Они разрушили мир вокруг нас. Слишком плохо, что они не разрушили и нас.
– Они не строят трущобы, как делали это раньше, – сказал мне Белобрысый Эдвардс, дотянувшись до широкого края флексо и опуская его вниз, чтобы лучше разъяснить свою точку зрения. Флексо пружинисто навис над нашими кружками с кофейной гущей на дне, открывая в скрытом пространстве за собой разноцветные спагетти коммунальных трубопроводов: газ, вода, порционное синтезированное молоко, канализация, коаксиальный TV-кабель, медицинский продуктопровод, музыкальный канал, робосвязь, робо-сок, теле, веле, елек, гелек и так далее. По моему мнению, не все эти толстые трубы со своим содержимым вносили вклад в нашу хорошую жизнь.
– Может быть и так, – ответил я и, столкнув руки бездельника, вернул синюю эластичную панель на место, прижав цепляющуюся её кромку к месту соединения. И она практически полностью снова скрыла от нас многоцветное резиновое переплетение, которое выглядело как овечьи внутренности. – Но они создали Ма, похожую на быка, и она забодает и растопчет тебя, когда увидит, как ты приводишь в негодность её кухню.
Большущий телевизор, зажатый между раковиной и холодильником, мерцал слабо и призрачно. На нём компания из женщин-пятиработниц и мужчин-восьмиработников вели уединённое обсуждение всего сущего в патио на краю бассейна столь огромного, что в нём мог укрыться космический корабль или подводная лодка. Их приторное злобное кудахтанье было неразборчивым, но отсутствие на них одежды было лёгким противоядием от скуки.
Белобрысый Эдвардс вздохнул. Он не бросал взглядов на этих дачных богинь, но щурил свои слезившиеся глаза из-за встававшего, словно нечто роковое, нал пыльными равнинами между Битсвиллом и хрупким небольшим семейным счастливым замком Хенли понедельничного солнца.
Испещрённая, кипящая, плюющаяся звезда Земли пронзила своими злыми лучами широкий навес над нашими окнами и дверью.
– Когда-то, – сказал мне состарившийся парень, качая головой, по чьей окраске он и получил своё имя, – они застраивали трущобы стальными балками, тяжёлыми решётками, чёртовыми трубами из стали, керамики и свинца, которые любого заставят дважды подумать, прежде чем он решится всё это снести. Сейчас же … – Он печально вздохнул в своей обычной хрипящей манере. Белобрысый не одно десятилетие назад работал рабочим по разрушению, пока роботы не лишили его работы ещё до моего рождения.
Телевизор показывал крупным планом подтянутого парня в жакете болеро и с набедренной повязкой. До нас докатились женский голос со стремительными счастливыми словами: «…уход за этим бассейном привёл меня с мужем в команду консультантов по бассейну …» – и голос вновь угас.
Я сказал Белобрысому, что у меня помимо него раньше было много других горемык. Но с четверга я оставил свою работу уличной-улыбки, так как конкурировал с психиатрами, роботами, людьми и, насколько я узнал, с гигантскими многоножками. И сразу после этих слов из кровати-шкафа выскочил мой брат Дик, набрасывая на свою бледную наготу одёжки, словно цыган из газовой камеры нацистов. Делал это он так, будто был шестиработником, а не одноработником – бегуном-по-канаве. И то он получил эту работу только в пятницу вечером после трёх недель испытательного срока.
Я ласково обратился к нему:
– Боишься, что клиентка опустит кучу четвертаков в одного из ваших металлических бандитов своими мизинчиками, если ты опоздаешь хоть на минуту?
Он нахмурился, крутясь вокруг непослушной штанины.
– Не беспокойся, Дики, – продолжал я. – Все женщины, которых я незаконно зондировал, пугались, как механизмов, так и секса, и хотели, чтобы мужчина все дела делал за них.
Общество милостиво позволяло людям пользоваться магазинами и прачечными самообслуживания, оплачивая при этом услуги в платёжных автоматах. Но теперь во всех заведениях самообслуживания вам надо было платить служащему, а уже тот непосредственно работал с автоматами, потому что они были темпераментными. Роботы были так же святы, как деньги и индивидуальное предпринимательство, а раз рабочих вакансий не хватает, то ты не станешь игнорировать и такую работу.
Он пробормотал мне что-то и открыл наружную дверь, готовый выпрыгнуть из неё. Но на его пути оказался крошечный человек, одетый как респектабельный жук с поднятым для стука в дверь кулаком. На нём были очки с увеличительными линзами, из серой шляпы торчали серебряные антенны, брюшным панцирем служил чёрный плоский ящик. Он оглядел нас и захламленный пол так, словно мы были ему немного неприятны, но держался он при этом уверенно.
