В дверь били так, будто дом уже горел.

Ремизов сел на койке и обнаружил, что заснул в рубахе. Третью неделю подряд он засыпал в рубахе. Казённая квартира на Мытной досталась ему вместе с должностью: голые стены, стол под окном, шкаф с чужой посудой и печь, которую надо топить с вечера, а он всё забывал.

— Андрей Ильич! — Голос за дверью сорвался на петуха. — Андрей Ильич, беда!

— Иду.

Он открыл. На площадке, приплясывая от холода, стоял Гринька Осташев, писец Сыскной управы, в шинели поверх ночной рубахи и без шапки. Волосы у него торчали во все стороны, как у человека, которого разбудили тем же способом, каким он только что будил начальника.

— Убийство, — выпалил Гринька. — На Свечном взвозе. Тихомир Спиридонович уже там, велел вас поднять и сказать...

Он запнулся.

— Что сказать?

— Сказать, чтоб вы поторопились, пока они всё не затоптали. — Гринька виновато моргнул. — Он другими словами сказал.

— Догадываюсь.

Ремизов взял шинель. За три недели он выучил про этот город немного, но одно усвоил твёрдо: если Кулага передаёт, что надо торопиться, — значит, торопиться поздно.

На улице стояла та серая муть, которая в листопаде считается здесь утром. Свечной взвоз шёл от реки вверх, к богатой стороне, и весь состоял из каменных домов, поставленных вплотную, боком друг к другу. Извозчик, поднятый среди ночи, правил так, словно вёз не начальника сыска, а недоразумение.

— Кто убитый? — спросил Ремизов.

— Мошнин, — сказал Гринька с придыханием. — Аникей Гаврилович. Старший смотритель Податной палаты.

— Крупная птица?

— Так у него полгорода в недоимках ходит! — Гринька всплеснул руками и чуть не свалился с сиденья. — То есть ходило. Ой.

— Записывай, — сказал Ремизов. — Число, час, откуда узнали, кто сообщил. Всё, что произошло без нас.

— Так это ж в дело потом писать, из показаний, — растерялся Гринька.

— В дело потом. А сейчас — себе. Пиши.

Писец вытащил книжечку и, подпрыгивая вместе с пролёткой, начал царапать карандашом. Ремизов смотрел, как за окном проплывают фонари — здешние, гильдейские, с ровным холодным светом, который не мигал и не коптил. Он до сих пор не мог заставить себя признать, что они не электрические.

Дом номер восемь по Свечному взвозу был из тех, что строят, чтобы соседи считали окна.

У крыльца толпились человек тридцать: дворники с соседних домов, бабы в платках, мальчишки на заборе. Квартальный надзиратель Фомич, круглый и мокрый от усердия, разводил руками, никого не пуская и никого не прогоняя.

А во дворе, у поленницы, на коленях в грязном снегу стояли четверо.

Ремизов вышел из пролётки и остановился.

Их связали одной верёвкой, продев её между локтями: кухарка, пожилая, с распущенными от возни волосами; лакей, парень лет двадцати, с разбитой губой; ключница в тёмном платье; и совсем старик, дворник, который, кажется, не понимал, где находится, и всё пытался поклониться.

— Это что? — спросил Ремизов.

— Поголовный привод, ваше высокородие, — с готовностью отрапортовал Фомич. — Как положено. Дом был под обводом, посторонним ходу нет, стало быть, кто в доме — тот и виноват. Всех и взяли, до выяснения.

— До какого выяснения?

— Так до признания же. — Квартальный посмотрел на него ясными глазами. — Обыкновенно к обеду сознаются. Не все, конечно. Кто-нибудь один.

От поленницы отделилась сутулая фигура в потёртой шубе. Тихомир Спиридонович Кулага, подьячий управы, шёл к ним неторопливо, руки за спину, с лицом человека, который тридцать лет наблюдает одно и то же и уже перестал по этому поводу расстраиваться.

— Доброго утречка, Андрей Ильич, — сказал он. — Я вам говорил, что вы опоздаете.

— Развязать, — сказал Ремизов.

Наступила тишина. Фомич моргнул.

— Кого?

— Всех четверых. Развязать, в дом не пускать, посадить в кухню, дать воды. Каждого отдельно от других. Не разговаривать между собой.

— Ваше высокородие... — Квартальный оглянулся на толпу, будто ища поддержки. — Так ведь разбегутся.

— У вас во дворе шесть человек с ружьями. Куда они разбегутся, по крышам?

— Обычай такой, — с достоинством сказал Фомич.

— Обычай, — согласился Ремизов. — Развязывайте.

Кулага сплюнул в снег, повернулся к городовым и сказал негромко и буднично:

— Слыхали? Развязывайте, ребята. Начальник управы велит. Он у нас из другого мира, ему оттуда видней.

Городовые засмеялись — не зло, а как смеются понятной шутке, — и пошли развязывать.

Ремизов уже привык: приказ, над которым посмеялись, всё равно исполняют.

— Тихомир Спиридонович. Кто в доме был ночью?

— Эти четверо да сам покойник, — сказал Кулага. — Хозяйка с дочерью третий месяц в Заречье, у сестры. Гостей не было.

— Кто нашёл?

— Ключница. В шестом часу пошла печи затапливать, глянула — дверь кабинета настежь, а он в кресле.

— А обвод?

Подьячий поднял на него глаза, и в них впервые за утро появилось что-то, кроме вежливой скуки.

— А вот тут, Андрей Ильич, самое любопытное. Обвод был поставлен с вечера и снят при мне, в половине седьмого. Целый. Ни щёлочки.

Про гильдейский обвод Ремизову рассказали в первую же неделю, между делом, как рассказывают приезжему про расписание конки. Ставится на ночь: чародей проводит по притолокам и подоконникам, произносит слово, и до рассвета в дом нельзя войти и из дома нельзя выйти. Никому. Ни человеку, ни нелюдю, ни бумаге в щель. Снимает хозяин своим словом или тот чародей, что ставил. Стоит сорок рублей в год, и потому на Свечном взвозе он в каждом втором доме, а в нижней части города — ни в одном.

Ремизов в обвод не верил. Вслух он этого не говорил — выучил, что тут это звучит примерно как «я не верю в пятницу». Но верить в замок, который нельзя ни осмотреть, ни разобрать, ни попробовать вскрыть, он не собирался.

В сенях пахло воском и остывшим угаром. Он поднялся по лестнице, отсчитывая ступени — четырнадцать, — и остановился на пороге кабинета.

Комната была большая и убранная с той тщательностью, какая бывает у людей, покупающих обстановку по описи. Тяжёлый стол, конторка, шкаф с картонными коробами, ковёр. Два окна на взвоз, шторы задёрнуты. Лампа на столе догорела до сухого фитиля.

Аникей Гаврилович Мошнин сидел в кресле у стола, немного откинувшись, и со стороны казалось, что человек задремал над бумагами. Ремизов постоял, глядя на него, и почувствовал знакомое — то, что не проходит ни за двенадцать лет, ни при переезде в другой мир: короткую пустоту в груди, будто на секунду отключили звук.

Потом он снял шинель, повесил на дверную ручку и сказал:

— Никто не входит. Гринька, встань в дверях. Тихомир Спиридонович, лекарь где?

— Тут я, — отозвались из-за спины.

Городской лекарь Штоф был высок, худ и мрачен, как человек, которого много лет подряд будят раньше, чем он рассчитывал.

— Я осмотрел, — сказал он. — Часа четыре как. Может, пять. Следов борьбы нет. Крови нет. Ни удара, ни удавки. По всему — сердце.

— По всему?

— По всему, что видно. — Штоф пожал плечами. — Ему пятьдесят два, он весил как две меня, и в Податной палате у него была должность, от которой у людей и в тридцать сердце садится. Я бы написал: скоропостижно.

— Напишите пока ничего, — сказал Ремизов.

Лекарь посмотрел на него с интересом.

— Так ведь квартальный уже поголовный привод объявил.

— Квартальный объявил, что тут убийство. Вы говорите, что тут сердце. Кто-то из вас ошибается, и мне бы хотелось знать кто, прежде чем на кухне начнут сознаваться.

Он присел на корточки у кресла и стал смотреть.

Он смотрел долго, дольше, чем всем в комнате казалось нужным. На башмаки покойного — домашние, мягкие, чистые. На ковёр перед креслом. На стол: чернильница закрыта, перо сухое, стопка бумаг ровная, придавлена медным грузиком. На стакан с водой у локтя — полный на две трети. На лампу.

— Гринька. Бумагу, карандаш. Черти комнату.

— Как — черчу? — испугался писец.

— Сверху. Как будто ты птица и смотришь вниз. Стол сюда, кресло сюда, окна отметь, дверь отметь. Где что лежит — отметь. Потом сочтёшь шаги от двери до стола и подпишешь.

Гринька приоткрыл рот. Кулага в дверях крякнул.

— Это вроде обвода будет? — благоговейно спросил писец. — Комнату обводим, чтоб она, значит, при нас осталась, как была?

— Это, — сказал Ремизов, — чтобы через два месяца в суде я мог сказать, где стоял стакан, а не вспоминать.

— Обводим комнату, — понимающе кивнул Гринька и начал чертить.

Ремизов не стал спорить. За три недели он выучил ещё и это: пусть называют как хотят, лишь бы делали.

Он поднялся, подошёл к первому окну, отодвинул штору. Шпингалет закрыт, на подоконнике ровный слой пыли — нетронутый, без смазанного следа, какой оставляет всякая рука. Второе окно то же. Печная дверца в углу — холодная, зола слежалась.

— Тихомир Спиридонович. Кроме двери и окон — как отсюда можно выйти?

— Никак, — сказал Кулага. — Стены каменные, дом в два кирпича. Труба — печная, в неё кошка не пролезет. Пол над сенями, потолок под чердаком, чердак заперт снаружи на замок, замок цел, я смотрел.

— То есть остаётся дверь.

— Остаётся дверь. — Подьячий развёл руками. — А на двери был обвод, и обвод был цел. Оттого квартальный и взял домашних, и, между нами говоря, Андрей Ильич, взял их правильно. По здешнему разумению правильно, — прибавил он, поймав взгляд. — Я же не говорю, что верно.

Ремизов вышел на площадку и остановился перед дверью кабинета.

Он осматривал её минут пять. Провёл пальцем по притолоке, по косяку, присел и заглянул в щель между дверью и полом — щель была широкая, в два пальца, старая дверь просела. Потом попробовал петли, потом замок — обычный, врезной, ключ торчал изнутри.

— Ключ был в двери? — спросил он, не оборачиваясь.

— В двери, — подтвердил Кулага. — С той стороны. Ключница сама сказала: дверь настежь стояла, а ключ в скважине изнутри.

— Настежь, — повторил Ремизов.

— Настежь.

— А зачем человек, сидя один в доме под обводом, запирает кабинет изнутри на ключ?

Кулага помолчал.

— Затем, — сказал он наконец, — что и в доме под обводом ему было кого бояться.

К полудню Сыскная управа выглядела так, будто в ней случился пожар и все спасали бумаги.

Управа занимала второй этаж углового дома на Приказной, над лавкой готового платья: три комнаты, шесть столов и печь, которая топилась исправно, — единственное во всём городе, что топилось исправно.

— Наместник прислал, — сказал Кулага, кладя на стол пакет.

Ремизов сломал печать.

Светлейший наместник Стрежня Аполлинарий Егорович Тучков-Заречный извещал начальника Сыскной управы, что смерть старшего смотрителя Податной палаты произвела в городе беспокойство, что Податная палата в лице своих служащих требует скорейшего удовлетворения, а также что дело надлежит закончить в три дня, дабы не длить толков.

Ниже, другой рукой и помельче, было приписано: «При затруднении держаться поголовного привода. Способ испытанный».

— Испытанный, — сказал Ремизов.

— А что вы хотите. — Кулага сел напротив, вытянув ноги. — В прошлом году на Кожевенной купца зарезали, так за два дня управились. Дворника взяли, дворник сознался.

— А зарезал кто?

— А кто ж его знает, — сказал подьячий. — Дворник же сознался.

Он сказал это без вызова, как говорят о погоде, и Ремизов понял, что старик его проверяет. Третью неделю, каждый день, и будет проверять дальше.

— Тихомир Спиридонович. У нас четверо в кухне. Что мы про них знаем?

— Кухарка Степанида, при доме одиннадцать лет. Ключница Марфа Лукинична, семь. Дворник Ерофей, старик, глух на левое ухо. Лакей Прошка, взят весной, до того служил в трактире, откуда его выгнали за нескромность. — Кулага загнул четвёртый палец. — Прошку и возьмут. По разумению квартального он самый подходящий: молодой, чужой, губа разбита.

— Губа откуда?

— С вечера подрался на Свечном же, у ворот, с приказчиком. Полдюжины свидетелей, я уже спросил.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы спросили. До меня.

— Я тридцать лет в управе, Андрей Ильич, — невозмутимо сказал Кулага. — Я и без ваших чертежей знаю, что первым делом спрашивают про разбитую губу.

— Тогда почему вы этого не сказали квартальному?

— Так квартальный не спрашивал.

В дверях возник Гринька с чертежом, разложил его на столе, придавил чернильницей и отступил на шаг, светясь.

Чертёж был кривой, но всё стояло на месте: и стол, и кресло, и оба окна, и стакан, и лампа. Внизу писец аккуратно вывел: «Обвод комнаты покойного Мошнина А. Г., чертил Осташев Г., шагов от двери до стола — одиннадцать».

— Одиннадцать, — сказал Ремизов. — Хорошо. Пиши дальше. Список: кто в городе имел к Мошнину дело за последний год. Недоимщики, откупщики, поставщики, всё, что найдёшь в Податной палате. И отдельно — кто у него в доме бывал.

— Так это ж будет... — Гринька побледнел. — Это ж полгорода.

— Значит, будет полгорода. Начнёшь с тех, кому он на этой неделе портил жизнь.

Писец умчался.

— Три дня, — напомнил Кулага.

— Знаю.

— И заключение из Гильдии я запросил, как вы велели. По обводу.

— Когда будет?

Подьячий посмотрел на дверь.

— Судя по всему, уже.

Милава Ратмировна вошла без стука, как входят люди, которым стучать не по чину.

Она была лет сорока, сухая, прямая, в тёмном платье с гильдейским шитьём по вороту — двойная линия, замкнутая в кольцо. За три недели Ремизов не видел, чтобы она хоть раз торопилась.

— Заключение, — сказала она, кладя лист на стол. — Обвод на доме номер восемь по Свечному взвозу поставлен девятого листопада в шесть часов пополудни, снят десятого в шесть тридцать утра. Ставил и снимал чародей второй ступени Верещага, при свидетелях. Обвод был цел.

— Что значит «цел»?

— Что он не был снят, не был разорван и не был обойдён.

— Откуда это известно?

Милава Ратмировна посмотрела на него так, как смотрят на человека, спросившего, откуда известно, что вода мокрая.

— Оттуда, что если обвод обойти, он гаснет. Он не гаснул.

— А если его обойти так, что он не гаснет?

— Тогда это не обход, — сказала она. — Тогда это что-то другое.

Ремизов помолчал. За окном по Приказной прогромыхала конка.

— Милава Ратмировна. Скажите прямо: ваше заключение означает, что убийца был в доме?

— Моё заключение означает, — ровно ответила она, — что через обвод в ту ночь никто не входил и не выходил. Что оно означает для вашего дела, вам виднее. Меня приставили помогать, а не гадать.

— Тогда помогите. Мне нужен ваш Верещага. Сегодня.

— Он занят.

— Мне нужен ваш Верещага сегодня, — повторил Ремизов, — потому что послезавтра в этой управе лакей Прошка сознается в том, чего не делал, и вот это уже будет означать кое-что и для вас.

Она чуть подняла брови. Не рассердилась — отметила.

— Я передам, — сказала она. И, уже у двери, не оборачиваясь: — Вы спрашивали на прошлой неделе, обращались ли в Гильдию с обратным переходом.

Ремизов медленно поставил стакан.

— Спрашивал.

— Мне велено вам ответить. Обратный переход возможен в основании. Никем и никогда не делался.

Дверь закрылась.

Вечером он вернулся на Мытную, растопил печь с четвёртой спички и сел к столу с чертежом Гриньки.

Одиннадцать шагов от двери до стола. Стакан на две трети. Ключ изнутри. Дверь настежь. Пыль на подоконниках нетронута. Щель под дверью в два пальца.

«Возможно в основании. Никем и никогда не делался».

Он поймал себя на том, что уже полчаса читает одну и ту же строчку, и отложил лист.

За окном шёл мелкий снег, косой, при гильдейском фонаре видно было каждую крупинку. Ремизов растёр лицо ладонями и вдруг остановился.

Правая рука. Мизинец, сломанный на третьем году службы и сросшийся неровно, — тот самый, который двенадцать лет подряд начинал ныть за сутки до снега. Он ныл всегда. На него можно было ставить деньги, и в отделе ставили.

Ремизов согнул палец, разогнул. Пошевелил.

Ничего.

Он посидел, глядя на руку. Потом решил, что дело, надо думать, в здешнем воздухе, встал и пошёл топить печь заново, потому что она успела погаснуть.

Допрашивать в кухне было неудобно, но Ремизов настоял.

— В управу бы их, — говорил Фомич, топчась в дверях. — В управе оно способнее. Там и стол, и решётка.

— Здесь способнее.

— Чем же?

— Тем, что они помнят эту кухню, — сказал Ремизов. — Человек в знакомом месте вспоминает больше. В управе он вспоминает только про решётку.

Квартальный посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на приезжего, объясняющего, как правильно солить капусту. Но ушёл.

Ключницу звали Марфа Лукинична. Она села на край табурета, положила руки на колени и стала смотреть в стену.

— Марфа Лукинична, вы не под подозрением, — сказал Ремизов.

— Все под подозрением, — ровно ответила ключница. — Так заведено.

— Не у меня. Расскажите с вечера. С того часа, как обвод поставили.

Она рассказывала долго и подробно, и Ремизов не перебивал, только изредка возвращал назад: «а до этого?», «а в котором часу?», «а кто при этом был?». Гринька в углу писал, высунув язык.

Картина складывалась обыкновенная. В шесть пришёл чародей Верещага, прошёл по притолокам, сказал слово и ушёл; за это ему дают на чай двугривенный, а он не берёт, потому что гильдейским не положено, и всякий раз этот двугривенный возвращается в дом обратно. В седьмом часу барин ужинал один. В восьмом поднялся в кабинет и велел его не беспокоить. В десятом Степанида ушла спать, в одиннадцатом — сама Марфа. Прошка вернулся с улицы поздно, с разбитой губой, за что был обруган. Дворник Ерофей спал в своей каморке при сенях и, как всегда, ничего не слышал, потому что глух.

— Хорошо, — сказал Ремизов. — Теперь про кабинет. Печь там кто топит?

Ключница впервые за весь разговор подняла глаза.

— Так не топим мы её.

— Как — не топим?

— Дымит она, — сказала Марфа Лукинична. — С прошлой недели задымила. Затопили в первый раз — полкомнаты дыму, барин раскашлялся, велел загасить. На другой день опять пробовали, то же самое. Он и сказал: не топить, покуда трубочиста не позовём.

Ремизов помолчал.

— Сколько дней не топили?

— Девятый, — не задумываясь ответила ключница. — С третьего числа.

— А трубочист?

— Обещался прийти во вторник. Не пришёл. Они всегда так.

— В комнате было холодно?

— Холодно, — сказала она. — Я ему грелку носила под ноги и плед. Он серчал, а брал.

Степанида, кухарка, оказалась женщиной, для которой всякий вошедший в кухню человек прежде всего голоден, а уже потом начальник сыска.

— Да вы садитесь, батюшка, садитесь, — приговаривала она, двигая к нему миску. — С утра ведь на ногах, я видела. Щи вчерашние, а вчерашние-то они и лучше.

— Степанида, я спросить хотел.

— Так спрашивайте, кто ж вам мешает. Вы ешьте и спрашивайте.

Он поел. Это оказалось разумнее, чем спорить, и, кроме того, за одиннадцать лет при доме кухарка знала о нём больше, чем ключница, — потому что ключница знала порядок, а кухарка знала людей.

— Барин последнее время какой был?

— Плохой, — сказала Степанида, гремя ухватом. — Совсем плохой. Не ел ничего, гонял всех. И спал худо.

— Отчего худо?

— Так шумит у него.

Ремизов отложил ложку.

— Что шумит?

— В стене шумит. — Она обернулась, вытирая руки. — Он и мне жаловался, и Марфе. Ночью, говорит, скребёт кто-то, как мышь, только больше мыши. Марфа ему: барин, дом старый. А он серчал.

— С каких пор?

— Да с тех же, батюшка, — сказала кухарка, подумав. — Как печь задымила, так и заскребло.

Лакея Прошку он допрашивал последним и уже на улице, во дворе, потому что парень в кухне сидеть не мог — вскакивал и ходил.

— Не убивал я, — говорил он. — Ваше высокородие, не убивал. Мне-то с чего? Он мне жалованье платил.

— Я знаю, что не убивал.

Прошка остановился.

— Как знаете?

— Ты дрался у ворот в половине одиннадцатого, — сказал Ремизов. — При шести свидетелях. Вернулся, когда обвод стоял четвёртый час, и тебя впустили — значит, обвод снимали?

— Не снимали, — торопливо сказал лакей. — Я через чёрное крыльцо, там... — он осёкся.

— Там что?

Прошка посмотрел в сторону.

— Там обвод тоже стоит, — сказал он тихо. — Я до рассвета в дровянике просидел. В доме бы не заметили. Марфе не говорите, ваше высокородие, она меня со свету сживёт.

Ремизов постоял, глядя на него.

— То есть ночью тебя в доме не было вовсе.

— Не было.

— И ты молчал об этом полдня, пока тебя вязали.

— Так за дровяник-то тоже выгонят, — рассудительно объяснил Прошка.

Дворника Ерофея допрашивать было тяжело.

Он был очень стар, глух на левое ухо и, кроме того, твёрдо убеждён, что человек, задающий вопросы, непременно хочет его за что-нибудь наказать. Поэтому на всякий вопрос он сначала отвечал «виноват», а потом уже думал.

— Ерофей, я не про тебя спрашиваю.

— Виноват.

— Ты в ту ночь спал?

— Спал, — сказал дворник и тут же испугался. — Виноват.

Гринька в углу давился.

Ремизов зашёл с другой стороны — сел рядом, с правой руки, и заговорил не про ночь, а про двор: сколько дров, где поленница, когда чистят снег. Старик отвечал охотно; двор был его хозяйство, и про хозяйство он говорил без страха.

— А крышу кто чистит?

— Крышу? — Ерофей пожевал губами. — Крышу зимой я не лажу, ноги. Кровельщик по осени лазил, в листопаде ещё, до снега.

— Один?

— Один. Как всегда.

— А после него кто-нибудь на крыше был?

Старик задумался надолго.

— Голуби гремели, — сказал он наконец.

— Что?

— Голуби, — повторил дворник. — На той неделе, в ночь на четверг. Загремели на крыше, я и проснулся. Думал, коты. Утром вышел, глянул — снег на скате сбит, а следов нету, замело. Ну, думаю, голуби.

Ремизов не сразу ответил.

— В ночь на четверг, — сказал он. — Это второе число?

— Не знаю, батюшка, я числа не считаю. В ночь на четверг.

— А печь в кабинете задымила когда?

— В пятницу, — с готовностью сказал Ерофей. — В пятницу и задымила. Я ещё дров подкидывал, думал, дрова сырые.

Он посмотрел на Ремизова снизу вверх и на всякий случай добавил:

— Виноват.

В управе Гринька навалил на стол бумаг из Податной палаты столько, что стол перестал быть виден.

— Недоимщики, — торжественно объявил он. — За год. Я по алфавиту разложил.

— По суммам разложи.

— Так по алфавиту же красивее.

— По суммам, — сказал Ремизов. — И отдельно тех, кому Мошнин на этой неделе подписывал бумаги.

Писец завздыхал и полез разбирать заново. Кулага, сидевший у печи, наблюдал за этим с удовольствием человека, которому не надо разбирать.

— Тихомир Спиридонович. Что такое домовая роспись?

Подьячий приоткрыл один глаз.

— Гильдейская опись. По каждому дому, где домашняя чудь при хозяйстве числится. С неё налог берут, три рубля с головы в год.

— В доме восемь по Свечному она есть?

— Должна быть. Дом старый.

— Гринька, — сказал Ремизов. — Найди.

Роспись нашлась через час, в самом низу третьего короба, — узкий лист с гильдейской печатью. Ремизов развернул его и прочёл вслух:

— «Дом восьмой по Свечному взвозу, владение Мошнина А. Г. Домашняя чудь при доме: дымник, разряд третий, домашний, безвредный. При доме состоит с тысяча сто шестьдесят второго года. Налог уплачен вперёд до конца года».

Он положил лист на стол.

В комнате стало тихо. Гринька перестал шуршать. Кулага открыл второй глаз.

— Ну да, — сказал подьячий. — Дымник. У половины взвоза дымники. Дом без дымника — как дом без кота.

— Тихомир Спиридонович. Сегодня утром я спросил вас, кто в ту ночь был в доме. Вы ответили: четверо да покойник.

— Так и было.

— В доме было шестеро.

Кулага открыл рот, закрыл и посмотрел на роспись так, будто она сама только что подползла к нему по столу.

— Так его ж... — начал он и остановился. — Его ж никто за жильца не держит.

— Знаю, — сказал Ремизов. — Вот это меня и беспокоит.

— По суммам, — сказал Гринька и положил перед ним лист. — Как велели. Ваше высокородие, я тут ночевать буду?

— Читай.

— Первым идёт купец второй гильдии Зыков Пантелей Саввич, откупщик по соляному ряду. За ним недоимки на одиннадцать тысяч четыреста, и по всем Мошнин восемь раз давал отсрочку.

— Восемь?

— Восемь. — Писец водил пальцем. — Последнюю — двадцать девятого прошлого месяца. А третьего числа сего Мошнин подписал бумагу о ревизии соляного ряда. Своей рукой.

Ремизов взял лист.

— Третьего числа.

— Третьего, — подтвердил Гринька. — А тут вот ещё, я отдельно выписал. Племянник покойного, Аркадий Мошнин. Он не по недоимкам, он по векселям — три векселя на общую тысячу двести, все просрочены, и дядя их скупил.

— Скупил векселя племянника?

— Скупил, — сказал Гринька с наслаждением. — И держал. Мне в палате писарь сказал, что они по этому поводу в позапрошлом месяце при всех кричали друг на друга в коридоре.

Кулага у печи хмыкнул.

— Вот и всё дело ваше, Андрей Ильич. Векселя, наследство, крикун-племянник. Это по-нашему, это суд поймёт. Никакой чуди не надо.

— Где он был в ночь на десятое?

— А вот это, — сказал подьячий, — я вам к утру и добуду.

Про дымников ему рассказывали в три голоса и с непременным смехом, потому что рассказывать про дымника серьёзно в Стрежне считалось так же нелепо, как серьёзно рассказывать про печную заслонку.

Дымник живёт в трубе. Он не человек и не зверь, ростом с кошку, видом — как ком сажи, если сажа умеет смотреть. Кормится тёплым дымом, тем, что идёт от своей печи. Пока печь топится, дымник сыт, доволен и ничем себя не обнаруживает; хозяева его за всю жизнь могут ни разу не увидеть, только слышат иногда. Пользы от него ровно одна: труба, в которой живёт дымник, не занимается огнём. Оттого в старых домах их и держат, платят три рубля в год и не поминают всуе.

— Опасны? — спросил Ремизов.

— Кто, дымники? — Кулага фыркнул. — Ребёнок за хвост таскает. Их же ловят и в другой дом продают, когда труба новая. Рубля за два.

— А если печь не топить?

— Так это как кота не кормить, — пожал плечами подьячий. — Уйдёт в другой дом. Они ж не привязанные.

— А если из дома не выйти?

Кулага не ответил.

За окном темнело. Гринька, забывший про свои столбцы, смотрел на них обоих, приоткрыв рот.

— Девять дней, — сказал Ремизов. — Печь в кабинете не топили девять дней. И девять дней подряд Мошнин слышал, как в стене скребёт что-то больше мыши. А по ночам дом стоял под обводом, и из дома нельзя было выйти. Никому.

— Ни человеку, ни нелюдю, — медленно проговорил Кулага. — Ни бумаге в щель.

— Ни коту, — сказал Ремизов.

Чародей Верещага явился к семи, сердитый, что его вызвали, и с ходу заявил, что заключение уже подано и добавить ему нечего.

Он был молод, лет двадцати восьми, с той особой обидчивостью, которая бывает у людей второй ступени, знающих, что первую им не дадут.

— Меня интересует одно, — сказал Ремизов. — Ваш обвод считает домашнюю чудь?

Верещага посмотрел на него как на дурака.

— Обвод не считает. Обвод держит.

— Кого?

— Всех, кто через него идёт.

— А тех, кто через него не идёт, потому что уже внутри?

Чародей открыл рот для быстрого ответа и не сказал ничего.

— Так ведь... — начал он. — Так ведь домашняя чудь — она же при доме. Она и есть дом. Её не держат, её и не считают. Она внутри всегда.

— То есть ваш обвод её не касается.

— Не касается, — сказал Верещага. И, помолчав, прибавил уже другим голосом: — Но это же дымник.

— Это, — сказал Ремизов, — единственное живое существо в том доме, которое девять дней ничего не ело.

Милава Ратмировна ждала его в управе, хотя часы били девять и все давно разошлись.

Она сидела у стола Кулаги, прямая, в шубе внакидку, и читала домовую роспись.

— Вы запросили дело о переселении дымника, — сказала она вместо приветствия. — Двенадцать лет назад, с Кожевенной. Зачем?

— Хочу знать, что бывает, когда их морят.

— Ничего не бывает. Они уходят.

— Из дома под обводом не уходят.

Она сложила лист вчетверо и положила на стол.

— Андрей Ильич. Я скажу это один раз. Если вы напишете в деле, что смотрителя Податной палаты извёл домашний дымник, вас поднимут на смех, а после снимут. В империи нет закона, по которому за смерть человека отвечает домашняя чудь третьего разряда. Нет статьи. Нет наказания. Нет даже слова.

— А что есть?

— Есть предписание Гильдии, — ровно сказала она. — Чудь, причинившая вред, изводится. Без суда, потому что суда для неё нет. Приходит чародей и изводит.

Ремизов сел напротив.

— Милава Ратмировна, я не сказал, что дымник кого-то извёл. Я сказал, что девять дней не топили печь. Кто-то ведь сделал так, чтобы её не топили.

— Труба задымила.

— Трубы не дымят по вторникам, — сказал Ремизов. — Трубы дымят, когда в них что-то есть.

Она молчала долго.

— Вы поэтому просили меня о Верещаге сегодня к вечеру?

— Я просил о Верещаге, потому что послезавтра тут сознаётся человек, который ночевал в дровянике. — Ремизов посмотрел на неё. — Он и сейчас, между прочим, сознается. Ему квартальный уже объяснил, что за дровяник выгонят, а за признание, может, и помилуют.

Милава Ратмировна встала, поправила шубу и пошла к двери. У порога остановилась.

— Вы вчера спрашивали про переход, — сказала она. — И я вам ответила короче, чем следовало. Обратный переход возможен в основании. Это не пустое слово: значит, никто не доказал, что он невозможен. Но за пятьсот лет Гильдия не сделала ни одного.

— Почему?

— Потому что не с кем было пробовать, — сказала она. — Вы у нас первый за пятьдесят четыре года.

Дверь закрылась. Ремизов остался сидеть.

Первый за пятьдесят четыре года.

Значит, до него был ещё один.

Аркадий Мошнин принял их в халате, в двенадцатом часу дня, и это было первое, что Ремизов о нём узнал.

Второе он узнал, оглядев комнату: обстановка стоила втрое больше квартиры, а на подоконнике лежала стопка неоплаченных счетов из лавки готового платья — той самой, что под управой.

— Дядюшка, — сказал Аркадий, наливая себе чаю и не предлагая гостям. — Да. Печально. Я, знаете, до сих пор не осознал.

Ему было лет двадцать восемь, он был красив тем ровным, ничего не выражающим лицом, какое бывает у людей, никогда не работавших, и говорил быстро, глядя чуть выше собеседника.

— Вы виделись с ним в последний раз когда?

— Ох. — Аркадий пошевелил пальцами. — В прошлом месяце? Или раньше. Мы, знаете, не были близки.

— Вы кричали друг на друга в коридоре Податной палаты. При свидетелях. Восемнадцатого числа.

Пальцы остановились.

— Кто вам сказал?

— Писарь.

— Писари, — сказал Аркадий с чувством, — суть язва этого города. — Он отпил чаю. — Ну кричали. Дядюшка выкупил мои векселя и держал их у себя, как держат собаку на цепи, чтоб лаяла, когда велят. Я просил переписать сроки. Он отказал и прочёл мне проповедь о бережливости, сидя в доме, который топят четыре печи.

— Три, — сказал Ремизов.

— Что?

— В его доме топят три печи. Четвёртая, в кабинете, дымит с третьего числа.

Аркадий пожал плечами.

— Мне-то откуда знать.

— Где вы были в ночь на десятое?

— Дома.

— Один?

— Один, — сказал Аркадий и посмотрел прямо на него, в первый раз за весь разговор. — И слуги моей в ту ночь не было, я её отпустил. Так что подтвердить некому, и вы, разумеется, сейчас решите, что это подозрительно.

— Я решу это позже, — сказал Ремизов. — Скажите, вы бывали у дяди в доме?

— Бывал. В детстве. Летом гостил.

— На крышу лазили?

Аркадий засмеялся.

— Что за вопрос?

— Обыкновенный. Мальчишки лазят на крыши.

— Лазил, — сказал он, отсмеявшись. — И с крыши в слуховое окно, и по трубам, и дымника ихнего пугал, покуда дядюшка меня однажды не поймал и не выпорол. Вот вам моё преступление, извольте записать.

Гринька, не поднимая головы, записал.

Наместник Стрежня Аполлинарий Егорович Тучков-Заречный принимал в зале, где могло бы поместиться отделение конной стражи.

Он был мал ростом, кругл и говорил так, будто в комнате постоянно находился ещё кто-то важный, к кому и обращена речь.

— Второй день, — сказал он, не здороваясь. — Из отпущенных трёх второй день. Податная палата подала мне записку. Знаете, что в записке?

— Догадываюсь.

— В записке сказано, что чиновник государевой службы убит в собственном доме и что городской сыск занят чтением росписей. — Наместник взял со стола лист и потряс им. — Росписи, Андрей Ильич! Домовые росписи! Мне доложили, что вы затребовали в Гильдии дело о переселении дымника с Кожевенной улицы двенадцатилетней давности. Это правда?

— Правда.

— Зачем?!

— Затем, что в доме Мошнина девять дней не топили печь, — сказал Ремизов. — И затем, что в ту же неделю кто-то ходил по крыше.

Наместник опустился в кресло.

— Голуби, — сказал он. — Мне и это доложили. Голуби, Андрей Ильич. Вы понимаете, как это будет выглядеть, когда я стану докладывать в столицу? Начальник сыска, выписанный из иного мира по государеву указу за десять тысяч рублей гильдейских расходов, ведёт следствие по голубям.

— За сколько? — переспросил Ремизов.

Тучков-Заречный осёкся.

— Я говорю не о том, — сказал он холодно. — Я говорю, что у вас в кухне сидят четверо, из которых один — молодой, чужой в доме, взятый весной, с разбитой губой и без всякого объяснения, где он провёл ночь. Возьмите его, добейтесь признания, и город успокоится.

— Он провёл ночь в дровянике.

— Тем лучше! — оживился наместник. — Прятался!

— Мёрз, — сказал Ремизов. — Ваше сиятельство, я не могу представить суду человека, который в момент смерти находился за стеной дома, куда, по гильдейскому заключению, нельзя было войти.

— Так вы же в это заключение не верите.

Это было неожиданно точно, и Ремизов на мгновение потерял нить.

— Мне докладывают, — сказал Тучков-Заречный с удовольствием. — Мне решительно всё докладывают, Андрей Ильич. Вы не верите в обвод, вы не верите в чародейство, вы, кажется, и в дымников не верите, а между тем ведёте дело так, будто верите в них одних. — Он развёл руками. — Завтра к вечеру. Или я передам дело в Податную палату, и они сами найдут виноватого. Они найдут быстро, уверяю вас.

— Посылали, — сказал Гринька, отдуваясь. — За трубочистом посылали, ваше высокородие. Четвёртого числа, с утра, Марфа Лукинична сама и посылала — в артель на Гончарной, к старосте Ивану Плахову.

— И?

— И он пришёл. В понедельник, шестого, к обеду.

Ремизов положил перо.

— Пришёл?

— Пришёл, — торжествующе сказал писец. — Староста говорит: посылал парня, парень ходил, вернулся и сказал, что работы нет, отменили.

— Кто отменил?

— А вот. — Гринька сник. — Староста не помнит. Говорит, парень сказал — на дому отказали. А в доме мне Марфа Лукинична говорит: никто не приходил, они всю неделю ждали и серчали.

— Кто из них врёт?

— Так в том и беда, что оба не врут, — вмешался Кулага, не открывая глаз. — Староста своего парня знает, а ключница дом знает. Значит, парень до дому не дошёл.

— Или дошёл, — сказал Ремизов, — и его завернули у ворот.

— Кто?

— Тот, кому надо было, чтоб трубу не чистили.

Он придвинул к себе лист.

— Гринька. Как звать парня?

— Никишка. Никифор, по артельной книге — Сиплов. Прозвище Сиплый.

— Веди его.

Гринька убежал и вернулся через два часа один, мокрый и несчастный.

— Нету, — сказал он. — С девятого числа на работу не выходит. Артель серчает, вычитает из доли. Дома тоже нет, хозяйка говорит — съехал.

— С девятого, — повторил Ремизов.

— С девятого, — подтвердил Гринька. И, помолчав, спросил осторожно: — Это ведь плохо, да?

— Это, — сказал Ремизов, — было бы очень хорошо, если бы у меня были сутки на розыск. А у меня их нет.

Купца второй гильдии Пантелея Саввича Зыкова он застал в лабазе на Соляном ряду, среди мешков, весов и запаха, от которого щипало в носу.

Зыков был широк, приветлив и разговаривал так, будто они старые знакомые и последний раз виделись на прошлой неделе.

— Аникей Гаврилыча? — Он сокрушённо покачал головой. — Слыхал, слыхал. Такой человек. Строгий был, но справедливый. Мы с ним, знаете, восемь лет как... — он поискал слово, — сотрудничали.

— Восемь отсрочек, — сказал Ремизов.

— И это верно! — обрадовался купец. — Восемь. Строгий, но входил в положение. Соль, ваше высокородие, товар обманчивый. Она отсыревает.

— Третьего числа он подписал бумагу о ревизии соляного ряда.

Зыков перестал улыбаться ровно на одно мгновение — и тут же заулыбался снова, шире прежнего.

— Так и слава богу, — сказал он. — Давно пора. У нас в ряду такое творится, вы не поверите. Я сам первый за ревизию.

— Где вы были в ночь на десятое?

— В Заречье. У кума на именинах, с вечера и до утра, человек сорок гостей. Хотите — список составлю. Вот прямо сейчас и составлю, и подпишу.

Он и правда составил, тут же, на весовой книге, и подписал, и протянул с поклоном.

Ремизов сложил лист вчетверо и убрал.

Сорок свидетелей. И ни один из них не нужен человеку, которому не надо было входить в дом.

Он опоздал на четверть часа.

В управе, в задней комнате, за столом сидел Фомич, перед ним стоял лист, а на листе уже было написано сверху: «Показание Прохора Ильина сына Стрельцова, добровольное». Прошка стоял у стены, серый, и на вопросы отвечал одним и тем же голосом, каким читают заученное.

— ...и, будучи в помрачении, поднялся я в кабинет...

— Прекратить, — сказал Ремизов.

Квартальный поднял голову. В его круглом лице не было ни хитрости, ни злобы — только усталое недоумение человека, которому мешают делать работу.

— Ваше высокородие, он сам.

— Прошка. Ты был в доме ночью?

Лакей молчал.

— Отвечай.

— Был, — сказал Прошка в пол.

— Врёшь. Ты сидел в дровянике до рассвета и просил меня не говорить Марфе. При двух свидетелях.

— Так это... — Прошка сглотнул. — Так Кондратий Фомич говорят, за дровяник каторга, потому обвод казённый нарушен, а за помрачение — плети и на поселение.

Ремизов взял со стола лист, посмотрел на него и разорвал пополам.

— Ваше высокородие! — Фомич вскочил. — Да что ж это!

— Кондратий Фомич. Сколько дел вы за тридцать лет закрыли признанием?

— Да все, почитай.

— И сколько раз потом настоящий виноватый попадался на другом деле?

Квартальный открыл рот.

— Так это ж, — сказал он, — дело-то было уже закрыто.

— Вот об этом я и говорю, — сказал Ремизов и вышел.

В коридоре его догнал Кулага.

— Зря вы при нём порвали, — сказал подьячий, шагая рядом. — Он теперь до самой смерти будет рассказывать, как приезжий начальник рвёт добровольные показания.

— Пусть рассказывает.

— Да я не в осуждение. — Кулага помолчал. — Я в том смысле, что вам бы союзника, а вы всё врагов набираете. Наместник, квартальный, Податная палата. Гильдия и та на вас косо.

— А вы?

Подьячий пошевелил бровями.

— А я, Андрей Ильич, тридцать лет служу и научился не спешить. — Он достал из-за пазухи бумажку. — Вот вам про племянника. В ночь на десятое господин Аркадий Мошнин с одиннадцати вечера до шести утра просидел в игорном доме на Малой Мытной. Двадцать два свидетеля, из них четверо — люди приличные. Проиграл сто сорок рублей и в четвёртом часу пробовал заложить перстень.

Ремизов остановился посреди коридора.

— Он сказал, что был дома.

— Соврал, — согласился Кулага. — А как не соврать? Ему б признаться, что он в ту ночь просаживал последнее, а наутро получил наследство. Он и решил, что так выйдет пристойнее.

— И векселя?

— А векселя, — сказал подьячий, разворачивая вторую бумажку, — покойный дядюшка простил ему две недели назад. Восемнадцатого числа, после того самого крику в коридоре. Порвал при свидетелях, и племянник об этом до сих пор не знает, потому что дядя ему сказать не успел, а писарь смолчал.

Ремизов прислонился к стене.

Полтора дня. Полтора дня он вёл единственную человеческую версию, которая объясняла всё: деньги, злобу, крышу, детство в этом доме, — и версия рассыпалась не в свою пользу, а в чужую, и рассыпалась настолько полно, что от неё не осталось даже сомнения.

— Двадцать два свидетеля, — сказал он.

— Двадцать два.

— Тихомир Спиридонович, у меня сутки.

— У вас, — уточнил Кулага, — сутки и один лакей, которого завтра к вечеру заберут в Податную палату. Там его признание получат за час, и, между прочим, без всякого зверства. Просто он молодой и устал.

Он вернулся на Свечной взвоз в шестом часу, когда уже стемнело.

Дом стоял пустой. Прислугу перевели в управу, у крыльца дежурил городовой, окна были тёмные, и только в сенях горела дежурная лампа.

Ремизов поднялся по четырнадцати ступеням и вошёл в кабинет.

Здесь ничего не изменилось. Стол, кресло, конторка, шкаф с картонными коробами. Гринькин чертёж лежал у него в кармане, и он развернул его и положил на стол, придавив тем же медным грузиком.

Одиннадцать шагов от двери до стола.

Он прошёл эти одиннадцать шагов туда и обратно. Потом сел в кресло — не в то, в котором сидел Мошнин, а на стул сбоку, — и стал ждать, сам не зная чего.

Холод он заметил не сразу.

Сначала это был просто холод нетопленой комнаты, обыкновенный, ноябрьский, с того сорта, к которому притерпеваешься за четверть часа. Потом Ремизов поймал себя на том, что сидит, сунув руки под мышки, и что дыхание идёт паром, хотя в сенях, двумя этажами ниже, пара не было.

Он посмотрел на лампу. Пламя стояло ровно.

Потом в стене заскребло.

Звук был негромкий и совершенно домашний — так скребёт кошка, когда просится в дверь. Он шёл из-за печи, снизу, и в нём не было ничего страшного, кроме одного: он повторялся ровно, с одинаковыми промежутками, как повторяется то, что делает не зверь, а нужда.

Ремизов встал и подошёл к печи.

Дверца была холодная. Он открыл её и заглянул внутрь: слежавшаяся зола, чёрный зев дымохода, и оттуда, изнутри, тянуло не теплом и не сквозняком, а чем-то другим — как тянет от полыньи.

— Эй, — сказал он в темноту. Голос вышел чужой.

Скрежет прекратился.

Он не помнил потом, сколько простоял на коленях у печной дверцы. Помнил, что становилось всё труднее удерживать мысль: она соскальзывала, как соскальзывает нога на льду, — и он ловил её, и снова соскальзывала. Помнил, что подумал о лампе: пламя горело ровно, значит, воздуха довольно, значит, дело не в воздухе. Помнил, что мысль показалась ему очень важной, и что он попытался достать из кармана карандаш и записать её на Гринькином чертеже, и что пальцы карандаша не удержали.

Помнил, что до двери было одиннадцать шагов.

Потом он услышал, как внизу хлопнула дверь, и как кто-то, ругаясь на всех лестницах сразу, поднимается по ступеням, и как Кулага говорит откуда-то очень издалека:

— Андрей Ильич. Андрей Ильич, вставайте. Ну?

Его вытащили на площадку, и там оказалось тепло — обыкновенно, до одури тепло, хотя на площадке всю ночь никто не топил.

— Который час? — спросил Ремизов.

— Второй, — сказал Кулага. Он был без шапки и очень бледный. — Городовой ко мне прибежал, говорит: свет в кабинете горит, а начальник не выходит и не отзывается. Вы там четыре часа сидели.

— Я сидел четверть часа.

— Четыре, — сказал подьячий. — Я на часы смотрел.

Ремизов посмотрел на свои руки. Пальцы были белые и не гнулись.

— Тихомир Спиридонович, — сказал он. — Он не убивал. Он ел.

— Кто?

— Ему нечего было есть девять дней, — сказал Ремизов. — А Мошнин был тёплый.

Лекарь Штоф пришёл в седьмом часу утра, посмотрел на его руки, послушал, помолчал и сказал:

— Обморожения нет.

— А что есть?

— Ничего, — раздражённо сказал Штоф. — В том и дело, что ничего. Вы четыре часа просидели в комнате, где было градусов пять тепла. Пять тепла, Андрей Ильич, — это не мороз, это ноябрьские сени. От этого не теряют счёт времени и не роняют карандаш.

— Значит, было холоднее.

— Значит, было холоднее. Только градусник, который вам туда поставил ваш подьячий, показывал пять.

Ремизов сидел, обхватив ладонями кружку с кипятком. Кулага у окна набивал трубку и делал вид, что его тут нет.

— Штоф. Что вы написали про Мошнина?

— Скоропостижно.

— А если бы вы не знали, что он умер в тёплом доме? Если бы вам его принесли с улицы, из-под забора, в декабре?

Лекарь долго молчал.

— Тогда бы я написал «от стужи», — сказал он наконец. — И, пожалуй, не задумался бы. Он сидел, откинувшись, руки на подлокотниках, лицо покойное. Так замерзают, когда уже перестают мёрзнуть.

— И вы не написали этого, потому что...

— Потому что в комнате была лампа, ковёр и барин в домашних башмаках, — сказал Штоф. — Человек не может замёрзнуть в собственном кабинете, Андрей Ильич. Это не медицина, это здравый смысл.

— Здравый смысл, — сказал Ремизов, — это то, что мешает нам видеть. Он всегда объясняет уже виденное и никогда — новое.

На крышу он полез в девять утра, и это была самая дурацкая четверть часа за всю его службу в обоих мирах.

Крыша была жестяная, скат крутой, снег лежал коркой. Внизу, на взвозе, собирались зрители: сначала мальчишки, потом бабы, потом извозчик остановился посмотреть. Кулага стоял у слухового окна, держал верёвку, обвязанную вокруг Ремизова, и комментировал.

— Правее, Андрей Ильич. Ещё правее. Вон та труба, с колпаком, — это соседского дома. Ваша дальняя.

— Спасибо.

— Не за что. Вы там осторожнее, а то мне потом объясняться, отчего начальник сыска с крыши упал. Скажут: расследовал голубей.

Труб на крыше было четыре, и все одинаковые: кирпичные, с железными колпаками от дождя. Ремизов добрался до дальней, той, что шла от кабинетной печи, ухватился за колпак и заглянул внутрь.

В темноте дымохода что-то было.

Он снял варежку, сунул руку в трубу по локоть и нащупал проволоку — жёсткую, витую, петлёй закреплённую за внутренний уступ кладки, у самого края. Проволока уходила вниз.

Он потянул. Пошло тяжело.

Из трубы, царапая кладку, поднялся мешок.

Обыкновенный мешок из-под соли, набитый чем-то плотным и обвязанный крест-накрест. Ремизов положил его на скат, придержал коленом и распустил узел. Внутри лежали три кирпича, переложенные тряпьём, чтобы не гремели, — и вся эта связка, спущенная на проволоке, висела в дымоходе примерно на аршин ниже устья, перекрывая его на две трети.

Не насмерть. Так, чтобы труба не перестала тянуть совсем, а стала дымить.

— Тихомир Спиридонович, — позвал Ремизов. — Поднимитесь-ка сюда.

— Мне и здесь хорошо.

— Поднимитесь.

Кулага, кряхтя и поминая всех, кого положено, выбрался на скат и посмотрел на мешок. Потом на проволоку. Потом на Ремизова.

— Ах ты ж, — сказал он тихо.

— Смотрите на узел. Не развязывали, а срезали бы — нет, узел цел, петля рабочая. Это не забыли и не обронили. Это повесили так, чтобы можно было снять. Один раз опустил, другой раз вынул — и труба чиста, и никто ничего не докажет.

— И следа не осталось бы, — сказал подьячий.

— И следа. — Ремизов сел на корточки. — Вот вам, Тихомир Спиридонович, весь ваш обвод. Убийце не надо было входить в дом. Ему нужно было, чтобы восемь дней не топили одну печь.

Кулага смотрел на мешок с кирпичами так, будто увидел его впервые в жизни.

— Голуби, — сказал он.

— В ночь на четверг, — согласился Ремизов. — Второе число. В пятницу труба задымила.

Артель трубочистов на Гончарной помещалась в подвале, и все, кто в ней был, немедленно оказались заняты.

Староста Иван Плахов, чёрный от въевшейся сажи, с белыми складками у глаз, разговаривал стоя и вытирал руки о фартук, хотя руки были сухие.

— Никишку? — Он оглянулся на своих. — Так нет его. Восьмой день нет.

— Иван, — сказал Ремизов, — четвёртого числа тебе прислали из дома номер восемь по Свечному. Просили прочистить трубу.

— Прислали.

— Кого ты послал?

— Никишку и послал. — Плахов пожал плечами. — Свечной взвоз — его сторона, он там третий год ходит. Все трубы знает, все дымники ему как родня.

— Он вернулся и сказал, что работу отменили.

— Сказал.

— И ты не проверил?

Староста посмотрел на него с искренним изумлением.

— А чего проверять? Отменили и отменили. Мне же лучше, я его на Кожевенную услал, там срочное было.

Ремизов помолчал.

— Иван. Кто в вашей артели знает, в каких домах на взвозе дымники?

— Да все знают.

— А кто знает лучше всех?

Плахов открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

— Никишка, — сказал за него кто-то из угла подвала. — Он их подкармливал. Он с ими, ваше высокородие, разговаривал.

— Он в городе, — сказал Ремизов.

— С чего вы взяли? — Кулага скептически смотрел на карту Стрежня, которую Гринька прибил к стене четырьмя гвоздями и одним пальцем. — Восьмой день бегает. Я бы на его месте до Заречья дошёл и дальше пошёл.

— На его месте — да. Но вы человек с жалованьем. А у него доля в артели.

— Доля?

— Артельная доля, — сказал Ремизов. — Он третий год ходит по взвозу и третий год копит. Если он уедет из города, доля пропадёт, её разделят на всех. Он не уедет, пока не убедится, что за ним не идут. Он сидит близко, ждёт и считает дни.

Гринька выпучил глаза.

— А как же его тогда искать? Город-то большой!

— Не город. — Ремизов взял карандаш и обвёл на карте кусок за рекой. — Он съехал девятого. Значит, съезжал в спешке, значит, недалеко и туда, где не спросят бумаг. Постоялые дворы за рекой, где берут посуточно. Их сколько?

— Одиннадцать, — сказал Кулага, подумав.

— Одиннадцать. Гринька, обойдёшь все. Не спрашивай про Никифора Сиплова.

— А про кого спрашивать?

— Спрашивай, не живёт ли у них жилец, который восьмой день не выходит на улицу и просит носить еду в комнату. — Ремизов положил карандаш. — Хозяева таких помнят. Такой жилец у них один на весь год, и они на него уже насмотрелись.

Писец записал, шевеля губами, перечитал, поднял голову и сказал с восторгом:

— А ведь и правда!

— Иди.

Когда за ним закрылась дверь, Кулага почесал бровь.

— Тридцать лет служу, — сказал он. — Мы бы его по трактирам искали. По трактирам да по бабам, потому что человек в бегах непременно пьёт и непременно к бабе идёт.

— Иногда идёт.

— А вы, значит, полагаете, что он сидит и считает.

— Я полагаю, — сказал Ремизов, — что он трубочист, который подкармливает дымников. Такой человек не пьёт и не бежит. Такой человек прячется и мучается.

Милава Ратмировна пришла в тот же вечер и положила на стол сложенный вдвое лист с гильдейской печатью.

— Предписание, — сказала она. — Пока не подписано. Подпишут послезавтра.

Ремизов развернул.

«О изведении домашней чуди третьего разряда (дымник), при доме восьмом по Свечному взвозу состоящей, по причине причинённого оною вреда жизни человеческой...»

— Откуда они знают? — спросил он.

— От чародея Верещаги. Он молод и напуган. Он доложил, что начальник сыска расспрашивал его, касается ли обвод домашней чуди. — Она села. — Андрей Ильич, я вас предупреждала.

— Предписание пока не подписано.

— Оно будет подписано, как только вы напишете в деле слово «дымник». — Милава Ратмировна смотрела на него ровно. — И вы его напишете, потому что иначе у вас нет дела. У вас есть купец, желавший, чтоб в чужом доме было холодно. По здешнему закону это порча имущества и умысел на здоровье. Три года поселения, и то если судья будет не в духе.

— А если напишу?

— Если напишете — купцу каторга, а дымнику изведение. И весь Стрежень будет три месяца пересказывать, как приезжий начальник сыска судил печную сажу. — Она помолчала. — Вас снимут. Не за ошибку. За смешное.

Ремизов сложил предписание и вернул ей.

— Милава Ратмировна. Скажите честно: вы за меня или за Гильдию?

— Я за то, чтобы вы дожили до следующего дела, — сказала она и ушла.

Никифора Сиплова взяли на другой день к вечеру, в Заречье, на постоялом дворе, куда он съехал девятого числа и где восьмой день пил чай и не выходил.

Ему было лет двадцать шесть, он был мелкий, гибкий, с той особой сутулостью, какая делается у людей, всю жизнь пролезающих в узкое. В управе он сел на табурет, положил руки на колени и сказал:

— Я не убивал.

— Знаю, — сказал Ремизов.

Никишка поднял голову. Он явно готовился к другому.

— Ты не убивал, — повторил Ремизов. — Ты повесил в трубу мешок с тремя кирпичами. За это по закону — порча чужого имущества и штраф. Двадцать рублей.

— Двадцать? — растерянно сказал Никишка.

— Двадцать. — Ремизов сел напротив. — А теперь слушай меня внимательно, потому что второй раз я этого не скажу. В том доме девять дней не топили печь. В том доме жил дымник, зарегистрированный по гильдейской росписи с тысяча сто шестьдесят второго года. Он голодал девять дней, и на девятую ночь взял тепло у человека, потому что взять его больше было негде. Мошнин мёртв. Дымник по гильдейскому предписанию подлежит изведению — без суда, потому что для него суда нет.

Никишка сидел очень прямо.

— Он не виноватый, — сказал он.

— Знаю.

— Он старый. Он же не... — Трубочист задохнулся. — Он же не понимает, что делает. Он как кот. Кот мышь ест, так его судить?

— Кому ты его продал?

— Никому! — Никишка вскинулся. — Мне сказали — на неделю. Мешок повесить, через неделю снять, чтоб труба дымила и барин трубочиста звал, а я приду и сниму, и мне за это три рубля. Я думал — это чтоб работу мне дать. У нас так делают, ваше высокородие, у нас все так делают: подпортил — тебя же и позвали. Оно на копейку вреда, а на рубль заработку.

— И кто тебе сказал?

Никишка замолчал.

— Никифор. Через два дня чародей Гильдии пойдёт в тот дом изводить твоего дымника. Ты один можешь этому помешать.

— Как?

— Тем, что назовёшь мне человека, который заплатил тебе три рубля, — сказал Ремизов. — Потому что, пока в деле нет человека, виноватой останется чудь. Так у вас устроено.

Трубочист смотрел в пол очень долго.

— Приказчик, — сказал он наконец. — Соляной, с ряду. Хромой такой, Митрофан. Он от хозяина ходил.

— От какого хозяина?

— От Пантелея Саввича, — сказал Никишка. — От Зыкова.

— Три рубля, — сказал Ремизов.

Зыков сидел в управе на том же табурете, широкий, приветливый, и, кажется, не понимал, отчего все вокруг такие мрачные.

— Не понимаю вас, ваше высокородие.

— Три рубля вы заплатили за то, чтобы у Мошнина восемь дней не топили одну печь. Не десять тысяч наёмному убийце, не яд, не нож. Три рубля трубочисту за мешок с кирпичами. Дёшево.

— Помилуйте, какие кирпичи.

— Двадцать девятого числа прошлого месяца Мошнин дал вам восьмую отсрочку и сказал, что она последняя. Так?

Купец развёл руками.

— Он всегда так говорил.

— В этот раз он не говорил. Он написал. — Ремизов положил на стол лист. — Вот отсрочка, ваша копия у вас в конторе, я её сегодня изъял. Внизу его рукой приписано: «Последняя. При неуплате к первому числу — ревизия». Первого вы не уплатили. В ночь на второе Никифор Сиплов повесил мешок в трубу. Третьего Мошнин подписал бумагу о ревизии.

Зыков молчал.

— Четвёртого из дома послали в артель за трубочистом. Староста отправил Сиплова — а Сиплов вернулся и сказал, что работу отменили. Он и был тот, кто её отменил.

— Это его слова против моих.

— Это его слова, слова старосты Плахова, слова вашего приказчика Митрофана Хромова, который вчера вечером всё подтвердил, — сказал Ремизов, — и мешок с тремя кирпичами, снятый мною с вашего... простите, с мошнинского дымохода при двух свидетелях и внесённый в опись.

— Мешок из-под соли, — вдруг сказал Кулага от печи. — Клеймо соляного ряда на боку. Я и не сразу заметил.

Зыков посмотрел на него, потом на Ремизова, и в лице у него что-то поехало — приветливость стекла, как стекает штукатурка, и под ней оказался человек, который очень устал считать.

— Я его не трогал, — сказал он хрипло. — Вы поймите. Я его пальцем не тронул. Я хотел, чтоб дом был холодный. Чтоб он расхворался. Он расхворается, сляжет, ревизию отложат до весны, а к весне я бы вывернулся, я всегда выворачивался...

— Вы знали, что в доме дымник.

Зыков поднял голову.

— В каждом втором доме дымник, — сказал он. — И ни одного случая. Ни одного за всю жизнь! Кто ж знал, что оно так бывает.

— Никифор Сиплов знал, — сказал Ремизов. — Потому и просил снять мешок через неделю. А неделя прошла девятого числа.

Купец закрыл лицо руками.

Ремизов встал, подошёл к окну и стоял, глядя вниз на Приказную, где зажигали гильдейские фонари.

Он получил своего человека, свою улику и своё признание, и до срока, назначенного наместником, оставалось ещё три часа.

И ни одной из этих трёх вещей нельзя было написать в деле так, как всё было на самом деле.

— Андрей Ильич, — сказал Кулага за спиной. — Вам ведь ещё бумагу писать.

— Знаю.

— И вы уже решили, что в ней будет.

— Решил.

Подьячий выбил трубку о ладонь.

— Тогда я вам вот что скажу, покуда мы одни. Я тридцать лет пишу бумаги, в которых правды ровно столько, сколько её примут. И ни разу мне за это не было стыдно, потому что я в них ничего не выдумывал — я только не дописывал. — Он поднял глаза. — Вы сегодня будете не дописывать или всё-таки выдумывать?

Ремизов долго не отвечал.

— Не дописывать, — сказал он.

— Ну и слава богу, — сказал Кулага. — А то я уж думал, вы у нас честный.

Прислугу отпустили в девять утра.

Степанида расплакалась и полезла обниматься, Марфа Лукинична сухо поклонилась и спросила, кто теперь будет платить жалованье, дворник Ерофей сказал «виноват» и пошёл домой. Прошка вышел последним, остановился на крыльце управы и долго стоял, глядя на улицу, как человек, который не вполне уверен, что улица настоящая.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Меня выгонят, — сказал Прошка. — Из дому. Хозяйка приедет, узнает, что я в дровянике, и выгонит.

— Скажи ей, что тебя держали в управе трое суток и отпустили за непричастностью, — сказал Ремизов. — Про дровяник в деле ничего нет.

Лакей посмотрел на него.

— Как нет?

— Так. Нет.

Прошка постоял ещё немного, потом вдруг поклонился в пояс, неловко, как кланяются люди, которых этому не учили, и побежал вниз по Приказной.

Фомич наблюдал за этим из дверей.

— Всё одно бы сознался, — сказал он без злобы. — Вот попомните моё слово, ваше высокородие: годика через два его на чём-нибудь возьмут, и он сознается. Такая уж порода.

— Кондратий Фомич, у вас в участке сколько дел за прошлый год?

— Сорок одно.

— И сколько из них закрыто признанием?

— Так все, — сказал квартальный и осёкся.

Он постоял, шевеля губами, что-то посчитал про себя и ушёл, не попрощавшись, и Ремизов подумал, что это, пожалуй, первый настоящий успех за три недели.

Наместник читал доклад дважды.

— «Смерть последовала от переохлаждения», — прочёл он вслух с недоверием. — В доме?

— В нетопленой комнате, — сказал Ремизов. — Дымоход был умышленно перекрыт с крыши. Восемь суток печь не топили. Комната выстыла, покойный был нездоров и стар, ночью температура упала.

— И этого довольно, чтобы человек умер?

— Городской лекарь Штоф подтвердил письменно, что при таких обстоятельствах написал бы «от стужи», не задумываясь.

Тучков-Заречный посмотрел на подпись Штофа, потом на опись, где значились мешок, три кирпича и полтора аршина витой проволоки.

— А голуби? — спросил он с надеждой.

— Голуби, ваше сиятельство, оказались человеком по имени Никифор Сиплов.

Наместник дочитал до конца, отложил лист и вдруг сделался деловит.

— Купец Зыков, — сказал он. — Соляной откуп. Одиннадцать тысяч недоимки, восемь отсрочек и подписанная ревизия. — Он потёр ладони. — Андрей Ильич, вы понимаете, что вы мне принесли? Мне полгода не давали тронуть соляной ряд. А тут — умысел, порча имущества и смерть государева чиновника. Ревизия пойдёт завтра же.

— Мне бы хотелось, чтобы в приговоре стояла смерть.

— Это уж как суд решит. — Наместник помолчал и посмотрел на него другим, более внимательным взглядом. — Скажите, а зачем вы всё-таки лазили на крышу сами? У вас городовые есть.

— Городовой не знал бы, что искать.

— А вы знали?

— Нет, — сказал Ремизов. — Я знал, где не искал никто.

Тучков-Заречный побарабанил пальцами по столу.

— Вас будут пересказывать, — сказал он наконец. — В городе. Уже пересказывают. Начальник сыска на крыше, с верёвкой, при бабах и мальчишках. — Он вздохнул. — Я, признаться, рассчитывал на другое. Я рассчитывал, что вы окажетесь смешным. Тогда бы с вами было проще.

Дело писали до вечера.

Гринька выводил набело, высунув язык, а Ремизов диктовал и на каждой третьей фразе останавливался.

Он диктовал про мешок, про проволоку, про клеймо соляного ряда. Про артельную книгу и про три рубля. Про приписку рукой Мошнина: «Последняя». Про то, что четвёртого числа из дома посылали в артель и что посланный не дошёл, потому что посланным был тот же Сиплов.

Он не диктовал про домовую роспись. Про три рубля годового налога, уплаченные вперёд. Про то, что в стене девять ночей подряд скреблось. Про четыре часа, которые показались ему четвертью часа. Про пламя лампы, стоявшее ровно, — потому что воздуха хватало, а тепла не было.

— А это куда? — спросил Гринька, когда дошли до конца, и показал карандашом на свой чертёж, лежавший с краю стола.

— В дело. Приложением.

— Так тут же... — Писец покраснел. — Тут же наверху написано «Обвод комнаты покойного». Глупо ведь.

— Не глупо, — сказал Ремизов. — Перепиши только: «План кабинета, снятый на месте, шагов от двери до стола — одиннадцать». А слово «обвод» вычеркни.

Гринька засопел и стал переписывать.

Кулага, читавший готовое дело у печи, дошёл до последнего листа, поднял голову и ничего не сказал.

Всё в этой бумаге было правдой. Ни одно слово в ней не было ложью. Мешок висел, труба дымила, печь не топили, комната выстыла, человек умер от стужи. Любой судья прочтёт и поверит, и будет прав.

И только одного в ней не было — того, что стояло девять дней в стене и брало тепло, потому что ему больше негде было его взять.

Суд назначили на первый день зимника, и Зыков до суда сидел в остроге на Спасской, куда Ремизов ездил ещё дважды.

В первый раз купец молчал. Во второй — заговорил сам, едва открылась дверь.

— Я всю ночь считал, — сказал он. — Ваше высокородие, я всю ночь считал и никак не сойдётся. Восемь дней. Восемь дней он мёрз и терпел, и грелку ему носили, и плед. Он мог в другую комнату перейти. У него дом в двенадцать комнат, из них три топленые. Отчего он не перешёл?

Ремизов сел на табурет у стены.

— Оттого, что там были его бумаги.

— Какие бумаги?

— Ревизия соляного ряда, — сказал Ремизов. — Он её готовил сам, по ночам, и не хотел выносить из кабинета. Он вас боялся, Пантелей Саввич. Он запирался изнутри на ключ, хотя дом стоял под обводом, — и запирался от вас.

Зыков долго смотрел в пол.

— Восемь отсрочек, — сказал он тихо. — Восемь. Я ему на именины гуся возил.

— И девятой не было бы.

— Не было бы, — согласился купец. — Так ведь я же и не просил девятой. Я просил только, чтоб он захворал.

Он поднял голову, и в лице у него было настоящее, ничем не прикрытое недоумение.

— Я же ничего не сделал, — сказал он. — Мешок повесил. Мешок с кирпичами, ваше высокородие. За мешок нельзя человека судить.

Ремизов встал.

— Пантелей Саввич, вы восемь дней держали в чужом доме открытую дверь и знали, что за ней. Это и называется сделать.

Гильдейский доклад он отвёз сам, на другой день, в дом на Соборной площади, где Гильдия чародейных наук занимала три этажа и где в приёмной сидели люди с одинаковыми лицами.

Милава Ратмировна прочла его при нём, не садясь.

Доклад был короткий. В нём говорилось, что дознанием установлена умышленная порча дымохода в доме восьмом по Свечному взвозу, повлёкшая смерть владельца от переохлаждения, что виновные установлены и преданы суду, и что признаков вреда, причинённого домашней чудью третьего разряда, дознанием не обнаружено.

Она дочитала до конца и подняла глаза.

— Не обнаружено, — повторила она.

— Не обнаружено.

— Андрей Ильич. Вы четыре часа просидели в той комнате и потеряли счёт времени.

— Я просидел четыре часа в нетопленой комнате в ноябре, — сказал Ремизов. — Мне шестьдесят лет спустя это подтвердит любой лекарь.

— Вам тридцать четыре.

— Тем более.

Милава Ратмировна положила лист на стол и очень долго его разглаживала.

— Верещага будет спорить.

— Верещаге двадцать восемь лет, и он второй ступени, — сказал Ремизов. — Он доложил вам своё соображение, а я привёз вам дознание. Если Гильдия предпочтёт соображение, я подам это письменно, и тогда спорить придётся уже вам — с наместником, который завтра начинает ревизию соляного ряда и которому очень не понравится, если его дело развалят из-за печной сажи.

Она посмотрела на него так, как смотрят на человека, впервые сделавшего ход, которого от него не ждали.

— Вы быстро учитесь, — сказала она.

— Три недели.

— Предписание не подпишут. — Милава Ратмировна взяла доклад и убрала в папку. — Но это не значит, что о нём забудут. У Гильдии долгая память и плохой почерк: то, что однажды записано, потом всплывает в самое неподходящее время.

— Я запомню.

— Запомните. — Она застегнула папку. — И ещё запомните вот что. Сегодня вы солгали не мне. Мне вы ничего не должны. Вы солгали в бумаге с гильдейской печатью, и это первая ваша здешняя долговая расписка. Их будет больше.

В дом на Свечном он пришёл вечером, один.

Хозяйка с дочерью приезжали только к концу недели, дом стоял под замком, ключ был в управе как вещественное. Ремизов отпер, вошёл, зажёг лампу в сенях и поднялся по четырнадцати ступеням.

В кабинете было холодно и очень тихо.

Он поставил лампу на стол, сходил вниз, принёс из-под лестницы охапку дров и растопил печь. Дрова взялись не сразу — тяга была ещё дурная, дымоход не чищен, — но потом загудело, и по комнате пошло то ровное, домашнее тепло, которое здесь не появлялось девять суток.

Ремизов сел на пол напротив открытой дверцы и стал ждать.

Ждать пришлось долго. Он успел продрогнуть, согреться, продрогнуть снова.

Потом в дымоходе зашуршало.

Он не двинулся. Шуршало осторожно, с остановками, спускаясь; потом стихло совсем близко, у самой заслонки, и что-то там, в темноте за огнём, устроилось и притихло — не показавшись, не выйдя, просто оказавшись рядом.

Скрежета не было.

— Ешь, — сказал Ремизов.

Он просидел так до полуночи, подкладывая дрова. Один раз ему показалось, что из темноты на него посмотрели, и он подумал, что это, конечно, дым и усталость, а потом подумал, что за три недели устал думать «конечно».

Уходя, он оставил заслонку открытой и на столе, придавив медным грузиком, — записку для хозяйки: печь в кабинете топить ежедневно, трубу чистить дважды в год, налог по домовой росписи вносить вперёд, как заведено при покойном.

Утром внизу его ждал Никишка Сиплов — под штрафом в двадцать рублей, с артельной щёткой и с мешком, теперь уже пустым.

— Староста послал, — сказал он, не поднимая глаз. — Трубу чистить.

— Иди чисти.

Трубочист потоптался.

— Ваше высокородие. А в бумаге про него... — Он не договорил.

— В бумаге про него ничего нет.

Никишка постоял, кивнул и пошёл наверх, и уже с лестницы, не оборачиваясь, сказал:

— Он вас теперь знает.

Степанида явилась к нему на Мытную в субботу, с узлом и с видом человека, принявшего решение за обоих.

— Хозяйка меня рассчитала, — объявила она с порога. — Говорит, дом продавать будем, куда мне кухарка. Я и подумала: а пойду-ка я к вам.

— Степанида, у меня одна комната.

— Я видела, — сказала кухарка, уже проходя внутрь. — Батюшки. Печь-то у вас который день не топлена?

— Топлена. Позавчера.

— Позавчера. — Она поставила узел на стул и посмотрела на него так, что Ремизов впервые за три недели почувствовал себя виноватым по-настоящему. — А ели вы когда?

— В управе.

— В управе, — повторила Степанида. — Знаю я, чем в управе кормят. Сухарь да чай, и тот вчерашний.

Она сняла платок, повесила на гвоздь — и по тому, как она это сделала, стало ясно, что гвоздь теперь её.

— Восемь рублей в месяц, — сказал Ремизов. — Больше не могу.

— Шесть, — отрезала кухарка. — Восемь мне совестно, я одному-то много не наготовлю. И дров вам подвезу, я мужика знаю.

— Степанида.

— Что?

— Я здесь ненадолго, — сказал он. — Ты понимаешь? Я тут не насовсем. Меня, если всё сложится, отправят обратно.

Она посмотрела на него с жалостью, с какой смотрят на человека, сказавшего очевидную и притом печальную глупость.

— Так и топить дотуда надо, — сказала Степанида и пошла за дровами.

Вечером в квартире на Мытной впервые пахло едой.

Ремизов сидел у стола, за окном шёл снег — второй раз за неделю, — и он машинально согнул и разогнул мизинец правой руки. Тот, что двенадцать лет ныл за сутки до снега. Тот, на который в отделе ставили деньги.

Ничего.

Он посидел, глядя на руку, потом решил, что дело, конечно, в здешнем воздухе, и придвинул к себе дело о смерти смотрителя Податной палаты, чтобы перечитать перед сдачей в суд.

Вечером в управе топили жарко, Гринька спал за своим столом, положив голову на переписанный набело чертёж, а Кулага собирался домой и никак не мог собраться.

— Одного не пойму, Андрей Ильич, — сказал он, наматывая шарф. — Отчего вы за него вступились. Он же и вправду человека уморил.

— Он девять дней голодал в запертом доме.

— Так и я о том же. — Подьячий покачал головой. — Всякая тварь, когда голодная, опасна. И всякий человек. Из этого обыкновенно делают вывод, что тварь надо извести.

— А какой вывод сделали бы вы?

— Я бы, — сказал Кулага, подумав, — печь топил.

Он надел шапку и уже у двери остановился.

— Я вам вот что ещё хотел сказать. Вы третьего дня вернулись от гильдейской, сели и до утра сидели. Я не спрашивал.

— Спрашивайте.

— Она вам что-то сказала, чего вы не ждали.

Ремизов помолчал.

— Она сказала, что я у них первый за пятьдесят четыре года.

Кулага стоял у двери, держась за ручку.

— Первый, — повторил он.

— Первый за пятьдесят четыре года, Тихомир Спиридонович. Не первый вообще.

Подьячий очень медленно снял шапку.

— Пятьдесят четыре года назад я под стол пешком ходил, — сказал он. — А вот батюшка мой в этой самой управе служил письмоводителем. При Заозёрском, при старом ещё.

Он посмотрел на свою шапку так, будто впервые её видел.

— Я у него спрошу, Андрей Ильич. Он ещё жив.

Ремизов не сразу нашёл, что сказать.

— Тихомир Спиридонович. Вы тридцать лет не спешили.

— Тридцать один, — сказал Кулага, надевая шапку. — Оно, знаете, входит в привычку. А потом однажды приходит человек и лезет на крышу при всём взвозе, потому что больше некому.

Он открыл дверь. С лестницы потянуло холодом, и Гринька во сне подтянул к себе чертёж.

— Только вы уж не радуйтесь заранее, — сказал подьячий с порога. — Батюшке моему восемьдесят девять, и он последние годы больше молчит, чем говорит. А про управу при Заозёрском вовсе никогда не рассказывал.

— Ни разу?

— Ни разу, — сказал Кулага. — Я и не спрашивал. Мало ли о чём человек не рассказывает.

Дверь за ним закрылась.

Ремизов постоял, глядя на неё, потом подошёл к печи, открыл дверцу и подбросил два полена — не потому, что было холодно, а потому, что стало привычкой.

Река стала в ночь на второе груденя, разом, за одну ночь, и весь Стрежень с утра ходил смотреть.

Ремизов приехал на Нижнюю пристань в девятом часу. Лёд был молодой, зеленоватый, чистый — по нему шла позёмка, и на этой чистоте, шагах в двухстах от берега, тёмным пятном лежал человек.

К пятну вела цепочка следов.

Одна.

— Не пускал никого, ваше высокородие, — доложил квартальный нижней стороны Сазонов, длинный, тощий и в шинели не по росту. — Как вы велели после того случая на взвозе, так и не пускал. Мальчишки, правда, до вас добежали, но я их обратно погнал, и они по своим следам шли, я проверял.

Ремизов посмотрел на него.

— Проверяли?

— Ну а как же. — Сазонов немного смутился. — У нас же весь город рассказывает, что вы на крышу лазили. Ну я и подумал: раз начальник сыска на крышу лазит, так уж мне-то не переломиться, следы посмотреть.

— Кондратий Фомич бы вас не одобрил.

— Кондратий Фомич, — сказал квартальный с достоинством, — служит на взвозе, где богатые. У них там обвод. А у нас тут пристань и артель, у нас, ваше высокородие, признаний не добьёшься: у нас все и так во всём виноватые, и всем всё равно.

Он оказался толковым.

Они пошли по берегу, вдоль кромки, и Ремизов на ходу считал.

Следы выходили с пристани, от третьего причала, шли под небольшим углом к течению и упирались в тело. Дальше следов не было. Ни назад, ни в стороны — вообще ничего, только гладкая, отшлифованная позёмкой корка.

— Снег когда перестал? — спросил Ремизов.

— В третьем часу ночи, — сказал Сазонов. — Точно скажу: я в третьем часу обход кончал и как раз обрадовался, что перестал.

— А лёд когда встал?

— К полуночи уже держал. Мальчишки в полночь на нём плясали, я их гонял.

— И после трёх часов ни снега, ни ветра?

— Позёмка была. Так позёмка — она поверху метёт, она след не забивает, только гладит.

На лёд Ремизов вышел один и шёл рядом с цепочкой следов, шагах в двух от неё, ставя ноги на чистое.

Он остановился на полпути и присел.

След был хороший, чёткий: подошва с двумя рядами гвоздей, каблук стоптан снаружи. Сапог большой, рабочий, крючницкий. Он приложил ладонь — след был длиннее ладони с запасом.

Потом посмотрел вперёд и назад и померил глазом расстояние между следами.

И вот тут в первый раз что-то не сошлось, хотя он ещё не мог сказать что.

Тело лежало ничком, головой к тому берегу, руки под собой. Одет был как все на пристани: тулуп, шапка, кушак, сапоги — те самые, с двумя рядами гвоздей.

Ремизов обошёл его кругом, не приближаясь.

Снег вокруг был чистый.

