С тех пор, как в угловой, самой просторной и светлой комнате их большой и старой, построенной еще покойным дедом Олесем хаты, давно, до Германской войны, поселился он – для Марины наступали тревожные, отравленные постоянным страхом дни и ночи. Страх, слепой, животный, разьедающий душу как соль разъедает снег, поселился не только в ней самой, в ее душе и сердце, но и во всех окружающих ее предметах. Она боялась темными ночами зажечь лампу, стоявшую на столе, боялась, кашлянуть, повернуться с боку на бок, чтобы не скрипнула старая, тоже еще дедовская березовая кровать, боялась не обронить во сне в пустоту светлицы какой- нибудь неосторожный звук. Страх как липкий осенний тенетник льнул к ее телу и заставлял страдать.

Марине в Ильин день, когда ночь длинна, и вода холодна исполнилось девятнадцать лет. Беспечальная юность, когда каждый день был светлым праздником уже проходила и наступала пора серьезного и вдумчивого взгляда на жизнь и осмысления всего происходящего вокруг. Марина знала, что она была очень красивой девушкой, что в школе, которую она окончила год назад, в ее классе в нее были влюблены все ее одноклассники. В нее был безумно влюблен и молодой учитель русского языка и литературы, только что окончивший нежинский пединститут. Марина уже формирующимся в ее душе женским чутьем угадывала эту любовь к ней учителя постоянно, и когда он краснел, спрашивая ее и робко опускал взгляд, не смея взглянуть ей в глаза, и когда смущался и терял слова если они нечаянно оставались вдвоем по пути в школу, он жил через дом от Марины на квартире у одиноких старичков. И действительно она была неотразимо привлекательной и красивой, как только что расцветшая майская роза. Высокая, стройная как молодая рябинка, с длинной ниже пояса косой палево-золотистых волос, с большими блестящими черными глазами и пушистыми, красиво изогнутыми ресницами она словно излучала вокруг себя сияние, словно и головка и все ее легкое, молодое и сильное тело было залито потоками утреннего солнечного света, а грудной бархатный голос хотелось слушать и слушать как дивную музыку.

Но серьезнее всех и сильнее всех любил Марину ее одноклассник и их сосед Коля Радченко. Все детство их прошло вместе. Они вместе или в школу и из школы, вместе ходили купаться и загорать на тихую и задумчивую речку Хорол, вместе вечерами учили уроки, а когда подросли и стали уже юношей и девушкой то частенько ходили в кино и на спектакли заезжих артистов. Коля после окончания школы поступил в военное училище в Харькове и перед самой войной в мае побывал в отпуске. Каким изумительно ярким и благоуханным был минувший май, как пышно и богато расцвела их мягкая южная природа, какими ясными и тихими были вечерние зорьки и изумрудно-зелеными, и росистыми утренние, и как самозабвенно заливались на них соловьи. Они, с Колей два раза сходили в кино и проплавали один раз всю короткую июньскую ночь на залитой лунным светом протоке на утлой и щелястой плоскодонке. Но сердце Марины все это время было холодным, немым и равнодушным и на все пылкие любовные порывы Коли, не отозвалось ни одним звуком. В середине июня, за неделю до начала войны она проводила Колю в Харьков. Прощаясь на вокзале у ступенек вагона, он хотел поцеловать ее на прощание, но она резко отдернула свои губы и поцелуй пришелся в мочку уха. Коля, правда, рассмеялся, но Марина видела, каким печальным и мрачным стало его лицо и смех тот был сквозь слезы. Проводила и тут же забыла. Не было в ее сердие ничего к этому низкорослому, узкоплечему и курносому парню. К тому же нем могла Марина забыть, как не любили его в школе за его заносчивость, высокомерие и предательство товарищей. Набедокурят ребята что-нибудь и Коля обязательно, чтобы выгородить себя нашепчет директору, ребята наказаны, а он ходит, ухмыляется и хихикает.

А тут и война началась и все полетело в тар-тарары. А вскоре их тихий городок был захвачен фашистами и наступили страшные дни и ночи вражеской оккупации с бредущими по улицам бесконечными колоннами пленных красноармейцев, худых, изможденных, еле-еле передвигающих ноги по пухлой уличной пыли, с болтающимися на виселице в центре городка какими-то обезображенными и почерневшими парнями, девушками и седобородыми стариками, с темными жуткими ночами и хмурыми короткими днями. Марина замкнулась, ушла в себя, не выходила из хаты, даже не открывала ставни на окнах своей светлицы. А мать, ежедневно, приходя с рынка, приносила одну весть страшнее другой: на территории кирпичного завода, который был совсем рядом, немцы оборудовали лагерь военнопленных и какдую ночь там расстреливают евреев, политруков и комиссаров. Марина по ночам стала прислушиваться, сжавшись в комок, и явственно слышала длинные пулеметные очереди и ей чудилось даже, что она слышит крики и стоны расстреливаемых. А вскоре появился в угловой комнате он. И в душе у Марины поселились страх и отчаяние. Марина люто возненавидела свою красоту, стала испытывать физическое отвращение к своей фигуре, своей легкой воздушной походке, ненавидела свои блестящие как кипящая смола глаза, свои пушистые ресницы, свои длинные стройные ноги, свою тонкую осиную талию. Ей несколько раз даже приходила мысль отрезать свою богатую косу. А теперь к этому отвращению к своей красоте, которая может погубить ее добавился еще и этот противный животный страх, когда появляется пустота под ложечкой и холод расползается по груди. Она задыхалась бессонными ночами, прислушиваясь к каждому звуку и ждала: вот-вот окроется дверь ее светлицы и войдет он. Что должно было произойти дальше – она боялась назвать человеческими словами, но это было что-то отвратительное и дакое. Одна мысль билась в мозгу как осенняя муха:

"Я погибла…"

В хате послышались быстрые твердые шаги, и Марина съежилась, затаила дыхание. Но шаги удалились. Скрипнула входная дверь и все затихло. Марина спрыгнула с кровати, кинулась к окну и, прячась за косяк, выглянула. Из калитки вышел высокий стройный человек в плаще реглан и в фуражке с высокой тульей и быстрыми легкими шагами прямой походкой стал удаляться по пустынной улице. В горенку заглянула мать.

– Как ты тут, доченька?

– Ой, мамочка, умру от страха.

– А он, доченька, и совсем не страшный. Такой обходительный, ласковый со мной. Уходя щелкнул каблуками и руку мне поцеловал.

– Ой, мама, то поцелуй Иуды. Страшный то поцелуй.

– Может быть ты все преувеличиваешь, у страха глаза велики. Разговаривал вчера со мной, как он учился в Боннском университете, думал посвятить свою жизнь науке, да война перепутала все его карты: мобилизовали, напялили офицерский мундир и послали в Россию. А я, говорит, и пистолета-то держать в руках не умею и не убил в своей жизни даже комара. По-доброму так разговаривал будто с матерью и глаза совсем не злые, а добрые добрые и голубые, голубые как небушко весеннее.

– Ой, мама, как ты не поймешь, ведь он же фашист, а фашисты приносят людям только зло и не приносят добра. Это же бандиты. Я у Хемингуэя читала, что фашизм – это хорошо организованный бандитизм.

– Не знаю, не знаю, доченька, только он мне еще не сделал зла. И не может быть, чтобы весь народ, вся страна были фашистами. Есть же среди них и не фашисты.

– Есть, наверное, – нахмурила брови Марина, но не фашисты не сидят по глубоким тылам, не служат в орсткомендатурах, а гниют и кормят вшей в окопах под Москвой и гибнут ежедневно тысячами, а он спит в чужой мягкой постели, по полчаса бреется, фыркает умываясь, душится дорогим парижским одеколоном, чистит и подпиливает пилочкой холеные ногти, сама же рассказывала мне, и он не фашист? Нет, мамочка, фашист он чистокровный и добра от него не жди, не дождешься.

– Пока, доченька, зла он не сделал.

– Не сделал, то сделает. Фашист он и есть фашист. Что он говорил о положении на фронте?

–Ой, доченька, худо наше дело. Говорит, что немцы уже на окраинах Москвы и скоро войне капут. Скоро будет парад на Красной площади. Уже парадная форма подвезена, и Гитлер вот-вот приедет в Москву принимать парад.

Марина тяжело вздохнула.

– Неужели все так легко и просто: была Россия, великая страна и вдруг нет ее. Какой-то Гитлер будет принимать парад в Москве?

– Не знаю, доченька, не знаю, только он так вчера сказывал. А тебе, доченька, объявляться надо, неровен час заглянет в светлицу, из любопытства, из чувства безопасности заглянет. Что тогда? Выходи нынче же. Скажу в Гадяче гостила у тетки, сестры моей. Авось все и устроится. Говорю тебе, не зверь же он.

– Он, риднесенька моя ненечко, и навищо ты породила мене на билый свит такой гарной та й вродливой, погибла я, ненечко, – Марина уронила на грудь матери голову и залилась слезами, переходя на украинську мову, хотя в семье всегда говорили по-русски, на нежном и певучем языке многострадального украинского народа, языке скорбных народных дум и преданий легче было излить Марине всю свою глубокую печаль, свое отчаяние, свою боль и страх.

– Ну, годи, годи, моя горлинко, Бог не выдаст- свинья не съест. Успокойся, вытри свои слезыньки, воны очи твои тушат. Якось будэ. И не одна ты, я з тобою.

И весь этот короткий день конца октября прошел в тягостном ожидании неотвратимости чего-то страшного и непоправимого, в предчувствии большой беды. К вечеру небо заволокли зловеще черные тучи и начал накрапывать нудный осенний дождь, расходясь все сильнее и сильнее. И когда за трубой кирпичного завода, за одиноким столетним осокорем нырнуло в затуманенную наволоку усталое, уже по-зимнему маленькое и подслеповатое солнце под окнами хаты затрещал мотоцикл и из коляски выпрыгнул он. Марина сникшая, как в воду окунутая села в красный угол, под образа, подложила в колени книгу и устремила вопрошающий взгляд на дверь, когда вошел он, высокий, прямой, элегантный, улыбающийся.

– О! У нас такая очаровательная гостья! – воскликнул он, весь сияя улыбкой и целуя руку матери. – Откуда, Екатерина Павловна, к нам занесло этот ароматный цветок?

– Это, господин офицер, не гостья, а молодая хозяйка, моя доченька, приехала сегодня из Гадяча, гостила у своей тетки, моей младшей сестры.

– О, это прекрасно! Я обожаю и боготворю прелестных молоденьких хозяек. Украинская мадмуазель – верх совершенства. Вы прекраснее нашей знаменитой кинозвезды, самой красивой женщины Германии Марике Рёкк. Правда, она к великому сожалению, не немка, а венгерка. Да, да, вы очаровательнее Марике Рёкк. Как это у Пушкина: "Да здравствуют нежные девы и юные жены, любившие нас!.."

Мать смутилась и растерялась.

– Но наша Мариночка еще не юная жена, она пока невеста, она обручена.

– Мама! – умоляюще посмотрела на мать Марина, вспыхнув как маков цвет.

– Господин офицер должен знать все.

– Да, да, у нас друг от друга не должно быть тайн. Маленьких безобидных тайн. Кто же он, этот счастливчик? Кто будет обладать таким сокровищем, таким несметным богатством?

– А сосед наш, Коля Радченко, ее одноклассник и друг детства.

– Сверстник? Это очень интересно. Обычно муж должен быть старше своей жены лет на пять-шесть, жизненный опыт, некоторое состояние. Ну и прочее А, впрочем, у каждого народа свои обычаи, свои традиции. Где же он, этот Рябченко?

– Радченко, господин офицер.

– Да, да. Извините. Радченко. Где он?

– Учится в Харькове, в университете. Скоро приедет на каникулы.

– Он еще ученик? Студент? Какой же из ученика жених, Екатерина Павловна? И потом, сейчас идет война и каникулы у всех бессрочные. Все отражают вражескую агрессию, все сражаются за свое Отечество. Так, кажется, у вас говорят?

– Да, так, – твердо сказала Марина и впервые посмотрела прямо в глаза немца. Лицо его улыбалось.

– Не смущайте меня, мадмуазель Марина, – ваши черные очи бросают меня в жар. Рад познакомиться. Оберлейтенант великой немецкой армии Вилли фон Вайс к вашим услугам. Рад быть вашим покорным слугой.

И звонко щелкнув каблуками лакированных сапог, низко уронил красивую белокурую голову.

– Вашу ручку.

Марина протянула свою руку. Он изогнулся и звонко поцеловал ее. И остановившись на пороге своей комнаты, произнес как-то загадочно:

– Рад-чен-ко. Ни-ко-лай Радченко. Какая благозвучная фамилия. Думаю, что мы с вами, мадемуазель Марина, будем хорошими друзьями. А теперь, прошу прощения, я удалюсь к себе. Дела, дела. Даже в часы отдыха.

Быстро стемнело. Город погрузился в мрак и глухую непроницаемую тишину. Только черное небо там, где был кирпичный завод полыхало огромным заревом. Под окнами хаты как маятник, туда-сюда, туда-сюда замаячил высокий сутулый немец в насунутой на брови каске, с сигаретой во рту и автоматом на груди. И Марине слышно было, как вздрагивала земля под его тяжелыми шагами.

Николай Радченко проснулся от холода. Все его исхудавшее толее тело стрясала дрожь. Зубы выбивали чечетку.

– Черт подери, – выругался он, ощупывая вокруг себя глинобитный пол сарая, превратившийся в жидкий клейкий студень, – дождь лупит.

Крыша гудела и вздрагивала под ударами ливня, сотрясалась под порывами ветра. Сверху капали крупные частые капли холодного октябрьского дождя. Николай лежал в луже, образовавшейся во вмятине пола. Он осторожно, чтобы не потревожить спящих товарищей выполз из лужи, отыскал наощупь сухое место, стянул с себя прилипшую к телу гимнастерку, выжал ее и опять натянул на себя. По телу пробежал озноб. Похлопав себя по плечам скрещенными руками, согревая тело, он проделал то же самое с брюками, растер окоченевшие ноги. С сожалением и бессильной злобой вспомнил свои новенькие яловые сапоги, которые стянул с его ног пьяный полицай в первый же день плена, с тех пор он топчет землю босиком. Непроницаемый мрак сарая изредка вспарывался проникавшимив в цели острыми лучами шаривших темноту прожекторов с угловых сторожевых вышек, после чего становилось еще темнее. Со всех сторон его окружало хриплое дыхание спящих людей, храп, бредовые вскрики и стоны раненых и Николаю казалось, что тьма шевелится и наползает на него. Дождь не прекращался. Николай сжался в комок, уронил в колени голову и стал ждать подъема и нового дня в этом страшном лагере, где каждую ночь в кирпичных сараях умирало несколько сотен человек, иногда, говорят, и больше тысячи. На пустыре за сараями растут и растут длинные бугры свежей копани, похожие на только что заложенные силосом ямы.

Война обрушилась на его голову как снег в жаркий летний день, будто дикий кошмарный сон приснился. На второй день войны им, курсантам, прицепили пили в петлицы по кубарю, присвоили звание младших лейтенантов и откомандировали в части на фронт, который накатывался с запада огненным валом. Он даже не добрался до своей дивизии, даже ни взвода, ни оружия не успел получить, даже ни разу не выстрелил по врагу и вот – в плену. Как мышь в мышеловке. Загнали как стадо баранов в кашару в загородку за колючую проволоку на территории бывшего кирпичного завода в огромные щелястые сараи с глинобитными полами, поставили на четырех угловых ках охранников с пулеметами и гноят заживо сотни тысяч. И гуляет, гуляет смерть вместе со сквозняками по сараям, и таскает, таскает каждое утро специальная команда скоченевшие трупы, и растут, растут бурты на пустыpe. Поговаривают, что уже свыше сорока пяти тысяч закопано там, в траншеях.

Самое страшное, потрясающее в том, что случилось с Николаем Радченко и сотнями тысяч, миллионами его товарищей, оказавшихся в плену у немцев, было то, что человек вдруг перестал быть человеком, а был превращен в совершенно бесправного ходячего, двигающегося робота, беспрекословно и автоматически выполняющего все команды своего палача и истязателя с густой и волнистой бородой до пояса, начальника лагерной полиции, месяц назад командововшего дивизией Красной армии. И ни Николай Радченко, ни его товарищи, гибнувшие ежедневно тысячами в Хорольском лагере и сотнях, тысячах подобных лагерей не знали, что они преданы отцом народов с именем которого они бросались в атаки и умирали, не знали, что еще шестнадцатого августа Сталиным был подписан приказ номер 270, в котором все военнопленные, четыре с половиной миллиона человек объявлялись предателями родины и изменниками, были никем и ничем не защищены и отданы на полное уничтожение врагу. Такого история человечества еще не знала. И среди этих преданных миллионов русских людей был, и родной сын Сталина Яков Джугашвилли – офицер-артиллерист.

До Николая донесся знакомый с раннего детства щекочущий и приятный запах кизячного дымка, напомнивший о тепле родной хаты.

"Боже мой! – встрепенувшись подумал он, – ведь вот так умру здесь от холода и голода в родном городе, в пятистах шагах от родной хаты, и никто никогда не узнает, что на пустыре за кирпичным заводом окончил я свой земной путь на двадцатом году жизни. И как оказывается все просто и страшно. Недавно казалось, что впереди у тебя целая вечность, ты молод, бодр, здоров, что умирает кто-то слабый и древний, что тебя это не касается, ты можешь задирать нос, смотреть свысока на окружающих, а на поверку оказалось, что человек хрупок и беззащитен как богемское стекло, стоит прикоснуться чем-то твердым или уронить – и разбился вдребезги, остались одни осколки, и никак и ничем и никогда их уже не склеить…"

И Николаю от этих мыслей стало не по себе.

"И ни мать, ни отец, ни друзья, ни Марина никогда не узнают, – думал он с содроганием, – что я, Николай Радченко, девятнадцати с половиной лет от роду забыт в землю на пустыре за кирпичным заводом, где в детстве пас корову Лысуху, смотрел, лежа на спине, на пушистые облачка, медленно пльывущие по голубому небу и думал о красоте и бесконечности жизни на земле"

Николай любил скрытной и нежной любовью свой тихий патриархальный городок, любил его широкие улицы, заросшие спорышом, конским щавелем и его окруженные вишневыми садочками белые хатки, гнездо куриной слепотой, аиста на соломенной крыше их старой клуни, криницу в глубине двора со скрипучим журавлем, любил свою старую дедовскую хату с теплыми зимой и прохладными в июльский зной комнатками. Любил свой небольшой и нарядный сад, в пору весеннего цветения окутанный бело-розовым дымом, и в пору плодоношения, когда ветви яблонь и груш прогибались от обилия плодов, любил в позднюю осеннюю пору, когда сад стоял голым и мокрым, и своим сиротливым видом навевал в детскую и онолескую душу смутную еще грусть о земного, бренности и обреченности. Все это была его скоротечности всего родина. И вот сейчас, сидя на глинобитном холодном полу сарая кирпичного завода, тоже очень памятного ему, он мучительно думал о том, как же так могло случиться, что он в своем родном городе стал пленником, лекит в умирающими от голода и холода тысячами своих товарищей, битком набитом oy вчерашних солдат и командиров непобедимой Красной армии и покорно, обреченно ждет смерти, а совсем рядом, в пятистах шагах от сарая его дом, его мать, Марина, весь его родной город. Он вспомнил, как часто ездил на велосипеде мимо этих кирпичных сараев в Гадяч к своей тетке и когда возвращался, то еще издалека ловил взглядом столетнии осокорь, стоявший посредине кирпичного завода и сердце его ликовало и ноги веселее крутили педали: виден осокорь, значит, я уже дома. И весело проезжал по пухлой дорожной пыли мимо длинных почерневших от времени досчатых сараев, где сушились кирпичи.

Течение невеселых мыслей Николая оборвал натужный дребезжащий скрип широких ворот сарая со скребущими землю осевшими от времени тесинами. И хриплый голос унтер-офицера появившегося в их проеме.

– Ауфштеен! Аллес поверка! Бистро, едрена Кузькина мать!

За воротами, образовав узкий проход, уже стояли полицаи с дубинками и с ухмылкой смотрели в черную дыру сарая, ожидая первых выбежавших, чтобы потешиться и погреть себя, лупцуя бегущих увесистыми дубинами. Эта дикая процедура официально входила в распорядок жизни лагеря. Из ворот как стадо овец из кашары хлынула, толкая друг друга, наступая на ноги и спотыкаясь обезумевшая толпа. Удары дубинками сыпались на головы и спины слева, и справа и каждый норовил попасть в средину, чтобы ударов досталось поменьше. Выбежавшие быстро строились на пустыре на утренною поверку. Перед строем, заложив руки назад, уже расхаживал вразвалочку Борода и кустились полицейские. Контуженный на фронте унтер-офицер флегматично посасывал трубку и закатывая на лоб глаза, часто дергал головой и поводил как гусак кадыкастой длинной шеей.

Радченко пытается спрятать за стоявшим впереди заросшим до глаз рыжей щетиной пленным свои босые, обернутые тряпьем ноги, чтобы не получить от Бороды в очередной раз по зубам, но это ему не удается. Борода уже заметил непорядок и приближался как тигр к добыче.

– Почему босиком? Пропил, сукин сын и ботинки и обмотки?

– Полицай снял сапоги. Яловые.

– Молчать! Яловые? Ты что командир?

– С убитого снял.

– Молчать! Больше снимать не будешь.

Короткий удар. Николай гыкнул широко раскрытым ртом и повалился как с воза сной. Товарищи подхватили его под руки. Но Борода уже шел дальше сверля глазами строй.

Новый день в Хорольском лагере начался.

Лагерь стоит на поверке долго. С мутного низкого неба сеется и сеется мжичка. Мечется сырой ветер. А из сарая выносят и выносят уже безучастных ко всему мертвых, складывают как дрова в поленницу в западном углу лагеря, там есть выход на пустырь, к траншее, туда уже проторена исклеванная каблуками пятнистая оспяная дорога. Туда по этой дороге смерти с наступлением темноты отнесут и отвезут на тощей кляче запряженной в арбу, этих, уложенных в поленницу, сбросят как собак в траншею и зароют. Днем не хоронят, пустырь как на ладошке виден окрест издалека и то, что происходит в лагере пытаются держать в тайне. Зло и сурово супятся брови, мутнеют взгляды, провожающие жертвы в последний путь. И каждый думает о том, когда наступит его черед. А в том, что этот черед наступит – никто не сомневается и не питает никаких надежд на спасение.

Чудес не бывает.

Борода долго и тупо смотрит на застывшую колонну, подходит к шеренге и сплюнув вонючую немецкую сигарету, бросает в лицо высокому большерукому солдату в обмотках и рваных, с отставшей подошвой ботинках.

– Как стоишь, скотина? Чего чавками ворочаешь? Как на меня смотришь? Я что должен тебе что-то? А? Должник я твой, спрашиваю?

– Никак нет, господин начальник полиции, вы мне ничего не должны, даже понюшки табаку.

– Молчать!

– Не вспрашивайте, то и буду молчать…

Борода, посмотрев на огромные, поросшие рыжей щетиной лапищи солдата сплевывает и идет дальше, презрительно и зло посматривая на строй. Останавливается против высокого по форме затянутого ремнем, еще не утратившего военную выправку лейтенанта, в петлицах его сверкали эмалью два кубаря.

– Отвоевался, лейтенант, сукин сын, предатель родины.

– Пока отвоевался, товарищ генерал, так же, как и вы отвоевались. Но родину не предавал и в лакеи к фашистам не пошел и не пойду.

– Поговори у меня!

– Не трогайте, то и говорить не стану. Не велика охота говорить с вами на пустое брюхо. Приказали бы лучше хоть кипятку солдатам дать.

– Это кто солдаты?

– А все солдаты, – лейтенант повернул голову влево и вправо, оглядывая колонну, – все солдаты кроме продавшихся врагу полицаев.

Кожа на его скуластом лице была нездорово, желто-восковой, иссеченной на висках мелкими и прямыми густо натянутыми как струны морщинами, но на запавших щеках кожа была еще гладкой.

– С кем разговариваешь, подлец?

– С продажным генералом. С подонком.

Борода побагровел, глаза налились кровью, губы задрожали. Он задыхался, словно его душили. Подступив вплотную к лейтенанту, он не размахиваясь, коротким сильным ударом ткнул лейтенанту в зубы. Он даже не пошатнулся, только сплюнул кровяным плевком и выплюнул зуб.

– Не умеете, господин начальник полиции, драться хоть, и борода у вас ниже пупа. Не так бьют.

И не успели подбежать полицейские, как лейтенант сильным натренированным ударом левой руки под ложечку, а правой в скулу бросил Бороду наземь. Среди полицейских произошло замешательство, они кинулись поднимать своего начальника, но он тяжело дышал как выброшенный на горячий песок карась, ползал на четвереньках, но подняться на ноги долго не мог, а стоя на коленях харкал кровью и зубами.

Строй замер как деревья перед грозой. Все понимали, что произошло нечто из ряда вон выходящее: Борода ползает и выплевывает зубы. Сейчас начнется.

"Этого хорошо обучили драться, – подумал Радченко, впившись взглядом в лейтенанта и стараясь получше разглядеть его лицо, – этот, видать, крепко воевал…"

– Братцы! – крикнул лейтенант, – запомните мое имя. Я – Федор Сении, туляк, из восьмой воздушно-десантной бригады, может кто уцелеет, то скажете, где и как. Прощайте, братцы!

К нему подбежали полицаи. Он отбросил метров на шесть от себя одного, второго, третьего. Здоровые мордастые парни летели от него как футбольные мячи. Унтер-офицер, сильнее обычного дергая шеей, трясущейся рукой расстегивал кобуру, на вышке дважды гавкнул короткими очередями пулемет. Пули просвистели над головами. Федор Сенин выбежал из строя, разметывая руками и ногами наседавших полицейских. Но схватка длилась недолго. Полицаи насели со всех сторон, повисли у него на руках, сбили Сенина на землю, начали бить и топтать ногами.

– Не убивать! Не убивать! – кричал Борода, поднявшийся на ноги. – Мне он нужен живой.

Но унтер-офицер не понимал русского языка, он подбежал к укрывающему руками лицо Сенину и дважды выстрелил в голову.

– Молодец унтер, вырвалось у кого-то позади Радченко, – спас геройского парня от пыток и смерти мучительной и долгой…

Небо на востоке было багрово-сизым от всплывшего над землей, но невидимого в хмурой наволоке солнца. Колонна оцепенела. Николая Радченко трясла лихорадка. Кто-о сзади в строю южал по-щенячьи.

– Перестань,– шептал ему кто-то, но он не мог остановиться и скулил, – перестань, говорю…

Стояли еще долго. Босые ноги у Николая от долгого стояния на холодной мокрой земле замуравели и посинели, он с трудом шевелил ими, стараясь согреть. Полицейские сбившись в кучу, нервно курили, о чем-то все сразу говорили, плевались, но до колонны долетали только отдельные оборванные матерные слова по-видимому сказанные громче обычных. Борода стоял осторонь нахохленный, злой; часто прикладывая платок под правый глаз, где уже начинал вздуваться большой фонарь.

Но вот пришел старший похоронной команды, доложил о количестве умерших за ночь. Борода посмотрел в свою книжечку, счет по-видимому сошелся. Борода оглядел застывшую колонну.

– До обеда всем в вошебойку, – выкрикнул он. – Ша-ам арш!

И приложил платок к глазу.

Все побрели в дальний пустой угол двора, к сортирам и расселись кучками и поодиночке на пожухлой слинялой мураве, поснимали гимнастерки и нательные рубахи и занялись уничтожением вшей. Вши были крупными, рыжими, пузатыми. Их не били, понадобилось бы много времени, чтобы убить каждую вошь, их выскребали ногтями или щепками из швов в траву. Когда трава начинала шевелиться как живая, вставали и переходили чуть в сторону. Во всех концах потекли как пересыхающие ручейки скупые и осторожные разговоры. Все знали, что и тут среди однородной серой массы были уши стукачей, доносивших начальству каждое неосторожно оброненное слово.

– А лейтенант молодец. Как он ему врезал по-нашему, по-флотски. А полицаев как щенков кидал в разные стороны.

– Разве он моряк? – возразил высокий скуластый парень, москвич Паша Лунин, поправляя на большой голове грязную скоробившуюся повязку. – Я Федю Сенина знаю, мы с ним дружки были, взводами командовали в восьмой воздушно-десантной, вместе и в плен попали. Под Унечей. Федя был чемпионом бригады по боксу.

– Видно, видно.

–Я не говорю, что он моряк, говорю дерется по-нашему, по-флотски.

– Против моряков ничего не имею. Братишки! Полундра! – рассмеялся Павел Лунин, но и парашютисты тоже в бою не уступают морякам, тоже дерутся как черти.

– Десантные войска только создаются, а у моряков – традиция. Вековая. Жалко парня. Славный был.

– Да, ничего не скажешь, душевный был парень. Взвод его любил как отца родного или брата. Никогда не даст солдата в обиду…

– Всем нам одна дорога. Один сегодня, другой завтра, третий через неделю. Зима вон скоро, белые мухи полетят, и мы как мухи по осени подохнем все, все в колчужки превратимся от голода и холода.

– А умирать так лучше вот так как Федя Сенин, геройской смертью.

– Не каждому дано так-то умереть.

– Не каждому, это верно…

– И что оно за тварина эта вошь и откуда она берется? Ни дома, ни в армии не знали ее, а тут одолела проклятая, заедает живьем.

– Дома откуда ей быть? В субботу в баньке веничком березовым попаришься, ледяной водой опосля полка окатишься, чистое споднее оденешь. Откуда же ей взяться, нечисти этой. От голода она и от нечистоты.

– Дак откуда же берется-то? Вот вопрос. Это же не грязь от нечистоты, а живая тварина.

– Болезнь это такая – вшивость, чудно как-то по-ученому называется.

– Дивно. Ну, хоть и болезнь. Дак откуда же живое-то существо появляется? Не комар, ветром не занесет. Вот что дивно.

– Ничего дивного в этом нет. Еще Аристотель утверждал о саморождении личинок многих живых организмов в гниющем мясе. Да что Аристотель. Кто ранен был тот знает, что в плотно, туго забинтованной ране вдруг появляются черви.

– Да вот у меня на голове ребята недавно червей выколупывали из раны, – почесывая повязку, сказал москвич Павел Дунин, дружок Сенина.

– Да, да, зуд нестерпимый начинается, так и сорвал бы повязку ту к черту.

– Ну вот и договорились. А то – вошь откуда.

– А что я вам скажу. Я рядом с лейтенантом Сениным лежал в сарае. Он, ребята, проснувшись, еще до команды выходить на поверку сказал: " А ведь я, браты, в сарай больше не вернусь. Убьют меня на поверке". Ребята все переглянулись: "Что это он?" А Сенин порылся в своем вещмешке и достает табак. " Вот у меня полпачки махорки черкасской уцелело, мировая махорка, возьмите помянете меня хоть махоркой…" "Да ты, Федя, зачем так нехорошо шутиль? – спросил я, – разве этим шутыт?! А он улыбается: "Да не шучу я, а серьезно говорю – убьют". Заглянул я в глаза ему голубые и похолодало во мне все. Верно, не шутит. В глазах такая печаль черная…

– Человек чувствует свою смерть, – сказал опять тот, что про Аристотеля говорил, студент, видимо или уже ученый, в сером-то все равны, – читал я, что Владимир Иванович Даль точно предсказал заранее день и час своей смерти.

– Сколько тому Далю лет было, когда он умирал?

– Далю-то? Сейчас вспомню. Семьдесят второй год почел ему, когда он умер. Было это в 1872 году прошлого века.

– Ученый был?

– Неужели не слыхал никогда "Словарь живого великорусского языка В. И. Даля? Это был великий человек. Лексикограф, этнограф, писатель, врач. Пушкин у него на глазах умер.

– Вот видишь, он был великим ученым и врачом к тому же, а Феде-то Сенину всего двадцать третий год шел. А смерть свою предсказал.

– Значит святой человек был. Праведник.

– Бежать, братцы, надо пока совсем не ослабли, пока ноги мало-мало передвигаем.

– Куда бежать? На пулеметы?

– А хоть бы и на пулеметы. Всех не покосят, все кто-то уцелеет, а так все подохнем.

– Говори лучше про вшей, а то тут, в Хороле ветер таком озорной, все в уши Бороде доносит.

– Вот бы выследить да потихоньку и придушить в сарае…

Радченко слушал эти разговоры и сердце у него ныло и болела душа. Он часто посматривал то на дорогу, проходившую мимо кирпичного завода, то за сортиры, где совсем близко как опята вокруг дубового пня стеснялись белые хатки его родного города, покрытые легкой моросистой наволокой хмурого осеннего дня. То опять переводил застланные слезой глаза на дорогу. На ней медленно ползла на изволок арба, запряженная комолыми пегими волами. Видно было как тяжело вздымаются и падают как кузнечные меха их впалые бока и от губ тянется тенетником слюна. И проводив взглядом быков, опять смотрел за угол сортира. Изредка с той стороны доносились какие-то неясные звуки, долетал крик петуха, треск мотоцикла, дрожащий медный звук колокола с пожарной, каланчи, отбивающего по старинке время.

"Там люди, там жизнь, – думал Николай, – а для меня время остановилось и жизнь остановилась, потеряла всякий смысл, осталось одно жгучее желание – выжить. Любой ценой выжить, уцелеть в этом страшном аду…"

А брошенная сейчас рыжим верзилой как бы мимоходом фраза: " Выследить да потихоньку и придушить в сарае" – душила Николая, бросала его в холодный пот.

"Ох, Николай, Николай, не сносить тебе своей головушки, выследят и задушат. Да еще и по зубам будешь частенько получать от Бороды, чтобы не было подозрений, – думал Николай, вслушиваясь, как толчками стучит сердце, – а Борода все требует и требует новых сведений, новых доносов. А где их возьмешь? Нужны факты, а их-то и нет. Надо бежать – это не факт. За такие сведения только лишний раз по морде получишь. Как ни ворочай все равно одна нога короче…"

Зверь в человеке сидит оказывается очень близко. Стоит человеку попасть в условия, где основной движущей силой его бытия становится борьба за выживание, как он забывает о своей душе, совести, морали, забывает о доброте, милосердии, сострадании к ближнему, в нем оживает и подавляет все звериный инстинкт самосохранения. Он может стать и Иудой, и палачом. В такой борьбе сильное и честное, высоконравственное и духовное погибает, а побеждает злое, жестокое, то, в ком сильно звериное, животное. Жестокий и безнравственный Борода оказался сильнее доброго и мужественного лейтенанта Сенина. Сгоняет Борода на беззащитных свою звериную злобу, будто это они отняли у него дивизию и заставили лизать сапоги немцам.

Услышав движение и гомон, все повернули головы на тот пустырь, уже именуемый плацем, где они стояли на поверке. Там суетились полицаи, укладывая на грубые носилки и унося тело убитого лейтенанта. И все как по команде заговорили о смерти. Но мы не будем пересказывать и комментировать этот разговор, неблагодарное и бесполезное это дело, гениальные умы спотыкались на нем, а уж нам, грешным, совсем не пристало выражать свое убогое мнение об этой вечной тайне. Великий мыслитель и философ Толстой, много раз утверждавший в своих произведениях, что смерти нет, незадолго до нее высказал свое убеждение: "Всякий шаг ведет к познанию этой истины. А истина – смерть". А точка зрения Монтеня противоположна: "Смерть – благо. Смерть не только избавление от болезней, она – избавление от всякого рода страданий". Бог с ней, со смертью, не будем об этом, тем более вблизи от поленницы уже окоченевших тел, недавно бывших людьми, молодыми, озорными, веселыми, печальными, грустными, разными, одинаковыми только в одном все они только начали ходить по земле и мечтали пожить на ней подольше и сделать чего-то побольше и не пожили подольше, и не сделали побольше. Бог с ней, со смертью. Не будем о ней. Мемонто мори – гласит латинская пословица – помни о смерти. Помни, но не говори.

Давайте лучше вернемся в большую старую хату, крытую оцинкованным железом, с петушком на высоком дымаре, осевшую от времени на один бок, как лихо заломленная папаха на голове форсистого парубка и стоявшую на углу перекрестка двух широких хорольских улиц, одна из которых вела прямисенько к лагерю, где военнопленные заканчивали битье вшей и нетерпеливо посматривали в центр плаца, куда вот-вот должна была выехать большая бочка с баландой, и они услышат команду:

– На обед стройся!

Но команды пока не было и люди, сглатывая слону, прислушивались к ноющей пустоте в желудках.

Насупилась и почернела и хата после ночного ливня. И вист из гнезда на соломенной крыше клуни уже улетел и мокрое покинутое гнездо тоже почернело и было общипано нахальными осенними ветрами. И большой сад, окружающий с трех сторон хату поредел и помрачнел. Голые черные ветви роняют на землю крупные капли дождя будто плачут и ночами тихо и жалостливо постанывают. Заглянем в эту хату, тем более, что высокий сутулый немец в насунутой на брови каске с сигаретой во рту и с автоматом на груди уже ушел. Укатил на подошедшем мотоцикле и молодой стройный офицер в блестящих сапогах, и Марина уже прошла от криницы с полными ведрами воды своей величавой походкой, покачивая в такт шагам бедрами, и красивое лицо ее уже не было испуганным или грустным, а было веселым и румяным как пылавшая на востоке заря и черные очи ее светились тихой радостью.

Что подеялось с нашей Мариной? Отчего играет улыбка на ее алых губах как играет солнечный луч в ее ведре с родниковой криничной водой? Отчего так спокойна и величава ее походка, так стремителен разлет ее черных соболиных бровей? Надо непременно разгадать эту загадку. Поспешим же вслед за нею в хату. А в это время весь лагерь был опять выстроен на плану. Борода, пройдясь перед строем, объявил.

– Обеда не будет. За нарушение режима все ливаются пищи на два дня. Разойдись!

И опять заработали, засвистели дублнки полапаев, загоняя всех в сараи. И как ни ухитрялись некоторые избежать удара – ухитриться не смогли, каждого успели огреть по шее так, что долго звенело в ушах.

Мысль всегда рождается из чувственого.

Первое ощущение от встречи с немецким оберлейтенантом Вилли фон Вайсом сначала испугало Марину. Она, сколько ни старалась – никак не могла увидеть в нем врага, фашиста, оккупанта, попирающего своими ярко начищенными сапогами ее родную землю, землю ее предков, а видела в нем очень молодого красивого мужчину, почта оношу, с теплым взглядом умных голубых глаз, белокурого, изящно сложенного, с тонкими манерами благородного и интелигентного человека.

Оставшись в светлице одна, она словно освободившись от пут страха и плена, сковывавшего ее все последние дни, легко вздохнула всем грудью, села у окна, поставив локти на подоконник и положив на руки голову и застыла в каком-то сладостном оцепенении. Благодатная тишина, покой и умиротворение были разлиты в ее сердце. Она вновь переживала каждую секунду только что происшедшей встречи с ним, вспоминала звук его голоса, черты его милого лица, его улибающиеся глаза, ласкающие и немного печальные и сердце ее сладко замирало, словно падало куда-то с высоты. Такое падение куда-то сердца она испытала один раз, когда качалась с Колей на качелях на майский праздник. Когда качели падали с высоты, то замирало и падало сердце. Вспомнив Колю, она поморщилась: каким неуклюжим, неловким и сереньким показался он ей даже в своей курсантской форме по сравнению с этим элегантным и изысканно вежливым и учтивым человеком.

– Вилли, – прошептала она и улыбнулась. – Вилли – это по-нашему Вася. А приставка фон означает его принадлежность к благородной фамилии, князей, герцогов или как там уних еще – баронов что ли. А раз барон или герцог, то у него должно быть имение или даже замок где-нибудь на Рейне, который так красиво описывает Тургенев в "Асе". Интересно все это. И загадочно.

"Что же это все-таки со мной происходит? – спрашивала себя Марина. – Я кажется влюбилась в этого Вилли, совершенно неизвестного мне и чужого человека, которого видела несколько раз в спину и один раз в лицо, несколько минут. А ведь влюбляются-то девушки всегда в неизвестных и чужих. А что же это такое, если мне хочется видеть его, слышать его голос, заглядывать ему в глаза? Это – любовь. Странно все, но это любовь. О, Марина, Марина!..

Она стала вспоминать все, что успела прочитать о любви: Манон Леско, мадам Бовари, Анну Каренину. Асю, потрясший ее "Поединок" Куприна.

– Да, да, это пришла любовь, – шептала она и слезы застилали ее глаза и сладко замирало сердце. – К Марине пришла любовь.

Под окнами как привидение ходил опять высокий сутулый солдат, топая коваными сапожищами. Ветер рвал из его цигарки огненные искры, пролетев мгновение, они гасли.

– Глупая, глупая, втюрилась по уши чужого, не тебе суженого, и счастье твое, если оно и сбудется чудом, будет таким же мимолетным, как эти искры – вспыхнули и погасли. Неужели можно вот так, с первого взгляда, за несколько минут полюбить?

Марина прислушивалась к каждому звуку, к каждому ночному пороху. Но в хате было тихо. Скоро погас белый квадрат света, падавший из его окна на голый и мокрый сад. На пожарной каланче ударили в колокол два раза.

– Боже мой, уже два часа ночи. Скоро и утро. Спи, глупенькая…

Измученная она стянула с себя платье, расчесала волосы и легла в постель.

В Марине в эту ветреную сырую октябрьскую ночь пробудилась женщина со всеми ее тайнами и непредсказуемыми порывам, и поступками. Марина боялась признаться в этом не только ему или матери, но и себе самой: она полюбила с первого взгляда. Разум ее был беспомощен что-либо изменить, всеми ее желаниями и поступками стало руководить сердце. Люди изначально все равны, все дети Земли, и любовь, этот ва дар природы и Божий дар не знает на границ, на различий языка, веры, идеологи, любовь говорит на общечеловеческом языке сердца. С этими мысляма, успокоившими ее и ободрившими Марина перекрестилась в темноту и уснула сладким сном, каким человеку спится только в пору духовной и физической чистоты и непорочности.

А над лагерем пылало зарево и время от времени захлебывались сухим стуком пулеметы.

– Ясноокая пани Марина, – говорил поутру Вилли, встретивший ее помогающей матери у плиты в простеньком ситцевом платьице, туго облегающем ее тонкий стан и уже по-женски высокую грудь, – позвольте вашу белую ручку.

Марина смущенно, вся зардевшись вытерла рушником руку и смело протянула офицеру, еще неодетому, в одной трикотажной нижней рубашке и бежевых с узорами подтяжках. Он нежно поцеловал ее, заглядывая в блестящие как спрыснутая дождем черная смородина глаза.

– И вашу, Екатерина Павловна, наша заботливая мамаша и кормилица.

– Ой, не надо, и рука-то грязная, в саже.

– Руки кормилицы никогда не бывают грязными. Прошу, прошу.

– И поцеловав руку матери, вновь обратился к Марине.

– Как спали, пани Марина? Что снилось?

– Спала сладко и безмятежно, в мои годы сладко спится.

– О, да. В ваши годы сны лучезарны и поэтичны. Что же вы видели во сне?

Марина опустила, краснея, длинные пушистые ресницы, а вскинув их, смело посмотрела ему в глаза и ответила с улыбкой.

– Вас видела во сне.

– Да? Меня? Это правда?

– Правда. Вы целовали мне руку, а потом мы сидели в каком-то богатом зале, где было много яркого солнечного света, какого-то розового, сидели рядом, и Брамс играл на скрипке нежную, нежную мелодию. И удивительно, как будто бы Брамс был нашим современником и жил с нами рядом, в соседях.

– Какую же он играл мелодию? Не помните?

– Помню. Венгерский танец его Брамса сочинения.

– Удивительный сон. Насколько я помню Брамс свои венгерские танцы исполнял на фортепиано, он был великим пианистом, а на скрипке, кажется, не играл.

– Но это же сон, а во сне как в сказке все возможно.

– Да, да, во сне видится и невероятное. И все же сон ваш был вещим: видите, я и наяву целую вашу ручку, очаровательная панна.

Мать бросила на дочь испуганный взгляд, покачала головой и подумала: «Доченька, или ты с ума сошла, что ж ты так вольничаешь с ним словно он тебе ровня? А как ты глядишь на него, какими глазами? Ой, доченька, доченька…»

Выпив приготовленный матерью кофе и лениво пожевав бутерброд, Вилли ушел в свою комнату одеваться, а выйдя, опять поцеловал обеим женщинам руки, уронил картинно свою белокурую голову, одел плащ и, обняв мать и дочь за плечи, шаггул к выходу. Уже у порога остановился.

– Екатерина Павловна, а дрова или другое топливо в нашем доме есть? Уже зима вот-вот нагрянет. Как это у Пушкина: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»

– Нету, батюшка, ни дров, ни торфа. Чем буду топить – ума не приложу. Заморожу вашу светлость.

– Гут! Сегодня приедет мой денщик, привезет месячный паек, вы примите и распоряжайтесь продуктами на свое усмотрение. Вы должны нормально питаться. А полсе я пошлю за дровами. Дров в России много. Будьте здоровы, бодры и веселы. До вечера! Да, если вас не стеснит – я приду вечером со своим лучшим другом майором Ленцем. Устроим маленький праздник, небольшую пирушку. И Ленц поиграет чероокой пани Брамса не во сне, а наяву. Он отлично играет на скрипке. До вечера!

И ушел. Марина кинулась к окну и провожала его притуманенным взглядомдо тех пор, пока его высокая фигура, стеля на земле длинную тень, не скрылась за поворотом. Мать завороженно смотрела на нее и тяжело вздыхала.

– Ушел, – выдохнула с глубоким вздохом Марина, спустилась на лавку и обессиленно уронила в колени руки.

– Что-то ты, доченька, сильно ласкова с ним и вроде даже кокетничаешь, заигрываешь? Ладно ли это? Опасная с ним игра. Гляди у меня.

– Ой, мамочка милая, погибла я. Не знаю, что со мной приключилось, но сердце мое как пташка, выпущенная на волю из клетки рванулось к нему, и ничего я не могу с собой поделать, хочу его видеть каждую минуту, каждую секунду, хочу слышать его голос, заглядывать в его веселые как полевые незабудочки очи. Ох, мамочка, мамочка, горе мне, горе. Как увидела его вчера – так и обмерла вся, затрепетало мое сердечко, рванулось к нему, руки, ноги помуравели, словно вся крапивой острекалась. Что это, мамочка, любовь пришла? Скажи мне, скажи. Я почти всю ночь просидела у окна словно обезумевшая, смотрела в темноту, ждала, не услышу ли его шаги, и всю ночь он стоял перед очами.

– Ой, лышенько! Ой, горюшко наше! Да как же это ты так сразу, не разглядев даже человека, не узнав? Я с твоим отцом больше года невестилась, проводит с вечерниц до хаты молча, простимся у калитки, погляжу вслед, вздохну и в хату. Руку мою в своей не держал и не поцеловал ни разу. Разве можно так быстро?

– Не знаю, мамочка моя, ничего не знаю, а только готова была сама бежать к нему, чтобы взглянуть на него еще разочек. Душно мне было без него. Чуть-чуть успокоилась, когда погас свет у него и исчез белый квадрат в саду. Только тогда и легла.

Она уронила голову на грудь матери и зарыдала, сотрясаясь всем телом. Мать целовала и гладила ее рассыпанные по плечам волосы, ее лицо, ее белую шею.

– О, горюшко ты мое, – выдохнула, наконец, мать и в голосе слышались слезы, – погубишь ты себя, моя ясная зиронька, мое серденько, погубишь, а ни за грош. Опомнись от чар этих злых, молись нашей заступнице Матери Божьей, молись, проси у нее слезно помощи и защиты. Добрый он и славный, и красавец, и благородный, да ведь враг же он наш, чужанин, захватчик земли русской, завоеватель. Чем он так околдовал тебя? Чем приворожил твое невинное, наивное сердце?

– Не знаю, мамочка, ничего не знаю, только не жить мне, без него, не мил без него будет белый свет. Вечера вот жду как светлого воскресенья, чтобы увидеть, услышать звук его шагов. А какой он, мамочка, завоеватель сама же говорила, что он пистолет в руках держать не умеет и за всю свою жизнь комара не убил.

– Ой, горюшко наше. Это, доченька, просто время твое уже пришло, засиделась ты в своей светлице, кровь в тебе шальная, горячая разыгралась. Природа свое требует. У меня в твои-то годы уже двое детей было, Олесик, царство ему небесное и ты, а тебе ведь уже девятнадцать исполнилось, по прежним понятиям через год-два уже старая дева.

– Нет, маменька моя, нет. Чего она кровь-то горячая с Колей не разыгрывалась? Он ласкается ко мне, поцеловать даже на вокзале пытался, а я отдернула губы, мне было байдуже. Нет, мамусенька, к Коле у меня сердце было глухое, каменное, а это любовь пришла. А она, говорят, приходит к каждому только один раз в жизни.

– О, доченька, не вовремя она пришла, ой, погубишь ты себя, бесталанная моя…

Права была Марина, когда два блуждающих в огромном мире сердца, две души в силу простой ли случайности или по благоговению судьбы. Промысла Божьего, как две половинки единого целого два сердца находят друг друга – они непреодолимо тянутся, чтобы слиться в единое целое и нет в мире силы, которая могла бы вновь разъединить их. Такое слияние двух нашедших друг друга душ и сердец и случилось с Мариной и офицером вражеской армии Вилли фон Вайсом. О такой любви она, затаив дыхание, читала у русских и европейских классиков и сердце ее билось радостно и тревожно и красивые мечты сменяли одна другую.

Перед обедом у калитки остановился мотоцикл с коляской. Молчаливый и угрюмый немец в каске занес в хату большой бумажный мешок, молча поставил его посредине хаты, за ним громко топая грязными сапогами и щумно отпыхиваясь, принес большую картонную коробку, поставил рядом с мешком, за коробкой занес ящик с бутылками и горчавшей пучками соломы, исподлобья оглядел хату, остановив взгляд на киоте с иконами в красном углу и не говоря ни слова, повернулся, хлопнул дверью, грузно прошагал по двору, сел в мотоцикл и укатил. Марина узнала в нем того высокого сутулого немца, который всю ночь маячил под окнами, дымя сигаретой.

– Ни здравствуйте, ни прощайте, ни добрый день, ни на добраничь, – усмехнулась мать, проводив взглядом сердитого гостя, – хоть бы одно слово выронил.

– Может быть он немой, мама.

– Немых на войну не берут.

– А он и не на войне, а продукты развозит офицерам по хатам вроде лакея.

– Ой, доченька, дорого доведется нам расплачиваться за эти коробки и мешки. Взгляни хоть что там?

Марина раскрыла картонную коробку и ахнула.

– Полная коробка говяжьей тушонки. Тридцать банок.

Достала одну, покрутила в руках.

– Тушонка-то наша. И Рогатая корова на этикетке нарисована наша. Курганский мясокомбинат. Это, мама, в Зауралье, в Сибири есть такой город Курган.

В мешке оказалась белая как первый снег мука в больших пакетах, крупы, сахар, масло, большая связка колбасы, сыр, консервированный хлеб в целлофановых упаковках, галеты, три плоских баночки черной икры, шоколад и еще какие-то диковинки в яркой упаковке. В ящике был коньяк и вино "Рейнвейн".

– Ух ты! Да тут всякая всячина!

– А что ему жалко чужого-то? Небось склады ломятся от награбленного.

Вроде милостыню нищим подал, – тяжело вздохнула мать, а нам с тобой, доченька, боком вылезет эта их подачка. Вот придут нади, то все нам отрыгнется. Ох, как отрыгнется. И любовь твоя скороспелая и коровы эти рогатые.

– Мама…

– Да уж молчу, молчу. Гостя обещал привести твой Вилли, надо что-то на ужин готовить, угождать надо будущему зятеньку.

– Мама, не говорите так. Он не мой, а вот я – его. Вся его.

– Ладно, ладно, молчу. Открой банку курганских консервов, приготовлю я им украинское жаркое в горшочках с сочнями и вареники украинские налеплю, пусть попробуют нашу хохлацкую еду.

И засуетилась, растапливая плиту и вся ушла в работу, задумываясь и каменея время от времени, печальные горестные тени омрачали тогда ее миловидное, еще красивое чернобровое лицо. Постояв словно в оцепенении, она стряхивала с лица эти тени, качала головой и вновь принималась за дело. Всякая работа кипит в руках украинки или казачки, нет в мире женщины работящее чем они, им неведома неохота или лень, они не знают, что такое не могу или не умею. Все они могут, все они умеют, их работящие руки не ведают покоя, все они в движении, все они что-то делают, их можно сравнить только с неутомимой пчелой, день-деньской собирающей в свои соты богатую обножь.

Под окнами опять загудела и остановилась большая тупорылая машина. Низкорослый молодой немец открывал ворота.

– Господи! Боже мой! – ахнула Екатерина Павловна, – никак дрова привезли. Полную машину.

И вышла на крыльцо.

Четыре тощих и сухозадых солдата в тяжелых с короткими голенищами сапожищах, все в очках, громко переговариваясь и гогоча быстро выкидывали из длинного кузова размалеванной по бокам машины ровные, одно в одно звенящие сухим звоном ясеневые и дубовые поленья. Выкидав, сели на их кучу, закурили. Завидев на крыльце Екатерину Павловну, один из солдат попросил.

– Матка, вассер тринкен, – и скрючив руку словно она держала стакан, вытянув как гусак шею, поднес ко рту, – ротнкен, вассер.

Екатерина Павловна поняла, пить просят, вынесла им большой кухоль с водой и чашку.

– Данке, матка, гут.

И напившись воды и потушив сигареты дружно, опять с хохотом и громким говором сложили дрова в сарай, уложили в поленницу, попрыгали в кузов.

– Ауфвидерзеен, матка!

И помахав руками, укатили.

Соседка Ганна. Колина мать, несколько раз выходила на крыльцо, удивлялась, качала головой, била себя по ляжкам. После ухода малины, завидев во дворе соседку, подошла к плетню, заговорила с ехидной ухмылкой.

– Никак зять в хате появился а, кума Катерина? Хозяин. Дров навез, за пять зим не истопить. Да еще каких дров, не ольха, не осина, ясеневых да дубовых, мы отродясь такими грубу не тапливали.

– Квартирант у нас стоит, офицер, вот и позаботился, чтобы зимой не мерзнуть, – сухо ответила ей Екатерина Павловна и поспешила в хату, подумав:

"Вот и поползет уже по Хоролу сплетня: у Калиновских зять появился, примак".

– Фатерант… Знает фатерант, где фатеру снять, ко мне, небось, не кинулся, – пробурчала под нос Гання и сплюнула, – Коленькину невесту фатерант-то облюбовал себе, губа не дура. А о Коленьке бедном ни слуху, ни духу.

Войдя в хату, Ганна постояла у порога, оглядывая свое одинокое жилище. Пустота. Никого. Прошла, села на ослинчик, прижалась к холодной лежание, уронила голову. Вспомнилось ей почему-то как на второй день войны ее Степан и Катеринин муж Микола ушли в обнимку в военкомат, оба веселенькие после выпитой горилки, два дружка-приятеля и как в воду канули, а вскоре и немцы объявились. И вот теперь Катерине и дров привезли машину и мешки таскают и ящики какие-то потому, что у Катерины есть дочь-красавица, а она никомушеньки во всем белом свете не нужна, живи как знаешь, грубу п отопить нечем. Жалко стало Ганне саму себя, и она горько без слез заплакала, захныкала, заюжала по-щенячьи. И не знала Ганна, что в это время ее ненаглядный Коленька, ее опора и надежда лежал скрючившись на глинянном полу в сарае совсем рядом, на кирпичном заводе, замерзший, голодный, трое суток маковой росинки во рту не было и вспоминал свою теплую хату и ее, свою мать, любившую его и неживщую. И еще Коленька затравленным волком озираясь по сторонам, опасаясь как бы не подслушали его мысли думал о том, что опять нечего отнести на ухо безжалостному Бороде, никаких заговоров не удалось разнюхать и Борода. опять на поверке будет бить его за то, что он стоит в строю босиком, обмотав ноги тряпьем. Соврать бы что-нибудь правдоподобное, но на это у него нехватает фантазии, не читал он фантастику и приключения, он вообще ничего не читал, учил только уроки. Вот Марина – та бы придумала такое, что комар носа не поточил бы…

Но не знала этого Ганна. Волчицей бы кинулась она спасать своего ненагядного сыночка, валялась бы в ногах у фашистов, а вымолила бы дорогого сыночка, не оставила бы на голодную смерть. Но не ведала Ганна этого. Пустота и одиночество окружили ее, сдавили словно обручи сгущающимися сумерками.

Гость квартиранта Вилли фон Вайса оказался добродушным веселым толстяком с квадратным и жирным как масляный блин лицом с бараньими глазами навыкате и тройным подбородком. Такими Марина представляла себе немецких бюргеров средней руки, владельцев мясных лавок и пивных баров, но те в воображении Марины были в шортах, цветных чулках до колен и огромных башмаках, а этот был одет в форму немецкого майора, хотя и шла она ему как корове седло. Да и приставка фон к его фамилии говорила об аристократическом происхождении этого смешного и веселого человека. Марина вышла из своей светлицы в лучшем своем белом платье с рассыпанными по плечам волосами, потрясающе красивая, излучающая вокруг себя сияние непорочной юности, свежести и чистоты.

– О! – воскликнул гость, кладя на скрыню футляр со скрипкой, – шойне медхен.

С трудом согнул в поклоне свое квадратное туловище, приложил жирные влажные губы к протянутой белой ручке.

– Майор Отто фон Ленц.

И забегал глазами по хате, потирая пухлые короткопалые и розовые ручки, залпом выпустил дланную фразу на своем громком гортанном языке и рассмеялся булькающим смехом.

– Что он сказал? – спросила Марина у Вилли.

– Он сказал, что впервые в жизни имеет честь быть гостем в русской семье, что он представлял себе все по-иному, курная печь, телята и поросята, грязь и вонь, и что ему все здесь очень нравится, нравится чистота и рушники на стенах и на иконах, особенно нравится мадемуазель Марина и, разумеется, ее не менее очаровательная мать.

Внимательно выслушав перевод друга и кивая в знак согласия своей квадратной головой, он опять весело засмеялся, расшаркался перед Екатериной Павловной, поцеловал ее руку, заглядывая ей в глаза.

– Зеер гут!1 – шумно выдохнул толстяк, опять потирая руки и с порога оглядывая накрытый Екатериной Павловной в большой светлой комнате рядом с комнатой квартиранта стол, застланный белой льняной скатертью с кистями. Стол был уставлен закусками и бутылками. Майор опять залпом выкрикнул длинную фразу. Марина вопросительно посмотрела на Вилли.

– Он сказал, что более изысканно не накрывают столы в лучших ресторанах его родной Вены. Теперь он верит в знаменитое русское гостеприимство.

Выслушав непонятную ему речь друга, майор добавил.

– Их бин хундер.2

– Он сказал, что голоден.

– Сейчас, батюшка, накормим, – заторопилась Екатерина Павловна, вынимая из духовки и ставя на стол возле каждого прибора горшочки с жарким, накрытые румяными сочнями, – а опосля и вареников наших отведаете.

Все сели за стол. Мариня рядом с Вилли, майор – напротив. Мать сесть за стол отказалась.

– Мое дело хозяйское, мне надо ухаживать за гостями, вареники варить. Вилли откупорил бутылку коньяка, налил себе и майору, вопросительно посмотрел на Марину.

– Нет, нет, я ничего не пью.

– Немного. Пригубите только.

– Нет, нет. Ни капли.

– Хорошо. Я ставил в ящик бутылку зоненкосте, что по-русски означает солнечный поцелуй. Чудесное вино из лучших сортов рейнского винограда, вино для прекрасных созданий. Уж его-то милая Марина выпьет. Она не будет обижать нашего гостя и меня тоже.

– Мама, где у нас ящик с вином? – обратился Вилли к матери.

– А в кладовухе. Принести?

– Я сам, я сам.

И вернулся с бутылкой сухого рейнского вина. Налил в ромки Марины и Екатерины Павловны.

– Мамаша, ваша рюмка. За счастье и мир в этом доме, за здоровье наших милых дам!

Марина пригубила и, улыбнувшись Вилли, выпила всю рюмку.

– Мама, это кисло-сладкий, очень приятный напиток, вроде нашего морса.

Майор посмотрел рюмку на свет, притворно сморщился, выплеснул в рот и подозрительно посмотрел на горшок.

– Вас ист? – указывая глазами на горшки, спросил майор.

– Отведайте, отведайте, узнаете, что, – рассмеялась мать, – не бойтесь, не отравлю. Это наше украинское блюдо – жаркое в горлочках с сочнем. Майор откусил кусочек розового поджаренного сочня, громко хрумкая, сжевал, закатил бараньи глаза под лоб, понюхал парящий и испускающий аромат горшочек.

– О, шмаккгафт!3

И с удивительной быстротой стал опустошать горшочек, вытирая с буграстого лба обильно выступающий пот.

"Боже мой праведный, – думала Екатерина Павловна, помешивая шумовкой кипящие вареники и краем глаза наблюдая в открытую дверь, как ласково улыбается дочь квартиранту, – знал бы Микола, что робится в его хате, видел бы как его жена и дочь угощают немцев варениками и его любимым жарким, как пируют с ними, пьют немецкое вино, а он бедный коченеет где-то, если еще живой; в окопе в снегах Подмосковья, жует ржавый сухарь вывалянный в махорке и запивает талой водицей из растопленного снега. Если бы он ведал все, обозвал бы он жену и дочь самыми грязными словами и проклял бы страшным проклятьем. А если уже постелила ему первая метелица под еловым или березовым стволом холодную постель, то перевернулся бы в бессильной ярости в земле…"

Сердце ее больно сжалось. Она утерла уголком хустки накатившуюся в угол глаза слезу и вышла к гостям с улыбкой на губах и полными глубокими тарелками дымящихся вареников.

– Вот и варенички сварились, кушайте на здоровье.

Поставила тарелки перед квартирантом и гостем, смущенно приняла из рук Вилли рюмку искрящегося золотыми искрами вина и выпила, проглотив солнечный поцелуй вместе с застрявшими в горле солеными слезами.

– Аллерлиебст! – шумно выдохнул из себя майор, вытирая рушником потный лоб и сияющее довольством лицо и встал из-за стола.

– Данке.4

Он достал из футляра скрипку, отошел в угол комнаты, оглядел всех счастливыми глазами и спросил друга, что же сыграть.

– Иоганнеса Брамса. "Венгерский танец ". Да, Марина?

– Да, пусть сыграет Брамса. Я смогу определить правильно ли играл его сам Брамс нам с вами в моем сне.

В комнате наступила тишина. Марина и Вилли сели на диван, мать застыла в дверях, прижавшись к косяку, горестно склонив голову и подперев ее правой рукой с полотенцем. Смычок прикоснулся к струнам, они тихо вздохнули и полились быстрые стремительные звуки венгерского танца. Марина обмерла. Она давно, еще со школьной скамьи заметила обнаружила в себе, что музыка обвораживает ее, околдовывает, погружает в какой-то новый неведомый ей мир, и так учащенно бьется сердце, и так замирает, тает.

– Этот танец играл нам Иоганнес Брамс? – спросил улыбаясь Вилли.

– Этот, этот, – устремила на него свой обжигающий взгляд Марина, – как все это странно, но во сне была именно эта музыка. Божественная музыка.

– Это музыка земного счастья. Майор Отто фон Ленц – гениальный музыкант. До начала войны, до первого сентября тридцать девятого года он играл первую скрипку в знаменитом венском симфоническом оркестре.

– Разве он не немец?

– Он австриец, уроженец Вены. Брамс, кстати, тоже лучшие свои зрелые годы прожил в Вене.

А мне сначала по его наружности показалось, что он бывший владелец пивного бара или мясной лавки. Нас в школе так учили, что все соратники Гитлера мясники или торговцы пивом, даже и снимка показывали, и все они были похожи на майора.

– Глупости это. Отто – типичный австриец, врожденный музыкант и если бы не война, – он на мгновение запнулся, – Россия, Москва узнали бы Отто в ином качестве, она восхищалась бы его музыкой и рукоплескала ему в лучших концертных залах вашей страны. Впрочем, и я, если бы не воина занимался сейчас научной работой. Я только что окончил Боннский университет и получил степень магистра. Я изучал великую русскую литературу семнадцатого -девятнадцатого веков и продолжал бы ее изучать, я боготворю русскую литературу и вообще литературу славянских народов, в ее изучении столько еще белых пятен. Я работаю сейчас, даже здесь, над докторской диссертацией "Жизнь и творчество великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина". Война перевернула все вверх дном.

– А зачем вы ее начали? Пытливо заглядывая ему в глаза, спросила Марина. – Ведь вы же на нас первыми напали.

– Ее начал не я и не Отто. Ее начали Гитлер и Сталин. Вы, милая моя девочка, многого не знаете. И знай, Марина, что все могло бы выглядеть иначе, чем произошло. Если бы Гитлер не перехитрил Сталина, то сейчас пылали бы не русские села и города, а польские фольварки и прусские хутора и городки, и кто знает, может быть горел бы уже и Берлин. Но Гитлер перехитрил, и мы видим то, что видим. Но Москву нам никогда не взять, не покорить, как не покорил ее и Наполеон, хотя и был в ней. И вообще, если быть до конца искренним перед милой Мариной, то я сейчас, когда наши армии стоят на окраинах Москвы утверждаю, что эту войну Германия проиграет и Гитлера ждет более горькая участь, чем Наполеона. А теперь можете сообщить обо всем, что я только что сказал гестапо в меня сегодня же вздернут на фонарном столбе.

– Ну зачем вы так ядовито путите? – вспыхнула Марина.

– Простите, больше не буду.

– А вы очень любите своего фюрера? – осмелилась спросить Марина и тут же пожалела. на такие темы говорить с ним не надо бы.

– Вы, милая моя, касаетесь тем, на которые у нас говорить не заведено даже с самыми близкими и верными друзьями, – он ласково взял ее кончиками пальцев за подбородок, как берут напалившего ребенка, – но я отвечу вам, вы ведь только что сказали, что не донесете на меня, а Отто не понимает по-русски ни одного слова, а если бы и понимал, то не донес, не тот это человек. Быть фанатически преданным и любить своего верховного правителя – глупо и недостойно честного человека. Это оскорбляет его достоинство. Оба они и наш Гитлер, и ваш Сталин – физические и духовные уроды и калеки и любить нечего и незачем. В истории было много таких случаев, когда на верхнюю ступень пирамиды власти в силу многих обстоятельств или капризов судьбы, как хотите, поднимаются люди глупейшие из всех и жесточайшие из всех, безумцы, паранойики, живые трупы. И не будем больше об этом, будем слушать музыку. В музыке, как и в поэзии вся красота мира и божественность человеческой души. Музыка соединяет нас с Богом. Извините меня, вы комсомолка?

– У нас все комсомольцы. Но я – нет. Я верующая, верю в Бога, а таких в комсомол не принимают.

– Какая вы у меня умница.

– Вот такая, какая есть…

Отто так ударил смычком по струнам, что они застонали как живые и опустил скрипку, вытирая крупный пот на лбу и весело что-то говоря другу.

– Что он сказал? – спросила Марина.

– Он говорит, что ему кажется очень кстати было бы сыграть три любовных сонета Петрарки Ференца Листа, ему кажется, что он присутствует при рождении большой, чистой, божественной любви. Я сказал, чтобы он сыграл Листа.

Марина благодарно улыбнулась ему, слегка пожала его руку, лежавшую в ее руке у нее на колене и ласково убрала ее.

После сонетов Петрарки Отто вдохновенно играл романсы Франца Шуберта, полонезы, вальсы и скерцо Шопена и в заключение заиграл опять Брамса "Немецкий реквием".

– Генух, Отто!

И обратившись к Марине, пояснил:

– Друг играет "Немецкий реквием" Брамса. Я сказал: довольно, хватит. Похоронные марши лично нам играть пока рано. Успеем, наиграемся. Наступление наших армий под Москвой захлебывается. Вот-вот начнется их полный разгром. Восточная компания фюрера потерпит полное фиаско. Вот тогда и сыграет Отто немецкий реквием.

Отто положил скрипку, подошел к столу, налил и выпил ромку коньяка. То же сделал и Вилли. Марина с матерью по настоянию Вилли выпили по рюмке солнечного поцелуя.

– А теперь – сюрприз, – весело сказал Вилли, – вам споет фон Вайс.

И к великому изумлению Марины и матери запел сильным лирическим тенором русскую народную песню "Тонкая рябина". Пел проникновенно, душевно, местами дрожащим рыдающим голосом.

Мать беззвучно плакала, поднося к глазам расшитый пивниками рушник. Отто дымил сигаретой, довольный произведенным своей игрой впечатлением и совершенно не понимая слов, восхищался мелодией и голосом своего друга. А Марина, не отрывая завороженного взгляда от поющего, думала: "Боже мой! Как он поет! Душу рвет на части! А какой голос! Чистый, звонкий как серебряный родничок льется, переливается совершенно свободно, без малейшего напряжения. Человек, который может так петь, не может быть плохим человеком…"

И когда Вилли спел до конца "Рябину" спросила удивленно:

– Где вы узнали эту песню? Песню вечной разлуки, песню-тоску?

Вилли усмехнулся, довольный тем, что удивил милых русских женщин.

– А вот узнал. Это было в первые дни войны в Белоруссии. Наша колонна остановилась на ночлег в каком-то глухом селе, даже, наверное, хуторе. Дворов тридцать не больше. Был тихий, тихий вечер. Монотонно и глухо шумел черный страшный лес, вплотную подступивший к хатам. Только далеко-далеко глухо погромыхивало, словно надвигалась гроза. Но чистое небо было усыпано звездами и над лесом бочком висел золотой серпик ущербного месяца. Я, расстелив на траву шинель, лежал у своей машины "оппель-адмирал", закинув руки на затылок и бездумно смотрел на низкое черно-бархатное небо, на мерцание звезд, вспоминал знаменитые строки великого русского поэта: " Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут…" И вдруг где-то совсем рядом, по-видимому в саду запели в четыре сочных и грудных женских голоса. Я весь превратился в слух. Песня вскоре оборвалась. Несколько минут до меня доносились неясные голоса и вдруг в тишину вплелась песня "Тонкая рябина". Я слушал это чудесное пение, затаив дыхание, в моем воображении возникали дивные образы, мне стало невыносимо тоскливо и до боли, до слез жаль чего-то, сердце мое беззвучно плакало, а песня лилась, лилась в темное, безучастное, равнодушное ко всему небо, и жаловалась, жаловалась кому-то.

Хорол от Москвы далеко. Но и в эту, занесенную ранними снегами, такими ранними, что и столетние старики не помнят такого, степную полтавскую глухомань занесли северо-восточные ветры тлетворный дух смрада и окалины горящей крупповской стали и покрасневших от обильно пролитой крови горящих подмосковных снегов. А там, в пекле яростного свирепого сражения лютые метели длинными колючими языками зализывали, заметали и прятали от людских глах искареженные танки и самоходки армады Гудериана со сбритыми как бритвой и отброшенными прочь башнями с изогнутыми как хобот у слона стволами башенных пушек, с с застывшими в мертвом броске причудливо извитыми гусеницами траков, торчавшими из сугробов и снежных наметов рубчатыми подошвами тяжелых солдатских сапог, скрученными пальцами обледеневших рук, что-то в последний миг хватавших, но не успевших схватить. В обилии торчали из-под снега обмотанные тряпьем головы со стеклянными ледяными глазами, устремленными уже не на восток, не на золотые маковки и купола московских храмов, а на запад, туда, где была далекая тирольская деревенька с кирхой на взлобочке, или тюрингский городок с красными черепичными крышами, или меппенские болота с редкими березками, озеринками, вольно гуляющими по простору ветрами и редкими островками хуторов. А больше смотрели мертвые глаза в серое мутное небо, словно вопрошали у всевышнего, почему он покинул их в тяжелую годину, ведь им внушили, что они пли выполнять его волю, ведь у них даже на пряжках поясных ремней начертано: "С нами Бог".

Сотни тысяч немецких солдат и офицеров отпевали в эти дни белые подмосковные метели и хоронили, укладывали в ледяные постели без молитвы и покаяния далеко от Тироля, Вестфалии, рейнских равнин и живописных Альп в чужую неласковую землю.

В Хорольском лагере стояла гнетущая тишина, изредка нарушаемая отправкой куда-то больших партий военнопленных и прибытием новых немногочисленных. Жизнь шагала рядом со смертью. Бурты на западной стороне за колючей проволокой уже далеко шагнули в степь. С наступлением сильных холодов комендант приказал в каждом сарае поставить по две чугунных печки, которые топили по вечерам, но тепла все равно не было, все его мгновенно выдувала в щели и погреться можно было только сидя у самой печки. Борода был мрачен и зол. Полицаи стали лютовать заметно меньше. В дневной рацион питания, который все время состоял из одного черпака баланды, сваренной из турнепса, стали изредка добавлять зеленые капустные листья и кочерыжки, оставшиеся после засолки капусты. Хлеба по-прежнему не давали ни грамма.

В тот холодный день, когда через пять минут после поверки вытоптанную множеством ног площадь плаца сразу же зализала змеевидно ползущая по земле позёмка Николаю Радченко удалось втесаться в команду, отправляемую на работу в городе. Он выпросил у друга ботинки с обмотками и впервые вышел за вотора лагеря. Шли по трое в ряду. Конвоировали два пожилых немца с винтовками. Вырваться в город было давнишней мечтой Николая может быть встретится на пути кто-то знакомый, ведь его в городе знали все, скажет матери и Марине, может похлопочут, вырвут его из этого ада, где смерть неминуема. Ходили и ходят по лагерю слухи, что местных, то есть украинцев, если за ними придут родные отпускают домой. Эта мысль вырваться из лагеря не давала Николаю покоя. И вот выпал случай попасть в город и может быть… А еще он думал о том, что если пофартит – то и харчишек может быть сердобольная тетка сунет, хлебушка, картошки, а то и шмат сала. Люди в Хороле, он знал это, живут добрые, жалостливые. Обещание добыть харчишек помогло и ботинки выпросить у скупого и прижимистого земляка Толи Полищука из Глухова.

Но улицы занесенного снегом городка были пусты, ни одного встречного, ни живой души, словно он весь вымер. Только жиденькие белесые дымки тянулись лениво из дымарей хат да один раз дорогу перебежала тощая рыжая собачонка с подкатым хвостом.

Вели, это Николай сразу понял, на железнодорожную станцию, где сипло гудел один единственный маневровый паровозик, перевозя с одного пути на другой пустые обшарпанные вагоны. И станция, обычно оживленная, кишащая праздным людом, тоже, казалось, вымерла. Старшим команды унтер назначил знакомого Николаю сибиряка артиллериста, рослого плечистого парня с длинными руками, недавно поступившего в лагерь. Звали парня непонятно и смешно – Феофилакт. Филя – не Филя, Филат – не Филат, а Феофилакт, какое-то допотопное кержацкое имя, что было поводом для постоянных беззлобных насмешек. Феофилакт не обижался. Он был добр ко всем, всегда молчалив и задумчив, на губах его часто застывала странная улыбка не то равнодушного презрения ко всем, не то умиления всеми, и серые глаза были всегда печальными. Но фамилия у него была чисто сибирская, таежная и внушительная, как и его большие и тяжелые как гири кулаки – Росомахин. Сейчас, как старший по команде он шел в последней тройке, угромо глядя себе под ноги.

Недавно весь лагерь обрядили в старые, пропахшие пылью, плесенью и нафталином мадьярские шинели времен первой мировой войны со следами пуль и осколков и ночами спать стало теплее: полу подстелил под бок, полой укрылся. Николай сильно похудел, все на нем болталось как на огородном пугале. Но молодость и спортивная закалка пока хранили в теле остатки недавней легкости, выносливости и силы. Да и роду он был старинного, казацкого, прадеды его были как со стороны матери, так и со стороны отца запорожскими козаками, славной козацкой вольницей, предпочитающей мирной хуторской жизни среди роскошной украинской природы тютюн да люльку, острую саблю да доброго коня. Еще и доныне кобзари поют под звуки бандуры об их молодечествах и славной козацком удали, слава о подвигах предков не умирает в веках. Измельчал, правда, род козацкий, не тот стал козак, а все оттого, что позабыл веру христианскую, обычаи дедовские и традиции Запорожской сечи.

И вот сейчас, поддуваемый в спину напористым и тугим ветром, он словно не шел по занесенной снегом дороге, перешагивая через зменные изгибы позёмки, а словно парил над землей, готовый вот-вот взлететь и рассыпаться перезревшим одуванчиком. Он всматривался до рези в глазах в пустоту широкой улицы, где когда-то катался на велосипеде, узнавал знакомые дома. Вон на том углу кинотеатр "Орленок", где они с Мариной совсем недавно смотрели "Волгу-Волгу", напротив кинотеатра его родная школа, где он проучился десять лет, где прошли его детство, отрочество и началась юность. Вон там, где-то в морозной дымке его родная хата с молодым яворенком у клуни, на которой было гнездо лелеки, и ему даже показалось, что он увидел столбик дыма над ее высоким дымарем. Сердце у него ёкнуло и больно сжалось.

Около самого большого магазина в городе – главунивермага остановилась немецкая легковая машина, из нее вышел высокий офицер в шинели с меховым воротником и протянул обе руки выходящей из машины богато одетой женщине. И что-то очень знакомое показалось николаю в этой даме или девушке. такая же грациозно стройная как Марина, шагнула навстречу офицеру такой же легкой походкой и так же, выйдя из машины, шаловливо подпрыгнула, взмахнув руками, как когда-то Марина выпрыгивала из плоскодонки, когда они плавали вдвоем с ней на протоке и рвали водяные лилии. Ему хотелось смотреть и смотреть даже издали на эту женщину, напомнившую ему его Марину, но они повернули налево, в переулок, ведущий к железнодорожной станции и видение исчезло.

Короткий глухой переулок с закрытыми ставнями окнами убогих кособоких хат вывел на железнодорожный тупик, где по ту сторону путей тянулся длинный полуразрушенный пакгауз с провалившейся крышей и обрывалась станционная платформа. На против пакгауза стоял готовый к разгрузке длинный железный пульман с углем. Двери пульмана были распахнуты и к ним вплотную была уже подогнана немецкая машина с длинным кузовом и откинутым задним бортом. В кузове машины лежали пять больших похожих на шахтерские совковые лопат с короткими держаками.

Один из немцев и Феофилакт заглянули в вагон. Уголь был мелкий, одна пыль. Немец цвыркнул сквозь зубы, приказал:

– Я, арбайтен! Лос! Лос!

Феофилакт как старший по команде распорядился.

– А уголь-то, паря, дрянь, пыль. То вот чо: разбейтесь на три группы, пять человек выгружают, десять отдыхают, через полчаса смена. Айдате, шуруйте. Всем в вагоне делать все равно нечего. Лады? Трое кидают от дверей в машину, а двое подкидывают эту пылюгу из углов к дверям. Айдате, первая пятерка – в вагон. Бери больше, кидай дальше, как зэки говорят. Этому делу мы обучены.

И хлопнул каждого залезающего в вагон своей могучей, похожей на лопату ладонью.

Один немец, мешковатый и сутулый взял с собой пять человек и побрел с ними собирать дрова, а их на пустыре тупика было полным-полно; старые потрескавшиеся и изкованные шпалы, пропитанные смолой и мазутом, сплющенные ящики, обломки досок, ломаные рамы окон пассажирских вагонов и прочая деревянная рухлядь. И через десять минут недалеко от пульмана на пустыре ярко и весело запылал большой костер. Обломки шпал и рам горели жарко, постреливая огненными искрами. Все расселись вокруг костра, кто на рельсы, кто прямо на земле и протянули к огню посиневшие руки, немцы задымили своими вонючими сигаретами из морской травы, пропитанной никотином. Сообразили и ребята цигарку на десятерых, жадно затягивались по два-три раза и передавали соседу. Зашелестел тихий медленный разговор

– Скики живу на билому свити а ще не бачив такой ранньои зимы. Щоб у листопади сниг – такого ще не було.

– А сколько ж ты живешь?

– Вже двадцать рокив.

– Долго живешь. Помирать пора.

– Хай тоби короста на язык. У листопади у нас ще тильки-тильки листячко починае опадаты, а туточки – на тоби – сниг.

– А у нас уже зима лютует, мороз под сорок.

– Это где ж у вас?

– В Сибири-матушке.

– То ж Сибир…

А из вагона валило черное облако, в которм едва можно было различить мелькание лопат.

– Майн гот, майн гот! Реген гевиттер!

Сказав это, один из немцев поднялся, буркнул что-то своему товарищу, зашел за вагон со стороны площадки, открыл ударом приклада два боковых люка. Подул сильный сквозняк и облако черной пыли в дверях вагона на глазах растаяло.

– Я, гут.

И опять умостился поближе к огню.

А тихий говорок продолжался.

– Говорят здорово дали прикурить немчуре под столицей, разгромили в пух и прах.

– Теперь братва пойдет их лупить, жаль, что нас там нету, я бы теперь воевал как зверь.