Пока Дик в заторможенности смотрел на это летающее видение, из кровати-шкафа вышла Ма в полном сборе вся в чёрном и с красным лицом. Она схватила Дика за локоть и зарычала:
– Стой! Мой сын не отправится на битву с 21-м веком на пустой желудок.
Схватив четвертинку апельсина, она сунула её ему в рот, словно боксёрскую капу, а затем, засуетившись то сюда, то туда, она дала ему в одну руку бутерброд, а в другую – чашку, которую через мгновение наполнила дымящейся жидкостью.
Никто не может отрицать, что Ма стоит за спиной четверых своих сыновей, будто менеджер квартета чемпионов по кулачному бою, и, считая нас гениями, полагает, что получит признание в виде семи-работницы или даже восьми-работницы. Хотя в тот момент Дик был единственным из нас, у кого была хоть какая-то работа, за исключением Тома, который жил отдельно вместе со своей женой и двумя детьми. Но препятствия и неудачи никогда не пугали Ма. Она не гонится за деньгами, её прельщает слава Дома Хенли, противостоящего всему этому чёртовому миру.
Пронзённый нежной сыновней любовью, я смотрел на неё – смертоносного, готового убить своего ребёнка бегемота и одновременно мою мать. А в это момент Белобрысый делал ей незаметные жесты. Он являлся ею давним поклонником, которого она терпит с тех пор, как Па познал её превосходящую ядерную мощь и умер.
Дик прожевал и проглотил мякоть апельсина, а кожуру наполовину высунул изо рта и прокричал, что, если кофе обжигает ему руку, то что оно сделает с его горлом? Ма открыла холодильник, несмотря на жёсткую пружину, которую я установил снаружи, чтобы она закрывала дверцу, так как сломалась защёлка. Ма достала из него кубик льда и бросила тот в чашку Дика. Дверца холодильника с грохотом захлопнулась, и пружина зашипела, словно гремучая змея, готовая сорваться со своего места и ударить кого-нибудь, но не сорвалась.
Пока он пил кофе, Ма не отпускала его и кричала в ухо, что обеденное время надо тратить не на погоню за девушками, а на поиск второй работы. Когда же он его допил, она сунула ему в рот ещё один бутерброд и отпустила.
Человек-жук отошёл в сторону, и Дик улепетнул на крейсерской скорости, от которой он сломал бы себе шею и разбросал бы свои кости по мостовой, если бы мы продолжали жить на двадцатом этаже, а не переехали сюда на первый этаж, что они заставили нас сделать обманным путём.
Телевизор мигнул и – вуаля – на нём появилась шеренга солдат восьми-работников (левое плечо которых было помечено цифрой), которые с приятной монотонностью прошли мимо золотой пластиковой статуи двенадцати-работника. Каждый из них, достигнув центра экрана, поворачивал голову и кричал мне что-то неслышимое, но оптимистичное, обнажая в ослепительной улыбке все свои идеально ухоженные зубы.
Я сделал счастливый вздох и приготовился к периоду тишины – по крайней мере, до тех пор, пока сороконожки не решать убраться прочь – но именно в этот момент человек-жук просунул свою голову и просигналил Ма:
– Доброе утро, миссис Хенли. Я ваш местный медицинский статистик пришёл, чтобы измерить ваше кровяное давление и сделать снимок ваших внутренностей для ваших потомков, как мы и договаривались неделю назад.
Ма медленно повернула голову и посмотрела на него так, словно бык на матадора, или, скорее, на продавца арахиса, беспечно прогуливающегося по арене. Краснота на её лице стала багровой, она медленно потянулась за кофейником с заваренным только что кофе и медленно подняла его. Человек-жук невинно наблюдал, как смертоносный шаровидный объект поднимался со всем своим кипящим содержимым, словно эта была оправданная по инструкциям демонстрация законов астрофизики.
Белобрысый начал было вставать, но я толкнул его обратно на стул, быстро проговорив:
– Не ты. Даже если ты старый друг семьи, тебя это не спасёт от ужасов данного момента.
Затем я громко цыкнул на Ма, словно проскрипел тормозами машины скорой помощи:
– Держи себя в руках, старая карга-убийца.
Она повернулась в мою сторону, как я и предполагал. Я процитировал её фразу, и она замахнулась на меня кофейником, очень похожая в этот момент на маленького быка Миуру, но вооружённого так, что и матадор Манолете побледнел бы. Но я проскользнул к ней с символической идеей – поцеловал сзади чуть-чуть ниже шеи, как раз туда, куда матадор бьёт своим мечом. Я обвил своими руками её толстую любимую талию, а в следующее мгновение она, я и Белобрысый, счастливые, как жаворонки, порхали среди звёздного скопления, и она налила нам свежий кофе.
