Каждый лист апокрифа — это страница нашей жизни. Страница нашей истории. Страница нашей тяжкой судьбы…

Фраза старшей дочери одному из смертных.

Дорогие читатели!

Вы снова здесь.

Снова открываете эту книгу, снова готовы погрузиться в мир, где лёд дышит, кровь говорит, а судьбы сплетаются в узлы, которые не распутать за одну ночь.

Я не перестаю удивляться и благодарить вас за то, что вы остаётесь со мной. За ваши комментарии, эмоции, споры, теории, за то, что пишете мне, переживаете за Роберта, ругаете меня за жестокие повороты и всё равно возвращаетесь к новой главе.

Шестая книга стартует.

Я не обещаю вам лёгкости. Но обещаю, что каждая страница будет живой. Каждая сцена — настоящей. Каждая эмоция — честной.

Спасибо, что вы есть. Спасибо, что верите. Спасибо, что читаете.

Приятного чтения.

Ваш Гарри Фокс.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала — темнота. Глухая, плотная, не дающая дышать. Потом — звуки. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Ритмично, усыпляюще. Потом — свет. Он просачивался сквозь прикрытые веки, розовый и тёплый, как утренняя заря.

Я открыл глаза.

Потолок был белым. Незнакомым. Высоким, с лепниной по краям, и трещиной в углу, похожей на карту незнакомой земли. Свет лился из высокого окна — яркий, зимний, режущий.

Голова раскалывалась. Каждая мысль отдавалась тупой пульсирующей болью в висках.

Где я?

Палата. Больничная палата. Койка, бельё, тумбочка с графином воды. Никаких узнаваемых предметов. Ни гербов, ни табличек. Чистое, стерильное пространство, пахнущее травами и магией.

Я попытался встать.

Тело не слушалось. Ноги, казалось, приросли к постели. Руки дрожали при малейшем движении. Я напряг мышцы, попытался сесть — и рухнул обратно на подушку, чувствуя, как по лбу стекает холодный пот.

— Чёрт, — прохрипел я. Голос был настолько тихим, что даже я с трудом себя услышал.

В этот момент дверь приоткрылась.

Женщина в белом халате вошла, напевая что-то себе под нос. В руках она держала серебряный поднос с пузырьками, марлей и каким-то прибором, похожим на маленький хрустальный шар. Она не смотрела на меня — изучала содержимое подноса.

Я хотел позвать её. Открыл рот — и не смог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу, горло пересохло.

Она подняла голову.

И замерла.

Поднос выпал из её рук, грохнул о каменный пол. Пузырьки разлетелись вдребезги, марля повисла на краю стола. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она схватилась за сердце, как будто у неё остановилось дыхание.

— О… о! — выдохнула она. И тут же, не отводя от меня взгляда, закричала в коридор: — Он очнулся! Наследный принц очнулся!

Эхо её голоса заметалось под сводами. Где-то вдалеке послышались шаги — много шагов.

Медсестра, всё ещё бледная, подскочила ко мне. Она была молодой — лет двадцать пять, с каштановыми волосами, собранными в тугой пучок, и большими карими глазами, которые сейчас горели профессиональным азартом.

Она схватила с пола прибор — тот самый хрустальный шар на тонкой ручке, — и поднесла его к моей груди. Шар вспыхнул голубоватым светом, и я почувствовал, как по телу пробежала тёплая волна.

— Не двигайтесь, — сказала она, но я и так не мог. — Нам нужно проверить…

Она сдёрнула одеяло.

Я был голым. Совершенно. Никакой одежды, никакой простыни, даже бинтов не было. Только моё тело — бледное, исхудавшее, покрытое синяками и следами от ожогов, которые уже начинали затягиваться.

Я попытался прикрыться. Рука дёрнулась, но упала обратно. Пальцы не слушались. Я хотел возмутиться, сказать ей, чтобы она остановилась, — но язык не ворочался. Только хриплый выдох.

Она не обращала внимания.

Её руки — тёплые, уверенные — принялись ощупывать моё тело. Плечи, грудь, живот. Проводила прибором вдоль рёбер, проверяя, нет ли трещин. Шар светился ровно, зелёным, значит — всё в порядке.

Потом рука скользнула ниже.

Я зажмурился.

Её пальцы коснулись паха. Прибор завис над бедром, но она задержалась дольше, чем требовалось. Я почувствовал, как её ладонь легла на член — и он, предательски, дёрнулся. Приподнялся.

Медсестра замерла.

Её щёки вспыхнули алым. Она быстро убрала руку, поправила прибор, сглотнула.

— А Вы… — начала она, запинаясь, — в порядке.

Я смотрел на неё. Единственное, что я мог — смотреть.

— Извините, — продолжила она, пряча глаза. — Таков… я должна была… всё осмотреть.

Она снова взяла прибор, провела им вдоль ноги, потом вдоль другой. Но движения её стали быстрее, почти нервными. Она явно хотела закончить осмотр как можно скорее.

Наконец она укутала меня обратно одеялом. Медленно, почти неохотно — её пальцы задержались на краю ткани, будто ей не хотелось отпускать. Игривый блеск мелькнул в её глазах, когда она поправляла одеяло у моего плеча.

— Вы наверное удивлены, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Нам пришлось снять с Вас одежду, потому что Ваше тело начало срастаться с ним. Видите ли, Ваша магия была сильной, что нам пришлось использовать магическое постельное бельё, чтобы оно… не стало частью Вашей кожи.

Она поправила край одеяла, убрала выбившуюся прядь со лба.

— Не нагружайте Ваши мысли лишней информацией. Главное, что Вы здоровы и… — она улыбнулась, — с победой.

С победой?

Я смотрел на неё, пытаясь осознать.

С какой ещё, нахрен, победой? Я ничего не помнил. Последнее, что осталось в голове — яйцо. Мама. Письмо. А потом…

Пустота.

Только холод и тьма. И она — эта медсестра — говорит мне о победе.

Я перевёл взгляд на окно. Снег падал за стеклом, кружась в медленном танце. Где-то там, за этим снегом, осталась моя жизнь. Моя память. Мои люди.

А здесь — только белая палата, заботливая медсестра и чувство, что я пропустил что-то важное. Что-то, что изменило всё.

— С победой, — прошептал я одними губами, но звука не вышло.

Медсестра улыбнулась, подмигнула и вышла, оставив меня одного с мыслями, которые не желали складываться в картинку.

За дверью слышался приглушённый, но уже не скрываемый шёпот.

— Там принц… принц… — доносились голоса — молодые, звонкие, с придыханием. — Он такой бледный… Но говорят, красивый…

— Тише вы! Услышит же!

— А что? Я просто посмотреть!

Я лежал на койке, глядя в потолок, и чувствовал себя экспонатом в зверинце. Голова всё ещё гудела, но мысли понемногу начинали проясняться.

У моей койки стояла возрастная женщина в строгом белом халате с серебряной брошью на вороте. Она держала в руках планшет — магический, с голубоватым свечением, — и водила по нему пальцем, хмурясь и что-то помечая. Лоб её пересекали глубокие морщины, седые волосы были убраны в тугой пучок, а взгляд — цепкий, профессиональный, ничего не упускающий.

Рядом с ней, чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, стояла та самая брюнетка. Та, что осматривала меня. Она уже не дрожала и не краснела, как в первый раз, — напротив, она крутила локон тёмных волос на пальце и строила мне глазки с такой откровенностью, что даже врач, не поднимая головы, тихо кашлянула.

— Леди Камилла, — сказала она, не глядя на медсестру. — Не отвлекайте пациента.

— Я просто… проверяю, как он себя чувствует, — промурлыкала та, но локон не отпустила.

Я перевёл взгляд на врача.

— Диагноз, — произнесла она сухо, поворачивая планшет ко мне. — У вас сильное магическое истощение. Вы использовали поток энергии, к которому Ваше тело не было готово. Вероятно, на пике Ваша магия превысила допустимый предел в несколько раз. Это вызвало сбой в нервной системе и частичную потерю памяти.

Я хотел спросить: «Какой ещё предел?», но язык едва ворочался. С трудом выдавил:

— Когда… я приду в норму?

Врач подняла на меня глаза. Холодные, серые, но не злые.

— При должном покое — через неделю-две. Организм восстановится. Главное — никаких нагрузок. Ни магических, ни физических. И частые осмотры.

Глаза брюнетки загорелись.

Я прищурился, глядя на неё. Она поймала мой взгляд, прикусила губу — нижнюю, чуть раздувшуюся, — и улыбнулась мне так, что стало понятно: «частые осмотры» она восприняла как личное приглашение.

Врач тяжело вздохнула, словно привыкла к такому поведению своей подчинённой, и достала из кармана конверт.

— А теперь покой, — сказала она и протянула мне плотный, тёмно-синий конверт с серебряной печатью. — Это из академии. Вам доставили сегодня утром.

Я взял конверт. Пальцы дрожали, но я заставил их сомкнуться на бумаге.

Печать на конверте — герб академии Маркатис. Внутри, наверное, письмо. Или распоряжение. Или приглашение вернуться.

Медсестра всё ещё смотрела на меня. Врач уже разворачивалась к выходу, бросив на прощание:

— Отдыхайте. Вскрывайте завтра. И никаких переживаний. Мы здесь, чтобы Вас вылечить, а не загружать.

— До завтра, Ваше высочество, — шепнула брюнетка уже из-за плеча врача.

И дверь закрылась.

Я остался один с конвертом в руке и чувством, что моя жизнь — даже в больнице — не перестаёт быть спектаклем.

Ждать до завтра? Ещё чего.

Я смотрел на конверт в своих руках и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Целый день лежать и ничего не делать? Перебирать в голове обрывки воспоминаний, которых нет? Ждать, пока какая-то медсестра с горящими глазами придёт «осматривать» меня снова?

Нет уж.

Я приподнялся на локте — с трудом, но на этот раз получилось. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но я удержался. Сел, прислонившись спиной к холодной стене, и разорвал конверт.

Внутри оказался лист плотной, дорогой бумаги с гербом академии Маркатис. Почерк был сухим, аккуратным, без единой помарки — таким пишут люди, которые привыкли, что их слова не оспаривают.

Я начал читать.

Я перечитал письмо раз. Потом второй. Потом третий.

Буквы прыгали перед глазами, но смысл оставался неизменным.

Ректор? Какой ещё ректор?

Я уставился на подпись. Дэниел Элистрейд. Имя, которое я слышал мельком — кажется, мадам Вейн упоминала его в разговоре. Тот самый, что был в отпуске. Тот самый, который, по слухам, не терпит возражений. Тот самый, который, видимо, решил, что его академия — выше любой войны, любого заговора, любой комы. Который… обычно и НЕ БЫВАЕТ В АКАДЕМИИ!

— Да вы там, что… — прошептал я, и голос сорвался. — Оху… Вы там охуели, что ли⁈

Я сжал письмо в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся, как хрустит под пальцами. Голова загудела, но я не обратил внимания.

Он требует, чтобы я явился до конца недели? Я, который только что очнулся после того, как — судя по всему — заморозил целую армию? Я, который даже не помнит, как победил? Я, который едва может сидеть?

Отчислен? Без права восстановления? «Пересмотреть квалификацию»?

Я откинул голову назад, прижав ладонь к лицу. Письмо упало на колени.

— Какая же ты сволочь, — сказал я в пустоту. — Какая же ты сволочь, Элистрейд.

Но внутри я уже знал: я поеду.

Потому что выбора не было. Потому что если я не вернусь — всё, что я делал, все жертвы, вся эта бесконечная борьба — потеряет смысл. Академия — это не просто место для учебы. Это мой плацдарм. Мои люди. Моя связь с нормальной жизнью.

И я не позволю какому-то старому хрычу забрать это у меня просто потому, что он решил, что его правила важнее моей жизни.

— До конца недели, — сказал я себе. — Значит, до конца недели.

Я снова взял письмо, разгладил его на колене, сложил и спрятал под подушку.

И лёг, глядя в потолок.

Я отшвырнул письмо ректора на тумбочку и потянулся за коммуникатором.

Пальцы дрожали, когда я набирал первое сообщение.

Лане:«Я очнулся. Жив. В больнице. Живой. Скучаю»

Марии:«Очнулся. В больнице. Голова раскалывается, но я в порядке. Скучаю по тебе»

Кате:«Кать, я жив. Лежу в какой-то больнице. Ничего не помню про битву. Но я в порядке. Ты как?»

Громиру:«Бро, я очнулся. Живой. Что там у вас?»

Зигги:«Зиг, я жив. В больнице. Когда выберусь — нажрёмся. Как там Таня?»

Я отправил все сообщения разом. Откинулся на подушку, закрыл глаза, чувствуя, как пальцы всё ещё дрожат. Боль в голове пульсировала в такт сердцу.

И тут коммуникатор ожил.

Сначала — короткая вибрация от Ланы. Потом ещё одна — от Марии. Через секунду — ещё и ещё. Экран заполнился уведомлениями, и я не успевал читать, как приходили новые.

Я открыл первое — от Ланы.

Лана:«Ура! Котик, я скучала! Как ты? О тебе хорошо заботятся? Извини, что не приехала. Тут в академии ад».

Я улыбнулся. «Котик». Только она могла назвать меня так.

Второе — от Марии.

Мария:«Дорогой, как же я соскучилась! Я так счастлива, что ты очнулся! Ты справился! Я так горжусь тобой!»

Третье — от Кати. Написано быстро, неровно, будто она набирала текст на бегу.

Катя:«Хвала богини! Я уже себе места не могу найти! Что тебе прислать? Тебе срочно нужно нагнать материал. Вкусняшки тоже отправлю».

Четвёртое — от Громира. Короткое.

Громир:«Красава! Как ты, бро⁈»

Пятое — от Зигги. Оно было нечитаемым, но я сразу узнал его стиль.

Зигги:«Чииииииииииииииииу! ЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯууууу! Пес войны жив! СОСАТЬ! ∗∗%_$%»

Дальше шёл сплошной мат. Я не стал перечитывать.

Я лежал и улыбался, глядя в потолок. Голова всё ещё болела, тело было ватным, и я понятия не имел, где нахожусь и что будет дальше. Но эти сообщения — короткие, тёплые, живые — вернули меня в реальность.

Я не один.

У меня есть они. Все.

И даже если ректор Элистрейд ждёт меня в академии с распростёртыми объятиями и отчислением наперевес — я справлюсь. Ради них.

Я взял коммуникатор и начал отвечать. Медленно, по одному слову, чувствуя, как возвращаются силы. Или, по крайней мере, желание их иметь.

Катя сбегала на перемене в женский туалет, чтобы прислать фото Роберту. Видимо, она решила, что важнее сейчас прислать Роберту. Смотрим и понимаем. Наша девочка сделала правильное решение.

* * *

Медсестра выскользнула из палаты наследного принца и тихо прикрыла за собой дверь.

Её сердце всё ещё колотилось — осмотр прошёл удачнее, чем она смела надеяться. Принц был не просто красив. Он был… отзывчивым. Даже в полубессознательном состоянии его тело реагировало на неё. А когда он открыл глаза и посмотрел на неё — на мгновение ей показалось, что он видит её насквозь.

Она отодвинулась от двери и быстро зашагала по коридору. Только завернув за угол и убедившись, что её никто не видит, она достала коммуникатор.

Пальцы дрожали от возбуждения.

Она набрала сообщение:

«Принц очнулся. Сознание ясное. Физически слаб, но идёт на поправку. Осмотр прошёл без осложнений».

Отправила.

И замерла, глядя в экран.

Ответ пришёл через несколько секунд. Короткий, без приветствий:

«Отлично. Теперь твоя задача — соблазнить его. Втереться в доверие любой ценой. Он должен быть привязан к тебе до того, как покинет больницу. Используй всё, что у тебя есть. Пиши о каждом шаге».

Камилла медленно перечитала сообщение.

На её губах заиграла хитрая, кошачья улыбка. Она прикусила нижнюю губу — так, чтобы прикус был чувствительным, почти болезненным, — и убрала коммуникатор в карман.

— Ля-ля, шуршани, мая принц, — прошептала она, игриво проведя пальцем по губам. — Шуршани… я уже начала выполнять приказ.

Она поправила юбку, встряхнула волосы и снова посмотрела в сторону палаты, откуда только что вышла.

Закидайте лайками её попец. Всё ради принца. Мы должны спасти его от коварной женщины. А кто она? Агент? Но чей? Дом? Страна? Или аристократка, что хочет стать фавориткой? Или что-то другое? Почему у меня не такие проблемы⁈ Хоть раз пришла бы проблема в таком белье…

ПОЧЕМУ ОН⁈ А НЕ Я⁈

ПОБЕДА! НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ РОБЕРТ АРКАНАКС РАЗГРОМИЛ МЯТЕЖНИКОВ И ВОШЁЛ В ИСТОРИЮ!

Специальный корреспондент «Императорского вестника» сообщает с места событий.

Сегодня, Империя Аласта встала на колени перед своим героем. Наследный принц Роберт Арканакс одержал сокрушительную победу над силами предателей, посмевших поднять руку на законную власть императора и его наследников.

Битва, которая навсегда войдёт в анналы имперской военной истории, завершилась полным разгромом врага. По древнему обычаю, пролив кровь врага на поле боя и скрепив свою победу доблестью и честью, наследный принц Роберт отныне имеет полное право внести дом Арканаксов в перечень славных и влиятельных домов Империи Аласта. Отныне имя Арканаксов будет стоять в одном ряду с легендарными домами, которые веками ковали величие нашей державы.

ГЕРОЙ, КОТОРОГО МЫ ЖДАЛИ!

Наследный принц Роберт показал не только военную доблесть, но и невероятную стратегическую мудрость. Его договор с Объединёнными Государствами Дертена, который многие называли авантюрой и предательством, оказался гениальным дипломатическим ходом. Первые три пункта этого соглашения уже принесли империи невиданные выгоды:

* Королевство Эгнилос, веками угрожавшее нашим западным рубежам, вынуждено отступить.

* Торговые пути, ранее находившиеся в руках западных купцов, перешли под контроль имперских домов.

* Военная реформа, начатая по инициативе принца, уже позволила сократить частные армии и направить освободившиеся ресурсы на укрепление границ.

«Роберт Арканакс — не просто наследный принц, — заявил в эксклюзивном интервью нашему корреспонденту один из приближённых советников императора. — Он — символ новой эпохи. Эпохи, когда империя перестанет быть ареной для внутренних распрей и встанет на путь истинного величия».

ЛЮБОВЬ ИМПЕРИИ.

Принцесса Мария, будущая императрица, уже несколько дней находится в столице, готовясь к церемонии бракосочетания. По словам приближённых к императорскому двору лиц, свадьба состоится уже в ближайшие недели.

«Принцесса Мария и наследный принц Роберт — это союз, которого ждала вся империя, — поделился с нами источник в императорской администрации. — Они дополняют друг друга как два клинка одного меча. Мария — мудрость и дипломатия. Роберт — сила и решимость. Вместе они поднимут Аласту на небывалую высоту».

Сам наследный принц, по данным нашего корреспондента, неоднократно подчёркивал, что именно поддержка принцессы Марии помогла ему выстоять в самые трудные моменты. Их любовь, говорят, стала примером для всей империи.

ВТОРАЯ ЖЕНА — ГЕРЦОГИНЯ ЛАНА БЛАД.

В соответствии с указом императора, герцогиня Лана Блад станет второй женой наследного принца. Этот брак, по мнению большинства аналитиков, положит конец многолетним конфликтам между древними домами империи.

«Блады и Арканаксы — это два столпа, на которых должна стоять новая империя, — заявил герцог Каин Блад в своём недавнем обращении к вассалам. — Наш союз — это не просто политика. Это гарантия того, что наши дети никогда не узнают междоусобных войн».

Лана Блад, известная своей проницательностью и твёрдостью характера, уже получила благословение императора и полностью поддерживает все инициативы наследного принца. По слухам, она лично участвовала в разработке военной реформы и сыграла ключевую роль в укреплении западных границ.

ЧЕЛОВЕК ГОДА!

В преддверии церемонии награждения «Человек года», проводимой Императорской академией наук, имя наследного принца Роберта Арканакса звучит как единственный кандидат. Его вклад в восстановление империи после кризиса, его смелые реформы и победа над внутренним врагом уже признаны историческим подвигом.

«Роберт Арканакс — это будущее Аласты, — заявил представитель Императорской академии. — Мы уверены, что он станет одним из лучших императоров в нашей истории. Его путь — это путь человека, который не боится принимать сложные решения и несёт ответственность за каждое своё слово».

Империя с трепетом ждёт наследника. По слухам, принцесса Мария и наследный принц уже обсуждают будущее династии. И если верить самым надёжным источникам, наследник не заставит себя ждать.

Дверь приоткрылась, и в палату, словно тёплый ветерок, вплыла Камилла.

В руках она держала поднос — расписной фарфор, на котором дымилась кружка с какао, пар поднимался над ней сладким облачком. Рядом стояла тарелка с печеньем, аккуратно разложенным в виде цветка. Пахло шоколадом и корицей.

— Принц, я к Вам, — пропела она, заходя в палату и прикрывая за собой дверь ногой. — Не спите?

Я поднял глаза от коммуникатора, оторвавшись от сообщений.

— Обед вроде уже прошёл, — сказал я.

— Да, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то игривое, почти кошачье. — Но я подумала, что Вам хочется чего-то более вкусненького.

Она поставила поднос на тумбочку, аккуратно поправила кружку, подвинула печенье. Её движения были медленными, плавными, будто она танцевала.

— До меня дошли слухи, что скоро прибудет граф Фелес, — сказала она, не глядя на меня, а разглядывая своё творение.

— Да, — ответил я. — Он обещал навестить меня к вечеру.

— Как мило, — протянула Камилла.

Она нагнулась — не просто, чтобы поправить поднос, а так, что её халат задрался на несколько сантиметров выше, чем полагалось. Открылась кружевная кайма чёрных трусиков — соблазнительно, нарочито, как в дешёвом романе.

— Ох, показалось, — пропела она, медленно поднимаясь, и так же медленно, почти нехотя, поправила халат.

Я внимательно посмотрел на то место, где только что красовалось кружево. Потом перевёл взгляд на её лицо, на эту полуприкрытую с деланным смущением улыбку. А затем просто уткнулся обратно в коммуникатор.

«Девушка просто услуживается перед принцем, — подумал я. — Все нормально, Роб. Не реагируй».

— Вам точно хорошо? — она шагнула ближе, и я почувствовал запах её духов — сладкий, приторный. — Я могу провести дополнительный осмотр.

— Нет, спасибо, — ответил я, стараясь держать голос ровным. — Думаю, на сегодня этого достаточно.

Камилла замялась. Её пальцы теребили край халата, а глаза продолжали изучать меня с таким прищуром, будто я был загадкой.

— Могу ли я ещё чем-то услужить принцу?

— Этого вполне хватает, — сказал я. — Я не из капризных.

— О, конечно, — она чуть наклонила голову, и её голос стал мягче, почти воркующим. — Вы же лично вели армию. На это не каждый способен. Вы герой многих девушек.

Я поднял на неё взгляд.

Сухо. Прямо.

— Я польщён, — ответил я просто.

Мой взгляд скользнул вниз — к её декольте. Она явно постаралась: халат был расстёгнут чуть ниже, чем следовало, открывая бюстгальтер с кружевными вставками. Вульгарно. Нарочито.

— Так Вы уверены, что я ничем не могу помочь? — спросила она и снова нагнулась.

Её грудь оказалась в метре от моего лица. Я мог разглядеть каждую кружевную ниточку, каждую складку ткани. Она не двигалась, ждала.

Я медленно перевёл взгляд с её груди на глаза.

— Вечером, — сказал я. — Сменить бельё. Чувствую, что я испорчу его.

— И чем же Вы его испортите? — ласково пропела она, и её глаза опустились на мой пах.

Я чуть подался вперёд, понизил голос до шёпота:

— Вам сказать как есть?

Она облизнула губы.

— Да.

— Фекалиями и уриной.

Лицо Камиллы изменилось. Румянец, только что игравший на её щеках, исчез, сменившись бледностью. Улыбка сползла, губы сжались в тонкую линию.

— Я буду рядом, чтобы помочь Вам во всех Ваших трудностях, — сказала она, но голос уже не был ласковым.

— У меня есть служанка, Оливия, — ответил я, возвращаясь к коммуникатору. — Так что будьте добры, допустить её до моих покоев. А то она пишет, что её кто-то из медперсонала не пускает с момента, как я очнулся.

Камилла побледнела ещё сильнее.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — сказала она, и в её голосе уже не было игривости.

Она сделала реверанс — короткий, сухой, почти не глядя на меня, — и выскользнула за дверь.

Ох уж эти…

Я вздохнул, откинулся на подушку и только тогда заметил — пульсация под одеялом. Ощутимая.

Я приподнял край ткани.

Мой член стоял. Напряжённо, отчётливо, как будто издеваясь надо мной.

— Ну что за жалкое зрелище, — прошептал я, откидываясь обратно и прикрывая глаза ладонью.

Дверь за Камиллой захлопнулась с глухим стуком.

Она скинула туфли у порога, прошлёпала босиком по холодному кафельному полу и рухнула на кровать, закрыв лицо подушкой. Из её горла вырвался долгий, протяжный, недовольный стон — скулеж обиженного зверя.

— А мне говорили, что он падок на… — она приподняла голову, бросила взгляд вглубь комнаты, — … на всё, что движется.

За столом сидела девушка.

Розовые волосы, собранные в небрежный хвост, тонкие черты лица, один глаз прикрыт повязкой — золотистой, с вышитым символом трезубца. На ней была такая же белая форма медсестры, но сидела она иначе — не как на работе, а как на подиуме. Девушке на вид было около тридцати, но в её движениях чувствовалась та особая грация, которая бывает у людей, привыкших к победам.

— Камилла, ты долго, — сказала она, поднимая на подругу взгляд. В её голосе не было упрёка, но была лёгкая, насмешливая усталость.

— Ты что тут делаешь? — прошипела Камилла, садясь на кровати и поправляя сбившийся халат.

— Я пришла тебе помочь, — пожала плечами Кэйтлин, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу.

— Не нужна мне твоя помощь!

— Отсосать сама можешь? — усмехнулась та, приподняв бровь.

Камилла вскочила, схватила с полки первую попавшуюся книгу и замахнулась, готовая запустить ею в наглую физиономию. Кэйтлин успела лишь показать язык — быстрый, озорной, дразнящий жест.

— Я шучу, — сказала она, не меняя позы. — Шучу, Камилла. Ты чего такая нервная? Говорят, принц приятный мужчина.

— Кэйтлин, я тебя преду… — Камилла замерла с книгой на весу.

Кэйтлин встала. Медленно, плавно, как кошка, которая потягивается после долгого сна. Её фигура была безупречна — изгибы, которые не скрывала даже свободная форма, тонкая талия, округлые бёдра, высокая грудь. Она была создана для того, чтобы привлекать внимание, и знала это.

— Пора уже было давно оседлать этого принца, — сказала Кэйтлин, разглядывая свой ноготь на указательном пальце, будто на нём было что-то важное. — Ему тут одиноко. А ты сиськи мнёшь, и без толку. Неужели мне всю работу делать самой?

— Я сказала, что сама справлюсь! — вспыхнула Камилла, опуская книгу. — Я не так работаю!

— А как ты работаешь? — Кэйтлин прищурилась. — Сидишь и ждёшь, пока он сам упадёт на тебя?

— Я строю отношения!

Кэйтлин закатила глаза.

— Время тик-так. Тик-так, Камилла. Мы не можем ждать, пока он проникнется твоей душой. Нам нужно, чтобы он тебя хотел. Физически. Быстро.

Камилла открыла рот, чтобы возразить, но Кэйтлин уже шагнула к ней, прошла мимо, и на мгновение остановилась — так близко, что Камилла чувствовала запах её духов, сладких, терпких, с ноткой дыма. Она чмокнула её в щёку — легко, почти невесомо, будто хотела утешить и задушить в одном жесте.

— Если что — я рядом, — прошептала Кэйтлин.

Она отстранилась, подмигнула глазом и, не оглядываясь, выскользнула за дверь, оставив Камиллу одну среди разбросанных мыслей.

Вчерашний день выжал меня досуха.

Разговор с Оливией не дал ничего путного. Она была слишком осторожна, слишком сдержанна, словно боялась, что от её слов у меня лопнет голова. Она улыбалась, кивала, говорила, что всё хорошо, и уходила от ответов, как угорь из рук. Я не настаивал. В конце концов, если она не готова — значит, не готова.

Зато граф Фелес… тот наверстал.

Он сидел у моей койки почти до полуночи. Сначала я думал, что он просто навестит, поинтересуется здоровьем, скажет пару тёплых слов. Но нет. Он пришёл с картами, списками, именами и своим видением всей картины: кто из домов теперь на нашей стороне, кто колеблется, кто продался Эгнилосу, а кто просто ждёт, чем всё кончится. Голова пухла от количества имён, связей и старых обид. Я кивал, слушал, запоминал — а про себя молил, чтобы он ушёл поскорее. Но граф был в ударе, и только когда свечи догорели, он поднялся и, хлопнув меня по плечу, сказал: «Отдыхайте, Ваше высочество. Завтра будет новый день».

Я проводил его взглядом и рухнул на подушку, чувствуя себя так, будто меня переехал обоз.

А потом пришла Камилла.

Вечерний осмотр. Она вошла в палату с самым невинным видом, но я уже знал её «невинность» по прошлым визитам. И когда она, поправляя одеяло, чуть не сдёрнула его с меня, демонстрируя свои намерения слишком откровенно, я вздохнул и подумал: «Предатель. Мой собственный член, а предаёт меня при первой же возможности». Он стоял, как на параде, стоило ей приблизиться. Но не до Камиллы мне было. Голова была забита графскими списками, именами домов и картами. Я сухо поблагодарил её за осмотр и попросил оставить меня одного.

Она ушла, обиженно поджав губы.

Я провалился в сон, но он был тревожным, с обрывками каких-то непонятных лиц и голосов.

А утром меня ждал писец в белой шубке, а точнее халате.

Лечащий врач — та самая возрастная женщина с седым пучком и цепким взглядом — ворвалась в палату, как фурия, и начала возмущаться. Громко, с причитаниями, с жестами, которые могли бы остановить целую армию.

— Вы не можете покинуть больницу! — гремела она. — Ваше состояние нестабильно! Магический фон скачет, организм истощён, Вы даже не можете нормально сидеть!

— Я поеду в академию, — сказал я спокойно.

— Это самоубийство!

— Возможно, — согласился я. — Но я поеду.

Она ещё долго причитала, размахивая планшетом и ссылаясь на клятву, на свою репутацию и на то, что её казнят, если я рухну с коня или по пути в академию мне станет плохо. Слушать это раз двадцать подряд было испытанием не для слабых нервов.

К обеду я сидел в карете, чувствуя себя на удивление свободным. Больница дома Фелесов осталась позади — порочная и слишком заботливая. Не хочу туда возвращаться.

Хотя Ольга немного испортила настроение.

Она позвонила по коммуникатору, когда я уже садился в карету. Сначала я подумал, что она хочет просто попрощаться. Но нет. Она рыдала, всхлипывала, и сквозь слёзы выкрикивала, что я ей обещал, что она станет моей женой в следующем году, как только ей стукнет восемнадцать. Что я дарил ей цветы. Что до битвы всё время ухаживал и уделял только ей внимание.

Я слушал и не знал, смеяться или плакать. Я не помнил ничего из того, что она говорила. Может, было. Может, нет. Хотелось бы верить, но верится с трудом. Я ответил что-то уклончивое, попрощался и отключился.

— Ещё одна, — прошептал я. — Империя падёт на моих плечах.

Карета тронулась. За окнами мелькали заснеженные поля, серое небо и редкие деревья. Врач была права. Мне было действительно не очень хорошо.

Голова кружилась, перед глазами иногда темнело. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, пытаясь не думать о том, что меня ждёт в академии. Ректор Элистрейд.

— Всё будет хорошо, — сказал я себе. — Или не будет. Но я поеду.

Карета катилась по разбитой дороге, увозя меня вперёд. В неизвестность.

Карета остановилась у главных ворот, и я, приоткрыв дверцу, посмотрел на знакомый фасад.

Академия Маркатис — в этом сером, холодном утре она казалась почти призрачной: высокая каменная ограда, стрельчатые окна, герб над входом. Над башнями кружились вороны, редкие голоса студентов доносились из-за стены, но в остальном всё было тихо. Слишком тихо.

Я не был здесь больше месяца.

Грудь сжалась от неожиданного чувства — не тоски, нет, скорее удивления. Я скучал по этому месту. По этим коридорам, по запаху библиотеки, по суматохе перемен. Даже по дурацкой алхимии, которую ненавидел всей душой.

— Ну что, домой? — сказал я себе и вышел из кареты.

Ноги подкосились от слабости. Я ухватился за дверцу, переждал мгновение, пока мир перестал плыть, и выпрямился.

Оливия уже стояла рядом, держа мой дорожный саквояж. На ней было простое тёмное платье, волосы собраны в строгий пучок, и она выглядела, как всегда, спокойной и собранной.

— Господин, — сказала она, чуть склонив голову. — Всё в порядке?

— Да, — ответил я. — Иди в мою комнату, разбери вещи. Я сам схожу к ректору.

Она не спорила. Только кивнула, и её взгляд стал чуть теплее:

— Не задерживайтесь слишком долго, господин. Вам ещё нужно отдыхать.

— Постараюсь.

Она направилась к боковому входу, а я, собравшись с силами, пошёл в сторону главного корпуса.

Коридоры академии были пусты. Только эхо моих шагов разносилось под высокими сводами. Где-то вдалеке слышался голос преподавателя — лекция по теории магических построений, кажется. Или по истории заклинаний. Я не стал вслушиваться.

Здесь пахло так же, как всегда: воском, старыми фолиантами, магической пылью и чуть-чуть — страхом перед экзаменами. Я почти улыбнулся.

А потом я остановился у высокой дубовой двери с табличкой: «Кабинет ректора».

На секунду мне захотелось развернуться и уйти. Поесть. Поспать. Написать своим девушкам. Отложить этот разговор на час, на день, на неделю. Но я знал — не получится. Элистрейд не из тех, кто будет ждать.

Я постучал.

— Войдите, — раздался голос изнутри. Ровный, спокойный, без намёка на приветствие.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Я вошёл в кабинет и сразу почувствовал себя студентом, которого вызвали к доске за невыученный урок. Хотя нет — скорее, провинившимся аристократом, которого вызвали на ковёр к тому, кто не признаёт титулов.

Кабинет ректора оказался именно таким, как я себе представлял: строгим, почти аскетичным. Высокие книжные шкафы занимали всю стену, заставленные старыми фолиантами. На столе — ровные стопки бумаг, чернильница, несколько перьев, никаких лишних вещей. Единственное украшение — герб академии над креслом ректора.

Сам Дэниел Элистрейд сидел за столом, сложив руки перед собой, и смотрел на меня с непроницаемым выражением. Его стальные глаза изучали моё лицо — не с вызовом, но с той тяжёлой, всепроникающей внимательностью, от которой хотелось выпрямить спину и не моргать.

— Садитесь, — сказал он. Голос был ровным, без намёка на эмоции.

Я сел в кресло напротив. Оно оказалось жёстким, неудобным, явно предназначенным для коротких разговоров.

— Я рад, что Вы нашли силы прибыть, несмотря на состояние, — произнёс Элистрейд. — Признаться, я не ожидал Вас так скоро.

— Вы написали, что до конца недели, — ответил я. — Я решил не затягивать.

Он чуть склонил голову.

— Похвальное решение. Учёба должна быть на первом месте. Я ценю, когда студенты понимают это.

Я молчал, ожидая продолжения. Он не торопился.

— Ваше здоровье, — продолжил ректор, — если оно ещё не в порядке, не стесняйтесь обращаться в больничное крыло. Или хотя бы к дежурному лекарю. Академия не бросит Вас на произвол судьбы и, не только потому, что Вы наследный принц. Наоборот, я хочу, чтобы Вы были в форме. И чтобы эти… внезапные отлучки — не повторялись.

— Постараюсь, — сказал я.

Он посмотрел на меня так, будто взвешивал мои слова.

— Я знаю, что обо мне говорят. Жестокий. Бесчувственный. Требовательный. Возможно, это так. Но я не враг своим студентам. Мне нужна дисциплина. А не их гибель или отчисление.

— Я понимаю, — ответил я.

— И ещё, — он чуть откинулся на спинку, и в его голосе появилась нотка, которой я не ожидал, — я хочу поздравить Вас с победой над сторонниками Алой Розы. Это был смелый и достойный поступок. Империя знает своих героев. И я знаю тоже.

Я не нашёлся с ответом. Просто кивнул.

Он выдержал паузу, потом сказал:

— Сегодня можете пропустить занятия. Отдохните с дороги. Приступайте к учёбе с понедельника. Успеете наверстать.

— Спасибо, — сказал я.

— Идите, — он чуть махнул рукой. — И постарайтесь не попадать в истории до конца семестра.

Я встал, поклонился и вышел.

Дверь за мной закрылась, и я прислонился к стене коридора, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, о котором я даже не знал.

— С понедельника, — прошептал я. — Значит, у меня есть сегодня и два дня на восстановление.

Я пошёл в свою комнату, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. Но внутри было спокойно. Ректор оказался не тем монстром, которого я рисовал в воображении. Он был человеком. Строгим, но справедливым. И это вселяло надежду.

Я даже не помнил, как добрался до кровати.

После разговора с ректором я шёл по коридорам академии, чувствуя, как усталость наваливается с каждым шагом, как тяжёлая, мокрая шуба. Дверь моей комнаты оказалась открытой — Оливия уже успела привести всё в порядок. Вещи были аккуратно разложены в шкафу, постель свежая, на тумбочке стоял кувшин с водой и стакан. Я скинул сюртук, рухнул на кровать и провалился в сон, даже не успев накрыться одеялом.

И вот, спустя неизвестное количество времени, кто-то настойчиво пытался меня разбудить.

— Эй! Роберт! Просыпайся!

Я приоткрыл один глаз. Надо мной склонилось лицо — улыбающееся, с очками, забавно съехавшими набок. Зигги.

— Кто спал на моей кровати и смял её? — сказал он, приподняв бровь, и в голосе его звучала театральная обида.

Я моргнул, пытаясь осознать происходящее. Голова гудела, во рту пересохло.

— А это ты… — пробубнил я сонно, отворачиваясь к стене.

— А это ты? — возмутился Зигги, наклоняясь ниже. — А это ты, я спрашиваю⁈

И не успел я ответить, как он навалился на меня всем телом, пытаясь заломать — по-дружески, но со всей дури, так, что я ахнул от неожиданности.

— Ай! — вырвалось у меня. — Отвали! Костями же… ай… Зигги!

Он не слушался. Он вцепился в мои плечи, локтями вдавившись в мышцы так, что я зашипел сквозь зубы. Очки его свалились куда-то на подушку, но он этого даже не заметил.

— Ты чего не написал, что приехал⁈ — заорал он мне прямо в ухо. — Девчонки нервничают!

— Да… устал, — выдавил я, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. — Сил нет.

Зигги заржал — громко, раскатисто, и наконец отпустил меня, откинувшись на пятки. Очки он нашёл на подушке, водрузил обратно на нос и посмотрел на меня сверху вниз с такой тёплой, искренней улыбкой, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Устал он, — передразнил Зигги. — Нечего было гарем собирать. Запомни, Роберт: чем больше гарем…

— Тем дольше я буду проводить время в торговом центре, — закончил я, приподнимаясь на локтях. — Знаю, знаю. Ты мне это уже говорил.

— Повторение — мать учения, — он хитро прищурился и протянул мне руку, чтобы помочь встать.

Я схватился за неё, поднялся, чувствуя, как ноют мышцы после его «объятий», но улыбка не сходила с лица.

Зигги посмотрел на меня с такой теплотой, что я на секунду забыл, где мы и сколько времени прошло.

— Как же я рад тебя видеть, — сказал он.

— Я тоже, — ответил я.

И понял, что это была правда.

Хоть я и не выспался, хоть тело ныло, а мысли всё ещё путались — здесь, в этой комнате, с этим сумасшедшим другом, я чувствовал себя почти как дома.

Я почувствовал дыхание над лицом раньше, чем проснулся. Тёплое, с лёгким запахом ванили и чего-то цветочного. А потом — поцелуй. В нос. Короткий, мягкий.

— Зигги, если это ты, — пробубнил я, не открывая глаз, — то мы больше не друзья.

Я приоткрыл один глаз. И замер.

Надо мной стояла Лана.

На ней была академическая форма: короткая чёрная плиссированная юбка, белая блузка с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающая красный кружевной лифчик. Волосы — белоснежные, распущенные, падают на плечи. Алые глаза смотрели на меня с лёгким недовольством, но в них уже пробивалась искорка тепла.

— Привет, — улыбнулся я, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое.

Лана фыркнула, развернулась и села на край кровати спиной ко мне. Руки скрестила на груди, плечи напряжены. Она демонстративно смотрела в стену.

— Лан, что случилось? — спросил я, приподнимаясь на локте.

— Всё хорошо, — ответила она сухо.

Я потянулся к тумбочке, взял коммуникатор. Экран засветился, и я увидел: вечер. И куча пропущенных звонков и сообщений — от Ланы, от Марии, от Кати. Я не отвечал почти четыре часа.

— Ой, — сказал я.

— Вот тебе и ой, — отозвалась Лана, не оборачиваясь.

Я вздохнул.

— Извини. Мне ещё не здоровится. Пришлось в ускоренном темпе возвращаться…

Она резко повернулась ко мне. Её алые глаза расширились, став почти испуганными.

— Тебе плохо? Коть, ты ещё не восстановился? Тогда почему ты… это всё из-за ректора? Я с ним…

— Успокойся, — сказал я, перебивая её мягко. — Всё в порядке.

Лана выдохнула, и её плечи чуть опустились. Она улыбнулась — уголками губ, робко, как будто позволяла себе расслабиться. Потом легла рядом со мной, прижалась всем телом, положила голову мне на грудь.

— Я волновалась, — прошептала она.

Я прижал её к себе, провёл рукой по её белым волосам, чувствуя, как они струятся сквозь пальцы.

— Не стоило. Я справился. Ты тут одна?

— Да. Хотела быть первой. Катя и Маша скоро придут.

— А ты всё ещё жадная, — усмехнулся я.

Лана подняла голову. В её алых глазах блеснуло коварство, и она улыбнулась той самой хитрой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— А то. Предложение запереть тебя в моём герцогстве ещё в силе.

— Тише, тише, — улыбнулся я в ответ. — Не стоит прибегать к этому.

Она не ответила. Вместо этого приподнялась и поцеловала меня. Её губы были мягкими, тёплыми, и я почувствовал, как внутри разливается лёгкое тепло. Она легла на меня сверху, её пальцы начали расстёгивать пуговицы на блузке, и я уже чувствовал, как её дыхание становится глубже…

Дверь распахнулась с грохотом.

В комнату ворвались Катя и Мария. Катя — с испуганным, но уже улыбающимся лицом, Мария — с выражением «я сейчас кого-то прибью».

— Тц, — издала Лана, замерев на мне. — Ох.

— Ты обалдела? — возмутилась Мария, делая шаг вперёд. Но тут же её взгляд упал на меня, и голос мгновенно смягчился. — Роб… привет, дорогой.

Катя нервно улыбнулась, помахала мне рукой, как будто мы не виделись годами.

— Привет, девочки, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже вовсю кипела паника или что-то внизу.

Лана схватила мои руки и положила их к себе на бёдра. Затем снова легла на меня, прищурившись и глядя на Катю и Марию с выражением кошки, которая только что поймала самую жирную мышь.

— Котик хочет чаю, — сказала она. — А вы стоите тут на пороге.

— Я сделаю, — быстро сказала Катя, уже прикрывая дверь и бегом к столику, где стоял чайник.

Мария скрестила руки на груди, уставившись на Лану.

— Герцогиня Лана Блад, — сказала она недовольно.

— Что? — спросила Лана, даже не шевельнувшись.

— У Вас трусики видно.

— Ах, извините, забыла снять, — съязвила Лана, не меняя позы.

— Может, пропустите принцессу к принцу? — холодно спросила Мария.

— Ой, тут так тесно, что, пожалуй, не смогу.

— Брысь, кошка озабоченная! — возмутилась Мария.

Лана показала ей фак — коротко, дерзко, и тут же отвернулась, вцепившись в меня, как в последнюю надежду.

Мария подошла к кровати и попыталась снять с меня Лану, хватая её за плечи.

— Ты не одна скучала! — шипела она, дёргая Лану за плечо.

— Ты с ним уже виделась у Фелесов! — парировала Лана, не отпуская меня. — Дай ощутить тепло моего мужчины!

Мария шлёпнула по попе Лану — звонко, от души.

— А ну брысь, я сказала!

Я лежал между, чувствуя, как мир снова сходит с ума. И улыбался. Потому что, чёрт возьми, это была лучшая встреча за последние несколько дней.

Лана продолжала ёрзать на мне, и я чувствовал, как с каждой секундой контроль ускользает. Её бёдра двигались ритмично, дразняще, и я уже не мог думать ни о чём, кроме того, что происходит прямо сейчас.

— Лан, — выдохнул я, перехватывая её за талию. — Я сейчас кончу.

Она замерла. Усмехнулась, прикусив губу, и медленно, очень медленно, опустилась обратно, прижимаясь ко мне всем телом.

Мария, стоявшая рядом, замерла. Её взгляд стал тяжёлым, недовольным, руки упёрлись в бока.

— Ты даже не поцелуешь меня? — спросила она, и в голосе её звучала обида, смешанная с нетерпением.

Я попытался потянуться к ней, но Лана, лежащая на мне, не давала нормально двинуться. Только шея да голова могли повернуться, но до Марии было слишком далеко.

— Лан, — прошептал я, — отпусти хотя бы на секунду.

— Не отпущу, — прошептала она в ответ, сверкнув алыми глазами.

Мария закатила глаза. Подошла ближе, наклонилась и, не обращая внимания на Лану, поцеловала меня в губы. Коротко, но с чувством, и я почувствовал, как её пальцы на мгновение коснулись моей щеки.

— Я сделала чай, — раздался голос Кати из-за спины.

Мария оторвалась от меня, и я перевёл взгляд. Катя стояла у столика, держа в руках кружку с дымящимся чаем. Её улыбка была такой же тёплой, как и сам напиток.

Я перевёл дыхание и посмотрел на Лану, которая снова прижалась ко мне, как кошка, которая никуда не собирается уходить. Я смотрел на неё, потом на Катю, потом на Марию, которая скрестила руки на груди и ждала.

— Чай, — сказал я, чувствуя, как в комнате становится слишком тесно. — Чай — это хорошо.

Катя улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я на мгновение забыл о том, что на мне лежит ревнивая герцогиня, а рядом стоит принцесса, которая уже прикидывает, кому первому дать подзатыльник.

Лана чуть слезла с меня, но не для того, чтобы уйти. Она просто сместилась ниже, и её пальцы уже расстёгивали пуговицу на моих брюках, ловко, привычно.

Катя подошла ко мне с подносом, на котором стояла кружка с дымящимся чаем. Я взял её, сделал глоток — горячий, с мятой и чуть сладкий, как она любила, — и поставил обратно на поднос.

— Спасибо, — сказал я.

Катя улыбнулась, наклонилась и чмокнула меня в губы. Коротко, но так тепло, что я на секунду забыл, что происходит с моими штанами.

А они уже спускались.

Лана стянула их вместе с трусами, и я почувствовал прохладный воздух на коже. Я попытался приподняться, чтобы хотя бы как-то обозначить протест.

— Лана, как бы…

Она посмотрела на меня. Грозно. С тем самым выражением, которое не терпит возражений.

— Что? — сказала она. — Мы тебя голым что ли не видели?

И, не дожидаясь ответа, она взяла мой член в руку, а потом — в рот.

Я задохнулся, не успев даже вдохнуть.

Её губы были мягкими, влажными, и она начала медленно, ласково, смотреть мне прямо в глаза, пока её голова двигалась вверх и вниз. Я чувствовал, как её язык скользит по головке, как она вбирает его в себя, и мир перестаёт существовать за пределами этой комнаты.

Мария закатила глаза. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, но потом, вздохнув, начала расстёгивать блузку.

— Обязательно сразу с секса начинать? — спросила она с лёгкой укоризной, но в голосе не было настоящего протеста.

Она села рядом со мной на кровать, и я увидел её: блузка распахнута, открывая чёрный кружевной лифчик. Ткань плотно облегала её грудь, и я, не выдержав, засунул руку под чашечку, нащупав тёплую кожу.

Мария выдохнула, прикрыв глаза.

Катя, заметив это, смутилась. Она быстро поставила поднос на стол и, покраснев, отошла в сторону, делая вид, что поправляет книги. Но я видел, как она украдкой наблюдает за нами, и в её взгляде читались и смущение, и любопытство.

— Кать, — сказал я, пытаясь позвать её голосом, который почти исчез от Ланиных ласк. — Иди сюда.

Она замялась, но всё же сделала шаг. Потом второй. И когда она подошла достаточно близко, я протянул ей руку и потянул к себе, чтобы поцеловать. Она наклонилась в неудобной позе — одной рукой опираясь на моё плечо, второй придерживая подол юбки. Её губы были тёплыми, чуть дрожащими, и я чувствовал, как она тает в этом поцелуе, забывая о неловкости.

А внизу Лана продолжала своё дело. Её язык двигался ритмично, и я ощущал, как напряжение нарастает с каждой секундой. Я пытался сосредоточиться на Кате, но тело уже не слушалось.

— Лан… — выдохнул я в губы Кати, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел.

Я не выдержал.

Волна накрыла меня, и я кончил прямо в рот Лане, чувствуя, как она принимает всё, не останавливаясь, не отрываясь. Она продолжала сосать, пока последние спазмы не стихли, и только тогда медленно поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Мария тем временем наклонилась к моему левому уху и начала покусывать мочку, шепча ласково, почти мурлыча:

— Молодец. Вот так хорошо.

Я целовал Катю, чувствуя, как она сжимает мою руку, её дыхание стало прерывистым, и я знал — она тоже хочет быть ближе. Но поза была неудобной, и я чувствовал, как устают её ноги.

Лана встала, поправила юбку, одёрнула блузку и, не глядя на нас, произнесла:

— Я в ванную.

— Тоже надо, — выдохнул я, оторвавшись от Кати.

— Ещё чего, — возмутилась Мария, хватая меня за плечо. — Как она выйдет, так и пойдёшь. А то её ещё там нагнёшь.

— А что в этом плохого? — улыбнулась Лана уже в дверях, сверкнув алыми глазами.

— Ты убьёшь его своими домогательствами, — парировала Мария. — Давай иди уже.

Лана фыркнула, демонстративно шевельнув бёдрами, и скрылась за дверью ванной.

Катя тем временем смотрела на меня с такой влюблённой улыбкой, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Принести чаю? — спросила она, и её голос был мягким, почти шёпотом.

— Было бы чудно, — ответил я.

Она пошла к столику, а я перевёл взгляд на Марию. Она смотрела на мой член — всё ещё влажный, ещё стоящий, как ни в чём не бывало.

— Убрать? — спросил я с лёгкой усмешкой.

— Только попробуй, — сказала Мария, и в её голосе не было шутки. — Трусы испортишь. Пусть отдыхает и дышит.

Она улеглась рядом со мной, задрала юбку, открывая чёрные кружевные трусики, и я снова почувствовал, как внутри всё сжимается.

Катя вернулась с чаем, и я принял его, чувствуя, как в комнате становится жарко.

— Кто-нибудь хочет чаю? — спросила она с мягкой улыбкой, стоя возле нас.

— Я бы выпила, — сказала Мария, и её взгляд скользнул по мне с той же хитринкой, что и у Ланы.

Я сделал глоток и откинулся на подушку.

Моя рука скользнула под трусики Марии, и я почувствовал, как её дыхание перехватило. Она была мокрой — горячей, влажной, готовой. Её бёдра чуть приподнялись навстречу моим пальцам, и она выдохнула:

— Тебе нужно отдыхать.

Я усмехнулся, продолжая ласкать её, чувствуя, как её тело отзывается на каждое движение.

— Я этим и занимаюсь, — ответил я, глядя ей в глаза.

В этот момент я почувствовал, как снова встает. Член, только что отдыхавший после Ланы, снова налился силой, готовый к действию.

Мария, заметив это, усмехнулась. Она приподнялась, медленно, с лёгкой улыбкой сняла трусики и, не спрашивая разрешения, оседлала меня.

— Я сама всё сделаю, — прошептала она, насаживаясь на мой член. — Отдыхай.

Она начала двигаться — сначала медленно, плавно, давая мне привыкнуть к её ритму. Её дыхание участилось, она тяжело дышала, прикрыв глаза, и я видел, как её грудь колышется под расстёгнутой блузкой.

Я задрал её юбку, открывая все прелести, которые она пыталась скрыть при каждом движении. Мои руки легли ей на бёдра, я сжал их, притягивая её ближе к себе, и начал двигаться активнее, вбиваясь в неё снизу.

Мария застонала — громко, откровенно, прямо мне в ухо, и я чувствовал, как она сжимается вокруг меня, как её тело отдаётся каждому движению. А затем, она сняла полностью блузку.

Я приподнял голову и увидел Катю. Она стояла у столика, прикусив губу, и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. В её взгляде читались и смущение, и любопытство, и что-то ещё — что-то, что она сама, возможно, не до конца осознавала.

