«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
ООО «Искательпресс», 2012
ОХОТНИКИ ЗА ЛУНОЙ
АМЕРИКАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ
РЫЦАРЬ В ЗЕЛЕНОМ ПЛАЩЕ
ПРАВО НА ВОЗВРАЩЕНИЕ
ЗОЛОТОЙ НОЖ ТУМИ
Дик Уиллет никогда не ходил в буфет в оперном театре. Но сегодня в первом же антракте он явился сюда по самой что ни на есть простой причине: он был голоден. Чтобы освободить себе вечер и спокойно послушать оперу, ему пришлось целый день носиться по городу, и перекусить он не успел.
Он жевал бутерброд с аппетитом молодого, хорошо поработавшего человека и рассматривал публику. Прямо перед его столиком спиной к нему стояла дама в длинном темном платье, сплошь расшитом блестящими бусинками. Интересно, сколько их падает на пол каждый раз, как ей приходится повернуться, подумал Дик. Такой уж человек был Дик Уиллет — до всего ему было дело.
Дама повернулась, чтобы поставить на столик бокал с шампанским, и Дик вдруг понял, что это леди Беата Сатерленд. Не может быть, решил он, я ошибся; но тут дама повернула голову и тряхнула темно-рыжей гривой волос, не стесненных ни сеткой, ни какой-нибудь прической. Это, несомненно, была леди Беата. Дик изумленно таращил глаза, он никак не ожидал увидеть ее в опере. На самом престижном великосветском приеме — да. В самом низкопробном кабаке, набитом пьяной шоферней и грузчиками, — сколько угодно. Но не в опере же!
Она его тоже увидела. Радостно встрепенувшись, она направилась к его столику, и от неосторожного движения ее руки бокал с шампанским упал и разбился. Официант кинулся подбирать осколки. Леди Беата даже не обернулась.
— Боже мой, да это же мистер Уиллет! — радостно воскликнула она. И, увидев, что он уже протестующе открывает рот, засмеялась. — Ну конечно, просто Дик! Здравствуйте, Дик!
Дик поднялся и поздоровался с леди Беатой за руку. Хотя меньше всего ему хотелось вести разговоры в опере, эта встреча его не огорчила: леди Сатерленд очень нравилась ему. Дик просто обожал необычных людей, считал, что их надо беречь, как раритеты; за всеми выходками леди Беаты, которые считались скандальными, он чувствовал желание не только вырваться из серой обыденности, но и найти себя, сделать что-то полезное, узнать что-то новое. Он понимал, что равнодушие леди Беаты к сплетням, вечно ходившим вокруг ее имени, вовсе не показное, а самое что ни на есть настоящее; он чувствовал, что она относится к нему с горячей симпатией. Поэтому он охотно пожал ей руку и предложил присесть к его столику.
— Как вы здесь оказались, леди Сатерленд?
Последовала заминка, совсем короткая, а потом она ответила:
— Мне подарили билет на день рождения. Послушайте, Дик, раз уж вы для меня Дик, я тоже хочу быть для вас просто Беатой.
Дик Уиллет улыбнулся.
— Хотите? — спросил он, подвигая ей тарелку с бутербродами.
— Нет, благодарю. Но вы ешьте, не стесняйтесь.
Прозвенел первый звонок. Дик проглотил бутерброд и осторожно посмотрел на часы.
— Да уж не беспокойтесь, вижу, что вам не терпится вернуться в зал, хотя и не понимаю почему. Скажите, этот парикмахер и в самом деле сможет все уладить? — вдруг с любопытством спросила леди Беата.
— Какой парикмахер? — не понял Дик.
— Этот с гитарой. Он то здесь, то там.
— Фигаро! — сообразил Дик. — Да, знаете, ли все будет хорошо, — сказал он, глядя на свою собеседницу во все глаза.
— Вы уверены?
— Конечно. Я пришел на «Севильского цирюльника» по крайней мере в сотый раз, — пояснил он.
— Зачем? — поразилась леди Беата.
Дик растерянно молчал. Только сейчас он понял, как трудно объяснить человеку, ничего не понимающему в музыке, какое наслаждение она приносит.
— Ну, Бог с вами, — сказала леди Беата, не дождавшись ответа. — Не понимаю и никогда не пойму. Но я рада, я переживала за эту девушку. Этот богатый граф и в самом деле женится на ней?
Дик кивнул — да, женится непременно. Прозвенел второй звонок, и он решительно встал и помог подняться леди Беате, Он был бы рад еще немножко поболтать с ней, но никогда не пропускал ни одной ноты «Севильского цирюльника».
— Ну, прощайте, — сказала леди Беата, крепко пожимая его руку. Дик вежливо поклонился и пошел в зал. Пробираясь на свое место между рядами, он смутно подумал, что здесь что-то не так, что надо было задержаться и спросить леди Беату, как у нее идут дела и почему все-таки она попала в оперу; но при первых же звуках арии о клевете все вылетело у него из головы.
Через две недели Дик с улыбкой прочитал интервью леди Беаты одной из газет, публиковавшей в основном светские сплетни. Она собралась ехать в круиз по Средиземному морю, и газеты наперебой восхищались ее взбалмошностью — скажите пожалуйста, вдруг решила поехать в круиз, хотя еще неделю назад об этом и не помышляла! Как интересно! Как необычно! Как экстравагантно!
Интересно, подумал Дик, что экстравагантного они находят в том, что богатая женщина, не связанная ни семьей, ни какими-то другими обязательствами, решила совершить поездку по Средиземному морю, да еще сейчас, в мае, когда еще нет сильной жары и в средиземноморских странах настоящий рай? Но леди Беата им подыгрывала. «По гороскопу я Стрелец, — сказала она репортерам, — а Стрельцам свойственно принимать необычные и неожиданные решения».
Дик рассмеялся. Он вспомнил, как однажды он заехал к леди Сатерленд поздравить ее с днем рождения, и она рассказывала ему, что, как все Стрельцы, долго и тщательно обдумывает каждый свой шаги планирует жизнь надолго вперед. Он тогда еще отправился от нее к своей матери — приближалось Рождество... Рождество...
Внезапно Дик нахмурился. Действительно, Стрельцы — это те, кто родился в декабре, стало быть, недалеко от Рождества. Но что такое она сказала ему в опере?
«Мне подарили билет на день рождения».
Дик Уиллет полез в календарь, хотя это было бессмысленно: сейчас май, он ходил на «Севильского цирюльника» две недели назад. Никак не получается. Не могли же ей подарить билет почти за полгода! Да и кто станет делать такие подарки? В ее кругу это вовсе не принято; и не грузчики же ей его преподнесли!
Ему стало не по себе: он понял, что вел себя как человек невнимательный и черствый. У леди Беаты явно что-то было неладно. Когда она пожимала на прощание его руку, вид у нее был чуть ли не жалкий, что вовсе ей не свойственно. Если бы он не помчался сломя голову в зал слушать своего «Севильского», а соизволил выслушать ее, может быть, ему удалось бы узнать, в чем дело. И прежде чем ответить на его вопрос, как она попала в оперу, леди Беата чуть помедлила, он отлично это помнил. И не остановил свое внимание на этом тогда просто потому, что леди Сатерленд никогда не опускалась до лжи: у нее хватало смелости всегда говорить правду, с ее репутацией и ее деньгами она могла позволить себе такую роскошь.
Дик решительно взял телефонную трубку. Оставить леди Беату Сатерленд в беде было невозможно.
В газете было указано, на каком именно корабле собиралась она проехаться по морю. Сверившись с расписанием, Дик обнаружил, что корабль должен отойти через три часа из Неаполя. Он слегка повздорил с телефонисткой, но дозвониться в Италию и соединиться с кораблем оказалось все же легче, чем он опасался. Да, леди Сатерленд уже на борту, ответили ему, каюта номер шесть. Дик попросил соединить его и затаил дыхание.
Леди Беата ответила, и от звука ее голоса у него упало сердце. Не надо было быть крупным психологом, чтобы понять: она ничего хорошего от этого звонка не ждет, у нее что-то не так, и она боится.
— Леди Беата! — почему-то заорал Дик, хотя слышимость была отличная. — Леди Беата! Это Дик Уиллет! Просто Дик!
— Дик! — радостно и с явным облегчением заговорила она. — Как вы отыскали меня здесь? Что случилось?
— Ничего не случилось! — орал он. — Я за вас беспокоюсь! Мне надо с вами поговорить!
Леди Беата молчала.
— Алло!!! — завопил Дик.
— Дик, — попросила леди Беата, — не могли бы вы заехать ко мне и забрать мою собаку Билли? Я беспокоюсь за него, он будет скучать, и вряд ли слуги за ним хорошо присмотрят. А вы такой умница — он сразу вас полюбит.
— Леди Беата, — сказал Дик, стараясь говорить как можно спокойнее, — попрошу вас сделать следующее. Соберите свои вещи и сойдите с этого корабля. Уверяю вас, вам там совершенно нечего делать. Просто сойдите на берег, сядьте в такси и отправляйтесь в аэропорт. Если не успеете собрать вещи, бросьте их там — я думаю, вы не обеднеете. Садитесь в первый самолет и возвращайтесь домой.
— Заберите Билли, — ответила леди Беата. — И еще одно, Дик...
Дик молчал, чтобы не сбить ее. Он уже понял, что уговорить ее не удастся, что она поедет в проклятый круиз и что это грозит ей опасностью. Теперь главное — постараться побольше узнать.
— Дик, я прошу вас, запомните. Мария Партье.
— Мария Партье, — повторил Дик. — Где мне ее отыскать?
— Мария Партье, — повторила леди Беата. — Прощайте, Дик.
— До свидания, — сказал он расстроенно.
В трубке раздались гудки. Дик осторожно положил ее на рычаг и сел в кресло, вне себя от изумления. Если бы ему сказали, что кто-то сможет испугать леди Беату, он никогда бы не поверил в это. Она не боялась никогда и ничего, была по-настоящему независима. Что же такое могло случиться, что заставило ее говорить подобным тоном и таиться от него? Ну почему он не расспросил ее тогда в буфете, она же явно была готова все ему рассказать? Что за эгоизм, что за жестокая глупость! Ведь не в последний же раз в опере исполняли «Севильского цирюльника», лучше бы о живом человеке подумал.
Дик встал и раздраженно оттолкнул кресло. Нечего казниться попусту, какой теперь смысл заниматься самобичеванием! Надо что-то делать! По крайней мере, спасибо, что он успел дозвониться до нее. Отправные пункты у него есть.
Пес Билли. Мария Партье.
Жалобный скулеж собаки Дик услышал еще с улицы, когда подходил к подъезду дома леди Беаты. Горничная распахнула дверь на его звонок, и коричневый спаниель с красноватыми глазами рванулся было к нему, но, обнюхав его ноги и убедившись, что ноги не те, сразу же потерял к нему всякий интерес и понуро побрел в дальний угол холла. Объясняя горничной цель своего визита, Дик внимательно следил за собакой: она легла в углу и больше не скулила, словно не желая позориться при постороннем, но даже издали было видно, сколько печали в ее глазах.
— Ну конечно, берите его, тем более если хозяйка велела! — с энтузиазмом воскликнула девушка. — Откровенно говоря, я просто не знаю, что с ним делать. Раньше хозяйка всегда брала его с собой, он привык и теперь тоскует.
Собака равнодушно позволила надеть на себя поводок, и в глазах ее, когда она смотрела на Дика, явственно читалось: «Ты не она, а вот кто ты, я не знаю».
Дик немножко поговорил с горничной, но ничего нового не узнал. Леди Беата была очень хорошей хозяйкой, она редко сердилась, никогда сурово не наказывала слуг — правда, увольняла их без колебаний, если ей что-то не нравилось, — и щедро платила им. Когда он спросил, что могло заставить леди Беату внезапно уехать в круиз, и горничная, и присоединившийся к ним дворецкий очень удивились. Внезапно? Разве это внезапно — миледи объявила об этом почти за неделю! Да если бы она за один час собралась и уехала — они и то не удивились бы. Оставила ли она какие-нибудь особые распоряжения? Нет, если не считать того, что она почти умоляла слуг побольше заниматься собакой.
Но что они могут сделать? Животное никогда не расставалось с хозяйкой, как ее заменишь? Объяснила ли леди Сатерленд как-то свое намерение отправиться на этот раз в путешествие без собаки? Нет, а спросить они не посмели.
Дик поблагодарил за беседу, распрощался и слегка потянул за поводок. Собака встала и пошла за ним уже несколько поживее, словно у нее появилась надежда. Выйдя на улицу, Дик остановился, присел на корточки и потрепал пса по шелковистой шее.
— Мы отыщем ее, — пообещал он, глядя в собачьи глаза. — Мы ее обязательно вернем.
Спаниель Билли поселился у Дика. Он ревностно исполнял собачьи обязанности, отрабатывая свой хлеб: сторожил дверь и лаял, предупреждая нового хозяина о приближении посторонних. Когда Дик возвращался со службы, пес встречал его в холле, но без особой радости, хвост его почти не шевелился; миску с едой Дик обычно находил нетронутой и подолгу уговаривал Билли что-нибудь поесть. На других членов семьи Билли вовсе не обращал внимания, словно их и не было, и если и брал немного пищи, то только из рук Дика.
Почти неделю разыскивал и проверял Дик всех, кто звался Марией Партье. Имя походило на французское, Дик проверил несколько его написаний и выявил женщин с похожими фамилиями. Дело это было необычайно трудным, потому что Дик попросту не знал, что искать; ни одна из мисс или миссис Партье, с которыми разговаривал сам Дик или его коллеги в других районах города, не знала леди Беату Сатерленд, хотя, конечно, читала о ней в газетах. Дик внимательно следил за плаванием леди Беаты; он попробовал еще раз связаться с ней в то время, когда корабль стоял в Барселоне, но ее не оказалось в каюте. Однако его заверили, что леди Беата находится на корабле и весьма довольна плаванием. Он немножко успокоился. Кто знает, может, ему померещилось, может, все еще обойдется. Чутье, однако, твердило ему, что леди Беата попала в беду и что плохие новости не заставят себя ждать.
И чутье, как всегда, не подвело Дика Уиллета. Когда корабль вернулся в Неаполь, с него сошли все пассажиры, но леди Беаты среди них не было. Он навел справки и узнал, что после одной из стоянок леди Беата не вернулась на корабль. Где это случилось? В Ницце. Ее ждали очень долго, но у корабля свое расписание, другие пассажиры ждать не могут; кроме того, взбалмошный нрав леди Беаты всем известен, и капитан решил, что она, может быть, решила остаться. Однако Дик не верил в это ни на секунду: он хорошо знал, что взбалмошность леди Сатерленд касалась исключительно ее самой и она никогда не заставила бы людей волноваться и ждать. Если бы она решила остаться во Франции заранее, она непременно предупредила бы об этом.
Осуждать капитана, который тронулся в обратный путь без нее, было трудно, тем более что тот выполнил свой долг и сообщил о случившемся в полицию Франции.
Франция! Мария Партье!
Дик Уиллет никак не мог покинуть Нью-Йорк. Он занимался делами, люди ждали от него помощи, и он не мог обмануть их ожиданий. Поэтому поисками леди Беаты он занимался лишь постольку-поскольку. Кроме того, у него была слабая надежда, что она все-таки объявится сама.
Леди Беата не объявлялась. К тому же, посетив снова ее дом, Дик Уиллет, к своему ужасу, узнал, что она заплатила слугам за полгода вперед. Это ему очень сильно не понравилось. Он попросил разрешения осмотреть дом, но не нашел там ничего интересного, за одним исключением: на столе в кабинете он обнаружил конверт. Это был обычный конверт, не самой хорошей бумаги, и в левом верхнем углу его был нанесен забавный рисунок и надпись, сделанная типографией, — «С днем рождения!». Конверт был пуст. Адрес был написан обычным почерком, скорее всего, мужским. Почтовый штемпель сообщал, что письмо отправлено с расположенного совсем близко почтового отделения четвертого мая — за два дня до встречи в опере.
«Мне подарили билет на день рождения».
Может быть, стоит сделать отправной точкой именно это? Можно сделать вывод, подумал Дик, что леди Беата осталась верна себе и не солгала ему, сказав «Мне подарили билет надень рождения». А вот почему таинственный отправитель письма не стал ждать семнадцатого декабря — настоящего дня рождения леди Беаты, а отправил ей билеты сейчас — вот это уже очень интересно. И почему он сделал ей такой странный подарок? Допустим, не знал ее вкусов. Но почему леди Беата отправилась в театр, хотя опера вызывает у нее лишь скуку и тягостное недоумение? И в театре она была одна, он готов был в этом поклясться.
Никакой надежды найти отправителя письма нет. У Дика вдруг лопнуло терпение. Что это он топчется на месте, страдая от равнодушия окружающих к исчезновению леди Сатерленд — она была настоящая космополитка, и никто не сомневался, что ей просто захотелось пожить где-нибудь в другом месте, но скоро ей это надоест и она объявится. Деньги у нее есть, так что же беспокоиться!
Дик Уиллет был решительно не согласен со столь беспечной точкой зрения. Он дорого дал бы за какой-нибудь признак того, что леди Беата жива. Если она куда-то решила уехать, то куда, скажите на милость? Ведь она находится в таком месте, где нет телефона — иначе позвонила бы ему и справилась о собаке, о которой так беспокоилась. И даже если ни с кем другим она, допустим, говорить не хочет и не может поэтому выяснить номер его домашнего телефона, она могла бы позвонить ему в полицейское управление, номер которого легко узнать у любой телефонистки, причем совершенно анонимно.
Больше всего он боялся, что леди Беата влипла в какую-нибудь историю, ведь она время от времени предпринимала поездки по злачным местам. Она не испытывала брезгливости к так называемым «простым людям» и охотно общалась с ними. Собственно, с ней уже давно могло бы что-нибудь случиться, но она была точно заколдованная.
Но Дик не слишком верил в эту версию. Если бы у леди Беаты появились неприятности такого рода, если бы она узнала что-то опасное, она не побоялась бы сказать об этом. Хотя убедиться в этом ему не пришлось, он был уверен, что леди Беата далеко не трусиха. Хотел бы он посмотреть на того, кто вздумал бы угрожать ей или запугивать ее... Нет, это маловероятно! Она могла попасть в неприятную историю, но не стала бы молчать! Так что же, черт возьми, с ней случилось?
В делах наметился некоторый пробел, и Дик решил, что путешествие в Италию пойдет ему на пользу. Прежде чем принять это решение, он позвонил куда следует и выяснил, что теплоход, на котором леди Беата совершила свой роковой круиз, находится сейчас в Неаполе.
Он решил побеседовать с командой и капитаном.
Дик остановился в Неаполе в отеле «Мария-Антуанетта» — в том самом, где останавливалась леди Беата. Выяснить это было несложно — в день отплытия за ней посылали такси, которое и доставило ее на борт. Номер, в котором она жила, оказался свободным, и Дик занял его, хотя и понимал, что это глупость, игра в шпионов. Радостное возбуждение Билли, учуявшего, несмотря на прошедшее время и многочисленные уборки, запах своей хозяйки, подбодрило его, и настроение немного поднялось.
Дик взял Билли с собой. Пес только начал привыкать к нему, в глазах его появилось выражение преданности, и невозможно было предсказать, что будет с собакой, если и второй хозяин коварно покинет ее. Когда он начал собираться в поездку, Билли страшно разволновался и заглядывал Дику в глаза; тот сначала объяснял животному, что едет разыскивать его хозяйку и надо подождать, но потом решил взять его с собой, хотя был совершенно уверен, что Билли все понимает.
Рано утром оба они вышли из отеля и отправились пешком в гавань. Несмотря на беспокойство о леди Беате, Дик не собирался совсем пренебрегать красотами Неаполя. Билли настороженно принюхивался к незнакомым запахам и смотрел по сторонам.
Капитан корабля встретил Дика вежливо, угостил Билли сосиской и жареным картофелем — он оказался большим любителем собак. Сначала беседа разочаровала Дика — ничего интересного о леди Беате капитан сказать не мог. Правда, ее поведение на борту было довольно нетипичным: вопреки обыкновению, она много времени проводила в своей каюте, а ее обычная жизнерадостность куда-то делась. Но Дик и-без того знал, что леди Беата была расстроена, так что ничего нового это ему не дало.
— Так, значит, она выходила в основном только к столу, а так сидела одна в своей каюте? — спросил он еще раз, уже направляясь к двери.
— Да, — ответил капитан. — Ну, не совсем одна, с горничной.
Дик резко повернулся.
— С какой горничной?
— Со своей горничной, — удивился его собеседник. — С ней в плавании была горничная для личных услуг.
— Она наняла ее на корабле?
— Нет, — раздраженно ответил капитан. — В состав нашего экипажа не входят горничные, а уж тем более сорокалетние и угрюмые. Она привезла ее с собой и сказала, что эта особа провела рядом с ней много лет и она не может обойтись без ее помощи. Поскольку она оплатила соседнюю каюту, возразить на это было нечего. Да я и не против.
Дик молчал, собираясь с мыслями.
— Вы говорите, сорокалетняя и угрюмая? — переспросил он, чтобы что-нибудь сказать.
— Ей точно все сорок, да еще наверняка и с хвостиком. Ни с кем разговаривать не желала, хотя ела вместе с членами экипажа и они вполне по-дружески пытались с ней поболтать. Все время сидела с хозяйкой — такая преданность, конечно, заслуживает уважения, но...
— Она вам не нравилась?
— Да нет, — пожал плечами капитан, — просто она была не на своем месте.
— То есть?
— Она никак не годилась в горничные к такой даме. Понимаете? Ведь слуги людей такого класса, как леди Сатерленд, — это особая каста. Джентльмен-слуга для джентльменов, вот как это называется. Они и разговаривать не станут с теми, кто прислуживает кому-то, кто ниже их хозяев. А эта особа словно только что явилась из трехгрошового кабачка. На ней было приличное платье, но все равно — вид такой, как будто она первый раз в жизни оделась.
— Она осталась в Ницце вместе с леди Беатой?
— Да.
Дик молчал. Он разговаривал с горничной леди Беаты в ее доме, но это еще ничего не значило — у нее вполне могло быть десять горничных. Он решительно поднялся.
— Могу я взглянуть на ее каюту?
Капитан молча проводил его. Едва ступив на порог каюты, Билли страшно разволновался. Он нервно взлаивал, вилял хвостом, прыгал на Дика, стараясь заглянуть ему в лицо, и весь дрожал.
— Ну-ну, — пытался Дик успокоить собаку. — Да, она была здесь, но теперь ее здесь нет. Но мы ее найдем, ты не беспокойся. А если я не смогу ее найти, то ее не найдет никто. — Он обхватил дрожащее тельце Билли и обратился к капитану: — А где каюта этой горничной? Кстати, как ее звали?
— Не знаю, — капитан уже начал терять терпение. — Откуда я могу знать, как звали горничную моей пассажирки, пусть даже такой знаменитой?
— Мне надо только знать — может быть, ее звали Мария? Мария Партье?
— Не знаю, — повторил капитан. — Но кажется, нет.
— Может быть, знает кто-то из экипажа?
— Если вам очень нужно, я спрошу у них, — пообещал капитан. — А вы пока осмотрите здесь, — и он открыл дверь соседней каюты.
Дик зашел туда и не без труда втащил за собой Билли, который никак не хотел уходить из того места, где стоял запах его обожаемой хозяйки. На новом месте он стоял спокойно, едва слышно скулил и с тоской глядел на дверь. Было ясно, что запах этой каюты ему незнаком.
— Ребята говорят, вроде ее звали Джейн, — сказал вернувшийся капитан. — Но совершенно точно — не Мария.
— Ну что ж, спасибо, — Дик надел на собаку поводок. — Я отнял у вас столько времени...
— Ничего, — капитан неожиданно улыбнулся. — Я просто сегодня устал, знаете... Надеюсь, у леди Сатерленд никаких неприятностей не будет. Она мне очень понравилась, хоть я ее почти не видел.
Дик, улыбаясь, поднялся.
— Сильная, яркая натура не нуждается во времени, чтобы произвести впечатление на окружающих, — сказал он. — Люди чувствуют своеобразие интуитивно. Мне она тоже нравится, поэтому я и стал разбираться в этом деле.
— Ваше имя небезызвестно мне, — сказал капитан. — Неудивительно, что вы друзья с леди Беатой. У вас много общего. Вы можете сформулировать, что вам в ней нравится?
Дик задумался. Ответить было легко, но все это были такие пустяки...
— Мне нравится, что она не боится высказывать свои взгляды, — сказал он наконец. — Мне нравится, что она делает это только тогда, когда ее об этом просят. Мне нравится, что она знает, что не надо носить зеленое, хотя рыжие всегда его носят. Мне нравится, что она не испытывает презрения к тому, чего не может понять. Мне нравится, как она говорит и как ходит...
— Она добрая женщина, — перебил его капитан. — И привязчивая, наверное.
Дик удивился. У него не создалось такого впечатления. Леди Беата казалась ему в высшей степени независимой, хотя и в доброте ее он тоже не сомневался.
— Да вот взять хотя бы эту горничную, — заметив его удивление, пояснил капитан. — Она постоянно о ней справлялась, стоило той отойти на минуту, и, вероятно, чувствовала себя хорошо только рядом с ней. Даже пыталась и для нее заказывать еду в каюту, но потом, видно, сообразила, что это уж совсем идет вразрез с общепринятыми нормами.
Дик внимательно слушал. Эта горничная Джейн нравилась ему все меньше и меньше. Тем более что имя Джейн до такой степени подходило к профессии горничной, что это само по себе уже наводило на размышления.
С некоторым трудом он вывел с корабля Билли, который беспрестанно скулил и оглядывался, и сел в такси.
— Отель «Мария-Антуанетта», пожалуйста.
В номере отеля, где тоже пахло его хозяйкой, Билли сразу успокоился, а Дик кинулся к телефону. Он позвонил в дом леди Беаты в Нью-Йорке, узнал, что никаких известий от хозяйки не поступало и что никакой горничной по имени Джейн у нее не было — как и вообще никакой горничной, которую она брала бы с собой в поездки. Путешествовала она обычно одна или с друзьями, беря с собой только собаку, и прекрасно обходилась без прислуги. Везде, где она появлялась, все наперебой старались угодить ей — и не только потому, что она занимала высокое положение в обществе. В ней что-то было такое...
Дик это знал. Действительно, в ней что-то было такое... Он позвонил администратору отеля и спросил, одна ли была леди Беата в отеле.
Да, здесь она была одна. Если у нее и в самом деле было желание никогда не расставаться с угрюмой особой сорока с лишним лет, то приходится признать, что это желание возникло у нее резко и внезапно уже на корабле.
Дик, разгуливавший по номеру с переносным телефонным аппаратом в руке, поставил его на тумбочку, на которой лежали яркие рекламные плакаты с затейливо выполненной надписью «Отель «Мария-Антуанетта», забрался на диван и задумался. Ни один конец не состыковывался с другим. У него не было ни одной стоящей мысли, которая помогла бы соединить подаренные в мае на день рождения билеты в оперу, хотя день рождения был в декабре, визит леди Беаты в эту оперу, хотя она терпеть ее не могла, ее поездку в круиз, просьбу найти некую Марию Партье, исчезновение и, наконец, таинственную горничную. Дик сделал только один вывод: она с самого начала знала или подозревала, что не вернется и что ничего хорошего ее не ждет. Иначе она взяла бы собаку с собой и не просила бы слуг и его самого о ней позаботиться. У него уже был подобный случай — хозяйка рыбок под каким-то предлогом отдала их подруге, и он сразу же предположил, что ее исчезновение было делом ее собственных рук. Так оно и оказалось.
Надо бы поговорить еще и со служащими отеля, подумал Дик. Хотя леди Беата провела здесь всего неполных два дня, но вдруг кто-нибудь что-нибудь заметил. Он снова повернулся к телефону. Как позвонить портье?
Телефон стоял на рекламных буклетиках, закрывая вторую часть названия отеля, и глаза Дика сами собой прочли «Отель «Мария».
«Мария»! Мария Партье! Портье!
Дик Уиллет резко сел на кровати и прежде всего радостно обозвал себя идиотом. Вслух. Билли, лежавший в углу, вопросительно поднял глаза на хозяина и насторожил уши.
— Побудь-ка здесь, никого не впускай, — сказал Дик Билли, и ему показалось, что пес кивнул в ответ. Забыв о существовании лифта, он пулей слетел вниз, ворвался в холл, уселся на стул под пальмой в уголке и так воззрился на портье, что тот скоро начал нервничать, автоматически проводил рукой по ряду пуговиц на своей форменной куртке и постоянно поправлял свою совершенно безупречную прическу. Вскоре он не выдержал и, дождавшись, когда перед стойкой никого не осталось и наступило временное затишье, подошел к Дику:
— Могу я вам чем-нибудь помочь?
— Да, — выдохнул Дик. Ему было ужасно страшно — вдруг эта замечательная мысль, эта воодушевившая его блестящая догадка окажется только жалким совпадением? Но надо было решиться, и он спросил: — У вас останавливалась месяц назад моя знакомая, сеньора Беата Сатерленд, американка... — Он запнулся, не зная толком, что говорить дальше, но портье охотно подхватил:
— Вы тот самый сеньор, который должен забрать пакет? Она оставила пакет и сказала, что за ним приедут. Так это вы?
— Я, я, я тот самый сеньор, — уверенно подтвердил Дик. Ведь это же ему она сказала «Мария Партье. Я прошу вас, запомните».
— Сейчас я принесу пакет, — сказал портье. — По правде говоря, я уже начал беспокоиться, особенно когда сообразил, что сеньора не назвала имени того, кому я должен его передать.
— Она говорила со мной уже с корабля, и я только сейчас смог вылететь в Италию, — объяснил Дик. Это была чистейшая правда и в то же время неправда: если бы он раньше догадался, в чем здесь дело, давным-давно примчался бы в отель как миленький.
Совершенно удовлетворенный этим объяснением, портье отправился за пакетом, а Дик немного перевел дух. Только сейчас он вспомнил, что вылетел из своего номера в одной рубашке, не причесавшись, и даже... пораженный неприятной догадкой, он опустил глаза. Ну конечно, на нем пижамные брюки! Позор, да и только!
Только горячее желание помочь леди Беате заставило его сидеть на месте. Он лишь постарался спрятаться за пальмой, стать как можно незаметнее; в этом он совершенно не преуспел и подозревал не без оснований, что выглядит довольно жалко. «Могло быть хуже, — утешался Дик. — Мог выскочить в купальном халате, а то и вообще голым».
Портье вернулся. В руках у него был небольшой пакет, самый обычный пакет из коричневой бумаги. Он протянул его Дику с легким поклоном, и тот страшно смутился — у него не было при себе денег, чтобы отблагодарить человека за одолжение.
— Не беспокойтесь, — и портье с улыбкой оглядел его костюм.
Дик Уиллет пробормотал что-то невнятное, взял пакет и поспешно направился к лестнице. Он поднимался пешком, чтобы встретить поменьше народу — все ведь пользовались лифтом, — и осторожно ощупывал довольно тяжелый пакет, в котором, как ему показалось, была какая-то коробка. Вскрыть его он собирался в своем номере.
В пакете оказалась не коробка, а скорее шкатулка, обитая темно-зеленым бархатом. Дик открыл ее и замер от удивления: внутри лежала драгоценная брошь. Она была выполнена в виде банта и разукрашена по краям и в центре драгоценными камнями. Дик не был уверен, но на первый взгляд казалось, что это бриллианты и изумруды. Ничего себе бантик! Он обратил внимание на то, что шкатулка была явно не от этого украшения — красиво оформленные бархатные складки создавали гнездышко, которое скорее подошло бы для набора из кольца и серег. Он вспомнил, что в доме леди Беаты, когда он его осматривал, некоторые украшения лежали без шкатулки; похоже, она вытащила отсюда какие-то свои вещи и специально ее приспособила. Дик развернул бумажку, лежавшую здесь же. Там было написано:
«Не знаю еще, кого попрошу это забрать, но будьте любезны, верните хозяйке: миссис Пола Инглетт. Спасибо!»
Дик всего лишь несколько раз получал от леди Сатерленд короткие записочки с приглашениями и сейчас силился припомнить ее почерк. Кажется, это писала она, да так получается и по логике. Кто еще мог это написать?
Он не чувствовал себя особенно удивленным — просто потому, что не знал, что и думать, так что как бы события ни развивались, он воспринимал их лишь как новые факты, которые даны ему, чтобы разгадать загадку. Билли вертелся возле него, взволнованно повизгивая. Неудивительно: пакет был плотно закрыт, и запах рук леди Беаты, закрывавшей коробку, сохранился особенно хорошо.
Дик снова схватил телефон. Связавшись со своим полицейским управлением, он попросил выяснить, кто такая миссис Пола Инглетт и не заявляла ли она о краже броши в виде банта с изумрудами и бриллиантами. Если не заявляла, надо узнать, есть ли у нее такая брошь.
— Вы подождете или перезвоните позже?
Плевать на расходы, решил Дик.
— Я подожду у телефона.
Долго ждать ему не пришлось, нужные сведения добыть было несложно. Миссис Пола Инглетт — жена одного из довольно крупных бизнесменов, живет в Нью-Йорке. У нее есть брошь с бриллиантами и изумрудами в виде банта, но никто эту брошь не крал, она на месте.
— А есть у нее горничная по имени Джейн? — неожиданно для себя самого спросил Дик.
Снова ожидание и снова отрицательный ответ — нет, горничной с таким именем в доме нет.
— А она знает леди Сатерленд? — начал было Дик, а потом сообразил, что нет смысла выяснять все это по телефону — надо возвращаться в Нью-Йорк. — Спасибо! — прервал он самого себя.
Одеваясь, он разговаривал с Билли:
— Сейчас поедем с тобой домой, теперь здесь уже больше нечего делать. Я собирался отправиться в Ниццу и поискать там, но ты же видишь, какие открылись новые обстоятельства... Самое главное сейчас — встретиться с этой миссис Полой Инглетт. — Он снова взял в руки брошь и показал ее Билли. — Уж не подарок ли это тоже на день рождения? А? Как ты думаешь?
Пес тщательно обнюхал брошь и взволнованно вильнул хвостом.
Дик спустился вниз, щедро вознаградил портье, передавшего ему пакет, и спросил:
— Не можете ли вы точно припомнить, что вам сказала сеньора, передавая пакет?
— Сказала, что пришлет за ним кого-нибудь. Еще точно не знает, кого именно, но попросила обязательно сохранить его. Я положил пакет даже не в сейф отеля, а в маленький сейф, который стоит в нашей служебной комнате.
— Вы открывали его? — осторожно спросил Дик.
— Нет, ну что вы.
— Поймите, пожалуйста, что в этом нет ничего плохого — вам отдали вещь на сохранение, вы несете за нее определенную ответственность и имеете полное право посмотреть, что там внутри.
— Да мне это и в голову не пришло, — портье ни капли не смутился, и Дик поверил ему. — Там вроде коробка была...
На другой день Дик Уиллет был уже дома. Брошь он протащил через границу самым бесцеремонным образом: просто положил ее в нагрудный карман, и никто его не проверял. Дик решил, что если попадется, то предъявит свое служебное удостоверение и объяснит ситуацию, но все обошлось.
Несмотря на утомительный перелет, он прямо из аэропорта отправился к ювелиру. Брошь оказалась подлинной: металл — золото и платина, камни — бриллианты, изумруды и два рубина.
Текущие дела заняли его время и внимание в первой половине следующего дня, и только вечером он выбрался к миссис Инглетт. Сидя в ее гостиной и ожидая хозяйку, он пытался свести воедино факты, которыми располагал, но ему это так и не удавалось.
Вошла миссис Инглетт с круглыми от удивления глазами. Она знала имя Ричарда Уиллета, а вчерашний звонок из полиции насчет броши и горничной поразил ее сверх всякой меры. В руках она держала коробочку, которая по размеру гораздо больше подходила к броши, чем оставленная леди Беатой. Дик понял, что она догадалась принести брошь с собой, и сразу же проникся к ней симпатией.
Миссис Инглетт была воздушным созданием со светлыми, почти белыми волосами. Свою элегантность и воздушность она умело подчеркивала с помощью изящного сиреневого платья, но по ее серым глазам было видно, что ей ни в коем случае нельзя отказать ни в здравом уме, ни в проницательности. Она очень уважительно, но при этом любезно и приветливо поздоровалась, и Дик окончательно укрепился в своей мысли: с ней можно иметь дело.
— Это огромная честь для меня, мистер Уиллет, — начала она таким категорическим тоном, что возражать было невозможно. Дик улыбался и даже не произнес свое сакраментальное «просто Дик». — И я очень надеюсь, что смогу вам чем-то помочь. Тогда я буду рассказывать об этом своим внукам!
— Это еще очень нескоро, — сказал Дик вполне искренне. — Что это у вас?
Миссис Инглет решительно отложила коробочку.
— Сначала скажите, чем я могу угостить вас. Прошу вас, не стесняйтесь.
Дик терпеть не мог алкоголя и попросил стакан кока-колы. Миссис Инглетт легко поднялась и направилась к серванту, чтобы налить напиток.
— У вас скромные вкусы, мистер Уиллет.
— Меня зовут Дик.
— Меня зовут Пола.
— Пола — это хорошо, — задумчиво сказал Дик Уиллет, веривший в магию слов и в особенности имен. — Так что это у вас?
— Та самая брошь, о которой меня вчера спрашивала полиция, — ответила Пола. Она открыла коробку, и Дик увидел уже знакомый ему бант. — Она на месте, никто на нее не покушался. Как лежала в сейфе, так и лежит.
Последовала пауза — Дик соображал, о чем бы еще спросить.
— Вы часто ее надеваете? — осведомился он наконец.
Пола рассмеялась.
— Никогда не надеваю. Она ведь дорогая. Поэтому мы с мужем сделали так, как это сейчас модно: заказали точную ее копию из стекляшек, и я ношу эту копию, но все знают, что у меня есть такой же оригинал. Носить опасно: не примите в обиду, но полиция защищает нас не слишком...
— А где копия? — перебил Дик.
— В моей комнате на туалетном столике.
— Могу я вас попросить принести ее сюда?
Пока Пола ходила за копией, он размышлял. Копии она не найдет, дураку ясно, что брошь подменили. Ну и ладно, оригинал нашелся. Но вот каким боком замешана тут леди Беата и куда она подевалась — вот что интересно! Как перекочевала драгоценная брошь миссис Инглет из сейфа в ее доме в руки леди Беаты Сатерленд, а потом — в руки портье отеля «Мария-Антуанетта» в Неаполе?
Вернулась Пола, но не с пустыми руками, как он ожидал, а с брошью, и протянула ее Дику. Тот рассмотрел бант и покачал головой.
— Вот ваша брошь, — сказал Дик, доставая обитую темно-зеленым бархатом коробочку из небольшой кожаной сумки. — Настоящая. То, что вы мне принесли, — это подделка. Конечно, надо будет проверить, но я в этом убежден.
Пола молча взяла брошь и рассмотрела ее. Потом, положив ее обратно в зеленую коробку, открыла свою коробочку и достала дубликат.
— Вы правы, можно даже не проверять, — сказала она. — Видите, здесь царапина?
— И вы помните, что она была на копии?
Пола совершенно неожиданно расхохоталась.
— Она была на копии, — отсмеявшись, сказала она, — и сомнений в этом быть не может. Видите ли, это бриллиант, а на бриллианте очень и очень трудно сделать царапину. Я не слишком большой специалист в этом деле, но по-моему, нужно даже специальное оборудование.
— Безусловно. — Дик открыл обе коробочки и рассматривал банты. Все три — настоящий в его руках и две подделки Полы — казались абсолютно одинаковыми.
— Ну хорошо, — сказал он покорно. — Как мог исчезнуть оригинал вашей брошки?
— Так, с ходу — просто ума не приложу. Не знаю. Надо подумать.
— Вы умеете открывать сейф?
— Ну конечно.
— Тогда давайте посмотрим, все ли там цело.
— Сколько угодно, — Пола поднялась, — но там, конечно, все цело, потому что мы открываем и закрываем его довольно часто. Муж заметил бы, если бы что-то исчезло. Кто бы ни был этот... как его назвать... злоумышленник, он только вытащил брошь из сейфа и положил на ее место копию. И все.
Для очистки совести Дик осмотрел сейф. Там лежали еще драгоценности, но они были на месте — у некоторых просто не было копий, копии других оказались в комнате Полы. Дик отметил про себя, что сейф не такой уж и надежный — открыть его в принципе несложно, особенно если знать шифр. Сигнализации, похоже, нет.
— Вы знаете леди Беату Сатерленд? — спросил Дик.
— Да, конечно. Она не слишком-то позволяет себя знать... но ко мне относится милостиво, а я просто восхищаюсь ею.
Такой прямой ответ понравился Дику Уиллету. Интересно, что бы сказала Пола, если бы узнала, что ее брошь оказалась в руках у леди Беаты?
— Я вас попрошу сделать следующее, — задумчиво сказал он. — У вас ведь, наверное, много знакомых. Позвоните им по телефону и посоветуйте проверить — все ли в порядке с их собственными ювелирными изделиями? Ведь многие, наверное, заказывают копии?
— Почти все.
— Ну вот видите.
— Могу я рассказать им все, как было?
Дик заколебался.
— Рассказывайте, — решился он.
Когда на следующее утро Дик Уиллет пришел на работу в полицейское управление, там все ходило ходуном: четыре семьи заявили о подмене настоящих ювелирных изделий на хранившуюся в их же доме специально заказанную подделку.
В силу своего странного и необычного положения в полиции Дик Уиллет мог сам выбирать, каким делом ему заниматься. Именно поэтому он был особенно скрупулезен в выполнении всех писаных и неписаных законов, продиктованных правилами иерархии. Он тщательно доложился шефу, рассказав все очень подробно и опустив только эмоции.
— Здесь, конечно, действует сразу группа мошенников, — делился он своими соображениями. — Одному такое не под силу. Каким-то образом они пронюхали о том, что драгоценности специально подделывают, — не такой уж это известный факт, как считает Пола Инглетт, по крайней мере, я об этом не знал. Вместо одной копии делают сразу две: оригинал подменяют и — пиши пропало. Лишь случайность — а я подозреваю, что как раз она и произошла, — могла их разоблачить. Но вот как сюда замешалась леди Беата — ума не приложу!
— Может быть, она тоже с ними?
— Ну вот ей-богу, босс, — раздраженно сказал Дик Уиллет. Быстро овладев собой, он заговорил спокойнее: — Зачем леди Беате, богатой, все имеющей, впутываться в такое дело?
— Для остроты ощущений. Такие случаи бывали. Вы сами говорите, что она шляется по кабакам и так далее. Ей, наверное, скучно...
— Хорошо, — согласился Дик. — Не стану уверять вас, что она честный человек, хотя сам в этом не сомневаюсь. Но зачем бы тогда она стала дарить драгоценную брошь портье итальянской гостиницы? Вы скажете, что она испугалась преследования. Но тогда проще бросить брошь в море — ведь она так и так теряла ее, а в случае с портье оставляла опасный след. Она не бросила бы дома собаку, она не стала бы просить меня забрать пакет из отеля, да еще таким странным способом. Хорошо, что я догадался все-таки, что значит это «Мария портье»!
— И в самом деле, догадка блестящая. Но почему тогда она не рассказала вам все как есть, раз уж она такая честная?
— Вот этого не знаю. Сам голову ломаю, просто ума не приложу... — Дик внезапно замолчал. Ему стало ясно, по какой причине могла леди Беата бояться, хотя раньше он находился в плену убеждения, что напугать ее никому не под силу. — По-моему, я понял, — медленно заговорил он, — она сама ничего не боится, но... Она могла бояться за кого-то другого. Точно! Правильно! Опасность грозила кому-то другому, и я даже знаю кому...
— Горничной?
— Да! Именно! Помните, капитан говорил, что леди Беата всегда беспокоилась о ней, стоило той отойти хоть на пять минут? Неспроста это! Так, сейчас надо выяснить: имела ли леди Беата отношение ко всей афере в целом или же столкнулась только с последним случаем, связанным с брошью Полы Инглетт. Вы разрешите мне посетить все дома, где заявили о краже оригиналов?
— Да берите вообще это дело! Потерпевшие — люди богатые, влиятельные, и я буду себя спокойнее чувствовать, если этим займетесь именно вы. Начните с обхода их домов.
— Хорошо, — сказал, поднимаясь, Дик Уиллет. — Только я пойду туда не один.
— С миссис Инглетт?
— Почти, — рассмеялся Дик, а потом посерьезнел. — Нет. Я возьму с собой Билли.
Он уже успел убедиться в уникальном чутье пса и знал, что если леди Беата бывала в домах, которые он намеревался посетить, Билли обязательно это учует. Правда, здесь была опасность того, что она и так могла посещать своих знакомых, без всяких преступных целей; но Дик знал, что она редко это делала. Леди Сатерленд обычно не приглашала к себе и не посещала других; в основном она встречалась с людьми на приемах и мало кого жаловала.
— Сначала повезло, а потом — не повезло, — докладывал Дик вечером. — Оказалось, что никто из пострадавших никогда не общался с леди Беатой, так что если она была в их доме, то только тайком. Но Билли ничего такого не учуял. Я вас убедил? Ведь я это делаю только ради вас — у меня самого нет ни капли подозрения, что она могла сделать что-то бесчестное.
— Опыт учит меня, что нельзя верить в честность кого-то, кто...
— Честность — нечестность, — раздраженно перебил Дик. — Она просто не стала бы делать этого — и все. Понимаете?
— Мне кажется, да, — подумав, ответил его босс. — Что думаете делать?
— По-моему, это очевидно. Надо найти изготовителя поддельных драгоценностей.
Это оказалось несложно, но все же труднее, чем предполагал Дик. Как выяснилось, владельцы драгоценностей просто обращались к хозяину того магазина, который их им продал, а тот уже заботился об изготовлении подделок. Так что Дику пришлось побегать — с карманами, набитыми поддельными блестящими камешками (надо было убедиться в том, что все подделки изготовлены одной рукой), он носился из одного места в другое. Наконец ему указали мастерскую, где изготовлялись подделки.
Дик отправился туда через парк; была суббота, и по аллеям гуляло множество людей. Билли шел рядом с ним, нисколько не беспокоясь, как ходят привычной дорогой. Однако, когда Дик вознамерился свернуть туда, куда ему было нужно, собака заупрямилась и стала тянуть его дальше по аллейке.
— Мы должны найти мастера, который сделал это, — вразумлял Дик, показывая Билли нитку сверкающих поддельных бриллиантов. — Нам сюда.
Но Билли, понюхав бусы, еще сильнее заволновался и опять стал тянуть Дика вперед.
— Ну хорошо, давай погуляем, — согласился Дик, наблюдая за собакой.
Через несколько минут они подошли к небольшой ярмарке. В этом районе парка Дик выглядел как выведенный на прогулку слон, — здесь гуляло одно простонародье, и шикарный костюм любившего хорошую одежду Дика совершенно не вписывался в общую картину. Он почувствовал это и нерешительно замедлил шаг.
Зато Билли чувствовал себя очень уверенно. Невозмутимо протащив Дика на своем поводке сквозь строй ярмарочных балаганчиков, он, повизгивая, остановился у одного из них и поднял глаза на хозяина, ожидая похвалы.
— Что? — спросил Дик. Билли, конечно, не ответил, и он вздохнул. — Ну, давай войдем, посмотрим, что там.
Они вошли внутрь и сразу же зажмурились. Здесь продавали бижутерию, тысячи таких же камешков, какими были набиты сейчас карманы Дика; лампы ярко светили, и блеск был почти нестерпимым. Около прилавка стояли две просто одетые девушки, и хозяин занимался с ними, помогая подбирать стекляшки. Стараясь быть как можно незаметнее, Дик с собакой скромненько стали в уголке у прилавка; Дик делал вид, что рассматривает товар, Билли возбужденно, чуть слышно поскуливал.
Надо было решить, что делать. Из поведения собаки стало совершенно очевидно, что леди Беата здесь бывала, фотография ее была у Дика с собой. Задавать вопросы или нет? Спрашивать или пока не настораживать никого?
Дик выбрал последнее. Он для виду походил туда-сюда перед прилавком, рассматривая товар, потом погладил Билли, похвалил его и осторожно вывел на улицу. У него пропало всякое желание разыскивать мастерскую, и он задумчиво пошел к выходу.
Билли привел его в лавку, которую леди Беата, вне всякого сомнения, посещала во время своих странных путешествий в простонародье. Иначе откуда псу знать о ней? Уж этот свидетель не соврет! Там продают поддельные камни, очень похожие нате, что лежали у него в кармане. Если бы, например, там лежала пресловутая брошь в виде банта, никто не обратил бы на нее никакого особенного внимания.
Дик остановился. Ему казалось, что он нащупал мысль, которая могла бы привести к разгадке.
Леди Беата каким-то образом забрела сюда, заподозрила неладное... Каким-то образом она заполучила брошь и вернула ее Поле Инглетт. Но почему, почему она не сказала ему ничего? Почему она ничего не сказала слугам? Куда она уехала и где она? Разве она не понимает, что всегда может рассчитывать на него, на его помощь и совет?
Он снова вышел в ту часть парка, где публика была поприличнее, и занял столик маленького кафе. Билли сел рядом. Дик заказал сардельки для себя и для него и снова задумался.
Предположим, дело было так. Леди Беата случайно напала на шайку, занимающуюся подменой камней, и выяснила что-то очень опасное — для себя и для той женщины, которую она выдала на корабле за свою горничную. Ей пришлось уехать — допустим, чтобы спасти Джейн. Но кто послал ей билет на день рождения и почему она отправилась в оперу? Или ее появление в опере никак не связано с этим делом? Но он чувствовал, что это не так, — конечно, связано. Тогда каким образом? И почему, почему она не обратилась к нему? Он снова вспомнил, как сбежал от нее в опере, и поморщился от стыда.
