Лен ДейтонШпионское грузилоРоман

Глава 1

Англия. Сентябрь 1977 года

— Брет Ранселер, ты просто бессердечный подонок. — Жена говорила тихо, спокойно, но с такой силой убежденности, что казалось, пришла к этому выводу после долгих и трудных размышлений.

Брет продрал глаза. Им владело еще то блаженное полусонное забытье, из которого так трудно вынырнуть в явь. Но Брет, отнюдь не гедонист, а скорее пуританин, воспринимал себя как прямого наследника тех богобоязненных несгибаемых нонконформистов, которые и колонизировали Новую Англию. Наконец он открыл глаза.

— В чем дело? — Он взглянул на часы.

Было еще очень рано. В комнату, несмотря на опущенные жалюзи, пробивались солнечные лучи. Он посмотрел на жену, которая сидела на постели, одной рукой обхватив колено, а в другой держа сигарету. Она глядела не на него, а прямо перед собой и вообще вела себя так, словно его не было рядом. Она затягивалась сигаретой и, едва выпустив дым изо рта, тут же снова затягивалась. Кольца плывущего дымка были того же желтоватого оттенка, что и потолок, и цвет лица его жены.

— До чего же ты хладнокровен! — сказала она. — Впрочем, это как раз то, что и требуется для твоей работы. — Ее даже не интересовало, проснулся ли он. Ее это вообще не заботило. Она говорила то, что давно собиралась сказать, но никак не решалась. Слышал ее муж или нет — для нее это было не важно.

Никак не отреагировав на эту тираду, он рывком отбросил простыню и вылез из постели. Двигался без усилий, легко и спокойно, словно стараясь не побеспокоить ее. Повернув голову, она посмотрела ему вслед, когда он шел по ковру. Без одежды он казался худым, если не сказать — тощим, — возможно, поэтому и выглядел столь элегантным в сшитых на заказ костюмах. Ей тоже не мешало бы похудеть.

Войдя в ванную, Брет откинул занавеску и открыл окно. Стояло прекрасное осеннее утро. Освещенные солнцем деревья отбрасывали длинные тени на тронутой золотом увядания траве. Клумбы кустились увядающими стеблями цветов. В самом конце сада, где ивовые заросли спускались к самой воде, водная рябь отсвечивала голубизной. Стоявшие у пристани две гребные лодки легко покачивались среди отсветов умирающей листвы на воде. Он любил этот дом.

Начиная с восемнадцатого столетия многие преуспевающие лондонцы предпочитали жить в таких усадьбах у верхнего течения Темзы. На участках, подходивших к самой воде, кирпичные стены скрывали своих обитателей от Чезуика до Ридинга. Усадьбы были всех видов, размеров и стилей — от дворцовых резиденций в венецианском стиле до современных апартаментов на три спальни, как вот эта.

Брет Ранселер сделал десять глубоких вдохов, как всякий раз перед началом упражнений. Вид сада вселил спокойствие в его душу. Как и всегда. Он не был завзятым англофилом, но едва обосновавшись на этом заброшенном клочке земли, он сразу понял, что отныне любовь к нему никогда его не покинет. Река, текущая у изножья сада, была не простым водным потоком, это была Темза! Темза, которая навевала воспоминания о старых лондонских мостах, о Вестминстере, Тауэре и конечно же о шекспировском «Глобусе». Он, проживший тут не один год, до сих пор не мог поверить в свое счастье. Ему бы хотелось, чтобы и его американская жена разделяла эти чувства, но она говорила, что Англия «провинциальна», и видела здесь одни лишь отрицательные стороны жизни.

Причесываясь, он смотрел на себя в зеркало. Выступающие скулы и светлые волосы достались им с братом в наследство от матери. Плюс отменное здоровье, которое следовало считать просто бесценным даром. Он накинул красный шелковый халат. Услышав из-за двери ванной движение и позвякиванье посуды, он понял, что его жена наливает себе воды из бутылки. Спала она плохо. Ему пришлось привыкать к ее постоянной бессоннице. Он перестал удивляться, когда, просыпаясь по ночам, видел, как она пьет воду, курит или читает очередную романтическую повесть.

Когда он вернулся в спальню, она все еще была здесь: сидела на постели скрестив ноги; ее желтая ночная рубашка задралась, обнажая бедра, а смявшийся воротничок как бы образовывал жабо вокруг головы. У нее была бледная кожа — она избегала бывать на солнце, — фигура полноватая, но не чрезмерно, волосы постоянно растрепаны. Почувствовав, что он разглядывает ее, жена подняла на него глаза. В свое время подобная поза, вызывающий взгляд и сигарета во рту возбуждали его. Скорее всего в нем говорило бесстыдное распутство, которое он пытался скрывать. Если бы он мог так справляться со всеми своими проблемами…

Он зашел в альков, отведенный под гардероб, и распахнул зеркальную дверь шкафа, чтобы выбрать пиджак из двух дюжин других, висящих там в плотной бумаге и пластиковых мешках, в которых их доставили из чистки.

— Ты бессердечен! — повторила она.

— Не надо, Никки, — сказал он. Ее имя — Никола. Ей не нравилось, когда ее называли Никки, но сейчас уже было слишком поздно вспоминать об этом.

— Да, именно так, — сказала она. — Для тебя послать человека на смерть — словно выкинуть старое письмо. Ты бессердечен. Я никогда не любила тебя, да и никто тебя не любит.

Что за чушь она несет. Должность Брета Ранселера в СИС[1] именовалась — заместитель контролера европейского экономического отдела. И, хотя об этом можно было только догадываться, случалось, что от него исходило конечное одобрение опасных заданий. Но когда эти непростые решения принимались, Брету не приходилось стыдиться за них.

— Тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем бросать мне такие упреки, — рассудительно произнес он, подбирая на свету, падавшем из окна, к светлому пиджаку соответствующие брюки. Скомкав синюю оберточную бумагу, он кинул ее в плетеную корзину. Затем он выбрал рубашку и белье. В подобном скандальном настроении Никки могла выкрикивать мелодраматические обвинения в присутствии любого незнакомца, с которым ей довелось бы встретиться. Раньше она себе ничего такого не позволяла, но прежде он никогда и не видел ее в таком состоянии.

— Я уже думала об этом, — сказала она. — Причем основательно.

— А что, этот твой мыслительный процесс начался до или после ленча в минувшую среду?

Она холодно взглянула на него и, перед тем как ответить, выпустила клуб дыма.

— Йоппи не имеет к этому ровно никакого отношения. Неужели ты думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с Йоппи?

— Что раньше случалось. — То, как она относилась к этому дешевому баварскому шулеру с дурацким уменьшительным именем, просто выводило его из себя.

— То совсем другое. Это было несколько лет назад. Ты на меня еще так не действовал.

— Йоппи — ничтожество! — выпалил Брет, рассердившись на самого себя за то, что позволил своим чувствам прорваться. Посмотрев на нее, он не впервые ощутил приступ убийственного гнева. Он смог бы без малейших сожалений задушить ее. Не важно, последнее слово все равно останется за ним.

— Йоппи — прекрасный принц во плоти, — подзуживая его, ответила она.

— Таких принцев в Баварии десять на пенни.

— А ты просто ревнуешь, — сказала она, не пытаясь даже скрыть своего удовольствия при одной этой мысли.

— Из-за того, что он увивается вокруг моей жены? — Не будь смешным. Йоппи женат.

— Всего один день, насколько я наслышан.

— Порой ты ведешь себя как сущий ребенок, Брет.

Он не ответил, лишь бросил на нее взгляд, полный нескрываемого отвращения. Он на дух не переносил стиля поведения американцев вроде его жены, пытавшихся подражать грошовым европейским аристократам. С Йоппи они встретились в Аскоте в июне. Йоппи был поклонником скачек на приз Коронации и прибыл сюда с большой группой немецких друзей. Он пригласил Ранселеров провести уик-энд в доме, который снимал недалеко от Парижа. Они приняли его приглашение, но Брету общение с ним не доставило никакого удовольствия. Он заметил масленые взгляды, которые Йоппи бросал на Никки, а Брету не нравилось, когда мужчины таким образом смотрели на его жену. Никки же делала вид, что не замечает их; во всяком случае, так она утверждала, когда Брет изложил ей свои претензии. И теперь Йоппи предложил Никки провести с ним ленч, не утруждая себя даже такой формальной вежливостью, как приглашение и Брета, отчего тот был буквально вне себя.

— Принц Йоппи, — с ударением на первом слове, чтобы подчеркнуть свое презрение, сказал Брет, — всего лишь дешевый мошенник.

— Ты что, его допрашивал?

— Я прогнал его данные через компьютер, — ответил он. — И выяснилось, что он в списке отъявленных дельцов-мошенников. Вот почему мы и должны держаться от него подальше.

— Я не работаю на твою паршивую разведслужбу, — сказала она. — Напоминаю на тот случай, если ты забыл. Я свободная женщина, сама выбираю себе друзей и говорю с ними о том, о чем хочу.

Понимая, что она пытается спровоцировать его, он все же прикидывал, не стоит ли ему позвонить дежурному офицеру. Он может связаться со службой внутренней безопасности. Но Брету не улыбалась мысль описывать прелесть своей семейной жизни какому-то молодому подчиненному, который скорее всего запишет их и сунет в какое-нибудь досье.

Он принялся готовить ванну, отрегулировав оба крана так, что она наполнялась водой соответствующей температуры. Он вылил шампунь в исходящую паром воду, и та бурно вспенилась. Пока ванна наполнялась, он вернулся к Никки. При данных обстоятельствах умнее всего было бы урезонить ее.

— Разве я чем-то провинился? — с рассчитанным смирением произнес он, присаживаясь на кровать.

— О нет! — последовал саркастический ответ. — Только не ты. — Она прислушивалась к тому, как вода с гулом, напоминавшим отдаленные раскаты грома, лилась в ванну.

Напряженно обхватив руками колени, она на минуту забыла даже о сигарете. Он внимательно смотрел на нее, пытаясь уловить в выражении ее лица хоть намек на причину, вызвавшую гнев. Потерпев неудачу в этой попытке, он сказал:

— Тогда в чем же дело?.. — И затем быстро перешел на мирный тон: — Ради Бога, Никки. Я должен отправляться в контору.

— «Я должен отправляться в контору». — Она пыталась передразнить его англицизм, который он усвоил, живя здесь. Имитировала она не особенно удачно, по-прежнему чувствовался ее гнусавый американский выговор, который так заинтриговал его при первой встрече. Как глупо было с его стороны надеяться, что когда-нибудь она полюбит и Англию, и все английское так же преданно, как и он. — Это все, что представляет для тебя интерес, не так ли? Меня ты никогда не принимал во внимание. Никогда, сойди я даже с ума в этой Богом забытой дыре. — Рывком она откинула волосы назад, а когда они снова упали ей на лицо, она запустила пальцы, чтобы убрать их с глаз.

Он сидел на краю кровати, улыбаясь ей, и говорил:

— Ну, ну, Никки, дорогая. Просто расскажи мне, что тебя тревожит.

Ее выводило из себя это покровительственное «просто». Было что-то неуязвимое в его непреклонной холодности. Ее сестра называла его «застенчивый головорез» и хихикала, когда он отзывался. Но Никки сразу и безоговорочно влюбилась в Брета Ранселера. Как ясно она все это помнит. У нее никогда не было таких ухажеров: стройный, обаятельный, уверенный в себе, с мягким голосом. А уж что говорить о его образе жизни! Костюмы Брета были произведением искусства самых дорогих портных, блестящая полировка его машин говорила, что за ними ухаживает водитель, а в доме его матери сновали преданные и любящие слуги. Она, конечно, любила его, но ее любовь неизменно была замешана на некоем преклонении, если не сказать — страхе. Теперь все это ушло. Под влиянием момента она может высказать ему все, что чувствует.

— Послушай, Брет, — доверительно обратилась она к нему. — Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты собираешься…

Подняв руку, он остановил ее:

— Разреши мне перекрыть краны в ванной, дорогая. Мы не можем позволить себе затопить кабинет внизу. — Он направился в ванную: шум воды смолк. Потянувший из окна сквознячок охладил пар, который испариной стал оседать на двери. Он попытался развязать узел на поясе купального халата: слишком тугая затяжка служила признаком несколько невротического состояния. Он поднял на нее глаза, и она поняла, что момент упущен. Язык у нее снова был скован немотой: он знал, как заставить ее чувствовать себя сущим ребенком, и ему это нравилось. — Что ты собиралась сказать, дорогая?

Закусив губу, она сделала еще одну попытку, которая на этот раз давалась ей с трудом.

— Той ночью, когда ты впервые признался, что работаешь на секретную службу, я не поверила тебе. Я было подумала, что это очередная твоя романтическая история.

— Очередная? — Он настолько развеселился, что позволил себе улыбнуться.

— Ты всегда был отменным трепачом, Брет. Я-то считала, что все твои выдумки — своеобразная компенсация скучной работы в банке.

Глаза у него сузились, и это было единственным признаком того, что он впадает в гнев. Он уставился на ковер. Ему предстояло заняться своими упражнениями, но она все время долбила его, и он хотел от этого избавиться. Лучше он займется упражнениями у себя в кабинете.

— Ты делаешь им кровопускание. Я запомнила, как ты говорил: сделать им основательное кровопускание.

Как-то ты обмолвился мне, что у тебя есть человек, работающий в Кремле. — Ей хотелось напомнить ему, как в свое время они были близки. — Помнишь? — Во рту у нее пересохло, и она отпила воды. — Ты сказал, что британцам придется это сделать, чтобы они не подросли. Ты сказал, что они могут это сделать, но не знают — как. Потому-то ты туда и пошел, сказал ты.

Брет стоял неподвижно, засунув кулаки в карманы красного купального халата. По сути, он почти не слушал ее: он хотел расстаться с ней, принять ванну, побриться, одеться и провести оставшееся время за кофе и тостами в саду, читая газету, пока не появится его шофер. Но он понимал, что, если сейчас повернется к ней спиной или резко оборвет разговор, ее гневное возбуждение получит новую пищу.

— Может, они и сами смогут, — бросил он, надеясь, что она проглотит его слова.

Она подняла глаза к небольшой акварельке, висевшей над кроватью. У него было много прекрасных картин — большей частью кисти современных английских художников, — но этим приобретением Брет Ранселер гордился больше всего. Работа Стенли Спенсера: пышнотелые английские селянки, резвящиеся в саду. Брет мог разглядывать ее часами, буквально чувствуя запах травы и цветущих яблонь. Он явно переплатил за картину, но отчаянно хотел стать владельцем этой типично английской сценки. Никки не одобряла его желания повесить шедевр в спальне, чтобы наслаждаться им и лелеять его. Она предпочитала фотографии, в чем однажды и призналась во время бурного спора по поводу счетов от портного.

— Ты сказал, что работа с агентом из Кремля — твое наибольшее достижение.

— Неужто? — Посмотрев на нее, он мигнул, обеспокоенный как своим непродуманным поступком, так и ее наивностью. — Я пошутил.

— Не говори так, Брет! — Она была вне себя, что он может не моргнув глазом отказаться от единственного доверительного разговора, который, насколько она припоминает, состоялся между ними. — Ты был абсолютно серьезен. Черт побери, ты говорил совершенно серьезно.

— Возможно, ты и права. — Посмотрев на нее, он перевел глаза на ночной столик, чтобы выяснить, чем она промачивает горло, но алкоголя тут не было, а стояла лишь литровая бутылка воды «Малверн». Вот уже три недели она неукоснительно придерживалась своей строгой диеты — ни хлеба, ни масла, ни сахара, ни картофеля, паштетов и алкоголя. В том, что касалось диет, Никки была потрясающе дисциплинированной, да и кроме того, она никогда не была любительницей выпить: излишества тут же сказывались на объеме ее талии. Когда служба внутренней безопасности впервые проверяла ее, было отмечено ее воздержание, чем Брет был искренне горд.

Встав, он обошел вокруг кровати и направился к ней, чтобы одарить ее поцелуем. Она подставила щеку. Нечто вроде перемирия, но ее яростное возбуждение не иссякло, а лишь немного смягчилось.

— Снова великолепный солнечный денек. Я бы хотел попить кофе в саду. Не составишь мне компанию?

Она повернула циферблатом к себе часы на прикроватном столике.

— Господи Иисусе! Прислуга уже на час опазывает!

— Я вполне в состоянии сам сделать кофе и тосты.

— Для меня это слишком рано. Я дам тебе знать, когда буду готова.

Он заглянул ей в глаза. Она готова была разразиться слезами. Как только он оставит комнату, она начнет всхлипывать.

— Поспи еще, Никки. Хочешь аспирина?

— Нет, я не хочу этого проклятого аспирина. Каждый раз, как я вцепляюсь в тебя, ты спрашиваешь, не хочу ли я аспирина, словно попытка поговорить — один из видов женского помешательства.

Он часто обвинял ее в том, что она мечтательница, в то время как себя считал реалистом и практиком. Истина же заключалась в том, что на деле он был куда в большей степени романтиком и мечтателем, чем она. Это обожание, которое он испытывал ко всему английскому, было просто смешным. Он даже намекал, что готов отказаться от своего гражданства США, надеясь, что получит один из тех рыцарских титулов, которые британцы вручали вместо денег. Эти страсти доставляли ему одно лишь беспокойство.

В конторе было достаточно работы, и первый час или более того Брет Ранселер был занят по горло. Ему принадлежало прекрасное помещение на верхнем этаже современного здания. Его достаточно большой по нынешним стандартам офис был обставлен в соответствии с его собственными идеями, которые воплощал в жизнь один из лучших дизайнеров в Лондоне. Сам он располагался за большим столом со стеклянным верхом. Цветовая гамма — стены, ковер и обтянутая кожей мебель в стиле «честерфилд» — была выдержана в серых и черных тонах, не считая белого телефона. Брет настаивал, что обстановка должна гармонировать с видом на море шиферных крыш центральной части Лондона.

Дав знать о своем присутствии секретарше, он принялся за работу. К середине утра, когда его корзинка исходящих опустела после визита посыльного, он решил отключить телефон и минут двадцать заниматься физическими упражнениями. То было частью его пуританской натуры и воспитания, не позволяющей ему вступать в открытую конфронтацию с женой и оправдывающей стремление в ущерб делу находить время для упражнений.

В рубашке с короткими рукавами, он в тридцатый раз делал подъем на пресс, когда Дики Крайер — соперник по борьбе за освобождающееся кресло контролера немецкого отдела — просунул голову в дверь и сказал:

— Брет, твоя жена пытается до тебя дозвониться.

Брет продолжал медленно и методично делать упражнения на пресс.

— Ну и?.. — спросил он, стараясь не сбить дыхание.

— И голос у нее взволнованный, — произнес Дики. — Говорит она что-то вроде: «Так передайте ему, что у него есть свой человек в Москве, а у меня будет мой человек в Париже». Я попросил ее повторить, но она бросила трубку. — Он смотрел, как Брет заканчивает упражнения.

— Я поговорю с ней позже, — проворчал Брет.

— Она была в аэропорту и ждала рейса. Она прощается с тобой. «Навсегда», — просила передать.

— Что ты и сделал, — сказал Брет; повернув голову, он одарил Дики лучезарной улыбкой, лежа на полу. — Послание получено и понято.

Дики пробормотал что-то о плохой слышимости на линии, кивнул и удалился с чувством, что ему не стоило бы приносить столь неприятные известия. До него доходили слухи, что у Брета не все благополучно в браке, но как бы мужчина ни жаждал бросить свою жену, из этого отнюдь не следовало, что он хотел бы оказаться в положении брошенного. Дики не покидало чувство, что Брет Ранселер не забудет, кто принес ему известие о бегстве жены, что может вызвать в нем неприязнь к посланнику, а это, в свою очередь, может надолго осложнить между ними отношения. Дики был прав в своих предположениях. Ему оставалось только надеяться, что назначение на пост контролера немецкого отдела не достанется Брету.

Щелкнула захлопнувшаяся дверь, и Брет снова принялся качать пресс. Он вменил себе в правило этот убийственный закон: если он остановился во время выполнения упражнения, то начинает его сначала.

По завершении всей программы Брет открыл дверь в небольшую ванную. Моя лицо и руки, он во всех подробностях стал вспоминать утренний разговор с женой. Он решил, что не стоит терять времени, припоминая причину разлада между ними: что сделано, то сделано — и слава Богу. Брет Ранселер всегда утверждал, что ни при каких обстоятельствах он не будет тратить время на ненужные сетования и сожаления, но все же чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Чтобы отвлечься и переключиться на другие темы, он стал вспоминать те далекие дни, когда готовилась операция. Он выдвинул несколько возможных способов подрыва экономики Восточной Германии, но никто не отнесся к ним с должной серьезностью. Реакцией генерального директора на представленную массу исследовательских материалов было создание европейского экономического отдела. Откровенно говоря, жаловаться ему было не на что: Брет создал из отдела могущественную империю. Но хотя кабинетные экономические исследования являлись продолжением разведывательной деятельности, ему оставалось лишь сожалеть, что ныне они не занимаются куда более важной идеей — подготовкой изменений в Восточной Германии.

Идея Брета никогда не сможет принести результатов без наличия эффективно работающего агента в верхушке московского КГБ. Он предпочел бы иметь и поистине блистательного агента, предназначенного для долговременного внедрения и сбора информации в Восточном Берлине, столице Германской Демократической Республики. Это может потребовать массу времени: не та комбинация, которую можно сколотить впопыхах, как большинство операций СИС.

У департамента скорее всего имелось несколько дюжин «спящих» агентов, которые уже внедрились на долговременное оседание в той или иной области, — надежные, с давних пор верные агенты в различных коммунистических режимах Восточной Европы. А теперь Брету предстояло найти такого человека, и подбор должен был быть верен. Но долгий и тщательный процесс выбора его надо вести так тонко и безукоризненно, чтобы никому не пришло в голову, чем он занимается. И когда он найдет такого человека, ему предстоит убедить его рискнуть головой в ходе задания, которым в нормальных условиях «спящие» агенты никогда не занимаются. Большая часть их предназначена для глубокого оседания, в ходе которого они всего лишь получают деньги в ожидании подходящего шанса, впрочем пребывая в уверенности, что он никогда так и не наступит.

Словом, будет непросто. На удачу рассчитывать не приходится. С самого начала его может ожидать сдержанность или явное нежелание сотрудничать в силу простой причины, что никогда никому из тех, с кем он имел дело, не говорил, что придется этим заниматься. Затем следует откровенно сказать, что его ждет признание и вознаграждение. Департамент с большой ответственностью относится к таким вещам. И совершенно естественно, что люди, работающие в глубокой тайне, страстно жаждут знаков восхищения и признания со стороны своих шефов, когда все уже будет позади. А если дела пойдут не лучшим образом, то последуют яростные взаимные обвинения, сопутствующие посмертному вскрытию.

И наконец, нельзя сбрасывать со счетов воздействие, которое такая операция окажет на человека, занимающегося столь грязной работой. Не исключено, что ему не суждено будет вернуться. Или, даже если он вернется, ему никогда не будет предоставлена работа. Из немногих выживших, кого довелось увидеть Брету, мало кто получил право сидеть в кресле-качалке с пледом на коленях, позволяя себе говорить лишь на одобренные департаментом темы и тщетно пытаясь привести в порядок потрепанные нервы и разрушившиеся отношения.

Нетрудно догадаться, почему они не могут оправиться. Вы обращаетесь к человеку с просьбой бросить все, что он считает для себя дорогим, и отправиться шпионить в чужую страну. Затем, спустя много лет, вы выдергиваете его обратно — с Божьего соизволения, — чтобы он провел остаток жизни в мире и покое. Но ему не будет ни мира, ни, тем более, покоя. Всех, кто всплывает у него в памяти, он предал или покинул тем или иным образом. Жизнь этих людей разрушена и кончена с той же определенностью, с которой он мог бы предстать перед расстрельным взводом.

С другой стороны, необходимо учитывать оптимальное сочетание между необходимостью разрушить бытие какого-то человека, — возможно, и нескольких членов его семьи, — и той пользой, которую могут принести его действия. В конце концов, речь идет об оптимальной выгоде для общества. Они воюют с системой, убивающей сотни тысяч людей в своих трудовых лагерях, применяющей пытки как нормальный способ полицейских расследований, бросающей диссидентов в психушки. И абсурдно проявлять чрезмерную щепетильность, когда ставки столь высоки.

Прикрыв двери, за которыми скрывался его умывальник, Брет Ранселер подошел к окну и выглянул наружу. Несмотря на дымку тумана, отсюда были отчетливо видны и готический шпиль Вестминстерского дворца, и колокольня церкви Святого Мартина на Трафальгар-сквер, и Нельсон, вознесшийся над своей колонной. Все представляло единую картину. Даже безобразная башня Главной почты смотрелась здесь вполне уместно, ибо более столетия противостояла непогоде. Брет прижался лицом к стеклу в надежде увидеть купол собора Святого Павла. Из окон кабинета генерального директора открывался прекрасный вид на северную часть города, и Брет завидовал шефу. Не исключено, что когда-нибудь и ему удастся здесь обосноваться. Никки отпускала шуточки по этому поводу, а он делал вид, что посмеивается вместе с ней, но не терял надежды, что в один прекрасный день…

Он припомнил заметки, которые делал по поводу проекта. Ему в голову пришла прекрасная мысль: теперь, когда у него есть время и в его распоряжении целый штаб экономистов и аналитиков, он доведет идею до ума. Карты, схемы, расчеты, графики и доступные восприятию данные, которые сможет понять даже генеральный директор, — все это можно прогнать через компьютер. Почему он раньше об этом не подумал? Спасибо тебе, Никки.

Теперь мысли его обратились к жене. Он еще раз сказал себе, что должен быть спокоен и рассудителен. Она его оставила. Все кончено. Он давно предвидел такой исход, но фактически не чувствовал его приближения. И всегда считал, что Никки наконец привыкнет к тому, что вызывало у нее сетования, — точно так же, как он приспособился к ней — в желании сохранить брак. Он потерял ее, иот этого факта никуда не деться, но он дал себе слово, что не станет бегать за ней.

С ее стороны это просто неблагородно: ведь за все время их брака он ни разу не нарушил супружеской верности. Он вздохнул. Теперь ему придется начинать все сначала: встречи, ухаживание, уговоры, лесть, необходимость привлекать к себе внимание на приемах. Ему придется привыкнуть смиряться с уязвленным самолюбием, получая отказ от молодых женщин, когда будет приглашать их на обед. Это всегда было для него нелегко. Смиряться с такими афронтами всегда тяжело. Может, как-нибудь на неделе он пригласит на обед свою секретаршу, которая как-то намекнула ему, что рассталась со своим женихом.

Сев за стол, он стал раскладывать перед собой бумаги, но текст их плыл перед глазами, поскольку все его мысли были заняты Никки. Когда в их браке образовалась трещина? Что послужило началом, что было не так? Как Никки обозвала его — бессердечным подонком? Она была холодна и невозмутима — вот что поразило его больше всего. Снова вспоминая их разговор, он пришел к выводу, что эти спокойствие и безмятежность Никки были всего лишь притворством. Бессердечный подонок? Он сказал себе, что женщинам свойственно говорить абсурдные вещи, когда они находятся во власти неконтролируемого возбуждения. И почувствовал себя лучше.

Глава 2

Восточная Германия. Январь 1978 года

— Дай-ка мне зеркало, — сказал Макс Бузби. Он не мог скрыть натужную хрипотцу в голосе. Бернард Сэмсон поставил перед ним на стол зеркало так, чтобы Макс мог видеть руку и не выворачивая ее. — А теперь сними повязку, — попросил Макс.

Рукав пропотевшей старой рубшки Макса был надорван у плеча. Бернард снял бинты, решительно сорвав тампон, пропитанный гноем и засохшей кровью. Зрелище потрясло его. Бернард непроизвольно присвистнул сквозь зубы, и Макс увидел на его лице выражение ужаса.

— Ничего страшного, — произнес Бернард, пытаясь скрыть свои истинные эмоции.

— Видывал и похуже, — сказал Бузби, взглянув на рану и стараясь сохранять невозмутимость. Рана была большой, она вся воспалилась и гноилась. Бернард стянул ее края швейной иголкой и рыболовной леской, находившейся в пакете скорой помощи, но часть стежков прорвалась сквозь плоть. Кожа вокруг раны цвела всеми цветами радуги и так истончилась, что казалось, даже один взгляд на нее может причинить боль. Бернард снова соединил края раны, чтобы она не смогла расползтись. Бинт, на который пошел старый галстук, окончательно измазался. Та его часть, что прилегала к ране, стала темно-коричневой и полностью пропиталась кровью. Вся рука была покрыта засохшими кровоподтеками. — А ведь это рука, которой я держу пистолет.

Макс наклонил голову так, чтобы на нее падал свет от лампы, и в зеркале отразилась его бледность. Он разбирался в ранах и понимал, что потеря крови заставляет сердце отчаянно колотиться, чтобы доставить кислород и глюкозу к мозгу. Его лицо заливала желтизна из-за опавших кровеносных сосудов, которые, отчаянно пульсируя, старались помочь сердцу в его трудной работе. Кровь, потеряв много плазмы, загустела, и сердце буквально задыхалось, перекачивая ее. Макс попытался нащупать пульс. Ему это не удалось, но он и так ясно знал, какой он может быть, — прерывистый и неровный, не говоря уже о том, что температура тела упала. Все приметы были налицо — не самые лучшие симптомы.

— Подбавь огонька и туго замотай лоскутом от полотенца. Уходя, я еще оберну сверху бумагой. Не хочу оставлять тут следы крови. — Он попытался выдавить улыбку. Максу Бузби было очень не по себе. Они сидели в горной хижине, стояла зима, и он был уже далеко не молод.

В свое время он был копом в департаменте полиции Нью-Йорка и прибыл в Европу в 1944 году с нашивками лейтенанта армии США, после чего так и не вернулся на другую сторону Атлантики, не считая попытки примирения с бывшей женой в Чикаго и пары посещений матери в Атлантик-Сити.

После того как Бернард поставил зеркало на место и что-то бросил в огонь, Макс встал, и Бернард помог ему натянуть пальто. Под его взглядом Макс осторожно опустился на стул. Макс был серьезно ранен. И Бернард сомневался, удастся ли им обоим добраться до границы.

Догадавшись о его мыслях, Макс улыбнулся. Сейчас ни жена, ни мать не узнали бы прежнего Макса — в потертом пальто, в выцветших джинсах и рваной рубашке. В его необычной манере, с которой он держал на колене пропотевшую старую широкополую шляпу, было проявление идиотской вежливости. По бумагам он считался железнодорожным рабочим, но и его документы, и многое из того, в чем он нуждался, осталось на железнодорожной станции, и советская группа задержания уже шла за ним по пятам.

Макс Бузби был невысоким и коренастым, но полным его нельзя было назвать. У него были редкие черные волосы, лицо прорезано глубокими морщинами. Белки глаз покраснели от усталости. У него были густые брови и большие черные усы, край которых обвисал на сторону из-за того, что один ус он постоянно теребил.

Постаревший, поумневший, раненый и уставший, несмотря на иную обстановку и свой изменившийся внешний вид, Макс Бузби не считал, что он сильно отличается от того полисмена в зеленой форме, который когда-то патрулировал темные улочки и тупики Манхэттена. И тогда и теперь он был верен себе: кем бы он ни был, он не должен выделяться, врага следует разоблачить, пусть даже он носит респектабельный котелок. Пусть даже кое-кто жрет икру ложками в компании полицейского комиссара. Макс Бузби ненавидел коммунизм — или «социализм», как предпочитают говорить его сторонники, — и противостоял ему с таким пылом, что это казалось странным даже тем, кто вел борьбу, но он отнюдь не был простодушным крестоносцем.

— Два часа, — прикинул Бернард Сэмсон, крупный и сильный мужчина с вьющимися волосами, в очках. Он носил потерую кожаную куртку на молнии и грубошерстные брюки с широким кожаным ремнем, украшенным значками партийных съездов коммунистов. На голову была плотно напялена каскетка с кокардой, напоминавшей о недоброй памяти Африканском корпусе. Продуманный выбор, подумал Макс, взглянув на нее. В таком головном уборе можно и спать и драться, не опасаясь, что потеряешь его. Макс посмотрел на своего спутника: Бернард, как всегда, был собран. Он достаточно молод, чтобы не надо было опасаться за состояние его нервов, когда во рту становится так сухо, что не сплюнуть. Может, лучше было бы пустить его в одиночку. Но справится ли Бернард один? В этом Макс не был уверен. — Они должны двигаться через Шверин, — напомнил ему Бернард. — И еще те летучие патрули…

Кивнув, Макс облизал губы. Потеря крови ослабила его: мысль о возможности столкновения с русским военным патрулем вызвала спазму желудка. Его бумаги не выдержали бы изучения под лучом полицейского фонарика. Они был подделаны не лучшим образом.

Он понимал, что Бернард не увидит его сомнений: маленькое помещение целиком было погружено в темноту, если не считать слабого мерцания жутко чадящей керосиновой лампы, фитилек которой был еле виден, и отблесков огня в очаге, падавших лишь на носки обуви, но Qui tacet, consentiré videtur, то есть молчание — знак согласия. Макс, подобно многим другим нью-йоркским копам, ходил по вечерам на вечерние курсы, изучая законодательство. Даже сейчас он помнил несколько основных статей. Но более существенным для понимания их сегодняшнего положения был тот факт, что Макс отлично представлял, что значит пересечь при лунном свете сто пятьдесят километров саксонских долин, а Москва отдала безоговорочный приказ остановить их любой ценой, что позволяет любому солдату или полицейскому, держащему палец на спусковом крючке, выпустить очередь в каждого незнакомца, оказавшегося на мушке.

Бернард ткнул тяжелым ботинком цилиндрическую печку и невольно вздрогнул, когда дверца ее открылась и оттуда вывалился пылающий сверток. Несколько мгновений, пока пламя не померкло, в его золотистом свете он разглядывал потемневшие края газет, вылезающие из-под обоев у дверного косяка, облупившийся эмалированный рукомойник и снаряженные рюкзаки, которые лежали возле дверей на тот случай, если им спешно придется сниматься с места. И он увидел Макса, белого как простыня, который выглядел… как и должен выглядеть человек далеко не первой молодости, потерявший слишком много крови и которому нужно было бы лежать в палате интенсивной терапии, а не пробираться зимой по Северной Германии. Затем комната снова погрузилась в темноту.

— Значит, два часа? — переспросил Бернард.

— Не буду спорить. — Макс тщательно пережевывал последние крошки ржаного хлеба, который был изумительно вкусен, но Макс размалывал крошки в кашицу и лишь потом постепенно глотал. Самая лучшая рожь в мире растет в районе Мекленбурга, из нее пекут самый лучший хлеб. Но больше его не оставалось, и оба были голодны.

— Это меняет дело, — с наигранным воодушевлением сказал Бернард. Они редко по-настоящему спорили. Макс предпочитал, чтобы молодые люди на практике убеждались в правоте его предсказаний. Тем более сейчас.

— Я не собираюсь вызвать враждебность к себе у парня, который вот-вот возглавит немецкий отдел, — мягко произнес Макс, закручивая ус с одной стороны. Он старался не думать о боли.

— Ты так считаешь?

— Не морочь мне голову, Бернард. Кто там есть еще?

— Дики Крайер.

— Как раз то, что надо, — сказал Макс. — По сути, ты же презираешь Дики, не так ли? — Бернард неизменно попадался на эту приманку, и Макс любил поддразнивать его.

— Он вполне справится.

— Так вот, у него нет ни малейшего шанса. Он слишком молод и совершенно неопытен. Ты же на передовой линии; и теперь-то ты получишь все, что твоей душе угодно.

Бернард не ответил. Мысль была достаточно приятной. Ему было тридцать с солидным хвостиком, и, несмотря на свое неприятие кабинетной работы, он не хотел бы кончать жизнь, как бедный старый Макс. Максу же ничего не светило. Он был слишком стар, чтобы стрелять на бегу, вламываться в чужие дома и удирать от пограничников, но он ничего больше не умел делать. То есть ничего иного, что могло бы дать ему средства к существованию. Попытка Бернарда убедить отца, чтобы тот предоставил Максу место инструктора в тренировочной школе, была отвергнута. Макс ухитрялся наживать врагов где надо и не надо. Отец Бернарда никогда бы не смог найти с ним общий язык. Бедняга Макс, которым Бернард безмерно восхищался, ибо видел, как тот делал дела, которые никому бы не были под силу. Но одному лишь Небу известно, как он завершит свое бытие. Да, работа за письменным столом в Лондоне станет как нельзя более подходящим этапом в карьере Бернарда.

Никто из них не проронил ни слова. Последние несколько миль Бернард тащил все их имущество. Они оба были измотаны до предела и, как солдаты в бою, не упускали возможности передохнуть. Задремывая, оба они спали вполглаза. Это было все, что они могли себе позволить, пока не пересекут границу и не окажутся вне опасности.

Прошло минут тридцать, и треск двигателя вертолета сразу вернул их к бодрствованию. Вертолет — средних размеров, не транспортный — медленно двигался на высоте не более тысячи футов, судя по доносившемуся звуку. Это было явно плохой приметой. Германская Демократическая Республика была далеко не богата, и если уж поднялась в воздух машина, стремительно пожирающая горючее, то только в связи с серьезным делом.

— Вот дерьмо! — произнес Макс. — Эти подонки нас ищут. — Несмотря на напряжение, прозвучавшее в голосе, говорил он тихо, словно люди в вертолете могли его услышать.

Два человека сидели в темном помещении, не разговаривая и не шевелясь: они только слушали. Напряжение стало почти невыносимым. Вертолет летел не по прямой линии, что являлось еще более плохой приметой, — значит, он прочесывал район поисков. Он то и дело ложился на другой галс, но держал в поле зрения соседнюю деревню. Он засекал все, что шевелится, — движение любого рода. Снаружи лежали глубокие снега. И с рассветом ничто и никто не сможет сдвинуться с места, не оставив предательских следов.

В этой части света достаточно было просто выйти за дверь, чтобы вызвать подозрение. Здесь с наступлением темноты никто ни к кому не ходил в гости, местные обитатели простые люди, крестьяне — и ничего больше. Они не знали, что такое специально приготовленные обеды, что могло служить поводом для встреч, у них не было денег на рестораны. Что же касается гостиниц, то кому бы понравилось провести тут хоть одну ночь, если и носа нельзя высунуть.

Звук вертолетного двигателя внезапно заглох, словно машина нырнула за лесистый склон горы. Немного погодя в ночи опять воцарилось молчание.

— Давай выбираться отсюда, — сказал Макс. Внезапно сняться с места — это противоречило планам, но Макс еще в большей степени, чем Бернард, подчинялся импульсам. Он руководствовался «предчувствиями». Сложенной газетой он обернул руку на тот случай, если кровь начнет просачиваться через полотенце. Затем наложил ремешок на рукав пальто, и Бернард туго затянул его.

— О'кей. — Бернарду давно уже было ясно, что у Макса — несмотря на его неспособность обрести нечто вроде домашнего уюта или использовать свои профессиональные способности для успешного устройства в жизни — было непревзойденное чутье на приближение какой бы то ни было опасности. Без промедления и даже не вставая со стула Бернард, нагнувшись, подтянул к себе котелок с водой. Сняв несколько колец с печной конфорки, он выплеснул воду в огонь. Точнее, он лил ее медленно и осторожно, но и в этом случае поднялся столб пара.

Макс хотел было остановить его, но мальчишка оказался прав. Лучше сделать это сейчас. По крайней мере этот проклятый вертолет не висит у них над трубой. Когда огонь погас, Бернард забросал угли холодным пеплом, хотя, если их застукают, эта предосторожность не поможет. И пятна крови останутся на полу, да и чтобы окончательно остудить печку, потребуется много галлонов воды, но это могло бы создать впечатление, что они снялись с места значительно раньше, и спасти их, если они укроются где-то поблизости.