Он стоял и смотрел на этот чистый снег дольше, чем следовало, потому что мысль, которая ему требовалась, никак не выговаривалась. Человек, идущий по льду и падающий, взмахивает руками. Он задевает снег локтем, коленом, шапкой. Он оставляет вокруг себя мелкий беспорядок — тот беспорядок, который потом видно даже под позёмкой.

Вокруг этого человека беспорядка не было.

Он лежал так ровно, будто его положили.

— Гринька!

— Тут я! — отозвались с берега.

— Иди сюда. По моим следам, не по тем. Черти.

Промеры они делали до полудня, и к концу на льду собралось столько зрителей, что Сазонову пришлось выставить цепь.

— Шаг, — диктовал Ремизов. — От пятки до пятки. Пиши каждый отдельно, не средний.

— Двадцать три вершка, — говорил Гринька, ползая с бечёвкой. — Двадцать два с половиной. Двадцать три. Двадцать два.

— Длина следа?

— Двенадцать вершков без четверти.

— Глубина?

Писец засопел.

— А как её мерить-то?

— Спичкой, — сказал Ремизов. — Втыкаешь до дна, отмечаешь ногтем, прикладываешь к бечёвке. И так каждый пятый след.

Он сходил на берег, взял у Сазонова ведро, развёл в нём алебастр, который со вчерашнего дня возил в управской пролётке и над которым Кулага смеялся третий день подряд, и залил два следа — один у берега, один в десяти шагах от тела.

Артель смотрела на это молча и очень внимательно.

— Ваше высокородие, — не выдержал наконец кто-то из крючников. — А это к чему?

— Чтобы след остался, когда льда не будет.

— Так лёд до весны простоит.

— Лёд простоит, — согласился Ремизов. — А следа к вечеру не будет. Позёмка сгладит.

Крючник подумал.

— И что вы с ним делать станете, со следом-то?

— Приложу к сапогу.

— К чьему?

— К тому, который найду.

По льду прошёл шорох — сорок человек одновременно переступили с ноги на ногу и посмотрели вниз, на собственные сапоги.

Ремизов это заметил и запомнил.

Артель собралась на пристани вся, человек сорок, и стояла молча — крючники, весовщики, двое конторских в пальто.

— Кузьма, — сказал староста. — Кузьма Тихий это.

Старосту звали Егор Лапоть, он был огромный, с рыжей бородой, и говорил медленно, будто каждое слово поднимал с земли.

— Фамилия?

— Так Тихий и фамилия. Им когда записывают, они фамилию по нраву берут. — Лапоть помолчал. — Он же омутник, ваше высокородие.

Ремизов не сразу понял.

— Кто?

— Омутник, — повторил староста. — Речная чудь, второй разряд. У нас их на пристани трое было. Теперь двое.

Гринька рядом ахнул.

— Он что же... — Ремизов оглянулся на лёд. — Он не человек?

— Да какой человек, — сказал Лапоть с неожиданной мягкостью. — Кузьма при пристани двадцать два года. Он мешки таскал наравне со всеми, а зимой рыбу артели ловил. И детишек он у нас трёх вытащил за эти годы, а взрослых я и не считал. У них это, ваше высокородие, само собой выходит: как кто в воду — он уже там.

— Двадцать два года, — сказал Ремизов.

— Двадцать два. — Староста повернулся к своим и сказал громко: — Шапки сняли.

Сорок человек сняли шапки.

Контора пристани стояла на сваях, топилась жарко, и в ней пахло дёгтем, чернилами и мокрым сукном.

— Балахнин, Аверьян Кузьмич, — представился человек у стола, поднимаясь и подавая руку. — Подрядчик по казённой поставке. Ужасное дело, ужасное. Я велел артели выдать на похороны из своих.

Ему было лет сорок пять, он был опрятен, сухощав, и на нём одном во всей конторе было чистое.

— Много ли выдали?

— Двадцать рублей.

— Щедро, — сказал Ремизов. — Убыток артели по закону считают в восемьдесят.

Балахнин чуть улыбнулся.

— Я не по закону считал, ваше высокородие. Я по совести. Кузьма при мне четыре года ходил.

— Что он делал?

— То же, что все. Крючил, таскал. — Подрядчик пожал плечами. — Ну и по воде, конечно. Уронят чего с причала — он достаёт. У нас за навигацию сколько всего в реку падает, вы не поверите: и мешки, и полосы, и якорные скобы. Раньше нанимали ныряльщиков из Заречья, по рублю за спуск. А тут свой.

— Часто доставал?

— Постоянно.

— В последний месяц?

Балахнин задумался — коротко, ровно на одно мгновение дольше, чем нужно.

— Не припомню, — сказал он. — Навигация кончилась, что там доставать.

Егор Лапоть, стоявший у двери, шевельнулся.

— Так он же в позапрошлую субботу полосы поднял, — сказал староста.

В конторе стало тихо.

— Какие полосы? — спросил Ремизов.

— Железные, казённые, на верфь которые. Мешок целый. — Лапоть поскрёб бороду. — Кузьма их со дна вынул, на причал сложил и говорит: у вас, говорит, потерялось. Мы ещё смеялись, что за потеря такая — мешок железа, кто ж его в воду ронял.

— И что с ними стало?

— А их Аверьян Кузьмич обратно в казну и записали, — сказал староста. — Как найденное.

Балахнин смотрел на старосту с выражением человека, слушающего очень длинный и очень скучный рассказ.

— Записал, — подтвердил он. — А как же.

— Дела нет, — сказал Кулага.

Он сидел в управе у печи, и, в отличие от обычного, глаз не закрывал.

— Как — нет?

— А так. — Подьячий развёл руками. — Убит нелюдь второго разряда. Тихомир Спиридонович Кулага, тридцать один год службы, докладывает вам, Андрей Ильич: статьи такой нет. За человека — душегубство, каторга. За скотину — потрава, штраф по цене. А за чудь ничего.

— Совсем ничего?

— Есть «убыток артели», — сказал Кулага. — Если чудь при хозяйстве состояла и приносила доход. Тогда виновный платит хозяйству. По омутнику, я думаю, рублей восемьдесят выйдет. Хорошая корова стоит сорок.

Гринька, писавший в углу, перестал писать.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Двадцать два года и трое детей.

— Я знаю, — сказал подьячий. — Я вам не своё говорю. Я вам говорю, что в законе.

Наместник был краток.

— Восемьдесят рублей, — сказал он, дочитав рапорт. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мне неудобно вас об этом просить, и всё-таки я прошу. Закройте.

— На каком основании?

— На том, что дела нет, а есть убыток артели. Пусть артель подаёт иск в управу благочиния, там всё и сочтут. — Тучков-Заречный положил рапорт. — У меня ревизия соляного ряда, у меня Зыков под судом, у меня в столице читают мои донесения и впервые за четыре года читают их с интересом. И тут вы приносите мне мёртвого омутника.

— В него ударили. Штоф написал заключение.

— Ударили. — Наместник поморщился. — Ваше высокородие, на пристани каждый день кого-нибудь бьют. Пристань, артель, крючники. Подрались, толкнули, он ушёл на лёд, там ему стало худо, и он лёг.

— Он не мог уйти на лёд.

— Отчего же?

Ремизов помолчал.

— Пока не знаю, — сказал он. — Знаю, что не мог.

Тучков-Заречный посмотрел на него долгим взглядом.

— Вот за это, — сказал он, — вас в городе и не любят. Вы приходите и говорите: пока не знаю, но не мог. А человеку нужно, чтобы ему сказали: мог. И тогда он идёт спать.

— Омутник, — сказал Кулага, пока они шли от наместника. — Раз уж вы всё равно спросите, я лучше сам расскажу, чем вы опять из росписи вычитаете и меня стыдить будете.

— Рассказывайте.

— Речная чудь. Живут при омутах и под мостами, дышат и водой и воздухом, кормятся рыбой. Безвредные совершенно, оттого второй разряд, а не третий: второй — это который при людях работает и жалованье получает. — Подьячий загибал пальцы. — Силы в воде большой, на берегу как все, на морозе вялые. Живут долго. Утопающего вытаскивают всегда, даже если тот им не нравится, — не могут иначе, у них это как у кошки на мышь.

— Оттого их пристани и держат.

— Оттого и держат, — кивнул Кулага. — И ещё оттого, что днище смотрят и цепь проверяют. Хорошая пристань без омутника — как хороший дом без дымника.

Ремизов усмехнулся.

— У вас всё как дом без дымника.

— А что вы хотите, я старый. — Кулага поправил шарф. — Одного не пойму, Андрей Ильич. Вы за дымника вступились, я понял: он голодный был и не виноватый. А тут за кого вступаться? Тут его самого убили.

— Вот за него и вступаться.

— Так ведь нету статьи.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Три недели назад вы мне объяснили, что в этом городе не считают жильцом того, кто в доме живёт. Теперь вы объясняете, что не считают убитым того, кого убили. Вы не находите, что у вас тут слишком многих не считают?

Подьячий шёл молча полквартала.

— Нахожу, — сказал он наконец. — С позавчерашнего дня нахожу.

Штоф встретил его словами:

— Не от холода.

— От чего?

— От удара. — Лекарь вытер руки. — Один, в затылок, тяжёлым и плоским. Ни ножа, ни кулака: кулаком так не выйдет. Я бы сказал — доска или полоса. Умер быстро.

— Когда?

— Между полуночью и тремя. — Штоф помолчал. — И вот что, Андрей Ильич. Я его смотрел два часа. Он мне интересен.

— Чем?

— Тем, что у него под кожей на боках складки, которых у нас нет, и они после смерти сомкнулись. Он дышал водой. — Лекарь сел, вытянув длинные ноги. — Я двадцать шесть лет в этом городе и ни разу не смотрел омутника. Их не приносят. Они, когда умирают, уходят в воду, и всё. Этого принесли, потому что он лежал на льду. Я хочу написать об этом в Гильдию.

— Напишите.

— Не примут, — сказал Штоф. — Я уже пробовал. Двенадцать лет назад.

Вечером он вернулся на пристань.

Фонарей тут не было — гильдейские на Заводскую сторону не ставили, стояли масляные, и половина не горела. Лёд в темноте лежал серый и ровный, и следы на нём были уже плохо видны, а к утру их не станет вовсе.

Ремизов стоял у третьего причала и смотрел на реку.

— Ваше высокородие, — сказал сзади голос.

Он обернулся. У свай стоял человек — невысокий, коренастый, без шапки, в одном кафтане на морозе.

— Ты кто?

— Митяй, — сказал человек. — Тоже омутник. Мы с Кузьмой с одной воды.

Он подошёл ближе. В темноте лицо его казалось обыкновенным, только глаза сидели чуть шире, чем у людей, и не мигали.

— Вы на лёд смотрите, — сказал Митяй.

— Смотрю.

— Вы неправильно смотрите.

Ремизов повернулся к нему.

— Объясни.

— Кузьма по льду не пошёл бы, — сказал омутник. — Никогда. Ни за какие деньги.

— Почему?

Митяй посмотрел на реку, и в этом взгляде было что-то очень простое, чего Ремизов не умел прочесть.

— Потому что лёд — это потолок, — сказал он. — Мы под ним ходим. Мы по нему не ходим, ваше высокородие. Это как если бы вы по потолку пошли.

Ремизов очень медленно повернулся к реке.

— Митяй. Ты можешь сейчас туда сходить?

— Подо льдом-то? Могу.

— А почему не сходил?

Омутник опустил голову.

— Ходил, — сказал он. — В первую же ночь. Я под ним стоял, под тем местом. Я его снизу видел — он на льду лежал, а я под ним, вот так вот. — Митяй показал ладонью. — И достать не мог, потому что лёд.

Он помолчал.

— Вы приложите к моей ноге, — сказал он вдруг.

— Что?

— Слепок ваш. Который вы алебастром лили. — Митяй поднял ногу, показывая подошву; сапог был большой, крючницкий, с двумя рядами гвоздей, как у всех на пристани. — Вы приложите. И к Кузьминой приложите. У нас всех сапоги от артели, одинаковые, сорок пар. Я вам это к тому говорю, чтоб вы зря время не тратили.

Ремизов посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, — сказал омутник. — Я говорю, что вы по сапогу никого не найдёте. И ещё я говорю, что вы всё равно ищите.

Он повернулся и пошёл к сваям, вниз, к чёрной воде у самой кромки, и уже оттуда, снизу, добавил:

— Кузьма меня из-подо льда вытащил. Двенадцать лет назад. Мне тогда лет было — как вашему писарю.

— Двадцать два с половиной, — читал Гринька. — Двадцать три. Двадцать три. Двадцать два. Двадцать три с четвертью...

— Довольно. Средний?

— Двадцать два и три четверти вершка.

Ремизов встал и прошёл по управе, считая свои шаги от печи до окна.

— Тихомир Спиридонович, пройдитесь.

— Куда?

— От печи до окна. Обыкновенным шагом.

Кулага, вздыхая, встал и прошёл. Гринька с бечёвкой ползал за ним, как собачонка.

— Двадцать шесть, — объявил писец. — И ещё двадцать семь.

— У меня двадцать восемь, — сказал Ремизов. — У вас, Тихомир Спиридонович, двадцать шесть, а вам шестьдесят два года и вы никуда не торопитесь. А у человека на льду — двадцать два с половиной. При ноге в двенадцать вершков.

Подьячий сел обратно.

— И что это значит?

— Это значит, что либо у него ноги короче моих на четверть, — сказал Ремизов, — либо он шёл не так, как ходят. Осторожно. Мелко. И с грузом.

— С каким грузом?

— С тем, который лежит на льду.

Гринька выронил бечёвку.

Сапоги Кузьмы лежали в мертвецкой, на нижней полке, в холщовом мешке с описью.

Ремизов вынес их к свету и поставил на подоконник, рядом с двумя алебастровыми слепками.

Слепок лёг в подошву как влитой: два ряда гвоздей, каблук стоптан снаружи, трещина через рант — и на слепке трещина, и на сапоге.

— Ну вот, — сказал Штоф, наблюдавший из угла. — Значит, он всё-таки сам шёл.

— Значит, шли в его сапогах, — сказал Ремизов.

Он перевернул сапог голенищем вниз и постучал по подошве.

На подоконник посыпалось.

Немного: снежная крупка, ссохшаяся в комок, несколько соломин — и сор. Ремизов подгрёб его ладонью к краю и наклонился.

Сор был тёмный, мелкий, тяжёлый и блестел на изломе.

— Штоф, что это?

Лекарь подошёл, растёр щепоть между пальцами и понюхал.

— Окалина, — сказал он. — Кузнечная. Ею у нас полгорода посыпано, где кузни.

— На пристани есть кузня?

— На пристани нет. На верфи есть.

Ремизов взял второй сапог и вытряхнул его тоже. То же самое: снег, солома, окалина.

— Штоф, — сказал он. — Вы его раздевали?

— Я.

— Как на нём сидели сапоги?

Лекарь задумался.

— Плохо, — сказал он наконец. — Я ещё подумал: у крючника портянка должна быть намотана как часы, а у него сбилась в комок и на левой ноге вовсе под пяткой. Я решил — волочили.

— Его не волокли. На тулупе нет затёков.

— Тогда не знаю.

— Знаете, — сказал Ремизов. — Так сидят сапоги, которые надевали на человека, а не которые человек надевал сам.

Кузьму хоронили в тот же день, и Ремизов поехал, потому что не поехать было нельзя, а как это делается, не знал.

Оказалось, что никак.

Артель собралась на льду у третьего причала, человек шестьдесят. Пешнями вырубили прорубь — квадратную, в аршин, — и стояли вокруг молча. Гроба не было. Кузьму принесли на носилках, завёрнутого в парусину, и Егор Лапоть сказал только:

— Двадцать два года.

Потом омутника опустили в воду.

Он ушёл сразу, без всплеска, и прорубь тут же затянуло чёрной рябью, и всё было кончено так быстро, что Ремизов не успел понять, что уже всё.

Люди начали расходиться.

— И это всё? — спросил он у Лаптя.

— А чего ещё? — сказал староста. — Они из воды и в воду. У них ни попов, ни поминок, ни памяти на камне. — Он натянул шапку. — Мы уж от себя третий год подряд просим управу благочиния, чтоб на пристани доску повесили с именами, кто утоп и кто вытащил. Не дают. Говорят, доска для людей.

— А в артельной книге они есть?

— В артельной есть. — Лапоть подумал. — Знаете, ваше высокородие, они ведь платят подушное. Как все. С них берут, а в доску не вписывают.

Ремизов постоял на льду, когда все ушли.

Митяй остался тоже — стоял в двадцати шагах, у самой проруби, и смотрел вниз.

— Митяй.

— Я слышу.

— Он в последний месяц железо со дна поднимал?

Омутник не поднял головы.

— Четыре раза, — сказал он.

Всё утро он проверял другую версию, потому что она была проще и потому что не проверить её было нельзя.

Версия была наместника: подрались, толкнули, ушёл, лёг. На пристани дрались часто, дрались вчера, дрались позавчера, и в ночь на второе груденя, как выяснилось, тоже дрались — двое весовщиков не поделили сменную книгу.

Ремизов допросил обоих порознь, потом старосту, потом сторожа, потом бабу, торговавшую у ворот горячим сбитнем и видевшую всё.

Драка кончилась в одиннадцатом часу. Кузьма в ней не участвовал, стоял у весовой и смеялся. После драки его видели дважды: в половине двенадцатого — у третьего причала, и около полуночи — там же.

— Один стоял? — спросил Ремизов.

— Один, — сказала сбитенщица. — Он всегда один по ночам стоит, на воду глядит. Они все так.

— А больше на причале никого?

— Так там же ещё Аверьян Кузьмич были.

Ремизов поставил кружку.

— Балахнин?

— Ну а кто ж. — Баба пожала плечами. — Они как навигацию закрыли, так через ночь приезжают, всё чего-то считают. Хозяйственный человек.

— В ту ночь тоже?

— В ту тоже. Я в двенадцать домой пошла, а их пролётка ещё стояла.

— Это ничего не значит, — сказал Кулага, выслушав. — Подрядчик на своей пристани ночью — это как поп в церкви.

Он поймал взгляд Ремизова и поправился:

— Как дымник в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у Балахнина сапоги какие?

— Городские. Он в галошах ходит.

— А нога?

Подьячий посмотрел на него.

— Меньше вашей, — сказал он неохотно. — Много меньше. Он мелкий человек, Андрей Ильич. Он до вашего плеча.

— Двадцать два с половиной вершка, — сказал Ремизов.

Милава Ратмировна нашла его в мертвецкой, среди сапог и слепков, и это, судя по лицу, ей не понравилось.

— Вы затребовали в Гильдии роспись по речной чуди за двадцать лет, — сказала она. — Вам её не дадут.

— Отчего?

— Оттого, что роспись по второму разряду ведёт не Гильдия, а управа благочиния, и они не отдадут её вам, потому что не любят вашего наместника. — Она сняла перчатки. — Я вам её принесла.

Она положила на подоконник тонкую тетрадь.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Милава Ратмировна открыла тетрадь. — Здесь то, что я хотела, чтобы вы прочли. Стрежень, за двадцать лет. Речной чуди при пристанях: было сорок одна голова, стало девятнадцать. Из них своей смертью — семеро.

Ремизов поднял глаза.

— А остальные пятнадцать?

— «Убыль», — сказала она. — Так пишут. Убыль по хозяйству, как по лошадям. Ни одного дознания, ни одного дела, ни одной статьи. Пятнадцать за двадцать лет, Андрей Ильич, и никто ни разу не спросил.

Она закрыла тетрадь.

— Я не за вас и не против вас. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что лезете. Это не одно дело. Это то, чего в этом городе не делали никогда, и когда вы это сделаете, вам будут благодарны ровно четверо: староста Лапоть, ваш квартальный, ваш писарь и я. А неудобно станет всем остальным.

— Вы сказали — и вы.

— Я сказала — и я, — согласилась Милава Ратмировна. — Это не значит, что я вам помогу. Это значит, что я принесла тетрадь.

Верфь стояла в двух верстах ниже по реке, за поворотом, и была огорожена так, как в Стрежне не огораживали ничего: тыном в человеческий рост, с двумя воротами и караулом.

— Казённая, — объяснил Сазонов, трясясь рядом в пролётке. — С неё за всякую полосу отчёт. Тут строже, чем в казначействе.

— Кто поставляет железо?

— Подряд у Балахнина. Третий год.

— Считают как?

— По весу. Приходит баржа, взвешивают, записывают. Потом кузня берёт, тоже по весу. Что осталось — тоже по весу. — Квартальный поёрзал. — Ваше высокородие, а мы туда на каком основании едем? Дело-то закрыто.

— Дело не закрыто, — сказал Ремизов. — Дело не открыто. Это разные вещи.

Сазонов подумал.

— Мне за это влетит?

— Вероятно.

— Ну и ладно, — сказал квартальный и повеселел.

Приказчик кузни, глухой от собственного ремесла, орал в ответ на всякий вопрос и охотно показал книги. Книги были в порядке. Приход по весу сходился с расходом по весу, недостачи не было ни в одном месяце.

Ремизов листал их полчаса и не находил ничего.

— А то, что со дна подняли? — спросил он. — В позапрошлую субботу. Мешок полос.

— Записали! — проорал приказчик. — Как найденное! Вот, извольте: двадцать восьмого числа, полосы железные, четыре пуда двенадцать фунтов, найдены при пристани, оприходованы!

— И откуда же они там взялись?

— С баржи упали!

— С какой?

Приказчик открыл рот и закрыл его.

— А вот с какой, — сказал он уже потише, — того нету. Тут не записано, ваше высокородие. Тут написано просто: найдены.

— А кто вносил запись?

Приказчик поглядел в книгу, потом на дверь, потом опять в книгу.

— Подрядчик, — сказал он. — Аверьян Кузьмич своей рукой. Они у нас всегда сами вносят, когда что найденное. Оно и правильно: их товар, им и отвечать.

— И часто находят?

— Да ведь как сказать. — Приказчик пожевал губами. — За осень четыре раза находили. Четыре раза оприходовали.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Четыре?

— Четыре, — подтвердил приказчик и снова заорал, войдя в привычную колею: — Вот они все, извольте! Двадцать восьмого, потом девятого, потом двадцать первого, потом опять двадцать восьмого!

Ремизов подвинул книгу к себе.

Четыре записи. Все четыре — рукой Балахнина. И все четыре — на один и тот же вес: четыре пуда двенадцать фунтов.

Один и тот же мешок. Четыре раза.

Гринька к вечеру перемерил шаг у всех, кто зашёл в управу.

Он мерил бечёвкой, записывал в особую книжечку, которую завёл сам, и на всякого входящего смотрел теперь снизу, с уровня сапог.

— Двадцать девять с половиной! — объявил он, когда вошёл городовой Гаврюшин. — Ваше высокородие, у него двадцать девять с половиной! Он длинный.

— Записывай.

— А зачем нам городовые? Их же на льду не было.

— Затем, что тебе нужно знать, каким бывает обыкновенный шаг, — сказал Ремизов. — Пока ты не намерил сотню обыкновенных, ты не узнаешь необыкновенный.

Писец задумался над этим и, кажется, впервые понял что-то целиком, а не по частям.

К шести пришёл Фомич.

Он потоптался в дверях, поздоровался со всеми по очереди и стал смотреть в окно, всем видом показывая, что зашёл случайно.

— Кондратий Фомич.

— Я, ваше высокородие, мимо шёл.

— Разумеется.

Квартальный ещё потоптался.

— Я посчитал, — сказал он наконец. — Как вы велели. За четыре года. Сорок одно дело в прошлом годе, тридцать восемь в позапрошлом, и так далее. Всего сто пятьдесят два.

— И?

— И одиннадцать, — сказал Фомич. — Одиннадцать раз выходило так, что после признания того же самого кто-то опять делал. Один раз даже дважды.

Он сказал это и стоял, глядя в окно.

— Я, между прочим, тридцать лет служу, — сказал он. — И никогда не считал. Оно ведь по одному-то делу незаметно.

— Незаметно, — согласился Ремизов.

— Вы мне книжку эту вашу дадите? — вдруг спросил квартальный. — Ну, как писарь ваш меряет. Я себе тоже заведу. У нас на взвозе на прошлой неделе в подвал лазили, так там след был в снегу, а я его сапогом затоптал, покуда смотрел.

Гринька, не веря своим ушам, полез в стол за чистой книжечкой.

Кулага ждал его в управе и был не такой, как всегда.

Он сидел прямо, не у печи, а за своим столом, и перед ним лежал чистый лист, на котором ничего не было написано.

— Съездил, — сказал он.

— К отцу?

— К батюшке. — Подьячий помолчал. — Восемьдесят девять ему, Андрей Ильич. Он меня узнал не сразу, а как узнал, обрадовался.

— И?

— И я спросил. Про управу при Заозёрском, про пятьдесят четыре года назад. — Кулага провёл ладонью по чистому листу. — Он замолчал. Я такого не видел. Он сидел и молчал, и я минут десять сидел рядом и тоже молчал. А потом он говорит: «Тиша, ты по службе спрашиваешь или для себя?»

— Что вы ответили?

— По службе. — Подьячий поднял глаза. — Соврал. Мне для себя надо было.

— И он?

— А он сказал: «Тогда пусть твой начальник сам приезжает». — Кулага усмехнулся невесело. — Он про вас знает, Андрей Ильич. Весь Стрежень знает, и он знает. И ещё он сказал одну вещь, которую я вам передам слово в слово, потому что своими словами не решусь. Он сказал: «Тот тоже думал, что ненадолго».

В управе тикали часы.

— Тот, — сказал Ремизов.

— Тот, — подтвердил Кулага. — Он это слово выговорил как чужое. Как будто ему пятьдесят четыре года запрещали.

Ночью он не спал.

Степанида, взявшая привычку оставлять на столе чайник под полотенцем, ушла в девять; в квартире было тепло — впервые за всё время по-настоящему тепло, — и от этого не спалось ещё больше.

Ремизов сидел у стола и раскладывал перед собой то, что имел.

Омутник, который не пошёл бы по льду. Следы, ведущие в одну сторону и обрывающиеся у тела. Шаг в двадцать два с половиной вершка. Сапоги, надетые чужой рукой. Окалина из кузни в сапогах человека, никогда не работавшего в кузне. Мешок железа, поднятый со дна и оприходованный как найденный неизвестно с какой баржи. Подрядчик, который через ночь приезжает считать на пристань, где нечего считать.

И «тот тоже думал, что ненадолго».

Он поймал себя на том, что вторую фразу думает чаще, чем первые семь, и отложил её нарочно, как откладывают письмо, которое нельзя читать посреди работы.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».

И первым пунктом: «Сколько раз Кузьма поднимал со дна железо».

Ответ он уже знал: четыре. И записей на верфи было четыре. И вес во всех четырёх был один и тот же — четыре пуда двенадцать фунтов.

Железо не падает в реку четыре раза подряд одинаковыми мешками.

Значит, один и тот же мешок четыре раза оказывался в воде. Значит, его четыре раза туда клали.

И четыре раза со дна его доставал работник, который делал свою работу и приносил хозяину со словами «у вас потерялось».

Ремизов отодвинул лист и долго сидел, глядя в тёмное окно, за которым шла позёмка и заметала всё, что было можно заметать.

Он думал о том, что человек, поднимающий со дна чужое железо и приносящий его на причал со словами «у вас потерялось», — это не свидетель.

Это гораздо хуже.

Это работник, который делает свою работу и не понимает, что мешает.

Балахнин принял его стоя и разговаривал стоя, и это была единственная перемена со вчерашнего дня.

— Четыре записи, — сказал Ремизов. — Все вашей рукой. Все на четыре пуда двенадцать фунтов.

— Верно.

— Один и тот же вес четыре раза.

— Ваше высокородие. — Подрядчик улыбнулся почти сочувственно. — Полосы вяжут в мешки по счёту, а не на глазок. Двенадцать полос — четыре пуда двенадцать фунтов. Всегда. У меня их за навигацию тысячи прошли, и все по четыре двенадцать. Оттого и вес одинаковый, что мешок стандартный.

Ремизов помолчал.

Это было правдой. Он проверил это через час у приказчика, и это была правда: двенадцать полос, четыре пуда двенадцать фунтов, мешок вязали так всегда.

— Хорошо, — сказал он тогда. — Тогда объясните другое. Отчего четыре стандартных мешка за осень оказались на дне реки?

— Оттого, что у меня на разгрузке пьяные крючники и гнилые сходни, — сказал Балахнин. — Я об этом писал в управу благочиния дважды. Могу показать копии.

Он показал. Копии были.

— Где вы были в ночь на второе груденя?

— На пристани до полуночи. После полуночи дома. Кучер Сёмка отвёз меня в двенадцать с четвертью, за ним записано в путевой книге, книгу могу предъявить. — Балахнин наклонил голову. — И, ваше высокородие, покуда вы не спросили: нога у меня девять с половиной вершков. Я знаю, потому что у меня в городе не найти обуви, и я шью на заказ у Штейгеля на Приказной. Он вам подтвердит, у него мерка лежит.

Ремизов посмотрел на него.

— Я не спрашивал про ногу.

— Не спрашивали, — согласился Балахнин. — Но весь город знает, что вы льёте алебастром следы. Мне же не хочется, чтобы вы тратили на меня время, когда его у вас и так немного.

Времени, как выяснилось, не было вовсе.

Наместник не кричал. Он сидел, положив перед собой две бумаги, и по тому, как ровно они лежали, было понятно, что он их выравнивал.

— Первая, — сказал Тучков-Заречный. — Отношение из управления казённой верфи. Начальник сыска без предписания вошёл на охраняемую казённую землю, требовал книги и допрашивал служащих. Вторая — жалоба подрядчика Балахнина на притеснение по подряду. Обе поданы вчера. Обе, разумеется, лягут в столицу, если я их туда пущу.

— Пустите?

— Не пущу. — Наместник поднял глаза. — А вы прекратите.

— Ваше сиятельство...

— Дело закрыто, Андрей Ильич. Оно закрыто сегодня в девять утра, вот моей рукой. — Он подвинул третью бумагу. — «Убыль по хозяйству, обстоятельства невыясненные, взыскание в пользу артели восемьдесят рублей с неустановленного лица». Восемьдесят рублей никто не заплатит, но бумага есть, и город спокоен.

Ремизов взял бумагу и прочёл её всю, до подписи.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Месяц назад вы отдали мне соляной ряд и радовались. Тут то же самое: казённое железо, подряд, кражи. Вам это выгодно.

— Мне это было бы выгодно, — поправил наместник, — если бы вы принесли мне кражу. А вы приносите мне убитого омутника, и всякий в столице спросит: отчего это ваш сыск за нелюдя взялся с таким жаром? — Он поморщился. — И знаете, что мне ответить? Мне нечего ответить. Потому что я и сам не понимаю, отчего.

— Оттого, что его убили.

— Их пятнадцать за двадцать лет, — сказал Тучков-Заречный. — Мне тоже принесли эту тетрадь. Вы думаете, я не умею читать?

Он встал и подошёл к окну.

— Я вам вот что скажу, и вы, пожалуйста, не отвечайте сразу. Если вы это дело поднимете и доведёте, вам придётся поднять и остальные четырнадцать. Иначе будет хуже, чем не начинать. А четырнадцать дел за двадцать лет — это не сыск, это переворот. И делать его будете не вы. Делать его буду я, потому что подпись под ним моя.

Он обернулся.

— Я не готов, Андрей Ильич. Может быть, через год. Может быть, никогда. Закройте.

Приказчик кузни при виде его перестал орать.

Он говорил тихо, глядя в сторону, и это было хуже всякого крика.

— Не было такого, ваше высокородие.

— Я вчера держал книгу в руках.

— Держали. — Приказчик сглотнул. — А там четыре записи разного весу. Четыре двенадцать, три тридцать, пять с осьмушкой и опять четыре двенадцать. Извольте сами посмотреть.

Ремизов посмотрел.

Записи были разного веса. Чернила были одинаковые.

— Кто исправлял?

— Никто не исправлял. — Приказчик смотрел в пол. — Так и было.

— Вчера было иначе.

— Вчера я, ваше высокородие, был выпимши, — сказал приказчик. — С утра. Я у нас, знаете, всегда выпимши, меня оттого и глухота.

Он стоял, старый, чёрный от копоти, и врал так плохо, что от этого делалось совестно.

— У вас дети? — спросил Ремизов.

— Пятеро, — сказал приказчик. — И зять безрукий.

Ремизов кивнул и вышел.

— Штейгель подтвердил, — доложил Гринька уныло. — Девять с половиной вершков. Мерка у него в книге с позапрошлого года, я сам смотрел и списал.

— А кучер?

— Сёмка. Отвёз в двенадцать с четвертью, довёз до дому, дождался, покуда барин войдёт, и уехал. — Писец заглянул в книжечку. — Я его порознь спрашивал, как вы учили. Три раза заходил, с перерывами. Одно и то же говорит, слово в слово.

— Слово в слово, — повторил Ремизов.

— Ну да. — Гринька поднял голову. — А это разве плохо?

— Это очень плохо. Человек, который помнит правду, на третий раз рассказывает её иначе: то одно вспомнит, то другое забудет. Слово в слово говорит только тот, кто выучил.

Кулага, слушавший от печи, крякнул.

— Выучить и правду можно, — сказал он. — Если тебя третий раз за два дня спрашивает начальник сыска, ты и правду выучишь, чтоб не сбиться.

— Верно, — согласился Ремизов.

— Верно, — сказал подьячий, — и это ничего не даёт. Ни в суде, ни где. Андрей Ильич, я вам как старик скажу: у вас на руках хорошая мысль и ни одной бумаги. А в суд ходят с бумагами.

Митяй пропал в тот же день.

Артель говорила об этом неохотно. Егор Лапоть отвечал в сторону, и в его медленных словах впервые появилось что-то, чего раньше не было, — не страх, а тяжёлое, глухое нежелание.

— Ушёл он, ваше высокородие.

— Куда?

— Вниз ушёл. По реке. У них так бывает: постоял-постоял и ушёл.

— Он вчера обещал прийти в управу.

— Ну вот и не пришёл, — сказал староста.

Ремизов посмотрел на него.

— Егор. Вчера вы сняли шапки, все сорок человек.

— Сняли.

— А сегодня?

Лапоть долго молчал.

— Сегодня у меня, ваше высокородие, в артели сорок два едока, — сказал он наконец. — И подряд у Балахнина. И если подряд уйдёт на другую пристань, они все сорок два пойдут зимой на паперть. — Он поднял глаза, и глаза были нехорошие. — Вы за Кузьму спрашиваете. Я вам за Кузьму отвечу. Он бы первый сказал: не лезь, Егор. Он же всех вытаскивал, и меня тоже. Он бы и вас вытащил.

Артельная книга оказалась последним, что у него оставалось, и он поехал за ней сам, не посылая никого.

Книгу вёл весовщик, аккуратный старичок в нарукавниках, который очень испугался и от испуга сделался чрезвычайно услужлив.

— Извольте, извольте. Вот приход, вот отпуск, вот подённые.

— Мне нужны подённые Кузьмы Тихого. За осень.

Старичок полистал и вдруг успокоился, потому что нашёл повод для гордости.

— А у меня всё записано, ваше высокородие. Я тридцать лет пишу и на нелюдей пишу как на людей, у меня в этом порядок. Извольте: вышел, отработал, спуск в воду — отдельной строкой, за спуск полтина сверх подённых.

Ремизов сел к столу.

Спусков за осень было девятнадцать. Против каждого стояла короткая помета: что доставали.

«Скоба якорная». «Багор». «Мешок с солью, подмок». «Полосы, 12».

Он нашёл четыре строки с полосами и переписал даты.

Двадцать восьмое серпеня. Девятое листопада. Двадцать первое листопада. Двадцать восьмое листопада.

— А ночные спуски бывают?

— Не бывают, — сказал весовщик. — Ночью не спускаются, ночью не видать. У них глаз хороший, а всё ж не кошачий.

— Точно не бывают?

Старичок замялся.

— Раз было, — сказал он. — В ночь на двадцать девятое серпеня. Кузьма сам попросил записать, и я записал, хоть и не по форме. Он сказал: пиши, Лукич, чтоб потом не спорили.

Он повернул книгу.

Строчка была написана другой рукой — крупно, коряво, с наклоном не туда: «Спускался ночью, видел, кто кладёт. Кузьма».

— Это он сам писал?

— Сам, — сказал весовщик. — Печатными буквами, они иначе не умеют. Я ещё смеялся: чего ты, говорю, как в казённой бумаге.

Ремизов очень осторожно закрыл книгу и положил на неё ладонь.

— Лукич. Кто ещё это читал?

Старичок подумал.

— Аверьян Кузьмич читали, — сказал он. — На той неделе. Они подённые смотрели.

Ночью он пошёл на лёд.

Идти было незачем, и он это понимал. Мешки, если они и лежали на дне, лежали подо льдом, и без омутника достать их не мог никто. Дело было закрыто. Книга исправлена. Свидетель ушёл вниз по реке.

Он пошёл потому, что не мог сидеть в тёплой квартире.

Лёд у берега держал крепко. Ремизов шёл вдоль причалов, считая сваи, и остановился у третьего — там, где начинались следы, которых уже не было.

Здесь, у самых свай, лёд был другой: тёмный, в разводах, и по краю шла ровная, будто ножом прорезанная кромка. Ремизов присел и посветил фонарём.

Полынья была затянута молодым льдом в палец толщиной. Вырубленная, квадратная, в аршин — точно такая, в какую опускали Кузьму.

Только эта была не там, где хоронили. Эта была у самой сваи, и вокруг неё лёд был исчерчен свежими бороздами, будто по нему волокли что-то тяжёлое.

Он наклонился ниже.

И в этот момент кто-то толкнул его в спину.

Толчок был не сильный — так толкают, чтобы человек оступился, а не полетел. Ремизов оступился. Молодой лёд под коленом хрустнул сухо, как сахар, и он ушёл в воду сразу весь, целиком, не успев ни крикнуть, ни ухватиться.

Вода была не холодная. Она была никакая — она просто отменила всё остальное.

Он помнил, что искал руками край и находил только гладкое. Помнил, что тулуп потянул вниз и что он никак не мог сообразить, как его снять, хотя знал, что надо. Помнил, что над головой было светлее, чем вокруг, и что это светлое место с каждой секундой оказывалось дальше и левее.

Потом что-то взяло его под мышки.

Взяло крепко, деловито, как берут мешок, и повлекло не вверх, а вбок — долго, под самым льдом, — и он успел подумать, что это неправильно, что вверх надо, и тут его вытолкнуло на воздух, в чёрную воду у сваи, где не было льда, и он ударился лицом о мокрое дерево и вцепился в него обеими руками.

Рядом, по плечи в воде, стоял Митяй.

— Держитесь, — сказал омутник. — Не дёргайтесь. Я вас подсажу.

Степанида не сказала ни слова.

Она стащила с него всё, растёрла, уложила, натопила так, что в квартире стало нечем дышать, и всю ночь просидела на табурете у печи, подкладывая дрова.

Штоф приехал под утро, послушал, посмотрел горло и сказал:

— Три дня лежать.

— У меня нет трёх дней.

— У вас нет и одного, — согласился лекарь. — У вас есть вода в лёгких, и если вы завтра встанете, то через неделю мы с вами будем разговаривать о другом. Три дня.

Он собрал сумку.

— Кто вас толкнул?

— Не видел.

— А кто вытащил?

— Видел, — сказал Ремизов. — Митяй.

Штоф остановился у двери.

— Который ушёл вниз по реке?

— Который никуда не уходил, — сказал Ремизов. — Он третий день стоит подо льдом у третьего причала. Он не может уйти, Штоф. Он там сторожит. Он видел, куда клали мешки, и он один знает где.

Он закашлялся и долго не мог остановиться.

— И он вытащил меня, — сказал он, отдышавшись. — Хотя ему было выгоднее, чтобы я утонул. Потому что теперь я знаю, что он здесь.

Гринька прибежал в полдень, взъерошенный и без шапки, как в первый день.

— Ваше высокородие! Тихомира Спиридоновича нет!

— Как нет?

— Со вчерашнего вечера нет! В управе не был, дома не был, хозяйка говорит — с утра ушёл и не сказал куда. — Писец чуть не плакал. — Я и на пристань бегал, и в благочиние, и к лекарю. Нету!

Ремизов сел на койке.

В голове было пусто и звонко, а в груди при каждом вдохе что-то булькало.

Он подумал о шестидесяти двух годах Кулаги, о том, что подьячий три дня подряд ходил с ним по пристани и его там видели все, и о том, что вчера ночью на льду стоял человек, который толкает в спину не сильно.

— Степанида! — крикнул он. — Сапоги.

— Не дам, — отозвались из кухни.

— Степанида.

— И не проси. — Кухарка появилась в дверях, вытирая руки, и встала так, что стало ясно: мимо неё не пройти. — Лекарь сказал три дня, стало быть, три дня.

— Пропал человек.

— Человек пропал вчера с утра, — сказала Степанида. — А ты вчера ночью тонул. Покуда ты до пристани доползёшь, тебя обратно понесут. Гринька!

— Я! — испуганно отозвался писец.

— Беги в управу, скажи — квартальный чтоб шёл. Тот, длинный, с нижней стороны. И городовых пущай берёт. — Она обернулась. — Вот тебе твои сапоги: пущай они ходят, у них ноги казённые.

Ремизов открыл рот и закрыл.

Она была права, и это было хуже всего.

Гринька убежал. Ремизов лёг обратно, и потолок над ним повело.

Он лежал и думал о том, что за три недели до этого сидел в такой же комнате в другом городе другого мира и точно так же не мог встать, и что тогда рядом никого не было, а теперь на кухне гремела посудой женщина, которая наняла его сама и сама назначила себе жалованье.

И что за Кулагой сейчас пойдут четверо, потому что он, Ремизов, попросил.

Он не заметил, как заснул.

Разбудили его в четвёртом часу. В комнате было темно, у койки на табурете, где ночью сидела Степанида, сидел Тихомир Спиридонович Кулага — в шубе, в снегу, с обмороженным носом и с толстой пачкой бумаги на коленях.

— Не шумите, — сказал подьячий. — Она велела вас не будить, а я разбудил. Мне попадёт.

— Где вы были?

Кулага положил пачку на одеяло.

— На пристани, — сказал он. — Полтора суток. Сорок две пары сапог, Андрей Ильич. Все промерил, все обвёл на бумаге и все записал: чей, какой размер, каков шаг. Гринькиной методой. — Он помолчал. — Тридцать один год служу и первый раз в жизни сам, без приказа, полез мерить чужие сапоги. Оттого и не сказал никому. Стыдно было.

Ремизов приподнялся на локте.

— Тихомир Спиридонович.

— Погодите. — Кулага порылся в пачке и вытянул один лист. — Тут вот что интересно. У всех сорока двух шаг от двадцати шести до тридцати. Ни у кого не двадцать два с половиной. Ни у одного.

— Значит, на льду был не артельный.

— Значит, не артельный, — согласился подьячий. — А теперь вторая бумага, и вот из-за неё я две ночи не спал.

Он вытащил второй лист.

— Я, покуда мерил, спросил у каждого: что ты делал в ночь на второе. Всех сорок двух. И тридцать девять сказали то, что и должны: спал, пил, дрался, был у бабы. А трое сказали одно и то же.

— Что?

— Что видели, как в первом часу с верфи шла порожняя подвода, — сказал Кулага. — Порожняя, Андрей Ильич. Ночью. С казённой верфи, где по ночам ворота на замке.

Он положил лист на одеяло.

— Порожняя туда, — сказал он. — А обратно её никто не видел.

Возчика звали Прокоп, и нашли его за полдня — потому что порожних подвод с казённой верфи по ночам ходит немного, а тех, кто в ту же неделю расплатился в лавке за полгода вперёд, и вовсе одна.

Он сидел в управе, вертел шапку и говорил быстро, не дожидаясь вопросов.

— Возил, — сказал он. — Виноват, возил. Три раза за осень. Порожняком с верфи на пристань, а обратно гружёный.

— Чем гружёный?

— Так мешками. Аверьян Кузьмич говорили: с баржи не свезли, надо забрать.

— Ночью?

— Ночью. — Прокоп посмотрел на свою шапку. — Я и говорю: чудно. А он говорит: тебе, Прокоп, какое дело, тебе за ездку рубль.

— В ночь на второе груденя возил?

Возчик перестал вертеть шапку.

— В ночь на второе, — сказал он, — я стоял у ворот и не ездил никуда. Он мне велел ждать и не глядеть на реку.

— И ты не глядел?

— Не глядел, — сказал Прокоп. — Ваше высокородие, я четыре часа простоял мордой к тыну. Я и сейчас, как глаза закрою, тот тын вижу.

Кулага у печи хмыкнул.

— А чего ж не поглядел-то?

— А того, — сказал возчик просто, — что мне сорок два года, у меня жена и мать, и я сразу понял, что за то, на что там глядеть, потом бывает.

Опыт ставили на другой день, на том же льду, при большом стечении народа.

Ремизову ходить ещё не разрешали, и он сидел на берегу, на перевёрнутой лодке, укутанный Степанидой в два тулупа, и оттуда командовал.

— Гринька, груз.

Писец с городовым уложили на дровни мешок с песком в пять пудов — Штоф сказал, что мёртвый омутник весит примерно столько.

— Сазонов, сапоги.

Квартальный, у которого нога была девять вершков, обулся в артельные крючницкие сапоги двенадцати вершков, набив их для верности паклей, и сделал два шага.

— Хлюпают, — доложил он.

— Больше пакли.

Набили больше. Сазонов впрягся в дровни и пошёл по чистому льду от берега, вбок от старой цепочки, чтобы не портить.

— Стой! — крикнул Ремизов через сотню шагов. — Оставь груз. Иди назад.

— Как назад?

— Спиной вперёд. Ставь ногу в свой же след.

Сазонов пошёл. Шёл он медленно, шатаясь, дважды промахнулся и один раз сел.

— Не выходит, ваше высокородие!

— Дровни возьми. За верёвку держись.

Квартальный взял верёвку от пустых дровней, натянул — и пошёл ровно.

Он прошёл сто шагов задом наперёд и сошёл на берег, красный и злой.

— Дровни держат, — сказал он. — За верёвку держишься, она тянет, и ты ровно идёшь. Без них никак, а с ними хоть до Заречья.

Ремизов встал с лодки, и Гринька тут же поддержал его под локоть.

Они дошли до нового следа.

Он был глубокий, с чёткими краями, и шаг в нём был ровный и короткий — Гринька промерил и объявил:

— Двадцать два. Двадцать два с половиной. Двадцать два. Двадцать три.

По льду прошёл гул.

— А борозды? — спросил Ремизов. — От полозьев?

Их искали вчетвером и нашли не сразу: две тонкие царапины, уже наполовину заглаженные позёмкой, — а через час, когда пошли смотреть снова, не осталось и их.

— Полозья скользят, — сказал Сазонов. — Они снег не роют, они его гладят. А сапог — роет.

Кулага стоял, заложив руки за спину, и смотрел на след очень долго.

— Тридцать один год, — сказал он наконец. — Тридцать один год я думал, что след — это чтоб знать, куда человек пошёл.

— А он для чего?

— А он, — сказал подьячий, — чтоб знать, как человек шёл. Это, Андрей Ильич, две разные вещи, и я до вчерашнего дня не знал, что их две.

Митяя вызвали из-подо льда просто: Ремизов пришёл к третьему причалу и стоял там час.

Омутник вышел из чёрной воды у свай, как выходят из двери.

— Мне нужно, чтобы ты достал мешки, — сказал Ремизов. — При свидетелях. Днём. С описью.

— А если их там нет?

— Тогда я останусь ни с чем, и ты уйдёшь вниз по реке, и я не стану тебя искать.

Митяй помолчал.

— Они там, — сказал он. — Три. Он их не вынул, потому что вы третий день по льду ходите.

Опись составляли до сумерек.

Прорубь рубили артельные, а вокруг стояли: квартальный Сазонов с двумя городовыми, весовщик Лукич с книгой, староста Егор Лапоть, писец Осташев с чертежом и лекарь Штоф, которого никто не звал и который сказал, что пришёл смотреть на омутника при работе, потому что второго случая не будет.

Митяй спускался трижды.

Он поднял три мешка, каждый — двенадцать полос, четыре пуда двенадцать фунтов, и на каждой полосе стояло казённое клеймо верфи, и все три раза Лукич считал вслух, а Гринька записывал, и городовые расписывались.

Когда третий мешок лёг на лёд, Егор Лапоть вдруг снял шапку.

За ним, один за другим, сняли шапки все сорок два человека артели.

— Егор, — сказал Ремизов. — Позавчера ты мне сказал про подряд.

— Сказал, — согласился староста. — И что зимой на паперть, тоже сказал. — Он посмотрел на мешки. — Только я вам, ваше высокородие, вот чего не сказал. Он же четыре раза приносил. Четыре раза он их на причал складывал и говорил: у вас потерялось. И мы четыре раза смеялись.

Он надел шапку.

— Мы над ним смеялись, — сказал он. — Вот за это я теперь и стою тут без шапки.

Оставалось одно, и оно было хуже всего: предписание.

Дело было закрыто рукой наместника, а мешки подняты со дна три часа назад, и до тех пор, пока дело не откроют заново, все семь подписей под описью не стоили ничего.

— Он не откроет, — сказал Кулага в санях. — Он же вам прямо объяснил: не готов.

— Он объяснил, что не готов поднимать пятнадцать смертей.

— А вы что же, одну ему принесёте?

— Я принесу ему кражу казённого железа на четыре тысячи рублей, — сказал Ремизов. — А смерть омутника пойдёт приложением. Как обстоятельство.

Подьячий повернулся к нему.

— Это подло, — сказал он.

— Да.

— Вы человека в приложение ставите.

— Ставлю, — сказал Ремизов. — Потому что если я поставлю его в заглавие, наместник вернёт мне бумагу, а Балахнин через год откупится и уедет. А если в приложение — то в деле будет написано, отчего он умер и кто его убил, и это останется в бумаге навсегда, и через двадцать лет кто-нибудь эту бумагу прочтёт.

Кулага долго молчал.

— Батюшка мой, — сказал он, — тоже как-то раз человека в приложение поставил. Он мне про это два раза в жизни рассказывал, и оба раза выпимши.

— И что?

— И ничего. Дело выиграл. — Подьячий поправил шапку. — Только он с тех пор в церковь ходить перестал.

Наместник читал двадцать минут.

Он прочёл опись, прочёл рапорт, прочёл промеры и чертёж Гриньки, дошёл до приложения и остановился.

— «Обстоятельства смерти работника артели Кузьмы Тихого, речного разряда», — прочёл он вслух. — Приложение третье.

— Так точно.

Тучков-Заречный поднял глаза.

— Вы у меня хитрее, чем я думал, — сказал он. — И противнее.

— Знаю.

— Четыре тысячи казённого железа. Подряд третий год. — Наместник побарабанил пальцами. — Хорошо. Дело открываю заново. По краже.

— А приложение?

— А приложение, — сказал наместник, — я прочту вслух на коллегии. Слово в слово. И пусть они там сидят и слушают, как в этом городе двадцать лет считали убыль по хозяйству.

Он взял перо.

— Только не думайте, что вы меня переиграли, Андрей Ильич. Я это делаю не оттого, что вы ловко составили бумагу. Я это делаю оттого, что мне вчера в шесть утра доложили, что начальник сыска ушёл под лёд, и я час не знал, вытащили вас или нет.

Он подписал и не поднял головы.

— Скверный был час, — сказал он.

Балахнина взяли утром, в конторе, и он не удивился.

— Три мешка, — сказал Ремизов. — Казённое клеймо. Опись, семь подписей.

— Мешки, — сказал подрядчик, — лежали на дне. Мало ли что лежит на дне.

— Полосы из партии, принятой на верфь двадцать шестого листопада и списанной в кузню полностью. По книге их там нет. По дну — есть.

— Книгу ведёт приказчик. Он выпивает.

— Вы вносили записи о найденном своей рукой.

— Я подрядчик. Найденное вношу я. — Балахнин развёл руками, и в этом движении было что-то почти дружелюбное. — Ваше высокородие, всё, что вы говорите, — это кража. Пусть кража. Я готов отвечать за кражу. Меня разорят, и я отвечу.

Он сел и посмотрел на Ремизова снизу вверх.

— Только вы ведь не за этим сюда пришли.

— Не за этим, — сказал Ремизов.

Он положил на стол лист.

— Ваша мерка от Штейгеля. Девять с половиной вершков.

— Я вам её сам и назвал.

— Назвали. — Ремизов положил второй лист. — А это промер следа на льду: двенадцать вершков без четверти. И вот что странно, Аверьян Кузьмич. Человек с ногой в двенадцать вершков делает шаг в двадцать восемь. А на льду шаг в двадцать два с половиной. Такой шаг делает человек ростом с вас.

Балахнин молчал.

— Вы шли в сапогах убитого. Они велики вам на два с половиной вершка, и вы набили их паклей, чтобы нога не болталась. Пакля осталась внутри — вот она, в описи под номером девять. И осталась солома с вашего каретного сарая, и окалина, которую вы принесли в этих сапогах с верфи, потому что за час до того грузили полосы.

— Это всё в сапогах мёртвого крючника, — сказал подрядчик. — Он на верфи бывал каждый день.

— Он бывал в воде каждый день, — сказал Ремизов. — Окалина в мокром сапоге не держится. Штоф проверил: она вымывается за один спуск.

Балахнин сидел очень тихо.

— Вы везли его на дровнях, — сказал Ремизов. — Пять пудов вам не поднять, а на дровнях по молодому льду и ребёнок довезёт. Вы дошли до середины, положили его, надели на него сапоги обратно — плохо надели, портянка сбилась под пятку, — и пошли назад спиной вперёд, ставя ноги в свои же следы и держась за верёвку. Я вчера прошёл так сто шагов. Точнее, за меня прошёл квартальный, потому что мне ещё нельзя.

— Зачем? — вдруг спросил Балахнин.

— Что?

— Зачем мне это всё? — Подрядчик поднял голову, и в лице у него было настоящее раздражение, как у человека, которому испортили расчёт. — Ну хорошо, украл. Ну положим, ударил. Зачем везти на середину реки? Бросил бы в воду, и всё.

— Затем, что в воде его бы нашли свои, — сказал Ремизов. — И вытащили бы в первый же час, и всё было бы видно. А на льду его должны были найти люди — и решить, что омутник сам ушёл по льду и там ему стало худо. Вы всё продумали, Аверьян Кузьмич. Вы не продумали одного.

— Чего?

— Что омутники по льду не ходят, — сказал Ремизов. — Это знает вся пристань. Это не знали только вы — потому что вы четыре года платили им жалованье и ни разу ни одного из них не спросили ни о чём.

К старику он поехал вечером, вдвоём с Кулагой, в санях, укутанный в те же два тулупа.

Спиридон Тихонович Кулага жил у младшей дочери, в деревянном доме на Луговой, в комнате с двумя окнами и печью, у которой сидел с осени до весны.

Ему было восемьдесят девять лет. Он был очень маленький и очень прямой.

— Садитесь, — сказал он. — Тиша, поставь стул ближе, я плохо слышу.

Ремизов сел.

Старик смотрел на него долго, не мигая, и Ремизов вдруг понял, что его разглядывают не как гостя и не как начальника, а как доказательство.

— Значит, правда, — сказал Спиридон Тихонович.

— Правда.

— Я, знаете, пятьдесят четыре года думал, что мне померещилось. — Старик усмехнулся. — Оно ведь как: если человека нет ни в одной бумаге, то через двадцать лет ты и сам начинаешь думать, что его не было.

— Кто он был?

— Тимофей Карлович, — сказал старик. — Фамилии не помню, а может, и не знал. Он был при Гильдии, не при управе. Лекарь.

— Лекарь?

— Лекарь. — Спиридон Тихонович пошевелился в кресле. — Его затем и позвали. У нас тогда мор был по нижней стороне, четвёртый год подряд, и никто ничего не мог. А он пришёл и через полгода мора не стало. Он воду велел кипятить и колодцы засыпать, вот и всё лечение. Над ним смеялись.

Ремизов сидел не шевелясь.

— Он к нам в управу ходил, — продолжал старик. — Не по службе. Он ходил бумаги читать — старые дела, кто когда помер и от чего. Я ему их носил, я тогда письмоводителем был, двадцати трёх лет. Он мне однажды сказал: «Спиря, я тут ненадолго, я тут на год, они мне обещали».

Он замолчал.

— Сколько он пробыл? — спросил Ремизов.

— Одиннадцать лет, — сказал Спиридон Тихонович.

В печи стрельнуло.

— А потом?

Старик посмотрел в огонь.

— А потом в один день его не стало, и приехали из Гильдии, и забрали из управы четыре короба дел, которые он читал. И велено было о нём не поминать. — Он поднял глаза. — Не запрещено, заметьте. Велено не поминать. Это, молодой человек, разные вещи, и вторая крепче.

Ремизов не сразу нашёл голос.

— Он умер?

— Не знаю, — сказал старик. — Мне было тридцать четыре года, и я не спросил.

Он помолчал.

— Вам сейчас сколько?

— Тридцать четыре.

— Ну вот, — сказал Спиридон Тихонович Кулага. — А вы спросили.

Он пошевелил пальцами, и Кулага-младший тут же подвинул ему кружку с водой, и по этому движению было видно, что он делает это сорок лет.

— Одно я вам скажу напоследок, а больше ничего не знаю, — сказал старик, отпив. — Он у меня раз спросил, есть ли в управе дела за прежние годы, до пожара. Я говорю: есть, в подвале, только их никто не разбирал. А он говорит: и не разбирайте.

— Почему?

— Не объяснил. — Спиридон Тихонович поставил кружку. — Но глядел при этом так, как вы сейчас глядите.

Ремизов встал.

— Спиридон Тихонович. Спасибо.

— Не за что. — Старик посмотрел на него снизу вверх. — Вы, молодой человек, поосторожнее с ними. Не с чародеями — они что, они служащие. Вы с обещаниями поосторожнее.

— С какими обещаниями?

— С теми, которые «на год», — сказал старик. — Тимофей Карлович одиннадцать лет прожил на слове «на год». И умер, я так думаю, всё ещё на нём.

В санях, на обратном пути, оба долго молчали.

— Одиннадцать лет, — сказал наконец Кулага.

— Одиннадцать.

— Андрей Ильич, вы ведь понимаете, что это ничего не доказывает. Может, он и вправду уехал. Может, его и вправду вернули, а батюшка просто не знал.

— Понимаю, — сказал Ремизов.

— Ну и хорошо.

— И ещё я понимаю, — сказал Ремизов, глядя на проплывающие мимо тёмные заборы, — что у Гильдии есть четыре короба дел, забранных из этой управы пятьдесят четыре года назад. И что мне про них никто никогда не говорил.

Коллегию собрали через неделю, в зале наместничества, и народу пришло больше, чем ожидали, потому что по городу разнеслось, будто начальник сыска будет судиться с казённой верфью.

Судиться никто не собирался. Читали дело.

Наместник читал сам, стоя, и читал долго: приход, расход, четыре записи о найденном, показания возчика Прокопа, опись поднятого со дна с семью подписями.

Потом он перевернул лист и сказал:

— Приложение третье. Обстоятельства смерти работника артели Кузьмы Тихого, речного разряда, второй ступени.

В зале зашевелились.

— «В ночь на второе груденя сего года на льду реки Стрежь в двухстах шагах от Нижней пристани обнаружено тело работника артели, состоявшего при пристани двадцать два года. Дознанием установлено, что смерть последовала от удара тяжёлым плоским предметом, нанесённого на причале, и что тело было перемещено на лёд с целью представить смерть последствием несчастного случая. Установлено также, что перемещение произведено подрядчиком казённой поставки Балахниным А. К. единолично, при помощи дровней, в сапогах убитого, надетых поверх собственных...»

Он читал ровно, не поднимая голоса, и в зале постепенно делалось очень тихо.

— «...Побудительной причиной послужило то обстоятельство, что убитый четырежды за осень поднял со дна реки казённое железо и четырежды доставил его на причал, полагая, что возвращает хозяину утраченное».

Наместник опустил лист.

— Статьи для этого в законе нет, — сказал он. — Взыскание с виновного в пользу артели — восемьдесят рублей. Приложение оглашено. Прошу занести в протокол дословно.

Секретарь застучал пером.

Кто-то в третьем ряду сказал вполголоса — не громко, но в такой тишине это услышали все:

— За нелюдя-то восемьдесят.

Тучков-Заречный посмотрел в ту сторону.

— За человека, — сказал он, — по этому делу вышло четыре тысячи двести. Столько стоило железо. Я оглашаю обе цифры вместе, господа, чтобы вы их запомнили рядом.

Балахнина Ремизов видел ещё раз, в остроге, перед отправкой.

Подрядчик был спокоен и, кажется, даже отдохнул.

— Восемь лет, — сказал он. — За кражу. Могло быть двенадцать.

— Могло.

— А за него — ничего. — Балахнин посмотрел на Ремизова с любопытством. — Вас это мучает?

— Мучает.

— Напрасно. — Подрядчик пожал плечами. — Я вам объясню, как это устроено, вы человек не здешний, вам простительно не понимать. Я платил ему одиннадцать рублей в месяц. Одиннадцать. Артель платила подушное, я платил жалованье, он таскал мешки и нырял. Всё как у людей. И знаете, чего между нами не было ни одного дня за четыре года?

— Чего?

— Разговора, — сказал Балахнин. — Ни единого. Я ему говорил: спустись, достань. Он спускался и доставал. Я не знал, где он живёт, есть ли у него кто-нибудь, сколько ему лет. Мне это в голову не приходило.

Он помолчал.

— А если бы пришло, — сказал он, — я бы, может, и спросил, ходят они по льду или нет. И тогда бы вы меня не поймали.

Ремизов встал.

— Вы ошибаетесь, Аверьян Кузьмич.

— В чём?

— Если бы вы у него хоть раз что-нибудь спросили, — сказал Ремизов, — вы бы его не убили.

Дело подшили в четверг.

Гринька писал опись листов, высунув язык, а Кулага сидел рядом и проверял нумерацию — работа, которую он тридцать один год делал не глядя, а теперь делал внимательно.

— Двести шестнадцать листов, — объявил писец. — Ваше высокородие, а это много или мало?

— Это порядочно.

— А по делу Мошнина было девяносто.

— Значит, растём.

В управу заглянул Фомич, поздоровался со всеми и остановился у стола.

— Я, ваше высокородие, мимо шёл.

— Разумеется.

Квартальный положил на стол свою книжечку — потрёпанную, со следами пальцев.

— Тут вот какое дело. У нас на взвозе в лабазе замок сорвали. Я, как вы учили, сперва след посмотрел, а уж потом полез. — Он полистал. — И там, знаете, шаг короткий. Двадцать один вершок. А след большой, тринадцать.

В управе стало тихо.

Кулага очень медленно отложил перо.

— Кондратий Фомич, — сказал Ремизов. — Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю, — сказал Фомич не без гордости. — Я, ваше высокородие, теперь эту вашу штуку с чужими сапогами до самой смерти не забуду. Я и Сазонову рассказал, а он говорит: я, говорит, сам при том опыте был, я задом наперёд сто шагов прошёл.

— Он про это уже трижды рассказывал в трактире, — заметил Кулага.

— Четырежды, — сказал Фомич. — Я один раз слушал.

Дома его ждал скандал.

— Шубу, — сказала Степанида, едва он вошёл. — Новую. Не эту вашу шинель, а шубу. Я мужика знаю, он привезёт крытую, за девятнадцать рублей.

— У меня жалованье сорок.

— А у вас лёгкие одни, — отрезала кухарка. — Шинель ваша казённая, она для сухого. Вы в ней в прорубь ходили.

— Один раз.

— Одного и хватило.

Она поставила перед ним щи и села напротив, подперев щёку, — это была новая привычка, появившаяся на второй неделе, и Ремизов до сих пор не понимал, как к ней относиться.

— Вы ешьте, — сказала Степанида. — Я вам ещё вот что скажу. Тут ко мне на прошлой неделе Марфа Лукинична заходила, с Свечного которая.

— И что?

— Дом продали. Хозяйка с дочерью в Заречье съехали, дом купил какой-то заводчик.

Ремизов положил ложку.

— А печь в кабинете?

— А я вот и спросила, — с торжеством сказала кухарка. — Я, говорю, Марфа, ты новым хозяевам про печь-то сказала? Она говорит: сказала. Топить велено ежедневно, записка на столе лежала, они по ней и делают.

— Хорошо.

— Чего же хорошего, — вздохнула Степанида. — Дом чужой, люди чужие. А велено — и топят. Так и живём.

Она встала убирать.

— Вы, барин, доедайте. Вам завтра опять на реку.

Доску повесили в воскресенье.

Управа благочиния отказала во второй раз, и артель повесила сама — дубовую, в аршин, на стене конторы, со стороны реки, чтобы видно было со льда.

Резал буквы Егор Лапоть, потому что грамотных в артели было четверо, а руки были у него.

Имён вышло девятнадцать. Восемь человеческих и одиннадцать речных, и рядом с каждым — год, и больше ничего.

Наверху староста вырезал: «АРТЕЛЬ НИЖНЕЙ ПРИСТАНИ. СВОИ».

— Одно слово, — сказал он Ремизову. — Больше не придумал. У нас в благочинии сказали: доска для людей. Ну я и написал не «люди». Я написал «свои».

Митяй стоял в стороне, у самой воды.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Мне артель дала жалованье Кузьмино за месяц, — сказал омутник. — Одиннадцать рублей. Я не знаю, что с ними делать. У нас денег не носят.

— Отдай Лаптю. Пусть пойдёт на доску.

Митяй посмотрел на доску, потом на него.

— Я тогда ещё одно спрошу. Вы меня в бумагу вписали?

— Вписал. Свидетелем. Митяй, речного разряда, при Нижней пристани.

— Митяй Кузьмин, — сказал омутник.

— Что?

— Впишите: Митяй Кузьмин. Мы фамилию по нраву берём. — Он повернулся к воде. — Мне такая по нраву.

В понедельник в управу пришли двое.

Первым был весовщик Лукич, в нарукавниках, с артельной книгой под мышкой, — принёс копию строки, написанной печатными буквами, заверенную старостой и им самим.

— Я подумал, — сказал он, — пущай в деле лежит. Мало ли что с книгой станется.

Ремизов взял листок.

«Спускался ночью, видел, кто кладёт. Кузьма».

— Лукич. Отчего вы мне это не принесли сразу?

— Так вы не спрашивали, — сказал весовщик. — Я, ваше высокородие, тридцать лет пишу и тридцать лет знаю: покуда не спросят, не суйся. — Он потоптался. — А теперь вот подумал, что зря знаю.

Вторым пришёл Прокоп, возчик, и стоял в дверях, не проходя.

— Меня судить будут?

— Будут. Пособничество по краже. Год, может, полтора.

Возчик кивнул, как кивают на ожидаемое.

— Я не за тем, — сказал он. — Я спросить хотел. Там, в бумаге, про меня написано, что я четыре часа стоял мордой к тыну?

— Написано.

— А нельзя это вычеркнуть?

— Нельзя, — сказал Ремизов.

Прокоп ещё постоял.

— Ну и правильно, — сказал он и ушёл.

Штоф слушал его двадцать минут и остался недоволен.

— Чисто, — сказал он раздражённо. — Совершенно чисто. Как будто ничего и не было.

— Это плохо?

— Это невозможно, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, вы пробыли подо льдом больше минуты, наглотались воды и после этого трое суток бегали по морозу. Всякий обыкновенный человек лежал бы сейчас с воспалением, и я бы над ним стоял и не знал, что делать. А у вас чисто.

— Здешний воздух.

— Здешний воздух, — повторил Штоф с отвращением. — Вы это второй раз при мне говорите. В первый раз вы так объяснили, отчего у вас перестал ныть сломанный палец.

Ремизов застегнул ворот.

— Штоф, вы к чему клоните?

— Ни к чему. — Лекарь захлопнул сумку. — Я лекарь, а не чародей. Я просто складываю то, что вижу, и когда мне что-то не нравится, я это записываю. Я записал.

Он пошёл к двери и уже у порога сказал, не оборачиваясь:

— Вы, между прочим, единственный человек в этом городе, которого я не могу лечить по книгам. Мне не с чем вас сравнивать.

Кулага пришёл прощаться в среду, и Ремизов сначала не понял, о чём речь.

— Отпуск, — сказал подьячий. — Две недели. Я тридцать один год не брал, у меня их накопилось столько, что если разом взять, то до весны не выйду.

— Куда собрались?

— К батюшке. — Кулага сел, не снимая шубы. — Ему восемьдесят девять, Андрей Ильич. Я к нему тридцать лет ездил по воскресеньям, а разговаривал, выходит, впервые в жизни на прошлой неделе. И то не я разговаривал, а вы.

Он помолчал.

— Я его про многое спрошу, — сказал он. — Не только про вашего лекаря. Про своё.

— Правильно.

— Не знаю, правильно ли. — Подьячий пошевелил бровями. — Я вам вот что скажу на прощание, чтоб потом не забыть. Вы меня в первый день, помните, спросили: отчего я квартальному не сказал про разбитую губу? А я вам ответил: не спрашивал, мол.

— Помню.

— Так вот, я тогда соврал не вам, а себе, — сказал Кулага. — Правда та, что мне было всё равно. Тридцать лет было всё равно, и я на этом хорошо и покойно служил. — Он встал. — А теперь стало не всё равно, и это, доложу вам, крайне неудобно. Я через сорок два сапога перелез. Я в шестьдесят два года по льду ползал с бечёвкой.

— И как?

— Плохо, — сказал подьячий. — Спина не гнётся, коленки мокрые, а бросить уже не выходит.

Он пошёл к двери.

— Тихомир Спиридонович.

— Ну?

— Спасибо за сапоги.

Кулага махнул рукой и вышел, и уже с лестницы донеслось:

— Гриньку не заморите. Он вас теперь во всём слушается, а он дурак ещё.

Милава Ратмировна пришла в управу под вечер, в тот час, когда все уже разошлись, и Ремизов подумал, что она нарочно выбирает это время.

Она положила на стол папку.

— Гильдия прочла ваш доклад.

— Какой из?

— Оба. — Она села. — Тот, где вы солгали, и тот, где не солгали. Второй читали внимательнее.

— И?

— Магистры хотят вас видеть, — сказала Милава Ратмировна. — После Нового года. Разговор пойдёт об обратном переходе.

Ремизов положил перо.

За окном шёл снег, третий раз за неделю, и он поймал себя на том, что сначала подумал о дровах и только потом обо всём остальном.

— Почему теперь? — спросил он.

— Потому что вы за месяц раскрыли две кражи казённого и посадили двух подрядчиков, — сказала она. — И потому что наместник дважды написал о вас в столицу. Вы стали стоить дороже, Андрей Ильич. А с тем, кто стоит дороже, разговаривают.

— Это хорошо или плохо?

Милава Ратмировна впервые за всё время помедлила с ответом.

— Это торг, — сказала она. — Раньше вам ничего не обещали, потому что вы ничего не стоили. Теперь вам предложат условия. Условия всегда лучше, чем ничего, и всегда хуже, чем кажется.

Ремизов пододвинул к себе папку и не открыл её.

— Милава Ратмировна. Я хочу спросить у вас одну вещь и хочу, чтобы вы ответили как есть.

— Спрашивайте.

— Тимофей Карлович.

Она не шевельнулась. Но что-то в лице у неё стало другим — не испуг, а внимание, полное и мгновенное, как у человека, услышавшего в темноте незнакомый звук.

— Кто это? — спросила она.

— Лекарь при Гильдии. Пятьдесят четыре года назад. Он прекратил мор на нижней стороне и одиннадцать лет прожил здесь, полагая, что живёт год.

— Такого имени я не слышала.

— Я вам верю, — сказал Ремизов.

Она посмотрела на него.

— Не верьте, — сказала она. — Проверьте. Я вам это говорю первый и последний раз: не верьте мне на слово ни в чём, что касается Гильдии. Я в ней служу. Я не знаю, чего мне не сказали.

Она встала и надела перчатки.

— Что до вашего лекаря — я узнаю. Это займёт время: у нас плохой почерк и долгая память, а такие дела не лежат там, где их ищут.

— Их забрали отсюда, — сказал Ремизов. — Четыре короба. Из этой самой управы, в год его исчезновения.

Милава Ратмировна остановилась у двери.

— Четыре короба, — повторила она.

— Вы этого не знали.

— Не знала. — Она помолчала. — И вот это, Андрей Ильич, мне не нравится гораздо больше, чем всё остальное. Гильдия не забирает дела из городских управ. У неё нет на это права.

Она вышла.

Ремизов остался один в тёплой комнате, где пахло чернилами и сукном из лавки внизу.

Он посидел, потом достал чистый лист и написал сверху то, что писал теперь каждый раз, когда не знал, с чего начать: «Что нужно проверить».

И первым пунктом — не про переход, не про магистров и не про условия, которые ему предложат после Нового года.

Первым пунктом он написал: «Что было в подвале этой управы до пожара».

За ним приехали в четвёртом часу ночи, и приехали не из управы.

У крыльца на Мытной стояла карета с гербом наместничества, а в карете сидел чиновник особых поручений, которого Ремизов видел третий раз в жизни и ни разу не запомнил по имени.

— Тайный советник Свиягин, — сказал чиновник. — Пропал сын. Шести лет.

— Давно?

— Обнаружили в половине третьего.

Ремизов застёгивал шинель на ходу.

— Почему я? Дети по благочинию.

— Потому что его сиятельство велели вас, — сказал чиновник и отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен.

Дом Свиягиных стоял на Соборной, в четыре этажа, с колоннами и с фонарями у ворот, которые горели все.

Во дворе было светло и много народу: дворня, городовые, чиновники в шинелях внакидку, кучера. Все стояли и ничего не делали, и от этого двор казался ещё многолюднее.

На крыльце Ремизова встретил сам хозяин.

Тайному советнику Гордею Лукичу Свиягину было под шестьдесят. Он был крупный, тяжёлый, с лицом человека, который последние тридцать лет принимал решения и не объяснял их.

— Взяли, — сказал он вместо приветствия. — Из детской. Ночью.

— Кто?

— Обменник, — сказал Свиягин.

Детская была на третьем этаже, окнами во двор.

Ремизов остановился на пороге и не вошёл.

— Кто тут был после?

— Все, — сказал чиновник особых поручений.

— Сколько человек?

— Не считал. Мать, нянька, дворня. Его сиятельство.

Ремизов постоял, глядя в комнату. Комната была разорена не преступлением, а поисками: перевёрнутая кровать, ковёр сбит к стене, шкаф раскрыт настежь, на полу — вываленные игрушки.

— Гринька. Черти как есть.

— Так тут уж всё сдвинуто!

— Черти как есть, — повторил Ремизов. — Через месяц это будет единственное, что у нас останется.

Он прошёл по комнате, ступая по краю, у самого плинтуса.

Окно: закрыто на шпингалет, изнутри. Между рамами лежала вата, посыпанная блёстками, — так закладывают на зиму, и вата была нетронута, ни вмятины.

Печь в углу: изразцовая, тёплая. Вьюшка открыта.

Ремизов присел перед ней и посветил.

— Вьюшку кто открывал?

— Никто, — сказала от двери женщина.

Она стояла, держась за косяк. Аглая Ниловна Свиягина была лет на двадцать моложе мужа и в эту минуту выглядела старше его.

— Вьюшку на ночь закрывают, — сказала она. — Всегда. Пелагея закрывает в девять, я проверяю в одиннадцать. Я проверила.

— Она была закрыта в одиннадцать?

— Была.

Ремизов посмотрел на открытую вьюшку.

Потом опустил глаза и увидел на полу, у самого приступка, среди рассыпанных кубиков и оловянных солдатиков, стеклянный шарик.

Он был мутно-зелёный, с пузырьком внутри, размером с вишню, и лежал отдельно от всего.

— Это чьё?

Аглая Ниловна посмотрела.

— Не знаю, — сказала она. — У Вани такого не было.

Про обменников Ремизову рассказывали три разных человека, и все три рассказа сходились в главном и расходились во всём остальном.

— Мелкая чудь, третий разряд, — сказал Кулага, вернувшийся из отпуска на два дня раньше срока и заставший карету у крыльца. — При домах живут. Ростом с кошку, вида не разобрать, потому как быстрые. Таскают что блестит.

— Воруют?

— Меняют, — поправил подьячий. — В том и суть. Обменник не может взять просто так. Возьмёт напёрсток — положит стёклышко. Возьмёт монету — положит пуговицу. У них это не обычай, Андрей Ильич, это устройство. Как омутник тонущего вытащит, так обменник взамен положит.

— Всегда?

— Всегда. — Кулага помолчал. — Оттого в богатых домах их и терпят. Что взял — того не жалко, а взамен, бывает, и получше подкинет.

— А детей?

Подьячий поморщился.

— Детей — это бабки на завалинках. Пятьсот лет говорят: обменник дитё унесёт, а полено оставит. И ни одного случая, ни одного дознания, ни строчки в росписи. Ни разу.

— Но говорят.

— Говорят так, что и я в детстве боялся, — сказал Кулага. — А теперь мне шестьдесят два, и я знаю, что не бывает. И всё равно, когда ночью в трубе шуршит, у меня внутри что-то ёкает. Вот вам и вся народная мудрость.

Няньку Пелагею допрашивали в буфетной, потому что в детскую она входить отказалась.

Ей было под пятьдесят, она сидела прямо и на каждый вопрос отвечала сразу, слишком быстро, тем захлёбывающимся голосом, которым говорят люди, всю ночь готовившиеся к допросу.

— Уложила в девять. Вьюшку закрыла. Свечу задула. Дверь притворила.

— Заперли?

— Не запираем. Ваня боится.

— Вы где спали?

— В чуланчике, рядом. Дверь в дверь.

— Слышали что-нибудь?

— Ничего, — сказала Пелагея. — Ничегошеньки, батюшка. Я в половине третьего встала, как всегда встаю, заглянула — а постель пустая и холодная.

— Холодная, — повторил Ремизов.

— Холодная.

Он записал это отдельно.

— Пелагея. Дом ночью запирают?

— Запирают.

— Обвод?

— Нету у нас обвода, — сказала нянька. — Его сиятельство не держат. Говорят, дорого и глупость.

Ремизов поднял глаза.

— Тайный советник Свиягин не держит обвода?

— Не держат.

Чёрный ход выходил в проулок между домом и каретным сараем.

Ремизов простоял там сорок минут, и за эти сорок минут стало ясно, что ночью здесь ходили.

Снег в проулке был убран не весь — дворники чистили середину, а у стены оставляли. И вдоль стены, под самым карнизом, где снега лежало на два вершка, шла полоса примятого, растоптанного, затёртого — не следы, а именно затёртость, как будто по ней прошлись метлой.