Но человек-жук, совсем не поняв, какой смертельной опасности он только что подвергался, шагнул на кухню и сказал:
– Миссис Хенли, вам очень надо пройти медицинский осмотр. Вы искажаете медицинскую статистику нашего района, и имеются строгие наказания за уклонение от медицинского контроля. Вам не надо раздеваться, только постойте неподвижно…
Я отодвинул кофеварку подальше к стене и, обхватив крепко Ма, стал поглаживать её, пытаясь успокоить, потому что она опять вся пунцовая, не умолкая, стала кричать на него:
– Ты, мерзкий медицинский шпион! Ты что, думаешь, я поддамся на твоё разглядывание и стану объектом твоих отвратительных картинок, и что мне не положено нормальное человеческое медицинское обслуживание, когда я заболею? У меня здесь четыре великолепных сына, все – супермены, здесь и Меган – умный доктор по разуму, и Гарри, кто сейчас в постели, но он – величайший поэт в мире, и Дик – Принц Личностей, которого ты видел спешащим на работу, и я не буду тут больше ничего комментировать, и Том, который просто чертовски хорош. А этот мерзкий мир так мало обращает внимания на них, так что, когда я иду в больницу, меня смотрят только роботы-доктора, а не нормальный врач из крови и плоти.
Какой бы ни была тема её тирад, она всегда сводила их к коммерческим делам своих мальчиков.
Человек-жук немного задрожал, услышав всё это, но не сильно, и пропел ей успокаивающе:
– Миссис Хенли, нет ничего вульгарного или низкого в услугах робо-меда. Секретарь Учреждения Ментального Здоровья сам предпочитает … – и сделал шаг по направлению к Ма.
– Этот старый мошенник! – загрохотала Ма, пытаясь вырваться из моих объятий и багровея до черноты. – Он тот, чьи приспешники постоянно приговаривают передать моего гениального сына Гарри в лапы психиатров-реабилитологов.
– Но, миссис Хенли, – продолжал упорствовать с опрометчивой храбростью маленький парень, – я своими собственными глазами вижу, что у вас не самое лучшее состояние здоровья. Нужно провести немедленное медицинское обследование.
В эту секунду я разжал свои объятия, толкнул Ма в руки Белобрысому и подскочил к человеку-жуку. Выставив свой палец перед его глазами и махая им, словно мечом, я закричал на человека-жука:
– Следи за собой, парень, иначе они уволят тебя, так как ты, будучи простым статистиком, начинаешь ставить диагнозы. Это сделали со мной лицензированные психиатры и только лишь за то, что я сказал несколько понимающих и ободряющих слов, работая уличной-улыбкой.
В этот критический момент раздался какой-то завораживающий стук, который быстро усилился до очень громкого. Казалось он раздавался отовсюду.
– Что это? – спросил ошарашенно маленький парень.
– Гигантские сороконожки, – ответил я ему.
Он побледнел, отшатнулся назад, его расширенные глаза опустились и стали искать тень под столом. И как раз в этот момент, возможно от наших телодвижений, из холодильника выскочила большая державшая дверцу пружина и, цокая, покатилась по полу совсем рядом с его ногами – двадцати дюймовый моток серой проволоки. Он подпрыгнул, чтобы ухватиться за притолоку двери, но не достал, грохнулся на пол и выкатился из квартиры, словно за ним погнался весь благословенный зверинец Фу Манчу. Из чистой жалости я последовал за ним под большой навес, испещрённый сейчас пятнами от падавшего сверху мусора, и догнал его уже позади хлопьевидного пыльного занавеса.
– Не бойся, – сказал я, мягко схватив его и заставляя поднять свои перепуганные глаза на изрезанный верх стены напротив него, у которой ещё неделю назад было тридцать этажей, а сейчас осталось от четырёх до шести. По этому верху носились два извилистых многоногих огромных серебряных зверя, которые откусывали от стен большие куски, переваривали их внутри себя и выбрасывали через противоположный свой конец вниз в виде мелких бетонных хлопьев. – Я говорил об этих огромных сороконожках, – стал я объяснять ему. – Это роботы, занимающиеся только сносом зданий.
