Ксю сидела на краешке дивана в очередной незнакомой квартире, куда они с мамой пришли «в гости», как та выразилась. Ксю считала, что в гостях всем должно быть весело. Как тогда, когда они с родителями ездили на дачу к дяде Стёпе, папиному брату. Взрослые развели во дворе костёр и жарили мясо, а она играла с Игорьком, сыном дяди Стёпы, в догонялки. Все были счастливые, смеялись и пели песни под гитару. Но ходить в гости с одной только мамой было скучно, потому что девочку всегда оставляли одну. Вот как сейчас.

Вообще за свои недолгие пять с половиной лет малышка привыкла к тому, что жизнь странным образом делится на периоды. Когда папа дома, мама печёт вкусные пироги, они ходят в зоопарк и на карусели летом, а зимой в кукольный театр или цирк... И периоды без папы, когда тот уезжает на Север. Тогда мама перестаёт готовить и убираться в из маленькой хрущёвке, красится как-то особенно ярко — Ксю не по душе такая «красота» — и они всё время ходят и ходят в эти бесконечные гости.

Минуты тянутся как старая жвачка без вкуса. Ксю сидит на диване в чужом доме, в холодной и враждебной гостиной. Ей включили телевизор и даже сунули в руки пульт, но стеснительная девочка боится переключать каналы. Если что-то сломается, мама будет сердиться. Хочется одновременно в туалет и пить. Но мама сказала никуда не ходить и вести себя прилично. А ведь бродить по чужой квартире и тем более брать что-то без спроса на кухне совсем неприлично!

По телевизору показывают «новости». Ксю знает эту передачу, потому что папа часто её смотрит, когда приезжает. Правда, папа смотрит её вечером, когда дочка отправляется спать, и лишь по дороге в ванную мельком замечает включённый экран. «Иди, иди, милая. Нечего тебе раньше времени забивать голову глупостями». И девочка послушно топает умываться перед сном.

Сейчас папы нет рядом, а маме привычно нет дела, что смотрит Ксю. Да ведь и её тоже нет в гостиной, она ушла в соседнюю комнату с хозяином квартиры.

На экране тётя, накрашенная почти так же ярко, как мама сейчас, рассказывает о каких-то ужасах, происходящих в мире. В подтверждение её слов то и дело появляются кадры, где взрослые дяди в странной одежде и с оружием ходят по улицам с разрушенными домами. Из-за пыли видимость совсем плохая... А вот другой кадр, наполовину скрытый от зрителей («По этическим соображениям» — поясняет тётя). Угадывается человек, лежащий на земле без движения, словно сломанная кукла... Дальше Ксю не смотрит — слишком страшно.

Чтобы отвлечься, девочка изучает обстановку в комнате. Большой книжный шкаф с кучей книг. Но столько пыли! Тут даже ребёнку ясно, что к книгам давненько никто не притрагивался. Ксю хотела бы полистать книги, пусть и без картинок, но не решается взять по той же причине, почему не идёт в туалет или на кухню. Старенький диван, на котором она сидит, большой ковёр во всю стену, как у их соседки бабы Нины, старые стулья с вытертой сидушкой, стол... И зачем-то старенькая швейная машинка в самом углу у двери. Девочка знает, что это такое, потому что бабушка, мамина мама, пока была жива, шила на похожей машинке невероятной красоты платья для внучки.

Вот и всё. Ничего интересного для девочки больше нет. Ксю вспоминает, как мама поморщилась, увидев обстановку в квартире, конда они только пришли сюда:

— И где ты только взял это убожество?

— От бабки хлам остался. Всё руки не доходят выкинуть, — отмахнулся хозяин квартиры. — Тебе то что?

Мама не ответила, только ещё раз презрительно хмыкнула.

Дверь в другую комнату открылась с громким щелчком. Мама вышла неверной походкой с едва уловимой улыбкой, подошла к девочке и небрежно потрепала её по голове.