– Не повезло нам.

– Может и нас наши освободят?

– К той поре мы все издохнем.

Солдаты молчали, прислушивались, доставали сигареты, вновь закуривали. Оба были далеко не солдатского возраста, а скорее пенсионного и верно, ломило старые кости от ядреного русского мороза, и они не отходили от костра, изредка посматривая на вагон и подходящие и отходящие от него грузовики. Пятерки менялись одна за другой, и работа кипела. Особенно усердно работал с каким-то даже упоением старшой команды Феофилакт, словно хотел наработаться за этот день на всю оставшуюся жизнь. Лопата его всегда была набрана с горой и кидал он в самый дальний угол машины, под самую кабину. A после каждой брошенной лопаты ухал.

– Уф!

Силища по-видимому была в нем медвежья. Когда на смену ему приходил щупленький малосильный паренек, он хлопал его своей широкой ладонью по плечу и говорил.

– Ты, паря, посиди еще у огонька, покури, а я поработаю за тебя. Уф!

Ребята выпрыгивали из вагона словно шахтеры из забоя, черные как черти, только одни зубы блестят. А маленькое зимнее солнце садилось, медленно погружаясь в дымчатую наволоку. Мороз слабел. Стаи галок и ворон с криком кружились над колокольней. Короткий день угасал. Крупными пушистыми хлопьями пошел обильный снег, покрывая землю пуховой шалью. Подул порывистый ветер, а еще через несколько минут вокруг завихрило, закружило, завыло. Начиналась веселая степная метелица. Костер засыпало снегом, он начал дымиться, шипеть и угасать. Угасали и силы у голодных ребят, все еле-еле держались на ногах.

Но вот Феофилакт выкинул последнюю лопату, бросил ее в машину и выпрыгнул из вагона.

– Уф! Все, ребята, баста!

Груженая выше бортов машина, натужно урча и постреливая выхлопной трубой, ушла. Немцы поднялись от костра, построили команду и захлопали глазами. В последней тройке был всего один старой команды Феофилакт. Пересчитали еще один раз – тринадцать человек.

– Доннер веттер! Доннер веттер! Во ист нох цвай манн?5

Ребята переглянулись, пожали плечами.

– Я хрен их знает.

– Я, я, хрен. Во ист хрен?

Заглянули в вагон – пусто. Солдат, клацнув затвором винтовки, трусцой оббежал вокруг пакгауза. Нигде ни души. Осмотрел двери склада. Крепкие. И на дверях висят пудовые замки. А метель разгуливалась. Завьюжило, закружило и засвистело так, что в пяти шагах человека не видно. Насмерть перепуганные конвоиры погнали команду чуть не бегом.

В лагере плеснули всем по черпаку холодной баланды и загнали в сарай.

– Ну, где же харчишки? – спросил Николая Толя Полищук, – раздобыл?

– Какие там к черту харчишки. Уголь в тупике разгружали, ни одной живой души и в глаза не видел. Теща покормит.

– Снимай ботинки!.

Немцы – народ богобоязненный, законопослушный, трудолюбивый, честолюбивый, любящий во всяком деле порядок. Обладают глубокомыслием и философическим складом ума. Это всем известно. Но этот народ обладает еще одной очень странной особенностью своего национального характера – совмещать в своей душе, в своем сердце нежную чувствительность и сентиментальность с жестокостью. Палач Бухенвальда Ильза Кох, жена первого коменданта концлагеря Карла Коха по рассказам людей, хорошо знавших ее была, очень набожной католичкой, но это не мешало ей совершать самые дикие садистские преступления против человека, не мешало собирать коллекцию из перчаток и дамских ридикюлей, сделанных из кожи заключенных и часто щеголять этими "драгоценностями". Как совмещала она веру в Бога со служением дьяволу – остается загадкой. Ее преступления в Бухенвальде были настолько чудовищными, что она, разоблаченная и преданная суду, не дождалась его, а порвав на лоскуты свое нательное белье, скрутила веревку и повесилась в камере.

Комендант Хорольского лагеря полковник Курт Шольц, узнав о побеге двух военнопленных из веренного ему лагеря сначала очень удивился; как можно по дороге на станцию и обратно потерять двух больших парней, это по его выражению все равно, что потерять по дороге свои яйца. Сначала он смеялся, хохотал, потом вдруг сделал строгое, даже свирепое лицо, вызвал к себе конвоиров, посиневших, трясущихся, жалких, налил им для согревания тела и успокоения души по полстакана русской водки и подробно расспросил, как все это случилось. Пришедшие в себя старики подробно описали ему весь минувший день, но на вопрос, как же смогли убежать два русских дьявола ответили одинаково:

– Их вайс нихт.6

И отпустив с богом старичков, комендант приказал позвать к нему переводчика и доставить старшего по команде русского.

Полковник за все время своего комендантства ни разу не видел ни одного русского военнопленного, эту роль выполняли младшие по чину офицеры, фельдфебель и унтер. Он же изо дня в день уже три месяца бил занят тем, что с утра опохмелялся, слушал своего любимого Брамса, а захмелев, ставил на проигрыватель "Розе мунде", "Донью Клару" и бравурные опереточные мотивчики и к вечеру бывал обычно мертвецки пьян.

Вот и сегодня он был в добром подпитии, но говорил здраво и внятно и на ногах держался твердо, как и положено немецкому полковнику. Когда к нему ввели высокого и плечистого русского парня, с длинными руками и ногами, грубым скуластым лицом и твердым от рытым взглядом полковник смерил мутным взглядом его с головы до ног.

– Как зовут?

– Феофилакт.

– Имя какое-то мудреное у тебя, язык сломаешь.

– Каким нарекли, – спокойно ответил парень.

– Я попроще буду звать тебя. Иваном.

– Воля ваша.

– А скажи, Иван, как это ты, старший по команде смог допустить, чтобы из твоей бригады сбежало два человека?

– Я робил за пятерых. Мне некогда было по сторонам шарами вертеть, – ответил Феофилакт, глядя прямо в глаза полковника, для того охранники были приставлены.

Переводчик стал переводить, но споткнулся и переспросил.

– Как это понимать – шарами вертеть?

– Ну, по сторонам смотреть.

– Так, – выслушав переводчика, сказал комендант, – некогда было по сторонам смотреть, – а ты знал, что следить входило в твои обязанности?

Феофилакт пожал плечами словно стряхнул с них тяжелую ношу.

– Откуда мне было знать это, никто не надоумил. У нас в артели, ежели ты старшой, то ты начальство, а не пастух.

– Ладно, ладно про пастуха. Кем в Красной армии был?

– Кем же в армии наш брат мужик бывает – солдатом.

– Понятно, что солдатом, а не генералом, а в каком роду войск служил?

– В артиллерии. Наводчиком был на гаубице.

– Так, так. Точно наводил?

– А бог её зна, рази видно, где оно бабахнуло.

– В плену давно?

– Нет. Кабы давно, то бы подох уже.

Полковник усмехнулся.

– Говорить подох бы уже, этакой-то большой.

– Кобыла еще поболе меня, а подохла.

– Отчего же она подохла?

– Знамо отчего. Цыган приучал ее к голоду, жрать не давал, думал, что привыкнет, а она взяла и копыта откинула.

Полковник от души хохотал.

– А ты, Иван, с юморком. Не привыкла, значит, кобыла?

– Не могла привыкнуть.

– Где ж в плен попал?

– Под Ржевом. Ранен был в голову.

– Кури, – полковник протянул пачку сигарет.

– Не курю.

– Водки выпьешь?

– Не употребляю зелье это.

Совсем?

– Совсем. В рот отродясь не брал эту пакость.

– А сколько тебе отродясь?

– Двадцать первый на Алексея теплого пошел.

– Откуда родом?

– Из Сибири. Из таежной деревни Слюдянки. Только не путайте со станцией Слюдянкой, станция на железке, а наша глубоко в тайге.

– Да, видно, что ты не со станции, а из тайги, на медведя похож.

– Какой есть.

– Так, так. Есть хочешь?

Феофилакт неопределенно пожал плечами.

– Хочу конечно. не помню, когда хлебушко ел. Одна баланда.

– Как? Баланда? Это что такое?

– Суп арестантский так у нас зовется.

– На, поешь хлебушка, – и протянул толстый бутерброд с ветчиной.

От запаха ветчины у Феофилакта закружилась голова и из глаз полетели золотые мотыльки.

– Хороший ты парень, Иван, но извини меня, в сарай ты сегодня не попадешь. Служба. Ночь тебе придется провести в холодном карцере, в подвале.

– Воля ваша.

Комендант нажал на кнопку, в дверях появился солдат.

– Увести в карцер.

– Яволь!

Оставшись один, полковник выпил рюмку водки, бросил в рот ломтик лимона, и глубоко задумался.

"Парень, безусловно, ни в чем не виноват, это ясно, как-то, что я еще не пьян и мыслю здраво. Г-м-м, не употребляю эту пакость. Чудак. А глаза добрые и грустные. И не лжет, не умеет лгать, искренен как перед пастором. Да, трудно в наш кровавый и подлый век быть человеком добрым и милосердным, – думал полковник, меряя из угла в угол комнату своего кабинета, где раньше была бухгалтерия кирпичного завода. У пророка Исайи сказано: "Перестаньте делать зло, научитесь делать добро, ищите правду, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову", и что-то там еще о милосердии. Мое сердце подсказывает мне, что Иван славный добрый парень, что он ни в чем не виноват и я, следуя завету пророка должен спасти его. Все в моей власти, и я умею делать добро и защищать гонимых. Но защити я его и завтра же это будет известно гестапо. Все. И о бегстве из лагеря двух пленных и о помиловании Ивана. А с гестапо шутки плохи. Двух беглепов я могу просто списать как умерших от ран. Они ежедневно мрут сотнями. Но гестапо. Это сатанинское гестапо. Я не хочу, чтобы там, у этого долговязого и мрачного как осенняя ночь палача Ганса Краузе, человека, не умеющего улыбаться и прямо смотреть людям в глаза трешали кости полковника Курта Шольца не единожды пролившего кровь на поле брани за фатерланд. Да, полковник добр, честен и милосерд к людям, но есть инструкции, кипы инструкций. Военные писаки в Берлине, тыловые крысы понаписывали эти дьявольские инструкции, где расписано все, каждый мельчайший и редкий случай: за убийство связного мотоциклиста расстрелять всех жителей села, около которого он был убит, а село сжечь дотла, за побег из лагеря – смертная казнь, за связь с партизанами – смертная казнь. Инструкции, инструкции. Нарушение инструкции – пособничество врагу, пособничество врагу – измена фюреру, измена фюреру – гестапо, гестапо – позор, потеря чести и мучительная страшная смерть у Ганса Краузе. Круг замкнулся. А у Исайи – списайте угнетенного, защитите сироту. Или у апостола Павла: " Ибо тем же судом, каким судиль другого осуждаешь себя". Но для солдата Евангелие – мертвая книга, а в приказах и инструкциях жив каждый параграф, каждое слово. И ты должен, обязаи совместить свои правственные убеждения с инструкциями и приказами. Ха-ха-ха. Совместить. Обвенчать лед и пламя. Трудно, трудно быть в наше время человеком. Чем благороднее твои устремления и возвышеннее порывы твоей дупи – тем больше душевных мук и страданий должен ты претерпеть. Таков закон проклятого двадцатого века. И для человека честного один удел – вот эта русская водочка, единственное утешение и единственное спасение полковника Курта Шольца. А посему – наливай…"

Он налил полный стакан и выпил залпом, посидел недолго на продавленном и облезлом диване, бессмысленно оглядывая почти пустую комнату и давясь дымом сигареты, свалился на правый бок и засопел. Денщик осторожно заглянул, протиснулся бочком в дверь, подошел на цыпочках к столу, вылил из бутылки остатки водки, выпил, собрал все со стола и на цыпочках вышел, довольно и ехидно улыбаясь.

А Феофилакта солдат втолкнул в темную и тесную коморку в подвале этого же дома, погремел засовом и тяжелые шаги удалились. Это была по-видимому кладовка для лопат, метел, ведер и прочей утвари. Ферфилакт наощупь прошел в угол, ощупал земляной пол и сел. Мыслей в голове сначала никаких не было, была сильная усталость после трудного дня, намахался он лопатой вволю, поламывало поясницу и выли мышцы рук и ног. После сьеденного бутерброда с мясом сильно хотелось пить, он скапливал во рту слюну и глотал ее. Но это не утоляло жажду.

"Ах, дурень, надо было попросить у коменданта вместо водки водицы, – думал он, – а полковник не злой, хоть и фашист, поговорили по-людски, как давно не видавшие друг друга братаны".

И вспомнил умилением младшего брата Сашуню. "Тоже, пода, на фронте, тоже воюет где-то, восемнадцать стукнуло. Мать одна осталась. Трудно одной-то. Танула, тянула нас, думала – выкормлю сыночков, на ноги поставлю, легче будет жить с двумя мужиками в доме. Выкормила…"

И вспомнил, как хоронили отца, лучшего на всю тайгу охотника и богатыря. Ему шел пятнадпатый год, когда отца и любимую собаку сибирскую лайку Волчка задрал в тайге медведь. Отец не любил ружья и ходил на медведя по старинке с рогатиной и собакой. И всегда возвращался с богатой добычей. А в тот раз, видно, какую-то оплошку допустил и погиб на тридцать восьмом году в полном расцвете своих богатырских сил: подковы лошадиные разгибал. Нашли их на другой день в тайге мертвыми, медведя, Волчка и отца. Медведь, знать смертельно раненый, успел содрать отцу череп, а Волчка разорвал напополам. Осиротел их большой, сложенный из толстых лиственичных бревен дом на берегу Слюдянки. Вот с тех похорон бати и стал он мукиком и спешил изо всех сил быстрее расти и входить в силу, пас скот, робил скотником на ферме, а в шестнадцать лет сел на трактор, а зимой, когда работы поубавлялось ходил в тайгу и промышлял белку. И вошел. Весь в отца: кряжистый, жилистый, силу в себе почуял немалую, подкову с трудом еще, но разжимал. Только жить, да мать, стареющую радовать. А тут армия подоспела, война и вот – плен. Иногда ему кажется, что он уже прожил долгую-долгую жизнь и все в жизни испытал: и тяжелый труд, и голод, и холод, и опасность, и комары с мошкой заедали в тайге, и в снежной постели спал, и в ледяной воде купался. Но хуже всего испытанного им ранее был плен. Чего он страшно боялся – то с ним и приключилось.

И душу Феофилакта сковала такая боль, такая тоска, какой он еще не испытывал никогда в жизни. В сердце впилась пиявка и сосала, сосала. К горлу подступала тошнота. Он обшарил вокруг себя пол, лег, согнувшись калачиком. Пахнуло смолянистым духом тайги, послышался глухой танственный шум в кронах могучих кедров, от речки Слюдянки потянуло сыростью и острым запахом черемши, промелькнуло как видение растерянное и бледное лицо Маши Зарубиной, провожавшей его в армию и не успевшей стать его жено, которую он даже не поцеловал ни разу, так он любил ее и так робел перед нею. Так с этим видением он не заметил, как уснул. Ночью он несколько раз просыпался от холода, поворачивался на другой бок, сильнее сжимал как пружину свое длинное тело, протяжно зевал и вновь засыпал.

Окончательно проснулся как чуткий таежный зверь от невнятного шороха. Шорох перешел в тяжелые шаги, замершие у дверей его каморки. Проскрежетал запор, дверь отворилась и в ее проеме вырос вчерашний немец, приведший его сюда.

– Рус, ком!

Феофилакт поднялся, по привычке отряхнулся, пошел за конвоиром и опять предстал перед комендантом, по красному лицу которого было видно, что он уже успел приложиться к заветной бутылочке русской водки. В сторонке как старый зист на страженье стоял, вытянувшись в струнку холеный и сильно наодеколоненный переводчик.

– Как спал, Иван? – усмехаясь, спросил полковник.

– Хорошо спал. Крепко. Как на тещиной перине.

– А теща уже есть?

– Пока не нажил.

– Откуда же знаешь, какие у тещи перины?

– Так, по наслышке. Присказка есть у нас такая.

– Не холодно было?

– К холоду мы народ привычный. И не один десяток раз в тайге в снегу ночевал.

– Да? В снегу? Как же это возможно?

– Застигнет на охоте ночь в тайге, до деревни далеко, вот и ночуешь. -Ты охотник?

– Зимой промышлял белку. А как же, в тайге и не охотник?

– Метко стреляешь?

– Белку, бил только в глаз, чтобы шкурку не испортить.

– Да, стрелок. А как же спал в снегу?

– А просто, обыкновенно. Разведу большой костер, сушняка и бурелома в тайге много, накалю землю, вскипячу чайку, нагрею брюхо, костер разгребу по сторонам, постелю на чистом месте постель из пихтовых и еловых веток, лягу, полушубком али дохой накроюсь и сплю как на печке, ак бока печет.

– Интересно, интересно. А что, Иван, у тебя будут ко мне какие-нибудь просьбы?

Феофилакт оживился, по губам скользнула тень улыбки.

– Есть просьба, господин комендант. Пить хочу как перед смертью, вчерась не попил.

– И это все твои просьбы?

– А все. Ково еще надо.

Полковник нахмурился и обращаясь к переводчику, приказал.

– Пусть Франс немедленно принесет два бутерброда с ветчиной и чашку кофе.

Через минуту перед Феофилактом на углу стола стоял поднос с бутербродами и кофе. Он поморщился.

– Водички бы холодной стакан.

Рядом с чашкой кофе и бутербродами мгновенно появилась кружка с водой. Феофилакт жадно выпил ее.

Полковник отвернулся к окну и не глядя на переводчика и Феофилакта, сказал, затягиваясь сигаретой.

– Скажи Ивану, что можно было сказать короче, без слова "как" – пить хочу перед смертью.

И резко отвернувшись от окна, остановил взгляд на Феофилакте, который, выслушав переводчика, чуть заметно вздрогнул и побледнел.

– Вы чо, убивать меня собрались?

Полковник не ответил, а лишь кивнул головой и допил водку. Длилось недолгое молчание.

– Воля ваша, – твердо сказал Феофилакт, – только неповинен я ни в чем. Большой неискупимый грех берете вы на свою душу. Иегова ире. Господь усмотрит.

И опустил в землю глаза.

– Как, как ты сказал?

– Иегова ире. Господь усмотрит. Все умрем. все перед Всевышним ответ держать станем. А смерть – что? Миг один. А там – вечность. Не зря же Сирах сказал: все, что приключается тебе, принимай охотно, и готов. Я принимаю все охотно. и не дрогну.

– Не торопи, Иван. Ты что верующий в Бога? Библию цитируешь напамять.

– А как же, верю. Без Бога не до порога, как у нас говорят.

– Может быть приказать послать машину за священником? Он исповедует и благословит в путь дальний.

– Не надо. Я попов не признаю.

– Как же так? Веруешь в Бога, а священников не признаешь?

– У нас иная вера.

– Какая же иная?

– Древлеотеческая, старообрядческая. Церковь и попов мы не признаем.

– А Библию?

– Это – святая книга. По Евангелию и верим.

– Ты, Иван, покушай, покушай. Легче будет на сытый желудок.

– Благодарствую. Это теперь без надобности. А кофеем вашим я и рта поганить не стану, бесовское это питье. Ну айдате тогда убивайте, чо его телиться. Перед смертью не надышишься. Так у нас старые люди говорят.

– Да погоди ты, Иван, погоди, қуда нам торопиться?

– А чо годить…

Полковник приказал сфотографировать казнь в разных ракурсах, долго смотрел на каменное лицо Ивана, сказал чуть слышно.

– У меня, Иван, инструкция, которую я не могу нарушить. Понимаешь – инструкция. И я не могу, не имею права поступить иначе. Ты уж меня прости.

– Я чо, я и простить могу. Простит ли Всевышний…

Полковник выпил еще стакан водки и рявкнул:

– Вэг! Раус!7

Весь лагерь был выстроен четырёхугольником вокруг столетнего осокоря, на нижнем толстом суку которого болталась толстая веревка с петлей и под ней стоял толстый чурбан. Феофилакт в сопровождении двух солдат прошел под петлю, сам поднялся на чурбан, сам пригнулся и дал суетливому унтеру с дергающейся головой накинуть на шею петлю и выпрямился высокий, окаменевший, устремил взгляд в небо, из которого начал сеяться мелкий снежок и так не изменил своей позы до конца.

На восточной части неба прояснило и в разрывах белесых туч ярко светило солнце, сверкая на изломах и метенных за ночь сугробов яркими бриллиантовыми блестками.

Помощник коменданта, переводчик, Борода и исполняющий роль палача унтер столпились в пяти метрах от осокоря. Гауптманн, помощник коменданта поднес к пенсне бумажку, заглянул в нее и громким хриплым голосом прокричал словно пролаял несколько длинных фраз. Переводчик тоже громко перевел:

– Вчера на железнодорожной станции во время выгрузки из вагона угля совершили дерзкий побег двое русских, способствовал их побегу старший по команде русский, который согласно законам рейха сейчас будет повешен. И так будет с каждым кто будет совершать убегать из лагеря или будет способствовать убегать.

И закончив, вопросительно посмотрел на помощника коменданта. Тот опять обрушил на стоявших на плацу водопад коротких фраз, отсекая одну от другой взмахом руки. Переводчик переводил.

– Всякий, кто что-либо слышал о готовящемся побеге и не сообщил об этом начальству лагеря будет повешен. Всякий, кто окажет какое-либо содействие

совершению побега будет подвергнут смертной казни. Будет повешен.

– Не запугаете! – крикнул кто-то.

– Вас ист? – нахмурился гауптман.

– Кто это сказал? – озирая колонны, прокричал побагровевший Борода. Полицейские бросились к колоннам, стоявшим по стойке смирно, высоко вздернув подбородки. Попробуй узнай среди этих сотен тысяч кто открывал рот и кричал, губы у всех были стиснуты. несколько минут длилось молчание. И как только полицаи повернулись лицом к осокорю и спиной к колоннам звонкий голос опять прокричал:

– Скоро мы вас будем вешать!

А Феофилакт стоял как мраморное изваяние не шелохнувшись и смотрел на небо.

– Кончайте, господин гауптман, – тихо попросил Борода, – может быть бунт. Это же бандиты, разбойники, разнесут в пух весь лагерь и дейсвительно всех перевашают, не спасут и пулеметы.

Переводчик перевел. Гауптман побледнел. Унвер сильнее задергал шеей, засуетился около Феофилакта. А когда чурбан был отброшен пинком унтера далеко в снег и длинное тело закружилось, вокруг осокоря забегал и защелкал фотоаппаратом длинный тощий ефрейтор, фотографируя казненного в разных ракурсах. Борода мрачно смотрел на окаменевшие колонны, играя желваками и наконец прокричал властным голосом генерала, привыкшего командовать и разносить.

– За нарушение лагерного режима лишаетесь пищи на трое суток, сукины дети. Ра-зай-дись!

И полицаи погнали всех в сараи как стадо баранов, молотя дубинками по загризкам и спинам.

Поздним вечером того дня полковнику принесли фотографии, он словно карты веером разложил их на столе, сел, долго всматривался в суровое мужественное лицо повешенного, услышал вдруг его голос: "Господь усмотрит". Вздрогнул всем телом. Спрятал фотографии в папку. Налил в стакан водку. Выпил. Долго сидел в оцепенении. Вернулся мыслями к казненному, стараясь вспомнить его настоящее мудреное имя и не смог.

"Иван был человеком на земле, – думал он мрачно, – настоящим человеком. А кто вертится вокруг тебя, полковник Курт Шольц? Подленькие, жалкие людишки, лицедеи, подхалимы, лжецы и иуды. Каждый в любую минуту готов предать тебя. Господь усмотрит и воздаст каждому по делам его. Каким судом судите других, таким сами судимы будете…"

И вдруг вскочил, схватил пустую бутылку из-под русской водки.

– Вег, теуфель!8 Раус!9

И метнул в поджавшего хвост нахального бесенка, прыгнувшего на стол.

В двери заглянул денщик.

– Ber!

Денщика как ветром сдунуло.

Сел на диван. Огляделся вокруг себя. Во всех углах пустой комнаты прыгали, кувыркались, корчали ему рожи длиннохвостые бесенята с круглыми блестящими как у мыши глазами. Встряхнулся всем телом. Крикнул:

– Франс!

В дверях опять появился денщик, вжав в плечи шею, робко взглянул на хозяина.

– Франс, бутылку содовой!

– Яволь!

Выпил залпом два стакана воды и здраво, осмысленно подумал.

"Кажется у меня начинается умопомрачение, я начинаю сходить с ума…"

А в это время в сарае, в котором обитал казненный вокруг раскаленной добела чугунной печки как опята вокруг дубового пня тесно сгрудились ребята и как шают угли в потухающем костре шаял тихий сдержанный говорок.

– Жалко парня. Такой тихий и добрый ко всем был. лишнего слова не обронит, только улыбается грустно.

– Сильные всегда тихие и добрые. А Федя был и духом силен и в теле была сила медвежья. Земляк он мой, из соседней таежной деревни Слюдянки и звали его не Федей, а Феофилактом. Это я его Федей звал.

– Чудное имя, мудреное.

– А у них в Слюдянке все мужики по мудреному зовутся: Трифилий, Феофан, Феофил, Флегонт, а бабы зовутся Феофила, Фетиния, Харита, Марксина, Манефа, Феофания. Да, у них так.

– А отчего это?

– Кержаки они, раскольники, и имена у них кержацкие. Водку не пьют, табак не курят. Грех. Вера у них такая. Я и отца его знал. Первый был охотник на всю тайгу. Медведь задрал, когда Федя мальчишкой еще был. В сиротстве вырос.

– А как спокойно смерть он свою принял, аж дивно, с гордо поднятой головой, только в небо все смотрел, с небушком прощался.

– Молился он. Он же не наш брат безбожники, он в Бога верил, молился каждый вечер перед сном украдкой.

– Чего же он не крестился, если молился?

– Дурак, руки-то у него были на пояснице, связанные.

– И верно, связанные.

– Хоть бы слово одно вымолвил. Молча умер.

– Чего же его Бог не спас от петли, если он в него верил?

– А это, братец, еще неведомо, может и спас от тех мук и страданий, через которые предстоит пройти нам.

– А ведь и это верно. И жизни рад не будешь, а Бог смерти не пошлет.

Долго молчали, задумались каждый о своем.

– Ну чо ребята, помянем Феофилакта его же табачком, налетай, сыпану всем на добрую закрутку. Федя ее не курил, то весь табак на фронте отдавал мне, у меня махорочки запасец есть.

К земляку Феофилакта потянулись руки, и он каждому отсыпал на цыгарку отменной черкасской махорки. Наступал новый день пятого декабря сорок первого трижды проклятого года. Но о разгроме фашистских полчищ под Москвой они еще ничего не знали. В щели свистал ветер, досчатые стены подрагивали под порывами ветра. Над землей нависла глухая холодная ночь. Николай Радченко тоже пожелавший помянуть почти незнакомого ему казненного сибиряка, но с которым он прожил вместе один день, тоже скрутил себе непослушными пальцами толстую цигарку, прикурил от уголька и в первый раз в жизни глубоко затянулся, закашлял, голова закружилась, сильно затошнило и из глаз потекли крупные слезы. Еле-еле отдышавшись он отдал цигарку земляку, достал из кармана совсем небольшой огрызок новенького кожаного курсантского ремня и скрипя зубами стал дожевывать его. С этим кусочком ремня он дожевал последние крохи того, что еще связывало его с недавним, но таким бесконечно далеким прошлым.

Тот зимний вечер пятого декабря, оставшийся в памяти Марины на всю жизнь, был красив какой-то необыкновенной торжественной красотой. После обильного снегопада, шедшего всю ночь и все утро деревья в саду стояли опущенные словно усыпанные нежным лебединым пухом, словно накинули на себя дорогие соболиные меха и отливали в лучах солнц серебряным и бриллиантовым блеском. Было так тихо, что слышен был хруст снега под ногами случайного прохожего, скрип ворота криницы на отшибе их усадьбы, звук обломившейся под тяжестью снега ветки. День тихо и незаметно увял. Сгущались голубые сумерки. Марина сидела у окна и читала, часто бросая на пустынную улицу быстрые и тревожные взгляды. Последние дни смутная тревога, предчувствие какой-то непоправимой беды, большого несчастья не покидали ее, хотя, казалось, ничто не предвещало эту беду. Вот и их шумный совсем недавно городок с яркоцветными и многоголосым базаром, с селянскими арбами, запряженными лениво жующими волами, обилием хуторян на майдане около церкви опустел, словно вымер, словно она живет в кладбищенской хате, а вокруг одни могилы и кресты, кресты. И от этого ощущения вымершей жизни Марине становилось жутко и тревожно.

Сумерки совсем сгустились. За окнами стало темно. Марина зажгла лампу и пересела от окна к столу, раскрыла книгу, но взгляд ее был устремлен не на раскрытые страницы: а мимо лампы в полутемный угол и на темные окна. Она с все нарастающим нетерпением ожидала Вилли, Васю, свою первую страстную любовь, такую пылкую и нежную, какой может полюбить только дочь юга в свои девятнадцать лет: вся порыв, вся огонь, вся нежность, вся томление и грусть, вся тревога и страх. За окнами зафыркал мотоцикл, чихнул и умолк. Марина вся встрепенулась.

– Приехал.

И застыла в ожидании его быстрых шагов по глинобитному полу хаты. Только хотела выйти навстречу, как в дверь постучали.

– Войдите, – торопливо сказала она и вся зарделась. Вилли впервые постучал в дверь ее комнаты, называемую по-старинному светелкой.

– Добрый вечер, пани Марина. Не помешал вам? Чем вы были заняты?

– Да вот читала.

– Что же вы читаете? Девушка в вашем возрасте читают обычно сентиментальные романы в переводе с французского, – он улыбнулся, – а что интересует молодую очаровательную пани?

– О, это чудесная повесть о первой романтической и печальной любви.

Ничего на земле нет возвышеннее, загадочнее и прекраснее первой чистой любви между мужчиной и женщиной. А Тургенев – мой самый любимый русский писатель. Я ведь пять лет изучал в университете русскую словесность восемнадцатого и девятнадцатого веков. В основном девятнадцатого – золотого века русской литературы. Всю русскую классику я читал в оригинале и из всех русских писателей на первое место выделил Тургенева. Но это мое субъективное мнение. Тургенев не только писатель, он лирик, он поэт. А поэт, пишущий прозу, всегда больше, значительнее, чем просто писатель. Второй мой кумир Иван Алексеевич Бунин. Я хотел серьезно и глубоко заняться изучением жизни и творчества этого русского писателя, нашего современника, гения в изгнании. Впрочем, все великие русские умы после переворота семнадцатого года оказалсиь в изгнании, как и нас в Германии после прихода к власти Гитлера. Светлые гениальные умы никогда не уживались и не уживаются с тупоумыми маньяками и их бредовыми идеями. Извините, я так много наговорил вам, это моя больная тема. А я, собственно поспешил к вам, чтобы сообщить о двух очень важных событиях.

– Да, важных? Для меня?

– И для вас.

– Очень важных. Сегодня, пятого декабря, ваша Красная Армия завершила полный разгром доблестных рыцарей фюрера под Москвой. У нас все поголовно в шоке. Свыше полумиллиона немецких солдат и офицеров убиты, ранены и пленены. Танки непобедимой броневой армады Гудериана обгоревшие и искареженные покрыли все поля Подмосковья, а подошвы сапог убитых немецких солдат торчат из снежных наметов на каждом шагу. Страшное было побоище, жуткие потери. Но, Мариночка, Гитлер не Наполеон, тот был умнее. Он будет бросать и бросать немцев на смерть, как сухой хворост в пламя костра до тех пор, поа его самого не схватят за глотку и не поволокут на виселицу.

– Вы так смело обо всем этом говорите.

– А кого мне бояться? Моей милой пани Марины или ефрейтора, который ходит с автоматом под окнами? Он по-русски знает всего пять слов: матка, яйки, млеко и руки вверх.

– А пани Марина разве уже ваша? Вы сказали моей пани Марины? Да, да, я ваша пленница.

– О, нет, вы не пленница. Вы больше, чем пленница. Это я ваш пленник. Да, да, не улыбайтесь: я ваш пленник.

– Да, – Марина вскинула свои соболиные брови и радостно улыбнулась.

– Да, пленник.

Вилли сделал вдруг серьезное лицо, нахмурился и продолжал сухим казенным тоном, глядя мимо Марины в темное окно.

– И второе, важное, очень важное для вас сообщение. Я навел справки. В нашем пересыльном лагере есть военнопленный по имени Николай Радченко, ваш жених. И если вы попросите меня об этом, я могу его освободить. Есть приказ гауляйтера Украины…

Марина обовала его, вся вспыхнув.

– У меня нет никакого жениха.

– Как, то есть нет? Ваша мама, наша уважаемая Екатерина Павловна говорила, что вы обручены с этим Николаем Радченко и если бы не война, то стали бы уже его женой.

– Нет! Нет! Нет! Все это неправда, неправда, неправда. Мы не обручены. Я никогда не буду его женой. Никогда! Мама просто как любая мать хранила меня, спасала.

– Спасала от кого? От меня? От фашиста, душегуба, бандита, завоевателя?

– От вас, – смущенно улыбнулась Марина.

– Я, Марина, не фашист и не соблазнитель прехорошеньких украинских девушек. Я честный и воспитанный человек. Так вы не любите его?

– Конечно нет. Были просто друзьями детства, вместе росли, вместе учились, он же сосед наш. Вон за тыном хата тетки Ганны, его матери. Отцы дружили.

– И только?

– И только. А любовь…

– И никого не любите?

– А это мой секрет. Может же девушка иметь свой небольшой секрет?

– Милая пани Марина, видите, у меня от вас нет секретов. я весь перед перед вами и говарю вам то, что думаю, что я не фашист, что я ненавику и глубоко презираю Гитлера, что я любою Россию, ее народ, ее великих писателей и самую великую в мире литературу, что я, наконец, люблю вас, пани Марина, люблю первой секунды, как увидел вас. и знаю и верю, что это не просто вспыхнувшая в молодом мужчине страсть к красивой девушке, не флирт, не влюбленность, а любовь, дарованная мне Богом, что это мя судьба.

– Милый, единственный мой, это правда?

– Да, пани Марина, это правда. Клянусь моей матерью.

Несколько мгновений длилось молчание. Они смотрели в глаза друг другу взглядами полными любви и нежности. Марина бросилась к нему на грудь, обвила шею еще холодную после мороза белыми обнаженными до плеч руками, вся жаркая, трепещущия и губы их слились в обоюдножелаемом, обоюд нослитном, несказанно сладком, первом в жизни поцелуе, долгом и блаженном попелуе двух любящих сердец.

– Вилли, Вася, люблю, безумно люблю, всю жизнь буду любить, что бы с нами не случилось.

В Дверь заглянула мать.

– Ой, лышенько!..

– Мама, Коля Радченко в лагере на кирпичном заводе и Вилли обещал спасти его. Правда ведь, Вилли?

– Да, Екатерина Павловна, его можно спасти. Гауляйтер Украины дал приказ пленных украинцев отпускать из лагерей, если за ним придут их родители. И я постараюсь освободить вашего соседа. Но, уважаемая Екатерина Павловна, свадьбы Марины и Николая, о которой вы говорили не будет.

– О, лышенько! 0 Матер Божья!

– Будет другая свадьба. На Мариночке женюсь я. Мы любим друг друга.

– Матер Божья, заступница наша! Я и то бачу.

– Да, да, мы обвенчаемся с Мариной в церкви. И никто и ничто не может, не имеет права помещать нашей любви, ни война, ни Гитлер, ни Сталин, ни сам черт.

– Про нечистого-то на ночь глядя не надо бы, – открещивалась Екатерина Павловна, – хай ему лыхо.

– Извините, сорвалось нечаянно с языка. Я уже написал своей маме, и она благословила меня. Благословите и вы.

– О горюшко мое! Так у вас же и вера, мабуть, другая. Как же батюшка обвенчает вас?

– Все, дорогая моя, уладим, лишь бы вы не противились.

– Да я что, разве я враг своему дитяти? Только как-то оно все нежданно, негаданно как снег на голову в петровки. И вера у нас иная и язык не наш.

– Разве я с вами на другом языке говорю? А вера? Если по церковным законам священник не может нас обвенчать из-за различия вероисповедании, то я ради нашей любви готов поменять веру, принять православие. Вера в моей жизни особенно большой роли не играет, для меня важнее наука. Если выживу в этой страшной войне. У настоящей, большой любви, Екатерина Павловна, окрыляющей человека, делающей его почти божеством, и вера одна, вера в единение, слияние двух душ, и язык один – язык сердца. А в сердце все источники жизни.

– Это по-ученому так говорят, а в жизни все бывает проще и страшнее.

Много горюшка и несчастий принесет вам, детки мои, ваша любовь, ох, как много, у меня и зараз, как подумаю об этом, сердце обмирает.

– Да какое же горюшко? – заметно бледнея, посмотрел в глаза матери Вилли, – война, конечно, идет, меня могут отправить на фронт, могут убить в конце концов, но ведь жизнь и в войну не останавливается, жизнь идет и у нее свои законы: люди любят, рождаются дети, осень сменяется зимой, зима – весной.

– А что вы будете делать, когда наши вернутся?

Вилли фон Вайс вздрогнул. Это слово "наши" так просто произнесенное матерью Марины повергло его в смятение, он на несколько мгновений растерялся.

– Ваши? – растерянно и раздраженно в то же время повторил он. – Вы думаете, что они вернутся сюда, в Хорол, на Украину?

– А то как же? Незваные гости подолгу не гостят. Вам-то что, вы сели в машину и укатили. А Марина? А я?

– Ну, во-первых, если это и случится, то не завтра, не послезавтра, не скоро, не раньше, чем через год, два, три, у фюрера пушечного мяса много, у Сталина – тоже. И воевать они будут еще долго. А во-вторых, если возникнет необходимость – я отправлю свою жену с денщиком на мою прекрасную родину, к маме, в тихий живописный городок Альтенар.

– Нет, Васенька, я с родной земли никуда не поеду, будь, что будет, но родину я не покину.

– А вы сказали "да какое же горюшко?" Вот оно первое. Вам невозможно оставаться тут, ей невозможно поехать с вами ваш райский городок. А потом еще столько всего будет! Горе, великое горе принесет вам ваша безвременная любовь.

– Ах, дорогая Екатерина Павловна, не смущайте ни меня, ни себя, ни свою дочь. Лучше вспомните, как и в какое время в первый раз полюбили вы и чем вы отвечали на властные зоны своего юного сердца? Диктовал ли вам ваши поступки ваш разум?

– Ой, лишенько! И то правда. Тоже война была, а юность свое брала. Мы ведь не украинцы, мы ведь белоруссы. Это злая доляка прагнала нас сюда. А тогда мы в селе жили. Снаряды бьют по селу, хаты горят, а мы сидим с Миколой под копицею, месяцем молодым любуемся, а он колышет меня на руках как дитину малую и поет тихо так, ласково:

Ты ж не лякайся, що ниженьки босые

Смочишь в холодну росу,

Я ж тебе, вирную, ак до хатиноньки

Сам на руках виднесу…

Песня есть у нас такая "Ничь яка мисячна, ведрена, зоряна, ясно хочь голки сбирай…" Убаюкает меня Микола и на руках отнесет аж до хаты, поцелуемся и простимся. И аж хмельные оба словно горилки выпили. Было, было. И война лютая была и любовь была. А как же на земле жить и не лоюбить? И недавно все было и давным-давно. И Мариночка вот уже невеста, и Микола кто знает где, может быть и живого-то уже нет, моет обмывает его белые косточки холодный осенний дождь, снега постлали холодную постель и убаюкивает черноусого красавца колыбельной песней вьюга.

Она всплакнула, вытерла углами хустки слезы, улыбнулась вымученной улыбкой и махнув рукой, пошла к двери.

– Пойду к куме Ганне загляну, весточку ей о сыночке отнесу вот порадуется, вот порадуется. Сердце ее одинокое, окаменелое в горе хоть немного отогрею, а вы уж тут сами хозяйничайте, Мариночка, вечерю сготовь, Бог с вами, детки мои, любитесь, кохайтесь.

– Милая моя Марина, – говорил ей Вилли, когда они остались одни, нежно целуя ее шелковистый локон у виска, – вот мы и распахнули свои сердца. Теперь Вилли нужно серьезно подумать о свадьбе. Где у нас находится ближайшая церковь?

– В Богодуховке, милый, это недалеко.

– Завтра же еду в Богодуховку и договариваюсь со священником.

Ганна встретила соседку и куму (они с мужем Миколой крестили Николая) настороженно и враждебно, даже не пытаясь скрывать эту, враждебность за лицемерной и фальшивой ласковостью и радушием.

– Проходь, кума, проходь. Пришла поглядеть на мое убожество? Убога, убога стала кума Ганна, жебрачка, ни человика, ни сыночка, одна-одинешенька, как бодяг при пыльной дороге, всяк норовит осью зацепить и дегтем вымазать, кто ни проходит мимо – тот и пнет, и плюнет. Гляди, гляди на убожество мое, хата третий день не топлена, у меня ведь нет благодетелей и покровителей при новой власти, никто ни дров не привезет, ни харчей не подкинет как куме Катерине, что ни день, то тащат и тащат и, на машинах и на мотоциклах. Небось, как сыр в масле купаешься со своей дочкой-красавицей, и муки, бачила, привезли мешок, и кульки и коробки и аж ящики, а я не только вкус галушечек и вареников забыла, а и картоплю-то с капустой не каждый день вижу.

– Напрасно ты, кума Ганна, так на меня накинулась, зла я вам, вроде, никогда не делала и не делаю. Зачем же так?

– Бо бачу. Все бачу.

– И что же ты увидела дурного? Стоит на квартире офицер ихний из орст- комендатуры, так не у меня же одной стоят они, у многих. Я никого не приглашала. Посмотрели, что усадьба красивая и хата гарная, сад большой, вот и поставили, у меня позволения не спрашивали, не мирное время, война, оккупация, не скажешь, что я не желаю. Будь твоя хата побольше да поприглядней на вид и к тебе бы поставили.

– У меня дочки-красавицы нет.

– Марину не трогай, она тут ни при чем.

– И не говори, кума, пчела на репей не садится, а летит к липе и клеверу.

– И офицер-то наш человек благородный, вежливый, слова худого не сказал, да и видим-то мы его всего-навсего утром да вечером, как на службу свою уходит да как со службы приходит, сидит в своей комнате нишком. А дрова привез – так то к себе привез, чтобы спать в тепле.

– Хиба с Мариночкой-то под боком на мягкой бабушкиной перине замерз бы? – Грешно тебе, кума, так говорить. Моя Марина не уличная девка, не безбожница, не комсомолка какая-нибудь ветреная, а девушка верующая в Бога, благовоспитанная, строго себя блюдет.

– Так все даром и тащит вам фашист ваш? За красивые глазки?

– Себе тащит, не нам, ну, иной раз и нам чего подкинет по мелочи на бедность нашу.

– Бачу, бачу. Вот придут наши все вам отрыгнется, за все спросится. Посмотрю я как вы потом запоете со своей красуней.

– Ладно, прощевай пока. Приходила я к тебе, кума, не язык почесать и не упреки твои выслушивать, порадовать тебя, кума, хотела, весточку добрую тебе принесла, да уж, видно, в другой раз порадую, язык не поворачивается говорить с тобой, злая ты сильно стала, клятая, раньше не была такой. Прощай!

И Екатерина Павловна, накинув на голову шаль, решительно шагнула к двери.

– Постой, кума, погоди. Куда же ты? Так сразу и обиделась и все сразу к сердцу приняла. Клятая я стала, кума, клятая. Так ведь это все, кума, от пустоты вокруг, от дум неотвязных, от одиночества. Жизнь-то моя потеряла всякий резон, для чего живу – сама не знаю. Слезу утром с печи, встану посредине хаты, как помешанная, разведу руки в стороны и думаю, що я мени робиты треба? И не знаю. Вроде и делать-то нечего, можно опять на печку залезать. Право.

– Беда, она теперь, кума, у всех беда, так нельзя же цепной собакой ни за что, ни про что на всех кидаться, не по-людски это и не по-божески. И в святом писании сказано: кто хочет иметь друзей, тот и сам должен быть дружелюбным.

– Пробачь, пробачь, будь ласка. Сказывай же быстрее, сказывай добрую

весточку.

– Ты же, кума, и рта не дала мне раскрыть, накинулась на меня как коршун на цыпленка.

– Ну, годи, годи, говори с чем пришла, да садись на лаву або вот на ослинчик. Пробачь меня дуру.

– Коля твой, курсант объявился.

Ганна сначала вспыхнула вся, потом побледнела как меловая круча над Днепром, в глазах вспыхнул испуг, сменившийся ожиданием, надеждой.

– Как объявился? Когда? Где ж он, голубь мой сизокрылый?

– А вот, подойди поближе к окну. Видишь огни? Видишь прожекторы по небу шарят?

– Каждую ночь смотрю на них.

– Вот там и твой Коленька, в полуверсте от дома, на кирпичном заводе, в пересыльном лагере военнопленных.

– Да ты шо?

– Да, да, кума. Там он. В своем родном Хороле, в получасе ходьбы от родной хаты. Смотрит, небось, каждый день на дымок над родной хатой да локоток кусает. Видит глаз да зуб не ймет.

– О, матенька моя ридна! Коленька рядом с домом, рядом с матерью. Так, так, он и хату родную видит и дымок из трубы. Как же нам его вызволить, кума моя дорогесенька? Как? Допоможи. Век буду Бога молить. Я бы и зараз босиком побежала к нему.

– Не дури. Пристрелят.

– То как? Посоветуй. Шо ж мени робыты? Ой, лышенько! Ой, матенька моя ридна!

– Мой постоялец, офицер немецкий обещал помочь освободить Колю. Для того и пришла к тебе.

– Матерь Божья, так веди мене до того офицера, в ножки упаду, сапоги его целовать буду, Христом Богом молить буду, абы Коленьку вызволил из плену того страшного, от смерти спас. Там, сказывают люди, уке десятки буртов высятся с похованными словно ямы силосные, только заместо кукурузы и рапса люди. О, рятуйте мою душеньку, веди меня к нему.

– Успокойся, кума, идти сейчас к нему не надо, а завтра будь любую минуту готова поехать с ним в лагерь, надо, чтобы родные за ним объявились. Я забегу за тобой, поедешь с офицером в лагерь, а домой вернешься с Колей.

– Так он сказал?

– Так сказал, чего я и пришла к тебе.

– О Господи! Прости ты меня Христа ради за речи мои неразумные. Дура баба, и чем попрекнула – дровами, ох, дура, дура. Проста, кума, не таи зла, век буду Бога молить и за тебя, и за Мариночку нашу, горлянку нашу, красавицу нашу, дитя наше невинное. Почекай, почекай, кума, тришечки, я зараз, десь була у мене прихована на светлый день пляжечка горилки. Зараз мы с тобой на великих радостях выпьемо по чарнине за сыночка моего ненаглядного, за то, чтобы все так и свершилось и сбулосьяк охфицер ваш пообинял.

– Не беспокойся, кума, не надо, прибереги для встречи сына.

– Для встречи есть особо. Почекай.

Ганна на глазах преобразилась, очи засверкали молодым блеском, щеки разрумянились как два спелых налитых соком яблока, движения стали легкими, быстрыми, ведь была Ганна еще совсем молода, шел только сороковой год и красива была типично южнорусской красотой, статная, чернобровая, кареглазая, с иссиня-черными волнистыми волосами, уложенными на маленькой головке трехэтажной короной. Хоть сейчас замуж выдавай. Екатерина Павловна, улыбаясь в душе, разделась и присела в переднем углу к столу.

– Ну если по маленькое за твою радость.

Через пять минут на столе появилась сковорода жареного на сале картофеля еще теплого, неостывшего, пирожки с фасолью и сыром, квашеная капуста и соленые огурцы, моченые яблоки и груши, блюдце с крупно нарезанным салом толщиной в ладонь, еще довоенной засолки и бутылка украинской горилки с перцем.

– Подолгу у тебя, кума, тепло в грубе держится, неделю не топила, а сало в сковородке шкварчит, добрый мастер печь вам клал.

– Ай, хай йому лыхо, – весело засмеялась Ганна, – я в горе своем и одиночестве все дни перепутала. В груби-то прогорило, мабуть с годину тому. Давай, кума, выпьем за то, щоб уце було так, як загадано, щобы Коленька вернулся.

И две еще совсем молодых, крепких телом и красивых женщины выпили по рюмке еще довоенной, еще мирной водки, купленной еще мужем Ганны Степаном на день рождения сына Николая, который праздновали из года в год двадцать второго июня и только в этом роковом году не праздновали, Степана забрали по мобилизации на воину еще до обеда, а сын не приехал из училища. Посидели с часок у соседа Николая и отправились в обнимку в военкомат. Вот и уцелела бутылка горькой со стручком черного перца на дне. Вспомнили мужей, всплакнули.

– Давай, кума, хай им обоим легенько гыкнется, и Коленьке и Степе.

И, выпив, обе долго смотрели на яркие огни лагеря, ослепляющие продрогшую и притихщую степь и на шарившие по черному низкому небу прожекторы.

А в большой соседней хате, вокруг которой ходил тяжелыми шагами часовой в одной из комнат горел свет, стеля на заснеженную землю бледные квадраты, шла тихая беседа двух только что объяснившихся в любви людей, может быть самых счастливых людей в этом вздыбленном, грохочущем и обезумевшем мире, где бушевала война и реками текла лодская кровь. Вилли фон Вайс мерял комнату из угла в угол широкими шагами, а Марина сидела на диване, поджав под себя ноги, скрестив руки и большими блестящими глазами следила за его шагами.

– Не одна литература мира кроме русской не учила людей так просто и так мудро добру и человеколюбию, не вторгалась так глубоко в человеческое сознание, в человеческую душу в поисках смысла в жизни, познания самого себя, в постижение истины и богоискательство. Ни одна. Только русская литература приблизилась к постижению тайны земной любви мужчины к женщине. И я глубоко верю в то, что наступат время, когда любовь победит все: и различия в вероисповедании, языке, цвете кожи, все победит и спасет человечество и земную цивилизацию своей божественной силой, верю в то, что все живущие на земле забудут распри и войны, не будет ни немцев, ни французов, ни англичан, ни русских, а будут одни земляне. И такими всех сделает любовь.

– Ах, Вилли, Вилли, вы большой мечтатель и фантазер. Это утопия.

– Утопия все, что мы переживаем сейчас. Утопия двух великих безумцев нашего кровавого века Ленина и Гитлера, у одного коммунистическая, у другого – фашистская идеи. К чему приводят такие утопии мы видим сейчас, гибнут миллионы молодых красивых людей, рожденных для созидания и прогресса, а не для разрушения, созданного веками нашими предшественниками. А всеобщая любовь возвратит нас к единственно верной идее Иисуса Христа к братству людей и созиданию земного рая. Это не утопия, а логическая закономерность.

– Когда же это будет?

– Не скоро, но будет. Наступит эпоха, эра Любви, нет, не эра, а тысячелетия, до тех пор, пока не погаснет солнце, и земля не превратится в пылинку в необъятных просторах космоса.

– А пока, милый мой, я полюбила немца, а немец меня – славянку и мы оба будем за это жестоко наказаны, я во всяком случае буду наказана.

Марина, может быть я погибну в этой войне, сгорю как бабочка, залетевшая в пламя, но я до конца, до своего последнего вздоха буду благословлять тот день и тот час, когда ты закгла в моем сердце священный огонь любви, подарила мне великое земное счастье.

– И великие страдания.

Не думай об этом, любовь моя. Люби меня без оглядки на последствия. Екатерина Павловна что-то долго задержалась у соседки, не сходить ли за ней?

– Не надо. Скоро придет сама.

А Екатерина Павловна и Ганна, вернувшись от окна к столу, выпили еще по чарке и сидели повеселевшие, раскрасневшиеся, вспоминали свое девичество, которое утекло как вода в Хороле навесть куда, вспоминали веселые вечорницы и хлопцев, которых уже нет на земле, и свои веселые забавы, и свою первую любовь, и всплакнули и зажурились как осенняя верба над протокой, роняя в почерневшую и холодную воду свои последние листья.

– Эх, жизнь наша копейка в базарный день. Выпьем, Катюша, еще по одной.

– Хватит, хватит, кума. У меня и так голова кругом пошла и до хаты не дойду.

– Ну, годи, то годи.

– Пойду я, а то потеряют.

– Надобраничь, кума.

– Надобраничь.

Подходя к перелазу из двора Ганны в их двор ее грозно окликнули.

– Хальт!

Она вздрогнула от неожиданности и остановилась.

– Да это я, хозяйка, у соседки была.

Часовой ослепил ее ярким светом карманного фонаря.

Хаузгерр? Я. я, гут.10

И потопал дальше.

– И чего ходит, и чего ходит, у нас злодиив в жизни не бывало, – пробурчала Екатерина Павловна, сплюнув.

– Что-то, мамаша, вы сильно румяные пришли от соседки? – улыбаясь спросила мать Марина.

– Выпили с кумой по чарочке украинской с перцем на радостях, что Микола ее объявился.

– А отчего бы не отметить и нам нашу помолвку с Мариночкой? А? Время еще раннее, ночь – год, коньяк и вино есть, закусить найдем чем. А, мамаша?

– Да неловко, вроде, траур же у вас.

– Верно. Неудобно. В снегах Подмосковья и ваши, и мои соотечественники умирают, корчатся в предсмертных муках, а мы пировать будем. Правы вы, Екатерина Павловна, как всегда правы. Это был бы пир во время чумы, отложим до лучших времен.

– И то, батюшка, верно.

– Ну тогда спокойной ночи, милые мои дамы.

Он вытянулся в струнку, щелкнул каблуками, поцеловал обоим руки, уронил голову и удалился свое легкой походкой.

А мать с дочерью еще долго шептались и обнимались, и плакали не то от счастья и радости, не то от печали и страха за завтрашний день. А наплакавшись, вновь зашептались.

– О чем же вы говорили с ним так долго, бывши наедине? – заглядывая в кипящие глаза дочери заговорила мать.

– Ой, мамочка, мне даже жутко становится, как подумаю, что он такой умный, такой образованный, говорил все о нашем кровавом и страшном веке, о великих безумцах, ввергших весь мир в хаос и разрушение, о будущем земной цивилизации, все так мудрено. Это есть такая наука философия, так он все по-философски со мной, а я-то что знаю? "Песню о соколе", "Песню о буревестнике", Павку Корчагина, "Му-му- Тургеневскую да "Унтера Пришибеева" Чехова. Сидела на диване как дурочка, поджав свои длинные ноги, слушала, вытаращив глаза и ничеголешьки, ничегошеньки не понимала. А еще говорил, что идет война и один прожитый день засчитывается за год и что надо спешить жить, дорожить каждой минутой, мол, кто знает, что нам судит следующая.

– А о свадьбе не заикался?

– Говорил, мама, и о свадьбе, что надо поспешить до нового года обвенчаться.

– Где же вы обвенчаетесь?

– Я ему сказала, что в небольшом сельце Богодуховке работает церковь, что это совсем рядом, он сказал, что немедленно поедет туда и обо всем договорится с попом, что обвенчаемся мы тайно, без излишнего шума, и что кроме батюшки, нас и наших шаферов никто об этом и знать не будет.

– Ой, доченька, доченька, чует мое сердце, что великое несчастье принесет тебе эта любовь, это же не с Миколой обвенчаться, не с Ганниным Степаном, а с иноземцем, с фон Вайсом. Ой, лыхо мени, лыхо…

"Любовь сильнее смерти и страха смерти, только любовью движется и держится жизнь", сказал Максим Горький. Я на эту тему писала сочинение на випускном экзамене, вроде сердце чувствовало, что узнаю я, что такое любовь. Вот и узнала. Говорил он еще, что если его отправят на фронт, и если дела у них будут плохие, то он обязательно отправит меня в Германию, в свой чудесный городок Альтенар, к матери.

– И поехала бы?

– Наверное, мамочка, в Альтенаре лучше мне будет, чем на Колыме или в Норильске. Ведь засудят меня, надолго посадят, когда наши вернутся. Или забыла, как невинных в Куропатах расстреливали? А на мне вина и немалая. Никто меня не пощадит, никто не спасет, на то, что отец на фронте, на красота моя, лучше бы родила меня дурнушкой и дурочкой…

И опять обе обнимались и плакали, и утомленные разошлись, когда прогорланил где-то далеко третий петух, усиливался ветер и сгущалась под окнами предутренняя тьма.

Шел последний месяц кровавого и огненного сорок первого года, такого снежного и такого морозного, каких не помнят даже древние старики.

В Хорольском лагере в тот холодный и ветреный день с раннего утра лютовали пьяные немцы и полицам. Накануне в сарай, где сидел Николай Радченко втолкнули человек пятьдесят новичков.

– Откуда, братцы?

– Из Дарницкого лагеря в Киеве.

– Там что тесно стало?

– А черт их знает. Погрузили в вагоны тысячи две и сюда, в Хорол. Слух прошел, что и здесь недолго будем, погонят в Германию, на заводы, шахты и рудники. Как тут у вас кормят?

– Раз в сутки, помоями.

– А хлебушка сколь дают?

– Хлебушка? Мы его вкус позабыли, кто знает когда. Хлебушка не дают.

– Житуха.

Ребята были еще свежие, по-видимому в плену были недавно, не обтерлись. Держались кучкой. Походили по сараю, поспрашивали земляков и забились в угол, притихли. Один из Хорольских, как вяленая днепровская тарань, белобрысый, веснущатый и рябой как воробьиное яйцо опознал в одном из новоприбывших, высоком, красивом человеке, кудрявом как барашек, с большими черными глазами навыкате, лет тридцати, тридцати пяти политрука своей роты. На следующий день во время раздачи обеденной баланды он успел шепнуть Бороде, что среда вновь прибывших есть политрук его роты. Еще не закончилась раздача обада, как политрука вызвали в комендантскую. Полковник Шольц как всегда был уже пьян и допрос побледневшему человеку с печальными глазами, учинили помощник коменданта однорукий гауптман Фриц Вассер и Борода…

– Фамилия, имя?

– Иван Иванов, – смело ответил приведенный.

– Звание?

– Рядовой.

– Национальность?

– Русский. Разве Иваны Ивановы бывают другой национальности?

– Востер, – ухмыльнувшись, сказал Борода, – а где у тебя, на какой руке была шитая золотом звезда?

Политрук автоматически, даже не поняв цели вопроса, показал.

– Вот на этой.

Раздался веселый пьяный хохот.

– Ма-ла-дец. Ах, какой ты ма-ла-дец, комиссар, хохотал Борода, его круглое как пивная бочка брюхо волнообразно колыхалось, – ах, и молодец, комиссар. Уставы Красной армии знаешь великолепно. Экзаменовать не стану. Лишняя трата времени.

Политрук понял, что сделал роковой промах и лицо его покрылось известковой бледностью.

– Так кто же ты на самом деле? Иван Иванов или Рахум Куперман, Янкель Каневский или Ипик Киевский?

– Иванов, – мрачно ответил пленный.

– Снимай, сука, штаны. Да побыстрей шевели холеными пальцами.

Пленный стянул дрожащими пальцами брюки.

– Сав-сем-м-м ма-ла-дец, – опять захохотал Борода. – Господа, знакомьтесь, красный комиссар жид Иванов. А и много же вас развелось Ивановых, Сидоровых, Петровых, Уманских, маневских, Чигиринских, Харьковских на Руси святой. Надо поубавить. В темную!

– Господа, пойдемте порадуем полковника, что в сеть попалась довольно крупная рыба.

Но полковник уже был пьян встельку и спал на продавленном диване, испуская такой храп, что жалобно ныли оконные стекла.

И новый день в лагере начался на свет, ни заря. Еще и восток не заалел, а весь лагерь стоял на плацу. Был лютый мороз, какого в этих краях не бывало от века. В остекляниваемся воздухе висел густой колючий туман. Над колоннами колебался жидкий парок от дыхания тысяч людей. Первым повесили политрука. Простая эта процедура была уже отработана, времени много не заняла. Сук на столетнем осокоре был толстый, крепкий, веревки с него не снимались, только теперь их было уже три. К дубовому чурбану добавились две табуретки, они тоже не убирались, стояли тут же под стволом, теперь на них были высокие шапки снега. И осокорь был теперь нарядным, торжественным, весь в серебристом инее.

Второго после короткой, но внушительной душеспасительной проповеди Бороды пороли того тщедушного солдатика с веснущатым лицом, который выдал политрука.

– В притчах Соломона сказано, – начал Борода, поглаживая свою пышную бороду, – не замышляй против близкого твоего зла, когда он без опаски живет с тобою, г-м-м, г-м-м, а в десяти заповедях господа нашего Иисуса Христа сказано: не послушествуй на друга твоего, то есть не донеси, не предай. Коммунист?

Парень еще сильнее стал буро-веснущатым, выпучил на Бороду водянистые глаза.

– Бог с вами, что вы? Кабы я был коммунистом, рази выдал бы своего комиссара?

– Все равно из большевистского отродья. Иуда. Только у большевиков такой закон – предавать ближнего. Стукать, доносить, наушначать как Павлик Морозов, предавший отца своего и ставший большевицким святым.

– Пощадите, паны-братья, я же как лучше хотел, политрука выдал.

– Предал товарища комиссара, – уточнил Борода, – он посмотрел на однорукого гауптмана и переводчика. Гауптман что-то буркнул, – за предательство сто пятьдесят палок.

– Панове, пощадите, помилуйте, я ж думал, как лучше, думал, что в награду кусочек хлеба дадите, я так слаб телом, немощи одолели, я не выдержу, я помру…

– Чем слабее тело – тем крепче дух, – внушительным тоном ответил ему Борода, усмехаясь, – ты же русский; а Иваны все стерпят. А ну покажи русский дух.

Притащили топчан, ворох толстых березовых прутьев, сорвали с парня штаны, уложили на топчан, два дожих полицая посвистели в воздухе прутьями, пробуя ловко ли гнутся и крепки ли, третий полицай держал ноги, чтобы не сучил ими, и нанесли на худое тошее тело бурого цвета первые два удара с потягом. Парень вздрогнул всем телом как плохо сваренный студень и дико, пронзительно взвизгнул по-поросячьи. Рубци на пояснице посинели, быстро набухая кровью. Борода с ухмылкой считал:

– Четыре.

– Восемь.

– Двенадцать!

Из рубцов, брызнула кровь, стекая на топчан, кровью набухал вокруг топчана истоптанный снег. А толстые березовые прутья свистели, и Борода считал:

– Тридцать, тридцать два…

До тридцати ударов истязаемый визжал, а после тридцати притих, как-то странно вытянулся, хрипел и уронил до земли левую руку, судорожно стискивавшую до этого угол топчана. Строй тупо смотрел на истязуємого и глухо молчал.

"Вот подлюка, – глядя себе под ноги, думал Николай Радченко, – порет парня за то, что выдал политрука, а сам каждый день требует от меня предательств. Похоже и у меня все завершится тем, что запорют на смерть на топчане…"

– Сто пятьдесят! – выкрикнул Борода. – Баста!

Измочаленное и окровавленное тело полицаи уволокли за ноги в сарай, а всех обитателей сарая, в котором были политрук и предатель больше часа гоняли от забора до забора гусиным шагом. Командовал парадом Борода, а принимал унтер-офицер со стеклянными глазами. Он бежал и пристреливал каждого, кто уже не находил в себе силы продолжать этот дьявольский гусиный шаг и падал.

В тот студеный вечер, когда мать Николая Радченко и тетка Катерина стояли у окна и смотрели на огни лагеря и игру света мощных прожекторов у Николая Радченко впервые появилась мысль пойти на колючую проволоку под пули счетверенных пулеметов. Вернувшись в свой сарай после гусиного шага, ребята нашли веснущатого солдатика, донесшего на политрука мертвым. Он умер еще на топчане, и полицаи били его мертвого. Николая весь вечер и всю ночь трясло как в лихорадке. Он сидел в углу натянув на голову мадьярскую шинель и не мог сомкнуть глаз. Лица повешенного и забитого насмерть палками стояли у него перед глазами и одна мысль билась в воспаленном мозгу: "Когда, когда очередь дойдет до меня?" Борода все время провожает его злым волчьим взглядом с самого первого дня, когда он подошел за баландой с пустыми руками. "Сукин сын, где твой котелок? Бросил, подлец, не только винтовку, но и котелок с ложкой". Он тогда осмелился сказать: " А у меня не было на винтовки, ни котелка, мне еще не успели дать…" "Молчать! Подставляй пилотку! Жри, сука, из пилотки! Я научу вас родину любить!" С этого дня и дрожит он как кролик под взглядом удава и покорно и обреченно выполняет все приказы Бороды и нашептывает ему время от времени в якую чушь и знает, что кончится это плохо: сожрет его удав. И редко-редко во время раздачи обеда отскакивает он в сторону, не почесывая плечи или затылок от прошедшейся по нам тяжелой дубинки Бороды.

Печки давно потухли. В сарае выстыло. Дрожь во всем теле не проходила и у Николая все крепче зрела мысль пойти на пулеметы, "Все в родную землю лягу, – думал он, – в родном городе, а то поговаривают, что вот-вот будут отправлять в Германию на каторжные работы в рудники и шахты. Перед самым рассветом он задремал и приснился ему дивный сон: будто идет он полевой стежкой, а налево и направо колышется пшеница в человечий рост, ярко светит июльское солнце и в небе кувыркается жаворонок и поливает землю тихим малиновым звоном. Рассказал сон ребятам, а они в один голос.

– К добру.

– Вещий сон.

– Счастливчик. Нынче же на воле будешь…

Сердце у Ганны провалилось куда-то в середку, в пустоту, когда машина остановилась у ворот кирпичного завода. На осокоре, который она помнила еще молодым и стройным с богатой кроной блестяще зеленых словно покрытых лаком листьев, а теперь закуржевевшем и голом, на нижнем толстом суку чуть покачивался под порывами ветра повешенный, на голову и плечи намело снега, снег толстым слоем лежал и на ступнях ног. Ганна зажмурилась от леденящего душу страха и больше пыталась не смотреть на осокорь, а перевела взгляд в сторону, влево. С ближней вышки прямо на нее глядело какое-то страшное чудище в рогатой каске, закутанное до глаз в заиндевевшую тряпицу. Чудище подпрыгивало и хлопало себя по бедрам, а четыре черных зрачка пулемета смотрели ледяным взглядом, казалось, прямо в очи Ганне. Ей опять стало жутко.

"Хай Бог милуе, – подумала она и зашептала беззвучно дрожащими губами "Отче наш": и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Свят, свят, свят еси, Боже Богородицею помилуй нас…" И взгляд опять невольно остановился на повешенном и Ганне показалось, что он расправил одно плечо и стряхнул с него снег.

– Свят! Свят!

– Побудьте пока в машине, не мерзните, – сказал Ганне оберлейтенант и скрылся за воротами, вскинув руку вверх на приветствие часового.

Весь лагерь стоял на плацу, где в довоенное время грузились машины и арбы, запряженные волами, приехавшие за карпичом. На свободном пятачке важно ходили и стояли офицеры и солдаты, полицаи с повязками на рукавах и с дубинками в руках. Чуть осторонь стояла целая рота солдат. У многих были на поводках огромные овчарки. Среди всех стоявших на пятачке выделялся высокий плотный человек с черной до пояса бородой и тучный обрюзгщий офицер в шинели с меховым воротником. По всему было видно, что был он самым старшим. Оберлейтенант Вилли фон Вайс стоял рядом с ним и что-то говорил ему, показывая снятой перчаткой на машину. До слуха Ганны долетели два родные слова.

– Николай Радченко!

Сердце ее обмерло, когда она увидела, как из строя вышел одетый в странную незнакомую шинель до пят и натянутую на уши пилотку ее Коля. Она узнала его сразу, хотя он стоял к ней спиной, узнала по походке, по привычке прямо и высоко держать голову, по узким и чуть покатым плечам, по всему его родному и дорогому облику. Тучный офицер что-то говорил громко, но непонятно. Борода, взглянув на ворота и машину, крикнул:

– Криворотенко, мать сюда!

Ганне послышалось, что он выматерился, и она совсем обмерла. Но один из полицаев кинулся к воротам, к машине, и открыв дверку, рыгнул в лицо Ганне сивушным перегаром.

– Ты мать Николая Радченко?

– Я, сыночек, я, родненький мой, я Колина мать.

– Ком! Пошли к полковнику. Живо!

Как в густом волглом тумане, косясь на осокорь, прошла Ганна через ворота, подошла, дрожа от страха, к тучному офицеру, бухнулась на колени в истоптанный дочерна снег.

– Благодетель, спаситель наш, век буду Бога молить, ослобони сыночка, единственного, одна я как месяц на небе, ни опоры, на подмоги, совсем жебрачкой стала, очи изошли слезами горючими, сиротскими…

Полковник посмотрел на переводчика. Тот быстро перевел.

– Твой сын?

– Мой, батошка. Единственный. Коленька, – она на коленях доползла до сына, обняла его обернутые тряпками ноги, заголосила во весь голос.

– Рятуйте, люди добрые! Що ж воно робыться. Дытына босиком, без чоботив у люту стужу…

– Руэ! Руэ! Поднимите ее.

И чуть было не испортила благодушного настроения полковника, к счастью не понявшего из ее воплей ни одного слова, посчитав их просто плачем, а переводчик не перевел. Только жирное лицо Бороды побагровело и губы задрожали в гневе. Но полковник начал говорить и все замолчали, набрали в рот воды. Николай стоял не шелохнувшись, по стойке смарно, руки по швам. Только хлопал носом, силясь сдержать слезы. Полковник говорил долго. Переводчик перевел.

– Великий фюрер милосерд к обиженным и обездоленным. Вот он передает в руки бедной старой матери ее чадо, ее сына, освобождая его от заслуженного наказания. Военнопленный, г-м-м, г-м-м…

Переводчик быстро подсказал.

– Николай Радченко.

Военнопленный Николай Радченко волею нашего великого фюрера свободен. Мать, берите его и ведите домой. Отныне он сын вольной Украины и верноподданный третьей империи – великой Германии…

Полицая, переглянувшись, захлопали в ладоши, на них строго посмотрел Борода и они притихли.

"Ничего себе бедная старая мать, – мрачно подумал Борода, рассматривая Ганну, – я бы не прочь с такой чернобровой красуней в мурка поиграть хоть один разочек, одну ноченьку…"

Оберлейтенант Вилли фон Вайс, Ганна и Николай пошли к воротам. Вилли вывел за ворота, пристально оглядел Николая, худого, изможденного, грязного, пего-бурого какого-то, сказал.

– Идите домой, здесь близко. А я еще поеду дальше по срочному делу.

Завел машину и укатил в сторону Гадяча. И все время улыбался и думал:

"И этот общипанный цыпленок хотел стать мужем королевы Марины. Ха-ха- ха. Ну и женишок".

И осторожно повел быстроходную машину по передутой поземкой дороге между двух отвесных стен полутораметрового снега, часто буксуя. Путь его лежал в село Богодуховку, гда работала по словам Марины церковь.

А Николай и Ганна, не чувствуя под ногами дороги и обжигающего лицо ветра, не помня себя от неслыханного счастья, не шли, а почти бежали все ближе к родной хате, все дальше от страшного лагеря, где Николай чуть было не решился кинуться под пули пулемета, а сегодня должен был отправиться с большим транспортом в неведомый путь, куда-то на каторгу, на верную погибель. Он шел, дергая себя то за ухо, то за нос, убеждаясь, что это не сон, а наяву и улица родная, где он играл в детстве, и мама рядом, все еще всхлипывающая и утирающая нос углом старой хустки.

– Коленька.

– Чево, мама?

– Да невже це ты?

– Я, мама.

– Живой?

– Живой, мама. Чудом живой.

И тут только Ганна вспомнила, что ведь сынок-то босиком, без чоботив, ноги в тряпки обернуты.

– Коленька, сыночек мой родной, как же ты по такому морозу и босиком? Ноги-то отморозил?

– Я не босиком, мама, там у меня под тряпьем коты арестантские, теплые, из сукна шинельного сшитые. Шинель мадьярскую одного повешенного приховали, у парня, соседа моего в шапке иголка была с длинной суровой ниткой, я и слил из шинели себе коты. Теплынь ногам.

– О, матерь Божья.

Пришли домой. Николай оглядел родную хату, сел на лаву в передний угол и заплакал, как плакал в детстве, когда кто-нибудь его незаслуженно наказывал.

– Если бы ты знала, мама, что там творилось, если бы ты знала. Я свой ремень курсантский новенький, кожаный весь сьел.

– Господи, помилуй, ремень съел. Та хиба то еда?

– Голод, мака, заставит и землю грызть.

Мать не успела растопить камин, чтобы вскипятить трехведерный чугунный казан воды, чтобы сын отмыл в ночвах свою лагерную грязь, как Николай кинулся к окну. По широкой улице мимо их хаты медленно тянулась колонна пленных, окруженная усиленным конвоем солдат с овчарками в сторону станции Хорол.

"Опоздай мать с тем добрым офицером на час-два, – подумал он, – и я бы топал сейчас в этой колонне":

И сердце у него обмерло от этой мысли. Он все искал прыгающим взглядом знакомых ребят, но так никого и не отыскал, заслоняли солдаты. У каждого пятого была на поводку овчарка. Он не мог оторваться от окна пока вся колонна не скрылась за углом и лай овчарок стих.

– Мама, а кто этот немецкий офицер, который спас меня?

– Все расскажу, сыночек, все расскажу. Не сразу. Ты в себя приходи. Квартирант это Калиновских. В комендатуре служит. Марина упросила спасти.

– Марина! Моя родная Марина! Любовь моя!

– Ох, сыночек, по всему похоже – не твоя.

– Как не моя?

– А так, сыночек, не тебя она любит, а оберлейтенанта этого.

– Как? Полюбить фашиста? – застонал Николай, – да как же это можно?

– Видно, сыночек, можно. Видел каков он из себя, и красавец, и образозанный, ученый, по-русски говорит лучше нас с тобой. Вот и полюбила. И он ее. А ты, выходит, тут третий лишний. Да Бог с ними. Ты вот поправляйся, опомнись после лагеря того страшного, на ноги вставай, а потом и видно будет, любовь от тебя молодого не уйдет, нашего-то брата баб на весь твой век хватит, так инколи осерчав на меня, мой Степан, отец твой говаривал. Козаку ли, говорит, с бабами возиться, козацкое дело – добрый конь, да люлька крепкого табаку, да вольный ветер в степи, да сабля острая. Где-то он теперь козак мой черноусый, может уже гниют его косточки в лесах подмосковных, земле не преданные, и черные вороны выклевали его карие очи, лежит занесенный снегами…

Ганна всплакнула, смахнула с длинных черных ресниц городины слез и принялась за дело. Нагрела на плите воду, усадила сына в оцинкованные ночвы, тщательно вымыла его худое тощее тело, где каждое ребрышко можно было пересчитать, одела в чистое трикотажное белье, лохмотья его собрала и бросила в пылающий, камин, прочесала тонким костным гребешком волосы, мадьярскую шинель толстого добротного сукна отнесла и бросила в сарай, пусть вши вымерзают, сварила вареники с капустой и картофелем и оба сели за стол обедать.

– Может, сыночек, чарочку пропустиль на радостях великих? У меня есть. Еще отцом купленная к твоему дню рождения.

– Что вы, мама, какая чарочка? Я опьянею сразу.

– Ну, годи, годи. Хай, когда поправишься, окрепнешь, сил наберешься. И вареников много не ешь, как бы плохо не было. Два, три съешь и годи. Не много погодя еще поешь. Сразу много есть после долгого голода не можно. У нас так-то однова в голодном тридцать третьем поел один дядька галушек досыта и тут же помер.

Николай сжевал два вареника и положил вилку. Посмотрел на окна, которые выходили во двор Калиновских и смотрели прямо в окна Марининой светлицы в надежде увидеть хотя бы ее тень, но ничего не увидели и, вздохнув, полез на теплую печь отсыпаться после бессонных лагерных ночей. Мать перекрестила его в спину.

– Слава тебе, Господи, сыночек дома и вроде ничего, здоровенький, худ только очень, кости да кожа. Ничего, поправится, были бы кости целы, а мясо нарастет, – прошептала беззвучно и опять смахнула слезину.

А Николай вытянувшись на печи и прикрыв ноги отцовским кожушком, устремил глаза в потолок и глубоко задумался.

"Вот и свободен, в родной хате, на печи. Но время ли теперь отлеживаться на печке? Война разгромом немцев под Москвой не окончилась, а только по-настоящему начинается и надо искать в ней свое место, ведь я уже младший лейтенант. Подучат еще немного и в голубое небо на ястребке, громить фашистов". И вдруг мысли как в каменную стену уперлись в одно имя – Марина. Он любил ее первой юношеской нежной и пылкой любовью, любовью глубокой и жертвенной. Он готов был за нее отдать жизнь. Она приходила к нему часто в его тревожных лагерных снах, и он всегда просыпался с гулко бьющимся сердцем и губы его шептали: Марина, Марина. Засыпая, он говорил ей: "Доброй ночи, милая Марина" и засыпал с ее расплывающимся образом. И вдруг такое. И он ясно представил себе не ее дорогое лицо, ее походку, ее смех, ее голос, а увидел красивое благородное лицо немецкого офицера, стоявшего рядом с полковником, в двух шагах от него, увидел его высокую, стройную фигуру, услыхал его приятный мягкий баритон, увидел его умный взгляд. Да, конечно он не был похож на лагерных офицеров, во всем его облике не было ничего звериного, фашистского. Перед ним был человек, одетый в фашистскую форму. И вспомнился ему тот день, когда они ходила на станцию выгружать уголь и вышедших из машины около универмага офицера и девушку, вспомнил как она по-Марининому всплеснула руками, как тогда, выпрыгивая из лодки. Не напрасно эта девушка с офицером напомнила ему Марину, ведь это была она. Еще тогда.

Он застонал от боли и к сердцу прихлынула горячая волна крови. Еще тогда, когда он кидал лопату за лопатой мелкий пыльный уголь, когда его желудок с резью стягивало от голода, когда повесили доброго и молчаливого сибиряка Феофиакта, а их на трое суток оставили без пищи, она уже ездила с этим офицером по магазинам и с улыбкой принимала его дорогие подарки, может быть с улыбкой, а может быть платила ему горячими поцелуями и еще кое чем…

От этих мыслей у него кружилась голова, он задыхался и только в бессилии скрежетал зубами.

Ввечеру наведалась кума Катерина.

– Здоровеньки булы. Заглянула на своего крестника посмотреть. Марина видела, как вышли из лагеря, говорит, что страшно смотреть на Колю, двадпатилетний старик, заросший весь, морщинистый, не Коля, а старец восьмидесятилетний, даже походка старческая, шаркающая.

– Ой, не говори, кума, словно с креста снятый. В домовину и то краще кладут, худющий, кости да кожа и в чем только душенька держится.

– Где ж он?

– Спит на печи, отсыпается. Вымыла его в ночвах, покормила, два вареника с капустой съел и на печь отправился.

– Не сплю я, – отозвался с печи Николай и сел, свесив худые ноги.

– Ну, здравствуй, крестник.

– Здравствуйте, тетка Катерина.

– Живой и здоровый?

– Пока живой.

– Это Марина упросила квартиранта нашего спасти тебя от погибели. А он человек добрый, образованный, молодой ученый,

– А кто он, крестная, такой?

– Он-то? А квартирант наш. Большую угловую комнату занимает. В комендатуре служит переводчиком.

– Квартирант и только?

Екатерина Павловна замялась, ответила неохотно.

– За Мариной ухаживает. Вежливо. Серьезно. Подарочки ей разные приносит и привозит.

– Духи?

– Нет, Коленька, не духи. Подороже духов. Шубу песцовую подарил, сапог и туфелек финских целую дюжину, платья дорогие, белье парижское, свитера швейцарские, шапочки и шляпки итальянские.

– Так, ясно. Они не всю Европу ограбили, дарить есть чего. А она?

– И она ума лишилась. Сидит перед вечером у окна, выжидает, не может дождаться. Влюбилась она, Коля, в него как кошка, души в нем не чает. Повесится на шею как дождется и целует, целует.

– Ясно. Марине от меня передайте низкий поклон за то, что из ада кромешного помогла меня вызволить, от смерти неминуемой спасла, ну а с офицером этим благородным и великодушным мы еще встретимся, – он помолчал немного, – в бою. Война-то еще только начинается, еще не развернул свои могучие плечи народ русский, разгром фашистов под Москвой – это только еще цветочки, а ягодки и крупные ягоды впереди. Жаль, память у них короткая, забыли они про Чудское озеро и Александра Невского, про Суворова и Кутузова забыли, про Полтаву и Бородино. Ну да мы напомним. Так поклон Марине. Низкий поклон.

И утянул ноги на печь и скрылся за комином.

