Мы ходили в это кафе специально для того, чтобы ругать Терезу.

Обычно подруги собираются обсудить последнюю моду, длину своих юбок и волос, женихов и поклонников, свекровей и детей. Они могут делать это часами. А мы часами могли ругать Терезу.

В чем Тереза так уж провинилась перед нами — сказать трудно, но мы терпеть ее не могли. Да, она блестяще знала свой предмет, кто бы спорил, любила его и умела преподать. Она многому научила нас. Так что мы начинали именно с этого: заверяли друг друга в том, что хотим быть справедливыми, и признавали, что она знала свой предмет и многому научила нас.

Потом мы принимались ругать Терезу. Нам не нравилось, как она входила в аудиторию и здоровалась; мы терпеть не могли ее резкий голос и ее неизменные замшевые юбки. Нам не нравилось, как она говорит и как ходит. Мы ненавидели запах ее духов — вызывающий, резкий, не то какого-то неромантичного цветка, не то животного. В этом месте мы опять старались быть справедливыми и признавали, что запах подходил к Терезиному нерусскому имени и ее грубоватой внешности, но сути дела это не меняло. Манера Терезы резко вскидывать руку и махать ею в такт каждому своему слову вызывала у нас сильнейшее отвращение, а ведь она делала так всякий раз, когда доказывала какой-нибудь особенно важный постулат. Огромные часы на ее руке мы видеть не могли. Ее блузки с претензией на кокетливость казались нам образцом безвкусицы.

Тереза была вегетарианкой, и это еще усиливало нашу неприязнь. Улька — та даже мясо есть начала, чтобы не быть похожей на Терезу. Раньше она тоже была вегетарианкой, но без Терезиного фанатизма.

Именно из-за Терезы мы избегали посещать свою Альма-матер. Всех, с кем нам хотелось встречаться, мы и так могли повидать, а на Терезу в свое время достаточно нагляделись. Сама мысль о том, что придется встретиться с ней опять, говорить с ней, отвечать на ее вопросы, всегда так четко и умно поставленные, была невыносима.

Уходя утром из дому, я сказала Ляличу, что после работы пойду ругать Терезу. Лялич в ответ только кивнул. Он знал, что нам обязательно нужно поругать Терезу, чтобы дать выход накопившемуся пару, и что для этого существует специальное кафе. Иногда мы пытались ругать Терезу в других местах, но получалось как-то вяло, неэмоционально и облегчения не приносило.

Лялич знал также, что мы ходим ругать Терезу втроем, никогда не берем с собой даже своих мужчин, потому что присутствие любого постороннего лица мешает нам. Точнее, я и Лизавета не брали своих мужчин, а Улька отличалась воинствующей независимостью и мужчины не имела. Не то чтобы совсем не имела, но ее сердечный друг был американцем, жил в своей стране, имел там отличную работу и ни за что не хотел все бросать и переезжать в Москву, хотя наезжал частенько. Мы его даже никогда не видели. Улька, разумеется, тоже не соглашалась к нему перебираться; возможно, это было к лучшему, потому что постоянно жить с мужчиной и зависеть от него она бы не смогла. На Лялича и Лизкиного Гошу она смотрела с вежливым равнодушием и, по-моему, втихомолку посмеивалась над обоими, особенно над Гошиной привычкой без всякого повода вдруг заявлять: «Сейчас самое время что-нибудь выпить!» При этом Гоша не только не был алкоголиком, но вообще почти не пил. Объявив, что выпить самое время, он наливал или заказывал себе рюмку спиртного и сидел над ней весь вечер.

...Я немножко припозднилась, и, когда приехала, Лизавета и Улька уже сидели за столиком и ругали Терезу. Я присела рядом и немедленно приняла в этом горячее участие. Удивительно, что разговор, все участницы которого абсолютно согласны друг с другом, мог продолжаться так долго и на таких эмоциональных тонах; градус никогда не снижался.

— Я тут вспоминала роман «Убийце — Гонкуровскую премию», — сообщила Ульяна. — Или это не оттуда? Нет, вроде оттуда. Там человек убил одинокого старика. Мотив убийства — беспричинная ненависть.

Мы с Лизкой закивали. Ход мыслей был совершенно прозрачен, особенно для нас. В любой теплой компании непременно создается некий особый язык, понятный только посвященным; у нас это было доведено до полного абсолюта. Мы прекрасно понимали друг друга и могли обходиться без слов, особенно когда ругали Терезу.

Да, мы могли обходиться без слов, но не собирались. Для Терезы мы всегда находили большое количество слов, и очень выразительных.

— Кузя, — с отвращением произнесла Лизавета. На сей раз закивали мы с Ульянкой.

Кузей мы назвали фарфоровую куклу, которую Тереза принесла однажды в кафе, где праздновался день рождения кого-то из сокурсников. Хорошо бы вспомнить, кого именно, и попытаться хотя бы предположить, кому могла прийти в голову бредовая идея пригласить Терезу. Никто не ненавидел ее так, как мы, но, насколько мы знали, особенной любви к ней в группе тоже не питали.

Во всяком случае, именинник, кто бы он ни был, поплатился, получив в подарок от Терезы Кузю. Он был сделан из фарфора и имел выражение лица столь сладкое и приторное, что хотелось сразу же стукнуть его по башке и даже осколки разметать. Бедный Кузя вызывал такое омерзение, что Ульяна не выдержала и на следующий же день, мстя Терезе, приобрела в комиссионном магазине на Арбате двух ужасающих фарфоровых монстров. Ничего страшнее этих монстров я в жизни своей не видывала и вполне оценила контраст с Кузей. Монстры украшали фальшивый камин в доме Ульки; мы называли их Тит Кузьмич и Фрол Фомич. Улька уверяла, что они приносят счастье, и постоянно стирала с них пыль. Они помогали нам никогда не прощать Терезе Кузю.

Год назад Ульяна с глубоким прискорбием сообщила нам, что Тит Кузьмич случайно разбился, так что остался только Фрол Фомич, которого мы теперь холили и лелеяли, когда нам случалось приехать к ней в гости. Тита Кузьмича поминали особым тостом, не чокаясь. По-моему, Улька оплакивает его больше всех. Мне всегда казалось, что именно Ульку Тереза недолюбливает, хотя держалась она безупречно и не допускала никаких несправедливостей — ни когда принимала экзамены, ни вообще.

У меня зазвонил мобильный, и я с удивлением увидела, что звонит Лялич. Сначала возмутилась — ведь он знает, что мы сейчас заняты, ругаем Терезу! — а потом по той же причине испугалась. Он просто не мог оторвать меня без должного повода от этого занятия... значит, что-то случилось?

— Да? — осторожно сказала я.

— Ругаете Терезу? — осведомился Лялич.

Я не ответила.

— Ну вот и продолжайте в том же духе, — примирительно разрешил он. — Как у тебя с подготовкой к выставке?

Ерунда какая-то, но я достаточно хорошо знала Лялича — неспроста все это. Так что на последний вопрос ответила:

— Все хорошо, все экспонаты сама проверила, теперь вот трепещем перед приездом комиссии.

— Угадай с трех раз, — медленно проговорил Лялич, — кто назначен председателем этой самой комиссии, кто приедет завтра ровно в десять утра и от кого будет зависеть вся твоя работа?

Сначала я опять возмутилась. Кто бы это ни был, Лялич должен же понимать, что я вполне могла бы узнать об этом вечером, придя домой! И вдруг мне пришла в голову мысль настолько ужасная, что я впервые поняла, что означает выражение «лишиться дара речи».

— Она, — кратко сказал Лялич, правильно истолковав мой ступор. — Она. Тереза. Ее назначили как лучшего специалиста по пропаганде культуры. Мне так и сказали — специалист по пропаганде культуры. Ты понимаешь, что это такое?

— Да, — ответила я машинально.

— Рад, что хоть кто-то понимает, — отозвался Лялич с сомнением. — Мне сказали, она лучшая, только немножко занудливая и придирчивая. С ней еще трое будут, те историки. Еще сказали, Тереза прекрасно разбирается в статистике.

— Разбирается, — повторила я.

— Она ведь Тереза Марковна Ворличек?

— Верно.

— Ну, стало быть, все правильно. Ты не расстраивайся особенно-то, она всего на один день, перед открытием, целую, пока. — И он быстро повесил трубку.

— Девочки, — прошептала я. — Девочки...

Лизка всполошилась. Вероятно, вид у меня был неважный; я хотела глотнуть кофе, но никак не могла сладить с ложечкой. Что-то с ней такое произошло, с этой ложечкой, она никак не желала попадать в чашку. Мы давно опасались чего-то подобного, зная авторитет Терезы в соответствующей области, но до сих пор нам везло.

— Что такое? — каменным тоном произнесла наша невозмутимая Ульяна. — Опять трагедия?

— Тереза, — пробормотала я. — Тереза...

— Тереза, — хором согласились мои дорогие подруги, глядя на меня с сочувствием, а Лизка еще добавила для верности:

— Испоганила, зараза, студенческие годы.

Ульяна в упор смотрела на меня.

— Так, — сказала она. — Это то, что я думаю?

— Оно самое.

— Мамочки! — взвизгнула Лизка.

— У нас нет выбора, дорогие мои.

— Разумеется, нет, — Ульянка первая взяла себя в руки.

— Хорошо, что я избавлена, — прошептала потрясенно Лизка.

Но мы отлично знали, что она сейчас отойдет потихоньку от шока и обязательно скажет, что придет тоже — иначе просто быть не может. Лизка — верная душа, называли мы ее.

— Что она будет делать? — уже не каменным, а металлическим голосом спросила Ульяна.

— Пропагандировать культуру, — отвечала я безнадежно. — И статистику будет статистить. Лучший специалист.

— Один день переживем, — решительно сказала Улька, стараясь не смотреть на Лизавету — та явно собиралась заплакать. — Зато найдутся новые причины ругать ее!

— Как будто нам мало уже имеющихся! — озвучила Лизка тут же пришедшую мне в голову мысль.

— Я просто ищу добро в худе, — пояснила Ульяна. — Должно ж оно наличествовать. Без паники, девочки.

— Думаешь, мы справимся с Терезой? — тоскливо спросила я.

— Если сил тебе не жаль — мягче воска будет сталь, — пробормотала Ульяна.

— Она, наверное, будет вести статистический учет посетителей, их групп — как социальных, так и возрастных, — предположила Лизка. Она точно процитировала слова, которые мы так часто слышали от Терезы.

— Она там главная, это что-то вроде комиссии, — пояснила я. — Мне говорили, что, поскольку выставка очень серьезная, пришлют кого-то от министерства, кто будет проверять — и экспонаты проверять, и организацию. Комиссия независимых экспертов, приглашенных со стороны. Вот наша дорогая Тереза приглашена как раз со стороны и эту самую комиссию-то и возглавит. И на открытие, наверное, придет.

Девчонки кивнули. Добросовестность Терезы была общеизвестна.

— А кто у нас там на открытии? — задумчиво спросила Улька, словно это и не она сама составляла список приглашенных.

— Ты, я, Лялич, владельцы экспонатов, представители институтов и музеев, откуда взяты другие экспонаты, — добросовестно перечисляла я, хотя Улька все это знала не хуже моего, — шесть журналистов аккредитованы, причем издания довольно серьезные. Кинохроника. ТТВ-канал, не самый, так сказать, центральный, но тоже, знаете ли... Американцы будут, немцы и французы, бельгийцы — несколько экспонатов от них, так что плюс еще переводчики. Ученые — эти бывают нормальные, беспроблемные, но чокнутые тоже частенько попадаются. Ну и гости, конечно. Фуршет и прочее, а отсюда — повара и официанты. Одной охраны тридцать один человек...

— Тридцать один человек? — переспросила Лизка.

— Нуда, и это плюс к сигнализации. Ты просто не знаешь, во что оцениваются многие наши экспонаты. Есть там одна запонка...

Ульяна кивнула официанту:

— Водки принесите нам, пожалуйста. Графин водки.

Мы все трое за рулем, но возражать никто не стал. В конце концов, сейчас выпьем водки и поедим как следует, посидим подольше — ничего страшного не случится. Лизавета вздохнула, открыла меню и занялась выбором закуски.

— Что она в запонках-то понимает? — с досадой спросила Уля, тоже косясь на меню. — Мяса горячего закажи, стейки, что ли, давайте возьмем. Надо же все-таки заесть водку.

Улька была образцовым водителем, и, наверное, только явление Терезы на выставку в качестве эксперта могло выбить ее из колеи и заставить выпить перед тем, как сесть за руль.

— Ей в запонках не надо понимать, — вздохнула я, — она как социолог придет. Оценивать нашу подготовительную работу будет, смотреть, как организован прием разных групп людей... разных по тому признаку, и по этому признаку, и по тридесятому признаку... А экспонаты — не ее дело. Она в них не понимает ни бельмеса, и мы с тобой, кстати сказать, тоже.

Да, это была не наша специальность. Закончив вместе институт, мы получили дипломы с расплывчатой формулировкой «социология» и попытались устроиться так, чтобы не расставаться. Нам с Ульяной это удалось, мы занялись организацией и проведением выставок и довольно быстро достигли значительных успехов. Честно говоря, это была больше Улькина заслуга, чем моя, потому что ее деловая хватка стала тут номером первым. Теперь нам поручали проведение мероприятий самого высокого уровня — вроде того, о котором шла речь сейчас. И получала заказы именно Ульяна. «Сима! — говорила она мне. — Сима! Ты давай сосредоточься на поиске помещения, а потом — на отоплении, освещении, охране и прочей ерунде! Лялича зови! А с заказом я сама как-нибудь разберусь!»

Я не обижалась. Улька была права; к тому же, когда доходило до «отопления, освещения и прочей ерунды», она активно помогала мне, вникая в каждую мелочь. Лялича же она поминала потому, что он имел охранную фирму с нехитрым названием «Надежный замок», и мы всегда приглашали его обеспечивать охрану, если заказчик не имел в виду никого другого.

Над этим названием — «Надежный замок» — Лизка трунила при каждом удобном случае.

— Колхоз «Светлый путь», — с важным видом говорила она. — Совхоз «Советские хозяйственники»! Ресторан «Вкусная еда»! Кофейня «Растворимый кофе»! Химчистка «Чистая рубашка»! Охранная компания «Вашу морду не набьют»...

Мы с Улькой хохотали и обязательно вносили в этот перечень, чем-то похожий на школьное сочинение троечника-шестиклассника, свою лепту.

Работать приходилось много, особенно последний год. Иногда я даже ночевала у Ульки, потому что у меня нам не давал нормально поработать Лялич. Он вечно ныл, что пора заканчивать с этим и садиться за стол. Улька везла меня к себе и по дороге всегда заставляла зачитывать ей документы целыми страницами, так что мы работали и в пути, и по приезде, иногда почти всю ночь. Но нам нравилась такая жизнь.

Сначала мы честно вели на выставках социологические изыскания, донимали посетителей анкетами и опросами, но довольно скоро нам больше стал нравиться непосредственно сам процесс организации и проведения выставки, чем возня с данными статистики. Мне еще страшно нравилось, что выставки разные, я постоянно изучала их после закрытия, когда залы пустели, и узнавала много нового, а это всегда меня привлекало.

Лизка работала в другом месте, но часто мы приглашали и ее. У нее был настоящий талант к составлению анкет — а это дело требует сметки, кропотливости, основательных знаний психологии и вообще человеческой натуры. Если вы хотите, чтобы анкетирование принесло действительную пользу и окупило затраты на него, готовить анкету обязательно должен специалист высокого класса.

Однажды я составила анкету из шести страниц и дала ее Лизавете на проверку. Результат запомнился мне навсегда. Лизка быстро прочитала вопросы, открыла анкету на компьютере и буквально за полчаса, бойко стуча по клавишам, превратила шесть моих страниц в три. Вопросы, на которые она предлагала ответить респондентам, отличались точностью, высокой информативностью, давали возможность отвечать кратко тем, кто не желал много писать, и даже искрились незаметным и потому особенно милым юмором. Анкета прошла «на ура», заказчик был в восторге, и Лизка, которой были очень приятны наши горячие и искренние похвалы, уже по собственной инициативе сделала замечательную программу обработки данных. Ей, конечно, помогал ее Гоша — отличный программист, но она и сама многое умела, к математике у нее были явные способности.

С тех самых пор, если была возможность включить это в смету, мы приглашали Лизавету на такую работу. Однако на сей раз предполагалось обойтись без нее, анкетирования не требовалось. Выставка ожидалась такая интересная, на таком высоком уровне, с такими посетителями и прочим, что было, честно говоря, не до анкет. Конечно, Лизка собиралась прийти посмотреть выставку, но работать должны были только мы с Ульяной и, само собой разумеется, предполагали обойтись без Терезы. Проклятье, мы почти год готовились к этой выставке! Такие масштабы!

Мне вдруг стало ужасно скверно. Вообще-то предчувствиям я не подвержена и скачкам настроения тоже. Но сейчас меня вдруг охватило пренеприятнейшее ощущение чего-то темного. Я не слишком хорошо понимаю, что означают слова «дурное предзнаменование», но, по-моему, это как раз оно и было. Или еще говорят «дурной знак». Невозможно представить себе знак более дурной, чем Тереза, так что... как бы эта выставка, которой мы так ждали и к которой с таким увлечением готовились, не вышла нам боком! Расстраивать девчонок и говорить им о своих ощущениях мне не хотелось, но в этом и не было необходимости: они явно разделяли мои чувства. Лизавета вон мрачнее тучи.

— А сумки?! — вдруг вскрикнула Улька. Нас передернуло от отвращения. Сумки Терезы! Огромные, бесформенные, всегда с дурацкими деревянными кольцами, которые громко клацали друг о друга, словно челюсти голодного крокодила.

— Я тоже приду, — заявила Лизка в полном соответствии с моими ожиданиями. — Причем не одна, а с Фантомасом.

Фантомас — кот Лизаветы — вид имел устрашающий и всегда какой-то усталый. Мы называли его «неприкосновенный чревовещательский кот». Бессмертный булгаковский роман, подаривший нам эту цитату, довольно точно характеризовал Фантомаса: он терпеть не мог, когда посторонние его гладили и вообще трогали, а смотрел всегда задумчиво, словно скрывая нечто тайное, слов недостойное. Другой его кличкой было «кот избирательный», потому что Фантомас не отличался присущим кошачьему племени равнодушием и всегда относился к людям. Я хочу сказать — относился хорошо или плохо, а каким образом он делал выбор — это было известно ему одному. Словно распределяющая шляпа в «Гарри Поттере», уверенно отправлявшая каждого новенького на нужный факультет, Фантомас за несколько секунд делал выводы, после чего переубедить его было невозможно. Представит ему Лизка нового знакомого, Фантомас глянет на него — и почти сразу же либо отвернется, либо милостиво замяучит и подставит шейку. Трудно поверить, но я сама сколько раз это видела! Мы проверяли на Фантомасе деловых партнеров, поклонников и новых знакомых — и ни разу об этом не пожалели. Кот не ошибался, и в этом было что-то дьявольское.

Лизавета носилась с идеей поженить своего Фантомаса и мою Маню, но я была категорически против. Они были не пара; да к тому же у Мани другие интересы. Она постоянно предается философским размышлениям, и ни люди, ни коты ее не занимают. Моя Маня — графиня, так что Фантомас ей не ровня. Зовут ее Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка; это имя, которое я самолично вписала в ее кошачий паспорт, занимало три полные строчки. Лизка злилась и уверяла, что кошка все равно способна запомнить только первый слог «Ма...», так что длинное имя — не более чем каприз хозяйки. Просто завидует, единодушно решили мы с Маней, и брачное предложение решительно отвергли. Фантомас продолжал холостяковать, а Лизка — злиться.

Коту на выставке не место, но намерение Лизки привезти Фантомаса вызвало полное наше одобрение. Пройти «проверку на Фантомаса» у Терезы шансов не было никаких.

В агентстве «Эркюль» почему-то стояла страшная жара, хотя на улице царил довольно холодный октябрь. Сотрудники распахивали окна, тут же простужались, брали больничный или сидели на своих местах, громко кашляя и сморкаясь. Бактерии, казалось, порхали, как бабочки, в невыносимо душной атмосфере, грозя неприятностями тем, кто пока еще чувствовал себя здоровым.

Пьер Безухов сидел у себя в кабинете и тихо бесился. Его раздражали кашляющие сотрудники, потому что он боялся заразить своих сыновей-близнецов; жена и так только что с трудом излечила их от какой-то таинственной осенней хвори. Утром он поругался со своим начальником, поругался впервые в жизни, потому что вообще-то был человеком бесконфликтным.

Неделю назад Пьер отказался вести дело какого-то неприятного типа, с виду совершеннейшего бандита. Дело передали его коллеге, тот не справился, и клиент был недоволен, орал на начальника, не брал назад своих денег, которые тот ему совал, и предъявлял претензии. Ему, видите ли, сказали, что лучшего сыщика в агентстве зовут иначе, Безногий, что ли, его фамилия, или Безухий, кажется. А ему подсунули какого-то другого, хотя он не поскупился на оплату и специально просил — самого лучшего сыщика дайте! И вот теперь — пожалуйста! Уж он-то разберется с этим «Эркюлем», уж он постарается, чтобы ни один клиент больше туда не сунулся! И шеф Пьера с невозможной фамилией Дупляичев просто рассвирепел.

Дупляичев, как и Пьер, начитался в детстве рассказов о Шерлоке Холмсе и Эркюле Пуаро и всю жизнь мечтал иметь частное сыскное агентство. К этой цели он шел напролом, как бык, и достиг ее; однако довольно быстро понял, что расследовать сам ничего не может. У него не было соответствующего таланта и интуиции, он не отличался ни терпением, ни наблюдательностью, ни способностью к рассуждениям и логическим выводам. Зато у него открылся неплохой дар администратора и хозяйственника, что и подняло «Эркюль» на довольно большую высоту.

Дупляичев оценил Пьера Безухова почти сразу и охотно шел ему навстречу, если было нужно. Он очень хорошо платил своим сотрудникам, несмотря на свою жадность: хватало ума экономить на другом. Пьеру он дал возможность выбирать те дела, которыми сыщику хотелось заниматься, справедливо заключив, что это положительно скажется на качестве его работы. Пьер втихомолку сознавался самому себе, что в последнее время действительно несколько зарвался, выбирая себе лакомые кусочки и сбагривая противных клиентов бандитского типа на своих безответных коллег. Да, он и в самом деле может выполнить работу лучше, чем большинство из них, но ведь это еще не причина вести себя подобным образом!

— Будете брать дела в строгом порядке, в порядке общей очереди! — орал Дупляичев чуть ли не в истерике. — Я не могу терять клиентов из-за вашего... чистоплюйства!

— Ну и буду! Ну и буду! — как обиженный ребенок, огрызался Пьер. — Ну и буду неверных жен и мужей на чистую воду выводить, в то время как... в то время как... — он запнулся, не зная, что придумать.

— Вот и будете! Надо будет — станете выслеживать неверных супругов, как миленький! Все этим занимаются — и вы будете!

— Черт, вот зараза!

Пьер подумал даже, что надо плюнуть на все и уйти отсюда, открыть собственное дело. Но он хорошо знал, что это утопия: он не сможет тащить бухгалтерию и прочую хозяйственную ерунду, не сможет руководить людьми, да и не хочет этого делать. Знал он также и то, что Дупляичев скоро успокоится, им обоим станет немножко стыдно за дурацкий разговор на повышенных тонах, каждый сделает свои выводы, и все пойдет по-старому, а скорее всего, даже лучше, чем раньше. Подобные встряски бывают очень полезны.

Дупляичев особенно злился оттого, что клиент забыл фамилию Пьера Безухова. Пьер знал, что в агентстве к нему в принципе относятся хорошо; но первого, как известно, всегда недолюбливают, и больше всего ненавидит его тот, кто идет за ним следом. Злые языки утверждали, что маленького сыщика знают лучше, чем всех остальных, вовсе не из-за выдающихся сыщицких качеств, а из-за его экстравагантного имени. Ивана Петровича Сидорова любой может запамятовать, а Пьер Безухов — это совсем другое дело, тут уж не забудешь. И вот, пожалуйста: в светлые школьные годы скандальному клиенту явно удалось обойти стороной великий роман Толстого, и он не помнил имени Пьера наверняка — но все равно требовал его и никого другого.

Пьер попытался помочь коллеге, завалившему дело, но было уже слишком поздно. Человек, с которым требовалось сладить, уехал из России навсегда. Репутация агентства «Эркюль» пострадала, и надо было ситуацию выправлять. Вероятно, Дупляи-чев начнет делать это прямо сегодня, и начнет с Пьера Безухова.

Так оно и вышло. В кабинет, постучав, вошла милейшая Полина Викторовна, секретарша Дупляичева, и виновато сообщила, что явился клиент. Никто не знает, в чем суть дела, но ей велено проводить его к Петру Кирилловичу.

— Кто он такой? — мрачно спросил Пьер.

— Вид у него неважный, — сообщила секретарша. — Небольшого такого росточка человек, и весь как-то мается.

— Мается? — переспросил Пьер.

— Ну да. Очень в себе не уверен, чуть ли не трясется. Но аванс внес, да еще настаивал, чтобы взяли по высшей таксе, как полагается. Все повторял, что заплатит сколько нужно. Насчет секретности беспокоился.

— Кто-то ему нас рекомендовал?

— Нет. Я специально спросила. Никто не рекомендовал, он нас по рекламе нашел.

Рекламу в газетах Дупляичев давал больше для порядка и для престижа, большинство клиентов являлись в «Эркюль» по рекомендации. Потому он так и психанул, когда над репутацией компании нависла угроза.

— Как его зовут?

Полина Викторовна указала на обложку тоненькой синей папки, которую только что положила на стол перед Пьером.

— Хохолок Иннокентий Петрович.

— Хохолков? — переспросил маленький сыщик.

— Хохолок, — терпеливо повторила секретарша. — Я с его паспорта данные сама списала. Хохолок Иннокентий Петрович.

— Давайте его сюда, — обреченно вздохнул Пьер. Хохолок так хохолок, все равно день пропал.

В кабинет бочком протиснулся маленький помятый человечек в ужасающем синем костюме и черном, как у гробовщика, галстуке. Войдя, он тут же уставился на Пьера во все глаза, и тот невольно подумал, что Полина Викторовна, наверное, нарушила должностные инструкции и шепнула бедняге, как ему повезло: попал случайно к лучшему сыщику в агентстве! Лет Иннокентию Петровичу отроду было не больше тридцати пяти, но выглядел он старше, а волосенки на его овальной голове стояли дыбом. «Хохолок», — подумал Пьер.

— Добрый день, Иннокентий Петрович, — заговорил он не совсем естественным жизнерадостным тоном, каким добрые и хорошие люди обычно разговаривают с такими вот перепуганными бедолагами, желая их подбодрить. — Садитесь вот сюда, пожалуйста. Меня зовут Петр Кириллович.

Почему-то ему не хотелось представляться этому клиенту Пьером Безуховым.

— Здравствуйте, — пискнул тот.

— Хотите чаю или кофе?

— Спасибо... я...

Пьер встал, проверил воду в электрическом чайнике и нажал на кнопку. Хорошо еще, если эту, прости господи, «тварь дрожащую» коньяком отпаивать не придется!

— Я готов выслушать вас, — сказал он, садясь на свое место и стараясь не слишком пристально рассматривать гостя. — Мне сказали, что вы пришли по важному делу и особенно интересовались секретностью. За пределы этой комнаты ничего не выходит. Записи я веду строго для себя и весьма общего характера, кое-что шифрую. Мы даже начальству докладываем о ходе дел только в самых общих чертах.

— У вас цветы, — сказал клиент неожиданно.

— Что?!

— У вас цветы на подоконнике и вот тут, сбоку.

— Ну и что же? Я люблю цветы, у меня и дома много комнатных цветов.

— Туда легко микрофон спрятать или камеру. Если б мне надо было — я бы именно туда и спрятал. Между листьями ее не видно, а расстояние небольшое, она все отлично зафиксирует.

Пьер молча пожевал губами.

— Вы работаете в этой области? Разбираетесь в следящей аппаратуре?

— Нет. Но ведь это очевидно.

Пьер снова пожевал губами.

— У меня в цветах камер нет, — сказал он наконец. — Если желаете, можете проверить.

— Я вам верю, — учтиво отозвался яйцеголовый Иннокентий Петрович. — Да это неважно.

— Вот как!

— Конечно, неважно. Если вы захотите поставить камеры, вы их все равно поставите. Не в цветах — так в другом месте.

— Нет у меня камер. Только на входе. У нас в агентстве это не принято.

— У вашего здешнего резидента нет второго передатчика, — как-то задумчиво процитировал клиент великий фильм.

— Если желаете, мы можем выйти отсюда и поговорить в другом месте, например, в кафе или где-то в ресторане, — предложил Пьер.

Иннокентий Петрович на мгновение задумался.

— Нет, — сказал он. — Пожалуй, это лишено смысла. Если уж решил довериться...

— Еще не поздно отступить, — заметил маленький сыщик. Клиент мог оказаться любопытным, с загогулинкой, но он все еще злился на своего шефа и вообще на весь свет и не испытывал ни малейшего желания работать.

— Нет, — повторил Иннокентий Петрович и продолжил без всякой паузы: — Мой друг получил недавно большое наследство.

— Какой друг? — не понял Пьер.

— Я вам потом напишу его фамилию и адрес. Надо с этим наследством разобраться.

Пьер взял бутылку с водой и сделал большой глоток. Так это он к сути дела перешел! Довольно неожиданно, трудно было с ходу перестроиться. А он-то собирался ободрять клиента и провоцировать на откровенность!

— А что такое с этим наследством? — поинтересовался он.

— Не было никакого наследства.

Щелкнул чайник. Пьер встал, поставил на маленький подносик две чашки, сахарницу, положил ложечки и перенес все это на стол.

— Господин Хохолок, — с трудом выговорил он. Чувство языка у него было отличное, и он не мог не слышать, как нелепо это звучит. — Надеюсь, вы понимаете, что я вообще ничего не знаю. Пожалуйста, наливайте чай. Выпьете чашечку — и, возможно, решите наконец: было наследство или не было.

— Никакого наследства не было, — повторил Иннокентий Петрович и открыл серый клеенчатый портфель. — Вот тут бумаги. Они подтверждают, что деньги этого буржуя после его смерти перешли к моему другу по завещанию.

— Какого буржуя? — чуть не застонал Пьер. — И почему вы говорите, что наследства не было, если деньги перешли к вашему другу по завещанию? Это как раз и называется наследством.

— Не было никакого наследства.

— Ой, ё-моё!

Позволив себе этот неприличный выкрик, Пьер тотчас взял себя в руки.

— Так, — решительно призвал он клиента к порядку, — теперь расскажите мне все спокойно, последовательно и детально. Вы меня поняли? Спокойно, последовательно и детально.

— Я и рассказываю детально. Мой друг получил наследство. Я хочу, чтобы вы с этим наследством разобрались.