Билли радостно приветствовал появление сарделек, и Дик ненадолго отвлекся от размышлений. Впервые он погладил собаку с искренней нежностью. Билли, почувствовав это, поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Придется отдавать тебя, когда найдется леди Беата, — сказал Дик. — А ты как думаешь, где она? Но теперь найти уже будет легче — хорошо, что ты меня привел в эту лавку.
Они вернулись в полицейское управление. Дик прошел в свой кабинет и нашел на столе список звонивших в его отсутствие. Среди них значилось: леди Сатерленд, 2 часа пополудни, ничего не просила передать.
Дик безвылазно сидел в своем кабинете. Даже выгулять собаку он не решился и попросил дежурного сделать это. Билли, которому явно не нравились запахи полицейского управления, все же покорно сидел в углу кабинета. Дик ждал звонка леди Беаты, опасаясь только одного: вдруг ошибка, вдруг не так записал имя дежурный или кто-то пошутил.
Но это не было ошибкой. Дик позвонил ей домой, и горничная сказала ему без всякого удивления: да, хозяйка только что звонила, сообщила, что скоро будет дома, и спросила, где собака. Она все объяснила ей, и хозяйка пообещала позвонить Дику на работу. Спрашивала ли она номер его телефона? Нет, она сказала, что номер у нее есть.
Так почему же, черт возьми, она не позвонила раньше? Но, слава Богу, жива! Дик испытывал такое облегчение, что сам удивлялся.
Леди Беата и в самом деле перезвонила через два часа.
— Дик! — услышал он знакомый голос. — Вы не поверите, до чего я счастлива слышать вас, Дик, дорогой! Как Билли?
— Билли в порядке, он здесь, рядом со мной — ответил Дик. — Где вы?
— В аэропорту. Я хорошо спрятала Джейн, вам ее не найти, и не пытайтесь, Дик. Араз она в безопасности — остальных можете теперь переловить, они уже ничего не смогут ей сделать, Дик.
Дик моментально понял, что к чему. Вот почему она не позвонила! Эта самая Джейн, или как там ее зовут, совершила что-то нехорошее, и леди Беата знала, что в силу своего положения в полиции он просто вынужден будет поступить соответственно. А она, конечно, пожалела эту угрюмую особу за сорок и самолично отвезла ее куда-то — вероятнее всего, очень далеко. И как это он не догадался?
— Можно будет переловить, кого положено, — сказал он спокойно, — но вы все-таки могли бы как-нибудь дать мне понять, что живы и здоровы, леди Беата. Я очень беспокоился.
— Я просто не ожидала, что вы будете так сильно тревожиться, — ответила она, и голос ее потеплел. — Пожалуйста, простите меня, Дик.
Дик молчал.
— Пожалуйста, простите меня. Я и в самом деле виновата. И почему я такая бестолковая? Но мне не хотелось ставить вас в неловкое положение, ведь вы обязаны были бы...
— Ну хорошо, — смягчился Дик.
— Слаба Богу! — радостно воскликнула леди Беата. — Вы нашли брошку?
— Нашел. Мария портье.
— Только вам я и могла сказать, только вы и могли догадаться об этом, — сказала леди Беата как-то благоговейно. — А говорить прямо я тогда не решалась, все мне казалось подозрительным и ненадежным. Вы отдали ее Поле?
— Конечно.
— Впрочем, я сейчас приеду. Можно? Я хочу забрать Билли.
Дик почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло. Он посмотрел на сидевшую в углу собаку. Билли внимательно и серьезно смотрел на него, слушая разговор, и явно насторожился.
— Забирайте, — сказал он обреченно — выбора не было. — Но лучше поезжайте домой, леди Беата, я сейчас приду туда вместе с Билли.
На том и порешили. Дик задумчиво запер кабинет и повел Билли в кафе — время еще было, ведь леди Беата должна добраться сюда из аэропорта, а ему ужасно хотелось напоследок угостить собаку. Билли, однако, не слишком охотно воздал честь великолепному бифштексу — его что-то тревожило, и он то и дело вопросительно смотрел на Дика.
— Сейчас идем, — сказал Дик неохотно. — Доешь.
Пес покончил с бифштексом, и они медленно пошли по улице. Скоро Билли понял, что они идут домой. Он страшно разволновался, и Дик уже с трудом удерживал его на поводке. Когда же они подошли к дому и увидели стоявший у двери багаж, удерживать пса стало и вовсе невозможно. Он ворвался в дом, и Дик услышал восклицания леди Беаты и судорожные взлаивания Билли. Не желая мешать интимной встрече, он встал у двери.
— Дик! — позвала леди Беата. — Дик!
Дик Уиллет вошел в дом. Леди Беата, живая и здоровая, загорелая, хотя и несколько похудевшая, сидела на полу на ковре, а обезумевший от счастья пес вертелся вокруг нее, не зная уж, как еще выразить свой восторг и преданность.
— Проходите, Дик. — Леди Беата грациозно поднялась с пола, протянула руку, а потом, слегка поколебавшись, поцеловала Дика. — Спасибо вам за Билли! Он чудесно выглядит!
— Эту благодарность я принимаю. Он мог и умереть с тоски.
Оба посмотрели на собаку. Она спряталась за спину леди Беаты, словно опасаясь, что Дик вздумает снова увести ее с собой.
— Я даже не дам вам отдохнуть с дороги, — категорически заявил Дик Уиллет. — Вы должны мне все рассказать.
— Я совершенно не устала и ни за что не отпущу вас, пока не пообедаем и не побеседуем. Обед сейчас принесут из ресторана. Никаких отговорок не принимаю. А рассказывать начну прямо сейчас.
В доме леди Беаты Сатерленд, сидя рядом с ней за превосходным обедом, успокаивая поглаживаниями все еще дрожавшую от нестерпимого счастья собаку, Дик услышал удивительную историю.
Леди Беата Сатерленд обожала ходить в народ. Трудно сказать, что именно доставляло ей больше удовольствия — мастерить костюмы, какие, по ее наблюдениям, обычно носили горничные или женщины из простонародья, гулять по таким местам, где большинство ее знакомых никогда в жизни не бывали и не подозревали об их существовании, есть в какой-нибудь забегаловке жареную картошку с рыбой или стараться выговаривать слова в особой, мило-неправильной манере. А может быть, ее радовало все это вместе, делая ее жизнь более интересной и пряной; может быть, ей в определенной степени все-таки нравилось шокировать публику. Скорее всего, она и сама не знала.
Одевшись «под горничную», леди Беата выходила из дома и направлялась в какой-нибудь злачный ресторанчик. Билли всегда сопровождал ее, и она наивно считала это вполне достаточной защитой. Впрочем, в определенном смысле собака и в самом деле ее защищала, но главным было то, что маскировалась она, несмотря на свое самодовольство и самодельные платья горничных, не лучше, чем страус. Ни нарочито неправильная речь, ни одежда — ничто не могло скрыть врожденного благородства манер и высокого происхождения. Всем известно: голубая кровь просвечивает сквозь жилы.
Однажды леди Беата, гуляя с Билли по парку в своем маскарадном костюме, зашла в лавчонку, где продавались искусственные драгоценности и бижутерия. Блеск дешевых камней привел ее в восторг. Она долго ходила вдоль прилавка и вдруг увидела брошку в форме банта. Она готова была поклясться, что видела эту брошку на своей знакомой Поле Инглетт — именно эту, форма ее была достаточно своеобразна.
Это страшно удивило ее. Неужели эта ювелирная модель так популярна? В таком совпадении леди Беата увидела превосходную возможность забавно подшутить над Полой и решила купить брошку.
Осведомившись о цене, она услышала в ответ: «Сто двадцать долларов». Леди Беата вынула требуемую сумму и попыталась вручить ее хозяину, но тот проявил нервозность и явно страшно разволновался.
Уже потом леди Беата узнала, что самая дорогая побрякушка в этой лавчонке стоила тридцать долларов и что никакая горничная на свете не может позволить себе купить безделушку за сто двадцать. Но тогда она этого не знала и только удивленно смотрела на хозяина, который невнятно бормотал что-то насчет того, что брошь заказана и не продается.
Она попробовала добавить денег, но когда и это не помогло, вспылила. Билли, решивший, что его долг — защитить хозяйку, залаял. В лавочку зашел полицейский.
— В чем дело? — И, увидев леди Беату, невольно чуть приподнял каску.
— Ни в чем, все в порядке, — быстро сказал хозяин. — Я просто пошутил, девушка-то хорошенькая. Берите, — он протянул брошь леди Беате.
Та взяла брошь, сунула хозяину деньги и с торжеством покинула лавку. За собой она вела все еще грозно скалившего зубы Билли.
Дома она достала брошь, чтобы рассмотреть ее получше.
— Что-то меня беспокоило, и я никак не могла понять, что же именно, — рассказывала она Дику. — Я никогда в жизни до этого дня не держала в руках фальшивых драгоценностей. Но пока мы слонялись по той лавочке, я взяла в руки почти каждую брошку, каждое кольцо, каждые бусы, чтобы рассмотреть. И дома, покрутив брошку, я поняла, что мне так не нравится, — она была гораздо тяжелее, чем все, что я держала в руках в лавочке. Короче, я спросила у знающего человека, и узнала, что брошь настоящая. Вы нашли лавочку?
— Меня привел туда Билли, — коротко сказал Дик.
— Боже мой! — воскликнула леди Беата и, наклонившись, чмокнула собаку в мокрый нос. Билли тревожно поднялся — движение хозяйки обеспокоило его, ему, вероятно, все время казалось, что надо хорошенько за ней присматривать, иначе она сбежит снова. Только убедившись, что леди Беата не трогается с места, он снова сел.
— И что же было потом?
— Ко мне пришла Джейн. Оказывается, меня выследили до самого дома, а Джейн входит в эту шайку — они называют себя «Охотники за луной». Она очень плакала и сказала, что если не принесет сегодня брошь, куда следует, то ее убьют... И я спрятала Джейн у себя.
— Вас могли уничтожить, — сказал Дик. — Это было неблагоразумно. Почему вы не позвонили мне?
— Да вы бы немедленно накинулись на эту бедняжку! Мне было ее так жаль...
«Бедняжка» нравилась Дику все меньше и меньше, но он оставил свои сомнения при себе и попросил леди Беату продолжать.
— Так мы и жили и тряслись обе — я старалась, чтобы у меня в доме она даже слугам не попадалась на глаза. И тут мне пришел по почте в конверте билет в оперу.
— А!
— Да, там был билет в оперу и надпись на конверте «С днем рождения!». Поэтому, когда вы спросили у меня, как я туда попала, первое, что мне пришло в голову, было сказать, что билет — подарок надень рождения... Я и подумала, что, может быть, мне хотят что-то сказать, а случиться со мной в театре, где много людей, вряд ли что-нибудь может, поэтому и пошла. Когда увидела вас в буфете, подумала — может быть, это судьба?
— Ради бога! — взмолился Дик Уиллет. — Не напоминайте мне об этом! Вот теперь я и в самом деле готов вам все простить — сам хорош!
— Не надо так переживать, — с улыбкой сказала леди Беата. — Вам же хотелось послушать оперу... и потом, скорее всего, я бы все-таки ничего вам не сказала. В этот вечер я... мне было страшно.
Дик Уиллет вполне оценил это признание, которое она вряд ли сделала бы кому-нибудь, кроме него, и не нашел в нем ничего удивительного. Он на ее месте тоже испугался бы, и даже сильнее, потому что лучше понимал, чем это могло грозить.
— А потом я решила, что невозможно вечно жить на вулкане, и повезла Джейн за границу. Там я ее пристроила... не скажу где.
— И не надо — ее там уже нет, — сказал Дик Уиллет.
— Нет? — удивилась леди Беата. — Но куда же ей деваться?
— Кто-нибудь пытался беспокоить вас во время вашего плавания и после? — спросил Дик вместо ответа.
— Нет. И мне теперь кажется, что это еще больше пугало меня.
— Ну хорошо. Что вы теперь думаете делать?
— Рассказать вам все имена, адреса и все, что я знаю от Джейн. Надо же теперь их поймать... а то я так боюсь!
Дик покачал головой. Эти имена и адреса его не интересовали.
— За то время, что вас не было, в их активе появилось несколько дорогих колец и браслетов, еще одна брошь, а также бриллиантовая диадема герцогини Долейн, — сказал он.
— Уродливейшая вещь, — заявила леди Беата. — На месте герцогини я не жалела бы о ней.
Захватив с собой нескольких ювелиров, полиция совершила налет на лавчонку искусственных ювелирных украшений. Однако все они оказались дешевыми камешками, не было найдено ни одного, даже самого маленького бриллиантика. Более того, выяснилось, что хозяин, который вступил с леди Беатой в конфликт из-за пресловутой броши, продал свое заведение и отбыл в неизвестном направлении.
— Они обвели леди Беату вокруг пальца, — рассказывал Дик своему боссу. — Играя на ее наивности и добром сердце, запустили к ней эту Джейн, она разжалобила ее рассказом о большой семье, которую надо кормить, и так далее. Беата решила увезти ее отсюда и спрятать. Джейн как следует запугала ее, и леди Беата не рискнула сама отнести брошь Поле Инглетт, но и отдать ее Джейн, как та ее ни убеждала, тоже не соглашалась — вещь чужая! Тогда они решили махнуть рукой на брошь — на карту были поставлены другие планы, более масштабные. Лавочку использовали как место, где можно совершенно надежно спрятать драгоценности, а также передать их в другие руки — под видом продажи, исключительно удобно. Тот, кому надо передать, например скупщик, просто приходит как покупатель и платит для виду двадцать долларов. Просто блестящая идея — я и сам бы такую выдал, если бы был не полицейским, а бандитом, — скромно добавил Дик Уиллет.
— Да уж это точно, слава Богу, что вы полицейский, — не среагировал на такое откровенное бахвальство начальник. — Что думаете делать?
— Ума не приложу. Пока. Конечно, все имена и адреса, которые сообщила леди Беате эта Джейн, ничего не стоят. Пока у меня не хватает духу ей об этом сказать — она ведь считает, что помогла нам, и просто раздувается от гордости. Лавчонку продали, где старый хозяин — неизвестно. Куда девались эти охотники за луной? Кстати, название наводит меня на определенные мысли.
— Эти люди — романтики. Я не понял только одного: ведь к ней в театре никто не подходил?
— Нет. Билет прислали вовсе не для этого. Дело тут в другом. Чтобы точно знать, что леди Беата не пойдет в полицию, и для пущей убедительности Джейн должна была быть с ней рядом буквально каждую секунду. В доме слуги, а самое главное — собака, так что выходить по ночам, чтобы встретиться со своими, было опасно. Поэтому леди Беату выманили из дома таким оригинальным способом. Ход тоже довольно хитрый: нечего было сомневаться, что она пойдет — просто из женского любопытства. Пока она скучала в опере, эта особа вполне могла выйти погулять и переговорить, с кем ей было нужно.
— Вы уверены, что эта особа...
— Уверен, конечно. Подумайте сами: если бы ее и в самом деле разыскивала шайка, неужели бы не нашли? Нашли бы в один миг. Им надо было замести следы, и Джейн сделала то, что было нужно, — увезла леди Беату из города на довольно продолжительное время. За это время можно было не только замести следы, но и распустить старую шайку, собрать новую и наладить новый вид бизнеса.
— И тем не менее это дело техники. Ведь мы знаем, в какой мастерской изготовлялись подделки.
— Я был там. Говорил с мастером. Он уверяет, что ничего не знает и что делал лишь по одной копии каждого изделия. Самое интересное, что я ему верю. Он уже очень пожилой человек, явно преданный своему делу. Не похоже, чтобы у него была нечиста совесть. Но вот подмастерья у него то и дело менялись...
— А! Видите!
— Вижу, — сказал Дик уныло, — но это вовсе не подводит меня к тому, как их отыскать. Я спросил у старого мастера — он говорит, что талантливому ювелиру не обязательно работать у него в мастерской, достаточно, если нужно, сделать подробный эскиз той или иной вещи. Эскизы в мастерской лежат открыто, никто их не прячет.
— Может быть, зайти с другого конца?
— Конечно, с другого, — сказал Дик задумчиво. — Послушайте: ведь тот, кто делал это, должен был не просто изготовить подделку. Надо было еще и подменить оригинал, а это не так просто. Все, кто пожаловался на исчезновение своих цацек, — люди богатые и видные, дома их хорошо охраняются. Надо знать, где стоит сейф, как открыть... ну и так далее.
— Вы намекаете...
— Да, именно на это я и намекаю. У меня есть подозрение, чтобы не сказать уверенность, что арест виновного по этому делу вызовет шумный скандал.
Дик Уиллет не ошибся.
Утро застало его в мастерской старого ювелира. В руках у Дика была сумка с фальшивыми украшениями. Он сел на предложенный стул и достал их.
— Вы знаете, я ничего не смыслю в камнях, — сказал он. — Но у меня к вам очень большая просьба. Может быть, этого сделать и нельзя, но я так на вас надеюсь! Надо поймать тех людей, которые это затеяли, — а ведь если я их не поймаю, то их не поймает никто. Прошу вас, посмотрите на эти штуки. Мне надо знать, которая из них старше всех по возрасту. Я понимаю, что это не настоящие камни, но ведь если вы этого не определите, то не определит никто.
Эта несколько путаная речь произвела впечатление на старика, и он привычными профессиональными движениями стал перебирать нитки бус и крутить браслеты.
— Вам нужно знать не то, какой из оригиналов более старинной работы, а то, какая из этих фальшивок была изготовлена раньше других?
— Совершенно верно.
Ювелир задумался. Он внимательно рассматривал камни.
— Да, задачка. Мне нужно время, чтобы посмотреть. Если хотите, можете подождать.
Дик хотел. Он был к тому же немножко расстроен — утром он навестил леди Беату, якобы желая еще кое о чем ее расспросить, но на самом деле он хотел увидеть Билли. Пес встретил его радостно, но когда Дик получил от его хозяйки разрешение погулять с собакой и попытался надеть на нее поводок, Билли выразил свое категорическое несогласие. Леди Беата строго приказала собаке слушаться; Билли неохотно подчинился, и они погуляли немного по саду, но настроение у Дика было испорчено.
— Я не стал бы подписываться под официальным заключением, если бы меня попросили это сделать, — внезапно заговорил старый ювелир, — но мне кажется, что именно эта вещь — самая старая. Такой подделке должно быть по крайней мере лет восемь — потому что сейчас не используется та техника обработки стекла, какую явно использовали здесь. — И он вытащил одно из украшений и положил его перед Диком.
Это была копия бриллиантовой диадемы герцогини Долейн.
Последовала кропотливая работа, в которой Дику помогало множество людей. В результате было выяснено, что младший сын герцогини Долейн, живший в ее доме, в свое время попал в дурную компанию, но скандал замяли. Тогда-то ему и понадобились деньги, и он, зная, что его тетка заказала подделку своего украшения с бриллиантами, договорился с дружками о том, чтобы изготовить еще одну подделку и подменить диадему. Те охотно пошли на это; когда все прошло без сучка и задоринки, то все замешанные в деле, как и следовало ожидать, задались вопросом — а зачем, собственно, на этом останавливаться? Дело не хлопотное и безопасное.
Самым главным, конечно, был молодой Долейн, которому платили очень много и с которого буквально пылинки сдували — ведь только он был вхож в дома, где можно было проделывать все эти штучки, только он знал, где находятся и как хранятся настоящие камни.
Едва все это прояснилось, как Дик потерял к делу всякий интерес. Скандал, связанный с задержанием Долейна, его и вовсе не интересовал. Он аккуратно оформил все бумаги и занялся другими делами.
Однажды днем, когда Дик сидел в своем кабинете, пытаясь сложить в уме частички новой головоломки, в дверь постучали. Совершенно растерянный дежурный распахнул дверь и пригласил кого-то войти. Дик нахмурился — он не любил, когда ему мешали и приводили посетителей без предупреждения, не позвонив по внутреннему телефону — но тут же лицо его снова прояснилось.
Его посетителем оказалась леди Беата Сатерленд. Вслед за ней дежурный почтительно внес большую коробку, которую поставил на стул, и растерянно вытаращил глаза.
— Уберите коробку, — сказал Дик Уиллет. — Разве вы не видите — даме теперь некуда сесть. Здравствуйте, леди Сатерленд, — добавил он.
— Здравствуйте, мистер Уиллет.
— Просто Дик! — запротестовал Дик.
— Тогда и я просто Беата.
Дик хотел ответить, но насторожился — ему послышался какой-то посторонний звук.
— Я читала все газеты, — заговорила леди Беата после паузы. — И я понимаю, почему вы ко мне не ходите. Вам не хочется обманывать меня, и еще меньше хочется сказать мне о том, какая я была дура. Ведь если бы я не уехала с Джейн, все было бы гораздо проще, правда?
— Если бы не вы, Беата, — с чувством сказал Дик, — то госпожа Инглетт навек простилась бы со своей бриллиантовой брошкой, и неизвестно, какое количество людей еще оказалось бы обманутыми. Вы действовали в силу своего умения и вели себя по-настоящему мужественно. — Он замолчал и снова прислушался. Ему мерещился какой-то шорох — точно кто-то подслушивал под дверью.
— Отчасти вы, может быть, и правы, — заговорила леди Беата. — И, честно говоря, я ни о чем не жалею. Я поняла теперь — Джейн обманывала меня. Но она была такая жалкая. Я уверена, что она воспользуется возможностью жить по-человечески, а поступила так со мной просто потому, что у нее не было выбора. И для меня хороший урок. Я знаю теперь, что нельзя быть слишком самонадеянной — надо полагаться всегда на чужой талант и чужой профессионализм, а не на собственные домыслы. Особенно если своего таланта у тебя нет. И все-таки — Джейн не в тюрьме. Она не вызывала у меня симпатии, но я все равно рада, у меня такое чувство, будто я сделала доброе дело..
Леди Беата встала, не дожидаясь ответа, и открыла крышку коробки. Дик с любопытством вытянул шею. К его изумлению, леди Беата вытащила из коробки крошечного очаровательного щенка, бело-коричневого, явно страшно напуганного. Он пискнул и уткнулся носом ей в ладони.
Дик молча встал, обошел стол и с бесконечными предосторожностями взял щенка на руки.
— Сводный брат Билли, — пояснила леди Беата. — У них общий отец. Смотрите, какая прелесть! Его зовут Болли.
— Это мне? — глупо спросил Дик Уиллет.
— Вам, — подтвердила леди Беата.
Дик осторожно положил щенка обратно в коробку, где лежала мягкая подстилка и бутылочка с молоком. Так вот кто здесь шуршал!
— Я потом расскажу вам подробно, как его кормить и все такое, — сказала леди Беата. — Пока отвезите его домой, и пусть ваш сын с ним поиграет. Эти собаки очень скучают без людей. Свое имя он, хоть и маленький, уже знает, менять его нельзя: собаки этой линии все имеют клички на букву «Б». Кстати, прошу вас сегодня вечером ко мне на ужин.
Вечером Дик ужинал с леди Беатой. Он подробно записал все инструкции — что рекомендуется и не рекомендуется делать людям, взращивающим маленьких спаниелей. Скоро он заторопился домой — ему не терпелось заняться Болли.
Он распрощался и пошел к двери, а Билли, который провел с ними весь вечер, проводил его до дверей, лизнул его руку, а потом решительно вернулся к хозяйке и лег около ее кресла, прижавшись холодным носом к ее ногам.
Я дремал за старым полированным столом, положив на него ноги и надвинув шляпу на глаза. Я бы мог дремать так тысячу лет или две тысячи. И стакан джина с тоником, шипя пузырьками, стоял бы на столе. И неугасимый свет ломился бы в окно моего офиса. Такие дела.
Он появился, как всегда, внезапно. Таково уж свойство всякого ангела — возникать из ниоткуда и растворяться в нигде. Автандиил был вечно бледен и печален, хотя некоторые утверждают: светел и задумчив. Он сложил за спиной белоснежные крылья, засунул руку в карман просторных незапятнанных одежд, ровными складками спадающих до пола. Бумага сразу не нашлась. Он нахмурился и пошевелил пальцами правой ноги в золотистой сандалии. Наконец нашарил листок, вытянул двумя пальцами и бросил на стол.
— Есть новое дело, — сообщил он.
— Я только что старое закончил!
Я говорил ему это каждый раз — хотелось знать, где заканчивается ангельское терпение.
— У нас отсутствуют понятия «только что», «позже» или «раньше», — повторил он, тоже в который раз, голосом, каким объясняют хорошие родители математическую задачку непонятливому первоклашке. — В мои полномочия входит передать тебе вводные данные, а в дальнейшем это дело будет курировать Бахорез. К нему и обращайся в случае необходимости.
Автандиил спихивал меня к чертям. Бахорез, конечно, ничего парень — веселый, но иметь дело с чертями... Иногда ловишь такие взгляды, будто он примеряет на тебя котел с кипящей смолой. А ведь неизвестно, где я могу очутиться в конце концов. Может, я попал в хвост длинной очереди. Кто его знает, этот Промысел Господень!
Я опять хотел возмутиться, но Автандиил уже исчез. Побежал, наверное, являться какой-нибудь девственнице. Занятой парень!
Я взял со стола листок бумаги и развернул. Имя и адрес.
Надо сказать, малому в черепушке проделали приличную дырку.
Навскидку убитый выглядел как продавец из магазина мужской одежды. Обидчивый клиент, которому не понравился цвет галстука? Но что такой парень делал в пустующем складе? Тайная жизнь?
Над телом собрались полицейские. Они фотографировали, обшаривали карманы, обставляли номерками следы ботинок на пыльном полу — обычная рутина. Лейтенант Хедли, не выпуская изо рта зубочистку, копался в бумажнике убитого.
Знаком мне этот коп! Он не способен найти зонтик своей мамаши в прихожей. А у нашего парня-то неудачный денек. Прихлопнули, да еще и дело поручили Хедли.
Я отошел от тела и осмотрелся. Чаще всего души прячутся в темных углах, если, конечно, не любуются на собственный труп. Над телом ее не было и в углах тоже. Нет правил, по которым привидение обязано оставаться на месте убийства, но часто душа испытывает шок и держится возле тела. Может, его шлепнули не здесь? Но перевезти тело едва ли успели бы. Парень достался копам с дымящейся дыркой от пули. Похоже, кто-то позвонил в полицию, когда парень был еще жив. Патрульные сказали, что их вызвала женщина.
— Билл Смит, — прочитал лейтенант Хедли в водительских правах. — Тридцать восемь лет. Женат. В бумажнике фото семьи. Есть и домашний адрес.
Отлично, пойду взгляну на вдовушку. Надеюсь, она милашка.
Дом Билла Смита стоял в ряду таких же домов, двухэтажных, выкрашенных белой краской, со стеклянной верандой, пристроенной с одной стороны, и гаражом, к которому вела асфальтированная дорожка, — с другой. Небольшую зеленую лужайку обильно смачивали фонтанчики. Мечта обывателя!
Изнутри доносились голоса и топот детских ног. Любой дом для меня закрыт до тех пор, пока кто-нибудь не впустит меня впервые. И я постучался. Подбежала белобрысая девчонка, распахнула двери. Никого не увидев, удивилась, оглядела крыльцо.
— Сара, зачем ты открыла двери?! Закрой немедленно! — нервно проговорила женщина.
— Стучали, мамочка, — откликнулась девчонка, захлопывая дверь.
Впрочем, я уже вошел.
— Никто не стучал, милая, — тебе показалось! Иди помоги мне собрать вещи.
— Но я слышала!
Мать только пожала плечами.
Они паковали чемоданы. Весь их милый домик был перевернут вверх дном, как бывает при поспешных сборах. Бегут куда-то? От кого?
Я сел в кресло. Вдовушка, точно, оказалась миловидной. На низком журнальном столике стоял раскрытый чемодан, и миссис Смит, повернувшись ко мне спиной, рылась в нем, проверяя, всели собрано. А передо мной оказалась ее... Симпатично! Ничего себе дамочку оттяпал Билл Смит. Эх, сейчас бы джина с тоником! Прямо чувствую, как он врывается в глотку бурлящим Ниагарским водопадом. Дался он мне...
Я поднялся и обошел весь дом. Здесь тоже нет того, кто раньше звался Биллом Смитом. Потерялась душа! Подкинул ты мне работенку, ангел Автандиил. Покатываешься, наверное, сейчас со смеху, сидя на облачке и покачивая сандалией! Но чего так обеспокоилась Небесная канцелярия? Чего засуетилась? Черти-то надо мной тоже шефствуют, да ангелы не любят, когда черти правят бал, — не доверяют. Оно и правильно.
И я позвал:
— Бахорез!
И тут же очутился в своем кабинете, за столом, с закинутыми на него ногами и скрещенными руками на груди — то есть в той позе, в которой собирался вздремнуть до появления Автандиила. «Что за черт?!» — закричал бы я раньше. А сейчас и так ясно — не существует времени, а только «удобный момент». Это для людей проще знать, что жизнь катится по прямой, будто поезд по рельсам.
Бахорез обладал интересной, дьявольской внешностью. Все было при нем: длинный облезлый хвост и рога, и свинячьи уши, и копыта, если он не форсил в лаковых туфлях. В петлице фрачной пары он носил красную гвоздику. Сейчас он расположился на стареньком стулике с другой стороны стола и посасывал металлический набалдашник своей трости, зажатой между толстыми ляжками.
— Видел уже клиента? — спросил он, выпуская набалдашник изо рта.
И я заметил, что он не только посасывал набалдашник, но и грыз — на металле остались борозды от острых зубов. Это выдавало, насколько обеспокоен черт. Его лицу нельзя доверять. Подрисованные брови удивленно приподнимались, будто он только что услышал, что его жена проиграла кучу денег в Вегасе в компании известного плейбоя-миллионера. Разноцветные глаза жутко косили; бывало, и вовсе удалялись пошептаться с ушными раковинами, оставляя слепые бельма; а иногда они оказывались одного льдисто-голубого цвета. Неровные зубы плотоядно лезли изо рта, перекошенного, будто сведенного судорогой. Поэтому набалдашник трости служил верным флюгером его настроений. Борозды на металле вопили о том, что дело серьезное.
— Видел его бывшее тело, а с ним самим встретиться не довелось, — ответил я, снимая ноги со стола.
Бахорез издал утробный звук и проскреб зубом по набалдашнику.
— Дома тоже пусто. Может, души-то у него не было? Слышал, живут на земле такие болванчики.
— Была! — с зубовным скрежетом прохрипел Бахорез, и глаза разбежались к ушам. — Когда он заключал с нами сделку, мы проверяли — имелась у него душа.
Вот это номер! Теперь ясно, чего ты грызешь набалдашник — да этот малый обдурил всю вашу контору! Ясно, почему ангелы спихнули это дело к чертям. Сами заварили — сами и расхлебывайте! Вот только выходит, что расхлебывать придется мне.
— А парень — хват! — осторожно проговорил я. Бахорез придушенно взвыл. Можно представить, что делалось у них на этаже, когда черти услыхали новость. — Сложное дельце. Без основательной подготовки такое не провернешь. Может, ему и помогал кто из ваших, или из тех, — я указал пальцем в потолок.
Глаза Бахореза вкатились на места и стали одинаковыми, бледно-голубыми.
— Ты говори, да не заговаривайся, — холодно посоветовал он. — Никто у нас не стал бы ему помогать. А они, — он приподнял подбородок, указывая вверх, — тем более. Это подрывает Божественный порядок.
— Да, я все больше понимаю, какое серьезное преступление совершил Билл Смит.
Глаза Бахореза снова разъехались. Один уставился на меня, второй — отбыл к уху посовещаться, но быстро вернулся оттуда, уже карим, и сместился под углом вверх и к носу. Проницательный дьявол услышал мой многозначительный тон. Я становился на тонкий лед, но игра стоила свеч.
— И что ты хочешь? — спросил черт и обнажил выступающий клык. Это он нарочно, чтобы я не наглел.
— Стакан холодного джин-тоника, — сорвалось у меня с языка.
— Что?! — изумился черт, и второй его глаз, нырнув под верхнее веко, выплыл красным.
— Это так, к слову, — быстро поправился я. — Желание у меня всегда одно и то же: хочу знать: сколько еще торчать здесь?!
— Тьфу ты! Как вы мне все надоели! Все-то знать хотите! Попросил бы стакан джин-тоника — я бы сделал уступку. Дело-то серьезное. Так нет же! Знания ему подавай! — И резко закончил: — Ничего тебе не будет сверх положенного!
Мне оставалось только принять поражение. Я пожал плечами.
— Вот тебе вся его подноготная, — сказал Бахорез, выкладывая на стол смятые листы, исписанные красными чернилами. — Быстро ознакомься и действуй.
— Жене его что-то известно — она пакует чемоданы, — бросил я.
Бахорез рыкнул и исчез.
Я пролистал историю жизни мистера Смита. Все как обычно: родился, учился, женился, купил, продал и снова купил. Жена, двое детей. Друзей особенно близких нет. Работал в офисе крупной строительной компании. А потом вдруг взял и заключил сделку с дьяволом. Попросил, как обычно, денег. Имелась у него страстишка — он был игрок. Раз в месяц-два летал в Вегас на весь уикенд и там спускал монеты. Летал всегда один. Знала ли жена, что он гулял на доходы со стороны?
И я вернулся в дом Смитов — если мне однажды открыли дверь...
Милого задика миссис Смит перед глазами не оказалось, вместо этого крик и шум стояли в доме. Мальчишка, сын, кубарем скатился с лестницы и теперь лежал внизу, держась за ногу и крича от боли. Мать причитала над сыном. Младшая девчонка плакала в голос со страху.
Тут не обошлось без черта. Я поглядел на лестницу. На ступеньках стоял Бахорез и невозмутимо поигрывал тростью.
— Делов-то — сломанная нога, — пожал он плечами. — Страховка покроет.
Теперь, когда его вдовушка не сбежит, настало время познакомиться с окружением Билла Смита. В истории жизни мистера Смита упоминались двое его друзей. Правда, на точность этой информации надежды мало. Это только говорят, что от Божественного правосудия ничто не укроется, чтобы народ в страхе держать. Сами подумайте, шесть миллиардов — и у каждого каждый день что-нибудь происходит. Как тут уследить?
Первым я навестил мистера Джека Спенсера. Этот парень жил в доме-близнеце Смитов и тоже имел жену, двоих детишек и носил хорошие, но недорогие костюмы. Он был сослуживцем Смита, и они дважды в неделю заходили в бар пропустить по стаканчику и за виски сплетничали о коллегах. Таким не доверяют секретов. Наверняка он даже не знает, куда ездил Смит каждый месяц.
И я отправился ко второму приятелю Смита, Гарри Медисону. Этот тип торговал подержанными машинами, носил голубой пиджак и золотую печатку на мизинце.
Гарри Медисон торчал у зеркала, застегивая рубашку из блестящего шелка, и насвистывал какую-то модную песенку. Темные, коротко стриженные волосы он зализал гелем. Бьюсь об заклад, он поливает себя одеколоном, как старая миссис Трем рождественскую индейку жиром.
Гарри Медисон настолько не подходил к респектабельному миру Смита, что становилось ясно — у них имелись общие интересы. А какие интересы могут быть у парня, убийственно пахнущего одеколоном и с гелем на волосах? Женщины и наркотики.
К нему стоило приглядеться внимательнее. Наверняка у них с Биллом Смитом есть общие приятели и приятельницы. Но этот парень не нервничает, а если куда и собирается, то на любовное свидание. И я склонился к мысли, что след ведет в никуда. В конце концов, я еще успею навестить Гарри Медисона.
Есть крохотный шанс, что Билли Смит — привидение-поте-ряшка. Такое иногда случалось. И я начал обход злачных мест.
Сначала я заглянул в многоквартирный жилой дом. Точнее, в его подвал. Жильцы разделили его и хранили здесь старые велосипеды, детские коляски, сломанные кофемолки, которые почему-то не поднялась рука выбросить. Привидения облюбовали трубы отопления. Лежали на них, вытянувшись, изредка вздыхая и постанывая. По какой-то причине эти бедняги не пригодились ни Раю, ни Аду.
Когда-то давно, одержимый любопытством, я разговаривал с ними, выяснял, как они оказались в таком положении. Все твердили одну и ту же историю, словно выучили ее с одной страницы. А стоило начать расспрашивать о земной жизни, сердились или жаловались на память. Они постоянно обитали в подвале, никуда не отлучались и, насколько я помню, ни разу на площадку первого этажа не выходили. Со временем я стал замечать, что их оболочки становятся все прозрачнее и тоньше. Видимо, им суждено исчезнуть без следа. И плюнул: что толку выяснять, если ничего не выяснить. Теперь я здесь появлялся только в крайнем случае и не разводил с ними огороды.
— Есть новенькие?
— Не-е-ет, — долгим стоном повис ответ.
Другое место, где мог объявиться потеряшка, — большой магазин. Иногда растерянное привидение бежит к людям, пытаясь доказать самому себе, что это какая-то чудовищная ошибка, а вовсе не самая обыкновенная смерть. И вот оно лезет ко встречным, хочет с ними поговорить, привлечь их внимание. Что из этого получается — всем известно, — злобный полтергейст.
В торговом центре было немноголюдно — дело близилось к закрытию. Я обошел отдел за отделом, но нигде не заметил привидения.
Оставалось заглянуть в последнее убежище. На окраине города в полуразвалившемся доме жила слепая старуха. Соседи, такие же, как она, развалины, звали ее сумасшедшей — она разговаривала с приблудными привидениями. Предлагала им чаю. Чай у нее был ненастоящий, а сушеные листья, нарванные в одичавшем садике возле дома. Но привидениям это было безразлично — чай они все равно не пьют. Им важнее участие старухи, ее успокаивающее бормотанье. Может, старуха об этом знала?
Здесь я был частым гостем и свободно вошел в дом. Внизу, в комнате, увешанной выцветшими фотографиями, в кресле-качалке дремала под телевизор старуха. Я не стал тревожить каргу и поднялся на второй этаж. Деревянные полы скрипели под моими ногами, надсадно выли дверные петли, когда я заглядывал в пыльные комнаты.
— Опять ты! — недовольно проговорила старуха, появляясь у меня за спиной. Я бы вздрогнул от неожиданности, не будь я привидением.
Жизнь ее не пощадила. Тело скрючилось, руки стали непомерно длинны. Ноги плохо слушались, и она держалась за дверной косяк. Казалось, она висит на нем, как уродливый, огромный паук.
— Опять я. Никто не заходил сегодня на чаек?
— Видишь же, — проворчала она, — весь дом обшарил!
— Работа такая.
Я был с ней терпелив. Не так много найдется людей, которые могут с тобой побеседовать.
— Слышала я уже эту пластинку! — визгливо крикнула старуха. — Уходи!
— Уже.
Похоже, душа не потерялась, а сбежала. У Бахореза есть все основания грызть свой набалдашник.
В самом мрачном расположении духа я вышел от старухи и сорвал злость, пнув пивную жестянку. Бродячий пес, устроившийся на ночь под накренившимся забором, поднялся и затрусил прочь. Я смотрел ему вслед. Как и его, меня согнали с насиженного места и отправили рыскать в темном городе.
Все мои надежды быстро разобраться с этим дельцем рухнули. Информация, которую предоставили мне черти, не давала ничего. И мне придется начинать заново. А значит, мы в равном положении с лейтенантом Хедли. Самое время проведать его. Вдруг ему повезло выяснить что-нибудь.
В участке я не застал Хедли, но сомнений, где искать лейтенанта, не было: он каждый вечер просиживал в баре возле своего дома.
Обманывая самого себя, я сделал вид, что, как обычный человек, иду выпить джина с тоником после работы, и спустился по лестнице. Правда, открывать дверь не стал — бармен всегда нервно реагировал, когда видел, что двери открываются, а за ними пусто. Однажды он даже повесил на двери ветки омелы. И надо же! — я не смог войти в бар. Такие дела. Месяца два вход мне был заказан. Потом-то ветки отвалились, но с тех пор я стал осторожнее — не трогаю без нужды предметы.
В зале, как всегда, было полутемно, и большинство столиков оставались незанятыми. Лейтенант сидел у ярко освещенного бара, таращился в телевизор, отхлебывая пиво из бутылки. Бутылка только что начата — недавно пришел.
Я встал у него за плечом. Он оглянулся. Да брось, Хедли! Из тебя такой же медиум, как из осла победитель бегов. Никого не увидев, он все же поменял место и пересел так, чтобы за спиной оказалась стена.
В этот самый миг в бар вошла брюнетка в красном платье. Она остановилась, оглядывая зал. Судя по всему, тут назначил ей встречу незнакомец. Пока она стояла в нерешительности, все в баре примолкли, даже флегматичный старый бармен, отставил в сторону полируемый стакан. На нее стоило посмотреть. Ее выпуклости и впадины захватывали дух так же, как панорама Большого Каньона. И вдруг недотепа Хедли приглашающее кивнул ей, и она направилась к нему. Ее каблучки застучали по полу, и миг томительной тишины миновал — все вернулись к своим делам и разговорам.
— Карлин Уилсон?
— Лейтенант Хедли?
Она протянула ему руку для пожатия.
— Джин с тоником, — бросила она бармену, усаживаясь на стул и вынимая сигареты из сумочки.
Джин с тоником! Это знак свыше!
Я обошел ее вокруг, рассматривая внимательно со всех сторон. Один из плюсов моего положения: разглядывай дамочек сколько влезет, и никогда не услышишь: «Чего пялишься, ублюдок!» Вот только продолжения не следует. Секс с привидением! До этого даже все эти истеричные дамочки из бла-бла шоу не додумались. Вот с инопланетянами у них было, мужья-покойники навещали, черти через камины влетали, а о привидениях — молчок. Видно, даже они находят в этой идее нечто противоестественное...
Она помахала сигаретой перед носом у этого неотесанного болвана Хедли, прежде чем тот додумался дать ей огонька. Бармен поставил перед ней стакан с ледяным джином. Карлин отпила глоток. Я заметил, как она короткими взглядами рассматривала Хедли, точно прицениваясь к нему.
— Признаться, меня удивил ваш звонок, — начала она волнующим низким голосом.
— Ваш телефон оказался в записной книжке Билла Смита. Он начертан красными чернилами и обведен в рамочку. Я подумал, что это может что-нибудь означать.
Карлин рассмеялась, сверкая прекрасными зубами.
— Мы познакомились несколько дней назад. Он спросил, не хочу ли я пойти поужинать с ним как-нибудь. Я согласилась — не так давно рассталась с мужем, хочется забыться за новыми знакомствами... — Она задержала на лейтенанте томный взгляд, выдержала паузу и закончила: — Но он так и не перезвонил.
У дамочки нелады с чердаком, раз она западает на такого типа, как Хедли. За кем она была замужем, за хроническим алкоголиком-неудачником?
Хедли молча переварил информацию и снова спросил прежним официальным тоном:
— Но вы бы узнали его снова?
Карлин повела плечом.
— Вероятно, да.
Хедли только кивнул, допил свое пиво из бутылки, многозначительно поставил ее на барную стойку.
— Это все? — несколько разочарованным тоном спросила она.
— Мы свяжемся с вами, если понадобится ваша помощь, — ответил Хедли.
— Позвоните мне в любом случае, лейтенант.
Карлин соскочила со стула, каблучки ее застучали к выходу. Немногие посетители опять бросили свои дела, чтобы поглядеть ей вслед. У-уф, такие малышки прилагаются ко всяческим неприятностям: бандитам, наркотикам и бешеным деньгам.
На похоронах Билла Смита толпы не было. Возле гроба стояли жена в трауре и испуганная малышка, не отпускавшая руку матери. На шаг позади нее отирался лейтенант Хедли. С другой стороны от гроба — Карлин в черном, сумасшедше узком платье. Да, все-таки достоинства женщин нужно сравнивать не по отдельности, а в букете. Симпатичная миссис Смит поблекла перед роскошью форм Карлин. Поблекла и бросала на нее вопрошающие взгляды, соображая: кто она такая? Несколько знакомых, какие-то престарелые женщины в шляпках с черными вуалями и беленькими платочками в руках. Между прочими печальный Джек Спенсер с сухими глазами. В общем, за исключением Карлин, все те, кто знал его, Билла Смита, отличного соседа, родственника, честного гражданина и семьянина. Я нисколько не сомневался, что Карлин — из второй, тайной, жизни мистера Смита. Подозреваю, что с этой милашкой он спускал в притонах деньги.
Оторвавшись от созерцания шикарной Карлин, миссис Смит неожиданно спросила:
— А почему гроб закрыт? Я хочу попрощаться с мужем.
Своим вопросом она оборвала гладко катящуюся речь священника. Все обернулись к ней. А вопросик-то ничего себе, своевременный.
Хедли выдвинулся из-за ее плеча и тихо пояснил:
— В похоронном бюро что-то там напутали, и ваш покойный муж выглядит не совсем... — он сделал рукой жест, завершающий фразу.
Миссис Смит снова сказала:
— Мне все равно, как он выглядит, — я его всяким видела. Я хочу, чтобы моя дочь попрощалась с отцом. Откройте гроб!
Ее упорство можно объяснить лишь одним — она была не в себе. Дочка ее точно не хотела смотреть на мертвого отца, и на ее личике отразился испуг. Но миссис Смит ничего не желала знать.
Хедли пожал плечами и отошел. Вышла заминка, пока договаривались с кладбищенскими рабочими. Публика оживилась — они-то пришли на обычные скучные похороны, а тут целое представление. Все сгрудились по другую сторону от безутешной вдовы, как будто ожидали новых выходок с ее стороны. Наконец крышку подняли. Миссис Смит заглянула в гроб. А покойничек-то, Билл Смит, был ничего, только синий. Черт его знает, что они в этой похоронной конторе перепутали и какой дрянью вместо другой дряни его накачали. Но, в общем-то, какая разница?
Публика потянулась вслед за вдовой заглядывать в гроб, и первые несколько человек отступили назад в необъяснимом смятении. Миссис Смит тоже отступила, огляделась, нашла лейтенанта Хедли и твердо заявила:
— Это не мой муж! Почему вы подсовываете мне другого покойника?
Обвиняющие взоры полудюжины человек обратились к нему. Лейтенант Хедли подступил поближе, заглянул в гроб.
— Это ваш муж, миссис Смит.
— Вы издеваетесь надо мной? — звенящим голосом спросила она. — Я не знаю этого человека, я никогда его видела! Это не мой муж!
Хедли оглянулся за поддержкой к зрителям, но не встретил сочувствия. Вместо этого одна старушенция в черной шляпке проговорила:
— Безобразие! Чем занимается полиция в наше время — подменивает покойников! При Рейгане такого бы не случилось! Мы будем жаловаться вашему начальству!
Бедный Хедли потянул ворот рубашки, душивший его, еще раз склонился над гробом и изучил лицо покойного.
— Это мистер Смит, — проблеял он.
— Может, и Смит, но не мой муж, не отец моих детей! — отрезала миссис Смит.
Хедли выглядел жалким, покойник — синим, провожающие — негодующими. Честное слово, не припомню похорон занятнее!
Через час его шеф, капитан Джонсон, орал на Хедли в своем кабинете. Брюхо капитана лежало на столе — он был необыкновенно маленького роста и такой же необыкновенной толщины, но капитаном его сделали не за это, а за то, что глотка у него издавала оглушительный рев, слышимый в любом закутке участка. Вспотевший Хедли высился напротив капитана, вид у него был до сих пор ошарашенный. Я пристроился возле дверей, рядом нервно курила миссис Смит. Через большое окно было видно Карлин — ее тоже приволокли в участок. Она не сопротивлялась, выразив готовность следовать за лейтенантом Хедди куда угодно. Остальных, посчитав бесполезными, распустили по домам. Карлин сидела, заложив ногу на ногу, и ее круглые белые коленки светились маяками в ночи, отвлекая весь участок от работы: мужчины любовались и искали случая рассмотреть ее вблизи, женщины выискивали недостатки.
— Как, черт побери, это получилось?! — орал капитан. — Тело опознавали до похорон?!
Хедли кивнул, но не произнес ни слова. Его оправдания потонули бы в ревущем, как цунами, голосе капитана, от которого вибрировал костный мозг. Спустя пять минут запал иссяк, толстяк обессиленно рухнул в кресло и стал казаться почти нормального роста.
— Чего ты молчишь и рожи корчишь, как макака? — спросил он устало. — Тебе есть что сказать?
— Да.
— Тогда иди пиши объяснительную в трех экземплярах!
Хедли повернулся. Миссис Смит подалась вперед, открыла рот, чтобы возмутиться, но капитан ее опередил:
— Стоять! Объяснись!
Оказалось, тело миссис Смит не опознавала. В тот день у нее прихватило сердце, и она не смогла поехать в морг. Для опознания Хедли, решив соединить приятное с полезным, пригласил Карлин. Она, поглядев секунд пять на усопшего, сказала: «Да, это он». И факт посчитали установленным.
— Кто такая эта Карлин? Я ее не знаю, — вмешалась миссис Смит.
Хедли удовлетворил ее любопытство, сообщив, что Карлин Уилсон поет в клубе «Маргаритка» и что она там познакомилась с Биллом Смитом.
— Мы никогда не ходили в этот ресторан, — покачала головой миссис Смит.
— Но это не значит, что ваш муж не ходил туда, — заметил Хедли.
Я ожидал, что она сейчас будет отрицать и доказывать, что такого быть не могло — ведь только что выперла наружу двойная жизнь ее благоверного, но дамочка промолчала. Выходит, она знает больше, чем говорит.
— Вы ничего не хотите нам рассказать? — спросил капитан.
Она отрицательно покачала головой.
— Тогда можете идти, но пока мы разбираемся в этой истории, не покидайте города.
— У меня сын привязан к больничной койке самое малое на два месяца — время у вас есть, — откликнулась она от дверей.