– Злой он теперь, кума, уж какой злой. Ты ук не осерчай и ничего офицеру-то про это не сказывай, а то осердится и опять в лагерь заточит, – виновато и просящим тоном говорила Ганна, – прости уж его, еще не в себе он после того, что пережил и видел. А ужасти там, кума, такие, что я чуть не умерла от страху, наглядевшись на все.

– Хоть и немец он, квартирант-то наш, а за добро-то злом не платят. Не по-божески это. Кто за добро платит злом, тот зло в ответ и получает. И в Евангелии от Луки сказано: "Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его". Так-то, кума, знать недоброе у крестника моего сердце. Ты почитывай, кума, Евангелие-то, оно худу не научит. Поклон дочке передам, а ему ни гу-гу, только ты скажи Коле, чтобы он, не дай Бог, не сказал что-нибудь оскорбительное ему вслед, он ведь по-русски-то все понимает, да ты и сама слышала.

На том и расстались. Екатерина Павловна ушла расстроенная и печальная, а Ганна проводила куму со зло поджатыми губами и злыми глазами.

До слуха Николая долетел протяжный гудок паровоза. Он слез с печки и кинулся к окну. Со станции Хорол потянулся на закат солнца длинный состав красных вагонов с высокими белыми шапками снега на крышах. В закатных лучах зимнего олнца Николаю показалось, что все вагоны были густо забрызганы кровью.

"Покатили мои братаны в Германию на каторжные работы на шахты и заводы Рура, на медные и соляные копи, на оловянные рудники. Кто-то из вас вернется назад, на родную землю. Погниют ваши косточки в далекой и чужой земле в безымянных могилах, и ни мать, ни отец, на невеста никогда не узнают, где и как завершили вы свой короткий короткий век на этой и прекрасной до боли и горькой до соленых слез земле, – думал Николай, а увидел в тамбуре последнего вагона, одетого в длинный до пят тулуп охранника и услышал тявкающий лай овчарки и звуки губной гармоники, усмехнулся, – рад, что живой, рад, что домой едет…"

И отошел от окна.

Солнце спряталось за далеким степным курганом. Погасло солнце и в сердце Николая Радченко и на душе у него наступила черная ночь.

"Богодуховка, Богодуховка, – билось в мыслях у Вилли фон Вайса это слово словно оса, попавшая между двух оконных рам, – Богодуховка".

Он пристально всматривался, напрягая зрение в изрытую колею дороги с крупными колчами, частыми выбоинами и глубокими ухабами. Машину словно пьяную кидало из стороны в сторону.

"И откуда мне знакомо это название украинского села, где я встречал это благозвучное слово, ведь я никогда не бывал в этих краях?"

И вдруг вспомнил. Еще в самом начале войны, прибыв в брошенный русскими Хорол, он по обыкновению, когда его товарищи развлекались в открывшемся немецком казино, каждый день рылся в книгохранилище местной библиотеки и среди разного хлама натолкнулся на богатейшие в смысле их научной ценности давнишние издания. Это были растрепанные, без переплетов и многих страниц выцветшие от времени "История русов или Малой России" Г.А. Полетика и "Описание Украины" Боплана. Он тогда с жадностью исследователя проглотил их на одном дыхании. И вот сейчас вдруг вспомнил, что читал у Боплана о козацком поселении Богодуховке, ее обитателях, их быте и нравах. у Боплана же вычитал он, что козаков Запорожской сечи благословляли на ратные дела за веру православную и свитую русскую землю священники Богодуховской церкви, построенной еще в четырнадцатом веке, что в церкви получал благословение сам Богдан Хмельницкий.

"Так вот что это за Богодуховка, – думал он, засматриваясь в заснеженную даль ровной как столешница степи, – мне дует в лицо ветер истории и каждый придорожный камень и курган шепчет о давно минувшем…"

Через полчала он был в Богодуховке и долго с любопытством рассматривал небольшую деревянную церквушку о двух куполах на отшибе села, хаты которого были так раскиданы по обеим сторонам глубокой балки, словно какой-то могучий великан набрал горсти днепровской гальки и швырнул врассып по откосам оврага и на месте разбросанных днепровских камушков выросли беленькие хатки, крытые соломой и очеретом и показывали одна другой ядреные украинские дули.

Церквушка была такой древней, что одна луковица ее колокольни сильно покосилась влево, а другая наклонилась вправо, на восход солнца. Стены с облупившейся краской поросли мхом и лишайниками, доски на паперти прогнили и провалились, образовав дыру чуть не в шаг в ширину. Вилли обошел церковь вокруг по глубокому снегу и вернулся к машине. Сразу же за утлыми воротами церкви, шагах в ста начиналось кладбище, густо заросшее яворами, ясенями, могучими столетними дубами и густым подлеском из сирени, боярки, терна и вишенника. Кресты и редкие обелиски с жестяными звездами до самого верху были заметены снегом. Тропок и следов на кладбище не было.

Вилли огляделся по сторонам и шагнул к ближайшей хате с мыслью: "Надо искать батюшку". Но искать попа было не нужно. Завидев в окно, что у церкви остановилась немецкая машина и какой-то офицер рассматривает его церковь и даже обошел ее вокруг, батюшка отец Василий, высокий, богатырского сложения, косая сажень в плечах, с кучерявой каштановой бородой, красавец лет сорока, накинув на плечи старинного покроя бекешу, уже спешил навстречу непонятно зачем пожаловавшему гостю. Тропинка к хате попа была узкой, и они столкнулись лицом к лицу.

– Мне бы батюшку местной церкви повидать, – первым заговорил Вилли.

– К вашим услугам, господин офицер, милости просим, милости просим. Весьма рады.

– Ах, так это вы? Будем знакомы: оберлейтенант немецкой армии Вилли фон Вайс, из Хорольской орсткомендатуры, – на слове фон он сделал сильное ударение, взял под козырек и щелкнул каблуками до блеска начищенных сапог.

– Весьма рад, весьма рад, священник местного прихода отец Василий. Какими судьбами занесло по такой хуртовине и бездорожью в наши Богом забытые палестины?

– По делу, батюшка, по делу. У немецкого офицера нет времени, чтобы разъезжать попусту. Важное дело.

– Это так. Это так. В церковь изволите или хату не побрезгуете посетить? В церкви убого и холодно, с прошлой зимы не топлена.

Отец Василий был человеком не робкого десятка, но тут основательно трухнул, даже сердце кольнуло и под ложечкой похолодало, словно проглотил кусок льда.

"Какое дело может быть у офицера орсткомендатуры, в может быть гестапо до какого-то попа? Жалоба, должно, какая-то поступила, народ-то теперь… Или донос? Прежние грешки всплывают? А грешки у отца Василия были. И тяжкие грешки. С НКВД связишки были, был грех и предавал священнослужителей. Так ведь не тут все это было. Кто мог разнюхать?"

– Да, поговорим лучше в хате, церковь пока не нужна.

– Милости просим, милости просим. Только не обессудьте за бедность нашу, наше убожество. Приход невелик. Доходов никаких. Дети не рождаются, крестить некого, свадьб нет. Одни похороны. А велик ли доход от покойника? Вот мы и пришли. Мать Глафира, принимай-ка, душенька, гостя дорогого. Проходите, господин офицер, раздевайтесь и будьте как дома, у нас все запросто, все по-христиански, гостям всегда рады. А ты, душенька, побеспокойся, прикинь, чем бы гостя угостить.

Скинув бекешу отец Василий показался еще внушительнее, шелковую косоворотку распирала могучая грудь, голос гудел как колокол, из-за алых как у девушки губ ослепительно сверкали белые красивые зубы. Единственным недостатком, портящим его красивое лицо была большая бородавка над правой бровью.

– Что, господин офицер, предпочитаете наливочки, настоечки, ликерчики или покрепче, с перчиком? После мороза согревательное очень пользительно. И в Евангелии от Марка сказало, что ни что входящее в человека извне, не может осквернить его, но что исходит из него, то оскверняет человека. Потому сказано: кто хранит уста свои и язык свой тот хранит от бед душу свою.

– Чем угостите – тому и рад буду, – улыбнулся Вилли, чувствуя, что с этим попом они поладят.

– Душечка, поспеши, гость с дороги и вероятно промерз основательно. Н-да-с. Так вы изволили сказать, что у вас ко мне важное дело. В чем же оно заключается? – отец Василий испытующие взглянул на гостя своим пронипательным взглядом мутно-стальных с колючими блестками волчьих глаз, – важные дела надо решать до того, прежде чем принять входящее в человека извне, он слегка улыбнулся, как говорят на ясную голову.

– Видите ли, отец Василий, я успел в этой прекрасной стране полюбить одну девушку.

– Так это же чудесно. Мы вот с матушкой моей Глафирой уже пятнадцать лет живем душа в душу, в любви и согласии. Кроткая жена – дар Божий. Жизнь быстротечна. И высший дар в жизни, данный Богом – это любовь. И во всяком деле надо верить своему сердцу. Сердце оно не умеет лгать. Полюбили – значит сниспослал вам Господь великий дар. И вам надо обвенчаться? Я не ошибаюсь?

– Да, отец Василий, нам надо срочно обвенчаться.

– Понимаю, понимаю. Жар молодости. Огненная страсть. Кто же наша невеста?

– Девушка. Девятнадцать лет. Хороших родителей. Верующая христианка. Желает только обвенчаться.

– Благородно, благородно. А вы – христианин?

– Да, христианин. Но католик.

Отец Василий Задумался. Его густые черные брови стянулись к переносью, в глазах заметались искорки.

– Это, господин офицер, осложняет дело. Донесется до благочинного, а паче хуже того до епископа, я могу лишиться не только прихода, но и сана.

– А мы все свершим тайно, неприметно, темной ночкой.

– Тайно от кого? От людей? А Бог-то все равно все узнает, от Бога-то не спрячешься.

– Отец Василий, Бог-то для всех один – Иисус Христос.

– Да, но догмы церкви, каноны. Когда вы хотели бы обвенчаться?

– До конца этого года. Можно тридцать первого декабря.

– В новогоднюю ночь?

– Да. Нас будет всего четыре человека, я, невеста и шаферы, от меня мой друг майор Отто фон Ленц, а от нее – ее школьная подруга. Приедем на одной машине, вон на той, на которой приехал я.

– Глафира, душечка, так и с голоду помереть можно.

– Пять минут, батюшка, пять минут, яичница дожаривается.

Вилли измерил взглядом с ног до головы матушку Глафиру, не была она похожа на попадью. В его представлении попадья должна быть, породистой, породной, румяная, белолицая, с тройным подбородком как купчихи у Кустодиева, а эта была щуплая, низенькая ростом как девочка-подросток, с голубенькими глазками, впалыми щечками, маленьким ротиком и губками сердечком. Движения ее были быстрыми и бесшумными, голосок тоненьким, рвущимся. И Вилли представилось как огромный отец Василий, усадив ее на ладонь своей широкой волосатой руки, носит ее, должно быть, как ребенка. С попадьи Вилли перевел взгляд на стол, накрытый белоснежной скатертью, на нем уже свечу поставить было некуда: красные как кровь мочение помидоры, соленые огурчики-корнешоны соседствовали с нарезанным крупными ломтями окороком, домашней колбасой, жареной курицей, селедочкой, балычком. И чего на столе только не было, весь был заставлен закусками и яствами.

"Недурно живет батюшка, – подумал Вилли, – хотя весь доход только от покойников, недурно по военному времени."

А батюшка думал. Волчьи глаза его постепенно теплели и веселели.

– Говорите, под новый год, тридцать первого декабря?

– Да, лучше бы тридцать первого.

– Часов в семь вечера?

– Да, лучше бы часов в шесть, чтобы мы к наступлению нового года были уже дома.

– Борзо, борзо. Все будут уже по хатам сидеть, новый год встречать, а мы той порой и совершим обряд венчания?

– Да.

– Православную обвенчаем с католиком?

– Да.

– Ладно. Возьму грех на душу. Только грех-то будет дороже стоить, – и опять в глазах сверкнули колючие искры, – обвенчаем по повышенному тарифу, так сказать.

– Об этом и говорить не будем, сколько скажете, столько и получите в любой валюте, пожелаете русскими рублями – пожалуйста, пожелаете немецкими марками – извольте марками.

– Желательно вашими марками.

– Да, наши деньги надежнее.

– В церкви только холодно. Дровишек бы раздобыть.

– Пришлю и дровишек. Машину.

– Век буду Бога молить за милость такую. Душечка, пора бы уже и перекусить. И если можно, то для верности и задаточек бы. Дело необычное. Для меня опасное.

– Сколько?

– Сколько пожелаете.

Вилли достал бумажник, положил перед попом пять сторублевок.

– Благородного человека сразу видно, – засверкали у батюшки глаза, не даром же и "фон", это по-нашему, по-старому князь или граф, наше сиятельство. Благодарствую, ваше сиятельство, все в лучшем виде обкрутим, и комар носа не подточит.

– Прошу к столу, – низко поклонилась попадья.

– Прошу, ваше сиятельство, отведать пищи нашей скромной, – и повернувшись к киоту с иконами, прошептал скороговоркой:

– Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении…

Размашисто перекрестился и сел за стол, так, что стул под ним сильно скрипнул.

– Может быть, ваше сиятельство, для начала старокиевской вкусим? Превосходная водка.

– Я не очень большой любитель выпивать и толку в водках совсем не знаю.

– Так, так. Стало-быть вкусим старки. Целебное питиё. Не даром же перед вкушением говорят: будем здоровы.

Он налил в две пузатых рюмки из отпотевшей бутылки старки.

– Ваше здоровье, ваше сиятельство.

– А матушке Глафире?

– Матушка не принимает.

Выпили и принялись за еду.

– Вы, отец Василий, жаловались мне на свою бедность, на плохой доход, а по столу-то не видно, – усмехнулся Вилли, – стол-то у вас боярский.

– Все сам, все сам, вот этими руками. Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает. И коровку содержу и свинок, и птичку разную, индоки, курочки, гуси. Пасеку содержу. Все сам, все сам. Стведайте курочки жареной, матушка у меня мастерица и пожарить, и испечь. Тружусь, ваше сиятельство, тружусь, не только знаю молитвы святые, тропары, кондакикосы, акафисты и псалмы, но знаком и с косой, лопатой, вилами и с землей-матушкой. Тружусь. А трудящийся достоен пропитания.

Все это отец Василии изрек в промежутках между хрустом косточек на его крепких зубах, громким жеванием балычка, высасыванием помидора и вкушением других яств.

От второй рюмки Вилли наотрез отказался.

– Обижаете, ваше сиятельство.

– Не могу, батюшка, у меня еще дорога не близкая, а шофера я не взял, лишний свидетель, сам за рулем.

Отец Василий поморщился, но делать было нечего, хлопнул один и рюмку, и другую, и третью и с отменным аппетитом ел все, что было на столе, Вилли не успевал следить, как опустошались тарелки, мисочки, блюда. Наконец, заметив, что гость уже ничего не ест, а беспокойно поглядывает на окна, где сгущались сумерки, отец Василий, опять скрипнув стулом, поднялся, повернулся лицом к иконам и помолился после вкушения пищи.

– Благодарю Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ Прииди к нам и спаси нас.

Отвесил, крестясь, поклон, погладил себя по животу и обратился к Вилли.

– Ну теперь, ваше сиятельство, счастливого вам, пути до конца года. До побачення, як тут кажуть.

И проводил гостя.

– Слава тебе, Господи, а я-то думал… Пуганая ворона и куста боится.

"Мне кажется, что, батюшка-то фальшивый какой-то, жаден больно и злой, а злоба никогда не была созидательным началом, которое он призван внушать и нести своей пастве, и совесть у него нечистая, глаза волчьи бегают. Хоть и сыплет он афоризмами из Библии, а, похоже, не читал ее, похоже, он глубже знает Маркса и Ленина, чем Евангелие, – думал Вилли, возвращаясь из Богодуховки, довольный тем, что все уладил с венчанием, – Марина будет рада".

До свадьбы оставалась неделя, хлопот было по горло: надо было сшить венчальное платье, фату, приготовить продукты, с которыми становилось все труднее и труднее. А дорога становилась все хуже и хуже и не на шутку начинала разгуливаться степная метелица.

И Вилли, нажимая на газ, спешил.

Марина отдалась любви со всей широтой ее пылкой юной души, со всей нежностью и страстью ее чистого девичьего сердца. Как возникает и разгорается первая чистая любовь в девичьем сердце навсегда остается тайной. Она любила Вилли не только как молодого красивого и умного мужчину, но все, что было с ним связано. В его отсутствие она часто заходила в его комнату и дышала воздухом, которым дышал он. Это был совершенно иной воздух, не такой как в ее комнате. Это был его воздух. Она рассматривала и прикасалась к вещам, которыми он пользовался. Вот его бритва, он ежедневно пользуется ею, и она тоже пахла особым, его запахом. Она нюхала его туалетное мыло и одеколон. И в них был его запах, особенный и неповторимый. Она перелистывала книгу, которая лежала на тумбочке, ее он читал перед сном. Это был не соман, не детектив, а философский трактат, где она ничего не понимала. Она садилась на его кровать и шаловливо подпрыгивала на панцирной сетке. Но больше она грустила. Она садилась к окну и поставив локти на подоконник, клала голову себе на руки и задумчиво смотрела на пустынную улицу в ту сторону, где был он. Так, не замечая времени, она могла сидеть в оцепенении и глядеть на заснеженную улицу и час, и два, и три. И тогда ей было грустно до слез. В ней уже зарождалась женщина со всеми ее тайнами и инстинктами, первым из которых пробуждалось чувство ревности. Но когда он был дома она была необыкновенно нежна с ним, моментально, интуитивно угадывала любое его желание и специла исполнить его еще до того, как он просил ее об этом: сварить ли ему чашку кофе, подать ли ему полотенце, почистить ли его мундир, пришить ли болтающуюся пуговицу или поцеловать его.

В тот зимний вечер, в рождественский сочельник он вернулся очень поздно и оставил машину во дворе, чего до этого никогда не делал, приезжал всегда с шофером.

Рождество Христово в семье Калиновских праздновали всегда по-старому стилю двадцать пятого декабря, не признавая новых советских перемен.

– Где ты так долго был? – спросила она, обнимая его и уловив запах спиртного, – я уже надоела тебе, и ты развлекаешься с друзьями в своем казино? С друзьями, а может быть с девицами легкого поведения?

– Марина, как тебе не стыдно не только говорить мне это, но даже подумать об этом?

– От тебя пахнет вином.

– Да, я выпил одну рюмку старки, но не в казино, а в Богодуховке у отца Василия.

– В Богодуховке? Это же далеко от Хорола.

– Я один ездил в это село и договорился со священником Богодуховской церкви о дне венчания.

– Милый мой! Ты так устал. Один без шофера ездил в такую даль по такой скверной дороге и погоде. Прости меня за мои темные мысли, прости пожалуйста, я так ждала тебя.

– Прощаю. Там не батюшка, а Кудеяр-разбойник. Двухметрового роста, в два раза шире меня в плечах, лапищи как лопаты и голос словно колокол на Иване Великом. Лукав и жаден, еще не венчал, а уже выклянчил полтысячи. И живет по-барски. Дом – полная чаша, а хныкает как нищенка: приход мал, доходов нет, только от покойников. У него и выпил ромку водки, правда, водки чудесной – старки. Я такую в первый раз попробовал. Ну и о чем же вы договорились?

– Тридцать первого декабря в шесть часов вечера он нас обвенчает.

– Так это же совсем скоро.

– Да, осталась неделя. Завтра к портнихе, шить венчальное платье, фату и все необходимое. И в новый год мы с тобой станем мужем и женой. Кончилось, милая, твое девичество, золотая пора жизни. Кончились твои забавы. Будешь ты бабой, станешь рожать детей, стирать пеленки и петь колыбельные песни над люлькой. Нет, нет, ты никогда бабой не станешь, ты всегда будешь обаятельной, притягательной, желанной и любимой. Всегда! У нас будут замечательные дети, красивые и умные. Мальчик и девочка.

– Спасибо, милый! А если… Ах, не буду об этом.

– Обвенчаемся без излишней помпезности, тайно, никого лишних, ты, я и шаферы, от меня будет наш Отто. А ты возьми свою лучшую школьную подругу. Отец Василий очень опасается, чтобы не случилось огласки, он хотя и большой, и грозный, а в душе трусилка, он ведь может лишиться прихода и сана.

– Отчего же, милый?

– А оттого, что он не имеет права венчать католика с православной, это запрещено законами церкви.

– О, Боже мой!

Марина задумалась. Ее соболиные брови сомкнулись в переносье, в веселых глазах сверкнула боль.

– И все против нас, нашей любви, и война, и различие вер. Но все равно, любовь моя, это будет настоящее венчание?

– Глупенькая моя, конечно настоящее. Бог-то ведь для всех един. А в свою книгу поп запишет меня тоже православного вероисповедания.

И вдруг весело рассмеялся.

– Ты чего, милый?

– Представляю, как, в эту святую ночь будет богодуховский поп отец Василий служить ночное бдение, ведь он за нашей с ним трапезой выпил один не менее литра разных водок: украинской с перцем, старокиевской, старки, Ерофеича, и еще каких-то крепких настоек и сьел целую курицу и массу прочей снеди. Крепко живет богодуховский поп. Весело, должно быть, будет гудеть его густой бас в нетопленной с прошлой зимы ветхой церкви, где молился перед походами еще Богдан Хмельницкий. А ты чем занималась?

– Тебя ждала, молилась, украшала елку, скучала.

Вилли посмотрел на часы.

– Поскучай, милая моя, еще немного, а я съезжу за нашим Отто. Встретим Рождество Христово опять вместе.

– И скрипка опять будет?

– Обязательно.

– Ты ведь быстро?

– Не более четверти часа. Он уже ждет меня. Я обещал заехать за ним в девятнадцать.

Рождество Христово встретили торжественно, как ни разу не встречали до этого. Это было самое счастливое Рождество в жизни Марины. И не один и не сто раз, вспоминая эту ночь, плакала Марина под сатанинский вой заполярной пурги, плакала горько и тайно, спрятавшись подальше от людских глаз, тайно потому, что в наш жестокий и кровавый век в зачерствевших и отравленных ядом лжи и неверия в людских душах чужие слезы вызывали не жалость и милосердие, а неприязнь и злобу.

В комнате Екатерины Павловны, ярко освещенной свечами, стояла нарядная елка, привезенная Вилли из Мошногорья. В передней большой комнате был накрыт праздничный стол. Во всех комнатах горели свечи. Екатерина Павловна по-праздничному нарядная и такая же красивая, и привлекательная как дочь и Марина получили из рук Вилли и Отто рождественские подарки. Отто достал из футляра свою скрипку и играл без устали божественное: ирмосы "Отверзу уста моя" П. Чеснокова, "Хвалите имя Господне" А. Гречанинова, с особой торжественностью исполнил песнопения литургии "Благо-лови, душе моя, Господи" Сергея Рахманинова, песнь первую канона ко Пресвятой Богородице. Екатерина Павловна и Марина, сев на диване рядом. тихо подпевали под возвышающие и просветляющие душу звука скрипки: "Многими содержимь напастьми, к тебе прибегаю, спасения иский: о, мати Слова и Дево, от тяжких и лютых меня спаси". Тихо, печально и светло спели восьмую песню канона молебного ко Пресвятой Богородице.

За песнопением заискрилось в бокалах шампанское, привезенное к Рождеству из Франции, из самой Шампани. От Марины исходило сияние. И только однажды острая печаль щипнула ее сердце: она подошла к окну и взглянула на чудесную и ясную ночь и увидела, что окна у соседки Ганны были черные. Доброе сердце девушки почувствовало, что происходило в эту торжественную ночь в сердце у Николая. Ей стало жалко его и немного совестно за свое безбрежное счастье. Но разве она виновата в том, что любит не его, а чужеземца Вилли, офицера вражеской армии, ведь сердце не слушается рассудка и ему не прикажешь, за любовь не судят и чужому счастью не завидуют, тем более, что оно может быть таким кратковременным, таким призрачным, ведь никто не знает, что принесет завтрашний день.

Ровно в полночь, в первые минуты великого праздника в хату ввалился часовой, широко улыбаясь, поздравил всех с праздником и повернулся к двери, собираясь уходить, но Вилли остановил его и поднес ему полный стакан водки. Солдат снял с руки рукавицу, вытер ею губы, взял благоговейно стакан, выпил его до дна, словно совершал великое таинство, вытер той же рукавицей губы и взяв из рук Вилли бутерброд с ветчиной, молча вывалился из хаты, большой, неуклюжий в одетом поверх шинели брезентовом дождевике.

Марина, проводив его взглядом, подумала: "Такой же человек, как ее отец, как сосед дядя Степан, как все окружавшие ее русские, белорусские, украинские дядьки, так же благоговенно вытирает губы прежде чем выпить согревающи душу и тело благодатный напиток, а вот мерзнут где-то под Москвой в окопах, кормят вшей, убивают миллионами друг друга. Зачем? Почему? Ради чего? Ради какой великой цели? Ради удовлетворения непомерных амбиций двух выживших из ума безумцев и тиранов Гитлера и Сталина? Ради чего они страдают и умирают, умирают не прожив на земле отпущенного им срока? Разве ради этого почти две тысячи лет назад родился сегодня Иисус Христос? Разве ради этого принял он мученическую смерть, чтобы спасти человечество от грехопадения, ненависти и злобы. Разве ради этого?"

Майор Отто Ленц, врожденный музыкант, а не убийца, снова взял скрипку, заиграл "Единородный сыне" Сергея Рахманинова и мысли Марины оборвались как зацепившаяся за голый куст паутинка осеннего тенетника. Вилли взял ее за руку и увел за елку, в тень.

– Мариночка, любишь меня?

– Люблю, милый.

– Сильно?

– Сильнее не бывает. А ты?

– И я.

– До конца наших дней?

– До последнего вздоха. До гробовой доски.

– И никогда, никогда не разлюбишь?

– Никогда, никогда.

– И я.

И губы их слились в долгом хмельном, хмельнее вина поцелуе.

– С Рождеством Христовым!

– И тебя, милый. Да воцарится мир на нашей земле!

Но до мира было далеко как до таинственно мерцающих в небе звезд. А небо над землей было по-праздничному светлым и звезды сияли на нем словно вымытые или начищенные тоже светло, торжественно и радостно. Из-за облачка выплыла луна и плеснула на землю волшебный завораживающий свет. Марина и Вилли, тесно прижавшись друг к другу, долго стояли у окна в ее светлице.

– Милый мой, покажи, где наша звезда?

– Вон наша звезда, чуть выше и чуть правее Девичьих Зорь. Видишь?

– Вижу. Она самая яркая.

– Да, она самая яркая.

– И она самая счатливая?

– Не знаю, милая Марина, может быть счастливая, а может быть самая несчастная. Посмотри на свечу, прежде чем погаснуть она вспыхивает ярким пламенем. Может быть так и наша звезда. Светит ярче всех перед тем, как сорваться и потухнуть, раствориться в необъятности вселенной.

Немилосердно лютым и суровым был последний месяц уходящего сорок первого года. Оглушенная и ослепленная чудовищными взрывами бомб, снарядов и мин, горящими исполинскими кострами городами и деревнями, потрясенная уничтожением девственных брянских и смоленских, вяземских и подмосковных лесов и всего живого в них, изуродованными лугами и полянами, перепаханными снарядами и изрытыми окопами, и траншеями хлебными нивами природа жестоко мстила человеку. Весь декабрь трещали лютые сибирские морозы, перемежаясь со свирепыми метелями и вьюгами, когда можно было в десяти метрах от жилья и тепла закружиться, затеряться в дьявольском вое и свисте и погибнуть. А под Москвой, где в двадцати семи километрах стояли фашистские армии горела день и ночь земля и небо, и снега окрашивались в алый цвет крови. Четвертого декабря войска Западного, Брянского и Калининского фронтов остановили наступление немецких войск группы армий "Центр" генерал-фельдмаршала Ф. Бока на рубеже Дмитрова, Яхромы, Истры, Кубинки, Наро-Фоминска, Серпухова, и Тулы и пятого декабря перешли в мощное контрнаступление, громя врага и освобождая город за городом, деревню за деревней, а в первых числах января развернули общее наступление и отбросили врага на сотни километров от столицы. Горели не только леса, пажити, хутора и деревни, горели подмосковные снега, плавилась как восковая свеча броня фашистских танков и доблестные воины фюрера рвали на себе волосы и сходили с ума, ища и не находя нигде спасения.

А в далеком от Тулы и Серпухова Хороле в последний день уходящего года было тихо как на хуторском погосте. Екатерина Павловна и Марина, уже одетая в венчальное платье, были в тревоге. Они поминутно подбегали к окнам, высматривали машину с Вилли и Отто, чтобы ехать в Богодуховку венчаться. По улице, вырываясь из-за хат и плетней, по-змеиному извиваясь и шурша текла позёмка. С низкого мутного неба время от времени сеялся мелкий снежок. Маленькое, подернутое мохнатым инейком солнце уже заметно поплыло к закату, а машины все не было.

Марине было и безумно радостно, вся она трепетала от одной мысли, что вот-вот в ее жизни произойдет огромного значения событие, свершится великое таинство – венчание. Но кратковременным восторг и радость вдруг сменялись печалью и ей хотелось броситься лицом в подушки и плакать, плакать, изойти слезами, как исходит дождем осеннее небо перед первыми заморозками. Печально было от того, что вот и кончилась ее беззаботная юность, ее девичество, что завтра она проснется совсем другим человеком, женщиной, женой. И будущее, совсем близкое будущее было таким шатким, таким неопределенным, таким пугающим ее, страшным. Она после разгрома немцев под Москвой была совершенно уверена в том, что фашисты не только никогда не возьмут Москву и Ленинград, не только никогда не победят Россию, но будут полностью разгромлены, повержены в прах, и что все это ее счастье так зыбко, как тонкий слой мха на поверхности бездонного болота, так кратковременно, как выпавшая перед восход солнца обильная роса; стоит только всплыть над горизонтом солнцу и плеснуть на землю свои первые прямые и острые лучи и роса испарится легким дымком, исчезнет. Ей казалось, что она уже добежала и стоит запыхавшаяся, растерянная над обрывом, на самом краюшке широкой и глубокой пропасти, и ей надо, непременно надо перепрыгнуть через нее, но она была не совсем уверена, даже больше – совсем не уверена, что найдет в себе силы совершить этот прыжок. Ей казалось, что она непременно сорвется, едва коснувшись ногой противоположного травянистого берега и полетит в пропасть, на острые камни и разобьется вдребезги. На глаза ее навертывались слезы и ей хотелось плакать, плакать долго, неутешно, и было жалко себя.

Прибежала Настя, ее лучшая школьная подруга, согласившаяся быть ее шафером, держать над ее голово венец во время венчания.

– Ще немае жениха?

– Ждем, Настюша, вот-вот подъедет.

– Ой, Мариночка, Мариночка, а мени чогось так боязко, боязко. Боягузка я.

– А тебе-то чего, Настюша, бояться, ведь не ты идешь под венец.

– С, Мариночко, ходять слухи, що ось-ось усих хлопцив и дивчат будуть у Нимеччину отправлять, на працю.

– Вилли поможет тебе, тебя не отправят.

– А як його нэ будэ?

– Тогда не знаю.

– А що будэмо робыты, як наши прийдуть?

– Не думай об этом. Люблю я его, хоть год да мой, хоть месяц, хоть неделю – да мой.

– Ох, и отчаянная же ты.

– Вот полюбишь, то тоже станешь отчаянно.

– Кого полюблю? Хиба тэж нимця? Жодного парубка у мистички немае.

– А Коля Радченко чем тебе, не жених?

– Коля хлопец гарний, Та дэж вин? Коля на фронти, Коля нимцив бье. Мабуть вже литае, вин же на летчика учился.

– Летает Коля. Сказанула токе. На печке твой Коля отлеживается, бока прогревает.

– Як так?

– А так. Коля у нас на кирпичном заводе в лагере военнопленных сидел. Мой Вилли выручил его, от верной смерти спас, отпустили его домой, сдали прямо в руки тетки Ганны. Если бы не Вилли, то погиб бы Коля в том лагере.

– Оце да. А я и не знала. Бачилась з ним?

– Нет, не видела. Мама ходила к тетке Гачне, то видела, худой как скелет кости да кожа, сейчас, наверное, уже поправился. Не тужи, Настенька, а Коля тебе не пара. Вот вернутся наши, то женишков будет как кавунов на Сорочинской ярмарке, выбирай любого, самого красивого и самого спелого, с чубом, с черными усами и обязательно гармониста, а то и баяниста.

– А ты тогда куда? А с тобой что будет?

– Я-то? А я известно куда, в тюрьму, на каторгу, в далекий колымский край, где морозы, говорят, под шестьдесят.

– Да ты що?

– А куда же бльше? Моя песенка будет спета. Начну "Чубчик" петь. Помнишь "Чубчик-то?" "А я Сибири, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля".

– О, Марина, не шути так, не пугай.

– А это и не шутка. Это – серьезно.

– И ты решилась?

– Вот когда полюбишь, то узнаешь, что это такое. И в огонь, и в воду за любовь свою готова пойти, на смерть даже.

Разговор подружек оборвался, к калитке подкатила машина и в хату вбежал Вилли. Екатерина Павловна уронила голову на грудь дочери и заплакала навзрыд.

– Доченька моя, кровиночка моя родная, и куда же ты, мое дитятко от меня улетаешь, на кого ж ты меня, сиротинушку, покидаешь?

– Ну полно, полно, Екатерина Павловна, лучше благословите нас в добрый час.

Екатерина Павловна, утирая слезы, сняла трясущимися руками с божницы икону Божьей Матери и трижды перекрестила их старенькой, с облупившейся краской иконой.

– Бог благословит. Ступайте с Богом.

И когда за машиной, взвеиваясь, завихрился снежок, и она быстро исчезла из вида: мать упала на колени перед иконами и запричитала, глотая слезы:

– Господи, Иисусе Христе, Единородный Сыне Безначального Отца! Ты рекл еси пречистыми Твоими усты, яко без мене не можете творити ничесоже. Сего ради припадая к Твоей благости, просим и молим Тя рабам Твоим Марины и Василия и всем, зде предстоящим и молящимся Тебе, помози во всех благих их делах, начинаниях и намерениях. От Тебе помощь вси приемлем, на Тя уповаем. Господи праведный, прости ты их, спаси ты их, Всемилостивый. Не осерчай на них и не накажи. Отеп наш батюшка где-то в окопах замерзает, воюет с немпами, а дочь его поехала венчаться с немецким офицером. Господи, ладно ли так-то? Не грех ли это? Вразуми ты меня бесталанную, несчастную.

Долго молилась и плакала, изливая Богу свои сомнения и опасения Екатерина Павловна, отвешивая земные поклоны, очнулась, когда в хате было совсем темно. Зажгла свечу, поставила на приготовленный к новогоднему празднику стол, села у окна, устремила выплаканные очи на дорогу и так сидела, пригорюнились, и воя ее жизнь прошла у нее перед ее притуманенным взором. Вспомнила в свое девичество и свое венчание с Николаем, рослым черноусым красавцем, и тот день, когда родила она Марину, и многое, многое вспомнила и подивилась тому, как быстро пролетело время, словно шальной весенний ветер налетел, дунул, опахнул с головы до ног и полетел дальше. И уже ее доченька поехала венчаться только не с черноусым козаком православной веры, а с чужеземцем, с немцем.

Дорогу в Богодуховку Вилли уже знал, вел машину уверенно и ехал быстро. Мимо проплывали засыпанные снегом неубранные поля кукурузы и подсолнечника. Засльшов шум машины из кукурузы вылетали стайки воробьев, а со срезанных местами круглых почерневших шляп подсолнухов падали в снег как рассыпанный горох стремительные желтогрудые синицы. Вилли и Отто о чем-то тихо переговаривались между собой на родном языке, в Марина и Настя сидели на заднем сиденье, тесно прижавшись друг к дружке боязливо поглядывали на поставленные в угол два автомата.

– Великолепный русский новогодний вечер, – полуобернувшись к девушкам нарушил молчание Вилли, – со снежком и всплывающей луной. И ночь будет поэтической. Не помню, у кого-то читал описание красоты и поэтичности новогодней ночи.

– О, да, – воскликнул Отто.

Дорогу местами перемело, и машина пробуксовывала, но покорная твердой воле руки хозяина, дико взревев, выскакивала из наметов. Богодуховка вынырнула из сгустившейся темноты внезапно. По раскиданному по отножинам балки селу уже брызгали кое-где пугливые желтые огоньки. На улицах не видно было ни души. Светилась огнями только хата священника да в церкви из маленьких оконец с матовыми стеклами мерцал слабый свет. Вилли посмотрел на часы, было без четверти шесть. Отец Василий был в благодушном веселом настроении и встретил гостей на паперти ласково.

– Господа офицеры и милостивые государыни, милости просим, милости просим в храм божий, только осторожно, тут на паперти прогнили и провалились две тесины. А дровец-то, ваше сиятельство, так и не привезли, нетоплено в храме, замерзнете.

– Привезут, отец Василий, непременно привезут на этой неделе, возможности не было.

В церкви древней и ветхой горело несколько свечей и стоял полумрак. На стенах местами большими заплатами выступила изморозь. Отец Василий быстро оформил все формальности, записал в толстую церковную книгу имена, фамилии и звания жениха и невесты и их шаферов, сказал об обязанностях тех и других, суетливо сунул в руки всем зажженные свечи и приступил к венчанию.

– Возлюбленные новобрачные! – прогремел словно колокол его густой бас. Вверху, под куполом храма вспорхнули два голубя пригревшиеся там и покружив по церкви, скрылись где-то в темном углу. – Священное таинство, которое совершится над вами, святая церковь сопроводит такими обрядами и молитвами, которые послужат для вас назиданием на всю жизнь.

Он скорым шагом обошел вокруг аналоя и приблизился к новобрачным, замершим со свечами в руках.

– Ваше сиятельство, раб божий Василий, согласны ли вы взять в жены девицу, – он споткнулся, Вилли тихо подсказал – Марину, – девицу рабу божию Марину?

– Согласен, – улыбаясь, сказал Вилли и поправил оплывающую свечу.

– Раба божия Марина, согласны ли вы быть женою его сиятельства графа Василия?

Марина вскинула длинные ресницы и глядя прямо в глаза священника, тихо, но твердо ответила.

– Согласна.

– Понимаете и принимаете ли вы сердцами своими те обязанности, какие налагает на вас совершающееся священное таинство?

– Понимаем и принимаем, – в один голос ответили Марина и Вилли.

Ничего не понимающий в происходящем Отто громко кашлянул, а Настя почувствовала, что у нее замерзли ноги и стала потихоньку пританцовывать.

– Поменяйтесь, возлюбленные, своими перстнями. Это суть символы вечности, чистоты и драгоценности вашего союза. Они беспрестанно должны напоминать вам о ваших взаимных обязанностях.

Марина и Вилли поменялись своими кольцами, поцеловав их.

– Водрузите, свидетели сего таинства, венцы на головы новобрачных. Это указывает на величайшее достоинство вашего союза – знак царского достоинства. Апостол Павел сказал, что союз мужа и жены уподобляется соединению Христа с церковью. Теперь, возлюбленные мои, отпейте из одной чаши вино. Это означает, что с этой минуты вы должны всегда разделять между собой и радость и горе.

Вилли и Марина пригубили из поданной им чаши сладкое и клейкое как мед вино.

– А теперь обойдем троекратно с соединенными руками вокруг аналоя с крестом и святым Евангелием. С этой минуты вы должны согласно и единодушно нести на себе крест Христов, разделять между собой все огорчения, несчастья и жить в законе божьем.

Вилли и Марина, взявшись за руки, обошли трижды вокруг аналоя. Марина на третьем круге наступила туфелькой на длинный подол свадебного платья и чуть не упала, но сильная рука Вилли потянула ее к себе и этого не заметил даже отец Василий.

– А теперь в присутствии настоятеля сего древнего храма и всех с святых, окружающих вас на сих иконах поцелуйтесь.

Марина и Вилли поцеловались.

Отец Василий торжественно и красноречиво произнес им поучение перед благословением жениха и невесты, густо приправив его молитвами и наставлениями святого Иоанна Златоуста, святого апостола Павла и цитатами из Евангелия, словно прочитал лекцию профессора-богослова слушателям духовной академии. Вилли, слушая его подумал о том, что священник он не простой, а профессионал и был, вероятно, архиреем или епископом и в такое глухое село, и в такую ветхую церквушку попал не зря, не по велению души, а по иным причинам, не зря же глаза у него волчьи и бегают, с совестью у батюшки разлад и черных грехов, видно, немало.

– В супружестве надо всем жертвовать и все терпеть для сохранения взаимной любви, если она утрачена – все пропало, – поучает Иоанн Златоуст. Да не коснется вас трагедия сия, не случится сего с нами, мои возлюбленные…

Закончив свою проповедь, отец Василий, возвысив голос, произнес торжественно:

– От лица святой православной церкви и лично от себя как ея пастыря поздравляю вас, ваше сиятельство и вас, графиня, с законным браком! А теперь, господа, прошу вас всех пожаловать в мою хату, матушка Глафира уже все глаза просмотрела в ожидании дорогих гостей. На чашечку новогоднего чая и матушкины пироги. А пирога печь она у меня великая мастерица. Прошу, прошу.

– На пять минут, отец Василий. Только на пять инут. Мы очень спешим. К наступлению нового года надо быть на месте, нас ждут. А дорога прескверная и метель разгуливается.

И все направились в ярко освещенный дом священника. А село словно вымерло. Ни огонька в хатах, ни праздничных голосов, ни собачьего лая, глухая тишина. Люди по-видимому уже спали.

"Какой в оккупацию и в войну новый год, – подумала Настя, оглядев незнакомое село, – что было сегодня, то будет и завтра, в новом году – голод".

Однако просидели около часа. Матушка угостила отменными пирогами с судаком, окороком и капустой, целуя Марину и приговаривая быстрой скороговоркой:

– Красавила вы моя божественная, цветочек вы мой лазоревый, розочка вы моя алая, полвека доживаю на земле, а такой красоты неописуемой не видывала, счасья вам великого, ангелочек мой.

Вилли категорически отказался "возлить" "Старокиевской", зато в Отто фон Ленце отец Василий нашел верного и стойкого соратника.

– По единой, господин майор?

– О, да, да.

– Предки наши были не дураки, знали, что надо возливать вовнутрь. Майор вопросительно смотрел на Вилли, тот переводил с улыбкой.

– О, да, да. Предки не были дураками.

Они дружно чокались и пили за здоровье и счастье молодых.

– А вот, господин майор, не изволите ли с перчиком? Очень пользительная водочка.

– О, да, да.

– А вот какие чудеса приключились под новый год в одном нашем селе неподалеку, – гудел отец Василий, начав было рассказывать историю, о черте, кузнеце Вакуле и Солохе.

– Отец Василий, историю эту о кузнеце Вакуле и Солохе мы знаем, нам ее рассказал пасечник Рудый Панько пером Гоголя и случилась эта история не в новогоднюю ночь, а в ночь под Рождество, – перебил его Вилли, громко рассмеявшись. – Вы думаете, что мы уже такие темные люди, что не читали "Вечера на хуторе близ Диканьки". Я Гоголя почти всего напамять знаю.

Отец Василий заморгал оторопело глазами и смущенно умолк.

– Ну, тогда "Старочки", господин майор, преотличнейшая водка, целительная.

– О, да, да.

А Марина, не слушая щебетанья попадьи, сидела и умала: "И что это батюшка, наговорив столько красивых возвышенных слов о царском достоинстве, о божьем благословении, об обете вечной верности, о духовном единстве, о милосердствующей долготерпящей любви, о самоотвержении для общего блага, о нравственной красоте, закончил свое длинное и красноречивое поучение двумя страшными словами святого Иоанна Златоуста: все пропало?"

И она сидела, смущенно улыбаясь и влюбленно глядя в глаза мужа, ни к чему не притронувшись, а в голове билась как бьется кровь в жилке на виске одна фраза: все пропало, все пропало, все пропало…

– Что вы, моя голубонька, такая печальная? – сострадательно посматривая на Марину, спросила попадья, – радоваться надо, а у вас на лице печаль?

– При печали лица сердце делается лучше, – изрек громогласно отец Василий, – так в Екклесиасте сказано. И при смехе иногда болит сердце и концом радости бывает печаль. Так-то, матушка. Глафира. Каждая девица печалится, когда перестает ею быть. Сие мудро…

Назад ехали весело. Марина села рядом с мужем, а Отто и Настяна на заднем сиденье. И Марина слышала, как Настя часто шлепала по рукам подвыпившего майора и тихо взвизгивала.

– Ка зна що.11

А ночь была по-новогоднему обворожительной и поистину поэтичной. Полная луна величаво плыла в небе, сыпался негустой снежок и снежинки в призрачном голубоватом свете казались нарисованными кистью великого художника.

Со счастливой новогодней ночи жизнь Марины можно было сравнить с плавным спокойным течением голубоватых вод чарующей и поэтичной полтавской реки Ворсклы. Не скованная бело-глиняными горами и каменными утесами, а обрамленная бархатистыми травяными берегами с изумрудной зеленью склоненных над ее тихими прохладными водами плакучих ив, бересклетов и черемухи, не встречая на всем пути ни каменистых отрогов, ни бурлящих и пенистых перекатов, ни седых исполинских валунов преграждающих путь к рекам правобережья Роси, Тясмину и Гнилому Тикичу свободно и плавно несет она свои воды в Днепр-Славутич как любимая сестра старшего брата, чтобы преклонить свою голову к его могучей богатырской груди и слиться с его синими, стремительно спешащими к морю волнами.

На ранней-ранней зорьке, когда начинает куриться над ней белесый туман, будит ее дремлющие, еще убаюканные сном воды соловьиная трель и множество разноголосых птичьих голосов, встряхивает она с себя сон. И весь божий день, обласканная горячими лучами юкного солнца, шаловливым шелковистым ветерком, доносившим до нее ароматы степного разноцветья и разнотравья, легко и свободно дышет она, не зная ни устали, ни смятения, ни печали. А спрячется за далекими курганами утомившееся за долгий день солнце, обласкав ее грудь прощальными косыми лучами, вновь засыпает она, убаюканная нежными руладами соловьев и таиной степной ночи, пропахшей нехворошью, полынью и чебрецом. И так день за днем, день за днем.

Еще Маринино счастье можно сравнить с тем блаженством, какое испытывает она, нежась на белом горячем песке на берегу Хорола, окруженная вниманием и нежностью супруга и разноголосым пением птиц. Чисты и тело, и душа, спокойно и ровно бьется сердце, и нега убаюкивающе ласкает, ласкает. И нет ни дум, ни желаний, ни раскаивания, ни сожалений. Ничего нет. Только блаженство. В таком состоянии была Марина после новогодней ночи. Просыпается утром с чувством полного-полного, спирающего дыхание счастья. И засыпает вечером, положив голову с распущенными волосама на плечо Васи, Вилли и накручивая на пальчик его мягкие льняные волосы, совершенно, безгранично счастливой.

И лишь иногда, сидя днем у окна, устремив взор в глубину улицы, туда, где был он, испытывала она укоры совести, смущения и стыда за свое чрезмерное счастье, когда миллионы и миллионы людей на всей земле глубоко несчастны, переносят нечеловеческие страдания и лишения, умирают от голода, холода, чудовишных разрушений, обстрелов, пожаров, бомбардировок, от всех неисчислимых бед, которые несет с собою война. И. тогда надоедливы, червячок точит ее сознание и пиявки впиваются в сердце и сосут, сосут.

И еще Марину сильно смутило и заронило в душу тайный страх внезапное исчезновение Николая Радченко. Она понимала, что из друга детства и юности она для Николая стала смертельным врагом и что когда-нибудь ей придется с ним встретиться, и от этой встречи она не ждала ничего утешительного.

Вилли был трогательно внимателен к ней и романтически нежен. Он покорно и беспрекословно исполнял любое ее желание, любой каприз, хотя капризной она не была и желания ее были самыми скромными. Она попросила свозить ее в Богодуховку, уверяя его, что очень соскучилась по матушке Глафире. Это очень удивило Вилли, но он свозил ее в Богодуховку, и они пробыли у отца Василия полдня к несказанной радости матушки.

Вести с театра военных действий до тихого Хорола доносились тревожные и противоречивые. Всем ясно было одно: блицкриг для фашистской Германии закончился полным провалом. Война вступала в новую решающую фазу.

Невысокая ростом, но шустрая и скорая на ногу кареглазая и чернобровая молодица Оксана, с иссиня-черными как воронье крыло волосами вынимала из печи последние пышные и высокие паляницы, когда в хату ввалились трое молодых хлопцев, одетых в добротные кожухи, валенки и бараньи шапки с немецкими атоматами в руках. На плечах, и шапках вошедших, лежал толстый слой снега, а усы и жидкие еще бороденки закуржевели.

– Добрый вечер, Ксаночко!

– Добрый вечер, лесные волки. Снег-то отряхнули бы с себя, а то калюж у хати понаробите. Явились?

– А як же, явились, бо хлибным духом ак у лиси за версту пахнет. Сидайте вечеряты горячими паляницами.

– А чарочку пиднесешь? Бо замерзли дюже, такая хуртовина, такая завирюха.

– И чарочка будэ.

– Оце гарно. Выгнала?

– Выгнала. Аж десять литрив. Сулея в хлеву стоит, соломой притрушенная. Заберите, Бога ради, а то полицай Федько чуть не кожен день приходит, принюхивается, нэма ли у Оксаны горилочного духу. А нос у него чуткий як у собаки.

– Дулю ему, а не горилку.

– Говорит – Ксаночка, ты гарна молодыця, но як оммануешь мене, що горилки у тебе немае, дуришь, то вздую.

– Мы его скорише вздуем.

– Насторож у хаты есть хто?

– А як же, часовой на посту.

– Давайте швыденько. Долго не разгуливайтесь.

Этот разговор происходил ранним январским вечером в крайней хате при въезде в большое приднепровское село Будище под Черкассами. Село не на одну версту раскидало свои хаты с вишневыми садами по самому берегу Днепра, низкому в этом месте и крайние к берегу хаты стояли у самого среза воды и в непогоду днепровские волны заплескивались даже в огороды. Стоило шагнуть от хаты и перейти дорогу, идущую на старинное местечко Мошны, с храмом построенном по проекту Расстрелли, как стеной вставал дремучий лес с корабельными соснами и столетними дубами, круто поднимающийся на полугорья, постепенно переходя в горы, именуемые в народе Мошногорьем. На против села в распадке лекали сохранившиеся до сих пор развалины старинного имения графа Воронцова, напоминавшего судя по сохранившимся фотографиям средневековый замок гле-нибудь на Рейне, заросшие бурьяном, высокой и сочной крапивой, чертополохом и всем дикотравьем, которым быстро зарастает земля на месте человеческого жилья, а имение было разграблено и сожжено не очень давно, в гражданскую войну, всего два десятилетия назад. А еще глубже в лесу, в его непроходимой чаще притаился небольшой партизанский отряд комиссара гражданской войны Палехи. Из этого-то отряда и приехали к Оксане, регулярно выпекающей отряду хлеб в этот ненастный вечер, когда валил густой снег и мела метелица вооруженные хлопцы, все трое жители окрестных сел.

Оксана вынесла из-за ситцевой перегородки за печью двухлитровый бутылек с чистым как слеза самогоном, выгнанным из сахарного буряка, налила всем по стакану.

– Вечеряйте, або швиденько, не дай Бог Федько наведается, або нимци наскочат, хата-то при дорози.

– Федька мы не злякаемось, а нимци по ночам та ще у таку завиру и носа не высовывают, спят в обнимку с автоматом мов з гарною молодыцею. А горилочка що треба, аж дух спирав.

– Добре, добре, алэ швыденько. Лантухи давайте, я хлибины тим часом укладу.

Один из хлопцев принес мешки, Оксана быстро склала в них пышные круглые паляницы.

– У другий раз будете – борошна везить, вже на исходи, на один замес зосталось.

– Добре, добре, пару мешкив пидкинемо. И горилочки не забудь знову выгнаты. Сумно у лиси без горилки.

Хлопцы, выпив еще горилки, уже наспех дожевывали по большому ломтю горячего ароматного хлеба и собирались покидать хату, когда на печи громко чихнул Николай Радченко, проснувшийся от гомона в хате. Уже две недели прошло с той новогодней ночи, когда покинул он Хорол, увидев из окна как его любовь Марина села с Настей в машину и укатила венчаться с немецким офицером. Такая невыразимая человеческим словом боль пронзила его сердце, так стиснуло его дыхание и к горлу подступили слезы невыразимой тоски и отчаяния, так померк, помутился в его очах белый свет что он выскочил за ворота, поглядел невидящим взглядом вслед уходящей машине и как помешанный пошел в сторону лагеря, не видя перед собой дороги и очнулся лишь тогда, когда город скрылся из вида и на землю опуслились ранние зимние сумерки. Ушел, не взяв с собой ни копейки денег, ни куска хлеба. Новогоднюю ночь ночевал в скирде, зарывшись глубоко в сено. И часто просыпаясь от холода обдумывал план: куда и как идти и твердо решил искать партизан на лесистом Правобережье. Шел по глухим проселкам, обходя большие села и железнодорожные станции. Питался как небоже12 подаянием добрых людей, заходя в глухие хутора. Так добрался он до Глобина. Переходить Днепр в этих местах побоялся, сказывали люди, что на той стороне около Черкасс и Чигирина большое скопление немцев, полевой жандармерии, повсюду посты. Тогда он пошел вверх по берегу Днепра в сторону Золотоноши, благополучно миновал ее и перешел через Днепр по колено в снегу в глухом месте и вышел на приднепровское село Будище, зашел в крайнюю хату, сказав хозяйке, что заболел в дороге. Сердобольная Оксана приютила его, и он вот уже третий день отлежавался у нее на горячей печи то в ознобе, то в жару. Оксана поила его настоем каких-то горьких трав, густым чаем с малиновым вареньем, растирала грудь горилкой.

– А це хто у тебя, Ксаночко, чхает на печи?

– Та хлопчик один, небоже, занедужав у дорози. И ось отлеживается на горяченьком. Хворый вин.

– А ну, небоже, покажись.

Николай сел на печи, свесив босые ноги. По его необычно румяному лицу видно было, что у него жар.

– Слезай, слезай,

Николай спрыгнул с печи и стал перед хлопцами.

– Кто такой? Документы.

– Какие документы? – тихо проговорил Николай, – из лагеря военнопленных я сбежал. Из Хорола. Младший лейтенант Николай Радченко, курсант Харьковского высшего командного летного военного училища. Курсантское удостоверение есть.

– Покажь.

Николай присел на кукорки к своим ботинкам, вынял из-под стельки завернутое в тряпицу удостоверение, протянул ближнему высокому парню.

– Вот. Только старое, еще первокурсника.

Парень внимательно прочитал удостоверение, подкинул на ладони.

– А говоришь младший лейтенант?

– Когда началась война, то нам курсантам второго курса присвоили всем звание младшего лейтенанта, дали по кубарю в петлицы и разослали по частям. Я еще и по части своей не доехал, как оказался за колючей проволокой.

– Где?

– Под Минском.

– Когда?

– В июле.

– Почему не застрелился, а лапки в гору?

– Из чего, застрелиться-то? У меня и оружия еще не было. Пальцем не застрелишься.

– Сколько был в лагере,

– Почти пять месяцев.

– И бежал?

– Сбежал.

– Отважный лейтенантик. По тебе этого не видно. А куда путь держал?

– Партизан искал. Сказал один старик, у которого ночевал, что на Правобережье есть отряды в Холодном Яру и в Мошногорье. В Холодный Яр пройти трудно, кругом посты, жандармерия, а в Мошногорье, говорит, проще добраться. Вот я и шел к вам, да захворал в дороге, простудился.

– Так. Все ясно. Собирайся. Поедешь с нами. Палеха, командир наш, быстро во всем разберется, не винен – в отряд, подозрение будет – к стенке. У него разговор короткий. Побыстрей собирайся, небоже.

– Хлопин, хворый вин, оставили бы его, я бы выходила. Бачьте, як пышет весь полымем.

– В войну больных, Ксаночко, не бывает. В войну только живые и мертвые. Ну и раненые в госпиталях.

– Хиба у вас жалости к хворому немае?

– Не проси, Ксаночко, не оставим. Он нас бачив, а хто знае, может вин шпиён? Собрался? Пошли. До побачення, Ксаночко. Бувай здоровенька.

Вышли из хаты. Сели в небольшие узкие санки и растворились в белой мге. Огонек в Оксаниной хате мигнул и исчез. Глухо и тревожно зашумели над головой кроны столетних сосен, зафыркал Каурый, заскрипели полозья и обводы санок, цепляясь за стволы деревьев. Сыпал и сыпал густой снег

– Погодка-то как по заказу, проехал и все следочки замело. Н-н-о-о,

Каурый!

– Наша погода.

Ехали по лесному бездорожью долго. Лошадью никто не правил. Она сама виляла и кружилась между вековых дубов, буков, грабов и сосен, утопая по брюхо в снегу, часто останавливалась, прядая ушами и качая головой, резко дергала и выезжала из чащобы на лесную полянку, временами пытаясь даже перейти на рысь, почувствовав под ногами твердое. Несколько раз поднимались на высокие горы и достигнув перевала, быстро скатывались в распадки, по дну которых судя по голому месту, заросшему по бокам кустами, протекала какая-то речушка. Хлопцы, насунув на глаза воротники полушубков, сидели в передке саней, между коленями среднего стояла плоская сулея с горилкой, посредине саней лежали мешки с хлебом и в задку спиной к партизанам полулежал передрогший до костей Николай.

– Замерз, лейтенантик? Фуфаечка-то у тебя на рыбьем меху.

– Замерз, – сознавался Радченко; – далеко ли еще?

– Близенько. Ще через одну гору перевалимо и дома. В лес идти надо было одеваться теплее.

– Где? В лагере? – неохотно отвечал Николай, – выдали нам на зиму мадьярские шинелишки времен первой мировой, так куда в ней сунешься, мишень, сразу видно, что беглый. Спасибо добрым людям в обмен на шинель фуфаечку дали.

– Страшно в лагере?

– Страшно. Каждый день люди мрут от голода сотнями. Казни, расстрелы. Издевательства. Дубинка полицая висит над головой. Страшно, ребята. Не дай Бог, никому попадать туда.

– Н-н-да-да. Выпьешь немного для сугреву?

– Нет, не надо. У меня и так голова на черепки раскалывается. Звон в ушах и искры из глаз сыплются.

– Терпи. Скоро доедем. Парень ты, видать, славный, худ только очень.

– Плохих в училище не принимают. Тем более в летное.

– Ты в летном учился? Летчиком бы стал?

– Летчиком.

– Оце да. Летчик. Терпи. Скоро приедем. Только ты командиру не вздумай соврать чего-нибудь, говори всю правду как попу на исповеди, а то он у нас такой, что вранье в глазах читает. Не одного уже расстреляли. Заметит командир вранье и – к стенке без лишних разговоров. То ж гляди.

– А зачем мне врать? Мне врать нечего, я весь на виду и совесть у меня пока чистая.

Рысью сбежав с высокой, густо поросшей лесом горы, Каурый радостно заржал и остановился. Хлопцы выпрыгнули из саней у низко припавшей к земле избы, похожей на таежное зимовье.

– Вот мы и дома.

Радченко огляделся вокруг. Ничего кроме этой неуклюжей как ползущая черепаха избы не было видно.

"А где же партизанский отряд? – подумал он, что весь в этой избушке?"

Из избы вышел, скрипнув тяжелой дверью, старик с трубкой в зубах, в таком же овчинном полушубке как на ребятах и высокой мохнатой казачьей папахе.

– А, Олесь? Ну как съездили?

– Нормально, товарищ командир. Задание выполнено. Хлеб и горилку доставили. И вот гостя с собой прихватили, у Оксаны на печи отлеживался.

– Гостя? Гостям всегда рады, – папаха окинула взглядом Радченко – хлеб сдать начхозу, в горилку и гостя ко мне.

И повернувшись, и пустив облачко дыма из трубки, пошел, сутулясь, в избу. Олесь, прижав к груди сулею, кивнул Радченко.

– Пошли.

Изба была просторной. Посредине стоял длинный грубо сколоченный из неструганных тесин стол, по бокам такие же скамьи, в правом углу были широкие нары, в левом жарко дышала большая плита с вмурованным чугунным котлом. Да небольших оконца глядели прямо в наметы снега. Старик принял у Олеся сулею.

– Можешь быть свободным.

А Радченко кивнул на скамью.

– А ты садись. Побалакаем.

Это был высокий сухой старик с коротко по-генеральски подстриженной головой, белой, как только что выпавший снег, такой же белой небольшой бородкой и худым словно вылепленным из алебастра белым лицом с глубоко запавшими щеками и острыми скулами. Взгляд его маленьких колючих глаз из-под белых ресниц был острым и проницательным. Тонкие костлявые пальцы рук были все время в движении: то согнутые стучали по столу, то прыгали словно ударяли по клавишам фортепиано.

– Ну, рассказывай, кто и откуда? Да фуфаечку-то скинь, у меня жарко.

Радченко неторопливо и обстоятельно рассказал то же, что и ребятам в хате. Оксаны, утаил только то, что он не сбежал из Хорольского лагеря, а его освободил немецкий офицер, квартировавший у Калиновских и то что родом он был из Хорола. Это могло бы вызвать у командира отряда серьезные подозрения, что он подослан. Показал командиру курсантское удостоверение.

Выслушав его, Палеха долго молчал, барабаня пальцами по столу и бросая на Николая короткие пронзительные взгляды.

– Говоришь, к нам шел. А как бы ты нашел нас, если бы не подвернулись случайно мои хлопцы?

– Язык до Киева доведет. Люди бы подсказали.

Палеха усмехнулся.

– Логично мыслишь: люди бы подсказали. То село, в котором свалила тебя болезнь Будищем называется и, считай, все жители села в моем отряде. Кто рыбу в Днепре промышляет для отряда, кто разведку ведет, кто хлеб печет и горилку гонит. Со взрывчаткой и взрывным делом не знаком?

– Откуда? Я же на летчика учился, а не на сапера.

– Ладно, хлопче, зачисляю тебя в отряд. в диверсионную группу. Оружия у меня нет. У нас каждый добывает себе оружие и боеприпасы в бою.

– Можешь идти спать в землянку к тем хлопцам, с которыми приехал, к Олесю Рябоклячу.

– А где я их найду?

– Часовой есть. Спросишь Рябокляча. Правы хлопцы, успели мне шепнуть что парень ты славный и не робкого десятка, мне такие позарез нужны. А то у меня не партизанский отряд, а богадельня или детский сад, одни бабы да ребятишки.

– Благодарю за доверие. Можно идти?

– Иди, хлопче, как тебя?

– Николай Радченко.

– Иди, Николай, отдыхай. У меня в гражданскую друг был Радченко. Убили. Выпей перед сном горилки и пройдет твоя болезнь. Врача у нас нет, лечить некому.

Так началась для Николая Радченко жизнь в партизанском отряде Палехи, залечившая на время саднящую боль в сердце и затмившая сам образ Марины. Первый и второй дии он пролежал на нарах в землянке, не поднимаясь и пил только горячий чай. На третий день выглянул и ахнул, пораженный красотой окружающего пейзажа, небольшая поляна в распадке трех покрытых густым разнолесьем гор была залита ярким, уже повернувшим на весну солнцем. В подошвах гор было вырыто с десяток землянок, низкая штабная изба, срубленная из толстых сосновых и еловых бревен была окружена вековыми дубами, так и неосыпавшими осенью богатую листву с величественных крон. Около землянок горели костры, у которых суетились бабы и девки, а вокруг бегала детвора.

"И правда не партизанский отряд, а детский сад, – подумал он, усмехаясь, – а кто же с немцами воюет, кто поезда под откос пускает и взрывает мосты? Неужели только те три парня, которые приезжали к Оксане за хлебом и горилкой и которые так заботливо ухаживали за ним пока он был болен?"

И действительно население этого небольшого и совершенно небоеспособного отряда состояло не из народных мстителей, как он себе представлял, а из ответственных партийных и советских работников, орденоносцев, актива окрестных местечек и сел с семьями, которые не боролись с оккупантами, а прятались от них. И только иногда отважные хлопцы, попавшие в отряд после бегства из лагерей военнопленных и окруженцы сорок первого года нападали на немецкие обозы, одиночные машины, связных мотоциклистов из ловко устроенных засад на единственной дороге, идущей из Черкасс в Канев. За такие нападения расплачивались всегда местные жители окрестных сел. На майданах неделями раскачивались повешенные заложники и неделями не утихал в селах бабий вой по "бо зназ за що пострадавшим". Партизаны же исчезали в непроходимых лесах и всегда оставались безнаказанными, с них как с гуся вода.

Лагерь партизан был так искусно расположен в распадке между гор, так естественно были замаскированы багатыми кронами дубов, грабов, ясеней и ольхи и самим ландшафтом их норы, вырытые в подошвах гор, что даже с бреющего полета с самолетов невозможно было заметить что-либо подозрительное, поэтому и не было ни одной попытки немцев прочесать дремучие леса, уходящие к непроходимым Ирдынским торфяным болотам, куда совсем не ступала нога фашистского солдата.

Так потекла день за днем дремотная, полусонная и ленивая партизанская жизнь Николая Радченко. Ее однообразное течение нарушалось только тем, что раз в неделю приходилось ходить в караулы с чужим автоматом. Но скоро подвернулся случай обзавестись и своим, и не только автоматом, но и лучшим немецким пистолетом парабеллумом. Но это приобретение досталось очень дорогой ценой.

В конце февраля, в самую распутицу, когда потекли под потоками уже жаркого весеннего солнца глубокие снега, когда каждая лощинка и низинка становилась озером, а с гор бурлящими водопадами хлынула талая вода, в самое разловодье получил он приказ Палехи засесть в засаду на Мошенской дороге.

– Радченко, отдохнул после лагеря и болезни?

– Так точно, товарищ командир, отдохнул.

– Пора в деле себя показать?

– Так точно. Пора.

– Слушай внимательно. Хату, где тебя нашли мои хлопцы помнишь?

– Так точно. Помню.

– Завтра в шесть ноль-ноль выйдешь из отряда вместе с Миколой Калюжным, Серегой Полищуком и Олесем Рябоклячем, засядете в засаде на повороте Мошенской дороги как раз напротив хаты Оксаны и будете сидеть в засаде до тех пор, пока не раздобудете припасы для автоматов. Вам будут даны последние рожки с патронами. Так что без патронов не возвращайтесь. Ясно?

– Ясно, товарищ командир.

– Нападайте на первого, кто появится на дороге, на машину, на мотоциклистов, на обоз. За весь день все равно кто-нибудь появится. не нервничайте, не спешите, бейте наверняка. Ясно?

– Ясно, товарищ командир. Без боеприпасов не явимся.

– Это будет твое первое боевое крещение. Так что гляди.

– Не подведу, товарищ командир. Будьте во мне уверены.

– Необстрелянный ты еще, а вдруг рука прогнет.

– У меня? Радченко усмехнулся. Нет, рука у меня не дрогет, товарищ командир.

– Ты как младший лейтенант кадровой Красной армии будешь за старшего и будешь отвечать за операцию. А теперь свободен. Иди на ужин.

И Палеха, круто повернувшись и сутуля плечи отвернулся и подошел к окну, дымя трубкой, в Николай пошел к пищеблоку за порцией каши. За эти полтора месяца жизни в отряде Николай Поправился, почувствовал в себе прежнюю легкость и силу. Кормили в отряде недурно: гороховый или пшенный суп со свиной тушенкой, гречневая каша с салом, кандер, галушки, борщ с квашеной капустой. Продукты в отряде были заранее заготовлены не на один год. Складская землянка была забита мукой, сахаром, мясными и рыбными консервами, крупами. Особенно много было гороха и гречневой крупы, сытную гречневую кашу варили чуть не каждый день. Рыбаки из Будища регулярно снабжали свежей рыбой: судаком, карпом, щукой, сомом. Свежее мясо добывали сами. В лесу было великое множество диких кабанов и лосей и после каждой вылазки за ними отрядная кухня была обеспечена свиным мясом и лосятиной. Комирником в продовольственной землянке был бывший голова колхоза, хозяин рачительный и бережливый.

Солнце садилось в той стороне, куда завтра на рассвете надо будет идти по колено в воде и кровь из носа вернуться с боеприпасами. Это было уже настоящее дело. И Радченко рано лег на свое место на нарах, долго лежал, глядя в темноту и улыбаясь, сам, не зная, чему, тому ли, что завтра он впервые испытает себя как мужчину, как солдата, тому ли, что его впервые командир отряда, пожилой человек, прошедший через гражданскую войну красным комиссаром назвал младшим лейтенантом, тому ли, что опять на землю пришла весна и до его слуха доносится как чарующая музыка хрустальный звон ручья. Он сам не мог ответить себе, чему он улыбается, но улыбка не сходила с его губ. и не знал Николай Радченко, что это была последняя улыбка его невинной юности, что больше так беспричинно он уже никогда не сможет улыбаться, что завтра он вернется с задания совершенно иным человеком с обагренными человеческой кровью руками и первой глубокой царапиной в сердце.

Потом перед его взором проплыл пленительный образ красивейшей из всех женщин в мире, образ Марины, сердце его больно сжалось, и он не заметил, как уснул.

А хлопцы еще долго сидели вокруг раскаленной печки, тихо переговаривались, чтобы не разбудить своего лейтенанта, чистили немецкие автоматы, сушили носки и портянки, дымили махоркой.

– Ну, побачимо завтра, який наш лейтенант в деле.

– А побачимо…

Вышли ровно в шесть. Было еще совсем темно. На востоке только-только начала слабо обозначаться утренняя отбель. Впереди шел старший по команде Николай Радченко в туго перетянутой ремнем своей куцей фуфаечке с чужого плеча, нахлобучив на брови ветхую с большими оплешинами кроличью шапку. За ним топал тяжелыми солдатскими кирзачами высокий и плечистый Микола Калюжный в поношенной солдатской шинели с дырками от пуль на полах. За Калюжным семеня мелкими быстрыми шажками Сергей Полищук, семнадцатилетний хлопец в драном кожушке, совсем по-детски часто шмыгая носом. Замыкал цепочку Олесь Рябокляч, дюжий малый лет двадцати родом из Черкасс, сбежавший из плена и примкнувший к партизанам еще в самом начале войны. Он был одет в добротный полушубок и крепкие солдатские ботинки с обмотками.

За ночь сильно подморозило. Идти было легко то по твердому ноздреватому насту, то по льду, сковавшему за ночь все озеринки и лужи талой воды. В низком небе, казалось над самой головой, над кронами дубов и вершинами сосен помигивали голубоватым трепещущим светом крупные звезды. Над горой бочком висел как ломтик дыньки ущербный месяц. Крепкий морозец щипал за щека, шли молча. У каждого была своя думка и у всех – одна: как пройдет этот наступающий день и все ли вернутся тайными, только им одним известными тропами назад, в свою ногу в подошве горы. До мошенской дороги, до села было верст пятнадцать. Восток, откуда они шли все сильнее светлел и Николай Радченко ускорял шаг, надеясь еще до восхода солнце быть на месте. Но не прошли они в половины пути как из-за горы совсем внезапно всплыло по-весеннему величаво большое огненно красное солнце и устремило на землю потоки прямых и острых как копья лучей. В густом весеннем воздухе разлилась медовая сладость.

Подмерзший за ночь снег стал внезапно крошким, зыбким и под горячими лучами солнца стал на глазах таять, вновь превращаясь в лужи и бурные пенистые ручьи, весело зазвеневшие по старым водороинам и пробивая новые. Но группа уже миновала все глубокие распадки и поднималась на высокую гору, в народе прозванную Змеиной. А змей в Мошногорье было действительно много. Спустившись со Змеиной горы они будут почти у цели. Их тени на подтаивавшем снегу становились все длиннее и длиннее, принимали зеленоватый цвет с лунным оттенком, и они шли, наступая и топча свое отражение.

– Сами себя топчем, лейтенант, глянь, простуженным баском пророкотал Калюжный, фашистов треба топтать, а мы сами себя.

И засмеялся. Но ему никто не ответил, и он притих.

Достигнув горного перевала и уже спускаясь вниз в просветы между могучими стволами сосен латунными в лучах солнца и окутанными голубоватой дымкой они увидели сначала бескрайние дали Левобережья с вьющейся змейкой дорогой и рассыпанными хуторами, потом широкие плесы Днепра с живописными островами, поросшими дубняком и ольхой, а затем и крайние хатки Будища, раскиданные по отлогому берегу и, наконец, все село и даже хату Оксаны, стоявшую в конце села на углу на повороте дороги из села на Смолокурку и дальше на Дахновку и Черкассы.

– Какая, хлопцы, у нас земля красивая, – окинув взором дали, восторгался Олесь Рябокляч, – только картину пиши, аж дух от красоты захватывает.

– Земля наша гарна, але дюже несчастна. Дюже.

Радченко остановился. Все присели на поваленный бурей граб.

– Красотой будем после войны любоваться. Слушайте меня внимательно. Рассредоточимся на расстоянии десяти шагов друг от друга в изножье горы поближе к дороге. Я залягу напротив хаты Оксаны, на повороте, правее меня Калюжный, за ним Олесь, крайним будешь ты, Полищук. Вдоль дороги, я заметил еще в прошлый раз, когда мы привезли с хлопцами хлеб от Оксаны тянется полузаросшая старая траншея. Лучшей позиции для внезапного нападения не сыскать, да и не больно хитрое дело нападать на врага из засады. Если машина или мотоциклисты идут со стороны Смолокурки ты, Полищук, первым открываешь огонь. Олесь помогает тебе. Если что-то появится из села – первым огонь открываю я. Меня поддерживаешь ты, Микола. Не нервничать, не спешить, бить наверняка, повторил он наказ Палехи. – Ясно?

– Ясно, товарищ лейтенант.

– Младший лейтенант, – поправил он, – занимайте позиции, устраивайтесь поудобнее, замаскируйтесь получше и будем ждать. И ни гу-гу. не переговариваться между собой, не делать лишних движений. Помните: немцы прежде чем ехать тщательно изучают дорогу в бинокль. Так сказал мне Палеха. По местам!

Радченко выбрал себе самую удобную позицию с большим обозрением: если смотреть прямо перед собой – то видно далеко дорогу идущую через село на Мошны, если посмотреть направо, то видна на далекое расстояние прямая как стрела дорога на Черкассы, которая поворачивает около Оксаниной хаты, где он залег. Он замаскировал сосновыми ветками бруствер старого полузасыпанного и заросшего окопа так, что его невозможно было обнаружить и с пяти шагов. Лег поудобнее и стал ждать.

"Многострадальная земля Украины, – думал он, покусывая стебелек прошлогодней травы, – сколько пронеслось по тебе войн и пожарищ. Дотла выгорали не один раз и Киев, и Канев, и Умань, и Чигирин, а ты возрождалась вновь и вновь из золы и пепла, и вся-то ты, вся как тело старого богатыря рубаки в рубцах и шрамах, много видела ты потрясений, много впитала ты в себя чужой крови и крови своих сыновей. А все жива. Не успеют засыпаться и зарасти старые окопы, траншеи и блиндажи, как уже на их месте или рядом копаются новые, и опять чадят пепелища и опять льется людская кровь…"

Его раздумья прервал звук похожий на далекий выстрел. Поднял голову и увидел Оксану, выбивающую во дворе суконное одеяло. Рассмеялся одними губами, но не подал ни звука. Нельзя. Опасно. А вдруг вынырнет машина или мотоцикл. А Оксана красивая и добрая. Правда, она старше его года на два-три, но какое это имеет значение. Марина для него потеряна навсегда. А Оксана может быть полюбила бы его, и он нашел бы с ней свое счастье. и ему захотелось побыстрее увидеть ее, заглянуть в ее блестящие карие очи, услыхать ее звонкий голос. Небоже назвала она его хлопцам. А что такое "небоже"? Кажется, бродяга, убогий. А что, я и был тогда убогим бродягой. А теперь партизан. И покажу еще себя, бкдет Оксана гордиться …

Стал смотреть на село. Из дымарей хат в небо цедился жидкий дымок, сразу же подхватываемый и рассеиваемый шаловливым весенним ветром, Затылок припекало, а все тело и ноги мерзли. На Днепре слышался треск, вздувало лед. Вот-вот начнется ледоход. Один раз в своей жизни он видел ледоход на Днепре. Живописное зрелище. Огромные льдины с оглущительным грохотом наползают одна на другую, с хрустом и треском рушатся, фонтанами брызгает вверх голубая днепровская вода, кипит, пенится и несется в даль. Горе тому, кого ледоход застанет на Днепре, а есть такие отчаянные рыбаки, любители подледного лова, которые до последних минут сидят над своими лунками и колдуют. И сколько их каждый год гибнет. Но охота хуже неволи.

День разгуливался яркий, веселый, весенний. Солнце уже подсушило, опахнуло теплом горки, взлобочки и открытые места и шаловливый весенний ветерок уже гонял и вздымал на дороге пыль. И лишь в низинках на пустыре и под плетнями лежали небольшими островками оплешины нестаявшего снега, рыжего и ноздреватого.

И вдруг до слуха Радченко донесся характерный почихивающий звук мотоцикла. Он выскочил из-за угла в самом конце сельской улицы и стремительно приближался. Радченко весь сжался как стальная пружина перед разжатием, врос всем телом в окопчик, поймал и держал в прицеле автомата летящий прямо на него мотоцикл с коляской, на которой был установлен на треноге станковый пулемет. Время кажется остановилось. Колотилось и замирало сердце. Радченко вонзил свой взгляд в квадратные очки водителя и дал две короткие очереди. Мотоцикл дернулся, подняв правое колесо коляски, пошел юзом, свалился в кювет и перевернулся вверх колесами. Мотоциклист, большой, длинноногий вытянулся через весь кювет, уткнувшись головой в Оксанин плетень. Второй остался в коляске, неловко изогнувшись и уронив голову на пулемет.

– Эти готовы!

И только оторвал взгляд от мотоцикла и взглянул перед собой, как увидел приближающуюся легковую машину, ярко постреливающую под лучами солнца серебристыми бликами. Водитель перед поворотом притормозил и уронил голову на руль, сраженный очередью Радченко. неуправляемая машина врезалась в угол Оксаниной хаты и заглохла. Из машины с заднего сиденья выскочили два офицера в кожаных пальто с меховыми воротниками и ища спасения, кинулись в сторону леса, стреляя во двор Оксаны. Радченко в упор расстрелял их. На дороге, показался еще мотоциклист, но увидев, что происходит у крайней хаты, круто развернулся и скрылся в облаках пыли.

– Уф! Все! Ушел, гад. Ребята! А ну быстро работать! Обларить всех! Обыскать машину и коляску, забрать у всех оружие и документы! Живо!

Выбекала бледная перепуганная Оксана. Закричала срывающимся на вой голосом.

– Ой, лышенько! Ой, матенька моя ридна! Що тут робыться!

– Оксана! Быстро собирайся, пойдешь с нами в отряд. Оставаться в селе тебе нельзя. один мотоциклист удрал. Вот-вот нагрянут немцы из Мошены и тебя первую расстреляют.

– Та як же це так? Покинуты хату, курочок?

– Глупая, какие тут еще курочки? Какая хата? Хату спалят и тебя убьют. А она чудная о курочках. Быстро! Быстро!

– О, матенька моя ридна…

В мотоцикле обнаружили десять ручных гранат, две оцинкованных коробки с патронами для пулемета, брезентовую сумку с рожками для автоматов. У убитых забрали два автомата, по два запасных рожка, отстегнули с поясов два парабеллума. В машине ничего не было кроме парабеллума у водителя. Радченко сорвал с убитых офицеров по погону, чтобы показать Палехе, каких важных гусей он отправил в мир иной. Подумал и сорвал железные кресты, подобрал два вальтера, общарил все карманы и забрал пухлые бумажники с документами и деньгами.

Ребята, обвесив себя автоматами и взяв в руки коробки со патронами для пулемета, посмотрели вопросительно на Радченко.

– Уходим, товарищ лейтенант?

– Уходим. Сейчас Оксана выйдет.

– Фляжки бы отстегнуть с поясов, водка должно быть? Грабить так грабить.

– Конечно. Не повредит нам и немецкий шнапс.

И положив на плечо тяжелый станковый пулемет, завидев бежавшую к ним с узелком в руке Оксану, Радченко шагнул в лес. На Днепре гулко ухнуло, словно гаубица выстрелила.

– Чуете? – сказала Оксана, – Днипро тронулся.

Она остановилась, оглянулась на реку, на село, на хату и заплакала.

– Это ты, небоже, все наробил?

– Я, Ксаночка, я.

– И не жалко?

– Кого? Фашистов? – захохотал Радченко.

– Людей, а не фашистов. Стариков, старух, баб, ребятишек. Наедут сейчас каратели, постреляют всех, село спалят. Не жалко?

– В войну, Ксаночка, воюют, а не распускают нюни.

– Герой. Воюй у лиси, а не у мене пид хатой. Отошли бы верст пятьдесять вид села, да там бы и воювалы, там бы спрашивать было не с кого, партизаны побили.

