Османская империя, селение Дерекёй, 1877 год

— Поднять на ноги всех! Двадцать, тридцать, сотню людей! Но найти русскую девку сегодня же! — прорычал я в бешенстве.

— Слушаюсь, Янгир эфенди! — отчеканил услужливо янычар.

— Поймать живой и невредимой! Ни один волос не должен упасть с её головы! Это приказ!

— Исполним.

Янычар умчался исполнять мою волю, громко крича что-то ближайшим воинам из моего отряда.

Я же сжимал в бессилии кулак, чувствуя, как от гнева кровь в моих жилах кипит, как раскалённая лава.

— Неблагодарная русская тварь, — процедил через сжатые зубы. — Когда я найду тебя, Айнур-джаде, ты пожалеешь, что родилась на свет. Клянусь Аллахом!

События, произошедшие ранее

Российская империя, Санкт — Петербург,

Особняк генерала Шаховского, 1877 год

— Идиот! Что натворил?! Ты что, убил её? — раздался откуда-то сверху визгливый голос женщины.

— Да не ори ты, дура. Услышат! — ответил ей тихим шепотом мужской, приглушённый.

Снизу слышались звуки грохочущей музыки, сегодня мы давали бал. А эти двое громко шептались надо мной. Пришла я в себя сразу же, едва грохнулась на ковёр минуту назад. Но вида не подавала и глаза не открывала. Хотела до конца понять, что задумали эти двое: моя родная тётка и наш управляющий Кожухов — её любовник.

— Если с ней что случится, мой брат нам этого не простит! — причитала Пелагея Михайловна. И я ощутила, что меня хлопают по щекам. — Шурочка?! Ты слышишь меня? Неужели померла? Это ты виноват, я же просила только припугнуть её!

— Я и напугал. Кто ж знал, что она такая хлипкая, а с виду так и не подумаешь…

— На диванчик её переложи, Филимон! — снова раздался голос женщины.

Я ощутила, как меня осторожно подняли с ковра и куда-то понесли. Даже довольно осторожно, хотя еще пару минут назад этот боров со мной вовсе не церемонился.

— Ох, что же будет, — сокрушалась женщина, видимо, опять зависла надо мной.

А я так и не приходила в себя и делала вид, что всё ещё без сознания. Надо было как-то по-хитрому ретироваться из этой голубой гостиной на втором этаже и немедля поговорить с отцом. Рассказать о коварных гадких планах этих двух. Это собственно я и собиралась сделать, когда они начали угрожать мне расправой, если я только открою рот. Конечно, я сглупила, подслушав их разговор, надо было сразу же идти к отцу, а я нет, давай возмущаться, ну и получила лапищу-удавку Филимона на своём горле.

— Сама она виновата, нечего было грозить нам исправником! — бурчал надо мной управляющий. — Ишь, сопля, какая важная выискалась. Недавно ещё под стол пешком ходила.

Я ощутила, как холодная ладонь тетки прижалась к моему горлу. Замерла, пытаясь дышать равномерно и спокойно.

— Замолчи уже, Филимон. Жива она вроде. Вон как жилка на шее сильно бьётся. Может и обойдётся.

— Да что с ней станется. Здоровая она кобылка-то, с норовом. Скоро совсем от рук отобьётся, Пелагеюшка. Попомни моё слово.

— И не говори. Её как в прошлом годе из того озерца выловили, так с тех пор она сама не своя. Как будто подменили. Не боится меня и всё время дерзит, — сокрушалась женщина. — А раньше такая послушная девочка была, во всем меня слушалась.

А я знала, что дерзила я не зря. Ох, много же моя тётушка, Пелагея Михайловна, крови моей попила с раннего детства, когда умерла моя несчастная матушка. Тётка воспитывала меня с семи лет.

Отец мой был военный, кавалерийский генерал. Постоянно пропадал то на войне, то в госпиталях, залечивая раны, то на регулярных сборах императорской армии.

— Принеси-ка лучше нюхательные соли, Филимоша. Они у меня в спальне на тумбочке.

— Щас притащу, яхонтовая, — услышала я удаляющийся голос управляющего.

Поняла, что настал нужный момент. Я резко распахнула глаза и со всей силы оттолкнула тощую дылду-тётку, вскочила на ноги. Дёрнула юбку бального платья вверх, чтобы оно не стесняло движения, и, как бешеная, бросилась со всех ног прочь из гостиной.

Я словно оголтелая бежала вперед, боясь, что тетка или управляющий начнут меня ловить. Потому вихрем спустилась с лестницы и вдруг налетела на что-то высокое и твердое.

— Ой! — пискнула я, ощущая, как сильные руки удержали меня на ногах, когда я едва не упала от столкновения с человеком.

Мои глаза встретились с лазурными глазами молодого мужчины в форме офицера, который удивленно смотрел на меня. Я его тоже видела впервые.

Мужественное, приятное лицо, гладко выбритое, с небольшими усами, и чуть завитые с боков вихры густых светлых волос. Похоже, следил за модой. Стройный, широкоплечий, в зеленой эффектной форме.

— Извините, сударыня, я так неуклюж, — вдруг заявил он, чуть улыбнувшись и тут же убирая руки с моей талии.

Немного ошарашенная от этого неожиданного столкновения, я не поняла, в чем он виноват? Ведь это я, как бешеная, почти налетела на него, не разглядев в полумраке парадной.

— Не думаю, что… — я не успела договорить, как он быстро наклонился и поднял мой светлый веер с мраморного пола, выпавший из моих рук.

— Прошу вас, — он галантно протянул его мне.

Я тут же выхватила веер из его рук, оборачиваясь назад и отмечая, что пока за мной никто не идет. Вдруг одна половинка веера неожиданно повисла на кружевах. Он переломился надвое.

— Простите, я сломал ваш веер, — произнес удрученно-покаянно офицер.

— Почему вы?

— Сударыня, позвольте, я отнесу его в мастерскую для починки, — настаивал он властно, не спуская с меня изучающего взгляда, от которого мне стало душно.

Он так смотрел на меня… так смотрел… как будто я была «тортом со сливками», а он не ел месяц. И это мне сразу не понравилось.

Я, конечно, уже почти свыклась с тем, что в этом времени все считали меня красавицей, в отличие от прошлого мира, где я слыла «гадким утенком».

К тому же, я являлась богатой наследницей, и моя вредная тетка постоянно мне сватала какого-нибудь нового жениха, хитренько представляя мне очередного кандидата то на прогулке по городскому парку, то при «случайной» встрече в чайной лавке. Но все ее уловки я считывала на раз-два и не поддавалась на ее увещевания о том, что мне надо быстрее выйти замуж за «отличную партию». Мне было комфортно и так. Отец обожал меня, я была богата и могла заниматься всем, чем захочу. И какие-то там мужья с их поползновениями на мое тело и богатство меня не привлекали.

Этот же молодой человек вел себя как-то странно, слишком напористо. На миг мне подумалось, что это тетка Пелагея подослала ко мне очередного кандидата в мужья. Но я тут же прогнала эту мысль. Ведь это я налетела на офицера, а он случайно оказался у меня на пути.

— Не надо, — мотнула я головой, — Вы и не ломали веер. Это я как угорелая неслась по лестнице и уронила его.

Оглянувшись назад, я отметила, что наверху появилась Пелагея Михайловна с перекошенным от бешенства лицом. Я уже рванула вперед, чтобы войти в приоткрытую дверь гостиной, но меня ухватили за локоть.

— И все же я настаиваю, — не унимался молодой человек, придерживая меня за локоть.

Опустив глаза на его дерзкую ладонь, я даже опешила. Его поведение показалось мне слишком вульгарным и настойчивым. Ведь я видела его впервые, как, впрочем, и он меня, а уже хватал за руки.

— Я же сказала, сударь, вы тут ни при чем. Не будьте таким прилипчивым, — огрызнулась я, недовольно зыркнув на него. Мне надо было немедленно найти батюшку, а тут он со своими извинениями непонятно за что. — К тому же, нас не представляли друг другу!

Почти выдернув свой локоть из его сильной ладони, я устремилась дальше, желая поговорить с Сергеем Михайловичем раньше, чем тетка доберется до него. Она наверняка придумает тысячу отговорок насчет своего коварного плана и заявит, что я не так все поняла.

Батюшку я нашла в зеленой гостиной, он говорил с двумя важными господами. Поэтому я осталась стоять у мраморной колонны неподалеку, ожидая, пока он освободится. Я уже прекрасно выучила все правила этикета этого времени и понимала, что сейчас врываться в разговор мужчин будет бестактно и невежливо.

Попала я в тело дворянки Александры Сергеевны Шаховской всего год назад. Раньше я была просто Сашка Воронина и родилась в XXI веке. Мне было всего четырнадцать, когда моя душа решила поселиться в теле семнадцатилетней княжны. Но я была уже взрослой не по годам и вполне быстро освоилась в теле юной княжны, любимой дочери генерала Шаховского.

В своем мире я была сиротой и воспитывалась в детском доме. И до четырнадцати лет пережила довольно много печальных моментов.

Сначала, когда погибли мои родители в шесть лет, я из домашнего уютного дома попала в неприветливый детский дом на окраине Петербурга. Потом долго болела какой-то жуткой сыпью, врачи говорили, что это нервное, а после мне пришлось переживать жестокий буллинг моих сотоварищей по приюту. Они не выносили меня оттого, что я всегда имела свое мнение и была не как все. Отбивалась от общего стада, так сказать. Этого детдомовские дети мне простить не могли. Постоянно меня то травили словами, то избивали, то делали гадости.

Да, воспитатели и нянечки в приюте пытались меня ограждать от нападков сверстников, но не всегда это получалось. А еще я постоянно вспоминала свое раннее детство до шести лет, когда я жила с родителями, и то золотое время было очень счастливым в моей памяти. Только эти воспоминания и помогали мне держаться в том жутком детском приемнике, где были злые дети, чужие тети и казенная еда.

В четырнадцать лет мне сломали руку. В очередной раз, девчонки избили меня в туалете за то, что я посмела выучить и рассказать домашнее задание по французскому языку и ответить учительнице, когда весь класс сговорился ничего не делать. В те осенние промозглые дни, лежа в больнице после операции на руке, так как кость на предплечье раздробилась на три осколка, меня терзали мрачные мысли. Я больше не хотела находиться в интернате. Я хотела жить сама, свободно и спокойно. Но моей заветной мечтой все эти восемь лет была другая — я жаждала, чтобы меня удочерили, забрали в семью, и я снова обрела бы родных людей и дом. Но этого не происходило.

Поэтому, когда однажды вечером в больнице я закрыла глаза, чтобы заснуть, на утро я проснулась здесь, в XIX веке. В теле юной княжны Шаховской, единственной дочери князя Сергея Михайловича, после гибели на Кавказе его старшего сына Николая.

Да, Сашенька Шаховская была старше меня на три года. Но в детдоме дети взрослеют быстро, и я вполне хорошо приняла это перемещение во времени и в телах, тем более что княжна очень походила на меня внешне, только цвет глаз был у нас с ней разный. Но зато теперь у меня был свой дом, любящий отец, и я была дворянкой. Был правда неприятный момент с родной теткой, сразу вызвавшей у меня неприязнь, едва я попала в этот мир. Но в остальном мое существование казалось мне очень комфортным и прекрасным. Я носила красивые платья, могла читать книги по своему вкусу, изучать языки и даже училась играть на фортепиано, о чем мечтала еще с детства в прежнем мире.

Отец, князь Сергей Михайлович, хотя и редко бывал дома, в нашем особняке на Фонтанке, обожал меня и все свое время между военными кампаниями уделял мне. Мы с ним гуляли, говорили, посещали многочисленную родню. За этот год, что я жила в этом мире, я очень полюбила генерала Шаховского, он был добрым и любящим родителем. А я была счастлива, что теперь у меня снова есть семья и родной дом.

Через пару минут в гостиной появились и Пелагея Михайловна, и мне пришлось ретироваться в соседнюю бальную залу, где грохотала мазурка. Неугомонная тетка следовала за мной, но я нашла спасение у неприятного князя Г., который пригласил меня на танец. Я тут же согласилась, хотя изначально не планировала танцевать. Пришлось кружить еще два танца, уже с другими кавалерами, чтобы тетка не смогла приблизиться ко мне.

Балы и танцы я не любила, особенно с неженатыми мужчинами или вдовцами. Они все время начинали исподволь выпытывать у меня, что я думаю о замужестве. Конечно, я понимала, на что они намекали. За мной отец давал почти сто пятьдесят тысяч приданого, это была очень внушительная сумма. На такие деньги можно было купить особняк в половину нашего, и оставшиеся деньги положить в банк и припеваючи жить на проценты. К тому же я была молода и красива. И явно лакомый кусок для многих.

Только спустя полчаса мне наконец удалось застать отца почти одного. От зоркого взгляда тетки Пелагеи, стоявшей сбоку бальной залы, я ускользнула. После третьего танца я по хитрому сбежала из шумной залы в задние двери, проследовала мимо чайной и биллиардной и снова вошла в зеленую гостиную уже со стороны веранды. На дворе стояла теплая весна, потому двери гостиной были распахнуты в сад.

Сергей Михайлович, слава Богу, уже говорил с нашей дальней родственницей, старой помещицей Зубаревой, и я поняла, что теперь я могу приблизиться к нему. Поздоровавшись с двоюродной бабушкой, я вежливо сказала отцу:

— Батюшка, мне надо поговорить с тобой. Это очень срочно.

— Простите нас, Агриппина Васильевна, — заявил отец старушке и протянул мне локоть. Я быстро ухватилась за него, и мы отошли к окнам.

Генерал, князь Сергей Михайлович

Оглядываясь назад и боясь, что около нас вот-вот «нарисуется» тетка, я быстро выпалила отцу на ухо:

— Я только что услышала, что Пелагея Михайловна и наш управляющий говорили о каком-то важном документе. Они отдали его некоему графу Никитину, и хотят получить с него деньги за это.

— Какой документ, душенька?

— Не знаю. Какая-то очень важная расписка. Они еще обсуждали, что нелегко было ее выкрасть у тебя.

— Графу Никитину?

— Да. И тетка злорадно радовалась, что теперь ты получишь за все ее притеснения. Так и сказала: «Теперь Сергей сполна получит за мои страдания». Дальше я не услышала, батюшка.

— Очень странно, доченька, — задумчиво произнес Сергей Михайлович. — Неужели они говорят… — генерал чуть замялся и задумчиво произнес: — Но прошло уже столько лет.

— А потом они начали злословить, что тебя посадят в долговую тюрьму, и я не выдержала. И…

Я резко замолчала, потому что к нам приблизился молодой офицер. Я напряглась.

Это был тот самый навязчивый молодой человек, с которым мы столкнулись у лестницы. Мне вдруг показалось, что я уже раньше где-то видела его, и наша встреча у лестницы была не первой встречей.

Чуть наклонив голову, офицер отчеканил приветствие моему отцу.

— Потом поговорим об этом, душенька, — быстро сказал мне Сергей Михайлович. — Здравствуйте, поручик. Александра, позвольте представить моего нового адъютанта — господина Ладыгина. Андрей Владимирович теперь будет постоянно при мне.

Прищурившись, я нервно открыла веер, и тот опять безжизненно повис одной половинкой на кружеве. Я про себя выругалась, совершенно забыв о поломке. Снова сложила веер и стиснула его в руках.

— Добрый вечер, Александра Сергеевна, — галантно ответил поручик и протянул руку. Я была вынуждена подать ему руку для поцелуя, как того требовал этикет. Когда поручик выпрямился, то пронзительно посмотрел на меня и, улыбаясь, сказал: — Теперь вы знаете мое имя, а то вы переживали.

— Вы уже знакомы? — удивился мой отец.

— Немного, ваше превосходительство, — продолжал Ладыгин по-французски. — Я нечаянно сломал веер мадемуазель Александры час назад, но она ни в какую не хочет, чтобы я его починил.

Я поджала губы. Ну какой неугомонный! Я же ему все сказала. Нет, теперь он начал при отце про этот злосчастный веер.

И тут я вспомнила, где я видела Ладыгина. На прошлой неделе в дамском магазине, где он выбирал кому-то женские перчатки, а месяц назад в опере. Он так бесцеремонно глазел на меня из партера в театре, когда мы с отцом и графиней Ридигер сидели в ложе, что я невольно запомнила его выразительное лицо со светлыми вихрами.

Поручик перекинулся с моим отцом парой дежурных фраз. Я же намеренно не участвовала в разговоре. Не хотела, чтобы этот навязчивый офицер оставался надолго в нашей компании. Наконец Ладыгин поклонился одной головой и отошел. Но перед этим попытался пригласить меня на следующий вальс, но я категорично отказала, заявив, что уже натанцевалась и устала.

Когда Андрей Владимирович отошел от нас, мой отец вдруг спросил:

— Весьма приятный молодой человек, не так ли, Алекс?

— Приятный? Мне так не показалось, батюшка.

— Мы с его покойным отцом вместе служили. Андрей из очень хорошей семьи. В родстве с князьями Голицыными. И матушка у него замечательная женщина, добрая и благочестивая.

Отец так расхваливал этого блестящего Ладыгина, что я напряглась. Стояла молча, слушая всё это, а потом тихо вымолвила:

— Вы сватаете меня за него, батюшка?

— А что? Чем он не кандидат тебе в мужья, душенька? Когда меня не станет, я буду спокоен за твое будущее. Андрей Владимирович будет любить тебя и оберегать как должно. Благородство у него в крови.

— Батюшка, — попыталась возразить я, но не посмела.

— К тому же он молод и хорош собой. Присмотрись к нему, пожалуйста, Александра. Я настаиваю.

Я невольно поджала губы. Только этого еще не хватало! Тетка уже год не давала мне покоя с этими женихами, а теперь и отец в свахи заделался. Просто ужас какой-то!

Даже не дожидаясь окончания приема, батюшка, в моем сопровождении, стремительно направился в кабинет. Я прикрыла плотно дверь, пока он, отодвинув картину на стене, открывал небольшой сейф, вмурованный в стену.

Сергей Михайлович начал раздраженно рыться в бумагах и денежных ассигнациях, лежащих там. Я напряженно следила за ним, чувствуя, что эта бумага очень важная, раз отец оставил всех гостей и пришел сюда. Молилась только об одном: чтобы я все же оказалась не права, и тетка ничего не крала.

— Бумаги действительно здесь нет, Алекс, — произнес спустя пять минут Сергей Михайлович упавшим голосом.

— А деньги все на месте?

— Вроде да, но надо точно посчитать.

— Это как же надо ненавидеть тебя, батюшка, чтобы сотворить такое, — тихо вымолвила я, и тут же увидела, как отец покачнулся.

Я бросилась к нему, придерживая его.

— Вам плохо? — спросила я озабоченно и помогла ему присесть на стул.

— Доченька, посмотри сама. Расписка в четыреста тысяч займа, что они уплачены. От графа Никитина. Может, я просто не увидел? — велел мне отец. — Что-то у меня в глазах мутно.

— Да, посмотрю сейчас. Вы сидите лучше.

Я бросилась к сейфу и начала методично осматривать его, читая внимательно и перекладывая всякие бумаги-договора, закладные записки и ассигнации. Но документа, о котором сказал отец, не было.

— Я всё же не хочу верить, что Пелагея на это способна, — глухо вымолвил отец.

— Она ещё не на такое способна, — бросила я через плечо, продолжая своё занятие. — Они едва не задушили меня с управляющим два часа назад, когда я посмела сказать им, что всё вам расскажу.

— Что?! — выдавил в ярости Сергей Михайлович. — В моём доме такое самоуправство?!

— И не говорите, тётка не только вас ненавидит, но и меня. Вы чем-то её сильно обидели, батюшка, это точно, — ответила я, отвернувшись от сейфа, и удручённо сказала: — Ничего нет похожего на эту бумагу.

— Да что же это такое! — вспылил отец и быстро схватился за колокольчик и позвонил в него. Тут же в кабинет вошёл слуга. — Немедля сюда позвать мою сестру и управляющего!

Слуга понятливо кивнул и убежал исполнять волю барина, а я прикрыла сейф и подошла к отцу. Он был очень бледен, а его глаза лихорадочно блестели. Я положила руку ему на плечо и подбадривающе сказала:

— Может, всё ещё обойдётся, вы главное не переживайте так, батюшка.

— Обойдётся? Ты говоришь, что они напали на тебя в моём доме! На мою дочь. И не переживать?! Это же какое наглое самоуправство!

Он ещё не договорил, как в кабинет почти влетела Пелагея Михайловна и недоуменно выпалила:

— Сереженька, что случилось? Отчего ты так кричишь, что даже в коридоре слышно?

— Я спрашиваю тебя, Пелагея, что за безобразия творятся в моём доме?! — процедил отец в её сторону, вставая на ноги. — Где бумага, что подписал граф Никитин о четырёхстах тысячах? Её нет! Александра сказала, что ты выкрала её из сейфа? Это так?

— Я? Нет, что ты, братец! — театрально воскликнула тетка, округлив глаза. — Я и не знаю, про какую бумагу речь.

— Врёшь, Пелагея! — прорычал князь. — Алекс не могла такого выдумать, и не знала про ту бумагу. А ты знала! Признайся немедля в злодействе, или я за себя не отвечаю!

— Шурочка, не так всё поняла.

— А то, что вы едва не убили меня с Кожуховым, я тоже не так поняла? — вставила я своё слово.

— Замолчи, дерзкая девчонка! — взвилась тётка. — Не смей возводить на меня напраслину, ещё рылом не доросла!

— А ну молчать! — процедил Сергей Михайлович командным голосом, который выработался у него за многие годы военной службы. — Спрашиваю тебя последний раз, Пелагея. Ты брала бумагу?

— Нет.

— Верни её, пока не поздно. Я прощу тебя, Пелагея, — давил мрачно князь.

— Я не брала бумагу, братец!

Сергей Михайлович яростно сжал рукой спинку стула, да так, что костяшки его пальцев побелели. Я поняла, что он сейчас сделает что-то ужасное. Но отец пару раз глубоко выдохнул, пытаясь держать себя в руках и только через минуту отчеканил свинцовым голосом:

— Пелагея, я простил тебя и принял в своём доме, несмотря на волю нашего отца. Относился к тебе по-доброму все эти годы, ты ни в чём не нуждалась и жила, как подобает твоему положению, хотя и не заслуживала этого. Но ты посмела предать меня. Украла документ, от которого зависит всё наше будущее. Посему я принял решение. Ты немедля уберёшься из моего дома. Сейчас же. И не смей ничего брать! Только одну смену одежды.

— Братец, — в ужасе залепетала тётка, складывая в мольбе руки и испуганно залепетала: — Что ты говоришь? Я же люблю тебя и никогда бы не посмела…

Он оставил её жестом, чтобы она не подходила.

— Молчать, я сказал! Убирайся вон! Отныне у меня нет сестры.

Пелагея Михайловна замерла в трех шагах от нас. Переводила испуганный, недоуменный взор то на батюшку, то на меня, и явно не могла поверить, что отец выгоняет ее. Но вдруг ее лицо перекосилось нервной судорогой, и она прошипела:

— Я уйду, Сергей. Но знай, что эта бумага у графа Никитина. Он дал мне за нее хорошие деньги и наверняка уже изничтожил ее. А ты остался с носом, гордый, жадный братец!

— Пошла вон, иуда! — прорычал отец, указывая ей на дверь.

Попятившись к двери, тетка начала что-то бормотать, похожее на проклятья. И в этот миг она была очень походила на злобную ведьму, с перекошенным, невменяемым лицом и лихорадочно бегающими глазами.

— Ты сам во всем виноват. Я столько просила дать мне хоть часть наследства батюшки, — прохрипела она уже от двери. — А тебе жалко даже копейки на родную сестру. Так теперь ты за все заплатишь! За все мои страдания, изверг!

С этими словами она вышла из кабинета, так хлопнув дверью, что с потолка посыпалась штукатурка.

Если до этого момента я сомневалась и думала, что не так все поняла, то после жутких слов тетки я глухо выдохнула. Какой она оказалась мерзкой. Предать родного брата!

Едва Пелагея Михайловна скрылась за дверью, отец снова схватился за колокольчик и громко позвонил. А затем грозно велел появившемуся на пороге слуге:

— Немедля управляющего ко мне позвать! Ан нет! Не желаю видеть этого прохвоста. Ступай к дворецкому и скажи Касьяну Ивановичу, что управляющий с сего дня уволен со службы. А Кожухова немедленно выставить вон из моего дома. Он больше здесь не служит. Расчет ему не давать, вору!

Отец вновь покачнулся и схватился за сердце. Я придержала его за плечи, помогла снова сесть на стул. Сергей Михайлович начал хватать ртом воздух и дергать пуговицы на вороте кителя.

— Вам плохо, батюшка?

— Грудь давит, так что и вздохнуть не могу, дочка, — прохрипел князь.

Я тут же начала помогать ему расстегивать одежду на груди, видя, что он задыхается. Тут же обернулась к слуге, который замер в дверях, и приказала:

— Никита, еще за доктором пошли. И быстрее!

Услужливо поклонившись, Никита убежал из кабинета, а я удрученно посмотрела на отца. Он был очень бледен. Главное, чтобы слуга ничего не перепутал. Я же опять склонилась над отцом. Помогла ему снять плотный китель, шейный галстук и расстегнуть ворот рубашки.

— Может, воды? Или лекарства ваши принести, батюшка?

— Налей воды, — кивнул отец, и я увидела, что он стал дышать легче. — Вроде отпустило. Но все еще жжет в груди.

Трясущимися руками я налила воду из хрустального графина в стоящий на подносе бокал и подала отцу.

Мне стало совсем не по себе. Я сильно переживала за князя. Он уже не молод, и у него было множество давних ранений. Последнее — до сих пор терзало его плечо. А теперь еще и этот приступ. Боялась только одного: что отец сляжет или умрет, и этого я просто не переживу. За этот год я очень привязалась к Сергею Михайловичу и считала его своим родным человеком.

Уже спустя десять минут князю стало получше, и он трагично спросил у меня:

— И как они могли так поступить со мной, доченька? Я ведь Пелагею ни в чем не притеснял и закрывал глаза на ее блуд у себя в доме с этим Филимоном. Понимал, что ей, бабе одной, без мужика плохо. А она так со мной обошлась, с родным братом.

— Батюшка, может, все еще образуется?

Князь поднял на меня глаза и трагично сказал:

— Ты не знаешь, что это за бумага, Алекс. Ее исчезновение нас погубит, опозорит. Это расписка о покрытии долга. В четыреста тысяч. Ты представляешь, какие это огромные деньжищи? Если расписка пропала, то у меня нет доказательств, что я выплатил этот долг графу. Вот в чем компот. Только мое слово против слов графа. Ведь поверенный, что подписывал ее давно помер.

— Но откуда у тебя такой огромный долг, батюшка?

— Он не мой. Давний долг моего старшего брата Алексея. В молодости он грешил игрой в карты и проигрался этому графу Никитину. Такую дикую сумму. Позора Алексей не выдержал и застрелился на следующее утро после той игры. С той поры минуло уж осемнадцать лет.

— Ужас какой…

— Ходили слухи, что этот самый граф не только обчистил за карточным столом моего брата, но и соблазнил его жену. Потому, видимо, братец сначала застрелил Елену Николаевну в ее будуаре, а потом и себя.

— Господи, батюшка. Какая страшная история.

— Да-а, вот такие пироги, Алекс. В то время я остался единственным наследником состояния батюшки и долгов брата. Мне пришлось продать две деревни и имение в Лопухино, чтобы рассчитаться с графом. Тогда еще были крепостные, это и спасло нас от разорения. Никитин написал расписку, что весь долг брата оплачен, и она хранилась все эти годы здесь, в сейфе.

— Как все грустно, — вздохнула я.

— Сглупил я, дочка. Надо было расписку брата сжечь ещё тогда, когда я графу деньги отдавал. Однако Никитин настоял, чтобы оставить ее у себя, но написал бумагу о том, что долг в четыреста тысяч уплачен. И отдал мне. Тогда он боялся проверки по службе. Он занимал высокий пост в Государственном совете, и его могли проверить, откуда он взял такие большие деньги. А тот документ, где он писал, что ему вернули долг, подтверждал, что это не взятка. Вторая копия документа с его подписью хранилась у него. А теперь, видимо, тоже пропала. А теперь у него на руках давняя расписка моего брата. А о том, что я выплатил долг, оба документа наверняка уничтожены. Вот такой компот.

Я кусала губы и даже не знала, как помочь отцу. Конечно, можно было скрыть все шашни тетки от него. Но он все равно бы узнал о том, завтра или позже.

— А если поговорить с этим графом Никитиным? Есть же у него совесть. Может, он скажет правду и что вы все ему выплатили?

— Не скажет, дочка, — горько ответил Сергей Михайлович. — Он ведь не зря мою продажную сестрицу подкупил, чтобы она выкрала бумагу. Наверняка хочет сделать мне подлость. Он наш враг, дочка. Точнее, враг нашей семьи. Он ненавидит нас. В молодости Алексей увел у него невесту и женился на ней. Никитин только обрадуется нашему горю и позору разорения.

В тот злосчастный вечер я провожала гостей одна. Батюшке снова стало плохо, и он едва мог говорить. Я со слугами довела его до постели, уложила. Тетка истерила в своей комнате, не желая уходить. А гости, видя, что в доме происходит что-то скверное, постарались побыстрее покинуть наш особняк.

Вызванный доктор констатировал у Сергея Михайловича грудную жабу, а я поняла, что это инфаркт. У меня это вызвало недоумение. Ведь до сего дня отец никогда не жаловался на сердце. Доктор объяснил, что эта коварная болезнь может протекать и скрытно. А какой-то нервный срыв, и случается приступ, как и произошло сегодня у князя.

На следующее утро к нам пожаловал визитер — тот самый граф Никитин. Потребовал разговора с отцом и, как того и боялся князь, заявил, что никакой суммы восемнадцать лет назад выплачено не было. И потребовал выплатить долг в течение двух месяцев. И ехидно добавил, что если мы не сделаем этого, то наше семейство будет опозорено.

После ухода этого господина отец окончательно слег. Снова пришлось вызывать доктора, а я не отходила от Сергея Михайловича ни на шаг.

Почти неделю князь не вставал с постели, а я боялась самого худшего. Когда отец забывался сном, я просила Бога, чтобы он смилостивился над ним и не забирал его к себе. Снова потерять близкого человека я не могла. Когда же Сергей Михайлович приходил в себя, я сама ухаживала за ним: делала уколы, кормила с ложечки, протирала его тело влажной тряпкой.

Наконец на девятый день князю немного полегчало. Он смог сам вставать с постели и передвигаться понемногу. Я поддерживала его, а он утешительно говорил мне, что в груди совсем нет боли, и что он идет на поправку.

В то утро меня разбудила горничная, пораньше. Надо было сделать батюшке уколы, которые прописал доктор. Уже второй месяц я посещала курсы сестер милосердия при Крестовоздвиженской общине, потому уже умела делать кое-что из медицинских манипуляций.

Однако в спальне Сергея Михайловича не оказалось. У меня тут же появилась мысль, где он может быть. Подхватив коробку с лекарствами, я, запахнув посильнее пеньюар, простоволосая и в тапочках, быстро направилась вниз. Как я и предполагала, отец был в кабинете и, сидя за столом, пересматривал какие-то бумаги. Картина на стене была отодвинута, а сейф открыт.

— Батюшка, отчего вы сами встали? — пожурила я его ласково. — Отчего не позвали меня?

— Не хотел будить тебя, душенька. Сегодня чувствую себя гораздо лучше, — ответил князь, когда я приблизилась к нему.

После ухода Никитина ещё неделю назад отец сразу же велел послать за нашим семейным адвокатом, чтобы разобраться в этом щекотливом деле с долгом. Но, к сожалению, или намеренно так было сделано, никаких записей в государственном архиве о том, что мы вернули долг графу Никитину, не обнаружилось. За эту дату страница в реестре не содержала необходимых нам записей. Дело это уже попахивало полицейским расследованием.

Но вчера прибывший по просьбе отца местный пристав сообщил, что никакого дела заводить не будет, так как не видит состава преступления и вообще граф Никитин — серьёзный и законопослушный гражданин.

Из чего отец сделал вывод, что Никитин дал взятку этому горе-приставу, чтобы замять возможный скандал.

В общем, хитрый, коварный граф подсуетился по всем «фронтам», и оттого теперь мы совсем не знали, что делать. Если начать судебную тяжбу по разбирательству и подкупе пристава, требовалось время и довольно большие деньги, юристы стоили недёшево. И не факт, что мы бы доказали вину Никитина в подлоге и воровстве. Но за это время имя нашей семьи уже было бы запятнано в скандале с невозвратом долга. А этого отец боялся больше всего.

Оттого оставался только один вариант — второй раз выплачивать деньги этому мерзавцу.

— Это очень хорошо, — улыбалась я, ставя небольшую коробку с медикаментами на стол. — Вы что-то ищете?

— Хотел все еще раз проверить, Алекс. Оказывается, не хватает пятидесяти тысяч. Видать, сестрица-иуда их тоже своровала. Деньги те лежали на ближайшие расходы. Хотел часть отдать приказчику в Поленово для ремонта усадебного дома. Теперь, видимо, никакого ремонта не будет.

Я уже начала раскладывать свои пузырьки и шприцы, чтобы сделать укол. И, не сдержавшись, спросила:

— Батюшка, уже неделю все не решаюсь спросить вас, а тетка Пелагея чем так провинилась, что дедушка ее выгнал из дома в молодости?

Немного я слышала об этой истории, но не знала подробностей. Да и когда Пелагея Михайловна уходила с криками неделю назад, батюшка упоминал о той давней истории.

— Сбежала с конюхом из дома в восемнадцать лет, — объяснил отец. — Хотела тайно обвенчаться, да тот ее бросил. Дед твой ее не простил за этот позор и отрекся от нее, лишил приданного. И нам с Алексеем запретил пускать ее на порог. Но я все же пожалел ее. Через год, как отец умер, я принял Пелагею обратно, но с условием, что она будет вести благочестивый образ жизни. Она сначала на все согласилась, а потом исподволь начала требовать, чтобы я отдал ей часть наследства отца, но я не хотел. Все же воля батюшки для меня закон. Ей это было не по нраву, и она постоянно скандалила на этот счет, и вот теперь и отомстила.

— Да уж, — вздохнула я, — Батюшка, встаньте, пожалуйста, я вам укол сделаю, я готова.

Сергей Михайлович терпеливо вынес медицинскую процедуру, и я начала снова складывать все обратно в коробку.

— Надо мне решать что-то с этим долгом, доченька. Скоро мне ехать на войну, не могу тебя с этими проблемами оставить, — сокрушался князь.

— На войну? Опять? Вы же больны, батюшка, вам нельзя.

— Нужно мне ехать, Алекс, — ответил мрачно Сергей Михайлович. — Военное министерство уже утвердило меня, как одного из командующих на южном направлении. — князь снова перевел взор на бумаги. — Однако этот долг никак не выходит у меня из головы, дочка. Я тут посчитал, смотри, — он указал рукой на исписанный цифрами лист. — В банках ассигнациями у меня почти семьдесят тысяч есть, здесь, в сейфе, еще двадцать. Если этот особняк заложить то получим тыщ сто восемьдесят, больше нам за него не дадут. Останется найти сто тридцать тысяч. Но где их взять? Ума не приложу.

— А наше имение в Молчаново?

— Давно заложено. Да и брать новые поборы с крестьян за землю тоже не буду.

— Может у родни денег поспрашивать, не дадут? — выдала я новый вариант.

— Не буду. Это совсем уж позор — побираться по родным. Они сами не богато живут.

— Батюшка, а мое приданое? Возьмите его! — озвучила я мысль, которое крутилась у меня в голове уже неделю. — Вы же говорили, что сто пятьдесят тысяч мне готовили.

— Нет, это твои деньги, дочка. Не дело это. Долг-то брата моего, а я проглядел воровство сестрицы. Ты почему должна быть наказана?

В общем, после долгих уговоров Сергей Михайлович все же согласился со мной. Но сказал, что после расчета по долгу начнет снова копить мне на приданое. Я же немного успокоилась. Ведь теперь мы сможем заплатить этому графу.

А приданое… что ж… Мне оно пока не нужно. Замуж я не собиралась.

— Вот все и решили, — довольно сказала я. — Теперь вам можно и дома остаться, и на войну не ездить.

— Все равно придется, — вздохнул Сергей Михайлович. — Другого выхода нет, душенька. Не могу сейчас уйти в отставку по состоянию здоровья. Нам нужны деньги. И дом, и имение будут заложены, надо их потихоньку выкупать, а то и их лишимся через десять лет. А на службе я хорошее жалованье получаю, да и за военную кампанию еще больше, чем обычно. Так что надо мне ехать, Алекс. За год я смогу накопить денег и выкупить наш особняк из заклада.

— Но целый год, батюшка! Ваше сердце не выдержит, оно больно. Доктор сказал, что вам нужен покой и домашнее лечение.

— Я солдат, дочка, я выдержу. Но обещаю тебе, это будет последняя война, где я участвую. Чувствую, силы уже не те. Все же пятьдесят семь лет мне уже, да и раны старые беспокоят сильно.

— Тогда я поеду с вами на Балканы и буду заботиться о вас там. Лучше, чем от безделья здесь маяться одной.

— Что это еще за глупости? — насторожился князь.

— Я уже много знаю из медицинских курсов, на которые хожу.

— Блажь это твоя, душенька, да и только.

— Нет, не блажь. Не зря вы мне тогда бумагу-разрешение написали, чтобы я могла обучаться там. Мне очень нравится. Хоть чему-то новому, интересному учусь.

— Не понимаю я этого баловства, Алекс. Ты закончила институт благородных девиц, учитель по французскому и мадам по музыке к тебе ходят постоянно. Ты образована так, что любая барышня твоего круга могла бы позавидовать. Зачем тебе еще эти лекарские премудрости знать?

— Чтобы за вами ухаживать. Я ведь теперь и уколы умею делать, и немного в лекарствах разбираюсь. Так что я могу стать вашей сиделкой и присматривать за вами, батюшка.

— Хорошо, присматривай, дочка. Пока я дома, я не против.

Князь сделал жест, и я наклонилась. Он поцеловал меня в лоб и велел:

— А теперь ступай к себе, причешись, оденься. Я еще немного бумаги посмотрю, да на письмо отвечу. Тут срочное что-то из военного министерства.

— Хорошо.

Подхватив коробку с медикаментами, я быстро вышла из кабинета отца. Но не успела сделать и три шага, как вдруг наткнулась на что-то твердое. Охнула от неожиданности и выронила коробку с лекарствами на ковер перед дверью. И опять чьи-то сильные руки удержали меня от падения. Я подняла глаза на утреннего нежданного визитера и побледнела.

Передо мной стоял этот приставучий подпоручик Ладыгин, и я опять столкнулась с ним. Прямо дежавю какое-то!

— Осторожнее, Александра Сергеевна!

— Опять вы, милостивый государь? — недовольно спросила я.

— Здравствуйте. Вы так стремительны, сударыня, что я просто опасаюсь за ваше здоровье.

— Не переживайте, это не ваша забота.

Я наклонилась, чтобы поднять баночки с пола. Ладыгин присел рядом со мной на корточки и начал мне помогать.

— Когда мы с вами встречаемся, Александра Сергеевна, вы постоянно что-то роняете, — произнес он, поднимая с пола пузырек зеленки и складывая в мою коробку. — Я так сильно смущаю вас?

Он коварно улыбнулся и так жадно смотрел в этот миг, что мне стало жарко. Я отчетливо поняла, на что он намекает.

— Не льстите себе, — огрызнулась я, забирая последний скрученный бинт из его рук. — Просто вы так неожиданно возникаете на моем пути, что…

— Что, вы падаете к моим ногам? — пошутил он, приподняв бровь.

— Ещё что выдумаете?

Я видала, как его горящий взгляд жадно блуждал по мне: по распущенным волосам, обнажённым ногам в тапочках, по прозрачной ночной рубашке. Непроизвольно я стянула на груди края пеньюара, который распахнулся.

— Не сердитесь, вам это совершенно не идёт, Александра Сергеевна. От нервов появляются морщины.

— Вы к моему батюшке? Он болеет… — тут же запнулась я. Ведь отец просил никому не говорить о его болезни. — С утра у него сильная мигрень, и он не сможет вас принять.

— Примет. У меня срочная депеша из военного министерства. Через пять дней мы должны отбыть на Балканы.

Я поджала губы. Ну понятно. Андрей Владимирович был адъютантом моего отца и естественно пришёл сейчас передать ему распоряжения командования.

— Хорошо, идите к отцу. Но ненадолго. Он не очень себя чувствует.

— Не беспокойтесь, моя милая Александра Сергеевна, я не задержу его, — сказал Ладыгин уверенно.

Он снова призывно улыбнулся, а я вновь ощутила себя этим самым тортом со сливками.