— Как зовут вашего друга и от кого он получил наследство?

— Никакого наследства не было.

Пьер закрыл глаза и хорошенько проклял про себя Иннокентия Петровича. Он совсем недавно вывел для себя эту новую формулу спасения от надоедливых клиентов и вообще людей. Конечно, если можешь позволить себе дать им по башке на самом деле — это прекрасно. Сразу помогает. Но если достаточно живо и ясно представить себе, как даешь им по башке, — это помогает почти так же. Он немножко потренировался и достаточно быстро научился рисовать перед своим мысленным оком такие радужные картины, как избиение персоны нон-грата резиновой дубинкой, оглушение ее или его ножкой от стула и так далее. Чем более дикой была фантазия — тем почему-то легче было представить себе все в реальности, и наступало облегчение. В таких случаях он с удовольствием цитировал про себя замечательную «Сказку о Федоте-стрельце», бормоча: «Только надобно решить, как верней тебя решить: оглоушить канделябром иль подушкой задушить...»

Маленький сыщик открыл глаза. Иннокентий Петрович Хохолок сидел перед ним целый и невредимый и терпеливо ждал. Нет, он не может больше задавать вопросы про наследство, у него нет сил. «Сейчас я встану, — подумал Пьер, — пойду к Дупляичеву и скажу, что готов следить за неверными супругами. Могу начать хоть сейчас. Все лучше, чем терпеть это... недоразумение с хохолком. Или недоразумение Хохолок. Хохолок с хохолком».

Он запутался, бросил метафору и постарался взять себя в руки. Никогда еще ему не было так тяжело исполнять свой профессиональный долг.

— Пойдем по порядку, — сказал Пьер миролюбиво, хотя и не так спокойно, как ему хотелось бы. — Как зовут вашего друга?

— Цейский.

— Чудненько. Фамилия вашего друга Цейский. Имя у него есть?

— Есть.

Пьер ждал, но Иннокентий Петрович помалкивал. Все правильно: ведь Пьер не спросил, как зовут друга. Он спросил, есть ли у него имя, и клиент ответил точно и исчерпывающе: да, есть. Теперь он ждет следующего вопроса.

— И как же его зовут? — не выдержал сыщик.

— Я его так и зову — Цейский.

Сыщик смирился. Сейчас этот человек даст ему бумаги на оформление завещания, где он и найдет требуемое имя. Да и бог с ним пока, в конце концов, с именем! Разобраться бы, в чем дело.

— Где сейчас господин Цейский?

Клиент добросовестно поразмыслил.

— Я точно не знаю, — признался он. — Дома, наверное.

— А где же он живет?

— В Москве живет, на улице Бухвостова. Вот номер дома и квартира.

Пьер положил перед собой бумажку с адресом. Ему хотелось бы, чтобы дело двигалось быстрее.

— А что за бумаги вы мне принесли?

— Это бумаги на наследство.

— Которого не было?

— Да.

Господи, вот мучение!

— Откуда тогда бумаги?

— Я не знаю, — честно ответил клиент.

Пьер стиснул зубы.

— Где вы их взяли, господин Хохолок?

— У нас общий бизнес. Мы, так сказать, работаем. Вместе работаем. Цейский принес бумаги для налоговой инспекции.

— Я могу посмотреть эти бумаги?

— Пожалуйста.

Пьер взял из его рук документы и с удовольствием погрузился в них. Вообще он любил бумажки не больше, чем всякий другой обладатель творческой натуры, но в данный момент скучные документы о получении наследства показались ему чем-то нормальным, привычным, родным и испытанным.

Документы эти ясно говорили, что в городе Афины, Греция, скончался некий господин Андреас Цескас и оставил все свое немалое имущество Цейскому Андрею Яковлевичу. Фонетическое совпадение имен и фамилий так и лезло в глаза: Андреас Цескас — Андрей Цейский. Они жили в разных странах, но были в достаточно близком кровном родстве. Цейский получил в собственность крупную сумму денег в евро, квартиру в центре Афин и большую виллу на острове Корфу. Документы составлялись на английском и греческом языках, но в папке лежал должным образом заверенный перевод на русский. Юрист, подбиравший бумаги, оказался достаточно грамотным и предусмотрительным и озаботился вложить в папку еще и справку, подтверждающую личность наследника. Всякие сомнения исключались: именно господину Цейскому предназначалось все это богатство.

— Понятно, — сказал Пьер и вернул папку. — Я не специалист, конечно. Но, по-моему, все сделано очень толково.

— Согласен, — кивнул клиент.

— Я рад, что мы хоть в чем-то согласились, — не удержался маленький сыщик. — Ваш друг получил это наследство?

— Нет.

— Почему? — спросил Пьер, предчувствуя ответ.

— Никакого наследства не было.

— Прекрасно, — не стал упираться на сей раз Пьер. — И чем я могу вам помочь?

— Я хочу, чтобы вы выяснили, откуда у Цейского деньги.

— Какие деньги?

— Он вложил в наше дело крупные деньги. Ну, большие деньги. Огромные даже. И я хочу узнать, откуда они у него. Мне не нравится все это.

— Очень хорошо. Я раскрыл ваше дело, как Шерлок Холмс дело знатного холостяка — уже в процессе разговора с ним. Скажу вам под большим секретом: ваш друг, Цейский Андрей Яковлевич, унаследовал крупную сумму от умершего в Греции родственника и, получив ее, принял решение вложиться в ваше общее дело, в чем бы оно там ни состояло.

— Вот и он тоже так говорит, — сообщил Иннокентий Петрович с легким оттенком неудовольствия в голосе.

— Вполне естественно. У вас в руках документы, которые ясно подтверждают: так оно и было.

— Нет. Я в это не верю. Не было никакого наследства. Знаете, как говорил доктор Мортимер? «Я не верю тут ни единому слову!»

Цитата из «Собаки Баскервилей», казалось, могла бы расположить Пьера к кому угодно, но тут маленький детектив даже не улыбнулся.

— Ни единому слову, — повторил он. — Так. Так. Теперь соберитесь, сосредоточьтесь. И постарайтесь как можно четче и понятнее мне объяснить: почему вы решили, что наследства не было?

— Я не верю в это. Не было никакого наследства, это все липа. Неладно здесь...

—...как в Датском королевстве, — продолжил за него Пьер. — Почему вы так думаете? Вы считаете эти документы липовыми?

— Нет. Документы-то настоящие. Я проверил.

— Если я вас правильно понимаю, вы убеждены, что на самом деле ваш друг Цейский не получал никакого наследства, а деньги взял из каких-то других, скорее всего противозаконных источников. И вложил эти деньги в ваш общий бизнес. Верно?

— Верно! — с внезапным энтузиазмом вскричал Иннокентий Петрович. — Вы просто замечательно это выразили! Вы замечательно сказали! Вот именно так я и думаю! Недаром вас рекомендуют, как лучшего!

Пьер слегка опешил. Он еще никогда не получал такого потока горячих комплиментов только за то, что ухитрился более или менее уяснить смысл дела, излагаемого косноязычным клиентом.

— Отлично, — сказал он примирительно. — Но я не могу понять другого. Вы только что сказали, что документы настоящие, — и тут же заявляете, что наследство липовое. Вы понимаете, конечно, что одно исключает другое? Как так может быть?

— Вот как раз это, — сказал гость, — я и прошу вас выяснить.

Маленький сыщик моргнул.

— То есть вы хотите, — заговорил он после паузы, отхлебнув чаю, — чтобы я разобрался, как могло такое произойти — что ваш друг одновременно и получил наследство, и не получал его? Вы хотите, чтобы я сделал это на основании ваших смутных подозрений?

— У меня нет смутных подозрений.

— А что у вас есть? Уверенность?

— Нет. Подозрения. Но не смутные.

— А какие? — поинтересовался Пьер, махнув рукой на свои попытки удерживать разговор в рамках разумного.

— Вполне... как это... определенные.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Конечно, можно. Все, что хотите, только разберитесь, — ответил гость и замолк.

— Давайте нумеровать их, — предложил Пьер, поняв, что ничего не дождется. Ах, если бы этот клиент уже не оплатил их услуги и если бы не утренний скандал с шефом! — Подозрение номер один. Когда оно у вас возникло?

— Сразу.

— Сразу после чего? — терпеливо спросил сыщик. Он уже перешел некий предел и потерял способность раздражаться.

— Цейский сказал, что получит наследство, тогда вложит деньги и дело пойдет.

— И вы сразу заподозрили, что это неправда?

— Да. Когда он рассказал всю историю.

— И в чем же она состояла?

— Ему оставили в Греции деньги. Он никогда не говорил, что у него в Греции родственники есть. Никогда не упоминал о них. А за четыре месяца до этого ездил туда. Два раза.

— А почему вы считаете, что он должен был докладывать вам о том, что у него в Греции есть родственники?

— Мы искали туда выходы. Надо было очень срочно... он просто не мог не сказать об этом. Он поехал туда по делам — по нашим делам, вот именно чтобы найти контакты, а потом... поехал скоро опять. На отдых.

— И что? Я тоже ездил в Салоники отдыхать. Что в этом необычного?

— У него сильнейшая аллергия на солнце. Редкий вид. Весь покрывался какими-то струпьями, дышать почти не мог...

Это уже было на что-то похоже, и Пьер насторожился, подобрался, хотя телеграфный стиль туповатого клиента все-таки раздражал его.

— Вы кто по образованию? — спросил он.

— Я историк.

«Так вот почему ты такой зануда!» — мелькнуло у Пьера в голове.

— А Цейский?

— Он химик, и мы не можем обходиться друг без друга.

— В каком смысле?

— В смысле бизнеса.

— А какой у вас вид бизнеса? — задал Пьер вопрос, с которого ему, возможно, следовало начать.

— Ну... секретный.

Так!

— Вы не шпионы, я надеюсь? — устало пошутил маленький сыщик. — Шпионаж, наверное, единственный вид человеческой деятельности, который еще не поставили на коммерческую основу и не превратили в бизнес. И то я не уверен.

— Можно и так сказать, — подумав, отвечал Иннокентий Петрович. — Да, можно. Мы — шпионы.

— Прекрасно, прекрасно! — радовался Пьер. — И в чью же пользу вы шпионите?

— В свою, — коротко объяснил клиент.

— Я имел в виду — в пользу какой страны?

— В пользу всех стран, — ответил клиент очень уверенно. — По крайней мере, за себя ручаюсь.

— Отлично. Ну что ж. В конце концов, шпионаж — единственное, в чем я усматриваю органичное соединение истории и химии.

— Вы ошибаетесь.

— Нет такого соединения?

— Соединение есть. Но не единственное. Шпионаж — не единственная сфера, которая объединяет историю и химию.

— Вы говорите загадками, — заявил Пьер. Клиент молчал. — Хорошо, давайте продолжим. Итак, мы выяснили, что подозрение номер один состоит в следующем: господин Цейский никогда не упоминал о родных в Греции; он ездил туда дважды, Хотя страдает аллергией на солнце. Верно?

— Верно! — опять обрадовался клиент. — Вы просто молодец! Просто молодец!

— Отлично, — не давая сбить себя, продолжал Пьер. — Итак, теперь подозрение номер два. В чем оно состоит?

— Давайте пусть это будет номер два, — попросил Иннокентий Петрович. — Я хотел бы соблюсти хронологию, так что подозрение номер один другое: Цейский никогда не говорил о своем семействе в Греции. А ведь мы искали туда выходы, искали очень активно! Нам нужны были связи в Греции, и хорошие, и срочно! И просто позарез! Но Цейский не сказал ни слова. Вот посудите сами: разве вам это не кажется замечательным подозрением номер один?

— Кажется, — честно ответил Пьер. — Если только... вы знаете, бывает так, что люди ничего не знают о наличии родственников за рубежом и наследство просто сваливается им на голову. Мне известно несколько таких случаев.

— Нет. Это не наш случай. Видите ли, он как-то не особенно удивился, получив это наследство, а ведь наследство-то немаленькое. К тому же я у него спросил прямо. Почему ты, дескать, не сказал раньше, что у тебя там родня? Да еще такая родня! А он ответил, что давно не общался с этой частью своей семьи и считал связи утерянными.

— Но вы в это не верите?

— Нет.

— Ну хорошо, допустим. Итак, первое подозрение: не сказал про греческих родственников. Второе подозрение: перед самой смертью господина Андреаса Цескаса он летал в Афины дважды, несмотря на жестокую аллергию на солнце. Что же станет третьим подозрением?

— Он оставил Челси.

— Кого?

— Челси. Это его собака. Боксер. Он всегда, когда уезжает, отдает ее в гостиницу хорошую. Иногда отдает каким-то друзьям, они за городом живут, довольно далеко, так что специально отвозить ее приходится. Но он ее любит очень и ничего для нее не жалеет, в том числе и времени.

— И он оставил ее одну?

— Ну, не до такой степени. Мне звонили его соседи. Сказал и, что он вбежал как ненормальный, бросил Челси у них в доме — накинул ее поводок на спинку тяжелого стула. Сказал, ему надо срочно уехать, чтоб присмотрели за собакой. Они перепугались и отказывались наотрез, но он бросил на стол пятьсот долларов и убежал...

— Пятьсот долларов.

— Да. И даже еды не оставил и не сказал, чем кормить. Им пришлось в магазин ехать и наугад собачий корм ей покупать. Челси умница, она в магазине сама сориентировалась и выбрала. Потом оказалось, что они купили то самое, чем ее всегда кормят и что и надо было купить. Вот вы мне и скажите — разве так уезжают в отпуск? Разве так уезжают в отпуск в Грецию люди, у которых сильная аллергия на солнце?

Ответ был очевиден, так что сыщик промолчал. Стало быть, этот Цейский оставил собаку, оставил практически без присмотра, или, во всяком случае, очень ненадежным людям. Пьер, счастливый обладатель кошки по кличке Медуза, считал последний довод самым убедительным.

— Когда это было? — спросил он.

— Одиннадцатого апреля нынешнего года, — сразу же четко ответил клиент.

Пьер кивнул. В смысле дат на историка можно положиться. Недаром же он захотел расположить свои подозрения в хронологическом порядке.

— Скажите, — задал он следующий вопрос, — вы ведь встречали Цейского, когда он вернулся из Афин? У него были струпья? Вы сказали, у него от аллергии какие-то струпья на коже высыпают и одышка появляется.

— Одышки уже не было, а струпья — да, были.

— А вы не поинтересовались, почему он, имея столь редкий вид аллергии, поехал на отдых в такую страну, как Греция? Говорят, в Греции все есть. Насчет всего не знаю, но вот солнца там абсолютно точно предостаточно.

— Я спросил. Он ответил, что надеялся на лучшее, что у него эта аллергия как-то там сезонно проявляется... Надежды не оправдались, и он вернулся раньше. Так он сам сказал, только это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Я справки навел. У него изначально билет был всего на несколько дней.

И снова маленький сыщик кивнул. Недостатки клиента как-то отошли на задний план, зато ярко выступили достоинства. Он был немногословен и точен, наблюдателен и неленив. Вон сколько всего выяснил, прежде чем сюда явиться.

— Кто вам нас рекомендовал? — поинтересовался Пьер. Он отлично помнил слова секретарши, но было почему-то интересно, что ответит клиент.

— Никто. Я нашел рекламное объявление в газете. Мне так удобнее.

— В каком смысле вам удобнее? Не лучше ли искать агентство, ориентируясь на рекомендации знакомых?

— Нет.

— Почему? — снова вынужден был задать вопрос маленький сыщик, не дождавшись продолжения.

— Я должен быть уверен, что вы не подставной и агентство ваше не подставное. Ну, что здесь нет подставных.

— Не понимаю, что вы имеете в виду... ах, вы опять о секретности?

— Опять и снова. Я должен знать точно, что вас ко мне никто не подослал. Выход был только один — самолично приобрести газету в киоске и позвонить по первому же объявлению, какое попадется на глаза. Такого никто подстроить не мог. А теперь я должен быть уверен, что никто не узнает о нашем с вами разговоре.

— Иннокентий Петрович, — сказал Пьер, — вам придется мне рассказать, чем занимается ваша компания. Ну хотя бы в общих чертах. Во-первых, без этого я не смогу толком понять, в чем дело, потому что именно в это дело вложил полученные неведомо как средства ваш партнер Андрей Цейский. Во-вторых, вы же не можете не понимать, что я все равно легко узнаю это без всякой вашей помощи, если будет нужно. Частный детектив — как гинеколог. К нему не стоит ходить, если вы собираетесь что-то утаивать.

— Я не хожу к гинекологу, — сообщил Иннокентий Петрович.

«А я бы ни капли не удивился, если б пошел! — зло подумал Пьер. — И уж ты-то не отвязался бы до тех пор, пока тебе в карте не напишут «Практически здоров»!»

— Но ко мне-то вы пришли, — сказал он вслух.

— В общих чертах рассказать, — задумчиво повторил клиент. — Ну хорошо. В общих чертах... Ладно. Наша фирма занимается поиском сокровищ на затонувших кораблях.

«Вот те раз!» — мелькнуло у Пьера в голове. Надо признать, он не ожидал ничего подобного.

— Мои знания истории, — с достоинством и совершенно невозмутимо продолжал Иннокентий Петрович, — позволяют мне изучать старинные источники и с определенной долей вероятности указывать, где может находиться то или иное судно и какие оно содержит богатства. Я также могу с некоторой натяжкой причислить себя к оценщикам. Вы должны понимать, что стоимость того, что находится на старинных кораблях, не соответствует простой стоимости, скажем, золота. Иногда небольшая монета стоит дороже, чем четыре золотых слитка, вместе взятые.

Пьер машинально отметил про себя, что клиент назвал цифру четыре, которую обычно не используют в абстрактных примерах. Стало быть, нечто подобное действительно имело место.

— Да, солидный у вас бизнес, — несколько растерянно заметил он, невольно бросая новый пристальный взгляд на кошмарный костюм своего гостя и его черный галстук. — Ничего удивительного, что средства требуются огромные...

— Вы ошибаетесь, как и многие другие. Все всегда считают, что требуются миллионы, чтобы поднять судно со дна. Или предметы с этого судна. Я готов признать, что часто так и бывает, особенно если корабль лежит глубоко. На «Титаник», например, угрохали столько... построить его — и то дешевле стоило. Но это случай исключительный. Если же искать в неглубоких водах и достаточно хорошо определить место, вложения требуются сравнительно небольшие. Я изучил историю кораблестроения и судоходства в Европе...

— А химик, стало быть, нужен вам для анализов?

— Не знаю, что вы под этим разумеете, — сказал клиент недовольно. — Но что-то вроде этого. Недавно мы подняли кое-что с бригантины «Виола»... потребовались услуги Цейского.

— Вы ему доверяете?

— Нет.

— Из-за наследства?

— Нет. Я никогда ему не доверял.

— Но зачем же вы работаете с человеком, которому не доверяете?

— Я вообще никому не доверяю.

— Вы что... ссоритесь?

— Нет. Но его интересует золото. Только золото и больше ничего.

Пьер понял. Этот историк — чокнутый. Да они почти все такие. Ему нужны желтые, почти уже нечитаемые бумажки с кораблей, по которым он может узнать о том, что происходило много лет назад... А его партнер, наверное, башляет. Он химик и интересуется богатствами, которые можно найти на спящих на дне каравеллах.

— А разве какие-то документы еще можно прочесть? — спросил он с любопытством. — Неужели что-то могло сохраниться?

— Вы снова заблуждаетесь, — укоризненно сказал клиент, словно Пьер был профессором, обязанным знать все о подъеме сокровищ с затонувших кораблей. — Морская вода — лучший консервант на свете. Да, что-то действительно страдает от нее, от жизнедеятельности обитателей моря, от наростов и так далее. Но сохраняется многое такое, что никогда не сохранилось бы на суше. Вспомните, как Робинзон Крузо открыл подмоченный бочонок с порохом и с удивлением убедился, что порох цел, просто вокруг него образовалось что-то вроде корочки. К тому же в старину умели делать вещи, действительно умели. Если это, например, кувшин с прилегающей крышкой, то крышка и в самом деле прилегает. Прилегает так хорошо, подогнана так добросовестно, что за много лет морская вода не может просочиться внутрь или почти не может. Недавно мы нашли ларчик с документами, которым цены нет. Ларчик был застегнут на специальную застежку, створки закрылись, как у устрицы, и не пропустили внутрь ни капли!

Пьер Безухов никогда особенно не увлекался пиратами, морскими переходами и прочей романтикой такого рода. Ему казалось нелепым, что человек может добровольно сесть на некую посудину и отправиться на ней через океан, рискуя жизнью, — он не обладал храбростью. И сейчас рассказ клиента, хотя и представлял некоторый интерес, все же не особенно вдохновил его. Сокровища затонувших кораблей! И откуда он только такой взялся? Наследство дурацкое, аллергия на солнце, вложенные в бизнес деньги, конфликты с партнером. Никак не поделят сокровища-то... хотя, с другой стороны, — что им делить? У них же вроде бы все заранее поделено.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он вслух, — какие могут у вас быть конфликты с господином Цейским? Предположим, достали нечто с некоего корабля. Ему — золото, вам — бумажки. Правильно?

— Это не бумажки, — возразил клиент.

— Извините, — спохватился Пьер. — Я просто выразился так, надо признать, крайне неудачно. Ведь я полный профан, вы же понимаете. Я имел в виду... ну, документы. Ведь он на них не претендует?

— Нет. Хотя спрашивает, конечно. Спрашивает, что нашли, что написано, сколько это может стоить и вообще...

— А вы не претендуете на золото?

— Ну... почти что нет. Только надо часть полученных средств использовать, чтобы продолжать работу.

— Конечно. Это я понимаю. Вам нужны средства для дальнейшего развития бизнеса. А скажите — вы корабли эти находите по чьему-то заказу? Или по собственной инициативе?

— Как правило, сами, — после некоторого размышления ответил клиент. — Но вообще-то бывает по-всякому.

— Ну хорошо. Иннокентий Петрович, позвольте мне сформулировать ту мысль, с которой, как мне кажется, вы сюда явились. Вы подозреваете, что ваш партнер, господин Цейский, утаил от вас некий предмет, найденный на одном из кораблей... кстати, сколько кораблей вы уже подняли?

— Мы не поднимали целых кораблей. Нам это не под силу. Мы поднимаем предметы с кораблей, которые затонули и лежат достаточно близко к поверхности.

— И много таких?

— О, нам хватит. Вы, конечно, как и всякий обыватель, уверены, что единственный в мире затонувший корабль — это «Титаник». Но вы ошибаетесь.

— Ну да, ну да. Так вот... может быть, я и обыватель, но я уверен, что знаю свое дело не хуже, чем вы свое, — вставил несколько обиженный Пьер. — Так я верно угадал? Вы считаете, что господин Цейский утаил от вас что-то, продал это что-то и таким образом получил деньги?

Яйцеголовый клиент задумчиво помалкивал, Пьер молча ждал. Он уже смертельно устал и собирался, выслушав ответ, спровадить Хохолка. Можно попросить у него время на раздумья и сбор сведений и хоть немножко прийти в себя. Он, видите ли, должен быть уверен, что Пьер не подставной! Наследства у него, видите ли, не было, хоть документы и свидетельствуют! Сокровища он со дна поднимает! Золото его не волнует! Партнеру он не доверяет! И вообще — как можно надеть черный галстук к синему костюму? Как можно ходить по улицам с таким ужасным серым портфелем из дешевой клеенки?

Хороший приятель Пьера Глеб Воскресенский как-то рассказывал ему, что его отец не любил артиста Смоктуновского, хотя вполне отдавал ему должное, и делал исключение только для «Берегись автомобиля». После «Гамлета» он и вовсе называл актера не иначе как «Кешка-ненормальный». Это звучало не слишком любезно, но отец Глеба при этом пояснял: после исполнения такой роли на таком уровне не свихнуться невозможно. Насчет Смоктуновского Пьер был не согласен, но вот к его новому клиенту, пришедшему сюда в порядке общей очереди Иннокентию Петровичу Хохолку, прозвище «Кешка-ненормальный» подходило просто идеально.

— Иннокентий Петрович! — окликнул он, потеряв терпение. — Я вам вопрос задал!

— Я не могу ответить на него однозначно, хотя и стараюсь, — отозвался наконец «Кешка-ненормальный». — Возможно, вы правы. Но мне все-таки кажется, что нет.

— Вот как! И почему же?

— Да просто потому, что Цейскому не надо ничего от меня утаивать. Он и так все забирает, что ему нужно.

— Вы хотите сказать, что отдаете ему вообще все, что найдете, кроме документов?

Клиент снова поразмыслил.

— Видите ли, — заговорил он наконец, — это не так просто. — На все, что мы находим, может претендовать правительство той страны, в чьих территориальных водах ведутся поиски. И... ну, словом, бывает всякое.

— Но зачем же ему было что-то утаивать или, скажем прямо, красть у вас, если он потом все равно вложил деньги в ваше же предприятие?

— Не все.

— Что — не все?

— Деньги не все вложил. Он только часть вложил, и очень небольшую. Вот я и пришел, чтобы вы узнали, где он их взял.

— А зачем ему вообще тогда продолжать с вами работать, если он такой богатый?

— Денег никогда не бывает достаточно, — быстро ответил клиент. Слишком быстро. Этот ответ представлял собой резкий контраст с его обычной манерой невыносимо цепляться к каждому слову заданного вопроса и подолгу размышлять над ним. Похоже, он готовился к тому, что Пьер об этом спросит, и заранее решил, что ему надо ответить.

— И я готов оплатить вашу поездку, — как ни в чем не бывало продолжал Иннокентий Петрович.

— Поездку? Какую поездку? Куда?

— Как это — куда? В Афины! Вам же надо узнать про наследство, я же сказал!

— Вы хотите, чтобы я отправился в Афины?

— Ну... секретарша сказала — вы лучший, но все равно, я не думаю, что вы можете разобраться с наследством, сидя здесь. — И клиент драматически повел рукой.

Пьер молча смотрел на него. Просто удивительно, до чего этот человек был ему неприятен.

— Только переводчика я сам найду. — Иннокентий Петрович решительно поерзал на стуле. — Тем же методом тыка. Тыкну в первое попавшееся объявление в газете... переводчиков с английского полно, как собак нерезаных, в Грецию каждый будет счастлив на халяву отправиться.

— Разве нужен переводчик с английского? Не с греческого?

— Там все говорят по-английски, во всяком случае, деловые круги говорят без проблем.

— Я и сам говорю по-английски, — сказал Пьер. — Как раз сейчас заканчиваю пятый уровень. Думаю, что смогу обойтись без посторонней помощи.

— Отлично! — обрадовался Иннокентий Петрович. — Конечно, сможете! Так оно и лучше, просто отлично! Замечательно! — Манера клиента приходить в восторг из-за сущей ерунды страшно бесила Пьера. — Вы знаете, вам трудно не будет, ведь для них английский язык тоже неродной, так что они говорят понятно. Но вы все-таки возьмите словарь.

— А сами вы на каком-то иностранном языке говорите?

— Да, на английском, французском, итальянском. Хорошо читаю по-немецки, хотя беседу вести не решился бы. Разве что в случае крайней необходимости. Испанский, конечно, знаю, даже древний испанский, так сказать, он мне для работы нужен.

Пьер завистливо покряхтел.

— Латынь изучал, — не унимался клиент. — Так вылетаете? Визу я сделаю.

Пьер Безухов пожал плечами.

Уже через три дня Полина Викторовна приготовила на имя Петра Кирилловича Безухова все, что было нужно для поездки. В «Эркюле» шептались и сплетничали, хотя довольно беззлобно. И другие сотрудники, и шеф Дупляичев удивлялись: снова этот маленький, похожий на воробушка гений сыска прыгнул выше всех! Взял дело в порядке общей очереди, ничего не скажешь, и опять ему повезло: отправился в Грецию за счет клиента! Конечно, работу свою он сделает, в этом никто не сомневался, но заодно и на пляже полежит, и в бассейне поплавает — отель-то пятизвездочный.

Да и дело, похоже, окажется интересным.

Лизка была самая трезвая, так что мы все трое сели в ее машину и поехали к ней. На Ульяну водка почему-то очень сильно подействовала, она жаловалась на головокружение и говорила, что у нее немного двоится в глазах. Жаловалась наша Улька так редко, что мы с Лизкой, обе более или менее протрезвевшие, не на шутку перепугались и заставили ее выпить аспирину. Ничего другого просто в голову не приходило. Ульяна проглотила таблетки, чтобы отвязаться, села на заднее сиденье Лизкиного «жигуленка» и закрыла глаза.

— Просто она не показывает своих чувств, — вполголоса сказала Лизавета, дисциплинированно включая «поворотник». Нельзя было допустить, чтобы нас остановили, так что она вела машину с идиотской нарочитой правильностью. Сажать за руль кого-то другого тоже было нельзя: в качестве пассажира Лизавету так укачивало, что она предпочитала водить машину сама. — Мы вот с тобой, как узнали про Терезу, сразу всё друг на друга вылили, а Улька — как будто ей по барабану... Ни к чему хорошему это еще никого не приводило. Нервное напряжение, стресс и вообще...

Доехали мы быстро, и Ульяна, к нашей радости, вполне самостоятельно и бодро вышла из машины и направилась к дому. Выглядела она неплохо.

Дверь нам открыл Гоша. В руках у него была сабля, очень похожая на настоящую, один глаз перевязан черной повязкой. Лизка вздохнула и без всяких комментариев прошла в квартиру, жестом пригласив нас следовать за ней. Она уже перестала сердиться, в этом не было никакого смысла, ибо Гоша как свихнулся в детстве на пиратах — так и остался мальчиком, прячущим под подушкой «Остров сокровищ». Дом был забит книгами соответствующего содержания, а личные интернет-закладки Гоши все без исключения выводили на сайты, где плыли по голубому экрану стройные каравеллы, а свирепые мужики в жутких красных шароварах косились одним глазом на связанных толстыми веревками полуголых девиц.

Гоша даже купил на Птичьем рынке здоровенного яркого попугая и, убив на это чертову тучу времени, выучил-таки его говорить «Пиастры! Пиастры!». Попугай послушно орал, но все равно выходило плохо, потому что ничего зловещего в этом крике не ощущалось, хотя голосок у попугая был тот еще. Звали попугая просто: Пернатый. Это была Лизкина идея, она сказала, что раз мой Лялич назвал свою охранную фирму «Надежный замок», ее Гоша просто обязан назвать попугая «Пернатый». Гоша согласился. Слово ему нравилось, и буква «р» в нем была, что важно для обучения птицы.

Лизавета очень полюбила этого попугая, хотя вначале между Пернатым и Фантомасом и возникли некоторые разногласия. Возможно, Фантомас был недоволен тем, что ему-то научиться говорить не светило. Но потом кот мудро решил, что оно ему и не нужно, потому что с людьми разговаривать все равно не о чем, и стал относиться к Пернатому терпимо. Тот тоже не боялся кота, рассматривал его с любопытством.

