Я помню небо и солнце, горящее в небе, словно золотая монета, брошенная в глубокий синий бассейн, и скользящие белые облака, превращавшиеся в волшебные корабли, китов и замки с башнями, которые дрейфовали по этому бездонному океану, а теперь они плыли по бездонному морю моего мысленного взора. Я помню ветры, которые скользили по облакам, разглаживали и взбивали их то в безмятежных великанов, то в пенистую дымку. Я помню и ветер, спускавшийся низко, чтобы ласкать траву, заставляя её трепетать и колыхаться, или проносившийся сквозь ветви деревьев, заставляя их петь диким, пронзительным звуком органа. Я помню тишину, подобную забронзовевшему крику, эхом разносящемуся среди холмов.
…Идёт дождь. Небо свинцово-серое, всклокоченное, шероховатое. Всё напоминает мокрую тряпку для мытья посуды, которую выжимают, и из неё на землю выливается грязный дождь, который падает плотным потоком, придавливая высокую траву. Дождь пропитывает землю, превращая рыхлую почву в грязь, и падающие капли заставляют её мерцать …
И я помню поезда. Я помню, как маленьким ребёнком лежал в постели, укутанный в тёплые одеяла, и нетерпеливо с подозрением всматривался в эмбриональную темноту, слушая всхлипы и бормотания локомотивов на товарной станции. Я помню, как лежал ночь за ночью без сна, испуганный и настороженно-зачарованный, стараясь не шевелиться, чтобы темнота меня не увидела, и прислушивался к глухим ударам и металлическим стонам, с которым поезда сцеплялись и соединялись под моим окном. Я помню, что думал о поездах, как о живых, о больших чёрных существах, которые пришли танцевать и охотиться друг на друга в залитом пятнистым лунным светом мире за пределами моей комнаты, когда до меня доносился шепчущий стук их шагов, и чувствовалась дрожь комнаты в ответ на эти шаги. У меня мурашки ползли по груди, покалывало в затылке, и хотелось посмотреть, как они танцуют, но я знал, что никогда не решусь на это. И я помню, что всё воспринималось совсем иначе днём, даже учитывая, что я держался за руку матери. Я широко открытыми глазами смотрел на их паровые изрыгания и выпускание искр, и они были просто большими железными зверями, устраивающими для меня представление. Тогда они не казались магическими, они прятали магию внутри себя и притворялись железными зверями в ожидании тьмы. Я помню, что уже тогда понимал, что поезда полны магии только ночью и танцуют лишь тогда, когда их никто не видит. И я помню, что не мог заснуть ночью, пока меня не успокоит колыбельная, которую начнёт бормотать сталь, мягкий ритмичный стук-перестук поезда, проходящего стрелку. И я помню, что в какие-то ночи рёв товарного состава или свистящий визг пассажирского поезда заставляли меня дрожать и ощущать внезапный холод, даже под моим безопасным большим одеялом. Тогда я ловил себя на мыслях о пропитанной дождём земле, о крови, о чёрной ткани и о полупонятных намёках, как не стало моего дедушки. И тьма, казалось, сворачивалась в клубок, во что-то твёрдое, как алмаз, что давило на мои глаза, и я начинал хныкать, а затихающий свист поезда заглушал и уносил в ночь производимые мной звуки. И я помню, что в такие моменты я делал вид, что подхожу на цыпочках к окну, чтобы посмотреть на танцующие поезда, но этого я бы никогда не сделал, так как знал, что умру, если сделаю. Затем я закрывал глаза и представлял себя поездом, и в своём воображении бестелесно парил в темноте в нескольких дюймах над сверкающими рельсами. Они начинали скользить подо мной, вначале медленно, потом быстро и плавно, как текучий сироп, а темнота проносилась мимо меня. Я двигался прочь, окружённый воющим рёвом и зловещим стальным лязгом стремительного товарного состава. Я слышал свой свисток, напоминающий величественный клёкот орла, а также то, как стучат колёса на стрелках. И тут я засыпал, двигаясь всё дальше и дальше, и дальше.
