лучше понаблюдать за Илинь… и убедиться, что она помнит. Или не помнит прошлое-будущее.

Я стал наблюдать. Осторожно, молча. Так, как умеют только те, кто слишком долго жил при дворе и знает цену лишнему слову. Если Илинь помнит, она рано или поздно ошибется. Прошлое невозможно прожить дважды, не оставив следов.

И следы были. Она слишком рано знала, кого бояться. Слишком точно выбирала оттенки шелка, чтобы не вызвать ненависть у тех, кто еще не должен был ненавидеть. Слишком уверенно говорила с братом, словно уже видела, чем закончится его беспечность. Слишком хладнокровно приняла мою клятву, будто знала, что клятвы ничего не значат — и значат все.

А главное — она ни разу, ни единым взглядом не посмотрела на меня так, как смотрят на мужчину. На раба — да. На инструмент — безусловно. На опасного, но полезного зверя — иногда.

Это злило сильнее цепей. Если она помнит, почему не боится? Если не помнит, почему действует так, будто ведет партию, финал которой уже видела? Или она меня не узнает? Но если Илинь была в заговоре с самого начала, она должна знать, какова была моя внешность до обретения силы и истинного облика!

Я ждал. Наблюдал. И ничего не понимал. Ли Илинь знала будущее, но… тогда почему вела себя так, будто ее цель — не власть? Будто она не хочет того, ради чего предала: не хочет трона, не хочет дворца, не хочет… меня. Даже встречать меня не хочет!

Она хочет прожить эту жизнь иначе. Изменить не результат — путь. Разорвать узел, а не просто перерезать нить. И в этом было самое опасное.

Потому что если Илинь действительно решила прожить жизнь так, чтобы никогда со мной не встретиться, тогда мой запретный ритуал был не спасением, а ловушкой. Для меня.

Я ведь вернулся ради нее! Как она смеет… сначала заслонила меня собой, умерла у меня на руках, заливая их кровью, а теперь делает все, чтобы мы даже не встретились?! И думает, я ей это позволю?!

Стоп. Запутался. Если она хочет помочь тем, ради кого предала в той жизни, ее действия неправильные. Надо все наоборот. Сблизиться с нужными людьми, предупредить… Или это просто особенно хитрый план и Ли Илинь только делает вид, что не узнала, а сама готовит ловушку? А ведет себя равнодушно потому, что ей больше нет нужды лгать о любви?

Я заставил себя остановиться, когда желание схватить, прижать, запереть, лишить путей отхода поднялось слишком резко, слишком знакомо. Стратеги так не действуют — это путь проигравшего мужчины. Второй раз я этого уже не допущу.

Если Илинь действительно помнит, значит, она опаснее любого моего врага. Если не помнит и все эти несоответствия — результат моего криво получившегося ритуала, то тем более, потому что тогда она становится непредсказуемой стихией, а не фигурой на доске.

А этого я позволить не могу. Не после того, как она умерла у меня на руках, а я отдал половину себя, чтобы вернуться. Судьба сама вложила мне в ладони второй шанс.

Она может не хотеть дворца, власти, меня, но в этот раз уйти не сможет. Я решу, когда и куда ей идти, кто будет с ней рядом и что ей чувствовать.

А сейчас… сейчас самый удобный момент сделать первый шаг по своей дороге. Я верну все. Свою империю, своих друзей… многие из которых в прошлый раз погибли на этом пути ради того, чтобы я достиг цели. На этот раз будет иначе!

Ли Илинь сейчас в безопасности, причем там, где у нее некоторое время будут жесткие рамки, из которых ей не вырваться. Значит, на эти дни у меня развязаны руки. И самое время отыскать Ту Рия. Именно его ритуал мне сейчас нужен. Или не сейчас?

В прошлый раз этот ритуал, помимо родной внешности, вернул мне память. Ведь до четырнадцати лет меня воспитывали как одного из наследников. И только потом в результате заговора, побоявшись обагрить руки кровью истинной династии, накинули морок, изменили тело и продали в рабство как беспамятного дикаря.

Теперь… теперь другое дело. Я не буду милосердным, как в прошлый раз. Раздавлю змею, расквитаюсь с врагами раньше и жестче, не оставив даже шанса ужалить!

Ли Илинь

Старшая в комнате — это глаза, уши и громоотвод. Та, на кого будут злиться, кого будут проверять, через кого будут пытаться влиять. Идеально для моих планов.

Меня отвели отдельно, показали помещение. Узкая комната с шестью футонами, низкими столиками и нишей для вещей. Камень холодный, даже днем. Западный павильон не балует теплом — ни телесным, ни душевным.

— Твоя задача проста, — сказала сопровождавшая нас младшая надзирательница. — Подъем, тишина после третьего колокола, отсутствие разговоров после отбоя. Все нарушения — доклад.

— Поняла, — ответила я.

Когда дверь закрылась, девушки уставились на меня с плохо скрываемой смесью страха и надежды. Кто-то уже прикидывал, можно ли договориться. Кто-то — как быстро меня возненавидеть.

— Я не собираюсь вас подставлять, — сказала я спокойно, прежде чем они успели заговорить. — Но и покрывать глупости не стану. Делайте что велено, и проблем не будет.

Первые дни подтвердили мои ожидания. Жун не кричала, не унижала, не искала любимиц. Она давала задания — сухо, точно, без пояснений. Ошибка не сопровождалась наказанием сразу, просто делалась отметка. Вторая ошибка — еще одна. Третья — и девушку уводили. Без сцен и объяснений, просто имя исчезало из списка.

По мне, так самое правильное поведение. Госпожа Жун и потом, выжив среди всех перипетий дворцовых переворотов, оставалась верна себе. И верна тому, кому присягала, кстати. У нее, казалось, не было эмоций и слабостей.

И только я знала, что на самом деле это не так.

У госпожи Жун есть любимая сестра. Младшая. Замужем за министром ткачества. Счастливо замужем, во всяком случае сейчас и сама госпожа Жун Тай так думает, и ее сестричка Жун Циси.

И только я знаю, чем закончится этот брак — смертью наивной доброй Циси, благодаря приданому которой не самый удачливый чиновник четвертого ранга возвысился до министра, завел тайную наложницу, подменил ее сыном дочь первой жены. И когда через десять лет госпожа Жун потеряла большую часть влияния при дворе, а приданое младшей госпожи было истрачено или хитрым способом переведено на мужа, наложницу и их наследника, от Циси цинично избавились, еще и рассказав напоследок, что ее сын — вовсе не ее сын. А что стало с девочкой, так и осталось неизвестным.

И вот сейчас как раз то время, когда младшая госпожа Жун дохаживает последний месяц. И можно многое изменить… а заодно получить полную преданность старшей госпожи Жун.

Западный павильон ночью был другим. Камень отдавал холодом, шаги звучали громче, за каждым углом мерещились тени. Я шла медленно, уверенно, как человек, который имеет право здесь находиться. Старшая в комнате — уже почти должность.

Кухонный двор пустовал, зато у бокового коридора я услышала голоса.

— …опять плохо спала, — жаловался женский голос. Тихо, устало. — Сердце колотится, как птица в клетке.

— Госпожа, — отвечал другой, мужской, слишком услужливый. — Вам нельзя волноваться. Министр строго велел…

Я замерла в тени. Не ошиблась со временем и предположениями, все сходилось слишком точно, чтобы быть совпадением.

— Передайте ему, — голос женщины дрогнул, — что я… я хочу видеть сестру. Хоть раз. Перед родами.

Короткая пауза.

— Боюсь, сейчас это невозможно, госпожа, — мягко, слишком мягко ответил мужчина. — Старшая госпожа Жун занята во дворце, а вам нужен покой.

Я стиснула пальцы. Покой, конечно же. Именно этим словом потом оправдывали яд в лекарстве. Именно «покой» стал последним, что Циси услышала перед тем, как мир для нее погас. Ребенок родится слабым, а сама Циси еще долго не сможет оправиться после тяжелых родов, а там станет слишком поздно. Возможно, я все же просчиталась и толика яда уже сейчас поступает в организм несчастной женщины. Но также я знала наверняка, что он имеет накопительный эффект и при должной поддержке спокойно выводится из организма без последствий.

Вернувшись в комнату, я легла и долго смотрела в темноту. Действовать прямо — значит спугнуть. Министр слишком осторожен, он не даст повода себя заподозрить сейчас. И если я напрямую выступлю против него, лишь сделаю хуже для всех и, быть может, ускорю печальный финал для Циси.

Мне требовался официальный повод, который не вызовет подозрений и позволит старшей госпоже Жун вмешаться самой.

Собственно… до родов осталось совсем немного времени. Если за этот период приловчиться давать Циси особый отвар, выводящий из организма любые яды, а потом перехватить родную девочку, от которой наверняка будет приказано избавиться слугам, я получу требуемые доказательства. А еще лучше, если исхитрюсь привести в нужный момент саму старшую госпожу Жун, чтобы она увидела и услышала все лично.

Значит, что? Доверие старшей госпожи Жун — вот что мне сейчас нужно больше всего. Не близость, не благоволение, а именно доверие к моим словам и тем сведениям, что я приношу. Тут будет немного трудно, но… я ведь кое-что знаю из будущего, не только про сестер Жун, но и еще кое-какие события, случившиеся в Запретном городе во время отбора.

Что ж, прошло три дня, прежде чем я постучала в двери личных покоев старшей наставницы. Сердце колотилось в горле — завтра первый этап большого смотра, после которого будет назначена группа тех, кто претендует на милость судьбы, и другая, та, что будет признана худшей и поставлена в жесткие условия: один промах одной девушки — и все ее товарки будут отправлены вон. А их наставница понижена в звании.

В прошлый раз я сама была в другой группе, а госпожа Жун и ее девочки оказались жертвами интриг, к которым, по сути, не имели никакого отношения.

Пришло время менять события. Я постучала ровно три раза.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Покои старшей наставницы выглядели достаточно аскетично: стол, два стула, полка со свитками, курильница без запаха. Ничего личного, цветы и те сухие, учебные, с подписями о свойствах. Жун Тай сидела у стола и писала, при моем появлении даже не подняла головы. Я молчала.

— Говори, — наконец сказала она не глядя. — Если пришла просить — зря. Если жаловаться — тем более.

— Я пришла предупредить, — ответила я спокойно. Кисть замерла.

— Предупреждают те, кто уверен, — сказала Жун. — Или те, кто слишком самонадеян.

— Я уверена. И самонадеянной быть не могу, мне слишком дорого мое место… и ваше.

Теперь она подняла глаза. Взгляд был прямым, режущим.

— Говори точнее.

— Завтра во время первого смотра Первая Восхитительная Наложница Дан попытается выставить третью группу как «недостаточно выносливую». Будет проверка на жару и жажду. Формально — ради отбора. Фактически — чтобы ослабить вашу позицию перед вдовствующей императрицей.

Тишина в комнате стала плотной.

— Продолжай, — сказала Жун очень тихо.

— Вторая Блистательная Пин поддержит ее. Скажет, что вы слишком мягки, что ваши методы не дают блестящих результатов, что третья группа серая, невыразительная, недостойная дальнейших вложений.

Я подняла взгляд.

— Это ложь. Но доказать это будет сложно, если вы не будете готовы.

Жун Тай смотрела на меня долго. Слишком долго и внимательно для человека, который не верит.

— Откуда ты это знаешь? — наконец спросила она.

— Наложница Дан уже велела перенести сосуды с водой ближе к Алому павильону, — ответила я. — А для Западного приготовили лишь половину нормы. Я видела распоряжение у кладовой, его подписал младший евнух Чжоу. Он предан наложнице Дан. А кроме того, в нашу воду добавлен порошок горного жемчуга. Вы знаете, он не нанесет вреда, это не яд и не порча. Даже если это заметят, никого не обвинят. Но вот жажду порошок усиливает и…

— И вызывает слабость, — прищурилась Жун Тай. — Я все проверю. Если ты солгала или ошиблась…

— Я отвечу перед вами. — Моя склоненная голова позволяла спрятать глаза. Слишком уж они были… уверенными. — Но в любом случае лучше перепроверить все.

— Иди к себе и вели девушкам готовиться. Пусть хорошо поедят с вечера, я прикажу добавить в ваш ужин пуховые ягоды. Проследи, чтобы их съели все.

Я склонилась еще ниже и поспешила сбежать. Пуховые ягоды — похожие на суховатые персики плоды с нежной, будто шерстяной шкуркой — использовались воинами вечером перед битвой. Они давали долгую сытость и много сил.

Следующий день будет решающим… точны ли мои воспоминания, не изменилось ли что-то в плане наложницы Дан? Поверит ли мне Жун Тай?

Ван Июй

Ли Илинь

— Как ты сюда попал?! — У меня от ужаса едва коленки не подкосились.

Еще бы, меньше всего я ожидала увидеть эту массивную фигуру на территории Запретного города. В эти сады не смеет ступить ни один мужчина, не ставший кастратом или не получивший особого разрешения в императорской канцелярии.

И что мне теперь делать с этим дураком, нарушившим один из строжайших запретов?! Я так рассчитывала на его помощь, а вместо нее теперь придется самого спасать!

— Да что ж ты застыл?! Двигайся! — Мои перепуганные трепыхания и попытки затащить мужчину за поворот, в кусты, куда-нибудь, где его сразу не заметят, выглядели смешным нападением молочного котенка на сторожевого пса: много суеты и никакого толку. Да что ж такое-то!

— Госпожа, — лицо в маске наконец качнулось и приблизилось, когда мужчина наклонился, — успокойтесь. Я здесь не просто так, я…

У меня все внутри оборвалось. Зачем он пришел, зачем так рисковал? Неужели что-то случилось?

— Семья? Кто? Что?!

— Госпожа, все хорошо с вашей семьей. Я просто здесь работаю.

— Что значит «работаю»? — прошипела я, оглядываясь по сторонам. Каменные дорожки сада казались слишком открытыми и светлыми. Любая служанка, любой евнух — и ему конец.

— Меня перевели во внешнюю охрану Западного сектора, — спокойно сказал он. — Я не внутри павильонов.

Я уставилась на него.

— Ты… устроился в дворцовую охрану?

— Да, госпожа.

— Как?

Он чуть качнул головой.

— Через посредников. Вы же сами говорили, что мне стоит обзавестись полезными знакомствами.

Я прищурилась. Говорила — на рынке, в контексте защиты поместья. И никак не ожидала, что этот варвар окажется настолько инициативным!

— Ты понимаешь, что если выяснится, кто ты и откуда, то тебя казнят без разговоров?

— Понимаю.

— И все равно пошел?

— Да.

Я резко вздохнула и наконец отпустила его рукав.

— И зачем? — спросила уже холоднее.

— Ваша безопасность — моя забота, госпожа, — пожал плечами варвар. — Я не могу обеспечить ее, оставаясь вне стен Запретного города. Я поклялся. Вы сами потребовали эту клятву.

— Я требовала подчинения!

— Нет, госпожа, — серьезно покачал головой мужчина. — Вы хотели клятву, что я буду защищать вас и вашу семью ценой своей жизни. О бездумном послушании ни слова не было. И к лучшему, ведь тупое орудие не может по-настоящему спасти, только то, что имеет разум.

— Разум?! Это разум заставил тебя совать голову в петлю?!

— Госпожа, поверьте, мои связи вполне надежны. Я здесь на законных основаниях. И могу помочь. Например, сейчас. Что вы хотите, чтобы я для вас сделал?

Я проглотила множество слов, не ругательными из которых были только предлоги. Выдохнула.

Ничего не изменить, он уже здесь и уперся, как дурацкий мул в камень на дороге. Что ж… ладно, пусть помогает. Для начала, например, попробует перехватить похищенную дочь Циси, когда роды начнутся в одном из павильонов Запретного города.

— Хорошо, — процедила я наконец. — Раз уж ты проявил инициативу, проявляй ее с умом.

Он чуть наклонил голову.

— Слушаю.

— В павильоне министра ткачества у западной стены Запретного города скоро роды. Госпожа Циси должна родить в течение ближайших недель. Возможно, раньше.

Он кивнул, не перебивая.

— После родов ребенка попытаются подменить, — продолжила я, глядя ему прямо в глаза сквозь прорезь маски.

— Вы уверены?

— Да. Мне нужно знать, кто будет стоять на внешней охране в ночь родов. Кто дежурит у задних ворот и кто отвечает за вынос мусора и отработанных тряпок. Особенно ночью.

— Понял.

— Если появится закрытый сверток, который не должны видеть лишние глаза, ты его перехватишь.

Он не дрогнул.

— И что дальше?

— Дальше ты передашь его тем людям, которых я укажу. Никакой самодеятельности, никакого героизма. Если будет опасно…

Он чуть склонил голову.

— Если будет опасно, я выполню задачу быстрее.

Я стиснула зубы.

— Это приказ.

— Я вас услышал.

Вот именно — услышал, но не пообещал.

Я раздраженно выдохнула.

— И еще. Мне нужен список повитух, которые имеют доступ в дом министра. И имена тех, кто приносит отвары госпоже Циси. Особенно новые лица.

— Сделаю.

— Шэн, если тебя поймают, я не смогу тебя вытащить.

— Я не рассчитываю на это, госпожа. Не беспокойтесь.

— С тобой нельзя не беспокоиться. — Я не выдержала и ткнула его кулаком в грудь. — Ой…

— Осторожнее, госпожа, — хмыкнул каменный идол, о которого я только что едва не сломала руку. — Это все, что вы хотели бы мне поручить?

Почему мне показалось, будто его глаза как-то слишком внимательно впились в мое лицо? Впрочем… наверняка он опасается, что я пошлю его заняться чем-то более опасным, чем слежка за домом не самого влиятельного чиновника внутри запретных стен.

— Все. — Я пожала плечами. — И постарайся сделать все именно так, как я приказала. Когда я брала с тебя клятву, я подразумевала, что, если тебе велено идти на север, ты не побежишь на юг!

— Слушаюсь, госпожа, — низко поклонился варвар. — Я рад, что мне не придется шпионить за императором и его женами. Или носить им послания. Это слишком опасно.

— Что? — Я уже почти ушла, но теперь резко обернулась. — С какой стати ты ждал от меня таких поручений?

— Хм… простите, госпожа. — Шэн заметно смутился, опустил глаза и стал разглядывать пион на одной из клумб возле дорожки. — Я подумал… что вы захотите занять более высокое положение… с вашим умом…

— В другой раз не думай, — резко оборвала я. — А делай что сказано. И запомни раз и навсегда. Интриги императорских жен нас не касаются. Мы здесь ненадолго и уйдем, как только получится сделать это, не уронив достоинства семьи Ли. Понял?

— Понял, госпожа.

Слишком быстро и ровно, чтобы быть искренним.

— И еще, — добавила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Если услышишь хоть слово о том, что в доме министра появилась новая женщина — не служанка, не родственница, а именно женщина, докладываешь мне сразу.

В его взгляде мелькнуло что-то едва уловимое.

— Уже появилась, — спокойно сказал он.

Я замерла.

— Что?

— Три дня назад. Представлена как дальняя кузина из южных провинций. Поселена в боковом крыле. Слуг к ней не подпускают без особого распоряжения.

Холодок пробежал по спине. Похоже, в этот раз все идет даже быстрее, чем в прошлой жизни. Или же я тогда слишком поздно обратила внимание?

— Она молода? — спросила я тихо.

— Да.

— Красива?

Он чуть наклонил голову.

— Достаточно.

Значит, наложница уже введена в дом. Я медленно выдохнула.

— Хорошо, что ты здесь, — вырвалось у меня невольно.

Он никак не отреагировал на похвалу, продолжая смотреть на меня внимательно и неотрывно.

— Госпожа, — произнес он после паузы, — вы сказали, что мы уйдем отсюда, как только это станет возможно. Но чтобы уйти, нужно сначала пережить то, что внутри.

Я нахмурилась.

— Это философия?

— Нет. Наблюдение.

— Тогда наблюдай молча.

Он склонил голову.

— Да, госпожа.

Я развернулась, собираясь уйти, но остановилась.

— И еще.

Он замер.

— Ты слишком много думаешь о моих амбициях. Перестань.

— Как прикажете.

— Мне не нужен трон, — сказала я твердо. — И не нужна милость императора. Мне нужно, чтобы семья Ли осталась цела. И чтобы несколько людей остались живы.

Он чуть качнул головой.

— Тогда вам придется играть осторожнее, чем те, кто хочет власти.

Я резко посмотрела на него.

— Ты забываешься.

— Простите.

Шэн отступил на шаг, но я успела заметить: извинение было правильным по форме, но не по сути. Он слишком уверенный для раба и слишком спокойный для человека, рискующего головой.

— Возвращайся на пост, — сказала я наконец. — И больше не появляйся рядом со мной без крайней необходимости.

— Да, госпожа.

Он растворился за поворотом дорожки так тихо, что через мгновение казалось, что его и не было. Я осталась одна среди цветущих кустов. Мне не нужен трон. Я повторила это мысленно, как заклинание. Мне не нужен дворец. Не нужен наследник. Не нужен…

Я резко оборвала мысль. В прошлой жизни я влюбилась, как последняя дура, с первого взгляда. И когда настал опасный момент, выбрала неправильно. Именно из-за того, что я осталась верна своему мужу и императору, погибла моя семья.

Это был страшный выбор… который стоил мне слишком дорого. На этот раз все будет иначе. В этой жизни, мой повелитель, мы с вами не встретимся. Вам придется справляться самому.

Вот только в голове всплыла неожиданная мысль: если я не иду к власти, кто идет к ней сейчас?

Ван Июй

Вот, значит, как… вот, значит… хочешь снова сбежать, да?

Эта мысль билась в голове пойманной птицей. И отдавалась в груди острой болью. Неужели… неужели я так ошибался в ней? Неужели сам, своими руками…

Нет, рано об этом думать. Все еще слишком туманно. Например, что еще за игры с женой министра ткачества? Зачем это Илинь? Что она хочет выгадать? К кому подобраться через этого весьма посредственного чиновника?

Или дело в том, что его жена — сестра наставницы Жун? Все равно непонятно, что за интригу затеяла моя неугомонная женушка.

В любом случае я отдам распоряжение, и за павильоном, где сейчас находится роженица, приглядят мои люди. А сам я займусь другим, весьма важным делом.

В прошлой жизни мое восхождение к трону началось чуть позже, и из-за этого несколько весьма удобных возможностей оказалось упущено. Я понес потери, которых в этот раз намерен избежать. А также теперь есть возможность поквитаться с теми, кто в прошлом сумел ускользнуть от наказания.

Злая ухмылка тронула губы. Как там поживает наша прекрасная императрица-матушка? Ее еще не мучают кошмары? Призрак убитого ребенка не является посреди ночи? Не оставляет синяки от удушения на шее? Не вносит смятение в стройную систему власти и влияния, которую эта паучиха в ясном уме и твердой памяти рассчитывает до последнего шага?

Пора это исправить!

— Лю Синь, — произнес я негромко.

— Да.

— Скажи, в северном крыле дворца все еще служит старая нянька Ху?

Он приподнял бровь.

— Та, что раньше была при малом принце?

— Та самая.

— Жива. Постарела, но память при ней.

Я медленно кивнул.

— Передай ей мешочек с серебром. И одну историю.

— Какую?

— О том, что по ночам в западной галерее слышат детский плач.

Лю Синь молчал, но уголок его губ дернулся.

— И этого достаточно?

— Нет. Пусть добавят, что стража видела мокрые следы босых ног на холодном камне. Маленьких. Детских.

Он тихо выдохнул.

— Ты играешь с огнем.

— Я играю с ее совестью.

— У нее она есть?

Я задумался.

— У нее есть страх потерять контроль. Этого достаточно.

Лю Синь скрестил руки на груди.

— А если слухи выйдут за пределы дворца?

— Пусть. Чем больше шепота — тем больше трещин.

Я отвернулся к окну. Императрица-мать не боялась мятежа, из-за чего многие считали ее бесстрашной. Но я знал ее секрет. Она боялась знаков, пророчеств, небесных намеков.

В прошлой жизни я позволил ей действовать первой. Позволил загнать меня в угол, вынудить на поспешные шаги. Теперь я начну раньше. Пусть просыпается среди ночи от шороха. Пусть служанки шепчутся. Пусть в зеркале ей на миг мерещится чужое лицо.

— А павильон министра? — напомнил Лю Синь.

— Там мои люди будут смотреть и слушать, но не вмешиваться. Пока.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты уверен, что не хочешь просто устранить министра?

— Нет.

— Почему?

Я улыбнулся.

— Потому что он — наживка.

Лю Синь кивнул.

— А если Илинь вмешается раньше?

Имя кольнуло.

— Тогда посмотрим, как она ходит по тонкому льду, — тихо ответил я. — И если понадобится… я подставлю руку.

— Даже если она не просила?

Я медленно повернулся к нему.

— Она никогда не просила.

И все же я всегда приходил. Правда, слишком поздно… В этот раз не опоздаю! Мой взгляд невольно скользнул к отражению в зеркале. Маска скрывала половину лица, шрамы ложились грубой сетью. Чужое тело, чужой облик. Пусть так.

Пока она не хочет идти к трону, я пойду к нему сам. И когда Илинь поймет, что сбежать невозможно, когда осознает, что дворец уже сомкнул кольцо, я буду тем, кто предложит выход. Даже если она возненавидит меня за это. Она все равно останется со мной!

Два дня спустя я недоуменно стоял возле колыбели, в которой плакал младенец, и не понимал, что все это значит. Чего хотела этим добиться Илинь?!

И что за крысиная возня в доме министра? Какой смысл? Не помню, чтобы в прошлой жизни у меня были какие-то проблемы из-за его жены, кажется, она вообще умерла. Но был какой-то слух то ли о подмене ребенка, то ли о хитрой наложнице… так!

Не императорское дело — вникать в женские дрязги, а вот моя жена не могла пропустить эту историю мимо ушей. Неужели решила вмешаться? Но зачем? Какая в этом выгода? Слабая и глупая женщина, которая позволила подменить собственного ребенка, чем она может быть полезна?

Или я опять слишком плохо думаю о собственной императрице? Неужели она просто… просто решила помочь? Не особо рассчитывая, что это принесет выгоду?

Эта мысль была настолько нелепой, что я почти рассмеялся. Ли Илинь — и бескорыстие? Но смех застрял в горле.

Младенец в колыбели всхлипнул, дернул крошечными пальцами, возвращая мысли к себе. Моя стража перехватила сверток ночью у задних ворот. Я велел просто наблюдать, не вмешиваться, но, когда из мешка донесся тихий писк, один из моих людей нарушил приказ и принес ребенка ко мне.