— Солнышко мое, — закурлыкала Лизка, просовывая палец сквозь прутья огромной клетки. — Мой красавец! Этот психанутый тебя, наверное, не накормил?

— Пиастры! — добродушно сообщил Пернатый.

— Секундочку! — пообещала Лизавета, доставая мешок с какой-то неаппетитной на вид трухой. — Сейчас будем ужинать!

— Пиастры! — радовался Пернатый, не сводя черного глаза-бусинки с трухи. — Пиастры!!

— Господи, сколько же разных интонаций можно вложить в одно-единственное слово, — заметила Ульяна, садясь к столу. — Сима, сделай чайку, а?

Я поставила чайник. Попугай получил еду и замолчал. Его великолепный изумрудно-желтый клюв стучал, как долото, по дну специальной планочки для корма. Лизавета просунула сквозь прутья клетки несколько кусочков моркови, Пернатый сразу же бросил клевать свою труху, подскочил к ним и принялся грызть. Явился Фантомас и после некоторого раздумья запрыгнул ко мне на колени. Он меня вообще всегда любил и явно предпочитал Ульяне; а может быть, дело было в том, что от меня пахло Маней.

Из-под диванчика послышался недовольный шорох. Там пытался найти покой еще один обитатель квартиры — маленький ежик. Следуя все той же традиции, его нарекли Ежкой. Он был крохотный, безобидный и очень славный, любил молоко. Молоко Лизавета наливала в мисочку, к которой Фантомас не подходил принципиально. Он вообще Ежку игнорировал, но в этом игнорировании чувствовалась демонстрация, тогда как еж и в самом деле не обращал на кота никакого внимания. Гоша пытался познакомить Ежку и с попугаем, даже однажды поднес его к прутьям клетки.

— Нравится тебе наш Ежка? — поинтересовалась Лизка у Пернатого. Тот ответил коротко и ясно:

— Пиастры!

На этом попытки подружить ежа и попугая закончились.

— Что делать-то будем? — спросила я.

— Я вам скажу, что мы будем делать, — решительно откликнулась Улька. — Мы возьмем себя в руки и переживем завтрашний день. Мы встретим комиссию и ее главу Терезу Марковну прилично и достойно, как положено. Мы будем ей улыбаться, и другим членам комиссии тоже, а потом проведем по выставке и покажем экспонаты, систему безопасности. Мы также покажем Терезе Марковне все документы, которые подготовили для работы с контингентом.

Нас передернуло. Еще одно любимое Терезино словечко. Вот гадость какая!

— Лизка, сделай анкету, а?

— Нет, — запротестовала я, — мы не можем совать анкеты гостям такого уровня!

— Конечно, — согласилась Ульяна. — Но эти самые важные персоны будут только первый день... ну может, несколько первых дней, а потом пойдет народ попроще. Спокойнее, девушки! Вместе мы справимся, дружба крепче багдадской стали.

Я удивленно посмотрела на нее — это был скорее Лизкин репертуар.

В дверь просунулась Гошина голова, по-прежнему с перевязанным наискосок глазом.

— Сейчас самое время что-нибудь выпить, — сообщила голова.

— Выпей, — отмахнулась Лизка. Штучки мужа давно не раздражали ее.

Гоша вошел в кухню, заварил чай, избавив меня таким образом от хлопот, достал рюмку и налил в нее пахучий коньяк. Мы отказались — нам на сегодня уже было вполне достаточно. Как обычно, Гоша понюхал коньяк, даже слегка дотронулся до него губами, но пить не стал.

— Пятнадцать человек на сундук мертвеца! — обратился он к Пернатому, вежливо приподнимая рюмку и чокаясь ею о клетку.

— Пиастры! — согласился Пернатый.

— Йо-хи-хо, и бутылка рому, — добавил Гоша. Ульяна внимательно смотрела на него. «Все ненормальные!» — ясно читалось в ее взгляде.

Лизавета разливала чай. Чай был похож на коньяк — если не крепостью и вкусом, то цветом. Налив третью чашку, она села на место и вопросительно посмотрела на Ульку; та решительно повторила:

— Мы будем приветствовать Терезу, как положено. Ну-ка, Сима, повторяй за мной: «Госпожа Ворличек! Мы рады приветствовать вас...»

— Еще чего, — огрызнулась я. Снова начала болеть голова.

— Мы сделаем это, — в голосе Ульяны послышался металл. — Нельзя допустить, чтобы явление Терезы испортило всю нашу работу за последний год. В конце концов, нам уже заплатили. Почти все. Так что...

— Эта сучка, — без всяких околичностей заявила Лизка, — вегетарианка. — Не забудьте там ей сделать волованы с овощами.

— Господи боже! — простонала я.

Уля с подчеркнутой невозмутимостью достала свой ежедневник и записала: «волованы с овощами».

— Другие вегетарианцы могут оказаться и среди контингента, — объявила она. — Сделать вегетарианское угощение — отличная идея в любом случае. Надо будет взять это на вооружение. Тебе мы припасем ветчинки, — успокоила она меня в ответ на нетерпеливый жест.

— Я не могу без мяса, — призналась я сокрушенно. — Если бы еще не было Терезы — как-нибудь пережила бы, но с Терезой... я просто обязана буду подкрепиться.

— Она придет завтра; наверное, нам не следовало так напиваться, — заметила Ульяна. — Нуда ничего. От таких новостей кого хочешь проберет. Чай вот крепкий, это хорошо. Поедешь ко мне?

Я отказалась. Мне предстояло привести себя в порядок, одеться и вообще. Хотя открытие должно было состояться только послезавтра, все равно требовалось время.

Лизка между тем сообщила Гоше, что тоже идет на встречу с Терезой, чтобы поддержать своих подруг. Гоша был у нас гость номер один: выставка предметов, поднятых с различных затонувших кораблей, — как раз то, что ему надо. Он ни за что не согласился бы пропустить такое. Нам стоило немалого труда не допустить его в здание на этапе подготовки, и мы скрывали от него тематику новой выставки так долго, как только могли.

— С саблей охрана тебя не пропустит, — предупредила его Ульяна. — И повязку эту дурацкую с лица сними, а то вообще в дурдом упекут.

Она вытащила из сумочки телефон, позвонила на выставку, поговорила с охранниками и выяснила, что там все в порядке. Никто на наши драгоценные экспонаты не покушался, тишина и покой. Убедившись в этом, Улька набрала номер Берты — энергичной блондинки, которая всегда помогала нам в смысле кулинарии. Светлана Берташова, или Берта, как все ее называли, родилась поварихой, жила и дышала на кухне, и не было для нее большей радости, чем придумать какое-нибудь необыкновенное канапе и поразить всех гостей. Ульяна не знала ей цены и ужасно боялась, что мы разойдемся по уровню: Берта нас обгонит и станет нам отказывать.

Надо было попросить Берту сделать упор на вегетарианских закусках. Вместо того чтобы возмутиться, как это сделал бы любой нормальный человек — ведь ее предупредили чуть ли не в последнюю минуту, — Берта с большим энтузиазмом откликнулась на просьбу и пообещала все организовать. Мы готовы были пойти на небольшие дополнительные расходы и закупить еще продуктов, если нужно, — овощей, например. Но Берта сказала, что не нужно. Она справится, что-нибудь придумает. Ей уже представляется такой особый бутерброд с зеленью сельдерея...

— Сельдерей — это Терезе понравится, — сказала Ульяна, нажимая на кнопку отбоя. — Терпеть не могу жевать зелень, как кролик!

— В жизни больше не возьму в рот сельдерея! — тут же пообещала Лизка.

— И я.

Разрядив таким образом свои чувства, мы засобирались по домам. Хмель прошел, посиделки втроем, как обычно, помогли нам, стало полегче. Ничего, переживем как-нибудь! Конечно, плохо, что Тереза испоганит своим присутствием дорогую нашему сердцу выставку, но человек предполагает... Один день, в худшем случае — два. Перетолчемся.

Гоша повез нас к кафе, где мы ругали Терезу, потому что там остались обе наши машины. По дороге он рассказывал нам, что слово «пират» по-гречески означает «пытающий счастья», и очень хотел, чтобы нам это понравилось. По его словам выходило, что пираты — это благородные разбойники наподобие Робин Гуда. Я выразила вялый восторг, Ульяна молча о чем-то размышляла и даже не ответила ему. Она мерзла, несмотря на теплую погоду, и то и дело запахивала покрепче свое элегантное черное пальто. Улька поклонялась Коко Шанель и с недавних пор ходила только в черном, очень редко, в самых торжественных случаях — в белом. Другие цвета она носить почти перестала. Надо сказать, выбор был довольно удачный, костюмы и платья стиля «Шанель» очень шли ей.

Лизка и тут подшучивала — у Ульянки зеленый пояс по каратэ, и цвет этот, как уверяла Лизка, ей совершенно не к лицу.

— Зеленый — фу! — потешалась она. — Совсем не идет к твоим глазам, а ведь пояс — это такая важная деталь туалета! Аксессуар, черт возьми! Двигай вперед — не за горами черный пояс! Вот тогда будет полный комплект, сама Коко осталась бы довольна!

Ульяна терпеливо улыбалась и продолжала аккуратно посещать тренировки, хотя выкроить время для этого ей было очень нелегко. И я, и Лизавета, несмотря на все насмешки, одобряли это. Ульке подходило заниматься каратэ, и она каким-то образом умудрялась не растерять женственности, хотя Лялич даже грозился взять ее в свою фирму охранником, если она когда-нибудь останется без работы. Она и нас звала, и однажды я из любопытства сходила на тренировку вместе с ней. Меня удивило, как много представительниц моего пола увлекаются этим мужским видом спорта. В группе было восемь женщин, и Ульяна уверяла, что это еще не предел.

Вождение всегда действует на меня благотворно, и, сев за руль, я немного успокоилась. Но, увы, ненадолго. На перекрестке возле самого дома пришлось притормозить, и, пока светофор привычно менял цвета, дурное предчувствие снова охватило меня. Оно было еще сильнее, чем тогда, за столиком кафе, где мы ругали Терезу, и я ничего не могла с ним поделать. Но надо будет через это пройти. Мы ж не могли отменить выставку из-за моих предчувствий, да если б и могли, я на это не пошла бы. Послезавтра открытие, явятся гости... «Пятнадцать человек на сундук мертвеца», — вспомнила я вдруг.

Пьеру в Афинах не понравилось. Жара была какая-то ватная, она не столько согревала, сколько заставляла мучиться влажной духотой, несмотря на октябрь. Синева моря радовала глаз, но почему-то казалась несколько неестественной. Вот отель был превосходный, и маленький сыщик встал пораньше, чтобы поплавать в бассейне и полюбоваться пальмами.

Его несколько беспокоила одна серьезная недоработка, которую он допустил. От Иннокентия Петровича так хотелось поскорее избавиться, что он даже не выяснил у него, насколько может быть откровенен здесь, в Греции, с людьми, у которых будет собирать информацию. Вот пойдет он, скажем, к адвокату, который оформлял наследство. А что, если адвокат этот сочтет своим долгом связаться потом с собственным клиентом, с этим Цейским, и рассказать ему о визите московского сыщика?

По счастью, телефон был изобретен уже довольно давно, и Пьер не стал особенно корить себя, а просто позвонил в Москву Иннокентию Петровичу. Тот оказался на месте и долго не мог понять, чего хочет от него Пьер.

— Я ведь буду разговаривать с адвокатом... как его? Вот, нашел: Янис Мавродакис. А если он потом захочет связаться со своим клиентом, то есть с господином Цейским?

— Он не его клиент, — отозвался Хохолок недовольно. — Его клиент — Андреас Цескас. Ну, тот, который умер. А Цейский — получатель наследства.

— Все равно клиент, — не согласился Пьер. — Вы отдаете себе отчет, что Цейский может узнать таким образом о предпринятом мною расследовании?

— Пусть вас это не волнует, главное — не называйте, кто ваш клиент. То есть меня не называйте. А захотеть разобраться с таким наследством может кто угодно. Это ко всем относится — ко всем, с кем вы там сочтете нужным побеседовать.

Пьер положил трубку. Ничего нового он не узнал, потому что все равно никогда не назвал бы Хохолка. С другой стороны, удалось обезопаситься, вдруг тот и не подумал о возможном ходе событий. Хотя вряд ли: маленький сыщик сильно подозревал, что господин Хохолок вовсе не такой дурачок, каким кажется. И скорее всего, он вообще не дурачок, а просто выглядит так, хотя специально ничего из себя не строит.

От души насладившись прекрасным завтраком, Пьер отправился к Янису Мавродакису. Он уже созвонился с его офисом и поговорил с секретаршей. Убедившись, что достаточно хорошо понимает ее, он пришел в отличное расположение духа и почувствовал, что готов к работе. Ну, противный этот Хохолок, но тут Дупляичев прав: нельзя же работать только с теми, кто тебе симпатичен! Так и без работы остаться недолго. А здесь тепло, море, бассейн, утреннее купание, а какой в гостинице кофе! Замечательный кофе! Так что жизнь продолжается, а наследство это мы разъясним, как булгаковский Шарик сову!

Адвокат оказался маленьким, чернявым и вертким человечком. На юриста совсем не был похож и почти терялся в своем громадном кабинете, забитом книжными шкафами. Книги были почти сплошь на греческом языке, но Пьер понял так, что это тома законодательства.

Волнуясь, он заговорил по-английски. Мавродакис тоже тут же перешел на английский и стал спокойно отвечать ему, так что Пьер довольно быстро успокоился. У него все получалось, отлично выговаривалось, ясно было, что просто немного не хватает практики.

Он изложил суть своего дела. Он работает в Москве, если господин Мавродакис желает посмотреть — вот его лицензия на право заниматься частным сыском. Правда, на русском языке, но вот тут печати... Адвокат вежливым жестом показал, что верит гостю и без лицензии, тем более на русском языке. Пьер продолжал говорить дальше, осторожно обходя острые углы. Он объяснил, что его наниматель в Москве не слишком верит в законность наследства, полученного господином Цейским.

— Что значит — не слишком верит? — спросил адвокат, пожимая плечами. — Я сам оформлял это завещание. Все абсолютно законно.

— Скажите, а господин Цескас не менял завещания?

— Нет. Не менял. У него раньше никакого завещания не было. Он очень боялся смерти и даже слышать не хотел о таких вещах. Я же с ним всю жизнь знаком, хотя близкими друзьями мы никогда не были. А потом он вдруг пришел ко мне...

— Сюда?

— Ну конечно, сюда. И попросил составить завещание на имя его московского родственника. Сказал, что раньше не знал, где находятся другие члены семьи, а теперь выяснил это. Он специально нанимал кого-то.

— Кого?

— Понятия не имею, я его не спрашивал. Никакой документации, никакого договора в его бумагах не было... вообще ничего об этом не было, я бы запомнил.

— А откуда же вы знаете, что он кого-то нанимал?

— Да он сам мне сказал. Я спросил, уверен ли он, что этот человек — не самозванец, а он ответил, что уверен. Он, мол, не такой дурак, чтобы отдать свои деньги кому попало. Он нанял специалистов, те провели расследование документов за несколько поколений и вынесли вердикт: наследник — его родственник, довольно близкий. У меня не было оснований спорить с ним, а когда я увидел, как зовут этого человека... сами понимаете.

Пьер был с ним согласен. Это выглядело даже убедительнее, чем если бы у наследника оказалась та же самая фамилия.

— Андреас — это их семейное имя, — продолжал адвокат. — Это я знал. У него и отец был Андреас, и дед.

— Понятно, стало быть, завещание поддельным быть никак не может.

— Поддельным? — изумился адвокат. — Вы что? Я сам его писал, я сам его заверил, завещатель все подписал при мне и могу вам сказать без всякого врача, что он был в здравом уме и твердой памяти. Все абсолютно законно.

Хозяин кабинета начинал горячиться — сказывался греческий темперамент.

— Да, вы правы, я понимаю. Оно не может быть поддельным в полном смысле этого слова. А скажите, пожалуйста... если бы ваш боящийся смерти клиент так и не написал завещания — кому пошли бы его деньги?

— О, это была бы долгая история. Искали бы родных, долго и нудно. Родственники его покойной жены, наверное, претендовали бы...

— А детей не было?

— Его единственный сын утонул во время открытого морского купания. Ужасная история, нелепая. С тех пор детей не было.

Пьер был не слишком уверен, что понял правильно слова «открытое морское купание», но переспрашивать не стал, не так это и важно.

— У него и братьев-сестер не было, а это для Греции необычно, у нас вообще-то большие семьи, и особенно это относится к его поколению. Но так уж сложилось, прямо как по

Утро оказалось замечательное — ясное, солнечное и довольно теплое. Бабье лето. От моих вчерашних мрачных мыслей почти ничего не осталось, и в парикмахерскую я рулила в самом лучшем расположении духа. Черт с ней, в конце концов, с Терезой, повредничает и отстанет, а мы блеснем перед нею по полной программе и классно проведем свою выставку!

Я приплатила парикмахерше — перед Терезой хотелось показаться в наилучшем виде. Стрижка получилась великолепная, волосы разлетались в том самом продуманном беспорядке, какого могут достичь только настоящие мастера. Ни один ноготь не сломался, маникюр был свежим и красивым, цвет лака идеально подходил к моему костюму нежного кремового цвет... Я была готова к балу, как Кити у Толстого, и была, как и она, «в одном из лучших своих дней»!

Приехала я на выставку рано, но Ульяна все равно была уже там, и Берта, конечно, тоже. Трудоголички несчастные! Я даже здороваться не стала — они так закопались в какие-то счета, что шансов привлечь их внимание не было.

В залах стояла тишина и идеальная чистота. Я отправилась к ребятам из охраны и спросила, все ли в порядке.

— В полном порядке. Сигнализация работает хорошо, Ульяна Павловна уже спрашивала.

— Проверяйте регулярно.

— Конечно.

— А где Лялич?

— Проверяет залы.

Сколько же можно их проверять, ведь он уехал из дома не позднее восьми утра!

Уборщицы уже ушли, кроме тех трех, которые должны были оставаться все время на месте — на всякий случай, если кто-нибудь что-то разольет или другая какая неприятность случится. Начальствовала над ними Евгения Юрьевна, высокая полная дама, добросовестная, энергичная и языкастая. К ней я и обратилась:

— Евгения Юрьевна, меня пол беспокоит.

— А что такое с полом? — воинственно отозвалась она. — Весь день вчера чистили, причем в некоторых местах по старинке — воском.

— Чистота идеальная, кто бы сомневался. Но этот паркет так блестит... я боюсь, как бы кто-нибудь на нем не грохнулся. Я хочу сказать, как на льду.

Евгения Юрьевна покосилась на мои легкие туфельки на высоких тонких каблучках.

— Да, наверное, вы правы, риск есть. Но я не очень хорошо представляю себе, что могу тут сделать. Мы всегда на приемах так готовим паркетные полы, и на моей памяти пока никто не пострадал.

У Терезы-то туфли устойчивые, вдруг подумала я. Дурацкие школьные ботиночки, как у шестиклассницы, идиотского цвета — мышиного или грязно-коричневого, в лучшем случае — замшевые, как ее ужасные юбки, а в худшем — из заменителя. Она-то не упадет, это точно. Но если при ней кто-то другой долбанется, у нее наверняка найдется что сказать о наших с Улькой организаторских способностях.

Проходя мимо кухни, я увидела Берту, склонившуюся над кучей разноцветных овощей. Вид у нее был такой, словно она была художником, обдумывающим новый шедевр. Стало быть, они с Улей уже закончили свои финансовые прения, и я могу отловить подругу.

Мы столкнулись около небольшой комнатки, отведенной нам в помещении выставки, и сделали друг другу несколько вполне заслуженных комплиментов. Я знала, что выгляжу хорошо, и Ульянка тоже постаралась. Черный костюм из ткани с блестящим отливом прекрасно сидел на ней, белоснежная блузка пенилась нарядными кружевами. Кажется, такой крой воротника называется «жабо»; он опять входит в моду.

— Немного беспокоюсь насчет полов, — призналась я.

— Евгения Юрьевна... — начала Улька.

— Я уже говорила с ней, похоже, тут ничего не сделаешь, придется положиться на судьбу. Да не волнуйся ты, там чисто, как в операционной, с этого пола есть можно, но он так блестит, что я боюсь. Вдруг испугалась, что кто-нибудь может проехаться на нем, как на салазках.

Ульяна задумчиво молчала.

— Она не упадет, — сообщила она наконец результат своих раздумий. Просто удивительно, до чего мы одинаково мыслим!

— Она-то в своих мокроступах не упадет, но не стоит только о ней одной беспокоиться. Хотя сделать все равно ничего нельзя, придется помолиться и ждать, следить за гостями.

— Ты в залах была? Я не дошла еще.

— Была, говорю же, пол меня насторожил, а так — все в порядке.

— Давай обойдем еще раз.

Мы снова начали обход, который совершали за последние полторы недели по десять раз на дню. В главном зале все сверкало, начиная с люстры под потолком; стеклянные витрины, новенькие, изящные, отдавали хрустальным блеском. В самой середине зала красовался прозрачный куб, установленный на одну из своих вершин по диагонали. В середине у него была алая бархатная подставка, а на ней запонка, поднятая с «Титаника», — главная драгоценность нашей выставки. Запонку достали во время первого же погружения; вторую так и не нашли. Не удалось определить и владельца запонки, но она была сделана из драгоценного металла, так что принадлежала, конечно, кому-то в первом классе.

Я представила себе, как корабль медленно погружается в ледяную воду под крики несчастных обреченных пассажиров, и запонка — вместе с ним. Впервые мне пришло в голову задуматься: лежала ли она в каюте или была вдета в рубашку какого-то человека? Ведь говорили же и в кино показывали, что многие мужчины, узнав об опасности, тут же облачились в лучшие одежды и приготовились умереть, как настоящие джентльмены... Могли и запонки вдеть. Запонка опустилась на дно морское, через много лет ее достали, отчистили, а теперь вот она заняла свое место в хрустальном кубе, стала жемчужиной нашей выставки. И посетители будут глазеть на нее... пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Именно что на сундук мертвеца... возможно, конечно, что хозяин запонки не утонул, спасся, но сейчас-то он все равно уже умер. Никого из тех, кто вернулся из того рокового путешествия, уже нет, я читала об этом в материалах выставки, недавно умерла последняя пассажирка печально известного лайнера. Ее называли в наших брошюрах «одной из счастливчиков». Разумеется, я не стала вмешиваться и комментировать этот текст, хотя втайне придерживалась совсем другой точки зрения. Подумать только! Все эти так называемые «счастливчики» сидели в шлюпках, и корабль тонул прямо на их глазах, и на корабле этом находились их мужья и братья, отцы и сыновья... Хорошенькое счастье! Да утонуть в ледяной воде — просто одно удовольствие по сравнению с таким испытанием!

— Столы уже ставят? — оторвала меня от размышлений Уля.

— Не знаю, должны. Да, наверное, ставят, слышишь?

Мы отправились на шум в большой длинной зале, где в день открытия предполагался фуршет. Несколько человек действительно суетились там, устанавливая длинные столы вдоль стен. Пришла Евгения Юрьевна и стала на них покрикивать, так что мы с Улькой со спокойной душой ушли к себе, чтобы еще раз проверить документацию.

Лизка с Гошей прибыли около одиннадцати часов. Вид у Гоши был вполне приличный, если не считать того, что он был очень возбужден и даже не сказал, что сейчас самое время что-нибудь выпить. Фантомаса не взяли. И правильно: ему тут нечего делать, в зал его все равно не пустили бы.

— Где тут у вас с корабля Моргана? — несколько косноязычно, но в целом понятно спросил Гоша.

— В зал пока нельзя, — отрезала Ульяна.

Лизка открыла было рот, чтобы заступиться за мужа, но посмотрела на нас и промолчала.

— Властелин флибустьерского моря! — завел Гоша. — Семь лет в рабстве! Настоящий мужчина! Петр Первый под «Веселым Роджером»!

Портрет великого негодяя, пирата Моргана, висел в малом зале нашей выставки, и я была вынуждена согласиться с Гошей — сходство с русским царем явное и несомненное.

— Шаланды, полные сокровищ! — продолжал Гоша. — Король корсаров!

Не обращая на него внимания, Ульяна повернулась к нам.

— Комиссия должна быть примерно через полчаса. Девочки, спокойно! Она не пробудет здесь долго, кто-кто, а она-то понимает, сколько у нас хлопот сейчас. Ведите себя прилично, уж как-нибудь постарайтесь.

Это опять-таки был совершенно не Ульянин лексикон, и уже по одному этому мы с Лизкой поняли, как сильно она волнуется.

В дверь заглянула Евгения Юрьевна.

— Комиссия внизу, — сообщила она. — Меня попросили вас предупредить.

— Господи! — простонала Лизавета и опять процитировала Терезу: — Обязательно везде и всюду надо приходить заранее. Это один из верных признаков профессионализма.

— Я и сама так считаю, — оборвала ее Ульяна. — Встали, быстро! Лизка, ты можешь остаться здесь, если хочешь. Идем вниз! Или нет, погодите-ка! Я пойду вниз, а ты, Симочка, глянь там еще разок в зале... и чтобы никаких лишних людей не было, когда мы поднимемся, хорошо?

Я молча вышла из комнаты и направилась в большой зал. Ульяна и Лизка спускались по лестнице, я слышала стук их каблучков. Наверное, мне следует сказать — или то было мое собственное сердце? Но я точно знала, что это их каблучки, а что касается моего сердца — оно замерло.

Хорошо хоть в залах все было в порядке. Никого не пришлось выставлять, и я только поправила чуть сбившуюся набок тяжелую портьеру — больше для собственного успокоения — и встала около входных дверей.

Голоса послышались, однако, с другой стороны. Стало быть, эта стерва пожелала пройти через служебные помещения и осмотреть их.

Я обернулась. В зал входила Тереза; на ней была блеклая замшевая юбка и пиджак той же ткани. Удобные туфли школьницы ступали совершенно бесшумно. Она ничуть не постарела и выглядела точно так же, как и тогда, в студенческие годы. На сгибе ее руки болталась огромная бесформенная сумка; ручки — деревянные кольца — готовы были вот-вот клацнуть. Рядом с Терезой шла Ульяна, за ней поспешала Лизавета. Трое мужчин шли на шаг позади. Я не успела рассмотреть их, ибо уставилась сразу на Терезу как зачарованная; потом попыталась понять по лицу Ульки, как прошли первые приветствия, но вид у нее был совершенно непроницаемый.

— Добрый день, Серафима! — снисходительно приветствовала меня Тереза. — Вот как довелось встретиться! Ну что ж, я рада за вас, вы многого достигли. И все так же дружны... три мушкетерки!

Мне показалось или в ненавистном голосе прозвучала зависть?

— Сюда, пожалуйста, — пригласила Ульяна.

Тереза последовала за ней вдоль стены с экспонатами; трое мужчин покорно шли сзади. Теперь я могла рассмотреть их как следует. Один был маленький и пучеглазый, но в лице его, пусть и не слишком симпатичном, светился ум; он оглядывался по сторонам с живым интересом. Запонка с «Титаника» привлекла его внимание, он даже отошел от Терезы, чтобы посмотреть на нее поближе, и почтительно постоял возле хрустального куба. Это мне понравилось. Второй мужчина был, напротив, довольно высокий, но лицо какое-то невыразительное, и ему было скучно. Он явно явился сюда по обязанности и покинет выставку при первой же возможности. Ну и скатертью дорога.

Третий гость показался мне самым интересным. При взгляде на его лицо невольно пришло в голову, что он и сам поплавал по морям. В фильмах старых моряков обычно показывают именно такими — с загорелыми, чуть ли не задубелыми, почти коричневыми лицами, расчерченными морщинами. Он был тщательно одет — отличный серый костюм, изысканная рубашка; галстук сразу выдавал хороший вкус. Я опустила глаза: ботинки зеркально начищены, и цвет редкий для обуви, темно-серый. Как раз к костюму. Я не так чтобы уж очень хорошо разбираюсь в фирмах, но ничуть не удивлюсь, если все это от Версаче. Включая галстук.

Человек этот очень вежливо наклонил голову в ответ на мое приветствие и прошел дальше. Интересно, как его зовут? Вероятно, Тереза представила своих спутников еще внизу, при входе, но я очень сомневаюсь, что Ульяна или Лизавета потрудились запомнить их имена.

— Здесь рукописи и письма, — пояснила Ульяна, проходя в следующую комнату. Комната была довольно длинная, но неширокая, не больше трех метров. Улька хотела проскочить ее по-быстрому, но Тереза замедлила шаг и внимательно осмотрела ярко освещенные витрины с желтыми рукописями, цепко оглядела провода сигнализации, оценила таблички с поясняющим текстом.

Трое мужчин шли за ней и, похоже, пытались ей подражать; точнее, подражали ей двое, а третий, тот, что заинтересовал меня больше всех, просто молча смотрел по сторонам, и видно было, что он чувствует себя свободно. Не зная его имени, я про себя окрестила его Морячком. Наверняка именно Морячок представляет собой ту часть комиссии, которая проверяет непосредственно экспонаты и разбирается в них. Лялич объяснил мне вчера вечером, что будут и специалисты соответствующего профиля, а не только историки.

Выходя из зала рукописей, Морячок приостановился около последней витрины и прочел табличку. Похоже, она его чем-то удивила: он вгляделся в выставленный в витрине желтый листок и хотел что-то спросить, но Ульяна поторопила его любезной улыбкой. После некоторого колебания он последовал за нами к двум большим вазам в самом начале небольшого, но широкого коридорчика, связывающего зал рукописей с комнатой для фуршетов. Вазы эти сохранились почти полностью, хотя их подняли бог знает с какой глубины, а пролежали они на дне морском очень много лет. Специалисты разошлись во мнениях при оценке этих ваз. Рядом с сухой информацией экспертов висела небольшая табличка с изящно написанным текстом; это был мой скромный вклад:

«Море, зная, что от него требуется, обволокло их своими водорослями, покрыло кораллами, врезало в них раковины... Я люблю эти вазы; я воображаю иногда, что в глубину их с удивлением бросали свой тусклый и холодный взгляд таинственные, наводящие ужас бесформенные чудища, каких могут видеть только водолазы, и что мириады рыб укрывались в них от преследования врагов». А. Дюма. «Граф Монте-Кристо».

Тереза остановилась перед табличкой, внимательно прочитала ее и одобрительно кивнула. Я почувствовала себя оскорбленной и тут же устыдилась. Человек оценил мою идею, мою работу. Да и вообще, Тереза не сделала мне ничего плохого. Скорее наоборот — многому меня научила. Вспомнилось, как вчера вечером Лизка сказала с какой-то тоскливой растерянностью: «Девочки, девочки, ну что ж мы на нее так взъелись-то, а?»