…Дождь начинает постепенно затухать, его потоки тянутся по полю, касаются земли, словно длинные свисающие серые пальцы. Высокая трава снова выпрямляется, качаясь, будто пьяная, сбрасывает с себя массы воды, как отряхивающаяся после купания собака. Но стихающий ветер всё ещё заставляет траву трепетать куда сильнее по сравнению с уходящей лаской дождя. Тучи над головой расходятся – чёрные дождевые облака быстро вращаются вокруг развода, освобождая широкий клин голубого неба. Облака клубятся, кувыркаются, слипаются как земля, перевернутая лопатой. Небо становится безумной мозаикой серого и голубого. Ветер подхватывает края облаков, раскручивает их до состояния сахарной ваты, а потом уносит прочь. Широкий луч солнечного света выпадает из-под тёмного нижнего слоя облаков и бьёт по земле, заливая её золотистым сиянием, полным мерцающих зелёных бликов. Полное ощущение эффекта прохождения света через витражное стекло, отчего все объекты, залитые светом, слабо светятся изнутри, словно внезапно превращаются в расплавленную бронзу, испещрённую пятнами. В центре освещённого солнцем участка стоит корявое мохнатое дерево, на котором сидят нахохленные птицы, и они начинают неспешно, осторожно вновь петь свои песни …
И я помню, как мальчишкой бродил по лесу, ничего не искал, но всё находил, и эта часть леса казалась волшебной: эти скалы были крепостью грабителей, и там были динозавры, продирающиеся через кусты где-то вне поля зрения, и все знали, что в море под волнами плавают драконы, а старый блестящий осколок бутылки от кока-колы является магическим камнем, который может сделать вас или умеющим летать, или невидимым. И также было известно, что, когда ты проходишь мимо того заброшенного старого дома или чего-то жуткого, надо дважды свистнуть и скрестить пальцы, а когда чешуйчатый доберётся до тебя, то надо спорить – «Бац, ты мёртв» или «Бац, ты не мёртв». И у тебя был крутой пистолет, который мог безостановочно убивать всех мерзких монстров, что болтаются возле качелей на твоём заднем дворе. И я помню, как в детстве сходил с ума от идеи найти волшебную пещеру, и надеялся, что под каждым камнем есть такая пещера, и я брал длинную палку, чтобы, используя её как рычаг, потеть, напрягаться, но перевернуть камень. А когда под ним ничего не оказывалось, я думал, что пещера здесь есть, просто она завалена землёй, и тогда я брал лопату и углублялся на три-четыре фута, пытаясь откопать туннель в волшебную пещеру, а затем я сдавался и шёл домой обедать фасолью, сосисками и чёрным хлебом. И я помню, что однажды нашёл маленькую пещеру под очередным большим камнем, и я не мог в это поверить, я испугался, был шокирован и разозлён, и даже не хотел, чтобы она там была, но она была. И я засунул свою голову туда, чтобы посмотреть, что там есть – я не мог просто так уйти, не сделав этого. Там было темно, тепло и очень тихо, и, казалось, тьма подмигивала мне, и тут мне показалось, что я услышал какой-то шорох, мне почудилось какое-то движение, и я испугался, захныкал и убежал. Потом я взял длинную палку и, всё ещё плача, вернулся и стал вращать камень назад, пока он не упал и не закрыл эту пещеру навсегда. И я помню, что назавтра снова отправился на поиски волшебной пещеры.