— И не стоит называть меня милая. Я вам никто.

— Я надеюсь, это временное недоразумение, — парировал он таинственно и быстро вошёл в кабинет отца.

Я же замерла у закрытых дверей с коробкой, недоумённо смотря подпоручику вслед.

— Неужели папа уже что-то пообещал ему? Меня в качестве жены?

Поведение Ладыгина и его жадные пронзительные взгляды указывали на это.

— Нет! — возмутилась я, мотнув головой. — Этот приставучий офицер мне совершенно не нравится!

Петербург, 1877 год, июнь

Трагичный день пришел неожиданно, хотя я и готовилась к нему морально.

Батюшка уезжал рано утром. Я провожала его у крыльца. Открытая коляска стояла в десяти шагах о нас. В ней сидел подпоручик Ладыгин, который до того тепло поздоровался со мной, но чтобы не мешать нашему прощанию с отцом, дипломатично забрался опять в коляску, и теперь терпеливо дожидался генерала.

— Батюшка, так грустно мне, — с надрывом в голосе сказала я. — Опять оставляете меня одну на долгие месяцы.

— Ты и не заметишь, как все закончится, душенька, и снова буду дома, — ответил Сергей Михайлович, лаская пальцами мою щеку.

— Я уже представляю это. Но все равно так переживаю за вас. Ваше сердце и…

— Ну-ну, Алекс. Утри слезы. Что за меланхолия? Я же не умирать еду, а чтобы вернуться.

Но я ни в какую не хотела мириться с этим всем. Мне казалось, что больше не увижу отца. Это мрачное предчувствие появилось у меня на днях, и я никак не могла отделаться от него.

— Кроме вас в России больше нет генералов для командования войсками? — возмутилась я в сердцах.

Седовласый отец положил руку мне на плечо, заглянул с любовью в глаза.

— Есть, душенька. Но никто не знает оборону турок лучше, чем я. Я должен ехать. В десять уже отходит поезд с вокзала.

— Но я не хочу оставаться одна в этом мрачном доме!

— Почему одна? Дом полон прислуги, и няня твоя опять же с тобой.

— Без тебя этот дом мрачен. А я одна, совершенно одна. Мне даже поговорить не с кем.

— А как же твоя няня? Да и Надежда Уварова из благородного института. Ее пригласи в гости.

— Надин собирается замуж, у нее сейчас другие хлопоты.

— Вот и помоги ей в ее свадебных хлопотах, займи себя. Что ты, как дитя малое, вся в слезах. А тебе так-то уже осемнадцать.

Прощание затянулось, и Сергей Михайлович уже настойчиво заявил:

— Все, мне пора, Александра. Будь умницей.

— Береги себя, батюшка, — сквозь слезы попросила я.

Мне было очень тоскливо. Теперь после отъезда отца и неожиданного ухода из дома тетки Пелагеи я оставалась совсем одна.

Моя старая няня почти не вставала теперь. Она была при смерти. Доктора сказали, что ей осталось всего пара недель, не больше. Я ухаживала за ней постоянно, сама. Не позволяла служанкам подходить к ней. Сама кормила ее и поила, помогала справить нужду и причесывать редкие волосы. Я помнила, как год назад, едва я попала в этот мир, как она своей любовью и лаской помогла мне быстро освоится здесь. Даже не задавала вопросов отчего я все позабыла и делаю что-то не так. Теперь я отдавала ей дочерний долг.

Когда коляска батюшки исчезла за поворотом, я подняла с груди кулон с золотыми часами. Это был подарок отца на восемнадцатилетие три месяца назад. На часах было около восьми.

Я вздохнула. Надо уже бежать.

В Крестовоздвиженской общине сестер милосердия занятия начинались каждый понедельник, среду и пятницу в половину девятого. И опаздывать я не хотела

Санкт — Петербург, 1877 год, июль

Крестовоздвиженская община сестер милосердия

— Главное в службе сестры милосердия — это выдержка, находчивость и знания, — произнесла Наталья Ивановна и оглядела нас всех, сидящих за двумя длинными столами. — От ваших действий, верных и быстрых, будет зависеть, возможно, чья-то жизнь. Вы должны это понимать.

Оржевская преподавала нам медицинскую науку и была очень умела в этом деле. Мы все дружно закивали.

— Потому психологический фактор очень важен. Вы не должны раскисать. Ваше настроение будет передаваться раненым. Вы их поддержка и стимул поправиться. И, конечно, ваши медицинские знания очень важны. Поэтому сейчас мы проверим, как мы усвоили прошлый наш урок. Мадемуазель Александра, расскажите нам, для чего используют нитрат серебра, тот, что стоит перед вами в белом пузырьке?

Я тут же поднялась на ноги и ответила:

— Как антисептик при обработке ран и при операциях. Надо налить всего несколько капель на вату и протереть место вокруг раны.

— Прекрасно, а какие еще есть препараты, которые можно использовать в этом случае?

— Камфорный спирт или любой другой спирт, который есть под рукой. Еще хлорная известь.

— Хорошо, Александра, садитесь.

Она едва договорила, как в комнату вошла седовласая начальница общины — Екатерина Михайловна Бакунина. Мы все очень уважали ее и прислушивались к ней. Более двадцати лет Бакунина постоянно посещала театры военных действий и проходила специализированную подготовку в рядах действующей армии. А в прошлой войне с турками, которая закончилась три года назад, она была главной над сестрами милосердия на Балканах, и ее отряд сестер проявил себя очень отважно и продуктивно. Две женщины даже получили награды за храбрость.

— Как вы знаете, наша империя вновь вступила в войну с турками. На днях военное министерство прислало приказ: отправить наших сестер милосердия на Балканы.

Тут же среди моих соседок начался тихий гул, все обсуждали слова Бакуниной.

— Первый отряд сестер будет отправлен уже в этом месяце, — продолжала Екатерина Михайлова. — Естественно, мы проведем тщательный отбор с Натальей Ивановной и княгиней Екатериной Михайловной, и поедут самые лучшие. Но, конечно, только по вашему желанию. Те, кто не хочет отправляться на войну, могут остаться и дальше здесь. Мы найдем и им службу в нашей лечебнице или госпиталях столицы.

Великая княгиня Екатерина Михайловна, одна из членов царской семьи, курировала и опекала эту медицинскую общину. Жертвовала деньги на ее развитие.

— Поэтому через две недели мы проведем отбор всех желающих. Если они с честью выдержат экзамен, то смогут отправиться на Балканы.

Историческая справка

Крестовоздвиженская община сестёр милосердия была создана в годы Крымской войны (1853–1856). Это было первое в мире женское медицинское формирование, созданное для помощи раненым в военно-полевых условиях. Она стала одним из предшественников Международного Красного Креста.

25 октября 1854 года император Николай I утвердил временный устав общины. 5 ноября в церкви Михайловского дворца состоялась торжественная церемония посвящения первых сестёр милосердия. На следующий день первый отряд из 32 сестёр и группы врачей выехал на театр военных действий в Крым.

В общину входили женщины разных сословий: вдовы и дочери титулярных и коллежских советников, помещиков, дворян, купцов, офицеров армии и флота, а также женщины невысокого социального статуса. Перед отправкой в Крым сёстры несколько недель проходили подготовку в Медико-хирургической академии.

Из 120 сестёр Крестовоздвиженской общины, которые работали в осаждённом Севастополе, 17 погибли при исполнении служебных обязанностей. Некоторые из сестёр милосердия были позже награждены медалью «За защиту Севастополя», среди них — Екатерина Бакунина.

Слова Екатерины Михайловны очень воодушевили меня. Я знала, что в первый набор на Балканы я не попаду, ведь я только недавно поступила на курсы сестер. А некоторые слушательницы общины занимались уже полгода и больше. Но я собиралась как можно скорее набраться необходимых медицинских знаний и отправиться на войну тоже. Может, уже через месяц или два.

Ведь теперь у меня появился реальный шанс оказаться рядом с больным отцом. Он нуждался во мне, и теперь у меня была возможность официально поехать к нему. Конечно, моей главной задачей будет уход за больными и ранеными в полевом лазарете, как сказала сейчас Екатерина Михайловна, но я найду время на заботу и об отце.

Слушая далее слова Бакуниной, я уже наметила план действий. Первое — как можно скорее набраться необходимых знаний и добиться отправки на фронт, а второе — постараться попасть в военную часть именно к моему отцу. Это я собиралась сделать через прошение в военное ведомство. Надеялась, что они учтут заслуги доблестного генерала и позволят его дочери нести свою сестринскую службу на Балканах рядом с отцом.

Балканы, 1877 год, сентябрь

близ Шипкинского перевала

*

Почти месяц назад мы выехали из Петербурга. Наш отряд из двадцати сестёр милосердия и трёх врачей был временно причислен к новому 15-му пехотному корпусу и 3-му артиллерийскому корпусам, которые направлялись на Балканы.

Наши шесть тарантасов и двадцать крытых телег с медикаментами следовали в середине пехотного корпуса за артиллерией. Позади нас верхом скакали два сотенных отряда донских казаков. Они присоединились к нам на юго-западной границе Российской империи.

Неделю назад мы пересекли границу Бессарабии, затем проехали Молдову и Валахию и, переправившись на другую сторону Дуная, наконец оказались в одном из неспокойных мест Балканского полуострова.

Сначала мы следовали в сторону Плевны, но потом, по приказу генерала-фельдмаршала М., главнокомандующего русской армией в этом районе, наш санитарный отряд разделили. Четырнадцать сестёр и двух врачей оставили в полевом лазарете на подступах к Плевне, где уже третий месяц шла осада города и продолжались кровопролитные штурмовые бои. А оставшихся шесть сестёр и врача Демидова направили на другой участок фронта, в сторону Шипкинского перевала.

Узнав от главнокомандующего, что именно там служит мой отец, я попросилась направить меня именно туда. В военном штабе не стали возражать против этого.

Добрая няня Аксинья умерла ещё в июле, и я горевала по ней. А в августе я сдала с успехом экзамены по подготовке медицинской сестры и попала во второй отряд для отправки сестёр милосердия на Балканы.

И вот теперь я находилась всего в нескольких десятках вёрст от места, где располагался корпус русских войск, которым командовал мой отец. Наши три тарантаса с две телеги с медикаментами сопровождал небольшой пехотный полк из двухсот человек, который был направлен командующим на удержание под контролем предгорья Шипкинского перевала.

Как я поняла по обрывочным фразам военных, этот перевал захваченный русскими еще в начале войны, турки пытались отбить уже два раза, но безуспешно.

Мы следовали по открытой местности, когда послышались первые залпы грохочущих пушек.

Наш проводник из местных закричал, что до русских позиций ещё пять верст.

Командир нашего полка, полковник Синягин, отдал приказ двигаться быстрее, но через четверть часа шум от разрывающихся совсем рядом снарядов начал оглушать. Ядра взрывались совсем близко от нас. Похоже, турки обстреливали перевал, а мы оказалось на их пути.

Быстро сориентировавшись, командир приказал немедля перемещаться к ближайшим кустарникам и укрыться в небольшом овражке, где можно было переждать артиллерийский огонь неприятеля.

Мы также развернули наши повозки и тоже устремились вслед за бегущими воинами.

Я пыталась пригибаться ниже к тюкам, лежащим в тарантасе, но при каждом жужжащем звуке над головой, мое сердце уходило в пятки. А потом испуганно замирало, когда ядро разрывалось неподалеку оглушающим шумом.

До места, где можно было укрыться, оставалось совсем немного. И наш возница, старый вояка лет пятидесяти, нещадно стегал лошадь, чтобы она поспевала за вторым тарантасом. Мы с двумя сёстрами, цепляясь за края повозки, которая катила по ухабам, старались не выпасть.

Хотя я старалась держаться, страх смерти овладел мной сразу же. На миг мелькнула мысль о том, зачем я здесь, где так опасно. Но тут же воспоминания о больном отце и любовь к нему заглушили мой страх.

Я знала, на что шла, и не собиралась отступать только оттого, что турки решили именно сейчас устроить стрельбу из пушек. А возможно, они увидели наш полк, идущий на подмогу оборонявшим перевал, и потому и открыли огонь.

Неожиданно впереди нас разорвалось ядро, попав в тарантас, кативший впереди нас. Я в ужасе вскрикнула, видя, как он разлетелся в щепки, а людей выбросило силой удара в разные стороны, некоторых разорвало на части.

Нашу повозку от силы звукового удара отшвырнуло в сторону, а возница завалился на бок, упав на меня. В его висок угодил железный осколок, вмиг окропив кровью его голову. Наша лошадь испуганно заржала, чуть привстав на дыбы, но оглобля смирила ее яростное движение. В следующий миг испуганная лошадь дернулась и бешено понеслось вперёд, увозя нашу повозку за собой.

— Держи лошадь, Саша! — закричала мне сестра, сидевшая позади.

От охватившего меня ужаса я едва соображала.

Я сидела на козлах и тут же подхватила вожжи, выпавшие из рук раннего возницы. Натянула их, что было мочи, пытаясь удержать несущуюся лошадь, которая явно была не в себе. Бедное животное, наверняка, испугалось гремящих взрывов вокруг и потому двигалось хаотично. Мы каким-то чудом объехали разбитую воронку от ядра. В следующую минуту ко мне подползла по тюкам другая сестра, и мы вместе смогли наконец удержать наш тарантас.

Едва повозка остановилась, я тут же спрыгнула на землю и бросилась к пострадавшим. Страшный гул затих, турки прекратили стрелять.

Мы с сестрами обходили лежащих на земле, пытаясь им как-то помочь. Но они все были мертвы, а тела выглядели жутко.

Раздался хриплый стон рядом, и я оглянулась. Около убитой лошади лежал наш доктор Демидов. Я бросилась к нему, видя, что ему оторвало ногу, а его грудь в крови. Я тут же начала трясущимися руками доставать из своей медицинской сумки жгут, чтобы перетянуть его бедро, дабы кровь из раны не хлестала так сильно.

— Не поможет, — прохрипел доктор, проводя по мне лихорадочным, больным взглядом. — Возьмите это. Передайте ей.

Он сунул руку за пазуху, видимо желая что-то достать. Но не успел. В следующий миг его тело судорожно дернулось, и он затих. Я приложила руку к его шее, а потом медленно прикрыла его глаза.

Доктор умер.

Ошарашенным взором смотря на убитого, я медленно вытянула его руку из-за пазухи. В судорожно сжатой ладони доктора была какая-то записка. Я раскрыла ее.

Там было всего несколько предложений. Обращение к его жене. О том, что если она получила это послание, его уже нет на свете. Последняя фраза была о любви к ней и его долге перед отечеством.

По моему лицу покатились слезы. Я смотрела на убитого врача, ему не было и тридцати. И мне стало так жаль его.

Вокруг нас уже снова начал строиться полк. Одна из сестер говорила о чем-то с двумя солдатами, которые начали грузить тела убитых на телегу с провизией. Видимо, собирались их забрать с собой, а потом похоронить. Еще несколько человек из военных поднимали с земли и таскали уцелевшие мешки с медикаментами в наш второй тарантас.

Но мне отчего-то казалось это таким неважным. Даже кощунственным, перед этой смертью несчастных врача и трех сестер, весь грех которых состоял в том, что они, подчиняясь долгу совести, приехали сюда, чтобы помогать раненым. Но не успели этого сделать.

— Саша, пошли, мы двигаемся снова! — раздался надо мной пронзительный голос Ольги, той самой сестры, которая помогла мне обуздать лошадь.

— Да сейчас, — пролепетала я, как-то заторможено, ибо никак не могла прийти в себя.

— Пусти, девица! — попросил громко один из солдат, и я посторонилась.

Они вдвоем подняли умершего доктора, и поволокли к телеге.

— Не в себе она, — буркнул один другому, жалостливо смотря на меня.

— Так, поди, первый раз смерть увидала. Привыкнет, — ответил ему второй.

Я же подумала, что привыкнуть к такому невозможно, наверное.

В моих ушах стоял шум, а сердце тревожно сжималось от пережитого страха и бессилия что-либо изменить. Трое сестер и доктор погибли, даже не успев доехать до места полевого лазарета.

Наконец я взяла себя в руки, а мой внутренний голос приказал мне: «А ну, прекратить панику! Ты сама знала, куда едешь. Что уж теперь. Знать, такова их судьба».

Силой воли я заставила себя подняться на ноги. Отряхнула юбку от прелой травы, оправила белый платок на голове. Торопливо последовала за мужчинами, сжимая в руке послание доктора к жене, а второй рукой удерживая свою лекарскую сумку, у которой оборвалась лямка от всех этих жутких передряг.

В этот момент я вдруг увидела, что среди наших пеших воинов появились всадники в темно-синих мундирах. Один из них галопом поскакал мимо меня и резко развернул коня.

— Александра Сергеевна, это вы?! — воскликнул он удивленно.

Я подняла на офицера глаза и отметила знакомые, породистые черты мужественного лица и золотые вихры волос.

Передо мной был подпоручик Ладыгин.

— Я, — тихо отозвалась я и даже выдавила из себя печальную улыбку.

Отчего-то увидеть его знакомое лицо сейчас было очень успокаивающе и кстати.

— Каким чудом вы здесь? — недоумевал Андрей Владимирович, придерживая своего жеребца, чтобы он не ударил меня ногами. — Уж вас я менее всего ожидал увидеть здесь, в этом кровавом вертепе.

— Приехала к отцу в полк, буду работать сестрой милосердия.

Ладыгин снова и снова удивленно окидывал меня взглядом.

— Прямо скажу, неожиданно, Александра Сергеевна, увидеть вас здесь. Только вчера ваш многоуважаемый батюшка вспоминал про вас.

— Как он? Не болеет? — спросила я озабоченно, краем глаза наблюдая, что полк уже построился и все погрузили в телеги и брички.

— С ним все хорошо. Довольно бодр, только расстраивается, что последние недели мы тут без дела сиднем сидим.

Я видела, что вместе с Ладыгиным прибыли сюда еще несколько всадников, видимо, из полка моего отца.

— Вы слышали, как по нам стреляли? Потому и приехали? — спросила я Андрея Владимировича.

— Да, наш часовой с сигнальной вышки углядел, что вы к нам пробираетесь. Мы так и подумали, что-то вам нужна наша подмога. Здесь открытая местность, все как на ладони. Надо уезжать отсюда. Приехали, чтобы сопроводить вас более безопасной дорогой. Там правее можно пройти низом ущелья. Я сказал уже о том вашему полковнику.

— Это было бы хорошо, а то сейчас…

— Да, я видел, — ответил быстро Андрей. — Похоже, ваш проводник не так хорошо знает местность, или же специально вывел вас на эту дорогу, что хорошо обстреливается с турецких позиций.

— А где они? Турки, — уточнила я, указывая на небольшой пригорок в полуверсте от нас. — Там?

— Именно там, вы правы, Александра Сергеевна. Потому и надо убираться отсюда быстрее.

В этот момент наш командир отдал команду двигаться быстрым маршем до русских позиций, за прибывшими офицерами.

— Саша, иди скорее! Мы отправляемся! — окликнула меня Ольга, сидевшая на козлах нашего тарантаса рядом с возницей неподалеку от нас.

За ней примостились две сестры, притихшие и поникшие. Видимо, тоже были под впечатлением от того, что сейчас произошло.

— Не сочтите за дерзость, Александра Сергеевна, — начал как-то неуверенно подпоручик, кусая губы и настойчиво посмотрел на меня. — Может, вы поедете со мной верхом? На моем жеребце.

— С вами?

— Ну да. Так я быстрее привезу вас в лагерь. А парни сопроводят ваш полк. Я не переживу, если с вами что-то случится. Да и ваш отец тоже.

— Но это как-то неудобно, — начала я, переживая о том, что подумают окружающие, если я вдруг заберусь на коня Ладыгина вместе с ним.

Но потом вдруг мотнула головой и отбросила сомнения. И что такого? Плевать, что подумают, я тут не на балу танцую третий танец с одним кавалером. А если так быстрее и безопаснее добраться, то неважно, что подумают другие.

— Хорошо, поедемте, Андрей Владимирович, — быстро согласилась я, подходя ближе к его коню.

Подпоручик расцвел в радостной улыбке и сразу же склонился, протягивая мне руку.

— Вперед сядете или за мной?

— Не знаю даже, — растерянно ответила я.

Пока я еще плохо ездила верхом. Ведь, попав в этот мир, я «разучилась» скакать верхом на лошади в женском седле, как это умела прежняя Александра. Поэтому, ссылаясь на боязнь оттого, что недавно лошадь якобы понесла меня, я снова постигала науку езды верхом, которую знали все барышни моего круга.

— Тогда садитесь впереди, — за меня решил Ладыгин, быстро ухватив меня за руку и потянув вверх, а потом перехватив второй рукой мою талию. Через секунду я уже сидела впереди него боком. — А то по-мужски сзади — все юбки задерутся. Неприлично.

Какое верное замечание, я об этом даже не подумала.

Он натянул поводья рукой, а второй крепко обхватил меня за талию. Подъехал к нашему полковнику Синягину и быстро отчеканил:

— Забираю Александру Сергеевну с собой. Генерал Шаховской приказал.

— Как вам угодно, адъютант, — ответил полковник и тут же гаркнул: — Полк, равняйсь! Быстрым шагом марш!

Мы с подпоручиком поскакали вперед. А двое всадников — офицеров из корпуса моего отца — поехали впереди, показывая дорогу, а еще двое позади длинного обоза и солдат.

— Ах ты, негодница! Ты зачем приехала? — возмущенно воскликнул Сергей Михайлович, сжимая меня в крепких отеческих объятьях. — Ты понимаешь, что ты творишь? Здесь опасно и…

— Батюшка, не начинайте. Я уже здесь и останусь в лагере, — перебила я князя ласково. Быстро чмокнула отца в щеку и отстранилась. — Вот мое направление от командующего армией.

— Я все равно не пойму, кто посмел направить тебя сюда, на фронт, в самое пекло! Там, в Петербурге, у командования что, совсем голова не думает? Девиц еще к туркам отправлять!

— Я приехала, как сестра милосердия, ухаживать за ранеными. Окончила курсы и сдала экзамен и причем отлично. Со мной прибыли три сестры. Еще доктор ехал, но погиб по дороге.

— А я про что тебе говорю, дочь! Здесь опасно, — возмутился отец. — Я немедля отпишу главнокомандующему и потребую, чтобы отсылали тебя обратно.

— Нет, батюшка. Не напишите. Я уже не ребенок и сама хочу решать свою судьбу. Вы же всегда говорили, что мне пора становиться взрослой и самостоятельной. Это же ваши слова? Я приехала позаботиться о вас. Там, в Петербурге, мне неспокойно. А здесь я буду с вами.

— Но пойми, женщинам не место на войне.

— Как же? А сестры милосердия, разве они не в помощь?

— Согласен, они очень помогают нашему полевому врачу.

— Теперь я и буду. Я многое уже знаю, а еще мы будем вместе, разве это не чудесно, батюшка?

Шаховской долго пронзительно смотрел на меня, и потом, кинув мое направление на стол, снова обнял меня, крепко прижав к себе.

— Александра Сергеевна, умеешь ты убеждать. Ты просто невозможная хитрюга!

Тишину раннего утра нарушил гул отдаленного выстрела. Я резко проснулась, открыла глаза.

Через приоткрытое окно нашей походной палатки проникали первые лучи солнца. Мой взор тут же наткнулся на чудесный полевой букет в высоком глиняной крынке. Белые шапки горных цветов — последние цветы наступающей осени. Их аромат разливался по всей палатке, и я сразу поняла, откуда они.

Андрей, как обычно, пытался заслужить мое внимание.

Я улыбнулась. Неугомонный какой!

И как он умудрился поставить на мою тумбочку цветы? В нашу женскую палатку он зайти бы не посмел. И тут меня осенило: тряпичное открытое окно нашей палатки располагалось как раз над тумбочкой. Видимо, просунулся в окно и поставил крынку с цветами на тумбочку.

Отчего-то мне стало приятно. Еще никто ни в этом мире, ни в прошлом не дарил мне цветов. И это показалось мне таким романтичным. Надо же, даже здесь, в этой непростой обстановке, он умудрялся порадовать меня, сделать что-то приятное.

Заснуть я, естественно, больше не смогла. Чуть привстала на локтях, отметила, что остальные четверо сестер еще спят. Села на походной койке, довольно жесткой, но я уже почти привыкла к ней. Ведь возвращалась я каждый день в свою палатку такая уставшая, что валилась с ног и мгновенно засыпала.

Две недели в полевом лагере пролетели быстро, в напряженной, трудной работе. Я и Ольга последние два дня помогали нашему полевому доктору в операциях и уходе за ранеными в двух палатках лазарета.

Однако радовало одно: что пока не было открытых боевых действий, наши на перевале выжидали время. Потому раненых было немного.

Наклонившись к полевым цветам, я вдохнула их аромат. Чуть прикрыла глаза, и на миг мне показалось, что я дома, в особняке отца, где нет войны, в своей шикарной спальне. Моя горничная в Петербурге каждое утро меняла цветы в моей вазе.

Вдруг тишину прорезал громкий звук горна. Я вздрогнула.

Утренний подъем лагеря. Шесть часов.

— Надо собираться, — сказала я сама себе, проворно натягивая на ноги чулки и сунув ноги в ботинки.

У меня было всего полчаса, чтобы прибыть в карантинный блок.

В лагере еще на той неделе вспыхнула эпидемия тифа. Первые пять заболевших были сразу же определены доктором Ливановым в отдельный карантинный блок. Для ухода за ними выделили двух сестер. Потому на нас остальных четверых сестер милосердия легли их обязанности. С каждым днем этой страшной заразой, «болезнью войны», заболевало все больше солдат, и это беспокоило всех.

Тиф возникал при отсутствии гигиены и скученности, чего добиться в походных условиях было сложно, и переносился платяными вшами. Доктором сразу же были введены строгие правила гигиены в лагере, но на деле они плохо исполнялись из-за отсутствия нормального доступа к воде. Чтобы прокипятить и постирать белье больных, да и других военных, нам, сестрам, приходилось таскать воду из ближайшей горной реки по несколько раз за день. Благо, нам в помощь отец выделил трех солдат. Ежедневная проверка на вшей всего полка, обработка хлором, ношение масок и изоляция больных немного приостанавливали распространение болезни. Но все равно мы не справлялись. Заболевших было уже более двадцати человек.

Сегодня я заступала на службу в карантинный тифозный блок, до самого вечера. Вчера одна из сестер слегла с сильным жаром, видимо, заразилась тифом от заболевших, и теперь я должна была занять ее место.

Я собралась быстро, за двадцать пять минут, что было рекордом для меня. Но суровая походная жизнь быстро учила, как не тратить время на всякую ерунду.

Когда я вышла наружу, уже одетая в простое платье, вязаную кофту, белый передник и платок, я невольно наткнулась на поручика Ладыгина. Он, видимо, караулил меня у палатки, не дерзая входить внутрь.

— Доброе утро, Александра Сергеевна, — галантно произнес Андрей, так словно мы были в светском салоне, даже поцеловал мне руку.

— Спасибо за цветы, подпоручик, — приветливо ответила я.

— Красивые цветы для прекрасной барышни.

— Вы хотели сказать, для замученной сестры в невзрачном наряде, пахнущей карболовой кислотой? — пошутила я.

Я прекрасно знала, что выгляжу не как светская дива, как раньше. Без изысканной прически, с простой косой, в этом шерстяном темно-бордовом платье, совершенно без румян и губной помады на лице. Но мой внешний вид нисколько не охлаждал пыл Андрея. Ежедневно он находил время увидеться со мной. Подарить что-то милое, вроде полевых цветов или вырезанной деревянной дудочки или же сказать пару комплиментов. И это очень подкупало.

— Какие глупости, — заявил он, широко улыбаясь. — Вы прекрасны в любом виде.

Не удержавшись, я улыбнулась в ответ. Отчего-то последние дни компания молодого человека стала мне по душе. Я видела, что он искренен со мной и очень добр. А его взгляд лучился теплотой и любовью.

— Саша! Илья Трофимович велел, чтобы ты немедленно пришла к нему, — окликнула меня подходящая к нам Ольга, тащившая таз с чистыми стерильными бинтами.

Недоуменно взглянув на Ольгу, которая уже поранилась с нами, я произнесла:

— Но я же должна идти к тифозным.

— Не знаю. У доктора что-то срочное. Ступай скорее!

Я кивнула и обернулась к подпоручику.

— Извините, Андрей Владимирович, мне надо идти.

— Да, конечно, — согласился Ладыгин. — Я тоже сейчас уезжаю с донесением, вечером вернусь. Увидимся.

Кивнув, я быстро захватила свою сумку и, поправляя платок на голове, поспешила в лазарет. Решила проведать отца чуть позже. Доктор не стал бы посылать за мной так неожиданно, если что-то не срочное.

Военный лагерь был уже на ногах. Один отряд готовился к разведывательной вылазке, вторая часть военных тренировалась в рукопашном бою со штыками и ножами, третьи высполняли хозяйственные поручения по лагерю.

Едва я вошла в медицинскую палатку доктора Ливанова, которая служила и операционной, Илья Трофимович сразу же обернулся ко мне:

— Александра Сергеевна, заходите скорее. Прошу вас, помогите мне с этой операцией. У вас легкая рука и острый глаз. Вы лучше всех справитесь, а то прапорщик очень плох. Как бы не помер. После операции пойдете в карантинный блок.

Я понятливо кивнула. Чуть в стороне на операционном походном столе лежал мужчина, в одних армейских штанах и обнаженный по пояс. Он не двигался. Похоже, был без сознания.

— Что с ним? — спросила я обеспокоенно, снимая свою медицинскую сумку, и подходя к нему.

— Сегодня ночью его турки подстрелили, был в разведке, — объяснил мне Ливанов, уже завязывая белый фартук за своей спиной. — Мойте руки и надевайте перчатки. Инструменты достаньте, они в той кастрюле на печке.

Операция была недолгой. Я подавала нужные хирургические инструменты доктору, придерживала больного на ложе, потом помогала зашивать рану. Когда все закончилось, и я уже перевязывала раненого, он пришел в себя. Открыл глаза, дернулся и попытался приподняться.

— Тише! Вам нельзя шевелиться, — выпалила я быстро, укладывая прапорщика обратно на стол.

— Где я? — недоумевал мужчина, непонимающе глядя на меня.

К нам подошел доктор, который уже вымыл руки и снял перчатки.

— Пока вы на этом свете, батенька. Но если будете так вскакивать, то быстро окажетесь на том, — строго заявил Илья Трофимович. — Лежите смирно пока. Я вынул пули и заштопал вас. Теперь нужно отдыхать пару суток.

Я как раз закончила перевязывать грудь прапорщика и быстро убрала со стола использованные окровавленные инструменты. Надо было их тщательно вымыть и положить обратно в кастрюльку для кипячения.

— Понял, спасибо, доктор, — отозвался мужчина. — И вас благодарю, Александра Сергеевна.

Я улыбнулась в ответ.

— Шурочка, вы оставите там всё, — велел Ливанов. — Я сам уберу. Лучше позовите кого-нибудь, пусть отнесут нашего храбреца в палатку к другим раненым.

— Хорошо.

Я быстро вытерла руки и, подхватив свою медицинскую сумку, вышла из операционной палатки. Уже через минуту повстречала двух солдат, которые тащили вёдра с водой с реки. Передала им распоряжение доктора и побежала дальше.

До карантинного блока я хотела ещё заскочить к отцу.

Ворвалась в его штабную палатку, где он что-то обсуждал с четырьмя офицерами. Мужчины бурно спорили, указывая на карту, разложенную на походном столе.

— Согласен с вами, подпоручик, — заявил в этот момент мой отец, обращаясь к Ладыгину. — Если верно выстроить нападение, да ещё и с разных сторон, можно хорошо побить неприятеля.

— А я что говорю, ваше высокопревосходительство, — громко ответил Андрей Владимирович, стоявший ко мне спиной.

— Хоть какой-то урон нанесём. А он сидим на этой высотной кочке, как сычи. Как в трясине и ждём чего-то.

Поняв, что Сергей Михайлович занят, я решила уйти, но отец заметил меня у входа и поманил рукой, чтобы я осталась.

— Даю вам время до завтра, господа, — приказал Шаховской мужчинам. — Всё хорошенько обдумать, обсудить с вашими подчинёнными, и утром снова всё обсудим. А теперь свободны.

Офицеры отчеканили: «слушаюсь» моему отцу и быстро покинули палатку, при выходе не забыв поклониться головой мне в знак приветствия. Ладыгин к этому ещё широко улыбнулся и подмигнул.

— Проходи, дочка, — велел Шаховской. Я быстро приблизилась и поцеловала отца в щеку. Он тут же отстранил меня и пытливо спросил: — Ты завтракала?

— Нет. Некогда. Пришла узнать, выпили ли вы своё лекарство.

— Ох, и правду забыл. Что-то с утра я весь в угаре от мыслей и дум.

— Сейчас я подам вам, — с готовностью ответила я. Деловито полезла в его походную тумбочку, роясь в закрытой коробке с лекарствами. — Я же велела Назарову следить за вами, батюшка. Что он такой бестолковый?

Василий Назаров состоял денщиком при моем отце.

— Не ругай его. У него тоже дел невпроворот.

— Ладно, вот ваши пилюли и ещё порошок. Надо выпить.

Сергей Михайлович послушно выпил все лекарства из моих рук, запил водой из жестяной кружки.

— Вечером к вам зайду, сделаю вам укол, — продолжала командовать я отцом. — Ещё два раза, и потом перерыв надо будет сделать с вашей рукой.

— Хорошо, как скажешь, душенька, — ласково заявил мне отец и обнял меня. По-отечески поцеловал в лоб. — И чтобы бы я делал без тебя, заботушка моя, милая.

— Я про то и говорю вам всё время, батюшка. Без меня вам тут было бы непросто. Кто за сердцем вашим и за раной старой следить будет? Вам некогда на это отвлекаться, у вас заботы о всем полке и о турках. А так я рядом, за всем прослежу.

— Согласен. Но всё же тебе здесь не место, Алекс. Не место, и всё тут.

— Пожалуйста, не начинайте снова, — улыбнулась я.

— Будешь чай? У меня есть местные горячие лепёшки, Василий сейчас приволок из соседнего аула.

— Нет, батюшка. Я побежала, некогда. Там Фрося одна с тифозными, не справляется, поди, да и устала. Она ночью работала, надо сменить её.

— А как же еда? Надо поесть, душенька, не дело так.

— Поем попозже. Обед уже через три часа будет.

Я быстро чмокнула отца в щёку и побежала дальше по лагерю.

Ночь уже опустилась на горы, когда я решила выйти наружу, подышать свежим воздухом. Надо было хоть немного проветриться от едкого запаха лекарств и дезинфицирующих средств.

Все больные уже заснули, а с ними осталась сестра Фрося, которая после дневного сна снова вернулась помогать мне с тифозными больными.

Лагерь затих. Отбой объявили ещё час назад.

Я отошла от палатки, приблизилась к небольшому склону горы и встала неподалёку от края. Под ногами внизу простиралось длинное ущелье. Я подняла голову к небу и какое-то время любовалась мерцанием звёзд. Вокруг стояла какая-то напряжённая тишина.

Неожиданно раздался шорох за спиной. Я резко обернулась и едва не вскрикнула. В трёх шагах позади меня возвышался Ладыгин.

— Испугал вас, Александра Сергеевна? — вежливо спросил он, подходя ко мне

— Немного, — ответила я, обхватив себя руками.

К ночи в горах сильно холодало, и моя шерстяная кофта совсем не спасала от свежего ветерка, который был здесь, у края ущелья.

— Не спится? — спросил он.

— Мне сегодня до пяти не спать. Моя очередь присматривать за больными. Вышла просто прогуляться на несколько минут.

— Понимаю. Вы замерзли? — верно определил он и тут же, стянув с себя китель, накинул мне на плечи.

— Благодарю, — ответила я, улыбнувшись ему.

Подумала, что за несколько минут подпоручик вряд ли замерзнет, а у него теперь появился повод что-то сделать для меня. Я видела, как он хочет угодить, потому и позволила ему укутать себя в свой китель.

Осторожно стянув края одежды на моей груди, Андрей чуть обнял меня рукой за плечи и прижал к своему боку.

— Вы не против, Александра Сергеевна? — спросил он, вдруг опомнившись, после того как уже обнял меня.

— Нет, — по-доброму ответила я. Так и вправду было теплее.

Мы стояли рядом, молодой человек крепко сжимал рукой мою спину и плечо. Мы молчали и смотрели на темный небосвод с бесчисленными звездами. Отчего-то мне показалось это таким романтичным и милым, что я даже огорченно вздохнула. Пожалела о том, что мы не в Петербурге, не у нас на веранде, в мирной тишине батюшкиного особняка, а здесь, на холодной горе, неподалеку от вражеских позиций.

— Вы совсем не жалеете себя, — вдруг сказал Андрей. — Вам надо все же пойти поспать.

— Не могу. Сестер не хватает. Все спят по пять-шесть часов.

— Я уже не раз говорил вашему батюшке, что вам здесь не место, Александра Сергеевна.

— И вы туда же?! — возмутилась я и тут же скинула его руку со своего плеча. — Прошу, Андрей Владимирович, не уподобляйтесь моему батюшке, он тоже постоянно о том же твердит.

Недовольная его словами, я попыталась стянуть его китель со своих плеч, но Ладыгин немедля сжал его края руками, не позволив мне сделать этого. Приблизился вплотную и проникновенно сказал:

— Прошу, не сердитесь, Александра Сергеевна. Я лишь желаю вам добра. Беспокоюсь за вас.

— Потому считаете возможным указывать мне, где находиться?

— Да.

— И по какому праву? — нервно просила я.

Мы так прекрасно стояли в тишине и любовались звездами, а Андрей разрушил всю эту интимно-романтичную атмосферу своими нравоучениями, словно он мой отец или муж.

Я попыталась все же снять его китель, чтобы уже уйти, ибо этот разговор начал меня напрягать.

Но он снова удержал меня, а ещё и притянул к себе ближе. Склонившись надо мной, он прошептал над моими губами:

— Потому что я люблю вас, Сашенька, и хочу, чтобы вы стали моей женой.

На миг опешив от его внезапного признания, я поняла, что он хочет поцеловать меня. Мой гнев тут же иссяк, а по телу забегали предательские мурашки. Мне было приятно от его слов.

Я позволила себя поцеловать. Почему-то очень хотелось ощутить вкус его губ сейчас. Молодой человек целовал нежно, властно и очень умело. Мне сразу это понравилось, и я в ответ тоже поцеловала его.

Незаметно как, но китель спал с моих плеч, а руки Андрея уже ласково скользили по моей спине. Мы целовались в мрачной тишине под мерцающими звёздами, и я не чувствовала, что мы делаем что-то неправильное. Наконец он отстранился от меня.

Его дыхание срывалось, когда он глухо спросил меня:

— Я вижу, что нравлюсь вам, Александра Сергеевна. Могу я поговорить с вашим отцом о нашей помолвке?

Я опять была застигнута врасплох. Уже третий раз за последние полчаса. Сначала подпоручик появился так внезапно здесь, на склоне, потом поцеловал. А сейчас требовал говорить с моим отцом.

Мне всё это казалось таким внезапным, быстрым. Я ведь ещё толком не понимала, влюблена я в него или нет. Хотя его поцелуй и притягательная мужественная близость Андрея мне были приятны.

— Вы слишком торопитесь, сударь, — холодно осадила я его, тут же вспомнив наставления покойной няни о том, что благородная барышня сразу не даёт положительного ответа на предложение руки и сердца. — Этот поцелуй ничего не значит.

— Для меня значит. Вы не оттолкнули меня. Значит, я могу надеяться?

— Можете, — кивнула я, понимая, что сама ответным поцелуем распалила его теперь. — Но с моим батюшкой говорить ещё рано. Мне надо подумать.

— Да, понимаю. Думайте, Александра Сергеевна. Я буду ждать сколько потребуется.

— Прекрасно, — тихо ответила я. — А теперь мне пора.

Я почти сбежала от Ладыгина, подхватив юбки, не понимая, как теперь вести себя с ним после случившегося, чувствуя себя немного опьяненной этим поцелуем.

Вернувшись в карантинный блок с горящими щеками, я отметила, что Фрося прикорнула на столике с перевязочными материалами. Я быстро подошла к умывальнику и умыла пылающее лицо.

Надо было успокоиться после всего того, что сейчас произошло. Поцелуи, предложения. Все это прекрасно, но явно не к месту. Вот вернемся домой, в Петербург, тогда и буду размышлять, выходить ли мне замуж за Ладыгина.

Чтобы отвлечься от этих будоражащих дум, я пошла проверять больных. Одному дала напиться воды, двум другим, у которых уже второй день был сильный жар, измерила температуру и положила на лоб холодные компрессы. Благо ночи стояли холодные, и ведро с водой, стоящее снаружи, хорошо охлаждалось.