— Двинулись. — Макс вынул пистолет. Это был «зауэр» 38-й модели, компактное автоматическое оружие времен нацизма, когда оно было в ходу среди высших армейских чинов. Прекрасный пистолет, приобретенный Бернардом у одного из своих знакомых в подпольном мире Лондона, где сомнительные друзья Бернарда соперничали с кругом его знакомых в Берлине.

Бернард наблюдал за Максом, когда тот старался передернуть затвор, чтобы загнать гильзу в патронник. Ему пришлось сменить руку, и его лицо исказила гримаса боли. Смотреть на него было грустно, но Бернард промолчал. Справившись с задачей, Макс спустил взведенный боек, так что пистолет можно было мгновенно пустить в ход, сведя на нет риск случайного выстрела. Макс засунул пистолет в наплечную кобуру.

— У тебя есть оружие? — спросил он.

— Оставил в доме. Ты же сказал, что может оно понадобиться Зигги. — Бернард вскинул рюкзак на плечо. Он заметно потяжелел, потому что вмещал теперь содержимое и другого рюкзака. В нем были крючья, бухта нейлонового каната, а также небольшой бур и отличный пистолет, загонявший карабины в камень.

— Ясно. Черт возьми. Ладно, возьми бинокль. — Бернард стянул его с шеи Макса, стараясь не задеть раненую руку. — Мы их загоняем до смерти, Бернард. Тебе-то это под силу! — Он мрачно усмехнулся. Бернард молча взял бинокль — «цейс» семь на сорок с резиновыми окулярами, того типа, что употребляет пограничная стража, — и просунул руку и голову в ременную петлю. Она легла слишком тесным захватом, но если им придется бежать, он не хотел, чтобы бинокль, болтаясь, бил его по лицу.

Макс опустил фитиль, притушив огонь в керосиновой лампе. Они оказались в угольно-черной тьме, пока он не открыл дверь, сквозь которую хлынул синеватый лунный свет и резкий холодный ночной воздух.

— Вперед, ребята!

Макс ждал встречи с неприятностями, и Бернарда не очень радовала эта перспектива. Бернард никогда не сталкивался лицом к лицу с ситуациями, в которых требовалась жестокость, неминуемая при его работе, не в пример ветерану Максу, который был в полной боевой готовности, несмотря на ранение. Армия ли тому причиной, пытался понять он, или война, или и то и другое вместе?

Бревенчатая хижина стояла совершенно отдельно. Если бы только снова пошел снег, он бы скрыл их следы, но не было никаких примет близкого снегопада. Выйдя наружу, Макс сразу же потянул носом воздух, пытаясь определить, ощущается ли запах дымка из печки, который может навести на их след поисковую партию. В конце концов выбор этого отдаленного убежища оказался верным. То была хижина, предназначенная для отдыха пастухов во время перегона скота на летние пастбища. Отсюда сверху им была доступна для обозрения долина, из которой они поднялись. На фоне темного и унылого пейзажа скопления огоньков тут и там говорили о близости жилья. Пейзаж как нельзя лучше подходил для передвижения по ночам, но при свете дня он будет работать против них, их фигуры сразу же вызовут сильное подозрение. Макс выругал собачье счастье, которое всю дорогу преследовало их по пятам. К этому времени они уже должны были быть по ту сторону границы, с неопаленной шкурой, и, приняв горячую ванну, основательно закусив и выпив, спать крепким сном.

Макс посмотрел наверх. В восточной стороне неба мерцало несколько звезд, но большая часть небосвода была темной. Если плотный покров облаков останется и днем, это пойдет им только на пользу, но он не был настолько низким, чтобы помешать полету геликоптера. Вертолет обязательно вернется.

— Нам придется идти высокогорьем, — сказал Макс. — По этим тропам обычно хорошо передвигаться, они содержатся в порядке — размечены и проложены для летних ходоков. — Он резко поднялся с места, дабы показать Бернарду, в какой он хорошей форме, но немного погодя стал замедлять движение.

Через несколько километров лесные заросли закрыли вид на долину. Под деревьями было темно, и они двигались словно бы в длинном туннеле. Подлесок отцвел и замерз, сухо хрустя под подошвами. Деревья оберегали тропу от заносов, и им удалось набрать довольно приличную скорость. Двигались они примерно полтора часа и, когда оказались в ельнике, Макс объявил остановку. Они уже поднялись на приличную высоту и сквозь проемы, оставленные лесным пожаром, видели перед собой изгиб очередной долины. Дальше, если следовать по склону холма, при свете звезд слабо поблескивала гладь озера, от которого клубился легкий пар, как от доброго немецкого пива. Прикинуть, на каком оно находится расстоянии, было трудновато. В поле зрения не было ни домов, ни дорог, ни линий электропередачи — ничего, что помогло бы оценить пространственные масштабы. Деревья ничем помочь не могли, так как преобладал ельник всех видов и размеров.

— Пять минут, — сказал Макс. Он опустился на землю, из-за чего сразу стало ясно, в каком он находится состоянии, и прислонился спиной к стволу. Рядом с ним были козлы с кормом для оленей: их прикармливали для увеселения охотников. Макс боком привалился к ним, и голова его свесилась набок. Его лицо было влажным от испарины, и он был абсолютно без сил. Сквозь бумажную обертку просочилась кровь, и пятна ее проступили на рукаве толстой куртки. Лучше прижать рану, чем пытаться ее тут перебинтовать.

Бернард вытащил бинокль, снял колпачки с объективов и внимательно всмотрелся в озеро. Вода словно кипела, и пар скрадывал его очертания.

— Как твоя нога? — спросил Макс.

— В порядке.

— У меня есть пара запасных носков.

— Не строй из себя заботливую мамочку, Макс.

— Ты знаешь, где мы?

— Да, — ответил Бернард, продолжая вглядываться. — Мы еще в Германии.

— Ты уверен?

— Но это же наше озеро, Макс, — заверил его Бернард. — Мышиное озеро.

— Или Линялое, — предположил Макс.

— Или даже озеро Перебежчиков, — предложил третий вариант Бернард.

Макс не поддержал его попытку казаться легкомысленным.

— Что-то вроде, — буркнул он. Он никак не мог заставить себя относиться к Бернарду иначе, чем к ребенку. Он знал его слишком давно, и ему трудно было свыкнуться с мыслью, что тот уже вырос и что у него есть жена и дети. И какая жена! Фиона Сэмсон была одной из восходящих звезд департамента. Кое-кто из наиболее восторженных ее коллег утверждал, что скорее всего именно она станет первой женщиной, которая унаследует пост генерального директора. Макс в этом сильно сомневался. Места в высших эшелонах департамента зарезервированы за англичанами особого сорта, которые, казалось, кончали одну и ту же школу.

Макс Бузби зачастую удивлялся, почему Фиона вышла замуж за Бернарда, который был далеко не подарок. Если он и попал в немецкий отдел в Лондоне, то в значительной мере из-за отцовского влияния, и дальше он не продвигался. Кто бы ни попадал в немецкий отдел, ему приходилось работать под руководством Брета Ранселера, а тот любил, чтобы под его началом служили марионетки. Макс прикидывал, устроит ли Бернарда роль поддакивающего служаки.

Он взял протянутый бинокль, чтобы повнимательнее взглянуть на озеро. Держать его он мог только одной рукой, так что ему пришлось опираться о дерево. Даже при этом незначительном усилии рука у него дрожала. Он подумал, не начинается ли заражение крови: ему доводилось видеть раны, от которых заражение крови стремительно распространялось по всему организму, но он загнал эти мысли куда-то в подсознание и сконцентрировался на водном пространстве. Да, это было Мышиное озеро: точно такое же, как на карте. Карты всегда были для него предметом поклонения, и порой он мог сидеть и часами их разглядывать, как другие читают книги. И речь шла не только о схемах тех мест, которые он знал, или бывал там, или должен был посетить, — а вообще о любых картах. Когда кто-то подарил ему «Лунный атлас „Таймс“», Макс взял его с собой в отпуск, в течение которого фолиант был его единственным чтением.

— Мы должны пройти вдоль южного берега, — сказал Бернард, — но подальше от воды, а то окажемся в поселке возле коттеджей членов Центрального Комитета.

— На лодке было бы лучше всего, — предположил Макс, опуская бинокль.

— Давай-ка спустимся пониже, — сказал Бернард, которому не понравилась эта идея. Слишком рискованно — с любой точки зрения. Бернард был не очень искусным гребцом, а Макса вообще можно было не принимать в расчет. Вряд ли лодки оставляли на зиму у причалов, и, если даже вода будет зеркально спокойной — каковой она вряд ли будет, — он не мог представить, что окажется на ее глади, открытый всем взорам. Идея типичная для Макса, любившего такие сумасшедшие методы и нередко пользовавшегося ими в прошлом. Бернарду оставалось лишь надеяться, что Макс забудет ее к тому времени, когда они покроют расстояние, отделяющее их от озера. Им предстоял неблизкий путь. И к тому же довольно сложный, а скоро должен наступить рассвет.

Бернард поймал себя на мысли, что хочет припомнить тех двоих, с которыми предполагалось встретиться вчера днем. Но он продолжал хранить молчание.

Говорить тут было нечего: они попались. Максу и Бернарду повезло, что они успели унести ноги. Теперь для них самым главным было благополучное возвращение. Если не удастся, вся операция «Рейсцуг» окажется напрасной, впустую потрачены три месяца на планирование, риск и тяжелую работу. Руководил операцией отец Бернарда, и он будет безутешен. В определенном смысле репутация отца теперь зависела от него.

Встав, Бернард стряхнул грязь с брюк. Они сидели на проплешине песка, от которого шел странный гнилостный запах.

— Никак воняет, точно? — сказал Макс, как-то уловивший ход его мыслей. — Северогерманская равнина. Чертовски холмистая равнина, сказал бы я.

— Когда я был в школе, ее называли Немецко-Польской равниной, — заметил Бернард.

— Ага, ну да, поляки сильно приблизились к ней с тех пор, как я учил в колледже географию, — заметил Макс, ухмыльнувшись своей примитивной шутке. — Моя жена Хельма родилась где-то неподалеку отсюда. То есть бывшая жена. Как только она получила паспорт США, сразу отправилась жить в Чикаго со своей кузиной.

Когда Бернард помог Максу подняться на ноги, он увидел животное. Вытянувшись, оно лежало на голом клочке земли за тем деревом, у которого они сидели. Шерсть его была испачкана грязью и уже заледенела. Он приблизился к нему. Перед ними лежал олень в расцвете сил, копыта которого запутались в примитивном проволочном силке. Бедное животное умерло в мучениях, прорезав до костей мышцы спутанных ног, но у него не хватило энергии или решимости принести последнюю жертву.

Макс тоже подошел ближе. Никто из них не проронил ни слова. Для Макса зрелище было плохим предзнаменованием, а он всегда истово верил в дурные приметы. По-прежнему не проронив ни слова, они двинулись в путь. За пять минут передышки им не удалось полностью восстановить дыхание, все мышцы окостенели от усталости. Максу трудно было все время держать руку в поднятом состоянии, но стоило опустить ее, как начиналось кровотечение и кость свербило.

— Почему он не вернулся? — спросил Макс, когда тропинка расширилась и они пошли рядом, бок о бок.

— Кто?

— Браконьер. Почему он не вернулся осмотреть силки?

— Ты хочешь сказать, что мы уже в спецзоне? Но ведь не было ни надписей, ни заграждений.

— Местные все знают, — сказал Макс. — А чужаки забредают только со стороны. — Он расстегнул куртку и коснулся рукоятки пистолета. Для этого движения практически не было никаких причин, разве что Макс хотел дать знать Бернарду, что он проделал весь этот путь не для того, чтобы принести себя в жертву. На этой трассе Максу уже дважды удавалось избежать опасности. Кое-кто сказал бы, что эти два на удивление удачных рейда создали у него ложное представление о том, как надо себя вести, если возникнет опасность попасться в плен; Макс подумал, что британцы, с которыми он работал, слишком безоговорочно смиряются с тем, что их люди поднимают руки.

Он приостановился, чтобы еще раз взглянуть на озеро. Было бы куда проще и быстрее пройти по долине, вместо того чтобы карабкаться по этим горным тропам. Но там могут быть и деревни, и фермы, и псы, которые будут на них гавкать. На горной тропе они ограждены от этих опасностей, но обледеневшие склоны заставляли их замедлять движение, чего эти двое не могли себе позволить.

Следующий склон был еще круче, а за перевалом тропа шла через долину Бессен. Возможно, следовало бы пересечь ее в каком-нибудь другом месте. Если полиция в этих местах предупреждена, они, конечно, постараются перехватить их у каменного моста, за которым тропа вливается в долинную дорогу. Он посмотрел на гряду холмов на том берегу реки. Им никогда их не одолеть. Местные обитатели называют эти холмы «горами», что свойственно людям, живущим в районах, где отсутствуют настоящие горы. Но теперь-то он стал понимать почему. Карабкаясь по этим холмам, вы начинаете воспринимать их как настоящие горы. Все в жизни относительно: чем человек становится старше, тем гористее делается окружающий мир.

— Мы попытаемся пересечь Бессен вон в том широком месте, где видны камни, — сказал Макс.

Бернард без особого энтузиазма хмыкнул. Будь у них больше времени, Макс, конечно, пустился бы в рассуждения. Он дал бы Бернарду возможность почувствовать, что у него есть право голоса в дискуссии, но сейчас не время для словопрений.

Спускаясь вниз среди гниющих стволов деревьев и языков камнепадов, оба то и дело теряли равновесие. Макс поскользнулся и чуть не упал. Оправляясь, он ушиб раненую руку, и боль была такой пронзительной, что он даже застонал сквозь зубы. Бернард помог ему подняться. Макс ничего не сказал. Он даже не поблагодарил, так как у него не было сил на лишние слова.

Макс тщательно выбрал место для перехода. Пространство от Стены занимала широкая полоса коммунистической территории. Для пребывания в пределах даже пяти километров от Стены требовалось специальное разрешение. Этот хорошо охраняемый и постоянно патрулируемый район, или спецзона, был очищен от деревьев и даже от кустарников и растительности, в которой мог бы укрыться взрослый или ребенок. Все сельскохозяйственные работы в спецзоне проводились только днем и под неустанным наблюдением охранников, находящихся на вышках. Башни не без умысла были построены разных размеров и форм — от приплюснутого «наблюдательного бункера» до высокой модернистской бетонной конструкции, напоминающей контрольную вышку в аэропортах.

Но на этом участке границы в спецзоне, которая носила кодовое название НАТО «кусок», на удачу или на беду, страже ГДР приходилось иметь дело с озером. Именно присутствие озера, как части Стены, вызывало необходимость в интенсивных работах, что и привлекло внимание Макса Бузби.

Для режима тут был трудный участок: Эльба и речушка, впадающая в нее, плюс эффект присутствия Мышиного озера и еще пустоши плоских пространств земли. Охрана Стены всегда доставляла им тут головную боль, как они ни старались уберечь фундамент от протечек. Теперь пространство около трех километров было перекрыто на ремонт примерно в семи различных местах. Должно быть, дела были совсем плохи, в противном случае они дождались бы лета.

Пройти через спецзону было только началом. Настоящая граница была перекрыта высокой изгородью, слишком хлипкой, чтобы вскарабкаться на нее, но оснащенной прожекторами, предохранительными устройствами и автоматическими огневыми установками. Затем на глубину около пятисот метров шла полоса безопасности, и по проходам меж минных полей бегали сторожевые псы. И к тому же бетонные рвы, которым предшествовала восьмиметровая полоса густой колючей проволоки и различные ловушки, варьировавшиеся от сектора к сектору, чтобы были сюрпризы для перебежчиков.

И на всем протяжении этой удивительной игровой площадки, не скрываясь, работали ремонтные бригады. Трудно было забыть вертолет. Теперь весь этот военный район был поднят по тревоге. И несложно было представить, куда двинутся беглецы.

Когда они добрались до озера, оно оказалось не таким препятствием, которое они опасались увидеть. Пересекая неторопливое течение Бессена, они промокли до колен. Необходимость экскурсии по Мышиному озеру — чтобы обойти красные бакены, которые, по мысли Макса, отмечали подводные препятствия, — всего лишь вынудила их промокнуть до пояса. Необходимость как можно быстрее пересечь это пространство вызвала у них прилив бодрости, но ледяная вода озера, доходившая до пояса, лишила Макса последних сил и решимости. Руку у него жгло и крутило, все тело ныло, а вода обволакивала тело арктической стылостью, как холодная сталь.

Начался снегопад — сначала в воздухе непонятно откуда появилось несколько снежинок, которые потом повалили густыми хлопьями.

— До чего прекрасное зрелице, — сказал Бернард, а Макс хмыкнул в знак согласия.

Когда они преодолели первую проволочную ограду, восточная часть неба лишь чуть-чуть посветлела.

— Шевелись! — скрипнув зубами, произнес Макс. — У нас нет времени на все штучки из тренировочного лагеря. Плевать на систему тревоги, просто режь ее!

Быстрым и точным движением Бернард пустил в ход большие ножницы-резак. Единственным звуком, который они слышали в течение нескольких первых минут, был лязг перерезаемой проволоки. Но тут залились лаем собаки.

Фрэнк Харрингтон, берлинский резидент СИС, в нормальных условиях из-за двух агентов, проламывающихся из-за Стены, не должен был бы проводить томительные ночные часы на приемном пункте Бундесрепублик, но та операция носила особый характер. А Фрэнк обещал отцу Бернарда, что он сам присмотрит за ним, и обещание носило нерушимо торжественный характер.

Он находился в небольшом подземном помещении, скрытом четырьмя метрами бетона, залитом синеватым флюоресцентным светом, но бодрствование Фрэнка носило не такой уж обременительный характер. Хотя обстановка в этом командном бункере на передовой отличалась аскетической простотой — НАТО предполагало, что войска Варшавского пакта сметут пограничные заграждения в первые же несколько часов необъявленной войны, — здесь было тепло и сухо, и он сидел в мягком кресле со стаканом хорошего виски в руке.

Здесь был личный отсек старшего офицера, или, в крайнем случае, он предназначался для этой цели в случае военной опасности. Среди спутников Фрэнка был корпулентный молодой офицер из спецсил Бундесрепублик — то есть сил полиции Западной Германии, предназначенных для разгона возбужденной толпы, охраны аэропортов, посольств и границ, — и пожилой англичанин в странной морской форме, которую носили все работники британской пограничной службы, проводники для всех патрулей британской армии на земле, в воздухе и на воде. Немец пристроился поближе к радиатору, а англичанин примостился на краю стола.

— Сколько осталось до восхода солнца? — спросил Фрэнк. На плечах у него, прикрывая коричневый твидовый пиджак, была накидка защитного цвета. Он был в рубашке цвета хаки и с блекло-желтым галстуком. Случайному взгляду он мог представиться армейским офицером в форме.

— Час и восемь минут, — сказал англичанин, проконсультировавшись со своими часами. Он не очень доверял даже хронометру в бункере, который постоянно сверяли с радиосигналами.

Съежившись на стуле в углу, в тяжелом касторовом пальто ткани мелтон, прикрывавшем костюм с Севил-роу, располагался четвертый человек, Брет Ранселер. Он прибыл из лондонского Центра с целью краткой инспекции, но ему пришлось претворять ее в жизнь в буквальном смысле слова. Он взглянул на часы, проверяя время. Брет всегда держал в памяти момент восхода солнца и мог только удивляться, почему Фрэнк не придерживается этого правила.

Эти двое давно работали бок о бок, и их отношения обрели твердый и завершенный характер. Фрэнк Харрингтон воспринимал аристократические манеры Брета и ту ахинею, что он нес с высокомерием обитателей Восточного побережья, как типичные для медноголовых из ЦРУ, на которых он вдоволь насмотрелся в Вашингтоне. Брет же воспринимал Фрэнка как типа, выходящего в тираж, который тем не менее гениально умел приспосабливаться к ситуации, что было свойственно всем йоменам, служившим в Британской гражданской службе еще со времен Империи. Соответственно смягченные, эти точки зрения были известны обоим их обладателям, и из их наличия и проистекал общий модус вивенди.

— Немцы, живущие в приграничной полосе, получают специальный пропуск и могут пересекать границу девять раз в году, чтобы повидать друзей и родственников, — сказал Фрэнк, внезапно прибегнув к хорошим манерам, чтобы втянуть Брета в разговор. — Один из них приходил вчера вечером — им не разрешено оставаться на ночь — и говорил нам, что все вроде нормально. То есть работы на Стене и все такое…

Брет кивнул. В тишине громко раздавалось гудение кондиционера.

— И выбрано подходящее место, — добавил Фрэнк.

— Тут вообще нет подходящих мест, — вмешался офицер-пограничник. Он выглядит сущим грубияном, подумал Фрэнк, со своим лицом в шрамах и пивным брюхом. Может, полицейские, предназначенные для разгона демонстраций, и должны так выглядеть. Не услышав ответа ни от одного из этих странных иностранцев, офицер допил остатки своего виски, вытер рот, рыгнул, кивнул в знак прощания и вышел.

В соседнем помещении зазвонил телефон, и они прислушались к бормотанию телефониста, который, повесив трубку, громко крикнул:

— Залаяли собаки, и там замечено какое-то движение.

Брет посмотрел на Фрэнка. Тот моргнул, но не сдвинулся с места.

Английский проводник торопливо проглотил последние капли виски и спрыгнул со стола.

— Я лучше тоже выйду, — сказал он. — Насколько я понимаю, двум вашим флибустьерам может понадобиться помощь.

— Может быть, — ответил Фрэнк.

— Хотя тут все равно ничего не сделать, — сказал англичанин. — По сути, это прорыв с их стороны.

Уставившись на него, Фрэнк промолчал. Он не испытывал симпатии к тем, кто считал его людей флибустьерами, особенно если они были из своих. Проводник, забыв, что стакан пуст, попытался отпить из него. Затем, поставив его на стол, на котором только что сидел, скрылся за дверью.

Оставшись в одиночестве, Брет сказал:

— Если молодому Сэмсону удастся прорваться, я готов его рекомендовать в немецкий отдел. — Он покойно расположился в кресле, положив руки на подлокотники и сплетя пальцы, как преподаватель, разбирающий ошибки в домашнем задании у нерадивого студента.

— Да, вы это говорили.

— Удастся ли ему выскочить, Фрэнк? — Хотя и поданные в виде вопроса, слова эти звучали так, словно он ставил перед Фрэнком экзаменационное задание, а не искал содействия, когда приходилось принимать непростое решение.

— Он неглуп.

— Точнее, упрям, — предположил Брет. — Вы это имеете в виду?

— Вы уверены, что не хотите выпить? — осведомился Фрэнк, поднимая бутылку виски, которая стояла рядом с ним на полу. Брет приобрел ее в беспошлинном магазине в лондонском аэропорту, но не выпил ни капли.

Брет отрицательно покачал головой.

— А что вы скажете о его жене? — сказал Брет, и в шутливом тоне голоса послышались серьезные нотки. — Не будет ли миссис Сэмсон первой женщиной — генеральным директором?

— Она слишком зациклена на своей точке зрения. Как и все женщины. Она не столь гибка, чтобы учитывать опыт ветеранов, не так ли?

— Гибка только свинцовая трубка, — сказал Брет.

— Эластична, я хочу сказать.

— Эластичность, — сказал Брет, — единственное пришедшее мне на ум слово, которое определяет способность возвращаться к прежним размерам и формам.

— Неужто это основное качество для поста ГД? — холодно спросил Фрэнк. Он работал с сэром Генри Кливмором еще со времен войны и с тех пор сохранил с ним личные дружеские отношения. И он не был расположен обсуждать с Бретом кандидатуру его возможного преемника.

— Существенное среди многих других, — примирительно сказал Брет. Ему не хотелось продолжать разговор, но он добавил: — В этих делах постоянно что-то не ладится.

— И без всякого сомнения, у полевых агентов?

— Порой это еще хуже сказывается на тех, кто посылал их.

— Именно это вас и беспокоит в ситуации с Бернардом Сэмсоном? Что слишком много накладок и ошибок могут оставить по себе неизгладимые следы? Поэтому и завели со мной разговор?

— Нет, совсем не поэтому.

— Бернард может отлично работать в Лондоне. Предоставьте ему эту возможность, Брет. А я поддержу вас.

— Я знаю, что могу положиться на вас, Фрэнк.

— Флибустьеры! — сказал Фрэнк. — Что за отношение у этого человека. Он говорил о моей команде.

Из соседней комнаты оператор крикнул:

— На той стороне включили поисковые прожекторы!

— Пустить в ход основную радарную заглушку, — приказал Фрэнк. — Я не хочу слышать никаких возражений — включить «Пиранью»! — Армия терпеть не могла пользоваться «Пираньей», потому что та заглушала сигналы по обе стороны границы. — Ну же! — рявкнул Фрэнк.

С шипением и потрескиванием включился первый поисковый прожектор, и его луч провел дугу по тщательно взрыхленной поверхности земли перед ними. Теперь ни у Бернарда, ни у Макса не оставалось надежды, что им удастся проскочить незамеченными.

Бернард распластался на земле, но Макс был закаленным, опытным ветераном, и он бросился в темноту вне луча прожектора, зная, что для глаз пограничников это пространство будет заполнено непроницаемой темнотой.

Пограничная стража на вышках была застигнута врасплох. Оба дежурных были молодые новобранцы, прибывшие из отдаленных мест и получившие допуск к этим почетным обязанностям потому, что хорошо зарекомендовали себя в Союзе свободной немецкой молодежи. Обоих их подняли по тревоге. Сержант вслух громко прочел им сообщение, дабы убедиться, что они все поняли. Но подъемы по тревоге вообще были привычным делом.

Никто не воспринимал их слишком серьезно. С тех пор как ребята полгода назад прибыли сюда, их уже не менее девяти раз поднимали по тревоге, и каждый раз выяснялось, что в проводах запуталась то ли птица, то ли кролик. И теперь никто не носился сломя голову; во всяком случае, никто со здравым рассудком.

С западной стороны Стены команда Фрэнка — Том Каттс и «Гэбби» Грин — к этому времени подобралась к ней как можно ближе. Они были не в прямом подчинении Фрэнка, они считались специалистами. Несмотря на их возраст — между тридцатью и сорока, они, в соответствии с их документами, были младшими офицерами Сигнального корпуса. Вместе с ними был опытный сержант Пауэлл, техник по радарам. Его обязанности заключались в том, чтобы следить за исправностью оборудования, хотя, как он откровенно их предупредил, если что-то выйдет из строя, сомнительно, чтобы он смог отремонтировать повреждение на месте. Аппаратуру придется доставлять в мастерскую или, возможно, на предприятие.

«Флибустьеры», замаскировавшись, находились тут уже довольно давно — в походных маскировочных комбинезонах, с размалеванными краской лицами, в темно-коричневых вязаных шапочках, напяленных по самые уши. Шлемы были слишком тяжелы, а если их уронить, они издавали предательский лязг. Любопытно, что в военном обмундировании они чувствовали себя в большей безопасности, чем в цивильном. Когда приходилось стрелять в человека в форме, «грепо» были особенно осторожны, потому что обмундирование по обе стороны Стены было почти одинаковым.

Они почти не разговаривали: ночью каждый звук разносится во все стороны, а они давно работали вместе и без слов понимали, что надо делать каждому. Первым делом, едва только предыдущим вечером сгустились сумерки, они собрали маленький радар и выкинули антенну на позицию перед собой, после чего провели всю ночь, фиксируя передвижение машин и патрулей. У обоих на вязаные шапочки были надвинуты наушники, и Гэбби, чья молчаливость и обеспечила ему это прозвище[2], не спускал глаз с большого зрачка датчика, фиксировавшего интенсивность движения.

— Да, — внезапно бросил он, тесно прижав резиновый околыш микрофона ко рту. — Один! Нет, их двое! Один бежит… второй лежит на земле. Иисусе!

В эту секунду вспыхнул луч прожектора, но он не мог помочь рассмотреть, что там происходит.

— И к тому же они пустили в ход инфракрасное освещение. Ну-ну, они серьезно взялись за дело, — спокойно сказал Гэбби. — Можем глушить? — Том уже заранее настроил глушилку на искомую длину волны, но их маломощное устройство могло справляться только с небольшими установками. — Мне придется выдвинуться еще дальше вперед. Отсюда мне их не достать.

Том промолчал. Обоим оставалось лишь надеяться, что им не придется проникать на территорию ГДР. В прошлом году им пару раз едва удалось унести ноги, но их напарники с другой стороны — команда из двух человек — должны были проделать проход в Стене с севера, оба погибли, когда один из них наступил на мину, «случайно» оставленную с западной стороны Стены, после того как ремонтная команда ГДР закончила работу.

Мрачные предчувствия Тома получили бы подтверждение, имей он возможность взглянуть на русскую машину электронной поддержки боевых действий, которая стояла, скрытая от взглядов, за собачьим питомником. В темном ее фургоне старший офицер КГБ Эрих Штиннес едва мог разместиться среди набора электронного оборудования. На его лице читалось напряжение, а в стеклах очков отражалось свечение экранов боевых радаров, куда более сложных, чем портативная пехотная модель, которую установили двое «флибустьеров».

— Один из них продвигается вперед, — сообщил Штиннесу русский армейский оператор. Вспыхнувшая засечка дала понять, что Гэбби выполз из своего окопчика и подбирается поближе.

Пункт электронной поддержки мог следить не только за одним объектом в своем секторе. Термодатчики, воспринимавшие тепло человеческого тела, проявляли его на экране белым пятном, и, когда включалось инфракрасное освещение, автоматические фотокамеры делали по снимку каждые пять секунд. И дойди дело до расследования, не было никакой возможности доказать, что территория ГДР осталась в неприкосновенности.

— Дайте ему возможность подойти, — сказал Штиннес. — Может, и другой вылезет. И тогда мы накроем обоих.

— Если будем ждать слишком долго, двое шпионов сбегут, — сказал офицер пограничной стражи: «грепо», который был отряжен оказывать Штиннесу любую помощь и поддержку.

— Не бойтесь, всех их возьмем. Я уже давно слежу за ними. И теперь уж не выпущу. — Они не представляли, насколько он был связан правилами и предписаниями. Но и не нарушая ни одного из них, Штиннес руководил действиями, которые могли быть оценены лишь как образцовая операция. Двое агентов, арестованные в Шверине, всего после двух часов допроса выложили все подробности их ожидавшейся встречи. Методы, которые в дальнейшем применялись, чтобы вынудить их к «признанию», были, по меркам КГБ, лишь незначительно усовершенствованы. Они засекли двух «англичан» в бревенчатой хижине и держали их под наблюдением всю дорогу. И если не считать, что вертолет, за штурвалом которого сидел какой-то имбецил, сбился с пути, операцию можно было считать просто учебной по своей завершенности.

— Второй стал двигаться вперед, — сказал оператор.

— Колоссально! — сказал Штиннес. — Когда он коснется проводов, можно стрелять. — Незаделанный проем в Стене не помешал им составить план огневого накрытия. Ситуация была как в тире: в проходе, образованном Стеной, проволочным заграждением и строительным материалом, оказались четыре человека.

Именно Гэбби разбил выстрелом прожектор. Потом уже Бернард говорил, что сделал это Макс, но лишь потому, что Бернарду захотелось, чтобы все считали, что сделал это Макс. Его смерть потрясла Бернарда так, как ни одна другая кончина. И конечно, Бернард никогда не мог отделаться от чувства вины, что лишь ему одному удалось остаться в живых.

Он видел, как погибли все трое: Макс, Том и Гэбби. Их просто разнесло на куски очередью из тяжелого пулемета — старый надежный двенадцатимиллиметровый «Дегтярев». Грохот очереди был отчетливо слышен в ночном воздухе. Он разносился на мили вокруг. Англичане получили хороший урок.

— Где другой? — спросил Штиннес, по-прежнему не отрывая глаз от экрана радара.

— Он споткнулся и упал. О черт! Черт! Черт! Они включили большую глушилку! — На глазах двух человек, сидевших у экрана, с нижней кромки его стала подниматься электронная рябь, напоминавшая снежную пелену, за которой уже ничего нельзя было рассмотреть.

— Где он? — Штиннес хлопнул ладонью по кожуху ослепшего радара и его бесполезного экрана и заорал: — Где? — Все присутствующие повскакали с мест и застыли по стойке «смирно», глядя прямо перед собой, как и подобало стоять хорошему русскому солдату, когда на него орет старший по званию.

В этой суматохе Бернарду Сэмсону и удалось скрыться; не получив ни одной царапины, он бросился бежать, как не бегал никогда в жизни, пока наконец не плюхнулся прямо в руки сержанта Пауэлла.

— Вот дерьмо! — сказал сержант Пауэлл. — Ты откуда свалился, парень? — В первое мгновение сбитый с толку сержант подумал было, что захватил пленника, но осознав, что перед ним беглец с Востока, был разочарован. — Говорили, что вас двое. А где другой парень?

Глава 3

Кембриджшир, Англия. Февраль 1978 года

Гостеприимство сэра Генри Кливмора не пользовалось широкой известностью, и на то имелись свои причины. Как генеральный директор СИС он тщательно отбирал людей, с которыми встречался, и столь же тщательно выбирал место встречи. Реже всего эту роль играл его собственный дом, величественное старое строение из камня и деревянных брусьев, большая часть которого была возведена еще в шестнадцатом столетии. Во всяком случае, леди Кливмор не приветствовала таких встреч и не собиралась менять своих воззрений. Если ее мужу надо с кем-то проводить время, для этих целей у него есть клуб в Пикадилли, который как нельзя лучше подходит для такого времяпрепровождения.

Так что это было приятным исключением, когда холодным февральским вечером он пригласил Брета Ранселера — старшего служащего департамента — сопровождать его по пути в Кембриджшир и отобедать с ним.

Сэр Генри не мог не обратить внимания на тот факт, что Ранселер принадлежал к тому типу американцев, которые предпочитали носить строгие костюмы. Брет просто умирал от желания надеть смокинг, но потом все же сделал выбор в пользу угольно-черного пиджака, приталенного в стиле, излюбленном мастерами с Севил-роу, слегка накрахмаленной белой рубашки и серого шелкового галстука. Сэр Генри же был в потертом синем пиджаке, который явно знавал лучшие дни, рубашке с мягким воротничком и оторванной пуговицей и в блестящих, но изрядно поношенных черных туфлях с порванными шнурками.

— Ради Бога, но почему же женщина? — сказал Берт Ранселер тоном куда более спокойным, чем предполагал характер вопроса. — Чего ради вы предпочли выбрать женщину? — Вопрос был явно не того рода, который служащие департамента осмелились бы адресовать сэру Генри Кливмору, но у Брета Ранселера были «особые отношения» с генеральным директором. В значительной степени они основывались на месте рождения Брета Ранселера, его влиятельных друзьях в государственном департаменте и в определенном смысле на том факте, что доходы Брета делали его независимым в финансовом отношении от Сикрет Интеллидженс сервис и многих других факторов.

— Если хотите, можете курить. Могу ли я предложить вам сигару?

— Нет, благодарю вас, сэр Генри.

Сэр Генри Кливмор откинулся на спинку кресла и пригубил виски. После хорошего обеда с лобстером они сидели в гостиной у пылающего камина, отдавая должное последней бутылке выдержанного монтраше, полученной сэром Генри у постоянного заместителя секретаря.

— Иным образом не сработает, Брет, — сказал сэр Генри. Он был настроен подчеркнуто примирительно: оба они прекрасно знали, как работает департамент, но ГД решил проявить все свое обаяние. Шарм был стилем ГД, пока он не начинал спешить и суетиться. — Я отнюдь не искал женщину как таковую, — произнес сэр Генри. — На этот счет можете быть совершенно уверены. У нас есть немалое количество людей… впрочем, я понимаю, что вы не хотите вдаваться в детали… Но несколько имеются. Мужчины и женщины, которые год за годом терпеливо вели игры с русскими в надежде, что в один прекрасный день мы подарим кому-то из них потрясающую судьбу.

— И для нее этот день пришел? — спросил Брет. Он протянул руки ладонями к огню, чтобы почувствовать его жар. Он так и не смог согреться с той минуты, как вылез из машины. В этом-то и беда этих старых почтенных домов: их никогда не удается как следует протопить. Брет пожалел, что не учел, какого рода вечер ему предстоит, иначе ему следовало бы одеться потеплее, может даже в твидовый пиджак. Сэра Генри это скорее всего не шокировало бы, если он вообще обратил бы внимание на его внешний вид.

ГД взглянул на Брета, чтобы убедиться, нет ли в его словах нотки сарказма. Такового не прослеживалось: просто он продемонстрировал еще один пример американской прямоты подхода, — она и давала Брету право считаться лучшим кандидатом, которому предстояло искать более чем надежного двойного агента. Он снова пустил в ход свое обаяние.

— Вы и начали раскручивать эту историю, Брет. Когда несколько недель назад вы подкинули эту идею, честно признаюсь вам, я как-то упустил ее из виду. Но все же начал прикидывать различных кандидатов, а затем другие события заставили меня прийти к выводу, что это вполне возможно. Давайте скажем, что поплавок дернулся, имея в виду, что другая сторона готова заглотнуть наживку. Вот и все.

Брет подавил искушение сказать, что во множестве подобных ситуаций русские только съедали наживку, а департаменту доставался пустой крючок. Все указывало на то, что русские куда лучше разбираются в том, как засылать агентов, чем враги умеют их вылавливать.

— Но женщина… — сказал Брет, напоминая ГД о его оговорке.

— Необычная женщина, блистательная и прекрасная женщина, — сказал ГД.

— «Входит мисс Икс». — Брет был уязвлен упрямым нежеланием ГД посвятить его в детали выбора кандидата. Он предполагал, что в процессе отбора у него будет право голоса.

— Точнее, миссис Икс.

— Тем больше оснований считать, что русские ее не примут. В их обществе доминируют мужчины, а КГБ меньше всего склонен к каким-то новациям в этой области.

— Не уверен, что готов согласиться с вами в этом пункте, Брет. — ГД позволил себе легкую улыбку. — Они меняют свои подходы. Как, я предполагаю, и мы. — Он не мог скрыть нотки сожаления в голосе. — Но должен признаться, что мы будем исходить из их старых замшелых воззрений на сей предмет. Им никогда и в голову не придет подозревать, что мы пытаемся внедрить в Комитет женщину.

— Да, пожалуй, вы правы, сэр Генри. — Пришла очередь Брета удивляться. Ему нравилось, как у старика работали мозги. Кое-кто, случалось, говорил, что, мол, старик весь в прошлом, — и ГД порой убедительно подтверждал это заблуждение, — но Брет по личному опыту общения с ним знал: в том, что касалось глобальной стратегии, старик был более чем проницателен и мыслил нестандартно, а порой и на удивление изобретательно. Именно поэтому Брет и преподнес идею «внедрить человека в Кремль» лично сэру Генри.

Старик склонился вперед. Вежливые приготовления, как и сам вечер, подходили к концу. Теперь разговор шел между хозяином и подчиненным.

— Оба мы знаем все опасности и трудности, связанные с работой с двойниками, Брет. Департамент забит трупами тех, кто не смог разобраться в их намерениях.

— Такова специфика работы, — сказал Брет. — По мере того как идет время, двойному агенту становится все труднее и труднее разбираться, какой же он предан стороне.

— Они вообще забывают, где какая сторона, — охотно подхватил ГД. Он протянул шоколадку, развертывая обертку. Чертовски трудно заменять ею послеобеденную сигару. — Вот почему кто-то должен держать их при себе, залезать им в башку и заботиться, чтобы все их действия имели политическую мотивировку. Мы научились этому от русских, Брет, и я не сомневаюсь, что это правильно.

— Но мне и в голову не приходило, что я могу вести это дело, — сказал Брет. — У меня нет опыта. — Он произнес эти слова достаточно осмотрительно, не выделяя и не подчеркивая их, чтобы не создалось впечатление, будто он отказывается от новой задачи, которую ГД собирается ему поручить. Его смягчившееся отношение не ускользнуло от ГД. Это был первый барьер.

— Я мог бы привести вам миллион причин, по которым нам не нужен опытный человек, чтобы вести это дело.