Я смотрел на крошечное лицо и чувствовал странное, неприятное напряжение в груди. В прошлой жизни ребенок исчез, но остались слухи, приведшие к скандалу. Все оборвалось со смертью Циси. Последовала тихая, безукоризненно оформленная версия о слабом здоровье и трагическом стечении обстоятельств.

Но сейчас девочка жива. Я провел пальцем по краю колыбели.

— Что с матерью?

— Роды были тяжелые, но она жива. Отвар заменен. Повитуха… исчезла.

Я прищурился.

— Исчезла?

— Ее увели люди наставницы Жун.

Я медленно выдохнул. Так вот в чем игра. Не выгода, не подступы к министру, не цепочка влияния. Илинь укрепляет Жун, спасая сестру, возвращая долг, которого в этой жизни еще не было.

И делает это тихо, без расчета на славу, без попытки присвоить заслугу, без движения к трону. Я вдруг ощутил, как внутри что-то неприятно смещается.

В прошлой жизни я видел в ней холодного стратега. Ту, кто выстраивает партии и жертвует фигурами ради финала. Я слишком поздно осознал, что сам был для нее той самой фигурой. Или же я совершил непростительную ошибку? Я резко отдернул руку. Нет. Это ловушка для разума. Илинь предала меня. Она участвовала в заговоре. Она…

Мысль оборвалась, так и не получив продолжения. В той жизни да, но не в этой. По крайней мере пока.

Я посмотрел на младенца.

— Верните девочку, — сказал я тихо.

Лю Синь поднял голову.

— Куда?

— В дом министра. Так, чтобы это выглядело как вмешательство самой Жун.

— А министр?

— Пусть узнает, но слишком поздно, чтобы исправить.

Лю Синь кивнул.

— Ты усиливаешь наставницу.

— Нет. Я усиливаю равновесие.

Он смотрел на меня слишком внимательно.

— Ты делаешь это ради нее.

Я не ответил. Когда комната опустела, я остался один с отражением в тусклом зеркале.

— Просто решила помочь? — тихо произнес я.

Если так… если она действительно не ищет выгоды… Тогда кто она в этой жизни? И кем становлюсь я?

— Где моя дочь?!

Вышитые шелковые занавески всколыхнулись от истошного крика. Женщина, еще недавно такая болезненно бледная и хрупкая, как чашечка из лучшего костяного фарфора, сейчас больше была похожа на огненного лисьего духа. Циси уже опрокинула две курильницы на своего мужа и его матушку, пришедших проведать роженицу в положенный третий день после того, как та разрешилась от бремени. Они принесли наследника, которого намеревались записать на имя матери согласно обычаю.

Как и заповедано предками, ребенка держала на руках кормилица, немного слишком молодая и смазливая, но такая скромная и опрятная на вид. И было совершенно непонятно, почему жена министра, нежная и робкая Жун Циси, внезапно обезумела, кинулась на гостей и чуть не убила кормилицу.

— Да как ты посмел?! Чей это ублюдок?! Где моя дочь?!

— Жена сошла с ума! — Перепуганный министр попытался взять ситуацию под контроль. — Слуги! Схватите и заприте ее!

— Только посмейте! — Ярость матери, у которой посмели украсть ребенка, была такова, что сунувшиеся было к ней служанки прыснули в разные стороны, как тараканы из-под поварского сапога. — Негодный подлец! Изменщик! Лгун! Ты посмел притащить своего ублюдка от наложницы, чтобы я признала его своим сыном?! Ты что, думаешь, я ослепла и не отличу рожденную мной девочку от чужого мальчишки?

Министр, его мать и «кормилица» в ужасе переглянулись. Они были уверены, что роженица в полуобморочном состоянии, подкрепленном маковым молочком, ничего не заметила. Неужели они ошиблись?!

— Скотина! Если ты сию минуту не вернешь мне моего ребенка, я отправлюсь в императорский суд и обвиню тебя не только в прелюбодеянии, но и в мошенничестве и в убийстве собственного ребенка! Где моя дочь?!

Министр побледнел.

— Ты бредишь, — выдавил он. — Повитуха сказала, что родился сын. Наследник. Ты просто…

— Я сама рожала! — взвилась Циси. — Я держала ее! Слышала ее плач! Чувствовала ее вес! Девочка! Это была девочка!

Мать министра шагнула вперед.

— Невестка, тебе вредно волноваться. Послеродовой жар…

— Не смейте! — Циси так резко отшатнулась, что служанка едва не уронила мальчика. — Уберите от меня этого чужого ребенка!

Кормилица дрогнула. На долю секунды ее пальцы сжались слишком крепко.

Я прятался в тени боковой ширмы, не вмешиваясь. Лю Синь настоял, чтобы я увидел это своими глазами, и теперь я понимал: Илинь просчитала не только подмену, она просчитала мать. Жун Циси не была глупой, ее делали беспомощной.

— Где повитуха? — резко спросила Циси.

Министр замялся.

— Ей… стало дурно. Ее отправили отдыхать.

— Лжешь! — Она шагнула вперед, и в этом движении было столько силы, что даже я удивился. — Ты думал, я не замечу? Ты думал, я не почувствую?

Мать министра резко повысила голос:

— Довольно! Если ты будешь продолжать этот позор, мы действительно отправим тебя в уединение!

— Попробуйте, — прошипела Циси. — И я закричу так, что весь квартал услышит.

Мальчик в руках кормилицы захныкал. Министр нервно провел рукой по лицу.

— Ты ослабла после родов. Мы хотели оградить тебя от разочарования. Девочка не выжила.

Циси замерла.

— Не… выжила?

— Слишком слабая, — вмешалась свекровь. — Так бывает.

Циси медленно подняла взгляд.

— Тогда почему ты не плачешь? — спросила она тихо.

Свекровь дернулась.

— О чем ты?

— Если внучка умерла… почему ты не плачешь?

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит масло в лампе. Министр шагнул вперед.

— Довольно. Уведите ее.

Слуги колебались. В этот момент дверь распахнулась.

— Старшая наставница Жун, — громко объявил евнух.

Я невольно усмехнулся. Вот и шах.

Жун вошла без спешки. Серое одеяние, холодный взгляд. Она окинула взглядом комнату, мальчика, кормилицу, сестру и остановилась.

— Что происходит? — спросила она спокойно.

Циси дернулась к ней.

— Сестра! Они украли мою дочь!

На лице Жун не отразилось ни единой эмоции.

— Министр, — произнесла она ровно, — вы утверждаете, что родился сын?

— Да.

— И что девочка умерла?

— Да.

— Где тело?

Вопрос прозвучал мягко. Министр замялся.

— Его… уже подготовили к погребению.

— Где?

Он молчал, Жун сделала шаг вперед.

— Я хочу видеть повитуху.

— Она больна, — вмешалась свекровь.

— Тогда я хочу видеть ту, кто принимал роды вместе с ней.

Кормилица побледнела. Я заметил, как у министра дрогнули пальцы. Жун повернула голову к Циси.

— Сестра, — сказала она мягче. — Ты уверена?

Циси кивнула.

— Я помню ее крик.

Жун медленно перевела взгляд на мальчика.

— Тогда проверим.

Я едва заметно выдохнул. Илинь, ты не просто спасла ребенка, ты устроила так, чтобы правда была произнесена вслух. Без моего вмешательства, без крови, без прямого удара.

Я смотрел, как министр начинает терять контроль над ситуацией, и понимал: эта партия сыграна не мной и не ради меня. Илинь не ищет выгоды, она возвращает справедливость. И просто помогает. Потому что может.

Предательница, корыстная змея, предавшая меня ради власти и выгоды. Что она получит от наставницы Жун в благодарность за спасенную племянницу? Да ничего, если учесть, как Илинь стремится на этот раз покинуть Запретный город и уйти с пути сильных мира сего. Как она не хочет встречаться со мной…

А я ведь и раньше это уже видел и понял. Еще тогда, когда она закрыла меня от стрелы и умерла на моих руках. Но признать все никак не мог. Точнее, не хотел. Искал сам для себя какие-то отговорки, изо всех сил подозревал каждый ее поступок в двойном дне.

Потому что признать — значит смириться с тем, что я не только полный идиот, но еще и трус, который так невыносимо долго закрывал глаза на очевидные вещи. Идиот, который не только не смог защитить любимую женщину, но и сам встал во главе ее мучителей.

Может… может, я все же чего-то еще не понял? Может…

— Итак, господин министр. Вы попытались выдать ребенка своей любовницы за законного наследника, верно? — Голос старшей Жун звучал сухо и слегка шипяще, будто женщина изо всех сил сдерживала клокочущую в груди ярость и оставалась верна дворцовому этикету.

— Как вы можете?! — попыталась снова выступить вперед мать министра. — Мы просто хотели уберечь Циси, она не пережила бы горя потери ребенка! Да, мы нашли на улице неизвестного сиротку, хотели дать ему дом, а вашей сестре радость материнства, что в этом плохого?!

— Ах, неизвестного сиротку, — неприятно улыбнулась старшая Жун. — Значит, у него нет родителей? Ну, раз моя сестра его уже не признала, а ребенка все же жалко, значит, его следует поместить в императорский приют. Вырастет, станет евнухом в Запретном городе, не каждый ребенок, у которого есть семья, удостаивается этой чести. Передайте мне малыша, я сейчас же отнесу его в канцелярию, и его внесут в реестр будущих внутренних слуг.

— Нет! — «Кормилица» шарахнулась от старшей наставницы, как от демона. — Не смейте трогать моего сына!

— Вашего? — показательно удивилась госпожа Жун. — Но разве мне только что не сказали, что это сирота неизвестного происхождения, найденный на улице?

— Я… я… — Губы женщины дрогнули. — Я просто…

— Ты просто что? — мягко переспросила Жун.

В ее голосе не было ни крика, ни угрозы, только холод. Кормилица судорожно оглянулась на министра.

— Молчи, — процедил он сквозь зубы.

Но было уже поздно. Женщина дернулась назад, прижимая ребенка к груди.

— Это мой сын! — выкрикнула она. — Не отдавайте его!

Жун слегка наклонила голову.

— Значит, у сироты нашлась мать. Какая удача.

Мать министра резко вмешалась:

— Хватит этой комедии! — Голос ее дрожал от ярости. — Невестка больна, кормилица перепугана, а вы пользуетесь моментом, чтобы унизить нашу семью!

Жун медленно повернула голову.

— Унизить? — повторила она. — Унизили мою семью вы.

Она подошла ближе.

— Вы решили, что можно подменить ребенка моей сестры. Решили, что она слишком слаба, чтобы заметить. Решили, что я слишком занята дворцовыми делами, чтобы вмешаться.

Министр шагнул вперед.

— Наставница Жун, вы переходите границы.

— Нет, — спокойно ответила она. — Я их восстанавливаю. Ли Илинь! Войди!

Моя бывшая жена появилась как легкая тень, но с маленьким свертком на руках. Когда я приказал отдать ей малышку, которую едва не выбросили в свиной загон, чтобы даже следа не осталось, я все еще гадал, что она собирается с ней делать. Строил предположения, как Илинь будет держать наставницу Жун на коротком поводке, а также использует ее младшую сестру, которая, несмотря на телесную слабость и глупую влюбленность в своего мужа, все еще оставалась одной из влиятельных дам среди столичного общества, а кроме того, слыла лучшей травницей поколения. Собственно, если бы не ее собственные отвары, она ребенка и не смогла бы выносить.

Иметь таких полезных людей в упряжке — что может быть лучше для дворцовой интриганки? Именно в заложниках, а не в должниках, потому что должник, даже переполненный чувством благодарности, в какой-то момент может решить, что отблагодарил достаточно.

Но Илинь вошла, неся ребенка на руках, и без малейшего колебания отдала тихо пискнувший кулек разрыдавшейся Жун Циси.

И улыбнулась. Так нежно и… удовлетворенно, что даже мне, тупому придурку, стало ясно: она просто пожалела мать и дочь. Просто помогла. И ничего не собирается просить взамен.

Я стояла у открытого окна, слушая, как ветер таскает по саду клочки разговоров.

— …сама вдовствующая императрица… — …ребенка в свиной загон… — …наставница Жун едва не расплакалась…

Я невольно улыбнулась. Наставница Жун может многое, но плакать на людях — никогда. Впрочем, слухи полезны. Они растут как сорняки: если дать им немного земли, вскоре сами оплетут нужную стену. Сегодня шепчутся о Циси, завтра будут шептаться о ком-то другом. Главное, чтобы никто не начал шептаться обо мне.

Я отвернулась от окна. Девушки в нашем павильоне уже суетились с утра. Кто-то поправлял прически, кто-то репетировал поклоны, кто-то торопливо перечитывал правила утреннего смотра.

— Илинь! — окликнула меня Сяо Юэ. — Ты слышала?

— О чем?

— Сегодня придет новый проверяющий из дворцовой канцелярии!

Я подняла бровь.

— И что?

— Говорят, он очень строгий, и если ему что-то не понравится, то он может вычеркнуть половину претенденток сразу.

Я пожала плечами.

— Тогда нам повезет. Чем меньше людей, тем спокойнее.

Сяо Юэ фыркнула.

— Ты странная.

Это я слышала часто. Если все пойдет по плану, через несколько недель меня просто отпустят. Семья Ли получит достойный повод забрать меня домой, и я проживу тихую жизнь вдали от дворца. Без интриг, без крови, без…

Именно в этот момент в коридоре раздались шаги.

Я подняла глаза и вздрогнула. Вот уж этого человека в качестве императорского проверяющего можно было ждать меньше всего! Как?! Почему он здесь?

Сань Шибо, дальний-предальний родственник вдовствующей императрицы. Человек, прежде знаменитый как раз тем, что никогда не появляется в Запретном городе, не вмешивается в политику, тихо живет с семьей в своем поместье и носу оттуда не кажет даже на праздники.

А еще он по совместительству один из теневых владык ночного города. И верный друг-сторонник моего бывшего мужа. Когда Ван Июй занял трон, Шибо стал начальником его разведки и занимал этот пост до самой моей смерти.

Именно он когда-то принес императору весть об измене. Именно он обвинил меня. И представил доказательства.

Самое обидное и горькое, что он верил своим же словам. И хотя когда-то мы, помогая Ван Июю стать наместником неба, даже подружились, это не помешало ему меня по-настоящему возненавидеть за предательство.

Но сейчас-то он что тут делает?!

Я поспешно опустила взгляд, прежде чем он успел его поймать. Сань Шибо не занимается мелкими проверками девушек в павильонах наложниц, для этого есть десятки других людей.

Шаги остановились посреди зала. Старшая надзирательница поспешно вышла вперед и поклонилась так низко, что почти коснулась пола лбом.

— Господин проверяющий.

— Поднимитесь, — лениво отозвался он.

Я невольно сжала пальцы в складках рукава. Только бы он не посмотрел слишком внимательно. Но Шибо уже начал обход.

Останавливался возле каждой девушки, задавал пару коротких вопросов. Имя, род, умение. Иногда просил сделать поклон или прочитать строку из классиков. Девушки нервничали, кто-то заикался, кто-то краснел, а он просто улыбался.

Он подошел ближе, еще несколько шагов. Я заставила себя дышать медленно. Спокойно, он не знает. Даже если он видел меня раньше — я для него просто одна из сотен дочерей мелких чиновников. Шибо остановился перед Сяо Юэ.

— Имя?

— Сяо Юэ, господин…

— Умения?

— Каллиграфия… немного цитра…

Он кивнул и сделал шаг ко мне. Тень его одежды легла на пол прямо перед моими ногами.

— Имя? — спросил он.

Я поклонилась как положено.

— Ли Илинь.

— Ли… — медленно повторил он.

Несколько мгновений тянулись слишком долго.

— Род Ли в последнее время слишком часто оказывается рядом со скандалами, — произнес Шибо.

Я подняла взгляд ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Простите, господин, я не понимаю, о чем вы.

Какое-то время мужчина просто молча смотрел прямо на меня и вдруг пожал плечами и пошел дальше.

— Ничего.

Шаги удалились, я медленно выдохнула. Но облегчение длилось недолго. Дойдя до конца ряда, Сань Шибо вдруг остановился и не оборачиваясь произнес:

— Кстати.

Надзирательница дернулась.

— Да, господин?

— Все свободны. Только эта девушка… — Он слегка повернул голову. — Ли Илинь.

— Да?

Он на секунду задумался и улыбнулся.

— Пусть останется. Я хочу отдельно с ней побеседовать. В вашем присутствии, разумеется, наставница Жун.

Я мысленно помянула всех демонов преисподней и искренне пожелала им заняться доставкой самых жарких углей к седалищу Шибо. Какого гуя ему от меня надо?! Мы еще нигде и никак не пересекались!

Но о том, чтобы ослушаться, даже речи не шло. Я кротко опустила голову, дожидаясь, пока остальные девушки тонко прошелестят к выходу из павильона.

— Подойди. — Когда их шаги окончательно стихли на усыпанной специальным розовым и хрустким гравием дорожке, устроившийся в кресле Сань Шибо щелкнул пальцами. — Сделай нам с наставницей чаю для начала. Хочу посмотреть, насколько ты искусна в этом деле. И прикажите, чтобы принесли цитру.

Да гуйский же гуй из мертвого болота! Что он творит?! Это ведь не просто проверка! Это знак, что меня решено проэкзаменовать особо. Его считают все от главного евнуха до последней служанки в прачечной, не говоря уж о сестрицах-претендентках. И еще поди угадай, как именно считают: как знак того, что мне светит шанс стать наложницей сына неба, или того, что ко мне велено придираться с особым рвением, потому что кто-то из влиятельных и властных не хочет видеть меня в Запретном городе!

Я глубоко вдохнула и подошла к чайному столику, руки занялись привычными действиями. Слишком много раз в прошлой жизни мне приходилось играть роль, когда внутри хотелось швырнуть чайник кому-нибудь в голову. Сполоснула чашки, отмерила листья, подождала ровно столько, сколько требовалось. Спокойно, медленно, без суеты.

Я чувствовала на себе ленивый взгляд Шибо. Наставница молча стояла у окна, и я не могла понять, как именно она относится к происходящему. Когда чай был готов, я аккуратно поставила чашки на поднос и поднесла их. Шибо взял чашку, не спеша вдохнул аромат.

— Неплохо, — произнес он и перевел взгляд на меня. — Ты не нервничаешь.

Я склонила голову.

— Простая девушка не смеет нервничать перед господами.

Он усмехнулся.

— В этом дворце простых девушек не бывает.

Я промолчала. Он сделал глоток.

— Род Ли… — задумчиво повторил он. — Скажи, Илинь, ты всегда оказываешься рядом с интересными событиями?

Спустя два часа я упала на кровать за занавеской — мой уголок в павильоне претенденток, закрыла глаза и застонала, растирая пальцами виски. Мамочка моя, даже жесткая циновка на ложе, признак аскетичной скромности, ощущается как ложе богов после такого напряжения!

Я знала, что Сань Шибо редкостный зануда. Знала, что он въедлив, как щелок в корыте с грязным бельем. Но даже не думала, что он настолько жесток!

Ну то есть как… про пытки в застенках весь Запретный город был в курсе. И в целом ничего необычного, глава тайной службы безопасности империи по-другому и не может.

Но продержать невинную девушку два часа на ногах, засыпать сотней совершенно идиотских вопросов не по делу, все время сверлить своим волчьим желтым взглядом из-под длинных, всем девушкам на зависть, загнутых ресниц…

Да изверг он, изверг последний!

А еще взгляд у него совсем другой. Будто за янтарной радужкой горит огонек свечи, пуская яркие искорки. Когда я его встретила в прошлой жизни, этот взгляд так не искрился. Он потух. Почему? Кажется…

Я резко села. Гуй болотный! Разве можно было это забыть?! Его жена и нерожденный ребенок. В прошлой жизни к этому времени они еще живы, верно? Но совсем ненадолго.

Я на секунду замерла, пытаясь восстановить в памяти цепочку событий. Тогда это прошло мимо меня почти незаметно. Один из множества тихих дворцовых слухов, которые живут пару дней и растворяются в новых скандалах.

Семья Сань потеряла невестку и самого младшего наследника. Несчастный случай… неудачные роды.

Я помнила только выражение лица Шибо, когда спустя годы кто-то случайно упомянул об этом за столом. Совсем пустое. Именно тогда его взгляд и стал таким — холодным, глухим, без этих живых искр. Сейчас его беременная жена, похоже, еще жива. По крайней мере, если судить по глазам Шибо.

Я медленно выдохнула. Вспоминай, А-Линь, вспоминай! Ты должна воскресить в памяти, когда ты видела своего палача и обвинителя на террасе у Золотого павильона с кувшином вина и мертвыми глазами. Слухи о том, что один раз в год могущественный глава службы безопасности империи напивается в хлам и молчит с рассвета до заката, ходили по Запретному городу постоянно, но точно вспомнить, что это был за день… ну давай же!

— Илинь? — из-за занавески осторожно прошептала Сяо Юэ. — Ты спишь?

— Нет, — устало ответила я.

Занавеска тихо зашуршала, и любопытная физиономия девушки просунулась внутрь.

— Ну? — Глаза у нее сияли, как у кошки, учуявшей сливки. — Что он хотел?

Я закрыла лицо ладонями.

— Пытать.

— Что?!

— Словами.

Сяо Юэ прыснула.

— Да ладно тебе.

— Он спросил меня, сколько существует способов заваривания белого чая. Потом заставил назвать десять классических мелодий для цитры. После — пятьдесят строк из «Книги песен».

— Пятьдесят?!

— Я сбилась на тридцать седьмой, — мрачно призналась я.

Сяо Юэ тихо застонала от ужаса.

— Он чудовище.

— Именно.

Она придвинулась ближе.

— Но он ведь… — она понизила голос до шепота, — он ведь не сказал ничего плохого?

Я покачала головой.

— Нет.

Это было правдой, и именно это меня беспокоило. Сань Шибо не сделал ни одного замечания, не похвалил, но и не придрался. Он просто смотрел и задавал вопросы.

— Ну, значит, рано бояться, — не очень уверенно покачала головой Сяо Юэ. — Я не слышала, чтобы господин Сань был как-то особо жесток с молодыми девушками. Во всяком случае, его жена не выглядит запуганной или несчастной.

— Его жена? — Я едва удержалась, чтобы не вскочить и не вцепиться в одногрупницу. — Слушай, я вроде слышала, что она беременна?

— Последние деньки дохаживает, — закивала Сяо Юэ, страстная любительница слухов о том, кто с кем поженился, у кого кто родился, а кому зеленую шляпу надели. — Говорят, наследник Сань засиделся в животе у мамочки, десятый месяц уже, а все не торопится!

Как только она это сказала, я все разом вспомнила. Да, так и есть. Вот-вот роды, перехоженная беременность, обвитие пуповины… кровотечение, которое не смогли остановить.

А все потому, что дворцовые лекари — те еще гаденыши. Половина за взятки попала в лекарский приказ! Они даже самого императора в конце концов уморят, что уж говорить о жене не самого крупного чиновника!

А тот лекарь, который точно может помочь, сейчас далеко. Он даже не в городе, живет на горе Жунюй и помогает тамошним крестьянам.

— Сяо Юй, прости! Потом доскажешь, мне срочно надо в туалет! — сорвавшись с места, крикнула я и помчалась… к павильону для слуг. Мне нужна была Гусян!

Павильон для слуг находился в стороне, за маленьким бамбуковым садом. Здесь пахло рисом, дымом и мокрой древесиной. В отличие от павильона претенденток, где все было тихо и чинно, тут кипела жизнь. Кто-то таскал ведра, кто-то ругался, кто-то смеялся, пока я не ворвалась внутрь, тяжело дыша.

— Гусян! — позвала я.

Несколько служанок удивленно обернулись.

— Барышня Илинь? — Одна из них подняла брови. — Вы что здесь делаете? Вам же запрещено…

— Мне срочно нужна Гусян.

— Она на кухне.

Я даже не поблагодарила и рванула дальше. Кухня встретила меня жаром, паром и запахом тушеной рыбы. Огромные котлы булькали, повара спорили о специях. Моя бойкая Гусян уже командовала мальчишками-поварятами, попутно громко ссорясь с толстым старым Сюэ Яном, главным поваром в этой части Запретного города.

Сюэ Ян, громогласный и категоричный, таращил круглые глаза, грозно шевелил усами и тыкал в Гусян растопыренной ладонью, одетой в черную полуперчатку, чтобы скрыть покалеченный в детстве мизинец. В другой руке грозного повара был здоровенный тесак, а вслух он яростно вопил:

— У тебя что, глаз нет, глупая женщина?! Не видишь, кто перед тобой?! Я тебе язык отрежу, если еще раз попробуешь мне указывать!

— Ты сам ослеп, старый гуй! — наступала на него Гусян, не обращая внимания на то, что перед толстяком ее маленькая хрупкая фигурка смотрелась как муравей перед коровой. — Куда столько льда и имбиря сыплешь в молоко? Ты что, не знаешь, что барышням в определенные дни нельзя холодное и острое?! Положите мед, разогрейте как следует и давайте сюда, пока я твоим же ножиком тебе полпуза не отмахала!

Я с трудом сдержала смех. И одновременно слезы. Гусян… не меняется. Она и в прошлой жизни постоянно воевала с этим гневливым поваром. Но как-то мирилась, и когда погибла — он единственный не побоялся открыто ее оплакивать.

— Гусян, — позвала я. — Оставь господина в покое и иди сюда, ты мне нужна!

— Скажи спасибо барышне! — Тонкий пальчик грозно помахал перед носом ошарашенного мужчины, прежде чем мелкая буянка гордо фыркнула, развернулась и поскакала ко мне, как радостный щенок:

— Барышня! Гусян здесь! Гусян готова вам небо достать!

— Не надо небо, — невольно засмеялась я, быстро утаскивая служанку в сторону темных аллей. — Беги быстрее домой, возьми повозку и охрану, скажи, я велела. Дело очень срочное! Отправляйтесь в деревню у горы Жунюй, найдете там мастера Шень Цинфана. Передай ему такие слова…

Ван Июй

Я загнал лошадь почти до пены. Если честно, она имела полное право сбросить меня где-нибудь на полдороге и уйти жить спокойной крестьянской жизнью, но бедное животное терпело. Наверное, чувствовало, что всадник сейчас не в том состоянии, чтобы проявлять благородство.

Я выехал из столицы еще до заката и к текущему моменту уже обошел всех лекарей, которых знал. Каждый из них говорил одно и то же.

«Сложные роды…» «Переношенная беременность…» «Нужно ждать…»

Ждать. Я стиснул зубы так, что заныла челюсть. Ждать — это значит сидеть рядом и смотреть, как умирают жена и ребенок близкого друга. Лошадь резко фыркнула, когда впереди показались ворота столицы. Стражники лениво переговаривались, но, увидев мой герб на перевязи, быстро распахнули створки. Я только махнул рукой и вылетел за город.

