Ветка хрустнула под ногой неожиданно громко, как пистолетный выстрел. Где-нибудь в городском сквере никто и не обратил бы внимания на этот звук. Он просто потонул бы в визге тормозов, собачьем лае и гомоне толпы. Но здесь, в звенящей тишине утреннего подмосковного леса, этот резкий треск и скрежет сухого дерева казались совершенно неуместными и даже пугающими.

Шедший впереди мужчина, виновник этого «нештатного» шума, замер на несколько секунд. Затем осторожно поставил на землю зависшую было в воздухе правую ногу, повернулся к своему напарнику и поднял руки вверх, давая понять, что осознал свою ошибку и впредь не допустит такой оплошности.

Напарник примирительно махнул рукой и, подойдя ближе, зашептал:

— Не тушуйся ты, Седьмой. Всякое бывает. Пока это не так страшно. Это, конечно, твой прокольчик, но... потом разберемся. Двигай вперед. Наша точка ожидания через двести метров.

Они разместились за грудой почерневших бревен. Сзади и с правой стороны их прикрывали довольно высокие кусты. Обзор был очень ограничен. Седьмому даже пришлось отогнуть несколько веток, чтобы полностью видеть и всю тропинку, и, главное, то место, откуда она начиналась, — черную металлическую дверь в солидном сплошном заборе красного кирпича, за которым виднелись башенки особняка в стиле «новых русских».

— Послушай, Второй, а он точно из этой двери появится?

— Точно. Сам проверял. Ровно в шесть. Как штык... через пятнадцать минут. Помоги пока эту штуковину собрать... Изобретательный народ эти шведы: шесть железяк вместе свинтил — и с трехсот метров пятак дырявишь, как нечего делать.

— Это верно, Второй. Шведы, они все капитально делают... Только мы дырявить-то никого не будем? Ты холостые взял?

— Разные, Седьмой. Мы как договаривались: учеба, приближенная к боевой обстановке. На сто холостых — один боевой. Всего один процент. У него очень хорошие шансы... Глушитель будем наворачивать или ты грохот любишь?

— Давай с глушителем... Охраны-то с ним не будет?

— Не боись, Седьмой! Он один побежит. Проверено. Он каждое утро с природой сливается без свидетелей. Поэтическая личность... Ну, друг, с богом... А я тебя страховать буду. Вон за тем старым пнем... Ты сам все должен проделать. Иначе не прочувствуешь.

Седьмой не заметил, как исчез, испарился его наставник. Все внимание было направлено туда — на тропинку, которая метрах в тридцати изгибалась и шла прямо навстречу, прямо по линии прицеливания. Это хорошо — не надо делать никаких боковых поправок. Целиться — точно в грудь. А с оптическим прицелом можно даже заметить, как бьется сердце у этого утреннего бегуна.

Как приятно ощущать в руках тяжесть этой хитрой шведской винтовки! Оружие всегда делает мужчину более уверенным, сильным, значительным...

Седьмой погладил черный прохладный ствол винтовки. Он делал это непроизвольно. Сейчас он вообще плохо контролировал свои действия. В последние минуты его захлестнули волны азарта, страха, восторга. Это было именно то, что он и ожидал. Именно то, за чем он притащился сюда в такую рань.

И не важно, что все это лишь игра, имитация. Главное, что это волнует его, будоражит, бодрит, уводит от хандры, апатии, скуки. Где-то там, далеко, в душной Москве, нелюбимая жена, нелюбимая работа, нелюбимые друзья, компаньоны, политики...

Ровно в шесть заскрипели петли стальной двери, и перед забором появилась маленькая фигура в голубом спортивном костюме. Седьмой не видел его лица. Далеко. Он попытался соединиться с винтовкой в одно целое, уверенно прижав ее к себе и ласково прислонившись щекой к пластиковому прикладу. Затем положил палец на спусковой крючок и вдруг улыбнулся дурацкой мысли, которая пришла ему в голову. То есть мысль была правильная, но совершенно неуместная сейчас, за минуту до выстрела. А подумал он о том, что большинство людей называют спусковой крючок курком. «Дурачье. Лингвисты фиговы. Нажать на курок нельзя. Это совсем другая штуковина. Его лишь взводят, там, где он есть. А нажимают на крючок, даже если он плоский, как у «Кольта» или «Дерринджера».

...Бегун размялся, сделав несколько взмахов руками, приседаний и наклонов. Затем замер в предстартовой стойке и начал движение по тропинке, все ускоряя и ускоряя бег.

Седьмой ждал, направив оптический прицел на просвет между двух берез. Именно там он появится в полный рост и будет секунд десять бежать прямо, все время находясь «на мушке». Вон мелькнула его рука, плечо... Стоп! Седьмой знал этого человека. Они несколько раз сидели рядом на банкетах, встречались на совещаниях в Стройкомитете. Это был Коротков. Точно! Паша Коротков. Знал ли об этом Второй? Нет! Конечно, это случайность... Но это значительно сложнее — стрелять в знакомого... Да, но патроны-то холостые!..

Он осторожно навел прицел в грудь бегущего, выдохнул, замер, зажмурился и плавно вдавил спусковой крючок...

Коротков услышал хлопок и ощутил зловещий комариный свист и рывок где-то около шеи — пуля прошила воротник его куртки. Он мгновенно остановился и, пытаясь сохранить равновесие, повернулся к лесу — ему показалось, что кто-то спрятался там, в десяти метрах от него, за трухлявым пнем.

...Он увидел и успел зафиксировать в своем сознании вспышку. Второго хлопка он не услышал. То ли глушитель у «Магнума» был лучше, то ли Коротков просто не успел. Времени не хватило...

Седьмой не мог потом вспомнить, как оказался у тела, зачем стоял перед ним на коленях, прижимал к себе и что бессвязно бормотал. Но он четко запомнил спокойствие Второго, который стремительно перемещался вокруг трагической пары и фотографировал их, выбирая самые удачные ракурсы.

— Пора, Седьмой. Линяем... Положи ты его на землю. Что ты, как Иван Грозный с сыном... Ты смотри, как испачкался — весь в крови. Рубашку снимай и давай сюда. Я тебе в машине найду что-нибудь.

— Но я не хотел... Все это не так. Они же были холостые. Правда же?

— Были холостые. Почти все! А один из ста — боевой. Был такой разговор?

— Был.

— Вот ты, Седьмой, на этот один процент и нарвался. Везунчик, блин. Ловко ты его врезал. А я тут с тобой расхлебывай. Вроде соучастника.

— Но...

— Никаких «но»! Натворил делов! Бежим от греха подальше.

— А зачем... фотоаппарат?

— Я так, Седьмой, для памяти. На долгую добрую память. Чтоб и я, значит, не забыл, и ты чтоб помнил.

Савенков заставлял себя сосредоточиться и думать только о деле. Надо было наблюдать, оценивать, запоминать, анализировать...

Место для такой работы было не самым подходящим. Здесь, на кладбище, в толпе суровых и незнакомых людей, окружавших свежую могилу, он чувствовал себя очень неуютно.

А еще мешал дождь — мелкий, надоедливый, не прекращавшийся с самого утра. Люди сутулились», поднимали воротники, прикрывались зонтами. Савенков никак не мог вглядеться в их глаза, рассмотреть их лица, искаженные струйками воды и маской печали... Периодически к нему протискивался Павленко и, оттащив в сторону, требовательно шептал:

— Ты смотри, Игорь. Здесь он должен быть. Убийца всегда на похороны приходит...

— Так это в кино... И вообще, сомнительно, что это убийство.

— Как это — «сомнительно»? Это кому сомнительно? А я уверен, что это убийство! Не мог такой человек сам уйти. Я его десять лет знал. Не мог такой человек сам себя... жизни лишить. Он знаешь как ее любил, жизнь-то? А я — знаю... Короче, смотри в оба глаза. Я чую, убийца здесь, среди них. Ты сыщик, в конце концов, а не хвост поросячий. Потом сомневаться будешь, когда эту паскуду найдешь...

Павленко, завершив свой монолог, схватил Савенкова за руку и крепко сжал ее, демонстрируя веру в небо и жажду мести. Потом он осторожно нырнул в толпу, пробираясь к молодой вдове, которая с отрешенным видом стояла в окружении заплаканных причитающих старух.

...Игорь Савенков хорошо понимал, что эмоции Павленко мало соотносятся с фактической стороной дела. Покойного — Владимира Маруева — обнаружили три дня назад в его городской квартире. Здесь он появлялся очень редко. В последнее время осваивал с женой новенький особняк в Завидово.

В то утро шофер Маруева, не дождавшись своего начальника у подъезда, поднялся наверх и долго звонил, а затем настойчиво стучал в дверь квартиры. Потом, чувствуя неладное, он полетел на фирму, которую возглавлял Владимир Антонович Маруев, а оттуда — в Завидово. Когда он привез жену шефа Валентину, около квартиры их уже ждал начальник охраны фирмы. Так что дверь они вскрывали втроем.

Маруев лежал на полу в центре большой комнаты, а рядом на журнальном столике был аккуратно разложен полный набор предметов, подтверждавших картину произошедшего: жгут, закопченная чайная ложка, вскрытые ампулы, спички, пустые бумажные пакетики и шприц.

Все это Савенков узнал только вчера от молоденького следователя. Похоже, это было его первое самостоятельное дело, и он всячески демонстрировал свою дотошность, осведомленность, готовность серьезно рассматривать любую версию. Особенно его рвение усилилось, когда он понял, что Савенков не просто родственник или знакомый покойного, а руководитель самой «Совы», того знаменитого детективного агентства, о котором в милицейской среде уже начали ходить легенды.

Следователь даже встал из-за стола и представился Савенкову по всей форме. Собирался он и козырнуть, но вовремя вспомнил присказку о «пустой голове, к которой руку не прикладывают». Он только невнятно махнул в воздухе ладонью и добродушно заулыбался:

— Лейтенант Борко. Веду дело о самоубийстве Маруева... А я о вас много слышал, Игорь Михайлович. Нам курсовой офицер рассказывал, как ваши ребята в Крыму банду разоблачили и сокровища нашли. Это надо же — сорок чемоданов!

— Ну, не сорок, а двадцать шесть... Правда, там еще два сундука было и мешки. Так что на сорок чемоданов бы хватило... А как же вас звать-величать, лейтенант Борко?

— Вадим. Вадим Борисович... Я понимаю, вы свое следствие будете вести? Но тут очень мало шансов. Чистое самоубийство. Я сам все версии отрабатывал: убийство, доведение до самоубийства, случайный «передоз».

— Что?!

— Передоз. Передозировка наркотика. Так сейчас все говорят. Жаргон. Сленг.

— Понятно, Вадим. Отстал я от жизни... Так что, считаешь — убийством здесь и не пахнет? Или есть какие-то зацепки?

— Практически — нет. Следы борьбы отсутствуют. Отпечатки везде только его, Маруева. Дверь на замки была закрыта, а не на внутренний засов. Готовился, не хотел, чтоб новую дверь ломали. Так?

— А ключи? Нашли ключи? На замки-то дверь могли и снаружи закрыть.

— Нет... ключей я не видел, — лейтенант понял, что допустил оплошность. — Мы обыск-то не проводили. Ключи лежат себе где-нибудь на полочке. Надо было у жены... у вдовы его спросить.

— Ну, это потом, после похорон... А еще что-нибудь есть?

— Врач мне звонил час назад. Он у этого Маруева кроме наркотика еще и снотворное в крови нашел. И очень большое количество.

— Значит, и тут «передоз».

— Вроде того... Так я пачку от этого снотворного видел. На столике рядом с ампулами лежала. А что? Если решил самоубиваться — наглотался для верности таблеток — и за шприц... Логично?

— Логично. А стакан? Как он таблетки эти запивал? Не жевал же он их?

— Да, стакана там не было... Отнес на кухню и вернулся... Так ведь он записку оставил, Игорь Михайлович. Почти предсмертная. Правда, куцая какая-то...

Савенков взял узкую полоску бумаги. Несколько фраз. Нет ни обращения, ни подписи, ни даты.

«Все, что случилось, — это не просто ошибка или беда, это, прежде всего, моя вина. И жить с ощущением этой вины невыносимо. Выбор свой я уже сделал, и меня не остановить. Остался последний, решительный шаг».

...Все это Савенков узнал вчера вечером. Копия записки и сейчас лежала у него в кармане. Впрочем, она не очень была ему нужна — он успел выучить наизусть несколько строк, эти четыре предложения.

Странная записка. Почему на обрезанной трети листа? Почему не сделать три шага и не взять в столе целый лист отличной финской бумаги? Не экономил же, в конце концов? Тем более он, Маруев, который, пожалуй, мог бы и бумажную фабрику прикупить... Странно, но бывает: попался под руку обрезок листа — на нем и написал.

А текст? Ладно, что нет в нем обращения и подписи — писал для всех. Не официальный же документ, не завещание... Но и не обязательно предсмертная записка. Могли этот Маруев написать такой текст в другой ситуации? Очень даже мог. Решил, скажем, с женой развестись. Пишет ей письмо: «Так и так, дорогая. Встреча наша была ошибкой, моей бедой, моей виной. Жить с этим невыносимо. Я все решил. Осталось последнее — пойти и расторгнуть...» Подходит! Каждое слово, каждая буква. И понятно, почему лист обрезан. Далее могло следовать: «А после развода ты получишь старую ондатровую шубку и все украшения из янтаря. А еще кухонную посуду, к которой ты не притрагивалась. И все!» Чем, однако, не повод для убийства?

Красивая версия! А если это письмо компаньону, с которым они долго и упорно пробивали кредит на строительство, допустим, больницы или детского сада, а потом аккуратно его прокрутили и промотали. Опять все подходит: ошибка, беда, вина, невозможно жить, остался последний шаг — идти в милицию и сдаваться. Компаньон приходит, уговаривает, уламывает Маруева, пытается усыпить внезапно проснувшуюся в нем совесть, а затем усыпляет его самого и вкатывает пять доз героина. Во, сюжет! Да, Савенков, тебе бы писателем быть. Сочинение версий всегда было твоим коньком.

...Тем временем могильщики завершили сооружение огромного шалаша из венков и, получив щедрую сумму «на помин души», гордо направились к очередному объекту своей нескончаемой работы.

Дождь кончился почти одновременно с завершением церемонии, и многие уже осторожно потянулись к выходу. Их остановил неожиданно звонкий, властный женский голос. Савенков впервые услышал жену Маруева — Валентину:

— Господа! Не расходитесь... Я понимаю, что не все смогут посетить сегодня наш дом. Я прошу помянуть Владимира Антоновича прямо здесь. Все готово, — она решительно махнула рукой в противоположную сторону, где за кустами, на свободной пока еще площадке, расторопные молодые люди незаметно для всех установили пять легких складных столиков и быстро выставляли на них бутылки, пластиковые стаканчики, коробки с закуской. Во главе стола стоял Павленко и, раздавая короткие команды и активно жестикулируя, дирижировал всем процессом.

В этот момент кто-то подскочил к Савенкову и, схватив его за плечи, развернул к себе. Они несколько секунд стояли, вглядываясь друг в друга.

Савенков всегда считал, что у него плохая память на лица. То есть лица он запоминал, но не всегда мог сообразить, кому они принадлежат. Но эту физиономию он узнал сразу. Она мало изменилась за двадцать пять лет. Правда, наметились залысины, но уменьшение волос в этом месте компенсировалось появлением пышных усов. Но основным было не это — прежними остались круглое, как блин, лицо с явными азиатскими скулами, меленькие хитрющие карие глаза, а главное — брови: живые, постоянно двигающиеся брови.

Это, несомненно, был Карин, Юра Карин, с которым Савенков около года прожил в одной комнате в общежитии Минской школы КГБ. Он был из Гомеля или из Гродно. Последние двадцать пять лет они почти не встречались. Только однажды случайно столкнулись и несколько минут поговорили в коридоре дома номер два на Лубянке. Карин тогда очень спешил. Он приехал в Москву всего на один день утрясать детали какой-то важной операции. Это было его первое самостоятельное дело, его первый настоящий шпион, которого он готовился брать при изъятии тайника. Все потом провалилось, но Савенков этого не знал. Зато он отлично помнил вдохновенное лицо Карина в тот день, охотничий азарт в его глазах...

— Ну, Игорь, узнал меня? Вижу, что узнал. Меня все узнают. Усы отпустил — все равно узнают.

— Да, Юра, меня труднее узнать. Потолстел и полысел...

— Все нормально, Савенков. Я тоже не очень оброс за эти годы... Пойдем к столам, пока там не все еще выпили... Или ты на поминки поедешь?

— Нет, не собирался.

— И правильно, Игорь. Я все разведал. Они там очень узкий круг собирают. Как говорится, родные и близкие. А ты его хорошо знал?

— Да, встречались, — Савенков по привычке ответил уклончиво — это всегда у него хорошо получалось. — Давай помянем, а по-том — за встречу. Не самое, правда, удачное место для такого тоста.

Вокруг столов собралось очень много молодежи. Похоже, это были рядовые сотрудники из фирмы Маруева. С каждой минутой приглушенный в соответствии с обстановкой шепот становился все более оживленным и заинтересованным. Всех их интересовала перспектива. Маруев был, конечно, неплохой начальник. Нормальный был мужик. Хозяин. А как начнет мести новая метла? И не развалится ли фирма? Не разгонят ли всех?

Топтать мокрую траву не очень хотелось. Карин без особой суеты умыкнул со столов самое необходимое и, сохраняя солидность, начал увлекать Савенкова к дальней боковой дорожке. Здесь было тоже влажно, но все же это была земная твердь, а не грязно-зеленое месиво.

— Я полагаю, Савенков, мы не будем подходить к новоиспеченной вдове. Лично я ее знать не знал. Слышал кое-что, но все не в ее пользу... Красиво я излагаю, дипломатично? Пусть она живет как хочет. Такого мужика до ручки довела.

— А его-то ты хорошо знал?

— Володю?

— Нуда, Маруева.

— Я, брат Савенков, не просто его знал. Я его чувствовал. Душевный контакт был. Он мне часто в жилетку плакался. Он ко мне-то на фирму пришел из-за нее. Расслабиться надо было, оттянуться, стресс снять.

По пустынным боковым дорожкам они удалялись от печального места, которое сотрудники бывшей фирмы Маруева «легкомысленно» начали превращать в пикник.

Так получилось, что Карин во всем взял на себя инициативу. Он шел чуть впереди, определяя темп и направление. Он же как держатель бутылки определял места остановок для очередного тоста.

— Теперь давай, Савенков, за успехи в нашем бизнесе.

— Давай... Я только не понял, чем ты занимаешься? Как это у тебя богатенькие расслабляются, напряженку снимают? Ты что, Карин, массажный кабинет содержишь? Или этот... тайный дом свиданий?

— Шалишь! У меня все по закону. Формально — охранная фирма. Все нормально. Все крутится — сорок объектов покрываем. Так я еще курсы безопасности для самих клиентов организовал. И не лекции какие-нибудь. Все на практике. Стрелять учим. Инсценировки всякие. Я, брат, трех актеров нанял. Так двое уходить собрались, у них, видишь ли, производственная травма.

— Это как?

— Жена одного банкира их допекла. Мы с ней проходили попытку изнасилования. Так она им — все как учили, но на полном серьезе. А это — крик во все горло, коленкой между ног, авторучкой в брюхо, расческой по глазам... Смех!

— Это нам с тобой, Карин, смех. А ребятам-то как?

— Да, им не до смеха было. Этот, что коленкой получил, — час разогнуться не мог. И от расчески шрам остался. Хорошо хоть в лоб попала, а если бы в глаз?

— А с авторучкой как?

— Сломалась, слава богу. А я так серьезно продолжаю ее обучать: «Видите, мадам. Надо с собой «Паркер» носить, а не дерьмо турецкое. «Паркер» по самый колпачок в живот бы вошел...» Смех!.. Слушай, Савенков, приходи завтра ко мне, там и поговорим. Я тебе еще про «Нож» расскажу.

— Что это еще за нож?

— Это самое интересное. «Нож» — это новое ощущение жизни. Я сам придумал. Курсы такие. Их-то Маруев и посещал... Но давай все завтра. Мы с тобой хохмить начали, а не то время и не то место. Здесь о вечном надо думать... У меня осталось еще немного. Разливать?..

Два открытых чемодана лежали прямо на столе, в центре огромной комнаты, где еще вчера проходили поминки. Об этом печальном застолье напоминала лишь стоящая в коридоре коробка, в которую были брошены черное платье хозяйки и груда грязной одноразовой посуды.

Маруева металась по комнатам, периодически возвращаясь к чемоданам с охапкой вещей. Она суматошно отбирала нужное, сбрасывала в угол все остальное и бежала за новой порцией.

Делала она все это демонстративно, изредка поглядывая на бородатого парня, спокойно развалившегося в кресле. Неужели этот франт, этот балбес не понимает всю серьезность своего положения? Ей хотелось встряхнуть его, ударить, разозлить... До чего у него спокойное, надменное, глуповато-мерзкое лицо! Можно просто выгнать его и уехать самой. Но сейчас они повязаны, они в одной лодке. И не удастся спастись поодиночке.

Прибежав с очередной кучей вещей, Маруева вдруг замерла в центре комнаты, бросила все на пол и, сделав несколько вялых шагов, медленно опустилась на диван.

— Послушай, Леонид, — начала разговор Маруева каким-то обреченным голосом. — Ты понимаешь, что через час у нас поезд.

— Понимаю, не дурак. Я готов. Я даже деньги взял на всякий случай — вдруг ты увезешь меня на этом поезде и бросишь на произвол жестокой судьбы... Кстати, а почему мы в Сочи едем поездом? Я предпочитаю на юг — самолетом.

— Милый, а ты действительно глупец, олух, остолоп, балбес!

— Великолепный запас слов! И очень доходчиво. Я сразу понял, почему мы не летим на юг, а будем трястись сорок часов в поезде...

— Мы не летим, Леня, мы не едем — мы бежим. А бежать надо, не оставляя следов, — Валентина говорила с ним, как с ребенком, ласковым, поучающим и ехидным голосом. — Запутывать нам надо следы. А на самолете паспорт надо предъявлять. Выследить нас могут... Впрочем, на поезде мы можем до Харькова доехать, а оттуда — полетим. Там и паспорта показывать не страшно — заграница. Им наши убийства до фени, у них своих хватает.

Леонид молча встал, взглянул на часы и начал без суеты закрывать чемоданы. Казалось, он решает для себя что-то важное, продумывать свои действия. И действительно, покончив с непослушными замками и ремнями, он неторопливо повернулся, расправил плечи и начал ответную речь тоном официального заявления:

— Я, Валентина Петровна, готов сопровождать вас куда угодно. В Сочи, в Ниццу, в Магадан, наконец. Но давай расставим все точки. Это тебе надо заметать следы, это тебя могут выследить. А я только при тебе. Знаю все и молчу.

— Постой, что ты знаешь?

— Ну, не знаю, так догадываюсь. И я восхищаюсь тобой. Не всякая баба может вот так лихо своего мужа... устранить. Ты, Валентина, молодец!

— Ты что, ошалел? Крыша поехала? Мне-то зачем это надо было? Я бы его всю жизнь доила. Рисковать-то мне зачем?

— Резонный вопрос — зачем? Зачем? А затем, что как мужик он тебя не удовлетворял. Хотел, но не мог. Это первое. Дальше — обо мне он догадывался и злился. Денег тебе давал в обрез. Ты даже машину нормальную не могла мне купить. На «девятке» езжу! И развестись он мог очень просто. И оставил бы тебя без гроша. А сейчас — ты наследница... Давай, кстати, «Хонду» купим, не хочу я на его «Мерседесе» ездить.

— Ты что, Леонид. Все это серьезно? Я и не знаю, как это колоть. Мне уколы всегда в задницу делали. А здесь в вену надо... И шприц! Где бы я шприц достала?

— В аптеке!

— А героин?

— У меня дома. На балконе. Ты прекрасно знаешь, где эта коробочка лежит.

— Вот именно, что у тебя. И оснований у тебя не меньше моего. Если бы мы с Володей развелись, ты бы сейчас о «Хонде» и не мечтал... И потом, ты ведь уже попадался за такие дела.

— Когда это было? Три года прошло. И доказать они ничего не смогли.

— Не доказали, а на карандаш взяли. На тебя у них если не досье, то уж карточка наверняка есть: «Леонид Жидков, подозрение в торговле наркотиками...» И еще, Леонид. Вчера на кладбище сыщик был, — Валентина понизила голос и произнесла последнюю фразу весомо, как самую важную новость.

— Ну и что страшного?

— Это не просто сыщик. Это корифей своего дела. Мне муж так о нем говорил. Мол, всегда он своего добивается, носом землю роет. Нас даже знакомили когда-то, но я фамилию его не помню. Соловьев или Сычев...

— Птичья фамилия?

— Да, но внешне я его запомнила: толстый, лысоватый, добродушный. С виду — простак, но корифей. Глаза такие пронзительные... Тебя все время высматривал.

— Ты, Валентина, не выдумывай. Меня там и не было вовсе.

— Вот именно! Он как это понял — подозвал помощника, и они быстренько так в глубь кладбища ушли. Тот еще бутылку водки со стола прихватил — для конспирации.

— А почему они к выходу не пошли?

— Не знаю, Леонид. Я думаю, их там группа захвата могла ждать.

— А кого захватывать?

— Ну не меня же. Я все время там была. Этот сыщик на меня и не взглянул.

Раздавшийся неожиданно звонок в дверь показался чужим, настойчивым и тревожным. Леонид расправил плечи и осторожно направился открывать. При этом он театральным жестом разминал кисть правой руки, готовясь к возможной битве.

За дверью стоял аккуратный молодой человек с широкой приклеенной улыбкой:

— Такси заказывали? Машина у подъезда... С вещами надо помогать?

Савенков позвонил Павленко прямо с Петровки, из нового генеральского кабинета Дибича. Для дела этот звонок совершенно не был нужен. Но уж очень хотелось, чтобы этот тип открытым текстом услышал, что о нем говорят его школьные друзья. Это он для своих подчиненных — генерал. Они-то ему правду в глаза не скажут. А так — пусть послушает голос народа.

— Вот что, Павленко, зря мы с тобой его генеральские звезды обмывали. Рано их ему дали. Сыроват он еще. И трусоват... Да, как я и говорил. Дело они заводить не собираются. Отсутствие события. Нет формальных обстоятельств. Боится! Висяка лишнего на свою шею боится... Нет, помогать обещает. Обещать они умеют! Одним словом, я тебя поздравляю, Павленко. С такими генералами мы скоро погрязнем в убийствах и наркотиках.

Дибич сразу понял, что ему предстоит. И он знал, что ему надо просто выждать три минуты. Он откинулся в своем широком кресле, покручивал усы и иногда, в самых острых местах, удовлетворенно улыбался.

— Остыл? Излил душу?.. Ты зря, Савенков, тогда в театральный не пошел...

— Поступал — не взяли.

— Ошиблись они. Черствые и бездушные чиновники от искусства. Такой талант не углядели. Из Качалова сыщика сделали... Правда, тебе и в твоем КГБ играть приходилось: проникновение в среду, подставы, вербовки. Чем не театр?