— Ясно, — сказал Брет. Едва только стоит заприметить, что регулярные контакты с агентом поддерживает уже известный оперативник, как в КГБ зазвучат все тревожные колокола.

Но этот довод ГД не пустил в ход. Он сказал:

— Я веду речь об агенте, чье положение и чьи возможности могут стать уникальными. Так что за это дело должен взяться кто-то из старших сотрудников, Брет. Кто-то знающий всю ситуацию в целом, кто-то, на чье мнение я могу полностью положиться. — Он кинул шоколадку в рот и тщательно скомкал обертку, перед тем как положить ее в пепельницу.

— Ну, не знаю, отвечаю ли я этим требованиям, сэр Генри, — сказал Брет, неловко пытаясь изображать англичанина, на долю которого выпадают такие комплименты.

— Да, Брет. Отвечаете как нельзя лучше, — сказал старик. — Скажите мне, Брет, в чем вы видите наши самые серьезные недостатки?

— Недостатки? У англичан? Или в департаменте? — Брету не хотелось отвечать ни на один из этих вопросов, и выражение лица ясно дало это понять.

— Вы, конечно, слишком вежливы для таких откровений. Но тут недавно парень, не такой сдержанный, как вы, откровенно говоря об английских недостатках, сказал, что британцы обожают любительский подход, вместо того чтобы использовать знания янки и их интуицию: результаты же печальны.

Брет на это ничего не сказал.

Сэр Генри продолжал:

— Сколько бы ни было истины в том утверждении, я решил, что данная операция должна носить стопроцентно профессиональный характер, и предпочтение в ней будет отдаваться подходу «можно сделать» и импровизациям, которыми отличаются ваши земляки. — Он предостерегающе поднял руку. — Тем не менее мне необходимо будет вникнуть во все детали вашего плана. В ваших предложениях есть несколько сомнительных пунктов. Что, конечно, вы и сами понимаете.

— Этот план рассчитан на десять лет, — сказал Брет. — Сейчас дела у них идут хуже некуда. Хорошо спланированная атака на их экономику — и весь этот проклятый коммунистический карточный домик рухнет.

— Рухнет? Каким образом?

— Я думаю, что мы должны заставить восточногерманское правительство разрешить оппозиционные партии и свободную эмиграцию.

— Вы так считаете? — Идея казалась старику нелепой, но он слишком хорошо знал стратегию Уайтхолла, чтобы записываться в неверующие. — И Стена рухнет в 1988 году? Вы это хотите сказать? — Старик мрачно усмехнулся.

— Яне могу взять на себя такую точность предсказаний, но обратите внимание вот на что. Во время Второй мировой войны бомбардировщики английских военновоздушных сил совершали налеты по ночам, сбрасывая бомбы на большие города. В ходе последующих исследований выяснилось, что лишь часть из них выходила в район намеченных целей, да и там бомбежке подвергались озера, парки, церкви и пустые пространства. То есть ощутимую пользу приносила лишь одна бомба из десяти.

Сэр Генри перебирал цветные листы с графиками и таблицами разнообразных статистических данных относительно квалифицированной и неквалифицированной рабочей силы в Германской Демократической Республике.

— Продолжайте, Брет.

— Когда же Спаатц и Джимми Дулитл бросили на бомбардировки Восьмую воздушную армию США, те стали летать днем, пользуясь бомбовым прицелом Норденна. У них были планы, и бомбы попадали точно в цель. Разрушению подвергались только заводы по производству синтетической смазки и авиационные. Без каких-либо лишных усилий результат получался убийственным.

— Вроде я припоминаю и некоторые другие аспекты этой компании стратегических бомбардировок, — уточнил старик, который отнюдь не забыл неудачу английской королевской авиации и успехи американцев. Не забыл он и намеков, что, как выяснилось, усилия СИС на девяносто процентов были бесплодны.

— Я не хотел бы заниматься сравнениями, — спохватился Брет, который с запозданием понял, что напоминание об английской авиации и о том представлении, которое устроили бомбардировщики США, окажется не очень лестным для английской аудитории. Он попытался подойти с другой стороны. — Тот график «Здоровье и медицинское обслуживание», который сейчас вы держите в руках, показывает, какое значение в деле здравоохранения имеют врачи в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. И я прикидываю, что потеря четверти этой рабочей силы — красный сектор на графике — приведет к тому, что режиму придется закрывать больницы или медицинские учреждения, а это с политической точки зрения будет для них неприемлемо. Или взять, например, гражданское строительство; взгляните на схему, которую я видел у вас на столе…

— Я видел схемы, — сказал сэр Генри, никогда не любивший наглядных доказательств.

— Мы должны ориентироваться на высококвалифицированную рабочую силу. Что и вызовет острое напряжение в коммунистическом обществе, ибо режим внушает своим гражданам, что низкая зарплата и убогая жизнь компенсируется правом на труд и хорошим социальным обеспечением: здравоохранение, городской транспорт и так далее. А вот с утечкой мозгов смириться они не смогут. Требуется семь лет, чтобы подготовить врача, инженера или химика, и даже в этом случае начинать надо с поиска способных детей.

— Вы упоминали и политическую оппозицию, — сказал ГД, откладывая в сторону графики, которые привлекли внимание Брета.

— Да, — отозвался Брет. — Мы также должны сменить наше презрительное отношение, которое испытываем к этим небольшим оппозиционным группам в Восточной Германии. Мы должны в какой-то мере проявлять к ним симпатию: помогать и давать советы церковным группам и политическим реформаторам. Помогать им объединяться. Вы видели мои данные по церквам? Самое примечательное, что вытекает из них, заключается в том, что мы можем забыть о сельских районах: протестанты в больших городах дадут нам достаточное количество таких людей, в которых мы нуждаемся, и мы куда легче овладеем городским населением.

— Стратегические бомбардировки, — пробормотал ГД. — Хм-м-м. — Даже кабинет министров увидит логику подхода, когда ему придется втолковывать о дополнительных средствах.

— И люди, которые нам нужны, — это те, которые испытывают тягу к Западу. И нам не придется придумывать какую-то фантастическую высокооплачиваемую работу для тех, кого мы будем сманивать. Работа для них уже есть. — Брет взял другой листик. — И посмотрите, как нам помогают данные об уровне рождаемости. — Брет ткнул в изгиб линии на графике, говорившей о начале восьмидесятых.

— Но как мы их перетащим сюда?

Брет схватил другой график.

— Некоторые выезжают из Восточной Германии, чтобы провести отпуск за границей. И в зависимости от страны, в которой каждый из них проводил отпуск, нужен свой подход. В соответствии с конституцией Западной Германии, каждый житель Восточной Германии при желании может получить ее паспорт.

Движением руки ГД остановил поток красноречия Брета.

— Вы предлагаете толпе отдыхающих в Марокко немцев штурмом брать автобусы и мчаться обменивать свои паспорта? Что на это скажут марокканские иммиграционные власти?

Брет выдавил из себя улыбку. Это было типично для старика: сначала он побуждал тебя излагать свои мысли, а потом начинал ковыряться в них.

— На этом этапе целесообразнее было бы не уточнять детали, — ответил он. — У граждан Восточной Германии есть много путей получить разрешение на путешествие, и немалое количество ежегодно пользуется ими. Западногерманская правительственная пресса, требуя раскошеливаться на этот гнусный режим, каждый раз требует от него каких-то послаблений в области свободы. И помните, что мы выступаем за средний класс — за уважаемых семейных мужчин и их работающих после колледжа жен, — анеза синие воротнички и длинноволосых хиппи, прыгающих около Стены. Именно поэтому нам и нужна там миссис Икс, которая могла бы заглянуть в тайные досье секретной полиции и сообщить нам, где подлинная оппозиция: кого искать, к кому обращаться и как усилить давление.

— Расскажите мне еще раз. Она для…

— Она должна получить доступ к досье КГБ по оппозиционным группам — кто они такие и как они действуют: церковные группы, демократы, либералы, фашисты и даже коммунистические реформаторы. Это наилучший способ, который нам позволит оценивать, на кого стоит тратить усилия, и готовить их к подлинной оппозиции. И нам необходимо выяснить, как будет реагировать русская армия в случае всеобщего политического противостояния.

— Вы тот самый человек, что нужен миссис Икс, — сказал сэр Генри. Он припомнил слова премьер-министра, который сказал, что каждый русский в глубине души игрок в шахматы, а каждый американец — специалист по общественным отношениям. Рвение Брета Ранселера никоим образом не опровергает это утверждение. Предельная смелость замысла плюс энтузиазм Брета — этого достаточно, чтобы убедить его: игра стоит свеч.

Брет склонил голову в ответ на комплимент. Он понимал, что были и другие факторы, повлиявшие на решение старика. Брет был американцем. И если сэра Генри убедила оценка Брета экономики Восточной Германии, тогда именно он и должен подбирать себе агента и вести его. У него была целая куча экспертов в области статистики, экономики, банковских отношений и даже специалист по «теории групповых перемещений», которого он выловил среди криптоаналитиков. Отдел экономического анализа Брета был удачной находкой. Он может обеспечивать более чем надежное прикрытие ведущему оперативнику. А уж если тут будет замешана женщина, появится еще одно преимущество, поскольку он разошелся со своей женой. Брета могут видеть в компании «блистательной и прекрасной женщины», и никому и в голову не придет, что они говорят о работе.

— Насколько я понимаю, миссис Икс долгое время и сама справлялась с делами, — сказал Брет.

— Да, поскольку к ней имел отношение Сайлес Гонт. А вы же знаете, что он собой представляет. Он выжал из меня обещание, что на бумаге ничего не будет фиксироваться и что он будет ее единственным контактом.

— В буквальном смысле слова единственным? — спросил Брет, ни на йоту не предполагая, что ответ будет утвердительным.

— В буквальном.

— Боже милостивый! Так почему же?..

— Теперь мы привлекаем кого-то другого? Могу вам сказать. Гонт является в город не чаще одного раза в месяц, ияне уверен — возможно, и это для него слишком много.

И конечно же Сайлес Гонт был блистательным примером того любительства, вынесенного из публичных школ, который ГД только что подверг осуждению.

— И что-то случилось?

Реакция Брета подкрепила убеждение ГД, что Брет самый подходящий человек для такой работы: Брет обладал интуицией.

— Да, Брет. Кое-что случилось. Один из этих проклятых русских решил сбежать.

— И?

Прежде чем ответить, ГД отпил виски.

— И он решил подкатиться к миссис Икс. Он отвел ее в сторонку на одной из тех неприметных встреч, которые ребята из Форин Офис любят устраивать для своих русских друзей. Никогда не видел никакого проку в таких встречах.

— Значит, кагэбэшник хочет сбежать, — засмеялся Брет.

— Да, шуточка — лучше некуда, — с горечью сказал ГД. — Хотел бы и я быть в таком положении, чтобы разделить ваше веселье.

— Прошу прощения, сэр, — спохватился Брет. — Это высокопоставленный русский?

— Достаточно, — осторожно сказал ГД. — Зовут его Блум, считается третьим секретарем, работает в атташате, вне всякого сомнения, работник КГБ. Контакт произошел при совершенно недвусмысленных обстоятельствах.

— И она должна была рассказать им о нем, — без промедления сообразил Брет. — В любом случае она должна была выдать его.

— Хм-м-м. — Брет Ранселер отличается потрясающим хладнокровием, подумал ГД. Не самая привлекательная черта характера, но для этой работы как раз то, что надо.

— Разве что вы решите пустить под откос все годы отменной работы.

— Вы не услышали обо всех обстоятельствах, Брет.

— У меня нет необходимости знакомиться с ними, — сказал Брет. — Если вы не выдадите этого русского, доверие к вашему агенту будет подорвано.

— Специфика миссис Икс…

— Не обращайте внимания на психологию, — сказал Брет. — Она должна знать, что вы оцениваете степень риска, при котором на одной чаше весов она, а на другой — этот русский перебежчик.

— Я не рассматриваю ситуацию таким образом.

— Не важно, как вы ее рассматриваете. Сидя здесь, вы говорите об агенте, которого вы считаете «уникальным». Так?

— Чье положение и возможности могут стать уникальными.

— Могут стать уникальными. О'кей. Ну, а я считаю, что, если вы хоть в малейшей степени скомпрометируете ее, желая поиграть в прятки с русским агентом, миссис Икс никогда уже не сможет рассчитывать на стопроцентное доверие.

— События могут пойти и по другому пути. Не исключено, она испытывает подавленность из-за того, что решила пожертвовать этим Блумом, — мягко сказал ГД. — Она уже испытывает угрызения совести. Не забывайте, она ведь женщина.

— Это-то я помню. Она должна тут же связаться с ними и рассказать, с чем Блум подходил к ней. Если вы хоть немного промедлите с указанием, ваша нерешительность вызовет у нее глубокое возмущение и надолго запомнится. Женщина может испытывать сомнения и сожаления, но она никогда не потерпит, чтобы предпочтение отдали другой. Или другому. Такая непредусмотрительность может вызвать у нее взрыв ярости. Да, я помню, что она женщина, сэр Генри.

— Этот парень Блум может притащить нам что-то и весьма ценное, — сказал ГД. — Не обращайте внимания, разве что он доверенное лицо Политбюро. Вам придется выбирать одно из двух. — Двое мужчин в упор смотрели друг на друга. Брет сказал:

— Насколько я понял, миссис Икс разведена с мужем?

ГД не ответил на этот вопрос. Откинувшись на спинку кресла, он фыркнул. И, подумав несколько секунд, сказал:

— Скорее всего, вы правы, Брет.

— Во всяком случае в данном вопросе, сэр. И не важно, что я не знаю лично миссис Икс, я достаточно разбираюсь в женщинах.

— О, но это не совсем так.

— Да?

— Вы знаете миссис Икс. И притом отлично.

Собеседники посмотрели друг на друга; оба понимали, что старик огласит ее имя только в том случае, если Брет согласится взять на себя обязанности по руководству ее деятельностью.

— Если только вы считаете, что я подхожу для этих обязанностей, — сказал Брет, понимая, что от неизбежности не уйти. Оба они знали с самого начала, что рано или поздно он скажет «да». Речь шла не о той работе, которую можно встретить на доске объявлений.

— Превосходно! — сказал ГД тем твердым низким голосом, которым чаще всего выражал свой энтузиазм. Он взглянул на часы. — Господи, мы провели такой прекрасный вечер, что я и не заметил, как пролетело время.

Брет по-прежнему ждал, когда он услышит имя, но намек понял. Поднявшись, он сказал:

— Да, и мне пора двигаться.

— Надеюсь, что ваш водитель на кухне, Брет.

— Вы покормили его? Очень любезно с вашей стороны, сэр Генри.

— Здесь поблизости негде перекусить. — Сэр Генри дернул за шелковый шнурок, и где-то в недрах дома звякнул колокольчик. — Мы живем тут как в глуши. Закрылся даже магазинчик в деревне. Прямо не знаю, как будем справляться в будущем, — сказал он, впрочем никак не давая понять, что эта проблема его волнует.

— Просто потрясающий старый дом.

— Вы должны приехать сюда летом, — сказал сэр Генри. — Великолепный сад.

— Я был бы рад, — ответил Брет.

— Приезжайте в августе. У нас будет открытый день для местного прихода.

— Очень заманчиво. — Его энтузиазм угас, когда он представил себе, что ГД приглашает его побродить по саду в компании болтливых туристов.

— Вы удите рыбу? — спросил ГД, провожая его до дверей.

— Мне вечно не хватало времени, — сказал Брет. Он услышал за дверями шаги водителя. Через несколько минут их уже могут услышать слуги и будет слишком поздно. — Кто это, сэр? Кто миссис Икс?

Наслаждаясь последними несколькими мгновениями и предвидя удивление Брета, ГД посмотрел на него.

— Лицо, которое вас интересует, — это миссис Сэмсон.

Дверь открылась.

— Машина мистера Ранселера подана, сэр. — Дворецкий сэра Генри увидел изумление на лице Брета и подумал, что появился не вовремя. Гостю стало не по себе. Может, он съел что-то не то или дело в вине. Он было подумал о монтраше: у него еще оставалось несколько закупоренных бутылок.

— Понимаю, — сказал Брет Ранселер, который на деле ничего не понял и был удивлен даже более, чем предполагал сэр Генри. В голове у него лихорадочно крутились различные мысли и выводы из них. Миссис Бернард Сэмсон. Ну и ну. У миссис Сэмсон муж и маленькие дети. Черт побери, почему именно она?

— Спокойной ночи, Брет. Вы только посмотрите на эти звезды… Сегодня ночью будет морозец вместо дождя, который предсказывали эти идиоты с ТВ.

Брет уже был готов сесть в машину. Ему хотелось намекнуть, что неплохо было бы провести еще полчасика в дискуссии на эту тему. Вместо этого он послушно сказал:

— Да, боюсь, что так и будет. Послушайте, сэр, учитывая то, что вы мне сообщили, мы не можем поставить Бернарда Сэмсона на немецкий отдел.

— Вы думаете? Сэмсону единственному удалось выбраться живым в ту ночь, не так ли?

— Да, это верно.

— Какое невезение. Там был другой — Бузби, с кем нам надо было бы поговорить. Да, точно — Сэмсон. Конечно, он не прошел хорошей школы, но у него есть способности, и он заслуживает награды в виде немецкого отдела.

— Завтра мне придется это серьезно обдумать.

— Как скажете, Брет, старина.

— При существущем раскладе это просто немыслимо. С любой точки зрения… немыслимо. Лучше поставить на отдел Крайера.

— Справится ли он?

— С Сэмсоном в роли помощника — да. — Брет сел в машину. Ему пришло в голову, что ГД спланировал ход сегодняшней встречи, зная, что Бернард Сэмсон заслуживает продвижения по службе. Он пригласил Брета на обед, дабы предупредить назначение Сэмсона, что может представить угрозу большой игре: внедрению миссис Сэмсон в «Кремль». Хитрый старый лис.

— Предоставляю решение вам, — сказал ГД.

— Очень хорошо, сэр. Благодарю вас. Спокойной ночи, сэр Генри.

Склонившись к окну машины, ГД сказал:

— Ах да. Относительно того, о чем мы беседовали: ни слова Сайлесу Гонту. С этой минуты лучше, чтобы он не догадывался о вашем участии.

— Имеет ли это смысл, сэр? — сказал Брет, намекая, что ГД опровергает собственную идею.

ГД понял, что у Брета на уме. Он потер переносицу.

— Вы не можете танцевать на двух свадьбах с одной бутылкой вина. Когда-нибудь слышали эту пословицу?

— Нет, сэр.

— Венгерская.

— Да, сэр.

— Или румынская, или хорватская. Из одной из этих чертовых стран, где принято танцевать на свадьбах. Двигайтесь, старина. У вас впереди долгая дорога, а я уже начинаю зябнуть.

Захлопнув дверцу, сэр Генри постучал по крыше машины. Автомобиль снялся с места, и его шины на гравии издали хрустящий звук. Хозяин не вернулся в дом, пока автомобиль не исчез за поворотом длинной дорожки.

Всю дорогу, пока он не оказался в помещении, сэр Генри продолжал потирать ладони. Все прошло как нельзя лучше. Потребовался непростой разговор, пока ему удалось убедить собеседника, но сэр Генри всегда был мастером такого общения. Если кто-то и справится с делом, то только Брет Ранселер. Перспективы были обнадеживающими; таким образом удастся основательно воздействовать на Германскую Демократическую Республику. И то была идея Брета, его дитя. Брет обладал всем набором необходимых качеств: сдержанностью, преданностью, патриотизмом; он способный и сообразительный. Он тут же усек тот факт, что нельзя назначать Сэмсона на немецкий отдел, коль скоро его жена будет числиться в перебежчицах: это будет уже перебором. Да, Брет справится.

Но почему же тогда у генерального директора появились определенные сомнения относительно комбинации, которую он привел в движение? Потому что работу Брета Ранселера отличала эффективность. Отдав приказ, Брет всеми силами будет добиваться его претворения в жизнь. Такую непреклонную решимость ГД и раньше встречал у детей богатых родителей: сверхкомпенсация чувства вины или нечто вроде того. Они никогда не знают, когда следует остановиться. ГД поежился. Что-то холодновато сегодня вечером.

Когда машина вырулила на основную трассу, Брет Ранселер откинулся на мягкую кожаную спинку сиденья и прикрыл глаза, чтобы еще раз все четко обдумать. Итак, миссис Бернард Сэмсон предназначена роль двойного агента, которую ей придется играть Бог знает сколько лет, когда никто и ухом не поведет. Неужто это правда? Абсолютно невероятно, но он поверил. Если речь зашла о миссис Сэмсон, Брет мог поверить чему угодно. Фиона Сэмсон была самой блистательной и обаятельной женщиной в мире. Он был тайно влюблен в нее с того самого дня, когда впервые ее увидел.

Глава 4

Кент, Англия. Март 1978 года

— Мы живем в обществе, полном невероятного хаоса, недопустимых пороков и страданий, в обществе грубости и глупейшей непреднамеренной жестокости. — У него был уэльский акцент. Он сделал паузу; Фиона не проронила ни слова. — Это не мои слова, это высказывание принадлежит мистеру Герберту Уэллсу. — Он сидел у окна. Канарейка в клетке над головой, казалось, задремала. Хотя близился апрель, сумерки наступали рано. Детей, игравших в соседнем садике, уже звали в постель, в ветвях копошились лишь самые неугомонные пернатые. Издалека едва доносился шорох морских волн, отступавших с отливом. На фоне дешевой плетеной занавески выделялся профиль человека, которого звали Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Его почти абсолютно белые волосы, длинные и чуть завивавшиеся на концах, шлемом лежали на голове, обрамляя лицо. Только когда он затягивался своей изогнутой трубкой, в ее отсветах проступало старое, изрезанное морщинами лицо.

— Думаю, что я знаю эти слова, — произнесла Фиона Сэмсон.

— Фабианское движение; прекрасные люди. Уэллс — теоретик, а великий Джордж Бернард!.. Уэббы, да благослови Господь их память! Ласки и Тоуни. Мой отец знал их всех. Помню, как многие из них приходили к нам домой. Конечно, мечтатели. Они считали, что мир могут изменить писатели, поэты и печатные памфлеты. — Не глядя на нее, он улыбнулся наивности этой идеи, но она расслышала нотку неприязни, прозвучавшую в его словах. Голос у него был низкий и благозвучный из-за сонорного звучания, свойственного акценту уэльских долин. Тот же акцент она слышала у своей подружки Дилви, с которой делила комнату в Оксфорде. В соответствии с инструкциями департамента, она укрепила их дружбу, через которую и вышла на Мартина.

На книжной полке стояла фотография отца Мартина. Она понимала, почему так много женщин отдавали ему свое сердце. Может, свободная любовь была частью фабианской философии, которой он был так страстно предан в молодые годы. Что отец, что сын. Ибо в Мартине тоже чувствовалась такая же яростная и безжалостная решительность. Но при желании он мог отлично имитировать знаменитое обаяние своего отца. То была присущая обоим мужчинам комбинация, неотразимо действующая на определенный тип молодых женщин. И именно она привлекла к Мартину внимание русского шпионского ведомства еще до того, как оно получило название КГБ.

— Кое-кто способен на определенные поступки, — сказала Фиона, предлагая тот самый ответ, который, предположительно, и ожидался от нее. — Другие же только говорят или пишут. Мир всегда был устроен таким образом. И мечтатели в нем не менее ценны, Мартин.

— Да, я знал, что вы именно так и скажете, — ответил он. Интонация его голоса испугала ее. В том, что он говорил, она нередко улавливала двойной смысл… предупреждение? Это могло означать, что он понимал, почему она произносит неоспоримые банальности: так и должен вести себя классовый враг. Она решительно предпочитала иметь дело с русскими. Их-то она понимала — они были грубоватыми профессионалами. Но эти озлобленные идеалисты, которые были готовы выполнять для них грязную работу, были за пределами ее понимания. И тем не менее она не испытывала к нему ненависти.

— Вы все знаете, Мартин, — сказала она.

— Если не считать того, — признал он, — что мне непонятно, почему вы вышли замуж за своего мужа.

— Бернард прекрасный человек, Мартин. Смелый, решительный и умный.

Прежде чем ответить, он пыхнул трубкой.

— Возможно, и храбрый. Решительный? Сомнительно. Но даже самые тупые из его друзей не считают Бернарда умным, Фиона.

Она вздохнула. Между ними и раньше происходили подобные диалоги. Пусть даже Мартин был вдвое старше ее, он чувствовал, что ему необходимо постоянно одерживать над ней верх. На первых порах он подошел к ней как к женщине, но это было уже давно, и пришлось признать, что на этой дистанции он потерпел поражение. Но он должен был добиться превосходства над ней. Он даже испытал как-то горькую ревность по отношению к ее отцу, когда она упомянула о потрясающей меховой шубке, которую он ей подарил. С деньгами каждый дурак сможет, проворчал Мартин. Она согласилась с ним в надежде умаслить его болезненное самолюбие и умиротворить его.

Только гораздо позже она поняла, что важна для него не меньше, чем он для нее. Когда человек КГБ из торговой делегации представил ей Мартина, которому предостояло играть роль ее отца, доверенного исповедника и охранника, им в самых диких мечтах привидеться не могло, что их отношениями займется руководство Сикрет Интеллидженс сервис. Такое развитие событий было под контролем Мартина, следившего за каждым ее шагом. И теперь, когда она достигла поста одного из старших сотрудников лондонского Центра, Мартин с большим удовлетворением оценивал прошедшие десять лет. Из шавки на побегушках у русских он сделался доверенным лицом и хранителем их самого драгоценного достояния. Ходили даже разговоры, не вручить ли ему какую-то награду или присвоить звание в системе КГБ. Он делал вид, что все это его не интересует, но мысль о внимании к себе наполняла его теплым, приятным чувством и укрепляла в ощущении собственного превосходства, когда приходилось иметь дело с их людьми в Лондоне. А русские уважали достоинство.

Она посмотрела на свои часики. Сколько еще ждать появления курьера? Он опаздывал уже на десять минут, что довольно странно. При ее редких контактах со связными из КГБ они всегда прибывали точно в срок. Она надеялась, что не будет никаких неприятностей.

Фиона была двойным агентом, но она никогда не испытывала страха. Правда, за предыдущие полтора года московский Центр казнил нескольких человек — один из них был поражен отравленной стрелкой, на верхней площадке автобуса в Фулхеме, — но все они были по происхождению русскими. Если бы ее двойная игра была выявлена, вряд ли бы они ее казнили; но они смогли бы заставить ее выложить все, что ей было известно, и даже сама мысль о допросе в КГБ наполняла ее ужасом. Для женщины с честолюбием Фионы самым ужасным было то, что годы и годы тяжелой работы ушли бы впустую. Годы подготовки, годы, когда она обретала доверие. Годы, когда ей приходилось обманывать мужа, детей и ее друзей. И годы, в течение которых ей приходилось выносить отравленные стрелы, которые всаживали в нее такие люди, как Мартин Эоан Прайс-Хьюдж.

— Нет, — повторил Мартин, словно пробуя слова на вкус. — Нет, даже самые лучшие друзья не назвали бы Бернарда Сэмсона умным человеком. И нам повезло, что вы вышли замуж за него, дорогая моя девочка. Подлинно умный человек догадался бы, что вы собой представляете.

— Подозрительный муж — да. Бернард же доверяет мне. Он любит меня.

Мартин хмыкнул. Такого рода ответ не доставил ему удовольствия.

— Вы знаете, что я его видел? — спросил он.

— Бернарда? Вы видели Бернарда?

— Это необходимо. Для вашего же собственного блага, Фиона. Проверка. Мы не раз встречались с ним. Не только я, но и другие тоже.

Самоуверенный старый подонок. Она как-то упустила это из виду, но конечно же КГБ должен был проверить ее, и Бернард был одним из тех, за кем они следили. Слава Богу, что она никогда ни в чем не проболталась ему, не доверилась. И дело вовсе не в том, что Бернард не мог бы сохранить ее тайну. У него и так голова была забита ими. Но это касалось непосредственно дома. И такими делами она хотела бы заниматься без участия Бернарда.

— Я предполагаю, вы знаете, что мне дана прямая аварийная линия связи с оперативным руководителем? — Она сказала это мягким убедительным тоном, который как нельзя лучше подходит для начала волшебных сказок, что с вытаращеными глазами внимательно слушает пятилетняя аудитория.

— Знаю, — сказал он. Повернувшись, он одарил ее покровительственной улыбкой. Улыбкой того рода, которой он осенял всех женщин, удостоивавшихся чести быть его товарищами. — И это прекрасная идея.

— Да, так и есть. И я могу пустить в ход эту связь. Если вы, или Чести, или любой из этих тупых идиотов из торговой делегации попробуете приблизиться к кому-то из моих близких, чтобы проверить их, или попробуете отколоть еще какой-нибудь идиотский номер, вам оторвут яйца. Вам это понятно, Мартин?

Она чуть не расхохоталась ему прямо в лицо: рот открыт, глаза вытаращены, трубка застыла в руке. Он никогда не знал ее с этой стороны: для него она обычно играла роль туповатой домохозяйки.

— Понятно? — повторила она, и на этот раз в ее голосе послышалась жесткость и непреклонность. Она решила добиться от него ответа, чтобы раз и навсегда вышибить из него мысль, что с ней можно откалывать шуточки.

— Да, Фиона, — покорно произнес он. Должно быть, он получил инструкцию не выводить ее из себя. Или, может быть, он догадывался, что с ним сделает Центр, если получит жалобу Фионы. Потеря ее означала для него потерю всего, что доставляло ему такое удовольствие.

— И я подчеркиваю — держитесь подальше от Бернарда. Вы любители: вы играете не в той лиге, где Бернард. Он еще с детства был рядом с подлинной подготовкой агентов. Таких, как вы и Чести, он съедает за завтраком, даже не замечая. И нам крупно повезет, если он еще не поднял тревогу.

— Я буду держаться подальше от него.

— Бернард обожает, когда люди принимают его за простака. Таким путем он отлично водит их за нос. Но стоит Бернарду что-то заподозрить… и со мной будет покончено. Он меня на кусочки разорвет. — Она сделала паузу. — И Центр будет задавать вопросы, что случилось.

— Может, вы и правы. — Изображая равнодушие, мужчина поднялся на ноги, громко зевнул, делая вид, что присматривается из-за кружевной занавески к дороге, по которой должен был прибыть курьер.

Возможно, стоило бы посочувствовать старику. Сын блистательного отца, которому без труда удавалось совмещать свои громко декламируемые социалистические убеждения с высоким уровнем жизни и политическими почестями, Мартин так никогда и не смог примириться с фактом, что его отец был всего лишь беззастенчивым жуликом, которому сопутствовала незаслуженная удача. Мартин с мрачноватой серьезностью неукоснительно придерживался своих политических убеждений: прилежно, но без вдохновения изучал труды классиков, без тени юмора оценивая их дружбу. Когда его отец отдал Богу душу в постели шикарного отеля в Каннах, которую с ним делила богатая дама социалистических воззрений, он оставил своему единственному сыну небольшое наследство. Мартин немедленно бросил работу в общественной билиотеке, чтобы, уединившись дома, изучать историю и политическую экономию. Сводить концы с концами на столь скромный доход было нелегко. И впереди его не ждало бы ничего хорошего, не встреть он на политическом митинге шведского ученого, который убедил его, что помощь СССР служит высшим интересам пролетариата, международного социализма и мира во всем мире.

Может, самая жестокая шутка, которую судьба сыграла с ним, заключалась в том, что, после того как его отец прорвался в верхний эшелон среднего сословия, куда и стремился всю свою жизнь, Мартин, получивший образование, несмотря на расходы, был вынужден приспосабливаться к существованию в среде рабочего класса, от которого его отец все время старался дистанцироваться. Его восстание носило тихий и незаметный характер: русские предоставили ему возможность втайне работать над разрушением того общества, к которому он не испытывал никаких чувств. Это тайное понимание своей роли и давало ему силы выносить убогий образ жизни. И частью удовольствия от тайных встреч с русскими и конечно же с законспирированными женщинами должно было быть присутствие мужа или любовника, которых приходилось водить за нос, — лишь в этом случае роман доставлял ему наибольшее удовлетворение, сексуальное или какое-то иное.

Из соседнего здания неожиданно стали доноситься звуки пианино. Это был небольшой коттедж, которые в прошлом столетии строили для сельскохозяйственных работников в Кенте, и стенки у него были тонкие. Сначала донеслась отчаянная рулада аккордов, подобно тому, как тапер в пивнушке предваряет начало выступлений, а затем мелодия вылилась в песню времен Первой мировой войны «Розы Пикардии». Ее мягкие переливы вызвали у Фионы странное ощущение, которое она всегда испытывала, возвращаясь из прошлого в свое время. В прошлом была долгая, мирная и многообещающая весна эдвардианских времен, после которой, как все считали, никогда не наступят холода. И все говорило за то, что они покойно расположились в гостиной, а столетие только начинает свой бег: вокруг был мир 1904 года, когда Европа еще была молода и невинна, а лондонские автобусы двигались на конной тяге, «Дредноут» военно-морского флота Его Величества еще не сошел со стапелей, а Россия только ждала неминуемого наступления Октября.

— Они никогда не опаздывали, — сказала она, еще раз бросив взгляд на часы и заранее прикидывая объяснения, которыми ей придется умиротворять мужа, если он явится домой раньше нее.

— Вам редко приходилось иметь с ними дело, — сказал он. — Вы имели дело со мной, а я никогда не опаздываю.

Она не стала спорить. Он был прав. Она очень редко виделась с русскими: слишком часто за ними был хвост из людей МИ–5.

— И когда встречаешься с ними, такое нередко случается. — Он с удовольствием дал ей понять, насколько важна его роль при контактах с русскими.

Она не могла отделаться от беспокойства из-за того русского, который решил сбежать. Она видела, что он был одинок и подошел к ней под влиянием импульсивного решения. Можно ли считать, что он был частью заговора КГБ? Она видела его только один раз, но он показался ей вполне достойным человеком.

— Такому, как Блум, должно быть, было трудно, — сказала она.

— В каком смысле трудно?

— Работать на чужую страну. Он молод, ему придется потерять жену, и его ждет одиночество. Может, он был так сдержан из-за еврейской крови.

— В чем я очень сомневаюсь, — сказал он. — Он — третий секретарь в атташате; пользовался доверием, и ему хорошо платили. И эта свинья решила доказать, какая он значительная личность.

— Русский еврей с немецким именем, — сказала Фиона. — Интересно, что им руководило.

— Таких номеров он больше не будет выкидывать, — произнес Мартин. — И его контора получит хорошую взбучку из Москвы. — Он удовлетворенно улыбнулся при этой мысли. — Все будет идти через меня, как и все всегда делалось до Блума.

— А не могло ли это быть и трюком?

— Чтобы проверить, насколько вы верны им? Чтобы убедиться, не являетесь ли вы на деле двойником и не работаете ли на своих хозяев из СИС?

— Да, — ответила она. — Нечто вроде проверки меня. — Она внимательно наблюдала за Мартином. Брет Ранселер, ее руководитель, который и сконструировал эту ее двойную жизнь, сказал, что не сомневается: Блум действовал по приказу из Москвы. Даже если и нет, Ранселер объяснил ей: лучше мы воспользуемся этой возможностью, чем будем подвергать опасности высокопоставленного агента. Порой ей хотелось обладать аналитическим подходом к жизни, который был свойственнен Брету Ранселеру. Во всяком случае, у нее не было поводов обвинять его в чем-то, и она сомневалась, есть ли у нее такое желание. Но что теперь будет?

Мартин хитровато улыбнулся, предвидя такой поворот событий.

— Ну, если это и было поверкой, вы прошли ее без сучка и задоринки, — гордо сказал он.

Только тут она в первый раз осознала, какого надежного союзника она имеет в его лице. Мартин был предан ей: она была его сокровищем, и он расшибется в лепешку, доказывая, что его протеже — самый влиятельный в современной истории советский агент.

— Уже поздно.

— Вот-вот. На поезд вы успеете. Бернард сегодня возвращается из Берлина, не так ли?

Она не ответила. Мартин не имеет никакого права задавать ей такие вопросы, пусть даже самым дружелюбным тоном.

— Я слежу за временем, — сказал Мартин. — Не нервничайте.

Она улыбнулась. Она уже сожалела, что рявкнула на него. Русские решили, что их обоих объединяет сильная взаимная привязанность: покровительственные манеры Мартина, а также его неколебимые политические убеждения самым существенным образом сказываются на ее преданности. И она не хотела давать им никаких поводов усомниться в этой теории.

Она обвела взглядом комнатенку и попыталась определить, живет ли тут Мартин или же здесь лишь явочная квартира для встреч такого рода. Помещение казалось обжитым: пища на кухне, ведерко с углем у камина, открытые конверты с почтой на полке, раскормленный кот бродит по ухоженному садику. Рядом с безукоризненно протертым зеркалом на стене висит картина, на которой изображен клипер, скользящий на раздутых парусах. Тут было много книг: с полок смотрели корешки томов Ленина, Маркса и даже Троцкого рядом с избранными сочинениями фабианцев, энциклопедией социализма, а также Руссо и Джона Стюарта Милля. Даже занудные сочинения его папаши. Все было тщательно продумано. Даже ушлый сотрудник службы безопасности вряд ли заподозрит агента КГБ в человеке, столь открыто выставляющем на всеобщее обозрение философские труды инакомыслящих, ревизионистов и предателей. То была легенда Мартина: эксцентричный, старомодный, типично британский теоретик левого направления, не имеющий никакого отношения к современной международной политике.

— Дело в моем сыне Билли. Сегодня утром у него покраснело горло, — сказала Фиона, снова посмотрев на часы. — Нянечка уже должна была привести его от доктора. Она очень беспокоится о нем.

— Конечно, так и есть. — Он не одобрял присутствия нянь, гувернанток и других домашних рабов. Мысли о них возвращали его к собственному детству и воспоминаниям об отце, которые были весьма неприятны для него. — С ним будет все в порядке.

— Надеюсь, это не свинка.

— Я слежу за временем, — снова произнес он.

— Мой добрый надежный Мартин, — вставила она. Улыбнувшись, он выпустил дым из трубки. Именно это он и хотел от нее услышать.

Посыльным оказался длинноволосый юноша, приехавший на велосипеде. Прислонив его к изгороди, он прошел через сад и постучал — та-та-та! — во входную дверь. Канарейка проснулась и принялась так скакать по жердочкам, что клетка покачнулась. Мартин открыл двери и вернулся с клочком бумаги, который вынул из запечатанного конверта. Он передал ей записку. Это был счет от местного цветочника. Поперек текста несколько слов было написано от руки шариковой ручкой: «Венок, который вы заказывали, послан по назначению». И тут же красная овальная печать: «ОПЛАЧЕНО».

— Не понимаю, — сказала она.

— Блум мертв! — мягко объяснил он.

— Боже мой! — сказала Фиона.

Он взглянул на нее. Она смертельно побледнела.

— Не стоит волноваться, — успокоил он ее. — Вы в этом деле чисты, как только что выпавший снег. — Тут до него дошло, как ее потрясло известие о судьбе Блума. Тщетно пытаясь успокоить ее, он сказал: — Нашим товарищам порой приходится прибегать к кое-каким оперативным действиям. Скорее всего они просто доставили его домой в Москву.

— Тогда почему же?..

— Чтобы дать вам понять, какую вы представляете ценность. — Он снял салфетку с книжной полки и аккуратно закутал клетку, чтобы в ней воцарилась темнота.

Она уставилась на него, пытаясь понять, что он на самом деле думает, но так и не пришла ни к какому выводу.

— Можете мне верить, — добавил он. — Я их знаю как облупленных.

Она решила не спорить с ним. Может, причиной тому была чисто женская реакция, но она не могла сбросить с себя бремени ответственности за смерть Блума. Она не могла выносить страдания, выпадающие на долю других, но в конце концов, в этом и состояла суть ее работы.

Она явилась домой в половине восьмого, и через десять минут позвонил Брет Ранселер с лаконичным вопросом:

— Все о'кей?

— Да, все в порядке, — ответила она ему.

— Что-то случилось?