Дорога к горе Жунюй вела неровная и темная, но мне было все равно. Луна уже поднялась над холмами, серебря дорожную пыль. Я гнал лошадь быстрее, чем следовало, потому что в голове билась только одна мысль. Если я снова опоздаю…

Дом мастера Шень Цинфана я нашел сразу. Маленький дворик, травы под навесом, бамбуковый забор — все как и рассказывали. Только самого мастера не было. Я слез с лошади и постучал в ворота. Через минуту из соседнего двора вышел старик с фонарем.

— Доброй ночи, господин. Кого-то ищете?

— Доброй ночи. Да, я ищу мастера Шеня.

Старик опустил фонарь, с помощью которого придирчиво осматривал мое пропыленное ханьфу, и вздохнул:

— Опоздали вы, господин. Мастер уехал еще вечером.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. Как уехал?! Куда?!

Я сделал шаг вперед.

— А вы не знаете куда?

— В столицу вроде…

Я замер.

— С кем?

Старик почесал подбородок.

— Повозка какая-то приехала. Девчонка прибежала — шумная, как сорока. Кричала, что дело жизни и смерти, что какой-то госпоже срочно требуется помощь. Смешная сорока, все сама себя за левое ухо дергала и подпрыгивала от нетерпения, пока мастер собирался.

Что?! Сама себя за ухо и подпрыгивала?

Перед глазами как живая встала смешная девчонка, увивавшаяся вокруг моей жены почти всю прошлую жизнь. Так и суетилась, пока ее за какую-то провинность не забили палками. Ли Илинь тогда уже была в опале и не смогла помочь своей служанке. Да она и не знала, что той назначили наказание, сама была заперта в допросной. А потом стало поздно. Помню, она тогда еще сказала, что это на моих руках кровь невинной девочки и что она никогда мне ее не простит.

Стоп! Если за лекарем приехала Гусян, значит, Илинь нарочно увезла мастера Шеня! Отвлекла его, зная, что в эту ночь умрут и жена, и ребенок Сань Шибо!

Так вот как она решила отомстить своему обвинителю?! Так безжалостно?! Женщина и ребенок тут при чем?!

Вне себя от ярости я вскочил обратно в седло.

— Спасибо, почтенный!

Старик еще что-то сказал мне вслед, но я уже не слушал. Лошадь развернулась и снова понеслась по дороге. В груди кипела ярость.

Как же это низко и жестоко! А я еще уши развесил, умилялся, как дебил, глядя на спасенную дочь Жун Циси. Как же, милосердная Илинь! Тварь! Я найду ее, и гори все ярким пламенем! Но она скажет мне, куда увезла того единственного лекаря, что может помочь моему другу!

Увы, даже скача во весь опор, я уже понимал, что не успею. Если бы за моей спиной на лошади сидел лекарь, мы, глядишь, домчались бы в срок. А если я стану метаться по городу, обыскивать поместье Ли, ловить и допрашивать Гусян…

Я в отчаянии натянул поводья перед воротами в поместье друга. Может, еще какой-то лекарь? Может… И тут обратил внимание, что, несмотря на глубокую ночь, никто не спит. Опоздал?

Слуги бегали туда-сюда, кто-то разговаривал, кто-то смеялся. Меньше всего походило на дом, где только что случилась трагедия.

— Что происходит?

Молодой слуга обернулся и, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.

— Радость у нас! Госпожа благополучно родила!

На секунду я просто замер.

— Что?

— Сын! Здоровый! Младший наследник Сань!

Я почувствовал, как напряжение, которое держало меня весь день, вдруг резко ослабло. Спрыгнул с лошади, машинально отдал поводья. Слуга принял их, продолжая возбужденно говорить:

— Мы уж совсем отчаялись. Императорские врачеватели велели готовиться к худшему. А тут чудо! Еще один лекарь приехал! Старый мастер Шень с горы Жунюй! Прямо перед самыми родами! Как погнал этих императорских! Как достал нож! И спас нашу госпожу!

— Значит… все-таки успели.

Из дома донесся тонкий детский плач. Я невольно улыбнулся.

— Ну надо же… — И провел рукой по лицу. — Шибо, старый упрямец… в этот раз тебе невероятно повезло.

Но через секунду мысль вернулась, я поднял голову.

— Скажи, — спокойно спросил слугу, — а кто привез лекаря?

— Повозка семьи Ли, господин. Их служанка на подхвате была у мастера Шеня, а потом отвела его в гостевые покои, чтоб отдохнул.

Если бы на меня в этот момент рухнуло небо, я был бы шокирован меньше.

Повозка семьи Ли?! Гусян привезла лекаря к Шибо и помогала ему с родами госпожи Сань?! Как так?! Почему?!

Погодите… но это значит…

Ли Илинь. Ты умеешь меня смертельно изумлять. Смертельно — вот правильное слово. Я не удивился, когда обнаружил, что по твоему приказу лекаря Шеня нет на месте, ведь это было бы так естественно — отомстить тому, кто тебя разоблачил. Тому, кто обвинял яростнее всего.

А ты что сделала?! Ты… спасла смысл его жизни. Ни в чем не виновную женщину и ребенка. Второй раз.

Я резко выдохнул.

— Где сейчас мастер Шень?

— В гостевых покоях, господин. Его велели не беспокоить, он сильно устал.

— А служанка семьи Ли?

— Та, что с ним была? Тоже там, кажется. Помогала госпоже до самого конца, а потом сама чуть не свалилась.

Я кивнул.

— Понятно.

И тихо усмехнулся. Это был идеальный ход. Если бы она просто проигнорировала, ничего бы не изменилось, все случилось бы, как в прошлый раз. Если бы Илинь попыталась вмешаться открыто, Шибо бы ее даже на порог не пустил. Но она не пошла к нему, не предупредила, не просила. Просто сделала, когда потребовалась помощь, и исчезла.

Я медленно поднял взгляд на звезды. Из груди вырвался невольный смешок.

— Ты ведь понимаешь, что я теперь не отстану? Даже если ты все помнишь и не простишь. Ты только моя. Ты никуда не можешь от меня уйти! Никогда!

Ли Илинь

— Значит, мастер Шень сказал, что все лекари в столице — криворукие дети речной выдры, согрешившей с земляным червяком? — хихикнула я, смакуя эмоциональный рассказ Гусян. — Ну и ладно, главное, что женщина и ребенок выжили.

— Да, бедненькая госпожа Сань так мучилась и чуть не истекла кровью, — вздохнула моя служанка, обрезая с подвесной клумбы очередной отцветший пион. — А все эти выдро-черви виноваты! Так мастер сказал! Вместо того чтобы порекомендовать госпоже правильную диету и разумную нагрузку в виде прогулок и специальных упражнений, всю беременность продержали в кровати, почти не давая вставать, при том что угрозы выкидыша вовсе не было! Вот ребеночек и прирос неправильно… Ладно. Зато мы теперь знаем, кого позвать к вам, когда вы выйдете замуж и соберетесь рожать!

— Я не собираюсь замуж, глупая. — Бутон еще не распустившегося цветка занял правильное положение в композиции. — Закончится этот отбор, мы вернемся в поместье Ли, будем счастливо и спокойно жить до самой старости, женим брата на хорошей девушке и займемся воспитанием племянников.

— Барышня, что вы говорите?! — ахнула Гусян. — Как это — не выйдете замуж?! Но разве…

— Нет, не все девушки этого хотят, — предугадала я ее вопрос.

И невольно поежилась. Показалось вдруг, будто в спину подуло холодным ветром. Этот ветер свернулся в кольцо вокруг меня, как змея или цепь, не давая ступить, мешая убежать.

Но через мгновение это ощущение прошло. И я улыбнулась шокированной служанке:

— Но ты можешь выйти замуж, если встретишь того, кто будет по сердцу. Я дам тебе хорошее приданое.

Гусян застыла, как если бы я предложила ей не приданое, а отправиться в монастырь на всю жизнь.

— Барышня… — Она даже ножницы опустила. — А как же… так же положено?

— Кому положено? — спокойно уточнила я.

— Ну… всем, — растерялась она. — Девушка должна выйти замуж, родить детей, слушаться мужа…

— Уже однажды «послушалась», — тихо сказала я и сама не сразу поняла, что произнесла это вслух. Гусян растерянно моргнула.

— Что?

— Ничего. — Я отмахнулась и поднялась со скамьи. — Забудь. Просто запомни: ты не обязана повторять чужую судьбу.

Она кивнула, но по лицу было видно — не поняла. И наверное, к лучшему. Я отвернулась, делая вид, что занята цветами, хотя на самом деле пыталась унять странное ощущение под кожей. Ощущение чужого взгляда преследовало. Я резко провела рукой по затылку, пытаясь стряхнуть это чувство. Глупости. Слишком много событий за последние дни. Слишком много людей, слишком много напряжения.

— Барышня? — осторожно позвала Гусян. — Вам нехорошо?

— Нормально, — коротко ответила я.

И в этот момент…

— Госпожа Ли. Вас зовет наставница. В павильоне Золотых Лилий происшествие.

Я резко обернулась на одного из евнухов, подкравшегося по дорожке почти вплотную. И узнала его. Вот, значит, как мы в этой жизни встретились, маленький Вейти.

— Иду!

А что еще было ответить? Особенно когда евнух с огромными, влажными от непролитых слез глазами затравленного теленочка сразу развернулся и порысил вдаль? Весь такой хрупкий, безобидный, маленький. Сколько человек в Запретном городе обманулись этой хрупкостью и этими глазами? Не счесть.

— Гусян, останься и доведи работу с клумбой до конца, наставница не считает любые происшествия оправданием небрежности, — велела я уже на ходу. — Скоро вернусь!

Конечно, скоро, ведь одну из фавориток уже почти поймали на известный дворцовый крючок: опоили дурочку лишающим ясности мысли зельем с примесью мощного афродизиака и притащили в павильон, где ее ждал нанятый специально для этого дела «любовник».

Заплатили ему немало, а поскольку фаворитка отбора этот самый отбор еще не прошла и не стала собственностью императора, то и за ее совращение особо не накажут. Отстоит в храме пару суток на коленях — и свободен тратить честно заработанное по кабакам и цветочным домам.

Что ж, все идет как задумано. И разом позволит мне поменять на этой игровой доске сразу несколько фигур. Но это чуть позже. Пока от меня, как и от остальных статистов, требуется только засвидетельствовать преступление.

Я шла быстро, почти не глядя под ноги. Камешки хрустели под подошвами, фонари мелькали по сторонам. Павильон Золотых Лилий уже гудел, как растревоженный улей. Служанки шептались, евнухи носились туда-сюда, а у входа стояла наставница Жун — неподвижная, как статуя, и от этого еще более страшная. Рядом стояли наставницы других групп, тех, что выше в рейтинге претенденток.

Я остановилась в нескольких шагах и поклонилась.

— Наставница.

— Все собрались? — Наложница Дан Юй, та, что курировала группу самых успешных девушек, убедилась, что зрителей и свидетелей достаточно, и кивнула Жун Тай как непосредственной исполнительнице.

— Ломайте двери, — коротко бросила та, и пара дюжих евнухов взялась за дело.

Внутри пахло потом, благовониями и чем-то сладковато-тяжелым. Под балдахином на низком ложе лежали двое. Девушка, растрепанная, бледная, в беспорядочно смятой нижней одежде, и красивый мужчина. Слишком красивый для случайного слуги и слишком фальшивый для человека, которого только что поймали. Я едва заметно усмехнулась.

— Что здесь происходит?! Объяснитесь, — холодно произнесла наставница Жун. — Восхитительная наложница, разве это не ваша подопечная?!

— Я вижу. — Восхитительная наложница поморщилась. — Давно подозревала эту тварь, но не думала, что она настолько наглая. Чего лежите, прелюбодеи?! Смерти ищете? На колени!

Ее резкий гневный окрик вкупе с треском распахнутых дверей послужил сигналом для нанятого актера. Он вскрикнул «от испуга» и мгновенно оказался на полу, на коленях. А вот «преступница» даже не пошевелилась и не открыла глаз.

— Наставница, вы позволите? — Я намеренно совершила бестактность, выступив вперед.

— Что еще?! — вместе с Жун Тай в мою сторону обернулась и главная организаторша этого представления. — Кто ты такая?! Как смеешь вмешиваться?!

— Наставница, я не смею… просто боюсь, что… кажется… — Я всеми силами демонстрировала испуг. — Кажется, эта девушка не дышит…

И в подтверждение своих слов даже приблизила пальцы к носу жертвы, чтобы проверить, есть ли дыхание.

Оно было, конечно. Но такое редкое и легкое, что ошибиться может любая. Особенно перепуганная девочка.

— О боги! Она мертвая!

Мой вскрик поразил всех присутствующих больше, чем сама сцена прелюбодеяния. Восхитительная наложница застыла с приоткрытым ртом. Девушки и евнухи шарахнулись прочь. Одна из конкуренток пострадавшей сдавленно пискнула, едва не падая в обморок.

Еще бы. Доза снотворного, к которому подмешивалось возбуждающее, давно и строго выверена в гаремных разборках. Когда хотят подставить — не убивают, жертва нужна живой и виноватой.

А тут незадача! То ли исполнительница косорукая попалась, то ли сама девушка-фаворитка неожиданно отреагировала на обычную дозу, так тоже бывает. И что теперь делать?! Тщательно срежиссированная поимка прелюбодейки вдруг превратилась в расследование убийства.

А это другой уровень опасности, другое внимание сильных, другие следователи… это то, чего совсем не хочется никому в Запретном городе!

Им же невдомек, что я немного вмешалась в эту постановку. Совсем чуть-чуть и капельку заранее. Жертва проснется через пару суток с гудящей головой и ничего не вспомнит, а пока… пока можно поиграть:

— Мне кажется или здесь пахнет травой шалиссы медвяной? Наставница, мы ведь только вчера слушали урок, который подарила нам ваша младшая сестра, лучшая травница, помните? Она говорила… О боги, этот преступник что, отравил барышню и пытался воспользоваться ее… ее трупом?! Извращенец! Наставница! Спасите! Извращенец!

М-да. Эти визги и вопли запустила, конечно, я, но дальше загнанные на место преступления свидетельницы сами справились, устроив маленькую коллективную истерику. Так что минуты три царила очень громкая суматоха, напрочь поломавшая остатки чужого сценария.

— Что ты несешь?! — первой опомнилась восхитительная наложница, но в ее голосе уже сквозила паника. — Какая еще… мертвая?!

Наставница Жун шагнула вперед.

— Всем отойти, — коротко приказала она и опустилась рядом с девушкой. Приложила пальцы к носу, к шее и приподняла веко, проверяя реакцию. Молчание длилось всего пару мгновений, но за это время страх снова успел расползтись по комнате, как чернила по воде.

— Жива, — наконец сказала она ледяным голосом. — Но отравлена. Кто дал ей чай?

— Наставница… — тихо сказала я, будто сомневаясь, — разве не странно?

— Что именно? — не оборачиваясь, спросила Жун Тай.

— Если барышня сама пришла сюда, зачем ей пить что-то перед этим?

Несколько голов резко повернулись ко мне. Я опустила взгляд.

— Простите… Я, наверное, говорю глупости…

— Продолжай, — приказала наставница, задумчиво прищурившись.

Я сглотнула. Этот взгляд мне слишком знаком и означает, что Жун Тай вовсе не повелась на мой робкий голос и невинный вид. Но я, собственно, на это и не рассчитывала, так ведь? Значит, играем дальше.

— И… если это было по обоюдному согласию, зачем доводить себя до такого состояния, что даже не просыпаешься?

Мужчина на коленях возле ложа едва заметно дернулся, но я заметила и шагнула ближе.

— Господин… — мягко сказала я, стараясь заглянуть в опущенные глаза. — Вы ведь не знали, что она без сознания, верно?

Он резко поднял голову и уже без всякой игры начал заикаться:

— Я… я…

Я наклонилась еще ближе и прошептала:

— Или знали?

Вот теперь платный «любовник» побледнел.

Наставница Жун медленно повернула голову в его сторону.

— Отвечай. Немедленно, пока мы не позвали стражников и палачей!

— Я… — Парень заметно сглотнул. — Мне сказали, что она будет податливой…

— Кто сказал? — Голос Жун Тай стал опасно тихим.

— Да что за глупости! — попыталась снова вмешаться в ситуацию восхитительная наложница. — Эти двое голубков просто…

— Разве просто?

А вот и наш дорогой инспектор Сань Шибо. В прошлой жизни он подал в отставку сразу после смерти жены. А теперь у него дома все в порядке, сын вполне здоров, его мать оправляется после родов под присмотром мастера Шеня, так что нет ни малейшего повода отказываться от работы и власти. Вот он и не отказывается. И примчался на место происшествия ровно тогда, когда надо. Я бы нарочно так четко не рассчитала время его появления, но подстраховалась, конечно: еще утром предупредила своего телохранителя, что именно и как передать главному инспектору отбора.

— Что здесь вообще происходит? Почему не позвали лекаря? Где евнухи и стражники?!

— Господин инспектор, ничего серьезного, — попыталась замять дело страшно недовольная, хотя внешне все еще спокойная восхитительная наложница. — Обычное дело о распущенной молодежи, вам…

— Эта девушка отравлена, — сердито шикнул на нее господин Сань. — Я что, по-вашему, слепой?! Лекаря, немедленно! А этого под стражу и допросить!

— Инспектор Сань, я как раз этим и занималась. — Наставница Жун, как всегда, вмешалась очень мягко и ненавязчиво, но так, что ей трудно было отказать. — Вы разрешите нам услышать несколько ответов? Спасибо. Итак, молодой господин, кто именно привел вас сюда, напоил девушку чаем с отравой и выдал вам инструкции?

Платный любовничек уже понял, что дело оборачивается серьезными неприятностями, поэтому его панические взгляды в последние пару минут так и метались между восхитительной наложницей, второй фавориткой отбора — барышней Ма Сижуй — и очень удачно притворившимся мебелью евнухом Вейти.

И да, наивный простачок выбрал, как ему казалось, самого безобидного из этой троицы:

— Он, госпожа! Это он все устроил! А мне сказал, что барышня влюбилась в меня и хочет устроить свидание!

Евнух Вейти дернулся, будто его ударили.

— Ложь! — слишком резко выкрикнул он. — Я… я ничего не…

Но замолчал, стоило мне невзначай поднять руку. Негромко звякнули красные бусины из браслета на запястье, но для Вейти это стало ударом колокола. Он неверяще уставился на мое запястье, с надеждой и страхом заглянул в глаза.

Я даже не обернулась к нему, но позволила браслету на мгновение поймать свет и слегка коснулась одной из бусин большим пальцем.

Только он и я знали, что именно здесь трещинка… и что именно эту бусинку с изъяном крутила сестренка евнуха Вейти, когда нервничала.

«Жива и у меня. Говори правду», — транслировал этот жест.

Вейти побелел так, что губы стали почти серыми.

— Я… — Его голос задрожал. — Я…

Наставница Жун шагнула ближе.

— Говори.

Он судорожно вдохнул и решился.

— Это не я! — выкрикнул он. — Меня заставили! Госпожа Ма! Это госпожа Ма велела!

Все обернулись к Сижуй. Она стояла как фарфоровая статуэтка, только глаза выдали.

— Ты… что… — прошептала она.

— Вы сказали подмешать настой! — почти захлебывался словами Вейти. — Сказали, что барышня должна… должна выглядеть… распущенной! А если что пойдет не так — свалить на него!

Он ткнул пальцем в любовничка.

— Ты врешь! — Сижуй сделала шаг назад. — Ты… жалкий евнух!

— У меня есть свидетель! — выкрикнул Вейти, уже окончательно теряя голову. — Служанка! Вы говорили с ней вчера у пруда!

Прекрасно. Я едва заметно выдохнула. Даже лучше, чем я ожидала. Наставница Жун медленно повернулась к Ма Сижуй.

— Госпожа Ма, вам лучше признаться самой, не дожидаясь допроса с пристрастием в департаменте правопорядка. Тогда есть шанс, что вы отделаетесь исключением из отбора и отправкой домой. В противном случае…

Ма Сижуй уже трясло. И она не смела поднять глаза на главную виновницу всего этого балагана. А вот восхитительная наложница, напротив, совершенно успокоилась. И ничем не выдавала волнения сверх того, что дама ее уровня должна демонстрировать в подобном вопиющем случае:

— Девочка, лучше признайся сразу. Ты хотела устранить соперницу, это понятно всем. Не делай себе хуже, — вкрадчиво посоветовала она.

Ма Сижуй не выдержала и рухнула на колени, кланяясь и касаясь пола лбом:

— Простите! Это не я! Это было временное помутнение рассудка! Простите меня! Я больше никогда не посмею…

— Девушка действительно отравлена, — вмешался в эту сцену незаметно проскользнувший за спинами евнухов дворцовый лекарь. — Ее пульс почти незаметен, но ровный и спокойный, поспит пару суток и придет в себя. Ничего непоправимого не произошло.

— Что ж, — хмыкнул Сань Шибо, поправляя элегантный рукав. — В таком случае поступим по закону. Евнуху, замешанной служанке и этому… — инспектор брезгливо поморщился в сторону платного любовника, — выдать по пятьдесят ударов палками. После чего выкинуть из дворца с запретом приближаться и в принципе поступать на другую государственную службу. Барышне Ма двадцать ударов и передать семье. Пусть сами дальше разбираются. Расходитесь!

— С вашего позволения, господин инспектор. Госпожа восхитительная наложница. — Наставница Жун вежливо поклонилась и направилась к дверям павильона под горестные завывания барышни Ма и тихий скулеж евнуха. — А ты, милочка, следуй за мной, надо поговорить, — шепнула она, мельком глянув на меня со странно заинтересованным выражением.

— Да, госпожа, — вздохнула я. Пристроилась ей в кильватер и незаметно сделала знак одной из служанок. А когда та приблизилась, шепнула:

— Передай моей Гусян, что я жду ее возле комнаты наставницы, пусть срочно придет.

Наставница Жун шла впереди, не оборачиваясь, но я буквально кожей чувствовала исходящее от нее напряжение. Она была слишком умна, чтобы поверить в череду таких удачных «случайностей». Мой робкий голос, вовремя замеченное отсутствие дыхания, упоминание редкой травы — я слишком явно вела эту партию, и Жун Тай это считала.

Мы вошли в ее личные покои. Запах горького сандала и старой бумаги здесь всегда действовал отрезвляюще. Наставница села в кресло и жестом велела мне закрыть дверь.

— Ты сегодня была очень проницательна, барышня Ли, — произнесла она, медленно перебирая четки. — Настолько, что даже инспектор Сань выглядел на твоем фоне ведомым. Откуда ты знаешь запах шалиссы? Этого растения нет в садах Запретного города.

— Моя бабушка была знахаркой в провинции, наставница. — Я склонила голову в безупречном поклоне, не поднимая глаз. — Она учила меня, что жизнь — это череда запахов. Один ведет к исцелению, другой — к могиле. Я просто испугалась за барышню.

— Испугалась? — Жун Тай издала короткий сухой смешок. — Впрочем, мне плевать на твои таланты кукловода, пока они не вредят моей репутации. Ма Сижуй была занозой во многих спинах, а восхитительная наложница слишком заигралась в политику. Ты сделала за меня грязную работу. Свободна. Но помни: в следующий раз я могу решить, что ты слишком опасна для этого дворца.

Я поклонилась еще ниже и вышла. У дверей меня уже ждала Гусян, переминаясь с ноги на ногу. Я отвела ее в тень колоннады.

— Слушай внимательно. Вейти и ту служанку сейчас выпорют и выбросят за Северные ворота. Они не должны там сдохнуть.

Гусян расширила глаза, но послушно кивнула.

— Найди Шэна, передай ему: он должен попасть в караул точно ко времени, как свершится наказание, и смениться после того, как оно закончится.

— Зачем, барышня? — не поняла Гусян. — Я бы сама справилась, наняла повозку…

— Моя милая наивная девочка, — вздохнула я. — Неужели ты думаешь, что «выбросить с запретом приближаться и служить» — это значит отпустить на все четыре стороны? Какими бы мелкими сошками ни были эти двое, они знают довольно секретов Запретного города, чтобы им как минимум сначала вырезали языки. И нет, это не сделают внутри священных стен, раз в официальном приговоре нет этого наказания. Но обязательно пошлют людей сделать это в городе. Если ты пойдешь туда одна или с обычными слугами, вы только пострадаете вместе с этими несчастными.

— Ох, барышня, ужас какой! — Гусян прижала ладошки к побледневшим щекам. — Но как же тогда?

— Для этого нужен Шэн. Пусть сменится и выйдет как раз через те боковые ворота, что нам нужны. И желательно не один, а с двумя-тремя товарищами по караулу. И пригласит их в цветочный дом мадам Цайи, тот, что в соседнем переулке с поместьем Ли. Компания стражников вполне легально сопроводит экипаж, в котором ты увезешь наказанных. А если они попутно и нечаянно прикончат нескольких преступников, вздумавших помучить и без того раненных людей… получат особую благодарность. Все поняла?

— Барышня! — Гусян неожиданно прослезилась. — Вы слишком добрая для этого дворца…

— Я знаю. Поэтому мы здесь и не задержимся.

Гусян шмыгнула носом, подобрала юбки и растворилась в густеющих сумерках внутреннего двора. Я проводила ее взглядом, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под тонкий шелк халата.

«Слишком добрая», — эхом отозвались в голове слова служанки. Я криво усмехнулась. Если бы она знала, что за этим «спасением» стоит не милосердие, а холодный расчет, она бы в ужасе отшатнулась. Вейти не просто испуганный мальчик, он идеальный лазутчик, который теперь будет обязан мне жизнью. А служанка Ма Сижуй — живое доказательство того, как именно восхитительная наложница плетет свои интриги. В этой игре выживают не добрые, а те, кто умеет превращать чужие отбросы в свое оружие.

Я медленно пошла по направлению к своим покоям, стараясь унять дрожь в пальцах. Сцена в павильоне прошла идеально, но взгляд наставницы Жун… она видела меня насквозь. Или думала, что видит.

— Госпожа Ли?

Я вздрогнула и обернулась. Из тени раскидистой ивы вышел инспектор Сань Шибо, его лицо в неверном свете фонарей казалось высеченным из серого камня.

— Господин инспектор. — Я замерла в полупоклоне. — Разве расследование еще не окончено?

— Для протокола — окончено. — Он подошел ближе, остановившись на грани приличия. — Виновные наказаны, порядок восстановлен. Но у меня возник один вопрос, на который я не нашел ответа в официальных показаниях.