— Театр, Дибич, театр. Вся наша жизнь — театр. Давай ближе к сюжету. Дело заводить не будешь?

— Не буду!

— И не надо. Сам справлюсь. Чем будешь помогать?

— Вот это другое дело. — Дибич с видом победителя хлопнул в ладони и начал раскладывать на столе документы. — А ты сразу за телефон хвататься. Уважаемого бизнесмена беспокоить. Нехорошо... Смотри. Есть там в районе симпатичный парнишка, следователь... забыл я его фамилию, но очень толковый, много накопал.

— Вадим. Вадим Борко. Был я у него позавчера.

— Значит, ты уже кое-что знаешь. А у меня он сегодня был. Значит, я больше тебя знаю... Давай по порядку. Записка! Написана, бесспорно, Маруевым. Но! Есть, понимаешь, одно «но». На ней лежал лист, а на нем писался другой текст. Слушай, что удалось прочесть: «...Сегодня Кавторадзе, а завтра — меня. Не будет этого! Я ставлю вам...»

— Непонятно.

— А зачем ты был бы нужен, Савенков, если бы все сразу было понятно? Выясняй... Эти два документа могут быть и не связаны. У Маруева на столе могла пачка бумаги лежать сколько угодно. Написал кому-то письмо про Кавторадзе, а через неделю на следующем листе ту последнюю записку. А мы сейчас гадаем.

— А могут быть и связаны. Одно было письмо. Убийца вырезал из второй страницы подходящий абзац и к трупу подкинул. На дурачков рассчитано. И ты, Дибич, заглотнул. Ты пойми, это же угроза какая-то, вызов: «Не будет этого!»

— Может быть, и угроза... Аты знаешь, Савенков, что месяц назад в «Московском комсомольце» была разгромная статья об амурных похождениях Кавторадзе. А они с Маруевым корешковали. И представь: Маруев обиделся за друга и пишет в газету, редактору Гусеву: «Вы всех в аморалке обвиняете. Сегодня Кавторадзе, а завтра — меня. Не будет этого! Я ставлю вам ящик шампанского — и давайте жить дружно». Что, прокурор, подходит? Вот тебе и угроза. Это я, конечно, выдумал. Предположим. Версия, так сказать. Но возможно, ты на пустом месте копаешь. Для убийства все очень хитро сработано. Сейчас все проще — бомбы, пистолеты, снайперы.

— Еще что-нибудь есть?

— Есть... Маруев кололся первый раз. И сразу в вену попал. И в левую руку. А он левша. Он скорее всего шприц бы взял в левую.

— Понятно. А еще?

— Помогать тебе, Савенков, будет тот парнишка...

— Борко?

— Да, Вадим Борисович Борко. Я сам его попросил.

— Снизошел?

— А ты что думал? Часто ли генералы лейтенантов просят?.. Так вот тебе от Борко список: трое, что должны были Маруеву деньги. Каждый — довольно кругленькую сумму. И расписок их Борко не нашел; где они должны были лежать — выяснил, а папка — пустая... И еще: у жены Маруева был любовник. По описанию — очень скользкий, мерзкий тип. Борко обещал его установить.

— Все?

— Вот теперь все... Кавторадзе что-то опаздывает.

— Ты что, сюда его вызвал?

— Не вызвал, а пригласил. И заметь, к полковнику бы он и не поехал, а генерал пригласил — согласился. Удобно быть генералом... Сейчас я попробую его достать... У его секретарши голосочек такой игривый.

Дибич на несколько секунд зажмурился, а потом стал решительно набирать номер телефона — он всегда гордился своей памятью на цифры.

В кабинете громко зазвучали длинные звонки — Дибич специально включил громкую связь, давая понять, что по этому делу у него нет от Савенкова секретов. Он даже с улыбкой откинулся в кресле и жестом пригласил послушать разговор.

На другом конце провода вместо обещанного Дибичем нежного девичьего голоса прозвучал хрипловатый раздраженный баритон:

— Приемная Кавторадзе.

— Простите, а Ираклий Сергеевич у себя?

— Нет его... Кто его спрашивает?

— Это Дибич... Генерал Дибич, с Петровки. Он ко мне должен был приехать...

— Товарищ генерал, — баритон мгновенно изменился, стал менее хриплым, заискивающим и доброжелательным. — Так это он к вам собирался? А тут машину его грохнули... Взорвали... Я — майор Садиков, из Центрального округа. Ребята внизу работают, а я сюда, в кабинет поднялся.

— Когда был взрыв?

— Минут тридцать назад.

— А где сам Кавторадзе?

— Так машину же... вместе с ним взорвали... Мы дежурному по городу доложили. Я сам звонил.

Дибич положил трубку и, откатив от стола тяжелое кресло, встал. Он смотрел на Савенкова и, подбирая слова, делал руками неопределенные жесты — как будто раздвигал и сдвигал меха невидимой гармошки.

— Вот такая, понимаешь, петрушка получилась... Маруев прав был! Он только в последовательности ошибся: сначала его, а потом Кавторадзе... Жаль. Этот Ираклий мог бы нам кое-что рассказать... Жаль.

Ласковый город Сочи встречал их неприветливо. Самолет уже выпустил шасси и начал заходить на посадку, но возникшая вдруг стена дождя заставила его вновь набрать высоту и удалиться в сторону моря. Минут десять они кружили под облаками. Уже и стюардесса сообщила, что они берут курс на Новороссийск, но ливень внезапно прекратился, и старенький аэропорт «Адлер» встретил их душным запахом цветов, шашлыка, прелой кожи и мокрого асфальта.

На площади суетились абхазские женщины, пытаясь продать прилетевшим дары своей земли, — то, что они смогли пронести через единственный мост на реке Псоу. Мужчин через этот мост не пропускали.

Менее назойливыми были местные таксисты. Они ждали своих пассажиров, тех, кто приехал сюда сорить деньгами, кто получает удовольствие, бросая «шефу» сотню баксов. Таких видно сразу. У них мало вещей, спокойный, надменный взгляд и, главное, они никогда не смотрят в сторону автобусной остановки.

Маруева выглядела именно так. Правда, всю картину портил ее спутник. Леонид Жидков неуклюже тащил огромный чемодан, через каждые десять шагов меняя руку. При этом он аккуратно обходил все лужи и торопливо оглядывался.

Валентина подошла к светлой «Волге», возле которой, поигрывая ключами и ожидая торга, стоял молодой широкоплечий парень. Мельком взглянув на него, она хозяйским жестом открыла переднюю дверцу и плюхнулась на сиденье, бросив на ходу:

— В «Лазурную».

— Триста тысяч...

— Разве я спросила — сколько? Я сказала — куда! Поехали... Вещи-то помоги загрузить, водила. Все вас учить надо...

Закрыв багажник, шофер с удивлением увидел, что и Жидков устраивается на заднем сиденье — он принял его за местного носильщика.

Ехали молча. Хозяин «Волги» хорошо знал, что подобные пассажиры редко склонны к стандартным беседам о ценах на рынке, о чистоте пляжей, о лечебных ваннах и холодном пиве.

Не способствовала разговору и погода. Несколько раз их настигали порывы мощного ливня. Правда, через несколько минут он прекращался так же внезапно, как и начинался. Слева бушевало море. В некоторых местах дорога подходила к нему так близко, что казалось волна может накрыть их, перевернуть, закружить, утащить за собой. Но мутно-зеленая громадина, перескочив пляж и ударившись о его бетонные ограждения, взмывала вертикально вверх тысячами искрящихся фонтанов.

Маруеву мало интересовала эта могучая и злая красота. Она машинально смотрела вперед сквозь мутное лобовое стекло и думала о своем. Нет, не о пустой московской квартире, не о недавней смерти мужа, не о реальных опасностях для нее и ее спутника. Она вспоминала свой родной, уютный городок Вилково.

...Она не была на родине уже восемь лет, почти треть своей жизни. И за эти годы она нигде не видала ничего подобного. Странный южнорусский говор с примесью украинского, румынского, еврейского. Выходящие на Дунай огромные каналы вместо улиц и проспектов. Маленькие поперечные каналы — проулочки, переулки, тупики. Совсем маленькие канальчики вели прямо за забор, к дому. Над ними навес — это гараж для моторной лодки, единственного и обязательного транспорта. На ней отправлялись в школу, в магазин, в гости. А по хорошей погоде на моторке можно было слетать в Измаил или даже в Ильичевск и Одессу.

Маруева попыталась представить самый важный эпизод своего детства. Что-нибудь самое яркое, нежное, доброе — то, что она хотела бы увидеть еще раз, ощутить, окунуться в это... Родители, школа, маленький домик, ее комната с белыми стенами. Нет, все это не то... Ночные рыбалки в Дунайских протоках, вкус персиков, которые можно было рвать прямо из окна. Это уже ближе, но и это не то...

Лицо Маруевой постепенно становилось каким-то спокойным, благообразным, ласковым. Когда она вспомнила то, что хотела, она улыбнулась и отвернулась, прижавшись к прохладному и влажному боковому стеклу. Эта улыбка никак не вязалась с ее нынешним образом, и ей не хотелось, чтобы этот молодой симпатичный шофер, постоянно краем глаза наблюдавший за своей пассажиркой, увидел ее такой...

Она опять ушла в свое детство. Интересно, но самым важным оказалось самое простое, обыденное. Почти каждое утро она, стараясь не шуметь, под плеск зеленой воды и легкое ворчание мотора выводила из протока свою лодку и неспешно плыла по каналу. Огромные деревья с обнаженными корнями густо росли по обоим берегам. Где-то очень высоко их кроны смыкались и переплетались, образуя длинную темно-зеленую пещеру.

Деревья были такие старые, что давно должны были бы засохнуть и развалиться. Но они не были одиноки. Старые соседи и молодая поросль постоянно поддерживали друг друга, а теплая и мягкая вода канала и знаменитый дунайский ил обильно подкармливали их, заставляя жить, жить, жить...

Странно, когда она покидала эти «скучные» места, была уверенность, что стоит лишь получить много денег, продав себя подороже в кишащей богатыми женихами столице, и будет все — свобода, беззаботность, счастье. Сейчас у нее деньги есть. А когда все утихнет, их станет столько, что она сможет купить не только свою «улицу» в Вилково, но и все соседние каналы с их домами, моторными лодками, виноградниками, протоками, плантациями клубники на островах. Только зачем все это?

Маруева отвлеклась от своих мыслей, когда услышала громкий спокойный голос шофера:

— Приехали, мадам... Меня зовут Игорь. Игорь Ломов. Готов и дальше, если понадоблюсь...

— Не понадобитесь!

Расплатившись, она решительно вошла в холл и, не дожидаясь пока ее догонит Жидков с чемоданом, направилась к тому месту, которое они с мужем всегда называли на заграничный манер — «ресепшн».

Игорь Ломов тоже проследовал за ними. Он перекинулся парой слов с охранником, а тот нажал на своем пульте несколько кнопок и взглянул на администратора, перед которым стояла вновь прибывшая парочка. Было ясно, что сигнал принят. Особенно через две минуты, когда Маруева начала повышать голос. До Ломова и охранника долетали только отдельные фразы:

— Я бронировала именно пятьсот пятый. И жить буду только там!

— Простите, маленькая накладка. Но я вас уверяю, Валентина Петровна, что семьсот двадцатый намного лучше. Восточная сторона. Сауна прямо в номере. Телефон даже в туалете есть... Этот номер вас непременно устроит. Он как специально для вас подготовлен...

Ломов улыбнулся и, кивнув охраннику, направился к своей мокрой «Волге». Но ни Маруева, ни Жидков не видели этого. Они стояли спиной к людям, которые только что решали их судьбу.

Еще три дня назад Савенков считал это дело «пустышкой». Ему казалось, что он достаточно быстро и просьбу Павленко выполнит, и успокоит его, доказав, что смерть Маруева чистой воды самоубийство. Ну переработал парень — пять лет подряд делал деньги, карабкался все выше и выше. Дикое напряжение накапливалось, росло... Другой причины и быть не могло. Был лишь какой-нибудь пустяковый повод. Истерика жены, неудачный телефонный звонок — недостаточно. Все взорвалось, разлетелось, провалилось. Почувствовал себя загнанной лошадью, которую по всем правилам следует...

Об этой первой, лежащей на поверхности версии Савенков уже и не вспоминал. Сейчас все изменилось. Ясно было только то, что это не самоубийство. Все же остальное с каждым часом запутывалось, переплеталось, усложнялось. Появились новые детали, лица, факты. Рождались и рассыпались версии, будоража охотничий азарт сыщика.

Уже вчера Савенков задействовал весь «обширный штат» своего детективного агентства, раздавая в долгих телефонных разговорах первые задания. А сегодня он объявил полный сбор, и уже сейчас четверо сотрудников «Совы» ждут своего «шефа».

Савенков опаздывал. Он мог бы и успеть, но тогда ему пришлось бы от метро «Беляево» бежать почти километр. С его весом и тренированностью это привело бы к тому, что ровно в десять тридцать он ворвался бы в свой офис красный, потный, с ошалевшими глазами и еще минут десять сидел бы под вентилятором, заглатывая кислород. Это было бы еще хуже, так что — пусть ждут. Начальство не опаздывает, оно задерживается.

Офис на первом этаже обычного жилого дома выглядел неприметно. Никаких вывесок. Нормальная трехкомнатная квартира под номером «сорок девять». Тяжелая металлическая дверь и решетки на окнах тоже не очень-то ее выделяют — сейчас многие пытаются защитить себя от «разгула преступности».

Савенкова действительно ждали. На столе в большой комнате остывал кофейник, вокруг которого разместились четверо «совят». Каждый положил перед собой открытый блокнот, над которым в томительном ожидании застыла рука с авторучкой. Четыре руки с четырьмя ручками. Всем своим видом сотрудники показывали, что они пребывают в такой позе уже десять минут и готовы выслушать руководящие указания с «неослабевающим вниманием».

Савенков привык к таким шуткам. Он только машинально вместо приветствия гаркнул всем: «Вольно!», уселся к столу и потянулся за кофейником.

— Итак, господа сыщики, поскольку ночью меня никто не бу-дил, ничего необычного не случилось. Я правильно понимаю?.. Что молчите? Давайте отчеты. Как твоя подопечная, Олег?

Все взгляды устремились на тридцатилетнего статного блондина. Это стало уже традицией: если обсуждалось общее дело, начинали с самого молодого и говорливого, с Олега Крылова. А он, как обычно, старался продемонстрировать свою эрудицию, врожденный оптимизм и полную раскованность.

— Вы правы, Игорь Михайлович. Ничего необычного не произошло. В смысле — экстраординарного. То, что произошло с моей Маруевой, я считаю обычным и даже ожидаемым действием...

— Олег! — взмолился Савенков. — Времени у нас нет. Я сам готов весь день шутки шутить. Но не сейчас. Скоро Павленко заявится, а я обещал ему всю картину обрисовать... Где Маруева?

— Сбежала она...

— Как сбежала?

— С каким-то парнем. На такси. Я и таксиста нашел.

— Как это тебе удалось?

— Долго рассказывать, Игорь Михайлович... Поработал с соседями. Одна бабушка у окошка видела, как машина к подъезду подкатила, шофер — в дверь, а затем они втроем вышли, с чемоданом.

— Так эта старушка и номер машины запомнила?

— Она даже цвет не запомнила. Только то, что на крыше шалашик такой был с рекламой водки...

— «Кремлевская?»

— Вот-вот. Значит — такси. И, значит, заказное... Нашел, одним словом. Так этот шофер отвез их на Курский. В квартире, говорит, испуганные очень были. И в пути — молчали... Все.

— И куда же они?

— И сам бы хотел знать. Я, Игорь Михайлович, расписание посмотрел. Скорее всего — в Сочи. Но могли и в Тулу, и в Кисловодск, и в Баку, и еще в сотню городов.

— А если они на электричку сели? — вставила Варя Галактионова. — Там проходные есть электрички. И на север, и на юг.

— Вот-вот, — продолжил Олег спокойно и рассудительно. — Определить конечный пункт их бегства не представляется возможным.

— А ты определи! — Савенков быстро понял, что последнюю фразу произнес излишне громко, раздраженно и сразу же перешел на спокойный, ехидный полушепот. — И что это за слова такие: «не представляется возможным». Первый раз от тебя такое слышу. Нет таких крепостей, которые бы ты, Олег, не мог взять... Друзей расспроси, проводников, носильщиков, родственников... Какие сюрпризы у тебя, Варвара?

— У меня без сюрпризов. Нашла всех троих должников, — Варя протянула Савенкову тонкую папку с документами. — Здесь их фотографии, все места работы, данные о семье, сплетни всякие...

— Есть за что зацепиться?

— Пока нет. Но и алиби ни у кого нет. Все были в Москве. Все в сложном положении, на мели, — значит, долг отдавать Маруеву было нечем. И все — авантюристы.

— Так это все, кто в рынок рванулся, — авантюристы, — снова напомнил о себе Олег. — Не авантюристы сейчас сидят и ждут зарплату, а все шустрые, пробивные, деловые — они давно уже деньги делают.

— Плохой ты лингвист, Крылов, — не глядя на Олега, проворчал Савенков. — Да, деловые — делают деньги, а авантюристы делают долги. И долги для них ликвидировать труднее, чем самого кредитора... Давай, Варвара, по каждому, но очень коротко.

Варя взглянула на разложенные перед ней бумаги, поправила очки и сосредоточилась. Она стала похожа на молодую учительницу, начинающую урок. Слишком молодую для своих сорока лет.

Но начать свой, вероятно очень обстоятельный, доклад она не успела. Нервный, требовательный, хозяйский звонок в дверь возвестил о приходе Павленко. В этом никто не сомневался. Так громко и настырно мог звонить только он. И только он мог, протиснувшись в дверь, занять собой и все пространство холла, и всех комнат сразу.

Савенков тоже не был худым. Скорее — наоборот. И даже очень наоборот. Но соперничать с Павленко он не мог. Тот был просто крупнее — выше, шире, массивней. И он, очевидно, излучал какую-то энергию, поскольку в его присутствии всем и всегда было тесно.

Без долгих приветствий Савенков усадил гостя на председательское место, всячески демонстрируя, что в офисе «Совы» царит напряженная, деловая обстановка. Как и всегда!

Беседа началась в полной тишине. Павленко с видом обиженного мальчика посмотрел на пустой (в смысле напитков) стол и укоризненно глянул на Варвару. Та изобразила понимание ситуации, виновато потупила глаза, а затем настойчиво и вопросительно перевела взгляд на Савенкова. Он добродушно кивнул и обратил свой взор на одну из дверок серванта. При этом был произведен целый каскад молниеносных жестов. Сообразив, что его сурдоперевод мало кто понял, Савенков пояснил:

— Нам еще работать и работать. Так что ты, Варвара, всем по чуть-чуть налей, только понюхать, а уж гостю — сколько его душа пожелает. Правда, господин Павленко и не гость у нас...

— А кто же я? Хозяин? Одно слово, что контрольный пакет имею. Даже генерального директора сменить не могу. Но и вы без меня не можете. Ловко ты устроился, Савенков... Но за тебя в следующий раз выпьем... Вы, ребята, за меня поднимете... Мне очень не хочется быть третьим.

Павленко опрокинул в себя полный фужер коньяка и стал с интересом рассматривать лица сыщиков. Все замерли, глядя на него и ожидая продолжения. Первым пришел в себя Савенков.

— Ты, брат, артист. Гоголь ты, а не Павленко. Такую немую сцену забабахал. Всех заинтриговал, заворожил, запугал... Что это ты так разволновался? Давай подробности. Колись.

Павленко не стал отвечать сразу. Он машинально потянулся за бутылкой, стоявшей в центре стола, но неожиданно для себя увидел, что его рука дрожит. Главное, он почувствовал, что это увидели все. И теперь все знают, что он такой больной и так элементарно трусит, мандражирует, дрейфит.

Предательская рука, так и не достигшая бутылки, была срочно возвращена на место и сильно прижата к столу. Павленко сделал несколько глубоких вдохов, но осознав, что успокоиться ему все равно не удастся, печально взглянул на Савенкова и начал исповедоваться:

— Да, боюсь. Потому что есть основания. Ты не все знаешь, Савенков. Я позавчера у Ираклия был.

— У Кавторадзе? Ты что, знал его хорошо?

— Как тебя. Только что в школе с ним вместе не учился... Его Дибич к себе пригласил, а он решил со мной переговорить — знал, что у меня с этим генералом старые связи... Сидим мы с ним, Ираклий в глаза мне посмотрел, рюмку поднял, — на этой фразе Павленко сделал молниеносный бросок к бутылке и для достоверности сказанного налил себе полный фужер. — Вот так мы сидим, а он и говорит: «Жалко Маруева. Но вчера — он, завтра — я, а послезавтра — ты». Что, каков сюжет!?

— Да, Павленко, есть повод... оробеть. Вчера я... Ну не было меня в Москве... Выездное совещание.

— Понятно.

— Что тебе понятно, Савенков? Ты не за моим моральным обликом следи. Тут жизнь на волоске висит... А с этим я скоро завяжу. Стану примерным семьянином. Я вам еще в прошлом году обещал.

— Верим!.. Так, может быть, Кавторадзе это просто так сказал, размышляя о бренности бытия?

— Тогда я тоже так подумал. Я ему даже сказал: «Точно, брат. Все там будем». Но когда меня сегодня Дибич огорошил, я все вспомнил и... сразу к вам.

На несколько минут в комнате зависла тишина. Все понимали, что привычная для «Совы» атмосфера общения с полушутками и самоиронией не очень сейчас подходит. Не тот случай. Две смерти подряд и намек на явную угрозу для Павленко, для основателя их фирмы, для их благодетеля, спонсора и просто хорошего мужика — здесь не до улыбок... Все добросовестно переваривали полученную информацию, боясь даже скрипнуть стулом.

Савенков тоже молчал, но четко понимал, что все ждут от него руководящих указаний. Такова участь начальника. В сложной ситуации где должен быть командир? Вот именно, и на лихом коне! Сейчас это значило — сказать что-нибудь умное или даже мудрое, поставить четкие задачи, приободрить своих сыщиков, успокоить Павленко.

Изобразив на лице глубокомыслие и непоколебимую уверенность, Савенков громко хлопнул в ладони, привлекая к себе внимание:

— Значит, так! Ситуация серьезней, чем всем нам хотелось бы. Прежде всего, надо не допустить эксцессов.

— И прежде всего — со мной! — резонно заметил Павленко, у которого постепенно напряжение и страх сменялись на добродушие и браваду. — Я в вас верю, ребята. Мы всех этих гадов повяжем!.. Но эксцессов нам не надо.

— Верно! Прежде всего — охрана жизни любимого нами господина Павленко. Илья, — обратился Савенков к молчавшему до сих пор Ермолову, — ты же у нас пограничник?

— Бывший.

— Так вот, как ты раньше родину охранял, так теперь будешь беречь Сергея Сергеевича.

— Так он, — не вытерпел Олег Крылов, — три ряда колючей проволоки соорудит вокруг дома и овчарок приведет.

— Возможно! — спокойно продолжил Савенков. — Но не здесь. Сегодня чтоб духа вашего в Москве не было!.. Махните в Турцию. Туда без визы можно... Сергей, у тебя деньги с собой есть?

— Как всегда... Но как все это объяснить? — Павленко сделал многозначительный жест, указав пальцем куда-то себе за спину.

— С женой я договорюсь, — однозначно понял его Савенков. — Твоя благоверная пока только мне и верит. Уговорю как-нибудь... С этим решили. Далее: Кавторадзе нам не по зубам. Там взрыв, шум, резонанс. Пусть разбираются те, кому это по штату положено. Наше дело — побольше информации у Дибича выудить. Это — за мной... Следующее: жена Маруева и ее любовник. Запишем за Галактионовой. Попытайся их найти, Варвара, и действуй по обстановке... Должники и другие связи Маруева. Это я беру на себя.

— А мне что остается? — Крылов готов был обидеться, как мальчик, у которого отнимают игрушку. — Все основные версии разобрали.

— Тебе, Олег, самое ответственное. Звонил мне вчера некто Карин. Старый мой знакомый. Мы с ним в Минске в свое время чекистскому мастерству учились. А тут я его на похоронах Маруева встретил.

— Знаю я этого Карина, — с некоторым запозданием вставил свою реплику Павленко. — У него элитный клуб есть. Спортивно-оздоровительно-развлекательный.

— Вот именно, что развлекательный. У него для богатой и скучающей публики кое-что любопытное есть. Со стрельбой и погонями... Я точно не знаю, что это, но Маруев это заведение посещал часто.

— Он и меня звал, — опять оживился Павленко. — Но у меня... обстоятельства не позволили. У них там даже ночные занятия есть. Это мне не подходит.

— Теперь тебе, Олег, придется отдуваться. Быстро давай сформируем легенду и отправляйся поизучать клуб этого Карина... Скажем, ты — дальний родственник господина Павленко. Он, как в себя придет, выдаст рекомендательный звонок. Жил ты в Севастополе. Заработал гроши на горилке, сейчас устал и хочешь активно развлекаться.

— А нам когда возвращаться? — бодро поинтересовался уже совершенно успокоившийся Павленко.

— А мы вам скажем. Вы звоните периодически. Только не сюда и не домой... Дибичу, на Петровку, — их, возможно, еще не прослушивают.

Павел Тучков просто высиживал время. До назначенной на шесть вечера встречи с агентом оставалось еще два часа. Так что минут сорок, а может быть и больше, можно просто посидеть в своем кабинете и насладиться «ничегонеделаньем». Он сам придумал это слово и был этим горд. Нет такого слова в русском языке. Занимаются этим все и часто, а слова такого нет. Странно...

Есть, конечно, понятия «бить баклуши», «гонять собак», «плевать в потолок», «болтаться без дела». Но, заметьте, при этом надо всегда что-нибудь делать. Кого-то гонять, куда-то плевать, где-то болтаться. А баклуши? Это вообще парадокс, загадка русской души. Баклуши — это такие бруски, заготовки для деревянных ложек. И какой-то лентяй целый день бил, а точнее — вырубал их топором из целого бревна. Ничего себе дядя отдыхал!

Павел откинулся в кресле и зажмурился. На улице жара только начинает спадать, а здесь, в бетонном кубике на Лубянке, — прохладно. Зря говорят, что эти реформаторы полностью развалили органы безопасности. Кондиционер-то еще работает.

Стоило бы прошвырнуться по кабинетам и удостовериться, кто из дюжины его подчиненных еще трудится на благо родины. Но он и так знал. На месте должен быть один Кудюков. Наверняка подшивает дела, закрывает сигналы, пишет описи. Это он готовится к проверке секретного делопроизводства, которая неизбежно нагрянет через два-три месяца. Чуваш он, Кудюков, что с него взять? Зато всех остальных в нехорошем свете упомянут в «Справке о проверке...», а он будет чист и горд... Бог с ним... Кстати, а какой у него бог? Во всех бумагах до сих пор есть графа о членстве в КПСС, а вероисповедания нет. На православного он не тянет. Вроде и не мусульманин, и не иудей. В бане вместе были. Правда, мог и не обратить внимания...