— Кто чистил?

— Никто не чистил, — сказал дворник. — Тут не чистим, тут не ходят.

— А это?

Дворник посмотрел и почесал затылок.

— Стало быть, ходили.

Ремизов прошёл вдоль стены до конца проулка. У выхода на Соборную, за углом, снег был чистый, нетронутый, ровный.

— Гринька. Куда девается человек, который прошёл по проулку и не вышел на улицу?

— Так... — Писец растерянно осмотрелся. — Он в сарай зашёл?

— Или?

— Или его тут ждали.

— Или его тут ждали, — согласился Ремизов. — И он сел. Что бывает, когда человек садится в сани или в пролётку?

Гринька просиял.

— След от полозьев!

Он бросился к обочине и через минуту закричал оттуда так, что на Соборной обернулись извозчики.

Полозный след был. Он шёл вдоль тротуара, стоял на месте — там, где сани ждали, снег был утоптан лошадиными копытами в круг, — и уходил вниз, к реке.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже тише. — А ведь обменнику сани не нужны.

— Не держу, — подтвердил Свиягин.

Кабинет его был размером с управу.

— Сорок рублей в год, — сказал он. — Не в деньгах дело. Я двадцать восемь лет служу по казённым землям и знаю, чего стоит гильдейская бумага. Обвод — это когда чужой человек ходит по твоему дому с закатом и произносит над твоими дверьми слова, которых ты не понимаешь. Я предпочитаю замки.

— Замки этой ночью не помогли.

— Не помогли, — согласился Свиягин, и лицо у него не дрогнуло. — Против обменника замки не помогают.

Ремизов положил на стол стеклянный шарик.

— Это лежало в детской.

Тайный советник посмотрел.

— Ну вот, — сказал он. — Взял и оставил. Как у них заведено.

— Взял ребёнка и оставил шарик?

— А что вас удивляет?

— То, — сказал Ремизов, — что за пятьсот лет в империи нет ни одного случая, чтобы обменник унёс ребёнка. Ни одного дознания. Ни строчки.

Свиягин откинулся в кресле.

— Ваше высокородие. Вы здесь три месяца.

— Четвёртый.

— Четвёртый. — Он усмехнулся без всякого веселья. — А я здесь родился. И моя нянька рассказывала мне то же, что вам сегодня расскажет всякий в этом городе. И знаете, отчего нет дознаний? Оттого, что дознавать нечего. Дитя пропало — и всё. Кто ж станет заводить дело на чудь, за которую и статьи нет?

Он подался вперёд.

— Я вас затем и вызвал, что вы не здешний. Все прочие будут искать по канавам и прудам. Вы искать не станете. Вы пойдёте туда, куда надо.

— Куда надо?

— В Кожевенную слободу, — сказал Свиягин. — Там их гнездо.

Аглая Ниловна нашла его сама, в коридоре, между кабинетом мужа и лестницей.

— Вы ему не верите, — сказала она.

— Я никому пока не верю.

— Это правильно. — Она стояла, прижав к груди сложенные руки, и говорила очень тихо и очень быстро, оглядываясь на дверь. — Я вам скажу одно, и больше ничего не скажу, потому что мне не позволят. Гордей Лукич третью неделю не спит.

— Отчего?

— Не знаю. — Аглая Ниловна помотала головой. — Он мне не говорит. Он с Рождества переменился. Стал в кабинете ночевать. Дважды при мне рвал письма, не читая, — я такого за девять лет не видела.

— Письма приходили по почте?

— Приносили. — Она подумала. — Днём. С посыльным. Без конверта, просто сложенный лист.

Ремизов посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Аглая Ниловна. Как по-вашему, отчего ваш муж так уверен, что это обменник?

Она долго молчала.

— Оттого, — сказала она наконец, — что он в них не верит.

Кожевенная слобода лежала на нижней стороне, за оврагом, и была она никакое не гнездо, а восемь кривых улиц, где селились те, кому не сдавали в других местах.

К девяти утра там уже стояли люди.

Не толпа — пока ещё не толпа. Человек шестьдесят, кучками, у поворота на Кожевенную, и в этих кучках говорили негромко, и оттого было хуже, чем если бы кричали.

Ремизов приехал с Сазоновым и восемью городовыми.

— Кто им сказал? — спросил он.

— А кто ж их знает, — сказал квартальный, оглядываясь. — Дворня свиягинская, надо думать. К шести утра весь город знал.

— Что знал?

— Что у тайного советника обменники дитё унесли. — Сазонов сплюнул. — Ваше высокородие, я тут двенадцать лет служу. Я вам скажу, как оно пойдёт. Сегодня постоят. Завтра постоят и разойдутся. А послезавтра кто-нибудь скажет, что дитё бы вернули, кабы их прижали, — и тогда пойдут по домам.

— Сколько их в слободе?

— Обменников? Голов сорок. Да и не в них дело. — Квартальный посмотрел на него. — В слободе, окромя них, ещё тысяча двести человек живут. И когда пойдут — пойдут по всем.

Наместник встретил его вопросом:

— Вы понимаете, кто такой Свиягин?

— Тайный советник.

— Тайный советник, который двадцать восемь лет ведает казённой землёй в трёх губерниях, — сказал Тучков-Заречный. — Через его подпись идут все лесные и все рудные аренды. У него в столице читают письма раньше моих.

Он прошёлся по кабинету.

— И у него пропал единственный сын. Андрей Ильич, я вам скажу прямо: если вы найдёте мальчика живым, вам простят всё. Всё, что вы уже наделали, и всё, что вы ещё наделаете. А если не найдёте...

— То меня снимут.

— То меня снимут, — поправил наместник. — Вас просто отправят обратно к вашим чародеям, и они с вами что-нибудь сделают. А я останусь тут.

Он остановился у окна.

— И ещё одно. Он уже написал в столицу.

— За полдня?

— За четыре часа. — Тучков-Заречный обернулся. — Просьба о разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы. Знаете, что это такое?

— Догадываюсь.

— Не догадываетесь, — сказал наместник. — Это когда две сотни солдат с рассвета до заката идут по улице и выносят из домов всё, что может прятать чудь. Печи ломают. Полы вскрывают. Это делали при мне один раз, восемь лет назад, на Гончарной. Нашли двух обменников и одного печника, который был ни при чём и умер через месяц.

— А люди?

— А люди, — сказал наместник, — потом три года не отстраивались.

Обменника при доме Свиягиных звали Шурша, и найти его оказалось делом двух часов, потому что искать надо было не его, а место.

— Они за печами живут, — объяснял старик-истопник, ведя Ремизова по подвалу со свечой. — Где потеплее и где щель. У нас он в третьей печи, за отдушиной. Двадцать шесть лет как при доме.

— Двадцать шесть?

— С покойного барина ещё.

Отдушина была узкая, в ладонь. Ремизов посветил и увидел за ней нишу, а в нише — аккуратно, как в лавке, разложенное на тряпице.

Напёрсток. Три пуговицы. Обломок зеркальца. Ключ от чемодана. Крючок от платья. Монета в две копейки. Медный колокольчик с шеи кошки.

И в стороне, отдельно, — то, чего он не ожидал.

Медная пуговица с двумя топориками накрест.

— Это чьё? — спросил Ремизов.

Истопник наклонился, щурясь.

— Не наше, — сказал он уверенно. — У нас на ливрее пуговица гладкая, с вензелем. А это с кафтана лесного. У кого лесная артель, у тех топорики.

Ремизов очень осторожно, двумя пальцами, вынул пуговицу.

— Дед. Ты слушай меня внимательно. Он может взять и не положить взамен?

— Не может, — сказал истопник. — Никогда.

— А положить и не взять?

Старик подумал.

— Тоже не может, — сказал он. — Он же меняет. Как это — менять и не взять?

Ремизов посмотрел на пуговицу с топориками. Потом достал из кармана и положил рядом на ладонь мутно-зелёный стеклянный шарик из детской.

— Значит, — сказал он, — этой ночью в детской он взял пуговицу и положил стекло.

— Стало быть, так.

— А пуговица была на человеке.

Он поднёс свечу ближе к отдушине.

За тряпицей, в глубине ниши, что-то шевельнулось — быстро, коротко, и тут же замерло.

— Шурша, — сказал истопник в темноту. — Не бойсь. Свои.

Ничего не ответило.

— Он говорить-то умеет? — спросил Ремизов.

— Не умеет, — сказал старик. — Они не говорят, ваше высокородие. Они только меняют.

Ремизов посмотрел на медную пуговицу с топориками у себя в ладони.

Потом сунул руку в карман, нашарил гривенник и положил его на тряпицу, рядом с напёрстком.

— Так честно? — спросил он.

В нише опять шевельнулось. Гривенника не стало.

А на его месте, беззвучно, лёг тёмный шерстяной клок — обрывок подкладки, с ниткой и с прилипшей к нему рыжей еловой хвоей.

На столе в управе лежало четыре вещи, и Ремизов расставил их в ряд.

Стеклянный шарик. Медная пуговица с двумя топориками. Клок тёмной подкладки с рыжей хвоей. Гринькин чертёж детской.

— Читаем, — сказал он. — Тихомир Спиридонович, вслух.

Кулага надел очки.

— Обменник кладёт взамен взятого. В детской положен шарик — значит, там же что-то взято. В нише лежит пуговица, которой в доме нет ни у кого. Стало быть, взята она этой ночью и в этой комнате.

— С чего?

— С кафтана, — сказал подьячий. — Пуговица с ниткой и с куском борта. Её вырвали, а не подобрали.

— И это значит?

— Что человек в кафтане стоял в детской, — сказал Кулага и снял очки. — Достаточно близко к печи, чтоб обменник до него дотянулся.

Гринька за своим столом уже подпрыгивал.

— Ваше высокородие, а я третье прочёл!

— Читай.

— Клок с хвоей — это то, что он мне выменял на гривенник, — заторопился писец. — Значит, у него это лежало. Значит, он и раньше у кого-то в кафтане брал. Хвоя рыжая, сухая — стало быть, с сухого леса, со склада, а не из бора, в бору она зелёная.

Кулага посмотрел на него поверх очков и, кажется, впервые в жизни ничего язвительного не сказал.

— Итог, — сказал Ремизов. — Ребёнка вынес человек из лесной артели, ночью, через чёрный ход, и его ждали сани. И обменник, которого весь город собирается за это убивать, — единственный, кто нам этого человека показал.

Лесных артелей в Стрежне было одиннадцать, а кафтанов с двумя топориками накрест — одна.

— Крутовская, — сказал Сазонов. — Феофан Гаврилович Крутов, лесопромышленник. У него склады за оврагом, тёс, дрова, шпалы. Топорики он завёл сам, лет пять как: говорит, для порядку, чтоб своих в лесу видно было.

— Сколько людей?

— Триста с лишним. Кафтанов — те, кто при складах и при сплаве, человек восемьдесят.

Крутов принял их немедленно, в конторе, пахнущей смолой, и с первой минуты повёл себя так, что Ремизов насторожился: он не спрашивал, зачем пришли.

— Пуговицу? — Он взял её, повертел, положил обратно. — Наша. Такие у меня на восьмидесяти кафтанах.

— Кто из ваших мог быть этой ночью на Соборной?

— Никто, — сказал Крутов. — А впрочем, кто ж их ночью считает. — Он развёл огромными руками. — Ваше высокородие, вы у меня спросите прямо. Мне так проще.

— Спрашиваю прямо. Что у вас со Свиягиным?

Лесопромышленник помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решиться на откровенность, которую он приготовил заранее.

— Он мне отказал, — сказал он. — По Чёрному бору. Я четыре года хлопотал об аренде, вложил в подъездную дорогу восемнадцать тысяч своих, а девятнадцатого числа он подписал отказ. Без объяснения.

— Кому отдал?

— Никому, — сказал Крутов, и в голосе у него впервые прорезалась злость. — Вот что обидно-то. Бор стоит как стоял. Он не другому отдал, он просто мне не дал.

— И вы?

— И я подал жалобу в столицу, — сказал лесопромышленник. — Через месяц её прочтут, через полгода откажут, и на том всё. Так это делается. — Он посмотрел Ремизову в глаза. — А сына у него я не крал, потому что я не дурак. Мне бор нужен на двадцать лет, а не на неделю.

Полозный след от Соборной шёл вниз, к реке, и обрывался на Мостовой, где чистят каждое утро.

— Дальше никак, — сказал Сазонов. — Тут за ночь двести саней пройдёт.

— Значит, пойдём иначе. — Ремизов развернул карту. — Сани выехали в промежутке между одиннадцатью вечера и половиной третьего. Кто в это время на улицах?

— Ночные извозчики. Будочники. Пекари, они с двух топят. Молочники с трёх.

— И все они видят сани и не запоминают.

— Не запоминают, — согласился квартальный.

— Кроме тех, кому сани помешали, — сказал Ремизов. — Гринька, пиши. Опросить всех будочников по пути от Соборной до Мостовой. Вопрос один: не проезжали ли сани, которые остановились. Не «видели ли сани» — а «останавливались ли сани».

Сазонов подумал.

— А зачем им останавливаться?

— Затем, что в санях шестилетний ребёнок, — сказал Ремизов. — Его вынесли из тёплой постели в мороз. Он либо спит, либо кричит. Если спит — его надо укрыть. Если кричит — надо остановиться и что-то сделать.

Будочник нашёлся на четвёртый день, но вопрос был задан в этот.

В кабинет Свиягина Ремизов вошёл без доклада, потому что доклада ему не дали бы.

Тайный советник сидел за столом. Перед ним лежала стопка бумаг, и по тому, как он на них не смотрел, было понятно, что он не работал.

— Гордей Лукич, вам приносили письма.

Свиягин поднял голову.

— Что?

— С Рождества. Днём, с посыльным, сложенным листом без конверта. Вы их рвали не читая.

— Кто вам сказал?

— Это неважно.

— Это чрезвычайно важно, — очень тихо сказал Свиягин. — Потому что в моём доме есть только один человек, который мог вам это сказать.

Ремизов подошёл к печи, присел и открыл дверцу.

Зола была свежая, вчерашняя, и он выгреб её на подложенный лист, всю, ладонью в перчатке. Бумага сгорает плохо, если её бросают комом, и в золе нашлось три обрывка: один чистый, один с половиной слова и один с четырьмя строками, обгоревшими по краю.

Он прочёл, не вставая.

«...и потому вам не нужно ничего искать. Всё, что от вас требуется, вы знаете. Двадцать восьмого числа...»

— Дайте сюда, — сказал Свиягин.

— Нет.

Тайный советник встал. Он был на голову выше и вдвое шире, и он подошёл к печи, и Ремизов поднялся ему навстречу с обрывком в руке.

Несколько секунд они стояли молча.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете? — сказал Свиягин.

— Понимаю. Я вынимаю из печи улику по делу о похищении вашего сына.

— Вы лезете в мою печь.

— Да.

— Я вас уничтожу, — сказал тайный советник спокойно, без всякого нажима, как называют цену. — Не сегодня. Мне сейчас не до вас. Но я вас уничтожу, и вы это запомните.

— Запомню, — сказал Ремизов. — А теперь скажите мне, что от вас требуется двадцать восьмого числа.

Свиягин отвернулся.

— Ничего, — сказал он. — Ничего от меня не требуется. Ищите обменников.

Милава Ратмировна ждала его в управе, и по её лицу было ясно, что она ждёт давно.

— Магистры примут вас послезавтра, — сказала она. — В четвёртом часу. Я заеду.

— Послезавтра у меня ребёнок пропал.

— Я знаю. — Она поправила перчатки. — Андрей Ильич, магистры собираются шесть раз в год. Следующий раз — в конце весны.

Ремизов сел к столу и придвинул чернильницу.

— Хорошо. Послезавтра.

Она не ушла.

— Что-то ещё?

— Да. — Милава Ратмировна помолчала. — Вам будут говорить о деле Свиягина. Не вы им, а они вам. Будьте к этому готовы.

— Откуда Гильдии дело до похищения?

— Оттуда, что тайный советник Свиягин просит зачистку Кожевенной слободы, — сказала она. — А зачистку по чуди делает не наместник и не солдаты. Её делает Гильдия. Это наша работа, наши люди и наша подпись.

Она пошла к двери.

— И, поскольку вы всё равно спросите: нет, я не знаю, будут они этому рады или нет. Восемь лет назад на Гончарной были рады. Мне было тогда тридцать два года, и я там была.

К обеду в управу пришли из благочиния — забирать дело.

Чиновник был вежлив до отвращения и держал в руке предписание.

— Дела о пропаже малолетних ведёт управа благочиния, ваше высокородие. Это порядок.

— Дело поручено мне тайным советником Свиягиным.

— Тайный советник Свиягин, — сказал чиновник, — сегодня утром отозвал своё пожелание. Вот отношение.

Ремизов прочёл отношение. Оно было короткое и очень аккуратное, и подпись под ним стояла та самая.

— На каком основании?

— Основание не указано. — Чиновник улыбнулся. — Оно и не требуется.

Кулага у печи очень медленно отложил трубку.

— А позвольте спросить, — сказал он, — благочиние-то с чего начнёт?

— С Кожевенной слободы, — сказал чиновник. — Там ведь и искать.

Когда он ушёл, в управе долго молчали.

— Ну вот, — сказал Кулага. — Три часа назад вы полезли к нему в печь, а к обеду у вас отняли дело. Быстро он.

— Быстро.

— И что теперь?

Ремизов взял со стола стеклянный шарик и покатал его в ладони.

— Теперь, — сказал он, — у нас нет дела о похищении. Зато у нас есть дело о краже кольца у госпожи Свиягиной, по которому в листопаде уволили человека, а кольцо потом нашлось. Кража неразысканная, обвинённый не оправдан, дело не закрыто. По краже я имею право допрашивать кого угодно.

Гринька моргнул.

— Так кольцо ж нашли.

— Нашли, — согласился Ремизов. — А в бумаге об этом никто не написал.

В Кожевенную слободу он поехал под вечер и без городовых.

Староста слободы, седой, аккуратный, в чиненом пальто, встретил его у своей калитки и в дом не позвал.

— Сюда, ваше высокородие. Тут поговорим.

— Отчего не в доме?

— Оттого, что если вас видели входящим, то надо, чтоб видели и стоящим на улице, — сказал староста. — Иначе завтра скажут, что мы вас подкупили.

Его звали Азарий Львович, и он был человек, а не чудь, и жил на Кожевенной сорок лет.

— Сколько у вас обменников?

— По росписи тридцать восемь. По правде — сорок один, троих не записали, потому что три рубля в год.

— Кто-нибудь из них появлялся с ребёнком?

Азарий Львович посмотрел на него долгим взглядом.

— Ваше высокородие. Они ростом с кошку.

— Я знаю.

— Знаете, — согласился староста. — И всё равно спрашиваете. И правильно делаете, потому что вам потом эту бумагу подписывать. — Он вздохнул. — Нет. Никто не появлялся. И не появится. Обменник не может нести ребёнка — он его не поднимет и не удержит, у него лап таких нет. Вы у любого печника спросите.

— Спрошу.

— И ещё спросите, — сказал Азарий Львович, — отчего пятьсот лет говорят одно и то же. Я вам сам отвечу, покуда вы не ушли. Оттого, что дети пропадают. Всегда пропадали и всегда будут. Тонут, замерзают, попадают под сани, уходят с чужими. И всякой матери легче думать, что дитё унесла нечисть, чем что она недоглядела.

Он посмотрел вдоль улицы, где у поворота стояли люди.

— А теперь у нас тут, — сказал он, — тысяча двести человек, из которых сорок один ростом с кошку. И послезавтра, если вы ничего не найдёте, придут за всеми.

Вечером Ремизов сидел у себя, разложив на столе всё, что имел, и не мог сосредоточиться.

Мешало не дело. Мешала мелочь, которую он поймал утром и с тех пор не мог отогнать.

Он пытался вспомнить, как выглядел коридор в его отделе. Не кабинет — коридор: длинный, с окнами по левую руку, и в нём стояло что-то, обо что все спотыкались, и он двенадцать лет каждый день это обходил.

Он не мог вспомнить, что это было.

Он помнил, что обходил. Помнил, как поворачивал плечо. А самой вещи не было — на её месте было ровно, гладко и пусто, как на месте следа, который загладила позёмка.

— Барин, вы ешьте, — сказала Степанида от печи. — Остынет.

— Степанида, ты помнишь, что стояло в сенях у Свиягиных?

— Кадка, — сразу сказала кухарка. — Медная, с водой, и черпак на гвозде. Я туда третьего дня ходила, сестра моя у них в прачках.

— Ты один раз видела.

— А чего ж не запомнить, — удивилась Степанида. — Кадка и кадка.

Ремизов посмотрел на неё, потом на свои руки.

Четвёртый месяц, подумал он. Всего четвёртый месяц.

Здешний воздух.

Ночью в дверь постучали, и это был Гринька — но не тот Гринька, который бегал по городу с бечёвкой, а очень серьёзный и очень бледный.

— Я списки смотрел, — сказал он с порога. — Как вы велели, по крутовской артели, кто когда нанят.

— И?

— И там есть человек, — сказал писец, — который нанят к Крутову в листопаде. А до того служил у Свиягиных истопником. Одиннадцать лет служил.

Ремизов медленно поставил лампу на стол.

— Как звать?

— Игнат Мохов, — сказал Гринька. — Ваше высокородие, его же уволили в листопаде. Со скандалом.

— За что?

— Не написано. — Писец сглотнул. — Но я к ним в буфетную сбегал и спросил у людей. Говорят, за воровство. Говорят, у барыни пропало кольцо, и барин сказал: истопник, больше некому, потому что он один по всем комнатам ходит с дровами.

— А кольцо нашли?

— Нашли, — сказал Гринька. — Через месяц. За печкой в детской.

Ремизов не сразу ответил.

— За печкой, — повторил он.

— За печкой. — Писец переминался. — Там же обменник. Он и взял, он же блестящее берёт. Барыня говорит: рядом с кольцом пуговка костяная лежала, ничья.

— И оставил взамен, — сказал Ремизов.

Он встал и прошёлся по комнате.

— Гринька. Что сделал бы ты, если бы тебя выгнали за то, чего ты не делал, а через месяц твоя правота нашлась за печкой — и тебе об этом даже не сообщили?

Писец наморщился изо всех сил.

— Я бы вернулся и сказал.

— А если бы тебя не пустили на порог?

Гринька молчал.

— Одиннадцать лет в доме, — сказал Ремизов. — Он ходил с дровами по всем комнатам, включая детскую. Он знал, где спит мальчик, знал, что вьюшку закрывают в девять, и знал, что обвода в доме нет. И он один во всём Стрежне точно знал, что за печкой в детской живёт обменник, — потому что из-за этого обменника его и выгнали.

Он остановился у окна.

— Вот отчего в комнате осталось стекло, — сказал он. — Не для того, чтобы мы поверили в подменыша. Он и не рассчитывал, что мы поверим. Это обменник сам. Он всегда меняет. Игнат Мохов знал это лучше всех — и всё равно вошёл в ту комнату, потому что был уверен, что за печкой сидит старый знакомец, который никому ничего не скажет.

Он посмотрел на стеклянный шарик, лежавший под лампой.

— И он был прав, — сказал Ремизов. — Шурша ничего не сказал. Он только поменялся.

Зал, в котором собирались магистры, был низкий, тёмный и совершенно пустой, если не считать длинного стола и семи кресел.

Магистров было пятеро. Двое кресел стояли свободными, и Ремизов так и не узнал почему.

Говорил один — сухой старик в тёмном, сидевший вторым слева и ни разу не назвавший себя.

— Вы служите четвёртый месяц, — сказал он. — Два дела. Оба доведены до суда. Оба принесли казне больше, чем стоил ваш перенос.

— Сколько он стоил?

Магистры переглянулись.

— Это к делу не относится, — сказал старик. — Мы позвали вас, чтобы говорить об обратном переходе.

Он положил перед собой лист и не заглянул в него ни разу.

— Первое. Обратный переход возможен. Это не любезность и не утешение, это заключение по расчёту, сделанному триста лет назад и с тех пор не опровергнутому.

— Но не сделанному ни разу.

— Не сделанному ни разу, — согласился магистр. — Второе. Он дорог. Не в деньгах — деньги найдутся. Он дорог в людях: обряд ведут девять чародеев первой ступени, и вести его они будут не один день. В империи чародеев первой ступени сорок один.

— Третье?

— Третье — он требует государева соизволения, — сказал старик. — Вы здесь по указу. Отправить вас обратно можно только другим указом.

Ремизов сидел прямо и ждал.

Он уже понял, что всё сказанное — это не отказ. Отказ говорят короче.

— Гильдия готова хлопотать, — сказал магистр. — О соизволении, о людях, о расходе. Хлопотать будем мы, а не вы: вас никто не станет слушать, и это не обида, это порядок.

— Взамен?

— Взамен два условия. — Старик поднял два пальца. — Вы служите здесь пять лет. Не два и не три. Пять — потому что за меньший срок нам не докажут, что вы стоите указа.

— И второе?

— Вы запишете, как вы это делаете.

Ремизов не сразу понял.

— Что запишу?

— Ваш способ, — сказал магистр. — Всё, что вы делаете, когда приходите на место, где случилось. Как вы смотрите. Что мерите. О чём спрашиваете и в каком порядке. Мы дадим вам писца и время. Это будет наставление для дознавателей, и по нему будут учить.

В зале было очень тихо.

— То есть я обучу вам сыщиков, — сказал Ремизов.

— Да.

— И через пять лет вы отправите меня домой.

— Через пять лет, — поправил старик, — мы подадим прошение о соизволении. Это разные вещи, и я говорю их вам прямо, чтобы вы потом не могли сказать, что вас обманули.

Ремизов посмотрел на пять неподвижных лиц.

— А если я откажусь?

— Тогда вы продолжите служить, — сказал магистр, — и никто ни о чём не будет хлопотать. Мы вас не принуждаем. Мы вам ничем не обязаны, вы у нас не в плену и не в работниках. Просто есть путь, и на нём стоит цена.

Он помолчал.

— И ещё одно, поскольку вы человек прямой. Вам сейчас тридцать четыре. Через пять лет будет тридцать девять. Прошение будут рассматривать года три. Считайте сами.

Уже в дверях его окликнули.

— Один вопрос, — сказал магистр, сидевший с краю, — молодой, лет сорока, с быстрыми глазами. — Вы болели с тех пор, как здесь?

Ремизов остановился.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Раны, порезы?

— Был порез на руке в листопаде. Зажил.

— Быстро?

Ремизов помолчал.

— Быстро, — сказал он.

Магистр кивнул и записал.

— Зачем вам это?

— Для расчёта, — сказал магистр и больше не поднял головы.

В карете Милава Ратмировна долго молчала.

— Ну? — сказал наконец Ремизов.

— Это лучше, чем я ожидала.

— Пять лет.

— Пять лет и хлопоты, — сказала она. — Андрей Ильич, я служу в Гильдии девятнадцать лет и ни разу не слышала, чтобы магистры при живом человеке произносили слова «мы будем хлопотать». Они обыкновенно говорят «это рассмотрят».

— Разница?

— Разница в том, кто виноват, если не выйдет.

Карету потряхивало на Соборной.

— Второе условие вам не понравилось, — сказала Милава Ратмировна.

— Второе условие означает, что через пять лет я перестану быть нужен.

— Да.

— И тогда меня легче отпустить.

— Или, — сказала она, глядя в окно, — тогда вас незачем отпускать, потому что вы уже отдали всё, что у вас было.

Она повернулась к нему.

— Я не знаю, какое из двух. И они, я думаю, тоже пока не знают.

Игната Мохова нашли на третий день, и нашёл его Сазонов, и вернулся с известием, от которого в управе стало нехорошо.

— В остроге он, ваше высокородие.

— С какого числа?

— С двадцатого. — Квартальный положил на стол выписку. — Драка в трактире на Гончарной, разбил два окна и нос мещанину Курочкину. Пятнадцать суток. Сидит по сей день.

Ремизов взял выписку и прочёл её три раза.

Двадцатое. Мальчик пропал в ночь на двадцать пятое.

— Он не мог, — сказал Гринька тонким голосом.

— Не мог, — согласился Кулага.

Ремизов положил выписку на стол, рядом со стеклянным шариком и пуговицей с топориками.

Четыре дня он строил всё на одном человеке: одиннадцать лет в доме, знание вьюшки, знание обменника, обида, крутовский кафтан. Всё сходилось так хорошо, что он ни разу не проверил самого простого.

— Я не спросил, где он был, — сказал он.

— Не спросили, — сказал подьячий.

— Я четыре дня искал человека, вместо того чтобы четыре дня назад послать в острог запрос на одну строчку.

— Не спросили, — повторил Кулага, — потому что вам очень нравилась ваша мысль. Со всеми бывает, Андрей Ильич. У нас на этом и держится половина признаний: следователю нравится его мысль, а мужику неохота спорить.

В остроге Мохов сидел на нарах и смотрел в стену.

Ему было лет сорок пять, он был жилистый, чёрный от сажи, въевшейся навсегда, и на Ремизова посмотрел без всякого интереса.

— Знаю, — сказал он, выслушав. — Мне уже сказали. Барчонка украли.

— Ты рад?

Мохов подумал.

— Нет, — сказал он. — Мальчонка хороший. Он мне дрова носить помогал, пока не запретили.

— Кто запретил?

— Барин. Сказал: не подпускай к нему вора.

Он произнёс это ровно, и оттого прозвучало хуже, чем если бы кричал.

— Про кольцо ты знаешь? — спросил Ремизов.

— Про какое кольцо?

— Его нашли. Через месяц. За печкой в детской.

Мохов очень медленно повернул голову.

— Нашли, — сказал он.

— Нашли.

— И не сказали.

— И не сказали.

Истопник посидел неподвижно, потом вдруг наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. Он не издал ни звука, и Ремизов сидел рядом и ждал, и это были самые длинные две минуты за весь день.

— Ваше высокородие, — сказал наконец Мохов, не отнимая рук. — Вы у меня спросить хотели, кому я про дом рассказывал?

— Хотел.

— Никому, — сказал истопник. — Ни единой душе. Я одиннадцать лет там жил. Я про их дом никому ничего не говорил и не скажу, хоть режьте. — Он поднял лицо, и оно было мокрое и злое. — Только вот что, ваше высокородие. У Крутова в артели про меня всё знают. Меня туда взяли — а работник я меченый, с дурной славой. Меня в первый же вечер вся артель расспросила: за что выгнали да как. И я рассказал. При двадцати человеках, в бараке, за столом.

— Что рассказал?

— Всё, — сказал Мохов. — И про кольцо, и про печку, и про то, что за печкой в детской чудь живёт, которая блестящее тягает. Я на неё жаловался. Я на неё, дурак, при всех жаловался целый вечер.

Будочника звали Пахом, стоял он на углу Мостовой и Кузнечной, и разыскал его Гринька на четвёртый день, обойдя до того двадцать девять будок.

— Останавливались, — сказал Пахом. — Как есть останавливались, ваше высокородие. Я потому и запомнил, что они мне поперёк проезда встали, а мимо в ту пору молочник ехал и лаялся.

— В котором часу?

— Около двух.

— Сколько человек?

— Двое на облучке, — сказал будочник. — И в санях кто-то лежал, укутанный. Один слез, полез в сани, повозился и обратно сел.

— Что делал?

— А кто ж его знает. Укрывал будто. — Пахом почесал под шапкой. — Только я вам вот что скажу, чего мне сразу-то не подумалось. Он не в санях возился. Он с саней снял и на землю поставил.

Ремизов подался вперёд.

— Что поставил?

— Кадушку.

— Кадушку?

— Ну, бадейку такую, деревянную, ведра на два, — сказал Пахом. — Он её снял, поставил на снег, вынул из неё чего-то и обратно поставил в сани. И поехали.

— В какую сторону?

— К оврагу. На нижнюю сторону.

Гринька уже писал.

— Пахом. Ты кадушку хорошо разглядел?

— Плохо, — честно сказал будочник. — Темно. Только у ней обручи белые были, жестяные. Это видать, они блестят.

Двадцать восьмого числа назначили зачистку Кожевенной слободы.

Приказ пришёл из столицы за четыре дня, и это было так быстро, что Тучков-Заречный, читая, дважды посмотрел на дату отправления.

— Он написал двадцать четвёртого, — сказал наместник. — За сутки до того, как пропал мальчик.

Ремизов взял бумагу.

— Ваше сиятельство. Двадцать четвёртого он ещё не знал, что сына украдут.

— Не знал.

— Тогда о чём он просил двадцать четвёртого?

— О том же, — сказал наместник. — Слово в слово. «О разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы ввиду участившихся пропаж малолетних». — Он бросил бумагу на стол. — Пропаж, Андрей Ильич. За три года по слободе — ни одной.

Ремизов сел.

Голова работала медленно и очень отчётливо, как бывает, когда наконец видишь простое.

— Он готовил её заранее.

— Готовил.

— И письма ему приносили с Рождества.

— Каких писем? — быстро спросил наместник.

Ремизов рассказал про печь, про три обрывка и про то, как тайный советник Свиягин обещал его уничтожить.

Тучков-Заречный слушал, стоя у окна, и, когда Ремизов кончил, долго не оборачивался.

— Двадцать восьмого, — сказал он. — В письме — двадцать восьмого. И зачистка двадцать восьмого.

— Да.

— Это не совпадение.

— Нет.

— И у меня нет ни одного законного способа её отменить, — сказал наместник. — Приказ столичный. Исполняет Гильдия. Я тут никто.

В управе вечером сидели втроём и молчали.

— Скажите мне одну вещь, — попросил наконец Кулага. — Как старику. Вы вот к магистрам съездили и вернулись, и с тех пор третий день ходите чёрный. Оно из-за мальчика или из-за них?

— Из-за обоих.

— А если разделить?

Ремизов посмотрел на него.

— Пять лет, Тихомир Спиридонович. Потом прошение, потом три года его читают. Мне будет сорок два, когда станет ясно, поеду я или нет.

Подьячий покивал.

— Сорок два — это ничего, — сказал он. — Сорок два — это ещё половина.

— Половина чего?

— Жизни, — сказал Кулага. — А вот того, чего вы боитесь, будет уже не половина. Того будет восемь лет: восемь лет ждать и восемь лет каждое утро себе говорить, что это временно. Я вам, Андрей Ильич, скажу, чего вы сами не скажете. Вы не пяти лет испугались. Вы испугались, что через пять лет вам не захочется ехать.

В печи щёлкнуло.

— И тогда, — сказал подьячий, — окажется, что вы у них ничего не выторговали, а они у вас всё купили.

Гринька у своего стола перестал делать вид, что пишет.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Вы страшный человек.

— Я старый человек. Это хуже.

Двадцать седьмого, к вечеру, у поворота на Кожевенную стояло уже человек четыреста.

Ремизов приехал туда в шестом часу, вдвоём с Сазоновым, и они оставили пролётку за квартал, потому что дальше проехать было нельзя.

Толпа не шумела. Она стояла и ждала, и в ней были не пьяные и не мальчишки, а обыкновенные люди: приказчики, мастеровые, бабы с корзинами, двое в чиновничьих шинелях. Кто-то принёс дрова и разжёг костёр прямо на снегу.

— Завтра солдаты придут, — сказал Сазонов сквозь зубы. — А эти сегодня.

— Сколько у вас городовых?

— Одиннадцать.

Ремизов посмотрел на костёр, на слободские крыши за оврагом, на людей.

Он не нашёл ребёнка. Он потерял четыре дня на человеке, сидевшем в остроге. Дело у него отняли, версии у него не было, а завтра в восемь утра сюда войдут две сотни солдат, чтобы ломать печи в домах, где живут тысяча двести человек и сорок один обменник, ни один из которых не в состоянии поднять шестилетнего мальчика.

Он вышел на середину дороги и пошёл к толпе.

— Ваше высокородие! — крикнул сзади Сазонов. — Вы куда?!

Ремизов не ответил.

Он дошёл до костра и встал так, чтобы его видели, и его увидели, и передние ряды притихли — не от почтения, а от любопытства: в городе его знали в лицо.

— Расходитесь, — сказал он.

— А ты кто таков? — спросили из темноты, из середины, откуда всегда спрашивают.

— Начальник Сыскной управы.

— А чего ж ты дитё не нашёл, начальник?

Толпа зашевелилась. Ремизов дал ей договорить.

— Не нашёл, — сказал он громко. — Пятый день ищу и не нашёл. И в слободе его нет.

— А тебе почём знать?

— Потому что обменник ростом с кошку, — сказал Ремизов. — Он не поднимет шестилетнего мальчика. Спросите любого печника, любого истопника, любого, у кого он за печкой живёт. У половины из вас живёт.

— Так они ж хитрые!

— Они не хитрые. Они меняют блестящее на стекляшки, — сказал Ремизов. — А мальчика вывезли в санях. Двое на облучке. Их видел будочник на Кузнечной в два часа ночи.

Стало заметно тише.

— Так поймай! — крикнула баба слева, и в голосе у неё было не зло, а отчаяние. — Поймай их, а не нас уговаривай! У меня тоже дети!

— Поймаю.

— К завтрему?

Ремизов молчал.

Он мог бы сказать «да», и они бы разошлись до утра, и утром вернулись бы вдвое злее. Он молчал, и молчание тянулось, и он чувствовал, как оно работает против него с каждой секундой.

И в этот момент сзади, со стороны Соборной, послышался колокольчик.

По расчищенной дороге, шагом, шла карета с четвернёй и с двумя верховыми впереди, и толпа стала расступаться сама, ещё до того, как разглядела герб.

Карета остановилась у костра. Лакей соскочил и откинул подножку.

Из кареты вышла женщина лет пятидесяти, в собольей шубе, простоволосая, без шляпы, — и это было первое, что заметили все: в мороз, при четырёхстах человеках, простоволосая.

— Княгиня Одинец, — сказал Сазонов сзади севшим голосом.

Она оглядела толпу, костёр, дрова, будто прикидывала, всё ли на месте.

— Кто здесь старший? — спросила она.

— Я, — сказал Ремизов.

— Прекрасно. — Княгиня повернулась к толпе и заговорила совершенно обыкновенным голосом, не повышая его, отчего все подались вперёд, чтобы слышать. — Меня зовут Ольга Вышатична. У меня в доме на Соборной за печкой живёт обменник. Тридцать один год живёт. Он стащил у меня за это время серьгу, два напёрстка и, кажется, ложку, и оставил взамен девять стёклышек, которые я храню в шкатулке, потому что мне их подарили.

Кто-то в толпе засмеялся — коротко и растерянно.

— Я вырастила в этом доме троих, — сказала княгиня. — Все трое живы, все трое выросли при нём. Завтра сюда придут ломать печи. Я приехала посмотреть на людей, которые этого хотят.

Она обвела глазами передние ряды, неторопливо, по лицам.

Толпа не разошлась. Но костёр в ту ночь так и не двинулся с места.

Зачистку отложили до полудня, и это было всё, чего сумела добиться княгиня Одинец за ночь.

— До двенадцати, — сказала она Ремизову в восьмом часу утра, у ворот наместничества, куда приехала прямо из дома, всё так же простоволосая. — Я подняла двоих: обер-судью и старика Загоскина. Больше в этом городе поднимать некого.

— Как вам это удалось?

— Обер-судья мне должен, а Загоскин меня боится, — сказала княгиня. — Не спрашивайте подробностей, они скучные. Четыре часа, Андрей Ильич. В двенадцать солдаты войдут в слободу, и тогда уже ничего не поднимешь.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы спали?

— Нет.

— И не спите. — Она надела перчатку. — И ещё: если найдёте — везите мальчика не к отцу.

— А куда?

— Ко мне, — сказала Ольга Вышатична. — Или к матери, но при мне. Я не знаю, что в этом доме происходит, но там что-то происходит.

Угол Кузнечной и Мостовой они разгребали втроём, руками, потому что лопатой можно было испортить.

Снега за четыре дня насыпало на четверть аршина, и Гринька уже начал скулить, что тут ничего нет и не может быть, когда Сазонов вдруг сказал:

— Есть.

Под слоем снега, у самой тумбы, лежало чёрное пятно шириной с ладонь. Снег над ним подтаял и снова смёрзся, и оттого корка была стеклянная.

Ремизов присел и разгрёб.

Зола. Мелкая, слежавшаяся, и в ней — обгорелые угольки, короткие, лёгкие.

Он растёр щепоть между пальцами и понюхал.

— Еловые, — сказал Сазонов. — С сухого леса. У нас в нижней стороне такими самовары растапливают.

— Гринька, что это значит?

Писец смотрел на золу, шевеля губами.

— Значит, в кадушке был жар, — сказал он наконец. — Они в ней угли везли. И на Кузнечной вынули прогоревшее и высыпали.

— Зачем в санях угли?

— Затем, чтоб... — Гринька осёкся, и лицо у него переменилось. — Ваше высокородие. Затем, чтоб он не замёрз.

— Затем, чтоб он не замёрз, — повторил Ремизов и поднялся. — Запомни этот день, Гринька. Мы четыре дня искали похитителей, и вот это — первое, что мы про них узнали наверняка. Они берегут его.

— Значит, живой?

— Значит, он нужен им живым, — сказал Ремизов. — Это не то же самое, но сегодня сойдёт.

Он отряхнул колени.

— И это значит ещё одно. Они не уехали из города. Уголья в кадушке — на час-полтора езды, не больше. Они везли его недалеко и в тепло.

Оставалось три часа, и Ремизов потратил один из них на то, чтобы съездить в наместничество и получить отказ.

— Не могу, — сказал Тучков-Заречный. — Приказ столичный, исполнение гильдейское. Я не могу его отменить и не могу отсрочить дальше полудня.

— Я нашёл след.

— Какой?

— Золу на углу Кузнечной, — сказал Ремизов.

Наместник посмотрел на него.

— Золу.

— Еловые угли. Их везли в бадье, чтобы ребёнок не замёрз.

— Андрей Ильич. — Тучков-Заречный потёр лицо. — Я в вас верю. Я, кажется, единственный в этом городе, кто в вас верит без оговорок, и мне за это уже дважды прилетело. Но я не могу остановить две сотни солдат словом «зола».

— Мне нужен час сверх полудня.

— У меня нет часа.

Ремизов встал.

— Тогда я поеду искать.

— Погодите. — Наместник поднял руку. — Одно я могу. Я могу поехать туда сам и стоять у ворот слободы. Меня не тронут и через меня не пойдут — по крайней мере, не сразу. Это даст вам не час. Это даст вам, может быть, двадцать минут.

— Возьмите с собой княгиню.

— Она уже там, — сказал Тучков-Заречный. — Она там с шести утра, и с ней обер-судья, и они пьют чай на морозе из самовара, который она привезла с собой. Это, Андрей Ильич, называется — держать оборону по-нашему.

Крутов слушал стоя, и, пока слушал, у него дважды дёрнулась щека.

— Бадьи, — сказал он. — С жестяными обручами. Смоляные, ваше высокородие, я их сам завёл: деревянный обруч смола ест, а жестяной держит. Такие только у меня.

— Сколько их?

— Полтораста. — Он взял со стола ключи. — По складам, по смолокурне и по баракам.

— Смолокурня зимой работает?

— Нет. С Покрова стоит.

— Сторож?

— Сторож есть, — сказал Крутов. — Тарас Щука. Он там и живёт, при печах.

Он посмотрел на Ремизова.

— Он ко мне в артель нанялся весной. И я вам вот что скажу, покуда мы не поехали: он бы у меня давно вылетел, потому что пьёт. А не вылетел потому, что за него просили.

— Кто?

— Из канцелярии казённых земель, — сказал Крутов. — По записке. Я записку эту сохранил, я все записки храню, у меня подряды казённые. — Он полез в конторку, порылся и вынул сложенный вчетверо лист. — Извольте.

Записка была короткая, любезная и без подписи. Внизу стояла одна буква и завиток.

— Чья рука? — спросил Ремизов.

— Столбова, — сказал лесопромышленник. — Викентий Аполлоныча, помощника свиягинского. Я его руку четыре года вижу. Он мне все отказы писал.

Смолокурня стояла за оврагом, в полуверсте от складов: четыре печи под общей крышей, длинный сарай и сторожка, из трубы которой шёл дым.

Подъезжали шагом, оставив сани за поворотом. Городовых было шестеро, и Сазонов расставил их прежде, чем Ремизов успел сказать как.

— С двух сторон, ваше высокородие, — сказал он. — И к окошку одного. Он же в окошко полезет.

— Отчего вы так уверены?

— Оттого, что я бы полез, — сказал квартальный.

Ремизов пошёл к двери один, без городовых, и постучал.

За дверью помолчали.

— Кого?

— Из сыскной управы.

Опять помолчали. Потом что-то упало, и голос сказал уже другим тоном:

— Не заперто.

В сторожке было жарко, темно и пахло смолой и кислым.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, красный, растрёпанный, и держал перед собой на столе пустые руки — так нарочито, что становилось ясно: он это придумал и репетировал.

А в углу, на лежанке у печи, под двумя тулупами, спал мальчик.

Он был бледный, немытый, в чужой рубахе на вырост, и он спал так крепко, как спят только маленькие и только когда наконец согреются.

Ремизов постоял, глядя на него.

Потом прошёл, снял с гвоздя ковш, зачерпнул из ведра и поставил на стол перед сторожем.

— Тарас Щука?

— Я, — сказал сторож.

— Пять дней.

— Пять. — Тарас смотрел в стол. — Он на третий день плакать перестал. Я думал, обвыкся. А он не обвыкся, он голос сорвал.

— Ты один?

— Филька со мной был, напарник. Он вчера утром ушёл и не вернулся.

— Куда?

— В город. — Сторож поднял глаза, и в них был не страх, а какая-то тупая усталость. — Ваше высокородие, я вам сразу скажу: я мальчонку не трогал. Я его кормил, я его грел, я ему сказки говорил, какие помню. Мне велено было держать до двадцать восьмого.

— А двадцать восьмого?

Тарас Щука очень долго молчал.

— А двадцать восьмого, — сказал он, — велено было отвести в слободу и там оставить. У кожевенных ворот. Чтоб нашли.

Мальчика везли в карете княгини, потому что Ольга Вышатична прислала её к оврагу, не спрашивая.

Он проснулся в дороге, посмотрел на Ремизова и спросил:

— Вы дядя из полиции?

— Да.

— А почему у вас шинель серая? У нас в книжке зелёная.

— У вас в книжке правильно, — сказал Ремизов. — А у нас как есть.

Мальчик подумал.

— Дядя Тарас говорил, что вы за мной придёте.

— Когда говорил?

— Каждый вечер, — сказал Ваня Свиягин. — Он говорил: потерпи, барчук, за тобой придут. Он врал, да?

— Не врал, — сказал Ремизов.

Больше он ничего не спрашивал до самой Соборной, и правильно сделал, потому что мальчик заснул снова.

К слободе они успели за десять минут до полудня.

У поворота стояли солдаты — две роты, в две шеренги, и офицер верхом, и рядом с офицером трое гильдейских в тёмном, с ящиками. Толпа отошла к оврагу и оттуда смотрела.

У самых ворот слободы, поперёк дороги, стоял стол.

На столе кипел самовар. За столом сидели наместник Стрежня, обер-судья и княгиня Одинец и пили чай, и вид у всех троих был такой, будто они делают это ежедневно и именно здесь.

Ремизов подъехал и слез.

— Нашли, — сказал он.

Наместник поставил стакан.

— Живой?

— Спит в карете. Здоров, замёрз, охрип.

Тучков-Заречный встал.

Он шёл к офицеру медленно, не торопясь, и по дороге застёгивал шинель, и Ремизов вдруг понял, что наместник эти минуты растягивает нарочно — чтобы все успели увидеть, кто идёт и с чем.

— Ротмистр! — сказал он. — Розыск окончен. Отбой.

— У меня приказ из столицы, ваше сиятельство.

— Приказ о розыскной зачистке ввиду пропажи малолетнего, — сказал наместник. — Малолетний найден в карете за моей спиной. Прикажете зачищать в поисках того, кто уже спит?

Офицер посмотрел на карету, потом на гильдейских, потом на стол с самоваром.

— Отбой, — сказал он.

Толпа у оврага не закричала и не обрадовалась. Она постояла ещё немного и стала расходиться, и это было хуже всего: люди уходили с досадой, как уходят с ярмарки, где ничего не купили.

Азарий Львович вышел из ворот слободы, когда солдаты уже строились.

Он подошёл к столу, снял шапку и постоял.

— Ваше сиятельство. Ваша светлость. Ваше высокородие.

— Азарий Львович, — сказала княгиня. — Садитесь, чай ещё горячий.

Староста слободы посмотрел на стул, потом на уходящие роты.

— Не сяду, — сказал он. — Спасибо. Я лучше пойду людям скажу, а то они с четырёх утра в подвалах сидят.

Он надел шапку и уже пошёл, но обернулся.

— Ваше высокородие. Вы у меня спрашивали, отчего пятьсот лет говорят одно и то же. — Он помолчал. — А теперь про сегодняшнее будут говорить сколько? Год? Два?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал Азарий Львович. — Про Гончарную восемь лет говорили. И до сих пор говорят, только уже неправильно.

Филька Косой был взят к вечеру на Гончарной, в трактире, и говорил охотно, как говорят люди, всю дорогу до управы решившие, что молчать невыгодно.

Он и назвал.

— Викентий Аполлоныч, — сказал он. — Столбов. Он с нами через Щуку сговаривался, а мне однова сам показался, на складе. Я его и запомнил, потому что он в галошах по опилкам шёл и брезговал.

— Что вам было велено?

— Взять мальчонку из дому и держать, покуда не скажут. Не обижать. И ежели до двадцать восьмого не скажут иначе — свести в слободу и бросить, чтоб на обменников подумали.

— Кто входил в дом?

— Я входил, — сказал Филька. — Через чёрный ход, там замок дурной. Щука в санях сидел.

— В чём вы были?

Филька моргнул.

— В кафтане, в чём же.

— В крутовском?

— Ну а в каком.

Ремизов положил на стол медную пуговицу с двумя топориками.

— Эту вы где потеряли?

Филька посмотрел на пуговицу, и лицо у него сделалось совершенно детское.

— Так вот куда она делась, — сказал он. — Я думал, зацепил в потёмках. Я эту комнату проклял: темно, тесно, у печки чего-то шуршит, я туда сунулся, а оно как дёрнет за борт — я чуть не заорал.

— И вы решили, что зацепились.

— А за что ж ещё, — сказал Филька Косой.

Кулага в углу очень тихо крякнул.

Столбова взяли в канцелярии казённых земель, за его столом, среди бумаг.

Он был лет сорока, аккуратный, в чистом воротничке, и не сделал ни единого лишнего движения.

— Двадцать восьмого числа, — сказал Ремизов, — тайный советник Свиягин должен был подписать одну бумагу. Какую?

Столбов молчал.

— Тогда я скажу сам, а вы поправите. Двадцать восьмого числа он открывал ревизию собственной канцелярии. Своей. За четыре года.

Столбов не пошевелился.

— Он начал это в декабре, — продолжал Ремизов. — С Рождества вам стало известно. С Рождества ему стали приносить письма: «вам не нужно ничего искать, всё, что от вас требуется, вы знаете». Он их рвал не читая. Двадцать четвёртого пришло последнее, и в тот же день он написал в столицу просьбу о зачистке Кожевенной слободы.

— Вот видите, — сказал Столбов, впервые подав голос. — Он и написал. Не я.

— Он, — согласился Ремизов. — Потому что уже знал, что сына возьмут, и знал, что искать по-настоящему нельзя: ищущий выйдет на вас, а вы за это с мальчиком сделаете что угодно. Ему нужна была версия, в которую поверит город, и которая никуда не ведёт. Он выбрал ту, в которую сам не верит.

Он положил на стол записку Крутову.

— Ваша рука.

— Моя, — спокойно сказал Столбов. — Я просил за сторожа. Это не преступление.

— Ваш сторож пять дней держал у себя ребёнка. И оба ваших человека вас назвали.

— Мужики, — сказал Столбов. — Мужиков в этом городе можно назвать кем угодно за три рубля.

Ремизов сел напротив.

— Викентий Аполлонович. Я не буду с вами спорить о мужиках. Я вам скажу только одно, и вы очень внимательно послушайте. Мальчика вы взяли, чтобы остановить ревизию. Ревизию сегодня в девять часов утра открыл наместник, лично, потому что тайный советник Свиягин с восьми часов у него в кабинете и рассказывает всё сам.

Столбов сидел неподвижно.

— Он рассказывает, — сказал Ремизов, — четыре года подписей, которые он не ставил. И он будет рассказывать долго, потому что ему теперь незачем молчать: сын у него нашёлся два часа назад.

Столбов очень медленно снял очки и положил их на стол.

Потом протёр глаза — не как человек, который плачет, а как человек, у которого от работы устали глаза.

— Я его не тронул, — сказал он. — Ни разу. Я велел им греть. Я велел им углей в бадью класть, я про это сам придумал.

— Знаю, — сказал Ремизов. — По углям я вас и нашёл.

Столбов надел очки обратно.

— Значит, всё-таки не по мужикам, — сказал он.

— Не по мужикам.

— Это меня почему-то утешает. — Он аккуратно сложил перед собой руки. — Ваше высокородие, я вам сознаюсь, и записывайте. Только одно скажу для себя, а не для бумаги. Я четыре года ставил чужие подписи, и все четыре года ничего не боялся, потому что знал: если вскроется, я откуплюсь. Тут всё откупается.

— А ребёнок?

— А ребёнка я взял, когда понял, что он не откупится, — сказал Столбов. — Свиягин ведь не деньги искал. Он порядок искал. С таким человеком нельзя договориться, у него нет цены.

Он посмотрел на Ремизова снизу вверх.

— Как у вас, — сказал он. — Оттого я и просил, чтобы дело у вас отняли.

Ремизов поднял голову.

— Это вы просили?

— Я подготовил бумагу, — сказал Столбов. — Свиягин подписал. Ему было всё равно, он тогда уже ничего не соображал. — Он усмехнулся одними губами. — Так что вы, ваше высокородие, целых три дня искали мальчика, не имея на это никакого права. Я на это и рассчитывал: у нас никто ничего не делает без права.

— Я делал по краже кольца, — сказал Ремизов.

Столбов долго на него смотрел.

— По какой краже?

— По той, которой не было, — сказал Ремизов. — Дело о кольце госпожи Свиягиной от девятнадцатого листопада. Кольцо нашлось за печкой, но в бумаге об этом никто не написал, и дело осталось открытым. Открытое дело даёт право допрашивать.

— И вы четыре дня вели дело о кольце.

— Четыре дня, — сказал Ремизов. — И, между прочим, я его сегодня закрою. Кольцо нашлось, обвинённый оправдан. Игнат Мохов, истопник, одиннадцать лет службы.

Столбов покачал головой.

— Мелко, — сказал он. — И противно.

— Да, — согласился Ремизов. — Меня уже второй раз за зиму этим попрекают, и оба раза справедливо.

Дело о краже кольца госпожи Свиягиной закрыли первого числа, и это заняло полторы страницы.

«Похищенное обнаружено девятнадцатого листопада за печью в детской комнате означенного дома. Обвинявшийся истопник Игнат Мохов, состоявший при доме одиннадцать лет, в краже не участвовал и от обвинения освобождается полностью. Уведомление об оправдании направить по месту жительства и по месту нынешней службы».

Мохов пришёл за уведомлением сам, отсидев свои пятнадцать суток.

Он взял бумагу, прочёл её всю, шевеля губами, потом сложил вчетверо и убрал за пазуху.

— Это чтоб я показывал?

— Кому захочешь.

— А кому мне показывать-то. — Мохов постоял. — У Крутова и так все знают.

— Тогда не показывай.

Истопник кивнул и пошёл, и уже в дверях остановился.

— Ваше высокородие. А обменнику-то что будет?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Так, — сказал Ремизов. — Он не сделал ничего дурного. Он взял пуговицу и положил стекло.

Мохов подумал.

— Он у меня двадцать раз чего-нибудь тягал, — сказал он. — Я на него серчал, а он мне однова напёрсток положил. Медный. Я его до сих пор ношу.

Он полез в карман и показал: напёрсток был старый, до блеска затёртый пальцами.

— Мне из-за него одиннадцать лет службы порушили, — сказал Игнат Мохов, — а я его выбросить не могу. Смешно?

— Нет, — сказал Ремизов.

Свиягин приехал в управу сам, чего в Стрежне не делали тайные советники.

Он вошёл, снял шапку, и Ремизов встал ему навстречу.

— Мальчик здоров, — сказал Свиягин. — Спит по четырнадцать часов. Лекарь говорит, это пройдёт.

— Хорошо.

— Я приехал сказать вам спасибо. — Он говорил ровно, тяжело, глядя прямо. — Я говорю это при вашем подьячем и вашем писце, потому что говорить такое надо при свидетелях. Вы нашли моего сына, и я этого не забуду до смерти.

— Гордей Лукич...

— Я не кончил, — сказал Свиягин. — И второе я тоже скажу при свидетелях. Я вас уничтожу.

В управе стало очень тихо.

— За что? — спросил Ремизов.

— За печь, — сказал тайный советник. — Вы полезли в мою печь и вынули оттуда мои письма. Вы читали то, что я жёг. Вы знаете обо мне то, чего не знает моя жена.

— Я знаю, что вас шантажировали и что вы не поддались.

— Вы знаете, что я четыре дня молчал, покуда город собирался громить слободу, — сказал Свиягин. — И что я эту слободу сам подставил, своей рукой, двадцать четвёртого числа. Тысячу двести человек. За сына.

Он надел шапку.

— Всякий отец сделал бы так же. И оттого я не могу вам этого простить: вы единственный человек на свете, при котором мне это придётся помнить.

Он пошёл к двери.

— Гордей Лукич. А если бы всё вышло иначе? Если бы мальчика не нашли?

Свиягин остановился, не оборачиваясь.

— Тогда бы я вас благодарил, — сказал он. — Всю жизнь. За то, что вы искали, покуда я мешал.

Наместник читал итоговый рапорт долго и один раз засмеялся, чего Ремизов от него не ожидал.

— Дело о краже кольца, — сказал он. — Андрей Ильич, вы понимаете, что этот кусок будут пересказывать в столице? Начальник сыска пять дней ищет похищенного наследника, ведя дело о пропавшем кольце.

— Иначе было нельзя.

— Иначе было нельзя, — согласился Тучков-Заречный. — А теперь про то, что не смешно. Столбов пойдёт под суд, и по нему всё ясно: четыре года подлогов, взятки, похищение с целью принуждения должностного лица. Двадцать лет, если судья не в духе, — пятнадцать, если в духе.

— А Свиягин?

Наместник отложил рапорт.

— Свиягин — потерпевший отец, — сказал он. — По закону он не сделал ничего. Просьба о зачистке — законное ходатайство должностного лица. Столица её удовлетворила. Виноватых нет.

— Тысяча двести человек.

— Которых не тронули, — сказал наместник. — Оттого и виноватых нет. У нас, Андрей Ильич, отвечают за сделанное, а не за подготовленное. Это, между прочим, разумно: иначе пришлось бы судить половину всякой канцелярии за то, что она держит наготове.

Он помолчал.

— Я напишу отдельным приложением, что ходатайство было подано за сутки до похищения. Это ничего не изменит. Но это будет написано.

— Опять приложение, — сказал Ремизов.

— Опять, — согласился Тучков-Заречный. — Вы это придумали, вам с этим и жить.

Тараса Щуку и Фильку Косого судили отдельно, и Ремизов ходил в суд оба раза.

— Зачем? — спросил Кулага. — Дело сдано, ваше участие кончено.

— Затем, что я буду говорить.

— За них?

— За одного из них.

Он говорил девять минут — по бумаге, которую написал сам, и без единого лишнего слова. Что похищение совершено по найму, что нанятые не знали ни имени заказчика, ни цели. Что мальчик пять суток содержался в тепле, кормился трижды в день, что в сани при перевозке была поставлена бадья с углями, а сторож Щука отдал ребёнку оба своих тулупа и пять ночей спал на полу у печи.

— И последнее, — сказал он. — Двадцать восьмого числа Щуке было приказано отвести мальчика к воротам Кожевенной слободы и оставить там, чтобы вина пала на обменников. Он этого не сделал бы.

Судья поднял голову.

— Откуда это известно?

— Оттуда, что двадцать восьмого он не отвёл, — сказал Ремизов. — Срок вышел в полночь. Я вошёл к нему в четверть первого пополудни, через тринадцать часов после срока. Мальчик спал у него на лежанке.

Щуке дали четыре года вместо двенадцати. Фильке — восемь.

Выходя, Тарас обернулся и посмотрел на Ремизова, но ничего не сказал, и Ремизов тоже ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего: четыре года есть четыре года.

Княгиня Одинец приняла его в четверг, в доме на Соборной, в комнате, где горело двенадцать свечей и стояла клетка с двумя чижами.

— Садитесь. Чай будете? Будете. — Она сама налила. — Теперь слушайте, потому что второй раз я вам этого объяснять не стану, а вам это необходимо, как воздух.

— Слушаю.

— В этом городе три силы, — сказала Ольга Вышатична. — Наместник, Гильдия и двор. Двор — это не государь, государь далеко. Двор — это сорок семейств, которые между собой в родстве и в ссоре. До сего дня вы для двора не существовали: диковинка при наместнике, вроде говорящего скворца.

— А теперь?

— А теперь вы человек, из-за которого Свиягин потерял лицо, — сказала княгиня. — Двадцать семейств станут вас за это ненавидеть, потому что Свиягин им родня или должник. Десять — приглядываться. Десять — искать вашего расположения, и вот этих бойтесь больше всех.

Она подвинула ему варенье.

— Я в третьей десятке, — сказала она. — Но вам от меня ничего не нужно, а мне от вас нужно, поэтому мы поладим.

— Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы не дали им сделать вторую Гончарную, — сказала Ольга Вышатична. — Я там была. Мне было сорок два года, я приехала посмотреть, потому что все ездили смотреть. Это, Андрей Ильич, единственное в моей жизни, чего я себе не простила.

Она отпила чаю.

— А теперь вторая половина разговора, и она приятнее. Вам нужен портной.

— Что?

— Портной, — твёрдо сказала княгиня. — Вы четвёртый месяц ходите в казённой шинели, у вас манжеты обтрёпаны, и это все замечают. Не потому, что двор мелочен, а потому, что человек в обтрёпанных манжетах просит. А вам надо не просить.

Ремизов открыл рот.

— И не спорьте, — сказала Ольга Вышатична. — Ваша кухарка со мной согласна. Мы с ней виделись.

Милава Ратмировна пришла с двумя бумагами.

Первая была короткая: Гильдия чародейных наук уведомляла Сыскную управу, что расходы по несостоявшейся зачистке Кожевенной слободы в сумме тысячи девятисот рублей отнесены на счёт наместничества, поскольку отмена произведена по распоряжению наместника.

— Они выставили счёт, — сказал Ремизов.

— Разумеется.

— За то, чего не сделали.

— Люди были собраны, ящики снаряжены, чародеи отозваны от работ, — ровно сказала Милава Ратмировна. — Это стоит денег независимо от того, вошли они в слободу или нет. Магистры не звери, Андрей Ильич. Они хуже: они бухгалтеры.

Она положила вторую бумагу.

Это был договор.

Ремизов читал его четверть часа, медленно, дважды возвращаясь. Пять лет службы. Наставление для дознавателей — в два года, объёмом не менее того-то, с примерами из практики. Хлопоты о государевом соизволении по истечении срока. Право на отзыв соглашения — только у Гильдии.

— Тут нет ни слова о том, что будет, если соизволения не дадут.

— Нет.

— И вы советуете подписать?

— Я не советую, — сказала Милава Ратмировна. — Я принесла.

Ремизов положил бумагу и посмотрел в окно, за которым шёл снег.

Он думал не о пяти годах. Он думал о том, что первое условие он выполняет и так, каждый день, без всякой бумаги, а второе — наставление — он мог бы начать писать сегодня вечером просто потому, что Гринька уже третий месяц спрашивает одно и то же и записывает ответы в книжечку.

Они не потребовали ничего, чего он бы уже не делал.

Вот что было хуже всего.

Он взял перо и подписал.

— Хорошо, — сказала Милава Ратмировна и убрала лист. — Теперь то, ради чего это стоило подписывать. Вам открыт гильдейский архив. Второй ярус.

— Что такое второй ярус?

— Дела закрытые, но не тайные. Переписка с управами, отчёты по разрядам, расчёты обрядов, старые росписи. — Она застегнула папку. — Там четыреста саженей полок, никакого порядка и один служитель, глухой на оба уха. Ищите на здоровье.

— А первый ярус?

Милава Ратмировна остановилась.

— Первого яруса нет, — сказала она.

— То есть?

— То есть в описи он не значится, — сказала она. — Я служу девятнадцать лет и знаю, что он есть, потому что второй — второй. Но в описи его нет, и спрашивать о нём не принято.

Наставление он начал в тот же вечер и на первой же странице застрял.

— «Порядок осмотра места», — прочёл Гринька из-за плеча. — Ваше высокородие, а чего дальше-то?

— Не знаю.

— Как не знаете?

Ремизов отложил перо.

— Гринька, скажи мне: с чего я начинаю, когда прихожу?

— С того, что всех выгоняете, — не задумываясь сказал писец.

— А потом?

— А потом стоите в дверях и молчите. Долго. Тихомир Спиридонович говорит — думаете, а я думаю, вы смотрите.

— А потом?

— А потом велите чертить.

Ремизов посмотрел на него.

— Пиши, — сказал он. — Ты диктуй, а я буду поправлять.

— Я?!

— Ты. Я не помню, как я это делаю. Я так делаю двенадцать лет. А ты смотришь на меня четвёртый месяц со стороны, и у тебя всё записано в книжечке.

Гринька сел, взял перо и от волнения посадил кляксу.

— «Порядок осмотра места», — сказал он торжественно. — Пункт первый. Выгнать всех.

— «Удалить с места посторонних», — поправил Ремизов.

— А по-моему, «выгнать» вернее.

— По-моему, тоже, — сказал Ремизов. — Но это будут читать чиновники.

К полуночи было готово две страницы, и Ремизов, перечитав их, поймал себя на странном чувстве. Он писал наставление, которое Гильдия потребовала как плату за дорогу домой, — и писал его с удовольствием, забыв про плату, потому что Гринька спорил из-за каждого слова, а спорил он дельно.

Он отложил перо и подумал, что Кулага был прав ещё в тринадцатый день этой зимы.

Они у него ничего не покупали. Он и так всё отдавал.

К Шурше он спустился вечером, со свечой, один.

Ниша за отдушиной была на месте. Тряпица, напёрсток, обломок зеркальца, ключ от чемодана, гривенник.

Ремизов положил на тряпицу медную пуговицу с двумя топориками.

— Возвращаю, — сказал он в темноту. — Она мне больше не нужна. Только я, кажется, так не могу: мне ведь надо не отдать, а поменять.

В нише молчали.

Он полез в карман шинели, в тот, который не выворачивал с осени, и нашарил в углу маленький кружок.

Монета была десятирублёвая, из другого мира, тусклая, с гербом, которого здесь не знал никто. Она лежала у него в кармане четвёртый месяц, и он ни разу её не вынимал, потому что вынуть значило посмотреть.

Он посмотрел.

Потом положил её на тряпицу рядом с пуговицей.

— Меняемся, — сказал он.

Темнота шевельнулась. Монеты не стало.

А на её месте, беззвучно, лёг обыкновенный речной камешек — серый, гладкий, с белой прожилкой, тёплый оттого, что лежал у печи.

Ремизов взял его и подержал в ладони.

— Спасибо, — сказал он.

Ночью он опять не спал и опять пытался вспомнить коридор.

Длинный, окна по левую руку, и что-то стоит, обо что все спотыкаются.

Не вспоминалось. Место, где оно стояло, было гладким и пустым.

Зато он совершенно точно знал, что в доме Свиягиных на Соборной от парадного до третьего этажа сорок две ступени, что на площадке второго стоит медная кадка с черпаком на гвозде, что вьюшка в детской открывается вправо и туго, а в буфетной пахнет ванилью, потому что там сушат.

Он положил речной камешек на подоконник, рядом с чертежом Гриньки, который так и не отдал в дело.

Потом взял чистый лист, обмакнул перо и написал сверху то, что писал теперь всегда: «Что нужно проверить».

И первым пунктом: «Второй ярус. Отчёты по переносам. Все, какие есть».

Он посмотрел на эту строчку.

Потом приписал ниже, помельче:

«И узнать, отчего он второй».

Утром пришла Степанида, растопила печь, поставила чайник и, увидев на подоконнике камешек, взяла его и повертела.

— Это откуда?

— Выменял.

— На что?

— На монету.

Кухарка положила камешек обратно — точно туда же, откуда взяла.

— Дорогая была монета?

Ремизов подумал.

— Десять рублей, — сказал он. — Только их тут не берут.

— Ну и правильно сделал, — сказала Степанида. — Чего им зря лежать.

Она пошла к двери и на пороге обернулась.

— Барин. Портной придёт в среду. Ольга Вышатична прислала записку, я расписалась.

— Степанида.

— Что?

— Ты когда успела с княгиней Одинец сговориться?

— А я и не сговаривалась, — с достоинством сказала кухарка. — Она сама прислала за мной коляску. Мы с ней два часа сидели. Она про тебя всё выспросила: что ешь, во сколько ложишься, часто ли болеешь.

Ремизов медленно опустил чашку.

— И что ты ответила?

— Что не болеешь вовсе, — сказала Степанида. — Я ей говорю: барыня, он в прорубь падал и хоть бы чихнул. А она помолчала и говорит: это хорошо.

Она вышла.

Ремизов сидел, глядя на серый камешек с белой прожилкой, и думал, что за четыре месяца в этом городе его о здоровье спросили трижды.

Лекарь Штоф — и записал.

Магистр Гильдии — и записал.

И теперь княгиня Одинец, которая ничего не записывает, потому что помнит.

Его нашли мальчишки, ловившие талую воду в жестянку.

Кожевенный овраг весной делался руслом: снег с двух сторон сходил вниз, тёк по дну бурым ручьём и обнажал всё, что копилось там с осени. Каждый год из оврага вытаивало одно и то же — битая посуда, кости, сапоги без пары, полозья, дохлые кошки.

В этом году из него вытаял человек.

Ремизов приехал к десяти. Ручей уже обнёс тело с одной стороны, и оно лежало на боку, наполовину в снегу, наполовину в глине, лицом к склону.

— Не трогали, ваше высокородие, — доложил Сазонов. — Я как узнал, сразу оцепил и за вами послал. Мальчишек допросил, они втроём были.

— Молодцы.

— Они говорят — ноги увидали. — Квартальный поморщился. — Сапоги торчали.

Ремизов спустился по склону, ставя ноги боком.

Внизу пахло талой водой и глиной. Он присел в двух шагах и стал смотреть.

Мужчина. Лет тридцати. Одет по-зимнему: полушубок, шапка, тёплые порты, сапоги — хорошие сапоги, крепкие, не рваные. Под головой, придавленный, лежал узел.

— Гринька, черти.

— Тут же осыпалось всё...

— Черти как есть. И отметь, где ручей, и где снег, и с какой стороны склон.

Он обошёл тело кругом. Снега над ним оставалось ещё вершка на четыре, и в этом снегу, если разрезать его сбоку, была видна слоистость — тёмные прослойки оттепелей, светлые слои метелей.

— Сазонов, дайте нож.

Он вырезал в откосе аккуратную ступеньку и посчитал прослойки.

— Восемь, — сказал он. — Восемь оттепелей. Штоф, сколько было оттепелей за зиму?

Лекарь, спускавшийся боком и ругавшийся всю дорогу, остановился и подумал.

— Много. Девять, может, десять.

— Восемь над ним, — сказал Ремизов. — Значит, он лёг сюда в начале зимы. До больших снегов.

Осматривали до трёх часов.

Бумаг при нём не было. Ни паспорта, ни билета, ни письма, ни единой строчки. Денег — сорок две копейки медью в кармане портов, завязанные в тряпицу. Ножа нет, кисета нет, креста нет.

Узел развязали при свидетелях, и в нём оказались: смена белья, чистая рубаха, кусок мыла в бумаге, деревянная ложка и краюха хлеба, ссохшаяся в камень.

— Он шёл, — сказал Ремизов.

— Куда?

— Не знаю. Но с узлом человек не гуляет. С узлом человек уходит.

Штоф работал молча, потом выпрямился.

— Затылок, — сказал он коротко. — Один раз, сзади. Тем же родом, что вашего омутника: тяжёлым и плоским. Не упал — падают иначе.

— Давно?

— С осени. Он всю зиму пролежал в мороз, я вам за месяц не поручусь, а за то, что до снега, — поручусь.

Ремизов кивнул и присел ещё раз, у руки.

Руки были рабочие: короткие крепкие пальцы, ногти сбиты, ладони в мозолях. Но мозоли были не те, что у крючников на пристани, и не те, что у лесных.

— Штоф, посмотрите руки.

Лекарь посмотрел.

— Мозоль по всей ладони ровная, — сказал он. — И вот тут, у большого, натёрто кольцом. Он что-то крутил. Ворот, рукоять, вал.

— А ногти?

— Ногти съедены, — сказал Штоф. — Не обкусаны, а съедены. Известь.

Из благочиния пришли на другой день с готовой бумагой.

— «Неизвестный мужеска пола, — прочёл чиновник, — обнаружен в Кожевенном овраге, признаков насильственной смерти при беглом осмотре не усмотрено, к погребению за счёт города». Извольте подписать, ваше высокородие, и мы заберём.

— Признаки насильственной смерти усмотрены, — сказал Ремизов. — Заключение городского лекаря лежит перед вами.

Чиновник вздохнул.

— Ваше высокородие. Их за весну из оврага четверо-пятеро вытаивает. Замёрзшие, битые, всякие. Мы их сроду не дознаём.

— Отчего?

— Оттого, что незачем. — Он развёл руками. — Дознание начинается с заявления. Заявления нет. Никто не заявлял, никто не ищет, имени нет, родни нет. Кого мы будем оповещать о результате?

— Меня, — сказал Ремизов.

Чиновник моргнул.

— Что?

— Оповестите меня. — Ремизов взял бумагу и отложил её в сторону. — Дело беру Сыскная управа.

— На каком основании?

— На основании заключения лекаря о насильственной смерти.

— Так ведь заявления...

— Заявление подам я, — сказал Ремизов.

Наместник узнал об этом к вечеру и вызвал.

— Объясните, — сказал он. — Не оправдывайтесь, а объясните, потому что мне придётся это кому-нибудь повторять.

— Человека убили.

— Человека убили в начале зимы, — сказал Тучков-Заречный. — Полгода назад. Никто его не хватился. У вас нет имени, нет родни, нет свидетелей, нет места преступления — овраг не место, его туда стащили. У вас нет ничего.

— У меня есть тело.

— У вас есть работы на три месяца и никакого шанса. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, вы понимаете, что в этом городе на вас теперь смотрят двадцать семейств, и половина ждёт, когда вы промахнётесь? Вам сейчас нужно громкое дело и быстрая победа, а вы берёте безымянного из оврага.

— Да.

— Почему?

Ремизов помолчал.

— Потому что его никто не ищет, — сказал он.

Наместник посмотрел на него внимательно и вдруг перестал барабанить.

— А, — сказал он. — Вот оно что.

— Что?

— Ничего. — Тучков-Заречный отвернулся к окну. — Берите. Только имейте в виду: если через месяц у вас не будет имени, я вас с этого дела сниму. Не из вредности. Просто в городе двести тысяч человек, и половина из них жива.

Весна в Стрежне начиналась не с тепла, а с грязи.

Ремизов третью неделю ходил в новом пальто, сшитом портным княгини Одинец, и третью неделю чувствовал себя в нём ряженым. Пальто было тёмно-серое, строгое и стоило сорок два рубля — месячное жалованье, которое Ольга Вышатична взяла с него до копейки, объяснив, что подарок испортил бы всё дело.

— Барин, — сказала Степанида, оглядев его в первый раз. — А ты в нём другой.

— Хуже?

— Дороже, — сказала кухарка. — Теперь тебя в лавках обвешивать перестанут.

В управе пальто произвело впечатление, о котором никто не сказал вслух. Гринька три дня косился. Кулага посмотрел один раз и сказал: «Ну вот», — и больше не возвращался.

А в четверг случилось то, чего Ремизов не ждал: в управу привезли новую печь.

— От наместника, — доложил городовой. — Велено поставить в передней комнате, а старую вынести.

— С чего вдруг?

— Не могу знать. Сказано: от его сиятельства, за зимнюю работу.

Печь была хорошая, изразцовая, вчетверо лучше той, что стояла. Кулага обошёл её кругом, постучал, послушал.

— Ну, — сказал он, — это, Андрей Ильич, вам вместо ордена. Ордена вам не дадут, за вами двадцать семейств ходят и следят. А печь — дело хозяйственное, за печь не спросят.

— Я, между прочим, у него в кабинете два раза говорил, что у нас дует.

— Вот он и запомнил, — сказал подьячий. — Он у нас памятливый. Он вам ещё лет через десять припомнит, как вы ему золу приносили.

Объявления развесили на пятый день.

Кулага составил их сам и был этим доволен.

«Розыскная управа города Стрежень объявляет: в Кожевенном овраге обнаружено тело мужчины, приметы: возраст около тридцати лет, рост два аршина шесть вершков, волосы русые, глаза серые, сложения крепкого, на левой руке у большого пальца мозоль кольцом. Одет был в полушубок овчинный, крытый серым сукном, шапку заячью, сапоги новые смазные с подковками. При себе имел узел с бельём, мылом и деревянной ложкой. Всех, кому означенное лицо известно, просят явиться».

За неделю явилось одиннадцать человек.

Восемь искали своих пропавших и уходили, не досмотрев. Двое пришли из любопытства. Один был сумасшедший и объявил, что покойник — его брат, умерший в позапрошлом году.

— Всё, — сказал Кулага на восьмой день. — Больше не придут.

— Почему?

— Потому что кто искал — тот уже пришёл. — Подьячий снял очки. — Андрей Ильич, я вам скажу неприятное, а вы не сердитесь. По нашему городу человек может пропасть и не быть хватившимся, если он приезжий и одинокий. Их тут тысячи. Пришёл на заработки, поработал, ушёл. Никто не считает.

— У него была родня.

— С чего вы взяли?

— С мыла, — сказал Ремизов.

Кулага поднял брови.

— С мыла?

— Мыло завёрнуто в бумагу, — сказал Ремизов. — Кусок целый, ни разу не мыленный. Новое мыло в дорогу берёт не тот, кто уходит куда попало. Его собирали. Кто-то ему это мыло положил и завернул.