Брет уловил что-то в ее голосе. Он настолько чутко воспринимал ее эмоции, что это порой просто пугало ее. Бернард никогда не замечал, когда она была взволнована.

— Ровно ничего, — помолчав, сказала она, стараясь контролировать свои интонации. — Ничего, о чем стоило бы говорить.

— Вы одна?

— Да.

— В обычное время и в обычном месте.

— Бернарда еще нет дома. Он должен скоро прибыть.

— Я кое-что организовал… Задержал его багаж в аэропорту. Хотел убедиться, что вы успеете домой и все будет в порядке…

— Да. Спокойной ночи, Брет. — Она повесила трубку. Брет заботился о ее благополучии, но она видела, с каким удовольствием он демонстрирует ей ту легкость, с которой может контролировать ее мужа. Он был одним из того сорта мужчин, которые старались продемонстрировать ей те или иные аспекты своей власти над нею. В нем чувствовалась подавляемая сексуальность, что ей не нравилось.

Глава 5

Сомерсет, Англия. Лето 1978 года

Генеральный директор был загадочной фигурой, которая служила предметом оживленных споров среди сотрудников. Взять, к примеру, то Рождество, когда на стене над его столом повисла аккуратно выжженная на дереве надпись: «Только невежество непобедимо». И стороны, участвующие в обсуждении, возникшем в результате этой эскапады, не удовлетворились объяснением, что это всего лишь рождественский подарок жены.

Его кабинет был местом, в котором царил неописуемый хаос, приводивший в отчаяние самых добросовестных уборщиц. Повсюду были навалены книги, большинство из них были украшены гирляндами разноцветных закладок, свидетельствовавших о старательной работе его помощников, в которые он, однако, никогда не заглядывал.

Сэр Генри был своего рода источником для давних антропологических исследований Брета Ранселера об особенностях англосаксов. Брет охарактеризовал ГД как типичного представителя высших классов. Его тощая сутулая фигура, на которой самый дорогой пиджак смотрелся как замызганный комбинезон, решительно отличалась от внешнего облика всех, кого Брет знал в США.

Даже если не принимать во внимание его эксцентричность, ГД побуждал своих сотрудников верить в то, что он немощен, глух и рассеян. И его изобретательность обеспечивала ему теплую преданность с их стороны, которой могли бы позавидовать многие куда более уверенные в себе руководители.

Одним из неприятных аспектов тесного сотрудничества с ним были его поездки по стране, носившие такой беспорядочный и неорганизованный характер, что Брет, который носился за ним от встречи до встречи, неизменно оказывался в каких-то отдаленных местах, в которых не было даже элементарных удобств. Вот и сегодня — они оказались в Сомерсете. В интересах конспирации ГД предложил ему разместиться в маленькой бревенчатой хижине. Из нее открывался вид на спортивную площадку небольшой «паблик-скул»: ГД добросовестно нес обязанности члена ее правления. Он произнес речь перед всей школой и разделил ленч с ее директором. Брету же, чтобы успеть сюда, пришлось мчаться с головокружительной быстротой. У него не осталось времени, чтобы перекусить. Слава Богу, в такой жаркий день Брет без особого ущерба мог позволить себе пропустить и ленч.

Школу окружала удивительная панорама: могучие деревья, пологие холмы и фермерские угодья. То был типичный сельский пейзаж Англии, вдохновлявший ее великих пейзажистов; несмотря на яркие краски, в нем ощущалась и неопределенность и таинственность. Свежескошенная трава наполняла воздух пахучими запахами. И хотя, как правило, Брет не маялся сенной лихорадкой, он почувствовал, что у него закладывает нос. Конечно, на его недомогании сказался и стресс последнего времени, и вряд ли стоило предполагать, что ожидание встречи с ГД не сыграло своей роли.

Через затянутое паутиной окно он видел, как две команды подростков в белых костюмчиках разминались, готовясь к матчу по крикету. Предвидя столь торжественное событие, ГД облачился в белые брюки, полосатый, пожелтевший от времени жилет и панаму. Он расположился в кресле, откуда перед ним открывался вид на поле. Свое окно ГД отполировал до блеска, а Брет так и смотрел на поле сквозь мутное стекло. Он остался стоять, вежливо отклонив предложение присесть на замызганное кожаное кресло, которое предложил ему ГД. Краем глаза Брет наблюдал за игрой, ибо время от времени ГД интересовался его мнением о ходе оной.

— Сообщить мужу, — сказал ГД, грустно кивая, — и больше это не является секретом.

Брет не торопился с ответом. Он смотрел на игрока-левшу, который в нетерпении возил молотком по траве в ожидании шара. Наконец ГД повернулся к Брету. Тот достаточно ясно дал понять, что, по его мнению, мужу Фионы Сэмсон необходимо рассказать все досконально: что она двойной агент и ее готовят к заброске.

— Сегодня попозже я с ней увижусь, — произнес Брет. Он надеялся, что, получив от ГД «добро», он сможет проинструктировать и Бернарда Сэмсона. К вечеру все должно быть завершено.

— Чем вы с ней занимаетесь в настоящее время? — спросил ГД.

Сделав пару шагов от окна, Брет повернулся. По этому характерному движению ГД понял, что дал толчок одной из знаменитых лекций Брета. Он откинулся на спинку кресла, дожидаясь возможности прервать его. Никому другому Брет не смог бы объяснить ситуацию. ГД понимал, что Брет не вынес бы необходимости выступать перед шумной аудиторией, которая будет прерывать его частыми вопросами.

— Если мы собираемся обеспечить ей положение, при котором она сможет сыграть ту роль, на успех которой мы оба надеемся, мы не имеем права оставлять события на волю случая.

— Браво! — оценил ГД точный удар, в результате которого мяч отлетел к границе площадки. Повернувшись к Брету, он улыбнулся. — У нас не так много времени, Брет.

— Нам потребуется лет десять, шеф, может, двенадцать.

— Вы убеждены в этом?

Брет посмотрел на старика. Оба они понимали, что у него на уме. Он хотел внедрить Фиону Сэмсон на место до того, как уйдет в отставку. Забыв о своей скромной и самоуничижительной манере поведения, он жаждал славы.

— Да, сэр Генри.

— Я надеялся, что речь пойдет о более коротких сроках.

— Сэр Генри, Фиона Сэмсон — всего лишь агент, которому удастся обеспечить положение в той мере, в какой ей удастся убедить Москву. Она еще никогда ничем подобным не занималась. Она еще не обрела доверия.

— Что вы предлагаете?

— Она должна обосноваться в Берлине. Я хотел бы, чтобы они поближе присмотрелись к ней.

— Это может ускорить события. Они могут прийти к выводу, что необходимо поскорее забрать ее.

— Нет, они хотят, чтобы она пребывала в Лондоне, где и кроется все, что их интересует. — Брет вытащил носовой платок и осторожно высморкался, стараясь не производить громких звуков. — Прошу прощения, сэр Генри. Я думаю, дело в свежескошенной траве…

— Тогда почему же Берлин?

— Она должна будет кое-что сделать для них.

ГД посмотрел на него и скорчил гримасу. Ему не нравились такие номера, означавшие, что событиями будет руководить КГБ. Они сами всегда работали надежно, убедительно, и департамент неизменно держал руку на пульсе.

— Что именно?

— Пока еще я не заглядываю так далеко, шеф, но мы должны сделать это — и желательно до конца года.

— Не можете ли вы хоть немного ввести меня в курс своих соображений? Минутку, этот парень у них отлично подает.

Брет ждал. Стоял жаркий день; трава была ярко-зеленой, и при других обстоятельствах Брет с удовольствием полюбовался бы на это типично английское зрелище: мальчиков в костюмах для крикета. Мяч вылетел как из пушки, но отклонился от прямой линии и полетел по дуге.

— Миссис Сэмсон отправляется в Берлин, — сказал Брет. — Во время своего пребывания там она сообщит им нечто существенное… — Брет сделал паузу, пока ГД, моргая, обдумывал его слова, — …в связи с обширным расследованием, которого ей удалось благополучно избежать. Скорее всего с их помощью.

— Вы считаете, они пойдут на то, чтобы подвергнуть опасности одного из своих агентов?

— Надеюсь, да. Это, конечно, было бы идеально, — сказал Брет.

ГД продолжал наблюдать за ходом матча.

— Мне это нравится, — произнес он, не поворачиваясь.

Брет мрачно усмехнулся. Он с боями пробивался наверх, но наконец услышал нечто вроде акколады, посвящения в рыцари, из уст сэра Генри Кливмора, хотя, конечно, этот обряд перемежался терминами из области крикета, которых Брет решительно не понимал. Он сказал:

— Миссис Сэмсон вернулась в Лондон, и они сказали ей сидеть тихо и не высовываться.

— Целый год, — напомнил ему ГД.

— Видите ли, сэр, — ответил Брет, — мы можем тут же переправить им миссис Сэмсон; вне всякого сомнения, это нам под силу. Она представляет собой набор самых разнообразных достоинств: многоцелевой агент, которого они могут использовать повсюду. Но это не совсем устраивает нас.

— Нет, — сказал ГД, не сводя глаз с игроков и стараясь предугадать ход матча.

— Мы должны заняться этой женщиной и прочистить ей мозги.

— Секретные материалы?

— Я должен быть убежден, что в ее распоряжении нет ничего представляющего опасность для департамента.

— С какой целью?

— Мы должны строить наши планы, исходя из того, что ее будут допрашивать… допрашивать в подвалах на Норманненштрассе. — В наступившем молчании было слышно только жужжание большой мухи, которая гневно билась в стекло.

— Ужасная мысль.

— Слишком высоки ставки, сэр Генри. Но мы вступаем в игру, чтобы выиграть. — Он огляделся. Было невыносимо жарко, и в воздухе витал запах удобрений и гербицидов, которыми уничтожались сорняки на газонах. Брет открыл дверь, чтобы немного проветрить помещение.

Посмотрев на Брета, ГД сказал:

— Хороший дождь с громом и молнией освежил бы атмосферу, — таким тоном, словно он мог это организовать. Затем добавил: — Вы заставили меня задуматься, годится ли женщина для такого задания.

— Слишком поздно менять планы.

— В самом деле? — Даже ГД чувствовал духоту. Он вытер лоб красным шелковым носовым платком, высовывавшимся из верхнего кармашка.

— Миссис Сэмсон знает, чего мы хотим добиться. Если мы даже сменим ее на другого агента, наши планы ей все равно известны. Я показывал ей цифры и графики. Она понимает, что нашей целью является опытная и квалифицированная рабочая сила, и она знает, какого рода оппозиционные группы мы собираемся поддерживать.

— Не слишком ли преждевременно, Брет?

— Когда она окажется там, все будет зависеть только от нее. Она должна настолько досконально разбираться в наших стратегических задачах, чтобы реагировать самостоятельно.

— Может, вы и правы. И я бы предпочел, чтобы именно вы на будущей неделе все объяснили секретарю кабинета министров. Все эти ваши графики и прочее… Понимаете ли, Брет, если мы не убедим их в жизненности фундаментальных идей… Вы уже придумали название операции?

— Я подумал, что лучше всего было бы не обращаться к департаменту за названием.

— Нет, нет, нет. Конечно нет. Мы что-нибудь придумаем. Нечто имеющее в виду ослабление экономики и не подвергающее опасности надежность операции. Есть какие-то идеи?

— Я подумывал об «операции „Кровоизлияние“». А? Или «Кровопускание»?

— Кровь, несчастные случаи, убитые… Нет. И «кровопускание» не очень приемлемое слово в английском языке. Что еще?

— «Утечка»?

— Вульгаризм с намеком на мочеиспускание. А вот «грузило» может подойти.

— Значит, «грузило». Да, конечно, сэр Генри.

— О Господи, от этого парня нет никакого толка на поле. Левша и только, посмотрите, как он держит молоток! — Он повернулся к Брету. — Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что надо убедить их в жизненности основных идей?

Брет понимал это более чем хорошо. Если секретарь кабинета министров не усвоит, что главная цель — экономика, они могут начать размышлять, как бы еще использовать Брета. И руководить миссис Сэмсон будет другой.

ГД сказал:

— По-прежнему остается проблема, что Советы предназначают ее для оперативной деятельности на месте. И мы не можем предоставить это воле случая.

— Агент Икс должен быть без сучка и задоринки, — отозвался Брет, решив, что излишнее упоминание имени миссис Сэмсон может зародить сомнения у ГД. — Я должен подставить им агента, столь знающего и опытного в специфической области, что им придется отвести ей то место, которое нам и нужно.

— Вы просто ставите меня в тупик, — сказал ГД, не отрывая глаз от крикетной площадки.

— Этот год будет отдан изучению связей русских с восточногерманской тайной полицией, особенно с оперативной группой КГБ — Штази в Берлине. И я предоставлю вам полную картину их сильных и слабых мест.

— Справитесь ли?

— Почти всю прошлую неделю я читал оперативные сводки. Я получил полное представление о руководящих структурах, а мой анализ позволит составить детализированную картину. Что потребует от меня времени, но мы получим то, что надо.

— У них отличная система безопасности, — сказал ГД.

— Мы попытаемся выяснить, в чем они нуждаются… того, что они точно не знают. В моем отделе толковые работники. Они могут прошерстить все данные, пройтись по цифрам и создать точную картину того, что происходит.

— В экономике — да. Это возможно, имея на руках статистические данные о банковских операциях, экспорте, импорте, кредитовании и так далее, потому что вы имеете дело с точными данными. Но это куда сложнее.

— При всем моем к вам уважении, сэр Генри, я все же думаю, что вы не правы, — сказал Брет Ранселер со слабой хрипотцой в голосе, которая выдавала испытываемое им напряжение.

Забыв о крикете, ГД уставился на него. Брет с застывшей улыбкой в упор смотрел на него, и волнистая прядь светлых волос, выбившись из прически, упала на лоб. До этой минуты он не представлял, насколько Брет поглощен своей новой задачей.

Впервые ГД почувствовал, что замысел этого человека может сработать. Какой потрясающий удар удастся им нанести, если замысел Брета действительно сработает, — внедрить миссис Сэмсон в руководящие структуры Восточного Берлина, где она сможет использовать свои данные для выявления несогласных групп, диссидентов и других антикоммунистических образований, которыми будет руководить департамент, планируя разрушение экономики коммунистического режима.

— Время покажет, Брет.

— Да, конечно, сэр.

ГД кивнул Брету. Не возможность ли отстраниться пусть от жизненно важной, но такой утомительной суеты в сфере деятельности различных комитетов и комиссий и окунуться в восхитительный мир оперативной деятельности так возбудила его? Или же, расставшись со своей женой, — и теперь, видно по всему, навсегда, — он обрел резерв времени? Или же потеря своей половины, ушедшей к другому, вызвала в Брете потребность самоутверждения? Не исключено, что сказывается все вместе. И все же ГД не стал бы утверждать, что именно влияние миссис Сэмсон и его личное влияние на Брета Ранселера оказали такое сильное воздействие, выражающееся в его решительности.

— Дайте мне свободу рук, сэр.

— Но десять лет…

— Может, не стоило упоминать о временных рамках… — В носу у него опять засвербело; он испытал настоятельную потребность высморкаться, что и позволил себе.

ГД не без интереса наблюдал за ним. Он и не подозревал, что Брет мается насморком.

— Давайте посмотрим, как пойдут дела. Что относительно финансирования? — Он снова повернулся к крикетному пою. Подающий левша великолепно врезал по шару — тот взлетел по крутой траектории вверх, вверх, вверх и резко опустился вниз, как снаряд из гаубицы, — и, к счастью, поблизости не оказалось полевого игрока, способного перехватить его. Шар врезался в землю, и раздался всеобщий стон.

— Мне потребуются деньги, но проводить их придется не через Центральный фонд.

— Есть много путей.

— У меня имеется компания.

— Действуйте, как считаете нужным, Брет. Я знаю, что вы не растратите их. О какой сумме может идти речь? Приблизительно?

— Миллион фунтов стерлингов на первый год. Вдвое больше на второй и на все последующие, учитывая инфляцию и обменный курс. Ни чеков, ни расписок, ни счетов.

— Очень хорошо. Нам придется продумать пути перевода денег. — ГД прикрыл глаза сложенной газетой. Солнце било прямо через окно. — Я еще что-то упустил?

— Нет, сэр.

— Тогда не буду вас больше задерживать. Не сомневаюсь, у вас найдется чем заняться. Вы только посмотрите, капитан ввел еще одного подающего. И довольно сообразительного. Что вы думаете, Брет?

— Он в самом деле великолепен, сэр. Очень быстрый. Проблемы возникнут, когда мы пошлем миссис Сэмсон работать в Берлине. Будут ли они использовать для контактов с ней все того же уэльского социалиста? Если нет, нам придется быть очень осторожными, имея дело с новым. Берлин заметно отличается от Лондона: там все знают всех.

— И все ненавидят всех, — сказал ГД. — Вы лучше предложите ей изложить перед ними эту возможность, и посмотрим, какого результата она добьется.

— Уэльсец оказывает ей надежную поддержку, — сказал Брет. — Он решительно убежден, что она супершпионка из КГБ. Она его протеже. Она может позволить себе чудовищную ошибку, но он все равно будет держаться за свою веру в нее. Но когда она отправится в Берлин, они станут более подозрительными. Вы же знаете, как это бывает, когда чьи-то достоинства оцениваются глазами соперника: КГБ вывернет ее наизнанку.

ГД нахмурился.

— Вы таким образом хотите дать знать о ваших потаенных мыслях? — кисло спросил он.

— Нет, сэр. Я убежден, что берлинский этап — существеннейшая часть плана. Я просто хочу сказать, что она будет под давлением.

— Значит, так тому и быть. — Встав, ГД выпрямился и склонил голову, чтобы взглянуть на Брета поверх очков.

— Мы потребуем от нее, чтобы она бросила мужа и детей. Коллеги будут презирать ее…

— Когда она вам все это выложила?

— Она этого не говорила.

— Она вообще ни в чем не сомневалась?

— Во всяком случае, мне она своих сомнений не высказывала. Она патриотка, у нее обостренное чувство долга.

ГД фыркнул.

— Мы видывали, как патриоты меняли свои воззрения, не так ли, Брет?

— Только не она, — твердо и уверенно произнес Брет.

— Тогда в чем же дело?

— Муж. Ему необходимо все сказать. Тогда он сможет оказать ей ту помощь и поддержку, в которой она нуждается. Она отправится на Восток, зная, что муж сбережет семью. А это как раз то, что поможет ей выдержать.

— Ох, только не начинайте все сначала, Брет. — ГД отвернулся от него.

— Вы сказали, что у меня свобода рук.

ГД резко повернулся, и, когда он заговорил, в голосе его были жесткие и сухие нотки.

— Не помню, чтобы я говорил нечто подобное, Брет. Это вы просили предоставить вам свободу рук: почти каждый в департаменте рано или поздно обращается с такой просьбой. Что заставляет меня удивляться: за что, по их мнению, я получаю жалованье? Конечно же я предоставляю вам максимум свободы действий. Я буду оберегать вас от шпилек и дротиков разгневанных официальных учреждений. Я вручу вам распоряжение неподотчетным фондом и буду выслушивать все бредовые идеи, с которыми вы будете ко мне являться. Но тайна останется тайной, Брет. Единственная возможность, чтобы она целой и невредимой вернулась оттуда, заключается в том, чтобы ее муж испытал потрясение и ужас, когда она окажется по ту сторону. И его реакция будет тем козырным тузом, который и спасет ее. Выбросьте из головы его помощь и поддержку; я хочу, чтобы Бернард Сэмсон чуть с ума не сошел от ярости. — Сложенной газетой он прихлопнул надоедливую муху, которая, попытавшись было увернуться, свалилась все же на пол. — Сошел с ума от ярости!

— Очень хорошо, сэр. Не сомневаюсь, что вы лучше разбираетесь. — В тоне Брета не было и следа того, что заставило бы ГД решить, будто он изменил свою точку зрения.

— Да, лучше, Брет. Я лучше разбираюсь. — Оба наблюдали за действиями принимающего. Стремительно посланный шар ударил его в живот. Он свалился и начал корчиться на земле. — Левша, — бесстрастно оповестил ГД. Остальные игроки столпились вокруг упавшего, но никто ничего не делал: они просто стояли и смотрели на него.

— Да, сэр, — сказал Брет. — Ну что ж, я отправляюсь.

— Она может и дрогнуть, Брет. Это случается с агентами, когда подступает срок. В таком случае вам не мешает еще раз убедиться, что она в порядке. На кону слишком крупная ставка, чтобы в последнюю минуту все переигрывать.

Брет постоял еще немного на тот случай, если ГД захочет еще что-то сказать. Но тот лишь махнул рукой, отпуская его.

Оказавшись снаружи, Брет еще раз высморкался. Черт бы побрал эту траву, в будущем он будет держаться подальше от крикетных матчей на свежескошенных площадках. Ну что ж, подумал Брет, старик, как всегда, ухитрился преподнести ему пару сюрпризов. Ну и хитрым же старым сукиным сыном он оказался. Значит, ни при каких обстоятельствах Бернарда нельзя вводить в курс дела. Вот что, оказывается, обозначает цитата «Только невежество непобедимо». К тому времени, когда Брет добрался до машины, аллергия его почти сошла на нет. Как и стресс, который она вызывала.

Глава 6

Лондон. Август 1978 года

Фиона Сэмсон, женщина тридцати одного года, профессионально делавшая карьеру, обладала массой секретов, что всегда составляло ее особенность. На первых порах ей польстило предложение о сотрудничестве с лондонским Центром — самым секретным из всех тайных правительственных департаментов, — но по мере того как ее роль двойного агента, развиваясь и набирая обороты, становилась все сложнее, тогда порой Фиона чувствовала, что ноша становится для нее непосильной. Неизменно господствовало мнение, что двойной агент в конце концов теряет направление движения и перестает толком разбираться, на какую сторону он работает, но к Фионе это не относилось. Фиона не могла себя представить в роли человека, поддерживающего коммунистический режим: ее патриотизм имел глубокие корни в силу факта ее рождения в верхнем слое среднего класса. Терзания Фионы объяснялись не политическими колебаниями: она беспокоилась, что не сможет справиться с той огромной задачей, которая была на нее возложена. Вот Бернард как нельзя лучше подошел бы для роли двойного агента; как и большинство мужчин, он мог направить весь свой творческий потенциал на достижение цели, а его семья не имела бы никакого отношения к выполняемому заданию. Фионе это было не под силу. Она понимала, что, по мере того как задача будет забирать у нее все больше и больше сил, ей придется и больше отдаляться от мужа и детей и наконец — даже не поставив их в известность — оставить их, занявшись только своей собственной судьбой. Ее ожидала репутация предательницы, а на них должны были обрушиться ушаты грязи. Мысль об этом была просто нестерпима для нее.

Доведись ей переговорить с Бернардом на эту тему, все могло бы быть по-другому, но руководство решительно заявило, что муж ничего не должен знать о ее планах. Да и из разговора с Бернардом ничего хорошего не получилось бы. Фиона была не менее темпераментна, чем ее сестра, — экстраверт Тесса, но огонь ее страстей полыхал глубоко внутри, редко давая о себе знать. Порой или, точнее, довольно часто Фиона была бы рада быть такой, как Тесса. Она получала бы полное и глубокое удовлетворение и облегчение, выдавая на публику все свои эмоции — избавляясь от гнева или приступов мрачного настроения, которыми славилась ее сестра, но такой возможности у нее не было.

Обаяние Фионы и ее красота невольно заставляли выделять ее среди всех остальных женщин. Красота Фионы была отмечена тем холодноватым безукоризненным блеском, который свойственен недоступным манекенщицам с блестящих обложек модных журналов. К тому же у нее было точное и безукоризненное мышление, отточенное стараниями педантичных университетских преподавателей; она не могла не преуспеть во многих областях, но ей пришлось пожертвовать многими так и не осуществленными радостями женственности в стараниях успешно обойти своих коллег. И лишь редко — если не сказать никогда — окружающие делили с Фионой ее неудачи, ее напряжение и даже минуты большой радости. Эмоции такого рода она глубоко скрывала, этому научил ее отец. Он был самоуверенным и грубоватым человеком, который всегда хотел иметь сына, о чем он порой намекал своим двум детям — обе девочки, — при любой возможности утверждая, что мальчики не плачут.

Выйдя замуж за Бернарда Сэмсона, Фиона решительно и навсегда переменила свою жизнь. Это была любовь с первого взгляда. Она никогда раньше не встречала человека, подобного Бернарду. Большой, смахивающий на медведя Бернард был самым мужественным из всех, кого она знала. Во всяком случае, ему были свойственны черты характера, которые Фиона считала мужественными. Бернард к тому же был практичен. Он мог справиться с любой машиной и договориться с любым человеком. Конечно, он был типичным мужчиной-шовинистом, безапелляционным и самоуверенным. Ему никогда не приходило в голову помочь ей чем-то по дому, он даже не мог сварить себе яйцо. С другой стороны, он был неизменно весел, никогда не впадал в меланхолию и практически никогда не злился. Имея склонность к беспорядку, он никогда не обращал внимания на свою физиономию или внешний вид, никогда не важничал, не пыжился и, получая искреннее удовольствие от живописи или музыки, никогда не напускал на себя вид «интеллектуала» или «творческой личности», что было свойственно многим ее знакомым мужского пола.

Муж Фионы был единственным человеком, которого совершенно не волновало, как его воспринимают окружающие. Бернард был примерным отцом, куда более примерным, чем Фиона — матерью, говоря по правде. Его поступками руководила сила убеждения или веры, и горе тому, кто попытался бы встать на его пути. Жить с Бернардом было непросто. Он провел детство в послевоенном Берлине, где его отец был старшим офицером разведки, в атмосфере насилия и предательства. Натура у него была стойкая и чуждая демонстративности. В ходе выполнения своих обязанностей Бернарду приходилось убивать людей, и делал он это без каких бы то ни было сетований. Он был как нельзя лучше приспособлен к жизни, а его уверенности в себе Фионе оставалось только завидовать.

Сложность их брачного союза заключалась в том, что Бернард очень походил на Фиону: им трудно было говорить друг другу обычные слова, которые муж и жена должны говорить друг другу. Даже «я люблю тебя» не так просто слетало с губ Бернарда. По сути, женой его должна была быть такая шумная экстравагантная особа, как Тесса, сестра Фионы. Уж она-то нашла бы способ вытащить его из раковины, если бы Бернард время от времени позволял водить себя за нос и поддавался бы на банальные уловки. Ах, если бы ему были свойственны сомнения или страхи и время от времени он приходил бы к ней за утешением. Фионе не так уж был нужен рядом сильный и молчаливый мужчина: она сама была сильной и достаточно сдержанной. Такому мужчине, как Бернард, было трудно искренне воспринимать женскую точку зрения, и Бернард никогда не мог до конца понять женщин, которые были способны плакать по пустякам.

Позже не раз возникали ситуации, при которых сложности, связанные с работой Фионы, становились для нее просто непосильными. С регулярностью, которая никогда не была ей свойственна, Фионе пришлось прибегать к транквилизаторам и снотворному. Несколько раз без предупреждения являясь домой, Бернард заставал ее в слезах. Она объясняла, что причина — процедуры у гинеколога, от которого она только что вернулась, и, смутившись, добрый старый Бернард больше не вдавался в подробности.

Когда ей не под силу бывало разобраться со своими мыслями и тревоги не покидали ее, Фиона находила предлог оставить офис и отправлялась на железнодорожную станцию Ватерлоо. Ей нравилось бывать здесь. Размеры ее не подавляли, а строгий дизайн, основанный на переплетении балок и несущих конструкций, позволял оставаться незамеченной, для чего, казалось, и предназначались обширные залы ожидания в тупиках. Пробиваясь сквозь грязные стеклянные сводчатые покрытия, дневной свет становился серым, пыльным и таинственным. И сегодня, несмотря на дождь, она с удовольствием покинула контору. Присев на скамейку у платформы номер один, она от души поплакала. Никто не обратил внимания на ее эмоциональную разрядку, кроме одной дамы из «Армии спасения», которая, предложив ей помолиться, дала адрес в Ламбете. Слезы были довольно привычным делом на вокзале Ватерлоо, как и расставания, а в наши дни вокзал стал местом сборища бездомных и голодных. В лондонском аэропорту тоже можно было бы уединиться где-то в уголке и поплакать, но там было слишком много шансов встретить знакомых. Или, точнее, кого-то, кому она когда-то попала на глаза. А вокзал Ватерлоо был недалеко от офиса, тут можно было взять чаю и купить газеты, здесь была стоянка такси и места для парковки машины. Так что, поднявшись на первую платформу, она позволила себе поплакать.

Конечно, все дело было в грядущем расставании с Бернардом и детьми. В конечном счете они возненавидят ее. Если даже она сделает все, чего от нее ждут, и вернется героиней, они все равно будут ненавидеть ее за то, что она их бросила. Как и ее отец. И сестра Тесса. А что будет с детьми? Она задавала Брету этот вопрос, но он постарался рассеять ее сомнения. Дети получат все, что заслуживают ее героизм и самопожертвование, сообщил он ей в том приподнятом тоне, который соответствовал его показной браваде. Но насколько он был искренен? Вот что порой волновало ее. Но что бы Брет ни думал, он не мог избавить ее от мыслей, что, пока она работает на Востоке, дети ее будут брошены. Билли прекрасно приспособится к школе — и, может, будет даже процветать, — но Салли будет трудно переносить школьную обстановку. Фиона дала себе слово, что у детей будет иное детство, чем то, которое оставило у нее ненавистные воспоминания.

Брет как-то сказал ей, что единственное, что пугает ее больше, чем то, что муж и дети не смогут обходиться без нее, заключается в том, что она поймет, что они справятся и без нее. Подонок! Но, возможно, в чем-то он и прав. Возможно, именно в этом и заключается извечная мучительная дилемма, связанная с материнством.

Она никогда не была особенно хорошей матерью, и понимание этого угнетало ее. Она никогда не мечтала о материнстве, как Тесса. Фиона никогда не испытывала тяги к детям: малыши ее друзей утомляли ее своими бесконечными требованиями и тем беспорядком, который они устраивали в доме. Дети плакали чересчур громко; слишком часто их рвало, а от испачканных пеленок исходили неприятные запахи. Даже когда она держала на руках собственного ребенка, ее больше всего беспокоило, как бы он не испачкал ее платья. Няня, ухаживающая за детьми, заметила это с самого начала, и Фиона не раз ловила ее осуждающий взгляд. Он говорил: это я для них настоящая мать, а ты для этой роли не годишься.

Хотя от Фионы не было толку при уходе за детьми, но она отнюдь не желала отстраняться от них. Материнские дела были неизменно в списке ее обязанностей. Она всегда беспокоилась о них, хотела, чтобы они были среди самых умных в школе, и больше всего надеялась, что в недалеком будущем, когда дети подрастут, она займет достойное место в их жизни. Однако больше всего они нуждались в ней именно сейчас. Но, видимо, уже было слишком поздно. Может, ей стоило уйти из лондонского Центра и всецело посвятить себя детям, как она в свое время отдала себя учебе и работе.

Не проходило и дня, чтобы она не сказала себе: необходимо встретиться с Бретом и сообщить, что у нее изменились планы. Но каждый раз, вступая с ним в разговор, задолго до того, как она подходила к этой теме, он успевал убедить ее, что основной ее долг — перед страной и департаментом. Даже генеральный директор с непривычной для него серьезностью разговаривал с ней, когда речь заходила о схеме ее внедрения в качестве полевого агента высочайшей степени важности. Конечно, это доказывало, что и женщины способны справляться с разведывательной деятельностью не хуже мужчин. Вот эта мысль больше, чем что-либо другое, и помогала ей держаться, когда ее окончательно оставляло присутствие духа.

С самого начала года размолвки и трудности в общении с Бернардом стали учащаться. И дело было не только в ошибках Бернарда: ситуация была не из легких и для него. Операция «Рейсцуг», можно сказать, провалилась: трое из их людей погибли, во всяком случае, ходили такие слухи. Макс Бузби помнил массу материала, но вернуться ему не удалось. Бернард не распространялся на эту тему, но все, кто его знал, видели, в каком он подавленном настроении.

Бернард теперь был официально «освобожден» от полевой работы, и, как бы стараясь утешить ее, Брет специально подчеркнул тот факт, что департамент принял решение, в соответствии с которым Бернарду теперь придется работать только за письменным столом. Нет, он не возглавит немецкий отдел. Он достанется Дики Крайеру — пустому и тщеславному человеку. Бернард был первым кандидатом на этот пост и конечно же справился бы с его задачами со свойственными ему находчивостью и умом, но у Дики имелся опыт административной работы, а также контакты и связи, которым департаментом отдавалось предпочтение для высокопоставленных сотрудников. Бернард же сказал, что у Дики только и имеется что галстук выпускника респектабельной старой школы, а Бернард вообще довольно нетерпимо относился к подобным вещам. Она прикинула, уж не Брет ли отвел кандидатуру Бернарда из-за ее задания, но тот настойчиво убеждал ее, что это решение было принято на самом верху.

Она не сомневалась, что все перипетии ее семейной жизни сейчас же прекратились бы, разреши ей Брет довериться мужу. Пока этого не произошло, ей порой было трудно отчитываться за свои поступки. Ей и так было нелегко, когда приходилось всего лишь проводить встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Теперь же к ним прибавились частые встречи с Бретом для инструктажей и изучения массы материалов, которые относились к тому разряду данных, о существовании которых Бернард даже не догадывался. Бернард был умен и сообразителен. Она не имела права совершать даже мельчайшие ошибки, по которым он мог бы догадаться, что происходит, а ГД лично взял на себя обязанность предупредить ее: если Бернард догадается о грядущих планах, все провалится.

Бедный Бернард, бедный Билли, бедная Салли. Она сидела на скамейке вокзала Ватерлоо, и они не выходили у нее из головы. Она чувствовала себя совершенно измотанной, опустошенной и больной. Слезы немного сняли напряжение, но не избавили от боли. Она поплакала в той сдержанной и достойной манере, которую вынесла еще из школы, и теперь сидела, глядя на вереницы людей, спешивших к своему отходящему поезду или прощающихся с близкими. Она убеждала себя, что скорее всего их беды и тревоги посерьезнее, чем у нее, но эта мысль ей не помогала, по существу, она чувствовала себя еще более одинокой.

Да и погода никоим образом не вселяла в нее бодрость. Стоял один из тех убийственно холодных и дождливых дней, которыми столь часто бывает отмечено английское лето. Все кутались в шарфы, поднимали воротники плащей. Сырой холодный воздух еще более усугублял мрачное настроение Фионы. Поезда приходили и уходили. Молодая женщина спросила у нее, сколько времени; мимо, отчаянно споря между собой, прошла супружеская пара. Голуби и воробьи, нахохлившись, примостились под коньком крыши, откуда стайкой слетали вниз, где бородатый человек на соседней скамейке стал бросать им крошки. Ей показалось, что она уже давно сидит тут, наблюдая за птицами.

— Прошу прощения, мадам. — Подняв глаза, Фиона увидела двух мужчин: станционного полицейского и человека в штатском. — Несколько минут назад вы, кажется, разговаривали с молодой женщиной? — обратился к ней полисмен.

В первое мгновение ей показалось, что он собирается приказать ей подняться, или арестовать за приставание к прохожим, или причинить какие-то другие неприятности, но потом она поняла, что человек в штатском — не полицейский.

— Да, а что?

— Она была в темно-синем пальто, с красным шелковым шарфиком? Темные волосы. Симпатичная девушка. — Это были слова мужчины в пальто из верблюжьей шерсти. Он вежливым жестом, удивившим ее, снял шляпу, и она заметила загар на его руках. Чувствовалось, он нервничал.

— Она всего лишь спросила у меня, сколько времени. Она спешила на поезд в Саутгемптон, — сказала Фиона. Ее прервало громкое и невнятное объявление о прибытии какого-то поезда, и она подождала, пока стало тише. — Во всяком случае, она так сказала.

— У нее была большая зеленая пластиковая сумка на ремне через плечо, — сказал мужчина.

Скорее он задает вопрос, поняла она.

— Сумка у нее была, — ответила Фиона. — Но больше никаких деталей я не заметила.

— С вами все в порядке, мадам? — спросил полисмен. Он обратил внимание на ее красные, заплаканные глаза.

— В полном, — твердо сказала она. Взглянув на часики, она встала, давая понять, что ей пора двигаться.

Полицейский кивнул. Ему хотелось верить ей; да и не похоже, что от нее можно ожидать неприятностей.

— Речь идет о дочери этого джентльмена, — сказал он.

— Мое имя Линднер. Адам Линднер. А ей всего шестнадцать лет, — сказал мужчина. — Она удрала из дому. Выглядит она старше. — У него был мягкий заморский акцент, происхождение которого она не могла определить.

— Мы позвоним в Саутгемптон, — коротко сказал полицейский. — И по прибытии поезда ее снимут.

— С ней кто-то был? — властно спросил отец.

Фиона посмотрела на него. Он был высокий, атлетического сложения; лет ему, скорее всего, было около сорока. Его густые усы были аккуратны причесаны. Прямые брови и немного приплюснутый нос на задубленном лице. У него была бесхитростная симпатичная внешность тех грубоватых киногероев, фотокарточки которых она пришпиливала над своей кроватью в школьные годы. Одежда на нем была дорогая и хорошего покроя, в том стиле, который предпочитают иностранцы, когда хотят походить на англичан: великолепное пальто из верблюжьей шерсти, узел модного галстука был заколот золотой булавкой, блестящие туфли модели «оксфорд».

— Да, — сказала она, — с ней был мужчина.

— Черный?

— Может быть. Я не заметила. Да, пожалуй, что так.

— С нашей точки зрения, это упрощает дело, — сказал полицейский.

Порыв ветра взметнул обрывки газет и другой бумажный мусор, вспугнувший птиц. Разговор вступил, как принято в Англии, в тонкую и деликатную фазу прощания.

— У нас есть ваш номер телефона, мистер Линднер, — сказал полисмен. — Как только поступят известия из Саутгемптона, дежурный сержант сразу же позвонит. — С этим делом было покончено. Полицейский дал понять, что ему пора приступать к другим обязанностям.

— Если это все, — сказала Фиона, поднимаясь, — я должна поймать такси.

— Я еду в сторону улицы Мейда-Вейл, — сказал Фионе спутник полицейского. — И могу вас подбросить в ту сторону. — Она так и не могла определить его акцент. Она решила, что он либо плавает на торговом судне, либо нефтяник, получивший расчет по окончании длительного контракта, который наслаждается свободой.

— Все в порядке, — сказала она.

— Нет, прошу вас. Снова начинает лить, и я был бы рад составить вам компанию.

Теперь двое мужчин насмешливо наблюдали за ней. Она терпеть не могла манеру, с которой порой мужчины ждали от женщин объяснений, словно те были существами второго сорта. Но она нашлась, что сказать.

— Я тут кое-кого провожала. Живу я в Марилебоне. Так что возьму машину.

— В Марилебоне; я как раз еду через него. — И тут же: — Благодарю вас, констебль, вы очень помогли мне.

— Дети порой делают глупости, — прощаясь, сказал полицейский. — Все будет в порядке. Сами увидите.

— Просто не повезло, — сказал мужчина. — Явись я на пятнадцать минут раньше, мы бы перехватили ее. — Фиона направилась в сторону вереницы машин, а он держался на шаг позади нее. — Вы только посмотрите, как льет! Вам лучше поехать со мной. — В очередь на такси стояло человек пятьдесят, и в поле зрения не было ни одной машины.

— Хорошо. Благодарю вас.

Они пошли к его машине, ведя речь о предательской английской погоде. Сейчас он держал себя с подчеркнутым вниманием, в его голосе появились какието новые нотки, природу которых она не могла уловить. Она улыбнулась ему. Он распахнул перед ней дверцу и помог занять место на сиденье. Машина марки «ягуар» — серая, блестящая и с иголочки, новая.

— Представляю себе, как волнуется миссис Линднер, — сказала Фиона. Одновременно с взревевшим двигателем включился и стереопроигрыватель, из которого донеслось несколько тактов вальса Штрауса; водитель, выключив его, буквально вывернул шею, осторожно выезжая с места парковки.