Тучков начал лениво вспоминать местонахождение остальных своих «гавриков». Двое — якобы болеют. Один — копает колодец на даче и кто-то его страхует. И правильно — еще не хватает, чтоб этого дачника завалило на его шести сотках. Для начальника что самое главное? Жизнь и здоровье его подчиненных.

А где еще трое? Так, сегодня четверг. Они уже заступили на дежурство в ночном кабаке «Хромая собака». А завтра будут отсыпаться в своих кабинетах. И будут уверены, что Тучков их не побеспокоит. Он знает о их «подработках», но и они о нем много знают. Так что все будут молчать. И правильно, раз государство их работу оценивает по три доллара в день. Тут без приработка не обойтись. Или что — купил семье по «Сникерсу», съел и порядок?

Тучков посмотрел на часы, которые тикали на его руке еще с доперестроечных времен, и начал лениво собираться. Встреча на явочной квартире — особый ритуал. Как профессионал, он не мог упростить его даже в период всеобщего разгула свободы. Надо прибыть на квартиру намного раньше агента. При этом необходимо долго проверять, петляя по переулкам, не увязался ли за тобой «нехороший человек». Очень желательно иметь план беседы, темы, наводящие вопросы. И обязательно — чай, сахар и чистая бумага для «шкурок».

Бедные агенты! Они даже не предполагают, что основная цель опера при встрече — содрать с них «шкурку», агентурное сообщение. Устную информацию к делу не пришьешь. Начальство будет считать такую «явку» пустышкой. Даже если ты сам что-нибудь напишешь, сославшись на «нецелесообразность отбора письменного сообщения по оперативным соображениям».

Павел Васильевич аккуратно закрыл сейф и, поплевав на маленькую медную печать, придавил ее к пластилиновой кляксе на косяке старого металлического шкафа. Отпечаток получился четкий: в центре — номер и по кругу — «УКГБ по Москве и МО». Эта печать протирала карманы Тучкова уже почти пятнадцать лет. Он знал, что их хотели заменить, но, когда название конторы стало меняться так же быстро, как и фамилии их самого главного начальника, притормозили — меди на эти печати не напасешься. Сейчас вроде держится «ФСБ». Надолго ли? Это же как курс доллара: стоит-стоит — и вдруг бах! Какой-нибудь «черный четверг» или «красная пятница».

Тучков еще раз осмотрел кабинет. До этого он дважды оставлял включенный кипятильник. Хватит! Так можно и погореть.

Уже в коридоре, запирая дверь, он проверил нагрудные карманы и улыбнулся, вспомнив старую байку, десятилетиями витающую в чекистских курилках. Дело было в бериевские времена. Вызывают старого опера на ковер — и давай песочить: «Исключим! Выгоним! Арестуем! Соседи ваши сообщают, что вы верующий, каждое утро перед дверью креститесь». Тот испугался, но сообразил и объясняет: «Все не так! Врут соседи. Я честный и преданный. Это у меня проверочка перед выходом, просто взмахи правой рукой: фуражку не забыл, ширинка застегнута, удостоверение в правом кармане, партбилет — у сердца».

...Выскочив на Малую Лубянку, Тучков проходными дворами добрался до Мясницкой. Шел он неторопливо. Дважды остановился покурить. Похоже, что все чисто, «хвоста» нет. Но он автоматически продолжил проверку. На несколько минут зашел в рыбный магазин, где над новым великолепием товаров витал сохранившийся еще с застойных времен запах ржавой селедки. Затем посетил китайский чайный магазин, где, наоборот, почти выветрился старинный сладостный запах кофе и шоколадных конфет — «Арабику» загнали в вакуумные упаковки, а их «Сникерс» не пахнет, как наши «Мишки». Те, из детства.

На метро Тучков доехал до Сухаревки и еще через пять минут, оглянувшись в последний раз, вошел в еще сохранивший остатки былого великолепия подъезд старинного дома в начале Проспекта Мира.

Он очень дорожил своей явочной квартирой, любил ее, холил, лелеял. И было за что. По нынешним временам даже маленькая камерка была для опера роскошью. А тут — пятикомнатная и в центре. Правда, жильцы из дома давно были выселены и рано или поздно должна была начаться реконструкция. Но Тучков знал, что «рано» это не будет. Это будет поздно, очень поздно. Дом оседлали две фирмы, у которых денег на строительные работы не было, но было много бумажек с резолюциями, много амбиций и желания бегать по судам. Проигравшая в суде фирма писала протест в следующую инстанцию. А пока дойдет до рассмотрения — год свободы. Затем писала жалобу другая фирма — и еще год ждите. Полнейшее торжество демократического судопроизводства!

Три года назад Тучков прихватил руководителя одной из этих фирм на мелкой взятке, а тот откупился целой квартирой. Все равно пустая. Так что — живите, пользуйтесь, владейте, помогите, в общих интересах, затянуть эту волынку с реконструкцией.

Тучков успел обставить мебелью только две комнаты. Ближайшая ко входу была приемной, а дальняя — это уже личные апартаменты. С диваном, холодильником, зеркалом... Он понимал, что злостно нарушает законы конспирации. Нельзя водить посторонних на явочную квартиру. Но каждая из этих посторонних могла рассматриваться как кандидат на вербовку. Он же не с улицы их брал. Сотрудницы солидных фирм. А именно там нужны свои люди, надежные и проверенные.

Да и что правила! Кто и когда их писал? Может быть, имелось в виду «Нельзя приводить... в момент проведения явки». Вот это Тучков соблюдал свято. Никогда никаких совмещений не было.

...Пора. Надо расположиться у окна и проследить, когда Пегас войдет в подъезд. Вот это тоже правило. И оно верное — агентов надо беречь... И что это за псевдоним он себе выбрал. Тоже мне, конь с крыльями, жеребец летающий.

Пегас всегда был точен. Но на этот раз он ровно в шесть подкатил к подъезду на какой-то иномарке. Это уже прокольчик! Надо учить подлеца. Это он у себя в банке — председатель, член правления и прочее, а здесь он... агент Пегас, работой которого руководит начальник отделения майор Тучков. Так-то вот!

Раздался условный звонок в дверь (хоть тут молодец) — и румяный лысоватый Пегас влетел в комнату. Он быстро устроился у стола, многообещающе улыбался и потирал руки, ожидая, когда опер начнет его «потрошить». Было очевидно, что сегодня Николай (таким было мирское имя Пегаса) принес в клювике что-то срочное, важное, любопытное. Или, на языке чекистских бюрократов, — «информацию, представляющую значительный оперативный интерес».

— Вот что, Павел Васильевич, все, что я тебе раньше говорил, — ерунда. Воровали, воруют и будут воровать. Но сейчас я такое расскажу! Орден тебе обеспечен.

— Ты, Николай, не принижай своей информации. Ерунда! Нет, это очень важно... Давай свою сенсацию, а потом спокойно вернемся к твоим... старым песням о главном.

— Вернемся, вернемся. Если будет такое желание... Так вот, уважаемый гражданин начальник, вы слышали, что на днях Маруев вроде с собой покончил, а через пару дней Кавторадзе взорвали?

— Маруева не знаю. А о Кавторадзе слышал что-то. Это же не банкир. Он фирмач какой-то, промышленник. Это не по моей части. И вообще — им вроде бы Центр занимался.

— Какой центр?

— Ну... неважно. Это тебя не касается. Центр — он и в Африке Центр. В чем суть?

— Я знал Маруева. И познакомился я с ним в спортивном центре, на Черемушках, — ФОК «Дронт» называется. Комплекс, физкультурно-оздоровительный.

— А когда это ты, Николай, спортом стал заниматься?

— Да нет там спорта, Павел Васильевич. Там сауна, душ Шарко...

— Это когда из шланга поливают?

— Да-да. Тренинг всякий, велосипеды и прочее... Массажистки симпатичные...

— Понятно!

— Да нет, Павел Васильевич. Тут все чинно и благородно. Без интима, но симпатичные.

— Ты давай ближе к телу. Десять минут трепешься — и все про душ Шарко. Когда интересное начнешь, Коля?

— А интересное вот в чем... Вчера было жарко...

— Уже любопытно!

— Я захотел холодного пива...

— Наконец-то началась важная оперативная информация. Я так генералу и доложу: нашего общего друга жажда замучила.

— Да не шутите вы, Павел Васильевич. Сейчас будет вам важная информация... Так вот, буфет — закрыт, а у директора этого «Дронта» — такой Карин Юрий Иванович — весь холодильник пивом забит. Я давно это просек. Я к нему — его нет, а дверь — открыта.

— Ну?

— Зашел...

— Ну?

— Взял пиво...

— Дальше!

— Хотел выскочить, а они идут. Сам Карин и его зам. Его я только в лицо знаю. Его, правда, все зовут «Вась-Вась».

— Василий Васильевич, очевидно. Что, поймали они тебя, мелкий ты воришка?

— Как же! Я одним прыжком к стене сиганул — и за диван.

— А они?

— Взяли пиво, сели на диван и пьют.

— А ты?

— А я не пью. Неудобно там, за диваном. И пыльно. Два часа там пролежал... Они все о делах. Группу на Камчатку скоро везут. Ну и обсуждали: с кем и что согласовывать, что брать, как с билетами.

— А что это им на Камчатке понадобилось?

— Так это, Павел Васильевич, мне еще Маруев успел объяснить. Ну, пока еще живой был. Полетели, говорит, с нами. Красный рыбки половим, медведя стрельнем, бичей будем гонять, туземок пугать. Все, говорит, будет: погони, засады, взрывы, стрельба... Это у них для самых богатых такой отдых. Экзотика.

— Понятно, с жиру бесятся... Так что ты еще услышал... там, за диваном?

— Самое главное! Всего-то две фразы, но я попытаюсь дословно. Этот Вась-Вась спрашивает: «Ты в «Сову» эту не звонил? Не очень мы с Маруевым наследили?» А Карин ему отвечает: «Все обойдется. Менты уже все закрыли. А Игорь тоже копать не собирается. Зато по Кавторадзе твой «Зяблик» чисто сработал. Молодец!»

— Все?

— Все, Павел Васильевич.

— А что такое «Зяблик»?

— Я думаю — псевдоним. Я — Пегас, а тот, кто Кавторадзе взорвал, — Зяблик.

— Там еще и «Сова» какая-то есть. Вот, дьявол! Мне тут с этой птичьей стаей разбираться: сова, зяблик, пегас, дронт.

— А что, Павел Васильевич, дронт — есть такая птица?

— Была, Николай. Ее австралийцы всю под корень слопали. Даже яиц не оставили... Но не об этом сейчас. Ты вот что, Пегас, познакомься поближе с этими, ну, которые на диване сидели. Попытайся в эту элитную группу вписаться. И на Камчатку, может быть, слетай. Денег не жалей — потом компенсируем... А я этих жуков установлю и проверю со всех сторон... Ты, Коля, бери бумагу и пиши самую суть. Можно без пива и без дивана.

Николай на секунду вспомнил, что он действующий председатель совета директоров банка «Букбэнк». Он улыбнулся и быстро приступил к любимому занятию: агент Пегас пишет сообщение. Пишет о себе, но в третьем лице. Так положено:

«Источник сообщает, что с Маруевым В. А. он познакомился десять дней назад на фирме ФОК «Дронт». Руководителем этого «Дронта» является весьма подозрительная личность — некто Карин Юрий Иванович, который...»

Первый день поисков начался очень удачно. На фирме Маруева оказалась очень информированная и еще более разговорчивая секретарша. За час Варвара зафиксировала несколько версий смерти любимого шефа, множество сплетен о его жене и до десятка возможных источников информации — друзей семьи и личных подруг Валентины Маруевой.

Версии серьезно можно было и не рассматривать. В конечном счете они сводились к двум. Если это убийство, то наверняка солнцевские бандиты сработали. А кто же еще? Если самоубийство, то это жена довела. Такого мужика угробила, стерва!

Из сплетен лишь одна заслуживала явного внимания. Очевидно, и в остальных что-то было, но это что-то надо было долго выуживать из массы преувеличений, выдумок и завистливого вранья. Но одна была точно в десятку, в цвет, в масть.

Два года назад на фирме появился новый охранник, некто Леонид Жидков. Для одних он был веселым, общительным, свойским парнем, а для других — трепач, болтун, балаболка. То есть оценки отличались лишь эмоциональной окраской. Одним словом, уже через неделю все знали, что к своим двадцати пяти годам Леонид перепробовал до десятка профессий.

При этом ни одно дело он не мог довести до конца. Может быть, и мог бы, но он просто нигде долго не задерживался. Хроническая невезуха!

С исторического факультета его «попросили», когда он увлекся челночным бизнесом. О своем исключении он узнал случайно, когда после годового отсутствия в поисках рынков сбыта неожиданно появился в «храме науки».

Из челноков ему пришлось бежать после случая в Одесском порту. Даже изнуренный долгой морской дорогой, жарой и прокисшим пивом Леонид не терял бдительности. Он кругами ходил возле только что выгруженных на причал шести тюков с ароматной турецкой кожей — дубленки, куртки, кепочки. Он постоянно пересчитывал их, загибая пальцы. Но в какой-то момент хватило пальцев на одной руке. Тюков было ровно пять. Шестой же убегал вместе с двумя белобрысыми пацанами... Леонид догнал свой товар только около Потемкинской лестницы, но, вернувшись на причал, обнаружил, что оставшиеся тюки исчезли. И спросить было не с кого. Вернее, Леонид пытался спрашивать, но в ответ получал полное понимание, сочувствие и одобрение: «И что вы так волнуетесь, молодой человек? Вы в Одессе или где? Я не знаю, кто так ловко «приделал ноги» вашим шубам, но скоро их будут носить очень достойные люди...»

Потом Леонид целых три недели работал осветителем на киностудии, где и сорвал съемки эпохального шедевра о кознях КГБ. И всего-то — уронил софит. Правда, не на пол, а на нос главному герою, а тот в истерике отказался сниматься в крупных планах...

Все эти истории Варвара восприняла как что-то очень важное, содержащее, возможно, разгадку. Дело в том, что в начале этого подробного рассказа было сказано буквально следующее: «Валентина Маруева часто у нас здесь бывала. И сразу на этого типа... глаз положила. Все это видели. Их недавно в городе вместе видели...» И еще — приметы Жидкова и того парня, с которым несколько дней назад уехала Маруева, совпадали.

Беседы с другими сотрудниками фирмы ничего не дали. Все держались очень стойко: мы работаем так напряженно, что ничего вокруг не замечаем.

Последним был визит к Игорю Ферапонтову. Он сидел теперь в бывшем кабинете Маруева, в том самом кресле, которое еще неделю назад было очень прочно занято.

Формально Игорь Васильевич мог быть в числе подозреваемых. Он больше всех выиграл от смерти Маруева. И, понимая это, был предупредителен, услужлив, доступен.

— Ну, как наши дела, Варвара Петровна? Удалось что-нибудь выяснить? Я, знаете, всех сотрудников предупредил — полная откровенность.

— Спасибо.

— И не благодарите. Мне в первую очередь важно истину установить.

— Не только вам.

— Да-да, не только мне. Но мне — прежде всего.

— Почему это?

— А как же, Варвара Петровна. Если это убийство, то встает классический вопрос следствия: кому это выгодно? Мне! Перед вами главный подозреваемый. Взять меня не за что, а подозрение будет висеть всю жизнь... Какая вам помощь нужна?

— Игорь Васильевич, есть ли у вас полные данные о действующих и бывших сотрудниках?

— А как же! Личные дела по полной форме. Я, понимаете, ожидал это. И сегодня утром все у кадровика нашего забрал.

Ферапонтов отошел к своему сейфу, и через минуту перед Варварой лежали десятки аккуратных папок с номерами, фамилиями и датами. На верхнем личном деле значилось: «1724, Жидков Леонид Петрович, принят — 03.05.95, уволен — 15.08.95».

Игорь Васильевич правильно оценил паузу и последующий вопросительный взгляд Варвары:

— Да, это не случайность. Я знал, Варвара Петровна, что он заинтересует вас в первую очередь... Вы уже слышали эту историю?

— Кое-что...

— Да, это я его уволил... Гнусное дело. Каюсь, но не сожалею.

— Можно поподробней, Игорь Васильевич.

— Да, конечно. Володя, Маруев, даже об этом не знал.

— О чем?

— О моих действиях... Валентина, его жена, вела себя... недостойно. На глазах у всех, с простым охранником... Знаете, у Маруева всегда была такая привычка — взъерошит себе волосы, а потом долго их ладонью приглаживает. Так в то время мне стало казаться, что это он щупает — не растут ли рога? Глупо?

— Не очень.

— Вот-вот. Мог быть взрыв. Володя был нормальный русский мужик. Терпел-терпел, а потом как шуганул бы! Заодно и вся фирма бы в клочья разлетелась. Вы не подумайте, что мне нашу контору жалко было. То есть — да, но не в первую очередь. В общем, уволил я этого Жидкова.

— Каким образом?

— Маруев в командировке был, а этот тип дежурил ночью. Вечером по моей просьбе один парнишка из охраны накачал Жидкова коньяком, а сам исчез. Тут появляюсь я, вызываю зама по режиму, других людей. Шум, крик, вытрезвитель... И уволил.

— Понятно. А что Маруев?

— Нормально. Сделал вид, что ничего не случилось. Руку только мне пожал крепче, чем обычно, — дал понять, что оценил мое рвение.

— Игорь Васильевич, я возьму это дело на недельку.

— Да хоть на две. Только вы обещайте: когда все разузнаете — сразу к нам. И всем все объяснить. Самоубийство — так самоубийство, а убийство — так кто... Не люблю я этих недомолвок, слухов, подозрений...

Фотография из личного дела Жидкова помогла. Правда, не сразу. Две подруги Валентины Маруевой просто отказались разговаривать: «Мой коттедж с краю, я ничего не знаю».

Но третья, Ольга Зубова, оказалась миловидной, доверчивой и простой, как правда. Она самым естественным образом восприняла то, что незнакомая женщина ищет ее подругу, ставшую неделю назад вдовой. Не удивило ее и вдруг появившееся фото Жидкова.

— Ой, это же Леонид! Я их с Валентиной случайно в казино встретила. Она еще так смешно о нем говорила: «Это мой бойкий фрэнд...» А что ей было делать? Муж ее, конечно, обеспечивал, но был такой... мягкотелый. Вы меня понимаете?

— Не совсем.

— Валентина знаете как о муже говорила? «Он на работе горит, а в постели еле тлеет». Теперь понимаете?

— Понимаю. Оля, вы о Леониде... ну и обо всем об этом кому-нибудь говорили?

— Никому! Что я — дура? Только самым близким... А что? Это раньше у нас секса не было, а теперь — это самое главное. А что?

— Ничего, все нормально. А где сейчас Валентина?

— Сама ее ищу. Мы обычно каждый день общались, а тут — исчезла. Последний раз я с ней три дня назад разговаривала, но очень коротко — минут двадцать, не больше.

— И о чем вы говорили?

— Обо всем, — вспоминая, Ольга наморщила лоб и стала разглядывать потолок. — Валентина говорила про поминки, как она устала. Потом мы об отдыхе вспомнили. Я месяц назад в Сочи была, в Лазурной, — так она меня подробно расспрашивала: как номер, как пляж, как море. Точно, я еще сказала, что сейчас море должно быть совсем теплым, а она: «Посмотрим...»

Варвара вышла в тихий Сретенский переулок, когда уже совсем стемнело. До Лубянской площади, до аэрофлотовских касс, — минут пятнадцать... Хорошо, что придется эту парочку в Сочи искать. Не так скучно. Не Мурманск все-таки и не Тамбов...

Дибич встретил его в генеральской форме. Впечатление было ошеломляющим. Савенков даже поймал себя на желании перейти на «вы». Понятно, что многолетняя служба приучила уважать генеральскую форму, но не до такой же степени.

После обычных немногословных приветствий в кабинете зависла напряженная тишина. Савенков стоял, не решаясь сесть в присутствии генерала, а Дибич отошел к окну и, сцепив руки за спиной, внимательно разглядывал снующие по Петровке машины. Вся эта мизансцена, включая неподвижную генеральскую спину, показывала, что сейчас будут произнесены очень важные слова. И Дибич, не оборачиваясь, начал:

— Слушай, Савенков. Надо нам убрать куда-нибудь Павленко. Спрятать его надо.

— Уже убрал и спрятал.

— Не понял...

При этом Дибич медленно повернулся и расплылся в лучезарной улыбке:

— Узнаю «Сову». Корифеи сыска. Мы тут на Петровке еще и чирикнуть не успели, а они уже все сработали. За тобой, Савенков, не угонишься.

— И не надо. Даже не пытайся. Нас разные системы воспитывали. Тебя, генерал, учили на шаг вперед думать, а меня на Лубянке — на три шага.

— Кончай, Савенков. Не подливай масла в огонь межведомственных распрей. И так не все слава богу... Ты почему с Павленко так решил?

— Интуиция... Вру! Он сам напросился. Очень боялся чего-то.

— И правильно делал. У тебя новые факты есть, Савенков?

— Нет, ты все факты знаешь.

— То не факты. Так — информация для интуиции. У меня еще один фактик есть. Слушай сюда. Месяц назад в лесочке, около дачи, убрали Короткова. Не друг, но знакомый Павленко. Потом Маруев. Потом Кавторадзе. Чуешь, как мины вокруг нашего Сергея Сергеевича падают?.. А вчера — Лазутина хлопнули. И тоже, представь, знакомец Павленко.

Савенков вдруг резким движением бросил на стол свой кейс, открыл его и стал копаться в бумажках.

— Как ты сказал? Лазутин? Не Дмитрий ли Иванович?

— Он. А что?

— Это один из должников Маруева. Помнишь, их расписки исчезли... А я завтра хотел к этому Лазутину идти.

— Не ходи, Савенков. Разговора не получится. У него две пули в грудь и одна — в висок... Сколько этих должников было? Трое? Выходит, у тебя на треть меньше работы. Ты еще день-другой потяни — и один останется.

— Я, Дибич, люблю юмор. Любой. Даже твой черный, милицейский.

Они помолчали несколько минут. Потом Дибич позвонил секретарше и попросил кофе — «побольше, погуще и покрепче». Савенков положил перед собой чистый лист и начал рисовать какую-то схему: круги, квадратики, фамилии, даты...

— Как думаешь, Дибич, это все одна группа работает?

— А я никак не думаю. Почерк везде разный. Одного — в лесу, другого — в квартире, третьего — на улице. А вчера — традиционно, в лифте. Далее: пистолет, бомба, шприц... Нет, почерк настолько разный, что даже подозрительно... А что все знакомые Павленко, так это ж новые русские. Отдельная каста. Узкий круг... Вот начнут сейчас певцов отстреливать — и окажется, что все они знакомые Аллы Борисовны. И о чем это говорит? Да ни о чем.

Они еще немного помолчали, потягивая тот самый «наваристый, жгучий и черный». Савенков вертел перед собой свою же схему, изредка добавляя в нее какую-нибудь линию или вспомнившуюся вдруг фамилию. Он готовил очередные вопросы.

— Варвара сегодня в Сочи улетела. Маруева со своим хахалем там должны быть. Мы его установили. Вот, посмотри.

Дибич взглянул на листок, набрал короткий телефонный номер, назвал пароль, зачитал установочные данные и, потирая руки, уставился на Савенкова:

— Зараз твоего Жидкова по ГИЦ прокрутят — и будет у тебя все, если, конечно, он попадал в наше поле зрения.

— Нормально. Это всем так или только генералам?

— Всем — через час, генералам — через пять минут. Какие еще вопросы?

— Подстрахуй Варвару. Позвони в Сочи. Вдруг помощь будет нужна.

— Сделаю, — Дибич начал записывать на календаре. — Она у тебя, кажется, Галактионова?

— Да, Варвара Петровна.

— Ты вечером мне позвони, я уточню, к кому ей обращаться. Какие еще задания?

— По фирме «Дронт» не выяснял?

— Выяснял, да вся информация на уровне участкового. Мол, солидная фирма, клиенты — на иномарках, пьянок, дебошей, драк — нет, ничего не нарушают. Элитное заведение, а большинство нашей агентуры — голь перекатная. Подобные салоны не посещают.

— Я, Дибич, попробую туда Олега Крылова внедрить.

— Пробуй. Чем могу — помогу... Да, я тебе о Кавторадзе не рассказывал? Наши эксперты как разобрались, так чуть со стульев не попадали. Не киллеры, а какие-то «очумелые ручки»... Охрана проверила машину во внутреннем дворе. Зеркалами днище осмотрели — все как полагается. И — машину к подъезду. Ставят ее точно над люком. Постоянное место. Ждут. Злодей снизу сдвигает крышку люка, лейкопластырем приворачивает к днищу нормальную гранатку «Ф-1», от кольца — леску и мощный рыболовный крючок. Такой, знаешь, тройник на сома. И его — на пластилин, так, чтобы чуть-чуть держался... Через десять минут машина с шефом летит по нашим колдобинам, крючок падает...

Дибича отвлек телефонный звонок. Он слушал долго, почти ничего не спрашивал и постепенно мрачнел.

— Да, Савенков, есть на твоего Жидкова информашка. Год назад он наркотиками торговал. Вернее — подозревался. Но уголовное дело не заводили. И просидел он у нас всего два дня.

— Ты не спрашивал, чем он торговал, какой это был наркотик?

— Что мне спрашивать? Мне и так все сказали... Ты угадал, Савенков, зелье то же, коим и Маруева угробили.

Особняк фирмы «Дронт» впечатлял. Располагался он на тихой улице за ажурным забором. Маленький садик перед домом почти не скрывал это разноцветное двухэтажное великолепие.

Вероятно, специалист назвал бы это эклектикой, смешением стилей, архитектурным хулиганством. Но клиентам это нравилось. Посетители «Дронта» обожали такие «крутые навороты». Башенки, как у французских замков, окна — германская готика, двери и решетки — в стиле модерн начала века, мозаика и массивные колонны — под древнюю Русь. И все это ярко, весело. Жизнь коротка, а дом — не шуба, каждый месяц менять не будешь. Значит, надо напихать в него как можно больше этих стилей. Пять в одном!

Олег Крылов остановился на несколько секунд перед входом в этот архитектурный шедевр, собрался, как перед прыжком в ледяную воду, сделал глубокий вдох и нырнул внутрь.

После звонка Павленко его там ждали. Сутки ушли на подготовку, прежде всего — моральную. Липовых документов он не готовил. И врать ничего не будет. Он будет сочинять. А это — две большие разницы. Вранье — это когда тебя можно проверить, уличить, поймать за руку. А когда ты на действительные факты своей биографии нанизывал гирлянды непроверяемой туфты — это полет фантазии и оперативное искусство.

Внутри здания все было столь же ярко и аляповато. Правда, традиционных серых охранников не было, и Олега, быстро оценив его «социальный статус», две жизнерадостные девицы уволокли в маленький зал, предназначенный, очевидно, для приема новых клиентов. Усадив его за журнальный столик, они порхали вокруг, щебетали, подкладывали альбомы, проспекты, программы.