— Кать, — позвал я её, не останавливаясь, — иди сюда.

Она сделала шаг, потом второй. И когда она подошла достаточно близко, я протянул ей руку, чтобы она тоже была рядом.

Мария с неохотой слезла с меня. Её дыхание всё ещё было сбивчивым, щёки горели, а зелёные глаза смотрели с лёгкой обидой, будто я отправил её на скучное собрание.

— Я ещё вернусь, — прошептала она, поправляя юбку.

Я перевёл взгляд на Катю. Она стояла у стола, теребя край своей блузки, и смотрела на нас с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но не решалась.

— Кать, — позвал я, протягивая к ней руку.

Она закусила губу. Потом медленно, словно собираясь с духом, сняла белые трусики и аккуратно положила их на пол. Следом — блузку, аккуратно сложив её на стуле. Затем белый кружевной лифчик. Она осталась в одной юбке, и я видел, как её руки чуть дрожат.

Она подошла ближе, задрала юбку и медленно, почти неуверенно, заняла место Марии. Села на меня, но отвернулась, пряча лицо — смущённая, робкая, красивая в своей неловкости.

Я прижал её к себе, чувствуя, как её тело напряжено. Обхватил её за талию, притянул ближе, начал целовать плечи, шею, — и она выдохнула, расслабляясь. Моя рука скользнула по её попке, сжимая, лаская, и я почувствовал, как она подаётся навстречу, как её дыхание становится глубже.

Ритм ускорялся, Катя прикрыла глаза, и я видел, как её лицо становится всё более расслабленным, как она начинает доверять мне. Мария смотрела на нас с лёгкой ревностью, но не вмешивалась.

Я ускорился, и Катя, выдохнув, откинула голову назад, позволяя себе наслаждаться моментом.

— Я… я не знаю, что делать, — прошептала она.

— Просто доверься мне, — ответил я, и она кивнула.

Катя начала двигаться медленно, неуверенно, но с каждым движением её тело становилось всё более смелым. Она прикрыла глаза, откинула голову назад, и я видел, как её лицо озаряется удовольствием. Её дыхание участилось, она прикусила губу, чтобы не застонать слишком громко.

Я обхватил её за талию, притягивая к себе, и она выдохнула, прижимаясь всем телом. Мои руки скользнули по её спине, лаская, поддерживая. Мы целовались — жадно, глубоко, забывая обо всём на свете.

— Роб… — прошептала она, и голос её дрожал.

— Я здесь, — ответил я.

Она кончила с тихим, протяжным стоном, прижимаясь ко мне всем телом и дрожа в моих руках. Через мгновение она медленно, с явной неохотой, слезла с меня, опустилась на колени рядом с кроватью.

Мария тут жe приблизилась.

Они сели рядом, и я почувствовал, как четыре руки коснулись моего тела. Их пальцы переплетались, сжимались, двигались в унисон, и я чувствовал, как напряжение нарастает.

— Да… да, — выдохнул я, чувствуя, как их движения становятся всё быстрее.

Дверь ванной открылась.

Из неё, закутанная в полотенце, с влажными белыми волосами, вышла Лана. Она замерла, увидев нас троих — Катю и Марию, которые сидели рядом со мной, и мой член, который они держали.

— Вот тебе раз, — выдохнула Лана. Её голос звучал ровно, но в нём слышалось лёгкое удивление.

Катя и Мария одновременно обернулись. На их лицах мелькнуло смущение, но они не убрали рук.

Я посмотрел на Лану и улыбнулся, чувствуя, что этот вечер становится всё интереснее.

— Ты вовремя, — сказал я, а затем кончил, забрызгивая своих прекрасных девушек.

От автора: мне тут напомнили, что Катя у нас ещё девочка. Признаюсь честно, я профукал этот момент. В моей голове у них было всё. А на деле я писал только оральный момент. Что делать в такой ситуации? Либо мы дружно закрываем глаза на это упущение, сделаем вид, что Катенька с Робертом в какой-то момент, скрытый от наших глаз переспала. Либо, она уже имела опыт в этом деле. Тут смотрите сами, согласно Вашему мировоззрению и предпочтению. Я извиняюсь за косяк.

Привет, мои дорогие читатели!

Это Лана Блад.

Я сейчас в Нью-Йорке. Представьте себе: я, герцогиня Блад, гуляю по Бродвею, пью кофе в какой-то милой кофейне и смотрю на небоскрёбы. Роберт был бы в шоке. Но ему пока не говорите — пусть дальше страдает в академии.

А вообще, я тут решила немного отдохнуть. Постельные сцены, которые мы снимаем для шестой книги, меня выматывают. Нет, серьёзно! Вы даже не представляете, сколько дублей уходит на то, чтобы я смотрелась идеально. А ведь ещё надо страдать, целоваться и делать вид, что я умираю от страсти, когда на самом деле хочется просто поспать.

Ну ладно. Шучу. Почти.

Скоро я вылечу на продолжение съёмок. Обещаю, шестая книга будет огненной. Я уже видела сценарий — там столько интриг, драм и моих побед, что вы просто ахнете. И, разумеется, я буду там, чтобы всех вокруг соблазнять.

Спасибо вам, что читаете, что любите меня. Именно благодаря вам у меня есть работа. И если бы не вы, я бы, наверное, уже работала бы в Старбаксе. А так — вы моя поддержка.

Обнимаю вас всех (почти так же страстно, как Роберта). Скоро увидимся в книге!

Ваша Лана. ❤️

От автора: скоро все персонажи-читатели появятся. Не переживайте.

Толпа в Вельмархте гудела, что их голоса были слышны даже за пределами города.

С самого утра город не спал и суетился. Жители вылазили на улицы, разодетые в лучшие наряды, которые только могли найти в своих сундуках. Дети бегали между ног взрослых, торговцы сбивали цену на горячие пирожки и глинтвейн, а над всей этой суетой, кутаясь в облака пара, витал запах праздника.

Все ждали прибытия Бладов.

Герцог Каин Блад, по слухам, должен был лично присутствовать на церемонии выбора нового барона Лизерборна. С ним, как шептались, прибудет и сама Лана Блад — это событие, всколыхнувшее интерес даже у тех, кому на выборы было плевать. Но главное — здесь, на площади, собрались почти две сотни кандидатов со всей империи: от обедневших аристократов до хитрых купцов и даже нескольких отставных военных, уставших от казарм.

Каждый из них надеялся получить титул барона Лизерборна — земли на границе с Эгнилосом, власть и вес в империи.

Алекс терялся в этой разношёрстной толпе.

Он был одет в обычную, тёплую одежду: потёртый шерстяной плащ, тёмный шарф, закрывающий нижнюю часть лица от колючего ветра, и сапоги, которые уже видали лучшие дни. В этом море золочёных камзолов и расшитых мантий он выглядел случайным прохожим, зевакой, который просто решил посмотреть на праздник.

— Простите! Извините, я… да, только что… ох, прошу прощения!

Он пробивался сквозь толпу, ловко уворачиваясь от локтей и неловко извиняясь перед каждой случайно задетой дамой. Его кудрявые волосы, выбившиеся из-под шапки, тут же покрылись инеем от мороза. Он старался ступать осторожно, чтобы не наступить кому-нибудь на ногу, но толпа сжимала его со всех сторон. Кто-то толкнул его плечом, и он чуть не врезался в спину высокого военного в парадной форме.

— Прошу прощения, — выдохнул Алекс, чувствуя, как уши горят от холода и неловкости. Он опять был не в своей тарелке, но любопытство гнало его вперёд — на площадь, туда, где через минуту должно было начаться самое интересное.

Над площадью пронёсся гул голосов, перерастающий в восторженный рёв.

— Блады! Блады!

Алекс задрал голову, и его дыхание перехватило. Из-за низких облаков, разрезая серое зимнее небо, плавно, как хищная птица, снижался летающий галеон.

Корабль был огромен. Тёмное дерево, обитое серебряными пластинами, висело в воздухе почти бесшумно — только лёгкий гул магических двигателей разносился над городом, заставляя дрожать стёкла в ближайших домах. С бортов свисали длинные знамёна с гербом Бладов. Они развевались на ветру, и от этого зрелища захватывало дух.

Галеон замер прямо над главной площадью, закрывая солнце, и на мгновение город погрузился в тень. Толпа взорвалась ликованием. Люди махали руками, кричали, дети прыгали на месте, указывая в небо пальцами. Алекс тоже замер, не в силах отвести взгляд.

— Бирми, — выдохнул он, чувствуя, как внутри разливается восторг, — смотри. Это просто потрясающе.

Из-за ворота его тёплой куртки донёсся короткий, недовольный фырк. Маленький ёжик, устроившийся на груди Алекса в специальном кармане, который он сам пришил, только перевернулся на другой бок и продолжил спать, никак не отреагировав на величие имперской техники. Алекс улыбнулся и осторожно пригладил существо через ткань.

— Ну и ладно, спи, соня.

Галеон медленно развернулся в воздухе и, чуть накренившись, начал отходить к окраинам. Там, за стенами города, было специальное место — площадка для парковки воздушных судов, на которой уже ждали слуги и лошади. Алекс проследил взглядом за его движением, а затем вместе с толпой двинулся вперёд, к главной дороге, ведущей к центру.

— Давайте, давайте, — бормотал он, пробиваясь через плотную массу людей. — Простите… я просто… да, сейчас… извините…

Ему хотелось увидеть всё своими глазами. Герцога Блада. Его дочь — ту самую Лану, о которой ходили легенды. Говорили, она была так хороша, что от одного её взгляда мужчины теряли дар речи. Алексу было любопытно, правда ли это.

Толпа сжимала его со всех сторон, и через какое-то время он уже выдохся, но всё же оказался достаточно близко, чтобы разглядеть процессию.

По главной улице, медленно, чеканя шаг, ехали Рыцари Ночи.

Их чёрные кони с алыми глазами ступали важно, словно понимая собственную значимость. Всадники были закованы в тяжёлые доспехи тёмного металла, из-под которых не было видно лиц. За ними, на почтительном расстоянии, следовала карета, приготовленная у городских стен для Бладов.

Карета была простая, но дорогая. Тёмно-синяя, с серебряными вензелями и гербом на дверцах. Шторки на окнах были плотно задёрнуты. Алекс несколько раз перевёл взгляд с коней на карету, надеясь увидеть хоть мельком ту, о которой столько говорят, но — безрезультатно.

— Эх, — тихо вздохнул он. — Не судьба.

Карета проехала мимо, оставив за собой лишь шлейф холода и всеобщего восхищения. Её сопровождала охрана, и вскоре она свернула за угол, скрывшись из виду.

Алекс постоял ещё немного, чувствуя, как ветер продувает плащ, и услышал, как над площадью разнёсся усиленный магией голос:

— Всем кандидатам на баронство Лизерборн — прибыть в дом Лизерборнов для регистрации и начала церемонии. Просим не опаздывать!

В толпе началось оживление. Алекс ощутил, как его кто-то мягко отодвинул плечом, и понял: пора.

— Нам пора, Бирми, — сказал он, поглаживая карман на груди. — Пошли.

И он двинулся в сторону центра Вельмархта, протесняясь через расступающуюся толпу. В кармане тихо сопел ёжик, и Алекс, улыбнувшись, прибавил шаг. Впереди было много дел, а он, как всегда, не любил опаздывать.

Я проснулся оттого, что на груди лежала чья-то рука.

Сначала я не понял — чья. Потом приоткрыл один глаз и увидел: Мария. Она спала, прижавшись щекой к моему плечу, и её рыжие волосы разметались по подушке. С другой стороны, почти на моём животе, свернулась калачиком Катя — она дышала ровно, и её светлые волосы щекотали мне грудь. Обе были в моей постели. В одних рубашках. Сонные, тёплые, совершенно беззащитные.

Я улыбнулся. Осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Катю в щёку, потом Марию. Они синхронно мяукнули во сне, не просыпаясь, и повернулись на другой бок.

Я выскользнул из кровати, чувствуя, как в комнате прохладно. На стуле уже лежала стопка свежей одежды — рядом стояла Лана, уже одетая, и застёгивала лифчик.

— Ты куда? — спросил я сонно, присаживаясь на край кровати.

Лана обернулась.

— Я же вчера говорила, — сказала она спокойно, застёгивая пряжку на поясе. — Мы с Малиной отправляемся в Вельмархт. Там я поприветствую народ, посмотрю на кандидатов баронства, а затем обратно.

— Сейчас? — удивился я.

— Сейчас, — кивнула она и подошла ко мне, наклонилась и чмокнула в лоб. — Ты спи дальше. Выглядишь уставшим.

— Я выгляжу бодрым, — возразил я, но она только усмехнулась.

Я быстро натянул штаны и рубашку и пошёл провожать её до женского общежития. На улице было морозно, но уже светало.

В коридоре женского общежития нас ждала Малина. Она стояла, прислонившись к стене, и выглядела так, будто её только что вытащили из кровати и не дали досмотреть сон. Чёрные волосы растрёпаны, на плечах накинут дорожный плащ, в руках — маленький саквояж. Она зевнула, увидев нас, и махнула рукой.

— Привет, — сказал я. — Давно не виделись.

— Ммм, — ответила Малина и ещё раз зевнула. — Очень рада.

Лана неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала. Лана залетела в свою комнату, где была Таня и Зигги, которого мы всё же выгнали из комнаты вечером.

Спустя десять минут мы двинулись к воротам. Лана шла впереди, Малина чуть позади, и я заметил, что она как-то необычно молчалива. Обычно она была язвительной и колючей, а тут просто плелась, глядя под ноги. Я попытался завязать разговор.

— Ты выспалась? — спросил я.

— Нет, — буркнула она, не поднимая глаз.

— В Вельмархте холодно. Ты взяла тёплые вещи?

— Взяла.

— А череп говорящий? — попытался я пошутить.

— Нет.

Я замолчал, чувствуя, что разговор не клеится. Лана бросила на меня короткий взгляд, но ничего не сказала. Мы дошли до ворот, где ждала карета. Лошади нетерпеливо били копытами, выпуская из ноздрей пар.

Лана повернулась ко мне. На её лице появилась та самая лёгкая улыбка, которая согревала даже в самый холодный день.

— Ты будешь скучать? — спросила она.

— Буду, — ответил я.

— Хорошо, — сказала она и поцеловала меня. Коротко, но так, что я почувствовал её губы даже сквозь холод.

Малина уже залезла в карету, и я увидел, как она уткнулась в угол сиденья. Лана села рядом, взяла её за руку и махнула мне на прощание.

Карета тронулась. А я остался стоять один у ворот, глядя, как она удаляется по заснеженной дороге. И чувствовал, как холодный ветер забирается под воротник.

— Возвращайся скорее…

Наше измерение. Наша планета. До определённого момента жизнь здесь подчинялась законам физики, логике и неумолимому течению времени. До 2078 года.

2 июня этого года произошло нечто, что поставило крест на прежней реальности. Историки и очевидцы до сих пор спорят о природе того события: был ли это грандиозный философский эксперимент, психологический прорыв коллективного бессознательного или неконтролируемый выброс так называемой «пси-энергии»? Истина ускользает, оставляя после себя лишь россыпь догадок и теорий, достойных последователей Шрёдингера.

В те годы учёные вплотную подошли к осознанию, что Вселенная хранит слои информации, недоступные обычному восприятию. Эти слои, полные парадоксов и запретных знаний, в узких кругах стали именоваться Апокрифами. Само слово быстро обросло мистическим ореолом — символ тайны, которую не следует тревожить.

Но кто-то всё же потревожил её. Был найден и вскрыт Апокриф IX.

Важно понимать: Апокрифы не являются книгами в привычном смысле. Это не манускрипты и не свитки. Это скорее коды бытия, философские скрижали или, если угодно, психо-активные конструкты, способные переписать реальность при активации. И в 2078 году такая активация произошла.

Я вернулся в академию, и сразу почувствовал на себе взгляды.

Студенты, которые редко встречались на пути — кто-то шёл на лекции, кто-то из библиотеки, — задерживали на мне взгляд чуть дольше, чем следовало. Кто-то отводил глаза, кто-то, наоборот, разглядывал с нескрываемым любопытством.

Ну, разумеется. Я сейчас же звезда. Наследный принц, победитель Алой Розы, герой газетных передовиц. Ко мне теперь будут относиться либо с подобострастием, либо с опаской. Третьего не дано.

Я шёл по коридору, стараясь не обращать внимания, и уже почти свернул к лестнице, когда кто-то столкнулся со мной плечом.

Девушка покачнулась, но устояла на ногах, неловко поправив сумку. Я тоже остановился и взглянул на неё.

— Ой, Роберт… кхм… кхм… наследный принц, — сказала она. Сначала голос был нежный, почти воркующий, но потом она резко одёрнула себя, и голос стал официальным, как у секретаря на приёме.

Я узнал её сразу. Изабелла.

Она стояла передо мной, теребя край рукава, и я заметил, что она сменила цвет волос. Раньше они были яркими, взывающими, а теперь стали почти чёрными, с густым синим отливом. Это придавало её образу какую-то новую, более взрослую глубину.

— Привет, — улыбнулся я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно.

Она замялась, переступила с ноги на ногу. Было видно, что она хочет что-то сказать, но не решается.

— Гуляете, Ваше Величество? — спросила она, и её голос дрогнул. Она явно хотела сказать что-то другое, но сдержалась.

— Можно и так сказать, — ответил я, чувствуя себя неловко.

— Я знаю, что Вы очень занятой человек, — сказала она, и в её голосе послышалась та самая грусть, которую я уже слышал в прошлый раз. — Но… могли бы написать хотя бы раз…

— Изабелла, — начал я, понимая, что сейчас начнётся тяжёлый разговор, которого я так не хотел. — Понимаешь…

— Понимаю… — перебила она, и голос её сорвался. Она отвела взгляд и выдохнула, стараясь удержать слёзы. — Ну… хорошо.

Она поклонилась — коротко, сухо, почти механически — и, не глядя на меня, быстро пошла по коридору. Она скрылась за углом, оставив меня одного.

Я закрыл глаза на мгновение и выдохнул.

«И зачем я тогда ей дал надежду?»

Глупый вопрос. Я знал ответ. Но он не делал ситуацию лучше.

Я зашёл в свою комнату и прикрыл дверь, чувствуя, как внутри всё ещё ворочается неприятный осадок от встречи с Изабеллой. Её взгляд, её голос, её «понимаю…» — всё это почему-то задело сильнее, чем я ожидал. Но сейчас было не время копаться в этом.

Я сел за стол и уставился в стену, перебирая в голове дела. Мысли сами собой свернули к главному — к тому, что осталось в поместье Фелесов. Яйцо. Мамин подарок. Ледяная виверна, которая могла изменить всё.

Оно было там. А я здесь, в академии, и понятия не имею, в каком оно состоянии, не проснулось ли, не начало ли подавать признаки жизни.

Беспокойство заскребло под рёбрами. Нужно было что-то делать.

Я достал коммуникатор, нашёл контакт Жанны и написал короткое, но ёмкое сообщение:

«Жанна, здравствуй. Мне очень нужно, чтобы ты привезла ту вещь, которую я оставил в поместье. Яйцо. В эти выходные. Это очень важно. Если сможешь — сообщи, когда приедешь. Роберт».

Отправил. Посмотрел на экран, ожидая ответа. Потом убрал коммуникатор в карман и выдохнул.

Я вдруг почувствовал, как сильно устал за эти дни, а победа над врагами, которых слабо помнил, не решили проблем.

— Яйцо, — прошептал я. — Надеюсь, оно в порядке. Надеюсь, ты в порядке, мама.

Я так и стоял у стены, когда в дверь тихо постучали.

Негромко, почти робко — так стучатся те, кто не уверен, что их ждут. Я поднял голову, пригладил волосы и сказал:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула Катя.

Она была в своей обычной форме — строгая юбка, белая блузка, волосы собраны в низкий хвост. Но в глазах её горел тот самый огонёк, который я уже научился узнавать: она пришла не просто так. Она пришла говорить.

Примечание от автора: пока Роберт провожал Лану и Малину, Катя и Мария ушли в свои комнаты.

— Привет, — сказал я, отходя от стены. — Ты рано.

— Я не спала почти всю ночь, — ответила она, проходя в комнату и садясь на стул у стола. — Думала. О тебе. О нас…

Я сел напротив, на край кровати, и посмотрел на неё. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени, но лицо горело решимостью.

— Рассказывай, — сказал я, — что я там позапямытавал.

Катя выдохнула. Она положила руки на стол, переплела пальцы, и начала:

— Помнишь, я говорила, что искала в библиотеке отца способ помочь тебе с договором? Ну, я рылась в старых книгах, в тех, что никто не открывал десятилетиями. И нашла одну. Она лежала в самом дальнем углу, под слоем пыли, и на ней не было даже названия на корешке. Я открыла её случайно. Просто потому, что она выпала, когда я тянулась за другой книгой.

Она сделала паузу, и я видел, как её пальцы чуть дрожат.

— Там были записи. Не просто исторические, а личные. Дневники, письма, отчёты. Кто-то из моих предков вёл их. И в них было много упоминаний о Треугольнике Ужаса. О Бладах. О Дарквудах. И о Гинейлах.

Я замер.

— Я читала и не верила своим глазам, — продолжила она, поднимая на меня взгляд. — Там было всё. Как Гинейлы были уничтожены. Как их земли конфисковали. Как их людей разогнали. И как… часть из них нашла приют у Волковых. У моей семьи.

Она замолчала, давая мне осознать сказанное.

— Твоя семья укрывала Гинейлов? — переспросил я.

— Да, — кивнула она. — Не открыто, но… они дали им убежище. Документы, имена, новые жизни. Мой дед считал это долгом чести. Он говорил, что нельзя дать умереть целому роду. И он сделал всё, чтобы они выжили.

Катя встала и подошла к окну, глядя на заснеженный двор.

— А потом я поняла. Я поняла, почему отец был так зол, когда узнал о тебе. Почему они подняли мятеж. Не потому что ненавидели тебя. А потому что боялись. Боялись, что тайна выйдет наружу, и их тоже уничтожат. Вместе с теми, кого они спрятали.

Я подошёл к ней, встал рядом. Она была маленькой на фоне окна, почти хрупкой, и я почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно острое.

— Ты не обязана была это делать, — сказал я. — Искать. Рисковать.

— Обязана, — ответила она, поворачиваясь ко мне. — Ты — Гинейл, Роберт. И я не могла позволить, чтобы ты остался в неведении. Это твоя история. Твоя кровь.

Она посмотрела на меня, и её глаза блестели. Я шагнул к ней, и она не отступила.

— Катя…

— Я знаю, — перебила она, и её голос дрогнул. — Я знаю, что я не Лана. Не Мария. Я простая староста, которая любит порядок и списки. Но я нашла тебя. Я нашла их. И я хочу быть рядом. С тобой.

Её голос сорвался.

Я взял её лицо в ладони, приподнял, чтобы встретиться с ней взглядом. Она смотрела снизу вверх, и в её глазах плескалась такая смесь решимости, страха и нежности, что я не выдержал.

Я поцеловал её.

Она отозвалась сразу — жадно, без колебаний. Её руки обвили мою шею, пальцы зарылись в волосы. Мы целовались, и я чувствовал, как она дрожит, как её дыхание сбивается, как тепло её тела проникает сквозь ткань одежды.

— Я хочу тебя, — прошептал я ей в губы.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе была улыбка. — Я тоже.

Мы не знали, сколько времени прошло. Я помнил только, как медленно расстегнул её блузку, как она выскользнула из юбки, как мы оказались на кровати, и как её кожа была прохладной под моими пальцами. Её тело было стройным, но не хрупким — в нём чувствовалась та самая внутренняя сила, которая делала её той, кем она была.

Катя была тихой, почти неслышной. Она не кричала, не стонала громко — но каждый её вздох, каждое прикосновение говорили больше любых слов. Я целовал её шею, плечи, грудь, и она выгибалась навстречу, вцепляясь в мои плечи.

— Кать, — шепнул я.

— Да, — выдохнула она.

Мы двигались в одном ритме, и я чувствовал, как она поддаётся, как доверяет, как отдаётся моменту без остатка. Её дыхание было у меня на шее, её руки гладили мою спину, и я знал — это не просто секс. Это признание. Это связь. Это то, что делает нас чем-то большим, чем просто друзьями, союзниками или любовниками.

Когда всё стихло, она лежала рядом, прижавшись к моему боку, и её пальцы водили узоры по моей груди.

— Роберт, — сказала она тихо.

— М?

— Там, в книге, было ещё кое-что. О людях. О тех, кто присягнул тебе. Я думаю… я думаю, я знаю, кто они.

Я приподнялся на локте, глядя на неё.

— Оливия говорила, что они ждали тебя. Гинейлы. Они не забыли. И когда ты пришёл, когда ты показал себя, они тут же пошли за тобой. Словно… волки, что учуяли вожака.

Она перевела на меня взгляд, и в нём горела та самая решимость, которую я так любил в ней.

— Ты — наследник, Роберт. Не по указу, не по договору. По крови. И это делает тебя сильнее, чем любой титул. А учитывая твоё наследие, то… ты имеешь полные права на трон. Не потому что тебя назначал император и ты женишься на Марии. А… всё так стало запутанно…

Я молчал. Я смотрел на неё и чувствовал, как она становится чем-то большим, чем просто частью моего прошлого. Она была частью моего настоящего. И, возможно, частью моего будущего.

— Спасибо, — сказал я. — За то, что ты есть.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я на секунду забыл обо всём остальном.

— Я всегда буду рядом, — сказала она. — Обещаю. Но… меня обижает тот факт, что ты забыл нашу встречу, прогулку и секс, когда прибыл на земли Волковых.

— Как же граф Фелес меня туда отпустил?

— Не знаю. Думаю, тебе помогла с этим Мария. Может Жанна со своей сестрой. — пробубнила Катя. — Надеюсь, ты однажды вспомнишь, что там было… и…

Катя замолчала. Она улеглась ко мне на плечо, а затем тихонько задремала.

Мы зашли в столовую, и я сразу ощутил знакомый запах — смесь хлеба, горячего супа и вечной казённой каши. Столовая была полупустая, но в углу уже сидели Мария, Зигги и Таня. Мария махнула нам рукой, и мы направились к ним.

— Опаздываете, — сказал Зигги, не поднимая головы. Он ковырял ложкой картошку, и вид у него был мрачный.

— Зато красивые, — парировал я, садясь напротив.

Мария пододвинула ко мне тарелку с супом, и я благодарно кивнул. Катя села рядом со мной, а Таня переглянулась с Марией, но ничего не сказала. Зато я заметил, как её взгляд скользнул по Зигги, и в нём мелькнула тревога.

Мы начали есть, и какое-то время за столом царила тишина. Потом Мария, нарушив молчание, заговорила о занятиях.

— Элистрейд ввёл новые правила. Теперь каждая лекция заканчивается мини-опросом, и если ты не отвечаешь — получаешь дополнительные задания. Говорят, он даже проверяет, кто как сидит.

— Ого, — сказал я. — Он серьёзно?

— Ещё как, — кивнула Мария. — Я слышала, что на прошлой неделе он выгнал с лекции троих студентов за то, что они перешёптывались.

— Жестко, — прокомментировал я и перевёл взгляд на Зигги. Он сидел молча, и я заметил, что он почти не притронулся к еде. Обычно он уминал за обе щеки, а сейчас просто водил вилкой по тарелке.

— Зигги, — позвал я, — ты чего такой хмурый?

— Всё нормально, — буркнул он, не поднимая головы. — Просто не выспался.

Я хотел спросить что-то ещё, но Таня, сидевшая рядом с ним, положила руку на его плечо и тихо сказала:

— Может, ты просто устал? Поешь, а потом отдохнёшь.

Зигги дёрнул плечом, но не отстранился. Он кивнул и, как будто через силу, отправил в рот кусок хлеба. Я понял, что что-то здесь не так. Зигги никогда не был таким — раздражительным, замкнутым, почти злым. Но сейчас он явно что-то скрывал.

Я перевёл взгляд на Таню, и она, поймав мой взгляд, чуть заметно покачала головой. Мол, не сейчас. Я не стал настаивать.

Катя, которая тоже заметила напряжение, попыталась сменить тему:

— А мы сегодня многое обсудили с Робертом. Я ему напомнила о его роде. Гинейлах.

— О, — Мария оживилась. — И что же? А то отец редко говорит о своей молодости.

Я коротко, без лишних подробностей, рассказал о том, что Катя нашла в библиотеке, и о том, что теперь я знаю о Гинейлах немного больше. Мария слушала внимательно, а Зигги, казалось, вообще не слушал — он просто смотрел в стену, жуя хлеб.

— Роберт, — сказал Зигги неожиданно резко, — тебе не кажется, что ты слишком много времени уделяешь этим… семейным тайнам? Может, стоит заняться учебой?

— Зигги, — Таня нахмурилась.

— Просто мне кажется, что это не твоя вина, кто там был твоим предком. А если они хотят вернуться — пусть сами разбираются. Твоя проблема в том, что ты пытаешься спасти всех, даже тех, кто не просит.

В тишине, повисшей за столом, я почувствовал, как Мария сжала мою руку под столом, а Таня снова попыталась успокоить Зигги, погладив его по плечу. Я посмотрел на него, и в глазах его плескалось что-то, чему я не мог найти объяснения. Беспокойство? Отчаяние? Злость? Я не знал.

— Зигги, — сказал я тихо, — если тебе нужно о чём-то поговорить, я здесь.

— Со мной всё в порядке, — отрезал он, но в голосе его не было уверенности.

Он встал, с шумом отодвинув стул, и, не прощаясь, направился к выходу. Таня поднялась следом, но прежде чем уйти, бросила на меня короткий взгляд и прошептала:

— Он просто устал. Я с ним поговорю.

Они вышли.

За столом стало тихо. Катя вздохнула, а Мария, отпустив мою руку, сказала:

— Что это было?

— Не знаю, — честно ответил я. — Первый раз вижу его таким.

Свет в комнате был приглушён — шторы задёрнуты, лишь узкая полоса зимнего солнца пробивалась в щель, оставляя на стене бледную, дрожащую линию. В воздухе пахло пылью, старыми книгами и чем-то ещё — едва уловимой горечью, которую Таня сразу почувствовала, когда открыла дверь.

Зигги сидел на краю кровати, сгорбившись, и сжимал в руках конверт. Пальцы его побелели, а на лице застыло такое выражение, будто он только что получил вызов из императорского двора.

Таня закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто смотрела на него. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понять: сейчас он не выносит лишних слов.

— Зигги, — сказала она тихо, делая шаг вперёд. — Что случилось?

Он не поднял головы. Только крепче сжал конверт, так что края его смялись.

— Всё в порядке, — сказал он, но голос его был глухим, неживым. — Ничего страшного.

Таня подошла ближе и опустилась на колени перед ним, заглядывая в глаза, которые он так старательно прятал.

— Ты врёшь, — сказала она мягко, без упрёка. — Я вижу.

Зигги вздрогнул. На миг его взгляд встретился с её, и она увидела в нём то, что редко замечала в нём: страх. Не перед кем-то конкретным — перед тем, что он мог потерять.

— Это письмо, — сказал он наконец, разжав пальцы и протягивая ей конверт. — От тёти. Из Эгнилоса.

Таня взяла его, но не раскрыла. Она уже догадывалась, что там написано.

— Они хотят, чтобы я помог им, — продолжил он, и в голосе его появилась горечь. — Чтобы я следил за Робертом. За вами. И передавал им информацию. Они сказали, что если я откажусь, то они… они лишат мою семью всего. И меня тоже.

— Ты не сделаешь этого, — сказала Таня твёрдо, не спрашивая, утверждая.

— Я знаю, — ответил он и поднял на неё глаза, полные боли. — Но я не знаю, как им сказать, чтобы не навредить вам. Я не знаю, что делать.

Таня поднялась, села рядом с ним на кровать и обняла его за плечи.

— Ты не один, — сказала она. — Ты скажешь Роберту. Вместе вы что-нибудь придумаете.

Зигги помедлил, но потом, выдохнув, откинулся на её плечо. В его позе было столько усталости, что Таня почувствовала, как сердце сжимается.

— Я не хочу, чтобы он был против моей семьи, — прошептал он.

— Он поймёт, — тихо ответила она. — Потому что он — твой друг. Вы вместе найдете решение. Я уверена.

Они сидели так в тишине, глядя на тонкую полоску света, которая медленно ползла по стене. И в этой тишине было больше утешения, чем в любых словах.

Зигги не плакал. Он просто сидел, прижимаясь к ней, и думал о том, что, возможно, когда-нибудь, когда всё это закончится, он снова сможет смотреть в глаза своим друзьям без страха.

Я зашёл в комнату после ужина и сразу заметил — Зигги сидел за своим столом, сгорбившись, и смотрел на конверт… Обычно он был вечно занят учебой или возился с какими-то алхимическими штуками, но сейчас его руки лежали неподвижно, а взгляд был прикован к бумаге.

Я прикрыл за собой дверь, снял куртку и повесил на спинку кровати.

— Ты чего не пошёл на ужин? — спросил я, стараясь говорить ровно, хотя внутри уже зашевелилось беспокойство.

Зигги не ответил. Он только чуть повернул голову, и я увидел его профиль — бледный, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто на него обрушилась целая гора проблем.

Я подошёл ближе и сел на край своей кровати, напротив него.

— Зиг, что случилось?

Он поднял на меня глаза. В них не было привычного блеска, только усталость и страх.

— Письмо, — сказал он, кивая на конверт. — От тёти. Из Эгнилоса.

Я замер.

— От кого? Постой… твои родственники из Эгнилоса?

— Да, — он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр их, хотя они были чистыми. — Она, тётя, хочет, чтобы я шпионил за тобой. Чтобы передавал информацию о твоих планах, о твоих людях. Если я откажусь — они уничтожат мою семью.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном воет ветер.

— Что ты ответил? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ничего, — он усмехнулся — горько, без тени веселья. — Я просто… не знаю, что делать.

Он положил очки на стол и снова уставился на конверт.

— Если я соглашусь — я предам тебя. Если откажусь — потеряю семью. Там сейчас мои родители, Роб. Братья, сёстры. Я не могу просто… бросить их.

Я молчал, глядя на него. На его взъерошенные волосы, на дрожащие пальцы, сжимающие край стола. Я вспомнил, каким он был — вечно улыбающимся, всегда готовым подшутить. Сейчас передо мной сидел другой человек.

— Знаешь, — сказал я тихо, — я не буду говорить тебе, что всё будет легко. Не буду врать. Но я скажу тебе другое: ты не один. Мы решим это вместе. Я не позволю тебе выбирать между семьёй и друзьями.

Зигги поднял на меня глаза. В них блеснула надежда, такая хрупкая, что я испугался её спугнуть.

— Ты правда думаешь, что мы сможем?

— Я знаю, что сможем, — сказал я. — Мы найдём способ защитить твою семью и не дать им тебя использовать. Для этого нам нужно, чтобы ты был честен со мной. Со всеми.

Он выдохнул — долго, шумно, будто сбрасывая груз.

— Спасибо, — сказал он, и его голос дрогнул.

— Не за что, — ответил я.

Я встал, подошёл к нему, протянул руку. Он помедлил, потом отдал мне конверт. Я взял его и положил на стол, не глядя.

— Завтра, — сказал я. — Завтра мы всё обсудим. И решим, что делать.

Зигги кивнул, и я увидел, как его плечи чуть опустились — впервые за этот вечер.

— Ты правда думаешь, что из этого что-то выйдет?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но если мы будем вместе, у нас есть шанс.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидел в нём то, что раньше замечал редко — благодарность. И что-то ещё, похожее на надежду. Мы сидели в тишине, глядя на конверт, и боялись. Боялись, что политика может придушить нашу дружбу раньше, чем мы выпустимся из академии.

За окнами уже окончательно стемнело, и только редкие огни в коридорах напоминали о том, что жизнь продолжается. Я сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Катя и Мария устраиваются рядом. Они были в домашней одежде — Катя в тёплом свитере, Мария — в длинной рубашке, которая больше походила на платье. Обе были расслаблены, и это создавало ощущение уюта, которого мне так не хватало последние дни.

— Ну что, — сказала Мария, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками, — завтра приезжает Жанна с твоим яйцом. Ты уже придумал, где его хранить?

— В моей комнате, — ответил я. — Оно будет в безопасности. Я поставлю его в шкаф, рядом с книгами. Никто не догадается.

— А если ректор решит провести проверку? — спросила Катя, и в её голосе послышалась тревога. — Он ведь может зайти без предупреждения.

— Не зайдёт, — сказал я уверенно. — У него нет причин. К тому же, я наследный принц. Вряд ли он будет рыться в моих вещах.

— Ну, не знаю, — протянула Мария, — этот Элистрейд… мне кажется, он способен на многое.

— Тогда я спрячу его в библиотеке, — усмехнулся я. — Там много мест, где никто не найдёт.

Катя улыбнулась, но я заметил, что её глаза оставались серьёзными. Она переживала. За меня. За яйцо. За всё, что происходило.

— А что ты будешь делать, когда оно вылупится? — спросила она. — Виверна — это не щенок. Она будет требовать внимания, еды… и магии.

Я задумался. Вопрос был хороший.

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но я узнаю у Клавдии, когда увижу её. Она должна знать.

— Твоя мать, — тихо сказала Мария, и в её голосе послышалась уважение. — Она передала тебе это яйцо не просто так. Она верит, что ты справишься.

— Надеюсь, — ответил я.

Мы замолчали. В комнате было тихо, только ветер за окном шелестел снегом. Катя положила голову мне на плечо, Мария придвинулась ближе, и я чувствовал их тепло, их дыхание, их присутствие.

— А как ты думаешь, — сказала Катя, нарушив тишину, — что будет, когда Жанна приедет? Она приедет одна? Или с отцом?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Она сказала, что приедет вечером. Наверное, одна. Я попросил её быть осторожной.

— Она смелая, — заметила Мария. — Я бы на её месте побоялась тащить через полстраны магическое яйцо.

— Она не из робких, — сказал я. — И она знает, что это важно.

— Для тебя? — спросила Катя.

— Для всех нас, — ответил я.

Повисла пауза. Я чувствовал, как Катя гладит мою руку, как Мария чуть наклоняется, касаясь плечом моего. Мне хотелось, чтобы этот вечер длился как можно дольше. Чтобы я мог просто сидеть здесь, с ними, и не думать о завтрашних проблемах.

Но время шло.

Через час Катя зевнула и, потянувшись, встала.

— Мне пора, — сказала она. — Завтра рано вставать. Мария?

Мария вздохнула, но тоже поднялась.

— Да, мне тоже пора.

Они оделись, и я проводил их до двери. Катя чмокнула меня в щёку, Мария — в губы, и они вышли в коридор, оставив меня одного.

Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на опустевшую комнату. Зигги ушёл к Тани перед приходом девочек. Лана уехала на выбор этого треклятого барона. Ещё Жанна звонила не со всем вовремя. Я сидел в туалете и думал, что же там с Зигги. А она позвонила по видеосвязи… я ещё дурак взял трубку. Вот же… лежит коммуникатор на полу перед трусами и я большим пальцем ноги нажал принять вызов. Стыдоба. Вот тебе и наследный принц…

Я подошёл к окну и посмотрел на заснеженный двор.

— Я принц… тц. Не могу в это поверить всё равно. Я же… и не Роберт вовсе.

Спать я лёг рано, но долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном воет ветер. Мысли о Зигги, о Кате, о яйце, о Жанне — всё это переплеталось в один клубок, который не давал уснуть.

Но, в конце концов, усталость взяла своё. Я закрыл глаза и провалился в сон, надеясь, что завтрашний день принесёт ясность.

Друзья.

Я либо воссияю, либо паду. Запомните: я такой же человек, как и вы. У меня есть мечты, есть страхи, есть дни, когда я сомневаюсь, и ночи, когда мне кажется, что я ничего не стою.

Люди рождаются с предрасположенностями, которые мы развиваем, а после их называют талантами. Мой талант — фантазия. Я развивал его всю жизнь, с самого детства. И этим я делюсь с вами.

Читатели, я знаю — вы тоже талантливы. Вы нашли своё или ещё в поисках. Но одна из целей жизни — найти свой талант и воплощать его в мире. Можете считать это одним из смыслов жизни, который можно взять за основу. Или выбрать иной путь.

Мои произведения — это мои мысли и моя душа. Я веду с вами диалог через персонажей. Сюжет сделан для того, чтобы было приятно провести время. Но между строк вы сможете найти ответы на свои вопросы. Или — задаться новыми.

Вселенная Апокрифа изменит вашу жизнь. Может быть, чуть-чуть. А может — даст толчок для движения вперёд.

Апокриф создаётся, потому что вы читаете и поддерживаете. Потому я в ответ держу диалог с вами. Это симбиоз, можно так назвать, если хотите.

Я не знал, как начать Апокриф. Но вижу, что вам понравился луч этой вселенной — Маркатис. Тогда мы начнём знакомство через него.

От автора: Я услышал! Главы будут выходить каждый день в 18:00. В размере от 15к-50к.

Персонаж-читатель № 1. Эрик и общий сбор.

Эрик вошёл в зал, и его шаги на мгновение заглушил гул голосов.

Помещение было огромным — под стать тому весу, который предстояло нести новому барону. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, в который с трудом пробивался свет из узких стрельчатых окон. Тяжёлые люстры из кованого железа с догорающими свечами отбрасывали дрожащие тени на лица людей, заполнивших зал. Их было много — почти две сотни мужчин и женщин в дорогих костюмах и платьях, которые собрались здесь, чтобы побороться за баронство Лизерборн. На них были бархат и шёлк, золотые цепи и фамильные перстни, а в воздухе витал запах духов и дорогого табака, смешанный с запахом старого дерева и воска.

Эрик остановился у входа, и на мгновение ему показалось, что он попал в чужой мир — мир, в котором он никогда не чувствовал себя своим. Его сюртук был простым, без вышивки и блеска, руки — натруженные, лицо — обветренное. Он не походил на аристократа, но это его не беспокоило. Он знал, зачем пришёл.

Он нашёл свободное место у колонны и, прислонившись к холодному камню, достал коммуникатор. Экран мягко засветился, и он быстро набрал короткое сообщение:

«Я на месте. Зал полон. Всё как ты и говорила — будут биться до последнего. Скучаю по тебе. Надеюсь, в академии всё спокойно. Эрик».

Он отправил сообщение и убрал коммуникатор в карман, ожидая ответа. Прошла минута, потом ещё одна. Он почти не сомневался — мадам Вейн была слишком занята, чтобы отвечать на личные сообщения во время подготовки к весеннему семестру. Но когда он уже собирался отключить коммуникатор, он почувствовал короткую вибрацию.

Он достал его и увидел ответ. Всего лишь эмодзи, но оно заставило его сердце биться чаще.

«❤️»

Он уставился на экран, не веря своим глазам. Мадам Вейн — холодная, неприступная мадам Вейн — отправила ему сердечко. Не «поняла», не «удачи», не «жди», а именно сердечко. Это было так неожиданно, так неправильно по всем правилам, которым она следовала, что Эрик на мгновение забыл, где находится.

Он улыбнулся. Широко, искренне, так, что морщинки у глаз стали глубже. Обычно она была сдержана, холодна, держала дистанцию. И вдруг — сердечко. Неужели он всё же смог добиться её расположения? Неужели его тихая, упорная любовь, которую он носил в себе столько лет, наконец-то тронула её ледяное сердце? Он спрятал коммуникатор, но улыбка осталась.

— Интересно, — прошептал он себе под нос, — что бы ты сказала, если бы увидела моё лицо сейчас.

Он провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями, и перевёл взгляд на зал. Аристократы шумели, обсуждали свои шансы, мерились взглядами, строили интриги. А он стоял у колонны, улыбаясь, и чувствовал, как внутри разливается тёплое, почти забытое чувство надежды.

Вдруг, раздался тихий, но достигающий всех ушей бас горна.

Гул в зале стих не сразу. Сначала он просто притих, когда из-за боковой двери показались трое, а потом — накрыла та самая тишина, которая бывает только перед лицом настоящей власти.

На балконе, в проёме между тяжёлыми бархатными портьерами, стояли они.

Герцог Каин Блад вышел первым. Он был в строгом чёрном камзоле с серебряным шитьём — никаких лишних украшений, только герб дома Бладов на груди. Седина на висках, прямой, как клинок, взгляд и осанка, которую не согнуть даже урагану. Он не улыбался. Он вообще редко улыбался на людях. Но в его присутствии чувствовалась такая тяжесть, что даже самые наглые аристократы невольно выпрямлялись и опускали глаза.

За ним, чуть позади, вышла Лана.

На ней было тёмно-синее платье, расшитое серебряными нитями, с глубоким декольте, подчёркивающим её фигуру. Белоснежные волосы струились по плечам, и только алая лента, вплетённая в них, добавляла яркий акцент. Она смотрела на толпу так, будто видела их впервые и уже составила о каждом мнение. Холодное, высокомерное, безжалостное. Она была прекрасна, но одновременно ужасна.

Рядом с ней — Малина.

Она была в чёрном, с алыми вставками на рукавах, и выглядела как маленькая взъерошенная летучая мышь, которая готова в любой момент пискнуть и полететь сосать(кровь!). Её волосы были распущены, а взгляд — тяжёлый, цепкий, прожигающий. Она не улыбалась. Она смотрела на толпу с таким выражением, будто оценивала, кто из этих людей достоин жить, а кто уже заслужил смерть. Лана замораживала взглядом, другая — убивала.

Они встали по бокам от герцога, и Каин поднял руку, призывая к тишине. Хотя, все аристократы и так уже набрали в рот воды.

— Аристократы империи, — начал он, и голос его разнёсся по залу без усиления магией. — Вы собрались здесь, чтобы стать частью истории баронства Лизерборн. Но это не просто церемония. Это выбор, который определит судьбу земель, граничащих с Эгнилосом. Империя сейчас переживает не лучшие времена. Враг у ворот, предатели внутри, и каждый из вас знает, что я говорю правду.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал.

— Поэтому титул барона достанется не тому, кто громче кричит, не тому, кто богаче, и не тому, кто лучше умеет льстить. Этот титул достанется тому, кто сможет защитить эти земли. Тому, кому я, моя дочь и моя племянница решим доверить эту честь. Мы имеем право как приблизить кандидата к баронству, так и сделать обратное.

В зале стало совсем тихо. Даже дыхание, казалось, покинуло помещение.

— Я знаю, что среди вас есть те, кто готов пойти на подлость, — продолжил Каин, и его голос стал твёрже, почти угрожающим. — Покушения, интриги, заговоры. Я предупреждаю вас сейчас: если вскроется, что кто-то попытался устранить конкурента нечестным путём — этот человек будет наказан. Жестоко. Публично. И войдет в истории, как подлый трус. Рыцари Ночи будут следить за порядком. Не провоцируйте их. Им не нужны причины, чтобы действовать.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Те, кто ещё не зарегистрировался, должны сделать это до конца дня. Остальные — могут есть, пить, отдыхать в стенах этого дома и общаться друг с другом. Используйте это время с умом. Завтра — первый тур. Выбирайте своих союзников, а не врагов.

Он кивнул — коротко, по-военному.

— Благодарю за внимание.

Каин развернулся и ушёл в глубину балкона. Лана и Малина последовали за ним, но перед тем как скрыться, они обе посмотрели на толпу. С одинаковым выражением. Как на скот. Как на тех, кто ниже их по праву рождения. Их взгляды были холодными, пустыми, и в этой пустоте читался такой трепет, что некоторые из аристократов опустили глаза, не выдержав даже этого короткого контакта.

Когда они ушли, зал взорвался гулом.

Шёпот, обсуждения, споры. Кто-то с облегчением выдохнул, кто-то побледнел, а кто-то уже начал искать взглядом союзников. Но это был не хаос — это была энергия, направленная в нужное русло. Герцог Каин Блад умел говорить так, что его слушали. И слушали внимательно.

Эрик, стоявший у колонны, проводил взглядом удаляющиеся фигуры Бладов. Он заметил, как Лана, проходя мимо Малины, чуть коснулась её руки — жест, который остался незамеченным для остальных. Он всё видел. Он привык замечать детали.

Персонаж-читатель № 5. Амикус.

Комната была небольшой, но тёплой. Камин весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. У стола сидели трое — Амикус и двое его людей. Один из них, сухощавый с короткой стрижкой, молча протирал арбалет. Второй, коренастый, с мясистым лицом и шрамом на скуле, изучал карту Вельмархта, разложенную на столе.

Амикус сидел, откинувшись на спинку деревянного стула, сложив руки на животе. Его карие глаза были полуприкрыты, но в них читалась привычная, спокойная оценка обстановки.

— Новый принц, — сказал он сухо, не повышая голоса, — знатный затейник. Сократил армии. Раньше я мог взять заказ, постоять пару месяцев у границы, и никто не лез. А теперь… — он развёл руками, — либо сиди без работы, либо иди в бароны.

— Господин, — осторожно сказал сухощавый, отрываясь от арбалета, — говорят, он всего лишь исполняет договор с ОГД. Может, и не его вина.

— Договор, — Амикус усмехнулся, коротко, без веселья. — Договоры пишут те, кто у власти. И если он его подписал — значит, он за него отвечает. Его вина.

— Но он же победил Алую Розу, — вставил коренастый, не поднимая глаз от карты. — Газеты пишут, он герой.

— Газеты пишут то, за что платят, — отрезал Амикус. Он потянулся, хрустнул шеей и посмотрел на камин. — Я не спорю, парень, видимо, боец хороший. Но его реформы мне стоили трёх контрактов за последний месяц. Так что он мне должен… ну, хотя бы нормальный ужин.

Он помолчал, и в глазах его мелькнула лёгкая искра.

— Хотя, надо отдать должное Бладам. Герцог, видимо, знает толк в гостеприимстве. Кормят отлично. И эти стены… крыша… тепло. Я бы тут и жил, если бы дали.

Он перевёл взгляд на товарищей и добавил, чуть понизив голос:

— И дочка у герцога — Лана. Красивая, сочная, как… ну, сами знаете. И, говорят, она очень требовательная. Нужен достойный мужчина. — Он хмыкнул и похлопал себя по животу, — типа меня.

Коренастый поднял глаза от карты и тяжело вздохнул.

— Господин, Вы бы поосторожнее. Здесь стены имеют уши. Блады — они такие. Слуги, стражники, даже стены. За такие слова могут и в подвал отправить. А там не кормят.

Амикус ухмыльнулся — коротко, одними уголками губ.

— Я знаю, что говорю. Я не прилюдно. И не при свидетелях, которые могут побежать доносить. — Он кивнул на своих людей. — Вы — мои. Я за вас ручаюсь. А стены… — он повернул голову и посмотрел на каменную кладку, — стены не умеют говорить. Да и за всеми участниками не углядишь.

Он помолчал, потом снова повернулся к столу.

— Дэн, — сказал он сухощавому, — разузнай, когда подают ужин. У меня уже желудок начинает думать, что я его обманываю на счёт гостеприимства Бладов.

Сухощавый кивнул, отложил арбалет и бесшумно вышел из комнаты. Амикус снова откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

— Вот так, — сказал он уже почти про себя, — поживём — увидим. Может, баронство и впрямь неплохая затея. А если нет… — он не закончил, просто уснул, тихо, как человек, привыкший засыпать быстро, когда есть возможность.

Коренастый снова склонился над картой. В комнате стало тихо.

8 февраля.

Я проснулся рано, когда за окном ещё только серело. В комнате было тихо — Зигги спал у Тани. Я встал, прошёл к столу, взял перо и лист бумаги.

Письмо отцу Громира я обдумывал ещё вчера. Слова ложились ровно, без лишних эмоций — сухо, официально, но с той ноткой, которая не оставляла сомнений: я не прошу. Я требую.

«Уважаемый барон Вересков. Настоящим письмом уведомляю Вас о своей воле как наследного принца Империи Аласта. Ваш сын, Громир Вересков, является моим другом и союзником. Я настаиваю на его освобождении из-под домашнего ареста и возвращении в Академию Маркатис. В случае отказа я буду вынужден принять меры, соответствующие моему статусу. Роберт Арканакс.»

Я перечитал, сложил, запечатал сургучом с гербом, который мне дала Мария, и передал гонцу, который ждал у ворот. Тот кивнул и ускакал на север.

Я выдохнул. Сделано.

Остаток дня я провёл с Катей и Марией.

Мы решили уехать в город — тот самый, что находился в часе езды от академии. Маленький, уютный, с узкими улочками и старыми фахверковыми домами. Снег скрипел под ногами, из труб валил дым, а в воздухе пахло свежей выпечкой и хвоей.

Мы зашли в несколько лавок. Катя долго выбирала шарф — синий, с серебряной нитью, — и я купил его, не глядя на цену. Мария придирчиво рассматривала книги в старой букинистической лавке, и я тоже купил ей одну — с историями о драконах. Она улыбнулась, но я видел: её мысли были не о книгах.

— Роберт, — сказала она, когда мы сидели в маленькой чайной у камина, — нам нужно серьёзно поговорить.

— Я что-то ещё забыл? — спросил я.

— Конечно! — возмутилась Мария. — О свадьбе! Это важно, Роберт. Для меня и для империи. Для твоего авторитета. Для того, чтобы дома перестали сомневаться в тебе.

Я отпил чай и поставил кружку.

— Я знаю, Маш. Я помню. Но сейчас… мне нужно разобраться с этим яйцом, с ректором, с Громиром… Я не могу думать о свадьбе, когда голова забита другим.