– Позиция около твоей хаты была очень удобная, поворот дороги, большое обозрение.

– Позиция, позиция. Ось побачишь, яка це будет позиция. Так-то биля хутира Червона Рута, балакают, знайшлы вбитого мотоциклиста, то усих хуторян постриляли, а хутир спалили дотла, по витру розвиялы…

И больше до самого отряда Оксана не сказала ни слова, только всхлипывала и икала.

– Калюжный, поднеси немного эту железяку, тяжелая зараза, – попросил Радченко Миколу, передал ему пулемет, взяв у него автоматы и коробку с патронами, по-командирски приказав:

– Шире шаг!

И пошел в хвосте, замыкая цепочку.

"А ведь я сегодня убил пять человек, – думал он, обходя стороной ручьи и лужи, – и рука не дрогнула. Враги? Но ведь тоже были живые люди, и у них есть матери, жены, невесты. значит у меня жестокое сердце. Значит я могу не раздумывая и не сожалея убить любого. Значит Марина поступила правильно, что предпочла его, а не меня, у него, наверное, доброе нежное сердце. Конечно доброе, иначе зачем бы он спасал меня из когтей смерти, вырывал из лагеря, если бы он был злой, то на какого хрена я бы ему сдался. Значит он милосердный, сострадательный. А я не моргув глазом отправил на тот свет за каких-то пять минут пять человек. К черту! Лучше не думать об этом. Убил и убил. и Оксана, добрая, такая ласковая Оксана возненавидела меня. Сколько злости и ненависти было в ее глазах. Нет, потерял я и Оксану, теперь к ней не подступиться. Один Палеха, наверное, только и похвалит. Еще бы, несем станковый пулемет, три автомата, пять пистолетов, кучу патронов. А в машине-то были, похоже по всему, знатные гуси, один-то, что старше, может быть и генерал, кожаное на меху пальто, пистолет генеральский – вальтер. А каратели? Каратели и вправду могут сгоряча и село спалить и людей пострелять, это у них запросто, на то они и каратели…"

Скверно было на душе у Николая Радченко, и тошнота подступала к горлу. И победа, его маленькая первая победа не радовала. Не восхищение, не удовлетворение только что совершенным испытывал он, a чувствовал, как зудящая ноющая пустота заполняла его.

"А как большие прямоугольные очки брызнули стеклами или целлулоидом у мотоциклиста, словно бенгальские огни запипели огненными стрелами ведь я дал очередь прямо по очкам, – опять подумал он, а здоровяк какой и молодой совсем, наверное, мой ровесник. Лежит сейчас, подперев головой плетень у Оксаниного огорода. А водителя машины даже и не запомнил, каков он, некогда было рассматривать, по генералу стрелять надо было. Чудаки, кинулись в лес искать спасение, да разве в лесу может быть спасение, в русском лесу только смерть ждет…"

И вдруг он с пронзительной ясностью понял, что сегодня в нем какая-то пружинка лопнула, сломалась, что он никогда уже больше не будет прежним Николаем Радченко, каким был год, полгода назад, что никогда уже не будет лада в его душе и глаза его уже не смогут смотреть на окружающий его мир ни с восхищением и тихой радостью, ни с восторгом и детским удивлением. Этот первый, убитый им длинноногий парень в защитных очках и те остальные четверо убили что-то в нем самом.

С этими мрачными мыслями он и подошел к штабной хате. Все выложили на стол добытые трофеи. И он доложил изумленно хлопающему глазами Палехе как положено.

– Товарищ командир отряда, диверсионная группа в составе четырех человек задание выполнила. Уничтожена одна легковая машина и один мотоцикл с коляской, убито два фашистских офицера и три нижних чина. Взяты трофеи: один станковый пулемет с боеприпасами, три автомата, десять гранат, три парабеллума и два вальтера и десятка четыре рожков к автоматам. Сколько точно не знаю, не считали. взяты документы убитых, деньги и вот – с офицеров сорвал по погону, я в их званиях еще не рабираюсь. Сарший группы младший лейтенант Радченко.

И отдал честь, приложив черную от грязи руку к облезлой шапке.

– Так, так, так, молодец, Радченко, я никогда в людях не ошибался, – рассатривая погоны, весело сказал Палеха, – а погон-то генерал-лейтенанта, а второй – гауптмана, капитана по-нашему, по-видимому его адъютанта. Такие крупные сомы в наши сети еще не попадали. Кто же генерала ухлопал?

– Я, товарищ командир.

– А адъютанта?

– Я, товарищ командир.

– А водителя машины?

– Я.

– А мотоциклистов?

– Я, товарищ командир.

– Да ты, Радченко, герой. Скоро придут наши – представлю к высокой награде. Заслужил. А чем хлопцы занимались?

– Были в засаде, товарищ командир.

– Наблюдали?

– Нет. Выполняли мой приказ.

– Молодец. Что еще нового в селе?

– Ледоход на Днепре начался.

– И только?

– Пока только.

– Рановато лед тронулся. Обычно ледоход бывает в первой декаде марта. Война. Жизнь ускорилась, и природа не отстает. Ну, идите отдыхайте.

И увидел Оксану, все еще икающую.

Оксана пришла? Это правильно сделали. Хлебопекарню мы организуем на месте. Идите, хлопцы. А ты, Радченко, останься. Расскажешь об операции детально.

И когда все вышли Палеха достал сулею с самогоном.

– Выпьешь?

– Вообще-то я не пью, но налейте, выпью. Мутит меня что-то.

– В первый раз убил живого человека?

– В первый.

– Да, в первый раз убивать трудновато. Особенно сразу пятерых. По себе знаю. Пей. Легче будет. Душа человеческая противится истреблению себе подобных. Я раньше курице голову не мог отрубить.

И Радченко залпом выпил полный стакан крепкого как спирт самогону.

– Вот закуси тушонкой и рассказывай…

И Радченко заплетающимся языком стал рассказывать все, с первой минуты до последней. И когда рассказал обо всем, добавил.

– А на Днепре ледоход. Грохот стоит.

Но в Будище новостью было не только то, что начался ледоход на Днепре. Весть о том, что при въезде в село около хаты Оксаны Барабаш лежат около перевернувшегося мотоцикла и разбитой легковой машины убитые немецкие офицеры и солдаты с быстротой молнии облетела все село. Сначала оно съежилось, притихло, опепенело. Но заслышав натужный рев моторов и увидев на мошенском большаке колонну машин, по селу из конпа в конец пронесся пронзительный вопль.

– Немцы!

– Каратели!

– Тикаймо!

По всем кривым улочкам, в каждой хате поднялся сплошной женский вой и стон, заглушивший грохот и треск лопавшихся льдов. Большая толпа женщин с ребятишками кинулась по черкасской дороге в сторону смолокурки искать укрытия и спасения от расправы карателей, другая толпа устремилась в лес.

На прибранных к пришедшему теплу и весне веселых двориках, возле свежепомазанных нарядных хат метались люди, не зная, что делать, куда бежать.

Молодая кареглазая девушка с косой до пояса, в отчаянии ломая белые руки, молила:

– Матусенько моя ридненька, таточко мий любый, тикаймо швыдче, бо нимци идуть, усих порешат.

– Никуды мы з ридной хаты нэ пидэмо.

– Так побьют вас нимци.

– И хай бьют.

– И хату спалят.

– И хай палят. А мы з хаты никуды нэ пидэмо.

– О, Боже ж мий, Боже! И що мени робыты?..

В село ворвались, поднимая тучи пыли, пять больших тупорылых машин с высокими брезентовыми кузовами, из машин как горох из рваного мешка высыпались немцы, быстро развернулись в густые цепи, и обтекая село с трех сторон и отрезав его от леса, открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов и автоматов. Не успевшие убежать селяне кинулись к бурлящей реке, прыгали на льдины. Льдины с хрустом и треском ломались, растекались, люди перепрыгивали на другие, падали, барахтались в воде и скрывались в кипящем водовороте. Многим удалось удалиться от берега и уже настигающих пуль, и поплыли они, куда бог вынесет. Старики и старухи, не захотевшие покидать родные хаты, одевали торопливо чистые сорочки и спидницы, падали перед образами на колени, молились Божьей Матери и Спасителю, отвешивая земные поклоны.

– Прости нам, Господи, вси наши прегрешения вильные и невильные и помилуй нас грешных.

А помолившись выходили на двор, садились на чистенькие побеленные завалинки, любовались, щурясь от яркого солнца первыми проросшими из земли на грядках и под окнами зелеными росточками любистков.

– Хай палють, хай убивают, видит Бог, що не винни мы…

За цепями шли факельщики, поднося пылающие факелы к стрехам хат, клуней и сараев. Хаты вспыхивали одна за другой. Огонь прыгал саженными прыжками по сухому хворосту тынов и плетней, жадно лизал багрово-желтыми длиными языками узорчатые ставни и наличники, крылечки и веранды, от хат и клунь перепрыгивал в садочки, мгновенно обугливал разлапистые яблони и абрикосы, испепелял ажурные кружева тесно столпившихся вишневых деревцев.

И когда факельщики оббежали по кривым заулкам село превратилось в огромный чедящий и пышущий жаром костер, взметая клубами в небо тучи черного дыма, пепла и сажи, сглотнувшие веселое весеннее солнце, наполняя ядреный пресно-пряный, настоянный на ароматах прогревшейся земли и прели воздух удушливым чадом и гарью.

А когда на закате солнца уходили машины, забрав тела пяти убитых, на месте веселого села Будище курилось большое страшное пепелище и как кресты на погосте торчали на месте белых хаток черные прокопченные дымари. И угоревший от чада ветер, коснувшись шаявшей золы, улетал прочь, И не кружились в воздухе как прежде с веселым криком чайки и галки, и лесной зверь, обнюхав пропахший гарью воздух, обходил стороной гиблое место.

Но неистребима какда жизни, неистребима жизнь на земле и неистребим живущий на ней человек. Пролетит над Мошногорьем быстротечно какое-то малое время и воскреснет Будище из золы и пепла и станет еще краше прежнего, вновь забелеют на фоне голубого Днепра и алой утренней зари нарядные хатки, и вновь зацветут по весне сады и зазеленеют любистки под раскрашенными ставеньками небольших словно нарисованных окон. Не стало Будища. Но уцелел на пагорбе древний будищанский погост; где покоится прах предков. Остались корни. А там, где целы корни будут и молодые побеги. На том извечно стоит и держится русская земля.

Поэты напишут о Будице стихотворения и поэмы, народ сложит песни и думы. И будут их напевать элегически величаво белобородые бандуристы кобзари на праздничных майданах, на папертях божьих храмов и у врат вечного покоя. И станет Будище легендой в веках.

И мраком вечного забвения и вечного проклятья покроются имена всех, кто пытался убить душу народа и отнять у него право на бессмертие.

– Милая моя Марина, говорил ей Вилли, некно гладя ее как ребенка по голове, не надо плакать, слезами дела не поправишь, не огорчай ни себя. ни меня перед разлукой, может быть вечной.

– Вечной? Что ты сказал? Вечной? И как ты смог выговорить это слово?

– Дорогая моя, не будем наивными детьми, надо набраться мужества и посмотреть правде в глаза. Меня ведь не переводят на другое место службы в администрацию тыла, завтра я еду на фронт, воевать с русскими, а я не умею воевать, меня не учили этому мерзкому ремеслу. И я не смогу убить человека. Не смогу. Значит убьют меня. Сегодня мы получила известие о полном разгроме в районе Сталинграда нашей шестой армии и четвертой танковой армии. Двадцать две наших дивизии, триста тридцать тысяч человек, окруженные еще в конце ноября прошлого года, вчера, второго января полностью разгромлены, а остатки во главе с фельдмаршалом Паулюсом и всем его штабом сдались в плен. Девяносто одна тысяча человек. И то, что случилось вчера в Сталинграде – это только начало. Но начало конца. Русские начали воевать серьезно. И наш полный разгром неизбежен. Это даже и слепому видно. Перелом в войне свершился и начинается ее новый этап – полный разгром гитлеровской армии и изгнание ее с русской земли. Скоро погонят доблестных воинов фюрера, только успевай смазывать салом пятки. И мы с Отто не спасем положения. Погубили Германию.

– Он тоже на фронт?

– Все на фронт. И успокойся, моя единственная, моя любимая, и будь мужественной. Если мне будет суждено погибнуть – значит так предопределено Всевышним и не надо гневить его.

– Погибнуть? Зачем ты это говоришь, мой милый?

– Я чувствую, что это случится, и я не умею лгать.

– А я? А Кастусик?

– Любыми путями сбереги Кастусика, в нем будет мое продолжение и продолжение моей мечты.

– Тебя, милый мой, спасет в этом обезумевшем мире моя любовь.

– Любовь всесильна. Она может спасти от гибели мир, человечество. Но меня в этой войне вряд ли спасет. У меня такое предчувствие, что смотрим мы друг на друга последние часы и минуты. И не надо гневить Бога. Разве не сказано у Сираха: "Все, что приключается тебе принимай охотно". Слишком большое счастье всегда кратковременно, слишком глубокая, всепоглощающая любовь всегда несчастна. "Любовь имеет жертвенный оттенок, через него просвечивает крест" сказал один русский поэт. И это правда. Разве мы не были с тобой счастливы минувший год? Разве мы не познали, не разделили с тобой наивысшее земное блаженство – обоюдную любовь? О, это дается далеко не всем, а очень немногим. Если бы меня спросили, что ты выберешь из предложенного: жить тихой, спокойной жизнью семьдесят лет, но без Марины, не зная Марины, не испытав рая и ада любви, или несколько мгновений, год с Мариной, я без колебаний бы ответил: мгновения, но с Мариной, любимый и любя. Ведь много не тот живет, кто долго живет…

В этот вечер третьего февраля сорок третьего года они собирались устроить небольшую вечеринку в честь годовщины свадьбы, но Вилли пришел из орсткомендатуры раньше обычного, расстроенный и мрачный. Предстояла разлука. И это был их последний разговор. Подошла машина. Из включенного транзистора раздавались траурные мелодии. Был объявлен недельный траур по убиенным на Волге. Машина часто засигналила. Марина схватила на руки Кастусика, припала к груди любимого, целуя его голову, лицо, руки, одежду и оторвавшись, застыла в дверях с овно распятая на кресте. Мела февральская метелица. Вилли взмахнул рукой и захлопнул дверцу, машина рванула и скрылась в снежной замяти. И остались Марине одни воспоминания. Счастливый сорок второй год пролетел как одно мгновение.

Счастье и здоровье, когда они есть люди не замечают. Лето, в меру жаркое, безгрозое, с тихими вишневыми утренними зорями и огненно-полыхающими в полнеба вечерними пролетело незаметно. И подкралась осень. В начале октября Марина родила сына. Мальчик родился крупный, крепко сбитый и в хате воцарилась та особенная, трудно выразимая словами всепоглопающая радость, какая бывает в счастливых, осененных крепкой любовью семьях, когда рождается первенец. Сына назвали в память о свем казненном предке, руководителе крестьянского восстания в Белоруссии в 1863- 1864 годах Кастусем.

Сидит Марина над колыбелью Кастуся в полутемной хате, слушает жалобный плач метели и проплывают, проплывают перед се взором картины совсем недавнего прошлого, слезы слипают ее длинные ресницы и капают, капают одна за другой в детскую коляску, купленную Вилли в Полтаве.

Мягок и лиричен октябрь на Полтавщине. Летний зной схлынул. В неподвижном воздухе разлилась прозрачность и хрустальная звонкость. Дали подернулись сиреневой дымкой. Четче и ярче виделось глазу все окружающее, словно каждая мельчайшая деталь пейзажа была тщательно отретуширована рукой искусного ретушера, листья на яворах, осокорях и кленах окрасились в ярко-оранжевый и золотистый цвета. И только величавый дуб стоял по-прежнему в летнем убранстве, подставлля косым лучам ярко-зеленые словно отполированные резные листья. И тишина стоит такая, что слышно, как облегченно вздыхает земля, отдав людям все свои сокровища.

В один из таких дней Марина, Вилли и Отто ездили в Богодуховку крестить сына, печальные картины открывались по пути перед взором Марины. Слева и справа стелились до самого горизонта одичавшие, выросшие бурьяном поля, не дождавшиеся своего пахаря и сеятеля. Неубранная с прошлой осени кукуруза, которую они ломали и стелили под буксующие колеса, когда ездили венчаться, пожухлая, с почерневшими и скрученными листьями заросла за лето лопухами, татарником, густыми зарослями нивесть откуда взявшейся конопли и чертополоха. И только кое-где под хуторами щетинились рыжей щетиной небольшие лоскутки стерни, кто-то вырастил и убрал жито и просо, чтобы не умереть во вторую военную зиму с голоду. Не прокатилась в сорок первом по этой земле война, обошла стороной, но следы оставила и здесь: дичает, умирает земля, не возделанная руками хлебороба и не орошенная его горячим потом, а хлеборобы были все на войне. Вымершими показались Марине и хутора, через которые они проезжали. На поросших спорышем улицах не было ни живой души, ни зарывшейся в пыль курицы, только тощая шавка выскочит со двора, пробежит за машиной с хриплым лаем и отстанет, поплетется виновато во двор, где мелькнет в низком оконце хаты миловидное чернобровое лицо молодицы, сверкнут карие очи и завидев в машине высокие тульи фуражек немецких офицеров, исчезнет, словно слиняет на глазах. Такими мертвыми, обезлюдевшими были эти хутора и села, Марина это до смерти не забудет, в тридцать третьем году, когда страшный голод косил людей, как косит умелый косарь зеленую леваду. Села и хутора вымирали тогда поголовно, до единой души. Хоронить было некому и трупы разлагались на улице, во дворах, на огородах, в хатах на печи и превращались в скелеты. И война не успела загубить столько людей, сколько загубил тот страшный голод, не один миллион и не один десяток миллионов. Как тогда выжили, не околели она до сих пор дивуется. Коза спасла. Если бы не коза Зойка…

Тревожит свою память Марина, ворошит свои воспоминания и словно вдругорядь живет. Так ясно и четко все видится и слышится, будто все наяву происходит, а не в спомине.

Отец Василий и матушка Глафира руками всплеснули, завидев гостей и столько искренней радости было написано на их сияющих лицах. "Отец Василий, погляди, каких дорогих гостеньков послал нам Господь, – целуя в обе щеки Марину, пропела канарейкой попадья, – никак крестить?" "Крестить, – ответила Марина, – Бог послал сыночка". "А крестной матери не вижу. Я, я буду крестной матерью…" "Не возбранено, – прогудел отец Василий, – проходите, гости дорогие. Я облачусь в новую рясу и мы, благословясь, совершим таинство крещения. А младенец-то весь в отца, богат и знатен будет…"

– Доченька, деточка моя, не убивайся так, прилягь, отдохни пока Кастусик спит. Что же ты сидишь словно окаменелая? Разве можно так? Так-то и ума недолго лишиться. Что ж теперь, от дождя не в воду..

Голос матери вывел Марину из оцепенения и вернул в полутемную хату, к колыбели спящего сына, и не радостный щебет попадьи и густой бас отца Василия услышала она, а жалобный плач метели за окном и стреканье колючего снега в оконные стекла.

– Ах, мамочка малая, до сна ли мне? По ком это так плачет, убивается метелица словно кого-то хоронят? По мне, мамочка, плачет метелица. Меня хоронит. Кончилась моя жизнь.

– Полно, полно, ясочка моя, ну уехал, ну на фронт, так живой же еще, так не умирать же тебе теперь. Тяжело, верно, но крепись. Разве я не люблю отца твоего? Сколько времени уже в разлуке, жив иль нет – не знаю, а живу. Ведь и я не старуха еще, и мне тоже иной раз ласки мужской хочется, а куда денешься, терплю. Доля наша женская такая. Знать нам с тобой так на роду написано.

– Знаешь, что он сказал перед самым уходом: "У меня такое предчувствие, что видимся мы с тобой последние минуты. Погибну я. Мне не убить человека, значит убьют меня." Просил только любой ценой уберечь Кастусика. Ох, мамочка, не переживу я этого.

– Годи, годи. Время все излечит, не ты первая, не ты последняя. Сколько теперь на земле вдов несчастных, а живут. Ни одна не умирает.

Проснулся Кастусик. Марина встрепенулась, взяла сына на руки, достала из кофточки наливную пшеничную грудь, сунула в жадно раскрытый ротик. На лице ребенка появилась уже вполне осмысленная счастливая улыбка, ведь Кастусю шел уже пятый месяц. Ребенок сосал, суча от удовольствия полными розовыми ножками, а из глаз Марины капали и капали на грудь крупные слезы.

"Несчастный ты мой, пока ты сирота еще наполовину, – думала она, – a скоро станешь круглым сиротой. И какая кцет тебя доля в этом злом и несправедливом, обезумевшем мире? Кто тебя приласкает и пригреет, когда меня не станет? Кто поцелует твои ранние синячки и погладит твои шишки на голове? Несчастный ты мой, несчастный…"

Ввечеру к Калиновским забежала соседка Ганна, осунувшаяся, почерневшая как головешка, на которую плеснули ведро воды. Покосила злым взглядом на божницу, где перед образом Спасителя еле-еле теплилась лампадка, но не перекрестилась, а не скрывая злорадства, прошипела по-змейному.

– Добрый вечер, соседушки. Мабуть съехал ваш хвашист? Щось у вас сумрачно стало.

– Уехал, – сухо сказала Марина, покачивая коляску, – только он не фашист, а мобилизованный на войну немец, ученый человек, благородный и интеллигентный. Как вы, тетка Ганна, быстро добро забываете, он же вашего сына от смерти спас.

– А где он, мой сын? Где?

– Вам лучше знать, где он.

– Не знаю, ей же боже не знаю, словно сквозь землю провалился. Ох, и ниченьки не сплю и белого свиту не бачу, извелась вся. Ума не приложу, куды он зник. Ходила я на тому тыкдни до ворожейки, сербиянки. Кинула вона на карты и говорить: "Жив ваш сын, дорога ему пока преграждена, но вскорости и домой объявится". Да щось не вирится. Два роки все ни слуху, ни духу. А байстрюк пидростае? Здоровенький?

Марина вспыхнула.

– Какой же он байстрюк? Он законнорожденный, у него отец есть.

– Иде ж вин, його батько?

– На войне. Сейчас все на войне.

– Так, так, воюе з нашими?

Марина схватила ребенка и убежала в свою светлицу.

– Если вы, Ганна, пришли свое зло на нас вымещать, то вот Бог, а вот- порог, – сказала Екатерина Павловна, – а ссориться нам с вами не за что и незачем. У вас своя жизнь, у нас своя.

– Та ни, я не сварюсь, так, к слову прийшлось…

– Недобрые у вас слова к слову-то приходятся, ядовитые, жалят хуже гадюки.

– Тю, тю, вже и сказать ничого не можно…

Марину слова соседки ранили в самое сердце.

"Сейчас каждый, кому не лень может зло обидеть тебя, бросить в тебя камень, – думала она, рыдая, – все святые, ты одна грешница, и некому уже защитить тебя…"

И не могла остановить горьких рыданий. И всю ночь не сомкнула глаз, и всю ночь возвращалась памятью в недавнее прошлое. С этой вьюжной бессонной ночи жизнь как бы обходила стороной хату Калиновских. Марина погрузилась в себя, никуда не выходила, никому не показывалась, прислушиваясь к тому, что происходит в мире больше сердцем, чем слухом. А вокруг полыхала и гремела война. Советская армия громила врага, освобождая территорию за территорией, город за городом. И вспомнила Марина свой разговор с Вилли, когда они в средине июня прошлого года ездили с ним в Полтаву. В машине было душно. За окнами мелькал живописный летний пейзаж этой благодатной земли. Часто прямо у дороги встречались согнувшиеся в дугу тела женщин и девушек, окучивающих картофель. Завидев машину, каждая распрямлялась, поправляла рукой сбившуюся на голове хустку, провожала машину печальным взглядом, худая, измученная, с дочерна загоревшим лицом, запавшими глазами, с плоской как доска грудью. Марина провожала их тяжелым вздохом и подступающими к горлу слезами, глядела на мужа, спрашивала его: "Тебе, милый, жалко их, всех этих несчастных людей? Мне рыдать хочется". " Жалко, милая моя, жалко всех обездоленных, раздавленных тяжелой жизнью людей. Пригрел бы и обласкал всех. Кто милосерд к бедным – тот блажен". "Знаю. Это евангельское изречение. На пряжках поясных ремней наших солдат написано: Гот мит унз – с нами Бог. Почему же ваши солдаты и офицеры так жестоки и людям? Столько повешенных и расстрелянных, Разве Бог учил людей быть бессердечными и жестокими, ужасно жестокими?" "Я не оправдываю ничем эту жестокость. Я всегда против жестокости. Ничем не могут быть оправданы несправедливый гнев и жестокость". "Прошел слух, – продолжала ранить сердце мужа Марина, – что на той стороне Днепра сожжено дотла большое приднепровское село Будище и все его жители расстреляны. Все, старики, старухи, женщины, малые дети. Разве это по-божески? Разве это по-человечески? Это варварство". "Да, это варварство, – согласился Вилли, – вот Бог и отвернулся от нас и наступало грозное возмездие, ниспровергает Господь во гневе своем и ярости своей наду неочнотную родину, гибнет армия, мечтавшая о молниеносной войне и скорой победе, гибнет весь цвет нации. Страшной будет расплата за все соверленные против человека преступления на вашей мирной, Богом любимой земле. Все праздники наши обратятся в скорбь, как сказал Амос и все увеселения наши в плач…"

Вспомнив этот запавший в душу разговор с Вилли, Марина подумала:

"Где-то он теперь, что-то он поделывает, ее Вилли, сказавший, что он не сможет убить человека, как же он воюет?"

И покатались о той ночи дни как колесо с крутой горки, с каждым метром все набирая и набирая беленую скорость и готовое вот-вот упасть. И пришла весна, прошла весна. Осыпала свои белоснежные лепестки девичья красота под окнами се светлицы, отцвели сирень и акапия и наступило жаркое огнедышащее лето. А Марина жила в каком-то тумане, не замечая времени. Один день оменялся совершенно незаметно другим как утренняя заря сменяется вечерней и день ночью. Сна и не подозревала даже, что в жизни человека может быть такая убийственная тоска-кручина, когда глохнут все звуки, меркнут все краски мира, когда голос кукушки, вызывавший раньше беспричинную сладкую грусть теперь вызывает только смертельную тоску.

А мир вокруг полнился слухами и отголоски великого сражения на Орловско-Курской дуге долетали до тихого словно дремлющего Хорола. Мать, возвращаясь с рынка, приносила все новые и новые вести. Пятого августа были освобождены Орел и Белгород, двадцать третьего августа освобожден Харьков, восьмого сентября освобождена столица Донбасса город Сталино, а к четырнадцатому сентября освобожден весь Донбасс.

"Скоро, скоро наши будут здесь, – думала Марина, радуясь освобождению родной земли тихой печальной радостью, – вся Полтавщина, вся Украина будут петь и плясать от великой радости освобождения и возрождения, а твоя жизнь, Марина, кончилась. Что значит одно твое несчастье по сравнению со счастьем всего народа?"

И улыбалась печальными глазами.

И действительно, к 21-21 сентября на семисоткилометровом фронте от Лоева до Запорожья войска Центрального. Воронежского, Степного и Юго- Западного ронтов вышли к Днепру и полностью освободили Харьковскую, Сумскую, Черниговскую и Полтавскую области, всю левобережную Украину.

И вот тихим сентябрьским вечером, когда за далекими курганами медленно угасал на полнеба пылающий оранжевый закат и на землю тихо опускались фиолетовые сумерки черная тарелка репродуктора в простенке, накрытая расшитым узорами рушником, молчавшая два с лишним года защипела, захрюкала поросенком и полузабытый голос Левитана прохрипел: после непродолжительных упорных боев войска Степного фронта двадцать восьмого сентября освободили твердынь русской воинской славы – город Полтаву.

– Ну вот и все, – тихо сказала себе Марина.

Перечитала три пришедших еще весной письма от Вилли и бросила в пылающий камин. Письма вспыхнули голубым огоньком и превратившись в пепел, исчезли.

– Все, Марина Николаевна!

И стала ждать ареста.

К концу 1943 года в ходе величайших сражений на Волге в районе Сталинграда и Курско-Орловской битвы советская армия полностью уничтожила пятьдесят шесть дивизий гитлеровской армии и нанесла тяжелейшие поражения сто шестьдесят двум дивизиям. Было освобождено более половины, захваченных врагом в ходе наступательных операций 1941-1942 годов территории. Гитлеровская военная машина была уже не способна более проводить наступательные операции и перешла к обороне.

К двадцать первому сентября войска Центрального фронта начали битву за Днепр севернее Киева, на Черниговском и Нежинском направлениях, войска Воронежского и Юго-Западного фронтов начали наступление на Клев и Черкассы, Степного фронта на Полтаву и Кременчуг. К концу сентября было захвачено двадцать три плацдарма на правом берегу Днепра. С четырнадцатого ноября по двадцатое декабря войска Второго Украинского фронта на правобережье Днепра создали крупный плацдарм огромного стратегического значения. Началось освобождение Правобережной Украины.

Четырнадцатого декабря в холодный дождливый день, когда проливной мутний дождь лил почти не переставая 52 армия генерала К.А. Коротеева, форсировав Днепр заняла древний украинский город Черкассы, помнивший нашествие и татар, и турок, и страшные зверства ляхов. Расположенный на трех холмах, он и возник как неприступная крепость и много видел на своем веку штурмов и осад.

Накануне взятия Черкасс командир партизанского отряда в Мошногорье Палеха, интуитивно чувствуя, что пора выступать, послал в разведку Оксану Барабаш.

– Разгляди и запомни, всю линию обороны фашистов на берегу Днепра до самых Черкасс, расположение окопов и траншей, огневые точки, дзоты, подступы к ним, – напутствовал он Оксану, – и не позднее завтрашено вечера будь в отряде. Все ясно?

– Це мени як паляницу испекти, хиба я неписьменная, я симь классив прошла и восьмой коридор.

– Оружия никакого я тебе не даю, не нужно оно тебе, только погубить может.

– И не треба. Навищо мени оружие? Мое оружие – очи.

– Ну, ступай. И будь осторожна.

Насунув на черные соболиные брови старый, весь в дырах платок, в поношенной куцей фуфайке, прожженной в нескольких местах, в старых прошитых белыми суровыми нитками суконных чунях, втиснутых в калоши, склеенные из немецкой автошины, с торбочкой в руке, похожая на убогую, нищенку. Оксана отправилась в путь. Проезжающие мимо одиноко бредущей кромкой дороги, раскисшей от дождей, мотоциклисты и машины с солдатами не обращали на нее никакого внимания. Оксана прошла до села Василицы, раскиданного по берегу Днепра, под кручей и цепко карабкающегося в гору, поросшую столетними соснами и дубами под самыми Черкассами, зашла на подворье к тетке. Во дворе огляделась. Хата Параски. Нагнибеды стояла посредине горы на небольшой террасе, а огород и сад тянулись полого в гору. Из двора Параски было видно все как на ладони. Направо вплоть до самого моста через Днепр виднелись изрытые немецкими траншеями крутолобые холмы, налево были хорошо видны окопы, ходы сообщения, траншеи, блиндажи по всей горе. Давным-давно когда-то под горами было по-видимому главное русло Днепра, потом своенравная и порожистая река почему-то отклонила свое бурное течение влево, по низинному степному левобережью, а освободившиеся богатые земли тесно как курицы на насесте облепили над самой рекой села Василица, Дахновка, Свидивок, Лозивок и так почти до самого Канева, где низменный берег опять начал сугорбиться всхол-млениями, переходящими в горы.

Параска встретила Оксану радостно.

– Ксаночко! Звидкиля тебя Бог принес? – всплеснула руками Параска, завидев гостью.

– В Черкассы ходила, думала базар е. Нэма. Один витер гуляе по базарной площи, лужи гоняе. Дай, думаю, загляну к титке Параске, як вона поживае.

– Який зараз базар? Який, Кеаночко, рынок? Ранком, коли ще и зирка не думае займатыся, як над головой у-у-у-у-у, у-у-у-у-ух, а на пагорбах – трах, трах, трах, усэ гуркоче, грохоче, усэ горить. Хай Бог милуе, таке страховище, шибки у виконницах дзвенять, земля пид хатой як той студень колыхаеться. А учора о пивдни подкатил на мотоцикли охфицер ихний, молоденький, вродливенький, як та панночка и каже мени: "Колы дюже сильный бой почнется, то вы, титко, не сидити у хати, а ховайтесь у погриби, чи у ями, а ни – то у лис тикайте." По-руському балакает як той лектор з райкому партии. Нимець, нимець, а так понятие и жалость мае, ховайтесь, балакае, у лиси. Тэж людына, мае соображение. А я з хаты никуды нэ пиду, помирать так у ридний хати. От що я тоби кажу. То как вы там, у Мошнах? Ридну хату попалили?

– Спалили. Усэ сило погорило. Жоднои хаты не уцелило. И усих, хто не убег постриляли.

– Бачила я, як бигли з Будища у мисто, а хто у нас у сели зостался, у кого родичи е. Боже мий! Боже мий! Що робиться на билому свити. И що воно будэ, що будэ? Мабуть и нас попалять. Нимци уси в землю зарылись. Бачишь, скильки нор у гори понарыто. А мы – як на долони, хиба у ями сховаюсь…

Но Оксана уже плохо слушала любившую поговорить тетку, она уже порывалась скорее вернуться в отряд и рассказать Палехе обо всем увиденном. Она хотела было попросить у тетки какой-нибудь клочок бумаги и срисовать всю линию немецкой обороны, но вовремя одумалась: этого делать нельзя, у тетки может возникнуть подозрение. язык у нее, без костей, враз разнесет по всей Василице. Надо все запомнить: верхняя линия траншеи начинается у трехсотлетнего дуба, стоящего на отшибе у тропинка спуска в село. Палеха этот спуск знает, вторая линия посредине горы, третья у самой подошвы. Толково расскажу, то он все поймет.

– Ну, я, мабуть, и пиду, титочко.

– Да ты що? И не заночуешь? Злякалась, мабуть? До смертиньки злякалась? А? Не лякайся. Усэ у руци божией, вид своей судьбы никуды не сховаешься.

– Та ни, не злякалась я, а поспишаю до дому. Я и на одну хвылыночку забигла, бо по дорози, грих пройти мимо.

– Звиняй, Ксаночко, погодуваты нима чем, бо ще и грубу не топила. Змокнешь уся, дощь-то, дощь-то ни на хвылынку нэ зупиниться, лье и лье. А Днипро, глянь який похмурни, та сердитый, як у тому "Кобзари": "Реве та стогне Днипр широкий, сердитый витер завыва". Чуешь, як вин стогне?

– Чую, титко Параска, чую. То до побачення.

– До побачення, Ксаночко. Забигай колы.

– Добре… Вид Петра ничого немае?

– Нэма, голубонько, нема…

И съежившись, нырнула из теплой хаты под холодный декабрьский дождь, который сеялся и сеялся из низкого мутного неба. Черно-лиловые тучи неслись, казалось, прямо над головой, наползая одна на другую и рядом, праворуч ревел и стонал темный нахмуренный Днепр.

На закате солнца, промокшая до нитки, продрогшая до костей Оксана сидела в жарко натопленной штабной хате и рассказывала Палехе обо всем, что видела и слышала. Внимательно выслушав ее, Палеха похлопал ее по плечу.

– Молодец, Оксана, большое дело сделала. Теперь или отдыхай, продрогла вся. Вот что, выпей-ка горилки, сразу согреешься, от простуды горилка лучшее лекарство. А?

– В рот я ее не бозла отродясь, от одного запаха воротит.

– Выпей, а то можешь заболеть. Простудилась.

– А ну, лейте. Была не была.

4 выпив полстакана крепкой горилки сразу вся раскраснелась, повеселела, побежала пританцовывая в свою землянку и через десять минут уже спала как убитая.

Малочисленный и плохо вооруженный отряд Палехи выступил в глухую полночь. Впереди на Кауром ехал Палеха, посасывая трубку. За ним в кромешной тьме, хлюпая по сплошным лужам и нащупывая ногами место потверже и посуше, вразброд молча шли полторы сотни его хлопцев. Время от времени в разрывах между тучами мелькал и сразу исчезал тонкий серпик ущербного месяца. В эти мгновения Николай Радченко, шедший кряхтя от тяжести пулемета на плече вслед за Палехой, видел хвост Каурого и в нос ударял крепкий запах конского пота. От присутствия рядом с собой большого и сильного животного, от помахивания его хвоста и запаха пота идти было веселее и пулемет не казался таким тяжелым. Николай вспоминал с какой радостью шел он всегда на стрельбище и по огневой подготовке у него за весь год учебы не было других оценок кроме отлично.

"Сегодня настреляюсь вволю, – подумал он и улыбнулся в темноту, – и не по двигающимся целям буду стрелять, не по мишеням, а по живым людям"

Еще издалека все услышали сильную канонаду. Била, судя по всему с той стороны Днепра тяжелая артиллерия и ракетные установки по линии обороны противника.

"Началась артподготовка, – подумал Радченко, – скоро будет штурм. Вовремя подоспели".

И почувствовал, как по всему телу прошел нервный озноб нетерпения. Такое состояние он испытал там, у хаты Оксаны, когда увидел приближающийся мотоцикл и машину.

– Шире шаг! – оглянувшись на отряд, скомандовал Палеха. И Каурый под ним зашагал быстрее.

Нехотя рассветало. День занимался мрачный, сырой, промозглый. Разрывы снарядов были уже почти рядом. А когда обстрел прекратился было видно, как гора ощетинилась огнем. В сторону реки полетели огненные трассы. Завыли мины.

Палеха спешился.

– В цепь! – приказал он, – дистанция – метр друг от друга. И вперед. Без приказа не стрелять. Радченко, траншеи видишь?

– Вижу.

– Устраивайся вон за тем дубом с высохшей вершиной. Видишь?

– Вижу.

– И по траншеям с фланга, а мы ударим с тыла.

Пройдя метров сто в сторону реки партизаны натолкнулись на пустые вражеские траншеи.

– Ребята, занимайте, для нас фашисты приготовили, – засмеялся Палеха,– это у них на случай отступления заготовлено, вот отсюда мы по ним, отступающим и ударим.

Система вражеской обороны была не очень хитроумной, но выполнена была с чисто немецкой аккуратностью и педантизмом, первая линия шла у подошвы горы, вторая посредине, третья верху, и четвертая, которую занял отряд Палехи тянулась в лесу через дорогу на Черкассы. Все эти четыре линии были соединены между собой ходами сообщения, в каждой линии были вырыты просторные блиндажи и командные пункты.

Радченко, взяв с собой Миколу Калюжного подошел к дубу-великану, в четыре обхвата рук. Осмотрелся. Прямо перед ним были расположены уходящие далеко вглубь три линии обороны. Он укрепил пулемет, распластался как ящерица на мокрой земле, бросил Калюжному.

– Следи за сигналом Палехи.

После интенсивного артобстрела наступила такая тишина, что слышен был шум ветра в кроне неосыпавшего листву дуба. Коварная и обманчивая была то тишина, роковое безмолвие, какое бывает всегда перед боем, а когда она взорвется – все придет в движение и все окрест наполнится воем мин, грохотом разрывов, свистом пуль, стонами и воплями тяжелораненых, и пойдет гулять с бесшабашной удалью смерть и справлять свою кровавую тризну.

И как только снизу, с плацдарма, донесло грозное многоголосое у-р-р-а и цепи атакующих пошли на штурм вражеской обороны, Палеха, едва видимый в просветах. между сосен и дубов, дал сигнал.

– Огонь! Есть сигнал, – крикнул Калюжный. – Давай!

Радченко открыл кинжальный огонь длинными очередями, пройдясь в глубину всех трех линий обороны, немцы заметались как мыши в мышеловке. А Николай, скрипя зубами, поливал и поливал их ливнем трассирующих пуль. Первая линия была смята и коротеевцы ворвались в немецкие траншеи. Радченко перенес огонь на третью линию. Уцелевшие гитлеровцы, ничего уже не соображая, в панике бросились к спасительной четвертой линии и попали под огонь засевших там партизан.

Нет ничего страшнее в бою, чем паника. Человек теряет волю, уже не руководит своими действиями, становится безрассудным и погибает даже тогда, когда мог бы легко спастись, если бы действовал осмысленно и здраво.

Из блиндажа третьей линии обороны, когда траншея была уже завалена убитыми, выбежал высокий стройный офицер без шинели и фуракки, высоко поднял руки и тихо пошел в сторону дороги. Радченко счакал как голодный волк зубами.

– Пить хочешь, сука.

И направив ствол пулемета в средину груди, дал короткую очередь. Офицер упал, широко раскинув руки и ноги в грязных сапогах. Радченко подошел к нему, остановил взгляд на погоне.

– Гауптман, – сказал самому себе, – командир роты или даже батальона. С погона перевел взгляд на красивое словно высеченное из белого мрамора лицо. В широко раскрытых глазах застыло выражение удивления. Не страха, а удивления. Он узнал его сразу. Вспомнил тот холодный декабрьский день ровно два года назад, когда весь лагерь стоял на плацу, а его, Николая, вызвали. И этот офигер сказал тогда ему ласковым голосом: "Вот твоя мать. Ты свободен. Иди с ней домой", улыбнулся мягкой доброй улыбкой, вывел их с матерью за ворота лагеря, сел в машину и уехал. А он с матерью, не чувствуя от радости, от неслыханного счастья, земли под ногами, пошли, почти побежали бегом домой. Что-то вроде жалости и сожаления шевельнулось в душе у Николая, когда он вспомнил его улыбку. Шевельнулось и сразу, исчезло.

"А, враг, чего его жалеть, – подумал он, наклонился над убитым, обшарил карманы, достал толстый кожаный бумажник, расстегнул пояс и снял пистолет и еще раз взглянув в строгое лицо с удивлением в мертвом взгляде, зашагал прочь, бросив тяжелый пулемет, патронов все равно не было. Трофейная команда подберет."

"Чудно, – подумал Радченко и даже вздрогнул всем телом, – а ведь я на него потратил последние патроны. А если бы их не было? Значит ему суждено было умереть…"

Отряд Палехи уже влился в какую-то часть генерала Коротеева. Хлопцы обнимались с солдатами, целовались, хлопали один другого по плечу.

– А здорово вы нам помогли, орлы, мы, считай, их голыми руками взяли

и с малыми потерями. Вот тебе и неприступный Восточный Вал.

– Повалили мы их на лопатки, едрена Феня.

– А как они заметались, когда вы ударили по ним с фланга и с тыла, не знали в какую сторону бекать.

– Да, ловко…

И уже все вместе начали преследовать отступившего врага. Завязался бой сначала на окраине Черкасс, в Сосновке и перешел в ожесточенные уличные бои. Враг, не удержавший оборону в укрепленном районе, в уличных боях был совершенно бессилен. Коротеевны и партизаны брали дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей. Последняя ожесточенная схватка вспыхнула перед железнодорожным вокзалом на городском кладбище, где было жарко не только живым, но и мертвым. Дрались за каждый памятник, за каждый крест, тесня гитлеровцев к вокзалу. К вечеру пал последний оплот врага – городской вокзал. Противник отступил в сторону сел Дубиевка и Степанки. Восточный Вал, который Гитлер требовал оборонять до последнего солдата был прорван. Наши войска вступили в просторы Правобережной Украины.

Поздним вечером, четырнадцатого декабря в теплой хате, повечеряв с приветливой и ласковой хозяйкой горячим кандером, Радченко и Микола Калюжный вели с ней тихий разговор.

– Бачу, вы з нашого краю, украинськи хлопцы.

– Ваши, мамаша, ваши, – отвечал Радченко, – я из Хорола, вот он тут, рядом, за Днепром, а Микола из Ольшан.

– Ты бачь, з Ольшан. У мене у Ольшанах родичи е.

– А кто такие? – спросил Микола, может я и знаю их.

– А Москаленки.

– Москаленки? Петро Трофимович и Олена Остаповна?

– А вже ж, воны. Ты бачь.

– Соседи наши. Хаты рядом стоят.

– Ты бачь.

– И дочка есть у них Ульяна, невеста моя нареченная.

– То ж и мы с тобой, хлопче, бачу, родичами доводимся.

– Видно, так.

– А чому вы, хлопцы, у цивильному, а не с погонами?

– Потому, что мы партизаны из отряда Палехи из Мошногорья.

– Дывись. З отряду Палехи. Та я ж Палеху знаю. А вин дэ?

– Где-то тут, с начальством.

– Так, так, начальство – воно завжди с начальством. Будете роздягаться, то сорочки и штаны свои мени зоставите, я попораю.

– Не надо, матуся, мы завтра обмундирование получим, а это тряпье на мусорку выбросим.

– Ну то горазд. Лягайте вже видпочиваты, бо вже не рано. Ось на печи, вона тепленька.

– Добре, матуся, добре.

И вдруг Радченко вспомнил о толстом бумажнике. Достал его, развернул, вытряхнул все на стол: пачка немецких денег, бумаги какие-то, два письма, написанные убористым женским почерком.

"От матери, – подумал Николай, – жаль, языка не знаю, прочитал бы. Не дождешься, мать, своего любимого сыночка, валяется где-то в луже на доpore …"

Из корочек удостоверения личности выпала фотография. Радченко вздрогнул и побледнел. С фотокарточки на него смотрела своими лучистыми смоляными глазами Марина. На обороте надпись: "Милому, любимому Вилли от Марины". В сердце прихлынула волна горячей крови и к горлу подступило удушье. Радченко знал эту фотографию. На второй день после выпускного бала они с Мариной вместе ходили в фотоателье, чтобы сфотографироваться на память об окончании средней школы. Он хотел сфотографироваться вместе с Мариной, но она заупрямилась: "нет, я хочу одна". И вот эта фотография в кармане у убитого им немецкого офицера, спасшего ему жизнь. Вилли, кажется, зовут. Василий по-нашему.

Долго смотрел Николай Вадченко на фотографию, на любимое им до боли и до боли родное лицо. И до сознания медленно, ускользая куда-то и вновь всплывая дошло ясное понимание того, какую смертельную рану нанес он той, которую все еще любил и будет долго-долго любить. Первая любовь не скоро умирает.

"Отвезу ей, – подумал зло, – пусть пострадает, пусть порвет на себе волосы…"

И полез на печь. А дождь лил и лил как из ведра и уже по-зимнему завывал неприкаянный ветер.

– А парень этот может вам здорово пригодиться, – говорил Палеха начальнику особого отдела армии, рассказывая ему о Николае Радченко, – можете не просеивать через густое сито, фанатично предан партии и советской власти, решителен, тверд, безжалостен, может, не моргув глазом, убить кого угодно. Вы вот сможете, глядя человеку в глаза, хладнокровно убить его?

– Не доводилось. Мы убиваем и довольно часто своими приговорами.

– Вынести смертный приговор – одно дело, а привести его в исполнение -совсем другое. И не каждому это под силу. Тут нужен палач. А Радченко может. И бровью не повел, за пять минут отправил на тот свет пять человек: генерал-лейтенанта, его адьютанта, водителя опель-адмирала и двух мотоциклистов охраны со станковым пулеметом. Завидное хладнокровие. И рассказывал мне об этом спокойно, словно говорит о том, как он сходил в лес за грибами. Самый подходящий человек для работы у вас в СМЕРШЕ. Я представил его к высокой награде. Заслужил. А вам дружески советую присмотреться к нему. За многие годы работы на высоких ответственных постах в партии я научился распознавать людей и ни в одном человеке не ошибся. Думаю, что не ошибаюсь и в этом младшем лейтенанте.

После такой рекомендации партийного руководителя высокого ранга и командира партизанского отряда судьба Николая Радченко начала складываться стремительно и счастливо. В самый канун нового сорок четвертого года Радченко нацепил на плечи нового мундира золотые погоны лейтенанта и получил не взвод, не роту, не был отправлен на передовую в залитые декабрьскими мутными дождями окопы, а получал безопасное и теплое местечко в СМЕРШе, карать по суровым законам военного времени дезертиров, самострелов, диверсантов, шпионов, очищать освобожденные территории от старост, полицаев, любовниц фашистских офицеров, всех, кто за два с лишним года оккупации запятнал себя связями с гитлеровцами. Дел было невпроворот, и в задачу оперативника Николая Радченко входило подобно умной лягавой собаке вынюхивать следы, идти по ним и настигать добычу. Радченко сразу же почувствовал приятный вкус нового дела и стал развивать бурную деятельность.

Тридцать первого декабря к немалому своему удивлению он получил отпуск на сорок восемь часов, чтобы повидаться с матерью, которая пока была совсем рядом, руко подать.

"Палеха похлопотал, – подумал он, – я бы не догадался просить отпуск, а и в самом деле, мать-то совсем близко, пока передышка, отчего бы и не навестить".

И в тот же день на закате солнца, выпрыгнув из кузова попутной полуторки, Радченко торопливо шагал, разбрызгивая новыми сапогами грязные лужи, по пустынной улице родного города к родной хате. Город словно вымер, ни прохожих, ни собачьего лая, ни крика петуха, низко припавшие к земле нахохление хаты с закрытыми ставнями, голые мокрые сады и лужи во всю ширину улицы. Подслеповатое маленькое солнце нырнуло в грязно-бурую тучу. Начал накрапывать мелкий холодный дождь. Радченко посмотрел в сторону кирпичного завода, безошибочно отыскал взглядом свой сарай. Теперь там было глухо, только над высокой трубой носились кругами галки, оглашая притихлую степь картавым граем.

"А ведь запросто мог бы загнуться там, – мелькнула мысль, – если бы не Маринин Фриц".

И усмехнулся сумеркам.

"Вот поздравлю Марину с новым годом и третьей годовщиной свадьбы, поднесу ей подарочек, – думал он, распаляя в себе злобу и ненависть к красивой и гордой однокласснице, – такой подарочек, что и не снился ей. За все одним махом расквитаюсь, до конца дней своих будет помнить Николая Радченко. Сегодня к Калиновским не пойду, завтра покажусь во всем своем величии, вроде зашел с новым годом поздравить и нанесу Марине смертельный удар. Это – пока. А начнет чуть-чуть оправляться от удара – посажу гадюку. Это теперь в моей власти…"

Покосился на темные окна большой хаты Калиновских, злорадно хихикнул.

– Притихли, – сказал сквозь зубы, – погодите, не то еще будет, я вам покажу, как топтать мою любовь, за каждое мое страдание кровью будете харкать.

Сорвал с плеча лямку нового вещмешка с хлебом, сахаром и тушонкой, гостинцами матери, прыгнул на шаткое крыльцо и громко постучал. За дверью заметались скорые шаги.

– Кто тамочки? – услышал дрожащий испуганный голос матери.

– Мама, открывай. Это я, Николай.

– Батюшки мои! Коленька! Ридный мой! Живой!

Слышал Николай, как дрожат ее руки, шаря по двери и никак не нащупывая засов, как стучат в нервном ознобе зубы, как захлебывается мать от рыданий, не смея поверить чуду. Дверь, наконец, распахнулась и мать, бледная, простоволосая, жалкая бросилась обнимать и целовать и обвисла бездыханная на груди.

– Ну полно, полно. Живой, здоровый, чего ж еще. Успокойся.

– Господи, праведный! И не чаяла свидеться. Как же ты? Откуда? Где был? Исчез словно сквозь землю провалился. И два роки ни слуху, ни духу. Хоть бы одну весточку о себе подал…

– Потом, потом. Разговор долгий. И ночь долгая, наговоримся. Отпуск дали на двое суток. Завтра к вечеру быть на месте.

– Иде ж воно, то место?

– Пока в Черкассах, за Днепром.

– И всего одну ноченьку заночуешь?

– Одну, мама. Да не плачь ты, чего плачешь? Вот смешная. Радоваться надо, а ты плачешь. Вот лучше гостинец принимай хлеб, сахар, консервы. И давай будем новый год праздновать.

– Давай, сыночек, давай. Боже и мий, Боже, радость-то какая. То-то прокинулась я у ночи, почудилось мени, будто ты покликал "мама". И синичка у шибку билась, клювиком тюкала. Я ще и подумала: к гостю. Да звидкиля, думаю, вин возьмется, гость-то, одна на билому свити як та былинка у поли. А бачь и гисть. Та ще який…

– Да говори ты, мама по-русски, терпеть не могу щоканья и цеканья, аж душу воротит.

– Хиба ты, сыночек, не украинец, хиба не козак?

– По паспорту украинец, а в душе русский и не переношу этой хохлацкой мовы: що, це, хиба. Тарабарщина какая-то.

– Ну, годи, годи, не злись. Два роки не бачила.

Мать на глазах преобразилась, помолодела на десяток лет, в глазах, погасших, казалось, навсегда появился прежний блеск обмытого струями дождя каштана, с губ не сходила улыбка радости и умиления, резкие складки в углах рта исчезли. Много ли надо матери для полного счастья? Вот объявился сыночек, много раз похороненный в черных думах в бессонные ночи и радостно вздохнула материнская грудь и невиданное счастье переполнило все ее существо и затрепетало от прилива крови материнское сердце: жив.

И осторожно, чтобы не вспугнуть нежданно прихлынувшее счастье, начала, суетясь и накрывая на стол, расспрашивать сына.

– И где к ты, сыночек, был аж два роки?

– Рядом был. За Днепром. В Мошногорье, в партизанском отряде Палехи. Фрицев бил.

– Так, так. Рядом. И нельзя было матери весточку дать? Похоронила я тебя давно и все слезы выплакала.

– Как же дашь ее, весточку-то? Фашисты вокруг. Близок локоток да не укусишь.

– Так, так. А теперь?

– Теперь каждую неделю будешь письма получать. А при случае и посылочку либо деньги.

– Гроши не треба. Зараз за гроши ничего не купишь.

– Я теперь не на передовой буду, а в тылу.

– Як так у тылу?

– За фронтом буду двигаться.

– Не зрозумию.

– И не надо ничего разуметь. Буду я далеко от передовой, там, где не стреляют ине убивают, ну разве только случайно, при бомбежке. Служба у меня будет такая.

– Ну, ну, зрозумила. Це гарно. Будешь там, где не убивают. Це гарна служба, дай Бог всякому. Ось тильки на одну ничку, то це погано. А який же ты, сынку, гарный у цьому новисенькому мундировании. Який гарный. И погони охвицерьски, и римни жовти, и оружжя, и чоботы хромови. Ось побачили б сусидушки.

– Увидят, – улыбнулся Николай, зайду завтра, поздравлю с новым годом. Порадую.

– Чим же ты их порадуешь?

– Есть чем. Как они поживают?

– А поживають. Люльку колыхають.

– Ребенок у Марины есть?

– А есть. Вже чималый. У тому роци по осени родила.

– Вот оно что. Сын? Дочь?

– Сын. Горластый такой. Кастусем назвали.

– Зря. Надо было Гансом или Фрицем назвать.

– А скажи, сынок, слух у нас прошел, будто на той сторони Днепра пид Черкассами село большое нимци спалили и усих селян постриляли. Це правда?

– Правда, мама. Будищем называлось.

– Ох, Боже ж мий. Усих постриляты…

– И за что же их сердешных постриляли и хаты попалили?

– Генерала немецкого убили. Ах, не будем об этом.

Николай подошел к окну. Долго смотрел на темные слепые окна соседок, играл желваками. Резко отвернулся. Хотелось грубо выматериться, но сдержался при матери. И чем больше болело у него по Марине сердце, чем сильнее ныла никак незаживающая рана тем сильнее разгоралось в нем озлобление, ненависть и жажда мести.

Над головой гулко, раскатисто прогрохотало, Ганна вздрогнула всем телом и побледнела.

– Шо це таке? Знову нимци?

Николай Захохотал.

– Испугалась, матуся. Нет, это не немцы. Это гром. Гроза надвигается. Страшная гроза.

– Хай Бог милуе, у новоричну ничь и гроза.

– Такая в этом году зима. Гнилая. А помнишь новогоднюю ночь сорок второго, два года назад? Метель мела, кружилась с хохотом и свистом. с ног сбивала. Я чуть не погиб в ту ночь. Еле-еде добрался едва живой до Зеленого Гая, спасибо добрым людям пустили обогреться и переночевать. Помнишь тот хуторок о три хаты?

– Памятаю. Усэ памятаю. Я усю ниченьку провила як волчица. Як сквозь зем ю провалился. Навицо ж ты так, сынок. зник и даже матери не сказал.

– Затмение какое-то нашло на меня. Как увидел, что Марина в машину садится в свадебном платье ехать венчаться с тем Фрицем, так оборвалось во мне что-то, выбежал вон со двора и пошел, побежал, не оглядываясь в завирюху и мглу. Опомнился аж за кирпичным заводом, так мне было горько, так больно, что и не выразить словами.

– А теперь уже и байдуже?

– Нет, и теперь сердце кровью обливается, саднит, болит.

– Плюнь, синок, хиба мало других дивчин. Вона вже не дивчина, чоловика мае.

– Нет у нее мужа. Убил я его.

– Да ты що?

– Да, убил. Четырнадцатого декабря, две недели тому назад, при взятии Черкасс. Сначала не знал, кто такой, а потом вгляделся и узнал, он, Маринин Фриц, гауптман, батальоном командовал. И документы его все у меня. Порадую завтра Марину. За тем и ехал.

– Ой, сынку мий сынку! Ладно ли это? Вин же тебе з лагеря спас, вид смерти ослобонил…

Все ладно, мама…

Черное небо вспорола вертикальная молния и раздался такой силы грозовой разряд, что зазвенели, заныли стекла в окнах и дрогнула земля. Ганна юркнула от страха под стол.

– Вот так и я завтра оглушу Марину, как этот гром, – сказал Николай. – С новым годом, ясочка!

Всю долгую новогоднюю ночь Марина не смыкала ресниц. Она лежала с открытыми глазами, всматриваясь в пустоту комнаты, где даже смутными пятнами не проступали контуры окон, такой беспросветно-черной как разлитый деготь была эта бесконечная грозовая ночь, и прислушивалась к глухому перекатывающемуся рокоту над головой. Гроза с третьего захода обессилела и не грохотала, не сотрясала небо и степь оглушительными раскатами грома, а глухо, беспомощно урчала. Изредка черное небо за окном вспарывали короткие молнии, комната на мгновение озарялась фосфорическим фиолетовым светом, вырывая из мрака старинные стенные часы в простенке, Марина успевала рассмотреть, что стрелки застыли на цифре три.

"Четверть четвертого, – удивлялась Марина, – уже скоро утро, а я и не вздремнула".

Темнота после таких вспышек становилась еще гуще, плотнее и давила еще тяжелее. Мыслей в голове почти не было. Тягостное предчувствие близкой и неотвратимой беды не покидало Марину. В том, что ее вот-вот оторвут от сына, от матери, от родного дома и осудят на многие годы лишения свободы она не сомневалась ни на минуту. В памяти был жив тридцать седьмой, когда каждую ночь кого-нибудь брали, то секретаря райкома партии и председателя райисполкома, то директора школы, то директора заводишка. Сколько их, исчезнувших в том страшном году невинных, сном духом не помышлявшие ни о террористических актах и заговорах, ни национализме. А она виновата и должна быть наказана. Возмездие неотвратимо. Каторги она не боялась. Никакие физические страдания на каторге где-то в далекой заполярной Воркуте или на знаменитой Колыме не страшнее страданий нравственных, которые терзают ее сейчас. Да и может ли быть каторга страшнее того, что она уже пережила однажды в своей короткой жизни в тридцать третьем году, когда села и хутора вымирали до последнего человека, когда люди ели людей, когда она лишилась любимого дедушки, бабушки, братика. Страдания настоящие, а не мнимые, не показные очищают душу. И она готова страдать за свою любовь.

Так думала Марина, а старинные часы в простенке в унисон ударам ее сердца пульсировали в темноту тук- так, тук- так и время сочилось как песок сквозь пальцы, приближался миг еще одного страшного удара, ожидавшего Марину и ее сердце чувствовало этот удар, вещало ей о нем, только не могло сказать.

В кроватке заворочался и захныкал Кастусик. Марина встала. Зажгла на столе лампу, подошла к ребенку.

– Спи, мое дитятко, еще ноченька темная, громушко по небу погуливает, тучка небесная плачет горькие слезыньки на темную степь роняет, спи, ангелочек мой, я тебе песенку спою.

И запела в полголоса нежную и печальную украинскую песню: "Цвите терен, пвите терен". Ребенок посмотрел на мать широко раскрытыми глазами, улыбнулся и опять уснул. Марина посидела около кроватки, тяжело вздохнула и легла. В голове начали крутиться и путаться печальные мысли о горькой сиротской судьбине ее сыночка, такого милого, такого родного, уже вполне осмысленно заглядывающего ей в глаза и она, измучившись, задремала, забылась в нездоровом сне. А по земле шагал уже новый сорок четвертый год и жидкий холодный дождик сеялся и сеялся из отощавшей тучи, обмывая ему дорогу.

Марину еще убаюкивала утренняя угарная дрёма, когда она услышала за стеной недовольный голос матери.

– Заходи, раз пришел.

Марина встрепенулась, села в постели, поправила рассыпанные по плечам волосы. Кастусик спал. В окна цедился мутный свет ненастного дождливого дня.

– Мама, кто там? – громко спросила она.

– Николай пришел ни свет, ни заря.

– Какой Николай? Сосед?

– Он. В форме и с оружием.

– Я сейчас. оденусь и причешусь. Пусть подождет.

"За мной пришел, – мелькнула мысль, – служит вероятно у них фараоном, жандармом. Он такой, службист. Еще в школе это за ним замечалось, ябедничать директору, предавать товарищей. Ну что ж, оно и лучше. Перестану мучиться ожиданием…"

Марина спокойно натянула на себя простенькое штапельное платье в горошек, повертелась перед зеркалом, причесала свои пышные волосы, уложила их в тугой узел на затылке, протерла неумытое лицо одеколоном, подарком Вилли, и вышла, сама удивившись своему спокойствию. Окинула взглядом с головы до ног франтоватого друга детства, одетого в новую офицерскую форму, заметила на погоне две звездочки, сказала почти дружелюбно.

– Здравствуй, Коля. Что скажешь?

Николая густо покраснел и смутился. Перед ним стояла совсем прежняя Марина, ослепительно красивая и притягательная, такая, какой часто снилась ему в Мошногорье в его необыточных снах. Между тем во всем ее облике появилось что-то новое, ему незнакомое, исчезла прежняя девичья угловатость форм и порывистость в движениях, появилась во всем величественность, величавость, мягкость и обтекаемость. Марина была уже женщиной, матерью. Красота ее стала еще ярче, женственнее и обаятельнее. Преодолев первое смущение и растерянность, Николай вспомнил, зачем пришел, злоба и желчь закипели в нем, и он отрубил ломким сухим голосом.

– Зачем пришел? Что скажу? А вот зашел с новым годом поздравить и вручить подарочек.

– Где же он, твой подарок? – усмехнулась Марина.

– Напрасно усмехаетесь, подарок есть, – так же сухо, сквозь зубы сказал Николай и решив не откладывать удара, достал из кармана и протянул Марине ее фотографию, – дорогой подарок.

Марина побледнела, как только что побеленная мелом стена, вырвала у него фотографию, взглянула на надпись на обратной стороне.

– Где ты ее взял?

– В кармане у убитого фашистского офицера, гауптмана.

Марина пронзительно вскрикнула, застонала и как подколенная упала на руки матери, лишившись чувств. Николай повернулся, браво щелкнув каблуками начищенных до блеска новых сапог и шагнул к двери.

– Куда же ты? – вскрикнула Екатерина Павловна, – помоги донести и уложить ее, что ты ей дал, чем ты, негодник, убил ее?

– Очухается.

Марину уложили на диване. Екатерина Павловна засуетилась. Прыснула в лицо дочери холодной водой, откупорила трясущимися руками флакончик с нашатырным спиртом, поднесла к носу, с трудом влила в страдальчески изломанный рот глоток воды.

– Боже мой! Боже мой! – стонала Екатерина Павловна, – что ты, Николай натворил, какой ты жестокий и бессердечный.

– Война идет, тетка Катерина, а она не признает жалости.

– Война, война. Воюи на фронте. Что же ты с бабами воюешь?

Марина очнулась. Порывисто села.

– Он убит? Да говори же! Говори!

– Да, убит.

– Когда это случилось? И где?

– Четырнадцатого декабря. Во время взятия Черкасс.

– Кто его убил? Ты?

– Да, я.

– Ты убил человека, мизинца которого не стоишь. Ты убийца. Уходи! У-хо-ди! И не смей больше переступать порог этого дома. У-хо-ди, мерзавец! Ненавижу тебя! Презираю! Уходи! О, Боже! Мама, а ведь он посмел о какой-то любви лепетать мне, поцеловать меня пытался, а я, дура, еще в кино с ним ходила, в лодке каталась. 0, ужас! Да знаешь ли ты, что такое любовь и способно ли твое злое, всех ненавидящее сердце любить? Истинная любовь всегда жертвенна, а ты эгоист и ничтожество ты никогда не сможешь ничем пожертвовать. Ты любишь только себя. Вон с моих глаз!

Николай повернулся и шагнул к двери, нахлобучив на глаза фуражку.

– Постой! – крикнула Марина. – Постой, не уходи!

В черных глазах ее кипела смола, губы исказила презрительная гримаса.

– Ты его убил в бою?

– Да, в бою за Черкассы, – не моргув глазом соврал Николай.

– Где он похоронен?

Николай криво усмехнулся.

– Я не из похоронной команды, откуда мне знать, где он похоронен.В том бою было много убитых фашистов, весь его батальон был уничтожен. Скидали, наверное, как собак в их же траншею и закидали песком. Там земля песчаная. Это было под Черкассами по мошенской дороге напротив приднепровского села Василица. Если вам нужны еще доказательства, то вот, берите, мне это без надобности. Там денег ихних много.

И протянул Марине толстый бумажник Вилли.

– Тут все его документы, письма какие-то. Прощайте.

И ушел, поскрипывая новыми сапогами.

– Гусь миргородский, – проводив незваного гостя презрительным взглядом, тихо сказала Марина, – отравил новогодний праздник.

– Ой, доченька, не только новогодний праздник, он нам всю жизнь отравит. Злой он и сердце у него недоброе. Сидит, наверное, уже донос на тебя пишет. Каким ядовитым взглядом посмотрел он на тебя, уходя…

Пусто и печально стало в хате Калиновских, словно из нее только что вынесли покойника. Марина ушла в себя, сидела часами словно окаменелая над кроваткой спящего Кастусика, роняла на ребенка редкие и крупные глицериновые слезины, на утешения матери отвечала молчанием или одной словно заученной фразой.

– Ах, уж скорее бы арестовывали.

В первую ночь после прихода Николая долго сидела, перебирая документы и письма убитого мужа. Письма были написаны мелким убористым почерком. Горько сожалела, что не может их прочитать, что не выучила с ним немецкий язык. Письма были написаны на незнакомой узорчатой плотной бумаге и до сих пор источали незнакомые запахи чужой и неведомой ей жизни. Но и таинственные, непонятные были дороги ей, это бы ли письма ему, он их читал и хранил, это была крохотная частица его жизни последних недель и дней. И изучив все содержимое кожаного бумажника, Марина обернула его лоскутом батиста, перевязала черной лентой и отдала матери.

– Мама, сохрани это до моего возвращения, если даст Бог мне когда-нибудь возвратиться под отчий кров. А если не вернусь, то, когда подрастет Кастусик – отдашь ему и скажешь, что это от его отца. Мне кажется, что Кастусик – вылитый отец, уже сейчас я узнаю в нем черты Вилли.

– Господь с тобой, доченька, неужели ты думаешь, что осудят надолго?

– Надолго, мама. И вряд ли я уцелею. Но я ни о чем не сожалею, ни в чем не раскаиваюсь.

– Так за что же, за что? Что ты человека убила?

– Ах, мама, какая ты еще наивная. Если бы я убила человека, то мне дали бы лет семь-восемь. А так дадут либо расстрел, либо двадцать пять лет каторги на Колыме. Разве вынесу я эти два с половиной десятка лет там, где морозы бывают до шестидесяти градусов, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем? Нет, мамочка милая, будь готова к самому страшному. Или ты не знаешь, что творится в нашем социалистическом обществе. Сотни тысяч людей уничтожили в тридцать седьмом. И каких людей. А я, что для них значу я, так, козявка какая-то, божья коровка, наступил и мокрого места не осталось.

– О, доченька, доченька, не говори такое страшное, Бог милостив, авось все обойдется. Или они не люди?

– Мы для них не люди. Но не будем об этом. Береги себя и Кастусика береги. И прости меня за все.

– Бог с тобой, что это ты раньше смерти умирать собралась? Все образуется.

– Сердце подсказывает, вот-вот явятся за мной.

И потянулись горькие и ненастные зимние дни. Хмуро и сумно было за окнами, хмуро и сумно в хате. За два дня до великого праздника Рождества Христова ночью вдруг вызвездилось небо, сильно подморозило и пошел крупными пушистыми хлопьями снег. Обильный снегопад не унимался двое суток, покрыв дремотный город и продрогшую от долгой слякоти степь толстым пушистым ковром. Все вокруг преобразилось, все сверкало в лучах маленького негреющего солнца ослепительной белизной, земля умиротворенно вздохнула и погрузилась в сон. По улице, убегая в заснеженную даль, теряясь где-то за кирпичным заводом протянулся санный путь. В просветленном воздухе разлился крепкий бодрящий морозец. Светлее и легче стало и на душе у Марины. В самый канун рождества поздним вечером, когда Кастусик и мать уже спали, Марина долго и усердно молилась, отвешивая земные поклоны. Перед строгим ликом Спасителя теплилась лампада, язычки желтого пламени бестрепетно тянулись к образу и были словно нарисованы. Марина разговаривала с Богом искренне и доверительно как с отцом или матерью, она ничего не просила себе, она просила у Господа парства божия своему возлюбленному убиенному рабу божию Василию, просила продлить жизнь матери и здоровья и радости своему несчастному сыночку, Кастусю, который вот-вот останется круглым сиротой в этом злом и несправедливом мире.

Общение с Богом, и молитва как всегда успокоили ее, умиротворенная и покорная, она уже хотела лечь в постель, как до слуха ее долетели звуки идущей машины. Стеклянный хруст снега под колесами замер у ворот. Марина кинулась к окну. Похожая на черепаху военная эмка, гулко стрельнув выхлопной трубой, заглохла у калитки. Из машины вышли два человека и направились к крыльцу. Тревожно, вполглаза спавшая в последнее время мать проснулась, спросила испуганно.

– Кто там, доченька?

– Они, мама. Вставай.

Накинув халат и на ходу поправляя волосы, мать была уже у дверей, когда раздался громкий требовательный стук. Мать откинула крючок и распахнула дверь.

– Не глухие, слышим, – сказала недовольно, – заходите, хоть и незванные.

Стоявший в дверях высокий военный с буденновскими усами усмехнулся.

– А вы словно ждали нас.

– Давно поджидаем, – сказала Марина.

– О, да тут красавица писаная, богиня. Нас интересует Калиновская Марина Николаевна. Уж не вы ли?

– Да, это я.

– Так говорите поджидали. Что большую вину за собой чувтвуете?

– Нет, вины большой не чувствую, чувствую подлость большую.

– Ну, ну, ну, об этом потом. А пока – вот ордер на обыск и арест.

– Смотрите, у нас все на виду. Награбленного ничего нет, разбоем не занимались, оружия тоже нет, нет и книг запрещенных, от политики далеки.

– О, да вы с коготочками,– усатый сел к столу, – Казанцев, осмотри комнаты. Покажите, где жил он?

– Вот его комната. Сейчас стоит пустая. Это комната матери, в этой живу я с сыном.

– Сын большой?

– Идет второй год.

– Значит образна сорок второго, военного?

– Да, родился в октябре сорок второго.

– Ясно. Можете взять с собой пару нижнего белья, порошок и зубную щетку, мыло, немного чего-нибудь из пищи. Ну, что, Казанцев?

– Ничего подозрительного нет, товарищ майор.

– Лады. Будем собираться, Марина Николаевна?

– Я готова.

Мать, все время стоявшая у печи, засуетилась, положила в разостланный платок паляницу, кусок сала, две цибулинки и два соленых огурца, посмотрела на дочь виновато-страдальческим взглядом.

– Больше, доченька, и положить нечего.

– Спасибо, мама. Больше ничего не надо.

Прошла в светлицу, перекрестила сына, обняла мать, погладила по голове.

– Прощай, мама. Береги Кастусика, себя береги.

Одела давно приготовленную старую материну фуфайку, голову повязала старым платком.

– Мама, не надо, не плачь, так будет легче.

И не окидая приглашения, шагнула к двери, окинув на прощание хату долгим печальным взглядом. Села между двух мужчин на заднее сиденье. А когда машина тронулась прильнула к заднему стеклу. Бледный огонек в родной хате вздрогнул и скрылся в белесом мраке. Машину окутало свистящее снежное облако.

Пришла третья военная весна. Под палящими лучами солнца быстро осели, расплавились и потекли снега. Весело зазвенели ручьи, быстро заполняя талой водой лощинки и низкие места, а переполнив их, стремительно и бурно устремились в Ворсклу. И с зари до зари не умолкал в осокорях и ветлах хлопотливый грачиный грай. А на пригорках и взлобках освободившаяся от снега земля парилась, исходила сладковато-солодяным духом. Животворящее дыхание весны услышала, и Марина в своем каменном гробу. В узенькую полоску над щитом, закрывающим зарешеченное толстыми решетками окно она увидела голубое-голубое небо и уловила волнующий хмельной аромат весны: пресный запах талой воды и тающего снега, прогретого лучами солнца назема у конюшни в глубине двора, откуда-то залетевший запах дымка от весеннего костра, запах сжигаемых прелых листьев, чуткое ухо уловило картавый стрекот прилетевших и обживающих скворешни скворцов. Душа ее, сегда переполненная нежным лиризмом и чуткая к красоте очень болезненно откликнулась на эти зовы новой, двадцать второй в ее жизни весны. Но какая-то отвратительно жестокая, злая и свирепая сила, не поддающаяся ее пониманию, не воспринимаемая ни ее сердцем, ни ее душой, невыразимая простыма человеческими словами вторглась в ее тихую, добрую, ни в чем злом неповинную жизнь и лишила ее возможности восхищаться и радоваться этой новой весне, двадцать второй в ее жизни. Эта злая сила намерена немилосердно вычеркнуть из ее жизни радости земного бытия, стереть не оставив и следа ее первую земную любовь, замуровать в каменном гробу СИЗО все ее чувства, все ее желания и порывы, убить ее душу, ожесточить ее нежное сердце. Нигде весна не чувствуется человеком так остро и сильно, так больно и мучительно как в неволе. Ночами она простаивала у окна, вдыхая ядреный весенний воздух и стараясь уловить в щелке хотя бы одну звездочку в ночном небе. Но даже этой маленькой радости она была лишена: полоска была слишком узкой и звезды не заглядывали в эту прорезь.

Камера была слишком мала и для прогулок, два шага на полтора и половину ее занимала узкая железная кровать, привинченная к полу и привинченный к стене столик, табурет и параша. В ней можно было только метаться как зверю в клетке. Большую часть дня Марина лежала, укрывшись до подбородка грубым серым одеялом и своей фуфайкой, а ночи простаивала у окна, отгоняя нахальных крыс. Ее ни разу не вызывали на допрос, о ней, казалось, все забыли. только три раза в день открывалась дверь, надзиратель молча ставил на столик кружку с кипятком и ломтик хлеба, в обед – жестяную банку с жидкой теплой баландой, от одного запаха которой Марину тошнило и тянуло на рвоту. На ужин всегда приносили небольшой кусок жареной воблы и ложки две несоленой, отвратительной на вкус чечевичной каши, редко гороховой.

А за толстыми каменными стенами дули теплые южные ветры, звенели беспечные ручьи, пели птицы, ярко светило солнце и в сердцах людей расцветала любовь и новые надежды согревали остуженные войной души.

В один из таких ослепительно ярких, золототканых дней средины марта Марину подняли раньше обычного. В дверях появился высокий и тощий как вяленая тарань с бесцветными ничего не выражающими глазами, с фиолетовым сабельным шрамом во всю щеку надзиратель Грицько, человек уке не молодой и всегда доброжелательный к Марине.

– Калиновская, с вещами.

– Куда меня, дядько Грицько?

– Г-м-м, куда. Этого, барышня, вам знать не положено. На сборы даю три минуты. Этап во дворе ждет.

И закрыл железную дверь, но скрежета ключа Марина не услышала, значит дверь осталась открытой. Собирать было нечего. Марина обулась, причесалась и села на койку, готовая к отправке с вещами.

Охранник пнул ногой дверь, вошел в камеру, прошептал.

– В Москву едете. На пассажирском поезде. В купейном вагоне. С шиком. Четверо вас, – и грустно улыбнулся, – прощайте, барышня.

И выкрикнул громко так, что Марина от неожиданности вздрогнула.

– Пошли, Калиновская.

Пройдя по узкому полутемному коридору следственного изолятора службы безопасности, где Марина просидела пятьдесят восемь суток в одиночной камере, она шагнула в открытую дверь, спускаясь по бетонным ступеням, чуть не упала, дохнув полной грудью глоток ядреного весеннего воздуха. Голова закружилась, из глаз брызнули снопом золотые искры.

– Осторожно, барышня, – придержал ее за локоть надзиратель, – дурно стало? Такой вздух после камерной вони и такой яркий свет. Это бывает.

– Ничего, я привыкну.

Посредине глухого двора, обнесенного двухметровым забором стояли в сторонке от луки три женщины. Рядом, дымя самокрутками, переминались с нога на ногу два солдата с винтовками, вышел офицер, вручил сержанту какие-то бумаги, оглядел с ног до головы женщин, задержал взгляд на Марине, сказал строгим голосом.

– Поезд в семь пятнадцать. Вагон три. Купе второе и третье. Все. Марш!

И вот идут они посредине широкой полтавской улицы, разглядывая полусгоревшие дома со слепыми провальями окон, горы битого кирпича, арматуры и щебня, тихо переговариваются между собой, знакомясь. Рядом с Мариной идет стройная светловолосая женщина лет двадцати восьми- тридцати с красивым бледным лицом, огромными голубыми глазами и высоким бюстом. В руке у нее маленькая дамская сумочка, на голове модная шляпа.

– Давно ли сидите? – тихо спрашивает ее Марина.

Женщина окидывает ее быстрым взглядом удивительно ласковых грустных глаз, отвечает полушепотом.

– С двадцать восьмого сентября, сразу после освобождения Полтавы. Зовут Софьей Андреевной, учительница немецкого языка.

– Вы полтавчанка?

– Да, А вы?

– Я из Хорола. Взяли на Рождество, в ночь на седьмое января. Зовут Мариной.

– В какой камере сидели?

– В девятой.

– Соседка. Я – в восьмой.

– Разговоры запрещены, – не зло буркнул сержант, – успеете за дорогу наговориться. Шире шаг! Как наш старшина командовал. Привыкайте.

Он скалит белые зубы, смеется.

– Вот не думал, что бабами командовать доведется. А еще наш старшина любил гаркнуть: "Запевай!" А тут не положено. Топайте, девочки, топайте, а то на поезд опоздаем.

Пошли молча, опьяненные обилием света, тепла, радуясь журчанию ручьев, пенью птиц в аллеях бульваров, теплой земле, ласковому солнышку, купанью воробьев в лужах, ловя сострадательные взгляды идущих по бульвару прохожих.

Проходя мимо сгоревшего здания краеведческого музея, одного из самых красивых зданий в городе, Софья Андреевна шепотом рассказывала, прижавшись к Марине.

– Это был музей. Очень богатый. Было много ценных картин и исторических экспонатов. Все разграбили, вывезли все ценности и подожгли, а полтавчан, пытавшихся тушить покар, кивыми бросали в огонь. Ужас, что творилось. Их обгоревшие трупы выносили из пепелища несколько дней и складывали вот тут, на тротуаре. А это моя школа. До воины и работала в ней преподавателем немецкого языка. Я, Мариночка, дико ненавижу и презираю себя за то, что спала в одной постели с немецким оберстом Рудольфом. Удирая, он подлец бросил меня как ненужную, отслужившую свой срок вешь, а ведь клялся всеми святыми, что женится и увезет в свой фатерланд. А вы?

Марина тяжело вздохнула.

–Я? Нет, нет, я ни о чем не сожалею. Мой муж Вилли не был фашистом. Он никому не причинил зла. Пока не взяли на фронт он служил в орсткомендатуре переводчиком, образованный человек был, молодой ученый филолог, чисто говорил по русски. Я любила и люблю его.

– Вы сказали "был", что его уже нет?

– Нет. Его убили в декабре прошлого года.

– Вы сказали муж? Вы обмолвились?

– Нет, не обмолвилась. Он был моим мужем. Мы были обвенчани в церкви. У матери остался его сын.

– Большой?

В октябре исполнится два года.

– Вам, Мариночка, легче. Вы не считаете себя виновной. Хотя бы морально. Но они, они…

– Опять разговорчики, – буркнул сержант, – не положено.