— Миссис Линднер не существует, — сказал он и, не меняя положения головы, стал выруливать машину. — Я развелся пять лет назад. Да и в любом случае эта девушка не моя дочка, а племянница.

— Понятно.

Они спустились по пандусу и начали прокладывать себе путь среди машин и автобусов; машиной он управлял отнюдь не как человек, для которого лондонское движение было в новинку.

— Но в общем-то я не хотел говорить, что она моя племянница: копы сразу бы решили, что она моя подружка, удравшая от меня.

— Неужели?

— Еще бы! Копы иначе и не могут думать. И к тому же я канадец и нахожусь тут, не имея разрешения на работу. — Он закусил губу. — И не имею права привлекать внимание копов.

— Вы назвались вымышленным именем?

Обернувшись к ней, он восхищенно улыбнулся.

— Ага. Должен признаться, именно так я и поступил. Она кивнула.

— О Господи! Сейчас выяснится, что нарвался на даму-полицейского из департамента иммиграции. Вот уж воистину мое обычное собачье счастье.

— Вы так считаете?

— Ага. Как правило. — Пауза. — Нет, вы не коп. То есть, я хочу сказать, вы не собираетесь меня высылать, точно?

— Вы серьезно?

— Вы совершенно правы, я чертовски серьезен. Я работал в Сиднее, это в Австралии, и портье в гостинице выдал меня. И когда я вечером вернулся в свой номер, меня уже ждали двое громил из департамента иммиграции. Они перешерстили всю мою почту и даже подпороли подкладку у всех моих пиджаков. По отношению к австралийцам жутко грубая публика. Должен сказать вам, что хуже было только в Уругвае в старые времена. Вас могли там перетряхнуть с головы до ног.

— Похоже, что вы можете вести курс нелегальной иммиграции. — Она улыбнулась.

— А что, это было бы неплохо. Думаю, заставил бы вас улыбнуться даже на Великий пост. В общем-то мой кузен покупает и продает самолеты. От случая к случаю, когда у меня бывает время, я перегоняю ему один из них. А затем я не удержался от искушения сгонять тут на местной линии, чтобы немного подзаработать.

— Этим вы и занимаетесь в Лондоне?

— Самолетами? Нет, здесь я просто провожу время. Я научился летать в военной авиации и стараюсь не терять формы. А на самом деле я психиатр.

— Эта ваша племянница… она тоже представляет собой очередную выдумку? — спросила Фиона.

— Ну, у меня еще не совсем крыша поехала. Она дочь моего кузена Грега, и предполагалось, что я буду присматривать за ней в Лондоне. И чувствую, что мне придется позвонить в Виннипег и сообщить Грегу, что она соскочила с борта.

— Он разгневается?

— Конечно разозлится, но не удивится. Он-то знает, какие заскоки бывают у его красавицы малышки.

— А как вы…

— Грег служил со мной в авиации, и ему принадлежит солидный пакет акций в компании по торговле авиационной техникой.

— Понимаю.

— И потому что я психиатр, он решил, что я смогу наставить ее на путь истинный. Местные знахари всего лишь накачивали ее амитриптилином и прочей гадостью.

— Но вам так и не удалось наставить ее на путь истинный?

— Девчонки, которые… — Нелестная характеристика готова была сорваться с его губ, но он спохватился. — Вы в самом деле хотите знать? Вероятно, тут мы имеем дело с шизофренической реакцией на детские переживания, но чтобы поставить точный диагноз, скорее всего, потребуется специалист с большим, чем у меня, опытом.

— Ее отец знает вашу точку зрения?

— Я и сам не понимаю, что заставило меня разоткровенничаться с вами… нет, Грегу говорить слишком рано. Родительские обязанности и без того слишком обременительны. Я бы хотел поговорить о ней с кем-то еще. Пытался найти специалиста, который мог бы осмотреть ее, не ставя девчонку в известность. — Он украдкой бросил взгляд на Фиону. — А теперь моя очередь разгадывать, кто вы такая. Готов ручаться, что вы изучаете философию. Я прав, мисс?.. — с широкой улыбкой спросил он.

— Миссис Сэмсон. Я замужем, и у меня двое детей.

— Вы не шутите? Не может быть! Двое детей; должно быть, они еще совсем маленькие. Мое подлинное имя Гарри Кеннеди. Очень приятно познакомиться с вами, миссис Сэмсон. Остается надеяться, что с девчонкой все будет в порядке. Я и раньше сталкивался с подобными историями. Не имеет смысла преждевременно беспокоить ее родителей. В конце концов, ведь речь идет не о наркотиках. Даст Бог, они тут не присутствуют. В школе у нее не очень хорошо шли дела. У нее явно нет склонности к академическим занятиям. Любит вечеринки, музыку и танцы; ей всегда это было свойственно, даже когда она была еще совсем маленькой. И читать она не любит. Лично я жить не могу без книг.

— Я тоже.

— На самом деле вы никого не провожали, не так ли? — неожиданно спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет.

— Тогда почему вы оказались на вокзале?

— Так ли уж это важно?

— Случается, я бываю любопытен. Но мне повезло, что Пэтси заговорила именно с вами. Я не мог не обратить на вас внимания.

— Мне было нужно подумать.

— И мысли невеселые?

— Все относительно. Жизнь у меня неплохая, грех жаловаться.

— Вам надо выпить.

Она засмеялась.

— Может, я так и сделаю.

Он ехал прямиком в сторону Марилебона. Движение было спокойным. Ей следовало бы что-то сказать, показать ему дорогу прямо к дому, но она промолчала, лишь проводила взглядом машины за окном, струи дождя, мрачные лица водителей и бесконечные толпы промокших пешеходов. Он поставил машину на стоянку рядом с ухоженным многоквартирным домом в Мейда-Вейл.

— Пойдемте выпьем, — произнес он.

— Не думаю, что стоит, — сказала она, не двигаясь с места.

— У вас нет оснований чего-то опасаться. Как я вам и сказал, меня зовут Гарри Кеннеди. У меня аллергическая реакция на требование представить разрешение на работу, но во всем остальном я совершенно безобиден. Я работаю в отделении психиатрии в клинике Святого Базеля в Фулхеме. Когда они наконец выправят мне разрешение на работу, я буду жить долго и счастливо.

— Или отправитесь щипать травку на других пастбищах?

— Может быть.

— А вы в самом деле психиатр?

— Вы же не считаете, что я и это выдумал?

— Почему бы нет?

— Потому что эта профессия производит устрашающее впечатление при знакомстве. Посмотрите, какой эффект она уже произвела на вас.

— Только пару глотков.

— А потом вы отправитесь домой к мужу и детям, — пообещал он.

— Да, — сказала она, хотя дети были под присмотром толковой няни, а Бернард отправился в Берлин по делам, которые займут у него дня три.

Квартира Кеннеди была на втором этаже. Она вслед за ним поднялась по лестнице. Этот квартал был возведен в тридцатых годах и, если не считать нескольких щербин от осколков на гранитной облицовке фасада, благополучно пережил военное лихолетье.

— Я снимаю эту квартиру у богатого отоларинголога из клиники. До следующего апреля он стажируется в Нью-Йорке в клинике Бельвью. И если с ним заключат контракт, он собирается продать ее.

Апартаменты были весьма обширные. В тридцатых годах архитекторы, разумеется, видели разницу между спальней и комодом. Он помог ей снять мокрый плащ и повесил его на рожки вешалки в холле. Затем сам скинул пальто и бросил отсыревшую шляпу на ворох невскрытой почты, которая грудой возвышалась на полке рядом с цветочным горшком.

— Я продолжаю получать всю эту почту для него, но тут главным образом предложения провести отпуск и справочники из кредитных компаний.

Его костюм-тройка — темно-серый, в тонкую черную полоску — был скроен с грубоватым американским изяществом, благодаря которому он казался стройнее, чем был на самом деле. По жилету протянулась тонкая золотая цепочка с маленьким золотым брелоком.

Он пригласил ее в гостиную, которая была настолько обширна, что в ней нашлось место пианино, паре диванов с креслами рядом и кофейному столику — и она не казалась заставленной мебелью.

— Заходите. Добро пожаловать в Диснейленд. Садитесь. Джин, виски, водка, вермут… может, мартини? Приказывайте. — Сев, она присмотрелась к обстановке. Кто-то немало потрудился, стараясь, чтобы вся она соответствовала тем принципам декоративного искусства, которые были в моде во времена застройки квартала.

— Мартини. Вы играете на пианино?

Он направился на кухню, и она услышала, что он открывает холодильник. Вернулся он с двумя запотевшими стаканами мартини, с бутылками охлажденного джина и вермута. Кроме того, он нес коробку с закуской.

— Я поклонник оливок, — сказал он, протягивая ей стакан. — Не успею купить, как тут же их съедаю. Они из Испании. Ах да, я немного играю.

— Ну, не будем тянуть, я должна идти.

— Не стоит волноваться. Я отвезу вас домой.

— Экстравагантная квартира! — Она взяла стакан за донышко и прижала к лицу, наслаждаясь его льдистым холодком.

— Вам нравится этот декоративный хлам? — Он отпил немного мартини и аккуратно поставил стакан на поднос. — Мой отоларинголог получил его в наследство. Его родители были беженцами из Вены. Врачи. Они успели вовремя унести ноги и даже прихватили с собой мебель. И мне пришлось поклясться, что я не буду ставить стаканы с кока-колой на полировку стола и не буду курить. Если он останется в Нью-Йорке, то переправит обстановку туда.

— Очень трогательно.

— Ему вообще свойственна сентиментальность. Закусывайте. Вот возьмите… — Он обратил ее внимание на содержимое только что открытой коробки: набор крохотных тартинок с сыром в виде старинного парового судна на Рейне.

— Я не голодна.

— Вам не станет легче, если вы удостоите меня рассказом о себе?

— Нет, не думаю.

— Вы очень красивая женщина, миссис Сэмсон. И ваш муж — счастливый человек. — Он сказал это абсолютно безыскусно и откровенно: ни один ее знакомый англичанин не смог бы сделать такой комплимент без запинки и тени смущения.

— Я тоже счастлива, — тихо сказала она. Она бы предпочла, чтобы он не разглядывал ее так пристально: волосы у нее были в беспорядке, а глаза покраснели.

— Не сомневаюсь. Напиток устраивает? Может, слишком много джина?

— Нет, именно так, как я и люблю. — Она отпила глоток, чтобы подтвердить искренность своих слов. Она испытывала какое-то смущение. После нескольких минут светской болтовни, когда Кеннеди изъяснялся в своей любви к опере, она сказала: — Может, вы могли бы вызвать такси? Порой они заставляют ждать целую вечность в это время.

— Я отвезу вас.

— Вы должны ждать телефонного звонка из полиции.

— Вы правы. Но неужели вам уже нужно уходить?

— Да, нужно.

— Могу ли я еще раз увидеть вас?

— Это будет достаточно глупо.

— На следующей неделе я перегоняю «цессну» в Ниццу — в пятницу, может, в субботу — и беру там «лир-джет». Прекрасная работа: такие попадаются не так часто. Там есть действительно очень хороший ресторан в двадцати минутах езды по трассе от аэропорта. И к шести часам я доставлю вас в центр Лондона. Не отказывайтесь сразу же. Может, вы захотите взять с собой мужа и детей. Машина четырехместная.

— Не думаю.

— Так подумайте. Может, перемена в жизни пойдет вам только на пользу.

— Это мнение медика?

— И я не сомневаюсь в нем.

— Лучше не надо.

— Разрешите мне вручить вам свой телефонный номер, — сказал Кеннеди. Не дожидаясь согласия, он дал ей визитную карточку. — Эта паршивая погода вроде не хочет меняться, и возможно, вы испытываете желание погреться на солнышке Ривьеры. — Она посмотрела на карточку: доктор Г.Р.Кеннеди, адрес и номер телефона в Мейда-Вейл. — В прошлом месяце я заказал их в одной из типографий. Я было собирался принимать пациентов, но потом передумал.

— Понимаю.

— Это против правил аренды квартиры, и я предчувствовал, что начнутся разговоры из-за машин пациентов, которые они будут оставлять на стоянке. — Он по телефону заказал такси. — Обычно они довольно услужливы, — сказал он. — У меня имеется у них счет… Да и кроме того, — задумчиво добавил он, — визиты пациентов смогут навести ребят из иммиграционной службы на мой след.

— Надеюсь, что ваша племянница скоро вернется.

— С ней все будет о'кей.

— Вы знали того мужчину, который был ее спутником? Кеннеди помолчал.

— Кто-то из пациентов. Из клиники. Он встретил ее, когда она как-то днем дожидалась меня.

— Ах, вот как.

— Не исключено, что он склонен к насилию. Вот почему полиция так и забеспокоилась из-за нее.

— Понимаю.

— Вы помогли мне, миссис Сэмсон. И я в самом деле ценю, что вы разделили мое общество. — По телефону сообщили, что машина ждет внизу. Он помог ей надеть пальто, позаботившись о том, чтобы ее длинные волосы не попали под воротник. — Я хотел бы чем-то быть вам полезен, — сказал он. Торжественно пожимая ей руку, он задержал кисть Фионы в своей.

— Помощи мне не требуется.

— Вы отправились на железнодорожный вокзал в надежде скрыть свое горе. И вы серьезно думаете, что брак, в котором жена боится предстать огорченной перед глазами своего мужа, может доставлять удовольствие?

Фиона почувствовала, что ее обезоруживает его простота и откровенность. Она не испытывала большого доверия к психиатрии вообще и к ее адептам в особенности, но этот забавный и необычный человек чем-то привлекал ее. Видно было, что и она ему явно нравилась, но он держал себя в руках. Ей понравилось, что Кеннеди откровенно поделился своими страхами перед департаментом иммиграции, что давало понять, какое он испытывает к ней доверие. Она почувствовала себя соучастницей в этой противозаконной деятельности.

— Вам приходится иметь дело с такими дилеммами, которые вам преподносят похожие на меня пациенты?

— Можете мне поверить, никогда не встречал пациентов, которые хоть в малейшей степени напоминали бы вас, миссис Сэмсон, да таковых никогда и не будет.

Она мягко высвободила свою руку и вышла за дверь. Он не последовал за нею, но когда, садясь в такси, она подняла голову, то увидела в окне его лицо.

Она взглянула на часы. Уже поздно. Бернард старается каждый вечер звонить ей примерно в это время.

— Привет, радость моя. — К своему удивлению, явившись домой, она увидела Бернарда, нянечку и детей, сидящих вокруг маленького кухонного столика. Сцена эта навсегда запечатлелась в ее памяти. За едой все много хохотали и болтали. Стол представлял собой хаос, который раньше был свойственен дому матери Бернарда: чайные чашки были без блюдец, чайник для заварки стоял на выщербленном блюде, обертки от замороженной пищи на скатерти соседствовали с пакетиками сахара и крошками печенья, оставшимися в коробке. Как только она вошла, смех стих.

— А мы все удивлялись, куда это ты запропастилась, — сказал Бернард. На нем были грубошерстные брюки и старый синий свитер, который она дважды пыталась выкинуть.

— Мистер Сэмсон сказал, что дети могут поесть внизу, — нервничая, сообщила нянечка.

— Все в порядке, няня, — сказала Фиона, целуя детей. Их только что искупали, и от них пахло тальком.

— А у тебя нос холодный, — тоном обвинителя сказал Билли и хихикнул. Он был копией Бернарда.

— Ты грубишь, — заметила младшая сестренка. Она уже настолько выросла, что могла сидеть за общим столом, подложив под себя синюю подушку с дивана из гостиной. Фиона заметила у нее на передничке пятно от томатного соуса, но ничего не сказала, обнимая и целуя дочку. К малышке Салли она испытывала особую привязанность, потому что она нуждалась в Фионе так, как никто другой на свете.

Фиона обняла Бернарда.

— Ну и чудесный сюрприз. А я не ждала тебя раньше уик-энда.

— Я удрал. — Бернард обнял ее, нов его жесте была какая-то напряженная сдержанность. Любая другая жена почувствовала бы сигнал опасности. Фиона же поняла по-своему его реакцию — в Берлине что-то было не так. Стрельба? Убийство? Она быстро осмотрела его, желая убедиться, что он не пострадал и не ранен. Она не стала спрашивать его, что случилось, ибо они никогда не обсуждали между собой департаментские дела, если только оба не занимались одной темой, но она понимала, что потребуется некоторое время, прежде чем Бернард обретет способность к физическим контактам с ней.

— С тобой все в порядке?

— Конечно, со мной все о'кей. — Улыбка не смогла скрыть нотку раздражения. Ему не нравилось, когда она о чем-то догадывалась.

— Ты еще должен возвращаться? — Дети с нескрываемым интересом следили за их разговором.

— Посмотрим. — Он убедительно изобразил веселье. — Во всяком случае, за несколько дней ничего не случится. Они думают, что я болтаюсь в Баварии.

Фиона демонстративно поцеловала его. Она не хотела, чтобы Бернард отчуждался от нее. Сознательное неповиновение инструкциям из-за желания приехать домой пораньше не могло не льстить ей, но поведение такого рода в департаменте считалось недопустимым. Но сейчас не время упоминать об этом.

— До чего приятный сюрприз, — повторила она.

— Пообедай с нами, мамочка, — сказала Салли. — У нас хватит и на тебя.

Нянечка, которая, вне всякого сомнения, купила «вкусный крестьянский обед, готовый к немедленному употреблению», смутилась.

— Посмотрим, что вы едите, — сказала Фиона.

— Тут нет мяса, — произнес Билли с таким видом, словно рекомендовал ей. — Тут только соус и паста. — Он показал ей ложку с остатками еды, чтобы убедить ее.

— Только все очень соленое, — сказала Салли. — И мне не нравится.

Няня отняла у Билли ложку и отправилась за блюдцем и чашкой, в которой собиралась принести Фионе чай.

Фиона наконец сняла пальто и шляпку. Затем она схватила пятновыводитель в надежде избавиться от пятна на шелковой обивке дивана. Она понимала, что своими действиями она нарушит веселую и непринужденную атмосферу, в которую ворвалась, но она просто не могла сидеть, болтать и смеяться, когда перед глазами у нее маячило это пятно. Не могла. Возможно, именно в этом и крылся порок как в ней самой, так и в ее браке.

Прежде чем она приступила к чистке, няня успела принести ей чай и стала убирать со стола. Бернард наклонился к детям и сказал:

— Ну, кто будет моим первым пассажиром на поезде в Страну снов?

— Я, папа! Я! — в голос заорали оба.

Скоро Фиона, не перестававшая трудиться над пятном, осталась одна. Откуда-то сверху до нее донеслись радостные голоса детей, которых Бернард укладывал в постели.

— Баю-бай! Баю-бай!

Мой милый, дорогой Бернард. Как бы она хотела, чтобы его прекрасные отцовские качества не заставляли ее чувствовать свою ущербность как матери.

Глава 7

Лондон. Сентябрь 1978 года

Сильвестр Бернстайн был американцем лет пятидесяти от роду. Они с женой жили в Баттерси в доме красного кирпича с террасой в викторианском стиле. Одна маленькая комнатка на каждом из трех этажей была превращена в кухоньку с ванной, о чем позаботился еще предыдущий владелец в начале семидесятых годов. Теперь участки по южному берегу реки были отданы молодым парам, обнаружившим, что эти места весьма близко находятся от центра Лондона, — и целые улицы подвергались перестройке. Появились желтые парадные двери и даже розовые с медными молотками, и в наши дни все больше и больше машин, на которых не было и следа ржавчины, выстраивались, бампер к бамперу, вдоль улицы. Правилами отдела планирования местного самоуправления запрещалось использовать дома под офисы, но Бернстайн не сомневался, что никому не придет в голову сетовать на то, что он использует чердачную комнату в качестве конторы с пишущей машинкой, парой столов, двумя телефонами и телексом. Частные детективы проводят не так много времени в конторах: во всяком случае, таков был Сильвестр Бернстайн.

Двадцать один год он прослужил в ЦРУ. Получив ранение в ногу, которое никак не заживало, он вышел в отставку. Он женился на девушке, которую встретил в Сайгоне, — английской медсестре, работавшей в миссии «Христианской помощи», и она внезапно решила, что они должны жить только в Англии. В те времена доллар высоко котировался по отношению к фунту стерлингов, и средства, полученные после отставки, позволили им достаточно хорошо жить в Лондоне. Когда доллар стал падать, Бернстайну пришлось снова взяться за работу. Его контракты с Гросвенор-сквер, на которой располагалось американское посольство, помогли получить временное разрешение на работу, и он приступил к делу как Сильвестр Бернстайн, частный детектив. Но, по правде говоря, большинство его клиентов являлись к нему, привлеченные его долгой карьерой в ЦРУ. Некоторые из них по-прежнему относились к сумеречному миру служб безопасности, и им был нужен тот, кто сможет справиться с щекотливыми заданиями. Та работа, которую Бернстайн взялся выполнить для Брета Ранселера, была ему знакома, так как входила в круг его обязанностей. И потому, что он давно знал Брета и Брет был достаточно требовательным клиентом, Бернстайн решил не прибегать к помощи кого-либо из своих субподрядчиков. Он решил лично ею заняться.

Они сидели в комнате на нижнем этаже. На стенах висели дешевые викторианские гравюры со сценами на сюжеты романов Вальтера Скотта. Изящный камин в углу был выложен изразцами с цветочным орнаментом в виде лилий и украшен отполированной медной решеткой, рядом с которой располагались все причиндалы для ухода и топки камина. На решетке колосников лежали не остывшие угли, а пучок засохших цветов. Почти все окружение, даже мебель, соответствовало духу дома. С их приездом в доме появились только коллекция фарфора его жены, новые обои, американская сантехника в ванной и большой телевизор на передвижном столике. Комнатка была маленькая, а за деревянными панелями дверей был проход в еще меньшую столовую, из окна которой открывался вид на крохотный садик на задворках дома. Брет расположился на диване, раскидав вокруг приготовленные для него Бернстайном бумаги, так что он мог заглядывать в них.

— Мартин Эоан Прайс-Хьюдж — это его настоящее имя? — спросил Брет, который не сталкивался еще с уэльскими фамилиями. Ему пришлось заглянуть в бумаги, чтобы припомнить его.

— Его старика звали Хьюдж Прайс-Хьюдж. — Бернстайн был невысоким человеком с круглым животиком, в сером костюме-тройке, о котором ему довелось слышать, что это «местный наряд». В какой-то мере он напоминал одеяние Брета, придававшее тому изысканность дипломата или хирурга, — но на Бернстайне одежда казалась словно с чужого плеча, ибо его внешний вид, телосложение и повадки напоминали, скорее, грузчика или, в крайнем случае, солдата. К тому же сегодня он был не в лучшей своей форме: багровое лицо говорило о повысившемся кровяном давлении, и к тому же его мучил насморк, на который оказывал воздействие и сигаретный дым. Остатки седоватых волос давали основание предположить, что когда-то они были вьющимися, а на одном из коротких пальцев все еще сильных рук он носил обручальное кольцо и еще одно с алмазом. Выпрямившись, он сидел, косолапо расставив ноги, на маленьком стульчике. Один черный носок чуть спустился, обнажив полоску голой ноги. Он чувствовал, что поза его несколько неестественна, но так было легче ноге, в которой по-прежнему сидел осколок от вьетнамской войны. Голос у него был низким и твердым, и по нему безошибочно можно было опознать американца, но не ярко выраженного.

— Известный Прайс-Хьюдж. — Брет посмотрел на него и нахмурился. — Писатель, — пояснил Бернстайн. — С международной известностью… тот, что писал все эти книжки о Фабианском обществе. В его воспоминаниях масса ерунды о Шоу и Уэллсе. Вы должны были слышать о них. — Бернстайн был завзятым книгочеем. В его книжном шкафу стояли Драйзер, Стендаль, Джойс, Конрад и Золя — он не был большим поклонником русских авторов, а этих читал и перечитывал. Он гордился своим дипломом Принстона, но в то же время чувствовал, что и Брет, и все остальные рассматривают его всего лишь как убедительный пример, что образование, полученное в одном из университетов «Лиги плюща», не может гарантировать успеха в том, что Брет называл «реальным миром».

— Нет, Сильви, я никогда не слышал о нем, — сказал Брет. — Для этих англичан международная известность означает популярность лишь в Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльсе. Сколько у него книг?

Бернстайн усмехнулся.

— Может, полдюжины.

— Вы не могли бы снабдить меня ими?

— Сочинениями его отца? Чего ради? Вы же не собираетесь читать их?

— Конечно собираюсь. — Брет всегда отличался скрупулезностью и хотел, чтобы Бернстайн не забывал об этом.

— Я бы лично и не заглядывал в них, не попроси вы меня, — сказал Бернстайн.

— Нет, — ответил Брет. — От вас и не требуется читать их, Сильви.

— Вы не перешли вдруг в разряд противников курения? — Когда Брет отрицательно покачал головой, Бернстайн извлек пачку «Лаки Страйк» и вытащил сигарету.

— Можете ли вы организовать для меня досье? — спросил Брет.

Бернстайн щелкнул отполированной зажигалкой с выгравированной надписью «Специальная зона Ранг Сат», сувениром, оставшимся после сумасшедшего похода по мангровым зарослям к юго-востоку от Сайгона во время вьетнамской войны. Он держал ее под рукой, дабы напоминать самому себе, да и другим, кому следовало бы, что еще не так давно он вел совсем другую жизнь. Он неторопливо прикурил и затем произнес:

— Что у вас на уме?

— Все закрытые данные. Зафиксированные встречи, отчеты, выплаты и так далее. Словом, все те данные, которые могут поступать якобы от одного из наших людей.

— Мы так не работаем. И никто не работает. Никто не содержит в одной папке всю информащию, поступающую от отдельного агента. Отдел координации получает ее, а затем оценивает и сортирует. Но там, черт побери, не имеют представления о его имени и вообще не догадываются о происхождении источника.

— Я не спрашиваю вас, как нам подобает работать, — сказал Брет.

Глядя на Брета, Бернстайн выпустил клуб дыма. Брет в упор смотрел на него.

— О, я понимаю, что вы имеете в виду. Фиктивное досье. — Брет кивнул. — Досье, доказывающее, что кто-то был нашим человеком, в то время как он не был таковым.

— Давайте не будем слишком глубоко залезать в дебри экзистенциализма, — сказал Брет.

— Досье с подлинными именами?

— Нужно несколько подлинных.

— Вы хотите обложить Мартина Прайс-Хьюджа? Вы хотите создать у кого-то впечатление, что он держал связь с нами?

— Именно это я и хочу.

Сильви выпустил очередной клуб дыма.

— Ясно. Сделать это можно; да и вообще все можно сделать. Какая временная протяженность вас интересует?

— Десять лет.

— Это заставит нас обратиться к временам механических пишущих машинок.

— Может быть.

— А вы не думали, что кто-то сможет доставить бумаги в Москву и изучить их под микроскопом?

— Нет. Они подвергнутся только беглому осмотру.

— Учтите, что хорошие подделки стоят недешево. Нам понадобятся бумаги с подлинными грифами и реквизитами департамента.

— Ну, такие претензии мы не предъявляем.

— Почему бы мне не получить полный подбор данных? Я смогу установить последовательность, в которой должны были бы подбираться материалы в таком досье. В таком случае у нас появится основа для оценки и разговора. Когда мы добьемся удовлетворяющего вас результата, я найду хорошего мастера подделок.

— Великолепно, — сказал Брет. Он предпочел, чтобы Бернстайн не употреблял таких слов, как «подделка», которые его смущали. — И постарайтесь обеспечить убедительную доказательность. Мы не можем позволить себе представлять «доказательство А» на процессе с участием Перри Мейсона.

— То есть тонкая изящная операция по компрометации. Ясно, а как же иначе? Но мне потребуется и дополнительная информация.

— Вы получите ее, изучите и, встретившись с ним, будете исходить из нее.

— То есть?

— Будете исходить из нее. Скажете, что вы из газеты. Из ЦРУ. Скажите ему что угодно, но перепугайте это дерьмо до смерти.

— Зачем?

— Я хочу посмотреть, как он будет дергаться.

— Не могу понять цель, которую вы преследуете. Он же поймет, что все это фальшивка.

— Делайте, как вам сказано.

Бернстайн посмотрел на него. Он понимал Брета, поскольку ему приходилось встречаться с людьми, подобными ему. Брет не преследовал никаких оперативных целей в желании напугать старика; им руководила мстительность.

— Дешевле обойдется просто дать ему взбучку, — сказал Бернстайн.

Брет ухмыльнулся. Он понял мысль Бернстайна.

— Просто сделайте, как вам сказано, Сильви. И не пытайтесь понять мои подтексты.

— Как скажете, док.

Брет вежливо улыбнулся.

— Есть что-нибудь еще о женщине?

— Нет. Она не видела своего приятеля вот уже неделю. Может, они поцапались.

— Приятеля? В самом деле? — с наивозможной небрежностью бросил Брет.

— Ну конечно. Она же является в его шикарные апартаменты на Мейд-Вейл не для того, чтобы играть в шахматы.

— Он психиатр, — сказал Брет.

— Могу ручаться.

Брет счел его интонацию оскорбительной. Тут было не место для иронических намеков; они занимались делом и только делом.

Бернстайн молча курил. Значит, тут не только работа, тут есть что-то еще. Неужели этот парень Кеннеди имеет значение для Брета Ранселера? Или тут что-то другое?

— Если ей нужно было проконсультироваться с ним, почему бы ей не обратиться к нему в больнице?

— Она обязана докладывать о любом обращении к медикам, особенно к психиатру, — сказал Брет. — Вы же помните порядок?

— То есть она предпочитала забегать к нему втайне? Это вы имеете в виду?

— Она испытывает большое напряжение.

Бернстайн успел стряхнуть столбик пепла.

— Словом, я не собирался задавать вам много вопросов по этому поводу, Брет, ибо вы как-то намекнули мне, что дело достаточно деликатное, но…

— Но что?

— Кеннеди не относится к числу практикующих психоаналитиков или даже психиатров. Во всяком случае в настоящее время. В клинике он занимается исследованием случаев массовой истерии и галлюцинации. Пациентов он не принимает; он анализирует данные, читает лекции, пишет диссертацию о стадных инстинктах и тому подобной ерунде. Клиника получает средства от какого-то крупного фонда США, и его публикуемые работы изучаются во многих департаментах полиции.

— Изложите мне вашу теорию, — сказал Брет.

— Ну, что я могу вам сказать? С виду парень симпатичный. Фанатик авиации. Канадец. С мягкой манерой поведения, хорошо держится, аккуратно одевается, очень обаятельный и чертовски симпатичный. Вы видели его на снимке. Леди Сэмсон… она исключительно привлекательная женщина. — Он помолчал. Общение с Бретом, когда он находился в таком взвинченном настроении, напоминало хождение по минному полю. Он затянулся сигаретой, прикидывая, какой должна быть следующая фраза. — Может, сейчас она нуждается в ощущении надежного плеча и канадского обаяния, которые и может ей предоставить этот парень Кеннеди.

— И он хорошо смотрится, не так ли?

— Взгляните на фото, Брет.

— У него такой вид, будто его собрали из набора пластмассовых деталей.

— Я бы сказал, что у него искусный портной. Но даже люди, которым он не нравится, признают, что он просто блистательная личность. Отличный летчик, отличный врач и скорее всего отличный любовник. Он один из тех, кто получает самые высокие оценки на любых экзаменах: сообразительный, умный и контактный.

— А если подойти к нему с изнанки?

— Мне кажется, что он невротик; ему свойственно постоянное беспокойство, и он не может обрести счастья. Он нигде не может обосноваться, пустить корни. Но масса женщин просто бегают за такими личностями, им почему-то кажется, что они смогут помочь им. И посмотрите на ее мужа. Я несколько раз встречался с ним. В полном смысле слова необработанный алмаз, не так ли?

— Вы говорите…

— Что он мне нравится. И я хотел бы внести ясность. Он упрям и настойчив, и я не хотел бы попадаться ему на пути. — В устах Бернстайна это была самая высокая оценка, нечто вроде посвящения в рыцарское достоинство. — Он — олицетворение типичных мужских качеств: в трех соснах не заблудится и такую женщину будет носить на руках.

Прежде чем ответить, Брет закусил губу и какое-то время молчал.

— Порой события разворачиваются…

— О, я знаю, что вы хотите сказать. Но я давным-давно занимаюсь подобными делами. Два таких человека… Она заходит в его апартаменты: всегда одна, без мужа… Он же у нее никогда не бывает. И стоит вам только увидеть их вместе, как становится совершенно ясно: он от нее без ума. — Бернстайн стряхнул пепел в древнюю керамическую пепельницу, по ободку которой шла надпись: «Да продлятся дни Ее Величества. Коронация 1937 года», текст которой был еще различим. Она была частью коллекции его жены, состоявшей из фарфора, выпускаемого к памятным датам. Он отодвинул ее от края стола, чтобы избежать опасности уронить и разбить, и замолчал в ожидании реакции Ранселера.

— Это неправдоподобно, — произнес Брет.

— Вы считаете, что неправдоподобно. Ладно: хозяин — барин. Но если бы вы хоть немного занимались моей работой, тогда, возможно, вы поняли, что не стоит употреблять слово «неправдоподобно», ибо, когда мальчики и девочки проводят время вместе, ничто нельзя считать неправдоподобным.

Брет улыбнулся, но его буквально замутило. В глубине души он лелеял чувство любви и обожания к Фионе Сэмсон и не мог поверить, что она может позволить себе случайную связь.

— О'кей, Сильви. Вы, как всегда, оказываетесь правы.

— Как всегда, в первый раз именно так и происходит. Может, они просто пили чай, рассматривали снимки его самолетов и говорили о смысле жизни. Но на самом деле я очень в этом сомневаюсь, Брет.

Обуреваемый гневом Брет поднялся. Еле сдерживая себя, он оглядел комнату, словно, покинув ее пределы, он сможет расстаться с фактами, существование которых отказывался признавать. Он не мог отделаться от мыслей о тех прекраснейших отношениях, которые установились между ним и Фионой за те недели и месяцы, как она начала подготовку к тому, что станет в анналах мировой разведки подвигом столетия. Фиона была отличной ученицей. Впрочем, «ученица» — не то слово, которым стоило бы охарактеризовать их отношения. Может, «протеже», хотя и оно не соответствовало истинному смыслу их тандема. Неприглядность истины заключалась в том, что скорее всего они напоминали отношения между чемпионом, готовящимся к бою, и его тренером, его администратором или спонсором.

Теперь она постоянно нуждалась в его поддержке. Напряжение начало было сказываться на ней, но этого следовало ожидать. Ему нравилось помогать ей, и, конечно, Брет не мог отрицать, что была какая-то пикантность в том, что они должны были встречаться тайно, стараясь не давать ее мужу никаких оснований для подозрений.

Ибо Брет наконец неохотно признал справедливость подхода ГД относительно того преимущества, которое даст искреннее горе и разочарование Бернарда Сэмсона, когда он узнает о бегстве своей жены.

«Как она могла?» И только бросив взгляд на Бернстайна, Брет осознал, что задал этот вопрос вслух. Повернувшись, он подошел к обеденному столу и застыл над ним, опираясь на широко расставленные руки; он должен был подумать.

Брет и Фиона — они стали в эти дни так близки, что порой он осмеливался предполагать, что она увлечена им. Когда бы она ни приходила, он преподносил ей свежие цветы, и она это ценила. Ее редкие, но удивительно обаятельные улыбки, ее на удивление изящные движения, которыми она наполняла бокалы для них обоих; порой она приносила ему забавные маленькие подарочки вроде автоматической открывалки для бутылок взамен той, что он поломал. Он получил и поздравительную открытку ко дню рождения: она пришла в ярко-зеленом конверте, и на ней была надпись: «С искренней любовью Фиона». Пренебрежение правилами секретности, сказал он ей при следующей встрече, но поставил открытку на ночной столик рядом с часами: это было первое, что он видел, просыпаясь. Брет прикрыл глаза.

Бернстайн видел, как он замялся, но ничего не сказал. Бернстайн ждал. Он не удивлялся, он вообще не был склонен удивляться по поводу тех вещей, за внимание к которым ему не платили. В течение лет он понял, насколько таинственными могут быть пути мужчин и женщин друг к другу, так что метания Брета Ранселера по комнате и его невнятное бормотание не встревожили и тем более не удивили его.

Брет ударил кулаком по ладони. Невероятно, чтобы Фиона закрутила роман с этим типом Кеннеди. Ее поведению должны быть какие-то другие объяснения. Для Брета непреложным фактом было то, что, попрощавшись с ним, Фиона Сэмсон возвращалась домой к своему мужу и детям. Это было понятно, логично и правильно. Брету нравился Бернард. Но кто такой, черт побери, Кеннеди? Неужели Фиона позволяла себе улыбаться и шутить с Кеннеди? И пусть даже думать об этом было неприятно, но неужели она даже была в постели с этим человеком?

В этот момент, стараясь успокоить себя, Брет Ранселер оказался у камина; он отвел ногу и изо всех сил врезал носком по медной решетке. Каминные принадлежности, отлетев от удара, издали звук, подобный камертону, а один из изразцов треснул.

— Спокойнее, Брет, — сказал Бернстайн голосом, в котором впервые прорезались тревожные нотки. На всякий случай он для пущей безопасности прибрал две тарелки алмазного юбилея королевы Виктории, подлинное сокровище в коллекции его жены.

Эти бесцельные поступки, казалось, позволили разрядиться гневному возбуждению Брета, ибо он перестал метаться по комнате и, умерив шаг, подошел к книжным полкам, сделав вид, что рассмативает книги, после чего выглянул из окна посмотреть на свою машину. Не так часто бывало, что Брет не мог найти слов, но сейчас он просто не мог привести мысли в порядок. «Иисусе!» — сказал он про себя, приняв решение как можно скорее отправить Фиону в Берлин, возможно даже на уик-энд.

Сев, Брет разделил несколько минут молчания с собеседником, в течение которых они слушали, как мусорщики за окном дребезжат контейнерами: таская их, они орали друг на друга, и их голоса сопровождались ровным урчанием двигателя мусоросборочной машины.

— Дай-ка закурить, Сильви.

Предложив ему сигарету, Бернстайн щелкнул зажигалкой. Он заметил, что у Брета подрагивают руки, но, похоже, взяв сигарету, он успокоился.

— Что вы думаете о постоянной работе? — спросил Брет.

— С вашими людьми?

— Я не исключаю такой возможности.

— Вплоть до того, что будете платить мне из своего кармана?

— Неужто я это сделаю? — спокойно спросил Брет.

— Вы никогда не просили у меня расписок.

— Итак, что вы скажете?

— Я не удовлетворяю английским требованиям.

— Еще как удовлетворяете.

— Истина в том, Брет, что я не стал бы доверять британцам, возьмись они контролировать меня.

— То есть как контролировать?

— Допустим, я попаду в беду. Я янки. Окажись я в тупике, они скормят меня акулам. — Он решительно растер окурок.

— Почему вы так считаете? — осведомился Брет.

— Я понимаю, что позволяю себе слишком много, Брет, но, по-моему, вы сошли с ума, доверившись им. Если им придется выбирать между вами и одним из своих, какое, по вашему мнению, они примут решение?

— Ну что ж, дайте мне знать, если передумаете, Сильви?

— Я не передумаю, Брет.

— Я и не знал, что вы настолько недолюбливаете британцев, Сильви. Почему же вы живете здесь?

— Не могу сказать, что недолюбливаю их; я сказал, что не доверяю им. По сути, в Лондоне можно прекрасно жить. Но мне не нравится их самоуверенность, их полное пренебрежение чувствами и достоинством другого человека. И знаете что, Брет, — нет ни одного англичанина, который когда-либо не похвастал бы, что где-то украл что-то: в школе, в армии, в колледже или на вечеринке. Все они рано или поздно крадут что-то, а потом рассказывают о своих подвигах, словно это самая большая шутка, которую они отмочили в жизни.