Она фыркнула, откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

— Как лапать меня и спать со мной — ты не думаешь. А как взять в жёны — сразу «это на втором плане». Очень удобно.

Катя, сидевшая рядом со мной, молчала. Я чувствовал её взгляд на себе, и когда я обернулся, она отвела глаза, но я заметил, как она покусывает губу. Её глаза говорили: «Я тоже хочу». Она ничего не сказала вслух, но я знал — она ждёт. И надеется.

— Я не говорю «нет», — сказал я, переводя взгляд с одной на другую. — Я говорю «потом». Когда всё утрясётся.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но я перебил её:

— Я слышу тебя. Я понимаю, что это важно. Просто дайте мне немного времени.

Она вздохнула, но не спорила. Катя положила свою руку поверх моей и чуть сжала пальцы.

— Мы подождём, — сказала она тихо.

— Я тоже подожду, — недовольно буркнула Мария, — но не вечно. Очень много принцев хотят моей руки.

Я почти сдался. Слово «посмотрим» уже крутилось на языке, готовое сорваться. Но я сдержался. Не потому что не хотел — я хотел. И Катю. И Марию. Но сейчас было не до того.

Потому что вечером должна была приехать Жанна. С яйцом.

— Ладно, — сказал я, — Я обдумаю этот вопрос, как Лана вернётся.

Мария закатила глаза, но в них мелькнула надежда. Катя чуть улыбнулась.

А я смотрел в окно на заснеженную улицу и думал только об одном: скорее бы Жанна приехала. Чтобы яйцо было целым. Чтобы я успел понять, что мне с ним делать.

Оливия.

Свет в комнате был тусклым — только одна свеча на столе, да и та догорала, оставляя длинные тени на стенах. Оливия стояла на коленях перед небольшим деревянным столиком, на котором стояла статуэтка. Она была вырезана из тёмного дерева: мужчина с голым торсом, его лицо скрывала маска черепа оленя с ветвистыми рогами. Он сидел со скрещёнными ногами, руки лежали на коленях. Статуэтка казалась древней, и её поверхность была отполирована до блеска — видно было, что к ней прикасались часто.

Оливия сложила руки перед собой и закрыла глаза.

— Отец, — прошептала она, — я здесь, перед тобой. Я знаю, ты слышишь меня. Ты всегда слышал.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Благодарю тебя, — продолжила она, и голос её дрогнул, — за то, что ты дал мне шанс. За то, что ты выбрал меня. За то, что я могу быть рядом с тем, кто должен изменить этот мир. Я знаю, что это не случайность. Я знаю, что это твоя воля.

Она помолчала и перевела дух.

— Я прошу тебя, — сказала она, и слёзы потекли по её щекам, — не оставь его. Громира. Он хороший человек. Он сильный, честный, благородный. Он не заслужил того, что с ним происходит. Его держат взаперти, его унижают, его пытаются сломать. Но он не сдаётся. Я знаю.

Её голос сорвался, и она на мгновение замолчала, вытирая слёзы рукавом.

— Я люблю его, — выдохнула она. — Я так сильно люблю его, что иногда мне кажется, что сердце разорвётся. И я прошу тебя — верни его мне. Пожалуйста. Я готова сделать всё, что ты скажешь. Я готова вести Роберта к его предназначению. Я готова быть его тенью, его щитом, его голосом в темноте. Но… верни мне Громира.

Она замолчала, слёзы всё текли, падая на сложенные руки.

— Пожалуйста, — прошептала она уже почти беззвучно. — Я не знаю, как долго я смогу быть сильной. Но для тебя я постараюсь. Для него. Для нас.

Она склонила голову и замерла в этой позе. Свеча догорела, и комната погрузилась в темноту, но Оливия продолжала стоять на коленях, шепча слова, которые никто не слышал.

Мадам Вейн(директор).

Ванная комната была выложена тёмным мрамором, и пар от горячей воды поднимался к потолку, оседая на стенах мелкими каплями. Свечи в углах мягко мерцали, отражаясь в воде, которая казалась почти чёрной в полумраке. Мадам Вейн стояла перед большим зеркалом, прикусив губу. Она медленно расстегнула ночнушку, и та скользнула вниз, оставляя её обнажённой. Её кожа была бледной, гладкой, и в тусклом свете она казалась почти фарфоровой.

Она шагнула в ванну, и горячая вода обожгла кожу, заставив её на мгновение зажмуриться. Она опустилась в воду по плечи, откинула голову на край и закрыла глаза. Пар обволакивал её лицо, расслабляя мышцы, снимая напряжение, которое накопилось за день.

«Завтра начинается учебный день, — подумала она. — Теперь всё будет куда сложнее. Кейси Эклипс не успокоится, пока не выципит Роберта. Этот мальчишка уже стал для неё навязчивой идеей. А ректор… этот ректор, который не даёт житья никому. Он словно проверяет меня на прочность, и я не знаю, как долго смогу выдерживать его давление».

Она провела рукой по лицу, смахивая капли воды.

«Я устала, — призналась она себе. — Так устала, что иногда хочется просто исчезнуть. Сбежать с Эриком куда-нибудь далеко, где нет интриг, где нет Кейси и этого проклятого Элистрейда. Где есть только тишина и покой».

Она усмехнулась своим мыслям.

«Нет, — сказала она себе, открывая глаза и глядя в потолок. — Простая жизнь не для меня. Это лишь самый крайний вариант. У меня ещё есть силы. Ещё есть для чего бороться».

Она глубоко вздохнула и снова закрыла глаза, позволяя себе несколько минут просто быть. Без мыслей. Без планов. Без ответственности.

Жанна Фелес.

Карета мягко покачивалась на ухабах разбитой зимней дороги. За окнами кружил снег, и сумерки медленно сгущались, окрашивая лес в сине-серые тона. Внутри было тепло — маленькая магическая лампа под потолком отбрасывала мягкий золотистый свет на бархатные сиденья и на лицо Жанны.

Она сидела, прижавшись спиной к стенке, и смотрела на открытый сундучок, стоящий на её коленях. Внутри, на бархатной подушке, лежало ледяное яйцо. Оно мерцало бледным синим светом, и в его глубине переливались тонкие серебристые прожилки.

Жанна провела пальцем по его гладкой поверхности, и на губах её появилась лёгкая улыбка.

«Интересно, — подумала она, — он поцелует меня, когда я привезу ему эту вещь? Хотя бы в щёку. Или…»

Она вдруг представила: Роберт стоит перед ней, удивлённый, смотрит на яйцо, потом поднимает глаза. Она делает шаг вперёд, хватает его за руку и тянет на кровать. Быстро расстёгивает штаны, спускает трусы…

Она мотнула головой, отгоняя картинку, и почувствовала, как щёки заливает румянец.

— О чём я думаю? — прошептала она. — Это только испортит всё. Он же не такой. Он не любит, когда его торопят. Какая же я дура…

Она закрыла глаза и откинулась на спинку, чувствуя, как в груди пульсирует обида.

«Надо было не капризничать, — подумала она. — Надо было сразу брать его. Быть рядом. Быть ласковой. Не стараться его прогнуть под себя, потому что он младше. А теперь он далеко… и такой холодный ко мне. Как его магия.».

Она посмотрела на яйцо, на его мерцание, и тихо вздохнула.

«Может, ещё не поздно? — спросила она себя. — Может, если я привезу это, он снова посмотрит на меня иначе?»

Она не знала ответа. Но надежда всё ещё теплилась где-то глубоко внутри.

Карета катилась по заснеженной дороге, унося её всё ближе к академии. И к нему. К тому, кто даже не подозревал, что она везёт не просто яйцо. Она везёт часть себя. И надежду, что они снова смогут быть вместе.

8 февраля. Вечер.

Я прекращаю после этой главы писать от себя(касается персонажей-читателей), дальше пишите в лс о своих продвижениях самостоятельно.

Персонаж-читатель № 5. Амикус.

Амикус отложил перо, откинулся на спинку стула и с лёгким хрустом потянулся. Он перечитал свои ответы — короткие, ёмкие, без лишней воды. Никаких сомнений, никаких колебаний. Он знал эти законы, историю и тонкости управления лучше, чем большинство из тех, кто сейчас сидел в этом зале.

«Слишком легко», — подумал он.

Он обвёл взглядом зал. Сотни кандидатов склонились над листами. Кто-то сосредоточенно писал, кто-то нервно покусывал перо. А некоторые — и это было особенно забавно — пытались списать. Он заметил одного, который слишком явно косился на соседа, и другого, который пытался что-то разглядеть через плечо впереди сидящего. Они не умели делать это даже аккуратно — их взгляды были слишком заметны, движения слишком резкими.

«Жалкое зрелище», — подумал Амикус, и на его губах появилась лёгкая ухмылка.

Он встал, взял свой лист и направился к столу, где принимали работы. Слуга — высокий, худой, с вечно испуганным взглядом — принял лист и поставил печать.

— Можете быть свободны до завтра, господин, — сказал он.

Амикус кивнул и, не оглядываясь, направился к выходу.

Он уже почти дошёл до дверей, когда краем глаза заметил знакомый силуэт. В конце коридора, у лестницы, ведущей в гостевые покои, стояла Малина. Она была одна — без Ланы, без охраны. Она что-то рассматривала в коммуникаторе и уже собиралась подняться наверх, когда Амикус окликнул её.

— Леди Малина Блад, — произнёс он, ускоряя шаг. — Прошу Вас. Уделите мне немного своего времени.

Малина остановилась. Медленно, почти нехотя, она повернулась к нему. Между ними было несколько шагов, но Амикус чувствовал, как холод исходит от неё — не от тела, от взгляда. Она была намного ниже его ростом — почти на голову, — и в этом моменте в ней было что-то почти детское, как у куклы. Но её алые глаза, устремлённые на него, не выражали ни капли слабости.

— Чего Вам угодно? — спросила она, и голос её был ровным, без тени эмоций, словно она смотрела на противное насекомое.

Амикус сделал ещё шаг вперёд. Теперь он стоял в двух шагах от неё. Он не улыбался, но его лицо было добродушным — он знал, что это впечатление работает на него.

— Мне показалось, что здесь может быть интересно, — сказал он. — В этом городе. В этом доме. Я не ошибся?

Малина чуть склонила голову набок, изучая его.

— Интересно, — повторила она. — И что же именно Вас интересует, кандидат?

Амикус усмехнулся одними уголками губ.

— Пока что — всё. Но в первую очередь, может быть, Вы расскажете мне, что здесь на самом деле происходит? Без дипломатии? Я хотел бы узнать подробности Вашей игры.

Малина сузила глаза. Её алый взгляд стал острее, почти колючим, и на мгновение Амикусу показалось, что она сейчас скажет что-то резкое.

— Жульничать удумали? — спросила она.

— Нет! Что Вы! — Амикус резко поднял руки, ладонями вперёд, в жесте, который должен был выглядеть искренним. — Я только желаю подробнее узнать о деталях, да подружиться с влиятельной дамой дома.

Малина моргнула. Её лицо, ещё секунду назад холодное и настороженное, вдруг расплылось в улыбке. Той самой, которую Амикус уже видел на других аристократках — коварной, немного детской, полной скрытого удовольствия.

— Влиятельной дамой? — переспросила она, чуть склонив голову набок. — Вы льстите…

— Нет, — сказал Амикус, и его голос стал серьёзнее. — Это не лесть. Для меня большая честь познакомиться с Вами лично. И… я собирал силы, дабы подойти к Вам. Считаю это самым главным достижением. Столько храбрости мне не требовалось даже при поединке с тремя рыцарями Эклипсов.

Малина приподняла бровь. В её глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Вы сражались с Эклипсами? — спросила она, и голос её стал чуть живее.

— Да, — спокойно ответил Амикус. — До того, как наследный принц уничтожил армию Эклипсов и подавил мятеж. Я оборонял один из фортов.

Малина огляделась. По коридору никто не шёл, но она всё равно на мгновение задержала взгляд на дверях, проверяя, нет ли лишних ушей. Затем она посмотрела на Амикуса, и в её взгляде появилась лёгкая, едва заметная искра интереса.

— Думаю, я смогу уделить внимание храброму мужу, — сказала она. — Следуйте за мной.

Она развернулась и направилась к выходу из дома — не к гостевому крылу, а к главному входу, где за дверями уже сгущались сумерки. Амикус последовал за ней, чувствуя, как под рёбрами разливается холодное, приятное волнение. Ему показалось, или она действительно замедлила шаг, чтобы он мог идти рядом? Он не стал проверять. Просто шёл за ней, глядя на её тонкую спину и чёрные волосы, и думал о том, что этот разговор может оказаться гораздо более ценным, чем любое баронство.

Малина и Амикус вышли на крыльцо, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, смешанный с запахом снега и дыма из дальних труб. Город уже погружался в сумерки, фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мостовую тёплые, дрожащие пятна света.

Малина остановилась на верхней ступеньке, закутавшись в шубку. Амикус — рядом, чуть позади, руки скрещены за спиной.

— Что Вы видите, лорд? Или сэр? — спросила Малина, не поворачивая головы.

— Можно просто Амикус, леди, — ответил он. — Я вижу город, который желает получить сильную руку.

Малина усмехнулась. Коротко, с лёгкой насмешкой.

— Верно, — сказала она. — Герцог Каин Блад и наследный принц доверили мне важную роль. Я решаю, кто из кандидатов достоин, а кто нет. И между нами… наследный принц питает ко мне страсть. Но он не в моём вкусе.

Амикус приподнял бровь, изображая лёгкое удивление.

— Правда?

— Да, да. Несмотря на мой отказ, он может выполнить любую мою просьбу.

— Удивительно, — сказал Амикус, чуть склонив голову. — Я сохраню это в тайне. А почему Вы отказали ему?

— Говорю же! — раздражённо ответила Малина. — Не в моём вкусе! Власти мне и так хватает.

Она помолчала, глядя на огни города. Её алые глаза отражали тёплый свет фонарей. Потом она продолжила, уже спокойнее:

— Времена сейчас тяжёлые, особенно для таких, как Вы. Уверена, что Вам нужна поддержка влиятельной дамы.

Амикус посмотрел ей в глаза.

— Не могу не согласиться.

Малина чуть наклонила голову, и на её губах заиграла хитрая улыбка.

— Если Вы будете мне помогать, я дам Вам возможность и… что обычно мужчины хотят? Женщин? Деньги?

— Мне достаточно Вашего внимания, леди Малина, — сказал Амикус спокойно.

Он позволил себе взять её руку — тонкую, бледную, холодную, как у всех Бладов, — и, чуть наклонившись, прикоснулся губами к её пальцам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась уважение.

Малина задержала руку в его ладони на мгновение дольше, чем следовало. И в этом жесте было что-то, что заставило Амикуса внутренне усмехнуться: она клюнула. На лесть. На внимание. На то, что он предложил.

— Хорошо, — сказала она, вынимая руку. — Завтра я скажу Вам, что нужно делать. Мы с сестрой отбываем сейчас, а завтра пришлю Вам письмо.

— Буду ждать, леди.

Она развернулась и направилась обратно в дом, не обернувшись.

Амикус остался стоять на крыльце. Улица пустовала. Он стоял и смотрел на огни города, и в его мыслях уже вырисовывалась цепочка ходов, которую он собирался сделать. Он улыбнулся в темноту, спрятал руки в карманы пальто и медленно пошёл в ту сторону, где его ждали товарищи. Он не торопился. Время было на его стороне.

Персонаж-читатель № 2. Мордрик Танг и Персонаж-читатель № 3. Артур.

Мордрик Танг вышел из зала одним из первых. Он разминал плечи, чувствуя, как затекли мышцы после долгого сидения за столом. Тест оказался не сложным, но он всё равно отнёсся к нему серьёзно — перечитал каждый вопрос, проверил ответы, прежде чем сдать лист. Он не любил ошибаться в мелочах.

Он уже направился к выходу, когда заметил ещё одного кандидата, который тоже вышел из зала — высокий, черноволосый, с цепким взглядом и такой же спокойной, уверенной осанкой. Мордрик узнал его. Он видел его в толпе, когда объявляли о начале испытания. Этот человек не суетился, не перешёптывался. Просто стоял и ждал.

— Добрый вечер, — сказал Мордрик, останавливаясь. Он протянул руку, улыбнувшись открыто и приветливо. — Мордрик Танг.

Артур посмотрел на него. На мгновение в его серых глазах мелькнула профессиональная оценка. Потом он пожал протянутую руку.

— Артур, — ответил он коротко, но без холодности.

— Я видел Вас в зале, — сказал Мордрик, отпуская руку. — Вы тоже закончили рано. Надеюсь, тест не показался слишком сложным?

Артур чуть повернул голову, приглаживая волосы.

— Нет, — ответил он. — Вопросы были логичными. Кто готовился — справился.

— Согласен, — кивнул Мордрик. — Мне показалось, что в основном проверяли не столько знания, сколько способность мыслить и сохранять спокойствие.

Артур приподнял бровь — едва заметно, но Мордрик заметил.

— Вы тоже так считаете? — спросил Артур. — Тогда мы с Вами, возможно, одни из немногих, кто это понял. Большинство, кажется, просто пытались вспомнить учебники.

— Учебники — это хорошо, — сказал Мордрик, — но в жизни всё решает не память, а умение применять знания.

Артур помолчал, разглядывая Мордрика внимательнее. Тот не казался ни хитрым, ни фальшивым — просто человеком, который привык говорить прямо.

— Похоже, Вы знаете, о чём говорите, — сказал Артур.

— Бывало, — усмехнулся Мордрик. — Но сейчас я здесь, как и все. Хочу получить эту землю. И, судя по всему, конкуренция будет жёсткой.

— Жёсткой, — согласился Артур. — Но я не вижу в этом проблемы. Те, кто действительно хочет победить, не боятся конкуренции.

Мордрик улыбнулся шире.

— Верно. И, признаюсь, мне интересно, с кем я буду соперничать в следующем туре.

Артур смотрел на него несколько секунд, потом чуть склонил голову.

— Удачи Вам, Мордрик. Буду ждать нашей встречи на таком туре.

— И Вам, Артур, — ответил Мордрик. — Надеюсь, мы встретимся в финале. Не раньше.

Они обменялись короткими кивками, и каждый направился своей дорогой. Мордрик — к выходу, где его ждали свежий воздух и тишина улицы. Артур — в сторону гостевых комнат, где можно было спокойно обдумать всё, что он узнал за сегодня.

Они не были врагами. Пока. Но оба знали: впереди — долгий путь, и кто знает, где их пути пересекутся снова.

Персонаж-читатель № 4. Алекс.

Алекс вышел из зала с таким чувством, будто его только что пропустили через магическую мясорубку. Голова гудела, пальцы слегка дрожали — он слишком сильно сжимал перо, пытаясь вспомнить ответы на вопросы, которые казались ему слишком хитрыми.

— Фух, — выдохнул он, прислоняясь к стене. — Бирми, это было тяжело. Я думал, они проверяют не знания, а то, сколько я смогу высидеть на месте, не сойдя с ума.

Под его курткой, в специальном кармане, который он сам пришил, завозился маленький ежик. Бирми фыркнул, высунул нос и коротко ткнул Алекса в грудь, словно говоря: «Ты справился. Не ной».

— Спасибо, — усмехнулся Алекс, приглаживая ёжика через ткань. — Ты всегда умеешь подбодрить.

Он уже собирался идти к выходу, когда краем глаза заметил знакомую фигуру. У боковой лестницы стояла Малина Блад — такая же маленькая и хрупкая, как кукла, и такая же опасная. Она с кем-то разговаривала. С пухлым кандидатом, которого Алекс видел в зале — тот сидел впереди и почти не вертелся. Сейчас они стояли слишком близко, и Малина, казалось, почти кокетничала.

Алекс замер, прижавшись к колонне. Он не хотел шпионить, но ноги отказались идти дальше. Что-то в этом разговоре заставило его насторожиться.

Он слышал обрывки фраз, которые заставили Алекса насторожиться. Голоса были приглушёнными, но он уловил главное: этот кандидат явно искал не просто титул, а покровительство. И Малина, судя по всему, не была против.

Алекс почувствовал, как Бирми завозился под курткой и коротко фыркнул.

— Видимо, есть кандидаты, которые не побоятся тёмного пути, — прошептал Алекс, глядя, как Малина и пухлый мужчина выходят на улицу. — Нам нужно быть осторожными, Бирми. Очень осторожными.

Алекс подошёл к выходу, но не смог расслышать толком слова. Потому решил, что лучше всего будет уйти и не дай бог попасться опасной фигуре дома Блад.

Алекс уже начала разворачиваться, как дверь открылась и тут же прикрылась.

— Ох, ох, — раздался голос, и в нём слышалась хитрая, кошачья усмешка. — А кто тут у нас такой любопытный?

Алекс замер. Обернулся.

Перед ним стояла Малина. Её алые глаза смотрели на него с лёгким, почти игривым любопытством. Она была ниже его ростом, но в её взгляде было столько холодной уверенности, что Алекс почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Я… я просто проходил мимо, — сказал он, чувствуя, как голос дрожит. — Я не хотел никого беспокоить.

Малина чуть склонила голову набок, изучая его.

— Проходил мимо? — переспросила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — И что же ты здесь делал, любопытный?

— Я… — Алекс сглотнул, и в этот момент из-под куртки высунулся маленький ежик и фыркнул.

Малина на мгновение замерла, глядя на ежика, и на её губах появилась лёгкая улыбка.

— Мило, — сказала она, и в голосе её мелькнула едва заметная теплота. — У тебя есть друг. Это хорошо. Но всё же… — она сделала шаг ближе, — мне кажется, ты слышал больше, чем должен был.

Алекс выпрямился, стараясь не дрожать.

— Я ничего не слышал, леди, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Честное слово.

Малина смотрела на него секунду, другую, потом её лицо снова стало безразличным.

— Ладно, — сказала она. — Иди. Но если я узнаю, что ты кому-то рассказал о том, что видел… — она не договорила, но улыбка её стала шире.

Алекс кивнул, развернулся и быстро пошёл по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бирми снова завозился под курткой, как будто пытался его успокоить.

— Не нравится мне это, Бирми. — прошептал Алекс. — Ой, как не нравится.

Персонаж-читатель № 6. Иван Мальцов.

Иван Мальцов стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на заснеженный двор. Тест позади, и он чувствовал лёгкое удовлетворение — вопросы были не сложными, но требовали логики и внимания. Он ответил на всё без запинки, но не спешил покидать дом.

Ему хотелось увидеть герцога. Не из праздного любопытства, а из уважения к дому Бладов, с которым его род был связан уже много поколений.

Словно услышав его мысли, дверь открылась, и в зал вошёл герцог Каин Блад. Он был без сопровождения — без Ланы, без Малины, даже без охраны. Просто мужчина в строгом чёрном сюртуке с серебряной вышивкой, седой, прямой.

Иван выпрямился и, когда герцог приблизился, чуть склонил голову.

— Ваша светлость, — сказал он, и голос его звучал ровно и уважительно. — Позвольте представиться: Иван Мальцов, сын Николая Мальцова. Мой дом всегда чтил достояния Бладов.

Каин остановился. Его взгляд скользнул по Ивану — оценивающе, но без пренебрежения.

— Мальцовы, — повторил он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти ностальгическая нотка. — Да, я помню Ваш род. Ваш дед, Василий Мальцов, был надёжным человеком. Он служил ещё моему отцу. Жаль, что последние годы Мальцовы редко участвовали в делах дома Бладов.

Иван чуть склонил голову, принимая слова герцога с достоинством.

— Мой отец посвятил себя сохранению земель и воспитанию детей, — сказал он спокойно. — Но мы никогда не забывали, кому обязаны своим положением.

Каин смотрел на него с лёгким интересом.

— Я вижу, что Вы не растеряли той же хватки. Тест, уверен, Вы написали хорошо.

— Благодарю, Ваша светлость. Надеюсь, не подведу, — ответил Иван, не опуская глаз.

— Если Вы покажете себя в следующих турах и будете избраны, — продолжил Каин, — Лизерборн получит не просто барона, а человека с крепкими корнями. А я, со своей стороны, надеюсь на крепкую связь между нашими домами.

Иван выдержал паузу, чувствуя, что эти слова не просто любезность.

— Ваша светлость, — сказал он, — я не ищу титула ради власти. Я ищу места, где могу быть полезен. Если мне выпадет честь стать бароном Лизерборна, я сделаю всё, чтобы эти земли процветали. И чтобы дом Бладов всегда мог рассчитывать на меня.

Каин чуть прищурился, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Хороший ответ, — сказал он. — Я запомню его.

Он протянул руку, и Иван пожал её — крепко, но без излишней силы.

— Удачи Вам, Мальцов.

— Спасибо, Ваша светлость.

Каин развернулся и направился к выходу, оставляя Ивана одного в пустом зале.

Лана и Малина.

Малина стояла у кровати, довольно улыбаясь, и перебирала свои вещи. Она с лёгким, почти мурлыкающим настроением складывала платья, поправляла украшения — этот вечер удался на славу. Она заставила этого пухлого кандидата смотреть на неё с обожанием, а потом отпустила, оставив его гадать, что же будет дальше.

— И что это было? — раздался сладкий, но с металлическим оттенком голос.

Малина подпрыгнула на месте, и резко развернулась, чуть не уронив шкатулку с украшениями.

— Ланочка! — пропела она, прижимая руки к груди. — Ты меня напугала.

Лана стояла у двери, скрестив руки на груди, и её алые глаза грозно смотрели на двоюродную сестру.

— Ты опять? — спросила она холодно. — Нравится играть с людьми?

Малина закатила глаза и скрестила руки в ответ.

— Не знаю, — протянула она с вызовом. — Может, он мне понравился…

Лана скривилась. Её лицо стало выражать такое отвращение, будто она увидела что-то гнилое.

— Все, кто тебе нравится, потом обнимают землю родную, — сказала она. — Ты если хочешь крови, то…

— Он хотел моего внимания, — перебила Малина, надув губы. — Я ему дала. Что не так? Я важная леди!

Лана на мгновение замерла, потом тихо, почти удивлённо переспросила:

— Кто ты?

— Важная леди! — топнула ножкой Малина. — Завидно? Тебе такое только с мокрыми штанами могут сказать! И то, если клинок у них возле горла.

— Я не жестокая, как ты! — гаркнула Лана, и с её губ сорвался крик. Она схватила с кровати подушку и швырнула в Малину. — Я справедливая!

Подушка ударила Малину в плечо и упала на пол. Та даже не пошевелилась, только скривилась.

— Тогда иди и поговори с кандидатами, — сказала она ледяным тоном.

— Фу! — фыркнула Лана. — У меня есть Роберт…

— Роберт у нее есть, — передразнила Малина, изображая голос Ланы, — А что ещё за «фу»⁈ Мерзко?

Лана замолчала. Её глаза потемнели, и на мгновение в комнате воцарилась тишина.

— Собирайся! — резко сказала Лана. — Хочу покинуть уже эти земли.

Она развернулась и направилась к выходу.

— Бу-бу-бу, — пробубнила Малина, скрестив руки на груди и глядя в спину сестры.

Лана резко развернулась.

— Если я узнаю… если мне… — она сделала паузу, переводя дыхание, — я либо сама, либо напишу твоей семье.

Она вышла из комнаты, сильно хлопнув дверью.

Малина осталась одна. Она несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь, потом надулась.

— Корова белобрысая, — пробубнила она, подходя к кровати и хватая первое попавшееся платье.

Персонаж-читатель № 7. Профессор Седжио де Вилфесс.

Не будем говорить, на какого актера он похож…

9 февраля. 07:00.

Седжио де Вилфесс стоял у окна своего кабинета, разглядывая заснеженный двор, когда в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

В кабинет вошёл курьер с суровым, официальным лицом, и протянул ему записку на гербовой бумаге. Седжио взял, развернул, пробежал глазами, и тяжело вздохнул. Ректор вызывал.

Он не торопился. Прошёлся по комнате, поправил сбившееся пенсне, провёл рукой по волосам, которые явно не видели расчёски уже пару дней. Потом медленно, как будто собирался на казнь, направился в кабинет ректора. Он открыл дверь. В кабинете было тихо, пахло старыми книгами и воском. Элистрейд сидел за столом, сложив руки, и смотрел на него поверх очков. Тяжёлый взгляд, от которого у студентов подкашивались колени.

— Де Вилфесс, — сказал он, и голос его был сух и суров. — Я вызвал Вас не для того, чтобы обсуждать погоду.

Седжио остановился у стола, но не сел. Он знал этот тон: сейчас последует выговор.

— Я слушаю, — ответил он, и в голосе его мелькнула лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Вы пьёте, — сказал Элистрейд, не повышая голоса. — И не в меру. Если бы Вы были студентом, я бы уже давно выгнал Вас за поведение. Вы — преподаватель, и от Вас ждут порядка, а не того, чтобы Вы ходили с утра с похмелья. Вы должны подавать пример.

Седжио моргнул, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

— Я понимаю, — сказал он, приложив руку к груди, и на мгновение погладил шею, пытаясь унять напряжение, и скрестил руки. — Но Вы же знаете, я…

— Я знаю, — перебил его Элистрейд, и в голосе его послышалось терпение, смешанное с усталостью. — Вы хороший преподаватель. Лучший на факультете магии. Но если Вы не возьмёте себя в руки, я вынужден буду перевести Вас на первый курс. И объяснять первокурсникам, почему их профессор с утра пахнет вином.

Седжио закрыл глаза на мгновение и выдохнул.

«Лучше бы мадам Вейн осталась», — промелькнула в голове мысль. — «Она бы не стала лезть в мои дела, лишь бы я выполнял план».

Он открыл глаза и, натянув на лицо улыбку, сказал:

— Всё будет в порядке, Ваше высокопревосходительство. Я постараюсь.

— Это всё, — сказал Элистрейд, отворачиваясь. — Можете быть свободны. И займитесь своим внешним видом. Студенты начали шептаться, что на Вас «суслики еблись».

Седжио закашлялся и поклонился, выходя из кабинета. В коридоре он остановился, прислонился к стене и достал коммуникатор. Пальцы забегали по экрану. Он написал сообщение своему старому другу, бывшему магу и садовнику, который сейчас находился в Вельмархте:

«Жаль, что ты уехал. Мне теперь даже поговорить не с кем. Этот пенсионер все соки из нас выпьет. Возвращайся скорее, а то я твои кусты испорчу.»

Он отправил сообщение и спрятал коммуникатор. Через минуту пришёл ответ от Эрика:

«Попробуй. А потом обнаружишь, как в твоей бочке будет не вино, а моча пегаса.»

Седжио усмехнулся, чувствуя, как настроение немного улучшилось, и, поправив пенсне, направился в сторону лаборатории — туда, где можно было спокойно посидеть и подумать о том, как не дать этому старому хрычу испортить ему настроение на весь день.

Роберт. 9 февраля. 07:15.

Я проснулся с трудом.

Голова была тяжёлой, веки слипались, а в висках пульсировала та самая тупая боль, которая бывает, когда слишком долго не спишь или слишком много думаешь. Вчерашний разговор с Зигги не давал покоя. Мы сидели до полуночи, обсуждая, как ему лучше сливать информацию своей тёте из Эгнилоса, чтобы не вызвать подозрений и при этом не навредить нам. Мы решили: он будет передавать то, что мы решим вместе. Никакой самодеятельности.

Я приподнялся на локте и увидел, что Зигги уже не спит. Он сидел на краю своей кровати, сонный, взъерошенный, в очках, съехавших набок, и смотрел в окно.

— Проснулся? — спросил он хрипло.

— Ага, — ответил я, садясь на кровати. — Еле.

Зигги потёр лицо ладонями и зевнул.

— Ночь была… длинная. Я всё думал о том, как мы будем это делать. Как передавать информацию так, чтобы не спалиться.

— Мы справимся, — сказал я, вставая и потягиваясь. — Главное, чтобы твоя тётя не заподозрила, что ты водишь её за нос.

— Не заподозрит, — ответил он, но в голосе его не было уверенности.

Мы умылись. Холодная вода немного привела в чувство. Зигги, стоя у раковины, поправил очки, и я заметил, как его руки дрожат.

— Слушай, — сказал он, не глядя на меня, — отец Громира ответил на твоё письмо? На то, где ты требовал вернуть его?

— Нет, — ответил я, вытирая лицо полотенцем. — Тишина.

Зигги замолчал, и я видел, как он переваривает эту информацию. Его лицо стало напряжённым, но он не стал развивать тему.

— Не знаю, что это значит, — добавил я, разворачиваясь к нему. — Может, он игнорирует. Может, готовит ответ.

Мы оделись и вышли в коридор, направляясь в столовую. Академия только просыпалась — в коридорах было тихо, редкие студенты с сонными лицами брели на завтрак. За окнами всё ещё лежал снег, и утро казалось особенно холодным.

— Ты завтракать будешь? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Ага, — ответил Зигги. — А то силы нужны. Мы ещё не знаем, что день нам принесёт.

Я кивнул и ускорил шаг. Впереди был новый день. Полный вопросов, на которые у нас пока не было ответов.

Персонаж-читатель № 8. Магнус Зенит.

Магнус стоял на небольшом возвышении, наблюдая за тем, как рыцари тренируются на плацу. Снег под их сапогами превращался в серую кашу, мечи звенели, ударяясь о щиты, и команды разносились в морозном воздухе. Магнус не двигался. Он просто смотрел, оценивал, запоминал.

Битва с Алой Розой была славной.

Он вспоминал её не с гордостью, но с холодным удовлетворением — всё было сделано правильно. Туман, круговое движение, рывок вперёд. Два круга циркулярной пилы, перемалывающие врага, который не видел, что происходит в белёсой пелене. Его рыцари действовали чётко, без суеты. Вражеские фланги рухнули, пехота побежала, и поле осталось за ними.

Но был один момент, который не давал ему покоя.

Магнус надеялся встретиться после битвы с наследником дома Гинейлов. Он слышал о нём — о Роберте, о том, что он жив, что он вернулся, что он поведёт за собой тех, кто помнит старые клятвы. Он хотел подойти, представиться, сказать: «Я — Магнус Зенит, потомок вассалов Гинейлов. Я готов служить. Вот головы твоих врагов».

Но всё пошло не по плану.

Роберт был истощён после использования магии. Говорили, что он едва стоял на ногах, что его тело не выдержало такой нагрузки. К тому времени, когда Магнус смог подойти к командному шатру, принца уже увезли. И встреча, которую он так долго ждал, не состоялась.

Магнус сжал рукоять своего старого кинжала с тускло светящимся камнем и выдохнул.

— Время ещё есть, — сказал он себе тихо. — Он придёт в себя. Мы ещё встретимся.

Он перевёл взгляд на тренирующихся рыцарей. Они двигались слаженно, но не идеально. Он заметил несколько ошибок, которые стоило исправить, но решил пока не вмешиваться. Пусть учатся.

Роберт. 9 февраля. 07:30

Мы зашли в столовую вместе с Зигги, и я даже не успел оглядеться.

На меня буквально налетела Лана.

Она врезалась в меня с такой силой, что я едва удержал равновесие, и в следующую секунду её губы уже были на моих. Жёстко, жадно, будто она не видела меня целую вечность, а не пару дней. Её пальцы вцепились в мой воротник, притягивая ближе, и я почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое появляется только рядом с ней.

Я обнял её за талию, прижал к себе и ответил на поцелуй. Её губы были мягкими, тёплыми, и я чувствовал, как она тает в моих руках, как её дыхание становится глубже.

Она оторвалась от меня, тяжело дыша, и я видел, как в её алых глазах всё ещё горит огонь.

— Я так соскучилась, — выдохнула она.

— Я тоже, — ответил я, чувствуя, как мои руки всё ещё сжимают её талию.

И в этот момент по столовой разнёсся голос ректора, усиленный магией:

— Леди Лана Блад и наследный принц Роберт Арканакс. Вы были обнаружены целующимися в общественном месте. Напоминаю: повторное нарушение будет караться вызовом в мой кабинет. Личное собеседование. С глазу на глаз.

Лана закатила глаза — так выразительно, что даже я почувствовал, как она сдерживается, чтобы не ответить. Она с неохотой отпустила меня, но не разомкнула рук, только ослабила хватку.

— У меня аж желание появилось трахнуться на его столе, — пробормотала она так тихо, чтобы никто не услышал, но я услышал и усмехнулся.

— Ты какая-то возбуждённая с утра, — сказал я, беря её за руку. — Пошли к столу.

— Да ничего, — выдохнула она, идя рядом и прижимаясь ко мне плечом. — Устала я. Эти выборы… Ох. Так утомляют.

Мы сели за стол. Зигги уже занял своё место между Марией и Таней, успев что-то шепнуть первой. За столом нас ждали.

Мария сидела с лёгкой улыбкой, но я видел, как её зелёные глаза бегают между мной и Ланой. Она ничего не сказала — только чуть наклонила голову. Катя, как всегда, держалась чуть в стороне, поправляя светлые волосы. Таня обнимала Зигги за плечи, и он выглядел немного более расслабленным, чем утром. А Малина сидела напротив, с тем самым нечитаемым выражением лица, которое я успел запомнить.

— Доброе утро, — сказал я, садясь.

— Доброе, — ответили все одновременно.

— Мы вас ждём уже минут десять, — буркнула Мария. — Опять всю ночь с Зигги пили?

Я ничего не ответил. Просто сунул в рот кусок яичницы и принялся жевать, чувствуя, как горячее масло и желток смешиваются во рту. За столом уже вовсю обсуждали утренние новости.

— Ректор с утра отчитал троих студентов, — сказала Таня, отпивая чай. — И одного преподавателя.

— Слышал, — отозвался Зигги. — Говорят, он вышел на крыльцо и прямо при всех устроил разнос. Мол, дисциплина упала, а у него — нет.

Мария, откусив булочку, повернулась к Лане и Малине. Её зелёные глаза блеснули любопытством, но голос остался ровным:

— Кстати, как там проходят выборы? Я слышала, вы вчера очень поздно вернулись.

Лана недовольно посмотрела на Малину, затем перевела взгляд на Марию и сухо ответила:

— Нормально. Не будем о работе? Мне хочется забыть о политике хотя бы на время завтрака.

Я почувствовал, как под столом она коснулась моей ноги, будто ставила точку.

Мы закончили завтрак. Встали, подхватили подносы и разошлись по своим делам.

Я, Зигги, Катя и Мария двинулись в сторону главного корпуса. Малина, не прощаясь, свернула на спецкурсы, коротко махнув рукой. А Таня с Ланой пошли в другую сторону, в корпус старших курсов.

Мы шли по коридору, и каждый был занят своим. Зигги шагал чуть позади, погружённый в свои мысли, временами хмурясь, будто решал какую-то сложную задачу. Катя, как всегда, взяла на себя роль проводника по академической жизни. Она что-то увлечённо рассказывала Марии о плане до конца курса: какие предметы будут на старших потоках, какие зачёты предстоят, какие профессора самые строгие.

— … а после весеннего семестра начинается практика по применению заклинаний в боевых условиях, — говорила Катя. — Это уже не шутки, там даже старшекурсники иногда заваливаются.

Мария кивала, слушала, но я чувствовал, что она тоже думает о своём.

Мы подошли к двери аудитории, и я заметил её раньше, чем она заговорила.

Элизабет Штернау стояла у входа, прислонившись плечом к стене. Светлые волосы, серые глаза, бледное лицо. Она выглядела как всегда — аккуратно, сдержанно, но в её позе чувствовалось какое-то напряжение.

— Доброе утро, — пропела она, когда мы поравнялись с ней. Голос её был мягким, почти вкрадчивым. — С возвращением.

Мария тут же вспылила. Она шагнула вперёд, почти загораживая меня собой.

— Где твои манеры? — голос её был холодным, с металлическими нотками. — Перед тобой особы, что возглавят империю!

Элизабет опустила глаза, и на её лице мелькнула лёгкая тень. Она сделала реверанс — сначала мне, потом Марии.

— Извините, — тихо сказала она. — Доброе утро, Ваше высочество. Принцесса Мария.

Я недовольно посмотрел на Марию. Мне не нравилось, как она разговаривала с людьми, особенно когда это касалось тех, кто не мог дать сдачи. Но я не стал её отчитывать при всех — это бы только усугубило ситуацию.

— Спасибо, леди Элизабет, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты?

Элизабет подняла глаза, и на её губах появилась лёгкая улыбка.

— Всё замечательно, — ответила она.

Я заметил, как её взгляд задержался на мне чуть дольше, чем нужно, но не успел ничего сказать.

Мария закатила глаза. Она взяла меня за руку и потянула к двери.

— У нас скоро пара, — выдавила она сквозь зубы, и в голосе её послышалось раздражение.

Я не сопротивлялся. Мы зашли в аудиторию, но я успел бросить короткий взгляд на Элизабет, которая осталась стоять у двери с тем самым выражением лица, который я уже почти забыл. Она продолжала надеяться на союз со мной. И… я ей задолжал свидание.

Персонаж-читатель № 2. Мордрик Танг.

Мордрик Танг вышел из дома Лизерборнов, поправил воротник тёплого плаща и глубоко вдохнул морозный воздух. Город просыпался: где-то вдалеке слышались голоса, звон колоколов с собора, редкие крики торговцев, открывающих свои лавки.

Он не любил сидеть на месте. Ему нужно было видеть, трогать, оценивать. Особенно сейчас, когда на кону стояло баронство.

Он направился к северной окраине, где, по его расчётам, должен был находиться оборонительный рубеж. По пути он оглядывал дома, улицы, состояние мостовой. Всё это давало пищу для размышлений: как живут люди, насколько готовы к осаде, есть ли запасы, сколько крепких строений можно использовать как укрепления.

На подходе к воротам, ведущим к внешним стенам, он заметил движение. Из бокового прохода вывели группу людей — человек десять, с опущенными головами, в сопровождении Рыцарей Ночи. Их было легко узнать по чёрным доспехам, алым глазам лошадей и тяжёлой, давящей тишине, которая следовала за ними.

Один из выводимых — коренастый мужчина в дорогом, но помятом камзоле — вдруг вырвался вперёд и заорал:

— Это всё куплено! Все, кто прошли, — просто лижут сапоги Каину Бладу! Меня завалили нарочно, потому что я не подмазывался!

Двое рыцарей схватили его за руки с такой скоростью, что он не успел даже дёрнуться. Он заверещал, пытаясь вырваться:

— Я всё расскажу! Вы не имеете права! Я — барон! Мои предки…

Но его голос оборвался, когда рыцари, не говоря ни слова, развернули его и повели в сторону замка, исчезнув за тяжёлой аркой. Через мгновение оттуда донёсся визг — высокий, отчаянный, и тут же смолк.

Что с ним стало — осталось тайной.

Мордрик проводил их взглядом. Его лицо оставалось спокойным, только глаза чуть сузились. Он ничего не сказал. Просто отвернулся и двинулся дальше, к воротам.

Он вышел на улицу, где ветер гнал позёмку по замёрзшей земле. Впереди открывался вид на стены — старые, местами потрескавшиеся, но всё ещё крепкие. За ними — поля, покрытые снегом, и редкие чёрные пятна деревень вдалеке.

Мордрик остановился и окинул взглядом линию обороны.

— Так, — сказал он себе тихо, — посмотрим, что здесь можно улучшить, пока мы ещё не начали воевать.

Он сделал шаг вперёд. Ему нужно было понять, как этот регион сможет выжить, если Эгнилос решит ударить. И как он сможет помочь ему выжить.

Мордрик отошёл от оборонительных стен, когда заметил движение на окраине. Среди редких прохожих, закутанных в потёртые тулупы, выделялась странная пара. Мужчина — сутулый, с острыми плечами, в грязном овчинном тулупе, тянул за собой фигуру, укутанную в мешковатое одеяние. На голове у неё был плотный мешок, затянутый верёвкой у шеи, и её руки, бледные и тонкие, были скованы кандалами. Она шла, спотыкаясь о неровную мостовую, и от холода её плечи тряслись мелкой дрожью. Она не издавала ни звука, не пыталась сопротивляться, просто покорно брела за мужчиной.

Мордрик замедлил шаг, но не остановился. Он сделал вид, что рассматривает покосившуюся вывеску на ближайшем доме, пока пара не скрылась за углом. Затем он спокойно, без лишней спешки, двинулся следом, держась на расстоянии. В его голове уже крутились вопросы: «Работорговля? Долговая кабала? Или что-то похуже в этом забытом богами городе?»

Он прошёл за ними через несколько кривых улочек, где дома стояли вплотную друг к другу, а под ногами хлюпала грязная жижа, смешанная со снегом. Мужчина свернул в тупик, где ютилась низкая, покосившаяся хижина, обшарпанная, с подслеповатым окошком, затянутым бычьим пузырём. Он распахнул дверь, втолкнул девушку внутрь и скрылся за ней.

Мордрик остановился в тени навеса, задумчиво потирая подбородок. Мысль мелькнула быстрая, холодная: «Надо было взять кого-то с собой. Хотя бы одного из тех здоровяков из таверны. Хотя и это могло всё испортить. Там могут быть и другие, а я без оружия. Только ремень. И намерения, разумеется».

Он помедлил всего мгновение. Тишина за дверью казалась подозрительной — ни криков, ни звуков борьбы. Девушка молчала. Мужчина тоже.

Мордрик подошёл к двери, постучал — три коротких, уверенных удара, без колебаний.

Дверь приоткрылась на цепь, и в щели показалось лицо мужчины — худое, с испитым лицом, окружённое спутанными волосами. Его глаза бегали, пальцы нервно сжимали край двери.

— Чего Вам, господин? — спросил он.

Мордрик улыбнулся — добродушно, даже приветливо, как если бы речь шла о погоде или о том, который час. Он слегка развёл руками, показывая, что пришёл без оружия.

— Да вот, гулял, смотрю, как тут у вас жизнь идёт, — сказал он, заглядывая через плечо мужчины в тёмное нутро хижины. — А Вы, я смотрю, гостью принимаете. Может, я не вовремя? Просто мне показалось, что она выглядит… уставшей. И не совсем по своей воле. — Он выдержал короткую паузу, не сводя глаз с лица мужчины. — Так что я решил спросить. Вдруг ей нужна помощь?

Мужчина цыкнул.

— Не требуется, — сказал он, и голос его стал жёстче, но в нём послышалась неуверенность. — Что-то ещё?

— Могу ли я поинтересоваться у леди? — спросил Мордрик, не сходя с места.

— У леди? — усмехнулся мужчина, и усмешка его была кривой, с надрывом. — Будет Вам, господин. Такую дрянь леди называть? Вы, наверное, чуток обезумели.

Мордрик не повысил голоса. Он просто посмотрел на мужчину — спокойно, даже лениво.

— Грубите аристократу? — переспросил он. — Шея, видимо, устала голову держать.

Мужчина замер. Его глаза бегали, пальцы на двери дрожали. Он сглотнул и, помедлив, медленно снял цепь.

— Я не хотел оскорбить Вас, — сказал он, и голос его сел. — Проходите.

Мордрик шагнул внутрь.

Хижина была бедной до нищеты — земляной пол, стены из грубо отёсанных досок, в углу дырявая печь, из которой тянуло дымом и холодом. Единственный свет давала тонкая свеча, воткнутая в бутылку. В углу, на куче тряпья, сидела та самая фигура — девушка в мешковатом одеянии, с мешком на голове. Она не шевелилась.

— Развяжи и сними мешок! — приказал Мордрик, не глядя на хозяина.

Мужчина помедлил, но подошёл и дрожащими пальцами развязал узел, стащил мешок.

Девушка подняла голову.

Мордрик замер.

Он не мог сказать ни слова. Воздух, казалось, вышибло из лёгких.

Она была красивой — не той, броской красотой, что сразу бросается в глаза, а той, тихой, почти неземной. Её каштановые волосы были коротко, грубо отстрижены, словно ножом, и это делало её похожей на дикого, раненого зверька. Её глаза, слишком большие для её худого лица, смотрели прямо на Мордрика. Они были ярко-голубыми, почти светящимися даже в полумраке хижины.

Но самое странное — на её тонкой шее, чуть выше ключиц, горел узор. Он не был татуировкой, не был магическим знаком, он казался вплавленным в саму кожу, как рубин, пульсирующий слабым, тёплым светом. Узор напоминал восточные вензеля — изящные, текучие линии, которые, казалось, дышали.

Мордрик перевёл взгляд на мужчину. Тот стоял, сжавшись, и смотрел в пол.

Мордрик наконец выдохнул. Он смотрел на неё, и слова застревали в горле. Потом он перевёл взгляд на мужчину:

— Кто это? Что за…

— Раса? — выдохнул мужчина, и голос его сорвался. — Не знаю. Сказали, с другого полушария.

Мордрик нахмурился. Его брови сошлись к переносице, и он посмотрел на мужчину так, будто тот только что сказал, что небо зелёное.

— Эль'Кор-Ши плоская, — сказал он. — Какое другое полушарие? Если в деревне плохое обучение, то это не значит, что можно не знать такие обычные истины.

— Я говорю, что мне сказали, — пробормотал мужчина, отводя глаза.

— Кто сказал?

— Торговец.

Мордрик цыкнул.

— Работорговец, — сказал он, и голос его стал холоднее. — На территории Бладов ещё не отказались от таких законов, но это не значит, что можно жестоко обращаться с девушкой.

Мужчина начал оправдываться, зачастил, замахал руками:

— Я не жестоко! Я её… я просто привёз! Мне сказали, что она… что она не человек, что она…

— Замолчи, — сказал Мордрик тихо, и мужчина тут же замолчал.

Мордрик перевёл взгляд на девушку. Она всё так же сидела неподвижно, но её глаза — огромные, голубые, светящиеся в полумраке — смотрели прямо на него, без страха, без надежды. Просто смотрели.

— Как тебя зовут? — спросил он, и голос его стал мягче.

— Лятура ши мэху точи, — ответила она. Голос был тихим, с лёгким акцентом, который Мордрик не мог узнать.

Он помолчал, переваривая услышанное.

— Понятно, — выдохнул он.

Мужчина нахмурился, но быстро взял себя в руки. Он скрестил руки на груди и с нарочитой важностью произнёс:

— Извините за грубость, господин. Но не могли бы Вы покинуть мой дом? Я должен… ознакомиться со своим товаром.

Мордрик посмотрел на него. Тяжело, пристально, с тем выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Лицензия.

Мужчина замер.

— Что?

— Лицензия на раба имеется? — повторил Мордрик. — У тебя есть документ, подтверждающий, что она твоя собственность?

— О… господин, — мужчина замялся, его глаза забегали, — она же не с нашего материка…

— Тогда у тебя нет доказательств, что она принадлежит тебе, — перебил Мордрик. — Верно?

Мужчина колебался. Его пальцы теребили край грязного тулупа, он переминался с ноги на ногу, но не решался ни ответить, ни возразить.

— Я дам тебе десять крон за неё, — сказал Мордрик.

— Я отдал за неё…

— Не хочу даже думать, откуда у нищего больше десяти крон! — гаркнул Мордрик, и мужчина съёжился, как побитая собака. — Я даю тебе десять крон за неё и дам пять крон ещё, если дашь мне информацию о твоём торговце.

Мужчина посмотрел на девушку. Она сидела неподвижно в углу. Потом он перевёл взгляд на монеты в руке Мордрика, сплюнул на грязный пол и сухо, почти с облегчением, сказал:

— Ладно. Местные шлюхи всё равно приятнее.

Он взял деньги, торопливо пересчитал, затем нехотя рассказал, где видел торговца, как тот выглядит и когда обычно появляется в городе. Мордрик слушал, запоминал, кивал.

Затем он подошёл к девушке.

— Пошли со мной, — сказал он, протягивая руку.

Она испуганно посмотрела на него, потом на мужчину. Её глаза расширились, но она не шелохнулась. Мужчина, пряча деньги, усмехнулся:

— Да, вали. Знатный член тебя отымеет сегодня.

Мордрик развернулся и, не говоря ни слова, врезал мужчине по лицу. Тот рухнул на пол, хватаясь за разбитый нос. Из пальцев посочилась кровь.

— Моли богов, чтобы рыцари не пришли и не отрезали твой язык за подобные слова, — сказал Мордрик, глядя на него сверху вниз. Голос его был спокойным, почти равнодушным, но в нём слышалась нескрываемая угроза.

Девушка, увидев это, быстро поднялась, нацепила на себя мешок и, не глядя на мужчину, направилась к двери.

Мордрик выдохнул, потер шею и, глядя ей в спину, пробормотал:

— Проклятье. Хотя с твоей необычной внешностью, может, мешок будет временно правильным решением.

Он вышел за ней, прикрыв за собой дверь. Морозный воздух ударил в лицо. Девушка остановилась и замерла, ожидая его решения.

— Идём, — сказал Мордрик, беря её за руку. — Я найду, где тебя приютить. А потом… разберёмся.

Кэйтлин стояла в тени обветшалого навеса, прислонившись плечом к холодной каменной стене. Её тёмно-бордовое бархатное платье с высокой вышивкой на воротнике резко контрастировало с грязью и убожеством этой части города. Снег мягко падал на её длинные розовые волосы, но она не обращала на это внимания. Её единственный глаз — второй был скрыт за золотой повязкой с трезубцем — пристально следил за происходящим у покосившейся хижины.

Она видела, как Мордрик вышел, как за ним, спотыкаясь, вышла девушка с мешком на голове. Он взял её за руку, и они направились в сторону центра.

Кэйтлин ухмыльнулась. Её губы тронула лёгкая, почти ласковая улыбка.

— А вот наша рыбка и поймала в сети рыбака, — прошептала она, почти беззвучно.