Я стал размышлять о том, что Гарри мог бы написать волнующую поэму об этих блестящих ползующих космических существах, которые поедают серый край бесконечности, выгрызая себе путь к нам с концов вселенной, как в эту секунду сверху тяжеленный кусок, без сомнений отвергнутый нежной пищеварительной системой одного их аппаратов, словно метеор с грохотом свалился вниз всего в четырёх футах от нас, образовав большую вмятину в твёрдой земле и породив гейзер пыли. Человек-жук бросился бежать со всех ног, а я, вступив под навес, крикнул ему:
– Держись теперь подальше от нас, маленький чинуша, и не беспокой Ма больше. Она слишком крупная для тебя, но пускай это не станет причиной твоей печали. Смотри на неё, как на пришельца из более суровой, более жестокой эпохи – как на герцогиню, попавшую не в своё время.
Не успел я вернуться на кухню, где Ма с Белобрысым болтали, попивая кофе, как из шкафа-кровати вышла Элли, жена Дика, при полном параде с яркими чемоданами в руках и со злым сумрачным видом на лице. Она сказала:
– Послушайте вы все, я не буду повторять это дважды. Я бросаю это одно-рабочее неблагополучие и собираюсь вернуться к моему предыдущему мужу, у которого было три работы и которого я бросила, подумав, что мне будет лучше вступить в ваш дом с безумно гордым, ленивым и храпящим поэтом.
И она прошагала мимо меня, пнув серебряную пружину, которая снова зацокала в ответ.
– Меган, позволь ей уйти, раз она не смогла оценить Принца Личностей, – сказала мне возвышенным тоном Ма – её лицо вновь приобрело женственный ярко-розовый оттенок. Но лично я бы пошёл следом за Элли и поспорил с ней, так как Дик не заслуживал того, чтобы его бросили, когда он только что опустился на самую нижнюю ступеньку, хотя, конечно, она бросала его именно за это, пока сама не зная того, – эта ревнивая не имеющая работы жёнушка. Но прямо в данный момент кто же должен был появиться в дверях, как не мой старший брат Том со своей широкой улыбкой, огромными плечами и аурой преуспевающего трёх-работника – а может уже и четырёх-работника, – который сразу начал говорить:
– Привет, Ма. Элли снова бросила Дика? Что это там за коротышка торчит снаружи? Снова пришёл чиновник из жилищного управления, чтобы вытащить тебя из этой смертоносной ловушки? Привет, Белобрысый. Нет, не надо кофе, Ма. Я хочу только переговорить с Меганом. У меня есть кое-что для этого парня.
Я, конечно, догадывался в чём дело, но в это время мои руки и колени были заняты – я сгорбился, опять приспосабливая пружину на дверцу холодильника – это занятие, полагал я, могло растянуться на весь день. Но тут я почувствовал нежное прикосновение когтей Ма к моему плечу, она выпрямила меня и сказала:
– Белобрысый это приделает, Меган.
Затем эти любящие когти усадили меня за стол как раз напротив синего флексо, поставили передо мной чашку с дымящим кофе. Чтобы придать мне бодрости, Ма всыпала в мою чашку щепотку декси (я видел её).
Всё это время я главным образом думал: «Какую же это работу он сейчас нашёл, что она настолько плохая, что он сам не хочет ею заниматься, а собирается предложить мне?». Должно быть, она была очень скверная. По последним подсчётам у Тома были три работы: шлифовка зеркал для астрономов-любителей, так как у них не было времени заниматься этим самим, – это раз, продажа розничным торговцам сигарет из кукурузных рылец, которые не вызывают рака, но с настоящим вкусом смолы и никотина – это два, и ответ на телефонный звонок в тот момент, когда ответ робота-автомата вызовет появление у звонящего недопустимой степени ярости – это три. В любом случае, у него была третья работа, так как на шее висел телефонный аппарат.
– Меган, – сиял он, – живя в чисто девичьей компании вдохновляющих ангелов, нет ничего чудеснее, чем любовь к брату. Я заимел кое-что великолепное для тебя. Между прочим, у меня уже есть четвёртая работа – я путешествую в женском белье, которое светится в темноте.
Так как Ма в восхищении от этой новости встала, забыв обо мне, я огляделся с целью улизнуть отсюда, но путь к двери, ведущей к свободе, блокировал Белобрысый, занявшийся установкой пружины на дверцу холодильника, весьма довольный своей вознёй, как какой-то древний таракан (кстати, один как раз полз по его ноге). Ма, всё ещё счастливая от этой новости, бросив на меня строгий полицейский взгляд, схватила большую чашку с кофе и, хрипя как вулкан, понесла её в кровать-шкаф – либо разжечь поэтический гений Гарри, либо поднять этого лентяя на ноги.