Не смыкала я глаз до утра, пока меня не сменила Фрося. Все это время вспоминала о подпоручике и не могла решить, что сейчас важнее: здоровье отца, вернуться нам всем живыми домой или же сладкие поцелуи с Андреем.

Почти две недели пролетели как дурной сон. Я не отходила от больных, ухаживала за ними: лечила, меняла постели, обеззараживала палатку. Мы с Фросей только вдвоем были поставлены на уход за тифозными. Сменяли друг друга каждую ночь, днём работали вместе. Полковой доктор Илья Трофимович раз в день исправно захаживал в лазарет, осматривая всех больных.

Слава богу, обстановка с тифом стала нормализоваться. Вновь заболевших уже не было, а остальные быстро шли на поправку. Благодаря нашим усилиям и верному лечению доктора Ливанова, никто из заболевших тифом не умер.

Уже несколько дней планировалось наступление на турецкие позиции. Разведчики каждую ночь обследовали окрестные места.

Здоровье батюшки тоже наладилось. Сердце его не беспокоило, и он с головой ушел в подготовку внезапного удара по Южной высоте, занятой турецким гарнизоном. Дерзкий план заключался в захвате турецких укрепленных редутов и взять высоту, чтобы сильнее закрепить позиции русских в этой части Шипкинского перевала.

В тот день на обед я пришла одна. Фрося осталась одна в лазарете, а у меня было всего полчаса, чтобы немного передохнуть и поесть. Полевая столовая в одной из закрытых палаток была почти пустынна. Двое солдат и полная сестра Рима сидели в стороне. Остальные уже поели.

Дежурный повар выдал мне миску с гречневой кашей и кусок лепешки. Я набрала в жестяную кружку воды из большого бидона и села за деревянный стол.

В этот момент в палатке появился подпоручик Ладыгин.

— Александра Сергеевна, насилу отыскал вас. Здравствуйте, — выпалил он, усаживаясь напротив меня.

— Отчего же вы искали? Я обычно в палатке с тифозными, — ответила я, подхватывая ложкой кашу.

— Илья Трофимович запретил приближаться к лазарету.

— А вы испугались заразиться тифом?

— Нет, не говорите глупостей.

Я обиделась на его слова, и поджала губы. Продолжала молча есть кашу.

На самом деле я избегала подпоручика. Последние дни он стал чересчур настойчивым и выслеживал меня везде.

— Вы подумали над моим предложением, Александра Сергеевна?

— Не было времени, — ответила я безразлично, понимая, что он говорит о венчании с ним.

— Завтра на рассвете наступление, — тихо вымолвил Андрей, прожигая меня взглядом, — Я могу и не вернуться.

Я проглотила очередную ложку каши и ответила:

— Вы вернётесь, Андрей Владимирович, я верю в это.

— Значит, я всё ещё не могу говорить с вашим батюшкой?

— Не давите на меня.

Он стремительно наклонился ко мне и яростно выпалил:

— Значит, наши поцелуи ничего не значат для вас, мадемуазель? — говорил тихо и по-французски. Специально, чтобы сидящие неподалеку солдаты и сестра не поняли его слов. — Вы лишь играли со мной?

— Вы преувеличиваете значение этих невинных поцелуев, — так же на французском ответила я, вспоминая, что за последние недели целовалась с Ладыгиным трижды.

— Преувеличиваю? Вы разве позволяете всем целовать вас?

— Нет, конечно! — возмутилась я и уже тише добавила: — И не надо на меня так смотреть. Я ещё не готова дать вам ответ, подпоручик.

— Прошел уже месяц, как вы здесь, сударыня. Неужели за это время вы не смогли понять, желаете ли вы за меня замуж или нет?

Я отложила ложку, закончив с кашей. Нервно взглянула на Ладыгина. Его взгляд обжигал, а взволнованное лицо мне показалось даже милым.

Неужели мне нравилось мучить его? Неужели я наслаждаюсь его повышенным вниманием и тем, как он увивался за мной? Я показалась себе гадкой. Но ответить положительно ему сейчас я отчего-то не могла.

— Не давите на меня, Андрей Владимирович, — снова попросила я.

Ладыгин долго, пронзительно смотрел на меня, кусая губы. Потом вдруг вскочил на ноги и процедил:

— Вы несносная кокетка. Я жалею, что открылся вам!

С этими словами он почти вылетел из палатки. А я испуганно посмотрела на солдат, что обедали через два стола, они недоуменно смотрели в мою сторону.

Глухо выдохнув, я быстро встала. Положила тарелку и ложку в большой таз с водой и мыльным раствором, и, поблагодарив повара, вышла.

Поспешила в штабную палатку. Хотела успеть за оставшееся время увидеть отца, с которым не говорила уже три дня. То он, то я были заняты.

Прошло всего два часа после начала наступления, когда послышались первые пушечные залпы. Я примерно знала, что будет происходить. Наш полк разделился на две группы. Одна должна была зайти с тыла у неприятеля, чтобы неожиданно ударить по туркам сзади, пока вторая группа открыто будет пытаться взять высоту, отвлекая внимание неприятеля на себя.

Мы с Фросей, накормив всех тифозных больных и сделав им все нужные медицинские манипуляции, решили вымыть ещё раз койки в палатке. Благо, уже оставалось всего пятеро больных, и уже завтра я должна была перейти снова в помощь доктору Ливанову, как ассистент на операциях.

Залпы пушек всё нарастали. И мы напряженно прислушивались к ним, представляя, как наши парни штурмуют турецкие редуты. Батюшка, все офицеры и солдаты находились сейчас там, на этой опасной вылазке. В лагере остался небольшой отряд из сорока человек под командованием капитана на тот случай, если вдруг турки предпримут неожиданное нападение на наши позиции.

Около полудня в лагерь прискакали первые вестники с поля боя.

— Редут почти взяли! — прогорланил поручик нашему доктору. — Сергей Михайлович приказал немедля ехать с телегами и сёстрами туда. Раненых много. Нужна помощь!

— Понял! — отозвался Ливанов. И тут же обернулся к нам. — Шурочка, Фрося, Ольга, немедля собирайтесь. Сумки проверьте, всё для перевязки, всё чтобы было! Игнатий Ильич, телегу готовь!

— Всё уж готово, Илья Трофимович! — отчеканил ефрейтор, который временно исполнял обязанности кучера.

— Через пять минут едем! — продолжал командовать доктор. — Варвару кликните. Она тоже с нами. Прасковья Ивановна, вы на следующей телеге с Дуняшей! — добавил он, когда пожилая сестра подошла к нему.

Я быстро побежала к палатке, чтобы взять свою сумку и собрать всё, что нужно. Надо было ещё переодеться в серый передник и старое пальто. Я знала, что, возможно, придётся ползать по земле или склоняться под пулями.

Уже через пять минут, как и велел доктор, мы ехали на телеге в сторону грохочущих пушек и громкой стрельбы. Ольга, достав молитвенник, читала шёпотом молитвы, и я её прекрасно понимала. У меня у самой был мандраж. Я опять вспомнила наш приезд в лагерь, когда погибли наши сёстры. А этот месяц мы жили здесь вполне сносно. Открытых боевых действий не было. Сейчас же мы ехали в самое пекло. И все это понимали.

Турецких позиций мы достигли уже спустя минут двадцать и сразу же ворвались в вихрь оглушающего боя.

Не знаю, как это: «редут почти взяли», но окружающая обстановка показалась мне жуткой. Ядра разрывались вокруг, рукопашные схватки турков в темно-синих мундирах и наших воинов шли повсюду. Крики, хрипы, грохот орудий и беспорядочная стрельба наполняли пространство вокруг. Пыль и грязные воронки. Дым от пушек затмевал небо и щипал глаза.

Мы остановили телегу у небольших кустарников, рядом с нашими штабными офицерами, которые в этот момент что-то яростно обсуждали. Я быстро отыскала глазами Сергея Михайловича, с отцом было всё в порядке. Он в этот момент смотрел в подзорную трубу и что-то кричал, размахивая рукой.

— Пошли, девчата! — велел громко Илья Трофимович, поправляя свою сумку на боку. — Идите по двое. Под пули не лезть. Сильно раненых волочь по земле. Кто может идти сам, пусть у телеги ползёт.

Мы все согласно закивали. Я пошла вперед в паре с Фросей. Не геройствовали, конечно. Пригибаясь к земле, наклонялись над упавшими, осматривали их. Одного перевязали, и он снова бросился в бой. Второго уволокли на его шинели к телеге. Побежали обратно, пока ефрейтор помогал раненым взобраться на телегу.

Почти полчаса мы перемещались с Фросей по грохочущему полю под пулями, и я никак не могла привыкнуть ко всему окружающему. При каждом взрыве ядра где-то рядом вздрагивала.

Раненых и убитых было очень много. Мы перевязывали сначала только наших. Потом я пожалела одного из турков и перевязала его руку. Фрося отругала меня, сказав, что я дура и помогаю врагу.

— Добить его надо! А ты на него бинты тратишь! Их и так мало!

Я промолчала и тут же наклонилась над одним из раненых русских, осматривая его.

В какой-то момент я увидела на коне знакомого прапорщика.

— Как идет наступление? Ещё не взяли редуты? — окликнула я его.

— Пока нет, Александра Сергеевна! — прокричал он в ответ. — Турки на смерть стоят. Но мы всё равно возьмём их!

— А подпоручик Ладыгин где? Я что-то его не вижу, как приехала. Он с той частью полка, что заходила сзади?

— Нет. Беда с ним приключилась. Убили его ещё в самом начале атаки, — произнес прапорщик, хмурясь.

— Как это? — пролепетала я в ужасе.

— В его коня ядро прямиком угодило, разорвало на смерть, — объяснил прапорщик и поскакал дальше.

Перед моими глазами всё поплыло. Я ощутила, как у меня болезненно сжалось сердце.

Удар был слишком силён.

Андрей погиб?

Вот так неожиданно и просто?

Я не хотела в это верить. Не могла принять эту данность.

Вот ещё вчера в обед мы с ним спорили в столовой палатке, а сегодня его уже нет. И никогда больше не будет. Он не подойдёт ко мне, не скажет милые слова. Не прикоснётся, не поцелует. И только потому, что кто-то решил устроить эту войну, а мой отец и его офицеры решили сегодня взять этот редут, будь он неладен.

Из моих глаз потекли слёзы.

Именно в этот момент я поняла, что Андрей далеко не безразличен мне, если не сказать больше. Я осознала, что люблю его. Вот такого неугомонного, напористого и обидчивого.

Но теперь моя любовь уже не имела значения. Ибо его больше не было на этом свете.

— Саша! — врезался в моё сознание резкий окрик Фроси. — Что с тобой?!

— Нормально всё, — прошептала я, утирая грязным кулачком слёзы.

Увидела, что отчего-то сижу на коленях на грязной траве.

— Помоги мне! В голову сильно ранен.

Я быстро подползла к Фросе, и мы вместе перевязали нашего солдата. Затем Фрося повела его к телеге, придерживая, ибо он то и дело терял сознание.

Я же осталась одна. Душевная боль оттого, что подпоручик погиб, всё нарастала. И я понимала, что надо взять себя в руки. Я должна помогать раненым, ведь бой всё ещё продолжался.

Медленно я пошла дальше, чуть пригибаясь и видя, что наши парни уже бьются на самих редутах, в рукопашную, тесня турок обратно в окопы.

И тут я невольно запнулась за что-то. Опустив глаза, увидела, что чья-то сильная рука схватила меня за щиколотку. Это был турок. Какой-то офицер, судя по форме и эполетам. Он лежал на спине, распластался на земле и взирал на меня убийственным, тёмным взором. Его правый глаз был залит кровью, а в боку торчал крупный осколок ядра.

— Пить! — прохрипел он на турецком.

Я немного знала их язык. Сестра Ольга обучала меня ему перед сном.

Я тут же испуганно отшатнулась от него, дёрнув ногой и освобождая её из его окровавленных пальцев.

— Помоги! — прохрипел он жутким голосом, всё так же по-турецки и так властно, что я на миг опешила от его наглости.

— Ещё чего, гад?! — процедила я в ответ, и пред моим взором вдруг появилось милое лицо Андрея.

Моего Андрея. Мертвого. Такого молодого и красивого!

По моему телу пробежал ледяной озноб. У меня возникло неистовое, дикое желание: «добить» этого турка, как и сказала Фрося. И это чувство яростной справедливости, отомстить за Ладыгина, вмиг завладело мной.

И я считала, что всё делаю правильно. Я безумно взглянула на турецкого офицера у своих ног. А в моей голове тут же созрел чудовищный план: вырвать большой осколок ядра из его бока и уйти. Он истечёт кровью за четверть часа. И сдохнет. Туда ему и дорога, врагу!

Но его взор вдруг изменился. Он молил о помощи. Я поджала губы и наклонилась к раненому турку, хмуро оскалилась. Я была готова отомстить за моего несчастного Андрея.

Но всё никак не могла решиться на этот кровожадный поступок.

Темноволосый мужчина, чуть приподнявшись на локтях, смотрел на меня таким диким, укоряющим взором, что мне стало не по себе. А ещё эта кровь заливала его лицо… В этот момент он показался мне похожим на раненого дикого зверя, который знал, что ему никто не поможет, но мириться со своей скорой смертью никак не хотел. Даже был готов просить помощи у вражеской сестры, только бы выжить любой ценой.

Я не выдержала. Из моих глаз хлынули слёзы. Я наклонилась к нему. Начала помогать ему.

Вот так вот глупо пожалела. Все же он человек, хоть и враг.

Трясущимися руками, начала обрывать края его одежды, чтобы пробраться к его ране на боку. Затем очень осторожно вытащила осколок из его бока, сильно перетянула рану и перевязала его, остановив кровь. Однако дальше возиться с ним не стала.

Выживет — так выживет. Такова судьба, но в дальнейшем его спасении участвовать я не собиралась.

Редуты наши взяли. К двум пополудни всё было закончено. Мы с Фросей вернулись на телеге в лагерь с шестой ходкой с оставшимися ранеными.

В лазарете уже «дым стоял коромыслом». Сестра Варвара осматривала привозимых раненых и рассортировала их по степени тяжести ранения: кто ещё мог потерпеть, кому требовалась дополнительная перевязка, кого сразу отправляли в операционную палатку.

Едва доктор Илья Трофимович увидел меня, выйдя на минуту из палатки, как сразу потребовал:

— Александра Сергеевна, немедля переоденьтесь в чистое и мне помогать! Без вас не справляюсь.

Я кивнула. Хотя я уже довольно устала, почти три часа ползала по окопам и полю с Фросей и таскала раненых, но спорить с врачом не стала. Если я могла помочь спасти жизнь кого из наших воинов, я была готова терпеть усталость. Не хотела, чтобы ещё кто-то отправился сегодня на небо, как несчастный подпоручик Ладыгин.

До самого позднего вечера я помогала доктору на операциях. Старалась всё сделать как надо. Пыталась забыться от гнетущих, трагичных дум об Андрее. Раненых было много: человек сто или более. Двадцать тяжелораненых. Прасковья Ивановна, самая опытная из нас в другой палатке зашивала более легкие раны и порезы. Остальные сестры перебинтовывали, укладывали раненых в больничные палатки, офицеров отдельно, солдат в другую, делали обезболивающие уколы.

Вернулась я в свою женскую палатку только к полуночи.

Вечером ко мне в лазарет заходил отец. Поцеловал меня в лоб и порадовался, что со мной всё хорошо. Он тоже выглядел довольным и явно был рад победе.

Я мгновенно уснула и спала как убитая.

Подскочила на узкой койке от звука горна в шесть утра. Открыла глаза и долго смотрела в тканевый потолок палатки, пытаясь понять, где я и что я. Опять вспомнила вчерашние радостно-трагичные события и несчастного Андрея.

Снова из моих глаз потекли молчаливые слёзы. Сейчас я знала, что любила Андрея. Но теперь это было уже не важно. И так непростительно поздно.

Наконец заставила себя встать. Надо было умыться, собраться и бежать снова к раненым, наверняка доктор Ливанов зашивался. Столько раненых, и почти половине вчера требовалась та или иная операция.

Утирая слёзы, я быстро оделась. Взяла ведро, чтобы сходить за водой к реке. Наполнить умывальник в нашей женской палатке.

Вышла. В полевом лагере царил уже какой-то хаос. Все куда-то мчались, кричали, тут же сновали солдаты и перевязанные раненые. На них прикрикивала сестра Варвара, требуя, чтобы они вернулись в свои палатки.

Я быстро спустилась к реке, умылась, набрала воды и уже направилась обратно. Прошла кустарники, росшие у камней, и вдруг замерла, как вкопанная.

Передо мной в пяти шагах стоял Андрей.

Совершенно невредимый и здоровый. В военном кителе, и в фуражке. Он казался таким реальным и живым, что моё сердце забилось в радостном биении.

— Ты жив? — спросила я громко, думая, что у меня галлюцинации.

— Как видишь, — ответил он так просто и по-мальчишески улыбнулся мне.

Мы перешли на интимное «ты» как-то невзначай. Оно казалось самым уместным в данный момент.

— Прапорщик сказал, что тебя разорвало ядром. И ты погиб!

— Он ошибся. Погиб поручик Хотько. Он бился рядом со мной.

Поняв, что Ладыгин действительно жив и что у меня не видение, я кинула ведро в сторону. Бросилась к Андрею, прижалась к нему, обхватила его лицо руками, начала целовать его щеки, губы. Не знаю, что на меня нашло. Какое-то радостное безумие. Я просто не могла поверить в это счастье.

— Андрюшенька, милый! Как хорошо, что ты жив! — шептала я в эйфории.

Молодой человек тут же сграбастал меня в объятия и начал страстно целовать в ответ. Некоторое время мы пребывали в каком-то сладостном любовном дурмане. Обнимались и жадно целовались, шептали друг другу какие-то ласковые слова.

Наконец, опомнились, понимая, что нас могут здесь увидеть у реки.

— Ты станешь моей женой, Сашенька? — спросил глухо Андрей.

Теперь его вопрос прозвучал как нельзя кстати, и я ожидала его.

— Да! — выпалила я радостно. — Я очень хочу этого.

— Надо же. Как только меня «убили», ты сразу же захотела за меня замуж. Забавно.

— Прошу, не кори меня.

— Не буду, — пообещал он, обнимая меня за плечи и целуя в лоб. — Пойдём к твоему батюшке?

— Пойдём сейчас, — кивнула я. — Пока меня не начал разыскивать Илья Трофимович.

Батюшка был весьма рад нашему примирению и благословил нас. Уже на следующий день в штабной палатке, перед офицерами нашего полка, мы с Ладыгиным огласили нашу помолвку. Свадьбу решили сделать уже после войны.

Турки понесли гораздо больше потерь. Четыреста человек было убито и сотня взята в плен. Ещё пятьсот, захватив оружие, бежали к своим, отступив вглубь турецких территорий.

С того дня сражения прошло четыре дня, и жизнь в полевом лагере снова потекла своим чередом.

— Шурочка, сегодня по графику ты дежурная уэтих, — хмуро доложила мне сестра Варвара, едва я вошла в операционную палатку.

Я немного опоздала, с утра болел живот, и, видимо, доктор Ливанов уже выдал все необходимые распоряжения и инструкции на день для сестёр.

«Этими» были пленные турки, которых захватили наши во время боя, и теперь они находились под охраной в конце лагеря.

Отец предполагал обменять их на наших русских пленных, которые были захвачены на других участках фронта. Штаб главнокомандующего постоянно вёл переговоры по обмену, и потому все пленные турки были ценными, и им сохраняли жизнь. Батюшка даже распорядился поставить для сильно раненых отдельную палатку. Остальные семьдесят турок жили уже пятые сутки просто под открытым небом, совершенно в жутких условиях прямо на улице.

Хотя мне было по-человечески жалко пленных, но едва я вспоминала тех русских убитых, что видела на поле боя, я становилась более безучастной к их судьбе. Все эти дни я помогала с операциями Илье Трофимовичу, потому мне не доставалось этого неприятного дежурства. Сёстры считали уход за ранеными турками наказанием. Но молча терпели приказ доктора.

Потому, едва услышав слова Варвары, я нахмурилась, вздохнула и спросила, что из медикаментов я могу взять для раненых турков.

— Шурочка, вон большая коробка, возьмите её, — распорядился Илья Трофимович. — Там стерильные бинты и остальное, что есть. И постарайтесь, чтобы хватило хотя бы на три дня.

С медикаментами в лазарете была беда. Мы экономили буквально на всём. Поставки из России нужных лекарств и перевязочных материалов в лагерь были редкими и в меньшем количестве, чем заказывал доктор. Потому мы с сёстрами уже второй месяц стирали все бинты и использовали их не по одному разу после дезинфекции в больном кипящем котле. То же делали и с постельным бельём тифозных. Сохло, правда, бельё плохо в горах. Уже наступила осень и по ночам было довольно холодно, а днем солнце выходило на редкие пять-шесть часов.

В палатку с ранеными турками я вошла уже спустя полчаса, миновав двух наших русских солдат, которые охраняли пленных.

Стараясь не думать о том, что это турки, я начала обход, проверяя температуру и кому нужна перевязка. Здесь лежали тяжело больные, и некоторые, как я поняла, были при смерти. Едва дышали. Обезболивающие лекарства на них доктор Ливанов тратить запретил, и я только обеззараживала раны и меняла им повязки. Давала пить и помогала справить естественную нужду тем, кто в состоянии был это сделать.

Делая свое дело, я подошла к дальнейшей деревянной койке с соломенным матрасом, где лежал очередной раненый, укрытый синим кителем. Я наклонилась над ним, проверяя его лоб. У него была температура, но не сильная. Когда я начала осматривать его раненый бок, он вдруг очнулся. Открыл глаза и уставился на меня напряженным взором, словно не понимал, что происходит.

Я узнала его. Это был тот самый турецкий офицер с поля сражения, которого я пыталась убить, но так и не смогла, а наоборот перевязала.

Значит он выжил, и даже неплохо устроился в больничной палатке военнопленных.

Вдруг в его глазах зажегся странный огонь, и он тут же схватил мое запястье сильной рукой.

— Это ты! — прохрипел он по-турецки, и что-то еще сказал, но это я уже не разобрала.

Я испуганно дернулась от него и невольно выпалила:

— Пустите!

Но турок как-то странно смотрел на меня и на ломаном русском выдал:

— Благорю, девина.

Поняв, что он благодарит меня за спасение, за то, что перевязала его на поле боя, я окончательно смутилась. Начала вырывать свое запястье из его жесткой ладони, но он и не думал отпускать. Как-то кровожадно оскалился в ответ, и от этого оскала зверя я похолодела. Для сильно раненого он был слишком силен.

В следующий миг в шею турка уперся острый штык от ружья.

— Немедленно убери от нее руки, ублюдок! — процедил русский солдат, что охранял палатку внутри. Видимо он быстро подошел к нам. — Или порешу тебя сейчас же!

Турок понял угрозу сразу же, я видела это по его бешеным глазам, но руку убирать с моего запястья не торопился. Русский вжал в его шею острие сильнее, так что капля крови появилась на коже.

— Не надо, пожалуйста! — взмолилась я, бросив нервный взгляд на солдата.

Я совсем не хотела, чтобы тут, на моих глазах, кого-то убили.

— Да он обнаглел совсем, Александра Сергеевна!

То ли угроза русского, то ли моя мольба подействовали на турка, но в следующую минуту он снова оскалился одними кончиками губ и медленно разжал пальцы, отпустив мое запястье. Я тут же отошла от него на шаг. Русский убрал от него штык, опустив ружье.

— Басурманин! — процедил солдат. — И зачем командование велело оставить их жить, столько наших парней там полегло!

— Вы бы не могли отойти немного. Мне надо перевязать его, — попросила я солдата.

— Да, простите, Александра Сергеевна.

Русский отступил на пару шагов и замер, явно собираясь следить за турком.

— Лежи спокойно, или лечить не буду! — пригрозила я по-турецки, обращаясь к раненому.

Правда, сказала очень коряво, но теми словами, что вспомнила.

Однако, по взгляду турецкого офицера я увидела, что он понял меня. Через миг он медленно кивнул головой в знак согласия.

Янгир

Глава 21.

Я начала быстро развязывать повязку на боку турка. Увидела, что наш доктор зашил его рану, потому что она выглядела вполне нормально, воспаления не было и она уже хорошо заживала. Потом я начала перевязывать его принесенными бинтами, перед этим обработав больное место нитратом серебра.

Во время манипуляций не смотрела в лицо турецкого офицера, пытаясь быстрее закончить. Но чувствовала, что его настойчивый, горящий взор следит за мной. И это меня нервировало. Однако раненый лежал смирно, как и обещал.

Когда я закончила и помогла надеть ему рубашку, турецкий офицер вдруг произнес одними губами:

— Гюзелем…

Я бросила на него испуганный взгляд и поджала губы. Опять смутилась от его темного взора.

— Чего он сказал? Вы поняли? — насторожился русский солдат.

— Спасибо сказал, — соврала я, зная, что по-турецки «гузелем» означает «красавица».

Но накалять обстановку сейчас не стоило. А то охранник точно продырявит этого неугомонного.

Я отчего-то подумала, что этот турок ничего не боится и словно потешается над тревогой и угрозами русского. И это мне не нравилось. Он был не просто наглым, а безумно дерзким и опасно-своенравным.

И постоянно хватал меня то за ноги, как тогда на поле боя, то за руки, совершенно бесцеремонно.

К этому наглому турецкому офицеру я больше не подходила в тот день. Только вечером сунула ему в руки миску с кашей и отошла. Раз может хватать за руки, значит, и поесть сам сможет, решила я. Сама же я кормила другого турка с перевязанной головой.

Прошла неделя.

Когда вечером я спустилась к реке, Андрей уже ждал меня. Обнял и поцеловал в лоб.

— Я соскучился, — произнес ласково жених, крепко прижимая меня к себе.

Подняв на него лицо, я улыбнулась.

— Мы же виделись за обедом, — ответила я.

— Издалека, даже подойти к тебе не смог.

— Как вы съездили к главнокомандующему?

Андрей и мой отец уезжали на два дня из лагеря, чтобы обсудить дальнейшие военные действия нашего полка.

— Пока велено находиться здесь, держать оборону. Замерзла?

— Немного, — ответила я, прижимаясь к Андрею.

Вот уже вторые сутки в горах начались настоящие морозы, хотя было всего пару градусов минус, но все равно в палатках было холодно. Мы спасались небольшими печушками на дровах. Наступили только первые дни ноября, а впереди была зима. Потому отец жаждал или продвинуться дальше позициями. Спуститься в долину с нашим полком, где было гораздо теплее, или же чтобы наш полк отправили на боевые действия. Но, видимо, у главнокомандующего были другие планы.

Теперь мы даже белье стирали и кипятили в палатках с печками, ибо на улице делать это было холодно.

— Андрей, а за турками, когда пришлют конвой, ну для обмена на наших воинов?

— Возможно, недели через две. Пока идут переговоры.

— Они уже какую неделю идут, а пленные словно собаки на улице. Хоть бы забрали их уже! — возмутилась я.

— Ты что, их жалеешь? — опешил Ладыгин. — Мы еще не знаем, в каких условиях находятся наши военнопленные. Этих мы хоть кормим. И печка у них есть, где они могут греться.

— Попеременно, и то она только в палатке для раненых. Остальных туда пускают только по часам. Это бесчеловечно, по-моему.

— Прекрати. Если они все передохнут, не велика потеря, — ответил жестоко Андрей. — Они сами развязали эту войну своей ненавистью к нашим братьям славянам. Ты же знаешь, если бы мы не вмешались, они всех перебили бы как неверных. Их вера правая, а остальным — смерть. Фанатики.

— Знаю, — вздохнула я.

Да он был прав, но все равно мне было жалко пленных турок, чисто по-человечески.

— Ну, довольно о них, Сашенька, — он уже поцеловал меня в губы, и я ответила тем же. Быстро отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. — Я хотел поговорить с тобой об одном. Возможно, нам наш полк оставят здесь до весны. Но ты все же должна уехать, нечего тут мерзнуть, зима скоро.

— Но, Андрей…

— Батюшка твой вполне здоров. Илья Трофимович на днях осматривал его, сказал, сердце Сергея Михайловича в порядке. Поэтому надобность в тебе здесь невелика.

— Да неужели? А как же раненые? Я вообще приехала помогать своим, а не только батюшке.

— И еще, — Андрей чуть перевел дыхание и продолжил. — Я узнал, что в Софии есть православная русская церковь. Всего двести верст отсюда. Мы могли бы обвенчаться там в ближайшее время. Что ты думаешь? А потом ты уедешь домой.

Я даже оторопела от его заявлений и слов. Высвободилась из его рук и спросила:

— Ты что, уже всё решил за меня?

— Почему? Ты согласилась выйти за меня замуж, зачем откладывать? Обвенчаемся здесь, по нашим обычаям, с батюшкой твоим я уже переговорил, он согласен. Чего ждать? Потом отправишься в Петербург, будешь меня там ждать. А весной я и вернусь, думаю война к тому времени закончится.

Прищурившись, я долго смотрела на Ладыгина и прекрасно поняла, зачем ему приспичило венчаться именно сейчас, здесь, в чужих землях.

Хотел «застолбить» меня.

Скорее всего, переживал за меня и хотел отправить домой. Как, впрочем, и мой отец. Но отправлять меня просто невестой в Петербург было опасно: вдруг кто-то за эти месяцы, что он на войне, меня «отобьёт», а так — жена и всё. Вдвоём Андрей и мой батюшка, два хитреца, уже всё за меня решили и спланировали.

— Как у тебя всё складно. Но я хотела пышное венчание, чтобы пригласить всех родных и подруг из Смольного института, — придумала я тут же причину, чтобы не идти на поводу у этих двух товарищей, которые так и жаждали устроить мою жизнь.

— Понятно, значит, все твои слова о любви — ложь, торжество для тебя главное, а не я.

— Началось, — взмолилась я. — Это не так.

— Более не надо ничего говорить, Саша, я всё понял, — отрезал он и отвернулся от меня к реке.

Обиделся.

— Нет, ничего ты не понял, — вздохнув, произнесла я ласково. — Я обещаю, что подумаю над венчанием в Софии, но ничего не обещаю, Андрей.

— Думай, что ж, — буркнул он в ответ, даже не поворачиваясь.

В день опять было мое дежурство у военнопленных. Прошла неделя, и некоторые из раненых уже шли на поправку, в том числе и тот самый офицер, которого я спасла. Делая ему перевязку, я отметила, что его рана на боку хорошо заживала, и температуры почти не было; наверняка сказывалось его крепкое телосложение.

Как и в прошлый раз, когда делала ему перевязку, турок-офицер смотрел на меня пронзительно и дерзко, смущая. От его близости я нервничала и руки меня не слушались. Я то роняла что-то, то потом забыла обработать его рану. Пришлось снова его развязывать. Какое-то темное напряжение исходило от этого мужчины, не давая мне спокойно делать свое дело. Ко мне он не прикасался, и вел себя спокойно.

Когда я почти закончила, он вдруг тихо произнес:

— Я Янгир.

— Мне это неинтересно, — ответила я на русском, совершенно не желая общаться ближе с этим турком.

— Ты Алесандра?

Я напряглась; он явно запомнил, как называл меня охранник. Но отвечать не спешила, промолчала. Быстро закончила перевязку и опустила его рубаху, собрала миску с окровавленными бинтами и встала, собираясь пройти к следующему раненому.

— Постуй! — произнес он, ухватив меня за руку, но тут же быстро убрал руку, видимо, чтобы не раздражать меня.

— Чего тебе еще? Перевязку я сделала, позже накормлю со всеми, — ответила я быстро, прекрасно зная, что он все понимает.

Он долго пронзительно смотрел на меня.

— Твои глаза как зелень, они приносят удачу, — заговорил он на турецком.

— Прекрати, — ответила я своем языке. — Или снова позову охрану.

— Ты красавица, — добавил он уже на русском.

Я фыркнула и, быстро развернувшись, устремилась к другому раненому турку. Этот офицер Янгир был просто невыносим. Не нытьем так катаньем пытался обратить на себя внимание. Хватать меня за руки было теперь опасно, можно было получить и штыком за это, зато теперь он, видимо, решил со мной завести разговор.

В палатке раненых турков я появлялась несколько раз за следующую неделю, как дежурная. Остальное время я помогала на операциях Илье Трофимовичу. От ухода за больными тифом меня освободили как особо важную помощницу доктора. Ливанов благоволил ко мне и выделял среди других сестер, но освободить меня от дежурства в палатке турков он не мог. Это вызвало бы недовольство других женщин.

Тот дерзкий офицер пару раз снова пытался заговорить со мной, но я быстро перевязывала его и не отвечала на его вопросы на ломаном русском. Не хотела снова провоцировать конфликт между русскими и турком.

В Пловдив, болгарский городок, расположенный гораздо ближе к позициям нашего полка, мы с Андреем и батюшкой приехали шестнадцатого ноября. К сожалению, София пока была оккупирована турецкой армией, поэтому Ладыгин нашел небольшой храм на окраине Пловдива, едва освобожденного от турок, где нас обещали обвенчать даже в это непростое время, когда кругом шла освободительная война.

Все же я согласилась стать женой Андрея. За это время утвердилась в мыслях, что он станет мне хорошим мужем. Я знала, что люблю его, он обожал меня. Пока мы решили провести венчание тайно, чтобы скрепить наш союз. А уже после окончания войны, намеревались устроить грандиозный бал по случаю нашего союза, уже дома, в Петербурге. На это я согласилась.

На церемонии присутствовал только мой отец. Православный болгарский священник провел венчальную службу и объявил нас мужем и женой. Выходила я замуж в простом сером платье и пальто, и шляпке с вуалью. Андрей и отец были в мундирах. Все очень скромно и просто.

До следующего дня мы остались в доме одного из болгарских аристократов, князя Владимира Расате. Мой отец был знаком с ним еще с лета, когда полк батюшки помог отбить карету князя от турок на одной из дорог. Поэтому в благодарность князь и предоставил свой дом для нашего небольшого торжества и ночлега.

Итак, я стала женой Андрея, чему была искренне рада. Вечером кухарка князя приготовила хоть и скромный, но праздничный ужин, и мы в компании Расете и его жены отметили наше венчание. После нам с Андреем выделили целую комнату, как новобрачным, и мы провели там ночь. Мой новоявленный муж был очень нежен со мной, а я искренне желала стать его не только на бумаге, но и телесно.

На утро мы встали рано и позавтракав, отправились в обратный путь на Шипкинский перевал. Между нами было условлено — не распространять в полку новость о венчании. Однако перед нашим отъездом Фрося наедине шепнула мне, что все прекрасно знают, зачем мы отправляемся в Пловдив. И довольно подмигнула мне.

Как говорится, шила в мешке не утаишь.

По возвращении в наш полк, батюшку ждало послание от главнокомандующего. В скором времени к нам переводили еще один полк для укрепления позиций. Поступили сведения, что следующий удар турецкой восточной дивизии будет именно в нашем направлении. Понимая стратегическую важность этого участка, османы вознамерились выбить нас, русских, с Шипкинского перевала. Именно это удалось выяснить нашим разведчикам в турецком штабе.

Потому мы всем полком с воодушевлением ожидали пополнения, и нового завоза продовольствия и медикаментов. Надеялись на то, что нам всем вместе удастся удержать перевал. Пленных турок должны были конвоировать в сторону Константинополя первого декабря, чтобы обменять на наших воинов. А двадцать пятого ноября я уезжала в Петербург. Вместе с обозом и десятком раненых, которые были списаны со службы по состоянию здоровья, в основном это были воины лишенные какой-то конечности.

На моем отъезда в Петербург настоял мой отец, а Андрей убедил меня, что так будет лучше. Спорить с ними обоими было нелегко, потому я согласилась. К тому же тяжелые будни сестры в полевом лазарете и холодных палатках, без нормальных бытовых условий меня уже порядком измотали. Я жила здесь почти три месяца, и уже сама была морально готова уехать домой. В теплый батюшкин особняк, к «мягкой постели» и мирной жизни.

Раздался громкий выстрел где-то рядом, и я резко распахнула глаза. Села на своей походной койке. Стрельба и громкие крики раздавались вокруг.

Остальные сестры тоже повскакивали со своих мест, быстро одеваясь. Я только успела натянуть на себя шерстяное платье и засунуть ноги в ботиночки, накинула на плечи пуховый серый платок, когда где-то совсем рядом раздался взрыв. Явно от ядра, которое оглушило всех нас.

В следующий минуту я выскочила из палатки.

Светало.

На меня тут же налетел какой-то солдат, бежавший с винтовкой куда-то. Едва не сбил с ног.

— Турки! — прохрипел он и побежал дальше.

Я испуганно огляделась по сторонам. Везде царил хаос. Выстрелы, крики. Почему-то наши парни из полка бились с турками. А пленные отчего-то передвигались по лагерю совершенно свободно, а не были в под конвоем на западной стороне, между дальними палатками.

Снова раздался оглушающий грохот упавшего ядра рядом, и соседнюю палатку накрыло и утянуло в глубокую воронку. Я в ужасе шарахнулась в сторону и едва не налетела на бегущего мужчину. Это был наш русский.

— Прячьтесь, барышня! — крикнул он мне в лицо.

Тут же на него накинулся турок с саблей, и они сцепились в схватке.

Понимая, что надо выяснить, что происходит, я побежала к штабной палатке. Видела, что отчего-то наши солдаты бьются с пленными турками. И тут же грохотали залпы пушек и ядра, взрывающиеся повсюду.

Мне подумалось, что турки напали на наш лагерь. А это послужило поводом, чтобы сотня пленных тоже взбунтовалась. Именно они сейчас устроили бойню в сонном лагере, и сейчас бились с нашими офицерами и солдатами. Но пушки стреляли откуда-то совсем близко и именно по лагерю.

Вдруг я увидела отца. Он выбежал из штабной палатки, в не застегнутом кителе и обнаженной саблей, и тут же накинулся на одного из турок. Тот даже не успел ничего сделать, как рухнул к его ногам, сраженный умелым выпадом Сергея Михайловича. Я в действии увидела, как был искусен в обращении с оружием мой отец — генерал. До этого часа я присутствовала только при том, когда он отдавал команды или приказы.

— Батюшка! — окликнула я его, устремившись к Шаховскому.

Он тут обернулся, и я увидела его бледное, встревоженное лицо.

— Что случилось? На нас напали турки? — закричала я на ходу.

Но он не ответил, ибо в следующий миг раздался гулкий звук выстрелов, и Сергей Михайлович дернулся всем телом. Его висок обагрился кровью, и он упал. Я в ужасе закричала и бросилась к нему, видя, что пуля попала ему в голову. Надо было срочно помочь ему! Он истекал кровью.

Но я не добежала до отца всего пару шагов, как неожиданно меня схватили.

Нагло стиснули мою талию жесткой хваткой, приподняв над землей, и зажали рот сильной рукой. Я даже не успела закричать от охватившего меня испуга.

Меня куда-то потащили, приподняв над землей. А я в панике крутила головой, пытаясь понять, кто меня держит, и изо всех сил била руками и ногами, пытаясь освободиться. Наконец мне удалось повернуть голову, и я увидела, кто удерживал меня. Это был тот самый офицер. Янгир. Я отметила его невменяемое лицо, а в его глазах темный опасный огонь.

Не понимая, куда он меня тащит, прижимая к своему боку, я начала неистово лягать его ногами. Но он словно не ощущал боли от ударов моих ботинок.

Я яростно непокорно дергала головой и мое лицо вдруг на миг оказалось свободно.

— Отпусти, гад! — процедила я в запале и громко закричала о помощи.

В ответ он лишь кровожадно оскалился мне в лицо. Сильнее сжал мою талию, и мне показалось, что он сейчас сломает мне ребра. Его широкая ладонь снова оказалась на моем лице, зажимая мне рот. Он решительным быстрым шагом направлялся дальше.

Я не понимала, куда он меня тащит и зачем. Но паника уже овладела моим существом. Ибо я не могла с ним справиться и вырваться. Он был слишком силен.

Вскоре мы оказались на окраине лагеря, и тут я поняла, куда раненый турок тащил меня. Здесь были привязаны несколько коней. Но я не понимала, откуда у него столько силищи? Еще на днях он не мог встать с койки из-за слабости и температуры.

Неожиданно у нас на пути возникла высокая фигура в армейских зеленых штанах и белой рубахе. С обнаженной саблей и взлохмаченными волосами.

Это был мой муж. Лицо Андрея пересекала кровавая рана, а на плече была кровь. Но он, видимо, услышав мои крики, поспешил мне на помощь.

— Отпусти ее немедленно! — прорычал Ладыгин, угрожающе поднимая саблю.

Он был облачен в одну рубашку, штаны и сапоги. Видимо, тоже вскочил с постели, в чем был.

Янгир остановился.

Оскалился, словно зверь. Понял, что Андрей не пропустит его дальше. Я же с облегчением выдохнула.