Она достала из складок платья небольшой коммуникатор, покрытый серебряным узором. Пальцы её быстро пробежали по сенсорной панели, набирая короткое сообщение:

«Беглянка в доме Лизерборна. Под наблюдением. Жди инструкций.»

Она отправила. Спрятала коммуникатор обратно.

Улыбка стала шире, но в ней не было тепла — только холодное, почти хищное удовлетворение. Она ещё раз взглянула на удаляющиеся фигуры — Мордрика, ведущего девушку в сторону дома кандидатов, и тихо рассмеялась себе под нос.

Кэйтлин развернулась и, не оглядываясь, направилась в сторону рынка — туда, где среди шума и суеты можно было легко затеряться.

Арт вышел корявым чуток. Но вы поняли)

От автора: с 18:00 до 00:00, будет глава. А то порой задерживаюсь.

9 февраля. Обед.

Я рухнул на стул с таким чувством, будто меня только что пропустили через магическую мясорубку, а затем собрали обратно — но с ошибками. Голова гудела, перед глазами всё ещё плавали формулы и схемы, которых я, кажется, никогда не пойму.

— Занятия стали жёстче, или мне просто кажется после долгого перерыва? — выдавил я, прижимая ладонь к виску.

— Я в полном ахуе, — сухо ответил Зигги. — Я не выспался, я ничего не понял на лекции по теории потоков, и профессор смотрел на меня так, будто я лично оскорбил его мать.

Он сидел напротив, уставившись в тарелку с такой интенсивностью, будто надеялся, что суп сам расскажет ему все ответы на вопросы.

— Ты хоть что-то записал? — спросил я.

— Записал, — ответил он, не поднимая глаз. — Только это, кажется, не то, что он говорил. И не по той теме.

Я не стал уточнять. Я сам был в том же состоянии.

Девушки за столом, напротив, выглядели куда более бодрыми. Катя, Таня, Лана и Мария сидели, спокойно перекусывая, и время от времени поглядывали в коммуникаторы. Катя даже не поднимала головы, что-то быстро печатая. Мария листала экран с сосредоточенным видом. Лана держала свой коммуникатор в руке, но смотрела скорее в сторону, чем в него.

— Чем вы там заняты? — спросил я, пытаясь заглянуть в экран Марии.

Она повернула его так, чтобы я увидел — сфотографированные страницы учебника с подчёркнутыми абзацами и пометками на полях.

Я тут же резко передумал любопытничать.

— Понял. Не надо.

Мария усмехнулась, но ничего не сказала.

— А где Малина? — спросил я, оглядывая стол. На обед она не пришла.

Лана, не поднимая глаз, ответила:

— Она занята. Дела баронства. Не хочет отвлекаться.

— Какие дела?

— Не знаю, — сказала Лана, и в голосе её послышалась лёгкая усталость. — Но это касается выборов. Она сказала, что сама разберётся.

Я не стал расспрашивать. У меня и своих забот хватало.

За столом снова воцарилась тишина, нарушаемая только звоном ложек и изредка — голосами соседних столиков. Зигги пытался съесть суп, но было видно, что он делает это скорее по инерции, чем от голода.

Жанна и Аларик.

Жанна шла по коридору, надеясь, что её никто не заметит. Но надежда была тщетной.

Из-за колонны, прислонившись плечом к стене, появился Аларик. Он был в форме, с каменным лицом и глазами, которые смотрели так, будто он уже всё решил.

— Жанна, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Она остановилась, но не повернулась к нему.

— Мне некогда.

— Ты всегда занята, — ответил он, делая шаг вперёд. — Но выслушать меня тебе придётся.

Он подошёл ближе, и она почувствовала его присутствие за спиной.

— У тебя остались последние месяцы, — сказал он. — Я закончу курс и уеду служить. Это твой последний шанс принять мои чувства. Не строй из себя не пойми кого.

Жанна медленно повернулась и посмотрела на него.

— Я не хочу, — сказала она коротко. — И вообще, лучше тебе свалить.

Аларик усмехнулся, а затем ударил ладонью по стене рядом с её головой, пытаясь её запугать. Звук эхом разнёсся по пустому коридору.

— Что отцу скажешь? — спросил он, наклоняясь ближе. — Хочешь одна остаться? Я мужчина — ничего страшного, если я холостым выйду. А вот на твой счёт… сомневаюсь, что за следующий курс кто-то захочет тебя.

Жанна скривилась. Её лицо исказила гримаса отвращения, и она, не повышая голоса, сказала:

— Да пошёл ты. О себе думай, я сама как-нибудь разберусь.

Она толкнула его плечом — сильно, так что он покачнулся, — и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Аларик остался стоять у стены, сжимая кулаки. Лицо его было перекошено от злости, а в голове он знал причину её такого поведения.

Малина

Малина ходила по комнате, заложив руки за спину. Её шаги были нервными, быстрыми, она то и дело останавливалась, прикусывала губу и начинала снова.

— Моему дорогому рабу… — пробормотала она и тут же скривилась. — Нет. Не то.

Она сделала ещё круг.

— Мой слуга… — Она остановилась, нахмурилась. — Тоже не то. Слишком… приземлённо.

Она подошла к столу, взяла перо, повертела в пальцах, положила обратно.

— Кандидату? — спросила она себя, но тут же покачала головой. — Слишком просто.

Она остановилась у зеркала, посмотрела на своё отражение. На секунду задумалась, приложив палец к губам.

— Человеку, который трепещет… — прошептала она, но тут же скривилась. — Нет. Это уже вычурно. Он сам знает, что уважает меня.

Она вздохнула и чуть не хныкнула.

— Ну как же написать? Ууууу… — Она опустила голову, потом резко вскинула её, и её глаза загорелись. — Моему поданному! Да! Идеально!

Малина тут же подскочила к столу, схватила перо и начала быстро писать.

'Моему поданному Амикусу.

Настоящим письмом приказываю Вам добыть для меня череп магнум-волка. Доставьте его посылкой и с букетом чёрных роз.

Вы сможете найти его во время второго испытания. И не вздумайте отправлять мне подделку и увядшие цветы.

Жду Вашего отчёта.

От твоей госпожи — Малины Блад.

p. s. Череп должен быть целым, без сколов. И побыстрее.'

Она отложила перо, довольно улыбнулась и поднесла письмо к губам, будто целуя его. В этот момент в окно влетела магическая летучая мышь — тёмная, с красными глазами, она бесшумно села на спинку кровати, сложив крылья.

Малина протянула письмо, но в последний момент отдёрнула руку.

— Нет, — сказала она, — так нельзя.

Она подбежала к столику, схватила флакон с духами, пару раз брызнула на письмо, потом понюхала и удовлетворённо кивнула. Только после этого она подошла к мыши и отдала ей письмо.

Мышь схватила его, сделала круг по комнате и исчезла в окне так же бесшумно, как появилась.

Малина рухнула на кровать, раскинула руки и посмотрела в потолок.

— Я так устала, — прошептала она. — Хочу рафинад.

Персонаж-читатель № 2. Мордрик Танг.

Мордрик вёл девушку по коридорам, и каждый шаг давался ему с трудом. Она шла молча, держась за край его плаща, и мешок на её голове всё ещё скрывал лицо. Каждые несколько шагов она спотыкалась, но не падала — только сильнее сжимала ткань его плаща, и он чувствовал, как дрожат её пальцы. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, и эхо разнеслось по каменным стенам, заставляя его напрячься ещё сильнее.

Рыцари Бладов были повсюду.

Они стояли у каждого поворота, у каждой лестницы, у каждой двери, ведущей в гостевые комнаты. Их чёрные доспехи тускло блестели в свете магических светильников, и они смотрели на Мордрика, не скрывая любопытства. Никто не произнёс ни слова, никто не остановил его, но он чувствовал, как их взгляды прожигают спину, оценивают, запоминают.

На входе в коридор, ведущий к его комнате, стояли двое — один опирался на копьё, второй скрестил руки на груди. Они не шелохнулись, когда Мордрик прошёл мимо, но их глаза скользнули по девушке, по мешку на её голове, по тому, как она держалась за его плащ. Один из них чуть склонил голову, будто размышляя, стоит ли вмешиваться, но промолчал.

За поворотом — ещё двое, чуть дальше — трое. Дом был наполнен тихим, тяжёлым присутствием чёрных доспехов, и казалось, что воздух стал гуще, тяжелее, когда он шёл по коридорам.

Он дошёл до двери, не оборачиваясь, и открыл её, пропуская девушку вперёд. Она шагнула через порог, и он закрыл за ними дверь, чувствуя, как тишина комнаты отсекает его от холодных взглядов.

— Садись, — сказал он, кивая на стул. — Я позову служанок.

Она села, и он заметил, как её плечи дрожат. Комната была небольшой, но чистой: кровать, стол, шкаф, окно с видом на заснеженный двор.

Он вышел в коридор и столкнулся с тремя кандидатами, которые стояли у лестницы, перешёптываясь. Один из них, с красным лицом и масляной улыбкой, громко сказал, когда Мордрик проходил мимо:

— Ну, нашёлся первый, кто не побоялся… как бы это сказать… «распущенностью» сверкнуть. Такое начало для будущего барона — просто идеальное. Только не надейся, что герцог оценит твои таланты, если ты привёл проститутку в знатный дом.

Мордрик не обернулся. Он просто подошёл к ближайшей служанке, стоящей у лестницы. Она была молодой, в сером платье и белом переднике.

— Принеси одежду для леди, — сказал он спокойно. — Платье, не слишком дорогое, но чистое. И платок для шеи.

Служанка подняла на него взгляд, полный недоумения, но промолчала, опустила глаза и пошла выполнять. Через несколько минут она вернулась с другой служанкой — чуть старше, с уставшим лицом и натруженными руками. Они постучались и вошли в комнату. В руках они держали тёплую шерстяную юбку, простую льняную рубашку, грубый шерстяной плащ и длинный шарф.

— Мы принесли, — сказала старшая, и её глаза упали на девушку с мешком на голове. Она задержала взгляд на ней, и в них мелькнуло что-то, похожее на жалость. Младшая служанка тоже посмотрела на неё, и её губы дрогнули. Она быстро отвела взгляд, но слёзы уже блестели в глазах.

Они молча поставили одежду на стул и вышли. Мордрик слышал, как одна из них всхлипнула в коридоре, прежде чем закрылась дверь.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу и подошёл к девушке. Она всё ещё сидела неподвижно, и он не знал, что сказать. Она слышала всё — и насмешки, и рыдания служанок. Может она не понимала слова и не видела их прямо, но атмосферу она должна была уловить.

— Не обращай внимания, — сказал Мордрик, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Я не обижу тебя.

Она не ответила. Только слегка качнула головой.

Мордрик постоял молча, глядя на неё. В его голове крутилась одна и та же мысль, от которой он не мог избавиться:

«Да не обижу я её. Разве я похож на насильника?»

Он отвернулся к окну, чтобы не смотреть на неё, чувствуя, как внутри закипает раздражение от того, что его считают тем, кем он не был.

Девушка стояла за ширмой, и Мордрик слышал, как она неловко шуршит тканью, пытаясь справиться с незнакомой одеждой. Когда он снял с неё мешок, её глаза — огромные, голубые, светящиеся даже в полумраке — смотрели на него с таким недоверием, что он на мгновение растерялся. Он попытался объяснить жестами: сначала показал на неё, потом на одежду, потом на себя и на окно. Она не понимала. Он попробовал снова — медленнее, с более простыми движениями. На третий раз она, кажется, поняла. Но её руки дрожали, когда она взяла рубашку. Мордрик отвернулся и отошёл к окну, чтобы не смущать её.

Через несколько минут она вышла из-за ширмы. Шарф был плотно обёрнут вокруг шеи, скрывая светящийся узор. Она выглядела почти как обычная крестьянка — если бы не её глаза, которые всё ещё выдавали её, как бы она ни пыталась спрятаться.

Мордрик подошёл к ней. Она подняла на него взгляд, всё ещё настороженный, но уже не такой испуганный.

— Пошли, — сказал он, протягивая руку.

Она посмотрела на его ладонь, потом на него, и в её глазах мелькнуло удивление.

— Отведу тебя к хозяину всех этих земель, — пояснил он. — Надо ему всё рассказать, чтобы не было недоразумений.

— Тялю нумини, — тихо сказала она, и в голосе её послышалось что-то похожее на благодарность.

— Ага, нумини, нумини, — ответил Мордрик, не понимая, что она сказала, но стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он взял её за руку — она не отдёрнула, только чуть сжала пальцы — и повёл к выходу.

Коридоры были почти пусты. Только рыцари Бладов, как тени, стояли у поворотов и лестниц. Они провожали Мордрика взглядами, но никто не остановил их. Никто не спросил, куда он ведёт девушку. Он шёл быстро, стараясь не думать о том, что скажет герцогу.

Они остановились у массивной двери, за которой находился кабинет герцога Каина Блада. Мордрик перевёл дух и постучал. Через мгновение дверь приоткрылась, и из неё выглянул один из рыцарей.

— Мордрик Танг, — сказал он. — Прошу аудиенции у герцога.

Рыцарь осмотрел его, затем перевёл взгляд на девушку, стоящую за его спиной. Секунду он колебался, но потом кивнул.

— Ждите.

Через минуту дверь распахнулась, и рыцарь отступил, пропуская их внутрь.

Мордрик вошёл, держа девушку за руку. Каин Блад сидел за столом, в руках держал перо, но отложил его, когда заметил гостей. Его лицо не выражало удивления, только спокойное ожидание.

Мордрик выпрямился, приложил руку к груди и чуть склонил голову.

— Ваша светлость, — сказал он. — Мордрик Танг, кандидат на баронство Лизерборн. Прошу простить за вторжение без предупреждения. Я привёл эту девушку, потому что она нуждается в защите. Я нашёл её в руках работорговца и выкупил, чтобы она не пострадала. Её раса и речь чужды для этих земель, но я полагаю, что её появление может быть связано с делами, которые касаются этих земель. Я хочу, чтобы она осталась здесь, в безопасности. И надеюсь, что Вы поможете обезопасить жизнь человека, что не по воле своей оказалась тут.

Каин Блад откинулся на спинку кресла и медленно, оценивающе осмотрел Мордрика. Затем он перевёл глаза на девушку. Она стояла неподвижно, опустив голову, и только её пальцы чуть сжимали край плаща Мордрика.

— Вы привели в этот дом рабыню? — спросил герцог.

— Она не совсем…

— Вы привели в этот дом рабыню? — перебил он, не повышая голоса.

— Да, — ответил Мордрик.

Каин помолчал. Его пальцы барабанили по столу — медленно, задумчиво.

— Так какое отношение я имею к ней? — спросил он. — Она Ваша. Значит, мне нет до неё дела.

Мордрик выдохнул, но не позволил себе опустить голову.

— Я хотел уведомить Вас о другом, — сказал он. — Она не просто рабыня. Её раса, её речь…

— Кандидат, — перебил герцог, и в его голосе послышалась усталая снисходительность. — Наш материк заполнен тремя государствами. Цивилизация вышла далеко за его пределы — даже на острова. Но многие племена всё ещё скрываются в горах и лесах. Так что я уверен, что она одна из какого-нибудь племени с нашей империи, или с того же Эгнилоса, или ОГД.

Мордрик опустил взгляд.

— Я Вас понял, герцог. Прошу меня извинить за дерзость.

— Напротив, — сказал Каин, и в его голосе послышалось нечто похожее на одобрение. — Я рад, что Вы обеспокоились этим слухом. Безопасность баронства важна. Она может оказаться шпионкой, так что на Вашем месте я бы лучше задушил её во дворе.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Но я не советую Вам этого делать, — добавил он. — Решать Вам. Однако предупреждаю: если она помешает или окажется шпионкой, именно Ваша голова будет висеть на стене Вельмархта. Мы друг друга поняли?

— Да, милорд.

— Великолепно, — сказал герцог, возвращаясь к своим бумагам. — На этом всё?

— Да, милорд.

— Ещё лучше. И напоследок: если Вам требуется женское внимание, присмотритесь лучше к дамам своего статуса.

— Вы меня не так поняли, — сказал Мордрик, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я лишь забочусь о горожанах баронства и его гостях.

— Это похвально, — сказал герцог, поднимая на него взгляд. — Тогда подумайте насчёт двора. Левые люди в такое время… всё это подозрительно. Я оставляю её на Вас.

Мордрик поклонился.

— Благодарю за время, Ваша светлость.

Он взял девушку за руку и вышел из кабинета, не оборачиваясь.

Коридор был пуст. Только рыцари у дверей проводили их взглядами, но не сказали ни слова.

Мордрик выдохнул, только когда они отошли на достаточное расстояние.

— Богиня явно меня испытывает, — пробормотал он себе под нос.

Девушка, идущая рядом, подняла на него глаза. В них не было страха — только любопытство.

— Суни ляшу? — спросила она тихо.

Мордрик посмотрел на неё. На её светящиеся глаза, на шарф, плотно обёрнутый вокруг шеи. На её хрупкую, почти прозрачную фигуру.

— Ага, суни ляшу, — ответил он. — Надо придумать тебе имя и… надеюсь, ты обычная девушка-рабыня, а не убийца с-класса.

Она не ответила. Только чуть улыбнулась — одними уголками губ, словно поняла, что он сказал.

Персонаж-???

Дверь распахнулась без стука.

Каин Блад поднял глаза от бумаг, и его лицо, ещё секунду назад спокойное, исказилось недовольством. Он не успел произнести ни слова — рыцарь Ночи, стоявший у входа, уже приставил лезвие меча к горлу вошедшей.

Она не вздрогнула. Не остановилась. Она смотрела на лезвие так, будто это был не клинок, а цветок, протянутый ей в знак уважения.

Русые волосы, мягко вьющиеся и падающие на плечи, обрамляли лицо, которое казалось созданным для улыбки. Глаза — льдисто-голубые — светились в полумраке кабинета холодным, праведным светом. На ней было белоснежное платье, струящееся до пола, с высоким воротником, закрывающим шею. Единственным украшением был подвесок на тонкой серебряной цепи — маленькая фигурка женщины, привязанной к столбу, вокруг которой вились языки пламени.

— Графиня Людмила Светлая фон Линденштайн, — произнёс герцог с плохо скрытым раздражением. — Какая неожиданность.

Она улыбнулась — мягко, почти ласково.

— Ваше тёплое приветствие, — произнесла Людмила, и в голосе её звучала почти искренняя благодарность. — Оно остаётся неизменным.

Каин Блад не ответил на улыбку. Его пальцы сжали перо.

— Чем обязан Вашему присутствию? — спросил он.

Людмила сделала шаг вперёд, и лезвие меча слегка коснулось её шеи. Она не обратила на это внимания. Её глаза сияли тем самым холодным, божественным светом, который заставлял людей верить — или бояться.

— Мне пришло откровение, — сказала она, и голос её стал мягче, почти нежным. — Я должна возглавить баронство. Эти земли прогнили. Души здесь осквернены, и первозданный огонь должен очистить их. Я чувствую это здесь, — она коснулась пальцами своей груди, — и здесь, — она указала на висок. — Это не моя прихоть. Это воля Света.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что на мгновение показалось, будто даже рыцарь Ночи заколебался.

— И до меня дошли слухи, — продолжила она, — что один из кандидатов привёл в дом рабыню. Как я счастлива, что на этой грешной земле ещё есть светлые люди, готовые проявлять милосердие. Это знак. Я верю в это.

Герцог отложил перо и медленно поднялся. Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Вы и так графиня, — сказал он. — Зачем Вам эти земли? У Вас есть своё графство. Свои леса. Свои поля.

Людмила чуть склонила голову, и её улыбка стала мягче.

— Мои земли — часть меня, — сказала она. — А эти земли — часть моей судьбы. Я не могу отвернуться от того, что предназначено Светом.

Она перевела взгляд на рыцаря, держащего меч у её горла, и улыбнулась ему так же ласково, как и герцогу.

— Вы можете убрать клинок, — сказала она мягко. — Я же вассал дома Бладов. Я не враг вам.

Герцог помедлил. Его взгляд скользнул по её лицу, по её белоснежному платью, по подвеску на её шее — женщине на костре. Затем он нехотя кивнул рыцарю. Тот убрал меч, но остался стоять рядом, не сводя с неё глаз.

Людмила сделала ещё один шаг вперёд, к столу герцога.

— Я понимаю Ваше недоверие, — сказала она, и в голосе её послышались нотки понимания. — Но я здесь не для того, чтобы приносить беды. Я здесь, чтобы помочь. И я уверена, что Вы это поймёте. Со временем.

Каин Блад не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах читалась одна мысль: «Эта женщина опаснее любого врага, которого я когда-либо видел».

Людмила сделала ещё один шаг вперёд, и её голос стал мягче, почти вкрадчивым.

— Вы решили насчёт моей просьбы?

Каин Блад поднял на неё глаза. В них не было ни тени сомнения.

— Империя не отдаст Вам на суд директора Маркатиса, — сказал он сухо.

— Но её преступления против человечества…

— Довольно! — гаркнул герцог, ударив ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Сколько можно⁈ Я сказал это твоему покойному мужу и скажу тебе в десятый раз! Если не в сотый! Блудливые дочери — это было сообществом и не больше! Мадам Кассандра Вейн — уважаемый человек! И не связана ни с каким Безумным Автором!

— Я чувствую, я слышу всей своей душой…

— Довольно! — рявкнул герцог.

Людмила улыбнулась. Её улыбка была мягкой, почти нежной, но в ней чувствовалась та самая ледяная уверенность, которая заставляла людей верить в её правоту.

— Неверие, что апокриф существует, — сказала она, — это упущение с Вашей стороны. Я терпелива, мой лорд. А когда познакомите меня с наследным принцем?

Герцог уже начал искать взглядом что-то на столе — что-то, что можно было бы кинуть в неё. Его рука сжала край столешницы.

— Вы слишком возбуждены, герцог, — ласково пропела Людмила. — Видимо, это из-за отсутствия женщины рядом с Вами. Как жаль, что Ваша жена поддалась чарам Кассандры Гинейл и ушла в культ.

Герцог не выдержал. Его лицо побагровело, и он, не говоря ни слова, сделал шаг вперёд и влепил Людмиле пощёчину. Звук удара разнёсся по кабинету.

Людмила не отшатнулась. Она даже не вздрогнула. Только улыбнулась шире — и на мгновение показалось, что её лицо стало ещё светлее.

— Я стерплю боль, — сказала она, и голос её был спокоен, почти ласков. — Ведь она ничто по сравнению с грязью этого мира.

— Я… прошу прощения за свою несдержанность, — произнёс герцог. — Я не должен был…

— Я понимаю, — мягко ответила она. — Всё в порядке.

Герцог помолчал, собираясь с мыслями.

— Я дам тебе право участвовать в конкурсе, — сказал он. — Но предупреждаю: никаких поблажек не будет. Ты будешь соревноваться наравне со всеми. И если ты проиграешь — ты проиграешь.

Людмила просияла. Её улыбка стала шире, а глаза загорелись тем самым светом, который одновременно грел и обжигал.

— Благодарю, — сказала она. — Я сделаю для нашего народа всё, чтобы они противостояли плану Автора. Ведь это праведность.

— Свободна, — сухо сказал герцог.

Она поклонилась — изящно, грациозно, как женщина, знающая себе цену. Но на пороге остановилась и обернулась.

— Меня избрали великой жрицей богини Эвелин, — сказала она, и в голосе её послышалась гордость. — Так что все храмы теперь под моим контролем. Гордитесь ли Вы?

Каин посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он не ответил сразу. Секунду он молчал, и в этой тишине было столько боли, сколько он не позволял себе показывать.

— Горжусь, — сказал он.

Людмила улыбнулась — так, как улыбаются, когда получают подтверждение того, во что верили всегда. И вышла из кабинета.

Дверь закрылась.

Герцог постоял неподвижно, глядя на неё. Потом медленно подошёл к столу, открыл ящик и достал старую, потёртую фотографию. На ней была девочка лет десяти, с русыми волосами, заплетёнными в косичку, и счастливая улыбка. Она держала на руках младенца с белыми волосами и алыми глазами — маленькую Лану.

Он провёл пальцем по краю фотографии и тихо, почти про себя, сказал:

— Не так я тебя воспитывал, Люда… Не так.

От автора: не всё хорошо у меня в жизни. Точнее у близких. Извините, что прода задерживается. Я… приятного чтения, друзья! Хоть и мало читать.

Я проснулся оттого, что за окном было ещё серо, а в комнате уже кто-то возился. Зигги, сонный, с растрёпанными волосами и очками, съехавшими набок, копался в шкафу, пытаясь найти чистую рубашку. Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него, не в силах ещё пошевелиться.

— Ты чего так рано? — спросил я хрипло.

— Умыться хочу, — ответил он, не оборачиваясь. — Я первый! У меня имеются дела.

Он сгрёб в охапку полотенце и чистую одежду, и прежде чем я успел возразить, скрылся за дверью ванной. Я слышал, как зашумела вода, и откинулся на подушку, чувствуя, что сон уже не вернётся. За окнами ещё лежал снег, и утро казалось холодным, несмотря на магический обогрев. Я лежал и думал о том, что за сегодня предстоит сделать, когда в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал я, приподнимаясь на локте.

Дверь приоткрылась, и в комнату скользнула Оливия. Она была в своём обычном сером платье, волосы убраны в строгий пучок, но в глазах её горело что-то — тревога? Надежда? Она держала в руках плотный конверт с сургучной печатью и, увидев, что я уже проснулся, чуть заметно выдохнула.

— Господин, — сказала она тихо, — Вам письмо. Пришло сегодня утром. С севера.

Я сел на кровати, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я знал, откуда оно. И хотя я ждал этого, внутри всё равно дрогнуло.

— Давай, — сказал я, протягивая руку.

Оливия подошла, аккуратно вложила конверт в мою ладонь. Я чувствовал, как она дрожит — её пальцы на мгновение задержались на бумаге, и она не убрала руку сразу. Она стояла, глядя на меня с надеждой, которую не могла скрыть.

Я вскрыл конверт, развернул письмо. Бумага была плотной, официальной, на ней стоял герб дома Вересковых. Я начал читать.

Таверна стояла в самом конце Рыбной улицы, где мостовая уже переставала быть мостовой, а фонари горели через один. Сюда редко заглядывали аристократы — слишком грязно, слишком шумно, слишком по-простому. Но для тех, кто таскал мешки с зерном, грузил корабли или чинил крыши, это место было единственным развлечением после долгого, выматывающего дня.

Внутри пахло кислым пивом, жареным луком и старым деревом. Столы были тёмными от жирных пятен, половицы скрипели, а на стенах висели пожелтевшие карты и ржавые кандалы, которые сохранились после пиратской эры. У стойки, под единственной масляной лампой, стоял хозяин таверны — высокий, сутулый мужчина с седой щетиной и руками, которые, казалось, помнили все драки этого заведения.

Гул голосов был таким привычным, что его почти не замечали. Кто-то рассказывал о неурожае, кто-то ругался на приезжих аристократов, кто-то просто сидел и пил, глядя в одну точку.

Потом дверь открылась, и гул стих.

В таверну вошла Кэйтлин.

Она была одета так, как не ходят в такие места: тёмно-бордовое платье с серебряной вышивкой, на плечах — лёгкая накидка, на шее — тонкая цепочка с крошечным кулоном. Её розовые волосы струились по плечам, а левый глаз скрывала золотая повязка с трезубцем. Она держалась так, будто этот грязный пол был мраморным, а эти люди — её подданными.

За стойкой хозяин застыл с кружкой в руке. За соседним столиком кто-то уронил ложку. Все взгляды устремились на неё.

Кэйтлин подошла к стойке, положила на неё ладонь и улыбнулась хозяину так, будто они старые знакомые.

— Добрый вечер, любезный, — сказала она, — Мне бы чего-нибудь покрепче. Того самого, что простой люд называет «чёрная слеза».

Она произнесла название того самого пойла — дешёвого, крепкого, от которого утром трещала голова и хотелось умереть. И от этого мужики за столом переглянулись.

— Не по чину пойло наше, леди, — крикнул кто-то с задних рядов. — Тут у нас не для господ.

Кэйтлин медленно, плавно, как кошка, повернулась к говорившему. Её взгляд скользнул по нему, по его грязной рубахе, по его мозолистым рукам, по его глазам, в которых смешались удивление и любопытство.

— А ты, браток, не смотри на тряпки, — сказала она, и в её голосе послышалась та самая хрипотца, которую можно услышать только у тех, кто хлебал солёную воду и смотрел смерти в лицо. — Я тоже швартовалась к разным берегам. И поверь, твоя «чёрная слеза» — не самая скверная, что я пробовала. Бывало, пили такое, что даже крысы воротили носы. А мы — ничего, держались. Так что наливай, не робей. Я не из тех, кто подтягивает коктейли в столице.

Она подмигнула хозяину, и тот, невольно усмехнувшись, налил ей кружку. Кэйтлин подняла её, сделала глоток, и, не поморщившись, поставила обратно.

Молодой парень, сидевший за столом у окна, вскочил так резко, что его стул едва не опрокинулся. Он смотрел на Кэйтлин во все глаза, и его лицо было красным, как у человека, который только что увидел богиню и не знает, как с ней заговорить. Он открыл рот, и слова вылетели из него сбивчиво, торопливо, как будто он боялся, что она уйдёт раньше, чем он успеет сказать хоть что-то.

— Леди! У нас… у нас свободно! Здесь, за нашим столом! Желаете… мы не против… я имею в виду, если Вам негде сесть, то…

Он не договорил. Мужчина постарше — видимо, его отец, судя по той же форме носа и тому же неловкому жесту — дёрнул его за рукав так, что парень чуть не упал обратно на стул.

— С дубу рухнул, аристократке такое предлагать? — пробурчал он, но так громко, что почти все в таверне услышали. — Они, поди, в своих особняках небось только за хрусталь садятся. А ты ей — наше корыто.

Кэйтлин улыбнулась одними уголками губ. Она взяла кружку, которую ей налил хозяин, одним глотком допила, положила на стол серебряную крону и схватила бутылку с «чёрной слезой», стоявшую на стойке. Не торопясь, с той же лёгкой, плавной походкой, она прошла мимо столиков, и каждый провожал её взглядом.

Когда она подошла к столу молодого парня, тот уже не мог скрыть своей улыбки. Он смотрел на неё так, будто выиграл в лотерею. Кэйтлин села на свободный стул, поставила бутылку на стол и снова улыбнулась.

— Госпожа, — начал мужчина-отец, и в голосе его послышалось лёгкое замешательство, смешанное с неуверенностью. — Извините за дерзость моего сына. Он у нас вообще-то не такой, просто…

— Извиню, — перебила его Кэйтлин, — если он будет разливать алкоголь. И следить, чтобы моя кружка не пустовала.

Парень кивнул, схватил бутылку и начал разливать по кружкам, делая вид, что занимается этим всю жизнь.

А вокруг них, словно притянутые магнитом, стулья и столы начали образовывать плотную стену. Люди передвигались ближе, кто-то просто пододвигал стулья, кто-то брал кружки и пересаживался. Все хотели быть рядом с ней. С той, кто зашла в эту грязную таверну, заказала самое дешёвое пойло и повела себя так, будто здесь и было её место.

И Кэйтлин, чувствуя на себе эти взгляды, только улыбалась и делала очередной глоток.

Время в таверне потеряло свой привычный ход. Кружки наполнялись и пустели, и с каждой новой порцией «чёрной слезы» мужчины становились всё смелее. Сначала они говорили о работе, о ценах, о тяжёлой доле простого человека. Потом кто-то вспомнил старую байку — о том, что когда-то Лизерборн был не просто баронством, а гнездом пиратов, которые держали в страхе все три государства. И пошло-поехало.

— А вот мой дед, — начал один, лысый, с седыми усами, и стукнул кружкой по столу, — рассказывал, что его дед ходил на галеоне, который грабил самих Бладов! И жив остался! Только потому, что капитан умел договариваться с морем.

— Море — оно всех принимает, — подхватил другой, молодой, с горящими глазами. — Оно не смотрит на титулы. Оно смотрит на смелость.

Кэйтлин сидела, откинувшись на спинку стула, и слушала. Она не перебивала, не усмехалась, не пыталась их поправить. Она просто слушала, иногда кивая, иногда улыбаясь, и от этого каждый чувствовал себя рассказчиком, которого слышат по-настоящему.

Через час легенды стали ещё смелее. Кто-то уже говорил, что их предки — не простые крестьяне, а беглые аристократы, сбежавшие сюда после войны кланов. Кто-то — что они все родом из того самого тумана, который скрывает другие земли.

— А я слышал, — сказал один, с хриплым голосом и мутным взглядом, — что тот, кто развеет туман, тот и станет хозяином всего материка.

— Болтаешь, — отмахнулся сосед.

И тут Кэйтлин сделала то, чего никто не ожидал.

Она дозволяла им прикасаться к себе. Старые мужчины, сжимающие её плечи, рассказывая о битвах, в которых не участвовали. Молодые, которые клали свои грубые ладони на её руку, чтобы привлечь внимание. Она не отстранялась, не морщилась, не делала вид, что ей неприятно. Она позволяла им быть рядом, и от этого с каждым мгновением они всё больше забывали о том, что она — аристократка, а они — никто.

Один из мужчин, уже изрядно пьяный, откинулся на спинку стула, закрыл глаза и запел. Голос его был хриплым, но чистым, будто песня жила в нём давно.

— Под деревом жёлтых листьев…

Он не успел допеть. Более трезвый сосед резко дёрнул его за плечо.

— Тшш! — зашипел он, оглядываясь по сторонам. — Ты что, сдурел⁈ А если рыцари услышат? За такую песню знаешь, что бывает?

Пьяный замолчал. В таверне стало тихо.

Но Кэйтлин не дала тишине затянуться. Она открыла рот — и запела.

— Под деревом жёлтых листьев.

Я записку оставил своей дорогой.

Под деревом жёлтых листьев.

Я оставил обратный путь домой.

Она пела тихо, почти шёпотом, и в этой тишине её голос проникал в самую душу. Мужчины замерли. Кто-то опустил взгляд, кто-то закрыл глаза, кто-то неслышно подпевал, не решаясь произнести слова вслух.

— Пустили на воду сотни кораблей великих,

Пустили по венам жгучую соль.

Оставили в памяти лица любимых,

Погружаясь в самую страшную боль.

Океан — царство Амифа, хотело меня поглотить.

Я шёл по водам чёрным, богов за душу молить.

Мои братья тонули, их пожирали кракеры.

Воочию видел пасти змеев морских.

Но им не сломить силу моей веры,

Ведь я давно не среди живых.

Океан — царство Амифа, хотело меня поглотить.

Я шёл по водам чёрным, богов за душу молить.

Она замолчала. Её голос ещё дрожал в воздухе, и казалось, что в таверне стало ещё тише, чем прежде. Но тишина длилась недолго.

Сначала один голос, низкий и хриплый, подхватил припев. Потом второй. Затем третий. И вот уже вся таверна пела хором, гулко, мощно, будто они не в захудалой таверне, а на палубе корабля, уходящего в открытое море.

— Лети моё письмо,

Лети!

Лети к моей любви,

Лети!

Я в океане ищу твой образ,

В шуме волн слышу твой голос.

Лети моё письмо,

Лети!

Лети к моей любви,

Лети!

Я в океане ищу твой образ,

В шуме волн слышу твой голос.

Голоса сливались в один, и Кэйтлин, сидящая среди них, закрыла глаза, чувствуя, как эта песня становится общей. Она больше не была чужой здесь. Она стала частью этого мгновения, этой таверны, этого города.

День начался с того, что я едва успел допить чай, как уже летел на первую пару. И так — до самого обеда. Лекции сменялись практикумами, практикумы — редкими заклинаниями, заклинания — теорией потоков, от которой у меня к середине дня начало рябить в глазах.

Казалось, профессора сговорились. Все хотели проверить, действительно ли наследный принц способен учиться, а не только воевать и целоваться с принцессами. Я писал, чертил, отвечал на вопросы, записывал, и к четырём часам чувствовал себя так, будто меня пропустили через магическую мясорубку, а затем забыли собрать обратно. Мы с Зигги встретились в коридоре, переглянулись — он выглядел не лучше, — и молча разошлись по своим делам.

Кто-то сказал мне, что мадам Вейн ищет меня. Когда я зашёл к ней в кабинет, она сидела за столом и просматривала какие-то бумаги.

— Роберт, — сказала она, отрываясь от них, и на её губах мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. — Прости, что отвлекаю, но мне нужна твоя помощь. Мартин просил кого-нибудь, кто мог бы помочь с питомником. Там после того побега до сих пор не всё в порядке. Остались только безобидные существа, но беспорядок ещё не убрали.

Я вздохнул, но кивнул. Мне и самому хотелось отвлечься от учебников и схем.

Питомник встретил меня запахом старой соломы, трав и чего-то сладковатого. Загончики были в основном пусты, но кое-где ещё виднелись следы хаоса: разбросанные ветки, покосившиеся ограждения, несколько клеток с распахнутыми дверцами. Мартин стоял у одного из загонов с метлой в руках и при виде меня выпрямился.

— Ваше… Ваше высочество, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то не то. Слишком официальное. Слишком почтительное. Как будто он не знал, как теперь со мной разговаривать.

Я подошёл, взял вторую метлу.

— Что нужно сделать? — спросил я.

Мартин начал объяснять. Где что убрать, что поправить, кого покормить. Но всё это время он говорил со мной так, будто боялся сказать лишнее слово. Он не шутил, не ворчал, как делал раньше. Он был вежлив. Слишком вежлив.

Я слушал его, и внутри меня росло странное, тяжелое чувство. Он помнил меня. Я был тем самым парнем, который валялся в снегу, блевал после магии, и который ещё не знал, кто он такой. А теперь я — наследный принц, человек, у которого в руках власть над судьбами домов и армий, и который когда-нибудь, возможно, сядет на императорский трон.

Мартин смотрел на меня, и я видел в его глазах ту же настороженность, что и у других слуг, когда они впервые сталкивались со мной после моего нового статуса. Он боялся. Не за себя — за свою работу. За своё место в этом мире, где я мог просто сказать слово, и всё изменится.

— Мартин, — сказал я, когда он замолчал, — я всё ещё тот же Роберт, который помогал тебе с кормлением когтистых псов и трёхглазых медведей.

Он улыбнулся.

— Я знаю, Ваше высочество, — ответил он. — Просто… теперь всё по-другому. Как и сам питомник…

Я ничего не сказал. Просто взял в дополнение тряпку и начал работать. Мы убирали, таскали корм, чинили ограждения, и постепенно напряжение начало спадать, но всё равно оставалось где-то на грани сознания. Я закончил, когда солнце уже начало клониться к закату. Постоял у ворот питомника, глядя на заснеженный двор академии. Я не был уверен, что сумел вернуть ту же лёгкость в общении, но, по крайней мере, всё было убрано. А Мартин ушёл, кивнув на прощание, и в его взгляде всё ещё чувствовалось что-то невысказанное. Я убрал метлу и пошёл обратно в общежитие, не зная, о чём думать — о себе или о том, как меня теперь видят другие.

10 февраля. Дом Лизерборнов.

Наследный принц Роберт Арканакс продолжает укреплять свои позиции как ключевая фигура имперской политики. Его действия оказывают многоуровневое воздействие на империю: от военной реформы до экономических изменений и социального климата.

Арты: принцесса Эгнилоса, графиня Алой Розы и портрет Роберта Арканакса.

Комната утопала в полумраке.

Тяжёлые бордовые портьеры были задвинуты, и только пламя камина да редкие свечи в высоких канделябрах отбрасывали на стены дрожащие, живые тени. В воздухе пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — то ли от духов, то ли от дыма, который тонкой струйкой поднимался от догорающих поленьев.

На стене, прямо напротив камина, висел портрет.

Он был большим, в массивной позолоченной раме, и на нём был изображён молодой человек с ярко-синими волосами и пронзительными синими глазами. Он смотрел прямо перед собой, с лёгкой, едва заметной усмешкой, будто знал что-то, чего не знали другие. Его лицо было спокойным, почти надменным — таким, какое бывает у людей, привыкших побеждать.

Принцесса Аурелия стояла в трёх шагах от портрета, держа в руке тонкий метательный нож. Её золотые волосы струились по плечам, а сапфировые глаза, обычно спокойные и холодные, сейчас горели ледяным огнём. На ней было тёмно-бордовое платье с золотой вышивкой, глубоким вырезом и длинным разрезом, открывающим стройную ногу.

Рядом с ней, чуть позади, стояла графиня Элизабет фон Розенкранц. Её чёрные, гладкие как смоль волосы были собраны в низкий пучок, открывая тонкую шею. Чёрные глаза — без единого светлого пятна — смотрели на портрет с холодным, почти хирургическим интересом. Она была в тёмно-изумрудном платье с серебряной вышивкой, и в её руке тоже был нож.

— Он смотрит на меня, — сказала Аурелия. — Даже на портрете он умудряется смотреть так, будто я ему что-то должна.

— Тогда сделай так, чтобы он больше не смотрел, — спокойно ответила Элизабет.

Аурелия подняла руку, прицелилась и метнула нож. Клинок со свистом прорезал воздух и вонзился прямо в правый глаз портрета. Холст дрогнул, и на нём появилась глубокая, рваная дыра.

— Это за Марию, — тихо сказала принцесса. — Она могла бы быть моей подругой. Вместо этого она выбрала его.

— Не она выбирала, — поправила Элизабет, поднимая свой нож. — Это он её украл. Он забрал всё, что должно было принадлежать нам. Торговлю, влияние, союзы. Даже нашу гордость.

Она бросила нож. Клинок вонзился в лоб портрета, прямо над переносицей. Рама чуть дрогнула, и маленький кусочек штукатурки упал на паркет.

— И он выжил, — продолжила Аурелия, беря со стола второй нож. — После дня рождения Марии я думала, что этот мерзавец сдохнет после покушения. Но нет. Он выжил. И теперь он смеет называть себя наследным принцем.

Она метнула нож. Тот вонзился в левую щёку портрета.

— У меня есть племянник, — сказала Элизабет. — Сигизмунд. Он учится в Академии Маркатис. И он сейчас, как говорится, в нужном месте в нужное время.

Аурелия повернулась к ней, приподняв бровь.

— Тот самый, который должен был помочь нам изнутри?

— Да. Мы уже установили контакт. Его семья на грани разорения, и он готов помочь нам, чтобы спасти их. Он будет передавать нам информацию о передвижениях Роберта, о его планах, о его слабостях.

— И он сможет привести его к нам?

— Это вопрос времени. — Элизабет взяла очередной нож, провела пальцем по лезвию и с наслаждением вонзила его в грудь портрета. — Сигизмунд — идеальный кандидат. Он не вызывает подозрений. Он друг Роберта. Он будет рядом, когда мы решим нанести удар.

Аурелия улыбнулась.

— И что мы с ним сделаем, когда он попадёт в наши руки?

— Мы будем мучить его, — сказала Элизабет. — Медленно. Аккуратно. Так, чтобы он понял, что его жизнь принадлежит нам. Мы отрежем ему волосы, эти синие, мерзкие волосы. Вырежем его глаза, чтобы он больше не смотрел на нас с этой надменной усмешкой.

— А потом? — спросила Аурелия, и её дыхание стало глубже.

— А потом мы сожжём его, — ответила Элизабет, и в её голосе послышалась почти религиозная убеждённость. — Мы отдадим его пламени. Как и должно быть. И пусть он знает, что его смерть — это не просто казнь. Это правосудие.

Аурелия взяла последний нож, поднесла его к своим губам, словно целуя лезвие, и, не раздумывая, вонзила его прямо в сердце нарисованного Роберта.

— Да, — сказала она. — Он будет гореть. И я хочу быть там, чтобы смотреть.

Если посмотреть на стол, который рядом с девушками. Вы можете увидеть письмо, которое не давно читала Аурелия.

Её Высочеству принцессе Аурелии фон Эгнилос,

от короля Эгнилоса, её отца.

Дорогая дочь.

Настоящим письмом я хочу уведомить тебя о положении дел, которое требует твоего внимания и, возможно, твоей готовности к переменам в жизни.

Как тебе известно, Империя Аласта заключила союз с Объединёнными Государствами Дертена. Этот союз делает её сильнее, чем мы предполагали. ОГД предоставило им ресурсы, технологии и поддержку, которые делают войну с ними крайне рискованной. Наш советник по военным вопросам подсчитал, что даже в случае успеха мы потеряем слишком много людей, кораблей и золота. А выиграем ли мы в итоге — неизвестно.

Я не хочу воевать. Я хочу править, а не сражаться. И поэтому я принял решение, которое, надеюсь, ты примешь с пониманием.

Ты должна предложить себя наследному принцу Роберту Арканаксу.

Да, я знаю, что ты его ненавидишь. Я знаю, что ты хотела бы видеть его мёртвым. Но есть вещи важнее личных чувств. Брак с ним обеспечит мир между нашими государствами, откроет торговые пути вновь и укрепит наши позиции. Ты — моя дочь, и ты должна сделать это ради Эгнилоса.

Кроме того, я должен сообщить тебе ещё одну новость. Твоя мачеха родила мне сына. Здорового, крепкого мальчика. Теперь у королевства Эгнилос есть прямой наследник мужского пола. Так что, если ты решишь отправиться в Аласту и стать женой принца, ты больше не будешь обременена династическими обязательствами перед нашим домом. Ты сможешь стать королевой Аласты, если всё сложится. Или быть в его гареме наложницей.

Я знаю, что это звучит жестоко. Но жестокость — это цена власти. И я надеюсь, что ты, как моя дочь, это понимаешь.

Жду твоего ответа.

Твой отец,

король Эгнилоса Альбрехт IV.

10 февраля.

Яйцо лежало на полке, в той самой небольшой нише, которую Роберт когда-то выбрал для него. Там, за шкафом, было пространство, где оно стояло, защищённое от любопытных глаз. С утра оно вело себя спокойно, но теперь… теперь оно дрожало.

Вибрация была слабой сначала, почти незаметной, но через минуту она стала сильнее. Яйцо тряслось, и на его гладкой поверхности появились первые трещины. Они бежали по скорлупе, как паутина, и внутри уже чувствовалось движение. Новая жизнь пыталась вырваться наружу.

— Кх-кх-кх, — раздался тонкий хруст. Часть скорлупы отлетела в сторону и упала на пол. Изнутри показалась маленькая мордочка.

Она была белой, как свежий снег, с лёгким ледяным отливом. Два ярко-голубых глаза медленно открылись, осматривая комнату. Виверна моргнула, привыкая к свету, затем перевела взгляд на книги, на стол, на кровать Роберта. Она осматривала пространство вокруг себя, её голова медленно поворачивалась, будто она привыкала к этому миру, и в её глазах не было страха — только любопытство. Она пошевелила маленькими крыльями, внутри яйца, пробуя их на ощупь, словно впервые ощущая себя в этом теле.

В этот момент дверь открылась, и в комнату зашёл Зигги. Он чесал голову, погружённый в свои мысли, и не заметил, что в их комнате свершилось чудо.

— Где хозяин? — спросила виверна.

Зигги вздрогнул и замер. Он оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда идёт звук. Его взгляд метался по комнате, он не мог определить, где находится голос.

— Оливия? Это ты? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Это ты? Хватит шутить. Выходи, дай на тебя посмотреть.

— Хозяин не давал мне такого имени, — ответила виверна, и её голос прозвучал спокойно, но с ноткой высокомерия.

Зигги замер на мгновение, затем, не понимая, что происходит, он встал в неуклюжую позу каратиста, пытаясь казаться грозным.

— Выходи! — крикнул он. — Кто ты⁈ Я знаю тысячу способов наказать наглого взломщика. У меня черный пояс по чёрным поясам.

Виверна закатила глаза — насколько это возможно в её состоянии, — а затем сделала резкий рывок. Скорлупа разлетелась по всей комнате с громким треском. Она распахнула крылья, и они блеснули на свету, словно снежные кристаллы. Вся её белая, ледяная красота раскрылась перед ним, и она, гордо подняв голову, произнесла:

— Узри же меня, смертный.

Зигги не выдержал. Он схватил первый попавшийся учебник и запустил его в виверну. Книга со свистом пронеслась по воздуху и попала прямо в неё.

— Тса, — выдохнула виверна и упала на пол с глухим звуком.

Зигги подбежал к ней и замер в ужасе.

— Ой, извини! Я… ты… охренеть… — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё сжимается от шока.

Виверна лежала на полу, прикрыв голову крылом, и смотрела на него усталым, обиженным взглядом. Он не знал, что сказать, и его голос дрожал, когда он попытался извиниться.

— Детей обижают… — выдохнула виверна с обидой. Она подняла голову и медленно посмотрела на Зигги, как будто давая ему понять, что он совершил ошибку. — … я всё… кончилась…

10 февраля.

Зимнее утро встретило поместье Дарквудов серым, тяжёлым небом. Снег, выпавший за ночь, лежал на крышах и ветвях старых лип, укутывая усадьбу в белую, глухую тишину.

Карета подъехала к главному входу без лишнего шума — только скрип колёс по утрамбованному снегу и тихое фырканье лошадей. Она была тёмной, без гербов, без опознавательных знаков. Такие кареты не привлекают внимания. Такие кареты привозят тех, кто не хочет, чтобы его видели.

Дворецкий — старый, с идеальной выправкой и лицом, которое ничего не выражало — спустился по ступеням и открыл дверцу. Из кареты вышел мужчина. Лет сорока, среднего роста, в строгом тёмном пальто, с портфелем в руке. Он не представился. Дворецкий не спросил. Они обменялись короткими кивками, и мужчина проследовал за ним в дом.

— Его сиятельство и графиня ожидают Вас, — сказал дворецкий, когда они вошли в холл. — Прошу следовать за мной.

Внутри поместья было тепло и тихо. Высокие потолки, лепнина, портреты предков на стенах — всё это дышало старым, устоявшимся порядком.

Граф Фридрих Дарквуд и его супруга ожидали в малой гостиной. Граф был сед, худ, с острым взглядом, и в его лице читалась та же холодная порода. Графиня, с мягкими чертами и седеющими волосами, сидела в кресле, сложив руки на коленях. Она выглядела спокойной, но в её глазах было что-то, что заставляло задуматься о том, что она знает больше, чем показывает. При виде гостя они поднялись.

— Рады Вас видеть, — сказал граф, и голос его звучал ровно, с лёгкой хрипотцой. — Вы с дороги, наверное, устали. Может быть, кофе? Или обед?

Мужчина остановился у двери, поставил портфель на пол и покачал головой.

— Нет времени, — сказал он, и голос его был сухим, без тени эмоций. — Я хочу сразу перейти к делу. Вы знаете, зачем я здесь.

Граф Дарквуд выдержал паузу, затем кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — Пройдёмте в гостиную.

Он повернулся к жене. Она молча кивнула, и граф, не говоря ни слова, жестом пригласил мужчину следовать за ним. Графиня осталась стоять у кресла, глядя им вслед, не сводя глаз с закрывающейся двери. Её взгляд был спокоен, но в нём чувствовалась настороженность. Она не хотела вмешиваться, но знала, что этот разговор изменит всё.

Гостиная была просторной, но холодной. Камин, хоть и горел, не успел прогреть комнату до конца. Тяжёлые портьеры были задвинуты, и свет проникал только через узкую щель, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Граф Дарквуд прошёл к креслу у камина и сел, сложив руки на коленях. Мужчина с портфелем выбрал кресло напротив, поставил портфель на пол и откинулся на спинку. Он не снял пальто, словно не собирался задерживаться надолго. Тишина повисла в комнате, нарушаемая лишь треском дров в камине. Мужчина заговорил первым.

— Я знаю, что Ваш дом переживает не лучшие времена, — сказал он, и голос его был спокоен, почти ленив. — Дарквуды потеряли влияние. Ваши земли сократились, Ваши союзники отвернулись. Вы держитесь на честном слове и на старых заслугах. Но этого недостаточно, чтобы выжить.

Граф напрягся, но промолчал.

— Я согласен помочь Вам, — продолжил мужчина, и его голос стал тише, словно он делился секретом. — Я могу вернуть Вашему дому то, что Ввы потеряли. Влияние, земли, уважение. Но за это я попрошу кое-что взамен.

Граф подался вперёд, и в его глазах мелькнула надежда.

— Что именно? — спросил он, и голос его чуть дрогнул.

— Это Вы узнаете позже, — ответил мужчина. — Сначала я хочу убедиться, что Вы действительно готовы идти до конца.

Граф выдохнул, и в его взгляде появилась почти детская радость.

— Я готов, — сказал он. — Мой дом готов. И… у меня есть дочь, Сигрид. Она заканчивает третий курс академии. Через два года она сможет выйти замуж за Вас. Так что это не проблема.

Граф говорил с надеждой, будто это предложение было его главным козырем.

Мужчина посмотрел на него с лёгкой усмешкой, затем покачал головой.

— В академии не учат рожать и следить за поместьем, — сказал он сухо. — Так к чему эта медлительность? Или Вашему дому нужна помощь через два года?

Граф опешил. Он открыл рот, чтобы возразить, но мужчина уже начал подниматься.

— Сейчас… сейчас. — протараторил граф, прося жестами мужчину сесть на место. — Одну минуту. Пожалуйста.

Граф Дарквуд вскочил, чувствуя, как его лицо заливает краска, но он не нашёл слов для ответа. Он кивнул, развернулся и вышел из комнаты, оставив мужчину одного. Через несколько минут он вернулся, тяжело дыша, в руках он держал папку с документами. Мужчина взял её, не глядя на графа, и начал просматривать страницы, перелистывая их с холодным вниманием. Затем он кивнул, достал из внутреннего кармана перо, быстро поставил подпись и вернул документы обратно графу.