– Мы же шёпотом.

– И шепотом запрещено.

Подходили к железнодорожной станции. Огромное здание взорванного фашистами депо (об этом Марине рассказала тоже Софья Андреевна уже в вагоне) вместе с согнанными в него железнодорожниками, отказавшимися ехать в Германию спустя почти полгода еще чадило удушливым смрадом горелого железа, жженого кирпича и тлетворним духом смерти и разрушения.

Состав пассажирского поезда Полтава-Москва стоял на первом пути. На платформе толпились пассажиры. Они быстро и как-то виновато расступились, давая дорогу четырем женщинам, за которыми шли два конвоира с винтовками наперевес; качали горестно головами, бросали вслед.

– Немецкие шпионки…

– Какие там шпионки? Шлюхи немецкие.

– И таке балакають. Хиба це шлюхи, бо одна даже и у шляпи.

– Ха-ха-ха, а плюхи и бандюги все в шляпах.

– А молодесеньки яки и яки гарни, мов писанки.

– А на тебя вот немец и не кинулся бы на обезьяну.

– Тьфу на тебя, пранцеватый. Хай тоби очи пенькнуть.

– То-тю, скаженна, не жинка, а видьма…

Любят полтавчане побалакать и пожартовать. Злые и шутливые реплики еще летели вслед женщинам, пока не потерялись в людском гомоне. Часы на изрешеченном осколками здании вокзала показывали без четверти семь. До отхода поезда оставалось еще полчаса. посадки еще не было. Сержант постучал прикладом в дверь тамбура третьего вагона. В окно выглянула пожилая проводница, открыла дверь, впустила.

– Вот, девочки, занимайте второе купе, а вы, солдатики, размещайтесь рядом, в третьем, так начальник распорядился.

– Все верно. Тащите белье.

– Зараз, зараз.

Женщины, озираясь, вошли гуськом в купе, как по команде сели по двое на нижние полки.

– Ну что ж, давайте знакомиться, Ольга из Опошни.

– Софья Андреевна, из Полтавы. Местная.

– Галина из Кобеляк.

– Марина из Хорола.

– Начинаются дни золотые, – густым грудным голосом пропела Ольга слова из известной блатной песенки, – куда нас, девочки?

– Известно куда. Видела табличку на вагонах Полтава-Москва. В столицу едем, в Москву за песнями.

– Мне дядько Грицько, надзиратель еще дома сказал по секрету, что повезут нас в Москву в Бутырский замок, – сказала Марина и смутилась.

Все захохотали.

– Мариночка, что уже домом стал тот сырой и холодный бетонный склеп?

– Привыкать надо, девочки; привыкать, еще и не такое увидим и может быть и в самом деле те одиночки полтавские покажутся домом, – сказала Софья Андреевна и все притихли.

Пока стелили постели Софья Андреевна и Марина на нижних полках, а Галина и Ольга на верхних, в нагон хлынули пассажиры, поднялся разноголосый гвалт, гомон, смех, стук нижних полок, топанье ног по коридору. Поезд тронулся. Проплыли грязно-бурые станционные здания, корпуса цехов каких-то заводов, кособокие припавшие к земле хатенки пригорода, окруженные проткнувшими небо тонкими пирамидами раин и распахнулись залитые щедрым весенним солнцем неоглядные дали.

Марина подсела к окну и не слушая пустую болтовню подружек по несчастью всматривалась в пропливающие мимо картины. А за окном, овеянная тихой печалью и скорбью простирались родная земля, искалеченная и изуродованная войной, словно по ней только-только проскакала с гиком и воем дикая свирелая конница Чингисхана. Нежным лиризмом и неувядаемой даже в войну красотой дышали залитые вешним половодьем луга и поля с затопленными одинокими строениями, строем шагающими по обочинам дорог ветлами и бересклетами, с ветряками на пригорках, с далекими сверкающими золотом куполов храмами. И от всех этих залитых талой водой творений человеческих рук, рощиц, перелесков, одиноких дубов и зеркальной глади исходило серебряное сияние, а редкие островки тающего по отножинам глубоких оврагов снега светились нежно-перламутровым светом. И от всех этих картин в душу Марины пахнуло тихой и мирной, бесхитростной человеческой жизнью на прекрасной и мудрой, невыразимо доброй земле, по чьей-то злой воле, ввергнутой в хаос мук и страданий, смерти и разрушения, где естественная извечная любовь человека к человеку стала преступлением.

В предвечерье, когда огромное раскаленное солнце начало опускаться за гривку далекого леса, брызнув на землю снопы золотистых лучей, бойкая хохотушка Галина из Кобеляк, долго сидевшая задумавшись у окна, вдруг сорвалась и постучала в дверь. Часовой приоткрыл.

– Чаво надоть?

– Гражданин начальник, разрешите обратиться?

– Чаво надоть вспрашиваю. Да не строй, не строй свои масленые глазки. Не купишь.

– Ту, какой злой. Разрешите нам посумерничать.

– Это ково такое – посумерничать?

– Разрешите песню спеть, грусть-тоску развеять.

– Х-м-м, песню. Чай можно. Только не шибко громко. Вона сколь в вагоне люду.

– Спасибочки. Мы не громко. Девочки, давайте споем. Разрешил.

– Давайте, – согласилась Софья Андреевна, – развеем горе веревочкой. Люблю нашу горемычную "Цвите терен".

– Лучше "Тонкую рябину". Это теперь наша песня, – посоветовала Марина и с болью вспомнила как пел ее Вилли в ту золотую пору их короткого счастья.

– Эх, горлышко бы сейчас промочить коньячком армянским, голос серебром бы полялся, – устремив свои блестящие карие глаза на Софью Андреевну, мечтательно пропела Ольга, зевнув, – у нас в ресторане бывало… Ах, да что вспоминать. Тошно.

Ольга выделялась среди подруг. Была она високого роста, пышнотелая и грудастая, смуглолицая и чернобровая, лет двадцати трех – пяти. До войны работала заведующей залом в опошнянском ресторане – типичный представитель самого низшего пласта развращенной советским образом жизни торговой мафии, давно утратившей предствление о совести, честности, порядочности и уважения человека, аморальной, жуликоватой и нахальной.

– Тошно мне, девочки, тошно. Давайте споем.

И запела высоким контральто.

Полтавщанкам повезло. В этот день не было этапов из других тюрем и "вокзал" Бутырского замка был пуст, а персонал, привыкли работать как роботы-автоматы изнывал от безделья. И надзиратели, получившие от сержанта четырех хохлушек, с особым рвением принялись обрабатывать их, не задержав на минуты на "вокзале", большом гулком холле с множеством дверей и каких-то странных, напоминающих телефонные будки сооружении собачьих клеток для временного содержания прибывших заключенных при большой загрузке.

В первой большой комнате, куда ввели полтавщанок, всем приказали раздеться донага, для обыска. Эта процедура для целомудренной и стеснительной Марины показалась особенно грубой и унизительной. Надзирательницы пристально рассматривали раздвинутые пальцы рук и ног, тщательно прощупывали волосы, заглядывали в рот и в стыдные места, в одежде прощупали каждый рубчик, просмотрели на свет. Ничего недозволенного у Марины и других женщин не оказалось.

После окончания обыска все оделись и пошли дальше по этому конвейеру. Следующей процедурой было снятие отпечатков пальцев и фотографирование в анфас и профиль. И наконец баня. После трхмесячного сидения в одиночной камере и дороги баня была для чистоплотной и всегда тщательно ухаживающей за своим телом Марины истинным наслаждением. Но грубые и жестокие тюремные законы омрачили и испортили и эту маленькую радость. Унизительным и оскорбительным было присутствие среди обнаженных женщин надзирателей-мужчин, расхаживающих по бане и бесстыдно pacсматривающих голых женщин. В этом было что-то не только безнравственное и аморальное, но скотское, животное.

Марина при виде приближающегося надзирателя, высокого и плотного мужчины средних лет с красной как кирпич рожей и рыжими прокуренными усами над толстой губой поворачивалась к нему спиной. А бойкая опошнянская ресторанная львица, ее новая подружка Ольга Белолик, важно поглаживая свои сдобные пшеничные груди, сама задирала.

– Чего зеньки вылупил? Гляди ослепнешь. Хороша Маша да не ваша. Проходь, проходь, не замай, мени треба ще стыдное место помыты, бо надуло у дорози.

И бесстыдно поставив свою красивую, полную, словно выточенную ногу на скамью и намылив вехотку, начала свирепо тереть то место, куда надуло у дорози.

– Халява, – зло пробурчал надзиратель, проходя мимо, – небось у нас жирок-то хохлацкий быстро спадет.

– Халява и е, – огрызнулась Ольга, – хромова, товар – що треба. А яки ж це чоботы без халяв, навроде ваших з свинячой шкиры.

И звонко расхохоталась.

Марина даже позавидовала Ольге, хотя никогда никому не завидовала и знала с пеленок, что зависть – дурной порок, а значит и грех. Живет Ольга как-то бездумно, все ей трын-трава, ничто ее не тревожит и не беспокоит, ничто не волнует, прожила день – и слава Богу, и о любви она говорит с цинизмом и пошло: какая еще любовь, мой офицерик-фашист подарочки подносил мне дорогие, шубы, меха, платья вечерние, золотые безделупки, в казино и в ресторан водил, поил, кормил, а я платила, известно, чем женщина платит, только и всего, вся любовь. Таким бесстыдным и подлым легче жить на свете. Но Марина, сама не понимая почему тянулась к ней, старалась церкаться поближе к Ольге и очень боялась, что их где- то, на каком-то этапе пути могут разлучить. И вот теперь, помывшись от души, стояла около Ольги, ждала, чтобы идти дальше непременно рядом, чтоб не разлучили.

Помывшись и облачившись в грубую тюремную форму, все четверо в сопровождении надзирательницы пошли попарно по гулким и сумрачным бутырским коридорам.

– Стой! – приказала надзирательница в черной форме со строгим аскетческим лицом и сухими строго поджатыми губами и заскрежетала огромным ключом в замочной скважине.

Открыв дверь, заглянула в бумажку.

– Калиновская и Белолик пожалуйте сюда, а вы – дальше.

Впустила в камеру и закрыла двери. Гопот удалился. Марина чуть не вскрикнула от радости: вместе с Ольгой, не разлучили. С Ольгой ей как-то легче, она боевая, она в обиду не даст.

Камера была битком набита женщинами. Минуту-две длилось тяжелое молчание. Сотня с лишним глаз изучающе рассматривали вновь прибывших. Марина и Ольга оглядывали камеру: в передней стене, рыжей от потеков было большое квадратное окно с толстыми узловатыми решетками, закрытое снаружи щитом из матового стекла. На полу стояли деревянные раскладушки, в углу распространяла зловоние гигантская параша, в дверях глазок и форточка, через которую не открывая дверей, надзиратель может отдавать распоряжения. И свыше полусотни женщин, молодых, старых, худых, полных, красивых, безобразных, густоволосых и остриженных наголо.

– Что ж, проходите. С новосельем стало быть, глухим хриплым голосом сказала вышедшая на средину камеры толстая коротконогая женщина с одутловатым припухшим лицом и мешками под маленькими бесцветными глазками в народе называемыми простоквашными, – раскладушек свободных нет, на полу поваляетесь. Кто такие и откуда? Я – староста камеры. Звать Мария Федотовна. Кличка – Бомба. Прошу любить и жаловать. Законы у нас строгие.

– Из Полтавы мы. Я – Ольга Белолик, – отрекомендовалась Ольга, бывший директор ресторана. Посадили за крупную растрату. А подружка моя Марина Калиновская – политическая. За измену родине. Здоровеньки булы, як у нас на Полтавщине говорять.

– За измену родине по пятьдесят восьмой в одиночках сидят, а раз к нам в общую втолкнули, то значит расстрела не будет, а отвалят двадцать пять годочков каторги. Знатная девка. И красивая. Катька, уступи политической раскладушку, а сама на пол. Ну, живо!

Катька, растрепанная женщина лет сорока, недовольно шмыгнув носом бульбой, собрала свое тряпье, сунула его под раскладушку и позвала Марину.

– Занимайте, а я ничо, я и на полу поваляюсь, у меня статья плевая, мне больше пятерки не дадут.

– А у тебя, Белолик, лик-от и вправду белый, сдобная, много, знать, наворовала в ресторане своем, ты у параши полежишь, духа наши французские понюхаешь до прибытия новичков.

Ольга вспыхнула было:

– К параше мы старосту отправим, оттуда обозрение…

Но Бомба перебила.

– Огрызаться не советую. Мой приказ выполняется беспрекословно, как на войне, а сейчас время военное. И не раздувай ноздри, иначе худо будет хоть ты и директор.

– А ты не пугай, видали мы таких.

– Поговори, поговори у меня.

– Будет охота, то и поговорю…

– А можно мы на одной раскладушке будем, Ольга до полночи, а я с полночи до утра? – стараясь замять разгоравшуюся ссору, попросила Марина, – здесь по-видимому не очень спится.

– Это можно. Вы, политические, всегда добрые и культурные. Знаю. Имела знакомство, даже дружбу водила. Спите вдвоем.

И в первую ночь, лежа тесно прижавшись друг к другу, Марина и Ольга долго шептались, убедившись в том, что все уже спят.

– Оля, зачем ты соврала им, что посажена за растрату, что ты директор ресторана? – шептала Марина.

– Думала, что лучше примут, что мы одного поля ягоды, ведь тут одни воровки и бандитки. А она – к параше. Там в углу у параши-то задохнешься от вони и не уснешь всю ночь, видишь, как после баланды без конца бегают к ней. А с Бомбой я все равно сражусь, не я буду.

– Не надо, не задирай, терпи.

– Не из терпеливых я.

– Вижу, но потерпи, их вон сколько.

– Мариночка, милая, не смогу я терпеть и не буду. Ты видишь, она всю камеру в страхе держит. Бомба, Сонька Пырни в Пузо, Верка Кобра, Катька Змейное Жало. Этим они подонки и берут. Да никакая она не бомба, а конопляный лантух набитый дерьмом. И все их бесстрашие показное, не от храбрости, а от страха. Все отпетые злодеи, как правило, люди трусливые. И не я буду, если не вытряхну из этого лантуха всем напоказ все ее дерьмо. Я в ресторане "Ворскла" и не таких блатных в чувство приводила, пока милиция приедет они у меня уже смирненькие, смирнехонькие. Только ты не бойся, никто нас пальцем не тронет. Бомба, Катька Змеиное Жало. Уморили. Блатари вшивые. Я эту дурь из вас выбью…

И стычка с Бомбой вскоре произошла. Недели через полторы в один из мрачных дней вызвали с вещами трех женщин. Одна раскладушка освободилась рядом с Мариной, и Ольга тут же ее заняла.

– Кто разрешил? – свирепо выпучив простоквашные глаза, набросилась на нее Бомба.

– Я разрешила, – посмеиваясь ответила Ольга.

– Кто здесь староста?

– Чихала я на старосту. Ты такая же зэка, как и я, только я недавно, а ты с пеленок.

Эти слова и Ольгины усмешки и похихикивания привели Бомбу в ярость. Лицо ее побагровело, губы задрожали, все ее толстое рыхлое тело судорожно заколыхалось.

– Шалава, ты не подчиняться?

– И не подумаю.

– Ты так?

– Только так.

И Бомба, размахнувшись, ударила Ольгу по лицу. Но в ответ получила такой удар, что отлетела к стене камеры и с трудом поднялась на четвереньки размазывая по лицу кровь.

– Девки! Бейте ее! За патлы ее, суку! К параше! Крестить!

– Крестить!

– Крестить!

Но подбегающие к Ольге Верки Кобры и Соньки Пырни в Пузо отлетали от нее как футбольные мячи.

– Бейте, девки, фраершу, – придя немного в чувство, кинулась на Ольгу Бомба, пытаясь ухватить ее за волосы, но получила опять такой удар под ложечку и в скулу, что рухнула на пол как мешок с солью. Разъяренные женщины окружали Ольгу плотным кольцом. А Бомба хрипела.

– Чего стоите, чавками куете? Чего слони распустили? Бейте!

– Попробуй сама. У нее кулаки-то боксерские. Она боксер.

– За патлы и головой об пол!

– Так она и подпустила к себе.

– Суки! Трусихи!

В форточку что-то кричал надзиратель. Началась свалка. Сила у Ольги была мужичья, после каждого ее удара нападающая летела на пол. Двери камеры распатнулись и ворвались надзиратели. Дубинки обрушились на правого и виноватого. Камера мгновенно притихла. Все стояли с опущенными вниз головами распатланные, окровавленные. Марина, никогда в жизни не видевшая ни такой тупой жестокости, на этих искаженных нечеловеческой злобой лиц, ни этих горящих ненавистью волчьих глаз, стояла онемев от страха. Ее била лихорадка, стучали зубы.

– Кто зачинщик драки? – грозно сверля наливалися кровью глазами притихших женщин рявкнул старший надзиратель.

– Она, Бомба, – смело выкрикнула Ольга. – Она.

– Староста?

– Она, она.

– Кто подтвердит?

Все угрюмо молчали.

– Кто подтвердит, я спрашиваю? Кто ударил первым?

Несколько голосов промямлили чуть слышно.

– Первой ударила она, Мария Федотовна. А потом била эта.

– Десять суток карцера!

Бомбу схватили, заломили руки и поволокля из камеры.

– Суки! Предатели! Талавы! – хрипела Бомба, пытаясь вырвать руку, чтобы погрозить кулаком.

– Все по местам! И – тише воды, ниже травы. Всех в карцере сгною. И вам покажу устраивать беспорядки, дряни!

Все молча растеклись по своим местам. Ольга легла на отвоеванную раскладушку, блаженно вытянув ноги и заложив под голову руки.

– Мариночка, ложись отдохни. Представление окончено. Занавес закрывается.

Прошло десять суток, и одиннадцать, и полмесяца, но Бомба больше в камере тридцать три не появилась.

Так началась для Марины ее жизнь в бутырской тюрьме. Народ в камере был разношерстный, но почти все сидели за уголовные преступления: воровки-рецидивистки, бандитки, спекулянтки, проститутки. Бомба, например, ждала суда за грабеж с двумя убийствами, так рассказали ее подружки, ставшие после драки шелковыми и заискивали перед Ольгой. Силу в преступном мире уважают. Катька, уступившая Марине раскладушку, сидела за спекуляцию: перепродала бутылку древесного спирта, которым отравились и умерли три солдата из госпиталя. Но она божится и крестится, что не знала, что спирт нечистый. Тот, у кого она его купила на три рубля дешевле, сидел тут же, в бутырках, и она не ждала себе сурового наказания. Много в камере было женщин отпетых, матерых уголовниц, сидящих уже по третьему, даже по седьмому разу. Одни за убийства, другие за участие в грабежах, третьи были наводчицами. Одна молодая девушка подозревалась в шпионаже.

А падшая женщина, женщина преступного мира, поправшая все нормы морали и нравственности – существо отвратительное и страшное, она по агрессивности и цинизму превосходит во много раз преступника-мужчину. В этом Марина убеждалась ежедневно.

День в камере был заполнен до предела. Свободного времени почти не было. Это особый метод воздействия на психику заключенных, разработанный теоретиками права для подавления в человеке его личности, его воли и самоуважения. Человек здесь превращался в бессловесного раба, в животное, в робота. Тюрьмы во все времена оставались тюрьмами. Человек, преступивший грани дозволенного изолировался от общества и подвергался наказанию. Его лишали свободы, воли. Но в наш сатанинскии и жестокий век человека лишают самого для него святого – возможности видеть небо, солнце, месяц, звезды. А лишение возможности видеть небо равносильно смерти.

Утро начиналось выносом из камеры гигантской параши, ежедневно сопровождаемое спорами и перебранкой, чья сегодня очередь выносить, доходящими до драк. "Халява, окстись, мы два дня назад выносили." "Вы?" "А Мы", "А этого не хочешь?" "Ах ты, лярва, бикса…" Руки тянулись к волосам, начинался визг, потасовка. Эти споры и дикие сцены обычно заканчивались тем, что вмешивался надзиратель, наводил дубинкой порядок и "барыню" опять тащили те, кто выносил вчера. Водрузив пустую парашу на место, становились опять в очереди и партиями шли на оправку в туалет, где как на вокзальном туалете было много писсуаров и всего шесть сидячих мест, а так как для женщин писсуары были непригодны, то опять стояли в очередях. На умывание времени почти не оставалось, уже подгоняли и торопили надзирательницы.

После оправки начиналась утренняя раздача пищи в жестяные банки, доставленная в больших ведрах, и чай и суп обычно поступали уже еле-еле теплыми. Пища выдавалась три раза в день. И все это время в камере стоял отвратительный дух вареной воблы и кислой капусты. Суп варили обычно из протухшей гнилой воблы и часто из потрохов и кишок. Раз Марине попалась в супе невычищенная кишка, набитая калом. Марина неделю не прикасалась к банке с супом, ее сразу же от одного запаха тянуло на рвоту. В средине дня была прогулка, "хороводы" как звали женщины, хождение по кругу, заложив руки назад в небольшом тюремном дворике. Заканчивался день перекличкой. И наконец наступал долгожданный отбой. Измотанные за долгий день, отупевшие, пришибленные все расходились по своим местам и умолкали, ворочая в замороченной голове неуклюжие и горькие мысли.

Иногда случались такие ночи, что камера не спала до самого подъема. В тяжелом сгустившемся и волглом воздухе висел гул. Форточка в дверях открывалась, надзиратель грозил наказанием. Но это не действовало. Гул утихал на несколько минут и вновь возобновлялся с нарастающей силой.

Так проходили в отупелости и бессмысленности своего ненужного существования за днями дни, за неделями недели, месяц за месяцем. Прошла весна. Пришло лето с невыносимой духотой в камере, когда женщины раздевались почти донага и все равно обливались потом, задыхались как выброшенные на горячий песок, под отвесный июньский зной красноперки.

Марина жила осмысленной духовной жизнью только после отбоя. Она горячо молилась и уносилась памятью в прошлое. Часто заводила душевный разговор с Ольгой, лежавшей рядом, впритык раскладушка к раскладушке.

– Оля, ты не спишь?

– Аеньки, чего тебе, Мариночка?

– Как думаешь, увидим мы еще когда-нибудь нашу очаровательную Ворсклу? – Кто знает, Мариночка, кто ведает. Мабуть, ни, не побачимо. А я ту ничь бачила во сни, будто у меня зуб совсем здоровый выпал и кровь из рота хлынула. К чему бы это?

– Плохой сон, Оля. Кто-то из твоих близких умер у тебя.

– Та немае у мене никого близких.

– А мама?

– Мама зосталась, так вона вже старенька, а тут здоровый зуб, крепкий.

– А жених или муж?

– Николи не було ни чоловика, ни жениха.

– Не знаю, Оля, к чему твой сон. А тебе. Оленька, не страшно тут?

– Байдуже.

– А мне страшно.

– Помолись, глупенькая, и спи.

Такими глухими и тревожными тюремными ночами, когда камера засыпала бредовым горячечным сном и откуда-то доносились странные звуки, напоминающие отдаленный волчий вой, Марина серебристо-туманным столбом лунного света словно привидение входила бесшумными шагами в родную хату, вдыхала с наслаждением ее родные запахи свежепомазанной доливки и сухих трав у божницы, скользила сначала в комнату матери, долго стояла у ее постели, прислушиваясь к ее ровному дыханию, от матери шла к кроватке Кастусика, долго стояла над ним, поправляла одеяльце, целовала в белокурые волосики и трижды перекрестив свое дорогое несчастное дитя и уронив на его румяное личико крупную слезину, тенью входила в комнату Вилли, пытаясь уловить хотя бы один знакомый аромат, но знакомых запахов уже не было, их выветрило время. И благословив всех и попрощавшись со всеми, опять снопом лунного света возвращалась в камеру, долго молилась и так с молитвой засыпала. Иногда она видела родную хату во сне, видела всех и маму и Кастусика и Вилли, просыпалась с гулко бьющимся сердцем и была счастлива. Но эти сны стали навещать ее все реже и реже.

Первого июля сразу же после обеденной баланды вошел надзиратель и выкрикнул:

– Калиновская, на выход!

– С вещами? – растерянно спросила Марина.

– Какая шустрая. Без вещей. К следователю на допрос.

Марину ввели в просторную комнату, почти пустую. За столом под портретом Сталина сидел молодой приятной наружности человек с коротко остриженными кучерявыми волосами с глубокими взлызами на высоком лбу и карими глазами чуть навыкате, с ямкой на чисто выбритом подбородке.

– Садитесь, – любезно сказал он, рассматривая Марину, – я следователь по вашему делу Сергей Рудольфович Зорин.

И опять, поигрывая толстым цветным карандашом, долго и ласково посмотрел прямо в глаза Марине. Он сильно картавил на букве "эр", вместо Рудольфович у него получалось Худольфович, а вместо Зорин – Зогин.

"Еврей, – подумала Марина, – ласково и мягко стелет да жестко спать будет."

– Назовите свое полное имя, отчество и фамилию.

– Калиновская Марина Николаевна.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот двадцать второй.

– Ах, такая молодая и… Национальность?

– Белорусска. Я родилась в Белоруссии, в Хорол родители переехали, когда я была совсем ребенком.

– Образование?

– Среднее.

– Профессия?

– Профессии никакой нет. Только окончила с золотой медалью среднюю школу, сдала документы в Нежинский пединститут, по началась война и…

– Да, война помешала учебе, и вы… Расскажите желательно поподробнее о том, чем вы были заняты после того, как началась война, о ваших связях с фашистами, оккупировавшими ваш родной город Нежин?

– Мой город не Нежин, а Хорол.

– Простите, Хорол. Я вас слушаю.

Сергей Рудольфович аккуратно воткнул в карандашницу толстый карандаш, сложил на груди по-наполеоновски белые холение руки с длинными ногтями и откинулся в кресле.

– Никаких связей с фашистами у меня не было. Я за время оккупации Хорола почти не выходила из хаты…

– Позвольте, позвольте, как же не было? А фашистский офицер Вилли фон Вайс?

– Он стоял у нас на квартире. И он не был фашистом. Он много раз говорил мне, что он ненавидит фашизм и Гитлера, он презирал своего фюрера. Это был высокообразованный интеллигентный человек, молодой ученый-филолог, одетый помимо его воли в военную форму. По-русски он говорил чище вас.

– Говорите, чище меня?

– Да, он говорил, как старый дореволюционный русский интеллигент, он превосходно знал и любил русскую литературу, русскую культуру, он изучал пять лет в университете русскую литературу девятнадцатого и восемнадцатого веков. Перед войной он занимался глубоким изучением жизни и творчества великого русского писателя Ивана Алексеевича Бунина, писал свою докторскую диссертацию.

– Мы немного отвлеклись от существа дела. Только должен сказать вам, что если я возьму на заметку ваши последние слова о белогвардейце, махровом контрреволюционере и лютом враге советской власти Бунине, то вам уголовным кодексом уже обеспечены десять лет тюремного заключения. Есть на этот счет статья. Будьте впредь осторожнее в выборе слов. Слово не воробей…

– Я ничего не сказала лишнего. Бунин – классик русской литературы, второй после Толстого классик первой половины двадцатого века. Это знает любой образованный человек.

– Я вынужден буду записать ваши слова, вы сами принудили меня к этому.

– Если не надеетесь на свою память – можете записывать, но это будет конспект по литературе ученика шестого класса.

Следователь вскинул на Марину недовольный взгляд и что-то быстро почеркал на бумаге.

– Итак, расскажите о ваших связях с оберлейтенантом фашистской армии Вилли фон Вайсом.

Марина пожала плечами.

– Связи? Да, связи были. Я с первого взгляда полюбила этого человека, полюбила страстно, безумно, как любят только один раз в жизни. Представьте себе девятнадцатилетною девушку, недурную из себя, наделенную пылким воображением, мечтательную и молодого мужчину редкого ума и красоты, обаятельного, нежного. Он тоже полюбил меня. И через полгода я стала его женой.

– Любовницей вы имеете в виду?

– Не любовницей, а законной женой. Мы были обвенчаны в божьем храме.

– Вот как! Где? Когда?

– В Богодуховской сельской церкви тридцать первого декабря сорок первого года.

– Так так. Когда советский народ обливался кровью, когда на волоске висела судьба родины, народа, вы венчались с фашистским офицером. Да это такая страшная неискупимая вина, какой и статья в уголовном кодексе не придумано. Это предательство всего святого, это измена, измена коварная, жестокая…

– Человеческая любовь, гражданин следователь, не признает ни войн, на идеологии, ни разницы в положении, ни национальности, ни границ, она ничего не признает кроме зова и веления сердца. Это посылается свыше, это дар божий и мы не в праве противиться ему. Я любила, люблю и буду любить его до конца своих дней и нет силы, которая заставила бы меня предать свою любовь. Я никогда не буду предательницей, я не смогу ей стать.

– Но вы уже предали.

– Кого? Что?

– Родину предали.

– Нет. Родину я не предавала и никогда не предам. Во мне нет ничего от Иуды.

– Ну как же?

– Мы с вами, гражданин следователь, говорим, как немой с глухим, совершенно не понимая друг друга.

"Что за женщина, – думал Сергей Рудольфович, не в силах оторвать взгляда от ее пылающего прекрасного лица, – и умна, умна. Мне кажется, что я тоже начинаю влюбляться с первого взгляда."

– Говорите, как немой с глухим. Оригинально. Но не ново. Давайте рассуждать логично. Вот представьте себе, что в тихом, провинциальном чудесном городке Хороле росла прехорошенькая девочка, ходила в детский садик, была пионеркой, комсомолкой, окончила с золотой медалью среднюю школу и вдруг…

– Я никогда не была ни пионеркой, ни комсомолкой.

– Это отчего же?

– Я воспитывалась в христианской православной семье, где ложь и насилие считались грехом и злом, а правда, любовь к ближнему, милосердие и сострадание – добродетелью. Я воспитывалась на святом Евангелии и десяти заповедях спасителя нашего Иисуса Христа.

– Так, так. Это кое-что проясняет. Значит вы получили антисоветское воспитание, чем и можно объяснить ваши связи с фашистами.

– Не было у меня никаких связей, – сердито сказала Марина, – была только любовь к человеку. Обоюдная любовь.

– То, что в вас влюбился фашистский офицер – это понятно. В вас нельзя не влюбиться, в вас, наверное, влюблены все, знающие вас мужчины и юноши. Вы божественно красивая девушка.

– Женщина. Вдова.

– Позвольте узнать, отчего вы вдова?

– Потому, что мой муж убит.

– Где? Когда? Откуда вам это известно?

– Известно от человека, который написал вам этот донос на меня, – Марина презрительно усмехнулась, он тоже был влюблен в меня.

– Кто же этот человек?

– Как будто и не знаете. Но пожалуйста, я напомню вам о нем. Это Николай Степанович Радченко. Мой одноклассник и сосед. Муж спас его от неминуемой смерти. И вот в награду за свое спасение он убил его. Это – чисто по-большевистски, по-советски.

– Это очень интересно. Расскажите пожалуйста подробнее: как и где ваш муж спас этого Радченко?

– Николай – наш сосед, друг детства, мы вместе росли, вместе ходили в школу. Муж служил в орсткомендатуре Хорола, случайно узнал, что друг моего детства сидит в Хорольском лагере военнопленных. Он поехал с его матерью теткой Ганной в лагерь и освободил его. В награду за свое спасение Николай, убил мужа пятнадцатого декабря минувшего года при взятии города Черкассы. Это на Днепре. Муж по словам Николая был уже гауптманом и командовал батальоном. Об этом он рассказал мне за неделю до моего ареста и в доказательство дал мне мою фотографию, подаренную мужу перед разлукой. Николай любил меня, домогался моей взаимности. Вот и вся история, как видите все слишком банально.

– Откуда вам известно, что донос на вас написал он?

– Сердце подсказало. И интуиция.

– Удивительное у вас сердце. Впрочем, скрывать не буду. Оно вас не обмануло.

– Я и не сомневалась. Больше о нашей связи никто не знал. Я же сказала вам, что за все время оккупации Хорола я почти не выходила из дома, вела жизнь затворницы.

– Благодарю вас за искренность. И пока на сегодня довольно. Вы уже утомились. Будем считать, что первое знакомство с подследственной состоялось. Я многое узнал о вас.

Марина, давно не видевшая ни солнца, ни неба, на облаков с умалением смотрела в большое зарешеченное окно на островок чахлой травы в углу двора, на проплывающие по небу жидкие перистые облака. День наливался густым зноем. Удушливо пахло расплавленным асфальтом. Где-то на невидимой ветке звонко чирикал воробой. Следователь уловил ее взгляд, спросил участливо.

– Как в камере, не обижают вас?

– Зачем вы об этом спрашиваете? Разве вам неизвестно, что в камере теснота, тропическая духота, зловоние, испарения, женщины спят по очереди вдвоем на одной раскладушке, кормят гадостью, какую свиньи есть не будут. Хорошо в камере.

– Может быть вас как политическую, государственную преступницу перевести в одиночную камеру?

– Нет, нет! На миру и смерть красна.

– Тогда до следующей встречи. До завтра.

Он нажал на кнопку.

Вошел надзиратель.

– Уведите!

Проводив пристальным взглядом уходящую Марину, пожирая глазами ее стройные точеные ножки, ее легкую завораживающую походку, ее гибкий стан как кот смотрит, облизываясь, на поджаренную куриную лапку. Сергей Рудольфович откинулся в кресле, заложив руки под голову и закрыл глаза.

"Черт подери, я, кажется, начинаю теряться перед ней, у меня путаются мысли, кружится голова и замирает сердце. Честное слово, я уже влюблен в нее. Роковая демоническая женщина. Инфернальница. Я теряю волю, скоро потеряю и голову. Отказаться от следствия? Обрубить в самом начале эту губительную веревку, привязывающую меня к ней? Нет, нет, я сойду с ума, если завтра же не увижу ее. Вот она, любовь, пришла ко мне. Но где? И когда? То, что я никогда не любил и не люблю жену Ингу, в этом я убедился давно. Но дети, мои милые крошки. Скорее бы проходил этот день и ночь и наступало благословенное завтра. И я опять увижу ее, услышу ее голос, загляну в ее обжигающие черные глаза. Марина, Марина. И имя ее звучит как музыка, как заклинание…"

И раскинув в стороны руки, весь встряхнулся.

"Черт подери! Я совершенно выбит из колеи. А надо работать, допрашивать, хитрить, уличать, прижимать к стенке. Кто там у меня следующий? Г-м-м, Белолик Ольга. Из той же камеры. Соберись, соберись! Не раскисай…"

А к вошедшей в камеру Марине кинулась Ольга.

– Ну, что, Мариночка? Где ты была?

– У следователя на допросе.

И забившись в угол камеры подальше от любопытных, зацептались.

– Ну и как?

– Поговорили. Вежливо. Скользкий как уж, хитрый…

И не успела досказать. Камера открылась. В дверях вырос тот же надзиратель.

– Белолик, на выход!

– Ой, и меня.

– К нему же, наверное. Иди, не бойся. Ты же смелая.

И перекрестила подругу в спину.

Ольга вернулась быстро, похохатывая.

– Ну как? – спросила Марина, – ты что-то быстро вернулась и веселая, с хохоточком.

– А ну его. У нас в Опошне таких рудольфиков хоть став пруди, чоловики в перукарнях стригут и бреют и газировкой на углах торгуют, моськами с пейсиками люди прозывают. Спрашивает любила ли я своего офицера. Фу, говорю, какая могут быть любовь с немцем, с фашистом? Хахаль, говорю, был мой, объяснялись на пальцах как глухонемые. Он лепечет: "дубист майне", а я в ответ: какой бис: бери молча, что надо и отваливай. Он хохочет, следователь-то. Говорит рассказывайте, рассказывайте. А я – та нема, о чем балакаты, хиба можно росповисти о том, як усэ це бувае? Напьешься в ресторане коньяков и шампанских, а я еще и пиво любила – и в постель. Без любви? – спрашивает и смеется. Та яка там к бису любовь – отвечаю. Хиба их усих перелюбишь? А что, спрашивает, разве не один был? Говорю – нет, не один. А сколько? – спрашивает. Та хиба я их считала, отвечаю. Он опять смеется. Веселая, говорит, вы бабенка. А я – а чего сумуваты, нис вешаты? А наказания за это не боитесь? Отвечаю: а чого его лякаться, и в Сибиру люди живуть, и я поживу для разнообразия. Говорит, посидите, я протокол допроса напишу. Сидела, в окно глядела. Потим подписала куда пальцем ткнул: тут, тут и тут. Вот и весь допрос.

Развеселила Ольга Марину, увела от преследовавших ее горьких дум.

"А ведь и в самом деле, – подумала Марина, – таким легче жить на белом свете. И чего я не такая? Похохатывала бы…"

И за все три с лишним месяца пребывания в камере уснула быстро и спала долго, почти до подъема. И снились пветастые радужные сны: жито в человеческий рост, васильки, старая сосна на угоре и звенящие в небе жаворонки. И проснувшись, закусила губами соломенную подушку и зарыдала, давясь слезами, как рыдала только один раз в жизни, еще ребенком, когда увидела, как соседка тетка Ганна отрубила голову рябенькой курипе.

– Чего ты, Мариночка, расплакалась? – спрашивала встревоженная Ольга.

– Не знаю, Оля. Сон красивый приснился. В поле была, васильки рвала.

– Плюнь на все.

– Не могу я плюнуть. Кто плюет против ветра, то плевок попадает ему же в лицо. Не могу я плевать себе в душу. Не могу, Оленька…

На следующий день Сергей Рудольович явился в Бутырки раньше обычного. Сегодня надо было написать обвинительное заключение по делу Калиновской. В комнате было жарко и душно. Распахнутое настежь окно не приносило прохлады, залетали только отдаленные гулы и утробные вздохи большого города. День разгуливался знойный и душный. Сильно парило. На западе начинали кучковаться зловеще-опаловые облачка стратусы – предвестники близкой грозы.

Отдав распоряжение привести из тридцать третьей Калиновскую, Сергей Рудольфович ощутил сильное волнение. Им овладело тревожное нетерпение. На лбу и на шее выступил крупный пот. Он расстегнул на гимнастерке две верхних пуговицы, дышать стало легче, прилизал перед зеркалом волосы на висках, вытер пот со лба и шеи и весь превратился в слух, ожидая уже знакомый ему быстрый перебор Марининых каблучков. Тюремные коты опа еще не носила и была в домашних дешевеньких туфлях на высоком каблуке, которые постукивали по каменному полу коридора как козлиные копытца.

Сегодня Сергей Рудольфович испытывал уже полузабытое чувство ожидания свидания с любимой женщиной, какое испытал только однажды в юности в Киеве. Как и тогда, стоя под круглыми часами у главпочтамта, прислушиваясь к учащенному биению сердца и ежеминутно посматривая на стрелки часов, вздрагивая при пробном стуке приближающихся женских каблучков, он и теперь, много лет спустя, чувствовал, как опять учащенно начинает биться сердце и как приливает к нему горячая волна и становится до муки сладостно и тревожно. И как тогда стрелки часов, казалось, замерла на одной цифре и время остановилось. Сколько новых дум, чувств и юношеского волнения пробудила в нем эта подследственная Марина Калиновская, к нему, казалось, вернулась уже далёкая киевская юность, он опять любил, любил пылко, страстно, безумно, любил до мучительных страданий, тоски, бессонных ночей. Не видеть ее было для него пыткой, а надзирателя с Калиновской все не было. Он уже в который раз мысленно повторял первые заученные фразы, которыми встретит ее, когда они останутся одни, умолял себя быть ласковым, нежным с ней, не сорваться как это часто с ним случается при допросах, не быть грубым, ни одним жестом, словом, взглядом не выказать своего нутра. Конечно, трудно казаться добрым, если ты злой эгоист и трудно быть ласковым, если не знаешь, что такое человеческая ласка, если ты уже давно ненавидишь всех кроме самого себя. Но надо одеть маску и расположить к себе эту божественную женщину, добиться чего бы это ни стоило ее расположения, обладания ею. Она должна ему отдаться. У него в руках богатая добыча и упустить ее было бы непростительно глупо.

Его мысли прервали шаги в коридоре и в комнату вошла Марина. Сергей Рудольфович приветствовал ее стоя.

– Доброе утро, Марина Николаевна. Садитесь. Я заждался.

– На оправке долго были, воды не было, – сухо ответила она.

Она показалась Сергею Рудольфовичу посвежевшей, помолодевшей и походила на девушку-десятиклассницу, не было только белого передника и бантика в волосах.

– Как ваше самочувствие, ваше здоровье? Вы сегодня выглядите очень свежей.

– Можно подумать, что вас очень интересует мое здоровье. Не беспокойтесь, до суда не умру, ваша карьера вне опасности.

– И всегда-то вы со мной с сарказмом, а я хочу взаимного доверия и теплоты в наших отношениях.

"Гусь свинье не товарищ, – подумала Марина, но вслух не сказала." Она опять смотрела в окно, на облака. И остановив свой черный блестящий взгляд на следователе, сказала со вздохом.

– Полноте, гражданин следователь, о каком доверии и какой теплоте в отношениях вы говорите, приступайте лучше побыстрее к делу.

И Сергей Рудольфович, по обыкновению поигрывая толстым цветным карандашом, поставив локти на стол и положив в кулаки подбородок с ямкой, начал тоном ментора, желающего покорить аудиторию своей эрудицией.

– Ваше дело, Марина Николаевна, я в сущности дуже превосходно знаю, и наша беседа сегодня будет иметь несколько конфиденциальный, интимный характер. Я как юрист и психолог хотел бы добраться до истоков, до первопричин зашей драмы.

– 0, боже мой! – вздохнула Марина, – какая драма? Никакой драмы нет. Вы ее придумываете.

– Всякое следствие имеет свои причины.

–Нет причин, нет. Все очень даже просто. И я вам все рассказала в наши прошлые беседы. Все абсолютно. Добавить мне нечего. Понимаете, нечего.

Сергей Рудольфович нервничал. Задуманный им диалог явно на получался. И направить разговор в нужном направлении он не мог. Карандаш, который он перебирал из одной руки в другую, упал, громко стукнувшись о настольное стекло. Следователь вздрогнул.

"Странный он сегодня какой-то, – подумала Марина, – нервничает. Что с ним случилось? Уж не влюбился ли в меня, и он? Только этого мне еще нехватало. Смотрит на меня каким-то просящим и извиняющимся взглядом словно побитая собака".

– Да, так я говорю, что побеседуем сегодня на несколько отвлеченные, но очень важные, я бы сказал судьбоносные темы. Вы очень умная женщина и надеюсь вы меня поймете. мне приятно с вами беседовать.

– На какие же отвлеченные темы может говорить следователь с подследственной преступницей? О погоде? Сегодня непременно будет гроза, парит очень. И будет ливень с градом, который уничтокит сады и посевы. Злой и жестокий будет град. В юности я много читала и не помню уже у кого вычитала о предвестниках грозы – стратусах. Видите их?

– Где?

– А вон, на западе, на горизонте, в поднебье.

– Да. Так и что?

– Стратусы – коварные и зловещие облака как улыбка на лице палача. Следователь побледнел и смутился.

– Да, это неприятная улыбка. Но когда улыбаетесь вы у меня кружится голова.

– Вы, вероятно, плохо спали.

– Да, спал плохо. Много перед сном думал.

– О чем же вы думали?

– О вас, Марина Николаевна.

– Обо мне? Вы, вероятно, обмолвились. Не обо мне вы думали, а о моем деле, о том, как его поискуснее и поправдоподобнее состряпать.

Несколько минут продолжалось тяжелое молчание. Сергей Рудольфович перекладывал на столе какие-то бумажки, мельком заглядывая в них, не поднимая на Марину глаз. Сложив их в стопку и придавив прес-папье, устремил взгляд на Марину.

– Вы несправедливы ко мне. Неужели вы не видите, что я веду себя с вами не как следователь, а как ваш друг. Ночью я думал о том, что ваше дело надо направить в такое русло и при чем с такими вескими доводами и доказательствами, чтобы у суда не возникло и тени подозрения, что следователь в каких-то корыстных целях что-то тут подтасовал, что он необъективен. Одним словом, чтобы и комар носа не поточил, как говорят у нас в народе. Сочинять я умею, родник моей фантазии неисчерпаем. Надеюсь, вы понимаете, что вся ваша дальнейшая судьба у меня в руках и будет зависеть только от того, как я поведу следствие, какое обвинительное заключение напишу. Запятую в знаменитом приговоре: "казнить нельзя помиловать" поставлю я. И от того, где я ее поставлю будет зависеть вся ваша дальнейшая жизнь.

– Понимаю, не ребенок.

– Так вот. Я могу представить дело в таком виде: в далеком провинциальном украинском городке Хороле росла замечательная девушка, воспитанная в духе коммунистических идеалов, была активной комсомолкой, вожаком молодежи, с золотой медалью окончила школу, поступала в институт, но… Началась война, Хорол оккупировали гитлеровцы, девушка сколачивала подпольную комсомольскую организацию, боевую группу, мечтала о борьбе с ненавистными оккупантами. Но в дом девушки поставили на квартиру фашистского офицера. Над чистой невинной девушкой было совершено грубое насилие и ее честное доброе имя было поругано и оклеветано. Я силой логического заключения докажу, что девушка не преступница, а несчастная жертва. А разве подвергают наказанию жертву? Я представлю дело так, что вам дадут или совсем небольшой срок или вообще признают невиновной и освободят.

– Любопытно, – усмехнулась Марина, глядя на его раскрасневшееся вспотевшее лицо, – фантазия у нас действительно неиссякаемая. Но ведь это будет ложь, подлая грубая ложь. А я физически не могу переносить любую фальш, любую неправду.

– Ложь? Да. Но ложь во спасение. Ваше спасение. Подумайте, ваше, а не мое. Я уже убедился в том, что люблю вас и хочу вас спасти.

– И вы? И вы любите?

– Да, Марина Николаевна. Полюбил с первого взгляда, с вашего первого прихода в эту комнату. Полюбил сильно, как никогда и никого не любил. Я страдаю невыносимо. мне хочется видеть вас какую минуту моей жизни. Разрешите мне поцеловать хотя бы вашу ручку.

– Не надо, они грязные, – строго сказала Марина, – и вообще я пахну камерой и парашей.

– Это меня убивает.

– О первом варианте вы сказали, а каким будет второй вариант, ведь я могу отвергнуть первый.

– О, будьте благоразумны. Не надо второго.

– И все же.

– Ах, Марина Николаевна, Марина Николаевна, у меня создается такое впечатление, что вы совершенно не желаете себе добра, не желаете, чтобы я протянул руку и спас вас.

– Я хочу знать ваш второй вариант, чтобы сделать выбор.

– Извольте, извольте. Во втором я изложу все в таком свете, как оно есть на самом деле: антисоветское воспитание, ваши взгляды на нашу советскую действительность, ваша контрреволюционная пропаганда, ваш белогвардеец Бунин – и вы загремите как выражаются уголовники на всю катушку. Двадцать пять лет лагерей вам будет обеспечено. Этого вы хотите? Это вас устраивает? Это – безумие. Это самоубийство.

– Спасибо за откровенность, – Марина иронически усмехнулась, – выбрав первый вариант, я, вероятно, буду обязана уплатить вам. Чем?

– О, только вашей взаимностью. Только взаимностью.

– Купить себе свободу ценой подлости, лжи и падения? Я правильно вас поняла?

– Ценой совсем безобидной лжи. Подлости я в этом не вижу, тем более вашего падения.

– У вас не все нормально со зрением, гражданин следователь. А отвергаю первый вариант. Я не могу предать свою любовь. Предав свою любовь, я предала бы себя. Я презирала бы и возненавидела себя, как самое последнее, самое жалкое ничтожество. Я убила бы себя. Нет, нет, что угодно, тюрьма, Колыма, лагеря севера, смертная казнь только не это гнусное предательство. И вы? Разве вы не совершите предательство? Разве вы не измените родине, долгу, присяге, разве вы не потеряете чести? И разве это не страшнее смерти?

– Успокойтесь, прошу вас, – Сергей Рудольфович протянул Марине стакан воды, – на вас лица нет. Как вы все близко принимаете к сердцу, какая вы эмоциональная.

Марина отпила глоток воды. Несколько минут молчали. Сергей Рудольфович расстроенно глотал дым папиросы, вскакивал, подходил к окну, быстро возвращался, садился за стол, устремлял взгляд на Марину.

– Так вы отвергаете и мое предложение спасти вас и мою любовь?

– Отвергаю, гражданин следователь. Категорически отвергаю. Я никогда не стану ничьей любовницей, наложницей, женой. Никогда. Я люблю своего мужа и готова во имя этой любви на любые страдания, любые муки,

– Но ведь его нет. Он убит.

– Мертвых, было бы вам известно, любят сильнее и вернее, чем живых.

– И это ваше последнее слово?

– Да. Самое последнее. Я не верю ни в вашу искренность, ни в вашу любовь, вы, вероятно, смутно представляете себе, что кроется за этим словом. Когда любят, то видят в этом чувстве выгоду не для себя, а для любимого существа, стараются сделать лучше не себе, а любимому существу, радостнее и светлее в жизни не себе, благополучнее не себе. Любовь всегда жертвенна. А у вас не любовь и даже не мимолетная, быстро проходящая страсть, а грубая животная похоть. Вы возжелали, используя свое положение, соблазнить и совратить честную порядочную женщину, превратить ее в шлюху, в грязную уличную девку и насладившись вволю обладанием ею, близостью с нею, дать ход вашему второму варианту. Это бесчеловечно и подло. Да, да подло.

Сергей Рудольфович покраснел как вареный рак и нажал на кнопку.

– Уведите!

И отвернулся к окну.

"Все кончено, – думал он с отчаянием, – это не Ольга Белолик, та бы с удовольствием приняла мое предложение. А Марина, Марина – редчайшая порода женщин, твердая как алмаз, ослепительно красивая как бриллиант и неподкупная как боярыня Морозова. Это моя погибель. Да, женщина – непостижимая человеческим разумом тайна. И никто, начиная с древних мудрецов и до наших дней не смог постичь ее. Сколько пересидело передо мной на этом стуле и ни одну из них я не смог постичь до конца. Сидели тут всякие: воровки, бандитки, проститутки, женщины павшие, заблудившиеся в жизни, обманутые, отверженные, преданные нами, мужчинами и предавшие нас несчастные и циничные, злые и добрые, красивые и безобразные. Но Марина, Марина. Такая попалась впервые. И грешная она и святая…"

И пометавшись как затравленный зверь по комнате, опять упал в кресло. Откинулся на спинку. Закрыл глаза.

"Грозовые облака стратусы как улыбка на лице палача. Интересно, что она имела в виду? Кого?.."

А за окнами вдруг потемнело. Небо распорола молния. Оглушительно прогрохотал гром. Хлынул проливной дождь. Ливень. Потоки воды с грохотом и клекотом понеслись по водосточным трубам. Небольшой тюремный дворик за окном превратился в огромнуо лужу. А дождь хлестал и хлестал. Сергей Рудольфович закрыл окно и сел писать обвинительное заключение, думая: "Не захотела отдаться мне – отдашься какому-нибудь бритоголовому Ваньке Свиное ухо. Сгною в лагерях на Колыме…"

А Марина, проходя впереди надзирателя по мрачным и гулким коридорам Бутырки, улыбалась и думала: "Лучше умереть, чем просить милостыню, кто это сказал? Это слова Сираха. И еще он сказал: во всяком деле верь душе своей. Я превозмогла сейчас бесовское искушение, сатанинский соблазн купить себе спасение ценой падения, предательства моей любви, потерей совести, закланьем души. Я стояла на грани погибели. Господи, благодарю тебя, что не дал мне упасть, продать сатане свою душу, потерять свою честь. Господи! Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами, не дай мне забыть, что все, что бы со мной ни случилось ниспослано тобой. Руководи моею волею и научи меня верить, надеяться, терпеть, прощать и любить…"

И пошла в камеру спокойной и умиротворенной. И камера уже не показалась ей такой ужасной и такой отвратительно грязной, и на лицах ее обитательниц Марина увидела больше теплоты и света, а в грустных глазах больше добра и надежды.

В грязные стекла окна обильными струями плескал дождь и по бурой стене текли мутно-рыжие потёки, образуя на полу под окном большую лужу.

Ольга бросилась навстречу, затормошила.

– Ну как, Мариночка?

– Мне кажется, что следствие уже окончено, осталось подписать обвинительное заключение и – в суд.

– О, Господи, скорей бы уже.

– Скоро, скоро, Оленька, покатим туда, куда Макар телят не гоняет.

Хотела рассказать обо всем Ольге, но вовремя остановилась, вспомнив слова из Евангелия: "Кто хранит язык свой, тот бережет душу свою".

В душе у Марины был мир и лад.

Пришла весна. Март-березень быстро согнал недолго пролежавший в степи снег. Наступили теплые, парные дни. Над степью закурилось, поплыло a волнистое голубое марево. Прилетели лелеки и поселились в старом гнезде на клуне. Говорят, что подворье, где селится добрая птица аист никогда не покидает счастье, в счастье, похоже, навсегда покинуло кату Калиновских. Тихо и пустынно стало в ее чепурненьких горенках, не слышно не только веселого смеха, но даже громкого голоса. Екатерина Павловна, а на нее глядя и маленький Кастусь говорили редко и полушепотом, словно в хате был покойник. От Марины вестей не было. Ничего не слышно было и об отце. Полгода прошло как освободили Полтавщину, если бы муж был жив, то разве не сообщил бы о себе, не подал бы весточку. Значит нет Николая живого, сложил где-то свою кучерявую цыганскую голову и воронье выклевало черные очи красавца-козака. Думы, думы, липкие, тягучие, горькие, неотступные думы. С ними белый день встречала Катерина, с нами и отходила ко сну. Но и сна не было. Ночи напролет лежала, глядя в темноту, а днем нет-нет, да и устремят долгий тоскующий взгляд в даль улицы, все выжидает однорукого почтаря Охрима с кожаной сумкой через плечо. Но Охрим забыл дорогу в их куток.

Но вот однажды в средине марта, в тусклый и ветреный день, когда время от времени начинал сеяться мелкий как пыль дождец и не набрав силы, утихал, не прибла даже пухлую пыль на дороге, Катерина, выглянув по привычке за калитку, насторожилась, замерла. Сердце встрепенулось. По улице, провожаемый беззлобным тявканьем дворняг, шел в их сторону Охрим, посасывая короткую трубочку.

"От Мариночки весточка, – мелькнуло в сознании Катерины, – где-то она, как-то она?"

И Катерина, гонимая предчувствием, быстрыми шагами засеменила навстречу почтальону, радостно улыбаясь и протягивая обе руки.

– Родненький наш, мне весточку долгожданную несете?

– Вам, Катерина Павловна. Только что-то письмо подозрительное. Надо полагать казенное. Читайте и я послухаю коли не секрет.

Катерина дрожащими руками вскрыла грубый конверт и вся почернела.

– Охриме! Похоронка.

– Читайте. А не то дайте, я прочитаю.

На листке перед глазами Катерины зловеще запрыгали черные буквы.

"Ваш муж Калиновский Николай Дмитриевич, верный присяге и воинскому долгу, пал смертью героя в боях за советскую родину третьего марта 1943 года при освобождении от немецко-фашистских захватчиков древнего русского города Ржева. Похоронен в братской могиле города Ржева".

И вся окаменела. Ни одна слезинка не брызнула из глаз.

– Ржев, Ржев, Охриме, голубчик, вы человек бывалый. Скажите, где он этот Ржев, я и не слыхивала ни разу такого миста?

– Как же знать Ржева, Катерина Павловна. Добре знаем. Это недалече от Москвы по Волоколамскому шоссе или по железной дороге на Ригу между Волоколамском и Великими Луками. Лютые там шли бои в сорок первом и начале сорок второго. Руку свою там оставил. А Микола убит третьего марта сорок третьего. Это уже при освобождении, когда немцев оттуда пинком под зад вытурили. Царство небесное Миколе Дмитриевичу. Добрый был козак.

Прочитав похоронку, Катерина тяжело опустилась на лавочку позле перелаза. Охрим присел рядом, старательно набивая свою трубочку самосадом. Катерина не завыла по-бабьи в голос, не рвала на себе косы, не кусала губы, не стенала от отчаяния и непомерной тяжести свалившегося на нее нового страшного горя. Глаза ее были сухими и пылающими. Слезы уже все были выплаканы. Сердце окаменело. Она с прона тельной ясностью поняла, что жизнь ее кончилась, оборвалась как плохо скрученная нитка. Оборвалась в сорок два года, что той жизни, которая была до войны уже никогда не будет, нет на земле силы, которая бы смогла вернуть ее.

Охрим, затягиваясь крепким ядовитым самосадом, утешал вдову как мог.

– Утешься, милая, не ты одна. Сейчас весь Хорол, вся Полтавщина воет. Похоронок за два с половиной года накопилось там, в штабах пропасть и теперь они хлинули как весеннее половодье, затопляя землю слезами вдов и сирот. Кожен день пачками разношу их и от стонов и плача скоро сам ума решусь. Утешься, вот об ём думай, его береги. Дочь-то…

И не договорил. Кастусь стоял около бабушки, смотрел на ее искаженное болью лицо, готовый сам разреветься.

– Вот и на соседа вашего Степана похоронка. Ганна волчицей взвоет. И на Нехтодя, и на Онисима. Багатсько, багатсько их. Бувай здоровенька. Внука береги.ов

И пошел дальше разносить извещения о гибели хороловчан, накопившиеся за годы оккупации Полтавщины.

Екатерина Павловна усадила внука на колени, приласкала, поцеловала его белокурую головку.

– Глупенький еще ты у меня, ничего не понимаешь, дедушку вот твоего убили.

– И дедушка к нам не приедет.

– Не приедет, деточка.

– Его в земельку зарыли?

– В земельку, соколик мой.

– A-a-a-a-a…

– Беги, гуляй в садочке. Скоро вишеньки зацветут, травка зеленая вырастет, соловушки запоют.

И глубоко задумалась Катерина.

"Теперь у меня никого кроме него нет. Одни мы с ним на всем белом свете. Уже никогда не будет для меня того маленького счастья, когда есть любимый и любящий муж, чернобровый и черноусый козак Микола, который разгибал подковы и играл как мячом двухпудовыми гирями, когда есть крыша над головой, вишневый садочек и криница край двора и растет, наливаясь как вишня солнечным и земным соком красавица дочка, когда с годами от этого тихого и спокойного течения кизни покрываются туманом забвения даже страшные беды, пережитые ранее, гибель от страшного голода матери, отца и первенца, все перемалывает время, все покрывает мраком забвения. Все в жизни свергается как в природе: люди скорбят и печалятся при виде опадания по осени листьев, неизъяснимая грусть и печаль смущает их сердца, их души при виде увядания земной красоты. Но отвоет, отплачет седыми метелями зима, оттрещат лютые морозы, придет новая весна, на березах и кленах выбрызнут новые клейкие листочки и об опавших и истлевших уже все забыли, все радуются новым, восторгаются их яркой зеленью, их блеском. Все опять счастливы. Много ли надо простому богобоязненному и чистому душой человеку для счастья? А у меня отнято все: муж, любимая дочь, доброе имя. Она давно уже приметила, что люди стали ее называть не как прежде по имени и отчеству, как называли с восемнадцати лет, когда она стала учительницей; а теткой Катериной или просто Катериной. Теперь у меня остался один Кастусик и жить я буду только ради него и для него. Я обязана спасти его, родную Маринину кровиночку в этой подлой и страшной жизни, ведь все знают, чей он сын, а на чужой роток не накинешь платок, шила в мешке не утаишь…"

И Катерина давно уже бессонными ночами все взвесила, обдумала и решила: надо срочно, до весенних посадок продать хату, где прошла вся ее жизнь, перебраться в глухую деревню подальше от всевидящего ока и всеслышащих ушей Ганны и Миколы Радченко. Больше у нее и Марины врагов нет. И начать как это ни больно и ни страшно жизнь сызнова ради Кастусика, чтобы никто не тыкал в него пальцем и не шипел вслед: фашистенок, немчонок, волчье семя.

Так решила Екатерина Павловна и на другой же день собрала себе котомку, взяла на руки Кастусика и пошла пешком в Гадяч. Переночевав ночь у сестры Горпины, оставила Кастусика у нее и пошла с посохом в руке искать себе и внуку нового притулка. Кастусик, провожая бабушку не по-детски задумался, в углу ясных голубых глаз появились слезинки.

– Бабуся, а ты скоро вернешься?

– Скоро, милый мой, скоро. Ты считай на пальчиках, когда последний пальчик согнешь – бабуся будет уже с тобой.

– На обеих ручках?

– На обеих, голубчик мой.

– Сегодня уже загнуть первый?

– Сегодня не надо, завтра загни первый.

– Хорошо, бабуся, иди. Я буду ждать и загибать пальчики.

И тяжело вздохнув, убежал в сад, где уже набирали цвет абрикосы.

Больно было Катерине смотреть на родную землю по которой только что прогрохотала огненным тайфуном война, на вымершие хутора и села, на опустевшие хаты, на заросшие бурьяном нивы, на нищих голодных лодей. Особенно жутко было Катерине вечерами, когда подходя к хутору или селу, не слышала она как прежде звонких грудных голосов, поющих протяжные и печальные украинские песни: "Посияла огирочки близко над водою, сама буду поливаты дрибною слезою…" Мертвая тишина стояла в селах, только кутко кричали на погостах совы и пугачи, пророча новый голод и смерть.

Ледоход на Днепре уже прошел. Добрый старик-рыбак в приднепровском селе Веремеевка, выслушав Катерину, ни слова не говоря, повел ее к Диепру. Спустившись по узкой, мало хоженой тропинке с высокой кручи, с которой видно на десятки верст окрест, усадил в утлый рыбацкий баркас и перевез на правый берег. Только Днепр показался Катерине прежним, такие же голубые волны как встарь, бились о борта баркаса, также плавилось на стрежени уже пригревающее по-летнему солнце, теми же запахами прибрежной тины и водорослей дышала водная гладь. Великая могучая река жила своей извечной жизнью. На протянутый старику рубль он взглянул из-под лохматых седых бровей печально, сказав.

– Ступай, милая, куда надо. Бог заплатит.

И оттолкнув от берега лодку, прыгнул в нее, взмахнул веслами и скрылся в белых бурунах на гребнях волн. Над водой стремительно носились с гортанным картавым криком сизокрилые чайки, потянуло откуда-то дымком костра, на угоре виднелось село, донесся даже полузабытый крик петуха. Пахнуло близким жильем и жизнью. И Екатерина Павловна, широко переставляя посох, пошла вдоль берега вверх по течению искать подальше от больших дорог хутор или глухую деревню. Она была за Днепром, а это все равно, что в чужих краях.

В небольшом сельце Думанцы, притулившемся к лесу Екатерина Павловна к великой радости обнаружила Храм Божий. День был воскресный, в храме шло богослужение, и она полностью отстояла со свечей в руке обедно в этой ветхой деревянной церквушке с бедным убранством и обшарпанными стенами. После обедни ласково упросила такого же старого и ветхого как церквушка батюшку отслужить панихиду по убиенному рабу божьему Николаю. Очень захотелось ей осесть в этом глухом сельце, но хат на продажу не оказалось. И переночевав по приглашению батюшки у него в скромной и бедной хатке, она отправилась дальше.

Душевное тепло и ласку уносила Екатерина Павловна из полюбившегося ей сельса Думанцы. Накануне до густых сумерек просидели она с отцом Дионисием за небольшим столиком под набирающим цвет абрикосом в небольшом поповском садике за чашкой чая и душевной беседой. Отец Дионисий был стар, шел ему уже восемьдесят седьмой год. Жил один в маленькой убогой хатке рядом с церковью. Но крепок был еще старик и скор на ногу.

– Бога в людских душах как ни усердствовали слуги дьявола убить не смогли, – говорил отец Дионисий глуховатым старческим голосом, небольшими глотками отпивая чай, настоянный на каких-то душистых травах, – вот и сегодня, скажу вам, сударыня Екатерина Павловна, окрестил шесть младенцев со всей округи. Из Чигирина и Смелы, Шполи и Корсуня. И заметьте, сударыня, крестили крупные заправилы нашей жизни, ответственные партийные и советские работники. Христом богом умоляли сохранить все в строжайшей тайне. Боятся. А какая тайна может быть от Бога? Бог все видит, все знает. А один советский чиновник поднес на ремонт храма десять тысяч рублей. Храм-то божий, сами видели, ветхий, в великом запустении. Крышу надо перекрыть, купола покрасить, паперть вся сгнила. Приход бедный, люди перебиваются кой-как с редьки на квас. А большой руководитель и подсунул тайно: обновите, батюшка, храм. А один районный руководитель подарил ковер персидский, больших денег стоит. Постелил в алтаре.

Екатерина Павловна слушала, удивлялась и радовалась этой новизне, что-то, значит, стронулось в душах людей, о боге вспомнили.

– И часто крестят? – спросила она.

– Каждое воскресенье. Война войной, а младенцы на свет божий появляются, жизнь идет своим чередом. А почему ко мне едут – понятно, место глухое, глаз лишних нет. Безопаснее.

– А венчания?

– И венчания бывают, хотя, признаться, реже. Женихи-то или с сырой землей повенчаны или в окопах. А от Бога народ не отвернулся, как слуги сатаны ни принуждали к тому, какими жестокими карами ни угрожали. Только теперь, сударыня, распознать человека стало мудрено, все в масках, как на маскараде. Раньше все было открыто: дворянин – значит дворянин, у него своя стать, мещанин – значит мещанин, духовное лицо – значит и вид, и достоинство у него особые духовного лица. А теперь на каждом маска, поди узнай, что скрывается за этой маской. Великая ложь и великий страх изуродовали человека, лишили его души и божьего подобия. Да, как видно, еще не совсем превратили в бессловесного раба, в рабочую скотину, в винтик. Даже партийные сановники поняли, что во всех громких словах их и подлых делах их – гнусная ложь, а истинными мыслями и истинными чувствами, потайными от всех руководит Господь, и на все, что ниспослано тебе, что происходит с нами – святая воля его…

Уже и солнце село и синие сумерки сгустились, и в кронах деревьев начало вить ночное гнездо густотемье, а они все беседовали. Рад был отец Дионисий поговорить со свежим разумным человеком, отвести душу. Улеглись уже близко к полночи, отец Дионисий полез на печку, а Екатерине Павловне постелил на лежанке. Но обоим не спалось, долго еще разговаривали в темноте.

– Батюшка, как же вы живете один? Трудно ведь одному.

– Нет, слава Богу, перебиваюсь. Народ у нас в деревне милосердный, жалостливый, не забывают старика, навещают. Кто яичек принесет, кто глечик ряженки, кто вареников горячих макитру. А я едок-то никудышный, больше на чайку сижу да на сухариках. Матушка моя Аглаида, царство ей небесное, преставилась давно, четырнадцатый год пошел, осиротила меня грешного. Сыновья были. Два. Оба офицеры. В ту еще большую войну сложили головы за Отечество неженатыми, потомства не оставили. Вот и копчу небо один как перст на закате дней своих.

Слышно было как отец Дионисий тяжело вздохнул.

– Слуку вот Богу и людям в меру сил своих и смерти жду.

– А не страшно, батюшка, умирать?

Отеп Дионисий рассмеялся.

– Страшно? Что вы, дочь моя. Какой страх? Страх по земле ходит, а в смерти есть величие, радость и счастье. Смерть избавляет от земных скорбей и печалей, от недугов и страданий…

– Да в чем же счастье-то?

– А в том, что душа освобождается от земных тенет и входит в жизнь вечную. Разве это не счастье? Однако, спи, сударыня моя.

– Спокойной ночи, батюшка.

Стариковский сон краток как утренняя роса, не успеет лечь на травы, как уже и испарилась, парком изошла. Ох-хо-хо, спи, милая…

А утром чуть свет Екатерина Павловна, попив чайку и ласково простившись с отцом Дионисием, взяла свой посох и зашагала дальше, удивляясь красоте и бедности этого совсем не похожего на Полтавщину края. Села на правобережье над Днепром напоминали стадо гусей, идущих цепочкой к воде, одно кончалось, другое начиналось. Но ни на одном не останавливался Катеринин взгляд: убогие, кособокие с подслеповатыми оконцами хаты тянулись одной улицей на нескольо верст. По пыльной улице скакали на одной ноге вихри, поднимая в небо тучи песка и гусиного пуха. Ветряки на пригорках все как один были с перебитыми крыльями и казались Екатерине большими птицами-подранками изо всей силы пытавшимися взмахнуть крыльями и улететь в те благодатные и веселые времена, когда они мололи, распространяя на всю округу сытный хлебный дух, и не имевшими сил исполнить свое желание. Так и стоят, поросшие мхом, поскрипывая под порывами ветра всеми суставами и наводя на людей смертельную тоску. Давно уже, с конца двадцатых годов не мололи они жито и золотую пшеницу, некому было молоть, хлеборобы теперь с темна до темна работали за колхозные палочки, а трудодень не зерно, его не смелешь и паляницу из него не испечешь. Перевели селян на казенные кирпичи, кислые и тяжелые как ком глины с погоста. Горько было Катерине слушать стон перебитых крыльев ветряков и она, ускоряя шаг, спешила поскорее пройти мимо.

Хат пустых было много, но не задерживался Катеринин взгляд на этих убогих хатах: ни раин, выстроившихся в строй вцель упавших плетней, ни сползающей полого к речке или ставу изумрудной левады, ни кринички окруженной плакучими ивами и кудрявой вербой. Скучно, тоскливо взору. И Катерина шла все дальше, все шире выкидывая свой ореховый посох.

Небольшой городок, начинающийся, как и в Хороле кирпичным заводом с такой же высокой красной трубой и даже с таким же столетным осокорем во дворе обошла окольным путем. Вспомнила, что где-то здесь погиб Маринин муж, тяжело вздохнула и перекрестилась. Какой добрый и веселый был человек, какой красавец, а теперь лежат где-то вот тут, рядом его белые косточки в чужой стороне, в безымянной могиле и ни мать, ни жена, на сын не придут, не поклонятся низко, не положат на холмик букетик весенних фиалок. Да и холмика-то могильного, наверное, нет, зарыли, сравняли с землей, чтобы и следов никаких не осталось. Как жестока к человеку жизнь. Как жестоки друг к другу люди. В городе Катерине делать было нечего. На земле надо оседать. Земля все равно худо-бедно прокормит. Сила в руках и ногах еще есть, работы никакой она не боится, не белоручка, не барыня. В деревне будет огород, а он всегда прокормит. Много ли им с Кастусиком надо.

С этими мыслями подходила Катерина к небольшому селу, где степь обрывалась и начинались глухие леса, по словам отца Дионисия тянувшиеся до самого Киева.

Присев край дороги на бугорчик, Катерина долго смотрела в сторону села, на вьющиеся из дымарей белокурые дымки, прислушивалась к доносившимся до слуха звукам, лаю собак, крику петухов, стуку колес, мычанио коров.

"Жизнью пахнет, – подумала облегченко, – вот тут и осяду. Гарне село. Лес под боком, буду с топливом, одним хворостом и шишками можно всю зиму топить. Трава рядом, куплю козу, будет мой Кастусик с молочком. Огород посажу. Проживем. И будет мой мальчонка расти наряду с другими сельскими детьми, и никто никогда не узнает, чей он сын. А дочка, скажу, на севере живет, завербовалась и уехала за длинными рублями, не захотела даром, за палочки спину на новых бар гнуть…"

И решительно пошагала в сторону жилья.

Старинное село Бересклетовка раскинуло свои белые хатки с вишневыми садочками, плетеными из лозы тынами, крытыми соломой клунями верстах в десяти от Днепра в живописном уголке. С востока взору открывается необозримая степная даль, с юга к селу вплотную подступила зеленокудрая дубовая роща со столетними дубами, с запада и северо-запада прямо за крайними хатами высокой стеной стоял сосновый бор с корабельными соснами, как будто бы сошедшими с полотна Шишкина "Мачтовый лес в Вятской губернии", изредка перемежаемый небольшими делянками чернолесья: дубом и грабами, ясенями и бересклетом.

За войну село сильно обезлюдело. Много хат стояли пустыми, с заросшими крапивой и лопухами двориками, и совершенно одичавшими задавленными бурьяном огородами. Одну из этих осиротевших хат под самым лесом и купила почти за бесценок Катерина, оформила в сельраде купчую, голова открыл с трудом ржавый замок, распахнул со скрипом двери.

– Живите на доброе здоровьечко. Мы людям рады.

И запрыгал, глубоко вдавливая в землю еще совсем новые костыли.

Вновь прибывшей поселянке никто не удивился, никто не интересовался, не расспрашивал откуда и почему. Война раскидала людей не только по всей стране, но и по всему свету. Рабочие руки в дышавшем на ладан колхозе после только что отгремевшей в этих краях войны, были позарез нужны, Катерину охотно приняли в колхоз. В начале апреля Катерине дали арбу, запряженную парой крутолобых волов, и она деловито и неспеша к великому удивлению Ганны, продав дом отставному полковнику, уволенному из армии после тяжелого ранения, погрузила свой невеликий скарб, усадив внука в колени, пропела звонким грудным голосом.

– Цоб!

И укатила неизвестно куда. Ганна только похлопала ладонями по бедрам.

– Бачь, поихала.

И зло посмотрела на нового соседа, на его громкоголосую супружницу, уже развешивающую на веревки постиранное белье, прошипела:

– Москали, кацапы. Бачь, уся грудь в орденах. С этим не полаешься. Дал бог соседушек.

И зло сплюнув, скрылась в хате.

А через неделю тихим ласковым вечером, когда за лесом садилось огрмное солнце, бросая на землю косые лучи, когда в кронах старого клена у ворот, натыкаясь друг на друга, звенели хрущи Катерина сидела на завалинке только что побеленной нарядной хаты с Кастусем на коленях, утомленная за долгий трудовой день и тихо спрашивала внука.

– Кастусик, тебе нравится наша новая хата?

– Да, бабуся, нравится.

– Тебе хорошо тут, в деревне?

– Да, хорошо.

– Ты не хочешь назад, в город?

– Ни, не хочу.

Ну, и слава Богу.

От огорода тянуло теплой взрыхленной землей, пахло молодой зеленью, медвяным ароматом цветущего сада, взошедшим на грядке у погреба любистком, теми неповторимыми запахами, какие бывают только весной и только в деревне.

"Мариночка, родненькая моя, где ты? – мысленно спрашивала Катерина, – что с тобой?"

И из глаз скользили по щеке крупные слезы, капая на белокурую головку внука.

– Бабуся, а отчего вы плачете?

– От радости, Кастусик, от радости.

– A-а-а-а-a....

А сумерки сгущались. В болотинке под лесом громко заквакали лягушки. Земля засыпала. И к ночи сильнее разбаливалось сердце Катерины.

Всесовершеннейшая любовь есть Бог в душе человека. Она изгоняет страх и делает человека внутренне свободным, независимым. Такой внутренне свободной, ни от кого не зависимой несмотря на толстые решетки на окне и часто появляющуюся в форточке дверей голову надзирателя почувствовала себя Марина. Не было страха в ее душе. Три месяца прошло с того дня как она была в последний раз у следователя Зорина и ознакомилась с обвинительным заключением, где было все: и преступная связь с фашистами, и измена родине, и контрреволюционная пропаганда и агитация, и белогвардеец Бунин. Следователь осуществил свои угрозы сгноить ее в тюрьмах и лагерях.

"Какой он хитрый и подлый, наглый и трусливый, похотливый и бесчестный, жестокий и жалкий, еще смеет о каком-то любви лепетать, – думала через строчку читая его сочинение, – ничтожество, жалкое ничтожество… "

На этот раз он не расшаркивался, не лебезил, был сух и официален и уже не пожирал ее бесстыдно своими рачьими глазами. Пока она читала несколько страниц обвинения он стоял к ней спиной, делая вид, что рассматривает что-то в пустом тюремном дворе, и оглянулся только тогда, когда Марина, дочитав и расписавшись, зашуршала бумагой.

– Прочитали?

– Да.

– Со всеми аргументами и фактами согласны?

– Нет. Но пусть будет так, как вам продиктовала ваша совесть и ваша убогая фантазия.

– При вашем желании я могу переписать.

– Нет. Отчего же. Бумага денег стоит. И труд все же.

– Бумагу пожалели, а жизнь свою не жалко?

– Это моя жизнь. И я вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

– Так, так. Расписались?

– Да, расписалась.

– И вы ничего не хотите больше сказать мне? Ведь это наше последнее свидание. Больше мы не увидимся до суда.

– Нет. Абсолютно ничего.

– Ждите вызов в суд.

И нажав кнопку, строго бросил.

– Увести!

С этого дня прошло ровно три месяца. Но о Марине, казалось, забыли. Соседок одну за другой вызывали в суд и в камеру они уже не возвращались. При каждом скрежете ключа в замочной скважине Марина вздрагивала и напрягалась, сжималась пружиной: за мной. Но приходили и уходили другие, а она выносила по утрам парашу, ходила на оправку и прогулку, отстаивала поверку, с отвращением глотала вонючую баланду и ждала, ждала.

В камере по ночам стало холодно и сыро. И в эти промозглые ночи, когда ее прошибал озноб, Марина все чаще и чаще стала возвращаться к одной, давно ее мучившей мысли: какой смысл есть в ее дальнейшем существовании? Любовь ее убита, молодость ее погублена. Для чего же ей продолжать прозябать в этом подлом и несправедливом мире и переносить все эти лишения и страдания? Если бы она была на свободе – она знала бы как поступить. Слышала она, что где-то на Чернобаевщине в глухих лесах есть небольшой женский монастырь. Она ушла бы в него, похоронила бы себя навсегда в глухой монастырской келье, под черным монашеским саваном. Но перед глазами словно видение возникало светлое улыбающееся лицо сына с ясными голубыми глазами и льняными волосиками, лицо мужа, и все в ней восставало, сопротивлялось прежним мыслям, она ругала себя за трусость и предательство самого святого, что у нее осталось в жизни.

"Нет, нет, страдать и жить ради него, Кастусика. Сколько бы лет каторги ей ни дали, она все перенесет, все превозможет, все выдюжит, все муки, все унижения ради него, – думала она, – только ради него". И сон бежал от нее. И вся ее жизнь проходила у нее перед глазами.

И увидела она себя шестилетней девочкой в розовом батистовом платьице с алым бантиком в косичке в Светлое Христово Воскресение на всенощной в сельском храме. Она, разглядывая строгие лики святых на стенах и на потолке, жмется к красивому высокому отцу, стискивая ручонкой его большую и добрую руку. Черные усы отца, когда он улыбается ей вздрагивают, шевелятся. На белом лице умиление и радость. Слева от нее мать, молодая, нарядная, красивая. От величия и торжественности всего происходящего ей и радостно и легко и немного жутковато. Они пришли в храм с наступлением сумерек, лишь только раздались тихие удары церковного колокола. В церкви был еще полумрак. Перед плащаницею мигал тусклый огонек. С замирающим сердцем слушала она чтение "Деяний святых апостолов". Огонек перед плащаницею все разгорался, разгорался и разлил свое яркое сияние по всему храму и вокруг него. В церкви стало душно от множества горящих свечей, тесноты и растаявшего воска. По всему храму разлился и засиял золотистый блеск и медленно поплыл под своды купола. Никто и ничто, казалось, не спало в эту божественую ночь, все было преисполнено таинственного радостного ожидания. Но вот в глухой полночи среди глубокого безмолвия раздался торжественный удар колокола, возвещающий Воскресение. И медные звуки других колоколов потрясли воздух полночи. Священник и причт вышли из Царских врат и водрузивши на голову плащаницу, скрылись в алтаре. Раздаются первые звуки воскресного гимна: "Воскресение твое, Христе Спасе ангелы поют на небеси и нас на земли сподоби чистым сердцем тебе славити". Сердце у нее замирает от радости, восторга и торжественности минуты, стесняет дыхание. Но вот под громкие звуки молитвы все с крестом, хоругвями и иконами выходят следом за священнослужителями из храма и в величественной процессии обходят его. Воздух ть свек, ядрен. Полночное небо усыпано звездами. Земля замерла в безмолвии. Длятся мгновения первозданной, ничем ненарушаемой тишины. Даже ночной понизовый ветерок утих, припал к сонной земле. Распахиваются двери храма, и священник торжественно возглашает: "Христос Воскресe!" В ответ раздается радостное и многоголосое: "Воистину воскресе!" На лицах восторг, ликование и светлая радость. Люди обнимаются, целуются. Начинается утреня. Уже с зарей нарождающегося нового дня вышли они из храма бодрые, словно и не было бессонной ночи, с просветленной душой, с радостью сердечной, добром и нежностью ко всему живущему на земле. И до сего дня живут в сердце и памяти Марины та пасхальная ночь, то воскресное утро, утро Воскресения Христова. Пасха в том году была ранняя. На полях стояла еще талая вода, в тенистых местах лежали еще грязно-рыжими пятнами оплешины снега. Но земля дышала уже запахами весны, прели, прогретого назема, неповторимым духом вспаханной и вскопанной на огородах земли. На угоре за селом хопцы и девчата со смехом и веселым визгом весь день качались на качелях, заливались скрипки, голосисто пели гармонии, заглушаемые глухими ударами бубнов. Долгим, лучезарно-ярким и по-летнему теплым запомнился Марине тот первый и последний пасхальный день. На следующий год перковь закрыли, колокола с колокольни сбросили, иконы разграбили и пожгли. Нагло и бессовестно нахаркали в душу народа.