Он развернул на столе бумажку, в которой лежало мыло, — жёлтую, обёрточную, с расплывшимися пятнами.

— И вот ещё что. Бумага не лавочная. Смотрите на свет.

Кулага посмотрел.

Бумага была плохая, рыхлая, и в толще её виднелись тёмные волокна и мелкая крошка.

— Оберточная, — сказал подьячий. — Наша, стрежневская. Такую на фабрике за оврагом делают, тулуповской.

На девятый день пришли двенадцатым — и это оказался не тот, кого ждали.

В управу явился нищий с паперти Пятницкого рынка, старик по прозвищу Кулёк, и сел на лавку так, будто собирался тут жить.

— Про твоего, из оврага, — сказал он. — Я его видал.

— Когда?

— Осенью. По первому снегу. — Кулёк почесался. — Он у меня дорогу спрашивал.

— Куда?

— На почтовый двор. Где подводы на столицу берут.

Ремизов сел напротив.

— В котором часу?

— Вечером. Смеркалось.

— Как ты его запомнил?

— А он мне пятак дал, — сказал нищий. — За дорогу. Мне за дорогу сроду никто не давал, я и запомнил.

— Один был?

— Один.

— С узлом?

— С узлом, — подтвердил Кулёк. — И торопился шибко. Я ему говорю: дедушка, подводы-то с утра ходят, а он говорит: мне бы до утра дожить.

В управе стало очень тихо.

— Так и сказал?

— Так и сказал, — сказал нищий. — Я ещё подумал: пьяный, что ли. А он трезвый был.

На фабрику он поехал не сразу — сначала три дня ходил по лавкам.

— Тулуповской бумагой в городе обёрнуто всё, — доложил Гринька, вернувшись с обхода. — Она дешёвая, её берут все: мясные, скобяные, зеленные, аптека. Сто двадцать лавок.

— Значит, бумага нам не годится.

— Не годится, — уныло согласился писец.

— Годится другое, — сказал Ремизов. — Штоф, повторите про руки.

Лекарь, вызванный в управу и уже об этом жалевший, повторил:

— Мозоль ровная по всей ладони и кольцом у большого пальца. Ногти изъедены известью. И, поскольку вы всё равно спросите: в швах полушубка я вычесал вот это.

Он высыпал на бумагу щепоть серой пыли.

— Что это?

— Не знаю. Не земля и не мука. Мягкая, жирная на ощупь, в воде не тонет и разбухает.

Кулага наклонился, растёр щепоть, понюхал и сказал:

— Тряпичная пыль.

— Что?

— Тряпичная, — повторил подьячий. — Бумагу-то из тряпья варят. Тряпьё рубят, вымачивают в извести, потом мнут в чанах. Кто у чана стоит — у того ладонь ровная и ногти съедены, а кто ворот крутит — у того кольцо на большом.

В управе стало тихо.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — А вы это откуда знаете?

— Оттуда, — сказал Кулага, — что мой батюшка, покуда в управу не попал, три года на бумажной работал. У Тулупова-деда ещё.

Тело перевезли в холодный подвал при управе, потому что весной в мертвецкой держать было уже нельзя.

Ремизов спустился туда вечером, один, со свечой, — не осматривать, а посмотреть, и сам понимал, что это глупо.

Он постоял.

Потом откинул рогожу с правой руки, чтобы ещё раз взглянуть на мозоль у большого пальца, — и увидел то, чего не видел раньше, потому что раньше рука лежала иначе.

На запястье, чуть выше кости, шёл шрам.

Он был тонкий, белый и замкнутый в кольцо — ровное, без стыка, будто нарисованное циркулем. Такой шрам не оставляет ни верёвка, ни кандалы, ни нож.

Ремизов поднёс свечу ближе.

Кольцо было гладкое, старое, заросшее — года три, а то и больше.

Он поднялся наверх, где Кулага уже надевал шубу, и сказал:

— Тихомир Спиридонович. У него на запястье шрам кольцом.

Подьячий остановился, не продев вторую руку в рукав.

— Замкнутый? — спросил он.

— Замкнутый.

Кулага очень медленно снял шубу и повесил обратно на гвоздь.

— Тогда садитесь, Андрей Ильич, — сказал он. — Это надолго. Это зарок.

— Что такое зарок?

— Крепкое слово. — Кулага сел напротив и положил руки на стол. — Гильдейский обряд. Двое уговариваются, чародей связывает уговор, и с этой минуты нарушить его нельзя. Не «нельзя, а то накажут». Просто нельзя.

— Как это?

— А так. — Подьячий постучал пальцем по столу. — Положим, вы зареклись не говорить о чужом промысле. Вы можете сколько угодно хотеть проговориться — рот не откроется. Начнёте писать — рука станет. Начнёте показывать знаками — задохнётесь. Оно не думает, Андрей Ильич. Оно держит.

— Всякий может наложить?

— Всякий не может. Чародей второй ступени и выше, за пятнадцать рублей, и непременно с записью в реестр. Без записи зарок недействителен.

Ремизов подался вперёд.

— Есть реестр?

— Есть, а как же. Гильдейский. — Кулага усмехнулся. — Только вы туда не попадёте.

— Отчего?

— Оттого, что зароки — дело частное. Купцы, подряды, семейные разделы. Туда пускают по решению суда, и то со скрипом.

Ремизов встал и прошёлся по управе.

— Тихомир Спиридонович. Кто накладывает на себя зарок?

— Кто с уговором связан. Приказчик, которому доверили книги. Мастер, знающий рецепт. Сваха. — Подьячий пожал плечами. — Дело обыкновенное. Богатые любят.

— А работник у чана?

Кулага помолчал.

— А работник у чана, — сказал он медленно, — пятнадцати рублей за зарок не имеет.

— Значит, платил не он.

— Значит, не он.

Ремизов остановился у окна, за которым текла весенняя чёрная улица.

— Тихомир Спиридонович. У нас человек с мозолью от чана, с известью под ногтями и с тряпичной пылью в швах. И у него на руке зарок за пятнадцать рублей, которых он в жизни не держал.

— Стало быть, за него заплатили, — сказал Кулага.

— Стало быть, за него заплатили, — согласился Ремизов. — И вот теперь мне очень хочется знать, о чём именно он поклялся молчать.

Писчебумажная фабрика Тулупова стояла за Кожевенным оврагом, у самой воды, и от неё на полверсты несло варёным тряпьём.

Спиридон Ерофеевич Тулупов встретил их у конторы сам и повёл показывать, не дожидаясь просьбы.

Ему было под шестьдесят. Он был невысок, кругл, ходил быстро и говорил ещё быстрее, и в этой быстроте было что-то от человека, который боится пауз.

— Сортировочная! — кричал он, перекрывая шум. — Тряпьё принимаем со всей губернии, тут его разбирают по сортам, льняное отдельно, посконное отдельно. Дальше рубка. Дальше чаны — известь, три недели мокнет. Дальше ролл, вот эти вот, крутят вручную, машину я третий год выписываю, а её не везут!

Ремизов шёл и смотрел.

Работников было человек полтораста. Они не поднимали голов — не от страха, а от той привычки не отвлекаться, какая делается за годы. У чанов стояли по трое, руки по локоть в белой жиже. У роллов крутили вороты.

— Спиридон Ерофеевич. Сколько у вас человек?

— Сто шестьдесят четыре.

— Приезжих?

— Почти все. — Тулупов махнул рукой. — Местные ко мне не идут, работа вонючая. Беру из уездов, из волостей. Живут при фабрике, в казармах, харчи мои.

— Кто-нибудь пропадал?

Фабрикант остановился так резко, что Гринька налетел на него сзади.

— Пропадал? — переспросил он. — Ваше высокородие, у меня триста человек за четыре года прошло. Кто ушёл, кто прогулял, кто в деревню подался. Я их не считаю по головам, как овец.

— По расчётным книгам считаете.

— По книгам, — согласился Тулупов и улыбнулся. — Книги вам покажу по предписанию. Без предписания — извините, у меня коммерческая тайна и подряд с казённой палатой.

Он снова пошёл вперёд, быстро, и уже через плечо крикнул:

— А сушильню посмотрите! Сушильня у меня знатная!

У ворот, когда смена кончилась, Ремизов встал в стороне и стал разговаривать с выходящими.

Он не спрашивал о фабрике. Он спрашивал, как в этих местах с квартирами, дорого ли хлеб и не знают ли, где взять извозчика подешевле, — и люди отвечали охотно, потому что это были вопросы, на которые отвечают.

Потом он спросил тринадцатого:

— А не было у вас на фабрике такого, чтоб человек ушёл и не вернулся?

Работник — молодой, широкий, с белыми от извести руками — открыл рот.

И не сказал ничего.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло. Работник попробовал ещё раз — набрал воздуху, и на этом воздухе не вышло ни звука. Лицо у него стало сначала красным, потом тёмным. Он схватился рукой за столб.

— Не надо, — быстро сказал Ремизов. — Не отвечайте. Слышите? Не отвечайте.

Тот кивнул, задыхаясь.

Прошло с полминуты, прежде чем он смог дышать ровно. Он вытер рот рукавом и посмотрел на Ремизова — и во взгляде не было ни злобы, ни страха, а было только тяжёлое, тупое, привычное.

— Простите, — сказал Ремизов.

Работник помотал головой и пошёл прочь.

Гринька стоял белый.

— Ваше высокородие. Это что было?

— Это был зарок, — сказал Ремизов. — Впервые вижу.

Он смотрел вслед уходящему.

— И вот что запомни, Гринька. Я задал ему вопрос не про промысел, не про рецепт и не про хозяина. Я спросил, не пропадал ли у них человек. И он не смог ответить даже этого.

— Не бывает, — сказал Кулага.

Он выслушал про работника у ворот дважды и оба раза сказал одно и то же.

— Тихомир Спиридонович, я это видел своими глазами.

— Видели, — согласился подьячий. — А я говорю: не бывает. Зарок кладут на предмет. На рецепт, на книги, на семейный раздел. Предмет пишется в реестр, и держит он ровно то, что записано. Нельзя зарекать человека молчать вообще обо всём — это не зарок, это удавка.

— И однако.

— И однако. — Кулага побарабанил по столу. — Значит, либо предмет у них записан такой, что покрывает и пропавшего человека, либо...

— Либо?

— Либо им сказали, что покрывает, — сказал подьячий, — и они верят.

Ремизов остановился посреди управы.

— Погодите. Вы хотите сказать, что зарок держит только то, что в реестре, а человек может думать, будто держит больше?

— Ну а как же. — Кулага пожал плечами. — Зарок вам горло сожмёт, если вы пойдёте против записанного. А если не против записанного — не сожмёт. Только откуда мужику знать, что записано? Ему прочли бумагу один раз, четыре года назад, при хозяине и при чародее, а грамоте он не учен.

— И он молчит обо всём на всякий случай.

— И он молчит обо всём, — сказал Кулага. — Потому что пробовать страшно. Один раз попробуешь, тебя скрутит — больше не полезешь.

Ремизов медленно сел.

— Тихомир Спиридонович. Тогда мне нужно одно.

— Знаю, — сказал подьячий. — Вам нужно прочесть, что у них там записано.

Гильдейский архив помещался в подклете дома на Соборной, и вход в него был со двора.

Служителя звали Онисим. Ему было лет семьдесят, он был глух совершенно, читал по губам через раз и разговаривал запиской: подавал грифельную дощечку, на которой сам же и стирал.

Ремизов написал: «Второй ярус».

Онисим прочёл, кивнул и повёл.

Второй ярус оказался длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Ремизов постоял.

— Сколько тут? — спросил он вслух, забывшись.

Онисим не услышал, но, кажется, понял. Он поднял два пальца, потом растопырил всю пятерню и махнул вдоль коридора.

— Четыреста саженей, — сказал Ремизов. — Мне говорили.

Он написал на дощечке: «Порядок какой?»

Онисим взял дощечку, стёр и написал старательно, крупно: «По годам. С которого года — с того и стоит».

— А по предмету?

«По предмету нет».

Ремизов посмотрел вдоль полок.

Четыре месяца назад он бы отступил. Теперь он снял пальто, повесил его на крюк у входа и сказал:

— Гринька. Мы тут надолго.

Реестра зароков во втором ярусе не было — реестр держали наверху, и туда пускали по судебному решению.

Зато во втором ярусе лежало то, о чём никто не думал: наряды.

Всякий обряд, произведённый чародеем Гильдии, порождал бумагу для казны — наряд с указанием, что сделано, когда, сколько взято и по чьему заказу. Предмет обряда в наряде не писался: там стояло только «зарок крепкого слова, единичный» либо «зарок крепкого слова, совокупный, числом столько-то».

Они разбирали наряды шесть дней.

На седьмой Гринька, чихая от пыли, сказал ровным от усталости голосом:

— Ваше высокородие. Тулупов.

Ремизов подошёл.

Наряд был четырёхлетней давности. «По заказу купца первой гильдии С. Е. Тулупова, зарок крепкого слова, совокупный, числом сорок один. Взято шестьсот пятнадцать рублей. Чародей второй ступени Тимаков».

— Сорок один, — сказал Гринька. — Разом.

— Ищи дальше.

Нашлись ещё три. Через год — двенадцать. Ещё через год — девять. Прошлой осенью — четырнадцать.

— Семьдесят шесть, — сосчитал писец. — За четыре года семьдесят шесть человек.

Ремизов сложил наряды в стопку и придавил ладонью.

— Гринька. Что не так с этими бумагами?

Писец подумал.

— Дорого? Тыща с лишним рублей.

— Не то. Смотри на числа. Сорок один, двенадцать, девять, четырнадцать. Совокупные зароки, все разом, в один день. — Он поднял глаза. — Зарок — это уговор. Двое сговариваются. Как сговариваются сорок один человек в один день?

На восьмой день он наткнулся на другое.

Он искал наряды за прошлую осень и ошибся полкой — взял связку не того года, и она распалась у него в руках, и на пол посыпались листы.

Он присел собирать и прочёл верхний, не собираясь читать.

«Расчёт по обряду переноса. Черновой».

Ремизов сел на пол.

Лист был старый, лохматый по краю, исписанный столбцами цифр, которых он не понимал. Но между столбцами шли пометы словами, и слова он понимал.

«Сила потребная — по девяти первой ступени, не менее одиннадцати суток».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

И ниже, отдельной строкой, подчёркнуто дважды:

«Без якоря обратного расчёта нет».

Он перебрал всю связку. Листов было сорок с лишним, все черновые, все с цифрами, и слово «якорь» встречалось на девятнадцати. Ни на одном не было объяснено, что оно значит.

Онисим подошёл со свечой и заглянул через плечо.

Ремизов взял дощечку и написал: «Что такое якорь?»

Старик прочёл. Долго смотрел на дощечку. Потом взял её, стёр и написал:

«Не знаю. Спросите наверху».

И, подумав, приписал ниже, мельче:

«Только они не скажут».

Милава Ратмировна выслушала его стоя.

— Якорь, — повторила она.

— Девятнадцать листов. Черновые расчёты по обряду переноса.

— Какого года?

— Года там нет. Связка стояла между сорок вторым и сорок четвёртым.

Она отошла к окну и постояла.

— Андрей Ильич, я вам скажу, что знаю, и это будет мало. Слово я слышала. Дважды за девятнадцать лет, оба раза от магистров, оба раза вскользь. Я думала, это счётный термин.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что это счётный термин, — сказала она. — Только считают им не цифры.

— Милава Ратмировна.

— Спросите у них, — перебила она. — Прямо. Вы теперь по договору имеете право задать вопрос об обряде и получить ответ. Я вам это советую сделать письменно.

— А устно?

— Устно вам ответят устно, — сказала она. — Устный ответ ничего не стоит и его нельзя перечитать.

Он написал в тот же вечер. Ответ пришёл через одиннадцать дней, на четверти листа, с гильдейской печатью:

«На запрос начальника Сыскной управы. Термин "якорь" относится к внутреннему счислению обряда и не имеет самостоятельного значения. Разъяснению не подлежит».

Дома в тот вечер Гринька остался ночевать на лавке, потому что жил на другом конце города, а из архива вышли за полночь.

Степанида покормила его дважды и оба раза приговаривала «худой-то какой».

— Ваше высокородие, — сказал писец, когда уже погасили. — А можно спросить?

— Спрашивай.

— Вам ведь домой хочется.

Ремизов помолчал в темноте.

— Хочется.

— А вот это ваше слово, «якорь». Оно, значит, про дорогу обратно.

— Про неё.

Гринька повозился на лавке.

— А зачем вы тогда девять дней в архиве не про якорь искали, а про наряды тулуповские?

Ремизов не сразу нашёл ответ.

Он лежал и думал, что мальчишка задал единственный вопрос, который стоило задать, и что честного ответа у него нет — есть только настоящий.

— Оттого, что якорь никуда не убежит, — сказал он наконец. — А у меня в подвале лежит человек, которого никто не хватился, и его через месяц велят закопать без имени.

— Так ведь он уж мёртвый. Ему всё равно.

— Ему всё равно, — согласился Ремизов. — Мне нет.

Гринька затих.

— Ваше высокородие, — сказал он через минуту. — А вот когда вы уедете, наставление-то у нас останется?

— Останется.

— Ну и ладно тогда, — сказал писец и почти сразу заснул.

Ремизов лежал ещё долго и слушал, как за стенкой Степанида гремит заслонкой.

А на девятый день у фабричных ворот его нашёл старик.

Он был из сортировочной — Ремизов узнал его по рукам, изодранным о крючки, — маленький, сивый, лет за шестьдесят.

Он подошёл, снял шапку и стал смотреть на объявление, приклеенное к столбу. То самое: возраст около тридцати, рост два аршина шесть вершков, мозоль кольцом, полушубок, шапка заячья, сапоги новые с подковками.

Он читал долго, шевеля губами, и Ремизов ждал.

Потом старик поднял руку и потрогал бумагу пальцем — там, где было про узел с бельём, мылом и деревянной ложкой.

И заплакал.

Он плакал молча, стоя, не закрывая лица, и слёзы шли по грязным щекам, и он их не вытирал, потому что шапку держал в одной руке, а другой всё трогал и трогал объявление.

— Вы его знаете, — сказал Ремизов.

Старик кивнул.

— Скажите имя.

Старик открыл рот.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло, и успел схватить его за плечи прежде, чем тот начал задыхаться.

— Не надо! Не говорите! Молчите!

Старик мотал головой и всё-таки пытался, и Ремизов держал его и повторял «молчите», пока тот не обмяк.

Они постояли так — начальник Сыскной управы и рабочий из сортировочной — у столба с объявлением, на весеннем ветру, посреди дороги.

— Я найду сам, — сказал Ремизов. — Слышите? Вам не надо говорить. Я найду сам.

Старик надел шапку, посмотрел на него мокрыми глазами и пошёл к воротам.

И на ходу, не оборачиваясь, коротко и ясно постучал себя двумя пальцами по левому запястью — по тому месту, где у покойника из оврага был белый шрам, замкнутый в кольцо.

Гринька смотрел ему вслед.

— Он же сказал, — тихо проговорил писец. — Ваше высокородие, он же нам сейчас сказал.

— Сказал.

— И его не скрутило.

— Не скрутило, — согласился Ремизов.

Он стоял и смотрел на закрывающиеся фабричные ворота.

— Запомни и это, Гринька. Ему нельзя было назвать имя — и он не назвал. Ему нельзя было сказать про фабрику — и он не сказал. А показать на собственную руку ему было можно, потому что про собственную руку в бумаге ничего не написано.

— Так он что же, знал?

— Он попробовал, — сказал Ремизов. — Первый раз за четыре года попробовал что-то, кроме слов. И у него вышло.

Он повернулся и пошёл к пролётке.

— Гринька. Завтра с утра в суд. Пиши ходатайство: выписку из реестра зароков по заказам купца Тулупова. Не сами зароки — только предмет, слово в слово, как записано.

— А если откажут?

— Откажут, — сказал Ремизов. — Тогда пойдём иначе. Но сперва попросим по-хорошему, потому что отказ тоже бумага, а бумагу я умею носить наместнику.

Обер-судья Стрежня принял его лично и отказал вежливо.

— Не могу, Андрей Ильич.

— Мне не нужны имена. Мне нужен предмет. Одна строка.

— Одна строка из реестра зароков, — сказал обер-судья, — это и есть реестр зароков. — Он придвинул ходатайство обратно. — Зарок — уговор двух частных лиц. В реестр его пишут для того, чтобы он был действителен, а не для того, чтобы его читали. Открыть его я могу по иску одной из сторон.

— Одна из сторон лежит у меня в подвале.

— И не может подать иск. — Судья развёл руками. — Я это понимаю. И понимаю, что вы правы по существу. Но если я отопру реестр для вас, завтра ко мне придут отпирать его для купеческих тяжб, и через год в этом городе никто не заречётся ни в чём, а на зароках держится половина торговых уговоров.

Он помолчал.

— Найдите вторую сторону.

— Тулупова?

— Тулупова, — сказал обер-судья. — Если он подаст иск или хотя бы согласится вскрыть предмет добровольно, я отопру в тот же час.

Тулупов согласия не дал.

Он даже не рассердился. Он выслушал, покивал и сказал:

— Не могу, ваше высокородие. У меня в зароке рецепт проклейки. Я его четырнадцать лет составлял. Вскрою предмет — а он в бумагу попадёт, а бумагу писарь перепишет, а писаря я не знаю.

— В предмете сказано только, о чём молчать. Не сам рецепт.

— Так и «о чём» уже полдела, — сказал фабрикант. — Вы, ваше высокородие, человек не торговый, вам не понять. Мне в бумаге написать, что я зарекаю о проклейке, — это всё равно что в лавке крикнуть: у меня секрет в проклейке, ищите там.

Он развёл короткими руками.

— Вы уж на меня не серчайте. Я бы рад помочь. Мне человека жалко.

— Какого человека?

— Вашего, из оврага, — сказал Тулупов и посмотрел прямо. — Он же чей-то. У всякого мать была.

Жалобу он подал на другой день.

Она была составлена грамотно и коротко: начальник Сыскной управы третью неделю ходит на частную фабрику без предписания, опрашивает работников у ворот, отвлекает от смены, чем причиняет убыток и наводит на заведение тень.

Наместник прочёл и положил.

— Он прав, — сказал Тучков-Заречный.

— Я знаю.

— Формально прав кругом. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, у вас месяц кончается через одиннадцать дней. Что у вас есть?

— Мозоли, известь, тряпичная пыль, обёрточная бумага, зарок и семьдесят шесть человек, которые не могут говорить.

— То есть имени нет.

— Имени нет.

— И места, где убили, нет.

— Нет.

— И свидетелей нет.

— Один есть, — сказал Ремизов. — Старик из сортировочной. Он не может сказать, но он показал.

Наместник поднял голову.

— Показал?

— Постучал себя по запястью.

Тучков-Заречный долго смотрел на него.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что это не доказательство. Это даже не показание. Это старик почесал руку.

Имя искали по уездам, и это оказалось хуже всего.

Гринька составил запрос и разослал по семнадцати волостям: не пропадал ли осенью мужчина тридцати лет, ушедший в Стрежень на фабричную работу.

Ответы шли двенадцать дней и все были одинаковы.

«Таковых не значится».

«Отлучившихся на заработки в город Стрежень числится в волости шестьдесят два человека, из коих о судьбе никого сведений не имеется».

«Пропавшими без вести никто не заявлен».

— Шестьдесят два в одной волости, — сказал Гринька, разложив ответы веером. — В семнадцати волостях — тысяча с лишним. И ни один не заявлен пропавшим.

— Отчего?

— Так они ж не пропавшие, — сказал писец. — Они на заработках. Ушёл человек в город, писем не шлёт — ну и что. Многие не шлют. Он же грамоте не учен.

Он посмотрел на бумаги и вдруг сказал совсем другим голосом:

— Ваше высокородие, а ведь его дома, может, до сих пор ждут.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что где-то в шестидесяти верстах отсюда стоит изба, и в ней живёт женщина, которая осенью завернула сыну или брату новый кусок мыла в обёрточную бумагу и положила в узел. И что она до сих пор считает, что он в городе, при деле, и что весной, может быть, приедет.

— Гринька. Мыло.

— Что мыло?

— Мыло было завёрнуто в тулуповскую бумагу, — сказал Ремизов. — В городе такой бумагой обёрнуто всё. А в волости за шестьдесят вёрст?

Писец медленно поднял голову.

— В волости, — сказал он, — такой бумаги нету.

— Значит, узел ему собирали не дома.

— Значит, в городе.

— Значит, — сказал Ремизов, — у него тут кто-то был.

Версию с грабежом отрабатывали шесть дней, и отрабатывал её Сазонов, потому что знал овраг лучше всех.

— Зимой там берут, — сказал он. — Не часто, но берут. Тропа через овраг короткая, а места глухие. За прошлую зиму три случая: двоих обобрали, третьего побили.

Взяли двоих — Кривого Сеньку и его напарника, обоих известных.

Кривой Сенька сознавался охотно и во всём, включая то, чего не было, и это само по себе почти всё объясняло. У напарника при обыске нашлись сапоги — новые, смазные, с подковками.

Гринька от волнения уронил чернильницу.

Сапоги примерили покойнику. Они были малы на полтора вершка.

— Куплены, — сказал Сазонов, вернувшись из ряда. — В зимнике, у Ситникова, за четыре рубля восемь гривен, и Ситников это помнит, потому что тот торговался час.

— А деньги?

— А деньги у него были: он осенью на барже ходил.

Ремизов посмотрел на сапоги, стоявшие на столе.

— Отпускайте.

— Ваше высокородие, — осторожно сказал квартальный. — Может, придержать? Сенька-то сознался.

— Сенька сознался, что убил купца, которого никто не убивал, и утопил в проруби, которой нет, — сказал Ремизов. — Отпускайте.

И потом, когда Сазонов уже вышел, добавил в пустую комнату:

— Шесть дней.

Женщину нашли на девятый день, и нашла её Степанида.

— Ты про мыло-то спрашивал, — сказала кухарка, ставя на стол миску. — Так я по прачкам походила.

Ремизов положил ложку.

— Ты — что?

— По прачкам, — невозмутимо повторила Степанида. — У фабричных стирают на Кожевенной, там четыре двора берут. Я к ним и пошла: не было ль, говорю, у кого фабричного постояльца, что осенью съехал и не вернулся.

— И?

— И была, — сказала Степанида. — Марья Кузьмина, вдова, на Ситной. У ней в задней комнате двое фабричных стояли. Один осенью ушёл и не вернулся, а второй по сю пору живёт.

Ремизов встал так резко, что опрокинул табурет.

— Ты сядь, — сказала кухарка. — Доешь сперва. Она никуда не денется, я ей сказала, что ты придёшь.

— Степанида.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала Степанида. — Ты третью неделю не ешь и по ночам ходишь. Мне тебя жалко.

Марья Кузьмина, вдова, сорока лет, встретила его в сенях, вытирая руки.

Она была спокойная, усталая и говорила ровно.

— Стояли двое. Прохор и Гаврила. Оба с Луговой.

— Прохор — это высокий, русый, с мозолью у большого пальца?

— Он.

— Когда ушёл?

— По первому снегу, — сказала она. — Осенью.

— И не вернулся.

— Не вернулся. — Марья посмотрела в сторону. — Я думала, он в столицу подался. Он собирался.

— Он вам говорил?

— Не говорил, — сказала вдова. — Он не мог говорить. Он мне узел собирать помогал и стоял рядом, а я сама вслух рассуждала, куда он поедет и как. Он слушал и кивал, если верно.

— Вы понимали, что он под зароком?

— Понимала. У них у всех.

Ремизов молчал.

— Мыло я ему завернула, — сказала Марья. — В бумагу. У меня той бумаги полон дом, они с фабрики носят.

— Марья Кузьмина. Скажите его имя целиком.

Она посмотрела на него.

— Прохор Меньшов, — сказала она. — Луговой волости, деревни Верхние Ключи. Тридцати одного года. — И, помолчав: — Он у меня третий год стоял. Я его не заявляла, потому что кто ж я ему. Хозяйка.

Чародея Тимакова, накладывавшего зароки, нашли на покое.

Он жил в Заречье, в маленьком чистом домике с геранью, и было ему семьдесят три года.

— Помню, — сказал он сразу. — Как не помнить. Сорок один разом — это у меня самая большая работа за всю жизнь. Я после неё две недели лежал.

— Спиридон Ерофеевич?

— Он.

— Что было предметом?

Тимаков посмотрел на него и улыбнулся — виновато и почти ласково.

— Ваше высокородие. Я чародей. У меня свой зарок, гильдейский, с первого дня службы: о делах заказчиков ни слова. Я и рад бы вам сказать, да меня скрутит на первой букве.

— Тогда не говорите. Кивните.

— И кивнуть не могу, — сказал старик. — У меня предмет широкий: «о делах заказчиков никаким способом». Гильдия себя бережёт лучше, чем купцы.

Ремизов сел.

— Хорошо. Тогда скажите то, что не про заказчика. Как это делается? Как сорок один человек в один день соглашаются?

Тимаков долго молчал, глядя на герань.

— Это можно, — сказал он. — Это не про дела.

Он сложил сухие руки на коленях.

— Их привели в контору. Всех разом, после смены. Хозяин прочёл бумагу вслух — один раз, быстро. Потом сказал: кто согласен, подходи. И они подходили.

— Все?

— Тридцать девять из сорока одного. Двое не пошли.

— И что с ними стало?

— Не знаю, — сказал чародей. — Они в тот же вечер расчёт взяли. — Он поднял глаза. — Я вам, ваше высокородие, вот что скажу, а вы уж думайте сами. Согласие было. Я его видел и в наряде записал, и всё по закону. Только вы мне объясните, как оно выглядит, несогласие, когда тебе шестьдесят вёрст до дому, харчи хозяйские и место при фабрике одно на весь уезд.

— Никак, — сказал Ремизов.

— Никак, — согласился Тимаков. — Оттого я после той работы и лежал две недели. Я до сих пор думаю, что от натуги.

Старика из сортировочной рассчитали через два дня после того, как он постучал себя по запястью.

Ремизов узнал об этом на восьмой, когда приехал к воротам и не нашёл его в смене.

— Уехал, — сказал сторож при воротах. — В уезд, к своим. Хозяин ему расчёт дал и подводу дал, за свой счёт. Хороший человек Спиридон Ерофеич.

— Когда?

— Да уж с неделю.

— Куда?

— В Луговую волость, — сказал сторож. — Он оттудова родом.

Ремизов стоял у ворот и смотрел, как из трубы над сушильней идёт белый дым.

Он говорил со стариком посреди дороги, у столба с объявлением, при свете дня. Их видели фабричные, идущие со смены. Их видел сторож. Их, вероятно, видели из окон конторы, потому что контора стояла у ворот и окна её выходили как раз сюда.

Он держал старика за плечи и кричал ему «молчите», и это выглядело со стороны ровно так, как выглядело.

— Гринька, — сказал он. — Запиши в наставление отдельным пунктом. Свидетеля не опрашивают там, где его видит тот, о ком спрашивают.

Писец достал книжечку и не сразу начал писать.

— Ваше высокородие. Так его же не убили. Его домой отправили.

— Его отправили за шестьдесят вёрст, в распутицу, — сказал Ремизов. — Туда сейчас не доедешь и оттуда не выедешь. Дороги встанут до конца березеня.

— А потом?

— А потом у меня кончится срок, дело закроют, и он вернётся к своему чану.

Имя внесли в дело в тот же вечер, и Ремизов сам переписал заглавный лист.

Было: «Дело о неизвестном мужчине, обнаруженном в Кожевенном овраге».

Стало: «Дело об убийстве Прохора Меньшова, тридцати одного года, Луговой волости, деревни Верхние Ключи».

Наместник, которому это принесли утром, читал заглавный лист дольше, чем следовало читать одну строку.

— Нашли, — сказал он.

— Нашла моя кухарка.

Тучков-Заречный поднял глаза.

— Как?

— Обошла прачек, — сказал Ремизов. — Она рассудила, что человека, который сам не может говорить, помнит тот, кто на него стирает.

Наместник помолчал.

— Я вам срок продлеваю, — сказал он. — Не потому, что у вас появились улики. Улик у вас как не было, так и нет. — Он положил лист. — А потому, что теперь в бумаге есть имя, и закрыть дело с именем труднее, чем без. Это, между прочим, ваша собственная метода, и я ею начинаю пользоваться.

— Сколько дней?

— До конца березеня, — сказал наместник. — И, Андрей Ильич, вам придётся написать в Верхние Ключи.

— Знаю.

— Хотите, я напишу?

— Нет, — сказал Ремизов. — Я сам.

Он написал в ту же ночь, четыре раза начиная заново, и получилось одиннадцать строк, из которых десять были о деле и одна о том, что Прохор Меньшов шёл в столицу и в кармане у него было сорок две копейки, а в узле — чистая рубаха и новое мыло.

Вечером в управе сидели втроём, и печь, подаренная наместником, грела так, что пришлось открыть форточку.

— Разберём, — сказал Кулага. — По порядку. Реестр закрыт. Судья прав. Тулупов согласия не даст. Чародей связан своим зароком. Свидетель за шестьдесят вёрст. Имени нет. Одиннадцать дней.

— Восемь, — сказал Гринька.

— Восемь, — согласился подьячий. — Андрей Ильич, я вам скажу как старик: вы сделали всё, что можно сделать честно. Дальше идёт то, чего делать нельзя.

— Например?

— Например, взять Тулупова на испуг. Или найти среди семидесяти шести того, у кого дети голодные, и купить его. — Кулага смотрел прямо. — Вы этого не сделаете, я знаю. Я это говорю затем, чтоб вы услышали, как оно звучит, и перестали об этом думать по ночам.

Ремизов усмехнулся.

— По ночам я думаю о другом.

— О якоре?

— О том, что предмет зарока где-то записан, — сказал Ремизов. — Он записан в реестре. Он записан у Тулупова. Он записан у Тимакова, который лежит две недели и молчит. Три бумаги, и все три заперты.

Гринька, чинивший перо, поднял голову.

— Четыре, — сказал он.

— Что?

— Четыре бумаги, — повторил писец и покраснел. — Я, наверно, глупость скажу.

— Говори.

— Ну вот наряд. — Гринька полез в стопку и вытащил лист. — «Взято шестьсот пятнадцать рублей». Это же доход чародея, с него пошлина.

— И?

— И пошлина с обрядов разная, — сказал Гринька. — Я в казённой палате три недели сидел, когда мы Балахнина считали, я там всё видел. С промыслового обряда одна пошлина, с частного другая, с семейного третья. Их же надо как-то различать.

В управе стало очень тихо.

Кулага очень медленно снял очки.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже совсем тихо, — а как в казённой палате узнают, какая пошлина, если им предмет не пишут?

В казённой палате их приняли как родных, потому что после дела Балахнина Гриньку там знали все.

— Пошлина с обрядов? — Столоначальник даже обрадовался. — Есть, как не быть. Разряд четвёртый, статья одиннадцатая. С обряда промыслового — пять со ста, с частного — три, с семейного — полтора.

— И как вы различаете?

— По заявлению чародея.

— А если чародей напишет «частный» вместо «промыслового»?

Столоначальник посмотрел на него с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— А для того и заведено приложение, — сказал он. — К заявлению прикладывается выписка о предмете обряда. Слово в слово, как в реестре. Иначе как я проверю, промысловый он или нет?

Ремизов очень медленно сел на стул для посетителей.

— То есть у вас лежит предмет.

— У нас лежит предмет, — подтвердил столоначальник. — С тысяча сто семьдесят девятого года, как ввели разряды.

— И это открытая бумага?

— Податная, — сказал столоначальник. — Податные бумаги выдаются по запросу должностного лица. Вам одну выписку или все?

Выписка была на одну восьмую листа и содержала двадцать два слова.

«Предмет зарока: сведения о составе проклейки, о рецептуре бумажной массы и об устройстве роллов фабрики купца С. Е. Тулупова».

Ремизов прочёл её четыре раза.

— И всё? — сказал Гринька шёпотом.

— И всё.

— А про то, что нельзя говорить про людей...

— Нет.

— А про то, что нельзя говорить, кто ушёл и не вернулся...

— Нет, — сказал Ремизов. — Тут двадцать два слова, и все они про бумагу. Про клей, про массу и про валы.

Он положил выписку на стол.

— Гринька. Сколько человек четыре года молчат обо всём на свете?

— Семьдесят шесть.

— А сколько из них хоть раз читали эти двадцать два слова?

Писец смотрел на выписку.

— Ни один, — сказал он.

Милава Ратмировна прочла выписку и положила её на стол очень аккуратно.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделаете, — сказала она.

— Я раздам людям бумагу, в которой написано то, под чем они подписались.

— Вы обрушите зароки, — сказала она. — Не эти. Все.

— Каким образом?

— Таким, что завтра всякий заречённый в этой империи пойдёт в казённую палату за выпиской. — Милава Ратмировна смотрела на него ровно. — И половина узнает, что молчала больше, чем должна. И половина заказчиков останется без того, за что платила. Гильдия получит четыре тысячи жалоб и ни одного ответа.

— Это плохо?

— Это очень плохо для Гильдии, — сказала она. — И совершенно правильно по существу.

Она надела перчатки.

— Я вам этого не советовала и не отговаривала. Я это прочла и вернула.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Магистры узнают?

— Они узнают завтра, — сказала она. — И, Андрей Ильич, я вам скажу заранее, чтобы вы не удивлялись: они не рассердятся. Они выставят счёт.

Копий сняли восемьдесят, и переписывали их два дня в четыре руки: Гринька, Кулага, Сазонов и сам Ремизов.

Копия была заверена казённой палатой и подписана столоначальником, и внизу каждой Ремизов сделал приписку от себя, крупными печатными буквами, для тех, кто читает по складам:

«ЗАРОК ДЕРЖИТ ТОЛЬКО ЭТО. ОБО ВСЁМ ПРОЧЕМ ГОВОРИТЬ МОЖНО».

— А если не так? — сказал Кулага, дописывая шестнадцатую. — Если оно всё-таки скрутит?

— Не скрутит.

— Вы уверены?

Ремизов положил перо.

— Нет, — сказал он. — Оттого я и начну с себя.

Начать с себя не вышло — зарока у него не было, — и потому первым согласился Тимаков.

Старый чародей выслушал, взял выписку и долго держал её в руках.

— Двадцать два слова, — сказал он. — Я их сам и писал.

— Вы понимаете, что я собираюсь сделать?

— Понимаю. — Тимаков положил бумагу на колени. — Вы собираетесь прийти к семидесяти шести человекам и сказать им, что четыре года они молчали больше, чем были должны.

— Да.

— И они вам не поверят.

— Знаю.

— И правильно сделают, — сказал чародей. — Потому что верить надо не бумаге, а тому, что тебя не скрутило. — Он поднял глаза. — Ваше высокородие, я вам помогу. Мне семьдесят три года, я на покое, и мне за это ничего не будет, кроме того, чего я и сам себе желаю.

— Что вы можете?

— Стоять рядом, — сказал Тимаков. — Когда человек первый раз пробует, он боится до дурноты. А если рядом стоит чародей, который этот зарок вязал, и говорит: пробуй, я держу, — тогда пробуют.

— Вы можете держать?

— Нет, — сказал старик. — Ничего я не могу держать, это не так устроено. Но им от этого будет легче, а мне будет за что помереть спокойно.

Восемьдесят копий раздали у ворот в субботу, после расчёта.

Ремизов стоял на ящике, чтобы видели, и говорил громко и медленно, повторяя одно и то же четыре раза подряд.

— Это выписка из казённой палаты. Здесь написано, о чём вы зареклись молчать. Здесь двадцать два слова, и все они про клей, про бумажную массу и про валы. Больше ничего. Обо всём остальном вы можете говорить.

Толпа молчала.

— Я знаю, что вы мне не верите, — сказал Ремизов. — Я бы тоже не поверил. Поэтому здесь стоит чародей Тимаков, который вязал ваш зарок четыре года назад. Многие его помнят.

Тимаков поднялся на ящик рядом, маленький, в тёплом пальто, с непокрытой седой головой.

— Помните меня? — крикнул он.

Из толпы отозвались.

— Пробуйте, — сказал чародей. — Не про клей и не про валы. Про что хотите другое. Скажите вслух, как вас зовут и откуда вы.

Ничего не произошло. Никто не пошевелился.

Прошло, наверное, полминуты, и это была самая долгая половина минуты, какую Ремизов помнил.

Потом из третьего ряда вышел парень лет двадцати, белый как известь, и сказал в землю:

— Сёмка. Сёмён Дудин. Мосальской волости.

Он замолчал и стоял, ожидая.

Ничего не случилось.

Он поднял голову, посмотрел вокруг с диким выражением и сказал громче:

— Сёмён Дудин! Мосальской волости! Двадцати одного году!

И тогда толпа загудела.

К вечеру субботы у ворот стояло человек двести, и это была уже не толпа со смены, а сходка.

Говорили все разом. Сёмка Дудин, охрипший, повторял своё имя каждому подходящему, как ребёнок, выучивший стишок. Двое пожилых сидели на брёвнах и молчали — но молчали иначе, чем прежде.

Тимаков стоял у ящика, и к нему подходили по одному.

— Дедушка, а мне можно про жену?

— Про жену можно.

— А про то, что мы в казарме по одиннадцати спим?

— Можно.

— А про хозяина?

Чародей смотрел в бумагу.

— Про то, что он делает с бумажной массой, — нельзя, — говорил он. — Про то, что он делает с вами, — можно.

Ремизов стоял в стороне и смотрел.

Он думал не про Тулупова и не про дело. Он думал о том, что четыре года эти люди носили на себе не зарок, а собственный страх, и что зарок держал двадцать два слова, а страх — всю жизнь целиком.

И ещё он думал, что за половину этого страха отвечает бумага, которую никто не дал им прочесть, а за вторую — то, что читать они не умеют.

— Гринька.

— Я!

— Отдельным пунктом в наставление. Прежде чем допрашивать человека, узнай, чего он боится и на каком основании. Половина оснований окажется выдуманной.

— А вторая половина?

— А вторую половину, — сказал Ремизов, — придётся убирать не нам.

Показания снимали три дня, в трактире напротив ворот, потому что в контору их не пустили, а на улице было холодно.

Гринька писал до судорог в пальцах, потом писал Кулага, потом писал сам Ремизов.

Картина складывалась медленно и была простая.

Прохор Меньшов работал у Тулупова третий год. Осенью, в конце листопада, на фабрике вышло дело: у роллов сорвало вал, и придавило двоих. Один остался без руки, второй встал через месяц.

По закону фабрикант должен был заявить о несчастии в управу благочиния и платить увечному пенсию.

Тулупов не заявил.

Он свёз обоих к частному лекарю, заплатил, дал по двадцать рублей и отправил в уезд. А работникам сказал, что говорить об этом нельзя, потому что вал, ролл и его устройство — предмет их зарока.

— И вы поверили? — спросил Ремизов.

— А чего ж, — сказал Сёмён Дудин. — Ролл же в бумаге прописан. Мы и решили, что и всё, что с роллом, тоже.

— А Меньшов?

— А Прохор сказал: это не про ролл, это про человека. — Сёмка смотрел в стол. — Он неделю ходил и говорил: тут не сходится. Он у нас единственный грамотный был, он ту бумагу тогда, в конторе, глазами читал, покуда хозяин вслух гнал.

— Он помнил, что там написано?

— Он говорил, что там про машину, а не про людей, — сказал Сёмка. — Мы ему не верили. Мы боялись.

— И что он сделал?

— Собрался в столицу, — сказал парень. — Заявить. Он говорил: раз тут нельзя, поеду туда, где можно. Он с получки сапоги купил.

Место нашли на второй день показаний, и нашёл его Сазонов.

— Тропа через овраг, — сказал квартальный, разложив на столе свой чертёж — кривой, но с промерами. — От фабричных ворот до почтового двора напрямки. Верста с четвертью. Он бы иначе не пошёл: вечер, снег, а подводы с утра.

— Где?

— Вот тут, у поворота, где старая сушилка. — Сазонов ткнул пальцем. — Я там нынче смотрел. Место такое, что сани встают: съезд узкий, колесо клинит.

— Вы искали вагу?

— Искал. — Квартальный полез за пазуху и выложил на стол железную полосу в аршин, ржавую, с загнутым концом. — В сушилке под настилом. Она там полгода лежала.

Штоф, вызванный тем же вечером, приложил вагу к своим измерениям, долго молчал и сказал:

— Совпадает. Плоское и тяжёлое, в два вершка шириной. Я это ещё в марте написал.

— И вы уверены?

— Я уверен, что это могло быть, — сказал лекарь. — Я никогда не скажу, что это было. Вы, Андрей Ильич, за полгода так и не научились слышать разницу.

— Слышу, — сказал Ремизов. — Оттого и спрашиваю дважды.

Приказчика Акима Сивцова взяли на четвёртый день, и он не запирался дольше часа.

— Хозяин велел догнать и вернуть, — сказал он. — Уговорить. Денег дать, сколько запросит.

— А если не вернётся?

Сивцов молчал.

— Аким Петрович. Вы догнали его в овраге.

— Догнал.

— Он не вернулся.

— Он смеялся, — сказал приказчик глухо. — Я ему сорок рублей давал. Я ему говорил: Прохор, тебя же по этапу и вернут, и посадят, и ничего ты не докажешь. А он мне: докажу. Он бумагу знал.

— И вы ударили.

— Я вагой, — сказал Сивцов. — Она в санях лежала, я ею колесо подваживал. Я не хотел. Я его один раз и всего.

Он поднял лицо.

— Ваше высокородие, вы мне вот что скажите. Ежели б он тогда вернулся — что бы ему было?

— Ничего, — сказал Ремизов. — Он бы и дальше стоял у чана.

— Вот и я ему то же говорил, — сказал Аким Сивцов и заплакал.

Тулупова взяли утром в конторе, и он сначала не понял.

— Что значит — по делу об убийстве? Я никого не убивал. Сивцов сам, по своей воле, я его не посылал!

— Вы его послали вернуть Меньшова.

— Вернуть! Не убить, а вернуть! — Фабрикант метался у стола. — Я ему сказал: догони и уговори! Я ему денег дал! Это он, дурак, вагой!

— Спиридон Ерофеевич. Зачем вам было его возвращать?

Тулупов остановился.

— Как — зачем.

— Он ехал заявить о несчастном случае, о котором вы не заявили, — сказал Ремизов. — За это по закону штраф в двести рублей и пенсия увечному, шесть рублей в месяц пожизненно.

— Двести рублей, — сказал Тулупов.

— Двести рублей, — согласился Ремизов. — Он вас стоил двести рублей и шесть в месяц. И вы за это послали за ним человека в ночь.

Фабрикант сел.

— Не за то, — сказал он тихо.

— А за что?

— За то, что если б он доехал, — сказал Тулупов, — там бы спросили, отчего мои люди четыре года молчат обо всём. И приехала бы столичная ревизия. И вскрыли бы зарок. — Он посмотрел на Ремизова снизу вверх. — А в зароке, ваше высокородие, двадцать два слова, и я на этих двадцати двух словах четыре года держал сто шестьдесят человек.

Он вытер лоб.

— Я же ничего не подделывал, — сказал он почти жалобно. — Всё по закону. Слово в слово. Я только не объяснил им, что там написано.

Ремизов сел напротив.

— Спиридон Ерофеевич. Один вопрос, и он не для протокола.

— Спрашивайте.

— Вы четыре года ходили мимо этих людей. Вы знали, что они не могут пожаловаться. Знали, что не могут уйти, потому что боятся заговорить даже о том, куда идут. И вам это не мешало.

Тулупов подумал — честно, без вызова.

— Не мешало, — сказал он. — Я вам объясню, а вы уж как хотите. У меня сто шестьдесят человек, харчи, казармы, лекарь по субботам. До меня они в уездах голодали. Я им дал работу и кров. И я за это взял себе спокойствие.

— Спокойствие.

— Спокойствие, — повторил фабрикант. — Чтобы не бегали, не жаловались, не таскали рецепт к соседям. Я не злодей, ваше высокородие. Я хозяин. Хозяину нужно, чтобы завтра было как вчера.

— А Прохор Меньшов?

Тулупов опустил глаза.

— А Прохор Меньшов, — сказал он, — был грамотный.

Старика из сортировочной привезли из Луговой волости в конце березеня, когда дороги стали проезжими.

Он вошёл в управу, снял шапку и остановился на пороге.

Ремизов встал ему навстречу.

— Гаврила Ильин, — сказал старик. — Луговой волости. Шестидесяти четырёх лет.

Он произнёс это медленно, отдельными словами, и было видно, что он готовил их всю дорогу.

Потом добавил, глядя Ремизову в лицо:

— Прохор Меньшов. Тридцати одного года. Верхних Ключей. Он мне племянник по жене.

И заплакал опять — теперь уже сидя, за столом, и Гринька молча пододвинул ему кружку с водой, а Кулага вышел за дверь и долго не возвращался.

Акима Сивцова судили в конце березеня и дали двенадцать лет.

Он не защищался. На вопрос суда, признаёт ли себя виновным, он сказал «признаю» и больше за всё заседание не сказал ничего, кроме одной фразы, которую произнёс уже стоя, когда спросили последнее слово.

— Я его один раз ударил, — сказал Аким Сивцов. — И полгода потом ходил мимо того оврага на работу.

Тулупова судили отдельно, и вот тут всё вышло так, как Ремизов и предвидел, и от этого было не легче.

По убийству — оправдан. Приказа не было; приказчик показал, что велено было догнать и уговорить; ваги фабрикант не давал и о ней не знал.

По несчастному случаю на роллах — виновен. Незаявление о происшествии, повлёкшем увечье. Штраф двести рублей и пенсия увечному шесть рублей в месяц пожизненно, с доплатой за прошедший срок.

По зарокам — состава не найдено.

— Обряд совершён законно, с записью в реестр и с уплатой пошлины, — читал судья. — Согласие заречённых удостоверено чародеем при производстве. Указания на предмет зарока, выходящие за пределы записанного, давались изустно, что доказательствами не подтверждается.

— Он им это говорил четыре года, — сказал Ремизов.

— Изустно, — повторил судья и посмотрел на него не без сочувствия. — Андрей Ильич, у меня семьдесят шесть свидетелей, и все семьдесят шесть говорят: «нам сказали». Кто сказал? Хозяин. Когда? Не помню. При ком? При всех. — Он развёл руками. — Это не доказательство, это молва.

Двести рублей.

Ровно столько, во сколько Прохор Меньшов обошёлся Тулупову живым.

Наместник читал итоговый рапорт, и на этот раз не смеялся ни разу.

— Приложение, — сказал он, дойдя до конца. — Опять приложение.

— Опять.

— «Об употреблении зароков крепкого слова для удержания работников от жалоб». — Тучков-Заречный положил лист. — Андрей Ильич, вы понимаете, что это уже не приложение к делу. Это записка о законе.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я её отправил в столицу.

— Я хочу, чтобы её отправил кто-нибудь, кого там читают.

Наместник встал и прошёлся.

— Меня там читают полгода, — сказал он. — До этой зимы не читали вовсе. — Он остановился. — Знаете, что мне ответят? Мне ответят, что зарок — древний и почтенный обряд, что на нём держится торговый оборот и что городскому наместнику не следует лезть в гильдейское устройство.

— Вероятно.

— Обязательно, — сказал Тучков-Заречный. — Но напишут они это на бумаге. И бумага ляжет в дело. И через десять лет, когда какой-нибудь другой начальник сыска притащит другого Тулупова, у него будет что показать.

Он сел и придвинул чернильницу.

— Отправлю, — сказал он. — Диктуйте сопроводительную, у вас лучше выходит. Только не пишите «принуждение». Напишите «неравенство сторон при заключении». Слово «принуждение» они выбросят, а «неравенство» им понравится, они любят учёное.

Счёт из Гильдии пришёл на четвёртой неделе.

«За разъяснение предметов зароков по запросам частных лиц, поступившим в марте месяце в числе тысячи ста девяноста четырёх, при обыкновенном за месяц числе девять, — Гильдия чародейных наук просит отнести добавочные расходы по канцелярии в сумме восьмисот сорока рублей на счёт наместничества города Стрежень».

— Тысяча сто девяносто четыре, — сказал Кулага, прочтя. — За месяц.

— Милава Ратмировна обещала четыре тысячи, — сказал Ремизов.

— Значит, ещё пойдут.

Она пришла в тот же день и села, не снимая перчаток.

— Магистры недовольны, — сказала она.

— Я так и понял по счёту.

— Счёт — это не недовольство, счёт — это порядок. — Милава Ратмировна помолчала. — Недовольство в другом. Вам велено передать: впредь податные выписки по гильдейским обрядам запрашивать через Гильдию.

— Казённая палата — не Гильдия.

— Именно это я им и сказала, — ровно ответила она. — И мне ответили, что я не в том положении, чтобы объяснять магистрам устройство казённой палаты.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вам за меня досталось.

— Мне досталось за то, что я девятнадцать лет знала про эти выписки и ни разу об этом не подумала, — сказала Милава Ратмировна. — Это, Андрей Ильич, гораздо неприятнее.

Она встала.

— И последнее. Ваш запрос о якоре они запомнили. Не ответ — запрос. Магистр Ольхин при мне сказал: «Он ищет не там, и это хорошо».

— Что это значит?

— Что где-то есть «там», — сказала она.

Фабрика встала на девять дней.

Не по забастовке — забастовок в Веледарской империи не бывало, и слова такого в Стрежне не знали. Просто в понедельник на смену вышло сорок человек из ста шестидесяти, а во вторник — двадцать восемь.

— Разбегаются, — доложил Сазонов. — Кто в уезд, кто на кожевенный, кто на пристань. Егор Лапоть троих взял, я сам видал.

— Тулупов?

— Тулупов кричит. Он вчера в благочиние ходил, требовал вернуть, потому как у них уговор.

— И?

— И ему объяснили, что уговор — про клей и валы, — сказал квартальный с удовольствием. — А про то, чтобы стоять у чана, там ничего нет.

Через неделю к Ремизову в управу пришёл Сёмка Дудин, чисто умытый, в новом картузе.

— Ваше высокородие. Я на пристань нанялся, крючником.

— Поздравляю.

— Я не за тем. — Парень мялся. — Я спросить хотел. Зарок-то на мне остался?

— Остался.

— И до конца жизни?

— Срок в бумаге есть, — сказал Ремизов. — Двенадцать лет. Осталось восемь.

Сёмка подумал.

— Ну, восемь ничего, — сказал он. — Мне про клей всё равно рассказывать некому.

Он пошёл к двери и обернулся.

— Ваше высокородие. А вы правда из другого мира?

— Правда.

— А у вас там зароков нету?

Ремизов помолчал.

— Нету, — сказал он. — У нас там подписывают бумагу, которую тоже никто не читает.

Прохора Меньшова хоронили в первое воскресенье цветеня, на дальнем краю городского кладбища, где кладут безымянных.

Он был уже не безымянный, и оттого крест поставили обыкновенный, с доской, и на доске выжгли:

«ПРОХОР МЕНЬШОВ, ЛУГОВОЙ ВОЛОСТИ, ДЕРЕВНИ ВЕРХНИЕ КЛЮЧИ. 31 ГОДУ. УБИТ В ЛИСТОПАДЕ».

Народу пришло много.

Гаврила Ильин, дядя по жене. Марья Кузьмина, вдова, у которой он стоял третий год. Сёмка Дудин и с ним человек сорок фабричных, отпросившихся всей сменой. Старый чародей Тимаков, приехавший на извозчике. Сазонов с двумя городовыми, не по службе. Штоф, который ни с кем не разговаривал и стоял в стороне.

Из Верхних Ключей приехала мать.

Ей было под шестьдесят. Она стояла у креста и трогала доску пальцами, как трогают буквы слепые, и Ремизов узнал этот жест, потому что видел его у столба с объявлением полгода назад.

Потом она обернулась и спросила:

— Который тут начальник?

— Я.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Мне писали, — сказала она. — Одиннадцать строк. Мне их сын соседский читал, четыре раза.

— Простите, что так поздно.

— Ты про мыло написал, — сказала мать Прохора Меньшова. — Что оно в узле было, целое. Это я ему в бумагу заворачивала, когда он в позапрошлом году домой приезжал. Он его, стало быть, три года не трогал.

Она подумала.

— Берёг, — сказала она. — Дурак.

И заплакала, и Марья Кузьмина обняла её, и они стояли так, чужие друг другу, у креста с выжженной доской.

Вечером Степанида поставила самовар и села напротив.

— Ты бы поел.

— Я ел.

— Ты чаю выпил.

Ремизов посмотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони была ссадина — вчера содрал о кладбищенскую ограду, некрасиво, с кровью.

Ссадины не было.

Он повернул руку к лампе. Кожа была ровная, чистая, только чуть светлее вокруг.

— Степанида.

— Ну?

— У меня вчера тут ободрано было.

Кухарка наклонилась, посмотрела.

— Было, — согласилась она. — Я тебе вчера тряпицу давала.

— А сегодня нет.

— Ну и слава богу, — сказала Степанида. — Чего ж плохого.

Она налила ему чаю и добавила, не поднимая глаз:

— Ты про это Ольге Вышатичне не рассказывай.

Ремизов медленно поставил стакан.

— Почему?

— А не надо, — сказала кухарка. — Она хорошая. Только она про тебя всё в тетрадку записывает. Я видела.

Наставление к цветеню разрослось до сорока страниц, и Гринька переписывал их набело третий раз, потому что первые два раза Ремизов всё перечеркнул.

— «Раздел четвёртый. О допросе связанного зароком», — прочёл писец. — Ваше высокородие, а это не рано? Мы же один раз всего.

— Один раз и есть повод записать. Пока помним.

— А если больше не встретится?

— Тогда кто-нибудь через двадцать лет прочтёт и не будет три недели искать то, что мы искали, — сказал Ремизов. — Пиши: «Прежде чем спрашивать связанного, добудь выписку о предмете. Выписка хранится в казённой палате при податном заявлении и выдаётся должностному лицу по запросу».

Гринька писал.

— А писать, что зарок держит только записанное?

— Обязательно.

— А что люди этого не знают?

Ремизов подумал.

— И это, — сказал он. — Отдельной строкой: «Человек боится не того, что записано, а того, что ему сказали».

Кулага у печи хмыкнул.

— Вы им туда всю жизнь вставите, Андрей Ильич.

— Я им туда вставлю то, за что заплачено, — сказал Ремизов. — Они за это выторговали пять лет. Пусть будет за что.

— А вам не жалко?

Ремизов посмотрел на стопку исписанной бумаги.

— Жалко было в январе, — сказал он. — Тогда я думал, что отдаю. А потом Гринька мне продиктовал первую страницу, и оказалось, что я не отдаю, а вспоминаю.

В казённую палату он пошёл сам, в понедельник, без Гриньки.

Столоначальник обрадовался ему как старому знакомому.

— Опять по зарокам?

— Нет, — сказал Ремизов. — По переносам.

— По каким переносам?

— По обряду переноса, — сказал Ремизов. — Гильдейский обряд. Их должно быть мало.

Столоначальник задумался, потом полез в разрядную книгу.

— Разряд первый, — сказал он. — Статья вторая. «Обряд переноса — единожды взимается со ста». Есть такое. Только я за двадцать два года службы ни одного не видал.

— Посмотрите.

Искали три часа.

Нашлось два.

Первый — четырёхмесячной давности, осенний: «Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность одиннадцать суток, взято с казны шесть тысяч четыреста рублей».

Ремизов прочёл это и понял, что смотрит на цену самого себя, и что цена оказалась меньше, чем он думал.

Второй наряд был на пятьдесят четыре года старше.

«Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность тринадцать суток, взято с казны четыре тысячи двести рублей».

А под ним, в той же связке, скреплённый той же скрепой, лежал третий лист.

«Зарок крепкого слова, совокупный, числом три. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом. По заказу Гильдии чародейных наук».

Ремизов положил ладонь на стол.

— Скажите мне, — проговорил он. — Зарок ведь когда-нибудь снимается?

— Снимается, — сказал столоначальник. — По истечении срока либо по смерти носителя. Снятие — тоже обряд, тоже наряд, тоже пошлина, полтора со ста.

— И это у вас есть?

— А как же. У нас всё есть, у нас пошлинное дело.

Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя листами.

— Два снятия, — сказал он. — По смерти носителя. Одно — через девятнадцать лет после наложения, другое — через сорок один.

Ремизов взял оба листа и посмотрел на даты.

Потом посмотрел на наряд.

Числом три.

Он сидел за конторкой в казённой палате, среди чужих бумаг и чужих чернил, и слушал, как за стеной кто-то считает вслух на счётах, и очень медленно складывал два и один.

Наложено на троих. Снято с двоих.

— Третье снятие, — сказал он. — Поищите ещё.

Столоначальник посмотрел на него с укором.

— Ваше высокородие, у меня всё по годам подшито, я бы не пропустил.

— Поищите.

Он искал ещё час — и не нашёл, потому что искать было нечего.

За пятьдесят четыре года третий зарок никто не снимал.

Ремизов сложил листы и завязал тесёмки.

— Скажите мне ещё одно, — попросил он. — Только точно, а не приблизительно. Зарок снимается по смерти носителя. Это обязательно?

— Обязательно, — сказал столоначальник. — И, между прочим, не из милости, а из-за пошлины: покуда зарок не снят, он числится действующим, а с действующих зароков Гильдия платит в казну по десять копеек в год за голову. Копейки, конечно, но копейки счётные.

— То есть за этот третий кто-то платит.

— Платит, — подтвердил столоначальник и заглянул в ведомость. — Гильдия чародейных наук. Десять копеек в год, пятьдесят четыре года подряд. Пять рублей сорок копеек.

Он поднял глаза.

— Ваше высокородие, вам нехорошо?

— Нет, — сказал Ремизов. — Мне очень хорошо.

Он вышел на улицу.

Был вечер начала цветеня, и над Стрежнем впервые за полгода стояло небо не серое, а зелёное — тот цвет, который бывает недели две в году и потом не вспоминается.

Он постоял на крыльце казённой палаты, застёгивая пальто.

Пятьдесят четыре года назад Гильдия перенесла сюда человека и в тот же день связала зароком троих: тех, кто знал об обряде и о перенесённом. Двое умерли — в семьдесят пятом и в девяносто седьмом, и зароки с них сняли, как положено.

Третий жив.

Он живёт где-то в этом городе или в этой империи, он не может сказать ни слова о том, что знает, ни словом, ни письмом, ни знаком, — и за его молчание Гильдия пятьдесят четыре года подряд платит в казну по гривеннику в год.

Ремизов сошёл с крыльца и пошёл к пролётке.

Он думал о том, что не знает ни имени, ни возраста, ни города, и что искать будет долго.

И ещё он думал, что у него теперь есть одна очень надёжная примета. У этого человека, кем бы он ни был, на левом запястье белый шрам, замкнутый в кольцо.

В липене Стрежень пах пылью и рекой, и в нижней стороне начали умирать дети.

Ремизов узнал об этом не по службе. Он узнал от Степаниды, которая пришла с рынка на два часа позже обыкновенного и поставила корзину так, что стукнуло.

— На Ситной трое, — сказала она. — И на Кожевенной, говорят, четверо.

— Что с ними?

— Огневица.

— Что это?

Степанида посмотрела на него, как смотрят на человека, спросившего, что такое дождь.

— Летняя огневица, — сказала она. — Живот крутит, и вода из человека выходит. За полтора дня сгорает, и большой сгорает, а малого и вовсе не удержишь.

Она села, не снимая платка.

— У Марьи Кузьминой девчонка, — сказала она. — Восьми лет. Вчера ещё бегала.

Штоф приехал в управу сам, чего не делал никогда.

Он был серый, небритый и вошёл, не поздоровавшись.

— Двадцать один, — сказал он. — За девять дней. Из них одиннадцать детей.

— Отчего?

— Оттого, что нижняя сторона пьёт из чего попало. — Лекарь сел и потёр лицо. — Огневица приходит с водой, это знали ещё при моём деде. Кипятить велено — а кто ж будет кипятить в жару.

— Это часто бывает?

— Раз в четыре-пять лет по мелочи, — сказал Штоф. — Три-четыре двора, десяток человек, и гаснет. — Он поднял глаза. — А тут не гаснет. Тут за девять дней двадцать один, и всё лезет вверх.

— И что вы делаете?

— Что я делаю. — Лекарь усмехнулся. — Я хожу и говорю: кипятите воду. Мне отвечают: барин, дров нет, дрова денег стоят. Я говорю: не берите из Кожевенной канавы. Мне отвечают: а откуда брать, до колонки полторы версты, а бабе с вёдрами.

Он замолчал.

— Штоф, при чём тут сыск?

— Ни при чём, — сказал Штоф. — Я к вам не по сыску. Я к вам потому, что вы единственный в этом городе человек, который считает.

Ремизов пошёл на Ситную сам, вечером, и это было ошибкой, потому что смотреть там было нечего, а видеть пришлось много.

Улица жила как всегда: бабы сидели на завалинках, у колонки стояла очередь с вёдрами, мальчишки гоняли обруч. И только по тому, как быстро закрывались две калитки из десяти, было понятно, что не как всегда.

У Марьи Кузьминой он постоял в сенях.

— Плоха, — сказала вдова. — Со вчерашнего.

— Лекарь был?

— Был. Велел кипятить и поить понемногу, часто. — Марья вытерла руки о передник. — Я кипячу.

Она сказала это ровно, и ровнее всего было последнее слово.

— Марья Кузьмина. Откуда вы воду берёте?

— С колонки.

— Всегда?

— Когда очередь короткая — с колонки. Когда длинная — из канавы, на стирку. — Она подумала. — И на мытьё.

Ремизов вышел на улицу и остановился.

Он не был лекарем и ничего не мог. Он знал только одно: где-то в этом городе есть причина, у причины есть время и место, и место можно найти.

Это было немного. Но за девять месяцев он выучил, что это всегда немного и всегда достаточно.

— Гринька.

— Я тут.

— Заводи новую книгу. Пиши: улица, двор, сколько человек в доме, когда слегли, откуда берут воду.

— Всё подряд?

— Всё подряд, — сказал Ремизов. — И записывай не «с реки», а с какого места реки. Не «из канавы», а из какой.

Писец, уже доставший книжечку, поднял голову.

— Ваше высокородие, это ж не наше дело.

— Не наше, — согласился Ремизов. — Только считать больше некому.

К вечеру пришло другое, и вот это уже было по сыску.

— На Ситной, на стройке Опалева, десятник в котлован упал, — доложил Сазонов. — Насмерть. Ночью, никто не видал.

— Пьяный?

— Говорят, пьяный. Только он, ваше высокородие, не пил.

— Совсем?

— Совсем, — сказал квартальный. — Я его знал. Гурий Свищёв, из старообрядной семьи, у них не пьют вовсе. Я потому и приехал.

Котлован был большой, саженей двадцать в длину, для доходного дома в четыре этажа. На дне стояла жёлтая вода в палец глубиной, и по краям валялись доски.

Ремизов спустился по сходням.

Тело уже унесли, но место обвели, как он приучил за полгода, — вбитыми колышками и бечёвкой.

— Кто нашёл?

— Артельные, в пятом часу утра.

— Где стоял, откуда упал?

— Вот отсюда, с северного края. — Сазонов показал. — Там сверху доска положена, через промоину. Он, стало быть, по доске шёл в темноте и оступился.

Ремизов поднялся наверх и осмотрел доску.

Она была шириной в две ладони, положена через канавку, и лежала прочно. Он прошёл по ней сам, туда и обратно.

— Гринька. Высота?

— От доски до дна — три с половиной аршина, — доложил писец, разматывая бечёвку.

— Штоф говорит, чем убился?

— Затылком, — сказал Сазонов. — О камень, там на дне камни.

Ремизов посмотрел вниз, на дно котлована, где темнели плиты.

— Сазонов. Человек падает с доски в темноте. Куда он падает?

— Вниз.

— Лицом или спиной?

Квартальный подумал.

— Кто как. — Он поскрёб щёку. — Только ежели он вперёд шёл и оступился — то вперёд и полетит. На руки.

— На руки, — согласился Ремизов. — А чтобы упасть на затылок с доски, надо не оступиться, а откинуться назад.

Наместник о море знал и о десятнике не знал.

— Огневица, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Мне докладывают каждое утро. Я велел управе благочиния расставить бочки с кипячёной водой на трёх улицах.

— Расставили?

— Две бочки, — сказал Тучков-Заречный. — Третью не на что.

Он отложил перо.

— Андрей Ильич, я знаю, что вы сейчас скажете, и заранее отвечаю: денег нет. У меня в казне на всё лето четыре тысячи, из них восемьсот сорок я отдам Гильдии за ваши зароки, о чём вы, вероятно, забыли.

— Не забыл.

— Тем лучше. — Наместник потёр глаза. — Что у вас?

— У меня убитый десятник.

— Убитый?

— Пока — упавший в котлован. — Ремизов положил на стол листок. — Он упал на затылок, идя вперёд. И за два часа до этого запрещал водовозу брать воду из колодца, который на той стройке открыли девять дней назад.

Тучков-Заречный медленно поднял голову.

— Открыли колодец, — повторил он. — Девять дней назад.

— Да.

— И огневица началась...

— Девять дней назад, — сказал Ремизов.

Наместник встал и подошёл к окну. Он стоял там долго, спиной, и Ремизов ждал.

— Закройте его, — сказал наместник.

— На каком основании?

— Ни на каком, — сказал Тучков-Заречный. — Вот на этом и закройте. Возьмите городовых, засыпьте и напишите потом, что это было по делу об убийстве.

— Опалев подаст жалобу.

— Подаст, — согласился наместник. — И будет прав, и я её проиграю. — Он обернулся. — Мне за эту зиму дважды объясняли, что я не имею права. Один раз я послушался, и восемь лет назад на Гончарной ломали печи. Второй раз не послушался, и в марте у меня на столе стоял самовар посреди дороги.

Он сел.

— Закрывайте. И, Андрей Ильич, не тяните.

Никанор Фомич Опалев принял их в конторском балагане тут же, при стройке.

Ему было лет пятьдесят, он был высок, сух и держался с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, строящих сразу в трёх местах.

— Жалко Гурия, — сказал он. — Двенадцать лет со мной. Артель я рассчитал на три дня, семье двести рублей дал. Похороны за мой счёт.

— Щедро.

— Не щедро, а по-людски, — поправил Опалев. — Ваше высокородие, я подрядчик двадцать восемь лет, у меня за это время четверо разбились. Всякий раз плачу. Не оттого, что виноват, а оттого, что мои.

— Он не пил.

— Не пил, — согласился подрядчик. — И я не понимаю, чего он в четвёртом часу ночи на стройке делал. Он сменился в семь вечера.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

— Вы сами об этом подумали?

— Сам, — сказал Опалев. — И, если позволите, скажу: я об этом подумал прежде вас. Я нынче утром артель спрашивал, зачем он вернулся. Никто не знает.

Артель опрашивали до темноты, порознь, как заведено.

Двадцать два человека, и двадцать один сказал одно и то же: Гурий Свищёв сменился в семь, ушёл, и больше его не видели.

Двадцать второй был водовоз, возивший на стройку воду в бочке, и он сказал иначе.

— Так он ко мне приходил, — сказал водовоз. — Вечером, часов в девять.

— Зачем?

— Спрашивал, откуда я воду беру.

Ремизов поставил стакан.

— И откуда?

— Из реки, откуда ж, — сказал водовоз. — Выше пристани, где чисто. Я ему так и ответил.

— А он?

— А он говорит: с завтрева бери из реки и только из реки. И чтоб на стройку из колодца ни ведра.

— Из какого колодца?

Водовоз пожал плечами.

— Так они на прошлой неделе колодец открыли. В котловане. Сами и наткнулись, как копали.

Штоф выслушал про водовоза и сказал:

— Значит, Свищёв догадался.

— О чём?

— О том, о чём я догадываюсь третий день и не могу проверить. — Лекарь развернул на столе лист. — Смотрите. Я нанёс дворы, где слегли.

Ремизов наклонился.

Крестики стояли не по всей нижней стороне. Они сбивались в пятно — вытянутое, узкое, по Ситной и по двум переулкам, и хвост его тянулся к Кожевенной канаве.

— Это не по всему городу, — сказал Ремизов.

— Не по всему. — Штоф ткнул пальцем. — Огневица идёт с водой, и, если бы дело было в реке, слегли бы все, кто пьёт из реки. А слегли эти. Значит, вода у них другая.

— Стройка Опалева где?

Штоф посмотрел на план и медленно повёл пальцем.

Стройка стояла в верхнем углу пятна.

— Вот тут, — сказал он.

— И артельные носят воду домой?

— Носят, — сказал лекарь. — И бабы к ним ходят: у артели вода даровая, а до колонки полторы версты. — Он выпрямился. — Андрей Ильич, я это докажу не раньше чем через месяц, а через месяц тут будет двести покойников. Мне нужно, чтобы кто-нибудь закрыл этот колодец завтра.

— Это не по моей части.

— Это ни по чьей части, — сказал Штоф. — В том и беда.

Про колодец в артели говорили охотно и весело, потому что колодец считался удачей.

— Копаем, — рассказывал десятник, заменивший Свищёва, — и вдруг пустота. Плиты сдвинули — а там сруб, старый, дубовый, и вода стоит. Чистая, холодная.

— Глубоко?

— Сажени четыре. Он засыпан был, а мы, стало быть, до него докопались и верх раскрыли.

— Кто велел раскрывать?

— Никто не велел, — удивился десятник. — Само вышло. А как вода пошла — Никанор Фомич обрадовался: не надо, говорит, воду возить, вот вам и своя. Мы с той поры оттуда и берём.

— Пьёте?

— И пьём, и раствор мешаем.

Ремизов постоял.

— Сколько дней?

— Дён восемь. Нет, девять.

— И сколько человек в артели заболело?

Десятник перестал улыбаться.

— Четверо, — сказал он. — И у двоих дети слегли.

Колодец Ремизов осматривал сам, спустившись в котлован с фонарём, хотя было ещё светло.

Старый сруб был обнажён на аршин: чёрное дубовое дерево, гладкое, без гнили. Вокруг лежали выломанные плиты — толстые, известняковые, каждая пуда по три.

Он присел и стал их разглядывать.

Плиты были обыкновенные, серые, стёсанные с одной стороны. Артельные свалили их в кучу как попало.

На пятой он остановился.

На стёсанной стороне был вырезан знак: два кольца, одно в другом, и между ними по кругу шли буквы — мелкие, забитые известью, но читаемые.

Ремизов достал нож и осторожно выскреб известь.

«ЗАПЕЧАТАНО ГИЛЬДИЕЮ ЧАРОДЕЙНЫХ НАУК. НЕ ОТВЕРЗАТЬ».

И ниже — год.

Он посчитал в уме дважды, потому что с первого раза не поверил.

Пятьдесят четыре года назад.

Кулага, выслушав, долго молчал.

Потом снял очки, протёр их и надел обратно, и это у него означало, что он собирается сказать нечто, чего говорить не хочется.

— Пятьдесят четыре года назад, — проговорил он, — в нижней стороне был мор. Четвёртый год подряд.

— Знаю. Ваш батюшка рассказывал.

— Батюшка рассказывал, что его прекратил лекарь при Гильдии, — сказал подьячий. — Что он велел воду кипятить и колодцы засыпать. Над ним смеялись.

— Сколько колодцев?

— Не знаю.

— Где записано?

Кулага посмотрел на него.

— Нигде, Андрей Ильич.

— Так не бывает. Засыпать колодец — работа. Работа стоит денег, деньги идут по смете, смета лежит в бумаге.

— Лежала, — сказал Кулага. — В нашем подвале.

Он встал, подошёл к окну и постоял к Ремизову спиной.

— Батюшка мне это в феврале сказал, когда вы у него сидели, а я после запомнил и никому не передал, потому что не понял. Тимофей Карлович спросил его тогда: есть ли в управе дела за прежние годы, до пожара? Батюшка говорит: есть, в подвале, только их никто не разбирал.

Он обернулся.

— А тот сказал: и не разбирайте.

В управе тикали часы.

— Тихомир Спиридонович. Что у нас в подвале?

— Хлам, — сказал Кулага. — Я туда за тридцать один год спускался раза четыре. Там сырость, крысы и связки до потолка. Пожар был при Заозёрском, верхние этажи выгорели, а подвал залило, и всё, что осталось, туда и свалили.

— Разбирали когда-нибудь?

— Никогда.

— Опись есть?

— Андрей Ильич. — Подьячий развёл руками. — Там опись бы составлять три года. Никому не надо. У нас дела с семьдесят второго года наверху лежат, а что до пожара — то давно не наше.

Ремизов встал и взял со стола лампу.

— Куда вы?

— Смотреть.

— Сейчас? — Кулага поднялся. — Ночь на дворе, там темно, как в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у нас за девять дней двадцать один покойник и десятник со сломанным затылком, — сказал Ремизов. — И где-то в этом городе засыпаны колодцы, которых мы не знаем.

Подьячий постоял, потом снял с гвоздя вторую лампу.

— Тогда я с вами, — сказал он. — Одному вам там делать нечего: вы в наших связках не разберётесь, вы их даже не поднимете.

Дверь в подвал была под лестницей и открылась с третьего раза.

Оттуда потянуло холодом, сыростью и запахом мокрой бумаги — тем особенным запахом, который Ремизов узнал сразу, потому что за полгода надышался им во втором ярусе гильдейского архива.

Он посветил вниз.

Ступени уходили в темноту, и на них, до самого низа, лежала пыль без единого следа.

В подвале было по щиколотку сухой трухи, а под ней — сырость.

Связки лежали от пола до свода, перевязанные бечёвкой, которая рассыпалась от прикосновения. Верхние слои были обгорелые, нижние — слипшиеся в чёрный войлок.

Кулага поднял первую попавшуюся и осторожно развернул.

— Тысяча сто тридцать восьмой, — прочёл он. — «О порубке в казённой роще».

— Дальше.

— Дальше не читается.

Они разбирали три часа и к полуночи поняли устройство.

Дела не были свалены как попало. Их сваливали партиями, по мере того как вычерпывали воду, и оттого связки лежали слоями — не по годам, а по этажам, откуда их выносили. Внизу, у пола, — то, что было в нижних комнатах: хозяйственное, счётное, сметное. Сверху — то, что успели скинуть с второго этажа: дела уголовные.

— Нам вниз, — сказал Ремизов.

— Нам вниз, — согласился Кулага, глядя на четыре аршина связок над головой. — Годика через два доберёмся.

Ремизов сел на ступеньку и посветил лампой вдоль стены.

— Тихомир Спиридонович. Тут сколько связок?

— Тысячи полторы.

— А в архиве Гильдии четыреста саженей полок, и мы там за девять дней нашли наряды за четыре года.

— Так там сухо и по годам.