— У нас все на самом высоком уровне... Вы обязательно оздоровитесь... Стресс снимем... Тонус повысим... Элитный массаж... Эксклюзивные курсы... Наши клиенты очень нас любят...

— И я сразу вас полюбил, девочки. Но я... по звонку. Мне нужен Карин Юрий Иванович. Мне передали, что он меня ждет.

Даже сообразив, что последние десять минут они работали зря, девицы не сняли со своих лиц очаровательные улыбки. Они никогда их не снимали на работе. Одевали в десять утра — и до финального звонка...

Карин действительно ждал его. Павленко расписал все в нужном свете. Именно таких клиентов здесь ждали. Разовые визитеры к массажисткам или к косметологам Карина мало интересовали. Это все для отчетности. Ширма. Бутафория. Видимость легального бизнеса... Таких же клиентов, как этот Крылов, он называл «штучным товаром», берег их, пестовал...

— Знаю, Олег Васильевич, приблизительно знаю ваши проблемы. Загрустили немного? Тоска?

— Да, хандра какая-то.

— И давно?

— Да нет. С весны. И как-то вдруг. Пока бабок мало было — крутился, кипел. Как пружина, на взводе был. И бах — все до фени стало.

— Очень даже распространенная вещь. Депрессия. Синдром достижения конечной цели... Олег, дорогой! Все поправим. Не вылечим, заметьте. Таблетками вас пичкать или микстурами — много ума не надо. Мы вас взбодрим своими методами. На всю жизнь будет заряд бодрости... Недешево это, конечно.

— Это не вопрос. Крейсер пока купить не могу, но...

— А линкор? Шучу! Здесь все много дешевле. Даже «Мерседесом» не пахнет. Так, четвертинка от него. Плюс-минус.

— Пойдет. Был бы результат.

— Будет, Олег, будет. Не вы первый. Вот недавно был один. Тоже молодой и тоже с хандрой. Мы здесь с ним поработали, а потом — в Африку. И не на сафари, где цивилизованно, по тропинкам и с гидами. Мы их маленькой группой — в самую глушь. Девственная природа, дикари, звери... Так этот деятель на льва напоролся. Дробью его ранил. Схватка, кинжал, кровь, победа! Потом ночь у костра, пунша пламень голубой. И все! Никакой хандры. Я его в Москве и не узнал. Глаза горят — хоть сейчас Рейхстаг с ним штурмуй.

— Так вы меня, Юрий Иванович, в Африку хотите послать?

— Зачем же, Олег. Мы — неповторимы. И там опасно было. Мог и лев победить. Сейчас мы делаем так, что риск вроде бы и есть, но его — нет.

— Понятно. А как сейчас этот убийца льва?

— Процветает, Олег, процветает. Бизнес его в гору пошел. Он так и говорит: затратил, мол, здесь копейки...

— Центы!

— Да, центы, а получил — в сто раз больше.

Повезло! Так подфартило, что хоть пляши. Сто баксов за пустяшную работу. Делов-то на два часа — и месячный оклад. Даже больше... Это гаишник бы какой-то не так радовался. У него постоянный, стабильный приработок. А у участковых? Спальный район. До метро далеко. Ни тебе коммерческих палаток, ни незаконной торговли... Регистрацию иногородних ввели. Очень выгодное дело. Но где их отлавливать, этих нелегально находящихся в Москве лиц, — опять у метро. А там не твой участок. Не лезь, не конфликтуй.

Равиль остановился, открыл полевую сумку и прежде всего проверил задаток: три десятидолларовые бумажки спокойно лежали в одном из отделений. Он вытащил записную книжку с вопросами и фотографией объекта.

Этот парень был знаком Равилю. Более того — когда-то они учились в одном классе. В пятом. И всего один год. Потом построили новую школу и все классы переформировали. Равиль остался, а Олег Крылов ушел. Они после этого встречались, но случайно, на улице, и не чаще, чем раз в год. Все общение сводилось к обычным фразам: «Привет... Как дела?.. Нормально...»

Равиль был человек дотошный и еще раз перечитал вопросы, которые перед ним поставил щедрый заказчик. Зачем? Он и так хорошо представлял, что должен сделать обычную установку: паспортные данные, квартира, семья, работа, компания, соседи, алкоголь... Все, что можно добыть с позиции участкового.

Заказчик назвался Василием и подозрений не вызывал. Он якобы кадровик крупной фирмы, куда собирается поступать Крылов. Деньги они платят большие и должны быть уверены в сотрудниках... Нормально, их право.

Паспортный стол дал основную информацию. Начало сводки положено. Есть даже место работы пятилетней давности — какой-то «Промстрой». Что это? Банк, завод, НИИ? Лучше не углубляться.

Опрос соседей дал кое-какую информацию: хороший парень, музыку громко не включает, живет с мамой, не женат, пьяным не видели... Мало!

Равиль направился в свой «опорный пункт». Он заперся изнутри и первым делом смахнул пыль со стола и скрипучего стула — здесь он не был уже две недели. Затем на столе появились «амбарная» тетрадь со словом «Актив». Это не бухгалтерский термин. Не то что — «актив-пассив». Это — нужные люди: дворники, бывшие сотрудники, информаторы. Одним словом — активисты... Вот она — старшая по подъезду. Равиль придвинул к себе телефон и сдул с него пыль.

— Софья Петровна?

— Да, я. Это Семен?

— Нет.

— Ой, Илья Маркович?

— Да нет. Это Гимаев, участковый ваш.

— Наконец-то! Вы бежите прямо на ловца. Я давно имела в виду вас поймать. Прошу вас, положите ему конец!

— Кому?

— Этому безобразию. Вы видали мой почтовый ящик? Они его весь перекорежили. Они на нем свое каратэ тренируют. А моя корреспонденция была сегодня в лифте. На полу. Прямо в луже.

— Понял, Софья Петровна. Приму меры. Есть у меня маленький вопросик. Вы Крылова с седьмого этажа знаете?

— Я всех в своем подъезде знаю. Сколько ему лет? Он брюнет?

— Вроде — блондин. Спортивный такой.

— Знаю! Я все о нем знаю. Он с мамашей живет.

— Точно. А еще?

— Очень вежливый мальчик, Он всегда здоровается, и всегда — первый.

— Это все?

— Не знаю, как вам сказать. Я обладаю очень деликатной информацией... Вы мне почтовый ящик почините?

— Починю, Софья Петровна. Говорите.

— Два года назад я видела, как он с чемоданом провожал свою мамашу... А на следующий день в лифте он поднимался с девицей. И у нас были весьма игривые глаза.

— Ну и что?

— Это вы меня спрашиваете? Это я хочу вас спросить: они что — Моцарта собирались слушать, когда мамы нет дома? Так когда вы мне почините ящик?

Равиль буркнул что-то успокоительное и повесил трубку... Сводка пока не клеилась. Нет, для обычного, служебного, запроса — все нормально. Но заказчик хочет подробностей. С такой установкой этот Василий не только оставшиеся семьдесят баксов не отдаст, но и задаток отнимет.

Покопавшись в столе, Равиль извлек на свет божий пухлую папку с надписью «Телефоны». Здесь была довольно старая распечатка с узла связи — только дома, квартиры и номера телефонов. Найдя нужный номер, он решительно набрал его, придерживая готовый оторваться от аппарата разболтанный грязный диск.

— Олег? Это Равиль, участковый. Помнишь, учились вместе... Да, и тебе привет. Есть, знаешь, дело к тебе. Срочное. И в твоих интересах... Через пять минут забегу.

Олег встретил его в очень домашней форме, в плавках. Несколько пояснили ситуацию валявшиеся посреди комнаты гантели.

Квартира была богатая, чистая, уютная. Особенно удивило Равиля обилие книжных шкафов. Чаще ему приходилось бывать в других квартирах — полупустых, вонючих, с пятнами борща на облезлых обоях...

Топтать ковры Равиль не стал и скромно расположился на кухне.

— Олег, решил работу сменить?

—...Тебе виднее.

— Ладно тебе секретиться. Кадровики твои новые копают. Мне надо тебя подсветить, а информашки — кот наплакал. Помогай. Для тебя стараюсь.

Олег жестом волшебника извлек откуда-то несколько листов бумаги и положил их перед Равилем.

— Пиши... Ты соседей опросил?

— Да.

— А в паспортном все взял?

— Взял.

— Итак... Крылов после школы окончил какой-то технический институт и три года работал референтом в НИИ.

— В «Промстрое»?

— Именно. Соседка из двадцать шестой квартиры сообщила, что четыре года назад Крылов занялся бизнесом, часто уезжал на Украину. Вероятно, он торговал спиртным, так как часто угощал ее крымскими винами... Написал? Дальше: последнее время он стал хмурым и озабоченным. Соседка слышала его фразу: «Все надоело!»

— А это тебе зачем? Это тебя не так красит. Не возьмут еще...

— Пиши, Равиль. Правду пиши... Далее: соседка из двадцать пятой квартиры сообщила, что не любит Крылова, так как он «недорезанный буржуй, кровосос и кровопийца». Он приезжает домой на иномарках, купил стиральную машину и провел в свою квартиру четыре телевизионных антенны. Три из них соседка периодически рвет, а Крылов издевается над ней, постоянно восстанавливая проводку.

— Здоров, Олег! Ты будто всю жизнь такие сводки писал.

— Нет, я по технической части... Пиши: старшая по подъезду заявила, что раньше Крылов водил в квартиру сомнительных девиц...

— А ты откуда знаешь?

— Знаю... Водил, но в последнее время осталась лишь одна по имени Анастасия, а сам он выглядит вяло и апатично.

— Через два «п»?

— Пиши, Равиль, через два. Больше доверия к документу будет.

Юрий Андреевич Чикин обычно приезжал домой не раньше десяти вечера. Но и это не было временем завершения его рабочего дня. Он удалялся в свой кабинет, читал личные письма, «выдавал звонки».

Уже шесть лет он был «в обойме». Он любил говорить, что уверенно держится в первой десятке лиц, приближенных к «самому». Конечно, в каждый конкретный момент его значимость могла быть и меньшей, но для Чикина была важна устойчивость. Шеф любил тасовать колоду. При этом исчезали тузы и короли, вдруг появлялись новые картинки и опять исчезали. Он же, Чикин, считал себя козырной десяткой. Самое удобное положение, если хочешь дотянуть до конца игры: и сбросить жалко, и убить трудно.

Правда, за эти годы он много раз менял кабинеты, но никогда «не понижал градус». Он гордился участием в развале Лубянского монстра. Потом «рулил» в двух министерствах, был советником, помощником, секретарем. Даже самые скромные по названию должности давали ему огромную власть. Вот сегодня он простой кадровик. Ну главный, старший кадровик — но где?

Это только им кажется, что, ставя последнюю подпись, они принимают решения. Даже создавая иллюзию выбора, Чикин всегда умел провести нужного человека. Конечно, иногда шеф выкидывал коленца и ставил своего, неожиданного, человека. Но это были редкие капризы, взбрыки, игра для поддержания образа непредсказуемого политика. Это были исключения, которые только подтверждали правило: кадры (вернее — кадровики) решают все.

Чикин очень любил беседовать с кандидатами в последний день перед назначением. Именно — в последний. Когда друзья начинают робко поздравлять. Когда заказан банкет. Когда обсуждается с женой цвет мебели в новом министерском кабинете.

Кандидат ведет себя солидно и спокойно. А что волноваться? Остались сущие формальности: доклад документов, последняя подпись, поздравления, напутствия. Чикин проводит беседу в самом добром, в сверхдоброжелательном тоне: «Все готово. Завтра докладываю документы... Шансы у вас есть... Определенные... Правда, вот эти документы все портят. Практически сводят на нет. Тут у вас был очень крупный прокол. А эти подозрения так с вас и не сняты. А здесь — с кем это вы на фотографии? Очень, знаете, сомнительная связь...» Чикин делает минутную паузу и продолжает, как лучший друг: «Знаешь что, я эти документы из папки... извлеку. Пусть у меня полежат. Нарушаю, конечно...»

Все! Этот новоиспеченный большой начальник будет до конца дней помнить Чикина как своего благодетеля, душеприказчика. И он будет бояться Чикина. Он не сможет не исполнить любую ею просьбу.

В девяностом году он и мечтать не мог о таком. Кто он был тогда? Простой юрист крупного НИИ. Клерк... И политикой он интересовался постольку поскольку. Так, «диссидент» во время разговоров на кухне. В митинговую стихию демократов он вполз случайно. От скуки. Кто-то увлекался рыбалкой, кто-то боготворил классическую музыку, кто-то латал свой автомобиль, кто-то балдел от слабого пола, а он проводил время в предвыборных штабах, писал прокламации, крутился в среде легендарных, гонимых властью правозащитников. Но и это все могло кануть в Лету. Тогда таких активистов было море — тысячи, десятки тысяч.

Как удачно он тогда заболел. Ведь в середине августа он собирался ехать в Крым. Но — судьба! Он простудился (это летом-то) и для страховки взял билеты на двадцать пятое августа девяносто первого года. Он и сейчас хранит эти счастливые билеты. Естественно, что после девятнадцатого они ему не понадобились.

Три дня он метался по баррикадам у Белого Дома, группировал людей, руководил, строил, снабжал... Несколько раз даже оказывался плечом к плечу с «самим». Не образно, не фигурально, а на самом деле.

Потом он праздновал или кого-то хоронил, крушил памятники, изгонял партократов.

Таких, как он, было много, но освобождающихся ключевых должностей еще больше. Особенно после Беловежской пущи.

Как важно в нужное время оказаться в нужном месте! А мог бы ты, Чикин, эти три дня пролежать на крымской гальке. И сидел бы ты сейчас в своем НИИ, и боролся бы за выдачу прошлогодней зарплаты, бесился бы на коммунистических митингах. А что? Бытие — юно и сознание определяет...

Да, воспоминания... Чикин позволил предаться им лишь десять минут. Надо работать. Он потянулся к телефонной трубке, но кто-то опередил его. Этот номер почти никто не знал — для семьи у него был другой телефон. Странно... Чикин ответил лишь после пятого звонка.

— Юрий Андреевич?

— Я.

— Вас беспокоит Савенков Игорь Михайлович... Я по поводу вашего долга Маруеву. Помните такого?

— Кто вы?

— Я... частный детектив.

— Как вы узнали этот номер телефона?

— Понимаете, Юрий Андреевич, я еще и бывший полковник КГБ.

— Понимаю... Что вы хотите?

— Я думал, что это вы хотите срочно со мной поговорить. Для вас это важнее, чем для меня.

— Загадками говорите, полковник... Хорошо, завтра...

— Нет, сегодня!

— Ладно. В одиннадцать сможете приехать?

— Договорились. Но квартира у вас, Юрий Андреевич, сложная для проникновения.

— Ценю ваш юмор. Пропуск закажу. Вас встретят и проводят... Адрес запишите. Впрочем, забыл, с кем разговариваю. Вы и так, наверное, знаете?

Москва подавляет, утомляет, вовлекает тебя в какой-то круговорот. Это огромное беличье колесо, где крутятся тысячи, миллионы людей. Не ты задаешь темп своего движения. Ты должен бежать, как все. Можно чуть медленнее или чуть быстрее, но — бежать. Нельзя остановиться. Колесо закрутит, поломает и выбросит.

Все ощущаешь только тогда, когда сам, добровольно выскакиваешь из московской круговерти и пытаешься затаиться где-нибудь в глуши.

Сочи — не самое подходящее для этого место. Суета шикарной гостиницы, элитная публика на пляжных подиумах, душные вечера в кабачках около платановой аллеи — все это продолжение столичной карусели. То же напряжение, темп, гонки, чувство опасности.

Валентина Маруева впервые расслабилась в горах. Нет, альпинизмом она и не думала заниматься даже в страшном сне. Просто на третий день, возвращаясь с порядком надоевшего раскаленного пляжа, она остановилась перед столиком с экскурсионными проспектами. Толстая скучная тетка монотонным голосом сообщала о красотах Красной поляны, о чистом воздухе на Агурских водопадах, об обезьяньем городе, о форелевых прудах, о вкусе горного меда, вкушаемого за самоваром прямо на пасеке... Маруева скомандовала своему спутнику: «Купи все!» и плавно удалилась в свой номер.

Леонид Жидков прибежал через двадцать минут и бодро доложил, что ближайшие семь дней они будут заняты осмотром местных достопримечательностей.

Так вот, в первый день была гора Ахун. Впрочем, сам сочинский Монблан не очень впечатлял — так, поросший лесом высокий холм. Но со смотровой площадки огромной серой башни, стилизованной под грузинскую крепость, открывался завораживающий вид.

Так получилось, что до самого верхнего уровня добралась только Маруева и лениво сопровождавший ее Жидков. Остальные туристы удовлетворились балконами в средней части башни. По такой жаре никому не хотелось лишних движений: отметились — и ладно.

Жидков лег грудью на широкие каменные перила и с интересом наблюдал, как из «объекта осмотра» выбегали маленькие человечки, спешившие перейти от торжественной к художественной части. От дымящих шашлыками шалашей они тащили под сень деревьев, где их ждали семьи и друзья, тарелки с чем-то малосъедобным и бутылки с теплым «Кахетинским» — ужасным пойлом из подкрашенной воды, уксуса и спирта.

Маруеву занимало другое. Она долго смотрела в сторону моря. Ей казалось, что она чувствует мягкую искривленность, округлость линии горизонта. Где-то там, на юге, это море должно уткнуться в турецкий берег, а за ним — Средиземное море, Египет, Африка, Антарктида... А за ее спиной белел вершинами Главный Кавказский хребет. Ее охватило ощущение вечности.

Сто лет назад там, внизу, не было почти ничего — ни «Лазурной», ни снующих по дорогам машин, ни кабаков. А эти горы — были... А тысячу лет назад здесь были дикие болота, не было еще этой суетливой Москвы, даже и не пахло гордым чванливым Питером. А эти горы были! Точно такие же. И такими же они будут и через сто, и через тысячу лет. А все, что сейчас волнует и пугает, — это суета сует.

Маруева несколько раз повторила про себя фразу, которую она, конечно же, слышала раньше. Но ей казалось, что она сама ее придумала только что: «Все проходит. Пройдет и это».

Савенков появился в узком Арбатском переулке за сорок минут до назначенного ему времени. Такое с ним бывало редко. Он никогда не опаздывал, но старался и не приходить раньше времени. В молодые годы он был замечен в том, что в кабинет руководства входил «с первым боем курантов». Если начальник просил его прибыть в десять ноль-ноль, то Савенков выдерживал эти «ноль-ноль» не только в минутах, но и в секундах.

Сейчас эти сорок минут очень пригодились Савенкову. Он знал, активная жизнь бурлит только на самом Арбате, а в ста метрах от него есть тихие уютные дворики и лавочки под старыми липами. Надо было подготовиться к встрече с Игорем Брайниным. Это был второй должник Маруева. Даже третий, если считать убитого Лазутина. У Юрия Чикина он был вчера вечером. Скорее, даже ночью, так как вышел он из того «особо охраняемого дома» ровно в полночь.

Чикин вполне мог бы и отказать Савенкову во встрече — очень занятой человек, особа, приближенная к... и так далее. Но Юрий Андреевич Чикин — политик и просто хитрый, сообразительный человек. Мало ли что знает этот сыщик! В любом случае надо идти навстречу волне. Всегда лучше знать, чем прятать голову в песок.

Не дожидаясь прямых вопросов, Чикин выложил перед Савенковым расписку на фирменном бланке с ярко-красной шапкой и синей печатью. Ксерокопии всех трех расписок вручил Савенкову молоденький следователь Вадик Борко. А ему их передал заместитель Маруева — Игорь Ферапонтов. Передал сразу же, в первый день. Он же сообщил, что подлинники — в доме Маруева, в его личном сейфе. Борко сразу ухватился за это. И правильно сделал — Маруева, похоже, убили: есть должники; ничего не украдено, а расписки исчезли. Чем не версия! Но дело из-за боязни очередного «висяка» заводить не стали, и версия эта перекочевала к Савенкову.

...Это была именно та расписка. Да и не стал бы Чикин спокойно выкладывать на стол «липу».

— Есть еще вопросы, полковник?

— Всего два, учитывая позднее время. Эту расписку вам передал Маруев?

— Я с ним рассчитался... Я мог бы сразу ее уничтожить, но — привычка все хранить. Юрист! Вы ведь тоже — юрист, господин Савенков?

— Да, по второму образованию... Так вы возвратили деньги Мару-еву, а он передал вам расписку?

— Примерно... Я не все возвращал деньгами... Были определенные услуги...

— Кредиты, льготы?

— Вы все правильно понимаете, Савенков. Значит, вы понимаете, что так я разговариваю только с вами. Как юрист с юристом... Если бы у вас была эта расписка, если бы он по дурости захотел меня подставить и себя угробить... Да, можно было бы натянуть на взятку. Очень трудно, но можно. А сейчас — дудки!

— Юрий Андреевич, вы знали, что у Маруева, кроме вас, было еще два крупных должника?

— Нет.

— Один из них три дня назад убит.

Чикин молчал очень долго. Только сейчас он понял, что дело не во взятке, о которой узнал случайно шустрый сыщик и сейчас торгуется, пытаясь подороже продать свое молчание... Если одного из троих должников убивают и если это убийство связано с долгом — риск слишком велик. Кто тогда следующая жертва? Тот, еще оставшийся в живых, должник, или он — Чикин? Это как с монеткой: подбросил — и смотри, орел или решка. Только тут выпадает другое: жизнь или смерть...

Чикин почувствовал, что бледнеет. Он машинально начал массировать лицо руками... Надо что-то говорить... Умеет этот сыщик держать паузу. Их что — и этому учили в их КГБ? Психологи!

— Мне очень хочется надеяться, господин Савенков, что вы не будете копать в сторону... моих услуг Маруеву.

— Обещаю, Юрий Андреевич.

— Так вот... расписку мне передал... вернее, продал, некто, назвавшийся родственником Маруева.

— Вы здесь с ним встречались?

— Нет-нет... Он позвонил, и мы встретились в городе. На Таганке. Он сам место назначил... Я чувствовал, что Маруева убили, и испугался. Эта бумага могла бы наделать много шума.

— Сколько он с вас запросил?

— Всего десять тысяч.

До вылета самолета оставался всего лишь час, а они были где-то в районе Хосты. Но Варвара не волновалась. С этими ребятами можно не волноваться. Если надо — они и самолет задержат...

В аэропорт мчались две машины: впереди шла милицейская «Волга» в полной раскраске, с мигалками и рацией. Вторая, где и сидела Варвара, — скромная серенькая «Вольво» из резерва начальника управления.

Кортеж остановился не у знакомого здания аэропорта, где в пробиваемых насквозь солнцем, душных отстойниках пассажиры дожидаются своего вылета. Машины свернули направо и притормозили между деревьями, в роще, на задворках маленького кафе. Здесь их уже ждали. В уютном шалаше для почетных гостей уже лежали на столе конфеты, а хозяин «точки общепита» бежал с двумя бутылками ледяного шампанского.

Уже объявили посадку на московский рейс, и встречавший их майор с билетами и паспортом Варвары побежал на регистрацию.

Шампанское предполагало тосты, но суровый полковник Гурнов был лаконичен:

— Спасибо вам, Варвара Петровна. Привет там Дибичу. Привет Москве.

На этом официальная часть была завершена, и ребята, чувствуя дефицит времени, начали наперебой вспоминать эпизоды недавнего приключения в «Лазурной»:

— А этот, рыжий. Я только на него автомат наставил, так он к стене прижался, руки аж до потолка и подпрыгивает, козел...

— Хорошо, что народ под балконом разогнали. Я сразу подумал — начнут стволы вниз кидать...

— Да ствол-то у только этого хриплого был.

— Зато он им прямо в лавочку попал. А до этого парочка там сидела. Если бы я их не согнал? Прикиньте?

— Фотограф сразу колоться стал. Я вчера его допрашивал. Так он мне говорит: «Люди фотографироваться у нас перестали. У всех японские «мыльницы» появились. Это рынок. Мы искали свою нишу». А я говорю — ты нишу искал, а нашел камеру...

— Хорошо бы всех их клиентов достать...

— Не получится. Они откупились — и забыли. И вспоминать не хотят...

О самом главном Олег Крылов сказал Насте только в такси, по дороге в аэропорт «Домодедово». Получилось это как-то само собой, мимоходом. Не то чтоб он вообще не хотел этого говорить. Но нужна была соответствующая обстановка: цветы, шампанское, а не скрип тормозов и лысина шофера, насвистывающего что-то под мелодии «Русского радио».

Но получилось так, как получилось. Тем более что откладывать разговор было нельзя — скоро они встретятся с основной группой, с Дрожжиным и его ребятами.

— Меня, Настя, знаешь что волнует?

— Нет.

— В группе будет восемь человек.

— Ну и что?

— Как это — что? Ты — одна и семь человек... мужского пола. Вероятно — не очень старые. Могут быть всякие... недопонимания. Я знаешь что решил? Я сразу скажу, что ты моя невеста, что мы любим друг друга, что скоро свадьба.

— Скажи... А как на самом деле?

— И на самом деле — так!.. Если ты согласна...

— Я — согласна... Я даже очень согласна.

После этих слов по всем правилам следовало бы поцеловаться, но смущал лысый шофер. Правда, он внимательно смотрел на дорогу и мог бы и не заметить. А если бы и заметил, то не придал бы значения — в своей машине он видел и не такое... Но всю оставшуюся до аэропорта дорогу они молчали...

Варвара не стала договариваться о встрече. Она просто позвонила в фирму Маруева и узнала, что сегодня их новый шеф, Игорь Васильевич Ферапонтов, будет на месте до конца дня.

Этот визит откладывался уже дважды. Позавчера Варвара организовала срочную отправку в Крым семьи Тучкова, а вчера перевезла на пустующую дачу своей подруги и его самого.

Савенков два дня не разрешал Павлу выходить из офиса. Действительно, те, кто устроили пальбу около дома, вполне могли установить здесь постоянный пост и сразу же исправить свою ошибку при появлении Тучкова.

Вывела его Варвара спокойно, средь бела дня. Правда, побродив по чердаку, они оказались в дальнем от «Совы» подъезде, а Павел, после нескольких манипуляций, стал похож на молодого ученого: сильные очки в роговой оправе, залысины, бородка и намечающийся животик. Они, не суетясь, взяли такси и около часа колесили по Москве, пока не заехали в проходной двор где-то в Хамовниках. Там еще утром Варвара оставила отдыхать светлую офисную «Волгу».

...Ферапонтов действительно был на месте и проводил совещание. Об этом как-то машинально сообщила секретарша, даже не взглянув на вошедшую Варвару. Вернее, она не сразу посмотрела на нее, а лишь через минуту, с трудом оторвавшись от книги. И тогда она мгновенно схватилась за трубку прямой связи с шефом:

— Игорь Васильевич, она пришла... да, расследование... да, Галактионова... Я все поняла... Проходите, Варвара Петровна!