В следующий миг турок резко оттолкнул меня в сторону. Стремительно выхватил пистолет и выстрелил дважды. Все произошло так стремительно, что свой крик ужаса я уже услышала, когда Андрей рухнул навзничь, сраженный одной пулей в сердце, а второй — в горло. Распластался безжизненно на земле.

Я уже дернулась к мужу, чувствуя, что меня накрывает жуткий страх оттого, что Андрей убит. Но тут же оказалась в руках турка. Этот варвар схватил меня снова.

— Вы, русские, ответите за смерть моего отца и брата, — прорычал он мне в лицо по-турецки.

Снова приподняв меня, он быстро преодолел малое расстояние до лошадей и легко закинул меня на спину одного из животных. Я оказалась лежащей животом вниз, и от силы удара животом вскрикнула от боли.

Турецкий офицер вскочил на коня, рядом со мной в седло, и дернул поводья. Я непокорно закричала и попыталась слезть с лошади, но его рука легла мне на спину и жестко припечатала к лошади, удерживая на месте. Он гаркнул какую-то команду, и конь стремительно поскакал.

Некоторое время я не могла поверить в всё происходящее. Словно была в каком-то ступоре, не понимая, чего делать. Конь быстро скакал, видимо, увозя меня из лагеря, и эта мысль единственная била как набат в моей голове.

Мне казалось, я схожу с ума. Этот жуткий хаос с бойней в лагере. Отец, упавший и весь окровавленный. Андрей — явно убитый. А теперь меня везли, как мешок с картошкой, совершенно не церемонясь, нагло похитив. Всё это казалось не просто дурным сном, а жутким кошмаром, который никак не хотел кончаться.

Чувствуя, что просто не выдержу всего этого, я безумно искала выход. Мысль, пришедшая мне в голову, была до того дерзкой, что казалась безумной. Но мне она показалась единственным выходом, чтобы вырваться из этого кошмара. Решалась я всего несколько минут. А потом бросилась как в омут с головой.

Собрав все силы, я резко приподнялась и выбросила свой локоть прямо мерзавцу в пах. А зубами впилась в его руку, которая удерживала поводья. Турок взвыл, явно не ожидая подвоха, даже убрал на миг руку с моей спины. Именно это мне было и надо. Я резко рванула вверх и, прямо на ходу, спрыгнула вниз с лошади. Благо, на эти мгновения турок чуть придержал коня, и он сказал не быстро.

Со всего размаху я плюхнулась наземь, больно ударившись ягодицами и коленями. Но тут же вскочила на ноги, ощущая, что вроде невредима. Увидела, как конь с турком несётся дальше. Понимая, что это мой единственный шанс спастись, я задрала вверх длинную юбку и побежала в лес. Позади услышала громкие турецкие ругательства. Этот гад точно такого не ожидал.

Я неслась как угорелая, так быстро, как только могла. Отчего-то в этот драматичный момент я вдруг вспомнила, как когда-то удирала также от девчонок из детдома, когда они хотели насильно подстричь мне волосы, чтобы поиздеваться. И тогда мне было десять лет, и мне это удалось.

Лошадиный топот за спиной снова вернул меня в реальность, и я затравленно оглянулась. Турок был совсем рядом. Еще немного, и он нагонит меня.

Уже через пару минут я оказалась у первых деревьев. Но тут же удрученно вскрикнула. То, что мне показалось лесом, было всего лишь пролеском, а впереди виднелись желтеющие поля, чуть припорошенные снегом, и пара невысоких строений, похожих на амбары.

И тут у меня возникла мысль, что делать.

Я резко свернула вправо, в сторону низких кустарников. Быстро укрылась среди них, спрятавшись. Как я и предполагала, турок потерял меня из виду и поскакал дальше. Я же присела и чуть выглядывала, чтобы понять, куда он направился. Мой похититель стремительно проскакал до полей и чуть придержал коня. Я видела, как он вертел головой, видимо, не понимая, куда я делась.

Увидев, что он направил коня обратно в пролесок, я поняла, что надо спрятаться в другом месте. Ведь он вполне мог прочесать все кустарники и деревья. Он не дурак и похоже понял, что я где-то здесь.

И тут мой взор остановился на ближайшем деревянном амбаре. Он был всего в тридцати шагах от меня. Я тут же смекнула, что если пробежать через кустарник и потом добежать до него, то есть шанс, что турок не увидит моего перемещения. Открытое место между кустарниками и амбаром было всего шагов десять.

Я решила спрятаться там и переждать немного. Потом, возможно, мне удастся пересечь поле, а там, за ним, уже точно был лес.

Мне удалось это сделать, когда турок отвернулся. Я стремительно достигла амбара и вбежала внутрь. Благо он был открыт. Я быстро закрыла дверь на небольшой засов и огляделась. Амбар был пуст, только небольшие полки, немного грязной соломы в углу, и старая телега без колес. Я быстро спряталась за телегу, притаившись.

Сидела как мышь, наверное, около часа. Но топота копыт не слышала больше. Мне подумалось, что мой план побега от турка удался. Я решила посмотреть, нет ли его поблизости. Я на цыпочках подошла к двери и тихонько сдвинула засов. Чуть приоткрыла дверь, выглянула в щель и едва не вскрикнула.

Потому что напротив амбара, всего в двадцати шагах, был он. Сидел верхом на лошади, как и раньше, и как коршун высматривал округу. Точно чуял, что я где-то здесь.

В испуге я захлопнула резко дверь, и она громко заскрипела. В последний момент я увидела, как турок резко повернул голову на этот звук. Но я уже задвинула засов, понимая, что сглупила.

— Не надо было открывать, не надо открывать, — шептала я себе, оглядываясь и понимая, что надо немедленно убираться отсюда.

Но в амбаре не было другого выхода. Только два окна.

Я понимала, что турок сейчас будет здесь и наверняка засов надолго его не остановит. Потому снова решилась на безумный поступок. Я подбежала к окну и начала открывать его ставни. Но они были наглухо закрыты или же заколочены. Я подбежала к другому — то же самое.

В следующий миг раздался громкий удар, и дверь почти слетела с петель, и засов ее даже на миг не удержал. Похоже, этот бешеный ударом сапога вышиб дверь в амбар.

Я затравленно обернулась. Мой похититель был уже на пороге. Стремительно вошел. Отыскав меня глазами, кровожадно оскалился. Начал приближаться. Я озиралась по сторонам и думала, как пробежать к двери. Уже бросилась в сторону, но мужчина тут же преградил мне путь.

— Думала, сбежишь от меня, русская? — процедил он хрипло, надвигаясь на меня.

Говорил по-турецки, но всё поняла.

— Отпусти меня! — потребовала я по-русски. — Ты не имеешь права так обращаться со мной.

— Отныне ты моя пленница, смирись! — отчеканил он словно приговор.

— Нет.

— Нет? Уверена в своих словах?

— Пошел к черту, негодяй!

Мы оба говорили на своих родных языках, но прекрасно понимали друг друга.

В следующий миг он резко выкинул руку вперед и грубо сжал ладонью мой подбородок. Угрожающе склонился надо мной, испепеляя темным взглядом.

— Непокорных я ломаю, — процедил он на русском.

От этой фразы я похолодела.

Но не успела опомниться, как он с яростью схватил меня за плечо и повалил на солому. Навалился на меня, дерзко впившись своими губами в мои губы.

Понимая, что он задумал, я тут же попыталась вырваться из-под его большого тела, но он был слишком силен, и мои попытки не возымели успеха. Я пыталась лягаться изо всех сил, но длинные юбки сдерживали удары моих ног.

Я отворачивалась от его губ, не давая ему целовать себя, но ощутила, как он задирает мои юбки. В яростном неистовстве я расцарапала ему лицо до крови. Но это вызвало у него только еще большую злость. Процедив ругательство, он тут же схватил мои руки одной своей, и зажал мои запястья над головой. Вторая его дерзкая рука продолжала неумолимо задирать мои юбки.

Я яростно продолжала сопротивляться, не в силах справиться с ним. В какой-то момент ощутила холод обнаженными ногами, когда он сильнее навалился на меня.

Его ладонь уже нагло легла на мою промежность. Я в ужасе захрипела и завертела бедрами, пытаясь отодвинуться от его руки. Понимая, что мое падение неизбежно, я из последних сил, вся в слезах, яростно простонала:

— Ненавижу… отпусти… мерзавец…

Он лишь кровожадно оскалился мне в лицо. И я поняла, что он пойдет до конца. И ни мои оскорбления, ни мои слезы совсем не трогают его.

Его глаза горели темным фанатичным пламенем, и в его взгляде не было ни капли жалости или тепла. Только злость бешеного животного, которое почуяло кровь жертвы. Именно ею, жертвой, я оказалась в эти жуткие, мучительные мгновения, когда он удовлетворял свою похоть.

Всё произошло так жутко, омерзительно и больно. От шока, в котором я пребывала, я даже не могла заплакать. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. И это гнусное бесчинство не могло сейчас случиться и это лишь плод моего воображения.

Наконец он опустил мои руки, утолив свой чувственный голод. Выпустил из плена мои губы и чуть ослабил хватку, опаляя горячим дыханием мою кожу. Приник лбом к моему виску.

Я наконец смогла свободно дышать и тут же начала сопротивляться, пытаясь вырваться. Он вмиг приподнялся над мной.

— Сдохни! — прошипела я ему в лицо.

Он напрягся, а по его лицу прошла тень. Ему явно не понравились мои слова. Снова стиснув мой подбородок рукой, он заставил смотреть прямо себе в глаза:

— Дерзишь? Теперь, ты принадлежишь мне, русская. И больше не будешь такой надменной.

В ответ я плюнула в его наглую физиономию. Не знаю, что на меня нашло, но я была безумно зла. И это было единственным, как я могла показать, что он не смог подчинить меня себе.

Он замер и медленно стёр рукой мой плевок с лица. И со всей силы залепил мне пощёчину. Я тут же закрылась от него руками, подумала, что хочет избить меня.

Но турок снова схватил меня за подбородок и процедил мне в лицо:

— Храбрая, да? Посмотрим, надолго ли тебя хватит, русская.

Его глаза в этот миг были до того дикими, что у меня всё сжалось внутри. Не зря ещё при первом взгляде на этого мерзавца, там на поле боя, я заметила его невероятное сходство со зверем.

Когда он поднялся с меня, я болезненно прикрыла глаза и нервно одёрнула юбки. Долго лежала в какой-то прострации.

Хотелось умереть. Вот так вот сдохнуть здесь в заброшенном амбаре и не испытывать этого удушливого, гадкого чувства безысходности и омерзения к себе. Хоть бы он пристрелил меня. Теперь я ему не нужна, он же получил то, что хотел с самого начала. Я видела это животное желание в его глазах ещё там, в палатке для раненых, едва он пришёл в себя.

Я горько вздохнула. Теперь мне незачем жить. Мой муж убит, отец непонятно жив или нет. А я обесчещена поганым турком, которого надо было добить ещё на поле боя. Так сказала мне Фрося тогда. Но я пожалела его. Он же не испытывал ко мне ни капли жалости. Поганый зверь.

Вдруг я ощутила, что он схватил мои ноги внизу, и в ярости распахнула глаза. Он уже стянул веревками мои лодыжки, связав их и стремительно навис надо мной.

Я инстинктивно дернулась от него в сторону. Но он ловко поймал мои руки и начал связывать запястья. И, похоже, верёвки он вытянул из старых мешков, которые валялись в амбаре.

— Не смей, гад! — процедила я, поняв, что он задумал.

Видимо, решил не оставлять меня в покое, а связал руки и ноги, чтобы я больше не сбежала.

Я не успела опомниться, как он закончил с веревками и, легко подняв меня, закинул на своё плечо.

— Пусти, сволочь! — я начала извиваться в его руках как змея. — Что тебе ещё надо?! Ты уже взял что хотел! Отпусти!

Он проигнорировал мои выкрики и крепко держал меня за ягодицы и ноги, вынес наружу.

Когда он закинул меня в седло, усадив боком на коня, я попыталась спрыгнуть. Но тут же получила очередную оплеуху. Не сильную, но обидную.

Я в истерике попыталась лягнуть его связанными ногами. Но ничего не вышло. Он же стремительно вскочил в седло позади меня и железной хваткой сдавил мою талию, прижав к себе боком.

— Угомонились, русская! Ты едешь со мной.

— Не поеду. Поганый пес! — цедила я.

— Поедешь. Отныне ты моя пленница и рабыня, — цинично выдал он, с угрозой смотря мне в глаза.

Теперь он находился так непозволительно близко, что я видела прожилки в его светло-карих глазах. Мне стало не по себе. Опять вспомнила то унижение, которому он подверг меня, и захотелось снова расцарапать ему лицо. Но мои связанные руки были зажаты между его грудью и моим животом. Я не могла ими пошевелить.

— Я всё равно сбегу, — пригрозила я. — Ты не удержишь меня.

— Значит, сломаю тебе ногу, чтобы не сбежала. Может быть, прямо сейчас? — жёстко спросил он.

От его страшных слов я опять замерла. Он что, мог вот так просто это сделать? Нет, это был не просто мерзавец, а последняя сволочь, если грозил этим. Воспользоваться женщиной, которая слабее тебя, а затем угрожать и издеваться мог только жестокий нелюдь, такой как он.

А ведь я спасла ему жизнь.

— Ненавижу, — процедила я и отвернулась от него.

Не могла больше смотреть на его ненавистное красивое лицо, за которым скрывалась гнилая, злобная сущность.

Он вдруг достал из расстёгнутого кителя мой пуховой платок и накинул на мои плечи. Видимо, я уронила его в амбаре и не заметила. Он связал узлом края платка на моей груди.

А на улице и правда было довольно холодно, градусов десять тепла или и того меньше. Сегодня во всей этой вакханалии я даже не заметила, что выбежала из палатки в одном шерстяном платье и платке.

Турок натянул поводья, и мы снова поскакали. Я же следующий час пребывала в каком-то полуобморочном нервном состоянии.

Опять мне казалось, что всё происходящее — это кошмар, дурной сон. Но энергичное тело за спиной и жесткая хватка руки, удерживающей меня в седле, чтобы я не упала, были слишком реальны, чтобы понять, что всё это — зловещая, жуткая реальность.

— Ты омерзителен, — в какой-то момент процедила я громко, так и не оборачивая лица к похитителю. — Отпусти меня по-хорошему.

— Нет.

— Зачем я тебе, турок?

Ответ, зачем я ему, сам возник в моей голове. А если нужна для дальнейшего домогательства? Как я поняла, моё сопротивление его не останавливало. От этих дум я похолодела.

— Моё имя Янгир. Говорил тебе. Ты можешь называть меня Янгир-бей, русская.

— Да пошёл ты… — фыркнула я.

— Ты слишком непокорна, тебе будет тяжело.

— Отвали, — прошипела я зло, применив слово из своего бывшего мира.

Ещё вздумал меня учить, как себя вести. Сейчас побежала исполнять! Как же!

Я ему не турецкая девица, чтобы беспрекословно подчиняться его дурной воле. Знала: в это время турчанок не считали за людей. Даже аристократок. А уж к простым женщинам относились как к «друзьям» человека. Но я была русской и княжной. А ещё я родилась в XXI веке. И не собиралась молча мириться с унизительным положением какой-то там рабыни турка.

Прошло пара часов невыносимой тряски в седле, и я начала мёрзнуть. Платок не согревал совсем. А в лицо бил ледяной ветер. Лишь тепло, исходящее от большого тела мужчины, к которому я была прижата, немного согревало меня.

— Я спасла тебе жизнь, турок, — заявила я глухо. — Потому твой долг — отпустить меня. А не издеваться.

Ощутила, как напряглась его рука на моей талии и сжалась сильнее.

Я пыталась воззвать к его совести, если таковая была. Но он мрачно выдохнул в мои волосы:

— Потому ты ещё жива, джади. Иначе бы я перерезал тебе глотку ещё там, в амбаре.

Я даже задохнулась от его очередной словесной мерзости.

И тут я поняла: что с этим отморозком говорить далее бесполезно. В нём не было ничего человеческого. И разжалобить и растрогать его не удастся от слова совсем.

Значит, оставался лишь один вариант — бежать от него. При первой же возможности. А еще он назвал меня «джади» и это словно означала на местном языке «красивая ведьма».

Мы скакали по пустынной дороге, среди полей, неподалёку виднелись желтоватые скалы, на верхушках покрытые снегом. И я пыталась запомнить дорогу, но пока она шла всё прямо, и особых примет не было. Однообразный, унылый пейзаж.

В моей голове уже зрел план побега. Но надо было понять, что у него на уме.

— Куда ты едем? — спросила я по-турецки.

— В моё селение. Там дом моего отца.

— И где это?

Я хотела запомнить название, чтобы потом было легче выбраться оттуда.

— Не зачем тебе знать, русская.

— У меня тоже есть имя. И ты знаешь его.

— Мне оно не по вкусу, — поморщился он. — Буду звать тебя Айнур.

Нормально так. Я ему что, собака, чтобы откликаться на кличку, которую он мне придумал? Урод мерзкий.

— Я не Айнур. Я Александра. Саша.

— Дурное имя. Айнур — красивее.

Я прикусила губу, чтобы сдержаться. Так хотелось испинать его или расцарапать ему лицо до крови, как там, в амбаре. А нет, лучше всего пристрелить, как бешеного пса, и забыть всё, как страшный сон.

Эти кровожадные мысли о мести отвлекли меня на какое-то время, и я увидела, что мы подъехали к какой-то деревеньке или аулу.

Я прочитала на табличке у верстового столба название «Казанлык». Мы въехали туда и остановились у первых небольших домиков, похожих на белёные избы с добротной крышей. Через низкий плетень к нам выглянула женщина в цветастой турецкой одежде и белом платке на голове. Угодливо поклонилась.

Мой похититель чуть придержал коня и что-то крикнул женщине быстро и властно. Пребывая в подавленном, отстранённом состоянии, я не поняла все слова, но разобрала только пару: «одежда» и «лошадь». Турчанка в ответ что-то быстро затараторила, указывая рукой вперёд, на дальнюю улочку.

Мы поскакали туда. Это оказался дом с небольшой лавкой. Янгир спешился, предварительно привязав меня крепко к седлу, чтобы я не сбежала, и направился внутрь.

Спустя полчаса какой-то мужик вывел нам ещё одного оседланного коня, а на меня Янгир накинул длинный плащ с капюшоном и завязал его на груди. Чтобы, видимо, я не околела от холода, потому что погода становилась всё холоднее.

Я даже поморщилась. Надо же, какой заботливый мерзавец! Видимо, переживал, чтобы рабыня не сдохла по дороге, до того, как её привезут к месту обитания.

Вторая лошадь оказалась для меня. Янгир начал проворно развязывать меня и пересаживать на неё.

— Отобрал у мужика лошадь? — съехидничала я.

А что, он вполне мог пригрозить пистолетом и взять что ему хотелось. Даже не сомневалась, что этот мерзавец на такое способен. Прекрасно знала, что денег и ничего ценного у него не было. Все же он был в плену, и с его кителя даже оборвали эполеты.

Мы так и продолжали говорить: он — по-турецки, я — упорно по-русски, и оба понимали друг друга.

— Взял в долг. Он знал моего покойного отца.

— В долг? Ну-ну, — прошипела я, совсем не веря ему.

Мне казалось — всё что он делал, он делал гадко и гнусно.

Он усадил меня верхом на второе животное, но уже по-мужски. Начал привязывать мои ноги и бёдра к луке седла. Стоял у лошади и был лишь на голову ниже меня, сидящей верхом.

— Приеду домой и пришлю лошадь обратно, и денег за плащ.

— Мог бы и не брать плащ, — произнесла я хмуро, сверкая на него глазами, — Сдохну, и тебе меньше мороки.

Его взор стал угрожающим и мрачным. Он вдруг схватил меня рукой за подбородок, заставив смотреть на себя и процедил:

— Не сдохнешь, пока я этого не захочу, русская. Поняла?

Что за привычка была у этого гада хватать меня лапищей за лицо, прямо бесило это. Я дёрнула головой, потому что руки у меня так и были связаны. И демонстративно отвернулась от него.

Турок быстро закончил привязывать меня к седлу. Достал из-за пояса жестяную фляжку и, открыв ее, приставил к моим губам.

— Пей! — приказал он.

Я сжала губы, сопротивляясь.

— Ну, Айнур!

Пришлось пить. Побоялась, что он снова схватит меня за лицо. Но зато придумала кое-что, чтобы позлить его.

Когда он убрал фляжку и требовательно заявила:

— Я хочу в туалет, — Он недовольно зыркнул на меня, видимо, думая, что я вру, но я тут же добавила: — Или мне ходить под себя?

Процедив ругательство, Янгир начал снова отвязывать меня от седла. Потом отнес в какой-то сарай, типа отхожего места, развязав только руки. Пришлось изловчиться и справлять нужду со связанными ногами в длинных юбках, но я справилась. Когда мы снова были готовы ехать, турок сунул мне в руки круглый, небольшой пирог с зеленью, похожий на нашу ватрушку.

Сначала я хотела отказаться. Но потом решила, что мне нужны силы. Именно в эти страшные мгновения я поняла, что хочу жить. Несмотря ни на что.

Жажда жизни оказалась сильнее моих упаднических, трагичных мыслей о жуткой действительности. И назло несправедливой судьбе, я решила выжить.

Снова я посмотрела на пирог в своих руках. Он выглядел довольно аппетитно. Хотя руки у меня и были связаны, я все же смогла поесть. Пирог оказался с картошкой и какой-то пряной травой. Время было уже более полудня, и я проголодалась.

Следующие сутки прошли как страшный сон. На ночлег мы остановились в городке под названием Харманли, а далее весь день снова скакали на восток. У меня так и были связаны руки и ноги, а мерзкий турок так и носил меня на руках на остановках и в отхожее место.

К вечеру второго дня мы наконец достигли какого-то большого селения. К этому времени кожа на моих запястьях и ногах уже почти стерлась в кровь от жестких веревок. Но моему похитителю это было совершенно безразлично. Я лишь молча терпела все издевательства и запоминала дорогу. Более этот мерзавец не приставал ко мне. Только угрожающе зыркал темными глазами, отдавал приказы, чтобы я вела себя смирно и ела, когда он велит. А еще все время в пути он крепко держал поводья моей лошади, чтобы она не отставала от его жеребца.

Когда же мы въехали в селение, меня поразило, как местные жители встречали нас. Они явно знали Янгира. Турки кланялись, махали шапками и даже громко кричали что-то радостное. Я разобрала только то, что они приветствовали Янгира, типа, что он вернулся домой живой. Эти приветствия бесили меня неимоверно.

Конечно, вернулся живой. Как подлый шакал убил моего мужа и отца, и сбежал от неприятеля, похитив меня.

Спустя полчаса мы достигли двухэтажного каменного дома, небольшого и окружённого фруктовыми деревьями с пожелтевшей листвой. К нам сражу же выбежал какой-то паренёк и заголосил по-турецки:

— Джамиля-ханум, молодой господин вернулся!

Мы уже остановились у дома с небольшим крыльцом, на котором появились ещё несколько людей, похожих на слуг. Один из них проворно схватил наших коней под уздцы, чтобы они стояли смирно.

Мой похититель быстро спрыгнул со своего жеребца и, развязав, стянул меня с лошади.

В этот момент с крыльца, опираясь на большую клюку, спустилась пожилая женщина. Седовласая и стройная, в длинном коричневом платье, высокой шапочке на голове и с вуалью, закрывающей нижнюю часть её лица.

— Янгир, сынок! Наконец-то ты вернулся! — воскликнула она, ковыляя к нам.

Янгир приблизился к ней и, быстро поклонившись, поцеловал женщине руку. Потом обнял ее.

— Матушка, как ваше драгоценное здоровье? — ласково и с почтением спросил он.

Я даже поразилась его мягким и вежливым интонациям. Даже не думала, что этот безжалостный деспот может быть таким.

— Пока жива, мой мальчик. Слава Аллаху.

— Я рад, что ноги ваши снова ходят.

— Нет, Янгир. Болят жутко, — поморщилась старушка. — Фатима сказала, что ты приехал. Я и поспешила к тебе.

— Тогда вам следует прилечь, матушка.

— Лягу. Дай хоть посмотреть на тебя, Янгир, — сказала с любовью старушка. — Я молилась за тебя Аллаху каждый день. Он услышал мои молитвы. Ты вернулся живой.

— Так и есть, матушка, — ласково ответил он.

В этот момент старушка вдруг заметила меня, и её пронзительный взгляд прошёлся по моей фигуре в сером плаще.

— Кто эта девушка, Янгир? — спросила старушка. — Почему её руки связаны?

— Русская. Я привёз тебе новую рабыню, матушка. Она будет ухаживать за тобой.

— Зачем, Янгир? — возмутилась старушка. — Мне не нужны русские слуги и рабы. Я же говорила тебе об этом! Я не хочу видеть их в своём доме!

— Матушка, не сердитесь. Я хотел как лучше. Она понимает в медицине. Будет ухаживать за вами, — настаивал он.

— Ты зря её привёз к нам, сын. Она не проживёт и недели. Её убьют, а мне опять её хоронить. У нас уже кладбище русских за домом!

— Она будет жить в доме. Её не тронут, я позабочусь об этом, — жестко ответил турок.

— Не верно говоришь, Янгир. В нашем доме все слуги ненавидят русских! Её убьют, ты даже глазом моргнуть не успеешь. Да и я не хочу её видеть в своем доме. Увози её туда, откуда привез!

От слов старушки я похолодела. Неужели и вправду все пылали такой ненавистью к нам, русским, что готовы были вот так просто взять и убить? И ещё эти слова о русском кладбище, о котором упомянула старуха, вызвали у меня ледяной озноб по всему телу. Вряд ли бы она стала врать о таком. Значит, до меня всех русских слуг, а скорее всего, пленных-рабов, которые служили здесь, убивали?

Я слышала о таком. Что турки берут в плен наших воинов и делают их рабами. И что они долго не живут. Но думала, что эти рассказы слишком преувеличены, но оказывается, нет.

От новых переживаний по этому поводу я почти не слушала спор старушки с Янгиром. Пришла в себя, когда его мать воскликнула:

— Русские убили моего любимого мужа Ахмета! И старшенького — Метехана. И ты хочешь, сын, чтобы я смотрела на эту русскую каждый день? Не будет этого! — возмутилась старушка и зло пнула камень в мою сторону.

Он не долетел до меня, но я испуганно шарахнулась в сторону, кожей ощущая её ненависть ко мне.

— Матушка, вы должны принять её. Такова моя воля, — уже властно процедил Янгир.

На это старушка фыркнула, развернулась и заковыляла обратно в дом.

Я же стояла ни жива ни мертва. Видела, как все слуги недовольно смотрели в мою сторону.

Янгир обернулся ко мне, быстро перерезал мои веревки, освободив меня.

— Пошли, Айнур, — властно велел он.

— Но твоя мать против меня. Я ей не нужна. Отпусти меня, — попыталась я умолить его, решив воспользоваться ненавистью старой турчанки.

— Возмущение матушки меня не волнуют. Я мужчина в доме, и моё слово — закон. Я сказал, что ты будешь за ней присматривать, значит, так и будет. Она смирится. Пошли.

Он неучтиво схватил меня за предплечье и повёл в дом. На крыльце между слуг стояла высокая молодая турчанка, одетая в красивое тёмно-зелёное платье. Она походила на некую госпожу, как и старушка.

— Янгир-бей, ты совсем не жалеешь свою мать, — заявила она желчно. — Эта русская здесь не выживет.

Турок остановился на миг перед женщиной и сухо заявил:

— Ты обсуждаешь мои решения, Фатима?

— Нет, брат. Просто смотрю в будущее.

— Тогда ступай в свои комнаты и займись детьми. Эта русская — не твоя забота.

После его жёсткого ответа Фатима, лицо которой тоже было прикрыто внизу голубой вуалью, злобно окинула нас взором и отошла в сторону.

Мы прошли дальше, вошли в дом. Более никто из слуг не стал спорить и высказывать недовольства. Я оглядывала дом изнутри. Он был небольшой, но довольно богато обставлен и украшен коврами, тканями, серебряными подсвечниками и зеркалами. Он походил на небольшой усадебный дом турецкого дворянина, но, конечно, ему было далеко до нашего с батюшкой особняка — дворца в Петербурге.

— Фатима — жена моего старшего брата Метехана, покойного. Его убили в начале войны. Лучше с ней не говори, — пояснил Янгир коротко. — Она пока не в себе, скорбит о муже.

Я молча сглотнула. Значит, в этом семействе старший брат и отец, муж старушки были убиты на войне, и, похоже, русскими. И неудивительно, что все смотрели на меня с ненавистью.

Это только этот судак Янгир додумался привезти меня сюда, чтобы я бесила всех своим русским лицом и напоминала об их трагедиях. Ещё и требовал, чтобы женщины этого дома приняли меня спокойно, как служанку или сиделку. Идиот, одним словом.

А может, он сделал это специально, чтобы поиздеваться надо мной в более изощрённой манере?

Мои мысли путались, и я не знала, как себя вести и что говорить, опасалась ещё больше разозлить окружающих.

Янгир привёл меня в маленькую комнатку на нижнем этаже, втолкнул внутрь. Здесь было одно окно, небольшой топчан, устланный вышитым покрывалом, и низкий столик с кувшином и тазом для умывания.

— Пока отдыхай. Я пришлю к тебе служанку. Она тебе всё расскажет о твоих обязанностях при моей матери.

— Я буду сиделкой у неё? — спросила я.

— Да. Матушка очень больна, но врачей не признаёт. Потому ты будешь следить за её здоровьем.

Я поджала губы. Ухаживать за женщиной, которая тебя ненавидит всем сердцем, это было, конечно, лихо.

— И бежать даже не думай, — предостерег он. — Наши соседи, да и все в этом селении, ненавидят русских. Уйдёшь за пределы моей усадьбы — тебя сразу же убьют. Я понятно объяснил, Айнур?

Я медленно кивнула, и непокорно произнесла:

— Но не думай, что я смирилась, турок.

Вдруг он припечатал меня к стене и снова схватил меня рукой за подбородок.

— Ты теперь моя рабыня. Запомни. Подчинись моей воле. Так тебе же будет легче.

— Нет.

Его глаза вмиг запылали бешенством, а в следующий миг он впился поцелуем в мои губы — жёстко и властно. Долго терзал мои губы, как будто наказывая. Я же пыталась вырваться, но он отпустил только когда захотел сам. Чуть отстранился. Я видела, что его взор уже горел не злостью, а желанием, и он горячо дышал надо мной.

— Ненавижу, — прошипела я, отворачивая от него лицо, не в силах вынести тяжесть и темноту его взгляда.

— Не сомневался в твоём постоянстве, джади, — произнёс он хрипло, легко проводя пальцами по моей пылающей щеке. — Веди себя хорошо. Или будешь наказана.

Бросив свою угрозу, он наконец отпустил меня и, ещё раз пройдясь по мне предостерегающим взглядом, вышел из моей комнатушки.

Я же обессиленно прислонилась спиной к беленой стене и глухо выдохнула. Неужели я наконец осталась одна, без ненавистного присутствия этого турка рядом?

Переведя взор на топчан, я прикрыла дверь и упала на него без сил. Заснула мгновенно, даже не раздеваясь.

Сильный толчок по ногам вырвал меня из крепкого сна.

— Эй, русская! Вставай! — раздался надо мной голос, говоривший по-турецки.

Но даже спросонья я поняла, что сказала женщина.

Всю ночь я спала как убитая. Сказывалась тяжелая двухдневная скачка на лошади и нервное состояние. Оттого сейчас я едва открыла глаза и непонимающе посмотрела на женщину, стоявшую надо мной.

Это была толстая турчанка в неприметной одежде, на голове намотан какой-то цветастый платок.

— Вставай, сказала! Некогда мне с тобой тут болтать! Еще лепешки к обеду надо печь! — как-то злобно процедила она мне в лицо.

Я села на низкой постели, огляделась. Старая комнатка, незнакомая и грязная. Незнакомая обстановка. Снова вспомнила, где я и что со мной произошло.

Стало тошно.

Турчанка бросила рядом со мной на топчан стопку одежды.

— Господин Янгир-бей распорядился дать тебе одежду. Одевайся.

Поморщившись, я окинула взглядом ненавистные турецкие тряпки, даже не хотела прикасаться к ним. Мне подумалось, что если я надену их, то словно признаю, что я здесь рабыня. Но я не была ею. Я была в плену у злых турок, и именно это я внушала себе. И никакой рабыней я не буду.

— Нет, — твердо ответила я турчанке. — Я хочу в туалет и умыться.

И тут женщина со всей силы ударила меня в плечо и злобно процедила:

— Одевайся, сказала!

— Нет.

— Упрямая ослица!

Я снова получила от нее удар в грудь. Била она не сильно, но явно хотела сломить мою волю. Я поднялась на ноги и попятилась от нее и на плохом турецком ответила:

— Хоть забей меня, не буду это надевать.

Демонстративно я схватила свой пуховый платок, накинула на плечи и скрестила руки на груди. Турчанка злобно взглянула на меня.

— Господин будет недоволен.

— Плевать мне на твоего господина, — прошипела я в ответ по-русски и отрицательно замотала головой.

Турчанка что-то недовольно проворчала в ответ и сделала знак рукой следовать за ней. Я сунула ноги в ботиночки, даже не завязав их, и пошла за ней. Хотя и с опаской, но все же надеясь, что она поняла, что я хотела.

Мы вышли из дома через неказистую дверь, которая, видимо, служила для слуг. Оказались на заднем дворе. Женщина указала мне на каменные умывальники и раковины сбоку и на нечто поодаль — на сарай. Я молча подошла к каменному невысокому сооружению и начала умываться. Вода в умывальнике была холодная, что было ожидаемо. На улице так и не потеплело, и было около десяти градусов. Сарай оказался отхожим местом.

Толстая турчанка куда-то уходила, но вскоре вернулась. Я уже закончила. Сунула мне в руки деревянный гребень для волос и пару лент. Снова проводила меня в мою комнатку.

— Собери волосы и побыстрее, — велела турчанка. — Джамиля-ханум хочет завтракать. Ты подашь ей.

Я промолчала, но спорить не стала. Подать завтрак старушке не так уж обременительно. Наверное, лучше это сделать, может, тогда и мне что перепадёт из еды?

— А мне когда можно поесть? — спросила я.

— Позже, — ответила безразлично женщина. — Слуги едят на рассвете. Ты всё проспала, русская. Потому есть будешь в полдень.

Я кивнула. Ну ладно, не помру до обеда.

Быстро расчесав волосы, я заплела их в две косы, затянула лентами. Турчанка всё это время стояла как надзиратель надо мной и громко вздыхала. Похоже, торопилась делать дела, а ей ещё поручили меня.

Спустя пять минут мы прошли на кухню. Здесь суетилась такая же полная кухарка, что-то помешивая в большой кастрюле.

Увидев нас, кухарка указала на поднос с едой, что стоял на столе и сказала:

— Зухра, вон там. Я всё приготовила.

Турчанка велела мне взять поднос и следовать за ней. На нем был небольшой смешной чайник, чашка и какой то странный хлеб из еды и еще что-то похожее на варенье.

Мы поднялись на второй этаж дома. Здесь было даже красиво и богато. Ковры на полу, стены с росписью и большими окнами. Как я поняла, на втором этаже были господские комнаты, а внизу хозяйственные помещения, кухня и комнаты для слуг.

Мы подошли к большой центральной комнате, похожей на гостиную, двери в которую были распахнуты. А оттуда доносились голоса.

— Когда же войне конец, сынок? — раздался в этот момент голос женщины.

Оставшись у дверей и не входя, турчанка показала мне рукой, так же стоять в коридоре. Я увидела через дверной проём старую Джамилю, сидящую на низком диване, и Янгира. Он стоял около матери, рассматривая что-то в окно. Одет был в военный новый китель.

— Это пока не ясно, — ответил он на вопрос матери. — Завтра я еду в штаб армии. Чтобы уведомить их, что я жив и бежал из плена.

— Может, еще побудешь дома? Тебя опять заберут на войну.

— Я офицер, матушка. Как прикажет командование, так и будет.

После этих слов старушка увидела нас в дверях, и толстая служанка услужливо затараторила:

— Ваш завтрак, Джамиля-ханум. Подавать?

— Да, — кивнула старушка.

Янгир тут же отошел от матери и, поклонившись, заявил:

— Матушка, я пройдусь по окрестностям, посмотрю, что и как.

— Да все вроде спокойно, сынок. Все платят подати, и недовольства нет. Деньги управляющий приводит исправно.

— Хочу сам в этом убедиться, — ответил жестко Янгир.

Служанка подтолкнула меня вперед. И я, неся поднос с едой в руках, хотела пройти дальше, но на моем пути встал Янгир, который подошел к двери. Его взор прошелся по мне, и я видела, как он побледнел. Я поняла, что он недоволен тем, что я не в турецкой одежде.

В этот момент толстая служанка что-то быстро зашептала Янгиру, и тот угрожающе прищурился. Потом быстро выхватил у меня из рук поднос и сунул его турчанке. Что-то громко сказал. А потом, схватив меня за локоть, куда-то поволок. Уже через минуту мы оказались в моей комнатке, и он жестко толкнул меня на топчан.

— Одевайся, Айнур.

— Нет.

— В доме моего отца ходят в турецкой одежде.

— Мне все равно.

Турок оскалился, словно зверь, и тут же стремительным движением выхватил кинжал из ножен, висевший у него на поясе. Я инстинктивно дернулась назад, похолодев. Он устремился ко мне, и я испуганно вскрикнула, думая, что он решил меня зарезать. В следующий миг он жестоко схватил меня за плечо и дернул к себе.

— В моем доме ты будешь ходить в том, что я прикажу. Поняла, Айнур? — прорычал он мне в ухо.

— Нет.

В следующий миг его кинжал взметнулся в воздухе, и я испуганно прохрипела, ибо турок зажал мое горло локтем, а губы — широкой ладонью. Его нож опустился на мое платье в вырез и одним движением разрезал его до груди. Потом ниже, разрезав мою юбку, далее — нижнюю юбку и рубашку.

Я в ужасе видела, как он разрывает кинжалом мою одежду, превращая ее в лоскуты, и не могла пискнуть, замерла от ужаса и даже не двигалась. Боялась того, что он нечаянно поранит меня. Но он сделал свое гадкое дело так стремительно и виртуозно, что ни разу даже не задел мою кожу острым лезвием. Второй рукой, освободив мое лицо, он яростно срывал обрывки с моего тела.

Спустя минуту я осталась совершенно голой, только в одних панталонах.

Наконец он отпустил меня, и я инстинктивно отбежала от этого дикаря подальше. Съежившись от холода и унижения, я скрестила руки на груди, пытаясь прикрыть свою наготу и, глядя на него безумным взором. Янгир носком сапога отшвырнул мою испорченную одежду. Вмиг оказался около меня и, склонившись, угрожающе процедил мне в лицо:

— Хватит испытывать мое терпение, русская. Надеюсь, ты поняла, что мое слово — закон в этом доме?

На его хриплый рык и угрозу, что светилась в его бешеных глазах, я поджала губы и отвернулась. Хотелось заплакать. Он сейчас специально уничтожил мою одежду, чтобы у меня не было выбора, что надеть. Мерзавец.

Вдруг я почувствовала, как его шершавые пальцы ласково прошлись сверху вниз по моей голой спине. Я вздрогнула, замерла.

— Без одежды тебе лучше, джади, — уже совсем тихо прошептал он мне в ухо.

Я запаниковала. Так и не поворачиваясь к нему лицом, молилась только об одном, чтобы он не трогал меня сейчас, этого я не переживу снова.

Янгир медленно убрал руку и, так и опаляя мой висок горячим дыханием, сказал уже громче:

— И еще, Айнур. Моя мать не знает русский язык, так что говори с ней только по-турецки.

Потом вдруг резко отстранился от меня. Одним движением подхватил мое порванное платье и вышел вон. Я видела, что у двери стоит толстая турчанка. Янгир сунул ей в руки мою одежду и приказал сжечь ее.

Спустя четверть часа я снова пришла в гостиную Джамили-ханум. С заплаканными глазами, злая, но не сломленная. В турецком национальном наряде, который состоял из шаровар, длинного платья и легкой женской жилетки. Принесла поднос с чаем, сырами, свежими булками с медом и пастилой.

Мы остались наедине, и я замерла в дверях, не зная, что делать с подносом с едой.

— Поставь сюда, — велела старушка, указав на стол перед собой.

Я медленно подошла и сделала, как она сказала. Выпрямилась и открыто посмотрела в глаза Джамиле. Я видела, что она критично оглядывает меня с ног до головы, совершенно не стесняясь. Я выдержала её недовольный взор и свой взгляд не отвела. Через минуту старая женщина поморщилась и мрачно сказала:

— Ты враг. Никогда не забывай об этом, русская.

— Я тоже ненавижу вас, госпожа, — ответила я храбро на её словесный выпад.