— А тут по этажам, и это тоже порядок, — сказал Ремизов. — Просто чужой.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Гринька завтра приведёт четверых городовых. Разбирать будем не всё. Будем брать нижний слой у северной стены — там, где счётное.

Колодец засыпали в четверг, к вечеру, и это заняло два часа.

Опалев приехал, когда работа шла.

— На каком основании? — спросил он.

Он не кричал. Он стоял на краю котлована, заложив руки за спину, и смотрел, как в его колодец кидают землю.

— По делу о смерти Гурия Свищёва, — сказал Ремизов.

— Колодец при чём?

— При том, что вечером накануне смерти он запретил водовозу брать из него воду.

Опалев помолчал.

— Ваше высокородие, я вам скажу, а вы решайте. Я подрядчик и человек не сентиментальный. Этот колодец сберегал мне четыре рубля в день на возке. За девять дней — тридцать шесть рублей. Вы их у меня отняли, и я, если захочу, взыщу.

— Захотите?

— Не захочу, — сказал Опалев. — У меня в артели четверо слегли и двое детей. Я, между прочим, сам оттуда пил.

Он посмотрел на Ремизова прямо.

— Вы думаете, я знал?

— Я думаю, что вы обрадовались.

— Обрадовался, — согласился подрядчик. — Так вода-то чистая была. Холодная, прозрачная, без запаху. Вы бы сами пили.

Подвал разбирали пятеро, и работа шла медленнее, чем Ремизов рассчитывал.

Городовые таскали связки наверх, во двор, и там их раскладывали на рогожах: те, что читаются, — направо, те, что слиплись в чёрное, — налево. Налево уходило три из четырёх.

Кулага сидел на табурете и просматривал, и по тому, как он это делал, было видно тридцать один год службы: он не читал, а проглядывал левый верхний угол, где стояла помета, и откладывал.

— Хозяйственное, — говорил он. — Хозяйственное. Тяжебное. Хозяйственное.

— Сметы?

— Пока нет.

К вечеру второго дня во двор пришёл Фомич — по-прежнему мимо шёл — и, посмотрев минут пять, снял шинель и сел разбирать.

— Кондратий Фомич, вам-то зачем?

— А мне на взвозе делать нечего, — сказал квартальный. — У нас на взвозе никто не помирает. У нас на взвозе воду возят.

Он сказал это без всякого нажима, и никто не ответил.

На третий день Гринька вылез из подвала чёрный от труб и торжествующий.

— Ваше высокородие! Опись!

Опись была не та, на которую надеялись, — не опись дел, а опись связок, составленная кем-то через год после пожара и брошенная на четвёртом листе. Но и в ней было главное.

«Связки от первой до девяносто шестой — из нижних комнат, счётные и сметные, годы разные. Связки от девяносто седьмой — из верхних, следственные».

— Девяносто шесть, — сказал Ремизов. — Не полторы тысячи. Девяносто шесть.

— Мы их за неделю переберём! — заорал Гринька.

— За четыре дня, — сказал Кулага, — если Кондратий Фомич не уйдёт.

— Не уйду, — сказал Фомич.

Через три дня стало ясно, что этого мало.

Штоф пришёл с новым планом, и на плане было второе пятно.

Оно стояло в полутора верстах от первого, на Гончарной, и было ещё маленькое — семь крестиков, — но росло так же, как первое росло девять дней назад.

— Тут, — сказал Штоф и ткнул пальцем. — Что там?

Ремизов посмотрел.

— Там пустырь.

— На пустыре не бывает семи дворов, — сказал лекарь. — Там что-то есть.

Сазонов, посланный смотреть, вернулся к вечеру и был мрачен.

— Стройка, ваше высокородие.

— Чья?

— Опалева.

На Гончарной копали фундамент под склады, и колодец там открыли одиннадцать дней назад.

Ремизов спустился в яму и нашёл плиты сразу — их не свалили в кучу, а аккуратно сложили штабелем у стенки.

Он осмотрел все двенадцать.

На одной был знак: два кольца, одно в другом.

Только на этой букв между кольцами не было. Полоса, где им полагалось идти, была стёсана — свежо, зубилом, неглубоко и небрежно, так что края колец остались.

Ремизов долго сидел на корточках перед этой плитой.

Потом позвал:

— Гринька. Тащи ту, с Ситной. Обе рядом положим.

Плиты положили рядом на дне ямы, и разница стала видна всякому.

На ситненской буквы были забиты известью — годами, сами собой, как забивается всякая резьба, если её не чистить.

На гончарной их сбили железом.

— Ваше высокородие, — тихо сказал Гринька. — Это ж выходит...

— Это выходит, — сказал Ремизов, — что на Ситной колодец открыли случайно и знака не разглядели. А тут разглядели.

Штоф в тот вечер задержал его на крыльце.

— Андрей Ильич. Один вопрос, и он не по делу.

— Слушаю.

— Вы третью неделю ходите по Ситной, по Гончарной и по котлованам. Вы пили воду на стройке?

Ремизов подумал.

— Пил. Дважды.

— Из колодца?

— Из колодца.

Штоф молчал.

— Вы к чему? — спросил Ремизов.

— К тому, — сказал лекарь, — что из той артели слегло шестеро из двадцати двух. Водовоз слёг. Двое конторских слегли. А вы пили и ходите.

— Может, повезло.

— Может, — сказал Штоф. — Только вам, Андрей Ильич, везёт с ноября.

Он спустился с крыльца и уже оттуда, снизу, добавил:

— Я это не в укор. Я это записываю.

Опалев смотрел на плиту минуту.

— Не моих рук дело, — сказал он.

— Чьих?

— Не знаю.

— Никанор Фомич, вы строите в трёх местах. В двух из них за две недели открылись старые колодцы. Это как называется?

— Это называется — я строю в низине, — сказал Опалев. — Ваше высокородие, вы город плохо знаете. Нижняя сторона — это старое русло. Тут двести лет назад посад стоял, тут колодец на каждом дворе был. Их потом засыпали, когда водопровод провели, — ну, водопровод, две колонки. Копни где хочешь — найдёшь сруб.

— Много ли их?

— Да сотни, я думаю.

Ремизов записал это слово.

— Сотни.

— Сотни, — повторил подрядчик. — И, между прочим, я не один тут копаю. Купец Ярыгин строит бани, приход строит богадельню, городская управа третий год мостовую перекладывает. Все копают. Все находят.

Он ткнул пальцем в стёсанную плиту.

— А это кто-то сделал прежде меня. Может, год назад, может, десять. Я эту плиту вынул из земли уже такой.

— Кто вынимал?

— Артельные.

— Который?

Опалев задумался и вдруг переменился в лице.

— Свищёв, — сказал он. — Он тут десятником был, покуда я его на Ситную не перевёл. Это его люди копали.

Гурия Свищёва хоронили на Ситной, и Ремизов пошёл — не по делу, а потому, что теперь ходил.

Вдова была молодая, с тремя мальчишками, и вела себя так, как ведут себя женщины, у которых на руках трое и никакого времени на горе.

После он подошёл к ней у ворот.

— Аксинья Петровна. Один вопрос, и простите, что сегодня.

— Спрашивайте.

— Ваш муж в последние две недели приносил в дом деньги сверх жалованья?

Она посмотрела на него, и в глазах у неё было понимание — быстрое, нехорошее.

— Приносил, — сказала она.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей. Ассигнациями.

— Когда?

— Одиннадцать дён назад.

— Что сказал?

— Сказал: премия от хозяина, за скорость. — Аксинья Петровна помолчала. — Он в тот вечер не ужинал и всю ночь ворочался. Я думала, спина.

Она вытерла лицо ладонью.

— Ваше высокородие. Он не вор был.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

— Он двенадцать лет у Опалева и ни копейки чужой. — Она смотрела в сторону. — А тут пришёл с деньгами и сказал «премия». Я и не спросила ничего. Двадцать пять рублей, у нас трое.

Милава Ратмировна выслушала и первый раз за всё знакомство не нашлась с ответом сразу.

— Печать на месте, — проговорила она наконец. — Я знаю, что это. Обряд четвёртого разряда, ставится на засыпанный колодец, на могильник, на старую бойню. Стоит недорого.

— Что она делает?

— Ничего.

Ремизов поднял голову.

— Как — ничего?

— Так, — сказала Милава Ратмировна. — Печать не держит воду и не чистит её. Она держит людей.

— Каким образом?

— Тем, что на камне написано «не отверзать», — сказала она. — Это не чародейство, Андрей Ильич, это надпись. Обряд придаёт ей вес: печать имеет силу казённого запрета, и вскрывший отвечает по закону. Пятьдесят рублей штрафа и восстановление за свой счёт.

— И всё?

— И всё, — сказала она. — Люди думают, что там сила. Оттого и не трогают. — Она помолчала. — Гильдия этого не опровергает. Мы с вами об этом уже говорили, когда речь шла о зароках.

Ремизов встал и прошёлся.

— Значит, есть реестр печатей.

— Есть.

— И в нём записано, какие колодцы запечатаны и где.

— Есть, — повторила Милава Ратмировна. — Я его вчера затребовала, потому что знала, что вы спросите.

— И?

Она посмотрела на него.

— Реестр печатей за тот год изъят, — сказала она. — Пятьдесят четыре года назад, вместе с четырьмя коробами из вашей управы. Тем же ордером.

Степанида к тому времени перестала пускать его в дом в верхнем платье.

Она встречала у порога с ведром, заставляла мыть руки до локтя, отбирала пальто и вешала в сенях, и сама после этого мыла руки тоже.

— Кто тебя научил? — спросил Ремизов.

— Штоф твой, — сказала кухарка. — Он у нас на Ситной третью неделю ходит и всем одно говорит: мойте руки и кипятите. Над ним смеются.

— А ты?

— А я не смеюсь. — Степанида поставила ведро. — У Марьи девчонка выкарабкалась.

Ремизов остановился.

— Выкарабкалась?

— На третий день отпустило. Худая как щепка, но пьёт. — Кухарка вытерла руки. — Марья её поила с ложки двое суток, не спамши. Штоф велел — вода кипячёная, соль и сахар, по ложке кажные четверть часа. Марья и поила.

Она посмотрела на него.

— Ты бы к ней зашёл. Она про тебя спрашивала.

— Зачем?

— Незачем, — сказала Степанида. — Люди спрашивают не зачем, а просто.

Ночью в управе сидели втроём и молчали дольше обыкновенного.

— Разберём, — сказал наконец Кулага. — По порядку. В нижней стороне сотни засыпанных колодцев. Часть запечатана пятьдесят четыре года назад, потому что заражена. Какие именно — записано в реестре, которого нет.

— И в смете, — сказал Ремизов.

— И в смете, которая, может быть, лежит у нас под ногами в подвале, а может, сгорела.

— Может.

— Дальше. — Подьячий загнул палец. — Опалев копает в трёх местах и в двух наткнулся. На одной плите знак забит известью, на другой — сбит зубилом. Сбил, надо думать, Свищёв или его люди, одиннадцать дней назад.

— Или раньше.

— Или раньше, — согласился Кулага. — А через два дня после того, как на Ситной открыли второй колодец, Свищёв пришёл к водовозу и велел оттуда не брать. А ещё через два часа лежал в котловане.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Так, значит, он и сбил, и он же испугался?

— Похоже, — сказал Ремизов.

— А чего испугался?

— Того, что понял, — сказал Ремизов. — Он одиннадцать дней назад стесал печать, чтобы хозяин не увидел и не остановил работу. А потом на Ситной открылся второй колодец, люди стали болеть, и он сложил.

Он посмотрел на две плиты, лежавшие теперь у стены управы.

— Гринька. Что здесь не сходится?

Писец наморщился.

— Ну... если он сбил печать, чтоб хозяин не увидел, — значит, он знал, что она значит. А если знал — зачем сбивал?

— Вот, — сказал Ремизов. — Держи это в голове. Человек не сбивает надпись «не отверзать», если ему просто лень возить воду. Он сбивает её, если ему за это заплатили.

— Двадцать пять рублей, — сказал Кулага.

— Двадцать пять рублей.

— Опалев?

— Опалев уверяет, что вынул плиту уже стёсанной, — сказал Ремизов. — И, между прочим, он единственный, кому это невыгодно: он сам оттуда пил, и у него в артели шестеро слегли.

— Тогда кто?

Ремизов подошёл к стене, где стояли обе плиты, и постоял перед ними.

— Тихомир Спиридонович. Давайте считать не людей, а деньги. Опалев на колодце сберегает четыре рубля в день. Свищёву заплатили двадцать пять. За двадцать пять рублей можно купить шесть дней экономии. Стоило ли?

— Не стоило.

— Значит, платил не тот, кто экономит на возке.

— А кто же?

— Тот, — сказал Ремизов, — кому нужно, чтобы колодец был открыт.

В управе стало тихо.

Гринька медленно положил перо.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Это ж выходит нарочно.

— Пока это выходит вопрос, — сказал Ремизов. — Не разгоняйся. У нас есть один сбитый камень, двадцать пять рублей и покойник. Из этого складывается и умысел, и глупость, и десяток других вещей.

Он взял лампу.

— И потому мы завтра пойдём не искать злодея. Мы пойдём в подвал искать смету.

Смету нашли на девятый день, в связке номер сорок один, и она была сожжена.

Не вся. Верхняя треть листов уцелела, нижние две трети ушли в чёрный слипшийся край, и разделить их было нельзя: они спеклись в одно.

Ремизов держал её на вытянутых руках и боялся дышать.

«Смета на работы по прекращению повального заболевания в нижней части города Стрежень», — читалось на первом листе. И ниже: «Составил при Гильдии чародейных наук лекарь Т. Карлович. Утверждаю: городской голова...» — и подпись, размытая водой.

Он перелистал.

Второй лист: расчёт подённой платы землекопам. Читается.

Третий: покупка извести, песку и бута. Читается.

Четвёртый: «Ведомость колодцев, подлежащих засыпке и запечатанию». Заглавие читается.

Дальше — чёрное.

Кулага молча взял лист из его рук, поднёс к свету, повернул так и эдак и положил на стол.

— Тридцать один год служу, — сказал он. — Первый раз в жизни хочу, чтоб я был мастером по бумаге, а не подьячим.

— Штоф говорил, есть какой-то способ. Разделять спёкшееся паром.

— Есть, — сказал Кулага. — В Гильдии есть человек. Дважды в год он этим занимается, по казённым делам.

— Значит, просить Гильдию.

— Значит, просить Гильдию, — согласился подьячий. — Ту самую, у которой пятьдесят четыре года назад изъяли реестр печатей и четыре короба из этой управы.

Третье пятно появилось на плане Штофа в понедельник.

Оно стояло у Пятницкого рынка, и это было хуже всего, потому что рынок был не двор и не улица, а место, куда сходится весь нижний город.

— Восемьдесят четыре, — сказал Штоф.

— Что восемьдесят четыре?

— Умерших, — сказал лекарь. — С начала. Сегодня утром стало восемьдесят четыре.

Он положил план и сел, и Ремизов увидел, что у него трясутся руки — не от страха, а от того особенного изнеможения, когда человек третью неделю спит по четыре часа.

— На рынке торговый ряд с квасом, — сказал Штоф. — Квас на воде. Воду возят.

— Откуда?

— Не знаю. Я спрашивал, мне сказали — с реки.

— Всегда так говорят, — сказал Ремизов. — Гринька, бери книгу и езжай. Опроси всех квасников порознь. Спрашивай не «откуда вода», а «кто вам её возит, как звать, сколько берёт за бочку и когда привозит».

Писец схватил книжечку и убежал.

— Он у вас хорош, — сказал Штоф.

— Он у меня лучший.

Наместник вызвал в среду и начал не с приветствия.

— Мне нужен виновный.

— Ваше сиятельство...

— Не перебивайте. — Тучков-Заречный положил перед собой газету. — Вот. «Стрежневский листок». «Городская управа бездействует, сыск занят отысканием старых камней». Это вчерашнее. Сегодня в трёх местах били водовозов. Просто так, за то, что водовозы.

Он отодвинул газету.

— Мне не нужно, чтоб вы кого-то посадили. Мне нужно, чтоб я мог сказать: причина найдена, вот она, работы ведутся. Люди перестают беситься, когда им называют причину. Любую.

— Я знаю причину. Заражённые колодцы.

— Так назовите их!

— Не могу, — сказал Ремизов. — Ведомость сгорела. Я знаю, что они есть, знаю, что их запечатали пятьдесят четыре года назад, и не знаю ни одного адреса, кроме двух, которые мы нашли по стройкам.

Наместник смотрел на него.

— Сколько их всего?

— Может быть, пять. Может быть, пятьдесят.

— И вы предлагаете мне сказать городу, что в нижней стороне под землёй лежит от пяти до пятидесяти отравленных колодцев и мы не знаем каких.

— Нет, — сказал Ремизов. — Это я вам говорю. Городу этого говорить нельзя.

Тучков-Заречный долго молчал.

— Опалева я вам не отдам, — сказал он наконец. — Хотя мне его очень просят отдать. Он мне за неделю привёз четыре бочки и поставил их на свой счёт, и дрова к ним, и людей, чтоб кипятили. Это не поведение виноватого.

— Согласен.

— А кого мне тогда назвать?

— Пока никого, — сказал Ремизов. — Ваше сиятельство, у меня к вам просьба, и она стоит дорого. Мне нужен гильдейский мастер по бумаге.

Восемь страниц о квасниках Ремизов прочёл дважды, и на второй раз стало ясно, что Гринька, сам того не зная, привёз главное.

Квасников на Пятницком было девять. Воду им возили трое: двое с реки, один — «от Хромого».

— Кто такой Хромой? — спросил Ремизов у Сазонова.

— Ефим Хромов, водовоз, — сказал квартальный. — С Гончарной. Возит по нижней стороне лет двадцать.

— Откуда берёт?

— С реки.

— Гринька записал иначе. — Ремизов повернул страницу. — Вот: «Квасник Тарасов сказал: Хромой берёт где ближе, а где ближе — не сказывает, потому как это его хлеб».

Ефима Хромова привезли к вечеру.

Он был немолодой, тихий, с изувеченной в детстве ногой, и сначала твердил про реку, а потом, когда Ремизов объяснил ему, что о море, о квасе и о детях, — замолчал совсем.

— Ефим. Никто тебя не судит. Скажи, откуда.

— С колодца, — сказал водовоз.

— Какого?

— На пустыре за Гончарной. Там сруб старый, я его года четыре как разрыл.

— Разрыл?

— Он засыпан был, — сказал Хромов. — Я землю снял и до воды дошёл. Мне же с реки версту семьсот, а тут двести сажен. Я с той поры вдвое больше бочек оборачиваю.

Ремизов медленно откинулся на спинку.

— Ефим. На плитах над ним знак был?

Водовоз посмотрел в пол.

— Был.

— Что за знак?

— Кольца, — сказал Хромов. — Два кольца и буковки. Я грамоте не учен, ваше высокородие. Я думал, старинное чего.

Ярыгинскую версию отрабатывали четыре дня и похоронили за час.

Купец Ярыгин строил бани в двухстах саженях от опалевской стройки и был Опалеву соперник в подряде на городскую мостовую. Мотив выходил хороший: чужая стройка встанет — подряд достанется тебе.

Сазонов проверил всё.

— Не он, — доложил квартальный. — Во-первых, у него у самого на бане колодец открыт, и он оттуда воду брал, и у него слегло девять человек, из них родной племянник. Во-вторых, двадцать пятого числа он был в отъезде, в губернии, и это тридцать свидетелей.

— А деньги Свищёву?

— Аксинья Петровна ассигнации сохранила, — сказал Сазонов. — Пять пятирублёвок. Я их в казначейство носил, там номера смотрели.

— И?

— И ничего, — сказал квартальный. — Ходовые. Их за год через город тысячи прошли.

Ремизов положил ладонь на стол.

— Значит, у нас нет ни одного человека, которому это было бы выгодно.

— Ни одного, — согласился Сазонов. — Ваше высокородие, я вам вот что скажу. Может, никакого умысла и нет? Может, Свищёв ту плиту сам стесал по глупости, а двадцать пять рублей ему за другое дали?

— За что?

— Мало ли. У десятника всегда есть за что взять.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что версия квартального объясняет всё и что она, скорее всего, верна, — и что при ней остаётся необъяснённым одно: человек, взявший двадцать пять рублей за пустяк, не ходит потом всю ночь по комнате и не идёт в четвёртом часу ночи на стройку, с которой его перевели.

Гринька слёг в пятницу.

Он сам этого не заметил — приехал с рынка с восемью страницами о квасниках, доложил всё по порядку, а потом сел на пол.

Его отвезли на Мытную, потому что жил он в углу у хозяйки, где было шестеро постояльцев.

Степанида постелила ему в кухне и выгнала Ремизова из дому на трое суток.

— Не спорь, — сказала она. — Тут места мало, а ходить за ним я буду. Ты только мешать станешь.

— Степанида, я его начальник.

— Ты ему никто, — сказала кухарка. — Ты ему хуже, чем никто, ты его послал на тот рынок.

Она сказала это без злобы, как говорят очевидное, и Ремизов, стоя в сенях, вдруг понял, что за девять месяцев ему ни разу не было так плохо.

— Он выживет? — спросил он.

— Он молодой, — сказала Степанида. — Молодые крепче.

Она посмотрела на него и добавила уже другим голосом:

— Иди работай, барин. Тут от тебя проку нет, а там есть.

Третий колодец засыпали на другой день, и Ремизов стоял и смотрел, как это делают, и понимал, что это ничего не решает.

Четыре года. Водовоз Хромов брал оттуда воду четыре года, и четыре года ничего не было.

— Штоф. Почему сейчас?

Лекарь стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Не знаю, — сказал он. — Может, оно всё это время потихоньку и травило, по одному-два двора в год, и мы списывали на обыкновенное. А может, в этом году сошлось: жара, вода упала, к тому же ещё два колодца открыли разом.

— Вода упала?

— Река с травеня на аршин ниже обыкновенного, — сказал Штоф. — В июне вовсе не было дождей.

Ремизов посмотрел на дно ямы, куда сыпали землю.

— То есть колодцы были и раньше. И открывали их и раньше. И заражали понемногу.

— Полагаю, да.

— А в этом году просто открыли три сразу и в сухое лето.

— Полагаю, да, — повторил лекарь.

— Тогда, Штоф, у меня для вас плохая новость, — сказал Ремизов. — Мы с вами ищем злодея, а его, может быть, и нет. Есть водовоз, которому до реки далеко, десятник, которому заплатили двадцать пять рублей неизвестно за что, и подрядчик, который обрадовался холодной воде.

— И восемьдесят четыре покойника.

— И восемьдесят четыре покойника, — сказал Ремизов. — Которых убила не злая воля, а то, что пятьдесят четыре года назад один человек всё сделал правильно, а через год после этого его бумаги никто не разобрал.

Он ночевал в управе, на лавке, и на вторую ночь пришёл Штоф.

Лекарь сел напротив, поставил на стол бутылку с чем-то мутным и два стакана и налил в оба.

— Не сегодня, — сказал Ремизов.

— Это не вино. Это кипячёная вода с солью и сахаром. — Штоф подвинул к нему стакан. — Пейте. Вы третий день не пьёте ничего, кроме чая, и на вас смотреть страшно.

Ремизов выпил. Гадость была изрядная.

— Как он?

— Держится, — сказал Штоф. — Ваша кухарка поит по ложке каждые четверть часа, вторые сутки. Она не спит.

— Он выживет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — Из десяти таких, как он, выживают восемь. Мне это ничего не говорит про него.

Он налил себе второй стакан.

— Андрей Ильич. Я хочу вам сказать одну вещь, и вы не обижайтесь. Я за этот месяц потерял восемьдесят четыре человека. Из них тридцать один ребёнок. Я хожу по домам, велю кипятить воду, и надо мной смеются те же самые люди, у которых через неделю я буду сидеть в изголовье.

— К чему это?

— К тому, что я третью неделю каждый вечер думаю: а что бы сделал тот, кто это уже останавливал.

Ремизов поднял голову.

— Пятьдесят четыре года назад.

— Пятьдесят четыре года назад, — сказал Штоф. — Мор шёл четвёртый год. Мой учитель это застал мальчишкой. Он мне рассказывал: пришёл человек, велел засыпать колодцы и кипятить воду, и над ним смеялся весь город, включая городского лекаря. А через полгода мор кончился и не возвращался пятьдесят четыре года.

Он поставил стакан.

— Я всю жизнь думал, что это байка. Что так не бывает — чтобы один человек пришёл и всё прекратил.

— А теперь?

— А теперь я держу в руках его смету, — сказал Штоф. — И она сожжена.

Милава Ратмировна пришла в управу в воскресенье и застала Ремизова одного.

— Мастер по бумаге будет, — сказала она. — Наместник заплатил из своих. Не из казны — из своих, я видела расписку.

— Когда?

— В среду. Он в отъезде.

Она села.

— И второе. Реестр печатей за тот год я не нашла и не найду. Я обошла три хранилища и подняла двух архивариусов. Его нет ни во втором ярусе, ни в описи, ни в списке изъятого.

— Кто изымал?

— Ордер подписан канцелярией магистров, — сказала Милава Ратмировна. — Пятьдесят четыре года назад. Подписи неразборчивы, и все, кто их ставил, умерли.

Ремизов сидел, глядя в стол.

— Милава Ратмировна. Сколько стоит запечатать колодец?

— Четыре рубля.

— А снять печать?

— Столько же.

— А содержать её?

Она посмотрела на него.

— Печать не содержат. Она не расходуется.

— А зарок?

— Зарок содержат, — сказала она. — Десять копеек в год в казну, с головы. Вы это сами нашли в апреле.

— И кто платит?

— Заказчик.

— То есть Гильдия платит десять копеек в год за человека, которого пятьдесят четыре года назад связала зароком, — сказал Ремизов. — За живого человека.

— Да.

— А что ещё Гильдия за него платит?

Милава Ратмировна не ответила сразу, и по этой паузе Ремизов понял, что попал.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — И это, Андрей Ильич, честный ответ. Я не знаю, потому что расходы канцелярии магистров идут отдельной книгой, и её не видит никто, кроме них самих.

— А в казну они отчитываются?

— В казну отчитываются все, — сказала Милава Ратмировна. — Даже мы.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Милава Ратмировна. Повторите.

— В казну отчитываются все, — повторила она. — Гильдия — казённое установление. Всякий расход, идущий не из своих доходов, а по казённой смете, вносится в годовой отчёт. Отчёты лежат...

Она замолчала.

— В казённой палате, — сказал Ремизов.

— В казённой палате, — сказала она. — Разряд первый, статья первая. Открытая ведомость.

Оба помолчали.

— Вы понимаете, что вы ищете? — спросила она.

— Я ищу строку расхода.

— Какого?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Человека надо где-то держать. Пятьдесят четыре года. Он был лекарем при Гильдии, потом перестал им быть, потом исчез. Он связан зароком, за который платят гривенник в год, — значит, он жив, значит, он где-то ест и где-то спит, и если Гильдия его содержит, то это расход.

— А если не содержит?

— Тогда я ничего не найду, — сказал Ремизов. — Но проверить стоит четверть часа.

Он встал и потянулся за пальто, и в этот момент дверь управы открылась.

На пороге стояла Степанида — в платке, съехавшем на плечи, простоволосая, как тогда княгиня на дороге.

Ремизов остановился.

— Отпустило, — сказала Степанида. — Под утро отпустило. Он воды просит и ругается, что книжку его кто-то взял.

Она держалась за косяк и, кажется, впервые за трое суток позволила себе на что-то опереться.

— Книжку ему отдай, — сказала она. — И скажи, что я её не читала.

Годовых отчётов Гильдии в казённой палате лежало пятьдесят четыре штуки, по одному на год, и весили они вместе пуда полтора.

Столоначальник смотрел на Ремизова с уважением, смешанным с ужасом.

— Все?

— Все.

— Ваше высокородие, там в каждом по триста статей.

— Я знаю, — сказал Ремизов. — Мне нужна одна.

Он взял самый старый и стал читать с конца, потому что там, где перечисляют мелочи, всегда интереснее.

«По содержанию хранилищ — восемьсот двенадцать рублей».

«По жалованью служителям — четыре тысячи двести».

«По пенсионам отставным чародеям — тысяча сто сорок».

«По вспоможению призреваемым — двести шестнадцать».

Он остановился на последней строке и вернулся к ней.

— Что такое вспоможение призреваемым?

— Богадельни, — сказал столоначальник. — Гильдия содержит две: в Заречье и при Соборной. Там доживают старые чародеи, вдовы и всякие, кто по их части.

— Пофамильно есть?

— В отчёте нет. В отчёте сумма.

— А где пофамильно?

— В приложении к отчёту, — сказал столоначальник и полез в шкаф. — Оно у нас отдельно подшито, потому что по нему пенсион считают.

Приложения были тощие, по три-четыре листа, и в них шли столбцы: имя, с какого года призревается, сколько на него положено в год.

Ремизов начал с самого свежего, за прошлый год.

Двадцать один человек в Заречье, четырнадцать при Соборной.

Он читал имена подряд и на девятнадцатой строке остановился.

«Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей».

Ни фамилии, ни имени, ни отчества.

Ремизов сидел, глядя на эту строку, и слышал, как за стеной кто-то щёлкает на счётах.

— Скажите, — проговорил он. — Отчего у всех имена как имена, а тут прозвище?

Столоначальник заглянул через плечо.

— А бывает, — сказал он равнодушно. — Кто без бумаг, того так и пишут. Подкидыши бывают, беспаспортные бывают. Пишут как звали.

— С сорок четвёртого года.

— Стало быть, сорок три года призревается. — Столоначальник поднял брови. — Долгонько. Это он смолоду туда попал, что ли?

Ремизов взял отчёт за год сорок четвёртый и нашёл ту же строку.

«Карлыч. Вновь принят. Двенадцать рублей».

Он проверил сорок третий.

Строки не было.

Сорок третий год. Одиннадцать лет после переноса.

Тот самый год, когда лекарь при Гильдии Тимофей Карлович перестал существовать и из городской управы забрали четыре короба.

Милава Ратмировна выслушала про строку «Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей» и села.

Она села не как садятся, когда устали, а как садятся, когда пол поехал.

— Сорок три года, — сказала она. — В Заречье. В четырёх верстах от Соборной.

— Вы там бывали?

— Я там бываю дважды в год, — сказала Милава Ратмировна. — По службе. Я проверяю ведомости.

Она смотрела прямо перед собой.

— Я эту строку видела, — сказала она. — Девятнадцать раз. «Карлыч, двенадцать рублей». Я её девятнадцать раз пересчитала и ни разу не спросила, кто это.

— Отчего?

— Оттого, что она сходилась, — сказала Милава Ратмировна.

Она встала и подошла к окну.

— Андрей Ильич, я вам скажу то, чего не говорила и не собиралась. Когда вы в апреле нашли ту выписку про зароки, я вам сказала, что мне неприятно. Я тогда соврала. Мне было не неприятно. Мне было стыдно.

— Милава Ратмировна...

— Дайте договорю. — Она не оборачивалась. — Я девятнадцать лет служу в Гильдии и девятнадцать лет отлично делаю свою работу. Ведомости у меня сходятся до копейки. И вот приходит человек, который здесь девять месяцев, и находит в моих сошедшихся ведомостях сначала двадцать два слова, а теперь живого человека.

Она обернулась.

— Я поеду с вами?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Почему?

— Потому что вы служите в Гильдии, — сказал он. — И если он скажет мне что-нибудь лишнее, вам придётся выбирать, докладывать или нет. Я не хочу ставить вас перед этим.

Милава Ратмировна долго молчала.

— Спасибо, — сказала она наконец. — И, Андрей Ильич. Когда вернётесь — не рассказывайте мне ничего. Ни слова. Так будет вернее для нас обоих.

Гильдейская богадельня в Заречье стояла за рощей, в стороне от дороги: длинный одноэтажный дом, крашенный охрой, с крыльцом в четыре ступени и огородом позади.

Смотрительница, полная женщина лет пятидесяти, встретила его в сенях и не удивилась.

— К Карлычу? Он в саду.

— Вы знали, что я приеду?

— Я не знала, — сказала смотрительница. — Он знал. Он с апреля говорит, что придут.

Ремизов остановился.

— С апреля?

— С апреля. — Она пожала плечами. — Он у нас чудной. Тридцать один год тут при мне, и всё чудной.

— Он в разуме?

— В полном, — сказала смотрительница. — Только молчит много. Он, ваше высокородие, разговаривает вроде и охотно, а как дойдёт до себя — так замолкает. Мы уж привыкли, не спрашиваем.

Она проводила его через дом.

— Он у нас хороший, — сказала она уже у двери в сад. — Он тут за всеми ходит. У нас лекарь раз в месяц, а Карлыч каждый день. Он и лечит, и уговаривает, и глаза закрывает, когда надо. Двое из наших с ним двадцать лет спорят про воду.

— Про какую воду?

— Он велит кипятить, — сказала смотрительница. — Всегда. Тридцать один год. У нас и кипятят, куда денешься.

Она помолчала.

— У нас, между прочим, за всё лето ни один не слёг, — прибавила она. — А в Заречье страсть что творится.

Он сидел на скамейке у стены, в тени, с раскрытой книгой на коленях, и не читал.

Ему было за восемьдесят. Он был очень худой, очень чистый и очень прямой, и у него были руки, которые Ремизов узнал сразу, потому что видел такие у Штофа: сухие, спокойные, привыкшие держать чужое запястье.

На левом запястье, чуть выше кости, шёл тонкий белый шрам, замкнутый в кольцо.

Ремизов остановился в трёх шагах.

Старик поднял голову.

Он смотрел долго — не удивлённо, не испуганно, а так, как смотрят на письмо, которого ждали сорок три года и уже перестали ждать.

— Здравствуйте, — сказал Ремизов.

— Здравствуйте, — сказал старик.

Он говорил чисто, с еле заметной оттяжкой на согласных, и это была не здешняя оттяжка.

— Меня зовут Андрей Ильич Ремизов. Я начальник Сыскной управы.

— Я знаю, кто вы, — сказал старик. — Тут все знают. Про вас смотрительница рассказывает.

Он подвинулся на скамейке.

— Садитесь.

Ремизов сел.

Они помолчали. В саду было тихо, только за огородом кто-то стучал молотком.

— Я не могу говорить об обряде, — сказал старик. — Ни словом, ни знаком, никак. Вы это понимаете?

— Понимаю. Я видел выписку. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом.

Старик медленно кивнул.

— Вы даже это нашли, — сказал он. — Хорошо.

— Я знаю, чего вам нельзя, — сказал Ремизов. — Мне и не нужно. Мне нужно другое.

Он достал из портфеля сожжённую смету и положил её на скамейку между ними.

Старик посмотрел.

И вот тут его лицо переменилось — впервые: он подался вперёд, и сухие руки коротко дрогнули.

— Она уцелела, — сказал он.

— Треть.

— Треть.

— Ведомость колодцев сгорела, — сказал Ремизов. — В нижней стороне мор. Восемьдесят четыре человека, из них тридцать один ребёнок. Три колодца мы нашли и засыпали. Я не знаю, сколько их ещё.

Тимофей Карлович сидел, глядя на чёрный слипшийся край.

— Двадцать два, — сказал он.

Он говорил четыре часа, и Гринька, которого привезли из дому в третьем часу, писал, положив книжку на колено, потому что стола в саду не было.

Двадцать два колодца. Он помнил все.

Он помнил не адреса — адресов тогда не было, в нижней стороне улицы не имели номеров. Он помнил приметы: угол на четвёртом дворе от кузни, где стояла ветла; пустырь за старым кожевенным сараем; двор с двумя воротами; место, где сходятся три канавы.

— Ветла упала в пятьдесят первом, — сказал он спокойно. — Кузни тоже, наверное, нет. Но угол остался. Углы остаются.

— Как вы их помните?

— Я их считал, — сказал старик. — Четыре года подряд. Я ходил по дворам и записывал, кто когда слёг и откуда берёт воду. Я обошёл нижнюю сторону трижды. Потом я взял план и стал вычёркивать.

Ремизов молчал.

— Что? — спросил Тимофей Карлович.

— Ничего. Я в июне велел писцу завести такую же книгу.

Старик посмотрел на него.

— Разумеется, — сказал он. — А как иначе.

Он назвал их все, одно за другим, и по каждому припомнил, что было вокруг, и Гринька писал, а на четвёртом часу заплакал и продолжал писать.

Потом старик замолчал и сказал:

— Восемнадцать я запечатал. Четыре засыпал без печати, потому что деньги кончились.

— Отчего?

— Отчего кончились деньги? — Он усмехнулся. — Оттого, что городской голова счёл, что восемнадцать — уже достаточно, а четыре можно и так.

Под конец, когда Гринька уже отложил перо и разминал руку, Ремизов задал вопрос, который держал четыре часа.

— Тимофей Карлович. Отчего вы сказали письмоводителю Кулаге не разбирать подвал?

Старик посмотрел на свои руки.

— Оттого, что там лежала ведомость, — сказал он. — Двадцать два адреса, где вода убивает. И я подумал: если её разберут и подошьют, то через двадцать лет она станет обыкновенной казённой бумагой, и всякий, кому нужна дешёвая вода, будет знать, где копать.

— А если бы её просто не было?

— Тогда бы никто не знал.

— Никто и не знал, — сказал Ремизов. — И потому копали наугад и попадали.

Тимофей Карлович долго молчал.

— Да, — сказал он. — Я ошибся.

Он произнёс это ровно, без всякой позы, как ставят диагноз.

— Я тогда рассуждал так: тайна надёжнее записи. Я ошибался, и я это понял лет через пятнадцать, когда уже ничего нельзя было поправить. — Он посмотрел на Ремизова. — Запись можно потерять, украсть, продать. Но потерянную запись можно найти. А тайну, когда её носитель умирает, найти нельзя.

— Вы не умерли.

— Я замолчал, — сказал старик. — Для дела это одно и то же.

К вечеру двадцать два колодца были нанесены на план Штофа, и над планом стояли шестеро.

— Из двадцати двух три мы уже нашли, — сказал Ремизов. — Остаётся девятнадцать.

— Из них четыре без печати, — сказал Штоф. — Значит, их могли разрыть когда угодно и никто бы не остановился.

— Сазонов, сколько нужно людей?

Квартальный посмотрел на план.

— Двадцать землекопов на неделю. И подводы. И бут.

— Наместник даст, — сказал Кулага.

— Наместник даст, — согласился Ремизов. — Кондратий Фомич, вы у нас теперь по промерам. Возьмите план и старика.

Фомич поперхнулся.

— Кого?

— Тимофея Карловича, — сказал Ремизов. — Он поедет с вами. Он единственный, кто узнает углы.

— Ваше высокородие, ему за восемьдесят!

— Я его спрашивал, — сказал Ремизов. — Он ответил, что сидит в саду сорок три года и что четыре часа в бричке его не убьют.

Наместник дал двадцать восемь землекопов, шесть подвод и деньги на бут, и не спросил, откуда взялся список.

Он спросил другое.

— Что мне сказать городу?

— Скажите правду, — ответил Ремизов. — В нижней стороне двадцать два старых колодца, засыпанных пятьдесят четыре года назад по причине заразы. Часть из них за эти годы разрыли, не зная, что делают. Мы их находим и закрываем.

— Меня растерзают.

— Не растерзают. — Ремизов положил на стол план. — Ваше сиятельство, весь месяц люди били водовозов, потому что им не назвали причину. Назовите. Причина некрасивая, но она есть, у неё двадцать два адреса, и по каждому завтра будут копать при народе.

Тучков-Заречный смотрел на план.

— «По причине заразы», — повторил он. — А кто это установил пятьдесят четыре года назад?

— Лекарь при Гильдии.

— Имя?

Ремизов помолчал.

— В смете стоит: Т. Карлович, — сказал он. — Больше в бумагах ничего нет.

— А не в бумагах?

— А не в бумагах, ваше сиятельство, я вам расскажу, когда закончим копать.

Наместник посмотрел на него — коротко и очень внимательно, тем взглядом, каким смотрел в марте, когда Ремизов принёс ему золу.

— Хорошо, — сказал он. — Копайте.

Их искали шесть дней.

Нашли семнадцать из девятнадцати. Двух не нашли: на месте одного стоял каменный лабаз, на месте другого — насыпь конки.

Из семнадцати одиннадцать были целы — засыпаны, забутованы, с плитами на месте, и известь в кольцах не тронута.

Шесть были вскрыты.

Из них два — на стройках Опалева и один — водовозом Хромовым, уже известные. Три остальных нашлись такими: аккуратно раскопанный верх, снятые плиты, сложенные рядом, и ворот с ведром.

— Соседские, — сказал Сазонов, стоя над третьим. — Тут четыре двора рядом, они его лет пять как разрыли и берут.

— Печать?

Квартальный поднял плиту.

Кольца были на месте. Буквы между ними — сбиты зубилом.

Ремизов присел рядом и провёл пальцем по свежим сколам.

— Гринька. Запиши: третий случай сбитой печати.

Он выпрямился.

— Кондратий Фомич. Найдите мне человека, который в этом городе умеет обращаться с зубилом и берёт за работу двадцать пять рублей.

Его нашли за два дня, и это оказалось проще, чем всё остальное.

Мастеров по камню в Стрежне было одиннадцать. Троих Фомич отсеял по возрасту, четверых — потому что не отлучались из мастерских. Осталось четверо, и третий из них, взглянув на плиту, сказал:

— Моя работа.

Его звали Пров Игнатьевич Долгих, было ему пятьдесят два года, и он резал надгробия.

— Сколько раз?

— Четыре, — сказал он. — За шесть лет.

— Кто просил?

— Разные. — Долгих смотрел спокойно. — Ваше высокородие, я вам сразу скажу: я закона не нарушал. Я камень тесал. Мне приносили плиту и говорили: сбей надпись. Я сбивал.

— Вы читали, что сбиваете?

— Читал.

— «Запечатано Гильдиею чародейных наук, не отверзать».

— Так точно.

— И не спросили?

Мастер пожал плечами.

— Спросил в первый раз, — сказал он. — Мне ответили: камень старый, лежит без дела, а знак пугает соседей. Я и сбил. Мне за это дали десять рублей, а за десять рублей я неделю живу.

— А в последний раз двадцать пять.

— В последний двадцать пять, — согласился Долгих. — Он торопился.

— Кто?

— Десятник опалевский. Гурий.

Ремизов сел напротив.

— Пров Игнатьевич. Он объяснил, зачем?

— Объяснил, — сказал мастер. — Сказал: хозяин увидит знак — работу остановит, а у нас срок по подряду, и артель без заработка сядет. Сказал: там вода хорошая, я сам пил.

Он помолчал.

— Он мне ещё сказал: я, мол, потом всё равно доложу, только пусть сперва фундамент поставим.

— И вы поверили?

— А чего не поверить, — сказал Пров Долгих. — Я его двенадцать лет знал. Он мне жене надгробие заказывал, в позапрошлом годе.

Он посмотрел на плиту, лежавшую на полу.

— Я думал, я камень тешу, — сказал он. — Я про воду не думал вовсе. Мне и в голову не пришло, что там в этих буковках про воду написано.

Опись вещей, найденных при теле Гурия Свищёва, лежала в деле с первого дня, и Ремизов перечитал её на двадцать второй.

Он перечитывал её потому, что копать больше было нечего: колодцы находили без него, отчёты писал Кулага, а дело об убийстве стояло с того самого вечера, когда рухнула версия про Ярыгина.

«При теле обнаружено: кисет пустой, ключ дверной, гривенник, платок».

А ниже, отдельным пунктом, рукой Сазонова:

«Тут же на дне котлована в двух шагах лежали: лом железный трёхаршинный и лопата совковая с обломанным черенком».

Ремизов остановился.

Он вызвал Сазонова и спросил:

— Инструмент артельный?

— Артельный, — сказал квартальный. — Ну то есть я так записал.

— Проверьте.

Сазонов вернулся через три часа и был очень тих.

— Не артельный, — сказал он. — У Опалева инструмент под замком, кладовщик выдаёт под запись. В ту ночь ничего не выдавалось, счёт сходится, лишнего нет.

— Значит, Свищёв принёс своё.

— Значит, своё, — сказал квартальный. — Ваше высокородие, я это в июле записал и не подумал. Мне и в голову не пришло, что лом на стройке может быть чужой.

Ремизов встал и подошёл к окну.

— Сазонов, зачем человек идёт ночью на стройку, с которой его перевели, и несёт с собой лом и лопату?

Квартальный подумал.

— Копать.

— Или закапывать, — сказал Ремизов.

Прова Долгих взяли на другой день, у него в мастерской, среди недорезанных надгробий.

Он не удивился и на этот раз.

— Пров Игнатьевич, — сказал Ремизов, — двадцать пятого числа Гурий Свищёв пришёл ночью на Ситненскую стройку. Он принёс с собой лом и лопату. Он шёл засыпать колодец.

Долгих молчал.

— Он вам сказал, что собирается доложить хозяину. Вы сами мне это передали.

— Передал, — сказал мастер.

— Вы шесть лет сбивали печати. Четыре раза, по десять и по двадцать пять рублей. Если бы он доложил, назвали бы вас.

Долгих сел на низкий чурбак, на котором обыкновенно сидел за работой.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Расскажите как было.

Мастер долго смотрел в пол.

— Я за ним пошёл, — сказал он. — Я в тот вечер к нему заходил, деньги отдать обратно.

Ремизов не сразу понял.

— Отдать обратно?

— Двадцать пять рублей, — сказал Долгих. — Я как узнал, что на Ситной люди мрут, я подумал: а ну как из-за того камня. И пошёл к нему, и говорю: Гурий, возьми деньги назад, я тебе их отдам, ты только скажи хозяину. А он мне: я и так скажу, я нынче ночью пойду и сам засыплю, а завтра доложу.

— И вы?

— А я испугался, — сказал мастер.

Он поднял голову, и лицо у него было старое и удивлённое, как у человека, который сам себя третий месяц не узнаёт.

— Я ему говорю: Гурий, не надо. Скажи, что случайно вышло, что не разглядели. А он говорит: нет, Пров, я разглядел. Я и тебе платил, чтоб не разглядели. — Долгих сглотнул. — Я за ним пошёл. Я его на доске догнал, над котлованом. Я его за плечо взял, чтоб он обернулся, а он обернулся резко.

Он замолчал.

— Я его не толкал, — сказал он. — Я его за плечо взял. А он обернулся, и нога соскочила.

Ремизов сидел напротив, на другом чурбаке.

— Пров Игнатьевич. Вы спустились в котлован?

— Спустился.

— Он был живой?

— Нет, — сказал Долгих. — Я его перевернул и ухо приложил. Он был уже.

— И вы ушли.

— И я ушёл, — сказал мастер. — И два месяца потом камни тесал.

Суд был в конце липеня, и приговоры вышли такие, что Кулага, слушая, дважды снимал и надевал очки.

Пров Долгих — четыре года за смерть, причинённую без умысла, и отдельно два месяца за повреждение казённого знака, четыре случая. Сроки поглощены.

Никанор Фомич Опалев — оправдан по всему, кроме штрафа в пятьдесят рублей за вскрытие печати на Гончарной, который он уплатил в тот же день, не выходя из зала.

Ефим Хромов, водовоз, — пятьдесят рублей штрафа.

У него их не было. Он стоял, держась за спинку скамьи, и повторял, что заплатит по частям, и судья, глядя в бумаги, сказал, что рассрочка на два года допускается.

После заседания Опалев подошёл к нему в коридоре и заплатил за него.

Ремизов видел это и ничего не сказал.

— Из своих, — заметил Кулага, когда они вышли. — Пятьдесят рублей и никакой выгоды.

— У него в артели шестеро болели.

— И трое померли, — сказал подьячий. — Он, Андрей Ильич, не потому платит, что добрый. Он платит потому, что сам оттуда пил и обрадовался.

Гринька вышел на службу в конце липеня, худой, как щепка, и с новой книжечкой, потому что старую, по его словам, «залечили».

Первое, что он сделал, — потребовал показать ему всё, что было без него.

Он читал два дня. На третий пришёл к Ремизову с листом.

— Я в наставление раздел приписал, — сказал он. — Пятый. «О розыске по казённым книгам».

— Читай.

— «Всякий расход оставляет строку, — прочёл писец. — Ежели человек где-то живёт, его кто-то кормит. Ежели его кормят из казённых или общественных средств, то в казённой палате есть ведомость, а при ведомости приложение с именами».

Он поднял глаза.

— Дальше я не смог.

— Что не смог?

— Написать, как вы догадались, — сказал Гринька. — Я три дня думал. Вы же не знали, что он в богадельне. Вы вообще ничего про него не знали.

Ремизов взял лист и перечитал.

— Пиши так, — сказал он. — «Когда неизвестно, где человек, ищи не человека, а того, кто за него платит. Тот всегда записан».

Гринька записал и посмотрел с сомнением.

— А ежели за него никто не платит?

— Тогда, — сказал Ремизов, — его действительно нет.

Мор кончился в первую неделю серпеня.

Он кончился не разом. Сначала перестало расти третье пятно, потом второе, потом Штоф пришёл в управу и сказал:

— Три дня.

— Что три дня?

— Три дня ни одного нового, — сказал лекарь. — Я такого с травеня не говорил.

Он сел и посидел молча.

— Сто девятнадцать, — сказал он. — Итог. Из них сорок два ребёнка.

— Штоф.

— Не надо, — сказал лекарь. — Я знаю, что вы скажете. Что если бы не колодцы, было бы пятьсот. Я это сам себе говорю с утра до ночи, и это правда, и это не помогает.

Он налил себе воды из графина, посмотрел на неё и не выпил.

— Я нынче написал в Гильдию, — сказал он. — Второй раз в жизни. Первый раз двенадцать лет назад, про омутников, — не приняли. Теперь написал про воду и про кипячение, с числами по кварталам. У меня их теперь много, чисел.

— Примут?

— Не примут, — сказал Штоф. — Но у меня есть двадцать два адреса, и на каждом стоит казённая печать. Это уже не мнение лекаря. Это ведомость.

Реестр печатей нашёлся через две недели, и нашёл его не Ремизов.

Наместник, которому надоело писать запросы, сделал проще: он потребовал у Гильдии не реестр, а объяснение, куда он делся, и потребовал письменно, с копией в столицу.

Через одиннадцать дней реестр привезли в наместничество в опечатанном ящике, вместе с сопроводительной, в которой было сказано, что документ обнаружен при разборе фондов канцелярии магистров и что задержка вызвана расстройством описи.

Четырёх коробов из управы в ящике не было.

— Не спрашивайте, — сказала Милава Ратмировна. — Я спрашивала. Мне ответили теми же словами: расстройство описи.

— Они у них.

— Они у них, — согласилась она. — И это, между прочим, хорошая новость.

— Чем же?

— Тем, что если бы их сожгли, ответ был бы другой, — сказала Милава Ратмировна. — Про сожжённое отвечают быстро и охотно. Тянут только про то, что лежит.

Наместник потребовал отчёт целиком и получил его на сорока двух листах.

Он читал два вечера, а на третий вызвал Ремизова и начал с середины.

— «Ведомость двадцати двух колодцев восстановлена по устному свидетельству лица, участвовавшего в работах пятьдесят четыре года назад», — прочёл он. — Андрей Ильич, этому лицу сколько лет?

— За восемьдесят.

— И оно помнит двадцать два адреса?

— Оно их не помнит. Оно их считало.

Тучков-Заречный отложил лист.

— Кто он?

Ремизов помолчал.

— Он живёт в гильдейской богадельне в Заречье сорок три года, — сказал он. — В ведомости записан как Карлыч. Двенадцать рублей в год.

— А как он записан не в ведомости?

— Никак, — сказал Ремизов. — В этом всё дело, ваше сиятельство. Он нигде больше не записан.

Наместник смотрел на него долго.

— Вы хотите, чтоб я его не поминал в бумагах.

— Я хочу, чтобы вы поминали его так же, как я: «лицо, участвовавшее в работах». Без имени.

— Отчего?

— Оттого, что как только в бумаге появится имя, — сказал Ремизов, — за ним приедут.

Тучков-Заречный взял перо, подержал его и положил.

— Знаете, — сказал он, — за этот год я привык, что вы приносите мне неудобные бумаги. Сейчас вы впервые просите чего-то не написать.

— Впервые.

— И это, надо думать, серьёзнее всего прочего.

— Да, — сказал Ремизов.

Наместник кивнул и больше не спрашивал.

В богадельню он поехал в конце серпеня, когда всё уже кончилось.

Тимофей Карлович сидел на той же скамейке в саду, и книга у него на коленях была та же, и Ремизов подумал, что он, вероятно, и не открывал её ни разу.

— Кончилось? — спросил старик.

— Кончилось. Сто девятнадцать.

— Пятьдесят четыре года назад было девятьсот сорок за четыре года, — сказал Тимофей Карлович. — Я их считал.

Он подвинулся, и Ремизов сел.

— Двадцать два колодца, — сказал старик. — Все нашли?

— Двадцать. Два не нашли, они под постройками.

— Под какими?

— Один под лабазом, другой под насыпью конки.

Старик кивнул.

— Значит, до них не докопаются, — сказал он. — Значит, всё.

Они помолчали.

— У нас в нижней стороне теперь три бочки с кипячёной водой на постоянно, — сказал Ремизов. — Городская управа взяла на смету, наместник продавил.

Он услышал себя на слове «у нас» и остановился.

Старик посмотрел на него.

— Давно вы здесь? — спросил он.

— Девять месяцев.

— Рано, — сказал Тимофей Карлович. — У меня это на четвёртом году вышло.

— Я хочу вас спросить, — сказал Ремизов. — Не об обряде. О себе.

— Тогда спрашивайте.

— Я подписал с Гильдией договор. Пять лет службы, потом они хлопочут о государевом соизволении. Что вы об этом думаете?

Старик долго молчал.

— Мне обещали год, — сказал он.

— Сколько вы прожили?

— Здесь? Пятьдесят четыре.

— Я про то, сколько вы ждали.

Тимофей Карлович усмехнулся — коротко, без всякой горечи, что было хуже горечи.

— Одиннадцать лет я ждал, — сказал он. — Потом одиннадцать лет добивался. Потом перестал.

— Почему перестали?

Он повернул голову.

Глаза у него были светлые, спокойные и очень старые.

— Ты не вернёшься, — сказал он. — Там тебя нет.

Ремизов сидел неподвижно.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил старик. — Больше я об этом говорить не могу, и ты знаешь почему.

— Вы сказали не об обряде. Вы сказали обо мне.

— О тебе, — согласился Тимофей Карлович. — О тебе я говорить могу.

Ремизов встал и прошёлся по дорожке.

Он думал очень быстро и очень отчётливо, как думал в котловане, в архиве и в подвале управы.

Перед ним сидел человек, который сорок три года прожил в казённом доме за счёт двенадцати рублей в год. Который не мог сказать о себе ни слова. Который перестал добиваться в тридцать лет от роду и с тех пор сидел в саду и велел кипятить воду.

Такой человек скажет «ты не вернёшься» не потому, что знает.

Он скажет это потому, что не вернулся сам.

— Тимофей Карлович, — мягко сказал Ремизов. — Вам обещали год, а вышло пятьдесят четыре. Я понимаю, откуда эти слова.

Старик посмотрел на него.

И вот тогда в его лице появилось то, чего Ремизов не видел за все три встречи, — что-то живое, быстрое и очень похожее на жалость.

— Понимаешь, — сказал он. — Хорошо.

Он опустил глаза на свои руки.

— Так и надо, — сказал он. — Понимай так. Так легче.

Ремизов уже прощался, когда старик остановил его.

— Один вопрос, — сказал Тимофей Карлович. — Он не про обряд, я проверял. Я его сорок три года никому не задавал, потому что некому было.

— Спрашивайте.

— Когда они с тобой торговались — про здоровье спрашивали?

Ремизов остановился на дорожке.

— Спрашивали, — сказал он.

— Что именно?

— Болел ли я. Быстро ли заживают раны.

Старик кивнул — медленно, один раз.

— А ты болел? — спросил он.

— Нет.

— За девять месяцев ни разу?

— Ни разу, — сказал Ремизов. — Я в ноябре был под льдом, а в июле пил из заражённого колодца.

Тимофей Карлович закрыл книгу, которую так и не открывал.

— Иди, — сказал он. — Приезжай ещё. Я тут всегда.

Ремизов дошёл до калитки и обернулся.

Старик сидел на скамейке, прямой и очень худой, положив руки на книгу, и смотрел не на него, а куда-то мимо, в конец сада.

— Тимофей Карлович!

— Ну?

— Зачем вы спросили про здоровье?

Старик не ответил.

Он поднял левую руку — ту, на которой шёл тонкий белый шрам, замкнутый в кольцо, — и подержал её на весу, показывая.

Потом опустил.

Ремизов ехал обратно через рощу и всю дорогу думал не о том, о чём собирался.

Он собирался думать о договоре, о пяти годах, о том, что старик сломан и что верить сломанному нельзя.

А думал он о жесте.

Старик поднял руку и показал шрам — то есть показал зарок. И это был единственный ответ, который он мог дать: не «я не скажу», а «мне нельзя об этом».

Значит, вопрос про здоровье был про обряд.

Значит, Гильдия спрашивала о его теле не для расчёта пошлины и не из вежливости.

Ремизов сидел в бричке, глядя на пыльную дорогу, и складывал то, что у него было. Магистр, записавший на полях: болел ли, быстро ли заживают. Штоф, который третий раз за год говорит «я это записываю». Княгиня Одинец с её тетрадкой. Девятнадцать листов чернового расчёта, где слово «якорь» стоит рядом со словами «сторона обратная».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

Он повторил это про себя дважды.

Носитель — понятно. Носитель — это он.

А якорь — что-то другое. Что-то, что находится на той стороне и держит.

Ремизов остановил бричку у поворота, достал книжку и записал на чистой странице одну строку — ту, которую собирался проверить первой, как только вернётся в Стрежень.

«Спросить у Гильдии письменно: определяется ли якорь по телу».

Он посмотрел на неё.

Потом вычеркнул слово «Гильдии» и написал сверху: «у Штофа».

За ним приехали в шестом часу утра, и приехали из Гильдии.

Ремизов, открывая дверь, успел подумать, что за полтора года его будили трижды и всякий раз это оказывалось началом чего-то длинного.

На площадке стояла Милава Ратмировна.

Она была без шляпы, в шубе поверх домашнего, и это Ремизов заметил раньше, чем услышал первое слово.

— Магистр Ольхин, — сказала она. — Умер. В архиве.

Дом Гильдии на Соборной был освещён весь, до последнего окна, чего на памяти Ремизова не случалось.

Во дворе стояли кареты. В приёмной, где сидели люди с одинаковыми лицами, теперь эти же люди стояли и переговаривались вполголоса, и от этого делалось тревожнее, чем от крика.

— Кто нашёл? — спросил Ремизов на лестнице.

— Онисим. В четвёртом часу.

— Что он делал в архиве в четвёртом часу?

— Он там живёт, — сказала Милава Ратмировна. — У него каморка при входе. Он глухой, ему всё равно где.

Вход во второй ярус был со двора, и Ремизов знал эту дверь лучше, чем хотел бы: он проходил в неё двадцать три раза за полтора года.

Он остановился на пороге.

— Кто входил после?

— Онисим, потом дежурный чародей, потом я, потом ещё двое.

— Сколько всего?

— Пятеро.

— Гринька, черти. И считай следы на пыли, покуда их не затоптали окончательно.

Второй ярус был длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Магистр Ольхин лежал в тридцати шагах от входа, в проходе между полками, на боку.

Рядом с ним, опрокинутая, лежала стремянка.

Лавру Демьяновичу Ольхину было пятьдесят восемь лет. Ремизов видел его дважды: в тот январь, когда магистры называли цену, и мельком, в приёмной, прошлой осенью. Он запомнил его по глазам — быстрым, — и по тому, что тот единственный из пятерых задавал вопросы о его здоровье и записывал ответы.

— Дежурный чародей сказал, что он упал, — проговорила Милава Ратмировна за спиной.

— Со стремянки?

— Со стремянки. Полез за связкой, оступился, ударился виском о край полки.

Ремизов присел.

Он сидел на корточках очень долго, ничего не делая, и Милава Ратмировна ждала молча, потому что за полтора года выучила, что в эти минуты его нельзя трогать.

— Гринька. Где свеча?

— Какая свеча?

— Тут окон нет, — сказал Ремизов. — Ни одного, на четыреста саженей. Он не мог тут находиться без света.

Свечу нашли через минуту.

Она стояла на полке в двух саженях от тела, в жестяном подсвечнике с ручкой, — прогоревшая до половины, оплывшая ровным столбиком, и фитиль был чёрный и загнутый.

Ремизов подошёл и посмотрел на неё, не трогая.

— Гринька. Подсвечник с ручкой. Такой носят в руке.

— Ну да.

— Человек лезет на стремянку. Куда он девает свечу?

Писец подумал.

— Ставит.

— Куда?

— На полку. Он же обе руки занять должен.

— На какую полку?

Гринька посмотрел на стремянку, потом на свечу в двух саженях, и открыл рот.

— На ту, до которой дотянется, — сказал он. — Прямо где стоит.

Осмотр занял четыре часа, и половину этого времени Ремизов провёл на четвереньках.

Второй ярус был идеальным местом для человека, умеющего смотреть, и худшим из возможных — для человека, которому мешают.

Пыль тут лежала слоями. На проходе она была вытоптана дорожкой посередине, потому что по коридору ходили сто лет; но по краям, у самых полок, она копилась нетронутой, и всякий, кто снимал связку, оставлял на кромке чистую полосу.

— Гринька. Считай чистые полосы.

— От пола?

— От пола. Слева и справа, до конца коридора. И отмечай, на какой высоте.

Писец полз с бечёвкой и свечой и считал вслух.

Чистых полос было девятнадцать, и все они шли одной дорожкой — от входа вглубь, по левой стороне, на высоте от третьей до пятой полки.

Все, кроме двух.

Две последние были на седьмой полке — под самым сводом, куда без стремянки не достанешь.

Ремизов постоял под ними.

— Тут он и лез, — сказал Гринька.

— Тут он и лез, — согласился Ремизов. — И стремянка лежит здесь же.

Он поднял голову, глядя на полосы под сводом.

— А свеча стоит там, — сказал он и показал назад, в две сажени. — На третьей полке. Где он снимал предыдущую связку.

К восьми часам приехал столичный.

Его звали Пыжов, он был надворный советник по особым поручениям при гильдейской канцелярии, и он оказался в Стрежне потому, что находился в губернии по другому делу и его подняли телеграммой.

Ему было лет сорок пять, он был вежлив и сразу дал понять, что торопиться не намерен.

— Начальник Сыскной управы? — Он подал руку. — Наслышан. Я, признаться, ожидал увидеть человека постарше.

— Это все ожидают.

— Что вы полагаете о случившемся?

— Полагаю, что это не падение, — сказал Ремизов.

Пыжов приподнял бровь.

— Отчего?

— Оттого, что свеча стоит в двух саженях от стремянки и прогорела ровно, — сказал Ремизов. — Человек, лезущий на стремянку, ставит свечу возле себя. Человек, падающий с неё, роняет её или сбивает. Эта стоит нетронутая и догорела до половины, стоя на месте.

— То есть?

— То есть кто-то её туда поставил и оставил гореть.

Пыжов посмотрел вдоль коридора.

— Или, — сказал он, — магистр поставил её там, потом отошёл, потом вернулся к стремянке в темноте и оттого оступился.

Ремизов помолчал.

— Может быть, — сказал он. — Это надо проверить.

— Вот и проверим, — сказал Пыжов дружелюбно. — Я, знаете, тоже думаю, что это не падение. Я только не думаю, что это доказывается свечой.

Магистров осталось четверо, и Ремизов увидел всех четверых в тот же день, в том же низком тёмном зале, где полтора года назад ему называли цену.

Два кресла из семи по-прежнему пустовали. Теперь пустовало третье.

— Мы вам признательны за скорый приезд, — сказал сухой старик, сидевший вторым слева, — тот самый, что говорил тогда.

— Я не приезжал. Меня привезли.

— Тем более.

Он сложил руки на столе.

— Гильдия полагает, что произошёл несчастный случай.

— Гильдия полагает это через восемь часов после?

— Гильдия полагает это, — сказал старик, — потому что иное предположение означало бы, что в доме на Соборной, куда без ключа не войти, ночью находился человек, желавший магистру смерти. Вы понимаете, что это значит.

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Это значит, что он свой.

В зале стало тихо.

Из четверых один — самый молодой, лет пятидесяти, с тяжёлым спокойным лицом — впервые подал голос.

— Я магистр Забела, — сказал он. — Я работал с Лавром Демьяновичем двадцать два года. Я прошу вести дознание как по убийству.

Сухой старик не повернул головы.

— Мнение магистра Забелы занесено, — сказал он.

— Оно не занесено, — сказал Забела. — Тут никто не пишет.

— Оно занесено, — повторил старик.

Ремизов посмотрел на них обоих и понял, что видит раскол не в пересказе Милавы Ратмировны, а вживую, и что ему тут делать нечего.

Он поклонился и вышел.

В коридоре его догнал Забела.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Он вчера утром послал в столицу запрос, — сказал магистр быстро и негромко. — О пробе.

— Какой пробе?

— Проба отклика, — сказал Забела. — Прежде переноса делают пробу: проверяют, отзывается ли якорь. Это недорого и недолго, трое чародеев и одна ночь.

Ремизов остановился.

— Он делал это ради меня?

— Он делал это ради дела, — сказал Забела. — Он двадцать два года считал, что обратный переход возможен, и никто ему не давал попробовать. Вы — первый случай за пятьдесят четыре года.

Он оглянулся на дверь зала.

— Запрос ушёл вчера утром, — сказал он. — А ночью Лавр Демьянович умер в архиве. Я вам это говорю затем, чтоб вы не думали, будто я верю в стремянку.

Онисиму было под семьдесят, он был глух совершенно и разговаривал грифельной дощечкой.

Ремизов сел напротив и написал: «Расскажите всё».

Старик писал долго, стирал и писал заново, и всего вышло четыре дощечки.

«Магистр Ольхин пришёл в семь вечера. Он приходит третью неделю через день. Я ему подаю связки, он сидит за столом у входа».

«Вчера он не сел. Он взял свечу и пошёл вглубь. Я ему говорил, что подам сам, а он рукой махнул».

«Я лёг в десять. Я не слышу, я всегда сплю».

«В четвёртом часу встал по нужде, гляжу — во втором ярусе свет. Пошёл. Он лежит».

Ремизов написал: «Он вам говорил, что ищет?»

Онисим прочёл и кивнул.

Он стёр дощечку и написал: «Он сверял опись».

«Какую?»

«Общую. Опись поступлений».

Ремизов положил грифель.

Он вышел в коридор, где Штоф, приехавший по вызову и пущенный с третьего раза, уже заканчивал.

— Ну?

— Висок, — сказал лекарь. — Левый. Одно повреждение, край острый, узкий. Полка подходит. Обух подходит. Угол стола подходит. Больше ничего не скажу.

— А падение со стремянки?

Штоф снял очки.

— Вот тут интереснее, — сказал он. — Ему пятьдесят восемь. Когда человек в таких годах падает с трёх аршин, у него, кроме головы, повреждается ещё что-нибудь: рука, которой хватался, бок, колено. Хоть что-нибудь.

— И?

— И ничего нет, — сказал Штоф. — Он лежит так, будто его положили.

— Вы это напишете?

— Я напишу: «повреждений, обычно сопутствующих падению с высоты, не обнаружено». Больше ничего, потому что больше ничего не знаю.

— Этого довольно, — сказал Ремизов и вернулся к Онисиму.

— За сколько лет? — спросил он вслух и тут же спохватился, но старик, кажется, прочёл по губам.

Он написал: «За все».

Опись поступлений второго яруса помещалась в двадцати двух томах, и была она конторская, разграфлённая, велась с незапамятных времён.

Том за томом Ольхин снимал с полок и клал на стол у входа. Одиннадцать томов лежали там стопкой.

Двенадцатый лежал раскрытым.

Ремизов посмотрел, не трогая: том за сорок четвёртый — сорок девятый годы, раскрыт на середине.

— Гринька. Заложи бумажкой и не закрывай.

— Ваше высокородие, а можно спросить?

— Спрашивай.

— Магистр — это ж самый большой у них чин?

— Один из пяти.

— Так чего ж он сам-то? — Гринька обвёл рукой полки. — Ему бы велеть, ему бы двадцать человек за неделю всё сверили.

Ремизов посмотрел на стопку томов.

— Вот это, — сказал он, — и есть первый настоящий вопрос за сегодня.

В управу он вернулся к полудню и застал там Пыжова.

Столичный сидел за столом Кулаги, положив перед собой чистый лист, и разговаривал с Гринькой о погоде.

— А, — сказал он, увидев Ремизова. — Прекрасно. Я к вам, собственно, с формальностью.

— Слушаю.

— Где вы были вчера с семи вечера до трёх ночи?

— Дома. Один. Кухарка ночевала у сестры и вернулась в семь утра.

Пыжов записал.

— Вы отвечаете быстро, — заметил он.

— Я знал, что вы спросите.

— Знали и не позаботились о свидетеле?

— Позаботиться о свидетеле, — сказал Ремизов, — это и есть то, чего вы от меня ждёте. Я вам отвечаю как есть.

Столичный поднял голову и в первый раз посмотрел с интересом.

— Андрей Ильич, я не думаю, что вы столкнули магистра со стремянки, — сказал он. — Я двадцать лет служу и вижу, кто как отвечает. Но вы понимаете, в каком вы положении?

— Понимаю.

— Опишите его сами. Мне любопытно.

Ремизов сел напротив.

— Единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении, вчера утром послал запрос на пробу, а ночью умер, — сказал он. — Я лицо заинтересованное, у меня нет алиби, и в этом городе есть человек чином выше нас с вами, который полтора года назад при свидетелях обещал меня уничтожить.

— Кто?

— Тайный советник Свиягин.

Пыжов положил перо.

— Вы и это говорите сами.

— Я это говорю первым, — сказал Ремизов, — потому что через три дня вам это скажет он, и тогда прозвучит иначе.

Столичный побарабанил пальцами.

— От дела я вас отстраню, — сказал он. — Сегодня, письменно. Иначе меня самого снимут.

— Я знаю.

— И вы не станете возражать?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вы уже второй час сидите в моей управе и разговариваете с моим писцом о погоде. Значит, вам нужны не мои возражения, а мои люди.

Пыжов усмехнулся.

— Наслышан, — сказал он. — Теперь верю.

Милава Ратмировна приехала в управу вечером, когда все разошлись.

— Вы должны кое-что знать, — сказала она. — И лучше от меня, чем из воздуха.

— Слушаю.

— В Гильдии раскол.

Она сказала это ровно, как говорила всё.

— Второй год. Не по вашему поводу, вы там не при чём: спорят о столичной реформе разрядов. Но всякий спор кончается тем, что люди делятся, а поделившись, начинают делить всё подряд.

— Сколько сторон?

— Две. Трое и двое. — Она помолчала. — Ольхин был из двоих.

— И?

— И ваш договор — их работа, — сказала Милава Ратмировна. — Пять лет и хлопоты о соизволении — это была его формула. Трое старших хотели написать вам просто «служите», без всякого срока.

Ремизов стоял, застёгивая пальто, и пальцы вдруг перестали слушаться.

— То есть человек, который вчера ночью умер в этом архиве, — сказал он, — был единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении.

— Один из двух, — сказала Милава Ратмировна. — Теперь остался один.

Она посмотрела на него.

— И вот поэтому, Андрей Ильич, вас сегодня и сняли.

— Пыжов был вежлив.

— Он и будет вежлив, — сказала Милава Ратмировна. — Он не ваш враг. Он просто человек, которому не нужны неприятности, а вы — неприятность в чистом виде: лицо заинтересованное, с договором, подписанным при участии покойного.

— Кто скажет?

— Пыжов.

— А кто ему подскажет?

Она посмотрела на него.

— Тайный советник Свиягин пишет в столицу по гильдейским делам с января, — сказала Милава Ратмировна. — Не по вашу душу. По земельным. Но всякий, кто пишет в столицу, охотно вставляет строчку и о постороннем.

Ремизов помолчал.

— Милава Ратмировна. Один вопрос, и мне важно, чтобы вы поняли, отчего я его задаю.

— Задавайте.

— У меня есть мотив.

Она не сразу ответила.

— Есть, — сказала она.

— Обратный, — сказал Ремизов. — Он был мне нужен живым. Но обратный мотив — это тоже мотив, и всякий следователь начнёт с меня.

— Начнёт.

— Тогда вы понимаете, что я вчера с шести вечера был дома один и что меня никто не видел.

— Вы ему это сказали?

— Первым же словом.

Милава Ратмировна долго на него смотрела.

— Другой бы соврал, — сказала она.

— Другой бы соврал и через неделю попался, — сказал Ремизов. — Милава Ратмировна, я вас попрошу об одном. Не помогайте мне.

— Что?

— Не помогайте мне, — повторил он. — С этой минуты и до конца дела. Вы служите в Гильдии, у них умер магистр, и если выяснится, что вы носили мне бумаги, вас разорвут первой.

Она надела перчатки — медленно, тщательно, застёгивая каждую пуговку.

— Андрей Ильич, — сказала она. — За полтора года вы дважды пробовали меня уберечь.

— Дважды?

— Летом, когда не взяли меня к Карлычу. И сейчас. — Она встала. — Я вам оба раза благодарна и оба раза сделаю по-своему.

Отстранение пришло в письменном виде на другое утро и было составлено безупречно.

«Ввиду наличия у начальника Сыскной управы города Стрежень договорных отношений с Гильдиею чародейных наук, дознание по обстоятельствам смерти магистра Ольхина Л. Д. изымается из ведения означенной управы и передаётся надворному советнику Пыжову В. Е. Управе надлежит оказывать содействие по требованию».

Кулага прочёл, положил бумагу на стол и сказал:

— «По требованию».

— Да.

— Стало быть, покуда не потребует — сидим.

— Стало быть, сидим.

Подьячий набил трубку и долго её раскуривал.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Я тридцать два года служу и за это время трижды видел, как у управы отбирают дело. И всякий раз мы садились и сидели.

— И что?

— И всякий раз потом оказывалось, что мы могли не сидеть, — сказал Кулага.

В тот же день Гринька переписал набело двенадцать листов.

Это были его собственные заметки по второму ярусу: чертёж коридора, счёт чистых полос на кромках полок, высоты, расстояния, положение стремянки, положение свечи, длина огарка.

Он переписал их в двух экземплярах.

Один отнёс Пыжову, как велено, — «по требованию содействия».

Второй положил Ремизову на стол и сказал, глядя в сторону:

— Я, ваше высокородие, черновики не выбрасываю. Я их в наставлении сам же и велел хранить, в разделе третьем.

— Ты это придумал утром?

— Ночью, — сказал Гринька.

Похороны магистра Ольхина были гильдейские, то есть почти беззвучные.

Ни речей, ни музыки; четверо в тёмном несли, полсотни в тёмном шли следом, и всё заняло сорок минут.

Ремизов стоял в стороне, за оградой, потому что внутрь его не позвали.

Рядом с ним, тоже за оградой, стоял магистр Забела.

— Вы почему здесь? — спросил Ремизов.

— Оттого же, отчего и вы, — сказал Забела. — Я в тот зал больше не хожу.

Он смотрел на процессию.

— Двадцать два года, — сказал он. — Мы с ним двадцать два года спорили обо всём. Он считал, что Гильдия должна отвечать перед казной, а я считал, что тогда нас съедят. Мы из-за этого дважды не разговаривали по полгода.

— А по моему делу?

— По вашему делу мы не спорили ни разу, — сказал магистр. — Это единственное, в чём мы сошлись сразу.

Он повернулся.

— Андрей Ильич. Проба будет.

Ремизов не сразу понял.

— Запрос ушёл в столицу за сутки до его смерти, — сказал Забела. — Ответ пришёл вчера. Разрешено. Трое чародеев первой ступени, одна ночь, расход шестьдесят рублей.

— Когда?

— Когда прибудут чародеи. Полагаю, в феврале.

Ремизов стоял, глядя на ограду.

— Отменить это можно?

— Уже нельзя, — сказал Забела. — Разрешение столичное, а запрос покойника. Отменить запрос покойника — это надо объяснять, зачем.

Он застегнул пальто.

— Он это знал, — сказал магистр. — Оттого и послал за сутки. Он всегда так делал: сперва отправлял бумагу, потом объявлял в зале. Говорил: с бумагой спорить труднее, чем с человеком.

Пыжов работал добросовестно и шёл ровно туда, куда шли все.

Он взялся за раскол.

Через неделю в Гильдии допросили одиннадцать человек, включая четверых магистров, и вопросы были все об одном: кто с кем, кто против кого, кому мешал Лавр Демьянович Ольхин.

Ремизов узнавал об этом не от Пыжова.

Он узнавал от Сазонова, к которому Пыжов брал городовых на выезды; от Штофа, которого вызывали для разъяснений; от Гриньки, которого столичный полюбил и охотно расспрашивал о погоде и о городе.

— Он вчера спрашивал, часто ли вы бываете в архиве, — сказал писец.

— Что ты ответил?

— Правду, — сказал Гринька. — Двадцать три раза за полтора года, из них восемнадцать при мне.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Я числа помню.

Ремизов посмотрел на него.

— Гринька, ты понимаешь, что ты только что сделал?

— Понимаю, — сказал писец. — Я ему сказал, что вас там знают все и что вы туда ходите открыто и с писцом. Он это записал.

Степанида в январе взяла к себе в помощь девчонку.

Ремизов узнал об этом, когда пришёл домой и обнаружил на кухне Дуняшу, дочь Марьи Кузьминой, чистящую картошку с видом человека при должности.

— Ты чего тут?

— Я работаю, — сказала Дуняша.

— Степанида!

— А чего Степанида, — отозвалась кухарка из сеней. — Мне девять лет уж не восемнадцать. А ей десятый год, ей учиться надо.

— Чему?

— Хозяйству, — сказала Степанида, входя. — И читать. Ты её учить будешь.

Ремизов сел.

— Я?

— Ты. По вечерам. Тебе всё одно не спится.

Дуняша посмотрела на него через стол — исподлобья, готовая обидеться.

— Я умею читать, — сказала она. — Немножко.

— Немножко — это как?

— Вывески.

— Хорошо, — сказал Ремизов. — Значит, начнём с бумаг.

— С каких?

— С обыкновенных, — сказал он. — Ты умеешь читать вывески, а надо уметь читать то, что мелко и скучно. Скучное самое важное и есть.

Степанида поставила на стол миску и хмыкнула.

— Ты гляди, — сказала она. — Он и её выучит.