Брет встал. Бернстайн порой богохульствует, подумал он.

— Я оставляю пока у себя все материалы. И перечитаю их.

— Как скажете, Брет.

Брет вынул бумажник и извлек из него двадцать пятидесятифунтовых бумажек. Бернстайн написал «тысяча фунтов стерлингов», не добавляя ни даты, ни подписи, ни даже слова «получено»: дела у них шли именно таким образом.

Брет обратил внимание на свежую царапину на носке туфли и провел по ней пальцем, как бы надеясь, что его прикосновение заставить кожу затянуться. Вздохнув, он выпрямился, надел пальто и шляпу и снова начал думать о Фионе Сэмсон. Он должен встретиться с ней лицом к лицу, и выбора у него нет. Но только не сегодня и даже не завтра. Пусть лучше она отправится в Берлин.

— Это тип… Прайс-Хьюдж, — уже стоя в дверях, с предельной небрежностью сказал Брет. — Что вы о нем думаете, Сильви?

Бернстайн не знал, что именно Брет хочет от него услышать.

— Он очень стар, — наконец сказал он.

Брет кивнул.

Глава 8

Западный Берлин. Сентябрь 1978 года

Краски дня были желтоватыми и поблекшими, как старая газета, и в воздухе стоял пряный запах отцветающих лип. Улицы Берлина заполняли туристы, двигавшиеся группами, с картами, кинокамерами и тяжелыми рюкзаками; шли они уже неторопливо, поскольку за спиной остался суетливый день. Лето переходило в осень, но по-прежнему тут было полно приезжих с Запада, многие из которых составляли когорту любящих родителей, прибывших в отпуск навестить своих сыновей, отбывающих воинскую повинность.

Закончив дневные дела, Фиона с облегчением вздохнула, вернувшись в их новый «дом». На столике в холле лежал букет цветов, так и оставшийся в целлофановой обертке. Это было типично для Бернарда, не утруждавшего себя поисками вазы с водой, но она не притронулась к цветам. Сняв пальто и шляпу, она проверила, нет ли свежей почты за решеткой почтового ящика или на столике в прихожей, после чего внимательно посмотрела на себя в зеркало, дабы убедиться, что ее косметика не пострадала. Пальцами она распушила волосы, которые несколько примялись под шляпкой, затем перевела дыхание и изобразила на лице веселую улыбку, прежде чем двинуться в гостиную их арендованной квартиры.

Бернард был уже дома. Он скинул пиджак и распустил галстук. В мятой рубашке и красных подтяжках, держа в руках большой бокал, он расположился на диване.

— Ты какой-то встрепанный, дорогой. Несколько рановато для взбадривания, не так ли? — громким веселым голосом обратилась она к нему, не успев заметить, что напротив него, тоже с бокалом в руке, сидит его отец.

Несмотря на ее раскованный тон, мистер Брайан Сэмсон, который с формальной точки зрения все еще считался в офисе ее шефом, нахмурился. Подойдя к Фионе, он поцеловал ее в щеку.

— Здравствуй, Фиона, — начал он. — Я только что то же самое сказал Бернарду. — Поцелуй давал понять о чувствах, которые ее свекор испытывает к женам, представительницами высшего класса, которые, являясь домой, упрекают мужчин, что они уютно чувствуют себя в своем же собственном доме.

— В самом деле? — спросила она, заглядывая на одну из полок над телевизором, куда, по обоюдному согласию, складывалась почта, предназначенная им обоим. Тут был только счет из винного магазина и написанная изящным почерком карточка с приглашением на день рождения от ее сестры. Прежде чем с улыбкой повернуться, она еще раз внимательно просмотрела оба почтовых отправления. Поскольку никто из мужчин не предложил ей выпить, она сказала: — Я бы выпила чаю. Кто-нибудь хочет чаю? — Заметив несколько пролитых на стол капель, она вытерла их бумажной салфеткой и промокнула поднос с напитками, прежде чем спросила: — Так о чем же шла речь, Брайан?

Ответил ей Бернард:

— О панике Баадер — Майнхоф, как ее теперь называют.

— Ах, это. До чего скучно. Нам повезло, что мы ее не застали, дорогой.

— Скучно? — чуть-чуть повысил голос ее свекор.

— Много шума из ничего, — уточнила Фиона.

— Не знаю, — сказал отец Бернарда. — Если люди из группы Баадер — Майнхоф захватывали авиалайнеры и угоняли их в Прагу… — Он многозначительно замолчал.

— Теперь это будет невозможно, — весело произнесла она. — Год тому назад пришло сообщение из Бонна, что Андреас Баадер совершил самоубийство в Штамхаймской тюрьме строгого режима, а остальные его сподвижники сидят по тюрьмам по всей Бундесрепублик.

— Это-то я знаю, — с подчеркнутой выразительностью согласился старший Сэмсон, — но террористы могут быть всех цветов, форм и расцветок, и далеко не все из них сидят за решетками. Тогда была аварийная ситуация. Господи, Фиона, ты была в те дни в Бонне? Все правительственные здания были окружены колючей проволокой и вооруженной охраной. Улицы патрулировались бронемашинами. И, как ни крути, тогда там было далеко не скучно.

Фиона не стала спорить со свекром.

— Так значит, вы не хотите чаю? — спросила она.

— Мир сходит с ума, — продолжал Сэмсон-старший. — Одного беднягу убили, причем убийц привел в дом его крестный сын, явившийся с букетом роз. Каждый промышленник и политик в стране находится круглые сутки под охраной.

— И сетуют, что не могут свободно посещать своих любовниц, как сообщается в конфиденциальных отчетах, — сказала Фиона. — Вы читали их?

— И вот чего я никак не мог понять, — сказал ее свекор, не обращая внимания на вопрос Фионы, словно она несла личную ответственность за отклоняющееся от нормы поведение молодого поколения, — наше отношение к людям, которые устраивают демонстрации в поддержку террористов! Взрывы бомб на немецкой автомобильной выставке в Турине. В Болонье. И уличные демонстрации в Лондоне, Вене, в Афинах. В поддержку террористов! Неужто все сошли с ума?

Пожав плечами, Фиона подняла поднос.

Бернард проводил ее глазами, но ничего не сказал. В 1977 году мир стал свидетелем подъема волны терроризма религиозных фанатиков, разнообразных преступников и маньяков. Царила всеобщая растерянность. Старшее поколение возлагало вину за положение дел на своих детей, а те, в свою очередь, считали, что бессмысленное насилие осталось им в наследство. Типичными примерами такого отношения как с той, так и с другой стороны были жена Бернарда и его отец. Любой разговор превращался в диалог, в котором каждый из них играл отведенную ему роль. Отец Бернарда считал, что Фиона слишком манерна, слишком богата, слишком образованна и слишком, черт побери, самоуверенна, о чем он неоднократно и говорил Бернарду после обмена мнениями с невесткой.

Направляясь на кухню, Фиона всадила в него парфянскую стрелу:

— Во всяком случае, это не повод для паники, дорогой свекор.

Бернард предпочел бы, чтобы последние слова она произнесла без такой оскорбительной небрежности, раздражавшей его отца, что Фиона конечно же прекрасно понимала. Бернард сделал попытку вмешаться.

— Папа говорит, что, по указанию русских, чехи всю ночь держали свои посадочные полосы в полной готовности. Мы сложили два и два и получили в результате пять.

Фиона оживилась.

— В это время года сотни военных аэродромов Восточного блока находятся в круглосуточной готовности. Сейчас, дорогой, идут их совместные маневры. Неужели эти военные тайны еще не просочились из лондонского Центра?

Она вышла, но они слышали, как она наливает кипяток в чайник и расставляет на подносе чашки с блюдцами. Отец и сын молчали. Оживленная дискуссия, которую они вели до появления Фионы, зашла в тупик. Брайан посмотрел на сына и улыбнулся. Бернард улыбнулся ему в ответ.

Вернувшись, Фиона поставила поднос на столик, на который Бернард водрузил ноги. Чтобы разлить чай, она опустилась на коврик на колени.

— Уверены ли вы оба?.. — спросила она, расставляя три чайных прибора вместе с сахарницей, потому что ее свекор пил чай с сахаром.

— Нет, спасибо, дорогая, — сказал Бернард.

Она взглянула на него. Фиона испытывала к нему глубокую любовь. Торопливое назначение в Берлин не удивило никого из них, но позволило ей прервать дурацкие отношения с Кеннеди. Эти стычки с Сэмсоном-старшим раздражали ее, но он был стар, и фактически, чем больше она испытывала неприязнь к старику, тем больше ценила Бернарда. Он всегда играл роль миротворца, не выказывая своих слабостей ни перед ней, ни перед отцом. Какого восхитительного человека она нашла в лице Бернарда! И теперь, когда Фиона могла видеть вещи и события в перспективе, она понимала, что он — единственный мужчина, устраивающий ее. Опасные отношения с Гарри Кеннеди остались позади. Она так и не смогла осознать, каким образом они вообще возникли, разве что дали понять, что ей свойственна опасная сексуальная уязвимость, о которой она раньше не подозревала.

С ней она ничего не могла поделать, но тем не менее удивилась, почему он не послал ей поздравительной открытки. Таковые приходили каждую неделю: цветные рекламные карточки из «парикмахерского и косметического салона» на Слоан-стрит. Он принадлежал кому-то из его знакомых, вне всякого сомнения женщине.

— Почты не было? — спросила она, наливая молоко в чай и размешивая его до желаемой окраски.

— Только от мастеров завивки, — сказал Бернард.

— Куда ты дел ее?

— Но тебе же она, надеюсь, не нужна?

— Если я получаю от них открытки, значит, я могу рассчитывать на скидку, — объяснила Фиона.

— Она в мусорной корзинке. Прошу прощения.

Теперь она увидела ее. Со своего места на коврике она почти могла дотянуться до нее. Открытка лежала в мусорной корзинке вместе с пустой бутылкой из-под тоника «швепс» и мятой пачкой сигарет «Плейерс», которая могла принадлежать Брайану. Почтовая открытка была разорвана в клочки, словно Бернард чувствовал опасность, которую она несла с собой. Фиона решила не обращать на нее внимания, хотя первым ее импульсом было желание собрать воедино все клочки.

— Во всяком случае, — добавил Бернард, — ты же не собираешься в ближайшее время в Лондон, не так ли?

— Да, верно. — Она села на пол, подтянув под себя пятки, и, словно бы в растерянности, отпила чаю. — Я и забыла.

— Я сказал папе, что ты куда-то собиралась вечером. Он хотел пригласить меня на какую-то прощальную вечеринку в клубе и чтобы я потом с ним пообедал. Устраивает?

Она смогла лишь рассмеяться. После всех тревог, которые доставила ей организация тайной встречи с Бретом Ранселером этим вечером, она выясняет, что ее мужа практически не интересуют ее передвижения. Но, так или иначе, она сказала:

— Я должна поприсутствовать на ознакомительной встрече. Кто-то прибыл из Лондона.

Бернард уже почти не слушал ее. Обратившись к отцу, он сказал:

— Если там появится Фрэнк, я должен вернуть ему несколько книг, что у него одалживал.

— Фрэнк будет, — сказал отец. — Фрэнк любит вечеринки.

— Как жаль, что ты занята, дорогая, — сказал Бернард жене.

— На таких вечеринках куда веселее без жен, — с пониманием отозвалась Фиона.

— Еще выпьешь, папа? — спросил Бернард, поднимаясь.

Его отец покачал головой.

— Где вы будете обедать? — спросила жена.

— У тети Лизл, — не скрывая удовольствия, ответил Бернард. — Специально для нас она приготовит оленину. — Тетя Лизл владела отелем, который когда-то был ее домом. Брайан Сэмсон с семьей жил у нее по окончании войны. Это обиталище стало чем-то вроде втоporo дома для Бернарда, а старая тетя Лизл заменяла ему мать. Нескрываемое удовольствие Бернарда от пребывания в этом старом доме порой вызывало у Фионы опасения, которые она почувствовала и сейчас.

Склонившись над ней, Бернард поцеловал ее в макушку.

— Пока, любовь моя. Скорее всего, я буду поздно. — Выходя вместе с отцом, он сказал, словно бы напомнив самому себе: — Я должен не забыть прихватить цветы для Лизл. Она любит цветы.

Услышав, как за двумя мужчинами захлопнулась входная дверь, Фиона, откинув голову на изголовье кресла, прикрыла глаза. Конечно же цветы предназначались не для нее: как только ей это могло прийти в голову? Цветы были для той ужасной старухи, в осуждение которой Бернард не хотел слышать ни слова.

Порой Бернард бывал архитипичным самоуверенным представителем мужского пола. Ее присутствие он считал чем-то само собой разумеющимся. Он не скрывал удовольствия от возможности провести вечер со своим отцом и его приятелями, которые будут выпивать и рассказывать свои бесконечные истории. Истории о тайных агентах и рискованных операциях, естественно сильно преувеличенные под влиянием времени и вечерней выпивки.

Это имело большое значение для их отношений, потому что Бернард порой чувствовал себя как-то неловко в ее обществе на таких сборищах. Бернард уважал ее, но если бы он ее по-настоящему любил, он бы хотел, чтобы она была рядом с ним в любой компании. Втайне она надеялась дождаться того дня, когда ему придется увидеть, что она на самом деле собой представляет: женщина, которая может играть роль тайного агента не хуже, чем он сам. Может, тогда он и будет относиться к ней так, как она хочет: как к равной. А если тем временем она использовала требования соблюдения секретности, чтобы урвать для себя небольшой кусочек счастья, можно ли ее осуждать за это? Ведь она никому не причиняла вреда.

Она обвела взглядом тот беспорядок в комнате, который в ее распоряжение оставил Бернард. Стоит ли удивляться, что она обрела такое счастье в этом коротком и глупом романе с Гарри Кеннеди? Он заново внушил ей такое мощное ощущение жизни, когда она была в полном отчаянии. В то время, что она была с Гарри, она прекратила принимать таблетки и ощутила себя совершенно иным человеком. Гарри дарил ей нежность и внимание, и все же он был на удивление далек от нее. Он не боялся говорить ей, как он обожает ее. Для него она была сложным и интересным существом, с чьим мнением нельзя было не считаться, и в его обществе она ловила себя на том, что рассказывает ему о таких чувствах и эмоциях, которыми никогда не делилась с Бернардом. Хотя это не противоречило неколебимым фактам: она любила Бернарда и целиком принимала его, но безнадежная любовь, которую испытывал к ней Гарри, заставила ее чувствовать себя женщиной до мозга костей, чего она раньше не испытывала.

Теперь с этим покончено раз и навсегда, сказала она себе. Теперь она могла лишь скорбно оглядываться, понимая, чем был для нее роман с Гарри: непозволительной роскошью, провалом во времени предельного напряжения, курсом лечения.

Она посмотрела на часы. Ей надо принять ванну и переодеться. Слава Богу, она успела взять с собой несколько на самом деле отличных нарядов. На этой вечерней встрече она должна выглядеть наилучшим образом и напрячь все извилины.

Встреча должна была состояться у «Кесслера», в семейном ресторанчике на Гатоверштрассе, в берлинском районе Шпандау. Под заведение был отведен целый дом, и обеденные залы были на каждом этаже. Внизу старый Клаус Кесслер любил лично наблюдать за своими официантами. Он стоял в длинном переднике среди позеленевших от времени старых картин, накрахмаленного столового белья в красную клетку, украшенного маленькими табличками меню. Кесслер описывал свое заведение как «типично французкое бистро», но, по сути, оно почти ничем не отличалось от берлинских «вайнштубе», в которых еще со времен его дедушки семья готовила и подавала простую отличную пищу.

Если подняться по узкой скрипучей лестнице, можно было попасть во второй зал, а еще выше находились три ресторанных зала с более изысканной обстановкой, с посудой и стеклом более высокого качества, с льняным столовым бельем и написанным от руки меню без указания цен. Эти помещения были предназначены для небольших интимных обедов. В одном из них Фионе вечером и предстояло обедать с Бретом Ранселером.

— Спокойно ли удалось уйти из дома? — вежливо спросил Брет. Она подставила ему щеку, и он рассеянно поцеловал ее. В ведерке со льдом уже покоилось шампанское: Брет всегда отдавал ему предпочтение.

Официант помог ей избавиться от верхней одежды, налил бокал шампанского и принес меню.

— Проблем не было, — сказала Фиона. — Бернард с отцом отправились на какой-то прием.

— Я слышал, что тут хорошо готовят оленину, — сказал Брет, разглядывая меню.

— Терпеть не могу оленину, — с удивившим ее саму неприятием сказала Фиона. Она отпила шампанского. — В сущности, я не очень голодна.

— Кесслер пообещал сделать для нас сырное суфле.

— Звучит восхитительно.

— И для начала немного вестфальской ветчины? — Дождавшись встречи с ней, он положил меню и снял очки в изящной оправе, помогавшие ему при чтении. Из тщеславия он не носил их постоянно, но его попытка обзавестись контактными линзами ничем не закончилась.

— Отлично. — Ни одного из них не интересовало меню, чтобы внимательно изучать его. Оно было просто предлогом, подумала Фиона. Бернард же не мог спокойно чувствовать себя в ресторане, пока подробно, до деталей не расспросит официанта о качестве кухни. И что было хуже всего, он все время пытался убедить Фиону попробовать такие блюда, как копченые яйца, язык или — не это ли блюдо он любил больше всего? — Marinierter Herring, маринованную сельдь.

— Как вам нравится Берлин? — спросил Брет.

— Когда рядом со мной Бернард, он предстал каким-то другим.

— Конечно. Его мать отправилась в Англию присмотреть за детьми?

— Это очень любезно с ее стороны, но мне ужасно их не хватает, — сказала она. Перед ними появилось блюдо: ветчина с гарниром из томатов и патиссонов, и официант изысканным жестом предложил им на выбор несколько видов хлеба и три сорта горчицы. Когда он ушел, она сказала: — От всего сердца надеюсь, что стану неплохой домохозяйкой. — Она намазала масло на ломтик черного хлеба, в то же время наблюдая за реакцией Брета. Ровно неделю назад она решила, что у нее не хватит сил и способностей участвовать в этом сумасшедшем проекте бегства в объятия КГБ, чтобы стать супершпионкой.

Жизнь сделалась для Фионы слишком сложной. Тайные встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем были не столь утомительны. Она была, в его представлении, глубоко законспирирована: встречались они редко. Задание позволило ей не сомневаться, что она служит своей стране, тем более что департамент требовал от нее очень мало или почти ничего. Затем стараниями Брета Ранселера над ней разорвалась бомба, и премьер-министр обратился к ГД с предложением отправить кого-нибудь на долговременное оседание в высших эшелонах вражеской разведывательной службы. Конечно, она не могла полностью отбросить мысль, что и Брет приложил руку к развитию событий, особенно когда она убедилась, как вырос его престиж — да и самооценка, — после того как ему было поручено руководство ее миссией.

Может, она и смогла бы сохранить в тайне встречи с Мартином и Бретом, тем более что поначалу Брет с таким пониманием и сочувствием относился к испытываемому ею напряжению. Но совершенно неожиданным coup de foudre[3], окончательно лишившим ее сил, была случайная встреча с Гарри Кеннеди, которая и стала последней соломинкой. И если встречи с Мартином и Бретом приходилось сводить к минимуму, если порой приходилось отменять их короткими сообщениями без уточнения причин, встречи с Гарри носили совершенно иной характер. Порой она до боли ощущала желание видеть его. В те дни, когда предстояло свидание, она буквально зацикливалась на нем и не могла думать ни о чем ином. Просто потрясающе, что никто — ни Бернард, ни Брет, ни ее сестра Тесса — не замечал, в каком взбудораженном состоянии она находилась. Но всему должен быть положен конец. Больше не будет ни Мартина, ни Брета, ни даже Гарри. Она приняла решение уйти из департамента. Пусть Брет лишь попробует противостоять ее желанию обрести свободу, она все равно добьется своего. От отца она унаследовала достаточно денег, чтобы позволить себе послать всех к черту. Брет будет протестовать, скулить и, не исключено, даже плакать, но у нее есть только одна жизнь, и она вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

Когда женщина достигает тридцатилетнего рубежа, она начинает настойчиво задавать себе вопросы. Что в ее жизни может быть важнее, чем создание дома, настоящего дома, а также забота о муже и детях? Как она сможет выдержать столь длительную разлуку с ними? Пусть забрасывают на Восток каких-то других агентов. Есть десятки таких, которые хотели бы оставить свой след в истории с помощью этой операции. Но только не она.

Она съела кусочек ветчины с ломтиком белого хлеба. Поскольку Брет продолжал молчать, она снова взяла слово:

— Я глубоко убеждена, что я домохозяйка до мозга костей.

Если Брет и догадался, что крылось за ее словами, он не подал виду.

— Мы сменили название моего отдела. Вместо «Европейского экономического отдела» он теперь официально будет именоваться «Секцией экономической разведки», а я буду начальником. Несколько торжественно, не правда ли? — Никого из них это известие не удивило. Когда Брет излагал ей суть продуманного им плана — «Грузило», — по которому предстояло привести в упадок Германскую Демократическую Республику, имея целью операции респектабельный средний класс, она понимала, что это было верно. Все, кто читал исторические труды, мог убедиться, что Гитлер пришел к власти, превознося немецкий средний класс, в то время как коммунисты откровенно презирали его.

— Так что можно принести поздравления? — спросила она.

— Без сомнения, — ответил он, и, подняв бокалы, они выпили. Она улыбнулась. Брет не мог скрыть гордости от своего нового назначения. Она никогда по-настоящему не могла понять его и сомневалась, что это кому-то под силу. Он был так безукоризнен и в то же время так противоречив; безукоризнен он был с головы до ног, включая и его отличный загар. Его темно-синий кашемировый пиджак и серые брюки, наверное, были подобраны, дабы показать ей, насколько он может быть раскован и неформален, но вместе с шелковым галстуком-бабочкой и накрахмаленной рубашкой, манжеты которой были скреплены ониксовыми запонками, он смахивал на персонаж из модного журнала. Он был высокоинтеллигентен, очарователен и, хотя далеко не первой молодости, обаятелен; и все же он решительно не вызывал у нее никаких сексуальных чувств.

— Вы видели Фрэнка? — спросила она.

— В связи с этой большой паникой? Я провел с ним полдня.

— Можно ли ожидать каких-либо волнений?

— Может быть, хотя я не думаю. Для нас они, в сущности, представляют большие возможности.

— Чтобы избавиться от Фрэнка? — Вопрос носил опасный и провокационный характер, но она знала, что Брет его проглотит.

— Были ли вы здесь, — бесстрастно спросил Брет, — когда был осуществлен перехват? — Она кивнула. — Расскажите мне о нем.

— Это было ранним утром… если надо, я могу уточнить время. Дежурный шифровальщик получил его, и текст был очень быстро расшифрован. Перехват был сделан с русского армейского передатчика в Карлсхорсте и подтверждался штабом. Он заключал в себе приказ, чтобы все военные аэродромы в Юго-Западной Чехословакии перешли на режим круглосуточной оперативной готовности.

— Фрэнк его видел?

— Текст был ему доложен. Фрэнкс сначала фыркнул на него, а потом, как обычно, предпочел занять выжидательную позицию, ничего не делая.

— Кто из отдела безопасности был на вахте в пункте связи?

— Все подробности вы должны получить у Фрэнка.

— Кто нес вахту?

— Вернер Фолькман.

— Немецкий приятель Бернарда?

— Да, он.

— Отлично. Все складывается как нельзя лучше.

— Что значит складывается?

— Вам придется взять копию этого перехвата и передать его Прайс-Хьюджу.

— Передать Мартину?

— Именно это я и говорю. Будьте внимательны. Я запишу все свои слова.

Она отпила еще шампанского.

— Вы же знаете, что произойдет?

— Изложите мне, что произойдет, Фиона.

— Москва тут же сообщит Карлсхорсту о происшедшем, они очень ревностно следят за военными передатчиками. Какого бы уровня секретности она ни была, они тут же перешлют перехваченный текст во все командные пункты и все поменяют.

— Да, они поменяют все коды и шифры. Нам придется смириться с этим, — сказал Брет.

— Я не эксперт по передаче сигналов, — произнесла Фиона. — Но неужели они трижды и четырежды на неделе будут менять все коды и шифры? Им придется менять всю систему.

— Кто бы ни давал распоряжение, он должен знать, что последует, — сказал Брет, которого не интересовало ничто, кроме его собственных планов.

— К чему все это может привести?

— Я собираюсь сделать из вас звезду, — сказал Брет. — Я собираюсь добиться того, чтобы Советы осыпали вас звездной пылью и начали воспринимать вас как свою самую большую удачу.

— Мне это не нравится, Брет.

Она предполагала, что он спросит ее почему, но он отмел ее возражения взмахом руки.

— Мне пришлось получить одобрение ГД, Фиона. Это большой шаг с его стороны, который доказывает, что старик полностью убежден.

— А не делает ли НАТО ошибки? Москва может поменять все. Буквально все.

— Вопрос о том, чтобы доверить НАТО наши секреты, не стоит, — сказал Брет. — Вы знаете, какое мы приняли решение.

— Да, знаю. — Она уже было собралась сообщить ему о своем решении уйти, как на лестнице раздался звук тяжелых шагов и появился Кесслер, самолично доставивший им суфле. Оно имело более чем величественный вид — огромный желтый купол, увенчанный взбитыми белками и осыпанный крапинками коричневатого сыра.

Фиона стала издавать восторженные «ахи» и «охи», которые и преполагал услышать Кесслер, а Брет на немецком с запинками принес свои поздравления. Кесслер раскладывал им по тарелкам суфле, украшая его салатом, предлагая хлеб с маслом и неторопливо наливая им бокалы, пока Фиона с трудом сдерживала желание зарыдать.

Как только старик покинул их, она сделала еще одну попытку.

— Я обдумала всю операцию целиком, обдумала глубоко и очень дотошно.

— И теперь вы хотите унести из нее ноги? — Он посмотрел на нее и кивнул, попробовав суфле, которое держал на ложечке. — То, что надо. Убедитесь — внутри мягкое, но не сырое.

Она не знала, как ей реагировать.

— Да, хочу, Брет. Как вы догадались?

— Я слишком хорошо вас знаю, Фиона. Порой мне кажется, что я понимаю вас даже лучше, чем ваш муж.

Отпив глоток вина, она нервно кивнула, но не ответила. Брет всегда намекал, что прекрасно понимает ее: таков был стиль, в котором каждый толковый руководитель предпочитал общаться со своим агентом.

Она-то видела все и с другой стороны, так что она знала, как все делается. Ей нужно было выпить, и она жадно опустошила свой бокал с шампанским.

Брет взял его, чтобы снова наполнить. Он осторожно вынул бутылку из ведерка, чтобы дать стечь воде. Затем аккуратно наклонил ее, чтобы пены было не слишком много.

— Да, понимаю, — повторил он, не отрывая глаз от бокала.

— Я серьезно, Брет.

— Конечно, вы совершенно серьезны. Насколько я вижу, вы напряжены. И я беспокоюсь о вас. Вы конечно же должны знать, насколько я беспокоюсь о вас.

— Я не могу, Брет. В силу самых разных причин… если вы хотите выслушать мои объяснения… — Она злилась сама на себя. Еще на пути сюда она решила, что не позволит поставить себя в положение просителя. Ей не за что извиняться. Изменились обстоятельства. И просто она больше не может продолжать такую жизнь.

— Ничего не надо объяснять, Фиона. Я знаю, что вам пришлось пережить.

— Я не могу поставить себе другую голову, Брет.

Взглянув на нее, он кивнул с подчеркнуто покровительственным равнодушием.

— Брет! Я не могу обзавестись другими мозгами. Я не могу отправляться на ту сторону.

— Все дело в подготовке, — сказал он. — Ее длительность и вызывает напряжение.

— Брет. Не думайте, что вам удастся спустить все на тормозах, а я со всем соглашусь, и наконец все станет как было.

— Хм-м. — Бросив на нее взгляд, он снова кивнул. — Может, большой бокал шампанского — как раз то, что вам надо. — Немного он налил и себе. Он пользовался любой возможностью что-то вертеть в руках, когда она выходила из себя. — Каждый агент проходит через моменты такого кризиса, Фиона. И дело не в недостатках нервной системы, всем нам время от времени приходится испытывать встряски. — Протянув руку через стол, он коснулся тыльной стороны ее ладони. От пальцев его шел ледяной холод, так как он держал бутылку с шампанским, и ее передернуло, когда он прикоснулся к ней. — Просто поверьте мне на слово: все будет отлично. Я обещаю вам: все будет отлично.

Ее захлестнул гнев, сменивший спокойствие, только что звучавшее в ее ответах на вопросы Брета.

— Хватит опекать меня, Брет. Я не боюсь. Я и не на грани нервного срыва, и не маюсь предменструальными тревогами или прочими слабостями, которым, как вы считаете, подвержены все женщины. — Она остановилась.

— Вот это взрыв! Но лучше, чтобы выбило предохранительный клапан, чем прорвало сальники, — произнес Брет, одаривая ее той убедительной улыбкой, которая была ему свойственна. — Выкладывайте все, что считаете нужным. Излагайте то, что хотите сказать.

— Я достаточно давно работаю в департаменте, Брет. Я знаю его законы и правила. И причина, по которой я не собираюсь больше принимать участие в этом плане, — наверное, стоит сказать, что это ваш план, — заключается в том, что больше я не чувствую себя готовой принести в жертву своего мужа и своих детей, чтобы обеспечить себе громкое имя.

— Я никогда ни одной секунды не считал, что вами руководит желание сделать себе имя, Фиона.

Его мягкий спокойный тон несколько умерил ее гневное возбуждение.

— Предполагаю, что нет, — сказала она.

— Я понимаю, что вами руководит патриотизм.

— Нет, — сказала она.

— Нет? Не эта ли женщина цитировала мне стихи, что ради такой цели стоит отдать жизнь: мол, стоит ли существовать, если падет свобода, и чего стоит твоя смерть, если будет жить Англия?

Она облизала губы. Любимая цитата из Киплинга не помешает ей сказать то, что она должна сказать.

— Вы говорили о годе-другом. Мои дети еще очень малы. Я люблю их, я нуждаюсь в них, и они нуждаются во мне. Вы просите от меня слишком многого. Сколько времени мне придется провести в разлуке с ними? Что случится с детьми? Что будет с Бернардом? А мой брак? Используйте кого-нибудь без семьи. С моей стороны это сумасшествие.

Она старалась сдерживаться и говорить негромко, но интерес и сочувствие на его лице вызвали у нее желание заорать на него. Стоит ли существовать, если падет свобода? Да, слова Брета затронули какую-то струнку в ней, и она была просто потрясена, когда увидела в себе решительную молодую женщину, что было не так давно. Неужели замужество и материнство вызвали у нее столь непроходимую тупость?

— Это бред. И именно это состояние и обеспечит вам полную безопасность. Бернард будет в таком разобранном виде, что Советы просто не смогут не поверить вам.

— Яне могу больше сотрудничать, Брет. Мне нужно отдохнуть.

— Или можно посмотреть на это с другой точки зрения, — дружелюбно сказал Брет. — Может, пара лет там и будут тем испытанием, в котором вы так нуждаетесь.

— Вот уж в чем я меньше всего сейчас нуждаюсь, так это еще в одном испытании, — с чувством ответила она.

— Случается, что отношения приходят к концу, и тогда не остается ничего другого, как признать свершившееся фактом.

— Что вы имеете в виду?

— Так и произошло у меня с Никки, — тихим грустным голосом произнес он. — Она сказала, что снова нуждается в обретении самой себя. И, оглядываясь назад, я понимаю, что наш брак пришел к той черте, где от него не осталось ничего, кроме хлама.

— Мой брак носит совершенно иной характер.

— Возможно, так, но порой и вам стоит присмотреться к нему повнимательнее. Так и у меня было.

— Я люблю Бернарда, и он любит меня. И у нас двое восхитительных малышей. Мы — счастливая семья.

— Может, вы считаете, что это не мое дело, — сказал Брет, — но вся эта неожиданная нестабильность — опустить занавес, дать звонок, оркестр может расходиться, я не в силах продолжать и все такое — является результатом не вашей работы, а интимной жизни. Так что вам стоило бы присмотреться к своим личным эмоциям, чтобы найти ответ.

Слова Брета подействовали на нее как рвотное. Она закрыла глаза, чтобы не видеть стоящую на столе еду, которая вызывала у нее тошнотные спазмы. Когда наконец она открыла глаза, то посмотрела на Брета в поисках на его лице следов того, что он на самом деле думает. Не увидев в его выражении ничего, кроме теплоты и понимания, она сказала:

— Мои личные дела касаются только меня лично, Брет.

— Но не в том случае, когда я вижу вас в таком эмоциональном состоянии и вы убеждаете меня отказаться от самой важной операции, которую когда-либо планировал департамент.

— Неужели вы никогда не видите никого и ничего, кроме своей точки зрения?

Брет коснулся манжет рубашки, погладив запонки, словно бы желал убедиться, что они по-прежнему на месте. Но и этот жест, и движения плеч, и посадка головы сказали Фионе нечто большее: она увидела что-то вроде вознесенного над листом бумаги пера, готового поставить решающую подпись, или последнего содрогания мышц спортсмена, готового идти на рекорд.

— Вы не в том положении, чтобы обвинять кого-то в самоуверенности, Фиона.

Она закусила губу. Это был прямой вызов, и оставить его без ответа означало, что она признает свою вину. И тем не менее ответ мог означать, что на нее обрушится та страшная лавина, которая порой снилась ей в ночных кошмарах.

— То есть я эгоистична? — едва ли не робко спросила она в надежде, что он рассмеется.

— Фиона, вам придется продолжать то, чем вы занимаетесь. От этой операции зависит черт-те что. Мало кто из мужчин или женщин имели возможность сделать столько для своей страны. За те год или два, которые вам придется провести там, вы сможете обеспечить Центр материалами, которые, если говорить языком истории, могут быть сравнимы с военной победой, с крупнейшей военной победой.

— С крупнейшей победой? — автоматически переспросила она.

— Я уже говорил вам: экономические подсчеты позволяют преполагать, что мы сможем заставить их снести Стену, Фиона. Революция без кровопролития, что войдет во все книги по истории. В буквальном смысле слова. И наши личные амбиции ровно ничего не стоят по сравнению с этим.

Он понимал все, что она пыталась скрыть; она видела это по его глазам.

— Вы шантажируете меня, Брет?

— Сегодня вечером вы сама не своя, Фиона, — выразил он ей свое сочувствие, не вкладывая в него сердца.

— А вы?

— Я не хочу даже предполагать, что вы имеете в виду. Чего ради мне вас шантажировать?

— Угрожающие намеки на меня не действуют и никогда не оказывали воздействия.

— Не могли бы вы уточнить, каким образом я могу вам угрожать? Или я должен только догадываться? — Фиона знала, какие чувства он к ней испытывает; но каким же он все-таки был садистом! Она ненавидела его, но все же в первый раз за его непреклонной решимостью увидела те черточки, за которые при других обстоятельствах женщина могла бы полюбить его. Не было сомнения, что при необходимости он так же дрался бы за ее благополучие. Это было свойственно его натуре.

— Ответьте мне на один вопрос, Брет: вы следили за мной?

Он положил вилку, откинулся на спинку стула, сплел пальцы и в упор посмотрел на нее:

— Все мы объекты слежки, Фиона, это часть нашей работы.

Он улыбнулся. Она взяла бокал с шампанским и выплеснула его содержимое прямо ему в лицо.

— Иисусе! — Он вскочил на ноги, отплевываясь, отряхиваясь и дергаясь, чтобы вытереть лицо и манишку сложенной салфеткой. — Что вы валяете дурака?

Она с ужасом смотрела на него. Он пересек комнату, чтобы взять еще салфеток с приставного столика. Отряхнув пиджак и вытерев стул, он позволил гневу улечься и снова сел.

Она шевельнулась. Она ненавидела себя за то, что потеряла контроль над собой, и, чтобы не смотреть на него, взяла вилку и стала размазывать суфле по блюду.

— Но ведь Бернард ничего не знает? — спросила она, не поднимая глаз. Она не съела ни крошки суфле: сама мысль о еде была ей омерзительна.

Засунув палец за воротничок, он провел его круговым движением. Шампанское еще щипало кожу.

— Домашние дела не имеют отношения к департаменту. И это нарушение правил секретности, если я использовал своих людей.

— Обещайте мне, что Бернард ничего не узнает.

— Я могу обещать, что не обмолвлюсь ни словом. Но Бернард умный и проницательный человек… И мне нет необходимости напоминать вам об этом. — Он посмотрел на часы. Ему надо было переодеться.

— Во всяком случае, с этим все кончено.

— Я рад. — Он посмотрел на нее и, несмотря на мокрые пятна на рубашке и растрепанные волосы, одарил ее одной из своих самых очаровательных улыбок.

— Вы знаете, что я имела в виду? — спросила она.

— Конечно нет, — ответил он, продолжая улыбаться.

— Ясно ли я дала понять, что согласна отправляться не более чем на год, после чего должна вернуться?

— На год. Да, таков и план, — сказал Брет. — У вас есть сумочка? Я дам вам детали перехвата. Первым делом завтра свяжитесь по контактному телефону с Прайсом. Этим утром он должен быть по тому номеру в офисе, который дал вам. — Даже облитый шампанским, он не потерял присутствия духа.

— Вы бессердечный и хладнокровный подонок, — сказала она ему.

— Это работа не для темпераментных людей, — возразил Брет.

Глава 9

Лондон. Апрель 1983 года

Для Брета Ранселера тот давнишний обед в Берлине был неприятной заминкой на долгом пути подготовки Фионы Сэмсон к своей цели. Оглядываясь назад, он понимал, что он дал ему возможность внушить ей то чувство убежденности и решительности, которые бывают столь необходимы агенту, когда им овладевает болезненная нерешительность. Это был, объяснял он ГД, один из предсказанных им этапов в ходе инструктажа и подготовки агента к долговременному оседанию. Она находилась в периоде смены ролей. Некоторые называют его «шизотимическим», ибо личности, которая ощущает себя как бы раздвоенной, приходится возвращать нормальное мироощущение.

ГД уже готов был оспорить и терминологию, и научное обоснование ситуации, которые он было счел недопустимым упрощенчеством, но вовремя вспомнил предыдущие дискуссии с Бретом — тот уходил в дебри психоанализа, которые буквально погребали его под напластованиями психологических доктрин, включавших в себя данные исследований, статистику и ссылки на «фундаментальные работы Джеймса и Ланга». Поэтому ГД лишь кивнул.

Брет напомнил ему, что в данном случае агент — женщина, исключительно умная женщина с маленькими детьми. Так что ее состояние носило более острый характер, чем можно было предположить. С другой стороны, эти факторы, которые доставляют ей столько тревог и волнений, устраняют для нее массу сомнений и подозрений, коль скоро о них зайдет речь. Фиона Сэмсон обладает достаточно стабильной психикой, будучи незаурядной личностью, и Брет тонко и осторожно помогает становлению ее поведения, так что ко времени, когда ей придется вступить в игру, Брет не сомневается, что «преображение» будет полным и успешным. После той дурацкой сцены со швырянием бокала с шампанским ее эмоциональная зависимость от Брета, который, в свою очередь, руководствуется решениями, принятыми в лондонском Центре, обеспечивает необходимую мотивацию и внутреннюю убежденность.

— Вы знаете обо всем этом гораздо больше, чем я, — с искренней убежденностью, которая не имела ничего общего с его подлинными чувствами, сказал ГД. — Но в моем понимании научного контекста термин «преображение» означает скорее подсознательное стремление к ненависти и неприязни, чем к любви и уважению.

— Совершенно верно! — сказал Брет. Не в первый раз испытав потрясение перед остротой и проницательностью старика, он быстро поправился, успев добавить: — И этот аспект я неизменно принимаю во внимание.

— Ну что ж, не сомневаюсь, что вы все держите под контролем, — сказал старик, глядя на часы.

— Так и есть, директор. Можете полагаться на меня.