…Дождь прекратился. Птица с мокрыми крыльями взлетает с дерева, но сразу же вновь садится на оттопыренную ветку. Ветка наклоняется и качается под тяжестью птицы, её листья тяжёлые от дождевой влаги. От дерева на солнце валит пар, и миллионы капелек дождя превращаются в драгоценности, микроскопические призмы, сверкающие на свету, любящие его и преображающие солнечные лучи, хотя они и убивают их, растворяют в невидимых клубах пара, что поднимаются вверх и поглощаются ожидающими их на небе облаками. Воздух влажный, чистый и свежий, он как бы поскрипывает, когда листья травы пронзают его, а ветер легко проводит по нему своими когтями. Наступает дневное время после шторма с порывами ветра, высокими блестящими облаками, прорезанными зубчатыми полосами синего цвета, похожими на воздушные фьорды. Птица с отвращением прихорашивается, распушив перья, щебечет и ругается на дождь, но держит маленький блестящий глаз настороженным и прищуренным на тот случай, если буря оскорбится жидким потоком оскорблений и с рёвом ринется в атаку. Между пучками травы земля превратилась в чёрную грязь, мокрую как губка, испещрённую маленькими лужицами дождевой воды, от которых поднимается пар. В грязи лежит рука с кистью настолько близко, что можно различить текстуру рваной ткани, покрывающей руку, и настолько близко, что верхняя часть руки исчезает за точкой обзора, превращаясь в огромное безликое пятно на самом краю поля зрения. Рука согнута назад под неестественным углом, жёсткие пальцы скрючены в когти и тянутся в серое небо …
И я помню, как однажды в шестом классе в гардеробной мы все сражались с нашими пальто и облепленными снегом галошами, и я не мог снять его, так как одна из кнопок замёрзла, и Денни рассказывал, что его отец водит реактивный военный самолёт, и он надеется, что когда он вырастет, война не закончится, и он сможет сам убить несколько этих злобных азиатов, чем занимается сейчас его отец, а потом в мужском туалете все хвалились, у кого самый длинный, демонстрируя его, и Денни струёй достигал дальше всех. И я помню днём на переменке мы играли в игру Пни банку, и та покатилась по склону холма, мы побежали за ней, и кто-то сказал: «Эй, смотрите!», и мы нашли место в кустах, где трава была примета и вырвана и были разбросаны листья из журнала. Денни взял один из них и развернул, и на нём оказалось изображение девушки, на которой были только одни брюки, и все притихли, и стали слышны крики малышни на школьном дворе и болтовня девчонок, прыгавших через верёвочку, а мы все были растеряны. Её глаза, казалось, смотрели прямо на нас, и кто-то, наконец, облизнув губы, спросил: «А что там у неё торчит спереди?» Он не знал этого слова. Один из ребят постарше сказал: «Это сиськи», а потом добавил: «Но что это за штуки такие торчат из её сисек?». Я ничего не мог сказать, я был очень удивлён тем, что у девушек есть такие маленькие коричневые штуки, как и у нас, но они были острыми и твёрдыми, от чего я затрепетал, а Денни сказал: «Я знаю, что это – у меня были сотни девушек», но он нервно облизывал свои губы, и дышал он очень забавно. И я помню, что днём я сидел за своей партой у окна, солнце светило жарко, и я был погружён в монотонный гул урока по математике, но я ничего не понимал, да и не вслушивался особо. Я помню, что мне хотелось в туалет, но я не мог поднять руку, потому что нашей учительницей математики была девушка с каштановыми волосами и в очках, и я смотрел туда, где знал, что у неё должны были быть под блузкой острые коричневые штуки, и я думал о прикосновении к ним, чтобы понять, какие они на ощупь, и чувствовал себя при этом странно, и боялся, что, если подниму руку, она все эти мои мысли прочитает у меня в голове и расскажет всем, а потом разозлится и накажет меня за скверные мысли, поэтому я не попросился в туалет, но эти грязные мысли переполняли меня, и присмотревшись, мне показалось, что я увидел две дополнительные маленькие выпуклости на её блузке там, где эти острые вещицы упирались в ткань, и я начал представлять себе, как это будет, если она прижмёт их ко мне, и от этого мне стало ещё более неловко, стало, как будто пусто и тошно внутри, и я не мог больше ждать, поднял руку и вышел из класса, но было уже слишком поздно, я обмочился по пути в мужской туалет, и я не знал, что делать и поэтому вернулся в класс в мокрых и вонючих штанах, учительница математики, посмотрев на меня, спросила, что со мной произошло, и я испугался, а Денни сказал: «Он обоссал свои штаны, он обоссал свои штаны», но я сказал «нет, это меня обмочил фонтанчик воды», но Денни закричал: «Он обоссал свои штаны, он обоссал свои штаны», и учительница математики была в полной растерянности, а все ученики моего класса засмеялись, и у них ничего на лице не было, кроме смеющегося рта, и мне хотелось свернуться в клубок, чтобы меня никто не мог достать. И тут я увидел, как моя мать вскапывает садовой лопатой мокрую землю, и на земле показалась половинка дождевого червяка, смешанного с грязью, и он извивался и корчился, но мама накрыла его сразу же следующей лопатой земли.