Говорила плохо, наверняка коверкая слова, но по-турецки.

— Ненавидишь меня? За что же? — изумилась старушка, видимо, не ожидала, что я начну огрызаться.

Но после всех издевательств и сегодняшнего утреннего унижения я не собиралась вести себя покладисто, так и хотелось отплатить этим злым людям их же монетой.

— Ваш сын мерзавец.

— Почему ты так говоришь, девица?

— Он убил моего мужа и моего отца. На моих глазах. Избил меня и похитил. А потом взял силой, как девку, на грязном сеновале. И я никогда не прощу ему этого, — ответила я мрачно, на плохом турецком, не уверенная, что сказала все слова верно.

Старушка потрясённо уставилась на меня и некоторое время молчала, так и не спуская с меня пронзительного взора.

И я видела, что она потрясена моими словами. Неужели не знала, какой её сынок чудовище?

— Как твоё имя? — спросила старушка.

— Александра. Саша.

— Янгир сказал, что тебя зовут Айнур.

То есть она прекрасно знала, как меня зовут, но зачем-то спрашивала.

— Это не моё имя. Оно мне не нравится. Моё имя Саша.

Джамиля вздохнула и тихо велела:

— Разлей чай, ты знаешь как?

— Наверное, — пожала я плечами.

Начала делать это, потом подала чашку с блюдцем старушке, она взяла её и бросила на моё лицо мрачный взгляд.

— Что у тебя с руками, Айнур? — спросила она вдруг, заметив синяки и кровоподтёки на моих запястьях.

— Ваш сын держал меня связанную, пока вёз сюда.

Женщина поджала губы и какое-то время молчала. Я же почтительно чуть отступила от неё.

— Не держи на него обиду, — вдруг сказала Джамиля, вздохнув. — Он не злой человек.

«Не злой? Да он вообще не человек! А мразь. Решил, что может делать что хочет и думает, что я его собственность, потому что украл меня».

Всё это пронеслось в моих мыслях, но я промолчала.

Старушка первой отвела от меня взгляд. Видимо, смутилась той неистовой ненависти, что лилась из моих глаз. Поставила трясущейся рукой чашку с блюдцем на стол и отломила кусок лепешки. Я так и стояла рядом, не двигаясь.

— Ты ела сегодня? — спросила вдруг Джамиля.

— Нет.

— Почему? Хочешь умереть?

Я сначала не поняла ее вопроса, а потом до меня дошло, что я отказываюсь от еды специально.

— Я проспала завтрак, и Зухра сказала, что буду есть только в обед.

Старушка понимающе кивнула и указала на низкий топчан рядом.

— Садись. Поешь со мной.

— Нет, госпожа. Зухра запретила мне приближаться к вам.

Чуть ранее служанка объяснила мне, что к Джамиле-ханум надо обращаться только «госпожа».

— Пока в этом доме я хозяйка, — проворчала она. — Садись, СашА. Так же тебя зовут?

Она как-то по смешному назвала мое имя, делая ударение на последний слог.

Я медленно кивнула. Даже не ожидала от этой старой турчанки таких милостей. Но, возможно, мои слова о том, как был жесток со мной ее сын, как-то изменили ее отношение ко мне. Я заметила, что даже ее взор стал мягче и не так зол, когда она сейчас смотрела на меня.

Присев напротив, я сложила руки на коленях. Джамиля деловито сунула мне в руки лепешку. Я взяла ее, но есть не решалась.

— Ешь. Мне нужна сильная служанка, — велела она. — После завтрака будешь помогать мне протирать оружие.

— Оружие, госпожа? — удивилась я, все же откусывая кусочек вкусной, еще теплой лепешки.

— Сабли и ружья моего покойного мужа. Они не легкие, еще и ковер под ними будем выхлопывать.

— Хорошо, — кивнула я, беря из рук старушки уже сыр.

Он оказался очень вкусным и, на удивление, источал аромат земляники.

— Слугам я не доверяю. Сама это делаю, — объяснила Джамиля.

По приказу старушки, я сбегала на кухню за второй чашкой для себя. Чем вызвала недоуменные взоры Зухры и кухарки.

После, как и сказала Джамиля-ханум, мы отправились в кабинет, что находился в самом конце второго этажа, и начали протирать оружие от пыли. Я залезла на высокую табуретку и поочередно снимала со стены сабли, кинжалы, ружья. Старушка их принимала и протирала чуть влажной тряпкой, сидя на небольшом твердом топчане. Я видела, с какой любовью она это делала.

Потом мы начали развешивать все обратно. И в какой-то момент, старушка, которая контролировала мои действия, невольно воскликнула:

— Не так висело оно! Не так. Отойди, СашА.

Я уступила ей место, и она сама полезла на высокий табурет. Я придерживала ее, чтобы она не упала. Все же, на вид женщине было не менее семидесяти лет.

Она деловито начала вешать ружье по-другому, а потом выровняла его положение.

— Дай мне руку! — велела она, когда уже решила слезть.

Я помогла ей, а она оперлась на мое плечо и руку. Однако, когда она шагнула с табуретки на ковёр, то словно оступилась и глухо простонала. Её нога почему-то подвернулась, и она едва не упала.

— Вам плохо? — спросила я.

Джамиля не могла выпрямиться и как-то болезненно выдыхала.

— Эти проклятые ноги! — выругалась она.

Я помогла ей сесть на топчан, устланный красной шёлковой тканью, и осторожно спросила:

— Давно у вас болят ноги, госпожа?

— Да уж двадцать лет. Доктор приезжал в том году, сказал, какая-то болезнь суставов. Как называется, не помню, дурное название.

— Артрит, наверное. Может, проводить вас в вашу спальню, госпожа? Вы очень бледны. Вам полежать надо.

Она помотала головой.

— Мы еще не закончили.

Я быстро повесила оставшиеся два кинжала и повела старую женщину в её спальню. Она едва шла, поджимала губы, и я видела, что она едва держится, чтобы не заплакать, видимо от боли. Отчего-то мне даже стало жалко её. Я помогла ей лечь и предложила:

— Госпожа, я могу сделать лекарство, чтобы вашим ногам стало легче.

— Какое ещё лекарство? — насторожилась Джамиля. — Я никакие пилюли пить не буду. Это я и доктору тогда сказала!

Я вдруг вспомнила слова Янгира, что его мать не признаёт врачей, и потому быстро объяснила:

— Это мазь. В монастыре, где меня учили медицине, одна из монашек рассказала, как её делать. У меня у отца старая рана на руке ныла, ему очень помогало. Надо всего куриные яйца, мед и масло, лучше льняное, но можно и любое другое.

— И эта мазь поможет?

— У моего отца боль проходила.

Старушка хоть и не очень верила в мою мазь, но всё же позволила её сделать. Я отправилась на кухню и занялась её приготовлением. Взбила свежее куриное яйцо, добавила мёда и масло. Нашлось даже льняное. На все вопросы кухарки я говорила, что таков приказ Джамили-ханум.

Потом вернулась в спальню и почти полчаса втирала в колени старой женщины эту самодельную мазь. Сначала она недоверчиво смотрела на меня, а через какое-то время вдруг удивленно произнесла:

— И правда помогает, СашА. Боль не такая сильная.

— Давайте я оберну ваши колени чистыми тряпками, и вы немного полежите. И всё совсем пройдёт.

Она согласилась со мной. Я помогла ей снять верхнее платье и лечь в постель, а сама присела рядом. Джамиля чуть задремала. Я не мешала ей, тихо сидела рядом. В какой-то момент она открыла глаза и сказала:

— Какая твоя чудесная мазь, ноги не болят.

— На ночь можно делать ещё одну, она уже будет лечить суставы, — с воодушевлением предложила я. — Только нужен имбирный корень, и настаивать ту мазь надо трое суток в тёмном месте.

— Ты сможешь её сделать?

— Конечно.

— Тогда сделай. Зухре скажи, чтобы дала тебе всё, что нужно для этого, — велела она. — Я немного отдохну, ты пока мне не нужна. Ступай.

Я уже направилась к дверям, как она окликнула меня:

— Может, тебе что-то надо, СашА? Одежду другую или ещё что? Проси. Ты так помогла мне.

— Я бы хотела помыться, если можно, — ответила я.

На следующее утро я проснулась рано, в своей небольшой комнатке. Осеннее солнце ещё не встало, но Зухра уже заглянула ко мне и скомандовала, чтобы я шла на кухню.

Вчера вечером, когда я возвращалась из бани, то случайно услышала, как Джамиля-ханум отчитывает служанок за то, что они морят меня голодом. И если это будет продолжаться, то она сама их отходит палкой. Я не знала, действительно ли старая женщина на это способна или только грозит словами, но вид у неё был очень сердитый.

Видимо, опасаясь недовольства хозяйки, Зухра велела мне собираться быстрее и идти на кухню завтракать.

Я быстро поднялась с топчана, чувствуя, что даже выспалась. Сегодня моё тело было лёгким, а главное — чистым. Вчера я ходила в турецкую баню, и одна из служанок показала мне, как там мыться. Я полежала немного на тёплом каменном ложе, погрелась, а потом помылась под едва тёплой водой. Вымыла два раза волосы и ощутила себя наконец-то человеком.

В то утро, я быстро умывшись на дворе, заплела одну косу. Надела турецкий наряд, на голову повязала лёгкую косынку, завязав её концы на затылке. С непокрытой головой служанкам не позволялось ходить в доме. Но я была не против. Меньше на меня будут пялиться.

Я пришла в кухню, когда там уже ели все домовые слуги. Семь человек.

Напротив меня сидел мальчик лет двенадцати. Это был сын кухарки, который тоже прислуживал по дому и обычно носил записки и письма господ по поселку и ближайшим селениям. Едва я села за стол, поставив перед собой порционную миску с едой, что выдала всем кухарка, мальчик уставился на меня и более не спускал глаз. Видимо, моя внешность была очень необычна для него. Светлые волосы и глаза, против тёмных, которые имели все окружающие.

— Ты очень красивая, — в какой-то момент вдруг произнёс громко мальчик.

Тут же получил подзатыльник от матери, и она проворчала:

— Нечего глазеть на неё, Хакан. Ешь быстрее и займись дровами в комнатах!

— Сейчас иду, матушка, — ответил он, и я вспомнила, что мальчик еще разносил колотые дрова по комнатам и затапливал печи.

Зухра, сидевшая напротив же как-то невольно поморщилась и заявила мне:

— Забыла вчера сказать о ещё одних твоих обязанностях, русская. Ты должна проверить платье госпожи до того, как она встанет.

— Проверить? Это как? — задала я резонный вопрос.

— Ты тупая как ослица, — прошипела недовольно Зухра. — Неужели тебе всё растолковывать надо, как ухаживать за госпожой?!

— Я тоже не пойму, зачем Янгир-бей сделал её личной служанкой госпожи. Она наглая и глупая, — поддакнула толстая кухарка, уперев руки в крутые бедра.

— В моём дворце на родине у меня были слуги и горничная, которая следила за моей одеждой, — заявила я спокойно, отпивая крепкий кофе из чашки. — Потому я не знаю обязанностей служанки. Я была госпожой. Княжной.

— Врёшь! — процедила Зухра. — Богатых девиц не пускают на войну! Так что не ври.

Я усмехнулась и решила более не развивать эту тему. Все равно эти «темные» женщины не поверят.

Встала, помыла свою тарелку и кружку в мойке. Потом проверила мазь, которую вчера сделала для ног Джамиль-ханум на корне имбиря. Она начала уже темнеть. Завтра уже будет готова. Я снова прикрыла её тряпицей и напомнила всем присутствующим:

— Если увижу, что мазь испортили, доложу о том госпоже. И она будет очень сердиться.

Сказала это затем, чтобы они боялись навредить мне. Я же решила показывать всем, что Джамиля-ханум на моей стороне. И вчерашний случай, когда она распекала служанок за то, что они не давали мне есть, как раз подтверждал это.

— Никто и не трогает твою мазь. Мы знаем — она для госпожи, — проворчала кухарка.

Хоть и нехотя, но Зухра сказала мне, как надо проверять вещи Джамили-ханум. Платья, сорочки, шаровары и накидки, уже использованные дважды, следовало относить вниз, в прачечную. Ежедневно одна из местных женщин приходила на работу в особняк и стирала всю хозяйскую одежду. Чулки, платки и шали госпожи служанки стирали сами. И теперь это была моя обязанность.

— И смотри, чтобы все вещи были чистыми. И надетыми не более двух раз. Иначе госпожа будет недовольна, — говорила Зухра. — Она обожает чистоту.

Я понятливо кивнула. И правда, в фамильном особняке Джамили-ханум было очень чисто. Даже половицы с пола я видела, что хлопали через день во дворе, а скатерти меняли ежедневно.

Когда встала Джамиля-ханум, которая обычно просыпалась около семи утра, я уже принесла в ее комнату чёрное дорогое турецкое платье, нижнюю шелковую рубашку и шаровары.

— С этим платьем нужна жёлтая жилетка и тёмный платок, СашА, — подсказала мне старая женщина, когда я помогала ей одеваться.

— Я запомню, госпожа. Сейчас принесу.

— Поспеши, надо уже позавтракать и идти по домам к нашим жителям. Ты пойдёшь со мной, — велела она. — Поможешь мне раздавать корзины с припасами. Возьмём ещё Али и Эмрена.

— Ваши ноги сегодня не болят? — догадалась я.

— Ноют, но терпимо, — ответила старушка. — Пройдусь немного, ничего страшного.

После её слов моё сердце сильно забилось.

Если я пойду с Джамилей по посёлку, то смогу осмотреться вокруг и разведать, что тут и как в округе. Где дорога и всё такое. Надо было собирать нужную информацию для побега.

Я направилась обратно в небольшую комнату, служившую гардеробной и складом всяких тканей и мягких вещей, типа небольших ковров и подушек. Она располагалась на первом этаже, потому я быстро спустилась с лестницы и повернула за угол в нужном направлении.

Но через миг едва не налетела на мужчину, который попался мне навстречу. Я резко остановилась, чтобы не столкнуться с ним в коридоре, едва освещенном утренними лучами солнца. Он придержал меня, ухватив за плечо.

Это был Янгир. Одет в чистый военный китель с погонами, сапоги, небольшую алую шапочку на темных волосах, и при оружии.

— Куда так бежишь? — хрипло спросил он, сверкая на меня глазами.

Я тут же смутилась. Его вид в военной форме напомнил мне тот страшный день, когда он похитил меня.

— Надо принести одежду для твоей матушки, — ответила я быстро и хотела его обойти, но он не сдвинулся с места.

— Я уезжаю. В штаб командования. Вернусь через четыре дня.

— Мне это не интересно, — ответила я тихо.

— А должно быть интересно, — поправил он мрачно. — Я твой господин, и ты должна знать, где я и когда вернусь.

— Ты мне не господин, турок, — непокорно заявила я. — Я твоя пленница, а ты тюремщик.

Я видела, как глаза Янгира полыхнули злобным темным огнем, но я не боялась его. Я сказала правду. Но, видимо, турок так не считал. Потому тут же разозлился, угрожающе надвинулся на меня и процедил:

— Непокорная ведьма. Я все равно собью с тебя спесь, и ты станешь покорной.

— Никогда.

Он резко схватил мою шею и подбородок ладонью, и тут же прижал к стене. Я даже больно ударилась затылком.

— Ты играешь с огнем, Айнур! И я не советую тебе злить меня дальше.

— Я не боюсь тебя, понял? — прошипела я, хватая ртом воздух, потому что его неумолимая рука прямо душила меня.

Его мрачное лицо было совсем близко, а я, уперев ладони в его китель, пыталась оттолкнуть его от себя. Через миг его губы властно впились в мой рот, и я в панике забилась в его руках. Мне была противна его близость и его насильные поцелуи. Он опять, словно наказывал меня за непокорство.

Наконец Янгир отпустил меня и чуть отступил. Жестко и угрожающе процедил:

— Мне некогда. Но когда я вернусь, я поговорю с тобой по-другому, надменная девка.

— Надеюсь, не вернешься, — буркнула я, демонстративно вытирая ладонью свои губы после поцелуя.

Как же в этот момент я жаждала, чтобы этого мерзавца пристрелили где-нибудь по дороге, или он свалился с коня и свернул себе шею. Это бы точно было справедливо.

Видела, что Янгир от моих слов еще сильнее взбеленился и явно жаждал мне устроить дальнейшие разборки. Но в следующий миг он пару раз громко вздохнул, сжав кулак. Явно сдержав свой порыв. Видимо, ему было и правда некогда, оттого он только недовольно прорычал:

— Веди себя хорошо, русская, иначе…

Снова окинув меня темным взглядом, он быстро обошел меня и стремительным шагом направился в сторону входных дверей.

Я же, прислонившись к стене, облегченно вздохнула. С ненавистью смотрела ему вслед и радостно думала о том, что четыре дня я не увижу этого дикаря. И это было замечательно. Возможно, к тому времени я уже придумаю, как сбежать отсюда, и сбегу.

Я быстро нашла одежду старушки и направилась обратно на второй этаж. Но на лестнице на меня налетели трое детей: пяти, семи и восьми лет. Это были дети Фатимы, жены покойного брата Янгира, и первенца Джамили-ханум. Быстро посторонившись, чтобы пропустить их, я вдруг услышала сверху недовольный окрик Фатимы:

— Ты слепая, русская? Не видишь, куда идешь?

— Я и не задела детей, — ответила я.

— Как же! Я видела, как ты ударила локтем Юсуфа! — продолжала с ненавистью турчанка, имея в виду старшего мальчика.

Я быстро прошла мимо нее.

— Матушка-ханум, она не ударяла меня, — в мою защиту сказал Юсуф, который стоял уже внизу лестницы.

— Мерзкая джаде, — прошипела мне в спину Фатима.

Я же сделала вид, что ее злые слова меня не волнуют. Им всем, видимо, нравилось называть меня ведьмой, или, по-турецки, «джаде», хотели меня оскорбить. Но меня это слово почему-то не обижало. Ведьмой, наверное, было хорошо быть в этом стане врагов, где каждый так и хотел злобно плюнуть тебе в спину только потому, что ты русская.

В селение, что располагалось рядом с особняком, мы пошли вчетвером: Дамиля-занум, два крупных турка, которые тащили четыре большие корзины, и я. Мне старушка поручила нести легкую большую корзину с всякими домотканными вещами. В основном это были сорочки и шаровары для детей разных возрастов.

Пока шли, Джамиля рассказывала, в каком доме кто живет и как зовут. В основном мы ходили по очень бедным семьям, где было много детей. Занимались, так сказать, милостыней.

Мы раздавали селянам еду: лепешки, пироги, копченое мясо и сыры, детям — сладости: пастилу и мед. Джамилю-ханум везде радушно встречали, и непременно хозяйка или хозяин дома целовал ей руку в знак благодарности.

Как я поняла со слов окружающих, это селение находилось под властью Янгира и его семейства, как вассалы. Я все замечала и во все глаза смотрела по сторонам, слушала речи турок, запоминала.

Как сейчас я была рада, что не поленилась и изучала турецкий язык, хоть и плохо, но все же достаточно, чтобы все понимать. Теперь у меня был огромный козырь в этом. Я могла услышать что-то важное или нужное или объяснить, что мне надо. А в плену, в котором я оказалась, это было ох как нужно!

— Ты хорошо знаешь наш язык, Айнур, — заметила по дороге старушка.

— Моя подруга в полевом лагере знала его, она научила, — ответила я.

— Полевом лагере?

— Я была сестрой милосердия до того, как ваш сын похитил меня.

Джамиля-ханум хмуро взглянула на меня и замолчала. Поджала губы. Медленно кивнула в знак того, что поняла меня. Но, видимо, эту неприятную тему развивать не хотела.

С Джамилей-ханум мы прошли почти всё большое селение. Здесь были и добротные каменные дома, с небольшими садиками и низкие халупы и просто беленые домишки. Видимо жители селения имели разный статус и достаток. По пути мы прошли несколько молочных и хлебных лавок, одну мясную и даже небольшой рыночек, всего пару прилавков, где торговали овощами и всякой утварью.

Жители приветливо кланялись и здоровались со старой женщиной, Джамиля отвечала всем только наклоном головы.

Я же внимательно глядела по сторонам, старалась запомнить все детали улиц и домов, даже отмечала, где у хозяев были злые собаки. Всё это мне могло пригодиться для побега.

Мы дошли до конца посёлка, и я отметила, что далее шла широкая просёлочная дорога, и именно по ней меня привёз Янгир.

Как я поняла из кратких объяснений Джамили-ханум все мужчины этого селения были вассалами и подчинёнными их семейства. Тридцать лет назад, когда в Османской империи еще существовало рабство, большая часть селения были их рабами. Но после постепенно все жители окрестных селений стали свободными. Теперь рабы в Турции были редкостью, обычно пленные, которых брали во время военных действий.

Я зябко куталась в тёплое плащ-пальто, которое мне дала Зухра по приказу хозяйки дома, а на голове у меня был тёплый пуховый платок, единственное моё достояние из прошлой жизни. Его злая Зухра не сожгла. Платок упал за топчан, и она попросту его там не нашла, когда забирала мои вещи по приказу Янгира.

Все три дня я была при Джамиле-ханум. Лечила её ноги, помогала ей одеваться, причёсываться, с другими делами, например, протирать книги в библиотеке погибшего мужа. У старушки сильно болели руки и ноги, оттого я понимала, отчего её сын привёз меня к ней. Она нуждалась в сиделке, потому что порой не могла даже встать с постели по утрам от болей в конечностях.

Слуги в доме относились ко мне холодно и сдержанно, мало говорили со мной. Хотя я видела злость в их глазах, но более никто не смел меня обижать. Даже Зухра, которая в первый день распускала руки, притихла. И я знала, на то была воля Джамили-ханум. Она запретила слугам трогать меня. И я была благодарна старой женщине за это. Старалась облегчить её боли и помочь ей своими знаниями и умениями. Я делала ей на ночь маски на руки и ноги из имбиря и масла, и растирала ее мольные суставы руками.

В тот день хозяйка дала поручение Хакану отнести письмо в лавку булочника, что располагалась в конце селения. Каждые три дня Джамиля-ханум посылала такие послания в мясную, молочную и хлебную лавки. Это был список продуктов и количество, что ей были нужны в ближайшие дни. Потом работник из этих лавок ежедневно доставлял всё сюда в усадьбу.

Решив воспользоваться такой возможностью, я зажала мальчишку в тёмном углу и потребовала, чтобы он отдал мне послание.

— Я отнесу письмо булочнику, Хакан, — заявила я.

— Но госпожа велела мне отнести, — ответил паренёк. — Она отругает меня, если ты понесёшь.

— Не отругает. Я поговорю с ней. Она не будет против, если я отнесу.

— Но, Айнур…

— Давай сюда, сказала! — уже приказала я. — Или скажу, что ты ударил меня. Тогда Джамиля — ханум рассердится.

Да, это был гнусный шантаж, но выхода у меня не было. Мне надо было пройтись ещё раз по селению и всё посмотреть. Разработать краткий путь побега. А письмо для булочника было предлогом, что я выполняю поручение своей госпожи.

Сегодня ночью я собиралась бежать. Завтра возвращался Янгир, и медлить более было нельзя. Я уже выяснила, что конюх уходил спать на ночь в дом, и пять лошадей, что были в усадьбе, оставались без присмотра на всю ночь. Я собиралась украсть одну из них и постараться оседлать ее. Я много раз видела в полевом лагере, как это делали воины. И один раз даже помогала одному из раненых закрепить седло, потому надеялась, что у меня всё получится.

Я торопливо вышла из усадьбы с заветным письмом и направилась по улочкам в сторону лавки булочника. Дошла я быстро, всё же верно запомнила краткий путь, только решила во время побега обогнуть одну улочку: там жили две злые собаки, и они могли поднять лай ночью.

Все мои мысли были о том, как лучше ночью прокрасться из своей комнатушки на улицу и дойти незамеченной до конюшни. Большой кусок лепёшки и сыра я уже припрятала в свою небольшую суму, которую стащила из кладовой. Этого мне должно было хватить до ближайшего селения. Но если там мне не помогут, то поеду дальше, к русским позициям. Два-три дня — и уже буду у своих.

Я не знала, получится у меня этот дерзкий побег, но мое желание сделать это перекрывало все другие разумные мысли.

Отдав письмо булочнику, я вышла из лавки и собиралась уже вернуться домой, по той же дороге. Однако не прошла и двух кварталов, как на одной из широких улочек мне путь преградили пятеро мужчин. Один из них был с палкой, а второй злобно крикнул мне:

— Убирайся из нашего села, русская тварь!

— Мы не хотим тебя здесь видеть, ведьма! — прохрипел угрожающе второй, и я увидела в его руке камень.

Остановившись, я недоуменно смотрела на них, и мне стало не по себе.

— Дайте мне пройти! — громко потребовала я.

Но мужчины проигнорировали мой возглас, и первый из них поднял палку.

— Прочь из нашего села, неверная!

— Тебе не место в доме нашего господина, погибшего генерала Ахмет-паши!

— Или до утра не доживешь, русская! — пригрозил второй.

Они были настроены агрессивно и явно не расположены к разговорам. Я хотела обойти их. Но тот, что орал больше всех, вдруг поднял руку и бросил в меня камень. Я едва успела отклониться, но острый угол все же задел мое лицо. Боль пронзила мою щеку, и я в ужасе вскрикнула, стремительно прижав ладонь к своей щеке. Убрала пальцы от лица — они были в крови.

Я снова обратила взор на агрессивных турок и увидела, что второй поднял с земли еще один камень.

— Эй! Немедля отошли от нее! — вдруг раздался позади меня грозный окрик.

И тут же со мной поравнялся всадник на темном жеребце. Я подняла голову.

Это был Янгир. В военном облачении, как и уезжал, и с искаженным бешенством лицом.

Он угрожающе поднял длинную плеть-двухвостку и выехал вперед меня, словно закрывая меня своим жеребцом от мужчин. Турки неуверенно попятились назад, опустили палки.

Я видела, что они недовольны его приказом и появлением Янгира, но открыто спорить с ним побаивались.

— Она неверная, господин! — выпалил самый смелый из них.

— Янгир эфенди, она наведет на нас кару Аллаха! — прошипел второй.

— Эта девушка под моим покровительством! Ясно вам? Ступайте по домам! — процедил Янгир.

Но турки медлили и не хотели уходить. Я видела в их глазах ненависть и желание разделаться со мной. Процедив ругательство сквозь зубы, Янгир оказался уже около меня. Склонился с седла и протянул мне руку.

— Сюда иди! — прорычал он мне.

Понимая, что лучше сейчас действительно уехать с ним, я вложила свою ладонь в его, и он легко поднял меня к себе. Усадил боком впереди себя. Жестко обвил мою талию рукой и пришпорил жеребца.

— С дороги! — прохрипел он туркам, которые отскочили в сторону.

Мы быстро помчались по улице вперед, и я даже облегченно выдохнула. Как вовремя он появился! Неизвестно, чем бы сейчас кончилась вся эта потасовка с турками. В душе я даже была благодарна Янгиру, но показывать этого не собиралась.

Видя его недовольное лицо и злой взор, я отвернула лицо в сторону, замечая, что мы галопом несемся к его усадьбе.

— Русская дура! — прорычал мне в ухо Янгир. — Я говорил тебе не выходить из моей усадьбы? Хотела проверить, насколько быстро тебя забьют камнями?

— Я относила послание Джамили-ханум, — тихо ответила я, поворачивая к нему лицо.

— Врешь, Айнур! Моя мать не могла тебя никуда послать! — процедил он и так сильно сжал мою талию железной рукой, что у меня даже перехватило дыхание от боли. — Она знает, что делают с русскими местные.

— Я говорю правду.

— Замолчи! Хватит врать. Мои слуги тебя не тронут, я дал им четкие указания и пригрозил. Но за всех остальных я ручаться не могу.

Я отвернулась от него, на моих глазах навернулись слезы. Хватка турка немного ослабла, а он продолжал цедить мне в ухо:

— Знаешь, сколько было убито пленных русских в нашем селении? Все. За полгода войны — двадцать три человека. Ни один не избежал расправы. Их могилы за старой мельницей у леса, можешь пойти проверить.

Больше я не отвечала на его слова. Он тоже замолчал. Когда мы въехали в усадьбу, Янгир подвез меня к крыльцу и спустил с лошади. Я бегом побежала в дом — испуганная, недовольная и нервная.

До самого вечера Янгира я больше не видела. Точнее, делала всё, чтобы избегать его. В просторном доме это удавалось хорошо. Большую часть дня я провела с Джамилей-ханум, а на те полчаса, что сын приходил поприветствовать мать, я убежала на кухню под предлогом принести госпоже обед.

После ужина, когда уже стемнело, я ходила в баню с одной из служанок. Джамиля-ханум отпустила меня до утра отдыхать, и я уже направилась в свою комнатушку, как в коридоре наткнулась на Зухру. Она проворчала, что не может найти меня уже полчаса. Я ответила, что госпожа разрешила мне сходить в баню, помыться.

— Господин Янгир-бей желает тебя видеть, — заявила мне Зухра. — Ступай немедля. Он в красной гостиной.

Как я ни хотела идти к этому «господину», но все же решила не спорить. После дневного происшествия он мог вполне наказать меня за то, что я ушла без спросу из дома, ведь он наверняка узнал от матери это. Но отчего-то наказания не последовало. Потому я поплелась в гостиную на второй этаж.

Джамиля-ханум и Фатима с детьми уже легли спать, и большинство слуг тоже. Потому в доме было пустынно и тихо.

Когда я приблизилась к гостиной, двери которой были приоткрыты, какое-то неприятное чувство овладело мной. Я опасалась входить туда, отчего-то мне думалось, что этот дикий турок задумал нечто нехорошее. Что ему надо было в такой поздний час от меня? Хотя, как сказала Зухра, он искал меня раньше, просто я была в бане, потому пришлось идти сейчас.

Собравшись с духом, я вошла внутрь, чуть прикрыла двери, как было.

Янгир сидел на широком диване среди подушек. Мощный, широкоплечий и какой-то незнакомый. В простой вышитой рубахе и темных шароварах, босой. Скрестив ноги по-турецки, он курил кальян. Его темные густые волосы были раскинуты по плечам, лицо покрывала густая короткая борода. Его поза была расслабленной, а взгляд спокоен и даже приветлив. Это немного успокоило мое сильно бьющееся сердце. Похоже, он успокоился после того, как отругал меня на дороге.

Обратив на меня горящий взгляд, Янгир сделал мне знак рукой.

— Подойди сюда, Айнур, — я медленно приблизилась. — Сядь.

Он указал на место подле себя на широком диване. Я выполнила то, что он велел, присела на край. Сложила руки на коленях, стараясь не смотреть на него. Он сидел чуть сбоку, за моей спиной.

— Ты осознала свою вину? — спросил он спокойно.

— Ты осознала свою вину? — задал он вопрос.

— Какую? — спросила я удивлённо, сделав вид, что не понимаю, о чём он.

— Не играй со мной, джаде. Ты ушла без спросу из моего дома и едва не погибла.

Снова вдохнув кальян, Янгир выпустил сладковатый дым через рот.

Говорил он спокойно, совсем без агрессии и словно пытался наставить меня на «путь истинный». Но я не хотела. Этот мужчина раздражал всё моё существо, в самом гнусном и темном плане. И я не только не хотела подчиняться и слушаться его повелений, я даже не желала говорить с ним сейчас. Весь вид этого довольного, холёного «тигра»-тюремщика вызывал у меня только презрение и неприязнь.

Потому агрессивно ответила:

— Я ничего не сделала местным жителям, и они просто злобные и жестокие люди, раз напали на беззащитную девушку.

— Я объясню тебе, Айнур, отчего он себя так вели. В Коране написано: «Когда вы встречаетесь с неверными, то рубите им головы», — продолжал он мрачно. — И некоторые понимают эти слова дословно и пытаются исполнить, чтобы угодить Аллаху. Хотя этот текст вырван из описания битвы при Бадре, и в этом тексте говорится о врагах на поле боя, а не обо всех, кто не мусульманин.

— И зачем мне это знать?

— Чтобы ты понимала мотивы поведения местных жителей, — словно ребёнку разъяснил он мне. — И больше не делала глупостей.

Но я не собиралась я ничего понимать, я собиралась бежать отсюда и забыть всё как жуткий кошмар. Однако теперь я буду в сто раз осторожнее, и если решу выйти на улицу, то пойду ночью, когда все спят.

— Повторяю: в моём доме ты в безопасности, и ты должна запомнить это, Айнур. Ты поняла?

Я медленно кивнула, только чтобы он отстал от меня со своими нравоучениями.

— Ближайший месяц я буду дома, — заявил Янгир. — Генерал-паша пожаловал мне отпуск, чтобы вылечиться после ранения. Потому ты будешь под моим присмотром.

Я напряглась. То есть он что, не поедет на войну в ближайший месяц? И я должна буду видеть его каждый день? Это просто катастрофа.

А как же мой побег? Нет, я не могла ждать месяц. Это просто недопустимо.

Вдруг я вздрогнула. Ибо ощутила, как мужская рука прикоснулась к моим волосам, точнее, к пряди волос, которая выбилась из моего лёгкого платка на затылке. Вся в своих думах я даже не заметила, как Янгир подвинулся ко мне.

— Матушка сказала, что ты хорошо заботишься о ней. И твои мази и растирания убрали боль из её ног.

— Я хотела помочь, Джамиле-ханум. Она добра ко мне, — кратко ответила я.

— Я очень рад, что ты нашла общий язык с моей матушкой.

— Я всего лишь подчиняюсь ей, я же её служанка.

Горячие пальцы Янгира уже переместились на мою шею, лаская, и дальше — на плечо. Я вытянулась, как струна. Этот опасный мужчина находился чуть за моей спиной, и я видела его широкие колени в шароварах и босые красивые ступни. А еще я ощущала его запах: терпкий, пряный и сладкий одновременно, видимо, каких-то восточных благовоний. Он не был неприятным, но — невыносимо приторным.

— Ты могла бы стать в этом доме не только прислугой, — произнес он уже над моим ухом, и его горячее дыхание обожгло мой висок.

В смысле — не прислугой, а кем? Его рука уже спустилась на мою талию и настойчиво сжала ее. А в следующий миг горячие губы мужчины приникли к моей шее. Нежно и жадно.

Понятно! Видимо предлагал мне место любовницы, гад!

Но даже мимолетная мысль о такой перспективе повергла меня в ужас. Задрожав всем телом от неприятного озноба, я скинула его сильную руку со своей талии и вскочила на ноги.

— Сядь, Айнур! — послышался рык за моей спиной.

Но я уже рванула к двери. Прекрасно поняла, к чему он развел весь этот разговор сейчас — чтобы принудить меня к близости. Но вынести это было выше моих сил.

Я выбежала в коридор, понеслась по мрачному дому и, стремительно сбежала с лестницы, влетела в свою каморку. Быстро придвинула тяжелый сундук к двери, так как замка на ней не было.

Не прошло и пяти минут, как дверь с грохотом распахнулась, и никакой сундук не удержал ее.

На пороге возникла высокая фигура мужчины. Янгир так и был босой, в шароварах и свободно падающей с широких плеч турецкой рубахе.

Я замерла. Прижалась к стене, испуганно глядя на него.

— Не подходи, — прошипела я.

В три шага он достиг меня и процедил мне в лицо:

— В своем доме я беру то, что желаю! Смирись!

Бесцеремонно он схватил меня в охапку и опрокинул на мягкий топчан. Я закричала, но его рука тут же зажала мне рот. Я попыталась вывернуться, но он с сильной прижал меня к подушкам и начал срывать мою одежду.

Я была в ужасе. Мне казалось, что я снова там, на грязном сеновале, когда он взял меня в тот раз. Этот кошмар снова повторялся.

Мое платье он стянул так стремительно, что я даже не поняла, как оказалась обнаженной по пояс. Я попыталась вывернуться из его рук, но он был слишком силен. Я брыкалась и извивалась в его руках, не желая сдаваться. Выкрикивала слова ненависти, но его это не трогало. Он нагло, по-собственнически разминал мое тело ладонями и жадно целовал мои губы, шею, грудь.

Мне удалось расцарапать ему лицо до крови, но это нисколько не остудило его пыл. Наоборот, казалось, он озверел еще сильнее от запаха крови, словно зверь, почуявший желанную добычу.

Он легко ударил меня по щеке за непокорство и одним рывком перевернул на живот. Навалился сверху и одним движением разорвал мои легкие нижние шаровары.

Когда я ощутила его горячие бедра на своих обнаженных ягодицах, я прохрипела по-русски:

— Не смей, урод! Ненавижу!

— Прекрати сопротивляться, — хрипло шептал он мне в волосы, сильнее прижимая мои бедра к своим, — будет только больнее.

В ответ я снова начала вырываться, но он держал меня словно в железном капкане своих рук и тела и делал что хотел.

Этот нелюдь снова взял меня силой. Я до последнего сопротивлялась, но все было бесполезно.

Мне не было больно, но унижение и злость заполонили мое существо, пока он удовлетворял свою похоть. Я снова желала ему смерти и, яростно зажмурив глаза, представляла, как убиваю этого мерзавца снова и снова. Только эти кровожадные картины давали мне силы выносить все это.

Когда все кончилось, я уткнулась горячим лицом в подушку. Из моих глаз полились злые слезы.

Янгир полулежал на моей спине сверху, прижимая сильной рукой и мощным коленом меня к топчану. Я ощущала его горячее, срывающееся дыхание на своей обнаженной коже. Я неистово хотела, чтобы он оставил меня скорее в покое, чтобы ушел, и я стерла эти жуткие воспоминания из своей памяти о том, что сейчас произошло. Так было легче держаться, пережить все это и окончательно не упасть в пучину отчаяния и душевной боли.

Вдруг я ощутила, как его горячие губы начали целовать мою шею сзади, а руки — очень ласково и умело ласкать мою обнаженную спину и плечи.

— Ширин…

На турецком это означало «сладкая».

Я резко распахнула глаза и напряглась. Еще не хватало продолжения ласк от этого мерзавца.

— Не надо! — вспылила я, дернув плечом.

Но я чувствовала, что Янгир настроен на игривый лад. Явно после того, как снова он подчинил меня себе, его настроение изменилось и стало более благодушным.

— Тебе нужно время, Айнур, я понимаю, — хрипло и ласково прошептал он, опаляя горячим дыханием мой висок. — Ты привыкаешь к моей близости.

Привыкну? Похоже, он охренел совсем. Чувствовал свою безнаказанность и безграничную власть надо мной. И его явно не волновало, что я не хотела этой близости. Нет. Он, словно варвар, брал то, что хотел. Впрочем, он так и заявил мне чуть раньше.

Я резко дернулась. Развернулась и влепила ему сильную пощечину. Правда, густая короткая борода смягчила удар, но я ощутила хоть мрачное удовлетворение от того, что врезала ему. На его щеке красовалась кровавая отметина от моих когтей.

— Теперь довольна? — спросил он хмуро, но совсем не разозлился.

Он вмиг опрокинул меня на топчан спиной и навис широкими плечами надо мной.

— Успокойся и смирись, я сказал!

Наклонившись, Янгир попытался поцеловать меня, но я укусила его, и он сразу отпрянул.

— Нет! Ты мерзкий, наглый деспот! Отвяжись от меня.

— Я тебя хочу, потому будешь моей.

— Не буду!

Он как-то мрачно оскалился и быстро поднялся с меня. Начал медленно поправлять свою одежду, не спуская с меня горящего взгляда.

— Мне нравится твой огненный нрав, Айнур, и твое сопротивление. Когда ты станешь моей сама, это будет сладкая победа.

Я даже задохнулась от возмущения.

— Никогда этого не будет.

— Будет, уверен в том. Фатима тоже была недовольна, когда ее выдали за моего брата. Даже плакала поначалу. А потом полюбила Метехана. Все девицы боятся этого вначале, а потом им даже нравится.

Боже, что он говорил? Действительно надеялся на то, что мне может все вот это понравиться? Точно больной на голову.

И я не Фатима. Может, это было и нормально у них — брать женщин силой, но я точно не собиралась мириться с подобным.

— Я не девица. Я была замужем. А ты, ублюдок, убил моего мужа! Потому я никогда не смирюсь. Понял?

Я видела, что ему пришлось не по душе мои слова. На его красивом лице заходили желваки, и он сжал кулак.

— Посмотрим, — прорычал он и глухо добавил: — Отдыхай. Завтра я придумаю тебе новые обязанности.

Какие еще обязанности? Я напряглась от его слов.

Надеюсь, это не будет что-то непристойное?

На следующее утро я проснулась с головной болью и в полной депрессии. Воспоминания о том, что произошло вчера вечером, бередили мне душу. И я только надеялась на то, что этот мерзавец наконец отстанет от меня.