Секретарша подскочила к двери, из которой уже быстрым шагом выходили сотрудники и, кивнув Варваре, исчезали в коридоре. Последним появился радушный Ферапонтов и увлек ее в кабинет. Верхом гостеприимства была фраза, брошенная секретарше: «Меня ни для кого нет!»

Ферапонтов разместился напротив Варвары за приставным столиком и начал говорить о погоде. Сделав паузу, он выдал еще несколько общих фраз о сложностях бизнеса в это «архитрудное время». Он терпеливо ждал, когда Варя начнет говорить о главном.

И она начала, но совсем не так, как хотелось Ферапонтову:

— Жаль, очень жаль, Игорь Васильевич, что вы не сообщили мне несколько маленьких подробностей... В прошлый раз вы так красочно описали, как, спасая репутацию Маруева, вы уволили охранника, Леонида Жидкова.

— Да, уволил... И правильно сделал! Возможно, я этим нашу фирму уберег от развала. От скандала, по крайней мере.

— Возможно. Но этот... нехороший человек приходил к вам уже после смерти Маруева.

— Приходил. На очень короткий деловой разговор... Я даже не придал этому значения.

— Но он, Игорь Васильевич, и документы вам передал.

— Передал. Несколько деловых бумаг...

— Стоп! Так у нас с вами ничего не получится, гражданин Ферапонтов.

— Гражданин... У нас ведь дружеская беседа, Варвара Петровна. Дружеская! А вы прямо как следователь. Гражданин! Давайте еще — лицом к стене, руки за спину...

— Вынуждаете, Игорь Васильевич. Начинаете из меня информацию вытягивать. А вы считайте, что я все знаю. Все!.. Поймите, по обстоятельствам вы претендуете на роль основного подозреваемого... Из квартиры Маруева исчезли только долговые расписки. И через несколько дней они оказались у вас. Вы или заказчик убийства, или скупщик краденого.

— Ну уж нет, уважаемая. На этом вы меня не поймаете. Все расписки были на бланках нашей фирмы. А я, так сказать, правопреемник.

— Но по тексту расписок — это личный долг Маруеву. Физическому лицу, а не фирме... Но пойдем дальше. Расписки оказались у вас, а через несколько дней погибает один из должников. Допустим, из него начали выбивать долг и переусердствовали.

—...Жарко тут у нас, — Ферапонтов откинулся в кресле и потянулся к телефону. — Мариночка, нам воды со льдом... Как это растаял? Найди!.. Так о чем это мы, Варвара Петровна?

— О вашей роли в убийстве Дмитрия Ивановича Лазутина, который был должником Маруева, которого вы...

— Все, все. Я вспомнил. И давайте, любезная Варвара Петровна, вернемся к началу нашей беседы. Все начиналось как дружеский разговор, так?

— Так.

— Но я кое-что забыл. А вы мне деликатно напомнили... Вы согласны, Варвара Петровна, в таком ключе разговаривать?

— Согласна.

— Хорошо... К смерти Володи Маруева не имею ни малейшего отношения... О долговых расписках знал. И даже спрашивал о них Валентину. Она не нашла, а потом их принес Леонид Жидков. Продавал недорого... с учетом общей суммы долга. И я купил. Жадность обуяла. Получил бы деньги... не все, разумеется. Часть — себе, часть мог бы вдове отдать... Не улыбайтесь — мог бы! Она все равно ничего с этими бумажками не сделала бы сама. Юридически эти расписки не состоятельны. А другими способами... Кстати, способ мне подсказал сам Маруев. Около месяца назад он мне говорит: «Если тебе кто-то должен или другие подобные заморочки, есть мужик, который аккуратно все уладит». Вот к нему я и обратился. Можно сказать, выполнил волю покойного...

— Вас Маруев с ним познакомил?

— Нет. Не успел. Это я все откладывал. Там у этого... товарища — оздоровительный центр. Ну там — сауна, массаж и все такое. Володя меня несколько раз приглашал, но я всегда отказывался. У меня, знаете, жена к этому относится очень... ревниво. Она считает, что любой массаж обязательно оканчивается этим... ну этим самым...

— И как же вы вышли на этого массажиста?

— Так Володя мне его визитную карточку оставил. Вот она: Карин Юрий Иванович, фирма «Дронт», генеральный директор.

Он никогда еще не попадал в такую ситуацию. До сих пор ему везло. И не в том дело, что до генеральских погон Баскаков добрался без единой задержки. Здесь было, скорее, не везение, а расчетливое умение ладить с людьми. Чувство дистанции. Он мог без подобострастия подчиняться вышестоящим и аккуратно, без лишней жесткости, ставить на место подчиненных.

Но он всегда знал или интуитивно чувствовал, что надо делать в каждый момент. Его везение было в том, что в планы не вмешивался случай, приводящий к полной неопределенности.

С Тучковым начиналось все предсказуемо. Ну вышел он случайно на Карина и его фирму. Раз притормозили — не понял. Еще раз предупредили — не реагирует. А дальше...

Дальше была ошибка Баскакова. Сейчас он это чувствовал, но не хотел признаваться даже себе... И все от этой дурацкой излишней осторожности. Понятно, что от него не требовались инструкции или приказ в письменном виде. Но там, в сауне, под шум маленького водопадика в углу бассейна он же мог сказать нечто более определенное. Разговор-то был один на один. Так нет — Баскаков выдал фразу, которую можно было понять и так, как ее понял собеседник: «Зарвался этот майор. Хорошо бы его остановить. Срочно и любым путем».

Любым! Это же не значит открывать пальбу днем и в центре города.

Любым путем — это могло значить и сильно припугнуть, и купить, и подставить. Именно — подставить. Запустили бы с ним в лифт де₇ вицу — и пусть орет благим и не благим матом, пусть царапается, ставит ему и себе синяки, рвет одежду. Тут уж если посадить бы его не удалось, то для увольнения хватило. И забыл бы майор Тучков и про «Дронта», и про свою агентуру, и про все эти казаки-разбойники.

Именно так и думал Баскаков. Но он должен был знать, что для этих костоломов «остановить любым путем» значит только одно: у них с фантазией плоховато. Их хлебом не корми — дай только пострелять. Но стреляете, так хоть попадайте!

А что сейчас? Пока эти тупоумы гонялись за «жучком» в рейсовом автобусе, пока сторожили пробитый пулями подъезд, пока чесали за ухом и докладывали, пока собрались выставить пост у дома Тучкова — майор исчез. И семья его исчезла... Шум поднимать никто не будет — человек в официальном отпуске. И, возможно, через месяц он как ни в чем не бывало приступит к работе, вернувшись с юга или из деревни. А может быть, он и сейчас мотается по Москве и продолжает... Знать бы, что он может продолжать, что ему известно. И только ли ему...

Баскаков не решился ехать к Карину. Раньше в «Дронте» было очень удобное место для встреч. Но это было раньше... Говорят, что самое сложное — ждать и догонять. Это не совсем так. Догонять просто. Это — весело, азартно, лихо. Особенно когда знаешь кого, где, как. Но ждать... Особенно когда неизвестно, чего ждешь — действительно неприятно.

Этот Тучков сейчас может выкинуть что угодно. Он как раненый зверь... Если бы раненый... Кровь в подъезде была. Но ни в одной больнице ни Тучкова, ни сколь-нибудь похожего с огнестрельными ранениями в те дни не было. Уж это Баскаков проверил...

Баскаков встретился с Кариным на Ленинских горах. Случайная встреча! Они спустились немного вниз, где было не так много народа.

Карин знал не все. Хотя это было связано с его фирмой, но по Тучкову работала другая группа. Так решил Баскаков, считая, что это надежней. Возможно, что и здесь он ошибся.

Вначале они говорили об общих вопросах, о спорте, о политике, о новых происках «наймитов Запада». Но на тропинках, петляющих по тенистым склонам, было спокойно, и Баскаков перешел к делу:

— Ты, Юрий Иванович, когда зама своего назад ждешь?

— Дрожжина-то? Через десять дней. Я с ним недавно общался. Они там в глубь Камчатки собрались... Слышно плохо было — радиостанция у них там слабенькая. Всего только до Петропавловска добивает... А что?

— Ничего... Все документы есть только у него. Я-то свои, как вы велели, уничтожил. Путем сжигания. И пепел развеял. Чист, как младенец... И людей всех предупредил — ложимся на дно... А что?

— Если б я знал — что... Просто чувствую опасность... Помнишь, я говорил, что майор из Московского управления тобой интересовался? Почему это?

— Не знаю...

— Вот и я, Карин, не знаю. Только знаю, что он потом на Петровке был, а потом два раза со следователем встречался, который дело Ма-руева вел... Все вокруг тебя крутится. Где-то ты не чисто сработал.

— Но вы же контролируете этого майора...

— Контролировали, Карин, контролировали. Исчез майор Тучков. Скрылся.

— Как это?!

— Вот так. Он входил в дом где-то в Беляево, а в этот момент по нему пальбу открыли.

— Кто?!

— Неважно — кто, важно, что не попали. Он юркнул в подъезд — там его и потеряли.

— А жителей дома опрашивали? Он же шел к кому-то. Всех перетрясти надо.

— Вот ты, Карин, и тряси. Там сорок квартир. Больше сотни человек. И еще четыре фирмы на первом этаже.

— Какие фирмы?

— Что я, Карин, помню их все? Сейчас в бумагах посмотрю... Вот они все: фирма «Атлет», какой-то «Брок-инвест», агентство «Сова»...

— Как вы сказали?!

— Что, знакомая? Вспоминай, Карин... Руководителем у этой «Совы» некто Савенков. Ни о чем тебе эта фамилия не говорит?

Савенков не знал дорогу к даче, где уже два дня «отдыхал» Тучков. За руль села Варвара... Они могли быть на месте и через сорок минут, но катались уже около часа. Варя проделывала все почти без подсказок. Она то резко увеличивала скорость, то останавливалась или неожиданно разворачивалась, то уходила на проселочные дороги и петляла по пустынным деревенским улочкам. «Хвоста» не было, но они продолжали проверяться даже на последних километрах.

То, что Варвара называла «дачей», оказалось маленьким щитовым домиком на шести сотках. Но участки были старые, заросшие всевозможной зеленью и потому уютные.

Тучков встретил их как самых близких друзей. Оно и понятно. Во-первых, Савенков его спаситель, а во-вторых, два дня полного одиночества после такой встряски...

Разобрав привезенные продукты, они разместились на веранде и сразу приступили к деловым вопросам. Правда, Савенков сделал попытку осмотреть участок, но истосковавшийся в бездействии Тучков почти силой усадил его в плетеное кресло и начал очень решительно:

— Я сегодня с вами уеду, Игорь Михайлович. Сколько мне здесь сидеть? Неделю, две? Что изменится?

— Вот и давай, Паша, стараться, что б изменилось. Но без эмоций и спокойно... Эти ребята, которые тебя не дострелили, сейчас в очень большом волнении. Они свое профессиональное лицо потеряли. Очень грубая ошибка. Значит, они будут все на ушах стоять, землю рыть будут, что б тебя отыскать и, так сказать, исправить свой недочет.

— Так что мне теперь — в Москве не появляться?

— Обязательно надо появиться, но только когда надо... Вот что, Павел, давай для начала обеспечим полный обмен информацией, а то наша первая встреча была очень сумбурной.

— Согласен, Игорь Михайлович. Оказалось, что сейчас мы с вами играем в одной команде. И противнику нас, похоже, общий.

Через час разговора на столе уже был десяток листов бумаги с квадратиками, кружками, линиями. Все эти схемы с версиями были похожи. Главное, что в центре был прямоугольник со словом «Дронт»...

— Ну что, Павел, давай подводить итоги. Сухой остаток, так сказать... Крылов с Настей и твой Пегас в сложном положении, но помочь им отсюда мы пока не можем. Камчатка — далеко, а связи с ними нет. Это первое. Дальше: твой генерал Баскаков — темная лошадка. Пока ясно, что он как-то связан с Кариным, но это все. Теперь — «Дронт». Похоже, на его счету и Маруев, и Кавторадзе, и Лазутин, и еще кто-нибудь. Если этот Карин за тобой охотился, то на «Сову» он выйдет быстро. Уже, вероятно, вышел... Значит, так: завтра Варвара отправляется к Дибичу, а я — к Карину.

— Зачем?!

— Надо, Павел, встречать опасность грудью. Если Карин не идет к Савенкову, Савенков первый пойдет к Карину.

Конец августа всегда был «мертвым сезоном» для «Дронта». Уже с начала лета состоятельный клиент начинал оздоравливаться своими доморощенными способами: кто на даче с банькой и шашлыком, кто «на югах», поближе к ласковому умиротворяющему морскому прибою. Но многих еще держали в городе дети. Сейчас в последний предучебный месяц чадолюбивые мамаши совершенно забыли о массажах и жемчужных ваннах и полностью отдались своим отпрыскам.

Сразу после отбытия Дрожжина с группой Карин распустил на месяц почти весь штат. Сейчас это было очень кстати. Ему показалось, что первый раз за последние четыре года он освободился от текучки и может спокойно все обдумать. Нет, не то, о чем вчера на Ленинских горах поведал ему генерал Баскаков. Не о старом его друге Савенкове и его «Сове», не об исчезнувшем майоре Тучкове, который почему-то крутился вокруг «Дронта». Это были важные, но проходные, решаемые вопросы. За свою жизнь Карин решал десятки и сотни более сложных ребусов-кроссвордов. Однако поводом для капитальных стратегических раздумий был именно вчерашний разговор. Даже не сам разговор, а странное чувство, впечатление, что Баскаков сильно напуган. И это были не определенные опасения, а плохо скрываемая паника.

Баскаков... Карин познакомился с ним четыре года назад, когда только начинал свой бизнес. Тогда он был готов принять помощь от кого угодно. И особенно в тот день, когда появился у него тогда еще полковник Баскаков.

Утром этого дня он попал под «пробивку». Теоретически он знал, что это такое. И даже, как ему казалось, был готов к такой ситуации. Но одно дело слышать от агентуры или читать в сводках, как незагруженная «крыша» ищет себе новых «подшефных», а другое — самому попасть под этот ознакомительный «наезд» братвы:

Накануне в кабинете Карина завершили сборку мебели, и он в первый раз восседал в новом мягком кресле. Внизу переругивались рабочие и стрекотали дрели — заканчивались работы в секции водных процедур.

В кабинет вошли трое. Один — остался у двери, другой — проскочил к окну, а третий, очевидно главный, уселся напротив Карина и достойно выдержал мхатовскую паузу, чуть слышно барабаня костяшками пальцев по столу.

Карин до сих пор не может вспомнить их лица. Все трое были похожи друг на друга, как грузины на Центральном рынке.

Главный разговаривал очень вежливо. Может быть, это так показалось. Но явных угроз, надрывного крика, хрипа и «фени» не было. Просто у Карина безразличным тоном поинтересовались, кому он платит и кто его охраняет.

Он знал, что ни к коем случае нельзя говорить, что он свободен, что он сам себе найдет охрану, что у него и брать-то нечего и другие подобные глупости. У братвы свой кодекс чести и свои правила игры. Его сразу бы «застолбили», а уж кто первым свеженького фирмача заарканит, тот и «доить» его будет всю жизнь. Таков порядок. Это напоминало времена первопроходцев: чья первая нога ступила — тот и хозяин.

Карин, даже не сдерживая естественное волнение, сообщил, что он под опекой «соответствующих органов с Лубянки».

— Телефончик опекуна?

— Не могу, господа. Меня не уполномочили.

— Вот если через два дня они тебя не уполномочат, будем считать, что ты с нами пошутил. Но это на первый раз. Мы таких шуток не любим.

Когда «господа» удалились, Карин начал лихорадочно перебирать своих бывших коллег. На такое мало кто пойдет. Надо не только дать свой служебный телефон, но, возможно, выйти на «стрелку» и, предъявив удостоверение, заверить «первопроходцев», что у фирмача есть достойная и добротная «крыша» и при капитальной «разборке» им ничего уже не светит...

А к вечеру у Карина появился Баскаков. Он был похож на обычного полковника предпенсионного возраста, готовящего свои «запасные аэродромы» и согласного на любое сотрудничество. Он действительно был готов на многое, и Карин как-то сразу успокоился.

Но это было в первую их встречу. На следующий день Баскаков положил перед Кариным лист бумаги с колонками цифр. Внешне это напоминало шифровку из старых шпионских фильмов, но это было что-то другое.

Баскаков не дал Карину времени разобраться в этих сумбурных строчках. Он начал говорить быстро, убаюкивающим, ласковым и одновременно зловещим полушепотом:

— Вы только не волнуйтесь, Юрий Иванович. Эту бумажку я вам оставлю. Потом все аккуратно сверите. Здесь вот номера дел, а это — странички... Странно, но все эти дела были у вас в руках. А этих страничек в них уже нет... То есть кое-где есть, но только там, где вы перенумеровали. Зря. Заверительные надписи своей рукой подделали... Интересные были документики. И рукописные сообщения из рабочих дел агентуры, и сводочки из разработок, и сигнальчики из литерных дел... Конечно, на стопроцентное уголовное дело здесь тянет, но слабо. Морокй много. Обыски, экспертизы, сличение почерков, отпечатков. Муторное это дело. Но есть еще несколько фактиков. Возможно, и косвенных, но для суда — убийственные… Вернее — для подсудимого. Посмотрите сюда — я красными галочками отметил. Это агентурные сообщения некоего Садура, который в свое время в благородном патриотическом порыве стучал. И на кого?! На того, кто сейчас является одним из наших светочей, одним из лоцманов. И все бы ничего, но сейчас Садур, в миру Садиков Артур Ильич, тоже не маленький начальник. Даже смог вам, Карин, этот особняк выделить. И почти за-бесплатно. С чего это он такой добрый?

Баскаков встал, подошел к окну и, повернувшись спиной к Карину, размял плечи и замер, закинув руки за голову. Так не ведут себя в чужом кабинете. Гость явно давал понять, что он здесь хозяин, а не проситель, не будущий пенсионер, ищущий выгодное теплое место. И еще он демонстрировал полное спокойствие и уверенность. Он совершенно не боялся, что после этого разговора Карин не подскочит сзади и не приласкает его по темечку пепельницей из яшмы или гордо восседавшей на столе бронзовой птицей о двух головах.

Через минуту Баскаков обернулся и жестом пригласил Карина в дальний угол кабинета, где около маленького столика стояли два одинаковых кресла. По дороге он мимоходом открыл служебный сервант, вытащил первую попавшуюся бутылку и пару фужеров. И только когда по кабинету распространился хвойный и пряный можжевеловый аромат, стало ясно, что в ярком импортном сосуде был джин... Только потом Карин понял, что в этом было что-то символическое. Именно в этот день Баскаков «выпустил джинна из бутылки». Но Карин понял это лишь через два года. А пока что он пил, молчал и слушал:

— Смотрю я на твою мебель, Карин, и восхищаюсь. Отличный вкус. И спонсор у тебя отличный. На какую сумму тебя Мирагян облагодетельствовал? И интересное совпадение: о нем тоже были документы и тоже пропали... Скажи, Карин, ты их сразу ему передал или частями, абзацами? Абзац — и мебель, абзац — и душ Шарко, абзац — и финские светильники... Теперь, мне кажется, ты все от него получил. Так сказать — полный абзац... Да улыбнись ты, Карин. Не жажду я твоей крови. Наоборот... Мне много от тебя не надо. Буду изредка заходить, отдыхать. Расслабимся, посплетничаем, о политике посудачим...

Баскаков не обманул. Почти год он приходил просто так, ничего не требуя. И Карин успокоился. Вначале он думал, что из него собираются сделать агента. Все было очень похоже: Баскаков «осуществил вербовочный подход с использованием компрометирующих материалов». Но, по всем правилам, за этим должно было последовать закрепление: подписка, выбор псевдонима, первое письменное сообщение. Но ничего этого не было... Кроме того, Карин знал, что бывших сотрудников вербовать запрещалось. Так было. Но за эти годы в руководстве сменилось столько новых «метелок», что теперь мести могут совсем по-новому...

Но обо всем этом Карин размышлял лишь в первое время. Потом беседы с Баскаковым стали ему просто интересны. Их взгляды на мир совпадали во всем. Они с жаром клеймили новых руководителей — рыжих, картавых, лысых, говорливых, вороватых. Они были уверены, что скоро взбесившийся маятник российской истории качнется в обратную сторону и восстановится порядок, стабильность, славянское единство, гордость за свою страну. А они должны быть готовы поддержать или даже возглавить это движение. Для этого нужны надежные люди и деньги.

Люди постепенно находились. Так, с подачи Баскакова, у Карина появился боевой зам — Вася Дрожжин.

А деньги... Однажды Баскаков дал Карину интересную наводку. Один фирмач совсем зарвался. Он заглатывал один за другим государственные кредиты и крутил их так, что деньги исчезали, но виноватых не было. Он воровал, но делал это на достаточно законном основании. Во всяком случае, на суде его позиция была бы неуязвима.

Но Баскаков нашел пятку у этого Ахиллеса. Теперь оставалось только потрясти этот денежный мешок и ополовинить его.

Все прошло настолько гладко, что Карин с нетерпением ожидал нового задания. Главное, что все это не было банальным рэкетом. Это было торжество справедливости, да и основную долю полученной добычи планировалось употребить на благородные цели. И Баскаков подкидывал ему новых и все более сложных клиентов.

Потом как-то сама собой возникла идея, что нужны не разовые акции, а сеть из богатеньких дурачков, готовых в любой момент отдать все. Для этого они должны быть так повязаны, так запутаны и заморочены, что подготовивший капкан Карин будет казаться для них благодетелем. Тут незаменимым оказался Дрожжин. Он быстро подхватил идею и начал раскручивать инсценировки с холостыми патронами и кровью из вишневого компота.

Карин потешался над тем, как мнимые убийцы смотрели на него с мольбой и покорностью: «Только не выдавай!» Потом они привыкали и часто втягивали в эту рискованную игру своих не менее состоятельных друзей.

Все это можно было воспринять как яркий розыгрыш, как шутку, в крайнем случае — как легкую, артистическую и не очень наказуемую форму мошенничества. Но где-то случился сбой, и появилась уже не вишневая, не компотная, а настоящая алая кровь. И появился первый труп.

А дальше все пошло-поехало. Появлялись и исчезали нежелательные свидетели. Возникали и разрешались сложности с несговорчивыми клиентами. Потом от Баскакова начали приходить заказы без объяснения причин.

Карину нравилась такая жизнь. Он всегда был авантюристом. Теперь он и представить не мог себя в роли простого руководителя фирмы, где оздоравливают и формируют тела стареющих бизнесменовых жен, где в журчащих «джакузи» и на неподвижных велосипедах усталые фирмачи снимают стресс и поднимают тонус. Все это не для него. И он был благодарен Баскакову за возможность постоянно испытывать азарт, риск, удовольствие от игры, от борьбы за психологическое превосходство.

При этом он никогда не чувствовал себя тривиальным бандитом. Просто несколько изменилась обстановка, но он, Карин, продолжал бороться с внутренним врагом, с теми, кто разрушает основы, грабит народ, ослабляет безопасность страны... И осознавал себя Карин в структуре, в обойме, в действующем резерве. Это чувство подтвердилось и усилилось, когда Баскакова сделали генералом.

Но Карин никогда не видел его таким, как вчера на Ленинских горах. Таким испуганным, робким. Чего бояться, когда за тобой вся мощь такой конторы? И кого испугался? Сбежавшего недостреленного майора? Так он сам сейчас забился в какой-нибудь угол и дрожит... Но найти его действительно надо. И единственно реальный пока путь — через Савенкова.

Еще вчера вечером Карин направил ребят пошуровать в офисе «Совы». И сейчас все уже работало — телефон на «прослушке», «жучки», наружный пост. А через два дня можно нанести визит к Савенкову. И придумывать ничего не надо. Они же тогда на похоронах Маруева договаривались о встрече. Старые друзья все-таки...

Размышления Карина прервал мелодичный звонок прямого телефона от секретарши:

— Юрий Иванович, тут к вам господин Савенков. Вы можете его принять?

— Конечно! Немедленно проводи его ко мне, чень дорогой гость.

Карин очень не любил такие совпадения. Не любил, когда что-нибудь идет не по его плану, когда не он делает первый шаг...

— Ну, Карин, ты и кабинет себе отгрохал. Мебель-то какая! Шикуешь... И убери, убери коньяк. Не поверишь, но я к тебе по делу... Ты слышал, у нас в Беляево стрельба была?

— Нет, не слышал.

— Да, сейчас этим никого не удивишь. Не то что раньше. Помнишь, по армянскому взрыву целый год все на ушах стояли. И взяли-таки злодеев.

— Да, сейчас привыкли. Стреляют, жгут, режут — и тишина.

— Верно... Так вот, Карин, стреляли прямо у моего подъезда. У офиса. Две автоматные очереди.

— Убили кого?

— Нет. Но тот, в кого стреляли, — сразу ко мне вломился.

— Почему это?

— Говорит, что ко мне и шел. Показал удостоверение. Майор из ФСБ... Титов или Тишков, неважно. Так у него какие-то сомнения по Маруеву были. Я ему все пояснил. Мол, занимался я этим делом — чистое самоубийство... Потом он про твою фирму спросил, про «Дронта». Выяснил, что Маруев у тебя бывал. Я говорю, Карина ты вообще не трогай. Это хороший человек, надежный, наш человек.

— И что Тучков?

— Похоже, все понял и ушел. Я, говорит, в отпуске, поеду с семьей на юг... Я бы, Карин, не придавал этому большого значения, но решил тебя предупредить. На тебя никаких наездов не было?

— Нет, у меня крыша надежная.

— Из наших?

— Из наших. Но не мелочь, как у многих. Самый высокий уровень.

— Неужто, Карин, тебя генерал опекает?

— В точку попал, Савенков. Ты всегда был классным аналитиком.

— Завидую. У меня только и название, что «детективное агентство». А так — наследственные дела, долговые расписки, финансовые склоки... Завидую. С такой крышей не только же охрана, но и... совместная работа.

— Не без этого... И не только в интересе дело. Смотри, как обстановка меняется. Эти, что сейчас у руля, они почему вдруг из завлабов в министры выскочили. Потому что точно момент уловили. И связи нужные имели, и активность проявили... Илья Константинович так прямо и говорит: через год мы у руля будем. И уж тогда посажаем. Всех, кто к этому времени уцелеет...

Думалось плохо. Олег стоял на площадке перед привязанным к столбу Николаем и не знал, что сделает в следующую секунду... Это могла быть и очередная проверка. Но в автомате-то — не холостые. Не стали бы они так рисковать своим человеком. Значит Николай действительно охотился за документами Дрожжина и живым они его не отпустят...

Крылов повернулся к Дрожжину и заговорил громко и зло:

— Заговорит он, Василий. У меня — заговорит. Может, не один он такой шустрый... У тебя гранаты есть?

— Есть. А что?

— Я из него Чебурашку сделаю. Заговорит, гад.

— Это что такое?

— Я ему по гранате к ушам привяжу... С этим он заговорит. Есть такие, что пули не боятся. А как представит, что с ним после этого будет... Так где гранаты? И еще — нож острый и веревка подлиннее... А вы все отойдите в дальний угол. Чтоб осколками не посекло.