— Ну что киснешь, Ксенька? Пойдём мороженого купим, а?

От мамы пахнуло чем-то резким, и тут же на ум пришли папины слова, подслушанные однажды нечаянно: «Опять бухаешь, пока меня нет? Хоть перед ребёнком постыдилась бы...» Ксю встала и поплелась в коридор вслед за матерью. Мороженого почему-то не хотелось вовсе.

Небрежно одетая девушка с растрёпанными волосами торопливо вышла из коридора послеродового отделения. Руки в карманах, взгляд под ноги. Дежурная медсестра презрительно цикнула:

— Снова курить попёрлась. Всё отделение уже провоняло. Устала проветривать.

Недовольное бурчание ещё долго было слышно в безлюдном пустом коридоре. Резкие слова, как пули, рикошетили от стен, наровя пронзить насквозь, но Ксения их не замечала, а они пролетали мимо ушей и сердца, не задев ни единой струнки в душе.

Когда в груди поселилась тьма, девушка уже и не помнила. Может, заползла туда змеёй в одной из сомнительных квартир, куда таскалась с ней мать? И почему так запросто осталась? Наверное, потому что ещё задолго до тьмы внутри образовалась зияющая пустота! Она расширялась, выдавливала из голубоглазой улыбчивой девчушки радость, способность смеяться и сопереживать товарищам, прилежность в учёбе... Последней ушла привязанность к родителям — сначала к маме, а потом и к папе...

Зачем ей всё это? Без этой мишуры стало даже проще: ничего не сверлило внутри, не щемило сердце, не щипал нос в преддверии предательских слёз. Только вот жить с пустотой тоже было тяжко. Она всё давила и давила, наровя разорвать! Тогда пустота начала заполняться тьмой.

Годы шли невозможно быстро! Школа с посредственными оценками осталась позади. Идти учиться дальше, как настаивали родители, Ксения не стала. «Да пошли они!» Перебивалась подработками: то устраивалась уборщицей в сомнительную адвокатскую кантору — грязную, как и помыслы её владельцев, то нанималась раздавать листовки у ближайшего метро, откуда тоже погнали, прознав, что вся «мукулатура» оказывалась в помойке соседнего двора...

Места работы сменялись так быстро, что уже перестали запоминаться. Где ещё она «батрачила»? Да впрочем, неважно! Как и всё в этой жизни. И всегда вместе с девушкой была тьма. Она вела вперёд, когда не слушались ноги. Она давала советы. А кто ещё? Не «предки» же! А иной раз и защищала, выплёскиваясь изнутри и окутывая коконом... Вот как тогда!

Девушка шла из ближайшего кабака домой. Топать вдоль дороги долго, да и за шалаву примут. Решила свернуть во дворы, срезать путь. Откуда-то сбоку притёрся парень неопределённого возраста — не то подросток, не то взрослый мужик, такой же поддатый, как и она сама. Без лишних слов толкнул в сторону гаражей, попытался прижать к металлической двери... Именно тогда тьма залила до краёв! Вскипела! Выплеснулась из глаз и опутала Ксению с ног до головы! С силой оттолкнув непрошенного кавалера, девушка подхватила с земли пустую бутылку, саданула ей об стену — всё как в дешёвых боевиках, что крутили по телеку. В руках осталась «розочка».

— Только подойдёшь, убью, сука! — тьма прорычала голосом Ксении. Парень не стал рисковать и быстро зашагал прочь.

Все тогда хвалили, говорили, какая она смелая девушка: одна отбилась от насильника, защитила девичью честь! Но девушка не чувствовала ни гордости, ни особой радости: это ведь не она, это тьма.

Тьма немного рассеялась, когда в жизни Ксюши появился Пашка. Приклеился к ней на одной из вечеринок, куда ни его, ни её не звали. Невзрачный, с жидкими светлыми волосами и мутными серыми глазками. Пригласил на медляк — не лапал, не предлагал похабщины, просто переминался с ноги на ногу под музыку. Потом проводил домой.