Должна же я ему надоесть? Да и вообще, первые три дня после того, как он привез меня сюда, он же не приставал ко мне. Ну, не считая того, когда разорвал мою одежду. Потому была надежда на то, что он все же угомонится.

У меня возникла мысль попросить защиты у Джамили-ханум. Но это было так противно.

Что я ей скажу?

— Ваш сын напал на меня и снова взял силой?

Мерзость. Я точно не смогу ей сказать такое в лицо. Хотя в прошлый раз она была явно в ужасе от моих слов.

Я оделась, умылась и поплелась на кухню завтракать.

Час спустя вышла во двор, увидела двух странных мужчин, с оружием. Они стояли у ворот и как будто охраняли дом. Я спустилась с крыльца и направилась к небольшому саду. Хотела нарвать последние осенние цветы, чтобы поставить в вазу Джамили-ханум. Так велела мне Зухра. Но едва я, собирая нужные цветы, приблизилась к концу сада, как около меня «нарисовался» один из мужчин с саблей на боку.

— Вернись обратно. Тебе запрещено приближаться к воротам.

Я даже опешила. Вот как?

— Почему это? — непокорно спросила я.

— Приказ Янгира-эфенди.

Оказалось, что вчера Янгир нанял шесть человек для охраны, чтобы они якобы стерегли дом от воров. Так сказала мне Зухра, но я чувствовала, что это он сделал специально, чтобы я больше никуда не ушла. Вот не верила я в то, что раньше воров не опасались, а теперь они вдруг появились.

Охранники были жителями селения — бывшие вояки, служившие в роте Янгира. Когда местный дворянин ехал на войну, то должен был привести с собой отряд воинов, вооруженных и экипированных за свой счёт. На прошлую войну Янгир уезжал с пятьюдесятью воинами из местных селений, из них вернулась только половина. Всё это мне рассказала Зухра.

Мои новые поручения оказались вполне приличными. Я должна была по утрам приносить Янгиру кофе в спальню, чуть позже — завтрак Джамиле-ханум, а после обеда — письма и газеты в его кабинет, которые доставлял местный пузатый почтальон. Вечером я готовила для Янгира кальян, Зухра показала, как всё делать верно.

Вроде бы обязанности были малыми и не такими обременительными, но я видела, что мой похититель прямо наслаждается тем, как я приношу ему кофе или письма, и явно чувствует себя моим господином. Хотя я не кланялась ему и не говорила «господин», и иногда дерзила, всё равно он явно был доволен, что я прислуживаю ему.

В тот день мы с Джамилей-ханум прибирались в шкафах, пересматривали её старые платья. Какие-то готовили перешивать, вторые — почти новые — отдать в небогатые семьи, третьи — на выброс. Я вообще заметила, что хозяйка старалась сама разбирать свои вещи или вещи покойного мужа, не доверяя слугам.

Мы почти закончили, когда с улицы в открытое окно послышался громкий плач.

Джамиля-ханум выглянула в окно.

— Что случилось, Фатима? — спросила она невестку, которая, видимо, шла по двору.

Я тоже быстро подошла к окну.

— Юсуф упал с крыши и руку ударил! — завопила в ответ Фатима и дала подзатыльник сыну, который громко ревел, прижимая ушибленную руку к груди и придерживал её другой. — Говорила ему: не лазь по крышам старых амбаров!

Они вошли в дом, а Джамиля-ханум заохала и поспешила вон из комнаты.

— Я могу посмотреть его руку, госпожа, — предложила я, следуя за старой женщиной.

— Хорошо, СашА. Пошли со мной.

Несмотря на протесты Фатимы, Джамиля-ханум велела мне осмотреть травмированную руку внука.

Немедленно послали за доктором, но когда он приедет, было неизвестно. Как сказала старая женщина, он мог явиться и завтра, или через два дня, так как жил в соседнем небольшом городке, в сорока верстах отсюда. А рука у мальчика болела сейчас.

Я осторожно осмотрела руку мальчика. Раны не было, только синяк, но явно был закрытый перелом. Я видела, что Юсуф старается не плакать, так как Фатима чуть раньше заявила ему, что он ноет как девчонка, но по его лицу текли горькие слезы. Я представляла, как ему больно.

— Перелом, — кратко заявила я, обращаясь к старой женщине. На Фатиму, которая злобно зыркала на меня, но против воли свекрови не могла возразить, я старалась не смотреть. — Надо поставить кости на место и зафиксировать, чтобы все зажило.

— Ты сможешь это сделать, СашА? — спросила Джамиля-ханум.

— Да, но мне нужны будут бинты, две прямые дощечки и мягкие тряпки, чтобы проложить больное место.

— Делай, — велела старушка. — Зухра принесет тебе все, что надобно.

— Неужели вы верите, что она знает, как лечить руку моего сына, госпожа?! — возмутилась Фатима.

— Верю. Она помогла моим ногам, и я хожу почти без боли.

— А я все равно не верю, — процедила Фатима злобно. — Она причинит вред моему сыну. Потому что она русская!

— Глупости не говори, — ответила ей строго Джамиля-ханум. — Или ты решила оспаривать мое решение, Фатима?

Молодая турчанка поджала губы и промолчала. Я уже знала, что в турецких семьях старшую женщину в доме все почитали и слушались. И ее слово было закон, после воли мужской главы дома.

Зухра убежала за водой, чтобы вымыть руку мальчика от грязи, и за бинтами и дощечками. Я сказала, какие именно нужны. Джамиля-ханум отправилась поговорить с местным муллой, который некстати явился в это время.

Я же осталась с мальчиком и Фатимой, которая с ненавистью следила за тем, как я начала осторожно снимать с Юсуфа одежду, стараясь не травмировать его руку сильнее. Потом я велела мальчику закрыть глаза и быстро поставила кость на место, одним умелым движением. Этому я научилась еще в полевом госпитале, где приходилось почти ежедневно вправлять кости раненым.

Он вскрикнул. Но я тут же успокоила его.

— Все. Больше так больно не будет, Юсуф, обещаю. Сейчас зафиксируем твою руку, и она будет заживать. Но долго, месяц. Придется потерпеть и не двигать ею. Но зато потом она будет полностью здорова.

Мне нравился старший сын Фатимы, восьмилетний Юсуф. Он хорошо относился ко мне и даже иногда пытался защитить меня словами от нападок своей матери. Именно поэтому я сейчас объясняла ему что и как, и пыталась успокоить. Да и ранее предложила свою помощь. Будь на его месте, например, Фатима, я бы даже палец о палец не ударила. И ждала бы она своего доктора два дня.

Общаясь с местными на их языке, я за две недели хорошо поднатаскалась и выучила турецкий. Оттого мне удалось подробно всё рассказать мальчику.

— Спасибо, СашА, — ответил мальчик. Он был вторым после Джамили-ханум, кто назвал меня по моему настоящему имени. — Ты очень добрая и умная.

Я улыбнулась Юсуфу. В этот момент появилась Зухра с бинтами и кувшином с водой, и мы начали с ней обмывать грязную руку мальчика.

— Я сварю тебе отвар, — сказала я Юсуфу. — С валерианой, ромашкой и еще одной травой: попьешь, и он заглушит боль в руке.

Мальчик снова поблагодарил меня.

Фатима же стояла чуть в стороне у окна. Только недовольно следила за нами глазами и никак не помогала, видимо, считала, что это не ее барское дело. Но как можно было стоять в стороне, когда твой сын травмирован и ему нужна помощь? Мне было не понятно.

Однако в какой-то момент Фатима не выдержала и язвительно заявила:

— Пытаешься втереться в доверие к моей свекрови, русская? И еще сына моего подкупаешь сладкими речами?

Я не отвечала, продолжая заматывать дощечки на руке мальчика вместе с Зухрой. Знала, что лучше молчать, потому что эта злобная турчанка иначе не успокоится.

— Но ты годишься только чтобы ублажать моего брата! — ядовито выдала Фатима. — Для этого Янгир привез тебя сюда. Ты беспутная девка и ею всегда и будешь.

После этих гадостей я не смогла молчать. Это же какой надо было быть дрянью, чтобы говорить такое, когда я лечила ее сына! Но мальчик был не виноват, что его мать — злобная фурия, потому я продолжала свои манипуляции над его рукой.

— Надеюсь, ты испытаешь мою судьбу и такие же страдания на своей шкуре, Фатима, — ответила я ей, даже не оборачиваясь. — Тогда поймешь, как ты не права.

Никогда я никому не делала ничего плохого, но тут просто не выдержала. Эти двое, Фатима и Янгир, были просто невыносимы в своей ненависти ко мне и делали всё, чтобы унизить меня и оскорбить.

— Что ты сказала, наглая ослица? — процедила Фатима и бросилась ко мне, замахнувшись.

— Матушка, не надо бить ее! — закричал испуганно мальчик.

Я же открыто взглянула на турчанку. Готова была выдержать даже пощечину от нее или оплеуху, ибо о своих словах не жалела и снова повторила бы их.

— Фатима! — раздался окрик от дверей, и в комнату быстро вошел Янгир. — Что здесь? Запрещаю тебе трогать ее!

Турчанка медленно опустила руку и попятилась от меня. Я прямо чувствовала, как она шипит от недовольства, что ее прервали.

— Мать сказала, что Юсуф разбил руку?! — продолжал Янгир, подходя и проводя по нам глазами.

Я, не в силах смотреть на своего мучителя, отвернулась к мальчику, а Зухра зататорила, объясняя господину, что произошло. Фатима тоже злобно замолчала и отошла к окну.

Янгир остался в комнате и до конца перевязки следил за моими действиями. Мы с Зухрой соорудили из старых платков подобие удерживающей повязки через шею, которая зафиксировала руку. Я велела не двигать рукой ближайшие несколько недель.

Когда я уже собиралась выйти из комнаты вслед за Зухрой, у дверей меня остановил Янгир.

— Благодарю тебя, Айнур, — вдруг тихо сказал он. — За то, что помогала моему племяннику.

Я даже опешила. Это были первые добрые слова от этого турка с того времени, как он похитил меня. Да и взгляд его сейчас сочился теплом и уважением.

Промолчав в ответ, я быстро вышла. Видеть его было невыносимо.

Следующие дни я, как обычно, была при Джамиле-ханум. А по утрам неизменно носила кофе своему мучителю в спальню. Быстро ставила поднос на столик у окна и как можно скорее ретировалась из комнаты Янгира.

Рука Юсуфа почти не болела; я постоянно спрашивала мальчика и, если надо, давала ему обезболивающий отвар. Фатима хоть и смотрела на меня злобно, но больше не лезла ко мне со своими гадкими словами.

В тот вечер доставили позднюю почту, и я направилась в гостиную, чтобы отдать ее Янгиру. Но в гостиной его не оказалось. Однако посыльный сказал, что это важное сообщение, а я прочла на конверте, что письмо пришло из военного ведомства. Джамиля-ханум вечерами понемногу учила меня понимать турецкую письменность, и у меня даже получилось писать несколько примитивных слов.

Надежда на то, что этого дикаря наконец вызывали на войну, толкнула меня искать Янгира по дому. Я нашла его в кабинете. Когда я вошла он что-то писал, сидя за столом. Я быстро отдала ему письмо и уже хотела выйти.

— Погоди, Айнур! — остановил он меня жестко. — Хочу поговорить с тобой.

Я обернулась. Он уже поднялся со стула и приблизился ко мне.

— Как Юсуф? Долго у него будет заживать рука?

— Еще недели три, но все идет хорошо, мы вовремя успели зафиксировать его руку, — ответила я.

Он подошел совсем близко ко мне и тихо спросил:

— Ты подумала над моими словами?

— Какими? — не поняла я.

Чуть склонившись надо мной, Янгир осторожно лаская провел кончиками пальцев по моей руке, что держала серебряный поднос.

— О том, чтобы стать моей. За это обещаю…

— Нет! — вспылила я и, даже не дослушав его речь, быстро отошла от него.

Его реакция на мое «нет» оказалась неприятной. Он тут же схватил меня за плечо, не позволив выйти, и дернул к себе. Сжал железной хваткой, прижимая к себе и процедил над ухом:

— Долго будешь сопротивляться? Не будь глупой.

Он попытался меня поцеловать, но я начала неистово отбиваться, отворачивая свое лицо от его жадных губ.

Было уже поздно, около одиннадцати вечера, и все в доме уже спали, по крайней мере Джамиля-ханум легла еще час назад. И я испугалась, понимая, что он снова хочет навязать свои ласки силой и помешать ему никто не сможет.

Все эти три дня Янгир не подходил ко мне и не прикасался. Делал вид, что я ему безразлична, но иногда я ловила его горящий взгляд, и мне становилось не по себе. Чувствовала, что этот деспот явно не остыл ко мне.

Что и подтвердило его наглое нападение сейчас.

Неожиданно в приоткрытую дверь раздался звонкий голос Джамили-ханум:

— Янгир, ты здесь?

Старая женщина вошла в кабинет и увидела нас. Ее лицо помрачнело, а я смутилась. Однако Янгир тут же разжал руки и я оказалась свободна. Я ринулась прочь от него. Быстро влетела в коридор, чтобы спуститься вниз в свою комнатку.

— Вы что-то хотели, матушка? — услышала я из приоткрытой двери.

— Что ты творишь, Янгир? Зачем мучаешь ее? Я не так воспитывала тебя.

Слова Джамиля-ханум заставили меня вернуться к дверям. Я притаилась у приоткрытой створки, прислушиваясь к их разговору. Даже не ожидала, что старая женщина вступится за меня.

— Не преувеличивайте, матушка. Никто Айнур не мучает.

— Я знаю, что ты принуждаешь ее к ласкам, Янгир. Это гнусно и недостойно настоящего мужчины.

— Недостойно? Она враг, матушка, вы жалеете ее?

— Да.

— Вы учили меня ненавидеть врагов, матушка.

— Она не враг. Она слабая девушка. А ты ведешь себя как злобный шакал.

— Если вы решили воспитывать меня, то поздно.

— Оставь ее в покое.

— Нет.

— Нет, Янгир? Ты перечишь матери? — спросила строго Джамиля-ханум. — Я прошу тебя, сын.

— Не продолжайте, матушка, — перебил он ее недовольно. — Я люблю и уважаю вас. Вы главная женщина в этом доме, и я не вмешиваюсь в ваши домашние дела. И требую, чтобы и вы не вмешивались в мои.

Более я не стала слушать, бегом направилась в свою спаленку. Это было невыносимо.

Рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Хотелось расплакаться.

Но более всего я была поражена словами Джамили-ханум. Она решила вступиться за меня! И она была первой, кто сделал это в этом доме, и единственной, кого этот дикарь мог послушать. Но он не послушал. Мало того, попрал все законы этого края и не подчинился просьбе матери. Хотя я уже знала, что к матери в турецких семьях дети прислушиваются до глубокой старости.

Прошло несколько дней. Все последние дни Янгир разъезжал по округе на своем жеребце. Видимо, совсем поправился, и я не понимала, зачем ему дали такой долгий отпуск. И жаждала одного — чтобы он поскорее уехал. Я так и была заперта в усадьбе, и за ее пределы выходить мне запрещалось.

Так прошла неделя, и за это время Янгир не приставал ко мне, даже не прикасался. Только жадно и дерзко смотрел в мою сторону, но руки не распускал. Мне отчего-то казалось, что именно разговор с матерью так повлиял на его поведение. Он как будто немного присмирел в своих наглых желаниях относительно меня.

Однажды утром Зухра велела мне собрать свои немногочисленные вещи и заявила:

— Идем со мной. Янгир-бей распорядился поселить тебя в другой комнате.

Удивившись словам служанки, я последовала за ней.

Моя новая спальня оказалась гостевой: светлой, красивой и чистой, в красно-лиловых тонах. С мягкой большой постелью, чистым бельем, тумбой, шкафом, комодом и зеркалом. Явно спальня богатой турецкой госпожи.

Отчего Янгир вдруг решил проявить ко мне такую щедрость, я не знала, но решила воспользоваться его благодушным настроением и с удовольствием переселилась в свою новую комнату.

А в полдень того же дня в дом пожаловали посыльные с разными купленными товарами.

Они всё таскали в мою комнату почти час. В основном здесь были турецкие женские наряды: праздничные, для прогулок, домашние и для сна. Также большая шкатулка с женскими штучками, где лежали расчески, гребни, заколки и украшения для волос. Еще принесли отдельную шкатулку с браслетами на ноги и руки, с бусами и украшениями на шею. Похоже изготовленные из местных поделочных камней и жемчуга, но все очень красивые. В отдельном сундучке лежали различные платки, покрывала на голову и шали.

Даже теплые накидки и ботинки принесли посыльные. Ведь наступала зима, и с каждым днем становилось все холоднее. Постоянно по ночам были заморозки, а днем температура воздуха не поднималась выше плюс пяти градусов. Солнце тоже стало редким гостем в последние недели.

Когда все это «богатство» оказалось в моей комнате, я поняла, что турок решил поменять тактику по отношению ко мне. Раньше брал силой, а теперь, видимо, решил купить подарками и красивой комнатой.

Но он не учел одного: я не была падка на все эти тряпки, и не могли успокоить в моей душе ненависть к моему турецкому тюремщику и заглушить неистовое желание обрести свободу.

Я даже не удивилась, когда вечером на пороге моей новой спальни появился Янгир. Все его дары я убрала в шкаф и сундуки. Когда он вошел, я понимала, зачем он явился — за «благодарностью». Но знала, что он, как и обычно, «обломает свои зубы».

— Тебе нравится твоя новая комната, Айнур? — без предисловий спросил он.

— Нет.

— А мои подарки?

— Нет.

— А…

— И ты мне тоже противен, турок! — процедила я ему в лицо, перебив его.

Я вела себя дерзко, даже нагло, и я видела, что он прямо взъярился от этого моего непокорства.

Ну конечно. Он же так старался понравиться. Вон, одевался последнее время в нарядные турецкие одежды, дарил подарки, комната еще эта, будь она неладна, а все мимо. Я не хотела ничего принимать от него.

К тому же я не боялась его гнева. Что он сделает? Изобьет? Изнасилует? Так он и так это делал, не смущаясь. Убивать не станет — не лишит же он себя такой приятной «игрушки»?

— Неблагодарная русская тварь, — процедил он по-русски.

Быстро вышел прочь, а я мрачно улыбалась. Так его выбесила, что обозвал меня даже на моем языке, чтобы точно поняла.

Желая отблагодарить за доброе отношение к себе Джамилю-ханум, я предложила старой женщине полечить ее позвоночник. С ее поясницей была беда, постоянные боли по утрам. Я знала несколько массажных движений, чтобы снять боль и улучшить состояние мышц и позвоночника. Этому я научилась в полевом госпитале от одной из медсестер, которая помогала раненым с проблемным позвоночником быстрее встать на ноги. А еще предложила растирания темным маслом.

Джамиля-ханум согласилась попробовать массаж спины и поясницы.

В тот день после обеда как раз шел третий день массажа. Я возилась с позвоночником старой женщины в ее комнате, и в какой-то момент у меня кончилось масло для растираний.

— Джамиля-ханум, полежите пока так. Я быстро за маслом и вернусь, — сказала я, накрывая ее обнаженное до пояса тело легким покрывалом.

— Хорошо, дочка. Я жду.

Я поспешила из комнаты, но выйдя наткнулась на Янгира. Почти налетела на него.

Три последних дня он не говорил со мной, даже запретил приносить ему чай и кофе по утрам, видимо, так сильно обиделся на меня. Но я была только этому рада. Видеть этого мерзавца лишний раз не было желания.

Янгира почти не бывало дома. Зухра сказала мне, что он готовится к отправке на фронт и собирает очередной военный отряд из местных. Оставалось менее трех недель до его отъезда, которые ему отмерило командование для восстановления после ранения.

Потому столкнуться с ним у дверей в этот послеобеденный час было странно: последние дни он уезжал из дома на рассвете, а возвращался к ужину.

— Смотри, куда бежишь, Айнур, — проворчал Янгир, придерживая меня за талию, когда я налетела на него в темном коридоре.

— Я не видела тебя, — бросила я ему недовольно.

Он же не убрал руки от моей талии, а вдруг сильнее притянул меня к себе и вознамерился поцеловать. Я быстро отвернула лицо от его губ, пытаясь вырваться.

— Я закричу, и твоя мать услышит, — пригрозила я. — Хочешь ее расстроить?

— Кричи, меня это не остановит.

— Уверен? Ааа! — спросила я и тут же громко закричала по-турецки: — Аааа, не трогай меня!

Тут же раздался громкий голос Джамили-ханум из приоткрытой двери спальни:

— СашА?! Что происходит?

— Ведьма, — процедил Янгир, и я тут же оказалась свободна.

Зыркнув на меня, он быстро пошел прочь. А я мрачно усмехнулась в его сторону, довольная своей детской проделкой. Хоть он и пытался показать мне, что его не волнует мнение матери, но все же он боялся ее расстроить.

Когда я вернулась с маслом и начала растирать тело Джамили-ханум, она какое-то время молчала, а потом спросила:

— Янгир вернулся раньше?

— Да, госпожа, — ответила я тихо, продолжая массировать ее позвоночник руками.

Она тяжко вздохнула и, видимо, прекрасно поняла, что только что произошло в коридоре. Долго молчала, а потом тихо сказала:

— Тебе надо бежать, дочка.

Услышав ее слова, я даже замерла от неожиданности. Перестала ее массировать. Меньше всего я ожидала услышать от старой женщины нечто подобное.

— Что вы сказали?

— Мой сын слишком жесток с тобой. Я боюсь за тебя, СашА.

— Вы все знаете?

— Да. Я не понимаю, отчего он ведет себя так с тобой. Он всегда был хорошим мальчиком. Добрым и жалостливым. Но сейчас я его не узнаю. Война изменила его, сделала из него жестокого человека. Я говорила с ним о тебе. Он не слушает меня. Уперся в своем праве и мучает тебя, потому я помогу тебе сбежать.

— Ваши слова неожиданны для меня, Джамиля-ханум, — сказала я искренне.

— Если с тобой что-то случится здесь, в моем доме, я этого никогда не прощу себе, — объяснила мне старая женщина. — Я не смогу спокойно спать по ночам, если я буду знать, что могла помочь тебе, девочка, но ничего не сделала.

Мы почти четверть часа говорили с Джамилей-ханум шепотом, стараясь, чтобы никто не услышал, и я даже плотнее прикрыла дверь в ее просторную спальню.

Она обещала мне устроить все в ближайшие недели: дать лошадь, еды и карту, куда следует ехать, чтобы добраться до русских позиций, которые постоянно смещались из-за военных действий. Я видела, что она искренна и очень взволнована. Понимала, что для нее этот шаг — пойти против воли сына и помочь русской — непрост. Наверняка большинство живущих в селении, да и домочадцы, вряд ли поймут, зачем она это сделала.

На следующее утро я впервые за последние дни принесла завтрак Янгиру. Он так приказал.

Когда я вошла с подносом еды, он сидел в небольшой столовой за столом, просматривая газеты, что доставили вчера. Наше селение находилось довольно далеко от крупных городов, потому почту доставляли только к вечеру.

Я аккуратно поставила все тарелки с едой на стол перед ним, приборы и кофейник с чайной парой. Он молча наблюдал за мной и меня это нервировало. Едва я закончила, он отложил газету.

— Благодарю, Айнур, — сказал он, окидывая меня горящим взглядом. — Кофе налей мне, пожалуйста.

Я даже удивилась такому обращению. Обычно он или молчал, или говорил в приказном тоне. А сегодня как будто даже просил.

— Знаешь, что означает твое имя? Айнур? — задал он вдруг вопрос.

— Нет, — ответила я сухо. — Мне это неинтересно.

Взявшись за кофейник, я начала осторожно наливать напиток в его фарфоровую чашку. Янгир словно коршун следил за моими действиями, и когда я закончила, неожиданно поймал мою кисть.

— И все же скажу. Айнур значит «светлая дева». Тебе очень подходит.

Я не успела ответить, как он поднял мою руку и склонился. Поцеловал пальцы. Словно мы были в салоне, я — светской дамой, а он — приехал с визитом. Я окончательно опешила от его действий.

Нет, с ним что-то явно произошло за последние дни. Даже взгляд его сегодня был каким-то другим. Не как у торжествующего победителя и властного хозяина, а спокойный и дружелюбный.

Неужели тот разговор с матерью три дня назад так повлиял на его сегодняшнее поведение? Он наконец понял, что ведет себя недостойно?

Я осторожно вытянула свою ладонь из его сильных пальцев и с вызовом спросила:

— Зачем ты все это делаешь, турок?! Хватит издеваться.

— Не придумывай, в моем доме с тобой обращаются хорошо, — ответил он благодушно, принимаясь за свой завтрак.

Видимо, свои домогательства и насильное удержание в своем доме он не считал издевательствами. И это удручало. Но я видела, что сегодня утром он в каком-то благодушном и добром настроении. Впервые видела его таким.

Мне подумалось, что сейчас хороший шанс вновь поговорить с ним о моей свободе. Оттого я не ушла, а настойчиво попросила:

— Пожалуйста, отпусти меня. Ты достаточно поглумился надо мной.

— Не могу отпустить, Айнур. Ты моя месть, — продолжал он, отрезая ножом кусок холодного мяса.

— Что? Месть?

— Да. Я похитил тебя, чтобы отомстить русским. За моего погибшего отца и брата! Пусть знают, как воевать с нами: их женщины будут нашими.

Я даже поморщилась от его цинизма и жестокости. Дикарь он и есть дикарь.

— А еще я не ошибся, что привез тебя к матушке. Она тебя очень ценит.

— Джамиля-ханум хорошо ко мне относится, я лишь плачу ей тем же.

— Отрадно это слышать.

— Ты отомстил. Теперь отпусти.

— Нет, — он отложил вилку, и протянул ко мне руку. Погладил мое бедро через ткань юбки. — Ты очень приятная месть. Сладкая. Ты сильно возбуждаешь меня, сладкая, Айнур.

Он как-то похотливо оскалился, а я тут же скинула его руку. Это было просто невыносимо.

— Этого мог и не говорить, и так понятно.

Янгир продолжил свою трапезу, даже не обидевшись на мой непокорный выпад.

— А если понятно, ты должна успокоиться. И с благодарностью терпеть всё, что выпало на твою долю. Так ты угодишь Аллаху.

— Терпеть? — переспросила я недоуменно.

— Именно. Я про телесную близость и власть мужчины. Все женщины это терпят.

— Разве это не должно происходить по любви? — спросила я, пытаясь понять до конца мотивы его скотского поведения.

— Любовь? Что это, Айнур? Не знаю. Ты нравишься мне, и я хочу тебя — этого достаточно. Потому я буду ждать сколько нужно.

— Чего ты собрался ждать?

— Когда ты смиришься и поймешь, что ты моя. Прекратишь сопротивляться моим ласкам, и наконец смягчишь свое сердце.

Он произнес эти слова так проникновенно и ласково, что я окончательно оторопела. Он что, реально решил говорить со мной по душам и понять, как понравится мне? А не просто брать меня силой, как трофей, не спросив моего мнения? Это было поразительно.

Если бы я не была уверена в том, что сердце у этого деспота отсутствует, я бы решила, что он влюбился в меня, оттого так себя сейчас вел — как страстный воздыхатель, который желает завоевать расположение своей возлюбленной. Но я чувствовала, что этот наглый турок затеял какую-то свою игру, чтобы склонить меня сдаться на его милость, оттого не верила ни одному его слову.

Однако эту версию, что внезапно появилась в моей голове, надо было проверить. Может, он действительно влюблен в меня? Тогда это была большая удача. Ведь влюбленный мужчина может многое сделать для объекта своей страсти, даже отпустить на волю, если умно и хорошо попросить его.

— Ты действительно этого хочешь, Янгир? — спросила я кокетливо, впервые за все это время назвав его по имени. — Чтобы я перестала ненавидеть тебя?

Я тут же решила, что надо сыграть роль послушной и смирившейся пленницы, чтобы понять, насколько он говорил правду.

— Да, моя красавица, — ответил он, ласково окидывая меня страстным взглядом.

— Тогда пообещай, что больше не тронешь меня против моей воли.

Он долго пронзительно смотрел на меня. А потом вдруг выдохнул:

— Обещаю. Что пока не трону тебя, Айнур. Я подожду, пока ты сама не захочешь моих ласк.

Я даже не ожидала от него подобных слов, до последнего думала, что он врет. Однако смущало слово «пока». Оно могло означать неделю или месяц, а могло — только лишь сегодня.

А уж «захотеть его ласк» — этого точно никогда не будет. Подобного я даже в бреду представить себе не могла.

Но я прекрасно понимала, что это всего лишь сделка с хищником, который на время собрался вести себя благородно и великодушно. Видимо, так ему захотелось сейчас. Но я понимала, что малейшая моя ошибка — и он снова превратится в лютого «зверя», ибо натуру не поменять.

Мне надо было выиграть время до побега. Возможно, все получится, и пока этот зверь играет в благородство, мне уже удастся сбежать с помощью Джамили-ханум.

Я прижала к себе пустой поднос и сказала:

— Помни, ты обещал мне.

Быстро направившись к двери, я чувствовала, что его горящий взор буравит мою спину. Вышла в коридор, надеясь на то, что все же это не очередная его уловка, чтобы снова унизить меня.

Однако после этого разговора я поняла одно: надо бежать во что бы то ни стало.

Но чтобы это получилось, надо было выбрать другую тактику. Сделать вид, что я смирилась со своей участью, усыпить бдительность этого шакала, как назвала его Джамиля-ханум. Пусть думает, что смог сломить мое сопротивление и подчинить. Он расслабится, ослабит надзор за мной, а потом я сбегу.

Когда-то я читала в библиотеке отца в нашем дворце подобную историю. Как один пленник-индеец именно так и сбежал от своих рабовладельцев. Прикинулся им другом, якобы смирился, а потом побег удался.

Именно это я и хотела осуществить.

Усыпить его бдительность, и когда Янгир ослабит «хватку», тогда я сбегу. К тому же сейчас у меня было благословение на то Джамили-ханум, которая обещала мне помочь. И эта надежда давала мне силы держаться дальше.

Последние два дня снег валил беспрерывно, огромными хлопьями, заметая все вокруг. Похолодало и температура воздуха даже днем не поднималась выше нуля. Вся природа замерзала, а мы в доме спасались у теплых печек, которые топились постоянно.

Я была привычна к морозным снежным зимам. Ведь в моем прежнем мире они были, да и в Петербурге в этом веке, хоть и не бывало сильных морозов, но промозглая погода и небольшие минусовые температуры были обычными с ноября по апрель.

Почта и посыльные не приезжали к нам в селение почти два дня, дороги занесло, и местные жители начали готовить низкие телеги с полозьями. Они походили на наши сани, только с высокой посадкой.

В ту холодную ночь меня разбудили громкие голоса в коридоре, а спустя пару минут в мою спальню вошла Джамиля-ханум со свечой в руке.

— Дочка, ты не спишь? — спросила она.

Я бросила взгляд на старинные часы, стоявшие на полке. На них было два часа ночи.

— Проснулась, — ответила я. — Что-то случилось, госпожа? Вам нехорошо?

Быстро поднявшись на ноги, я устремилась к ней в одной рубашке. Подумала, что старой женщине плохо, оттого она решила меня разбудить. Вчера мы с ней попробовали новый лечебный эликсир для ее суставов, рецепт которого я вычитала в одной из книг в библиотеке. Книга была переводом с китайского, только на турецком. Оттого я решила, что от нового лекарства Джамиле-ханум стало плохо.

— Нет, со мной все хорошо. Но нужна твоя помощь, СашА.

— Какая?

— Ты умеешь принимать роды?

— Ни разу не принимала, госпожа.

— Ох, Аллах! Какая жалость, — заявила Джамиля-ханум. — У дочери плотника, что живет через два дома от нас, роды тяжелые. Уже почти сутки не может разродиться. И доктора все нет. Видимо, не может проехать к нам в селение из-за снегопадов, дорогу-то всю замело.

— Разве нет поблизости повитухи? — удивилась я.

Насколько я знала, что в России, что тут, в турецких селениях, всегда обычно жила повитуха.

— Была, только в два месяца назад умерла. Старая была.

— Понятно.

— Я подумала, что раз ты умела в моей болезни, то и дитя принять поможешь. Извини, что разбудила.

Джамиля-ханум горестно вздохнула, качая головой, и уже направилась к двери.

— Госпожа, но я могу попробовать. Однажды я видела, как происходят роды.

— Правда сможешь? — обернулась ко мне старая женщина.

— Не могу обещать, что получится. Я просто наблюдала в больнице для бедных, как врач это делал. Стояла рядом. Но могу попробовать помочь этой женщине.

Изначально, когда Джамиля-ханум сказала о роженице, я не хотела помогать. Ведь в прошлый раз жители селения едва не забросали меня камнями. Но сейчас вдруг подумала о том, что несчастная женщина не виновата в том мерзком действии, и если я могу помочь, то, наверное, стоит это сделать.

Я быстро оделась, и мы с Джамилей-ханум спустились вниз. Там нас ждала полная турчанка лет сорока. Ее лицо было взволнованно, и она, увидев меня, схватила меня за руку и запричитала:

— Пойдем скорее, русская госпожа, скорее.

Надо же! Оказывается и русская пригодилась.

Усмехнувшись своим мрачным мыслям, я пошла вместе с турчанкой и нашим слугой, который должен был проводить меня до дома женщины. На лестнице в этот момент появился Янгир. Он тут же велел еще одному слуге, идти вместе с нами. Видимо, чтобы я по дороге к дому плотника не сбежала.

Наши слуги-мужчины остались во дворе, а мы с женщиной прошли внутрь небольшого дома.

Роженица была очень плоха. Тяжелые сутки измучили ее. Около нее суетилась какая-то родственница, вытирала ей пот и поила ее. Но несчастная уже почти ничего не соображала от боли и была словно в бреду.

Я помыла руки и начала осматривать молодую женщину. На вид ей было не более двадцати лет, и турчанка, которая прибежала в дом Джамили-ханум за мной, была ее матерью. Аккуратно ощупав роженицу, я поняла, что ребенок лежит уже очень низко, но у него была большая головка, оттого лоно женщины не могло пропустить его.

Если честно, я не знала, что делать. Ведь те роды, что я видела в больнице тогда, были обычными, и ребенок вышел сам, хоть и медленно, но прошел через родовые пути. И что было делать в теперешней ситуации, я не знала. В нашем мире молодой турчанке бы сделали кесарево.

А здесь? Даже анестезии нормальной не было. И что бы делал приехавший врач, непонятно.

Турчанка-мать и родственница с мольбой смотрели на меня, а роженица едва дышала, только иногда хрипло стонала через сжатые зубы.

У меня возникла дерзкая мысль: сделать надрез промежности женщины, достать ребенка, а потом попытаться зашить как полосную рану. Если все сделать быстро, то роженица не потеряет много крови, и, может быть, даже все кончится хорошо.

Я мрачно посмотрела на мать несчастной и кратко сказала по-турецки, так чтобы она поняла весь риск:

— Дитя большое. Надо резать ее плоть. После я зашью ее. Но это опасно. Если она потеряет много крови, то умрет. Но есть возможность спасти и ее, и ребенка.

Минуту жена плотника смотрела на меня, видимо, обдумывала мои слова.

— Делай, русская, — выдохнула она одними губами. — Она и так уже едва жива.

Я согласно кивнула. Действительно, если промедлить еще час или два, роженица просто умрет, и малыш вместе с ней, а так был хоть какой-то шанс. О том, что я никогда этого не делала, я не стала говорить. Итак эти женщины были напуганы ситуацией, а я еще больше их.

Но назад пути не было. Раз обещала, то должна была помочь.

— Хорошо, — сказала я твердо. — Мне нужна чистая вода, тряпки. Острый нож, лучше новый. Большая игла и шелковые нити. Три большие ложки. И ты мать будешь помогать мне.

Уже спустя четверть часа все было готово к операции. Только я была не готова к ней морально. Я понимала, что если вдруг что-то пойдет не так, то мне это обернется чем-то нехорошим. Но пути назад не было.

Я еще раз осмотрела лоно роженицы и велела ее матери держать ей ноги, чтобы она нечаянно не лягнула меня и я не сделала только хуже.

Быстро вымыв еще раз с мылом руки, я взяла у служанки нож, прокаленный на огне, и встала над роженицей. Несчастная, едва увидев в моих руках холодное оружие, испуганно вскрикнула:

— О, Аллах!

Ее мать тут же положила на ее лоб свою руку.

— Не бойся, дочка, она врач, она поможет тебе.

Но, видимо, эти слова совсем не придали спокойствия роженице, и она отрицательно замотала головой. Однако тут же потеряла сознание, видимо от испуга и мучений.

— Это хорошо, — тихо сказала я ее матери, — не почувствует боли.

Я быстро принялась за дело, пока несчастная была в отключке.

Просунула руку в ее промежность и начала аккуратно искать место надреза, лучшее, чтобы менее повредить женщину. Сделала два умелых надреза, небольших, но достаточных, чтобы достать малыша. Быстро отложила нож. Тут же хлынула кровь, но я уже просунула руку глубже, а сверху надавила на живот роженицы.

— Ноги ее держи! — велела я турчанке. — Я уже достаю!

Малыш и правда был совсем низко, и уже через минуту я достала его головку, а все тело выпало само. Я проворно обрезала пуповину, подхватила ребенка и отдала его служанке, которая стояла тут же наготове.

— Аллах всемогущий, ты достала его! — воскликнула турчанка. — Он жив!

Малыш и правда вроде двигался, но как-то слабо и едва дышал.

— Зажми здесь рукой! — велела я матери, указав на место разреза, чтобы кровь не лилась так сильно. — Пока я готовлю иглу.

Та в ответ понятливо кивнула.

Теперь надо было зашивать рану.

Быстро отложив в сторону нож, я побежала к умывальнику мыть руки. Намочила тряпку и отдала ее матери, велев второй рукой протирать промежность роженицы, чтобы было видно, где зашивать.

Сама же я быстро вымыла руки и схватила иглу и ложки. Затем зажала остриями железных ножниц иглу и начала ее быстро прокаливать над горящими поленьями в камине. Тоже сделал с ложками.

Служанка в это время занималась малышом, обмывала его.

Спустя пару минут, я вернулась к роженице. Ложками я сделала типа распорок, чтобы удержать стенки лона. Велела держать ложки матери роженицы. Я же, просунув руку в глубину, шила почти на ощупь. Благо мои пальцы были тонкими. Кровь заливала мою руку, но я упорно продолжала. Зашивать раны я умела в совершенстве, все-таки заштопала не одного раненого.

Всю эту неприятную процедуру роженица так и была без сознания. И это было хорошо. Она не двигалась и не мешала мне, да и не чувствовала боли. Я старалась поскорее закончить. Вскоре я наложила последний шов. Быстро убрала послед, который выпал из лона. Проверив пальцами, что внутри более ничего нет.

С облегчением выдохнув, я поняла, что сделала все что могла. Велела турчанке обмыть роженицу. Сама пошла мыть руки и иглу к умывальнику.

— Он не дышит! — закричала вдруг служанка.

Я резко обернулась к ней. Она держала малыша на руках, но он не шевелился.

— Сейчас. Дай мне его! — велела я, сообразив в чем дело.

Осторожно положив младенца на стол, я засунула ему палец в рот и начала прочищать его гортань. Потом положила ребенка на свою ладонь животом и начала осторожно хлопать его по спинке. Делала что-то вроде массажа легких, только для младенца. Именно так тогда поступала одна из акушерок в той больнице для бедных, и я тоже это запомнила.

Малыш вдруг закашлял, а потом громко закричал.

— Слава Аллаху! Он жив! — вскричала мать роженицы.

— Обмой его, — велела я, отдавая мальчика служанке.

Когда все было закончено, я устало присела на топчан в углу. В этот момент роженица наконец пришла в себя и застонала. Ее мать начала утешать ее. Пока служанка занималась роженицей, показывая ей ребенка, турчанка подошла ко мне. Вдруг упала на колени передо мной и схватила меня за руку.

— Спасибо тебе, спасибо! — возбужденно сказала она и начала целовать мне руки.

— Не надо, зачем? — опешила я.

— Ты спасла мою дочь и моего внука. Аллах благословил тебя и меня! Спасибо и ему, и тебе!

Вернулась я из дома роженицы я уже под утро. Упала в постель совершенно без сил и мгновенно уснула. Джамиля-ханум велела меня не будить, дать отдохнуть. И я проснулась уже ближе к обеду. Встала отдохнувшей и полной сил, умылась и привела волосы в порядок. Но едва поела на кухне, как там появилась Зухра и сказала:

— Айнур! Господин требует, чтобы ты принесла ему кофе в гостиную.

— Требует, — проворчала я себе под нос, совершенно не горя желанием видеть Янгира. И уже громче ответила: — Сейчас принесу.

Когда я появилась в гостиной, Янгир стоял у окна. Обернулся и критично оглядел меня.