Я задержалась немного, занятая своими мыслями, и когда снова подошла к комиссии, рядом стояли еще какие-то люди. Видимо, вошли в противоположную дверь. Тереза была в центре внимания, она разговаривала с каким-то одышливым мужичком на совершенно свободном немецком. Мужичка я уже видела, из чего сделала вывод, что это владелец одного из экспонатов. Видимо, оба они остались довольны разговором, потому что мужичок вдруг широко улыбнулся Терезе, а она удовлетворенно кивнула ему и опять пошла вдоль противоположной стены. Кольца ее сумочки клацнули.

Окончив обход, Тереза подошла к нам. Мы опять стояли все вместе около входа в зал рукописей, где рядом с вазами красовался в нише красивый резной сундук семнадцатого века. Резьба была довольно грубая, но выглядела здорово, хоть и диковато. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» снова пришли мне на ум. Молча поглядывая друг на друга, мы рассматривали этот «сундук мертвеца» и ожидали окончания экзекуции.

— Все выглядит неплохо, — милостиво кивнула нам Тереза. — Можно сказать, учились вы не зря. Я должна только получить заключение от своих коллег — они смотрят, удачно ли экспонаты выставлены с учетом специфики. В этом они понимают куда больше, чем я, так что последнее слово за ними. Мы еще хотели бы посмотреть документы, которые вы подготовили для изучения контингента.

— Конечно, — торопливо сказала Ульяна.

Мы действительно кое-что с утра подготовили, так как слишком хорошо знали Терезу и понимали, что без изучения контингента дело не обойдется. Лизавета подсобила, дай ей бог здоровья.

— Охраны немного, но я полагаю... — начала Тереза.

Улька кивнула.

— Когда мы откроемся, у входа и выхода в каждый зал встанет охрана, мы давно сотрудничаем с этим агентством, у нас работают только профессионалы, — пояснила она. — Прошу вас, пойдемте смотреть документы.

Я отступила назад и осторожно обошла сундук, чтобы пропустить Терезу и всю ее компанию через комнату рукописей. Придется вести ее в наш кабинетик, другого варианта нет, и так было ближе всего.

Ульяна пошла было следом, но тут высокий модный каблук ее шикарных черных туфель вдруг проехался по сверкающему паркету — проехался как-то особенно крепко, сильно, с леденящим душу взвизгом, — и наша невозмутимая красавица упала на пол прямо рядом с «сундуком мертвеца». Не удержавшись, она тихонько охнула, поскольку задела лицом его кованый угол, украшенный металлической скобой.

Суетливая Лизка никогда не суетилась, если надо было оказать помощь и поддержать кого-то, будь то в прямом или переносном смысле. В три секунды она оказалась рядом и быстро помогла Уле подняться. Я тоже подскочила; мужчины наперебой предлагали свою помощь, сочувственно глядя на нее. Тереза спокойно осведомилась, сильно ли ушиблась Ульяна Павловна и не нужна ли ей помощь врача.

— Все в порядке, я пойду и приведу себя в порядок, — решительно заявила Улька, бледная как бумага. — Загляну в медпункт, когда будем проходить мимо. Извините меня. Прошу всех вот сюда.

Она решительно повернула в сторону большого зала и пошла по коридору. Мы последовали за ней. Возле небольшой лесенки Улька остановилась.

— Сима, проводи, пожалуйста, гостей к нам в кабинет, покажи документы и вообще все, что пожелают увидеть Тереза Марковна и ее коллеги. Я скоро приду, только загляну к Евгении Юрьевне, может быть, у нее есть пластырь, а потом умоюсь.

Дивясь, зачем Ульке пластырь — вроде бы она не разбила лицо, — я поискала глазами Терезиных спутников. Те уже отошли от нас и рассматривали здоровенный ятаган в большой янтарно-желтой витрине, обмениваясь оживленными замечаниями. Мне этот ятаган тоже очень нравился, ничего себе ятаган, и размерами вышел, и цветом, и форма эффектная. Подходя к ним, я услышала, как Морячок сказал коллеге:

— По легенде, янычарам запретили носить сабли в мирное время, и они стали делать ятаганы, у тех лезвие короткое, их саблями считать нельзя. Вообще-то ятаган использовали пехотинцы, как же он на корабль-то попал?

— Использовали и как метательное оружие, а на кораблях именно метательное оружие применялось при ближнем бое, когда враждующие корабли подплывали вплотную друг к другу, — возразил Морячку кто-то из коллег. Я уже прошла вперед и не видела, кто именно.

Анкету Лизка составила хоть и наспех, но все равно здорово, так что Тереза осталась довольна. Она сделала несколько замечаний, очень верных и полезных — я видела это по Лизкиному лицу, да и сама так считала. Вернулась Ульяна и пояснила, что анкеты еще не распечатаны, потому что в первые дни выставку будут посещать весьма высокопоставленные гости, которым опросники давать не принято. Мы начнем анкетировать примерно через три дня, так что успеем учесть замечания и внести правку.

Это Терезе понравилось. Она скупо улыбнулась и попросила показать ей программу обработки данных. «Всякое анкетирование лишается смысла, если не обработать должным образом и не понять как следует его результаты!» — то и дело твердила она нам в студенческие годы.

Изучив хорошенько программу и в целом одобрив ее, Тереза убралась наконец, предупредив, что явится завтра на открытие вместе с тремя своими спутниками ровно к четырем часам и сорока пяти минутам. Когда Лизавета льстиво заметила, что мы всегда ценили добросовестность и пунктуальность Терезы Марковны (чистейшая правда, между прочим), Тереза Марковна только сухо заметила, что участие в церемонии открытия выставки вменили им в обязанность, так что от нее тут ничего не зависит, а добросовестность и пунктуальность тут и вовсе ни при чем.

Мы именно этого и ожидали, но все равно Ульяна так расстроилась, что даже не пошла проводить Терезу. Ее быстрый кивок дал мне понять, что желательно взять это на себя, и я засуетилась. Лиза пошла за мной, и выпроводить Терезу нам удалось довольно быстро, она и сама не собиралась задерживаться, у нее всегда полно дел. Спутники ее уже ушли. Я почти бегом вернулась в кабинетик, потому что состояние Ульяны внушало мне беспокойство. Она всегда так легко справлялась с любыми неприятностями!

Однако на месте ее не было, и я решила, что она отправилась в залы, все снова проверить. В помещении никого не осталось, кроме нас, и ребята Лялича из охраны должны были перед открытием ненадолго отключить сигнализацию для каких-то там технических проверок. Наверное, Улька с ними, а раз так — значит, с ней все в порядке, да не так уж и сильно она грохнулась. И точно — она была там, что-то выясняла насчет проводов сигнализации.

— Ты как? — тихо спросила я.

— Все нормально, — ответила она спокойно. — Слава богу, хоть не на вазы свалилась, не хватало только на какую-нибудь из них сверзиться и разбить.

— Голова у тебя не кружится?

— Нет. Где договор с бельгийцами, ты не помнишь? Сделай одолжение, найди, я скоро приду. Посмотрю его быстренько и поеду, нога все-таки побаливает, хочу перед завтрашним мероприятием дома полежать.

Я послушно отправилась обратно в кабинетик, соображая, где может быть договор с бельгийцами и зачем он понадобился Ульяне именно сейчас.

До открытия выставки оставалось двадцать три часа и шестнадцать минут.

Торчать дальше в Греции не имело никакого смысла. Пьер Безухов приехал сюда, чтобы встретиться с адвокатом и убедиться в реальности завещания. Задача была выполнена. Оставаться здесь даже на день было бы недобросовестно по отношению к клиенту агентства «Эркюль», который оплачивал эту поездку. Конечно, можно было бы встретиться еще с кем-нибудь, но маленький сыщик никак не мог придумать, с кем именно.

Однако и уезжать ему не хотелось. Он ведь отлично знал, за что получает приличную зарплату и как заработал репутацию хорошего детектива. Не за соображалку — она у многих хорошо работает. Не за добросовестную работу — большинство людей работают добросовестно. И даже не за готовность трудиться почти без передышки, не за ненормированный рабочий день. Нет, все эти блага он получает, как ни странно это звучит, за то странное, трудноопределимое чувство, которое подсказывает ему: да, неприятный клиент Хохолок совершенно прав. Что-то не то с этим наследством. Дело нечисто. Сыщицкий нюх, чутье, способность уловить течения воздуха в атмосфере— вот что отличало его, Петра Безухова, от всех остальных. Его хороший приятель Глеб Воскресенский называл это «реактивный нос». У самого Глеба реактивного носа не было, но Пьер все равно любил с ним советоваться, потому что банкир выдавал кучу свежих, неординарных идей.

Маленький детектив поехал на улицу Патриарху Иоаким в район Колонаки и нашел нужный дом, походил вокруг. Да, район богатый, сразу видно, и море близко. Вход охранялся, просто так в дом пройти было нельзя, так что Пьер подошел к чернявому охраннику и спросил, дома ли господин Цейский. Охранник тут же ответил на ломаном английском, что здесь такой не проживает, и подозрительно уставился на Пьера.

Сыщик невозмутимо достал документы о наследстве и показал их охраннику. Тот внимательно прочел листки, напечатанные по-гречески, и тут же стал гораздо любезнее. Сделав Пьеру знак подождать, он куда-то позвонил и заговорил на беглом греческом.

Положив трубку, охранник вежливо сообщил Пьеру, что «русский Цескас» продал свою квартиру и здесь не живет. Он никогда здесь не жил, даже не въезжал сюда, просто нашел покупателя, как только вступил в права наследства. Там живут совсем другие люди, и, увы, он ничем помочь Пьеру не может. Господин «русский Цескас» не оставил никакого адреса. Говорят, он в России.

Неплохое место, решил Пьер, пора и мне туда же.

Охранник поинтересовался напоследок, не претендует ли Пьер на наследство: может быть, он тоже родственник? Сыщик отвечал, что он не настолько близкий родственник, поблагодарил, распрощался и через двенадцать часов был уже дома, в Москве.

Он пригласил господина Хохолка к себе на следующий день. Надо было расспросить его хорошенько, и Пьер заранее готовился к этому, как к подвигу. Удивительное дело, он ведь человек весьма терпимый, но в этом Хохолке ему неприятно все — начиная от манеры говорить и кончая черным галстуком. Впрочем, галстук он, наверное, иногда меняет...

Хохолок явился точно в назначенный час. Пьер Безухов, ценивший пунктуальность, неохотно признал это. На клиенте, увы, был тот же самый костюм и тот же самый галстук. Серый клеенчатый портфель был набит еще туже, чем в первый раз.

— Вы загорели, — как-то недовольно констатировал Иннокентий Петрович, усаживаясь на стул.

— Я не только загорал, уверяю вас, — брюзгливо отвечал Пьер.

— О, я не сомневаюсь, — махнул ручкой клиент. — Ну, что там?

Пьер взял себя в руки и подробно отчитался о поездке в Грецию. Он встретился с адвокатом, оформлявшим наследство, и узнал, что тот составил завещание самолично, а о родственниках из России завещатель рассказал ему сам. Зацепиться здесь, по мнению сыщика, а также по мнению самого адвоката, совершенно не за что.

— Ну, а каковы ваши ощущения? — спросил Хохолок.

— Мои ощущения?

— Ну да, что вы обо всем этом думаете. У меня такое впечатление, что вы составили себе мнение об этом деле.

— Составил, — признался Пьер, глядя на своего собеседника с некоторым удивлением. — Я считаю, что...

Он уже готов был сказать «я считаю, что вы правы — никакого завещания не было», но в последний момент передумал и сказал другое:

— Я считаю, что здесь и в самом деле что-то не так. Не могу объяснить толком, почему мне так кажется...

— Это ничего, — утешил его «Кешка-ненормальный», — я и сам не могу объяснить, почему мне так кажется.

— Так у вас же три подозрения, и вы предприняли некоторое предварительное расследование...

— Подозрения на пустом месте не возникают. И предпринятое мною расследование — тоже результат того, что мне казалось. Мерещилось.

— Этот Цескас нанял сыщиков, которые и нашли его родственников в Москве, то есть нашли вашего партнера Андрея Цейского. Он сам сказал об этом адвокату при подписании завещания. Адвокат считал своим долгом предупредить клиента о возможном обмане, и тот ответил, что здесь все в порядке, он проверил. Однако он не назвал тех людей, к которым обратился.

— Не было никаких людей.

— Я согласен с вами, — поколебавшись, сознался Пьер. — Мне тоже это кажется неправдой. Но это совершенно неважно, так как доказательств у нас никаких нет.

— Доказательств чего? — спросил Хохолок.

— Да хотя бы того, что этим делом вообще надо заниматься. Но я теперь не сомневаюсь: вы правы. Все было совсем не так, как вам пытается внушить ваш партнер. Что-то здесь мы упускаем.

— Что вы намерены теперь делать?

— Если вы действительно желаете, чтобы я продолжил работу, я хотел бы получить точный домашний адрес Цейского. Погодите, он же у меня есть... Надо посетить районный загс и узнать, что за документы подтверждают его родство с греческим миллионером, откуда эти документы взялись, кто их выдавал и так далее.

— Правильно, — одобрил Хохолок. — Просто замечательная мысль! Вы молодец! Это вы просто здорово придумали!

— Это тоже может оказаться пустым номером, — продолжал Пьер, игнорируя восторги гостя. — Видите ли, я никогда не поверю, что грек был настолько глуп, чтобы поверить этим бумажкам. Всем известно, что в России могут за определенную мзду состряпать практически любой документ. Нет, тут дело в чем-то другом, но все равно, съездить в загс и попытаться что-нибудь узнать не помешает...

В кармане ужасного костюма посетителя зазвонил мобильник. Это была не модная мелодия, а самый обычный звонок, довольно противный звук. Пьеру, во всяком случае, он здорово подействовал на нервы. Клиент тут же извинился.

— Простите, — быстро сказал он, — собирался выключить, да забыл.

Хохолок уже нажимал на кнопку, когда взгляд его упал на экранчик телефона. Он нахмурился и еще раз извинился:

— Виноват, но, боюсь, мне придется ответить. Я вас не задержу.

Пьер пожал плечами.

— Да, — коротко сказал Хохолок в трубку. — Слушаю вас. Что?

Он несколько секунд слушал, стремительно бледнея, потом коротко сказал: «Сейчас буду» и дал отбой.

— Если вам надо ехать, — постарался скрыть свою радость Пьер, — то я пока поработаю в загсе, а потом позвоню вам, и мы договоримся.

— Цейский умер, — сообщил клиент.

— Как умер? — глупо спросил Пьер.

— Убили его. Прямо дома убили. Мне надо поехать туда сейчас, немедленно и позаботиться о Челси. Там полиция работает, и собаке, наверное, страшно.

Пьер молча смотрел на него.

— Петр Кириллович, вам придется теперь искать того, кто его убил. Наверняка ведь все взаимосвязано. То есть с наследством с этим связано.

— Я не имею права расследовать убийство, это прерогатива полиции.

— Я же сказал — полиция уже работает, — отозвался Иннокентий Петрович, и в голосе его впервые прозвучало что-то вроде нетерпения. — Но вы владеете информацией и должны подключиться. Разумеется, я доплачу.

— Скажите, пожалуйста, вы что — ожидали этого? — с интересом спросил Пьер. Он довольно редко сталкивался с убийствами — такова была специфика его работы — и сейчас, похоже, был потрясен куда больше, чем его яйцеголовый клиент.

— Почти, — отвечал спокойно «Кешка-ненормальный», — так и знал, что будет что-то в этом роде.

— Кто наследники Цейского?

— Думаю, его сын. Да, наверное, его сын. Цейский не живет со своей семьей, но с сыном виделся довольно часто, хотя тот живет в Казахстане.

— В Казахстане?

— Да, его мать казашка.

— У него взрослый сын?

— Совершеннолетний. Я его один раз видел. Приятный юноша. Он музыку любит, в консерваторию поступить мечтал. Кажется, подумывал к отцу в Москву перебраться.

Меломан, мечтающий пожить у отца в Москве, вряд ли станет убивать из-за наследства, но выводы делать рано. Да и быстро очень что-то.

Пьер тряхнул головой. Он никак не ожидал такого развития событий. Стало быть, внезапные богатые наследства из-за рубежа не приносят людям счастья. Они опасны и непредсказуемы. Теперь разобраться будет еще сложнее, потому что неприятный Хохолок, скорее всего, прав: убийство напрямую связано с таинственным наследством. Конечно, хорошо было бы отправиться к Дупляичеву и сослаться на их старый договор: Петр Безухов не расследует убийств и вообще преступлений против личности. Но он знал, что не сделает этого. Он продолжит работу и не успокоится, пока не выяснит, что там такое с этим наследством.

Клиент между тем поднялся, взял свой клеенчатый портфель и направился к двери.

— Позвоните мне, — растерянно сказал Пьер. — Скажите, а куда вы повезете Челси?

— Как это куда? К себе заберу. Меня она хоть знает, а чужим людям отдашь — так она ж с ума сойдет.

— Очень хорошо, поезжайте. И знаете, не надо пока ничего доплачивать. Возможно, и впредь не придется. Я уверен: если я разберусь, что не так с наследством, то убийство раскроется само собой. Я с вами согласен: тут несомненная связь. Но связь необычная.

— То есть?

— Когда убивают богатого человека и говорят, что убийство связано с наследством, всегда имеют в виду, что убил наследник, чтобы поскорее завладеть имуществом. Но здесь все иначе. Точно вам говорю. Да, убили из-за наследства — но не ради того, чтобы завладеть деньгами.

— Я согласен с вами, но сейчас... Челси, — напомнил «Кешка-ненормальный».

— Да, конечно, идите.

— Как это — умер? — ошеломленно переспросила я. — Морячок этот умер? Я вчера его видела.

Лялич крепко взял меня за локоть.

— Отойдем в сторонку. И не забывайте улыбаться, — приказал он, строго глядя на Лизавету. — Сюда.

К счастью, гости уже смешались в пеструю толпу, которая образуется на любой официальной тусовке и обладает свойством вариться в собственном соку. Мы могли позволить себе незаметно выскользнуть из зала и поговорить. Пока Лялич сказал только, что Тереза не может приехать вовремя, так как находится в полиции, где ее допрашивают по факту насильственной смерти человека, с которым она должна была явиться на открытие. По описаниям я поняла, что это тот самый, который понравился мне вчера больше других и которого я окрестила Морячком. Оказывается, его зовут... его звали Званцев. Михаил Павлович Званцев.

— Тереза что — подозреваемая? — тихо спросил Гоша, открывая перед Ляличем дверь в кабинетик.

— Нет. Я так понял, что нет. Она свидетель. Надо сказать Ульяне.

Ульяна, легка на помине, подошла к нам и раздраженно поинтересовалась, почему мы все ушли и кто, по нашему мнению, будет работать. Нельзя надолго оставлять гостей, даже если они и заняты друг другом.

Лялич коротко сказал ей, что произошло, и она, как и мы, на какое-то время лишилась дара речи.

— Мне звонили, полиция хочет побеседовать и с нами, — предупредил Лялич.

— Тереза... — начала Ульяна слегка охрипшим голосом.

— Она скоро приедет. Освободится и приедет. Ее, наверное, полицейские и привезут, и вам придется с ними разговаривать.

Мы молчали, не зная, как вести себя в такой неординарной ситуации. У Лизки вид был почти жалкий, у Ульяны — невозмутимый, но в этой невозмутимости все-таки чувствовалось потрясение. Гоша стоял рядом с женой, сжимая ее локоть, лицо у него было напряженное и бледное. Лялич встревоженно косился на меня.

— Какие подробности известны? — спросила я его.

— Никаких. Убийство.

Снова наступило молчание. Никогда не замечала, что это такое тяжелое, такое неприятное, такое веское слово.

Ульяна первая объявила, что вернется в зал. Нельзя допустить, чтобы гости что-то узнали, заявила она и вопросительно уставилась на Лялича.

— Да, конечно, — согласился тот. — Ты иди, я тоже сейчас буду.

— Проверь посты.

— Проверю.

— Он же вчера был здесь, — пробормотала Лизка.

Я и сама никак не могла отделаться от этой мысли. Все время вспоминала, как Морячок вошел в зал вслед за Терезой, вежливо поздоровался со мной, а потом ходил и рассматривал наши экспонаты с таким интересом! Про ятаган с двумя другими мужчинами разговаривал. Так красиво и элегантно одет был... И имя у него было — Михаил Павлович Званцев. И даже прозвище «Морячок» он успел от меня получить, хотя никогда уже теперь об этом не узнает. И все это только вчера, а сегодня он уже умер. Все-таки это казалось очень странным и очень трудно было это осознать.

Я недавно где-то прочитала, что ежедневно на территории России совершается около семидесяти убийств. Цифра показалась безликой. Но теперь она ощущалась совсем иначе. Если убийство человека, которого я и видела-то всего один раз, произвело на меня такое действие — каково же тем, у кого погибают родные, близкие или даже просто знакомые? Семьдесят каждый день...

Посетители бродили по выставке, оживленно переговаривались, рассматривали экспонаты. Гоша по просьбе Лялича спустился вниз и стал у входа, чтобы подождать полицию. Как-то так получилось, что Лялич взял на себя общее руководство, и никто не возражал, даже Ульяна. Она сказала только, что, когда все закончится, мы все втроем поедем к ней, потому что непременно должны поговорить. Я не стала возражать, хотя предпочла бы остаться с Ляличем. Лизка значительно посмотрела на меня; вероятно, как и я, заподозрила Ульяну в том, что она боится остаться одна, хоть и не желает в этом открыто признаваться.

Тереза приехала вместе с полицейскими. Выглядела она как обычно, разве что была очень и очень бледной. Сдержанно извинившись перед нами за опоздание — «Сами видите, обстоятельства, и звонить по мобильному не разрешали!» — она выразила желание все-таки сделать свою работу и пройти еще раз по всей территории выставки.

Полицейские расположились в нашем кабинетике и велели нам входить туда по очереди; первой пошла Ульяна. На Лизку случившееся несчастье, кажется, подействовало сильнее всего, так что я решила избавить ее от нового испытания и вызвалась проводить Терезу по залам сама. Она выглядела как-то особенно незаметно среди нарядной публики. Я знала точно, что Тереза внимательно присматривается к «контингенту», но, надо отдать ей должное, она ни на кого не таращилась и вела себя вполне прилично.

Мы шли мимо витрин с рукописями. Здесь было меньше народу, чем в других залах, потому что все рукописи похожи друг на друга и выглядят не так эффектно, как золотые монеты, посуда и украшения. Вот витрина, перед которой бедный Морячок вчера остановился... он еще хотел что-то спросить у Ульянки, но та быстро увела всех. Жалко, что не спросил!

Тереза, будто услышав мои мысли, остановилась перед той же витриной и вдруг строго спросила:

— Почему экспонат заменили?

— Заменили? — удивилась я. Что еще за выдумки? Тереза никогда не предавалась фантазиям. — Вы ошибаетесь, никто ничего не менял. Да и не могли бы, даже если бы захотели, — все экспонаты защищены сигнализацией круглосуточно.

— Вчера здесь была другая рукопись, — без нажима, но четко сказала Тереза.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена, — удивилась Тереза. — Иначе я не сказала бы вам этого. Посмотрите сюда, Серафима. Здесь был вчера сплошной текст, а теперь какой-то список. Я не читаю на этом языке, но строчки рваные, прошу вас, убедитесь сами.

Я наклонилась и вгляделась в желтый листок. Похоже на список, это верно, но для меня они все одинаковы. Спорить с Терезой совершенно бесполезно, так что я видела только один путь разъяснить это недоразумение.

— У нас есть копии всех экспонатов.

— Вы что, снимаете копии с бесценных древних рукописей? Ведь ксерокс может повредить им.

— Только с разрешения владельцев. Или используем копии, предоставленные самими владельцами.

Тереза одобрительно кивнула.

— Я посмотрю, — пообещала я, удивляясь про себя тому, что Тереза ошиблась. Это было на нее совсем не похоже. Сказать по правде, я вообще не помню, чтобы она когда-нибудь ошибалась. Но в данном случае сомнений быть не могло, уж я-то знала точно: такое невозможно, экспонаты под защитой сигнализации, кругом охрана, Лялич не дремлет.

Проводив Терезу и поговорив с полицией, я и в самом деле проверила бумаги. Экспонат номер 214. Рукопись, представляющая собой некий перечень химических элементов, поднята всего полгода назад со дня Эгейского моря. Невероятная древность... четырнадцатый век. Как только могло это все сохраниться! Здесь же лежала копия документа, я проверила — документ был, несомненно, тот же самый. Тереза ошиблась.

Ну что ж, все мы сегодня испытали шок. Ничего удивительного. К тому же Тереза, возможно, знала Морячка, то есть Михаила Павловича Званцева. Так что ей еще труднее, чем нам.

И я, как говорится, вздохнула с облегчением. Стало быть, я правильно поступила, не передав полицейским слов Терезы. Она ошиблась, это может случиться с кем угодно, даже с Терезой, и совершенно необязательно грузить этим стражей порядка.

Я сказала им только, что Морячок, или потерпевший, как они его называли, вошел сюда вместе со всеми, со всей комиссией. Меня попросили описать его одежду; это оказалось очень легко сделать, поскольку я специально ее разглядывала. Следователя, который со мной разговаривал — сейчас не помню его фамилии, — интересовало, с кем общался Морячок. Я ответила, что он беседовал со своими коллегами, обсуждал с ними ятаган. Беседа врезалась мне в память, и я передала ее практически дословно, а потом прошла в зал и показала следователю, где и как шла комиссия во главе с Терезой.

— Вот тут он остановился, прямо возле этой витрины, хотел что-то спросить, но мы уже проходили дальше, и он пошел за нами.

— А что он хотел спросить?

— Ну откуда же я знаю, ведь он так и не спросил. Ульяна... Ульяна Павловна не могла задерживаться, и он пошел за ней.

— Но потом он мог бы спросить, если бы захотел?

— Конечно.

— А вы можете предположить, что именно он хотел спросить?

Я вспомнила Терезу и ее строгий вопрос: «Почему экспонат заменили?» Но это было глупо, Морячок не мог задать такого вопроса, потому что вообще видел экспонат в первый раз. И я не стала рассказывать про ее ошибку. В конце концов, наша ненависть к Терезе еще не дает нам права ввергать ее в неприятности.

— Нет, не могу, понимаете, ведь я его вообще видела тогда в первый раз, откуда же мне знать...

— Это что, особый какой-то экспонат? — с некоторым сомнением спросил следователь, недоверчиво рассматривая желтую рукопись с полустертыми строчками.

— Здесь все экспонаты особые. Все без исключения.

— И вы можете прочитать, что на этих бумагах написано?

— Я не могу. Но я не специалист. И это не бумага.

— А что?

Я поколебалась.

— Я не знаю точно, но это не бумага.

— Папирус?

— Возможно.

Наверное, я понравилась этому следователю. Оно и неудивительно. У Ульки манера сухая, от нее многого не добьешься. Лизка — та в расстроенных чувствах, так что свидетель из нее сейчас, наверное, аховый. А я более или менее держу себя в руках и хоть что-то помню.

— Скажите, — спросил он, — а Ульяна Павловна упала здесь, возле этого экспоната?

— Нет, — с некоторым удивлением отозвалась я. — Она поскользнулась на этом полу... сами видите, как он блестит и как натерт. Упала она вот здесь. Видите этот сундук? Она ударилась лицом об его угол. Вот об этот.

Следователь внимательно осмотрел сундук и прошелся по залу, заглянул в коридорчик и снова прогулялся до зала рукописей.

— Извините, — спросила я, — а разве его убили здесь?

— Нет.

Я замолчала. Непонятно, что он тут хочет разыскать, но ему, в конце концов, виднее. Кажется, это называется «восстановить последний день жизни жертвы по минутам». Наверное, так положено.

После меня беседовать с представителями закона отправился Гоша. Он был последним. Мне хотелось ехать домой, но Ульяна настаивала, да и Лялич неожиданно объявил, что ему все это не нравится, так что он остается ночевать на выставке, в комнате охраны. Там есть диванчик. Я, честно говоря, не видела особой разницы. Раз он намерен спать — то какая разница, где именно: на диванчике в комнате охраны или дома на нашей софе. Но спорить я не стала.

Наше намерение отправиться к Ульяне и переночевать там Лялич одобрил.

— Это хорошо, что вы вместе будете, — заметил он. — Все равно ведь созванивались бы весь вечер и вообще...

— Раз ты остаешься здесь, мы вместе не будем. Я поеду домой — там Маня некормленая, — ответила я. — Я-то думала, ты ее накормишь.

— Мы заедем и покормим Маню, — вмешалась Улька. Я даже не видела, как она вошла. — К Лизке заезжать не придется, они на одной машине приехали, так что Гоша на ней и уедет.

— Вам это по дороге? — спросил Лялич. — Ах, ну да, в Мытищи по дороге.

Дождавшись Гошу и попрощавшись с ним, мы сели в джип Ульяны и отправились ко мне. В машине особо не разговаривали, как всегда бывает, когда людям слишком много надо обсудить. Девочки даже подниматься не стали, я одна зашла к себе, быстро вымыла Манюнину миску и положила ей два вида корма — сухого и обычного, поскольку не знала, когда вернусь. Моя графиня не соизволила подойти и посмотреть, но с глубоким интересом наблюдала за каждым моим движением. Расцеловав мохнатую мордочку (такая плебейская несдержанность вызвала у кошки целый взрыв негодования), я извинилась перед ней за то, что вынуждена снова ее оставить, и помчалась вниз. Нельзя было заставлять девочек ждать так долго.

Лизка уже лежала на заднем сиденье и готовилась заохать. Она всегда охала, когда вынуждена была становиться пассажиром. Ульяна молча сжимала руками руль; увидев, что я выхожу из подъезда, она тотчас же завела двигатель.

— Сейчас, наверное, пробки, — заметила я, пристегиваясь.

— Я знаю, как объехать, — коротко сообщила Ульяна.

Лизавета простонала:

— Ради бога! Пусть лучше пробки! Не гони только!

Я обернулась, укрыла страдалицу клетчатым пледом.

— Потолок дрожит, от него в мозгу кружение, — пробормотала Лизка и накрылась с головой.

Видимо, Уля и в самом деле знала хороший объезд, потому что добрались мы довольно быстро. Лизка даже пострадать как следует не успела. Поскольку обсуждать животрепещущую тему вдвоем мы не могли, я собралась было подремать, но Ульяна потребовала, чтобы я достала какие-то сводки по первому дню и огласила ей цифры. Железная девка наша Ульяна.

Я выполнила ее просьбу, и мы немного поговорили о выставке — так, словно не было никакой Терезы и никакого убийства. Глаза у меня скакали с колонки на колонку, с цифры на цифру, и довольно скоро я устала.

— Улечка, я подремлю, а? — попросила я. — Что-то меня это все как-то... сморило.

— Ничего удивительного, — суховато откликнулась Ульяна и, не отрывая одной руки от руля, другой достала из прикрепленного сзади к моему сиденью пластикового кармана еще один плед. — Валяй.