После ее ухода пригласили Карлин Уилсон. На вопрос капитана о Билле Смите она ответила так:
— Откуда я могла знать, что не он? Он так представился. Он выронил права, я их подняла, и в них стояла эта фамилия. Вы хотите, чтобы я не верила документам?
Аргумент она привела сильный, нет слов. Полицейские переглянулись и отпустили ее восвояси, предупредив, чтобы не уезжала из города.
Капитан долго молчал, вращал большими пальцами, сцепленных рук, потом сказал:
— Кажется, мы в тупике. Обычное дело, что кто-то живет по чужим документам, но вот чтобы кто-то умер по чужим документам — впервые слышу. Что думаешь делать?
— Жена что-то знает, но почему-то молчит.
Детка, даты гений! Какая остроумная фраза! «Что-то», «почему-то», еще бы добавил «кто-то» — и прослыл бы философом!
Капитан пожевал нижнюю губу.
— Обыщите их дом. Должны же где-то храниться концы от этого дела, почему бы не у них в подвале?
Эти события настолько вскружили мне голову, что я вышел из полицейского участка. Опомнился, только пройдя два квартала — пешком до моей конторы не добраться, и в этом городе нет такой улицы, которая к ней ведет.
Очутившись в своем маленьком кабинете с мутными окнами и вечным светом за ними, я сел за стол и задумался. Сначала о пыли на окнах. Я часто думал о ней. В других местах: на столе, на подоконнике, на сейфе — пыль не копилась. Ее не убирали — ее не существовало здесь. Такое место. Вот только почему-то она прилипала к окнам, и вместо солнца я видел расплывчатое пятно. Эту пыль нельзя стереть, как нельзя убрать и даже немного сдвинуть вечно полный стакан джина с тоником. Какой в них был смысл, или смысла не было вовсе и это обыкновенная небрежность уставшего к концу дня работника? Кто знает... Но я думаю обо всем этом.
Подумав о пыли, я вернулся к нынешнему делу. Миссис Смит, разумеется, что-то скрывала, но не правду о смерти мужа. Нет, ключи нужно искать не в подвале Смитов, а в сумочке Карлин. Такие цыпочки не проходят мимо неприятностей. Надо приглядеть за ней.
Но сначала самое увлекательное — загадка мироздания.
— Бахорез! — позвал я.
Черт тут же явился и, постукивая тростью о пол, занял свое обычное место на стуле напротив меня.
— Ну?! — спросил он.
— Мне очень хочется посмотреть на договор с дьяволом.
— Для сделки поздновато, дело, значит, в другом?
— Без этого договора я не смогу понять, что произошло, и найти потерянную душу.
— Ты до сих пор не нашел его, — проговорил черт, посасывая набалдашник трости, и глаза его съехались на совещание к переносице.
— Похоже, умер не Билл Смит, — сказал я. — Он или не умер, или умер где-то в другом месте. Мне нужно выяснить, какими правами обладает проданная душа.
— Да какими правами может обладать душа? — беззлобно и устало проговорил черт, напомнив мне капитана Джонсона. — У нее одно право: выбрать, с кем она хочет заключить договор. С нами — и пожить в свое удовольствие, или с ними, — он направил большой палец левой руки вверх, — и влачить жалкое земное существование.
— Но расплата — ад!
Черт дернул плечом и криво усмехнулся.
— А ты никогда не задумывался, почему люди заключают сделки с нами так часто?
Я изобразил на лице изумление и внимание.
— Потому что надеются, что рано или поздно и адовым мукам придет конец, как приходит всему.
— А он придет? — поинтересовался я с равнодушным видом.
Черт сидел ко мне в профиль, и его глаз отъехал к виску — видимо, чтобы удобнее было наблюдать за мной.
— Апокалипсис — это конец всему.
Мы помолчали.
— Договор, — напомнил я.
— Нет, — решительно отказал Бахорез. — Обойдешься! На словах расскажу: договор типовой, наша контора таких не один миллион заключила. Система у нас отлажена, как часы, — двести тысяч лет полевых испытаний.
— Что, ни разу не было проколов?
Черный глаз его закатился под верхнее веко. Бахорез пососал набалдашник трости, прежде чем ответить.
— На моем счету этот — первый, — дипломатично вывернулся он.
— Значит, были, — я не собирался щадить его чувства.
Бахорез саданул тростью о пол и холодно посмотрел на меня голубыми глазами.
— Как я могу отыскать пропавшую душу, если не владею информацией? — пожал плечами я.
— Ты знаешь, — сказал он, — даже больше, чем тебе нужно: ты знаешь ровно столько, сколько сам Сатана.
— Погоди, ты хочешь сказать, что у вас нет никаких сведений о том, как душа может не выполнить договор с дьяволом?
Его глаза опять разбежались в противоположные стороны. Мои вопросы явно сердили его — у него даже кончики рогов побагровели.
— Нет, мы не знаем.
Черти — и те не любят неприятных разговоров: сказав это, он исчез.
Я был недоволен. Бахорез не приблизил меня к разгадке. Однако кое-какие зацепки у меня имеются. Для начала я собирался проверить, чем занимается Хедли. Помнится, капитан отправил его с обыском к Смитам.
И я очутился в том же кресле в гостиной Смитов.
Миссис Смит сидела напротив и курила. В доме было много людей. Отовсюду сразу доносился шум выдвигаемых ящиков, скрежет тяжелой мебели по паркету, выкрики, переговоры вполголоса. Хедли стоял, опершись на спинку дивана кулаками.
— Не понимаю, что вы ищете! — нервно проговорила миссис Смит. — В нашем доме не может быть ничего такого!
— Не сомневаюсь, но все же мы должны осмотреть дом. Возможно, это поможет найти вашего мужа. А вы не хотите ничего рассказать?
Она дернулась.
— Вы уже не в первый раз меня спрашиваете!
— Я жду, что вы передумаете и облегчите нам работу.
— Повторяю, и повторю еще двадцать раз: я ничего не знаю! Хедли хмыкнул. Он ей не верил, так же как и я.
Я поднялся, прогулялся по комнате. На глаза мне попалась сумочка миссис Смит. Сумочка для женщины, когда она собирается уезжать, становится плотно утрамбованным кусочком дома. Я порылся внутри нее. Между косметичкой и упаковкой бумажных платков нашлось кое-что интересное. Теперь осталось подсунуть находку Хедли. Пусть он задаст ей нужные вопросы.
И я опрокинул сумочку. Миссис Смит вздрогнула и торопливо кинулась подбирать вещи. Но Хедли оказался проворнее. Он подхватил с пола запакованные пачки денег.
— Так-так, крупными купюрами, в банковских упаковках, двести тысяч долларов. Многовато на карманные расходы.
Миссис Смит сдалась, оставив разбросанные вещи и сумку на полу, и устало, как проигравший, опустилась на диван.
— Хорошо. Я расскажу. Я не убивала своего мужа и не понимаю, что происходит. Мы действительно собирались ехать к моей матери погостить недели на две, а может, мы бы и совсем не вернулись. Я хотела подумать. — Она вытащила новую сигарету из пачки, постучала фильтром о стол. — В последний год Билл очень изменился, и наша семейная жизнь не ладилась. Он часто не ночевал дома и даже не извинялся...
К делу, дамочка! У нас тут не сеанс семейного психоанализа.
А Хедди слушает ее внимательно. Знакомая ситуация, да, офицер?
— Утром мне позвонил Билл и сказал, чтобы я забирала детей и срочно уезжала. Только не к матери, а куда угодно. Сказал, где спрятаны деньги. Сказал, чтобы я взяла их себе. Сказал, что его ищут какие-то люди, бандиты, и чтобы я ни за что не приезжала, даже если мне сообщат о его смерти...
Она всхлипнула, но от слез удержалась.
Надо же! В ее исполнении звучит даже благородно. Какое самопожертвование отца семейства. Да вот только твой муженек не от заботы о семье все это провернул, а чтобы не расплачиваться по кредиту! Но лейтенант ей поверил. Теперь Хедли кинется брать след вымышленной банды, и толку от него больше не будет.
— И где ваш муж прятал деньги?
— В вентиляционной трубе, в подвале. Я покажу! — Она проворно поднялась. Потом остановилась, обернулась к лейтенанту и заглянула ему в глаза:
— А деньги? Деньги я могу оставить себе?
Вот он — сакраментальный вопрос! Конечно, крошка! Возьми на тумбочке, только верни бумажник.
Итак, миссис Смит пролила свет на эту историю. Билл Смит тщательно подготовил аферу, надеясь улизнуть от возмездия. Предположим, его план сработал, гроб не открыли, и все дружно оплакивают его кончину. И тогда? На что он рассчитывал? Допустим, он даже еще не умер. Вместо себя убил другого человека и подкинул ему поддельные документы на имя Билла Смита. Жена уехала в неизвестном направлении. Тело опознала Карлин Уилсон, которая, без сомнения, в сговоре с ним. Подставного Билла Смита закопали. Для вымышленных бандитов, от которых он якобы скрывается, подходящая история. Для черта Бахореза, нетерпеливого кредитора, — фуфло!
И тогда я понял, что у этой пьесы имеется второй акт, где на сцене блистает обворожительная Карлин. Пора навестить красотку.
Карлин пела в клубе «Маргаритки», и, надо сказать, пела неплохо. Но вечер нельзя было считать полностью удачным — не хватало джина с тоником и лимоном.
Карлин спустилась со сцены, и я проводил ее в гримерную. За то время, что я провел в полутемном зале ночного клуба, не заметил к ней особенного интереса. То есть интерес никуда не девался. Мужчины, которых было немало за столиками, не сводили с нее глаз. К ней несколько раз подходили в перерыве, когда она пила в баре холодный чай, — иногда просто, чтобы сделать комплимент, а чаще — желая склеить. Но вокруг не ошивались ни парни с золотыми цепями на бычьих шеях, ни престарелый мафиозный босс в костюме от кутюр. Хотя, может, позже — для этой золушки полночь еще не пробила.
Самый интересный разговор случился у нее с администратором клуба. Он спрашивал: не передумала ли она насчет следующей недели. Карлин ответила отрицательно, а администратор выразил свое искреннее сожаление и заверил, что она сможет вернуться сюда в любой момент, когда пожелает.
Карлин за ширмой стянула блестящее платье. Оттуда она вышла уже в другом, темном и скромном, хотя любое платье на ней было нескромным. Посмотрелась в зеркало. Задержалась. Салфеткой стерла помаду, взяла другую. И в то же время украдкой поглядывала себе за плечо. Медиум?
Она подошла к двери, медленно открыла ее, но вдруг обернулась и сказала, шаря глазами по комнате:
— Я чувствую, что ты здесь.
Я молчал. Бесполезно отвечать человеку, который не слышит тебя.
— Я знаю, что ты существуешь, призрак-ищейка! — продолжила она, остановив взгляд. — Я не верила, но чувствую, как ты ходишь за мной.
На такой подарок я и рассчитывать не мог! Выдать свою осведомленность — то же самое, что признаться в преступлении. Я не коп и не суд присяжных — мне доказательства ни к чему, но теперь я уверен, что иду по правильному следу.
Она вернулась к туалетному столику, резким движением выдвинула верхний ящик, вынула оттуда коротенькие веточки и показала их.
— Видишь — омела. Ты не сможешь приблизиться ко мне, не сможешь войти в мой дом!
Она приколола веточки к жакету и, насмешливо улыбнувшись, хлопнула дверями. Ее каблучки торжествующе застучали по коридору.
В гримерной было на удивление пусто. На стене пара старых, пожелтевших от времени афиш, под ними продавленный диван, напротив — туалетный столик. Не считая ширмы с небрежно перекинутым через нее платьем, ничего больше. Никаких личных вещей.
Я порылся в ящиках туалетного столика, но в них оказалась только косметика. Примерно этого я и ожидал. Больше тут делать нечего, и я шагнул через порог в свой кабинет. Мне хотелось подумать. Я сел, положил ноги на стол.
Итак, Карлин Уилсон и Билл Смит придумали некий хитрый план, как избежать расплаты за договор с дьяволом. Или это придумал один из них — не важно! Важно, что их план начал срабатывать, а я до сих пор не понимаю, в чем он заключается, и, что самое главное, у меня нет никаких соображений по этому поводу. И еще вопрос: откуда им известно о том, как все на Том Свете устроено? Таинственность — главный козырь всей этой ангельской и сатанинской братии.
Но, сестричка, неужели ты решила обуть призрака? Положим, я не могу приблизиться ни к тебе, ни к твоему дому, который бы не помешало обыскать. Но мне и не нужно. Пусть тебе портят кровь живые.
Ночь стояла на дворе, и в участке было немноголюдно. Уставшие дежурные казались бледно-синими под казенным светом ламп. Печатная машинка отыскалась в комнате, где хранился архив. Тут для меня не было запретов, и я ходил везде свободно. В комнате, заставленной стеллажами с пронумерованными папками, слабо горела лампа над выходом.
Я в свете не нуждался. Расчехлил машинку, вставил чистый лист.
Самое неудобное в моем деле — работать приходится с живыми людьми и искать реальные доказательства и следы. Запрещено вынимать душу из спящего, скажем, человека и допрашивать ее. Поэтому я и шагу не могу ступить без полиции.
Трижды мою работу прерывали — в комнату, услышав стрекот механической машинки, заглядывали встревоженные дежурные. Сначала — один, затем — двое, а под конец заявились вчетвером. Приходилось выдергивать листок, а потом переписывать заново. В третий раз я здорово разозлился и грохнул дверями перед носом у любопытных. Я бы перевернул весь участок вверх дном, но в коридоре раздался убегающий топот, и больше меня не тревожили.
Конверта под руками не оказалось, я свернул лист в несколько раз. Подписал сверху:
«АНОНИМКА.
ДЛЯ ЛЕЙТЕНАНТА ХЕДЛИ!!!»
И оставил письмо на его столе, прислонив к подставке для ручек.
Копам явно не работалось. Всей сменой они сгрудились возле стойки дежурного и глазели в полумрак над столами детективов. Патрульные, вернувшиеся в участок, присоединились к коллегам и тоже заинтересованно таращились в темноту. Я слышал, как без двух месяцев пенсионер, Нил Финниган, пересказывал новичку историю о детективе-привидении. Врал безбожно.
До утра делать мне было ровным счетом нечего, и я расположился за столом Хедли, заодно и обыскав его. В столе лейтенанта обнаружилось кое-что интересное: экспертное заключение по трупу и данные на него.
Убитый в складе парень всплыл в картотеке по отпечаткам пальцев. Он провел в тюрьме штата двенадцать месяцев за мелкие кражи лет пять назад, но с тех пор больше не попадался. Звали его Сэм Милдфорд, по роду занятий он был бездомный. Но не в последнее время. Билл Смит оплачивал его счета и удовольствия в течение двух месяцев. Сэм Милфорд поселился в хорошей гостинице, ходил в дорогие рестораны, гулял с красивыми девочками, сидел ночами в игорных заведениях, ездил на новой машине — одним словом, внезапное счастье рухнуло на парня. И это косвенно подтверждало мои догадки.
Лейтенант явился на работу, опоздав на пять минут и помятый. В одной руке он держал коробку с пончиками, в другой — бумажный стакан с кофе. Хедли хлопнул на стол коробку, и кофе от резкого движения выплеснулся на рукав. Лейтенант выругался сквозь зубы, схватил салфетку, промокнул пятно, но тут заметил письмо.
— Что, черт побери, это такое?! — буркнул он, кидая салфетку в корзину. — Анонимка, — прочел вслух. Хмыкнул и развернул листок. Прочитал и заорал на весь участок:
— Эй! Финниган, кто принес это?
Усатый полицейский обернулся от дверей, поправил ремень на форменных брюках и неторопливой развалочкой подошел к нему.
— Понятия не имею, — пожал он плечами. — К твоему столу никто не приближался. Но...
Сделал страшные глаза.
— Ночью мы с ребятами слышали стук пишущей машинки из архива. Трижды ходили посмотреть, но каждый раз комната была пуста.
Хедли пожевал зубочистку, не спуская с него испытующего взгляда, будто ожидал, что Финниган вот-вот рассмеется, хлопнет его по плечу и объявит, что это шутка. Но дежурный не улыбался. Он смущенно оглянулся, точно опасаясь, что их разговор подслушают.
— Хм, — сказал тогда Хедли, — опять призрак. Мне даже интересно: это привидение бывшего копа или бандита? И чего он взялся нам помогать?
Я поучаствовал в беседе доступным способом — столкнул коробку пончиков со стола. Она шлепнулась на пол, и один пончик выскочил из нее.
Хедли переглянулся с Финниганом.
— Только капитану не говори, — попросил тот. — Капитан впадает в ярость, едва слышит об этом сверхъестественном детективе.
Лейтенант поклялся молчать. Дежурный с легким сердцем двинулся к дверям. Хедли поднял коробку, а вылетевший пончик бросил в мусорную корзину. Сел в кресло, выплюнул зубочистку и снова развернул листок.
— Черт знает, что такое! — пробормотал лейтенант. — Капитану скажу: неизвестный оставил на стойке у дежурного. И никакой чертовщины!
Вот теперь я мог чувствовать себя спокойно. Хедли соображает туго, но если уж он вцепится во что-то — не оторвешь, как бульдога от половой тряпки.
Выяснилось, что Карлин Уилсон звонила за последнюю неделю всего несколько раз. Один звонок был междугородний, и я его скинул со счетов, надеясь, что Билл Смит где-то поблизости. Дважды она звонила в химчистку, один раз — парикмахеру, еще один — в больницу святого Патрика, пять раз — некой мисс Питт и дважды — мистеру Поллеру. Пока Хедли глубокомысленно хмурился над этим листком, мое внимание привлек звонок в больницу. И с чего бы такой крошке, как Карлин Уилсон, обращаться в бесплатную клинику? Из-за плеча хмурого Хедли я проверил по распечатке. Так и есть! Ей перезванивали оттуда на следующий день.
И я оставил Хедли и дальше ломать голову.
Я огляделся, прикидывая, с чего начать.
Привидений в больнице полно, даже больше, чем я мог себе представить. Потерянно слонялись призраки свежих покойников, коматозники шныряли прямо сквозь перекрытия этажей, и старые, застрявшие тут никому не нужные души печально разгуливали в полосатых больничных халатах, держась за стойки капельниц. Расспрашивать их не имеет смысла — привидения не обзаводятся знакомыми.
Я выбрал момент и поискал в журнале пациента Билла Смита. Как и ожидалось, такого не было. Ситуация не подкидывала мне простого ответа. Оставалось положиться на удачу. Сдвинув шляпу, я поскреб затылок. Придется обходить все восемь этажей, палату за палатой в надежде отыскать поте-ряшку...
Терапевтическое отделение и отделение гастроэнтерологии занимали два нижних этажа. Они были ничуть не хуже любых других, и я начал оттуда. Заглянул в каждую палату и вскоре убедился, что ищу иголку в стоге сена. Не обойтись мне без помощи тупоголового лейтенанта. Его значок открывает двери не хуже миллиона долларов.
Пришлось вернуться в участок, но лейтенант уже отбыл обедать, так ничего и не придумав. Что делать, придется подсунуть ему идею. И я огрызком синего карандаша обвел номера телефонов больницы и поставил рядом три жирных восклицательных знака.
Копы снова торчали возле стойки дежурного, наблюдая, как сами собой выдвигаются ящики стола.
Пообедав, Хедли возвратился.
— Какого черта?! — возмутился он, вынув из стола распечатки и увидев синие пометки. Он обвел подозрительным взглядом участок. Глаза коллег виновато ускользали.
— Хедли, опять у тебя призрак в напарниках? — рявкнул капитан Джонсон, появляясь у него за спиной. Хедли, проявив недюжинное мужество, не вздрогнул от голодного рыка начальника.
— Откуда вы взяли?
— От верблюда! — передразнил его капитан. — Дежурные доложили, да и вид у тебя идиотский.
— Я в призраков не верю, — твердо заявил Хедли.
— Не смеши меня! — язвительно откликнулся капитан. — У тебя же ирландские корни!
Хедли собрался возразить, но капитан не дал ему и рта открыть.
— Дай сюда! — он выхватил из рук Хедли распечатки. — Какие это телефоны обведены?
— Больницы святого Патрика.
— И чего ты тогда стоишь?! — завопил капитан, кидая бумаги на стол.
Хедли опять собрался что-то сказать начальнику, поглядел на коротышку сверху вниз, но передумал, сунул зубочистку в рот и вышел из участка.
Для начала Хедли пошел торным путем и проверил журнал поступлений в больницу. Я терпеливо ждал у него за плечом, пока лейтенант перелистывал страницы. Естественно, он ничего не откопал. Нахмурившись, потер рукой шею, явно не зная, куда двигаться дальше.
И вдруг я очутился в своем офисе перед Бахорезом. Он нервно поигрывал тростью. Автандиил с серьезным ликом стоял у него за спиной.
— Ну?! — спросил нетерпеливый черт, а к печали ангела примешался вопрос.
— У меня есть отличная версия, — проникновенно заверил я. К сожалению, ни тот ни другой не восприняли мое заявление всерьез.
— Вот что, — скаля острые зубы, проговорил Бахорез, — напрасно ты думаешь, что твоя промашка сойдет тебе с рук. Нам не нужен сыщик, который не выполняет свою работу.
— Отлично! — обрадовался я. — Готов закончить и проследовать по назначению.
Лик ангела сделался строгим.
— Как бы не так! — откликнулся Бахорез, уставившись на меня голубыми глазами. — Надеешься попасть в рай за свои заслуги? А вот и нет! У нас с ними, — он кивнул на ангела, — соглашение. По договору найма, ты, провалив задание, приравниваешься к грешникам и отправляешь в ад! А там, скажу тебе, не океанское побережье — вид не тот!
Я сник. Оба моих патрона выдержали паузу. Затем Автандиил выступил вперед.
— Должен проинформировать, что отправление душ и их распределение состоится сегодня в двадцать два ноль-ноль. И душа Билла Смита должна быть найдена и отправлена по месту пребывания.
— Что?! Сегодня? Но раньше вы никогда так не поступали! — возмутился я. — За грешником отправляли демонов, а не сортировали их при входе!
Ангел кивнул печально и строго.
— Так и было. Сверху, — он возвел прекрасные очи в потолок, — пришел приказ сокращать расходы. Выезд за единственной душой признан неоправданной тратой. С нынешних пор души принимаются списком. Их количество должно быть равно заявленному непреложно. В случае расхождения виновные в этом будут найдены и наказаны по всей строгости. О дисциплинарных мерах смотреть страницу триста двадцать семь настоящего договора.
Ангел вынул из своих белоснежных одежд толстую подшивку листов и опустил ее на стол. Договор любезно раскрылся на странице триста двадцать седьмой. И ангел ткнул пухлым мизинцем в нужную строчку. Взгляда мельком было довольно, чтобы понять: мне грозит ад, если я не найду Билла Смита.
— Вы загоняете меня в угол!
— У тебя воображения не хватит представить, что с нами сделают, — оскалился черт.
— Над нами тоже есть начальство, — подпел ему ангел. — Итак, сегодня в двадцать два ноль-ноль ты передашь демонам душу Билла Смита.
Он кивнул на прощанье и исчез.
— Мы с тобой свидимся при любом раскладе! — заверил меня черт и провалился под пол.
Такие дела!
Времени оставалось всего ничего. Прижать бы Карлин. Эта крошка все знает, но правду из нее клещами не вырвешь. Она не из тех куколок, которые киснут, очутившись в участке, тем более у полиции против нее ничего нет.
Готов побиться об заклад — она замешана в убийстве подставного Бидла Смита. Даже если Карлин сама не жала на курок, то план был ей известен. Все сходится на том, что это она звонила в полицию. Им было важно, чтобы убитый достался копам еще тепленьким. Подозреваю, они рассчитывали, что демоны, второпях не разобравшись, утащат в ад его душу. Так чуть и не случилось.
Их план не был плох, его подпортили случайности. Во-первых, Наверху решили экономить, и демонов за душой не прислали. Во-вторых, душа подставного умотала куда-то по давней своей привычке к скитаниям.
Еще занимало меня: откуда Билл Смит знал, как все происходит? Ведь об этом могут рассказать только те, кто находится Там. Даже я, призрак-детектив, разыскивающий потеряшек, не знаю ровно ничего о Рае и Аде. Как же это открылось Биллу Смиту, за какие заслуги? Вопрос был не из легких, но мне пришло в голову, что ответ на него существует и его может дать только один человек.
В комнате, как и всегда, было сумрачно из-за опущенных штор. Старуха сидела в кресле-качалке, возле радиоприемника и слушала древние фокстроты. Я повернул ручку, и звуки умолкли.
— Опять ты! — проворчала она. — Нет у меня никого! Ни одного!
— А я пришел спросить не о привидениях. Я хочу узнать, когда ты в первый раз увидела призрака. Как это было?
Она немного покачалась в кресле.
— Когда? — повторила она. — В тот год, когда умер мой муж. Через несколько месяцев он явился ко мне. Сказал, что нашел «дыру в заборе», прямо так и сказал, да. Хотел, чтобы я к нему поторопилась. Тридцать лет с тех пор... Он все еще меня проведывает.
Она немного помолчала.
— Потом стали приходить другие призраки. Но не Оттуда. Я им рассказываю, как Там.
— А люди? Живые расспрашивали тебя о загробной жизни?
— О да! — проскрипела старуха и рассмеялась дребезжащим смехом. — Однажды обо мне написали в газете. «Женщина, которая разговаривает с привидениями». Это была сенсация! Одно время частенько наведывались любопытные, расспрашивали. Был один такой настырный, хотел знать подробности. Он ко мне долго ходил, почти год. А время прошло — отстали. Теперь сюда только Молли ходит убираться.
— Его звали Билл Смит?
Она долго молчала, и я подумал, что задремала, но вдруг:
— Нет. У него было другое имя.
— Он мог соврать. Когда это было?
— Давно. Лет двадцать пять назад.
Билл Смит тогда еще в школу ходил.
— Пастырем он был в церкви, — добавила старуха, покопавшись в залежалых воспоминаниях.
— Точно?
— Я еще не спятила, как говорят обо мне соседи!
Я повернул ручку радиоприемника, и комнату снова наполнили звуки фокстрота.
Похоже, мне выпала пустая карта. Я развернулся, чтобы уйти, но внезапно новая мысль пришла мне в голову, и я опять убавил звук.
— А Молли, как ее фамилия?
— Уилсон, — неохотно откликнулась старуха. Не без основания она считала меня хищником в призрачном мире.
— Уилсон? Карлин Уилсон...
— Дайте-ка еще раз глянуть на журнал. — Хедли развернул его к себе, пролистал несколько страниц назад и торжествующе ткнул пальцем в строчку. — Вот. Уильям Уилсон. Есть номер палаты.
— Но, лейтенант... — медсестра не окончила фразу и махнула рукой вслед Хедли, сорвавшемуся к лифту.
— Эй! Придержите дверь! — крикнул он на ходу.
Хедли ворвался в палату, и я за ним следом. Мы оба остановились посереди комнаты. Торжествующий вопрос: «ну что, Билл Смит, отбегался?» замер у него на губах. В палате не было никакого намека на постояльца. Кровать была аккуратно заправлена синим одеялом, и на тумбочке не лежали щетки для волос и глянцевые журналы. Лейтенант открыл шкаф, будто надеялся, что Билл Смит прячется там, провел рукой по голым плечикам для одежды. Потрогал пустую вазу для цветов на прикроватной тумбочке. Нащупал, не глядя, в кармане зубочистку и сунул ее в рот.
— Чертово дело! — сквозь зубы процедил Хедли. — С какого конца не возьмись — все не клеится!
Неужели Билл Смит сумел-таки обойти всех и умер? Черт побери, до чего же ловкий парень!
— Где Уильям Уилсон?! — потребовал Хедли ответа, возвратившись к стойке администратора.
Регистраторша многозначительно переглянулась с другой сестрой, возникшей рядом с ней.
— Вот старшая сестра, — кивнула она в ее сторону и отошла.
Старшая сестра неодобрительно посмотрела на Хедли, поджав тонкие накрашенные губы.
— Так что? — снова спросил лейтенант, вытаскивая свой значок и показывая его.
Она пристально рассмотрела значок, словно ожидала подделки, кивнула ему и направилась к оранжевым пластиковым креслам у стены. Села и жестом предложила лейтенанту.
— Видите ли, мистер Уилсон наш особенный пациент, — осторожно проговорила она. — Он сделал нашей больнице щедрые пожертвования.
— Это добрый поступок, — кивнул лейтенант. — Вижу, что вы со мной откровенны, и я с вами буду говорить начистоту. Мистер Уилсон, как вы его называете, подозревается в убийстве.
Женщина возмущенно повела плечами.
— Я не думаю, что человек в его положении может покушаться на убийство, — заявила она. — В его положении думают о душе! У мистера Уилсона рак легких на последней стадии — он почти что мертв.
Хедли изумленно вытаращился на нее. А я не удивился. Я ожидал этого с того самого момента, как увидел распечатку звонков Карлин.
— Как? Как вы сказали — рак?
Она кивнула.
— Он просил о маленьком одолжении: чтобы его перед смертью не тревожили понапрасну. Мы пошли навстречу и согласились не называть номер его палаты, но до сегодняшнего дня им никто не интересовался. Его навещает лишь сестра.
— Карлин?
— Кажется, так ее зовут.
Хедли задумчиво пожевал зубочистку.
— Проводите меня к нему.
— Как хотите! — Сестра опять неодобрительно поджала губы и поднялась.
Мы прошли длинными больничными коридорами в другое крыло больницы, поднялись на пятый этаж. Сухопарая сестра провела нас между одинаково белых дверей, остановилась возле одной, постучала.
И тут в противоположном конце коридора мелькнула женская фигура. Я мог бы заложить вечность, что это Карлин Уилсон. Это не сулило ничего хорошего.
Хедли тоже заметил ее. Он отстранил сестру от палаты и решительно толкнулся внутрь.
Мистер Билл Смит лежал, открыв рот и вперив в потолок стекленеющие глаза. Он был мертв.
Хедли выругался сквозь зубы и бросился догонять шуструю красотку. Я задержался — хотелось знать, как выглядит душа этого афериста. Обычно душа некоторое время сохраняла формы физического тела, но тут случай особый: от этого ловкача можно ждать каких угодно махинаций. Но я напрасно волновался: отделившаяся от тела душа сохранила его очертания и растерянно озиралась, покинув смертную оболочку. Обычная картина! Придется оставить ее без присмотра, пока улаживаю другие дела.
Я нагнал лейтенанта в подземном гараже. Здесь рядами стояли машины, и тусклые желтые лампы горели на бетонированных стенах. Где-то впереди дробно прыгал стук каблучков Карлин. Затем стало тихо, и я понял, что змея притаилась. Хедли тоже сообразил. Он нырнул за ближайшую машину, перекатил во рту зубочистку, которую так и не выплюнул, и вытащил пистолет.
На этот раз, как бы ни аппетитна была малышка, я болел за Хедли. Нам с лейтенантом пора сдавать дела, а для этого нужно, чтобы Карлин осталась и ответила на парочку вопросов. Один вопрос у Хедли найдется: отчего скоропостижно скончался Билл Смит? Уж не ввела ли она ему какое-нибудь лекарство в капельницу?
Это предположение привело меня к мысли, что Карлин просто так не сдастся. Я не мог ей позволить улизнуть и огляделся. На щитке висел пожарный инвентарь. То, что нужно.
Пригибаясь, Хедли перебегал между рядами машин, подбираясь к тому, за которым спряталась Карлин. Она выглянула из-за капота, в ее руках тускло сверкнул маленький дамский пистолет. Откуда она его вытащила? В ее сумочку не поместится даже обычный кошелек. Не раздумывая, Карлин прицелилась, и грохнул гулкий выстрел. Промазала.
— Эй, дамочка! — крикнул Хедли, выплюнув зубочистку. — Не шутите и бросьте оружие на пол!
Ему ответил второй выстрел. Пуля просвистела совсем рядом, и Хедли вжал голову в плечи. Карлин стала отступать к запасному выходу. План ее был ясен. Если ей удастся добраться до дверей — ищи ее потом, как ветра в поле. Подозреваю, что у нее вещи уже на вокзале. Хедли тоже догадался о ее намерениях. Он прикинул что-то.
— Не дурите! Бросьте пистолет! — крикнул он и высунулся из-за машины.
Она выстрелила. Лейтенант в ответ всадил пулю куда-то в потолок. Карлин пригнулась, но тут же выскочила из-за машины. Хедли помедлил секунду, прежде чем спрятаться, — дразнил ее в надежде, что она расстреляет все патроны и ей ничего другого не останется, как сдаться. И в самом деле, грохнули четвертый и пятый выстрелы, а следом и шестой просвистел высоко над головой Хедли. Лейтенант опять осторожно высунулся и тут же спрятался за машину, но больше выстрела не последовало.
— Все! — крикнул он, поднимаясь на ноги. — Патроны кончились.
Карлин отшвырнула бесполезный пистолет в сторону.
— Ты же не выстрелишь в безоружного? — И она кинулась к запасному выходу.
Карлин была намного ближе к дверям, чем Хедли, даже учитывая ее неудобные для быстрого бега туфли.
Вот и мой выход.
Возле тела Билла Смита хлопотали люди в белых халатах. Время смерти было официально установлено, и труп собирались везти на каталке в морг.
Я очень надеялся, что его душа будет ошиваться поблизости. Ее оторопевший вид в первые минуты разъединения подтверждал это. Но в палате души не оказалось. Похоже, он освоил одну из восточный медитационных методик, облегчающих переход из жизни в смерть. Такие дела. Я понял: в рукаве у Билла Смита есть еще козырь. Придется повозиться с ним, прежде чем отправлю его в ад.
Пока я задумчиво наблюдал за возней живых над мертвым, из стены появилась какая-то душа. Она явно имела цель, к которой стремилась. И это было необычно. Душам совершенно нечем заняться в этом резво убегающем мире. Они вроде жителей на крышах во время наводнения.
— Погоди-ка, куда ты?
Я встал у нее на пути. Душа смотрела мне за плечо, словно там было нечто, но я знал эту их манеру и не обернулся. Им не требовались глаза собеседника, не нужен и сам собеседник. Душа попыталась обогнуть меня, но я ухватил ее за призрачную сущность. Она остановилась.
— Не знаю, — ответила она потусторонним голосом без интонаций, по-прежнему вперяясь в точку за моим плечом. — Время пришло. Нужно спуститься вниз.
А! Экспресс на небеса! Местное время 21:59.
И я выпустил душу, моментально полетевшую наискосок сквозь пол.
Душ в холле больницы скопилось, как народу на вокзале в час пик. Кажется, они собрались со всего района. Умершие больше недели назад и те, которых ничто не задерживало на земле, быстро теряли сходство со своим физическим телом и болтались кусками смятой полупрозрачной материи. Другие, свежие, стояли босыми ногами в паре сантиметров над полом. Души молчали. Никто не оглядывался по сторонам, не толкался локтями, не перешептывался. Я поднялся под потолок, наблюдая за ними. Ждал, что этот верткий парень, этот Билл Смит, выдаст себя. Готов побиться об заклад — его притянуло сюда, как и остальных.
Призраки неравномерно рассыпались по холлу, но смотрели в одну сторону. Возле стен жались неприкаянные. В свой черед они побоялись шагнуть в туннель и застряли среди живых до конца света.
До сих пор Билл Смит проявлял замечательную осведомленность. Предположим, он постарается избежать их жалкой участи и у него есть смелый план. Но в чем он состоит?
За спиной мне почудилось движение. Я обернулся. У правого моего плеча встал печальный и серьезный Автандиил. У левого — Бахорез, поигрывающий тростью. За ним — два черных смерча — демоны, которые доставят Билла Смита прямиком в ад, минуя перевалочные станции. Или меня, если я не найду этого грешника. Бахорез оскалился, когда я взглянул на него, и подмигнул черным, без белка, глазом.
В тишине вымершего холла оглушительно щелкнула минутная стрелка на круглых часах — десять. Раздался торжественный музыкальный звук, подавая сигнал готовности. Вспыхнули световые точки. Не спеша они развернулись к туннелям. Их белый свет притягивал. Души подались вперед, и меня потянуло за ними. Трость Бахореза легла мне на плечо, пригвоздив к месту.
— Где он?! — повелительно спросил черт. Глаза его загорелись черным холодным пламенем, голодные клыки полезли изо рта. Меня окатило ледяной волной адского ужаса, и это стряхнуло наваждение туннелей.
Как-то само собой получилось, что души разбились на группы, выстроились в очереди. Первая партия шагнула к туннелям и унеслась вверх, к свету. Вторая — заняла освободившееся место. Туннели поглотили и ее. Третья — сделала шаг вперед...
И никакой суеты. Никакой беготни от одной очереди к другой. Будто им заранее известно, как нужно себя вести и что делать. Это наблюдение натолкнуло меня на мысль. Я повернулся к серьезному Автандиилу, державшему в руках свиток.
— Того, кто заключил договор с дьяволом, нет в ваших списках?
Автандиил печально склонил голову в сияющем нимбе.
— Выходит, одна душа будет лишней.
И тут я понял, в чем состоял план Билла Смита.
Я обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как одна из неприкаянных душ отделилась от своих товарищей и тихонечко, стеночкой, крадется к ближайшей очереди. Разбивая податливую толпу, я ринулся к этому волку в овечьей шкуре. Он заметил меня и, отбросив осторожность, оттолкнувшись от стены изо всех призрачных сил, полетел к очереди. Я поднажал. И мы с ним вцепились в невинную душу одновременно. Он пытался оттолкнуть ее прочь и самому скользнуть в ослепительный свет. Я, наоборот, старался пропихнуть ту душу в коридор, и тогда бы он волей-неволей остался здесь. Свое главное преимущество внезапности он потерял, а перевес в открытой схватке был на моей стороне. Я, призрак, сильнее, да и опыта нематериально-сти имею побольше. Души похожи на воздушные шарики — толкни их посильнее, и они полетят, не в силах совладать с инерцией. Его тренированная душа оказалась увесистой, но против меня — как соломинка против урагана. Я схватил его за белесость левой рукой, правой — маленькую душу и с силой дернул их в разные стороны. Они расцепились и болтались в моих руках, невесомые, как куски шелка. Невинную душу я кинул в туннель. По спирали ее засосало вверх, к свету. Я обернулся к патронам, не выпуская добычу.
— Вот он, Билл Смит!
Бахорез щелкнул пальцами. Черные смерчи за его спиной, вращаясь, подлетели, и повеяло жаром и прогорклым маслом. Они с двух сторон сжали дрожащую душу Билла Смита и рухнули под землю. На короткий миг под моими ногами разверзлась адская пропасть, и дохнуло огнем и серой. Меня повело вперед, но пол так же внезапно сомкнулся.
— Работа выполнена, — глубоким голосом с необоримой печалью сказал ангел.
— Браво! Браво! Браво! — Бахорез, заложив трость под мышку, похлопал в ладоши. — Блестяще!
Я оглянулся. Ушла последняя душа. Небесные огни погасли. У стены остались неприкаянные. Сегодня их не прибавилось. Просторный холл потускнел, и казенность обстановки особенно бросалась в глаза. Откуда-то появились деловитые больничные сестры. На часах с едва слышимым щелчком сдвинулась стрелка. Исход душ занял минуту.
Я обернулся к своим патронам. Автандиил начал бледнеть, собираясь покинуть меня.
— Погоди-ка! — не церемонясь, остановил я его. — Ведь вы знали, что одна душа будет лишней. Почему не сказали?
— Мы не разглашаем секретов, — ответил ангел.
— Но я работаю на вас! — я не на шутку разозлился. — А вы не доверяете мне даже в такой малости!
— Ты все понял и сам, — успокаивающе проговорил Автандиил.
— А если б не понял — отправили бы в ад?!
— Ну-ну, прям-таки и «в ад»! — передразнил довольный черт. Глаза его опять расползлись, как улитки по капустному листу. — У нас имелась запасная душа, та, место которой грешник собирался занять. Но, разумеется, мы пересмотрели бы условия соглашения с тобой.
— О'кей — душа. А что, вы не могли найти Билла Смита Там? — я направил большой палец вверх. — В Чистилище рассматривают их дела.
Автандиил испарился, не удостоив меня ответом.
— Ну-ну, малыш Гарри! — Бахорез игриво толкнул меня. — Ты хочешь много знать! Но скажу тебе по секрету, — черт подмигнул голубым глазом, — у них тако-о-ой бардак! Ты даже вообразить себе не можешь. В Чистилище ждут решения дел с 1776 года. Но, понятно, куда ангелам спешить? В их распоряжении Вечность!
Но гнев клокотал во мне. Сколько времени я бродил в потемках, как на Блек-стрит в три часа ночи.
— Нет, на таких условиях я не нанимался! — глухо от злости проговорил я. Начистить бы черту свинячье рыло, но из этой затеи ничего не выйдет. Он против меня — примерно то же, что я — против душ. Поэтому я решил дать выход своему гневу на словах. — Можете отправлять меня в ад, но больше работать на вас я не буду! Вы дурили мне голову, а теперь хлопаете меня по плечу.
Бахорез, не собираясь меня слушать, направился к ближайшей стене, помахивая тростью.
— И вся благодарность?!
Черт остановился, обернулся, и по губам его скользнула тонкая улыбочка.
— А вот это уже деловой разговор! — проговорил он, поворачиваясь на носках щегольских лаковых туфель. — Чего ты хочешь?
— Одно желание?
— Одна нижайшая просьба! — усмехнулся Бахорез.
И думать не о чем. Это дело пролило свет на главный рычаг божественного управления — таинственность. И я четко уяснил, что никогда не узнаю, на какой срок приговорен к призрачной жизни до той самой минуты, пока срок этот не выйдет. А новый шанс упускать не хотелось.
— Хочу выпить джина с Тоником.
Бахорез хохотнул коротким смешком.
— И всего-то? Я думал, ты спросишь о сроках. Услуга твоя немалая!
Я промолчал. Черт усмехнулся. Он угадал, что опять обрек меня на новые терзания: сколько дней буду упрекать себя за то, что не задал вопрос о сроке!
— Ладно уж! Будет тебе джин. Сегодня с полуночи до двух. Я знаю, где раздобыть для тебя подходящий сосуд.
Он расхохотался и, картинно щелкнув пальцами, исчез.
Я решил не придавать значения его прощальному смеху. Мало ли! У чертей тоже бывает веселое настроение, особенно когда удалось уберечь свой хвостатый зад от крупных неприятностей.
Пробило полночь. Я сидел в своем офисе и ждал Бахореза. Но черт не появился; вместо него с потолка соскользнул листок с адресом. Я не заставил себя упрашивать. Вот только беспокоило: что же такое придумал он? Как я попробую джин, если привидения не чувствуют вкуса?
Я летел над притихшими ночными улицами. Недавно прошел дождь, и асфальт мокро блестел, отражая неровные цепочки фонарей. В домах светились окна полуночников. Я свернул на тихую улочку. Сюда обрывками долетали звуки мчащихся по трассе машин, где-то на задних дворах орали коты.
И вдруг увидел ее. Она вышла из подъезда и медлила, как будто не знала, куда пойти. На ней была фланелевая пижама и темный мужской халат в крупную клетку. Волосы до плеч, кажется, рыжеватые, распущены и взлохмачены. Лицо у нее ничем не примечательное, вытянутое и бледное. Светлые глаза смотрели в пространство неподвижно. Сомнамбула!
Видок у меня был еще тот, когда я вломился в бар. Завсегдатаи заступили мне дорогу, но я назвал лейтенанта Хедли. Его здесь уважали, и меня пропустили внутрь.
Я не раздумывал, куда пойти. Похоже, выбора у меня не было вообще. Какой дурак поверит в привидение и закажет джин с тоником для растрепанной ненормальной дамочки в купальном халате и тапочках на босу ногу? И, кроме того, хотелось узнать окончание этой истории.
Я взобрался на высокий барный стул рядом с лейтенантом. Он покосился на соседа, и изумление исказило его ирландскую физиономию.
— Как дела, лейтенант? — развязно осведомился я. — Закажешь мне джин с тоником, а то я забыл бумажник в другом костюме.
— Мы знакомы?
— Да как сказать. Я не знаю, как зовут эту дамочку, наверное, Мэри-Энн, а может, и Клотильда, но я знаю, как связать между собой Карлин Уилсон и пожарную лопату.
Хедли посмотрел на меня долгим взглядом.
— Джин с тоником! — наконец крикнул он бармену. — И мне еще виски!
— И что? Ты не закричишь, что это невозможно? — небрежно спросил я.
Хедли дернул плечом.
— Бабушка-ирландка мне и не такое рассказывала.
Бармен поставил перед нами налитые стаканы, но не отошел; кажется, он думал подслушать беседу. Хедли, выбросив зубочистку, хлопнул виски одним духом, вынул сигарету и прикурил.
— Бутылку, Вилли, — велел он бармену.
Бармен немного обиженно поставил на стойку початую бутылку и отошел.
Пузырьки шипели в прохладном на ощупь стакане. Я уже и позабыл, как это — холодное на ощупь.
Хедли искоса наблюдал за мной.
— И как там Карлин?
— Порядок. Приложили к шишке лед. Легкое сотрясение. Давала показания. Говорит, что бродягу в ангаре застрелил Билл Смит, а она ждала на улице в машине и не знала, чем у них там разговор закончился. Он вернулся и приказал ей опознать тело.
— Она соучастница.
— Она его любовницей была. Говорит, что он запутал ее.
Я подметил нотку сочувствия в голосе Хедли.
— Красота врет убедительнее.
Хедли не ответил. Похоже, ему не хотелось в это верить.
— Она выпустила в тебя целую обойму!
— Карлин утверждает, что не узнала меня. Ей показалось, что ее преследуют бандиты. Говорит, в последние месяцы они угрожали Смиту. И потом, она в меня не попала.
Оправдывать дамочку, которая не попала в тебя только потому, что плохо стреляет!
Хедли плеснул еще в широкий стакан и продолжил:
— Она сказала, что я ей не назвался в гараже, и она испугалась. И я в самом деле не назвался.
— Капитан будет в бешенстве.
— Капитан съест мою печень сырой.
Мы помолчали. Я не собирался оставлять Хедли в сетях заблуждений и потому спросил:
— Она объяснила, зачем понадобился весь этот спектакль?
— Мафиози. Смит хотел убежать от них и забрать ее с собой.
— Красиво придумано! Влюбленная женщина бежит со своим любовником, смертельно больным, чтобы провести вместе последние дни. Жена расскажет свою трогательную историю о двухстах тысячах. У присяжных это вышибет слезу.
Хедли кивнул, а потом покосился на меня.
— Ты говоришь об этом так, будто это ложь на самом деле.
— Это большая ложь, — уверил я его.
Он хмыкнул.
— И в чем там дело?
— Скажем так: Билла Смита черти утащили в ад прямо у меня на глазах. Как ты считаешь, с отличным парнем могло такое приключиться?
Хедли наклонил голову, подумал, собрав лоб буграми.
— Выходит и Карлин лжет.
— До последнего слова!
Он вздохнул.
— Как будто ты не обдумывал такую возможность!
Лейтенант опять вздохнул, как старый пес.
— Биллу Смиту сделали смертельный укол, — неохотно признал он, — не сомневаюсь, что это Карлин. Шприц я нашел в мусоре. В нем была убийственная доза наркотика, но ее отпечатков нет. На сто процентов ее вину не доказать.
Он помолчал и добавил:
— Между нами, я не могу ее осуждать. Кто захочет, чтобы его близкий страдал?
— Присяжные решат так же. Между нами, — повторил я за ним, — и эта история не такая трогательная, какой кажется на первый взгляд. Билл Смит знал, что его ждет ад, и сделал все, чтобы туда не попасть. Ради этого он убил другого человека. И собственную жизнь он оборвал в надежде обмануть судьбу. Карлин Уилсон его сообщница. Присяжные об этом не узнают, и на этот раз она выйдет сухой из воды. Но, держу пари, от нее будут еще крупные неприятности.
Хедли выглядел огорченным. Он плеснул себе из бутылки и закурил сигарету.
— Такие дела! — проговорил я. — Передавай ей привет от детектива-призрака.
— О'кей.
И я пригубил горьковатый джин.
Как уколоть легко
Сердце о дальний церковный крест...
За узкими окнами Черной Башни клубилась фиолетовая тьма. Огромные хрустальные светильники парадного зала еле сдерживали ее дыхание щитами холодного бело-голубого света.
Властелин Заката хмуро следил за смуглыми пальцами Первого Чародея Империи, уверенно снимавшими с доски красного дракона из дорогой шатосской яшмы — последнего защитника окончательно разбитого имперского войска. Еще секунда — и рубиновый король оказался в окружении лазуритовых боевых колесниц Великого Мага.
Не дожидаясь, пока Эвин произнесет «Король умер!», Властелин Заката встал из-за стола, резко оттолкнул черное резное кресло и рукавом багрового одеяния смел с игральной доски фигуры. По серо-голубым стенам зала, как зарево пожара, метнулись темно-красные тени...
— Вернемся к нашим делам. Когда же наконец я получу Зеленую Звезду?
— Я работаю, Повелитель, — Чародей поклонился. — Но за эти годы ни хмель, ни опасность, ни страх за своих близких не заставили Охотника расстаться с Перстнем. А пока он у него на пальце — человек неуязвим. Не только для стрелы или меча, но и для магических чар... К тому же, и ты сам это хорошо знаешь, Повелитель, — если завладеть Зеленой Звездой силой или обманом, — она умрет. Чтобы Перстень не утратил свои волшебные свойства, он должен быть только подарен. В крайнем случае — обменен на какую-нибудь вещь или услугу.
— И у тебя, как я понимаю, есть план, Чародей?
— Нет, Повелитель. Я попробую воспользоваться новыми обстоятельствами. Ведь скоро в столице Эранга состязания аэдов...