– Меган, – опять начал Том, но тут зазвонил его телефон на шее, Том ответил, и я услышал что-то похожее на рассерженный гул ос. Том слушал, и его лицо приобретало розовую окраску – это качество он унаследовал от Ма, – а потом он сказал: – Конечно, мадам, однако … – и тут его лицо стало пунцовым, и он начал шамкать ртом, как рыба.
Я наклонился через стол, приблизив свои губы к трубке, и закричал в неё:
– Я люблю вас, милая незнакомка, в самом деле люблю. Я очень люблю вас, мадам, подумайте над этим.
И после этого я выключил звонок.
– Такие слова не удовлетворят её, – вымолвил Том, когда его лицо приобрело нормальный цвет, и он смог свободно дышать.
– Она сообразит это лишь через двадцать минут, – сказал я. – А что хорошее в этом мире может продлиться дольше? – А затем к своей беззаботности я добавил и безрассудство: – Ты говорил, что …
– Меган, – начал в очередной раз Том, – я знаю, что у тебя была эта пустяковая работа уличной-улыбки …
– Не пустяковая, а просто не большая, – сказал я, защищаясь, хотя и не собирался этого делать. – Социологи решили, что люди выглядят слишком напряжёнными и мрачными, когда идут на работу и возвращаются с неё, когда идут за покупками и тому подобное, поэтому они наняли меня и других, чтобы мы общались с людьми, заводили с ними непринуждённые беседы и таким образом, повышали им настроение. Не самая плохая идея в мире, между прочим.
– Да, но ты пошёл слишком далеко, – напомнил мне Том. – Ты заглядываешь в сознания людей, чтобы установить их истинные проблемы, и сообщаешь их им. Это работа психиатров, мой дорогой, и ты не можешь обвинять этих августейшим специалистов за то, что они возмутились и добились твоего увольнения.
– Я просто разговариваю с людьми, – протестовал я упрямо. – Я не разговариваю с людьми вообще, Том, если не могу сообщить им что-то конкретно-важное для них.
– Я очень люблю вас, мадам, подумайте над этим, – усмехнулся Том. – Это конкретно-важно!
– Я не приношу им никаких беспокойств, не нажимаю на кнопки, вызывающие ухудшение настроения, хотя я и вижу их, – протестовал я. – Я просто помогаю им расширить свой кругозор, обогатить немного свои чувства и осознать комические стороны чужих проблем, подняв себе таким образом настроение.
– Вот тут ты и попал в точку, – заявил Том, тыча пальцем мне в лицо. – Ты попытался делать больше, чем требовала твоя работа, вместо того, чтобы научиться выполнять её с минимальными усилиями и найти себе ещё одну работу, которая увеличила бы твой доход. А за ней и следующую. – Он бросил вокруг быстрый взгляд – убедиться, что Ма нет поблизости, как я понял чуть позже. Потом он наклонился и конфиденциально проговорил вполголоса: – Ох, Меган, мой мальчик, я столько много узнал об этом мире с тех пор, как ушёл отсюда, что теперь Ма не колышет меня своими обидами и дикими амбициями. Мир представляет собой очень даже уютное местечко, только если ты принимаешь во внимание наличие трёх миллиардов других сумасшедших, карабкающихся по лестнице успеха, – просто делай не больше того, что ты обещаешь, следи за улыбками и нахмуренными бровями тех, кто тобой руководит, держи свои глаза открытыми, а ноздри расширенными, чтобы унюхать очередной шанс сделать деньги. Действуй быстро, добавляй одну маленькую работу к следующей, словно нанизываешь бусины на ожерелье, и не принимай во внимание Ма с её дикими мечтами. Ой, а я не говорил тебе, что у моей Кэти теперь тоже две работы? И ни одной бы не было, если бы рядом ошивалась Ма.
– С Ма всё нормально, – сказал я ему резко. – У неё больше смелости, решимости и дальновидности, чем у нас четверых вместе взятых. И такое самобичевание, что я удивляюсь её теперешней живости. Как бы ты вообще выбрался бы отсюда в своё собственное жильё, если бы она тебя не вытурила.
– Точно, точно, – согласился он. – Тем не менее, Ма – безнадёжный романтик. Она хочет, чтобы все её четыре сына были Герцогами Мира и господствовали над всем этим.
Я не мог не посмеяться над данным утверждением.