Я блаженно закуталась в плед, повернулась на бок, насколько это было возможно на автомобильном сиденье, закрыла глаза. Машина плавно покачивалась, Лизка сзади тихонечко постанывала, отблески придорожных фонарей ритмично скользили по салону.

Очнулась я от того, что Ульяна выходила из остановившейся машины. Стало быть, приехали, и она открывает ворота. Я аккуратно сложила плед, убрала его на место и выглянула в окно. Впереди неясно виднелись знакомые очертания бежевых стен дома. Лизавета, охая, поднялась было, но тут Ульяна вернулась и снова тронула машину с места, чтобы заехать на свой участок. Лизка немедленно рухнула обратно на просторное сиденье. Я вытащила ее из машины, размотала легкий сиреневый шарфик; шарфик зацепился одним концом за зеркало заднего вида, а другим за какие-то веточки. Бедная подруга почти висела на мне, и я решила вернуться за ее шарфиком потом.

— Проходите, — открывая дверь, пригласила Ульяна. — И осторожно ходите по дому, не забудьте: Череп.

Черепом звали черепашку. Мы долго приставали к Ульке, чтобы тоже завела себе какую-нибудь животинку, и в конце концов она сдалась. Так появился Череп — маленький, тихий, но очень симпатичный. Черепом Ульяна назвала его, следуя нашим традициям: попугай Пернатый, ежик Ежка... черепаха Череп! Вначале это нас почти напугало, но жутковатое прозвище прижилось. Мы точно не знали, мальчик это или девочка: оказалось, что наши способности в смысле определения пола черепах оставляют желать лучшего. Но Ульяна заявила, что ей все равно — Череп это или Черепица.

Мы еще называли его «человек настроения». Конечно, Череп — не человек, но «черепаха настроения» звучит уж очень нелепо. Между тем, Череп то ковылял к нам со всех лап и хватал прямо из рук кусочки яблок — то, наоборот, забивался куда-нибудь, где его и найти-то было невозможно, и от общения отказывался категорически. Обычно он торчал в Зимнем саду.

Приобретя Черепа в зоомагазине, Улька специально для него устроила на террасе что-то вроде зеленого уголка, который громко величала Зимним садом. Растения были подобраны как попало — уж я-то знаю, я кое-что смыслю в комнатных растениях, — но выглядели все равно приятно. Свежая зелень всегда производит отрадное впечатление.

Вероятно, Череп разделял эту точку зрения. Он задумчиво разгуливал по Зимнему саду, далеко высовывал из панциря морщинистую умную мордочку и подолгу обнюхивал каждый листок.

Мы осторожно вошли в дом, стараясь идти потихоньку, чтобы не наступить на «человека настроения». Он мог гулять где угодно. Ульяна плотно задернула шторы и зажгла свет. Она всегда так делала, хотя перед окнами росли довольно густые деревья, хорошо защищавшие дом от нескромных взглядов. Надо было найти Черепа, и я прошла на боковую террасу. Здесь свет горел всегда — Улька заботилась о растениях.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнула я, подходя к Зимнему саду. — Этого просто не может быть!

— Цветочек! — восхитилась Лизавета, обхватывая меня сзади за плечи.

— Это гиппеаструм, — объяснила я.

— Как?

— Гиппеаструм.

— Господи! Похоже на гиппопотама. А просто астрой назвать нельзя?

— Нельзя. Тогда уж лилией называй, его еще называют комнатной лилией. Или королевским цветком — за красивые цветы. Улька, ты только посмотри! Гиппеаструм цветет один раз в год, а когда мы в прошлый раз у тебя были, он тоже цвел! Я очень хорошо помню! Доцветал уже.

— Да? — равнодушно отозвалась Ульяна. — Не помню. Ты что-то путаешь, наверное.

— Ничего я не путаю. Ты не пересаживала цветы?

— Вроде нет. А второй раз он не может зацвести?

— Очень редко.

— Ну и радуйся, — добавила Лизавета, любуясь бутоном.

Череп нашелся как раз под гиппеаструмом. На звуки наших голосов он высунул из панциря свою смешную мордочку; судя по ее выражению, мы оторвали его от важных философских размышлений. Ну прямо как моя Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка! Жалко, что Череп — черепаха, а не кот! Моей особе голубых кровей больше пристало бы выйти замуж за него, а не за Фантомаса. Любопытно было бы написать вымышленный диалог между моей Маней и Черепом, философский диалог, не какой-нибудь. Мне всегда казалось, что у меня есть литературная жилка.

Я поделилась этой идеей с подругами.

— Не забудь добавить комментарии Пернатого и критическую статью Ежки, — язвительно сказала Лизка. Она все переживала из-за того, что мы с Маней отвергли Фантомаса.

— Девочки, зайдите, — позвала Ульяна. — Череп там? Сейчас.

Она принесла охапку травы, которую успела сорвать во дворе, несмотря на октябрь, и положила перед носом черепахи. Мы вернулись в комнату.

— А может быть, завтра поговорим? — спросила хозяйка дома, глядя на наши помятые лица. — Сейчас, секундочку.

Она взяла из маленького шкафчика на стене флакон, вытряхнула на ладонь несколько таблеток, проглотила одну.

— Что это? — спросила Лизка.

— Снотворное. — Ульяна вернула остальные таблетки во флакон. — Очень хорошее, мягкое такое, мне из Израиля специально привезли.

— Ты пьешь снотворное? — хором изумились мы.

— Очень редко. И только вот такое, мягкое. Будете? Подействует минут через сорок.

Лизка согласилась сразу, я поколебалась и тоже проглотила небольшую таблеточку.

— Правильно, спать, а завтра с утра погулять поедем, а? — заискивающе спросила Лизавета. Она вообще была жаворонком, из нас троих только ей одной и могла прийти в голову мысль отправиться на прогулку до работы.

Ульяна поморщилась. Она терпеть не могла гулять.

Дом свой она спроектировала практически сама — хотя квалифицированный архитектор, конечно, помогал — и очень им гордилась, он вырос на пустом месте прямо на глазах. Она проводила там всякую свободную минуту и работать старалась только там, хотя имела и квартиру в Москве. Когда мы бывали у нее, она возила нас на прогулку, лишь уступая нашим настойчивым просьбам, особенно Лизаветиным — та обожала лес.

Ездили мы либо на поляну колокольчиков, либо на дубовую просеку. Именно так мы их называли между собой. На поляне колокольчиков, ясное дело, в изобилии росли эти милые полевые цветы, и Лизавета плела из них венки; на дубовой просеке мы собирали желуди и любовались многолетними гигантами. Но это бывало нечасто, все-таки ехать к Уле было далековато. К тому же она никому не доверяла свою машину, и Лизка мучилась — она, как уже сказано, плохо переносила езду в качестве пассажира, так что всю дорогу лежала пластом на заднем сиденье и охала. Меня же Ульяна вечно использовала: заставляла в дороге разбирать всякие документы и зачитывать ей вслух цифры и планы. Ведь вести машину и одновременно делать это самостоятельно она не могла, а терять даром время ненавидела. Это слегка раздражало, и выбирались мы к ней нечасто, но все-таки выбирались. За те десять месяцев, что прошли после новоселья, были у нее раз пять-шесть, может, больше.

В последний раз получилась неприятность. Нужный нам для работы файл пропал из компьютера неизвестно куда, хотя в предыдущий свой приезд я самолично сохранила его в два разных места. Улька страшно разозлилась, причем крайней вышла я. Потом файл нашелся, но я все-таки старалась не прикасаться больше к ее компьютеру.

— Наливочки — и на боковую, — сказала Ульяна, доставая рюмки и бутылку. — Девушки, что-то много пьем в последнее время, а?

— А ничего, что снотворное с алкоголем мешаем? — спросила я неуверенно.

— Ничего страшного, да и какой это алкоголь!

Соблюдая традицию, мы выпили, не чокаясь, за безвременно погибшего Тита Кузьмича. Уцелевший Фрол Фомич улыбался нам с каминной полки своими безобразными глазами.

Лизка схватилась за телефон и стала названивать Гоше — увы, ему иногда приходилось напоминать, что Пернатый, Ежка и Фантомас тоже должны есть, хотя бы изредка.

— Гошка говорит, Лялич усилил охрану на выставке, на ночь дежурить останутся пятеро, а не двое. И сигнализацию опять проверили, как-то так, чтобы не отключать ее, — сообщила она и мрачно добавила: — Тереза останется довольна. Ладно, будь по-твоему, Улька, завтра поговорим, а то я уже засыпаю от твоей волшебной таблеточки.

Мы поели — у Ульяны всегда была в запасе замороженная пицца, и микроволновка приготовила ее в считанные минуты. Потом хозяйка дома отправилась в душ на первом этаже, а мы поднялись наверх и стали готовиться ко сну. Часы уже показывали половину двенадцатого. Странно как-то вышло: мы приехали, чтобы поговорить, обсудить случившееся, но почти и не разговаривали. Утро вечера мудренее, конечно, но ведь нам с утра на выставку надо ехать, не позднее чем к одиннадцати, а Лизка еще и гулять навострилась... ну, это вряд ли.

Ванная возле нашей спальни была гораздо лучше, чем душевая кабинка внизу; вероятно, подруга таким образом демонстрировала нам свое гостеприимство. Лизка плескалась, по своему обыкновению, довольно долго, потом сразу забралась в постель, и в ванную отправилась я; выйдя, прислушалась. Вода в душе внизу больше не текла. Я только собиралась сказать Лизке, что надо бы все-таки спуститься вниз, пожелать Ульяне спокойной ночи, как она сама крикнула оттуда:

— Спокойной ночи, девочки!

— Спокойной ночи! — сонно отозвались мы.

Я легла, потушила лампу — и через минуту мы уже крепко спали.

Снотворное оказалось замечательное. Утром встали как новенькие. Погулять, правда, не успели — надо было ехать на выставку, Ульяна торопила. Я опять дремала всю дорогу, накрывшись тем же пледом, а Лизка, конечно, лежала на заднем сиденье бревно бревном.

За завтраком я все-таки успела рассказать девчонкам, как Тереза ошиблась с рукописью и спросила у меня, почему экспонат заменили. Лизка чертыхнулась, Ульяна только плечами пожала; но мы, стыдясь, злорадствовали. Должна же и Тереза когда-то ошибиться!

— Менту этому я не стала ничего говорить, — закончила я. — Подставлять-то ее тоже не хочется... стареет, видно, Тереза!

Подруги мои полностью одобрили выбранную мною линию и согласились со мной. Да, Тереза, похоже, стареет.

Пьеру крупно повезло: хотя Аркашка сам и не вел дело об убийстве Цейского, он хорошо знал следователя, занимавшегося этим убийством, и тот многим был ему обязан.

— Это мой очень старый и очень хороший приятель, — убеждал Аркадий коллегу. — У него официальная лицензия частного детектива, и знакомый Цейского нанял его еще до того, как произошло убийство. Он не посягает на твои лавры, он вообще не убийство расследует, а совсем другое. Он сам расскажет, если захочет и если клиент ему разрешит. Но я уверен, что предмет его расследования как-то связан с убийством...

— Конечно, — согласился следователь. — Тут явно что-то было неладно, раз партнер к частному сыщику обратился. Так что, скорее всего, все взаимосвязано. Может быть, у него даже есть какая-нибудь полезная информация.

— Ну! — обрадовался Аркадий. — Так встретишься с ним? Он к тебе сам заедет.

— Давай, — вздохнул следователь. Он не имел ничего против частных детективов и тем более дополнительной информации по делу. Раз этот сыщик знал потерпевшего раньше — может многое рассказать.

Однако Пьер Безухов вынужден был разочаровать его.

— Увы, сам-то я его не видел, — рассказывал он. — Вас как зовут?

— Муслим, — слегка стесняясь, представился его собеседник. — Мама по Магомаеву с ума сходила, удружила вот.

— И мне тоже, между прочим, удружила, — заметил Пьер. Он, конечно, уже знал от Аркадия, как зовут его собеседника, но у него были свои методы строить отношения с людьми, с которыми непременно надо было поладить. Поэтому он, войдя, назвал фамилию следователя — Тихачев — и только потом перешел к имени.

— Он Муслим, — предупредил Аркадий, — и именно так к нему и обращайся. Мы его называем Мусей, но только за глаза. Услышит — даст в ухо.

В ухо Пьер получить не боялся, а вот поссориться с Тихаче-вым совершенно не хотел. Да и не собирался он называть Мусей полицейского следователя, ведущего дело об убийстве, как-то не клеилось одно к одному.

— Муслим звучит очень красиво, — заявил Пьер вполне искренне. — А Магомаева сейчас уже не все помнят.

— Пьер Безухов — тоже красиво, — счел необходимым вежливо ответить его собеседник. — Так вы его не знали лично?

— Нет. Не знал. Когда ко мне пришел мой клиент, ваш потерпевший был еще жив и здоров. Я не стану называть вам имени клиента и вообще надеюсь, что этот разговор останется между нами.

Муслим только плечами пожал. Само собой разумеется, между профессионалами смешно и говорить. Это все равно что напоминать врачу о необходимости вымыть руки перед осмотром следующего пациента.

— Мой клиент особенно заботился о секретности, — продолжал Пьер. — Честно говоря, он в первую же нашу встречу меня просто достал этой секретностью. Так что я пока вам его не назову, но совершенно не исключаю, что он не будет возражать против того, чтобы вам я раскрыл его инкогнито. Он человек довольно разумный, хотя и странный.

Муслим немедленно решил про себя, что речь идет наверняка об Иннокентии Петровиче Хохолке, партнере покойного Цейского. Он уже побеседовал с ним, и впечатление создалось довольно сложное. Не будь у Хололка стопроцентного алиби, он с него бы и начал расследование. Первые подозрения всегда достаются жене и деловому партнеру, а жены у Цейского не было.

Но Хохолок ездил в тот день в дальний пригород на какие-то переговоры с водолазами. Цейский был убит примерно в половине двенадцатого ночи, самое позднее — в полночь, и Иннокентий Петрович физически не мог успеть вернуться в Москву к этому часу.

Муслим успел тщательно проверить это алиби и убедиться в том, что оно вне сомнений: братья-водолазы, к которым ездил Хохолок, и их жены, даже дети в один голос подтверждали, что тот был у них в гостях и надоел до ужаса. Уехал примерно без четверти одиннадцать вечера, еле дождались, когда уберется восвояси. В семье было не принято выставлять гостя из дому на ночь глядя, следовало предложить переночевать, но это было выше их сил.

— Да он и не остался бы, — несколько смущаясь, рассказывал полицейским один из братьев, — домой хотел ехать.

— Это он назначил время встречи?

— Нет. Мы. Он хотел пораньше приехать, сперва на три часа назначил, но у нас днем никак не получалось, пришлось звонить ему и переносить встречу на вечер.

Стало быть, это не специально подготовленное алиби.

— Он торопился?

— Нет. Совсем не торопился. Все говорил и говорил, до последних тонкостей обсуждал будущее погружение. Но условия предложил очень хорошие, и деньги немаленькие...

— Вы уверены насчет времени?

— Конечно, уверен, я все время на часы поглядывал. Может, он даже позже немножко уехал, потому что, когда мы уже на улицу вышли, он долго расспрашивал, как проехать к ближайшей бензоколонке. Стрелка у него низко стояла, брат мой заметил и показал ему, он и решил послушаться доброго совета и заправиться, а то не дай бог встать на шоссе.

Полицейские отправились обратно в столицу. Все было ясно. Даже если Хохолок уехал отсюда не без четверти одиннадцать, а в половине одиннадцатого и даже раньше, он никак не мог успеть к полуночи в Москву. Проверили и расписание поездов, хотя это было бессмысленно: поезда на Москву в это время не было, но даже если бы и был, все равно ехать больше полутора часов. На машине еще дольше, да и не мог человек, планирующий преступление, не наполнить бак бензином. Нет, видимо, о соблазнительной версии «партнер — убийца» придется забыть.

Конечно, Хохолок мог участвовать в убийстве не непосредственно, но Муслим почти не думал об этом. Это было не заказное убийство. Что угодно, только не заказное убийство — слава богу, он их достаточно насмотрелся.

— Сдается мне, я знаю, кто ваш клиент, — сказал он и, уловив тень отвращения на лице Пьера, добавил: — Да что там, я в этом почти уверен! Но не буду вас смущать, это не так важно. Вас что интересует? Наследство?

— В том числе, — отозвался Пьер осторожно. — Меня интересует, есть ли подозреваемые. А насчет наследства я и сам с вами поделюсь. Видите ли, я ездил в Грецию.

Он принял это решение еще вчера. Секретность секретностью, но надо же как-то заинтересовать коллегу Аркашки из полиции. Ему сто долларов не сунешь. Так что он, пожалуй, не станет рассказывать о подозрениях под номерами один, два и три, об аллергии покойного и о покинутой собаке Челси, поскольку долг велит ему хранить тайну. Но завещание — дело другое, Хохолок должен это понять. Тут нет ничего тайного или неофициального; как говорил греческий адвокат — все абсолютно законно, скрывать нечего. Да и сам Хохолок сказал ему: «Вы должны подключиться». Именно «подключиться» к работе полиции, что, само собой разумеется, предполагает сотрудничество и обмен информацией.

И, поскольку его собеседник проявил явную заинтересованность, Пьер подробно рассказал о своей поездке и о встрече с адвокатом, но об открытиях, совершенных в московском загсе, умолчал.

Муслим поскучнел.

— Да мы уже знаем, что он и правда получил наследство, — сказал он и поспешно добавил: — Хотя, конечно, ваш рассказ интересен. Прежде всего, тот факт, что Хохолок... то есть я хотел сказать, что ваш клиент вас туда послал, сам по себе интересен.

Пьер сделал вид, что не заметил оговорки. Он уже понял, что Муслим вовсе не дурак и, скорее всего, догадался, с чьей подачи он угодил в это дело.

— Думаешь, он охмурил этого грека? — отбросил церемонии хозяин кабинета.

— Нет. Не думаю. И адвокат тоже так не думает. Грек-то был не маразматик, кому попало денег не оставил бы. Я специально расспрашивал адвоката, и очень пристрастно. Ведь Цескас сам к нему приходил, был в здравом уме и твердой памяти, явно радовался, что родственников обрел, и заверил юриста, что нанял специальных людей и убедился: обмана тут никакого нет. Я бы их и поискал, людей этих, да только чует мое сердце: нет никаких людей. Тут другое что-то. Тыс наследником разобрался?

— Наследник молодой еще, в другом городе живет, в день убийства был дома. Отец и так давал ему все, что он хотел... короче, о прямом наследнике можно забыть. Да и не мог он.

— Что не мог?

— Цейскому шею свернули. Профессионально.

Пьер присвистнул.

— Заказное?

— Нет. Заказникам шею не сворачивают. Хотя я не могу понять, почему. Тихо, быстро, бесшумно. Наши медэксперты уверяют, что он ничего и понять не успел. Никакого оружия не остается, все шито-крыто. Иногда прямо оторопь берет — как легко можно убить человека.

— Кто-то, кого он знал?

— Похоже на то. Двери открыты, но соседи и знакомые говорят, что у него в доме часто были двери открыты. Черт его знает почему, он их просто не закрывал. Не боялся, видимо, никого.

— Думаешь, подготовленное убийство?

— Кто ж его знает. Но похоже на то. Все очень просто, потому и не знаю, за что тут уцепиться. Сам знаешь: дилетанты считают, что чем убийство и вообще происшествие загадочнее — тем сложнее разобраться. На самом деле все наоборот. Человек просто найден у двери своего дома с переломленной шеей...

— Кстати, кем найден?

— Соседка его нашла, она к нему убираться ходит. Вообще, она работает постоянно в соседнем доме, там же и живет, но ее хозяин не возражает, чтобы она подрабатывала. Вот она и явилась полы помыть.

— Ты опрашивал ее?

— Конечно. Пришла как обычно, дверь приоткрыта, но она не удивилась, так часто бывало. Войти не смогла, потому что его тело лежало так, что загораживало проход. Она помчалась за соседями, а уже те позвонили в полицию.

— И с соседями, конечно, говорили.

— Конечно. Да только все без толку. Единственное, что удалось нарыть: в тот вечер никто к нему не приезжал. Соседка рядом обожает работать по ночам, она художница, а дорога там у них идет вот так, — Муслим взял лист бумаги и начертил Пьеру для наглядности схему расположения дома. — Видишь, вот его дом, вот соседкин. Все машины проезжают здесь, как бы в тупичок, и непременно мимо ее окон. Она видела, как он вернулся домой, примерно в семь часов, и с того времени по дороге вообще никто не проезжал. Она в этом уверена.

— А пешком или на автобусах?

— Автобусов там никаких нет. Пешком, конечно, прийти могли, да наверняка так и было. Вот отсюда, к примеру. Тут параллельная линия домов проходит. Но Цейский ни с кем там не общался, это все твердят в один голос. Так что маловероятно, чтобы кто-то из соседей вдруг решил прикончить его.

— Да, за мотивом тут далеко ходить не надо, наверняка деньги. Наследство это несчастное и прочее. Соседи вряд ли замешаны.

— Согласен.

— Послушай, — сказал Пьер, весьма довольный результатами разговора. Муслим понравился ему, это явно было взаимно, а результат расследования — дело наживное. — У меня есть еще кое-какая информация. Я прямо сегодня свяжусь со своим клиентом и постараюсь ему внушить, что мне просто необходимо с тобой ею поделиться. Мне почему-то кажется, что он не станет возражать. Голова-то у него варит.

— Варит, — согласился Муслим.

— Понимаешь, у Цейского тайна какая-то была. Это совершенно очевидно. Он провернул какую-то хитрую комбинацию, которая позволила ему унаследовать деньги грека. Однако обрати внимание: вместо того чтобы уйти с этими деньгами на покой и стричь себе потихоньку купоны, он вкладывает часть их в бизнес...

— Он по образованию химик, — заметил Муслим. — Может, ему интересно было...

— Я таких знаю. Они все помешанные. Если бы он, наоборот, бросил работу и вместо блаженного безделья засел за свою химию, скупая дорогостоящие реактивы или что там им нужно, я бы ничуть не удивился. Или открыл бы лабораторию на свои деньги и так далее. Но он вкладывает деньги в бизнес, который кажется мне довольно рискованным.

— Ты про корабли эти затонувшие?

— Ну да. Неслабо, а? Сокровища затонувших кораблей! То ли найдут, то ли нет...

— А ты знаешь, что в Москве сейчас как раз выставка проходит, так и называется — «Сокровища затонувших кораблей»?

— Нет, — сказал Пьер. — Я не знал.

Мажинский Викентий Алексеевич, единственный близкий друг покойного Цейского, сильно горевал по нему. Теперь он остался совсем один на всем белом свете, даже Челси забрал партнер Андрея. Жена покинула его много лет назад, детей у них не было, и поговорить стало теперь абсолютно не с кем, потому что с другими людьми он общаться не мог. Точнее сказать, они не могли общаться с ним.

Убийство! Он так и знал! Как только Андрей рассказал ему про наследство, сразу понял — это ничем хорошим не кончится. Конечно, он не предполагал, что события будут развиваться так страшно, но неприятных новостей невольно ждал.

Мажинский знал только тайну наследства, то есть ту причину, по которой Андреас Цескас оставил все свои деньги его другу. Это не было для него секретом, но в самом этом деле была другая тайна, открывать которую Андрей отказался наотрез.

— Обещаю рассказать, но не сейчас, — примирительно уговаривал он Мажинского. — Сейчас не могу. Сам понимаешь, дело чести: у меня есть партнерша, и я поклялся ей ничего и никому не говорить. И смотри, тоже помалкивай. Как только все благополучно разрешится, сразу расскажу тебе все как есть. Кстати, я собираюсь переехать на жительство куда-нибудь в теплую страну...

— В Грецию? — спросил Викентий Алексеевич.

— Ну, не до такой степени. Это слишком теплая страна. Я плохо переношу солнце, и мне нужна какая-то страна, где максимум двадцать — двадцать три. Кое-какие наметки уже есть. Не знаю, точно пока не могу сказать, но, во всяком случае, это будет Европа.

— Так ты уедешь?

— Разумеется, — с улыбкой отвечал Андрей, поглаживая шелковую шею Челси. — И, разумеется, я возьму тебя с собой.

— На какие шиши? — грустно поинтересовался Мажинский.

— На этот счет можешь не беспокоиться.

— Продолговатый! — не поверил его собеседник.

Викентий Алексеевич Мажинский не мог общаться с людьми, потому что обращался с родным языком настолько вольно, что мало кто это выдерживал. Ему нравились слова, и он, как дед Щукарь, использовал их почти исключительно по собственному усмотрению, а не по тому значению, которое можно отыскать в словаре. Он все время думал о них, они казались ему чудом, загадкой, и было страшно обидно, что никто не обращает на это внимания. Только шок от известия о том, что единственный друг собирается навсегда покинуть его и перебраться в Европу, мог заставить Мажинского реагировать более или менее нормально. Обычно он выбирал слово, какое приходило ему в голову и казалось подходящим, и, не мудрствуя лукаво, вставлял его в разговор, озадачивая слушателей. Он недолюбливал слова «да» и «нет», считая, что их слишком часто произносят, много чести; слова эти он заменял другими, желательно позвучнее, поярче. По его мнению, фонетического облика слова, интонации, выражения лица и жестов достаточно, чтобы собеседник — ведь не дурак же он! — понял, что ему хотят сказать.

Об употреблении правильной части речи Викентий Алексеевич тоже не сильно беспокоился. Когда Цейский дал понять, что возьмет все расходы на себя, он не мог ответить «Круто!», или «Здорово», или «Ни за что!», как сделал бы на его месте любой другой нормальный человек. Он счел по известным только ему причинам, что прилагательное «продолговатый» подходит здесь лучше, чем какое-то другое слово, и произнес именно его. Наречие подошло бы больше, но его это мало волновало. И Цейский, привыкший к такой манере разговора, понял чувства своего приятеля.

Несмотря на свои странные замашки, Мажинский прекрасно чувствовал русскую, речь и был большим ценителем слова. Он любил Пушкина, Лермонтова, Блока и Баратынского, часто перечитывал Есенина, Пастернака и Цветаеву и знал множество стихов наизусть.

— Переплавка, — бормотал он, перечитывая какой-нибудь шедевр. — Неистовый!

Его неизменно поражало, как великие поэты умудряются создавать такие чудеса из слов, используя их исключительно по прямому назначению.

Сейчас Мажинский мучился. Помимо вполне естественного горя от потери друга, он терзался еще и неизвестностью. Что теперь делать? Ну, с полицией все понятно, полиции он ничего не сказал. Да они его про наследство и не спрашивали, поинтересовались только, знает ли он вообще об этом проклятом наследстве, и он ясно ответил: «Бонбоньерка!» Следователь записывать этот ответ не стал, ну и ладно, ну и не больно-то хотелось. Наверное, они уже проверили и выяснили, что все абсолютно законно. И как быть дальше?

Может быть, Викентий Алексеевич и разговаривал не совсем обычным образом, но в остальном он был человеком, и ничто человеческое ему не было чуждо. Он хотел, чтобы убийцу друга наказали. Но при этом нарушить слово, данное Андрею Цейскому, не мог.

Цейский-то разговаривал нормально, как все, и несколько раз очень значительно, с особой интонацией, предупредил приятеля, что он не должен никому ничего говорить «ни при каких обстоятельствах». Потом он спросил: «Ты понял?» и повторил еще раз:

— Ни при каких обстоятельствах!

И тон у него был такой... может ли быть, что Цейский предвидел собственное убийство? Нет, это вряд ли, он принял бы меры. Он мог предвидеть что-то другое, а теперь... ну вот что ему делать?

Вчерашний звонок Иннокентия Хохолка окончательно поверг его в смятение. Он немного знал партнера своего друга, и тот ему не особенно нравился. Но Челси он взял, а потом не пожалел денег и времени, нанял частного сыщика и попросил все этому сыщику рассказать.

— Что — все? — пролепетал в трубку Мажинский, с перепугу забыв свои штучки.

— Все, что вы знаете. Может быть, он будет расспрашивать вас о Цейском... я не знаю. Я же потому и плачу частному сыщику немалые деньги, что сам не знаю, о чем в таких случаях спрашивают и как используют полученную информацию.

Это было совершенно верно, и Мажинский одобрительно кивнул:

— Гусарство!

— Вы уж, пожалуйста, помогите ему, — попросил напоследок Хохолок. — Для вас это тоже важно.

— Челси останется у вас?

— Да, она вроде бы меня признала. И я считаю, это мой долг — позаботиться о собаке и разобраться, что же произошло с Цейским.

Викентий Алексеевич поморщился. Он не любил, когда людей называли по фамилии, в особенности если речь шла о единственном человеке, к которому он был привязан. Собственно, это была одна из причин, по которой он недолюбливал Хохолка. Но и не отдать ему должного он тоже не мог.

Теперь он ожидал звонка от частного сыщика, какого-то Петра Кирилловича, и лихорадочно соображал, что делать. Рассказать ему? Невозможно. Получается удвоенное предательство: не сдержал обещания, данного другу, да еще и нарушил волю покойного. Так не делают. Но с другой стороны, он не мог не понимать, что скрывать факты опасно. Да еще та-а-акие факты! Может быть, именно у него в руках ключ к тому, что случилось с Андреем, может быть, он единственный на свете, кто способен помочь в розыске убийц. Ведь, скорее всего, убили его из-за чертова наследства! И зачем только понадобилось оно Андрею, наследство это несчастное, зачем он впутался в это дело, был бы сейчас жив и здоров, в этом Мажинский не сомневался! И богат тоже!

Тут он вдруг отвлекся и немножко подумал о другом, а именно: вот интересно, слова «барыш» и «барышня» — это однокоренные слова или нет? И какая между ними может быть связь?

— Барышня гонялась за барышом, — пробормотал он, и мысли его снова вернулись к Цейскому и роковому наследству.

Что будет, если правда выйдет наружу? Что сделает этот самый частный сыщик — расскажет обо всем полиции? А вдруг расскажет! Тогда у сына Цейского деньги отберут, а мальчик ни в чем не виноват, и Викентий Алексеевич искренне хотел, чтобы он благополучно получил эти деньги. Или он будет молчать? Что в таких случаях полагается делать? Что говорит по этому поводу закон, каковы условия работы частных сыщиков? И могут ли отобрать деньги — ведь они пришли из Греции, что же, возвращать их в Грецию? А как? Завещание-то законное. Какая тут нужна процедура? Он не только не знает этого, но, что еще хуже, понятия не имеет, как это выяснить, с какого конца подойти к этой проблеме.

— Реприманд, — пробормотал он и в ужасе посмотрел на зазвонивший телефон. Скорее всего, это сыщик этот, кто еще может ему звонить, а он пока ничего не решил, не пришел ни к какому определенному выводу... господи, ну вот что делать, а?