В окне начинает сереть. Залетают струи сырого холодного воздуха. Камера утробно вздыхает как вол, тянувший арбу с тяжелой поклакей, кашляет, чешется, бредит. Но Марина опять далеко. Вот она видит себя уже одиннадцатилетней девчушкой, склонившейся над гробиком своего братика Олеся, исхудалого, с восковым лицом и острым как птичий клюв носиком. Лежи словно большая кукла, наряженная в вышитую сорочку, со свечкой в костлявых пальцах. Свеча оплывает, воск капает Олесику на пальцы, но он не вздрагивает, не вытирает с пальчика горячий воск. Ей жалко братика и жутко. Впервые к ее детскому сознанию прикоснулась великая тайна смерти. И она впервые содрогнулась: ведь и она когда-то тоже будет лежать вот такой окаменевшей, бездыханной и не увидит на солнца, ни месяца, ни звезд, не услышит пения птиц и шума ветра и дождя. А потом ее закопают в землю как Олесика. Это открытие потрясло ее. И детство беззаботное и веселое оборвалось, покинуло ее. А потом быстро-быстро как июньская лунная ночь пролетели школьные годы. А потом война, несчастная роковая любовь и эта тридцать третья камера Бутырки.

Она пролежала всю ночь до самого подъема не сомкнув глаз и встала разбитая, с угарным туманом в голове и делала все механически, шла в туалет на оправку, пила кипяток, отвечала невпопад на вопросы Ольги.

– Штой-то ты, голубонька, дюке сумна и бледна, ай сон дурной приснился?

– Не спала я. Глаз не сомкнула.

– Що ж робила?

– Жизнь свою вспоминала.

– Навищо?

– Не знаю.

– Плюнь ты на все, сколько я буду тебе об этом говорить. Не горюй, не пропадем. Подумаешь, север, Колыма. И там люди живут. И мы проживем. Вроде как завербовались на крайний север, за длинными рублями поехали. Золото добывать, коммунизм строить. Ха-ха-ха…

– Хохотушка ты.

– А что плакать? Не дождутся ироды.

И погрозила двери кулаком.

В этот день сразу же после оправки и кипятка появившийся в дверях старший надзиратель, оглядев камеру, выкрикнул.

– Калиновская, на выход! В суд.

– Белолик, на выход, в суд.

– Живо!

– Вот, Мариночка, и дождались. Больше в эту камеру уже не попадем. Прощайся с подружками…

Военная коллегия Верховного Суда, куда черный ворон доставил четырех государственных преступниц-полтавщанок размещалась в старинном особняке по Никольской улице.

Марина с трудом узнала Софью Андреевну Шпак, с которой вместе приехала из Полтавы и с которой пела в вагоне "Тонкую рябину" и ела вкусные профессорские пирожки. Тогда это была яркая цветущая дама. За полгода проведенные в Бутырках она совершенно поседела. Ее богатые льняные волосы стали золистыми как ворох пепла, оставшийся после сгоревшей бумаги. Лицо ее, недавно красивое и румяное стало восковым, щеки ввалились, резко выступили скулы над глубокими височными провальями, голос охрип, под большими глазами свисли фиолетовые мешки.

– Софья Андреевна, душенька, я вас не узнала, – изумилась Марина, – вы на себя не похожи.

– Разговаривать запрещено, – оборвал се начальник конвоя, рыжеусый мордатый старшина, – следуйте в суд.

"У них, по-видимому, все поставлено на поток, – подумала Марина, пачками судят, преступление-то у всех одинаковое и следователь, наверное, был один – Сергей Рудольфович. Чего тут еще разбираться с каждым индивидуально, пошел всех чохом…"

Всех ввели в небольшую пустую комнатку с одним квадратным окном и скамьями вдоль стен. Солдаты сразу же закрутили самокрутки из газетной бумаги и задымили вонючей махоркой. Женщины расселись на скамье, понурили головы и стали ждать.

Первой вызвали горничную гостиницы из Кобеляк, смазливую глуповатую хохотушку Галину Стацюк. Она фыркнула, привычным движением поправила волосы, взглянув на свое отражение в оконном стекле и бойко как мышка в норку нырнула в раскрытую дверь. Два солдата с винтовками сопровождали ee, двое остались в комнате. Все настороженно притихли, но из-за стенки долетали до слуха только разрозненные глухие звуки: бум-б-м-бум. Через полчаса заплаканная и увядшая как растоптанный каблуком цветок Галина вышла и тяжело опустилась на скамью, шмыгая вздернутым носиком. От подступившей икоты она не могла говорить.

– Что, Галя, сколько дали? – шептали ей.

– Ды- вад- пять пьять строгих, – еле выговорила она и опять залилась слезами. Они сыпались из ее глаз как крупные жемчужины.

– Плакать запрещено! – прикрикнул на нее старшина. – Умела кататься, умей и саночки возить.

– Хиба я каталась? – не поняла она, – у нас и ковзанок не бу-ло-о-о.

После Галины Стацюк в суд никого не вызывали более двух часов.

– Обедают, – пояснил старшина.

– А мы когда будем обедать? – спросила Ольга Белолик.

– Ждите, пока рак свистнет, рассмеялся старшина, – для вас обед еще

не сварен, повар приболел.

Женщины развязали свои узелки, отщипнули по куску черного как земля хлеба и тоже начали жевать, искоса поглядывая на начальника. Сначала он смотрел на это равнодушно, но вдруг спохватился.

– Пожрете сейчас весь хлеб, а што потом жевать станете? Ишь обрадовались, уминают за обе щеки.

– Когда потом? – удивленно спросила Софья Андреевна.

– Когда, когда? А на этапе. Вам же паек на всю дорогу выдали до Владимирского централа. А вы теперь сожрете. Чем я вас буду дорогой кормить?

И дернул себя за рыжий ус: ведь этого им говорить не следовало, это – секрет. Но слово не воробей. Вырвалось как-то ненароком. Не дай бог начальство узнает.

– Помалкивайте у меня. Никому ни звука об этапе. Поняли? Это я вам по-дружески сказал, из моего глубокого уважения, так сказать, к женскому положению. Поняли? Молчок. Сразу после суда на вокзал. Там ждет вас карета с крытым верхом, в какой раньше только цари и князья ездили.

И сморщил в улыбке губы, довольный своим остроумием.

"Значит больше в камеру номер тридцать три не попадем, – подумала Марина, – потому и вызвали с вещами и пайку дали больше обычного, на всю дорогу до новой тюрьмы, какого-то централа. А я съела больше половины"

– Шпак! – выглянул в полуоткрытую дверь секретарь. – Пожалуйте.

Софью Андреевну держали долго, не менее двух часов. Из-за дверей доносился то громкий голос мужчины, строгий, требовательный, по-видимому голос председателя суда, то дрожащий, переходящий на рыдания голос Софьи Андреевны. Марина после долгого неподвижного сидения вся оцепенела, ноги отерпли, помуравели, после съеденного хлеба тянуло в сон. Сильно хотелось пить. Она оглядела комнату, воды нигде не было.

– Воды бы хоть что ли, – попросила она, умоляюще посмотрев на старшину, пить хочется.ко

– Это, пожалуй, можно. Попробую раздобыть.

И вернулся с аллюминиевым чайником с вдавленными боками и аллюминиевой кружкой. Все напились. В дверях показалась бледная, вспотевшая учительница немецкого языка.

– Ужас! – выдохнула она, опустилась на скамью и уронила на руки седую голову.

– Белолик!

Ольга по обыкновению хихикнув, скрылась за дверью. По небу бесконечной чередой плыли тяжелые пузатые тучи. Побрызгивал дождик. Сгущались ранние сентябрьские сумерки. Солдаты беспрерывно дымили махоркой. В комнате плавали облака табачного дыма. В горле у Марины першило, и она часто кашляла.

– Дымили бы хоть поменьше.

– Привыкайте, барышня, – огрызнулся солдат, – скоро и сама похлеще нас будете глушить махру. Там всему научитесь.

Ольга Белолик выскочила без хохота, злая, не похожая на себя.

– Тоже, Оленька, двадцать пять? – спросила Марина.

– А, нехай. Щоб их лихоманка усих трусила. Коросту им на языки пранцеватым. За кожного офицерика по року. Я б не дала за них и по тыждню. Булы таки плюгавеньки, яким ще сиську треба, а не… Нехай…

Договорить не успела. Раскрылась дверь.

– Калиновская.

Марина вошла за перегородку и села на отполированную задами скамью. Огляделась. В просторной мрачной комнате на небольшом возвышении сидели за длинным столом на стульях с высокими спинками три человека в военной форме: посредине пожилой генерал, по бокам два молодых полковника. С боку и пониже за небольшим столиком сидел согнувшись вопросительным знаком секретарь, шурша бумагами. В зале сидело четверо гражданских и среди них Марина увидела своего следователя. Он не спускал с нее пристального взгляда своих рачьих навыкате глаз. Председатель, не заглянув на подсудимую, быстро листал папку. Полковники оцепенели от изумления: за перегородкой сидела совсем молодая женщина необыкновенной красоты, показавшаяся сошедшей с полотна Рафаэля Мадонной. От нее, казалось, исходило сияние. Наконец председательствующий поднял от бумаг голову, пристально через очки посмотрел на Марину, дважды гымкнул.

– Гм, гм-м. Подсудимая, встаньте.

Марина поднялась.

– Назовите правильно свою фамилию, имя и отчество. Предупреждаю, за дачу ложных показаний вы будете отвечать в соответствии с законом.

– Калиновская Марина Николаевна.

– Извините за вопрос, не относящийся к делу: вы не потомок Кастуся Калиновского, вождя крестьянского восстания в Белоруссии, казненного в… в… не припомню, в каком году.

– Да, потомок Калиновского Константина Семеновича, казненного в 1864 году в возрасте двадцати шести лет. По отцовской линии.

– Вы белорусска?

– Да.

– Сколько вам лет?

– Пошел двадцать третий.

– Да, да, нечально, печально, тихо пробурчал про себя генерал и пожевал губами.

– Мы, – он посмотрел на полковника слева, потом справа, те в знак согласия кивнули головами, – детально ознакомились с вашим делом. И весьма весьма огорчены вашей опрометчивостью, вашим безумным поступком и вашей наивной доверчивостью. Молодость, конечно, склонна ошибаться, но есть ошибки непростительные, даже преступные. Признаете ли вы себя виновной в том, что во время оккупации вашего города Хорола немецко-фашистскими захватчиками были в тесной связи с оккупантами, то есть с фашистами?

– Нет, не признаю, твердо и спокойно ответила Марина, – никакой связи с фашистами у меня не было.

– Позвольте, позвольте, как это не было? А связь с фашистским оберлейтенантом Вилли фон Вайс?

– Да, он был одет в форму фашистского офицера, но никогда не был фашистом.

– Странно. Чем же вы можете доказать это?

– Я хорошо узнала его душу, его взгляды и убеждения. Он не раз говорил мне о том, что ненавидит фашизм, ненавидит Гитлера.

– Возможно, возможно. Но тем не менее, он был офицером гитлеровской армии, и вы были с ним в связи.

– Да, с ним в связи была. Я полюбила Вилли фон Вайса, который стоял у нас на квартире. Это был благородный, высокообразованный и интеллигентный человек. Молодой ученый, великолепно говорившия по-русски, глубоко знающий русскую литературу и историю. Но он не совершил на нашей земле никаких преступлений. Он был слишком гуманен.

– Почему вы все время говорите о нем в прошедшем времени: был?

– Потому, что он убит.

– Где? Когда?

– В декабре сорок третьего года при освобождении нашими войсками города Черкассы.

– М-да, м-да. Довольно странно у нас получается: немецкий офицер ненавидит Гитлера, а любит русский народ. Может быть он и Сталина любил?

– О, нет! О Гитлере и нашем вожде он говорил, что это – два сапога пара. Они развязали войну и по их вине гибнут миллионы людей.

– Лично у вас такое же мнение?

– Я никогда об этом не думала и не считаю нужным думать.

– Вернемся к главному. Почему же вы все-таки категорически отрицаете ваши связи с оккупантами, если они действительно были?

– У меня не было связи с оккупантами, а была связь с одним человеком оберлейтенантом Вилли фон Вайсом.

– В чем заключалась эта связь? Подробнее.

Марина вымученно улыбнулась.

– Неужели вам надо объяснять в чем заключается связь между мужем и женой? Это нетактично. Я – женщина. Молодая, порядочная женщина, а не какая-нибудь кокотка или шлюха и мне стыдно раскрывать интимные тайны моей спальни.

– Извините. Разве он был вашим мужем? Я имею в виду не любовником, а законным мужем. Об этом в деле нет ни слова.

– В этом повинна не я, а следователь, я рассказывала ему подробно об этом. Да, Вилли фон Вайс был моим законным мужем. Мы были обвенчаны в божьем храме.

– Где? Когда?

– Тридцать первого декабря сорок первого года в Богодуховской сельской церкви.

– Ну что ж, пожалуй, суду все ясно. Узы Гименея, так сказать. Скажите признаете ли вы себя виновной в том, что занимались контрреволюционной пропагандой и агитацией?

– Глупости какие! Никакой агитацией я не занималась. Я домоседка. Почти не выходила из дома, ни с кем не общалась. Кого же я могла агатировать и за что? Маму?

– Позвольте, позвольте, материалами следствия установлено, что вы махрового контрреволюционера, белогвардейца и непримиримого врага советской власти Бунина считаете великим русским писателем. Утверждали вы это?

– Да, это я говорила. Следователю. Только следователю и никому больше. Но это совсем не значит, что я занималась агитацией. Что я следователя агитировала?

– Зачем же вы следователю об этом говорили?

– Потому, что это касалось личности моего мужа. Он занимался глубоким изучением жизни и творчества этого писателя и писал на эту тему свою докторскую диссертацию. Работал глубоко за полночь даже в войну, живя у нас на квартире. Это был фанатически влюбленный в свое дело человек.

Сергей Рудольфович, когда речь зашла о муже Марины, все время сидел как на иголках и ждал, что вот-вот она расскажет суду все; и об его объяснении в любви, и об его предложении, и о двух вариантах. Но муж уже отошел в сторону, и он вздохнул облегченно. Марина и тут оказалась высоко порядочным человеком и не коснулась грязного белья.

– Вы и сейчас утверждаете, что некто Бунин – великий русский писатель?

– Да, Иван Алексеевич Бунин – великий русский писатель. Никто так как он не знает душу русского человека и русскую народную жизнь, и никто пока не превзошел его по красоте, силе и выразительности художественного языка. Это скажет любой образованный и здравомыслящий человек.

– Любопытно, любопытно. Кого же вы еще относите к великим русским писателям?

– Это что – экзамен? А все экзамены сдала на отлично и окончила среднюю школу с золотой медалью.

– Суд интересует ваше отношение к этому не имеющему прямого отношения к делу вопроса.

– В русской литературе много великих писателей. К ним я отношу всех, в чьих произведениях нет фальши, нет лжи. Чехов, например, Бунин, Есенин. Литература имеет одно хитроумное свойство – она сопротивляется неправде. В поэзии я, например, могу очень легко отличить истинного поэта от сочинителя, рифмоплета.

–Любопытно, любопытно, – генерал оживился, даже откинулся на спинку стула, – у вас и до встречи с мужем были такие же взгляды? В школе, думаю, вас учили иному? Вы еще слишком молоды, чтобы иметь такие глубокие суждения о литературе. Мысли слишком глубокие для нашего возраста.

– Да и до встречи я уже умела отличить живую розу от искусственной. Но за короткую жизнь с мужем я узнала больше, чем за все годы учебы в советской средней школе. Муж был умным и энциклопедически образованным человеком. Эрудит.

– С вами интересно беседовать, хотя вы ни в чем не признаете себя виновной.

– Я не отрицаю своей вины. Но моя вина только в том, что я страстно, на всю жизнь полюбила человека, подобного какому уже никогда больше не встречу. Но в этом виновато сердце. Любовь – божий дар.

– Вы верите в бога?

– Да, я верующая православная христианка.

– Да, да, я и забыл. Атеистка не будет венчаться в церкви. Н-да. Может быть вы сейчас раскаиваетесь в содеянном? – вопросительно посмотрел на нее генерал, играя очками в роговой оправе, – это может смягчить наказание.

– Нет, нет! Я ни о чем не сожалею и ни в чем не раскаиваюсь и не раскаюсь до конца моих дней, я любила, люблю и буду любить его что бы со мною ни случилось.

– Садитесь.

Генерал пошептался с судьей слева, с судье справа. Они помотали головами как лошади, когда их донимают пауты, что означало, что у них вопросов к подсудимой нет.

– Предоставляю вам, подсудимая Калиновская последнее слово.

Марина быстро встала.

– Мне, нечего сказать. Я уже все сказала. Судите, воля ваша.

И медленно опустилась на скамью, конвоир справа даже придержал ее легонько за локоть.

– Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

Марина посмотрела на круглые часы на стене. Было без десяти минут восемь. За окнами было уже черно. Доносились глухие шумы вечерней Москвы, столицы огромного государства, большого города, который она мечтала в своих девичьих мечтах увидеть и который так и не увидела и уже никогда не увидит, хотя прожила в нем уже почти полгода.

"Сколько пересидело на этой скамье людей, – думала она, гладя рукой отполированную доску скамьи, – всяких, виновных и безвинных, молодых и старых, добрых и злых, умных и глупых, сколько ушло с этой скамьи в подвалы, где оборвалась их жизнь, сколько замуровано в одиночные камеры на многие годы, сколько ушло на каторгу. Сотни тысяч, миллионы. И последнее, что они видели были эти круглые часы на стене, неумолимо отстукивающие минуты и часы быстро текущего времени. И вот теперь она, недавняя девочка в розовом платьице, восторженно и радостно восклицавшая "Христос воскресе!" "Воистину воскресе." в сельской церкви в ту незабвенную пасхальную ночь. Страшно жить на свете. А они глупцы. Не знают слова апостола Павла: " Тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя". Отреклись от Бога, продали душу сатане, теперь возжелали распять Любовь. Несчастные, не ведают, что творят, не думая о возмездии. А оно придет. Непременно придет. Если жизнь не накажет, то накажет Бог. Сеявшие зло пожинают его…".

Пока Марина думала так, в совещательной комнате вместо вынесения приговора, он был давно вынесен, отпечатан и подшит в дело, шел оживленный обмен мнениями о произведенном подсудимой впечатлении.

– Дьявольски красивая женщина, – затягиваясь папиросой и пуская из носа облако голубого дыма, говорил полковник, сидевший, за столом справа, – взгляда не мог отвести, притягивает словно магнит булавку. Ах, и женщина! Богиня!

– Хороша собой чертовка, – подтвердил полковник сидевший за столом слева, – какие ножки, какой стан, какой бюст! А глаза, глаза! Ей богу влюбился бы с первого взгляда, если бы она не сидела на лобном месте. В приговоре-то ей четвертную отвалили. Старухой выйдет, если выживет. Жалко такую красоту губить. Ей богу жалко.

– Люди губят все, что любят. Так ведется у людей, – изрек, вздохнув, генерал. М-да, красота необыкновенная. Но должен вам сказать, что женщина она опасная. Очень опасная. Вы заметили, она имеет на все случаи жизни свое суждение. Свободомыслие, так сказать. Она еще по-детски наивная и искренняя, лгать не умеет, а эта искренность выдает ее с головой. Это антисоветская личность. И очень опасно то, что она умна и имеет свои взгляды на жизнь. Это не предшествующие хищницы, путавшиеся с фашистами в сугубо корыстных целях, те пустышки, балаболки со смазливыми мордочками и высокими бюстами, а эта, эта – птица высокого полета. Эта опасна для общества. Докуривайте и пошли объявлять красавице приговор. Уже двадцать часов. У меня на двадцать один билеты в театр.

Появились судьи. Все встали. Марина посмотрела на часы. Было ровно восемь.

"Быстро же они судят, – подумала она, – я уже давно осуждена, это всего-навсего пустая формальность".

И почти не слушала то, что громко, чуть присвистывая вставными зубами, читал генерал, перечисляя статья и пункты уголовного кодекса, по которым она осуждена. Она уже знала, что кара будет жестокой и беспощадной и совсем не удивилась, когда генерал почти прокричал.

– К двадцати пяти годам лишения свободы с отбытием срока в лагерях строгого режима. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Солдаты взяли винтовки наизготовку. Подошел офицер.

Руки. Вытяните руки.

Марина сначала не поняла, что от нее требуют, потом догадалась и подставила вытянутые руки, как курица вытягивает шею перед тем как ей отсекут голову. Офицер привычно надел наручники и в них что-то щелкнуло, этот особенный, не похожий ни на какой другой звук острой болью отозвался в ее сердце, словно его пронзили острым копьем.

Ее подруги сидели уже в наручниках. Через считанные минуты черный ворон доставил их к открытым дверям арестантского вагона. Первым пунктом их длительного этапа был Владимирский централ, где формировался эшелон на золотую Колыму.

Наступила весна сорок пятого года. Такая весна, какая выпадает на долю живущих на земле людей один раз за тысячелетие. Фашизм пал. Его логово – мрачный серокаменный Берлин лекал в грудах дымящихся развалин. в кабинете Адольфа Гитлера, где вынашивались самые фантастические планы уничтожения человечества лежала чуть не до потолка груда битого и обгоревшего кирпича, скрученной в спираль арматуры, штукатурки, золы и пепла и на ее вершине какой-то шустрый русский озорник справил сВои естественные надобности, мол, вот, сверхчеловек, получи, что заслужил.

Земля, обильно политая людской кровью и оглохшая от грохота, ослепшая от огня, дыма и чудовищных разрушений и живущие на ней люди вздохнули облегченно, всей грудью и впервые взглянули на буйно цветущие сады, на тишину и алость утренних зорь и тихих закатов с надеждой и верой в торжество мира, добра и справедливости. Очнулся божий мир от страха, от ужаса всего происшедшего и поверил в наступающий новый день, что он не будет уже торжеством зла и смерти, а будет торжеством жизни и созидания.

Капитан особой тайной разведки СМЕРШ Николай Радченко окончил войну не только в высоком звании, но и богатым человеком. Все полтора года, идя следом за фронтами до самого Берлина Радченко успел скопить приличное состояние: четыре кожаных немецких чемодана били битком набиты золотыми и серебряными вещами, бриллиантами, мехами и прочими драгоценностями, реквизированными у вынюханных его носом ищейки и уничтоженных им людей. За свои палаческие способности щедро обласканный высоким начальством он в день падения Берлина получил очередное повышение. С презрением сорвал он с погонов четыре маленьких звездочки и с нескрываемой от сослуживцев гордостью накрепко укрепил по большой звезде и стал именоваться не жиденьким "товарищ капитан" а увесистым как булыжник "товарищ май-ор-р-р".

В этом солидном звании Николай Степанович Радченко с особой миссией прибыл в город Магдебург, где к средине лета сорок пятого года был развернут огромный лагерь репатриированных советских граждан, в который со всей Европы на поездах и американских студобеккерах стали стекаться тысячи, сотни тысяч военнопленных и цивильных, угнанных на работу в Германию "остовцев" в соответствии с милостиво объявленной Сталиным седьмого июля сорок пятого года амнистией. До этого по приказу номер 270 от 16 августа 1941 года все военнопленные свыше пяти миллионов человек были объявлены предателями родины и подлежали уничтожению.

1. 569. 572 человека уцелевших военнопленных хлынули из фашистских шталагов и концлагерей на родину.

Работа предстояла титаническая, надо было пропустить всех через густое сито: все чистое просеется, в решете останется сор. Вот отсеясь из огромной массы людей этот сор и предстояло Николаю Радченко со товарищи. И то только предварительно. Настоящий фильтр все должны пройти в особом лагере в белорусском приграничном городке Гродно.

Лагерь в Магдебурге был расположен на берегу полноводной и мутной как после проливных осенних дождей реки Эльбы. Внешне соблюдалась видимость доброго милостивого приема родиной своих сынов и дочерей из фашистского рабства, выпускалась даже газета "Родина зовет". Но если присмотреться ко всему попристальнее, то как шило из мешка ежедневно, ежечасно просачивалось во всем неотвратимое: милости не ждите.

Для майора Николая Радченко наступала совсем райская жизнь. Пройдется с утра по огромному лагерю в расстегнутом на две верхних пуговицы новеньком мундире, в заломленной на самую макушку фуражке и до блеска начищенных денщиком хромовых сапогах, поигрывая казацкой нагайкой прикрикнет как чеховский унтер:

– Рэз- ай-дись! Не шляться!

И свободен.

Майор занимал богатую шестикомнатную квартиру в особняке, поспешно брошенном семьей какого-то крупного фашистского босса. Хозяйство в доме на добровольных началах вела полная, величественная средних лет дама – латышка из Даугавпилса со странным именем Ия. Она весь день и вечер не выходила из кухни, молола на мясорубке мясо, делала сибирские пельмени и манты, жарила бифштексы и котлеты, пекла блины, готовила карасей в сметане, фаршированную щуку и судака. Рыбу через день привозили из местечка Недлиц, где трудилась специальная рыболовецкая бригада из военнопленных. Из кухни весь день растекался по комнатам запах подгорелого оливкового масла и жареной рыбы. В доме весь день до глубокой ночи был народ. Застолье сменялось застольем. Одни уходили, другие приходили. Большой полуовальный стол в просторной столовой весь день был заставлен закусками и приборами. На кухне в углу стояла сорокалитровая фляга со спиртом, а из погреба по мере надобности приносились бутыли и бутылки доброго рейнского вина. Пир шел горой.

– Гуляют победители, – заметит кто-нибудь из репатриированных, – заслужили за четыре года такой войны. Пусть потешатся, нервы расслабят.

– Это кто победители? Они? – возразит другой. – Да они и пороха-то не нюхали, ближе чем за сто верст от передовой и не бывали. Вши тыловые.

– Как так? – удивится первый, удивленно посмотрев на собеседника.

– А так. Это же не боевые офицеры, а смершовцы, те, что нашего брата за то, что от танка, не выдержав, побег с голыми руками к стенке ставили. А ты – победители. Сказанул тоже. Эти победители только именья грабили да баб щупали.

Поговорят так бывшие солдаты у которых все тело в фиолетовых рубцах, сплюнут и удут к себе на нары, чтобы не слышать пьяных песен на нюхавших войны "победителей".

А в особняке у майора Радченко пир продолжался. Ия не успевала менять тарелки и подносить все новые блюда. Любила Ия пофилософствовать, поговорить на ученые темы.

– Ах, – говорила она, ставя перед офицером новое блюдо, – золотистая даль вечной проблемности! Что это такое? А вопрос о начале мира! Что такое пространство и время? Что такое конечность и бесконечность? Что такое абсолют? Что такое дух? Что такое сознание?

И вскинув густые бархатистые брови, вопросительно смотрела на собеседника большими голубыми глазами.

– Мир полон тайн. Мир полон таинственного и неразгаданного. Скажите?

Офицер загадочно смотрел на ее полный бюст, улыбался и хлопал рюмку.

– Вы, Ия, все о таинственном и мудреном. Все докапываетесь до истины. Да истина-то вот она, рядом. Ха-ха-ха. Истина-то в вине.

– Ай-я-яй, – грозила Ия розовым пальчиком, – беритесь за ум, бросайтесь в живую мысль, в живую науку, в интимно-трепетное ощущение перехода от незнания к знанию, и от бездействия к делу. Да, да, да. Это не я говорю, так говорил мудрый философ Лосев в своем "Дерзании духа". А знакомы ли вы с новейшей теорией большого взрыва? Ах, кто умножает познания – умножает скорбь.

Но не встретив среди пьяненьких офицеров умного собеседника, смущенно умолкала.

Каким ветром занесло эту ученую латышку, знакомую даже с трудами русского философа Лосева на кухню офицера госбезопасности тоже оставалось тайной.

Вот в эту-то благословенную пору майор Радченко встретил однажды вечером на танцах в офицерском клубе одну репатриантку, девятнадцатилетнюю девушку Лизу Белоух, черноглазую как цыганка, но с нежными льняными волосами как у дочери белорусского Полесья. Было во всем облике Лизы пусть и далекое, но сходство с Мариной. Всю ночь проходили они тогда по берегу Эльбы под низкой луной и мутно-зеленым небом, усыпанном бледными звездами. На западе небо крошилось зарницами, глухо погромыхивало. Где-то далеко была гроза. Закончилась эта прогулка на восхода солнца купанием в теплых и мутных водах Эльбы и страстными поцелуями. Крепко и сладко целовала Лиза. Закружилась у майора Радченко от этих поцелуев голова и замерло сердце в предвкушении большого счастья. В тот же день Николай подарил ей золотой медальон и золотое кольцо, от чего Лиза пришла в неописуемый восторг, и предложил своей избраннице переселиться из казармы в свою роскошную квартиру с дорогой мебелью, коврами, трюмо во весь простенок в спальне и царской кроватью с пуховиками.

Ия встретила девушку как мать ласково, но настороженно, чувствуя, что с ее появлением она уже не будет в этом доме полновластной хозяикой и распорядительницей, а займет роль кухарки и служанки.

Лиза сразу же кинулась помогать ей на кухне, но Ия ласково отстранила ее.

– Деточка, ничего не трогайте, не пачкайте свои белые ручки, я все сделаю сама.

Той же ночью, проводив последнего гостя и оставшись вдвоем в спальне, Лиза и Николай долго, натянуто молчали. Лиза в одной сорочке стояла перед зеркалом и расчесывала свои русалочьи волосы, а Николай сидел в кресле и курил трофейную сигарету.

– Котик, – спросила Лиза не оборачиваясь, – расскажи что-нибудь о себе, – у тебя вон наград сколько. Герой?

– Нет, Лиза, не герой. Я почти не воевал. Я был в тылу.

– В обозе? – сморщилась Лиза, поймав в зеркале его рассеянный взгляд, – разве майоры бывают в обозе?

– Нет, не в обозе, а служба есть такая, что в тылу.

– Какая же, Котик, в тылу служба?

– Шпионов и предателей ловил.

Лиза отвернулась от зеркала.

– А, смерть шпионам? Слухала. Говорили ребята.

Она словно кошка прыгнула ему на колени, обвила шею руками и впилась как пиявка губами в его губы.

– Смерть шпионам? Да?

– Вот, вот. Расскажи лучше ты о себе.

– А мне и рассказать тебе, Котик, нечего. Еще и семнадцати не было, как увезли насильно в Германию. Остовка. Работала в большом городе Эссене на заводе. Жила в бараке за колючей проволокой. Барак стоял на берегу мутного канала Рейн-Херле. Вода в нем мутная, мутная, а берега бетонные. Тоска. Кормили как свиней турнепсом да шпинатом. Не ел шпинат?

– Не приходилось.

– Трава такая, навроде нашей крапивы. Жуть! А бомбежки! Ужас! Особенно ночью. Стоишь у окна, дрожишь как осиновый лист, ногти кусаешь. А город грохочет и горит. Земля как студень ходуном ходит. Девочки залезут под нары, словно под ними от бомбы спасешься, молятся: "Господи, сохрани и помилуй, пресвятая мать Богородица, спаси… Где-то неподалеку бомба ухнет барак наш качается как лодка на волне, думаешь: вот сейчас, сейчас и в середке холодно сделается, будто туда снегу кто насыпал. Уронишь голову в руки, зажмуришь крепко глаза и ждешь. А небо сотрясается, глохнет от гула, а воздушные крепости идут вал за валом и поливают, и поливают обезумевшую землю ливнем бомб. Ой, Котик, куда на повернись – везде страх. А один раз гнали нас строем в барак с работы. Идем усталые, голодные, надзирательницы покрикивают. Смеркалось. Небо повисло над самыми головами угрюмое, злое. И самолетов в нем, вроде, уже не было, сирены в разных концах города облегченно отбой воздушной тревоги провыла, только зенитные батареи, осмелев, загавкали. Они всегда стреляли после того, как город засыплют бомбами, во время бомбежки ни одна не гавкнет. И вдруг словно ураган, словно смерч налетел, над головой раздался жуткий свист и большой бесформенный обломок самолета упал прямо в середину нашего строя. Мы словно стадо овец парахнулись по сторонам, а на дороге остались лежать три девочки. И пикнуть не успели, а четвертая Катя из смоленской деревни выла и корчилась: ноги ее были вдавлены в асфальт большим обломком крыла. Не успели опомниться, как в двух шагах от меня шмякнулось, раскинув в стороны руки и ноги тело летчика. Я тупо смотрела на него и показался он мне неестественно большим: большие руки в крагах, большие ноги в высоких меховых сапогах, большие очки на лице. В ту ночь я не сомкнула глаз. Одна мысль как назойливая осенняя муха кружилась в голове: "Как все просто и страшно. Шли русские и украинские девушки, думали о вечерней горбушке и кружке кипятку и вдруг с неба упала смерть. И нет девочек. А Катя осталась без обеих ног. Как будет жить безногая? И замуж никто не возьмет и вообще. И летчик за минуту до этого о чем-то думал, что-то делал и вот лежит, раскинув руки и смотрит сквозь страшные очки в страшное небо. Как все просто и как все жутко".

– Невеселые посетили тебя воспоминания перед нашей первой ночью. Не надо было об этом вспоминать. Успокойся. Все это уже прошло. И война и рабство позади. Впереди любовь и счастье.

– Кто знает, Котик, будет ли оно, счастье-то. Что-то в него не верится,

– А у тебя, Лиза, до меня никого не было? А?

Она спрыгнула с его колен, села на постели.

– Были, Котик, – странно усмехнувшись, ответила она, – был. Мне ведь уже девятнадцать исполнилось. Природа свое требует.

– Природа? – рассмеялся Николай, – а много ли ты видела природы в своем Эссене? Это же Рур. Столица Рура.

– Да, Рур. Завод на заводе, шахта на шахте. Дым, смрад, копоть. Я не в том смысле, что природа – это лес, река, озеро, луговые светочки, а в том смысле, что естество наше девичье требует, когда пора наступает. Любовь и все прочее.

– Кто же он?

– А парень один. Из военнопленных. На заводе вместе работали. Колей звали. Надо же, токе Коля. Влюбилась дура. Высокий, чернобровый, казак донской. Глаза карие, блестящие как вишня спелая. И на бороде ямка и на верхней губе тюпочка. Красивый был парень.

– Красивый, говоришь, был?

– Да, Котик, красавец. Этого у него не отнимешь.

– И где ж он теперь?

– Немцы повесили, не моргнув глазом, зачем-то соврала Лиза, хотя отлично знала, что его не повесили, исчез он куда-то, из лагеря сбежал. – Он, Котик, отчаянный был, организовал из остовцев, ребят по шестнадцать, семнадцать лет подпольную группу. Так, мне думается, шалости детские. Песок в станки сыпали, оборудование из строя выводили, взрывчатку воровали. Попались. Всю группу двадцать пять человек гестапо арестовало. Увезли в концлагерь Бухенвальд и там повесили во дворе крематория.

– Откуда же тебе это известно?

– Слухами земля полнится. В Бонне на сборном пункте один бухенвальдец рассказал. Говорил, что всех эссенских, подпольщиков повесили. Он с ними в одном блоке был. И все сходится: и по времени, и по его описанию ребят. Они это были.

Знала Лиза, что Коля ее жив, не тот парень. Чувствовала, что жив и очень боялась, что он вот-вот может появиться в лагере, тогда пропала она. Убьет. Но сказать об этом майору из СМЕРША побоялась. Авось обойдется все.

– Коля, говоришь?

– Ага, Котик, Коля. Ты не сердись. До тебя это было. Разве я знала, что тебя встречу, майора. Он-то что, простой красноармеец был, а ты офицер.

В голосе Лизы было столько горечи и покорности, что майор смягчился не рассвирепел, не оскорбил упреком, только спросил.

– Что знала?

– Да что тебя встречу. Есть на мне, Котик, грех. Оттолкнешь – уйду.

– Ладно. Если повешен, то ничего. С кем не бывает.

И замолчали надолго. Николай достал из шкафа бутылку "Зоненкюстен", налил полные фужеры.

– Давай выпьем за наше счастье.

– Давай, Котик. Не сердишься?

– Нет. Чего ж сердиться. Жизнь есть жизнь.

Чокнулись, выпили. Николай разделся. Лег в мягкую постель. Покрутил на палец льняные Лизины волосы, положив ее голову себе на грудь, приподнялся на локте и выключил торшер. А когда послышалось его ровное дыхание спящего человека, Лиза тихо отвернулась от него и окунулась в воспоминания.

И вспомнила Лиза, будто второй раз пережила ту свою первую хмельную и обидную любовь. Это случилось год назад. В половине второго на заводе завыла сирена. Алярм. Тревога. Воздушный налет. Все хлынули в бомбоубежище. А Коля схватил ее за руку и увлек за собой в раздевалку. Вскоре на город посыпались бомбы. Горело и рушилось все вокруг. Эссен обезумел от грохота и огня. Но на завод не упало ни одной бомбы: англичане и американцы не бомбили ни заводы, ни шахты, молотили только жилые кварталы огромного города. Там в тесной цеховой раздевалке в темном углу за гардеробами, оглохнув от взрывов и онемев от страха, и вкусила она впервые в жизни сладость первой любви и первой близости. Вышли из темного угла, когда прохрипел отбой воздушной тревоги и влились в хлынувшую из бомбоубежища толпу. Ядовито-горькой и до слез обидной показалась Лизе та словно украденная любовь и было в ней что-то стыдное, ужасное, скотское. И до сих пор при воспоминании о том знойном августовском полдне и той бомбежке у нее пылают огнем щеки и уши, и тошнота подступает к горлу. Хотела бы она навсегда вычеркнуть из памяти ту бомбежку, да бессильна поправить что-то, не в ее это власти. Через всю жизнь суждено ей, видно, пронести эту горькую память. Вот и сейчас, вспомнила и покраснела. И страх опять сковал тугим обручем душу: а вдруг объявится Коля, что тогда? И ждала она эту неожиданную встречу с тайной надеждой и трепетом ждала и боялась ее.

А через три дня в воскресенье Ия с раннего утра стучала ножом на кухне, крутила мясорубку, чистила судаков, жарила, парила, пекла, готовила закуски и салаты. Из кухни поплыл приятный и щекочущий дух жареного лука, вынятых из духовки рыбных пирогов и острый запах соусов. К двум часам начали собираться гости. Лиза не успеваля, широко улыбаясь, принимать букеты цветов и подарки. Офицеры пришли с такими же, как и Лиза военными женами. Некоторых Лиза знала еще по бараку в Эссене и воннскому сборному пункту. Наряженные в дорогие платья, с причудливыми прическами немецких парикмахеров, они весело и лукаво подмигивали Лизе, звонко целовали, поздравляли с законным браком. Из проигрывателя полилась быстрая и веселая немецкая музыка "Розе Мунде", "Донья Клара", "Ду, Марьянка". В немецком особняке запахло русским духом, запела неведомо какими ветрами занесенная на берега Эльбы Клавдия Шульженко. Пир был богатым и веселым. Были и "ура!" и "горько". После этого королевского бала Лизу стали называть женой майора Радченко.

Магдебургское лето, проведенное в пирах и увеселениях пролетело быстро и незаметно. С первых же дней "законного брака" Лиза почувствовала себя в каком-то неестественном положении. Николая она не любила и поняла, что никогда не сможет полюбить и ее мысли, ее тайные мечты все время улетали к другому Николаю.Ей стало скучно и тоскливо и ничто ее не радовало.

В ноябре майор Николай Радченко получил назначение в город Гродно, в проверочно-фильтрационный лагерь, куда к тому времени стали стекаться эшелоны с репатриированными со всей Европы.

Надо было пропустить через надежнейший фильтр 1249017 человек рядового состава, 185350 человек сержантского и 123464 человек офицеров и огромное количество остовцев.

Работа майору Радченко предстояла жаркая.

Самыми страшными, изматывающими физические и духовные силы, попирающими человеческое достоинство, подавляющими в каждом человеке личность были для Марины Калиновской и ее подруг по неволе этапы. На эшелон, формировавшийся во Владимире в лагеря Колымы она опоздали. И пошли по этапу, тем путем, которым исстари шли каторжане на Сахалин: из Владимирского централа в Пермский пересыльный лагерь, из Перми в Уфу, из Уфы в Курганскую тюрьму, из Курганской в Красноярскую, из Красноярской в Иркутскую и только из Иркутской тюрьмы в самом конце лета сорок пятого года попали на берег Тихого океана во Владивостокский транзитный лагерь.

Вести о победоносном окончании войны застали Марину и Ольгу Белолик в Курганской тюрьме. Марина, прибегая к различным хитростям и уловкам старалась не расставаться со своей бойкой и отчаянной подругой из Опошни и пока ей это удавалось. В камере, куда их втолкнули, было двести сорок человек. Почти половина женщин спала на голом каменном полу вповалку. Когда за спиной закрылась железная дверь, Ольга, смело шагнув в гущу женщин, выкрикнула своим звонким грудным голосом.

– Не слышу оркестра! Не вижу почетного караула! Хиба це порядок?

В камере засмеялись.

– Ково, ково она спрашиват? – донеслось из переднего угла.

– Спрашивает, почему почетного караула нет.

– А караул-от у нас, милашка, эвона где, на вышках, а почет-от эвон, у параши. Да поглянется ли? – и поперхнулась жиденьким смешком. – Проходите, проходите, не стесняйтесь, не в гости пришли, а в дом родной.

Марина невольно оглянулась на стоявшую в углу парашу, вокруг которой чернела и зловонила большая лужа из нечистот. Камера была большой, с двумя квадратными окнами с толстыми решетками. Перед стенами и посредине стояли двухэтажные деревянные нары. На нарах и в проходах между ними сидели и лекали в самых различных позах полуголые женщины, старые, молодые, совсем девчонки. Из двух открытых форточек из камеры как из предбанника жарко натопленной бани клубами залили облака пора. Воздух был тяжелым, волглым, проскользнувшие редкие лучи закатного солнца плавали в нем как серебристые паутины тенетника.

В тюрьмах ничему не удивляются и мгновенный интерес к вновь прибывшим так же быстро угас, как и вспыхнул. Все, забыв про них, занялись прерванным занятием.

Посредине камеры сидела пожилая голая женщина. Вместо грудей у нее прилипли к дряблому потному телу два пустых сморщенных мешочка. Положив к себе в колени голову молодой тоже полуголой девки, она расчесывала обломком гребешка густые спутавшиеся волосы и отделив прядь, искала и била с хрустом вшей. Делала она это так сосредоточенно словно совершала древний языческий обряд, восклицая после каждой убитой вши:

– А вошкариц! А вошкариц! Ну и вшивица же ты у меня. Голова гнид полна. как у батюшки Сталина казна.

На что девушка, жмурясь как кот на солнце, отвечала с добродушной улыбкой.

– Тот городка не вкусит кого вошь не укусит.

Чуть в стороне от них молодая, широкая в плечах, и грудастая женщина с раскуделенными рыжими волосами, падавшими до пояса, искала всем в грубой полотнянной рубахе и найдя, проходилась по шву зубами, клацая как собака и поясняя неизвестно кому.

– Воша бывает трех сортов: головная, платяная и тельная. У меня в голове, Бог миловал, сроду вошь не водилась, а в одеже есть, грешить не стану, водятся.

Марина, укасаясь и зябко передергивая плечами, думала: "В обычной человеческой жизни, на свободе все они были бы женщинами, матерями, женами, невестами, были бы и женственными, и обаятельными, любимыми и любящими, а здесь, в неволе, сбитые в кучу, в ужасных условиях превратились в странных неземных существ, утративших не только женское обаяние, но и присущую женщине стыдливость, вызывающих брезгливость и отвращение…"

Так, переминаясь с ноги на ногу, не зная, где найти в этом муравейнике притулок, стояли Марина и Ольга, молча оглядывая камеру до тех пор пока на нарах у окна не села, сладко зевнув, средних лет женщина с распущенными по оголенным плечам волосами, в трусах и бюстгалтере, посмотрела в их сторону и позвала.

– Идите, милые, ко мне.

Марина вздрогнула. незнакомка чем-то напомнила ей ее мать, то ли красивым высоким лбом и тонкими, строгими чертами лица, то ли мягкими и ласковыми интонациями голоса, то ли этим душевным и добрым "милые", уже давно Мариной не слышанным, перешагивая через лежащих, Марина и Ольга подошли к нарам у окна.

– Новенькие?

– Здесь – да, – ответила Марина, – с этапа. Из Уфимской тюрьмы. А в заключении уже полтора года.

– Судили?

– Да. Еще осенью прошлого года. Военной коллегией Верховного Суда.

– О! И срок?

– Двадцать пять лет. Строгого режима.

– Обеим?

– Да.

– Шестьдесят четвертая?

– Да. и еще три статьи в придачу. Сейчас идем по этапу.

– На Колыму?

– Не знаю.

– С такими сроками только на Колыму. Бедненькие вы мои, несчастные вы мои. А молодые, а красивые. Мария Ивановна, – повернулась она к соседке, – бедные девушки с этапа. Политические. Утомились очень. Полежите немного под нарами. Пусть они отдохнут с дороги.

– A?

– Хорошо, Авдотья Яковлевна. Я поживу под нарами. Я уже поспала.

И прижав к груди как ребенка тощий узел, кряхтя слеза о нар и исчезла где-то под ними.

– Залезайте сюда, устраиватесь, Славная женщина эта Мария Ивановна, директор магазина, сидит за растрату. Получила десять лет. Убивается. Дети остались одни. Трое. Старшей девочке двенадцать. Как посмотришь вокруг себя, сколько горя людского, сколько слез. Ловись, боль моя, рядом со мной, в гесноте да не в обиде, а подруга ляжет на место Марии Ивановны. Отстоим скоро поверку и свободны. Вечером наговоримся.

В камере возник шум, возня. Авдотья я овления пояснила.

– Раздают вечерний кипяток. Где зали кружки? Спущусь, наберу.

Не успели пошвыркать кипяченой воды, как раздалась команда строиться на вечернюю поверку. Камера выстроилась в проходах между нар. Вошли начальник корпуса и старший надзиратель в сопровождении надзирателей. Пересчитали. Прочитали перед сном наставления.

– Песен не петь. Не шуметь. Громко не разговаривать, не ходить без надобности по камере. Не подходить к окнам.

– А к параше можно?

– К параше можно.

Старший надзиратель, подкрутив рыжие усы, гаркнул унтерским баском.

– Раз-зэй-дись! Всем спать!

– Ну вот и все. До утра свободны, – залезая на нары, с усмешкой проговорила Авдотья Яковлевна, – какое коварное слово в тюрьме "свободны". И завозились, кряхтя, укладываясь на нарах.

Длинны и кошмарны тюремные ночи. В камере полумрак. В ока проникают беспокойные мятущиеся лучи протектора. Таким же беспокойным и мятущимся был и сон обитателей камеры. Ночью оживают все недуги и хвори, все страхи и опасения. Камера набухает тяжелыми вздохами, оханьем, плачем, чесаньем, ворочаньем, такими шепотками, кто-то исступленно шепчет слова молитвы. От параши и обратно смутными призраками словно привидения скользят в белесом мраке белесые тени.

– Ну, давай, боль моя, знакомиться, – повернувшись к Марине лицом, прошептала Авдотья Яковлевна, – я попросту буду называть тебя на "ты", ведь доченька ты мне. Уснуть все равно не уснем, вши и клопы не дадут. Я тут уже месяц валяюсь, жду отправки в лагерь. Огнем сейчас начнет жечь все тело. Страх. Особенно с непривычки. Самая отвратительная тюрьма, говорили мне бывалые люди, знаменита на всю Россию своей антисанитарией, переполненностью камер, ужасным питанием и жестоким бесчеловечным режимом. Вот если побудете здесь хоть недельку – убедитесь в этом сами. Обмороки женщин – повседневное явление. Тогда является тюремный фельдшер или сестра.

– Притворяешься, паскуда? Сейчас вылечим.

Шлепают по щекам, тыкают в нос флакон с нашатырным спиртом, попрыскают холодной водой.

– Вставай!

И уходят. Помощь оказана. Зовут меня Авдотьей Яковлевной, фамилия Зырянова. Местная. Осуждена на двенадцать лет за контрреволюционную пропаганду. Процесс был шумным, писали в газетах, передавали по радио. Нашли во время ареста и обыска религиозную литературу американского происхождения. Вот и пришили контрреволюционную пропаганду. А сижу я за веру. Руководила подпольной сектой евангельских христиан баптистов. А ты, боль моя? За что ты? За что вы страдаете?

Марина и Ольга поведали кратко свои истории.

Авдотья Яковлевна горько усмехнулась.

– Да, да. Вы за любовь страдаете, я за веру несу свой тяжкий крест, а есть и за надежду. Муку мученическую принимают. А почему так измываются сильные мира над верой, надеждой и любовью? Да потому, детки мои, что власть на Руси ныне не от Бога, а от князя мира сего – сатаны. Сатанинская власть. А разве сатана допустит, чтобы в людских душах процветало добро, которое несут в мир любовь, вера, и надежда? Сатана жаждет зла, а не добра. А любовь и вера скулы ему судорогой сводят и вызывают скрежет зубовный. Так, детки, так. А что есть любовь земная? Почитаю я вам завтра при дневном свете первое послание к коринфянам святого апостола Павла.

– Откуда почитаете? – робко спросила Марина.

– Из святого Евангелия, боль моя.

– А разве у вас есть Евангелие? – удивилась Марина, – в таком аду и Евангелие?

– Есть, боль моя. Ухитрилась пронести в камеру через все многочисленные шмоны ихние. В плечо фуфайки было зашито. Тюремщики тщательно прощупывают грудь, бока, спину и ниже до пят, а нет толку по плечам похлопать, так и спаслось до сих пор. Вседержитель и пресвятая дева Мария помогли отвести грязную лапу слуг сатанинских от святой книги, уцелела. Теперь надо ухитриться довезти до лагеря, а там ук спасу святую книгу. Да вот оно.

Она порылась в соломенном матраце и извлекла небольшую карманного формата Библию и протянула ее Марине.

Марина посмотрела выходные данные. Библия издана в США на Аляске в 1940 году. Она прижала книгу к сердцу, поцеловала и радостно воскликнула.

– Буду завтра читать. Это клад для души. Это – свет маяка в кромешном мраке.

– Так, так, боль моя, – растроганная Авдотья Яковлевна даже прослезилась, – не все еще ослепли во мраке и впали в неверие, не все продали душу и покорились сатане. Во множестве людей и по сей день живет Бог. А Бог есть свет и нет в нем никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине, если же ходим во свете, подобно как он во свете, то имеем общение друг с другом, и кровь Иисуса Христа, сына его очищает нас от всякого греха. Так наставляет нас Иоанн Богослов…

В эту их первую ночь они шептались до самого подъема, радуясь встрече и сближению, забыв, где они находятся и что их окружает.

А камера чесалась, охала, стонала. В открытую форточку изредка залетал струйками прохладный ночной ветерок и было не так душно, как дием.

Девятое мая – День победы камера встретила и провела по-тюремному. На утренней поверке, дважды пересчитав злых, ошалевших от бессонной кошмарной ночи женщин, старший надзиратель со злорадцей и издевкой в пропитом хриплом голосе объявил.

– За нарушение санитарного режима и правил личной гигиены камера оштрафована, все лишаются на сутки пищи и воды.

Строй ответил многоголосым воем.

– За што? Какого такого режима, язви вас в печенку? Ироды! Живодеры!

– Молчать!

– Ково молчать! Параша-то на сколь душ рассчитана? А? на сколь? Скажи. На пятьдесят. А нас сколь? А нас двести пятьдесят. Попробуй-ко сам в этот урыльник походи двести-то пятьдесят разов.

– Молчать! В карцер захотели? Уважу.

– Измываетесь над беззащитными бабами, душегубы.

– Вы что взбеленились? Палки давно не нюхали? По карцеру соскучились? Могу уважить за мое почтение.

Дважды произнесенное с угрозой слово "карцер" возымело действие. Камера мгновенно утихла.

– Ну вот, давно бы так. Раз-зай-дись!

И больше в этот день двери камеры не открывались, только надзиратель часто посматривал в волчок.

Первый день победы в тюрьме был ознаменован тем, что по камерам упорно поползли пущенные кем-то слухи о близкой амнистла по случаю разгрома фашистской Германии и победы в войне. Эти слухи обсуждались бессонными тюремными ночами на все лады: кого и когда выпустят на волю, рисовались радужные картины освобождения. Нигде надежда на чудо, на лучшее не согревает души так, как в тюрьме.

Особенно радовалась скорой амнистии и верила, что она непременно будет вот-вот, не сегодня так завтра Мария Ивановна. Она собрав вокруг себя женщин, говорила убежденно.

– А как же не быть амнистии? Обязательно будет. Вот я к примеру, за что сижу? За что мне отвалили десять лет? Да я за всю свою жизнь не попользовалась ни одной чужой копейкой. Бухгалтер с кассиром жульничали, чтоб им ни дна, ни покрышки, а Мария Ивановна в ответе, у Марии Ивановны ни в чем неповинные дети страдают…

– И не говори, дева, – сочувственно соглашались с ней женщины, – жулик он завсегда сухим из воды выйдет, обкрутит честного человека вокруг пальца.

– И амнистия, ежели она будет, то в первую очередь кого на волю пустят? Жуликов.

– А честные, невинно осужденные подождут.

– Эдак, эдак.

– Бандюги все на волю пойдут, а хто за политику и веру православную – те зостанутся страдать…

Но Мария Ивановна не слушала женщин, а долго еще изливала душу охотно слушающим ее и соболезнующим ей женщинам, что она сном духом ничего н не знала, что осуждена незаконно, что она наивна и глупа, не умела жить, что не посмела и не могла дать кому надо взятку, что только сейчас поняла, что народ мудр, когда говорит, что не помажешь – не поедешь, что век живи и век учись.

Марина и Авдотья Яковлевна верили каждому ее слову, когда люди лгут, то не говорят так искренне и не смотрят так по-детски наивно в чужие глаза.

Но пошел натощак и без воды и день победы, и потекли в оцепенении дни и ночи за ним, а амнистии не объявляли и слухи о скором освобождении постепенно утихали и умирали.

Притихла и Мария Ивановна, только часто тяжело вздыхала и подносила смятый платок к глазам.

Воспользовавшись тем, что оштрафованную камеру в день всенародных торжеств оставили в покое Авдотья Яковлевна собрала у окна за нарами в кружок женщин, поставила на страженье или по блатному на шухере девушку-вшивицу, которой мать била вшей в голове и торжественным голосом стала читать тринадцатую главу из первого послания к коринфянам святого апостола Павла.

1. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не Имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий;

2. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, но не имею любви, – то я ничто;

3. И если я раздам все имение мое и отдам тело свое на сожжение, а любви не имею – нет мне в том никакой пользы;

4. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь на завидует, любовь не превозносится, не гордится;

5. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла;

6. Не радуется неправде, а сорадуется истине;

7. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит;

8. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся,

и языки умолкнут, и знание упразднится;

9. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем;

10. Когда же настанет совершенное, тогда-то, что отчасти, прекратится;

11. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое;

12. Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно тогда же лицом к лицу, теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

13. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше.

– Вот что такое земная любовь, – торжественно закончила чтение Авдотья Яковлевна, пряча в матрац Библию.

– Мудрено, – вздохнула Мария Ивановна, – не про нас писано.

– Ничего в этом непонятного нашему скудному разуму нет. Мудро – да. Но не мудрено. Но понятно. Это надо понимать сердцем, – говорила тихо Авдотья Яковлевна, – если бы люди любили друг друга так, как проповедует святой апостол Павел, то на земле давно наступило бы царствие божие. А нас раздирают распри, зависть, жадность, ненависть, торжествует не добро, а зло.

Так на нарах Курганской тюрьмы познакомилась Марина и близко сошлась с замечательной русской женщиной, учительницей русского языка и литературы в техникуме, окончившей Томский университет, широко образованной и неординарно мыслящей. Сначала Марина отнеслась к ней настороженно: баптистка, фанатичка, не признающая православия, отрицающая церковь. Но с каждой беседой с Авдотьей Яковлевной Марина проникалась к ней глубоким уважением, переросшим быстро в нежную любовь и крепкую дружбу. В тюрьмах люди быстро сходятся и тяжело, с болью расстаются, ведь разлучаются они насильно.

Это недолгое знакомство с Авдотьей Яковлевной оказало сильное влияние на всю последующую жизнь Марины в заключении, укрепило ее духовно. На всю жизнь запали ей в душу слова апостола Павла, впервые услышанные из уст Авдотьи Яковлевны: "Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит". Эти слова стали ее путеводной звездой во мраке долгого заточения и страдания.

"А баптистка, – думала Марина, – так это от большого страждущего ума, от жажды позания истины. Ведь и великий мудрец Толстой в поисках истины заблуждался в вере и был отлучен от церкви…"

Авдотью Яковлевну, Марию Ивановну и еще полкамеры отправили в средине мая по слухам в какой-то лагерь в Казахстане. Тяжелым и горьким было для Марины прощание с этими женщинами, с которыми было прожито-то меньше двух недель, но которые остались в сердце Марины на всю жизнь. Часто вспоминала она их в трудные минуты на Колыме, и они своим незримым присутствием укрепляли ее дух и обещали проблески надежды.

На следующий день вызвали с вещами Марину и Ольгу. И когда они покидали Курганскую тюрьму, то уносили в сердце благодарность судьбе за то, что она послала им на их тяжком пути Авдотью Яковлевну, эту святую женщину, уносили горечь и боль разлуки с нею и одновременно вздохнули облегченно: хуже, чем в этой тюрьме, наверное, уже нигде не будет.

И когда их гнали в сумерках пешком на вокзал, то все небо заволокли тяжелые свинцовые тучи, дул холодный порывистый ветер. Цветущие деревья покорно и обреченно осыпали озябшие лепестки. Из туч прорывался крупный колючий снег и лепестки, перемешиваясь со снегом, таяли, превращаясь в грязь.

"Вот так и моя молодость как эти лепестки скоро смешается, уже смешалась с грязью, – думала Марина, шлепая бахилами срединой улицы и ежась от ледяного ветра, – не успела расцвесть и увядаю. Как жестоко карается любовь, которая всему верит, все переносит…"

И когда они устраивались на холодных полках тюрьмы на колесах Ольга не переставала ахать и изумляться.

– Мариночка, шо це за земля, и як на ней людина живе? Травень на двори, а тут завирюха мете, ак билого свиту не побачишь?

– Это, Оля, уже Сибирь, а в Сибири и в июне снег идет.

– Померти можно.

– Погоди, погоди, это еще цветочки, а скоро и ягодки будут.

– Хиба есть и ягодки?

– Есть, Оленька, едем ягодки собирать…

В первый день осени, когда днем еще совсем по-летнему улыбается солнце, а по утрам и вечерам уже кочуют летучие приморские туманы, гулко стучат о землю упавшие с разлапистого дерева дозревшие уссурийские орехи и листья на могучих как рога старого марала ветвях уже вспыхнули червоным золотом прибыли Марина Калиновская и Ольга Белолик с большим транспортом из Иркутской тюрьмы во Владивосток.

Всю ночь эшелон простоял на запасных путях в глухом тупике. Выгрузились на восходе солнца. И окруженные конвоем под грубые окрики и злое рычание овчарок пошли тесным строем, шлепая бахилами по грязной дороге. Транзитный лагерь был далеко за городом. В разных концах вытянувшейся на версту колонны раздавались хриплые, злые голоса охранников.

– Под-тя-нись! Поснули, черти!

– Шире шаг, бабочки! Скоро дома будете.

Овчарки, словно подражая своим хозяевам, тоже тявкали отрывисто и зло.

– Г-хав! г-х-х-ав!

И Марине вдруг невольно вспомнилось другое раннее утро, в другом краю за двенадцать тысяч километров отсюда. Она стояла у окна в своей милой светлице и смотрела как по широкой хорольской улице, поросшей спорышем и куриной слепотой гнали вот такую же длинную колонну изможденных, обессилевших пленных красноармейцев в оборудованный на кирпичном заводе лагерь. И сравнила ту колонну со своей, в которой сейчас шла. Все было одинаково: так же взрыкивают такие же откормленные овчарки, так же отрывисто и хрипло кричат конвойные. Только там кричали: "Лос! Лос! Шнель! Шнеллер!", а здесь – "Подтянись! И Шире шаг!" И только там были мужчины, солдаты, а тут бабы в форменных тюремных грязно-серых с коричневыми полосами вдоль и поперек кофтах и юбках, в бушлатах и бахилах. И только там был юг, благодатная Полтавщина, где почти не бывает зимы, где небо днем голубое-голубое, а ночью низкое, черно-бархатное, а тут гонят на Колыму, в шестидесятиградусные морозы, полярную ночь и цингу.

Шли долго. Некоторые женщины, особенно пожилые были настолько обессилены и измождены долгим этапом, что падали как подкошенные. И их, умоляюще глядя на конвойных, поднимали и вели под руки, как под руки вели обессилевших и упавших красноармейцев там, на улице ее родного Хорола. От этого воспоминания холодок пробежал по спине Марины: а они одинаковые, эти охранники, только говорят по-разному.

Но вот потянуло острым запахом морских водорослей, йода и рыбной чешуи. Встречный ветер донес глухой рокот и ровное тяжелое дыхание океана.

В транзитном лагере, судя по всему, их поджидали. Женская и мужская зоны были разделены только колючей проволокой. И когда они вошли в лагерь к колючей проволоке со всех сторон сбежались обитатели мужского лагеря. Мужчины пылающими взглядами встречали и провожали проходившие мимо ряды, выкрикивая:

– Рязанские есть?

– З Полтавщины е?

– З Полтавщины, – крикнула идущая рядом с Мариной Ольга и помахала рукой. – Е з Опошни и з Хоролу.

– Проходи! Проходи! – прикрикнул охранник.

Но расспросы, несмотря на злой окрик, сыпались.

– Грузинок нет?

– Орловские есть?

– Да подойди, язви вас, котора-нибудь поближе, дай понюхать, забыл у чем баба пахнет.

– Я вот понюхаю, – огрызнулся конвойный, – штыка у меня понюхаешь.

– Понюхай у собаки под хвостом…

Весь день прошел в лихорадочной и бестолковой суетне и спешке: проходили медосмотр, где отделяли самых больных и слабых, гоняли в баню, строили и делали переклички. И все бегом, бегом, бегом. Вечером накормили горячим, дали по черпаку мутной жижицы из сои и выдали паек на дорогу: каждой по кирпичику черного хлеба и по одной сушеной воблинке, предупредив, что это на восемь суток. И вечером на закате солнца, не дав даже переночевать, погнали на пристань, погрузили в тром старого парохода. И когда над свинцовой гладью океана угасал и подергивался пеплом странный, еще никогда не виденный фиолетовый закат старый обшарпанный пароход дал три хриплых гудка и скрипя всеми суставами, задрожал и отчалил. За стенами трюма забилась, закипела вода, в ногах забегали и запищали крысы, женщины завизжали, отбиваясь кто чем мог.

Из случайно подслушанных Мариной разговоров матросов с охранниками она поняла, что поплывут они по Охотскому морю в порт Нагаево, в Магадан, столицу Колымского края, что прибудут на место, если все будет благополучно, на восьмые сутки, что Охотское море в эту пору штормит, что это последний в этом году рейс, что навигация будет закрыта до июня будущего года.

В трюме было сыро и холодно. Откуда-то пронизывающе дули сквозняки. Утомленные дальней дорогой, пешим переходом и суетой дня, женщины кое- как устроившись на холодном железном полу трома задремали было, но через час, наевшись гнилой воблы, забегали. Всю ночь и весь следующий хмурый и короткий день у гальюна толпилась очередь. Не успевали бегать. Через двое суток половина трюма лежала пластом, а на четвертые сутки плавания в дальнем углу уже лежали накрытые грязным и рваным брезентом пять женщин. К ним никто не подходил, на них косились с суеверным страхом, говорили шепотом, как будто их можно было разбудить громким голосом. Даже никогда не унывающая Ольга жаловалась Марине.

– Хай им лихо будэ, хай им очи пенькнут, пранцеватым, усэ нутро выгортае.

– Зачем же ты ела гнилую воблу?

– А бис его знае, бо исты дюже хотелось.

А пароходик натужился, вздрагивал всем туловищем, скрипел, хрипло гудел и тянул, тянул, тащил куда-то полуживых каторжанок.

Марина как села, так и сидела не шевелясь в переднем углу, прижавшись к сырой и холодной стене, не меняя позы, в каком-то тупом оцепенении. То пробовала дремать, то очнувшись и оглядев трюм, думала, с трудом связывая овущиеся как нитки мысли:

"Оказывается для того, чтобы умереть молодому, недавно совсем здоровому и сильному человеку надо совсем мало, нужны какие-то пустяки: немного убаюкивающей морской зыби, немного голода, немного ржавой гнилой воблы и отвратительного расстройства желудка, и кишечника – и жизнь покидает человеческое тело." Эта мысль потрясла ее. Гнилую воблу она есть не стала, отдала соседке. Сидела в полузабытьи, отщипывала от кирпичика небольшими кусочками черный кислый хлеб, долго пережевывала и глотала. "Лучше буду голодной, – думала она, – чем в очереди стоять в гальюн. Переживу. Осталось уже немного, пошли пятые сутки."Спала недолго, тесно прижавшись к Ольге, тело которой еще продолжало пыхать жаром. Просыпалась от холода, от дрожи во всем теле и от голодного писка крыс, прыгающих прямо на голову, натягивала на себя бушлат.

Просыпаясь Марина смотрела завороженно на тусклые лампочки, прислушивалась к шуму волн за железной стеной и опять начинала дремать. Тогда надвигались то милые сердцу, то бессвязные бредовые видения. То видела она себя маленькой в сельском храме на пасхальной всенощной, то слышала густой бас отца Василия, венчающего ее с Вилли, то идущей в темноте по какой-то грязной дороге. Дорога кончалась на высоком обрыве, внизу, в бездне клокотал и бурлил бешеный поток. Ноги ее скользили, скользили, она дико вскрикивала и просыпалась в холодном поту.

В начале восьмых суток, как и ожидала Марина, пароход облегченно и взахлеб трижды прогудел, и остановился. Вверху над головой затопали. Открылся люк, и белобрысый охранник весело прокукарекал молодым петушком.

– Выходите, барышни и мадамы. Прибыли.

Из трюма поднимались на палубу и сходили на берег словно пьяные, шатаясь из стороны в сторону. Многих поддерживали под руки. Море штормило и сердилось, накатывая на берег тяжелые свинцовые валы. Метались и стонали чайки. Низко в поднебье висело маленькое мохнатое солнце. Порт и смутно виднеющийся в дали город были окружены словно высокими тюремными стенами грядой лиловатых угрюмых сопок. Дул ледяной, пронизывающий до костей ветер.

Вышедших из трюма женщин построили, пересчитали и погнали в гору. Умерших из трюма не вынесли. По спине Марины пробежал озноб. Огнем обожгла мысль: "Они остались в трюме. Их никто не будет хоронить. На обратном пути их выбросят в море на съедение рыбам".

Марина оглянулась на пароход, покачала головой и стала в строй рядом с Ольгой Белолик, поеживаясь от леденящего ветра. Невеселая открывалась взору картина: грохот разбивающихся о берег свинцовых залов, угрюмые фиолетовые сопки, задувающие в сердце сквозняки, каменистая земля под ногами и хмурое злое небо над головой.

"Вот тут, в рабстве, в непосильном труде, в лишениях и унижениях пройдет моя молодость, пройдут мои лучшие зрелые годы, если даст Бог выжить, – думала Марина, окидывая взором суровую неприветливую землю, – тут и похороню себя. Стоило ради этого родиться, бегать в школу, зубрить геометрию и физику, мечтать лунными ночами, сидя у оконца в светлице, танцевать в белом платье на школьном выпускном балу? Какая-то злая шутка…"

– Подтянись!

– Шире шаг, милашки!

И бахилы шлепали быстрее, поднимая облака серой золистой пыли.

– Проспект Сталина, – вслух прочитала Ольга табличку на первом длинном и плоском как днепровская баржа с осевшей и прогнувшейся посредине крышей бараке, – оце мени дюже подобаеться, шо правда то правда. Прошпект товарища Сталина. Ох-хо-хонюшки… Уморили…

И захохотала звонко и раскатисто.

Древний белорусский городок Гродно, много повидавний за овов почти тысячелетнюю историю опустошительных вражеских нашествий, пожаров и разора такого вавилонского столпотворения еще не видел. В огромный проверочно-фильтрационный лагерь эшелон за эшелоном прибывали репатриированные. От железнодорожной станции лагери текли толпы разношерстного люда, заполняя дремотно-тихие улочки с приплюснутыми к земле побуревшими от дождей хатама, палисадниками и сиротливо оголенными садиками. По бесцветному небу низко плыли, наседая друг на друга, грязно-бурые тучи. Мрачный Неман сердито катил холодные свинцовые волны.

Убогим и сиротливым показался Лизе после солнечного Магдебурга этот разоренный войной город. Не оказалось и квартиры для майора и его молодой жены. С большим трудом оняли у добрых и ветхих старичков комнатку шесть метров с одним подслеповатым оконцем с видом на соседкую клуню с общипанной и ржавой соломенной крышей и повисшими на одной петле воротами. Ворота по ночам въедливо и ржаво скрапели, не давая спать. Лизе чудилось, что кто-то стонет жалобно и обреченно. Не было ни фляги со спиртом, ни погреба с рейнским и зоненкюсте, на свежих судаков из Недлиц, на Ииных пирогов и бифштексов. И сама Ия со своими философскими наставлениями прозябает где-то в казарме на нарах и черпаке каши из бронебойки и ждет отправки на берега Рижского залива. Паек был скудным и жили почти впроголодь. Но стояли под узкой железной койкой четыре чемодана, и майор почти не ощущал такого резкого извила в своей жизн все было временным, главным оставалось то, что он богат. И Радченко решил, как можно побыстрее отправить жену с чемоданами в Хорол к матери. И не откладывая дела, сообщил о своем решении жене. Вечером посла утомительного дня допросов и писания протоколов, лежа не раздеваясь на железной скрипучей койке, Николай сказал тоном, не допускающим возражений.

– Лиза, я решил отправить тебя к матери.

Лиза сидела на единственной табуретке у оконца и грустно смотрела как густыми крупными хлопьями идет снег. Она спросила не оглянувшись.

– Другую высмотрел? Да, их много прибывает и одна другой красивее и стройнее.

– Глупая. Цены себе не знаешь. Ни на одну тебя не променяю. Пойми, паек один, а нас двое. Тебе нравится жить впроголодь?

– Буду ходить в столовую, баланду есть и кашу из бронебойки. Понятно. Объела тебя. Ну и отправляй. Когда думаешь избавиться?

– Дура. Ей добра желают, а она глупости свои. У матери дом, сад, огород. Буду высылать деньги.

– Думаешь откупиться деньгами?

– Невозможно с тобой говорить.

– Да говори, говори. Согласна, согласна. Когда?

– Оформлю документы и – счастливо. Только вот чемоданы. Довезешь?

– Довезу.

– Бери носильщиков. Сама не мучайся. Да и недалеко ехать. Доберешься.

– Доберусь и с чемоданами. В Европе на заблудилась, а уж дома-то не заблужусь.

– Решили?

– Решили. Стонет проклятая будто тяжело раненный на поле боя.

– О чем ты?

– Дверь у клуни стонет.

– Завтра же прикажу, чтобы сняли или отремонтировали.

И надолго замолчали. Сгустились сумерки. Лиза не отрывалась от окна. Спать было еще рано, а заняться нечем. Тоскливая наступила жизнь.

Несколько раз пыталась Лиза завязать разговор с хозяевами, не получилось, и старик и старуха были молчунами, отвечали на Лизины вопросы односложно: "А нема", "ни", "бува", "було, але пшиско герман забрав" и надолго умолкали. Лиза махала на них рукой и замолкала сама. Так, день за днем истек ноябрь, наступила зима. Дни стали совсем тусклыми и короткими, тусклой стала и жизнь. И Лиза все чаще и чаще стала обращаться к мысли: встретился бы Коля, соколик мой, убежала бы. Вот уеду в какой-то неведомый Хорол и разойдутся наши пути уже навеки. С этими печальными мыслями и засыпала, и просыпалась. И шла к вокзалу, и кадно всматривалась в каждого, кто шел из вновь прибывшего эшелона: не он ли? И сердце то замирало, то билось рывками. И вроде обещало Лизе – встретитесь. Жди.

И вскоре они стретились. За три дня до отъезда Лизы. Мимо Гродно из Европы даже мышь не проскочит. Короткой и горькой была эта встреча с Николаем Соколовым, ее первой любовью после годовой разлуки и посеяла в душе у Лизы смятение, тревогу и тайный страх. Николай совершил побег из лагеря в сентябре сорок четвертого года за несколько часов до ареста подпольщиков, казненных в Бухенвальде. С той поры Лиза ничего не знала о нем. И вот встреча, неожиданная как гром среди ясного неба. Они, воровато озираясь, прошли в дальний угол барака.

– Ну что скажешь, ягодиночка?

И Лиза, захлебываясь слезами, выложила ему все как попу на исповеди.

– Коленька, родненький мой, думала, что с тобой больше никогда не встречусь, ведь больше года прошло, думала, офицер, майор, защита будет. И сразу же поняла, что не люблю его, чужой он мне, постылый. Тебя, Коленька, люблю, тебя одного. Я уйду от него. Сегодня же уйду. С тобой на край света пойду. А он сказал на днях, что решил отправить меня к матери в какой-то Хорол и четыре чемодана отправить со мной. А мне ничего от него не надо. Или с тобой или с моста в Неман.

– Чемоданы, говоришь?

– Четыре больших кожаных чемодана. Буду я ими надрываться. Не знаю, что в тех чемоданах, они закрыты на крепкие замки, но думаю, что не кирпичи в них наложены.

– Давно с ним?

– Да полгода уже. В июне в Магдебурге прицепился ко мне. Сама не знаю. как все получилось.

– Ладно. Не брызгай на меня слезами. Все вы бабы как кошки, стоит погладить, приласкать и растаяли.

– Сама, Коленька, не знаю, как все вышло. Лаской взял и подарками дорогими, вот медальон золотой и кольцо, думала…

– Что ты думала – меня не интересует. Забыла бомбежку и раздевалку? Эх ты…

– Помню, Коленька, все помню.

– А у меня, дурака, весь этот год сердце кровью истекало, думал как она там, что с ней, а она уже майорша.

– Коленька!..

– Уже двадцать пять лет Коленька. Поедешь в Хорол.

– Не простишь?

– Говорю, поедешь в Хорол. Поняла? Только обязательно дашь мне знать, когда уезжаешь. Поняла? Приду попрощаюсь. Все. Беги, а то хватится, искать побежит. Все поняла?

– Попрощаюсь…

– Ага, попрощаюсь.

И ядовито ухмыльнулся.

Лиза невидящим взглядом проводила Николая и когда утихли шаги и скрипнула блоком дверь, задумалась.

"Вот и все. Ушел. Все они бессердечные эгоисты. Нет, чтобы в душу заглянуть."

И оглядела пустой барак, приготовленный по-видимому для вновь прибывающих. Двухэтажные нары были заправлены серыми солдатскими одеялами, в головах лежала плоская как блин подушка.

"Горькая моя любовь, – думала Лиза,– и свидания-то назначает то в темном углу за гардеробом в раздевалке, то в пустом холодном бараке. И все крадучись, словно ворует. Поеду в какой-то Хорол к злой привередливой свекрухе. Будет обижать – убегу".

И пошла в свою тесную каморку с подслеповатым оконцем. Села на табуретку, воткнула взгляд в опостылевшую заиндевевую клуню и сидела до прихода своего майора.

– Гуляла? – спросил он, снимая шинель.

– Так, прошлась между бараков. Тоска. И холодно. Уже озябла.

– Надо достать тебе теплые вещи.

И засуетился. Вытянул из-под кровати один чемодан, открыл, заглянул, захлопнул крышку.

– Не тот.

Открыл другой. Вытянул из чемодана песцовую шубку.

– А ну, примеряй.

Лиза надела шубку из дорогого меха, погладила бока. От меха, казалось исходило золотистое сияние и рукам приятно было касаться его бархатистости. Шубка была чуть ниже пояса, едва касалась бедер.

– Прелесть. На меня была шита.

– Вот и носи. В ней моя коханая не озябнет.

– Спасибо, Котик.

Николай порылся в чемодане и достал такую же шапку.

– Это тоже для тебя шито. Теперь ты у меня королева.

И действительно, одевшись в дорогие меха, Лиза выглядела очень красивой и привлекательной. Она даже повеселела, только в глубине глаз загустилась смертельная тоска и страх.

– Ты вроде и не рада? Что с тобой? Да уж здорова ли ты? А?

Он пошлепал ее по щекам и пытливо заглянул в глаза.

– Здорова, Котик. Только поясницу ломит. Это перед месячными. И тоска одолевает.

– Тоска, тоска, это от безделья. Мне некогда тосковать. Вот послезавтра уедешь, и тоска твоя исчезнет. Дорога, новые люди, новые впечатления. Городок наш нарядный, веселый. Полтавщина. Обетованная земля. Я и билет уже оформил. Осталось написать письмо матери и в добрый путь. Может быть с тобой солдата послать, провожатого?

– Не надо, Котик. Не маленькая. Да и недалеко ведь, не в Сибирь.

– Рядом Барановичи, Слуцк, Гомель, Бобруйск, а там и Украина начнется, ридна мол ненько. До июня всю эту ваторгу профильтруем, кого по домам отпустим, кого в строительные отряды, а кого и на Колыму, и в Пермь, в лагеря. В июне отпуск возьму, а после отпуска и в Москву с тобой переберемся, хватит колесить по белому свету.

И долго еще рисовал ей майор радужные картины будущего, но Лиза почти не слушала, в ушах стоял голос другого Николая: "Приду, попрощаюсь".

И пронеслись как зыбкий утренний туман над сонной речушкой в ее родной деревне уже ставшие призрачными видения ее короткого счастья с Колей в неволе. Юность везде свое берет, даже на чужбине, даже в неволе. Вспугнул ее голос майора.

– Вот билет. Посмотри. Четвертый вагон. Купейный.

– Хорошо, Котик, хорошо. Давай спать.

И на все бурные ласки мужа отвечала нарочито слабым голосом.

– Нельзя, Котик, нельзя. Я больная. Потерпи до июня.

Николаю ничего не оставалось как скрипнуть зубами и отвернуться.

Утром следующего дня, когда майор, пошвыркав чайку, ушел на службу Лиза торопливо собралась и побежала, оглядываясь по сторонам, в барак Николая. В лагере было многолюдно, репатрианты группами и в одиночку растекались по казармам и баракам из столовой после завтрака. Николай уже высматривал ее. Он все время был начеку и почти не отлучался из барака. Встретились в тамбуре.

– Ну, что скажешь?

– Завтра, Коленька, в шесть вечера. Четвертый вагон. Купейный.

– Умница. Беги, чтобы майор твой не засек. Приду проститься.

– Ах, Коля, Коля, не думала я…

– Беги, Лиза, а то увидят и доложат кому следует, тут кругом глаза и уши.

– Прощай! Дай хоть поцелую.

– На вокзале попелуемся.

И силой вытолкнул ее из тамбура.

Наступил день отъезда. Поезд уходил в восемнадцать часов пять минут. За час до отхода отправились пешком на вокзал. Два солдата несли чемоданы. Лиза в песцовой шубке, такой же шапке и модных меховых сапогах на высоком каблуке выделялась среди всех как выделяется ядреный белый гриб на лесной еланке среди бледных сыроежек и синявок и если бы не вооруженный офицер и два солдата вытряхнули бы Лизу из дорогой меховой шубки, оставили бы в чем мать родила. Время было разбойное, сильно пошаливали.

Весь этот последний день в Гродно прошел для Лизы как в тумане. И был он холодным, мрачным, ветреным. Рано стемнелось. Над слабо освещенным вокзалом кружились тучи галок и ворон, оглашая воздух тревожным картавым криком. Наплывала иссиня-черная снежная туча.

Лиза заняла второе купе рядом с проводником, так безопаснее. Чемоданы были уложены под двумя нижними полками. Больше в купе пассажиров не было. Вагон был почти пустой.

Оставив солдат с вещами, вышли на перрон. Наступили последние минуты прощания. Обнялись и расцеловались. Майор давал последнее напутствие.

– На станциях не выходи, не бросаи вещи. Проживешь эти дни в дороге на чаю. Дома у матери за все наверстаешь: у нее и сало, и молочко, и яйца – все есть. Сад большой. Фрукты круглый год.