Группа покорно сдвинулась на край площадки. Двое даже легли на землю за каменистым бортиком бассейна.

Олег демонстративно положил гранаты у ног пленника. Затем туда же опустил веревку, предварительно распутав ее и отмерив на руке метров двадцать.

Поигрывая ножом перед лицом Николая, Олег, отвернувшись от зрителей, прошептал: «Как ноги? Бежать сможешь?» Не ожидавший подобных вопросов пленник соображал несколько секунд. Лицо его почти не изменилось, но глаза округлились и приобрели менее страдальческое, осмысленное выражение. Он не сказал ни слова, а только решительно моргнул, что, несомненно, означало: «Все в порядке. Могу и бежать».

Олег обошел приговоренного, оценивая прочность его крепления к столбу... Не так все сложно. Руки не связаны. Капроновая тонкая бечевка не давала вырваться, но рассечь ее можно было одним ударом ножа. Одним взмахом...

И Олег сделал этот взмах! Левой рукой было не очень удобно, но в правой был автомат. Почти одновременно он дал короткую очередь под ноги боевиков «Дронта» и заорал:

— Лежать! Всем — лежать! Лицом вниз! Ноги раздвинуть! Руки на затылок!

Команду выполнили быстро и дружно. Пять тел еле поместились на краю площадки. Лежали тихо и мирно. Слышалось только журчание и бурление воды на дне ущелья и жалобные стоны Тиграна. Похоже, что его зацепило. Неудобно стрелять из автомата одной рукой. Вот и зацепило. Но раз стонет, значит, жив...

Николай хромал. Плохо слушались руки в отметинах от осколков, ожогов, веревок. Но голова работала нормально. Освобожденный, он не бросился к спасительному мосту, а поплелся в глубь площадки, где у скалы на плоском камне лежали три сумки. Он повесил на себя ту, что принадлежала Дрожжину, а две другие поволок по камням к краю ущелья и сбросил вниз. Сделал он это очень уверенно. Олегу даже показалось, что Николай точно знает содержимое этих сумок.

Из всей группы только Тигран стонал и ерзал, стараясь ощупать рану на ноге. Остальные лежали смирно и не поднимали головы, повинуясь периодическим окрикам Олега. Он же, отложив в сторону автомат и стоя на коленях у самого основания моста, сооружал перетяжку: гранаты прикрепил К несущим канатам и чуть заметные веревочки от колец поперек моста. Невысоко, на уровне лодыжек...

Николай уже доковылял до другого края обрыва, когда Олег, завершив работу, встал, прикрикнул на лежащих в последний раз, дал для острастки прощальную автоматную очередь и стал отступать по мосту, осторожно пятясь и стараясь не смотреть вниз. Он догнал Николая уже на холме. Это было последнее место, где, оглянувшись, они могли увидеть еще качающийся мост над ущельем, выдолбленную в скале площадку за мостом и саму скалу, дышащую, испускающую в разных местах облачка пара и струйки горячей целебной воды, разукрашенную наростами оранжевых и ярко-желтых отложений и редкими кустиками цветов на уступах...

Дрожжин первым пришел в себя. Он поднял голову, вскочил на ноги и, вытаскивая пистолет, бросился к мосту. Он сразу заметил на холме беглецов и рванулся по мосту, не выпуская их из виду... Это его и сгубило. Он был достаточно опытен, чтоб оценить предназначение тех веревочек, за которые зацепился. За четыре секунды он даже успел затормозить свой стремительный бег, развернулся и рванулся назад. Но это не помогло. Взрыв поднял его вместе с досками и обрывками канатов. Они на секунду замерли в воздухе и, набирая скорость, стали опускаться вниз... Олег непроизвольно поежился, представляя себе последние секунды этого падения...

На поляне перед пещерными апартаментами было все спокойно. Очевидно, за грохотом горного потока и шумом леса здесь не обратили внимания на звуки выстрелов и взрывов. Лейтенант, завершив утреннюю возню с машиной, помогал у плиты, а Настя суетилась у стола. Она накрыла его на девять человек.

Олег понимал, что время у них есть. Даже если оставшиеся на площадке решат начать погоню, то без моста это не очень у них получится. Не менее часа они будут карабкаться вниз по скале и пробираться по камнелому вдоль горного потока. Это так, но действовать надо решительно. Тем более что Николаю требовалась помощь.

— Анастасия, неси скорее аптечку! Раненый у нас... А ты, лейтенант, садись за стол. Есть срочный разговор.

Лейтенант покорно выполнил команду. Он вообще был очень дисциплинированный. Исправный служака. Это было очевидно даже по отношению к фирме. В таком месте и в такое время мог бы и расслабиться. Так нет — мундир на все пуговицы и кобура отвисает. А значит в ней не вчерашняя газета и не бутерброд, а полновесный «Макаров»...

— Садись, лейтенант, садись... Видишь, каку нас получилось? Несчастный случай... Срочно в город надо. Как у тебя с машиной?

— Полный порядок.

— А ключи где?

— С собой... Я их всегда в нагрудный карман кладу. Так надежнее.

— Хорошо... Тебя как зовут-то, лейтенант?

— Василий...

— Вот что, Вася, мы без тебя поедем... Ты только спокойно сиди. Не дергайся. У меня и автомат с предохранителя снят. Не резон тебе дергаться... Сейчас Николай у тебя ключи от машины возьмет и пистолет... Вот, молодец. Я тебе твой пистолет вон под той березой оставлю. Видишь, там на повороте? Но это потом... Сиди смирно. Нам еще вещи надо собрать.

Только когда грузовик проехал первые сто метров, Василий встал из-за стола, поправил форму и быстрым шагом направился по дороге. Заметив, что машина действительно остановилась у далекой корявой березы, лейтенант припустился, как на кроссе в милицейской школе... Черт с ней, с машиной. Главное, оружие он не потеряет. Свое, боевое, табельное...

Олег Крылов первый раз в жизни сел за руль грузовика, но в суматохе даже не вспомнил об этом. Трудности начались при переправах. Машина не слушалась руля, ее бросало, разворачивало, протягивало по скользким валунам. Спасало то, что брода не было. Везде — пологий берег и небольшие глубины: где по колено, где по пояс. Нет наших обычных илистых ям, омутов, водоворотов.

Через час пути Олег выбрал удобное для стоянки место и заглушил двигатель. Вывалившись из машины, они разместились на траве и первые минуты просто молчали.

Тишина... Они впервые за последнюю неделю ощутили ее. Гомон «Шереметьево», гул самолета, автобуса, грузовика, многоголосье банкетов, глухой грохот горного потока — все это осталось позади.

Общей картины всего, что случилось, не знал никто. И меньше всех знала Настя. Но первым начал задавать вопросы Олег:

— Давай, Николай, выкладывай все. Мы с Настей из-за тебя в такую заваруху влипли. Имеем право знать детали... Ты зачем к Дрож-жину в сумку полез? И, как я понимаю, не в первый раз?

— Из любопытства... Аты зачем меня спасать начал?

— А я из глупости... Вот и отлично! Договорились. Один дурак помог другому любопытному. А заодно и Дрожжина грохнул, и Тиграна подстрелил, и пистолетик у представителя власти отнял, и машину милицейскую угнал. Какие еще вопросы?

— Здорово ты меня, Олег, припечатал. Но зря. Я и сам понимаю, что нельзя нам друг перед другом темнить... Я здесь по заданию... одной спецслужбы.

— И большая спецслужба?

— Очень большая.

— А мы тут по заданию маленькой спецслужбы... Ладно, Николай, эти подробности мы потом уточним, в Москве. Если доберемся... Что тебе известно о «Дронте»?

— Мало... Есть на них заказные убийства. Два случая точно знаю... Информацию на нужных людей собирают, телефоны слушают, «жучки» ставят... Я уверен, что в этой тетрадке Дрожжина все должно быть: заказчики, исполнители, жертвы, сроки. Я точно знаю.

— Откуда это ты знаешь? Да еще точно?

— А я в самолете и полистал. Всего пару минут. Дрожжин, когда уходил, всегда ее с собой брал. А один раз оставил. Это что-то вроде дневника. Списки, отчеты, планы. Но сразу не разобрать. Зашифровано. Ни одной фамилии нет. Только инициалы. «КЮИ» — это, понятно, Карин Юрий Иванович. Часто еще какой-то «БИК» встречается. Давай, Олег, посмотрим.

— Не время. Нам еще до Москвы добраться надо... Когда у них сеанс связи? Не могли они с Тимановских источников с базой связаться? Может, нас Иван Полупанов уже с пулеметом ждет?

— Нет, Олег, связаться они не могли. И не смогут. Я же рацию в ущелье выбросил. Она у них в красной сумке была. А связь с Петропавловском — через два часа. Успеем.

— Что Ивану-то врать будем?

— Это ты, Олег, сам сочиняй. Я буду больного изображать. Тем более что действительно у меня все болит...

В полдень они прилетели в Москву. Все восемь часов полета солнце светило в левые иллюминаторы. Для них в любой момент был полдень — и над Красноярском, и над Тюменью, Уралом, Волгой. Странно... Олег даже подумал, что по солнечным часам время для них остановилось. Относительно солнца они стояли, зависли в одной точке, а земля сама прокручивалась под ними, приближая нужную точку — аэропорт «Домодедово»...

Олег вышел из самолета одним из первых. К трапу подали маленький автобус. Это хорошо. Все не поместятся. Значит, Настя поедет на втором. Значит, у него будет время спокойно осмотреться... Войдя в здание аэропорта, Олег сразу увидел в толпе встречающих того парня, «хозяина» квартиры на Миусской. Он единственный был в темных очках и старался не смотреть в сторону прилетевших. Это он так конспирировался, дурак. Вся толпа жадно всматривается в лица, ищет своих, а этот лишь искоса бросает взгляды. Когда парень вдруг наклонился и стал с интересом разглядывать пол, Олег понял, что он замечен и взят под наблюдение.

В любой ситуации можно найти что-нибудь положительное. Пока Олег выбирался на плотно заставленную автомобилями площадь перед зданием аэропорта, он с удовольствием хвалил себя за аналитические способности. Молодец, угадал! Они прислали именно этого, миусского, парня. Только он хорошо знал Олега в лицо. Он да Карин с Дрожжиным. Но Дрожжин уже никогда не прилетит в «Домодедово». А Карин... Он не полез бы вперед. Но он где-то здесь, на площади. Или рядом — в лесу, на повороте трассы, на посту ГАИ... Они не дадут им с Савенковым доехать до Москвы. Но они и не будут просто стрелять или взрывать их прямо здесь. Во-первых — очень людно, трудно оторваться. И во-вторых — им нужен дневник Дрожжина, нужно знать, где Николай, где Настя...

Настя в этот момент стояла у огромного окна на втором этаже аэровокзала. Вещей с собой у нее не было — она с трудом впихнула дневник в обычную женскую сумочку со стандартным набором мелочей.

Волноваться пришлось только первые минуты. Настя сразу успокоилась, когда увидела внизу Олега, медленно пробирающегося между машин. Как они и договаривались, он несколько раз останавливался на свободных площадках и размахивал руками. Со стороны могло показаться, что он ищет встречающего. Но она знала — эти жесты для нее... Настя видела и Савенкова, стоявшего у своей «Волги» в самом дальнем углу площади. Вот он увидел Олега и бросился к нему. Обнялись. О чем-то говорят. Минута, две, три... Вот пошли, нет — побежали к машине. Но сесть в «Волгу» они не успели — их окружили молодые ребята, появившиеся с разных сторон, и буквально внесли в стоящий рядом огромный черный джип...

Настя еще минут пять смотрела в одну точку, как будто ждала, что машина вернется, из нее выйдут все, радостно пожмут друг другу руки и разойдутся... Потом она вспомнила, что говорил ей в самолете Олег. Он несколько раз повторял это и заставлял повторять ее. Тогда они смеялись, называя это «инструкцией пастору Шлагу»... Настя покрепче прижала сумку с дневником Дрожжина и пошла искать телефон...

Телефон настойчиво звонил каждые пять минут. Но у Дибича были крепкие нервы. Он лишь поглядывал на аппарат, но не поднимал трубку. Этот городской номер знали только жена и дети. Да еще с десяток друзей. Но сейчас было не до них. Генеральский кабинет напоминал муравейник. Группы сотрудников быстро входили, докладывали, получали взбучку или новое задание и уходили, убегали, улетучивались...

К обеду суета начала стихать. При очередном настойчивом звонке настойчивого телефона Дибич снял трубку:

— Анатолий Михайлович, это Крылов Олег вас беспокоит. Я напомнить хотел. Завтра у нас с Настей свадьба. Ждем.

— Непременно, Олег. Уже и подарок заготовили... Без нас не начинайте. На свадьбе обязательно должен быть генерал... Обещаю не опаздывать. Правда, сегодня утром полная запарка была. Взрыв, сразу три трупа. На фирме «Дронт». Не слышал о такой?

— Слышал.

— Я думаю — это обычная бандитская разборка. Эти гады бомбу в директорское кресло вмонтировали.

— Карин погиб?

— Погиб? На кусочки разметало!.. Такты и Карина этого знал?

— Встречались.

— Но я думаю, что сегодня мы от этого дела избавимся. ФСБ заберет. Там их генерал под взрыв попал. По каким-то делам к этому Карину зашел — и капут. Случайность. Ирония судьбы... Слушай, Олег, а ваши уши в этом деле торчать не будут?

— Надеюсь, что нет. Не станут они глубоко копать. Никому это не выгодно.

— Да и зацепиться не за что будет. Я у своих спрашивал об этом «Дронте» — все говорят: «Мирная контора, спокойная заводь...»

— Это, Анатолий Михайлович, только на первый взгляд — «спокойная заводь». На самом деле — это тихий омут, где Карины возятся...

Петр Кириллович был неуловим, причем как-то странно. С одной стороны, он был не просто доступен, а то и дело названивал мне с разными вопросами, с другой — как только я пыталась заговорить о том, что меня беспокоило, он тут же обрывал разговор и давал отбой, обещая перезвонить. Поскольку он не производил впечатления человека, который может пообещать, да еще трижды, а потом не сделать, я терпеливо ждала. Мне было о чем подумать.

Рассказать ли Лизке? Волноваться и кудахтать она будет отчаянно, но я-то знала ее мужественную душу. Да Лизка костьми ляжет, чтобы выручить Ульянку, если, конечно, ее надо будет выручать. Я могла с полной точностью предсказать, как она поведет себя, если я решу рассказать ей о подозрениях Пьера... да и о моих собственных. Сначала шум и крик, бурное негодование — невозможно! не может быть! только не наша Уля! — а потом верная и действенная помощь, стопроцентная надежность и поддержка. Когда я расскажу о том, как среагировала Улька на то, что мы пригласили частного детектива, она попытается найти другое объяснение ее поведению; я скажу, что Улька что-то от нас скрывает, а она ответит — да мало ли что... Может, вовсе и не то, что она убила двух человек. Словом, у Лизаветы верная душа й преданное сердце, Ульянкой она восхищается... положиться на нее можно железно! Останавливало меня только одно: я знала, как Лизка расстроится.

Однако сейчас — не до сантиментов. Совершенно очевидно, что Петр Кириллович подозревает нашу подругу, поэтому надо, как говорится, сплотиться, как ни малочисленны наши ряды, и отстоять ее. И лучше Лизки никто мне не поможет. К тому же она частично уже подготовлена к такому развитию событий.

Ульяна опять ушла в агентство — чуть ли не первый раз в жизни я была рада, что ее рядом нет, — и мне пришлось самой заканчивать все дела. Это было кстати: ждать звонка от Петра Кирилловича было очень уж тягостно, а будучи по горло занятой, я хоть отвлекалась от тяжелых мыслей. Наконец дневные труды были закончены, и я позвонила Лизавете, сказала, что мне надо поговорить с ней, чтобы как-нибудь осторожно изолировала Гошу.

— Беда? — коротко спросила Лизка изменившимся голосом.

— Пока нет. Надо будет отвести беду.

Она сказала, что Гоши нет, придет он, скорее всего, поздно, и я поехала к ней.

Встретил меня только Фантомас. Лизка стояла у кухонного стола и возилась с тестом. Как живое, оно ползло между ее пальцами, растекаясь по специальной разделочной доске. Это был старый Лизкин способ справиться с переживаниями — затеять не просто готовку, а трудоемкую, вроде крохотных пирожков или блинчиков с творогом.

Лизавета поцеловала меня. Я села на маленькую скамеечку, держа на руках Фантомаса, и смотрела, как она ловко режет тесто на маленькие ровненькие кусочки. Так и есть — будет лепить пирожки с начинкой.

— Пиастры! — оскорбленно заявил Пернатый.

— Да! — встрепенулась я. — Прости, пожалуйста, Пернатый, забыла поздороваться, меня сразу же Фантомас отвлек. Здравствуй!

— Пиастры, — проворчал попугай примирительно.

— Здорово, Ежка! — на всякий случай громко сказала я в пространство.

— Он спит в прихожей, зарылся в глубь полки, где лежат наши кашне и перчатки, — пояснила Лизка. — Ну говори, Сима, не томи.

Я рассказала ей все.

— Что за ерунда! — воскликнула Лизавета. — Он просто не знает Улечку, но мы-то с тобой хорошо ее знаем! Не могла она...

Я дала ей выговориться, а потом мрачно спросила:

— Ты думаешь, не могла?

Лизавета запнулась, внимательно посмотрела на меня и хотела что-то сказать, но у меня зазвонил мобильный. Я посмотрела — Петр Кириллович.

— Вы простите меня, пожалуйста, — извинялся он, — что все время названивал, а вам слова не давал сказать. Я был не один да к тому же занят...

— Петр Кириллович, — сказала я. — Сейчас я нахожусь у Лизаветы. Мы обе понимаем, что вы подозреваете нашу Ульяну бог знает в чем. Вам не кажется, что нужно как можно скорее разобраться в этом деле?

— Кажется, — ответил он, и в его голосе мне послышалось удивление. Очевидно, он, наоборот, полагал, что я стану всячески избегать этой темы.

— Тогда приезжайте к нам сюда, — попросила я. — Гоши нет, и мы сможем поговорить.

— Ваша задача будет — защищать Ульяну Павловну, — вдруг сказал Пьер. — Так я вижу это дело. Я пришел к выводу о ее виновности, даже ни разу не видя ее, и готов признать, что мог сделать слишком поспешные выводы. Так что вам придется очень настойчиво защищать ее. К тому же у меня есть к вам вопросы. Помните, вы говорили, что после открытия выставки поехали все вместе к Ульяне Павловне домой? Так вот, меня интересуют детали. Вплоть до самых мелких.

— Все, что хотите. Мы вас ждем. Адрес помните? Мы-то с Лизкой знаем Ульяну очень давно, мы уверены, что она ни в чем не виновата, и сделаем все, чтобы ей помочь.

И тут Лизавета преподала мне урок истинной дружбы и с легкостью показала, что я в этом деле — сущий младенец.

— Даже если она виновата, — спокойно сказала она, — мы все равно сделаем все, чтобы ей помочь.

— Мы больше ее не увидим, — сказала Лизка. — Больше никогда не увидим.

Мы сидели в моем кабинетике на выставке, который еще вчера был нашим — моим и Ульяны.

— А ты хотела бы ее увидеть? — спросила я.

— Нет.

В дверь постучали, вошла Евгения Юрьевна.

— Уже четыре часа, — недовольно сказала она. — Я дождусь проверки? Имейте в виду: помещение-то арендовано, у нас могут быть большие неприятности из-за этого паркета.

Речь шла о том зале, где была выставлена запонка с «Титаника». Стадо посетителей сильно вытоптало там участок пола, и Евгения Юрьевна воспринимала это как личное несчастье.

— Ульяна Павловна обещала принять решение — ремонтировать за наш счет или пойти на конфликт с арендодателем, — продолжала она.

— Ульяны Павловны сегодня уже не будет, — с трудом произнесла я. — И завтра, вероятно, тоже. Ей пришлось срочно уехать.

— Что случилось? — спросила Евгения Юрьевна, разглядев наконец выражение наших лиц.

— Все хорошо. Все замечательно. Просто ей пришлось уехать.

— Извините.

— Я завтра займусь этим, Евгения Юрьевна, я вам обещаю. Прямо с утра.

— Но договор на аренду подписан вами обеими...

— Я решу эту проблему, — пообещала я.

Это были не пустые слова — передо мной лежала доверенность на полное ведение дел, подписанная Ульяной Павловной Дунаевой по всей форме и заверенная аж двумя нотариусами. Доверенность была датирована четырнадцатым октября. Почти две недели назад. Срок ее действия не ограничивался, пока доверенность не будет отозвана.

С того момента, когда мы утром обе приехали на выставку и выяснили, что Ульяны нет, а на звонки она не отвечает, Лизка ни разу не заплакала и не запричитала, и меня это беспокоило. Целый день я, как автомат, выполняла работу, которую требовалось выполнять, ходила по залам, механически переставляя ноги, как кукла наследника Тутти, а Лизка все сидела в кабинетике. Если я возвращалась туда, она мертвым голосом говорила что-нибудь вроде «у этого Званцева дети, наверное, есть, боже мой, Сима» или «второй-то, второй, ну что за судьба такая ужасная, его же тоже кто-то оплакивает».

Пьер Безухов, вероятно из профессиональной осторожности, не назвал нам имени второй жертвы, и мы называли убитого «второй». Впрочем, при мне он как-то упомянул фамилию, но я ее тут же забыла, помню только, что она была абсолютно незнакомой.

Мне было немножко не по себе при мысли о том, что с Пьером придется разговаривать, но выбора не было, и я дала себе слово ответить на первый же его звонок. Звонок этот прозвучал в пятом часу — видимо, он был сильно занят и вспомнил о нас только в конце рабочего дня.

— Здравствуйте, Серафима, ну как, удалось вам сдержать слово?

— О да, — с чистой совестью ответила я.

Вчера перед уходом он заставил нас обеих пообещать, что мы ни слова не скажем о нашем разговоре Ульяне.

— А как Елизавета Александровна?

— Ничего, могло быть хуже.

— А Ульяна Павловна?

— Она... ее нет.

— Как нет? Нет на выставке?

— Она уехала, Петр Кириллович.

— И куда же? — спросил он изменившимся голосом, так что стало ясно — все понял.

— Не могу вам сказать, не знаю. Куда-то за границу.

— Серафима, — простонал он, как Лизка. — Серафима! Ну что ж, я сам виноват! Мне следовало предвидеть, догадаться...

— Вы и догадались. Я так и подумала: скажу ей, чтобы уезжала. И если она ни в чем не виновата — удивится и останется. А если виновата...

— Ясно, — сказал он. — Весьма умно. А вы знаете старинную притчу о том, как пяти разным людям, взятым наугад, в маленьком городе послали записку одинакового содержания: «Все известно. Уезжай»? И наутро всех пятерых в городе уже не было.

— Не тот это случай, Петр Кириллович, — сказала я. — Не тот.

Он явно был со мной согласен, потому что молча дал отбой. Даже прощаться не стал. Я тоже аккуратненько отключилась, немножко посидела, глядя прямо перед собой и ни о чем не думая, потом обняла Лизавету.

— Ну вот, Лизонька... Ну вот. Остались мы с тобой двоечки.

— Череп, — вдруг сказала Лизка.

Точно, Черепа-то надо забрать! Кто-то же должен кормить его! Как это похоже на Лизку — вспомнить о черепашке, когда у нас у самих крыша горит над головой. Я открыла ящик Улькиного стола — сверху, как я и предполагала, лежала связка ключей. Я показала их Лизке.

— Она о нем подумала, — обрадовалась Лизка. Мне тоже стало как-то полегче.

— Сейчас найдем в документах Ульянин адрес и поедем за ним, — пообещала я. — Возьми у Гошки навигатор, а то мне в жизни туда не добраться и оттуда не выбраться.

Пришлось мне разговаривать с Ляличем, чего я весь день старательно избегала. Объяснять ему или Гоше мы ничего не собирались. Просто скажем, что Улька уехала, уехала и больше не вернется, а это для нас — удар, большое горе, и мы очень просим никогда, никогда больше не говорить с нами о ней. Вот и все. Не знаю уж, насколько оба этим удовлетворятся, но мы не оставим им никакого выбора.

Стараясь говорить ровнее, я сообщила, что мы собираемся ехать к Ульяне, чтобы забрать Черепа, и рассчитываем на него в смысле закрыть выставку и позаботиться о безопасности экспонатов. Лялич молча кивнул и куда-то отправился; когда мы с Лизаветой вышли на улицу, зябко кутаясь в плащи, словно на улице был не теплый октябрь, а по крайней мере февраль, за рулем моей машины сидел один из охранников. Лизкину машину заперли на стоянке.

— Мне велено доставить вас на место, я знаю, куда ехать, — заявил охранник не терпящим возражений тоном.

Мы молча сели на заднее сиденье. Я ласково нажала на плечо Лизаветы, предлагая ей прилечь и положить голову мне на колени.

— Елизавета Александровна, вы можете сесть за руль, — предложил парень. — Я буду вам говорить, куда ехать... у меня есть навигатор.

— Нет, — отказалась Лизка.

Она всю дорогу сидела, привалившись головой к моему плечу; мы молчали. И дело было не только в том, что разговаривать при шофере было невозможно.

— Как вас зовут? — спросила Лизка, когда мы подъехали к воротам и он отправился отпирать замок, поигрывая отнятой у меня связкой ключей.

— Виктор, — бросил охранник на ходу.

— Посидите в машине, Виктор, — попросила Лизка. — Мы... сами туда пойдем.

— Конечно.

Замок был закрыт всего на один оборот и поддался с первого раза. Улька знала, что мы непременно приедем забрать Черепа.

В доме все было точно так же, как помнилось нам с последнего посещения. На столе, где мы так недавно вместе ели пиццу, стояла небольшая коробка из какого-то прозрачного материала, видимо оргстекла. Наверное, Улька позаимствовала ее на какой-нибудь из наших выставок. В коробке во множестве лежали капустные листья, некоторые из них носили на себе явные следы зубов. Мы сразу увидели Черепа: он сидел сбоку и меланхолично смотрел сквозь стекло.

— Привет, Череп, — сказала я.

Лизка заплакала.

— Может быть, возьмем и его? — спросила она, вытирая глаза и указывая на Фрола Фомича. — Как-то жутко оставлять...

— Это же не наше имущество. Может, есть какие-то законы...

— А чье это имущество?

— У Ульяны мать есть, наверное, она будет наследница...

— Так это еще когда, — протянула Лизка. — Она же... не умерла.

— Все равно что умерла, — решительно ответила я. — Возьмем Черепа вместе с этой коробкой?

— Давай, а то как же его везти? Я позову Виктора?

— Сами донесем, ерунда. Пошли отсюда скорее.

Я попробовала взять коробку под мышку, но она была не то чтобы тяжелая, а неудобная. Лизка подхватила ее с другой стороны, и мы, спотыкаясь, побрели к выходу. Вытащив коробку на улицу, мы поставили ее на небольшую кованую скамейку, и я пошла обратно в дом, чтобы забрать обе наши сумочки. В гостиной я немного помедлила и открыла шкафчик. Наверное, можно взять отсюда хотя бы то волшебное израильское снотворное, Лизке оно может пригодиться, да и мне, по правде говоря, не помешает.