…Дождевая вода большей частью испарилась – осталось только несколько больших луж, скопившихся в неглубоких впадинах между островками травы. Грязь медленно затвердевала под палящим солнцем, превращаясь в дороги, миниатюрные хребты, горы и долины. На краю поля зрения появляется муравей, осторожно вылезающий из корней высокой травы, прокладывая себе путь сквозь густые заросли джунглей. Высокие травинки возвышаются над ним, образуя плотно переплетенную паутину, которая фильтровала горячий жёлтый солнечный свет в тусклый зелёный полумрак. Муравей останавливается на краю грязного открытого пространства, не желая менять прохладный туннель в высокой траве на опасности ровной площадки. Муравей медленно пробирается по липкой грязи и огибает камешек, который заметно больше него. Этот камешек испещрён прожилками более тёмной породы, а в верхней его части находится крошечная пластинка кварца. Внешние стихии округлили форму камешка до гладкого овала за исключением отверстия на одной стороне, в котором обнажилась его пористая сердцевина. Муравей заканчивает свой осторожный обход камешка и медленно приближается к руке, лежащей поперёк его пути. С бесконечным терпением муравей начинает карабкаться по руке, скользя по гладкой, забрызганной грязью ткани. Муравей пробирается по руке к запястью и останавливается, будто хочет принюхаться. Он замирает среди чёрных волосков на запястье, его усики вибрируют. Под его крошечными лапками можно увидеть синюю вену на запястье. Затем муравей продолжает подниматься по запястью, пробираясь между волосков, взбирается на кисть и уверенно пробегает через впадину у большого пальца. Медленно он исчезает за суставом указательного пальца …
И я помню день, когда я стал старшеклассником, мой голос начал меняться, и у меня появились волосы на тех местах, где их раньше не было, и я сидел на уроке английского, почти не слушая учителя, хотя и считался прилежным учеником по этому предмету, а всё потому, что я влюбился в девочку, которая сидела передо мной. Я помню, что у неё были длинные ноги и мягкие коричневые волосы, а смех звучал как колокольчик, и светившее в окно позади неё солнце освещало её волосы на затылке, заставляя их слегка светиться, и я хотел прикоснуться к ним кончиками пальцев, хотел развязать бант, что скреплял волосы на макушке, и хотел, чтобы её волосы упали на моё лицо, мягко коснувшись моей кожи, и под солнечными лучами я видел бретельку её бюстгальтера под тонким платьем, и я хотел просунуть под неё свои пальцы, расстегнуть бюстгальтер и гладить её бархатистую кожу. Я помню, что чувствовал, как шевелится моё тело, а во рту было сухо и больно, а молния на её платье сверху чуть-чуть была расстёгнута, и я мог видеть загорелую кожу и родинку на плече, и моя рука трепетала от желания прикоснуться к ней, и что-то там было по поводу Шекспира, и когда она повернула голову, чтобы прошептать Денни какие-то слова, сидевшему через ряд от неё, её глаза были глубокими и прекрасными, и я хотел поцеловать их, мягко коснуться, как крыло птицы, и что-то там было вроде из Гамлета. И тут я мельком увидел, что её влажный язык выскользнул из-под губ и прижался к белым зубам, и это было почти невыносимо, и мне захотелось нежно поцеловать её губы, а потом давить, кусать, жалить, пока она не заплачет и я стану утешать её и успокаивать, и это всё испугало меня, потому что я не понимал, что происходит, и мои бёдра были напряжёнными и пошли коликами, кровь стучала у моего горла, и что-то там было об Эльсиноре. В это время зазвонил звонок, а я не мог встать, потому что всё, что я мог видеть, это