Я затаила дыхание, глядя на его безупречно чистые сапоги.

Ван Июй

Да он рехнулся?! Что это за допрос? Я не приказывал! И даже не разрешал!

Гуй, вечная проблема. Если подчиненный умен и инициативен, значит, он непослушен. А если подчиняется без вопросов, значит, недостаточно сообразителен.

Сань Шибо относится к первой категории, и временами его за это хочется придушить. Зачем он полез к Илинь именно сейчас? Он идиот? Не понял, что именно она подменила снадобье в чашке этой несчастной девчонки, которую уже отправили к родителям с лекарями, служанками и солидным подарком от восхитительной наложницы?

Этим подарком неплохо так замажут скандал, девицу быстренько выдадут замуж с богатым приданым, и происшествие забудется. За стенами дворца, конечно же.

А вот внутри восхитительная наложница все перероет в ярости и желании узнать, кто разрушил ее безупречную комбинацию. И Сань Шибо вот прямо сейчас подставляет Илинь под удар!

— А ведь она подставилась сама, — пробормотал я, глядя в окно на темные очертания дворцовых крыш. — Рискнула всем ради того, чтобы спасти какого-то мелкого евнуха и вышвырнуть из отбора зарвавшуюся девчонку.

Я до хруста сжал пальцы на нефритовом набалдашнике трости. Илинь. Моя Илинь. В этой жизни она оказалась куда зубастее, чем я ожидал, и куда опаснее для самой себя. Она идет по лезвию бритвы, даже не надев сапог.

Мой взгляд упал на свиток, принесенный тайным осведомителем час назад. В нем подробно описывалось все: и «случайное» присутствие Илинь у павильона, и ее «испуганный» крик, и даже то, как она ловко перевела стрелки на Вейти, точно зная, что тот не выдержит давления на сестру. И как филигранно было продемонстрировано, что девчонка у нее! Это ж догадаться надо!

Илинь не просто вмешалась — она переписала чужой сценарий прямо на ходу, забрызгав чернилами холеные руки восхитительной наложницы.

— Ваше высочество. — Тихая тень отделилась от стены. Мой личный телохранитель, чье имя знали только три человека в империи, склонился в глубоком поклоне. — Инспектор Сань покинул аллею. Госпожа Ли вернулась в свои покои, но за ней следили.

Я резко обернулся. Сердце пропустило удар.

— Кто? Люди наставницы Жун?

— Нет. Люди восхитительной наложницы. Трое евнухов из «ведомства вежливых просьб». Они не подходили близко, просто зафиксировали ее передвижения и время возвращения.

Я выругался сквозь зубы. Это ведомство занималось не «просьбами», а допросами, после которых люди либо исчезали, либо становились калеками. Куда лезет эта девчонка и, главное, зачем она это делает?!

— Также выдано негласное распоряжение сделать так, чтобы Ли Илинь выбыла из отбора как можно скорее.

— Вот как… не умерла, не опозорилась, просто выбыла из отбора и покинула Запретный город?

— Именно, господин. Видимо, госпожа восхитительная наложница опасается делать резкие движения после такого фееричного провала. Внешне ее это, казалось бы, не касается, но все, кому она мешает, приняли к сведению, что волчица промахнулась на этот раз. И с особенным рвением станут ждать момента подтолкнуть в спину.

— То есть…

— На этой девушке, Ли Илинь, какое-то время будет сконцентрировано внимание всех крупных игроков. Включая вдовствующую императрицу-мать. Проще убрать ее с доски без шума, чем рисковать снова совершить промах.

— Верно. — Я усмехнулся. — Верно… Эта девочка не так глупа, она все предусмотрела. Даже лишнее любопытство со стороны Сань Шибо. Что ж. Значит, у нас осталось мало времени. Что там с призраками в императорском павильоне? Вдовствующая мать уже начала беспокоиться?

— Вдовствующая госпожа почти не спит, — негромко ответил Лю Синь. — Старая нянька Ху все сделала правильно. Рассказы о плаче в западной галерее расползлись по северному крылу как плесень. А сегодня, когда в покоях матушки-императрицы завяли все лилии в вазах разом, за один час, она приказала окуривать помещения полынью. Она боится, господин.

Я почувствовал, как внутри разливается холодное удовлетворение. Бойся, матушка. Бойся так же сильно, как боялись те, кого ты стирала в порошок ради своего спокойствия.

— Илинь не знает о моих призраках, — пробормотал я, снова глядя на огни павильонов. — Она играет в свою игру, спасая слуг и подставляя соперниц. Но она не понимает, что ее «блестящий успех» в павильоне Золотых Лилий сделал ее слишком заметной. Восхитительная наложница хочет ее убрать? Что ж, я не позволю Илинь просто «уехать домой». Она должна стать необходимой. Единственным человеком, способным изгнать тех демонов, которых я пробудил.

— Но как вы свяжете их?

— Если Илинь «случайно» окажется той единственной, кто не испугается «знаков», которые мы подготовили на завтрашнюю ночь, все случится само собой.

Я подошел к секретеру и достал крошечный, потемневший от времени серебряный колокольчик. Тот самый, что принадлежал когда-то маленькому первому принцу. Нянька Ху хранила его как святыню, пока мои люди не убедили ее, что дух ребенка просит покоя.

— Завтра восхитительная наложница попытается подстроить Илинь «досадную оплошность», чтобы выставить ее за ворота. Шэн должен проследить, что именно они задумали. Но вместо их улики в вещах Илинь должен оказаться этот колокольчик.

— Вы рискуете ее жизнью! — Лю Синь сделал шаг вперед. — Если у нее найдут вещь мертвого принца, ее казнят на месте!

— Нет, если Илинь будет держать ее в руках в тот момент, когда императрица-мать в очередной раз услышит плач. Илинь обладает странной интуицией, Лю Синь. Она почувствует, что это не просто ловушка. Она вывернет ситуацию так, что станет спасительницей. А если нет…

Я замолчал, чувствуя, как сжимается сердце. В прошлой жизни я не смог ее защитить. В этой я бросаю ее в самое пекло, надеясь, что она закалится, а не сгорит. Но иного пути нет. Если она просто покинет отбор, ее достанут в ту же ночь за стенами города. Только статус «избранной небом» или «отмеченной духами» даст ей неприкосновенность, перед которой спасует даже восхитительная наложница.

— Передай Шэну: он должен подменить улику в последний момент. И пусть проследит, чтобы люди из «ведомства вежливых просьб» не подошли к ней раньше времени.

Я снова посмотрел на колокольчик. Маленький предмет, способный обрушить великую империю или вознести одну девушку на недосягаемую высоту.

— Матушка-императрица так долго верила, что мертвые молчат, — прошептал я. — Пора показать ей, что у мертвых очень хорошая память. А Илинь… Илинь станет тем зеркалом, в котором матушка наконец увидит свое истинное лицо.

Ли Илинь

Что за?! Если бы я не была уверена, что в прошлой жизни ничего подобного не было, я бы лучше подготовилась, конечно. План побега из Запретного города вступил в последнюю стадию. Уже с утра было заметно, как больше обычного суетятся тени по углам, как мелькают полы халатов на грани видимости, как сильно пахнет мускусом…

Меня должны были убрать из дворца — это само собой разумеется, и даже наставница Жун не стала бы этому мешать. Прежде всего потому, что я ее об этом так и не попросила.

Но вместо безобидной подставы с невыполненным поручением и припрятанными в моих вещах уликами все обернулось полным безумием! Будто кто-то следил и нарочно вывернул мой замысел наизнанку.

Когда началась суматоха, крики о том, что пропала жемчужная заколка вдовствующей императрицы, и прочий сумбур, я уже знала, чего ждать. И была готова предъявить алиби — я нарочно все время со вчерашнего происшествия провела там, где меня видели наставница, инспектор, продолжавший проверку, старшие евнухи, парочка министров… из тех, что не являются сторонниками вдовствующей императрицы.

Понятно, что заколку нашли бы в моих вещах, а я предъявила бы алиби, все свелось бы к недоразумению, смутным слухам «то ли она украла, то ли у нее украли», предъявить мне было бы нечего, но и оставлять во дворце уже не по чину.

И все разрешилось бы ко всеобщему удовольствию. Но…

Когда евнух из личной охраны вдовствующей императрицы с торжествующим видом вытряхнул содержимое моего дорожного узла прямо на холодные плиты пола, вместо изящной жемчужной заколки из ткани выпал… колокольчик. Маленький, потемневший от времени серебряный колокольчик на истертом шелковом шнурке.

В павильоне воцарилась такая тишина, что я услышала собственное участившееся дыхание. Наставница Жун, стоявшая чуть поодаль, побелела так, словно ее только что опоили тем самым ядом шалиссы. Евнух, собиравшийся зачитать обвинение в краже, поперхнулся словами и отшатнулся, едва не повалив ширму.

— Это… — прохрипел он, указывая дрожащим пальцем на безделицу. — Это невозможно.

Я смотрела на колокольчик, и внутри все заледенело. Мой план летел в бездну. В прошлой жизни я слышала об этой вещи лишь шепотом, в самых темных углах прачечных. Личная игрушка первого принца, исчезнувшая вместе с его телом десять лет назад. Вещь, которую вдовствующая императрица приказала сжечь, проклясть и стереть из памяти дворца. Кто-то подменил мою «улику». Кто-то, кто играет в гораздо более крупную и кровавую игру, чем банальное устранение конкурентки с отбора.

— Ли Илинь… — голос наставницы Жун дрожал от едва сдерживаемого ужаса, — откуда у тебя это? Ты понимаешь, что ты сейчас держишь в руках?

Я медленно протянула руку и коснулась холодного металла. В ту же секунду снаружи в западной галерее отчетливо раздался звук, от которого у всех присутствующих волосы встали дыбом.

Хлюп. Хлюп. Словно маленькие босые ножки шлепали по мокрому камню. И следом — тихий, приглушенный детский плач, донесшийся из-под самих плит павильона.

Гуй возьми этого кукловода! Я хотела просто уйти, сохранив голову и забрав с собой Вейти. Я хотела тихой жизни в поместье, подальше от этих змей. Но теперь меня не просто вышвырнут — меня разорвут на части, пытаясь выяснить, как ко мне попал призрак прошлого. Но отступать было поздно. Если я сейчас просто упаду в обморок или начну оправдываться — мне конец. Нужно импровизировать на грани безумия.

Я резко зажала колокольчик в кулаке и закрыла глаза, имитируя глубокий транс. Мои пальцы мелко задрожали.

— Он просит… — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал надтреснуто и жутко. — Он говорит, что ему холодно. Матушка… почему матушка не пришла?

Евнухи повалились на колени, закрывая уши руками. Наставница Жун вжалась в стену. А я лихорадочно соображала: кто, во имя всех богов, так подставил меня? Кто знал про няньку Ху? Кто знал, что именно сегодня императрица-мать будет на грани срыва?

Да кто ж еще?! Но как он мог появиться здесь и сейчас?! Еще рано! У меня еще больше полугода до тех событий, что случились в прошлой жизни, и…

Или мое появление в прошлом уже сдвинуло жернова судьбы и они теперь мелют совсем другую муку, посыпая новую дорогу в темном небе? Гуй бы побрал эту неизвестность! Все мои преимущества и знания в болото!

Только и остается играть ту роль, которую я уже один раз сыграла в прежней жизни. Но тогда я хоть понимала, зачем это делаю и кому подыгрываю.

А теперь? Да я не хочу! Я даже встречаться с ним не желаю, не то что помогать!

— Слишком много женщин в Запретном городе… много чужих женщин… все хотят зла матушке… надо их прогнать! Прогнать! И настанет покой!

Да не придумала я на ходу ничего более умного, даже после двух жизней я все еще обычный человек, а не гений со встроенным абаком в голове! Не отпустят меня с отбора? Так пусть распустят сам отбор!

— Если они все до одной не уйдут, малыш будет шуметь! Будет искать их и душить! Душить! Душить!

— А-а-а-а-а-а! — Дружный вопль ужаса — это лучшая награда моим стараниям. Не зря же наставницы из лучшей столичной труппы натаскивали меня в прошлой жизни для похожего представления. Не забылись уроки-то!

— Замолкни! — визгливо выкрикнула наложница Дан Юй, но ее голос сорвался, превратившись в жалкий писк. Она попятилась, споткнулась о край ковра и рухнула бы, если бы не дюжие евнухи, которые сами дрожали так, что едва стояли на ногах.

Я не открывала глаз. Наоборот, позволила телу обмякнуть, имитируя судорогу, и завалилась набок. Колокольчик в моей зажатой ладони отозвался тонким дребезжащим звоном.

— Малыш… — прохрипела я, пуская изо рта тонкую струйку слюны (старый трюк с прикушенной щекой). — Он идет… Он ищет тех, кто занял его место… Уходите… Все уходите…

Снаружи снова раздался этот жуткий «хлюп». На этот раз прозвучало ближе, прямо у порога, после чего тяжелая дубовая створка двери, которую до этого евнухи выламывали с таким трудом, медленно, со скрипом отворилась сама собой.

В проеме не было никого. Только ночной туман, клочьями вползающий в теплое помещение, и отчетливый запах мокрой земли и стоячей воды из пруда.

— Демон! — закричал кто-то из претенденток в коридоре. — Дух принца вернулся! Бежим!

Начался благословенный хаос, на который я и рассчитывала. Девушки, забыв о приличиях и рейтингах, бросились врассыпную. Наставницы, чей авторитет только что казался незыблемым, в панике задирали юбки и бежали быстрее своих подопечных.

Я лежала на холодном полу, чувствуя щекой стык плит, и ждала. Ждала, когда павильон опустеет, чтобы незаметно исчезнуть в суматохе. Но шаги, раздавшиеся в тишине, были размеренными, тяжелыми и пугающе спокойными.

— Довольно, — произнес глубокий, пробирающий до костей голос.

Ван Июй

Что творит эта девчонка?! Даже если она помнит прошлую жизнь, в чем я уже не раз убедился, что это за сумасшествие? Зачем?!

Если она не собирается участвовать в крысиных бегах к трону, ну, сделала бы вид, что не понимает, откуда колокольчик, кричала бы, как обычно это делают наложницы и претендентки, про козни соперников и то, что эту вещь ей подбросили.

Раз украденной шпильки найдено не было, то и предъявить Илинь нечего. Потусторонняя вещица прежнего принца и вправду слишком странна в этом месте в этот момент. Это всего лишь заставило бы взять подозрительную претендентку на заметку, за ней следили бы гораздо пристальнее, чем за остальными девушками. Причем следили бы все. И никто не осмелился бы тронуть, понимая, что его мгновенно засекут соглядатаи другой партии.

Илинь осталась бы в Запретном городе, где я смогу ее контролировать, одновременно решая свои задачи.

А она что устроила?! Я напрочь не понимаю, неужели это правда? Она не хочет власти? Совсем? Она не хочет меня?! Настолько?!

Мой план был прост: подкинуть колокольчик, создать видимость «божественного знамения» и сделать Илинь неприкосновенной «святой», которую нельзя просто так выставить за ворота. Я хотел привязать ее к дворцу, к себе, под свой надзор.

А она? Она использовала этот шанс, чтобы напугать всех до полусмерти и создать вокруг себя зону отчуждения. Если ее признают одержимой духом мертвеца, ее не казнят, верно — побоятся гнева теней. Но и не оставят в гареме. Могут вовсе сослать в дальний монастырь или запереть в Холодном дворце «для очищения». Эта сумасшедшая действительно готова на изгнание, лишь бы не быть со мной?

Я смотрел, как евнухи в ужасе пятятся от открывшейся двери. Мой «хлюпающий» звук, который должен был лишь добавить атмосферы, теперь казался аккомпанементом к ее безумному сольному выступлению. Илинь переиграла меня на моем же поле.

— Господин, пора уходить. — Тихий голос Лю Синя вывел меня из оцепенения. — Стража опомнится через минуту. Если вас увидят здесь…

Я скрипнул зубами, но развернулся и послушно двинулся вслед за подчиненным. Представление уже случилось, ничего изменить прямо сейчас невозможно. Остается только играть задуманный сценарий дальше. Шибо справится и сейчас наведет порядок вместо меня.

Ладно, если Илинь так хочет вернуться в родительский дом — пусть. В конце концов, никто не помешает мне пойти с ней, а во дворце прекрасно справятся подчиненные. У них четкие инструкции, составленные мной с полным знанием будущего. А я… хм, так даже лучше, если подумать!

Я буду руководить из тени и в то же время держать свою жену под крылышком. Я ее телохранитель, мне открыт доступ в самое сердце поместья Ли. Почему бы не воспользоваться?

Заодно поближе посмотрю, как ведет себя Илинь вдали от дворцовых интриг. Трезвыми глазами посмотрю, без вечной призмы подозрительности.

То есть… я убедился, что она не хочет власти. Но, возможно, она не хочет ее теперь? А в прошлом вполне хотела? И потому… Ладно. Вот и увидим, а то и подстроим парочку случаев, чтобы кое в чем убедиться. В конце концов, захват власти происходит не только у самого трона, захватывать надо всю страну. Кто мешает нам с женой попутешествовать? Она будет делать свои дела, а я — контролировать и вершить свои. Идеально.

Я усмехнулся собственной мысли, чувствуя, как гнев постепенно сменяется азартом. В конце концов, я всегда был стратегом, а хороший стратег умеет использовать даже хаос, созданный противником. Если Илинь решила выжечь за собой мосты в Запретный город, я сам поднесу ей факел — и подожду на другом берегу.

— Лю Синь, — не оборачиваясь, бросил я, когда мы скользнули в узкий проход между павильонами, скрытый густыми ветвями цветущей вишни. — Отбой по второму сценарию. Пусть наши люди среди евнухов не пытаются «спасти» ее репутацию. Наоборот. Пусть шепчутся, что дух покойного принца выбрал ее своей вестницей. Раздуйте этот страх до небес.

Лю Синь запнулся на полуслове, его глаза расширились.

— Но господин… тогда ее точно вышлют. И наградят дурной славой. Это пятно на роду Ли.

— Пятно? — Я коротко рассмеялся. — Для семьи Ли это будет избавлением. Они спят и видят, как бы забрать ее из этого гадюшника, пока она не навлекла на них гнев императрицы. А дурная слава — это то, что можно смыть кровью или золотом. Мне нужно, чтобы она покинула дворец как можно скорее, пока другие игроки не поняли, какая сила скрыта за ее «безумием».

— Бедная девушка.

Подчиненный никогда не умел вовремя промолчать, а я не пресекал, потому что Лю Синь оставался голосом трезвого критика в самых пиковых ситуациях. Но сейчас его бубнеж особенно сильно выбешивал! Потому что ворчал гаденыш вовсе не то, что я хотел бы слышать:

— Кто ее с такой репутацией возьмет замуж? Все барышни, даже не прошедшие отбор, но добравшиеся хотя бы до второго тура, — завидные невесты. А барышня Ли теперь как прокаженная! Приличные люди шарахаться будут, хоть какое приданое пообещай…

— Заткнись, — не выдержал и рыкнул я, краем глаза проследив и убедившись, что Шибо уже вошел в разоренный ужасом павильон и высказал веское слово про «прекратить бардак!». — Барышня и не собирается замуж. Категорически не хочет! Так что дурная слава ей на руку.

И зло одернул рукав, направляясь прочь от места действия.

Замуж она ни за кого здесь не хочет. Да кто ей позволит?! Она моя жена! Я почувствовал, как внутри снова закипает собственническое, темное чувство, которое я так старательно маскировал под холодный расчет. Жена. Моя. Даже если в этом времени она об этом еще не знает, или — что вероятнее — отчаянно пытается забыть.

— Лю Синь, подготовь лошадей на южном тракте, — бросил я, прибавляя шагу. — И передай нашим людям в поместье Ли: пусть готовят комнаты. Госпожа скоро вернется домой, и я хочу, чтобы ее встретили так, будто она совершила подвиг, а не провалила отбор.

— Будет исполнено, господин. — Подчиненный поклонился, на этот раз благоразумно придержав язык.

Мы скользнули за внешнюю стену, где ночная прохлада немного остудила мой пыл. Я обернулся на высокие крыши Запретного города, золотившиеся под лунным светом. Илинь думает, что стены родного дома станут для нее крепостью, где она сможет спрятаться от будущего. Она не понимает, что я сам стану стенами этой крепости.

«Путешествия… — Я усмехнулся, представляя, как вытянутся лица ее благородных родственников, когда их «одержимая» дочь решит отправиться в путь в сопровождении угрюмого телохранителя со шрамами. — Да, Илинь. Ты хочешь тишины и свободы? Я дам тебе их. Но в этой тишине ты будешь слышать только мой голос, а твоя свобода будет заканчиваться ровно там, где начинается тень от моего клинка».

Ли Илинь

О боги, я не ожидала столько суеты!

Если бы не наставница Жун, все это кончилось бы плохо. И я сейчас не о том, как меня выгонят из Запретного города. И не о том, что, например, старая императрица могла приказать привести меня к себе, а из ее павильона еще ни одна молодая красивая девушка не выбралась без потерь.

Первое мне на руку, а второе слишком невероятно: знает сорока, чье золото в ее гнезде краденое. Любой намек на связь с мертвым принцем для старухи как нож острый, она от меня еще и тремя стенами придворных евнухов отгородится, проведет десяток очищающих ритуалов и запретит даже портрет показывать.

Но когда я от отчаяния решила сорвать отбор, не ожидала, что на самом деле устрою настолько грандиозный переполох и всех претенденток до единой выставят за ворота дворца в течение одного дня.

Только личная благодарность наставницы за помощь с сестрой позволила мне избежать бешеной толкучки с криками и слезами, на которую сбежалась посмотреть половина столицы. Боковая калитка, записка домой, незаметный экипаж — мало кому из несостоявшихся императорских цветов так повезло сегодня. И этот скандал еще долго будет шуметь в городе, обрастая самыми невероятными слухами.

Ну и ладно. Зато я еду домой! А моя «дурная слава» на ближайшие несколько лет надежно защитит меня от любых брачных предложений. Все к лучшему!

Кто бы ни пытался меня подставить, пусть даже сам будущий император, которому я пока всего лишь незнакомка, его интриги, интересы и власть остались в Запретном городе. Мы больше не встретимся!

Я глубоко выдохнула, откидываясь на жесткую спинку неприметного экипажа. Стук копыт по мостовой отдавался в сердце легким ритмом победы. Впервые за две жизни я чувствовала, что веду в этой партии.

В Запретном городе сейчас, должно быть, творится истинный хаос. Вдовствующая императрица наверняка велела окурить благовониями каждый угол, а испуганные евнухи шепотом пересказывают друг другу подробности моего «припадка». Пусть. Чем страшнее будут сказки, тем дольше меня оставят в покое.

— Госпожа, вы бледны, — раздался тихий голос Гусян. Бедная девочка сидела напротив, вцепившись в узелок с вещами. Ее глаза все еще были расширены от ужаса после всего увиденного в павильоне. — Вам нужно выпить успокаивающего отвара, как только приедем. То, что случилось… этот голос… этот колокольчик…

Я едва подавила горькую усмешку. Если бы она знала, что «голос призрака» был лишь удачным совпадением или чьей-то чужой интригой, в которую я вцепилась зубами, как утопающий в соломинку.

— Все позади, Гусян. Главное — мы уезжаем.

Экипаж качнулся, сворачивая на широкую улицу, ведущую к поместью Ли. Я приоткрыла шторку, вдыхая вольный воздух столицы, не отравленный запахом дворцовых интриг. Свобода пахла жареными каштанами, пылью и весной.

Но стоило нам приблизиться к родным воротам, как я заметила нечто странное. У входа не было толпы любопытных или растерянных слуг. Напротив, все выглядело подозрительно чинным, будто нас ждали именно в эту минуту.

— Девочка моя! — Мама не выбежала на улицу только потому, что старая чжан-мама (звание главной доверенной служанки старшей госпожи, часто кормилицы детей в любом поместье, с ударением на последний слог) буквально повисла на рукавах своей госпожи, не пустив ту за ворота. — А-Линь! Живая!

М-да, словно я с войны вернулась. Вон и отец спешит из кабинета, будто бросил все дела и обязанности, лишь бы меня встретить. Даже непутевый братец здесь.

А слуг сколько! Чего они все сбежались, спрашивается? И смотрят так, будто собрались на меня помолиться?

— Мам, у вас все хорошо? — Странная суета заставила меня тревожиться.

— Доченька! — Мама отбилась от служанок и повисла на мне, ощупывая с головы как минимум до пояса. — А похудела как! Побледнела! Кто-нибудь, позовите доктора, А-Линь выглядит больной!

— Мама, со мной все в порядке! — Я попыталась высвободиться из ее удушающих объятий, но не тут-то было. Старшая госпожа Ли вцепилась в меня так, как не каждый казнокрад цепляется в слиток золота.

— Как же в порядке?! — причитала она, промокая глаза платочком. — Нам передали… нам такое передали! Что во дворце духи разгневались, что ты упала без чувств, что небо подало знак! Ох, А-Линь, я так боялась, что тебя запрут в пагоде для изгнания бесов или, чего доброго, казнят за дурное предзнаменование!

Я замерла. Откуда такая скорость? Я ехала в самом быстром экипаже, который нашелся у нас в поместье, но слухи, похоже, летели на крыльях летучих мышей.

— Кто передал, мама? — Мой голос прозвучал суше, чем мне хотелось бы.

— Так твой новый телохранитель! — подал голос Ли Юхань, мой непутевый братец, выходя вперед. Выглядел он непривычно взбудораженным. — И правильно сделал! Жаль, дальше снова поглупел и не пустил меня в Запретный город, чтобы забрать тебя!

— Ах, передал… и поглупел… — Я кое-как выбралась из маминых объятий и едва не угодила в папины, но господин старший инспектор все же постеснялся толпы слуг и только ласково погладил меня по голове.

Я же в это время прищуренными глазами шарила по двору. Где он, этот слишком умный поглупевший телохранитель? И его слишком длинный язык?!

Ему велено было передать записку! О том, что за мной надо прислать экипаж к боковой калитке номер восемь! А не поднимать на ноги все поместье и не сеять панику!

— Слухи все равно разошлись по городу, — заметил тем временем отец, увлекая меня от ворот к дому. — Так что правильно сделал твой амбал, что предупредил нас. Иначе ты ведь промолчишь, а мать пойдет в город или в гости к своим подружкам-болтушкам, а там ей такого понарассказывают! С ее-то слабым здоровьем к таким новостям лучше готовиться заранее и постепенно.

— Здоровье? — Я резко вскинулась. — У мамы опять что-то со здоровьем?!