Двадцать второй том описи Ремизов увидел через десять дней, и увидел он его не в архиве.

Пыжов прислал в управу два тома с запиской: «Прошу дать заключение о состоянии бумаги и переплёта, поскольку в вашей управе есть опыт по обгорелым делам».

Кулага прочёл записку дважды.

— Это он вам их прислал, — сказал он.

— Он их прислал управе.

— Андрей Ильич, у нас в управе опыт по обгорелым делам есть у меня и у покойного квартального, — сказал подьячий. — А написано «прошу дать заключение». Это, знаете ли, называется — не заметить.

Тома положили на стол и разбирали три дня.

Ремизов не притрагивался к ним до вечера третьего дня, когда Кулага и Гринька закончили и легли спать прямо в управе.

Тогда он сел и открыл двенадцатый том — тот, что лежал раскрытым под рукой у Ольхина.

Опись поступлений велась просто.

Дата. Откуда поступило. Что поступило. Сколько связок. Кто принял.

Строки шли по годам, аккуратно, одной рукой на десятки лет вперёд, потому что писари в Гильдии менялись редко.

Ремизов читал четыре часа и не находил ничего, потому что не знал, что искать.

Потом он перестал читать и начал считать.

Он взял чистый лист и стал выписывать не содержание строк, а их число: сколько записей приходится на каждый год.

Сорок четвёртый — сто девять.

Сорок пятый — девяносто восемь.

Сорок шестой — сто три.

Сорок седьмой — сорок одна.

Он остановился.

Сорок восьмой — сто двенадцать. Сорок девятый — девяносто шесть.

Он вернулся к сорок седьмому и посмотрел на страницы.

Страницы были целы. Ни одна не выдрана: корешок ровный, нитки на месте.

Он поднёс том к лампе и стал смотреть на просвет.

Между листом сто четырнадцатым и сто пятнадцатым не хватало ничего. Между сто пятнадцатым и сто шестнадцатым — тоже.

Он смотрел долго, и наконец увидел.

У корешка, глубоко, оставались тонкие полоски — не обрывки, а именно полоски в четверть вершка, обрезанные вровень так аккуратно, что при беглом взгляде их принимаешь за подклейку.

Листы не вырывали. Их вырезали — ножом, по линейке, у самого корешка.

Ремизов сел.

Потом взял второй том, тринадцатый по счёту, и повторил счёт.

Пятьдесят четвёртый — сорок семь записей вместо обычных ста.

Утром он разбудил Кулагу и Гриньку и заставил считать всё.

К вечеру у них был лист с двадцатью двумя строками — по одной на том.

В одиннадцати томах числа были ровные. В одиннадцати — провалы.

— Одиннадцать лет, — сказал Кулага, глядя на лист. — С сорок седьмого по прошлый год, вразбивку.

— Сколько записей вырезано?

Гринька считал на счётах.

— Если по среднему... — Он щёлкал. — Около шестисот.

В управе стало тихо.

— Шестьсот записей, — сказал Ремизов. — О шестистах поступлениях, которых теперь как бы не было.

— И которых теперь на полках как бы нет, — сказал Кулага.

— Или есть, но их никто не найдёт.

Подьячий покачал головой.

— Нет, Андрей Ильич. Вы думаете о том, что кто-то что-то прячет. А я думаю о простом.

— О каком?

— Опись — это не просто список, — сказал Кулага. — Опись — это то, по чему проверяют, всё ли на месте. Ежели строки нет — то и связки на полке быть не должно, и никто её не хватится. Ни завтра, ни через сто лет.

Он посмотрел на Ремизова.

— Я тридцать два года в управе. У нас в подвале полторы тысячи связок, и ежели я нынче вынесу оттуда десять и вычеркну их из описи — вы узнаете об этом?

— Нет.

— Вот, — сказал Кулага. — Из архива воруют, Андрей Ильич. Одиннадцать лет.

Пыжов выслушал в тот же вечер и не поверил.

Он не сказал этого прямо. Он сказал:

— Любопытно.

— Вы можете проверить за час. Возьмите любой том и сосчитайте записи по годам.

— Я это сделаю, — сказал Пыжов. — Андрей Ильич, я это непременно сделаю. Но вы понимаете, что даже если вы правы...

— То что?

— То это кража бумаг, — сказал столичный. — А у меня магистр со свёрнутым виском и Гильдия, расколотая надвое. Вы предлагаете мне уйти от заговора к пропаже старых связок.

— Я предлагаю вам подумать, отчего магистр Ольхин, один из пяти, три недели подряд по вечерам сам сверял опись, — сказал Ремизов. — Не велел писарям. Сам. С фонарём, на стремянке, в семьдесят лет возраста и в пятьдесят восемь.

Пыжов помолчал.

— Он что-то заметил, — сказал он.

— Он заметил, что опись не сходится, — сказал Ремизов. — И он не пошёл с этим к магистрам.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вырезать листы из гильдейской описи может только тот, кто в Гильдии свой.

Онисима Ремизов навестил в конце января — не по делу, потому что дела у него не было, а потому, что старик прислал за ним мальчишку.

Каморка при входе во второй ярус была тесная, чистая и тёплая. Онисим усадил его на единственный стул, а сам сел на койку и подал дощечку.

На ней уже было написано, заранее: «Я вспомнил».

— Что? — сказал Ремизов и повторил губами, чётко: — Что?

Старик стёр и написал: «Магистр спросил меня про переносы».

Ремизов замер.

Он взял грифель и написал сам: «Когда?»

«В тот вечер. Последнее, что спросил».

«Что именно?»

Онисим писал медленно, буква за буквой: «Дай всё, что есть по обряду переноса».

«И вы дали?»

«Одну связку. Больше нет».

Ремизов долго смотрел на дощечку.

Потом написал: «Где она теперь?»

Старик прочёл. Поднял на него глаза — водянистые, спокойные, семидесятилетние — и покачал головой.

Он взял дощечку, стёр и написал одно слово:

«Нету».

Через два дня Свиягин подал бумагу.

Она была короткая: тайный советник Свиягин, ознакомившись с обстоятельствами, полагал необходимым обратить внимание на то, что начальник Сыскной управы, отстранённый от дознания, продолжает им заниматься, привлекая к тому чинов управы в служебное время.

К бумаге прилагалась справка: в такие-то дни писец Осташев отсутствовал на месте, в такие-то у управы брались городовые, тогда-то в управу доставлены два тома гильдейской описи.

Наместник прочёл и вызвал всех.

— Отвечайте, — сказал он. — По одному. Осташев, где вы были восьмого?

Гринька встал.

Он был бледный, и Ремизов, глядя на него, впервые за полтора года пожалел, что научил его говорить правду.

— В управе, ваше сиятельство, — сказал Гринька.

— Весь день?

— Весь день. Я переписывал наставление, раздел седьмой. Оно у меня с датами.

— Кулага?

Подьячий поднялся не спеша.

— Тома описи доставлены в управу по письменной просьбе надворного советника Пыжова, — сказал он. — Просьба подшита. Разбирали их я и писец Осташев, по опыту работы с повреждёнными делами. Начальник управы к ним не притрагивался.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Кулага.

Ремизов смотрел в пол.

— Сазонов?

Квартальный встал.

— Городовые брались по требованию господина Пыжова на выезды, — сказал он. — В его сопровождение. Мною наряжались, мною и записаны.

Наместник помолчал.

— Все свободны, — сказал он. — Кроме начальника управы.

Когда дверь закрылась, он посмотрел на Ремизова.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил он.

— Ничего.

— Они мне только что соврали. Все трое, в глаза, стоя навытяжку.

— Кулага не соврал, — сказал Ремизов. — Я к томам не притрагивался три дня.

— А на четвёртый?

Ремизов не ответил.

Тучков-Заречный встал и прошёлся по кабинету.

— Знаете, что хуже всего? — сказал он. — Хуже всего то, что год назад они бы этого не сделали. Год назад Осташев был мальчишка, Кулага — старик, доживающий до пенсиона, а Сазонов — квартальный с нижней стороны, который в наместничество входил через чёрный ход.

Он остановился.

— Вы их научили смотреть, Андрей Ильич. А теперь выучили врать за вас.

— Я их об этом не просил.

— Хуже, — сказал наместник. — Вас не пришлось просить.

Он сел и придвинул к себе бумагу Свиягина.

— Я отвечу ему, что справка не подтвердилась, — сказал он. — И это будет ложь, и я её подпишу, и мне за неё, вероятно, когда-нибудь предъявят.

— Ваше сиятельство, не надо.

— Надо, — сказал Тучков-Заречный. — Только вы, Андрей Ильич, ясно поймите одну вещь, и это единственное, чего я от вас хочу.

— Слушаю.

— Я это делаю не ради вас, — сказал наместник. — Я это делаю потому, что дознание ведёт человек, который ищет заговор, а вы нашли вырезанные листы. И если я вас сейчас отдам, то через полгода в этом городе будет один мёртвый магистр, никакого виноватого и очень довольный тайный советник.

Он поднял глаза.

— Но если вы попадётесь во второй раз, я вас не прикрою. Я вас сдам сам, чтобы сохранить управу. И вы меня за это не осудите, потому что на моём месте сделали бы то же.

— Сделал бы, — сказал Ремизов.

— Вот и хорошо, — сказал наместник. — Идите. И, ради всего, не берите больше Осташева. Он врёт хуже всех, кого я видел, и у него при этом делается лицо, как у мученика.

Февраль в Стрежне выдался сухой и злой, и в этом феврале Ремизов впервые за полтора года остался без дела.

Не без работы. Работы было довольно: две кражи со взломом на взвозе, драка с увечьем на Гончарной, поддельные векселя в мучном ряду. Он вёл их и вёл добросовестно.

Он остался без того дела, которое думал.

По вечерам он раскладывал у себя на столе список из двадцати двух строк — тот самый, где против одиннадцати томов стояли провалы, — и смотрел на него, и ничего не приходило.

— Вы бы отдохнули, — сказал Кулага.

— Я отдыхаю.

— Вы шестую неделю сидите над одной бумажкой, — сказал подьячий. — Это не отдых, Андрей Ильич, это как ноготь грызть.

Пыжов сосчитал записи и признал, что Ремизов прав.

Он сделал это честно: пришёл в управу, сел и сказал:

— Опись не сходится. Одиннадцать томов, около шестисот записей, вырезаны по корешку ножом.

— И?

— И это ничего мне не даёт, — сказал столичный. — Андрей Ильич, я третий месяц в вашем городе. Позвольте, я вам расскажу, что у меня есть, и вы сами скажете, что бы вы делали.

Он загнул палец.

— Первое. Магистр умер во втором ярусе, куда есть ключи у семи человек: четверых магистров, письмоводителя канцелярии, служителя Онисима и дежурного чародея. Все семеро проверены. Трое магистров были в тот вечер на приёме у губернского предводителя, при сорока свидетелях. Четвёртый, Забела, дома с женой и двумя дочерьми.

— Дежурный?

— Дежурный чародей всю ночь просидел в приёмной, и его видели четверо: два курьера и двое приёмных сторожей. Он не отлучался дольше чем на четверть часа.

— Четверть часа довольно.

— Довольно, — согласился Пыжов. — Только он в другом конце дома, и через двор его прошли бы те же сторожа.

— Онисим?

— Глухой семидесятилетний старик, — сказал Пыжов. — Он сам и позвал. Он ходит с палкой. Он не поднял бы магистра, чтобы уложить его так, как тот лежал.

— Письмоводитель?

— Аполлон Гурьев, — сказал столичный. — В тот вечер уехал в Оверье по канцелярским делам. Выехал в пять пополудни, свидетелей отъезда — трое. Вернулся через два дня.

Он развёл руками.

— Вот и всё, Андрей Ильич. Семь ключей и семь ответов.

Свиягина он встретил в наместничестве, в коридоре, и разойтись было нельзя.

Тайный советник остановился первым.

— Андрей Ильич.

— Гордей Лукич.

Они постояли.

Свиягин за год постарел меньше, чем можно было ждать. Он был всё такой же крупный, тяжёлый, и смотрел прямо.

— Мальчик здоров, — сказал он. — Восьмой год пошёл. Он вас помнит.

— Я рад.

— Он про вас спрашивает, — сказал Свиягин. — Я ему отвечаю, что вы служите.

Он помолчал.

— Справку я подал, — сказал он. — Вы это знаете.

— Знаю.

— И буду подавать.

— Знаю.

Свиягин чуть наклонил голову.

— Вы не спрашиваете зачем.

— Вы мне это объяснили полтора года назад, — сказал Ремизов. — При свидетелях. Я запомнил.

— Тогда я вам скажу то, чего не объяснял, — сказал тайный советник. — Я подаю справки и буду подавать, но я ни разу не написал ни одного слова неправды. Всё, что в них стоит, — правда. Вы отстранены и продолжаете. Ваш писец отлучается. Ваш подьячий берёт тома.

— Знаю.

— Так вот я вам и говорю: перестаньте, — сказал Свиягин. — Не ради меня. Мне довольно того, что я подаю правду. Я вас не оболгу и не подстрою. Я просто буду писать, что вы делаете, — и рано или поздно этого хватит.

Он пошёл дальше и через три шага обернулся.

— Андрей Ильич. Если бы вы тогда не полезли ко мне в печь, я бы сегодня вас защищал.

— Если бы я тогда не полез к вам в печь, — сказал Ремизов, — ваш сын двадцать восьмого числа лежал бы у ворот Кожевенной слободы.

Свиягин постоял, не оборачиваясь.

— Да, — сказал он и ушёл.

— Восьмой ключ, — сказал Кулага, когда столичный ушёл.

— Что?

— Всегда есть восьмой ключ, — сказал подьячий. — Я тридцать два года в управе. У нас в подвале дверь на замке, и ключ у меня. И ещё один был у покойного Заозёрского, и где он теперь — не знает никто.

— Это надо проверить.

— Это Пыжов проверял, — сказал Кулага. — Он не дурак, Андрей Ильич. Он спрашивал, сколько ключей отливали за тридцать лет, и ему принесли книгу, и по книге всё сходится.

— Всё сходится, — повторил Ремизов.

Он взял со стола список с двадцатью двумя строками.

— Тихомир Спиридонович. У них всё сходится, и опись у них тоже сходилась.

Покупателей искали втроём и по своей воле, вечерами, без всякого дела в производстве.

Рассуждение было простое: если из архива одиннадцать лет выносили бумаги, то их кому-то продавали. Значит, в городе есть люди, у которых на полке стоит то, чего у них стоять не может.

— Кому это надо? — спросил Гринька.

— Считай, — сказал Ремизов. — Что там лежит?

— Ну... дела. Отчёты. Расчёты обрядов.

— Кто заплатит за расчёт обряда?

Писец подумал.

— Чародей?

— Чародею не надо, у него своё, — сказал Кулага. — А вот кто заплатит — так это тот, кому чародеем стать нельзя.

— Это кто?

— Самоучка, — сказал подьячий. — Их по губернии сотни. Знахари, бабки, отставные служители. Всё, что они умеют, — подобрано с чужого стола.

Ремизов записал.

— Дальше. Что ещё в архиве есть, кроме обрядов?

— Дела, — сказал Гринька. — Старые дознания.

— Кому нужно старое дознание?

— Тому, — медленно сказал Кулага, — про кого оно.

Они переглянулись.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Сколько в этом городе людей, которые дорого заплатят за то, чтобы бумага о них исчезла из гильдейского архива?

— По числу тех, о ком там есть бумага, — сказал подьячий.

Проба назначена была на девятнадцатое февраля.

Ремизов узнал об этом из бумаги — короткой, гильдейской, с печатью, доставленной курьером в управу в присутствии двух писцов.

«Уведомляем, что в ночь на девятнадцатое февраля будет произведена проба отклика по обряду переноса. Присутствие носителя обязательно. Явиться к десяти часам пополудни в дом Гильдии на Соборной. При себе иметь не надлежит ничего».

Он прочёл её трижды.

Потом положил в стол и до вечера занимался векселями.

Вечером Степанида, ставя на стол, спросила:

— Что за бумага пришла?

— Откуда ты знаешь?

— Гринька сказал.

Ремизов помолчал.

— Девятнадцатого будут проверять, отзывается ли якорь, — сказал он. — Это не перенос. Это проверка.

— А ежели отзовётся?

— Тогда, значит, дорога есть.

— А ежели нет?

— Тогда, — сказал Ремизов, — значит, я полтора года считал не то.

Степанида села напротив.

— Ты бы поел, — сказала она.

Первого покупателя они нашли и потеряли за один день.

Знахарка с Кожевенной, к которой Сазонов пошёл по совершенно другому делу — о недоброкачественном зелье, — держала на полке восемь тетрадей, переписанных от руки.

Одна из них была не переписана.

Это был гильдейский лист — плотный, с водяным знаком, с номером в углу.

— Откуда? — спросил Сазонов.

— Купила.

— У кого?

— У мужика.

— Какого?

— Не знаю, — сказала знахарка. — Он на Пятницком стоит по субботам. Немолодой. Тихий.

Сазонов привёз лист в управу, и Ремизов держал его в руках полчаса.

Номер в углу был выведен той же рукой, что вела опись поступлений.

— Идём на Пятницкий, — сказал Гринька.

— В субботу, — сказал Ремизов.

В субботу на Пятницком никого не было. И через субботу тоже.

— Он знает, что знахарку взяли, — сказал Сазонов. — Он тут всё знает.

Ремизов положил лист в дело и написал сверху: «Приобщено. Происхождение не установлено».

— Опять, — сказал Гринька.

— Что опять?

— Опять как с мальчишкой Филькой, — сказал писец. — Мы его взяли на виду, и тот больше не пришёл.

Ремизов посмотрел на него.

— Верно, — сказал он. — Пиши в наставление, раздел восьмой. «Всякий взятый на виду свидетель — это спугнутый обвиняемый». Только напиши лучше, чем я сказал.

Восемнадцатого февраля, за сутки, Штоф пришёл к нему домой без приглашения и принёс мерную ленту.

— Раздевайтесь до пояса.

— Штоф.

— Раздевайтесь, — сказал лекарь. — Я не для них. Я для себя.

Он мерил четверть часа: рост, обхват груди, обхват головы. Взвесил на аптечных весах, приволочённых с собой. Записал возраст.

— Зачем?

— Затем, — сказал Штоф, записывая, — что через год я это повторю, и через два. И у меня будет свой столбец.

— И что он покажет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — В том и смысл.

Он сложил ленту.

— Андрей Ильич. Я вам скажу, и, пожалуйста, не отвечайте сразу. Вы полтора года не болели. Ссадина у вас затянулась за ночь. Вы пили из заражённого колодца и пробыли под льдом минуту. Я это записываю, и записей у меня накопилось на четыре страницы.

— И что вы думаете?

— Я думаю, что мне не с чем сравнивать, — сказал Штоф. — Я лекарь одного города, и в этом городе вы один такой. Может быть, у вас там все такие. Может быть, это от переноса. А может быть, вы просто здоровый человек тридцати шести лет, и я себе накрутил.

Он взял шапку.

— Но я вам вот что скажу напоследок. Завтра они будут проверять, отзывается ли тело на той стороне. И вы поедете туда, надеясь, что отзовётся.

— Разумеется.

— А я, — сказал Штоф от двери, — впервые за двадцать шесть лет не знаю, чего мне желать.

Проба заняла всю ночь и оказалась ничем.

Ремизова привели в круглую комнату в подклете, где не было ни окон, ни мебели, кроме одного стула. На полу мелом был выложен рисунок, которого он не понял и не пытался.

Трое чародеев первой ступени приехали из губернии. Двое были немолодые и деловитые, третий — совсем старик, которого под руки свели по лестнице и усадили.

Забела стоял у стены.

— Что от меня требуется? — спросил Ремизов.

— Сидеть, — сказал старший чародей. — Не двигаться и не разговаривать. Если станет дурно — скажите.

— Долго?

— До света.

Он просидел на стуле шесть часов сорок минут.

Ничего не происходило. Чародеи работали молча, вполголоса, изредка переставляя что-то на полу и сверяясь с листами. Дважды они останавливались, спорили и начинали заново.

Ремизову не было ни дурно, ни хорошо. Ему было холодно, и болела спина, и он думал сначала о вырезанных листах, потом о Фомиче, потом о том, что Дуняша третью неделю читает по складам «Стрежневский листок» и что надо купить ей букварь.

В четвёртом часу старший чародей выпрямился и сказал:

— Нет отклика.

— Что это значит? — спросил Ремизов.

— Это значит, что расчёт не сошёлся.

— Якорь есть?

Чародей посмотрел на него — не зло, а с той усталой неохотой, с какой мастеровой объясняет барину, отчего не встала стропила.

— Ваше высокородие, я не знаю, есть якорь или нет. Я знаю, что отклика не получено. Причин тому может быть двадцать.

— Назовите три.

— Помехи расстояния. Ошибка в исходном расчёте, а он черновой и трёхсотлетний. Недостаток силы: нас трое, а по расчёту на самый обряд надобно девять. — Он стал сворачивать листы. — Проба — это проба. Она даёт ответ «да». Она не даёт ответа «нет».

— То есть?

— То есть если бы отклик был, вы бы знали наверное, — сказал чародей. — А раз его нет, вы не знаете ничего.

Он вышел на Соборную в шестом часу утра.

Было ещё темно, шёл мелкий сухой снег, и гильдейские фонари горели ровным холодным светом, который не мигал и не коптил.

Забела вышел следом и постоял рядом.

— Мне жаль, — сказал магистр.

— Вы слышали, что он сказал. Это ничего не значит.

— Это ничего не значит, — согласился Забела. — И через две недели в зале это будет означать всё.

Ремизов посмотрел на него.

— Объясните.

— Трое старших скажут: пробу провели, отклика нет, вопрос закрыт, — сказал Забела. — И будут неправы по существу и правы по бумаге. Потому что бумага теперь такая: «отклика не получено».

— А вы?

— А я один, — сказал магистр. — Нас было двое, и второго похоронили в январе.

Он поднял воротник.

— Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы не любите иначе. Полгода назад ваше возвращение было вопросом расчёта. Теперь это вопрос того, кто в феврале сильнее в одном тёмном зале на Соборной. Это скверно, но это так.

Он пошёл к карете и обернулся.

— И вот что ещё. Найдите того, кто убил Лавра Демьяновича. Не ради Гильдии. Ради себя.

— Отчего ради себя?

— Оттого, — сказал Забела, — что покуда его не нашли, всякий в этом зале при слове «Ремизов» вспоминает, что у вас нет алиби.

Карета уехала.

Ремизов пошёл пешком — от Соборной вниз, к Приказной, потому что до управы было двадцать минут ходу, а спать он всё равно не мог.

Снег шёл ровно. Город просыпался: где-то отворяли ставни, звенела бадья у колонки, проехал первый ломовик.

Он шёл и разбирал по порядку.

Отклика нет. Это не значит, что якоря нет: проба даёт «да» и не даёт «нет». Магистр, который добился пробы, мёртв. Второй магистр один против троих. Дело у Пыжова, и Пыжов честен и бесполезен. Опись не сходится на шестьсот записей. Связка о переносах пропала в ту же ночь. Покупатель на Пятницком спугнут им самим.

Он остановился на углу Кузнечной и постоял.

Полтора года он всякий раз выкарабкивался одинаково: находил бумагу, которую никто не считал важной, и считал её. Смету в подвале. Наряды в архиве. Подённые в артельной книге. Ведомость призреваемых.

Теперь бумагу вырезали ножом по корешку.

— Хорошо, — сказал он вслух.

Он сказал это себе и пошёл дальше, и на ходу додумал.

Если из книги вырезали строку, то строка была не одна. Всякая бумага в казённом деле пишется в двух местах: там, где её ведут, и там, где её принимают.

Опись поступлений ведут в архиве.

А поступает-то откуда?

— Откуда в архив поступают связки? — спросил Ремизов.

Онисим прочёл по губам, подумал и написал на дощечке: «Из канцелярии».

«Из какой?»

«Магистерской. Все бумаги идут через неё».

«Кто передаёт?»

«Письмоводитель».

Ремизов написал: «Он приносит сам?»

«Сам. С реестром».

Ремизов остановил грифель.

«С каким реестром?»

Онисим встал, порылся в углу каморки и достал тетрадь — тонкую, в бумажной обложке, засаленную по краям.

«Передаточный, — написал он. — Я расписываюсь, что принял. Он расписывается, что сдал».

Передаточный реестр вёлся не в архиве и не в канцелярии.

Он вёлся между ними — так, как ведутся все бумаги, которые никому не нужны и потому никем не проверяются: наскоро, карандашом и чернилами вперемешку, с помарками.

Именно поэтому его никто и не тронул.

Ремизов сидел над ним в каморке Онисима, при свече, шесть часов подряд.

Он сличал строку за строкой с описью поступлений.

Сорок седьмой год. В передаточном реестре сто шесть записей. В описи — сорок одна.

Пятьдесят четвёртый. В реестре девяносто восемь. В описи сорок семь.

Он выписал разницу и получил список: даты, число связок и одну графу, которой в описи не было вовсе, — «откуда поступило».

«Из канцелярии магистров, дело закрытое».

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру».

Ремизов остановился на этой строке и очень долго на неё смотрел.

Дата стояла пятьдесят четыре года назад.

Число связок — четыре.

К утру он выписал всё и вышел на воздух совершенно трезвый и очень спокойный.

Он не пошёл к Пыжову. Он пошёл к Онисиму и написал на дощечке:

«Кто расписывался за сдачу последние одиннадцать лет?»

Старик пожал плечами и показал на тетрадь: смотри сам.

Ремизов посмотрел.

Одиннадцать лет подряд, под каждой второй записью, стояла одна и та же подпись — с завитком и росчерком.

«Гурьев».

Аполлон Аполлонович Гурьев служил письмоводителем канцелярии магистров девятнадцатый год.

Ему было сорок четыре. Он был опрятен, тих, вежлив и известен тем, что никогда не ошибался в бумагах.

— Он единственный в этом доме, кто знает, где что лежит, — сказала Милава Ратмировна. — У магистров меняются мнения, а у Гурьева не меняется порядок.

— Он выехал в Оверье восемнадцатого января в пять пополудни.

— Выехал, — подтвердила она. — Я его провожала. То есть я была во дворе, когда закладывали.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вы видели, как он сел?

Милава Ратмировна помолчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Я видела, как закладывали. И видела карету. И потом мне сказали, что он уехал.

— Кто сказал?

— Кучер.

— Чей кучер?

— Гильдейский.

Ремизов встал и подошёл к окну.

— Милава Ратмировна. Что везёт человек, едущий в Оверье по канцелярским делам?

— Портфель.

— А что можно везти в портфеле, если едешь в Оверье не за тем?

Она посмотрела на него.

— Связку, — сказала она.

Кучера искали не они, а Сазонов, и нашёл он его на второй день.

— Ездил, — доложил квартальный. — Восемнадцатого, в пять. Довёз до Оверья, ждал два дня, привёз обратно.

— Он всю дорогу был при нём?

— Он его вёз, — сказал Сазонов. — Ваше высокородие, я его четыре раза спрашивал, порознь и по-разному, как вы учили.

— И?

— И на четвёртый он сказал, — сказал квартальный. — Не сразу. Он у первой заставы вышел.

Ремизов очень медленно опустился на стул.

— У первой заставы?

— В трёх верстах от города, — сказал Сазонов. — Господин Гурьев велел остановить, вышел, сказал: жди тут до утра, я к куму. И ушёл пешком обратно.

— Обратно в город?

— Обратно в город. А утром вернулся, сел, и поехали дальше в Оверье.

Строку из передаточного реестра Ремизов переписал себе отдельно, на четвертушку, и носил её в кармане три дня.

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру. Связок четыре».

Дата — пятьдесят четыре года назад, восемь дней спустя после того, как из управы забрали четыре короба.

Он показал её Кулаге.

Подьячий прочёл и снял очки.

— Они дошли, — сказал он.

— Дошли.

— Стало быть, лежат.

— Лежали, — поправил Ремизов. — В описи этой строки нет.

Кулага положил четвертушку на стол.

— Вырезана?

— Вырезана.

— Одиннадцать лет назад?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Провалы в описи начинаются с сорок седьмого года. А эта строка — за сто тридцатый.

Он сел.

— Тихомир Спиридонович, тут два разных дела. Гурьев вырезал одиннадцать лет и продавал. А строку про четыре короба вырезали раньше — задолго до него. И вырезал её кто-то другой.

— Или он же, по заказу.

— Ему было тогда двадцать пять, — сказал Ремизов. — И он второй год как поступил на службу.

Он посмотрел на четвертушку.

— Одно я теперь знаю наверное, — сказал он. — Четыре короба из этой управы пятьдесят четыре года назад доехали до архива и были приняты. Онисим за них расписался. Ему было шестнадцать лет, он тогда служил при отце.

Пыжов слушал двадцать минут и не перебивал ни разу.

Потом сказал:

— Кучер подтвердит это письменно?

— Подтвердит.

— И вы понимаете, что этого мало?

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Кучер даёт ему четырнадцать часов и снимает алиби. Он не даёт ни удара, ни ключа, ни причины.

— Ключ у него есть, — сказал столичный. — Ключ у него по должности, я это проверял в первую неделю. Причина?

Ремизов положил на стол два листа.

Первый — выписка из описи поступлений с провалами по годам.

Второй — та же выборка из передаточного реестра.

— Шестьсот записей, — сказал он. — Одиннадцать лет. Под каждой второй сдаточной подпись Гурьева. Он приносил связки в архив, расписывался, что сдал, — а потом вырезал строку из описи, и связка переставала существовать.

— Зачем?

— Затем, что он их продавал.

— Доказательство?

— Лист у знахарки на Кожевенной, — сказал Ремизов. — Гильдейский, с номером в углу, писанный рукой того же писаря, что вёл опись. Номера этого в описи нет.

Пыжов сидел неподвижно.

— А Ольхин?

— А Ольхин три недели подряд сверял опись сам, — сказал Ремизов. — Не велел писарям — сам, потому что понимал: если вырезал свой, то писарю поручать нельзя. И в последний вечер он попросил у Онисима не опись. Он попросил всё, что есть по обряду переноса.

— И?

— И Онисим принёс ему одну связку, — сказал Ремизов. — Её теперь нет.

Взятие обсуждали два часа, и это был первый за полтора года разговор, где Ремизов не решал.

Решал Пыжов, потому что дело было его.

— Ночью, — сказал столичный. — Дома, тихо, с двумя городовыми и понятыми из соседей.

— Не с городовыми, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, что городовых он увидит из окна, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет ходит через этот двор. Он знает, кто там бывает и в какое время.

— И что вы предлагаете?

— Предлагаю, чтоб к нему пришли из канцелярии. С бумагой.

Пыжов подумал.

— Он поймёт, что бумага не та.

— Он её сначала прочтёт, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет читает бумаги первым делом. Пока читает — его берут.

Столичный посмотрел на него.

— Вы это придумали только что?

— Я это придумал в ноябре, — сказал Ремизов. — Только тогда мы всё сделали наоборот, и человек ушёл, а квартальный погиб.

Пыжов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — И вот что, Андрей Ильич. Вы при взятии не присутствуете.

— Знаю.

— Вы отстранены и останетесь отстранённым до конца.

— Знаю.

— И в моём донесении, — сказал Пыжов, — вас не будет.

Ремизов кивнул.

— Вы не спрашиваете почему, — сказал столичный.

— Не спрашиваю.

— И всё-таки я скажу. — Пыжов собрал бумаги. — Ежели в донесении будет ваше имя, то первым же вопросом станет, отчего отстранённый вёл дознание. И тогда всё, что мы собрали, придётся защищать, вместо того чтоб им пользоваться.

— Я это понимаю лучше вас, — сказал Ремизов. — За полтора года я дважды прятал главное в приложение.

Гурьева взяли двадцать шестого февраля, у него дома, вечером.

Он не сопротивлялся, не удивился и попросил разрешения переодеться.

В квартире нашли триста восемнадцать рублей, конторскую книгу с записями продаж за девять лет — аккуратную, с датами и суммами, — и в нижнем ящике письменного стола, под бельём, нож для бумаги с тонким длинным лезвием и стальную линейку.

Связки о переносах не нашли.

— Я её сжёг, — сказал Гурьев на второй день.

Он сидел прямо, положив руки на колени, и говорил ровным канцелярским голосом, каким читают циркуляры.

— Отчего?

— Оттого, что она была тонкая, — сказал он. — Двенадцать листов. Её нельзя было продать: за такое никто не даст. И держать её было нельзя.

— Что в ней было?

— Я не читал.

— Аполлон Аполлонович.

— Я не читал, — повторил Гурьев, и в первый раз в его голосе появилось что-то живое — обида. — Ваше высокородие, я девятнадцать лет служу и ни одной бумаги не прочёл сверх надобности. Я их считаю, ношу и записываю. Читать — это не моё дело.

Ремизов помолчал.

— Расскажите про восемнадцатое.

Гурьев сложил руки иначе.

— Он третью неделю сидел по вечерам, — сказал он. — Я знал, что он сверяет. Я думал: пусть сверяет, ему двадцать два тома на полгода. А восемнадцатого утром он потребовал у меня передаточный реестр.

— Требовал?

— При двух писарях, — сказал письмоводитель. — Сказал: принесите к завтрему.

— И вы поняли.

— И я понял, — сказал Гурьев. — Опись он мог сверять до Пасхи и ничего бы не нашёл, потому что вырезано чисто. А передаточный — это конец. Там всё.

Он поправил манжету.

— Я уехал в пять, как было назначено, и вышел у заставы, и вернулся пешком. Я вошёл в третьем часу. Я думал взять реестр и подчистить.

— А он был там.

— Он был там, — сказал Гурьев. — Со свечой, в самом конце, на стремянке. Он меня не слышал. Я стоял и смотрел на него, наверное, минуту.

Он замолчал.

— Что было дальше?

— Он обернулся, — сказал письмоводитель. — И сказал: «А, Аполлон Аполлонович. Вы кстати». И полез вниз со стремянки, чтоб идти со мной за реестром.

Ремизов ждал.

— Он был спиной, — сказал Гурьев. — Он спускался и был ко мне спиной. И у меня в руках была линейка, потому что я всегда ношу линейку.

Он поднял глаза, и в них не было ни ужаса, ни раскаяния — только тщательное, канцелярское недоумение.

— Он даже не рассердился, — сказал Аполлон Гурьев. — Вот чего я не понимаю до сих пор. Он всё уже знал и не рассердился. Он сказал «вы кстати».

Свечу он поставил сам.

Он сказал это между делом, отвечая на десятый или одиннадцатый вопрос, и Ремизов попросил повторить.

— Свечу я поставил на полку, — сказал Гурьев. — Она у него в руке была, я её взял.

— Зачем?

— Чтоб не подожгло, — сказал письмоводитель. — Там бумага кругом, ваше высокородие. Четыреста саженей бумаги.

Он посмотрел на свои руки.

— Я его на пол положил и стремянку опрокинул, чтоб думали — упал, — сказал он. — А свечу поставил на полку и не задул, потому что если задуть, то в темноте я бы оттуда не вышел.

— И оставили гореть.

— И оставил гореть, — сказал Гурьев. — Я в третьем часу ушёл, а она до пяти горела. Я об этом после подумал, уже в Оверье, и у меня, признаться, всю ночь сердце колотилось. Я думал: сгорит архив, и всё сгорит, и опись сгорит, и передаточный сгорит.

Он вздохнул.

— А потом подумал: вот и хорошо бы.

Ремизов записал последнюю строку и отложил перо.

— Аполлон Аполлонович. Вы девятнадцать лет служили в доме, где четыреста саженей бумаги. И вы поставили горящую свечу на полку с делами.

— Поставил.

— Отчего не задули и не вышли на ощупь? Вы там ходите девятнадцать лет.

Гурьев долго молчал.

— Не сообразил, — сказал он наконец. — Ваше высокородие, я в ту минуту ничего не соображал. Я потом соображал очень хорошо, а в ту минуту — нет.

Он поправил манжету — второй раз за допрос, тем же движением.

— Оттого меня и взяли, — сказал он. — Я всё сделал правильно, кроме свечи.

— Не оттого, — сказал Ремизов.

Гурьев поднял голову.

— Свеча дала мне убийство, — сказал Ремизов. — А взяли вас за опись. Вы одиннадцать лет вырезали строки чисто, по линейке, у корешка — так, что при беглом взгляде не видно.

— И что?

— И то, что вы вырезали строки, а не цифры, — сказал Ремизов. — Записи в описи не нумерованы, и вы решили, что этого довольно. А их можно сосчитать.

Письмоводитель смотрел на него.

— Сосчитать, — повторил он.

— По годам, — сказал Ремизов. — В обыкновенный год около ста поступлений. В сорок седьмой — сорок одно. В пятьдесят четвёртый — сорок семь. Это видно за час, если взять чистый лист и складывать.

Гурьев очень медленно откинулся на спинку.

— Я девятнадцать лет считаю чужие бумаги, — сказал он. — И ни разу не сосчитал свои.

Он посидел молча.

— А кто считал?

— Мой писец, — сказал Ремизов. — Ему двадцать один год.

В управе, вечером, Гринька сидел над своим листом с двадцатью двумя строками и был совершенно несчастен.

— Ваше высокородие. Он же его убил из-за реестра.

— Из-за реестра.

— А реестр — это бумага, которую никто девятнадцать лет не смотрел.

— Никто, — сказал Ремизов.

— И магистр из-за неё помер.

— Из-за неё.

Писец поднял голову.

— Я это в наставление писать не могу, — сказал он. — Я не знаю, как это написать.

Кулага у печи выпустил дым.

— А ты напиши коротко, — сказал он. — «Проверяй, где принимают, а не только где ведут».

— Это про то?

— Это про то, — сказал подьячий. — А про остальное, Гринька, в наставлениях не пишут. Остальное узнают сами и потом всю жизнь помнят.

Донесение Пыжова ушло в столицу в первых числах марта и было безупречным.

В нём излагалось, что смерть магистра Ольхина Л. Д. явилась следствием умышленного удара, нанесённого письмоводителем канцелярии магистров Гурьевым А. А.; что мотивом послужило многолетнее хищение из гильдейского архива, обнаруженное покойным при сверке описи; что похищено, по учтённым записям, не менее шестисот единиц хранения; что обвиняемый сознался полностью.

Имени начальника Сыскной управы города Стрежень в донесении не было.

Не было там и передаточного реестра — вместо него значилось: «при сличении вспомогательных канцелярских книг».

Не было писца Осташева, сосчитавшего записи по годам.

Не было Онисима, который принёс тетрадь из угла своей каморки.

Кулага прочёл копию, положил на стол и сказал:

— Хорошая бумага.

— Честная?

— Правдивая, — сказал подьячий. — Это, Андрей Ильич, не одно и то же, но и не совсем разное.

Второго марта Пыжов пришёл прощаться.

Он уезжал утренним, и приехал в управу с двумя свёртками, что было неожиданно.

Первый он отдал Гриньке.

Это оказались счёты — хорошие, костяные, в футляре.

— Я в вашем возрасте считал на пальцах, — сказал столичный. — Не советую.

Второй он положил на стол Ремизову и не стал разворачивать.

— Тут копия передаточного реестра, — сказал он. — Полная, за сорок лет, снятая с моего разрешения и заверенная мною. В деле её нет, и в описи её нет, и, строго говоря, её быть не должно.

Ремизов посмотрел на свёрток.

— Зачем?

— Затем, что вы всё равно туда полезете, — сказал Пыжов. — А я не хочу через год читать, что вы полезли и вас поймали.

Он надел перчатки.

— Андрей Ильич, я вам напоследок скажу как человек, двадцать лет служащий по особым поручениям. Вы очень хороши в деле и очень плохи в службе.

— Знаю.

— Не знаете, — сказал столичный. — Вы полагаете, что это укор. А это описание. Вы за полтора года раскрыли шесть дел, которые тут никто бы не раскрыл, и нажили при этом врага в тайных советниках, долг перед наместником и трёх подчинённых, готовых за вас солгать в глаза.

Он взял шапку.

— Первое — большое. Второе — обыкновенное. А вот третье, — сказал Пыжов, — это то, за что в конце концов и снимают. Не за врагов. За то, что люди начинают вас любить больше службы.

Штоф пришёл в управу с четырьмя страницами и положил их на стол.

— Я закончил, — сказал он.

— Что закончили?

— Свой столбец, — сказал лекарь. — Февральские промеры я сличил с теми, что снял в прошлом сентябре, когда вы ходили с водой в лёгких и не желали лежать.

Ремизов отодвинул бумаги.

— И?

— И ничего, — сказал Штоф. — Рост тот же. Обхваты те же. Вес — разница в два фунта, а это ничто, вы просто зимой едите хуже.

— Вы разочарованы.

— Я успокоен, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, я вам полгода намекал, что с вами что-то не так, и это было нечестно с моей стороны, потому что у меня не было ни одного числа. Теперь у меня два столбца, и они говорят: вы обыкновенный здоровый человек тридцати шести лет.

— А ссадина?

— А ссадина зажила за ночь, и я этого объяснить не могу, — сказал Штоф. — Одно наблюдение — это анекдот, а не наблюдение. Мне нужно двадцать.

Он сел и вытянул длинные ноги.

— Я вас, между прочим, буду мерить каждый год, — сказал он. — До самого вашего отъезда.

— А если я не уеду?

— Тогда до моей смерти, — сказал лекарь. — Я вас на двадцать два года старше, так что столбец в любом случае оборвётся на мне.

Гурьева судили в апреле.

Убийство магистра — бессрочная каторга. Хищение из казённого хранилища за одиннадцать лет — поглощено. Продажа гильдейских бумаг посторонним лицам — поглощено.

Он выслушал стоя и на последнем слове сказал:

— Я прошу занести, что связка о переносах сожжена мною полностью и что содержание её мне неизвестно.

Судья спросил, зачем он просит это занести.

— Затем, — сказал Аполлон Гурьев, — что меня об этом будут спрашивать после суда, и я хочу, чтоб был ответ в бумаге.

Его увели.

Ремизов сидел в зале до конца и потом ещё минут пять, когда все уже вышли.

Он думал о том, что письмоводитель за девятнадцать лет службы усвоил ровно одно, зато накрепко: если ответ есть в бумаге, спрашивать перестают.

Справку Свиягина наместник вернул с ответом, что изложенные обстоятельства при проверке не подтвердились.

Он подписал её сам, не давая переписывать писарю, и потом полчаса молчал.

— Это первая ложь, которую я подписал за одиннадцать лет в этой должности, — сказал он наконец.

— Ваше сиятельство...

— Не утешайте. — Тучков-Заречный отодвинул бумагу. — Я её подписал сознательно и знаю цену. Меня беспокоит другое, Андрей Ильич.

— Что?

— То, что мне не было трудно, — сказал наместник. — Я думал, будет трудно. А я взял перо и подписал, и пошёл обедать.

Он встал и подошёл к окну.

— Год назад я на коллегии читал вслух приложение про омутника и был очень собой доволен. И вот я думаю: если человек, который тогда читал вслух, сегодня без затруднения пишет неправду о собственной управе, — то что с ним будет ещё через год?

Ремизов молчал.

— Не отвечайте, — сказал Тучков-Заречный. — Я не жалуюсь и не каюсь. Я просто хочу, чтоб один человек в этом городе про это знал.

Он обернулся.

— Теперь знает.

Из шестисот похищенных единиц вернули девяносто четыре.

Их находили по конторской книге Гурьева — у знахарей, у отставных служителей, у двух аптекарей, у купца, который держал гильдейские расчёты в шкафу за стеклом, потому что они красиво выглядели.

Остальные пятьсот с лишним разошлись за одиннадцать лет неизвестно куда.

— Их и не найдут, — сказала Милава Ратмировна. — Половина сожжена, половина лежит по сундукам, и владельцы будут молчать до смерти.

— А опись?

— Опись восстанавливают по передаточному реестру, — сказала она. — Шестеро писарей, до конца года. Это, Андрей Ильич, теперь называется «работы по реестру Пыжова».

Она поставила чашку.

— Меня перевели.

Ремизов поднял голову.

— Куда?

— В хранилище, — сказала Милава Ратмировна. — Старшей по описям. Это, если считать по чинам, повышение.

— А если не по чинам?

— А если не по чинам, то меня убрали от вас, — сказала она. — Ко мне больше не приставлен никто, и я больше не приставлена ни к кому. Связь Гильдии с управой будет держать другой человек.

— Кто?

— Не знаю, — сказала она. — Мне сообщат.

Она надела перчатки, и Ремизов в третий раз за полтора года заметил, как тщательно она застёгивает каждую пуговку.

— Я, между прочим, довольна, — сказала Милава Ратмировна. — Девятнадцать лет я считала ведомости, чтобы они сходились. Теперь я буду считать их, чтобы они были верны. Это разные занятия, и второе мне нравится больше.

Она пошла к двери.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За тетрадь про речную чудь, — сказал Ремизов. — Полтора года назад. Вы её принесли, когда никто не просил.

Она постояла спиной к нему.

— Я тогда думала, что делаю вам одолжение, — сказала она. — Хорошего вечера, Андрей Ильич.

Онисим ушёл со службы в апреле.

Ему было под семьдесят, он прослужил при втором ярусе пятьдесят три года, из них тридцать один — один, и Гильдия положила ему двадцать четыре рубля пенсиона и комнату в той же богадельне в Заречье.

Ремизов приехал в архив в последний его день.

Старик сидел в каморке, где всё уже было увязано в два узла, и на коленях у него лежала грифельная дощечка.

Ремизов написал: «Вы жалеете?»

Онисим прочёл, покачал головой и написал: «Нет. Я устал».

Потом стёр и приписал: «Я пятьдесят три года подавал связки и ни одной не прочёл».

«Отчего?»

«Мне нельзя. Я служитель».

Он посмотрел на Ремизова и вдруг усмехнулся — первый раз за всё знакомство.

Он стёр дощечку и написал крупно, старательно:

«Магистр был первый, кто спросил меня, что я подаю. За пятьдесят три года».

Ремизов долго смотрел на эту строку.

Потом написал: «А второй?»

Онисим прочёл, поднял на него водянистые глаза и указал грифелем — просто ткнул в его сторону, коротко, и опустил руку.

В зале на Соборной вопрос решили девятого апреля.

Ремизова туда не звали, и он узнал от Забелы, приехавшего в управу вечером того же дня.

Магистр сел, не снимая пальто, и заговорил не сразу.

— Проба признана состоявшейся, — сказал он. — Отклика не получено. Вопрос об обратном переходе отложен до окончания срока договора.

— То есть до пятого года.

— До пятого года, — сказал Забела. — Формула ваша прежняя: по истечении пяти лет Гильдия хлопочет о государевом соизволении. Ничего не отнято, Андрей Ильич. Просто ничего и не прибавилось.

Ремизов кивнул.

Он думал, что ему будет хуже. Оказалось — никак: он выслушал и почувствовал только усталость, как после долгой дороги, в конце которой стоит тот же дом.

— Вы голосовали один?

— Я голосовал один, — сказал Забела. — Трое против. Пятое кресло пусто.

— Кого поставят на место Ольхина?

— В том и дело, — сказал магистр. — Ставят из столицы, и ставят долго — год, полтора. И, поверьте мне, поставят такого, чтоб зал больше не делился надвое.

Он застегнул пальто.

— Я вам не помощник, — сказал он. — Я один против троих, и всякий раз, когда я за вас говорю, вы у них становитесь дороже. Я это понял в феврале и потому буду молчать.

— Разумно.

— Это не разумно, это подло, — сказал Забела. — Но иначе я через год вылечу, и тогда за вас не скажет никто.

Уже в дверях он остановился.

— Одно я всё-таки сделал, — сказал он. — Я подал в столицу запрос о новой пробе. С девятью чародеями, как по расчёту, а не с тремя.

— Ответят?

— Года через два, — сказал магистр. — Такие запросы лежат долго. Но он будет лежать, а не отсутствовать. Я, знаете, у вас перенял: положить бумагу и ждать.

Дуняша к весне читала бегло и требовала настоящих бумаг.

Ремизов приносил ей из управы то, что можно: отношения из благочиния, объявления, старые описи вещей. Она читала вслух, водя пальцем, и на каждой второй строке останавливалась спросить, что значит слово.

— «Приобщено к делу», — прочла она однажды. — Это как?

— Это значит: положено в дело и больше не потеряется.

— А если потеряется?

— Тогда, — сказал Ремизов, — кто-нибудь через двадцать лет сосчитает записи по годам и заметит, что не сходится.

Дуняша подумала.

— А если не сосчитает?

Степанида, гремевшая у печи, обернулась.

— Ты гляди, — сказала она. — Она у тебя лучше Гриньки спрашивает.

— Гринька так же спрашивал, — сказал Ремизов. — Полтора года назад.

Он посмотрел на девчонку, водившую пальцем по строке.

— Если не сосчитает, — сказал он, — то бумаги не станет. А раз бумаги не станет, то и того, о чём она была, тоже не станет. Через сто лет никто и не узнает, что оно было.

Дуняша нахмурилась.

— Это плохо?

— Это самое плохое, что бывает, — сказал Ремизов.

В конце апреля Ремизов поехал в Заречье.

Тимофей Карлович был в саду. Он сидел на своей скамейке, и книга опять лежала у него на коленях закрытая.

— Проба, — сказал он, не здороваясь.

— Была.

— Отклика нет.

Ремизов сел рядом.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, — сказал старик. — Я спросил.

Он сказал это спокойно, и Ремизов вдруг сообразил, что за все три встречи старик впервые задал вопрос об обряде — и задал его так, как ему только и было можно: не спрашивая ничего.

— Трое чародеев вместо девяти, — сказал Ремизов. — Черновой расчёт трёхсотлетней давности. Старший сказал: проба даёт ответ «да» и не даёт ответа «нет».

— Правильно сказал, — сказал Тимофей Карлович.

— Значит, это ничего не значит.

— Ничего не значит, — согласился старик.

Он смотрел в конец сада, где садовник жёг прошлогоднюю листву.

— Вы у меня в сочельник спрашивали, отчего я перестал добиваться, — сказал он. — А я вам не ответил.

— Не ответили.

— Я отвечу теперь. — Он повернул голову. — У меня было четыре пробы. Первая через два года, потом через шесть, потом через одиннадцать. Четвёртая — через двадцать два.

Ремизов сидел не шевелясь.

— Четыре, — сказал он.

— Четыре, — сказал Тимофей Карлович. — И всякий раз мне говорили одно и то же слово. Помехи.

Он положил сухую руку на закрытую книгу.

— Я вам этого сказать не могу, — сказал он. — Про обряд мне нельзя. Так что вы этого не слышали, и в бумагу это не пойдёт.

— Не пойдёт.

— Вот и хорошо, — сказал старик. — Тогда я скажу и второе.

Он помолчал.

— На четвёртой пробе я спросил чародея, как спрашиваете вы: назовите причины. И он назвал три. Расстояние. Ошибка расчёта. Недостаток силы.

— Мне назвали те же.

— Разумеется, — сказал Тимофей Карлович. — Их и есть три, других не придумали.

Он посмотрел на Ремизова.

— А есть четвёртая, — сказал он. — Её не называют, потому что о ней не спрашивают. Отклика не бывает, когда откликаться нечему.

В саду было очень тихо. Дым от листвы шёл ровным столбом, потому что ветра не было.

— Вы сказали, что мне нельзя верить, будто тела нет, — сказал Ремизов. — Вы сами говорили: считайте, вы хорошо считаете.

— Я и сейчас говорю: считайте, — сказал старик. — Я вам не сказал, что тела нет. Я не имею права этого говорить, и я этого не знаю.

Он закрыл глаза.

— Я вам сказал только, что есть четвёртая причина, — проговорил он. — И что за пятьдесят четыре года её никто ни разу не проверил, потому что для этого надо было бы съездить и посмотреть.

Ремизов ехал обратно, и весь путь до города у него в голове стояло одно слово.

Съездить.

Он повторял его и так и эдак и всякий раз упирался в очевидное: съездить туда нельзя. В том и всё дело. Туда можно только тем самым обрядом, ради которого и нужен якорь, — и круг замыкался.

Он сказал себе это трижды и на четвёртый раз остановил бричку.

Потому что старик, за все три встречи не сказавший ни одного лишнего слова, не оговорился бы.

Он сказал: «надо было бы съездить и посмотреть».

Не «перенестись». Не «пройти».

Съездить.

Ремизов достал книжку и записал первую строку за два месяца.

«Спросить у Забелы: делает ли Гильдия что-нибудь, кроме переноса. Есть ли способ посмотреть, не переходя».

Он посмотрел на эту строку.

Потом приписал вторую, помельче, и после неё уже не думал ни о чём до самого Стрежня:

«И почему за пятьдесят четыре года об этом не спросил никто, кроме старика, которому нельзя говорить».

Верещагу нашли в купальне на Мельничной, куда он ходил по вторникам девять лет подряд.

Ремизов приехал в половине седьмого утра и узнал его сразу, хотя видел последний раз полтора года назад, — по руке с гильдейским перстнем второй ступени, который он тогда, в первую свою зиму, разглядывал через стол.

Ему был тридцать один год.

— Обморок, — сказал банщик. — В парной сомлел, вышел в предбанник и упал. Это, ваше высокородие, каждую зиму у кого-нибудь.

— Сейчас июль.

— В июле тоже бывает, — сказал банщик, но уже не так уверенно.

Штоф работал сорок минут и вышел, вытирая руки.

— Не обморок, — сказал он. — Затылок, слева, край узкий. Как у Свищёва. Как у магистра. Как у всех, кого бьют сзади.

— Уверены?

— Уверен, что он не падал в предбаннике на дощатый пол, — сказал лекарь. — На дощатом полу такого края нет.

Купальня была маленькая: две парные, предбанник, сени и двор с колодцем.

Ремизов обошёл её трижды.

— Кто был во вторник?

— Двенадцать человек, — сказал банщик. — Приказчики с ряду, лавочник Сомов, дьячок.

— Гильдейские?

— Он один.

— В котором часу пришёл?

— В восьмом. Он всегда в восьмом.

— Один?

Банщик замялся.

— С ним был кто-то, — сказал он. — В сенях. Я не разглядел, я в парной был.

— Разговаривали?

— Разговаривали. Тихо, но долго.

— О чём?

— Не слыхал, — сказал банщик. — А только я вам, ваше высокородие, вот что скажу: он в тот вечер был не такой.

— Какой?

— Сердитый, — сказал банщик. — Он всегда весёлый был, разговоры любил. А тут пришёл сердитый и парился один.

— Тот, в сенях, — при нём что-нибудь было?

Банщик наморщился.

— Портфель, — сказал он. — Или папка. Под мышкой держал.

— Он ушёл раньше или позже?

— Раньше. Я его в сенях уже не видал, когда выходил.

— В котором часу?

— Не скажу, — сказал банщик. — У меня часов нет, у меня песочные, и те на полке в парной.

Ремизов вышел во двор и постоял у колодца.

Двор был проходной: ворота на Мельничную и калитка в задний переулок. Калитка не запиралась — банщик сказал, что замок сломан третий год.

— Гринька. Черти двор. И меряй от калитки до предбанника.

— Так там же камнем мощено, следов не будет.

— Следов не будет, — согласился Ремизов. — А расстояние будет. Мне нужно знать, сколько шагов от калитки до места, где он упал, и видно ли это место из парной.

Верещагу Ремизов знал полтора года и не знал вовсе.

Он вспоминал его в управе, сидя над первым листом дела, и вспоминалось немного. Молодой. Обидчивый. Второй ступени и знающий, что первой ему не дадут. Заключение по обводу, поданное раньше срока. Раздражённое: «Обвод не считает. Обвод держит».

И то, как он тогда осёкся — единственный раз, — когда Ремизов спросил про домашнюю чудь.

— Родня? — спросил он.

— Мать в Оверье, — сказал Кулага, читая гильдейскую справку. — Отец умер. Не женат.

— Жалованье?

— Двенадцать рублей в месяц.

Ремизов поднял голову.

— Сколько?

— Двенадцать, — повторил подьячий. — Вторая ступень, Андрей Ильич. Первая — сорок и пенсион. Вторая — двенадцать и работай.

— На что он жил?

— На требы, — сказал Кулага. — Обводы, печати, зароки. Всё сверх жалованья, по уговору. Тем и живут.

Гильдия прислала соболезнование и человека.

Соболезнование было казённое, в три строки. Человек был Стрига.

— Мне поручено оказывать содействие, — сказал он, приподнявшись в кресле. — И, поскольку покойный служил в Гильдии, довести до вашего сведения, что дело почитается несчастным случаем.

— Уже?

— Ваше высокородие, чародей второй ступени умер в купальне, — сказал Стрига. — Это, простите, не убийство магистра в архиве. Это баня.

— Городской лекарь пишет иначе.

— Городской лекарь пишет, что край узкий, — сказал чародей. — А в предбаннике стоит скамья с окованным углом, я справлялся.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

Стрига не хитрил. Он был совершенно искренен и совершенно спокоен, и в этом было хуже всего: за полтора года Ремизов привык, что гильдейское противодействие бывает умным.

— Порфирий Ильич. Вы его знали?

— Кого?

— Верещагу.

— Служебно, — сказал Стрига. — Мы с ним одного выпуска.

— Одного выпуска, — повторил Ремизов.

— Он был способнее меня, — сказал чародей, и в первый раз в его голосе что-то дрогнуло. — Он на первую ступень трижды подавал. Ему трижды отказали, потому что первую дают по вакансии, а вакансия одна в шесть лет.

— А вы подавали?

— Я подал в прошлом году, — сказал Стрига. — Мне тоже отказали.

Квартиру описывали два дня, и она оказалась бедной.

Две комнаты в третьем этаже на Кузнечной. Стол, кровать, шкаф, конторка. Тридцать книг, из них двадцать гильдейских, взятых под расписку.

Денег было четыреста двенадцать рублей.

Гринька, пересчитав, сбился дважды.

— Ваше высокородие. Это тридцать четыре месяца жалованья.

— Где лежали?

— В конторке, в нижнем ящике. Не спрятаны. Просто лежали.

Ремизов подошёл к конторке.

Она была старая, дешёвая, с откидной доской, и внутри был тот порядок, какой бывает у человека, работающего с бумагами каждый день.

И книга.

Небольшая, в клеёнчатой обложке, разграфлённая от руки. На первом листе: «Требы. Ведёт чародей второй ступени Верещага Е. С.».

Ремизов перелистал.

«Обвод годовой, Свечной взвоз, 8. Сорок рублей».

Он остановился на этой строке дольше, чем нужно, и пошёл дальше.

«Печать на колодец, Гончарная. Четыре рубля».

«Зарок единичный, купец Ошанин. Пятнадцать рублей».

Он перевернул к концу.

За последний год записи переменились: их стало меньше по числу и много больше по суммам, и почти все были одного рода.

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Тридцать рублей».

За четырнадцать месяцев — тридцать одно.

— Обряд четвёртого разряда, — сказал чародей Стрига. — Свидетельство последнего часа. Древний, почтенный и совершенно бесспорный.

Стрига был новый гильдейский связной при управе, присланный вместо Милавы Ратмировны в апреле. Ему было двадцать девять, он был аккуратен, отвечал охотно и всякий раз слегка приподнимался в кресле, будто отвечал на экзамене.

— Что он делает?

— Удостоверяет, что человек в разуме.

— И всё?

— И всё, — сказал Стрига. — Ваше высокородие, вы напрасно улыбаетесь. Это важно. Всякое завещание при последнем часе оспаривают именно по разуму: дескать, старик бредил и не понимал. И тогда тяжба на десять лет.

— А со свидетельством?

— А со свидетельством не оспоришь, — сказал чародей с удовольствием. — Обряд показывает состояние разума в тот час. Показывает, а не свидетель уверяет. Суд принимает без обсуждения, потому что тут обсуждать нечего.

Ремизов помолчал.

— Порфирий Ильич. Он показывает, что человек в разуме.

— Да.

— А показывает ли он, что человек знает, под чем подписывается?

Стрига открыл рот.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Это разные вещи, — сказал Ремизов.

Чародей посмотрел на него с недоумением, в котором не было ни капли притворства, и Ремизов понял, что этому человеку такой вопрос не приходил в голову ни разу за девять лет службы.

Тридцать одно свидетельство Гринька выписал на большой лист: дата, где, кто умирающий, сколько взято.

— Двадцать шесть в Стрежне, пять в уезде, — доложил он. — И вот тут ещё графа, он её сам для себя завёл. «По приглашению».

— И что там?

— Двадцать три раза одно и то же, — сказал писец. — «Е. М. Ланской».

Наместник узнал о деле на третий день и вызвал не сразу, а с утра четвёртого.

— Гильдейский, — сказал он. — Второй за полгода.

— Второй.

— Андрей Ильич, я не суеверен, но мне это не нравится. — Тучков-Заречный отодвинул сводку. — Что говорит Гильдия?

— Что это баня.

— А вы?

— Что это второй раз, когда человек, сверявший чужие бумаги, умирает раньше, чем успел спросить.

Наместник посмотрел на него.

— Вы дело возьмёте?

— Я его взял.

— Вас не снимут?

— Не за что, — сказал Ремизов. — У меня с Верещагой договоров нет. Я его видел трижды в жизни.

— Хорошо. — Тучков-Заречный придвинул бумаги. — И, Андрей Ильич, одно замечание. Стряпчего Ланского я знаю двадцать лет.

— И?

— И ничего, — сказал наместник. — Он честен настолько, насколько это возможно в его ремесле. Он не подделает подпись и не украдёт из сундука. Я вам это говорю не в защиту, а для сведения: если он в этом деле, то он в нём по закону.

— Это хуже.

— Это гораздо хуже, — согласился наместник.

Евстафия Модестовича Ланского в Стрежне знали все, кому случалось делить наследство.

Ему было за пятьдесят, он был круглый, любезный и держал контору на Приказной, через два дома от управы.

— Верещага? — Он огорчился совершенно натурально. — Какое несчастье. Прекрасный был человек. Я с ним работал полтора года.

— В чём состояла работа?

— В свидетельствах, — сказал Ланской. — Ваше высокородие, я стряпчий по наследственным делам. Ко мне идут, когда в доме умирающий и надо оформить волю. Я приезжаю, составляю бумагу, а чтоб потом не оспорили, беру гильдейского.

— Двадцать три раза за год.

— Двадцать шесть, — поправил стряпчий. — Из них двадцать три Верещага, а три другой, когда Верещага был занят.

Он развёл руками.

— Такое у меня дело. Люди умирают ежедневно.

— Сколько вы ему платили?

— Ничего, — сказал Ланской. — Он получал с семьи, двадцать пять рублей по таксе. Я к этому не касался.

— А вы сколько получали?

— По уговору. Обыкновенно два со ста от наследства.

— Самое крупное за этот год?

— Сушков, — сразу сказал Ланской. — Гаврила Тимофеевич, купец первой гильдии. Умер в мае. Сто сорок тысяч.

— Два со ста — это?

— Две тысячи восемьсот, — сказал стряпчий и посмотрел прямо. — Ваше высокородие, я вижу, куда вы клоните, и говорю сразу: это самый большой мой заработок за двадцать лет, я получил его законно, и все бумаги в порядке.

— Свидетельство было?

— Было. Верещага. И, кстати, к вопросу: ему тогда предлагали сверх таксы, а он взял по таксе.

Ремизов поднял голову.

— Кто предлагал?

Стряпчий на мгновение остановился.

— Наследник, — сказал он. — Из благодарности. Дело житейское.

Аграфену Сушкову он нашёл на другой день, в двух комнатах над мучной лавкой, куда она съехала из дома на Соборной в июне.

Ей было сорок два года, она была сухая, прямая и говорила коротко.

— Четыре года, — сказала она. — Я при нём четыре года была. Он последние два не вставал.

— Кто ходил за ним?

— Я. Сиделка приходила на ночь.

— Кто бывал в доме?

— Никого, — сказала Аграфена. — В том и штука, ваше высокородие. Никого. Он старик тяжёлый был, все его боялись, и родня разъехалась ещё при жизни тётки.

— А Ланской?

— Ланской ездил.

— Часто?

Она подумала.

— С осени — раз в две недели. А в мае каждый день.

— Дядя его знал?

— Дядя его знал сорок лет, — сказала Аграфена. — Они по соляному ряду вместе начинали. Ланской ему бумаги вёл.

Ремизов помолчал.

— Аграфена Гавриловна. Вы духовную оспаривали?

— Нет.

— Отчего?

Она посмотрела на него.

— Мне стряпчий сказал: оспаривать нельзя, свидетельство гильдейское, — сказала она. — Тяжба будет три года, а денег у меня три тысячи. Три тысячи на три года тяжбы — это чтоб под конец остаться должной.

— Кто вам это сказал?

— Ланской, — сказала Аграфена Сушкова.

Наследником оказался человек, которого в Стрежне не знал никто.

— Кубрин Аристарх Павлович, — читал Гринька из копии духовной. — Столичный купец, торговый дом «Ланской и Кубрин».

— Ланской?

— Ланской, — сказал писец. — Только не наш. Тут в бумаге сказано: Ланской Модест Евстафьевич.

Кулага у печи открыл один глаз.

— Модест Евстафьевич, — повторил он. — А нашего как?

— Евстафий Модестович.

— Стало быть, сын, — сказал подьячий. — Или отец. У них там через одно имя.

Ремизов взял копию и прочёл её всю, до подписей.

Гаврила Тимофеевич Сушков, семидесяти девяти лет, вдовый, бездетный, оставлял сто сорок тысяч рублей, три дома и лабазы столичному торговому дому «Ланской и Кубрин» — «за многолетнее товарищество и в благодарность за попечение».

Родной племяннице Аграфене Сушковой, ходившей за ним последние четыре года, оставлялось три тысячи и мебель.

Вечером Ремизов положил перед собой книгу треб и открыл на майской странице.

«12 мая. Свидетельство последнего часа. Гаврила Тимофеевич Сушков, купец 1-й гильдии, дом на Соборной. Двадцать пять рублей».

Он прочёл это и хотел перевернуть.

Потом поднёс лампу ближе.

Под строкой, вплотную, той же рукой, но другими чернилами — не майскими, свежее, — было дописано:

«Спросить у Ланского про второй лист».

Ремизов долго на это смотрел.

Потом позвал Гриньку, и они полтора часа перебирали книгу треб страница за страницей, ища другие дописки.

Их было четыре.

«Спросить у Ланского про второй лист» — под майской записью о Сушкове.

«Спросить у Ланского» — под мартовской, о мещанке Дроздовой.

«Второй лист?» — под февральской, о купце Пасынкове.

И последняя, под записью от одиннадцатого июля, за восемь дней до смерти, — не вопрос, а строка:

«Ланской говорит: так заведено. Спросить в Гильдии».

— Он не спросил, — сказал Гринька.

— Откуда ты знаешь?

— Так если б спросил, — сказал писец, — он бы дописал, что ответили. Он же всё дописывает.

Ремизов положил ладонь на книгу.

— Он собирался, — сказал он. — Восемь дней собирался и не спросил.

— Отчего?

— Оттого, что за полтора года он двадцать три раза получил по двадцать пять рублей, — сказал Ремизов. — Пятьсот семьдесят пять. Это его четыре года жалованья, Гринька. Человек, который идёт в Гильдию с таким вопросом, идёт туда и со своей книгой треб.

Он закрыл клеёнчатую обложку.

— И вот тут, — сказал он, — я хотел бы знать одно. Он в тот вторник пришёл в купальню сердитый и парился один. На кого он был сердит?

Свидетельство последнего часа Ремизов увидел через день, в конторе Ланского, и это оказался лист в четверть аршина с гильдейской печатью.

«Сим удостоверяется, что двенадцатого мая сего года, между четвёртым и пятым часом пополудни, купец первой гильдии Сушков Гаврила Тимофеевич, семидесяти девяти лет, находился в здравом разуме и памяти. Чародей второй ступени Верещага Е. С.».

И всё.

— И всё? — спросил Ремизов.

— И всё, — сказал Ланской. — А чего вы ждали?

— Я ждал, что там будет написано, под чем он подписался.

Стряпчий улыбнулся — не насмешливо, а как объясняют приезжему цену на извозчика.

— Ваше высокородие, свидетельство удостоверяет разум, а не бумагу. Бумагу удостоверяю я, стряпчий, и понятые.

— Кто был понятыми?

— Сиделка и кучер, — сказал Ланской. — Как обыкновенно. Кого в доме нашли, тех и позвали.

— А племянница?

— Аграфена Гавриловна в тот час была в аптеке.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы её послали?

— Я её попросил, — сказал стряпчий. — При таких делах родня в комнате мешает. Она бы плакала, а старику и без того было тяжело.

— Разберём, — сказал Ремизов вечером в управе.

Он расчертил лист на три столбца.

— Первое. Что видит чародей?

— Разум, — сказал Гринька.

— Второе. Что видит стряпчий?

— Бумагу.

— Третье. Что видит умирающий?

Писец подумал.

— Тоже бумагу, — сказал он неуверенно.

— Он видит то, что ему покажут, — сказал Кулага. — Ему семьдесят девять, он два года не встаёт и, я полагаю, читает уже плохо.

Ремизов записал.

— Значит, порядок такой. Стряпчий составляет и читает вслух. Умирающий слушает и подписывает. Чародей удостоверяет, что тот в разуме. Понятые удостоверяют, что подписал он сам.

— И где тут щель? — спросил Гринька.

— Щель в том, — сказал Ремизов, — что никто не удостоверяет, что читали вслух то самое, что подписали.

Тридцать одно свидетельство они разбирали неделю.

Обошли двадцать три дома. Разговаривали с наследниками, с сиделками, с кучерами, с соседями. Гринька вёл книгу, Сазонов брал понятых, Кулага сверял копии духовных в нотариальной части.

Картина вышла ровная и на первый взгляд безупречная.

Двадцать шесть дел из тридцати одного — обыкновенные: старик оставил дочери, вдова оставила сыну, бездетный оставил племяннику. Суммы малые: от четырёхсот рублей до девяти тысяч.

Пять дел были другие.

— Пасынков, февраль, — читал Гринька. — Одиннадцать тысяч. Всё — торговому дому «Ланской и Кубрин», за товарищество. Родне — по мелочи.

— Дальше.

— Дроздова, март. Дом и лавка, семь тысяч. Тому же дому.

— Дальше.

— Ошанин, апрель. Четырнадцать тысяч. Тому же.

— Сушков, май. Сто сорок тысяч. Тому же.

— И пятое?

— Кузовлев, июнь, — сказал писец. — Двадцать две тысячи.

Кулага снял очки.

— Пять раз за полгода, — сказал он. — И все пятеро — старые купцы, все бездетные или с дальней роднёй, все два-три года лежачие.

— И все пятеро вели дела через Ланского, — сказал Сазонов.

— Сорок лет вели, — прибавил Кулага. — Я в нотариальной смотрел. Он им бумаги ведёт с молодости.

Ремизов сидел, глядя на список.

— Сто девяносто четыре тысячи, — сказал он. — За полгода. В один торговый дом.

Штоф зашёл в управу к вечеру и застал Ремизова над списком из пяти фамилий.

— Пасынков, Дроздова, Ошанин, Сушков, Кузовлев, — прочёл он через плечо. — Всех пятерых я подписывал.

Ремизов обернулся.

— Вы?

— Городской лекарь один, — сказал Штоф. — Свидетельство о смерти по городу подписываю я.

— Что там было?

— У всех пятерых старость, — сказал лекарь. — Пасынков — восьмидесяти двух лет, водянка. Дроздова — семидесяти шести, грудная болезнь. Ошанин — восьмидесяти. Сушков — семидесяти девяти. Кузовлев — восьмидесяти одного.

— Ничего необыкновенного?

— Ничего, — сказал Штоф. — Андрей Ильич, я знаю, о чём вы спрашиваете, и отвечаю прямо: их не травили, не душили и не морили. Они умерли сами, и умерли бы в те же недели, хоть с духовной, хоть без.

Он сел.

— И вот это, — сказал он, — самое мерзкое во всём деле.

— Отчего?

— Оттого, что убийства нет, — сказал Штоф. — Убийство я бы вам нашёл. А тут пятеро стариков умерли своей смертью, и всё, что с ними сделали, сделали за две минуты до подписи и совершенно законно.

Он посмотрел на список.

— У меня, между прочим, есть шестая, — сказал он.

Ремизов поднял голову.

— Что?

— Мещанка Тихонова, — сказал лекарь. — Умерла в июне. Восьмидесяти четырёх лет. Свидетельства последнего часа не было, и духовной, кажется, тоже.

— Тогда при чём тут она?

— При том, — сказал Штоф, — что за неделю до смерти к ней ездил стряпчий, а через два дня уехал ни с чем. Мне это сиделка рассказывала, у нас с ней общий разговор про пролежни.

— Отчего ни с чем?

— Оттого, — сказал лекарь, — что старуха была глухая, но не дремала.

Торговый дом «Ланской и Кубрин» помещался в столице и в Стрежне не имел ни лавки, ни лабаза.

Он имел контору — комнату на Приказной, ту самую, где сидел стряпчий Евстафий Модестович.

— Разумеется, — сказал Ланской, когда его спросили. — Я в нём товарищ. Двадцать два года.

— Вы стряпчий и вы товарищ торгового дома, которому пятеро ваших доверителей оставили состояние.

— Да.

Он сказал это спокойно.

— Ваше высокородие, я вам объясню, и вы поймёте, отчего я не прячусь. Гаврила Тимофеевич Сушков сорок лет торговал с моим отцом. Пасынков — тридцать. Ошанин — двадцать восемь. Это не чужие люди, это товарищество. У них не осталось ни детей, ни дела. Кому они должны были оставить? Племяннице, которая в жизни лабаза не видала?

— Ей.

— Она через год всё продаст и проест, — сказал стряпчий. — А дом стоит и торгует, и в нём кормится сто сорок человек.

— Это ваше суждение.

— Это их суждение, — сказал Ланской. — Я его записал, а гильдейский удостоверил, что они были в разуме.

Милава Ратмировна приняла его в хранилище, где пахло пылью и клеем и где на шести столах шестеро писарей восстанавливали опись поступлений.

Она стала другая. Не мягче — определённее: за три месяца в ней появилась та спокойная неторопливость, какая бывает у людей, наконец делающих своё.

— Свидетельство последнего часа, — сказала она, выслушав. — Да. Я его считала.

— Как это — считали?

— По пошлине. — Она отложила перо. — Обряд четвёртого разряда, пошлина полтора со ста. Я девятнадцать лет проводила эти строки.

— Сколько их в год по Стрежню?

— Прежде — восемь, десять. — Милава Ратмировна помолчала. — В прошлом году тридцать четыре.

Ремизов сел.

— Вы это заметили?

— Я это провела, — сказала она. — Я, Андрей Ильич, заметила рост и написала в примечании: «увеличение против прошлого года вчетверо». Это моя обязанность, я её исполнила.

— И что ответили?

— Ничего, — сказала она. — Примечания не обсуждают. Их читают.

Она встала и подошла к шкафу.

— Я вам скажу худшее, — сказала она. — Обряд этот у нас любят. Он даёт Гильдии триста рублей в год пошлины и репутацию: раз мы удостоверяем — суд не спорит. Никто, ни один человек за сто лет, не спросил, что именно мы удостоверяем.

— Верещага спросил.

— Верещага, — повторила она. — Я его помню. Он у меня в шестьдесят четвёртом расписывался за учебные книги.

Она достала связку.

— Тут восемнадцать свидетельств за прошлый год, копии для пошлинного счёта, — сказала она. — Их можно смотреть: они податные. Я вам их отложила ещё во вторник.

— Откуда вы знали?

— Оттуда, — сказала Милава Ратмировна, — что вы всегда приходите за податными.

Ремизов ходил вокруг этого четыре дня и не находил, за что взяться.

Бумаги были в порядке. Свидетельства подлинные. Понятые подтверждали, что старики подписывали сами, в сознании, без принуждения. Сиделки подтверждали, что стряпчий читал вслух и говорил громко, потому что все пятеро были туги на ухо.

— Он читал вслух, — сказал Гринька уныло. — Все говорят: читал.

— А слушали?

— Так все ж говорят, что слушали.

— Гринька, — сказал Ремизов. — Ты слушаешь, когда тебе читают вслух казённую бумагу?

Писец открыл рот.

— Я? Нет.

— Отчего?

— Так она ж длинная, — сказал Гринька. — И там сперва пять строк, кто, откуда и по какому уложению, и я на них уже думаю про своё.

Он осёкся.

Ремизов встал.

— Сазонов. Найдите мне сиделку Сушкова.

Стрига, услышав вопрос, впервые за три месяца не приподнялся в кресле.

— Что удостоверяет обряд, — повторил он.

— Да.

— Разум.

— Порфирий Ильич, я спрашиваю иначе. Вы стоите в углу комнаты. Стряпчий читает бумагу. Старик слушает. Потом ему дают перо. В какую минуту вы делаете обряд?

— Когда дают перо, — сказал Стрига. — Обряд показывает состояние в тот час, когда произведён. Стало быть, надо производить как можно ближе к подписи.

— А если старик всё чтение продремал?

Чародей открыл рот.

Он посидел молча — и Ремизов увидел, как у человека на глазах рушится то, чем он девять лет гордился.

— Это... — сказал Стрига. — Это не имеет значения для обряда.

— Не имеет, — согласился Ремизов.

— Обряд ведь про разум, а не про... — Он остановился.

— Не про что?

— Не про внимание, — сказал Стрига очень тихо.

Он сидел, глядя на свои руки.

— Я двадцать один раз это делал, — сказал он. — За девять лет. Двадцать один раз.

— Порфирий Ильич.

— Я подумаю, — сказал чародей и вышел, забыв папку.

Он вернулся за ней через минуту, и Ремизов заметил, что у него дрожат пальцы.

Сиделку звали Пелагея Мироновна, ей было пятьдесят пять лет, и она была понятой.

— Читал, — сказала она. — Громко читал, Евстафий Модестович всегда громко читает.

— Долго?

— Долго. Минут десять.

— А Гаврила Тимофеевич?

— Слушал.

— Как вы поняли, что слушал?

Она задумалась.

— Кивал, — сказала она.

— Всё время?

— Нет, — сказала Пелагея Мироновна. — Он вначале кивал. А потом задремал.

В управе стало очень тихо.

— Задремал, — повторил Ремизов.

— Он всегда дремал, — сказала сиделка. — Ему семьдесят девять, он две минуты не выдерживал. Евстафий Модестович читает, а он то слушает, то отойдёт.

— И потом?

— И потом Евстафий Модестович его окликнул, он проснулся, ему перо дали, он и подписал.

— Он проснулся и подписал.

— Проснулся и подписал, — подтвердила она. — Он всегда так подписывал, ваше высокородие. Он и рецепты так подписывал.