ткань её платья, натянувшееся на бёдрах, когда она вставала, и я продолжал смотреть на её ноги, бёдра и живот, когда она уходила, и гадал, как выглядят её штуки, и мне стало страшно. Я помню, что, наконец, я набрался смелости и пригласил её на свидание во время перемены, и она посмотрела на меня секунду-другую с недоверием, а потом засмеялась, презрительно засмеялась и ушла, не сказав ни слова. Я помню её смех. И я помню, как поздно вечером бродил бесцельно по городу, пытаясь убежать от давления и пустоты, и, проходя мимо припаркованной у тёмного угла машины как раз в тот момент, когда луна выглянула из-за туч, и свет танцевал под грохот далёких поездов, я увидел её на заднем сиденье вместе с Денни, они сплелись друг с другом, её юбка была задрана, и я видел вспышку белой кожи по всей её ноге, его рука была под её блузкой на груди, и я видел костяшки его пальцев под тканью. Товарный поезд грохотал и стучал на стрелках, а он целовал и кусал её, и она отвечала ему поцелуем, крепко прижимая свои губы к его зубам, и её волосы рассыпались облаком вокруг них, и поезд шептал что-то, удаляясь от города, а Денни был уже на ней, вдавливая на сиденье, и мне стало плохо, меня замутило до рвоты, но я сдержался, потому что я боялся зашуметь, а она начала стонать и издавать какие-то скулящие тихие звуки, которые я никогда до этого не слышал, и мне нужно было убежать в темноту, и мне не хотелось этого делать, когда я вернусь домой, потому что мне будет стыдно и противно, но я понимал, что мне придётся это сделать, так как мой живот сжимался, кожа горела, а сердце, казалось, вот-вот взорвётся. И я помню, что мне, в конце концов, удалось потанцевать с девушкой Джуди из моего класса по истории, которая была миленькой, но простоватой, и всю ночь, что мы танцевали, передо мной стояли стоны и извивания моей первой любви в объятиях Денни, которые очень напоминали извивания дождевого червяка под лопатой, что перекапывала тёмную мокрую садовую землю много лет тому назад. Я бежал той ночью домой и слушал, как поезд исчезал в ночи, оставляя за собой жестокий высокомерный гудок, пока не растворился в памяти, и не осталось ничего.
…Муравей снова появляется на нижней стороне указательного пальца, останавливается, вопросительно шевелит усиками, а затем начинается спускаться вниз к ладони, потом следует по глубокой бороздке, известной как линия жизни, и достигает запястья. На мгновение кажется, что муравей вот-вот исчезнет между запястьем и окровавленным краем рубашки, но он передумывает и соскальзывает на землю с другой стороны запястья. Муравей какое-то время барахтается в липкой грязи, а потом ползёт по покрытой коркой земле. На самом краю поля зрения возле размытого изображения другой руки виден неровный шершавый край воронки. На самом верху выброшенной взрывом земли явно непропорционально на таком расстоянии смотрится половина большого земляного червя, слегка присыпанного свежей землёй. Муравей с подозрением тычется в этого червяка …
И я помню зал ожидания на вокзале и тяжёлый чемодан в руке, и металлический голос, раскатывавшийся неразборчиво по высокому потолку, сообщавший о прибытии поездов, и густой дым от сигар и сигарет, висевший в воздухе, и огромный вентилятор, тщетно старавшийся разогнать удушливый дым, и запах мочи, очень ненового помещения и старого пса, который дёргался и постанывал в своём старческом сне, скрутившись кольцом у такого же древнего шипевшего и пыхтевшего радиатора, из которого вырывались струйки пара, а я стоял у выходной двери и смотрел, как на спящий город ложилось тяжёлое покрывало из свежего