Теперь я надевала турецкие платья, которые он купил. Они были удобнее, так как носились без корсетов, но все равно непривычны мне. Они были слишком темными или цветастыми, из бархата или атласа. К ним в комплекте шла обязательно невысокая шапочка с вуалью, но я носила на голове легкий шелковый платок, завязывая его назад под косой. Так волосы были убраны и прикрыты.

Я прошла внутрь просторной комнаты и поставила поднос на небольшой столик сбоку. Поправила небольшую легкую скатерть на столе у окна, потом начала выставлять тарелки со сладостями.

— Айнур, моя матушка искала тебя, — заявил Янгир, не двигаясь с места, и, словно коршун, следил за моими действиями. — После зайди к ней.

— Хорошо.

— Мне сказали, что ты спасла роженицу и ребенка.

— Да, — кратко ответила я, стараясь не смотреть на него и быстрее закончить.

Янгир в этот момент деловито уселся за стол, откинувшись на спинку низкого стула. На нем были турецкие одежды: шаровары, светлая шелковая рубаха и длинный жилет. Все вышитое шелком и золотыми нитями. На ногах — удобные шелковые туфли с задранным носом. В этом облачении он просто был вылитым турком, коим, впрочем, и являлся. Но все же военная форма ему более была к лицу.

— В наших краях все девицы из знатных родов мечтали обо мне, — заявил он вдруг, кидая на меня горящий взор.

Делая вид, что мне это не интересно, что было действительно так, я промолчала. Аккуратно начала поправлять все маленькие тарелочки со сладостями и небольшими сдобными хлебцами. Зухра научила меня, как следует все выставлять и как подавать.

— Но ни одна из них мне не нравилась, — продолжал он, испепеляя меня взглядом.

Я напряглась. И что? Хотел набить себе цену?

Да, он был красив, знаю, в какой-то мере богат. Эффектно смотрелся в седле и в битве был умел. Но еще он был свирепым и нахальным, жестоким и злым. И эти негативные качества перекрывали все его внешние достоинства и великолепие.

— Мой отец сватал меня четыре раза. Но я не хотел жениться.

— Мне зачем это знать?! — с вызовом спросила я, наливая кофе в фарфоровую чашку. Поставила перед ним. — Что-то еще принести?

Я говорила с ним без слова «господин», как это полагалось. Просто не могла себя заставить называть его так.

— Да, — сказал Янгир тихо и сделал знак рукой подойти ближе.

Как я ни хотела, но все же сделала два шага к нему. В следующий миг он резко схватил меня за запястье и дернул к себе. Обвил рукой мою талию, и я плюхнулась на его колени.

— Ой! — вырвалось невольно у меня.

Тут же прижав меня к себе, Янгир впился горячими губами в мой висок.

— Мне не нравилась ни одна девица, пока я не увидел тебя, моя красавица, — страстно прошептал он мне на ухо.

Помня свое намерение казаться смиренной и покладистой, я не стала сопротивляться, оставшись сидеть на его коленях. Даже позволила ему какое-то время целовать себя в шею.

— Придёшь сегодня ко мне в спальню? — спросил Янгир.

Я напряглась. Надо же. Какой прогресс! Не просто врывался ко мне, как те два раза, а приглашал прийти.

— Не приду. У меня женские дни, — соврала я.

— Лжешь? — насторожился он.

— Надо показать? — с вызовом спросила я, прямо смотря ему в глаза.

— Нет. Ступай! — велел он. Спустил меня с колен и легко оттолкнул от себя. — Иди к моей матери, она тебя ждет!

Пришлось резать руку и имитировать женское недомогание, чтобы злая Зухра не доложила Янгиру правду. Но это сработало.

Он больше не приказывал прийти к нему «сегодня», и в мою новую спальню, которая располагалась через три комнаты тоже не входил.

Так я продержалась почти неделю. Как назло, месячных у меня не было второй месяц. И я боялась одного — что забеременею от этого мерзавца; это был бы самый страшный кошмар, который мог случиться со мной. Но вроде по всем признакам я не была беременна. Однако я знала не все о беременности, только из книг и по визуальному наблюдению за другими беременными женщинами. Но отчего не было обычных женских недомоганий я не понимала.

В то утро по велению Джамили-ханум я ходила в мясную лавку. Меня сопровождали двое из людей Янгира, следовали аз мной по пятам. У меня же было поручение от старой женщины. Она хотела устроить шикарный ужин в честь приезда какого-то родственника из соседнего города. Сама она с утра чувствовала себя плохо, у нее поднялось сильное давление, потому попросила сходить меня.

Лавочник, хоть и скривился, увидев меня, но не посмел отказать, прочитав записку Джамили-ханум, а еще за моей спиной стояли два воинственных турка, которые сейчас хорошо пригодились для устрашения. Оттого лавочник начал, хоть и медленно, но все же собирать большую корзинку, складывая разные мясные куски. В основном это была баранина и говядина, но немного и курицы. Все свежее и обернутое в куски материи. Большую корзинку волок домой один из моих турок-надсмотрщиков, а я внимательно оглядывалась по сторонам, все мечтая о побеге и уже прекрасно запомнив почти весь поселок.

После я помогла кухарке и Зухре готовить разные кушанья. Джамиля-ханум была тут же: сидела на стуле и контролировала процесс приготовления. Видимо, хотела сама лично проследить, чтобы все было сделано как надо. Завтра вечером ожидали гостя.

В тот вечер я уснула быстро. После хамама, куда мы ходили с Зухрой после напряженного дня, желая отмыться от всех едких запахов кухни, спалось хорошо.

Проснулась я от странного ощущения неги и того, что кто-то нежно гладит мою спину.

— Моя красавица, — раздался хриплый голос у меня над ухом, и в следующий миг я почувствовала, как сильная мужская рука нагло вклинилась между моих бедер, сильнее задирая ночную рубашку.

Я резко распахнула глаза. Была глубокая ночь, небольшая свеча почти догорела.

Быстро перевернувшись на спину, я попыталась вывернуться из рук Янгира, который отчего-то оказался на моей кровати. Он был обнажен, и это вызвало у меня настоящую панику.

Я прекрасно поняла, зачем он пришел.

— Нет! Не… — я не успела вскрикнуть, как он зажал мне рот рукой и хрипло произнес надо мной:

— Ты ходила в хамам и чиста. Потому не надо сопротивляться.

Его жадные губы сменили его ладонь на моих губах и начали страстно, дико целовать меня.

Опять произошла вся эта мерзость, которой я не желала.

После я лежала на животе, совсем опустошенная и подавленная, чувствуя, что у меня нет сил. Тяжелый день измотал меня, хамам расслабил, а еще этот мерзавец со своими ласками притащился. Но внутренняя злость и раздражение заполонили все мое существо.

Янгир лежал рядом, по-свойски положив тяжелую руку мне на спину, и его горячее дыхание опаляло мой затылок. Я ощущала его расслабленную позу и довольное состояние. Чуть ранее он что-то шептал мне о моей красоте и о том, как я желанна, но меня это не трогало, а сейчас мне хотелось сделать что-то дикое и безумное.

Услышав, как он захрапел, я прямо взбеленилась.

Вот поганый турок! Завалился ко мне ночью в спальню, нагло настоял на близости и потом спокойно уснул рядом, словно я была его женой. И это все он видимо считал нормальным. Но это было не так. Все было дико и гадко.

Вдруг мой взгляд упал на ковер у постели. На нем лежали его шаровары, а рядом — кинжал в кованных ножнах. Видимо, он, раздеваясь, кинул свои вещи на пол.

Я долго смотрела на этот кинжал, а в мою голову полезли страшные мысли: взять холодное оружие и, пока этот гад спит, убить его. Тогда я наконец избавлюсь от него!

Но как было решиться на это?

Я лежала без сна и мои мысли становились все темнее. Вскоре некое безумие завладело мной.

Слыша раскатистый храп Янгира, я очень осторожно выползла из-под его тяжелой руки, подкралась к его одежде и быстро схватила кинжал. Вытянула оружие из ножен и бросилась к мужчине, который развалился в расслабленной позе на моей широкой постели. Но в этот момент турок вдруг проснулся и резко открыл глаза. Стремительно перевернулся на спину, словно инстинктивно почувствовав опасность.

Но я уже приставила опасное лезвие к его шее и замерла над мужчиной.

— Убить меня вздумала? — прохрипел Янгир спросонья, испепеляя меня черными очами. — Давай, сладкая. Надави сильнее, и всё…

Моя рука дрожала, и лезвие все сильнее впивалось в его кожу. И как же в эту минуту мне хотелось разделаться с ним за всё. За смерть отца и Андрея, за все мои страдания. Но я не могла сделать последний рывок, какая-то внутренняя сила останавливала меня. Я не могла лишить безоружного человека жизни. Не могла причинить зло даже этому мерзавцу.

Ощутив, как мужская рука легла на мое бедро и прошла вверх до ягодиц, лаская, я глухо выдохнула. Поняла, что турок забавляется, ему явно нравилась эта жуткая игра в смерть.

Я нервно и несчастно смотрела на острие у мощной шеи Янгира и видела его дикие горящие глаза; я поняла, что он совсем не боится смерти и словно играет со мной.

Вдруг в мои мысли ворвались слова Джамили-ханум. Она обещала помочь, обещала избавить меня от этой позорной доли. И если всё удастся, я буду свободна. И этот судак останется жить, а моя совесть будет чиста.

Я глухо выдохнула, через сжатые зубы.

— Я не такая зверюга как ты! — прокричала я ему нервно в лицо и чуть отодвинула кинжал.

Он тут же среагировал. Схватил рукой мое запястье с холодным оружием и дернул, вытянул кинжал из моей руки и отбросил его на ковер. А затем яростно сжал меня в объятиях, перевернул на спину и навис надо мной.

— Не такая? Ты еще хуже…, — начал страстно цедить он. — Айнур-джаде… твой сладкий голос заставляет забыть обо всем, твои очи туманят разум, а губы сулят неистовое наслаждение. Но все это обман, потому что ты холодна, как лед! Соблазняешь, но не даешь желаемого. Мучаешь день и ночь.

Он впился поцелуем в мои губы, наказывая и лаская своими губами одновременно.

— Но я растоплю этот лед, Айнур-джаде. Клянусь Аллахом, скоро ты станешь послушной и мягкой, как воск, в моих руках.

— Ага, сейчас! Разбежался! — прошипела я по-русски, отталкивая его. — Я тебя ненавижу, и ты враг. Никаким воском я не буду! Понял?

— Посмотрим…

Но я не собиралась подчиняться. В бешенстве я пнула его со всей силы и попала ему между ног. Он отпрянул от меня, сыпя ругательствами. Я же быстро села на кровати, отодвинувшись от него и прикрывая тело легким покрывалом.

Янгир уже очухался от боли, выпрямился, так и стоя на коленях. Окатил меня яростным, полным ненависти взглядом. Словно не мог поверить, что после того, что сейчас было, я опять «брыкалась». Но я выдержала его давящий, запугивающий взгляд, показывая тем самым, что не сломлена и не подчинена его воле. И он прекрасно понял это: что он взял только мое тело.

Одним прыжком Янгир вскочил с кровати. Начал яростно натягивать на себя одежду, а потом злобным вихрем вылетел из моей спальни.

Явно обиделся. Ну как же! Я не оценила его «поползновений» и гадких домогательств!

Я упала на кровать и горько усмехнулась:

— Не победил ты, турок. И я никогда не буду твоей…

Утром у меня не было настроения. И опять из-за того, что произошло ночью. Вся эта мерзость просто разрушала мою душу. Мне уже казалось, что я никогда не избавлюсь от этого озабоченного нахала, которого все же надо было зарезать ночью. Но я не решилась. Да, убить человека не так просто, как оказалось.

Однако, когда я принесла завтрак Джамиле-ханум, она велела закрыть плотнее двери. Я исполнила, а потом она подозвала меня к себе и тихо сказала:

— Сегодня ночью, девочка.

— Сегодня, госпожа? — опешила я, даже не ожидая от нее этих слов.

Я прекрасно поняла, что она говорит о побеге. Тут же я воспряла духом.

Уже завтра я стану свободной от этого мерзавца, если все получится!

— Да. Я все придумала.

— Я готова, скажите только, что мне делать?

Время для побега Джамиля-ханум подгадала идеально.

Вечером приехал их родственник. Янгир долго ужинал с ним в столовой, потом мужчины неспешно курили кальян в гостиной и говорили.

Я же около полуночи, взяв небольшую котомку с едой, которую мне собрала Джамиля-ханум, вышла незаметно из своей спальни. На цыпочках прокралась по спящему дому к лестнице для слуг и выбралась через задние двери. Пробежала по пустынному двору до конюшни.

— Янгир с нашим гостем проговорят до утра, а потом лягут отдыхать и проспят до обеда. Потому моему сыну будет не до тебя, СашА, — сказала мне старушка поутру. — До завтрашнего вечера я постараюсь скрывать ото всех, что тебя нет. Этим мы выиграем время.

— Спасибо.

— Сначала ты доберешься до городка Кыркларели.

— До Кыркларели?

— Да. Слушай, дочка, и запоминай. Поедешь по дороге от нашего селения. Прямо, никуда не сворачивая. Почти четыре часа ехать. Все по этой дороге. На рассвете увидишь справа небольшой город. Это будет Кыркларели.

— Я поняла, госпожа, — кивнула я, ловя каждое слово старушки и запоминая.

— Там живет старый турок, Али Туркач. На крайней улице Хартум, в доме с голубой крышей. Ты передашь ему письмо от меня. Он поможет тебе. Даст другую лошадь и подскажет, куда дальше ехать. Нашу кобылу он потом вернет сюда, чтобы Янгир не понял, как ты сбежала. В следующий раз по дороге тоже скачи ночью, так будешь привлекать меньше внимания.

— Хорошо.

— У Али переночуешь. Он спрячет тебя и накормит. Я в этом письме все ему подробно написала. Он мой должник, потому поможет тебе.

Когда я осторожно вошла в конюшню, здесь никого не было.

— Сюда, дочка! — позвала меня Джамиля-ханум, выглядывая из одного из стойл.

Я быстро подошла к ней и увидела, что один из коней оседлан, а Хакан, слуга-паренек двенадцати лет, поправляет седло.

— Не бойся, Хакан ничего не расскажет, — успокоила Джамиля-ханум. — Он предан мне.

Кивнув, я начала привязывать свой мешок с небольшой поклажей к седлу. Старушка стояла рядом, гладя мою лошадь по шее. Я взобралась в седло.

— Ты все запомнила, СашА?

— Да, госпожа. Благодарю вас за все.

— Теперь вот что. Сейчас подъезжай к выходу из конюшни, но остановись у дверей. Я вернусь в дом и позову охранников, которые сторожат ворота. Они отойдут ко мне, и я заведу их в дом. В этот момент Хакан откроет тебе ворота, и ты ускачешь. Поняла?

— Да, — кивнула я.

— Тогда в путь, — сказала Джамиля-ханум и, подняв руку, благословила меня. — Храни тебя Аллах, дочка. Доберись до своих и не держи зла на моего сына.

На это я не ответила, только печально улыбнулась старой женщине. Я понимала, что без нее, моего ангела-хранителя, я бы, возможно, и не смогла выбраться отсюда. Как хорошо, что у нее оказалось доброе сердце.

На удивление, все сразу пошло хорошо. Я беспрепятственно уехала со двора усадьбы и поскакала по тихой улочке на другой конец селения. Пустила лошадь быстрым шагом, чтобы она не сильно уставала, но двигалась довольно резво. Было ветрено и прохладно, небольшой морозец щипал щеки, но я почти не замечала этого. Я была в теплой накидке и вязаной шали на голове. Никого по пути не встретила, только одна дворовая собака, видимо, учуяв запах лошади, разлаялась нам вслед.

Уже через четверть часа миновала поселок и выехала на проселочную дорогу. Теперь надо было ехать как можно быстрее и преодолеть сорок верст до селения, где мне должен был помочь Али.

Последний раз оглянувшись на ненавистное селение, где я провела почти полтора месяца в плену, я облегченно выдохнула. Повернулась вперед и пустила лошадь легкой рысью. Джамиля-ханум дала мне самую спокойную и послушную кобылу, как она сказала. Оттого я не переживала. Лошадь действительно беспрекословно слушалась меня, словно угадывая, что я хотела от нее.

Кыркларели я достигла на рассвете, как и планировала. Немного поплутала по городу, но потом нашла нужную улицу. Спрашивать местных не хотела, да и на улицах было не так много прохожих. Было еще очень рано, да и морозно. Только пара человек попались мне навстречу.

Али Туркач оказался усатым турком лет шестидесяти. Когда я разбудила его, постучав в окно его дома, он даже не стал ворчать, отчего я так рано приехала. Молча прочитал письмо от Джамили-ханум и критично оглядел меня с ног до головы.

Я стояла рядом со своей лошадью и терпеливо ждала, примет ли он меня у себя или нет. Я понимала, что он не просто не жаждет этого делать: давать кров и новую лошадь какой-то там русской, но и может опасаться мести Янгира за то, что помог мне. В том, что мой дерзкий похититель будет в ярости от моего побега, я даже не сомневалась. И может даже послать погоню. Лишь повеление Джамили-ханум могло заставить Али помогать мне.

Прочитав письмо еще раз, турок заявил:

— Пошли со мной, девица. Отдохнешь у меня и поешь. А вечером я дам тебе новую лошадь. Поедешь дальше. Так велела Джамиля-ханум.

— Благодарю, Али, ты очень добр, — ответила я мужчине, облегченно выдохнув.

Я пошла в дом за туком. Жена Али накормила меня лепешками с медом и вкусным чаем. Потом меня отвели в небольшую комнатку, чтобы я могла отдохнуть.

Янгир Озгюр

Проснулся я от дикой жажды. Приподнялся на кровати. Уже было далеко за полдень, зимнее солнце клонилось к горизонту.

Вчера с Рамилем Субаши мы съели много острой баранины, оттого жажда мучила меня все последние часы. Встал, накинул на себя халат, зевая.

Позвонил в колокольчик.

Подошел к окну. Поморщился. Погода испортилась. Снег заметал дорогу, а ветер завывал в оконные щели.

Через неделю в полк. И как в таких условиях воевать? Зима — самое поганое время для войны. Хуже только ранняя весна, когда грязи по колено.

Хотел видетьее.

Весь вчерашний день эта русская девчонка не выходила у меня из головы.

Упоительная близость, на которой я настоял, до сих пор бередила все мои мысли. Вчера я не смог сдержаться. Я только хотел посмотреть на нее спящую, полюбоваться. Оттого ночью зашел в ее спальню. Она лежала на кровати на спине, ее светлые волосы были разбросаны по подушке, а луна освещала ее нежное лицо. Она была так прекрасна и желанна.

В те мгновения тьма завладела моим разумом, и руки сами начали снимать одежду. А затем я прикоснулся к ней и окончательно потерял голову. Мною завладела жажда снова сделать ее своей, почувствовать ее близость. Оттого ее сопротивление совсем не остановило меня.

Потом она попыталась убить меня. Моим кинжалом. И я отчетливо видел в ее глазах яростное желание сделать это и до последнего думал, что она все же решится на это. Но когда заметил, что она начала колебаться, тут же выхватил опасный оружие из ее руки. Отбросил в сторону. В тот момент я не испытывал к ней злости, вовсе нет, только был поражен, что она смогла угрожать мне. Ее поступок вызвал у меня еще большее восхищение этой девицей.

Правда, потом она пнула меня и разрушила все то интимное и нежное, что было между нами. Но до этого все было упоительно и сладостно.

Раздался стук в дверь, появилась Зухра.

— Чего изволите, господин?

— Принеси мне айран и кофе. И лепешек, если горячие, — распорядился я. Зухра поклонилась и уже хотела выйти, но я отдал ей еще одно распоряжение: — Погоди! Пусть принесет Айнур.

— Слушаюсь, Янгир-бей, — ответила служанка и исчезла за дверью.

Однако Айнур не пришла. Спустя четверть часа появилась снова Зухра с подносом:

— Айнур у моей матери? — недовольно спросил я.

— Да, вроде была с утра у нее. Госпожа Джамиля не выходит из своей спальни весь день. Сейчас я заглянула к ней. Она дремала, а Айнур там нет. Я со вчерашнего дня не видела русскую.

— Тогда с чего ты взяла, что Айнур была сегодня у моей матери?

— Джамиля-ханум так сказала, когда пришла сегодня сама забрать завтрак с кухни.

— Ты хочешь сказать, что Айнур не видели со вчерашнего дня? — подозрительно спросил я. — И где она?

— Не знаю, господин, — испуганно ответила Зухра.

Какое-то неприятное чувство завладело мной.

Но я тут же успокоил себя, пробубнив себе под нос:

— Она не могла выйти за пределы усадьбы. Ворота охраняют мои люди. Они не могли выпустить ее.

Однако, когда спустя час Айнур так и не нашли в доме, я сам пошел искать ее. Ее и правда нигде не было. Последнее, куда я зашел, — это к матери.

Матушка отчего-то упорно заявляла, что Айнур была весь день в ее спальне и только сейчас куда-то вышла. Но я знал, что это не так. Я уже опросил всех слуг и служанок, но никто со вчерашнего дня не видел русскую. А охранники тоже в один голос твердили, что не отлучались от ворот и Айнур не выходила.

Я снова обошел всю усадьбу и увидел, что в конюшне не хватает одной из лошадей. Конюха, который посмел мне сказать, что не знает, где вороная кобыла, я ударил плетью по лицу, чтобы знал, как халатно относиться к своим обязанностям. Оказалось, что и одного седла не хватает.

И по всему получалось, что Айнур исчезла еще вечером. Но отчего-то моя мать скрывала это и делала вид, что тоже не понимает, в чем дело. Скандал матушке я устроить не мог. Слишком уважал ее и любил. Потому молча вышел из ее спальни, боясь наговорить ей что-то плохое.

Когда я наконец понял, что вытворила эта девчонка, я оторопел. Потом разозлился и ощутил, что мне не хватает воздуха.

Она действительно сбежала!

Я до последнего не хотел верить в это! Но это было так. Да, я знал, что еще с первого дня она жаждет сбежать, но никогда не верил, что эта хрупкая нежная лань на это способна.

Но как она умудрилась украсть лошадь, оседлать ее, да еще проехать незаметно мимо охраны у ворот? Я не понимал. Явная ведьма, «джаде», как я и назвал ее. И наверняка решила убежать к своим. До Плевны, где сейчас находилась армия русских, было четыре-пять дней верхом. И оттого у нее было только полдня форы.

Но ей не сбежать от меня! Потому что от Янгира Озгюра не убегают! Вот так, ночью, и еще какие-то слабые девицы! Если это ей удастся, то это будет позор! Позор мне как мужчине и воину!

Я немедля приказал позвать ко мне одного из янычар из моего личного отряда, который должен был отправиться со мной через неделю на войну. Я уже набрал почти полторы сотни человек, и сейчас они ожидали военного похода. Потому выполнить мое поручение вполне могли.

Рустам, мой главный янычар, появился в моем доме уже через четверть часа. Поклонившись, выразил готовность служить мне. Я кратко объяснил, что сбежала рабыня, которая украла одну из лошадей.

— Поднять на ноги всех! Двадцать, тридцать, сотню людей! Но найти русскую девку сегодня же! — прорычал я в бешенстве.

— Слушаюсь, Янгир-эфенди! — отчеканил услужливо янычар.

— Поймать живой и невредимой! Ни один волос не должен упасть с её головы! Это приказ!

— Исполним.

Янычар умчался исполнять мою волю, громко крича что-то ближайшим воинам из моего отряда, которые пришли вместе с ним и были во дворе.

Я же сжимал в бессилии кулак, чувствуя, как от гнева кровь в моих жилах кипит, как раскалённая лава.

— Неблагодарная русская тварь, — процедил я сквозь сжатые зубы. — Когда я найду тебя, Айнур-джаде, ты пожалеешь, что родилась на свет. Клянусь Аллахом!

Я проснулась около четырёх дня. Выглянула в небольшое оконце дома Али и увидела, что погода испортилась. Дул сильный ветер и шёл снег. Дорогу заметало, а по улице метель гоняла снежные хлопья.

Спустившись в маленькую комнатку-гостиную, я обнаружила там жену Али. Она накормила меня супом из красной чечевицы и голубцами из баранины. Али появился ближе к вечеру, когда я была всё в той же гостиной.

— Начинается снежная пурга, — заявил Али. — Ехать опасно. Заметёт тебя. Дорогу уже почти не видно.

— И что делать? — обеспокоенно спросила я.

— Переждать хотя бы день. Следующей ночью поскачешь дальше.

Я понимала, что он возможно прав, и выезжать сейчас было рискованно. Но моё внутреннее чутьё подсказывало мне, что надо уезжать как можно скорее. Прошли уже почти сутки, как я покинула усадьбу, и меня, возможно, уже искали.

— Нет, Али. Мне нельзя ждать. Меня могут искать. У меня каждый час на счету. Я и так весь день просидела в твоем доме.

— Но это опасно, девица. Ты можешь сбиться с пути, если дорогу сильно заметёт.

— И всё же я поеду. Буду читать указатели. Ты можешь нарисовать мне и написать, где какие селения по дороге?

— Напишу, — заявил он. — Но лучше тебе переждать. Погода наладится, и до Андрианополя быстро доскачешь за полдня.

— Ты сказал Андрианаполь в двух днях пути от границы военных действий. Это долго, а я должна быть там как можно быстрее.

Али недовольно взглянул на меня, но помолчал. Он явно беспокоился обо мне. Но я была непреклонна. Турок смирился с моей решимостью и сказал, что тогда лучше выезжать сейчас, пока ещё не совсем стемнело и видно хоть какую-то дорогу.

Я быстро собрала свою котомку, оделась и вышла на улицу за Али. Увидела привязанную пегую кобылу.

— А где моя лошадь? — спросила я у турка.

— Мой племянник увёл её обратно в дом госпожи Джамили-ханум, как она и велела в письме, — объяснил Али.

— А, понятно, — ответила я, вспомнив, что об этом говорила мне ранее старушка.

— Поедешь на этой, — продолжил Али, водружая на лошадь седло и затягивая подпругу. — Это Мерида. Она немного с норовом, но зато резвая и умная. Она знает дорогу, потому вернётся к нам сама. Ты оставишь её, едва достигнешь русских позиций. Только проследи, чтобы никто не поймал ее, чтобы она могла вернутся сюда. Это будет моей просьбой, девица.

— Я сделаю, как ты сказал, Али.

* Янгир Озгюр *

Около часа я метался по гостиной, не в силах сдержать свой гнев.

Всё думал, что я сделал не так? Раз она сбежала от меня, несмотря на всё, что я делал для неё. А ведь я никогда так себя не вел. Ни с кем. Я заботился о ней, лелеял, оберегал и дарил подарки.

И что ей не хватало в моём доме? Она выполняла самую лёгкую работу, какую только можно: пару раз в день носила мне кофе и газеты. И всё время была при моей матери, которая в ней души не чаяла.

Айнур не обижали в моём доме и хорошо кормили, я лично за этим следил. У неё была одежда не хуже, чем у самой Фатимы, самая красивая спальня в доме, а я не особо докучал ей своим вниманием.

Я берег её.

Почти не прикасался к ней. Сначала боясь за её нервное состояние, а потом по её просьбе, когда она наврала мне, что у неё женское недомогание. Я прекрасно распознал ее ложь, но увидев испуг в её больших изумрудных глазах, сделал вид, что поверил ей. Решил подождать, чтобы она еще более привыкла ко мне и к своей новой жизни.

Если в первые дни я хотел, чтобы она боялась меня, потому даже взял ее силой в том сарае.

То потом жаждал, чтобы она перестала воспринимать меня как своего мучителя и тюремщика. Я хотел, чтобы она посмотрела на меня по-другому. Потому сдерживал свои порывы и вечером обходил стороной её комнату. Хотя мог по праву хозяина «брать» её каждый день и не по разу. Ибо желание к этой светловолосой девице терзало меня день и ночь, и с каждым днём становилось только сильнее.

Лишь два раза, совсем потеряв голову, я настоял на близости! А она совсем не оценила всего этого! Видимо, до сих пор считала меня чудовищем и каким-то врагом, как и выкрикнула мне вчера в лицо в постели. Наверняка, потому и пнула меня, когда я менее всего этого ожидал. И боль от её пинка была не так болезненна, как осознание того, что она ни в какую не хотела подчиниться мне и хоть немного любить меня.

Но я надеялся, что всё изменится. И она будет относиться ко мне добрее. Однако понимал, что для этого понадобится больше времени, чем я рассчитывал сначала.

А сегодня она сбежала. Нагло и решительно. От меня. Ни в какую не хотела смириться со своей участью. И это осознание причиняло боль больше всего. Я не думал раньше, что из-за какой-то там девицы, пусть даже и смазливой, буду так переживать. Но сейчас моё существо наполняли бешенство и злость от её дерзкого поступка.

Отряд на её поиски уехал ещё два часа назад. Но я не мог оставаться в усадьбе.

Приказав оседлать своего жеребца, я сам отправился за этой девкой.

Жажда мести овладела мной настолько, что я знал: когда я найду её, она будет умолять меня пожалеть её. Но в этот раз я не буду таким добрым и милостивым! И она заплатит сполна за своё пренебрежение ко мне!

Почти три часа я скакала на Мериде вполне сносно. Только ледяной ветер в лицо вызывал озноб по всему телу. Но погода с каждым часом становилась все хуже и холоднее. Начало темнеть, солнца не было весь день, а серые низкие тучи закрывали небо серой мглой.

Теперь я пробиралась через снежную мглу, метель и сумерки.

Мелкий снег валил как ошалелый, врезаясь в лицо ледяными иглами и заметая все кругом. Лошадь, которая поначалу скакала вполне резво, теперь тяжело дышала, и каждый ее шаг как будто давался с трудом. Дорогу, как и предрекал Али, так замело, что ее очертания исчезли час назад. Я лишь по памяти, запомнив ее с небольшого пригорка чуть ранее, ехала вперед, надеясь только на то, что направляю лошадь верно.

Моя кобыла передвигалась по колено в снегу и уже не скакала, а шла шагом.

А метель уже превратилась во вьюгу. Я зябко куталась в свою накидку, сильнее натягивая на голову платок. Но была уже как маленький снеговик, мои руки даже через кожаные перчатки замерзли.

Через снежную серую пелену уже ничего не было видно, только на несколько метров вперед. Ветер дул беспрерывно, поднимая вокруг снежные вихри.

Али оказался прав: в такую погоду только ненормальная, такая как я, могла выехать верхом. Но я понимала — у меня не было другого выхода. Я должна была во что бы то ни стало доехать хотя бы до Адрианополя. По моим подсчетам оставался всего час пути. Но таким тихим ходом я могла пробираться два и более часов по этой жуткой непогоде.

Упорно понукая лошадь, я все двигалась вперед. На удивление, через час я увидела указатель, точнее столб, занесенный снегом. Я подъехала к нему и, расчистив его от снега, прочла название селения, которое виднелось справа в низине. С облегчением выдохнула.

Я не сбилась с пути! А скакала верно. Это селение было ближайшим к Адрианополю, так нарисовал мне на карте Али, и я прекрасно запомнила все названия и расположения. Всего полчаса или час — и я достигну Адрианополя. Теперь надо было снова двигаться прямо, и я начала успокаивать и просить Мериду потерпеть еще немного.

Почти стемнело, когда я увидела первые низкие домики большого города. Несколько мечетей с минаретами были видны даже в сером ледяном мареве.

Али посоветовал мне ехать к старым заброшенным складам на восточной окраине города. Там можно было укрыться от непогоды и отдохнуть. Особо эти заброшенные здания не охранялись. Еще был вариант попросить помощи у турка Османа Фархи. Он был купцом и держал бакалейную лавку недалеко от центральной площади. Однако Али сказал, что лучше не просить помощи у купца. Он был ненадежным и мог выдать властям.

Потому я решила переждать ночь в старых складах-амбарах, а уже утром двигаться дальше.

Однако въезд на заброшенные склады оказался огорожен забором, и пробраться туда я не смогла. Оттого свернула чуть левее на маленькую улочку и нашла старый сарай у небольшого домика. Он оказался не заперт, и я вместе со своей кобылой вошла туда. Сарай был покосившийся, с ветхой крышей, через которую заметал внутрь снег.

Привязав лошадь в одной стороне сарая, куда не попадал снег, я достала небольшой мешок с сеном, который был привязан к луке седла. Его дал мне в дорогу Али, чтобы было чем накормить животное. Открыла холщовый мешок и пододвинула его Мериде.

Я примостилась сбоку, на лавке, где было сухо и безветренно, и смотрела за тем, как кобыла жадно уплетает сено. Сама я достала кусок лепешки, что мне давала Джамиля-ханум, и начала есть. Аппетита не было, и я то и дело смотрела на провалившуюся крышу и понимала, что ночевать здесь нельзя — я просто замерзну. Уже было ниже нуля градусов, а ночью станет еще холоднее. Я то и дело дышала на озябшие руки и чувствовала, что уже сильно замерзла.

Лошадь принялась слизывать с поленьев талый снег, видимо, хотела пить, а я совсем не знала, что делать. Ночевать здесь нельзя — окоченею от холода, а мне еще два дня пути. Ехать к купцу Фархи опасно, а ночью продолжать путь тоже нельзя: ничего не видно. Потому я никак не могла принять решение. А вокруг стало совсем темно. Только снег, который запорошил все вокруг, наметая небольшие сугробы, хоть немного осветлял округу.

Спустя час я окончательно замерзла. Я уже не сидела, а ходила по сараю, а снег заметал с рухнувшей крыши и меня, и лошадь. По моим подсчетам, было около десяти вечера.

— Надо ехать к купцу. Иначе я здесь окоченею до смерти.

Я вывела лошадь и побрела с ней по городу. Надо было найти сначала центральную площадь, а около нее — мечеть. А далее дом и лавка купца находились в квартале от этой мечети. Так объяснил мне Али. Немногочисленные прохожие косились на меня, но я старалась сильнее закутать лицо в платок, чтобы никто не запомнил меня. Ночь, которая спустилась на округу, была моим спасением.

Спросив лишь однажды дорогу, я вскоре отыскала площадь, затем мечеть. Далее я направилась к двухэтажному дому. Проходя мимо одного из соседних домов, я увидела в одном из дворов мужчину. Он поднял дрова с поленницы на улице и занес их в дом. Видя, как он задержался на крыльце и как-то пристально посмотрел на меня, я быстрее пошла дальше по дороге. Что этому турку в грязной синей одежде не понравилось во мне, я не знала.

Я едва свернула за угол улочки, как тут же замерла.

Впереди на дороге были всадники — около дюжины человек. Мне показалось, что они о чем-то спрашивали прохожих и стучались в дома на улице.

Какое-то инстинктивное чувство заставило меня попятиться назад. Я быстро завела кобылу за угол забора и осторожно выглянула. Так и было: два всадника уже подъехали к ближнему от меня дому, и один окликнул человека, который выходил из ворот.

— Мы ищем русскую девку! Она на лошади. Ты не видел ее? — по-турецки громко заявил один из них.

— Не видел, господин, — ответил хозяин дома, и я едва расслышала его слова.

Мое сердце сразу ушло в пятки.

Неужели искали меня?

Но прошли всего сутки, как я уехала из Дерекёя. И Джамиля-ханум обещала до сегодняшнего вечера скрывать мое исчезновение из усадьбы. Разве меня могли уже искать, да еще здесь, в Адрианополе?

Увидев, что всадники направились в мою сторону, я быстро огляделась. Надо было где-то спрятаться. И немедленно. Через десяток метров забор оканчивался воротами, и они были вроде приоткрыты. Понимая, что у меня не было времени искать другое прибежище, я поспешила туда. Завела Мериду за ворота в какой-то двор. Он, слава богу, был пустым, а в доме не горел свет. Хозяев или не было, или они уже спали. Что было хорошо. Я прикрыла створку ворот сильнее и спряталась за нее. Высокий забор хорошо закрывал мою лошадь с головой.

Я успокаивающе гладила кобылу по шее, переживая, чтобы она не заржала, а сама выглядывала в щель в воротах. Пятеро всадников уже через минуту оказались на дороге, где я недавно стояла. Начали стучать в окна дома напротив.

Там вскоре загорелся свет и в окно выглянула какая-то женщина в платке. Она спросила, что нужно мужчинам.

— Мы ищем русскую рабыню. Она украла лошадь! — заявил один из всадников.

— Не видела такой, — ответила турчанка.

Но тут к дому подъехал еще один всадник. Широкоплечий, в темном облачении, с непокрытой головой.

— Светлоглазая девка на пегой лошади, ты точно не видела ее? — гаркнул он недовольно женщине, что стояла у окна.

Мое сердце пропустило два сильных удара. Этот последний всадник остановился посередине улицы ко мне боком, и я прекрасно разглядела его.

Это был Янгир!

Я отчетливо видела, как снег заметал его темные волосы и как он жестко удерживал поводья своего черного жеребца рукой в перчатке.

От ужаса я застыла и едва могла дышать.

Откуда он уже узнал, что я сбежала? Да еще так быстро отыскал меня здесь? Неужели мое исчезновение обнаружили раньше, чем сегодня вечером? Но более меня поразило другое — он знал, что я на пегой лошади!

Но откуда? Ведь из усадьбы я уезжала на черной кобыле, а эту лошадь дал мне Али.

Я уже ничего не понимала, но знала одно: надо было куда-то немедленно прятаться, пока не поздно, пока этот мерзавец не начал искать меня в этом дворе. А он уже обернул голову в мою сторону и осматривал дом и забор, за которым я стояла, словно чуял, что я здесь.

Попятившись от ворот, я быстро обернулась, но тут же едва не вскрикнула от ужаса. Передо мной в темноте стоял бородатый мужчина, всего в шаге, в серой чалме и с горящим взором. Это был тот самый мужчина, которого я видела чуть раньше с поленьями дров во дворе.

Я замерла на месте, понимая, что если этот турок сейчас позовет кого-нибудь, меня тут же схватят. А за воротами — этот опасный дикарь, который рыскал по улице в поисках меня.

Мужчина быстро поднял руку и приложил пальцы к моим губам.

— Тише! Не кричи. Я помогу тебе, — на русском сказал он.

Я недоуменно уставилась на него, окончательно опешив и ничего уже не понимая. Отчего турку помогать мне и почему он говорит по-русски?

Но мужчина уже схватил поводья моей лошади одной рукой и потянул за собой.

— Пошли скорее! — велел он, направившись в сторону дома.

Более ничего не спрашивая, я направилась за ним, понимая, что если бы он хотел меня выдать, то уже бы схватил меня или закричал всадникам с улицы.

Мужчина завел меня в какую-то дверь, быстро затолкнул внутрь и захлопнул створку, а мою лошадь торопливо повел за дом. Я выглянула в щель, видя, что турок завел Мериду в высокий сарай, похожий на небольшую конюшню.

Спустя пару минут, мужчина вернулся ко мне. Пронзительно оглядев меня с ног до головы, глухо вымолвил опять по-русски:

— Не бойся, девушка. Я друг.

Мы с ним стояли в темном помещении, похожем на прихожую для слуг, и я едва различала черты его лица. Турок был выше меня на голову и худощав.

Я не успела что-то сказать, как с улицы послышались громкие голоса.

— Эй! Кто здесь есть?! — крикнул голос по-турецки.

— Мы ищем русскую девку! — услышала я грозный рык Янгира.

Мужчина приложил палец к своим губам и прошептал мне:

— Я спрячу тебя. Не отдам им. Сиди тихо.

Не зная, можно ему верить или нет, я медленно кивнула. Выбора у меня все равно не было.

Мужчина быстро вышел наружу, плотно прикрыв за собой дверь. А я, оглядевшись, прокралась по темноте к ближайшему окну, которое было на той же стороне, что и дверь, и чуть выглянула на улицу. Занавеска хорошо закрывала меня от взглядов снаружи.

Я видела, как мужчина-турок, что говорил по-русски, подошел к всадникам, которые уже въехали во двор, те же незакрытые ворота, что и я ранее. Он громко ответил Янгиру по-турецки, что он слуга, а хозяина нет дома.

— Русская девка! — громко рычал ему Янгир свое. — Светловолосая, с зелеными глазами! На пегой лошади! Ты точно не видел ее?

— Нет, господин, не видел, — ответил турок, что спрятал меня.

— Она должна была здесь проезжать, — гаркнул второй всадник. — К дому купца Османа.

— Я колол дрова последний час, — ответил мужчина. — Но всадники по улице не проезжали, кроме вас.

И все же спустя пять минут эта жуткая кавалькада в черном во главе с Янгиром убрались со двора. Турок-слуга действительно не выдал меня и твердил одно: что не видел никакой девушки. После того как они покинули двор, турок наконец запер ворота, а я выдохнула с облегчением.

Однако внутреннее напряжение не оставляло меня.

Я так и не поняла, зачем этот турок помог мне и пошел против своих собратьев? Что ему было нужно? Если бы он был слугой купца, я еще могла бы понять. Но этот дом точно был не Османа Фархи.