Я сидел, прислонившись к телу старого могучего аира, и пел простенький, но торжественный аэр своего собственного сочинения. Песнь Покоя, которую я исполнил во весь голос, истратив последние силы, облегчения не принесла, и теперь я пел, на ходу выплетая нехитрый словесный узор, мастерству которого меня научил много лет назад бродячий слепой старик, называвший себя Поэтом.
Сейчас хорошо было бы обхватить теплый ствол аира руками, или, по крайней мере, положить на него ладони, но руки беспомощно висели вдоль тела, словно чужие. Боль разрывала мозг, сыпалась горячими осколками из-под век, огненными струйками текла по вискам. Сердце то подлетало испуганной птицей прямо к непослушным губам, то тяжелым арбалетным болтом падало вниз, и мне казалось, что оно выскочит из груди и навсегда исчезнет в высокой густой траве. Я чувствовал, как старый великан щедро отдает мне накопленную за долгие годы энергию, но мой голос пересыхал, словно мелкий ручей под жарким полдневным солнцем.
Я знал, что умру, если не сумею допеть аэр до конца. Не останавливаясь, я глубоко вздохнул, представил себе гремячий лесной ключ, окруженный голубыми колокольчиками велинга, и «зачерпнул» полный рог живой студеной воды... Зеленоватая полупрозрачная драконья кость бережно перемешала небесную синеву с золотыми солнечными звездами. Я медленными глотками «пил» волшебный напиток, чувствуя, как мой голос постепенно набирает звонкую торжественную высоту...
Никто не знал, откуда он взялся, этот змей.
В тот день с рассвета до полудня бушевала невиданная гроза. Черно-белые молнии рисовали в синем безоблачном небе диковинные узоры, которые со страшным грохотом рвал в клочья сумасшедший ледяной ветер. Потом над селением во всей красе встал Семицветный Мост, и гроза медленно покатилась на север.
Змей внезапно вынырнул из-под радуги, когда последние отголоски грозы уже стихли далеко за Серебряными Горами. Он низко и тяжело пролетел над голубым от цветущего льна полем и исчез за рекой, где-то в Старых пещерах. Змей никому не причинил вреда, но страшный, отчаянно-тоскливый рев приводил в ужас и без того напуганных людей.
А на закате в обитель прискакал князь Горислав с дружиной и волхвами. Раз Спаситель не может избавить Береланд от зверя, это сделают Радогост и его волхвы по древнему обычаю: принесут человеческую жертву.
И они увезли с собой Предславу, мою внучку. Что мог сделать я, немощный старик, против трех десятков вооруженных людей?..
Я молился всю ночь и наконец получил знак: на рассвете я увидел падающую с неба зеленую звезду. За березовой рощей ее принял в свои объятия могучий столетний дуб.
Мне оставалось только ждать, уповая на помощь Спасителя...
Мы с Орге не виделись около двух лет. Много чего произошло за это время, радостного и грустного. Всего не расскажешь. Орге путешествовал, а я по-прежнему охранял Перекресток, и наша Солнечная Долина до сих пор была солнечной и счастливой. А перстень с зеленым камнем, подаренный мне Серебряным Королем, с той поры словно умер. Не горел, не искрился, не колол мне пальца зелеными лучами. Погасла Зеленая Звезда. Люди удивлялись: что за перстень странный — в древнем серебре кусок мутного грязного стекла... Но я-то знал: раз Око Весны закрыто — все идет так, как надо. И перстень свой никогда с руки не снимал.
А тут состязания аэдов. Герольды на всех дорогах трубили. Решил я поехать. Очень хотелось Орге повидать, соскучился я по его песням. Но в Эгину я приехал в самый разгар состязаний, когда к участникам никого не пускали, а потом мы и вовсе едва поприветствовать друг друга успели: Орге плохо соображал после своей великой победы, а я торопился на турнирное поле — уже объявили мой номер. Очень не хотелось мне оставлять Орге свой перстень. Не то чтобы я ему не доверял, а просто вообще расставаться с Зеленой Звездой не хотел. Но правила турниров предписывали снимать с себя перед поединком все магические артефакты. Я надел на палец ошеломленного Орге Око Весны и побежал к Восточным воротам, где уже нетерпеливо бил копытом мой белоснежный Аттий.
Все началось на празднике в Эгине, после состязания певцов...
Я сидел у подножия королевского трона, прижимая к себе арфу. Руки у меня дрожали, голова кружилась, а перед глазами все еще стояло бледное от волнения лицо Ларсена Вещего. Я, Орге, никому доселе не известный бродячий певец из далекой Солнечной Долины победил в состязании певцов и получил звание Аэда. Уж не сон ли это? Я ущипнул себя за ухо. Нет, не сон. Вот она, арфа, торжественно врученная мне королем Берладом Единственным. Арфа, струны которой скручены из волоса волшебного голубого единорога, прозванного Певчим. Да что арфа! Средний палец моей левой руки обвивал Аметистовый Дракон — кольцо Аэда, единственное в Пограничной, многие десятилетия принадлежавшее Ларсену Вещему. Ларсен сам, не дожидаясь королевского слова, склонил передо мной седую косматую голову и надел на мой палец кольцо Аэда. Теперь у меня будет свой замок в Долине, на берегу синеокого Верулена, яблоневый сад, много книг... Я представил, как удивится и обрадуется отец моему успеху, и тихо засмеялся. Забыв, что я сижу у ног короля и без его разрешения не могу уйти, я резко встал и тут же ткнулся лбом в скрещенные копья стражевых тарлингов. Слава тебе, Великий Боян! Раньше убили бы на месте, а сейчас только об учтивости напомнили. Я торопливо склонился перед императором. Спрятав усмешку в густую рыжую бороду, Берлад Единственный сдернул с плеча праздничный зеленый плащ.
— Возьми, Аэд. Это за песню о Солнечной Долине. Съезди домой, отдохни. Осмотри свой новый замок. Возвратишься после Звездных Ливней...
А праздник между тем был в самом разгаре. На турнирном поле начинались состязания в воинском мастерстве. У Западных ворот уже стоял один из участников. Могучий черный конь, казалось, не чувствовал тяжести закованного в вороненые доспехи всадника. Он стоял, будто неживой, вздернув огромную голову и прикрыв глаза тяжелыми веками. Длинная грива блестела на солнце, словно металлическая. Черный всадник тоже был неподвижен. Ни разу не дрогнули, не шелохнулись, подобные черносиней туче, перья королевского баглана на его шлеме. Смутная тревога царапнула мне сердце. Вытянув шею, я попытался разглядеть герб на щите черного рыцаря и машинально потер правую руку о куртку, стараясь избавиться от занозы, больно коловшей мне палец. Тут черный конь переступил с ноги на ногу, всадник половчее перехватил щит, и я увидел изображенного на нем красного, как закат, имдугуда, терзающего оленей. Имдугуд!.. Злобное порождение Великих Магов! В ту же секунду я бросился вниз, к барьеру, огораживающему турнирное поле, крепко прижимая к груди свою арфу, и краем глаза успел заметить, что никакой занозы у меня на пальце нет, это перстень Тигея, прежде мертвый, искрился колючими зелеными лучами. Но мне было не до него. Я бежал вниз, и люди расступались передо мной, почтительно склоняя головы. А из Восточных ворот уже выезжал всадник на белом, как облако, коне. Серебряные доспехи, белый как снег плащ. Тигей! Я закричал, но мой крик потонул в восторженном гуле толпы. Полевой судья взмахнул зеленым флажком, и всадники помчались навстречу друг другу. Копейные флажки — белый и черно-красный — вытянулись вдоль древков копий. Площадь замерла. И тут черный всадник уронил свое копье и вскинул вверх руки с раскрытыми ладонями... Белый конь Тигея споткнулся, закружился на месте, и я увидел, как побежала под его ногами, расширяясь с каждым мгновением, дымящаяся фиолетовая трещина. Плохо понимая, что делаю, я прыгнул через барьер, споткнулся, упал и угодил прямо под копыта облачного коня Тигея...
Я стоял на крыльце и смотрел, как хмурые дружинники неохотно седлали коней. Никто не хотел ехать за Предславой. Еще бы! Добро бы в бой, а то конно и оружно скакать за девушкой, почти ребенком, чтобы потом отдать ее волхвам на расправу. Но с Советом не спорят. Я плотнее прикрыл дверь, ведущую в горницу, но мне казалось, что из-за двери все равно слышен плач жены. По осени мы собирались засылать к Анею сватов: меж Яромиром и Предславой все давно было сговорено.
На Совете Яромир вел себя на удивление спокойно. Не кричал, не спорил. Ночью спал и дышал ровно, и утром вышел, как обычно, с улыбкой, только правый висок его, словно инеем, сединой обметало. Мать так и ахнула. Но что поделаешь, с Советом не спорят.
Не хотелось мне ехать ох, как не хотелось, я уж было совсем решил послать вместо себя Свенельда, и Яромира дома оставить, поискал сына глазами — и передумал дома оставаться. Да и Яромир не остался бы. Я это понял, потому что на поясе у сына висел Синий Лепесток, выкованный из небесного железа еще для моего прадеда Слава Смелого. А рядом с сыном стоял дружок его закадычный, рыжий Олаф, и в руках у него был Бодончар, лук Яромира, пробивающий с трехсот саженей хороший аркинский доспех. И из этого лука целился Олаф, проверяя тетиву, в волхва Радогоста. Без стрелы, правда, но даже глаз зажмурил, паршивец. Оглянулся Радогост и, недолго думая, вытянул Олафа по спине дубовым посохом. И попал бы, если бы Олаф, как змея, не вильнул в сторону. Острый шип возле навершия только голое плечо Олафу оцарапал. Но удар был хорош, это я отметил. Не забыл старик ратное дело: все знали, что в юности был Радогост знатным воином. Ну да ведь и Олаф не прост. В него, как и в векшу, без навыка не попасть: больно верткий.
Как только я все это увидел, заныло у меня сердце. Понял я, что принял мой сын решение, и решение это Совету не понравится. А раз так, может понадобиться Яромиру помощь. Кто знает, что по дороге случиться может? Шепнул я тайное слово Добрыне и уйти велел через подполье, чтобы не видел никто, особенно Радогост. Тот только голову наклонил — и пропал тут же, даже воздух не шелохнулся.
Сошел я с крыльца и дал команду на коней садиться. Но тут заминка небольшая случилась. Еще спускаясь с крыльца, видел я, как Олаф подозвал к себе Героя, волкодава моего сына, и что-то шепнул ему на ухо. Пес неслышно подошел сзади к Радогосту, оскалил клыки и рыкнул по-звериному, коротко и страшно. Старик от неожиданности ногу мимо стремени пронес, конь дернулся, и Радогост упал. И, как назло, никого поблизости не оказалось, чтобы помочь ему подняться. Пока двое помощников Радогоста спешились, пока добежали, старый волхв встал сам; правда, его белая парадная одежда стала серо-зеленой от травы и пыли. А красная вышивка на подоле так и вовсе затопталась.
В общем, суетно и неторжественно выезжали мы со двора...
Когда я проснулся, солнце уже давно перевалило за полдень, но оставалось непривычно ярким и горячим. Боль ушла, но тело слушалось плохо. Кое-как я выбрался из углубления между корнями аира, где сидел до сих пор, и, с трудом переставляя ноги, вышел из тени на солнечный свет. Кругом голубели поля дольника. А далеко-далеко на горизонте обрамляли эти поля могучие ели и сосны. Ну что ж, все понятно. Похоже, я в Восточном Тарне. До Эранга далековато, но и время Звездных Ливней еще не скоро. Доберусь как-нибудь. Вон и конь траву щиплет. Правда, конь был не мой, а Тигея, но это даже лучше. Аттий от любой погони уйдет, из любого боя вынесет. Случившемуся я не очень удивился — бывало со мной и не такое. Но тут я про арфу свою вспомнил — и потом холодным покрылся. Бросился ее искать. Долго искал, все кусты вокруг обшарил, все ямки в траве руками выгладил — и помину моей красавицы нет. А ведь я ей уже и имя успел дать — Эана. Сел я на землю и заплакал. А потом пошел ловить Аттия. Смотрю, а Эана моя за луку седельную ремешком от чехла зацепилась и висит себе преспокойно, целехонькая, меня дожидается. Опустился я на колени и возблагодарил Великого Бояна за его милость...
Дальше? А дальше стал я прикидывать, в какую сторону мне податься. Смотрю, по левую руку, вдоль поля, тропка тоненькая бежит. Проследил я за ней глазом — и от удивления даже присвистнул. Почему? Да потому, что увидел я совсем близко, на холме, храм Спасителя. Храм Спасителя в Восточном Тарне?! Полудикие косматые тарлинги поклонялись своим темным, никому не ведомым богам и понятия не имели даже о Великой Девятке, не говоря уже о Спасителе. Шагнул я с поля на тропинку, пригляделся... и замер. Храм-то был деревянный! У нас не ставили Спасителю деревянных храмов. Только каменные. Мощные тяжелые стены, круглая крыша... Аэтот — легкий, изящный, как дорогая эгинская свеча, с ажурной кровлей, с которой тянулся к небу, словно завязь розы, резной серебристый бутон, увенчанный знаком Спасителя... А возле храма — березы. И тут до меня дошло. Вырезанные «волной» листья аира, сладкий запах травы, а главное — невероятные усилия, понадобившиеся для того, чтобы унять боль и привести свое тело в порядок... Я не в Восточном Тарне, это ясно. И, похоже, вообще не в Империи. В Империи не растут березы. Их нет ни в столичной Эгине, ни в самых глухих провинциях. Нет их даже в диком, богатом лесами Тарне. Лишь в королевском парке, на крошечном пятачке земли, тянулись к неяркому солнцу Пограничной три тоненьких молодых дерева. Я их видел, когда вели нас к месту состязаний. Я тогда незаметно отстал от других и обнял точеный ствол одной из березок, прижался щекой к шелковистой коре дерева. Поток чистой, веселой энергии наполнил мое тело от кончиков пальцев на ногах до корней тщательно вымытых волос. Может быть, поэтому я и пел так легко и вдохновенно и сумел победить самого Ларсена?..
Но если я не в Империи, тогда где же?
Я вывел Аттия на тропинку и тут же упал на землю у его копыт: безмятежность ясного вечернего неба расколол, подобно черному осеннему грому, страшный протяжный рев. Авакатус! Самый древний, самый красивый, самый гордый из всех существующих до сих пор драконов. И самый страшный. Изумрудную броню авакатуса не брали ни меч, ни арбалетный болт, ни огонь. Убить его можно было только точным ударом в глаз. Но я не знал ни одного охотника, который мог бы похвастаться не только всей броней авакатуса, но даже одной-единственной пластиной его брони. Авакатус никогда не нападал на людей, но красота его завораживала, и человек, не успевший вовремя убраться с дороги, по которой шествовал Царь Драконов, оказывался просто перемолот сверкающей бронированной машиной. Я столкнулся с ава-катусом один раз, чудом остался жив, и больше такой встречи не хотел.
Однако, откуда здесь авакатус? Здесь, вдали от моря?..
Рев больше не повторился, и я осторожно переполз с тропинки в высокие стебли дольника, таща за повод упирающегося Аттия. И тут у меня заныл средний палец на правой руке. Я руку к глазам поднес, а на пальце — перстень. Перстень Тигея, тот самый, который он мне перед турниром отдал. Тот, да не тот: в древнем кружевном серебре вместо грязного мутного стекла кружилась и пульсировала яркая зеленая звезда...
План, конечно же, был. Опасный, не спорю, но вполне реальный: во время переправы прыгать в воду перед третьей вешкой, потом — круто влево, где самая глубина, и нырять под обрыв. А там — через короткий каменный туннель — вверх, как раз в Старые пещеры. Про туннель этот никто, кроме нас, не знал. Мы с Олафом наткнулись на него случайно, прошлым летом, когда ныряли за выпавшим у Олафа ножом. Нож не достали — глубоко и очень холодно (родников много), но зато открыли ход в Старые пещеры. Потом мы дважды побывали там уже втроем, с Предела-вой, но далеко не ходили — боялись заблудиться. И теперь я решил, что именно там можно было бы отсидеться какое-то время. Всем троим или хотя бы одной Предславе...
Олаф мой план одобрил...
Я увидел его издали. Вернее, еще не видя его, я уже знал, что он появился. Теплый ветер коснулся моего лица, ярко вспыхнули свечи пред ликом Спасителя. Прочитав благодарственную молитву, я вышел на крыльцо встречать гостя.
Он был невысок ростом и очень и очень молод. Но я заметил старый, хорошо залеченный рваный шрам (видно, от звериных когтей) на левом виске и еще один, от меча, возле ключицы.
Ярко-синий кафтан, узкие светлые порты, мягкие сапоги из алой кожи, зеленый плащ... Выгоревшие на солнце, слегка вьющиеся русые волосы. А на пальцах — перстни дивной работы: на левой руке — оправленный в золото дракон темного аметиста, а на правой — кружевной серебряный перстень с мерцающим зеленым камнем.
Он остановился перед крыльцом, приветственно вскинул вверх правую руку. Белый, словно снег на вершинах Серебряных Гор, конь застыл рядом.
— Я Орге, подданный Берлада Единственного, властителя Эранга...
Он говорил на Всеобщем Диалекте, низко и певуче, слегка растягивая слова. Зеленые глаза твердо смотрели мне в лицо.
Я улыбнулся.
— Далеко же тебя занесло, сын мой. Я Аней, слуга Спасителя. Входи без опаски...
Я не хотел подвергать опасности отца, поэтому вел себя так, чтобы он поверил, будто я принял решение Совета и смирился. Я видел, что он уже готов поручить дело воеводе Свенельду, но взгляд отца зацепился за Синий Лепесток, когда я случайно повернулся к нему левым боком. И тогда он все понял. Да и Олаф хорош: размахивать Бодончаром у отца перед глазами! Тут и дурак бы догадался. И отец возглавил отряд. Вернее, главным-то считался Радогост, а князь Горислав со своей дружиной был вроде как при нем.
Я молил Макошь, заступницу женщин, молил неведомого мне Спасителя, в которого верила Пред слава, чтобы мой гонец упредил Анея и старик успел бы спрятать мою суженую в надежном месте. Но у Песчаного поворота мы увидели труп коня, утыканного дюжиной стрел с красным оперением. Такие стрелы были только у волхвов Радогоста. На убитом коне не было ни седла, ни уздечки, но я узнал его по подковам мастера Желдяты. Отрока моего, ни живого, ни мертвого, нигде не было видно. Значит, увезли с собой. Не успел... И я еще раз пожалел, что отец с нами поехал.
До сих пор не приходилось мне приносить богам в жертву жизнь человека. Но сейчас случай был особый, и следовало поступить согласно Обычаю. А краше Предславы в округе никого не было...
Спокойствию Яромира я, естественно, не поверил. Он на моих глазах вырос, прошел два похода, да и управляться с Синим Лепестком я его научил. Для тяжелой руки Горислава этот меч не годился. Я был уверен — есть у Яромира план. И Олаф, конечно же, княжескому сыну первый помощник.
Горислав привез крошечного рыжего мальчика лет пятнадцать назад из далекого северного похода. Дружинники со льдины сняли. С тех пор мальчишка воспитывался вместе с княжеским сыном. Играючи постигал Олаф воинскую науку. Через два года быть ему первым воином Береланда. Если будет на то воля богов...
Мальчишка-гонец, посланный Яромиром к Анею, сидел в моем порубе живой и здоровый, а на Анея я старался не смотреть. Прошлой зимой угодил я в волчью яму, и если бы не Аней... Но Обычай превыше всего. Никто не может его нарушить. Да и Предслава была спокойна: даже попыталась улыбнуться Яромиру побелевшими губами.
Темп мы взяли достаточно быстрый, и моя старая кобыла стала потихоньку отставать. Как раз в том месте, где конная тропа выходит к каменистому обрывистому берегу своенравной Смо-линки, где полно древних пещер... И тут вдруг Герой бросился под ноги моей кобыле, мы упали, дружинники неуклюже пытались оказать мне помощь, мои волхвы ловили волкодава, орали друг на друга, Герой рычал, кричал Горислав, шумела Смо-линка...
Я не спешил подниматься — берег изувеченную в волчьей яме ногу, да меня и не торопили... В общем, когда я поднялся и все угомонились, оказалось, что Предславы и след простыл. Яромира и Олафа тоже. Пропал и Герой. Дружинники весь берег облазали, звали, кричали — без толку. Как в воду канули. И кони их тоже исчезли. Правда, на самом краю обрыва, возле сломанной молодой березки, нашел Горислав серебряную уточку с зеленым камнем. Из ожерелья Предславы. А далеко внизу, на камнях у самой воды, валялось седло. Похоже, что Олафа.
С тем и вернулись...
Надо признаться, в скверную я попал историю. Старый слуга Спасителя, хоть и говорил на Всеобщем Диалекте, но о Пограничной никогда не слышал. Старик показал мне карту — добротную, на пергаменте, украшенную непонятными мне цветными символами, но ни одного мало-мальски знакомого мне очертания я там не увидел. Горы, моря, реки, материки — все чужое.
— Не грусти, сын мой, — сказал мне Аней. — Спаситель знает ответы на все вопросы. Он не оставит тебя своей милостью. Он добр и щедр. Проси — и получишь просимое.
И я встал рядом с Анеем...
Про Старые пещеры я поняла сразу, как только увидела на шее у Яромира ожерелье из холодных синих камней, которое он нашел там прошлым летом и до сих пор так ни разу и не надел. Я улыбнулась и увидела, что Яромир успокоился, а Олаф облегченно вздохнул.
После переполоха, устроенного Героем, мы разделились: Яромир с Олафом поскакали к переправе прямой дорогой, вдоль обрыва, а я — тайной тропой через лес, делая длинную продол- говатую петлю.
В случае погони Олаф и Яромир увели бы волхвов и дружинников Горислава вверх по реке, за поселок, освободив тем самым для меня переправу. О Стрелке я не заботилась — на другом берегу Смолинки, у Соколиного ручья жили бортники. Мы бывали там не единожды. Стоило сказать Стрелке: «Соколиный ручей!» — и она сама благополучно находила дорогу. Среди бортников были последователи Спасителя, я знала, что они не выдадут. А вообще, у переправы мы должны были оказаться одновременно, потому что моя Стрелка вдвое легче и быстрее Вепря Яромира и Грома Олафа. Однако, вылетев на освещенный последним взглядом заходящего солнца каменистый берег, я увидела, что переправа пуста: ни Яромира, ни Олафа, ни погони... Но медлить было нельзя. «Господи, помоги нам!» — попросила я Спасителя, соскальзывая с лошадиной спины в темно-золотую воду...
А что еще я мог сделать? Только изловить эту сумасшедшую троицу и упрятать понадежнее, пока все не утихнет. Пока суд да дело — вдруг Совет переменит свое решение? Или змей сам в пещерах сдохнет. А то степняки нападут... Тут уж и вовсе не до змея будет. Но достались моим охотникам только молодцы да собака. Предславы с ними на дороге не оказалось...
Змей был невероятно, изумительно красив. Как звездный вечер, внезапно вспыхнувший посреди унылой череды серых осенних сумерек. Он лежал недалеко от воды, с трудом втиснув могучее тело в неровное пространство маленького каменного зала. Широкий коридор, по которому он, вероятно, и приполз сюда, был до самого верха завален камнями.
Изумрудно светились рога, на черной воде плавали зеленоватые блики от слабо мерцающей чешуи. Где-то за моей спиной падала с потолка капель, и гулкое эхо осыпалось со стен крошечными хрустальными шариками...
Я смотрела в бархатную бездну широко распахнутых звериных глаз и думала о том, что если змея отпустить — он улетит домой, волхвам не нужно будет никого убивать и мы с Яромиром наконец поженимся.
Но выход отсюда был только один — через подводный туннель.
— Ладно, — сказала я громко и не очень уверенно. — Попробуем. Но сначала я должна тебя осмотреть...
С тихим шелестом, медленно и осторожно, скользнуло мне под ноги огромное серебристое крыло.
— Спасибо, — я попыталась улыбнуться, не без опаски ступая на удивительный мост, слегка изогнувшийся над черным отверстием колодца. На ощупь крыло было прохладным и шелковистым, как чистая полоска березовой коры. Да и сам змей неожиданно оказался шелковисто-прохладным, но его тело излучало веселое сухое тепло, как умело разведенный костер. Я согрелась, а одежда на мне высохла быстро и незаметно.
Змей был цел и невредим. Похоже, он ничего не сломал и даже не ушибся. Словно читая мои мысли, он старательно помогал мне, показывая мощные лапы с огромными агатовыми когтями, поочередно высовывая их из-под брюха, свивал в тугое кольцо гибкий тяжелый хвост, звенел острым костяным гребнем на спине.
— Молодец, — похвалила я змея. — Умница. Ничего страшного. Всего-то: нырнуть — и вынырнуть...
Я сняла с себя длинный, сплетенный из кожи, ремешок. Одним концом я обвязала изумрудно светящийся рог змея, другой конец обмотала вокруг ладони своей левой руки.
— Все, — сказала я. — Идем. Господь — пастырь мой... — Ремешок натянулся, но тут же провис. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною...
Вода не показалась мне ни холодной, ни колючей, как обычно. Словно и не было поблизости ни одного родника, ни большого, ни маленького...
Ярко горели свечи. Не изящные, как в Эгине, не ароматные, как в наших богатых замках, не разноцветные, как на веселых осенних праздниках... Тоненькие, хрупкие, они, однако, ровно держали золотые язычки пламени, делая маленький храм уютным и очень родным.
Я слушал молитву Анея и смотрел на изображение Спасителя. Он чем-то походил на Анея, только был гораздо моложе. Худое лицо, длинные волосы, огромные печальные глаза... И мне вдруг стало очень жаль его — чужого, одинокого, затерянного на задворках неизвестной вселенной... Я вынул из чехла арфу и стал тихонько перебирать струны, повторяя за Анеем слова молитвы...
Когда погасло последнее слово и растаял последний хрустальный звук новорожденной мелодии, я знал: наше согласное моление достигло цели — в глазах Спасителя я увидел понимание и поддержку.
— Я знаю, что нужно делать, — сказал Аней.
...Ночью Орге стонал и что-то без конца выкрикивал на своем языке. Я подошел к его постели, чтобы разбудить и разрушить мучивший мальчика кошмар. Он схватил меня за плечи, и прямо в лицо мне ударил зеленый сияющий свет...
— Смотри, старик... — услышал я незнакомый печальный голос. — Смотри...
И замелькали, закружились перед моим взором картины чужой неведомой жизни. Чужие пиры, чужие дворцы, чужие многоликие боги... Смеющийся рыжебородый король, Орге, играющий на арфе, поединок двух воинов... и вдруг — мужественное красивое лицо, обернувшееся на моих глазах клыкастой мордой змея...
— Господи, спаси и помилуй мя!.. — прошептал я, плотно зажмурившись и осеняя себя и Орге крестным знамением.
Зеленый свет погас. Мальчик дышал ровно, не стонал, не метался.
Смутная догадка прорастала в моей душе, но тогда я еще ничего не понимал. Я твердо знал только одно — Орге должен выйти на поединок со змеем.
Я стоял на берегу Смолинки — каменистом, обрывистом, поросшем кое-где черным колючим кустарником.
Широкая накатанная дорога вела к переправе через Смол инку и дальше — в красивый большой поселок. Справа плотной стеной поднимался лес, почти такой же, как и у меня дома, только многие деревья здесь назывались по-другому.
Белые звезды тихо таяли в сером утреннем небе. Было очень тихо — ни ветра, ни птичьей возни, только далеко-далеко, за поворотом реки, глухо шумела вода, прыгая через пороги...
Старый Аней сидел на траве под корявой густой сосной. Он очень изменился за последние сутки. На смуглом от природы, а сейчас прозрачно-желтом лице резко выделялись скулы. Длинная седая борода и кудри до плеч были ослепительнее снега на вершинах Серебряных Гор, а черные глаза совсем исчезли под нависшими густыми бровями. Но он был собран и готов к любому повороту событий. В отличие от меня.
Подумайте сами — выходить на бой с авакатусом, что само по себе было безумием, с легким копьем, охотничьим луком и десятком охотничьих стрел было равносильно самоубийству. Правда, можно было создать видимость боя. Раза два мне приходилось участвовать в так называемых «танцевальных» турнирах. Противники выходят на поле без одежды, и мастерство каждого заключается не в количестве увечий, нанесенных противнику, а в умении остановить свое оружие на расстоянии толщины ногтя от точки удара. Ну и конечно, самому ни одного удара не пропустить. Я не выиграл ни одного боя.
В первом бою мой стилет зацепил предплечье противника (и я платил штраф), а в другой раз я умудрился свернуть челюсть охотнику из Андора. Правда, в этом случае судьи сочли, что андорец сам налетел на мой кулак. Я же не получил ни царапины. Но все-таки я не воин и не охотник. Я — Аэд. Я очень надеялся на то, что дракон (если и появится здесь, как считал Аней) просто-напросто улетит, не обратив на меня внимания. Зачем ему такая букашка, как я? Но тут сердце у меня екнуло: если я не убью дракона — не смогу вернуться домой. Так сказал Аней. А ему поведал об этом Спаситель. И я почему-то верил им обоим.
— Сын мой, — низкий глуховатый голос Анея вернул меня на берег чужой реки, в мертвое безветренное утро, — ты не забыл молитвы?
— Песни, прославляющей Спасителя? Нет. Не забыл. Я же Аэд. Я помню не только слова, но и интонацию, с которой ты их произносил.
— Но теперь интонация должна быть твоя, и ничья больше, Аэд, — усмехнулся старик. — А повторить никогда не грех...
— Хорошо. — Я встал так, чтобы видеть дорогу, переправу и часть обрывистого берега одновременно и начал нараспев, стараясь красиво и четко выговаривать слова незнакомого мне языка: — Отче наш, сущий на небесах...
И тут я увидел их.
Я стоял, словно каменный истукан, открыв рот и выронив из рук копье. Такое не могло присниться даже во сне: русоволосая девушка в красном вышитом платье вела на веревочке авакатуса. Самого древнего, самого красивого, самого гордого из всех существующих до сих пор драконов. И самого страшного. Вела, как неразумную бестолковую овцу, прочь от поселка, к лесу, прямо под мое копье. А за ними плотной пестрой стеной шли люди. Молча, медленно, ошеломленно...
Авакатус скользил над дорогой, едва касаясь земли могучими кривыми лапами, гордо подняв огромную рогатую голову. Зеленовато мерцала чешуя, на гибкой шее блестели золотые полоски, серебристые крылья красиво лежали на спине вдоль высокого костяного гребня.
Увидев меня, девушка выпустила из рук конец веревки и выбежала вперед, заслоняя собой дракона. Я подхватил копье и бросился к Аттию, девушка закричала, авакатус взлетел над дорогой...
— Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою...
Такого еще не видел никто. Чужестранец победил чудовище не силой, не воинским искусством, а Словом. Словом, которое дал ему молодой, мало кому известный Спаситель.
Потрясенные люди стояли молча. Молчали и волхвы, только Радогост сверкал глазами, и губы его беззвучно шевелились, а пальцы, впившиеся в черный резной посох, были белее снега.
Внезапно звонкий мальчишеский голос крикнул:
— Гей, Орге! Молодец, Орге!
Мои дружинники поддержали его:
— Гей, Орге! Гей, Орге! Гей, Орге!
А мгновение спустя уже кричали все. И в этом радостном, дружном, самозабвенном хоре вдруг родилось и покатилось над рекой совершенно другое, гордое и красивое имя:
— Ге-ор-гий!..
Вот-вот должно было взойти солнце...
Честно говоря, не знаю — бился я с драконом или нет. Словно затмение на меня нашло... Когда я пришел в себя — дракон лежал на земле, а переломленное пополам копье в стороне валялось. Предслава сидела возле дракона, плакала и гладила клыкастую звериную морду. А красавец Аттий стоял возле них и ржал так тоскливо, что у меня защемило сердце.
Я вдруг вспомнил, что не успел сказать всех положенных перед боем слов, и начал громко, нараспев, как учил меня старый Аней:
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...
Но тут твердая сухая ладонь зажала мне рот.
— Молчи, сынок, — горячо зашептал мне в ухо внезапно возникший за моей спиной Аней. — Молчи!..
Я послушно замолчал, совершенно перестав что-либо понимать...
А дракон между тем умирал. Жизненные силы покидали его, превращая красивое могучее тело в рыхлую груду тусклой синеватой чешуи. Огромные бархатные глаза светлели, прорастая мерзкой грязно-серой плесенью...
Внезапно острая боль пронзила мою правую руку. Я опустил глаза — на распухшем пальце яростным зеленым огнем полыхал перстень Тигея... И тут... я все понял! Ответы на все вопросы пришли сами собой откуда-то из глубин подсознания, куски разбитой мозаики сложились в целую, законченную картину.
Я бросился к дракону.
— Быстрее, сынок, быстрее! — торопил меня старый Аней.
Я упал на колени перед авакатусом, и зеленый перстень, как будто без моего участия, сам скатился с моего пальца прямо на черный драконий коготь, безвольную лапу которого с трудом держали Аней и Предслава.
— Прощай, сын мой, — сказал Аней, трижды осеняя меня знаком Спасителя. — Пусть добро не покидает твоего сердца. А теперь — проси Его, повторяй все, чему я тебя научил!
Он схватил за руку Предславу, они бросились к лесу, а я, не снимая своей ладони с лапы дракона, повернулся туда, где над вершинами сосен поднимался к небу резной серебристый бутон, увенчанный знаком Спасителя.
— Отче наш, сущий на небесах!..
И тут взошло солнце...
Знак Спасителя ослепительно вспыхнул, и на землю полетели жаркие золотые стрелы. Они сыпались на лес, на дорогу, на головы кричащих людей, вонзались в утоптанный дорожный песок, в черное тело умирающего дракона, в мою грудь, в мое сердце, в серебряный перстень с сияющим зеленым камнем...
— Да будет воля Твоя и на земле, как на небе...
...Последнее, что я увидел, — это измученное, бледное до синевы лицо Тигея, поднятое навстречу солнцу...
Потом наступила тьма...
Ловчие Добрыни сняли нас с коней не только без единого ушиба или царапины, но и без единого звука. Сильные руки подхватили меня еще в воздухе, не дав коснуться земли, на лицо шлепнулась влажная тряпица, пахнущая незнакомыми сладкими цветами, и я благополучно провалился в сон...
Теперь и смешно и стыдно вспоминать: проснулись мы в по-рубе на дальней княжеской заимке, на чистой соломе, бережно укрытые одеялами на волчьем меху. И Герой между нами. Это Ропша, Добрынин сынок, учинил — уложил пса между мной и Яромиром. Говорит, для тепла, потому как в порубе очень холодно, и чтобы Герой, так же, как и мы, хвативший сонного зелья, ни сам не замерз, ни нам с Яромиром замерзнуть не дал. Но я так думаю, это Ропша для смеха сделал, чтобы нам стыднее было: шутка ли — трое суток проспали!
Очень я на Добрыню сердит был: все самое интересное по его милости пропустили! Яромиру-то что — у него осенью свадьба, а надо мной дружинники смеются, спящей красавицей называют...
Ну, да я особо не обижаюсь. Князь говорит, что все подвиги у нас с Яромиром еще впереди...
Осень доброй хозяйкой уже шла по полям и лесным угодьям, когда Радогост привел ко мне своего внука. Старый волхв был хмур и немного растерян, я видел, как непросто ему начать разговор, но помогать ему я не хотел.
Я молча сидел на крыльце храма, наслаждался свежим осенним утром и любовался крошечными многоцветными искрами на длинных и густых, как у девицы, ресницах стоящего передо мной Миронега. Отрок был тонок станом, бледен и пушисто-белоголов, как вызревший одуванчик. А когда он поднял на меня огромные глаза густого цвета вечернего неба, я поразился его сходству с молодым Радогостом. Впрочем, чему удивляться — одна кровь...
— Вот, — заговорил наконец волхв. — Внука тебе привел. В ученики. Возьмешь?
— Я не беру учеников, — тихо сказал я. — Я не ремесленник и не воин. Я — слуга Спасителя.
— Вот и возьми его к себе в помощники. — Радогост раздраженно дернул Миронега за рукав вышитой нарядной рубахи. — Бывает же такое! Братья у него путные, все при деле: один — воин знатный, другой — гончар, каких поискать, третий — сапожник, да ты и сам знаешь, вон, сапоги на тебе Октаевы, им сносу нет, а этот... только краски да кисти на уме, больше ничего и не умеет...
— А почему к себе не берешь?
— Я бы взял, — устало и потерянно сказал Радогост. — Но мой внук (жрец выделил слово «мой») хочет служить Спасителю...
— Ну, — он легонько подтолкнул Миронега в спину, — показывай, с чем пришел.
Мне на колени бережно лег небольшой деревянный прямоугольник. Я развернул чистую льняную тряпицу, и дыхание мое сбилось...
...По крутому каменистому обрыву навстречу солнцу облачный конь нес прекрасного юного всадника. Ветер развевал нарядный зеленый плащ и ярко-красный копейный флажок со знаком Спасителя. Перепуганные люди спрятались в дома, а из черной пасти пещеры девушка с русой косой выводила огромного рогатого змея... Как огромен был змей, и как тонок ремешок, накинутый на изумрудный изогнутый рог!.. Алел вышитый сарафан, яркой бирюзой сверкала змеиная чешуя...
— Это Георгий, победитель Змея, слуга Спасителя, — услышал я голос Миронега. — Я тоже хочу служить Спасителю!
— Хорошо, сын мой, — тихо сказал я, не в силах отвести взора от чудесного образа. — Ступай в храм, Предслава скажет, что надо делать...
Я не заметил, как Радогост поднялся на крыльцо и сел рядом.
Шуршал в кронах берез ветер, старый ясень сыпал золото на тропу, ведущую к храму, а высоко-высоко над нами таяли, подсвеченные солнцем, белые облака...
Мы молчали...
Нет, я не был простым исполнителем, поскольку подчиняюсь непосредственно Первому Чародею Империи. Дело, мне порученное, было сложным и очень ответственным. Вышвырнуть указанный объект за Пределы с последующей трансформацией по плечу только магам Алмазной Лиги. У Охотника не было ни единого шанса не только вернуться обратно, но и вновь принять человеческий облик. Все испортила простая случайность — Аэд, владеющий в тот момент Зеленой Звездой, сам прыгнул прямо в открытый Проход. Дальнейшие события были уже мне неподвластны. Да и сам Великий Чародей ничего бы не изменил...
Почему именно авакатус? Это результат моего хорошего воспитания и любви к эстетике. Охотник — противник, достойный уважения. Авакатус — красив, отважен и живет долго. Одно слово — Царь Драконов!
Нет, я не принял Спасителя. Мои боги — это древние родовые боги. Они останутся со мной. А я — с ними. А Спаситель еще очень молод. Кто знает, какая судьба ожидает его? И тех, кто последует за ним. И неизвестно еще, чье Слово одержало верх в том поединке: юного Спасителя или древнего Даждьбога... А может, и Спаситель, и Даждьбог, и Маронг, да и многие другие, неведомые нам, — это просто разные обличья Единого...
А я ничего не помню. Мое тело, мой разум, мое сердце не сохранили во мне знаний и опыта другой сущности. Но я очень хочу увидеть Предславу, хочу показаться ей в человеческом, а не в зверином обличье...
Я решил: попрошу Спасителя вернуть меня в Береланд. Яромир? Свадьба? Это уже не мое дело.
Реки Жизни делают иногда такие удивительные повороты!.. К тому же, Око Весны не погасло, и его теплый зеленый свет говорит о том, что все только начинается!..
— Ну что, Чародей, похоже, ты опять проиграл, — голос Властелина Заката был холоден и бесстрастен, как бело-голубой свет хрустальных светильников.
— Да, Господин. — Эвин устало опустился на ступени гранатового престола. — Даже я не могу все предусмотреть. Спаситель...
— А! — Властелин Заката взмахом руки заставил Чародея замолчать. — Я рад, что Перстень вернулся. А Спаситель... Он ничем не лучше и не хуже других. В Империи каждый может верить в кого угодно. Покажи лучше мне молодцов, которые обвели тебя вокруг пальца.
— Хорошо, Господин...
Эвин поднялся и медленно пересек зал. Сдернув серый невесомый шелк с огромного зеркала, висящего в простенке между узкими окнами, Чародей повернулся к Властелину Заката.
— Это последнее Око, Господин. Другое будет изготовлено очень не скоро...
— Я хочу их увидеть!
Чародей поклонился и осторожно накрыл ладонью крошечную изумрудную бабочку, почти не различимую на гладкой блестящей поверхности огромного, заключенного в гранатовую раму, овала.
— Смотри, Повелитель...
...На самой вершине крутого зеленого холма, над глубокой синей рекой, стояли два всадника. Один — в запыленной дорожной одежде, на рыжем, как огонь, коне. Под другим был белый облачный конь, а на плечах — праздничный плащ густого зеленого цвета.
— Ну что, Георгий, нравится тебе место?
— Нравится! — всадник в зеленом плаще улыбнулся. — Насчет леса я договорился. Через месяц тарлинги привезут. Все, что надо.
— Тарлинги? — удивленно переспросил второй всадник, стаскивая с рук грубые охотничьи перчатки и засовывая их в висящую на плече кожаную сумку. На его левой руке блеснул серебряный перстень с мерцающим зеленым камнем. — А дорого ли запросили?
— Дорого, Тигей. — Георгий снова улыбнулся. — Научить их песне, побеждающей драконов.
Они помолчали.
— А чертежи? — нарушил молчание Тигей.
— Отец сделал. По моему рисунку. Вот, смотри. — Георгий развернул перед другом свиток плотной желтоватой бумаги.
Прекрасный, как песня, изящный, как дорогая эгинская свеча, светлый, как весеннее утро, струился в небо многоярусный бревенчатый храм.
У Тигея перехватило дыхание.
— Может быть, внизу еще витражи сделать? Я знаю, где можно дешево купить цветное стекло... — он осторожно ткнул пальцем в окошечки первого яруса.
— Нет, — Георгий покачал головой. — Этот, самый первый, пусть будет таким же, как там. Ну что, начнем?
— Начнем...
Они спешились и прошли на середину ровной круглой поляны, сплошь заросшей голубыми цветами.
— Вот здесь, — Георгий остановился и воткнул в землю свой меч. Тигей встал рядом.
— Отче наш...
—...сущий на небесах...
...Зеркало треснуло и стекло на безукоризненную мозаику пола тонкой струйкой черного дымного праха. Волшебный Глаз умер, но в холодном пространстве парадного зала все еще звучали слова, произносимые молодыми страстными голосами:
— Да святится имя Твое!
— Да святится имя Твое!..
...За узкими окнами Черной Башни клубилась фиолетовая тьма, а далеко-далеко отсюда светило солнце, и новый день набирал силу, наливаясь торжественным золотым светом. Теплый ветер качал тоненькие, едва прижившиеся березки, в небе кружились облака, похожие на драконов, пахло лесной ягодой и цветами. А по склону холма медленно поднимались люди, протаптывая в сочной густой траве широкую уверенную дорогу...
— Да святится имя Твое...
Все ему здесь казалось игрушечным. Здания (вроде бы высота потолков такая же, но почему со стороны дом выглядит будто кукольный), дороги (такие узкие, что разъехаться двум машинам невозможно, но ведь разъезжаются, и, к тому же, на лихой скорости), пальмы (где-то он видел аж до неба, а здесь всего-то до раскаленной белой луны), даже светофоры на перекрестках висели слишком низко и казались маленькими, будто в игре «Юный водитель».
— Это от перемены климата, — сказала ему тетя Роза, когда вечером, вернувшись с первой прогулки по Нетании, Карпухин поделился своим, поразившим его, впечатлением. — Когда я была в Питере, все мне там казалось таким огромным, будто я стала лилипутом. Это потому, что тела при охлаждении сжимаются, а мне там было жутко холодно, ты просто себе не представляешь. А здесь ты расширился от жары, это я даже своими слепыми глазами вижу, вот все и кажется меньше, чем на самом деле.
Карпухин посмотрел на себя в зеркало и сделал вывод, что да, действительно расширился, килограммов на шесть-семь точно, и все это за последний год, раньше у него работа тоже была сидячей, но на фигуре это почему-то не сказывалось — впрочем, может, всего лишь возраст давал уже о себе знать?
— Есть надо меньше, вот и не будешь толстеть не по дням, а по часам, — сказала Руфь, похлопав мужа по спине. — Сколько ты сегодня съел фалафеля, швармы, шашлыков и...
— Не надо перечислять, — перебил жену Карпухин, — а то Роза реиит, что дома я голодал.
— Ты думаешь, — вмешалась в разговор тетя Роза, — мы тут телевизор не смотрим и не видим, какие в Москве супермаркеты? Да у нас шесть русских программ...
— Две из которых к России не имеют никакого отношения, — отрезала Руфь.
Сима уже спала, а Мирон, муж тети Розы, дремал на диване перед телевизором, он вообще оказался мужчиной тихим и, как подумалось Карпухину, существовавшим в этом мире исключительно благодаря мощной фантазии Розочки, наделившей супруга именно той внешностью, какую она хотела видеть, и именно тем характером, каким должен обладать, по ее мнению, спутник жизни. То есть внешность мужа должна быть субтильной, чтобы не мешал домашним передвигаться по квартире, а характер — незаметным, чтобы не портил о себе впечатления неуместными репликами и возражениями.
— Куда вы собираетесь завтра? — спросила Роза у племянницы, рассадив гостей за журнальным столиком подальше от тихо сопевшего Мирона и подав чай, заваренный с использованием шести различных цейлонских сортов, отличавшихся друг от друга, по мнению Карпухина, только рисунками на упаковках. — В следующее воскресенье у вас экскурсия на Голаны, в понедельник — на Мертвое море, во вторник — в Иерусалим иудейский, в среду — в Иерусалим христианский, в четверг — в Иерусалим современный...
— А в Иерусалим мусульманский, — с наивным видом поинтересовался Карпухин, — нас не повезут?
— Нет, — отрезала тетя Роза. — Впрочем, мусульман вы увидите в Старом городе, по дороге от Яффских ворот к Стене плача. Это во вторник...
— А завтра, — мечтательно сказала Руфь, — мы посидим на пляже и не сдвинемся с места, я всю жизнь мечтала искупаться в Средиземном море.
— Омыть, так сказать, сапоги в водах... — пробормотал Карпухин, отхлебнув черный от количества заварки напиток и закрыв глаза, потому что наслаждение оказалось неожиданно таким острым, будто он не чай пробовал, а пригубил рюмку пятизвездочного «Арарата».
— Купаться? — удивилась тетя Роза. — Я тут пятнадцать лет живу, и, к вашему сведению, ни разу в море не залезла, вы себе не представляете, какие здесь волны, высотой в метр даже при штиле, а уж если ветер хотя бы в два-три балла, так вообще к воде не подойдешь — зальет с головой.
— Розочка, — сказала Руфь, — ты всегда воды боялась, как кошка. Но пятнадцать лет! В двух шагах от моря! И ни разу... Не верю. Даже Станиславский не поверил бы!
— Хотите докажу? — возмутилась тетя Роза. — Проведу с вами завтра весь день на пляже, на работу не поеду, пусть катятся, и просижу под навесом с единственной целью: не допустить, чтобы мои гости утонули по причине собственной глупости.
— Мирон, — добавила она, дернув мужа за рукав широкой рубашки, — ты слишком громко храпишь, мешаешь разговаривать. Иди в спальню, на кровати спать удобнее.
— Я не сплю, — пробормотал Мирон, приоткрыв левый глаз и посмотрев им на Карпухина. — Я слушаю.
— Мирон Аркадьевич, — сказал Карпухин, — вы в страховой компании работаете?
— Во-первых, — парировала тетя Роза, — не Мирон Аркадьевич, а просто Мирон, чем мой муж хуже просто Марии? Во-вторых, не «вы», а «ты», в Израиле на «вы» обращаются только к группе товарищей в количестве не менее двух особей. А Мирончик у меня один-единственный, и значит, говорить ему следует «ты».
— Да-да, — в очередной раз смутился Карпухин, потому что тираду эту тетя Роза произнесла уже раз десять. — С завтрашнего дня... Надо привыкнуть к местным обычаям... Так я хотел спросить...
— Да, Мирон работает в страховой компании, — ответила за мужа Роза, — но не агентом на побегушках, а системным администратором. Сисадмином. Когда я это слово впервые услышала, у меня истерика была, а потом привыкла, еще и не такие слова мне здесь услышать пришлось.
— Тогда вы, может, подскажете, — сказал Карпухин, обращаясь то ли к Мирону, то ли к Розе, то ли к самому господу Богу, незримо парившему в воздухе — присутствие чего-то незримого, духовного и, может, действительно божественного Карпухин, будучи атеистом от рождения и по воспитанию, ощущал с той первой минуты, когда «Боинг» мягко коснулся посадочной полосы и пассажиры зааплодировали, будто пилот не обычную свою работу сделал, а спел высоким тенором трудную арию из популярной оперы. — Может, подскажете, как мне найти в Израиле одного человека?
— Одного? — сказал Мирон, окончательно проснувшись. — А ты знаешь его имя, фамилию, год и место рождения? И год алии знать тоже было бы неплохо.
— Год чего?
— Алия, — назидательно произнесла тетя Роза, — это «подъем» на иврите. Евреи в Израиль не просто приезжают, Саша, они сюда поднимаются.
— Вот! — воскликнула Руфь, повернувшись к мужу. — А ты меня спрашивал, почему я не тяну тебя на историческую родину! Ты же знаешь мое сердце, у меня начинается одышка, стоит мне подняться на третий этаж. А тут...
— Да-да, — сказал Карпухин, давно уже не спрашивавший у жены, не хочет ли она репатриироваться. Больше года уже не спрашивал, с тех пор, как перешел работать из старой своей конторы в новую, название которой никому еще не называл полностью. — Да, Мирон, знаю я имя и все остальное. У меня к нему небольшое поручение...