снега с тяжеловесной нетерпимостью беременной женщины. Я смотрел в туннель, туда, куда в темноту убегала сверкающая сталь рельсов, и я внезапно подумал, что этот туннель выглядит, как волшебная пещера, и вся ситуация смотрится крайне забавно, и мне захотелось и смеяться и плакать одновременно, поэтому я не мог сделать ни того, ни другого. Вместо этого, я одной рукой обнял Джуди за талию, притянул к себе и поцеловал в шёлковую ямочку на шее, её бедро сильно давило мне на ногу, но эта боль доставляла мне удовольствие, и я ничего не менял, тем более, чувствовал нежную упругость её груди на своей груди и то, что её рука, как бы защищая, обвилась вокруг меня, и я понял, что она еле сдерживается, чтобы не заплакать, и если я скажу хоть слово, она расплачется и случится та слезливо-сопливая сцена, которую мы хотели избежать, и я просто обнял её и поцеловал легонько в глаза, и я знал, что люди смотрят на нас и хихикают, и мне было всё равно, я знал, что она хочет меня, хочет, чтобы я остался, но мы оба знали, что я не могу остаться, и вокруг нас около десяти молодых парней переживали подобное со своими девушками или родными, и каждый был строгим, бледным и взволнованным, хотя и пытался выглядеть равнодушным и непринуждёнными и так много женщин еле удерживалось от того, чтобы не заплакать, что влажность на станции дрожала у точки насыщения. Я помню, что Денни стоял у двери, поставив ногу на чемодан, и сверкал своими слишком белыми зубами в ослепительной улыбке, и от него несло дешёвым одеколоном, и он заявлял своей небольшой группе поклонников слишком громким голосом, что всё ему безразлично – пойдёт он или нет – он попортил девку, и её старый папаша хотел его прижать, а он вернётся через год или около того на вершине славы, жара спадёт, и он опять сможет пойти охотиться на девичьи скальпы, и ведь его отец уже побывал там, а он всё сделает лучше этого старого ублюдка и, кроме того, он ненавидит этих злобных азиатов и он собирается показать им всем их коммунистическую вечеринку. Я помню, что в это время тихо подошёл поезд, который по-прежнему выглядел как большой металлический зверь, хотя сейчас это был тихий зверь без дыма и искр из пасти, но с магией, которая пока оставалась скрытой внутри него, хотя сейчас я знал, что это, скорее, была чёрная магия, и нам надо было забираться внутрь, и я поцеловал Джуди на прощание и сказал ей, что люблю её, а она поцеловала меня и сказала, что будет ждать, и я не знал, говорили ли мы друг другу правду, но если говорили, всё равно она бы так же открыто плакала, меня бы поглотил железный зверь, и мы бы с рёвом понеслись прочь от города, и хихикали, двигаясь по паутине рельсов, подпрыгивая на стрелках, и я видел, как промелькнул мой старый дом, и я видел своё старое окно, и почти представил, что вижу себя ребёнком, прижавшимся носом к окну, смотрящим на поезд и наблюдающим, как моё взрослое «я»с рёвом проносится мимо, и никто из нас двоих не подозревал, что другой находится напротив, иначе у него не хватило бы духа смотреть на этот танец поезда. И я помню, что во время всей этой долгой поездки на поезде я слышал где-то вдалеке хриплый голос Денни, который говорил о том, что он не может дождаться того момента, когда доберётся до страны этих злобных азиатов, и что их хватка покруче хватки негров, они освободились, и что он собирается достать коммуниста, и никак не может дождаться, когда заполучит коммуниста, и последнее, что я помню, перед тем как заснул, был запах свежевскопанной земли, а поезд мчался по бескрайним плодородным сельскохозяйственным просторам Среднего Запада.