И Мажинский решил не брать трубку. Видит бог, ему требуется тайм-аут. Эту задачу не решишь так просто, нужно хорошенько подумать, спросить себя и свою совесть и принять конкретное решение.

Рано утром Дупляичев вызвал Пьера и ворчливо поинтересовался, чем он сейчас занят. Пьер подробно доложил.

— Двойное убийство? — переспросил Дупляичев. — А не рановато делать такие выводы?

— Нет.

Начальство только плечами пожало. Напоминать Пьеру о том, что расследование убийства можно вести только вместе с правоохранительными органами, смысла не было.

Выходя из кабинета, Пьер помедлил. Он вчера весь вечер раздумывал, надо ли рассказывать о случившемся клиенту. Обычно таких проблем у него не было, но Хохолок ухитрился вызвать к себе такую неприязнь, что он тянул время и придумывал всякие доводы, стараясь отложить контакт. Вот и сейчас размышлял — не посоветоваться ли ему с Дупляичевым? Но это было бы слишком глупо, и он быстро отверг идею.

Если уж приходится, по телефону разговаривать все-таки гораздо проще. Маленький сыщик прождал до трех часов, надеясь, что Хохолок сам ему позвонит, но в конце концов, вздыхая, взялся за телефонную трубку.

— Скажите, Иннокентий Петрович, а вы слышали о выставке «Сокровища затонувших кораблей», которая проходит сейчас в Москве?

— Слышал что-то краем уха, даже собирался выяснить поподробнее, да все никак не мог. Сами знаете, какие тут события происходили.

— У вас есть какие-то новости?

— Нет. Новостей жду от вас. Вы говорили с Мажинским?

— У него телефон не отвечает, но я все прекрасно помню и непременно дозвонюсь. Иннокентий Петрович, я сходил вчера на эту выставку, думал, может быть, что-нибудь интересное там узнаю. Так и вышло.

И Пьер рассказал об убийстве человека, который побывал на выставке. Хохолок слушал молча, не перебивая, и Пьер еще раз отметил, насколько, в сущности, несправедлива его неприязнь к этому человеку.

— Вы понимаете, — объяснял он, — все-таки нечасто людям сворачивают шею. Такой способ убийства попадается крайне редко, а уж чтобы два убийства были совершены таким образом в одном и том же поле деятельности, это уж...

— Поле деятельности? — переспросил Хохолок.

— Нуда. Каюсь — если бы не вы и ваше дело, мне и в голову не пришло бы пойти на эту выставку. Очень глупо, между прочим. Выставка замечательная, и люди там работают квалифицированные.

И Пьер невольно улыбнулся, вспомнив Серафиму, которая так ему понравилась, и Генри-Гошу с его сумасшедшинкой. Он любил людей, чем-то сильно увлеченных, и даже втайне завидовал им. Гоша так самозабвенно рассказывал им про Сундук Мертвеца, что даже на Липочку не обратил особого внимания, а это мало кому удавалось. Обычно на нее в изумлении любовались представители как сильного, так и слабого пола.

— Я думал, — продолжал он, — что, может быть, вы связаны с выставкой, и даже спросил, не знают ли там «Хронометр». Но они не знают.

— Мы не гонимся за рекламой, — недовольно сказал Хохолок.

— Скажите, пожалуйста, знакома ли вам фамилия Званцев? Званцев Михаил Павлович.

— Нет. Я не знаю такого. Кто это?

— Это его убили, почти сразу после того, как он ушел с выставки. Буквально через час с небольшим. На выставке он был в качестве эксперта, и я подумал, может, вы с ним знакомы.

— Я не знаю его лично, но я посмотрю, может быть, у него есть научные труды. Вы говорите, Званцев?

— Да, он специалист по древним рукописям.

— Вот как!

— А что вас так удивляет?

— Да нет, ничего, — промямлил Иннокентий Петрович. — Он на выставку как приходил?

— В каком смысле?

— Ну... он посмотреть пришел?

— Ах, вот что вы имеете в виду! Нет, я же вам сказал: он пришел как эксперт, в составе специальной комиссии.

Хохолок откашлялся.

— Понятно.

Пьер помедлил. Ему что-то не понравилось в реакции клиента, и он пожалел, что пошел на поводу у своей необоснованной, дурацкой неприязни и лишился возможности наблюдать за Иннокентием Петровичем, пригласив его к себе. Вот интересно, он что-то скрывает? И попросит ли теперь прекратить расследование?

— Теперь, как я считаю, у нас на руках два убийства, — сказал он вслух.

— Несомненно, — подтвердил Хохолок. — Несомненно.

— Вы желаете, чтобы я продолжал работу?

— Разумеется. Может быть, вам что-то нужно? Деньги? Я хочу сказать, на расходы. Или еще какая-то информация?

Черт его знает, что происходит, подумал Пьер сердито. Он, конечно, не убийца, да и следователь из полиции уже доказал это. Алиби, проверенное оперативниками, со счетов не сбросишь, но дело даже не в этом. Пьер просто знал, что он не убийца, вот и все!

Распрощавшись со своим клиентом, он сразу же позвонил Муслиму и все рассказал ему.

—. В каком районе это произошло? — поинтересовался тот. — Я попробую узнать, где это дело и кто его ведет. Возможно, мы объединим дела, хотя способ убийства — недостаточное для этого основание.

— Там не только способ убийства, — возразил Пьер. — Ведь оба убитых, так сказать, варились в одном котле, занимались одним и тем же делом — весьма редким и необычным, прошу заметить.

— А где эта выставка? — с любопытством поинтересовался Муслим.

Пьер продиктовал адрес.

— Я знаю этот выставочный зал, — подтвердил следователь. — Его все время сдают под проведение разных мероприятий, часто выставочных.

— Обратись там к Серафиме, — посоветовал Пьер Безухов. — Очень толковая.

Едва положив трубку, я почти пожалела о своей несдержанности. Ну что я делаю, а? Что это за манера — тревожить людей из-за своих смутных страхов и подозрений?

Однако по зрелом размышлении мне все стало представляться в ином свете. Петр Кириллович явно ничего не имел против повторного визита к нам; более того, он сам предложил, сам сказал, что приедет и поговорит со мной. Стало быть, ему интересно. Кроме того, мне только от неожиданности показалась чудесной та легкость, с которой он угадал, что бедному Морячку сломали шею. Наверняка что-то знает, он же работает со всякими преступниками и преступлениями.

К моей радости, Ульяна ушла пораньше. Ей позвонили из агентства недвижимости, что-то там намечалось, какой-то отличный вариант. Я по-прежнему сомневалась, стоит ли нам сейчас ввязываться в покупку собственного здания, хотя дела вроде и идут неплохо; но Улька на сей счет не колебалась.

— Сейчас цены остановились, скоро опять стартуют вверх, — сказала она мне, затягивая пояс своего элегантного черного пальто. — Самое время, мы не только выиграем, но и сэкономим.

— Банковские выплаты будут выше, чем арендная плата, — напомнила я.

— Откуда ты знаешь? Ты что, считала?

— Да нет, не могу сказать, что села и подсчитала, да у меня и цифр более-менее точных нету, чтобы считать. Но мне это кажется бесспорным.

— Тебе только кажется, — заверила Улька и, изобразив что-то вроде воздушного поцелуя, исчезла в дверях. — До завтра! — долетел ее голос уже из коридора.

— До завтра, — ответила я в пустоту и с сомнением посмотрела на телефонную трубку. Была у меня мысль вызвать Лизку — все-таки мы с ней вместе защищали пресловутую рукопись и беспокоились за нее. Но Лизка сейчас дома, кормит свою команду; она и так практически работает на двух работах — на своей собственной и здесь, у нас. Пусть передохнет, первую беседу с Петром Кирилловичем я уж сама проведу, а дальше... все будет зависеть от того, что он посоветует.

Он приехал точно в назначенное время, что нисколько не удивило меня. Вид у него был какой-то странный.

— Добрый вечер, Серафима.

— Здравствуйте, Петр Кириллыч, спасибо, что приехали! Вы благополучно добрались? С парковкой проблем не было?

Он смотрел на меня так, будто я говорю на иностранном языке и он ни слова не понимает. Прошло несколько томительных секунд.

— Простите, — спохватился наконец мой гость. — Я только что узнал такое... никак в себя не приду. Нет, никаких проблем не было, отдал там на въезде кому-то ключи, меня припаркуют.

Не удовлетворившись этим, я позвонила охране и получила заверения в том, что автомобиль гостя в полном порядке, стоит на стоянке, под присмотром. Потом предложила чаю или кофе.

— Спасибо, я с удовольствием, — тут же согласился он.

Включив чайник, я решила, что, пожалуй, надо предложить и что-нибудь покрепче. Вид у Петра Кирилловича был буквально потрясенный.

— Я вам коньяку плесну в кофе, — сказала я, — вы за рулем, но я не стану особенно увлекаться, и все выветрится.

— Да, конечно. Так что у вас случилось? Можете начать прямо с самого начала?

— Вам будет неинтересно, — колебалась я.

— Об этом не беспокойтесь.

Тогда я рассказала все. Начиная со студенческих лет, с тех самых пор, как мы возненавидели Терезу, хотя сами до сих пор не знаем за что. Мне казалось важным дать ему понять, как давно и хорошо мы ее знаем. Потом я рассказала про то, как мы сидели в кафе, и как узнали, что Тереза будет возглавлять комиссию, и как переживали по этому поводу, и как Лизка решила прийти помочь нам, хотя официально не имеет к выставке никакого отношения.

— Вы Гошу помните?

— Гошу? Какого Гошу?

— Генри, — пояснила я.

— Ах, Генри! Ну разумеется, помню! Это тот самый, который так интересно рассказывал нам про остров Сундук Мертвеца и так здорово пел песню! На мою жену он произвел довольно сильное впечатление, да и мне очень понравился.

— Это муж Лизаветы.

— Продолжайте.

Я перешла наконец к тому, что, как мне казалось, должно было бы интересовать его больше всего. Рассказала, как явилась Тереза со своей сумкой и в ботиночках школьницы, как с ней пришли еще трое мужчин и как понравился мне этот Званцев — я прозвала его Морячком, толком не знаю почему.

Пьер действительно заинтересовался.

— У меня уже было расследование, в котором некоторую роль играли прозвища, — сказал он. — Собственно, у моей жены тоже есть прозвище — Фиалка. Она до замужества была Фадина Ирина Александровна, и вот...

— Ей и вообще очень идет, — вполне искренне сказала я.

— Почему, как вы думаете, вы назвали его Морячком?

— У него лицо такое было. В морщинах и как будто загорелое. Мне показалось, что именно такими обычно в фильмах показывают старых моряков. Он мне понравился. И я сама видела, что он остановился возле витрины с рукописью... я вам покажу эту витрину. Он что-то хотел сказать, но Ульяна, моя партнерша, повела всех за собой... нам хотелось поскорее покончить с этим, чтобы Тереза ушла. Он и пошел за ней, и так и неизвестно, что он хотел сказать. Но мне показалось, что он удивился.

— Удивился? Чему удивился?

— Если бы я знала... Он пошел за всеми, потом я еще видела его в зале и слышала, как они обсуждали ятаган. Ятаган я вам тоже покажу, он вам понравится. Потом он ушел, по-моему, вместе со всеми. Только Тереза задержалась, она донимала нас анкетированием и еще чем-то. Еще по меньшей мере полчаса тут торчала.

— А вы и ваши подруги потом остались здесь?

— Да. То есть Улька ушла почти сразу после Терезы, а мы с Лизкой еще побыли. А на другой день Тереза опоздала на открытие. Мы просто не знали, что и думать. Конечно, бывают обстоятельства, от нас не зависящие. Пробки там и прочее. Но, во-первых, нам всегда казалось, что ей эти законы не писаны, а во-вторых, Тереза обязательно позвонила бы. Это уже потом мы узнали, что ее допрашивали в полиции и не разрешили звонить по мобильному телефону. Знаете, по-моему, это неправильно. Вот потому полицейских и называют ментами! Не разрешаешь позвонить — что ж, тебе виднее, наверное, так и надо. Но что, сложно узнать номер, позвонить самому и просто предупредить: человек просил передать, что задерживается, начинайте, мол, без него. Ты развалишься? От тебя убудет?

— Совершенно с вами согласен.

— Извините, я погорячилась.

— Продолжайте.

Я рассказала, как Тереза явилась все-таки позже в день открытия выставки, когда всё уже открыли без нее, прошла по залам и, остановившись перед той же самой рукописью, вдруг спросила у меня, почему экспонат подменили.

— Вы понимаете, Петр Кириллович, такого просто не может быть. Все под надежной охраной, под сигнализацией. Ключи от витрин есть только у нас, даже у охраны нету. Если бы это сказал кто-то другой, а не Тереза, я и внимания не обратила бы. Но Тереза никогда не ошибается. Ее слова нельзя просто так сбросить со счетов.

— Что конкретно сказала Тереза? Кстати, как ее полное имя?

— Тереза Марковна Ворличек.

— Чешка?

— Кажется, кто-то из родителей по происхождению чех. А может, дедушка или бабушка.

— Так что она сказала?

Я закрыла глаза и попыталась воспроизвести в памяти свой разговор с Терезой. Слава богу, на память пока не жалуюсь, да и вспоминала о нем за эти дни много раз.

— Она сказала мне: почему экспонат заменили?

— Заменили или подменили?

— Заменили, подменили — какая разница? Нет, она точно сказала «заменили». Думала, что мы сами это сделали из каких-то соображений. А потом еще она сказала «Вчера здесь была другая рукопись. Здесь был вчера сплошной текст, а теперь какой-то список. Я не умею читать на этом языке, но тут строчки рваные». Думаю, что помню почти дословно.

— И что вы предприняли?

— Да ничего. А что я могла сделать? Мы были так потрясены, только что узнали про убийство, полиция тут была, нас всех вызывали по очереди и расспрашивали. Я ничего не сказала полицейским, потому что не была уверена.

— Не были уверены? Вы же говорите, что Тереза никогда не ошибается.

Я кусала губы.

— Никогда. Но поймите, Петр Кириллович, это невозможно. Я ненавижу Терезу, мы все ненавидим ее вот уже много лет, но это же не основание подставлять ее и напускать на нее полицию. В данном случае она ошиблась — вот и все. Я, конечно, не сыщик и не следователь, но зато я лучше вас знакома с нашими порядками. Никто не мог взять рукопись, кроме нас, а нам это ни к чему. Зачем бы нам ее подменять? Это далеко не самый ценный наш экспонат. Кому нужна эта рукопись?

— А что там Тереза говорила про список?

— Она говорила, что там был ровный текст, а теперь какой-то список. Я проверила по нашим документам и копиям: в самом деле, эта рукопись поднята со дна моря, но единственная ее настоящая ценность — это ее древность. И, разумеется, тот факт, что ее подняли со дна моря в таком хорошем состоянии. Это просто перечень каких-то химических элементов, да к тому же еще и неполный: список начинается с номера четыре.

— Химических элементов, — задумчиво повторил он. — И что же было дальше?

— Мы в тот вечер ездили к нашей подруге Ульяне, все втроем. Это моя партнерша, выставка — ее идея и во многом ее заслуга. Улька такая молодец! Она живет за городом, где-то в районе Мытищ. Я рассказала девочкам, и мы все вместе согласились, что не стоит говорить об этом полиции, да только мы с Лизкой чувствуем себя как-то неспокойно. Ульяне — той все равно. И Тереза звонила сегодня, спрашивала опять — проверили ли мы рукопись, проверили ли мы запасники...

— Запасники?

— Ну да, так обычно бывает, часть экспонатов не попадает в витрины. По разным причинам. Они хранятся в запасниках. Обычно их держат на всякий случай, если придется заменить что-то, а иногда владельцы их забирают. Мы с Улькой проверили сегодня запасники, там все в целости и сохранности, рукопись эта несчастная — экспонат двести четырнадцать — на своем месте, в витрине, и я вообще не понимаю, зачем я оторвала вас отдел, Петр Кириллович.

— Зовите меня Пьер, — сказал он. — Могу вам напомнить, зачем вы оторвали меня отдел. Вы хотели получить бесплатный совет, и я вам его дам. Правда, он вам не понравится.

— Почему?

— Уважаемая Серафима, вам просто неприязнь к Терезе мешает четко видеть дело. У меня сейчас то же самое: клиент почему-то вызвал Такую же необъяснимую антипатию, с трудом заставляю себя общаться с ним. Между тем, мне совершенно ясно, что вам следует предпринять.

— И что же?

— Вы должны пригласить Терезу Марковну, показать ей запасники и спросить, нет ли среди экспонатов той самой рукописи, которую она якобы увидела в витрине в день открытия.

— Ой! — сказала я. — Ульянка взбесится.

— В запаснике есть рукописи?

— Там шестнадцать экспонатов, из них пять — рукописи. Это потому, что зал рукописей самый маленький, мы немножко не рассчитали, и вот...

— Вот и покажите ей эти рукописи. Я, со своей стороны, подключусь. Мой клиент — тот самый, неприятный, — историк, специалист по древним рукописям. Он владелец той самой компании «Хронометр», про которую я вас спрашивал, помните? Попрошу его посмотреть на рукопись, может быть, в ней и есть что-то особенное. Если хотите, можно устроить это вечером, снова воспользоваться тем, что ваша подруга уже уйдет... то есть, конечно, если Тереза Марковна согласится. Вся надежда на нее.

Я тоскливо молчала. Мысль о том, что придется звонить Терезе, угнетала донельзя. Почти невыносимо, но я понимала, что он прав. Вопрос этот надо закрыть раз и навсегда. Позвонить Лизке? Она, конечно, обязательно предложит — давай я Терезе позвоню. Эгоизмом Лизка никогда не страдала; взваливать на нее Терезу было бы просто свинством.

— Хорошо, — решилась я. — Раз вы считаете, что это необходимо. Но я все равно не вижу в этом особого смысла. Предположим, Тереза узнает рукопись, или ей покажется, что она узнает ее. Она нам скажет: вот она, эта рукопись! И как мы убедимся в том, что она говорит правду? То есть она всегда говорит правду, но откуда нам знать, что она не ошибается?

— Не так все просто. Сначала я поговорю с Терезой Марковной и попрошу ее как можно точнее описать ту рукопись, которая, по ее мнению, была выставлена здесь в день открытия.

— Ах, так!

— Ну конечно. Потом покажем ей рукописи, посмотрим, укажет ли она на какую-нибудь из запасника.

— Ну хорошо, Петр Кириллович... Пьер. Ну — пускай укажет. И кому это надо было — подменять рукописи? Брать этот список дурацкий, потом класть его обратно? И как этот кто-то мог проделать эту операцию? Я повторяю: ключи только у нас, их нет даже у охраны.

— Это, — сказал Пьер, — другой вопрос. Действовать будем последовательно. Сначала убедимся, что Тереза Марковна узнает какую-то рукопись, а это, если она заранее ее опишет, может с некоторой натяжкой считаться доказательством того, что подмена состоялась. А там будем уже смотреть. Меня интересует, почему этот Морячок остановился около рукописи...

— Экспонат номер двести четырнадцать, — зачем-то сказала я.

— Ну да. Как жаль, что он не успел сказать то, что хотел...

— А почему вас это интересует? — задала я наконец мучивший меня вопрос.

— Потому что у меня сейчас на руках убийство и очень интересное дело о наследстве. И мне кажется, что события на вашей выставке имеют к этому самое непосредственное отношение.

— Так вот почему, — медленно сказала я, — вы сразу догадались, как именно его убили.

— Да. К тому же мой покойник тоже занимался подъемом предметов с затонувших кораблей, это был его бизнес. Цейский Андрей Яковлевич, не слыхали о таком?

Я покачала головой.

— Он был химиком, а в вашей рукописи перечень химических элементов.

— Да, но самых простых, в нем нет ничего особенного, да к тому же он неполон.

— Да, я помню, вы это уже говорили. Ну так будете звонить?

— Сейчас?!

— Ну конечно. Зачем откладывать неприятное дело? — покривил душой Пьер, который и сам всегда откладывал неизбежные звонки Хохолку до последнего.

— Нет уж, простите, но мне надо к этому хоть как-то морально подготовиться. Да к тому же у меня, разумеется, нет телефона Терезы.

— Нет ее номера?

— Конечно, нет. Откуда? Никому из нас и в голову бы не пришло звонить ей.

Тогда он сел на телефон и в два счета нашел номер института, где работала Тереза, позвонил туда и договорился с ночным охранником. Тот наотрез отказался сообщить домашний телефон Терезы Марковны, но Пьер попросил его:

— Позвоните ей, пожалуйста, сами, и скажите, что она очень срочно нужна на выставке «Сокровища затонувших кораблей». Пусть позвонит сюда. — И он передал мне трубку. Я продиктовала номер.

Звонок раздался через две минуты. Пьер посмотрел на мое лицо и вдруг рассмеялся.

— Ну хорошо, я сам отвечу, — сжалился он. — Да! Тереза Марковна! Добрый вечер, Тереза Марковна, спасибо, что так быстро перезвонили! Вся надежда на вас! Моя фамилия Безухов, я частный детектив, сейчас нахожусь на выставке...

Я нажала кнопочку на аппарате, и голос Терезы заполнил комнату. Она сказала только: «Я вас слушаю», — но меня тут же перекосило. Однако надо же было знать, о чем у них идет речь.

— Серафима рассказала мне, что у вас вызвала сомнения одна рукопись. Мы бы хотели прояснить это дело. Могу я вас попросить завтра приехать сюда? Если можно, вечером?

— Ульяна Павловна не одобряет, — вдруг сказала Тереза.

Я удивилась такой проницательности.

— Э-э-э... в общем, да. Ни к чему ее волновать. Давайте все сделаем по-тихому.

— Простите, как ваше имя-отчество? — спросила Тереза.

— Петр Кириллович.

— Петр Кириллович. Петр Кириллович Безухов. Надеюсь, что это не розыгрыш.

— Никоим образом, Серафима рядом со мной, если желаете, она вам все подтвердит, а завтра я покажу вам свои документы.

— Не нужно, — сказала Тереза и зашуршала — видимо, страницами своего ежедневника. — В двадцать часов пятнадцать минут вас устроит?

— Завтра, в двадцать часов пятнадцать минут, — с удовольствием повторил Пьер. — Будем вас ждать, и спасибо за понимание.

— Не за что, — ответила Тереза, и тут же последовала новая неожиданность: — Привет Серафиме.

— Обязательно, — заверил Пьер и положил трубку. — Вам привет от Терезы.

Я молчала.

— Интеллигентный голос. Отличная речь. Знает цену времени — своему и чужому, иначе откуда бы это «двадцать часов пятнадцать минут». Хорошо чувствует ситуацию. Быстро поняла, в чем суть дела, готова прийти на помощь, — перечислял Пьер, не глядя на меня.

— Да знаю я, знаю, — вздохнула я.

Андреас Цескас прожил в Афинах всю жизнь, и жизнь эта была довольно долгой. Несмотря на огромное богатство, на его долю выпало не так уж много радостей. Поэтому сына своего он любил ужасно.

Речь идет не о том сыне, который утонул еще мальчишкой во время открытого купания в море. Это было страшное горе, но время выполнило свою обязанность, притупив его; даже чувство вины перед безвременно погибшим ребенком осталось в прошлом.

Нет, Цескас любил второго своего сына, которого он не мог признать. Мальчик появился на свет, когда ему было уже под шестьдесят... странная, дикая история. Что на него нашло, тогда? Нельзя сказать, что какая-то там любовь была особенная, — может, просто возрастные странности? И обстоятельства сложились так, что никому и ничего нельзя было рассказать, никому и ничего!

Мать мальчика носила очень красивое и почти невозможное для Греции имя Инга, она работала у него в доме. Ее угораздило родиться в очень религиозной семье; такой же тупой упертостью отличалась и семья ее супруга. О том, чтобы рассказать кому-то правду, не могло быть и речи. Да и самому Цескасу она ни за что не хотела портить жизнь: когда родился маленький Андреас, его жена была еще жива.

Цескас не мог даже прийти к ней в больницу, когда малыш появился на свет. Зато потом, когда она уже была дома, он поступил очень просто: позвонил ей по телефону, поздравил и пригласил прийти, якобы поговорить по поводу дальнейшей работы. Она пришла вместе с ребенком, он посмотрел на сморщенное смуглое личико — и сразу же пропал.

Была у него мысль признать ребенка официально, пойти на любое безумие — но как? Инга и слышать об этом не хотела. Ее дома просто убьют, сказала она ему.

Парень вырос, и он заплатил за его образование — отправил молодого человека в Европу, в дорогой английский колледж, и ужасно по нему скучал. Он навестил его несколько раз; сын получился просто на диво. Хороший мальчик, тихий, но не тихоня, с удовольствием учился, любил родителей. Он уже хорошо разбирался в социальном строении общества, и Цескас не мог часто видеться с ним, не вызывая лишних вопросов. Его мать несколько лет проработала в его доме, он внимателен к ней и помогает ее сыну, вот и все; бывая по делам в Англии, видится с ним. Больше всего в этой истории повезло другим слугам, работавшим у него: для отвода глаз он помогал и их детям.

Цескас очень хотел оставить сыну все свои деньги. Но как это сделать, вот в чем вопрос! Он достаточно известный человек, и не то чтобы самый богатый, но, во всяком случае, его знают в определенных кругах. Если он оставит завещание на имя сына своей служанки, то даже абсолютный идиот сразу сообразит, в чем тут дело. К тому же Инга, несколько лет назад умершая от внезапного осложнения после обычной ангины, взяла с него слово: никто и никогда ничего не узнает.

Конечно, иногда на него находило. Кто она такая, чтобы ему указывать! Ее взяли на кухню чистить овощи, а потом она сделала блестящую карьеру, став поварихой. Выяснилось, что у нее легкая рука на пирожки и печенье. Так почему он должен ее слушать! Но потом все возвращалось на круги своя. Он никогда не нарушит слова, данного умершей... она ни в чем не виновата. Более того, это он виноват перед ней: не удержался все-таки, сделал потихоньку тест на отцовство, специально для этого в Париж летал. Убедился — и тут же устыдился.

Любому со стороны показалось бы, что дело не стоит выеденного яйца, что надо забрать сына к себе и все рассказать, но он хорошо понимал, что это невозможно. Мальчик привык жить среди обычных людей, внезапное богатство, полученное от настоящего отца, ничего хорошего ему не сулит, да и позору не оберешься. Андреас-младший не был таким религиозным, как его мать и официальный отец, но все-таки, узнай он правду, это стало бы для него страшным ударом. Да он мог бы и отказаться от наследства, с гордостью думал Цескас, мальчик-то себе на уме, если он хоть что-то узнает — запросто может ничего от меня не принять! Молодые судят резко, сплеча.

Но что же делать? Как оставить деньги сыну, не опозорив ни его, ни памяти Инги?

Цескас все ломал и ломал над этим голову, не составляя завещания, и уже готов был все-таки плюнуть на все и признать ребенка — а там будь что будет. Но тут он случайно встретил на каком-то официальном приеме в российском Посольстве некоего Андрея Цейского. Познакомившись и обнаружив сходство имен и фамилий, оба рассмеялись. Это расположило их друг к другу, и после приема они отправились вместе поужинать.

— Удивительное дело, — говорил в машине Цескас, — на этих приемах всегда фуршет. Вроде бы подают что-то, но я ухожу оттуда такой голодный... Сейчас я вам покажу, что такое настоящая греческая кухня. А завтра приходите ко мне.

— Я завтра уже улетаю. Не могу дольше здесь оставаться — я очень плохо переношу солнце. У меня что-то вроде аллергии, — и он махнул рукой, показывая какие-то образования на коже.

Они отправились в маленькую таверну, и там Цескас впервые за много лет позволил себе некоторые излишества. Зивания — греческая водка — сделала чудеса; как уж так получилось, что он рассказал своему русскому тезке о проблеме наследства — одному богу известно. Конечно, он не назвал имен и даже не сказал, что предполагаемый наследник — его кровный сын, но суть Андрей Цейский понял очень хорошо. Он задумчиво жевал мусаку и пристально смотрел на своего сотрапезника.

— Погодите-ка, — вдруг схватил он Цескаса за руку, — у нас с вами одинаковые имена, так? Похожие имена, мы можем сойти за родственников. Если бы, например, ваши предки перебрались когда-то в Россию — я вполне мог бы быть вашим родственником...

— Вы так думаете? — равнодушно спросил Цескас. — Выдумаете, мы родственники?

— Нет, конечно. Но это вполне, вполне могло бы быть! И поверить в это нетрудно! Слушайте, у меня идея!

Как только он начал излагать свою идею, Цескас мигом протрезвел.

— Вам нужно оставить кому-то ваши богатства, а мне — узаконить деньги, — втолковывал Андрей Цейский, забыв про мусаку. — Вы мне покажете все бумаги, и я сделаю так, чтобы соответствующая сумма была переведена на его счет. Я не дам ему пароля, пока... пока...

— Пока я жив, — подсказал Цескас.

— Извините.

— Не извиняйтесь, все нормально. И можете на этот счет не беспокоиться: мне осталось не больше четырех месяцев. Мне врач сказал.

— Мне очень жаль.

— Да и мне жаль, — вздохнул Цескас. — Так что вы говорите?

— А вы оставите завещание на мое имя. Понимаете? Чтобы была примерно та же сумма, пусть в недвижимости. Я достану бумаги, которые подтвердят, что мы с вами родственники... это моя забота. А от вас требуется только пойти к адвокату и сообщить ему. Ну, что вы нашли родственников в Москве, очень этому радуетесь и хотите оставить им свои деньги. Понимаете? Я получу наследство и верну то, что вложу в вашего предполагаемого наследника. У вас есть доверенное лицо?

— Доверенное лицо?

— Ну да, кто-то, кому вы доверяете. Нам же надо это как-то так сделать, чтобы вы во мне не сомневались. А я вам дам координаты моего хорошего друга. Его зовут Викентий, Викентий Мажинский.

Цескас попробовал выговорить это, но не смог.

— Неважно, — блестя глазами и уже не на шутку увлекаясь собственной идеей, продолжал Андрей Цейский. Он неплохо владел английским, а сейчас вдохновился и совсем разошелся. — Я ему все расскажу, он надежен, как скала. В случае чего, он подтвердит. Ну? Что скажете?

Цескас задумался. Идея была невероятно заманчивая. Он понимал, что ему предлагают принять участие в самом обыкновенном отмывании денег, но это мало его беспокоило. По сравнению с тем, что можно без всякого риска оставить свои богатства родному сыну, это была мелочь.

— А как же вы объясните ему, откуда взялись деньги на его счете? — спросил он.

Цейский обрадовался: стало ясно, что тезка готов обсуждать детали.

— Вы не беспокойтесь на этот счет, я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Ну, что ему дали стипендию или еще что-то.

— Стипендию? Какую стипендию? Вы, наверное, не понимаете, о каких суммах идет речь...

— Прекрасно понимаю, — заверил его Цейский. — Мне о вас на приеме рассказали.