Но пузырька в шкафчике не было. Выйдя опять на улицу, я тщательно заперла замок. Все-таки Улька сама оставила нам ключи, так что, наверное, мы можем приехать потом еще разок, без грозного ока Лялича и охраны, и посмотреть, что она взяла с собой и не надо ли еще что-нибудь сделать. Сейчас я не могу этим заниматься. Сейчас мне пока уж очень плохо и тяжело.

Лизка взяла Черепа на руки и поглаживала его по красивому узорчатому панцирю.

— Его в коробке очень трясти будет, — пояснила она и вдруг заорала как резаная: — А-а-а-а! Что это? Мышь!

Из машины выскочил пулей Виктор. Лизка визжала и показывала на стеклянную коробку. Я тоже взглянула и шарахнулась в сторону: капустные листья в углу шевелились.

— Мама! — всхлипнула Лизка и замолчала, словно ее выключили.

Капустный лист отвалился в сторону и из-под него показался... Череп. Он нервно направился через коробку, очевидно, недовольный такими переменами в своей судьбе.

— Господи! — я смотрела то на черепашку в руке Лизаветы, то на ту, что пересекала пространство по дну коробки.

— Их две! — восхитился Виктор.

— Да нет же, тут только Череп должен быть! — воскликнула Лизка.

Я молчала. Это еще что за новости? Уля купила вторую черепаху? Вроде бы не собиралась. И Черепа-то приобрела только после наших настойчивых приставаний. Пару, что ли, ему решила приобрести?

— Что делать? — спросила Лизка растерянно.

— Как это — что? Возьмем и эту. Не бросать же ее.

— Ты думаешь, она девочка? — обалдело поинтересовалась Лизка. — Которая... который из них Череп?

— Не знаю. — Черепахи выглядели совершенно одинаковыми.

Лизка взяла одну черепашку, я — другую, и мы молча сели в машину. Виктор аккуратно закрыл ворота и погнал обратно в Москву.

— Жалко, что больше не увидим поляну колокольчиков, — прошелестела Лизка. — Без Ульяны нам ее не найти.

Я ничего не ответила. Нам теперь без Ульяны много чего не найти. Дубовую просеку, например. Или новых клиентов. Господи боже! Неужели все это происходит на самом деле!

Черепашка под моей рукой молча скреблась коготками, я чувствовала ее сквозь тонкие трикотажные брюки. Было приятно.

— Возьмем каждая по одной? — спросила Лизка. Она была в таком шоке, что даже забыла стенать из-за своего пассажирского положения и только слегка побледнела, когда машину затрясло на дороге.

— Не думаю, что можно их разлучать. У тебя там и так всего хватает, заберу обеих к себе.

— А Маня?

— Мане придется пока потерпеть, а потом что-нибудь придумаем.

— Но как же ты ей их объяснишь?

— Придумаю что-нибудь. Или нет, погоди. Лучше я пока заберу их на выставку, поставлю коробку в нашем кабинетике, там никто их не увидит и никому они не помешают.

Лизка замолчала, а я всю дорогу сидела и напряженно думала. Мне почему-то ужасно не понравилось это внезапное раздвоение Черепа, стало казаться, что дело обстоит еще хуже, чем казалось утром... Хотя куда уж хуже-то? Откуда у Ульки две черепахи и почему мы ничего не знаем об этом? Что еще за новости? Что за странные дела творятся в ее доме? Может быть, Лизка права и надо было забрать оттуда на всякий случай бедного Фрола Фомича? Не хотелось бы его лишиться... или чтобы он раздвоился. Жутко как-то становится.

И я пожалела, что мы не выдержали морального напряжения и так быстро ушли из дома. Наверное, следовало хотя бы подняться на второй этаж, походить, посмотреть... Может быть, помимо второго Черепа, там нашлось бы что-то еще, что подсказало бы нам решение хоть одной из этих проклятых загадок.

Перед новым разговором с Серафимой надо было еще раз все хорошенько обдумать и разложить по полочкам. Пьер любил это делать, его вообще привлекали старомодные способы расследования. Записываешь то, что кажется тебе интересным или странным, валишь в одну кучу мелочи и самые важные факты, а там, глядишь, что-то и наклюнулось. Нельзя же явиться к Серафиме без какой-нибудь версии про запас, пусть и самой завалященькой.

Ситуация была, мягко говоря, непростая. Попробуй тут придумать версию! Ульяна Дунаева находилась всю ночь вместе с обеими своими подругами, по меньше мере в полутора-двух часах езды от места преступления — это доказано. Она совершила это преступление... это не доказано, но он уверен в этом, чует это своим реактивным носом, да к тому же у него практически есть признание самой убийцы. Она не стала бы уезжать, если бы была ни в чем не виновата.

Однако самым сильным доводом в пользу виновности Лунаевой Пьеру казалась та уверенность, с которой обе ее близкие подруги, отойдя от шока, согласились с его доводами. Они осознали, что Ульяна вполне способна на убийство, на ловкий обман; она может действовать быстро и тайком от всех, она непредсказуема.

Это ему легко обвинить ее в убийстве, он ее и не видел никогда, а им каково? Скорее всего, они подсознательно ощущали что-то... Он, впрочем, не психолог. Серафима помогла ей спастись от возмездия, наверняка при содействии и сочувствии Лизаветы... они любили Ульяну, и она их, скорее всего, тоже.

Поздно вечером, когда Фиалка, которой предстояли наутро важные переговоры, уже легла спать, Пьер уселся за компьютер и, немножко гордясь недавно обретенными знаниями, разделил страницу на две колонки. Он намеревался сегодня пойти по другому пути: в левой колонке записывать факты, а в правой — возражать самому себе.

Доводы в пользу виновности Ульяны Лунаевой начинались все с той же рукописи. Пьер быстро напечатал в левой части: «Только Ульяна или Серафима физически могли взять рукопись из запасника и подменить ее».

Против этого довода можно было возразить только одно, и Пьер записал справа: «Помимо Ульяны и Серафимы, это могла сделать, с некоторой натяжкой, Елизавета».

Через минуту под этой записью появилась другая: «Но это уже из области фантастики, к тому же надо учитывать и другие факторы, смотри ниже».

Дав самому себе такой совет, Пьер посмотрел ниже, но там ничего не было. Вновь напряженные размышления — с чего начать? — и левая колонка продолжилась: «Падение Ульяны Лунаевой, как подтверждают все свидетели, мог подстроить только один человек — она сама».

«Но нельзя считать полностью доказанным, что падение не было случайным», — возразила правая колонка. Теперь Пьер уже писал не останавливаясь.

«Ульяна занимается каратэ, имеет зеленый пояс, а значит, чисто физически могла легко совершить оба убийства. Важно». — «Само по себе это — не доказательство».

«Ульяна попросила Серафиму принести ей договор с бельгийским партнером. Это произошло как раз в тот момент, когда на выставке, в профилактических целях, отключали ненадолго сигнализацию. Серафима не могла понять, зачем этот договор ей понадобился. Скорее всего, Ульяна просто освобождала себе путь к рукописи, чтобы вернуть ее на место, и избавлялась от Серафимы». — «Теоретически возможно, что договор ей действительно был нужен».

«Ульяна видела, в каком именно плаще пришел Званцев, а Серафима — нет. Ульяна повела всех за собой и отделилась от остальных около лестницы, по которой можно было пройти в гардероб».

На это правой колонке ответить было нечего, и Пьер еще добавил: «С телефона Серафимы в интересующее нас время был звонок на телефон Ульяны Дунаевой, который, предположительно, находился в это время в кармане плаща убитого». — «Этого никто не доказал, но очень похоже на правду». Тут Пьер подумал и добавил: «Реактивный нос».

Выглядит убедительно? Он перечитал написанное. Да, не очень. Особенно если учесть, что дальше начинается алиби... Придется писать сразу же в правую колонку: «После открытия выставки все три подруги отправились к Ульяне, причем она сама на этом настояла. Ее дом находится в противоположной стороне от дома убитого Цей-ского...»

Тут Пьер остановился и довольно долго думал. В результате с левой стороны появилась надпись: «Что само по себе выглядит несколько подозрительно». Надпись эта мало помогла делу, потому что дальше уже долго оставалась активной только правая колонка: «Они приехали около одиннадцати, даже ближе к половине двенадцатого, — это и есть примерное время убийства Цейского. Шарфик Елизаветы: ночью Ульяна Дунаева не могла уехать и вернуться, даже если не учитывать время. В Москву все трое вернулись утром, снова вместе».

Тут Пьер опять немного подумал и, растравляя рану, написал внизу большими буквами и жирным шрифтом: «Стопроцентное алиби!» Вот черт! Опять то же самое!

Надо было как-то утешиться, и он написал в левой колонке: «Череп. Зачем Дунаева купила еще одну черепаху, да еще тайком от подруг?»

Ответа на этот вопрос не было, не было даже никакого приемлемого предположения, и он окончательно заскучал. Цель, которую он себе поставил, садясь за компьютер, заключалась в следующем: принять постулат, что алиби Дунаевой — ложное, и найти доказательство. Пока эта цель казалась недостижимой.

Надо хорошенько вспомнить рассказ Серафимы о деталях того вечера и, если получится, посетить дом Ульяны! Может быть, удастся разобраться на месте. Он же помнит, что Серафима рассказывала про еще что-то двойное, по какому-то там еще поводу звучало слово «два» или «второй»... или то была Елизавета? Может, ему просто запомнились эти фарфоровые уродцы — Тит Кузьмич и Фрол Фомич, их-то как раз — два или, во всяком случае, было два?

Нет. Было что-то еще... Тоже связанное с животными, но только не Череп, и не Фантомас, и не пернатый попугай этот... Как там он говорит? «Пиастры!» Ну что ж, чаще всего дело именно в них и стремительно летящие века ничего не меняют. Что же они там еще говорили про какое-то животное? Черт, лошадиная фамилия!

Он встал и прокрался в прихожую, чтобы вытащить из своей сумки блокнот. Вот и записи, которые он вел в тот день на Лизаветиной кухне, наслаждаясь цыпленком по-пиратски. Никаких животных тут нет, даже Череп не записан. Видимо, он решил, что и так запомнит, слишком яркая деталь...

Вот! Что-то про яркую деталь... Ну конечно! Лизавета сказала, что цвел «гиппопотам», и Серафима пояснила, что он крайне редко зацветает второй раз в году, а они уже видели его цветущим в свой предыдущий приезд.

Он резко встал и забегал по комнате. «Реактивный нос» подсказывал — горячо, горячо! — но Пьер отмахивался. Что выжмешь из того факта, что в доме Ульяны Лунаевой зацвел во второй раз некий цветок — он забыл, как правильно назвала его Серафима, — который обычно цветет лишь один раз в году? Разве это может иметь отношение к алиби? Да еще к такому алиби! Он не сомневался, что убийство — по крайней мере, убийство Цейского — давно и тщательно планировалось, а значит, тщательно готовилось и алиби.

Цветок зацвел во второй раз, и появилась... вторая черепаха! А Фрол Фомич, напротив, остался один!

Пьер резко выпрямился. Не может быть!

Как могла такая мысль прийти ему в голову! Это уже слишком, надо надеяться, он не спятил, раскалывая это хитроумное алиби!

Но мысль возвращалась. Несколько мелких деталей прицепились к ней, подтверждая безумную догадку. Вот черт, поздно уже! Можно ли позвонить Серафиме в такое время? Она наверняка не спит. Какой у нее сейчас сон! И не так уж и поздно, в конце концов! Он плотнее прикрыл дверь и схватился за телефонную трубку, утешая себя тем, что если она легла спать, то, надо надеяться, отключила телефон.

— Да, — сразу же отозвалась Серафима.

— О! — обрадовался он. — Скажите, пожалуйста, Серафима, вы всегда ездили гулять, когда бывали в доме у Ульяны Павловны?

— Здравствуйте, Петр Кириллович, — спокойно ответила она.

— Здравствуйте, — спохватился Пьер. — Извините, я... Так вы всегда гуляли?

— Довольно часто, — ответила она, подумав.

— И ездили в разные места? А кто принимал решение, куда именно ехать?

— Никто не принимал. Мы просто садились в машину, и Улька везла нас либо на дубовую просеку, либо на поляну колокольчиков.

— И чем же она руководствовалась, делая выбор?

— Не знаю. По сезону, наверное... Лизка желуди собирать любит.

— А скажите, Тит Кузьмич давно разбился?

— Примерно с год назад, — поколебавшись, ответила Серафима.

— Примерно с год? То есть как раз тогда, когда ваша подруга построила новый дом?

— Ну да, кажется, Тит Кузьмич как раз и разбился при переезде, или что-то в этом роде. Мы очень его оплакивали.

— Скажите, а снотворное...

— Снотворного там уже нет, — перебила Серафима. — Когда мы ездили за Черепом, я хотела захватить его, потому что оно может и мне понадобиться, и Лизке. Но пузырек куда-то делся из шкафчика, может быть, Улька взяла его с собой.

— Нет, — не согласился Пьер. — Мне кажется, я знаю, где он. И, если мне не изменяет память, вы говорили, что Ульяна Павловна провела в душе примерно двадцать — двадцать пять минут?

— Примерно так, может быть, чуть больше. Она была в душе примерно столько же времени, сколько мы обе, вместе взятые.

— А утром, по дороге в Москву, вы спали?

— Ну да. Дремали. Обычно мы по дороге работали, но Лизка постанывала сзади на сиденье, да еще снотворное это действовало.

— Разве вы не могли поработать дома у Ульяны Павловны, у нее же, наверное, есть компьютер?

— Есть, но я стараюсь его не трогать, однажды важный файл куда-то потерялся и Улька страшно злилась... Потом он нашелся, но я с тех пор у нее в доме к компьютеру не притрагиваюсь. Себе дороже.

Эта новая, случайно всплывшая деталь так органично вписалась в догадку Пьера, что он даже вздрогнул. Ну ничего себе, думал маленький детектив, ну ничего себе! Вот это да!

— Все, Серафима, — сказал он вслух. — Я понял, каким образом госпожа Дунаева обеспечила себе алиби. Теперь я смогу доказать, что оно — ложное... или, по крайней мере, представить ситуацию достаточно убедительно.

— Правда? — как-то вяло отозвалась она.

— Вас это не интересует?

— Интересует, — ответила Серафима.

Пьер понял. Ее это интересует, но во вторую очередь. А в первую очередь ее интересует то, что ее старая любимая подруга оказалась убийцей, погубившей двух человек, а она и не подозревала об этом. Остальное интересно, но это детали.

— Спокойной ночи, Серафима, — мягко сказал он. — Завтра мне надо кое-что проверить... Что мне сейчас действительно нужно, так это... это... это следователь Муслим Тихачев из полиции! Но поскольку он недоступен, я буду ждать до завтра, а как только будет информация, сразу же вам позвоню. Передайте от меня привет Елизавете Александровне...

— Передам, — сухо отозвалась Серафима.

Пока невозможно было подтвердить версию о двух домах полностью, потому что дом американца был недоступен; но снаружи его уже успели осмотреть и дать соответствующее заключение. На электронную почту Пьера поступили фотографии, ясно свидетельствующие о том, что дома в Голицыно и Мытищах с виду совершенно одинаковы. Они явно построены по одному и тому же проекту и выкрашены в одинаковые цвета. Улицы похожи, их и в самом деле можно спутать; на обоих участках растут одинаковые деревья, окна снаружи закрывают густые кусты сирени, а внутри на них висят совершенно одинаковые плотные занавески, закрытые наглухо. Так что предварительные выводы можно уже было делать с достаточной степенью уверенности.

С мотивами дело обстояло хуже. Сыщик был убежден, что секрет дела заключается в рукописи. Экспонат номер 214. Он, конечно, сделает свои любимые выписки, но вряд ли и в этом случае ему удастся таким образом дойти до истины — просто потому, что действия всех лиц, замешанных в эту историю, не могут быть связаны с содержанием рукописи напрямую.

Да и помимо рукописи оставались еще вопросы. Например, откуда Ульяна Лунаева взяла деньги на строительство домов; где взял такую огромную сумму Андрей Цейский, столь лихо обменявшийся богатствами с греком Андреасом Цескасом; зачем понадобилось Дунаевой доставать рукопись из витрины, если она и так имела свободный к ней доступ. И если первые два вопроса вполне можно было бы объединить в один — он уже практически не сомневался, что Лунаева была партнершей Цейского и деньги они доставали вместе, — то третий оставался сам по себе. Это, так сказать, по максимуму; но были и мелкие детали, которые тоже очень хотелось бы разъяснить.

Будь Цейский не химиком, а историком, можно было бы предположить, что Ульяне Дунаевой требуется только, чтобы он прочел рукопись. Прочтя ее, он узнал бы некую тайну, которую рукопись эта, безусловно, пока хранит. Чтобы пресечь распространение тайны, коварная партнерша убила его. Но что это за тайна, была бы ну хоть какая-то идея!

Идей не наблюдалось, и Пьер включил телевизор. Он иногда почитывал детективы и всегда поражался: как только следователь включал телевизор, там непременно как раз показывали что-то такое, что подсказывало ему развязку или хотя бы выводило на правильный путь. Просто удивительные совпадения попадались! Но он, видимо, не дорос еще до такого быстрого и легкого раскрытия дела. Показывали какую-то муть.

Крякнув, Пьер выключил голубой экран, зато опять включил текстовую программу и разделил страницу на две части. Потом, подумав, отменил деление, потому что возражать тут было не на что, надо было просто перечислить факты. Может, осенит.

Ульяна Лунаева сама задумала и организовала выставку и сама вела переговоры с владельцем рукописи. Долгие переговоры, хотя это и не самый ценный экземпляр на выставке.

Об этом ему рассказала по телефону Серафима; ее осторожные намеки на не совсем естественную удачливость Дунаевой в работе также навели его на некие размышления. По экрану снова побежали строчки:

Рукопись подменили другой, из запасника, — вероятно, совсем ненадолго.

Рукопись представляет собой конец списка обычных химических элементов; соответственно, список неполон.

Дунаеву не беспокоило, что рукопись будет выставлена и любой сможет увидеть ее. Значит, секрет рукописи неявный, чтобы раскрыть его, нужна дополнительная информация.

Лунаева легко могла вынести рукопись и вернуть ее на место. Охрана, конечно, не проверяет ее на выходе.

На этом Пьер остановился и, поразмыслив, достал копию документа, который хранился у Серафимы в файлах. Она сделала эту копию специально для него, когда он в последний раз был на выставке. Документ представлял собой описание экспоната и его изображение. «Рукопись старинная, предположительно пятнадцатый век. Язык древнеиспанский. Текст полностью прочитан и представляет собой перечень химических элементов. Поднята тогда-то с такого-то корабля. Владелец — профессор Бельчиков, адрес, телефон... Материал... Чернила... Запись сделана с обеих сторон...»

С обеих сторон! Как же он раньше не додумался до этого! Не потрудился толком прочитать бумагу, кретин эдакий, зациклился на изображении! Да и плохо зациклился: изображений-то два! Одна сторона рукописи, доступная всем взглядам, и обратная! Которую в экспозиции не видно! Правда, тут всего полторы строчки, но вдруг именно в них-то и заключается все дело!

Он внимательнее вгляделся в эти полторы строчки. Похоже на продолжение списка. Или не похоже? Неважно, нечего гадать, он просто припряжет Хохолка, тот сразу разберется!

Пьер немедленно позвонил ему и попросил о встрече назавтра.

— Можем встретиться на выставке, — предложил Хохолок. — Я обещал подбросить туда Терезу Марковну, она там каких-то крыс, что ли, забрать хочет.

— Черепах.

— Ну черепах.

— Давайте лучше с утра, Иннокентий Петрович, — попросил Пьер. — У меня, честно говоря, не хватит терпения ждать до вечера. — Он объяснил, что на оборотной стороне интересующей его рукописи оказалась еще одна строчка. — Я покажу вам копию строчки, которую надо прочесть. Если вам это не слишком удобно, я с удовольствием подъеду, куда вы скажете, чтобы сберечь ваше время.

Он церемонился, четко выговаривал слова; Хохолок был ему так неприятен, что хотелось быть особенно корректным. К тому же клиент еще не знает, что убийца Цейского вычислен... Доложим об исполнении, когда соберем все доказательства!

— Хорошо, я заеду к вам около девяти утра, — пообещал Иннокентий Петрович и на все вежливые протесты Пьера отвечал одно: — Ведь это в интересах расследования, а я все равно буду неподалеку.

Пьер поблагодарил, попрощался и вернулся к своему списку. Первый маленький успех вдохновил его. Он перечитал записи и задержался взглядом на второй. Рукопись представляет собой конец списка обычных химических элементов; соответственно, список неполон.

Тут его осенила еще одна догадка. Все считали, что рукопись не может быть ценной, потому что это просто конец чего-то. А может быть, все с точностью до, наоборот? Может быть, в этом и есть ценность рукописи? Может быть, у кого-то есть начало списка — например, у Ульяны Лунаевой и ее партнера — и теперь им требуется как раз этот самый конец списка? А для чего требуется — это уже другой вопрос!

Сыщик вскочил и принялся ходить по комнате. Очень похоже на то! И у них вполне могло быть начало списка, ведь Цейский буквально сидел на предметах, поднятых с затонувших кораблей...

Так, примем как рабочую гипотезу. У Цейского есть начало списка, который по какой-то причине представляет собой большую ценность. Он ищет окончание, потому что ему требуется полный перечень. Что-то такое они с Дунаевой собрались с этим перечнем делать... Они ищут нужный им лист рукописи не только на дне морей, хотя и знают точно, где искать: ведь второй листок должен быть наверняка на том же самом корабле. Они ищут лист и среди коллекционеров. Ведь вполне возможно, что начало списка уже подняли со дна моря, кто-то приобрел его и держит дома, в личной коллекции.

Дунаева взялась за дело и организовала соответствующую выставку. Из этого следует, что сначала они не знали, где именно есть конец рукописи — если есть. Потому что, знай они с самого начала о том, что рукопись у Бельчикова, было бы проще как-то проникнуть к нему в дом... Скорее всего, именно под соусом поиска экспонатов для выставки Дунаева подняла на ноги всех коллекционеров и разыскивала то, что ей было нужно. И нашла. Повезло! Ведь это же почти иголка в стоге сена; иголку даже легче найти — по крайней мере, можно прибегнуть к помощи магнита.

Бельчиков согласился выставить рукопись и собственными руками передал ее злоумышленнице. Той рукопись не требуется: надо просто посмотреть на нее и благополучно вернуть хозяину. Что она и делает, практически без риска, но тут вмешивается глазастая методичная Тереза. Вряд ли кто-то, кроме нее, мог заметить подмену. Ну Званцев еще, но кто же знал, что так будет!

Перечень у них в руках! Они получили нечто от этого перечня, и Дунаева убивает партнера, потому что он уже выполнил свою функцию, в чем бы она ни состояла. Скорее всего, разобрался в химических элементах.., как говорил Шерлок Холмс, «то, что изобретено одним человеком, может быть понято другим...». «Пляшущие человечки!» Замечательный рассказ!

Теперь полученная информация у нее в руках, и она использует ее, скорее всего, вместе с американцем, который может быть полностью в курсе дела, а может и не иметь к убийствам никакого отношения. Например, она просто взялась добыть некие сведения, а как — не сообщает или говорит неправду. Сейчас это неважно. Информация по какой-то причине сулит немалые деньги, и Ульяна Дунаева планирует купить своей подруге Серафиме выставочный зал и отбыть на сладкое житье куда-нибудь в теплые края...

«Реактивный нос» твердил: все верно. Детали могут быть неточны, но по сути все правильно. Однако записи-то надо бы продолжить, может быть, еще что-то выплывет. Пьер вдруг понял, что до сих пор совсем мало занимался рукописью, ведь тут происходили такие драматические события! Его осеняли такие блестящие догадки!

В рукописи было написано «Вокруг пояса»...

Опять непонятно. Он зашел в интернет и набрал слова в окошечке поиска. «Отеки ног и вокруг пояса», с готовностью выдал «Гугл». «Страсти вокруг пояса верности». «Беседочный булинь петлей к себе или вокруг пояса»... Это, кажется, что-то морское, связь с кораблями, надо проверить! «Чехлы с креплением на руку и вокруг пояса для сотовых телефонов». «Сумка для кисточек вокруг пояса». Для каких кисточек? Бред какой-то!

Все было очень уж современно, разве что пояс верности вписывался, да еще морской булинь. Он проверил — «голландский морской узел». Называется «морской», но используется чаще в альпинизме. Пояс верности Пьер отринул сразу, такая штука в наше время спросом пользоваться не может. Нет, ничего не получается, а может, Хохолок что-то неточно перевел?

Маленький сыщик еще долго сидел над своими записками, но больше так ничего и не придумал. Но кое-какие результаты все же были, и оставалось только ждать завтрашнего утра. Хохолок, конечно, не опоздает.

Что такое булат, Пьер знал очень отдаленно. Слышал о булатной стали, но мало что знал о ней. Однако в голове у него зашевелились какие-то воспоминания, какие-то отрывочные сведения, полученные из разных статей и телевизионных передач. Вроде бы секрет этого булата утерян, но точной уверенности у него не было.

— Почему вы думаете, что это про булат? — спросил он осторожно.

— Сюда смотрите. Вы уверены, что переводчик не ошибся и верно перевел эту строчку?

Пьер нагнулся, прочитал: «Вокруг пояса».

— Практически уверен, я сам стоял рядом со специалистом, который читал рукопись и переводил ее. У него большой опыт. А при чем тут булат?

— Драгоценные булатные клинки везли по караванным дорогам свернутыми в кольцо. Это стальное кольцо надевали вместо пояса. Есть много свидетельств, подтверждающих это. Трудно поверить, но клинок после этого сохранял исходную прямолинейность.

— Как это? — не понял Пьер.

— Никто пока не знает.

— Вроде бы я читал, что современная сталь даже прочнее булата.

Евгений Герасимович улыбнулся:

— Вы не ошибаетесь. Современные технологии позволяют получить стали и сплавы, которые превосходят, причем часто значительно превосходят, булат по какому-то одному признаку. Они могут быть прочнее, тверже, могут легче коваться, не поддаваться ржавчине. Но еще никому не удалось получить сталь, которая сочетала бы в себе все свойства булата. Булат разрубал на части камни и легко рассекал невесомые шелковые ткани, подброшенные в воздух. Был такой металлург Аносов, ему почти удалось воспроизвести булат, но все же не полностью.

— А где этот булат делали? — спросил Пьер.

— Сначала в Индии, потом в Дамаске. Но когда секрет изготовления стали попал в Дамаск, часть его уже была утрачена.

Пьер молча думал. Корабль, с которого подняли рукопись, шел как раз из Индии. Неужели он нашел разгадку?

— Скажите, а если будет раскрыт секрет булата — это может иметь, ну, какое-то коммерческое значение?

Химик посмотрел на него, как на ненормального.