— Твой дядя приезжал, привез именитого лекаря Фаня для одной госпожи. — Мама, пристроившаяся с другой стороны от папы, успокаивающе похлопала меня по руке. — Заодно попросил его посмотреть и меня. Ничего серьезного, дочка, просто для папиного спокойствия.

В голове будто ударил барабан, висевший у ворот правосудия. Лекарь?! От дяди?! Что за лекарь?! Не помню такого… В прошлой жизни мама серьезно болела, и сколько отец тех лекарей перетаскал в дом — золотой дворец на деньги, отданные им, построить можно было!

Но никого по фамилии Фань среди них даже не мелькало! И уж тем более его не приводил дядя!

Я застыла на мгновение, ощущая, как холодная змейка подозрения ползет по позвоночнику. В моей памяти, отточенной годами дворцового выживания, каждое имя, каждый визит имели значение. Дядя всегда был осторожен, а лекари, которых он рекомендовал в той жизни, обычно были посредственностями, неспособными отличить простуду от яда. А тут — «именитый лекарь Фань». И именно сейчас?

— И где же этот лекарь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Он отдыхает в гостевом павильоне, доченька, — ответил отец, и в его взгляде я уловила странную смесь облегчения и какой-то затаенной тревоги. — Он сказал, что случай твоей матери требует длительного наблюдения, и любезно согласился остаться на несколько дней.

Длительного наблюдения? Оставить чужака в доме, когда в столице вспыхнул такой скандал? Мой внутренний голос кричал о ловушке. Но прежде чем я успела задать следующий вопрос, из тени раскидистого клена у входа в жилые покои отделилась высокая фигура. Шэн.

Он стоял, прислонившись к стволу, скрестив руки на мощной груди. Его лицо, иссеченное шрамами, в лучах заходящего солнца казалось маской из старой бронзы. Он не поклонился, не суетился, как остальные слуги, просто смотрел. Я решительно направилась к нему, игнорируя попытки мамы утянуть меня в столовую «хотя бы на чашку бульона».

— Ты! — Я остановилась в двух шагах от него, задрав голову. — Тебе было велено доставить записку и ждать экипаж. Какого демона ты устроил этот переполох?

Шэн медленно оттолкнулся от дерева и смиренно склонил голову.

— Записка была доставлена вовремя, госпожа, — произнес он тем самым низким, вибрирующим голосом, который заставлял мои нервы натягиваться, как струны циня. — Но когда по городу поползли слухи о «безумной лисице» и «призраке принца», я счел, что сухие строчки на бумаге не подготовят ваших родителей к тому, что их дочь может вернуться… в ином состоянии.

— «В ином состоянии»? Ты намеренно раздул этот пожар!

— Я лишь обеспечил вам алиби, — еще ниже склонился он, и я уловила едва заметный запах дорожной пыли и чего-то еще… горьковатого, как лечебные травы. — Одержимая — это жертва. Интриганка — это преступница. Вы сами выбрали эту роль в павильоне, госпожа Ли. Я лишь довел декорации до совершенства.

Я осеклась. Он был прав, и это бесило больше всего. Но откуда у обычного раба такое понимание дворцовой механики? И не много ли он себе позволяет?! Ладно, это потом.

— А лекарь? — Я понизила голос до шепота. — Откуда взялся этот Фань?

На мгновение мне показалось, что уголок его рта дернулся в подобии усмешки.

— Ваш дядя очень заботливый человек, — уклончиво ответил Шэн. — Но если госпожу беспокоит квалификация гостя, я могу лично проверить его… инструменты и лекарства. Ночью.

В его словах сквозила такая неприкрытая угроза, что я невольно сделала шаг назад. На один короткий миг мне вдруг показалось, будто передо мной хозяин ситуации, который милостиво позволяет мне играть мою роль.

— Ты слишком много на себя берешь, Шэн, — прошипела я.

— Простите, госпожа! — Иллюзия угрозы мгновенно исчезла, телохранитель опустился передо мной на колени. — Простите! Я лишь стараюсь взять столько, сколько вы не в силах удержать!

— Помни, что ты мне обещал. Если я велю идти на север, ты не должен бежать на юг. Ты поклялся.

— Да, госпожа! — Его лоб коснулся каменных плиток, которыми был вымощен двор. — Я буду верен вам, госпожа, и не нарушу клятвы!

— Узнай все об этом лекаре и проследи, чтобы он не приходил к матушке, если меня нет рядом. Все что угодно делай, но помешай и дай мне знать, чтобы я пришла.

— Будет сделано, госпожа! Позволите доложить? — Шэн выпрямился, но с колен не поднялся и смотрел на меня снизу вверх взглядом преданного сторожевого пса. — Это касается вашего брата и его невесты.

Я вздрогнула. Да что ж такое?! Почему все вдруг полетело с такой скоростью, гораздо быстрее, чем в прошлой жизни?

— Что с ними?!

— Какая-то служанка принесла записку из поместья Нин. После ее получения ваш брат сам не свой.

— Вот как… Не делай пока ничего. Мне нужно время, чтобы кое-что разузнать. Хотя нет, твоя помощь все же понадобится. Отправляйся на улицу Лиловых Призраков и найди мастера, умеющего подделывать бумаги. Передай вот что…

Прошло три дня с моего возвращения из Запретного города.

Три дня, за которые я успела убедиться: домашний покой — та еще иллюзия. При том, что матушка чувствовала себя нормально, лекарь Фань ее больше не посещал (Шэн «случайно» пролил каштановый отвар на его единственный приличный халат, и гость предпочел отсиживаться в гостевом павильоне, пока одежда отмокала в специальном растворе). Отец сутками пропадал на причалах. А вот Юхань… Юхань стал слишком тихим.

Слишком покладистым. Слишком правильным. И это пугало больше, чем любые скандалы.

— Госпожа. — Этим утром Шэн возник на пороге моей комнаты без стука — значит, срочно. — Все подтвердилось.

Я отложила кисть.

— Говори.

— Молодой господин действительно получил весть от семьи Нин. А несколько минут назад пришло официальное письмо. Помолвка расторгнута.

Я медленно выдохнула. В прошлой жизни это стало началом конца. Тогда Юхань, все же пытавшийся хоть как-то оставаться на плаву, несмотря на азартные игры, напился, потом проиграл себя в кости, потом пошел по борделям совсем уж без разбору… цепь, которую я думала, что уже разорвала.

— Письмо у него? — спросила я, поднимаясь.

— Нет. — Шэн покачал головой. — У вашей матери, она ждет, когда вернется отец, чтобы решить, что с этим делать. Но гонец успел кое-что передать юному господину на словах. Передал, что семья Нин возвращает обручальные браслеты и что госпожа Нин Ваньцин полностью согласна с решением старших. Что и подтвердила, поставив свой отпечаток на письме о разрыве помолвки.

— Слова ничего не значат, — отрезала я. — На словах можно сказать что угодно. Мне нужно что-то, что он увидит своими глазами. Что-то, что заставит его думать, а не тонуть в жалости к себе. Ты сделал, что я просила?

Шэн молчал секунду, потом в его глазах мелькнуло понимание.

— Та самая расписка, которую вы велели подделать, — сказал он. — Все сделано, госпожа.

— Тогда идем!

Этим же вечером я ворвалась в комнату брата без стука.

Юхань сидел на циновке у окна, сжимая в пальцах пустую чашку. Вина рядом не было — он еще не дошел до этой стадии, только застыл в той глухой, беспомощной тишине, которая страшнее любых криков.

— Цзе, — глухо сказал он не оборачиваясь. — Оставь меня.

— Не оставлю. — Я бросила на стол перед ним листок плотной бумаги. — Объясни мне, что это такое.

Он скользнул взглядом по тексту — и побелел.

— Что… — Его пальцы задрожали. — Это ложь! Я не… я не проигрывал! Я не был в игорных домах с тех пор, как ты…

— Отпечаток твоего пальца, — холодно сказала я, ткнув в алый оттиск внизу листа. — Твой, Юхань. Я проверила. Как же это — ложь?

Он вскочил, опрокинув чашку.

— Не мог я! Меня там не было! Это… это подделка! Отпечаток могли получить обманом! Или… или когда я спал! Или… или…

Он замолчал. Резко, будто кто-то сдавил ему горло, перекрыв доступ воздуху.

Я смотрела на брата и ждала. Секунда. Другая.

— Ну? — тихо переспросила, когда пауза затянулась. — Дошло?

Юхань медленно опустился обратно на циновку. Лицо его было уже не просто бледным — серым.

— Письмо, — прошептал он. — О разрыве помолвки… Ваньцин сама согласилась… оставила отпечаток… там тоже мог быть…

— …отпечаток, — закончила за него я. — Да. И он ничего не значит, если палец приложили без твоего согласия. Или если ты спал. Или если тебя обманом заставили.

Он смотрел на меня расширенными глазами, и в них постепенно — слишком медленно, но все же — разгоралось понимание.

— Цин-эр… — выдавил он. — Ее заставили. Она бы меня выслушала, она простила бы, если бы я объяснил! А не стала разрывать все только потому, что ей насплетничали про мои подвиги в академии с девушками из цветочного дома…

Я присела напротив, положила руку ему на плечо.

— Скажи мне, Юхань. Ты понимаешь, что сам дурак? И что Цин-эр, вообще-то, имеет право порвать с тобой за твою распущенность? Понимаешь? Молодец. А теперь еще раз подумай. Ты веришь, что девочка, которая дружила с тобой с трех лет, которая смеялась над твоими глупыми шутками и ждала твоего возвращения из академии, — ты веришь, что она могла написать тебе такое? Своей рукой? Без слез? Без объяснений?

Брат молчал. Потом закрыл лицо ладонями.

— Что мне делать, цзе?

— То, что должен был сделать с самого начала. — Я встала. — Поехать к дому семьи Нин и потребовать встречи. Объясниться. Попросить прощения, честно рассказать обо всем. И убедиться, что Нин Ваньцин действительно передумала выходить за тебя замуж. Что это ее свободная воля. Что она вообще жива и в порядке!

Юхань резко вскинулся:

— Что?! Ты думаешь?!.

— Надо проверить, ди-ди. Первым делом всегда и все надо проверять.

— Едем сейчас?

— Сейчас. — Я кивнула на дверь, где уже ждал Шэн с двумя плащами в руках. — Мой телохранитель знает черный ход. И знает, где держат ту, кому не дают выходить к воротам.

Юхань встал, пошатнулся, но устоял. Посмотрел на меня — долгим, странным взглядом.

— Ты всегда все знаешь, цзе? — спросил он тихо.

— Нет, — ответила я честно. — Но когда речь о тех, кого я люблю, я стараюсь узнать.

Он кивнул и вышел в коридор. Я задержалась на секунду, глядя на расписку, оставшуюся лежать на столе.

Сяо Та сделал свою работу хорошо. Даже я на мгновение поверила, что Юхань снова сорвался.

— Госпожа, — негромко позвал Шэн из коридора.

— Иду.

Я погасила свет и шагнула в ночь. Впереди был дом семьи Нин, взаперти — напуганная девушка, а за ней — те, кто уже однажды разрушил жизнь моего брата.

В этот раз они ответят.

Ночь была душной, влажной от речных испарений. Мы пробирались через узкие переулки столицы, стараясь держаться в тени. Шэн шел впереди — бесшумная, пугающая тень, Юхань следовал за ним, то и дело поправляя меч на поясе. Руки его дрожали, но во взгляде впервые за долгое время появилась сталь.

— Семья Нин усилила охрану, — не оборачиваясь бросил Шэн, когда мы замерли у высокой стены, за которой скрывался сад поместья Нин. — Четверо у главных ворот, двое патрулируют периметр. Но восточный угол подмыло после весенних дождей, там есть собачий лаз, прикрытый сухим кустарником.

— Откуда ты все это знаешь? — прошептал Юхань, подозрительно оглядывая нашего телохранителя.

Шэн лишь коротко и холодно усмехнулся.

— Это моя работа, молодой господин. Знать слабые места — значит выживать.

Мы пробрались под стеной быстро и слаженно. Шэн подхватил меня под локоть, когда я встала, и на мгновение его рука задержалась на моей талии чуть дольше, чем того требовали приличия. Это еще… что?! Ладно, потом подумаю.

— Павильон Нин Ваньцин вон там. — Я указала на изящную постройку, окруженную прудом с лотосами. Свет в окнах не горел, но на террасе маячила фигура стражника.

— Я отвлеку их. — Шэн кивнул Юханю. — У вас будет пара минут, чтобы проскользнуть внутрь незамеченными. Потом ровно через две палочки благовоний я создам вам возможность выскользнуть. Не пропустите сигнал.

— Ты что, бессмертный? — Юхань фыркнул, но Шэн уже исчез, словно растворился в ночном тумане.

Через мгновение со стороны кухни раздался грохот падающих медных тазов и чей-то вскрик. Стражник на террасе встрепенулся и, выхватив меч, бросился на шум.

— Скорее! — Я толкнула брата в спину.

Мы ворвались в павильон через боковую дверь. Внутри пахло сандалом и… лекарствами. Горький, удушливый запах, который я узнала бы из тысячи. Тот самый, что исходил от одежды «лекаря Фаня».

Юхань бросился к кровати, где под балдахином лежала тонкая фигурка.

— Цин-эр! Цин-эр, это я! Что с тобой?!

Девушка вздрогнула и приподнялась, ее глаза в полумраке казались огромными на бледном лице. Она смотрела на Юханя как на призрака.

— Юхань?.. — Ее голос был едва слышен. — Ты… ты пришел? Но отец сказал, что ты отказался от меня… что ты проиграл наше будущее в «Золотом карпе»… и выбрал себе в наложницы двух девушек из цветочного дома…

— Это ложь! — Юхань упал на колени перед кроватью, хватая свою первую юношескую любовь за руки. — Цин-эр, клянусь небом, я не проигрывал! И никаких наложниц не брал! Меня подставили!

— А письмо? — Она всхлипнула, указывая на стол, где лежала копия злополучного разрыва. — Там твой оттиск… А мне велели поставить свой, иначе… иначе папе не дадут должность в министерстве… Я отказалась, но мой палец окунули в краску и приложили насильно…

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает ярость. Значит, торговля должностями и жизнями детей. Старая как мир схема, которую во дворце оттачивали до совершенства.

— Кто заставил твоего отца разорвать помолвку? — спросила я, подходя к окну. — Кто привел лекаря, после визита которого тебе стало хуже?

Увы, сразу получить ответ на этот вопрос у меня не получилось. Потому что молодежь же… Юханю почти семнадцать, Цин-эр примерно столько же, у них любовь, трагедия и юношеский максимализм.

Мой тупоголовый братец, только почуяв угрозу потери, начал о чем-то задумываться. Ваньцин же просто в раздрае, ее все вокруг замучили, а вести о похождениях братца и вовсе добили. Неудивительно, что вместо внятного отчета мы первым делом получили скандал влюбленной парочки.

— Это из-за тебя! — Ваньцин всхлипнула, и слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули ручьем. — Ты… ты ходил к этим… к девкам! Мне рассказали! Все вокруг только об этом и болтали, а на меня смотрели с таким гадким сочувствием! Ты кутил с дружками, пил вино и… и…

Она не договорила, закрыла лицо ладонями и затряслась всем телом. Юхань застыл. Его лицо, еще минуту назад бледное от тревоги, теперь стало серым — цвета уличной грязи после дождя.

— Цин-эр… — выдавил он.

— Не зови меня так! — Она отняла руки от лица, и в глазах ее была такая боль, что я невольно сжала кулаки. — Ты обещал! Ты обещал моей маме, когда она умирала, что будешь беречь меня! Что не посмотришь на других! А ты… ты…

Она отвернулась к стене, плечи ее ходили ходуном. Юхань опустился на колени прямо у кровати, как перед алтарем.

— Я был дураком, — сказал он глухо. — Не просто дураком — скотиной. Я думал, что взрослый, что мне все можно. Мои глупые друзья надоумили, сказали, что это… что это нормально для мужчины. Что так все делают. А я…

Он замолчал, сглотнул.

— Я даже не хотел. Честно. Я просто… боялся, что они назовут меня тряпкой. Что скажут, что я подкаблучник. Что я не мужчина. Я хотел им доказать, что я… что я тоже…

Он не договорил. Сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.

— А потом было стыдно. Так стыдно, что я не знал, куда деться. И я заливал этот стыд вином. А вино вело к новым глупостям. И поехало.

Ваньцин всхлипнула, но не обернулась.

— Ты предал меня, — прошептала она. — Даже не в чужой постели — в голове. Ты выбрал их мнение, а не меня.

— Знаю. — Голос брата в очередной раз дрогнул. — Знаю, Цин-эр. Мне нет прощения. Но я… я клянусь тебе. Не богами, не предками, даже не небом — собой. Своей жизнью. Если я еще раз — хоть раз — посмотрю в сторону цветочных женщин с подобным интересом, если сяду за игорный стол, чтобы развлечься, пусть у меня руки отсохнут. Пусть язык онемеет. Пусть…

— Не надо. — Цин-эр дернулась и почти обернулась. — Не клянись так, это…

— Надо. — Юхань упрямо мотнул головой. — Ты должна знать. Я был самонадеянным идиотом. Гордыня, глупость, трусость — все это про меня. Но я больше не позволю этим демонам мной командовать. Я теперь знаю, чем это пахнет.

Он поднял на свою невесту глаза — красные, мокрые, но без той пустоты, что была всего час назад.

— Я не прошу тебя простить меня сразу. Я даже не прошу верить мне на слово. Но дай мне шанс доказать. Дай мне время. Я стану тем, кого ты заслуживаешь. Даже если это займет всю жизнь.

Ваньцин медленно повернулась. Посмотрела на него — на коленях, с мокрым лицом, в сбившихся пыльных одеждах.

— Дурак, — прошептала она. — Ты всегда был дураком.

— Твоим дураком, — поправил он. — Если ты еще согласна…

Цин-эр шмыгнула носом и протянула руку. Юхань схватил ее, прижал к губам, а потом уткнулся лицом в ее ладонь и замер. Она другой рукой погладила его по голове, неумело, как маленького.

— Еще одна девка, — сказала она тихо, — и я сама тебе руки отрежу. Не дожидаясь кары небес.

— Договорились, — глухо ответил братец.

— Все это хорошо, детки, — прервала я их идиллию. И почувствовала себя ужасно старой бабкой, а вовсе не сестрой, которая на четыре года раньше родилась. — Но разговоры мы оставим до более подходящих времен. Цин-эр, боги с ним, с моим первым вопросом, на который ты не ответила, скажи другое: ты согласна покинуть поместье Нин прямо сейчас и укрыться в нашем доме?

Вместо ответа Ваньцин, все еще дрожа, вцепилась в рукав Юханя и быстро закивала. Бедная девочка… после смерти матери ей нелегко пришлось.

Мы покинули душный, пропахший лекарствами павильон. Сад семьи Нин встретил нас обманчивой тишиной. Ночные цикады надрывались в кустах, а тяжелые ароматы цветов мешались с предчувствием беды.

— Где он? — Юхань тревожно огляделся, прижимая к себе невесту.

Шэн возник из тени старой плакучей ивы так внезапно, что брат едва не выхватил меч. Наш телохранитель выглядел безупречно спокойным, только его потрепанная одежда говорила о том, что последние несколько минут мужчина явно не прохлаждался, выкраивая нам время.

— Чисто, — коротко бросил он, кивнув на восточную стену. — Я снял одного часового, но скоро придет смена.

Он помог Ваньцин ввинтиться в тот самый собачий лаз, через который мы попали в чужое поместье. Потом вытянул меня. Когда мы все четверо ступили на пыльную мостовую за пределами поместья, я на мгновение позволила себе расслабиться. Но Шэн жестом велел нам прижаться к стене и прислушался.

— Идемте, быстро. К переулку Лиловых Призраков, — скомандовал он.

Мы почти миновали пустырь, отделявший богатые кварталы от жилых домов, когда тишина лопнула. С крыш окрестных лавок бесшумно спрыгнули трое. Еще двое вышли из тени впереди, перекрывая дорогу.

— Юхань, за спину! — рявкнул Шэн, выхватывая короткий клинок.

Это не были стражники министра Нин. Те бы кричали, взывали к закону или именам предков. Эти же молчали. Профессиональные убийцы, чья задача не вернуть беглянку, а зачистить следы.

Первый нападавший бросился на Шэна с длинным тесаком. Наш телохранитель ушел в сторону, и в тот же миг его клинок прочертил алую полосу на горле врага. Второй и третий атаковали одновременно.

Шэн крутанулся, превращаясь в смертоносный вихрь. Звон стали о сталь в ночном воздухе казался оглушительным. Юхань выхватил свой меч, пытаясь прикрыть Ваньцин, которая забилась в нишу ворот.

Один из убийц, самый рослый, заметил брешь в обороне Шэна и сделал резкий выпад в мою сторону.

— Илинь! — вскрикнул Юхань.

Шэн среагировал мгновенно. Он не успевал отразить удар мечом, поэтому просто рванулся вперед, закрывая меня своим телом. Я услышала противный звук рвущейся ткани.

Телохранитель коротко рыкнул, перехватил руку нападавшего и с хрустом вывернул ее, всаживая свой нож тому под ребра. Последний из убийц, увидев, что четверо его товарищей мертвы, предпочел скрыться в темноте.

Шэн замер, тяжело дыша. На потрепанной куртке быстро расплывалось черное в лунном свете пятно.

— Ты ранен! — Я бросилась к нему, пытаясь поддержать, но он лишь повел плечом, едва заметно поморщившись.

— Ерунда. Уходим, госпожа. Если они были здесь, значит, за углом могут быть другие.

— Это не ерунда, кровь течет! — Я схватила его за здоровую руку, чувствуя, как меня колотит крупная дрожь. — Юхань, помоги ему!

Мы почти бежали до самого поместья Ли. Только когда тяжелые дубовые ворота нашего дома захлопнулись за нашими спинами, я дала волю чувствам.

— Ваньцин, в гостевой павильон, быстро! Юхань, глаз с нее не спускать! Живо зови двух служанок и пусть займутся юной госпожой! — скомандовала я брату и повернулась к Шэну. — А ты в мою комнату!

Какой же Шэн здоровенный! Настоящий варвар. И тем не менее это не значит, что глубокий порез через все плечо ему на пользу.

А еще он совершенно бесстыжий варвар. Утонченный столичный господин, даже испорченный военными лагерями, все равно обязательно смутился бы при попытке оголить его торс. Хватался бы за свои ханьфу, обозвал бы меня бесстыдницей…

Шэн ничего такого не делал. Приказала сесть — сел. Приказала оголиться — оголился.

— Надо шить. Подожди, сбегаю позову лекаря, — велела я, стараясь не слишком глазеть на красиво очерченные мышцы.

Но едва я сделала шаг к двери, его рука — здоровая, левая — перехватила меня за запястье.

— Не надо, госпожа.

— Что значит «не надо»? — Я обернулась, пытаясь высвободиться. — Ты истечешь кровью. Или рана воспалится. Так и умереть можно.

— Не истеку. — Он говорил ровно, но пальцы не разжимал. — И не умру. Если вы мне поможете. Лекаря звать нельзя, это опасно. Вы понимаете?

Я замерла. Вот же гуй… Он прав, лекарь в поместье один — этот непонятный дядин Фань. И постороннего звать не вариант: сразу вскроется похищение Ваньцин.

Шэн отпустил мою руку. Медленно, будто через силу.

— Шейте, госпожа. Но без свидетелей. Сами справитесь? — И глянул на меня снизу вверх сумрачно так, внимательно.

Справлюсь ли? Когда-то справлялась. Специально научилась у дворцовых лекарей… Как же мне пригодилась эта наука в Холодном дворце во время опалы!

Что ж, пригодится еще раз. Иглы, тонкий шелк и винные выморозки у меня есть прямо в комнате.

Первый стежок. Он не вздрогнул. Второй — его дыхание стало глубже.

— Ты мог уйти от удара, — сказала я, втыкая иглу в живую плоть. — Ты быстрее.

— Не быстрее, чем нож, летящий в вашу спину.

— Я бы увернулась.

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

Он промолчал. Я сделала еще два стежка. Кровь сочилась между пальцев.

— Шэн, — позвала я, не поднимая глаз.

— Госпожа?

— Если ты еще раз заслонишь меня собой, я прикажу привязать тебя к постели и всыпать палок по мягкому месту. За дурость.

— Привяжете? — В его голосе мелькнуло что-то, от чего у меня заныло под ложечкой. — Обещаете?

Я невольно воткнула иглу резче и глубже, чем требовалось. Но этот идол даже бровью не повел.

— Я ваш раб, госпожа, — проговорил он так спокойно, будто мы тут о погоде беседуем. — Делаю что велите.

— Я не велела умирать.

— А я и не умер.

Я затянула узел, обрывая шелковую нить. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, нарушаемой только тяжелым, ровным дыханием Шэна.

— Готово, — выдохнула я, отстраняясь.

Он не спешил одеваться. Так и сидел — огромный, с расправленными плечами, на которых багровел свежий шов. В тусклом свете единственной свечи его шрамы казались еще глубже, а кожа под моими пальцами, когда я принялась стирать кровь влажной тканью, была обжигающе горячей. Хоть бы еще горячки не было.

— Почему ты это сделал? — спросила я тихо. — Ты ведь понимаешь, что я не хрупкая фарфоровая ваза. Я видела смерть, Шэн. И я не просила тебя становиться моим живым щитом.

— Раба не спрашивают, хочет ли он служить щитом. — Его голос прозвучал низко, вибрируя где-то у меня в груди. — Но вы правы, госпожа. Вы не ваза, вы пламя. А пламя нужно беречь от ветра, иначе оно погаснет, оставив после себя холодную золу.

Я замерла, сжимая в руке окровавленную тряпку. Приехали, как говорится. К философским беседам с телохранителем.

Хмыкнув, тряпку я отбросила в таз с серебряной водой.

— Поменьше болтай всю эту высокопарную чушь. И побольше делай. В частности, разузнай, кто на нас напал. Сможешь?

— Постараюсь. — Шэн натянул на повязку рубашку и завязал пояс. — Но я хотел бы попросить, госпожа… дайте мне на это время, а сами, пока я буду искать ответ, не покидайте поместье. Я при всем желании не смогу разорваться.

— Мне пока и здесь забот хватит, — кивнула я. — Иди к себе. Отдыхай. Я устрою как следует Ваньцин и поговорю с родителями. Пожениться эти малолетки пока не могут, но и честь невесты не должна пострадать. Надо все оформить официально. Начиная с тщательного допроса и заканчивая жалобой в императорскую канцелярию на принудительный разрыв помолвки и жульничество с отпечатком невесты.