Ремизов сидел, положив руки на стол.

— Пелагея Мироновна. А чародей?

— Чародей в углу стоял.

— Он что-нибудь делал?

— Он в самом конце делал, — сказала сиделка. — Когда уж перо давали. Он тогда подошёл, руку над ним подержал и говорит: в разуме.

Дома Дуняша читала вслух объявление о торгах, водя пальцем, и на слове «недвижимое» застряла.

— Это как?

— Это то, что нельзя унести.

— Дом?

— Дом. Земля. Лабаз.

Она подумала.

— А деньги?

— Деньги движимое.

— Значит, — сказала Дуняша, — дом надёжнее.

Ремизов посмотрел на неё поверх бумаг.

— Отчего?

— Так его же не унесёшь, — объяснила она терпеливо, как объясняют бестолковому. — Деньги украдут и всё. А дом стоит, и все видят, что он стоит, и чей он — тоже видят.

Степанида у печи хмыкнула.

— Ты слышал? — сказала она. — Девять лет.

Ремизов отложил перо.

Он сидел и думал о том, что за два года выучил в этом городе одну вещь и сегодня услышал её от ребёнка: всё, что можно унести, унесут, а останется то, что записано и стоит на виду.

— Дуняша.

— Что?

— Читай дальше. Со слова «недвижимое».

— Вот оно, — сказал Ремизов.

Он расхаживал по управе, и Кулага следил за ним глазами.

— Обряд удостоверяет разум в тот час, когда его производят. Не раньше и не позже. Значит, чародей смотрит на человека в ту минуту, когда тому дают перо.

— И?

— И человек в эту минуту в разуме, — сказал Ремизов. — Он проснулся, ему дали перо, он подписал. Он совершенно в разуме. Он просто не слышал, что читали.

Кулага очень медленно снял очки.

— Стало быть, свидетельство верно.

— Свидетельство верно, — сказал Ремизов. — Всё верно. И бумага верна, и понятые не лгут, и стряпчий читал вслух.

— И суд примет.

— И суд примет, — сказал Ремизов. — Тихомир Спиридонович, тут не подлог. Тут щель между двумя правдами, и в эту щель за полгода ушло сто девяносто четыре тысячи рублей.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Ваше высокородие. А ведь Верещага это тоже понял.

— Понял.

— Он поэтому и дописал: «спросить в Гильдии».

— Он поэтому и дописал, — сказал Ремизов. — Он двадцать три раза подержал руку над стариком, сказал «в разуме» и взял двадцать пять рублей. А на двадцать четвёртый задумался, что именно он удостоверяет.

— Второй лист, — сказал Кулага.

— Что?

— «Спросить у Ланского про второй лист», — процитировал подьячий. — Мы это до сих пор не разобрали, Андрей Ильич. Мы разобрали, отчего он задумался. А про второй лист не разобрали.

Ремизов остановился.

— Духовная Сушкова во скольких листах?

Гринька полез в копию.

— В двух, — сказал он. — Первый лист — кому и что. Второй — подписи, понятые, дата.

— А у остальных четверых?

Писец рылся минут пять.

— Тоже в двух, — сказал он. — У всех в двух.

— А у прочих двадцати шести?

Он рылся ещё дольше.

— В одном, — сказал Гринька медленно. — Ваше высокородие, у прочих в одном. Там всё на одном листе: и кому, и подписи.

Ремизов подошёл к столу и посмотрел на копию.

— Гринька. Отчего бумагу пишут на двух листах?

— Оттого, что на одном не помещается.

— А если помещается?

Писец смотрел на копию.

— Тогда ни отчего, — сказал он.

— Тогда затем, — сказал Ремизов, — что первый лист можно заменить.

Кулага положил трубку.

— Погодите, — сказал он. — Подпись-то на втором.

— На втором.

— Стало быть, старик подписал второй лист. А первый, где «кому и что», он не подписывал вовсе.

— Не подписывал, — сказал Ремизов. — Его подписывать не требуется. По уложению духовная подписывается в конце.

— И понятые тоже на втором.

— И понятые на втором.

Подьячий очень медленно откинулся на спинку.

— Тридцать два года, — сказал он. — Тридцать два года я эти бумаги вижу и ни разу не подумал.

— Никто не подумал, — сказал Ремизов. — Оттого что при живом человеке первый лист незачем менять: он завтра прочтёт и закричит.

— А при умирающем?

— А при умирающем завтра не наступит, — сказал Ремизов.

Гринька сидел с пером в руке и не писал.

— Ваше высокородие, — сказал он. — А доказать это можно?

Ремизов долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Оба листа настоящие, чернила одни, бумага одна, писаны одной рукой в один день. Тут нечего доказывать.

— Тогда что мы делаем?

— Мы ищем не подлог, — сказал Ремизов. — Мы ищем первый лист, который выбросили.

— Так его сожгли давно.

— Один сожгли, — сказал Ремизов. — А их пять.

Мещанка Тихонова оказалась единственной удачей за три недели и не удачей вовсе.

Она была глуха, но не дремала. Она попросила прочесть ещё раз. Потом попросила дать ей в руки. Потом отказалась подписывать и велела стряпчему уходить.

Сиделка это помнила и подтвердила.

— Что она сказала?

— Она сказала: «Я не глазами глухая», — передала сиделка. — А он ей: «Марья Афанасьевна, тут всё по вашей воле». А она: «Так дай почитаю».

— И он дал?

— Дал, — сказала сиделка. — Она читала, читала, а потом говорит: «Ступай, батюшка».

— Она сказала, что там было?

— Не сказала. Она вообще мало говорила.

— Она жаловалась кому-нибудь?

— Кому? — удивилась сиделка. — Она одна жила.

— Это ничего, — сказал Кулага.

— Это первый человек, который прочёл первый лист и отказался подписывать.

— И умер через неделю своей смертью, никому ничего не сказав, — сказал подьячий. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мы имеем? Мы имеем старуху, которая не захотела подписать бумагу. Это, простите, не преступление, это её право.

Ремизов молчал.

— И у нас нет ни одного первого листа, — продолжал Кулага. — И не будет. Их пять, и они сгорели пять раз в пяти печах.

Ланского вызвали в управу двадцать девятого июля, и он приехал через час, с портфелем и без всякого беспокойства.

— Евстафий Модестович. Отчего духовные Сушкова, Пасынкова, Дроздовой, Ошанина и Кузовлева написаны на двух листах, а прочие двадцать шесть — на одном?

Стряпчий взял копию, посмотрел и вернул.

— Оттого, что имущество большое, — сказал он. — Перечень длинный. На одном не помещается.

— В духовной Сушкова перечень в двенадцать строк.

— В духовной Сушкова, — сказал Ланской, — я оставил внизу первого листа место. Так делают, ваше высокородие. Ежели доверитель передумает и захочет прибавить отказ — вписывают тут же, а не переписывают всю бумагу.

— Он передумывал?

— Нет.

— Тогда место осталось пустым.

— Осталось пустым, — согласился стряпчий. — И потому я его прочертил. Извольте посмотреть: там черта наискось, чтоб не вписали после.

Ремизов посмотрел.

Черта была.

— Вы её сами провели?

— Сам. При понятых.

— Понятые это помнят?

— Спросите, — сказал Ланской. — Я не помню, помнят ли они. Я помню, что провёл, потому что провожу всегда.

Он помолчал.

— Ваше высокородие, позвольте и мне спросить.

— Спрашивайте.

— Вы третью неделю ходите по домам моих доверителей, — сказал стряпчий, и голос у него не изменился ни на волос. — Вы спрашиваете сиделок, кучеров, соседей. Я знаю об этом, потому что мне рассказывают.

— И?

— И я до сих пор не подал жалобы, — сказал Ланской. — Хотя мог бы, и вы это знаете, и наместник знает. Я не подал, потому что уважаю вашу службу.

— А когда подадите?

— Тогда, — сказал стряпчий, — когда вы спросите хоть одного из них не про бумагу, а про меня.

Он подал жалобу через четыре дня.

Формально — на то, что чины Сыскной управы опрашивают участников нотариальных действий, не имея возбуждённого дела о подлоге, чем наносят ущерб деловой чести.

По существу — совершенно справедливо.

Наместник читал долго.

— У вас есть дело о подлоге? — спросил он.

— У меня есть дело об убийстве Верещаги.

— И оно связано с духовными?

— Он дописал в своей книге четыре вопроса про них, — сказал Ремизов. — И был убит через восемь дней после последнего.

— Это связь?

— Это то, что я имею.

Тучков-Заречный положил жалобу.

— Не годится, — сказал он.

— Знаю.

— Андрей Ильич, я вам не откажу. Я вам скажу прямо, чтоб вы после не удивлялись. — Наместник посмотрел на него. — Тут нет преступления.

— Есть.

— Нет, — повторил наместник. — Есть мерзость. Их разные вещи, и вы это знаете лучше меня, вы мне об этом сами два года толкуете. Обряд удостоверяет разум. Стряпчий читает вслух. Старик подписывает. Всё по закону, и вся страна так живёт.

Он побарабанил пальцами.

— Убийство ищите. Убийство — это ваше. А в духовные не лезьте, покуда у вас нет первого листа. И если вы принесёте мне первый лист, я подниму все двадцать шесть остальных и сам поеду в столицу.

Четыре короба нашли в августе, и нашла их Милава Ратмировна.

Она прислала записку в управу — три строки, без подписи, — и Ремизов приехал в тот же час.

Они стояли в дальнем конце хранилища, у стены: четыре деревянных ящика с планками крест-накрест, покрытые пылью в палец.

— По передаточному реестру, — сказала она, — приняты пятьдесят четыре года назад, из городской управы, по ордеру. В описи поступлений строки нет. Мы её вписали вчера.

— Как вы их нашли?

— Никак, — сказала Милава Ратмировна. — Мы восстанавливаем опись по реестру: берём строку и ищем, что ей соответствует. Из шестисот с лишним недостающих мы нашли девяносто четыре. Эти — девяносто пятые.

— Они всё время тут стояли?

— Всё время, — сказала она. — Пятьдесят четыре года, в трёх шагах от прохода. Их никто не прятал, Андрей Ильич. Просто у них не было строки, и оттого их как бы не было.

Ремизов подошёл и положил руку на верхний ящик.

— Открывали?

— Нет. Я вас ждала.

— Отчего?

Милава Ратмировна помолчала.

— Оттого, что если там то, что вы думаете, — сказала она, — то я хочу, чтобы вы это увидели первым, а не узнали из отказа.

В коробах было полтораста дел городской управы за годы до пожара.

Кражи. Потравы. Тяжбы о межах. Дознание о поддельных мерах на Пятницком. Дело о пропаже мещанской дочери, оказавшейся потом в Оверье замужем.

Ничего гильдейского.

Ничего о переносах.

Ремизов разбирал их четыре вечера, и на четвёртый Милава Ратмировна сказала:

— Я думала, вы бросите на втором.

— Я не бросаю на втором.

— Я знаю, — сказала она. — Я это и говорю.

На пятый вечер он нашёл.

Это было не дело, а вложенная в дело записка — четвертушка, подшитая не к месту, между листами дознания о потраве.

«По требованию Гильдии чародейных наук изъяты из настоящего производства листы 14–21 включительно. Взамен оных вложен настоящий лист. Письмоводитель управы Кулага С. Т.».

Ремизов сидел над этой четвертушкой очень долго.

Потом отвёз её на Луговую.

Спиридону Тихоновичу Кулаге шёл девяносто второй год, он уже плохо видел, и записку ему читал сын, громко, наклонившись к правому уху.

Старик выслушал и кивнул.

— Моя рука, — сказал он.

— Спиридон Тихонович. Что было на тех листах?

— Не знаю, — сказал старик. — Я их не читал. Мне велели вынуть с четырнадцатого по двадцать первый и вложить записку. Я вынул и вложил.

— И не посмотрели?

— Мне было двадцать три года, — сказал Спиридон Тихонович. — И я тогда думал, что бумага — это то, что тебе велят подшить.

Он пожевал губами.

— Я потом смотрел, — сказал он. — Через год. Дело потребовали в суд, и я его нёс и по дороге раскрыл.

— И?

— И там всё сходилось, — сказал старик. — Потрава как потрава. Мужики, покос, семь копён. И листов недоставало ровно восемь, и в них, стало быть, была середина.

Он поднял голову, и Ремизов увидел, что старик не мигает.

— А я вам вот что скажу, молодой человек, — проговорил Спиридон Тихонович. — Я эти пятьдесят четыре года иногда об этом думаю. Не про то, что там было.

— А про что?

— Про то, — сказал он, — что дело о потраве. Самое пустое дело во всей управе. И чего-то им понадобилось именно оттуда.

В августе дело встало совсем.

Ремизов сделал то, что делал всегда, когда упирался: перестал искать вперёд и стал искать назад.

Он взялся за последние восемь дней Верещаги.

Одиннадцатого июля тот записал: «Ланской говорит: так заведено. Спросить в Гильдии». Девятнадцатого его нашли в купальне.

Между этими датами он служил как обыкновенно: два обвода, одна печать. Он взял в хранилище три книги под расписку. Он был на Соборной в приёмной дважды. Он получил жалованье.

И он ездил в Оверье.

— В Оверье? — переспросил Ремизов.

— По подорожной, — сказал Гринька. — Пятнадцатого выехал, семнадцатого вернулся. Гильдейская подорожная, казённая, с отметками.

— По какому делу?

Писец полистал.

— По личному, — сказал он. — Тут написано: «отпуск на три дня, по семейным обстоятельствам».

Ремизов поднял голову.

— У него мать в Оверье.

— Мать в Оверье, — подтвердил Кулага.

— Сазонов. Мать вызывали?

— Извещали, — сказал квартальный. — Она приехала на похороны и уехала.

— Вернуть.

Мать Верещаги звали Настасья Кирилловна, ей было пятьдесят четыре года, и она приехала из Оверья через шесть дней.

Она сидела в управе прямая, в чёрном, и разговаривала ровно, как разговаривают люди, у которых слёзы кончились в дороге.

— Приезжал, — сказала она. — В июле. Три дня пробыл.

— О чём говорили?

— О пустом, — сказала она. — Он всё про Стрежень рассказывал.

— Он был весёлый?

Настасья Кирилловна помолчала.

— Он был как перед экзаменом, — сказала она. — Он в детстве такой был перед экзаменами: ходит и молчит, и вдруг заговорит про постороннее.

— Он что-нибудь оставил?

— Оставил, — сказала она.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Что?

— Ларец, — сказала мать. — Он всегда у меня свои бумаги держал. С училища ещё. Он говорил: у тебя в Оверье надёжнее, чем у меня в Стрежне.

— Вы его привезли?

— Нет, — сказала она. — Он дома, под кроватью.

За ларцом поехал Сазонов и вернулся на пятый день.

Ларец был жестяной, чайный, с облезлым цветочком на крышке.

В нём лежали: аттестат об окончании гильдейского училища, три письма от матери, засушенный цветок, восемь рублей серебром и стопка бумаг, перевязанная бечёвкой.

Ремизов развязал бечёвку.

Сверху лежал лист, исписанный мелким торопливым почерком, — и это была не бумага, а рассуждение, черновик, написанный человеком для самого себя.

«Обряд удостоверяет разум в час производства. Производится при подписи. Следовательно, удостоверяется разум при подписи, а не при чтении. Между чтением и подписью проходит время. За это время доверитель может: 1) отвлечься; 2) задремать; 3) не расслышать; 4) забыть прочтённое. Обряд ни одного из сих случаев не различает».

И ниже, другим нажимом:

«Я двадцать три раза удостоверил разум людей, из коих по меньшей мере пятеро не слышали, что подписывают. Это не подлог. Это хуже, ибо неоспоримо».

Ремизов перевернул лист.

На обороте было написано ещё две строки, и по почерку было видно, что писались они позже и с трудом.

«Спрошу в Гильдии. Ежели скажут, что так заведено, — подам в столицу.

Двадцать пять рублей отдам обратно. Все пятьсот семьдесят пять».

Под стопкой лежали копии.

Пять копий духовных — Пасынкова, Дроздовой, Ошанина, Сушкова, Кузовлева, — снятые от руки самим Верещагой, с пометой на каждой: «Списано мною из нотариальной части, лист второй».

И шестая бумага.

Она была не копия.

Это был лист — плотный, гильдейского вида, исписанный рукой стряпчего Ланского, с перечнем в двенадцать строк, и внизу его наискось шла прочерченная черта.

Первый лист духовной купца первой гильдии Гаврилы Тимофеевича Сушкова.

И в этом листе, в двенадцати строках, всё имущество, дома и лабазы отходили Аграфене Гавриловне Сушковой, племяннице, а торговому дому «Ланской и Кубрин» назначалось три тысячи рублей и мебель.

Ремизов сидел над этим листом полчаса и не звал никого.

Потом позвал всех.

— Тихомир Спиридонович. Отчего он у него оказался?

Кулага смотрел на лист.

— Оттого, что стряпчий его не сжёг, — сказал он. — Он его при них же и заменил, а старый сунул в папку. Куда его при понятых денешь?

— А Верещага?

— А Верещага был в той комнате, — сказал подьячий. — И вышел вместе с ним. И, я так думаю, взял.

— Сразу?

— Не сразу, — сказал Кулага. — Сразу он не понял. Он понял в июле, через два месяца, и тогда вспомнил, что видел, как тот лист складывали в папку.

Ремизов положил ладонь на бумагу.

— И поехал в Оверье, — сказал он. — Спрятать.

— И спрятал, — сказал Кулага. — И вернулся, и через два дня пошёл к Ланскому и сказал что-то такое, после чего пришёл в баню сердитый.

Гринька стоял бледный.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Так он же его не шантажировал.

— Нет, — сказал Ремизов.

— Он деньги отдать хотел. Все пятьсот семьдесят пять.

— Хотел.

Писец сглотнул.

— Так его за что убили-то?

Ремизов долго не отвечал.

— За то, что он сказал об этом вслух, — сказал он наконец. — Один раз. Тому, кому не следовало.

Он придвинул лампу.

— Считаем. Он вернулся из Оверья семнадцатого. Убит девятнадцатого. Между этим — один день.

— Восемнадцатое, — сказал Гринька.

— Что он делал восемнадцатого?

Писец полез в свою книгу.

— Восемнадцатого он был в приёмной Гильдии, — прочёл он. — С одиннадцати до половины первого. Записан в книге посетителей.

— К кому?

— Не сказано, — сказал Гринька. — В приёмной пишут только, что был.

Ремизов встал.

— Стало быть, он всё-таки спросил, — сказал он. — Он поехал, спрятал лист у матери, вернулся и на другой день пошёл в Гильдию.

— И спросил.

— И спросил, — сказал Ремизов. — А назавтра его убили в купальне.

Кулага очень медленно набил трубку и не зажёг.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы отдаёте себе отчёт, что вы сейчас сказали?

— Отдаю.

— Вы сказали, что стряпчий узнал об этом из Гильдии.

— Я сказал, что Верещага восемнадцатого числа был в Гильдии, а девятнадцатого его убили, — сказал Ремизов. — Кто, кому и что говорил, я не знаю.

Он посмотрел на лист с двенадцатью строками, лежавший под лампой.

— И вот теперь, — сказал он, — у меня наконец есть дело о подлоге.

Наместник, увидев лист, не сказал ни слова минуты полторы.

Потом позвонил и велел заложить.

— Куда вы? — спросил Ремизов.

— В нотариальную часть, — сказал Тучков-Заречный. — Сам. При двух чиновниках и при вас. Я хочу увидеть второй лист своими глазами и приложить к нему этот.

Их приложили в тот же день, в присутствии шести человек, и всё сошлось: бумага одна, размер один, чернила одни, рука одна.

Разошлось только одно.

На листе из ларца перечень отходил Аграфене Сушковой.

На листе из нотариальной части — торговому дому.

— Он его не сжёг, — сказал наместник.

— Он его сунул в папку при понятых, — сказал Ремизов. — А после забыл.

— Двадцать лет не забывал, а тут забыл?

— Тут было сто сорок тысяч, — сказал Ремизов. — Я думаю, у него в тот час дрожали руки.

Ланского взяли третьего сентября.

Он не запирался и не удивился — как не удивлялись все, кого Ремизов брал за два года, и он давно перестал этому удивляться сам.

— Я знал, что когда-нибудь, — сказал стряпчий. — Только думал, что не так скоро.

Он сидел ровно, положив руки на колени, и говорил обстоятельно, как привык говорить в судах.

— Пять раз, — сказал он. — Пасынков, Дроздова, Ошанин, Сушков, Кузовлев. Шестая, Тихонова, не вышла: она прочла сама.

— Как вы это делали?

— Просто, — сказал Ланской. — Я составлял две первых страницы. Одну — по их воле, другую — по своей. Читал вслух первую. Они слушали, покуда слушали, и подписывали второй лист, где подписи. Потом я складывал бумагу и уходил, и в конторе менял лист.

— Понятые?

— Понятые расписывались на втором.

— Чародей?

— Чародей удостоверял, что доверитель в разуме. — Стряпчий пожал плечами. — Он и был в разуме, ваше высокородие. Все пятеро были в полном разуме. Я на этом и стоял.

Ремизов помолчал.

— Евстафий Модестович. Вы двадцать лет вели их дела.

— Сорок, — поправил Ланской. — Отцовских — двадцать и своих двадцать.

— И вы объясняли мне, что торговый дом кормит сто сорок человек.

— И это правда.

— И вы в это верите?

Стряпчий впервые задумался всерьёз.

— Верю, — сказал он. — Ваше высокородие, я вам не стану врать, что делал это для людей. Я взял свои два со ста и взял их с удовольствием. Но я и не крал у сирот. Аграфена Гавриловна через год продала бы лабазы за полцены заезжему, и сто сорок человек пошли бы по миру, а она бы села в Оверье и вязала.

— Это не вам решать.

— Не мне, — согласился Ланской. — А вышло — мне. Оттого, что больше решать было некому: они лежали и не могли, а я сидел рядом с пером.

О Верещаге он говорил иначе.

Тут он в первый раз потерял ровность, и голос у него стал глуше.

— Он ко мне пришёл восемнадцатого, — сказал стряпчий. — Вечером. С деньгами.

— С какими деньгами?

— Со всеми, — сказал Ланской. — Пятьсот семьдесят пять рублей, в узелке. Положил на стол и сказал: возьмите обратно, я их взял за то, чего не делал.

— А вы?

— А я сказал, что не брал у него ни копейки и брать не буду, — сказал стряпчий. — Что деньги ему платили семьи, по таксе, и что мне их девать некуда.

— И?

— И он сказал, что тогда отдаст в богадельню, — сказал Ланской. — И что в понедельник подаёт бумагу в столицу.

— Он вам это сказал?

— Он мне это сказал, — подтвердил стряпчий. — Стоя, в дверях, при моём писце. Он был очень сердит.

Ремизов ждал.

— И что сделали вы?

— Ничего, — сказал Ланской.

— Евстафий Модестович.

— Ничего, — повторил он и посмотрел прямо. — Ваше высокородие, я вам сознался в подлоге пяти духовных, и мне за это десять лет. Мне нет никакой выгоды отпираться от бани. И я вам говорю: я его не трогал и никого не посылал. Я в тот вторник был в Оверье.

Он был в Оверье.

Это проверили за два дня: подорожная, отметки на заставе, гостиница, четверо свидетелей, из них двое чиновников казённой палаты.

— И что теперь? — спросил Гринька.

— Теперь, — сказал Ремизов, — мы возвращаемся к восемнадцатому числу.

Он написал на листе три строки.

«Восемнадцатого, до полудня, — Гильдия, приёмная».

«Восемнадцатого, вечером, — контора Ланского, при писце».

«Девятнадцатого, вечером, — купальня».

— Кто ещё знал, что он подаёт в столицу?

— Ланской, — сказал Гринька. — И его писец.

— И тот, кому он говорил в Гильдии.

Гильдейская приёмная книга посетителей записывала одно: день, час и имя.

Восемнадцатого июля с одиннадцати до половины первого значился Верещага Е. С.

Ремизов запросил у Стриги, кто в тот день принимал.

Ответ пришёл через сутки и был честный: восемнадцатого июля дежурным по приёмной состоял чародей второй ступени Стрига П. И.

— Я, — сказал Стрига.

Он пришёл сам, без вызова, и стоял, не садясь.

— Он был у вас?

— Он был у меня, — сказал Стрига. — Он не по делу пришёл, он пришёл ко мне.

— Что он говорил?

— То же, что вы у меня спрашивали в июле, — сказал чародей. — Слово в слово. Про то, что обряд удостоверяет разум при подписи, а не внимание при чтении. Он мне это объяснял час.

— А вы?

— А я сказал, что он путает, — сказал Стрига. — Я сказал, что обряд древний, почтенный и бесспорный и что если бы в нём была такая щель, её заметили бы за сто лет.

Он замолчал.

— Порфирий Ильич. Вы кому-нибудь передали этот разговор?

— Передал, — сказал Стрига.

— Кому?

— В канцелярию, — сказал он. — Как положено. Всякий разговор в приёмной, касающийся обрядов, вносится в дневную записку, и записка идёт в канцелярию магистров.

Ремизов очень медленно откинулся на спинку.

— И что вы написали?

— Что чародей второй ступени Верещага заявил о сомнении в свидетельстве последнего часа и намерен подать в столицу, — сказал Стрига. — Я написал правду.

— Кто читает дневные записки?

— Письмоводитель.

— Письмоводитель сидит в остроге с февраля.

— Новый, — сказал Стрига. — Ваше высокородие, я не знаю, кто её читал. Я знаю, что я её сдал.

Дневную записку нашли в канцелярии на третий день.

На ней стояли две пометы.

Первая — «к сведению», рукой нового письмоводителя.

Вторая, в углу, карандашом, без подписи: «Спросить Л.».

— Чья рука? — спросил Ремизов.

Стрига посмотрел и побледнел.

— Не знаю, — сказал он.

— Порфирий Ильич.

— Я, право, не знаю, — сказал чародей. — Тут в канцелярии четверо пишут.

Кулага, стоявший рядом, наклонился и посмотрел на карандашную помету долго.

— «Спросить Л.», — сказал он. — Андрей Ильич, а Ланской-то у нас в Стрежне сколько лет?

— Сорок.

— А в Гильдии он кто?

Ремизов остановился.

— Никто.

— Вот и я думаю, — сказал подьячий. — Стряпчий по наследственным. Кому в гильдейской канцелярии придёт в голову писать «спросить Л.» про постороннего стряпчего?

Он выпрямился.

— А ежели «Л.» не Ланской?

«Л.» был Ловчинский.

Аполлинарий Игнатьевич Ловчинский, коллежский асессор, состоял при канцелярии магистров по хозяйственной части одиннадцатый год и ведал, среди прочего, пошлинными счётами по обрядам.

Он был третьим товарищем торгового дома «Ланской и Кубрин».

Он не значился в бумагах дома нигде: доля была записана на жену, а жена — на девичью фамилию.

Нашла это Милава Ратмировна, за один вечер, потому что искала не в делах, а в пошлинных ведомостях, где имя жены стояло рядом с адресом.

— Одиннадцать лет, — сказала она. — Он одиннадцать лет проводил пошлину по свидетельствам последнего часа. Он видел рост вчетверо раньше меня. Он его и устроил.

Ловчинского взяли в Стрежне, в гостинице, где он остановился по делам канцелярии.

Ему было сорок восемь. Он был невысок, аккуратен и хром на правую ногу — от рождения, как выяснилось потом.

Он не сознался ни в чём.

Он говорил три часа, гладко и складно, и всё, что он говорил, было либо правдой, либо непроверяемым.

Против него было: доля в торговом доме, записанная на жену; помета «спросить Л.» на дневной записке, признанная его рукой двумя писарями и им самим; и подорожная, по которой он находился в Стрежне с шестнадцатого по двадцать первое июля.

И банщик, который в сенях никого не разглядел.

— Этого мало, — сказал Пыжов.

Он приехал из столицы по вызову наместника, потому что дело касалось чиновника гильдейской канцелярии, и приехал через одиннадцать дней.

— Мало, — согласился Ремизов.

— Что вы намерены делать?

— Ехать в столицу, — сказал Ремизов. — Смотреть, где он был двадцать второго и двадцать третьего.

— Зачем?

— Затем, — сказал Ремизов, — что человек, убивший в бане ударом сзади, не идёт после этого домой чай пить. Он что-нибудь делает. Он всегда что-нибудь делает.

В столицу они выехали двадцатого сентября — Ремизов, Гринька и Сазонов, по казённой подорожной, и ехали четверо суток.

Гринька всю дорогу смотрел в окно и молчал, чего с ним не случалось никогда.

— Ты чего?

— Я нигде не был, — сказал писец. — Ваше высокородие, я в Стрежне родился и дальше Заречья не ездил.

Столица оказалась больше Стрежня раз в десять и грязнее раз в двадцать.

Они прожили там девятнадцать дней.

За эти девятнадцать дней они установили, что Ловчинский двадцать второго июля внёс в свой банк восемьсот рублей золотом, чего за одиннадцать лет не делал ни разу; что двадцать третьего он рассчитал прислугу и нанял новую; и что в его квартире, при обыске, произведённом по требованию Пыжова, в чулане нашли трость с окованным набалдашником, у которой набалдашник был счищен и отполирован свежее, чем вся трость.

Штоф после сличения написал, что край подходит.

Этого было мало для суда.

Но на восемнадцатый день писец Ланского, вызванный из Стрежня, показал, что двадцать первого июля, за день до внесения восьмисот рублей, Ловчинский был в конторе на Приказной и разговаривал с хозяином при закрытых дверях, и что после этого разговора Евстафий Модестович впервые за двадцать лет не поехал обедать.

Ланской, которому это предъявили, молчал двое суток.

На третьи он сказал:

— Он мне сказал: дело улажено, чародей не подаст.

— И вы поняли?

— И я понял, — сказал стряпчий. — И я его не спросил.

— Отчего?

Ланской смотрел в стол.

— Оттого, — сказал он, — что если бы спросил, то надо было бы что-нибудь делать.

Пыжов принимал их у себя, в казённой квартире с холодными потолками, и в третий вечер заговорил не о деле.

— Андрей Ильич. Вам никогда не предлагали служить здесь?

— Нет.

— Значит, предложат, — сказал столичный. — Я об этом говорил в двух местах, и в обоих слушали.

Ремизов поставил стакан.

— Что именно вы говорили?

— Правду, — сказал Пыжов. — Что в губернском городе Стрежень второй год служит человек, который раскрыл семь дел, из которых по меньшей мере три в столице раскрывать не умеют.

— И что мне предложат?

— Отделение при канцелярии, — сказал Пыжов. — Двенадцать человек, жалованье сто двадцать, квартира. И, что важнее, ваше наставление напечатают.

— Оно ещё не кончено.

— Оно уже ходит, — сказал столичный. — По спискам. Мне его давали читать в июне, переписанное чужой рукой, без вашего имени. Вы этого не знали?

— Не знал.

— Ну вот, — сказал Пыжов. — А оно ходит.

Он налил себе.

— Подумайте, — сказал он. — Я вас не тороплю, и это не сегодняшний разговор. Но вы поймите одно: в Стрежне вы упрётесь. Вы там уже упёрлись. У вас враг в тайных советниках, наместник, который за вас подписал ложь, и трое подчинённых, готовых лгать. Это не служба, Андрей Ильич. Это семья.

— Вы говорите это как укор?

— Я говорю это как человек, у которого нет ни того, ни другого, — сказал Пыжов. — Я двадцать лет по особым поручениям. У меня в столице две комнаты и никого.

В столице был и второй архив.

Ремизов пошёл туда на пятнадцатый день, вечером, оставив Гриньку писать протоколы, и пошёл по бумаге, выправленной Пыжовым, с формулировкой «по делу о хищении из гильдейских хранилищ».

Формулировка была натяжкой, и оба это знали.

Хранилище было втрое больше стрежневского, и опись в нём велась исправно.

Он нашёл нужное за четыре часа.

«Дело о производстве обряда переноса. Год 1133-й».

Связка была тонкая — двенадцать листов, как и говорил Гурьев про сожжённую. Значит, эта была вторая, столичная, и о ней в Стрежне не знали.

Ремизов сел к столу и стал читать.

Первые восемь листов были расчёты — те же столбцы, что он знал наизусть.

Девятый был перечень участников: девять чародеев первой ступени, поимённо.

Десятый — расход.

Одиннадцатый был исполнительный протокол, и Ремизов прочёл его дважды, а потом ещё раз, очень медленно, водя пальцем по строке, как водила Дуняша.

«Носитель принят от лекаря гильдейского в час, когда отделение сути начиналось и не было завершено. Прежде сего часа перенос неисполним, ибо суть не отделена. По завершении отделения перенос равно неисполним, ибо переносить нечего.

Посему носитель избирается из умирающих, и час его определяется не Гильдиею, а его собственным».

Ремизов сидел над этим листом очень долго.

Потом взял чистую бумагу и переписал абзац слово в слово, потому что выносить было нельзя.

Он переписал, сложил, убрал во внутренний карман и подумал о Тимофее Карловиче.

Вот, значит, как его взяли.

Умирающий лекарь при Гильдии, тридцати одного года. Мор в нижней стороне четвёртый год, и никто ничего не может, и вот человек, который уже уходит, и его берут — потому что взять можно только такого.

Пятьдесят четыре года в чужом мире вместо одного часа в своём.

Ремизов застегнул сюртук и пошёл к выходу, и на лестнице подумал, что надо будет спросить у старика, знал ли он.

А потом подумал, что старик, конечно, знал и что говорить ему об этом нельзя.

О себе он в тот вечер не подумал ни разу.

Ловчинского судили в столице, и суд шёл девять дней.

По убийству чародея второй ступени Верещаги Е. С. — двадцать лет каторги. Улик было четыре: трость с перечищенным набалдашником, восемьсот рублей золотом, внесённые на другой день, разговор с Ланским двадцать первого июля и помета «спросить Л.» на дневной записке.

Он не сознался ни на одном заседании.

На последнем слове он сказал, что подаст в высшую инстанцию, и подал, и через полгода ему отказали.

Ланского судили в Стрежне.

Подлог пяти духовных — восемь лет. Пять духовных признаны недействительными, наследства возвращены законным наследникам, торговый дом «Ланской и Кубрин» описан за долги и в декабре перестал существовать.

Сто сорок человек, кормившихся при нём, разошлись по другим домам за две зимы. Ремизов справлялся об этом дважды и оба раза не стал записывать.

Аграфена Гавриловна Сушкова получила сто сорок тысяч, три дома и лабазы.

Она продала лабазы через год — не заезжему, а соседу, по хорошей цене, — и купила на эти деньги две доходные постройки на Ситной, которые сдавала внаём и вела сама, и вела крепко.

— Ланской был неправ, — сказал Ремизову Кулага, узнав об этом. — Она не села вязать.

— Он был прав в одном, — сказал Ремизов. — Она продала лабазы.

— Так она их продала, потому что не умела ими вести, — сказал подьячий. — А дома вести умеет. Он ей отказал в праве не уметь.

Свидетельство последнего часа Гильдия не отменила.

Она сделала иначе — и, надо отдать ей должное, сделала быстро.

В ноябре вышло циркулярное распоряжение канцелярии магистров: обряд свидетельства последнего часа впредь производится дважды — при начале чтения бумаги и при подписи, — и удостоверяется не только состояние разума, но и то, что между обоими часами доверитель не выходил из сознания.

Стоимость обряда возрастала вдвое.

— Тридцать рублей вместо пятнадцати, — сказала Милава Ратмировна. — Они и тут посчитали.

— Это работает?

— Это работает, — сказала она. — Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы сейчас поморщились. Они сделали правильно и сделали это ради денег, и одно другому не мешает. Пошлина вдвое, а щели больше нет.

Она положила перед ним циркуляр.

Внизу, мелким шрифтом, шло примечание:

«Основанием к настоящему распоряжению послужило представление чародея второй ступени Стриги П. И.».

Ремизов посмотрел на эту строку.

— Он подал?

— Он подал в августе, — сказала Милава Ратмировна. — Через месяц после смерти Верещаги. Он подал то самое, что покойный собирался подавать в понедельник.

— Своими словами?

— Слово в слово, — сказала она. — Он взял черновик из ларца, с вашего разрешения, и переписал, ничего не поправив. И в представлении указал автора.

Она помолчала.

— Ему за это дали первую ступень.

— Стриге?

— Стриге, — сказала Милава Ратмировна. — Вакансия открылась после Верещаги, потому что Верещага её три раза просил и трижды не получил.

Стрига пришёл прощаться в декабре: с первой ступенью его переводили в губернию.

Он был всё такой же аккуратный и всё так же чуть приподнялся в кресле.

— Я хотел вам сказать, — начал он и остановился.

— Говорите.

— Я не рад, — сказал Стрига. — Я девять лет хотел первую ступень. Я её получил за чужую бумагу.

— Вы указали автора.

— Указал, — сказал чародей. — Я всё сделал правильно, ваше высокородие. Я подал представление, я назвал его имя, я не приписал себе ни строки. И меня повысили, а его нет на свете.

Он посмотрел на свои руки.

— Он мне в июле час это объяснял, — сказал Стрига. — Час. А я ему сказал, что он путает.

— Порфирий Ильич.

— Я знаю, что вы скажете, — сказал он. — Что я написал в записке правду и что это моя обязанность. Я это себе говорю с августа, каждый день, и это верно, и это не помогает.

Он встал.

— Я вам одно скажу на прощание, — сказал Стрига. — В нашем деле верят, что обряды старше нас и потому умнее. Я девять лет так думал. — Он взял шапку. — А оказалось, что они просто старые.

Пятьсот семьдесят пять рублей отдали в богадельню.

Их нашли в конторке Верещаги, в узелке, вместе с четырьмястами двенадцатью его собственных, и Ремизов полтора месяца не знал, что с ними делать, потому что по закону они шли матери.

Настасья Кирилловна приехала во второй раз в октябре.

Она выслушала, посмотрела на узелок и сказала:

— Он их отдать хотел?

— Хотел. В богадельню.

— Ну и отдайте.

— Настасья Кирилловна, это ваши деньги.

— Мои четыреста двенадцать, — сказала она. — А те не мои и не его.

Она помолчала.

— Ваше высокородие. Он мне в июле в Оверье три дня рассказывал про Стрежень и ни разу не сказал, что у него беда.

— Он не хотел вас пугать.

— Он не умел говорить про своё, — сказала мать. — Он и в детстве не умел. Он мог час объяснять, отчего в задаче ответ неверный, а сказать, что его обидели, — нет.

Она встала.

— Отдайте в ту богадельню, где старики, — сказала она. — Он про неё говорил.

Предложение из столицы пришло в январе, официальной бумагой.

Отделение по особым розыскам при канцелярии. Двенадцать человек. Сто двадцать рублей жалованья, казённая квартира в четыре комнаты, чин через год.

И отдельным листом — уведомление, что наставление, составленное начальником Сыскной управы города Стрежень, принято к печатанию в казённой типографии и будет разослано по управам числом восемьсот экземпляров.

Ремизов держал эти два листа в руках и не чувствовал ничего похожего на радость.

Он читал их в управе, за своим столом. Гринька в углу переписывал набело раздел одиннадцатый. Кулага у печи делал вид, что дремлет, и по тому, как он не шевелился, было видно, что он не дремлет.

— Тихомир Спиридонович.

— Ну?

— Вы знаете, что тут?

— Знаю, — сказал подьячий, не открывая глаз. — Мне Сазонов сказал, ему из наместничества сказали, а туда пришла копия.

— И что вы думаете?

Кулага открыл глаза.

— Я думаю, что вам надо ехать, — сказал он.

Гринька перестал писать.

— Столица — это столица, — продолжал подьячий. — Двенадцать человек, чин, наставление в печати. И, между прочим, оттуда до магистров ближе, чем отсюда. Вам ведь домой надо, Андрей Ильич.

— Мне домой надо.

— Ну вот.

Ремизов положил бумаги.

— А что вы думаете на самом деле?

Кулага помолчал.

— На самом деле я думаю, — сказал он, — что мне шестьдесят четыре года и что я в жизни не работал так, как последние два.

Он думал две недели.

Он думал об этом на выездах, в пролётке, ночью и за обедом, и все две недели ему казалось, что он взвешивает.

Ответ он написал в конце января, и написал за четверть часа.

«Благодарю за честь. Полагаю необходимым остаться при Сыскной управе города Стрежень до окончания срока по договору с Гильдиею чародейных наук. Наставление к печатанию передаю с готовностью и прошу указать в нём соавтором писца Осташева Григория, коим составлены разделы третий, седьмой и одиннадцатый».

Он перечитал, подписал и отдал Гриньке отнести на почту.

Писец прочёл на ходу и вернулся от двери.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Тут написано, что я соавтор.

— Написано.

Гринька постоял с бумагой в руках, и лицо у него сделалось такое, что Ремизов отвернулся к окну.

— Неси, — сказал он. — Опоздаешь.

Наместник спросил прямо, и Ремизов ответил не сразу.

— Отчего вы отказались?

— По многим причинам.

— Назовите одну, — сказал Тучков-Заречный. — Настоящую.

Они сидели в его кабинете, вдвоём, вечером, и на столе стояли два стакана чаю, к которым никто не притронулся.

Ремизов помолчал.

— Потому что в Стрежне есть то, чего я не готов лишиться, — сказал он.

Он сказал это и услышал себя со стороны.

Наместник смотрел на него.

— Вы это в первый раз произнесли, — сказал он.

— В первый.

— И что же это?

— Люди, — сказал Ремизов. — Подьячий, которому шестьдесят четыре и который два года не может бросить. Писец, который в двадцать два года пишет разделы наставления лучше меня. Квартальный с нижней стороны. Лекарь, который меня мерит каждый год. Кухарка, которая не ложится, покуда я не приду. Девчонка, которая читает мне вслух объявления о торгах и спорит про недвижимое.

Он остановился.

— И могила на дальнем краю кладбища, — сказал он. — Кондратий Фомич. Если я уеду, к нему через год перестанут ходить.

Наместник взял стакан и поставил обратно.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы понимаете, что вы только что описали?

— Понимаю.

— Вы описали дом.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

Он сказал это ровно и спокойно, и наместник не стал продолжать, потому что услышал в этом «знаю» то, чего Ремизов не сказал: что он это знает и что ему от этого нехорошо.

Наставление ушло в печать в феврале, в восьмистах экземплярах, и Ремизов держал в руках сверстанный лист с титулом.

«НАСТАВЛЕНИЕ К ПРОИЗВОДСТВУ ДОЗНАНИЙ. Составлено А. И. Ремизовым и Г. О. Осташевым, чинами Сыскной управы города Стрежень».

Гринька смотрел на этот лист третий день и всё не мог перестать.

— Ваше высокородие. Тут «Г. О. Осташевым».

— Тут.

— А почему не «писцом»?

— Потому что тебя со дня на день произведут в помощники, — сказал Ремизов. — Наместник подписал в понедельник.

Писец сел.

— Я не просил, — сказал он.

— Ты и не должен был.

Гринька сидел, держа лист.

— Ваше высокородие, — сказал он наконец. — А если вы уедете?

Ремизов посмотрел на него.

Это был первый раз за два года, когда Гринька спросил об этом вслух.

— Наставление останется, — сказал он.

— Я не про наставление, — сказал Гринька.

В феврале он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел у окна. Ему шёл восемьдесят шестой, и за зиму он стал заметно меньше.

— Вы были в столице, — сказал он.

— Был.

— И в хранилище были.

— Был.

Старик кивнул.

— Не рассказывайте, — сказал он. — Мне нельзя слушать, если это про обряд.

— Я не буду рассказывать.

Они посидели.

— Я отказался от столичного места, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, что в Стрежне у меня есть то, чего я не готов лишиться.

Тимофей Карлович повернул голову.

Он смотрел долго, и в лице у него было то самое, похожее на жалость, что Ремизов уже видел прошлым летом.

— На третий год, — сказал старик. — У меня это было на третий год.

— Что именно?

— Вот это самое, — сказал он. — Слова эти самые. Я их сказал вслух гильдейскому казначею, который предлагал мне место в Оверье, и он их записал в отчёт.

Он усмехнулся.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я не к тому, что вы сделали дурно. Вы сделали хорошо. Я к тому, что дальше будет проще.

— Что будет проще?

— Оставаться, — сказал Тимофей Карлович.

Он посмотрел в окно, где по снегу шли двое стариков под руки.

— Первый раз тяжело, — сказал он. — А потом всякий раз чуть легче, и однажды вы заметите, что уже не выбирали.

Уходя, Ремизов задержался в дверях.

— Тимофей Карлович. Один вопрос, и он не про обряд.

— Спрашивайте.

— Вы помните свой последний день?

Старик не пошевелился.

— Там? — сказал он.

— Там.

— Помню, — сказал Тимофей Карлович. — Я помню его лучше, чем всё, что было после. У меня была горячка одиннадцатые сутки, и я лежал в задней комнате, и в окне было дерево, и я его помню лист за листом.

Он повернул голову.

— А вы?

Ремизов открыл рот.

Он собирался ответить сразу — потому что вопрос был простой и потому что он полтора года подряд отвечал на вопросы, не задумываясь.

Он стоял в дверях и молчал.

Он помнил ноябрь. Помнил дело, которое вёл. Помнил, что было холодно и что он ездил на выезд с Пановым — нет, не с Пановым, Панов был раньше. Помнил коридор, длинный, с окнами по левую руку, и что-то в нём стояло, обо что все спотыкались, и он двенадцать лет обходил.

Он не помнил, что это было.

Он не помнил последнего дня.

Он не помнил и предпоследнего, и того, что было до, и, сколько он ни отступал назад, ровным и пустым было всё — до самого того места, где он открыл глаза в круглой комнате с меловым рисунком на полу и девятью чародеями вокруг.

— Не помню, — сказал он.

Тимофей Карлович смотрел на него от окна.

— Садитесь, — сказал он. — И закройте дверь.

Ремизов закрыл дверь и сел.

Старик сидел у окна и очень долго молчал, и Ремизов молчал вместе с ним, потому что понимал: сейчас человек, которому пятьдесят четыре года нельзя было говорить, ищет, что ему можно.

— Я не могу говорить об обряде, — сказал наконец Тимофей Карлович.

— Я знаю.

— И о лице перенесённом.

— Знаю.

— А про память в предмете ничего не сказано, — проговорил старик. — Я это обдумывал сорок лет и полагаю, что не сказано.

Он положил сухие руки на подоконник.

— Слушайте меня внимательно, Андрей Ильич, я скажу один раз и коротко.

— Слушаю.

— Я помню своё последнее там, — сказал Тимофей Карлович. — Каждый час. Одиннадцать суток горячки, дерево в окне, лекаря, который меня оставил, и своего служителя, который меня не оставил. Я помню, как меня спрашивали, согласен ли я. Я помню, что я ответил.

Он повернул голову.

— И я эти пятьдесят четыре года встретил ни одного человека, кто бы этого не помнил.

— Сколько вы их встретили?

— Троих, — сказал старик. — Не в Стрежне. Прежде.

Ремизов сидел, не двигаясь.

— И все трое помнили?

— Все трое помнили, — сказал Тимофей Карлович. — Все трое помнили свой последний день и своё согласие. Так устроено, Андрей Ильич. Иначе нельзя: у отделяющейся сути нет ничего, кроме памяти. Она вся из неё и состоит.

Он замолчал.

Потом сказал, глядя в окно:

— Вы ничего не помните.

— Ничего.

— И это, — сказал старик, — единственное, чего я за пятьдесят четыре года не встречал и не слыхал.

Он закрыл глаза.

— Ступайте, — сказал он. — И, ради бога, не спрашивайте об этом в Гильдии.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Тимофей Карлович, — что тогда они узнают, что вы спросили.

Третьего нашли в листопаде, ровно через год после того, как Ремизов первый раз поднялся по четырнадцати ступеням в доме на Свечном взвозе.

Он это заметил и подумал, что год — небольшой срок, а потом посмотрел на свои руки, державшие бумагу, и подумал, что нет, большой.

— Захар Плёткин, — читал Гринька. — Сорока шести лет. Найден в снимаемой комнате на Мельничной, в доме мещанки Кубаревой. Смерть от удара тяжёлым.

— Кто нашёл?

— Хозяйка. Он третий день не выходил.

— Когда снял комнату?

Писец полистал.

— Три недели назад. Заплатил вперёд за месяц, назвался Захаром Ивановым.

Ремизов положил перо.

— Назвался, — повторил он. — То есть жил под чужой фамилией.

— Под чужой.

— И платил вперёд.

— И платил вперёд.

Ремизов встал и подошёл к шкафу, где лежали дела за осень.

Он вытащил два.

— Матвей Кожин, — сказал он. — Найден в серпене, в комнате на Гончарной. Снимал под именем Матвея Ильина. Платил вперёд.

Он положил второе дело рядом.

— Устинья Лапина. Найдена в первых числах листопада, в мезонине на Ситной. Снимала под именем Устиньи Никоновой. Платила вперёд.

Гринька смотрел на три папки.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Так они все трое прятались.

Дела вели порознь и по разным участкам, и в этом не было ничьей вины.

Кожина вело благочиние: приказчик, задолжал по векселям, съехал с квартиры, найден убитым, при нём ничего не найдено, — обыкновенное разбойное. Лапину вёл Сазонов и был убеждён, что её нашёл муж, от которого она ушла в травене. Плёткина принесли в управу только потому, что мещанка Кубарева знала Фомича и позвала его.

— Я в июле бы и не поехал, — сказал Фомич. — А теперь еду. У меня, ваше высокородие, привычка сделалась.

Он положил на стол свою книжечку — уже вторую за год, потолще первой.

— Вот. Комната. Дверь цела, замок цел, окно на щеколде. Кровать сдвинута на четверть аршина, я примерил. Половик у порога подвёрнут углом. Сундучок открыт, а замок не сломан — стало быть, ключом.

— Ключ где?

— Ключ у него на шее висел, на гайтане. — Фомич перевернул страницу. — На шее и остался.

Ремизов поднял голову.

— То есть его открыли и вернули.

— Ключ вернули на шею, — сказал квартальный. — Я потому и записал.

Кулага у печи хмыкнул одобрительно.

— Ну, Кондратий Фомич, — сказал он. — Год назад вы бы этот ключ и не разглядели.

— Год назад, Тихомир Спиридоныч, я бы уже кого-нибудь взял, — сказал Фомич. — И он бы уже сознался.

Троих сводили в одно два дня.

Матвей Кожин, приказчик по мануфактуре, тридцати восьми лет. В травене на нём повисло три векселя на восемьсот рублей, поручителем по которым он подписался за приятеля, а приятель уехал. Кожин продал что мог, съехал от жены к сестре, потом от сестры — на съёмную, потом на другую съёмную. Прятался пять месяцев.

Устинья Лапина, двадцати девяти лет, жена мещанина Лапина, известного в трёх участках тем, что бил её при свидетелях. Ушла в травене, взяв узел и сорок рублей, скопленных за восемь лет. Пряталась шесть месяцев, съезжая четыре раза.

Захар Плёткин, сорока шести, весовщик с мучного склада. Летом дал показания против своего же хозяина по делу о недовесе, после чего ему трижды разбивали окна. С сентября жил под чужой фамилией.

— Ничего общего, — сказал Кулага, дочитав. — Долг, муж, показания. Три разных города, если по правде: они и жили в разных концах, и знать друг друга не могли.

— Общее есть, — сказал Ремизов.

— Что?

— Все трое прятались. Все трое сняли комнату под чужим именем. Все трое заплатили вперёд, чтобы хозяйка не ходила и не спрашивала.

— Это не общее, — сказал подьячий. — Это способ. Так всякий прячется.

— И всех троих нашли, — сказал Ремизов.

Он поехал на Мельничную сам и провёл в комнате Плёткина полтора часа.

Комната была узкая, в одно окно, на третьем этаже, с отдельной лестницей со двора. Хозяйка сдавала три такие и жильцов не спрашивала ни о чём, потому что платили вперёд.

— Кто к нему ходил? — спросил Ремизов.

— Никто, — сказала Кубарева. — За три недели ни одна душа.

— А он куда ходил?

— В лавку на угол. И всё.

— Никуда больше?

— Батюшка, он тут сидел, — сказала мещанка. — Он на улицу выйдет, оглянется и обратно. Я думала — пьющий, а он и не пил.

Ремизов осмотрел лестницу, двор, ворота.

Двор был проходной, но выходил в глухой переулок, и от переулка до ближайшей людной улицы было полторы сотни саженей.

— Гринька. Как ты найдёшь в Стрежне человека, который снял комнату под чужой фамилией, никуда не ходит и никому не пишет?

Писец подумал долго.

— Никак, — сказал он. — Разве что случайно на улице встретить.

— В городе двести тысяч человек.

— Тогда никак, — повторил Гринька.

— А их нашли троих, — сказал Ремизов. — За три месяца.

К Марье Кузьминой он всё-таки зашёл — через год после того, как она первый раз стояла перед ним в сенях и говорила «я кипячу».

Девчонка, которую летом поили с ложки двое суток, сидела на крыльце и лущила горох. Она была ещё худая, но уже сердитая, а это, по словам Штофа, лучший признак.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуй. Как звать?

— Дуняша. — Она посмотрела на него. — Вы тот, который управа.

— Тот.

— Мамка говорит, вы Прошку из тюрьмы вынули.

— Из тюрьмы никого не вынимал, — сказал Ремизов. — Не дал посадить, это другое.

Дуняша подумала.

— Всё равно.

Марья вышла на крыльцо, вытирая руки.

— Не докучает?

— Нет.

Они постояли. С реки тянуло холодом, и на Ситной пахло дымом — топили рано.

— Я к вам по делу, — сказал Ремизов. — В листопаде тут, на Ситной, в мезонине у Никишиных жила женщина. Устинья.

— Знаю, — сказала Марья, и лицо у неё стало другим. — Знала.

— Вы с ней говорили?

— Говорила. — Она помолчала. — Она у меня воду брала, у нас колонка ближе. Она приходила рано, покуда народу нет.

— Она чего-нибудь боялась в последние дни?

— Она всегда боялась, — сказала Марья. — Она полгода боялась. А в конце... — Она нахмурилась. — В конце она мне сказала одну вещь, я подумала — с испугу.

— Что сказала?

— Что за ней ходит собака.

Мужа Лапиной привели в тот же вечер, и Ремизов на него посмотрел и понял, что версия Сазонова умерла.

Лапин был пьян и плакал.

Он плакал не по жене — он плакал по себе, и это было отвратительно, и это было очень убедительно. Он рассказал, что искал её полгода, что ходил по всем родственникам, что нанимал мальчишек смотреть у рынков, что дал объявление в «Листке» и заплатил за него рубль двадцать.

— Нашли?

— Не нашёл, — сказал Лапин и снова заплакал.

— А как узнали, что она умерла?

— Так мне сказали. В участке.

Сазонов, стоявший у стены, кивнул неохотно.

— Он и вправду её искал, — сказал он потом, в коридоре. — Я его полгода гонял, он ко мне четыре раза приходил заявлять. Я его гнал, потому что жена от мужа ушла — это не пропажа.

— Он мог найти и не сказать вам.

— Мог, — согласился квартальный. — Только он в ту ночь сидел в холодной у меня в участке за драку. С девяти вечера до утра.

Хозяек и соседей опрашивали четыре дня, порознь, и спрашивали не про собаку.

Ремизов запретил.

— Ни слова про собаку, — сказал он Гриньке и Сазонову. — Спрашивайте: что необыкновенного было в те дни во дворе, на улице, у ворот. Пусть скажут сами.

— А если не скажут?

— Тогда, значит, нечего говорить.

Сказали двое из одиннадцати.

Хозяйка с Гончарной, у которой снимал Кожин, вспомнила, что за неделю до того «мужик с собакой» стоял у колодца во дворе, будто поил, а собака не пила.

Дворник с Ситной вспомнил, что гонял со двора чужую собаку, «серую, вислую», и что она ушла молча.

— Молча, — повторил Ремизов.

— Молча, — подтвердил Сазонов. — Он говорит: гнал, замахивался, а она даже не гавкнула. Он говорит: я тогда подумал, что глухая.

Ремизов посмотрел на своих.

— Кто-нибудь видел человека?

— Все видели человека, — сказал квартальный. — И никто его не запомнил. Мужик и мужик. Кубарева говорит — в тёмном. Дворник говорит — в кафтане. Хозяйка с Гончарной вовсе не глядела.

— А собаку запомнили все.

— Все, — сказал Сазонов. — И, ваше высокородие, все трое сказали одно и то же слово.

— Какое?

Квартальный заглянул в свои листы.

— «Не по себе», — прочёл он.

Штоф пришёл с тремя заключениями и разложил их веером.

— Одна рука, — сказал он.

— Уверены?

— Уверен, что похоже, и не уверен, что одна, — сказал лекарь. — Вы знаете разницу, я вам её год объясняю. Всем троим — удар сзади, сверху вниз, тяжёлым и узким. Не полоса, не доска. Что-то вроде кистеня или молотка с длинной ручкой.

— Ограблены?

— В том и штука. — Штоф постучал пальцем по бумагам. — У Кожина при себе не нашли ничего. У Лапиной не нашли сорока рублей, которые она, по словам сестры, носила зашитыми в подкладку. У Плёткина сундучок открыт ключом и пуст.

— Значит, грабёж.

— Значит, грабёж, — сказал лекарь. — Только грабители, Андрей Ильич, не находят людей, которые прячутся. Грабители берут того, кто под фонарём.

Наместник в тот год стал заметно старше и заметно спокойнее.

Он выслушал про троих, посмотрел на план и спросил только:

— Год назад вы бы принесли мне это на третьем покойнике?

— Я бы принёс это на третьем покойнике, — сказал Ремизов. — Разница в том, что год назад вы бы велели закрывать.

— Вероятно. — Тучков-Заречный откинулся. — Что вам нужно?

— Пока ничего. Мне нужно понять, как их находят.

— А когда поймёте?

— Тогда мне понадобятся люди.

Наместник кивнул и придвинул к себе бумаги, показывая, что разговор кончен. Но, когда Ремизов был уже у двери, сказал:

— Андрей Ильич. Три человека, которые прятались.

— Да.

— Я, знаете, всю жизнь думал, что спрятаться в городе — дело нехитрое. Съехал, назвался иначе, и всё.

— Так оно и есть.

— Значит, было, — сказал наместник и больше не поднял головы.

Вечером Ремизов разложил на столе план Стрежня — тот самый, штофовский, с прошлого лета, — и поставил на нём три булавки.

Гончарная. Ситная. Мельничная.

Три конца города. Между первой и третьей — четыре версты.

— Что скажешь? — спросил он Гриньку.

— Ничего не скажу, — честно ответил писец. — Тут никакого пятна не выходит.

— И не выйдет. Тут не вода.

Ремизов посмотрел на булавки.

— Гринька. Летом мы искали причину, которая сидит в одном месте, и она сидела в одном месте. А теперь у нас причина, которая ходит.

Он взял четвёртую булавку и подержал в руке.

— Трое за три месяца. Каждый прятался по-своему, от разных людей, в разных концах. И каждого нашли.

Он положил булавку обратно в коробочку.

— Я не понимаю, как, — сказал он. — И меня это, признаться, беспокоит больше, чем то, кто.

В управу зашёл Фомич — на этот раз даже не сказав, что мимо шёл.

— Ваше высокородие. Я тут одну вещь вспомнил и весь день с ней хожу.

— Говорите.

— Кубарева, хозяйка. — Квартальный полистал книжечку. — Она мне вчера сказала, а я записал и не подумал. Дней за пять до того, как Плёткина нашли, у неё во дворе стояла собака.

— Собака?

— Она сказала: собака чудная. — Фомич поднял глаза. — Стояла у крыльца, смотрела на окна и не лаяла. И при ней был человек на верёвке. То есть собака на верёвке, а человек её держал.

— И что?

— А то, — сказал Фомич, — что она эту собаку видела дважды. Первый раз во дворе, второй раз через день, на углу. И оба раза, говорит, ей сделалось не по себе.

Ремизов медленно отложил перо.

— Кондратий Фомич. Она сказала «собака» или «вроде собаки»?

Квартальный посмотрел в книжечку и прочёл по складам, как записал:

— «Собака вроде, только не собака».

В управе стало очень тихо.

Кулага снял очки, протёр их и не надел.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Есть такая чудь?

Подьячий ответил не сразу.

— Есть, — сказал он. — Только я про неё знаю столько же, сколько всякий: слыхал, а не видал.

— Как называется?

— Ловчак.

Он произнёс это слово и сам поморщился, будто оно было невкусное.

— Ловчая чудь, — сказал он. — Первого разряда.

— Первого — это какого?

— Опасного, — сказал Кулага. — У нас три разряда обыкновенных: третий — домашняя, вроде дымника; второй — при людях работающая, вроде омутника; и особый, первый — та, которую держать можно только по гильдейскому разрешению, поштучно, с записью, с поручительством и с ежегодным осмотром. — Он посмотрел на Ремизова. — Первого разряда в Стрежне, насколько я знаю, нет ни одной головы. И не было при мне ни разу.

— Что он умеет?

— Находить, — сказал подьячий. — Дай ему вещь человека — он тебя к человеку приведёт. Через город, через реку, через месяц.

Гринька сглотнул.

— Как собака?

— Не как собака, — сказал Кулага. — Собака идёт по следу, а след через три дня выветрится. А этот идёт по человеку.

Ремизов встал и медленно прошёлся вдоль стола, у которого лежали три дела.

Приказчик, прятавшийся пять месяцев. Женщина, менявшая жильё четыре раза. Весовщик, назвавшийся чужим именем и не выходивший из комнаты.

— Вот вам и «как», — сказал он.

— Ваше высокородие, — тихо сказал Гринька, — так это ж выходит, спрятаться нельзя.

Ремизов остановился.

— Выходит, что нельзя, — сказал он. — И, Гринька, запомни: с этой минуты мы ведём не три убийства.

— А что?

— А то, что кто-то в этом городе умеет найти всякого. И, судя по трём покойникам, берёт за это деньги.

Милава Ратмировна выслушала слово «ловчак» и сказала:

— В Стрежне их нет.

— Уверены?

— Разрешения первого разряда выдаёт канцелярия магистров и вносит в отдельный список. Список короткий: на всю империю сорок девять голов. Из них ловчаков — одиннадцать. — Она положила перчатки на стол. — Все одиннадцать в столице, при казённых учреждениях, и по каждому осмотр дважды в год.

— Значит, есть двенадцатый.

— Значит, есть двенадцатый, — согласилась Милава Ратмировна. — И это, Андрей Ильич, скверно настолько, что я даже не буду делать вид, будто нет.

Она помолчала.

— Ловчак — не оружие. Он никого не рвёт и не душит, он вообще не трогает людей. Он находит. Просто держать его без разрешения — три года крепости. Отдавать его внаём — семь.

— Отчего так строго?

— Оттого, что за триста лет выяснилось, — сказала она, — что человек, которого нельзя потерять, — это очень удобно, покуда речь идёт о беглом каторжнике. А потом оказывается, что беглых каторжников мало, а должников много.

Гильдейские разрешения на первый разряд Ремизов читал два дня — не потому, что надеялся найти двенадцатого, а потому, что хотел понять, как это устроено.

Он нашёл другое.

За последние двадцать лет в списке значилось два ловчака, снятых с учёта: один — по смерти, второй — с пометой «утрачен при перевозке».

«Утрачен при перевозке» стояло девять лет назад.

— Кто вёз? — спросил он.

Милава Ратмировна пробежала строку глазами.

— Служитель гильдейской перевозки Северьян Гнедич, — прочла она. — Сопровождал ловчака из столицы в губернский город Оверье. По донесению, на переправе через Тесьму паром снесло течением, клеть с чудью ушла в воду.

— И?

— И Гнедич уволен с службы без пенсиона, — сказала она. — За небрежение.

— А ловчака искали?

— Ловчака признали утраченным.

Ремизов посмотрел на неё.

— Милава Ратмировна. Как ищут утонувшего ловчака?

— Никак, — сказала она. — Он либо утонул, либо нет.

— И это никого не обеспокоило?

— Это обеспокоило многих, — сказала она. — Было дознание. Гнедича допрашивали трижды, паромщиков — дважды, реку обшаривали баграми две недели. Клеть нашли.

— Пустую?

— Разбитую, — сказала Милава Ратмировна. — Дверца сорвана. Это, впрочем, ничего не доказывает: клеть о камни било.

— И на этом кончили.

— На этом кончили, — сказала она. — Девять лет назад, в четырёхстах верстах отсюда, при трёх свидетелях, из которых двое уже умерли.

Дома Ремизов в тот вечер разложил перед собой штофовский лист и сидел над ним до третьих петухов.

Два столбца. Рост, вес, обхваты, возраст. Померено дважды, и во второй раз человек легче на девятнадцать фунтов.

Он взял чистый лист и записал то, что знал наверняка.

Расчёт называется «по обряду переноса». В нём две стороны: исходная и обратная. Исходная определяется по носителю. Обратная — по якорю. И вот под словом «якорь» стоит мерная запись человеческого тела.

Он подчеркнул последнее слово и посидел.

Потом вспомнил магистра с быстрыми глазами: «Вы болели с тех пор, как здесь? Раны, порезы? Быстро?» — и то, как тот записывал, не поднимая головы. И слово «для расчёта».

Для расчёта.

Ремизов сидел в тёплой комнате на Мытной, за стеной похрапывала Степанида, и он чувствовал, как внутри поднимается что-то, чего он себе полтора года не позволял.

Он загнал это обратно.

«Не спеши, — сказал он себе. — У тебя два столбца цифр и лекарь, который сам сказал, что в чародействе не понимает. Ты за год трижды был уверен и трижды ошибался: истопник в остроге, племянник в игорном доме, купец на именинах. Ты не станешь строить на двух столбцах».

Он взял перо и приписал внизу листа одну строку — как приписывал всегда:

«Проверить. Что мерят и когда мерят. Кто мерил меня».

Потом отложил лист, задул лампу и полтора часа не мог заснуть.

Северьяна Гнедича искали неделю и не нашли.

Он числился в мещанской книге Стрежня — приписался восемь лет назад, — и по книге жил в собственном доме на Овражной, и дома этого не было.

То есть дом был. В нём жила семья портного, купившая его пять лет назад у мещанина Гнедича, и портной показал купчую.

— А сам он куда съехал?

— Не сказывал, — развёл руками портной. — Деньги взял и ушёл.

В мещанской управе адреса не меняли с восьмого года. В податной книге он числился по промыслу «извозный», и налог платил исправно, каждый год, лично, наличными.

— Кто принимает?

— Приказчик у окошка.

— Он его помнит?

Приказчик помнил.

— Тихий такой, — сказал он. — Немолодой, в тёмном. Придёт, заплатит, распишется и уйдёт. Восемь лет ходит.

— Как расписывается?

— Полностью. Гнедич Северьян Кузьмич.

Ремизов посмотрел на подпись в книге и подумал, что впервые за год ищет человека, который не прячется — а просто живёт так, что его никто не ищет.

— Он в городе, — сказал Ремизов. — Он платит налоги, расписывается своим именем и не съезжает из мещанской книги.

— И при этом мы его не найдём, — сказал Кулага.

— Найдём. Только не по бумагам.

Он развернул на столе план.

— Тихомир Спиридонович, Кондратий Фомич, Сазонов. Думаем вслух. Человек держит в городе ловчака. Ловчак — с собаку ростом, вида странного, его нельзя выгуливать по Соборной. Где его держат?

— Не в квартире, — сказал Фомич. — Соседи бы донесли.

— Не в центре, — сказал Сазонов. — На нижней стороне дворы глухие, но там всё на виду, все всех знают.

— Значит, окраина, — сказал Кулага. — Пустоши, огороды, за оврагом. Место, где стоит один дом и нет соседей.

— И, — прибавил Ремизов, — где можно держать лошадь. Он записан по извозному промыслу, и он куда-то ездит: три конца города за три месяца.

Он отметил на плане карандашом четыре области.

— Кондратий Фомич, вы у нас теперь ходите с книжечкой.

— Хожу.

— Возьмите двоих и обойдите вот эту, за Кожевенным. Не спрашивайте про Гнедича и не спрашивайте про собаку. Спрашивайте, кто в округе держит лошадь и живёт на отшибе.

— А если найду?

— Если найдёте — не подходите, — сказал Ремизов. — Запишите и вернитесь. Я вам это говорю отдельно и хочу, чтобы вы повторили.

Фомич посмотрел на него с обидой.

— Ваше высокородие, я двадцать восемь лет...

— Повторите, Кондратий Фомич.

Квартальный вздохнул.

— Найду — не подходить, записать и вернуться.

Штоф прислал за ним в четверг, и Ремизов приехал в лекарский покой, думая, что речь о четвёртом покойнике.

Речь была о девятнадцати листах.

Они лежали на столе, придавленные банкой, и рядом с ними лежал другой лист — разграфлённый, исписанный рукой Штофа.

— Я три месяца к ним не притрагивался, — сказал лекарь. — А в сентябре у меня был досуг, и я взялся, потому что вы просили. И, Андрей Ильич, я вам скажу сразу: я ничего не понял.

— Тогда зачем звали?

— Затем, что я не понял чародейства, — сказал Штоф. — А кое-что другое я понял очень хорошо.

Он придвинул один из листов.

— Смотрите. Тут столбец чисел под пометой «сторона исходная». Я в нём не разбираюсь: там дроби, и знаки, которых я не знаю.

— А тут?

— А тут, — сказал Штоф и придвинул другой лист, — столбец под пометой «якорь». И вот его я разбираю.

Ремизов наклонился.

— Это вершки, — сказал лекарь. — Первое число — рост. Два аршина пять с половиной вершков. Второе — вес, в фунтах. Третье и четвёртое — обхваты: грудь и голова. Пятое — возраст.

Он поднял глаза.

— Андрей Ильич, я двадцать шесть лет пишу такие столбцы. Это мерная запись. Так описывают человека — в рекрутском присутствии, в остроге и у лекаря.

Ремизов очень медленно выпрямился.

— Вы уверены?

— Я уверен, что это мерная запись человеческого тела, — сказал Штоф. — Мужского, взрослого. И — вот тут интереснее — я вижу, что она снята дважды.

— Как — дважды?

— Два столбца, — сказал лекарь. — С разницей. Рост тот же, обхват головы тот же, вес меньше на девятнадцать фунтов, возраст тот же.

— Что это значит?

— Что человека мерили, — сказал Штоф, — а потом померили ещё раз, и за это время он потерял девятнадцать фунтов и не постарел. — Он снял очки. — Такое бывает у больного. Долго и тяжело больного.

Клиентов искали с другого конца, и первого нашли через векселя Кожина.

Векселя лежали у ростовщика Меламуда, тихого человека с Кузнечной, который принял Ремизова в тесной конторе, заставленной шкафами.

— Кожин? — Он не стал делать вида. — Искал. Полгода искал, восемьсот рублей — деньги.

— Нашли?

— Нашёл, — сказал Меламуд. — В серпене.

— Как?

Ростовщик помолчал.

— Ваше высокородие, я вам отвечу, но сперва спрошу. Меня будут судить?

— За что?

— Вот и я думаю — за что, — сказал Меламуд. — Я денег никому не давал за противозаконное. Мне сказали: есть человек, который находит должников. Берёт двадцать пять рублей с головы, вперёд, ручается, что найдёт за месяц. Я дал двадцать пять рублей.

— Кому?

— Не знаю.

— Как это?

— Через мальчишку, — сказал ростовщик. — Приходит мальчишка, берёт деньги и вещь.

Ремизов подался вперёд.

— Какую вещь?

— Вещь должника, — сказал Меламуд. — Обязательно личную и обязательно ношеную. У меня был его шарф, он его в конторе забыл ещё весной. Я отдал шарф и двадцать пять рублей, а через одиннадцать дней мальчишка принёс записку с адресом.

— Записку сохранили?

— Сохранил, — сказал Меламуд. — Я всё сохраняю, у меня такое дело.

Он открыл ящик и достал четвертушку серой бумаги.

На ней было написано печатными буквами: «Гончарная, 14, вход со двора, третье окно. Матвей Ильин».

— И вы поехали?

— Поехал, — сказал ростовщик. — На другой день. — Он снял очки. — А там уже управа и покойник.

Второго клиента нашли через два дня, и это оказался тот самый мучной хозяин, против которого давал показания Плёткин.

Он держался нагло, пока не понял, о чём речь, и после этого держался ещё наглее, но уже с трещиной.

— Искал, — сказал он. — А что, нельзя? Он мне убыток нанёс, я его найти хотел и в глаза посмотреть.

— И нашли?

— Заплатил двадцать пять рублей и получил адрес. Мельничная. Поехал.

— Когда?

— В понедельник.

— Плёткина нашли в субботу, — сказал Ремизов. — Мёртвым уже третий день.

Хозяин перестал быть наглым.

— Так я ж не знал, — сказал он.

Мальчишку взяли на четвёртый день, у ростовщика во дворе, куда он пришёл за деньгами по новому заказу.

Ему было лет двенадцать, звали Филькой — Ремизов подумал, что за год это уже третий Филька в его делах, — и он ревел от страха, пока Сазонов не дал ему пряник.

— Дядька, — сказал он, отревевшись. — Я его не знаю. Он мне у Пятницкого даёт полтину и говорит: сходи туда-то, возьми деньги и вещь, принеси на угол Овражной и Слепого переулка, положи под доску.

— Под какую доску?

— Там мостки. Под третью.

— А он?

— А он потом берёт.

— Ты его видел?

Филька шмыгнул.

— Один раз. Он вечером пришёл, я нарочно спрятался посмотреть.

— Какой он?

— Обыкновенный, — сказал мальчишка. — Немолодой. В тёмном. — Он подумал. — Он хромает маленько. На правую.

Ремизов записал.

— А собака при нём была?

— Не было, — сказал Филька. — Дядька, а я в тюрьму пойду?

— Не пойдёшь, — сказал Ремизов. — Ты пойдёшь и завтра положишь под доску всё, как всегда.

Мальчишка вытаращился.

— Как всегда?

— Как всегда, — сказал Ремизов. — И даже не оглянешься.

В управе на столе лежали две записки: одна от ростовщика, другая от мучного хозяина.

Обе — печатными буквами. Обе — с адресом, с приметой входа и с чужим именем, под которым жил разыскиваемый.

Обе — на одинаковой серой бумаге.

Ремизов положил их рядом и долго смотрел.

— Гринька. Что видишь?

— Одна рука, — сказал писец. — Буквы одинаковые, и вот тут, у «а», хвостик влево.

— Ещё?

— Бумага одна.

— Ещё.

Гринька смотрел долго.

— Ваше высокородие, — сказал он наконец. — А почему они оба опоздали?

Ремизов не ответил.

— Ростовщик получил записку и поехал на другой день, — медленно сказал Гринька. — И там уже был покойник. Мучной поехал через три дня — и там уже был покойник. Оба заплатили за адрес и оба приехали на готовое.

— Дальше.

— Значит, тот, кто находит, приходит первым, — сказал писец.

Кулага у печи очень тихо выругался — первый раз за год.

— Он их находит по заказу, — сказал Ремизов. — И убивает до того, как заказчик приедет. Потому что заказчик всё равно не пойдёт заявлять: он сам платил за незаконный розыск.

— И потому что у них при себе деньги, — сказал Кулага.

— И потому что у них при себе деньги, — согласился Ремизов. — Человек, который прячется, носит всё на себе. И его никто не хватится, потому что он и так пропал.

Он отошёл к окну.

— Гринька. Считай вслух. Он берёт двадцать пять рублей за розыск.

— Двадцать пять.

— За три месяца — трое найденных, о которых мы знаем. Семьдесят пять рублей.

— Семьдесят пять.

— А у Кожина при себе было?

Писец полистал.

— Сестра говорит, он в серпене продал часы и перстень. Рублей до трёхсот.

— У Лапиной сорок. У Плёткина в сундучке, по словам хозяйки, лежало «немало».

Ремизов повернулся.

— То есть розыск приносит ему двадцать пять, а покойник — от сорока до трёхсот. Розыск — это не промысел, Гринька. Это способ выбирать.

Кулага медленно поднялся со своего места у печи.

— Выбирать кого? — спросил он.

— Того, кто уже спрятался, — сказал Ремизов. — Он не ищет жертву. Ему её приносят. Заказчик сам платит за то, чтобы указать человека, которого никто не хватится.

В управе долго молчали.

— Сколько же их всего? — сказал наконец Кулага.

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Мы взяли троих за три месяца, потому что они были в трёх разных участках и попались мне на глаза. А он в городе восемь лет.

Под доску на углу Овражной и Слепого переулка Филька положил свёрток в четверг, в шесть вечера, и не оглянулся.

За мостками смотрели трое: Сазонов из окна лавки напротив, городовой Гаврюшин с чердака и сам Ремизов — из-за поленницы во дворе через дорогу.

Они просидели до полуночи.

В полночь Ремизов послал Гриньку за сменой, и они просидели до утра.

Свёрток лежал под доской.

Он пролежал там четверг, пятницу и субботу, и в воскресенье вечером Ремизов велел его вынуть.

— Не пришёл, — сказал Сазонов. Он был серый от бессонницы и злой. — Ваше высокородие, откуда он узнал?

— Не узнал, — сказал Ремизов. — Он и не должен был приходить.

— То есть как?

— Мальчишку взяли во дворе у ростовщика в понедельник, при людях. Ростовщик живёт на Кузнечной, у него в доме прислуга, во дворе дворник, напротив мастерская. — Ремизов потёр глаза. — К вечеру об этом знала вся Кузнечная. Ему не надо было следить за нами. Ему довольно было послушать.

— Значит, мы его спугнули.

— Значит, мы его спугнули, — сказал Ремизов.

Он сказал это ровно и после долго молчал, потому что говорить было нечего: спугнули не «мы», а он, велев взять мальчишку среди дня во дворе, где двадцать глаз.

Овражную сторону обходили четыре дня.

Фомич взял двоих городовых и обошёл всё за Кожевенным оврагом: спрашивал, кто держит лошадь, кто живёт на отшибе, кто покупает много мяса.

Он записал одиннадцать дворов.

Из одиннадцати восемь отпали сразу: семьи, соседи, вид на улицу. Три остались.

— Вот этот, — сказал квартальный, тыкая в план коротким пальцем. — Заимка за Слепым, к оврагу. Стоит на отшибе, кругом ивняк. Двор глухой, ворота высокие, лошадь есть.

— Кто хозяин?

— Записан за вдовой Тарасовой, померла шесть лет назад. Наследников нет. По бумагам стоит пустой.

— А по правде?

— А по правде, — сказал Фомич, — там третьего дня топили. Я дым видел.

Ремизов посмотрел на него.

— Вы туда не ходили?