— И мне о вас рассказали. Вам нужно разрешение плавать в наших водах, верно?

— Верно. И я его уже получил.

— Так как же вы собираетесь передать деньги наследнику?

— Это не проблема... точнее сказать, это проблема, но я ее решу. Если надо — фонд какой-нибудь учредим и сделаем его получателем. Вот я слышал недавно, что какой-то богатый белорус хочет показать всем на международной арене, что Белоруссия богата талантами. Он находит молодых талантливых ребят белорусской национальности и щедро спонсирует их обучение в лучших университетах и так далее. Что-нибудь в этом роде предпримем.

— У меня есть идея получше.

— Какая идея?

— Фамилия и имя. Опять фамилия и имя, только уже в обратную сторону.

— То есть?

— Когда меня не станет, вы придете к мальчику и скажете, что вы его родственник.

— А у него — та же фамилия?

— Нет. Но его фамилия Заскеу. Так уж совпало. А зовут тоже Андреас.

— Вот это да! — пораженно воскликнул Андрей Цейский.

— Конечно, сходство фамилий не такое сильное... Но все-таки, при желании...

— Само собой. Если бы речь шла о том, чтоб он получал с меня деньги — сходство недостаточное. Но чтобы получить деньги самому — вполне достаточное.

Цескас рассмеялся — впервые с тех пор, как узнал, что скоро ему предстоит навсегда расстаться с замечательной штукой под названием «жизнь».

— Словом, я беру это на себя. Если вы не хотите объяснить мне, почему вы оставляете свои деньги именно этому человеку, — я и сам найду, как это сделать.

Цейский выжидающе посмотрел на своего собеседника, но тот молчал.

— Очень хорошо, — сказал он примирительно. — Это ваши дела. Так вы согласны?

— Надо подумать, — ответил Андреас Цескас. — Скажите, а эти деньги... — Он замолчал, подыскивая необидное английское слово.

— Да, в общем, не такие уж и нечестные, — пояснил его русский спаситель. — Я их не украл и не присвоил. У полиции ко мне не может быть претензий. А вот у налоговой полиции — совсем наоборот. Может быть, частично у моего партнера.

— Я понял. — Цескас поднялся и что-то сказал по-гречески подбежавшему официанту. — Конечно, мы с вами уже немного приняли, но все-таки это надо будет отметить. — И, немного помолчав, добавил как-то жестко: — Мне вас просто Бог послал, господин Андрей. Просто Бог послал.

Глеб Воскресенский, широко раскрыв глаза, выслушал рассказ своего приятеля и ни секунды не колебался в оценке.

— Здорово! — воскликнул он. — Ребята рисковали, конечно... но все равно круто!

— Как ты думаешь, как ему удалось это проделать?

— А тебе известно, о какой примерно сумме идет речь?

— Примерно шесть миллионов долларов.

Пьер был уверен, что Глеб присвистнет, но банкир только чуть приподнял брови.

— Не так просто, но вполне возможно, — сказал он, подумав. — Проще всего, конечно, открыть компанию в одной из оффшорных зон и перечислить деньги на ее счет.

— А фонд? Он про фонд что-то говорил.

— Это уже посложнее, поскольку надо же объяснить происхождение средств. Я думаю, что он использовал несколько разных вариантов. Я бы, во всяком случае, сделал именно так. Не стоит одним куском слать куда-то шесть миллионов, можно разделить их, например, на три части, по два миллиончика — это уже проще.

— Проще? — переспросил Пьер.

— Конечно, проще. Послушай, тебе кажется, что шесть миллионов — это очень много. Это и в самом деле много — для нас с тобой. Но уверяю тебя, оперируют и куда большими суммами, в российском бизнесе такие бабки крутятся... Где он деньги держал?

— Какие деньги? — спросил Пьер.

— Те, которые потом перечислил на грека, — терпеливо пояснил Глеб.

— А! Не знаю.

— Слушай, так, может, он их и не в России вовсе держал! Тогда еще легче. Просто перечислить от частного лица частному лицу — и все, оформить, например, как подарок.

— Я вот думаю: стоит мне разыскивать этого грека? — задумчиво произнес Пьер.

— Откровенно говоря, я особенного смысла в этом не вижу. Или ты считаешь, что причина для убийства возникла именно тогда, когда он переводил эти деньги туда-сюда?

Пьер подумал.

— Нет, — решительно сказал он. — Не считаю. Причина убийства, скорее всего, на дне моря, или, во всяком случае, совсем недавно была там. Ты вот как думаешь — могут убить из-за старинной рукописи?

— Ну... некоторые из них вроде очень дорого стоят, — неуверенно протянул Глеб. — Но их продать не так-то просто, товар-то специфический.

— Не могут же они шесть миллионов стоить?

— Не знаю, но не думаю.

— Я посмотрел в интернете. Посадочный билет на «Титаник» продали примерно за шестьдесят пять тысяч долларов, а ключ — почти за двести тысяч.

— Какой ключ?

— От ящика с биноклями. Найдись этот ключ вовремя — корабль мог бы и не утонуть. Надо будет спросить у Серафимы, во сколько оценивается запонка у них на выставке.

— Запонку я помню, — подтвердил Глеб. — Впечатляет. Знаешь, я думаю, что стоимость рукописей может быть выше просто потому, что рукописи старше других экспонатов.

— Или потому, что рукопись — это, скажем так для простоты, бумага, так что ее труднее всего найти в сохранности на дне моря. Рукопись, о которой идет речь, нашли на какой-то каравелле черт его знает какого века.

— Даже представить себе страшно, — пробормотал Глеб. — Лежит себе каравелла, как в колыбельке, на дне моря, а на ней — сокровища несметные. И думает каравелла, что она в полной безопасности, ибо сюда нет доступа самому страшному хищнику всех времен и народов — человеку.

— Но нет ей покоя и в колыбельке, — подхватил Пьер. Он видел, что друг дурачится, но как-то почти серьезно.

— Скажи, а ты уверен, что деньги он из России переводил? — спросил снова Глеб.

— Как же я могу быть уверен, я ведь вообще ничего не знаю. Следователю из полиции я про наследство не рассказал. Скажи, ведь наши власти ничего не могут сделать?

— А что они могут? — с недоумением спросил Глеб. — Грек оставил ему свои деньги по личным мотивам, и те мотивы, о которых ты мне только что поведал, при всей своей необычности, — точно такие же личные мотивы, как и всякие другие. Даже фальшивые справки — и те доставались при полном согласии наследодателя. Никто его не принуждал...

— Все абсолютно законно, — задумчиво процитировал Пьер фразу, которую все время повторял адвокат Мавродакис.

— Именно. Вот греки — те могут возмутиться, если узнают об этом, но я не вижу никаких шагов, которые они могли бы предпринять. Деньги уже ушли в другую страну и даже частично потрачены. К тому же точно такая же сумма вернулась обратно в Грецию, к одному из ее граждан.

— Никаких других наследников не было. И обвинить Цейского в том, что он выдал себя за другого человека, нельзя. Даже если доказать, что все документы фальшивые, что не так уж и трудно, все равно они были получены уже после того, как завещание было составлено. Это видно по датам, с них-то меня и залихорадило. Так что в мошенническом получении наследства его никак не обвинишь. Все, спасибо! Ты меня успокоил. На выставку поедешь со мной?

Глеб отказался. Липочка в этот вечер была дома, и он старался проводить с семьей как можно больше времени.

— К тому же мы там уже все посмотрели, — объяснил он.

— Э-э, нет, — возразил Пьер, поднимаясь с места. — Мы только экспонаты посмотрели. Там еще есть на что посмотреть, на этой самой выставке! Все там! Точно тебе говорю! Я почти уверен, что видел там и убийцу!

Но в этом Пьер ошибся. Убийцу он пока не видел.

Пьер весь вечер пытался выловить Хохолка, но тот впервые не отвечал на звонки, только уже около десяти часов вечера наконец отозвался.

— Иннокентий Петрович, — начал Пьер. — После сегодняшних событий я считаю практически несомненным, что оба убийства связаны между собой. Вы со мной согласны?

— Если вы имеете в виду убийство Цейского и того человека, который приходил на выставку и смотрел рукописи... палеографа этого.

— Именно так. Я должен вас проинформировать, как клиента нашего агентства, что намерен разбираться с пропавшей рукописью и убийством Михаила Званцева...

— А какая рукопись пропала?

Пьер запнулся. Действительно, все рукописи на месте... удивительно только, что не всегда на своем месте.

— Я неточно выразился, — признал он, кляня про себя зануду-историка. — Но вы, я полагаю, отлично меня поняли. Видите ли, мне кажется, я знаю, что хотел спросить Михаил Званцев в тот момент, когда Серафима увидела его около витрины с этой самой рукописью. Она упомянула, что он внимательно читал таблички, а поскольку он был специалист, то, вероятно, увидел, что текст на табличке и выставленная рукопись не соответствуют друг другу. Именно об этом он и хотел спросить, но, к сожалению, Ульяна Павловна поторопилась увести всех из зала.

— Почему? — спросил Хохолок. — Это подозрительно.

— Нет. Просто Ульяна Павловна и ее подруги не особенно ладят с Терезой Марковной и хотели... как бы это помягче выразиться... поскорее лишиться ее общества.

— Но ведь он мог вернуться к рукописи позже. Все-таки это выглядит очень подозрительно.

— Вы, конечно, правы, да и я не сомневаюсь: на выставке был и есть кто-то, кто намеренно сделал так, что Званцев забыл про рукопись и больше к ней не вернулся. Серафима рассказала мне, что Ульяна Павловна поскользнулась на скользком полу...

— Да-да, — впервые перебил его Хохолок. — Я знаю от Терезы Марковны.

— Серафима уверяет, что падение не могло быть подстроено, что никто Ульяну Павловну не толкал, а пол был очень скользкий. Она даже обращала на это внимание уборщиц, боясь, как бы не случилось чего-то подобного. Но мне трудно поверить в случайность, ведь именно после этого падения все отправились в противоположную сторону — к медпункту.

— Понятно.

— Я буду искать того, кто все это подстроил. По крайней мере, я хоть знаю, где искать, у меня есть круг подозреваемых. Я помню, что вы заплатили за расследование убийства Цейского, но я совершенно убежден: оба убийства совершил один и тот же человек.

Пьер умолчал о том, что полиция произвела экспертизу, так что факт этот практически доказан.

— Найдя убийцу Званцева, мы раскроем и убийство Цейского, — закончил он.

— Понятно. У меня возражений нет, да и вообще, вам виднее.

— Мне требуется ваша помощь. Что-то такое есть в этой рукописи... вы понимаете, что там написано?

— Я обязательно сегодня же снова заеду на выставку и ознакомлюсь с рукописью получше.

— Только, пожалуйста, как рядовой посетитель, — торопливо попросил Пьер. Он помнил просьбу Серафимы не рассказывать ее партнерше о том, что в музее побывал частный детектив. — Или знаете что? Я лучше попрошу Серафиму сделать для вас копию.

— Копию? Копию старинной рукописи? Вы шутите.

— Они там хранят что-то вроде копий, если я правильно понял.

— Не могут же они снимать копии с документов такой древности, вспышка может повредить им.

— Я не специалист, но точно знаю: какие-то копии есть. Может, это не обычный ксерокс... короче, я позвоню Серафиме и спрошу. И вообще, мне надо еще с ней побеседовать. И с Елизаветой тоже.

В тот же день Пьер позвонил Серафиме, чтобы назначить встречу.

— Не могли бы вы, Петр Кириллович... Пьер... приехать к Лизавете домой? — спросила Серафима. Пьер слышал, как она шла куда-то — постукивали каблучки. Видимо, вышла вместе с телефоном куда-то на лестницу. — Видите ли, здесь не совсем удобно.

— Почему? — удивился Пьер. — Я могу опять приехать вечером.

— Ну... не совсем удобно, — повторила она.

— Хорошо, если вы уверены, что я могу появиться в доме у Елизаветы...

— Александровны.

—...у Елизаветы Александровны, куда меня никто не приглашал, и если вы настаиваете, диктуйте адрес.

Она быстро и с явным облегчением продиктовала адрес.

— Гоша будет рад вас видеть.

— Какой Гоша? Ах, Генри! Да, конечно.

Пьер пообещал быть к семи и распрощался. Положив трубку, он еще несколько минут сидел, хмурясь на настольную лампу. В первый раз у него остался неприятный осадок от разговора с Серафимой: приглашая его не на выставку, а домой к подруге, та явно преследовала какую-то цель.

В конце концов Пьер решил, что цель, возможно, и имеет место быть, но это вовсе не значит, что цель эта преступная. Или даже какая-нибудь неблаговидная. Не хотелось бы — Серафима была ему весьма симпатична, и он выбрал ее в качестве особы, которой можно доверять и помощь которой можно активно использовать при расследовании.

Сыщик даже успел заехать домой повидать жену и сыновей, поскольку жила Лизавета недалеко. Ровно в семь он позвонил в ее дверь. Открыл ему Гоша — один глаз перевязан наискосок, в руках большая сабля.

— Здравствуйте! — обрадовался он. — Я очень рад вас видеть!

— Взаимно, — искренне ответил Пьер, пожимая ему руку. — Выглядите роскошно.

— Могу ли я засвидетельствовать почтение вашей жене? — с пиратской вежливостью спросил Гоша, словно не видя, что Пьер вошел один.

— Она дома. Видите ли, я пришел по делу.

В прихожей появились Серафима и Лизавета.

— Прошу вас, пожалуйста! — тоже пожимая руку Пьера, пригласила Лизавета. — Вы не против, если мы поговорим в кухне, да я хотела бы угостить вас ужином, вы же с работы.

— Цыпленок по-пиратски! — вставил Гоша.

— Спасибо, Елизавета Александровна, я успел заехать домой. Но вот чаю выпью с удовольствием.

Войдя в кухню, Пьер сразу же увидел очень большую клетку, в которой сидел огромный яркий попугай. Он косился на всех черным матовым глазом, кругленьким и хитреньким.

— Пернатый! — представил его Гоша.

— Пиастры! — подтвердил попугай.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Лизавета. — Вот сюда. А это наш Фантомас. — И она осторожно опустила на колени Пьера большого дымчатого кота.

Кот уставился на гостя странным, пронзительным, почти человеческим взглядом. Через секунду он громко, как-то очень выразительно замурлыкал и подставил Пьеру пуховую мягкую шейку.

— Какой замечательный кот! — сказал Пьер, поглаживая шейку. От него не укрылось, что Лизавета с Серафимой обменялись значительным взглядом. Любопытно было бы узнать, что означает этот взгляд.

— Фантомас — кот замечательный, — с какой-то особенно душевной улыбкой подтвердила Серафима. — В том смысле, что он все замечает.

Гоша все-таки поставил тарелку для гостя и горячо заметил, что, даже если Петр Кириллович уж? поужинал, он все равно может хотя бы попробовать цыпленка по-пиратски, которого он, Гоша, самолично приготовил.

— Спасибо, Генри, — сказал Пьер. — Конечно, я не могу не попробовать такую редкость. И, пожалуйста, зовите меня Пьером, — добавил он, обращаясь ко всем сразу.

Гоша расцвел.

— Отлично, Пьер! Вы вот зовете меня именно так, как мне нравится, так что я готов оказать такую же любезность вам! Сейчас самое время что-нибудь выпить!

— Конечно, — поддержала его жена и поставила на стол запотевшую бутылку очень хорошей лимонной водки.

— Я за рулем, — отказался Пьер.

— Я тоже, но немножко можно, — возразила Серафима.

Пьер отметил про себя, что у обеих женщин как-то резко улучшилось настроение, и они принялись наперебой за ним ухаживать. Цыпленок оказался превосходным, Пьер съел приличный кусок, хотя и в самом деле не был голоден, и искренне нахваливал кушанье.

— Чтобы сбивали мы засовы лишь с полных злата сундуков! — провозгласил Гоша тост, поднимая рюмку.

— За тех, кто в море! — подхватил с улыбкой Пьер.

— Пиастры! Пиастры! — радовался Пернатый.

— Боже мой, неужели меня так развезло с одной рюмки? — спросил Пьер, с изумлением наблюдая, как кухню неторопливо пересекает маленький ежик.

— Это Ежка, — рассмеялась Лизавета. — Знакомьтесь.

— Фантомас, Пернатый, Ежка, — загибал Пьер пальцы. — Может быть, вы меня предупредите, кто тут еще есть, чтоб я не пугался.

— Тут больше никого, — сообщила Серафима. — А вот если вы приедете к нам — ко мне и Ляличу, — то я вас познакомлю с одной важной особой по имени Маша-Маня-Матрешка-Маруся-Марусик-Маняша-Манечка.

— Кошка, — сразу же понял Пьер. — У меня — Медуза. Зовут не так шикарно, но она тоже хорошая.

— А у Ульяны — Череп, — вставил Гоша.

— Господи!

— Это черепаха. Очень симпатичная.

Пьер снова погладил кота Фантомаса. Переходить к делу не хотелось, так и сидел бы здесь, как среди старых друзей. Но работа есть работа.

— Я хотел бы, — сказал он, — чтобы вы подробно рассказали мне о том дне, когда увидели в первый раз убитого Званцева.

— В первый и последний, — грустно вставила Лизавета.

— Да, конечно.

Пьер был уверен, что убийца окопался где-то на выставке, но ему не хотелось говорить им об этом. Во-первых, пугать женщин не по-джентльменски; во-вторых, зародившиеся у него конкретные подозрения затрагивали их напрямую; в-третьих, это могло помешать беседе. Было бы очень жалко, потому что он буквально физически ощущал, что их напряжение по неведомой причине прошло и они обе ему полностью открыты.

— Вы хотите, чтобы мы рассказывали с того момента, как пришли на выставку, или раньше? — поинтересовалась Лизавета.

— С утра.

Молодые женщины переглянулись. Они явно не колебались, просто уступали друг другу право начать.

В конце концов Лизавета первая подробно рассказала все, что помнила о том дне. В основном это сводилось к попыткам удерживать Гошу от необдуманных поступков и Пьеру ничего не дало. Серафима, в свою очередь, спокойно и мило поведала, как ходила в парикмахерскую, а потом отправилась на выставку. Обе все время упоминали о том, что тряслись перед встречей с Терезой, как в былые времена, когда приходилось сдавать ей экзамены.

Наконец дошло до событий на выставке. Пьер с глубоким вниманием выслушал рассказ Серафимы о разговоре с Евгенией Юрьевной насчет скользкого пола.

— А Ульяна Павловна знала об этом? — спросил Пьер.

— Да, конечно. Я сразу же ей сказала.

— И она опять вас не поддержала?

— Почему не поддержала и почему опять? — удивилась Серафима. — Ульяна всегда меня поддерживает, и Лизку тоже. Но мы просто ничего не могли поделать с этим. Ну, а потом они пришли с Терезой... я про это вам уже рассказывала.

— Прошу вас, еще разок.

Серафима снова рассказала о явлении Званцева на выставку, о его остановке перед рукописью, об изменившемся выражении его лица.

— А вы все это видели? — спросил Пьер у Лизаветы.

— Да, но я не обратила бы внимания, если бы не Сима. Видите ли, она его видела, так сказать, спереди, а я — только затылок. Так что насчет выражения лица ничего не могу вам сказать.

— А вы, Генри?

Гоша покачал головой.

— Он вообще ничего не видит, кроме своих бригантин, — вставила Лизавета с досадой. — Не обращайте внимания, это ничего не значит.

— Дальше, прошу вас.

Последовал рассказ о том, как ходили по выставке члены комиссии, как Тереза беседовала по-немецки с одним из владельцев экспонатов, как Ульяна не удержалась в своих модных туфельках на скользком полу и упала. Не только Лизавета и Сима, но даже Гоша категорически утверждал, что подстроить это падение было невозможно.

— Вы Ульяну видели? — спросил Гоша. — Не видели? Ну, тогда вам, может, и трудно поверить. Она как-то так себя ведет... короче, никому бы и в голову не пришло взять ее под руку или что-нибудь в этом роде. Она шла одна, сама по себе, а я шел за ней и точно вам говорю: никто ее не толкал и вообще не трогал. Она действительно сама упала, совершенно случайно. Пол был как каток.

— Но больше-то никто не падал! Вы вот не упали.

— Я шпилек не ношу, — заметил Гоша.

— Насколько я помню, вы потом пошли за Ульяной Павловной к медпункту.

— Да. Трое мужчин, которые с Терезой пришли — ну, Званцев этот и двое других, — еще ходили по залу, я видела, как они ятаган рассматривали и обсуждали его, — сказала Серафима.

— Они все время были на ваших глазах? Все трое?

— Да, — хором ответили Серафима и Гоша. Лизавета тоже кивнула и пояснила:

— Никто не мог отойти незаметно. Мы все время были друг у друга на глазах до того момента, как они ушли.

— Так, вот это интересно, подробно расскажите мне, как они уходили.

— Я видела, как эти трое мужчин спустились к гардеробу, даже немного проводила их, потому что Гоша ушел вниз и мне хотелось посмотреть, чем он там занят. Тереза оставалась с Серафимой, она потом еще анкеты проверяла.

— Мужчины ушли все вместе? И никто за ними не пошел?

Последнему вопросу Пьер придавал особенную важность. Ведь если он правильно понимает ситуацию, убийство было совершено внезапно, спонтанно. В чем бы ни был секрет пресловутой рукописи, погибший Званцев разгадал его или мог разгадать, и убийца вынужден был действовать быстро. Но ведь Званцев впервые пришел на выставку, никто его там не знал, так что тот, кто замыслил черное дело, должен был последовать за ним, грубо говоря, выследить его. Однако все, кто попал в поле зрения Пьера, оставались в музее и находились постоянно на глазах друг у друга.

— Они ушли все вместе, и никто за ними не пошел, — ответил Гоша. — Я сам видел, я был внизу, когда они одевались. Я еще хотел спросить у них, как там Ульяна себя чувствует, но передумал, неудобно как-то, да к тому же я увидел, что Лизка идет. Она-то лучше знает.

— Так, а Ульяна Павловна?

— Она была со мной, — вмешалась Серафима. — Я выставила Терезу и сразу же пошла искать ее, я ведь тоже беспокоилась. Она с охранниками беседовала и попросила меня найти договор с бельгийцами.

— С какими бельгийцами?

— На выставке есть экспонаты, которые находятся в собственности граждан Бельгии. С каждым обязательно заключаем особый договор касательно условий хранения экспонатов, сроков, страховки и так далее. Ведь экспонаты в большинстве своем очень ценные.

— А зачем Ульяне Павловне понадобился этот договор?

— Не знаю, я сама удивилась, но Ульке виднее. С этими, которые выставляют свои экспонаты, она больше работала, чем я.

— Ульяна Павловна говорит на каком-то иностранном языке?

— На английском. У нее же сердечный друг американец.

— А вы?

— Мы тоже. Мы вместе учились в институте, и английский у нас давали очень даже хорошо.

— Не могли бы вы назвать мне всех, кто был в этот день в здании? Ведь выставка еще не открылась, верно?

Запинаясь, обе женщины совместными усилиями перечислили всех: они сами, Лялич с тремя парнями-охранниками, Гоша, Евгения Юрьевна, Берта, уборщицы.

— А кто присутствовал в зале рукописей, когда Званцев остановился перед витриной?

— Только Тереза, ее спутники, Ульяна, Лизавета, Гоша и я, — твердо ответила Серафима. — Все остальные были в других помещениях.

Пьер молчал. Эти лица вне подозрений, они все время находились на глазах друг у друга, и никто из них не мог последовать за Званцевым, когда тот покинул помещение выставки. Если только...

— Сейчас самое время что-нибудь выпить! — заметил Гоша, глядя на вытянувшееся лицо гостя.

— Да вы же и эту до конца не выпили, — возразил Пьер, глядя на почти полную рюмку.

— Неважно, — заявила хозяйка дома и налила Пьеру еще водки.

Гоша поднял свою рюмку.

— Чтоб побогаче бригантины ходили в море мимо нас! — выдал он новый тост.

— За тех, кто в море, — повторил Пьер. Ничего другого в голову не приходило. — Откуда вы все это берете?

— Интернет, — кратко ответил Гоша.

— Вы думаете, его выследили? — спросила с интересом Лизавета.

Пьер с некоторым удивлением поднял на нее глаза.

— Я в этом уверен.

— Тогда, может быть.... То есть я никого не могу обвинять, я просто... ну... вот эти двое, что были с ним. Они же ушли все вместе!

Пьер покачал головой. Он уже знал, что спутников Званцева проверила полиция. Выяснилось, что сам Званцев заявил им, что хочет пройтись пешочком, а его спутники поймали такси и вместе отправились на какое-то скучное мероприятие. К счастью, это было именно такси, а не частник, так что таксиста найти было несложно, и он все подтвердил. Он посадил этих двоих мужчин в машину и отвез их в Выхино — довольно далеко от центра. Нет, никого третьего он с ними не видел. Были пробки, дорога заняла около часа. Никаких шансов выследить Званцева у его пассажиров не было.

Потом оперативники нашли обоих и побеседовали с ними, но больше для очистки совести. Как они и ожидали, ничего интересного узнать не удалось. Оба видели Званцева в первый раз, случайно оказавшись с ним в одной комиссии, едва перекинулись с ним парой слов, все только по делу, и понятия не имели, куда он направился. К тому же они толком и не видели рукописи и никак не вписывались в его концепцию о связи рукописи с убийством. Так что их можно было исключить. Пьер даже не поинтересовался, как их зовут.

Он гладил Фантомаса и думал. Из дальнейшего рассказа Серафимы, Лизаветы и Гоши стало ясно, что все интересующие его лица начали расходиться буквально через час после описанных событий. А убили Званцева почти через три часа, может быть, чуть раньше, но никак не позже, это врач утверждал категорически.

Ну хорошо, оставим пока покойного Званцева и перейдем к покойному Цейскому.

— Скажите, а чем вы занимались на следующий день? — спросил он.

— Открытие было, — напомнила Лизавета.

— Да, я помню. А вечером?

— Мы же узнали, что его убили, полиция была. Мы торчали там до девяти вечера!

Это Пьеру мало помогало — Цейский был убит между половиной двенадцатого и двенадцатью.

— И куда вы направились?

— Лялич был сильно обеспокоен всеми этими событиями и решил ночевать на выставке вместе с тремя дежурными охранниками. Гоша поехал домой, потому что надо было кормить наш зоопарк, а мы с Симой поехали к Ульяне. Хотелось поговорить.

— А где она живет?

— Под Мытищами где-то, я точно не знаю, она всегда нас на машине возит сама, так что мы и не заморачиваемся.

Дом Цейского, где его убили, находился в направлении Го-лицыно. Почти что в противоположном направлении от Москвы.

— По дороге заехали ко мне, — сказала Серафима. — Маню покормить надо было. Я поднялась в квартиру буквально на десять минут.

— Даже меньше, — возразила Лизка. — Тебя не было минут пять, не больше.

— И вы поехали все вместе? На одной машине?

— Конечно. У Ульки чудесный дом, она его практически сама придумала и построила, но мы, увы, редко там бываем. Вот, видите, какой дом красивый, — и Лизавета указала на фотографию в толстой деревянной рамке на подоконнике. Три подруги стояли, обнявшись и улыбаясь, на фоне красивых деревянных дверей. Пьер бросил на фото любопытный взгляд — он еще не видел Ульяны, и ему было интересно посмотреть на суровую леди, которую даже подруги явно немножко побаиваются.

Послышался шорох, и Пьер повернулся на звук. Попугай придвинулся ближе к нему и терся о решетку своей клетки. Пьер погладил доступный ему фрагмент головки, покрытой переливчатыми сине-зелеными перьями, и спросил у птицы:

— Ну, а ты как думаешь? Зачем все это устроили? С какой целью подменили рукопись?

— Пиастры, — предположил Пернатый.

— Это идея, — признал Пьер. — Хотя и не самая оригинальная.

Он опять погладил кота и ласково потрепал его за уши. Визит в этот дом оказался совершенно напрасным, если не считать приятного знакомства с Пернатым, Ежкой и Фантомасом. В голове у маленького детектива роились вопросы, возникали один за другим, но их надо было хорошенько обмозговать, а потом уже задавать. И вообще — настала пора подумать, он знал этот момент в расследовании. Надо просто уйти от всех, сесть и хорошенько поразмыслить.

Сейчас ему ясно только одно: виновата одна из трех молодых женщин. Взять рукописи из запасника могли действительно только они, точнее, Ульяна или Серафима. Когда открывали запасник, он внимательнейшим образом наблюдал за процедурой — не без задней мысли. Елизавету тоже рановато скидывать со счетов, но только из добросовестности. Пьер уже практически не сомневался, что виновна в случившемся была Ульяна Павловна — по крайней мере одна улика против нее была бесспорной. И ему было страшно интересно, каким образом, а главное — зачем она все это провернула.

В этой истории его еще много что интересует. Интересно узнать, что скажет завтра о содержании рукописи Хохолок. Интересно, как можно было подменить рукопись, а главное — зачем? Ведь если, по его теории, виноват кто-то из организаторов выставки, им совершенно ни к чему было брать рукопись, особенно если учесть, что потом ее положили обратно. И много еще всего. Было бы, например, любопытно узнать, откуда на пиратских кораблях куры. Или это в кабачках в те времена готовили цыпленка по-пиратски, а не на кораблях?

Он задумался об этих курах, рука его остановилась, и Фантомас тут же поднял голову, недовольно заворчал, словно напоминая Пьеру о его обязанностях.

— Он далеко не всякому позволяет гладить себя, — с каким-то удовольствием констатировала Лизавета.

— Скажите, — обратился Пьер к Гоше, — а откуда у пиратов куры?

— Вот этого не знаю. У них чаще вороны бывали, а не куры.

— Вороны? Почему вороны? Их что... ели?

— Нет, конечно. Что-то вроде живого компаса. Держали ворона на корабле, а если теряли путь, то выпускали и потом плыли в направлении его полета, пока не увидят береговую линию. А куры... может быть, Добычу брали, не могу сказать точно.

— Петр Кириллович, — тихо произнесла Серафима, — то есть Пьер! Вы не забывайте, пожалуйста, что я вам говорила. Ну, насчет рукописи. Вы вот считаете доказанным, что ее подменили, и я вас могу понять. Но разве не важно понять, как именно ее подменили? Я точно знаю: сделать это было невозможно. Совершенно невозможно. Витрина заперта, открыть ее могли только мы с Ульяной... посторонних в залах не было. Ведь рукопись могли подменить только в один промежуток времени: между тем моментом, когда перед ней остановились Тереза и иже с ней, — и открытием выставки на следующий день.

— Чудес не бывает, Серафима, — тихо сказал Пьер. — Я всегда об этом жалел. И вы все ошибаетесь по крайней мере в одном пункте. На выставке был один человек, который все-таки мог подстроить падение Ульяны Павловны как раз в нужный момент и в нужном месте. Это сама Ульяна Павловна.