– Когда я был улыбкой-улицы, – стал я рассказывать, – маленький мужчина, который думал, что является большим романтиком, открыл мне свой разум с целью убежать из тюрьмы своей жизни и направить сверкающий меч на других мужчин, чтобы завоевать любовь их женщин – ну и подобрать заодно всех одиноких девушек, беспутно бродящих вокруг. После того, как мы оба рассмотрели эту волнующую картину, мы поняли, что он всего-то и хотел, чтобы все женщины относились к нему по-матерински – подбадривали его и вели по жизни, как за ниточку ведут красный воздушный подпрыгивающий шарик.
– Это касается всех романтиков, включая и Ма, – сказал Том, сразу одерживая надо мной верх. – Она хочет, чтобы её сыновья были принцами и королями или, хотя бы, первыми лицами всех событий, не понимая, что существуют миллиарды других, вступающих вместе с нами на лестницу к успеху, – и ни у кого нет ничего крутого за душой. И при этом никто не осознаёт, что конкуренция слишком жёсткая, что самое большее, про что можно мечтать, это восемь работ. Ну, максимум десять.
По телевизору проплывала куча нежно смятого постельного белья, производившая на меня невероятно приятное впечатление. Но тут на переднем плане появились затылки прекрасно подстриженных голов, и я понял, что это были виды сверху на облака, на которых также появилась надпись: «Воздушные прогулки во время отпуска для Девяти-рабочих Героев Демократии».
– Ты прав по поводу конкуренции, – быстро согласился я с Томом. – Я не враг демократии – я один из её самых ярых приверженцев, – и нет никаких сомнений в том, что она стимулирует конкуренцию, как никогда в истории. У нас появилось больше машин, у нас улучшилось здоровье, стало больше свободы в перемещениях по миру, повысилось качество образования, увеличивается время для отдыха и досуга, появилась возможность делать деньги в своё свободное время, люди приобрели равные возможности, стало больше стимулов и быстрых и эффектных наград для тех, кто добивается успеха – но в тоже время конкуренция довольно быстро выжигает нас изнутри и тем уменьшает ту продолжительность жизни, которая была достигнута медицинским прогрессом.
– Мне не кажется, что это тебя выжжет изнутри, – заметил Том.
– А теперь послушай сюда, Том, мой милый, – стал говорить я, переключившись на свою любимую тему. – Разве ни есть что-то безумное в мире, который хочет превратить всех в торговцев, не принимая во внимание их психологический тип, в мире, который превратил в товар всех, даже учёных, поэтов, искателей приключений, солдат и священников, продающих самих себя, в мире, который ошалел от страха, что машины отберут у человека работу, и создаёт рабочие места и финансовые предприятия на миллиарды. При этом рабочее время по основной работе сокращается, а на приработках увеличивается. Ну и это мир, в котором деньги настолько заполнили мозги людей, что человек, не смотрящий на доллары месяц, день или даже десять секунд …
– Твои глаза не загораются алчностью, когда ты смотришь на деньги, – сказал Том, словно только что съел лимон. – И ты совершенно не слышишь меня.
В это время как обычно изящно появилась Ма и спросила Тома:
– Что за чудесную работу ты достал для Мегана? Я хочу услышать о ней – я не могу больше быть в неведении.
Она проговорила эта так, словно устала выслушивать мои слова и страдать от моего негативизма. Я застонал, словно был на грани поражения. Том засмеялся и сказал:
– Я и забыл о твоей привычке. Мега говорил о миллиардах рабочих мест, и эта работа затесалась в их давке. Сегодня ремонтные роботы, кажется, становятся всё более и более непредсказуемыми – на какую-то работу они тратят слишком много время, а на какую-то – недопустимо мало, а в некоторых случаях они вообще пропускают поломку. Один из них стал заделывать течь и возвёл вокруг неё, а заодно и вокруг самого себя, бронированную стену толщиной в шесть футов. Они его назвали Фортуната. Другой обнаружил утечку в трубе и не стал её заделывать, а начал проделывать подобные щели во всех трубах, которые он осматривал, так что позади него возникло тысячу фонтанов. Робот-разрушитель начал стрелять камнями по недавно построенному зданию из стекла. Однако все цепи этих роботов находились в отличном состоянии, и в заводских испытаниях они вели себя безукоризненно. И что теперь остаётся делать – это нанимать человека для каждого металлического робота, который будет день ото дня следить за каждым действием робота, наблюдать за его поведением, делая, если надо, перерывы, чтобы робот привык к присутствию наблюдателя и не адаптировал бы своё поведение с целью понравиться человеку, запутать его или навредить. О-о, это прекрасная работа – и делать-то ничего не надо – они её называют Инспекция-следуя-позади.
– Полагаю, что роботы, с которыми у них наибольшие проблемы, занимаются ремонтом теплотрасс, канализационных труб и других замечательных подземных трубопроводов.