— Кто ты? Отчего ты спрятал меня? — тихо спросила я, когда он снова вошел в тихий дом.

— Не хотел, чтобы они нашли тебя.

— Ты хорошо знаешь русский язык.

— Потому что я русский.

— Что? — удивленно спросила я.

Он снял чалму и тепло улыбнулся мне. Я снова оглядела мужчину. Высокое скулы и лоб, но он не походил на турка. Черты лица его явно были славянскими: русые волосы, короткая густая борода более темного оттенка, большие светлые глаза непонятного оттенка.

— Да, русский, — ответил мужчина. — Такой же раб, как и ты, русская девушка. Тот… их главарь с хищным взглядом называл тебя рабыней.

— Да, я была… но я сбежала.

— Я уже это понял. Пойдем в кухню, я напою тебя чаем. Ты замерзла.

Мы прошли дальше в дом. И тут я увидела, что от ноги мужчины тянется железная цепь. А внизу под штаниной было что-то похожее на кандалы. Догадка о том, что это могло быть, вызвала у меня озноб по всему телу.

— Что у тебя на ноге? — тихо спросила я.

Он обернулся и горько усмехнулся.

— Цепь. Как у дворняжки. Чтобы не сбежал больше. Длиной до ворот и конюшни.

— А ты уже убегал?

— Три раза. Все неудачно.

Он вдруг повернулся ко мне спиной и чуть задрал рубаху с армяком. Чуть выше поясницы на его спине были видны жуткие красные рубцы, некоторые давние, некоторые совсем свежие. Он быстро опустил рубаху и пошел дальше.

Я всё поняла без слов. Его трижды поймали и били палками или кнутом, и, по-видимому, вся спина его была изуродована этими жуткими шрамами. Вот отчего на него надели цепь.

— Какое зверство, — прошептала я мрачно.

Он шел впереди и тихо говорил голосом без эмоций:

— Я бывший русский офицер. Попал в плен много лет назад. Меня продали как скотину на невольничьем рынке. Потом оказался здесь, в Османской империи. Мои предыдущие хозяева постоянно били меня за непослушание. Предпоследний, после моего побега, едва не засек меня до смерти. Он надеялся, что я сдохну, но я выжил ему на зло. — он как-то жутко усмехнулся.

Я шла за мужчиной, печально смотря на цепь, которая тащилась за ним.

— Этот у меня новый хозяин. Вроде добрый. Пока только посадил на цепь, да и только.

Мы зашли в тёплое помещение, похожее на кухню. Здесь мужчина зажёг свечу.

— Присядь. Разденься, — велел он.

Я кивнула, стягивая с рук перчатки и накидку с платком, занесённые снегом. Присела к большому столу. За ним, видимо, ели слуги.

Русский немного горбился, но всё равно была заметна его военная выправка. На вид ему было лет тридцать или около того, не больше. Жилистое тело, широкие плечи, добрый спокойный взгляд. Какой-то светлый, но я не могла разглядеть, какого цвета у него глаза.

Он зажёг ещё пару ламп, чтобы на кухне стало светлее. Начал поправлять потухшие поленья в печи, дуя на них и разжигая.

— Сейчас растоплю. Будет теплее. Согреешься. Как тебя зовут?

— Александра.

Так, сидя на корточках перед печью, он обернулся ко мне и, улыбнувшись, сказал:

— Сашенька — красивое имя.

— Ты здесь один слуга? — спросила я мужчину.

— Нет. Гюрза и Ахмет уже спят. Холодно, да и ночь на дворе. Наш хозяин — военный, один из янычар турецкой армии. Сейчас он в отъезде.

— Прости, я, наверное, зря прошу тебя помочь. Ты опять пострадаешь, теперь из-за меня.

— И что? — пожал плечами мужчина. Он выпрямился и поставил на печь пузатый котелок. — Моя жизнь хуже, чем у собаки. Можно ее и отдать за свободу русской девушки, если уж мне не суждено выбраться на волю. Даже письмо не дают отправить на родину.

— Не говори так, — ответила я, устало вздыхая и поправляя растрепавшуюся косу. — Если я выберусь отсюда, я постараюсь помочь тебе.

— Как? Я раб. Меня можно только купить.

— Мой отец богат. Мы сможем купить тебя у твоего турецкого хозяина.

Он улыбнулся мне.

— Спасибо.

Чуть позже он поил меня горячим терпким чаем. Я грела озябшие руки о теплую керамическую чашку и не могла поверить, что я все еще на свободе. Видимо, какие-то Высшие силы помогли мне и услышали мои мольбы, раз послали этого русского слугу.

Мужчина положил передо мной лепешки, немного сыра и меда. Сел напротив, через стол на лавку. Пока я ела, он по-доброму смотрел на меня и молчал. Как-то внимательно рассматривал. Но я совсем не смущалась, а у меня было чувство, что я на кухне с близким родственником.

— Ты чем-то похожа на мою младшую сестру, — вдруг сказал он. — Когда я видел ее в последний раз, она была совсем мала.

— Ты поэтому помог мне?

— Не только. Отчего-то мерзко на душе стало, когда я понял, что эта свора вооруженных турок ищет беззащитную девушку.

— Спасибо тебе еще раз. Если бы не ты…

— Не благодари. Моя совесть не позволила мне остаться безучастным. Еще когда ты проходила по улице с лошадью, я подумал, что это очень странно. Ты совсем не похожа на турчанку.

— Потому ты так пристально посмотрел на меня?

— Да.

— Но я в турецкой одежде, почему я непохожа?

Он улыбнулся.

— Ты открыто и прямо посмотрела на меня. Турчанки, не смотрят в глаза, стыдливо опускают взгляд, даже богатые.

— Ясно.

Я печально улыбнулась ему. Мы немного помолчали, а почти допила свой чай. Немного поела сыра с лепешкой.

— Это даже забавно, — вдруг сказал мужчина.

— Что?

— Когда-то в России я был дворянином. Богат и знатен. Даже имел титул князя.

— Правда? — спросила я удивленно, глядя на него. — Ты скажешь, что этого не может быть, но я тоже родилась княжной. Княжна Александра Сергеевна Шаховская.

После моих слов мужчина как-то странно посмотрел на меня. Как будто только что увидел. Наверное, минуту или две смотрел на меня не мигая, а в его глазах читалось недоумение.

— Господи… — прошептал он, и его голос сорвался. — Этого просто не может быть.

— Чего? Что не так?

Он молчал и как-то пронзительно, дико смотрел на меня.

— Ты не узнаешь меня? — наконец тихо спросил он. — Я понимаю. За восемь лет плена я очень изменился, постарел…

— Я… — пролепетала я.

Я чувствовала, что, видимо, я должна знать этого мужчину, но я не знала. Однако я попала в это время только два года назад и не могла знать всех, кого когда-то встречала Саша.

— Это я, сестренка… Николай… — глухо вымолвил он и сглотнул ком в горле.

— Николай?

Недоуменно уставившись на мужчину, я поняла наконец, кто это! Это мой брат, Николай Шаховской, которого все считали погибшим уже более восьми лет. Он пропал на Кавказе во время набега горцев, и все думали, что он упал в ущелье во время боя и разбился. Его тело так и не нашли. Так много раз твердил мой отец за последние годы.

А он оказывается был жив? Но что он делал здесь, в Османской империи?

И тут меня накрыло видение.

Я увидела весенний сад и то, как я качаюсь на белых качелях. Смеюсь и отталкиваюсь от земли ногами в шелковых туфельках. На мне длинное летнее платье с кружевом. Я еще совсем девочка, а рядом с качелью стоит Николай — молодой и красивый, с непокорными русыми вихрами. Он что-то говорит мне ласково, а я отвечаю.

Мимолетное видение прервалось. И я поняла, что только что видела воспоминание прежней Александры.

И да, в этом видении был тот самый мужчина, что сейчас сидел передо мной. Только теперь он был обросший, с густой короткой бородой и постаревший, с морщинами под глазами и потухшим взглядом.

— Отчего я сразу не узнал тебя, сестренка? Ты же почти не изменилась, черты лица все те же, — начал радостно говорить Николай и схватил мои плечи руками, ощупывая и рассматривая меня все более тщательно. — Наверное, в темноте не разглядел. После ранения мое зрение уже не то.

— Боже… это просто какое-то чудо, что ты жив!

— Нет, чудо — то, что ты здесь! — воскликнул он. — Если бы ты знала, сколько раз я просил Бога увидеть тебя, и отца, и родину. Смотри!

Он полез за ворот рубахи и вытащил небольшую веревочку, висевшую на его шее. А на ней была серебряная ладанка — небольшая, овальной формы, а на ней изображена Богородица с младенцем.

— И у меня такая же! — воскликнула я и тут же достала со своей шеи тот же серебряный образок, только на серебряной цепочке.

— Верно. Батюшка надел мне его при рождении, как и тебе, Саша.

Я замерла, смотря на его вещицу и на свою: они были похожи как две капли воды. А потом я увидела, как по щеке Николая катится слеза. Я и сама растрогалась, ощущая, как щиплет глаза от слез. Да, я никогда не видела брата раньше, он и не был мне по-настоящему братом, но отчего-то осознание того, что здесь, в чужой стране, где меня считали врагом и охотились за мной, я нашла родного человека, было так трогательно и прекрасно.

Не сдержавшись, я бросилась к нему на шею и обняла его. Он тоже крепко обнял меня. И, наверное, минуту мы сидели так, прижавшись друг к другу и вдыхая запах друг друга. А точнее — родного человека.

— Завтра ты должна ехать дальше, обязательно! Ты слышишь меня? — заявил Николай. — Передохнешь и поскачешь дальше. Я плохо знаю дорогу отсюда, но знаю, что русские уже подошли к Филлиполю.

— Но мне надо в Плевну.

— Это дальше. Филлиполь ближе на двести верст. Ты за сутки доскачешь на своей лошади. Я дам ей поесть лучшего овса и почищу ее. Она отдохнет за ночь, и завтра ты поедешь.

— Хорошо, Николай.

— Расскажи мне, как ты попала к туркам?

Мой рассказ был кратким и печальным, каждое слово давалось мне с трудом. Я не знаю, отчего мне хотелось поведать совсем незнакомому мне человеку свою историю, но я не могла сдержаться. Какое-то внутреннее чувство твердило мне, что я могу довериться Николаю, полностью отдать себя в его руки. И он поймет, и не осудит. Да, я совсем не знала брата настоящей Александры Шаховской, но отчего-то чувства тепла и любви, как к родному человеку, каким-то непонятным образом передались мне от нее. Именно это я ощущала, когда сейчас смотрела на мужчину.

А ведь во времена, в которые теперь я жила, меня могли заклеймить позором. Если мне удастся выбраться из Османской империи и я вернусь на родину, то могут пойти слухи, кем я была здесь: похищенной невольницей, рабыней и наложницей одного из богатых турок. Это могло испортить всю мою дальнейшую жизнь и репутацию порядочной вдовы в светском обществе. Я не боялась этого, но и удовольствия не испытывала от этой перспективы.

Брат не перебивал меня, слушал внимательно, пальцами сжимая свою кружку с чаем. И не отрывал от меня трагичного и любящего взгляда. Мне казалось, что все мои страдания, которые произошли со мной в Османской империи, он словно пропускал через себя и остро чувствовал мою душевную боль.

Когда я закончила, Николай глухо выдохнул и словно снова начал дышать.

— Прости меня, — сказал он тихо, сглотнув ком в горле.

— За что?

— Меня не было рядом, когда ты решилась поехать на войну. Если бы я тогда был в Петербурге я не позволил бы тебе уехать сюда на Балканы, и с тобой бы ничего не случилось.

— Ты не прав. Я вполне прижилась на войне первые месяцы. Даже вышла замуж, я же рассказала тебе об этом сейчас. Но то коварное нападение на наш лагерь, когда турки взбунтовались, стало моим наказанием и позором. Теперь мой муж мертв, а я обесчещена, и моя репутация как порядочной дамы навсегда потеряна, — горько закончила я.

Он яростно мотнул головой.

— Твоей вины в этом нет, сестренка, — сказал Николай тихо. Протянул руку и положил свою теплую сухую ладонь на мою кисть. — Ты все равно осталась чиста. Грех от этого бесчинства целиком лежит на совести того негодяя. Если, конечно, она у него есть.

— Может, ты и прав. Но когда я вернусь в Петербург, все изменится.

— Ты обязательно туда вернешься, Сашенька, — заявил твердо брат. — Я помогу тебе. Ты уедешь завтра же. И позволь мне дать тебе совет. Никому не говори, что было здесь с тобой. Можешь рассказать, что ты была ранена и все это время провела в госпитале для раненых здесь. Вряд ли кто-то будет проверять твою историю. А лучше разыскать нашего отца, если он жив, конечно. Думаю, он сможет скрыть всю нелицеприятную правду.

Мы засиделись с Николаем почти до полуночи. Он накормил меня горячей похлебкой. Я же попросила его рассказать, что же с ним произошло. Как он выжил в Грузии после своего падения в ущелье, а сейчас оказался в Османской империи.

— Буду краток. Потому что вспоминать об этом вовсе не хочется, — мрачно ответил брат.

— Да, я понимаю.

— Я действительно упал в ущелье. Грузин, с которым я дрался верхом, убил коня под мной. Я грохнулся со всей мочи вниз. Прямо в расщелину между скалами. Однако какое-то чудо спасло меня. Я зацепился одеждой за небольшое сухое деревце, что росло в пяти метрах от края ущелья. Грузин не проверил меня и ушел. А я провисел раненый почти сутки над пропастью. Потом проходящие местные услышали мои крики и стоны. Вытащили меня. Связали. Их хозяин, жадный до денег, держал меня в клетке. А потом увез на невольничий рынок в Стамбул и продал одному из турок. Так я попал в Османскую империю. Далее и говорить тяжко. Переходил из рук одного хозяина к другому, несколько раз пытался сбежать, и все безуспешно. Вот и весь сказ.

Когда он замолчал, теперь уже я положила руку на его ладонь, лежащую на столе, и сказала:

— Я выберусь отсюда, Николай. И мы с отцом обязательно выкупим тебя из плена. Обещаю.

— Благодарю, сестренка.

— А может, тебе удастся сбить цепь, и мы убежим сейчас вместе?

— Нет. Цепь может разбить только кузнец. Если его позвать сюда, он сразу поймет, в чем дело и расскажет властям.

— Давай я приведу кузнеца и заставлю силой расковать тебя. Я могу взять нож или…

— Не говори глупостей, сестренка, — остановил поток моих лихорадочных мыслей Николай. — Кузнец может не подчинится и доложит властям. Это опасно для тебя. Тебя могут схватить. Лучше все же тебе бежать одной. Так больше шансов тебе спастись. Хотя бы тебе, Саша. А потом, если удастся, может, и мне поможете. Теперь ты знаешь, что я жив.

На этом мы и условились. Николай отвел меня в маленькую комнатку для гостей, которая все время была заперта, оттого в нее никто не входил. Дал ключ и велел вести себя тихо. Там я отдохнула и выспалась. Потом он приносил мне два раза еду и тайком водил меня к отхожему месту во двор, пока двое других слуг занимались делами во дворе. Никто в доме янычара не заметил моего появления.

На следующее утро, рано на рассвете, я снова отправилась в путь.

— Вряд ли тебя ищут где-то здесь, прошли уже почти сутки, — сказал мне брат, когда вывел мою лошадь к воротам. — Твою кобылу я накормил, и она отдохнула. Должна быстро скакать. Снежная буря тоже улеглась. Скачи как можно быстрее, лучше нигде не останавливайся. Если получится, то уже до ночи доберешься до наших.

Стояла глухая прохладная ночь, и первые лучи солнца еще даже не озарили городок.

— Надеюсь на то.

— Ты запомнила, как тебе дальше ехать до Филлиполя?

— Да, Николай.

Он кивнул, поправляя сбрую у моей лошади; мы стояли рядом. Вдруг он достал какой-то небольшой сверток.

— Возьми.

Я развернула ткань. Там лежал пистолет в кобуре с перевязью.

— Зачем? Я не умею стрелять.

— Возьми. Лучше пусть он не пригодится, но на всякий случай, — убеждал он. Он помог мне надеть перевязь с оружием под мой теплый плащ. — Он заряжен. Если придется стрелять, отведи вот так этот рычажок и жми на курок. Главное — держи руку прямо. Тогда, возможно, попадешь.

— Но где ты взял оружие?

— У моего господина.

— Он увидит это и накажет тебя.

— Может быть. У него целый сундук оружия. Вряд ли он быстро хватится одного из пистолетов. Может, и месяц пройдет. Тебе пистолет нужнее. Езжай, сестрица. Скоро рассвет.

Мы обнялись, и я поцеловала его в щеку. Николай помог мне взобраться в седло, поправил мою одежду, погладил мою лошадь и прошептал:

— Езжай, Саша. Пусть Богородица хранит тебя.

— Благодарю тебя за все, братец, — ответила я, печально улыбнувшись ему.

Уже начала понукать ногами кобылу и на миг обернулась к брату, стоящему в воротах. Увидела, как по его суровому лицу стекает скупая мужская слеза, а его глаза светились безграничной любовью и надеждой.

— Я обязательно вернусь за тобой, братец! Обещаю! — выдохнула я громким шепотом ему.

Он поднял руку в знак прощания. Я направила Мериду в сторону дороги и быстро поскакала по темным улочкам города.

Я скакала без устали много часов подряд. Помнила слова Николая. Остановилась только на один час в небольшой деревеньке по пути, чтобы дать передохнуть Мериде. Провела это время у небольшой мечети, прячась с лошадью у ее ворот. Там было местечко с небольшой крышей, с поилкой для лошадей, видимо, чтобы оставлять коней на время молитвы в мечети.

Подкрепившись лепешкой, я дала немного сена Мериде, и спустя час мы снова продолжили свой путь. Уже вскоре я выехала на широкую дорогу, как я поняла, ведущую в сторону Филлиполя. С одной стороны от нее простирались поля, с другой — каменистая почва. По указателям, которые иногда встречались по пути, я сверяла дорогу.

После полудня погода, до того ясная и солнечная, снова начала портиться. Тучи заволокли небо, и опять пошел снег. Сразу же похолодало, и я сильнее укутала лицо и голову в теплый платок.

Мы с Меридой скакали уже более семи часов. По моим подсчетам, оставалось еще столько же или чуть больше. Я уже сильно устала, даже несмотря на короткий отдых у той мечети, но старалась крепиться и говорила себе, что выдержу все. А еще меня наполняли мысли о брате. Теперь я знала, что мое спасение важно не только для меня, но и для Николая. Доберусь я до своих — значит, и у него будет шанс вернуться на родину. Ведь теперь только я знала о его местонахождении и что он жив.

По дороге мне встретились только два закрытых экипажа, которые пронеслись мимо меня, даже не приостановившись. И это было мне только на руку. Разговаривать с кем-то на дороге я не желала, да и это было опасно.

Погода с каждым часом становилась все противнее. Порывы ветра стали сильнее, а метель уже вихрями поднимала снежные хлопья с дороги и кружила их, превращая в белые воронки, которые затрудняли ход лошади.

Моя верная Мерида уже тяжело передвигала ноги, нервно всхрапывала и начала упрямиться. Она тоже устала. Я то и дело наклонялась к ее уху и, ласково гладя ее по шее, говорила с лошадью:

— Ты должна потерпеть, милая. Мы еще не доехали. Ты обязательно отдохнешь, как и я.

Кобыла вроде прислушивалась и снова скакала дальше, но едва вьюга усиливалась, заметая нас снегом и пылью, снова начинала артачиться.

Я понимала, что надо где-то остановиться, ехать дальше было невозможно. Мерида уже не скакала, а едва шла. Снег вокруг падал белой пеленой, через которую почти ничего не было видно. Пытаясь разглядеть хоть что-то впереди, я вдруг увидела вдалеке небольшие домики. Видимо, то было одно из селений. До него было около версты. Я начала понукать лошадь, чтобы быстрее добраться до туда и передохнуть.

В какой-то момент я ощутила, что земля под копытами Мериды немного трясется. А потом я услышала топот коней позади. Невольно обернувшись назад, я вперилась напряженным взглядом в дорогу.

В этот момент снежная пелена немного рассеялась, и я увидела темные силуэты. Всадники на конях в темных кожаных одеждах нагоняли меня. Отряд из десяти человек двигался быстро, уверенно рассекая метель. А впереди скакал мощный мужчина без головного убора. Снег заметал его темные волосы.

Мое сердце испуганно сжалось, а потом бешено заколотилось.

Это был он! Мой мучитель! И опять он преследовал меня. Но как Янгир узнал, где я?

— Господи, помоги мне! — взмолилась я и начала быстрее понукать Мериду.

Я видела, что лошадь устала, но совсем не жалела ее, понимая, что каждая секунда промедления может обернуться для меня новым пленением.

Мужчины тоже заметили меня. И я услышала за спиной какие-то страшные крики. Словно боевой клич или победный вопль.

Я же смотрела только вперед, направляя Мериду в сторону селения. Там был единственный шанс спрятаться от этих жутких турок. Первые домишки были совсем рядом.

Я мрачнела все больше. Надежда на то, что мне удастся спрятаться от Янгира и его шайки, таяла в моем сердце с каждой минутой. Понимала, что этот гад обыщет всю деревню и перевернет все вверх дном, чтобы поймать меня. Чуяла это. Ведь не зря же он притащился сюда со своими людьми почти за четыреста верст от своего поместья.

И еще я понимала, что деревенька слишком мала, чтобы спрятаться от этих жутких людей. Однако надежда на то, что у меня есть небольшой шанс спастись, теплилась в моем сердце. Другого выхода все равно не было. Мерида сильно устала и быстрее скакать не могла. Ей нужен был отдых, хотя бы пару часов. И если мне удастся спрятаться хотя бы на это время, возможно потом получиться как-то незаметно выехать из деревни и продолжить путь.

До Филлиполя, где были наши войска, оставалось менее пяти часов пути верхом. И это было обиднее всего. Я была почти у цели. Но этот мерзавец нагнал меня даже здесь, словно лютый зверь, который никак не хотел отпускать свою жертву.

От преследователей мне каким-то чудом удалось уйти. Я проскакала на Мериде почти все село, постоянно сворачивая в мелкие закоулки, хотя улочек в этом селении было не так много.

Я укрылась с Меридой в одном из дворов. Ворота были отворены, а дом казался заброшенным. Но с лошадью в дом было не войти, потому я быстро забежала с кобылой в большой амбар. Здесь было теплее и пахло сеном. Пустые полки и несколько больших стожков сена в углу — видимо раньше тут хранили припасы.

Подведя кобылу к сену, я привязала ее. Мерида начала жадно есть. Сено было хоть и влажное и чуть мерзлое, но вполне съедобное.

Выглянув в небольшое окошко, я отметила, что пока на улице никого не видно. Решила остаться здесь, в амбаре. На другом стоге сена можно было даже прилечь и отдохнуть, оно было сухим. Это я и сделала: прилегла на мягкое сено сбоку и чуть прикрыла глаза, слыша, как довольно фырчит моя лошадь, уплетая сено.

Подумала, что можно спрятаться в сено, чтобы меня не нашли, но Мериду было не спрятать. Оттого я решила передохнуть полчасика, а потом постараться снова выбраться из селения.

Не прошло и четверти часа, как вдруг дверь в амбар резко распахнулась и ударилась о стену. Я тут же испуганно вскочила на ноги.

Янгир уже вошел внутрь.

Огляделся и тут же вперил в меня мрачный угрожающий взор. Я замерла. Он находился всего в пятнадцати шагах от меня, но я видела бешенство, написанное на его лице.

— Ты думала, что сбежишь от меня? — прохрипел он, начав медленно приближаться.

Подкрадывался, словно голодный зверь к своей жертве.

— Не подходи! — в истерике крикнула я.

— Лучше иди со мной сама.

— Нет! — выкрикнула я в неистовстве.

Я быстро вытащила пистолет из кобуры, висевшей у меня на поясе, и выставила оружие вперед. До Янгира было еще десять шагов. На мой словесный выпад он криво оскалился.

— Не зли меня больше, Айнур, — прохрипел он, подкрадываясь ко мне и, видимо, совсем не боясь моего оружия. — Иначе пожалеешь. Ты ведь все равно не выстрелишь… я знаю это…

Отчего он так решил, я не поняла. Но я была на грани отчаяния и почти не контролировала себя. За свою свободу я была готова на все.

В следующее мгновение он кинулся ко мне. Я в испуге выстрелила. Янгир дернулся, замер и тут же схватился за предплечье. Я все же попала.

— Дрянь! — процедил Янгир хрипло, поднимая на меня лицо.

Его взгляд был страшен. В нем горела тьма. Видимо, он думал, что у меня не хватит духу выстрелить. Но это оказалось проще, чем с кинжалом; к тому же моя ненависть к этому дикарю и жажда убежать были сильнее моего страха — выстрелить в человека.

Янгир убрал руку с предплечья, его ладонь была в крови. Я невольно попятилась, наткнувшись на столб. Он снова начал приближаться. Был уже в пяти шагах от меня.

— Царапина, — прокомментировал он хмуро и оскалился, словно зверь. — Она не помешает мне вернуть тебя, упрямая ослица.

Снова он кинулся ко мне, и я снова выстрелила без разбора, почти не целясь, но уверенная, что наконец убью его. А потом кинулась к двери. Но едва распахнула ее, как Янгир жестко схватил меня за плечо и развернул к себе.

Я вскрикнула, пронзив его негодующим взглядом. Увидела совсем близко его дикие глаза и невменяемый взгляд хищника. Неожиданно какая-то тень поднялась за спиной Янгира и опустилась на его голову. Он дернулся и тут же отпустил меня. Закатил глаза и с шумом грохнулся у моих ног.

Передо мной стоял мужчина. Высокий, в небольшой черной папахе и серой шинели.

Именно он сейчас оглушил Янгира, ударив тупым концом сабли по голове. А может, и убил турка.

Я ошарашенно уставилась на него.

— Зато мой обух успокоит тебя, — процедил мужчина, опуская свою саблю.

Непонимающе я окинула взором Янгира, так и лежащего на мерзлой земле. Под его головой разливалась кровь. Он не двигался. Снова подняла глаза на мужчину. И только в этот момент осознала, что он говорил по-русски.

— Кто вы? Вы русский? — выпалила я с неистовой надеждой.

Безумная радостная мысль, что я уже доскакала до наших позиций, пронзила меня. Так могло быть. Ведь шла война. И наши русские войска могли продвинуться дальше вглубь Балкан.

Молодой мужчина криво усмехнулся в темные усы, быстро перешагнул через тело Янгира и окинул меня цепким взглядом с головы до ног.

— Поручик Никитин, а вы кто?

— Княжна Александра Шаховская, дочь генерала Шаховского, — представилась я девичьим именем.

Никитину было около тридцати лет. Суровая красота лица его смягчалась добрым голубым взором. Темно-русые волосы и высокие скулы были весьма колоритны. Он чем-то напоминал лицом уральских жителей, но с примесью классических черт русских из центральной России.

— Княжа? Сударыня, но как вы здесь очутились… тут турки и… — он начал подбирать слова.

— Я сестра милосердия. Меня ранили, и я оказалась в османском госпитале. Пробыла там почти месяц. А сейчас возвращалась к нашим и к отцу. А этот турок напал на меня, — выпалила я заранее заученную фразу, которую велел мне говорить Николай.

Протянув руку, мужчина легко поцеловал мои пальцы.

— Наши войска уже здесь? — спросила я воодушевленно.

— Нет, с чего вы так решили? Они все еще в Филлиполе. У нас пока нет приказа двигаться дальше.

— Но как же вы здесь? — недоуменно спросила я.

— Я разведчик, сударыня. Вчера вечером и ночью объезжал окрестности, выяснял, где турецкие войска. Потом началась метель, и я решил передохнуть здесь. Задремал. А тут вы с этим турком.

Я понятливо закивала, схватив мужчину за руку:

— Вы поможете мне добраться до Филлиполя, поручик? Или у вас еще есть задание?

— Я это сам хотел предложить, княжна. И нет, я все выполнил. Могу возвращаться. И помогу вам.

— О! Благодарю вас, — прошептала я, и на моих глазах выступили слезы облегчения.

— Вы что? — опешил Никитин. — Этот турок вас напугал? Не переживайте так. Я доставлю вас к отцу в целости и сохранности. Насколько я знаю, генерал Шаховской ищет вас уже не первый месяц.

— Мой отец здоров? Его сильно ранили, когда мы виделись в последний раз.

— Жив. И прекрасно себя чувствует. Я видел его три дня назад, когда он давал мне распоряжения.

Слова поручика воодушевили меня настолько, что я не удержалась и обняла его. А из моих глаз хлынули слезы облегчения и радости. Я не могла поверить во все это, в эту счастливую случайность. Мне казалось все это каким-то сном: русский поручик, этот мерзавец, лежащий без сознания рядом, и мой отец жив. А я поеду под защитой Никитина в расположение наших войск.

— А знаете ли вы что-то о подпоручике Андрее Владимировиче Ладыгине? Он служил адъютантом при моем отце.

— Лодыгине? О зяте генерала? Он погиб еще два месяца назад, во время… — отчеканил Никитин на одном дыхании и вдруг замолчал. Посмотрел на меня мрачным взором. Видимо, понял, отчего я спрашиваю. — Простите, сударыня. Ваш муж погиб как герой. Один из турок убил его во время нападения на наш лазарет.

— Господи, — прошептала я. Прекрасно вспомнила тот момент, когда Янгир безжалостно выстрелил дважды в Андрея. — Я надеялась, вдруг он тоже выжил.

— К сожалению, нет, Александра Сергеевна. Его похоронили в братской могиле, с другими солдатами и офицерами.

Мы замолчали. И вдруг раздались крики откуда-то снаружи. Я бросилась к небольшому окошку и чуть выглянула.

На улице были люди Янгира, и они подъехали к домику, где мы находились. Я испуганно замерла, закусив губу.

Сейчас они войдут, увидят неподвижного Янгира и точно не выпустят нас живыми отсюда. Эта страшная мысль пронеслась у меня в голове.

— Эти турки были с ним? — раздался над моей головой голос Никитина, который тоже приблизился к окошку и стоял за мной, выглядывая немного в окно.

— Да. Они ему служат и гнались за мной. Но я не знаю зачем.

— Хмм, сударыня… что за странный вопрос «зачем»? Вы женщина… еще и такая молоденькая и красивая… еще и русская. Завидный трофей для этих турок. За вас и убить не грех.

Я даже обернулась к поручику и прикрыла его рот своими пальцами, более не желая слушать его речь.

— Замолчите. Мне это не приятно.

Он сказал такую жестокую и страшную правду про то, что я «желанный трофей», которым, впрочем, я и была все эти месяцы, что мне стало дурно.

— Простите, если обидел вас, Александра Сергеевна. Не хотел. Но надо выбираться отсюда.

— Они нас не выпустят живыми. Вы оглушили или убили этого…

Я указала взором на неподвижно лежащего Янгира.

— Не выпустят? Это мы еще посмотрим. Не бойтесь, я вас в обиду не дам.

— Но их много, а вы один.

— И что? — хмыкнул он. — Поручика Никитина не так просто взять. Думаете, за зря меня посылают в разведку одним из первых?

Никитин дрался как лев. Уложил половину турок пистолетами и своей саблей. Сначала выстрелил по троим из окна амбара, выбив их из седла. Но у него кончились патроны. Тогда он выскочил верхом на улицу, с обнаженной саблей и начал рубить, как бешеный вихрь.

Когда семеро турок уже валялись на мерзлой земле убитые или раненые, он крикнул оставшимся четверым:

— Дайте нам уйти! И тогда больше никто не пострадает!

Турки, уже довольно получившие «на орехи» и сами не желавшие продолжать эту кровавую потасовку, отпустили нас.

Поручик быстро махнул мне рукой, и я выбежала к нему из амбара с Меридой. Никитин подал мне руку и, легко подняв меня, посадил впереди себя. Мою кобылу быстро привязал к луке своего седла.

— Исмаил отдохнул, выдержит нас обоих, — пояснил он свои действия, ласково похлопывая своего белого жеребца по шее. — Ваша кобыла пусть бежит налегке, так быстрее доберемся до наших.

Я кивнула, думая о том, что по приезду обязательно накормлю мою верную спутницу, дам ей отдохнуть. А завтра утром отпущу ее к Али, как и обещала ему.

Два года спустя

Российская империя, Санкт — Петербург,

Рождественский бал в Зимнем дворце

1879 год

В тот год зима была на редкость теплой. Оттого на Рождественский бал в Зимний дворец я прибыла в шелковом открытом платье и легкой шали, сверху накинув только шерстяной плащ с капюшоном. Я знала, что после танцев в залах дворца будет душно и жарко: множество народу и толкотня.

Это был мой первый бал после длительного перерыва. Осенью я родила дочку, и сейчас малышка осталась дома на пару часов под присмотром своей няни.

Бал был грандиозным. Костюмированный маскарад, на который было приглашено почти три тысячи человек. Здесь были все сливки высшего общества, иностранные послы со своими сопровождающими, знаменитые генералы, отличившиеся в последней турецкой кампании, и даже купцы первой гильдии, которые оказались впервые в Зимнем дворце.

Я откровенно скучала. Сидела чуть сбоку на мягком канапе с одной из великих княжон и рассматривала проходящую публику. Отчего-то думала о том, как сильно изменилась моя жизнь за последние два года.

Тот страшный день, когда Бог услышал мои мольбы и послал мне поручика Алексея Никитина, стал днем моей свободы. И с того времени я больше не расставалась со своим отцом.

Почти два месяца я жила в его доме при русских казармах в Филлиполе, пока шли переговоры о прекращении войны на Балканах. 19 января 1878 года в Адрианополе были подписаны предварительные условия мира.

Все это время отец занимался переговорами и освобождением Николая. Понадобилось более месяца, чтобы вызволить его. Турок, который владел им, наотрез отказался продавать брата, даже несмотря на большие деньги, которые предлагал за сына мой батюшка. Николая удалось освободить только благодаря кампании по обмену пленными, которая состоялась уже в феврале. Почти две тысячи русских солдат и офицеров вернулись на родину из османского плена, а турок отпустили домой в два раза больше из русского плена.

Едва отец увидел Николая, оборванного и постаревшего, он расплакался, словно дитя. Обнимал его и целовал. Брат тоже проронил скупую мужскую слезу в ответ и заявил:

— Не думал, что эта милая малявка, которую когда-то качал на качелях, освободит меня из турецкого плена.

— Она у нас еще не то может! Зашивает так, любой хирург позавидует! — воскликнул отец и протянул ко мне руку. Мы обнялись все трое.

В конце февраля мы с отцом и братом вернулись в Петербург. Нас сопровождал и поручик Никитин, который уже весной сделал мне предложение.

Почти полгода я отказывала Алексею во взаимности, ибо еще долгое время не могла оправиться от тягот плена и того, что пережила. Но Алексей был очень настойчив, и следующей осенью я согласилась стать его женой. А через год у нас родился первенец — малютка Татьяна. Я назвала дочку в честь своей покойной матери, а точнее — матери настоящей Александры.

Моя жизнь полностью наладилась, и я наконец обрела душевное спокойствие и личное счастье. Алексея я смогла полюбить всем сердцем, и именно после рождения нашей дочери, в которой он не чаял души. Меня же муж обожал и баловал.

Мой любимый отец после Турецкой кампании 1787–1788 годов вышел наконец в отставку и жил вместе с нами. Моему мужу по наследству от отца достался прекрасный фамильный особняк на Фонтанке, где мы проводили весь зимний светский сезон, а летом уезжали в наше отцовское поместье под Новгородом.

Сегодняшний бал был грандиозным. Танцевали сразу в двух залах. Ощущая, что от духоты у меня кружится голова, я вышла в зимний сад, который располагался за белой гостиной, примыкающей к бальному колонному залу. Здесь было пустынно и тихо. Висели клетки с птицами и пахло какими-то диковинными цветами. Я прошла между растениями, рассматривая их и ощущая, что тут и вправду гораздо свежее, чем в многолюдной зале. Остановилась у огромного окна, через которое виднелась Нева, едва освещенная маяком на противоположном берегу.

В какой-то момент позади послышались шаги. Я медленно обернулась, понимая, что мое уединение в зимнем саду нарушено, и тут же замерла. Мне показалось, что я вижу призрака — призрака из прошлой жизни.

В пяти шагах от меня стоял Янгир. Блестящий и эффектный, в турецкой военной форме и красном тюрбане. Его цепкий взгляд пробежался по мне и замер на лице.

Мысль о том, что он появился здесь неслучайно, а видел, как я направилась сюда, пронзила меня. Но что он делал здесь, на балу в Зимнем дворце? И отчего я не заметила его раньше среди приглашенных?

— Айнур… моя светлая звезда… — произнес он на турецком гортанным звуком.

Его темный взор горел таким же огнем, как и тогда, два года назад. По моей спине прошел ледяной холодок, когда он сделал ко мне пару шагов.

— Не подходи, — процедила я, холодея от ужаса.

Перед моими глазами вмиг пронеслись все мрачные воспоминания. Как я была пленницей этого турка, как он безжалостно пользовался моим телом и требовал подчинения.

Однако мои слова не остановили его. Он так и приближался, а я все пятилась назад, пока не уперлась спиной в большой зеленый куст какого-то растения в кадке. В двух шагах от меня Янгир замер.

— Ты зря сбежала тогда, — продолжал он хрипло по-русски, склоняясь надо мной. — Я бы все сделал для тебя. Ты бы приняла ислам и стала моей женой. Но ты поступила так глупо…

— Глупо? — возмутилась я от его наглости. — Желать свободы от тебя, наглый турок, было по-твоему глупо?

— Да. Никто не сможет любить тебя больше, чем я, Айнур. Ты все еще в моем сердце, моя красавица. Ты моя…

Он поднял руку и очень осторожно провел кончиками пальцев по моей ключице, а далее по обнаженному плечу.

— Я никогда не была твоей, Янгир. То был лишь страшный сон, кошмар, из которого я вырвалась и который забыла навсегда.

— А я никогда не забывал тебя. Моя мать запретила мне просить твоей руки у генерала Шаховского. Она сказала, что отречется от меня, если я сделаю это. Только это сдерживало меня от поездки в Россию. Но теперь матушка на том свете, и я свободен от обещания ей.

— Мне жаль Джамилю-ханум. Она была добра ко мне, — произнесла я.

— Я знаю, что именно она помогла тебе бежать. У нее всегда было жалостливое сердце. Но я простил ей это. Сейчас я приехал в твою страну намеренно, чтобы увидеть тебя, Айнур. После тебя я не могу любить ни одну женщину.

— Мне это неинтересно. И думаю, наш разговор затянулся. Дай мне пройти.

Я попыталась обойти его, но Янгир схватил меня за локоть, не позволяя отойти.

— Постой, — требовательно заявил он.

Недовольно окинув его взглядом, я уже вознамерилась отчитать его за нахальство, как за его спиной послышались чьи-то шаги.

— Немедленно уберите руку от моей жены, милостивый государь! — раздался рядом с нами грозный голос моего мужа.

Алексей стремительно приблизился к нам. Янгир медленно отодвинулся от меня, отпустив мой локоть.

— Я адъютант турецкого посла, вы не смеете мне указывать, что делать! — процедил он, вперив в Никитина мрачный взор.

— Думаете, меня это испугает? — ощетинился Алексей. — Если вы сейчас же не уйдете отсюда, то я вызову вас на дуэль!

Наверное, на минуту повисла гнетущая пауза. Мужчины испепеляли угрожающими взглядами друг друга.

— Да, теперь она твоя, русский… — процедил Янгир по-турецки. — Но я все равно не отступлюсь от нее. И когда-нибудь она станет моей снова…

Он окатил Никитина таким убийственным взглядом, что мне стало не по себе. А потом резко развернулся и ушел прочь. Дрожа я смотрела турку вслед и не знала, что и думать обо всем этом. И что значили его слова «снова станет моей»?

— Что сказал этот турецкий дикарь? — спросил напряженно мой муж.

Алексей почти не знал турецкий язык, в отличие от меня, и это было к лучшему. Ведь сейчас слова Янгира могли только разозлить его еще больше, к тому же я не собиралась открывать мужу правду о том, что связывало меня и этого турка. Зачем бередить прошлое? Мою тайну знал только Николай, даже отцу я ничего не рассказала.

— Сказал, что спутал меня с какой-то другой дамой, и потому извинился и ушел, — ответила я.

Больше я никогда не видела Янгира Озгюра.

Но спустя полгода я случайно узнала о том, что он погиб в Боснии от рук мятежников. Янгир был туда направлен на подавление восстания, как один из командующих турецким полком. Узнав о его кончине, я даже облегченно выдохнула. Теперь я могла спать спокойно. Ведь отныне этот одержимый турок не мог прийти за мной, как и обещал мне тогда на балу.

Конец.