— Не ходил, — сказал квартальный с достоинством. — Вы велели: найду — не подходить, записать и вернуться. Я и вернулся.

— Кондратий Фомич.

— Ну?

— Спасибо.

Фомич засопел и полез за книжечкой, которая была ему сейчас не нужна.

Заимку обложили в ночь на пятницу, и ничего не вышло.

Дом был пуст. Печь холодная третьи сутки. В сенях — сено, в углу двора — свежий навоз, но лошади нет, телеги нет, хомута нет.

Ремизов обошёл двор с фонарём.

За домом, в глубине, стоял сарай — низкий, крепкий, с двойной дверью и с толстым засовом снаружи.

Внутри сарай был разделён надвое перегородкой из плах, и в дальней половине пол был застлан соломой, а в стене — четыре кольца, вбитых накрепко.

Пахло чем-то нежилым и незнакомым.

Гринька, сунувшийся следом, попятился.

— Ваше высокородие, — сказал он тонким голосом. — Мне тут не по себе.

— Выйди.

Он вышел не сразу и потом полчаса стоял у ворот.

Сазонов, обшаривший углы, принёс на свет пригоршню чего-то, поднятого с соломы.

Это была шерсть — жёсткая, длинная, серая, и она не гнулась, как гнётся собачья, а пружинила.

Милава Ратмировна приехала на заимку на другой день, одна, и обошла сарай молча.

Она стояла в дальней половине, у стены с четырьмя кольцами, довольно долго.

— Это он, — сказала она наконец.

— Вы уверены?

— Кольца вбиты по гильдейскому образцу, — сказала Милава Ратмировна. — Четыре, на аршин от пола, с развалом. Так вбивают в казённых клетях первого разряда. Этому научиться нельзя, это надо было видеть.

Она вышла во двор и остановилась, глядя на ивняк.

— Я доложу, — сказала она.

— Что будет?

— Пришлют людей.

— Каких?

— Гильдейских, — сказала она. — Чудь первого разряда изводят гильдейские, это не полицейское дело. — Она повернулась к нему. — И вот тут, Андрей Ильич, начнётся то, чего вы, я думаю, не хотите.

— А чего я не хочу?

— Вы не хотите, чтобы его убили прежде, чем вы возьмёте Гнедича, — сказала Милава Ратмировна. — Потому что ловчак — это единственное, что связывает Гнедича с четырьмя покойниками. Без него у вас три записки печатными буквами и мальчишка с полтиной.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вы это говорите как гильдейская?

— Я это говорю как человек, который девятнадцать лет считает чужие ведомости и один раз уже не спросил, кто такой Карлыч, — сказала она. — Я доложу завтра к вечеру. Раньше не успею: у меня отчёт.

Она надела перчатки.

— Отчёта у меня, разумеется, никакого нет.

Наместник читал донесение и трижды переспросил одно место.

— Гильдейская чудь первого разряда, — сказал он. — В моём городе. Девять лет.

— Похоже на то.

— И Гильдия девять лет считает её утонувшей.

— Гильдия провела дознание и закрыла его девять лет назад, — сказал Ремизов. — Я читал. Оно велось честно и было бестолковым.

Тучков-Заречный отложил лист.

— Что вам нужно?

— Сорок человек и две недели.

— Сорок?

— Он уходит из города или уже ушёл, — сказал Ремизов. — Если ушёл — мы его потеряли. Если уходит — уйдёт по одной из четырёх дорог, и на каждой должен стоять пост, который смотрит не на людей, а на телеги с крытым верхом.

— А если он в городе?

— Тогда он сидит, — сказал Ремизов. — И тогда мне нужно, чтобы в городе перестали сдавать углы за наличные без записи. Это ваше распоряжение, не моё.

Наместник посмотрел на него устало.

— Вы просите меня объявить в городе перепись жильцов.

— Я прошу вас обязать домовладельцев записывать съёмщиков. На месяц.

— И вы понимаете, что это ударит по тем самым людям, которых он и убивает?

Ремизов помолчал.

— Понимаю, — сказал он.

— Всякий, кто прячется, будет вынужден или назваться, или ночевать на улице, — сказал Тучков-Заречный. — А сейчас листопад.

— Понимаю.

— И вы всё равно просите.

— Я не прошу, — сказал Ремизов. — Я вам это назвал, чтобы вы отказали.

Наместник долго на него смотрел.

— Отказываю, — сказал он.

Степанида в тот месяц завела привычку не ложиться, пока он не придёт.

Ремизов возвращался в двенадцатом часу, в первом, однажды в третьем — и всякий раз в кухне горела лампа, и всякий раз кухарка сидела за столом и штопала что-нибудь, чего чинить было не нужно.

— Ты ложись.

— Лягу.

— Степанида.

— Я говорю: лягу, — отвечала она и не ложилась.

На третьей неделе он не выдержал.

— Ты чего не спишь?

Степанида отложила штопку.

— Ты по ночам ходишь по городу, — сказала она. — А по городу ходит человек, который людей убивает.

— Он убивает тех, кто прячется.

— А ты кто? — спросила кухарка.

Ремизов открыл рот и закрыл.

— Ты в этом городе никто, — сказала Степанида, и в голосе у неё не было ни жалости, ни упрёка. — По бумагам ты начальник, а по правде — приезжий без роду. У тебя тут ни матери, ни брата, ни свата. Ежели ты завтра пропадёшь — кто заявит?

— Ты, — сказал Ремизов.

Она посмотрела на него.

— Я, — согласилась Степанида. — Вот я и не сплю.

Через восемь дней стало ясно, что он не ушёл.

Утром в четверг в мезонине на Тележной нашли четвёртого.

Его звали Игнатий Сазыкин, ему было двадцать четыре года, он снимал угол под именем Игнатия Ветрова и прятался от рекрутского набора.

Убит был тем же — сзади, сверху вниз, тяжёлым и узким.

Ремизов стоял в этой комнате и смотрел на подвёрнутый углом половик у порога.

Половик был подвёрнут одинаково во всех четырёх комнатах, и он полтора месяца не мог понять почему, а теперь понял.

Дверь открывали снаружи и придерживали, чтобы не хлопнула. Человек, придерживающий дверь, входит боком и волочит ногу.

— Гринька. Запиши: во всех четырёх случаях половик у порога подвёрнут левым углом внутрь.

— Записал ещё в первый раз, — сказал писец.

— И что ты об этом подумал?

— Что неаккуратно живут.

— А теперь?

Гринька посмотрел на порог.

— А теперь, — сказал он медленно, — что он ногу тащит.

— Он не ушёл, — сказал Сазонов.

— Он не ушёл.

— И он не боится.

— Он боится, — сказал Ремизов. — Он третью неделю не берёт заказов, не выходит на Пятницкий и бросил заимку. — Он присел у порога. — Он боится и всё-таки работает. Значит, ему нужны деньги, и нужны срочно.

— На что?

— На то, чтобы уехать, — сказал Ремизов. — Он собирает на дорогу.

Ложный след они отработали честно и потеряли на нём пять дней.

Среди тех, кто в городе держал странную живность, значился отставной штаб-лекарь Ковригин, разводивший на Пороховой борзых и, по слухам, что-то ещё.

Что-то ещё оказалось выдрой.

— Ручная, — сказал Ковригин с гордостью. — Из Оверья привёз, восемь лет держу. Хотите посмотреть?

Он был мал ростом, стар, глух и совершенно счастлив.

— Господин Ковригин, у вас разрешение есть?

— На выдру? — Старик изумился. — А на неё надо?

Выдру он показал. Она была толстая, наглая и никакого отношения к делу не имела.

Уходя, Ремизов на крыльце сказал Сазонову:

— Пять дней.

— Так надо ж было проверить.

— Надо было, — согласился Ремизов. — Я не жалуюсь. Я считаю.

— Чего считаете?

— Сколько у нас ушло на то, чтобы вычеркнуть. — Он застегнул пальто. — За год я выучил вот что, Сазонов: половина сыска — это вычёркивание, и она никогда не бывает быстрой. Кто торопится вычёркивать, тот берёт лакея Прошку.

Вечером в управе разбирали всё сначала, и это было хуже всего, потому что разбирать было нечего.

— По бумагам его нет, — говорил Кулага. — По заимке — пусто. Мальчишку он больше не пошлёт. Заказчики его не видели ни разу. Записок мы имеем три и ни одной подписи. Шерсть в сарае к делу не пришьёшь.

— У нас есть примета, — сказал Гринька. — Хромает на правую.

— В Стрежне тысяча хромых.

— И есть ловчак, — сказал Сазонов. — Его-то он куда денет? Его в кармане не унесёшь.

Ремизов, до того молчавший, поднял голову.

— Повторите.

— Что?

— То, что вы сказали.

Квартальный растерялся.

— Ну... ловчака в кармане не унесёшь. Его надо кормить, поить, держать, возить. Он большой.

Ремизов встал.

— Мы весь месяц ищем человека, — сказал он. — Который прячется восемь лет и умеет прятаться лучше всех в этом городе.

— И?

— И при нём тварь, которую нельзя спрятать.

Он подошёл к плану.

— Тихомир Спиридонович. Что ест ловчак?

— Мясо, — сказал Кулага. — Много, надо думать.

— Где в этом городе берут много мяса и не удивляются?

Подьячий медленно снял очки.

— На боенном ряду, — сказал он. — Там обрезь отдают за копейки. Кто берёт — тот собачник, или живодёр, или у кого свиньи.

В тот же вечер Ремизов написал в Гильдию письмо и переписал его четыре раза.

Он хотел спросить прямо: определяется ли якорь по телу носителя. Он вычеркнул это в первом же черновике.

Во втором он спросил, снимаются ли при обряде переноса мерные записи носителя и где они хранятся. Вычеркнул тоже: спросить, где хранятся, значило показать, что он их видел.

В третьем он спросил, кто вправе снимать мерные записи в гильдейской практике и по какой форме.

Это он оставил.

— Вы у них спрашиваете про форму, — сказал Кулага, прочитав. — А вам надо про суть.

— Про суть они не ответят.

— А про форму ответят?

— Про форму отвечают всегда, — сказал Ремизов. — Форма — это порядок, а порядком они гордятся.

Ответ пришёл через шесть дней и был длинный.

«Мерные записи снимаются лекарем при Гильдии по форме двенадцатой, в присутствии чародея не ниже первой ступени, дважды: при поступлении и перед производством обряда. Хранятся при деле обряда. Форма двенадцатая прилагается».

Форма прилагалась. Рост, вес, обхват груди, обхват головы, возраст.

Ремизов положил её рядом со штофовским листом.

Столбцы совпали до порядка граф.

Он сидел над этими двумя листами очень долго и в конце концов сделал единственное, чего от себя не ожидал: не стал думать дальше.

Он аккуратно сложил оба листа, убрал в стол, запер стол и поехал на боенный ряд, где его ждали.

У него в городе был человек, убивший четверых, и человек этот собирал деньги на дорогу.

Всё остальное могло подождать до субботы.

Боенный ряд обходили Фомич и Сазонов, и обошли за полтора дня, потому что мясников было девять.

Пятеро ничего не сказали.

Шестой, старик по прозвищу Кума, сказал:

— Берёт один. Обрезь, требуху, головы. Пуда по два за раз, раза три в неделю.

— Кто?

— Не знаю. Немолодой, тихий, в тёмном.

— Хромает?

Мясник подумал.

— Хромает, — сказал он.

— Когда в последний раз брал?

— Вчера.

Фомич сел на подвернувшийся чурбак.

— Куда возит?

— На тележке, — сказал Кума. — Он с тележкой ходит, ручной. Уходит через мост, на ту сторону, к Сухому логу.

— Далеко?

— Да версты полторы. Там хутора старые, брошенные, с той поры как известковую копь закрыли.

Фомич записал всё это в книжечку.

Потом посмотрел на часы над рядом — было без четверти четыре, — и подумал, что до управы полтора часа, а до Сухого лога полчаса, и что светло ещё будет часа два.

Он подумал ещё, что Ремизов велел не подходить.

И ещё он подумал, что второй раз спугнуть уже нельзя.

— Ты в управу, — сказал он Сазонову. — Доложи всё как есть. Скажи: Сухой лог, хутора у известковой копи, тележка, обрезь.

— А вы?

— А я гляну издали, — сказал Фомич. — Только гляну. Где дым — там и он.

Сазонов посмотрел на него.

— Ваше высокородие велел не подходить.

— Я и не подойду, — сказал квартальный. — Я двадцать восемь лет на службе, Пров Матвеич. Я через огород погляжу, откуда топят, и вернусь.

— Тогда я с вами.

— Тогда мы оба вернёмся в семь, а он ночью съедет, — сказал Фомич. — Езжай.

Он поправил шинель, застегнул верхний крючок, чего не делал никогда, и пошёл к мосту.

Сазонов постоял, глядя ему в спину.

Потом сел на извозчика и поехал в управу, и всю дорогу подгонял, и в управе был через двадцать две минуты, и это оказалось на девять минут дольше, чем нужно.

Штоф пришёл в субботу утром, без предупреждения, и на нём было чистое.

Это Ремизов заметил первым делом и потом всю жизнь помнил именно это: что лекарь пришёл в чистом воротничке.

— Я проверил, — сказал Штоф. — По форме двенадцатой. Пять граф, порядок тот же, единицы те же. Совпадение полное.

Он положил на стол свой разграфлённый лист и рядом — гильдейскую форму.

— Андрей Ильич, я в чародействе не понимаю и не притворяюсь. Но я двадцать шесть лет пишу мерные записи, и я вам говорю как лекарь: под словом «якорь» в этих расчётах стоит описание человеческого тела. Взрослого мужчины. Снятое дважды, по правилам, с интервалом, за который он потерял девятнадцать фунтов.

Ремизов стоял и смотрел на два листа.

— Штоф. Скажите это иначе.

— Как иначе?

— Своими словами. Так, будто объясняете тому, кто не читал.

Лекарь подумал.

— Обратный переход считают не по человеку, который здесь, — сказал он. — Его считают по телу, которое там.

В управе было очень тихо. За окном по Приказной ехала конка, и Ремизов слышал, как она подпрыгивает на стыке.

— Оно есть, — сказал он.

— Что?

— Тело, — сказал Ремизов. — Оно там. Его измерили дважды: когда я поступил и перед тем, как... — Он остановился. — Оно существует, Штоф. Иначе нечего было бы мерить и не по чему было бы считать обратную сторону.

Штоф молчал.

— Вы понимаете, что это значит? — сказал Ремизов.

— Я понимаю, что вы сейчас счастливы, — осторожно сказал лекарь. — И мне это, признаться, не нравится.

— Отчего?

— Оттого, что я двадцать шесть лет смотрю, как люди делают выводы из двух столбцов, — сказал Штоф. — Я вам показал, что там мерная запись. Больше я вам ничего не показал.

Ремизов засмеялся.

Он засмеялся впервые за месяц, и Гринька в углу поднял голову и уставился на него.

— Штоф, — сказал он. — Я год живу с мыслью, что дорога домой — это бумага, которую подадут через пять лет и будут читать три года. А сегодня выяснилось, что дорога есть. Что там, на той стороне, лежит тело, по которому меня посчитают. Дайте мне сегодня быть дураком.

Он был дураком до трёх часов пополудни, и это были лучшие четыре часа за весь год.

Он съездил домой обедать, чего не делал с лета.

Степанида, увидев его в дверях в первом часу, уронила крышку.

— Ты чего?

— Обедать.

— Ты? Обедать?

— Я, — сказал Ремизов. — И, Степанида, поставь что-нибудь.

Она поставила и села напротив, и смотрела на него, подперев щёку, с очень нехорошим подозрением.

— Ты пьяный?

— Нет.

— Заболел?

— Нет.

— Тогда что?

Ремизов помолчал, катая по столу хлебный шарик.

— Я узнал, что дорога домой существует, — сказал он. — Не обещание, не бумага. Расчёт. Он лежит в архиве, я его видел, и сегодня лекарь мне объяснил, что в нём написано.

Степанида убрала руку от щеки.

Она сидела очень прямо и молчала, и лицо у неё делалось всё ровнее.

— Ну и слава богу, — сказала она наконец.

— Степанида.

— Что?

— Ты бы хоть спросила когда.

— А чего спрашивать, — сказала кухарка. — Ты второй год к этому идёшь, я не слепая. — Она встала и понесла миску к печи, повернувшись спиной. — Ты ешь. Остынет.

Она погремела чем-то у печи и сказала оттуда, не оборачиваясь:

— Гриньку-то пристрой куда-нибудь путём, когда поедешь. Он же за тобой как телок.

В три часа в управу вбежал Сазонов.

Он был без шапки, и по тому, как он вбежал, всё стало понятно раньше слов.

— Фомич.

— Что?

— Он пошёл один, — сказал квартальный. — На Сухой лог. Я его отговаривал, он сказал: гляну издали и вернусь, а ты езжай докладывай.

Ремизов уже снимал с гвоздя пальто.

— Когда?

— В четыре без четверти.

— Сейчас три.

— Сейчас три, — сказал Сазонов.

Ехали молча, и на мосту Ремизов поймал себя на том, что считает не версты, а минуты.

Сазонов был в управе в три. Фомич пошёл в четыре без четверти. Значит, он уже час у копи. Значит, он уже посмотрел и, если всё хорошо, уже идёт обратно, и они встретят его на дороге.

Они его не встретили.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька с задка телеги. — А может, он другой дорогой?

— Другой дороги нет.

— Может, он в лавку зашёл.

— Гринька.

— Я так, — сказал писец и замолчал.

Ремизов смотрел вперёд, на серую ноябрьскую дорогу, и разговаривал сам с собой.

Он говорил себе, что запретил подходить и что Фомич пообещал. Что Фомич двадцать восемь лет на службе и не мальчик. Что квартальный за год стал лучшим наблюдателем в управе и уж как-нибудь сумеет посидеть за омётом.

И одновременно он считал другое, и это другое считалось само.

Что он год подряд учил Фомича смотреть внимательно.

Что он ни разу — ни разу за год — не учил его бояться.

Что человек, который в марте не постеснялся прийти и сказать «я след затоптал», сегодня в четыре без четверти рассудил ровно так, как рассуждал бы сам Ремизов, и поехал один.

— Быстрее, — сказал он.

Хутора у известковой копи стояли в низине: восемь дворов, из которых обитаемых не было ни одного уже лет двенадцать.

Дым шёл из третьего.

Они подошли с двух сторон — девять человек, — и подходили правильно, и это уже ничего не решало.

Фомича нашли в двадцати шагах от плетня, за старым омётом, откуда действительно было очень удобно смотреть через огород на трубу.

Он был жив.

Он лежал на боку, подтянув колени, и в правой руке у него была зажата его книжечка, и когда Ремизов опустился рядом на колени, квартальный открыл глаза и сказал совершенно отчётливо:

— Я не подходил.

— Молчите.

— Я не подходил, ваше высокородие. — Он говорил медленно, с остановками. — Я через огород глядел. Он из дому вышел, я его видел. Он в шапке был.

— Кондратий Фомич.

— Он меня не видел, — сказал Фомич. — Меня собака нашла.

Ремизов взял его за руку.

— Носилки! — крикнул он назад. — Штоф здесь? Штоф!

— Она не тронула, — сказал квартальный. — Она стала и смотрела. Я замер, а она стоит и смотрит, и не лает. И тогда он пришёл.

Он попробовал повернуть голову и не смог.

— В книжечке, — сказал он. — Я записал. Возьмите.

В доме нашли всё, что искали два месяца.

Он жил там аккуратно, как живут одинокие мужчины, привыкшие к порядку с казённой службы: чисто выметено, посуда вымыта, постель заправлена.

На столе лежала стопка серой бумаги — той самой.

В сундуке под окном — деньги: восемьсот сорок рублей ассигнациями и мелочью, увязанные в четыре узелка, и в каждом узелке отдельно бумажка с числом.

И книга.

Она была конторская, в клеёнчатой обложке, и велась восемь лет.

«Заказ 1. Мещанин П. Взято 25. Вещь — платок. Найден на девятый день. Слобода за оврагом».

«Заказ 2. Купец Ж. Взято 25. Вещь — рукавица. Найден на шестой день. Заречье».

Ремизов листал.

Заказов было сто девять.

Против семнадцати из них стояла коротенькая помета — крестик и число.

Он проверил четыре крестика по датам и понял, что это.

— Тихомир Спиридонович, — сказал он. — Сядьте.

Кулага не сел.

— Сколько? — спросил он.

— Семнадцать, — сказал Ремизов. — Четверых мы знаем.

Подьячий стоял у стола и смотрел на книгу.

— Восемь лет, — сказал он. — Тринадцать человек в этом городе пропали, и никто ни разу не заявил.

— Они прятались, — сказал Ремизов. — В этом всё и было.

Гнедича взяли через сорок минут, в полуверсте, на дороге к перевозу.

Он шёл пешком, с котомкой, и, когда его окликнули, остановился и поднял руки прежде, чем ему велели.

Он был немолодой, тихий, в тёмном. Он хромал на правую.

— Северьян Кузьмич Гнедич?

— Я, — сказал он.

Ремизов подошёл к нему вплотную.

Он подошёл и стоял, и Сазонов за спиной у него шагнул ближе.

— Где он? — сказал Ремизов.

— Кто?

— Ловчак.

Гнедич посмотрел на него — спокойно, снизу вверх, глазами человека, который восемь лет ничего не боялся.

— Отпустил, — сказал он. — Утром. Я его в лог свёл и отпустил.

— Куда он пойдёт?

— Куда захочет.

Он сказал это, и в первый раз в его лице что-то дрогнуло.

— Он не тронет никого, — сказал Гнедич. — Он людей не трогает, это ему не дано. Он только находит.

— Он нашёл квартального.

— Он нашёл, — согласился Гнедич. — Я его затем и держал.

По дороге в город Гнедич сидел в телеге, связанный по рукам, и разговаривал.

Он разговаривал сам, никто его не спрашивал.

— Я его девять лет держал, — сказал он. — Мне за него дали три года крепости, если по закону. Три года — за то, что я его не утопил.

— Вы донесли, что клеть ушла в воду.

— Донёс, — согласился Гнедич. — А он выплыл. Он на берегу сидел и меня ждал. — Он усмехнулся в темноту. — Понимаете, ваше высокородие? Он меня ждал. Он мог уйти в лес и не уходил.

— И вы его увели.

— Я его увёл. Меня со службы гнали без пенсиона, мне было сорок четыре года, и у меня на руках оставалась только эта тварь, которую все считали утонувшей.

— Вы могли сдать его в Гильдию.

— И меня бы посадили за ложное донесение.

Ремизов ехал сзади, верхом, и слушал.

— Первые два года я никого не искал, — сказал Гнедич. — Я извозом жил. А потом ко мне пришёл человек и сказал: у тебя, говорят, собака особая, найди мне должника. И я нашёл. И он дал двадцать пять рублей.

— А потом?

— А потом я поехал на тот адрес сам, — сказал Гнедич. — Из любопытства. Посмотреть, кого я нашёл.

Он замолчал надолго.

— Он в углу сидел, на сундучке, — сказал он наконец. — Один. Пятый месяц прятался. И я стоял и думал: вот человек, которого через час не станет, и никто про него не спросит. Ни одна душа. Он уже пропал, ваше высокородие. Он пропал в травене, когда съехал.

— И вы решили, что он ничей.

— Я не решал, — сказал Гнедич. — Оно само так вышло.

Фомич умер в шестом часу вечера, по дороге, не доехав до города полторы версты.

Он был в сознании почти до конца и почти до конца говорил — не про дело и не про то, что случилось, а про самое обыкновенное: про то, что дочь на Рождество выходит замуж и что он к свадьбе не успел сшить новое.

Потом он замолчал и минут через десять сказал ещё одно.

— Ваше высокородие. Я в июле про Свищёва инструмент записал?

— Записали, — сказал Ремизов.

— Так это ж вышло, что не артельный.

— Вышло.

— Ну вот, — сказал Кондратий Фомич.

Больше он ничего не сказал.

В управе Гнедич сидел на том же табурете, на котором за год до него сидели Аким Сивцов, Аркадий Мошнин и купец Зыков.

— Одно объясните, — сказал Ремизов. — Квартальный вам не мешал. Он лежал за омётом и глядел через огород. Вы могли уйти.

— Мог, — сказал Гнедич.

— Так почему?

— Он был в шинели, — сказал арестованный. — Я как увидел шинель, так и понял: за мной. — Он посмотрел на свои связанные руки. — Я восемь лет ждал, что за мной придут. Восемь лет, ваше высокородие. Всякий раз, как в дверь стучали.

— И вы ударили человека, который вас не тронул.

— Я испугался, — сказал Гнедич.

Ремизов встал и отошёл к окну.

— За год, — сказал он, — вы четвёртый, кто мне это говорит.

— Что?

— «Я испугался». — Он не оборачивался. — Купец испугался ревизии. Приказчик испугался, что доложат. Камнетёс испугался, что назовут. И вы испугались шинели.

— А что, неправда?

— Правда, — сказал Ремизов. — В том и беда, что правда.

Он повернулся.

— Северьян Кузьмич. Семнадцать крестиков в вашей книге.

Гнедич поднял голову.

— Вы её нашли.

— Нашли.

— Ну и хорошо, — сказал он, и это прозвучало так, что Кулага в углу перестал писать. — Я её потому и вёл. Я ведь понимал, что когда-нибудь придут. Я не хотел, чтоб их считали по одному.

Книжечка была в кожаном переплёте, потёртая, третья за год.

Ремизов раскрыл её в управе, ночью, при лампе, и прочёл последнюю запись — сделанную карандашом, крупно, кривыми буквами, лёжа.

«Хутор третий от копи. Дым. Вышел в 4 ч. 20 м. В шапке. Собака вышла из сарая, что за домом, дверь двойная. Тележка под навесом. Он хромает на правую, левым плечом вперёд. Собака не лает. Совсем. Ваше высокородие я не подходил».

Ниже была ещё одна строка, наполовину сорвавшаяся с линейки:

«Скажите Сазонову что я его не спугнул».

Ремизов сидел, положив ладонь на страницу.

В управе было натоплено — печь, подаренная наместником год назад, грела всё так же хорошо. За стеной Гринька плакал, не таясь, и Кулага сидел рядом с ним и ничего не говорил.

Ремизов достал из стола два листа — штофовский и гильдейскую форму двенадцатую — и посмотрел на них.

Столбцы совпадали. Рост, вес, обхваты, возраст.

Утром это был лучший день за весь год.

Он сложил листы и убрал обратно в стол, и запер.

Потом придвинул чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».

Он смотрел на эту строку минуты две и не написал ни одного пункта.

Тогда он отодвинул лист, взял третью книжечку квартального надзирателя Кондратия Фомича Селиванова, двадцати восьми лет службы, и стал читать её с самого начала.

С марта. С той страницы, где было записано: «Лабаз на взвозе, замок сорван. Шаг двадцать один вершок, след тринадцать. Чужие сапоги, как у начальника было».

Он читал её до рассвета, всю, подряд, все двести с чем-то записей — про кражи, про драки, про потравы, про собаку, укусившую разносчика, про пьяного, уснувшего в чужих санях.

Он читал и понимал, что делает это не по службе.

Он делал это потому, что больше некому: у Фомича осталась дочь, которая выходит замуж на Рождество, и вдова, и три сестры, и никто из них не откроет эту книжечку и не поймёт, что тут написано.

Хоронили Фомича в среду, и весь Свечной взвоз стоял на улице.

Ремизов не ожидал этого и потом долго об этом думал.

Квартальный надзиратель — не та должность, за которую любят. Двадцать восемь лет он ходил по этим домам с протоколами, брал с торговцев по гривеннику за непорядок, гонял мальчишек и составлял бумаги на тех, кого потом сажали. Его боялись, у него занимали, на него жаловались.

И весь взвоз стоял на улице.

Пришли те, кого он не пустил в дом Мошнина год назад. Пришла кухарка Степанида, знавшая его двадцать лет. Пришли из благочиния и из мещанской управы. Пришли Егор Лапоть с шестью крючниками с Нижней пристани, которых Фомич отродясь не видал, — просто потому, что Сазонов был с нижней стороны и позвал.

Пришёл Никанор Фомич Опалев и стоял в задних рядах.

Пришла княгиня Одинец, без всякого повода и никому ничего не объяснив.

Дочь его выходила замуж на Рождество. Она стояла у могилы в тёмном, держа мать под руку, и Ремизов, подойдя, не нашёл ни одного слова, кроме самого простого.

— Он умел смотреть, — сказал он. — Он этому научился в пятьдесят четыре года. Я за всю службу такого не видел.

Девушка посмотрела на него.

— Он про вас дома рассказывал, — сказала она. — Каждый вечер.

Суд был скорый, потому что Гнедич не запирался ни в чём.

Семнадцать эпизодов. Из них по четырём — прямые доказательства, по остальным — его собственная книга, признанная судом достаточным свидетельством, потому что она велась восемь лет подряд и была заверена его же рукой.

Плюс убийство квартального надзирателя при исполнении.

Плюс содержание чуди первого разряда без разрешения — девять лет.

Плюс ложное донесение об утрате казённого имущества.

Приговор читали двадцать минут.

Ремизов слушал и думал не о Гнедиче.

Он думал о том, что в зале сидят четверо заказчиков, которых нашли и вызвали свидетелями: ростовщик Меламуд, мучной хозяин, купец из Заречья и вдова, искавшая сбежавшего сына. Все четверо платили по двадцать пять рублей. Все четверо ничего не знали. Всем четверым суд не предъявил ничего, потому что заказ на розыск человека законом не запрещён.

— Это надо чинить, — сказал он наместнику после.

— Знаю, — сказал Тучков-Заречный. — Пишите приложение.

— Я его уже написал.

Наместник посмотрел на него.

— Разумеется, — сказал он. — Я, знаете, за этот год привык. Вы теперь пишете приложение раньше, чем я успеваю попросить.

Тринадцать имён устанавливали до Рождества.

Книга Гнедича давала мало: он записывал заказчика, вещь и адрес, а имя найденного — только то, под которым тот жил. Чужое.

— Тринадцать чужих имён, — сказал Кулага. — И тринадцать адресов, из которых десять — съёмные углы, где хозяйки давно другие.

— Заказчики.

— Что заказчики?

— Заказчик знает настоящее имя, — сказал Ремизов. — Он же за ним и приходил.

Их искали через книгу: сто девять заказов, из них семнадцать с крестиком. Заказчиков нашли одиннадцать. Двое умерли.

Они приходили в управу и говорили одно и то же, и это было хуже всего.

«Я его искал по векселю».

«Я её искала, она мне дочь».

«Я его искал, он у меня двести рублей взял».

«Я заплатил двадцать пять и получил адрес. Поехал через два дня. Там уже никого».

— И вы не заявили?

Все одиннадцать отвечали одинаково.

— А как заявить-то, ваше высокородие?

К Рождеству из тринадцати установили девять.

Четверых не установили вовсе: чужое имя, съёмный угол, никаких примет и никого, кто хватился бы.

Ремизов велел внести их в дело так, как есть.

«Мужчина, назвавшийся Петром Сомовым, около сорока лет, найден в мезонине на Кузнечной в тысяча сто восемьдесят третьем году. Настоящее имя не установлено».

— Так и оставим? — спросил Гринька.

— Так и оставим, — сказал Ремизов. — Пусть в бумаге будет написано, что мы их искали и не нашли. Через двадцать лет кто-нибудь прочтёт.

Ловчака искали одиннадцать дней и не нашли.

Гильдейские приехали на третий: шестеро, с ящиками, во главе с чародеем первой ступени, которого Ремизов до того не видел ни разу.

Они обошли Сухой лог, известковую копь, лог за оврагом и болото за перевозом. Они ставили что-то на тропах и снимали через сутки. Они работали серьёзно и молча, и на одиннадцатый день старший сказал:

— Ушёл.

— Куда?

— В лес. Или дальше. — Чародей пожал плечами. — Он девять лет прожил при человеке. Такие не возвращаются к людям.

— Он опасен?

— Он никогда не был опасен, — сказал чародей. — Он находит. Опасен был тот, кто держал его на верёвке.

Он собрал ящики и уже у брички сказал:

— Ваше высокородие. Мне велено вам передать. Гильдия признаёт, что дознание девятилетней давности велось небрежно и что утрата не была проверена. Это будет написано в бумаге.

— Мне не нужна бумага.

— Мне тоже, — сказал чародей. — Но она будет.

Милава Ратмировна пришла в управу в конце листопада и села, не снимая шубы.

— Я подала рапорт, — сказала она.

— О чём?

— О том, что в списке первого разряда за двадцать лет две головы сняты с учёта, из них одна — с пометой «утрачен при перевозке», и что эта помета никем не проверялась. — Она смотрела прямо. — И о том, что таких помет по империи за пятьдесят лет одиннадцать.

Ремизов поднял голову.

— Одиннадцать?

— Одиннадцать, — сказала Милава Ратмировна. — Я подняла списки за неделю. Восемь — по смерти, три — «утрачен».

— Три.

— Три, — повторила она. — Одного мы теперь знаем. Два других — тридцать один и сорок шесть лет назад.

Она сняла перчатки и положила на колени.

— Я не жду, что мой рапорт куда-нибудь пойдёт. Я его подала не для этого.

— А для чего?

— Чтобы он лежал, — сказала Милава Ратмировна. — Я это, между прочим, у вас переняла. Год назад я бы просто подумала и не стала бы писать.

Гринька в декабре не хотел заходить в переднюю комнату управы.

Там стоял стол Фомича — не стол, а угол стола, на котором квартальный, приходя, раскладывал книжечку, и там же на гвозде висела его шинель, которую никто не решался снять.

На четвёртый день Кулага снял её сам, аккуратно сложил и унёс вдове.

Вернувшись, он сел и долго набивал трубку.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Я вам скажу неприятное.

— Говорите.

— Вы не виноваты.

Ремизов не поднял головы от бумаг.

— Тихомир Спиридонович.

— Я не для утешения, — сказал подьячий. — Утешать я не умею. Я вам как старик скажу, потому что этого больше никто не скажет.

Он закурил.

— Вы его научили смотреть. Это правда. И оттого он полез. Это тоже правда. — Кулага выпустил дым. — А третья правда та, что до вас он двадцать восемь лет никуда не лез и на его участке признавались все подряд, и один раз из четырнадцати признавался не тот. Он мне сам эту цифру назвал, весной. Одиннадцать случаев из ста пятидесяти двух.

— Он мне тоже её называл.

— Ну вот, — сказал Кулага. — Стало быть, вы за год спасли одиннадцать человек и потеряли одного.

Он посмотрел в печь.

— И это, Андрей Ильич, никуда не годится. Я это говорю, а самому противно. Потому что одиннадцать я не знаю, а Кондратия Фомича я знал тридцать один год.

К концу декабря наставление разрослось до шестидесяти страниц, и Гринька переписывал его набело в четвёртый раз.

— Я тут раздел вставил, — сказал он. — Седьмой.

— Читай.

Писец прокашлялся.

— «О наблюдении за подозреваемым лицом», — прочёл он. — Пункт первый. «Наблюдающий не должен подходить ближе, чем условлено, ни при каких обстоятельствах, даже если случай кажется удобным и второго такого не будет».

Он поднял глаза.

— Пункт второй, — сказал он. — «Ежели ты один и подойти некому — не подходи».

Ремизов молчал.

— Пункт третий, — сказал Гринька уже тише. — «Тот, кто послал наблюдающего, обязан назначить час возвращения. Ежели наблюдающий не вернулся к сроку, идти немедля и всеми людьми, какие есть».

Он положил лист на стол.

— Я третий пункт вчера дописал, — сказал он. — Ваше высокородие, а у нас же не было часа возвращения. Ни разу за год не было.

— Не было, — сказал Ремизов.

— Так, может, я это в наставление не буду?

— Будешь, — сказал Ремизов. — Это самый нужный пункт из шестидесяти страниц.

Наместник вызвал его перед праздниками и говорил долго и не о деле.

— Вам через год кончается первая половина срока, — сказал он. — Из пяти лет пройдёт два.

— Полтора.

— Полтора. — Тучков-Заречный побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, я вам хочу сказать одну вещь, и мне неудобно её говорить, поэтому я скажу и мы больше к этому не вернёмся.

— Слушаю.

— Когда вас привезли, я был против.

Ремизов поднял голову.

— Не против вас, — сказал наместник. — Против затеи. Шесть тысяч четыреста рублей казённых денег, девять чародеев первой ступени и одиннадцать суток обряда — ради того, чтобы в губернском городе появился ещё один начальник сыска. Я писал в столицу, что это блажь.

— И что вам ответили?

— Ничего, — сказал Тучков-Заречный. — Мне вообще тогда не отвечали. — Он помолчал. — А в этом году я написал снова. На четырёх листах. Я перечислил всё: соляной ряд, казённое железо, слободу, зароки, колодцы. И семнадцать человек, которых мы вчера сосчитали.

— Зачем?

— Затем, — сказал наместник, — что через три с половиной года они будут читать прошение о вашем возвращении. И я хочу, чтобы к тому времени в столице лежало четыре листа, где написано, чего этот город лишится.

Он посмотрел на Ремизова.

— Вы, конечно, понимаете, что я этим себе вредлю.

— Понимаю.

— Ну и хорошо, — сказал Тучков-Заречный и придвинул бумаги. — Идите. И, Андрей Ильич, — на Рождество извольте быть у меня. Не как начальник сыска, а как гость. Княгиня будет, и она мне за вас голову оторвёт, если вы опять просидите в управе.

В сочельник он поехал в Заречье.

Тимофей Карлович сидел не в саду, а в комнате, у окна, потому что стоял мороз. Книга лежала на подоконнике, всё та же.

— Вы похудели, — сказал старик.

— Я плохо ел.

— Это заметно.

Ремизов сел напротив.

Он приехал сказать одну вещь и не знал, с чего начать, и потому начал с середины.

— Я знаю, что такое якорь, — сказал он.

Старик не пошевелился.

— Я не спрашиваю вас, — быстро сказал Ремизов. — Я знаю, что вам нельзя. Я вам просто говорю, а вы можете молчать.

Тимофей Карлович смотрел на него.

— Обратную сторону обряда считают по мерной записи тела, — сказал Ремизов. — Рост, вес, обхваты, возраст. Снимается дважды: при поступлении и перед производством. Форма двенадцатая. Я получил её от Гильдии официальным ответом и сличил с черновым расчётом. Совпадение полное.

Старик молчал.

— Значит, тело существует, — сказал Ремизов. — Иначе нечего было бы мерить.

В комнате было очень тихо. За окном по снегу шли двое стариков, поддерживая друг друга под руки.

— Вы ничего не скажете? — спросил Ремизов.

Тимофей Карлович медленно перевёл взгляд на окно.

— Я скажу одно, — проговорил он. — Это не про обряд, я подумал.

— Говорите.

— Вы очень хорошо считаете, — сказал старик. — Лучше, чем я в ваши годы. Вы сложили пять граф и получили правильный ответ.

Он помолчал.

— И вы задали не тот вопрос.

— Какой надо было?

— Не «есть ли тело», — сказал Тимофей Карлович. — А «когда его мерили во второй раз».

Он закрыл глаза и больше не сказал ничего, и сидел так, пока Ремизов не поднялся и не пошёл к двери.

Уже в дверях старик его окликнул.

— Андрей Ильич.

Ремизов обернулся. Это был первый раз, когда старик назвал его по имени.

— У вас кого-то убили, — сказал Тимофей Карлович. — В листопаде.

— Квартального надзирателя.

— Своего?

— Своего.

Старик кивнул.

— Тогда я вам скажу второе и последнее. — Он открыл глаза. — Пока вы считали одну дорогу, у вас завелась вторая. Вы её не считали, оттого и не заметили, сколько по ней уже пройдено.

— Какая вторая?

— Та, по которой вы сегодня приехали не к магистрам, а ко мне, — сказал Тимофей Карлович. — И та, по которой вы полгода ходите к своему лекарю не за заключениями.

Он снова закрыл глаза.

— Ступайте. И приезжайте после Крещения. Я тут всегда.

Дома его ждала натопленная кухня и Степанида, которая ничего не спросила.

Она поставила на стол щи, села напротив и стала смотреть, как он ест, — и он ел, потому что за месяц выучил, что не есть при ней бесполезно.

— Ты у наместника на Рождество будешь? — спросила она наконец.

— Буду.

— Хорошо, — сказала Степанида. — А то ты весь листопад дома сидел. Сидел и книжечку чужую читал.

Ремизов положил ложку.

— Ты знала?

— Я тебе её из стола вынимала и обратно клала, — сказала кухарка. — Ты её каждый вечер брал.

Она собрала посуду и понесла к печи.

— Ты, барин, вот чего, — сказала она оттуда. — Ты дочку его на свадьбу поздравь. Не деньгами. Деньги у них есть, взвоз собрал.

— А чем?

— А ты подумай, — сказала Степанида. — Ты умный.

Он думал два дня и на третий понял.

Он взял третью книжечку Кондратия Фомича Селиванова, отдал переплётчику на Приказной, велел сделать новую обложку — кожаную, тёмную, с медным уголком, — и на первом чистом листе написал сам, своей рукой:

«Квартальный надзиратель Селиванов К. Ф. Записи по службе, март — листопад. Читать с одиннадцатой страницы: там, где про лабаз».

И отнёс на Рождество, и ничего не объяснил.

В ночь на новый год Ремизов не спал.

Он сидел у себя, при одной лампе, и на столе перед ним лежали два листа — штофовский и форма двенадцатая, — которые он в сентябре запер, а сегодня достал.

Рост. Вес. Обхват груди. Обхват головы. Возраст.

Снято дважды. Во второй раз — на девятнадцать фунтов легче.

«Не есть ли тело, — сказал старик. — А когда его мерили во второй раз».

Ремизов взял чистый лист.

Форма двенадцатая говорила: мерные записи снимаются дважды — при поступлении и перед производством обряда.

Значит, второй раз — перед производством. Незадолго до.

Значит, человек, с которого их снимали, был жив, когда их снимали во второй раз. Жив — и на девятнадцать фунтов легче, чем в первый.

Он написал: «Долго и тяжело болен».

И под этим:

«Сколько прошло между первым и вторым разом?»

Он посидел, глядя на эту строчку.

Потом дописал последнее, и это было единственное, чего он не сумел объяснить себе за всю ночь:

«И почему я не помню, чтобы меня мерили».

В ту зиму хлеб в Стрежне подорожал втрое, и к сочельнику на Ситной перестали печь.

Ремизов узнал об этом так же, как узнавал всё, что делалось в нижней стороне: от Степаниды, вернувшейся с рынка молча и поставившей корзину на стол без стука.

— Рубль двадцать, — сказала она.

— За что?

— За пуд ржаной.

Он отложил перо.

— В прошлом году было сорок копеек.

— В прошлом году, — сказала Степанида, — было сорок копеек.

Она села, не снимая платка, и сидела так минуты две, чего за три года не делала ни разу.

— Дуняшину мать рассчитали, — сказала она. — Прачечная закрылась. У них на Ситной три двора нынче на щах без хлеба.

Ефрема Полторацкого нашли двадцать девятого декабря в сторожке при третьем казённом магазине, и нашли угоревшим.

Печь была натоплена, вьюшка закрыта наглухо, дверь заперта изнутри на крюк.

— Обыкновенное дело, — сказал квартальный Заречной части. — Каждую зиму двое-трое.

Ремизов приехал потому, что Сазонов прислал за ним, а Сазонов прислал потому, что за два года выучился присылать.

— Что не так? — спросил Ремизов на пороге.

— Дрова, — сказал Сазонов.

Дрова лежали у печи ровной поленницей — берёзовые, сухие, аккуратно уложенные.

— И что?

— А то, что угорают с ольхи и с сырья, — сказал квартальный. — Я двенадцать лет в нижней стороне. Берёза сухая угару почти не даёт, ежели вьюшку в срок закрыть. А ежели раньше срока — тогда даёт, и много.

— Значит, закрыл раньше срока.

— Значит, закрыл, — согласился Сазонов. — Только он тут восемнадцать лет сторожем и смотрителем. Он эту печь топил три тысячи раз.

Ремизов приехал на Ситную в первый день нового года, потому что Дуняша не пришла читать.

Она не приходила третий вечер, и Степанида ходила мрачная и на вопросы отвечала «занята».

Он поехал сам.

Марья Кузьмина встретила его в сенях и в дом не позвала — стояла в дверях, вытирая руки о передник, как три года назад.

— Она стыдится, — сказала Марья.

— Чего?

— Того, что я её к вам не пускаю.

Она посмотрела в сторону.

— Ваше высокородие, вы её кормите.

— Я её учу читать.

— Вы её кормите, — сказала Марья. — Она у вас каждый вечер ест. Степанида ей и с собой заворачивает, я знаю.

Ремизов помолчал.

— И вы не хотите.

— Я не хочу, чтоб она привыкала, — сказала Марья Кузьмина. — Ваше высокородие, вы человек хороший, только вы тут ненадолго. Вы сами говорили.

Она сказала это без укора, просто и устало.

— Уедете, — сказала она. — А она привыкнет.

Ремизов стоял в холодных сенях и не находил, что ответить, потому что всё, что он мог ответить, было либо неправдой, либо обещанием, которого он не мог дать.

— Марья Кузьмина, — сказал он наконец. — Пуд ржаной сколько?

— Рубль двадцать.

— А в прошлом году?

— Сорок копеек.

— Вот с этим я и приехал, — сказал он. — Не про Дуняшу. Про хлеб.

Она посмотрела на него.

— А с хлебом-то что?

— Пока не знаю, — сказал Ремизов. — Пусть приходит. Я её кормить не буду, если вам от этого легче. Пусть просто читает.

Марья долго молчала.

— Пущай ест, — сказала она наконец, и голос у неё сорвался. — Господи, ну пущай ест.

Штоф работал сорок минут и вышел, растирая руки.

— Угар, — сказал он. — Настоящий, без всяких.

— Уверены?

— Уверен, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, за три года я вам четыре раза говорил «не то, что кажется». Сегодня — то, что кажется. Он угорел.

— Мог кто-нибудь закрыть вьюшку за него?

Штоф остановился.

— Мог, — сказал он. — Если вошёл, пока тот спал, закрыл вьюшку и вышел.

— Дверь была на крюке.

— Значит, не мог, — сказал Штоф.

Сторожку осматривали до темноты.

Она была в одну комнату: печь, стол, лавка, полка с посудой, сундучок. Всё бедное и всё в порядке.

— Крюк, — сказал Ремизов.

Крюк был обыкновенный, кованый, в петле. Дверь открывалась внутрь.

Он открыл и закрыл её четыре раза, накинул крюк, снял, накинул снова.

— Гринька. Щель между дверью и косяком?

Писец промерил.

— Полвершка внизу и с ноготь по притвору.

— Проволоку просунуть можно?

— Можно.

— Крюк накинуть проволокой?

Гринька попробовал.

Он возился двадцать минут, и на восемнадцатой у него получилось: петля из бечёвки, заведённая через щель, поднимала крюк и роняла его в петлю.

— Выходит, — сказал он, отдуваясь.

— Выходит, — согласился Ремизов. — Только это ничего не значит.

— Как не значит?

— Так. Мы доказали, что можно. Мы не доказали, что было. — Он посмотрел на дверь. — Гринька, запиши в наставление отдельным пунктом: «Возможность способа не есть доказательство его применения. Первая всегда находится, второе — редко».

— А тогда зачем мы двадцать минут?..

— Затем, что теперь я знаю: запертая изнутри дверь тут ничего не запирает, — сказал Ремизов. — Это не улика. Это снятое возражение.

Казённых запасных магазинов при Стрежне было четыре.

Их построили после голода тридцать девятого года и держали на случай неурожая: город обязан был иметь в них хлеба на четыре месяца прокорма — сорок тысяч четвертей.

Ремизов до этой зимы знал о них ровно то, что они есть.

— Кто ими ведает? — спросил он.

— Продовольственная часть при губернском правлении, — сказал Кулага. — Надворный советник Сытин, Ардалион Спиридонович.

— А наместник?

— А наместник тут ни при чём, — сказал подьячий. — Продовольственная часть — губернская, не городская. Наместник может просить, а распоряжается Сытин.

— Ревизии?

— Ежегодно. Осенью.

— Последняя?

Кулага полистал.

— Двадцать восьмого сентября, — сказал он. — Все четыре магазина. Хлеба в наличии сорок тысяч четыреста двенадцать четвертей. Печати гильдейские наложены и целы.

Ремизов поднял голову.

— Печати?

— Печати, — сказал Кулага. — На запасной хлеб их кладут с сорокового года. Оттого и порядок.

Гринька к третьему году стал помощником и завёл привычку приходить в управу раньше всех.

Он сидел за столом Фомича — тем самым углом, который год простоял пустым, — и Ремизов не сразу к этому привык.

— Я тут посчитал, — сказал помощник, когда Ремизов вошёл. — По вашей просьбе, про хлеб.

— Считай вслух.

— В Стрежне двести двенадцать тысяч жителей, — сказал Гринька. — Нижняя сторона — девяносто четыре. Взрослому человеку в месяц надобно пуда полтора хлеба, ребёнку — пуд.

— Дальше.

— По прошлогодней цене двор из пятерых проедал в месяц два рубля. По нынешней — шесть.

— А зарабатывает?

— Крючник на пристани — восемь. Прачка — четыре. Фабричный — пять с полтиной.

Он положил лист.

— Ваше высокородие, у них не остаётся ничего. Совсем ничего. Они нынче едят щи и картошку, а картошка кончится в феврале.

— Что тогда?

— Тогда, — сказал Гринька, — они пойдут просить. А просить не у кого, потому что верхняя сторона тоже платит рубль двадцать, только ей это не в тягость.

Он помолчал.

— Я это к тому, — сказал он, — что если магазины откроют, то пуд станет копеек шестьдесят. Я считал по сороковому году: тогда открыли, и цена упала вдвое за десять дней.

— А если не откроют?

Гринька посмотрел на свои цифры.

— А если не откроют, — сказал он, — то к апрелю у Штофа прибавится работы.

Первый магазин Ремизов увидел на другой день.

Это было длинное каменное здание без окон, с двускатной крышей и с шестью воротами. Ворота были обиты железом, на каждых висел замок, и рядом с замком, на скобе, — свинцовая печать величиной с пятак, с двумя кольцами и надписью по кругу.

«Запечатано Гильдиею чародейных наук».

— Целы, — сказал Сазонов, обойдя все шесть. — Ваше высокородие, я на них уж насмотрелся за три года. Целы.

Ремизов постоял перед воротами.

— Как ревизуют? — спросил он.

— Приходит комиссия, — сказал новый смотритель, испуганный человек лет сорока, назначенный вместо Полторацкого неделю назад. — Снимают печать при них, отпирают, щупают.

— Чем?

— Щупом. — Он показал руками. — Такой прут, полый, в сажень. Втыкают в закром, вынимают — в нём зерно. Смотрят: не подмокло ли, не завелось ли чего.

— Сколько раз втыкают?

— По три-четыре на закром.

— Глубоко?

Смотритель замялся.

— На сажень, — сказал он. — Щуп сажень.

— А закром?

— А закром в три сажени.

Наместник о хлебе знал больше, чем Ремизов ожидал, и мог меньше.

— Рубль двадцать, — сказал он, не поднимая головы. — В Оверье рубль сорок. В губернии рубль десять.

— Отчего?

— Оттого, что был недород, — сказал Тучков-Заречный. — Не голод, недород. Такое случается раз в семь-восемь лет, и на этот случай, Андрей Ильич, у империи заведены запасные магазины.

— Их можно открыть?

— Их открывают по представлению губернского правления, — сказал наместник. — Я подал представление девятнадцатого ноября.

— И?

— И получил отказ, — сказал он. — Продовольственная часть полагает, что положение не достигло степени, требующей вскрытия запасов, и что преждевременное открытие магазинов собьёт цену и разорит хлебных торговцев.

Ремизов помолчал.

— Кто подписал?

— Надворный советник Сытин.

— Кто такой Сытин?

Наместник наконец поднял голову.

— Ардалион Спиридонович Сытин, — сказал он, — служит при продовольственной части одиннадцатый год. Ведает запасами по трём уездам. Человек тихий, аккуратный, богомольный, и, между прочим, единственный чиновник в этой губернии, о котором за одиннадцать лет не было ни одной жалобы.

— Ни одной?

— Ни одной, — сказал Тучков-Заречный. — Я это к тому говорю, что вы сейчас на него посмотрите так, как смотрите всегда, и я вас прошу помнить: у меня нет против него ничего, кроме того, что он мне отказал.

Полторацкого хоронили на Заречном кладбище, и народу было мало.

Вдова, две дочери, брат из уезда и четверо сторожей с магазинов.

Ремизов подошёл к вдове после.

— Прасковья Мироновна. Он в последние месяцы был какой?

Она посмотрела на него равнодушно, как смотрят люди, у которых горе ещё не началось, потому что не кончились хлопоты.

— Не спал, — сказала она.

— С каких пор?

— С осени. С ревизии.

— Что-нибудь говорил?

— Ничего он не говорил, — сказала вдова. — Он восемнадцать лет ничего не говорил. Он в дом придёт, поест и сядет считать.

— Что считать?

— А кто ж его знает. У него книжки были.

Ремизов постоял.

— Книжки где?

— Дома, — сказала Прасковья Мироновна. — В сундуке. Хотите — берите, мне они ни к чему.

Книжек было девять, по одной на два года службы, и это оказались не служебные книги, а личные.

Полторацкий записывал в них то, что видел.

«12 апреля. Отпущено на посев 400 четв. по ордеру. Вывезли 22 подводы».

«14 апреля. По ордеру 400, а подвод 22. На подводу кладут 25 четвертей. Стало быть, 550».

«15 апреля. Спросил у писаря. Сказал: не твоё дело, ты сторож».

Ремизов читал до полуночи.

Записи шли одиннадцать лет и были одинаковы: ордер на одно число, подвод на другое, и всякий раз разница в полтора раза.

А с осени они переменились.

«28 сентября. Ревизия. Щупали по четыре на закром. Всё зерно».

«29 сентября. Взял щуп сам. Влез на верх закрома и щупал с бока, на две сажени. Не могу достать, коротко».

«3 октября. Достал жердь у бондаря, десять аршин. Щупал с бока».

И на следующей строке, той же рукой, но крупнее и с нажимом:

«Сверху аршин хлеба. Ниже — мякина».

Ремизов сидел над этой строкой полчаса и не двигался.

Потом перечёл ещё раз, и ещё, и посмотрел дату.

Третье октября.

Полторацкий умер двадцать девятого декабря — через восемьдесят семь дней.

Он перевернул страницу.

«5 октября. Считал. В четырёх магазинах по бумаге 40 000 четв. Ежели сверху аршин, то настоящего хлеба тысяч на шесть, не более».

«11 октября. Ходил в губернское правление. Не принят».

«19 октября. Писал в продовольственную часть. Ответа нет».

«2 ноября. Ответ: сведения не подтвердились, ревизия произведена по форме, печати целы».

«20 ноября. Ходил к г. Сытину на дом. Не принят».

«8 декабря. Хлеб дорожает. Ежели откроют магазины, откроется и всё».

И последняя запись, от двадцать шестого декабря, за три дня:

«Сказал Кузьме Пороше, что подам в столицу. Он смеялся. Сказал: подавай, кто тебе поверит, ты сторож».

Ремизов закрыл книжку.

Он посидел, глядя на клеёнчатую обложку — такую же, в какой Верещага вёл требы, и такую же, в какой Фомич записывал шаги в вершках, — и подумал, что за три года это уже третья книжка человека, которого убили за то, что он записывал.

Потом позвал Гриньку и Кулагу, хотя было три часа ночи и обоих пришлось будить.

— Кузьма Пороша, — сказал он. — Кто?

— Хлебный торговец, — сказал Кулага, надевая очки. — Крупный. У него лабазы за Мостовой и подряд на поставку в уезды.

— Он покупает у казны?

— Он покупает у всех.

— Тихомир Спиридонович. — Ремизов положил ладонь на книжку. — Тут написано, что одиннадцать лет со складов вывозили в полтора раза больше, чем стояло в ордерах. Тут написано, что в закромах сверху аршин хлеба, а ниже мякина. И тут написано, что человек, который это записал, сказал об этом Пороше двадцать шестого декабря, а двадцать девятого угорел при закрытой вьюшке и хорошей берёзе.

Кулага очень долго молчал.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы понимаете, что это не кража?

— Понимаю.

— Это сорок тысяч четвертей, которых нет, — сказал подьячий. — В городе, где пуд стоит рубль двадцать и где на Ситной перестали печь.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал Кулага. — Вы понимаете как сыщик. А вы поймите как здешний. Запасные магазины — это то, чего в этом городе не трогают. Их построили после сорок девятого года, когда тут за зиму померло четыре тысячи человек. Мой отец это застал мальчишкой.

Он снял очки.

— Ежели вы правы, — сказал он, — то в Стрежне сорок лет стоят четыре пустых дома, и весь город спит спокойно, потому что на воротах висят печати.

— Печати целы, — сказал Стригин преемник.

Нового гильдейского связного при управе звали Тихон Ерофеевич Плахов, ему было сорок два года, он был вторая ступень и не имел ни малейшего честолюбия, что после Стриги оказалось отдыхом.

— Их проверяют?

— Ежегодно, при ревизии. И по требованию.

— Что значит «целы»?

— Что свинец не резан и не перелит, — сказал Плахов. — Ваше высокородие, печать на кладь — обряд простой. Она не держит ворота, ворота держит замок. Она удостоверяет, что с такого-то числа их не отпирали.

— А если отпирали?

— Тогда свинец ломается, и второй раз его не наложишь: нужен чародей и четыре рубля.

Ремизов записал.

— Тихон Ерофеевич. За последние одиннадцать лет сколько раз на эти четыре магазина накладывали печати?

Плахов сходил и принёс через день.

— Двести двадцать шесть, — сказал он.

Ремизов поднял голову.

— Сколько?

— Двести двадцать шесть, — повторил чародей. — Двадцать четыре печати, шесть ворот на четыре здания, накладываются заново после всякого законного вскрытия. Отпустили хлеб по ордеру — сломали печать, отпустили — наложили новую.

— И сколько было законных вскрытий?

— По ордерам продовольственной части — сто девяносто одно, — сказал Плахов. — Остальные тридцать пять — по ревизиям и по осмотрам.

Кулага, слушавший от печи, крякнул.

— Стало быть, эти ворота отпирали двести двадцать шесть раз, — сказал он. — А мы третий день ходим и говорим: печати целы.

— Печати целы сейчас, — сказал Ремизов. — Печати всегда целы сейчас. В том и весь фокус.

Он расчертил лист.

— Смотрите. Ордер приходит из продовольственной части: отпустить столько-то. Печать снимают законно, при свидетелях. Ворота отпирают. Хлеб грузят. Ворота запирают, печать накладывают новую.

— И?

— И никто никогда не считает, сколько вывезли, — сказал Ремизов. — Считают, сколько велено вывезти.

Гринька медленно отложил перо.

— А Полторацкий считал подводы, — сказал он.

— А Полторацкий считал подводы.

Ордера они разбирали неделю, вчетвером.

Копии выдала казённая палата — не по любезности, а потому, что ордер на отпуск казённого хлеба есть податная бумага: с отпуска берётся сбор.

Сто девяносто один ордер за одиннадцать лет.

Гринька выписал их в столбец: дата, магазин, число четвертей, кому.

— По ордерам вывезено сто двенадцать тысяч, — доложил он. — Ввезено по приходным — сто шестнадцать. Остаток сорок тысяч четыреста двенадцать.

— Сходится.

— Сходится до четверти, — сказал помощник. — Ваше высокородие, я три раза считал. Тут не подчистить: приход из уездов, там свои бумаги, их не подделаешь.

Кулага снял очки.

— Стало быть, по бумаге хлеб есть.

— По бумаге хлеб есть, — сказал Ремизов. — И тут его никто и не крал. Полторацкий писал не про бумагу.

Он взял книжку и прочёл вслух:

— «По ордеру 400, а подвод 22. На подводу кладут 25 четвертей. Стало быть, 550».

— Полтораста сверх ордера, — сказал Кулага.

— Полтораста сверх ордера. Сто девяносто один раз.

Гринька уже считал.

— Ежели по полтораста, — сказал он через минуту, — то за одиннадцать лет двадцать восемь тысяч шестьсот пятьдесят.

— А в бумаге?

— А в бумаге ничего, — сказал помощник. — В бумаге четыреста, и подпись, и печать снова наложена.

Ремизов встал.

— Вот что мы ищем, — сказал он. — Не подчищенную бумагу. Мы ищем разницу между бумагой и подводой, и она есть только в одном месте.

— В каком?

— В счёте подвод, — сказал Ремизов. — Который вёл сторож в клеёнчатой книжке.

Кузьма Пороша принял их в лабазе за Мостовой и был весел.

Ему было под шестьдесят, он был громадный, рыжий и разговаривал так, будто все вокруг только что рассказали удачную шутку.

— Полторацкий? — Он огорчился на секунду и тут же перестал. — Слыхал, слыхал. Угорел, царствие небесное. Он ко мне ходил.

— Часто?

— Раза три за осень. — Пороша развёл руками. — Ваше высокородие, я хлебом торгую тридцать лет. Ко мне все ходят: и сторожа, и приказчики, и мужики. Кто продать, кто занять, кто пожаловаться.

— На что он жаловался?

— На то, что в магазинах пусто, — сказал купец.

Ремизов не изменился в лице.

— И вы?

— И я ему сказал: Ефрем, ты сторож, — сказал Пороша. — Ты восемнадцать лет сторож, тебе полста один год, а ты собрался писать в столицу на надворного советника. Тебе кто поверит?

— Это всё, что вы сказали?

— Это всё.

— Двадцать шестого декабря?

— Двадцать шестого, — подтвердил купец. — И, чтоб вы после не искали: двадцать девятого я был в Оверье на ярмарке, при двух сотнях свидетелей, и вернулся четвёртого.

Он улыбнулся широко и добродушно.

— Я, ваше высокородие, всегда на ярмарке, когда что-нибудь случается, — сказал он. — Такая уж у меня удача.

Мерника Ремизов увидел впервые в жизни двадцатого января, в лабазе Пороши, и не понял, что видит.

Он стоял у весов — больших, коромысленных, на которых взвешивали мешки, — и смотрел, как приказчик отпускает муку, и вдруг заметил, что на краю чугунной стойки что-то лежит.

Оно было размером с рукавицу, серое, и он принял его за ветошь.

Потом ветошь переползла на другой край.

— Это что? — спросил Ремизов.

Приказчик обернулся.

— Мерник, — сказал он. — А что?

— Он тут живёт?

— Он тут при весах, — сказал приказчик с недоумением человека, у которого спрашивают про порог. — У нас три: тут, в дальнем лабазе и в конторе.

— Мерники, — сказал Кулага. — Третий разряд, домашняя чудь. При весах живут.

— Опасны?

— Как дымник, — сказал подьячий. — То есть никак. Их держат все, у кого весы.

— Зачем?

Кулага усмехнулся.

— А вот тут, Андрей Ильич, начинается интересное. Они меру ровняют.

— Как это?

— Не знаю как. — Подьячий пожал плечами. — Знаю, что если весы врут — он ночью гири передвинет. Он неверной меры не терпит, как омутник тонущего.

— Он может перевесить?

— Он не вешает, — сказал Кулага. — Он ровняет. Купцы их держат затем, чтоб приказчик не воровал: приказчик подложит под чашку — а к утру всё на месте, и приказчик знает, что хозяин увидит.

Ремизов сидел очень тихо.

— Тихомир Спиридонович. В казённых магазинах есть весы?

— Есть, конечно. Хлеб отпускают по весу.

— А мерники?

Подьячий полез в бумаги, потом послал Гриньку, и Гринька вернулся через два часа с домовой росписью.

— Есть, — сказал он. — По росписи: при первом магазине мерник, при втором мерник, при третьем мерник, при четвёртом мерник. Все четыре с сорок первого года. Налог платится.

— Кем?

— Продовольственной частью, — сказал Гринька. — Двенадцать рублей в год за всех.

Ардалион Спиридонович Сытин принял его без промедления и был безупречен.

Ему было пятьдесят три года. Он был сух, чист, говорил негромко, и на столе у него лежали три книги, разложенные так ровно, что Ремизов невольно посмотрел, не по линейке ли.

— Полторацкий, — сказал Сытин. — Да. Я знал его восемнадцать лет.

— Он писал вам.

— Дважды, — сказал надворный советник. — В октябре и в ноябре.

— Что он писал?

— Что в закромах сверху аршин хлеба, а ниже мякина. — Сытин сложил руки. — Я велел проверить. Ревизия была произведена двадцать восьмого сентября, за две недели до его письма, по всем правилам, с тремя понятыми и с гильдейским. Я приложил акт и ответил ему, что сведения не подтвердились.

— Вы отвечали сами?

— Я отвечаю на всё сам, — сказал Сытин. — Ваше высокородие, у меня одиннадцать лет ни одного невыпущенного ответа. Можете справиться в правлении.

— Он приходил к вам домой.

— Приходил, — сказал надворный советник. — Двадцатого ноября. Я его не принял.

— Отчего?

Сытин помолчал.

— Оттого, что было воскресенье и у меня были гости, — сказал он. — И, если хотите, оттого, что мне надоело. Он третий месяц писал одно и то же, а у меня в это время недород в трёх уездах.

Он придвинул одну из книг.

— Хотите посмотреть акт ревизии?

Ремизов посмотрел.

Акт был безупречен. Четыре магазина, двадцать четыре ворот, снятые и наложенные печати, три понятых, гильдейский чародей, щуп, отметка по каждому закрому: «зерно ржаное, сухое, без затхлости».

— Кто щупал?

— Комиссия.

— Поимённо?

Сытин чуть приподнял брови и назвал четверых.

Ремизов записал и на последнем имени остановился.

— Пороша Кузьма Гаврилович, — прочёл он. — Хлебный торговец.

— Он приглашается как сведущее лицо, — сказал Сытин. — По уложению, при ревизии хлебных запасов присутствует торговец, знающий товар. Это обязательно.

— Одиннадцать лет один и тот же?

— В Стрежне два крупных торговца, — сказал надворный советник. — Второй стар и не ездит.

Мерника при третьем магазине не было.

Не было и при первом, и при втором, и при четвёртом.

Смотрители — все четверо новые, назначенные за последние два года, — говорили одно и то же и говорили честно: не видали ни разу.

— Так, может, они попрятались, — сказал самый молодой. — Они ж не показываются.

— Гири двигаются?

— Чего?

— Гири к утру двигаются?

Смотритель посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Гири стоят, где положишь, — сказал он.

Ремизов вышел на мороз и постоял.

— Гринька. Мерник живёт при весах.

— При весах.

— А чем он кормится?

Помощник открыл рот.

— Не знаю, — сказал он.

— И я не знаю, — сказал Ремизов. — Пиши в наставление: узнать. А покуда узнаём, найди мне человека, который знает.

Человека нашли на третий день, и это был бондарь с Пятницкого ряда, семидесяти лет, у которого мерники жили в семье четвёртое поколение.

— Мерой кормится, — сказал он.

— Как это?

— А так, — сказал бондарь. — Он от верной меры сыт. Где верно вешают, там он живёт и толстеет. Где врут — он тощает и уходит.

— А если не врут, а вовсе не вешают?

Старик подумал.

— Тогда ему нечего есть, — сказал он. — Он тогда сперва тощает, а потом идёт искать. Они, ваше высокородие, к весам льнут, как кошка к печке. Ежели у тебя весы стоят и на них по три года ничего не кладут — он уйдёт непременно.

Ремизов записал.

— Дед. А в казённые магазины хлеб возят?

— Возят.

— И вешают?

— Должны вешать, — сказал бондарь. — Там на воротах весы стоят, я их сам делал в шестидесятом.

Вечером Ремизов написал на чистом листе четыре строки и обвёл их.

«По росписи при четырёх магазинах четыре мерника. Налог платится доныне».

«Мерника нет ни в одном».

«Мерник уходит оттуда, где на весах ничего не вешают».

«Ни в одном из четырёх магазинов последние годы ничего не вешали».

Он посмотрел на эти четыре строки.

Потом позвал Гриньку.

— Найди в росписи, когда их последний раз осматривали. Чудь первого и второго разряда осматривают ежегодно, а третий?

— Раз в пять лет, — сказал помощник через час. — Последний осмотр — семь лет назад.

— И что там записано?

— «Наличествуют, состояние удовлетворительное».

— Кто осматривал?

Гринька поднял глаза.

— Чародей второй ступени, — сказал он. — По приглашению продовольственной части.

— Имя?

— Верещага Е. С.

Ремизов сидел над этим листом до третьего часа ночи.

Он не думал про Верещагу — семь лет назад тот был двадцатичетырёхлетний мальчишка, только что выпущенный, и осмотр домашней чуди третьего разряда был для него мелкой требой на четыре рубля.

Он думал о том, что записал.

Мерники были семь лет назад. Теперь их нет. Значит, они ушли — и ушли потому, что на весах перестали вешать.

Это было не доказательство. Это была даже не улика: ни один суд в империи не примет к сведению, что из казённого магазина ушла домашняя чудь третьего разряда.

Но это означало одно, и это одно было твёрдое.

Если бы в магазины возили хлеб и вывозили хлеб — весы работали бы.

Весы не работали годами.

Значит, туда ничего не возили.

Значит, вывозили.

Он дописывал это, когда в дверь постучали, и это был курьер из Гильдии, и было половина четвёртого утра.

Пакет был гильдейский, с печатью, и в нём лежал один лист.

«Уведомляем, что по представлению магистра Забелы М. Т. и по разрешению столичной канцелярии в течение сего года будет произведена полная проба отклика по обряду переноса с участием девяти чародеев первой ступени, согласно расчёту.

Срок будет назначен по прибытии чародеев.

Присутствие носителя обязательно».

Ремизов прочёл лист трижды.

Потом положил его на стол рядом с четырьмя строками про мерников, и некоторое время эти две бумаги лежали рядом, и он смотрел то на одну, то на другую.

Потом отодвинул гильдейскую в сторону и придвинул свою.

— Гринька спит? — спросил он у пустой комнаты.

Он оделся и пошёл будить.

Помощник жил теперь на Приказной, в двух комнатах, и открыл в третьем часу, со свечой, не спрашивая кто.

— Ваше высокородие.

— Одевайся.

— Куда?

— На весы, — сказал Ремизов.

Они приехали к третьему магазину в четвёртом часу, и Ремизов велел сторожу открыть весовую — не закрома, а весовую при воротах, которая под печатью не была и на которую за одиннадцать лет никто не смотрел ни разу.

Весы стояли под навесом: большие, помостные, на которые въезжает подвода целиком.

Гринька поднял фонарь.

Помост был чистый.

Не подметённый — чистый той чистотой, какая бывает у вещи, которой не пользуются: без зерновой трухи в щелях, без выбоин на настиле, без вытертого места там, где становится нога весовщика.

Гири лежали в ящике, все восемь, обвязанные проволокой с казённым клеймом.

— Проволока цела, — сказал Гринька. — Ваше высокородие, гири поверяют раз в три года и обвязывают. Ежели гири в работе — проволоку режут и потом перевязывают.

— Когда перевязывали эту?

Помощник поднёс фонарь к свинцовой пломбе на проволоке.

— Тут год выбит, — сказал он и посветил ближе.

Он посмотрел, потом посмотрел ещё раз, потом поднял на Ремизова совершенно круглые глаза.

— Шесть лет назад, — сказал он.

Наместник выслушал всё и сказал:

— Мало.

— Я знаю.

— Нет, вы послушайте, как это будет звучать в правлении. — Тучков-Заречный поднял руку и стал загибать пальцы. — Первое: из казённых магазинов ушла домашняя чудь третьего разряда. Второе: гири на весах обвязаны шесть лет назад. Третье: покойный сторож в личной книжке считал подводы и полагал, что их больше, чем в ордере.

— Четвёртое: он написал об этом Сытину и через восемьдесят семь дней угорел.

— Четвёртое, — согласился наместник, — угар, признанный городским лекарем настоящим.

Он опустил руку.

— Андрей Ильич, вам нужно вскрыть закром. Один. Хоть один. Всё остальное — разговоры.

— Значит, нужно вскрыть.

— Значит, нужно разрешение продовольственной части, — сказал Тучков-Заречный. — А продовольственная часть — это Сытин.

Прошение он подал третьего февраля и получил ответ восьмого.

«Вскрытие запасных магазинов вне срока ревизии производится по представлению губернского правления при наличии оснований. Изложенные в прошении обстоятельства (уход домашней чуди, состояние весовых гирь, записи частного лица) основаниями почитаться не могут.

Сверх того, надлежит заметить, что запасный хлеб хранится под гильдейскою печатью, каковые печати при осмотре двадцать восьмого сентября сего года найдены целыми, о чём составлен акт».

Внизу стояла подпись, а под подписью — приписка, аккуратная и вежливая:

«Полагаю также нужным напомнить, что вскрытие магазина в нынешнее время при нынешних ценах неминуемо породит в городе толки и ожидания, кои, не будучи оправданы, могут привести к беспорядкам».

— Он прав, — сказал Кулага, прочитав.

— Он прав кругом, — сказал Ремизов.

Двенадцатого февраля в управу пришла бумага из губернского правления.

Она была не Ремизову, а наместнику, и наместник прислал копию.

«Обращено внимание на то, что чинами Сыскной управы города Стрежень производятся действия по предмету, находящемуся в ведении продовольственной части: опрашиваются смотрители казённых магазинов, осматриваются весовые устройства, истребуются копии ордеров.

Предлагается указать означенной управе на превышение».

— Он не жалуется, — сказал Ремизов. — Он извещает.

— Он вежлив, — сказал Кулага. — Это, Андрей Ильич, хуже жалобы. На жалобу можно ответить.

Свиягин появился четырнадцатого.

Он приехал в управу сам — второй раз за три года, — сел и заговорил без предисловия.

— Сытин мне свойственник, — сказал он. — По жене. Я вам это говорю первым делом, чтоб вы после не думали, будто я скрывал.

— Благодарю.

— Он честный человек, — сказал тайный советник. — Я его знаю двадцать лет. Он не берёт.

— Я этого и не утверждаю.

Свиягин посмотрел на него.

— Тогда что вы утверждаете?

— Что в четырёх казённых магазинах, вероятно, нет хлеба, — сказал Ремизов. — Кто его взял и по чьему нерадению — я не знаю. Может быть, Сытин. Может быть, при нём. Может быть, до него.

— Это разные вещи.

— Совершенно разные, — сказал Ремизов. — И я не могу их различить, покуда не открою ворота.

Свиягин побарабанил пальцами по колену.

— Я подам справку, — сказал он.

— Разумеется.

— Я подам справку, потому что вы третий месяц ходите по казённым магазинам без единой бумаги, — сказал тайный советник. — И это правда, и вы это знаете.

Он встал.

— И вот что я вам скажу напоследок, Андрей Ильич, а вы уж думайте. Я нынче подаю справку не затем, зачем подавал прежде.

— А зачем?

— Затем, что мне пятьдесят девять лет, — сказал Свиягин, — и я двадцать восемь из них ведаю казённой землёй. И если вы правы, то в этой губернии ничего нет: ни хлеба в магазинах, ни леса в казённых дачах, ни соли в запасе. И я не хочу этого знать.

К концу февраля стало ясно, что вскрыть не дадут.

Прошение вернули вторично. Наместнику указали на превышение. Гринькины выписки из ордеров затребовали обратно в казённую палату, «по миновании надобности».

А хлеб дошёл до рубля сорока.

На Ситной начали топить впроголодь, чтобы экономить дрова на кашу. В слободе за Кожевенным съели семенной картофель. Двенадцатого числа на Пятницком опрокинули воз с мукой, и Сазонов с восемью городовыми разнимал полторы сотни человек.

— Ещё месяц, — сказал он вечером в управе, сдирая с рукава оторванный клок. — Ваше высокородие, ещё месяц, и они пойдут не воз опрокидывать.

— Разберём, — сказал Ремизов.

Он расчертил доску, которую велел прибить к стене вместо карты.

— Что нам нужно?

— Вскрыть закром, — сказал Гринька.

— Кто может дать разрешение?

— Сытин.

— Кто может дать через голову Сытина?

Кулага снял очки.

— Губернатор, — сказал он. — Столица. И государь, но это уж мы загнули.

— Губернатор в отъезде до апреля, — сказал Гринька. — Я справлялся.

— Столица?

— Столица ответит через три месяца, — сказал Кулага. — Ежели ответит.

Ремизов постоял у доски.

— Значит, разрешения не будет, — сказал он.

— Не будет, — согласился подьячий.

— Тогда я задам другой вопрос. Кому по закону дозволено вскрыть казённый магазин без разрешения?

В управе стало тихо.

— Никому, — сказал Гринька.

— Неверно, — сказал Ремизов. — Тихомир Спиридонович, вы тридцать четыре года в управе. Пожар?

Кулага медленно поднял голову.

— При пожаре, — сказал он, — всякое казённое хранилище вскрывается немедленно, без всякого разрешения, для спасения имущества. Это не наше правило, это по уставу пожарной части.

— И кто вскрывает?

— Брандмейстер. При понятых. И составляет акт о том, что найдено.

Ремизов посмотрел на доску.

— Гринька, — сказал он. — Убери перо и слушай меня внимательно, потому что я сейчас скажу глупость, а ты мне объяснишь, отчего она глупость.

— Слушаю.

— Я не собираюсь ничего поджигать, — сказал Ремизов. — Я хочу знать другое. Если в казённом магазине случится пожар — настоящий, не наш, — то ворота откроют при народе и составят акт о том, что внутри.

— Ну.

— И тогда весь Стрежень увидит, что там мякина.

Гринька подумал.

— Это не глупость, — сказал он медленно. — Это хуже. Ваше высокородие, вы сейчас сказали, что вам выгоден пожар в хлебном магазине.

Ремизов помолчал.

— Сказал, — согласился он. — Спасибо. Вычёркиваем.

Порошу они отработали в третий раз и в третий раз ничего не нашли.

Он был на всех девятнадцати ревизиях за одиннадцать лет — как сведущее лицо, по уложению. Он покупал у казны хлеб по ордерам — законно, с торгов, с уплатой сбора. Он был в Оверье двадцать девятого декабря при двух сотнях свидетелей.

Сазонов обошёл его лабазы и его людей и вернулся ни с чем.

— Двадцать два приказчика, — сказал он. — Все говорят одно: хозяин строгий, платит вовремя, ворует по мелочи всякий, кто может, и хозяин про это знает и держит.

— А по крупному?

— По крупному у него всё в книгах, — сказал квартальный. — И книги хорошие, Тихомир Спиридоныч смотрел.