— Скажешь завтра, — кивнул Мирон, — я попробую... У меня есть хороший клиент в Министерстве внутренних дел, он посмотрит в компьютере, это, конечно, не очень законно, разглашение частной информации, но ведь ты не побежишь закладывать меня, верно?
— О! — воскликнул Карпухин. — Если это так просто...
— В Израиле, — вздохнул Мирон, — все на самом деле просто. Если знать, на какую клавишу нажать.
— Помнишь анекдот, — не выдержала долгого молчания тетя Роза, — о мастере, который прикрутил в испорченном моторе гайку и потребовал за работу десять тысяч долларов? У него спросили: «Почему так дорого? Всего за один поворот гаечного ключа!» — «За поворот ключа, — сказал механик, — я беру доллар. А остальное за то, что знаю, какую именно гайку надо прикрутить!»
— Десять тысяч, — растерянно пробормотал Карпухин, — таких денег у меня...
— Все! — хлопнула по столу тетя Роза. — Пора спать, а то наш дорогой гость старые анекдоты принимает за руководство к действию.
В море он не вошел. Волны действительно оказались не столько грозными, сколько привлекательно-опасными, по гребням скользили любители серфинга, то и дело падая с досок и с головой уходя под пену прибоя. Всякий раз Карпухин вздрагивал и переводил взгляд на двух спасателей, сидевших под навесом на деревянной вышке и что-то разглядывавших в бинокли. Спасатели, однако, не обращали на серфингистов никакого внимания, то и дело покрикивая на одиночных пловцов, заплывавших за какую-то невидимую с берега морскую линию.
Дамы загорали, переворачиваясь со спины на живот, будто в гриле, а Карпухин сидел в тени грибка, слушал по транзистору местную русскую станцию и думал о человеке, которого никогда в жизни не видел. Не то чтобы он чувствовал себя агентом-вербовщиком, но некое ощущение причастности к сюжетам старых шпионских романов, которые он читал в детстве, все же оставалось, не позволяя относиться к порученной ему миссии с нужной серьезностью.
То ли в ворохе лежавшей на одеяле одежды, то ли у кого-то в сумочке телефон заиграл «Турецкий марш» Моцарта, и Карпухин крикнул:
— Роза, в каком ухе у меня звенит?
— В обоих, — сказала тетя Роза, неохотно поднимаясь и стряхивая с себя песок. — У тебя звенит в обоих ухах, потому что вон у той тетки, что никак не хочет протянуть руку, телефон тоже играет Моцарта. Надо будет мне записать что-нибудь более экзотическое. Киркорова, например. Хотя нет, Филя сейчас у половины Израиля. Нет, дорогой, это я не тебе, это Саша спрашивает, почему у меня на мобильнике играет Моцарт, а не Филя. Нет, он не купается. Да, дорогой, передам. И это все, из-за чего ты заставил меня подняться? До вечера, дорогой, не забудь по дороге домой купить помидоров, бери покрупнее, это для салата. Все.
Тетя Роза бросила телефон в сумочку и задумчиво посмотрела на Карпухина.
— Если я тебе кое-что сообщу, — сказала она, — ты пойдешь, наконец, купаться?
— Роза, — ответил Карпухин, — ты же знаешь: если пойду я, пойдет Руфочка, потому что она воображает, что я не умею плавать. А если пойдет Руфь, то и Сима на берегу не останется, а она плавать точно не умеет. Так что, извини...
— Ну и ладно, — кивнула тетя Роза. — Так что я хотела сказать? Да! Мирончик нашел твоего приятеля. Ты ж понимаешь, трудно ли умеючи...
— Замечательно! — с чувством произнес Карпухин. — Где он живет?
— Откуда мне знать? — удивилась Роза. — Вечером Мирончик все тебе сам расскажет.
Карпухин скинул с плеч полотенце.
— Пойду искупаюсь, — сказал он. — Кто призван выполнить миссию, тот не утонет.
— Да? — с сомнением сказала тетя Роза. — Мне почему-то казалось, что Мессия должен прибыть на белом ослике, и не в Нетанию, а в Иерусалим.
— Миссия и Мессия — две большие разницы, дорогая Роза, — сказал Карпухин и пошлепал к воде.
— Михаил Янович Гинзбург, — сказал Мирон после того, как ужин был закончен, пиво выпито, а кофе подан, — живет в Тель-Авиве на улице Гуш Эцион, дом шестнадцать, квартира сорок один. Он, конечно, мог поменять адрес и не уведомить об этом Министерство внутренних дел, так что я бы не считал эту информацию такой уж надежной.
— Гуш Эцион, — смущенно пробормотал Карпухин. — Ты мне поможешь найти эту улицу?
— Где эта улица, где этот дом? — пропел Мирон. — Знаешь, Саша, я сам не большой знаток Южного Тель-Авива, но ты, видимо, думаешь, что в Израиле уже нет квартирных телефонов, одни мобильники? Или ты решил, что в Израиле нет телефонной справочной?
— Помнишь, Мирончик, — вмешалась Роза, — когда мы приехали, учительница спрашивала нас в ульпане: «А у вас в России был телевизор? А вы знаете, как пользоваться стиральной машиной?»
— Ну да, — с досадой отозвался Мирон, — про унитазы нас тоже спрашивали. Но я...
— Звони в справочную, — прервал Карпухин неожиданный приступ воспоминаний. — Только... если он действительно поменял квартиру...
— Если телефонная линия у него купленая, — назидательно произнес Мирон, — то номер не меняется, сколько бы раз хозяин ни переезжал с места на место.
Он набрал три цифры и, помолчав, быстро произнес на иврите несколько слов. «Совсем без акцента», — подумал Карпухин и хмыкнул: интересно, как он, вовсе не зная языка, мог бы определить акцент. Просто ему показалось, что Мирон говорил на иврите так, как он, Карпухин, не сможет никогда в жизни. Да и надо ли ему?
— Во-о-от, — протянул Мирон, записав номер на бумаге и положив трубку. — Сам звонить будешь или...
— Сам, — сказал Карпухин. — Только не сейчас. Позже.
— А может, они рано ложатся? — запротестовал неугомонный Мирон, но на помощь Карпухину неожиданно пришла тетя Роза.
— Мирончик, — сказала она. — Здесь даже маленькие дети раньше десяти спать не идут.
Карпухин сел за телефон, когда все угомонились и даже из спальни хозяев перестали доноситься громкие голоса — Роза доказывала мужу, что гостей непременно надо повезти в Назарет и Вифлеем, эти цитадели христианства, а Мирон сердито объяснял, что именно в этих цитаделях сейчас делать нечего, потому что они стали оплотами мусульманского экстремизма, а не христианского смирения, и если она не хочет, чтобы ее сестра оказалась в неприятной ситуации...
Наконец затихли.
— Ты собираешься спать, Саша? — спросила Руфь, выглянув из комнаты.
— Да, — ответил он и поднял трубку.
«Гинзбург — ночная птица, — сказал ему в Москве Яков Аскольдович. — На работу он не приезжал раньше полудня, но зато и не уходил раньше двух-трех ночи. Говорил: «Когда же думать, если не по ночам?» Я не знаю, конечно, изменились ли его привычки на Земле обетованной...»
Карпухин уже знал, что происходит с привычным укладом жизни, когда переезжаешь в незнакомую страну, где совершенно другой климат, другие люди, другой язык, другая реальность, и ты тоже вынужден стать другим настолько, что старых знакомых не узнаешь, а о старом месте работы забываешь так прочно, что, если тебе звонят в двенадцатом часу и напоминают о...
— Слушаю! — произнес бодрый голос после второго гудка.
— Добрый вечер, — сказал Карпухин. — Прошу прощения за поздний звонок, но, если я говорю с Михаилом Яновичем Гинзбургом...
— То должны знать, что я не ложусь раньше полуночи, — подхватил голос, в котором Карпухину все-таки почудилась усталость, может, даже не физическая, а усталость души, или это ему только показалось?
— Да, — помедлив, сказал Карпухин, — я, собственно, хотел передать вам привет от Анатолия Аскольдовича...
Почудилось ему или на самом деле человек, державший у уха трубку и находившийся на расстоянии трех десятков километров от Карпухина, коротко вздохнул и замер в нетерпеливом ожидании?
— Вы меня слышите? — спросил он, потому что долгую минуту в трубке молчали, и даже дыхания слышно не было.
— Слышу, конечно, — тихо сказал Гинзбург. — Спасибо. Как он там? Вы... Вы с ним знакомы или...
Конечно, он хотел спросить, работаем ли мы вместе, но не знал, удобно ли задавать такой вопрос.
— Нормально, — сказал Карпухин. — У академика Карелина все в порядке.
Академиком РАН Карелин стал совсем недавно — во время весенней сессии, прошел с небольшим перевесом, вполне мог и проиграть, космонавтика нынче среди академиков не то чтобы не в чести, но и не среди очевидных приоритетов. Подробностей избрания Карпухин не знал, но считал не лишним упомянуть имя Карелина с отныне положенными ему регалиями.
— О, — с чувством сказал Гинзбург, — академик, говорите? И не забыл передать привет простому...
Фраза осталась недосказанной, и на несколько секунд опять повисло молчание, будто на линии то и дело что-то провисало, отчего голос скатывался в звуковую яму и растворялся там среди прочих посторонних шумов.
— Вы давно в Израиле? — спросил Гинзбург, задав, собственно, два вопроса в одном: ответ зависел от того, приехал ли собеседник на постоянное жительство или в гости.
— Четыре дня, — сказал Карпухин. — Буду еще почти месяц, но у нас много экскурсий, а мне хотелось бы... собственно, не лично мне... поговорить с вами, передать привет не только от академика Карелина, но и еще кое от кого из ваших коллег.
— Бывших коллег, — бесстрастно констатировал Гинзбург, но не стал уточнять, а предложил сразу: — Если завтра у вас нет экскурсий, то мы могли бы встретиться в центре Тель-Авива... вы наверняка не очень знакомы с городом...
— Совсем не знаком, — признался Карпухин. — Мы остановились у родственников в Нетании.
— Нетания, — раздумчиво произнес Гинзбург и помолчал, что-то рассчитывая в уме. — Хорошо, я бы смог подъехать, скажем, на центральную автостанцию... Часов в пять, если вы не против.
— Не против, — сказал Карпухин с излишней, как ему показалось, торжественностью.
— Договорились. Я буду в светлой рубашке навыпуск, седой, но не лысый.
«Мне показывали вашу фотографию», — хотел сказать Карпухин, но все же промолчал. На фотографии у Гинзбурга была пышная черная шевелюра, но ведь прошло столько лет...
— А у меня будет маленький черный рюкзачок с надписью «Wrangler», — сказал он.
В кафе напротив автобусной станции стояли в грустном интерьере под фотографиями потерпевших аварию автомобилей три столика, на которых, если сильно захотеть, можно было бы поставить две большие или четыре маленькие тарелки.
— Я буду черный кофе, а вы? — спросил Гинзбург. Внешность его оказалась совсем не такой, какую представлял Карпухин. На фотографии десятилетней давности Гинзбург выглядел мужчиной в расцвете сил — высокий, широкоплечий, он стоял на фоне уходившего вдаль монтажно-испытательного цеха рядом с нынешним академиком Карелиным, бывшим руководителем конструкторского отдела Шемякиным и еще каким-то мужчиной мрачной наружности, о котором Карпухину сказали только, что это «человек с замечательными мозгами, но длинными ногами». Тот Гинзбург, которого Карпухин увидел выходившим из тель-авивского автобуса и узнал по светлой рубашке навыпуск, оказался мужчиной очень среднего роста, сутулым, с длинными руками, которые болтались, будто плети, и волосы действительно были седыми до синевы, а на лице прорезались тоненькие сети морщин, которых не было на старой фотографии. Как сказала бы острая на язык Руфочка, «этого человека, видимо, сильно потрепало в море жизненных обстоятельств».
— Я тоже черный, — сказал Карпухин. Ему было все равно, он предпочел бы рюмку коньяка, но спиртное в этом заведении, скорее всего, не подавали.
Гинзбург что-то сказал на иврите молоденькой «эфиопке» за стойкой, смотревшей на посетителей своими огромными глазами, и девушка кивнула, отчего, как почему-то показалось Карпухину, воздух, и без того жаркий, раскалился до невозможности, но сразу же откуда-то с потолка обрушилась на них холодная волна, и у Карпухина застучали зубы.
— Сейчас, — сказал Гинзбург, усаживаясь за столик, — сейчас и кондиционер войдет в режим, и кофе нам подадут замечательный, я уж вижу.
Все так и получилось: и прохлада, и кофе, и даже прекрасно выпеченные круасаны, Карпухин съел свой в три укуса, прежде чем ответил на традиционный вопрос, который ему в последние дни задавали все — от служащего на почте, куда они с Руфью пришли менять доллары, до случайного прохожего, спросившего по-русски, когда они стояли перед красным светофором:
— Как вам нравится в Израиле?
— Замечательно, — ответил Карпухин и добавил: — А вам?
Гинзбург поставил на стол чашку, из которой пил мелкими глотками, и внимательно посмотрел на собеседника.
— На этот вопрос, — сказал он, — я пытаюсь ответить вот уже шестнадцатый год.
— Анатолий Аскольдович, — продолжал Гинзбург, — все еще работает в системе? Я внимательно слежу за тем, что делается в России, но ни разу не слышал, чтобы по телевидению или в печати кто-нибудь упомянул имя Карелина. Такое впечатление... Вы давно знакомы?
— Год, — сказал Карпухин. — И это был очень насыщенный год. Анатолий Аскольдович очень интересовался тем, как вы тут устроились, он тоже пытался, по его словам, найти упоминания о вас на интернетовских сайтах израильских университетов и на сайте Техниона смотрел, и на сайте Израильского космического агентства...
— Я не работаю по специальности, — перебил Гинзбург и поморщился. Карпухин подумал, что упоминания об университетах, Технионе и космическом агентстве были собеседнику неприятны. «Вполне возможно, — сказал ему Карелин, когда они месяц назад обсуждали предстоявшую встречу с бывшим ракетчиком, — вполне возможно, что Гинзбург не смог устроиться, как ему хотелось бы. Но я убежден, что с его мозгами он наверняка нашел работу, где невозможно обойтись без творческого воображения».
— Знаете, — сказал Гинзбург, — так мы можем долго ходить вокруг да около. Понятно, что академик Карелин вряд ли вспомнил бы обо мне, не будь на то какая-то неизвестная мне причина. И понятно, что вы не стали бы разыскивать меня только для того, чтобы передать привет от моего бывшего начальника. Анатолий Аскольдович что-то организовал? Новый проект? Или собирается? Я прав?
С ним действительно нужно говорить прямо, подумал Карпухин. Ну и замечательно.
— Конечно, — сказал он. — Собственно, проект уже существует, но я не могу сейчас говорить подробно, потому что...
— Догадываюсь, — улыбнулся Гинзбург. — Видите ли, я внимательно... насколько это возможно, конечно, слежу за тем, что происходит в космической отрасли. Роскосмос с Коптевым и Перминовым. Байконур с Россией и без нее. Полеты на Международную космическую станцию. Провал «Фобос-грунта». Космодром этот новый в Сибири, так и оставшийся бесхозным... Плесецк перестраивают под пилотируемые пуски, хотя это, на мой взгляд... Ладно, не играет роли. Понятно, что я многого не знаю, у меня ведь какой источник информации? Интернет. С прежними коллегами никакой связи.
— Они о вас помнят, — вставил Карпухин.
— Не сомневаюсь, — сухо отозвался Гинзбург. — Как и я о них. Боюсь только, что эти воспоминания не всегда приятного свойства.
— Вы...
— Погодите, дойдем и до этого. Я предполагаю — и привет от Анатолия Аскольдовича подтверждает, — что старая гвардия решила взять свое и перешла в наступление. Что-то удалось: пуск, например, в прошлом месяце ракетоносителя «Протон» с двумя коммерческими стационарными спутниками связи. Необычный пуск, сообщили о нем вскользь, как в старые времена сообщали о военных спутниках... Типа: «Выведен на орбиту «Космос-2384»... И старт был из Плесецка, да, а не с Байконура — очень невыгодно для пусков с малым наклоном орбиты, а стационары имеют нулевое наклонение. Были и другие тонкости, на которые «простой зритель» не обратил внимания. И пуски другие были тоже — в конце прошлого года, например. Короче, Александр Никитич, пораскинув мозгами — теми, что у меня еще остались, — я решил, что в России организована новая структура помимо Роскосмоса. Скорее всего, с участием частного капитала, но и государство немалые деньги вложило. Не пойму, правда, почему такая секретность, но это меня, в общем, не особенно интересует. А тут появляетесь вы с приветом от Анатолия Аскольдовича. Кто там еще из наших? Я имею в виду — из бывшей «Энергии»? И какое, извините, отношение к новому проекту имеете вы, Александр Никитич?
— Да, — сказал Карпухин, сложив руки на груди и глядя на собеседника изумленным взглядом, — я все думал, как мне подступиться... А вы, похоже, сами расскажете то, что мне о новом проекте еще не известно.
Гинзбург коротко хохотнул и, быстрыми глотками допив свой кофе, подал знак девушке за стойкой, что пора принести новую порцию.
— Обычно пью три чашки подряд, — извиняющимся тоном сказал он Карпухину. — Лучше соображаю. А вас не заставляю, слишком большая нагрузка на сердце. Может, чаю?
— Спасибо, я лучше пешком постою, — улыбнулся Карпухин, и Гинзбург просиял, как человек, получивший кодовый сигнал, понятный только им двоим и никому больше.
— А ведь к Министерству гражданской авиации мы правильно едем, да? — сказал он, посерьезнев и глядя на визави с неожиданно возникшей во взгляде враждебностью. — Правильно, — продолжал он. — Но вы мне так толком и не представились. Я имею в виду...
— Вы правы, — кивнул Карпухин. — Но я кто... Чиновник. Понимаю в финансах, ими и занимаюсь, раньше работал в Счетной палате. А в прошлом году произошли кое-какие события... долго рассказывать... и я перешел в новую структуру, о существовании которой вы правильно догадались.
— Я не догадался, — пожал плечами Гинзбург. — Индукция — не интуиция. Как эта структура называется, или это тоже секретная информация?
— «Грозы», — с чувством произнес Карпухин и повторил: — Корпорация «Грозы». С частно-государственным капиталом, вы совершенно правы. Вы хотели бы работать в такой организации?
Сейчас он скажет «да» или «нет», и можно будет считать мою миссию выполненной, — подумал Карпухин. — Я бы сказал «да», но...
— Да, но... — сказал Гинзбург. — Боюсь, что есть множество обстоятельств...
— Подумайте, я ведь не требую немедленного ответа.
— Вы не понимаете, — с досадой произнес Гинзбург. — Дело не в том, нужно ли мне время для размышлений. Лет... ну, скажем, тридцать назад я бы сказал «да» не думая. Собственно, я так и сказал, когда мне предложили... Поймите две вещи. Нет, даже три. Первая: вот уже десять лет я не работаю, как профессионал. Есть река, в которую невозможно войти дважды не потому, что там другая вода, а потому, что там уже не вода, а серная кислота, и тебя просто растворит, тебе будет больно, и ты ничего не сможешь с этим сделать... Понимаете?
— Да, я понимаю, — пробормотал Карпухин.
— Второе, что я хотел сказать, — продолжал Гинзбург, — это отношения... Видите ли, в девяносто втором я ушел с работы, и вскоре мы подали документы на выезд. Могли, наверно, в Штаты, но поехали сюда — у Маши не было терпения ждать, Штаты — это долгая история, а в Израиль практически сразу, у меня право на возвращение, семья со мной. Мне было тогда не то чтобы все равно... Я был в шоке. То, что происходило в ОКБ... Склоки, подсиживание, я чувствовал себя белой вороной, думал об идеалах, о великой космической державе, это звучит высокопарно, понимаю, но я действительно думал такими категориями, смешно, да?
— Нет, как раз наоборот...
— А остальные думали о карьере, о том, как заработать на жизнь, потому что система разваливалась на глазах, — Гинзбург говорил быстро, он и не расслышал замечания Карпухина. — Не знаю, может, наверху у кого-то еще сохранялись идеалы... Карелин, да. Мы с ним слишком мало знали друг друга, но я чувствовал в нем что-то... Родственную душу. Может, еще кто-нибудь. Но я-то не к элите принадлежал, и на моем уровне все это выглядело так погано и беспросветно... Я больше не мог. «На Марсе будут яблони цвести». Какие яблони? Какой Марс? Даст Бог, получим какой-нибудь заказ, лучше от военных, они больше платят. А на «Буране» в Москве дети катаются. Не хочу... Подальше от всего этого, понимаете? В Израиль? Пусть.
— Я не знаю точно, как там сейчас, — произнес Гинзбург после минутного молчания, во время которого собеседники смотрели друг другу в глаза, пытаясь то ли проникнуть в мысли, то ли хотя бы понять, стоит ли продолжать разговор. — Недавно читал в Интернет-новостях: назначили нового начальника... запамятовал фамилию... с ним стало еще хуже: договоров почти нет, работы нет, зарплаты низкие, люди уходят... С «Энергии»! Ни за что не хотел бы вернуться.
— «Грозы», — сказал Карпухин, — это совсем другая система.
— И третье, — повысил голос Гинзбург. — Может, сейчас самое важное. Мы здесь десять лет. Маша устроилась, преподает математику в системе русских школ «Мофет», она с такой радостью работает, с таким умилением рассказывает вечером о своих учениках... Игорь, мой сын, окончил здесь школу, прошел армию, был в Ливане в девяностом, когда Барак выводил войска, его физиономию даже показывали в новостях, он сидел на танке... И в шестом году его призвали, когда была Вторая ливанская. Повоевать он не успел, Ольмерт как раз подписал мир... Вы не поймете, это такое ощущение... Сын окончил университет, женился, прекрасная у него жена, Юля. У меня внук — Аркаша...
Гинзбург хлопнул ладонью по столу, отчего чашечки коротко зазвенели, а девушка за стойкой посмотрела на посетителей с немым вопросом.
— Им всем здесь хорошо, понимаете? Они и не думают... И не поедут, о нынешней России у них очень плохое представление. Может, превратное, но так уж сложилось. Я могу их бросить?
Карпухин покачал головой, не представляя, что ответить.
— Могу, — неожиданно сказал Гинзбург. — Но для этого...
Он замолчал, молчал и Карпухин, кофе давно остыл, пить эту бурду стало невозможно, да и не хотелось.
— Вы не сказали ничего о себе, — произнес наконец Карпухин. — Вашей семье здесь хорошо. А вам?
Гинзбург поднял чашечку, повертел в руке, девушка у стойки поняла этот жест по-своему, подошла и спросила:
— Хотите что-нибудь еще?
Карпухин вопроса не понял, догадался по интонации и, широко улыбнувшись, сначала покачал головой, а потом кивнул. Гинзбург сказал «спасибо, все в порядке», и эту фразу Карпухин понял, поскольку слова «тода» и «беседер» были первыми, которым его обучили еще в аэропорту, когда он искал свою сумку в длинной веренице проплывавших мимо баулов, чемоданов, рюкзаков и огромных коробок, в которых можно было спрятать в разобранном виде противоракетный комплекс СС-300.
— А что мне... — сказал Гинзбург, когда девушка отошла. — Мне сейчас шестьдесят четыре. Три года до пенсии. Пенсия, как говорил Броневой в «Небесах обетованных», маленькая, но хорошая. Беспокоиться не о чем. Живи — не хочу.
— Не хочу, — повторил Карпухин, почувствовав, что ключом ко всей произнесенной тираде были эти два слова. — Вы работаете?
— Да, конечно, — кивнул Гинзбург. — Можно было бы, наверно, прожить и на пособие, но я не могу. Всю жизнь работал, со школы...
Карпухин слушал молча и думал о том, что Гинзбург, конечно, прав: зачем ему возвращаться туда, где система, как он считает, давно развалилась, если здесь у него семья, все довольны, и сам он нашел, видимо, работу если не точно по специальности, то, во всяком случае, достаточно интересную, чтобы не торопиться на пенсию? С другой стороны, Карелин говорил о Гинзбурге: «романтик, для него ракета — не техническая система, а символ, смысл жизни, у него всегда были фонтаны идей, часто невыполнимых, но иногда таких, что приходилось на ходу менять технологию или даже основу конструкции, потому что это было ново, правильно и совершенно неожиданно».
— Я и сейчас работаю в школе, — сказал Гинзбург со странным оттенком в голосе — то ли гордости, то ли, напротив, едва различимой горечи; Карпухин, погруженный в свои мысли, слушал невнимательно и переспросил:
— В школе? Преподаете? Я думал — вы работаете в промышленности.
— Дорогой Александр Никитич, — грустно произнес Гинзбург, — в промышленности я не работал никогда. Ни там, ни в Израиле. Там я всю жизнь был конструктором, а здесь... Когда мы приехали, мне было сорок девять. Я думал о себе: мужчина в расцвете сил. Предполагал, конечно, что будут трудности: устроиться легко молодым, это известно. Сначала, как все, полгода учили язык, а я присматривался — куда бы потом... По идее, мест много: космосом занимаются в Технионе, группа Акивы Бар-Нуна, есть несколько человек в Тель-Авивском университете, но они не технари, они больше на обработке результатов... Это академическая наука. Есть военная промышленность, концерн «Рафаэл». «Таасия авирит» — это авиация, но там же занимаются и ракетами... С американцами несколько программ. «Наутилус», например, слышали? Чепуха, кстати, специалисту это понятно, лазерная противоракетная программа — прикрытие, и я догадываюсь, что они делают на самом деле... В общем, разослал я свои биографии, «корот хаим» на иврите, и стал ждать.
— Вам никто не ответил? — спросил Карпухин, потому что Гинзбург замолчал и смотрел уже не на визави, а сквозь него, то ли на что-то за окном, то ли на что-то, чего вообще нельзя было разглядеть в этом мире.
— Напротив, — усмехнулся Гинзбург, — ответили все. И быстро. Примерно так: «с такой квалификацией, как у вас... ваши знания и опыт... мы готовы пригласить вас на интервью...» Представляете, как я был воодушевлен? В течение полугода я выступил с докладами в пяти университетах, трех крупных компаниях, в том числе на пресловутом «Рафаэле», куда, как мне сказали, впервые пустили человека, не прошедшего все проверки ШАБАКа, нашей службы общей безопасности. Познакомился с множеством интересных людей, с некоторыми еще долго — несколько лет — перезванивался...
— Ну, и... — нетерпеливо сказал Карпухин. Если место работы Гинзбурга является секретом, пусть так и скажет, и он не станет допытываться.
— В конце концов отовсюду пришел отказ. Простая формулировка: «нет денег». Возможно, нет вообще. Скорее, нет для таких, как я. Слишком старый, вот... Мне не дали даже популярную здесь стипендию министерства абсорбции... Это на три года, и дают стипендию чуть ли не каждому, у кого есть степень. Я мог бы три года где-то... Войти в курс, завести связи... То есть мне так казалось... Но я даже этого не получил.
— Почему? — спросил Карпухин, чтобы что-то спросить, не молчать, создать видимость диалога.
— В военной промышленности, как оказалось, стипендии не распределяются, новые репатрианты еще не считаются настолько благонадежными... Ну, вообще говоря, я бы тоже, будучи, скажем, гендиректором «Энергии», поостерегся взять на работу человека, полгода назад переехавшего в Союз из Штатов. Да мне бы и не позволили, так что... Нет, я не обижаюсь. Другое дело — университеты. Там просто не захотели связываться. Может, возраст. Может, плохой язык. У меня даже с английским были проблемы, а иврит... Ну не способен я к языкам, а без языка как со мной работать? Короче, мне везде сказали, что я, конечно, редкий специалист, настолько редкий, что они не знают, что со мной делать. Вот, собственно, и все.
— Что значит — все? — вырвалось у Карпухина.
— Все — я имею в виду с работой по специальности. Вас же не интересует остальное?
— Вы сказали, что работаете в школе, — напомнил Карпухин.
— В школе, да, — кивнул Гинзбург. — Охранником. Стою у ворот с семи до шестнадцати, проверяю у входящих сумки, чтобы не пронесли в школу бомбу. Свежий воздух, дети... Я поправился за это время на восемь кило. Хотя, это, может, возрастное. Слава Богу, никто с бомбой в школу пройти не пытался. Зарплата, правда, маленькая, сторожам платят минимум.
— Понятно, — кивнул Карпухин.
— Еще кофе? — спросил Гинзбург и, не дожидаясь ответа, кивнул девушке за стойкой. Та широко улыбнулась, что-то спросила и, получив ответ, принесла через минуту на подносе два высоких бокала с капуччино и два огромных кренделя, посыпанных сахарной пудрой.
— Значит... — начал было Карпухин, размешивая сахар в белой пене, но Гинзбург прервал его и продолжил сам:
— Не надо, Александр Никитич. Я сам могу сказать все, что вы собирались. Вы знаете, сколько раз я придумывал такие разговоры? Вот приезжает ко мне высокий начальник из «Таасия авирит»... Или — получаю я письмо, подписанное Семеновым, хотя и знаю, что мой бывший шеф давно уже не руководит «Энергией». Или — приезжаю в Москву, я ведь после отъезда ни разу в России не был... Приезжаю, а меня встречают и везут в контору, потому что без меня там никак...
— Похоже, — сказал Карпухин, — без вас там действительно никак. Не в «Энергии», конечно, там все действительно развалилось.
— «Грозы»...
— Да. Это будущее России, извините за высокопарный слог. Это совершенно особая система. Я сам в ней работаю почти год и удивляюсь, как при нашем мздоимстве, упадке тяжелой промышленности, в общем, что я буду... вы же смотрите телевизор... В «Грозах» все не так. Лучшие люди. Карелина вы знаете. Журан-ков...
— Костя? — вскинулся Гинзбург. — Он в «Сапфире» работал.
— Константин Алексеевич. Он сейчас главный теоретик. Из Штатов вернулись Галинский и Снегов.
— Да? — вяло удивился Гинзбург. — Я слышал, они там неплохо устроились. В НАСА. Кажется, по протекции Сагдеева.
— Сейчас оба у нас в КБ. Романтики... как и вы, Михаил Янович.
— Я был романтиком. Мечтал о том, что наши корабли полетят к Луне, Марсу, одно время сам хотел подать заявление в отряд космонавтов, представляете? Давно, в семидесятых...
— И если вам будет сделано официальное предложение... От Анатолия Аскольдовича...
— Это слишком замечательно, чтобы быть правдой.
— Это правда, — мягко сказал Карпухин. — Потому, собственно, меня и просили найти вас.
— У меня семья, — с горечью произнес Гинзбург. — Маша... Не уверен, что ей понравится эта идея, но в любом случае Игоря с Юлей она не оставит, а они отсюда не уедут. Все хорошо, что происходит вовремя, Александр Никитич.
— Хорошо, что это вообще происходит, Михаил Янович.
Гинзбург молча допивал свой капуччино и доедал рогалик, стараясь не выпачкаться пудрой. Карпухин салфеткой вытер подбородок и положил недоеденный рогалик на блюдце.
— Мне нужно подумать, — сказал Гинзбург.
— Конечно, — согласился Карпухин.
— Когда вы уезжаете?
— Через три недели. У нас много экскурсий, но я бы хотел еще с вами встретиться.
— Приезжайте к нам в гости, Маша будет рада, она обожает гостей.
— С удовольствием!
— Завтра... Нет, завтра я работаю. Послезавтра, хорошо бы вечером. Мы еще созвонимся, чтобы уточнить время?
— Конечно, — сказал Карпухин.
Во вторник Карпухиных повезли на Голаны. Не с экскурсией — в Кацрин ехал сослуживец Мирона со странным именем Сапир, он собирался подписать там какой-то договор и вечером вернуться в Нетанию. Карпухина это устраивало вполне, он не любил шумных компаний туристов, возгласов «посмотрите направо, посмотрите налево».
До Кацрина ехали долго, останавливались перекусить в арабском придорожном ресторанчике, где им подали немыслимо вкусную шварму и замечательный кофе в таких маленьких чашечках, что, как решил Карпухин, на напиток этот лучше смотреть, потому что выпить его все равно не удастся — все останется на губах.
Симе на Голанах не понравилось — какие же это высоты? Говорят, отсюда можно стрелять по Тель-Авиву, а где он, этот Тель-Авив, даже Тверии не видать, одни холмы и равнина? Руфь весь день была почему-то задумчивой, на вопросы мужа отвечала рассеянно и невпопад, и он в конце концов отстал, смотрел по сторонам и делал выводы: воздух здесь был вкусным, люди доброжелательными, а стрелять по Тель-Авиву, скорее всего, никому и никогда больше не придется, потому что...
Не то чтобы Карпухин вдруг ощутил себя патриотом Израиля, и в мыслях не было, он вообще не думал об этом, но точно знал: если над головами летают орлы (два пролетели совсем низко, видна была даже похожая на растопыренные пальцы бахрома на концах крыльев), то здесь не должно быть выстрелов. Здесь должно быть так тихо, чтобы слышны были взмахи крыльев и шум рассекаемого в полете воздуха.
По городку бродили пешком, пообедали в рыбном ресторане, где подавали жареную форель, вкус которой навевал мысли о райском блаженстве, даже Сима съела полторы порции, отобрав кусок у отца, объявившего, что отныне будет сидеть не на стуле, а на диете. Вернулись в Нетанию почти в полночь, Карпухин думал, не поздно ли звонить Гинзбургу, и, пока он размышлял, действительно стало поздно.
Ночь была душной, спали при открытых окнах, но все равно в воздухе сгустилось что-то, мешавшее Карпухину погрузиться в нормальный сон, он ворочался, почему-то думал, что нужно было позвонить, несмотря на позднее время, и с этой мыслью проснулся утром — как-то вдруг: то была ночь, и часы показывали половину третьего, а то вдруг стало совсем светло и почему-то прохладно, в кухне слышны были голоса Руфи и Розы, что-то они там возбужденно обсуждали, наверно, не сошлись во мнениях относительно последней израильской моды.
Карпухин поплелся в ванную и вышел после прохладного душа совсем другим человеком. В кухне он обнаружил одну только Руфочку, сидевшую за чашкой кофе и встретившую мужа странным печальным взглядом, так что он спросил сразу, понимая уже, что с утра успело случиться нечто... неужели теракт?
— Ах, — сказала Руфь, — живешь-живешь и не знаешь, что случится в следующую минуту.
— Не понял, — буркнул Карпухин, доставая хлеб из хлебницы, — отчего тебя с утра на философию потянуло?
— Да... Смотрели мы с Розой новости по русскому каналу. Вчера один «русский» застрелил «местного», приняв за террориста. Охранник в школе. Знаешь, из тех, кто идет в охрану, потому что другой работы ему не получить — слишком старый. Вот я и говорю: живешь себе, пенсии дожидаешься, и вдруг в какую-то секунду все летит кувырком...
— Бывает, — сказал Карпухин рассеянно. Года полтора назад с ним тоже случилась такая перемена участи, и ничего плохого из этого не проистекло, совсем даже наоборот...
— Подожди-ка, — вздрогнул он. — Ты сказала: охранник?
На часах было чуть меньше девяти, вполне можно звонить.
— Можно попросить Михаила Яновича? — спросил он, набрав номер.
Женский голос на другом конце провода захлебнулся:
— Да вы... Как вы...
Короткие гудки.
— Не понимаю, — Карпухин потер виски, — вроде уже не так рано...
Он уже все понял, но допускать мысль в сознание не хотел.
— Саша, — позвала из гостиной Руфь, — вот, смотри, повторяют.
На экране ничего толком не было видно, кроме спин полицейских в светло-голубых рубашках, на мгновение они расступились, и на Карпухина взглянул с тоской в глазах давешний его знакомый, с которым они так хорошо сидели позавчера в кафе у автобусной станции. Волосы у Гинзбурга были всклокочены, рубашка вылезла из брюк, а руки оказались стянуты наручниками, и он не знал, что с ними делать, как актер, которому руки всегда мешают правильно сыграть плохо выученную роль.
— Господи! — воскликнул Карпухин. — Это же...
— Он, да? — сказала Руфь. — Мы с Розой так и подумали, то есть она подумала, а я с ней спорила... Это Гинзбург?
— Что случилось? — сказал Карпухин. Сюжет закончился, показывали семью в Акко, приютившую восемнадцать приблудных кошек, мирно игравших с новорожденным младенцем, таращившим на животных свои пока еще бессмысленные глазенки.
Стараясь точно вспомнить услышанное, Руфь пересказала сюжет. Вчера утром, в то время, когда дети расходились по классам и вот-вот должен был прозвучать звонок, к воротам школы в одном из районов Тель-Авива подошел смуглый, с усиками, похожий на араба молодой мужчина с тяжелым чемоданчиком в руке. Он прошел мимо охранника и направился через двор к школе. Сторож, не успевший перехватить незнакомца, крикнул ему вслед, чтобы тот остановился и показал чемоданчик. Вместо того чтобы послушаться окрика, незнакомец бросился бежать к зданию школы, не выпуская чемоданчика из рук.
Террорист! Другой мысли у сторожа и возникнуть не могло.
В школьном здании около пятисот учеников ждали начала занятий. Чемоданчик оттягивал террористу руку, и бежал он не так уж быстро, но догнать его охранник все равно не успевал и сделал то, чему его обучали на курсах: выстрелил в воздух.
Незнакомец еще быстрее, пригнувшись, мчался к школе и уже пересек половину двора.
Охранник выстрелил в воздух еще раз.
Незнакомец упал и выпустил наконец чемоданчик. Охранник подошел осторожно — кто его знает, дернет сейчас за веревочку, и все...
— Представляешь, — сказала Руфь, — это не террорист оказался, а электрик, он в школу пришел проводку проверять от электрической компании. А его застрелили. Две пули. В спину и голову. Ужас!
— Подожди, — остановил жену Карпухин. — Ты хоть сама себе не противоречь. Ты же сказала: охранник дважды выстрелил в воздух.
— Да, это он сам сказал. А электрик оказался мертвый. И полиция говорит, что охранник стрелял в спину и в голову. Наповал.
Господи, надо же, чтобы эта дикая история случилась именно сейчас, после их разговора, после того, как они почти договорились. Может, Гинзбург потому и поступил так неадекватно, что ощущал себя совсем на другом свете и не очень соображал, что нужно делать?
— Ты куда? — спросила Руфь, потому что Карпухин вдруг принялся натягивать брюки, заправлять рубашку и зачем-то достал из чемодана совершенно бессмысленный здесь галстук.
— В полицию, естественно, — раздраженно сказал Карпухин. — Надо же что-то делать.
— Сядь, — твердо сказала Руфь. — Что за странная у тебя привычка: сначала бежать куда-то, а потом соображать — куда и зачем?
Это она о «Грозах», — подумал Карпухин. Жена до сих не поняла до конца, какая сила заставила его в позапрошлом году написать заявление и уйти с хорошей, верной, нужной работы ради, может быть, очень интересного, но пока такого неопределенного проекта.
Черт, подумал Карпухин. Действительно> что он скажет в полиции? И в какое отделение ехать? Они же там ни бельмеса не понимают по-русски. И вообще не станут слушать российского гражданина, приехавшего в Израиль по туристической визе. Того и гляди, вообще паспорт отнимут и из страны вышлют за вмешательство во внутренние дела.
Что делать, Господи?
— Послушай меня, Саша, — сказала Руфь. — Сейчас вернется Роза, она пошла в магазин, и мы вместе подумаем. Симочка пока спит, и пусть себе. Для начала надо иметь точную информацию, а телевидение, ты сам знаешь... Может, все не так было. Надо связаться с его семьей...
— Звонил. Ты же слышала.
— Интересно, как тебе могли ответить, если ты просишь Михаила Яновича, а он...
— Да, верно. Я сейчас перезвоню.
Он долго собирался с мыслями и, набрав номер еще раз, точно знал, что будет говорить. Положив через несколько минут трубку, Карпухин сказал жене и успевшей вернуться из магазина Розе, раскладывавшей продукты по полкам холодильника:
— Меня ждут у него дома. Я поеду сейчас — мне сказали, что лучше на поезде, они живут рядом со станцией «Хагана».
Карпухин и дня не смог бы прожить в такой квартире, где жило семейство Гинзбургов. Места, впрочем, было более чем достаточно: огромная гостиная, которую здесь называли почему-то салоном, три маленькие спальни, для пяти членов семьи вполне достаточно, но квартира выглядела нежилой — склад вещей, случайно кем-то принесенных и поставленных, положенных или просто сваленных в определенном беспорядке. Жены Гинзбурга Марии дома не оказалось, она с раннего утра поехала в полицию — что-то доказывать, а потом к адвокату, которого предоставила коллегия, наверняка это был дешевый адвокат, и толку от него никакого, разве что гонорар он возьмет небольшой. Все — или почти все, что показывали по телевизору, — правда, но ведь не вся правда, потому что да, человек убит, тут не поспоришь, но кто скажет, почему он бежал, охранник ведь обязан был стрелять, это его долг, разве можно сажать в тюрьму за точное выполнение инструкции, он и так в шоке, ему нужна психологическая помощь, врач ему нужен, а не адвокат и не судья, конечно...
Все это Карпухину на одном дыхании выпалил Игорь, сын Гинзбурга, лет ему было вряд ли больше тридцати, но выглядел он на все сорок — особенно его старила лысина с непричесанными лохмами, и мешки под глазами тоже молодости не добавляли. Ночь Игорь не спал, это очевидно, в квартире был один, это он с Карпухиным и разговаривал по телефону, не очень, впрочем, понимая, с кем говорит и чего, собственно, хочет московский гость. Вот репортеры — да, их желания были понятны, приходили уже сегодня и с первого израильского канала, и с обоих русских, и из газет тоже, спрашивали одно и то же, и пусть бы журналистов убило молнией, они что, не понимают, как сейчас всем погано, неужели у них своих семей нет, или это профессия такая ужасная...
— Вы, наверно, давно знаете отца? — спросил Игорь, неожиданно прервав свой бессвязный монолог и сосредоточив наконец бегающий взгляд на лице гостя.
— В общем-то... — неопределенно сказал Карпухин. Он хотел одного: получить адрес полицейского участка и фамилию следователя, ведущего дело, а еще, конечно, фамилию назначенного Гинзбургу адвоката — и хорошо, если бы оба понимали по-русски.
Пока он задавал вопросы и пытался понять невразумительные ответы (Господи, ну разве можно так расклеиваться, сейчас важно как раз обратное — собрать в кулак всю волю и четко продумывать каждый шаг), в квартире появилась, будто материализовавшись из воздуха, молодая женщина, сразу прекратившая сумятицу и несколькими резкими словами заставившая Игоря прийти в себя, причесаться и даже переодеться — надеть вместо линялой майки с шортами цивильную рубашку и светло-серые брюки.
— Это вы звонили утром? — спросила она у Карпухина. — Я — Юля, жена Игоря. Только что говорила с Беринсоном, это адвокат, неплохой оказался человек, не знаю, какой он специалист, но другого сейчас не найти. Садитесь, я приготовлю кофе и что-нибудь перекусить.
— Спасибо, — сказал Карпухин, — я бы хотел помочь, насколько это в моих силах.
— Вы, наверно, давно знакомы с Мишей? — задала Юля тот же вопрос, что ее муж, и Карпухин понял, что на этот раз ответить нужно иначе.
— Мы познакомились позавчера, — сказал он. — По делу, из-за которого я, собственно, и разыскал здесь вашего свекра. Сам я из Москвы. Юля, я понимаю, как это все ужасно и неожиданно, и хотел бы сделать все от меня зависящее...
— От вас, — перебила Юля, — зависит, выпустят ли Мишу до суда или будут держать за решеткой.
— Залог? — догадался Карпухин. Видимо, эта женщина думает, что у туристов из России денег куры не клюют, наверняка сумма залога составит десятки тысяч шекелей, кто знает, какие тут расценки на свободу...
— Можно и без залога, — сказала Юля. — Вы российский гражданин, вам проще связаться с посольством, у них есть свои каналы. Миша сохранил российское гражданство, вы это знаете?
— Да, — кивнул Карпухин. Он это знал, об этом ему перед отъездом сказал Карелин. Это было то немногое, что в «Грозах» знали о судьбе Гинзбурга, поскольку в первую очередь подняли архивы Министерства внутренних дел — адреса Гинзбурга в Израиле не нашли, но в том, что у него есть и российский паспорт, убедились сразу.
— Да, — повторил Карпухин. — Вы правы, Юля, я еду в посольство. Как мне туда...
— Я поеду с вами, — решительно сказала Юля. — Маша сейчас в полиции, пытается поговорить со следователем. Игорю лучше побыть дома, Аркашу в час надо забрать из детского сада, и вообще от него толку...
Продолжать она не стала, и Карпухин подумал было, что эта женщина не очень-то высокого мнения о собственном муже, но тут Юля подошла к Игорю, положила ему на плечи обе руки, голову опустила на грудь, так они и застыли — может, на час, потому что время вдруг стало для Карпухина тягучей субстанцией, а реальность — застывшим кадром немого кино. Он хотел отвернуться, но не мог, вязким стал и воздух, пришлось стоять и смотреть, как Юля что-то шепчет мужу на ухо, и лицо того светлеет, он приходит в себя и готов уже на что-то большее, чем бессмысленные причитания.
А потом время опять припустило галопом.
— Поехали, — сказала Юля, слегка оттолкнув мужа.
— Да-да, — пробормотал Игорь, приглаживая волосы, — поезжайте, я тут присмотрю.
У Юли была вишневого цвета «Субару», не новая, но очень аккуратная, с кондиционером, и по дороге, занявшей с тель-авивскими пробками почти полчаса, Карпухин получил точную, насколько это было возможно, информацию о том, что произошло позавчера в восемь часов три минуты утра во дворе школы «Шевах» на улице Игаля Алона.
— Пистолет у Миши на работе всегда заряжен, — рассказывала Юля, лавируя в потоке машин, — правило такое: если вдруг... Кстати, разрешение на оружие он получил только прошлой зимой, а до того работал не вооруженным, и школу охранять его не посылали, он проверял сумки в супере.
Сумки в супере, подумал Карпухин, один из лучших умов в космической программе бывшего Союза. Бред. В Израиле делают ракеты и запускают спутники, неужели для классного специалиста не нашлось места — если не в конструкторском бюро, то хотя бы в стартовой команде?
— Он так гордился тем, что начал работать в школе, — продолжала Юля. — Рассказывал мальчишкам о ракетах, иврит у него еще тот, но его слушали, соберутся на перемене человек пять, из старших классов в основном, и слушают, а какие вопросы задают, Миша рассказывал, наивные вопросы, но иногда очень сложные... Позавчера мне нужно было на работу пораньше, я в компьютерной фирме работаю, и Миша поехал в школу на автобусе. Минут двадцать девятого звонит мне на мобильный Маша, вся в панике, кричит, приезжай, Миша человека убил. Как? Почему? Еду сразу в школу, а там полиция, никого не пускают, детей развели по классам, издалека видно, что во дворе школы что-то происходит... Я говорю сержанту, пропусти, мол, там мой свекор, мне надо знать... Он вызвал майора... Короче, провели меня в кабинет директора, там я Мишу и увидела. Следователь, который дело ведет, сказал, что ситуация плохая, свидетелей десятки, дети, взрослые, дело очевидное, но если адвокат постарается, то дадут по минимуму, ну, то есть лет пятнадцать, а не пожизненное... Я в шоке. С Мишей мне поговорить не разрешают, но я начинаю качать права, и в присутствии следователя... В общем, по его словам, и тут я вынуждена верить, потому что Миша всегда точен в описаниях... Стоял он, как обычно, в воротах, мимо проходили школьники, последними обычно являются старшеклассники, перед самым звонком. И буквально за пару минут до звонка проскочил этот... как потом выяснилось, электрик. Длинный парень лет двадцати пяти, смуглый, с усами, из йеменских, это тоже выяснилось потом. В руке держал чемоданчик, не дипломат, а побольше, в таких носят инструменты, он довольно тяжелый... Миша крикнул: «Стой, покажи чемодан!» — а парень даже не повернулся и неожиданно пустился бежать — бежать ему было трудно, чемодан руку оттягивал, парень даже перекосился на сторону... Миша еще раз крикнул, а когда тот припустил еще быстрее, понял: террорист. Ну какой идиот будет в здравом уме бежать от охранника? Все знают: у того оружие, и стрелять он обязан по инструкции! Миша говорит, что сделал, как учили: достал пистолет, еще раз крикнул, потом выстрелил в воздух, в сторону крыши, попасть никак не мог и не попал, потому что парень побежал еще быстрее, так и не обернувшись. Миша бежал следом, но гораздо медленнее, конечно, догнать никак не мог, а в дверях стояли девочки из третьего класса, и если бы этот добежал... Собственно, выбора у Миши не было, верно? К тому же инструкция на этот счет четкая: крикнуть, потом два выстрела в воздух, третий на поражение. Но третьего Мише сделать не пришлось. Этот упал, причем выбросил чемоданчик вперед и, падая, ударился о него головой. Миша перепугался, что если там бомба, то сейчас сдетонирует, но ничего не произошло. Начали выбегать учителя, но к телу не подходили, чемоданчик всех пугал. Приехала полиция, саперы, отогнали всех в здание школы или на улицу, Мишу отвели в учительскую, он не видел, что там дальше происходило, пистолет, конечно, сразу забрали, позволили только Маше позвонить, мы сразу приехали. Оказалось, парень умер на месте. Два пулевых ранения. Одно в голову, второе в спину, пуля попала в легкое, что-то там разорвалось, в общем, пока приехала «скорая», он умер. И директор школы его узнал: это, говорит, не террорист, это электрик, он несколько раз приходил проверять электрическое оборудование. И Миша якобы его знал. Вот, собственно, и все. Вскрытие провели вчера вечером, обе пули, понятно, из «Беретты», да ведь и так все видели, что Миша стрелял... Показания дали две учительницы, десятка два старшеклассников... Собственно, противоречие только одно: Миша говорит, что стрелял в воздух, но в теле две пули — получается, стрелял он оба раза на поражение.