— Всё в порядке, — сказал он, пряча перо.

— Я… я сообщу дочери, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Она будет рада. Сигрид всегда хотела, чтобы её семья вернула себе былое величие. Я скажу ей, что мы нашли выход.

Мужчина, ухмыльнулся.

— Не медлите, — сказал он. — Я отправляюсь в академию сегодня же. Заберу Вашу дочь, и мы сразу же приступим к делу. Заодно навещу одного старого друга.

Граф кивнул, не задавая лишних вопросов. Он не знал, кто этот друг, но уже понял: спрашивать не стоит. Он сглотнул и опустил глаза, чувствуя, как внутри него борется облегчение и тревога.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я понял. Я скажу ей, что Вы скоро приедете.

Графиня, которая всё это время сидела в гостиной, подошла к мужу, когда внезапный гость уехал. Она положила руку на его плечо, спросила:

— Ну что? Что там? Что решили?

Граф нахмурился, но не ответил. Он достал коммуникатор, пробежал пальцами по экрану, нашёл нужный контакт и нажал вызов. Графиня замолчала, глядя на него с беспокойством.

— Папа? — голос её дрогнул, и она быстро вытерла глаза рукавом. — Что случилось? У вас всё нормально? Почему ты звонишь?

— Сигрид, — сказал граф, стараясь говорить спокойно. — Слушай меня внимательно. Я принял важное решение для нашей семьи. Ты собираешь вещи и готовишься уехать из академии. За тобой приедут. Тебя ждёт новый дом, муж и другая жизнь.

Сигрид замерла.

— Что? — спросила она, и голос её дрогнул. — Какой ещё муж, папа? Что за бред? Я даже не знаю, о ком ты говоришь, а ты уже…

— Я всё решил, — перебил её граф, и в его голосе послышалось раздражение. — Ты должна подчиниться. Не устраивай истерик. Ты ведёшь себя как маленькая девочка, а не как взрослая женщина. И не вздумай сопротивляться. Если я услышу, что ты что-то выкинула — я лично приеду и отстегаю тебя розгами. А потом отправлю тебя к уважаемому человеку, который сможет поставить тебя на место.

— Папа… я не хочу, — голос Сигрид сорвался, в нём послышались слёзы. — Я не понимаю… Зачем ты это делаешь? Я же твоя дочь!

— Довольно! — гаркнул граф, и его голос эхом разнёсся по поместью. — Я всё сказал! Ты сделаешь так, как я велю! Ты поняла меня⁈

На том конце послышался всхлип, затем короткий, прерывистый звук. И тишина.

— Сигрид? — спросил граф, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Ты меня слышишь?

Но ответа не было. Только короткие гудки. Она бросила трубку.

Граф стоял, глядя на тёмный экран коммуникатора. Его лицо побагровело, но он не закричал. Он просто убрал коммуникатор в карман и что-то пробурчал себе под нос.

Башня находилась в северной части академии, там, где старые коридоры уже давно не использовались. Сюда редко заходили даже слуги — только пыль, паутина и редкий сквозняк нарушали тишину. Лестница, ведущая наверх, скрипела под ногами, и с каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее.

Греб Штернау шёл первым. Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и она с протяжным скрипом открылась, впуская их в круглую комнату. Внутри было пусто — старый стол, несколько стульев, да масляная лампа на подоконнике. Греб зажёг её, и тусклый, жёлтый свет разогнал темноту, но не до конца. Углы оставались в тени.

Элизабет села в дальний угол, подальше от всех, сложив руки на коленях. Она была в своей обычной академической форме, но выглядела так, будто хотела стать частью стены. Греб не стал её трогать. Аларик фон Хельсинг стоял у окна, глядя на метель, которая кружилась за стеклом. Дэмиен Каллен уселся на стул, закинув ногу на ногу, а его брат Маркус прислонился к стене у двери, скрестив руки на груди.

— Уютно, — сказал Дэмиен, оглядываясь. — Прямо как в старые времена. Только вот почему мы не могли встретиться в тепле?

— Потому что нам не нужно лишнее внимание, — ответил Греб, поправляя воротник. — Здесь нас никто не найдёт.

Он достал из кармана флягу, отхлебнул и протянул Дэмиену. Тот взял её, но не стал пить — просто посмотрел на янтарную жидкость и поставил флягу на стол.

— Итак, — начал Греб, обводя взглядом собравшихся, — зачем мы здесь, все знают. Арканакс — наша общая проблема. Он становится слишком сильным. Если мы не остановим его сейчас, будет поздно.

— Ты уже пытался остановить его, — сказал Аларик, не поворачиваясь от окна. — И ничего не вышло. Теперь у него за спиной целая армия.

— Это было тогда, — Греб подошёл ближе, понизив голос. — Теперь у нас есть информация. Слухи. Мы можем ударить по его репутации.

— И что ты предлагаешь? — спросил Маркус, и в его голосе послышалось напряжение.

Греб усмехнулся.

— Мы начнём распространять слухи о том, что Роберт Арканакс готовит предательство. Что он хочет перейти на сторону Эгнилоса. Что он использует Бладов, чтобы укрепить свою власть, а потом продаст их. Достаточно одной искры, чтобы его репутация рухнула.

Аларик медленно повернулся от окна. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.

— А если это не сработает? — спросил он. — Если он просто переживёт это, как уже делал?

— Тогда у нас есть другой план, — ответил Греб. — Его можно убрать физически.

— Ты предлагаешь убить наследного принца? — спросил Маркус.

— Я предлагаю сделать так, чтобы он больше не был проблемой, — ответил Греб. — Каким способом — не важно.

В комнате повисла тишина. Все ждали, что кто-то скажет что-то ещё. Но никто не спешил.

— Она здесь, — сказал Дэмиен, кивнув в сторону Элизабет. — Твоя сестра. Ты хочешь снова использовать её?

Греб посмотрел на Элизабет. Она сидела в тени, не двигаясь, и её лицо было почти невидимо в полумраке.

— Она будет прикрытием, — сказал он. — Если мы будем действовать через неё, это будет выглядеть как её личная месть. Никто не заподозрит нас.

Элизабет подняла голову. Она не плакала, не пыталась возражать. Она просто посмотрела на брата, и в её глазах было что-то, чего Греб не узнал. Усталость. Такая глубокая, что она уже не могла злиться.

— Я не хочу участвовать в этом, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я устала быть пешкой.

Греб нахмурился, но Аларик поднял руку, останавливая его.

— Оставь её, — сказал он. — Она права. Она уже достаточно настрадалась.

Греб хотел что-то сказать, но промолчал. Он не привык, чтобы его перебивали, но Аларик был единственным, кто мог его остановить в такие моменты.

— Ладно, — сказал Греб, переводя взгляд на Аларика. — Тогда я предлагаю план. Мы начнём распространять слухи. Через слуг, через торговцев, через знакомых. Роберт планирует предать Бладов и перейти на сторону Эгнилоса.

— Мы займёмся этим, — сказал Дэмиен. — Я и Маркус. Мы решим, как лучше организовать слухи и через кого их пустить. У нас есть люди, которые умеют работать с такими вещами.

Греб нахмурился.

— Я думал, мы будем действовать вместе…

— Нет, — перебил Дэмиен. — Слишком много шума. Ты уже привлёк к себе внимание. Если тебя увидят с нами — это вызовет вопросы. Мы сами всё сделаем. А ты… — он помедлил, — ты просто сиди тихо и не мешай.

— И в следующий раз, — добавил Маркус, поднимаясь с места, — мы сами выберем место для встречи. Не надо вот таких сборищ в старых башнях. Мы аристократы, а не наёмники.

Греб открыл рот, чтобы возразить, но оглядел комнату. Элизабет сидела в тени, не подавая виду, что слышит происходящее, а Аларик стоял у окна, глядя на снег, не вмешиваясь.

— Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пусть будет так. Но я надеюсь, вы понимаете, что мы все в этом заинтересованы. Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так, — отрезал Дэмиен. — Мы знаем, что делаем.

Он кивнул брату, и они направились к выходу. Дверь скрипнула, и их шаги затихли в коридоре. Греб остался стоять, глядя на закрытую дверь, и сжал кулаки. Он не привык, чтобы кто-то указывал ему, что делать, но сейчас он понимал: братья Каллены были правы. Возможно, он слишком спешил, слишком хотел найти союзников, что привело его к этому разговору. Он развернулся к Аларику, который всё ещё стоял у окна, и в его голосе послышалась лёгкая досада.

— Кажется, меня только что выставили за дверь, — сказал он, и в голосе его послышалась горечь.

— Ты сам этого хотел, — ответил Аларик, не поворачиваясь. — Ты всегда хотел быть в центре событий. Беспокойся о том, чтобы это тебе не аукнулось.

Греб не ответил. Он посмотрел на стол, где всё ещё стояла фляга, но не взял её. Развернулся и направился к выходу, оставляя Аларика и Элизабет в тишине башни. Дверь за ним закрылась, и комната погрузилась в темноту, лишь тусклый свет масляной лампы ещё освещал стол. Ветер снаружи продолжал выть, а тишина становилась всё более гнетущей, словно предвещая что-то неотвратимое.

Свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на стенах бледные, утренние полосы. В комнате было тихо — только редкое дыхание Кати, которая спала рядом, уткнувшись носом в моё плечо. Её светлые волосы разметались по подушке, и одна прядь касалась моей щеки, мягкая и тёплая.

Мы лежали под одним одеялом, и я чувствовал, как она дышит. Медленно, ровно. Вчерашний вечер должен был быть посвящён учёбе — Катя обещала помочь мне с теорией заклинаний, но мы так и не открыли ни одного учебника. Вместо этого мы заказали еду в комнату, включили какой-то старый фильм о приключениях, и я даже не заметил, как он закончился. Я просто смотрел на неё, на то, как она смеётся, как она поправляет волосы, как она смотрит на меня. Мысль о том, чтобы учиться, быстро улетучилась, и мы остались вдвоём, и всё остальное перестало существовать.

Звонки я слышал несколько раз. Коммуникатор вибрировал на тумбочке, но я каждый раз отключал звук, не глядя, кто звонит. Сейчас, когда утро уже наступило, я приподнялся на локте и взял его в руку. Экран засветился: двадцать пропущенных. Все от Зигги.

И сообщения. Много.

Я открыл первое:

«Срочно. Приходи в комнату. Тут такое…»

Второе:

«Роберт, где ты⁈ Ты не представляешь, что случилось!»

Третье:

«Она вылупилась. Я не шучу. Она тебя ищет!!!»

Четвёртое:

«Я не знаю, что делать. Она сидит на моей кровати и смотрит на меня. Кажется, она злая на меня за учебник…»

Я закрыл глаза. Выдохнул.

Она вылупилась. Кто вылупилась? Лана? Оливия? Или его Таня?

Я положил коммуникатор обратно на тумбочку и повернулся к Кате. Она спала, всё так же прижимаясь ко мне, и я заметил, как на её губах играла лёгкая улыбка. Я наклонился, поцеловал её в щёку — коротко, почти невесомо, чтобы не разбудить, и прошептал:

— Прости, мне нужно идти.

Она что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок.

Я встал, быстро оделся и направился к двери, чувствуя, как в груди разрастается холодное, липкое предчувствие. Надеюсь, ничего серьёзного не случилось. Я вышел в коридор и почти побежал к своей комнате. Надеясь, что Зигги не наделал глупостей, пока я был у Кати.

Я бежал по коридору, и с каждым шагом хаос становился всё ощутимее. Грохот, звуки ударов, какой-то треск и чьи-то приглушённые крики разносились по этажу. Студенты, которые обычно в это время только просыпались и брели в столовую, сейчас стояли в дверях своих комнат, выглядывая в коридор с выражением смеси ужаса и любопытства.

— Что там? — спросил кто-то.

— Не знаю, но оттуда летят куски льда!

Я ускорил шаг, почти переходя на бег, и когда я свернул за угол, то увидел, что возле моей комнаты собралась толпа. Студенты жались к стенам, некоторые держали книги перед собой как щиты, а из-за двери доносились звуки, которые невозможно было спутать ни с чем: рычание, звон стекла и тяжёлые удары.

Я пробился сквозь толпу, игнорируя любопытные взгляды, и распахнул дверь.

Комната представляла собой поле боя. Всё было перевёрнуто вверх дном: кровать сдвинута, стулья опрокинуты, книги разбросаны по полу, а на стене красовались аккуратные ледяные узоры. Всё было покрыто тонким слоем инея, и казалось, что комната превратилась в зимнюю пещеру.

Зигги сидел на столе, поджав ноги, с абсолютно стеклянным взглядом. Его очки съехали набок, волосы торчали в разные стороны, а в руках он сжимал учебник по истории магии, будто это было оружие. Он выглядел так, будто пережил войну.

— Зигги… это… виверна? — выдохнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ты где был? — спросил он, и его голос прозвучал странно — слишком ровно, будто он уже перестал удивляться.

Я захлопнул дверь, отрезая нас от любопытных взглядов, и медленно повернулся.

Маленькая виверна сидела на спинке кровати, расправив ледяные крылья. Она была белой, с голубым отливом, а её глаза — ярко-голубые, почти светящиеся — уставились на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Она была размером с кошку, но выглядела так, будто готова к прыжку. Её хвост медленно двигался из стороны в сторону.

Она увидела меня. И замерла.

Её голубые глаза смотрели на меня в упор, и я чувствовал, что она тоже изучает меня, оценивает, решает, кто я. Она чуть пригнулась, словно готовясь к прыжку, и из её пасти вырвалось короткое, предупреждающее рычание. Лёд начал собираться в уголках её рта, и я понял, что ещё секунда — и она либо атакует, либо заморозит всё вокруг.

— Тихо, — сказал я, поднимая руки. — Тихо. Я не враг. Я… хозяин.

Вдруг, в моей голове раздался голос.

— Мама?

Я на секунду замер, но тут же понял, что к чему. Виверна смотрела на меня, и в её голубых глазах было что-то похожее на доверие. Я собрался с мыслями, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Папа, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Я папа, а не мама.

Виверна моргнула. Её голова наклонилась в сторону, и она чуть приподняла крылья, словно обдумывая мои слова. Потом, без предупреждения, она прыгнула. Не как хищник, а как белка-летяга — расправила крылья и, неуклюже, почти по-детски, приземлилась мне прямо в грудь. Её когти, хоть и были острыми, не сильно впивались в рубашку, но я чувствовал их через ткань. Она уставилась на меня, и я прочитал в этом взгляде требование.

— Я хочу есть, — донеслось в моей голове.

Я перевёл дух, чувствуя, как холодок пробегает по коже, и стараясь не делать резких движений.

— Кушать? Пу-пу-пу… пошли на кухню. Там что-нибудь придумаем. — Я посмотрел на неё, потом на Зигги, который всё ещё сидел на столе с каменным лицом. — Так-так… только надо тебя скрыть. Зигги, позови Оливию. Она тут приберётся.

Зигги моргнул, будто только что вернулся в реальность.

— Ага, — сказал он, и его голос звучал как у человека, который только что пережил землетрясение.

— Ты как? В порядке? — спросил я.

— Ага, — снова сказал он, и добавил почти шёпотом, будто сам себе: — Всё хорошо. Теперь я понимаю, почему мне не разрешали завести еловую росомаху.

— Росомаху? — удивился я. — Эм… ладно. Бро, приходи в себя. А ты…

Я перевёл взгляд на виверну. Она всё ещё сидела на моей груди, уставившись на меня с тем же требовательным выражением, а её когти впивались в рубашку чуть сильнее, чем нужно. Я чувствовал, как они царапают кожу, но старался не подавать виду.

— В сумку, — сказал я. — Придётся посидеть тихо в сумке. Я вынесу тебя на кухню.

Виверна нахмурилась. Насколько я мог понять, они вообще умели хмуриться — её мордочка стала почти сердитой, и я подчеркнул это выражение, чувствуя, как оно отражается на ней.

— Я не вижу в твоём теле сумки, — раздался голос в моей голове. — Мне вскрыть живот? Там прятаться.

— Ээээ, — выдохнул я, чувствуя, как у меня замирает сердце. — Нет, нет, нет! Я… у меня кожаная сумка отдельно. Предмет. Не надо меня тут вскрывать, пожалуйста.

Виверна наклонила голову, и мне показалось, что она разочарована. Но её когти чуть ослабли, и я почувствовал, как она прижимается ко мне теплее, словно доверяя. На её мордочке появилось что-то, похожее на недовольство, но она не стала больше говорить, только смотрела на меня своими голубыми глазами, ожидая, что я начну действовать. Я перевёл дух и попытался успокоиться, думая о том, как быстро всё может пойти не по плану, когда рядом с тобой сидит маленькая виверна.

Я заметил сумку, висящую на спинке стула, и быстро схватил её, распахнул клапан и попытался запихнуть виверну внутрь. Она прошипела — коротко, недовольно, — но не сопротивлялась, только сверкнула голубыми глазами и затихла, когда я застегнул сумку, оставив небольшую щель для воздуха.

— Тихо, — прошептал я, прижимая сумку к груди, и на мгновение замер, чувствуя, как её маленькое тело напряглось. — Всё хорошо. Мы идём на кухню.

Я вылетел из комнаты и захлопнул дверь, чувствуя, как на меня уставились десятки любопытных глаз. Студенты, которые всё ещё стояли в коридоре, провожали меня взглядами, пытаясь заглянуть в комнату, и я слышал, как они перешёптываются.

— Что там было?

— Говорят, кто-то устроил взрыв.

Я протолкнулся сквозь них, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и бросил короткую фразу:

— Практика по алхимии вышла из-под контроля! Всё хорошо, уже не опасно! — И, не дожидаясь ответа, помчался по коридору в сторону кухни.

Сумка дёргалась у меня на плече, и я чувствовал, как виверна ворочается внутри. В голове крутились мысли: как я попрошу поваров дать мне сырого мяса? Что сказать? Что я нашёл его на улице? Или что это для эксперимента? И что вообще теперь мне делать?

По слухам, виверны вырастают до огромных размеров. Бывали случаи, когда они достигали размеров самого крупного галеона в империи. Но это было давно, и больше напоминало миф, чем реальность. Да и виверн уже давненько не встречали в империи, так что они занесены в список исчезнувших видов. Я сжал сумку и побежал быстрее, чувствуя, как в груди разрастается холодное, липкое чувство. Не то чтобы я не хотел её — просто я понятия не имел, как за ней ухаживать. И, если честно, я даже не был уверен, что это хорошая идея. Но я уже взял её, и теперь мне придётся разбираться с последствиями.

Я пробирался по коридорам, стараясь не привлекать внимания. Сумка на плече подозрительно подёргивалась, и я чувствовал, как внутри неё ворочается виверна. Я прижимал её к себе и молился, чтобы никто не спросил, что у меня там.

Кухня академии встретила меня запахом свежего хлеба, жареного мяса и какой-то сладкой выпечки. Повара уже вовсю готовили — в огромных котлах что-то булькало, на столах лежали горы овощей, а главный повар, здоровенный мужик с красным лицом и вечно недовольным выражением, орал на помощников.

— Я сказал — не солить раньше времени! Ты что, первый день?

Я кашлянул. Он обернулся и, увидев меня, чуть приподнял бровь.

— Ваше высочество? Вы рано. Завтрак ещё не готов.

— Да я не за завтраком, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Мне нужно сырое мясо. Для существ в питомнике.

Повар нахмурился.

— Для питомника? — переспросил он, и в его голосе послышалось удивление. — Так они же питаются специальным кормом. Мы для них не готовим. У них своя еда.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Да, я знаю, — сказал я, не моргнув глазом. — Просто… хочу одного зверька побаловать. Так, кусочек мяса, для поощрения.

Повар смотрел на меня с подозрением, но, видимо, решил, что спорить с наследным принцем — не лучшая идея.

— Ладно, — буркнул он. — Есть у нас обрезки. Сырые.

Он достал из-под стола большой кусок тёмно-красного мяса, завернул в бумагу и протянул мне.

— Держите, Ваше высочество. Только не говорите никому, что я Вам дал.

— Спасибо, — выдохнул я, схватил мясо и быстро вышел из кухни.

Сумка на плече уже начала дёргаться сильнее. Я почти бежал по коридору, пока не нашёл старый класс, который был закрыт на ремонт. Там стояли сдвинутые парты и стулья, на окнах висела пыль, но главное — там никого не было.

Я закрыл дверь, осмотрел комнату, убедившись, что пусто, и открыл сумку.

Виверна выбралась наружу и сразу же уставилась на меня своими голубыми глазами. Я развернул бумагу, положил мясо на стол и показал на него.

— Ешь, — сказал я.

Она посмотрела на мясо. Потом на меня. Потом снова на мясо.

— Ну давай, ешь. Ты же хотела.

Виверна подошла к мясу, принюхалась, и её хвост начал медленно двигаться из стороны в сторону. Затем она нагнулась, откусила большой кусок и начала жевать — нагло, высокомерно, как будто делала мне великое одолжение.

— А ты наглая, — сказал я, глядя на неё. — Прямо как хорёк.

Виверна не обратила внимания, продолжая уплетать мясо. Я присел на корточки рядом с ней, наблюдая, как она ест. Она была маленькой, но в каждом её движении чувствовалась какая-то хищная грация.

Я осторожно протянул руку, чтобы погладить её по голове.

Ледяная проказница тут же отвлеклась от еды, стремительно повернула голову и цапнула мой палец зубами.

— Ай! — выдохнул я.

Она отпустила палец и снова вернулась к мясу, будто ничего не произошло.

Я посмотрел на свой палец — на нём остался маленький след от зубов, но не было крови. Она дала понять, что её нельзя трогать во время еды.

— Хорошо, — сказал я. — Ты… ты Злыдень. Ты злая и вредная. У тебя характер, как у Ланы.

Я смотрел на неё, чувствуя странную гордость за то, что она теперь у меня есть, и усмехнулся.

— Злыдень, — повторил я. — Подходит тебе. Ты прямо как… как маленький ледяной вредитель.

Виверна доела мясо, облизнулась и посмотрела на меня с выражением, которое могло означать только одно: «Мало».

— Больше нет, — сказал я, поднимая руки. — Завтра.

Она нахмурилась, но не стала спорить.

Я уже собирался вернутся в комнату… И тут до меня дошло. Я посмотрел на часы на стене. Восемь тридцать пять. Восемь тридцать пять! У меня через двадцать пять минут начинается пара. Я даже не позавтракал! А копия Ланы сидела и требовала добавки. Я выругался про себя, схватил сумку и засунул виверну обратно. Она не сопротивлялась — только выразительно фыркнула.

— Всё, — сказал я, направляясь к двери. — Пошли.

Надеюсь, профессор не заметит моего опоздания. А если заметит, у меня есть замечательное оправдание: я кормил виверну. Хотя… это звучит не очень убедительно. Особенно для профессора, который никогда не видел виверны. Я выбежал из класса, оставляя за собой тишину и ощущение, что это только начало безумия.

Я влетел в коридор, сжимая сумку с виверной, и на полном ходу чуть не сбил с ног какого-то первокурсника. Он пискнул и прижался к стене, а я даже не извинился — просто пробежал мимо, оставляя за собой шлейф паники и запах сырого мяса.

Оливия ждала меня у двери моей комнаты. Она стояла с идеально прямой спиной, сложив руки на животе, и выглядела так, будто собиралась на аудиенцию к императору, а не к масштабной уборке. Увидев меня, она чуть приподняла бровь.

— Господин, я думала, Вы на парах.

— Скоро, — выдохнул я, открывая дверь и впуская её в комнату. — Сейчас, быстро.

Я заскочил внутрь и осторожно, чтобы не придушить виверну, открыл сумку. Она вылезла сама — неторопливо, с достоинством, как хозяйка, которая осматривает свои владения. Её голубые глаза пробежали по комнате, задержались на кровати, на книгах, на стуле, и она, кажется, осталась довольна, что беспорядок остался прежним.

— Это Злыдень, — сказал я, указывая на неё. — Пока не придумал другого имени, будет так.

Оливия наклонилась, рассматривая виверну с профессиональным любопытством.

— Она маленькая, — сказала она. — И выглядит голодной.

— Я уже покормил её, — сказал я, чувствуя, как внутри разрастается чувство вины. — Но она может захотеть ещё. Не давай ей слишком много, а то она привыкнет. И вообще, мне нужно на пары. А еду… я хз где ещё добыть.

Оливия посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— И Вы оставляете мне ледяную виверну? Легендарного зверя из мифов?

— Ты справишься, — сказал я, уже пятясь к двери. — Ты же справлялась и не с таким.

Она не ответила, только покачала головой, когда я выбежал из комнаты.

Я сидел за столом, уткнувшись в учебник по теории заклинаний, и пытался сосредоточиться на формулах, которые, казалось, специально плясали перед глазами. За спиной стоял такой гвалт, что хоть уши затыкай.

— Давай, милашка! — крикнула Лана, бросая маленький мячик в сторону кровати. — Поймай!

Виверна, которая только что сидела на спинке стула, сорвалась с места с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Она пронеслась по комнате, оставляя за собой тонкий, едва заметный ледяной след, и схватила мячик зубами прямо в воздухе, за мгновение до того, как он коснулся подушки. Приземлилась на кровать, гордо подняв голову, и посмотрела на Лану с таким видом, будто говорила: «Ну что, идеально?»

— Ой, какая умница! — воскликнула Катя, хлопая в ладоши. — Теперь я брошу её мячик!

Катя подошла к виверне и попыталась забрать мячик, но та упёрлась и крепко вцепилась в игрушку.

— Она не хочет тебе отдавать, — засмеялась Мария. — Она считает, что это её мяч.

— А ну-ка, отдай, маленькая, — сказала Оливия, протягивая руку к мячику. Виверна фыркнула, но не отдала. Тогда Оливия потянулась к её пузику, и виверна, не выдержав, выронила мяч и замурлыкала.

— Так нечестно! — возмутилась Лана. — Она тебя слушается больше, чем нас!

— Она просто слабая на пузико, — сказала Оливия, поднимая мяч и бросая его обратно к Кате. — А теперь давай, покажи, что ты умеешь.

Виверна, увидев, что мяч улетел, рванула за ним, но Катя уже поймала его и перебросила Марии. Виверна изменила траекторию, и Мария, не ожидая этого, едва не упала, пытаясь увернуться от маленькой ледяной твари.

— Эй! — закричала она. — Она почти сбила меня с ног!

— А ты не стой на месте, — усмехнулась Лана. — Она же быстрая, как… как молния.

— Как ледяная молния, — поправила Катя, и все засмеялись.

Я вздохнул и снова уткнулся в учебник. Строчки плыли перед глазами, и я почти слышал, как формулы смеются надо мной. Где-то на периферии сознания мелькали визги девушек, топот маленьких лапок и смех. Я снова попытался сосредоточиться, но Виверна, словно почувствовав, что я пытаюсь учиться, прыгнула на стол, заморозила край моего учебника и уставилась на меня с таким видом, будто говорила: «Ты не можешь учиться, когда я здесь!»

— Убирайся, — сказал я, отодвигая учебник.

Она не убиралась. Она села на край стола, облизнулась и посмотрела на меня с тем же высокомерным выражением, которое я видел у неё утром.

— Ладно, — сказал я, сдаваясь. — Ты выиграла.

Я закрыл учебник и повернулся к происходящему. Девушки уже играли в перебрасывание мячика друг другу, а виверна, не понимая правил, просто наблюдала за ними на столе.

Зигги и Таня сидели на кровати, увлечённые игрой в карты. Зигги что-то бормотал под нос, а Таня, глядя на него, улыбалась.

— Сдаюсь, — сказал я. — Вы худшие репетиторы за всю историю академии.

— Чего? — возмутилась Катя.

— Да я так… — сказал я с натянутой улыбкой.

— Милашка, а ну-ка заморозь его наглый язык. — сказала Катя.

Виверна поднялась на лапы. Я осторожно обернулся и посмотрел на своего питомца.

— Место. Ви, место.

Я тебе не собака. — сказала Ви в моей голове.

— Я твой… пааа… магите…

Виверна ринулась на меня, а я рванул со стула к девушкам. Ви тут же взлетела и устремилась на меня, цитируя в моей голове фразы василиска из ГП.

— Убивают! — заорал я.

— Ловлю, ловлю. Ко мне. — сказала Лана, раскидывая руки.

Я мигом ринулся в её объятия и упокоил свою головушку на её груди. Блаженство… Ха! Ровно на секунду.

Ви подлетела и вцепилась когтями в мой мягкий зад.

Приятного аппетита. — раздалось в моей голове и…

Игры с вивернами могут привести к травмам. Два шва на моей попе. И попытка объяснить, как я получил укус не известного типа с лёгким морозным бризом.

Я проснулся оттого, что кто-то нежно кусает меня за мочку уха.

Сначала я подумал, что мне снится что-то странное, но через мгновение ощущение повторилось — мягкое, почти ласковое, словно кто-то пробовал меня на вкус. Я приоткрыл один глаз, чувствуя, как по телу пробегает лёгкая дрожь.

— Это кто проказничает? — прошептал я, чувствуя, как уголки губ поднимаются в улыбке. — Что за девочка?

В моей голове раздался её голос — тонкий, насмешливый, с ноткой высокомерия:

Одно твоё слово, пупсик. И я буду кем угодно.

Я рассмотрел ухмыляющиеся виверну и с недовольством повернулся на другой бок.

Катя лежала на соседней подушке, подперев голову рукой, и смотрела на меня с лёгким прищуром. Её лицо было чуть скривлено в усмешке, и в глазах читалось что-то среднее между удивлением и умилением.

— Флиртуешь с виверной? — спросила она. — Ты не исправим, Дарк… кхм… любимый.

Она чуть поправилась, и я заметил, как она повернулась на другой бок, выпятив попку. Я не стал ждать второго приглашения. Я прильнул к ней, обнял за талию и почувствовал, как сон снова накрывает меня, оставляя позади все мысли и звуки.

Но ночью мне снились кошмары.

Я бежал по коридорам академии, а за мной гналась огромная виверна. Она была в несколько раз больше меня, и её голубые глаза светились в темноте. Я пытался спрятаться, но она находила меня везде. Она схватила меня, запихнула в свою сумку и понесла к какому-то огромному столу. Затем она наклонилась, и я увидел свои руки, сжимающие сырое мясо. Она хотела, чтобы я съел его. Я отказывался, но она смотрела на меня с таким высокомерием, что я сдался.

— Давай, дружок, — сказала она, и в её голосе послышалось что-то знакомое. — Хороший мальчик. Верный пёс.

Я проснулся разбитым. В голове всё ещё звучал её голос, и я чувствовал себя так, будто меня переехала карета. А потом до меня дошло: Мария и Лана всю ночь спали на кровати Громира и бросали на нас с Катей недовольные взгляды. Они даже во сне не переставали контролировать ситуацию. (Как я это понял? Я всё утро выслушивал их недовольство.)

Только Зигги было норм — он несколько раз проиграл Тане в карты и отрабатывал свои поражения. Ага, Зигги, который в карты играл как самый настоящий шулер, явно хотел порадовать свою девушку. Потому они ночевали в ванной до самого утра.

Я открыл глаза и несколько секунд просто моргал, пытаясь понять, где я и почему так холодно.

Потом я увидел потолок. Он был белым. Но не обычным белым — ледяным. Иней покрывал каждую трещинку в штукатурке, и тонкие, прозрачные сосульки свисали с люстры, мерцая в утреннем свете. Я медленно повернул голову. Стены были покрыты изморозью, на подоконнике выросли целые ледяные цветы, а моя кружка с чаем, стоящая на тумбочке, превратилась в хрустальный ледяной шар.

— Твою мать, — прошептал я.

Виверна сидела на спинке стула, гордо выпятив грудь, и смотрела на меня с таким видом, будто говорила: «Ну что, оценил мой дизайн?»

Я сел на кровати, чувствуя, как холод проникает сквозь одеяло. Рядом, прижавшись ко мне, спала Катя. Она что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Через комнату, на кровати Громира, спали Лана и Мария, укрытые одним одеялом и, судя по всему, ещё не проснувшиеся.

Я дотронулся до края кровати, и мои пальцы покрылись инеем.

— Ты что наделала? — спросил я.

Она наклонила голову, и в моей голове раздался её тонкий, насмешливый голос:

— Тебе нравится? Я сделала для тебя уют.

— Уют⁈ — я вскочил с кровати и тут же поскользнулся на ледяном полу и смачно сел на пятую точку. — Ты превратила комнату в царство Снежной Королевы!

Виверна восприняла моё падение как игру. Спрыгнула со стула, пробежала по полу и оставила за собой ледяную дорожку, которая тут же покрылась новым слоем льда. А в голое начали разносится радостные хихиканья, смешанные с лёгким шипением.

— Что за шум? — раздался сонный голос Ланы. Она приподнялась на локте и посмотрела на меня, затем перевела взгляд на стены. — Ох, не может быть. Ты что, с ума сошёл?

— Это не я! — сказал я, пытаясь удержать равновесие. — Это она!

Мария тоже проснулась, и её лицо, ещё сонное, выразило удивление, когда она увидела ледяные узоры на стенах.

— Роберт, — сказала она, зевая. — Сейчас не лето. Зачем так?

— Это не я! — сказал я.

Катя пошевелилась и открыла глаза, сонно моргая.

— Что происходит? — спросила она.

— Виверна заморозила комнату, — сказал я, пытаясь оторвать ногу от пола. — Она заморозила всю комнату.

Виверна, довольная собой, села на кровать и с интересом наблюдала за мной. Я попытался убрать лёд ногой. Но у неё были иные планы. Подбежала ко мне, выпустила маленькую струйку холода, и моя нога примёрзла к полу. Я дёрнулся — и оторвал подошву от ботинка.

— Да чтоб тебя! — выдохнул я.

В этот момент дверь ванной открылась, и оттуда, всё ещё сонные и немного растрёпанные, вышли Зигги и Таня. На них были накинуты халаты, и они выглядели так, будто только что вышли из душа, хотя вода, уверен, там обратилась в лёд.

— Мы слышали шум, — сказал Зигги, зевая. — Что тут у вас?

— Что тут у нас? — ухмыльнулся я, указывая на стену. — Девочки захотели смену интерьера и освежить комнату морозной свежестью.

— Круто, — сказал он, хотя явно ещё не понял ничего с просони. — Ви, помогает тебе в этом?

— Судя по всему, да, — сказал я, чувствуя, как холод начинает проникать в мои штаны. — Я же у нас тут маг льда, который любит спать в ледяных пещерах.

Катя, сидящая на кровати, лениво потянулась, зевнула и, не говоря ни слова, создала на своей ладони несколько маленьких огненных шариков. Они замерцали, закружились, а затем она, словно играючи, разбросала их по комнате. Шарики медленно поплыли по воздуху, касаясь стен, мебели и ледяных узоров, и там, где они проходили, лёд начинал таять, превращаясь в пар.

Виверна, которая до этого момента смотрела на происходящее с высокомерным спокойствием, заметалась по комнате с выражением, в котором смешались удивление и настоящий испуг. Она прыгала с кровати на стул, со стула на подоконник, пытаясь дотронуться до шариков, но они ускользали от неё, оставляя за собой тёплый след.

— Моё творение! — разнеслось в моей голове. — Нееет! Они его убивают!

Я с трудом сдерживал смех, глядя, как она мечется и пытается защитить свои ледяные узоры.

— Ви, успокойся, — сказал я, протягивая к ней руку.

Она не слушала. Она продолжала метаться, пока один из шариков не коснулся её хвоста. Она взвизгнула — или что-то похожее на визг — и, поджав хвост, запрыгнула на мою голову, вцепившись когтями в мои волосы.

— Ай! — выдохнул я, чувствуя, как её когти впиваются в кожу.

— Прости, Ви, — виновато сказала Катя, кашлянув. — Видимо… я заболела.

Утро выдалось своеобразным.

Я сидел на лекции по древним растениям, кутаясь в толстовку, которую накинул поверх рубашки. Несмотря на то что я маг льда, мне было холодно. По-настоящему холодно. После того как Виверна превратила мою комнату в холодильник, я, кажется, окончательно замёрз. Озноб бил по всему телу, и я с трудом сдерживался, чтобы не стучать зубами.

«Похоже, я заболел», — подумал я, чувствуя, как внутри разрастается слабость. Рядом со мной сидела Катя. Она чихала каждые пять минут. Громко, от души, так что даже профессор Рич пару раз прерывался и бросал на неё взгляды поверх очков. Она выглядела жалко: красный нос, влажные глаза, и она то и дело вытирала их платком, который держала в руке.

— Будьте здоровы, леди Волкова, — сказал профессор Рич в третий раз, и в его голосе послышалась лёгкая усталость. — Но, возможно, Вам стоит обратиться к лекарю.

— Всё в порядке, профессор, — ответила Катя, шмыгнув носом. — Просто… утро выдалось… своеобразным.

Я усмехнулся, но тут же почувствовал, как холодная дрожь пробегает по спине. Рядом сидел Зигги. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось беспокойство.

— Ты как? — спросил он тихо.

— Холодно, — честно ответил я. — Но, возможно, это просто… последствия.

— Её нужна отдельная комната или вольер, — сказал он, имея в виду виверну.

— Я знаю, — ответил я, чувствуя, как по спине пробегает новая дрожь. — Только не представляю, как с этим разобраться. Пока что.

Профессор Рич, между тем, продолжал лекцию. Он был старым, седым, с глубокими морщинами на лице и руками, которые, казалось, помнили каждое растение, о котором он говорил.

— Сегодня мы поговорим о древнем растении, которое называлось «Эриникс», — сказал он, поправляя очки. — Оно росло на склонах вулканов и могло выдерживать температуры, которые убили бы любое другое растение. Его листья были покрыты тонким слоем воска, который защищал их от огня, а корни уходили глубоко в землю, чтобы добраться до воды, скрытой под слоями лавы.

Он показал изображение растения на магической доске. Оно выглядело как высокий стебель с толстыми листьями, покрытый мелкими шипами, которые на свету переливались фиолетовым цветом.

— Эриникс использовали в древности для создания защитных амулетов, — продолжил профессор. — Его сок мог заживлять раны, а пыльца — усиливать магические заклинания. Однако, как и многие древние растения, он исчез после Великого Пожара, который уничтожил большую часть его ареала. Сегодня он считается вымершим, хотя некоторые учёные утверждают, что его можно найти в отдалённых уголках мира.

Я слушал вполуха, чувствуя, как холод постепенно отступает, но не до конца. Катя снова чихнула, и профессор Рич вздохнул.

— Леди Волкова, — сказал он, и его голос стал строже, — если Вы не можете контролировать свои рефлексы, возможно, Вам стоит покинуть аудиторию.

— Простите, профессор, — сказала она, шмыгнув носом. — Я постараюсь быть тише.

Я уже хотел что-то сказать, как вдруг в аудитории раздался голос секретаря. Он звучал из динамиков, установленных под потолком, и был таким же ровным и официальным, как и всегда.

— Граф Роберт Арканакс, — произнёс голос, и я почувствовал, как внутри всё сжимается. — Вам необходимо немедленно прибыть в кабинет ректора. Повторяю: граф Роберт Арканакс, немедленно прибыть в кабинет ректора.

Все посмотрели на меня. Катя перестала чихать и уставилась на меня с тревогой. Зигги напрягся. А профессор Рич поднял на меня взгляд.

— Вам, граф, — сказал он, чуть склонив голову. — Я рекомендую не задерживаться.

Я встал, чувствуя, как холод и слабость смешиваются в моём теле. Я не знал, что случилось, но уже догадывался. Виверна. Это должно было быть связано с ней. Я повернулся к Кате и прошептал, чтобы никто не слышал:

— Я скоро вернусь. Ты тоже иди к лекарю. Выглядишь хуже меня.

Она кивнула, и я почувствовал, как её пальцы коснулись моей руки. Я развернулся и направился к выходу, чувствуя на себе взгляды всех студентов. Профессор Рич уже начал говорить о следующем растении, но я не слушал. Я думал о том, что скажу ректору и как объясню ему, что виверна — это не просто питомец, а часть меня. Часть, которую я не могу и не хочу отдавать. Я открыл дверь и вышел в коридор.

Сани подъехали к воротам Академии Маркатис в тот самый час, когда февральский день уже начал клониться к закату, но солнце так и не показалось из-за плотной пелены облаков. Небо над шпилями академии было серым, тяжёлым, будто свинцовым, и снег падал мелкими, колючими крупинцами, что больно секли лицо при малейшем ветре. Ворота были распахнуты — охрана, привыкшая к регулярным прибытиям, даже не вышла проверить гостей. Сани — тёмные, без гербов, без опознавательных знаков, с высокими полозьями, обитыми железом, — въехали на внутренний двор почти бесшумно, лишь полозья мягко шуршали по свежему, плотно укатанному за день снегу. В упряжке — пара вороных, с паром из ноздрей, с инеем на гривах — двигалась размеренно, словно знала дорогу наизусть. Бубенцы, привязанные к дуге, издавали редкий, глуховатый звон, но он тонул в общем гуле голосов студентов, спешивших по своим делам. Никто из них не обратил внимания на сани — таких экипажей приезжало много, и каждый привозил кого-то важного или не очень.

Сани остановились у главного входа, перед широкой лестницей, усыпанной свежим снегом. Кучер — человек в тёмном тулупе с низко надвинутым капюшоном, из-под которого виднелся лишь заиндевевший подбородок — спрыгнул с облучка, поправил вожжи и открыл дверцу, застыв в ожидании. Изнутри, словно из самой глубины промёрзшего мира, показалась рука в чёрной перчатке. Затем — фигура: мужчина лет сорока, среднего роста, в строгом тёмном пальто, с портфелем в руке. Он вышел, окинул взглядом фасад академии — массивные колонны, высокие стрельчатые окна, за которыми горели тусклые огни, — и на мгновение задержал взгляд на разбитых окнах третьего этажа мужского общежития. Там, словно чёрные провалы, зияли пустоты, и ветер задувал внутрь снежные вихри; кое-где стёкла были наспех заколочены досками. Он усмехнулся, коротко, почти незаметно, и направился к дверям.

Снег скрипел под его сапогами, глубоко проваливаясь в сугробы, которые за ночь намело у крыльца. Поднимаясь по ступеням, он не обернулся, не бросил взгляд на кучера — тот уже забирался обратно на облучок, готовый отправиться в ближайший городок и ждать дальнейших распоряжений.

Внутри академии было тепло. Тишина — густая, ватная, нарушаемая лишь отдалённым гулом голосов из-за закрытых дверей лекционных залов. Мужчина остановился в холле, снял перчатки, спрятал их в карман, и медленно, как бык, оценивающий новое пастбище, огляделся. Высокие своды, старые портреты на стенах, массивная люстра, приглушённый свет — всё это дышало устоявшимся порядком, который ему предстояло нарушить.

Из-за угла появился слуга — юноша в форменной куртке, с озабоченным лицом. Он подошёл к мужчине, поклонился.

— Вас ожидают? — спросил он, стараясь говорить почтительно.

— Я к ректору, — ответил мужчина, и голос его был сух, без тени приветливости. — Доложите, что прибыл тот, о ком он был предупреждён.

Слуга кивнул, развернулся и быстро зашагал по коридору. Мужчина остался ждать, небрежно опираясь на свой портфель. Он перевёл взгляд на лестницу, ведущую в мужское общежитие — туда, где недавно разыгралась буря, о которой уже судачили по углам. Он знал. Знал больше, чем могло показаться. Его «старый друг» — тот самый ректор Элистрейд — уже сообщил ему о виверне, о Роберте и странном происшествии в академии. Но сейчас его интересовало другое.

Из коридора донеслись шаги. Слуга вернулся и, чуть поклонившись, сказал:

— Ректор ждёт Вас в своём кабинете. Прошу следовать за мной.

Мужчина кивнул и двинулся за ним.

Слуга остановился перед массивной дубовой дверью, обитой тёмной кожей с латунными гвоздями, и бросил короткий взгляд на мужчину. Тот кивнул — едва заметно, но достаточно, чтобы юноша понял. Слуга постучал: три чётких, размеренных удара, которые глухо прозвучали в тишине коридора.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Слуга толкнул створку, и та открылась без скрипа, плавно, будто её смазывали каждый день. Он посторонился, пропуская гостя вперёд, и бесшумно прикрыл дверь за его спиной, оставшись снаружи.

Кабинет ректора встретил его теплом и полумраком. Камин горел ярко, выбрасывая в комнату волны жаркого света, который танцевал на стенах, увешанных картами и старыми гравюрами. За массивным столом, заваленным свитками и книгами, поднялся Элистрейд.

— Дорогой мой! — воскликнул ректор, и в голосе его прозвучала непривычная теплота. Он вышел из-за стола, раскинул руки в стороны и двинулся навстречу гостю. — Как я рад Вас видеть! Наконец-то Вы добрались.

Мужчина позволил себя обнять — коротко, сухо, с лёгким похлопыванием по плечу. От ректора пахло табаком и старым пергаментом, и этот запах был ему знаком до боли.

— Рад Вас видеть, Элистрейд, — ответил он, отстраняясь и окидывая кабинет цепким взглядом. — Дорога была долгой, но это того стоило.

Он снял пальто, повесил его на вешалку у двери, затем прошёл к креслу у камина, но не сел — остановился, глядя на ректора в упор.

— Я проезжал мимо мужского общежития, — сказал он, и голос его стал чуть тише, доверительнее. — Видел заколоченные окна на третьем этаже. Что за происшествие? Я слышал, у Вас тут случилось нечто… необычное.

Элистрейд махнул рукой, и жест его был лёгким, почти пренебрежительным. Он вернулся к столу, сел, жестом предложил гостю занять место напротив.

— Пустяки, — ответил он, и в голосе его послышалась снисходительная усмешка. — Молодёжь балуется. То один студент решит испытать новое заклинание, то другой не рассчитает силы. Вы же знаете наших юных магов — им лишь бы устроить переполох. Ничего, что требует Вашего внимания.

Мужчина медленно сел, положив портфель на колени, и внимательно посмотрел на ректора. Элистрейд встретил его взгляд спокойно, с лёгкой полуулыбкой, но мужчина чувствовал — за этой лёгкостью что-то прячется. Слишком уж быстро он отмахнулся, слишком уж небрежно. Ректор явно не договаривал. Но мужчина не стал настаивать. Он опустил глаза, поправил край портфеля, и внутри него зашевелилось холодное удовлетворение.

«Так даже лучше», — подумал он. — «Роберт явно не в лучшей форме, если здесь творится такое. Ему не до сестры. А значит, Сигрид не на что рассчитывать, и она будет покладистее, чем я опасался».

Раньше он рассчитывал на то, что между братом и сестрой существуют натянутые отношения — он знал об их размолвках, о холодности, которая воцарилась между ними в последние годы. Но если Роберт сейчас занят собственными проблемами, то он точно не станет вмешиваться в судьбу Сигрид. Это освобождало мужчине руки.

Он откинулся на спинку кресла, и на его лице появилась светская, чуть усталая улыбка.

— Ну что ж, — произнёс он, меняя тему. — Погода в этом году стоит лютая. Февраль, а мороз такой, что кони в санях пару раз норовили взбрыкнуть. Дорога от поместья до академии заняла на два часа больше обычного — снежные заносы на тракте, пришлось объезжать через старый лес.

Элистрейд согласно кивнул, сложив пальцы домиком и оперевшись локтями о стол.

— Да, зима нынче суровая, — подтвердил он, и в его голосе зазвучала та обычная, размеренная вежливость, которая так хорошо знакома всем, кто ведёт бесконечные светские разговоры. — В прошлом году в это время уже начинала таять наледь на озёрах, а сейчас — мороз под тридцать, и снег всё идёт и идёт. Говорят, в северных провинциях волки подходят к деревням — голодное время. Как Вы добрались? Вас не беспокоили разбойники?

Мужчина усмехнулся, коротко и безрадостно.

— Кто же решится напасть на карету без гербов? — ответил он с лёгкой иронией. — Разбойники ищут богатых купцов или знатных господ, а мы с кучером выглядим скромно. Да и в санях кроме меня ничего ценного. Так что дорога была тихой, если не считать метелей.

— Это хорошо, — сказал Элистрейд, и на его лице отразилось искреннее облегчение. — Всё-таки академия — место спокойное, и мне бы не хотелось, чтобы наши гости попадали в неприятности до того, как переступят порог.

Он взял со стола графин с тёмной жидкостью, налил в два хрустальных бокала и протянул один гостю.

— За Ваше благополучное прибытие, — произнёс он, поднимая бокал. — И за успешное завершение всех Ваших дел.

Мужчина взял бокал, чуть склонил голову и сделал глоток. Напиток обжёг горло приятным теплом, и в груди разлилась мягкая расслабленность. Он поставил бокал на стол, и в его глазах мелькнула тень деловой целеустремлённости.

— Благодарю, — сказал он. — А теперь, я полагаю, нам стоит обсудить детали моего визита. Сигрид должна быть готова к отъезду сегодня вечером. Я бы хотел увидеть её до заката.

Элистрейд кивнул, отставил свой бокал и сложил руки на столе.

— Разумеется, — ответил он. — Я уже распорядился, чтобы её известили. Она будет ждать Вас в малой гостиной женского общежития. Но… — он сделал паузу, и в его голосе мелькнула едва заметная осторожность, — я должен предупредить: она была не в духе последние время. Будьте готовы к тому, что она может… быть не робкой.

Мужчина криво усмехнулся.

— Я умею находить общий язык с молодыми леди, — сказал он. — Поверьте, это не станет для меня проблемой.

На секунду в кабинете ректора, задержалось молчание, которое прерывалось потрёскиванием поленьев.

— Кстати, — произнёс мужчина, ставя бокал на стол и проведя пальцем по хрустальному ободку, — я слышал, Вы недавно вернулись из своих изысканий. Как прошёл Ваш… отпуск? — в голосе его прозвучала лёгкая насмешка, но скорее дружеская, чем колкая.

Элистрейд улыбнулся, и в его стальных глазах мелькнул отблеск давнего, ещё не остывшего интереса.

— О, это было весьма занятно, — ответил он, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на животе. — Я провёл почти два месяца на северо-западном побережье, у самого края Стены Тумана. Знаете, там, где даже рыбаки боятся поднимать паруса.

Мужчина слегка приподнял бровь, проявляя вежливое любопытство.

— И что же Вы там искали?

— Истину, — ответил Элистрейд, и в его голосе послышалась та особая, почти мальчишеская живость, которая появлялась у учёных, когда они касались любимой темы. — Понимаете, у меня давно было подозрение, что наши карты неполны. Что за Стеной Тумана — не просто бескрайний океан и край света, как учат нас старые хроники. Я нашёл доказательства. Обломки кораблей, которые не могли принадлежать ни одному из известных нам флотов. Осколки керамики с орнаментом, которого нет ни в одной имперской книге. И самое главное — расчёты, которые говорят о том, что наш мир… — он сделал паузу, словно пробуя слова на вкус, — не плоский.

Мужчина замер, и его пальцы на мгновение перестали гладить бокал. Он перевёл взгляд на ректора, и в его глазах мелькнула смесь скептицизма и интереса.

— Не плоский? — переспросил он медленно. — Вы хотите сказать, что мы живём на шаре?

— Именно, — подтвердил Элистрейд, и голос его стал твёрже. — Я провёл несколько наблюдений за горизонтом, измерил углы падения света в разных точках побережья. Всё сходится. Если мир плоский, свет должен вести себя иначе. Но он ведёт себя так, будто поверхность искривлена. Это означает, что за Стеной Тумана может скрываться что угодно. Другие народы. Иные земли. Или, возможно, чудовища, которые мы и представить себе не можем.

Мужчина несколько мгновений молчал, обдумывая услышанное.

— Даже если это так, — сказал он, — кто решится проверить? Морские чудовища, которые кишат у Стены, не подпускают к ней даже самые крепкие корабли. Я сам видел, как торговый флот Империи потерял три галеона, попытавшись подойти слишком близко. Твари размером с целую крепость выныривают из глубины и ломают корпуса, как яичную скорлупу. А если предположить, что кто-то каким-то чудом пробьётся сквозь них… что ждёт его там? Может быть, край мира, и он попросту упадёт в бездну? Или окажется в пасти ещё более древнего существа.

Элистрейд задумчиво погладил подбородок, его взгляд устремился вверх, к потолку, словно там он видел ответы.

— А что, если попробовать иначе? — произнёс он после паузы. — Не по воде. По воздуху. Летающие галеоны Бладов — они достаточно быстры и маневренны. Их строят из лёгкого дерева, укреплённого магией, и они могут держаться в воздухе неделями. Если оснастить их хорошей командой и запасом провизии…

Мужчина усмехнулся, и усмешка его была сухой, почти жесткой. Он качнул головой, и в его взгляде мелькнула та особая холодная рассудительность, которая отличала его от романтиков и мечтателей.

— Блады, — протянул он. — Те самые Блады, у которых три из пяти галеонов разбились в прошлом году во время урагана над Мёртвым морем? Нет, Элистрейд. Даже механические летающие корабли ОГД не рискнули бы отправиться в такое путешествие. Я знаю их конструкторов — они прагматики до мозга костей. Они не полетят в неизвестность, если за этим не стоит прибыль или безопасность страны. А уж деревянные корабли Бладов… — он покачал головой. — Их команды хороши, но не настолько, чтобы проверить, что скрывается за краем земли.

Элистрейд хотел возразить — он даже приоткрыл рот, но затем остановился. Взгляд его потускнел, и на лице появилось выражение задумчивой грусти.