Я проводила Шэна взглядом, чувствуя, как в комнате после его ухода стало неестественно пусто и холодно. Его присутствие всегда заполняло пространство какой-то первобытной тяжелой энергией, а теперь остались только окровавленные тряпки в тазу и запах вина.

Нужно было брать себя в руки. Сентиментальность — непозволительная роскошь для той, кто один раз уже лишился головы.

В коридоре меня встретила Гусян. Бедная девочка выглядела так, будто сама только что перенесла операцию без наркоза: бледная, руки трясутся, глаза на мокром месте.

— Госпожа… с ним все будет хорошо? — прошептала она, косясь на дверь моей комнаты.

— Будет, если не решит завтра снова поиграть в мишень для ножей, — отрезала я, набрасывая чистый халат поверх забрызганного кровью платья. — Слушай внимательно. Сейчас идешь на кухню, завариваешь самый крепкий отвар из корня лотоса и сушеной айвы. Скажешь всем, что это для меня — мол, госпожа Ли перенервничала после возвращения из дворца и у нее разыгралась мигрень. Поняла?

Гусян закивала так усердно, что едва не уронила подсвечник.

— И присмотри за Ваньцин. И выставь из ее павильона Юханя, ему негоже так поздно навещать незамужнюю девушку, даже в присутствии слуг. Будет упираться — передай ему от меня, что подзатыльником не отделается.

— Хорошо, госпожа… а вы?

— Я иду к отцу.

Разговор с родителями предстоял тяжелый. Отец, конечно, старший инспектор, человек законопослушный и суровый, но любовь к семье — его единственная слабость, на которой я собиралась сыграть партию всей своей жизни.

Отец выслушал меня молча. Только пальцы, сжимавшие кисть, которой он писал какой-то документ, побелели.

— А-Линь… Ты понимаешь, что предлагаешь? — спросил он наконец. — Взять под защиту девушку из семьи Нин — это объявить войну её отцу. А через него — тем, кто за ним стоит. Мы не потянем.

— Мы уже на войне, пап, — ответила я. — Просто не знали об этом. Нам ее не объявляли, но напали.

Отец нахмурился.

— С каких это пор дочь старшего инспектора рассуждает как дворцовый стратег?

— С тех пор, как побывала в Запретном городе, — нашлась я. — Там быстро учишься думать наперед. Или не возвращаешься.

Отец усмехнулся — горько, без веселья.

— Ладно. Допустим. Что ты предлагаешь?

Я выложила план. Коротко, по делу.

Он смотрел на меня долго. Так, будто видел впервые.

— Когда ты стала такой, дочь?

— Когда поняла, что боги не дают нам права на ошибку дважды, — ответила я. — А те, кого я люблю, не обязаны умирать из-за чужой жадности.

Отец помолчал. Потом кивнул.

— Завтра я пошлю людей с официальной жалобой в императорскую канцелярию. Задействуем кое-какие мои старые связи, А сейчас… иди спать. Ты сделала достаточно.

Прошло три дня. Три дня, за которые я выпила столько успокоительного отвара Гусян, что, кажется, сама начала благоухать лотосом и айвой. Но спокойствие было лишь внешней оболочкой.

Внутри меня все пело от ядовитого восторга, когда до поместья долетали вести о буре, разразившейся в доме Нин. Как я и ожидала, «благородный» отец Ваньцин, господин Нин, пришел в неописуемую ярость. Узнав, что его дочь не просто сбежала, а находится под официальной защитой старшего инспектора Ли и что на него самого подана жалоба в императорскую канцелярию, он, поговаривают, разнес свой кабинет в щепки. Он кричал, что сотрет наше имя в порошок, что заставит отца молить о пощаде в кандалах…

Но он забыл об одной маленькой детали. О Запретном городе. Я знала, что жалобы отца лишь половина дела. На каждого чиновника найдется другой, повыше, чье кресло качается от малейшего дуновения скандала. А подделка государственного документа — обманное получение отпечатка невесты для расторжения помолвки — это не просто семейная ссора. Это уголовное преступление, попахивающее каторгой.

Наставница Жун сработала чисто. Я не писала ей напрямую, боги упаси, во дворце у каждой бумаги появляются дополнительные ноги. Но через Шэна, который таинственным образом за время службы во дворце обзавелся нужными связями, до наставницы дошли определенные сведения. О том, что господин Нин своим самоуправством бросает тень на репутацию всех семей, участвовавших в отборе. А наставница Жун очень, очень не любит, когда тень падает на ее работу.

Сегодня утром отец вернулся из канцелярии с лицом человека, который только что видел, как гора сдвинулась с места.

— Он сдался, А-Линь, — выдохнул отец, опускаясь в кресло. — Господин Нин Жулань забрал встречный иск. Более того, он подписал согласие на брак Ваньцин и Юханя. Без приданого, конечно, и с условием, что они никогда не переступят порог его дома, но… дело закрыто.

— Слава всем богам, — выдохнула я. — Одной проблемой меньше. Пап, теперь я могу поговорить с тобой о другом деле. Которое внушает мне не меньше опасений.

— Что такое опять?! — Отец вздрогнул и обреченно поджал губы, но тут же встряхнулся. — Говори, дочка, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Я о дяде и его семье. Тебе не кажется, что они ведут себя… подозрительно?

— Подозрительно? — Отец очень удивился. — Хм… да вроде все как всегда. Они постоянно подлизывались, всегда просили какой-то помощи, ждали подарков и протекций…

— Именно, пап. Всегда хотели от нас чего-то, но никогда не рвались сами принести пользу. А тут вдруг откуда-то взялся знаменитый и наверняка недешевый лекарь, которого дядя упорно подсовывает для мамы. А денег за его услуги не просит. Не просит же? И самому лекарю Фаню, насколько я успела узнать, мы ни таэля не заплатили.

Отец нахмурился, и я увидела, как в его глазах зашевелилось тяжелое, неприятное узнавание. Он не был глупцом, просто привык считать родственников досадной, но безопасной обузой.

— Не просит, — медленно подтвердил он, потирая переносицу. — Твой д Сяо сказал, что Фань его старый должник и это «семейный дар» в знак благодарности за мои прошлые заслуги. Я… я был так рад, что твоей матери стало легче, что не стал копать глубже.

Я подошла к окну и задернула плотную штору. Свет дня сейчас казался мне слишком ярким, слишком разоблачающим.

— Папа, бесплатные лекарства в этом мире горчат сильнее всего. — Мой голос прозвучал жестче, чем я планировала. — Дядя Сяо никогда не отличался щедростью. Чтобы он потратил долг такого ценного кадра на благополучие невестки? Скорее небо упадет в Янцзы.

Отец выпрямился, его взгляд стал инспекторским — острым и холодным.

— Ты думаешь, Фань дает ей что-то не то? Но лекарь Фань вытащил ее из того приступа, когда даже столичные светила разводили руками!

— Именно. — Я развернулась к нему. — Он купил наше доверие. А теперь вспомни: как долго мама чувствует себя «почти здоровой», но при этом совершенно зависимой от его ежедневных визитов и этих странных темных пилюль? Стоит ему пропустить день — и ей хуже. Это не лечение, папа. Это поводок.

Отец резко встал, опрокинув чашку с остывшим чаем. Темное пятно расползлось по скатерти, как дурное предзнаменование.

— Зачем им это?! Мы одна кровь! Если с твоей матерью что-то случится…

— Если с ней что-то случится или если она будет болеть ровно столько, сколько нужно дяде, ты станешь очень сговорчивым, — перебила я. — Дядя Сяо лишь ширма. У него не хватило бы ума и влияния найти человека уровня Фаня. За ним кто-то стоит. Кто-то, кто хочет держать старшего инспектора Ли за горло, используя жизнь его жены. И одновременно с этим некто пытается снова свести Юханя с праведного пути, на который мы с трудом его вернули. Не слишком ли много совпадений, пап?

Сказала — и у самой в груди напряженно дернулась какая-то струна. В прошлой жизни они все погибли. Все, кого я любила. И вот теперь я вдруг подумала: а только ли то, что я стала императрицей, так повлияло на мою семью? Почему теперь неприятности начались так рано? То есть дядину семью я и в прошлый раз подозревала, не зря же вылила их подарочный суп. Но я думала, это из-за денег, которые они унаследовали после того, как вся старшая ветвь Ли сгинула. Только вот не слишком ли сложная комбинация для простых стяжателей?

— Пап, если мы не будем действовать быстро и жестко, все может очень плохо кончиться.

— Что ты имеешь в виду? — Отец нахмурился.

— Лекаря трогать пока опасно. Но вот дядя… а также господин Нин. Они мелкие сошки. Что, если пойти напролом? Попросту захватить, припугнуть и допросить?

— А-Линь, где ты такому научилась?! Это противозаконно! — Папа был просто в шоке.

— Я знаю… а что делать? Как мы можем защититься по закону? У нас никаких доказательств, одни подозрения. А опасность все ближе. Мама уже страдает, Юханя мы на самом деле едва не потеряли целых два раза. Мы не можем долго колебаться!

— Да как ты предлагаешь их захватывать? — Отец схватился за голову. — Ну ладно дядю твоего. Он уже в поместье, шума много не будет. И потом можно объявить его больным… Боги, что я предлагаю… но господин Нин?! Он же слушать ничего не станет и сам сразу побежит жаловаться!

— Если сможет. — Я недобро улыбнулась. — Пап… давай будем откровенными. Или они, или мы.

Привычный мир отца, выстроенный на кодексах, печатях и параграфах, трещал по швам под напором моей ледяной решимости.

— В Запретном городе не бывает «почти» врагов, папа. Там либо ты наступаешь на горло, либо наступают тебе. И раз уж тень этого города накрыла наш дом, мы должны играть по его правилам.

— Господин Нин… его нельзя просто выкрасть, А-Линь, это безумие! — прошептал отец, но в его голосе уже не было прежнего возмущения. Только страх и лихорадочный поиск выхода.

— Выкрасть — нет. А вот пригласить на «конфиденциальный разговор» по поводу отзыва иска и окончательного урегулирования брачного контракта — вполне. Он придет, папа. Он жаден, он захочет выторговать себе напоследок хоть какую-то выгоду. А когда он окажется в нашем павильоне, за его спиной встанет Шэн.

При упоминании телохранителя отец непроизвольно вздрогнул.

— Твой варвар… он справится?

— Он не варвар, папа. Он инструмент. И он гораздо эффективнее всей городской стражи, потому что ему не нужно зачитывать указ, перед тем как свернуть шею. Но убивать никого не придется. Достаточно того, что они увидят: мы знаем больше, чем им кажется.

Я сделала паузу, давая отцу осознать масштаб падения. Он, старший инспектор Ли, образец добродетели, сейчас соглашался на тайное похищение и допрос.

— Сначала дядя, — продолжила я. — Прямо сейчас. Он в гостевых покоях, ждет, когда «лечение» подействует на маму. Пусть Шэн привезет его в подвал западного флигеля, там нас никто не услышит. А лекарь Фань должен думать, что все идет по плану. Гусян продолжит забирать у него пилюли, но мама их больше не коснется.

— А если ей станет хуже без них? — В голосе отца послышались слезы.

— Станет. На день или два. Это будет ломка, папа. Но лучше пусть она кричит от боли сейчас, чем тихо угаснет через месяц, оставив нас марионетками в руках убийц.

Отец медленно опустился на стул и закрыл лицо руками. Его плечи мелко дрожали. Я подошла и положила ладонь ему на плечо.

— Я все возьму на себя, папа. Тебе нужно только одно: когда мы приведем их, ты должен быть инспектором. Не братом, не сватом, а судьей, который уже вынес приговор. Они должны поверить, что живыми отсюда не выйдут, если не назовут имя кукловода.

Я вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. В коридоре меня уже ждал Шэн. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Повязка на плече чуть потемнела от свежей крови, но в целом я видела, что ничего страшного.

— Слышал? — спросила я коротко.

— Каждое слово, госпожа. — Он оттолкнулся от стены. — Дядю взять сейчас?

— Сейчас. Тихо. И приготовь «инструменты». Не для дела, для вида. Такие, как дядя Сяо, ломаются от одного запаха каленого железа.

Шэн усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего мне самой стало неуютно.

— Как прикажете.

Он ушел бесшумно, как тень, растворившись в темноте коридора. Я осталась ждать, прижимаясь спиной к холодной стене. В доме было тихо, только где-то в дальнем кухонном крыле еще слышалась возня — посудомойки заканчивали с уборкой. В матушкиных покоях было темно и тихо. Она спала — или делала вид, что спит, не желая мешать нам.

Шэн вернулся через четверть часа. Один. В руке окровавленный платок, которым он вытирал пальцы.

— Готово, госпожа. Ваш дядя в подвале западного флигеля. Немного испуган, но цел. Лекарь Фань даже не проснулся, я добавил ему в ночной чай сонного отвара.

— А Гусян?

— Сказал ей, что вы велели проверить, не просыпался ли гость. Она поверила. — Шэн помедлил. — Госпожа, вы уверены, что хотите присутствовать?

— Уверена.

Он не спорил. Только кивнул и пропустил меня вперед.

Западный флигель встретил нас запахом сырости и старого дерева. Шэн зажег масляную лампу, взял ее одной рукой, другой придержал тяжелую дубовую дверь, ведущую в подвал. Ступени скрипели под ногами, и с каждым шагом я чувствовала, как воздух становится тяжелее, гуще, сильнее пропитан страхом, который еще только предстояло выпустить наружу.

Дядя сидел на грубом деревянном табурете в центре пустой комнаты. Руки связаны за спиной, рот заткнут тряпкой. Глаза — бешеные, вытаращенные — бегают по стенам в поисках выхода.

Шэн подошел к нему, выдернул кляп.

— Кричать бесполезно, — сказала я спокойно, перехватывая инициативу. — Мы далеко от жилых покоев. И даже если кто-то услышит, кому какое дело до криков из флигеля старшего инспектора?

Дядя задышал часто, мелко, как загнанный зверь.

— А-Линь… племянница… ты что задумала? Это же… это…

— Это правда, дядя. — Я подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. — Ты хотел убить мою мать. Ты подослал лекаря Фаня, который кормил ее медленным ядом. Ты продал моему брату поддельный табель, чтобы столкнуть его в пропасть. Ты помогал тем, кто хотел уничтожить семью Ли.

Честно говоря, про брата и табель я сказала наугад. И сжала кулаки, когда этот подонок дернулся, отводя глаза. Угадала?!

Дядя все извивался в путах, пытаясь вскочить, но Шэн надавил ему на плечо. Одно движение — и дородный мужчина снова рухнул на табурет.

— Я не… я не хотел… — залепетал он.

— Ты хотел, — отрезала я. — И ты сделал. А теперь у тебя есть один шанс. Назови имя того, кто стоит за тобой. Слишком уж много совпадений. Слишком много неприятностей у старшей ветви семьи Ли. Столько, сколько ты один просто не додумался бы организовать. Ну?!

Дядя затравленно смотрел то на меня, то на Шэна, который молча разложил на столе несколько предметов. Тонкие щипцы. Небольшой нож. Изогнутые иглы разной длины.

— Это… это просто… — Голос родственничка сорвался на писк. — Он сказал, что если я помогу… то получу часть наследства… что старшая ветвь слишком зазналась…

— Имя, — повторила я. — Последний раз спрашиваю по-хорошему.

Ли Сяо Тан затравленно молчал. Шэн шагнул вперед, взял нож и быстро, без замаха чиркнул им. Острие прошлось по мочке дядиного уха. Кровь тонкой струйкой потекла по щеке, капая на грязный пол.

Дядя взвыл. Не столько от боли, сколько от ужаса.

Это было… гадко. И неизбежно. Шэн не колебался, когда, повинуясь одному моему взгляду, снова коротко взмахнул ножом, демонстрируя, что угроза отправить «пить суп Менмо по частям» настоящая.

Отцу, не пожелавшему спихнуть грязную работу на меня одну, от всего этого было не менее дурно и мерзко, но он оставался тем, кем я его запомнила и в прошлой жизни: очень честным, но решительным. Сильным мужчиной, готовым на все ради защиты своей семьи. И если выставить меня не получилось, то он хотя бы встал рядом и железным голосом приказал Шэну:

— Продолжай! Пока не скажет все!

— Это все господин Чэнь! — не выдержал наконец дядя. — Господин Чэнь мне приказал! Брат! — Этот подонок посмел еще и попытаться кинуться папе в ноги. — Я не хотел! У меня просто ненадолго помутилось сознание, и я стал слушать злые слова о том, что старшая ветвь семьи Ли имеет слишком много всего в ущерб младшей! А разве мы хуже?! Брат, прости меня, это было помутнение!

Отец тяжело, каменно молчал. Я кожей чувствовала, насколько ему горько сейчас слушать покаяние младшего брата жены. Пусть двоюродного, но все же!

— Чэнь Сы! Его зовут Чэнь Сы! Он из Наньченя! — выкрикнул дядя, и слезы хлынули из его глаз. — Он собирает дань с южных провинций для… для очень важных людей из столицы. Я не знаю, кто именно наверху! Мне просто сказали убрать старшую ветвь семьи Ли, а я… я подумал, что это какая-то склока, что вы просто кому-то мешаете…

Он замолк, поняв, что сказал лишнее. Я выпрямилась.

— Убрать семью Ли. Значит, не только мать. Всех.

Дядя сжался в комок, пытаясь стать маленьким, незаметным, раствориться в сыром воздухе подвала.

— Что с ним делать, госпожа? — спросил Шэн, убирая нож.

Я посмотрела на дядю. На его дрожащие губы, на мокрое от слез и крови лицо, на этот жалкий комок плоти, который готов был за чью-то подачку уничтожить все, что я любила.

— Отвези его в загородное поместье семьи Ли. Пусть посидит там несколько дней и подробно напишет все свои дела, заверяя каждый лист не только отпечатком, но и подписью. А заодно переведет на имя матери те три лавки в столице, которые их ветвь открыла благодаря нашей помощи. Скажи своим людям присмотреть, чтобы не сбежал, пока все не выполнит. А когда все закончится… — я помолчала, оглянулась на отца и устало выдохнула, — пусть убирается в Наньчень. Навсегда. Чтобы мы больше не слышали ни о нем, ни о его дорогой семейке!

Шэн кивнул.

— Слушаюсь, госпожа.

Он подхватил дядю под локоть, поставил на ноги и поволок к двери. Тот не сопротивлялся, только поскуливал тихо, как побитая собака.

Мы остались вдвоем с отцом — бледным, будто разом постаревшим на десять лет, но спокойным.

— Слышал? — спросила я.

— Слышал. — Он провел рукой по лицу, будто снимая невидимую паутину. — Чэнь Сы. Значит, за всем этим стоит кто-то из столичных. Кто-то, кому нужна наша смерть.

— Или наше молчание, — поправила я. — Но теперь мы знаем имя. А знание — это нить. Потянем за нее — узнаем, кто держит другой конец.

Отец посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом.

— Ты стала другой, дочь.

— Я стала той, кем должна была стать, чтобы защитить семью, — ответила я. — Идем, папа. Завтра трудный день.

Мы разошлись по своим комнатам. Но я знала, что никто из нас не уснет до рассвета.

— Не спится, госпожа? — Тихий голос Шэна заставил меня вздрогнуть.

Я стояла на террасе, кутаясь в тяжелую накидку. Ночной воздух пропитался ароматом сырой земли и цветущего жасмина, но мне казалось, что я все еще чувствую запах подвальной плесени и страха.

Шэн возник из тени беззвучно, как и всегда. Он уже успел переодеться после «грязной работы», но в его осанке все еще сквозила та хищная сосредоточенность, которую он проявлял в подвале.

— Дядю увезли? — спросила я не оборачиваясь.

— Да. Под надежной охраной. К утру он будет в загородном доме. Он так напуган, что подпишет даже собственное признание в убийстве императора, если я попрошу.

Я кивнула, глядя на бледный серп луны.

— Чэнь Сы… Тебе знакомо это имя?

Шэн подошел ближе, встав на шаг позади меня. Его присутствие за спиной ощущалось как щит, надежный и теплый.

— Чэнь Сы — это пес на золотой цепи. Официально он мелкий чиновник министерства сборов, но на деле — кошелек одной из столичных группировок. Он мастер «несчастных случаев» и тихих банкротств. Если он приложил руку к вашей семье, значит, приказ пришел от кого-то, кто не хочет пачкать руки прямой кровью.

— Пятый принц? — Я наконец обернулась к нему.

Шэн нахмурился.

— Пятый принц играет тоньше. Чэнь Сы слишком… прямолинеен для него. Это почерк кого-то из министерства наказаний или ведомства обрядов. Тех, кто привык действовать через семейные интриги и яды.

Я горько усмехнулась. В прошлой жизни я была так ослеплена блеском трона, что не замечала этих подковерных игр, пока они не сожрали меня целиком.

— Завтра господин Нин, — напомнила я. — Он будет сложнее. Он не трус, как дядя. Он игрок.

— Игроки боятся проигрыша больше, чем смерти, — ровно ответил Шэн. — Я подготовлю все к его визиту.

Я посмотрела на его плечо, скрытое под чистой тканью рубахи.

— Рана не открылась?

— Нет. Ваша работа держится крепко.

Я сделала шаг к нему, сама не зная почему. Тишина ночи, близость опасности и этот странный варвар, ставший моим единственным союзником, — все это кружило голову.

— Шэн… Почему ты мне помогаешь? Не только как раб. Я вижу, как ты смотришь. Ты ведь понимаешь, что я веду нас всех в пропасть? Мы похищаем людей, шантажируем чиновников… Это не путь благородной девицы.

Он медленно протянул руку и коснулся пряди моих волос, выбившейся из прически. Его пальцы были жесткими, но касание — невесомым.

— Благородные девицы умирают в холодных дворцах, госпожа Илинь. А вы… вы хотите жить. И хотите, чтобы жили ваши близкие. Для меня это единственная правда, которая имеет значение. Я видел достаточно «благородства», за которым скрывалась гниль. Ваша ярость чистая, она греет.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. В его зрачках отражалась луна, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них не только преданность, но и нечто пугающе глубокое.

— Иди отдыхать, — прошептала я, отступая на полшага. — Завтра нам понадобятся все силы. Господин Нин Жулань не должен уйти отсюда, не сдав своего хозяина.

Ван Июй

Какого гуя вообще происходит?!

Кому помешала семья Ли, ведь их дочь на этот раз даже не стала наложницей в Запретном городе? Если сравнивать все происходящее с прошлой жизнью, я вообще ничего не понимаю. И это бесит просто до кровавых мушек перед глазами!

Илинь… Я, получается, совсем не знал свою женщину? Как так получилось? Почему я только теперь вижу эту мягкость и эту жесткость, даже жестокость там, где она необходима? Эту решительность, эту самоотверженность и готовность отдать жизнь за тех, кого она любит…

И тут бы залиться ядом на тему «а меня-то не любила никогда, меня-то предала!». И не получается. Я, может, и дурак, но не полный же идиот?

Она ведь так и сделала. Даже когда ушла, когда бросила, сбежала — в тот момент, когда могла просто сделать шаг в сторону… да что там, остаться на месте, не кидаться под выстрел… она осталась бы жива и свободна от меня!

Но она умерла. Я сжал кулаки так, что суставы побелели. Каюсь, даже тогда у меня на миг мелькнула мысль, что ее смерть — это финальный акт ее же коварства. Последний способ манипулировать мной, заставляя вечно нести на плечах груз вины.

А теперь, глядя на то, как Илинь яростно и отчаянно защищает свою семью в этой жизни, я понимаю, насколько был глуп и слеп.

В прошлой жизни Илинь обвиняли во всем: в отравлениях соперниц, в краже государственных печатей, в заговоре с северными кланами. Улики всегда были безупречны, свидетели непоколебимы, и я верил. Я злился, наказывал ее, ненавидел ту «темную сторону» своей императрицы, которую она якобы так искусно скрывала под маской кротости.

Но если сейчас она — это та же Илинь, то кто тогда на самом деле двигал фигуры? Кто мог так ювелирно подставлять ее под каждый удар в Запретном городе? Это не мог быть один человек. Чтобы окружить императрицу такой плотной завесой лжи, требовалась целая сеть. Ведомство обрядов, которое контролировало каждый ее шаг. Моя «матушка», вдовствующая императрица, чье влияние пропитывало стены дворца как плесень. И кто-то еще… кто-то в моем ближайшем окружении, кто знал мои подозрения и кормил их нужными «фактами».

Она оказалась идеальной жертвой заговора. Козлом отпущения, на которого списывали все грехи, пока настоящие крысы пировали у подножия трона. А я… я был их главным инструментом. Я сам был тем палачом, которого они натравили на единственную женщину, готовую за меня умереть.

От этой мысли в желудке завязался холодный узел. Сколько раз я отталкивал ее, считая, что она лжет? Сколько раз я видел слезы в ее глазах и принимал их за актерскую игру? Если она помнит все то, что помню я… она никогда меня не простит.

Мои размышления прервал резкий, но осторожный стук в дверь. Пришло время заняться отцом невесты. Невесты моего непутевого ученика, имелось в виду.

В прошлой жизни я не слышал имени Чэнь Сы. А вот Нин Жулань был мне очень хорошо знаком по крупному коррупционному скандалу, в результате которого ему в конце концов отрубили голову. Тогда мне казалось, что все виновники найдены и наказаны, я чувствовал удовлетворение от хорошо сделанной работы.

А теперь засомневался. Точно ли моя служба безопасности вытащила все подземные корни этой заразы? Посмотрим-посмотрим. Расспросим. Тем более что на этот раз Илинь не будет присутствовать при допросе. Нин Жулань вообще не должен понять, кто именно его схватил и пытает. Причем без всякой жалости. Что бы там ни думала по результатам расследования моя нынешняя хозяйка, живым этот преступник не останется. Он уже получил приговор, и если его надо дважды обезглавить — это будет сделано.

Ли Илинь

Ночной воздух столицы оказался куда более колючим, чем я ожидала. Но на коньке крыши заброшенной лавки пряностей отступать было поздно.

Я затаила дыхание, вглядываясь в освещенное окно небольшого домика на окраине, который лекарь Фань снимал вот уже неделю. Мой план был прост и безрассуден: увидеть, с кем встречается этот «благодетель», когда думает, что за ним никто не наблюдает. Отец бы пришел в ужас, узнав, где сейчас его дочь, но после признаний дяди Тана я не могла сидеть сложа руки.

— Госпожа, вы дрожите. — Тихий, вибрирующий шепот Шэна у самого уха заставил меня вздрогнуть.

— Это от азарта, — соврала я, хотя зубы едва не выбивали дробь.

Черепица под нами была ледяной, да и ветер, гулявший между низкими крышами, пропитала сырость текущей неподалеку реки. Я почувствовала, как на мои плечи легло что-то тяжелое, пахнущее кожей, дорожной пылью и чем-то неуловимо мужским, терпким и теплым.