Брет Ранселер пришел к этому выводу не на основе своего опыта общения с полевыми агентами; у него было недостаточно личных контактов с этими странными созданиями за время его карьеры (хотя, конечно, ежедневные решения, которые ему приходилось принимать, оказывали влияние на всю службу). Генеральный директор был отлично осведомлен, что опыт Брета носит чисто административный характер. Он избрал его главным образом потому, что никому не могло прийти в голову — неужели такой типичный кабинетный работник, как Брет, может исполнять функции оперативного руководителя, что, в свою очередь, обеспечивало большую безопасность Фионы в роли двойного агента.

Но и Брет Ранселер, и Фиона Сэмсон были не единственными, кому пришлось столкнуться с проблемой смены ролей. Ибо если даже Фиона никогда раньше не была агентом, а Брет Ранселер — оперативным руководителем, то справедливо, что и ГД никогда раньше не приходилось сталкиваться с неприятной необходимостью забрасывать на вражескую территорию человека, которого он знал так же хорошо, как Фиону Сэмсон. Тем не менее уже было слишком поздно менять принятое решение. ГД успокоился, выслушав оптимистические заверения Брета, потому что он не видел никакого иного способа действий, пусть даже ситуация и вызывала у него известные опасения.

Брету тот обед у Кесслера запомнился всего лишь как мимолетный срыв в решимости Фионы, но он запечатлелся у нее в памяти, как программа остается на микрочипе. Она помнила тот ужасный вечер до последней унизительной детали. Та снисходительность, с которой Брет отнесся к ее отчаянному желанию выйти из операции, те оскорбительные намеки, которыми он беззастенчиво шантажировал ее, побуждая продолжить начатое… Презрение, которое она почувствовала в его словах, заставило ее плеснуть в него шампанским: он относился к ней с той насмешливостью, которой заслуживает избалованный ребенок. И, что было позорнее всего, она все сделала так, как он ей указывал. Ко всем пережитым ею унижениям добавилась полная победа противной стороны, и к концу обеда превосходство Брета над ней было полным и неоспоримым.

Кроме этой откровенной попытки противостояния, она впредь никогда больше не высказывала желания отказаться от намеченной цели. После нескольких мучительных недель, когда она тщетно надеялась, что Брет Ранселер уйдет из департамента, что его куда-нибудь переведут или даже он станет жертвой несчастного случая, мысль о том, что ей удастся прервать контракт, больше не приходила ей в голову. Это было абсолютно невозможно.

Подобно большинству женщин — и здесь в пользу Фионы могли бы свидетельствовать женщины, служившие на таможне и в отделе иммиграции, в полиции, и секретарши в ее собственной конторе, — она была более ответственной и старательной, чем ее руководители-мужчины. Ее презрение к Брету и другим подобным ему мужчинам лучше всего выражалось в том, что она делала свои дела продуманнее и умнее, чем он занимался своими. Она обязана стать этой чертовой «супершпионкой», которую он хочет из нее сделать. Она докажет, насколько блистательно она сможет справиться со своей задачей.

Встречи Фионы с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем продолжались, как и раньше, если не считать уверенности Брета, что она смогла скормить тому подкинутую наживку, и его реакция на специфическую информацию доказала, что она куда лучше, чем тот Spielmatrerial, что он получал раньше. Прайс-Хьюдж был доволен. Уловив его неприкрытое удовлетворение, Фиона потребовала увеличить получаемые ею денежные суммы: ненамного, но тем не менее в соответствии с ее увеличившейся ценностью. Москва ответила незамедлительно, проявив широкое великодушие, что, в свою очередь, обрадовало Брета, не говоря уже о Прайс-Хьюдже. И по мере того как месяц шел за месяцем, превращаясь в год, и время продолжало свой бег, у нее начала зарождаться надежда, что долговременные планы департамента по заброске ее во вражеский лагерь положены под сукно. Брет продолжал регулярно встречаться с ней, проводя короткие инструктажи, и ее обязанности оставались неизменными. Ее возможности пользоваться компьютером были строго ограничены, и она не могла добираться до очень важных документов. Казалось, что ГД забыл и о ее существовании, и о существовании Брета Ранселера. Пару раз она уже была готова задать ГД прямой вопрос, но потом решала предоставить событиям идти своим чередом. Бернард говорил, что ГД в своем нежелании что-либо делать доходит до эксцентричности, но Бернард всегда был склонен к преувеличению.

Снова вызвать взрыв могла лишь ее младшая сестра Тесса:

— Фиона, моя дорогая, ты всегда на месте, когда нужна мне!

— У тебя прекрасное шампанское, — сказала Фиона, стараясь снизить уровень напряжения, который ясно читала на лице сестры и в ее манере нервно крутить кольца на пальцах.

— Она входит в мою диету: икра, шампанское и устрицы. С ней ты никогда не потолстеешь.

— Это точно. Специально для бедных, — сказала Фиона.

— Примерно то же самое и папа говорит. Он меня осуждает. — И как бы нарушая его заповеди, Тесса подняла стакан, присмотрелась к пузырькам и отпила глоток шампанского.

Тесса всегда была склонна ломаться под грузом неприятностей. Отношения между Фионой и ее младшей сестрой демонстрировали типичный пример соперничества близких родственников — и этот психологический феномен Брет нередко припоминал во время их кратких встреч. У их отца, довольно ограниченного человека, было любимое изречение: «Мне нужен результат, а не объяснения», которое, выгравированное на пластинке, висело в приемной его офиса. Он был убежден, что любая форма объяснений исходит из недооценки силы духа его дочерей и его самого.

Тесса быстро поняла, что ей гораздо удобнее играть роль младшей дочери, с которой и спрос невелик, и предоставила Фионе удовлетворять — или порой не удовлетворять — пожелания и ожидания их отца. Тесса всегда предпочитала занимать то место, где от нее ничего нельзя было потребовать. Фиона училась в Оксфорде и читала великих современников; Тесса же сидела дома и увлекалась Гарольдом Роббинсом. Темпераментная, впечатлительная и страстная Тесса все могла превратить в шутку: это был ее способ избегать столкновения с жизнью. Ее собственное безграничное благородство делало ее достаточно уязвимой перед лицом мира, в котором люди были холодны, безжалостны и суровы. И стоило ли ее осуждать, если, живя в таком мире, она порой позволяла себе маленькие фривольные любовные романчики? Ведь она неизменно возвращалась к мужу и дарила ему страстную и преданную любовь. И что с того, если какой-то случайной ночью в постели с этим идиотом — пьяным любовником — тот признался ей, что шпионит для русских? Вполне возможно, то была просто шутка.

— Опиши его еще раз, — сказала Фиона.

— Да ты его знаешь, — сказала Тесса. — Во всяком случае, он-то о тебе все знает.

— Майлс Брент?

— Джайлс Трент, дорогая, Джайлс Трент.

— Если ты перестанешь жевать эти проклятые орешки, я смогу понять, что ты бормочешь, — раздраженно сказала Фиона. — Значит, Джайлс Трент. Конечно, я его помню.

— Обаятельное животное: высокий, симпатичный, вьющиеся седые волосы.

— Он же стар, как Мафусаил, Тесса. И я всегда думала, что он извращенец.

— О нет. Далеко не извращенец, — хихикнула Тесса. Она уже основательно отдала дань шампанскому.

Фиона вздохнула. Она сидела в изысканных апартаментах Тессы Косински в Хэмпстеде, зеленом северо-западном пригороде Лондона, наблюдая, как кроваво-красный солнечный диск опускается за рыжеющую кромку облаков. Когда давным-давно преуспевающие лондонские торговцы и мелкая аристократия отправлялись на воды в чинный и модный Бат, менее преуспевающая публика предпочитала пить свои воды в этом холмистом местечке, которое ныне стало местом обитания удачливых рекламодателей и богатых издателей.

Муж Тессы был владельцем автосалона, занимаясь в то же время разными рискованными делами. А у Джорджа Косински был неоспоримый талант, который неизменно приносил ему коммерческие успехи. Стоило Джорджу купить захудалую компанию, как она немедленно начинала вставать на ноги. Если он вкладывал даже небольшую сумму в никому не известные акции, как его вложение тут же шло в рост. Даже когда он приобрел у местного антиквара картину, на которую никто не покушался, — аллегория, исполненная в тусклой тональности, — как на нее обратил внимание кто-то из гостей Джорджа, и выяснилось, что она принадлежит кисти одного из учеников Энгра. Хотя среди них было достаточно много бездарностей, тем не менее учениками Энгра были мастера, которые потом учили Сёра и Дега. Грубый холст и преобладание белого цвета было настолько типичны для техники Энгра, что попечители одного из американских музеев предложили Джорджу за холст более чем приличную сумму. На другой же день он избавился от него. Джордж с удовольствием занимался бизнесом.

— И ты все выложила папе: мол, Трент говорит, что он русский шпион и так далее?

— Папа сказал, чтобы я все выбросила из головы. — Тесса лениво подтянула к себе журнал в глянцевой обложке.

— Папа порой может быть весьма глуповатым, — с неприкрытым презрением бросила Фиона. Тесса посмотрела на нее с большим уважением. Фиона не собиралась скрывать свою точку зрения, а Тесса — которая время от времени позволяла такие же и даже хуже высказывания в адрес отца, — так и не смогла до конца избавиться от привычек, привитых в детстве.

— Может, Джайлс просто пошутил, — сказала Тесса, которая теперь испытывала чувство вины, увидев реакцию сестры.

— Ты же сказала, что это не было шуткой, — фыркнула Фиона.

— Да, — согласилась Тесса.

— Так да или нет?

Тесса взглянула на нее, удивившись взрыву эмоций, причиной которых оказалась она.

— Это не было шуткой. Говорю тебе, я все из него вытянула… и о русских, и так далее.

— Ну, ясно, — сказала Фиона. — О какой шутке тут может идти речь?

— А что с ним будет? — Тесса кинула журнал в кучу периодических изданий.

— Пока не могу сказать. — Фиона со всех сторон обдумывала возможные осложнения, которые могут последовать в ее жизни. Она смотрела на свою младшую сестру, сидящую на диване, обтянутом желтым шелком; сама она была в облегающем изумрудно-зеленом платье от Гивенчи, в которое Фиона — хотя у нее были точно такие же размеры — просто не могла влезть, — и прикидывала, стоит ли сказать ей, что теперь ей может угрожать физическая опасность. Если Трент сообщит своему московскому контакту, что ему светит опасность разоблачения, вполне возможно, что Москва решит устранить ее. Обдумывая, как лучше это преподнести, она уже открыла рот, но, хотя Тесса выжидающе смотрела на нее, произнесла: — Великолепное платье.

Тесса улыбнулась.

— Ты всегда так отличалась от меня, Фи.

— Не так уж и отличалась.

— У тебя тип «шанель».

— Что это значит?

Поддразнивая ее, Тесса улыбнулась.

— Приталенный силуэт, жакет в унисон с платьем, цепочка на поясе и гардения; все знают, что стиль «шанель» выглядит именно так.

— Что еще? — Порой имело смысл вытягивать из Тессы все до конца.

— Я знаю, что ты занимаешься чем-то важным… чем-то в мире мужчин, — очень тихо произнесла Тесса, ожидая услышать из уст сестры продолжение фразы. Когда Фиона не ответила, Тесса добавила: — Я не спрашивала Джайлса, чем он занимается, да он все равно ушел бы от ответа.

— Да. Он работает в департаменте, — сказала Фиона.

— Мне ужасно жаль, что так случилось, Фи, дорогая. Я не должна была доставлять тебе беспокойство этой историей.

— Ты правильно сделала, рассказав мне о ней.

— Порой он бывает просто неотразимым, — сказала Тесса.

— Почему ты вообще вышла замуж? — спросила Фиона.

— Наверное, по той же причине, что и ты. Это был способ вывести папу из себя.

— Вывести папу… что? — переспросила Фиона.

— Не делай вид, будто ты не знаешь, что твой брак с этим тупоголовым мужланом заставил папу рвать и метать.

— А я думала, что тебе нравится Бернард, — мягко произнесла Фиона. — Ты ведь сама уговаривала меня, чтобы я вышла за него замуж.

— Ты же знаешь, что я просто обожаю его. Когда-нибудь я уведу его у тебя.

— То есть брак с Джорджем был твоим способом уязвить папашу?

Несколько секунд Тесса молчала.

— Джордж такой милый человек… просто святой. — И затем, спохватившись, добавила: — Только святой может выносить меня.

— Может, Джордж нуждается в возможности прощать тебя.

Тесса не оценила эту идею.

— Я-то думала, что торговец подержанными автомобилями должен вести шикарную жизнь. Я-то понимаю, что это глупо, но в кино они всегда имеют дело с преступным миром, где гангстеры и их подружки, — ухмыльнулась она.

— Тесса, серьезнее! — устало предостерегла ее Фиона.

— У меня просто нет сил, дорогая, жить с человеком, который ужасается, когда леди употребляет неприличные слова, и встает в шесть часов, только чтобы не пропустить мессы. Порой мне кажется, что он готов обречь меня на каждодневное рабство на кухне, где всю жизнь провела его мать.

— Ты круглая дура, Тесса.

— Знаю. Только я во всем виновата. — Она внезапно вскочила и возбужденно воскликнула: — Знаю! Почему бы нам не отправиться пообедать в «Аннабел»? — Она одернула свое восхитительное платье. — Только ты и я.

— Сядь, Тесса. Сядь и успокойся. Я не хочу отправляться к «Аннабел». Я хочу подумать.

— Или я могу достать из холодильника цыпленка. Я суну его в микроволновку, и он будет готов, пока мы разговариваем.

— Нет, нет. Я должна пообедать вместе с Бернардом.

Тесса плюхнулась обратно на диван, схватила свой бокал и отпила глоток шампанского.

— Как тебе повезло, что ты не живешь в Хэмпстеде: тут полно идиотов. Моя уборщица, провалиться бы ей, позвонила и сказала, что не может прийти сегодня: у нее встреча с редактором ее рукописи. С редактором рукописи, Боже милостивый! Выпей, Фиона, забалдей. Терпеть не могу пить в одиночку.

— Нет, спасибо, Тесса. Да думаю, и тебе хватит для одного вечера.

Поставив стакан, Тесса не стала вновь наполнять его. Если сестра заносила ее в свой кондуит, она чувствовала себя из рук вон плохо. Кроме Джорджа, ее мужа, Фиона была у нее единственной, но она не могла вываливать Джорджу все свои беды. Источником большинства ее неприятностей были ее маленькие глупые любовные истории, в которые она вечно вляпывалась, и она, конечно, не могла предполагать, что Джордж окажет ей содействие.

— Могу я воспользоваться твоим телефоном? — спросила Фиона.

Тесса выразительно развела руками.

— Говори из спальни, если хочешь уединиться.

Фиона направилась в спальню. Над большой четырехспальной кроватью простирался старинный альков, являвший свою красную изнанку. На прикроватном столике стоял новенький телефон зализанных форм, набор дорогой косметики, пузырьки с таблетками и несколько книг в бумажных суперобложках. Из открытого пузырька высыпалось несколько таблеток. Подобрав все в бутылочку, Фиона помедлила, перед тем как набрать номер.

Несмотря на оптимистические теории Брета Ранселера, Фиона отнюдь не принадлежала к тем людям, которые с готовностью обращаются к другим — мужчинам или женщинам — за советом или инструкциями. Она была и самолюбива, и к тому же достаточно самокритична, что нередко бывает свойственно подросшим детям. Но сейчас она испытывала потребность услышать еще чье-то мнение. Она посмотрела на часы. Торопливо восстановив в памяти выслушанную историю, она набрала номер Брета. Телефон звонил достаточно долго, но ответа она так и не дождалась. Фиона сделала еще одну попытку: всегда есть вероятность, что она неправильно набрала номер, но снова трубку никто не снял. Эта неудача вывела ее из равновесия, и именно поэтому ее внезапно посетила идея позвонить дяде Сайлесу.

Карьера Сайлеса Гонта была едва ли не легендой в неписаной истории департамента. Сравнивать дядю Сайлеса с кем-либо было невозможно: он в буквальном смысле слова был уникумом. Время от времени британскому истеблишменту приходилось подчеркнуто принимать в свои объятия этого мошенника, который вел себя как слон в посудной лавке и с наслаждением нарушал все правила и законы. Человека, для которого не было ничего святого и который мало кого считал равным себе. Карьера Гонта отличалась крайней противоречивостью, и в свое время он начал с должности резидента в Берлине после отчаянного спора с генеральным директором. Это говорило и о его дипломатичности, а также о его безжалостности, с которой он расправлялся со своими врагами на самых высоких постах.

Гонт, дальний родственник матери Фионы, был тем самым человеком, который столь энергично защищал Брайана Сэмсона, а потом его сына Бернарда от обладателей теплых местечек наверху, которые считали, что руководящие должности в СИС являются исключительной привилегией представителей высшего класса английского общества, к которому ни Брайан, ни его сын не принадлежали. Сэмсонов оставили в покое: оппозиция решила не испытывать умение Гонта вести дьявольски изощренные игры, чтобы не становиться жертвой его ярости. Когда Гонт наконец вышел в отставку, по всем службам разнесся коллективный вздох облегчения. Гонт тем не менее отнюдь не вышел из игры. Генеральный директор знал и уважал его, и уровень его отношения можно было определить тем, что обладателями тайны Фионы были только Брет Ранселер, автор этой идеи, он сам и Сайлес Гонт.

И, повинуясь внезапному порыву, Фиона набрала номер фермы «Уайтлендс» в Котсуолде. Убедившись, что трубку снял сам Сайлес, Фиона не стала ни запинаться, ни тратить время на любезности; она даже не назвалась. Исходя из предположения, что он узнал ее по голосу, она сказала:

— Сайлес. Я должна увидеть вас. Должна. Это срочно. Наступило долгое молчание.

— Где ты? Можешь говорить?

— В квартире моей сестры. Нет, не могу.

— В следующий уик-энд устроит?

— Отлично, — сказала она.

Еще одна длинная пауза.

— Предоставь все мне, дорогая. Я приглашу Бернарда и тебя с детьми.

— Спасибо, Сайлес.

— И ни о чем не думай. Для меня это сущее удовольствие.

Она положила трубку. Когда она опустила глаза посмотреть, что это хрустит под ногами, то выяснила, что раздавила несколько пилюль аспирина и других таблеток, которые раскрошились по золотому ковру. Она сидела, пытаясь осознать весь объем неприятностей; ее беспокоила Тесса. Что еще может позволить себе ее сестра в роли той женщины, которой она стала? Фионе всегда приходилось играть роль «старшего сына», что давалось ей без усилий, и Тесса никогда не знала тех отношений с отцом, которые сложились у нее.

Несмотря на то, что она была любимицей отца, она никогда не пользовалась его полным доверием, и свои финансовые дела он держал в тайне, нанимая несколько разных бухгалтеров и юристов, чтобы ни у кого не было полного представления о его вложениях и круге интересов. Но Фиона нередко просиживала целыми днями в его офисе, где общалась со служащими, ибо существовало соглашение, что рано или поздно она займет место своего отца.

Чего, конечно, так и не произошло. Фиона поступила в университет, где стала более чем преуспевать. Ей нравилось обитать в мире мужчин, и она даже удостоилась привилегии, что ее признали одной из равных, включив в таинственное и исключительное английское братство, члены которого пользуются разными именами и преследуют тщательно охраняемые тайные цели. Обстановка сугубой секретности, в которой существовал ее отец, в некоторой мере подготовила ее к работе в разведке, но ничего из мира бизнеса, с которым знакомил ее отец, не могло ей пригодиться.

А когда, не покидая пределов этого братства, она встретила человека, отличающегося от всех, кого она знала раньше, она испытала желание получить его и добилась своего. Бернард Сэмсон вырос в этом потаенном мире тяжелого физического труда и жестокости. В мире, где главенствовал закон: убей или будешь убит. Многие из друзей ее отца служили в армии во время войны — и некоторые даже были удостоены геройских наград, — но Бернард Сэмсон решительно отличался от всех, ибо его война была потаенной и личной войной, не чуждой грязи. Наконец рядом с ней оказался человек, существования которого ее отец не мог себе представить и который презирал его от всего сердца. Но если признать правоту слов Чандлера, сказавшего, что «по этим неприметным улочкам может пройти только тот человек, которому чужда посредственность, который не знает, что такое страх или смятение… Мужчина до мозга костей и, при всей своей сдержанности, все же необычный человек», то Бернард Сэмсон был именно таким человеком. В тот день, когда Фиона впервые увидела его, она поняла, что не сможет променять его ни на кого другого.

Фиона вышла замуж. Тесса, лишенная заботы и покровительства, отошла на задний план: жертва стремления Фионы к вершинам карьеры и равнодушия отца. Бедная Тесса, что могло бы выйти из нее, если бы Фиона продолжала оберегать ее, советовать и давать ей все, в чем она нуждалась?

— С тобой все в порядке? — окликнула ее Тесса из другой комнаты.

— Иду, Тесса. Все будет в порядке. Обещаю тебе, я во всем разберусь.

Тесса подошла к ней.

— Я знала, что ты это сделаешь, Фи. — Она обхватила ее за шею и поцеловала. — Моя самая дорогая, любимая, удивительная Фи, я знала, что ты это сделаешь.

Столь бурный взрыв чувств смутил Фиону, но она не подала вида.

Получи Фиона Сэмсон приглашение от Сайлеса при других обстоятельствах, она радовалась бы каждой минуте, что ей доведется провести со своим мужем и детьми в «Уайтленде», сельском поместье, где пребывал на заслуженном отдыхе Сайлес Гонт. Шестьсот акров просторов Котсуолда создавали возможности для прекрасных прогулок, когда открывались дух захватывающие виды на заросшее могучими липами плато, подступавшее вплотную к блестящим струям Северна.

Но в данной ситуации все таило в себе опасности, беды и беспокойства. Здесь же был и Дики Крайер, энергичный руководитель немецкого отдела, и его претенциозная жена Дафни. Брет Ранселер прихватил с собой юную блондинку. Растерявшись в компании незнакомых людей, она льнула к нему, и им пришлось отвести две спальни, соединенные общей дверью. Фиона предположила, что Брету уже были обещаны эти две спальни, когда спросила у Сайлеса, может ли она взять с собой детей, на что Сайлес ответил, что кое у кого есть более серьезные потребности, и расхохотался.

Сайлес был сущим пиратом или, по крайней мере, здорово смахивал на него. Огромный пузатый бандит с мясистой физиономией, увенчанной большим лбом и голым черепом. Его мешковатая одежда отличалась высоким качеством, но он любил носить старые вещи — так же, как предпочитал старые вина и старых друзей, — на которых нередко можно было увидеть и выцветшие заплатки, и аккуратные стежки, дело рук его неутомимой экономки, которой за преданность следовало бы отдать все его награды.

Сам дом был сложен из местного камня, обладавшего приятным тоном, и меблировка — как и фамильные портреты, на которых одеяния восемнадцатого века были покрыты патиной времени, — вполне подходила к стилю дома. Больше всего Сайлес Гонт любил обеденный зал, особенно когда он был переполнен, как в этот субботний ленч. Сайлес стоял во главе своего любимого стола красного дерева времен короля Георга, одаривая внушительными кусками ростбифа своих гостей: Сэмсоны, Тесса, Крайеры, Брет Ранселер, — доминируя над всеми силой своей личности.

Фиона Сэмсон наблюдала за всем с чувством какой-то отчужденности. Даже когда ее сынишка Билли пролил подливку на рубашку, она всего лишь спокойно улыбнулась.

Она с интересом наблюдала за Крайерами. Она училась в Оксфорде в одно время с Дики. Она помнила, с какой радостью он воспринимал свои победы на дискуссии в ораторском обществе и как он пытался волочиться за ней в тот день, когда синие одержали победу в крикетном матче. Один из самых способных из всего яркого набора в Байлиол-колледже, он стал главой немецкого отдела, хотя первым кандидатом был Бернард Сэмсон, и ходили разговоры, что по прошествии времени Дики получит работу в Европе. И теперь она пыталась прикинуть, не хочет ли Сайлес Гонт дать ей понять, что и Крайер имеет отношение к ее тайнам. Она надеялась, что нет, ибо и без того слишком много людей знали о них, а если еще и Дики в курсе дела, в то время как Бернард ничего не знает, это, с ее точки зрения, просто нетерпимо. Дики заметил, что она поглядывает на него, и одарил ее той застенчивой улыбкой, которая неотразимо, как он установил, действовала на девушек в Оксфорде.

Она поглядывала и на Тессу. Ее мужа Джорджа Косински тут не было. Что было типично для Сайлеса: его опыт и интуиция позволили предположить, что Тесса имеет какое-то отношение к тому телефонному звонку, и он дал себе труд пригласить ее на тот случай, если ему понадобится узнать что-то большее.

Когда после ленча Сайлес повлек за собой мужчин в бильярдную, где их уже ждал набор сигар и бренди, Фиона отвела Билли и Салли наверх: им предстояло заняться уроками.

— Мамочка, могут ли в високосные годы женщины просить мужчин жениться на них? — спросила Салли.

— Не думаю, — сказала Фиона.

— А моя учительница говорит, что могут, — обрадовалась Салли, и Фиона поняла, что попалась в одну из тех ловушек, которые Салли с удовольствием подстраивала ей.

— Учительница, без сомнения, права, — сказала она.

— Это была мисс Дженкинс, — уточнила Салли. — А папа говорит, что она дура.

— Может, ты не так поняла папины слова.

— Я тоже там был, — присоединился к разговору Билли. — Он в самом деле сказал, что мисс Дженкинс полная дура. Когда она потребовала от него, чтобы он не ставил нашу машину на место для автомобиля директора.

— Это было в субботу, — попыталась защитить отца Салли.

— Ну, хватит, — резко сказала Фиона. — Давайте займемся уроками по математике.

Раздался стук в дверь, и заглянула Тесса.

— Да? — спросила Фиона.

— Я забежала узнать, не хотят ли дети посмотреть конюшню.

— Они должны сделать уроки.

— Там есть жеребеночек, он родился на прошлой неделе… всего лишь на полчасика, Фи.

— В понедельник у них должна быть контрольная, — объяснила Фиона.

— Предоставь их мне, Фиона. Я присмотрю за уроками. А ты погуляй до Рингстоуна, ты же всегда говорила, что тебе нравятся такие прогулки. — Тесса откровенно давала понять, что хотела бы избавиться от нее: она любила проводить время с детьми, и они, казалось, отвечали ей взаимностью. Тесса от рождения любила нарушать все правила, и дети с заинтересованностью принимали это ее качество.

Фиона посмотрела на них.

— Очень хорошо. Тридцать минут — и вы возвращаетесь к урокам. — Она повернулась к сестре. — Полагаюсь на тебя, Тесса.

Раздался счастливый хор голосов, заверявших ее, что они не покладая рук будут трудиться под присмотром тетки. Салли повисла на руке матери, давая ей понять, как она ее любит. Билли, не тратя времени, облачился в плащ и закутал шею шарфом. Когда Тесса уводила детей, Фиона услышала слова Билли:

— Если русские восстановят монархию, царь у них будет коммунистом. — После того как Сайлес хохотом оценил его шутку, она стала у него любимой.

Тесса была права, Фионе нужно было время побыть наедине с собой. Ей о многом надо было подумать. В холле она обнаружила старый плащ и мужскую шляпу и, надев старые кроссовки, которые валялись в багажнике ее любимого красного «порше», она выскользнула из дома. Оказавшись в одиночестве, она двинулась сквозь влажный туман на встречу с Рингстоун-Хилл над Синглбери; до места было примерно шесть миль, и она шла со стремительной решимостью, с которой делала и многое другое.

Она знала эту дорогу, по которой ходила много раз, порой всей семьей, а порой только в компании Бернарда. Она с удовольствием встречала воротца, ручейки и живые изгороди, которые были ей знакомы, как лица старых друзей; порой ей попадались свежие лужи, заполненные мягкой грязью, блестящие медные новые висячие замки или ржавый остов брошенного велосипеда. Граница «Уайтленде» была отмечена шестью рухнувшими стволами — результат бушевавших тут зимних штормов. Первым делом она неизменно направлялась к этим дуплистым стволам. Один из них попался ей на глаза. Из остатков прогнившей коры уже поднимались первоцветы, покачивая своими канареечными головками. Она сосчитала лепестки, как делала, будучи ребенком: пять лепестков, шесть и несколько по восемь лепестков. Все разные; точно как люди. Она выросла с убеждением, что четырехлепестковый первоцвет означает удачу, но сегодня ей не встретилось ни одного такого соцветия. Бернард объяснил ей, что четырехлепестковые соцветия необходимы для перекрестного опыления, но она предпочла бы обойтись без его объяснений. Она двинулась дальше, миновала большую поляну колокольчиков, после чего стала подниматься наверх.

Освещение постоянно менялось. Влажные луга и поляны казались еще ярче под низким серым небом, в воздухе стоял густой аромат ярко-желтых цветов. Она вскарабкалась на голую верхушку холма, от каменистого покрытия которого осталось одно название, и остановилась перевести дыхание. Порывы ветра ее не беспокоили, но с ним стали прилетать легкие заряды дождя, которые секли ей лицо, и она слышала, как тихо позвякивала проволочная изгородь. Она медленно повернулась, обводя взглядом горизонт. Вот ее королевство: на все триста шестьдесят градусов не видно ни одного человека, ни одного домика в поле зрения, только слышен отдаленный грай птичьего базара, устраивающегося на ночь. В северной части неба медленно ползли темные колонны надвигающегося дождя. Напряжение подъема вытеснило у нее из головы все мысли о тревожных последствиях, которые завтра может принести беседа с Сайлесом. Но теперь они снова пришли ей на ум.

Она не была ни исследователем, ни экспериментатором; Фиона соображала лучше всего, оценивая данные и прикидывая возможность их использования. Эта способность как нельзя лучше могла послужить ей как полевому агенту. Она отлично умела хранить тайны, но не обладала многими из достоинств, которые видела в Бернарде. Она не обладала той сообразительностью, которая берет свое начало на улице и которая требует быстро решать и быстро действовать. Фионе было свойственно упорство и хладнокровие, и эти черточки никогда не покидали ее; Бернард обладал таинственной мужской способностью мгновенно отбрасывать холодноватую враждебность и через долю секунды опять возвращаться к ней. Она надвинула шляпу поглубже, по самые уши. Небо потемнело, и дождь усилился. Она должна возвращаться, чтобы успеть принять ванну и переодеться к обеду. Субботний обед в присутствии дяди Сайлеса требовал особо изысканного туалета. Тесса и другие женщины могли готовиться к нему хоть весь день. Взглянув на часы, она пустилась в обратный путь. Когда сгущается темнота, даже столь знакомая дорога может стать чужой и враждебной.

— Прошлым вечером ты выглядела просто очаровательно, моя дорогая, — сказал дядя Сайлес.

— Спасибо, Сайлес. Но, говоря по правде, в эти дни я просто не в состоянии поддерживать светские беседы.

— А чего ради тебе ими заниматься? Мне нравится, когда ты серьезна: это тебе очень подходит.

— Правда?

— Все хорошенькие женщины предстают в самом выгодном свете, когда на них снисходит легкая печаль. У мужчин совсем по-другому. Симпатичный мужчина может позволить себе несколько повеселиться, но веселая женщина смахивает на капитана хоккейной команды. Ты когда-нибудь видела, чтобы мужчина влюбился в женщину-комика?

— Вы несете сущую чушь, дядя Сайлес.

— Неужели болтовня твоего идиота создателя так вывела тебя из себя?

— Нет, вечер был просто чудесным.

— Плавательные бассейны и гастрономы: не думаю, чтобы он мог говорить о чем-то еще. Хоть он и зануда, но мне пришлось его пригласить, потому что он единственный человек, который знает, как починить мой котел.

Он расхохотался. Шуточка была довольно непроста для понимания и радовала только его. Он привык к общению в своей собственной компании, и такие замечания служили лишь для его собственного удовольствия. Они сидели в «музыкальной комнате», в небольшом кабинетике, в котором Сайлес Гонт разместил свою аппаратуру и коллекцию оперных записей. В камине жарко горело полено, Сайлес курил большую гаванскую сигару. На нем был великолепный вязаный шерстяной джемпер. Изделие было связано в стиле «фейр-эйл», но оно выходило из строя быстрее, чем миссис Портер успевала чинить его, так что на локтях и у обшлагов тут и там торчали шерстяные нитки.

— А теперь поведай мне, что тебя тревожит, Фиона. — Из соседней комнаты доносились звуки пианино: Брет играл «Ночь и день».

Фиона рассказала Сайлесу о ситуации, сложившейся у Тессы с Джайлесом Трентом, и когда она кончила, он подошел выглянуть из окна. На гравийной дорожке, огибавшей лужайку перед домом, росли три величественные ели. Под окном стоял зеленый «роллс-ройс» Тессы.

— Не знаю, как у твоей сестры оказалась такая машина, — сказал он. — Ее мужу известно, что она пользуется ею, когда он в отлучке?

— Не будьте такой свиньей. Конечно, знает.

Он посмотрел на нее.

— Похоже, нам придется открывать Оранжевое досье, Фиона.

— Да, похоже, что так. — Оранжевое досье означало официальное расследование.

— Джайлс Трент свинья и предатель. Ну откуда берутся такие люди? — Она не ответила. — Что бы ты стала делать, если бы Тесса выложила тебе все как на духу, но ты бы не была в той ситуации, в которой сейчас находишься?

Без промедления Фиона ответила:

— Я бы тут же доложила в отдел внутренней безопасности. Как того требуют правила.

— Конечно, ты бы так и сделала. — Он почесал в затылке. — Но в данном случае мы не можем привлекать людей из этого отдела, не так ли? — Наступила еще одна пауза. — Ты не рассказала первым делом своему мужу?

— Нет.

— Похоже, ты очень уверена в нем, Фиона.

— Он бы поступил точно так же, разве нет?

— Я бы не стал этого утверждать.

— Дядя Сайлес! Почему?

Повернувшись, он посмотрел на нее.

— Как бы мне тебе это изложить… Итыия принадлежим к тому социальному классу, который подчиняется определенным правилам поведения. В наших лучших школах мы постоянно внушаем молодым людям, что служба — это высшее призвание, и я рад, что так оно и есть. Служение Богу, служение своему суверену, служение нашей стране.

— Но вы же не хотите сказать, что, поскольку Бернард не посещал такую школу…

Он поднял руку, остановив ее.

— Выслушай меня, Фиона. Оба мы уважаем твоего мужа. И я — больше, чем кого-либо другого, ты это знаешь. Я восхищаюсь им. Он единственный из всех, кто знает, что такое быть на линии огня. Просто я хочу сказать, что воспитание Бернарда, ребята, с которыми он рос, атмосфера его семьи — все это дало ему другую систему ценностей. Для людей его круга — и кто возьмется утверждать, что это неправильно? — на первом месте стоит верность семье. Я в самом деле хочу сказать, — на первом месте, выше всего. Я-то знаю, я провел всю жизнь, командуя людьми. И если ты не поймешь этот аспект психологии своего мужа, моя дорогая, то можешь обеспечить себе крупные неприятности.

— Дети из рабочего класса — вы это хотите сказать?

— Да. Упоминание о рабочем классе меня отнюдь не смущает и не пугает. Я слишком стар, чтобы меня волновали табу такого рода.

— Вы хотите сказать, что, если бы Тесса изложила свои проблемы Бернарду, он смог бы приглушить их?

— Почему бы нам не проверить? На следующей неделе усади мужа рядом с собой, и пусть Тесса поведает ему свою историю.

— И что же, по вашему мнению, он сделает?

— Куда важнее, что ты думаешь по этому поводу, — сказал Сайлес.

— Не могу понять, какой смысл в этих предположениях, — бросила Фиона, вызвав взрыв смеха у Сайлеса. Придя в раздражение, Фиона сказала: — Вы только и можете, что обвинять, Сайлес.

— Ну-ну, Фиона. Ты же знаешь, что я не делаю ничего подобного. Выложи все Бернарду, и он найдет какое-то гениальное решение, которое поможет и тебе и Тессе. — Он натянуто улыбнулся. Словечко «гениальное» напоминало о том, какое неприятие, если не сказать презрение Бернард питал ко всем правилам и установкам, в чем Сайлес его полностью поддерживал.

— Бернарду сейчас и без того есть о чем думать, — сказала Фиона.

— И все же обязательно попроси его вытащить Тессу из этой истории. — Сайлес нашел болтающуюся нитку, осторожно оборвал ее и бросил в огонь.

— Как? — спросила Фиона.

— Понятия не имею. Вот и попроси его. — Он прикурил сигару. — Гораздо более важно в данный момент то, что скорее всего Джайлс Трент записал и передал все, что вы ему говорили. — Он выдохнул дым, стараясь, чтобы клуб его направился в камин. Стоило только миссис Портер уловить запах сигар, как она начинала упрекать его: доктор запретил ему курить. — Вот об этом ты и должна подумать. Есть тут повод для беспокойства?

— Ничего, что могло бы прийти в голову.

— Да, я тоже так думаю. Все, что касается тебя, хранится в глубокой тайне, и мы снабжали их только кошерным материалом. И что бы Трент ни сообщал им, его информация должна была только повышать твой статус в Москве.

— Надеюсь.

— Веселее, Фиона. Все прекрасно. Все идет, как мы и предполагали. В сущности, я получу разрешение для тебя еще раз посетить Центр данных. И твои хозяева навострят ушки, точно?

— Вы рассказывали Брету о Тессе? Она сама не хочет встречаться с ним: его общение с ней превратится в допрос.

— Вот давай сейчас ему и скажем. — Спрятав свою сигару в камине, он нажал кнопку звонка. Увидев встревоженное выражение на лице Фионы, он сказал: — Доверься своему дядя Сайлесу. — В соседней комнате продолжали звучать звуки «Ночи и дня».

Когда миссис Портер всунула голову в двери, он сказать ей:

— Узнайте у мистера Ранселера, не сможет ли он уделить нам несколько минут. Думаю, что слышу, как он играет на пианино.

— Да, сэр. Сейчас же скажу ему.

Когда вошел Брет — и поднял брови, увидев, что Фиона только что вела с Сайлесом какую-то дискуссию, — Сайлес сказал:

— Как приятно опять слышать звуки пианино, Брет. Я настроил его, но в наши дни никто на нем не играет. — Брет молча кивнул. Сайлес продолжил: — Брет, похоже, что возникли кое-какие проблемы с нашими соперниками.

Брет перевел взгляд с одного на другую и тут же уловил, о чем идет речь.

— Это становится привычкой, Фиона, — сказал он. У него вызвал раздражение тот факт, что она изложила свою историю прямо Сайлесу, и он даже не скрывал своих эмоций.

— Мы все являемся объектами их внимания, — сказал Сайлес. — Оно нацелено на лондонский Центр. Что совершенно естественно.

— Мы говорим о КГБ?

— Да, — сказал Сайлес, стряхивая пепел в камин. — Эта дешевка Прайс-Хьюдж порой бывает излишне болтлив. Он намекнул Фионе, что у них есть кто-то еще в лондонском Центре.

— Иисусе Христе! — сказал Брет.

— Анализируя контекст, Фиона пришла к выводу, что этот тип — Джайлс Трент. — Взяв кочергу, Сайлес ткнул пылающее полено: оно занялось пламенем, от которого пошел синеватый дымок. Он осторожно откатил его к задней стенке камина.

— Отдел подготовки, — порывшись в памяти, вспомнил Брет.

— Да. Его перевели на курсы подготовки два года назад, но от этого он не стал менее опасным.

— Кто-то еще знает? — спросил Брет.

— Только мы трое, — ответил Сайлес, по-прежнему орудуя кочергой. — И Фиона не уверена, как следует разрешать такую ситуацию. Она собралась было направиться прямиком в отдел внутренней безопасности. Это было бы, конечно, куда лучше, чем идти прямо ко мне, никого не ставя в известность.

Взвинченность Брета несколько сошла на нет при этом объяснении.

— Мы бы не хотели, чтобы к этому делу имел отношение отдел внутренней безопасности, — произнес он.

— Да. Лучше действовать по-другому, — сказал Сайлес. — Неофициально и никаких записей.