— Значит, — сказал Карпухин, он успел проанализировать сказанное и понял суть, — обвинение будет настаивать на том, что Михаил Янович стрелял на поражение, и потому имело место предумышленное убийство, а защита — что он действовал по инструкции и произошла трагическая случайность.
Они подъехали к стоянке на углу улиц Бен-Иегуда и Алленби, Юля протянула охраннику какой-то талон, охранник, похоже, был из «наших», решил Карпухин: типичное лицо, да и одежда, пистолет за поясом. Наверно, точно так же носил оружие Гинзбург. Молча что-то проштамповав, охранник вернул Юле талон и показал, куда поставить машину. Заглушив двигатель, Юля повернулась к Карпухину и сказала:
— Вы очень точно описали ситуацию. И если адвокат будет плохой...
Она не закончила фразу.
— Тот, кого назначили, — сказал Карпухин, — он плохой?
— Он никакой, — вздохнула Юля. — А денег на хорошего у нас нет.
Они выбрались из машины, и Юля повела Карпухина к многоэтажному зданию, на первом этаже которого размещалось посольство Российской Федерации. У входа, отгороженного от улицы переносными синими барьерчиками, стояла небольшая, но нервная очередь — пенсионеры, решил Карпухин, возраст у стоявших был сильно за шестьдесят, Юля прошла мимо с независимым видом, ни на кого не глядя, и Карпухин, двигаясь следом, ощутил осуждающие взгляды и, как ему показалось, услышал что-то вроде «а эти сразу без очереди».
— У нас договоренность с господином Анисимовым, — сказала Юля охраннику, это был молодой парень под два метра ростом, белобрысый, с цепким взглядом, явно, как решил Карпухин, из ОМОНа или бывший спецназовец.
Охранник сказал что-то в радиотелефон тихим голосом, Карпухин ни слова не расслышал, хотя и очень старательно прислушивался.
— Оружие есть? — спросил охранник, получив, видимо, инструкции.
— Нет, — сказала Юля.
— Нет, — повторил Карпухин.
— Сумки покажите, пожалуйста.
У Юли была с собой черная модная сумочка на длинном ремне, в которой оказались не предметы косметики, а документы и несколько сложенных вчетверо бумаг. Карпухин раскрыл свой дипломат, охранник кивнул и открыл перед ними дверь, за которой оказался уютный холл с креслами, комнатными цветами и постерами на стенах. Это были репродукции с картин русских художников: Сурикова, Шишкина, Иванова. К ним подошла длинноногая блондинка, осторожно взяла Карпухина под локоток и сказала:
— Ваше имя Александр Никитич, верно? Вы пройдите, пожалуйста, в эту комнату, а вы, Юлия, — в эту.
Карпухин и возразить ничего не успел, как оказался один в комнате с огромным окном, выходившим в тихий переулок. Негромкий голос заставил его оглянуться: вроде бы никто в комнату не входил, тем не менее в трех шагах от Карпухина, у низкого диванчика Карпухин увидел мужчину средних лет, в строгом черном костюме и белой рубашке — без галстука, правда, — с невыразительным лицом, но пристальным взглядом серых глаз.
— Здравствуйте, Александр Никитич, — сказал мужчина низким певучим басом, — присаживайтесь, пожалуйста. Мое имя Николай Федорович Анисимов, я третий секретарь посольства. Хотите кофе? Чай? Ничего крепче не предлагаю, это как-нибудь в другой раз, если...
Слово повисло в воздухе, и Карпухину потом казалось, что недосказанная фраза стала вполне осязаемым облачком, сквозь которое какие-то слова не проникали, а другие, наоборот, усиливались и звучали гораздо громче, чем на самом деле. Как оказался возможен такой странный селективный эффект, Карпухин не понял — конечно, это было психологическое ощущение, но именно оно почему-то создало между ним и Анисимовым с самого начала безусловное взаимопонимание, для которого не было никаких видимых причин.
— Я пришел с Юлей Гинзбург, — начал Карпухин, — она...
— С Юлией поговорят в консульском отделе, — прервал Анисимов. — Думаю, мы сможем организовать определенную помощь.
— Вы знаете, о чем идет речь?
— Юлия звонила вчера, — сообщил Анисимов, — и мы оказались в довольно сложном положении, я не смог дать ей определенного ответа, поэтому отложил разговор. С того времени ситуация стала яснее. Прошу прощения, Александр Никитич, вы не могли бы показать свой паспорт?
Вопрос показался странным, Карпухин уже демонстрировал документ охраннику, но если Анисимов сомневается в том, что он тот, за кого себя выдает...
— Спасибо, — кивнул Анисимов, возвращая паспорт. — Видите ли, Александр Никитич, я получил кое-какие инструкции... С утра я уже связывался с адвокатом Михаила Яновича и коротко говорил со следователем, ведущим дело.
— Вы уже... — удивленно сказал Карпухин. Он слышал о медлительной работе российского посольства, Роза рассказывала, как ей пришлось год назад простоять в очереди два дня, чтобы всего лишь передать в канцелярию документы, касавшиеся восстановления российской пенсии, и как с ней нехорошо здесь разговаривали, будто в советском магазине времен застоя: чего, мол, надо, и без вас работы навалом, ходят тут всякие.
— Да-да, — одними губами улыбнулся Анисимов. — Адвокат — Амос Беринсон, он в прошлом году окончил Еврейский университет в Иерусалиме, опыта никакого, сами понимаете, вот его и назначили... Единственное его достоинство... нет, два. Первое: он из наших, говорит по-русски, уже проще. Второе: хочет выдвинуться и потому очень старателен, хотя в этом деле не старательность нужна, а... Нет, не знаю что в этом деле нужно, потому что оно настолько очевидно... По словам следователя... Его зовут Нисим Берман, он-то как раз хороший профессионал, двадцать лет в полиции, правда, по-русски знает только два слова «харашо» и «парьядок», но с ним можно по-английски... Как у вас с...
— Не очень, — признался Карпухин. — В анкете писал: читаю со словарем.
Анисимов поднял на Карпухина удивленный взгляд.
— Я, в общем, канцелярский работник, — извиняющимся тоном произнес Карпухин. — Много лет работал в Госконтроле и Счетной палате, разговорный английский был мне ни к чему, а потом, когда перешел в...
Он запнулся, и Анисимов закончил за него:
— Когда вы перешли в «Грозы», английский вам тоже не понадобился. Неважно. Давайте поставим точки над «i», Александр Никитич. Посольство не стало бы этим делом заниматься, если бы не вмешательство юристов из корпорации «Грозы». Мне звонили и объяснили — насколько могли объяснить — вашу роль в этом деле, причину вашего приезда и просили сделать все возможное...
— Вот оно что, — протянул Карпухин. Это действительно многое меняло. То, о чем, как он считал, говорить здесь было неуместно, на самом деле Анисимов уже знал, и, скорее всего, работал он не только секретарем... Впрочем, это неважно, главное, что теперь, когда точки над «i» действительно поставлены, можно быть достаточно откровенным — неважно, что именно Анисимов знает о «Грозах», вполне возможно, только то, что смог прочесть в прессе и выудить за эти часы из интернета, важно, что он будет делать все, чтобы помочь Гинзбургу... если ему возможно чем-то помочь.
— Нужно, видимо, заменить адвоката, — сказал Карпухин. — Есть у посольства на это деньги?
— Деньги есть, — сказал Анисимов, — но адвоката менять нет смысла, Беринсон будет делать все, что от него требуется. А деньги понадобятся, чтобы нанять частного детектива. Необходимо очень внимательно изучить свидетельские показания и заново допросить школьников и учителей.
— Разве, — сказал Карпухин, — частные детективы имеют право самостоятельно расследовать уголовные дела? Тем более когда речь идет о... смерти человека?
— Нет, конечно. Детектив нужен, чтобы помочь адвокату выработать верную линию защиты. Такие права у местных частных агентств есть, и нам нужно воспользоваться этим по максимуму.
— Вы думаете, что-то можно сделать?
Анисимов долго молчал.
— Можно, наверно, — сказал он наконец. — Для начала нужно добиться освобождения Гинзбурга под залог. Обычно, когда речь идет об убийстве, израильские судьи не выпускают обвиняемых до суда. Но в данном случае... Если убедить судью, что Гинзбург действовал по инструкции...
— Разве это и так не ясно? — вырвалось у Карпухина.
— Нет, — отрезал Анисимов. — Готовясь к разговору, я навел справки в полиции. Неофициально. Видите ли, и прокуратура, и полицейский следователь убеждены, что у Гинзбурга с Кахалани были какие-то свои отношения, и Гинзбург прекрасно знал, в кого стреляет. На самом деле — с точки зрения прокуратуры — Гинзбург как раз и хотел воспользоваться служебной инструкцией, чтобы прикрыть самое обычное убийство.
Карпухин пораженно молчал, неотрывно глядя на Анисимова, будто ожидая, что тот сейчас скажет: «Ну, я, конечно, пошутил, вы ж понимаете...»
— Не спрашивайте меня, есть ли у полиции улики в пользу такой версии, — сказал Анисимов. — Я не знаю. И это вторая причина, по которой нам нужен частный детектив. Расследование возможных связей конкретных людей — в рамках того, чем занимаются в Израиле частные сыщики.
— Можно ли устроить встречу с Гинзбургом? — спросил Карпухин.
— Думаю, полиция препятствий чинить не станет, — кивнул Анисимов. — Гинзбург — российский подданный, так что... Я уже подал соответствующее прошение, оно рассматривается.
Он посмотрел на часы.
— Мы можем выехать сейчас, — сказал дипломат. — Полицейский участок находится на улице Яркой, отсюда минут десять езды. Беринсон там с утра, а с Мейером поговорим позже...
— Мейер...
— Это частный детектив, Ноам его зовут, — объяснил Анисимов. — Поехали, Александр Никитич!
Карпухину велено было молчать и в разговор не вмешиваться. Но наблюдать и делать выводы не запрещал никто, этим он и занимался, пока Анисимов и Беринсон, с трудом понимая друг друга (адвокат, как оказалось, по-русски хотя и говорил, но с трудом, а понимал, скорее всего, хорошо если половину сказанного), объясняли Гинзбургу его права в присутствии полицейского следователя Бермана.
За прошедшие сутки Гинзбург, конечно, сильно изменился. Осунулся, это понятно, круги под глазами, тоже естественно, но произошло с ним еще нечто, сделавшее этого энергичного человека стариком, какие обычно ходят по улицам с палочкой, сидят на скамейке в Александровском саду и кормят голубей, ругая их при этом за нечистоплотность. Встретившись глазами с Карпухиным, Гинзбург едва заметно кивнул — узнал, мол, — но прямо к нему обращаться не стал, поняв, видимо, сразу, какую роль играет официальный представитель посольства, а какую — пришедший с ним за компанию посетитель.
— С разрешения полиции, — сказал адвокат (Берман кивнул), — мы обратились в частное сыскное бюро. Они... э-э... как это... пройдут по вашим знакомым.
— Зачем? — индифферентно спросил Гинзбург.
— Для создания портрета, что ли, — вмешался Анисимов. — Амос считает, что это важно для защиты.
— Нисим, — обратился Беринсон к следователю на иврите, Карпухин ничего не понял из их короткого и энергичного обмена фразами, но Берман после этого встал, произнес еще несколько слов, кивнул Анисимову с Карпухиным и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Карпухин вопросительно посмотрел на Анисимова, и тот объяснил:
— Амос сказал Берману, что ему необходимо поговорить с задержанным наедине. Следователь не мог отказать, но требовал, чтобы мы с вами тоже покинули помещение. В общем, как видите, удалось уладить...
— Михаил, — Беринсон наклонился к Гинзбургу через стол, — в таких случаях я обычно спрашиваю: намерены вы признаваться виновным? И всегда советую говорить «нет». Пусть полиция доказывает. У них обязательно есть... как это... дырка.
— Прорехи, — подсказал Анисимов.
— Да, прореха в доказательствах. И тогда я... Но сейчас это не пройдет. Тридцать восемь свидетелей, плюс две пули в электрик, плюс две пули нет в ваш пистолет. Если сказать «невиновен», это глупо, да?
— Наверно, — сказал Гинзбург.
— Расскажите, зачем вы это сделал?
— По инструкции я должен...
— Нет, — перебил адвокат, — я знаю, что именно вы должен по инструкция. По инструкция вы должен два выстрел воздух, третий — цель. Да? Вы стрелял два раз, оба — цель.
— Нет, — сказал Гинзбург, глядя на свои сжатые пальцы, — я стрелял два раза, да, и оба раза — в воздух. В третий раз... Знаете, — он перевел взгляд на Карпухина и сказал будто для него одного, — в третий раз я бы просто не выстрелил. Не могу... стрелять в человека. Это невозможно.
— Но из тела извлекли две пули, — мягко сказал Анисимов. — Одна рана была смертельной. Если вы стреляли в воздух...
— Я стрелял в воздух, — упрямо повторил Гинзбург.
— Вы знали Кахалани раньше? — адвокат решил изменить направление разговора.
— Да, — подумав, сказал Гинзбург. — То есть... Да, я его видел несколько раз. И если бы посмотрел на его лицо, когда... Но я отвлекся, он прошел мимо... Просто человек, который почему-то не показал мне сумку. Я крикнул. Он побежал. И чемодан прижимал к себе. Дальше... Стрелял в воздух.
Он замолчал, но в молчании чувствовалась недоговоренность. Карпухин не столько видел, сколько ощущал напряжение, в котором находился Гинзбург. Не то напряжение, когда охватывает страх и понимаешь, что сделанного не возвратить, жизнь сломана, ничего уже не сделать, все слова лишние, и тогда напряженно молчишь, только ждешь результата — сколько... неужели навсегда? Нет, молчание Гинзбурга и его поза почему-то убеждали Карпухина в другом — что-то он хотел сказать, но не решался. Не решался вообще или потому, что в комнате находились лишние люди, которым его слова слышать было не нужно?
Показалось Карпухину, или Гинзбург действительно бросил в его сторону быстрый, но совершенно ясный взгляд? «Надо поговорить». Поговорить или продолжить разговор? Сейчас это было невозможно. Наверно, это будет невозможно и в будущем. До суда. А после...
И тут Карпухина осенило. Что хотел, что мог сказать ему Гинзбург сейчас, даже если бы им удалось остаться наедине? Только одно имело и в его глазах, и в глазах Карпухина определенный смысл. Что-то Гинзбург знал, что-то он сделал, что-то имел за душой, не мог не иметь, не мог человек такого душевного склада столько лет просто жить, ходить на работу и не думать о ракетах, о новых идеях, типах двигателей или о чем-то другом, о чем Карпухин с его дилетантскими знаниями в ракетной технике не имел ни малейшего представления. Что-то Гинзбург придумал такое, с чем мог вернуться в Россию, в «Грозы» — не из дальней и неудавшейся жизненной экспедиции, а будто из затянувшейся научной командировки...
Я понял вас, — хотел сказать Карпухин, он даже встал с места и подошел ближе к столу, за которым сидели Гинзбург с Беринсоном, Анисимов предостерегающе поднял руку и взглядом показал, чтобы Карпухин не делал ничего лишнего, но он и не собирался, только хотел дать Гинзбургу понять, что принял его послание и сделает все от него зависящее...
Что от него сейчас зависело? Ничего.
Гинзбург монотонно повторял одно и то же, адвокат слушал с видимым интересом, кивал головой и делал какие-то пометки, а потом неожиданно захлопнул блокнот и встал, протянув Гинзбургу через стол руку. Рукопожатие оказалось безразмерно-долгим, Гинзбург держал руку адвоката в своей, будто боялся отпустить, будто этот жест — единственное, что еще связывало его с миром, уходившим теперь безвозвратно.
На лице Беринсона промелькнуло странное выражение — смесь удивления с пониманием, — сразу же сменившееся прежним невозмутимым спокойствием.
— Подумайте, — сказал адвокат. — Я приду завтра. Буду сделать все с меня возможное, чтобы... как это... изменить пресечение. Да. Мера пресечения, я иметь в виду.
Гинзбург молча кивнул.
Беринсон перешел на английский, как только они покинули стены полицейского участка.
— Я поеду сейчас к Ноаму, — сказал он, — и мы обсудим, как вести расследование. На то, что Михаила отпустят под залог, надежды мало, это убийство, а по таким делам судьи обычно не рискуют. Я очень надеюсь на то, что Берман не станет копать достаточно глубоко. Я имею в виду — по знакомству Михаила с убитым. Прокуратуре тоже невыгодно искать тут глубинную подоплеку, это только затормозит расследование, им это ни к чему. Дело предельно ясное. Защите остается одно: доказывать, что Гинзбург действовал по инструкции. Непреднамеренное убийство.
— То есть, — сказал Анисимов, — если удастся убедить суд, что Гинзбург действовал по инструкции, то его могут и оправдать?
— Вряд ли, — покачал головой адвокат. — Проблема в том, что Михаил видел Кахалани раньше. Если говорить откровенно, мы можем надеяться на три года с возможностью условно-досрочного освобождения после отбытия двух третей срока.
— Два года... — разочарованно протянул Карпухин, поняв лишь эти два слова.
— Убийство, — сказал Беринсон, — все равно ведь это убийство.
Они подошли к посольской машине, надо было прощаться — точнее, договариваться о следующем месте и времени встречи, ясно было, что встречаться им теперь придется часто. Скорее всего, каждый день.
— Да! — сказал адвокат неожиданно и, сунув руку в брючный карман, достал маленький смятый листок. — Это против правил, господа, и в другой раз я не стану...
— Что это? — потянулся к листку Анисимов.
— Сейчас, — сказал Беринсон, расправил листок на ладони, заслонившись то ли от солнца, то ли от попутчиков, подумал и протянул листок Карпухину. — Это вам. Лично.
Карпухин взял расправленную адвокатом бумагу размером с восьмушку обычного тетрадного листа. Вверху твердым почерком было написано: «For Alexander Karpukhin, privately».
— Что это? — повторил Анисимов. Карпухин повернулся к нему спиной.
На листке были две колонки чисел, в каждой колонке по шесть чисел, в основном семизначных, но были и трехзначные — в верхней строке: 493 и 185. Что это могло значить? Если Гинзбург обращался к Карпухину, а не к представителю посольства, то означать это могло только одно: написанное каким-то образом имело отношение к «Грозам». И следовательно...
— Извините, Николай Федорович, — сказал Карпухин, опуская листок в карман, — это действительно личное.
— Вообще-то, — прищурившись и с плохо скрытой угрозой произнес Анисимов, — я могу потребовать... Вы тут, мягко говоря, никто...
— Не будем спорить, — примирительно сказал Карпухин. — Скорее всего, даже наверняка, без вашей помощи мне все равно не обойтись. Но я хотел бы сначала подумать, это ведь не возбраняется?
— Вот что, — решительно сказал адвокат по-русски, — мне много дел. Я иду, а вы тут... Кстати, господа, никакого я не видел. В руке не держал. Всего хорошего. Будем на связи.
— Это что-то, связанное с «Грозами»? — понимающе спросил Анисимов, когда Беринсон отошел. — Даже если так...
— Не знаю, — откровенно признался Карпухин. — Может быть... Вы дадите мне день?
— Здесь мой мобильный телефон, — Анисимов протянул Карпухину визитку. — Позвоните сразу, когда...
— Хорошо, — кивнул Карпухин.
— Александр Никитич! — услышал он и, обернувшись, увидел бежавшую к ним Юлю.
Карпухин не возлагал надежд на свои дедуктивные способности и тем более на свои отсутствовавшие таланты в области криптографии. Но не попытаться он считал ниже своего достоинства. К тому же вопрос был, по его мнению, совсем в другом: Гинзбург передал листок именно ему, значит, предполагал, что Карпухин поймет написанное правильно. Может, на самом деле все очень просто?
Руфь плескалась в ванной, а больше никого дома не было — Роза повезла Симу в какой-то местный клуб, где собирались продвинутые подростки, демонстрировавшие друг другу свои недюжинные таланты в самых, как сказано было, разных областях человеческой деятельности. «В употреблении наркотиков, например», — заметила Руфь, на что Роза сухо отозвалась: «Это не талант, а комплекс». Мирон уехал на работу с утра, время от времени звонил и спрашивал, что слышно о Гинзбурге, будто тот был его давним приятелем.
Карпухин расправил листок на столе, пригладил ладонью и долго внимательно изучал столбики чисел, ничего не говорившие ни его сознанию, ни, по-видимому, интуиции, поскольку она и не думала подавать голос. Что-то простое, повторял он про себя,' что-то очень простое...
Это не шифр, для шифрованного текста здесь слишком мало чисел, если только не принять, что каждое число соответствует какому-то блоку сведений, и если так, то без кодовой таблицы делать тут нечего.
О чем хотел бы Гинзбург сообщить человеку, связанному с «Грозами»? Он, конечно, надеется, что выйдет на свободу, но понимает, насколько эта надежда эфемерна, и значит... Карпухин с самого начала, только взяв в руки листок, подумал, что Гинзбург хочет, чтобы в «Грозах» узнали о его новых идеях, о том, с чем он мог бы прийти к Карелину. Однако двенадцать чисел — не описание идеи, это тоже понятно.
Значит, сведения о месте, где хранится информация. Это тоже пришло Карпухину в голову практически сразу. Вопрос в том...
Компьютер. Конечно, Гинзбург все хранил в своем компьютере — на жестком диске или на «сидишках». Прощаясь недавно с Юлей у дома Гинзбургов, Карпухин спросил ее, конечно, есть ли у свекра компьютер. Естественно, ответ был положительным: лет еще семь назад он приобрел в кредит лэптоп и возился с ним все время, когда бывал дома.
Попытавшись что-то скомбинировать из двенадцати чисел и поняв, что заниматься этим можно до морковкина заговения, Карпухин решил все-таки обратиться за помощью к Юле, хотя и понимал, что, скорее всего, нарвется на отказ.
— Юля, — сказал он, услышав в трубке звонкий голос, — это Карпухин.
— Да, — сказала она, — извините, я разговариваю с Берин-соном по другому телефону.
— Есть что-то новое?
— Нет, извините...
— Я перезвоню.
Не ответив, Юля отключила связь.
Не будет она говорить со мной, понял Карпухин. Ни она, ни Маша, жена Гинзбурга, ни, тем более, сын, с которым, похоже, говорить было и вовсе бессмысленно. Карпухин сложил листок, спрятал в бумажник и принялся надевать сандалии, крикнув:
— Руфочка, я поеду к Гинзбургам в Тель-Авив! Когда вернусь — не знаю.
— Не заблудись! — отозвалась Руфь, прикрутив воду.
Вообще-то, Карпухин рисковал — дома у Гинзбургов он мог застать одного Игоря или вовсе никого не застать, но разговаривать по телефону тоже не было смысла, и ему повезло: дверь открыла Юля, а за столом в гостиной расположился мужчина лет тридцати, совершенно лысый, но с коротенькой черной бородкой клинышком. На мужчине была майка с изображением башен-близнецов и надписью REMEMBER и мятые длинные шорты — типичная израильская летняя одежда. На столе лежал раскрытый ноутбук, на экране которого Карпухин разглядел довольно мелкий ивритский текст.
— Это Ноам Мейер, частный детектив, — сказала Юля. — Он не понимает по-русски, и вообще-то...
— Я не помешаю, — быстро сказал Карпухин. — Если что-то очень важное, вы мне переведете? Потом... у меня к вам будет одно дело... Важное.
Юля показала Карпухину на диван, и он сел, оказавшись у детектива за спиной, но зато на глазах у Юли, пожелавшей, видимо, не выпускать гостя из поля зрения.
Мейер заговорил о чем-то, Юля слушала и коротко отвечала, в промежутках между ответами успевая сообщать Карпухину короткими фразами:
— Маша в полиции, дожидается свидания... Игорь с Аркашей гуляют на набережной... Я им сказала, чтобы до вечера не возвращались... Судья не разрешил отпустить под залог... Дал полиции три дня...
Мейер быстро пробежал пальцами по клавиатуре, потянулся и, обернувшись к Карпухину, вежливо, но твердо, произнес фразу, на которую Юля сразу же ответила — коротко, но, видимо, исчерпывающе.
— Он спрашивает, — объяснила Юля, — как давно вы знаете Мишу и имеете ли информацию, способную помочь... Я сказала, что вы ничего не знаете, и это ведь так на самом деле?
Карпухину хотелось сказать, что Юле не следовало бы отвечать за него, он и сам может...
— Да, — сказал он. — Ничего, к сожалению. Ему удалось что-нибудь выяснить?
— Нет, — покачала она головой.
Это было не так. Карпухин чувствовал по ее не очень уверенному голосу, что детектив сообщил ей какую-то информацию, но она не считала нужным делиться ею с кем бы то ни было, особенно с этим человеком, который неизвестно откуда взялся и неизвестно чего хотел.
— Юля, — мягко сказал Карпухин, — думаю, если бы вы спросили Михаила Яновича...
— Потом, — сказала она. — Поговорим, когда он уйдет.
Мейер действительно скоро ушел, задав еще несколько вопросов и вежливо попрощавшись с Карпухиным — пожатие оказалось таким крепким, что Карпухин еще минуту потом потирал занемевшую правую руку.
— Будете чай? — спросила Юля и, не дожидаясь ответа, вышла в кухню. Карпухин осмотрелся. Он уже был здесь утром, за прошедшее время ничего не изменилось, и лэптопа Гинзбурга, конечно, не было видно, хорошо, если бы Юля позволила осмотреть его кабинет, но она настроена явно не...
— Пожалуйста, — сказала Юля, внеся на подносе две чашки чая и блюдо с нарезанным яблочным рулетом. — Извините, что я с вами так резко... Я плохо понимаю, на каком я свете...
— Да, — пробормотал Карпухин. — Он, этот сыщик... действительно ничего не нашел?
— У него пока было мало времени... Но кое-что... Оказывается, Миша знал этого... электрика. С этим ничего не поделаешь, и это будет у обвинения одной из главных... ну, вы понимаете... Он приходил в школу несколько раз, Миша его пропускал, а потом, когда тот уходил, они довольно долго о чем-то разговаривали у школьных ворот. Одни говорят — мирно. Другие — что возбужденно, спорили о чем-то. Обвинение будет за это держаться.
— Да, — сказал Карпухин. — Это плохо. Может, они встречались и в другое время, и в другом месте?
— Это Ноам будет еще выяснять, но ему кажется, что таких встреч не было.
— Кажется? — с недоверием спросил Карпухин. Слово это в устах сыщика было совершенно неуместно. Либо у него есть информация, либо нет. Что значит — «кажется»?
— Он очень ответственный человек, — сказала Юля, сев за стол напротив Карпухина и глядя на него со странным выражением то ли недоверия, то ли желания понять, что перед ней за человек, какое отношение он имеет к ее свекру и насколько ему вообще можно доверять. — Очень ответственный, — повторила она, и, приняв какое-то решение, продолжила: — Двое учеников сказали ему, что видели, как Миша и этот... сидели в кафе на углу Игаль Алон и Хаганы, это в двух кварталах от школы. Неизвестно, сказали ли они полицейским то же самое, они говорят, что нет, их не спрашивали. Но...
— Понимаю, — огорченно произнес Карпухин. Он не ощущал вкуса чая, пил что-то и что-то ел, думая совсем о другом. — Вы полагаете, Юля, между ними действительно могло возникнуть... недоразумение?
— Вы не знаете Мишу, — устало сказала Юля. — Вы его совсем не знаете, иначе не говорили бы так. Он... Ну, во-первых, он плохо знает иврит, как он стал бы говорить с этим... — Карпухин отметил, что за все время разговора Юля так ни разу и не произнесла имени убитого. — Во-вторых, что между ними общего? О чем им разговаривать? И еще. Миша ни разу не говорил дома, что был в кафе... с кем бы то ни было. Он домосед, понимаете? Работа... Миша ее не любил, но нужно же было как-то зарабатывать, а для мужчины предпенсионного возраста, да еще без профессии...
— Без профессии, — повторил Карпухин.
— Конечно! — воскликнула Юля. — Кому здесь нужна его профессия?
— Извините, Юля, — сказал Карпухин, — но ваш свекор был в России одним из лучших специалистов по ракетным двигателям. Он работал в НПО «Энергия», а туда брали самых-самых.
— Послушайте, я же не отрицаю, что Миша гений! Но в Израиле нужны не гении, гениев тут своих хватает. Ну кто бы его взял в «Рафаэл» или «Таасия авирит», это смешно, там проверки аж до пятого колена, русских туда не берут, Миша бился-бился, его и слушать не стали, и это не дискриминация, как пишут русские газеты, это нормальная работа органов безопасности. Скажите, кто бы взял в ту же «Энергию» приехавшего из Штатов на ПМЖ гения, если бы о нем было известно, что он там работал на ЦРУ или имел с ЦРУ какие-то контакты перед отъездом?
— Вы хотите сказать... — начал Карпухин.
— Конечно! Когда мы уезжали, Мишу раза четыре вызывали на Лубянку, о чем-то с ним беседовали, он никогда не рассказывал... А здесь в аэропорту, когда мы только прилетели, всех мужчин... почему-то только мужчин, женщин не трогали... вызывали в какой-то кабинет и спрашивали, не имели ли они в России контактов с ФСБ, ГРУ и кем-то там еще, не знаю.
— И Михаил Янович сказал...
— Он же такой! Или молчит, как партизан, или говорит чистую правду и ничего, кроме правды. А сказать «нет», если на самом деле «да», он просто физически не в состоянии. Его спросили, и он сказал, что на такие вопросы отвечать не будет. Как вы думаете, после этого его могли взять на работу туда, где делают ракеты?
— М-да... — Карпухин передернул плечами. Получалось, что Гинзбург сам перекрыл себе все ходы-выходы, и в том, что ему так и не довелось увидеть вблизи старт израильской ракеты, мог винить только себя?
— Но ведь Миша... Михаил Янович не мог жить без... И он наверняка, если не в этом, как его... «Рафаэле»... так дома работал над своими идеями, верно?
— А что? — с вызовом сказала Юля. — Может, и работал.
— Послушайте, — примирительно произнес Карпухин. — Я не из ГРУ, не из ФСБ, я здесь не для того, чтобы... ну, я понимаю, о чем вы подумали.
Он достал из кармана помятый листок и положил на стол.
— Это, — сказал он, — передал мне сегодня Михаил Янович. Он не мог сделать это прямо, передал адвокату, но здесь стоит моя фамилия, видите? И Беринсон отдал листок мне.
Юля взяла бумагу в руки, приблизила к глазам («Неужели она так близорука? — подумал Карпухин. — Никогда не сказал бы»), прочитала столбики чисел, покачала головой, положила листок на стол и сказала:
— Думаете, шифр? Чепуха, Миша терпеть не может всякую конспирацию.
— Тем более, — кивнул Карпухин. — Я тоже думаю, что это не шифр. В голову приходит только одно: на его компьютере могут быть или директории с такими названиями, или...
— Иными словами, — оборвала его Юля, — вы хотите, чтобы я вам показала Мишин лэптоп и позволила там копаться, потому что Миша...
— Если бы это не было чрезвычайно важно, Михаил Янович не стал бы...
— А может, эти числа не имеют к Мишиному компьютеру никакого отношения?
— Не знаю, — терпеливо сказал Карпухин. — Как по-ва-шему, к чему это может относиться, если не к компьютерным данным?
Юля долго молчала, передвигала чашку с места на места, смотрела куда-то в сторону, Карпухин никак не мог поймать ее взгляд.
— Пойдемте, — сказала она наконец. — Только быстрее. Маша может вернуться в любую минуту, и если она увидит, что мы... Для нее все, что делает Миша по его работе, — табу, так повелось еще с тех времен...
Карпухин встал и пошел следом за Юлей в одну из спален, дальнюю от гостиной, у Розы тоже были такие спальни, будто клетушки, в которые, кроме двуспальной кровати и шкафа, с трудом можно было запихнуть пару стульев или тумбочку. В комнате Гинзбурга, однако, места было побольше, потому что кровать оказалась односпальной, узкой, а шкаф — маленьким, на одного человека. «Странно, — подумал Карпухин, — они что, спят с женой в разных комнатах?» Правда, он тут же заметил, что кровать лишь выглядит односпальной, из-под нее можно было выдвинуть вторую такую же, Карпухин видел такие диваны, а кровать — впервые. Экономия места, да...
Задавать Юле неосторожные вопросы он не стал, присел на пластиковый стул у узкого письменного стола. Компьютера в комнате не было, Юля выдвинула нижний ящик и вытащила лэптоп. Раскрыв крышку, положила лэптоп на стол перед Карпухиным.
— Вот, — сказала она. — Честно говоря, я впервые взяла эту машинку в руки, Миша никому не позволяет... У нас с Мужем свой компьютер, он в нашей комнате, но это, в основном, для Аркаши, там игры, Миша никогда им не пользовался...
— Да-да, — нетерпеливо сказал Карпухин и нажал на клавишу включения. Пошла программа загрузки, Юля отошла немного в сторону, чтобы видеть экран из-за его спины, она не собиралась оставлять его здесь одного.
На экране появилось светлое окошко с пустым полем и надписью на английском: «Введите личный код доступа».
— Ну вот, — сказала Юля из-за спины Карпухина. — Я же говорю, без Миши тут ничего не сделаешь.
Карпухин положил рядом с клавиатурой листок и аккуратно набрал число из левой верхней строчки. Несколько секунд ничего не происходило, и он подумал было, что...
Мысль утонула, не завершившись, экран мигнул, и одна за другой начали появляться иконки на фоне черного неба, далеких немигающих звезд и летевшего в даль фотонного звездолета, похожего на тот, что много лет назад Карпухин видел на картинке-иллюстрации к первой книге братьев Стругацких «Страна багровых туч». Почему-то всплыли в памяти стихотворные строчки, которые, как ему казалось, он давно забыл, хотя в детстве повторял много раз, будто волшебное заклинание:
Он, должно быть, произнес эти строчки вслух, потому что Юля переспросила:
— Что вы сказали?
— Нет, ничего, — Карпухин рассматривал иконки, читал названия, искал что-нибудь такое...
«Word»... «Photoshop 7.0»... Какие-то текстовые файлы со странными названиями: Goch, Foch, Moch... Что бы это значило?
Карпухин кликнул дважды по иконке с надписью Goch, и вместо программы всплыл квадратик все с той же надписью «Введите личный код доступа».
Надо было подумать. Это могло быть второе число из списка, но могло быть и десятое. Программе все равно, входит ли требуемое число в какой-то список. Если ошибиться дважды, вход будет заблокирован окончательно — точнее: может, да, а может, нет, но надеяться на то, что повезет, не следовало.
Громко вздохнув, Карпухин принялся медленно набирать число, стоявшее на второй строчке слева.
— Нет, — сказала Юля за его спиной.
— Нет? — переспросил он, и пальцы повисли над клавиатурой.
— Джи, — сказала Юля, — следует в алфавите после Эф. А там есть еще Аош, вон видите, вверху слева, а ниже — Бош...
— Похоже, вы правы, — пробормотал Карпухин. — Сколько таких иконок? Одна, две, три... Семь. Чисел все равно больше.
— Одно уже использовали, — напомнила Юля.
— Да-да. Но все равно четыре числа лишних. Какие?
— Логически — по алфавиту, нет?
Карпухин покачал головой, но спорить не стал. Права Юля или нет, проверить можно было только экспериментально. Подведя мышку к иконке Aoch, Карпухин вызвал к жизни квадратик с требованием ввести код и аккуратно набрал семь цифр второго числа в левой колонке.
«Неправильный код, — появилась надпись. — Попробуйте еще раз. Вторая попытка из трех».
— Я так и думал, — сказал он. — Если три раза не получится...
— Значит, первое число справа, — сказала Юля.
И опять Карпухин не стал спорить. Могло быть так, могло быть иначе.
— Йес! — воскликнула Юля, когда экран стал черным, а потом возникла обычная вордовская страница и на ней текст с заголовком: «Идеи». Впрочем, только это слово и оказалось понятным, дальше следовали крючки, загогулины, квадратики — абракадабра, разобраться в которой Карпухин не смог бы даже под дулом пистолета.
— Ну вот... — сказал он разочарованно. — Тут и пароль не поможет.
— Да ну... — сказала Юля с легким оттенком презрения. — Пустите-ка меня.
Она постучала Карпухина по плечу, и он встал с ощущением бессмысленности происходящего. Ничего тут не прочитать, ничем Гинзбургу не помочь, глупо все это просто неимоверно...
Юля села на его место, мышка быстро забегала по меню, всплывали какие-то обозначения, которые Карпухин читать не успевал, шрифт был слишком мелким, Юля зачернила текст, что-то нажала, и значки будто по волшебству изменились.
«Здесь изложены, — прочитал Карпухин, — основные идеи и принципы. Главное соображение, которое я принял во внимание...»
— Как вам удалось? — спросил он.
— Да ну, — повторила Юля. — Проще пареной... Миша просто выбрал другой шрифт, не из тех, что поддерживается системой по умолчанию. Надо было инсталлировать все шрифты из памяти.
Действительно, как просто, мог бы и сам догадаться.
— Вы хотите читать прямо сейчас? — спросила Юля. — Видите ли, мне нужно в детский сад, забрать Аркашу...
Она не хотела оставлять Карпухина одного в квартире и, конечно, не собиралась давать ему с собой компьютер свекра.
— Может, мне пойти с вами? — спросил Карпухин. — Это не займет много времени?
— Нет, — сказала Юля. — Но скоро вернется Маша. Удивляюсь, что она не звонит. Я сама ей позвоню...
Юля быстро вышла и вернулась, Карпухин даже не успел сесть перед лэптопом.
— Маша? — говорила Юля в трубку. — Вы еще там?.. Да, я как раз собираюсь. Что они?.. Понимаю. Я поеду за Аркашей, а потом... Договорились.
— Вам не кажется, — сказал Карпухин, когда Юля закрыла крышку телефона и положила аппарат на стол, — что полиция может заинтересоваться компьютером Михаила Яновича, и надо бы, по идее...
— Нет, — резко сказала Юля. — Я вас поняла, но не думаю, что этот следователь... Послушайте, тут судьба решается, а вы...
Карпухин подумал, что эта женщина, видимо, не так уж хорошо знает своего свекра, если полагает, что для него судьба идей менее важна, чем собственная человеческая судьба. С другой стороны... Кто он такой, чтобы что-то здесь решать или хотя бы о чем-то просить. Будь его воля, он забрал бы лэптоп с собой, отправился в посольство, там быстро бы переписали информацию с диска, а разбираться можно уже потом... и не исключено (хотелось на это надеяться), что вместе с Гинзбургом.
— Извините, — сказал он. — Единственное, о чем бы я хотел вас просить... Не позволяйте, по мере возможности, кому бы то ни было пользовался...
— Не беспокойтесь, — холодно отозвалась Юля.
— Извините, — еще раз сказал Карпухин и направился к выходу.
— Листок, — сказала она ему вслед.
— Что? — Карпухин сделал вид, что не понял.
— Листок с числами, — пояснила она. — Вы забрали его
— А это, — жестко сказал Карпухин, — моя личная собственность. Не забудьте, Юля, что ваш свекор передал листок мне, у меня он и останется.
Ей хотелось самой покопаться в текстах? Зачем? Из любопытства? Или в ее желании завладеть кодами было еще что-то, Карпухину пока непонятное?
Не прощаясь, он вышел за дверь и тихо притворил ее за собой.
— Приезжайте, — сказал Анисимов, когда, выйдя от Гинзбургов, Карпухин связался с работником посольства по мобильному. — Вся информация сходится ко мне, и лучше нам не суетиться... пока.
— Вы говорили с детективом? — поинтересовался Карпухин.
— Приезжайте, — повторил Анисимов, не желая, видимо, ничего сообщать по телефону.
До посольства пришлось добираться на двух автобусах, Карпухин чуть было не сел в тот, что шел в противоположную сторону, но вовремя сориентировался и перешел улицу. С утра он ничего не ел, в желудке урчало, начала напоминать о себе застарелая залеченная язва, нужно было обязательно что-нибудь бросить в рот, и Карпухин купил в кафе рядом с посольством завернутую в полиэтилен длинную булку с брынзой, помидором и огурцом. Оказалось необыкновенно вкусно, и он успел съесть импровизированный обед до того, как вошел в холл посольства, где его поджидал Анисимов и сразу повел в свой кабинет.
— Что вы будете? — спросил он Карпухина, показывая жестом на стул перед овальным столом. — Омлет? Пиццу? Может, борща хотите? Я закажу, нам принесут из кухни.
— Спасибо, — отказался Карпухин. — Я только что поел. Кофе бы с удовольствием.
— Кофе так кофе, — с некоторым удивлением отозвался Анисимов. Заказ он все-таки сделал, позвонив по телефону, и молчал, пока не появилась официантка с подносом — к удивлению Карпухина, это была не русская девушка, а типичная восточная красавица, уроженка, скорее всего, Йемена или Ирака.
— Я жду сообщений, — сказал Анисимов, принявшись с завидным аппетитом есть пиццу. — Должен позвонить Мейер, он сейчас в школе, если, конечно, не отправился куда-нибудь в другое место.
Пока Анисимов ел, Карпухин позвонил домой — Руфь с Симочкой ждали его звонка, волновались, конечно, — за него почему-то, а не за Гинзбурга, и от волнения отправились на пляж, где уже успели несколько раз искупаться, но волны сегодня не маленькие, и похоже, спасатели скоро начнут выдергивать купальщиков из воды, а вода замечательная, просто парное молоко... И вообще, ты когда собираешься возвращаться, скоро вечер уже?..
До вечера было, вообще говоря, еще достаточно времени, Карпухин не стал вдаваться в объяснения, сказал, что позвонит, когда сядет в поезд, и отключил связь. Анисимов говорил по мобильному на иврите — хмуро и односложно.
— Это Мейер, — сказал Анисимов. — Едет сюда.
— Он что-то узнал?..
Анисимов покачал головой, призывая Карпухина к спокойствию. Сообщение о том, что удалось обнаружить в лэптопе Гинзбурга, дипломат выслушал с видимым равнодушием, хотя за напускным спокойствием угадывалось напряжение и какая-то работа мысли, что-то, о чем можно было только догадываться, а догадываться Карпухин не хотел, он хотел знать. Четверть часа до появления детектива они провели в совершенно незначащих разговорах, содержания которых Карпухин потом так и не смог вспомнить.
Мейер вошел быстрым шагом и, что Карпухину показалось странным, в руках его ничего не было — ни сумки, ни даже тетрадки или блокнота. Он всю собранную информацию держал в памяти или, напротив, информации оказалось так мало, что и записывать не стоило?
Удобно усевшись и положив локти на стол, детектив быстро заговорил по-английски. Переводя взгляд с Анисимова на Карпухина, он, должно быть, воображал, что они оба все понимают. На самом деле Карпухин улавливал каждое пятое слово и не решался соединять их вместе, представляя, насколько составленная им фраза могла отличаться от сказанной и насколько превратно он мог понять смысл. Лучше пока просто слушать.
Анисимов время от времени кивал, задавал короткие вопросы, на которые получал, как казалось Карпухину, длинные и сбивчивые ответы. Так продолжалось минут двадцать, после чего Мейер неожиданно встал, кивнул Анисимову с Карпухиным — каждому в отдельности, Анисимову с уважением, Карпухину равнодушно — и быстро вышел из комнаты, будто получил по телефону срочный вызов, хотя разговор, или, точнее, монолог ни разу не был прерван телефонным звонком.
Карпухин вопросительно посмотрел на дипломата и сказал:
— Что это с ним? Почему он вдруг ушел?
— Что? — переспросил Анисимов, думая о чем-то своем. — А, вы о Мейере... Он замечательный сыщик, действительно, не ожидал...
— Послушайте, — раздраженно сказал Карпухин. — Я не очень хорошо понимаю английский...
— Я забыл, извините. Видите ли, Александр Никитич, Мейер обнаружил странную вещь... Пошел разбираться, и если ему удастся что-то доказать... Он разговаривал со школьниками, которые были в тот момент во дворе. С двумя учителями. Они ничего не видели, потому что находились в вестибюле школы неподалеку от выхода во двор, но слышали многое, вот они-то и еще двое школьников...
Анисимов сделал паузу, соображая, видимо, как точнее сформулировать мысль, и Карпухин физически ощутил, как в его груди что-то сжалось, отчего вверх, к горлу начал подниматься поршень, и дышать стало трудно, он вынужден был подняться, и давление не то чтобы прекратилось, но стало меньше, будто из воздушного шара выпустили воздух.
— С другой стороны, — продолжал Анисимов, — в школьном дворе хорошее эхо, это Мейер тоже не отрицает, он сам проверил, крикнул пару раз...
— О чем вы говорите? — нетерпеливо сказал Карпухин.
— Четверо свидетелей — двое учителей и два школьника — утверждают, что слышали не два выстрела, а три или даже четыре. Причем — Мейер обратил на это внимание — именно эти свидетели не видели самого... гм... инцидента. Учителя, как я уже сказал, находились в холле, а ученики — один из десятого класса, другой из девятого — стояли в дальнем конце двора, спиной к воротам и забору, о чем-то спорили и обернулись, когда все уже было кончено.
— Ну и что это нам дает? — с недоумением спросил Карпухин. — Вы говорите — эхо. И выстрелов было два.
— Два, — согласился Анисимов. — Две пули в теле убитого. Гинзбург стрелял два раза. Но почему он утверждает, что стрелял в воздух?
Карпухин все еще не понимал.
— Почему эхо слышали только те, кто не видел, как все происходило? — продолжал Анисимов. — Не было ли это психологической ловушкой? Вы видите, как человек бежит, поднимает пистолет и дважды стреляет. Вы видите своими глазами, что выстрелов — два. А если слышите, что больше, то подсознательно решаете, что это эхо или вам просто кажется, или вовсе не обращаете на лишние звуки внимания. Но те, кто ничего не видит, а только слышит, воспринимают происходящее иначе... Вы меня понимаете?
— Погодите, — недоумевал Карпухин, — вы что же, хотите сказать, что на самом деле Гинзбург выстрелил не два, а три или даже четыре раза? Но это абсурд! В его пистолете не хватает двух патронов, это установлено!
— Да, Гинзбург выстрелил дважды, сомневаться не приходится. И если было все-таки четыре выстрела... Послушайте, не нужно воспринимать это слишком серьезно. Безумная версия, да. Но надо проверить и отбросить. Если это не эхо и стрелял еще кто-то...
— Чушь, — пробормотал Карпухин. — Кто еще? Там никого не было, кроме Гинзбурга и этого электрика... Не хотите же вы сказать, что он сам...
— Нет, конечно, — удивился Анисимов. — Как мог электрик стрелять себе в спину и затылок? Да и не видел этого никто.
— Не понимаю, — удрученно сказал Карпухин. — Извините, но что-то сегодня с моей способностью воспринимать события...
— Давайте выпьем кофе, — предложил Анисимов, — и поговорим о чем-нибудь постороннем. Дождемся звонка Мейера, а потом...
Так они и сделали. Детектив позвонил, когда дипломат рассказывал Карпухину очень длинную историю, приключившуюся с одним из его родственников, работавшим в перестроечные годы на большом химическом комбинате. История была интересна тем, что в ней, похоже, присутствовало настоящее привидение, которое, как предполагал Карпухин, должно было оказаться или уволенным когда-то директором, или не принятым на работу специалистом — тот и другой мстили таким странным образом несостоявшимся сослуживцам. Трижды звонила Руфь, спрашивала, как идут дела и когда Карпухин собирается возвращаться. «Как только, так сразу», — отвечал он.
Мейер говорил по-английски, и из английских же фраз Анисимова Карпухин понял лишь, что, похоже, ничего нового остаток дня не принес.
— Ну что? — спросил он, когда Анисимов отключил связь. — Мейер едет?
— Нет, — покачал головой Анисимов. — Нет смысла, ничего больше того, что нам уже известно, ему пока узнать не удалось.
— Значит, — разочарованно произнес Карпухин, — версия о лишних выстрелах...
— Вы что, серьезно ее восприняли? — удивился Анисимов. — Чепуха, конечно. Когда опрашиваешь свидетелей, тем более если это школьники с богатым воображением, еще и не такое услышишь. Все на сегодня, Николай Семенович, поезжайте домой — вы в Нетании остановились? Я вас отправлю на посольской машине, если, конечно, в гараже есть свободная, подождите, я узнаю.
Свободная машина в гараже нашлась, и водитель, к радости Карпухина, оказался неразговорчивым, а может, просто устал задень, вопросов не задавал и на вопросы не напрашивался, доехали они до дома за сорок минут, пробки уже кончились, и трасса Аялон была свободна.
Дома Карпухин сбросил цивильную одежду, полез под душ, а когда вылез, стоял уже на столе «легкий ужин по-израильски», которым можно было накормить роту солдат (в российской армии — уж точно). Руфь с Розой ни о чем не спрашивали, а Мирон смотрел телевизор — показывали футбольный матч каких-то европейских команд — и находился в полной отключке от всего земного.
Накладывая на тарелку салаты и пробуя понемногу от каждого, Карпухин рассказал о перипетиях этого длинного и в общем-то не удавшегося дня.
— Листок с числами, — сказала Руфь, — он у тебя с собой?
— Да, — кивнул Карпухин. — Юле я его не оставил.
— Почему? — спросила жена.
— Не знаю, — пожал плечами Карпухин. — Ты права, конечно: она могла бы найти пока какие-то, может быть, важные файлы, и если бы они действительно оказались важными для дела, то скрывать от нас не стала бы. Ты права, конечно...
— Я ничего такого не говорила...