Шэн молча накинул на меня свой подбитый мехом плащ.

— Тебе же самому будет холодно, — попыталась я возразить.

— У меня горячая кровь, госпожа. Смотрите лучше в окно, наш гость зашевелился.

Я прильнула к краю крыши. В комнате лекаря Фаня действительно началось движение. Лекарь, которого мы привыкли видеть смиренным и тихим, сейчас суетился, собирая в дорожную сумку какие-то флаконы. В дверях же стоял еще один человек, чье лицо скрывала глубокая тень капюшона, но по осанке, по тому, как он держал руки за спиной, я сразу узнала военную выправку. Или дворцовую.

— Это не господин Нин, — прошептала я, чувствуя, как внутри все леденеет. — И не Чэнь Сы.

— Это женщина, — согласно кивнул Шэн. — Как удивительно… Что за женщина могла затаить подобную злобу против семьи Ли?

Мне показалось или в его голосе было что-то странное? Он то ли спрашивал меня, то ли пытался на что-то намекнуть, подтолкнуть к какой-то догадке. Но к какой?!

В это время я просто не успела завести таких могущественных врагов среди женщин империи. Та же императрица-мать обо мне даже не знает. Вряд ли мое имя хоть как-то выделилось среди списка других претенденток.

Во всяком случае до того момента, как пришлось устроить представление с призраком мертвого принца и серебряным колокольчиком.

Да, после такого императрица обо мне узнала. Но с чего бы вдруг настолько возненавидела? Убрала с глаз долой из Запретного города и думать забыла!

Так, стоп, но неприятности у отца и Юханя начались еще до того, как я поехала на дурацкий отбор! Что вообще происходит?!

— Именно это не дает мне покоя, — прошептала я, чувствуя, как плащ Шэна греет плечи, но не может унять холод внутри. — Они начали травить мою семью раньше. До колокольчика и моего «безумия».

Я снова прильнула к щели между черепицами. Незнакомка в комнате Фаня сделала шаг вперед, и свет свечи лизнул край ее одежд. Ткань переливалась густым тяжелым блеском, который бывает только у столичных мастериц. Она что-то говорила, и, хотя слов было не разобрать, я видела, как лекарь Фань буквально вжимал голову в плечи. Тот самый Фань, который держал в страхе моего дядю.

Да что ж там за дама такая грозная? Очень кстати у меня тут имеется поделка далеких западных варваров, зрительная труба называется. Она обладает волшебными свойствами приближать далекое так, будто оно на расстоянии вытянутой руки.

Впервые я увидела эту диковинку в прошлой жизни и запомнила ее волшебные свойства. Поэтому, когда в лавке редкостей во время одной из прогулок по городу заметила похожую, не поскупилась. Баснословную сумму отдала. И не пожалела. Вот сейчас этот чудный артефакт оказался более чем кстати! Именно он позволил мне в подробностях рассмотреть такие детали, какие простым взглядом было просто не разобрать.

— Шэн, посмотри на ее руки. — Я указала вниз и сунула трубку телохранителю, уже попробовавшему ее свойства чуть ранее.

Гостья как раз сняла перчатку, чтобы забрать у Фаня свиток. На ее запястье на мгновение блеснул браслет — тонкая золотая нить с подвеской в виде летящей ласточки. Мое сердце пропустило удар.

— Наложница И, — выдохнула я.

Нет, быть не может. В этой жизни ее еще даже не представили ко двору. Она должна быть в своем родовом гнезде в Сучжоу…

— Вы узнали украшение, госпожа? — Голос Шэна стал подозрительно ровным. — Похоже, ваши знания выходят далеко за пределы того, чему учат дочерей инспекторов.

Я осеклась. Гуй! Опять я выдала лишнее. В прошлой жизни наложница И была моей самой тихой и самой опасной соперницей. Она всегда улыбалась, всегда подносила чай, и именно она первой пришла ко мне в Холодный дворец, чтобы «посочувствовать».

— Я… я видела такие рисунки в столичных каталогах, — быстро поправилась я. — Ласточка — знак семьи Вэй.

Внезапно Шэн подался вперед, и его рука накрыла мою ладонь, прижимая меня к крыше.

— Смотрите. Она отдает ему кошелек, но посмотрите на печать на воске…

Я снова приникла к зрительной трубе. Фань запечатывал ответный отчет, но вместо обычного лекарского клейма он использовал перстень, который ему протянула женщина. Перстень вдовствующей императрицы-матери.

Гуй ее побери, эту старую кобру! Все же именно ее хвост чертил в пыли свой страшный след! Но почему?! Чем семья Ли ей так мешает? Как мы оказались втянуты в дворцовые интриги?

— Госпожа, я вот только теперь подумал, — прошептал Шен, придвигаясь ко мне опасно близко, так, что я чувствовала тепло его сильного и быстрого тела. — То, что вы попали в список на отбор… может, тоже неспроста? Ваша семья уважаема и богата, но не слишком знатна. Были кандидатки с более высоким происхождением. И не в обиду вам будет сказано, гораздо более подходящие, по меркам дворцовых свах. Почему приглашение получила именно семья Ли?

— У меня тот же вопрос и нет ответа, — вздохнула я, продолжая рассматривать убежище лекаря сквозь трубу. — Ты… отодвинься, пожалуйста.

— Не могу, госпожа, — самым смиренным голосом ответил телохранитель. — Здесь не так много места, я должен успеть поймать вас, если вы потеряете равновесие.

— Лежа?!

— Именно, госпожа. Наклон крыши коварен, а зрительная труба ограничивает ваш обзор. Вы увлекаетесь картинкой и забываете о пропасти под собой, — Шэн произнес это так серьезно, что я на миг почти поверила в его бескорыстную заботу. Почти.

Но спорить не было времени. Внизу, в скудном свете масляной лампы, женщина спрятала перстень обратно в складки рукава.

— Шэн, если это печать вдовствующей императрицы, значит, Фань отчитывается напрямую во дворец. Моя мать… она ведь серьезно больна. Если яд поступает оттуда, то обычным противоядием мы не обойдемся.

— Взгляните еще раз. — Шэн проигнорировал мою просьбу отодвинуться. Напротив, его рука, до этого просто лежавшая рядом, теперь уверенно легла мне на талию, удерживая на месте. — Фань передает ей не только отчет. Видите тот маленький черный ларец?

Я подкрутила колесико трубы. Пальцы Фаня дрожали, когда он ставил на стол шкатулку, обитую тусклым металлом. Гостья открыла ее лишь на мгновение.

— Это… это корень «Кровавого сна»? — Я не поверила своим глазам. — Но его добывают только в северных горах, и он запрещен к обороту под страхом смерти! Он не лечит, он превращает человека в живую куклу. Сознание остается ясным, но тело перестает повиноваться.

В моей голове вспыхнула картинка из прошлого: мой отец в последние дни перед казнью. Он сидел в суде, неподвижный, с остекленевшим взглядом, и не проронил ни слова в свою защиту. Тогда я думала, что это паралич от горя.

— Значит, им нужен не труп. — Голос Шэна стал холодным, как лед на реке. — Им нужен свидетель, который подтвердит любую ложь, не имея возможности возразить. Вашего отца готовят к роли предателя, который «признается» во всем.

— Но в чем?! — Я в отчаянии закусила губу. — Мы — мелкая сошка в их масштабах!

И в ту же минуту меня затошнило. Так сильно, что я едва не почувствовала вкус дурной крови на губах. Преступник, который «признается во всем»?! А в чем же тогда признался мой отец в прежней жизни? Уж не в том ли, что семья Ли готовила заговор против моего мужа, в котором я участвовала?

И стало понятно, откуда столько отчаянной злости было у Ван Июя. Ведь меня обвинил не кто-нибудь, а мой родной отец, не верить которому не было никакого резона. И он поверил… даже если сначала сопротивлялся этой вере, после слов отца не мог не поверить.

Как же больно… Умом понимаю, что моей вины ни в чем нет и что император тоже был обманут, но… почему он не разобрался?! Такой всесильный, хитрый, умеющий просчитывать все на десять шагов вперед! Как он позволил?! Почему с моей семьей это случилось? Почему именно с моей?! И почему, гуй все побери, оно повторяется снова?! Зачем императрице вредить нашей семье?! Что мы ей сделали?!

— Ответ не в том, что вы сделали, госпожа, а в том, кем вы являетесь. — Голос Шэна у самого уха прозвучал пугающе проницательно. — Или в том, что ваш отец нашел в старых архивах. Дворцовые интриги редко строятся на свежих обидах. Они всегда растут из тайн прошлого, которые должны были сгнить в земле.

Я вздрогнула. В прошлой жизни я была слишком занята выживанием в гареме, чтобы интересоваться делами отца. Я считала его скучным бумажным червем, а он, оказывается, хранил что-то, способное заставить саму вдовствующую императрицу прислать лекаря с «Кровавым сном».

— Смотрите. — Шэн слегка сжал мою талию, возвращая к реальности. — Гостья уходит.

Внизу дверь домика бесшумно отворилась. Женщина в капюшоне скользнула в темноту переулка, и из теней, словно соткавшись из самого ночного тумана, вынырнули две фигуры. Беззвучные, в темных облегающих одеждах, с короткими клинками за спиной.

— Теневой Предел, — прошептала я, узнав их манеру двигаться. — Личные псы императрицы.

— Они направляются к южным воротам. — Шэн начал медленно подниматься, не снимая руки с моей талии. — Госпожа, сейчас вам нужно вернуться домой. Юхань ждет внизу, он проводит вас через сад.

— А ты? — Я вцепилась в край его рукава. — Шэн, ты собрался идти за ними? Ты видел их?! Это профессиональные убийцы, они обучены чуять слежку за версту!

— У варваров тоже есть свои методы, госпожа. — Он на мгновение замер, глядя на меня сверху вниз.

В лунном свете его глаза бликовали золотистым, как у хищника. В них не было страха — только расчетливое, холодное бешенство, которое я уже видела однажды… в Запретном городе. Но откуда у раба взгляд императора, идущего на бой?

— Я должен узнать, куда она везет этот ларец. И если повезет, я перехвачу письмо Фаня. Это единственный шанс оправдать вашего отца до того, как ему скормят корень.

— Это безумие. — Я покачала головой, чувствуя, как паника подступает к горлу. Если я потеряю его сейчас… — Останься. Мы придумаем что-нибудь другое. Мы пойдем к инспектору Саню…

— Инспектор Сань подчиняется закону. — Шэн перехватил мою руку и на мгновение прижал ее к своей груди. Под ладонью я почувствовала бешеное тяжелое биение сердца. А затем этот мужчина легко подхватил меня на руки. Пара мгновений, ощущение бешеного вихря — и вот мы уже не на крыше, а на земле, в переулке позади того здания, с которого наблюдали за лекарем Фанем. — А закон сейчас пишет та женщина в капюшоне. Чтобы победить чудовище, нужно самому стать тенью. Идите, госпожа Илинь. Доверьтесь мне.

Он не стал дожидаться ответа. Одним плавным, почти невозможным для человека такого сложения движением он перемахнул через конек крыши и растворился в темноте соседнего двора. Я осталась стоять в темноте, кутаясь в его плащ, который все еще хранил тепло его тела. Зрительная труба в моих руках казалась тяжелой, как свинец.

— Сестра, — рука Юханя легла мне на плечо, — что с тобой?

— Нет, ничего. — Я будто встряхнулась, прогоняя странное ощущение под сердцем. Будто холод и жар одновременно.

Нет, никаких холодов и жаров! Сердце, молчи! Никаких больше мужчин в моей жизни! Брат, слуга, может быть, друг — это самое большее, на что я согласна. Даже думать не стану ни о широких плечах, ни о каменной надежности, ни о желании спрятаться за этой стеной от всего мира.

Хватит, один раз спряталась. Эта стена меня и завалила своими камнями. Больно и страшно.

— Идем домой. Мне есть что сообщить отцу, — кивнула я брату, позволяя взять себя под руку.

— Может быть, папе стоит просто уйти в отставку, продать столичное поместье и уехать куда-нибудь подальше в глухую деревню? — спросил вдруг брат, когда мы уже достигли оставленного в укромном углу экипажа. — К гуям все эти странные дела, денег хватит, чтобы устроиться пусть скромно, но с удобствами.

Я даже губу прикусила. Юхань вслух сказал то, о чем я думала на протяжении уже долгого времени. Может, просто сбежать? Действительно, к гуям всю эту кровавую возню, странные тайны, императрицу с ее неуемной жаждой власти, будущего императора… мало ли глухих уголков в Поднебесной?

— Нам не дадут, — сказала я и с трудом проглотила ком в горле. — Не отпустят нас, ди-ди. А значит, мы должны защищаться.

Пока экипаж тихо катил по сонным улицам столицы, я сжимала в руках зрительную трубу. В голове крутился один и тот же вопрос: откуда у Шэна такая прыть? Раб, варвар, наемник… и вдруг такое знание дворцовых печатей, такая выправка? И этот взгляд в лунном свете… Я тряхнула головой. Нет, Илинь, остановись. Ты обещала себе.

Дома было тихо, но в кабинете отца все еще горела свеча. Я вошла туда, не снимая плаща Шэна. Он создавал вокруг меня незримый защитный кокон, мешая страху окончательно парализовать волю.

Отец поднял голову от бумаг. Он выглядел постаревшим на десять лет. Серая кожа, глубокие тени под глазами. Неужели яд уже начал действовать?

— Отец. — Я подошла к столу и решительно нависла над ним. — Нам нужно поговорить об архивах десятилетней давности. О деле, которое ты вел в ведомстве налогов. О том, что связывает семью Вэй и императрицу-мать.

Отец вздрогнул, и кисть в его руке оставила жирную кляксу на чистом листе.

— Откуда… откуда ты знаешь эти имена, Илинь? — Его голос сорвался на шепот.

— Пап, ну серьезно? — Я села напротив отца и устало сжала пальцами виски. — Вокруг творится гуй знает что, я же не слепая и не глухая, особенно после визита в Запретный город. Ты подумай, стоит ли держать такие сведения в секрете от меня. Я не буду настаивать, но… неведение опасно.

— Дочь, теперь все опасно. — Папа до смешного похожим жестом сжал свои виски. Мы посмотрели друг на друга как в зеркало и невольно рассмеялись, хотя казалось бы, какое нам веселье?

Но этот жест… с самого детства такой одинаковый. Юхань его не унаследовал, кстати, а я повторяла за отцом, как обезьянка. Вот и теперь…

— Дочь, я подумаю, подытожу в своей голове и расскажу тебе завтра. А сейчас иди отдыхать.

— Хорошо, пап. Как раз дождемся, пока вернется Шэн, а я посплю… действительно устала. Утром съезжу в одну лавку на западной окраине, с болезнью мамы надо закончить раз и навсегда. Я уже получила рецепт, рассказав знающему человеку результат слежки за тем Фанем. Привезу травы, и мы устроим семейный совет.

Папа кивнул.

— Только пообещай, — я поднялась, чувствуя, как тяжелый мех плаща тянет плечи вниз, — что до завтрашнего утра ты не примешь ни капли лекарства из рук Фаня. Или еды, которую принесла не наша старая няня. И главное, к маме их не допустишь!

Отец тяжело кивнул, его взгляд стал рассеянным, уходящим куда-то в глубину памяти, туда, где за пыльными полками архивов прятались призраки прошлого.

Я вышла из кабинета. Дом дышал ночной прохладой и тишиной, но для меня он перестал быть крепостью. Теперь я видела в каждой тени щель, в которую может просунуться змеиное жало.

Добравшись до своей комнаты, я не стала зажигать светильник. Сбросив плащ на кровать, подошла к окну. Сон не шел. Я вглядывалась в темноту сада, туда, где среди кустов жасмина должен был появиться он.

Кто ты такой, Шэн? Этот вопрос пульсировал в висках в такт сердцебиению. Его знание печатей, его властный шепот на крыше, то, как он двигался… В прошлой жизни я видела такое лишь однажды. В человеке, который сидел на золотом троне. Но это было невозможно, глупо, лихорадочный бред уставшей женщины.

Рассвет забрезжил серым холодом, когда я наконец заметила движение. Тень отделилась от старой сливы у забора. Шэн шел не так, как обычно. Его походка лишилась той нарочитой разболтанности, которой он прикрывал свою мощь. Он шел прямо, но придерживал левый бок, и даже с такого расстояния я видела, что его темная рубаха в одном месте стала еще темнее, влажно поблескивая.

Я не думала. Просто сорвалась с места, босиком, наплевав на верхний халат и приличия. Перепрыгивая через ступеньки террасы, оказалась в саду.

— Шэн! — Я подбежала к нему, когда он уже готов был осесть на траву.

Он поднял голову. На его бледном осунувшемся лице глаза сияли тем торжествующим светом, который я помнила слишком хорошо. Хищный блеск победителя.

— Достал, — хрипло выдохнул он, протягивая мне небольшой кожаный мешочек, перепачканный кровью. — И письмо… Его везли в столицу.

— Ты ранен! — Я подхватила его под здоровую руку, чувствуя, как его вес едва не придавливает меня к земле. — Идем в мою комнату, Юхань поможет…

— Нет. — Он внезапно перехватил мою кисть. — Никакого Юханя. Только вы, Илинь.

Я замерла. Он снова назвал меня по имени. Без титулов, без привычного «госпожа». И в этом коротком слове было столько всего: и горечи, и защиты, и чего-то такого, от чего у меня перехватило дыхание.

— Помогите мне дойти, — попросил он тише, и я почувствовала, как он на мгновение прижался лбом к моему плечу.

Мы почти добрались до моей комнаты. Шэн тяжело опирался на меня, и с каждым шагом я чувствовала, как его вес становится все невыносимее. Кровь, пропитавшая его рубаху, уже капала на каменные плиты террасы, оставляя зловещие темные пятна.

— Садись сюда, — велела я, толкая его на край кровати.

Он послушался, и я отвернулась, чтобы зажечь свечу. Пламя дрожало, отбрасывая пляшущие тени на эту проклятую маску, которая скрывала половину его лица. Но мне сейчас было не до маски. Мне нужно было оголить его торс. Ужас… позорище для приличной девицы, но… ладно тебе, Илинь. Ты-то не девица и точно не приличная.

— Раздевайся, — сказала я, даже не покраснев. Хотя внутри все перевернулось.

Шэн поднял на меня тяжелый взгляд. В его глазах мелькнула странная смесь боли и насмешки. И молча, не говоря ни слова, он начал развязывать окровавленную рубаху. Пальцы его дрожали — не от слабости, а от потери крови. Я не выдержала первой:

— О боги, ну что ты еле возишься! Давай я сделаю!

Он не возражал. Я взялась за узлы, за мокрые, скользкие от крови завязки. Ткань прилипла к телу. Пришлось тянуть, и Шэн зашипел сквозь зубы, но не отстранился.

Я стащила с него нижнее одеяние и замерла.

Широкие плечи, мускулистая грудь, рельефный живот — все это было покрыто сетью старых шрамов. Белые полосы от ударов, рваные звездочки от стрел, тонкие линии от ножей. И среди этого хаоса — свежая резаная рана на левом боку, почти от подмышки до поясницы. Глубокая, с ровными краями. Кровь текла не ручьем, но настойчиво, сочилась, скапливаясь в ямках между мышцами.

— Гуй тебя задери, — прошептала я, не в силах отвести взгляд.

— Вы не первая, кто так говорит, госпожа, — хрипло усмехнулся Шэн.

Ох, Илинь, да что ж ты краснеешь-то, как глупая девчонка? Прекрати! Хватит глазеть. Надо шить.

— Ложись уже, не болтай! Вот так, правильно.

Я пододвинула свечу ближе, поставила рядом плошку с винным уксусом, приготовила иглу и шелк. Дело знакомое, но пальцы почему-то не слушались. Они дрожали мелкой противной дрожью.

— Госпожа, — тихо сказал Шэн, — если вы боитесь крови, я сам…

— Заткнись. — Я окунула иглу в уксус. — Не боюсь я крови. У меня руки мерзнут. В комнате холодно.

В комнате было не холодно. В комнате было жарко, как в печи. И этот жар шел от него — от его голого, иссеченного шрамами тела, от его дыхания, от того, как он лежал и смотрел на меня одним глазом, не мигая.

Я наклонилась, придерживая края раны. Кожа под пальцами была горячей, влажной, живой. Чувствовалось, как сокращаются мышцы под слоем кожи, как бьется где-то глубоко сердце.

Я промывала рану, потом просыпала ее специальным обеззараживающим и останавливающим кровь порошком, без которого к утру обязательно началось бы воспаление, зашивала рану, стараясь не думать о том, как близко мы сейчас находимся. О том, что я чувствую его тепло не только пальцами, но и всем остальным телом даже через ткань своего платья, когда случайно касаюсь его ребра локтем. О том, какой он… большой. Не просто высокий — крупный, тяжелый, как скала. И весь в шрамах.

В прошлой жизни мой муж был красив. Идеально красив. Гладкая кожа, ни одного лишнего рубца, ни одной отметины. Он пах сандалом и дорогими благовониями. А этот… Этот пахнет железом, кровью и полынью. Он живой, грубый, настоящий.

И он не похож. Совсем не похож. Ни капли. Губы у него другие — сухие, потрескавшиеся. Глаза — темные, дикие. И этот шрам, что рассекает бровь и уходит под маску…

Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго. Выдохнула и снова взялась за иглу. Четвертый стежок, пятый. Рана постепенно закрывалась. Крови оставалось все меньше.

— Скажи, — спросила я, не поднимая глаз, — почему ты называешь меня по имени, когда мы одни? Ты считаешь, что вправе обращаться так к своей госпоже?

Этот варвар даже не подумал отвечать, только длинно выдохнул через нос.

— Шэн, — повторила я, завязывая узелок и удовлетворенно понимая, что справилась. Еще одна присыпка, чистый бинт, вот и все…

Телохранитель медленно сел, накинул на плечи рубаху, но не завязал. Смотрел на меня снизу вверх, и в его взгляде было что-то такое, отчего у меня снова задрожали руки.

— Простите, госпожа. У вас очень красивое имя. Я… забылся ненадолго. Больше не повторится.

Прозвучало вроде искренне. Так искренне, что я испугалась. Сердце билось где-то в горле, а в голове шумело.

— Ты должен отдохнуть. Завтра трудный день. И отдай мне то письмо, что ты сумел добыть.

— Да, госпожа. Возьмите. — Продолговатый конверт, запачканный кровью, будто сам ткнулся в мою протянутую ладонь.

Я вышла в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза.

«Он не похож, — как в бреду, снова и снова билась одна мысль. — Ни капли!»

Но пальцы, которыми я сжимала окровавленное письмо, покалывало — то ли от остатков уксуса, то ли от того самого жара, который я только что пыталась игнорировать.

Я вернулась в свою спальню, но вместо того, чтобы лечь, подошла к столу и дрожащими руками развернула письмо. Плотная дорогая бумага и до боли знакомый почерк. Каждая черточка, каждый изящный завиток впивались в память, как раскаленные иглы. Я его уже видела в той прошлой жизни, но тогда оказалось слишком поздно что-то менять.

«…Инспектор Ли подошел слишком близко к архивам «Черного журавля». Если он вскроет записи тринадцатого года, последствия будут необратимы для всех нас. Лекарь Фань должен завершить начатое. Смерть старшей госпожи отвлечет внимание и даст нам время. Семья Ли лишь сорняк, который нужно вырвать до того, как его семена разлетятся по столице».

Подписи не было, но на полях стоял едва заметный оттиск личной печати в виде свернувшейся кобры. Символ, который я видела лишь однажды на секретных свитках в кабинете Ван Июя. Знак тайной канцелярии вдовствующей императрицы.

— Тринадцатый год… — прошептала я, чувствуя, как внутри все леденеет. — Год великого пожара в западном крыле дворца. Год, когда погибла истинная наследница клана Вэй. Год, когда пропал истинный старший наследник старого императора.

Все это время я думала, что нас травят из-за мелких интриг или моей неудавшейся роли призрака. Но правда оказалась куда страшнее. Мой отец, будучи честным до занудства инспектором, случайно наткнулся на скелет, который императрица-мать прятала в шкафу больше десяти лет. Скелет, который ставил под сомнение легитимность всей нынешней династии.

Я не заметила, как простояла у окна до самого рассвета. Когда первые лучи солнца коснулись черепицы, во дворе раздался грохот.

— Открывайте, именем закона! — Зычный голос заставил меня вздрогнуть. — Инспектор Ли, вы обвиняетесь в сокрытии государственных документов и государственной измене!

— Не беспокойся. — Теплая рука отца легла на мое плечо, прежде чем я сорвалась с места и полетела неизвестно куда. — Мы готовы. Я ожидал чего-то подобного, после того как мы начали тащить эту кобру за хвост из норы. Они ничего не найдут и не докажут. Все, что могло представлять опасность, твой телохранитель прямо сейчас уносит на себе в дальнее поместье никак не связанного с нашей семьей друга.

— Папа?! — Я резко обернулась и не узнала отца. Его мягкое лицо со смешливыми морщинками у глаз и пухлыми щеками превратилось в каменную маску сурового воина.

— Все хорошо, Линь-эр. Ничего не бойся. Иди к матери.

— Юхань?

— Его и маленькую А-Цин твой телохранитель тоже увел. Незачем им здесь оставаться, вернем, когда справимся с ситуацией. Поторопись, Линь-эр, маме нужна твоя поддержка. Присмотри за ней для меня, хорошо?

— Да, папа. — Я развернулась и бегом рванула к павильону матери.

Слова отца гулко отдавались в ушах. Мой тихий папа, «бумажный червь», как я когда-то думала, за одну ночь превратился в шахматиста, который перевернул доску. Но цена этой партии оказалась слишком высока.

В павильоне матери пахло сандалом и лекарственными травами. Мама сидела на кушетке, бледная, но удивительно спокойная. Она не металась в лихорадке, ее глаза были ясными — видимо, то, что я успела сделать до этого, немного облегчило ее состояние.

— Линь-эр, — она протянула ко мне тонкую, почти прозрачную руку. — ты слышишь этот шум? Твой отец… Что случилось?

— Мама, не говори лишнего. — Я присела у ее ног, сжимая ее ладони. — Сейчас придут стражники. Нам нужно быть твердыми. Мы ничего не знаем. Мы просто семья инспектора, на которую написали ложный донос.

Грохот в главном дворе усилился. Я слышала звон стали — неужели Шэн не ушел? Неужели он вступил в бой? Сердце предательски екнуло. Отец сказал, что он увел Юханя и А-Цин, но, зная этого варвара… Он не мог просто сбежать, оставив нас под ударом.