— Вы спрашиваете, Петр...

— Кириллович.

— Вы спрашиваете, Петр Кириллович, можно ли использовать сталь, которая гнется дугой, а потом выпрямляется, не ржавеет и не ломается, выдерживает практически любые нагрузки...

— Я понял, понял. Вроде я где-то читал, что сейчас булат производить уже не стоит, долго и дорого, а использование ему найти трудно.

Евгений Герасимович покачал головой:

— Лет десять назад я, возможно, отчасти с вами согласился бы. Отчасти. Но современная наука открывает совсем другие возможности. Если бы у нас была сталь, обладающая свойствами настоящего булата, ее можно было бы использовать прежде всего в космической области. Составляющие булата сами по себе — недорогие, а затраты времени тут не играли бы никакой роли.

— А почему тут газ написан? — спросил Пьер. — Водород?

— Не водород, а углерод, Петр Кириллович. Это непременная составляющая любой стали.

— В космической области, — задумчиво повторил Пьер.

— Не только. Я тут недавно занимался одним вопросом... Короче, и в автомобильной промышленности нашлось бы применение такой стали, и в других. Я уж не говорю о том, что люди во все времена любили и будут любить красивые вещи и платить за них немалые деньги.

— Какие красивые вещи?

— Булатные клинки отличались необыкновенной красотой. Их натирали хорошо раскаленным порошком медного купороса и получали цвет. Узор булата неповторим, как отпечатки пальцев, за кинжал слона давали!

— Какого слона? — удивился Пьер.

— Слон в Индии — большая драгоценность. Так вот, за один булатный клинок можно было получить взрослого слона, отдавали не торгуясь.

— Мама моя! А мне все время говорили, что в списке — самые обычные химические элементы, ничем не примечательные.

— Повторяю, составляющие булата просты, но простое горазда труднее создать и труднее разгадать, чем сложное...

Последовали две недели напряженной работы. Дело, взятое в порядке общей очереди, оказалось весьма любопытным! Пьер встречался с множеством людей, находился в постоянном контакте с Муслимом. Следователь располагал возможностями, каких изначально лишен частный сыщик. Наконец он решил, что можно с чистой совестью отчитаться перед клиентом.

Клиентом этим был Хохолок, но Пьеру хотелось устроить общий сбор. Он сочувствовал Серафиме и Елизавете, был благодарен Терезе Ворличек — если бы не она, он не вышел бы на убийцу Званцева и, соответственно, никогда не нашел бы убийцу Цейского. Доводы эти показались всем убедительными, и встречу назначили у Елизаветы. Она сама это предложила.

Пьер приехал первым. Когда он вошел, в прихожей топтался Гоша. Ему и Ляличу недавно все-таки рассказали правду — с подачи Серафимы. Она убедила Пьера, что так будет лучше: Лизавета любит мужа, он ее тоже, так что сможет хоть как-то утешить. Ну а Лялич... нельзя же всем рассказать, а его держать в неведении.

Однако тактичный Гоша понимал, что сегодня тут обойдутся без него, поэтому, поздоровавшись, кратко бросил Пьеру:

— Сейчас самое время что-нибудь выпить, а в доме нету ничего, я сбегаю за коньячком, тут недалеко...

— Спасибо вам, Генри. Как Елизавета Александровна?

Гоша покачал головой:

— Как гласит пиратская пословица, для моря крышки не найдешь...

— Она утешится, — пообещал Пьер. — Но не скоро.

Он подхватил на руки Фантомаса и вошел в кухню. Серафима уже была там. Очень бледная, она расставляла чашки на столе, двигаясь, как автомат.

— Вот уж не думала, — горько сказала Лизавета, усаживая своего первого гостя на удобный кухонный диванчик, — что приглашу Терезу к себе в гости...

— Она будет с Хохолком, так что мне тоже придется несладко, — заметил Пьер, гладя кота.

— Плохие новости? — спросила Серафима. Это были ее первые слова.

— Не сказал бы, — отозвался Пьер. — Просто... кое-какие детали. Ничего хуже уже не будет.

Серафима встала, молча отошла к окну и уставилась на улицу. Лизавета поставила перед Пьером чашку чая.

— Они подъехали, — сообщила Серафима. — Идут сюда.

— Спасайся, кто может, — пробормотал Пьер.

— А Гоша внизу, на лавочке сидит.

— Не замерз бы, — забеспокоилась Лизка.

— Не замерзнет, он уже пошел куда-то, за вином, наверное.

Раздался звонок в дверь, и Лизавета, несколько смущенная странной ситуацией, отправилась встретить гостей. Их усадили на короткую сторону диванчика, имеющего форму буквы «г»; сидели они чинно, немного похожие на двух египетских фараонов. Хозяйка дома хлопотала, разливала чай, с несколько искусственной заботливостью подвигала гостям чашки и вазочки с конфетами и печеньем.

— Я думаю, не стоит откладывать, — решился Пьер. — Спасибо, что-то не хочется чаю.

— Кофе? — предложила Лизавета. Она держала в доме кофе для гостей.

— Вот это с удовольствием. Итак, мы сегодня здесь собрались, поскольку случившееся близко затрагивает всех присутствующих. Прежде всего я обязан отчитаться перед своим клиентом, — Пьер сделал в сторону Хохолка легкий полупоклон, насколько это позволял прочно угнездившийся у него на коленях Фантомас. — Думаю, что я теперь знаю практически все, хотя несколько позиций остались невыясненными.

— Так вы нам расскажите, — предложил Хохолок, глядя почему-то на Терезу. — Может быть, по ходу дела кто-то что-то сможет уточнить.

— Хорошо, — согласился Пьер. Как раз на такой сценарий он и рассчитывал. — Итак, Ульяна Лунаева... Присутствующие ее хорошо знают, за двумя исключениями: я и мой клиент никогда в жизни ее не видели. Дунаева была близкой подругой Елизаветы Александровны и Серафимы, а Тереза Марковна была их преподавателем во время учебы в институте. Дунаева беспокоила ее. С самого начала она понимала, что в ней есть что-то пугающее и неприятное.

Тереза молча наклонила голову.

— Однако Дунаева была превосходной студенткой и отлично закончила институт, после чего, вместе с одной из своих подруг, занялась соответствующим бизнесом. У нее были несомненные деловые способности, добросовестность и методичность Серафимы и ее поддержка стали большим подспорьем. Елизавета Александровна также помогала обеим, дела шли хорошо. Но я думаю, что все это время, осознанно или бессознательно, Дунаева искала какой-то возможности обеспечить себе безбедную жизнь или... дикую экспедицию.

— Какую дикую экспедицию? — удивился Хохолок.

— Откуда вы знаете? — устало спросила Серафима.

— Неважно, — уклонился от ответа Пьер. Ему рассказал о дикой экспедиции Гоша, и он вдруг испугался, что подведет парня. — Дикая экспедиция, Иннокентий Петрович, — это такая мечта. Ульяна Дунаева мечтала отправиться в дикую экспедицию — так она называла поездку в некий медвежий угол, любой.

— Улечка всегда говорила, — тихо вставила Лиза, — что хотела бы иметь достаточно денег, чтобы организовать за свой счет экспедицию. Ученых нанять, биологов, попасть в такие места, где людей почти нет, расположиться там на долгое время... Только денег на это очень много надо. Снаряжение и прочее, а потом у Ульки был бзик, что нанятым людям хорошо платить надо, иначе несолидно.

— У каждого из нас есть мечта, — сказал Пьер примирительно. — И если я составил себе правильное мнение о персоне Лунаевой, то она как раз из тех, кто не станет грезить понапрасну, а сделает все, чтобы претворить мечту в жизнь.

— Очевидно, несколько дефектная психика мешала ей жить в обществе, ее неосознанно влекло туда, где людей нет, — сказала Тереза. — Возможно, она сама себя боялась.

Пьер взглянул на обеих молодых женщин, но ни одна из них ничего не ответила на это, не стала защищать подругу. Ну что ж! В конце концов, Тереза Марковна хоть и не психолог, а социолог, значит, курс психологии слушала серьезный, ей виднее.

— Я не знаю, когда Ульяна Дунаева узнала о рукописи, поднятой с морского дна. Уверен только в одном: информация поступила от Цейского. Видимо, она совершенно случайно упомянула об этом в разговоре со своим американским другом Мэтью, ни о чем таком даже не думая. А может быть, рассказала ему именно потому, что он занимается сталью и сплавами, не имея в виду ничего особенного. Но американец, специалист по стали, понял все очень хорошо. Видимо, он и сказал ей, что можно озолотиться, если найдешь вторую часть рукописи. Или вообще окончание, потому что никто же не знал, из скольких листов состоял рецепт... Да, я же вам не сказал. Рукопись содержала рецепт изготовления драгоценной булатной стали.

— Вместе мы справимся, дружба — багдадской стали, — прошептала вдруг Лизка.

— Почему вы это сказали? — быстро спросил Пьер.

— Ульяна так говорила, помнишь, Симочка, когда мы еще в кафе сидели или после... Я тогда еще удивилась.

— Помню, — подтвердила Серафима. — А недавно она сказала... Я сижу и все про это думаю... она по какому-то поводу вместо «ехать в Тулу со своим самоваром» сказала «это все равно что в Индию сталь возить».

— Было такое. И еще, кажется... «Если сил тебе не жаль — мягче воска будет сталь», — процитировала Серафима.

— Значит, как я предполагал, Лунаева много поставила на эту карту. Она была занята только мыслью об этой неожиданной возможности. Именно с целью разыскать недостающую часть рукописи она и затеяла выставку «Сокровища затонувших кораблей». Это дало ей возможность, не вызывая абсолютно никаких подозрений, контактировать с серьезными коллекционерами и разыскивать то, что ей было нужно. Шансов было немного...

— Но и не так мало, — пояснил внимательно слушавший Пьера Хохолок. — Ведь не могли же листы находиться на разных кораблях!

— Именно так. Лунаева нашла рукопись в Пскове, в коллекции некоего профессора Бельчикова. Можно было бы выкрасть ее или прибегнуть к иным способам, но дело в том, что у нашей парочки была совсем другая идея. Я узнал по своим каналам, что Мэтью Стивенсон только что запатентовал новый вид стали. Патент ему выдали, сталь будут производить на том предприятии, где он работает, и Стивенсон будет получать ежемесячно солидный процент. Ну очень солидный. Слово «булат» нигде не упоминается. Конечно, специалисты мигом смекнули, что к чему, и поздравили коллегу, сказав, что он, похоже, открыл секрет знаменитых клинков, но тот в ответ лишь скромно потупился. Нет ни одного шанса что-либо доказать и хотя бы попытаться прижать его. Совершенно очевидно, что они не собирались никому сообщать, как именно достали рецепт. Выставка все равно уже организовывалась, ее надо было проводить, так что куда спокойнее и безопаснее было получить рукопись, не торопясь изучить ее и вернуть Бельчикову. Никому и в голову не придет связать запатентованную в Штатах сталь с выставкой «Сокровища затонувших кораблей» в Москве.

Лунаева, конечно, узнала о рукописи от Цейского. Как и где они познакомились, почему стали действовать вместе — этого уже никак не выяснишь. Но факт остается фактом. Лунаева приняла решение: использовать возможности Цейского и избавиться от него. Поэтому она стала готовить себе алиби — не она первая надеялась совершить идеальное убийство.

— Это раньше никому не удавалось? — спросил Хохолок.

— Думаю, что удавалось. Но ведь кто-то из великих так и сказал: идеальное убийство тем и идеально, что никто и никогда не узнает про него. Я не до такой степени идеалист и совершенно убежден, что масса убийц остались безнаказанными. И скорее всего, останется безнаказанной Дунаева. Забегая вперед, скажу вам, что никаких четких доказательств против нее нет.

Пьер уверенно называл преступницу только по фамилии, изменив своей привычке именовать всех по имени или имени-отчеству.

— А второй дом? — спросила Серафима.

— Само по себе — это не доказательство. Да, мы знаем и не сомневаемся, что она выстроила два одинаковых дома. Если вдруг на нее все-таки чудом падет подозрение в убийстве Цейского, хотя это казалось невозможным, обе подруги подтвердят с чистой совестью: она была с ними, причем совсем в другом месте. Обман, к которому она прибегла, требовал известной ловкости, но ничего невозможного в нем не было. Елизавета Александровна в пути всегда лежала на заднем сиденье с закрытыми глазами, а Серафима очень плохо ориентируется, да к тому же по требованию Дунаевой всю дорогу читала вслух документы. Думаю, что из осторожности она ехала по Москве всегда, в одну и ту же сторону — там легче запомнить место и названия улиц, если Серафима все-таки посмотрит в окно. Но потом она по Окружной или как-то еще объезжала и направлялась в один из домов. Отличный план. Никто не знал о ее знакомстве с Цейским, никто не знал об истинном значении рукописи.

Однако, узнав о предполагаемом визите на выставку Терезы Марковны, Дунаева запаниковала. Она знала, что Тереза Марковна многое замечает, и, как я подозреваю, понимала, что той удалось разгадать чутьем педагога истинную сущность своей студентки. Решив перестраховаться, Дунаева взяла из запасников какую-то другую рукопись и поместила ее на место той самой, экспоната номер двести четырнадцать. Заменить или хотя бы снять табличку ей и в голову не пришло, кто там что разберет, на этих бумажках!

Но ей не повезло вдвойне. На выставку явился Званцев, отличный специалист. Он сразу же понял, что пояснительная табличка не соответствует тому, что написано в рукописи, и хотел выяснить этот вопрос, но Дунаева быстро увела его и специально упала на пол, чтобы окончательно отвлечь от рукописи всеобщее внимание.

— У нее очень сильно туфля по полу проехалась, резко так, — пробормотала Серафима.

— Нуда, вот именно. Однако она поняла, что Званцев смекнул, что к чему. Прибегнув к хитрости с мобильным телефоном, она встретилась с ним. Можно было еще спасти ситуацию, например, сказав, что рукопись поместили туда временно по техническим причинам, а завтра, к открытию, поместят нужную. Но, видимо, Званцев сказал ей что-то такое, что заставило ее действовать. Может быть, он понял, что речь идет о рецепте редкой стали, может, дело в чем-то другом... Но факт остается фактом: Дунаева, владеющая приемами каратэ, сочла за благо не рисковать своим планом и всем своим будущим из-за нечаянной помехи в виде слишком умного филолога и убила его.

Пьер увлекся. Сперва он старался смотреть только на Елизавету или Серафиму, но сейчас забыл, что на Хохолке ужасающий бордовый пиджак с синей искрой и все тот же гробовщицкий черный галстук, а на Терезе Ворличек — кошмарная блузка неопределенного цвета с какими-то особо кокетливыми кружевами, а сверху — линялый замшевый пиджак. Он уже не слишком заботился о том, чтобы щадить чувства двух подруг, и просто рассказывал, причем в самый первый раз. Прежде он занимался всем по отдельности: сперва таинственным завещанием грека, потом убийством Цейского, потом рукописью, потом Званцевым, потом опять раскрытием тайны рукописи. Сейчас он впервые собирал всю историю, как мозаику, в цельную картину, и делать это было приятно. Конечно, это извращение. Что может быть приятного в том, что молодая женщина убила двух человек ради собственной выгоды? Но у каждого — своя работа, и он свою в данном случае, похоже, сделал очень хорошо.

— Ульяна, — сказала Серафима, — сама рассказывала нам о том, как может совершить убийство каратист, то есть я хочу сказать, она об этом сама заговорила.

— Ну конечно, — кивнул Пьер и одним глотком осушил чашку кофе, поставленную перед ним Лизаветой. — Ведь вы же не держите ее за дуру, правда? Я тоже не держу. Зачем же скрывать или вуалировать факт, который и так ясен всем и каждому и непременно привлечет внимание?

— Продолжайте, — попросила Тереза.

— Итак, план оказался под угрозой с самого начала. Дунаева надеялась, что ее имя вообще никак не свяжут с Цейским, с убийствами. Но ничего не вышло: полиция, установив личность убитого, выяснила, откуда он шел и где был перед смертью, и стала допрашивать всех, кто видел его на выставке. Прежде чем отправиться вслед за Званцевым, Дунаева, напуганная развитием событий, отослала под благовидным предлогом Серафиму и опять поменяла рукопись в витрине. Ей ничто не грозило, даже если бы ее застукали, она всегда могла сказать, что проверяет экспонаты или объяснить это как-то иначе.

— Если бы кто-то увидел Ульку у витрины — даже не подумали бы ни о чем плохом, — подтвердила Серафима мрачно.

— Я тоже так думаю. На этом этапе ей, вероятно, казалось, что все не так уж и плохо. Где Званцев — и где Цейский! Рукопись — на месте. И скорее всего, если бы не глазастая Тереза Марковна, Дунаева так и вышла бы сухой из воды. Но она перемудрила, ведь можно было просто сказать, что при размещении экспонатов произошла ошибка... Правда, для Дунаевой это тоже было плохо, она-то надеялась, что рукопись просто станет одним из экспонатов, причем не самым сенсационным, и никакого особенного внимания ей никто не окажет. Огромную роль сыграл тут также Генри.

— Какой Генри? — спросила Тереза.

— Георгий, муж Елизаветы Александровны. Если бы он не рассказывал нам на выставке про своих любимых пиратов, не произвел бы на нас такого сильного впечатления, мы, скорее всего, не познакомились бы с Серафимой, так и ушли бы, ничего не узнав про убийство... Так что его заслуга в этом достаточно велика, он мог бы и не делать вид, что идет в магазин за выпивкой, а остаться с нами. Атак — я узнал об убийстве, способ убийства совпал, и я вцепился в это совпадение мертвой хваткой.

С Ульяной Дунаевой мне встретиться так и не пришлось. Вычислил я ее теоретически, по многим признакам. Я уже говорил об этом и повторяться сейчас не буду. Мне очень помогло то, что убийство Званцева было явно спонтанным, подменить рукопись могла только одна из трех подруг... ну и так далее. Но у Дунаевой было стопроцентное алиби. Я не верил в сговор наших трех граций и абсолютно верил Серафиме и Елизавете Александровне, когда они говорили, что провели всю ночь вместе с Ульяной Дунаевой в доме последней, приняли снотворное... Кстати. Вопрос со снотворным тоже разъяснился.

Серафима подняла глаза. Пьер вздохнул:

— Во флаконе обнаружены явные следы аскорбиновой кислоты. Лунаева заранее положила таблетку аскорбинки во флакон со снотворным. Она белого цвета, в отличие от серовато-желтых снотворных таблеток, и гораздо больше них. Высыпав все таблетки на ладонь, Лунаева взяла одну из них — аскорбинку — и проглотила. Подруги с чистой совестью подтвердили: она выпила снотворное на их глазах. Но ведь они не могли видеть, какую именно из таблеток сунула в рот Ульяна Лунаева...

— Как просто, — пробормотала Лизавета. — Действительно, я видела, что она взяла таблетку и проглотила ее, но какую именно — сказать не могу.

— Зато я могу, — примирительно сказал маленький сыщик. — Хитра она была, ваша Лунаева! Но она любила вас обеих. Я-то знаю. Я вообще знаю, что убийцы, как ни дико это звучит, такие же люди, как и все. Конечно, встречаются настоящие монстры, но большинство — просто с отклонением, а так — имеют и любят родителей, детей, жен и друзей. Она собиралась о вас позаботиться... оставила деньги на покупку выставочного зала, потому что знала, что уедет, а Серафиме без ее поддержки будет трудно. Она и раньше давала деньги... Видимо, у них с Цейским были свои источники дохода. Вы подозревали это, Иннокентий Петрович?

Хохолок кивнул:

— Да. Всегда подозревал. А уж когда наследство это привалило, просто перепугался. У нас бывали неприятные истории с правительствами тех стран, где мы вели поиски. Я видел, что Цейский, мягко говоря, живет не по средствам, и очень опасался, что он подставит нас.

— У вас были основания, — подтвердил Пьер. — Честно говоря, это осталось пока загадкой — откуда у него такие деньги...

— Ясно же, откуда. Что-то такое взял с корабля, что стоило шесть миллионов.

— Это в принципе возможно?

— Запросто. Я много раз ловил его на личных контактах с коллекционерами, и мне это не нравилось. Сам-то я сторонник того, чтобы по возможности держаться закона и четко составлять описи найденного, но... Подозреваю, что это было женское украшение... на голову надевается.

— Диадема, — со вздохом подсказала Лизавета.

— Нуда. Цейский забрал ее и уверял, что это — не бриллианты. Так я и знал.

— Теперь уже ничего не поделаешь. Он должен был сообщить вам, внести часть денег в бизнес и так далее, но... Увы, деньги требовались не только на то, чтобы легально обеспечить сына, но и на два дома Лунаевой, на проведение выставки и так далее. Все и всегда упирается... во что? — Пьер осторожно, чтобы не побеспокоить Фантомаса, повернулся и потер клетку указательным пальцем.

— Пиастры! — подсказал Пернатый. Тереза и Хохолок подскочили от неожиданности. — Пиастры!

— Точно! — одобрил Пьер. — Но сколько бы ни стоила диадема — это мелочь по сравнению со средствами, которые можно получить от реализации рецепта стали. Даже не получить, а получать регулярно. Не думаю, что мы узнаем, как он вывез диадему, кому продал... Деньги были получены черным налом, уже известно, как он их легализовал... От его близкого друга, Викентия Алексеевича Мажинского, я узнал, что Цейский также планировал отъезд в теплые края. Молотилка!

— Что? — спросили все хором.

— Неважно. Это я так, Мажинского вспомнил. Дунаева сказала Цейскому, что нашла выходы на американский рынок, и ждала, пока он был еще нужен как химик, ждала, пока он не подтвердил ей ценность найденной ею второй страницы рукописи. Наверное, он же разработал способ производства стали, основываясь на информации из рукописи и призвав на помощь свои знания современных технологических процессов. Потом она убила его так же, как и Званцева. Это убийство было тщательно подготовлено. Думаю, дело было не только в том, что Дунаева не захотела делиться, просто она сомневалась в способности Цейского держать язык за зубами, а может быть, дело было в чем-то еще.

— Ужас, — бесстрастно сказала Лизавета.

— Убийца должен получить по заслугам, но подруги Лунаевой решили иначе. Они уже поверили в ее виновность — не только потому, что я привел доказательства, а еще и потому, что сумели обе отрешиться от чувства привязанности и оценить нрав подружки снова, как бы со стороны. Но сажать ее в тюрьму они просто не могли, так что сделали то, что сделали. Дунаева, как удалось выяснить, немедленно отправилась в оба своих дома за документами и вещами, перевезла черепашку...

— Зачем?

— Пожалела. Говорю же вам: убийца — вовсе не обязательно бессердечный злодей, это только так кажется. Да и терять ей было нечего. Она улетела в тот же день ранним утром, использовав паспорт на другое имя, специально подготовленный.

— Куда? — спросила Тереза. Пьер отметил, что ни Лизавета, ни Ульяна не задали этого вопроса.

— В Нью-Йорк. То есть сперва она отправилась в Европу, на первом попавшемся самолете, а оттуда уже перебралась в Штаты.

— Ее там ловят? — каким-то не своим голосом спросила Серафима.

— Нет. Нет достаточных оснований привлекать Интерпол.

— А на какую фамилию она паспорт сделала? — поинтересовалась Лиза.

Пьер вытащил из внутреннего кармана свой блокнот и пролистал его.

— Полной уверенности нет, но, скорее всего, она теперь Мелюзина Лидия Кондратьевна.

— Можете быть полностью уверены, — подтвердила Серафима, в то время как Лиза молча прислонилась к ее плечу. — Только она не Мелю́зина, а Мелюзи́на. А Лидия Кондратьевна — это моя мама. Она всегда восхищалась Ульяной и ставила ее нам с Лизкой в пример.

— А почему вы так уверены в ударении?

— Фея свежей воды, — пробормотала Лизавета. — Мелюзина, грёза пиратов. Муж не должен был видеть ее в обличье змеи... Вот мы увидели ее в обличье змеи — и она исчезла. Подробности — у Гошки.

— И так все ясно, — еще больше помрачнела Серафима.

Пьер был с ней согласен. Вопрос о получении паспорта у него не стоял: в России пока что с помощью денег решаются все проблемы, а имя можно выбрать любое. Вот она и выбрала.

Воцарилось мрачное молчание. Никто еще не знал, что несчастная аналогия не исчерпана, что Ульяна Лунаева, мелюзина, Фея свежей воды, женщина-змея, отправится-таки через несколько месяцев в свою дикую экспедицию в бассейн Амазонки, где и погибнет от укуса ядовитой змеи; никто не знал, что Лизавета и Серафима будут горько оплакивать ее, а сыщик Пьер Безухов сочтет это наилучшим для нее выходом, и Тереза Ворличек с ним согласится. Никто также не знал, что Муслим Тихачев каким-то образом сумеет договориться с агентом, продающим дом американца, и получить для подруг Ульяны Лунаевой разрешение забрать ее вещи из дома, а они возьмут Тита Кузьмича и Фрола Фомича и подарят их Терезе. Не дано людям знать будущее, но и без того обстановка была невеселая. Фотография по-прежнему стояла на полке: три подруги, обнявшись, беспечно улыбались на фоне красивой двери дома... которого?

— Что у нас осталось-то? — заговорила наконец Лизавета. — Черепахи только?

— Я думаю, что оставлю их у себя, — мягко произнесла молчавшая до сих пор Тереза. — На вас они навевают слишком грустные мысли, а у меня им будет хорошо.

— Но ведь вы очень заняты, Тереза Марковна, — возразила Серафима. — Удобно ли вам будет постоянно держать в доме животных?

— Мы решим этот вопрос, — заявил Хохолок и внезапно сделался свекольного цвета. — Дело в том, что Тереза Марковна... э-э-э... согласилась... э-э-э... оказала мне честь... э-э-э... надеюсь, черепашки уживутся с Челси...

Пьер смотрел на них, разинув рот; Серафима и Лизавета качнулись друг к другу и схватились за руки, точно им грозила внезапная опасность.

— Ой! — вырвалось у Лизаветы.

— П-п-поздравляю, — пролепетала Серафима.

«Мама дорогая! — подумал Пьер. — Вот те раз! Василиса Прекрасная вышла за Ивана-дурака и стала Василиса Дурак. А Тереза Ворличек вышла за Иннокентия Хохолка и стала Тереза Хохолок!»

— Конь и трепетная лань, — пробормотал он. Что теперь делать? Пожелать им совета да любви, да детишек побольше?

Обе молодые женщины от неожиданности, похоже, даже забыли про Ульяну.

— Надо отметить, — отмерла наконец Лизавета. — Гоша во дворе, наверное, сидит, и вино у него...

— Я за ним схожу, — вызвался Пьер и, поднявшись, осторожно пересадил Фантомаса к своим соседям, так что передние лапы кота оказались на коленях Терезы, а задние — Хохолка. — Подержите его, пожалуйста.

И кот Фантомас, подняв глаза, пристально посмотрел сначала на Терезу, потом на Хохолка и тут же, вольготно раскинувшись, замурлыкал и подставил сразу обоим свою бархатную серую шейку.