— Что, я тебя не знаю? Твой вопрос... Но я не оставил ей чисел. Не знаю почему, но так показалось мне правильнее.
Поговорили еще о чем-то, Мирон, отвлекшийся наконец от футбола, сразу переключился на новости, хорошо хоть по русскому каналу, и Карпухин узнал, что дело об убийстве школьным сторожем невинного человека для полиции никакой сложности не представляло и, собственно, его можно уже считать завершенным, хотя, как сказали нашему корреспонденту, остались кое-какие нюансы, но все это мелочи, и дело будет передано в суд в ближайшее время. В кадре появилась школа, директор, сказавший в камеру несколько слов о том, как сейчас напряжены у всех нервы, но охранник должен быть все-таки человеком выдержанным и ответственным, и то, что случилось, ужасно, конечно, но все будет по справедливости. Какая-то бойкая девица взяла интервью у жены подозреваемого, и Карпухин впервые увидел Машу Гинзбург вблизи: широкое лицо, будто в предках этой женщины были казахи или киргизы, короткая стрижка, строгий темный костюм, выражение испуга, будто она не понимала толком, на каком находится свете и чего хотят от нее сгрудившиеся вокруг люди с микрофонами.
— Невиновен он... невиновен... не мог Миша муху убить... — повторяла она на разные лады, и ничего больше репортерам узнать от нее не удалось.
— Вот пристали! — с досадой сказала Роза. — Видят же, что женщина в шоковом состоянии.
— Каждый делает свою работу, — назидательно сказал Мирон.
Спать легли пораньше, Карпухин хотел с утра съездить к Гинзбургам — он уже договорился с Юлей, что она будет его ждать, хотя и не знает, о чем, собственно, разговаривать.
Поехать с утра, однако, пришлось не к Гинзбургам, а в посольство. Не в посольство даже — Анисимов почему-то назначил встречу в кафе «Тмарим» на углу Алленби и Бен-Иегуды: пока, мол, вы приедете, мы тут обсудим кое-какие вновь открывшиеся обстоятельства. С кем обсудим? Почему в кафе? Карпухин не стал спрашивать, собрался быстро, на поезде доехал до станции «Хагана», а потом четвертый автобус все-таки застрял в пробке, и минут двадцать Карпухин нетерпеливо выглядывал вперед поверх голов пассажиров, более терпеливых, чем он. Вышел на остановку раньше и оказался прав: в кафе он вошел, когда его «четверка» только показалась на повороте.
Анисимов сидел за столиком в дальнем углу и махнул Карпухину, когда тот вошел и стал вглядываться в сумрак помещения. Дипломат был не один — напротив него (Карпухин видел только затылок и потому не узнал сразу) сидел Мейер.
Поздоровались, Анисимов подал знак, и перед Карпухиным немедленно оказался высокий бокал с капуччино и большой круасан на плоской пластиковой тарелочке.
Кроме них в кафе почти никого не было — только парочка за столиком у входа тихо беседовала о чем-то своем, интимном и никому больше не интересном.
Лицо детектива сначала показалось Карпухину непроницаемым, но это был, похоже, эффект полумрака — на самом деле взгляд Мейера был жестким, а выражение лица определенно говорило о том, что он пришел к определенному выводу и никакие возражения его с места не сдвинут. Анисимов сказал, перегнувшись к Карпухину через стол:
— Ноам обнаружил чрезвычайно важную улику, и мы все утро говорили о том, надо ли сообщать об этом следователю немедленно или лучше подождать, пока Ноам не закончит собственное расследование. Он не хочет неприятностей с полицией, я его понимаю, но если просто передать Берману улику в том виде, как она известна сейчас, вся работа Ноама может пропасть втуне, поскольку заниматься этим всерьез полиция не станет, а руки Мейера окажутся связаны ровно в тот момент, когда...
— Да-да, — нетерпеливо сказал Карпухин, — я понимаю. Что за улика?
Анисимов допил кофе и потер пальцами виски, будто включал в голове некие дополнительные мощности.
— Ноам исходил из того, что Гинзбург говорил правду...
— Конечно, он говорил правду, — раздраженно сказал Карпухин, — зачем ему врать?
— Спокойно, — Анисимов коснулся ладони Карпухина своими пальцами и отдернул руку, будто ощутил удар электрическим током. Он хотел продолжить, но в кармане Карпухина заиграл мобильник. Звонила Юля — похоже, очень чем-то недовольная.
— Вы собирались заехать к нам, — сказала она, — я больше не могу ждать, мне на работу.
— Так получилось, извините, — сказал Карпухин. — Что у Михаила Яновича?
Вопрос был дурацкий, но другого не придумалось, и он ведь действительно хотел знать о Гинзбурге: как прошла ночь, например, и что будет сегодня.
— Ничего, — сказала Юля. — Маша и Игорь сейчас в полиции, добиваются свидания, с ними адвокат. Никаких действий на сегодня не намечают. Похоже... — она помолчала, — похоже, там решили, что все уже доказано. Вы видели вчерашние новости?
— Да, — сказал Карпухин с сожалением. Лучше бы он их не видел.
— Для них все ясно.
— Вы... — Карпухин хотел спросить, пробовала ли Юля разбираться в компьютерных кодах свекра, но не стал ничего говорить в присутствии Анисимова.
— В общем, я ухожу, — закончила разговор Юля, — и если вы хотите еще... я имею в виду, поработать с компьютером, позвоните мне после четырех, когда я вернусь домой.
Почему-то ей тоже было важно знать, что спрятал свекор в своих файлах. С чего бы она иначе...
— Это... — сказал Анисимов, когда Карпухин спрятал телефон.
— Юлия, невестка Михаила Яновича, — напомнил Карпухин.
Продолжать он не стал, Анисимов открыл было рот, чтобы задать вопрос, но ход мысли его изменился, и он продолжил с того места, на котором остановился:
— Ноам вернулся в школу, это было вечером, солнце уже заходило, и очень хорошо обозначились малейшие трещины в штукатурке... я имею в виду — в здании школы. Он оценил, куда примерно могли попасть пули, если Гинзбург стрелял поверх голов — то есть так, как он утверждает. Ноам поднялся на третий этаж, там довольно широкий карниз, к счастью. Он вылез из окна и... Короче, ниже одного из окон фасада он обнаружил отверстие и в нем — очень сильно деформированную пулю.
— Что?! — поразился Карпухин.
— Пулю, — повторил Анисимов. — Ноам ее выковырял, хотя, по-моему, лучше было оставить как есть, пусть бы полиция сама...
Должно быть, детектив все-таки что-то понимал по-русски, потому что, услышав сказанное Анисимовым, поднял на него гневный взгляд и разразился довольно длинной тирадой, из которой Карпухин понял только два слова: «время» и «расследование».
— О'кей, — произнес Анисимов, внимательно выслушав сыщика, и, переведя взгляд на Карпухина, продолжил:
— Он говорит, что Берман свою версию нашел и будет ее придерживаться, так что... Короче, пулю он положил в пластиковый мешочек и запечатал своей печатью... Отверстие от второй пули ему пришлось искать довольно долго, уже в темноте, точнее, при свете фонарей. Оно оказалось выше окон третьего этажа, метрах в трех правее места, где он нашел первую пулю.
— То есть вы хотите сказать...
— Не я, а Ноам.
— Хорошо, Ноам. Он хочет сказать, что Гинзбург стрелял не дважды, а четыре раза? Это абсурд!
— Вы все еще не понимаете, — с сожалением констатировал Анисимов. — Ноам совершенно определенно выяснил, что было четыре выстрела. Две пули угодили в здание школы, две — в тело убитого. Гинзбург стрелял дважды — в этом нет никаких сомнений. Значит, кто-то сделал другие два выстрела. Вы помните, что некоторые свидетели показали, будто слышали...
— Да-да, — нетерпеливо сказал Карпухин. — Все подумали, что это эхо. Вы хотите сказать... то есть Ноам хочет сказать, будто где-то находился в это время второй стрелок, который...
— Не где-то, — покачал головой Анисимов, — а за школьным забором, в месте вполне определенном, откуда только и можно было выстрелить так, чтобы попасть электрику в спину и затылок. Ноам приехал к школе сегодня рано утром, вчера искать было уже бессмысленно, темно... Да, и нашел гильзу от «Беретты». Одну, к сожалению. Вторую убийца — я имею в виду истинного убийцу — поднял и унес, или она до сих пор лежит в траве, Ноам просто не сумел ее найти. И картина складывается такая: кто-то с пистолетом стоял за школьным забором. Когда электрик бросился от Гинзбурга наутек, тот сделал два выстрела в воздух, а человек за забором, хорошо прицелившись, уложил Кахалани на месте, подставив Гинзбурга и практически приговорив его к пожизненному заключению.
У Карпухина голова не то чтобы кружилась, но ощущение было таким, будто мир потерял устойчивость, и кафе это, и столики, и сидевший рядом израильтянин стали деталями полупрозрачной голографической картинки. Он ухватился обеими руками за столешницу, ощутил ее незыблемую твердость, и опору под ногами ощутил тоже, и только после этого мысли его перестали скакать, будто мартовские коты, он зажмурился, переждал несколько секунд и спросил, надеясь, что никто не обратил внимания на его слабость:
— Кому и зачем нужно было подставлять Гинзбурга?
— Это мы обсуждали с Ноамом перед вашим приходом, — кивнул Анисимов. — Вариантов несколько, и они не кажутся нам верными. Все, естественно, связаны с деятельностью Гинзбурга, с его работами в области ракетостроения.
— Глупости! — воскликнул Карпухин. — Гинзбург в Израиле больше десяти лет. Он со своими идеями уже был в разных ведомствах и никого не заинтересовал. С чего вдруг...
Он замолчал и принялся тереть виски.
— Вот именно, — тихо произнес Анисимов. — Это произошло сейчас, потому что приехали вы. С определенной целью. Вы виделись с Гинзбургом, говорили с ним. И на следующий день произошла трагедия.
— Не понимаю, — пробормотал Карпухин. — Если кто-то хотел устранить Гинзбурга, то не проще ли было...
— Не проще, — отрезал Анисимов. — Это мы
— Бред! — воскликнул Карпухин и ударил кулаком по столу так, что едва не опрокинул бокал с остатками капуччино. — Убить человека, чтобы не позволить Гинзбургу уехать? Прежде чем устраивать такую провокацию, они бы для начала вызвали Гинзбурга на разговор, предложили работу, хорошие деньги... Черт возьми, он же мечтал именно об этом — работать на израильскую оборонку, он сам мне говорил, он тыкался в разные места и отовсюду получал от ворот поворот. И если бы его вдруг сейчас позвали... Он бы уж точно не стал сразу говорить «Нет, я уезжаю»! На их месте надо быть полными идиотами, чтобы...
— Не горячитесь, Александр Никитич, — мягко сказал Анисимов, положив ладонь на руку Карпухина. — Вы правы, конечно, и с Ноамом мы тоже пришли к такому выводу. Значит, скорее всего, никакая государственная структура к этому... гм... инциденту причастна быть не может. Согласен. Но есть факты. Две пули в стене — скорее всего, именно из пистолета Гинзбурга. Два выстрела, которые были приняты за эхо. Гильза за забором. В электрика попал не Гинзбург, он вообще ни в кого не попал, и это сейчас самое главное. С тем, кто там был еще и почему он там был, разберемся потом.
— Надо передать пули в полицию, — твердо сказал Карпухин. — И гильзу. Если они там решат; что мы что-то скрываем от следствия, будет только хуже.
Ноам, хранивший до сих пор молчание и лишь переводивший взгляд с Карпухина на Анимисова, неожиданно, встал и произнес длинную тираду на иврите, из которой Карпухин разобрал лишь — по жестам, слов он не понял вообще, — что детективу наскучило сидеть тут и точить лясы, надо дело делать, и сейчас он намерен поехать... Куда собрался Мейер, Карпухин, однако, не понял и вопросительно посмотрел на Анисимова.
Тот что-то ответил собеседнику, и Ноам, кивнув Карпухину, оставил его с Анисимовым вдвоем.
— Сначала Мейер поедет к Беринсону, — пояснил Анисимов, — потом они вместе поедут к следователю. Конечно, скрывать улики он не имеет права, ему и так достанется за самодеятельность, но полиция и не стала бы делать то, что сделал Ноам.
— Я, наверно, чего-то не понимаю, — осторожно сказал Карпухин. — Но разве полиция не должна расследовать все возможные версии? И вообще... Как я понял, даже не была проведена баллистическая экспертиза! Надо же было доказать, что выстрелы сделаны именно из пистолета Гинзбурга. Произвести контрольные стрельбы... Так ведь положено...
Анисимов поморщился.
— Где вы встречали полицейских... — начал он и махнул рукой. — Господи, они везде одинаковы! Если у вас есть обвиняемый, если стрелял он у всех на глазах, если пули — естественно, как же иначе! — оказались из такого же пистолета... Вы будете назначать еще и баллистическую экспертизу? Чтобы эксперт решил, что вы идиот, если не верите собственным глазам?
— Но сейчас...
— Надеюсь, — буркнул Анисимов, — они найдут общий язык. В том смысле, что следователь не пошлет их обоих к черту вместе с их уликами.
— Думаете, такое может произойти? — ужаснулся Карпухиц.
Анисимов пожал плечами.
— Извините, Александр Никитич, — сказал он, — мне нужно возвращаться на работу. А вы...
— Я позвоню невестке Михаила Яновича, надо разобраться в файлах... если эта девица позволит.
— Я вижу, вы не очень с ней поладили?
Карпухин промолчал.
— Вы еще на работе, Юля? Я хотел...
— Нет, это Александр Никитич? Я уже дома, меня отпустили... Хотите приехать?
— Да, я бы хотел поработать с компьютером.
— В моем присутствии — пожалуйста.
— Конечно. Так я могу приехать прямо сейчас?
— Приезжайте.
Что-то изменилось в поведении Юли, Карпухин это чувствовал. Что-то произошло недавно и заставило ее иначе отнестись к его настойчивому желанию разобраться в текстах Михаила Яновича. Внешне Юля вела себя так же, как вчера — смотрела напряженно, следила за каждым его движением, наблюдала за тем, какие числа и в какой последовательности он набирал на клавиатуре, но все равно Карпухин ощущал перемену, вчера она желала ему неудачи, а сегодня очень хотела, чтобы он нашел нужную ему информацию.
— Чаю, кофе? — спросила она. — Может, что-нибудь покрепче? Есть водка.
— Спасибо, — сказал Карпухин, не отрывая взгляд от экрана. — Я бы выпил сока. Любого. Только холодного.
— Сейчас, — сказала Юля и не сдвинулась с места.
— Пожалуйста, — усмехнулся Карпухин, — пока вы будете ходить, я не нажму ни одной клавиши, обещаю.
— Я не хотела... — смутилась Юля, но тут же широко улыбнулась: мол, мы хорошо понимаем друг друга, верно?
— Я быстро, — сказала она и действительно обернулась меньше чем за минуту, принеся два высоких бокала с ледяным апельсиновым соком.
— Спасибо, — сказал Карпухин и, не удержавшись, спросил: — Ваш муж тоже там?.. У Михаила Яновича, я имею в виду.
Юля сидела рядом с Карпухиным, и, скосив взгляд, он видел лишь ее пышную прическу и руки, лежащие на коленях. На него Юля не смотрела — только на экран.
— Да, — сказала она. — Игорь в полиции. С Машей. Я недавно звонила. Там что-то происходит, я не знаю, что именно, и волнуюсь.
Наверно, явились детектив с адвокатом и с неожиданной и необъяснимой версией.
— Все будет хорошо, — пробормотал Карпухин. Он только что ввел третью серию чисел, после чего на экране возникла таблица в программе Exel, но почти сразу исчезла, Карпухин даже не успел прочитать, какие обозначения стояли на осях. Через мгновение появилась картинка: иллюстрация к фантастическому роману советского автора — Карпухин точно знал, что советского, потому что помнил картинку с детства, но забыл и название романа, и фамилию автора. На фоне далеких звезд летела фотонная ракета, и от ее огромного отражателя тянулся белый луч, а в левом нижнем углу рисунка сидел за столом в неприбранной комнате молодой ученый, лет ему было не больше двадцати пяти, в руке он держал карандаш, а взгляд устремил вверх, на летящую к звездам ракету, и знал он про эту ракету много такого, чего не знал никто, в том числе и сам художник, нарисовавший иллюстрацию, но так, похоже, и не разобравшийся в том, какой была авторская мысль...
Картинка продержалась на экране ровно столько времени, чтобы Карпухин успел рассмотреть детали, а потом возник другой рисунок: та же фотонная ракета изображена была очень схематично, и звездного фона не осталось, и молодой ученый исчез, теперь от зеркала-отражателя отходили извивающиеся провода, а компьютер иконкой потребовал введения очередного пароля.
— Альтов, — сказала Юля.
— Что? — переспросил Карпухин. Медленно, сверяясь с листком, он вводил цифры семизначного числа.
— Генрих Альтов, — повторила Юля. — Не читали? Миша его очень любит. Часто перечитывает. Я пробовала, но не смогла. Очень сухо, одни мысли, никакого, как сейчас говорят, экшена, литературного мяса. Это картинка к рассказу «Ослик и аксиома».
Карпухин пожалел, что никогда не читал этого автора. Даже фамилии не слышал. Незнакомая фамилия. Фантастика шестидесятых, наверно. Он тогда под стол пешком ходил, а позднее фантастикой не очень увлекался, Стругацких читал, конечно, и любил, но больше его интересовали спорт и детективы. Почему рисунок показался знакомым? Неважно.
Он ввел число. Сначала ничего не изменилось, лишь секунд десять спустя экран на мгновение стал темным (Карпухин вздрогнул — неужели он сделал что-то не так и сейчас вся информация исчезнет с диска?), а потом появился наконец русский текст, начало статьи или каких-то заметок, озаглавленных «Об информационно-энергетических особенностях двигательных установок космических аппаратов». Каждое слово понятно. А в общем...
— Вот, — зачарованно произнесла Юля. — Добрались, да?
— Наверно, — неуверенно произнес он и первое, что сделал сразу: посмотрел на адресное поле — в какой папке на диске находится выведенный на экран файл. В адресном поле было пусто. Естественно. Зря, что ли, Гинзбург использовал коды? Хорошо, посмотрим хотя бы, что он пишет.
Писал Гинзбург сложно. После вводных предложений, где каждое третье слово было Карпухину непонятно, пошли формулы, соединенные таким, вызывавшим нервную улыбку, текстом: «Из (2) с учетом линейных Фурье-преобразований (см. 3–8), со всей очевидностью вытекает...» — после чего следовала длинная цепочка символов, соединенных арифметическими знаками, интегралами, многократным суммированием и частными дифференциалами, причем в одном месте Карпухин насчитал этих дифференциалов семь штук подряд. Понять было решительно невозможно, он перелистал страницы и не нашел «Заключения», из которого можно было бы понять, к каким, черт подери, выводам пришел автор. Статья — или это был просто рабочий материал? — обрывалась неожиданно на формуле номер 36, не самой длинной в тексте.
— Может, чтобы читать дальше, нужно ввести еще один код? — вслух подумал Карпухин и скорее не увидел, а почувствовал, что сидевшая рядом с ним и касавшаяся его плечом Юля одобрительно кивнула.
Он посмотрел на листок, который, оказывается, все это время продолжал сжимать в левой руке.
— Там больше ничего нет, — разочарованно сказала Юля.
Действительно, число, которое Карпухин ввел перед появлением иллюстрации к рассказу, было в списке последним. Стоп, машина. Суши весла.
— Он же не для нас с вами писал, — сказал Карпухин. — Для себя и таких, как сам, — понимающих.
— Но оставил он это вам, верно? — тряхнув головой так, что волосы, разлетевшись, коснулись щеки Карпухина, сказала Юля.
— Мне, — усмехнулся Карпухин. — Если вы так считаете, то почему не хотели, чтобы я...
— Я не то чтобы не хотела, — быстро сказала Юля, — пожалуйста, не обижайтесь, Александр Никитич, вы просто... ну, не в курсе наших семейных отношений... сложности всякие... я боялась, что...
— Ах, — сказал Карпухин и, повернувшись к Юле всем корпусом, посмотрел ей в глаза, на этот раз она не стала отводить взгляд, и они, кажется, впервые правильно и хорошо поняли друг друга. — Значит, вы боялись, что Михаил Янович что-то там... это мог быть личный дневник или...
— Да, извините, — вздохнула Юля. — Семейные дела... Давайте не будем говорить об этом, хорошо?
— Я и в мыслях не имел, — мягко, как только мог, произнес Карпухин и, воспользовавшись моментом как будто полного между ними понимания, сказал о том, что его сейчас беспокоило больше всего:
— Кто-то из-за этой статьи убил человека и подставил вашего свекра по полной программе.
— Что вы сказали? — ахнула Юля. Она еще ничего не знала о том, что обнаружил Ноам и о чем сейчас, скорее всего, шел разговор в полиции, и Карпухин, ощутив неожиданно свое маленькое превосходство над этой взволнованной женщиной, рассказал о разговоре с Анисимовым и детективом. Юля смотрела ему в глаза не отрываясь, и, кажется, даже не моргала, только уголки губ время от времени подергивались, выдавая волнение. Рука Карпухина лежала на спинке ее стула, и, когда Юля непроизвольно отклонялась назад, его ладонь касалась ее спины, там, где были бретельки лифчика, и почему-то Карпухина это волновало, мешало связно рассказывать, он на мгновение умолкал, а потом продолжал, и ему почему-то казалось, что она специально прислоняется к спинке стула, чтобы отвлекать его, не позволять думать. Странное это было ощущение, давно им не испытанное и совершенно не нужное, не только сейчас, но вообще. И все-таки...
— Теперь вы понимаете, Юля, — сказал он, заканчивая рассказ и убирая наконец свою руку от греха подальше, — кто-то, похоже, в курсе работы вашего свекра, кому-то очень не хочется, чтобы он уехал, но кому-то не хочется и чтобы он работал в военной промышленности Израиля, иначе его давно взяли бы, верно?
— Господи! — воскликнула Юля. — Александр Никитич, какую ерунду вы говорите!
Карпухин опешил.
— Ерунду? — переспросил он. — Михаилу Яновичу грозит пожизненное заключение, какая же это ерунда, Юля?
— Если стрелял не Миша, — твердо сказала Юля, — то есть если он стрелял, но не попал, а попал кто-то другой, то это быстро выяснится. Значит, Мишу освободят. Может, даже до суда.
Как быстро ее уверенность в плохом сменилась уверенностью в хорошем!
— Дай Бог, — вздохнул Карпухин, — чтобы все так и было.
— Что со статьей будем делать? — спросила Юля. — Если все так, как вы говорите... Допустим, кому-то очень нужна эта статья, настолько, что Мишу подставляют... Но ведь ни одна живая душа не приходила и не пыталась...
Она неожиданно замолчала, прикусила губу и опустила взгляд.
— Что? — спросил Карпухин. — Вы что-то вспомнили?
— Н-нет... Да. В первые часы после... приходило много народа... Полиция, журналисты, с телевидения тоже... И другие какие-то... Игорь их потом всех прогнал... Кроме полиции, конечно. Ходили по квартире, снимали, хотя, я думаю, это незаконно, они не имели права снимать без разрешения, да, не имели?
— Наверно, — неуверенно сказал Карпухин. — Наверно, не имели. Конечно. Вы можете подать на них в суд за нарушение... как это по-английски... прайвеси, да.
— Прайвеси, — повторила Юля. — А один все просил Машу, чтобы она показала, где кабинет мужа, на каком компьютере он работал, я даже узнала его, кажется, это был Эуд Янгель с десятого канала.
— Вряд ли, — с сожалением сказал Карпухин, — это стал бы делать известный тележурналист. А кроме него?
— Приходили с Мишиной работы. Из охранной фирмы. Кажется, главный их начальник. Ройтман его фамилия. Обещал сделать все от него зависящее, чтобы помочь... Но, по-моему, ему было все равно, что станет с Мишей, лишь бы фирму не; трогали...
— Да-да, — сказал Карпухин. — Но вы говорили...
— Он спрашивал о компьютере, точно. Записывал ли Миша рабочие часы, сколько их было в последний месяц... Где записывал... Если в компьютере, можно ли посмотреть эти числа... Вроде как сравнить хотел с какими-то...
— Но ведь не посмотрел?
— Нет, конечно. Он не очень и настаивал, но... Зачем ему это? Ведь рабочие часы Миши записаны в их компьютере на фирме!
Карпухин с сомнением покачал головой. Действительно, зачем ему? С другой стороны, если бы этому, с фирмы, действительно понадобились данные из компьютера Гинзбурга, он не стал бы действовать так грубо...
— А потом? — спросил Карпухин. — Кто-нибудь приходил еще?
— Нет, — сказала Юля, подумав. — Потом только вы.
— Значит, — резюмировал Карпухин, — серьезных попыток не было.
— Не знаю. Нет, наверно.
У Юли зазвонил мобильник, и она так резко выдернула аппарат из кармашка, что он описал в воздухе дугу и с громким стуком упал на пол у ног Карпухина. Тот наклонился, поднял телефон и, передавая Юле, успел прочитать имя звонившего: «Маша».
— Да, — сказала Юля, крепко прижав трубку к уху. — Я дома. Нет, не одна. С Александром Ники... Да, из России. Что там слы... Так... Да... Я приготовлю что-нибудь... Хорошо, Маша, конечно... Давайте.
Она отключила связь и бросила аппарат на стол рядом с лэптопом.
— Господи, — сказала она, — как курить хочется... Понимаете, я курила когда-то, до замужества, а потом бросила, потому что, ну, когда ребенок... А сейчас вдруг так...
— Что она сказала? — осторожно спросил Карпухин.
— А... Пришли адвокат и сыщик, о чем-то долго говорили со следователем, даже кричали. Сыщик недавно ушел, а адвокат сказал Маше, что появилась надежда, небольшая, конечно.
— Следователь назначил баллистическую экспертизу?
— Вроде бы они об этом и спорили. Кажется, назначили.
— Это должно быть быстро, — сказал Карпухин. — К вечеру уже будет известно...
— К вечеру? — с горечью сказала Юля. — Маше сказали, чтобы она ехала домой. Материалы эксперту передадут завтра.
— Они не очень торопятся! — вырвалось у Карпухина.
— А куда им торопиться? Маша и Игорь едут домой, она просила приготовить что-нибудь легкое, адвокат тоже с ними. По дороге заберут Аркашу, он у моей подруги... Вы останетесь, Александр Никитич?
— Нет, меня ждут дома, — отказался Карпухин. Он почему-то не хотел встречаться с женой Гинзбурга, да и сына его видеть не было желания, после той единственной встречи осталось неприятное впечатление. — Я буду вам звонить, можно?
— Конечно, — сказала Юля и неожиданно добавила: — А компьютер вы с собой заберите, хорошо?
— Вы хотите...
— Миша ведь вам доверил, верно? Я только хотела убедиться, что там нет ничего такого... ну...
— Я вас понял, — быстро вставил Карпухин.
— Да... А эти ракетные дела... Миша вам доверил, — повторила она. — Если вы правы и кто-то хочет... Лучше, наверно...
«Ну да, — подумал Карпухин, — лучше пусть на меня нападут на улице или в поезде, выхватят из руки лэптоп, для профессионала это раз плюнуть, и тогда только я буду в ответе...»
— Вы правильно решили, Юля, — сказал он. Она уже выключила компьютер, закрыла крышку, вытащила из ящика кожаный чехол, быстрыми движениями облачила лэптоп, зарядное устройство бросила в большой пластиковый пакет, хотела положить туда и компьютер, но он не поместился.
— Не надо, — сказал Карпухин, — я лучше в руке...
На улице он внимательно осмотрелся, будто заправский агент, глупо все это было, конечно, и ничего подозрительного он, естественно, не увидел, может, никого и не было — во всяком случае, домой, в Нетанию он доехал без приключений. Здесь все были в сборе, на столе стоял ужин, много говорили о творящемся безобразии, какое право они имеют держать в тюрьме человека только за то, что он выполнил свой профессиональный долг. Весь вечер разговоры вертелись вокруг этого, Руфь с Розой смотрели на Карпухина, они знали, что день он провел где-то там и с кем-то, ждали от него подробного рассказа, а он молчал, пил чашку за чашкой крепкий чай и только кивал в ответ на вопросы, намеки и просьбы рассказать, где он был и что видел. Ему хотелось остаться наконец одному и еще раз перечитать материал Гинзбурга. Пусть он опять ничего не поймет по существу, но хотя бы прочувствует важность идей, он это и сейчас чувствовал, хотя не мог выразить словами — знал, что все написанное необходимо для «Гроз», что-то Гинзбург придумал такое, без чего будущим космическим стартам не обойтись, и нужно...
Что нужно сделать, Карпухин представлял себе плохо, хотя уж в этом должна была быть в его голове полная ясность. О чем вообще говорить: компьютер и бумагу с кодами необходимо завтра утром отвезти в посольство и оставить под поручительство Анисимова. Почему-то именно этого Карпухину делать не хотелось, он вовсе не был уверен в том, что Гинзбург это одобрил бы. Но и дома хранить лэптоп, который неизвестно кого может интересовать, тоже было не очень умно.
В одиннадцать, когда все, наговорившись, накричавшись и насмотревшись, разбрелись по комнатам (в гостиной осталась только Сима — досматривать российский сериал, но обещала немедленно идти в постель, как только фильм кончится), Карпухин раскрыл лэптоп на кухонном столе и почти уже на память прошел весь путь введения паролей. Минут через десять топания по кривым дорожкам на экране опять возникла иллюстрация к рассказу, а следом текст с формулами.
Насколько Карпухину удалось понять при его, мягко говоря, незначительных познаниях в области космических технологий, Гинзбург придумал то ли новый, простой и эффективный способ лазерного разгона космических аппаратов, то ли (может, не то ли, а также) способ передачи на борт огромного массива данных с Земли (и передачи на Землю) с помощью все того же разгонного лазера и корабельного отражателя. Конечно, это была не фотонная ракета фантастов, Карпухин видел на схемах и обычные разгонные двигатели в связке, и топливные баки с обозначением видов горючего и окислителя. Для чего, в таком случае, нужны лазеры, которые в тексте также обозначались, как разгонные, Карпухин не понял, но не очень этим и заморачивался, не строил из себя эксперта.
Дочитав до обрыва текста, Карпухин выглянул в гостиную: дочь выполнила обещание и ушла спать, забыв, правда, выключить телевизор, и по экрану бегали люди в камуфляже, кого-то очень интенсивно «мочили» из всех видов оружия, звук Сима выключила, и в полной тишине бой производил не страшное, а скорее комичное впечатление. Карпухин выключил телевизор и поплелся в комнату, где уже третий, наверно, сон досматривала Руфочка. Лэптоп он поставил на пол у кровати, так, чтобы, случайно проснувшись ночью, он мог бы сразу коснуться его рукой и убедиться, что аппарат на месте.
— Паранойя, — сказал себе Карпухин.
Пусть все будет хорошо, подумал он, засыпая.
Разбудил Карпухина переливистый звонок мобильного телефона, лежавшего почему-то под подушкой, будто пистолет у всегда готового к неожиданностям разведчика. Жены рядом не оказалось, из гостиной доносились громкие голоса, солнце поднялось довольно высоко, в комнате было душно, Карпухин с трудом сообразил, где он, и что происходит, и нажал кнопку в тот момент, когда аппарат готов был уже переключиться на автоответчик.
— Доброе утро, — сказал незнакомый голос.
— Кто... что... — Карпухин схватил ручку стоявшего у кровати лэптопа и едва не уронил телефон, который держал в другой руке.
— Я говорю с Александром Никитичем? — официальным тоном произнес собеседник, и Карпухин наконец понял.
— Николай Федорович! — воскликнул он. — Извините, я не ждал звонка так рано.
— Рано? — удивился Анисимов. — Уже восемь минут десятого, я с утра на работе, а заседание суда начнется в десять, и если вы хотите присутствовать...
— Суда? Погодите, какого суда? Над Гинзбургом? Но...
— Судья рассмотрит адвокатский запрос об изменении вчерашнего постановления о мере пресечения. Беринсон требует отпустить Гинзбурга под залог в связи с открывшимися обстоятельствами. Я очень надеюсь, что сумма залога окажется нам по силам, потому что у семьи точно столько денег не наберется.
— Вы хотите сказать...
— Мейер утверждает, что полиция уже провела баллистическую экспертизу, но результатов он не знает, говорит, что следователь представит их судье. Так вы будете? Осталось сорок минут. Правда, наше дело не первое, у вас, скорее всего, есть время до одиннадцати. Вы знаете, где находится окружной суд Тель-Авива?
— Н-нет, — сказал Карпухин и записал адрес на салфетке, лежавшей на тумбочке у кровати. Тонкая бумага расползалась, и Карпухин трижды повторил адрес про себя.
В ванную он лэптоп с собой не потащил, оставил в кухне на попечение Руфи, уже выпившей кофе и рассказывавшей Симочке, каким хорошим было лето одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года, когда их, пионеров, занявших первые места на городских математических олимпиадах, собрали со всего Союза и отправили отдыхать в «Орленок». Карпухин об этом уже сто раз слышал, да и дочь, как он думал, знала эту историю наизусть, но Руфочка, видимо, хотела извлечь из нее какой-то еще не использованный воспитательный корень и рассказывала на этот раз с новыми деталями.
— Я только выпью кофе, — предупредил Карпухин, — и поеду. Сейчас будут решать: оставить Гинзбурга в тюрьме до конца следствия или...
— Или! Конечно, или! — воскликнула Руфь. — Я поеду с тобой, не могу сидеть тут или на пляже.
— А я... — начала Сима.
— Ты тоже, — решительно сказала Руфь. — Одну я тебя дома не оставлю. Представляешь, — обратилась она к мужу, — вчера соседский мальчик приглашал Симочку в ночной клуб на дискотеку, и она почти согласилась, хорошо, я оказалась рядом...
Карпухин не слушал. Дискотека? Почему нет? Здесь не Москва, здесь дети и до утра гуляют, никогда с ними ничего плохого... Если, конечно, не случается того ужаса, что несколько лет назад в «Дельфинариуме»...
— Хорошо, — сказал он. — Собирайтесь, только быстро.
Окружной суд Тель-Авива располагался на первом этаже довольно невзрачного здания, и Карпухин подумал, что для такого важного присутственного места можно было выбрать и более приличное помещение. Войдя, однако, в зал, он изменил свое мнение: это была большая светлая комната с удобными скамейками для зрителей, высокой судейской кафедрой, столами для обвинителей и защитников и скамьей подсудимых — действительно, простой деревянной скамьей, а не металлической клеткой, какие Карпухин привык видеть в российских судебных репортажах.
Конечно, они опоздали, ну и слава Богу, первое дело Карпухина не интересовало, он даже и не понял, что там к чему — похоже, что-то связанное с наркотиками: во всяком случае, парень лет двадцати, сидевший на скамье подсудимых между двумя дюжими полицейскими, выглядел то ли обкуренным, то ли обколовшимся, на свободу его не отпустили, судья что-то проговорила, и парня увели, руки его остались в наручниках, и это, похоже, было единственное, что мешало ему жить на свете.
— Сядем ближе, — шепнул Карпухину Анисимов, и они пересели на первый ряд, Руфь и Сима пристроились сзади. Лэптоп Карпухин держал между колен, он всю дорогу обнимал компьютер так, как не обнимал родную супругу, почему-то ему казалось, что каждый второй пассажир поезда или прохожий на улице смотрит на него подозрительно. Оставлять лэптоп дома Карпухин не хотел — мало ли что может случиться в пустой квартире, на окнах которой нет решеток. Залезть на балкон из соседней квартиры или даже с улицы было так легко, что сам он еще несколько лет назад смог бы проделать это без посторонней помощи.
Откуда ни возьмись появился Мейер, кивнул Карпухину, Анисимова будто и не заметил, видимо, они уже виделись сегодня. В зал вошли сначала Юля, не обратившая на Карпухина с Анисимовым никакого внимания, а за ней, держа друг друга за руку, — Игорь, такой же мрачный, каким его Карпухин запомнил с первой их и последней встречи, и пожилая на вид женщина в темном платье, седая, с потухшим взглядом, но внешне спокойная: жена Гинзбурга Мария. Они сели поодаль, не стали пробираться ближе, а больше в зале никого не было, даже журналистов, хотя, как казалось Карпухину, они-то должны были заинтересоваться — оставят ли под стражей человека, обвиняемого в убийстве. Анисимов обратил внимание на недоумение Карпухина, наклонился и сказал тихо:
— Пресса вся в Сдероте, там сейчас премьер-министр встречается с жителями. Вы в курсе, что палестинцы каждый день выпускают по городу две-три ракеты? Вчера «кассам» попал в детский сад, убил ребенка, вот люди и бунтуют...
Он не закончил, потому что судья, маленькая сухонькая женщина в строгом и очень ей идущем деловом костюме, поднялась и провозгласила довольно тихим голосом, не утруждая себя необходимостью донести свои слова до всех, сидевших в зале, — имеющий уши да услышит:
— Обвинение против Михаэля Гинзбурга в убийстве, решается вопрос о возможности изменения меры пресечения.
В первую секунду Карпухин с удивлением подумал: неужели я все понимаю? Как это возможно? Он сразу пришел в себя: слова судьи ему переводил Анисимов, а сидевшая позади Руфь вытянула шею, чтобы тоже слышать перевод.
— Ага, — сказал Карпухин, давая понять, что врубился и будет слушать внимательно.
— По делу, — продолжала судья, — появились дополнительные материалы полицейского следствия. Прошу изложить.
Берман поднялся на кафедру, стоявшую напротив судейского стола. Следователь положил перед собой пухлую папку и принялся искать в ней какую-то запись. Не нашел, достал из кармана футляр с очками, раскрыл, медленно водрузил очки на нос и начал процедуру поиска сначала. Судья терпеливо ждала, ничем не показывая своего недовольства.
— О'кей, — сказал офицер и стал читать — монотонно, будто поэт свою новую поэму, так что Анисимов успевал не только переводить, но кратко комментировать сказанное:
— По согласованию со следственным отделом частный детектив Ноам Мейер, лицензия номер... провел расследование... ну, это он излагает, какую стену осматривал Ноам... обнаружены два пулевых отверстия и две пули, которые были извлечены и представлены на экспертизу... хорош гусь, его послушать, так он сам и поручил Ноаму эти пули отыскать, да... Была назначена баллистическая экспертиза, которую провели эксперты-баллистики Игаль Агерти и Гай Формер.
Судья прервала следователя коротким предложением, и Берман поспешно закрыл свою папку.
— Что? — поразился Карпухин. — Все?
— Она хочет, чтобы эксперты сами доложили, — пояснил Анисимов. — Вон тот, высокий, — майор Агерти, лучший специалист по баллистике в полицейском управлении. Действительно лучший, это я могу подтвердить, потому что...
Анисимов не закончил фразу — лучший баллистик, выйдя к свидетельской кафедре, начал говорить быстро, эмоционально, размахивая руками и не обращая внимания на судью, которая время от времени пыталась вставить то ли вопрос, то ли замечание.
— Мы с коллегой отождествили пули как отстрелянные из пистолета системы «Беретта», калибр девять миллиметров, — запинаясь и не успевая, переводил Анисимов. — В нашем распоряжении... В общем, они сравнили эти пули с двумя, которые были извлечены из тела убитого. Это разные пули. То есть, в смысле, стреляли из разных пистолетов. Трудно сказать, когда пули попали в стену школы. Это могло быть и тогда, когда был убит Кахалани. А может, раньше.
— Раньше? — переспросил Карпухин. — Почему раньше?
— Они провели эксперимент... — бубнил Анисимов, — отстреляли семь патронов из пистолета, который проходит по делу как «орудие убийства», ну, это пистолет Гинзбурга... Определенно можно сказать... именно из этого пистолета были выпущены пули, обнаруженные... В общем, получается, что Гинзбург не попал ни разу — обе пули всадил в стену школы.
— Ни хрена... — начал Карпухин и замолчал. Судья никак не выдала своего отношения к информации, разве только приподняла руку с карандашом и изобразила им какой-то знак в воздухе.
— Это те самые пули... Совпадают царапины, еще что-то, я не понял... Вот. А потом мы... они то есть... исследовали пули, извлеченные из тела убитого... эти пули совершенно определенно не были выпущены из пистолета, который проходит по делу как «орудие убийства»... не совпадают нарезки, царапины, что-то еще, я эти специальные термины не понимаю...
Эксперт закончил тараторить, будто о стену ударился, — говорил-говорил и вдруг: стоп. Судья задала вопрос, который Анисимов и переводить не стал, получила быстрый и, видимо, удовлетворительный ответ, после чего Агерти был отпущен. Гинзбург сидел в полном ошеломлении, вообще, как показалось Карпухину, не понимая, на каком он свете.
— Если стрелял не Гинзбург, то кто же, черт побери? — воскликнула судья, и Карпухин удивился, как может официальное лицо так странно выражаться во время процесса. Он, впрочем, сразу понял, что слова эти произнесла не судья, а сидевший рядом Анисимов — перевод для Карпухина успел так слиться с артикуляцией судьи Ализы Амитай, что голос дипломата воспринимался, будто исходивший совсем из другого места, другого пространства... может, из другого мира?
На свидетельскую кафедру поднялся Мейер, и обстановка в зале сразу изменилась. Карпухин не мог сказать, что именно произошло, но его личное ощущение было таким, будто сам воздух более благожелателен к Гинзбургу — стало легче дышать. Странно...
— А это он мне утром рассказывал, — проговорил Анисимов, — но не успел до конца. Ну, сейчас он пока личные данные излагает, вот, видите, предъявляет лицензию, а сейчас судья спрашивает, действовал ли он по согласованию с полицией, это очень важно, поскольку по лицензии у него нет права на самостоятельные расследования уголовных преступлений, а определенные поручения полицейских следователей он выполнять может... Так, с формальностями закончили... Сейчас будет самое... Как здесь говорят: пицуц.
— Взрыв, — механически перевел Карпухин. Он уже много раз слышал это слово — и по телевидению, и от Розы, обожавшей обо всем более или менее неожиданном в ее жизни говорить, закатывая глаза: «О, это был такой пицуц!»
— Вот, — продолжал тем временем комментировать Анисимов, — Ноам показывает фотографии школьной стены, из которой он извлек пули, а теперь... да, теперь говорит о том, что обнаружил место, откуда были произведены выстрелы, которые... Смотрите! Впрочем, смотреть смысла нет, все равно отсюда не видно... Судья просит прокомментировать... нет, не Мейера, а Бермана... Он говорит, что это за школьным забором, там полянка такая, трава растет... А Ноам добавляет, что поэтому удалось легко идентифицировать место, где стоял человек, там стебли поломаны и прижаты к земле. Человек пришел со стороны улицы Шенкар, шел вдоль забора в сторону ворот, но не дошел, остановился и стоял некоторое время, так считает Ноам, а Берман... ну, Берман вроде тоже с этим согласен... А сейчас следователь передает судье найденную на этом месте гильзу... Вообще-то нашел ее Ноам, но передал полиции... Сейчас судья опять вызывает эксперта по баллистике...
На свидетельском месте стало тесно — Мейер уходить не собирался, рядом встал следователь Берман, да еще Агерти к ним присоединился, и все трое стояли плечом к плечу, Карпухин видел только затылки, не очень понимал даже, кто именно из троих давал показания, Анисимов тоже разбирал не каждое слово, но смысл, в общем, был ясен, и Карпухин перевел взгляд на лицо судьи, госпожи Ализы Амитай, — сосредоточенное, вроде бы бесстрастное, но что-то было в нем, некая игра мыслей, это было видно по глазам.
— Агерти утверждает, — переводил Анисимов, — что в Каха-лани попали именно те пули, что были выпущены с того места, ну, того, на фотографии... Он не может дать гарантии, но траектории таковы, что вполне могло быть именно так.
Карпухин инстинктивно посмотрел на стоявший у его ног лэптоп. Если действительно все так и было, если некто не хотел, чтобы Гинзбург уехал назад, в Россию, настолько не хотел, что намеренно убил ни в чем не повинного человека, чтобы подставить бывшего ракетчика, засадить его в тюрьму на весь остаток его жизни... Наверно, у «них», кем бы они ни были, есть возможность после вынесения приговора сделать так, чтобы срок заключения изменили? Может ведь и президент подписать помилование, если это так важно для обороны страны? Но неужели они рассчитывают на то, что Гинзбург после всего пережитого станет сотрудничать?.. В Израиле нет «шарашек», какие были в России, зачем они здесь... А может, есть, и там работают на оборону такие вот... может, и еще кто-то из «русских» репатриантов...
Господи, подумал Карпухин, какой бред приходит в голову...
— А теперь, — Анисимов заговорил слишком громко, и судья подняла на него взгляд, рука ее потянулась к молоточку, но остановилась на полпути, она только головой покачала и продолжала спрашивать то Мейера, то Бермана, Агерти же стоял неподвижно и молча, не уходил, ждал, может, и к нему еще будут вопросы. — А теперь судья спрашивает, удалось ли полиции — к Ноаму она больше не обращается, он свое будто уже сделал... — получить информацию о человеке, который... Да, говорит Берман, мы... то есть они, полиция... стали работать по связям Гинзбурга... какие у него связи, он почти ни с кем не встречался... В общем, вчера же вечером выяснились два обстоятельства, которые... Дальше я не расслышал, ну, неважно... Они пришли в офис охранной фирмы, от которой работал Гинзбург. Хозяин... его фамилия Ройтман... бывший полицейский, кстати, дослужился до майора, это было двадцать лет назад... вышел в отставку и занялся охранным бизнесом... Судья говорит, чтобы вызвали Ройтмана, а Берман просит повременить, пока он не закончит... так и решили... Да, они пришли в офис, Ройтман уже собирался уходить... Попросили книгу дежурств, тут он и раскололся...
— Кто? — не понял Карпухин. — Ройтман? Он что же...
— Нет-нет, — сказал Анисимов. — Погодите, сейчас... Да, Ройтман заявил, что не собирался, мол, так это оставлять и, конечно, пришел бы в полицию, но Берман считает... Судья говорит, что сейчас не имеет значения, что именно считает полицейский следователь, пусть излагает только факты, которые ему удалось... Видите, Берман кладет перед собой такой гроссбух... Читает... Ну, это из журнала, да... Но не дежурств, а проверок, в фирме, оказывается, есть три человека в штате, которые... ну, как контролеры в автобусах... время от времени выходят на объекты и проверяют, как работают сторожа. Со стороны смотрят, незаметно. Да, а потом на основании их докладов Ройтман делает выводы — кому прибавить зарплату, кого, наоборот, оштрафовать, а кого вообще уволить... Да... Берман говорит, что... то есть он показывает судье запись, сделанную во вторник в семь ноль пять утра. Говорит, что такая же запись есть в компьютере фирмы. А в книге подписи самого Ройтмана и проверяющего, его фамилия... не расслышал... кажется, Баренштейн... или Бронштейн... Его все равно потом вызовут, так что узнаем... И этот Баренштейн, согласно записи, отправился на проверку трех объектов, первым из которых стала школа, где сторожем Гинзбург. Проверяющий должен был определить профессионализм работника в наиболее ответственный момент — когда школьники идут на занятия, во дворе много детей, это самое ответственное время... в том смысле, что если террорист... Проверяющий прибыл к школе в семь сорок две и стал из-за забора смотреть, что делает Гинзбург.
— Погодите, — пробормотал Карпухин, начиная наконец понимать. — Погодите, Николай Федорович, вы что же, хотите сказать...
— Что? Судья говорит, что о действиях Баренштейна... да, именно такая у него фамилия... он расскажет сам. Берман говорит, что Баренштейн задержан... собственно, он сам явился в полицию, когда ему позвонил Ройтман... это был уже первый час ночи, кстати... Судья говорит, чтобы Берман и Ройтман отошли и... Ага, вот и этот... Баренштейн.
Карпухин посмотрел на дверь, в которую двое полицейских ввели невысокого крепыша лет сорока, с короткой шкиперской иссиня-черной бородкой и лысиной, похожей на почти полную луну. На Баренштейне были зеленые шорты ниже колен и огромных размеров серая майка навыпуск с надписью «I love N-Y» на груди. И яблоко было нарисовано, чтобы каждый понял о каком именно N-Y идет речь. Правда, яблоко почему-то оказалось надкушенное, но Карпухину было не до того, чтобы разбираться в этой странной символике. Руки вошедшего были скованы наручниками, как у Гинзбурга, и передвигался он странной шаркающей походкой — Карпухин не мог видеть со своего места, но, вероятно, и ноги у Баренштейна тоже были скованы. Полицейские повели было задержанного к скамье подсудимых, чтобы усадить рядом с Гинзбургом, но судья что-то сказала, и Баренштейн направился к свидетельскому месту, после чего последовала процедура установления личности. Карпухин нетерпеливо вертел головой и хотел задать Анисимову тысячу вопросов, но тот демонстративно смотрел в потолок, ожидая, когда начнется допрос. Сзади о чем-то тихо переговаривались Руфь с Симочкой, и еще чей-то женский голос был Карпухину слышен, но он не стал оборачиваться.
— Вот, — подал голос Анисимов. — Судья говорит, пусть, мол, Баренштейн подробно расскажет о том, что произошло. Вам все подряд переводить, Александр Никитич, или...
— Да, — отрывисто произнес Карпухин. — Все. Подряд. Если можно.