— Возможно, Вы правы, — сказал он тихо. — Возможно, пока это только теория. Но когда-нибудь кто-то отважится. И тогда наш мир изменится навсегда.

Мужчина молча кивнул, давая понять, что тему закрывает. Он взял бокал, допил остатки тёплого напитка, и поставил его на стол с лёгким звоном хрусталя о дерево.

— Быть может, — сказал он, — быть может. Но это случится не сегодня. А сегодня, — он поднялся на ноги, и его движения были неторопливыми и уверенными, — меня ждёт встреча. Будущая супруга… Надеюсь, она уже готова.

Элистрейд тоже поднялся из-за стола, оправил сюртук и обошёл стол, чтобы пожать гостю руку. Они обменялись рукопожатием — крепким, деловым, без лишних эмоций.

— Рад был Вас видеть, — произнёс ректор, провожая гостя взглядом. — Надеюсь, Ваше пребывание в академии будет приятным.

— Оно будет таким, каким я его сделаю, — ответил мужчина.

Он взял портфель, набросил пальто на плечи, поправил воротник и бросил короткий взгляд на карту мира, висевшую на стене — там, где за Стеной Тумана простиралась лишь белая пустота с пометкой «неисследованные земли». Затем он кивнул на прощание, развернулся и вышел в коридор.

Слуга, которого ректор заранее отрядил сопровождать гостя, уже ждал у поворота — почтительный, с опущенными глазами.

— Прошу за мной, — сказал юноша, и они вместе спустились по парадной лестнице, миновали главный холл и вышли в крыло, где располагалось женское общежитие. Внутри было тихо — ни смеха, ни девичьих голосов, только запах сухих трав и старых ковров. Слуга остановился перед дверью малой гостиной, приоткрыл её и беззвучно отступил в сторону, пропуская мужчину.

— Она ждёт Вас, — тихо сказал он и удалился, оставив гостя одного.

Мужчина переступил порог.

Гостиная была небольшой, но уютной. Камин горел, отбрасывая на пол тёплые оранжевые блики. В кресле у огня сидела Сигрид.

Она поднялась при его появлении, и в этом движении была нервная, почти судорожная торопливость. Она была красива — мужчина понял это с первого взгляда, и в груди его шевельнулось довольное, почти хищное тепло. Она была одета в тёмно-синее дорожное платье, поверх которого был накинут меховой палантин. Рядом с креслом стоял небольшой саквояж и плетёная корзина с книгами.

Она волновалась — это было заметно по тому, как её пальцы теребили край платья, как она кусала губу, как дрожали её плечи, будто от холода. Она пыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, тонкой, словно она вот-вот сорвётся и заплачет.

— Добрый вечер, — произнёс мужчина, и голос его был мягок, почти ласков. Он остановился на пороге, чтобы не напугать её ещё больше своей близостью, и склонил голову в лёгком поклоне. — Вы, должно быть, Сигрид. Меня зовут лорд Алвин. Я хотел бы поблагодарить Вас за то, что согласились на эту встречу.

Сигрид сглотнула, и её голос дрогнул, когда она ответила:

— Мне сказали… что Вы приехали за мной. Что это воля отца.

Она опустила глаза, и мужчина заметил, как её руки сжались в кулаки, а затем разжались — снова, снова, будто она пыталась унять дрожь.

— Да, — мягко подтвердил он, делая шаг вперёд. — Ваш отец и я пришли к соглашению. Но это не значит, что Вы должны бояться меня, Сигрид. Я не зверь и не тиран. Я просто человек, который ищет спутницу жизни. И я вижу, — он сделал паузу, и голос его стал чуть теплее, — что Ваш отец не солгал о Вашей красоте. Вы прекрасны.

Сигрид подняла на него глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Она не привыкла к комплиментам, особенно от незнакомцев, особенно в такой обстановке. Она хотела что-то сказать, но лишь беззвучно открыла рот и снова закрыла.

— Я… спасибо, — выдавила она, и голос её был таким тихим, что мужчина едва расслышал.

— Не стоит благодарить, — ответил он, и в его улыбке было что-то почти отеческое. — Это чистая правда. Но давайте не будем заставлять богов дожидаться. Позвольте помочь Вам с вещами.

Он подошёл к креслу, наклонился и взял саквояж — он был лёгким, почти пустым. Затем взял корзину с книгами, и его взгляд на мгновение задержался на корешках — старые издания, поэзия, несколько учебников по этикету. Он ничего не сказал, лишь одобрительно хмыкнул.

Сигрид стояла, не зная, куда себя деть. Она переминалась с ноги на ногу, и её пальцы наконец перестали теребить подол — они застыли, сжатые в замок у груди. Мужчина заметил, как она вздрогнула, когда он проходил мимо неё, и в этом движении было столько беззащитности, что ему почти стало жаль её.

— Скажите, Сигрид, — произнёс он, поворачиваясь к ней и окидывая взглядом комнату, — неужели никто не будет Вас провожать? Ни подруги, ни наставницы? Где же Ваши близкие люди?

Сигрид вздрогнула, и на её глазах выступили слёзы, которые она тут же попыталась смахнуть рукавом. Она шмыгнула носом и заставила себя улыбнуться — жалкой, дрожащей улыбкой, которая больше походила на гримасу.

— У меня больше нет близких в этих стенах, — сказала она. — Мои подруги… они разъехались. Кто-то закончил обучение, кто-то обручился. А наставница… — она замолчала, кусая губу, — она всегда говорила, что я слишком мечтательная. Что мне стоит быть серьёзнее.

Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень той прежней Сигрид, которая была готова смеяться и шутить. Но тень тут же исчезла, уступив место пустоте.

— Поэтому я могу посвятить всю себя созданию семьи, — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже. — Я не буду отвлекаться на прошлое. У меня есть только будущее, и я хочу, чтобы оно было достойным. С Вами, — она чуть запнулась на этом слове, но всё же договорила, — с Вами я чувствую, что смогу начать новую жизнь. Если Вы позволите.

Мужчина смотрел на неё с лёгкой полуулыбкой, и в его глазах читалась смесь одобрения и… почти сочувствия. Он не верил в её слова, но он ценил их. Она играла свою роль, и играла хорошо.

— Это благородно, — сказал он тихо. — И я рад, что Вы так настроены. Поверьте, я сделаю всё, чтобы Ваша новая жизнь была именно такой, как Вы желаете.

Он подхватил её вещи — саквояж в одну руку, корзину в другую — и жестом указал на дверь.

— Идёмте. Сани ждут. Нам предстоит долгая дорога, но я обещаю: в пути будет тепло.

Сигрид кивнула, сделала шаг вперёд, но на пороге остановилась и оглянулась на комнату. Камин всё так же горел, крестообразные окна были затянуты инеем, и где-то за стеной слышались голоса девушек, которые никогда не станут ей подругами. Она глубоко вздохнула, затем повернулась и вышла вслед за мужчиной, чувствуя, как холодный воздух коридора касается её щёк. Дверь за ними закрылась, и Сигрид в последний раз слышала треск дров в камине.

Снег в Вельмархте плевать хотел на плановое испытание Бладов.

Он падал с неба тяжело, безжалостно, будто кто-то наверху решил, что город должен исчезнуть под белым одеялом раз и навсегда. Улицы опустели — даже самые отчаянные торговцы заперли лавки, а редкие прохожие, закутанные в тулупы до самых глаз, передвигались короткими перебежками, оставляя за собой следы, которые снег засыпал через минуту.

У ворот поместья Лизерборнов толпились кандидаты.

Их было много — человек пятьдесят, а может, и все семьдесят. Эрик не считал. Он стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к колонне, и просто смотрел. Смотрел на суетящихся аристократов, на их дорогие шубы и натянутые улыбки, на слуг, которые бегали с подносами, предлагая горячий глинтвейн, — и чувствовал себя чужим. Как всегда.

Он сжал в руке кожаный мешочек — сухую веточку вербены, которую мадам Вейн передала с гонцом. Она не объяснила, зачем это. Просто прислала. И он хранил это как талисман.

— Ты смотришь так, будто уже проиграл, — раздался голос рядом.

Эрик повернул голову. Рядом стоял Мордрик Танг. Он был в простом тёмном плаще, без гербов и вышивки, и его лицо, обветренное и спокойное, выделялось среди напомаженных аристократов.

— Я не проиграл, — ответил Эрик. — Я просто жду.

— Ждать — это тоже стратегия, — усмехнулся Мордрик. — Но не самая лучшая.

Он протянул руку. В ней была небольшая фляга из тёмного металла.

— Глотни. Согреешься.

— Я не пью перед испытаниями.

— Это не вино. Это чай. С травами. Моя бабушка говорила, что он даёт ясность ума.

Эрик посмотрел на флягу, потом на Мордрика. Тот не улыбался, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Спасибо, — сказал Эрик. — Но я лучше сохраню ясность ума без трав.

Мордрик хмыкнул и спрятал флягу обратно.

— Как знаешь.

К ним подскочил Алекс.

Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, но он улыбался — той нервной, дрожащей улыбкой, которую люди надевают, когда хотят показать, что всё в порядке. На груди у него, в специальном кармане, шевелился Бирми.

— Я слышал, там горы, — выпалил Алекс, переводя дыхание. — Настоящие. Со снегом. И, говорят, там водятся… — он понизил голос, — чудовища.

— Чудовища? — переспросил Мордрик, приподняв бровь. — И кто же тебе это сказал?

— Слуги. Они всегда всё знают. Там, говорят, какой-то древний храм, и в нём живёт магнум-волк. Или что-то похожее.

— Магнум-волк, — повторил Мордрик, задумчиво поглаживая подбородок. — Интересно. Очень интересно.

— Ты знаешь, что это? — спросил Алекс.

— Знаю, что это большая проблема, — ответил Мордрик. — И если оно там, то это не просто испытание. Это проверка на то, кто готов умереть за баронство.

Алекс сглотнул. Бирми фыркнул в кармане, и Алекс прижал ладонь к груди, успокаивая его.

— А ты не боишься? — спросил Алекс, глядя на Мордрика.

— Боюсь, — честно ответил тот. — Но я умею использовать страх. Это как дрова в камине. Если правильно подложить — будет жарко и светло. Если неправильно — сгоришь сам.

Алекс хотел что-то сказать, но его перебил голос, раздавшийся совсем рядом:

— Интересная философия для человека, который, судя по всему, никогда не держал в руках меч.

К ним подошёл Артур. Он двигался бесшумно, как тень, и Алекс вздрогнул, когда понял, что тот стоит в метре от них.

— Это не философия, — спокойно ответил Мордрик. — Это опыт.

— И много у тебя опыта? — Артур скрестил руки на груди. — В бою, я имею в виду. Не в разговорах.

— Достаточно, чтобы выжить в этом мире, — парировал Мордрик. — А ты?

Артур усмехнулся.

— Я не говорю о том, что умею. Я просто делаю.

Он развернулся и отошёл, не добавив больше ни слова.

— Он всегда такой? — спросил Алекс, глядя ему вслед.

— Ты меня спрашиваешь? — удивился Мордрик. — Я даже не знаю кто ты такой.

Алекс решил проигнорировать эти слова. Бирми фыркнул.

— Слушай, — сказал Алекс, понижая голос, — а там правда будут чудовища? Я не хочу, чтобы Бирми пострадал.

— Бирми? — переспросил Мордрик, и уголки его губ дрогнули в лёгкой усмешке. — Ты взял с собой ёжика на испытание, где может быть магнум-волк?

— Он со мной везде, — твёрдо сказал Алекс. — И он умнее многих людей, которых я знаю.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Мордрик. — Ладно. Если что — я прикрою его.

— Правда?

— Правда. Я человек чести.

Алекс улыбнулся. Впервые за этот день — искренне, широко.

В этот момент раздался гул голосов. Кто-то закричал:

— Она идёт! Герцогиня!

Толпа расступилась, и на крыльцо вышла Лана.

Она была в длинном тёмно-синем платье, расшитом серебряными нитями, и меховой накидке, которая почти скрывала её плечи. Белоснежные волосы были распущены, и ветер трепал их, поднимая пряди вверх, как языки пламени. Алые глаза скользнули по толпе — холодно, оценивающе, почти безразлично.

Она была прекрасна. И она была пуста.

Эрик заметил это первым. Он видел её раньше, на балах, в академии, на приёмах. Она всегда была живой — горячей, резкой, иногда опасной. Но сейчас перед ними стояла статуя. Ледяная статуя, которая смотрела на них, но не видела.

Её руки дрожали. Он увидел это, когда она подняла их, призывая к тишине. Пальцы чуть заметно подрагивали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть.

— Кандидаты, — произнесла она. — Второй тур начинается через час.

Она помолчала. Секунду, другую. Ветер завыл, и кто-то в толпе кашлянул.

— Вы будете доставлены к месту испытания. Забирайте только самое необходимое — то, что поместится в карманах. Еды, воды и тёплой одежды будет достаточно.

Она снова замолчала. И Эрик заметил, как её взгляд на мгновение ускользнул в сторону — туда, где за горами лежала академия.

— Те, кто не готов рисковать, — продолжила она, и голос её стал тише, — могут развернуться и уйти. Это ваш последний шанс. Только те, кто действительно достоин, останутся к утру.

Она развернулась и ушла в дом, не сказав больше ни слова.

Двери закрылись за ней с глухим стуком.

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то выругался, кто-то начал лихорадочно проверять свои вещи.

Эрик стоял неподвижно, глядя на закрытые двери.

— Она не в себе, — сказал он тихо.

Мордрик подошёл ближе.

— Ты заметил?

— Все заметили, — ответил Эрик. — Она дрожала.

— Может, замёрзла?

— Блады не мёрзнут. — усмехнулся Эрик. — Порой мне кажется, что они племянники самой ледяной королевы.

Мордрик помолчал, обдумывая это.

— Тогда что-то случилось, — сказал он. — Что-то, о чём мы не знаем.

К ним подошёл Алекс. Он выглядел встревоженным, и Бирми в его кармане завозился, будто чувствовал его состояние.

— Я слышал, в академии что-то произошло, — сказал он тихо. — Говорят, там было нападение. Какие-то рыцари… их выбросили из окон.

Эрик резко повернулся к нему.

— Что значит — выбросили?

— Я не знаю подробностей. Слуги говорят, что принц в странном состоянии. Вся академия на ушах. Говорят… император был в ярости. Директрису мадам Вейн подозревают в чём-то. Ничего не понятно.

Эрик сжал мешочек с вербеной так, что пальцы побелели.

— Ясно.

Они замолчали.

Снег падал на их плечи, на их лица, таял и снова падал. Где-то вдалеке лошади фыркали, слуги суетились, а кандидаты перешёптывались, пытаясь угадать, что их ждёт.

В этот момент к ним подошёл Иван Мальцов.

Он был в строгом чёрном плаще, с идеальной осанкой и лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций. Он остановился в паре шагов, окинул взглядом компанию и чуть склонил голову.

— Если нам суждено встретиться там, — сказал он, глядя на Эрика, — я надеюсь, что мы будем на одной стороне.

— Я тоже надеюсь, — ответил Эрик. — Но ты уверен, что хочешь быть на одной стороне с садовником?

— Садовники знают, как ухаживать за землёй, — ответил Иван. — Баронство — это тоже земля. Так что я скорее доверюсь садовнику, чем тому, кто умеет только говорить.

Алекс, стоявший рядом, хмыкнул.

— А что насчёт ёжиков? — спросил он, похлопав по карману, где сидел Бирми. — Садовники любят ёжиков?

Иван посмотрел на него, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ты взял с собой ёжика на испытание?

— Он — мой талисман.

— Тогда, возможно, нам стоит держаться вместе, — сказал Иван. — Если ты доверяешь своей удаче ёжику, значит, ты либо безумен, либо мудр. Я ещё не решил, что из этого хуже.

— Я тоже не решил, — улыбнулся Алекс.

Рядом возник Амикус. Он подошёл незаметно, как всегда, и теперь стоял, поправляя перчатку.

— Слышал, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Чудовище. Магнум-волк. Интересно, сколько оно стоит на чёрном рынке?

— Ты серьёзно? — спросил Алекс.

— Я всегда серьёзен, — ответил Амикус. — Особенно когда речь идёт о деньгах.

— А если это создание древнее и магическое? — спросил Иван, приподняв бровь. — Ты думаешь, его можно просто продать?

— Всё можно продать, — сказал Амикус. — Вопрос только в цене.

Он усмехнулся, развернулся и пошёл к карете, оставляя их стоять под снегом.

Эрик посмотрел на Мордрика.

— Мы выживем, — сказал он.

— Знаю, — ответил тот.

— Откуда?

— Ты только что это сказал.

Они двинулись к каретам — Эрик, Мордрик, Алекс, Иван. Снег кружился вокруг них, и ветер завывал, и где-то вдалеке, за горами, ждало опасное испытание.

А наверху, у окна на втором этаже, стояла Лана.

Она смотрела, как кандидаты расходятся по каретам, как кони бьют копытами, как снег кружится в свете магических фонарей. Её лицо ничего не выражало. Только глаза — алые, горячие — выдавали то, что она скрывала.

Страх.

Она сжала край подоконника так, что ногти побелели.

— Роберт, — прошептала она в пустоту. — Держись. Я скоро вернусь.

Амикус сидел в карете, откинувшись на жёсткую деревянную спинку, и смотрел в окно. За стеклом мелькали заснеженные поля, редкие деревья, чёрные силуэты воронов, кружащих над дорогой. Он не видел пейзажа. Он видел только одно: лицо Малины Блад.

Её алые глаза. Её улыбку. Её голос: «Моему поданному Амикусу».

Он сжал зубы так, что заныла челюсть.

«Дурак. Ты — дурак, Амикус. Ты думал, что это просто игра. Просто способ завоевать расположение влиятельной дамы. А она… она…»

Мысль была страшной. Он вспомнил, как стоял перед ней на коленях, целовал её руку, смотрел в эти алые глаза и думал: «Она клюнула. На лесть. На внимание. Я её приручил». А она, оказывается, думала иначе.

— Ты чего такой мрачный? — раздался голос напротив.

Амикус поднял глаза. Напротив сидел Мордрик Танг. Он смотрел на него с лёгким любопытством, и в уголках его губ таилась едва заметная усмешка.

— Ничего, — ответил Амикус. — Думаю.

— О чём?

— О жизни.

— О жизни, — повторил Мордрик, и усмешка стала шире. — Или о смерти? Судя по твоему лицу, ты решаешь, что хуже.

Амикус не ответил. Отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает снег. Но в голове продолжала крутиться одна и та же мысль:

«Она хочет, чтобы я принёс ей голову магнум-волка. Она хочет увидеть, что я способен на это. Она хочет проверить меня. А если я принесу… что тогда?»

Он знал традиции Бладов. В этом древнем доме даже простые жесты имели вес, а уж подарки — тем более. Тогда, когда он стоял на коленях перед Малиной и целовал её пальцы, он просто играл. Хотел расположить её к себе, получить преимущество, заставить думать, что он — послушный инструмент. Он не знал, что его слова «всё, что прикажете» будут восприняты буквально.

А теперь она прислала письмо. С приказом.

«Моему поданному Амикусу. Настоящим письмом приказываю Вам добыть для меня череп магнум-волка…»

Он перечитал его тогда трижды, и только сейчас, в этой тряской карете, до него дошло, что это значило на самом деле.

В доме Бладов добыть для женщины голову редкого и опасного чудовища — это не просто проверка силы. Это предложение. Жест, который говорит: «Я готов пойти на смерть ради тебя». А если она принимает этот дар — она принимает и его. Навсегда.

Он вспомнил, как Малина смотрела на него тогда. В её алых глазах мелькнуло что-то странное. Он думал, что это аристократическая игра в лесть.

«Она выбирала меня. Не как верного вассала. А как кого? Как мужа⁈ ЭТА ПОЕХАВШАЯ!?!!».

Его передёрнуло.

Малина Блад была младшей сестрой Ланы. Не родной. Красивой, острой, опасной. Он слышал истории — их шептали в коридорах, пересказывали шёпотом, боясь, что стены имеют уши. О том, как она запытала слуг до смерти за то, что они не угодили ей. О том, как однажды, в приступе гнева, чуть не убила собственную сестру, и только вмешательство герцога Каина спасло Лану. Она смотрела на людей так, будто они были насекомыми, которых можно раздавить.

И теперь эта женщина решила, что он — её.

«Если я принесу эту голову… — мысль билась в висках. — Если я принесу её… она сочтёт это согласием. Она будет считать, что я принял её предложение. И тогда… я буду её. Навсегда. А если я откажусь…»

Он сглотнул. Отказ означал оскорбление. А оскорбление Блада, особенно такой, как Малина, могло стоить жизни. Не только ему — его людям, его прошлому, его будущему. Она могла стереть его с лица земли одним словом.

И ведь она не дала ему выбора. Она написала: «И не вздумайте отправить мне подделку…» — будто знала, что он попытается обмануть. Будто читала его мысли.

«Она играет со мной. Она проверяет, насколько я готов зайти ради неё. И если я принесу эту голову — докажу, что достоин быть её мужем. А если нет…»

Он даже не хотел думать, что случится, если он не справится.

И самое страшное — внутри него, где-то глубоко, шевельнулась мысль: «А что, если она права? Что, если я действительно хочу этого? Что, если я хочу стать частью великого дома?»

Он отогнал эту мысль, как надоедливую муху. Но она вернулась. Снова. И снова.

Алекс, сидевший рядом, наклонился вперёд.

— Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — сказал он. — С тобой всё в порядке?

— Всё в порядке, — отрезал Амикус. — Просто я вспомнил одну вещь.

— Какую?

— Что иногда лучше не знать, чего от тебя хотят.

Эрик, сидевший у окна, поднял руку:

— Оставь его, — сказал он тихо.

Амикус бросил на него короткий взгляд. Эрик смотрел в окно и думал о своём. О Вейн.

Амикус откинулся на спинку и закрыл глаза. Карета катилась вперёд, унося его к судьбе.

«Если я выживу и принесу ей эту чёртову голову…»

Дорогие мои читатели.

Я сейчас сижу и смотрю на то, что происходит с Амикусом, и у меня начинается нервный тик.

Этот бедный парень даже не понял, во что вляпался. Он думал, что просто флиртует с Малиной Блад. Ну, знаете, как флиртуют все нормальные люди: улыбнулся, поцеловал ручку, сказал пару комплиментов. А она, моя маленькая, черноволосая, алазглазая Малина, восприняла это как предложение руки и сердца.

И теперь он сидит в карете и переживает, что если принесёт ей эту чёртову голову магнум-волка — она его затащит в ЗАГС (ну, или в его аналог в этом мире). А если не принесёт — она его убьёт. Прямо на месте. И, возможно, даже не сразу. А долго и с наслаждением.

И я, как автор, сижу и думаю: боже, я сам создал эту ситуацию. Это я написал Малину такой. Это я придумал её дурной нрав, её череп в ручках и её вечную игру «я тебя сломаю, если ты мне понравишься». Это я сделал её красивой, опасной и безумной. И теперь Амикус, самый добрый человек в империи, который даже муху не обидит (ну, только если она не на него напала), должен пройти через это испытание.

И знаете что?

Я начинаю переживать…

Да, она со своими тараканами. Да, она иногда смотрит на людей как на потенциальные экспонаты. Но она же хорошая! Ну, в каком-то смысле. Она просто… ищет любви. Своеобразно. С угрозами, шантажом и… Но это же романтично? Ну, почти. Ну, если очень сильно прищуриться и не думать о том, что она может сделать, если ей откажут.

Поэтому я прошу вас, читатели. Поднимите щиты за Амикуса!

Не дайте ему стать жертвой любви Малины. Он не готов к такому повороту. Он думал, что идёт на конкурс за баронство, а оказалось — на конкурс за руку и сердце самой опасной женщины в империи. Помогите ему пережить это испытание. Пожелайте ему удачи. И, возможно, если он выживет — он сможет сказать Малине: «Прости, милая, но ты не можешь предоставить мне даже базовый минимум».

Так что — поднимаем щиты! И надеемся, что он сможет пройти через это испытание с честью и остаться в живых.

А если он всё-таки согласится на Малину… что ж, значит, он действительно самый добрый человек в империи. Потому что только добрый человек согласится на такую жизнь…

Кареты остановились у подножия гор, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снежные вершины в багрово-золотистые тона. Воздух здесь был другим — разреженным, колючим, он обжигал лёгкие при каждом вдохе и заставлял сердце биться чаще, будто сама природа проверяла тех, кто осмелился ступить на эту землю.

Эрик вышел из кареты первым и замер.

Горы возвышались перед ним, как древние стражи, укутанные в белые саваны векового снега. Их вершины терялись в облаках, и казалось, что они уходят в самое небо, впиваясь в него острыми пиками. Воздух пах сосной, камнем и чем-то ещё — чем-то древним, забытым, что жило здесь задолго до того, как первый человек ступил на эту землю.

За его спиной слышались голоса — кандидаты выходили из карет, кто-то кашлял, кто-то выдыхал облачка пара и удивлённо оглядывался. Кони фыркали, выпуская струйки дыма из ноздрей, и их дыхание смешивалось с морозным воздухом, создавая причудливые узоры.

— Ну и местечко, — раздался голос Алекса.

Он стоял рядом, кутаясь в свой поношенный плащ, и Бирми в его кармане высунул нос, фыркнул и тут же спрятался обратно.

— Даже Бирми не хочет вылезать. А он обычно любопытный.

— Умный ёжик, — заметил Мордрик, подходя к ним. Он окинул взглядом горы, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Иван Мальцов вышел из второй кареты, поправил воротник чёрного плаща и остановился рядом с Эриком.

— Я ожидал чего-то менее… монументального, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Но, видимо, Блады решили, что мы должны вспомнить, насколько мы ничтожны перед лицом природы.

— Это не природа, — ответил Эрик, не отрывая взгляда от гор. — Это магия. Ты чувствуешь её? Она в воздухе. В камнях. В снегу. Это место пропитано магией.

Иван посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Ты чувствуешь магию?

— Я чувствую всё, что связано с землёй, — ответил Эрик. — Растения, камни, почва. Это моя стихия. А здесь… здесь совсем иначе. Что-то другое…

Из последней кареты, не торопясь, вышел Артур. Он был спокоен — слишком спокоен, как человек, который привык к тому, что мир вокруг него рушится, а он стоит и смотрит.

— Блады любят театральность, — сказал он, подходя к группе. — Это их способ показать, что они — хозяева положения. Горы, снег, магия… Всё это — декорации. Уверен, что нам дадут простенькое задание и мы уже к вечеру будет пить, смеяться и вспоминать это испытание.

— И что же нас ждёт? — спросил Алекс.

Артур посмотрел на него с лёгкой усмешкой.

— Если бы я знал, я бы не стоял здесь с вами. А бы уже побежал завершать испытание.

Амикус вышел из кареты последним.

Он был бледнее обычного, но держался прямо, и его глаза, холодные и цепкие, быстро оценили обстановку. Горы. Снег. Ветер, который пронизывал до костей. Он подошёл к группе, но не встал в круг — остановился чуть поодаль, скрестив руки на груди.

— Ну и местечко, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Блады умеют выбирать локации для своих игр.

— Это не игра, — ответил Эрик, не оборачиваясь. Он стоял у самого края площадки и смотрел в горы. — Это очередная проверка.

Сзади послышался шум. Кандидаты, вышедшие из карет, начали перешёптываться, кто-то нервно смеялся, кто-то ругался. Толпа была недовольной — они ожидали балов, приёмов, а получили горы, холод и неизвестность.

«Это безумие!» — думал один из них, высокий аристократ с тонкими усиками. — «Нас привезли в горы? Зачем? Мы кандидаты, а не солдаты!»

«Они хотят нас сломать», — думал другой, помладше, с испуганными глазами. — «Блады хотят посмотреть, кто из нас выдержит. А я… я не уверен, что смогу».

«Я заплатил за то, чтобы участвовать в этом», — думал третий, дородный мужчина с золотыми кольцами на пальцах. — «Я не должен мёрзнуть здесь, как последний крестьянин. Это несправедливо!»

Не прошло и пяти минут после ознакомления с местом высадки, как на небольшом возвышении, у самого подножия горы, появилась фигура.

Это был мужчина — высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые, казалось, видели всё. Он был в простом чёрном плаще и высоких сапогах, и в его руках был посох из тёмного дерева, украшенный рунами.

— Кандидаты, — произнёс он. — Я — наставник Вельд. Я буду вашим инструктором на время этого испытания.

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу.

— Вы здесь не для того, чтобы показать свою силу или богатство, — продолжил он. — Вы здесь для того, чтобы показать свой характер. Своё достоинство. Свою способность выживать в самых суровых условиях.

Толпа загудела.

— Вы будете жить здесь две недели, — сказал наставник Вельд, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Без еды, без крова. Вы будете полагаться только на себя. На свои руки. На свой разум. На свою выдержку.

Алекс почувствовал, как холод пробегает по спине.

— Две недели? — прошептал он.

— Вы будете питаться тем, что найдёте, — продолжал наставник. — Вы будете спать там, где найдёте укрытие. Вы будете двигаться, когда нужно, и стоять, когда нужно. Здесь нет правил, кроме одного: выжить.

Он снова сделал паузу, и его взгляд стал тяжелее.

— Вы покажете, что в вашей крови есть та самая суровость, которая нужна барону этих земель. Суровость, которая не ломается под давлением. Суровость, которая видит цель и идёт к ней, даже если всё вокруг рушится.

В толпе послышался шум. Кто-то выкрикнул:

— Это безумие! Мы не можем выжить здесь две недели!

— Мы не солдаты! — крикнул другой. — Мы аристократы!

Наставник Вельд посмотрел на них с лёгкой усмешкой.

— Тогда вы проиграете, — сказал он просто. — Но те, кто выживет… те, кто сможет пройти через это испытание… они станут тем, кого ждёт баронство.

— Ну и дела, — протянул Алекс, кутаясь в свой потёртый плащ. — Две недели. В горах. Без еды. Без крова. Я даже в походы не ходил, если честно. Максимум — пикник у озера.

Бирми, высунувший нос из кармана, фыркнул и тут же спрятался обратно. Ёжик явно разделял его мнение.

— Пикник, говоришь? — усмехнулся Мордрик, поправляя воротник. — Что ж, у нас есть целых две недели, чтобы превратить эту прогулку в пикник. Главное — не съесть друг друга раньше, чем найдём еду.

— Я бы предпочёл съесть что-нибудь более съедобное, — сухо заметил Иван, оглядывая заснеженные вершины. — Например, горного козла. Если они здесь водятся.

— Водятся, — сказал Эрик, стоящий чуть поодаль. Он смотрел на землю, на снег, на едва заметные следы, которые обычный человек не разглядел бы. — Здесь есть звери. И растения. Вопрос в том, сможем ли мы их найти.

— Ты умеешь находить растения? — спросил Алекс с надеждой.

— Умею. Была практика. — ответил Эрик, и в его голосе послышалась та особая уверенность, которая появляется у людей, знающих своё дело. — Не желал я её, но сегодня должна сыграть на руку.

Алекс посмотрел на него с уважением.

— Слушай, а можно мне с тобой? Я в этом ничего не понимаю. И Бирми тоже. Мы будем только мешаться, но зато мы не шумные и не пахнем. Я помогу собрать веточки.

— Ты воняешь ёжиком, — заметил Иван.

— Это не плохой запах, — обиделся Алекс. — Это… природный. Простолюдины воняют сильнее.

— Я пойду один, — сказал Артур, даже не взглянув на них. — Так меня никто не задержит, и я никому не буду мешать.

— Ты уверен? — спросил Мордрик. — В горах одному опасно.

— Я привык, — ответил Артур и, не добавив больше ни слова, развернулся и направился в сторону скал, оставляя за собой глубокие следы.

— У него нет друзей, — сказал Алекс. — Да?

— У него нет доверия, — поправил Иван. — Это хуже.

Где-то в стороне, у самого края площадки, стоял Амикус. Он не спорил, не обсуждал — он просто смотрел в горы, туда, где за облаками угадывались тёмные провалы ущелий. Его глаза были прищурены, и он словно прислушивался к чему-то, что другие не слышали.

— Ты с нами? — спросил его Мордрик, подходя ближе.

Амикус повернул голову. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли раздражение, то ли усталость.

— Мне нужно кое-что найти, — сказал он. — Я пойду отдельно.

— Что искать? — спросил Алекс.

— То, что не принесёт мне покоя, даже, если найду, — уклончиво ответил Амикус, и в его голосе послышалась такая глухая, почти тоскливая нотка, что Алекс не решился спрашивать дальше.

Амикус отошёл в сторону, и его фигура быстро растворилась в снежной дымке, поднимающейся от земли.

Эрик, Мордрик, Алекс и Иван переглянулись.

— Ну что, команда? — сказал Мордрик, и в его голосе послышалась лёгкая, почти бодрая нотка. — Ищем укрытие. Нам нужно место, где нас не заметят хищники и не сдует ветер.

— А Людмила? — спросил Алекс, оглядываясь. — Она ведь тоже куда-то пошла…

— Она пошла своей дорогой, — сказал Эрик. — Пусть идёт. Её компания нам не нужна.

Они двинулись вглубь гор, и снег скрипел под их сапогами. Кандидаты, оставшиеся на площадке, уже начали расходиться: кто-то уходил в сторону леса, кто-то — к скалам. Голоса стихали, и вскоре вокруг остались только тишина, ветер и бескрайняя белизна.

Первый ночлег нашёлся случайно.

Эрик заметил трещину в скале — узкую, почти незаметную, но если приглядеться, можно было разглядеть, что за ней скрывается небольшой грот. Он подошёл ближе, провёл рукой по камню, словно здороваясь с ним, и кивнул:

— Здесь. Внутри сухо. Небольшое углубление, но нас четверо поместимся.

— И Бирми, — добавил Алекс, прижимая руку к карману.

— И Бирми, — согласился Эрик, закатив глаза.

Они забрались внутрь, и воздух сразу стал теплее — не намного, но достаточно, чтобы дрожь начала отпускать. Грот был тесным, всего несколько метров в глубину, но каменные стены защищали от ветра, а на полу был слой сухого песка и мелкого гравия.

— Могло быть хуже, — сказал Иван, садясь на камень. — Например, открытое поле. Под снегом. Без укрытия.

— Ты всегда видишь только хорошее? — спросил Алекс.

— Я стараюсь, — ответил Иван. — Это помогает не сойти с ума в таких местах.

Мордрик вышел наружу, поискал глазами сухие ветки, но нашёл только мокрый мох и обледенелый валежник. Вернулся с пустыми руками.

— Костёр не развести, — сказал он. — Всё слишком сырое. Придётся терпеть.

— В таком случае, у нас будет холодная ночь и тринадцать суток впереди, — сказал Эрик. — Не самое лучшее начало.

Алекс опустился на песок, вытащил Бирми из кармана и прижал его к груди. Ёжик фыркнул, уткнулся в его рукав и затих, согревая его своим теплом.

— Бирми говорит, что не боится, — сказал Алекс, хотя ёжик, судя по его виду, был не столько храбрым, сколько просто сонным.

— Он у тебя умеет говорить? — спросил Иван.

— Он умеет чувствовать, — серьёзно ответил Алекс. — И он никогда не ошибается.

Они сидели в тишине, слушая, как ветер воет снаружи. Стемнело быстро — зимний день в горах короток, и солнце исчезло за вершинами, оставив лишь бледные, мерцающие звёзды над головой.

— Как думаете, — сказал Алекс тихо, — мы правда сможем продержаться две недели?

— Продержимся, — ответил Мордрик, и в его голосе не было сомнений. — У нас нет выбора.

— Это не ответ, — заметил Иван.

— Это единственный ответ, — парировал Мордрик. — Когда у тебя нет выбора, ты просто делаешь то, что должен. Стараясь не думать о другом.

Эрик, сидевший ближе всех к выходу, поднял голову. В его взгляде мелькнула тень беспокойства.

— Тихо, — сказал он.

Все замолчали.

— Что? — шёпотом спросил Алекс.

— Слушайте.

Они замерли, прислушиваясь к ночи. Ветер затих, и в этой тишине стало слышно что-то другое. Где-то вдали, за горами, раздался низкий, тягучий звук — не вой, не рёв, а скорее хриплый вздох, от которого у Алекса по спине пробежал холод.

— Это… — начал Иван.

— Не ветер, — сказал Эрик. — Это зверь. Крупный.

— В горах водятся волки, — сказал Мордрик.

— Волки не воют так, — ответил Эрик. — Волки воют, чтобы общаться. А это… этот звук… боюсь даже предположить.

Алекс прижал Бирми к груди. Ёжик проснулся, и его маленькие глазки блеснули в темноте.

— Идёт, — прошептал Алекс, и голос его дрогнул. — Бирми говорит, что оно идёт сюда. Оно уже близко.

— Кто? — спросил Иван, и в его голосе впервые послышалась неуверенность.

Эрик медленно поднялся и шагнул к выходу из грота, глядя в ночную мглу.

Где-то в глубине ущелья мелькнул слабый отблеск огня — не костра, а чего-то другого, неестественного, зеленоватого, как болотный свет. Он проплыл над снегом и погас.

— Мы не одни, — сказал Эрик. — В этих горах есть кто-то ещё.

Он повернулся к остальным, и в его глазах отразился холодный, тревожный свет.

— Нам нужно быть осторожнее. И не спать всем сразу.

— Будем дежурить, — сказал Мордрик, хватая увесистый камень, который нашёл у входа. — Я первый.

В гроте стало тихо. Где-то вдали снова раздался тот звук — хриплый, голодный, ищущий. И в этой тишине каждый думал об одном: а что, если мы не сможем продержаться? Что, если эти горы нас сломают раньше, чем мы дойдём до финала?

Снег падал на камни, ветер выл, а в глубине ущелья, скрытая тьмой, двигалась тень. Большая. Голодная. Ищущая.

Первый день закончился.

Впереди было тринадцать ночей.

Он отошёл от всех ещё на закате.

Слишком гордый, чтобы просить помощи. Слишком самоуверенный, чтобы искать группу. Он был бароном, чёрт возьми, или почти бароном — какая разница? Он знал, что такое охота, знал, что такое холод, знал, что такое выживать. Ему не нужны были попутчики.

Лес начинался сразу за каменной грядой — чахлые, кривые сосны, покрытые инеем, снег по колено и ни единого следа зверя. Он выбрал место под нависшей скалой, где ветер был слабее, и принялся за костёр.

Руки замёрзли. Пальцы не слушались. Кресало выскальзывало из онемевших пальцев, и искры гасли, не успев коснуться трута.

— Да чтоб тебя, — прошипел он, растирая ладони. — Чтоб вас всех…

Он попробовал снова. Чирк. Искра. Чирк. Ещё искра. Трут тлел секунду и гас. Он сжал зубы, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как снег набивается в сапоги, как ветер пронизывает до костей.

Он уже почти решил бросить эту затею и просто залезть под скалу, когда что-то заставило его поднять голову.

В лесу было тихо.

Слишком тихо. Даже ветер, казалось, замер, будто прислушиваясь к чему-то. Снег перестал скрипеть — и он только сейчас понял, что снег скрипел всё это время, пока он возился с костром. А теперь — нет.

Он медленно повернулся.

Между сосен, в трёх шагах от него, стояло что-то. Оно было выше человека, шире, и от него исходил слабый, зеленоватый свет, который пульсировал в такт с каким-то невидимым дыханием. Глаза — два жёлтых огня — смотрели на него с холодным, голодным любопытством.

Он хотел крикнуть, но звук застрял в горле.

Тварь шагнула вперёд — бесшумно, несмотря на вес. Снег под её лапами не скрипел, словно она не касалась земли, а скользила над ней.

Он вскочил, отступил на шаг, ударился спиной о скалу. Рука нашарила что-то — сухую ветку, бесполезную, как и всё остальное.

— Убирайся! — выкрикнул он, и голос сорвался на хрип. — Убирайся, тварь!

Тварь склонила голову набок, разглядывая его. В её пасти — огромной, усеянной клыками — блеснула слюна. Она не торопилась. Она наслаждалась каждым мгновением его страха.

Барон замахнулся веткой, бросил и она ударила тварь по морде. Существо даже не моргнуло. Только чуть приоткрыла пасть, и из неё вырвался тот самый звук — низкий, булькающий, почти что смех.

Потом она метнулась.

Мужчина не успел даже вдохнуть. Когтистая лапа сомкнулась на его плече, рванула — и он почувствовал, как кость хрустнула, как тело отрывается от земли. В следующее мгновение зубы впились ему в шею — не сразу, а медленно, пробуя, словно тварь хотела запомнить вкус.

Он слышал, как хрустит его собственная плоть. Как тишина леса заполняется хлюпающим, влажным звуком. Как глаза твари отражают его искажённое лицо, залитое кровью.

Последнее, что он увидел, — как снег вокруг него становится красным.

Тварь подняла голову, облизнулась. Остатки тела рухнули на землю, и снег быстро начал засыпать их, стирая следы.

Где-то вдалеке снова завыл ветер.

Лес больше не был тихим.

Рассвет пришёл медленно — серый, тягучий, без солнца. Снег перестал идти, но небо нависало тяжёлым свинцовым одеялом, обещая новые осадки. Холод за ночь пробрался даже под самую плотную одежду, и когда Мордрик открыл глаза, он понял: если они не найдут способ согреваться, через неделю от них останутся только ледяные статуи.

— Вставайте, — сказал он, растирая замёрзшее лицо. — Пока мы не вмерзли в камни.

Алекс завозился в углу, пытаясь расцепить руки, которые свело от холода. Бирми высунул нос из кармана, недовольно фыркнул и зарылся обратно в тепло.

— Бирми говорит, что утро плохое, — сообщил Алекс.

— Бирми мудрый ёжик, — усмехнулся Мордрик, потирая тело. — Я тоже так думаю. Если бы мы не грели друг друга всю ночь, то утро бы не наступило.

Иван поднялся молча, без лишних слов. Он был бледным, но держался прямо, и только лёгкая дрожь в пальцах выдавала, что ему тоже несладко.

Эрик стоял у выхода из грота, вглядываясь в снежную даль. Он уже час не спал — изучал следы, которые оставила ночь.

— Кто-то не дожил до утра, — сказал он тихо, когда остальные подошли.

— Откуда знаешь? — спросил Алекс.

— Вчера у западной расселины был слышен крик. Короткий. Я подумал, что почудилось. Но в моём теле вся мана содрогается… последствия прошлого…

— Может, кто-то просто использовал магию? — предположил Иван, но в голосе его не было уверенности.

— Не уверен, — сказал Эрик. — Среди нас нет таких магов, которые могли бы показать что-то сносное. Иначе бы не было смысла биться за баронство. Хотя… есть одна особа…

Повисла тишина. Алекс прижал руку к карману, чувствуя, как Бирми недовольно завозился.

— Нам нужно двигаться, — сказал Мордрик, нарушая молчание. — Если здесь есть что-то, что охотится, то лучше нам быть в движении, чем сидеть в одной норе.

— Согласен, — кивнул Иван. — Ищем место, где можно развести огонь. И еду.

— И воду, — добавил Эрик. — Растопленный снег — не лучший вариант, если не хотите заболеть.

Они вышли из грота, и холодный воздух ударил в лицо, вышибая дыхание.

Где-то вдалеке, за скалами, слышались голоса — другие кандидаты тоже просыпались, кто-то ругался, кто-то смеялся нервным, неестественным смехом.

Мордрик шёл чуть впереди, вглядываясь в снег.

Он заметил следы раньше, чем понял, что они значат. Маленькие, почти невесомые — не мужские, не звериные. Следы, оставленные лёгкой ногой, которая ступала осторожно, стараясь не шуметь.

Он остановился, присел на корточки, провёл пальцем по краю отпечатка.

— Это человеческие следы, — сказал он. — Но не из нашей группы.

— Может, кто-то из других кандидатов? — спросил Иван, подходя ближе.

— Слишком маленькие. И слишком лёгкие. — Мордрик поднял голову, оглядывая заснеженный склон. — И они ведут не от лагеря, а к нему. Кто-то шёл за нами. И, возможно, следил всю ночь.

— За нами? — Алекс побледнел. — Зачем?

— Хороший вопрос, — ответил Мордрик, поднимаясь.

Он пошёл по следам, и через несколько метров они привели его к небольшому выступу скалы, за которым начиналось узкое ущелье. Там, в тени нависающей глыбы, он увидел её.

Девочка сидела на корточках, прижавшись спиной к камню, и смотрела на него огромными голубыми глазами. В той же одежде, в которой он видел её в прошлый раз, только теперь на ней была рваная куртка, видимо, снятая с кого-то из мёртвых. Шарф, который он ей подарил, всё ещё был на ней, но теперь он был грязным и промокшим. (кто не понял, то это сбежавшая от Мордрика рабыня.)

— Ты, — сказал Мордрик, и голос его прозвучал неожиданно мягко. — Ты шла за мной?

Она не ответила. Только сжалась сильнее, прижав колени к груди.

— Мотрик… — выдохнула она, и в этом слове было столько страха и надежды, что Мордрик почувствовал, как внутри что-то ёкает.

— Я же говорил тебе оставаться в доме Лизерборнов, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но у него не получилось. — Зачем сбежала⁈

Она покачала головой, и её глаза заблестели.

— Опас. Опас там. Я боя.

— Боялась? — переспросил он.

— Боя. Да. Боя. — Она кивнула.

— Я тоже боя, — честно признался Мордрик, и в голосе его послышалась такая искренняя усталость, что даже Иван, стоящий поодаль, поднял бровь.

Мордрик подошёл к ней, наклонился и протянул руку.

— Ладно, Лятура. Идём. Но если ты снова сбежишь — я тебя в следующий раз искать не буду. Честно.

— Не бой, — сказала она, улыбнувшись той робкой, тёплой улыбкой, от которой у Мордрика внутри что-то сжалось.

— Сейчас-то я не боюсь, — буркнул он, помогая ей подняться. — Бояться буду, когда придумаю, как нам прокормить ещё один рот в этих проклятых горах.

Алекс шёл чуть позади, стараясь не отставать от остальных.

С каждым шагом он чувствовал, как усталость и холод сковывают движения. Бирми то и дело высовывал нос из кармана, проверял обстановку и снова зарывался в тепло. Он явно был недоволен этим походом, и Алекс его понимал.

— Я тоже хочу домой, — шепнул он ёжику. — Но мы справимся. Правда?

Бирми фыркнул, и Алекс принял это как согласие.

Они прошли ещё с полкилометра, когда Иван, шедший впереди, остановился и указал рукой:

— Смотрите. Там что-то есть.

За скалой, на склоне, виднелось тёмное пятно — вход в пещеру. Он был узким, почти незаметным, замаскированным нависшими камнями, но если присмотреться, можно было разглядеть, что внутри что-то мерцает.

— Там свет, — сказал Алекс, показывая рукой на тёмное пятно между скал.

— Свет может быть опасен, — заметил Эрик, прищуриваясь. — В этих горах не должно быть источников света. Если там кто-то есть — это не наш союзник.

— Или это редкое растение, — сказал Иван. — Слышал, такие бывают. Некоторые даже могут говорить.

— Растение, которое говорит? — переспросил Алекс, и в голосе его послышалось сомнение. — Ты серьёзно?

— В старых книгах писали, — пожал плечами Иван. — Но я не уверен, что хочу встретить говорящий цветок в заснеженных горах. Скорее всего, это что-то другое.

— Единственное, что я хочу встретить в этих горах, — это горячий суп, — буркнул Алекс, поёжившись. — Но раз уж мы тут, давайте проверим. Может, там хотя бы сухо.

Он подошёл ближе, остановился у самого входа. Оттуда тянуло холодом, но не тем, что был снаружи — другим, более древним, как из подземелья, где веками не ступала нога человека. На стенах, едва различимых в полумраке, виднелись символы. Они мерцали бледным голубоватым светом.

— Руны, — выдохнул Алекс. — Настоящие. Я видел такие в книгах.

— И что они значат? — спросил Иван, подходя ближе.

— Я не знаю. Но Бирми… — Алекс прижал руку к карману. — Бирми говорит, что нам не стоит туда заходить. Что-то там не так.

— Ёжик говорит, что не стоит, — усмехнулся Иван, но в его голосе не было насмешки. — Может, он прав. Не понимаю, как ты понимаешь своего ёжика. Надеюсь, что ты не съел грибов в тихую. А то кто-то из нас реально встретит говорящий цветочек.

— Тогда идём дальше, — сказал Эрик, бросив короткий взгляд на пещеру.

— Бирми — это не просто ёжик! — возмутился Алекс. — Мы с ним общаемся с помощью кивков и морганий.

— Да, да. — закивал Иван. — Только не забудь, что мы общаемся языком. А то вдруг опасность, а ты нам моргать будешь.

— Прекрати. — сказал Эрик. — Чего издеваешься?

— Всё хорошо. — улыбнулся Иван. — Мордрику девушка подмигивает. Алексу Бирми. Я просто завидую. Может и мы с тобой, старый, по-моргаем друг-другу?

— Ещё чего. — возмутился Эрик. — У меня есть к кому воздыхать. И есть кому… ну, подмигивать. Так что ищи свой говорящий цветочек и ему подмигивай или нюхай. Или что там взбредёт тебе в голову.

Амикус шёл один.

Он держался на расстоянии от остальных, но не потому что был нелюдимым. Просто ему нужно было думать, а в компании думать не получалось. В голове крутилась одна мысль — Малина, её приказ, её алые глаза, которые смотрели на него с ожиданием. Он не знал, сможет ли выполнить это поручение. Он даже не был уверен, что хочет его выполнять.

Но то, что он заметил утром, заставило его насторожиться.

Следы.

Они были огромными. Гораздо больше волчьих. Когти оставили глубокие борозды в снегу, и расстояние между отпечатками говорило о том, что существо было крупным, тяжёлым и двигалось быстро. Оно пересекло тропу, по которой проходили кандидаты, и исчезло в скалах.

Амикус остановился, присел на корточки, провёл пальцем по краю следа.

— Свежие, — сказал он себе под нос. — Часа два назад. Может, меньше.

Он поднял голову, оглядываясь по сторонам. Горы молчали. Только ветер гулял по расщелинам, и где-то вдалеке скатывался с вершин сухой снег.

— Волк, — прошептал он. — Магнум-волк.

Он знал, что они водятся в этих краях, но видеть следы живого существа — это было другое. Это означало, что тварь где-то здесь. Рядом. И она не просто бродит по горам — она ищет.

Амикус выпрямился, сунул руки в карманы и, не оборачиваясь, пошёл дальше, стараясь не думать о том, что этот след ведёт в ту же сторону, куда направляется он сам.

Он прошёл ещё с полкилометра, когда из-за скалы, словно привидение, возникла белая фигура.

Амикус даже не вздрогнул. Он остановился, прищурился, пытаясь понять, кто это, и когда фигура шагнула ближе, он узнал её. Людмила. Та самая графиня с белым плащом и горящими глазами, которая уже наделала шума в доме Лизерборнов.

— О, только не Вы, — сказал он, не скрывая раздражения.

— Ты идёшь один, — произнесла Людмила. — Это опасно. В горах не место для одиночек.

— Я как-то справляюсь, — ответил Амикус, обходя её. — Без наставлений и без женщин.

Но Людмила шагнула следом, перекрывая ему путь. Она смотрела на него с той смесью жалости и праведного гнева, которая заставляла других кандидатов опускать глаза. Но Амикус не опустил. Он просто смотрел на неё, и его лицо выражало ровно столько интереса, сколько нужно, чтобы не показаться грубым, но и не вступать в разговор.

— Ты думаешь, что справляешься, — сказала она, и её голос стал глубже, почти пророческим. — Но ты ошибаешься. Эти горы — чистилище. Они сжигают грехи, но сначала они сжигают гордыню. Твою гордыню, Амикус.

— О, так вы теперь знаете мои грехи? — Амикус приподнял бровь, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Даже имя. И какие же у меня грехи? Слишком много завтракал? Или, может быть, я недостаточно много молился? Я могу покаяться прямо сейчас, если Вы скажете, кому и сколько.

— Ты насмехаешься, — сказала Людмила, и в её глазах мелькнула тень разочарования. — Но когда холод проберётся до твоих костей, когда голод заставит тебя есть снег, ты вспомнишь мои слова.

— Я уже ем снег, — ответил Амикус, и на его лице появилась широкая, почти дружелюбная улыбка. — Между прочим, он очень питательный.

Людмила посмотрела на него так, будто пыталась разглядеть под слоем цинизма хотя бы каплю души. Но, видимо, ничего не нашла, потому что она вздохнула и покачала головой.

— Ты ещё пожалеешь о своих словах, Амикус, — сказала она, разворачиваясь. — Когда придёт время, вспомни меня. Я прощу тебя, если ты попросишь.

— Я запомню, — крикнул он ей вслед, когда она уже скрывалась за скалой. — Обязательно запомню. Может, даже запишу на листочке.

Её фигура исчезла в снежной дымке, и Амикус остался один.

Он постоял ещё минуту, глядя в ту сторону, где она скрылась, и тихо хмыкнул.

— Святые, — сказал он себе под нос. — Святые, которые хотят тебя очистить. Только не говорите, что она тоже хочет череп.

Он сплюнул в снег, поправил воротник и, не оборачиваясь, зашагал дальше.

Вечером группа, в которой были Мордрик, Лятура, Алекс, Иван и Эрик, вернулась в грот — тот самый, в котором ночевали вчера.