Пробил второй звонок. Лиза поднялась в тамбур. В последние минуты и секунды перед разлукой всегда наступает неловкое, угнетающее молчание. Стоя в тамбуре, Лиза вскинула взгляд выше головы майора и увидела его. Она узнала его издали по его прямой красивой походке. Он шел к вагонам, высокий, плечистый, в кожаном пальто и насунутой на брови фетровой шляпе. Сердце ее забилось.

"Почему он идет в хвост поезда, я же говорила, что буду в четверто купейном вагоне?"

И вдруг Лизу осенило. Она поняла отчаянный рискованный шаг своего возлюбленного: он не бросает ее, он привел не проститься с ней, он похищает ее у майора вместе с награбленным богатством Это открытие потрясло ее и не могло остаться незамеченным. Радченко поймал ее взгляд, заметил перемену на ее лице, в ее встревоженных глазах.

– Что ты там рассматриваешь, – оглядываясь по сторонам, спросил он.

– Кажется с запада прибывает новый эшелон с нашими.

Радченко посмотрел на приближающиеся огни, прощупывающие рельсы.

– Да, ты права. Новый эшелон пожаловал. Тысячи полторы. Думал, что передохну немного и опять крутись как белка в колесе.

– Смотри мне, Котик, не балуй тут без меня, не шали, в гречку не прыгай. Девочек-то много приехало и все как на подбор красотки.

– Не говори глупостей на прощание. Не до девочек мне.

Гулко ударил третий звонок. Солдаты выпрыгнули из вагона. Раздался свисток оберкондуктора. Лязгнули буфера. Поезд медленно тронулся. Радченко, ускоряя шаги, шел несколько секунд против тамбура, махал рукой, потом стал отставать, отставать и исчез в темряве за будкой стрелочника. Лиза вошла в купе. Села у столика. Стала ждать.

И за окном еще мелькали, помигивая, тусклые огоньки Гродно, как дверь купе взвизгнула и в проеме появился Николай.

– Ну, здравствуйте, фрау майорша. Далеко ли путь держите?

Лиза прыгнула навстречу, уронила голову на грудь любимого, обвила шею руками, заплакала. Слезы полились из глаз как изумруды. Но это были слезы облегчающие, слезы великой радости и великого счастья.

Через несколько минут они сидели у столика умиротворенные, глядели друг на друга и не могли наглядеться. Первой нарушила молчание Лиза.

– Коленька, ты простил меня?

– Сердце не камень. Отошло. Люблю я тебя.

– А я, дура, ничего не понимала до последней минуты и подумала о тебе, что ты не любил меня, что ты эгоист. Прости, прости за все. Что же мы теперь станем делать?

– Как что? Едем вот. Домой едем. А я не был дома шесть лет.

– А ведь мы с тобой совершили злое дело.

– Зло? Какое зло? Майор незаконно похитил тебя, мою любовь. Я возвратил тебя, мое счастье. Только и всего. Что же тут злого?

– А чемоданы?

– Что в чемоданах я не знаю. Но что бы в них ни было – это все награбленное, незаконно отнятое у людей мародером. Я тоже солдат и воевал не хуже майора, а чемоданов у меня что-то нет. А он и пороха-то, видать, не нюхал, а чемоданы успел набить. А мы с тобой возвратим все людям. Все, что в них есть раздадим инвалидам войны, вдовам и сиротам. Только тогда мы сможем с тобой стать счастливыми. Богатство, нажитое неправедно, не приносит людям счастья. Незаконно добытый золотой червонец не стоит заработанного честным трудом медного пятака. Твой майор никогда не читал книги книг – святого Евангелия, где сказано, что праздники беззаконных, живущих неправедно кратковременны, радости их обращаются в скорби и все увеселения в плачи. Он сеял зло, а теперь пожимает его. К нему пришло возмездие за его неправедную жизнь. Не мучал себя и никогда больше не думай об этом.

– Милый мой! Любимый мой! Если бы ты знал, что творится теперь в моем сердце и как я счастлива.

– Это счастье ты заслужила страданиями.

А колеса выстукивали и выстукивали свою монотонную песню и увозили Лизу и Николая все дальше и дальше от проклятого прошлого и все ближе и ближе к Тихому Дону, к родному казачьему хутору.

Для майора Николая Радченко наступила черные дни. Он стал плохо спать ночами, часто просыпался в холодном поту. Смутное, но необоримое предчувствие какого-то близкого несчастья, какой-то большой беды преследовало его. Он уже не ходил по лагерю, посвистывая нагайкой, не наводил порядка в бараках, старался меньше быть на людях. Отсидев день в кабинете, спешил домой в свою неуютную и пустую комнатку, к угрюмым, неразговорчивым хозяевам-полякам. Рано ложился в постель и проводил ночи почти без сна, в каком-то полубреду, в полузабытьи. Что его мучило? Что тревожило? Нет, не то, что он слишком увлекся своей фантастически интересной работой по наказанию людей за несовершенные ими преступления, не то, что он слишком легко, даже вдохновенно, бездумно и жестокосердо распоряжался людскими судьбами, людскими душами. Это его не смущало. Просто какой-то червячок точил по ночам его душу и предвещал что-то. И это смутное предчувствие беды вскоре оправдалось.

В тот вечер, когда он проводил Лизу с новым эшелоном репатриированных в лагерь прибыл лейтенант воздушно-десантных войск Павел Лунин, с которым он был вместе в Хорольском лагере военнопленных в сорок первом году, валялся на глиняном полу в одном сарае, часто и подолгу разговаривал, выгружал вместе уголь на железнодорожной станции вместе с казненным Феофилактом. Но самое страшное было то, что Павел Лунин стоял рядом с ним на плацу в тот холодный декабрьский день, когда на глазах у всего лагеря его вызвали из строя и фашистский офицер, муж Марины вывел его за ворота лагеря и отпустил домой. Этот факт в его личном деле офицера госбезопасности был скрыт. И вот теперь страх разоблачения преследовал его, лишал по ночам сна и покоя, шел за ним неотступно как тень.

Радченко прекрасно знал, что человек, побывавший одну неделю, один день, даже один час в плену у немцев был уке человеком отверженным, на нем до конца его дней будет висеть проклятие подозрительности и недоверия. Это в лучшем случае, а в худшем – ты будешь сгноен в лагерях ГУЛАГа. Знал, что если этот факт станет известен начальству, то он мгновенно лишится не только офицерского звания, но будет арестован и отправлен туда, куда он ежедневно отправлял и отправляет тысячи, десятки тысяч людей.

Павла Лунина он узнал сразу, ведь прошло всего четыре года, узнает конечно и он его. Что тогда? Как повести себя с ним? Эти мысли роем кружились в его голове и сбивали его с привычного, строго размерянного ритма жизни.

Ко всему этому добавилась еще тревого за судьбу Лизы. Не так за ее судьбу, как за судьбу четырех чемоданов, ведь в них было столько золота, серебра, бриллиантов, дорогих мехов и прочих ценных вещей. На миллионы. В них было целое состояние. Он ругал себя самыми страшными ругательствами, проклинал самыми страшными проклятиями, что отправил ее одну, без провожатого. Прошло уже десять дней, а от нее нет ни телеграммы, ни письма. Майор Радченко заметался как зверь в клетке. Широко распространенное мнение о том, что палачи имеют стальные нервы глубоко ошибочно. Палачи народ слабонервный и слабовольный, майор при первом же серьезном испытании надломился. Он стал сильно зашибать. Каждый день после допросов стал заглядывать в грязную забегаловку к такому же грязному шинкарю Янкелю и напиваться вдрезину.

Три дня назад он дал телеграмму матери и теперь с нетерпением ждал ответа. в мыслях был хаос, голова после вчерашней попойки гудела как пустой котел, из глаз текли слезы. И впервые за все время шел он в этот день на службу как на каторгу. словно не он будет допрашивать беззащитных, сломанных страхом людей, а его прижмут к стенке и потребуют ответа за все его беззакония, за всю ложь. По-видимому, слишком велик был его грех перед Богом и людьми, что фортуна окончательно отвернулась от него.

Придя на службу, он увидел на скамейке в полутемном коридорчике его, лейтенанта Павла Лунина, Пашу, как звали его в лагере. Не могли же направить этого человека к кому-нибудь другому, а направили именно к нему, майору Радченко. Что-то поправить, что-то изменить он уже не мог, у полковника сразу же возникло бы подозрение: что за странный каприз, подследственных не выбирают. И он скрепя сердце стал ждать, нервничая и теряя самообладание неприятную, а может быть и роковую встречу с этим человеком, когдашним корешком, собратом по страданиям в Хорольском лагере военнопленных. Очередь Лунина была второй.

Первым вошел низкорослый белобрысый паренек лет девятнадцати с испуганными глазами и свиными ресницами. Сел на краешек табуретки. Радченко, думая о другом, стал заученно и рассеянно задавать вопросы: какой части, когда и где попал в плен, что делал в плену. Солдатик оказался совершенно неинтересным, отвечал торопливо, глядел на майора покорно, шмыгал как мальчишка носом. В плен попал за месяц до окончания войны.

– Твой год еще служит. Готовься к отправке в часть. Дослуживать. Понял?

– Так точно, товарищ майор, понял.

Можешь быть свободным.

– Есть быть свободным.

И от радости, что опять в часть, опять служить, а не в лагерь, парнишка словно на крыльях вылетел из кабинета.

– Следующий! – крикнул в приоткрытую дверь майор и не узнал своего голоса, так он волновался.

Вошел лейтенант, рослый, плечистый, сильно постаревший после того, как видел его Радченко в последний раз там, в строю на плацу в лагере. Поздоровался по уставу.

– Здравия желаю, товарищ майор.

– Здравствуйте, сухо ответил Радченко, не отрывая взгляда от бумаг. – Садитесь.

Лунин сел на табурет, рассматривая майора и улыбаясь. Радченко поднял голову, поставил локти на стол и глядя выше головы Лунина, начал допрос.

– Ваша фамилия, имя, отчество?

– Лунин Павел Павлович.

– Год и место рождения?

– Родился в тысяча девятьсот двадцатом году в городе Москве.

– Звание, должность и войсковая часть до плена?

– Лейтенант, командир взвода парашютистов-десантников восьмой воздушно-десантной бригады.

– Где и когда попал в плен?

– В июле сорок первого под Минском будучи тяжело раненым.

– Так, так, Павел Павлович. А теперь расскажите пожалуйста, как можно подробнее о том, как вы, докатились до такой веселой жизни, что предали родину и почти четыре года были в плену в то время, когда весь народ обливался кровью и ковал родине победу? Слушаю вас.

– А так же как и ты. Только попал раненым, беспомощным, в бою, а ты, младший лейтенант Николай Радченко, ни разу не выстрелив в фашиста, еще не доехав до части, поднял лапки в гору и оказался в Хороле, в лагере военнопленных. А? Иль не признаешь корешка? Вспомни, как ребята мне червей из ран щепкой выколупывали и перевязки делали, чуть богу душу не отдал, а у тебя, помню, и парапины не было. Босиком только был.

И весело захохотал.

Радченко струсил не на шутку и не нашел в себе сил остановить, заставить замолчать разговорившегося лейтенанта. А Лунин продолжал удивляться, продолжая называть майора дружески на "ты".

– Неужели в самом деле не узнаешь? Ведь вместе в сарае на глиняном полу валялись, зуботычины от Бороды чуть не каждый день получали. И Бороду забыл? Бороду-во помнишь?

– Прекрати зубоскалить. Я не в пивнухе, а на службе. И вопросы задаю я, а ваше дело отвечать коротко и ясно. И не тыкай, я с тобой свиней не пас.

– Герой. В сарае был смирненьким, тише воды, ниже травы. Вот что значит власть над беззащитными. И лейтенанта Федю Сенина забыл? И Феофилакта? Ай-я-яй. Ну и короткая же у тебя память. Николай Радченко.

– Лунин, вы будете отвечать на мои вопросы?

– Есть отвечать на вопросы коротко и ясно. Только что я сказал не так? Что я сказал неправду? Сам же в сарае обо всем рассказывал, за язык тебя не тянули. кто хранит язык свой, тот хранит от бед душу свою. Я отвечу на твои вопросы, только и у меня они есть. Я знаю другого Миколу Радченко, босяка… Вспомни-ка у тебя и ботинок-то не было, тряпками ноги обматывал и когда мы ходили выгружать уголь, то тебе ботинки дал твой земляк, кажется из Гадяча. Неужели забыл? Или может я тебя за другого принимаю? А? Вот мне и любопытно, как из босяков майорами службы безопасности становятся. Очень любопытно.

Радченко совсем растерялся и не знал, как направить допрос в нужное русло. Уж очень напорист и агрессивен был лейтенант и ругал себя за то, что употребил заученное выражение насчет веселой жизни, с ним не надо бы об этом. Но слово – не воробей.

– Слушай, Лунин, не будем об этом. Это было давно, и неправда…

– Ха-ха-ха, неправда. – скажи-ка лучше, дружок, за какие такие заслуги тогда, в декабре сорок первого тебя освободил из Хорольского лагеря фашистский офицер? А?

– Молчать!

– А ты не ори. Видали мы таких.

– Я вызову охрану. Я прикажу арестовать.

– Не пугай, майорик, мы пуганые. Вызывай охрану. Сади. А рот мне не заткнешь. Мне немцы, фашисты не смогли его заткнуть, и тебе не позволю. Ты понял? Не позволю. Моя совесть чиста. А вот чиста ли твоя?

– Слушай, Лунин, я при исполнении. Ругаться с тобой мне нет никакого резона тем более, что мы действительно с тобой старые знакомые, вместе страдали в Хороле. Давай по-человечески, по-солдатски поговорим и я тебя отпущу. Мне же надо оформить все протоколом. И давал не будем касаться прошлого, Хорольского лагеря и прочего. У каждого своя судьба, у тебя одна, у меня другая.

В это время в дверь постучал и заглянул солдат.

– Товариш майор, вам телеграмма.

Радченко вспыхнул, выбежал из-за стола.

– Минуточку, Лунин, посиди.

Почта вырвав из рук солдата телеграмму, он пробежал ее глазами, побледнел как стена, рухнул на стул и уронил голову в руки. Телеграмма оглушила его словно страшной силы грозовой разряд. На полоске желтой бумаги тыкались друг в друга корявые неуклюжие слова матери: "Яка ще така Лиза ниякой Лизы немае и не було е нови сусиди москали маты Ганна".

Радченко поднял, наконец, голову, тупо посмотрел на сидящего перед ним лейтенанта Лунина.

– Лунин, у меня страшное несчастье. Ты свободен. Я вызову. И скажи остальным, пусть не ждут. Я сегодня никого не принимаю.

Выйдя от майора, Лунин пропел:

– С войной покончили мы счеты, бери шинель, айда домой. Пошли, ребята, майор больше не принимает, он получил какую-то телеграмму, побелел весь как перед расстрелом. Беда у него какая-то.

– А что вы с ним кричали? Мы думали, что подеретесь?

– Ну и гусь! Комедия! Охрану вызову, прикажу арестовать. На испуг брал. Меня-то на испуг. Я пуганый. А я по его глазам и по его поведению увидел, что он струсил. Давние мы с ним дружки. В лагере мы с ним вместе сидели. В Хороле. Его в декабре сорок первого офицер фашистский освободил на моих глазах, рядом в строю на плацу стояли.

– Тут перетрусишь. Ведь стоит тебе рассказать кому надо – и погорел майор как швед под Полтавой. В плену был и в СМЕРШе. За это по головке не погладят. Струсишь, небось.

– Тише ты, полковник вон идет навстречу.

– И ты из породы трусливых? – засмеялся Лунин, а я не боюсь и полковника. Если совесть чиста, то чего и кого бояться.

И специально громко захохотал, чтобы слышал полковник.

– Ну и гусь хрустальный! Умора! Их самих надо хорошо профильтровать. А то нашего брата фильтруют, а сами…

Полковник остановился. Окинул ребят пристальным взглядом.

– Молодой человек, подойдите ко мне.

– Я? – оглядев товарищей, спросил Лунин.

– Да, да, вы.

Лунин подбежал. Вытянулся.

– Слушаю, товарищ полковник.

– Как по уставу положено обращаться к старшему командиру? Забыли уже?

– Никак нет, не забыл. Товарищ полковник, бывший командир взвода парашютистов-десантников восемнадцатой воздушно-десантной бригады лейтенант Лунин по вашему приказанию прибыл.

И щелкнул каблуками, приложив руку к немецкой шляпе.

– Помните. Молодец. А что это ты, братец, веселое сейчас рассказывал и смеялся? А?

– Я? Нет, ничего. Так. Балагурили с ребятами.

– Ну как же ничего. Рассказывал. Скажи, а что означают слова! "Их самих надо хорошо профильтровать?"

– А-а-а-а. Да, говорил. Это я про одного майора вашего, корешка своего давнего. Напыжился как индок: "А скажите-ка, Павел Павлович, как вы докатились до такой веселой жизни, что предали родину я в плен сдались?" Это он меня спрашивает, а сам вместе со мной полгода валялся на глиняном полу в Хорольском лагере военнопленных да зуботычины и порции дубинок каждый день получал…

– Вы что-то путаете, молодой человек. Этого не может быть.

– К сожалению, ничего не путаю.

– Да?

– Да, ничего не путаю.

– А ну идемте со мной. Побеседуем.

Полковник махнул рукой ожидавшим его офицерам.

– Идите, товарищи, я задержусь. Важное дело.

Часовой-мальчишка в тесном коридорчике отдал честь и зачем-то подмигнул Дунину, ощерив рот в глуповатой улыбке.

– Садитесь. Откуда родом? Уж не москвич ли?

– Москвич.

– Где жил?

– На Малой Бронной.

– Совсем земляки. Итак, своей одиссеи в плену можете не касаться, об этом мы поговорим с вами завтра. А сейчас расскажите все, что вам известно о майоре Радченко. Я вас слушаю.

– Я попал в Хорольский лагерь военнопленных десятого июля сорок первого года. После тяжелого ранения под Минском мне успели сделать операцию в полевом медсанбате. Через неделю медсанбат был захвачен фашистами. Тяжелораненных постреляли, а тех, кто мог мало-мало передвигаться бросили в лагерь. Когда я прибыл в Хорол в оборудованный под лагерь кирпичный завод Радченко был уже там. Страшный был лагерь. Ежесуточно от ран, голода и истощения умирали десятки, сотни военнопленных. Мы с Радченко находились в одном большом сарае, валялись в вповалку на глинобитном полу. Жуткими ночами, когда в сарае со всех сторон раздавались хриплые стоны и бред умирающих, мы тесно прижавшись друг к другу разговаривали шепотом. По рассказам Радченко, как только началась война им, курсантам Харьковского летного военного училища окончившим первый год обучения и переведенным на второй курс присвоили звание младшего лейтенанта и разослали по частям командирами взводов. Он еще не успел доехать до своей части, не получив ни взвода, ни оружия, не побывав на минуты на фронте, оказался в плену.

– Где он попал в плен?

– Этого я не знаю. Он не говорил об этом.

– Так. Дальше.

– Так мы валялись в сарае до средины декабря. Нас почти не кормили: один раз в день давали черпак баланды из турнепса и зеленых листьев капусты. Я совсем доходил. Да и он тоже. Пятнадцатого или шестнадцатого декабря, точную дату уже запамятовал, весь лагерь выстроили на плацу. Я стоял в строю рядом с Радченко. К лагерным воротам из колючей проволоки подъехала легковая машина. Из нее вышел фашистский офицер. Он подошел к стоявшему на плацу лагерному начальству и несколько минут говорил о чем-то с помощником коменданта, комендантом и начальником полиции. Потом Борода, так все звали начальника полиции, по слухам нашего генерала, командира дивизии, громко выкрикнул фамилию Радченко. Он вышел из строя и подошел к начальству. минут пять они о чем-то горготали, о чем – нам было не слышно. Приехавший офицер выкинул руку и пошел вместе с Радченко к воротам, сели в машину и уехали. В тот день нас всех погрузили в вагоны и отправили в Дрогобыч, в тюрьму, а оттуда в Германию. С тех пор я не видел Радченко до сегодняшнего дня. Сегодня на допросе я его спросил, за какие заслуги его тогда освободил немецкий офицер, он заорал на меня, грозил арестовать. А потом понял, что хватил лишнего и уже миролюбиво сказал, мол, что поделаешь, у каждого своя судьба, у одного одна, у другого – другая.

– И все, что вы сейчас рассказали – правда? Ведь вы понимаете, что это такое, ведь тут для майора военным трибуналом пахнет.

– Правда, товарищ полковник, как-то, что сейчас день, а не ночь, как то, что за окном идет снег, а не дождь, какой мне резон наговаривать на своего бывшего товарища? Посудите сами. Я бы и не сказал никому об этом, если бы майор не наорал на меня. Обидно стало, товарищ полковник. Я прошел через такой ад, три раза бежал, сидел в штрафных лагерях, в немецких тюрьмах, в камере смертников, в концлагере, били как сидорову козу, но совесть моя чиста как сиротская слеза и орать на себя никому не позволял и не позволю. Лучше к стенке поставь и расстреляй, но не оскорбляй незаслуженно. Пусть майор опровергнет хоть одно мое слово.

– Да, ну ладно. Спасибо за информацию. Узнаю сорвиголову с Малой Бронной. Придете завтра в девять утра, и мы побеседуем. Расскажете мне о свое их злоключениях в плену. Можете быть свободны.

Проводив взглядом высокую и статную фигуру Лунина, полковник задумался. Оставить без последствий этот разговор он не мог, слишком серьезным было дело. Майора Радченко полковник почти не знал. Полтора месяца совместной работы в проверочно-фильтрационном пункте срок слишком малый, чтобы узнать человека. Это был исполнительный и прилежный офицер, службист до мозга костей. Был полковник наслышан и об его самодурстве, жестокости и презрении к людям, качество далеко не маловажное в их деле. Малообразованный, не блещущий умом, с грубыми манерами унтера он, однако, обладал острым нюхом и талантом сыщика. Это было, несомненно. Это выделяло его среди оперативных работников. Знал и о том, что майор был на высоком счету у начальства. Правда, он давно заметил, что особым рвением на службе и преданностью делу отличаются люди, у которых есть огрехи в биографии и какие-то не совсем ясные белые пятна, у кого, как говорят в народе, рыльце в пушку.

И подумав, решил пока не ставить в известность генерала и попробовать разобраться самому и затребовал личное дело Радченко.

Биография у майора простая, на полстранички из ученической тетради: средняя школа, комсомол, один курс летного военного училища, партизанский отряд, работа оперативником в органах безопасности. Но странно одно: пребывание в партизанском отряде Палехи в Мошногорье датируется июнем сорок первого года – декабрем сорок третьего, в то время, как Мошны и Черкассы оккупированы фашистами не в июне, а гораздо позднее. Тут явная осечка, просчет. С начала войны и до сорок второго года курсант Радченко находился в каком-то вакууме, в безвоздушном пространстве. И становится очевидным, что эти полгода Радченко был в лагере военнопленных. Это одно. А второе: действительно, за какие заслуги из лагеря его освобождает фашистский офицер?

Дело было слишком серьезное и полковник решил немедленно поставить в известность генерала. Соединили сразу.

– Что там у вас? – прохрипело в трубке.

Полковник подробно изложил суть дела.

– Вы с ума сошли? Этого еще недоставало. Со шпионами борются шпионы. Что у вас, полковник, за кадры?

– Это не мои кадры, товарищ генерал. Майор Радченко прибыл в Гродно полтора месяца назад из Германии, из Магдебурга. Характеристики самые отличные.

– У вражеских шпионов характеристики всегда отличные. Черт знает, что такое. Чэпэ. Позор.

– Что прикажете делать?

– Немедленно арестовать и конвоировать к нам, на Лубянку. Вышлите также протокол допроса военнопленного лейтенанта. Все.

И положил трубку.

Майора Радченко застали в его служебном кабинете. Он готовился идти к полковнику и писал рапорт о предоставлении ему краткосрочного отпуска для поездки в Хорол по семейным обстоятельствам: исчезла жена и все вещи.

– Рапорт вам, майор, уже не понадобится, напрасно трудитесь, – усмехнулся лейтенант из комендантского взвода, – вы арестованы.

Радченко показалось, что на его голову обрушился потолок.

А на улице мела шальная предновогодняя метель, швыряя в лицо тучи колючего сухого снега, одевая приплюснутые и земле домишки в белый саван, через секунду заметая человеческие следы. Так и жизнь заметает след человека, творившего людям зло. Ни одно злодеяние не остается на земле безнаказанным. Счастливая звезда Николая Радченко стремительно закатилась, чтобы никогда больше не взойти и не снять фальшивым светом.

А в далеком Хороле, встревоженная письмом сына Ганна сидела у старухи-ворожейки и с замиранием сердца слушала то, что говорит старая колдунья:

– Казенный дом падает твоему Миколе. Худа карта, дюже худа…

Недолговечны детские печали и скорби. Кастусик подрастал. Еще совсем маленьким он часто теребил бабушку за рукав кофты, пытливо заглядывал ей в глаза и спрашивал.

– Бабуся, а где моя мамка, когда она приедет из Москвы?

– Приедет, деточка, приедет. Вот ласточки прилетят по весне, и мамка твоя появится, засияет нам с тобой как красное солнышко.

– И греть нас будет?

– Будет, деточка, будет греть.

Но подрастая, стал спрашивать все реже и реже и скоро совсем перестал спрашивать. Ласточки прилетали по весне, селились в своем уютном гнездышке под стрехой клуни и улетали по осени, а мамки не было. И Кастусь стал забывать о своей мамке.

Но однажды произошло событие, снова растревожившее его детскую душу. Хорольский почтальон Охрим сдержал свое обещание, пришедшее в Хорол письмо от Марины из далекой Колымы с казенным треугольником на конверте вложил в свой конверт и написал каракулями новый адрес Калиновской, который она дала ему при отъезде и послал по назначению, в село Бересклетовка.

В тот день Катерина встала по обыкновению рано, до восхода солнца, еще и заря не занималась, взяла спящего Кастусика на руки и вышла в огород. Надо было до работы в колхозе прополоть и окучить картофель на своей делянке. Кастусик проснулся. Она усадила внука на теплую, не успевшую остыть за ночь землю под развесистый куст спорышек, на котором уже наливались сладким соком рубиновые крупные ягоды и принялась орудовать сапой. И все посматривала на восток, туда, где всходит солнпе, растекается на полнеба малиновая заря и где по рассказам знающих людей находится та страшная колымская земля, куда отсылают всех политических каторжных, всех врагов народа, где страдает ее любимая Марина. Посматривала и ждала солнышка. И теплой радостью пахнуло в ее грудь, когда оно показалось. Сначала над землей всплыл золотой ломтик и вдруг показалось все, большое, раскаленное и хлынули на притихщую землю потоки его животворных лучей, и встрепенулся весь божий мир, радуясь свету и теплу, заулыбалась земля, запели звонко птицы и восторженней всех защелкали и залились замысловатыми трелями соловьи в зеленых ветвях шелковицы.

Долго стояла Катерина, распрямившись и смотрела на то место, где всплыло солнце, там ее Марина. А Кастусик рисовал, рисовал пальчиком на земле, повалился на бок, подогнул колени под бородку и пригретый ласковыми лучами, опять уснул.

"Спи, дорогое дитятко, пока ничего не смыслишь, – подумала Катерина, – пока не понимаешь еще своим маленьким умишком, как жестока и несправедлива к людям жизнь, как тяжко жить на земле…"

Быстро дичает земля если не касаются ее работящие руки человека. Всего два года постоял огород без пригляда, а весь одичал, зарос лопухами, мясистыми бодяками, свербигой и липкой мокрицей. Еле-еле вывела в том году незваных гостей, но и этой весной еще не показались всходы картофеля, лука и моркови, еще черным стоял клин посеянного жита, а по грядкам уже весело загуляли голубые цветы свинячей цыбульки, желтая сурепа, лопушистый хрен, малиново кипящий кипрей и колючий как ежик осот. А по углам даже весело потянулись к солнцу молодые побеги тополей и осокорей.

А солнце быстро поднималось все выше и выше и сапа в руках Катерины подсекает сорняки и окучивает уже набирающий цвет картофель все быстрее и быстрее, скоро соседка Оксана окликнет, позовет идти на ланку полоть буряки, а надо еще и Кастусика покормить и наказать ему как провести без бабушки долгий день. Смышленый растет внук, разумный не по годам и только в голубых как весеннее небо отцовских газах уже начинает появляться недетская задумчивость и грустинка.

– Катерина, ходымо у ланку, – раздается звонкий голос соседки.

Катерина разгибает спину, с сожалением смотрит на неокученный участок огорода, берет сапу, будит Кастусика и спешит в хату.

– Смотри же у меня, Кастусик, никуда со двора не убегай, вот тебе обед, как солнце будет стоять над хатой попьешь молочка с хлебом и жди бабушку. Спать захочешь – прилягь на лежанке. Хорошо?

– Хорошо, бабуся, я буду на травке гулять.

– Чтобы головоньку тебе не напекло.

– Я буду под шелковицей, там тень. Бабуся, а муравьи сильные?

– Что это тебе муравьи на ум пришли, Кастусик?

– Я вчера гулял в лесу, на самой опушечке, и видел муравейник.

– У-гу-у, есть на опушке муравейник. Ну и что?

– А муравей тащил на спине такую большую былинку, больше себя раза в три. Он сильный?

– Сильный, внучек, сильный. И работящий.

– Я буду как муравей сильным и работящим.

– Ох-хо-хо, умник ты мой, ну оставайся, бабушка побежала.

И завязав в узелок ломоть черного хлеба, цыбулину, сморщенный соленый огурчик и бутылку с водой, побежала к ожидавшей ее Оксане.

Кастусик проводил ее до калитки и стоял, махал рукой до тех пор, пока женщины не скрылись из глаз.

До поля сахарной свеклы. на котором работали было версты две. Шли с песнями. Песня душу согревает и боль снимает. В ланке было тридцать женщин, все солдатки, все вдовы. Только у одной Горпины Нечипоренко муж был еще жив, лежал в госпитале в далеком Челябинске и то надежды, что выживет было мало, письма были редкими и неутешительными. Горька была женская полюшка в войну, а как завершилась война победой стало еще горше.

Печальны и унылы как закат в осеннее ненастье проголосные украинские песни и почти в каждой слышалась невыплаканная боль и кручина по любимому, уехавшему иншую шукаты, либо жалобы и стенания сироты несчастного, кого обошла стороной доля, а приласкала злая судьбина.

Цвите терен, цвите терен,

Цвит свой осыпае.

Хто з любовью не знаеться –

Той горя не знае…

Голоса сильные, грудные и в голосах вековечная тоска и печаль.

Пришли, уложили свои узелки и кошелки в тень под столетним дубом, гордо озирающим степные дали и коршуна в небе, выстроились цепочкой как солдаты перед атакой и засверкали на солнце сапы. А поле расстилается далеко-далеко, теряясь в дымчатой мари, а солнце повисло над головой в белесом падымке и печет немилосердно, а день июньский – год, и нет ему как полю ни конца, ни края. Капает со смуглявых лиц горячий пот на горячую землю, белые и пестренькие хустки насунуты на черные брови, а в белесом небе ни одной дожденосной тученьки, ни одного облачка. Сухмень. С апреля не то ситничка, даже буса-мороси не было. Земля горячая, босая нога не терпит. Прошли ряд, вернулись к дубу, глотнули по глотку уже теплой воды, разогнули спины, потсонали, раскинув руки и ноги на шелковистой мураве и опять за дело. А листья у сахарной свеклы местами уже побурели, свернулись в трубочку и если еще неделю не пошлет Бог ливня-косохлеста все погорит и напрасным будет их труд и боли в пояснице будут напрасными. И как вспомнит Катерина, что за весь этот тяжкий труд, за обильный соленый пот получат они только по палочке в тетради бригадира, а на палочки в конце года не дадут ни копейки, ни фунта хлеба – сердце кровью обливается. Хуже барщины.

Работают молча, сосредоточенно, редко перекинутся одна с другой словцом, только думы роем роются в голове и у каждой – своя. Катерина думает о том, что вот уже, и война отгремела, и кто уцелел домой возвращаются, а ей несчастной некого ждать. Микола сложил свою кучерявую голову, а от доченьки уже два с половиной года ни слуха, ни строчки, словно в воду канула.

Вспугнул скрип колес и топот копыт.

– Во, уже пожаловали его величество Охрим Нефедович Сердюк, – распрямила спину Оксана, с улыбкой посматривая на остановившуюся у межи бричку, как по расписанию.

– Кто это? – спросила Катерина.

– Охрим Нефедович Сердюк, секретарь райкомовский, наш барин. Ты, Катерина, поостерегись, не улыбнись лишний раз. Жинка ты доже красивая, в полном еще соку. Прильнет как смола или репей и не отчепишься. Бабник, прости и сохрани, царица небесная, побачит свеженькую, непременно прильнет. Всех молодиц и вдов в сели перебрал. Наши воевали, головы свои сложили, а он рожу свою наедал да за бабами волочился всю войну, а когда район был оккупирован фашистами – в лиси отсиживался, в Мошногорье, партизанил называется. Недобрый человек, подлый, послушаешь его – так мед на устах, а покуштуй – яд змеиный. Поостерегись, Катерина. Как приедет в село на своем вороном жеребчике, так первым делом в ланку, где бабы. Тянет его к нашему брату словно магнитом. Одну ущипнет, другую по мягкому месту похлопает. С жиру пес бесится, нет понятия, что не до жартив нам, когда на палючем солнце пожаришься день-деньской и спины разогнуть не можешь.

– Здоровеньки булы, красуни чернобровые, – похлопывая по голенищу плеткой, ласково пропел хозяин района, оглядывая девчат.

– Здравствуйте, Охрим Нефедович. Соскучились?

– А як же. У мене за всих сердце болит. Ну, присядьте кто куда, передохните. Жарко. Солнце печет.

– А печет, Охрим Нефедович.

– Бачу у ланци новенька е. Хто така?

– Е, Охрим Нефедович, з миста приихала.

– Городская?

– Эге ж.

– Добре зробила. У сели краще житы ниж у мисти. Сама или с чоловиком?

– Сама, Охрим Нефедович. С внуком.

– С внуком? Та вона сама ще дивчина. Звидкиля внук?

Катерина сидела боком к Охриму Нефедовичу и ни разу не посмотрела в его сторону, но вопросом о внуке он заставил ее повернуться, не будешь же отвечать полю.

– Дочерин сынок. А дочь на севере, завербовалась. А чоловик на фронте убит.

– Так, так, за длинным рублем значит?

– Значит так, – сказала Катерина и вновь отвернулась.

– Дождю надо, Охрим Нефедович, не будет дождю, погорит усэ, голод опять будет як у тридцать третьему.

– Я хочь и царь у своему райони, алэ не бог, дождю дать не могу.

– А вы попросите добре.

– Рад бы в рай да грехи не пускают. Грехов у меня багатсько, не послухае мене бог.

– Меньше грешите.

– Рази с такими кареокими да чорнобривыми от греха сховаешься? Колы закинчите?

– С тыждень ще попечемся и просапаемо.

– Добре, добре. А новеньку як звуть?

– Катерина.

– Славное имя. Ще в третью бригаду наведаюсь, побачу, що там робыться. Бувайте здоровеньки.

И покатился как колобок к бричке, похлопывая плетью по голенищу офицерского сапога. Был Охрим Нефедович невысок ростом, квадратный весь, с вывалившимся из-под ремня круглым брюшком, с солидным подбородочком и нависшими на маленькие бойкие глазки козырьками мохнатых бровей. Было ему не больше сорока трех-пяти.

– Ну, Катерина, держи ухо востро. Теперь не отвяжется, будет каждый день навешать, пока не добьется своего. Бачила бы ты какими очима глядел он на твои коленки. Пожирал. Аж челюсть обвисла, и слюна потекла.

– Вот это кавалер так кавалер, на ходу подметки рвет.

– От Катерины ему ничего не отломится.

Посмеявшись еще над влюбчивым барином, женщины поднялись, с оханьем разогнули спины и пошли гуськом из-под дуба, из густой тени опять на пышущее жаром поле, опять вытянулись в длинную цепь и опять засверкали их остро наточенные сапы.

Вечером, когда огромный багровый шар солнца, брызнув на поле потоками косых уже нежарких лучей медленно погружался за щетину леса, и от дуба на полевую дорогу легла пухлая шевелящаяся тень и женщины собрались идти домой к дубу опять подкатила бричка и Охрим Нефедович, придержав вороного, крикнул.

– А ну, красавицы, садись, кто побыстроногей в бричку, подкину до хаты.

Женщины кинулась к бричке, и кто успел облепили ее как осы арбузную корку. Уселись в задок спиной ко всем, и Оксана с Катериной.

– Погоняйте, Охрим Нефедович.

Хаты Оксаны и Катерины были в самом конце села и когда Охрим Нефедович осадил вороного в бричке остались только Катерина и Оксана.

– Дякуемо, Охрим Нефедович, – звонко пропела Оксана.

– Будь ласка, будь ласка, – привязывая жеребца к стволу шелковицы, буркнул Охрим Нефедович и посмотрел на растерявшуюся Катерину.

– Разговор есть, Катерина Павловна, – заходя в калитку и покосившись на подбежавшего Кастусика, сказал Охрим Нефедович, – поговорить надо.

Стали под развесистой кроной шелковицы как парубок с дивчиной на первом свидании поодаль друг от друга и затанцевал как пивень перед курочкой уже влюбившийся в красивую и статную, совсем еще нестарую вдовицу женолюбивый властелин района.

– Ехал я из третьей бригады, не идет у меня с ума молочно-товарная ферма вашего колхоза. Кругом непорядок. Надои самые низкие в районе, коровы неухоженные, дисциплина развалена, хозяйки, короче говоря, нет. Давно подыскиваю новую заведующую, да не подыщу никак. А тут вдруг осенило. Ба, да вот она новая заведующая фермой. Женщина, сказывают, энергичная, молодая, образованная и, вижу, с характером, строгая. Городская к тому же. Эта наведет порядок.

– Кто же эта женщина, Охрим Нефедович? – краснея, спросила Катерина.

– Да вы, Катерина Павловна. Вас мне сам бог послал. Беритесь-ка, засучив рукава, наводите на ферме порядок. Помогать буду. Дам вам путевку в большую жизнь. Прославлю на весь район, да что район, на всю страну прославлю. Через год героем социалистического труда будете. На новых выборах в Верховный Совет изберем. Слава придет. В газетах писать будут, портреты печатать. А слава, скажу я вам, великое дело. Плохо вы меня еще знаете, душенька моя, в районе я всесилен, что скажу, то и будет. По душе вы мне пришлись, и я не пожалею сил и связей, чтобы…

– Ой, спасибо, Охрим неједович, за доверие, за честь, только какая из меня заведующая фермой, что вы, да я и подости-го к корове не умею, доить-то ладом неспособна, животных боюсь.

– Не хотите получить путевку в большую жизнь? – разочарованно хмуря свои кустистые брови, сквозь зубы процедил Охрим Нефедович, – не хотите стать знаменитостью?

– Ой, не хочу, не хочу, Охрим Нефедович, я женщина простая, скромная, люблю заботу любую, а славы боюсь как огня. Слава людей портит, калечит. Не надо, не надо, ничего мне не надо, я лучше в ланке, лучше с сапой.

Катерина краснела, смущенно теребила на кофте оборку, не знала, как поприличней отделаться от высокого гостя. И вдруг заметила во дворе Оксану.

– Оксана Остаповна, загляни-ка к нам на хвилиночку.

– Зараз, зараз, – отозвалась та.

Охрим Нефедович насупил брови, лицо побагровело, подпрыгнул к подбородку и упал кадык.

– Зачем вы позвали ее?

– По-сусидски.

– Бабуля, пошли в хату, – теребил Кастусик.

– Сейчас, сейчас.

Подошла Оксана, озорно подмигнула Катерине.

– Оксана Остаповна, Охрим Нередович сейчас предложили мне стать заведующей молочно-товарной фермой колхоза. Ну какая из меня заведующая, человек я в селе новый, людей не знаю, в животноводстве ничего не смыслю. А вот вы – самая подходящая кандидатура. Вот кого, Охрим Нередович, надо назначить заведующей. Она наведет порядок.

– Я вас имел в виду, Катерина Павловна, – зло брызгая слюной и насупив брови, вспылил Охрим Нефедович, а в советах я не нуждаюсь, есть своя голова на плечах. Прощайте!

И прыгнув на свою бричку, огрел вороного жеребца плетью по лоснящейся холке и скрылся в облаке пыли.

– Ай да молодец Катерина, ай да умница! Такая знатная красноперка с крючка сорвалась!

И поцеловала соседку в обе щеки.

– Обещал героем социалистического труда сделать?

– Обещал.

– Прославить на всю страну?

– Да. И это обещал.

– Ха-ха-ха. И о портретах в газетах говорил?

– И о портретах.

– И депутатом Верховного Совета хотел сделать?

– И депутатом.

– Ну, Катерина, как ты его быстро раскусила и от ворот – поворот. Да ты спроси у дивчат и молодиц в нашей ланке, кому он не обещал путевку в большую жизнь? Мабуть одной Явдохе бо стара дюже. А то всех знаменитостями хотел сделать и депутатами. Ха-ха-ха. Ну, юморист, ну, клоун. И ось такий балабон районом руководит. Де ж у них очи булы, у начальства у того…Или и там, на верху, такие же пустобрёхи.

В загустившиеся сумерки, когда на западе совсем истлела розово-телесная тесемка угаснувшей зари, Катя-письмоносец принесла Калиновской письмо. Катерина с замирающим сердцем вскрыла конверт. В колени ей выпал клочок бумаги в клеточку, на котором крупными каракулями было написано: "Шановна Катерина Павловна, посылаю вам листа, пришедшего на вашу адресу. З повагою Охрим". И вынув второй конверт, вскрикнула:

– От Мариночки! От родной моей Мариночки!

Письмо было написано на четвертинке плотной серой бумаги со следами от сучков химическим карандашом мелким убористым почерком Марины. И было коротким и мало понятным, словно писалось не Мариной, а каким-то другим человеком. После горячих приветов и поцелуев писалось: "Вот через два с лишним года я получила возможность написать вам. Бумаги нет, пищу на обертке от черкасской махорки, тоже родной, залетевшей к нам из родного края. У меня все нормально, жива, здорова. Свои двадцать пять рублей, что я заработала перед отъездом я получила. Люди славные как родной отец, не обидели, не пожадничали, отдали все сполна. Теперь день и ночь думаю, как их потратить. Хотела купить меду, вы ведь знаете какая я сластена, но меду тут нет потому, что нет пчел, ведь они любят солнышко и цветы, а тут нет ни тепла, ни лип, ни ярко-малинового притягивающего пчел густого пушистого клевера, как у нас в леваде, ни других медоносных цветов, а есть только голубика и костяника, но их люди не едят, а только звери. Когда у вас всходит за левадой ласковое солнце тут стоит ночь. Живем мы весело, народ тут такой веселый, много знаменитых певцов, музыкантов и поэтов. Иной день пляшем до упаду, никак не уймемся. Денег мне больше посылать не надо, этих хватит по горло, у нас же все бесплатно как при коммунизме и тратить их некуда, разве только на махорку, но у меня от нее кружится голова и тошнит цо рвоты. Больше писать не о чем. Жду от вас привета как соловей лета, а соловьев тут нет, есть только грифы. Соловьи любят зеленые рощи, красоту и поэзию, а тут только сопки, скалы, да хвойный лес. Крепко целую вас ваша Марина".

Прочитав письмо и раз, и другой, и третий, Катерину Павдовну осенило: да ведь это язык Эзопа, надо расшифровывать. и она, вчитываясь в каждую фразу, взвешивая каждое слово, расшифровывала:

– Свои двадцать пять рублей, что я заработала перед отъездом означают что ей дали двадцать пять лет лишения свободы. Родной отец – Сталин, славные люди – его сатрапы. Хотела купить меду – жизнь там не мед. Иной раз пляшем до упаду – работают пока не свалятся с ног. Соловьев тут нет – окружена хищными стервятниками. И главное – грифы обитают там, где много падали которой они питаются, значит гибнет много людей. Ах, Мариночка моя несчастная, доченька моя бесталанная…

Кастусик, пока длилось чтение широко раскрытыми глазами смотрел не мигая в рот бабушки, стараясь не проронить ни одного слова. В его детском воображении рисовались большие мохнатые звери, пожирающие голубику, угрюмые скалы и сопки. Он пытался представить мать пляшущей, но никак не мог, не мог представить свою мать курящей самокрутку из махорки как дед Бабак, что караулит крамницу. И испуганно смотрел на свою бабусю, всегда улыбчивую и добрую.

А Екатерина Павловна, вволю наплакавшись, долго сидела, склонившись над столом, подставив поближе лампу и писала письмо марине, изливала всю боль, накипевшую в душе за эти роковые годы.

У Кастусика было много вопросов к бабушке, но он не посмел нарушить ее строгое молчание. Надо было узнать, что такое мед, которого не может купить мама, что такое грифы, которые летают вместо соловьев и как они поют? И почему у мамы нет солнышка, а тольно ночь и тьма и как она в темноте ходит на работу?

А за окнами стояла глухая ночь, висел над вершиной осокоря золотой серпик молодого месяца, теплый шелковистый ветерок доносил из леса крепкий смолянистый запах раскаленных за день и остывающих сосен, пряно пахло посаженным под окнами любистком, из степи залетали запахи седой полыни и нехворощи. Всю ночь в густом июньском воздухе была разлита тянкая медовая сладость и всю ночь щелкал в кудрявой кроне шелковицы соловейка.

"Боже мой! – думала Катерина, какая на земле благодать, а Мариночка ничего этого не видит. И как должно быть ей там страшно среди вечного холода, мрака и веселых людей."

Что такое "веселые люди" Катерина поняла сразу – преступный мир, убийцы, бандиты, ворье. Долго молилась той ночью Катерина, стоя на коленях перед киотом, умоляла Царицу Небесную облегчить горькую участь дочери, послать ей божью милость. И уже лека в постели, Катерина подумала о том, что завтра же сходит в лесопитомник, купит саженец рябины, посадит под окном и загадает: если привьется и станет расти – значит осилит Марина свой тернистый путь и вернется к ним жива и здорова, если же засохнет – погибнет в том сталинском аду ее доченька. И заснула чутким тревожным сном, когда уже царапался в окна июньский рассвет.

– Ну-с, Николай Степанович Радченко, будем знакомиться. Лейтенант Раймонд Вердиньш. Мне оказана большая честь вести ваше необычное дело. Это, насколько мне известно, первый случай, когда в тесные ряды чекистов проник резидент чужой тайной разведки. Случай поистине уникальный. Вот о том, как вам это удалось мы и поговорим. Извини, что нарушаю принятое правило говорить с коллегами, невзирая на чин и звание на "ты". С вами я не могу позволить себе этого. А что это у вас, братец, под глазами такие фонари некрасивые, буро-фиолетовые, как у вокзальной потаскухи? Это только по Казанскому вокзалу разгуливают измызганные влоск шлюхи с такими вывесками. А вы ведь бывший майор службы безопасности?

Радченко промолчал, чувствуя всем нутром, что этот курляндский волк разорвет его на куски. Его уже начинало раздражать все в этом холеном, подтянутом, безупречно выбритом, прилизанном и надушенном франте, и его характерный акцент прибалтов, и его фальшивая вежливость, и ехидная улыбочка, не сходившая с тонких губ большого рта. Но Радченко, обуздывая свои нервы и сжимаясь весь в комок, терпел, чувствуя, как начинают подрагивать колени.

– Итак. Это мое первое крупное дело после окончания учебы, и я должен, обязан провести и завершить его блестяще. От этого будет зависеть вся моя будущая карьера. Да вы себя вспомните, в январе сорок четвертого года вы были младшим лейтенантом, с одним курсом военного училища, а весной сорок пятого уже майор. Головокружительная карьера! Такой молниеносный подъем по служебной лестнице просто так не случается. Неправда ли? Вероятно, очень многие заплатили и за него жизнью. А? Не так ли?

Радченко опять промолчал, только снизу живота под ложечку стала подступать холодная пустота, какую он испытал всего один раз в жизни во время бомбардировки поезда, на котором он добирался в свою часть, да так и не добрался. Было такое ощущение, что его надувают как волейбольный мяч или велосипедную шину.

– Должен предупредить, да вы и сами знаете об этом. Мы не гитлеровское гестапо. Это из гестапо, бывали случаи, выходили как гусь из воды сухими. От нас сухими не выходят. И невиновными у нас не бывают. Просто невиновные не попадают к нам. Поэтому советую: на каждый мои вопрос я должен получить исчерпывающий и удовлетворяющий меня ответ. У-дов- лет-во-ря-ющий. Иначе. Впрочем, что означает слово иначе вы тоже прекрасно знаете, прибегали к этому верному средству не раз и не два. – Он подмигнул Радченко и весело рассмеялся, показывая большие лошадиные зубы. – Только у нас специалисты высочайшего класса, профессионалы и попадать им в руки не советую.

Он вынял из ящика стола пачку "Казбека", закурил, подошел к окну, пустил круглое облачко табачного дыма, минуту-две постоял молча, разглядывая что-то за окном, медленно повернул голову, пристально посмотрел на своего подследственного, словно не узнавая его и сказал так дружелюбно, словно близкому другу посоветовал:

– Итак, начнем каяться как попу на исповеди. Мой первый вопрос: каким образом и при чьем содействии вам удалось втереться в органы государственной безопасности, в такую их ветвь как СМЕРШ?

Радченко, сильно волнуясь, часто повторяясь и путаясь, рассказал о Мошногорском партизанском отряде, о командире Палехе, о битве за Черкассы, об отличных рекомендациях Палехи командованию пятьдесят второй армии.

– Так, превосходно. Ты был у Палехи на особом счету. Знаю, что все украинцы по своей природе службисты и карьеристы, но из шкуры лезут, выслуживаясь те, у кого рыльце в пушку. В это время ты уже был связан с гестапо, абвером или с фашистской службой безопасности и СД?

– Никаких связей с названными фашистскими организациями у меня никогда не было.

– Не было? Тогда позвольте узнать, за какие ке заслуги вас пятнадцатого декабря сорок первого года освободил из Хорольского лагеря военнопленных фашистский оберлейтенант Вилли фон Вайс, сотрудник Хорольской орсткомендатуры? За красивые глазки или за благозвучную украинскую фамилию Радченко? Фамилия действительно благозвучная только подлецу досталась. Извините за грубость, но я привык называть нещи своими именами. За что вас освободили? Сколько в лагере было военнопленных?

– Много. Тысяч сорок, наверное, а может и больше. Точно не знаю. Все кирпичные сараи были битком забиты.

– Вот видишь, сорок тысяч. И из этих сорока тысяч освободили только одного тебя. За что?

Радченко не знал, что ответить. Молчал, низко уронив голову. И действительно за что? Объяснить это следователю было очень трудно, почти невозможно, не будет же он уверять этого лейтенанта в том, что убитый им немецкий офицер был добрым, гуманным человеком, проявил милосердие и евангельскую любовь к ближнему, даже врагу. Все это в кабинете следователя на Лубянке выглядело бы смешно. И Радченко, запинаясь и спотыкаясь на каждой фразе, как ученик плохо выучивший заданный урок, рассматривая стены и потолок комнаты начал рассказывать о Марине, тетке Катерине, о своей матери Ганне и квартировавшем у Калиновских офицере из орсткомендатуры.

– Брось, Радченко, – прервал его следователь, – ты не бабушка, я не внучек. И сказки мне рассказывать не надо. Да и сказки-то бабушки рассказывают внуку перед сном, а теперь белый день. Давай ближе к делу. Кстати, вы упомянули о Марине Калиновской. Где она?

– Марина сидит. Отбывает срок.

– Где?

– Не знаю.

– Ее арестовали по вашему доносу?

– Да, по моему.

Следователь захохотал.

– Предатель изменницу предает. Змеиное гнездо изменников и предателей. У вас что земля такая плодородная на подлецов и предателей?

– И никого не предал, – тихо, сквозь зубы сказал Радченко, – да и Марина Калиновская не предательница, из ревности ее погубил, как и ее мужа. Это люди нашему пониманию недоступные.

– Хватит философствовать. Итак, будем считать установленным следствием, что младший лейтенант Красной армии Николай Степанович Радченко еще в сорок первом году, находясь в Хорольском лагере военнопленных, став на путь предательства и измены родине был завербован фашистской разведкой, втесался с ее помощью в Мошногорский партизанский отряд, вошел в доверие командира Палехи. Во время оккупации снабжал абвер ценными сведениями о партизанском движении, а после взятия советскими войсками украинского города Черкассы, а точнее с пятнадпатого декабря сорок третьего года проник при содействии командира партизанского отряда в органы госбезопасности и был резидентом фашистской разведки до разоблачения в декабре сорок пятого года. Итак, вопрос: назовите фамилию и звание своего непосредственного шефа в абвере или гестапо чьи задания вы выполняли.

Пока он излагал эту длинную версию Радченко невольно подумал о том, как они похожи, этот долговязый латыш словно его копирует: ведь и я точно также вел допросы. У всех нас по-видимому вырабатывается с годами штамп: закурить, подойти к окну, пустить облако дыма, фальшиво улыбнуться и выпустив когти, броситься на свою добычу как голодный тигр.

– Ничьих заданий я не выполнял. Никого я не знал и не знаю. Я честно выполнял свой долг, служил родине и партии верой и правдой. все, в чем меня обвиняют – дикий бред и вымысел.

– Не нравится мне это, Радченко. Ты начинаешь темнить, хитрить, лгать накручивать заячьи петли. Ведь сознаешься же во всем, сознаешься, никуда не денешься. И всех назовешь, и расскажешь, кому, когда и что передавал, кого предавал и продавал. Все выложишь после соответственной обработки тебя профессионалами. К чему все это – не понимаю. Говори лучше до того, как захрустят твои кости. Мне, право, жалко тебя, все же коллега был и молод еще. Не заставляй меня быть с тобой жестоким.

– Но я в самом деле ничего не знаю.

– А те, другие, которых допрашивал и следствие которых вел ты, коллега, знали то, в чем ты их обвинял? А? Вспомни-ка. Знали?

– Разрешите я закурю, – попросил Радченко.

– Курите, курите, – вежливо и даже любезно предложил следователь, протянув пачку "Казбека", – курите и подумайте. Хорошо подумайте. Впрочем, на сегодня, наверное, довольно. Я должен осмыслить и записать кое-какие ваши откровения, на память надеяться нельзя, из нее часто выскальзывают довольно ценные аргументы и факты. А у вас будет время все осмыслить. Условиями содержания довольны? – он вновь стал предельно вежливым, чувствуя, что жертва уже надломлена и вот-вот сломается, – жалоб нет?

– Нет. Все нормально. Камера теплая.

– Отдыхайте пока. А часа в два ночи я потревожу.

Он нажал на кнопку.

– Уведите.

Вернувшись в свою одиночную камеру с одним маленьким оконцем почти под потолком, совсем не дающем света, Радченко рухнул на койку, заложив на затылок руки и устремив неподвижный взгляд в потолок, задумался. Мысли, громоздясь в беспорядке одна на другую, путались, рвались как шелковые паутинки, он пытался соединить их, направить в определенное русло и не мог. Ясно было одно, что он погиб, что он никогда не сможет вразумительно ответить этому хитрому и коварному латышу на этот дьявольский вопрос: за какие заслуги он был освобожден из лагеря военнопленных, ведь он-то знал, что из пяти с лишним миллионов русских солдат и командиров, взятых фашистами в плен, ни один человек не был освобожден. На один, кроме него. Даже сын Сталина Яков Джугашвилли. А не ответив на этот вопрос он был абсолютно бессилен оградить себя от многих и многих обвинений, которые обязательно будут ему предъявлены. А латыш не обделен фантазией и черт знает какой еще бред не взбредет ему в голову. И он стал мучительно думать над тем, где, когда и какую он совершил непростительную ошибку, за что пришла расплата. До этого у него таких мыслей никогда не возникало. Совесть его молчала. Сн серьезно считал всю свою жизнь правильной, без каких-либо огрехов и изъянов и наказание считал несправедливой ошибкой. И только сейчас, лежа на жесткой тюремной койке в одиночной камере лубянки, он совсем по-иному взглянул на прожитые годы и, странное дело, то, что раньше он считал своими заслугами и своим подвигом в полумраке камеры обертывалось преступлением, подлостью и изменой самому себе. Только сейчас он стал припоминать услышанные когда-то, где-то от старших, от бабушки прописные истины земного бытия: кто за добро воздает злом от дома того не отойдет зло, что не делай никому зла и оно тебя не постигнет, что тем же судом, каким судишь другого осуждаешь себя, что погибели и падению предшествуют гордыня и надменность.

"А я, – думал он, кусая губы, – разве я не был надменным и гордым, разве я не презирал людей, разве не делал им зла? Я убил человека, который сделал мне добро. А сколько невинных я осудил на страдания ради своей личной выгоды? Почему же я не помнил этого и не нес это в душе?"

Многое вспомнил Радченко: и умоляющие глаза старой полячки, когда он выгребал из ее ларчика золотые кресты и кольца, старинные массивные броши и золотые цепочки. Старуха плакала и умоляла: не можно, пан, это семейные реликвии, это память предков, это от прабабушки и бабушки, это свято. А он, скаля зубы, загребал все в свои бездонные карманы. Вспомнил и пылающий огненный взгляд молодой красивой полячки, бросившей ему золотое обручальное кольцо, снятое с длинного розового пальца. Только сейчас, лежа в одиночной камере, он назвал эти свои действия настоящим именем: он был мародером. И по телу его пробежал нервный озноб: ма-ро-дер.

Просыпающаяся совесть безжалостно подсовывала ему обвинение за обвинением. Он увидел огромное страшное пепелище села Будище, вспомнил о десятках, сотнях расстрелянных карателями, ни в чем неповинных людей, он, Радченко, не моргнув глазом принес их в жертву ради того, чтобы выслужиться, окружить себя ореолом героя. Ведь напади он из засады на того немецкого генерала и его охрану в пятидесяти верстах от села на лесной дороге – и не было бы стольких невинных жертв. Нет, ему нужно было обозрение мошенской дороги и ее крутой поворот, чтобы обезопасить себя на прямой дороге по нему бы охрана открыла огонь. Спасая себя, он погубил большое село, женщин, стариков, детишек и всех его жителей, мирных селян, хлеборобов. А герой-летчик, у которого на груди нехватало места для боевых орденов, провоевавший всю войну и в конце ее раненным попавший в плен? Разве не из-за его жестокости и бессердечия, его гордыни герой войны страдает сейчас где-то на Колыме? За что он его, честного офицера, храброго воина и патриота стер в порошок.

И когда соберешь все это: и мародерство в польских и немецких фольварках, четыре чемодана, набитые золотом, мехами и драгоценностями, уплывшими неведомо куда с черноглазой русалкой Лизой, пепелище Будища, молодого красивого летчика-героя, и Магдебург, и Гродно, то становится попреступнее, чем быть резидентом иностранной разведки. Много, много на его душе кровавых и черных пятен. И совсем уже не шевелилась, не ворошилась, напоминая о себе, а забродила как горный поток и взбунтовалась его совесть. Но почему же в этих преступлениях обвиняет его только совесть, а не закон? Закон предьявляет ему обвинения в преступлениях, которых он не совершал?

И совершенно запутавшись в громоздившихся в тяжелой голове мыслях, он не заметил, как уснул чутким и угарным тюремным сном.

Разбудил его скрежет открываемой двери. В лицо брызнул сноп лучей фонаря.

– Радченко, поднимайся. К следователю. Руки назад!

Щелкнули наручники и Радченко, уронив голову, пошел по гулким ночным коридорам, предчувствуя страшное.

– Налево!

Радченко недоуменно оглянулся на следовавшего за ним надзирателя, вчера поворота налево не было.

– Направо!

В камерах по сторонам стояла могильная тишина. Ни одного постороннего звука, только отдающийся в пустоте коридоров отзвук его шагов и скрежет по бетону кованых каблуков тюремщика. Радченко сразу же понял, что ведут его не туда, где он был днем на допросе у следователя Вердиньша. Коридоры были не те и поворачивал тогда он один раз. Сердце у Радченко ёкнуло и заныло: значит он идет к профессионалам. Ноги подогнулись в коленях и стали непослушными, ватными. Страх, противный, животный сковал всего, голова затуманилась, к горлу подступила тошнота. До конца коридора оставалось несколько шагов, поворотов больше не было, дорогу преградила серая стена без окон. Шумно распахнулась крайняя дверь налево и из нее шагая впереступь широкими шагами, два здоровенных молодых парня выволокли за ноги большого и плотного мужчину с седым ежиком на болтавшейся из стороны в сторону крупной голове. Из полуоткрытого рта текла струйка густой темной крови и отпечатывалась на матово сверкающем бетоне пола как след проползшего раздавленного червяка. Парни пнули двери напротив, швырнули в них мужчину и шумно хлопая ладонь о ладонь, словно стряхивая с рук пыль, захлопнули дверь, повернули ключ и пошли вразвалку в комнату, из которой вышли. Дыхание у Радченко сперло. Сердце обмерло. Ледяная пустота подступила под ложечку. Он на мгновение дрогнул, но подтолкнутый в спину надзирателем, переступил порог большой ярко освещенной комнаты, напомнившей ему операционную госпиталя в Варшаве, где он был всего один раз, ожидая, когда вынесут прооперированного офицера, его подследственного. Операционную напоминало все: и длинный стол на колесиках, и круглая лампа над ним, и маленький металлический столик у стены, на котором как хирургические инструменты были аккуратно разложены страшные орудия пыток. В углу за небольшим круглым столиком сидели те два молодых, спортивного сложения атлета с бычьими шеями и квадратными подбородками, которые волокли мужчину с седым ёжиком, пили пиво, закусывали раками и о чем-то мирно беседовали. За столом сидел третий, судя по всему главный, в клетчатой безрукавке, бледнолицый, с впальми щеками и с глубокими взлызами на маленькой головке, сидящей как-то криво на длинной кадыкастой шее. Надзиратель, оставив Радченко, вышел.

– Садись, Радченко, – сказал сидевший за столом, окинув его быстрым колючим взглядом, ты что спал что ли? Глаза подпухли.

– Спал, – тихо ответил Радченко, – ночь ведь глухая, час мрака, зги.

– Нервы, видать, крепкие или не успел еще приобрести привычки не спать по ночам. Сколько успел прослужить в органах?

– Недолго. С января сорок четвертого.

– Недолго. Я бы, например, не смог уснуть. Из мировой практики известно, что все палачи, как правило, люди слабонервные и большие трусы. Они могут ходить как по дождевой луже по чужой крови и падают в обморок при виде одной капли крови своей. Как ты считаешь. Радченко?

– Не знаю, – опять тихо ответил Николай. – Я палачом не был.

– Ну, имеется в виду не в прямом смысле палачом, а в переносном. Ты не отрубал головы и не расстреливал, ты только приговоры выносил. Смертные приговоры. и надо бы тебе было об этом знать. Это по твоей части. Что молчишь?

– А что я могу сказать?

– Да, когда нечего сказать, то обычно молчат. Ну-с, бывший майор СМЕРША Николай Степанович Радченко, с чего прикажете начинать? Кстати, сколько тебе лет?

– Двадцать шесть.

– Ух, как молод еще и уже майор. Был майор. Так с чего будем начинать? С допроса, где вы дадите исчерпывающие ответы на все мои вопросы или с санобработки? Ребята мои уже отдохнули и пивком заправились? А?

– С допроса, – ответил Радченко дрогнувшим голосом, бросив косой взгляд на столик у стены.

– Ну а я что говорил все палачи трусы.

– Я не палач, – опять робко возразил Радченко, – я был оперативным работником.

– Брось, Радченко. Небось и сам допрашивал с пристрастием. Не без этого. А? Скольким подследственным зубы повыбивал, ну и почки?

Радченко кисло поморщился и процедил сквозь зубы.

– Случалось.

– Ну вот видишь. В декабре сорок первого года ты был освобожден из лагеря советских военнопленных неким сотрудником гестапо оберлейтенантом Вилли фон Вайсом и был завербован фашистской разведкой абвером и с этого времени стал работать на нее.

– Оберлейтенант Вилли фон Вайс не был сотрудником гестапо, он был переводчиком в орсткомендатуре Хорола, моего родного города. А позднее командовал батальоном.

– Виноват. откуда мне знать такие детали, это только тебе известно.

Радченко понял, что с самого начала допустил грубации промах, с головой выдав себя, сообщив, что ему известны такие детали.

– Так да или нет? – остановив колючий взгляд на упавшем духом Николае, переспросил следователь. – Да или нет?

Радченко невольно бросил взгляд в угол на притихщих и вслушивающихся в их разговор атлетов, привычным движением одергивая рукава на рубахах. Этот жест окончательно вывел Николая из душевного равновесия.

– Да, был завербован, чужим голосом ответил Николай, стараясь унять дрожь в коленях.

– И тебя, снабдив нужными документами и проинструктировав, переправили в партизанский отряд в Мошногрье близ Черкасс?

– Да, в Мошногорский партизанский отряд.

– Где ты лез из шкуры, выслуживаясь, входя в доверие?

– Да, выслуживался, влезал в доверие.

– В чем это выражалось?

– Я напрашивался всегда на самые опасные задания и с блеском выполнял их.

– Конкретнее.

Я убил из засады на мошенской дороге немецкого генерал-лейтенанта, его адьютанта и трех человек охраны, захватил и принес в отряд много оружия и боеприпасов.

– И твои хозяева об этом, конечно, ничего не знали?

– Откуда им знать.

– Ведь если бы узнали – они повесили бы тебя.

– Наверное повесили бы. Они сожгли дотла большое село и расстреляли всех его жителей.

– За пять убитых тобою немцев ты заплатил жизнью тысяч мирных жителей?

– Да, так.

– И это не мучило тебя?

– Нет. Я тогда не придал этому значения.

– И все провернул ты один?

– Нет. Нас ходило на задание пять человек, но всех убил я, ребята не выстрелили ни разу.

– Да, выслуживался ты отчаянно. И командир полюбил тебя, считал шпиона своим боевым другом?

– Да, полюбил. И доверял мне во всем.

– Похвально. Какие же ты еще подвиги совершил в партизанском отряде?

– Во время боя за Черкассы уничтожил почти весь батальон гауптмана фон Вайса, открыв по траншеям огонь из станкового пулемета с фланга.

– И убил фон Вайса?

– Да.

– Он шел с поднятыми руками?

– Да.

– Это не по-русски. Впрочем, я забыл, ты же не русский. Мы немного отвлеклись. Находясь в партизанском отряде в лесах Мошногорья, ты регулярно передавал связному сведения о дислокации советских войск, их численности, их командовании, а также сведения об известных тебе партизанских соединениях, их численности, их дислокации, их командирах?

– Да, передавал.

– Через кого?

– Через связного. Вы же сказали.

– Так. Может быть выпьешь стакан пива?

– Выпью.

– Ребята, угостите шпиона пивом. Работы у вас, судя по всему, больше не будет. Жидким оказался майор СМЕРШа сверх всяких ожиданий.

– Ребята поднесли бокал пива и красного, словно отлитого из меди большого рака. Радченко с жадностью выпил пиво, от рака отказался, рука дрожали его расчленять.

"А, все равно пропадать, – уныло подумал Радченко, – покиву еще хоть до суда, и кости, и печенки-селезенки будут целы, а то изувечат эти гориллы как того, с седым ёжиком, которого волокли за ноги, генерал, судя по всему, у них у всех ёжики…"

И на все последующие, совершенно дикие, абсурдные вопросы, какие могут быть продиктованы только больной фантазией, прийти в голову только сумасшедшему, паранойику последней стадии, Радченко, не вникая даже в их смысл, покорно отвечал.

– Да, делал.

– Да, получал.

– Да, вел среди офицеров контрреволюционную пропаганду.

– Да, вербовал.

– Да, готовил заговор.

Под конец даже видавший виды следователь с санобработкой поразился.

– Ну и грехов у тебя, братец. Чувствуешь, что тут вышкой пахнет?

– Лучше вышка чем это, – Радченко указал глазами на столик у стены, – это страшнее.

– А ты, Радченко, мудрый мужик. Умница. Подашь прошение о помиловании, вышку могут заменить двадцатью пятью годами, повкалываешь где-нибудь в Воркуте или в Норильске, а там какая-нибудь амнистия подвернется – и на воле, зато все печенки и почки при тебе останутся целы и невредимы. Генерала видел?

– Видел. Волокли кого-то за ноги.

– Генерал. Кричал. Отрицал. Опровергал. Доказывал. Слюной брызгал. Кому что доказал? Дурак, хоть и генерал и корпусом командовал. Ведь все подпишет. Все признает. А ты хоть и майор, а оказался умнее. Давай подписывай тут, тут и тут. И иди досыпай, сны свои радужные досматривай.

И похлопал Радченко по плечу.

За окнами уже серел мутный зимний рассвет, небо на востоке чуть порозовело, когда следователь, так и не назвав своего имени, возбужденный, довольный удачно проведенной ночью вызвал надзирателя и отпустил Радченко досыпать. Надзиратель смотрел на Николая во все глаза, он был поражен тем, что ему вручают совершенно целого человека, даже фонарей под глазами нет и на лице ни одной парапинки, что случается крайне редко, и подозрительно спросил.

– Что не били? Кости не ломали?

– Не били, – сухо ответил Радченко.

– Дивно. Впервые такое вижу. Во всем признавался?

– Во всем.

– Ну и балда. Теперь упекут куда Макар телят не гоняет. Или хлопнут.

– А, все равно, – махнул рукой Радченко, – отсюда путь один – к стенке.

– Я там кипяток тебе поставил и горбушку, попей и поешь, сердешный. Теперь долго тебя не будут тревожить.

Вернувшись в камеру, Николай постоял посредине словно в столбняке, бухнул на койку, чуть не к подбородку притянул колени, обхватил руками голову и застонал:

"Идиот. Я подписал себе смертный приговор. А-а-а-а-а…"

И глубоко задумался.

"Да, да, я просто трус. Я всегда был жесток к людям. Теперь я понимаю, что, жестокость и трусость всегда живут в человеке рядом. Иначе, как же могло случиться, что я наговорил на себя такое, отчего волосы на голове встают дыбом? Только потому, что я трус и тряпка. Прав следователь: я жалкий, ничтожный трусишка, я могу ходить по лужам чужой крови и падаю в обморок при виде одной капли своей потому, что у меня душа палача…"

Надзиратель оказался прав. О Радченко словно забыли. Проходили день за днем, неделя за неделей, а его не беспокоили. И зачем беспокоить? Нужных им показаний от бывшего майора безопасности оли добились и теперь стряпают большое дело.

Николай обычно сутками лежал пластом на койке, заложив руки на затылок и устремив неподвижный взгляд в потолок. Это лениво текущее однообразие прерывалось лишь короткой беседой с большой длиннохвостой крысой. Прирученная по-видимому прежним обитателем камеры, она совершенно не боялась человека, выбегала из-под койки, где была нора на середину камеры, вытягивалась на полу, устремляла ни Николая блестящие круглые пуговки глаз и долго смотрела, словно недоумевала, что это он лежит неподвижно дни и ночи. Николай отщипывал от пайки корку, бросал ей. Она неспеша съедала хлеб и, пискнув, скрывалась под койкой. Иногда Николай заговаривал с ней.

– Не наелась? Мало? Больше, к сожалению, нет.

Крыса отвечала дружелюбным писком. Николай стал ежедневно оставлять ей от обеда ложку каши. Клал хлеб и кашу посредине камеры и ждал. Крыса появлялась точно в одно и то же время, молча съедала все и посидев еще несколько минут для приличия, исчезала.

"Кто-то мне рассказывал, – вспоминал Николай, – что в Японии крыса считается священным животным как корова в Индии, ее запрещено уничтожать. Крыса никогда не живет там, где нет какого-либо пропитания и селится только там, где есть пища. И этот отвратительный грызун вполне дружелюбен…"

Так шли дни и ночи. В особенно острые минуты душевной депрессии и полного отчаяния Николай вспоминал о Боге. Он истово крестился в угол камеры и не зная ни одной молитвы, шептал исступленно.

– Господи, помилуй и спаси меня, грешного.

Но это обращение к Богу получалось у него каким-то надуманным и фальшивым, он сам не чувствовал искренности в своем обращении. В такие минуты он сам себе казался нашкодившим сорвиголовой, завидевшим в руках отца ремень или плетку и скулящим как щенок: "Папочка, родненький, я больше не буду".

Через месяц ему дали читать обвинительное заключение, сочиненное лейтенантом Раймондом Вердиньшем. Он пробежал глазами через строчку этот фальшивый с первой фразы до последни пространный документ и подписал его. Через неделю был суд. Он сидел на той же скамье, на которой сидела Марина Калиновская, тот же генерал задавал ему заученно и строго вопросы, те же полковники по бокам так же мотали головами, тот же секретарь, изогнувшись вопросительным знаком, быстро строчил пером, исписывая лись за листом и так же ловко чесал другим концом авторучки за ухом. Только приговор был иным: приговорить к расстрелу с правом обжалования. Щелкнули наручники и приговоренный к смертной казни Радченко был помещен в одиночную камеру знаменитой тюрьмы в Лефортово.

Длительное ожидание смертной казни, пожалуй, самое ужасное наказание, какое мог придумать человек для другого человека. Человеческий мозг перестает мыслить. Смертник превращается в один сплошной нерв: он ежеминутно, ежесекундно вслушивается в пустоту, он весь в ожидании роковых мгновений. Вот послышались шаги за дверью, они приближаются, он весь напрягся, весь онемел, только слышно, как гулко стучится в грудную клетку сердце.

"За мной".

Дыхание его прерывается. Но шаги простучали мимо. Шаги удалились.

"Нет, за кем-то другим".

Облегченный вздох. И опять весь слух, весь ожидание. Особенно тревожно колотится и обмирает сердце, муравеет все тело в предрассветный час. На расстрел обычно уводят на рассвете.

Когда-то, где-то Николай вычитал, что в средневековье, кажется в Китае была придумана очень мучительная мертная казнь: приговоренного к смерти приводили в неподвижное состояние и с потолка на его череп каждую секунду капала крупная капля воды. Через длительное время она проламывала череп и убивала, долгое ожидание казни можно сравнить только с этим долгим и мучительным умиранием.

Иногда перед взором Николая то ли в обморочном сне, то ли наяву проплывал туманный расплывчатый образ Марины. Сердце его обмирало. Он проклинал себя за то, что погубил ее. Конечно, ее все равно бы взяли, шила в мешке не утаишь. Но пусть бы предал ее кто-то другой, а не он. Каким он был подлецом. И если бы сейчас каким-то чудом он оказался на воле – он начал бы жить по-иному. Он стал бы человеком. Но чудес не бывает.

Чаще и ярче возникал перед его взором образ веселой и привлекательной Лизы. И эту он, по-видимому погубил, отправив одну к матери с награбленным богатством, с этими проклятыми четырьмя чемоданами. Убили где-нибудь по дороге. Время было тревожное, повсюду орудовали банды, грабежи и убийства были повседневным явлением.

Через шесть месяцев ежеминутного ожидания смерти, когда Радченко стал седым как восьмидесятилетний старик, ему объявили, что он помилован, расстрел ему заменили двадцать пятью годами заключения с отбытием срока в лагерях строгого режима и приказали готовиться к этапу.

Радченко, дико обрадовавшись, что это еще не смерть, засмеялся.

– Голому собраться – только подпоясаться.

И впервые за шесть месяцев ожидания расстрела уснул крепким сном и проспал почти сутки.

И действительно, Радченко был голым. Пойдя по фальшивой жизненной дороге, он ободрал сам себя как липку. И не было на земле человека, который вспомнил бы его добрым словом. Только одна мать Ганна, вторично потеряв любимого сыночка, будет метаться на печи бессонными ночами, лить горючие слезы, будет часто выходить за калитку и смотреть слепнущими очами на дорогу, по которой сын ушел в последний раз в счастливый новогодний праздник и холодный ливень смыл его следы.

Рано отцвели в Бересклетовке в том году сады. И завязалась на плодовых деревьях завязь. И пошли в рост плоды, щедро обласканные солнечным светом и теплом. Рос и плод доброго дерева Кастусь Калиновский. Рос как молодой дубок на взлобочке у полевой стежки в широком поле, окруженный в летнюю пору зреющими хлебами, золотой стерней по осени и пушистыми белыми снегами в пору зимнюю. Открытый всем ветрам, полуденному зною, ливням и грозам, он жадно тянулся ввысь, к солнцу, пуская все глубже и глубже в землю разветвленные корни. Рос напористо и целеустремленно, все сильнее и сильнее пробуждалась в его детской душе жажда жизни, он и сам не заметил, когда и как перешел от влюбленного созерцания красоты окружающего его мира к трудовому участию в жизни и узнал вкус трудового пота. Пока Катерина долгий летний день гнула спину в поле, он еще совсем маленьким и травы козе и кроликам нажнет серпом на зеленой лужайке и грядку на огороде прополет, и воды наносит из криницы полную кадку, и у кроликов почистит, и прожорливых тутовых шелкопрядов насытит, принеся чуть свет из питомника полный лантух зеленых сочных листьев тутового дерева.

Восьмой год пошел Кастусю. Необыкновенным и любознательным рос парнишка. Не принимая участия в играх и шалостях сельской детворы, рос он одиноко, по-сиротски, рано узнав смысл этого горького слова. Пропадая по полдня в лесу, он пытливо всматривался в его жизнь, таинственную и загадочную. В шесть-семь лет он уже знал почти всех птиц богатого приднепровского бора, мог безошибочно отличить красношапочного вьюрка от канареечного, узнавал по голосам щегла и чижа, скворца, жаворонка, синицу, крапивника и зеленушку. Он знал все лесные цветы и травы, отличал зайцегуб от паслена, полынь питварную от солодки. Он не пропускал ни одной птицы, ни одной букашки и козявки, чтобы не рассмотреть, не изучить, не удивиться. А обнаружив дятла и особенно желну, он часами, затаив дыхание, наблюдал за их кропотливой и тяжелой работой. Подойдет к израненной в войну сосне с сухой с опавшей корой вершиной – смотрит, как дятел упрямо и терпеливо долбит длинным клювом сухой как кость ствол. Наблюдает и думает: "Трудно достается ему, бедному какая-то личинка или червячок на обед. А долбит пока не добьется своего. Вот у кого надо мне учиться терпению". И тут же встает перед глазами бабуся. "И бабусе тяжко достается кусок хлеба, а трудится не разгибая спины…"

Пережили Катерина и Кастусик, сами не заметили, как, тяжелый голодный сорок седьмой год, когда самой торной дорогой была дорога к сельскому погосту, привольно раскидавшему свои кресты на веселом и солнечном угоре под лесом. Много добавилось в том году к черным покосившимся крестам поросшим рыжим мхом новых изжелта-белых, ослепительно сверкающих на солнце, пахнущих сосновой смолкой, и белые вышитые рушники, повязанные на кресты по старинному обычаю, трепыхались словно белые флаги. А вечером, в загустившихся сумерках казалось Кастусю, что то не рушники на крестах, а умершие от голода селяне протянули к селу, к оставшимся в живых свои иссиня-бледные руки, прося Христа ради шматок хлеба. Пережили Калиновские и эту лихую годину. И уже прочно обжились на новом месте: держат поросеночка, козу и десяток кроликов. Свое молочко, свое мясо. И огородинка вся своя: и картошечка, и помидорчики с огурчиками, и капуста, и цибулинка.

К шести годам стараниями бабушки научился Кастусь читать, ему в новизну, а бабушке в радость, ведь она начинала свою жизнь учительницей в сельской школе. С тех пор пристрастился Кастусь к чтению и все свободное время не разлучался с книгой. Особенно увлекся он чтением Евангелия, подаренного ему отцом Дионисием, священником сельского прихода в Думанцах, куда сходили они с бубушкой на пасху весной этого года. На всю жизнь осталось в памяти Кастуся это путешествие, первое в жизни.

Вышли в субботу на восходе солнца. Огромный огненный шар только-только поднялся над землей на вершок и брызнул на степь ослепительно яркими лучами. И ожила степь, засверкала, заулыбалась. Дубовая роща встретила голубым дымком и разноголосым птичьим пеньем. Кого только не услышишь в весеннем светло-зеленом лиственном лесу, тут и заливистые выкрики зяблика, нежная песенка пеночки и вдохнованный сильный голос дрозда. Весь апрельский лес в песнях. Поют коньки и славки, мухоловки и горихвостки, синицы и малиновки. Настойчивой бодрой трелью зовет какого-то Витю чечевица.

– Вить-Вить- Витя, Витя!

Дивной музыкой провожала Катерину и Кастуся роща. И долго доносились до их слуха пленительные вздохи кукушки. Во все глаза смотрел вокруг себя Кастусь и в душе у него тоже начинала звучать песня радости и восторга.

Но вот дубовая роща отстала, подернулась голубым маревом и взору открылась необозримая весенняя степь. По обе стороны полевой дороги выстроились и растянулись цепочкой стройные тополя, распространяя на всю степь бальзамический запах раскрывшихся почек, по сторонам зазеленели тучные луга и поляны, где дружно пошла в рост трава, тут и там засияли синие пролески и красочные листья журавельника. Обочины были щедро усыпаны золотистыми головками одуванчиков и стыдливыми цветками чистотела, а полянки были густо покрыты роскошным ковром голубых незабудок.