— Именем вдовствующей императрицы! — Двери павильона распахнулись с такой силой, что ударились о стены.

На пороге стоял офицер городской стражи, но по его осанке и тому, как холодно он на нас смотрел, я узнала столичную «Тень». За его спиной маячила фигура в сером — лекарь Фань. Его лицо, обычно смиренное, теперь светилось крысиным торжеством.

— Госпожа Ли, — офицер едва заметно кивнул, — мы ищем документы, украденные из императорского архива. И кажется, ваш муж забыл упомянуть, что в этом доме скрывается опасный преступник, находящийся в государственном розыске.

— О ком вы говорите? — Я поднялась, заслоняя мать собой. Мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало от ярости. — В этом доме живут только честные подданные.

— О варваре, которого вы называете Шэном. — Фань выступил вперед, криво ухмыляясь.

— Если вы говорите о том смердящем рабе, которого моя наивная девочка пожалела, то вы опоздали, господа. — Раздавшийся у меня за спиной спокойно-холодный голос матери заставил меня замереть на месте. И я даже не играла, когда сама повернулась к ней в изумлении:

— Мама? О чем ты? Где Шэн?

— Дочка, — мама поморщилась, будто разъясняя неразумному ребенку, что шелудивая псина в язвах, которую дитятко притащило с ближайшей помойки, не совсем то, о чем полагается заботиться девушке из хорошей семьи, — я не хотела тебя огорчать, но придется. Тем более господа императорские служащие только что подтвердили наши с отцом подозрения. Эта тварь не просто так втерлась к тебе в доверие.

— Все это хорошо, — вмешался один из инспекторов. — Но не отменяет приказа вдовствующей императрицы! Ваше поместье велено обыскать и схватить варвара!

— Конечно, господа, нашей семье Ли нечего скрывать от ее величества, — глубоко поклонилась мама, играя ледяную госпожу так виртуозно, что я на самом деле едва не падала в обморок — моя мама?! Мягкая, нежная, ласковая с последним служкой? Так умеет? — Вы можете осмотреть все. Что касается того раба, его тоже нет нужды искать. Вы можете пройти в дровяной сарай и осмотреть тело.

— Тело?! — Я ахнула так же искренне, как и пришедшие к нам в дом стражники. — Мама?!

— Дочь, этого варвара поймали при попытке подлить что-то в котел с кипятком на кухне. Твой отец лично приказал забить его до смерти еще вчера вечером. Прости, я запретила об этом тебе рассказывать, не хотела волновать, ты и так переживаешь из-за того, что случилось с тобой во дворце. Но раз судьба так сложилась… все к лучшему. Прошу вас, господа, делайте, что сочтете нужным.

Честное слово, если бы я сама не видела Шэна совсем недавно и если бы не знала свою маму так хорошо, я бы поверила.

Императорские ищейки переглянулись. Торжество на лице лекаря Фаня сменилось болезненным недоумением. Он-то рассчитывал взять «объект» живым или по крайней мере застать нас врасплох, а тут — забитый до смерти раб в дровяном сарае.

— Ведите! — рявкнул офицер, теряя терпение. — Если вы лжете, госпожа Ли, гнев вдовствующей императрицы сотрет ваше имя из истории.

Мать и бровью не повела. Она величественно указала рукой в сторону хозяйственных построек.

— Идите за моей няней, она покажет. А ты, Илинь, останься. Тебе не стоит смотреть на такую мерзость.

Я стояла как вкопанная, провожая взглядом тяжелые сапоги стражников, грохочущих по галерее. В голове набатом стучало: «Тело? Какое тело?!» Если Шэн ушел с Юханем, то кого мама подложила в сарай?

Как только последний стражник скрылся за поворотом, а в комнате остались лишь мы с матерью под присмотром пары караульных у дверей, она тяжело опустилась на подушки. Маска ледяной госпожи дала трещину — на лбу выступила испарина, а пальцы, которыми она сжимала край своего платья, побелели.

— Мама… — прошептала я, склоняясь к ней.

— Тише, Линь-эр, — одними губами ответила она, глядя в пространство. — Твой отец… он знал, что они придут за «варваром». Вчера Фань привез не только яд. Он привез приказ. Шэн должен был стать ключом к нашей казни.

— Но чье тело там лежит? — Я едва сдерживала дрожь.

Мать закрыла глаза, и по ее щеке скатилась одинокая слеза.

— Помнишь бродягу, которого Фань «лечил» в подвале своей лавки? Тот несчастный умер еще ночью. Твой Шэн… он притащил его труп сюда перед самым рассветом. Они с отцом переодели покойника, а лицо… — Она запнулась. — Шэн сказал, что лицо нужно изуродовать так, чтобы даже родная мать не узнала. «Варвары не имеют лиц для империи», так он сказал. А для того, чтобы стражники не сомневались при опознании, нанес на мертвое тело несколько рисунков, которые многие видели в вырезе его кожаной жилетки, когда он тренировался во дворе.

Меня едва не вывернуло. Шэн. Этот человек предусмотрел все. Он не просто сбежал — он оставил за собой призрака, чтобы дать нам время. Чтобы отвести подозрение от семьи Ли, выставив нас жестокими, но верными подданными, которые сами расправились с «преступником».

Спустя бесконечные десять минут со двора донесся разочарованный возглас офицера и брезгливое ворчание стражи.

— Лицо в кашу, ребра переломаны… Грязная работа, инспектор Ли. Но татуировка на плече совпадает с описанием.

— Это он, — донесся визгливый голос Фаня. — Ожоги, рост… это точно он. Гуй его дери, господин инспектор, вы лишили нас ценнейшего свидетеля! Вдовствующая императрица будет в ярости!

— Я лишь защищал честь своего дома от осквернения варварской кровью, — раздался спокойный густой голос отца. — Если его величество желал допросить раба, ему следовало прислать приказ раньше, чем раб попытался отравить мою семью.

В павильон вернулся офицер. Он выглядел взбешенным, но формально зацепиться было не за что. Труп есть, метки совпадают, хозяева дома проявляют рвение в наказании преступников.

— Обыск продолжается! — бросил он своим людям. — Ищите документы тринадцатого года. Если найдете хоть клочок — дровяной сарай покажется этой семье раем.

Так прошло четыре часа. Поместье наше перевернули буквально вверх дном. Допросили всех слуг. Я не знаю, как родители это провернули, но все до последнего кухонного подавальщика подтвердили, что варвар, которого по глупости пожалела госпожа, был наглый, вороватый, а еще что-то злоумышлял против господ. Скотина неблагодарная, белоглазый волк! (В китайской культуре это выражение означает крайнюю степень неблагодарности.)

И никаких документов тринадцатого года. То есть не вообще никаких — обычные хозяйственные записи никуда не делись. Но в них не было ничего крамольного.

У нас все же империя. Несмотря на то что император и его вдовствующая матушка почти божественно всесильны, даже они не могут никого обвинить без доказательств. Именно поэтому в ходу подставы, подтасовки улик, ложные доносы и прочие радости власть имущих.

Но на этот раз, в этой жизни, мы успели подготовиться. И стражи Запретного города, с которыми пришли простые городские блюстители порядка, вынуждены были под официальную запись подтвердить: донос на семью Ли действительно оказался ложным.

Мы законопослушные подданные его величества, а преступник, обманом проникший в усадьбу, был пойман, осужден и казнен в полном соответствии с правами хозяев.

Короче говоря, уже вечером этого же дня после долгих часов нервотрепки и допросов стража ушла из поместья, захватив с собой труп «варвара».

А мы остались, усталые, но живые.

— Пап… мам? Что это было? Где…

— Тсс, дочка. Не сейчас. И не здесь. И вообще. — Отец, весь день сохранявший каменное лицо сурового воина, болезненно потер виски. — Я решил. Вы с матерью завтра же утром отправляетесь в храм Хайлунь, где пробудете подольше, молясь о здравии и благополучии семьи. Вы обе в шоке и нервном расстройстве, вам необходим покой и покровительство божественного дао. Храм Хайлунь находится в трех днях пути, в горах, — добавил отец, глядя на меня со значением. — Там безопасно. Настоятель — мой старый должник, он не пустит на порог ни одну ищейку без моего личного письма.

Я поняла подтекст без лишних слов. Это не просто паломничество, это ссылка ради спасения. Нас убирали с линии огня. Вдовствующая императрица не простит унижения, и ее следующий удар не будет официальным. Кинжал в темноте или яд, против которого не поможет никакая трава.

— А ты, отец? — Я шагнула к нему, сжимая в кармане то самое письмо с печатью кобры. — Ты остаешься здесь один?

— Я должен закончить дела в ведомстве. Если я уеду сейчас, это будет выглядеть как признание вины. Не бойся за меня, Линь-эр. После сегодняшнего спектакля они будут следить за каждым моим шагом, а значит, убить меня незаметно станет намного сложнее.

Мама слабо кивнула. Она выглядела так, будто из нее вытянули все кости, но в глазах зажегся огонек надежды. Мы выстояли первый раунд.

— Иди к себе, — мягко сказал отец. — Собери только самое необходимое. Юхань и А-Цин уже на полпути к горам под надежной охраной.

Я поклонилась родителям и вышла. Коридоры поместья, еще утром казавшиеся родными, теперь пугали разгромом: сорванные занавеси, разбитая посуда, перевернутые кадки с цветами. Слуги в тишине пытались навести порядок, стараясь не смотреть мне в глаза. Для них я была госпожой, которая едва не погубила род, пригрев змею на груди.

Ну и к лучшему, пусть так и думают. Тогда и за пределами поместья, в своих семьях, куда их отпускают на выходные, в кабаках и на улице, они станут говорить именно это. Косвенно подтверждая нашу версию.

Мне страшно хотелось подробнее расспросить папу, узнать, где сейчас на самом деле Шэн. Вот казалось бы, сколько мы знакомы? Я его спасла и поэтому, наверное, чувствовала за этого человека особую ответственность. Это рождало некоторую… близость? Привязанность?

Но и он не остался в стороне, когда мне понадобилась помощь. Как минимум показал себя ни разу не белоглазым волком. И теперь я за него волнуюсь. Без всякого подтекста, как за человека, которому и сама благодарна. Как за того, кто стал почти другом.

Да! И никаких других мыслей! Никаких воспоминаний о мощном, покрытом шрамами теле, от которого, стоило чуть отвести глаза, будто веяло чем-то иным. Более… тонко-стремительным? Притягательным?

Нет, полная чушь! Я не такая! Я не буду водить шашни со слугой, я вообще… мне вообще никакой мужчина больше не нужен!

Дорога к храму Хайлунь петляла серой лентой среди скал, прижимаясь к самому краю пропасти. На второй день пути горы сомкнулись над нами, превращая ущелье в каменную ловушку. Мама дремала в экипаже, убаюканная настойкой, которую я подмешала ей в чай, а я не могла разомкнуть застывших пальцев, сжимавших край окна.

— Госпожа, впереди завал! — выкрикнул возница, резко осаживая лошадей.

Я выглянула. Поперек тропы лежали огромные валуны, а из густых зарослей можжевельника уже выходили они, профессионалы в глухих черных доспехах, с арбалетами наперевес. «Тени» Запретного города, не оставляющие свидетелей.

— Выходите, госпожа Ли Илинь! — Голос предводителя, чье лицо скрывала стальная личина, разнесся по ущелью. — Вдовствующая императрица передает, что молитвы в Хайлуне излишни. На небесах вас услышат быстрее.

Я вышла из экипажа, чувствуя, как холодный горный ветер обдувает лицо. Внутри меня воцарилась странная звенящая пустота.

«Значит, все зря, — мелькнуло в голове. — Все старания, все попытки обмануть судьбу».

Я смотрела на наконечники болтов, направленные мне в грудь, и видела перед глазами ту самую стрелу, которая в прошлой жизни пронзила мое сердце. Все повторилось с пугающей точностью. Я снова проиграла. Я та же жертва, та же пешка, которую смахивают с доски, как только она начинает мешать.

Щелчок арбалетного спуска разорвал тишину. Свист болта, несущего смерть, показался оглушительным. Я приготовилась к удару, к той вспышке боли, которая поставит точку…

Дзынь! Резкий чистый звук столкновения металла о металл заставил меня распахнуть глаза. Болт, который должен был торчать из моего горла, валялся в пыли, перерубленный пополам.

Сверху, прямо с отвесных скал, посыпались тени. Безмолвные, стремительные, они падали на убийц императрицы, как соколы на добычу. Зазвенела сталь, ущелье наполнилось хрипами и короткими вскриками. Люди в черном, лучшие ликвидаторы дворца, ложились в пыль один за другим, не успевая даже перезарядить оружие.

— Кто это?! — вскрикнул офицер «Теней», вскидывая меч. — Уничтожить их!

Но нападавшие действовали с такой пугающей слаженностью и жестокостью, что императорские ликвидаторы показались неопытными юнцами. Ни криков, ни лишних движений. Только глухие удары и хрипы умирающих.

Один из воинов в черном доспехе шагнул ко мне с той самой тонко-стремительной грацией, которую я подсознательно узнавала даже в темноте.

Дважды узнавала, и это узнавание обожгло ледяным ужасом. Но тут же рассеялось, потому что неизвестный в маске скользнул ближе, заслоняя мир широкими плечами. Слишком широкими для моего самого потаенного кошмара и слишком надежными в этой новой жизни.

— Успокойтесь, госпожа, ваш отец предвидел этот шаг императрицы, — сказал Шэн, легко, как пушинку, подхватывая меня на руки и унося обратно в экипаж. — Он знал, что вас попытаются захватить, чтобы шантажировать его. Я именно поэтому ушел заранее, чтобы успеть все подготовить.

— Захватить? — Губы еле шевелились, будто смерзлись от сильного холода. — Но этот сказал… они явно собирались убивать…

— Больше напугать хотели, — фыркнул несносный варвар. — Впрочем, оставив в живых одну госпожу Ли, они все равно имели бы заложника. А о том, что вас уже нет среди живых, господин Ли мог и не узнать.

Он бережно посадил меня на подушки рядом со спящей матерью. Вот где я возблагодарила свою предусмотрительность — мама даже не проснулась, так хороши оказались даосские травы в чае! Не успела испугаться, не будет волноваться и дальше, верно? Уф…

— Ты поедешь с нами? — Когда Шэн попытался выскочить обратно, устроив меня с удобствами, я вцепилась в его рукав обеими руками.

— Госпожа? — удивился он. — Я только проверю, как идет работа по расчистке пути. И тут же вернусь.

— Не уходи, мне страшно! — Раз в жизни… в двух жизнях я могу позволить себе слабость?! Я же не каменная, на самом деле!

Да, меня называли безупречной нефритовой императрицей, я даже наедине со своим мужем старалась держать лицо и казаться безупречной, но… помогло оно мне? Кто-то стал счастливее от моей безупречности?

Нет. И я больше не хочу! Если мне страшно, а рядом есть тот, за спиной кого можно спрятаться, я буду глупой и слабой! Хоть на минуточку! Ненадолго! Просто отдышаться…

— Госпожа… — В голосе тупого варвара прозвучала настоящая растерянность. — Госпожа Илинь… вы… ну вы же…

— Что?! Да, я госпожа! Но я не бодхисаттва! Я просто женщина, и мне страшно! Меня чуть не убили только что!

Шэн замер. Его рука, затянутая в грубую кожаную перчатку, на мгновение зависла в воздухе, прежде чем он медленно, почти нерешительно опустил ее на мои пальцы, все еще мертвой хваткой цеплявшиеся за его рукав. Осторожно, как хрупкий фарфор, он разжал мои побелевшие суставы и сжал мою ладонь в своей — огромной, горячей, пахнущей железом и той самой полынью.

— Я здесь, — тихо сказал он. И в этом его голосе, лишенном привычной рабской хрипоты, вдруг прозвучала такая глубокая, звенящая мягкость, от которой у меня перевернулось все внутри. — Я никуда не уйду, Илинь.

Он уселся на пол экипажа прямо у моих ног, заслоняя собой открытый дверной проем. Его широкая спина в черном доспехе полностью перекрыла мне обзор на ущелье, где все еще слышались глухие удары — его люди молча и методично доламывали остатки императорского отряда, сбрасывая тела в пропасть, чтобы скрыть любые следы бойни.

Я судорожно выдохнула, утыкаясь лбом в собственные колени. Меня колотило. Этот запоздалый приступ паники смывал все мои барьеры, всю мою хваленую гордость «нефритовой императрицы». В прошлой жизни я бы умерла, но не показала мужчине своих слез. В этой жизни… в этой жизни этот несносный, непонятный варвар видел меня растрепанной, зашивающей его раны, ругающейся, а теперь — дрожащей от страха. И странное дело, мне не было стыдно.

— Шэн… — позвала я, не поднимая головы. — Те люди на скалах. Это ведь не наемники из приграничья. И уж точно не городская стража.

За спиной послышался тихий, почти неслышный вздох. Шэн не обернулся, продолжая внимательно вглядываться в сумерки ущелья.

— Это мои люди, госпожа, — ровно ответил он. — Личная гвардия. Преданные лично мне до последнего вздоха. Давние долги, старые клятвы.

— Твой отец… то есть мой отец сказал, что ты унес родовые архивы. — Я подняла глаза, всматриваясь в его затылок. — И что твое имя…

— Не надо, Илинь, — мягко, но непреклонно перебил он меня. — Меньше знаешь — крепче спишь. Твой отец совершил чудо, разыграв карту с мертвым бродягой, но если вдовствующая кобра узнает, кто на самом деле скрывался под маской твоего раба, это ущелье покажется нам раем. Пока для всех я — безвестный наемник, погибший в дровяном сарае инспектора Ли. Пусть так и остается.

Я промолчала, чувствуя, как внутри разрастается огромный холодный ком из новых вопросов. Элитные бойцы, беспрекословно подчиняющиеся «рабу». Тайная гвардия в самом сердце империи. Невероятная выправка, знание дворцовых тайн… Кем же он был, черт его дери, до того, как на него надели кандалы? Опальный полководец, которого стерли из летописей и людской памяти? Мятежный князь? Шпион северных варваров, который может доказать предательство вдовствующей императрицы?

Но вот сейчас, когда тяжелая рука легонько погладила меня по плечу, будто боясь повредить хрупкую стеклянную безделушку слишком резким движением, мне вдруг стало все равно, какие там у него тайны.

Я снова всхлипнула, резко развернулась и прильнула к нему, спряталась от всего мира в этих сильных руках. На минутку, всего на одну минуточку! Мне сейчас нужно совсем немного тепла… и уверенности.

Шэн замер, я почувствовала, как напряглись его мышцы и вдруг обмякли, обтекли меня двумя теплыми реками, когда варвар как маленькую девочку обнял и притянул к себе на колени.

— Поплачьте, госпожа, никто не увидит, — прошептал он. — А я никому не расскажу. Поплачьте, вам станет легче. Это важно, поплакать вовремя. Я сам узнал об этом совсем недавно, но могу твердо советовать: плачьте. Можете даже в голос, госпожа.

Ну нет, в голос я рыдать не стала. Тут мама спит… после сильного зелья ее даже нападение не разбудило, слава всем богам, но…

Только короткое мгновение слабости, просто посидеть, уткнувшись мокрым лицом в чужое теплое и сильное плечо. Оказывается, за всю мою прошлую взрослую жизнь мне такого испытать так и не довелось. Не на кого было опереться. Папа умер, мама умерла, Юхань попал в беду и тоже ушел навсегда, а муж…

А муж мой был императором. Я многое могла себе позволить, пока была в фаворе, но не это. Как так получилось, что у дикого варвара, покалеченного раба для меня нашлось больше тепла и защиты, чем у потрясателя вселенной?

Как иронично. Но я сейчас не буду об этом думать. Я просто поплачу и успокоюсь. Да, вот уже совсем скоро, как только выльются самые горькие слезы.

Ван Июй

Я сидел в темноте экипажа, сжимая край сиденья так, что дерево жалобно скрипело. За окном все еще раздавались неаппетитно-мерзкие звуки окончания резни. А у меня на руках…

Я видел Илинь всякой. Даже не так. Я думал, что видел. Улыбающейся — той легкой доверчивой улыбкой, когда мы только поженились и она еще не знала, какое змеиное гнездо этот дворец. Холодной, как нефритовая статуя, когда на приемах ей приходилось слушать ложь и делать вид, что она верит. Злой, когда я обвинял ее в измене. Тогда в ее глазах горело такое пламя, что я отворачивался, чтобы не сгореть заживо. Бесстрашной, когда она шла на допрос с поднятой головой. Умирающей… я помнил, как она лежала у меня на руках и кровь текла сквозь мои пальцы, а она шептала: «Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

Я видел ее смелой до безумия, до самоубийства. Видел решительной. Видел гордой — даже в Холодном дворце она держала спину прямо. Видел ее в гневе, в отчаянии, в торжестве победы. Видел властной. Я думал, что знал о ней все, каждый изгиб ее души, каждую трещину. Какой же я идиот.

А теперь она плакала. Не красиво, не с достоинством, не так, как плачут героини в стихах, разрывая на себе одежды. Просто всхлипывала, прятала лицо, дрожала и прижималась ко мне, как маленькая девочка, которой страшно. Ко мне, рабу, варвару, калеке, к тому, кто в прошлой жизни был императором и даже не подумал ее защитить. Потому что я сам был ее палачом.

И это разрывало меня на части. Я чувствовал, как ее пальцы вцепились в мое верхнее ханьфу. Как горячие слезы просачивались сквозь ткань, обжигая кожу. Как билось ее сердце — часто, испуганно, как у пойманной дикой птички. И у меня внутри все переворачивалось, сжималось, но вдруг расправилось, жарко, невыносимо, до спазма в горле. Что это? Нежность? Тоска? Желание защитить? Не от стрел даже, а от всего мира, от ее собственных страхов, от прошлого, которое я для нее создал?

Я не знал. Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Даже когда мы были счастливы, в те короткие месяцы до того, как я поверил лжи, я не чувствовал этого. Тогда я любил ее, как любят драгоценность. Как солнце. Как идеал, вырезанный из нефрита. А сейчас… сейчас она не сияла. Она была разбита, перепачкана дорожной пылью, с мокрым лицом, в помятом платье. И это… это была самая прекрасная, самая живая, самая настоящая женщина, что я видел за две жизни. Без маски, без императорских одежд, без этой проклятой нефритовой улыбки.

В моей голове одна за другой вставали картины. В прошлой жизни она закрыла меня собой. Умерла и ни разу не упрекнула. А я? Я что сделал? Я позволил запереть ее в Холодном дворце. Я отдал приказ пытать ее, «выбить правду». Я подписал смертный приговор ее отцу. Я слушал доносчиков и верил каждому их слову, потому что мне было удобно верить. Потому что проще ненавидеть, чем разбираться. Потому что признать ее невиновность значило бы признать свою чудовищную ошибку. А я не умел. Я никогда не умел.

Отец, мать, брат… Все они погибли по моей вине. Точнее, из-за чужой подлости и моей слепоты. Из-за моей гордыни. Из-за моей трусости.

А теперь, во второй раз, когда судьба дала мне шанс все исправить, что я сделал? Снова швырнул ее в пекло. Подбросил колокольчик, заставил ее играть роль одержимой, рисковал ее жизнью… и все ради того, чтобы она осталась в сетях Запретного города, рядом со мной. Потому что я не мог отпустить. Потому что боялся, если она уйдет, я больше никогда ее не увижу. А без нее… без нее этот шанс не имел смысла.

А Илинь… она выкрутилась. Она спасла себя и свою семью. Без меня. Вернее, вопреки мне. И теперь сидела, дрожала, плакала у меня на груди и даже не знала, что я тот, кого она больше всего не хотела встречать в новой жизни.

«Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

А я сам пришел. Сам пролез в ее дом. Сам заставил ее меня принять. Связал клятвой, кровавой, неразрывной. Сделал так, что она волновалась за меня, лечила мои раны, а теперь и плакала, уткнувшись в мое плечо. Гуй меня дери, какое же я чудовище!

Мои собственные глаза вдруг защипало. Это что еще? Я же никогда не плакал! Даже когда она умирала, внутри были только ярость и пустота, а слез не было. Но сейчас… сейчас на меня накатило такое дикое, подлое раскаяние, что я захлебнулся. Я хотел упасть перед ней на колени прямо в этом тряском экипаже, рядом с ее каменно спящей матерью, хотел завыть в голос: «Прости! Прости меня за тот раз! За этот. За все. Ты заслонила меня, а я… я не защитил тебя. Я мучил тебя. Я поверил тем, кто хотел твоей смерти. Я сам хотел твоей смерти, потому что ненавидел. А ты… ты не предавала. Никогда».

Но я молчал. Только гладил ее по волосам, осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного резкого движения. И шептал какие-то глупые бесполезные слова: «Я здесь», «Никто не увидит», «Поплачьте, госпожа, вам станет легче».

Госпожа. Какая же она мне госпожа? Она — моя жизнь. Мое единственное счастье, которого я не заслужил. И я, идиот, только сейчас начал это понимать. С запозданием в целую вечность.

Илинь постепенно затихала. Всхлипывала уже реже, дышала ровнее, теплее. Я смотрел на ее макушку, на тонкую шею, на эту беспомощную линию плеч, и сердце сжималось от какой-то болезненной, на разрыв, нежности. Я поклялся себе, что в этот раз не дам ее в обиду. Никому. Даже если ей придется ненавидеть меня до конца дней. Даже если она никогда не узнает, кто я. Даже если она выйдет замуж за другого… хотя от одной этой мысли в горле вставал жесткий колючий и ядовитый ком, не дававший вздохнуть.

Я буду рядом, буду защищать любой ценой и, может быть, когда-нибудь, когда она перестанет бояться, когда заслужу… скажу ей правду. А пока… пока я просто сидел, обнимал ее, чувствовал, как она постепенно успокаивается, и впервые за две жизни позволял себе просто дышать рядом с ней.

Ее дыхание тоже стало ровным. Моя Илинь уснула. А я все сидел, боясь пошевелиться, разбудить, боясь, что этот миг — единственное, что у меня есть.

И только когда первые серые лучи рассвета просочились сквозь занавески в окнах экипажа, я позволил себе закрыть глаза. И подумал: «Прости, Илинь. За все прости. Я верну тебе долг, даже если ты не примешь его. Даже если твоя ненависть — единственное, что я заслужил».

А глупое непослушное сердце в то же время шептало другое. «Люблю». Впервые за две жизни, честно, без лжи, без подозрений, без этой проклятой императорской спеси. Просто люблю. И больше никогда не отпущу. Даже если придется умереть самому.

Конец первого тома Второй том стартует 6 июня К сожалению по состоянию здоровья старт был перенесен. Приносим свои извинения дорогие читатели!