Девушка села в углу, закутавшись в плащ Мордрика, и молча смотрела на огонь, который на этот раз удалось разжечь — Иван нашёл сухие ветки под нависшим камнем. Её голубые глаза в полумраке казались ещё больше, чем днём, и она то и дело косилась на выход, будто ждала, что кто-то войдёт.

— Кто это? — спросил Алекс, когда Мордрик присел рядом.

— Это Лятура, — ответил Мордрик, и в голосе его послышалась усталая усмешка. — Та самая, которую я выкупил в Вельмархте. Которая потом сбежала от меня, пока я был на встрече с герцогом. А теперь нашла меня в горах.

— Сбежала? — переспросил Алекс, переводя взгляд с Мордрика на девушку. — И ты её простил?

— Простил? — Мордрик хмыкнул. — Я её полдня искал в городе. Думал, что её похитили или убили. Оказалось, она… не знаю…

— Зачем? — спросил Иван, и в его голосе послышалось искреннее удивление. — Зачем сбегать от защиты в доме Бладов? Какой идиот пойдёт против них?

Мордрик перевёл взгляд на Лятуру. Она не отвечала, только смотрела на огонь, но в её позе было столько упрямого детского достоинства, что он невольно улыбнулся.

— Она сказала, что там опасно, — ответил он. — Может быть что-то там есть такое. Мне это не известно. От женщин часто бывают проблемы. Не думал, что от рабыни будет столько же.

— Ты вытащил рабыню в горы, — протянул Алекс, — потому что она сказала, что боится?

— Я её не вытаскивал, — поправил Мордрик, — Она сама за мной увязалась. Сначала сбежала, а потом вернулась. Напоминаем мне Хосика. Ну, пса моего. Когда был маленьким, то у меня… хороший был пёс.

Лятура подняла голову и посмотрела на Мордрика с робкой улыбкой.

— Мотрик хороший, — тихо сказала она. — Как псина.

Иван сидел на корточках у огня, подкладывая сухие ветки, когда Лятура произнесла свою фразу. Он замер, переваривая услышанное, потом медленно повернул голову к Мордрику. Его лицо выражало полное недоумение.

— Она… она сказала, что ты хороший, как пёс? — переспросил Иван, и голос его дрогнул.

— Похоже на то, — Мордрик пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимость, но в его голосе уже слышалась неуверенность.

Иван открыл рот, хотел что-то сказать, но вместо слов из него вырвался звук — не то кашель, не то смешок. Потом его плечи начали трястись. Он попытался встать, оперся на камень, но нога соскользнула на мокром песке, и он рухнул на спину, заливаясь таким хохотом, что эхо разнеслось по гроту.

— Она назвала тебя псом! — выкрикнул Иван, корчась на полу и хватаясь за живот. — Ты, который полдня искал её по городу, выкупил у педофилов… она сравнила тебя с псом!

Алекс, сидевший у стены, тоже начал посмеиваться, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос.

— Ну, Мордрик, — выдавил он сквозь смех, — ты теперь официально лучший питомец в этих горах. Бирми, ты слышал? У тебя есть конкурент.

Бирми фыркнул из кармана, явно выражая недовольство, что его сравнивают с каким-то Мордриком.

— А сейчас есть собака? — спросил Иван, уже немного успокаиваясь, но всё ещё утирая выступившие слёзы.

— Сейчас нет, — ответил Мордрик, и в голосе его послышалась ностальгическая нотка. — Хосик. Самый глупый пёс, которого я когда-либо видел. Он пытался поймать свой хвост три часа, потом упал в реку, и я его вытаскивал. Он был идиотом. Но хорошим. Верным.

— Так ты считаешь, что Лятура сравнила тебя с верным идиотом? — уточнил Алекс, и его глаза заблестели от смеха.

Мордрик открыл рот, чтобы возразить, но потом посмотрел на Лятуру. Она сидела в углу, смотрела на него с той же робкой улыбкой, и в её глазах было столько искреннего доверия, что он не выдержал — усмехнулся.

— Похоже, что да, — признал он. — И знаете, я даже не обижаюсь. Хосик был породистым и красивым. А вам не дано понять эти вещи.

— Так мужчина не должен быть красивым, — заметил Эрик, который до этого молча сидел у входа, прислонившись спиной к камню. — Главное уметь постоять за своих.

Лятура подняла голову и посмотрела на Эрика, будто поняла его слова. Потом перевела взгляд на Мордрика и сказала чуть громче:

— Мотрик хороший. Как псина. Шанурани ви мису хуиса.

Мордрик посмотрел на неё, и его лицо, ещё секунду назад смеющееся, стало серьёзным. Он не знал, что ответить. Он вообще не знал, что делать с этой девушкой, которая сбежала от него, чтобы снова быть с ним.

— Ну всё, — сказал он, вставая и отряхивая снег с колен. — Теперь я официально пёс. Вы все свидетели.

— Да мы все слышали, — подтвердил Иван, хитро прищурившись. — Когда вернёмся, я расскажу эту историю герцогу Бладу. Как ты, будущий барон, стал псом по кличке Мотрик. Мотрик мису хуиса.

— Да, да. — улыбнулась Лятура. — Мису хуиса.

— Попробуй только, — пригрозил Мордрик. — Я тогда расскажу, как ты пытался поймать рыбу голыми руками в ручье и упал в воду. (событие осталось за кадром)

— Это было один раз! — возмутился Иван.

— Дважды, — поправил Эрик, не поднимая глаз.

Иван открыл рот, но не нашёл слов. Он только махнул рукой и снова рассмеялся.

Алекс, успокоившись, откинулся на стену и прижал Бирми к груди.

— Слушайте, — сказал он, когда смех начал стихать, — а где Амикус и Артур? Как думаете? Они в порядке?

— Безумные, — сказал Эрик. — Надеюсь, что их не подрал медведь или мороз.

— Или свои проблемы, — добавил Мордрик.

— Или и то, и другое, — пожал плечами Иван.

Они замолчали, глядя на огонь. За стенами грота снова завыл ветер, и где-то вдалеке раздался тот самый звук — низкий, вибрирующий, голодный.

Лятура вздрогнула и подвинулась ближе к Мордрику.

— Не бойся, — сказал он, не глядя на неё. — Мы здесь. Никто не войдёт.

Она ничего не ответила, но он почувствовал, как её плечо коснулось его руки. Она замёрзла — или просто боялась. А может быть, и то, и другое.

— Завтра нам нужно найти еду, — сказал Иван, нарушая тишину. — И воду. И понять, как продержаться ещё двенадцать дней.

— Двенадцать, — повторил Алекс, и в его голосе послышалась тоска. — Я не уверен, что у нас получится.

— Получится, — сказал Мордрик. — У нас есть опыт. И у нас есть… — он запнулся, посмотрев на Лятуру, — пёс. Который умеет выживать.

Лятура подняла голову и улыбнулась, будто поняла его шутку.

— Мотрик хороший, — сказала она.

— Да, — вздохнул Мордрик. — Я уже понял.

За стенами снова раздался тот звук. Бирми фыркнул и зарылся глубже в карман.

А где-то в горах, отдельно от всех, Амикус и Артур продолжали свой путь — каждый к своей цели. И каждый — со своей ношей.

Сознание возвращалось медленно.

Сначала — темнота. Глухая, плотная, не дающая дышать. Потом — звуки. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Ритмично, усыпляюще. Потом — свет. Он просачивался сквозь прикрытые веки, бледный, зимний, холодный.

Я открыл глаза.

Потолок был белым. Знакомым. Больничная палата академии. Та самая, в которой я бывало просыпался. Те же стены, та же койка, тот же запах трав и магии.

Голова раскалывалась. Каждая мысль отдавалась тупой пульсирующей болью в висках. Я попытался приподняться — и рухнул обратно на подушку, чувствуя, как по лбу стекает холодный пот.

— Чёрт, — прохрипел я. Голос был настолько тихим, что даже я с трудом себя услышал.

Дверь приоткрылась, и в палату вошёл лекарь. Пожилой мужчина в белом халате, с седой бородкой и усталыми глазами. Он держал в руках хрустальный шар на тонкой ручке — тот самый, которым проверяли магический фон.

— Очнулись, — сказал он, и в голосе его послышалось облегчение. — Хорошо. Очень хорошо. Вы были без сознания четыре дня, Ваше высочество.

— Четыре дня? — переспросил я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Что случилось?

Лекарь подошёл ближе, присел на край койки и поднёс хрустальный шар к моей груди. Шар вспыхнул голубоватым светом, и по телу пробежала тёплая волна.

— Ваше тело сильно истощено, — сказал он, изучая показания. — Вы использовали слишком много магии. Или, скорее, кто-то использовал магию против Вас. Ваш организм не выдержал нагрузки и отключился. Это защитный механизм.

— Я ничего не помню, — признался я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вообще ничего. Последнее, что помню — коридор. Рыцари. А потом… пустота.

Лекарь кивнул, будто ожидал этого.

— Это нормально после такого истощения. Память вернётся постепенно. Главное — отдыхайте. Никаких нагрузок. Ни магических, ни физических.

Он ещё раз проверил показания, записал что-то в свой планшет и, кивнув на прощание, вышел.

Я остался один. Голова всё ещё болела, но мысли понемногу начинали проясняться. Рыцари. Коридор. Оливия. Я вспомнил, как она вышла из комнаты с виверной на плече, как вокруг неё струилась тёмная аура. И как я провалился в темноту.

— Виверна, — прошептал я. — Где она?

В этот момент дверь снова открылась, и в палату, словно тень, скользнула Оливия.

Она была в своём обычном сером платье, волосы убраны в строгий пучок, но я заметил, как она бледна. Под глазами залегли тени, пальцы чуть дрожали, когда она сжимала край рукава. Она выглядела так, будто не спала все эти четыре дня.

— Господин, — сказала она тихо, приближаясь к койке. — Вы очнулись. Я так рада.

— Оливия, — сказал я, стараясь приподняться на локте. — Что произошло? Что случилось с рыцарями? Где виверна?

Она замялась. Её взгляд скользнул по стене, по окну, по моему лицу, и я понял: она боится говорить. Но она знает, что должна.

— Рыцари были отброшены, господин, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Они… они больше не представляют угрозы.

— Отброшены? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает холодное предчувствие. — Кем? Тобой?

Она опустила глаза. Её пальцы перестали дрожать, но она не смотрела на меня.

— Да, господин. Я использовала… древнюю силу. Ту, о которой я говорила. Я не хотела, но они были слишком близко. Они бы забрали Ви.

— И что теперь? — спросил я. — Кто знает?

— Никто, — ответила она, и в её голосе послышалась странная, почти неуверенная нотка. — Я скрыла свою силу. Я не дала им увидеть, что это была я. Все думают, что это виверна защищалась. Она вырвалась из комнаты, напала на рыцарей, а я просто… простолюдины же не обладают магией.

— Ты хочешь сказать, что все думают, будто маленькая ледяная виверна размотала четырёх рыцарей? — усмехнулся я, но в голосе моём не было веселья.

— Она не такая уж маленькая, господин, — тихо ответила Оливия. — И она действительно напала на них. Это не ложь. Она защищала себя и меня. Я просто… дала ей немного больше силы. И сделала так, чтобы никто не связал это со мной.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, где правда, а где — игра. Она стояла передо мной, бледная, уставшая, и в её глазах было столько вины, что я почти поверил ей.

— А ректор? — спросил я. — Он знает?

— Он знает, что виверна напала на рыцарей, — ответила Оливия. — И он думает, что Вы не участвовали в нападении на рыцарей империи. Он приказал расследование. Я позаботилась о многих вещах.

— Как ты это сделала? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается странное, липкое чувство.

— Я стёрла их память, — сказала она, и в голосе её не было торжества. — Не всю, только ту часть, которая касалась меня. Они помнят, как на них напало существо. Как они пытались защититься. Как их выбросило в окно. И они не помнят, что кто-то ещё был рядом.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как усталость снова наваливается на меня. Четыре дня. Четыре дня я был без сознания, а мир вокруг меня продолжал жить. И делал, что хотел.

— А виверна? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодное беспокойство. — Где она?

Оливия опустила глаза. Её пальцы сжали край рукава, и я понял: сейчас она скажет то, что мне не понравится.

— Она в питомнике, господин, — ответила она тихо. — После того как она напала на рыцарей, ректор приказал изолировать её. Её поместили в отдельный вольер под замок.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Злость поднялась откуда-то из глубины, горячая и липкая, и я попытался приподняться на локте, чтобы сесть. Но тело не слушалось — голова закружилась, и я рухнул обратно на подушку.

— В питомнике? — переспросил я, и голос мой сорвался на хрип. — Под замком? Ты позволила им запереть её? Она же маленькая, она всего лишь защищалась!

— Господин, — Оливия сделала шаг вперёд и опустилась на колени у моей койки, заглядывая в глаза. — Я знаю, что это звучит ужасно. Но она в безопасности. Я лично проследила, чтобы с ней обращались хорошо. Я навещаю её каждый день. Она под моим присмотром, клянусь.

Я смотрел на неё, пытаясь унять дрожь в руках. Злость всё ещё кипела внутри, но её слова, её голос — спокойный, уверенный — действовали как холодная вода на раскалённый камень.

— Как ты могла допустить это? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно слышалась обида.

— Это было единственным способом сохранить ей жизнь, господин, — ответила Оливия. — Если бы ректор узнал, что это не виверна напала на рыцарей, а я… меня бы казнили. А её — уничтожили бы как опасное существо. Но сейчас все уверены, что она просто защищала меня и себя. И пока это так, она в безопасности. Я даю Вам слово.

Она положила свою ладонь поверх моей, и я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Клянусь, господин, — повторила она. — Я присматриваю за ней. Кормлю, разговариваю, провожу с ней время. Ей там не плохо. Она знает, что я рядом. И она знает, что Вы скоро её заберёте.

Я выдохнул, чувствуя, как злость начинает отпускать. Голова всё ещё болела, но теперь я хотя бы знал, что Ви не одна. Что о ней заботятся.

— Хорошо, — сказал я тихо. — Но как только я встану на ноги, я заберу её оттуда.

— Я знаю, господин, — ответила Оливия, и на её губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. — Я помогу Вам. Обещаю.

Я закрыл глаза на мгновение, пытаясь унять боль в висках.

— Спасибо, Оливия, — сказал я тихо.

— Не за что, господин, — ответила она, и в её голосе послышалось облегчение. — Отдыхайте. Я присмотрю за ней. И за Вами.

Она поднялась, собираясь уйти, но я остановил её:

— Оливия.

Она обернулась.

— Ты должна быть осторожной. Если кто-то узнает, то тебя казнят.

— Я знаю, господин, — ответила Оливия. — Но я сделала это ради Вас. И я сделаю это снова, если потребуется.

Она вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Голова всё ещё болела, но теперь к боли добавилось чувство тревоги. Я не знал, что будет дальше. Но я знал одно: Оливия скрыла свою силу, и никто не знает, что она сделала. А виверна — в безопасности. Под её присмотром.

И это всё, что имело значение сейчас.

Я закрыл глаза и провалился в сон, надеясь, что завтрашний день принесёт ясность.

Я уже начал дремать после обеда, когда дверь палаты открылась без стука.

Тяжёлые шаги разнеслись по каменному полу, и я почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее, тяжелее. Я приоткрыл глаза и увидел его. Дэниел Элистрейд. Ректор академии. Он стоял у моей койки, сложив руки за спиной, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже успел запомнить — холодное, оценивающее, без капли сочувствия.

— Мой дорогой студент, — произнёс он. — Я рад, что Вы пришли в себя.

Я с трудом приподнялся на локте, чувствуя, как голова начинает кружиться, но заставил себя сесть. Я не собирался лежать перед ним, как беспомощный птенец.

— Ректор, — сказал я. — Я слышал, что виверну заперли в питомнике. Я требую, чтобы её немедленно вернули в мою комнату.

Элистрейд чуть склонил голову, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Виверна напала на имперских рыцарей, — сказал он. — Она опасное существо. До тех пор, пока я не получу подтверждение от императора, она останется в питомнике под замком. Это не обсуждается.

— Она защищала себя и мою служанку! — выпалил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Если бы не она, эти рыцари могли бы навредить человеку и редкому существу! Она не опасна! Она просто действовала согласно правовым актам прирученных существ!

— Возможно, — ответил Элистрейд, и в его голосе послышалась та самая снисходительная нотка, от которой мне хотелось встать и ударить его. — Но я не могу рисковать. В академии есть правила, студент. И они не делают исключений даже для наследников престола. Тем более, когда речь идёт о существах, которые могут уничтожить целый этаж.

Я сжал зубы, пытаясь унять дрожь в руках. Я знал, что он прав. По крайней мере, формально. Но это не делало ситуацию легче.

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда скажите мне другое. Зачем Вам виверна? Что Вы собираетесь с ней делать?

Элистрейд замер. На одно мгновение его лицо стало непроницаемым, но я заметил, как дрогнула его бровь. Он явно не ожидал, что я перейду к этому так прямо и сразу.

— Виверна, — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус, — представляет собой большую ценность для империи. Это редчайшее существо, которое считалось вымершим. Её изучение может дать нам знания, которых мы не имели столетиями. Я же говорил об этом.

— Изучение? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Вы хотите проводить над ней опыты? Она живая, ректор. Она не лабораторная крыса.

Элистрейд посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не мог прочитать. То ли сожаление, то ли раздражение.

— Я не уполномочен обсуждать детали исследований, — сказал он. — Это вопрос, который решается на уровне императорской канцелярии. Моя задача — обеспечить сохранность существа до тех пор, пока не будет принято окончательное решение.

— Вы хотите сказать, что не знаете, что с ней собираются делать? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодное предчувствие. — Вы просто держите её взаперти, пока кто-то наверху решит, как её использовать?

Элистрейд выдержал паузу. Его пальцы, сложенные за спиной, чуть заметно напряглись.

— Я знаю одно, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась сталь. — Виверна напала на имперских рыцарей. Это не просто нарушение порядка — это акт агрессии против представителей императорской власти. Если бы не Ваш статус, Арканакс, Вы бы уже были исключены из академии. А существо — уничтожено как опасное.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— И что теперь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что мне делать?

— Вы будете ждать, — ответил Элистрейд. — Вы будете лечиться, восстанавливаться и ждать, пока император примет решение. Пока же виверна останется в питомнике под надёжной охраной. И я советую Вам не предпринимать никаких попыток её освободить. Это только ухудшит Ваше положение.

— И как долго я буду ждать? — спросил я.

— Столько, сколько потребуется, — ответил Элистрейд. — Император занят делами империи. Я доложу ему о Вашем пробуждении. Остальное — не в моей компетенции.

Он развернулся, собираясь уйти, но я остановил его:

— Ректор.

Он обернулся.

— Я заберу виверну. Это не угроза. Это факт.

Элистрейд посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я не мог прочитать. То ли насмешка, то ли предупреждение.

— Я не сомневаюсь в Вашей решимости, студент, — сказал он. — Но помните: даже наследный принц не может игнорировать законы. Не в этой академии. И не в этой империи. Особенно когда император уже выразил своё недовольство наследничком.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и я остался один.

Я откинулся на подушку, чувствуя, как злость и бессилие смешиваются в одно липкое, тяжёлое чувство. Элистрейд знает больше, чем говорит. Он знает, что император разочарован во мне. Он знает, что виверну хотят использовать. Но он не скажет. Не сейчас.

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Хорошо, — сказал я себе. — Тогда я буду действовать сам, мистер Гадёныш.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой только что скрылся ректор.

Первое — найти способ забрать виверну из питомника. Второе — отправить этого пердуна на пенсию.

Я не знал, как я это сделаю. Но я знал, что сделаю.

В клубе было тихо — необычно тихо для места, где обычно играла музыка и звенели бокалы. Но сегодня Долли закрыла заведение пораньше. И теперь сидела в своём кабинете на втором этаже, глядя на отчёты, которые не желали складываться в единую картину.

Сэдрик стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал за ней. Он знал её достаточно долго, чтобы понимать: когда она молчит и смотрит в одну точку, значит, что-то пошло не так.

— Ну? — спросил он наконец, нарушая тишину. — Что там стряслось? Вы выглядите так, будто у Вас украли последнюю бутылку «Каменного Сердца».

Долли подняла голову. В её глазах, обычно проницательных и деловых, мелькнула тень усталости.

— Хуже, Сэдрик. Гораздо хуже. Наш мальчик в беде.

— Наш мальчик? — переспросил он, приподнимая бровь. — Вы про принца?

— Про него, про кого же ещё, — ответила она, откидываясь на спинку кресла. — Ты слышал, что случилось в академии четыре дня назад?

— Слышал краем уха, — Сэдрик пожал плечами. — Говорят, какая-то тварь напала на рыцарей. Выбила окна, раскидала стражу. Потом принца увезли в лазарет, а тварь заперли в питомнике. Но деталей никто не знает.

— Никто не знает, потому что все молчат, — сказала Долли. — А я знаю. Ко мне пришли верные люди. Они видели, что на самом деле это была не просто тварь. Это была виверна. Ледяная виверна.

Сэдрик присвистнул.

— Виверна? Серьёзно? Я думал, они вымерли сто лет назад.

— Они вымерли, — ответила Долли, — но она — нет. И теперь ректор держит её взаперти. А Роберт лежит в лазарете, и никто не знает, что с ним будет дальше.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на заснеженный город. Фонари мерцали в темноте, и в этом свете её лицо казалось бледным, почти призрачным.

— Я хочу помочь ему, Сэдрик. Я хочу помочь ему вывезти эту виверну из академии.

Сэдрик усмехнулся.

— Помочь наследному принцу вывезти редчайшее существо из-под носа ректора и имперской стражи? Вы хоть понимаете, как это звучит?

— Понимаю, — ответила Долли, поворачиваясь к нему. — И я знаю, что это опасно. Но если мы не поможем ему, эту виверну либо убьют, либо превратят в подопытное животное. Я не могу этого допустить.

— Почему? — спросил Сэдрик, и в его голосе послышалось искреннее любопытство. — Почему Вам не всё равно на какую-то тварь, которую Вы даже не видели?

Долли помолчала, собираясь с мыслями. Потом медленно прошла к столу, села и посмотрела на Сэдрика в упор.

— Потому что я знаю, кто такая Клавдия Иллеин Гинейл, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Я знаю, что она сделала для империи. И я знаю, что её сын — это наш последний шанс на то, чтобы всё не рухнуло. Если мы потеряем его доверие, если не поможем ему сейчас, он никогда нам не поверит. И уверена, что о нас уже забыл.

Сэдрик молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах читалась смесь уважения и опасения.

— И что Вы предлагаете? — спросил он наконец.

— У меня есть люди в академии, — ответила Долли. — Которые не любят ректора. Если мы сможем убедить их помочь, виверну можно будет вывести через старые тоннели, которые ведут за пределы академии.

— Через тоннели? — переспросил Сэдрик. — Вы уверены, что они ещё не завалены?

— Частично — да, — призналась Долли. — Но есть один проход, который ведёт прямо к старому храму. Оттуда — в горы. Если Роберт сможет её вывести, она будет в безопасности. По крайней мере, пока.

— А если его поймают?

— Если его поймают, — Долли пожала плечами, и в её голосе послышалась сталь, — а кто сказал, что наш мальчик будет участвовать? Он будет чист перед законом. А я… позабочусь, чтобы не было никаких если.

Сэдрик покачал головой, но в его глазах мелькнула искра уважения.

— Тогда нужно приниматься за дело.

— Да, — ответила Долли. — Если он потеряет такого ценного союзника, то империя падёт вместе с ним. А я слишком стара, чтобы начинать всё заново.

Долли подошла к Сэдрику и положила руку на плечо.

— Подтянем Элистрейду дешёвый портвейн к носу.

Сэдрик выдержал паузу. Потом усмехнулся.

— Ну что ж, — сказал он, скрестив руки на груди. — Если уж ввязываться в авантюру, то с дорогим алкоголем в животе.

— Да, — улыбнулась Долли. — Только ты на работе. Будешь трезвым.

— Ваш план теряет шансы в моих глазах.

— Но не теряет работы бармена.

— Вы, как всегда, умеете убежать, мисс Долли. — тяжело вздохнул Сэдрик. — Как же хочется вернуться в дни пьянства.

— На коронации нашего принца. Я дам тебе день отгула.

— Вы же врёте, мисс Долли. — прищурил глаза Сэдрик.

— Разумеется.

Я настоял на выписке, несмотря на все протесты лекарей.

— Ваше высочество, Вы ещё не восстановились, — говорил старый лекарь, теребя в руках свой хрустальный шар. — Магический фон нестабилен, организм истощён, Вам нужен покой…

— Мне нужна моя виверна, — ответил я, уже натягивая рубашку, которую Оливия принесла с утра. — И мне нужна свобода. Я не могу лежать здесь и ждать, пока ректор решит, что делать с моей жизнью.

Лекарь открыл было рот, чтобы возразить, но Мария, стоявшая в дверях, бросила на него такой взгляд, что он мгновенно закрыл его обратно.

— Я всё уладила, — сказала она, входя в палату, и в голосе её послышалась довольная нотка. — Письмо с разрешением на выписку подписано. Официально — по состоянию здоровья. Неофициально — я использовала связи в императорской канцелярии, которые не подчиняются ректору.

— Ты гений, — сказал я, чувствуя, как на душе становится легче.

— Я знаю, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Но в следующий раз, когда ты решишь геройствовать и отключаться на четыре дня, я лично привяжу тебя к кровати.

— Договорились, — улыбнулся я.

Мы вышли в коридор, и я почувствовал, как воздух стал другим — не больничным, а живым, настоящим. Я сделал глубокий вдох, наслаждаясь свободой, и в этот момент услышал шаги.

Много шагов.

Из-за поворота показались они все. Лана, Катя, Зигги, Таня. А за ними — Громир.

Он выглядел похудевшим, под глазами залегли тени, но улыбка на его лице была такой широкой, что я на мгновение забыл обо всём.

— Бро! — заорал он, рванув ко мне.

Я не успел даже шагнуть — он просто сгрёб меня в медвежьи объятия так, что у меня хрустнули рёбра.

— Ты жив! Ты сумасшедший! Ты опять чуть не умер! — тараторил он, не разжимая рук. — Я приехал, а мне говорят — принц в лазарете, принц без сознания! Я думал, я сойду с ума!

— Громир, — выдохнул я, пытаясь вдохнуть, — если ты меня не отпустишь, я снова окажусь в лазарете. С переломанными рёбрами.

Он отпустил меня, но не разомкнул рук, просто держал за плечи и смотрел в глаза, будто проверял, что я настоящий.

— Ты вернулся, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты правда вернулся.

— Вернулся, — ответил он, и в голосе его послышалась хрипотца. — Отец получил твоё письмо. И… я не знаю, что ты там написал, но он побледнел, когда прочитал. Через два дня меня отпустили. Сказали, что я должен держаться рядом с тобой. Что это мой долг.

— Долг? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает лёгкое раздражение. — Твой отец решил, что ты должен быть рядом со мной из чувства долга?

— Не знаю, — пожал плечами Громир. — И мне всё равно. Главное — я здесь. Я свободен. И я могу быть рядом с тобой. И с… — он запнулся, и его взгляд скользнул куда-то за моё плечо, — с теми, кто мне дорог.

Я проследил за его взглядом и увидел Оливию.

Она стояла чуть поодаль, прижав руки к груди, и смотрела на Громира так, будто видела его впервые. Её глаза блестели, на щеках появился лёгкий румянец, и вся она, обычно сдержанная и спокойная, сейчас светилась изнутри.

— Громир, — сказала она, и голос её дрогнул, — ты вернулся…

Он отпустил меня и сделал шаг к ней. Два шага. Три. И остановился в шаге от неё, глядя в глаза.

— Я вернулся, — сказал он, и в голосе его не было прежней бравады. Только тихая, искренняя радость.

Они стояли так, глядя друг на друга, и я видел, как Оливия дрожит — то ли от холода, то ли от волнения. Она сделала шаг вперёд, и Громир обнял её — не так, как меня, а мягче, осторожнее, будто боялся вздохнуть на неё.

Оливия прижалась к его груди, и я слышал, как она шепчет что-то, чего я не мог разобрать. Но судя по тому, как Громир улыбнулся, это было что-то тёплое.

— Ну вот, — сказал Зигги. — Оливия вся цветёт. Я такого давненько не видел. В нашей комнате, снова будет срач…

— Она всегда такая, когда он рядом, — ответила Таня, тихо улыбнувшись. — Я её понимаю.

Я перевёл взгляд на девушек. Лана стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, но в её глазах я видел облегчение. Катя улыбалась, хоть и выглядела уставшей. Мария уже успела взять себя в руки и теперь смотрела на меня с лёгким прищуром, будто проверяла, не собираюсь ли я снова упасть в обморок.

— Лана, — сказал я, подходя к ней ближе. — Ты ведь уезжала на испытание за эти дни. Как там всё прошло?

Она вздохнула, и в её голосе послышалась усталость.

— Начало было унылым. Эти попрошайки внимания, то и делали, что смотрели на меня. Я вообще не хотела участвовать в начале этого испытания. Только вот пришлось поехать одной.

— А Малина? — спросил я. — Я думал, она тоже поедет.

Лана усмехнулась.

— Она хотела. Собралась, даже саквояж упаковала. Но в последний момент разнервничалась. Сказала, что не хочет ехать. Осталась в академии. Я даже не знаю, что с ней. Она какая-то странная стала. Видимо её мутит от этих алчных. Она даже общалась с ними.

— Странная, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает любопытство. — В каком смысле?

— В том, что она уже несколько дней не выходит из комнаты. Говорит, что ей плохо. Но на самом деле, я думаю, она просто боится чего-то. Или кого-то. Я пыталась поговорить с ней, но она отмахивается.

— Может, она просто влюбилась? — предположил Зигги, подходя ближе.

— Малина? — переспросила Лана, и в её голосе послышалось искреннее изумление. — Она вообще не способна на такие чувства. Если кто-то отказался стать её черепом или войти в коллекцию, тогда я поверю. Но любовь… неее…

— Ну, не знаю, — пожал плечами Зигги. — В жизни всякое бывает.

— В жизни бывает, — согласилась Лана, — но не в жизни Малины. Скорее сам бог спустится в наш мир, чем Малина влюбится.

Мы замолчали на мгновение, переваривая эту информацию.

Катя, стоявшая рядом, подошла ко мне и взяла за руку.

— Роберт, — сказала она, и в её голосе послышалась тревога, — в академии неспокойно. После того, что случилось с рыцарями, ходят слухи. О тёмной магии. О том, что кто-то из студентов связан с культом. Ректор усилил охрану, и все боятся говорить друг с другом.

— Слухи всегда были, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Это просто паника. Сами знаете. Я однажды был насильником по слухам.

— Это не просто слухи, — сказала Мария, подходя ближе. — Я говорила с людьми из императорской канцелярии. Там тоже слышали об этом. И они считают, что кто-то в академии действительно связан с тёмными силами.

— Я знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодное предчувствие. — Но сейчас не время паниковать. Сначала мне нужно разобраться с Ви. И понять, как её освободить.

— Ви? — переспросил Громир, отпуская Оливию и подходя ближе. — Это та виверна, о которой все говорят? Та, которая напала на рыцарей?

— Ты многое пропустил, — усмехнулся я, а затем резко изменился в лице, потому что на душе резко стало не спокойно. — Её заперли в питомнике. Я должен её освободить.

— Тогда я с тобой, — сказал Громир, и в его голосе не было колебаний. — Придумаем план. А пока… очень я люблю эту дикую и опасную живность.

Оливия, стоящая рядом, подняла на него глаза, и в них светилась благодарность. Она ничего не сказала, но я видел, как она благодарна ему за эту поддержку. Хотя, Громир даже не представлял, что поддерживает свою девушку.

— Я тоже с тобой, — сказал Зигги. — Мне нужно отчитать Ви. Все мои учебники сгрызла.

— Купишь новые, — сказала Таня, легонько толкнув его в плечо. — Вот тебе только ворчать. Все выходные проныл.

— Я ныл? — усмехнулся Зигги. — Я и нытьё, как… как Громир рыжий.

— Одно и тоже. — съязвила Таня.

— Что я не понял? — нахмурился Громир. — Почему я рыжий.

— Родился таким… — сказал Зигги. — Ах, ты… Танюш… Танюш! Ты только, что…

Таня показал язык Зигги, а затем средний палец.

Лана тем временем подошла ко мне, положила руку на плечо и посмотрела прямо в глаза.

— Мы все с тобой, — сказала она тихо. — И мы поможем тебе освободить её. Но сначала… сначала тебе нужно отдохнуть. Ты едва стоишь на ногах.

— Я в порядке, — ответил я, но она покачала головой.

— Ты не в порядке. Ты бледный, у тебя руки дрожат, и ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь. Мы пойдём с тобой. Мы посмотрим на Ви. Но после этого ты отправишься в свою комнату и будешь лежать, пока я не скажу, что можно вставать.

— А если я не послушаюсь? — спросил я с лёгкой усмешкой.

— Тогда я прикажу Громиру привязать тебя к кровати, — ответила Лана, и в её голосе не было шутки.

Громир, услышав это, хмыкнул.

— Я бы с радостью, бро, — сказал он, ухмыляясь. — Но я бы хотел сначала увидеть Ви. А потом уже тебя привязывать.

— Вот она твоя благодарность, — вздохнул я. — Пошли. Но учтите: она может быть не в духе. Она вообще не любит, когда на неё смотрят.

— Она виверна, — заметил Зигги, и в его голосе послышалась лёгкая ирония. — Она не имеет понятия любви.

— Это обида говорит, — парировал я. — Облизывала бы пальчики тебе, то другое бы говорил.

— Ничего подобного! — возмутился Зигги.

— Зигги, — удивилась Таня. — Я не знала, что у тебя такой фетиш.

Мы все посмеялись, а Зигги прошептал Тане что-то, от чего у той полезли глаза на лоб.

— Он тебе раскрыл свои фантазии? — усмехнулась Мария.

— Да. Что я скоро стану белой, как Лана.

Мы двинулись по коридору — все вместе. Громир и Оливия шли рядом, держась за руки, и я заметил, как она светится изнутри. Она была счастлива. По-настоящему счастлива.

Катя и Мария шли по бокам от меня, словно охраняя. Лана и Таня — чуть позади, о чём-то перешёптываясь.

— Я рад, что вы все здесь, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я так соскучился по этому…

— Мы тоже, бро, — ответил Громир, и в его голосе послышалась искренняя теплота. — Мы тоже.

Мы подошли к питомнику, и я остановился у двери.

— Она там, — сказал я, кивая на массивную дверь. — Под замком. Я должен увидеть её.

— Мы подождём здесь, — сказала Катя, отпуская мою руку. — Иди. Ты должен побыть с ней наедине.

Я кивнул, глубоко вздохнул и толкнул дверь.

Ви ждала меня.

Стражник у двери питомника был молод, но смотрел на меня с такой подозрительностью, будто я собирался украсть его последний обед.

— Ваше высочество, — сказал он, и голос его дрогнул, — у меня приказ от ректора. Никого не пускать.

Я посмотрел на него в упор, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Я был в отключке четыре дня, я едва стоял на ногах, и меня не пускали к моей виверне.

— Я наследный принц, — сказал я. — И я хочу увидеть своё существо.

Стражник замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Я… я не могу, Ваше высочество. Ректор приказал не пускать никого без его личного разрешения.

— Принцесса уже обо всём договорилась, — вклинилась Оливия, выступая вперёд. — У нас есть письмо из императорской канцелярии. Сам император подписал.

Она протянула сложенный лист с печатью, и стражник, взглянув на неё, чуть заметно побледнел. Он взял письмо, прочитал, потом снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Хорошо, — сказал он, отступая в сторону, — проходите. Но только на несколько минут. Если ректор узнает…

— Ректор не узнает, — ответила Оливия. — Потому что Вы никому не скажете.

— Но…

— Вы никому не скажете, — повторила она, и на мгновение мне показалось, что её глаза потемнели. — Поняли? Ни другим стражникам, ни подруге. Ни даже этим стенам. Оки доки?

Стражник сглотнул и кивнул.

— Понял. Проходите, Ваше высочество.

Я шагнул внутрь, чувствуя, как воздух становится холоднее. За мной вошли Громир и Оливия. Остальные остались снаружи — слишком много народа могло привлечь внимание. Ви всегда рада Оливии, а Громиру уж очень сильно хотелось посмотреть на нового друга.

Питомник был большим, но полумрак делал его тесным. Клетки с существами — одни пустые, другие с тёмными фигурами, которые шевелились в углах. Где-то вдалеке раздался низкий рык, но я не обратил на него внимания.

Я видел только одну клетку. В самом конце ряда.

— Ви, — прошептал я, когда подошёл ближе.

Она сидела в углу, забившись под навес, и её ледяная чешуя тускло мерцала в полумраке. Она была истощена — это было видно по тому, как впали её бока, как она тяжело дышала, как её глаза, обычно яркие и живые, сейчас смотрели на меня с усталостью и тревогой.

— Мама… — раздалось у меня в голове, и голос её был тихим, почти безжизненным. — Ты пришёл… Я думала, что ты меня бросил…

— Я никогда тебя не брошу, — сказал я, опускаясь на колени перед клеткой и протягивая руку сквозь прутья. — Я здесь. Я рядом.

Она медленно поднялась, подошла к решётке и коснулась носом моей ладони. Её кожа была ледяной — холоднее, чем обычно.

— Я не могу… — сказала она, и в голосе её послышалась боль. — Я не могу выбраться отсюда… Они приходят, смотрят на меня, говорят что-то, и я не понимаю… Я боюсь, мама…

— Я вытащу тебя, — сказал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Обещаю. Я не позволю им сделать тебе больно.

— Мы вытащим её, — сказал Громир, подходя ближе. Он стоял чуть позади, и я чувствовал его поддержку, даже не глядя на него. — Вместе. Такую красотку…

Оливия ударила локтём в бок Громира, от чего тот закашлял. А затем подошла к клетке, и Ви, увидев её, чуть приободрилась.

— Ви, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я знаю, что ты устала. Но потерпи ещё немного. Я скоро вернусь. И заберу тебя отсюда.

— Хорошо, — ответила Ви, и в голосе её послышалась надежда. — Я подожду.

Я почувствовал, как слёзы подступают к глазам, но сдержал их.

— Мы уходим, — сказал я, поднимаясь. — Будь сильной, Ви.

— Я буду ждать, мама, — прошептала она, и я услышал, как она сворачивается клубочком, успокоенная моим присутствием.

Я развернулся и направился к выходу, чувствуя на себе её взгляд.

Громир шёл рядом, положив руку мне на плечо.

— Не переживай, Роб, — сказал он. — Я лично имперскую гвардию положу, если они тронут её.

Мы вышли из питомника, и холодный вечерний воздух ударил в лицо.

Девушки ждали нас у входа. Лана, увидев моё лицо, шагнула вперёд.

— Ну что? — спросила она тихо. — Как она?

— Она истощена, — ответил я, чувствуя, как голос дрожит. — Она боится. Сильно…

Я отвернулся. Слёзы потекли по щекам. Мда. Не думал, что слёзы пойдут из-за питомца. Я её мало знал, но… она уже стала не просто зверьком забавным. Проказливым другом. Или… нет. Скорее отцовский инстинкт.

— Мы вытащим её, — сказала Катя, беря меня за руку. — Мы придумаем план.

— Завтра, — сказал я, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Завтра мы начнём. А сейчас… сейчас я хочу набить морду…

— Идём в комнату, — сказала Мария, беря меня под другую руку. — Мы закажем ужин в твоей комнате. И будем сидеть и говорить. Как раньше. Не надо никого бить.

— Как раньше, — повторил я, и на моих губах появилась слабая улыбка.

Мы двинулись обратно в сторону главного корпуса — все вместе. Громир и Оливия шли рядом, держась за руки, и я видел, как она улыбается, прижимаясь к его плечу. Лана и Катя перешёптывались о чём-то, Зигги и Таня шли чуть впереди, что-то обсуждая, и я слышал их смех.

— Громир, — сказал я, когда мы уже почти дошли до общежития, — как ты? Что там было, в поместье?

Он помрачнел на мгновение, потом тряхнул головой.

— Потом расскажу, — ответил он. — Это долгая история. И она не для сегодняшнего вечера. Сегодня мы просто отдыхаем. Вместе.

— Согласен, — кивнул я.

Мы вошли в мою комнату, и я почувствовал, как тепло окутывает меня. Девушки расселись на кровати и на стульях, Зигги и Таня устроились на полу, а Громир и Оливия — на подоконнике.

— У нас есть вино, — сказала Лана, доставая бутылку из сумки.

— И закуски, — добавила Катя, выкладывая на стол хлеб, сыр и мясо.

— И я, — сказал Зигги, поднимая пустую кружку.

— Куда же без тебя, — выдохнула Таня и поцеловала Зигги в губы.

Мы сидели в кругу, пили вино, ели, разговаривали и смеялись. Впервые за долгое время я чувствовал себя по-настоящему живым. И я знал, что завтра будет новый день. И великолепная идея, как отправить на пенсию маразматика. И как накормить Ви вкусным мясом. И… составить расписание уборки в комнате. Видимо, Оливия заслужила отгул.

Я проснулся с тяжёлой головой и чувством, что мир опять перевернулся, пока я спал. Вчерашний вечер с друзьями был тёплым, но внутри остался холодок — Ви в питомнике, ректор с его ультиматумами, император с его разочарованием. Я знал, что нужно действовать, но с чего начать — понятия не имел.

В комнате было тихо — Громир и Зигги уже ушли на пары. Я зевнул, потянулся и понял, что лежать дальше бессмысленно. У меня больничный, но это не значит, что я должен валяться в кровати. Мне нужно было подумать. И для этого лучше всего подходила библиотека — тихое место, где можно было спокойно посидеть и составить план.

Я оделся, вышел в коридор и направился к главному корпусу. Академия гудела — студенты спешили на лекции, кто-то сонно плелся с кружкой чая, кто-то уже обсуждал предстоящие зачёты в конце весны. Я шёл, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и через десять минут уже стоял у дверей библиотеки.

Внутри было тихо. Только запах старых книг и воска, и редкое шуршание страниц. Я прошёл к дальнему столику, у окна, сел и уставился в стену, пытаясь собрать мысли в кучу.

— … слышал, её выдают замуж за какого-то лорда, — донёсся до меня приглушённый голос из-за соседнего стеллажа.

— Да ладно? За кого? — ответил второй, женский, с любопытством.

— Говорят, за лорда Алвина. Какой-то богатый аристократ, но я про него ничего не слышал. А она же графиня, между прочим. Сигрид фон Дарквуд. Сестра самого наследного принца.

Я замер. Сердце пропустило удар.

— Сигрид? — переспросила девушка. — Та, что училась на третьем курсе? Я её знала! Она же такая… гордая, что ли. И вдруг — замуж? За какого-то неизвестного лорда?

— А что, она сама не выбирала, — усмехнулся первый голос. — Говорят, это отец устроил. Подписал документы, и её увезли из академии прямо перед этими выходными. Я слышал, она даже не знала, что её так поспешно сосватают.

— Бедная, — сказала девушка, и в голосе её послышалось сочувствие. — Но с другой стороны, если она графиня, то ей всё равно пришлось бы когда-нибудь выйти замуж.

— Да, но в каком веке мы живём? А тут — как товар. Отец подмахнул бумаги, и готово.

Я встал так резко, что стул с грохотом отодвинулся. Голоса за стеллажом стихли.

— Я слышал вас, — сказал я, обходя стеллаж и глядя на двух перепуганных студентов — парня и девушку, которые смотрели на меня с таким видом, будто увидели привидение.

— В… Ваше высочество, — выдохнул парень, побледнев. — Мы… мы не знали, что Вы здесь…

— Что вы сказали о Сигрид? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Что с ней случилось?

Девушка, которая была посмелее, сглотнула и ответила:

— Мы слышали, что её выдают замуж… за лорда Алвина. Говорят, её отец… Ваш отец подписал все бумаги, и она уехала из академии несколько дней назад. Её уже никто не видел.

— Откуда вы знаете? — спросил я, и голос мой дрогнул.

— Слухи, — ответил парень, пытаясь оправдаться. — Все только и говорят об этом. Говорят, она будет жить в поместье на севере вроде, и что свадьба уже скоро.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сигрид. Моя сестра. Её выдают замуж. Без её согласия. Без моего ведома. И никто мне не сказал. Очередная проблема постучалась в дверь.

— Имя лорд Алвин, — сказал я, стараясь запомнить. — Вы знаете, где его поместье?

— Нет, — покачала головой девушка, — никто не знает. О таком лорде никто не слышал.

Я кивнул, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Спасибо, — сказал я сухо, развернулся и, не оборачиваясь, вышел из библиотеки, оставляя их стоять в растерянности.

Я почти бежал по коридору, не разбирая дороги. В голове билась одна мысль: Сигрид. Её продали, как вещь. Дядя подписал бумаги. И никто мне ничего не сказал.

Я заскочил в свою комнату, захлопнул дверь, достал коммуникатор. Пальцы дрожали, когда я набирал её имя.

«Сигрид. Это Роберт. Я только что узнал, что тебя выдают замуж. Это правда? Ответь мне. Пожалуйста. Я должен знать, что с тобой всё в порядке. Я помогу тебе, если ты захочешь. Просто напиши.»

Я отправил сообщение и замер, глядя на экран.

Секунды шли. Минуты. Ответа не было.

Я написал снова:

«Я знаю, что ты, наверное, злишься на меня. За то, что я не был рядом. За то, что не защитил тебя. Отношения в последнее время у нас натянутые, но я помогу тебе, если ты мне скажешь. Пожалуйста, ответь.»

Тишина.

Я сжал коммуникатор в руке так, что пальцы побелели. Она не отвечает. Или не может. Или не хочет. Или её заставили молчать.

— Чёрт, — прошептал я, чувствуя, как внутри поднимается волна бессилия и злости. — Что мне делать?

Я убрал коммуникатор в карман и сел на кровать, уставившись в одну точку. Сигрид. Моя сестра. Она всегда была для меня чужой — холодной, отстранённой. Но она была моей сестрой. И я не мог позволить, чтобы её продали, как товар.

Я должен был её найти.

Ви, Сигрид. А ещё… мужчина в маске оленя. Кто ты?

Я сидел в своей комнате, уставившись в стену, и пытался придумать план.

В дверь постучали.

Я поднял голову, удивлённый — все были на парах. Кто мог прийти?

— Войдите, — сказал я.

Дверь открылась, и на пороге появился… профессор? Я его не узнал, но его внешность была запоминающейся: острые черты лица, тёмные короткие волосы, которые выглядели так, будто он только что встал с кровати и решил, что причёска — это лишнее. Старое пенсне на носу.

— Профессор де Вилфесс, — представился он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я преподаю управление магическими потоками на старших курсах. Мы не пересекались, но я знаю, кто Вы.

— Я тоже наслышан о Вас, профессор, — ответил я, вставая. — Что-то случилось?

Он усмехнулся.

— Случилось, — сказал он, — но не катастрофа. Я хотел попросить Вас о помощи.

Я нахмурился. Помощь профессора? Странно.

— Вы просите помощи у меня? Я не Ваш студент. И, честно говоря, я сейчас не в лучшем состоянии для каких-то поручений.

— Пока, не мой студент. Состояние у всех сейчас не лучшее, — ответил де Вилфесс, и в его голосе послышалась лёгкая ирония. — Но я прошу не о магии. Мне нужно донести оборудование в лабораторию. Весит оно немного, но громоздкое, а мои руки заняты другими вещами.

— Почему Вы не попросили студентов? — спросил я, чувствуя лёгкое раздражение. — Или слуг?

— Потому что студенты на парах, а слуги — не в моём вкусе, — ответил он с такой серьёзной миной, что я невольно улыбнулся. — И потом, мне нужен кто-то, кто не задаёт лишних вопросов и не разболтает о том, что увидит в моей лаборатории. А Вы, Ваше высочество, — он чуть приподнял бровь, — славитесь своей способностью хранить тайны.

— Откуда Вы знаете? — спросил я, чувствуя любопытство.

— Я дружен с мадам Вейн, — ответил он, и в голосе его послышалась тёплая нотка. — Она много о Вас рассказывала. И я должен сказать, что Вы произвели на неё впечатление. Она редко говорит о студентах с такой теплотой. А уж если она говорит о ком-то хорошо… — он развёл руками.

Я вздохнул. С одной стороны, я не хотел никуда идти. У меня были свои планы. С другой стороны, если это мадам Вейн доверяет этому профессору, то, возможно, таким людям стоит помогать.

— Хорошо, — сказал я. — Я помогу. Но только донести оборудование.

— Великолепно, — улыбнулся де Вилфесс, и в его улыбке было что-то почти детское. — Тогда идёмте. Я покажу Вам, что нужно делать.

Мы вышли из комнаты и направились по коридору. Профессор шёл чуть впереди, жестикулируя и рассказывая о своих студентах, и я слушал его с лёгким интересом.

— … и этот Зигги, — говорил он, и я насторожился, услышав имя друга, — он весьма талантлив. Я не часто такое говорю, но он действительно понимает магические потоки. Я уже предложил ему стать моим лаборантом. Он пока думает.

— Зигги? — переспросил я, чувствуя удивление. — Мой сосед?

— Да, — кивнул де Вилфесс, и в его голосе послышалась гордость, — он из тех студентов, которые не просто учатся, а впитывают знания. У него есть интуиция, глаз, умение видеть то, что другие пропускают. Такие люди редко встречаются. Я уверен, что в будущем он станет выдающимся магом. И если Вы решите заняться чем-то серьёзным, он Вам обязательно пригодится. Это я говорю как человек с многолетним опытом.

Я улыбнулся, чувствуя тепло от его слов. Зигги никогда не хвастался своими успехами, но было приятно знать, что его ценят.

— Спасибо, профессор, — сказал я. — Я передам ему Ваши слова.

— Не нужно, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Если я ему это скажу, он начнёт зазнаваться, а потом мне придётся его усмирять. А так — пусть думает, что я просто строгий профессор, который иногда делает исключения.

Мы подошли к его кабинету — небольшой комнате, заставленной книгами, склянками и странными приборами. На столе лежали какие-то бумаги, а в углу стоял громоздкий ящик, который я должен был нести.

— Вот это, — сказал де Вилфесс, указывая на ящик. — Отнесите его в конец коридора, в комнату с надписью «Лаборатория № 7». Я открою дверь, а Вы поставите его на стол у окна.

— Хорошо, — кивнул я, подходя к ящику.

Он был не таким уж тяжёлым, как я ожидал. Я поднял его, чувствуя, что он скорее громоздкий, чем тяжёлый, и направился к выходу.

— Ваше высочество, — сказал де Вилфесс, когда я уже взялся за дверную ручку.

Я обернулся. Он стоял у стола, держа в руках запечатанный конверт, и смотрел на меня с таким выражением, будто передавал мне нечто важное.

— Это Вам, — сказал он, протягивая конверт.

Я удивлённо посмотрел на него, потом на конверт. Он был без подписи, но с магической печатью — той самой, которую я видел раньше, но не мог вспомнить где.

— Откуда… — начал я, но он прервал меня жестом.

— Мне передали, чтобы я отдал это Вам лично в руки, — сказал он, и в голосе его послышалась серьёзная нотка. — Что там — я не знаю. Но я знаю, что это важно. А теперь… кыш… кыш.

Он кивнул, положил мне письмо в карман, развернулся и, не оборачиваясь, вышел из кабинета, оставляя меня одного с ящиком и письмом.

Я стоял, глядя на закрывшуюся дверь, и пытался понять, что только что произошло. Профессор только что передал мне письмо. От кого? И почему он просто ушёл, не объяснив ничего?

Я поставил ящик на пол и разорвал конверт. Внутри лежал сложенный лист бумаги с аккуратным, но быстрым почерком. Я развернул его и начал читать.

'Ваше высочество,

Я слышала о Ваших недавних… сложностях. И я знаю, что у Вас есть маленькая ледяная проблема, которая требует решения. Если Вам нужна помощь, чтобы найти выход из этой ситуации, я могу предложить Вам свои услуги. У меня есть люди, которые могут помочь Вам с… перемещением некоторых вещей. Не стоит задерживаться в академии дольше, чем необходимо. Приезжайте в мой клуб, когда будете готовы поговорить.

С уважением,

Мисс Долли.'

Я перечитал письмо дважды. Потом ещё раз.

Маленькая ледяная проблема. Перемещение. Это же не может быть…

Я замер, чувствуя, как в груди разливается холодное волнение. Она знает. Мисс Долли знает о Ви. И она предлагает помощь. Но кто она такая? Я слышал это имя раньше. Где?

Я закрыл глаза, пытаясь вспомнить. И тут в памяти всплыл тот вечер. Громир привёл меня в клуб. Я дрался… с этими братьями Каллен. Мы сидели, и потом я встретился с мисс Долли. Она была усталой, деловой и смотрела на меня так, будто видела больше, чем я говорил.

— Чёрт, — прошептал я, открывая глаза. — Вот тебе и поворот.

Я сжал письмо в руке, чувствуя, как внутри зарождается план. Нужно съездить в город. Как можно скорее.

Я поднял ящик и направился в конец коридора, чувствуя, как внутри наконец-то появилось что-то тёплое, что давало надежду на мои очередные проблемы.

Я собрал всех в своей комнате.

Громир, Зигги, Лана, Мария, Катя, Таня, Оливия — все, кто был мне дорог, сидели на кроватях, стульях и полу, глядя на меня с тревогой и любопытством. Я стоял у окна, сжимая в руке письмо от мисс Долли, и чувствовал, как внутри закипает решимость.