— Что вы хотите сказать? — вскрикнула Лизавета каким-то странным, тоненьким голосом. — Вы же не можете думать, что Улечка нарочно...

Маленький сыщик взял свою пустую рюмку, налил туда минеральной воды из пластиковой бутылки и в третий раз произнес:

— За тех, кто в море!

— Пиастры! — подхватил Пернатый. — Пиастры!

— Он имел в виду, — попыталась я заверить Лизку, — что во всем разберется.

— Нет.

Гоша растерянно молчал. Я видела, что ему хочется утешить жену, но он не знает, как это сделать, потому что совершенно согласен с ней. Да я и сама прекрасно понимала, что Пьер не то хотел сказать.

— Фантомас, — напомнил Гоша вполголоса.

— Да, конечно, — несколько ожила Лизка. — Фантомас.

— Была бы здесь Ульяна, она бы обязательно сказала так: давайте все озвучим без всяких околичностей и постараемся понять, что к чему, — решительно начала я. — Но, поскольку ее здесь нет, придется мне. Итак, ты считаешь, что Петр Кириллович подозревает кого-то из нас? Меня или Ульяну?

— Или меня, — вежливо откликнулась Лизавета.

— Эй, эй, а как же я? — обиделся Гоша, словно его обделили. — Я чем хуже?

— У вас не было ключей от витрины с рукописью.

— Ты прекрасно понимаешь, Симочка, что это ерунда. Если бы мне пришла в голову бредовая мысль подменить эту рукопись, я бы сумел достать ключи, я ж все время с вами. Да и черт с ней, с рукописью! Он нас в убийстве подозревает.

— А вот это на здоровье. Сколько угодно. Мы все ушли с выставки уже после того, как отбыл этот несчастный Званцев, и никак не могли его догнать и вообще найти. Там еще кого-то убили, на следующий вечер, но это и вовсе невозможно: мы все вместе были сначала на выставке, а потом у Ульяны. И точка. Факты — упрямая вещь.

— Алиби, — согласился Гоша.

Я хотела сказать, что это я пригласила частного детектива, так что мне и отдуваться, но вдруг поняла, что ничуть об этом не жалею. Все равно мне не знать покоя, пока я не пойму, что произошло с рукописью. Что бы теперь ни случилось — пройдем через все. Судя по выражению Лизаветиного лица, она думала о том же. Лизка вообще гораздо тверже, чем кажется.

— Пускай ищет, — сказала она, оправдывая мои ожидания. — Мы-то ведь знаем, что он ничего не найдет. Кстати, есть еще один выход.

— Какой? — заинтересовался Гоша.

— Можем попробовать сами определить, кто брал рукопись. Сыграть в детективов. Может, пираты твои?

— Каким же образом?

— Да, — вмешалась я. — Я только об этом и думаю. Ну, предположим, кто-то из нас подменил рукопись. Но каким образом? Сигнализация-то бдит.

— Ульяна могла это сделать.

— Да зачем ей это? Ну, Пьера этого можно простить, он Уль-янку не знает, кажется, даже ни разу не видел ее. Но мы-то с ней очень хорошо знакомы! Можешь ты себе представить, чтобы она стала подменять рукопись?

— Требуется живое воображение, — согласилась Лизавета.

— И зачем ей это нужно? Хотела ее продать? Тогда почему не продала? Почему вернула обратно? А предполагать, что хотела посмотреть на нее, тоже глупо, она и так могла посмотреть. Да в файлах копия хранится!

— А чего там смотреть? — спросила Лизка. — Ты же говорила, это какой-то список.

— К тому же неполный. Какие-то химические элементы, Петр Кириллович собирался уточнить. Придет этот самый Хохолок.

— Хохолок? — удивился Гоша. — Какой хохолок?

— Это фамилия, так зовут его клиента. Он нанял Петра Кирилловича, чтобы тот расследовал второе убийство, там еще кого-то убили, и ясно, что это сделал один человек. Так вот, Хохолок этот и второй убитый занимались затонувшими кораблями, так что он разбирается в древних рукописях. Обещал завтра прийти на выставку; я похожу там с ним потихонечку, чтобы Улька нас не застукала.

— А не пора ли Уле рассказать? — задумчиво спросила Лизка. — Раз уж этот сыщик додумался до того, что она нарочно упала... хотя на этом полу любой мог поскользнуться.

Я молчала. Однако никто другой не поскользнулся! Если у Петра Кирилловича и в самом деле имеются какие-то нелепые подозрения, то, пожалуй, действительно следует предупредить Ульяну. Она должна быть готова к вопросам, которые ей могут задать, и вообще ко всему должна быть готова.

На следующее утро я первым делом загнала сопротивлявшуюся Ульянку в кабинет и заперла дверь.

— Послушай, у меня дел полно, — сердилась она. — Я жду звонка из агентства недвижимости насчет того варианта, да и вообще!

— Улечка, погоди...

И я рассказала ей все. Она слушала со своей обычной невозмутимостью, но я видела, что рассказ мой ее прямо-таки потряс.

— И Фантомас, — поспешила я добавить, — сразу же одобрил его. Ни секунды не колебался.

Вместо того чтобы успокоить Ульяну, это явно встревожило ее еще сильнее. Она не произнесла до сих пор ни одного слова, но я знала, что она никогда никого не упрекает и не препирается постфактум. Что сделано — то сделано, это была ее любимая присказка.

— Уленька, — взмолилась я. — Не молчи ты, ради бога! Мы с Лизкой так беспокоились... и мы знали, что ты этого не одобришь, поэтому и не стали тебе ничего говорить.

— А где вы взяли его, этого сыщика? — спросила Улька. Это были ее первые слова.

— Сам пришел. Пришел посмотреть выставку, с женой и с друзьями, и мы случайно разговорились. И поскольку он расследует сейчас смежное дело...

— Смежное дело? Какое смежное дело?

— Да понимаешь, у него клиент... тоже занимается затонувшими кораблями. И у этого клиента убили партнера, и Петр Кириллович теперь разыскивает убийцу.

Ульяна ничего не ответила, только побледнела еще сильнее. Мне не нравилось, как она выглядит. Мы с Лизкой знали, что грозы не миновать, но такой реакции все-таки не ожидали.

— Видишь ли, мне пришлось сказать, что ключи только у тебя и у меня. Но ты же понимаешь, Улечка: мы все равно не могли подменить эту рукопись, а если бы и могли, нам это просто не нужно, потому что ее вернули обратно, а посмотреть на нее мы можем в любой момент и так. Без этих сложностей. Я сказала ему, что сама я не подменяла ее, а за тебя ручаюсь.

— Боже мой, Сима, как же мне теперь нас отмазывать?

Я обрадовалась — кризис миновал.

— Нас не надо отмазывать. Мы же знаем, что ни в чем не виноваты, а Пьер этот — он просит его Пьером называть, потому что он Петр Безухов, — очень разумный. Он хочет найти виновного, а не обвинить невиновных, его Фантомас одобрил. И Гошу он Генри называет.

Сама не знаю, зачем я это добавила, Ульку этим не проймешь.

— У Гоши ума-то еще меньше, чем у вас с Лизаветой, — с досадой сказала она. — Ну что вы лезете, куда вас не просят? Рукопись на месте? На месте! Мало ли что там Тереза сказала, может, ей это приснилось.

— Нет. — И я рассказала об эксперименте, проведенном Пьером. Ульяна слушала меня, широко раскрыв глаза. Видимо, она все-таки не ожидала, что дело зашло так далеко.

Зазвонил Ульянкин мобильный. Она посмотрела на дисплей и сунула трубочку в стол.

— Ты не будешь отвечать?

— Нет, это из агентства.

— Так ты же ждала их звонка.

— Только чтобы сказать, что этот вариант нас не интересует. Успеется.

— Не интересует?

— Нет. Я передумала. Ты была права, Сима. Рановато нам покупать собственную недвижимость, в долги влезать по ипотеке. Я просчитала все опять и решила не рисковать. Что ты собираешься делать дальше?

— Сегодня придет клиент Петра Кирилловича, его фамилия Хохолок. Смешная фамилия, а? — Не дождавшись ответа, я продолжала: — Он посмотрит рукопись и скажет, что там написано, он в них разбирается.

— И когда мы узнаем, что там написано, в два счета определим виновного, — как-то злобно сказала Улька.

— Вот этого не скажу, но Петр Кириллович профессиональный детектив, и если считает, что так нужно, — ему видней. Сумел же он определить насчет рукописи... я потом удивлялась, что мне это не пришло в голову.

— Что не пришло в голову?

— Да спросить у Терезы, как выглядела та, другая рукопись.

— Никому из нас, — веско сказала Ульяна, — никогда не приходило в голову что-либо спрашивать у Терезы.

Это было совершенно справедливо.

— Я вас познакомлю, — робко сказала я.

— Не собираюсь с ним знакомиться, — отрезала Ульяна. — Разве что это будет необходимо, чтобы вас, двух дурочек, из неприятностей вытаскивать. Все, Серафима! У меня дел по горло, а ты иди встречай этого самого Пьера и разбирайся со своей рукописью, если тебе больше нечем заняться.

Парфянская стрела попала в цель. Я совсем забросила работу из-за всех этих событий, а дел навалилось море. Один финансовый учет чего стоил, опять же анкетирование началось.

Хохолок должен был прийти как обычный посетитель, примерно в три часа. Оставшееся время, то есть почти весь день, я прилежно трудилась. Собрала все анкеты и с радостью убедилась, что люди заполняют их охотно и не без удовольствия. Ввела данные в компьютер. Подбила итоги в кассе, они оказались более чем утешительными. Несколько раз прошлась по залам, чтобы удостовериться, что все в порядке, поговорила с Ляличем и ребятами из охраны, заглянула к Евгении Юрьевне и подписала какие-то ведомости.

Без четверти три я более или менее завершила ударные дневные труды, аккуратно убрала документы в сейф и снова прошла по залам. Настало время встретить гостя.

Я пошла вниз, к входным дверям, и, спускаясь по застеленной ковром лестнице к гардеробу, вдруг отчетливо поняла, что Улька что-то от нас скрывает.

— И это чистая правда, — рассказывал Глебу в тот же вечер за ужином маленький сыщик. — Я верю ей.

— Ну да, — отозвался Глеб с некоторым удивлением. — Я помню эту Серафиму. Очень милая и спокойная. Почему бы тебе ей не верить, что-то я никак не пойму, в чем дело.

— Их вообще-то трое. Двоих ты видел — Серафима и Елизавета, жена этого самого пирата. А третью зовут Ульяна, она бизнес-партнерша Серафимы. И одна из них — мошенница. И даже, скорее всего, убийца.

— Да ладно, — опешил Глеб.

— Я в этом убежден. Одна из трех бизнес-леди провернула что-то такое, связанное с этой рукописью. Пока я не могу понять, что бы это могло быть... Ни один из вариантов, которые приходят мне в голову, не катит. Рукопись не стали бы красть, чтобы подсунуть подделку — ведь ее могли взять всего на несколько дней, не больше, а мой Хохолок говорит, что это работа долгая и кропотливая, да и не стоит ее делать в данном случае. Ее не могли взять «на посмотреть», потому что ее и так видно, вон как лихо Хохолок читал там и переводил. Не знаю, в чем тут дело, но в чем бы оно ни состояло, дело это серьезное. И провернула его одна из трех наших леди.

— Попалась, — пробормотал Глеб.

— Пока нет. Больше всего я грешу на госпожу Дунаеву, — тоскливо продолжал Пьер. — Дунаеву Ульяну Павловну. Она занимается каратэ, причем уже давно. Она просто физически могла прикончить обоих моих ныне покойников. Две другие — маловероятно. Ее странное падение возле сундука как раз в тот момент, когда возле рукописи совершались некие таинственные события, тоже выглядит подозрительно. К тому же мне гораздо легче подозревать именно ее, потому как я ее не знаю, только фотографию видел. А милейшая Серафима и Елизавета Александровна со своим Гошей-Генри мне по сердцу. И зоопарк их домашний мне тоже по сердцу. Никакого желания нет их в убийстве подозревать. И даже в мошенничестве.

Глеб не стал ни ахать, ни охать, только сочувственно посмотрел на приятеля.

— Не было ли в этой рукописи чего про пиратов? — спросил он задумчиво.

— Я уже думал. Ненормальный Гоша или его супруга Елизавета Андреевна, из любви к нему, теоретически могли попытаться завладеть рукописью, как-то связанной с пиратством. Но, во-первых, там ничего про пиратов не сказано. Во-вторых, рукописью не завладели, а ради того, чтобы подержать ее в руках, вряд ли стоило проделывать столь сложные фортели. Зато на выставке есть вещи, напрямую связанные с пиратством. Они остались в полной неприкосновенности.

— И что ты думаешь теперь делать?

— Думать. Мне кажется, у меня уже достаточно фактов, чтобы просто хорошенько подумать. И первая моя задача — алиби.

— Ты хочешь обеспечить им всем алиби?

— Ничуть не бывало! Уже обеспечили без меня. У всех троих есть алиби — в первом случае, с выставкой, оно подтверждается множеством разных людей, а во втором случае, с убийством Цейского, они подтверждают алиби друг друга.

Пьер остановился. Это было не совсем так. Ведь три подружки уезжали с выставки втроем на одной машине на глазах у многих, например, на глазах Лялича и Гоши. Так что алиби вполне подтверждено, и не только ими. И если одна из них потом отделилась от подруг и отправилась убивать Цейского, то приходится предположить, что они были в сговоре. В это он не верил.

— Так почему же ты тогда говоришь, что первая твоя задача — это алиби?

— Потому что я должен найти в нем прокол. Пусть небольшой, но он обязательно есть. Я убежден — у одной из троих алиби дутое.

— Учитывая, что они находились вместе, это звучит довольно странно.

— Да знаю я. Странно и выглядит невозможным. Тут вообще сплошные чудеса.

— Рукопись взяли, несмотря на сигнализацию... — начал Глеб.

— Нет, это не в счет. То есть это может считаться чудом, если взял ее кто-то посторонний. Но я в это не верю. Увы, чудес не бывает. Рукопись взяла и потом положила на место одна из трех наших красавиц. И я думаю, что это сделала Ульяна. Ульяна Павловна Дунаева. Слишком много указывает на нее.

Зазвонил телефон, Пьер взял трубочку, посмотрел на экран.

— Серафима, — сообщил он, откладывая телефон в сторонку. — Не стану отвечать.

Они помолчали. Телефон еще немного поиграл «Лебединое озеро» и затих.

— Прячешься от нее? — заговорил наконец Глеб.

— А ты представь себе, что пригласил частного сыщика, и этот сыщик явно подозревает, что ты — убийца. Как ты будешь себя чувствовать?

— Н-да, — отозвался Глеб. — Тогда уж лучше быстрей.

— Что быстрей?

— Быстрей закончить все. Так или иначе.

— Мы закончим довольно скоро... собственно, мне просто надо разобраться с этим алиби. У кого-то из троих алиби подстроено...

— Так они же были все вместе, — напомнил Глеб. — Ты сам сказал.

— Да знаю я, знаю... Ладно, будем работать. Надо просто еще раз все хорошенько проверить, и я готов переговорить с Серафимой. Может, я действительно слишком увлекся.

Телефон снова зазвонил. Это опять была Серафима, и Пьер ответил.

— Петр Кириллович, — спросила она, — вы где?

— Я... — начал Пьер и вдруг замолчал.

— Алло! Алло! — закричала Серафима.

— Я вам перезвоню, — пробормотал Пьер и, нажав на кнопку, схватил Глеба за руку.

— Эй! Осторожно! — воскликнул тот. Пьер чуть не опрокинул тарелку и не вылил соус приятелю на брюки. — Что такое?

— Я знаю, что именно взяли из кармана убитого Званцева. Я знаю, каким образом Ульяна Дунаева отыскала его, хотя, когда он ушел с выставки, не последовала за ним.

— Или Серафима. Или Елизавета.

Пьер поспешно восстанавливал в памяти все, что ему рассказали на кухне за рюмкой водки и цыпленком по-пиратски.

— Нет, — сказал он. — Вот теперь точно: нет. Теперь я точно знаю, что виновна Ульяна. Это она взяла рукопись и, скорее всего, именно она убила обоих мужчин. Теперь я уже практически не сомневаюсь, и все, что мне нужно сделать, — это понять, как она умудрилась одновременно убивать их и находиться рядом со своими подругами. Я не верю, что Елизавета или Серафима специально выгораживают ее. Они ничего не знают.

— И что же взяли из кармана Званцева?

— Мобильный телефон.

— Мобильный телефон? Зачем это? Да и откуда мог у девушек на выставке оказаться его телефон? Или им дали номера телефонов этой комиссии?

— Это был не его телефон. Это был телефон Ульяны Дунаевой. Я в этом убежден.

— Ничего не понимаю.

— Я и сам поначалу не понял. Меня только что осенило. Вот смотри: я не так давно уехал с выставки, и Серафима, естественно, не может знать, где я. Что она делает? Она звонит мне на мой мобильный и интересуется, где я. То же самое сделала и Ульяна Дунаева, но набирала она свой собственный номер телефона.

— Все равно ничего не понимаю.

— Зато я понимаю все больше и больше, — сказал Пьер взволнованно. — Вот сейчас я... как это говорится... осенен блестящей догадкой, вот! И чем дальше пляшу от этой печки, от загадки этой, тем яснее мне становится ситуация! Ага! Скользкий пол, как я и думал...

— Какой пол? — спросил Глеб.

— Ульяне надо было не допустить, чтобы Званцев и остальные снова отправились в зал рукописей. И она быстренько сориентировалась, прямо на месте. Серафима только что сказала ей, что пол слишком скользкий, как бы, мол, Тереза не упала. Она тогда почти не обратила на это внимания, но сейчас ей пришло в голову единственное возможное решение. Она упала, сделав вид, что поскользнулась на блестящем полу, так что все были вынуждены потом пойти за ней в сторону медпункта. Ты помнишь географию выставки?

— Смутно.

— А я помню очень хорошо. Так вот: Ульяна Павловна остановилась около лесенки и сказала, что пойдет в медпункт за пластырем. Серафима еще удивилась — зачем ей понадобился пластырь? Крови нет, лицо не разбито. На самом деле она спустилась в гардероб и сунула свой мобильный телефон в карман плаща Званцева.

— Свой телефон? — воскликнул Глеб.

— Ну конечно. А потом она ему позвонила и сказала, что ее трубочка случайно попала в его плащ, попросила о встрече...

— Это ж додуматься надо, — пробормотал Глеб.

— Да, оперативно. Но, судя по всему, эта особа вообще отличается сообразительностью, очень ловко алиби организовала. По крайней мере, я пока не вижу в нем никаких щелей.

— Погоди, а откуда она могла знать, что это именно его плащ?

Пьер на секунду задумался.

— Да она просто видела его в этом плаще. Я отлично помню, как Серафима сказала, что ее попросили пойти в зал и проверить, чтобы там не было лишнего народу, а встречали комиссию Лизавета и Ульяна. Погоди-ка.

Он набрал номер Муслима и через несколько минут знал, что плащ погибшего Званцева был довольно необычного шоколадно-коричневого цвета. В карманах, помимо всего прочего, были большие перчатки, так что, надевая плащ, он вполне мог не заметить, что под перчатками находится что-то еще.

Следующий звонок был Серафиме. Пока Пьер разговаривал с ней, Глеб задумчиво доедал закуску. Ужинать он собирался дома, чтобы не огорчать Липочку, но и оставлять на тарелке тоже ничего не хотел.

— Опишите мне ваши мобильные телефоны, — без всяких предисловий потребовал Пьер.

— Мобильные телефоны? — слегка удивилась Серафима. — Мой и Лизкин?

— И Ульяны Павловны.

Серафима назвала модели, но это ничего не говорило Пьеру.

— Какого они размера, очень большие? — спросил он.

— Нет, у нас с Улькой совсем маленькие. У Лизки побольше, она говорит, что боится его потерять. Петр Кириллович, я хотела бы...

— Я вам перезвоню, — снова пообещал Пьер, дал отбой и опять набрал номер Муслима.

— Мне надо знать, откуда поступали звонки в интересующее нас время — я имею в виду первое убийство, убийство Званцева — на мобильный телефон Ульяны Павловны Лунаевой. Должны быть звонки с выставки. Если нет — с телефона-автомата. Можно будет тогда выяснить, с какого именно?

— Конечно.

— Дашь знать?

— Обязательно, если ты мне все объяснишь.

— Ну-у-у-у, — протянул Пьер. — Я ж тебе все-таки не начальник — звонить и давать подобные распоряжения, ничего при этом не объясняя. Я. вроде нашел убийцу-то. Дело за доказательствами, вот с этим пока хуже. Пока есть даже доказательства против, то есть пока алиби непробиваемое...

Он слышал, как Муслим на другом конце провода уже просит кого-то помочь со списком звонков.

— Петруха, — сказал Глеб, глядя на него во все глаза. — Я частенько слышу от тебя рассказы о твоем захватывающем ремесле, но впервые вижу тебя, так сказать, в действии. Ишь ты какой — не остановишь! Тут я тебе не помощник.

— Ремесло мое кажется тебе захватывающим потому, что я рассказываю только о самых интересных делах. А так — рутины полно. Что касается помощи... ты мне очень даже помощник, в этом деле еще как помог. С завещанием этим.

— При чем тут завещание?

— Хороший вопрос, — медленно сказал Пьер. — Действительно, при чем тут завещание?

Он и забыл, что все началось с завещания. Забыл, что никогда не расследует убийств. Забыл, что никто не просил его разбираться с рукописью, кроме Серафимы, которая клиенткой агентства «Эркюль» не являлась. Ему было интересно. Он просто перестанет себя уважать, если не расколет эту самую хитроумную Ульяну и не поймет, каким образом она умудрилась, оставаясь рядом с подругами, совершить два убийства и подменить рукопись. Или, говоря хронологически точнее, подменить рукопись и совершить два убийства!

Зазвонил телефон — Муслим.

— На мобильный телефон Дунаевой звонила Серафима. Серафима Пинчева. Еще поступил звонок из какого-то агентства недвижимости, я выясню, если нужно.

— Не нужно, — сказал Пьер.

Новый поворот событий его несколько озадачил, но он довольно быстро смекнул, что к чему, и снова набрал номер Серафимы.

— Скажите, пожалуйста, Сима, вы брали с собой свой мобильный телефон, когда ваших гостей провожали с выставки?

— Я не помню точно, — неуверенно ответила она. — Наверное, брала, я обычно с ним не расстаюсь.

— А если брали — вы звонили Ульяне Павловне?

— Нет. Петр Кириллыч...

— Я вам перезвоню, — пообещал в третий раз Пьер и снова отключился.

— Ты над ней издеваешься? — полюбопытствовал Глеб.

— Она позвонила на свой телефон с мобильного Серафимы, который та где-то оставила, наверное, на столе в их кабинете, — сообщил Пьер. — Отличный ход, между прочим! Даже если звонки проверят — а она, конечно, понимает, как легко это сделать, — никаких подозрений возникнуть не может. Они наверняка постоянно перезваниваются друг с другом, расхаживая по выставке, да и вообще часто друг другу звонят. Может быть, собиралась звонить из автомата, но тут увидела оставленный Серафимой телефончик и воспользовалась ситуацией. Очень умно.

— Не увлекайся, Петруха, погоди.

— Послушай, я уверен, что не ошибаюсь. Званцев остановился около рукописи и хотел что-то спросить, но, по словам Елизаветы Александровны и Серафимы, не успел. Они рассказали, что Ульяна поспешно увела его, потому что ей не терпелось избавиться от Терезы. Я уверен, что ей и в самом деле не терпелось избавиться от Терезы, но увела его она все-таки по другой причине. Она не хотела, чтобы на рукописи акцентировали внимание и чтобы он задал свой вопрос вслух. Ведь дураку же ясно, что он хотел спросить. Он хотел спросить, почему на табличке написано одно, а в рукописи — совсем другое. Скорее всего, он не предполагал ничего плохого, может быть, подумал, что просто таблички перепутали. Но она сильно испугалась, потому что дело, видимо, скверное. По некой причине, которую я непременно найду, ей нельзя было отпускать Званцева.

— А почему же он потом ничего не спросил? Ведь никто не мешал ему задать свой вопрос даже после того, как его — если ты не ошибаешься — хитростью увели из зала.

Пьер пожал плечами.

— Я же говорю, скорее всего, он не придал особого значения тому, что увидел, и просто забыл про это. Ульяна Лунаева упала, это всех отвлекло. Но потом мог вспомнить и, когда она встретилась с ним под тем предлогом, что хочет забрать свой мобильник, на свою беду заговорить об этом. Мы же не знаем, какой между ними состоялся разговор. Ты понимаешь, я чувствую, я просто чувствую, что иду по правильной дорожке! Этот мобильный телефон все поставил на место!

— Придержи коней, Петруха, никто не доказал, что с мобильным телефоном ты правильно догадался... хотя догадка и в самом деле довольно ловкая.

— Ты понимаешь, это ведь все объясняет!

— А эта Ульяна красивая? — вдруг спросил Глеб.

— Не видел ее, только на фотографии. Судя по фотографии, да, красивая молодая женщина, стремительная вся такая, неулыбчивая.

— И что ж, она сунула телефон в карман этому...

— Званцеву.

— В карман Званцеву, потом позвонила на этот телефон, а когда он вдруг услышал из собственного кармана звон, удивился и ответил, попросила о встрече. Как-то объяснила, как телефон попал в его карман... может быть, сказала, что ее муж или знакомый был в таком же плаще, и она сунула телефон ему в карман.

— Может быть.

— Они договорились о встрече, потому что ей надо было забрать телефон. Она встретилась с ним и вот так просто его убила?

— Похоже на то. Видимо, у нее не было выбора, так сложилась ситуация. На свое горе, он что-то сказал про рукопись, что-то такое, что ее напугало. А она дама решительная и владеет каратэ.

Глеб слегка передернулся.

— Ну, а дальше?

— Дальше, наверное, домой пошла, — предположил Пьер. — Ее должно было беспокоить то обстоятельство, что покойного наверняка свяжут с выставкой; так или иначе, но, видно, выбора не было, как я уже и сказал. Как сообщить Серафиме — ума не приложу.

— Да погоди ты говорить Серафиме! Это что — доказательство?

— Нет, конечно. Но в том-то вся и суть, что я не смогу без Серафимы найти доказательства. Понимаешь? Дунаева как-то хитро все это подстроила, использовала какие-то моменты, которые известны только ей и подругам, ведь они достаточно близкие люди. Давно вместе. Это было сразу видно по тому, как держались друг с другом Серафима и Лизавета.

— Я все равно не понимаю, — не соглашался Глеб. — А дальше-то как? На другой день состоялось открытие, так? Ты в этот раз не так уж подробно рассказывал, я плохо знаю суть дела.

— Да, приходила полиция, беседовали со всеми, кто встретился на выставке со Званцевым. В том числе и с Ульяной, но, конечно, ничего подозрительного не заметили. Да и с чего бы? Настоящая рукопись уже висела на своем месте, а если б и не висела, все равно никто ничего бы не заметил. Как только их отпустили, они сели в машину Ульяны Павловны и поехали к ней. Она построила себе дом в районе Мытищ. И Цейского убили примерно в это время, а его дом в Голицыне...

Глеб тихонечко присвистнул. Он терпеть не мог свистунов и делал это крайней редко.

— Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, — прокомментировал он.

— Да, я знаю, это почти в противоположном направлении... Что-то тут не то, какая-то фишка. Как-то она умудрилась уехать и убить Цейского, и мне предстоит узнать, как именно, и объяснить это своему милейшему клиенту, Иннокентию Петровичу с экзотической фамилией Хохолок. Пропеллер!

— Какой пропеллер? — не понял Глеб.

— Да нет, это я так.

Похоже, Пьер устал от общения с Иннокентием Петровичем и подцепил манеру Викентия Алексеевича выкрикивать ни с того ни с сего первые пришедшие в голову слова. Эти Викентий с Иннокентием просто сведут его с ума!

— Перестань, Петька. Ей понадобилось бы не меньше двух часов, даже ночью, чтобы только проехать это расстояние, обратно вернуться — столько же, а еще на убийство время нужно.

— Не более минуты.

— Это на само убийство, даже я понимаю — шею свернуть можно достаточно быстро, но ведь надо войти в дом и что там еще... Не знаю. Я никогда не совершал убийств.

— Она могла уехать, когда подруги заснут, — сказал Пьер, отлично зная, что это ерунда.

— Слишком большой риск.

— И не только. Честно говоря, Серафима утверждает, что они приехали к Ульяне Павловне около одиннадцати часов вечера. Цейский умер между половиной двенадцатого и двенадцатью.

— Ну! Стало быть, ты все-таки ошибся. Попробуй сам добраться от Голицыне до Мытищ за десять минут — ничего у тебя не выйдет, разве что на вертолете.

Пьер молчал.

— Предположить, что с девушками ехала не Ульяна, а кто-то другой, тоже нельзя, они слишком хорошо знают друг друга. Так что, увы...

— Нет, — уперся маленький детектив. — Мне неловко корчить из себя Коломбо, но в данном случае я иду по его стопам.

— Это который из Лос-Анджелеса?

— Ну да. Вспомни его метод. Он всегда сразу же видел убийцу, у того всегда было отлично подготовленное алиби, и вся работа комиссара, по сути, сводилась к тому, чтобы это алиби разоблачить и вывести негодяя на чистую воду. Конечно, я работать, как он, не умею, очень уж он здорово со свидетелями общался.

— У тебя и плаща-то нет, — вставил Глеб.

— И плаща нет. Но все-таки я попытаюсь пойти по его стопам. Это она их обоих убила. И хотя я не знаю вообще ничего, в том числе мотива, я постараюсь это доказать.

Эта аналогия очень воодушевила Пьера, который от души восхищался Коломбо и его блестящими догадками, а пуще всего — методами следствия. Действительно: как и Коломбо, он убежден, что определил преступницу; как и у бравого комиссара, у него на руках с виду совершенно непробиваемое алиби, в котором нужно найти лазейку. Ну что ж, он попробует на сей раз подражать не Шерлоку Холмсу, а лейтенанту Коломбо, хотя, если посмотреть на дело беспристрастно, то можно увидеть, что разница не такая уж и большая. Оба сыщика внимательнейшим образом выслушивали свидетельские показания, смотрели в оба и замечали мелочи, а потом разгадывали тайну.

— Не забудь перезвонить Серафиме, — напомнил Глеб, когда они шли к гардеробу. — Она же ждет.

— Конечно, вот только с духом соберусь.

Приняв от Глеба номерок, гардеробщица подала им темносинюю полуспортивную курточку Пьера и элегантный бежевый плащ банкира. Маленький детектив, сунув свою курточку в руки Глебу, завладел плащом, напялил его на себя, почти в нем утонув, и, дурачась, стал перед зеркалом:

— Лейтенант Коломбо, полиция Лос-Анджелеса!

Но на самом деле ему совсем не хотелось веселиться.