Но отстали от путников запашные луга и цветастые поляны. По обе стороны дороги пошли хлебные поля. Озимое жито уже погнало трубку и в его густом ковре уже прячется перепел, прося неведомо у кого пить-попить. Шаловливый понизовый ветерок гнал по полю легкую волну и Кастусю казалось, что это не жито, а ласковое теплое море и не малиновый звон жаворонка льется с голубого неба, а звенит хрустальным звоном веселый морской прибой.

Простор. Обилие света и красок. Теплынь. Веселая земля и веселое небо.

– Бабусенька, как хорошо на земле, как весело, – восхищался Кастусь, – правда же, Бабуся?

– Правда, внучек. Благодать божья на земле, гляди – не наглядишься, дыши – не надышиться. Только жизнь невеселая, горькая как полынь перестоялая.

– А отчего так, бабуся?

– А Бог его знает, внучек. Не умею я объяснить тебе этого, знаю только, что во всем сами люди виноваты, неправедно живут, не по правде, а по лжи. Зло гуляет по миру как холодный осенний ветер.

Шли ходко. Пройдут верст пять-шесть, присядут под придорожным дубом, отдохнут, попьют водицы, пожуют хлеба, подремлют на солнце и опять шагают по веселой земле под веселым небом. Прошли по пустынной улице ка кой-то деревеньки, пересекли железную дорогу. Кастусь впервые в своей жизни увидел стремительно, с грохотом и ветерком промчавшийся мимо поезд. Он успел прочитать на табличке загона "Москва – Одесса". В окна выглядывало множество людей. Многие махали им руками. Помахал и Кастусь.

– Бабуся, а куда они все едут?

– А Бог их знает. Каждый едет по своему делу.

И проводив взглядом скрывшийся в голубой дымке поезд, Кастусь впервые понял, как велик, должно быть, окружающий мир и он только малая песчинка в огромной песчаной пустыне, как какая-нибудь букашка или козявка в сосновом бору. И он впервые испытал чувство беспричинного страха: ведь кто-то большой и злой может наступить и раздавить.

Ноги у Кастусика стали гудеть, но он не подавал вида, бодро вышагивал рядом с бабушкой, только спросил.

– Далеко ли еще, бабуся?

– Помнится мне, что уже близко. Утомился, соколик мой?

– Нет, не утомился. Быстрее хочется в церковь.

– Скоро, скоро будем в церкви.

Они вошли в село Думанцы в ту самую пору, когда в сгустившихся вечерних сумерках раздались тихие удары перковного колокола и к церкви со всех концов села потянулись группами и в одиночку селяне, чтобы провести эту священную ночь в храме на пасхальном богослужении дивно-торжественной красоты и встретить в молитве светоносный день Воскресения Христова.

Словно дивный волшебный сон прошла для Кастуся эта пасхальная ночь в сельском храме. Они отстояли со свечами в руках всенощную, прошли вместе со всеми за плащаницей вокруг церкви. Кастуся поразило обилие ярких мигающих звезд на низком черно-бархатном небе над самым куполом церкви, ему казалось, что стоит протянуть руку, и он коснется звезды. От восторга и радости этого нового открытия у него спирало дыхание. Усердно молились на утрене и литургии – веселом радостном пении тропарей и кондаков, славящих победу Христа над адом и смертью. А когда началось всеобщее христосование, и Катерина и Кастусь и сами христосовались с незнакомыми людьми и вышли из храма умиротворенные и просветленные. Лица их светились тихой светлой радостью, словно не было тридцати верст пути, усталости и бессонной ночи. Прихожане расходились по хатам, а Катерина и Кастусь присели на паперти, ожидая выхода отца Дионисия. Солнцe уже стояло над голубым лесом, разливая на землю тепло и благодать.

– Хорошо-то как, бабуся!

– Хорошо, мой соколик. Вот скоро не станет меня, а эту пасхальную ночь это Христово Воскресенье ты запомнишь на всю свою жизнь.

– Да, бабуся, я не забуду эту ночь никогда.

Отец Дионисий вышел в сопровождении дьякона и псаломщика, остановился около Катерины и Кастуся и подслеповато щурясь, спросил.

– Если мне не изменяет мое гаснущее зрение, то я вижу перед собой матушку Екатерину Павловну?

– Вы не ошиблись, батюшка, только я уже давно не Екатерина Павловна, а тетка Катерина, колхозница из Бересклетовки.

– Из Бересклетовки? Это же далеконько. И вы пешком? На пасхальное богослужение?

– Да, батюшка, пришли на пасхальное богослужение. Внука вот привела.

– Похвально, похвально. Рад, искренне рад видеть вас. Как же, помню наши душевные беседы с вами. Это сколько уже времени прошло, как виделись мы с вами? Годочка, наверное, три?

– Больше, батюшка, шесть лет миновало с той поры, как я была у вас.

– Ах, как, годики-то наши последние летят, не успеваешь дни считать, только был понедельник, а глядь уже и пятница. Шесть лет. Многовато. Как же вы поживаете? А это внук?

– Внук, батюшка. Восьмой годок идет.

– Так, так. И прямо с дороги в храм божий?

– Да, батюшка, прямо с дороги.

– И всю всенощную в храме были?

– И всенощную, батюшка, отстояли, и заутреню, и литургию.

– Это по-христиански. Прошу ко мне. Не откажите навестить старика. Немощен я стал. Притомился. То ж ходымо зараз же и до хаты. Разговеемся. Рад вам безмерно. Побеседуем как в прошлый раз. Памятна мне та наша беседа.

Не успели отец Дионисий, Катерина и Кастусь переступить порог убогой хаты священника, как к нему гуськом потянулись бабы.

– Батюшка, ради светлого дня примите, будь ласка, десяток крашенок. Не откажите в милости.

И нарядная чернобровая молодица, низко кланяясь, протягивала священнику лукошко с крашеными яйцами.

– Христос воскресе! Батюшка, не погребуйте, примить, будь ласка, ради светлого воскресения Христова кусочку, рано-вранци пожарила. Для вас, батюшка. Покуштуйте сами и гостей своих угостите. Мабуть, дочка с внуком?

–Да хранит вас Господь. Нет, милая, не дочка. Яко былинка в поле один я на этом свете. Нет у меня никого, кроме вас. А это православная христианка из дальнего села, пешком пришла с внуком на всеночную. Благодарение Господу, не перевелись еще на Руси святой истинные христиане.

– Батюшка, не погребуйте, варенички горячие, только что сварила.

– Батюшка, ось вам на светлое воскресение сметанка и глечик варенца.

– Колвбаски домашней покуштуйте, отец наш…

– Милые вы мои, верю в вашу доброту и христианское милосердие, только куда же столько? Я едок никудышный, мне принесенного и за год не сьесть.

– Кушайте на здоровье, отец наш…

И когда последняя прихожанка покинула хату на столе лежали и крашеные яйца, и колбаса, и жареная курица, и сливки, и сметана, и пироги, даже зажаренный гусь. Отец Дионисий перекрестил все эти яства и убрал в шкафчик.

– Батюшка, может быть вам сварить что-нибудь, супик, кандер, или яишенку сделать? – сердобольно посмотрев на сильно сдавшего за прошедшие шесть лет священника, спросила Катерина

– Разговеемся вот колбаской, варениками, сметанкой. Гуся жареного попробуем. Спасибо, милая. Рассказывайте лучше, как вы живете. Да вот и с хлопчиком я побеседую. Славный хлопчик. Как же зовут тебя?

– Кастусем, – тихо ответил Кастусь.

– Славное имя. Славянское. Был уже в школе?

– Нет еще батюшка. Осенью пойду.

– А читать уже умеешь?

– Умею, – смущенно ответил Кастусь, опустив глаза.

– Вот я тебе книгу книг подарю. Читай, набирайся мудрости.

Отег Дионисий достал с божницы толстую книгу в старинном кожаном переплете, полистал ее, протянул открытой Кастусю.

– А ну, почитай, что здесь написано, – и ткнул костлявым пальцем в книгу.

Кастусь без единой запинки прочитал:

"Входите тесными вратами, потому, что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими. Потому, что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их".

– Хватит. Разумеешь ли ты, о чем гласит сие?

– Разумею, батовка.

– Как ты разумеешь? Поясни.

– Видел я в нашем сосновом бору как тякко, с каким трудом добывает себе пропитание дятел, значит он входит тесными вратами.

– Мудрый ответ. Да ты истинный философ невзирая на своя малые лета. Умник. Екатерина Павловна, а ведь у нас, под вашим крылышком человек растет, христианин.

– Стараюсь, батюшка, стараюсь воспитать внука в почитании и исполнении заповедей Христовых, в истинной вере, в любви к людям.

– Все зачтется вам, матушка. А тебе, философ, дарю эту священную книгу. Читай вдумчиво и постигай сердцем.

– Спасибо, батюшка. Буду читать каждый день.

– Садитесь, гости мои дорогие, за стол, разговеемся, чем Бог послал. Да и отдохнуть уже пора и мне и вам…

Но как это ни было странно, спать не хотелось ни Катерине, ни Кастусю. Жалко было проспать такой торжественный светоносный день, день воцарения в мире всеобщей любви и всеобщей радости, и примирения.

А день разгуливался теплый, малиново-звонкий, веселый. Где-то без устали куковала кукушка. В разных концах села раздавались песни. На угоре под самым лесом хлопцы и девчата с веселым смехом и гиканьем качались на качели. По улицам ходили нарядные селяне в ярко-вышитых белых сорочках, у клуба играл баян и слышался топот, плясали гопака. Праздник. Велыкдень. Как ни пытались убить его богохульники атеисты – не убили. Жил велыкдень в душе народа.

После пасхи прошло уже два месяца, а ощушение светлой радости и восторга все еще не покидало Кастуся. Вот и сегодня он проснулся с чувством праздничности и святости предстоящего дня, улыбнулся солнечному зайчику, греющемуся на полу хаты, сладко потянулся и побежал вприпрыжку к бабусе. уже работающей на огороде.

– Доброе утро, бабуся! Что тебе помочь?

– А нечего помогать, умывайся, будем снидать да бабуся побежит в поле, на работу.

В день с утра наливался горячим зноем. В широко распахнутом небе ни хмаринки, ни облачка. Земля сомлело притихла. Ни легкого дуновения ветерка, ни шороха листьев в кронах, ни птичьего щебета. Тишина. Проводив свою бабусю в поле, на прополку, Кастусь, минуту поразмыслив, взял серп, лантух и отправился в бор нажать кроликам свежей травки. Еще накануне он облюбовал небольшую лужайку с сочной зеленой травой. Любознательного и обладающего редким даром всему удивляться в бор его тянула неодолимая сила. В бору было столько таинственного и загадочного, и он ежедневно убегал туда на часик-два, ходил, разглядывая муравейники, дупла в старых деревьях, чьи-то таинственные норы, подолгу наблюдал за дятлом, любовался прыгающей с ветки на ветку белкой с пушистым хвостом.

Кастусь уже накал больше половины лантуха, когда заслышал дробный стук копыт. Распрямился и увидел, что по лесной дороге с кордона ехал на вороном жеребчике уже знакомый ему большой начальник. Завидев на зеленой луговинке жавшего траву хлопца, квадратный дядька в соломенном брыле попридержал вороного.

– Здорово, хлопчик.

– Здравствуйте, – ответил Кастусь, подняв руку с серпом ко лбу, как это делают все жнецы.

– Травку косишь?

– Эге ж, травку. Только не кошу, а жну. Косят косой, а у меня серп.

– Бачь, який розумный, – удивился Охрим Нефедович, – а и то правда, жнешь, а не косишь. А для чего тебе трава понадобилась?

– Кроликам.

– Кроликов держишь?

– Держим. Десяток.

– А ведь траву ни косить, ни жать нельзя. Запрещено.

– Это почему? – удивился Кастусь. – Кто мог запретить?

– Потому, что трава казенная. Государственная.

– И вовсе она не государственная. Трава божья.

– Божья? Это кто тебе сказал?

– Бабуся.

– Откуда взяла твоя бабуся, что трава божья? Я этого ни в одном законе не читал. Она что у тебя верующая?

– Да, верующая.

– А ты?

– И я верующий.

– Ты бачь. И перекреститься можешь?

– Могу.

– А ну, перекрестись.

Кастусь перекрестился.

– И в церковь ходишь?

– А где она церковь-то? Далеко. Аж в Думанцах.

– Откуда ты знаешь, что в Думанцах? Разве был?

– Был. На пасху.

– Ты гляди, что в районе робится, в церковь люди ходят, шкуру спущу с отдела пропаганды. Что и молитвы знаешь?

– Знаю.

– А ну, прочитай молитву. А я послухаю.

Кастусь зажмурил глаза и затянул речитативом:

– Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое да будет воля твоя на земли и на небеси. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам грехи наша…

– Годи, годи. А твою бабусю як звуть? Катериной?

– Катериной.

– Хата пид самым лисом?

– Так. Под самым лесом. Вон наша хата.

– А тебя зовут Кастусем?

– Так. Кастусем. А я вас помню, вы у нас были. Я не вас запомнил, а жеребчика вашего, красивый конек.

– Ну, спасибо на добром слове, меня не запомнил, а жеребчика. Жеребчик красивый. Ну раз ты Кастусь, Катеринин внук, получай от дяди гостинца.

Он достал из кармана бумажник, вытянул двумя пальцами рубль и протянул его Кастусю.

– Дерки. Купишь себе в крамнице конфет.

– Я не возьму. Бабуся мне всегда говорит, чтобы я никогда ничего чужого не брал.

– Чудак человек. Ведь то твоя бабуся имела в виду, чтобы ты не воровал. Ты же не воруешь, а тебе дают.

– Все равно не возьму.

И отвернулся, разглядывая кору на древней сосне с глубокими шрамами от осколков и думая, что сосне, наверное, все еще больно от таких больших ран.

– Бачь який. Весь в бабку. И пику отвернул. Ну, ну, а я хотел подружиться с тобой, в гости к тебе приехать, а ты вон який гордый. Сироты такими гордыми не бывают.

– Я не сирота. У меня бабуся есть. Дяденька, а скажите лучше мне почему маленькая золотистая букашка с крылышками называется божьей коровкой? Она что молоко боженьке дает?

– Вот этого, братец, я не скажу. В "Кратком курсе" об этом нет ни слова.

– А червяк почему называется дождевым? Что он дождь приносит?

– Ну, братец, и вопросы у тебя, голова от них идет кругом. Который тебе годик идет?

– Осенью восемь будет.

– В школу еще не ходишь?

– Осенью пойду.

– Вот видишь, всего восемь лет и в школу еще не ходишь, а вопросы – мозги сломаешь.

– Ну ладно, если не знаете, то поезжайте с богом своей дорогой, мне еще травку жать надо. Вы входите широкими вратами.

– Что, что ты там бормочешь? Какие еще врата?

– А, это я строчку повторяю. Стихотворение учу.

– А, ну учи, учи стихотворение. Так в гости-то не приглашаешь?

– Не приглашаю. не могу. Я не хозяин. Есть хозяйка, бабуся.

– Жлоб ты такой же как твоя бабуся. Ну, бывай.

Сердюк прыгнул в бричку, огрел вороного по холке плеткой и скрылся в облаке серой взвихрившейся пыли.

– Входите, входите широкими вратами, они ведут в погибель, а я буду входить тесными, узким путем, ведущим в жизнь.

Кастусь склонился и усердно начал жать траву и набивать мешок. И вдруг вспомнил, что думанский батюшка отказался отслужить панихиду по убиенной рабе божией Марине, как ни упрашивала его бабуся, мол, нельзя служить панихиду по живому человеку. И прав батюшка. Мамка моя жива. Я верю в это. И пусть отец Дионисий поминает ее за здравие, а не за упокой. просто моя мамка идет тесными вратами.

С этими мыслями Кастусь нажал полный мешок травы, вскинул его на плечо и весело зашагал домой, кормить кроликов, напевая себе под нос: я буду входить тесными вратами.

Первого марта в первый календарный день весны, а она расходится с колымской почти на четыре месяца, молодой вохровец Геннадий Волков гнал с лесоповала в больницу центральной зоны лагеря в Эльгене трех заключенных женщин. Двое были с сильными обморожениями конечностей, с забинтованными серыми бинтами кистями рук и еле-еле шкандыбающими по убродной пороге, третьей была Ольга Белолик с переломом руки.

Вохровец Волков полгода назад отслужил кадровую службу в армии во Владивостоке и не поехал домой в деревню под Липецком, а махнул на Колыму за длинным рублем. В отличии от своих угрюмых и свирепых товарищей-вохровцев, бесчеловечных и злых, жестокосердых и тупоумых это был малый веселого нрава, озорновато-шутливый, балагур и охальник, большой охотник до прекрасного пола. Особенно неодолимо влекло его любвеобильное сердце к волоокой и чернобровой, красивой и бойкой на язык хохлушке Ольге. Он открыто симпатизировал ей, делал всевозможные поблажки, пытаясь мягкостью обращения и постоянным вниманием добиться расположения полтавщанки.

И вот сейчас, конвоируя ее в Эльген, шагая рядом с ней за двумя хромоногими женщинами, посматривая сбоку на ее красиво изогнутую бровь и разрумянившееся на морозе лицо, думал:

"И на кой черт навязали еще и этих, обмороженных, гнал бы я одну Ольгу, то поладили бы мы сней и такое дельце обтяпали, что и самого полковника Уткина, начальника всех лагерных начальников завидки бы взяли. Бабенка – огонь. "Тикай, чого тоби треба?" – мысленно передразнивал он Ольгу, – знаем, чого треба. Ух, так бы и сшамал без хлеба, без соли, до чего же аппетитная бабенка. Надо же угодиться такой завлекательной, такой медово-сладкой…"

– Устала, Оля? – заглядывая ей в глаза, спрашивал он. – Может передохнуть охота? Можем привал объявить.

– Не треба, – скосив на него свои влажные глаза, отвечала Ольга, – треба идтить.

– Уже недалече. Скоро в Эльгене будем. Подлечишь свою лапочку и опять к нам.

– Куда пошлют. Мы народ подневольный.

– Просись к нам. Ждать буду.

– Так уж и ждать будешь. Ух, и блудник же ты, Генка, – бросила Ольга на него быстрый взгляд и отшатнулась в сторону, – льнешь к бабам как банный лист.

– Не к бабам, а к одной тебе, моя тавлиночка.

– Чего, чего? Яка це ще тавлиночка?

– Так в наших краях зазнобушку свою зовут.

– Дурень, та я к тоби майже маты.

– На десять девок не променял бы.

– Тише. Услышат. И так бо зна що балакають…

“И що воны уси во мне бачать? – думала Ольга, – жинке вже пид сорок, а воны льнуть як лопухи до овечьего хвосту.”

Было тихо. Полное безветрие. И мороз по здешним меркам самый малый, градусов под тридцать. Женщины шли впереступь, цепляя нога за ногу. Геннадий, довольный тем, что идет рядом с Ольгой и может даже обнять ее за талию, не подгонял. Идти оставалось немного. Вот-вот должны вынырнуть из белесого мрака сторожевые вышки зоны и скелеты запурженных эльгинских бараков и в нос шибанет лагерным зловонием.

– Есть, Оленька, не хочешь? У меня горбушка хлеба есть и кусок вареной оленины.

– Байдуже. У меня желудок к оленине непривычный.

– Ти не стесняйся, если проголодалась, то давай пожуем втихаря.

– Не треба, Гена. Уж если жевать, то всем, а на всех у тебя нехватит.

– Ну, как знаешь, я хотел тебя подкормить малость, голодная же…

И вдруг по снежной равнине сначала прополз надсадный тяжелый вздох, за ним из-за сопок словно исполинские змеи поползли, причудливо извиваясь, огромные снежные смерчи. Небо мгновенно смешалось с землей, шквальный ветер, налетая порывами, сбивал с ног, с головой засыпал колючим секущим снегом. Закружалась, завила на тысячи голосов, захороводила сатанинская магаданская метель.

– Бабоньки, беда! – задыхаясь, прохрипел вохровец, – ройте скореича норы, зарывайтесь в снег, авось пересидим. Суки метеорологи: ясно, без существенных осадков, ветра нет. Ни хрена собачьего не понимают они в погоде. Ляпают наобум, что в башку дурную взбредет. Ветра нет, суки!

– Девки, а ведь мы погибли. Ково мы нароем обмороженными руками?

– Как-нибудь, как-нибудь, бабоньки, одно спасение – в снег зарыться, а так – заживо похоронит. Хиуз проклятый прорвался из-за сопок с океана. Бывал я в таких переделках. Доводилось. Хиуз – это смерть.

Женщины упали на колени, рыли твердый слежавшийся наст локтями, стонали от боли, выли в голос, проклинали злую долюшку и весь, весь белый свет. И словно онемели, замерли. Сквозь дикий вой метели явственно прорвался леденящий душу протяжный волчий вой.

– Девоньки, волки!

– Бабоньки, молитесь, смертынька наша пришла…

– О, Боже мой! мать пресвятая Богородица! Без покаяния, без молитвы.

– Свят! Свят! Свят!

Через минуту вой доносился уже со всех строн. Уже ни у кого не было сомнения в том, что это не поблазнилось, не показалось, а большая стая волков, обнаружив идущих, брала их в кольцо и вот-вот нападет.

– Гена! Волки! Стреляй! – крикнула охраннику не своим голосом Ольга. – Разорвут на шматочки.

Нет на земле страшнее и лютее зверя, чем колымский мартовский волк. Перемераций и изголодавшийся за долгую северную заму с шестидесятиградусными морозами и лютыми метелями, колымский волк был обезумевшим, дико отчаянным, шел напролом под пули и на огонь, и нет на земле силы, которая остановила бы его или испугала.

Женщины сбились как овцы в кучу, воздели руки к небу, прося защиты, шептали молитвы. Волки наседали со всех сторон. Геннадий успел выстрелить только один раз и то промахнулся. Огромный волк прыгнул ему на спину, рванул загривок. В небо взметнулся пронзительный душераздирающий женский вопль и упал, заглушенный воем и свистом метели. Большая волчья стая с волчьей жадностью, с рычанием вырывая друг у друга окровавленные куски, быстро сожрала все, что можно было сожрать, обглодала кости, покружилась вокруг, обнюхивая и слизывая окровавленный снег и сыто скаля пасти, прилегла, вытянув лапы. Матерый волк, обнюхав торчавший из сугроба ствол карабина, счакал зубами, отскочил и пошел наметом в сторону сопок. За ним лавиной распласталась по снежной равнине вся стая. От трех женщин и вохровца остались на истоптанном снегу вклочья изодранные бушлаты, сапоги и шапки да четыре забинтованных грубыми серыми бинтами кисти женских рук. Гнилое мясо не жрут даже волки.

Бешеная пурга, принесенная прорвавшимся через сопки хиузом, так же внезапно утихла, как и началась. Дымились высокие снежные наметы. По низкому небу плыли лохмотья истощившихся туч. По земле, извиваясь змейками, лениво ползла позёмка. Снежная равнина приняла опять свой прежний унылый плоский вид, где не на чем остановиться глазу.

Через три дня начальство, встревоженное долгим отсутствием в зоне вохровца Волкова и узнав, что в Эльгене ни он, ни конвоируемые им женщины не появлялись, отправило на поиски группу охранников из трех человек. Дорога в Эльген была одна.

– Пустое, братцы, дело. Похоронила нашего Гену метель – матушка, – бурчал старший охранник, идя путем, каким гнал Волков в больницу трех женщин.

– Метель была – не приведи господи. Я тут пятый год, а такой не видывал. Светопреставленье…

В двух верстах от Эльгена охранники обнаружили торчавшие из снежных намётов обглоданные кости, в клочья изодранную одежду и черный зрачок выглядывающего из сугроба дула карабина. Снег вокруг был истоптан множеством волчьих следов и пропитан замерзшей кровью.

– Паря, гляко-сь, а Генку-то волки, язви их в печенки, слопали.

– И взаправду слопали.

– Гля, гля, гля, кровиша.

– Потрапезничали серые. Разговелись человечинкой.

– И кости все обглодали.

То, что вместе с Генкой волки слопали трех женщин их не тревожило, ведь зэки за людей не считались.

– Гля, гля, лапа женская.

– Гонит голод и волка из колка.

– Оказия. Славный был парень, весельчак и балагур, – очищая от снега карабин погибшего, пробасил бородатый пожилой вохровец, – и зла в ём к людям не было, любили его зэки. Особливо зэчки. Ну, что ж, пошли назад, судьба, знать, его такая.

Весть о страшной гибели Ольги донеслась до Марины, работавшей в то время медсестрой в Эльгенской больнице через три дня, четвертого марта. Ее принесли вновь прибывшие с лесоповала больные. Острой болью отозвалась она в ее сердце.

"Милая, милая Ольга, – думала Марина, вернувшись в конце дня в свой барак и лежа на нарах, – как она мечтала все перенести, все стерпеть, преодолеть, выдюжить в этом аду и повидать хоть на закате жизни свой хуторок, свою Опошню на восходе солнца в венке цветущих вишневых садочков, посидеть на бархатном берегу очарованной мечтательной Ворскли, полюбоваться плакучими ивами, обмывающими в ее задумчивых водах дневной зной со своих изумрудных кос, полежать, закинув руки за голову на зеленой леваде, усыпанной запашным майским разноцветьем. Как мечтала побывать в белой хатке под яворами, где слепнет от горючих непросыхающих слез ее старая мать и молится по утрам на восход солнца, горестно качая седой головой и шепчет: "Там моя бесталанная доня, спаси и сохрани ее матерь божия, владычица и заступница наша…" Не сбылись заветные мечты Ольги. Не видать ей ни родной хаты, ни старой матери, ни любимой Опошни. Волки съели Ольгу, обглодали ее белые косточки, и не покоиться им в родной земле под ласковым голубым небом Полтавщины на чепурненьком и веселом погосте, а сгнивать в чужой и неласковой колымской земле, сброшенными в общую яму, без могилки, без креста под вечно хмурым и злым небом…"

С гибелью Ольги оборвалась последняя тонкая ниточка, соединявшая Марину с прошлым, с родной землей. Почти десять лет прошли они рука об руку через все испытания и беды, через бутырки и Владимирки, вшивые нары Курганской тюрьмы, через змейки и мылги, где птица замерзает на лету и падает на землю камнем. Сколько было вместе выстрадано и пережито. И вот Ольгу съели волки. А ей предстояло еще жить среди этих волков долгих пятнадцать лет.

Все, все вспомнила в этот метельный вечер Марина, лежа на нарах. И первую встречу с Ольгой в купейном вагоне поезда Полтава-Москва, и профессорские пирожки, и бутырскую баню, где Ольга смело огрызалась с надзирателем, и ее хохот при виде таблички на стене дряхлого барака в Магадане. Ничего не боялась Ольга, шла по жизни смело и с хохоточком. И вот умерла такой страшной смертью, какую и представить себе трудно.

А в стены барака опять билась, сотрясая их дикая северная метель, и выла, и стонала, и хохотала безумно и то ли вьявь, то ли уже мерещилось, чудилось Марине, что слышит она протяжный и надрывный волчий вой.

В бараке выдуло. Печка догорела и стрельнув последними слабыми бликами, остывала. От печки к нарам ползли блёклые тени, расходились гревшиеся у нее женщины. Марина натянула до самого подбородка поверх суконного одеяла бушлат и опять окунулась в воспоминания, и опять услышала тихий шепот Ольги, каким она мило и грустно рассказывала ей тюремными ночами о своем детстве и прошлой жизни, и казалось Марине, что она слышит не только ее шепот, но чувствует прикосновение горячего тела Ольги: "Лежишь на печи. В хате тепло и тихо. Бабуся сидит на лаве, крутит прялку. Большой черный кот Васька нежится у нее в коленях. Бабуся сбрасывает кота, а он недоуменно трется у нее в ногах, вновь прыгает ей в колени, где так тепло и уютно дремать. Я слушаю как поскрипывает прядка и жужжит веретено. А за окнами метет завирюха, не такая злая как тут, а веселая, игривая. При полной луне. Глянешь с печи на оконце сверху вниз и чудится тебе, будто картина какая нарисована яркими красками: сусидська хата, явир, луна над яворим и все светится серебряным блеском, все колышется. Дивно так. А бабка зевает и крестит рот. Я перевожу взгляд с оконца на бабку, на кота и засыпаю под скрип прядки, жужжание веретена и свист метели…

И вот – съели волки.

А Ольга нашептывает:

"Речка у нас тихая, задумчивая, с заводями. На берегу плакучие ивы. Часто, бывало, выйду на вечерней зорьке, сяду под ивой, сижу долго- долго. Мечтаю о большой и красивой любви, о долгой и счастливой жизни со своим черноусым Петрусем, с которым и года не прожила, как забрали в армию. По осени должен был вернуться, отслужив свое. А тут – на тебе война. Черноусого Петруся убили в первые дни. Похоронка еще успела дойти, а за похоронкой и немцы пожаловали, и вся жизнь прошла наперекосяк…"

Много передумала и многое вспомнила в этот горький вечер Марина. Погубили Ольгу ее крутой независимый нрав, ее бесстрашие и острый язык. Не научили ее молча подчиняться, быть покорной и безропотной ни каторжные работы на Сударе и Змейке, ни лютые морозы, ни таежный гнус: дерзила начальству, горой стояла за незаслуженно обиженных женщин, искала правду. На Колыме-то правду? Этого в лагерях не любят. И не вылезала Ольга с тяжелых общих работ, летом – на драге, зимой – на лесоповале. Последний раз ее отправили на лесоповал за то, что она наотрез отказалась ходить к начальнику охраны мыть полы и делать уборку в его аппартаментах.

"Я – зэка, – заявила она ему, – но не прислуга и не подстилка вам, гражданин начальник, поищите другую".

И загудела из зэковской столовой, где работала посудомойкой на лесоповал, на самый глухой участок. И вот – съели волки. Ох, Ольга, Ольга, грешная ты была и святая. Святая и грешная. Царство тебе небесное. И покой твоим косточкам в чужой земле, хоть ты и пела в своей песенке: "А я Сибири, Сибири не боюся, Сибирь ведь тоже русская земля", называя Колыму своей родной землей. Чужая она была тебе, Ольга, чужая. Буду каждый вечер молиться за тебя, просить Господа приютить твою душеньку. Волки сожрали твое белое красивое тело, но душу твою они не слопали, не под силу им и душу разорвать на куски и сожрать. Ни четвероногим, ни двуногим волкам не дано убить душу ни твою, ни мою. Бог этого не позволит, а от сатаны есть у нас святая молитва…"

Так думала Марина в ту метельную ночь. От Ольги ее мысли перешли незаметно на свое, родное до боли и уже подузабытое. Она мысленно перечитала последнее письмо от матери, столько раз его перечитывала, что знала уже наизусть как стихотворение Сергея Есенина или Пушкина, "Родная наша Мариночка, доченька и мамочка, пелуют тебя и обнимают нашу далекую и долгожданную твоя мать Катерина и сыночек Кастусь. Живем мы с Кастусем хорошо. Хата у нас новая, большая. Держим поросеночка, козу Маньку и дюжину курочек. Три года подряд на трудодни не дали ни зернышка, ни копейки, хотя и работала я от зари до заря. Разруха после войны и засуха. Сорок седьмой год был таким же голодным, как и тридцать третий, ты его помнишь. А в минувшем году, слава Богу, выдали по двести граммов зерна на трудодень. На Агафью Голендуху все нали запасы вышли. Но сироты вырастают и на подножном корму. Им Бог расти помогает. Кастусику исполнилось уже десять лет. Он уже не только помощник и работник в доме, а уже хозяин. Не по годам рослый, с шапкой белокурых льняных волос, белолицый и голубоглазый, он уже зарабатывает себе на хлеб, наш насущный. Не нарадуюсь я, глядя на внука, такой смышленный такой разумный, работящий как большой. И поплачу украдкой от радости и обиды горькой, что не видишь ты своего сыночка, свою родную кровиночку не знаешь, как растет на земле добрый и умный человек. Каждый божий день носит с тутовой плантации лантух листьев тутового дерева, кормит тутовых шелкопрядов, а за сданные тутовые коконы колхоз платит сразу же деньгами. И все время поет, да так печально и жалостливо, что сердце кровью обливается, все наши украинские песни уже знает. Бог знает, что из него выйдет. А в прошлом году засеяли мы в самую пору, на Еремея запрягальника, но все погорело. Такая стояла все лето сухмень, что не приведи Господи, с апреля даже ситничка не было. Ох, Мариночка, родненькая ты моя, увидела бы ты своего сыночка. Весь в отца покойного. Вылитый отец, царство ему небесное. А в этом году, слава Богу, помочило и в мае, и в июле. Будем с хлебом и картошкой. Может тебе послать чего? Напиши. Твои письма ждем как светлое Христово Воскресение…"

Дальше в письме все было густо замазано черной тушью и только в конце стояло: твоя мама и твой сыночек Кастусь. 18 июля 52 года.

И не знала Марина и не могла допустить такой мысли, что это измазанное грязными лапами сталинского опричника письмо станет последней весточкой из далекого родного края, от дорогих и любимых людей, что перечитывать его наизусть суждено ей еще долгих десять лет. Не знала Марина и о том, что ее стареющая мать до конца своих дней ничего не узнает о судьбе своей дочери и умрет убитая нечеловеческой скорбью и неизлечимым горем в тоске и печали, и ее подрастающий сын с годами похоронит ее, неизвестную ему и горько любимую. Не знала Марина, что начальнику связи Колымских лагерей в Ягодном уже отдан приказ начальника зоны все письма зэка Марины Калиновской, и письма, приходящие в ее адрес уничтожать. И это в наказание за то, что Марина отказалась лечь в постель с плюгавеньким, лысым, гнилозубым, конопатым и сухоруким как его вождь начальника зоны. Таких людоедов и нелюдей, таких подлых и коварных подонков, каких породила великая сталинская эпоха еще не порождала землясо со дня сотворения мира. Страшное наказание за то, что Марина не предала свою любовь, не предала себя.

Если бы Марина знала это в ту длинную метельную ночь – она оправдала бы волков, они напали на людей от лютого голода, а эти волки в мундирах с золотыми погонами с жиру бесятся.

Безумствовал ветер. Лаяли овчарки. Землю сковывали холод и зга. Ни неба, ни звезд, ни огонька.

Утром следующего дня Марина проснулась с сильной головной болью. Сказалось все: и острое душевное потрясение от вести о страшной гибели подруги, с которой пройден был такой трудный и горький путь длиной почти в десять лет, и бессонная ночь, проведенная в думах и воспоминаниях, и угар, идущий от чугунной печки, где всю ночь сушилась грязная одежда и обувь, и всю ночь тянуло удушливым запахом паленой шерсти. Быстро оделась и выглянула в темное окно.

Мело с неослабевающей силой. Густо сыпался снег и не коснувшись земли, подхваченный ураганным ветром, облаками взвеивал в небо. Женщины еще спали самым сладким предподъемным сном. Чугунная печка в полумраке барака уже светилась малиново-пунцовыми боками, дневальная встает ни свет, ни заря. Марина согрела в кружке кипяток, торопливо пошвыркала, даже испарина на лбу выступила, желудок погрела, посидела в оцепенении на ребрах нижних нар, встряхнулась, накинула на плечи бушлат, нахлобучила на голову шапку и скрипнув обледенелыми дверями, шагнула в темноту и снежную крутоверть. По давно заведенному правилу она приходила в больницу не позднее чем за полчаса до приема смены. В отделении дежурили две сестры, одна принимала пост в шесть часов утра и дежурила до шести вечера, вторая – с шести вечера до шести утра. Потом менялись сменами. Больница была рядом, в ста шагах от барака. Марина, отворачивая липо от секущего ветра, проваливаясь по колено в наметенных за ночь сугробах, бочком-бочком почти побежала на тусклый огонек над входной дверью больничного корпуса. Из мужской зоны гнали на работу большую колонну заключенных. Поравнявшись с Мариной какой-то веселый зубоскал и озорник, недостатка в которых, как давно приметила Марина, в тюрьмах и лагерях не было, выкрикнул петушком, пробующим голос.

– Гутен морген, майне либе. Красотка, ай-я-яй, не вижу в ваших очаровательных глазках ни слезинки, Ай-я-яй, не слышу рыданий, ведь пахан копыта откинул. Умри, несчастная…

– Раз-га-вор-чики в строю!

– Пардон, мусью…

Колонна, меся ногами снег, прошла к воротам. Марина ничего не поняла, не уловила смысла в придуристых шутовских выкриках зэка и бегом побежала к длинному приплюснутому к земле больничному бараку, в окнах которого уже помигивали желтые огоньки.

Исполнилось ровно четыре года, как таким же завьюженным днем привезли Марину из Мылги на попутной машине с критической температурой и без сознания, в бреду, в эту центральную больницу Эльгенского лагеря. Ртутный столбик в термометре перевалил за отметку сорок градусов. Главным врачом больницы был доктор медицинских наук профессор Александр Леопольдович Шафранский, отбывающий срок по знаменитому делу врачей, врагов народа. Это был крупный ученый-медик с мировым именем. Позднее Марина узнала, что у нее было двухсторонее круппозное воспаление легких и жизнь ее висела на волоске. Старый профессор, ему пошел уже восьмой десяток, увидев перед собой пылающее огнем лицо молодой женщины необыкновенной красоты, сутки не отходил от больной, спасая ей жизнь. Профессор, автор сотен научных трудов о болезнях органов дыхания знал, как спасти больную, но в больнице кроме аспирина ничего не было. Профессор всю ночь экспериментировал и к утру температуру сбил. Марина пришла в сознание. Бред покинул ее.

С этого дня в жизни Марины Калиновской наступила новая полоса. Профессор, поставив ее на ноги, всякими хитростями не выписал ее из больницы, а оставил работать у себя. Три месяца она работала санитаркой в амбулатории и одновременно училась у Александра Леопольдовича азам медицинской науки. Через три месяца заступила на пост дежурной медицинской сестры в туберкулезном отделении, самом большом отделении больницы, ежеминутно чувствуя опеку и дружескую поддержку своего спасителя – главного врача. И вот спустя четыре года Александр Леопольдович сказал ей на встрече нового пятьдесят третьего года в узком кругу врачей-каторжан.

– Я дал вам, Марина Николаевна, такие знания, каких вы не получили бы ни в одном медицинском институте. Но я не могу к моему величайшему огорчению дать вам диплом. Вы – талантливый врач-фтизиатр, врач божьей милостью. У вас большое доброе сердце врача, что к сожалению, бывает довольно редко. Если бы не эти вышки и эта стая волкодавов вокруг нас – вы пошли бы очень далеко. Как только освободитесь – постарайтесь поступить на последний курс института, блестяще сдать экзамены за полный курс и немедленно приступайте к работе над диссертацией. Вы для медицины находка, самородок.

– Ну что вы, Александр Леопольдович, мне кажется, что я никогда не выйду отсюда, а если и выйду, то старухой.

– Полно, полно. не отчаивайтесь. Выйдете. И не старухой, а в самом зрелом возрасте. Сколько вам еще осталось?

– Начать да кончить. Пятнадцать лет.

– Ну вот видите. Сейчас вам тридцать.

– Тридцать первый идет…

– Предположим. В сорок шесть женщина еще в полном соку, в расцвете физических и духовных сил. С вашими способностями, если угодно, с вашим талантом вы можете еще много успеть. Жаль, меня уже к тому времени не будет. Никогда не думал, что буду завершать свою жизнь вот так, в неволе, каторжником. Своей жизнью я, кажется, этого не заслужил. Но при нашем античеловечном, антигуманном строе оказывается все возможно. Н-да-с, не будем об этом. Извините, коллеги. Я предлагаю тост за блестящее будущее нашей уважаемой, нашей несравненной Марины Николаевны. И разумеется, за ее доброе здоровье…

Это было сказано в новогоднюю ночь на новый пятьдесят третий год. Александр Леопольдович несмотря на ранний час был уже в больнице. Он выходил из палаты, где лежал недавно прооперированный молодой, двадцатипятилетний заключенный, поэт и диссидент. Операция была трудной – резекция левого легкого и длилась четыре часа. Ассистировала Марина.

Свою любимицу и верного помощника Александр Леопольдович встретил торжественно-радостной улыбкой.

– Слыхали новость. Марина Николаевна?

– Нет, Александр Леопольдович. Что-то сейчас кричал заключенный из строя: "Пахан копыта откинул", но я не понимаю, что это означает.

– Вот, вот. В переводе на русский язык это означает: умер отец народов, Сталин умер. Н-да-с, может быть с этой смертью завершится трагизм нашего времени, заключенный в его апокалиптическом характере, в расцвете иррациональных злых сил, в духовной болезни общества. А это – очень опасная болезнь, пострашнее всех туберкулезов и язв.

– Александр Леопольдович, а откуда они-то, заключенные, все знают? И раньше всех.

– В лагерях и тюрьмах всегда все знают раньше других. Им вести сорока на хвосте приносит. Особенно такие судьбоносные вести. Вы только подумайте, ведь завершилась великая сталинская эпоха. Этот дикий, необразованный недоучившийся семинарист сидел на российском троне тридцать лет. И совершил столько тягчайших преступлений, что для отбытия наказания за них понадобились бы сотни колымских лагерей и тысячи соловков. Н-да-с. А зэки они все знают. Так что не удивляйтесь, Марина Николаевна, если завтра или через месяц они первыми крикнут вам из строя весть об амнистии.

– Вы думаете, что она будет?

– Обязательно будет. Это вековая русская традиция: когда умирает монарх – оказывают милость униженным и оскорбленным. Но не всем. Мы с можем не волноваться и спокойно лечить наших пациентов, нам милости оказано не будет. А нашему поэту-диссиденту уже лучше, пошел на поправку. не температурит, анализы вполне приличные. Вы заглядывайте к нему почаще. Он, кажется, влюблен в вас. А для выздоравливающего улыбка любимого существа – лучшее лекарство.

– Я уже, Александр Леопольдович, годна только для евангельской любви.

– Ну, ну, еще полюбите, а то, что будете любимой – в этом у меня никогда е возникнет сомнений.

– Никогда. Кто любил – уж тот любить не может, кто сгорел – того не подожгешь. Так, кажется, у Сергея Есенина?

– Что-то вроде этого. Узнайте пожалуйста, привезены ли из Магадана медикаменты или в аптеке по-прежнему есть только бесалол, аспирин и рыбий жир? Чем бы мы лечили наших несчастных, если бы не наша фармакологическая лаборатория? Ведь мы с вами, Марина Николаевна, изготавливаем такие высокоэффективные препараты, каких, я уверен, даже нет в столичных тубдиспансерах и клиниках. Если бы добавить к этому еще и нормальное здоровое питание, то мы воскрешали бы больных. А об амнистии, Марина Николаевна, не мечтайте, для нас ее не будет. На свободу пойдут уголовники, а нас постараются подержать здесь подольше. Мы из другой обоймы. И удивительные люди в этой обойме: все самое светлое и честное, самое благородное, умное и интеллигентное, лучшие певцы и певицы, художники и музыканты, ученые и зодчие, поэты и писатели. Удивительный общественный строй, удивительная страна. Вы, Марина Николаевна, вглядитесь попристальнее в лица нашего начальства, начиная с рядового вохровца и до самого высокого владыки, на них смятение, растерянность, страх, рухнуло привычное, хорошо обжитое, прочное, незыблемое. А впереди – туман и неизвестность. Задумаешься, ха-ха-ха. Извините, что кощунствую. О мертвых – или хорошо, или ничего. Хорошего – сколько ни питайся отыскать – не найдешь. Поэтому – ничего. Ни звука. Молчание. Н-да-с. Траур – трауром, а больные – больными. Принимайте дежурство, а я иду на обход. И пожалуйста почаще заглядывайте к Бореньке. Это тоже входит в курс лечения…

Каторжная Колыма погрузилась в глубокий траур. Повсюду появились потреты в траурных рамах и флаги с траурными лентами. Стонали и рыдали нарывные траурные мелодии. Вспомнили Моцарта и Баха, Бетховена и Рахманинова, Глинку и Вивальди. И Марине показалось, что это оплакивают не Сталина, а Ольгу Белолик, съеденную колымскими волками и миллионы, десятки миллионов расстрелянных, и замученных по воле умершего тирана и палача всех времен и пародов.

Марине перевалило за тридцать и пошел десятый год ее мытарств по тюрьмам, этапам и лагерям. Попав в колымский лагерь Эльген, она побывала почти во всех его филиалах, была и в Сударе, и в Теплой Долине, в Мылге и на прииске Штурмовом. Летом кормила таежный гнус – комаров и мошек, паутов, оводов и слепней на драге, зимой валила лес на обжигающем и спирающем дыхание колымском морозе, со слезами на глазах и болью в сердце вспоминала ласковое солнце милой Украины и веселые, жартивливые, совсем не холодные январские и февральские метелицы. Правда, она могла бы с первых же дней облегчить свое существование, свою участь. От предложений пойти работать на пищеблок, в столовую, где тепло и сытно, либо на склады, банно-прачечный комбинат, либо иное теплое место не было отбоя, но она категорически отвергала эти "добрые" услуги, предпочитая им голод, холод и тяжелые общие работы. Она знала, что за легкую работу плата на Колыме была одна – торговать своей молодостью, красотой и телом. На это пойти она не могла. Лучше смерть. И она несколько раз была почти в ее холодных объятиях и не погибла только потому, что и на Колыме к ее великому удивлению, было много добрых, сострадательных и бескорыстных людей и была как нигде велика сила лагерного братства. В людях, попавших в не человеческие условия существования, просыпался, как это ни странно, человек с его изначальным, данным самой природой инстинктом самосохранения, просыпались евангельская любовь к ближнему, сострадание и милосердие. Марина убедилась в полной правоте запавших в душу слов святого апостола Павла, впервые услышанных на нарах Курганской тюрьмы из уст замечательной русской женщины Авдотьи Яковлевны, осужденной за веру: "Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит…"

Переломным для Марины стал сорок девятый год, когда она на грани гибели попала в поле зрения профессора Шафранского. Он не только спас ее от смерти, но пробудил в ней угасающую веру в людей, жажду жизни и деятельности. Она с присущей ей страстью и энергией принялась под руководством профессора за самообразование и жизнь для нее обрела смысл. Теперь книга, учебник, справочники стали ее постоянными спутниками особенно в ночные дежурства и все узнанное, изученное тут же закреплялось богатой практикой. С преступным миром, с уголовниками она почти не соприкасалась, видела этот мир на расстоянии. И в больнице, и в бараке, где она жила, большинство было из этого уголовного мира, но в зоне они были, как правило, смирненькими как овечки. В мужской зоне время от времени вспыхивала поножовщина, но она жестоко подавлялась.

Внешне Марина почти не изменилась. Не постарела, не поседела. Ее яркая красота не поблекла, только как-то потускнела, как тускнеет со временем медальон из червоного золота, оставаясь по-прежнему золотом. Взгляд ее стал печально-строгим, да и вся она приняла строгое выражение. Строгим стало все: каждое движение головы, ее величавая походка, каждый, взгляд, каждое сказанное слово.

Марина одела поверх грубой лагерной формы белоснежный халат с вышитыми на нагрудном кармане вензелем "МК", такой же белоснежный накрахмаленный колпак и стала совсем прежней Мариной. Только большие черные глаза не излучали как прежде лучезарный свет, а были болезненно-печальными. Приняла дежурство у своей подруги и соседки по нарам в бараке Нелли Васильевны Дубровской, сорокалетней полной дамы с серыми с поволокой глазами, с пепельно-дымчатыми пышными волосами и начала крутиться как белка в колесе: заполнять температурные листы, делать уколы и перевязки послеоперационным, раздавать утренние лекарства, разносить лежачим завтрак. Молодая девушка-санитарка Зося из западных украинок едва успевала как тень следовать за ней из палаты в палату и выполнять ее короткие отрывистые указания.

В тринадцатой палате, помня слова профессора, Марина задержалась дольше обычного. Присела на табуретку к кровати бледного, совсем еще молодого человека, нащупала пульс, спросила ласково.

– Как чувствуете себя?

– Гроб из тамбура, кажется, уже убрали, – вымученно улыбнулся больной слышал ночью санитары стучали чем-то.

– Его там и не было. Не сочиняйте. Вы будете еще долго-долго жить. Вся жизнь впереди.

– Здесь долго не живут, сестрица.

– А вы постарайтесь. Вы же так молоды и еще не жили. А ну, ложитесь на бок, сделаем перевязку. Зося, бинты.

– Сестрица, я тут дыру нащупываю. Что это?

– Где вы нашли дыру?

– А вот тут, на боку.

– А как же вы думали попасть к вашему легкому? Без дыры? Удалили два

ребра. Без них можно прожить.

– Когда дышу, то там колет.

– Колет, значит заживает. не разговаривайте.

Сделав перевязку, Марина посидела минуту и поднялась.

– Сестричка, посидите еще со мной, – умоляюще посмотрев на Марину грустными голубыми глазами, попросил больной.

– Некогда, Борис Владимирович, работы много. А, впрочем, посижу. Зося обойдите палаты и заполните температурные листы.

– Спасибо, милая. Зовите меня просто Борей, мне так приятнее.

– Хорошо, Боря. Сталин умер. Вы, знаете?

– Нет, не знал. Когда?

– Пятого марта. На своей даче в Кунцево. Объявлен траур. Слышите музыку? Моцарт. Реквием.

– Не опечален, – безразлично сказал Борис.

– Не любили его? – улыбнулась Марина.

– Кто же любит тиранов и палачей? Их ненавидят, презирают и проклинают.

– Вы за что отбываете?

– За инакомыслие. И еще за стихи. А вы?

– Я? – Марина замялась, – за измену родине. А если точнее – то за любовь. Полюбила чужеземца.

Долго молчали.

– Он жив? – тихо спросил Борис.

– Кто? – не поняла Марина.

– Ну, ваш любимый.

– Нет. Он погиб. Еще в декабре сорок третьего года.

– В бою?

– Да, в бою.

– А вас сюда?

– Да, Меня сюда.

– Надолго?

– Двадцать пять лет. Как вы думаете, за любовь будет амнистия?

– За любовь? Вряд ли. Большая вселенская любовь – очень опасное для большевиков действо. Там, где она процветает – нет места насилию, ненависти, злу, распрям и крови. А вся идеология коммунизма сцементирована насилием и всеобщим безлюбием.

– Да, мыслите вы оригинально. Инакомыслие – налицо. А стихи? Как можно наказывать за стихи? Ведь поэзия – это исповедь, это молитва души.

– Так же, как и за любовь. Ведь любовь тоже наивысшее проявление человеческого интеллекта, тоже молитва сердца.

– Почитайте мне стихи, за которые дают каторгу.

– Х-м-м, нельзя, сестрица. Если бы мы были наедине. Здесь много ушей.

– Ну, самое, самое безобидное. О любви.

– О любви можно. Слушайте.

И Борис прочитал почти шепотом.

Пышно и дружно цвели той весной в Бересклетовке сады. Рано пришло тепло. Рано приласкал землю после зимнего сна теплый парной мартовский дождь, а в первых числах апреля все село окутали белопенные и розовые облачка цветущих абрикосов, яблонь, вишен и слив. Словно невеста в подвенечном платье стояла и Маринина рябина под окном ее пустой светлицы, маленькой комнатки, нареченной ей, когда вернется, густо усыпанная белыми цветами. Когда Катерина садила эту рябину – загадывала: примется рябина, пойдет в рост – уцелеет Марина, вернется в родную хату, к матери и сыночку, засохнет на корню – погибнет Марина в тех сатанинских лагерях Колымы, далекой и неведомой. И вот рябина принялась, вымахала чуть не под стреху хаты, который год цветет, а осенью под окном рдеют крупные ярко-пунцовые гроздья. А от марины уже который год нет весточки. Обманывает ее с Кастусиком рябина, сгинула доченька. Горько было Катерине глядеть на нарядную веселую рябину, ох, как горько. Словно, подколодная змея точит ее стареющее сердце печаль-кручина.

Вышла Катерина из хаты, поглядела из-под ладошки на закатное солнце, поджидая внука с поля, где он пашет на тракторе, села на завалинку под рябиной, гладит ее теплый словно о полированный ствол, спрашивает:

– Что ты, рябинушка, такая веселая? Зачем ты обманываешь меня, ведь нет уже моей доченьки, сгинула, бесталанная.

Молчит рябина, только резными зелеными листиками трепещет от прикосновения теплого ласкового вешнего ветерка.

Сидит горемычная, думы словно пряжа на клубок наматываются и клубок тот все толще и круглее. Ждет Кастуся, свою единственную радость, свое утешение. С минуты на минуту должен прийти с работы. Поле, где он пашет далеко. Пока доберется пешком и ночь настигнет. Не нарадуется, не наглядится на своего внука Катерина. Славный вырос хлопец, работящий, заботливый и из себя пригож и лицом, и статью, и разумом.

Послышались торопливые легкие шаги. Скрипнула калитка. Встрепенулась вся как задремавшая птица, вскочила, вышла навстречу. Пришел.

– Работничек пришел.

– Пришел, бабуся.

– Голодный?

– Голодный. И пить охота. День был жаркий, всю воду еще до обеда выпил.

– Ну или вот умойся, пыль полевую с себя смой, я и водички тебе приготовила тепленькой, и будем вечерять.

– Я у криницы помоюсь. Холодная ключевая вода полезнее.

Бросил на перила крылечка легкий пиджачок, снял сорочку, взял у рукомойника мыло и полотенце и пошел, напевая под нос, к кринице в углу сада.

– Как потрудился, внучек?

– Хорошо, бабуся. Я люблю работать. Душа радуется. Возьму от дуба борозду и веду аж до леса, а он еле-еле виден в синей дымке. И пою. Простор. Жаворонок в небе заливается. Солнышко ласково светит. Земля, потревоженная лемехами, вкусно пахнет, парком исходит. Пот на лбу выступает росинками. А перед обедом тучка небольшая нашла. Брызнула на голову словно из душа. И уже нет ее. Опять солнце. Земля задымилась, заструилось волнистое марево. И так весело мне стало, так радостно, что сам не знаю откуда стали появляться строчки стихотворения, простые, складные. Какой-то внутренний голос стал нашептывать их, а я только записывал огрызком карандаша на клочке бумаги. Записал, прочитал. И удивился: стихи появились, аж дивно мне стало. Благодатно, бабуся, на земле, ах, как благостно.

– И сам сочинил стихи? – изумилась Катерина.

– Сам, бабуля. Хочешь послушать?

– Хочу.

– Слушай. Называется "Первый пот"

Холодным и ветреным днем седьмого марта шестьдесят четвертого года Марина Николаевна Калиновская с небольшим узелком в руке вышла из ворот центральной зоны Эльген. В горле все еще стоял комок непролившихся слез от горького прощания с Александром Леопольдовичем, врачами, сестрами, нянечками и больными больницы, в которой было прожито в неволе столько лет – большая половина всей ее жизни.

"Да хранит вас, сударыня, господь, да подлет вам мир в душе, счастье и благоденствие, – говорил на прощание профессор, морща нос, с трудом удерживая слезы, – а мне уже не суждено глотнуть глоток воздуха свободы, я уже тут, в неволе, распрощаюсь с миром сим, миром несправедливым и злым. А вы, сударыня, еще молоды, вы еще поживете и сделаете людям немало добра. Помните мои советы: никогда не пожелайте другому того, чего не желаете себе, никогда не ставьте себя выше и лучше другого, а всегда ставьте ниже, всегда старайтесь сделать другому то, что хотелось бы, чтобы сделали вам. Доброго вам пути…"

Марине пошел сорок третий год. Позади были двадцать лет и два месяца лишений и страданий, впереди – полная неизвестность. Будущее было таким же призрачным и туманным, как эта неизвестно куда ведущая дорога, переметаемая позёмкой, по которой неуверенно шагали теперь ее ноги, обутые в старые растоптанные кирзачи, подаренные ей вчера Александром Леопольдовичем, кирзачи, она это знала, оставшиеся после умершего в больнице зэка.

Марина с непривычки вздрагивала и оглядывалась при каждом почудившемся ей хрусте снега сзади себя. Но конвоя за спиной не было. Только бешено неслась, взвихриваясь, позёмка, мгновенно заметая ее след. Ей казалось странным и неестественным то, что вот она идет куда-то и нет за спиной штыка. Полузабытое чувство полной свободы и радовало, и пугало ее. Столько лет она выполняла бездумно только приказания и была подчинена чужой воле, а теперь надо было думать самой, что делать и куда направить свой новый шаг. Это было непривычно, напрочь забыто и пугало. Путь ее лежал в Ягодное, где находилось главное управление Севлага, где ей должны дать справку формы "А" об отбытии срока и освобождении. Из Ягодного она уже будет иметь право появиться в столице золотой Колымы – Магадане, а оттуда по воздуху попасть и на Большую Землю, в далекую и милую Полтавщину, где в какой-то неведомой ей Бересклетовке живут, должно быть, ее уже старенькая мать и взрослый, выросший без нее сын Кастусь.

Ее, обдав облаками снежной пыли, обогнали три грузовика, но ни один не остановился и не подобрал ее, одиноко шагазщую по убродной дороге. Вспомнив о страшной гибели своей подруги опошнянской Ольги Белолик, Марина поежилась и по спине пробежал неприятный озноб. Тогда тоже был март и тоже мела пурга. Вот почуют ее след волки, нападут ватагой и сожрут как Ольгу. Мартовский волк самый лютый волк. И она все чаще и чаще затравленным взглядом озиралась по сторонам и пристально всматривалась в белесый мрак, на пустынную дорогу. Заслышав гул мотора за спиной, она сошла на обочину и отчаянно замахала узелком. Большая груженая машина удивлению и радости Марины резко затормозила и остановилась. Из кабины показалась суконная зэковская шапка и хрипловатый прокуренный женский голос прокричал.

– Куда путь держишь, убогая?

– В Ягодное.

– Лезь в кабину, подвезу.

Марина, не помня себя от радости, забралась в теплую кабину и посмотрела на свою благодетельницу. Из-под вскинутой на затылок зэковской шапки выбилась густая рыжая шевелюра, бойкие и веселые глаза сверлили Марину.

– Мне показалось, что бабуся шлепает, а ты вон какая еще молодая и красивая. Освободилась?

– Освободилась.

– Долго в зоне ишачила?

– Долго. Со дня ареста сегодня исполнилось двадцать лет и два месяца.

– Да ты чо?

– Да, ровно цвадцать годочков и два месяца.

– Ого! За какие же грехи тебя, сердешную на столь упекли?

– За любовь.

– Да рази за любовь карают так жестоко? А, догадалась. Немца любила, политическая?

– Да.

– Ай-я-яй! Двадцать лет! Подумать только! Я вот шесть едва осиливаю. Бесконвойная уже. Один месяц остался.

– Рада за вас, – улыбнулась Марина, – как вас звать?

– Майкой. А тебя?

– Марина.

– Ну ничо, ничо, Марина. Уже отишачила. А сама-то издалека?

– С Украины. Город есть такой Хорол.

– Не слыхивала. Ну ничо, ничо. А была хоть с ним счастливая, али так, по глупости девичьей?

– Была. Очень счастливая, да недолго.

– Убили?

– Убили.

– Значит у тебя все было позаправдешному?

– Да, все было серьезно. Обоюдная любовь. В церкви были обвенчаны. Сын без меня вырос.

– И даже детки были. Значит, была счастливая, значит, не зря страдала двадцать-то лет. За большое счастье дорого платят. Ну, ничо, ничо, ты еще молодая, красивая, поживешь еще. С сыночком повидаешься, а там и мил дружка встретишь.

– Нет. Я однолюбка. Никого мне больше не надо, мужу буду верна до гроба.

– Ничо, ничо, жизнь покажет. Взыграет ретивое и забудешь мертвого-то. Мертвые они не обидчивы. Курить хочешь? У меня сигареты есть. Махорочные. Крепкие. Аж до печенок достает.

– Не курю.

– Ужли за двадцать-то лет каторги не научилась?

– Не научилась.

– А я, девка, смалю. Пачки на день не хватает. И спирт, когда в рейсе, похлеще любого мужика глушу. А ты интеллигентная.

– Какая интеллигентная? Сразу после школы взяли, девчокой еще. Все тюрьмы прошла.

– Ай-я-яй. Все золотые годочки коту под хвост. Ну, ничо, начо, Хвост трубой и выше нос. За красивую-то любовь и пострадать можно. А у меня вот ни любви, ни хрена собачьего не было, а отмолотила шесть годочков ни за здорово живешь. Домолачиваю. А я ведь из Ягодного-то в Магадан еду. Если успеешь обернуться одной ногой, то я и до столицы подкину. Нравишься ты мне, красивая шибко.

– Не знаю, – тихо ответила Марина, – там, наверное, одной ногой не обкрутнуться.

– Похоже, не обернуться. Там большие шишки сидят, все в золотых погонах, все важные, не подступишься. Мы для них навоз. Они поверх голов на нас смотрят как на пустое место.

Лобовые стекла забивало снегом. Дворники, посвистывая, работали беспрерывно. Метель разгуливалась. Позёмка взвихрилась ввысь. Теперь мело и кружило со всех сторон. Видимости совсем не было. Марину укачивало и клонило в сон. Заметив это, Майка посоветовала:

– Покимарь, покимарь. Утомилась, чай, пешочком-то топамши.

И свирепо крутила баранку, ловко ныряя в снежную круговерть, обьезжая колдобины и выбоины на еле видной заснеженной дороге.

В Ягодном Майка высадила Марину у подъезда главного управления Севлага и подмигнув, выпалила.

– Давай, девонька, оформляй все по-быстрому и жди меня. Я подпищу одну бумагу и через час заеду за тобой и поедем в столицу.

Но обкрутнуться одной ногой в Ягодном не удалось. Марина сдала свою справку об освобождении, выданную в Эльгене в зарешеченное окошечко, получив в ответ:

– Ждите.

И Марина, присев на обшарпанную скамью в тесном и полутемном коридоре, стала ждать. Через час появилась Майка.

– Ну, управилась?

– Сказали: ждите.

– Неделю, а то и месяц будешь ждать. Тут не спешат. Им не на пожар, сусликам разжиревшим.

– Поезжай, Маечка, наверное, не жди, не управлюсь я скоро.

Майка походила, походила вокруг машины, попинала ногой колеса, махнула рукой, села в машину и укатила, оставив в сердце Марины легкую грустинку, словно вихорьком от промчавшегося мимо экспресса опахнуло. Сколько в жизни Марины за двадцать каторжных лет было таких мимолетных встреч и скорых разлук, оставив в сердце на многие годы острую занозинку. Мудро сказано об этом у безымянного поэта, оставившего ей тетрадку с посвященными ей стихами: "Нам годы и годы в сердцах беречь тепло от пожатья рук, вся жизнь состоит из коротких встреч и долгих как жизнь разлук". Только его жизнь была не долгой, а очень короткой, а разлука вечной.

И Марина стала ждать. Найдя приют у милых ссыльных старичков Ивана Ильича и Екатерины Павловны, доживающих век после многолетнего заключения в этом суровом и диком краю, она ежедневно в восемь часов утра являлась как не работу в Главное управление, целыми днями толклась и томилась в тесном коридорчике и к кому бы ни обратилась – ответ был один – ждите.

На восьмой день ее вызвали к самому начальнику Севлага, всемогущему властелину Колымы и грозе огромного лагерного края полковнику Уткину, о самодурстве и коварстве которого в лагерях ходили легенды. Марина с постукиванием в висках переступила порог огромного кабинета с двойной дверью и остановилась. За большим столом под портретом Дзержинского сидел неказистый тщедушный мужичок в мундире с облепленной орденами грудью с маленьким дряблым как моченое яблоко личиком, морщинистым лбом и приплюснутым как у утки носом. За оттопыренными ушами торчали жидкие косички волос золистого цвета.

"Надо же, – невольно подумала Марина, – фамилия Уткин и похож на утку. И вот этот уродец наводит панический страх на огромный каторжный край".

Марина видела полковника впервые, хотя в Эльгенской больнице он был несколько раз, но всегда в ее отсутствие, помнит только как перед его приездом в лагере все приходило в движение, всюду наводился лоск. Один только Александр Леопольдович встречал его, как рассказывали врачи, сурово и независимо.

– Садитесь, – пригласил полковник, сверля как буравчиками Марину маленькими колючими глазками. – Калиновская Марина Николаевна? Голос у полковника был писклявый как у скопца.

– Да, – ответила Марина, – это я.

– По многочисленным ходатайствам известного вам профессора Шафранского за безупречную работу и примерное поведение вы освобождаетесь из мест заключения досрочно. Скажите, в каких отношениях вы были с профессором?

– С главным врачом Эльгенской центральной больницы профессором Шафранским у меня за все время работы были самые добрые, дружеские отношения. Я часто была его ассистентом во время сложных и трудных операций. Он всегда доверял мне, и я оправдывала его доверие.

– А личные отношения? Имеется в виду интимные?

Марина усмехнулась.

– Никаких личных отношений у меня с ним не было. Только по службе. Профессор Шафранский уже далеко не в том возрасте, в каком вступают в интимные связи с подчиненными женщинами.

– Да, да, я припоминаю, он очень стар, ему, кажется, уже под восемьдесят?

– За восемьдесят.

– М-да-с-с, интимные связи исключаются. Отчего же по-вашему он так настойчиво добивался вашего досрочного освобождения? Он подал несколько прошений, где приводил довольно убедительные аргументы.

– Он уважал меня как опытного и честного работника, ну и, вероятно, жалел. У него очень доброе сердце и большая душа.

– М-да-с-с. А вы действительно очень красивы. И умны. Без интимных связей, конечно, не обходились. С более молодыми, разумеется. А это строго запрещено. За это добавляются сроки. Без суда. В административном порядке. У нас с этими нарушениями режима строго.

Марина насторожилась. Она уже почти не сомневалась в том, что разговор этот полковник затеял не зря, что ее досрочное освобождение не что иное, как дикая, коварная шутка палача. О подобных забавах колымского владыки ей рассказывали не раз. И всегда эти забавы завершались страшными трагедиями. Чтобы отвязаться от надоевшего им своими ходатайствами профессора, лучшего хирурга на Колыме, спасшему жизнь не одному тюремщику, они проявили гуманность – досрочно освободили медсестру Калиновскую. Сейчас палач позабавляется со своей жертвой как старый кот с мышкой, нажмет на кнопку, вызовет конвой и отправит меня в Змейку или Известковую, где из меня за пять лет высосут все соки и превратят в лучшем случае в дряхлую беззубую старуху, а в худшем – я погибну, не протянув и года.

И Марина стала с ужасом ждать, когда откроется дверь и конвойный крикнет грубо: "Ну ты, лярва, топай!"

Марина, подумав об этом, решила ускорить события, прервать этот циничный и наглый разговор и спросила, смело глядя в глаза полковника.

– Вы, гражданин начальник, Иудифь помните? Иудифь?

Он посмотрел на марину недоуменно.

– Какую еще Юдифь? Помилуйте, у меня сотни тысяч Иудифей, разве могу я всех помнить? Я вот и вас вижу впервые, хотя много о вас наслышан.

– Иудифь, о которой я спросила – не заключенная, не со Змейки, это – библейская Юдифь – символ божественной женской красоты, символ вечной верности своему мужу.

– Первый раз слышу. Ну и что же она, эта ваша Юдифь, какова собой?

– Иудифь ради спасения родного города Иерусалима прошла в стан вождя Ассирийского войска Олоферна, ослепила его своей неземной красотой и оставшись с ним одна в его шатре, отрубила ему его мечом голову, положила ее в мешок своей служанки и показав ее войскам, вызвала в них страх и панику, и все войско было разбито и уничтожено ее народом.

– Какие ужасы вы рассказываете. Я теперь буду бояться красивых женщин, – весело рассмеялся полковник. – Ну а в чем же заключалась ее вечная верность мужу? Неужели в том, что она была наедине в шатре с ассирийским царем?

– В Евангелии так сказано о ней: "Многие желали ее, но мужчина не познал ее во все дни ее жизни с того дня, как муж ее Манассия умер". Так вот перед вами современная Иудифь. Ни один мужчина кроме моего убитого мужа не познал меня и не познает до конца моих дней.

– Это все старо. Нам, то есть современному цивилизованному советскому человеку ближе, понятнее и привлекательнее другая заповедь – теория стакана воды Коллонтай.

Полковник засмеялся, показывая желтые гнилые зубы.

– Все просто, ясно и никаких проблем.

– Эта циничная теория уподобляет человека скоту, животному. Если бы все человечество вдруг сошло с ума и стало жить по легкомысленной и пошлой теории Коллонтай, то оно погибло бы, самоистребилось. Мир может спасти только любовь, которая все долготерпит, милосердствует, всему верит, все переносит. Только любовь спасет мир от самоубийства.

– Да, профессор Шафранский оказался прав. Вы – редкая птичка и вам пора выпорхнуть из клетки на волю.

Марина не верила своим ушам. Неужели он не вызовет конвой, неужели не отправит ее на Змейку, неужели ее в самом деле освободят досрочно? И она с замирающим сердцем следила за каждым движением полковника. А он, полистав на столе бумаги, извлек одну, размашисто написал на ней что-то и протянул ее Марине.

Оформляйте форму "А". Комната номер семь. И в добрый путь. На волю. Он встал, давая этим понять, что аудиенция окончена.

Марина вздохнула облегченно. Через полчаса она шла к своим старичкам со справкой об освобождении и не чувствовала под ногами земли.

Нелли Васильевна Дубровская встретила Марину как родную восторженно и шумно, тормоша и целуя. Неподдельная радость светилась в ее больших серых с поволокой глазах. Освободившаяся годом раньше Марины, она успела свить в Магадане уютное гнездышко. У нее была отдельная комнатка на восемь метров в недавно выстроенном пятиэтажном доме по Колымскому шоссе почти в самом центре столицы золотой Колымы – совсем небольшом сером и грязном городишке с населением менее ста тысяч человек, вечно про дуваемом всеми ветрами с моря, с бухты Нагаево и окружающих город фиолетовых сопок.

– Мариночка, душечка, освободилась?

– Освободилась. Александр Леопольдович, дни ему Бог здоровья, похлопотал. На четыре года и десять месяцев раньше освободилась.

– Как он там, наш профессор? Золотая душа.

– Стареет. Мне, говорит, уже не вырваться, тут доведется покидать сей мир.

– Жалко старика. Таких людей сейчас мало, гуманнейший человек, подвижник святой.

– А ты, Неля, устроилась недурно. Свой уголок.

– Недавно дали, а то в общаге жила, ничем почти не отличалась от нашего барака в зоне.

Комнатка действительно была чистенькой, уютной как ласточкино гнездышко. На двух больших окнах были тюлевые шторы и розовые шелковые занавески, в левом углу стояла большая кровать с горой подушек почти до потолка. Над кроватью на дешевеньком ковре висела гитара. В правом углу поблескивал лаком новий телевизор "Рекорд", посредине комнаты – большой овальный стол, накрытый ярко-голубой скатертью с кистями, вокруг стола стояли шесть мягких стульев с высокими спинками, в углу – мягкое кресло. На тумбочке в простенке – в три этажа книги в ярких переплетах наверху – безделушки, японские и китайские статуэтки, круглые часики-будильник, на полу во всю длину малиновые ковровые дорожки, и все вокруг вышито, накрахмалено, поглажено. Ни соринки, ни пылинки. На Марину повеяло давно забытым теплом и уютом мирного и тихого человеческого жилья.

– Как у тебя уютно, Неля, как чисто, – восхищалась Марина, рассматривая комнату лагерной подруги. – Я ненадолго забежала, повидаться, мне койку в гостинице обещали дать.

Марина, как тебе не совестно? Никуда не пойдешь. Никаких гостиниц, будешь жить у меня сколько тебе угодно.

– На недельку, наверное, задержусь, пока получу паспорт и билеты на самолет достану. Говорят, что трудно очень с билетами.

– Думаешь на Большую Землю?

– А куда же больше? Меня мать с сынишкой ждут.

– Ой, плут ли? За двадцать-то лет много воды утекло. Ну, попробуй, съезди, а не получится – сюда возвращайся. Там, говорят, таких как мы не очень-то привечают. А пока суд да дело – живи у меня. Я до смерти тебе рада. А она – "ненадолго к тебе забежала, повидаться". Бессовестная. Да нам недели не хватит, чтобы наговориться досыта. Год не виделись.

– Рассказывай, Нелечка, как ты и что?

– На Большую Землю не поехала. Некуда мне ехать, да и незачем. Никто там меня не ждет. Муж отрекся как от прокаженной, у него вторая семья. Детей у меня нет. Вот и осталась доживать тут. И не я одна. Не такие как я остаются. Знаменитый на весь мир певец Вадим Козин живет тут. Да многие, многие артисты, ученые, писатели. Ух, и пир мы сейчас с тобой закатим на весь мир, чертям колымским будет тошно.

– Не надо, Неля, лучше посидим, поговорим.

– Вот и поговорим за столом. Я ведь живу ничего, сносно. Работаю швеей в женском ателье "Колумчанка" генеральш и полковниц обшиваю. Заработок приличный, да еще и на дому шью, заказы принимаю, а от них отбоя нет. Деньги у меня есть. Отдыхай пока, а я побежала. Надо кое-чего прикупить и подругу одну приглашу. Тоже из наших, из отверженных. Москвичка. Ученая. Заведующей кафедрой в институте была по ареста, а теперь швея. Ты что предпочитаель вино, коньяк или нашу русскую горькую?

– Лучше горькую. Жизнь-то наша горькая.

– Не скучай. Побежала.

Оставшись одна, Марина села в удобное мягкое кресло и задумалась.

"Как она обрадовалась, словно ребенок новой красивой игрушке. Да, коепка и верна дружба людей, вместе прошедших через лагерный ад. Говорят, что крепка солдатская дружба, братство людей ежедневно, ежесекундно смотревших в глаза смерти, делившихся последним сухарем, последней цигаркой и глотком воды и водки. Но еще крепче и нерушимей дружба людей, валявшиеся и кормивших вшей и клопов на одних нарах в тюрьмах и лагерях. Эта дружба до гроба. Она скреплена не только кровью, но человеческими страданиями, муками и болью не только тела, но и души…"

Марина подошла к окну. Отдернула тюлевую штору. Долго смотрела на погруженный в мрак угрюмые и пустынный город. С Охотского моря, с бухты Нагаево дул ледяной ветер, неся на город облака снежной пыли. Начиналась пурга. Стены дома под напорами шквального ветра жалобно постанивали. Замигала и потухла электрическая лампочка.

Холод и мрак. Мрак и холод.

И Марина невольно вспомнила конец марта в родном краю. Весна уже отзвенела, отпенилась ручьями. Ласковый теплый ветер высупил поля и долы. Днем заструилось волнистое марево. Вечера опускались на землю теплые, тихие и парные. Закуковала зозуля, звонко пробила алое утро весны. Запенились розовоцветьем сады, разливая в дремотный воздух медовый аромат…

Ее раздумья прервал приход хозяйки.

– В темноте, Мариночка, сидишь?

– В темноте. Только не сижу, а стою.

– Это у нас обычное явление. Сейчас лампу зажгем.

Нелли Васильевна была не одна. У порога разделась и шагнула навстречу Марине высокая плоскогрудая женщина с тонкими изящными чертами строгого и бледного лица, с высокой прической седых волос и умными голубыми глазами.

– Рада познакомиться, – протягивая обе руки навстречу Марине, ласково проговорила она, – Лидия Кирилловна, почти коренная колымчанка. Обитаю здесь с тридцать пятого года, почти тридцать лет. Когда-то в давние годы начинала заниматься наукой, теперь – швея. О вас знаю все или почти все. Неля так много о вас рассказывала. Рада видеть вас живой и здоровой. И на воле. Хотя это пока относительная свобода. Дай Бог, чтобы с вами не случилось того, что произошло когда-то со мной.

– А что с вами было?

– В сорок восьмом году я освободилась, отсидев тринадцать лет. И форму "А" в Ягодном получила, но во время оформления документов здесь, в Магадане, была вновь арестована и отсидела еще пять лет. За что арестовали – осталось для меня тайной, да и для них – тоже. Такие уж у них порядки. Вероятно, мой строгий взгляд не понравился. Освободилась только после смерти палача всех времен и народов с параноидальной шизофренией, к нашему счастью уже поверженного во прах. Если вы, Марина Николаевна, думаете сразу получить по вашей справке об освобождении гражданский паспорт, то ошибаетесь. Вам выдадут временный волчий билет сроком на один месяц, а с этим дьявольским клеймом человеку закрыты все пути, все дороги в жизнь, он становится отверженным, изгоем. Вот почему я и осела здесь. В Москве мне делать было нечего, да меня и не пустили бы в мой родной город, где я родилась, провела детство и юность, где прожила половину своей жизни. Вот такие, милая моя, дела. Так что свобода ваша весьма относительна, приблизительна и условна, как все в нашем антинародном обществе, где правят бал ложь, насилие и имморализм. Извините, утомила вас своими разговорами.

– Ой, бабоньки, ой, родненькие вы мои, погляжу я на вас, на себя погляжу, а ведь жизнь-то наша прошла, пропорхнула мимо как залетная пташка, – говорила Нелли Васильевна, усаживая подруг за стол, уставленный закусками – дарами моря, где были и кета, и горбуша, и тихоокеанская сельдь и сайра, а посредине дымилось большое блюдо с горячими пельменями из оленины, – милости прошу, как говорят, чем богаты. Садитесь-ка за стол, завьем горе веревочкой. Марина, ты моложе всех – наполняй чарки.

– Больше горя – ближе к Богу, – садясь за стол, улыбнулась Лидия Кирилловна.

– Бог отверженных и несчастных любит, это верно, да ведь и пожить на земле было охота, жизнь-то одна, другой не будет. А я за свою жизнь не износила ни одной пары модных туфелек, ни одного модного платья. Коты, бахилы, кирзачи, пимы серые из грязи скатанные, фуфайки да бушлаты. А ножка-то у меня посмотрите какая, разве она для бахил? Ладно, давайте за свидание с подругой дорогой. До смерти рада, что и ты, Мариночка, не в зоне семь раз распроклятой, а на воле, с нами.

Вспыхнула над головами лампочка, в розовом шелковом абажуре. В комнате стало просторнее и веселее.

– Неля рассказывала, что вы в зоне, Марина Николаевна, мединститут окончили с отличием. Это правда? – вопросительно посмотрела на Марину Лидия Кирилловна. – это что-то новое, несовместимое, зона, звери охранники и институт.

– Да, почти, – рассмеялась Марина, – доктор медицины, профессор Александр Леопольдович Шаранский несколько лет упорно и настойчиво вдалбливал мне медицинские познания, а практика была большая и ежедневная. Очень сожалел, что не может дать мне диплома врача. Давайте выпьем за здоровье Александра Леопольдовича, великого подвижника и гуманиста. Прощаясь, он отдал мне рукопись "Записки лагерного врача". Потрясающей силы документ. Только не знаю, что мне с ней делать, ведь никогда не издадут.

– Придет время – издадут. А пока храните. Бережно храните. И будьте осторожны. За такую рукопись, если ее у вас обнаружат можете опять оказаться в зоне и надолго.

– Вы сказали придет время, что оно действительно может прийти?

– Безусловно. И скоро. Наш коммунистический строй прогнил до основания и скоро рухет как карточный домик. Здание развитого социализма построено на песке без фундамента, а такие здания недолговечны. У нас все держится на лжи и насилии, а у лжи короткие ноги.

Выпили за здоровье Александра Леопольдовича и всех – кто там невинно. Хозяйка и Марина раскраснелись, Лидия Кирилловна побледнела сильнее обычного.

– А вот мы сейчас проверим, строго посмотрев на Марину, сказала она, – глубину ваших познаний в медицине. Объясните мне, что такое амок? Я очень смутно представляю себе это.

– Если объяснить вам коротко, то амок – это внезапно возникающее психическое расстройство, резкое возбуждение с агрессией и бессмысленными убийствами. Это разновидность сумеречного состояния. Примеров вокруг нас бесконечное множество, начиная с наших вождей и кончая вохровцами в зонах. Амоку были подвержены Ленин и Сталин, их опричники, Уткин и большинство охранников. Психически здоровый человек никогда не сможет принимать участия в массовых расстрелах, казнях, в отрубании голов, расчленениях и прочих страшных злодеяниях.

– Вы, карина не только состоявшийся врач, но можете защищать диссертацию. Вот вам и тема: "Амок и развитой социализм". Редкая тема для научной диссертации, правда?

И засмеялась глухо, словно ее душил приступ кашля.

– Эх, отвяжись худая жизнь, привяжись хорошая, – вскочила из-за стола Нелли Васильевна и потянулась за гитарой.

– Что же мы споем, вдовушки горемычные?

– Вдовушка среди нас одна – Марина, а мы с тобой, Лида, живомужные

вдовы, вдовы при живых мужьях – предателях.

– Верно, Неля, верно, живомужние. Слово-то какое неуклюжее.

– А вот что споем.

Щипнула струны и запела.