…Муравей презрительно обнюхивает червяка, а потом исчезает из поля зрения. Единственное движение теперь – это шелест высокой травы и мелькание птиц в мохнатых ветвях деревьев. Небо снова затягивается тучами, грозовые тучи грохочут над горизонтом и несутся по небу. Две крупные фигуры появляются возле мохнатого дерева на противоположном конце поля зрения. Пение птиц замолкает, словно щёлкнули выключателем. Две фигуры неопределённо перемещаются возле мохнатого дерева, шурша травой. Угол поля зрения такой, что возникает эффект перспективы, и трудно разобрать, что это за фигуры. Доносится резкая команда, человеческий голос звучит как-то странно тонко под вздохами ветра. Две фигуры отходят от мохнатого дерева, пробираясь через траву. Это врачи, военные медики, измождённые грязные солдаты с большими красными крестами, нарисованными на касках и нарукавных повязках, и с многодневной растительностью на подбородках. Они выглядят уставшими, измученными, испуганными и решительными, они быстро движутся, полупригнувшись, ищут что-то на земле и бросают частые взгляды через плечо. По мере приближения они как бы становятся всё больше и больше, вытягиваясь вверх, и видоизменяют перспективу. Они останавливаются в нескольких футах, наклоняются и поднимают тело, что было скрыто высокой травой. Это Денни, у него оторван затылок, и его глаза ужасно выпячены. Медики опускают тело Денни обратно в траву и наклоняются над ним, что-то разыскивая. Наконец, они выпрямляются, быстро оглядываются и передвигаются дальше. Две грязные фигуры настолько увеличиваются в размерах, что практически заполняют собой всё поле зрения – вокруг их громадных тел видны только отдельные участки неба и земли под ногами. Медики останавливаются примерно в футе от меня. Покрытый шрамами, помятый, заляпанный грязью боевой ботинок одного из медиков теперь доминирует на сцене, выглядит огромным, как гора. От боевого ботинка нога медика невероятно вытягивается ввысь к небу, словно усталый стебель фасоли, и где-то высоко лишь едва заметен намёк на голову в шлеме. Другого медика сейчас не видно, он вышел из поля зрения. Можно услышать только его быстрое дыхание и изредка высказываемые шёпотом непристойности. Первый медик наклоняется, его огромная рука опускается словно с неба, касается руки, приподнимает запястье и щупает пульс. Медик держит запястье некоторое время, потом вздыхает и отпускает его. Запястье безвольно падает обратно в холодную липкую грязь, разбрызгивая её. Рука медика раздувается в сторону плеча, затем на мгновение исчезает из поля зрения, хотя его запястье остаётся размытым, а рука тянется назад, как шоссе вдаль. Медик протягивает руку и вновь появляется, сжимая потускневший жетон. Обе руки медика исчезают из поля зрения. Руки раздвигают челюсть, вставляют жетон в зубы, металл холодный и скользкий на языке и дёснах. Челюсти снова сжимаются, жетон во рту кажется огромным и неподвижным. Мир теперь – лицо медика, возвышающееся изборождённой скалой в дюймах от его налитых кровью, огромных как полная луна глаз, от его чуть приоткрытого от изнеможения рта, такого же огромного и бездонного, как волшебная пещера для маленького мальчика. У медика неприятный запах изо рта, его дыхание наполнено сильным гнилостным запахом свежевскопанной земли. Врач вытягивает два пальца, которые полностью закрывают всё поле зрения, закрывая даже небо. Кончики пальцев врача – вот единственное, что осталось в мире. Они все в пятнах и в грязи, а у одного из них есть белый шрам. Кончики пальцев врача дотрагиваются до век и, надавливая, закрывают глаза. И теперь нет ничего, кроме тьмы …
И я помню, как рассвет раскалывает небо на востоке, как розовый румянец медленно растекается по небу и окрашивает черноту ночи, прогоняя тьму и разгоняя звёзды. И я помню то, как смотрит на тебя женщина, когда она любит, и то, как урчит котёнок, когда он счастлив, и то, как тают снежинки на тёплом подоконнике зимой. Я помню. Я помню.