– И как ты узнал об этом? – быстро спросил меня Том. – Старые затопленные водосбросы и акведуки, а также дымоходы, некоторые из них высятся на тысячу футов над землёй и находятся в чистом воздухе. Самая полезная работа, парень, – постоянный уикенд с карабканьем на горы и спусканием в пещеры.
– Думаю, мне лучше утонуть в этой кипящей чашке кофе, чем играть роль психиатра для маниакального робота-гения, который устремлён к свершению умопомрачительных странствий, который обожает электрические импульсы и в сознании которого возникают нечеловеческие картины. Машины пробуждаются – ты знаешь это, Том? Все машины …
– Нет, только одна машина, – оборвал мою речь голос – мягкий и мечтательный, но печальный, как ветерок, шелестящий опавшей листвой. Из шкафа-кровати появился подросток, напоминавший призрак с волосами похожими на светлую паутину. Это был гениальный поэт Ма и мой младший брат Гарри. Он появился так, словно его оттуда выдуло ветром, а не он сам вышел по собственной инициативе. По взглядам, которые он бросал своими голубыми глазами, я понял, что он обманул свою хрупкую психику какими-то таблетками.
Он продолжил:
– Вся Земля есть одна большая машина – тусклый стальной шарик среди мраморных и стеклянных шаров других планет. Если бы кто-нибудь там, в космосе, посмотрел на неё не глазами космонавта, а глазами самой Земли, он увидел бы, как она катится и катится, словно огромное серебряное перекати-поле, усеянное городами, влажными пятнами океанов, мигающими глазами ледяных шапок, дымящимися вулканами, и которое то вытягивает, то втягивает свои сумасшедшие космические ноги в соответствии с фазами Луны. И если бы вы посмотрели в приближении, то вы бы увидели миллионы блох, выпрыгивающих с него и начинающих долгое падение в надир.
В этот момент телевизор переключился на круглосуточно вещающий спутник Земли, который показал ночную сторону нашей планеты на фоне Млечного Пути, освещённую лунным светом. Она была словно опутана паутиной, в которой блестели бриллиантовые росинки. Ма гордо вздохнула, подчеркнув таким образом слова Гарри.
– Так возьмёшься ты за эту работу? – закричал на меня Том.
– Вот прям с завтрашнего дня и начну, – ответил я ему. – Причём это же самое я тебе скажу и завтра, и послезавтра, и в любой другой день.
Ма постучала своим копытом и бросила на меня яростный взгляд.
– Том, – обратилась она к тому, – если Мегану претит эта работа, как насчёт Гарри? Гарри, подумай о ней – ты же постоянно заявляешь нам, что нуждаешься в одиночестве. Бродить по этим туннелям и трубам канализации в одиночку, не считая этой безмозглой машины, которую ты за десять минут уделаешь. У тебя будет вдосталь тишины и времени в том мире, чтобы творить свою поэзию. Она пустит корни и будет расти, быстрее сорняков.
– Ма, – сказал Гарри, – если б надо было соглашаться на эту работу, я бы выбрался отсюда и прямо сейчас отправился бы в Битсвиль.
– Ты бы этого не сделал, Гарри, – запричитала Ма с угрозой в голосе. – Скажи мне, что не сделал бы.
Ма всегда гордилась тем, что в каких бы трущобах мы не жили и как бы близко от нас не располагался Битсвиль, мы никогда туда не переберёмся. В Битсвиле все притворяются неистовыми суперменами похлеще тех, кто живёт в его пригороде, но как наступит ночь, они выползают к электрифицированной окраине города, чтобы забрать оставленные для них еду и питьё.
Но Гарри кивнул, что сделал бы, и тогда Ма начала кричать на Тома, что тот пытается разрушить те остатки её семьи, которые остались после того, как сам Том первым откололся от неё. Ожил Белобрысый и замахал руками, словно тореро, собирающийся запрыгнуть на изгородь. Я почти закрыл глаза, как будто решил поспать. Том стал таким же красным, как и Ма и сказал: «Да чёрт с вами». Похоже, он собирался порвать с нами. Ма начала ходить то туда, то сюда и рычала или на нас с Гарри за нашу лень, или на Тома, что он такой своевольный. И в конце она воздела свои руки горе и застыла.
В эту секунду в дверном проёме замаячил человек-жук и наставил свои антенны на Ма. Никто его не видел, кроме меня.
Лицо Тома стало ещё краснее, он фыркнул и повернулся на своих каблуках по направлению к двери. Человек-жук мгновенно юркнул в сторону и исчез из поля зрения. Не успел Том выйти, как человек-жук снова появился, размахивая серо-чёрной прозрачной плёнкой, которую он вытащил из своего ящика-живота.