Отношения развивались постепенно, «как положено». Мама одобряла парня. Покрайней мере тогда, когда была не пьяна. Всё толдычила, какой он галантный и правильный, прямо, как раньше... Были скромные презенты в виде букетиков цветов и дешёвеньких конфет, изредка походы в киношку, мороженое... Ну и тусовки, конечно.

Когда отношения перешли в горизонтальную плоскость, Ксения не помнила, как и многое в своей жизни. Просто в очередное утро проснулась рядом с сопящим Павлом и осознала, что они уже некоторое время живут в одной квартире и делят на двоих старенький продавленный диван.

Новость об интересном положении не заставила себя ждать. Мама немного повздыхала, что брак не зарегистрирован, но быстро отстала. Павел радовался, но как-то сдержанно. Живот рос. Последние месяцы беременности, пожалуй, были самыми радостными. Ксюша гладила животик и с удовольствием ощущала ответные пиночки дитя. Крепнущая внутри жизнь почти полностью изгнала тьму. Почти, но не совсем...

Периодически накатывало желание выпить. Становилось так тошно, хоть волком вой! Настроение портилось. От курения, вопреки настоятельным советам врачихи из консультации, отказаться так и не удалось...

Схватки начались утром, когда все домашние ушли. Пашка на работу, мать к очередному хахалю. «И когда только старая уймётся?» Сначала просто каменел живот — ощущение странное, но вполне терпимое. Но пока Ксения принимала душ, пока собирала вещи в больницу (заранее собрать руки так и не дошли), пока ехала на такси (хоть на это удалось наскрести, чтобы не трястись в вонючем автобусе), схватки усилились. Неожиданно сильно болела поясница.

Кое-как доехала. Приёмный покой: надоедливые вопросы дежурной акушерки, кривые взгляды, осуждение. Плевать! Тьма, забившаяся было в самый удалённый уголок души, внезапно расправила плечи... Затем родзал — допотопный, еще с советских времён. Оранжевый кафель, металл и холод. А холод так похож на пустоту...

Роды прошли, по словам врачей, быстро и без особых осложнений. Ксения была не согласна. Ей было нестерпимо больно и одиноко: никто из домашних так и не приехал, не поддержал. В перерывах между схватками Ксения успевала вздохнуть пару раз, всхлипнуть и — словно вспышка — увидеть чужую убогую гостиную, выцветший ковёр на стене, старую швейную машинку... Словно она не взрослая женщина и будущая мать, а маленькая Ксю — потерянная и одинокая...

— Поздравляем, мамочка, у вас дочь!

Ксения без особого энтузиазма взяла из рук молоденькой акушерки свёрток. Глазки-щёлочки, пухлые губы и какие-то утрированно огромные щёки.

— Что за уродец?

— Ну что Вы! Такая куколка родилась!

— Хм, куколка!.. — Ксения нервно дёрнула плечами.

Почти сразу после родов начала болеть грудь. Врачи требовали кормить ребёнка, но Ксения не хотела. Младенец хватал сосок со всей силы: вместо умиления и радости, всё нутро словно пронзало электрическим разрядом. Радости процесс не доставлял. Ребёнок, чувствуя злость матери, бросал грудь, заходился в крике... И тьма росла и росла... Пока в очередной раз Ксения не почувствовала, что снова наполнена ею до краёв, как тогда у гаражей... Схватив тетрадный листок и обгрызанный карандаш (откуда только взялись?), написала — резко, размашисто: «От ребёнка отказываюсь. ФИО, число, подпись». Встала и вышла из палаты, прошла мимо дежурной акушерки на посту. Та что-то бубнила вслед. Плевать! Тьма надёжно отгородила Ксению от всех людей, от всего мира.