— Я пришел... да, он говорит, что приехал к школе на своей машине... поставил на соседней улице, сделал отметку в рабочем блокноте, мол, в такое-то время начал проверку... судья просит уточнить... семь часов сорок две минуты... подошел к школе со стороны забора, который выходит на пустырь, оттуда хорошо видны ворота, где стоял охранник... проверяемый... и школьный двор тоже отлично просматривался... много детей входило... охранник... Гинзбург... все делал, в принципе, правильно, но не у всех родителей проверял сумки, наверно, знал в лицо, но все равно это нарушение, и я... в смысле Баренштейн... отметил в блокноте. В восемь ноль три... вообще-то я собирался наблюдать до звонка, до десяти минут девятого, а потом подойти к Гинзбургу и обсудить... но в это время... в восемь ноль три, да... к воротам подошел молодой парень с чемоданчиком, с такими сейчас никто и не ходит, я... ну, то есть Баренштейн, сразу обратил на это внимание... и сам этот парень был... похож на араба... смуглый, с усами, и шел мимо Гинзбурга так нагло... кажется, кивнул, но точно сказать не могу... не может. Мне это очень не понравилось, и дальше я действовал согласно инструкции о пресечении террористических актов. Побежал к воротам, чтобы догнать... потому что Гинзбург действовал как-то неторопливо, а парень бежал к входу в школу, там стояли дети... Я не успел добежать до ворот, когда охранник выстрелил, я этого выстрела не видел, но тут же повернулся и подошел к забору... Парень уже половину пути до входа пробежал, и то, что он убегал, и то, что охранник выстрелил в воздух, и чемодан, который парень вдруг прижал к груди, и вообще весь его вид... В общем, думать тут нечего было... я... Баренштейн то есть... достал пистолет и выстрелил на поражение, потому что охранник уже дважды стрелял в воздух. Парень бежал, и я выстрелил второй раз, тогда он упал, чемодан, слава Богу, отлетел в сторону, взрыва не произошло, я подумал: хорошо, что все закончилось благополучно.
— Благополучно... — пробормотал Карпухин. — Черт его дери, почему же он...
— Подождите, — отмахнулся Анисимов. — Вот судья как раз этот вопрос задает: что он делал после того, как... Он говорит... Я, говорит, остановился и стал смотреть. Ну, все подбежали, кто-то из учителей обнимал охранника, герой, мол... Все решили, что он террориста и убил — видели, как стрелял, но никто не видел, что не попал. Ия... в общем, Баренштейн решил не высовываться, славы, мол, мне не нужно, и если все думают, что охранник герой, пусть так и будет. Я... то есть Баренштейн, сделал в блокноте запись, что, мол, произвел два выстрела в террориста, действия охранника тоже записал, гнать из охраны таких надо, но пусть решение принимает начальство... Ройтман то есть. Нашел в траве одну гильзу, вторую не нашел... И ушел, чтобы доложить. Все.
— Все? — поразился Карпухин. — Что — все? Убил человека и спокойно уехал?
— Александр Никитич, — Анисимов положил ладонь на руку Карпухина, — он в то время был уверен, что убил террориста. И не хотел видеть свои фотографии в газетах. Скромный такой, да. Вернулся в фирму, представил отчет, в это время по радио передали первую информацию. Что, мол, школьный сторож по ошибке застрелил электрика.
— Ну! — воскликнул Карпухин так громко, что судья Амитай подняла на него недобрый взгляд и покачала головой. — Ну, — произнес он тише, — так какого хрена этот чертов... не пошел сразу в полицию?
— Сейчас... Судья вызвала Ройтмана, видите? Именно этот вопрос она ему и задает. А он говорит... Ему и в голову не пришло, что у охранника могут быть неприятности. Он не знал, что они были знакомы — охранник и этот электрик. И что дело примет такой оборот... А когда передали, что Гинзбург арестован... Ну, он предпочел не вмешиваться, и Баренштейна предупредил, чтобы тот сидел тихо. Полиция в фирму, конечно, приходила, но интересовалась формальными сведениями о работе Гинзбурга, и на все вопросы он ответил точно, можете, мол, проверить по протоколу. А работника своего и фирму подставлять не хотел. И опять говорит: был уверен, что Гинзбурга выпустят, потому что действовал тот по инструкции правильно, хотя в террориста так и не выстрелил...
— В общем, — со злостью сказал Карпухин, — за свою шкуру и репутацию боялся.
— Что происходит, Саша? — тихо спросила Руфь, наклонившись к мужу. — Я ничего не понимаю. Кто эти люди? Они за Михаила или против?
— Руфочка, — Карпухин обернулся и посмотрел жене в глаза, — погоди чуть, я все потом расскажу. Похоже, Михаилу сильно повезло... тьфу-тьфу...
— Вы слушаете? — прервал их разговор Анисимов.
— Да-да, — торопливо сказал Карпухин и, пожав тонкие пальцы Руфи, лежавшие на его плече, повернулся, чтобы увидеть, как судья читает какие-то бумаги, а полицейские отводят шаркающего в ножных кандалах Баренштейна к скамье подсудимых, где усаживают на противоположном от Гинзбурга конце, а сами не садятся, места на скамье нет, становятся рядом, не спуская глаз с задержанного.
— Судья, — сказал Анисимов, — изучает документы, которые принес Ройтман. Знаете, Александр Никитич, а ведь, пожалуй...
— Доказано, что убил не Гинзбург, а этот... Баренштейн?
— Можно считать, да, — кивнул Анисимов.
— Так чего же...
— Тсс... Понимаете, все теперь зависит от того, не превысил ли требований инструкции Баренштейн. В этом проблема. Если не превысил...
— Так ведь и Гинзбург...
— Нет, с Гинзбургом другое дело, он знал, что Кахалани не террорист, вы же слышали? И потому... Вот. Погодите.
Судья отложила бумаги, задумалась на минуту, задала короткий вопрос следователю и получила такой же короткий ответ, который Анисимов не стал переводить, — то ли не расслышал, то ли не счел нужным. Потом судья обратилась с вопросом к Бе-ринсону, до сих пор так и не подавшему голоса, адвокат сидел за своим столом с таким видом, будто до всего происходящего ему нет никакого дела.
— Адвокат согласен, — сказал Анисимов и постучал пальцами по крышке скамьи.
— С чем?
— Ну... Судья спросила у обвинителя и защитника, будут ли те возражать, если суд применит к обоим задержанным одинаковую меру пресечения.
— Какую? Не может же она...
— Сейчас. Оба сказали «не возражаю».
— Беринсон... он вообще молчал все время, не знаю, для чего он тут.
— Спокойно, Александр Никитич, Амос все делал правильно, он же видел, как складывались допросы.
Судья встала и произнесла длинную фразу, глядя в сторону скамьи подсудимых, где сидевшие по разные стороны Гинзбург и Баренштейн даже взгляда не подняли, слушали с равнодушным видом, будто решалась не их судьба, а каких-то посторонних им людей.
И вдруг будто ветер ворвался в помещение, все задвигались, повставали с мест, встал и Анисимов и почему-то зааплодировал, и другие зрители стали хлопать, как на премьере. Юля, Маша, Игорь заторопились, побежали, а навстречу им протискивался между рядами Гинзбург, наручников на нем уже не было, руки висели как плети, он что-то говорил, но Карпухин не слышал. Баренштейна тоже освободили и от кандалов, и от наручников, и тот улыбался неподвижной, будто приклеенной улыбкой. К нему подошел Ройтман, взял за локоть и повел прочь из зала. Карпухин удивился — неужели у этого человека нет родных, почему никто не пришел за него болеть, кроме работодателя? «Какая тебе разница, — сказал он себе, — какое тебе дело до этого человека, его все равно будут судить, он убийца...»
Должно быть, он произнес эти слова вслух, потому что Анисимов, начавший уже тоже пробираться к выходу, повернулся и с удивлением посмотрел на Карпухина.
— Вряд ли, — сказал Анисимов. — Вряд ли его будут судить. Впрочем, наше ли это дело?
Карпухин увидел: Руфь тоже оказалась возле Гинзбурга, окруженного родными, а Симочка стояла в стороне, ей хотелось подойти и сказать что-нибудь ободряющее, но она стеснялась. Карпухин взял дочь за руку и подвел к жене.
— Руфочка, — сказал он, — нас оправдали?
Он действительно так думал: нас. И только теперь вспомнил о лэптопе. Оглянулся, поискал глазами: там, где он только что сидел, чемоданчика не было, и будто ледяная вода обрушилась с потолка, у Карпухина похолодело под ложечкой. Ужасное состояние потерянности и испуга продолжалось секунду или чуть больше: он почувствовал тяжесть в правой руке и понял, что все это время крепко держал компьютер за ручку. Господи, подумал он, совсем голову теряю...
Юля оставила свекра и подошла к Карпухиным.
— Видите, — сказала она, — как оно все обернулось. Видите, как все...
Она повторяла это раз за разом, Карпухин понимал: Юля хотела сказать что-то еще, что-то, наверное, важное, но слова терялись, а может, мешало присутствие Руфи с Симочкой, и он произнес:
— Юля, я вас поздравляю, теперь все будет хорошо.
Более банальной фразы он, конечно, не мог придумать, но Юля, видимо, именно таких слов от него и ждала.
— Да, — кивнула она. — Конечно. Суд назначили на шестое сентября, но это, скорее всего, формальность, а Баренштейна вообще судить не будут.
— Не понимаю, — сказал Карпухин. — Михаила Яновича все-таки будут судить, хотя он никого не убил, а Баренштейн убил, но его судить не собираются?
— Знаете, как тут все запутано, — слабо улыбнулась Юля. — Неважно. Я хочу сказать... Приходите к нам сегодня вечером, хорошо? Миша просил передать. В семь или в восемь. Когда хотите.
— Обязательно! — сказал Карпухин с чувством.
— Это... — Юля посмотрела на лэптоп в руке Карпухина. — Отдайте, пожалуйста.
И тут на Карпухина что-то нашло.
— Нет, — сказал он. — У меня эта штука будет в большей сохранности. Я принесу вечером и передам из рук в руки. Извините.
Юля подняла на Карпухина удивленный взгляд, но спорить не стала.
Гинзбург уже вышел из зала, оставались здесь только судья, возившаяся с бумагами за своим столом, несколько полицейских и Анисимов, дожидавшийся Карпухина у последнего ряда.
— Я все равно не поняла, — сказала Руфь. — Вам не кажется это странным? Где логика? Где здравый смысл?
Они сидели в том же кафе, где вчера утром Анисимов знакомил Карпухина с частным детективом. Интересно, куда исчез Мейер — сразу после судебного заседания он будто в воду канул.
— Это все-таки Израиль, а не Россия, — улыбнулся Анисимов. Перед ним стоял большой бокал с персиковым соком и тарелочка с круасаном, от которого он отщипывал маленькие кусочки. — Баренштейн не мог знать, что за человек с чемоданом бежал к школе. Он имел все основания предполагать, что это террорист, и действовал строго по инструкции. Он имел право убить, и он убил. А Гинзбург был с «террористом» знаком, их несколько раз видели вместе, они о чем-то говорили. Значит, Гинзбург знал, что это не террорист, и стрелять не имел права.
— Но не попал же! — воскликнула Руфь.
— А его и не обвиняют в убийстве, — пожал плечами Анисимов. — Судья Амитай сказала, что обвинение должно быть переформулировано. Наверное, его обвинят в превышении служебного долга, не знаю. Следователь теперь будет разбираться, что общего у Гинзбурга с Кахалани и почему Гинзбург стал стрелять — да, в воздух, но зачем все-таки?
— Я у него сам спрошу, — сказал Карпухин. — Вечером. Я должен отнести компьютер... Вы уже сняли информацию? — спросил он Анисимова.
— Сейчас ребята заканчивают, — сказал тот, посмотрев на часы. — Еще минут пятнадцать. Они просто копируют жесткий диск, вам ведь это надо, верно?
— Должно быть, — неуверенно сказал Карпухин. Что он понимал в компьютерах, жестких дисках, теории ракетных двигателей? Ему было неприятно, он не хотел, чтобы кто-то что-то делал с компьютером Гинзбурга, но Анисимов настоял и был, наверное, прав. Прав, скорее всего, был и в том, что если лэптоп представлял для кого-то интерес, то Карпухину непременно нужна охрана, и посольство эту охрану предоставило — за соседним столиком сидел и откровенно пялился на Симочку посольский охранник, на вид, впрочем, обычный посетитель, зашедший выпить пива. Теперь он будет до вечера ходить за семейством Карпухиных, никакой личной жизни...
— Гинзбург действительно так важен для вашего проекта? — спросил Анисимов, помолчав. — Я это к тому, что даже если он захочет отсюда уехать, сейчас — до суда — его просто не выпустят.
Карпухин не стал отвечать на этот вопрос. Он не знал, смогут ли «Грозы» обойтись без идей и опыта Гинзбурга, но думал, что смогут — нет незаменимых, в этом он успел убедиться, весь опыт его жизни говорил о том, что незаменимых нет и быть не может: то, что придумал один человек, может придумать и другой. Журанков, например, чем он хуже? О том, что Журанков гений, в ОКБ говорили все, и как бы ни изображал из себя скромника и «простого конструктора» Константин Алексеевич, даже в управлении, достаточно далеком от научных изысканий и технических новшеств, прекрасно знали, что Журанков — это не голова, это три головы, а то и четыре. А Гинзбург? Одна голова или пять? Чем могли бы стать для «Гроз» его идеи?
— Ну вот, — сказал Анисимов.
В кафе быстрым шагом вошел молодой человек — если не брат-близнец того, что сидел за соседним столиком, то его дальний родственник, — нащупал взглядом Карпухина и, подойдя к столику, сказал, глядя одновременно и на Анисимова:
— Все готово, Александр Никитич. Компьютер принесут, как только скажете.
— Не советую, — подал голос Анисимов, — ходить с ним по городу, до вечера много времени. Если хотите, лэптоп принесут домой к Гинзбургу в... ну, скажем, в семь, вам ведь на это время назначено?
— Да, — кивнул Карпухин. — Это будет лучше всего. Но тогда зачем...
— На всякий случай, — покосился на парня за соседним столиком Анисимов. — Он ведь вам не мешает?
— Пока нет.
— И не будет. А мне спокойнее.
— Папа, — сказала Сима, — там за углом та-а-кой магазин дисков! Отпад!
— Пошли, — согласился Карпухин.
— Значит, договорились, — закончил разговор Анисимов. — Вы мне потом расскажете?..
Карпухин кивнул. Он не был уверен, что Анисимову нужно знать все.
— Александр Никитич, — сказал Гинзбург, — если не возражаете, давайте пройдем в мою комнату и немного поговорим?
— Конечно, — согласился Карпухин. Застольная беседа продолжалась уже больше часа, была съедена до последней косточки курица, запеченная с кабачками и обложенная жареной картошкой, такой вкусной, что даже Симочка взяла вторую порцию, и салаты тоже съели, на блюдах ничего не осталось, сейчас даже сказать было невозможно, какие именно салаты успели приготовить Юля с Машей до прихода гостей, водку выпили тоже, хотя сколько ее там было, маленький графинчик, пили только Карпухин с Гинзбургом, да и то Михаил пригубил чуть и отставил, Карпухин же освоил содержимое с удовольствием, расслабился наконец и на предложение поговорить ответил «конечно», хотя и не было у него сейчас желания разговаривать на серьезные темы.
Лэптоп из посольства принесли сразу после того, как Юля впустила гостей и с тревогой посмотрела на Карпухина, явившегося с пустыми руками. Тут-то из-за его спины и выдвинулся неизвестно откуда взявшийся молодой человек, молча протянул лэптоп Юле и исчез, не дождавшись даже быстрого «спасибо». Сейчас компьютер стоял на полу между кроватью и столиком, и, похоже, Гинзбург не собирался к нему сегодня притрагиваться.
— Знаете, — начал Гинзбург, усмехаясь, — здешняя тюрьма — это нечто. В камере со мной было еще трое — один наркоман, а двое сидели, как и я, по подозрению в убийстве. Как по-вашему, о чем мы все время спорили?
— Н-не представляю, — сказал Карпухин, ожидавший совсем другого разговора.
— О том, что если Ольмерта все-таки скинуть, то это будет не очень хорошо, хотя премьер он никакой и толку от него мало.
— Ну, — сказал Карпухин, — Израиль — страна политизированная...
— Если это называется политикой, — буркнул Гинзбург и изменил тему так неожиданно, что Карпухин не сразу и разобрал, о чем пошла речь. — Вы что-нибудь поняли из того, что прочитали?
— Не очень, — признался Карпухин. — Я ведь финансист, в «Грозах» не ракетами занимаюсь...
— Значит, вы не поняли того, что я написал... Нет, это совершенно неважно, я и не рассчитывал, что вы поймете, для меня главное было, чтобы не поняли те, к кому информация попадет после вас.
— После...
— Ну, — сказал Гинзбург, взмахнув руками, — не настолько я наивен, Александр Никитич, чтобы не подумать о посольских...
— Вы хотите сказать...
— Статью эту я написал довольно давно, — улыбнулся Гинзбург. — Именно с ней ходил в свое время по разным конторам. Проект «Башан», программа «Камея» — это для новых репатриантов, а потом еще в «Рафаэл», «Таасия авирит», я вам рассказывал... Сейчас для меня эта идея — пройденный этап.
— А что же тогда...
И тут Гинзбург опять круто изменил направление разговора.
— Жаль, — сказал он, — что до суда я не смогу побывать в России, очень хотел бы обсудить все с одним человеком... С Костей Журанковым. Вы говорите, он в «Грозах»? С ним — и только с ним — я бы поговорил, да...
— Скажите, Михаил Янович...
— Просто Миша, — перебил Гинзбург.
— Скажите, Миша, — произнес Карпухин, помедлив, — объясните мне, ради бога... Если вы действительно знали этого электрика, если знали, что он не взрывать школу пришел... то зачем...
— Зачем стрелял? Меня сто раз об этом спрашивал следователь. И я сто раз говорил, что знаю я человека или нет, но если он не подчиняется требованию охранника и начинает от него убегать...
— А зачем он бежал? Если знал вас? Не понимаю.
— Об этом меня тоже сто раз спрашивали. И я честно отвечал: не знаю. Хотя есть определенные соображения...
— Послушайте, Миша, что все-таки стоит за этой историей? Ведь за ней наверняка стоит еще что-то!
— Конечно, — кивнул Гинзбург. — И я вам скажу, Александр. Берману не говорил, потому что не знал, как это отразится... Скажу и ему, конечно, нам еще много раз встречаться.
Он выпрямился в кресле, прислушался к голосам в гостиной, громче всех слышен был голос Маши, рассказывавшей веселую историю, прерывавшуюся взрывами смеха. Никто, судя по всему, не собирался мешать разговору Карпухина с Гинзбургом, наверняка о них не забыли, но дали возможность пообщаться.
— Электрик этот, — начал Гинзбург, — появился в школе месяца два назад. По вызову: в коридоре первого этажа искрила внутренняя проводка. Честно предъявил на входе сумку — обычный рюкзак с инструментами, а когда уходил, вежливо попрощался, все нормально. Через несколько дней пришел опять — без вызова уже, вроде для проверки сделанной работы. А уходя, спросил меня вдруг, как мне тут работается, типа того, что у него родственник тоже в охране, так ему, мол, не нравится, платят мало, хочет уходить... Разговор о зарплате — самый распространенный в Израиле, как о футболе или о погоде. Разговорились. Сначала таки о работе, потом о политике... Он пригласил меня посидеть в кафе, ему, мол, стало интересно, он хочет послушать о том, каково мне было в России, и вообще... Мне тоже было интересно... У меня ведь почти нет практики в иврите. В общем, встретились мы после моего дежурства, Маше я позвонил, предупредил... Интересно поговорили — действительно. Я поразился, знаете... Такой кругозор... Простой электрик. Нет, я уже видел здесь и простых таксистов, знающих восемь языков, и простых дворников с дипломами докторов наук... Он мне такие удивительные вещи рассказывал из истории, и не только... Потом перешли на технику, и оказалось, что он интересуется космосом... Как-то это естественно выяснилось, мне даже в голову не пришло, что он специально подводил к теме...
— Вы хотите сказать, — перебил Гинзбурга Карпухин, — что это был человек из разведки?
— Мосад? — хохотнул Гинзбург. — Нет, конечно, вы, наверно, думаете, что Мосад так же вездесущ, как Господь Бог? Кахалани на самом деле был электриком, действительно проверял в школе проводку, исправлял, звонил на фирму, и директор школы при нем в «Хеврат хашмаль» звонил, это Электрическая компания... Потом была вторая встреча — тоже по его инициативе, и опять мы сидели в кафе, хорошо говорили, больше он, чем я. Самое интересное, что рассказывал он много и вроде о себе тоже, но в результате я так и не понял главного. Нет, понял — но во время третьей или четвертой встречи. Его интересовал не столько я, сколько идеи, разработки, то, что у меня, как он выразился, «на продажу». Тогда я и подумал, что он из этих... Есть тут фирмы, которые ищут творческих людей, оказавшихся не у дел, русских чаще всего, потому что русские гораздо хуже знакомы с местными реалиями, их попросту легче обвести вокруг пальца. Сюда приехали в девяностых тысячи инженеров, у которых там были свои разработки, изобретения, здесь они пытались это кому-нибудь предложить, но никто их не слушал — как и меня, впрочем, чем я от них отличался?.. Тогда и появились фирмы-посредники. Объявление в газетах: «Только для серьезных. Разработка изобретений. Ваши идеи, наши деньги. Вы предлагаете идею, мы находим для нее покупателя»... В таком духе. Многие клюнули, я знаю. Сначала просто приходили, рассказывали, показывали — вот, мол, что у нас есть, какие замечательные конструкции... Этих просто обворовывали — они ни шекеля за свои идеи не получили, а что потом с этими разработками стало — бог весть, может, и ничего, а может, фирма большие деньги заработала...
— Хотите кофе? — прервал свой монолог Гинзбург, и Карпухин вздрогнул: он целиком погрузился в атмосферу, которую, вообще-то, плохо себе представлял — вообразил себя изобретателем, пришедшим к человеку, который обещает помочь и, взяв твое, кровное, на что ты положил жизнь... ну, полжизни, что тоже более чем достаточно... говорит тебе: «пока, милый, мы с тобой не знакомы»...
— Нет, спасибо, Михаил Янович...
— Миша, — сказал Гинзбург, — зовите меня Мишей, мы же договорились.
— Да-да, — кивнул Карпухин. — Забываю все время, не могу привыкнуть. Миша. Что же дальше?
— Дальше... Народ быстро понял, что рассказывать о своих разработках нельзя никому. Пусть он хоть из самого Министерства науки или промышленности. И стали говорить: «Деньги на бочку. Утром деньги, вечером идеи»... Не получилось. Там тертые калачи... В ходу был в то время такой тип договора: инженер отдает свое изобретение в полную собственность фирмы, а за это получает пятнадцать процентов от будущей прибыли.
— Сколько? — поразился Карпухин. — Это же грабеж!
— Средь бела дня, — согласился Гинзбург. — Многие на это шли. Иногда даже за меньший процент — надеялись, что прибыль будет такой, что и этот процент составит достаточно большую сумму...
— Неужели кто-то сумел разбогатеть таким образом? Я имею в виду — из наших.
— Мне такие не известны, — дернул плечом Гинзбург. — Когда я приехал, фирмы эти уже на ладан дышали — не так просто оказалось дорабатывать чужие идеи, даже если авторам платить гроши или не платить вообще. Когда я ходил по разным... ну, когда пытался устроиться... ко мне пару раз подваливали... Я понимал, чего от меня хотят, и посылал всех к чертям, я не собирался ни продавать свои идеи, ни вообще с кем бы то ни было делиться. Это же не проект самовыключающегося крана или новой очистительной установки, это... вы показали мои материалы в посольстве, верно?
Новый поворот в разговоре опять оказался неожиданным, и Карпухин ответил не сразу. Он подумал, что Гинзбург ждет от него не положительного, а какого-то иного ответа.
— Да, — сказал он наконец. — Извините, может, я не должен был...
— Нет, Александр, вы все правильно сделали! Я так и рассчитывал, можете мне поверить!
— Рассчитывали, что я...
— Конечно! Я ведь думал, что к вам, когда вы будете расхаживать с моим лэптопом, обязательно кто-нибудь подойдет и...
— И что? — напряженно спросил Карпухин, потому что Гинзбург замолчал и принялся сосредоточенно, будто священнодействовал, наливать себе в чашку кофе из стоявшего на столе черного термоса.
— Не знаю, — пожал плечами Гинзбург. — Могли, по идее, из руки вырвать, а могли что-нибудь предложить, откуда мне знать?
— И вы готовы были, чтобы ваша разработка...
— Не готов, — отрезал Гинзбург и несколькими глотками выпил всю чашку. Поставил на стол и продолжил: — Давайте я вам дальше все-таки по порядку расскажу, хорошо? Да... Когда мы с Кахалани встретились в четвертый или пятый раз, я начал понимать, что ему от меня нужно нечто вполне определенное, а не пустопорожние разговоры об истории государства и международной политике. Я ведь не скрывал, что работал по ракетной части... Вот он и стал задавать вопросы... Я сложил два и два и, как вы, решил сначала, что это человек из Мосада. А может, из Шабака...
— Шабак...
— Служба общей безопасности, — пояснил Гинзбург. — Мосад — это внешняя разведка, вроде ГРУ. А Шабак — разведка внутренняя, контрразведка, если угодно. Все это неважно, я достаточно быстро понял, что ни там, ни там Кахалани не работал, а скорее — на какую-то из компаний-жуликов, они ведь за эти годы не исчезли, просто методы работы изменили. Не знаю, когда там на меня обратили внимание. Может, они просто отслеживают, кто из наших приходит устраиваться в серьезные фирмы, изучают автобиографии. И если находят объект перспективным... Тогда приходит такой вот Кахалани и вызывает на откровенность.
— И вы...
— Я сделал вид, что думаю над предложением.
— Он вам что-то успел предложить?
— Да, это было на шестой, кажется, раз: я им разработки, они мне пятнадцать процентов прибыли... если будет прибыль.
— Вы согласились?
— Я ему сказал, это было за день до... Сказал: не получится у нас соглашение. Я не собираюсь ничего продавать. Это мое и останется моим. Мне работа нужна, работа в такой компании, где я мог бы свои идеи не продавать за гроши, а разрабатывать. Сам. Ты можешь меня в такую компанию устроить? В «Рафаэл», скажем? На фирму «Элькон»? В Нахаль-сорек, на худой конец? Не можешь? Так за каким чертом я тебе... Мы действительно повздорили, следователь это раскопал и решил: вот, мол, мотив.
— В полиции выяснили, что...
— Что Кахалани мне сделку предлагал? Нет, конечно. Во всяком случае, ни на одном из допросов об этом и речи не возникало. Следователь меня все время спрашивал, какие у меня с Кахалани были отношения, почему мы ссорились, и чего он от меня хотел, а я от него...
— Надо было сказать!
— Да? И дать Берману реальную против меня же улику — мотив? Поймите, Александр, я был уверен, совершенно уверен, что убил этого человека! Не хотел, да. Стрелял в воздух, я это точно помнил! Но ведь почему-то попал! Наповал убил человека!
— Успокойтесь, пожалуйста, Миша, успокойтесь, — бормотал Карпухин.
— Да я спокоен, — понизил голос Гинзбург. — Сейчас я уже спокоен. Почти. А тогда... Представьте: стою, как обычно, дежурство только началось, вдруг вижу — идет Кахалани, чемодан тащит. Тяжелый... Нет, я понимаю, конечно, что у электрика... он не первый раз... но все равно — почему чемодан? Идет и смотрит на меня презрительным взглядом — мол, не захотел ты на мое предложение соглашаться, так я тебе другую жизнь устрою. Не знаю, почему я так подумал: пойдет сейчас к директору, наплетет обо мне какие-нибудь гадости, а здесь с нашими не очень-то церемонятся, есть жалоба — все, уходи, а без работы, вы понимаете...
— Погодите, Миша, — сказал Карпухин. — Разве директор школы мог вас уволить? Вы же не его работник, а охранной фирмы?
— Да какая разница, — поморщился Гинзбург. — Кахалани жалуется директору, директор звонит Ройтману, а тот мне в руки письмо об увольнении. Это быстро... И такая меня злость взяла! Я ему говорю: «Чемодан открой!» Все по инструкции, мало ли что я его лично знаю... Он на меня смотрит, я на него. Дуэль. Кто кого. Он небрежно мне кивает и идет себе дальше. Ах так? Я кричу вслед: «Покажи чемодан!» Знаете, мне в тот момент действительно начало казаться, что в чемодане бомба — почему он такой тяжелый, почему Кахалани так бережно его держит, почему не хочет показать?.. Он повернулся ко мне спиной и пошел к школе. Идет и ждет, наверно, что я подбегу и скажу: «Не говори с директором, хорошо, я согласен на твои вшивые пятнадцать процентов»... Вот тогда у меня перед глазами красные круги появились... Давно я так не... В юности разве что, когда при мне Юрка с соседнего двора принялся обнимать Алю, которая мне очень нравилась. Она его отталкивала, а он... У меня в глазах потемнело, а что было дальше — не помню. В результате мы оба в травмопункте оказались: он с переломом носа, а я с сотрясением мозга... Но я о чем... Я кричу, а Кахалани даже не оборачивается, идет быстрее, почти бежит. Ну хорошо, ты так, тогда и я по инструкции. Достаю пистолет, это я помню, по секундам отпечаталось, навсегда... Мне казалось, что я все ужасно медленно делаю... Снимаю с предохранителя... Поднимаю ствол повыше, чтобы не дай бог... И дважды...
Гинзбург замолчал, смотрел на Карпухина широко раскрытыми глазами, и казалось, не видел он перед собой ничего — ни гостя своего, ни кухни, а только спину убегавшего электрика и свою руку с оружием.
«Широко закрытые глаза», — вспомнилось Карпухину название последней работы Кубрика, он хотел посмотреть этот фильм, даже билет в «России» заказал, но они с Руфочкой не пошли — Сима подхватила в тот день инфекцию, поднялась температура... Так он фильм и не увидел. Может, там и не было ничего о человеке, смотревшем перед собой, а видевшем только то, что в душе...
— Я и подумать не мог, что в это время меня проверять придут, — неожиданно спокойным голосом сказал Гинзбург и добавил: — У вас сигареты не найдется?
— Сигареты? — опешил Карпухин. — Нет, я не курю. Но и вы вроде не курите?
— Не курю, — согласился Гинзбург. — А вот пару дней в камере провел... Там все курили и мне предлагали, было неудобно отказываться. Вот я и... Знаете, как ни странно — впервые в жизни.
— Понравилось?
— Нет. Но все равно... Тянуло. Все курили, и меня тянуло. И сейчас вдруг... Не обращайте внимания.
— Вы думаете, — сказал Карпухин, — его засудят?
— Кого? Баренштейна? Нет, думаю — нет. Он-то, в отличие от меня, Кахалани не знал, ситуацию оценил однозначно, действовал точно по инструкции... Наверно, его и не арестуют. Да ведь и сегодня — отпустили, верно? Честно, я был так оглушен, что не очень помню, что стало с Баренштейном.
— Под залог, — сказал Карпухин.
— Значит, выкрутится.
Помолчали. Карпухин пил кофе, Гинзбург доливал ему из термоса, и Карпухин хотел спросить — почему, ведь на столе стоял электрический чайник, а на полочке три банки с разными сортами растворимого кофе. Должно быть, взгляд его был достаточно красноречивым — Гинзбург улыбнулся отстраненной, будто не ему принадлежавшей улыбкой.
— Это мне Маша утром в суд принесла, — сказал он. — Тогда не до кофе было, так надо допить, верно? Маша очень хороший кофе готовит, это не растворимый...
— Да, — подтвердил Карпухин, — очень вкусный кофе. Очень.
Неожиданно вырвалось:
— У вас замечательная жена, Миша. И невестка. Обе они замечательные.
— Ага, — кивнул Гинзбург. — А вот сын подкачал, да...
— Я не...
— Что есть, то есть. Игорь какой-то... бесхребетный. Ничего не хочет в жизни. А статью мою, — опять переменил тему Гинзбург, — ваш друг из посольства, наверно, уже передал по адресу? Вы ему адрес оставили, полагаю?
— Нет, — нахмурился Карпухин. — Не оставлял. И не велел ничего с диском делать. Они только скопировали... на всякий случай. Я же не знал, что может произойти с лэптопом, хотел подстраховаться.
— Все в порядке, Александр, — улыбнулся Гинзбург. — Могли бы и передать, ничего в этом... Костя Журанков... Вы сказали, он сейчас в «Грозах», да? Костя быстро бы разобрался, что ничего в этой статье нет нового, хорошая статья, но все это и Косте, и мне, и Аскольду было понятно еще лет... ну, в начале девяностых точно. Старье.
Карпухин поставил чашку на стол. Старье. Зачем же...
— У вас такой удивленный вид, — усмехнулся Гинзбург. — Послушайте, Александр, вы действительно думали, что в лэптопе есть такое... Из-за чего его бы стоило похищать, потрошить пароли, переписывать?
— Но ведь вы сами... Эта бумага с кодами...
— Конечно! — воскликнул Гинзбург. — Конечно! Коды, это так вдохновляет! Начинаешь думать, что там действительно... Особенно если коды так быстро раскалываются. Александр, конспиратор из меня никудышный, но когда Кахалани ко мне пристал со своими предложениями, я решил проверить его на вшивость. В общем, записал я эту статью и коды придумал... Хороший программист такие коды должен уметь раскалывать... ну, не скажу за час, но за сутки точно. И пришел я на встречу, несу лэптоп, глаза у него стали, как... Он у меня, понятно, ничего прямо не спрашивает, но я вижу, как человек напрягся. Понятно, что он подумал. Смешно, да. Господи, и как все закончилось...
Гинзбург помрачнел, хотел плеснуть и себе из термоса, но кофе кончился тоже, в чашку вытекли две долгие капли.
— Не хотите же вы сказать, — осторожно произнес Карпухин, — что на самом деле ничего в Израиле не делали, так и работали сторожем, а ракеты...
— О! Конечно. Знаете, Александр, странная страна — Израиль. Вроде так здесь все для меня складывалось плохо — никому не нужен, и знания мои пшик, и опыт не годится, и жулики хотят меня обобрать... в общем, конец, и все такое. Но... может, человеку и надо, чтобы ему было плохо, тогда голова начинает работать втрое лучше? Нет, наверное, не так, не потому. Наверное, если плохо, то одно из двух: или ломаешься совсем, или с такой силой хочешь выбраться, подняться, остаться на плаву... В общем, здесь я столько всякого придумал, сколько не сделал за все годы работы в «Энергии». Честно. Рассказывать не стану, не потому, что не доверяю, глупости, вы все равно не поймете, могу и рассказать, но смысла нет, вы до дома не донесете, все забудете или перепутаете, я не в обиду вам говорю, не обижайтесь, Александр, вот если бы на вашем месте Костя сидел, Журанков, он бы сразу...
— Поедем вместе, — вырвалось у Карпухина. — Увидите Журанкова, Карелина.
— Ну, куда я поеду? — удивился Гинзбург. — У меня же суд осенью, кто меня сейчас выпустит, невыездной я.
— Да, забыл, — поморщился Карпухин. — Послушайте... Если вы не в лэптопе хранили...
— А! Господи, Александр, есть столько способов... Я использовал самый простой, проще пареной репы. Все, что делал, посылал по электронной почте себе самому на один из бесплатных почтовых серверов. А с диска стирал так, чтобы никакой возможности восстановления. И все. У меня десятка два адресов на разных серверах — не русских, кстати. То есть и на русских тоже, но не обязательно. Вот. И посылал почту, чтоб вы знали, не со своего лэптопа, а записывал на диск, шел в интернет-кафе и оттуда... Дискету потом выбрасывал. И все. Попробуйте найти.
— И не собираюсь, я в компьютерах чайник.
— Ну да, — усомнился Гинзбург, — вы же, говорили, финансист, значит...
— О, это другое дело. Пользователь. Юзер. Конечно. А во всем остальном...
В дверь кухни коротко постучали, и голос Руфи сказал:
— Саша, ты вообще знаешь, сколько сейчас времени?
Карпухин посмотрел на висевшие над кухонным шкафом электрические часы: двадцать два сорок три.
— Заходи, — сказал он громко, — что ты скребешься, как мышка?
В кухню ввалились сразу все: за Руфью последовала Маша, мгновенно оценила обстановку, убрала со стола термос, включила чайник, достала из шкафчика пакеты с печеньем и вафлями, а за Машей вошла Юля, почему-то державшая Симочку за руку, как маленькую, и девочка не сопротивлялась, хотя терпеть не могла такого к себе отношения. Не было только Игоря, но Карпухин о нем и не подумал, Игорь вообще как-то выпал из его восприятия реальности: Юля в реальности была, а ее муж — нет.
— Саша, — сказала Руфь, — если мы сейчас не поедем, то придется брать такси, а по ночному тарифу это будет...
— Да-да, — Карпухин встал, — мы уже поговорили.
— Вы еще к нам придете, верно? — спросила Маша, перестав возиться и протянув Карпухину обе руки. — Извините, я даже не поблагодарила вас за все, что вы сделали для нас... для Миши.
— Ну что вы... — смутился Карпухин. — Я, собственно... Это Николая Федоровича благодарить надо. Он... то есть посольство... и адвоката оплатило, и детектива наняло. Вот если бы не Мейер...
— Если бы не Мейер, — подхватил Гинзбург, — сидеть мне лет пятнадцать, и то в лучшем случае.
— Ты вообще о чем думал, когда в этого дурака стрелял? — неожиданно взвилась Маша и пошла на мужа, скрестив руки на груди. — Почему ты сначала что-то делаешь, а потом думать начинаешь? Или вообще не думаешь!
— Все-все, — прошептала Руфь на ухо Карпухину, — пошли-пошли, действительно, поздно.
И они ушли. Такси вызвали по телефону, Гинзбург вышел с ними на улицу, не хотел, чтобы гости одни в темноте ждали машину. Маша попрощалась с семейством Карпухиных, будто они были знакомы сто лет, из которых полвека не виделись, а Юля стесненно поцеловала Руфь в щеку, Симочку обняла, Карпухину протянула руку.
— Вы ведь еще поработаете вместе, — сказала она. — Миша все равно не сможет без своих ракет. Здесь или там. Есть же у него право на возвращение... к работе.
Гинзбург что-то пробормотал, чего Карпухин не расслышал, и Юля закончила:
— В общем, приходите. Прямо завтра.
— Я даже думать не мог, что этот кошмар так быстро закончится, — сказал Гинзбург, глядя в темноту. Машина вынырнула из-за угла, тихо подъехала, Руфь открыла двери: спереди, рядом с водителем, для мужа, и сзади, куда подтолкнула Симу.
— Мы еще поговорим, — продолжал Гинзбург. — Я только хочу сказать, Александр... Знаете, странное дело. Когда вы предложили мне работу у Карелина... в «Грозах»... Я хотел согласиться. А сейчас... Не знаю. Нужно опять попробовать. Здесь.
— Давайте обсудим это завтра, — быстро сказал Карпухин. Действительно: что за разговор, такой важный вопрос — и на улице, на ночь глядя.
— До завтра, — сказал Гинзбург и пошел в дом.
И было завтра, и было послезавтра — весь месяц. Встречались — не каждый день, конечно, но часто. И в Иерусалим вместе ездили, Гинзбург любил этот город, чувствовал его, хотя, как выяснилось, и бывал-то в столице всего несколько раз за годы жизни в Израиле.
Под тихой, придавленной куполами утренней печалью Храма Гроба Господня Карпухин с Гинзбургом бродили вдвоем, отойдя от остальных, решивших непременно посмотреть на саркофаг в маленькой келье. Храм выглядел то ли полуразрушенным, то ли недостроенным — не сравнить с соборами в Европе или с московским Храмом Христа Спасителя. Но почему-то именно этот храм был настоящим, а остальные — красивыми, но необязательными. Что-то было здесь, дух Спасителя, что ли, аура наднебесья, «над небом голубым есть город золотой»...
— Александр, — сказал Гинзбург, — здесь такое место... Сам себя не обманешь. И другого. Все слышно. Я хочу сказать... Может, я и не вернусь... Нет-нет, не говорите ничего, я еще не решил... Но даже если останусь здесь, все равно работать мы с Костей будем вместе. А письмо я ему сам напишу. У меня есть его адрес. Да-да, не смотрите так. Я его как-то вычислил. Наверно, у Кости было трудное время, и он в сети предлагал... Нет, не хочу об этом здесь. Если Костя в «Грозах», значит, все у него в порядке. А на старый адрес пусть посматривает. Так и передайте, хорошо?
— Хорошо, — кивнул Карпухин.
Они поднялись на Голгофу, там на скамеечке мирно сидели рядком Маша, Юля, Руфь и Симочка. Смотрели на то место, где когда-то стоял крест, и думали — каждая о своем. Говорить здесь не хотелось ничего, но и без слов люди понимали друг друга.
«Мы ждем вас в «Грозах», — сказал Карпухин.
«Я там буду, обязательно, даже если останусь», — пообещал Гинзбург.
«Что бы ты ни решил, мы всегда вместе», — сказала Маша.
«И я с вами, а если Игорь не захочет, я его уломаю», — сказала Юля.
«Господи, — сказала Руфь, — даже если тебя нет, все равно, сделай так, чтобы всем было хорошо. Всем. Всегда».
А Симочка молчала. Она столько хотела сказать... столько...
Греческий монах в длинной черной сутане прошел мимо них и принялся поправлять длинный ряд свечей. Он оглянулся, поднял руку и осенил всех крестным знамением. По-православному, справа налево.
— Аминь, — прошептал Карпухин.
На экспозициях «Золото доколумбовой Америки» перуанских музеев бросается в глаза коллекция «Туми». Это золотые, украшенные бирюзой ритуальные ножи-секачи, на рукоятках которых сияют в солнцеподобных коронах изображения божества. Туми — довольно редкий раритет музейных коллекций даже в Перу. Его не только мечтают приобрести коллекционеры, но и похитить бандиты.
Как же были поражены любители древностей, когда увидели в печати фотографию одного из этих редких произведений искусства — ножа, зверски искалеченного похитителями. Лицо бедного божка было изуродовано, корона перекручена, а руки безжалостно обрублены. В таком виде нож нашла полиция в доме грабителей. Артефакт древней истории, самый дорогой экспонат перуанских музеев, был разрезан на куски для переплавки.
В одном из древних захоронений Илимо на севере Перу историограф Хулио Тельо в середине XIX века обнаружил искусно сделанный золотой церемониальный нож древних индейцев. Длина золотого ножа была около 40 сантиметров, и весил он почти килограмм. По оценкам археологов, его изготовили где-то между 1200–1500 гг. н. э. Он представлял собой полукруглое лезвие с рукояткой в виде фигурки Наймлапа, который, согласно легенде, приплыл к побережью Перу во главе большой флотилии плотов из неизвестной северной страны. Наймлап был храбрый и предприимчивый вождь. Он основал город Нот с множеством дворцов и храмов. В глазах аборигенов Наймлап являлся не только правителем, но и божеством, о чем рассказывает легенда. Согласно преданию, он не умер, а улетел на крыльях в вечность, чтобы оттуда помогать своему народу.
Как археологи, так и историки единодушно признали, что это наиболее редкая и ценная из когда-либо обнаруженных в Перу находок. Ее стоимость специалисты оценили в миллион долларов. «У нас нет литературы, которая бы рассказала о нашей истории. Произведения искусства, найденные в пустыне, — это наша связь с прошлым... Это наше национальное богатство», — заявил специалист по исследованию и реставрации археологических памятников Уго Луденья. Найденный нож назвали «Туми из Илимо».
Нож Туми занимал почетное место в особой кладовой Национального музея археологии и антропологии, находившегося в старом здании, построенном в колониальном стиле и расположенном в небогатом районе перуанской столицы.
В специальную кладовую, располагавшуюся в нижнем этаже этого ветхого здания, где хранились особо ценные экспонаты, вела из канцелярии музея потайная лестница, скрытая ковром от взглядов многочисленных посетителей. В кладовую могли пройти только привилегированные особы и специалисты. У всех же обычных экскурсантов охрана обычно проверяла документы и вручала жетоны с номерами, которые следовало приколоть на грудь. Жетоны возвращали при выходе из музея, чтобы никто не мог с неблаговидными целями остаться в его залах. Но, несмотря на все меры предосторожности, из особой кладовой были украдены ценные вещи.
Все произошло 26 ноября 1981 года. Темной ночью недалеко от Национального музея остановился желтый «Форд». Из него вышли три вооруженных грабителя в маскировочных костюмах рейнджеров и с натянутыми на головы чулками с прорезями для глаз и тут же растворились в темноте. На заднем дворе музея шел ремонт, и охрана там отсутствовала. Поэтому бандиты без особого труда перелезли через высокую стену. Почему-то электричество в районе музея отключили, и охранная сигнализация не сработала.
Связав крепко спавших в своем домике сторожей и членов их семей, разбойники отправились прямо в канцелярию музея. Они подняли ковер над потайным ходом, выломали опущенную на ночь решетку и спустились по лестнице в особую кладовую. Путь туда они уже хорошо изучили.
Дело в том, что для проведения ряда ремонтных работ в музее были наняты со стороны несколько подсобных рабочих. Среди них оказался и. молодой камнерез Херардо Вальдивиа. Он-то случайно и узнал от одного из болтливых охранников о существовании потайного хода, по которому иногда спускались в кладовую знатные туристы. Для более детального изучения маршрута он несколько раз успел привести с собой в музей нигде не работающих, но уже привлекавшихся за кражи воров — Кар-лоса Рохо и Фернандо Солано.
Они заранее составили план ограбления. Грабители взломали музейные витрины и вытащили оттуда около сорока самых ценных золотых экспонатов. Среди них были украшения, погребальные маски, сосуды. Когда доставали самый крупный из экспонатов — Туми, воры проявили нерешительность. Правда, не потому, что посягали на самую главную достопримечательность культурного наследия страны, а из-за того, что хорошо знали известную в народе легенду: бог Наймлап покарает смертью всякого, кто посмеет тронуть знаки его власти.
Ограбление тайной кладовой заняло около трех часов. Бандиты, сложив все украденные сокровища в сафьяновый чемодан, отправились в заранее снятые номера дешевой гостиницы, где провели остаток ночи у телевизора. Позже один из грабителей заявил: «Обычно мы постоянно смотрели по телевизору детективы, благодаря чему у нас была возможность хорошо изучить различные способы ограблений. Я и мои друзья хотели разбогатеть и были уверены в успехе наших планов».
Утром 27 ноября одним из первых о дерзком ограблении узнал президент республики. По его распоряжению на поиски воров отправились сотни полицейских. Все пути выезда из столицы были перекрыты, но эти меры не принесли успеха — похитители успели скрыться.
Специалисты, общественность восприняли ограбление музея как национальное бедствие. Утренние газеты вышли с гигантскими заголовками, сообщавшими читателям о краже века.
Причем всех потрясла даже не огромная стоимость украденных ценностей — на миллионы долларов, а то, что была похищена самая драгоценная реликвия страны.
Лишь через несколько дней бандиты вытащили украденное из своего «Форда» и пропали на несколько месяцев. Только когда шумиха понемногу улеглась, они переправили сафьяновый чемодан к хорошо знакомому хозяину антикварной мастерской. Но тот побоялся продавать такие раритеты. Поэтому грабители решили «разобрать» экспонаты. Они вынули драгоценные камни из украденных украшений, а сами оправы разделили на части для последующей переплавки. Такая же судьба постигла и самую большую вещь — золотой нож Туми, — который с помощью сварочного аппарата разрезали на три части, по числу участников ограбления.
Владелец мастерской, скупив у воров большую часть золота, сразу уехал в Венесуэлу, а для грабителей наступила тяжелая пора. И не только в ожидании неминуемой кары. «После кражи из музея наши дела пошли плохо, несмотря на то что мы вначале были вне подозрений. Казалось, нас преследует рок. С тех пор как был разрублен нож Туми, мы несколько раз чуть не стали жертвами несчастного случая», — признался позже один из бандитов.
Первым арестовали Херардо Вальдивиа — полиция заметила, что тот стал покупать дорогие вещи. Его захватили при очередной продаже кусков золота. При обыске в его квартире обнаружили вынутые из оправы драгоценные камни, порезанную в нескольких местах голову божества Туми, которую, по мнению экспертов, можно было бы отреставрировать. Но не хватало остальных частей. Вскоре были арестованы и два других члена банды. К сожалению, большая часть похищенного, в том числе и недостающие части золотого ножа, оказались переданными перекупщикам и бесследно исчезли.
Через некоторое время после ареста последнего грабителя в почтовом ящике международного аэропорта перуанской столицы Лимы обнаружили тяжелый пакет без адреса. Это показалось работникам отделения связи подозрительным, и они сообщили о своих опасениях в полицию. Было принято решение о его вскрытии. В пакете нашли два конверта, а в них — 52 мелких золотых кусочка от похищенных ценностей, но, к сожалению, ни один из них не принадлежал ножу Туми. По мнению полиции, неизвестный покупатель золота пытался вывезти пакет из страны, но испугался, что его задержат. Чтобы избежать ареста за незаконный вывоз украденного золота, он поспешил опустить пакет в почтовый ящик.
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художники
Андрей СИМАНЧУК,
Валерия ПОПОВА
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 607
Телефон редакции (495) 685-47-06
E-mail real@iskatel.net
office@iskatel. net
info@iskatel.net
art@iskatel.net
Сайт www.iskatel.net
Телефоны для размещения рекламы
(495) 685-47-06, (495) 685-39-27
Служба распространения
(495) 685-59-01, (495) 685-66-87
E-mail mir isk@orc.ru
Учредитель журнала
ООО «Книги «Искателя»
Издатель
ООО «Искательпресс»
© «Искательпресс»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство о регистрации
средства массовой информации
ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в др. странах.
Подписано в печать 18.05.2012. Формат 84×108 1/32.
Печать офсетная. Бумага газетная.
Усл. печ. л. 8,4. Лицензия № 06095. Заказ № К-8378
Отпечатано в ГУП «ИПК «Чувашия»,
428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13.
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026