– Миссис Хенли, – пропел он быстро, – я сделал идеальный снимок всех ваших внутренностей, но это единственное, что в нём идеально. Вы должны прямо сейчас пойти в клинику вместе со мной. Ваше сердце подобно арбузу, а ваша аорта и лёгочная вена напоминают кабачок. – Он указал на меня пальцем. – Постановка медицинским инспектором диагноза допускается в тяжёлых непредвиденных случаях.
Лицо Ма опять стало пунцовым. И в этот момент я почувствовал, что здание задрожало сверху донизу, а потом что-то упало сверху, прорвало навес и ударило Тома, вбив его в землю, словно гвоздь в дерево.
Ма издала один пронзительный крик, сделала шаг вперёд, но тут же замерла и упала. Я успел подхватить её падающее тело и мягко опустил на пол, положив под голову подушку. Я слышал, как снаружи человек-жук зудел в телефон на своей шее, вызывая скорую помощь. Ну и дурак же он – голова Тома была прямо вдавлена в шею. В этот момент я удивился, почему это кровь Тома оказалась на груди Ма, при этом её становилось всё больше и больше, словно у быка, пронзённого последним ударом пики в сердце. И тут я понял, что это её собственная кровь, льющаяся из её лёгких, которые булькали, издавая беспорядочный звук, как при дыхании Чейни-Стоукса.
Белобрысый, дрожа, опустился по другую сторону от неё.
Гарри, также дрожа, стоял рядом и смотрел на нас. Вдалеке раздался звук сирены, потом другой, и они стали стремительно приближаться к нам. И по мере их приближения плач сирен становился злее и громче. Гарри начал трястись ещё сильнее, и когда сирены зазвучали в нашем уничтожаемом квартале, он крикнул:
– Я ухожу в Битсвиль, – и тут же юркнул за дверь.
Я знал, что произойдёт сейчас, но мне ничего не оставалось, как только держать Ма. И тут я понял, что случилось то, что и должно было случиться – раздался крик, визг тормозов, опять крик, визг тормозов, потом глухой стук и продолжающийся визг тормозов.
Потом хрипы в груди Ма прекратились, но у неё на лице по-прежнему сохранялось злое выражение.
Довольно долго никто не заходил к нам, и я продолжал держать Ма, вытирая ей лицо, хотя оно всё равно оставалось красным. Я слышал, как отъехала одна скорая, а потом и вторая. Наконец вошёл доктор, а за ним и человек-жук. Доктор посмотрел на Ма и покачал головой. Он сказал, что, если бы она проходила медицинский контроль регулярно, то такого никогда бы не случилось. Но я ответил ему:
– Вы не знали Ма.
Человек-жук прогудел в свой телефон у шеи, чтобы скорая вернулась.
– Она погибла, отважно бросаясь на мулету, и будь я проклят, если позволю обществу присвоить хотя бы одно её копыто, не говоря уже о рогах и хвосте.
Никому это не досталось. Человек-жук посмотрел на меня и сделал тайный знак.
Потом какое-то время я подписывал разные бумаги, слушал то одно, то другое, но, наконец, все – и живые и мёртвые – исчезли, и мы остались с Белобрысым одни. И тут я вспомнил, что надо об этом всём рассказать Дику.
По телевизору сейчас показывали большое музыкальное ревю с сотнями талантливых актёров и актрис. У всех было по семь работ, и данное ревю стало восьмой работой для них. По экрану так и летали улыбки, словно морские чайки на закате.
Бетонные хлопья по-прежнему кружили над тентом. Мы прошли под дырой, которую проделал в навесе камень, что убил Тома. Когда мы были под ней, эти хлопья осыпали наши волосы, шею и плечи подобно пушистому граду.
Мы поднялись по снегоподобной крошке, устлавшей землю, я остановился и оглянулся назад. Гигантские сороконожки деловито ползали туда-сюда. Одна из них ловко увернулась, чтобы пропустить другую. Они проедали свой путь уже на втором этаже.
Я посмотрел на наш дверной проём, находившийся в тени и тускло мерцавший светом от телевизора. Мне захотелось в центр этой квартиры вбить гвоздь длиной в милю, оставить его там навсегда и на шляпке этого гвоздя буквами размером в фут выгравировать надпись: «Здесь Жила Семья».
Но это было немного за пределами моих инженерных возможностей, поэтому я подтолкнул Белобрысого и отправился к Дику, чтобы рассказать ему про всё случившееся, при этом я плакал и смеялся одновременно.