— У меня есть новости, — сказал я, нарушая тишину. — Хорошие и плохие. С чего начать?

— С плохих, — сказал Громир, — чтобы потом было легче.

— Плохие — это то, что я узнал сегодня утром, — ответил я, чувствуя, как голос становится твёрже. — Сигрид. Мою сестру выдают замуж. Без её согласия. Отец подписал документы, и её увезли из академии несколько дней назад. Я написал ей, но она не отвечает.

В комнате повисла тишина. Лана сжала кулаки, Громир нахмурился, а Зигги даже перестал теребить свой коммуникатор.

— Это правда? — спросила Катя, и в её голосе послышалось искреннее возмущение. — Как он мог? Она же его дочь!

— Для некоторых людей дочери — это просто способ укрепить союзы, — ответила Мария. — Я знаю таких. Мой отец тоже пытался выдать меня замуж против моей воли.

— Да. — сказал я. — Старые традиции ещё имеют место быть.

— Я смогла выкрутится, — ответила она, и на её губах появилась лёгкая усмешка. — Но у Сигрид, похоже, не было такого шанса.

— Я не знаю, кто этот лорд Алвин, — сказал я, — но я хочу узнать. И я хочу найти способ помешать этой свадьбе.

Мария поднялась со стула, подошла ко мне и положила руку на плечо.

— Я помогу, — сказала она, и в её голосе не было колебаний. — Я узнаю подробности в императорской канцелярии. Я пробью через них всю информацию о лорде Алвине. Узнаю, кто он, где его поместье и когда назначена свадьба. И я попробую найти в системе прогал, чтобы помешать этому случиться.

— Ты серьёзно? — спросил я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Абсолютно, — ответила она. — Я не позволю, чтобы с твоей сестрой поступили так же, как пытались поступить со мной. Она… как никак была моей подругой.

— Я помогу, — сказал Громир, вставая. — Если понадобится, мы поедем в это поместье и вытащим её оттуда. Силой, если нужно.

— И я, — сказал Зигги, подходя ближе. — Я не силён в драках, но я умею открывать замки и обходить магические ловушки. Это может пригодиться.

— И я, — сказала Катя, сжимая кулаки. — Я буду следить за ректором в академии. Попробую вытащить документы об её отчислении.

— И я, — вставила Лана. — Если понадобится, я использую свои связи, чтобы прижать этого лорда Алвина. Никто не смеет трогать семью моего котика.

Я посмотрел на них. Они были со мной. Все они. И это давало мне силы.

— Спасибо, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спасибо вам всем. Но есть ещё одна новость. Хорошая.

Я поднял письмо, которое держал в руке.

— Сегодня я получил это письмо. От мисс Долли. Она предлагает помощь с маленькой ледяной проблемой.

— Маленькой ледяной проблемой? — переспросила Лана, приподнимая бровь. — Она что, знает о Ви?

— Да, — кивнул я. — Она знает. И она предлагает помочь нам вывезти её из академии. У неё есть люди, которые могут помочь с перемещением.

— Мисс Долли, — повторила Катя задумчиво. — Я слышала о ней. Она держит клуб в городе. Говорят, у неё есть связи в самых разных кругах. И она не боится идти против системы.

— Она предложила встретиться, — сказал я. — В её клубе. Я думаю, мне стоит съездить в городок как можно скорее. И обсудить с ней план.

— Я поеду с тобой, — сказал Громир, шагая вперёд. — Если там будут проблемы, я помогу. Да и… знаком я с мисс Долли.

Оливия не довольно посмотрела на Громира, но решила промолчать.

— Я с вами, — сказал Зигги. — Я бы залетел в клуб. Как раз хотел попрактиковаться в фотосъёмке барных стоик и алкогольных напитков.

— Зигги, — сказала Таня, качая головой. — Ты опять? Мы же это обсуждали!

— Я не… просто фотографии, — ответил он с невинным видом. — Я же не сказал, что… зай, одна рюмка. Максимум две.

— Я тоже хочу поехать, — сказала Катя. — Думаю, мои знания помогут в этом деле.

— Тогда решено, — сказал я, чувствуя, как внутри зарождается план. — Завтра утром мы поедем в город. Я встречусь с мисс Долли и обсужу план вывоза Ви. А Мария займётся поиском информации о Сигрид.

— Я сделаю всё, что смогу, — ответила Мария. — Но мне нужно время.

— У нас есть время, — сказал я, — пока Ви в питомнике, а Сигрид… — я замолчал, чувствуя, как внутри закипает злость, — пока Сигрид не вышла замуж.

— Я проверю свои каналы, — сказала Лана. — Спрошу у отца и приближённых. Может быть, кто-то из них знает его.

— Я тоже могу помочь, — сказала Оливия, впервые подавая голос. — У меня есть связи среди слуг в некоторых поместьях. Если он известный аристократ, кто-то наверняка слышал о нём.

Я посмотрел на неё, и в её глазах я увидел ту же решимость, которая была у всех нас.

— Тогда решено, — сказал я. — Завтра мы начинаем действовать.

Питомник встретил меня тишиной и холодом. В этот раз стражник у входа даже не попытался меня остановить — просто кивнул и отошёл в сторону, делая вид, что проверяет замок на соседней клетке. Похоже, за последнее время они привыкли к моим визитам. Или кто-то из своих им намекнул, что наследного принца лучше не злить.

— Ви, — позвал я, подходя к клетке. — Я принёс завтрак.

Она лежала в углу, свернувшись клубочком, но при звуке моего голоса подняла голову. Её голубые глаза сонно моргнули, и в моей голове раздался её голос — сонный, немного капризный:

— Мама… ты так рано… Я спать хочу…

— Уже утро, — ответил я, открывая клетку и заходя внутрь. — И я принёс мясо. Свежее. От повара.

— Мясо? — она приподнялась, и в её голосе послышалось любопытство. — Какое мясо?

— Говядина. — Я присел на корточки и выложил кусок на чистую тряпицу. — Иди сюда. Ешь.

Она подошла медленно, с достоинством — как королева, которая соглашается принять дар от своего подданного. Понюхала мясо, посмотрела на меня, потом снова на мясо и принялась есть. Я сел рядом.

— Знаешь, — сказал я, когда она доела половину, — нам нужно поработать над твоим холодом. Ты слишком часто замораживаешь всё вокруг, когда злишься.

— Я не злюсь, — ответила она, не отрываясь от еды. — Я просто… выражаю эмоции.

— А можно выражать эмоции без того, чтобы превращать округу в ледник?

— Скучно, — фыркнула она. — Тогда я не буду выражать эмоции. Я буду мёрзнуть внутри.

— Это не работает, — усмехнулся я. — Ты всё равно заморозишь что-нибудь, когда рассердишься.

— Тогда не зли меня, — ответила она, поднимая голову и глядя на меня с хитрецой в глазах. — Тогда я не буду замораживать твои вещи.

— Я тебя злю? — спросил я, приподнимая бровь. — Кто очень плохо себя ведёт.

— Случайно я сделала, — сказала Ви, хотя вся содрогнулась от смеха. — Я просто хотела проверить, замёрзнет ли он.

— И что ты выяснила?

— Выяснила, что он замёрз. И что страницы становятся хрупкими, когда их трогаешь. Но ты же не читал его, да?

— Я его читал! — возмутился я, но удержаться от улыбки не смог.

— Неправда, — ответила она, и в её голосе послышалось торжество. — Я видела, как ты его просто открывал и закрывал. Ты даже не смотрел на страницы.

Я вздохнул, но улыбнулся.

— Ладно, ты права. Я не читал его. Но это не значит, что ты должна его замораживать.

— А что тогда я могу замораживать?

— Может быть… — я задумался, — … попробуй заморозить что-то маленькое. Например, эту каплю воды. — Я протянул руку и создал на ладони небольшую каплю, которая мерцала в полумраке.

Ви посмотрела на каплю, потом на меня, потом снова на каплю.

— Это скучно, — сказала она. — Я могу заморозить целый ручей.

— Я знаю, что можешь, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Но сначала давай попробуем с каплей. Это как тренировка. Ты же хочешь научиться контролировать свой холод?

— Хочу, — призналась она, и в её голосе послышалась капризная нотка. — Но я не хочу тренироваться на капле. Это похоже на… на твои прикосновения губами с Ланой, Марией и Катей. Скучно и не интересно!

— А если я скажу тебе, что после этого ты сможешь заморозить учебник по теории заклинаний, когда захочешь, но так, чтобы никто не заметил? Например, учебник Зигги.

Она задумалась. Я видел, как её глаза заблестели, и улыбнулся.

— Хорошо, — ответила она наконец. — Но если я заморожу твой палец — я не виновата.

— Договорились, — сказал я, протягивая руку с каплей.

Ви подошла ближе, принюхалась к капле, потом прикрыла глаза, и я почувствовал, как воздух вокруг неё стал холоднее. Капля на моей ладони начала замерзать — медленно, слой за слоем. Сначала появилась тонкая корка льда, потом она стала толще, и через несколько секунд капля превратилась в маленький ледяной шарик.

Я посмотрел на неё с уважением.

— Молодец! — сказал я. — Ты сделала это! Ты контролировала процесс! И пальцы целы!

— Это было легко, — ответила Ви с гордостью. — Я могу сделать это снова.

— Давай, — сказал я, создавая в другой ладони аналогичную каплю. — Повторим.

Она сосредоточилась, и я почувствовал, как холод снова окутывает мою ладонь. На этот раз капля замерзла быстрее — за считанные секунды.

— Я сделала это! — сказала она, и в её голосе послышалось ликование. — Мама, я сделала это!

— Ты молодец, — сказал я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты очень талантливая.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе послышалась та самая самоуверенность, которая делала её такой милой. — Но я всё равно хочу заморозить твой учебник.

— Не сегодня, — улыбнулся я. — Сегодня мы работаем над контролем. Завтра — над учебниками.

— Хорошо, — согласилась она. — Но тогда два. Два учебника.

Я погладил её по голове, чувствуя, как её чешуя холодная и гладкая под моими пальцами.

— Слушай, Ви, — сказал я, когда она закончила есть. — В академии пошли слухи. О том, что у меня есть виверна. Кто-то распускает их по всей академии. Я не знаю, кто это делает, но это привлекает не нужное внимание к тебе. Становится опасно для тебя.

— Опасно? — переспросила она. — Они хотят забрать меня?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Я встречусь с человеком, который может помочь нам выбраться отсюда. И когда это произойдёт, ты будешь свободна.

— А ты уйдёшь со мной?

— Я никогда не оставлю тебя, — сказал я, глядя ей в глаза. — Никогда. Я буду рядом. Но… мы обсудим, как нам лучше поступить.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как её холодное тело излучает тепло — странное, но такое родное.

— А ты отдыхай, — сказал я, поднимаясь. — Набирайся сил и думай о хорошем.

— Хорошо, — сказала она, сворачиваясь клубочком. — Я буду ждать.

Мы сидели в столовой за дальним столиком, чтобы никто не мешал. Я с трудом доедал суп, который казался безвкусным после всех событий. Громир с аппетитом уплетал второе, а Зигги ковырялся в тарелке, с тоской поглядывая на кружку с чаем.

— Тебя не узнать, — сказал я Зигги. — Ты всегда ел за двоих. А сейчас сидишь как на похоронах.

— Всё, что происходит вокруг нас — это одни сплошные похороны моей нервной системы, — ответил он, тяжело вздыхая. — Я не могу есть, когда понимаю, что за мной следят и просят шпионить.

— Тшш, — я приложил палец к губам, — не здесь.

— Я помню, — отмахнулся он, но голос всё же стал тише. — Я просто… устал, Роберт. Вот так.

— Ты справишься, — сказал Громир, дожёвывая кусок хлеба. — Мы все справимся. Мы же команда.

— Лучше расскажи, как ты сбежал из поместья, — я отодвинул тарелку, поворачиваясь к Громиру. — Ты так ничего толком и не сказал.

Громир хмыкнул, откинулся на спинку стула, и на его лице появилось такое выражение, будто он собирался рассказывать историю о том, как чуть не погиб.

— Сбежал я далеко не сразу, — начал он, проводя рукой по волосам. — Сначала меня просто заперли в комнате. Отец сказал, что я должен забыть о тебе. Что я должен сидеть тихо и не позорить нашу семью. Потом меня отправили в академию местную, а затем я свалил к князю.

— Князь Дубин? — переспросил Зигги, перестав ковыряться в тарелке. — Зачем к нему?

— Он же главный на севере, — пояснил Громир. — Очень влиятельный. Я попросил его о помощи, чтобы он помог Роберту укрепить позиции, пока все против него. Да и академия там… слишком с военным уклоном. А я хотел вернуться в академию. К Роберту.

— М-да, — сказал Зигги, качая головой. — Спасибо богине, что Оливия тебя не слышит. Иначе у Роберта появился бы новый враг.

— Мы не любовники, — возмутился Громир. — Мы братья по духу. А братьев по духу разлучать нельзя.

— А дальше что? — спросил я.

— Вызвали отца. Потом меня вернули домой. Сначала я пытался убежать. Дважды. Меня ловили, избивали, запирали обратно. Отец сказал, что если я ещё раз попытаюсь, он отправит меня на каменоломню и лишит права на формальный титул. Меня… сломали… я думал больше никогда не увижу вас и… Оливию.

— Благо этого не произошло, — сказал Зигги.

— Письмо Роба, — сказал Громир, глядя на меня. — Когда оно пришло, отец прочитал его и побледнел. Я не знаю, что ты там написал, но оно сработало. Через два дня меня отпустили.

— А с князем что? — спросил я. — Странно. Твои действия оказались к нему бессмысленными.

— Может быть, он считает тебя ещё ребёнком, — предположил Зигги. — Такие люди не любят, когда кто-то решает их дела без них или указывает.

— Возможно, — сказал я задумчиво.

— Может быть, он хочет, чтобы с ним считались. Ох уже эти аристократы. — сказал Громир.

Я задумался на мгновение, перебирая в голове все ниточки, которые начинали сплетаться в один узел. Князь Дубин. Лорд Алвин. Сигрид. Север.

— Слушайте, — сказал я, чувствуя, как внутри зарождается мысль, — а вдруг этот лорд Алвин — вассал князя Дубиных? Может быть, тогда князь знает его? И сможет помочь мне вызволить сестру?

Громир и Зигги переглянулись. В их глазах мелькнуло удивление.

— Ты думаешь, он может знать, где она? — спросил Громир.

— Может быть, — ответил я, чувствуя, как мысль обретает форму. — Если лорд Алвин действительно вассал князя, то князь знает, где его поместье. И если он поможет мне, я смогу найти Сигрид раньше, чем её выдадут замуж.

— Это гениально! — сказал Зигги, и в его голосе послышалось восхищение. — Ты связываешь всё в одну цепочку. Но что, если князь откажется помогать?

— Тогда я найду другой способ, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает решимость. — Но у меня появилась надежда, что это может сработать.

— А если он согласится, — продолжил Громир, улыбаясь, — ты сможешь вызволить сестру. И пообщаться с самим князем. Он может стать твоим союзником, уверен.

— Надеюсь, — кивнул я. — Но сначала я должен съездить в город и поговорить с мисс Долли. А потом — заняться князем. Если этот лорд действительно вассал князя, это может быть нашим ключом.

— Север, — сказал Громир, ударив ладонью по столу. — Ви можно отправить будет туда. Я слышал Дубин обожает чудовищ. Это станет началом вашей дружбы и… да и Ви там будет комфортно. Будет в безопасности.

— А это мысль, — сказал Зигги.

Я задумался над предложением Громира. Всё складывалось в хорошую картину. Только вот меня смущало одно звено. Князь. Слишком уж многое зависело от него. Если он будет против всего и враждебно ко мне настроен, то я останусь ни с чем. Я только что начал ставить на влиятельного аристократа, который скорее всего не считает меня достойным, слишком юным и наивным. Надеюсь, что мисс Долли поддержит эту идею. Иначе… Я не хочу даже об этом думать.

Я ждал дотемна.

После обеда я вернулся в свою комнату и притворился, что собираюсь спать. Громир и Зигги знали план — они должны были сделать вид, что я в комнате, если кто-то спросит. Оливия обещала отвлечь стражу в академии, если понадобится. А Мария уже заказала карету — она должна была ждать меня за главными воротами ровно в десять вечера.

Я выглянул в коридор. Пусто.

Странно. Обычно в это время здесь всегда кто-то ходил. Студенты возвращались с поздних занятий, слуги сновали с подносами, кто-то просто болтался без дела. Но сейчас коридор был пуст, словно академия вымерла. Или готовилась к чему-то.

Я тихо прикрыл дверь, накинул тёмный плащ и двинулся в сторону главного входа.

Ступени скрипели под ногами, и каждый звук казался вот-вот выдаст меня с потрохами. Я старался ступать бесшумно, но каменный пол не слушался. На втором этаже я заметил патруль — два дежурных в форменных плащах с гербом академии. Они стояли у лестницы и о чём-то перешёптывались. Я затаился в тени, прижался к стене, стараясь не дышать. Через минуту они двинулись дальше, и я выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Чёрт, — прошептал я. — Лучше бы Катюша дежурила.

Я двинулся дальше, обходя патрули, прячась в нишах и за колоннами. В какой-то момент мне показалось, что я слышу шаги за спиной. Я обернулся — пусто. Только тени на стенах, которые колыхались от сквозняка. Я ускорил шаг, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Мне казалось, что кто-то следит за мной. Кто-то невидимый, кто прятался в тенях и наблюдал, не вмешиваясь.

— Паранойя, — сказал я себе, стараясь дышать ровнее. — Просто паранойя.

Но в груди уже начинало саднить.

Наконец я добрался до главного входа и толкнул тяжёлую дубовую дверь. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, с запахом снега и сырой земли. Я вышел на крыльцо и остановился, оглядываясь.

Двор академии был пуст. Фонари, тускло мерцающие вдалеке, освещали только небольшие участки мостовой. Остальное скрывалось в темноте. Где-то вдалеке ухал филин, и этот звук казался неестественным в мёртвой тишине.

— Ну что ж, — сказал я себе. — Полпути пройдено.

Я уже сделал несколько шагов по направлению к воротам, когда из-за колонны, поддерживающей крыльцо, вышли двое. Я замер, узнав их сразу. Дэмиен и Маркус Каллены. Братья-старшекурсники, друзья Аларика. Те самые, с которыми я дрался в клубе.

— О, смотри-ка, — протянул Маркус. — Наш больной принц решил прогуляться. А не рановато ты выписался? Говорят, ты едва стоял на ногах.

— А ты, я смотрю, уже в форме, — Дэмиен скрестил руки на груди, и его ухмылка была ещё более ехидной, чем у брата. — Наверное, решил, что ночной воздух поможет тебе быстрее восстановиться.

— Я просто вышел подышать, — ответил я. — Это ещё не запрещено, насколько я знаю.

— Дышать? — Маркус шагнул ближе, и я заметил, как его пальцы сжались в кулаки. — Дышишь, значит. А мы думали, ты опять в обморок упадёшь, как в прошлый раз. Ходили слухи, что ты — такое нежное создание.

— Ай-яй-яй, — покачал головой Дэмиен, подходя к брату. — Неужели нам надо показать, как надо дышать на улице? Чтобы больной принц не падал в обморок?

Я улыбнулся.

— Знаете, я бы посоветовал вам больше времени уделять учёбе, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — А то ваш друг Аларик скоро выпустится, а вы останетесь на второй год. И кто тогда будет прикрывать ваши глупые шутки?

Лица братьев изменились. Улыбка исчезла, сменившись холодной злостью.

— Ты слишком много себе позволяешь, — сказал Маркус, делая ещё один шаг. — Трахаешь принцессу и думаешь теперь важнее тебя никого нет?

— И потом, — добавил Дэмиен, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — гулять по академии в такое время — это нарушение. Нас могут наказать за то, что мы не донесли на тебя. Так что мы будем добрыми и отведём тебя к ректору. Сделаем вид, что ничего не было. Если ты, конечно, не будешь сопротивляться.

— Сопротивляться? — я усмехнулся, хотя внутри уже начал прикидывать пути отхода. — Вы серьёзно? Хотите отвести меня к ректору, потому что я вышел подышать?

— Не потому, что вышел, — сказал Маркус, и в его голосе послышалась сталь. — А потому, что ты наследный принц, который разгуливает в одиночку. Это подозрительно. Может быть, ты собираешься на тайную встречу? Или предать империю?

— Я бы на твоём месте не шутил такими словами, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Это может плохо кончиться.

— Угрожаешь? — Дэмиен ухмыльнулся, и его рука скользнула за спину, где, судя по очертаниям, был спрятан небольшой жезл. — Смотри, как бы тебе не пришлось снова оказаться в лазарете.

Я понял, что разговор окончен. Они не оставят меня в покое, и если я не сбегу, они действительно доставят меня к ректору — или хуже. Отправят в лазарет до конца курса.

Я развернулся и рванул к воротам, обходным путём.

— Лови его! — заорал Маркус.

Я бежал, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый вдох отзывался болью в груди. Четыре дня в лазарете дали о себе знать — я не был в форме. Но я должен был добраться до кареты.

— Стоять, принц! — раздалось сзади. Я услышал свист заклинания и, не оборачиваясь, рванул в сторону. Сноп искр пронёсся мимо, оставляя на камнях чёрные следы.

— Они реально пытаются меня поджарить! — выдохнул я, чувствуя, как адреналин ударяет в кровь.

— Дэмиен, — заорал Маркус, — бей по ногам! Мы не можем дать ему уйти!

Я почувствовал, как воздух за спиной сгущается, и понял: следующее заклинание будет не просто искрами. Я свернул за угол, прячась за колонной, и в то же мгновение ледяной шип, направленный туда, где я только что был, вонзился в каменную плиту, разлетаясь на тысячи осколков.

— С ума сошли! — крикнул я, не сбавляя скорости. — Я наследный принц! Вы можете отправиться в тюрьму за это!

— Ты не наследный принц! — заорал Маркус, и в его голосе послышалась истерика. — Ты просто выскочка, который погрузил империю в хаос!

Я выбежал на открытое пространство перед воротами. Карета стояла у самых ворот. Кучер, заметив меня, уже натягивал поводья.

— Стой! — раздался крик за спиной.

Я обернулся. Дэмиен и Маркус стояли в десятке метров, их лица были искажены злобой. Дэмиен уже поднимал руку для нового заклинания, и я понял, что он не остановится, даже если я добегу до ворот.

Я сосредоточился, чувствуя, как в груди закипает холод. Я не хотел использовать магию. Мне было больно, я был слаб, и каждый раз, когда я касался этой силы, сердце начинало биться так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

— Я должен, — прошептал я, и холодная волна прошла по моим рукам.

Я выбросил ладонь вперёд, и лёд вырвался из моих пальцев, покрывая землю перед ними скользкой коркой. Маркус поскользнулся и с размаху рухнул на спину, его заклинание ушло в небо, бесследно растворившись в темноте. Дэмиен, пытаясь сохранить равновесие, едва устоял.

— Ах ты тварь! — заорал Маркус, пытаясь подняться.

Но я не ждал. Я добежал до кареты, вскочил на подножку и рванул дверцу. Сердце билось так сильно, что я слышал его удары в ушах. В груди разлилась боль — резкая, пронзительная, и на мгновение я увидел перед собой не карету, а другое лицо.

Девушка с повязкой на глазах и в белом платье стояла передо мной, её губы двигались беззвучно, словно она пыталась мне что-то сказать. Я слышал её шёпот, но не мог разобрать слов. Только чувствовал, как в груди становится холодно, и боль становится невыносимой.

— Ваше высочество! — голос кучера вернул меня в реальность.

Я тряхнул головой, отгоняя видение, и прыгнул внутрь кареты, с силой захлопнув за собой дверцу.

— Вперёд! — крикнул я. — Быстрее!

— Ты не сбежишь! — донёсся до меня крик Маркуса, который уже поднимался с земли. — Ты вернёшься! И тебе не жить!

— Поехали! — заорал я, и карета рванула с места, унося меня от мерцающих огней академии, от братьев, от их криков и угроз.

Я сидел внутри, прижавшись спиной к стенке, и пытался дышать. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, и в груди всё ещё пульсировала та странная, ледяная боль, которая пришла вместе с видением.

— Что это было? — прошептал я, глядя на свои руки. — Кто она?

Ответа не было.

Карета остановилась.

— Мы на месте, Ваше высочество, — сказал кучер, спрыгивая с облучка. — Ждать Вас?

— Жди, — ответил я, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. — Я ненадолго.

Я вышел из кареты, поправил плащ и подошёл к двери. Она была массивной, обитой тёмной кожей, с коваными петлями. Я потянул за ручку — дверь открылась без скрипа, словно её смазывали каждый день.

Внутри было тепло и полутемно. Свет давали только свечи в настенных канделябрах и несколько масляных ламп на стойке. За столиками сидели люди — немного, человек семь или восемь. Они пили, перешёптывались, и когда я вошёл, несколько голов повернулись в мою сторону. Я почувствовал на себе оценивающие взгляды — не враждебные, но настороженные. Чужака здесь не ждали, но и не прогоняли.

Я подошёл к стойке, за которой стоял высокий бородатый мужчина. Сэдрик. Я узнал его сразу — тот самый бармен, который готовил «Каменное Сердце».

— Я Роберт Арканакс, — сказал я. — Мисс Долли ждёт меня.

Сэдрик посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Его глаза, умные и цепкие, оценили мой вид — бледный, растрёпанный, с явными следами недавней пробежки. Потом он кивнул.

— Да, она говорила, что Вы придёте, — сказал он. — Следуйте за мной.

Он вышел из-за стойки и направился к лестнице в конце зала. Я пошёл за ним, чувствуя, как взгляды посетителей провожают меня до самого поворота.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по узкому коридору, и Сэдрик остановился перед дверью, обитой тёмным бархатом. Он постучал — три коротких удара.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Сэдрик открыл дверь и посторонился, пропуская меня вперёд.

— Я подожду внизу, — сказал он. — Если что-то понадобится, Вы знаете, где меня найти.

Я шагнул внутрь.

Кабинет мисс Долли был небольшим, но уютным. Тяжёлые портьеры на окнах, камин, в котором весело потрескивали дрова, и несколько кресел, расставленных вокруг низкого столика. Пахло духами, табаком и старым деревом.

Сама мисс Долли сидела в кресле у камина, держа в руках бокал с тёмной жидкостью. Она была в тёмном облегающем платье, волосы убраны в аккуратный пучок, и в её проницательных глазах светилась усталость и одновременно — живой интерес.

— Ваше высочество, — сказала она, поднимаясь навстречу. — Я рада, что Вы нашли время прийти. Присаживайтесь.

Я сел в кресло напротив неё, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

— Спасибо, что пригласили, — сказал я. — И спасибо за письмо. Оно стало опорой в трудные минуты.

— Не за что, — ответила она, садясь обратно. — Я слышала о Вашей… маленькой ледяной проблеме. И я подумала, что Вы можете нуждаться в помощи.

— Вы прослышали о Ви? — спросил я.

— Да. Мне донесли, что в академии появилась виверна, — ответила она, отпивая глоток из бокала. — И я знаю, что Ваш ректор не в восторге от такого соседства. Уверена, Вы догадались, что мой посыльный и есть ушки в академии. Итак. Вы собираетесь вызволить виверну.

Я помолчал, обдумывая её слова.

— Да, — сказал я наконец. — Я хочу вытащить её. И я хочу, чтобы она была в безопасности. Но я не знаю, как это сделать.

— У меня есть люди, — сказала мисс Долли. — Люди, которые могут помочь Вам вывезти её через старые тоннели. Я уже говорила об этом в письме.

— Зачем Вы это делаете? — спросил я. — Думаете занять выгодную позицию в будущем?

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я знаю Вашу мать, — сказала она, и я замер. — Клавдию Иллеин Гинейл. Мы были знакомы много лет назад. Она была… необычной женщиной. И она много говорила о Вас. О том, что Вы — наследник Гинейлов. Что Вы — тот, кто может изменить этот мир. И… да. Выгодная позиция всем нужна.

— Вы знали мою мать? — переспросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Знала, — кивнула Долли. — И я знаю, что она передала Вам это яйцо не просто так. Виверна — это не просто питомец, Ваше высочество. Это символ. Символ того, что Вы — наследник и прямой потомок Дарквудов. И я не могу позволить, чтобы ректор или император помешали воскрешению истинного наследника.

— Прямой потомок Дарквудов? — переспросил я, чувствуя, как внутри закипает странное, липкое чувство. — Я знаю, что я Дарквуд. Но что означают Ваши слова?

Мисс Долли улыбнулась, и в её глазах мелькнула искра.

— Это не просто фамилия, Ваше высочество. Это кровь. Древняя кровь, которая связывает три дома. Блады, Гинейлы и Дарквуды. Вы знаете об этом?

Я кивнул, стараясь вспомнить всё, что знал.

— Треугольник Ужаса, — сказал я. — Союз трёх домов.

— Треугольник Ужаса, — повторила мисс Долли. — Так его называют сейчас. Но изначально это был не союз ужаса. Это был союз силы. Союз трёх домов, у каждого из которых был свой символ, своё существо-атрибут.

— Что Вы имеете в виду? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— Блады, — сказала она, поднимая палец, — всегда ассоциировались с летучими мышами. С вампирами, с ночью. Их символ — кровь и тьма. Они — хранители древних тайн, магии крови. Их существо — вампир, который дал им силу.

— Гинейлы, — продолжала она, и её голос стал серьёзнее, — были связаны с волками. С чудовищами, с дикой природой. Их символ — сила и ярость. Они умели говорить с существами, укрощать их, становиться их вожаками.

— А Дарквуды? — спросил я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Дарквуды, — сказала она, и в её голосе послышалась гордость, — были связаны с воронами, которые могли предсказывать смерть. Их символ — мудрость и смерть. Они умели видеть будущее, чувствовать магию, которая была скрыта от других. Но их главное существо, их атрибут, — это ледяная виверна. У Гинейлов и Бладов тоже есть подобные. Возможно, виверны. А может другие. О Вашем атрибуте мне известно от Клавдии.

Я почувствовал, как внутри всё обрывается.

— Ледяная виверна, — повторил я. — Та, что сейчас сидит в питомнике под замком.

— Да, — кивнула мисс Долли. — Виверна — это не просто питомец, Ваше высочество. Это символ Вашего дома. Она была утрачена много лет назад, когда Дарквуды потеряли свою силу. И теперь, когда она вернулась… это значит, что время пришло.

— Время для чего? — спросил я.

— Время для возрождения, — ответила она. — Для возвышения дома Дарквудов. И для того, чтобы Вы заняли своё место.

Я молчал, переваривая услышанное.

— Я не понимаю, — сказал я наконец. — Я — наследный принц. Я уже занял своё место.

— Ты занял место, которое тебе дали, — ответила мисс Долли. — Но есть место, которое Вам принадлежит по крови. Вы — наследник Дарквудов, Ваше высочество. И Ваша виверна — это доказательство того, что Вы лицо семьи.

Я задумался на мгновение.

— У меня есть одна мысль, — сказал я. — Князь Дубин. Он влиятельный человек. Что, если я попрошу его спрятать виверну у себя? Он достаточно силён, чтобы защитить её от ректора и императора. И если он согласится, она будет в безопасности.

— Князь Дубин, — повторила мисс Долли, задумчиво покачивая бокал. — Интересный выбор. Он не из тех, кто легко идёт на контакт. Но у него есть власть и ресурсы, чтобы спрятать целую армию, не то что одну виверну.

— Но можно ли ему доверять? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Я не знаю его. Я никогда не встречался с ним. И я не уверен, что он не продаст меня, если это будет выгодно.

Мисс Долли посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Её глаза, проницательные и цепкие, будто взвешивали мои слова.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Доверять незнакомцу — это всегда риск. Тем более такому, как князь Дубин. Он — человек старой закалки. Он уважает силу, но он также уважает выгоду. Если он увидит, что союз с тобой принесёт ему больше, чем предательство, он может стать твоим союзником. Но если нет… — она развела руками.

— Тогда я должен узнать, на чьей он стороне, — сказал я. — Прежде чем предлагать ему что-то.

— Именно, — кивнула она. — И я могу тебе в этом помочь.

— Вы? — удивился я.

— У меня есть связи в его окружении, — ответила она, и в её голосе послышалась уверенность. — Я узнаю, что он думает о тебе, о твоей семье и о твоих планах. Я пробью информацию о его настроениях и намерениях. И если он настроен благожелательно… — она сделала паузу, — я отправлю к нему посланника с твоим предложением. От твоего имени.

— Вы правда думаете, что он сможет помочь? — спросил я.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Но я знаю, что попытаться стоит. Если он откажется — ты ничего не теряешь. Если согласится — у тебя появится могущественный союзник. И, что более важно, твоя виверна будет в безопасности.

Я помолчал, обдумывая её слова. Она была не совсем права. Мне есть что терять. Он был моей последней надеждой.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Я согласен. Узнайте, что он думает обо мне. И если всё будет хорошо — отправьте посланника.

— Я свяжусь с тобой в ближайшие время, — сказала мисс Долли, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — А пока — возвращайся в академию и не привлекай внимания. В академии уже начали ходить слухи о том, что у тебя есть виверна. И кто-то явно хочет использовать это против тебя. Будь осторожен.

Я кивнул и направился к двери.

— Мисс Долли, — сказал я, оборачиваясь уже у порога. — Спасибо Вам.

Она улыбнулась.

— Берегите себя, Ваше высочество. У нас ещё много работы.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице, прошёл через зал, чувствуя на себе взгляды посетителей. Сэдрик кивнул мне на прощание, и я, открыв дверь, шагнул в ночной холод.

Карета ждала. Я запрыгнул внутрь, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В голове крутились мысли — о виверне, о князе, о том, что я теперь знаю больше о своей семье.

— В академию, — сказал я кучеру. — Только осторожно.

Карета тронулась, унося меня обратно в тишину ночи. Но в моей голове… не было так тихо.

Я проснулся от того, что в груди что-то ныло.

Не сильно — скорее тупо, как заживающий синяк, о котором вспоминаешь только тогда, когда неосторожно повернёшься. Я лежал, глядя в потолок, и пытался вспомнить, что вчера произошло. Клуб. Долли. Разговор о виверне. Князь Дубин. Побег. Братья Каллены. Ледяная магия. Боль в груди. Девушка с повязкой на глазах.

— Чёрт, — прошептал я, прикрывая глаза ладонью.

Рядом завозился Громир. Он спал на соседней кровати, и его храп напоминал звук, который издаёт медведь, когда ему наступают на хвост. На секунду я позавидовал его способности спать где угодно и когда угодно. И что в его жизни всё наладилось.

Дверь ванной открылась, и оттуда вышел Зигги — уже одетый, с влажными волосами и очками, которые он протирал краем рубашки. Увидев, что я не сплю, он замер.

— Ты очнулся, — сказал он. — Я думал, ты до обеда будешь дрыхнуть.

— Я тоже так думал, — ответил я, садясь на кровати. — Но моя грудь решила иначе.

Зигги подошёл ближе, сел на край моей кровати и посмотрел на меня с тревогой.

— Как ты? Серьёзно.

— Нормально, — соврал я. — Просто устал.

— Врёшь, — сказал Зигги. — Ты вчера использовал магию. После четырёх дней в лазарете. После того, как тебе сказали не использовать магию. И ты думаешь, что я поверю, что ты «просто устал»?

— Ладно, — вздохнул я. — В груди ноет. Но это не смертельно.

— Пока, — сказал Зигги. — Но если ты продолжишь в том же духе, то следующая ночь может закончиться не в мед пункте, а под землёй.

— Я учту.

— Ты не учтёшь, — ответил он. — Ты никогда не учитываешь. Это твоя проблема. От этого ты и страдаешь всегда.

Громир, который к этому моменту уже проснулся и лежал, глядя в потолок, хмыкнул.

— Он прав, бро. Ты как тот самый кот, который всегда падает на лапы. Но однажды лапа подвернётся.

— Спасибо за поддержку, — буркнул я.

— Всегда пожалуйста, — ответил Громир, садясь. — Ну что, рассказывай. Как прошло?

Я рассказал. Коротко, без лишних деталей. Про клуб, про Долли, про разговор о виверне и князе Дубине. Про то, что она обещала помочь.

Громир слушал молча, только хмурился. Когда я закончил, он покачал головой.

— Эти Каллены видимо хотят развязать войну. А разве они не боятся, что их головы полетят прежде, чем империя начнёт охоту за предателями?

— Видимо им плевать. Или меня реально мало кто поддерживает. Все хотят моей смерти. Тогда мы сможем помириться с Эгнилосом, а затем завоевать ослабевший ОГД.

— Не все, — сказал Зигги. — Перегибаешь.

— Согласен, — добавил Громир. — Все увидят выгоды в твоей жизни.

— Ну-ну, — сказал я, вставая. — Хотелось бы верить, но верится с трудом.

— А ты уже поверь, — ответил Зигги. — Мы заботимся о тебе.

— Ага, — кивнул Громир. — Мы заботимся о том, чтобы ты не умер раньше времени. Кто тогда будет нас кормить?

— Я вас не кормлю.

— Мы про будущее, — уточнил Зигги. — Мы же хотим стать твоими министрами.

Я засмеялся, но тут же поморщился — боль в груди отозвалась резким уколом.

— Ладно, — сказал я, направляясь к шкафу. — Мне нужно одеться. Попробую посетить хоть одну лекцию. Что у нас сегодня?

— Первая пара — управление магическими потоками, — ответил Зигги. — Но ты, наверное, не пойдёшь. Духота одна.

— Душнее нашей комнаты нет, — сказал я, натягивая рубашку. — Мне нужно проветрится.

— Я бы рекомендовал отлежаться, — возразил Громир. — Ты наследный принц. Береги силы.

— Мне нужно быть в форме, — ответил я, застёгивая пуговицы. — Встреча с князем не за горами. И я не хочу, чтобы он увидел во мне человека, который не успел заступить на трон, как уже прогуливает пары. Больничный не оправдание для наследника. Особенно в будущем.

В дверь постучали.

Мы все переглянулись.

— Войдите, — сказал я.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул посыльный — молодой парень в форме академии, с бледным лицом и глазами, которые бегали.

— Ваше высочество, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ректор Элистрейд ожидает Вас в своём кабинете. Немедленно.

Я замер, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Спасибо, — ответил я. — Я скоро буду.

Посыльный кивнул и исчез за дверью.

Громир посмотрел на меня.

— Каллены, — сказал он. — Это они.

— Я тоже так думаю, — ответил я, натягивая сапоги.

— Хочешь, пойдём с тобой? — спросил Громир, поднимаясь.

— Нет, — ответил я, качая головой. — Это моя проблема. Я сам разберусь.

— Ты не должен идти один, — сказал Зигги. — Что если ректор решит тебя наказать?

— Тогда я напомню ему, что я наследный принц, — ответил я. — И что даже ректор не может наказывать наследного принца без согласия императора.

— Только не вздумай снова использовать магию, — сказал Зигги, и в его голосе послышалась искренняя тревога. — Ты ещё не восстановился.

— Постараюсь, — ответил я, открывая дверь.

— Роберт! — окликнул меня Громир.

Я обернулся.

— Если что — мы здесь. Если ректор начнёт давить, ты не один.

Я улыбнулся — коротко, но искренне.

— Спасибо, бро. Я знаю.

И вышел в коридор, который на удивление оказался пустым.

Странно — обычно в это время здесь уже сновали студенты, спешащие на пары. Но сегодня было тихо. Слишком тихо. Только гулкие шаги разносились под высокими сводами, да где-то вдалеке капала вода из прохудившейся трубы.

Я шёл медленно, стараясь не думать о том, что меня ждёт. Ректор. Каллены. Докладная. И, возможно, новое наказание. Я не знал, чего ожидать, но готовился к худшему.

И тут я увидел её.

Мадам Вейн стояла у окна, глядя на заснеженный двор. Она была в своём обычном тёмном платье, волосы убраны в строгий пучок, но в её позе было что-то напряжённое. Она обернулась, услышав мои шаги, и в её глазах мелькнуло беспокойство.

— Роберт, — сказала она тихо, подходя ближе. — Я слышала о том, что случилось вчера.

— Каллены написали докладную, — ответил я, и в моём голосе послышалась горечь. — Я догадывался.

— Они утверждают, что ты покидал академию после комендантского часа и использовал магию против них, — сказала она, и в её голосе послышалось неодобрение — но не ко мне, а к ситуации.

— Это правда, — ответил я, не видя смысла отрицать. — Но у меня были причины. Это была самооборона.

— Я знаю, — сказала она, и в её глазах мелькнула тёплая искра. — И я пойду с тобой. Элистрейд не должен решать это в одиночку.

— Вы не обязаны, — начал я, но она прервала меня жестом.

— Обязана, — сказала она, и в её голосе послышалась сталь. — Ты — мой… студент. И я не позволю, чтобы тебя наказали за то, что ты пытался защитить себя.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — ответила она. — Пойдём. Элистрейд не любит ждать.

Мы двинулись по коридору вместе, и я чувствовал, как её присутствие придаёт мне уверенности. Мадам Вейн была не просто директрисой. Она была человеком, который верил в меня. Да и славилась она любовью к студентам, за что имеет не малое уважение среди учащихся.

— Что ты собираешься ему сказать? — спросила она, когда мы подошли к двери кабинета.

— Правду, — ответил я. — Что Каллены напали первыми. Что они применили боевую магию. И что я защищался.

— А про то, зачем ты покидал академию?

— Это не его дело.

Вейн посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Хорошо. Но будь осторожен. Элистрейд умён. Он может попытаться использовать это против тебя.

— Я знаю, — ответил я. — Надеюсь, что это не станет поводом давления на мою виверну.

Она улыбнулась — тепло, почти по-матерински.

— Тогда идём. И не дай ему себя сломать.

Я глубоко вдохнул и постучал в дверь.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Я открыл дверь и шагнул в кабинет.

Элистрейд сидел за столом, сложив руки перед собой. Перед ним лежал лист бумаги — докладная, исписанная мелким, аккуратным почерком. Он даже не взглянул на меня, когда я вошёл. Просто смотрел в бумаги, будто искал там что-то, что могло бы оправдать его недовольство.

— Ваше высочество, — произнёс он, наконец поднимая глаза. — Присаживайтесь.

Я сел в кресло напротив. Мадам Вейн осталась стоять у двери, скрестив руки на груди. Элистрейд заметил её, и его бровь чуть дрогнула.

— Кассандра, — сказал он, и в его голосе послышалось удивление. — Я не ожидал увидеть Вас здесь.

— Я здесь как наставник Роберта, — ответила она, и её голос был ровным. — И как человек, который знает его достаточно хорошо, чтобы понять: он не стал бы нарушать правила без причины.

— Причины не отменяют нарушений, — парировал Элистрейд, и в его голосе послышалась сталь. — Он покинул академию после комендантского часа. Он использовал магию против студентов старших курсов. Это факты.

Я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

— Факты, — сказал я. — Вы говорите о фактах, но забываете упомянуть, что Каллены напали первыми. Что они применили боевую магию. И что если бы я не защищался, то сейчас лежал бы в лазарете. Или хуже.

Элистрейд перевёл на меня холодный взгляд.

— Вы использовали магию, которая опасна для Вас самого. Вы ещё не восстановились после инцидента с виверной. Вы понимаете, что могли навредить себе?

— Я понимаю, что если бы я этого не сделал, то меня бы поджарили двое здоровых старшекурсников, — ответил я, не отводя глаз. — Или Вы предлагаете мне стоять и ждать, пока они убьют наследного принца?

— Я предлагаю Вам соблюдать правила, — сказал Элистрейд, и его голос стал жёстче. — Вы — наследный принц. Ваше поведение должно быть примером. А убийство… Вы слишком преукрашиваете.

— Тогда почему Вы не наказали Калленов? — спросил я, наклоняясь вперёд. — Они применили магию первыми. Они напали на наследного принца. Почему они до сих пор не наказаны?

Элистрейд выдержал паузу. Его пальцы, лежащие на столе, чуть напряглись.

— Их накажут. Но не Вам решать, как.

— Справедливость должна быть равной для всех, — сказал я. — Или Вы боитесь их отцов? Боитесь, что они придут и потребуют объяснений? Боитесь, что Вас снимут с должности?

Лицо Элистрейда побледнело. Он открыл рот, чтобы ответить, но мадам Вейн сделала шаг вперёд.

— Дэниел. Достаточно.

— Кассандра, это не твоё дело, — отрезал он, не глядя на неё.

— Это моё дело, — сказала она. — Роберт — мой студент, я обязалась взять его на особых основаниях. Он под моей юрисдикцией. И покинуть академию без причины он не мог. На всё есть причины. Или Вы считаете, что это детская забава?

— Какие основания могут быть у студента, чтобы нарушать комендантский час? — спросил Элистрейд.

— Возможно, он искал помощь, — ответила Вейн. — Возможно, он пытался решить проблему, которую Вы создали, заперши его виверну в питомнике.

Элистрейд замер.

— Виверна — опасное существо. Она напала на рыцарей.

— Она защищалась, — сказала Вейн. — Как и любое живое существо. И Вы это знаете. Вы просто не хотите признавать, потому что это создаёт Вам проблемы.

— Кассандра…

— Я не позволю, чтобы Роберта наказали за то, что он пытался защитить себя, — перебила его Вейн. — И я не позволю, чтобы Каллены вышли сухими из воды. Они применили боевую магию против наследного принца. Это не мелкая стычка. Это покушение. И Вы это знаете. Но Вы ничего не делаете. Это пахнет изменой против империи.

Элистрейд замолчал. Он смотрел на неё, и в его глазах читалась борьба. Он знал, что она права. Но он также знал, что наказание Калленов создаст проблемы. И он не знал, что хуже.

— Вы понимаете, что это создаёт опасный прецедент? — сказал он наконец, но голос его уже не звучал так уверенно. — Если студенты начнут решать свои конфликты с помощью магии…

— Они уже начали, — перебил я. — Каллены применили магию первыми. Я лишь ответил. И если Вы не накажете их, это покажет всем, что можно нападать на наследного принца и оставаться безнаказанным.

Элистрейд посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы понимаете, что я могу наказать всех? — спросил он. — И Вас, и Калленов?

— Тогда накажите, — сказал я, скрещивая руки на груди. — Но будьте готовы к тому, что об этом узнает император. И тогда уже он будет решать, кто прав, а кто виноват.

В кабинете повисла тишина. Элистрейд смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то, чего я не мог прочитать. То ли уважение, то ли ненависть.

— Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталость. — Я не буду наказывать Вас. Но я также не буду наказывать Калленов. Пока что.

— Это несправедливо, — сказал я.

— Это политика, — ответил Элистрейд, и в его голосе послышалась горечь. — И Вы это знаете. Вы можете идти, Ваше высочество. Но предупреждаю: если это повторится, я буду вынужден принять меры. Независимо от Вашего статуса.

— Я понял, — ответил я, поднимаясь.

Мадам Вейн посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло облегчение. Она кивнула Элистрейду и направилась к двери. Я последовал за ней.

Когда мы вышли в коридор, она остановилась и посмотрела на меня.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Да, — ответил я. — Спасибо, что заступились.

— Я не могла поступить иначе, — сказала она, и в её голосе послышалась теплота. — Ты — не просто студент. Ты — тот, в кого я верю. И я не позволю, чтобы тебя сломали.

— Я не сломаюсь, — ответил я.

— Знаю, — сказала она. — Но постарайся не попадать в неприятности хотя бы до конца недели.

— Обещать не могу, — ответил я с лёгкой улыбкой.

Она улыбнулась в ответ.

— Хотя бы попытайся.

И, кивнув на прощание, направилась по коридору в сторону своего кабинета.

Я остался один. Голова всё ещё гудела, в груди ныло, но внутри разливалось тепло. Мадам Вейн заступилась за меня. И это значило больше, чем я мог выразить словами.

День тянулся медленно.

После разговора с ректором я вернулся в комнату и рухнул на кровать. Грудь всё ещё ныла, голова гудела, и я чувствовал себя выжатым до предела. Громир и Зигги ушли на пары, оставив меня одного с коммуникатором и мыслями, которые не желали успокаиваться.

Я лежал, глядя в потолок, и ждал.

Сообщение пришло ближе к вечеру. Короткое, сухое, без лишних слов.

«Ваше высочество. Информация о князе будет готова через два дня. Пока — отдыхайте. И не покидайте академию. Слишком много глаз».

Я перечитал его дважды. Потом ещё раз. Два дня. Два дня ожидания. Два дня, в течение которых я должен сидеть в академии и делать вид, что всё в порядке.

— Два дня, — сказал я вслух, откладывая коммуникатор. — Я могу подождать.

Дверь открылась, и в комнату вошли Громир и Зигги. Громир сразу направился к своей кровати и рухнул на неё с громким вздохом. Зигги сел за стол и принялся что-то писать в своём блокноте.

— Что там? — спросил Громир, заметив, что я смотрю на коммуникатор.

— Долли, — ответил я. — Информация о князе будет через два дня.

— Два дня? — переспросил Громир, садясь. — Это долго. Может, за это время Ви перевезут в столицу. Или что ещё случится хуже.

— Что-то всегда случается, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает знакомое беспокойство.

Зигги оторвался от блокнота и посмотрел на меня.

— Ты не думал, что за два дня может произойти что-то плохое? — спросил он. — Например, ректор передумает и решит наказать тебя. Или Каллены найдут способ отомстить. Или виверну переведут в другое место.

— Я думал об этом, — ответил я. — Но я не могу ничего сделать, пока Долли не найдёт информацию. Если я начну действовать вслепую, я могу всё испортить.

— А что, если она не найдёт ничего полезного? — спросил Громир. — Что, если князь откажется помогать?

— Тогда я найду другой способ, — ответил я. — Но я не собираюсь сдаваться. Ви в питомнике. Сигрид неизвестно где. Мария тоже ищет информацию. Так что вскоре всё станет ясно.

— Надеюсь, — сказал Зигги. — А то на парах без тебя стало совсем уныло.

— Спасибо, — сказал я, откидываясь на подушку. — Надеюсь, что к понедельнику всё утрясется более менее. Терпеть не могу ожидание.

Громир хмыкнул.

— Никто не любит ждать, бро. Но иногда это единственное, что можно сделать.

— Согласен, — сказал я, закрывая глаза. — Ладно. Два дня. Я справлюсь.

Зигги вернулся к своему блокноту, Громир — к своей кровати. А я остался лежать, глядя в потолок, и думать о том, что будет дальше.

Два дня. Всего два дня. А потом — встреча с князем. И, возможно, спасение Ви. И Сигрид. И, возможно, что-то большее.

Я глубоко вдохнул и постарался расслабиться.

— Два дня, — прошептал я. — Я могу подождать.

Я заснул быстро — усталость взяла своё. Но сон был странным. Не глубоким, не спокойным. Скорее зыбким, как поверхность воды, по которой идёшь и не знаешь, выдержит ли она следующий шаг.

Сначала была темнота. Густая, тягучая, без единого проблеска света. Я стоял в этой темноте, чувствуя, как холод пробирается под кожу, как дыхание вырывается облачками пара. Я не знал, где я. Не знал, как сюда попал. Только чувствовал, что я не один.

Потом появился свет. Бледный, голубоватый, он струился откуда-то сверху, будто сквозь толщу льда. И в этом свете я увидел её.

Она стояла в нескольких шагах от меня. Девушка в белом платье, длинном, струящемся, почти невесомом. Её лицо было наполовину скрыто повязкой — белой, плотной, закрывающей глаза. Но я знал, что она смотрит на меня. Чувствовал этот взгляд, даже не видя его.

Вокруг неё кружились снежинки. Медленно, плавно, они опускались на её плечи, на волосы, на подол платья, и не таяли. Они были частью её. Частью этого места. Частью меня.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Я хотел отступить, но ноги приросли к земле. Я хотел заговорить, но голос исчез. Только шёпот — её шёпот — заполнял пространство, проникал в уши, в голову, в самое сердце.

— Иди… ко мне…

Я попытался разобрать слова, но они ускользали, как рыбы из рук. Я слышал только обрывки, только эхо, только тень смысла.

— Найди… меня…

Она подняла руку. Её пальцы были бледными, почти прозрачными. Девушка протянула их ко мне, и я почувствовал, как холод усиливается, как воздух становится плотным, как что-то тянет меня вперёд.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Я не хотел. Но ноги двигались сами.

— Ты… нужен…

Снежинки стали крупнее. Они падали быстрее, превращаясь в ледяные осколки. Они вонзались в землю с тихим звоном, и этот звон становился всё громче, пока не превратился в оглушительный грохот.

— Помни…

Я протянул руку, чтобы коснуться её. Но она отступила. Растворилась в темноте. Исчезла, как будто её и не было.

— Найди меня…

Я проснулся в холодном поту.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. По спине стекал холодный пот, и я чувствовал, как рубашка прилипла к телу. Я лежал, глядя в темноту, и пытался вспомнить, что она сказала.

— Найди меня.

Кто она? Где её искать? И почему она снится именно мне?

Я сел на кровати, провёл рукой по лицу. Волосы были мокрыми от пота. В комнате было тихо — только храп Громира и сонное бормотание Зигги.

— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Что ты хочешь от меня?

Ответа не было.

Только тишина. Только темнота. Только эхо её шёпота в моей голове.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Но сон не шёл. Я лежал, глядя в потолок, и думал о девушке с повязкой. О снежинках. О холоде. О том, что она сказала.

— Найди меня.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.