— Что еще? — спросил Брет.

— Предоставь это мне, — сказал Сайлес. — Я придумаю, что делать. И тебе нет необходимости знать об этом, Брет. Чего ты не видел, того не знаешь… С тобой все в порядке, Брет?

— В этом году насморк чертовски досаждает мне.

— Это все чертово полено, не так ли? Дай-ка я приоткрою окно.

— Если у вас больше ничего нет, я предпочел бы выйти в сад прогуляться.

— Конечно, Брет, конечно. Ты уверен, что с тобой будет все в порядке?

Брет выскочил из комнаты, прижимая платок к лицу.

— Бедняга Брет, — сказал Сайлес.

— Я бы не хотела сообщать Бернарду, что у нас состоялся разговор, — сказала Фиона, все еще плохо представляя, чего от нее ждут.

— Совершенно верно. А теперь перестань волноваться. Можешь ли ты убедить Тессу изложить эту историю твоему мужу?

— Может быть.

— Так сделай это.

— А вам не кажется, что Бернард пойдет в отдел внутренней безопасности?

— Это тот риск, с которым нам придется смириться, — буркнул Сайлес. — Но я бы хотел, чтобы ты держалась в стороне от этой истории. В случае чего начисто отрицай, что Тесса тебе о чем-то рассказывала. А я позабочусь, чтобы прикрыть тебя.

— Этот дым и на меня действует, — пожаловалась Фиона.

— Отправляйся к гостям, а то они начнут думать, что у нас с тобой роман.

— Вы сами не хотите поговорить с Тессой?

— Перестань играть роль старшей сестры. Если мне надо будет поговорить с ней, я сам решу, как и когда.

— Она очень нервничает, Сайлес.

— Иди-ка погуляй в саду, чтобы дым больше не саднил тебе глаза, — сказал он.

Когда Фиона исполнила его указание, Сайлес, опустившись в свое любимое кресло, издал стон. Склонившись к огню, он принялся снова разгребать угли.

— Ну почему все это случается со мной? — обратился он с жалобой к полену. И словно в ответ, оно выдало сноп искр.

Если бы Фиона увидела его в данный момент, она не была бы так уверена в способности Сайлеса Гонта устранять причины ее бед и тревог.

— Мы быстро и надежно засунем тебя в мешок, мистер Джайлс Трент, — пробормотал он, пытаясь представить себе реакцию контролера Трента, когда тот выяснит, что его человек разоблачен. Попытаются ли они вытащить его и спасти? Или Москва предпочтет, чтобы в сердце лондонского Центра состоялся еще один процесс над шпионом, и ради такого триумфа можно принести кого-то в жертву. Тут может возникнуть одна из тех ситуаций, когда и Москва и Лондон негласно согласятся, что наилучшим исходом для обеих сторон будет вечное молчание Трента. И коль скоро об этом пойдет речь, Сайлесу лучше заранее прикинуть, кто подойдет для такой роли. Порывшись в мозгу, он извлек из глубин его воспоминания о грубоватом старом немце — ветеране последней войны, который когда-то работал барменом в отеле Лизл и порой брал на себя выполнение некоторых грязных заданий для Сайлеса. Он перебрался жить на Восток: более чем отлично! Как было имя этого парня… ах да, Рольф Маузер, просто восхитительный бандит. Как нельзя лучше подходит для такой работы. Он, конечно, не собирается поддерживать с ним прямые контакты, лучше держаться от него на расстоянии вытянутой руки.

Глава 10

Мейда-Вейл, Лондон. Апрель 1983 года

— Ты еще поспишь, дорогая? — Фиона зарылась головой в подушки и не ответила. Матрац колыхнулся, когда он слез с кровати и направился в ванную. Стоял солнечный весенний день. Она продолжала валяться в постели при свете дня, за опущенными занавесями, что вызывало у нее чувство вины. Что с ней происходит? В течение этого года по крайней мере тысячу раз она клялась себе никогда больше не видеться с Гарри Кеннеди, но он был так обаятелен и забавен, что продолжал привлекать ее. И наконец она ловила себя на том, что продолжает думать о нем, или о появившемся букете цветов, или об открыточке из «парикмахерского и косметического салона», — и решимость ее покидала, и она возвращалась к нему.

Порой они позволяли себе лишь выпить на скорую руку в пабе где-нибудь поблизости от клиники или переброситься несколькими словами по телефону, но случалось, что она нуждалась в нем. И раз за разом у них происходили встречи, подобные этой, и она наслаждалась каждой их минутой.

Она смотрела, как он обнаженным прошел по комнате и открыл дверцу гардероба. Его мускулистое тело сплошь покрывал загар, не считая белых ягодиц, скрытых плавками от солнца. В прошлом ему пришлось трижды летать в Саудовскую Аравию. Через плечо, подобно перевязи, шли глубокие шрамы — след вынужденной посадки в Мексике десять лет назад. Он почувствовал, что Фиона разглядывает его, и улыбнулся ей.

Эти тайные запретные отношения преобразили Фиону. Они ворвались в ее размеренную семейную жизнь подобно грому. Существование рядом с Гарри было поистине восхитительным, он доставлял ей такое наслаждение, которое Бернарду было не под силу. Секс играл важную роль в их отношениях, но в них было и что-то гораздо более основательное. Она не могла бы объяснить, что именно. Она знала лишь, что напряжение, которое она испытывала при выполнении своих рабочих обязанностей, было бы невыносимым без возможности видеться с ним, хотя бы на краткие мгновения. Даже голос его по телефону подбадривал ее и прибавлял сил. Теперь она стала понимать то, что раньше ей не было известно, — что-то вроде юношеской любви, о которой она столько наслушалась от других девочек, что-то вроде той поп-музыки, которую она всегда не выносила. Конечно, она чувствовала свою вину перед Бернардом, которого приходилось обманывать, но Гарри был ей необходим. Порой ей казалось, что она избавится от чувства вины, которое продолжало угнетать ее, если сможет перевести их отношения на другую, чисто платоническую основу. Но стоило ей оказаться в его обществе, как ее решимость тут же сходила на нет.

— Ага, значит, и ты проснулась. Как насчет коктейля с шампанским? Я могу тут же его приготовить.

Она засмеялась.

— Это смешно? — спросил он. Глядя на себя в зеркало, он набросил шелковый купальный халат и сейчас затягивал пояс.

— Да, дорогой, очень смешно. Чай был бы куда лучше.

— Чай? Сейчас сделаю.

Когда Гарри вышел, она потянулась к ночному столику и взяла дневной выпуск вечерней газеты. Заголовок на первой полосе сообщал о «стрельбе в ванной в Челси». Взломщик ворвался в дом Джайлса Трента и пристрелил его в ванной. Убийца использовал пластиковую занавеску в ванной, чтобы на него не попали капли крови, и, прежде чем уйти, вымыл руки. Как всегда безымянный представитель Скотленд-Ярда сообщил, что «тут, конечно, чувствуется почерк профессионала», а один из тех экспертов, которые всегда с готовностью дают интервью газетам, сказал, что «тут виден типичный почерк нью-йоркской мафии, которая привела приговор в исполнение». Репортер старался создать впечатление, что тут замешаны наркотики. На полосе был помещен неразборчивый снимок, всего на одну колонку, очень молодого Джайлса Трента, который, подбоченясь, стоял в плавках, с широкой улыбкой на лице. На внутренней полосе было большое фото дома в Челси с дежурным полисменом у входа.

Слава Богу, что Бернарду удалось вытащить Фиону и Тессу из этой заварушки. Дядя Сайлес был абсолютно прав, говоря о Бернарде. Можно было только удивляться, что кое-кто из друзей понимал его так, как ей никогда не удавалось. Он был так скрытен. Не вступая в дискуссии и ничего не объясняя, он заставил Джайлса Трента признаться, и в его покаянии не прозвучало имени Тессы. Теперь Трент мертв, и, как бы ни была ужасна его смерть, она ничего не могла поделать с охватившим ее чувством облегчения.

Но существовало и еще одно зловещее предзнаменование. Брет попросил ее скопировать большой набор секретных документов, имеющих отношение к поддержке фунта стерлингов со стороны Банка Англии. Ей пришлось переписывать их от руки, и она так и не вручила их Мартину. Насколько Фиона разбиралась, это могло означать только одно: Брет решил передать данные КГБ через какого-то другого агента. Но почему ее почерком? Только полный дурак будет иметь дело со столь опасными документами, если только он не собирается представить неопровержимые доказательства своей работы на другую сторону. И было что-то зловещее в том, как Брет отмахнулся от всех ее вопросов.

Другое предупреждение было связано с материалами, которые она передавала Мартину в предыдущие недели. Брет сказал, что ни один из них не имеет жизненно важного значения, но их более чем достаточно. Лондонский Центр был просто физически не в состоянии за столь короткое время пропустить такое их количество, и разве это не было убедительным поводом, чтобы несколько уменьшить их поток? Все сходилось к одному: они собираются перебрасывать ее на Восток, и перебрасывать как можно скорее. Ее пробирала дрожь при этой мысли, но в определенном смысле ожидание было еще хуже. И каждый день она смотрела на мужа и детей со всевозрастающей любовью и тоской. Каждый раз, встречаясь с сестрой, ей хотелось предупредить ее, что скоро им придется расстаться, но возможность любого намека такого рода даже не подлежала обсуждению. Страдания Фионы усугублялись еще и тем, что она не сомневалась, — она никогда не вернется обратно. Для такого предположения не было никаких логических причин, никаких доказательств, которые могли бы объяснить ее потерю уверенности в себе. Ощущения эти носили сугубо инстинктивный и потому сугубо женский характер. Они были сродни спокойному фатализму, с которым мать семейства на смертном ложе, окруженная семьей, встречает свой конец.

Если бы только можно было справиться с некоторыми жизненно важными проблемами, которые отныне будут решаться без нее. Она продолжала беспокоиться о Билли и о его школе. Она всегда надеялась, что рано или поздно Бернард поймет те преимущества, которые может дать малышу Билли закрытая частная школа. Она могла устроить его туда: отец обещал ей содействие. Но в ее отсутствие не было ни одного шанса, что Бернард займется этим вопросом. У Бернарда была прямо какая-то фобия по отношению к системе паблик-скул — «там процветают избиения, педерастия и ужасные манеры» — и к тем, кто когда-либо посещал ее или даже производил такое впечатление.

Вошел Гарри с подносом, на котором стоял чайный сервиз.

— Ты читаешь эту газетную историю уже как минимум третий раз, дорогая. Она имеет для тебя какое-то значение? — Наклонившись, он поцеловал ее.

— Психолог до мозга костей, — сказала она с подчеркнутой небрежностью, отбрасывая газету в сторону и ставя поднос на колени. В маленькой вазочке красовались, наверное, последние в этом году фиалки. Как они изящны. Тонкий прозрачный фарфор, серебряные ложечки и два ломтика сытного английского фруктового пирожного, которое она обожала. Должно быть, он заранее все приготовил. — До чего восхитительно! — Она придержала поднос, когда он устраивался в постели рядом с ней. — Гарри, ты что-нибудь знаешь об английской системе закрытых школ?

— Ты не хочешь разбавить молоком чай «Эрл Грей», малышка?

— Нет. Я пью его без всего.

— Значит, эти школы. До чего удивительные и странные вещи порой приходят в твою головку. Но что я могу сказать? Большинство пациентов в клинике, похоже, пережили их без заметных травм. Должен сказать тебе, что мало с кем из них я хотел бы оказаться вдвоем в душе, когда гаснет свет. А что ты имеешь в виду?

— У меня есть близкие друзья… И компания посылает мужа за границу. Вот они и думают, не отдать ли мальчика в школу с пансионом.

— И ты хочешь спросить меня, насколько мне нравится эта идея. — Он поставил чашечку на блюдце. — То есть мое мнение как психиатра? Что я могу сказать тебе, не видя ребенка? А также мужа с женой.

— Наверное, ты прав.

— И если муж этого не хочет, жена должна быть полной тупицей, чтобы спорить с ним, не так ли? — Он подлил еще чая. — Достаточно ли крепкий?

— Он ненавидит все подобные школы. Да, чай отличный.

— А почему он к ним так относится?

— Из-за царящего там снобизма, тупости, ощущения привилегированности; у детей воспитывается убеждение, что они принадлежат к элите. Он считает, что именно они и порождают ненависть к правящим классам Британии.

— М-да, скорее всего, он прав, но ты можешь сказать то же самое относительно привычки делать покупки на Гайтсбридж.

— И о тупости тоже? — засмеялась она.

— Можешь не сомневаться. Ты хочешь сказать, что никогда не натыкалась на тех решительных пожилых дам, которые зонтиком могут выколоть тебе глаза?

— А ты был в такой школе? — Она отпила чая и, прежде чем он ответил, сказала: — Мы же, по сути, совсем не знаем друг друга, верно?

— Поэтому мы и должны пожениться, — сказал он.

— Мне бы хотелось, чтобы ты никогда не заводил об этом речь.

— Но мне хочется.

— А мне от этого не по себе.

— Послушай, я схожу с ума по тебе. Я свободный человек, белый, и мне уже минул двадцать один год. Я в хорошей физической форме, а мой банковский счет в еще лучшей форме. Эту квартиру я уже снял в аренду на двадцать лет, и ты можешь сменить большую часть мебели. Я люблю тебя больше всех на свете. Я думаю о тебе день и ночь и оживаю только когда мы вместе.

— Прекрати. Ты ничего не знаешь обо мне.

— Так расскажи мне о себе.

— Гарри, мы оба понимаем, что наши отношения глупы. И сохранить их мы можем единственным способом — если у каждого из нас будет своя жизнь.

— Чепуха! — Он всегда произносил это слово двумя слогами. — Мне нечего от тебя скрывать.

— Я ничего не знаю о тебе: ни о твоих политических взглядах, ни о твоих родителях, о твоей жене… или женах. Я даже не знаю, сколько их у тебя было.

Он поднял чайную ложечку.

— Мои родители умерли. Я не занимаюсь политикой, и у меня больше нет жены. Мой развод оформлен. Детей нет. Моя бывшая жена — канадская француженка, живет в Монреале. Я всегда интересовал ее только с точки зрения денег. Поэтому я бросил ее и должен был сняться с места. А теперь она снова вышла замуж, и я окончательно свободен. — Он отпил чая. — Как я говорил тебе, моя племянница Пэтси вернулась к своему отцу в Виннипег, а тот парень, с которым она удрала, сидит в тюрьме за магазинную кражу. Все это древние истории. Что еще ты хотела бы знать?

— Ничего. Я говорю, что куда лучше, если мы не будем знать друг о друге слишком много.

— Или?

— Или мы начнем обсуждать свои проблемы.

— И неужели это так плохо? Какие, например, проблемы у тебя, моя радость?

Бедный Гарри, никуда не деться от того, что скоро ей придется оказаться на Востоке. Когда это произойдет, СИС проведет полномасштабное расследование, чтобы составить полное представление о происшедшем. И глупо было бы предполагать, что спецотдел не докопается до ее отношений с Гарри. И если уж она пустится с ним в откровения, ей придется составить о себе представление как о твердокаменной марксистке. Все иное может обернуться для нее опасностью.

— Сущие глупости, как мне кажется.

— Например? — Склонившись, он поцеловал ее в щеку.

— Может, узнав о них, ты не будешь больше любить меня, — сказала она, взъерошив ему волосы тем покровительственным жестом, который, как она предполагала, должен быть свойственен марксистской шпионке.

— Я должен тебе кое-что сказать, — вырвалось у него. — Я подумываю о том, чтобы бросить заниматься психиатрией.

— Ты постоянно об этом говоришь.

— Но на этот раз на самом деле, малышка! За сто тысяч долларов мой кузен Грег готов продать мне четверть доли в его посреднической конторе по торговле самолетами. Если я буду работать с ним все время, он может освободиться от одного из пилотов. Ему нужны сто тысяч долларов, чтобы снять в Виннипеге новый ангар и строения.

— Ты же говорил, что это рискованный бизнес, — сказала Фиона.

— Так и есть. Но с таким уровнем риска я справляюсь. А психиатрией я сыт по горло. — Он остановился, но она продолжала молчать. — Вся политика клиники определяется сверху, из конторы: этому — то, другому — это.

— Но у тебя есть разрешение на работу. Ты можешь отправиться куда угодно и получить там работу.

— Нет, не могу. Не тот вид разрешения. Да и какой работой я мог бы заниматься? Я стал исследовать массовые истерические состояния, только чтобы избавиться от психопаток домохозяек, которые являются со своими менопаузами. Мне надо уходить, Фиона. И я это сделаю.

— Яине представляла, что ты так несчастлив. — В такие минуты она любила его больше, чем могла выразить.

— Желание иметь тебя рядом заставляет меня уходить. Для меня нет ничего более важного на свете, чем ты, — сказал Гарри и очень серьезно добавил: — Сколько бы ты ни прожила, я хочу, чтобы ты всегда помнила эту минуту. Я хочу, чтобы ты помнила: моя жизнь принадлежит тебе.

— Дорогой Гарри. — Она поцеловала его.

— Я не прошу, чтобы ты мне сказала такие же слова. У тебя другие обстоятельства. Я ничего от тебя не требую: я люблю тебя всем своим существом.

Она снова засмеялась. Часы, которые она проводила с Гарри, были единственными, когда она забывала, что ее ожидает.

Глава 11

Лондон. Май 1983 года

— Господи, Брет, я бы предпочла, чтобы вы не являлись неожиданно и без оповещения, как посланец ада. — Это глупое выражение осталось от школьных дней, и вряд ли оно подходило для встречи Брета Ранселера, пусть он и неожиданно явился к ней домой. И тем не менее, бросив эти слова, Фиона не могла воспринимать его иначе, чем строгого подтянутого посланца из другого, темного мира.

Эта мысль развеселила Брета. Улыбаясь, он стоял в кухне со шляпой в руке. Капли летнего дождя блестками осыпали его черный плащ.

— Вот, значит, — сказал он, — как вы воспринимаете меня, Фиона, — как посланца Старого Ника. И какой же облик он принимает, когда не выполняет обязанности генерального директора?

Фиона в переднике, с растрепанными волосами опустошала посудомойку. Держа в руках тарелку, она улыбнулась, нервно скривив губы, и сказала:

— Прошу прощения, Брет. — Взяв полотенце, она вытерла нож. — Никак не перемыть всю посуду как следует, — сказала она. — Порой я думаю, что лучше было бы мыть ее просто в раковине. — Говорила она автоматически, потому что все ее мысли были устремлены к Бернарду.

— Ваш обожаемый супруг впустил меня, и, похоже, он очень торопился. — Брет расстегнул верхнюю пуговицу плаща, открыв черный пиджак и черный галстук. — Боюсь, я выгляжу несколько торжественно. Я был на заупокойной службе по Джайлсу Тренту.

Она не предложила ему ни снять пальто, ни присесть.

— Вы удивили меня. Я жду телефонного звонка от Бернарда.

— Возможно, вам придется ждать слишком долго, Фиона. Бернарда отправили разбираться в причинах фиаско «Брамс-Четыре». И никто не знает, где и сколько ему придется копать.

Выкинуть из головы эти ужасные слова. Она осталась холодна.

— Расслабьтесь, Фиона. Расслабьтесь. — Она стояла застыв на месте, с пепельным лицом, держа нож и вилку в одной руке и полотенце в другой. — Нет абсолютно никаких оснований предполагать, что у него будут неприятности.

— Он никуда не должен был ехать; они его слишком хорошо знают. Я же умоляла их. Когда он выходит на связь?

— Вы же знаете, как Бернарду нравится действовать: никаких документов, без подготовки, ни аварийных отходов, ни прикрытия на месте — ничего! Он настаивал на таком образе действий. Я сам был на месте, когда он это говорил.

— Да, я знаю.

— Бернард любит изображать из себя технократа, но стоит ему выбраться на дорогу, как он гонит лошадей во весь опор. — Брет на мгновение прикоснулся к ее руке, словно бы делая попытку успокоить ее. — Но стоит пойти по его следам, как убеждаешься, что он был прав.

Она ничего не ответила. Он наблюдал за ней. Быстрыми механическими движениями она продолжала полировать столовые приборы и складывала их в ящичек — ножи, вилки и ложки, каждое в свое отделение. Когда с этим было покончено, она взяла сырое полотенце и аккуратно вытерла мокрую столешницу. Затем села и закрыла глаза.

Брет не рассчитывал, что она окажется в таком состоянии, но он должен сообщить ей, что для его визита были причины. Выждав, по его мнению, соответствующее время, он сказал:

— Все указывает на то, что вас предполагается перекинуть на ту сторону в течение ближайших семидесяти двух часов.

— Меня?

— Если они будут вести себя достаточно продуманно, то так они и сделают. Они считают, что вы под угрозой разоблачения. Вам бы лучше подготовиться…

— Но если они арестуют Бернарда…

— Забудьте о Бернарде! Он отправился туда лишь потому, что он самый опытный берлинский агент из всех, кто у нас есть. С ним все будет в порядке. Начинайте думать о себе.

— Но если его арестуют?

Брет оставался спокойным. Сдержанным голосом он сказал:

— Если Бернарда задержат, вы сможете больше сделать для него, находясь там, чем если будете сидеть тут и ждать его.

— Вы, без сомнения, правы.

— И не пытайтесь вмешиваться по собственной инициативе. Предоставьте все Бернарду. А сейчас садитесь и постарайтесь убедиться, что вы ничего не упустили из памяти: от всех средств связи и ваших «комментариев» и до вашего последнего «прости», если дела пойдут плохо. Но мы доставим вас домой, Фиона, не стоит беспокоиться по этому поводу. — Вошедшая кошка остановилась на коврике у дверей, посмотрев сначала на Брета, а потом на Фиону. Ногой Фиона подвинула поближе к дверям пластиковую чашку с едой для нее, но, обнюхав ее, кошка удалилась.

— Я все вызубрила и уничтожила записи.

— Очутившись там, вы на несколько недель окажетесь без связи. На первых порах они будут внимательно наблюдать за вами.

— Я знаю, Брет.

Она говорила еле слышно, и ему захотелось встряхнуть ее, чтобы вывести из этого состояния.

— Они попытаются обдурить вас. И вы должны быть к этому готовы.

— Я не из пугливых.

Он с восхищением смотрел на нее.

— Я знаю, что вам это несвойственно, и я думаю, что вообще вы необыкновенная женщина.

Этот комплимент удивил ее. В его словах чувствовалась теплота.

— Благодарю вас, Брет. — Может быть, под этой вылощенной внешностью в самом деле билось живое сердце.

— Не забыли ли мы чего-нибудь, Фиона? Я снова и снова все перебираю в памяти. Постарайтесь представить себе, что вы в самом деле тот агент, которым, по их мнению, вы являетесь… — Он щелкнул пальцами. — Деньги! Не хотите ли вы оставить какие-то деньги — может быть, для детей — и какие-то инструкции? Может, последнее письмо?

— Мой отец организовал попечительский фонд для детей. Письмо? Нет, это было бы слишком. Бернард каким-то образом найдет способ прочитать между строк.

— Боже мой! — с искренней тревогой воскликнул Брет. — Вы считаете, это ему под силу?

— Я прожила с Бернардом много лет, Брет. И мы знаем друг друга. Честно говоря, я просто не представляю себе, как нам удалось все это хранить от него в тайне столько времени.

— Я знаю, как нелегко вам временами приходилось, — сказал Брет, — но вы справились. — Он посмотрел на часы. — Теперь я вас оставляю. Я достаточно хорошо знаю вас, чтобы понимать — вам необходимо какое-то время побыть в одиночестве, подумать. Отдохните и принимайтесь готовиться. Мы будем сопровождать вас в дороге все время, до тех пор, когда вам придется остаться одной.

Она посмотрела на него, попытавшись представить, что же такое та точка, за которой он уже не может быть вместе с ней, но не спросила.

— Могу ли я дать вам знать, если Бернард позвонит?

— Нет необходимости. Ваш телефон поставлен на прослушивание. — Он опять посмотрел на часы. — Мне добираться около часа. Если я вам понадоблюсь, то буду дома.

Он застегнул плащ.

— Если мое предположение справедливо, мы близки к началу.

Она растерянно улыбнулась.

— Удачи, Фиона. До скорой встречи. — Он собирался было поцеловать ее, но не похоже было, чтобы она испытывала желание оказаться в его объятиях, потому он только подмигнул ей, и она ответила ему улыбкой.

— Пока, Брет.

— А что, если все это — хитрая операция КГБ? Предположите, что русские возьмут и ее, и ее мужа, после чего предложат вам сделку? — На Сильвестре Бернстайне был плащ с шерстяным шарфом: одежда того сорта, которой обзаводится человек, когда приступает к слежке.

— Будем беспокоиться, когда это случится, — произнес Брет. Он поежился. Он не ждал, что будет так холодно, пусть даже ночью, в Шотландии.

— Вы уверены, что вам удастся справиться с восьмибалльным штормом, старина? Вы можете потерять двух агентов.

— У нас есть и другие.

— Можно ли считать это официальной политикой?

— Попавшегося агента можно считать мертвым, — сказал Брет. — И возможности спасения у него нет.

— Знает ли об этом миссис Сэмсон? — спросил Бернстайн.

— Конечно знает, она ведь далеко не дура. Мы не можем рассчитывать на то, что удастся вернуть ее обратно живой и невредимой. Даже если нам это удастся, вряд ли она будет в нормальном состоянии. Даже подготовка к заданию потребовала от нее напряжения всех сил. Ей была свойственна мягкость, вежливость и открытость; теперь ей придется учиться быть грубой и циничной.

— Прекрасная разработка, Брет, — сказал Бернстайн. Но тот воспринял его слова не самым лучшим образом. Беспокойство, которое вызывала у него судьба Фионы, заставляло его заниматься этой ерундой. Сильви доводилось видеть и других оперативных офицеров в сходных обстоятельствах. У них часто возникало эмоциональное отношение к агенту, которым они руководили.

Брет не ответил. Он прижался к стене разрушенного здания, за которой двое мужчин искали укрытия от холодного дождя с ветром, дующим с моря. Ночь, которая застала их на этом пустынном участке побережья, была просто омерзительной, сущая «Гибель богов». Над черной пеленой моря порой открывалась щель горизонта, в которой плясали далекие кроваво-пурпурные отблески далекого шторма. Ну и ночь, в которую приходилось прощаться с родиной. Даже страшно подумать, что в такую ночь можно оказаться вне дома.

— Совершенно пустынное место, — сказал Бернстайн, которому в жизни довелось побывать во многих пустынных местах.

— В свое время тут была база подводных лодок, — сказал Брет. — И когда я тут был в последний раз, на якорных стоянках стояла куча каботажных судов и даже пара линкоров.

Хмыкнув, Бернстайн поднял воротник и отвернулся от ветра, чтобы прикурить.

— Королевский флот, — сказал Брет, — называл это местечко Павлиньим загоном Его Королевского Величества, а моряки именовали его Сортиром Его Королевского Величества. Суда стояли у пирсов бок о бок, и вместе с грузовыми баржами и подлодками их было столько, что можно было пересечь весь залив, переходя с борта на борт.

— Как давно это было? — спросил Бернстайн. Он выдохнул клуб дыма и сплюнул крошку табака, что прилипла к губам.

— В конце войны. Куда ни глянь, всюду стояли подлодки. А кусок бетонированного шоссе был отведен под плац, который адмирал Лимей называл шканцами. Англичане прямо с ума сходили в своей страсти к парадам, муштре и салютам: то они что-то праздновали, то кого-то наказывали, то молились. Они занимались этим и при дожде, и на солнце, и под снегом; утром и днем, даже по воскресеньям. А вот тут… где мы сейчас находимся, располагался кинотеатр. Те бетоннные блоки вдоль дороги были фундаментами казарм, которые стояли ряд за рядом.

— Может, склады? — предположил Бернстайн. Он зажал сигарету в зубах, пока, вскинув к глазам прибор ночного видения, осматривал водную гладь залива.

— Ияс трудом могу себе представить, что все в прошлом. По завершении войны тут еще базировалось до восьми тысяч человек обслуживающего персонала, считая и инженерные сооружения на другой стороне залива.

— Никогда не мог представить, что вы были моряком, Брет.

— Я считался таковым всего лишь двадцать пять минут, — сказал Брет. Его неизменно смущало воспоминание, как он был отставлен от службы. Капитан его субмарины, разгневавшись из-за того, что ему пришлось отклоняться от курса и ссаживать с борта Брета, обозвал его Иовом, человеком, по поверью, приносящим беду. Брет, который подделал возраст, чтобы пойти добровольцем, так и не смог забыть это клеймо, которое продолжало висеть на нем.

— Двадцать пять минут. Столько времени я был буддистом. Может, и этого хватило.

— Но веры я не лишился, — сказал Брет.

— Вы были в военно-морском флоте Его Величества? — спросил Бернстайн, удивляясь, что Брет так давно воевал вместе с англичанами.

— Нет, на подлодках рейха, — мрачно сказал Брет. — И получил Железный крест первого класса.

— На этих гробах? — Бернстайн изобразил интерес в надежде как-то успокоить своего старшего спутника.

— На подлодках. Не на гробах, а на субмаринах.

— Ну, теперь вам придется иметь дело с другой подлодкой, и она принадлежит русским, — сказал Бернстайн. Он посмотрел на часы. Они представляли собой древнее изделие с зелеными светящимися стрелками: еще один предмет, необходимый при слежке.

Отвечая на невысказанный вопрос, Брет сказал:

— Они запаздывают, но будут на месте. Это для них типично. Они всегда пользуются этой трассой.

— Этой? Всегда этой?

— Не так легко найти место, где можно подвести подлодку поближе к берегу, такое место, куда даже неопытный человек проведет лодку, не поднимаясь на поверхность и не утопив ее в прибрежном иле. И поблизости не должно быть ни причалов, ни обилия народа.

— Они точно опаздывают. Что у них за машина? «Лада»?

— И еще нужны подходящие глубины, — продолжал объяснять Брет. — Чтобы на дне был плотный песок или галька, которые не пропорют тебе днище. Да, они придут именно сюда. Тут одно из немногих мест для высадки, куда Советы рискуют подходить по ночам.

— Возьмите бинокль. Мне кажется, я видел какое-то движение на воде. — Он протянул оптику. — За оконечностью вон того мола.

— Бросьте. Вы ничего не могли видеть. Они не поднимутся на поверхность, пока не получат сигнала, а сигнала не последует, пока тут не окажутся их пассажиры.

— Неужели англичане не засекли их… сонарами, или радарами, или что там у них есть?

— Никоим образом. То есть это можно было сделать, но в таком случае аппаратура русских зафиксировала бы, что их засекли. И лучше, чтобы они не знали о нашем присутствии.

— Могу себе представить.

— Я мог бы попросить военных моряков, чтобы они пустили по их следу противолодочный корабль, но в таком случае они бы перепугались до смерти. Не волнуйтесь, появятся.

— Почему не на самолете, Брет? Подлодки! Иисусе, сплошные загадки.

— Самолет? Здесь не Вьетнам. Самолет производит слишком много шума, вызывает подозрения, и использовать его было бы слишком рискованно в столь важной операции.

— И куда они двинутся отсюда?

— Куда-нибудь недалеко; например, в Восточную Германию, где в Заснице — завод подлодок. Оттуда паром доставит их в Стокгольм. И самолетом в Берлин.

— Долгий кружной путь. Почему бы прямо из Засница поездом не добраться до Берлина?

— Хитрая публика. Они предпочитают, чтобы их люди прибывали с Запада. Это выглядит куда лучше, — сказал Брет. — Я пойду позвоню. — С того времени, как они оставили Лондон, за ними следовала машина.

Бернстайн состроил гримасу. Его доверие к британским службам разведки и безопасности, а также к их способности сидеть на хвосте было сильно ограничено.

Брет Ранселер вернулся к дороге и по выщербленным ступенькам поднялся по откосу к тому месту, где они оставили машину. Она была скрыта из виду за последними остатками той защитной стенки на берегу заливчика, где в 1945 году оказался Брет, позорно выкинутый капитаном после своего несчастного падения с трапа во время патрулирования в Атлантике.

Прежде чем сесть в машину, он окинул взглядом залив. Вода напоминала черную густую патоку, и горизонт светлел по мере того, как вдоль его линии шел шторм. Вздохнув, он захлопнул дверцу и связался по радиотелефону с другой машиной.

— Джонсон?

Ответ последовал незамедлительно.

— Джонсон слушает.

— Говорил Босуэл. Куда вы, черт побери, подевались?

— Небольшая неприятность, Босуэл. Наши друзья столкнулись с другой машиной.

— Кто-то пострадал?

— Нет, но завязался спор относительно того, кто был пьян. Послали за полицией.

— Как далеко вы отсюда?

— Примерно в часе езды.

— Выгоните их на дорогу, Джонсон. Меня не волнует, как вы это сделаете. Полицейский вместе с вами?

— Да, он здесь.

— Вот пусть он и разберется. И побыстрее.

— Будет сделано, Босуэл.

— И звоните мне, как только они двинутся в путь. Я буду ждать в машине.

— Будет сделано.

Телефон пискнул, отключившись, и Брет сунул его обратно в зажимы. Подняв глаза, он увидел, что рядом стоит Бернстайн.

— Залезайте и погрейтесь, — сказал Брет. — У нас есть еще час. Как минимум.

Бернстайн залез в машину и расположился на заднем сиденье.

— Все о'кей? Начинается дождь.

— Я мог себе представить, что мне придется вытирать задницы англичанам, но мне в голову не приходило, что придется делать это и для русских.

— Вы в самом деле мастерски все продумали, Брет. Остается надеяться, вы знаете, что делали.

— В таком случае, — сказал Брет, — я единственный, кто хоть что-то понимает. — Он включил двигатель и щелкнул тумблером обогрева.

— Кому сегодня принадлежит все это? — спросил Бернстайн, кивая на брошенные кирпичные строения, в которых когда-то размещалась администрация.

— Висит на Британском Адмиралтействе.

— Эти русские заставляют себя ждать. — Он полез в карман.

— Нас это устраивает, — сказал Брет. — Мы знаем, где они находятся. — Предостерегающим жестом он поднял руку. — Прошу вас, не курите, Сильви. Дым действует на мое обоняние.

Бернстайн остался сидеть в нерешительности, словно бы прикидывая, что лучше: то ли выйти и покурить на холоде, то ли расслабиться в тепле салона. Брет, понаблюдав, как он сплетает и расплетает пальцы, после пяти минут молчания спросил:

— С вами все в порядке?

— Я медитирую, — сказал Бернстайн.

— Прошу прощения.

— Все о'кей.

— Вы серьезно занимались буддизмом? — спросил Брет.

— Ага. Во Вьетнаме. Точнее, дзен-буддизмом. Я жил с симпатичной камбоджийской девочкой, которая научила меня искусству медитации. И я серьезно увлекся.

— Вы же еврей.

— Вера не является чьей-то исключительной привилегией, — сказал Бернстайн. — Умение медитировать помогло мне, когда я попал в плен.

— Вас взял в плен Вьетконг?

— Всего лишь на двенадцать часов. Они допрашивали меня. — Он помолчал несколько секунд, словно даже слова эти причиняли ему боль. — Когда я снова пришел в себя, стояла темнота; мне удалось освободиться от веревок и уползти в джунгли.

— Я не знал, Сильви.

— Кому вообще хочется что-то знать о Вьетнаме? Ребят, которые дрались там, поносили все кому не лень, от Белого дома до либеральных изданий; это было подло и низко. Поэтому я и уехал и обосновался в Европе.

— Посмотрите на ту молнию. Похоже, что скоро тут заштормит основательно. Как бы вам понравилось в такой вечер оказаться в море?

— Она до самого конца так и продолжала видеться с тем парнем, с Кеннеди.

Брет вскинул голову резким движением, которое выдало его удивление.

— Она поклялась, что с ним все кончено.

— Много ли мужей шлют своим женам дюжину темно-красных длинных роз с приглашением на чашку чая?

— Вы уверены?

— Цветочник не сомневается.

— Что вы хотите этим сказать?

— Брет, когда у меня случались трудные времена, порой для разрядки я брался за бракоразводные дела. И возможно, я смог бы получить оплаченный счет за эти розы, если он вам так нужен.

— Нам придется как следует вытряхнуть этого Кеннеди, — сказал Брет.

— Мы ничего не обнаружили в последний раз. Мы проверили его квалификацию как медика и данные по военной службе. В клинике, где он работает, говорят, что он трудолюбив и отличается чувством ответственности. Да и во всяком случае несколько поздновато, не так ли? — сказал Бернстайн. — Она уже вступила на свою тропу.

Брет посмотрел на него. Он говорил ему только то, что тот должен был знать, но Сильви Бернстайн провел всю жизнь в мире разведки. Он понимал, что происходило.

— Тем не менее мы должны все выяснить, — бросил Брет.

— Кеннеди по чистой случайности столкнулся с ней на вокзале Ватерлоо, разве не так? — Бернстайн потер подбородок. Щетина у него была жесткой и нуждалась в бритве. — Нечаянная радость: есть такое выражение, которое я где-то вычитал.

— Она очень привлекательная женщина, — сказал Брет, повторяя то, что Бернстайн утверждал неоднократно, но отбрасывая мысль, что она могла пользоваться своими внешними данными как приманкой.

— А он в самом деле очень толковый психиатр. Но неужели он из тех типов, которые могут подцепить женщину на вокзале?

Брет по-прежнему отказывался принимать такое объяснение.

— То была особая ситуация, Сильви. Дочь Кеннеди сбежала. Вы же говорили с копом на станции. И вы сказали…

— О'кей, о'кей. На самом деле то была дочь его кузена, а сам Кеннеди канадец. Так что проверить всю его подноготную было нелегко. А парень, который называется копу ложным именем, с тем же успехом может представляться выдуманным именем кому угодно. Но чего ради я должен просто излагать вам все эти данные? Я нуждаюсь в деньгах.

— Мы, скорее всего, подумаем, что с ним делать дальше, — пробормотал Брет, словно ему впервые пришла в голову эта мысль. Предварительное расследование данных по Кеннеди не принесло ничего, что можно было бы вменить ему в вину, кроме разве иностранного происхождения, но подлинность его — особенно по отношению к тем, кто привык много путешествовать, — установить было затруднительно. Может, ему стоило бы быть более проницательным с самого начала, но он был столь потрясен одной лишь мыслью, что Фиона может изменять мужу, что толком и не сообразил провести полное расследование по этому человеку. Но разве все это и не бросалось прямо в глаза, как очевидность? Если уж КГБ использовал ее для масштабных дел, совершенно естественным было бы поместить кого-то рядом с ней. Любовника! В этом направлении обычно и работали мозги у чиновников КГБ. — Проведите полное расследование, — сказал Брет. — Проверьте данные о его рождении, что на него есть в компьютерах канадской полиции, да и в Вашингтоне тоже. Проверьте, где и как он изучал медицину, как служил в армии. Пусть кто-то переговорит с его коллегами, соседями, друзьями и семьей: по полному ранжиру. Ваша методика действий принесет более быстрые результаты, чем если бы я обратился по официальным каналам.

— Что мне надо искать?

— Иисусе небесный, Сильви! Ну представьте себе, что этот парень Кеннеди — подставная фигура КГБ?

— О'кей. Постараюсь сработать как можно быстрее, Брет, но в таких делах нельзя слишком гнать, если не хочешь засветиться, а насколько я знаю, вы хотите все сделать в полном секрете.

— Дюжина красных роз, — сказал Брет. — Может быть, удастся выяснить, что они поступили от ее сестры или отца.

— Думаю, что с удовольствием размял бы ноги, — сказал Бернстайн. Ему казалось, что у него перехватит горло, если он сейчас же не закурит.

Глава 12

Лондон. Май 1983 года

Бегство Фионы — несмотря на то, что департамент по своим каналам приложил немало усилий, чтобы ни слова не просочилось ни в прессу, ни на ТВ, — произвело подлинную сенсацию в департаменте.

Из всех сотрудников департамента на сегодняшний день Брет Ранселер был единственным свидетелем того, как разворачивалась история Фионы Сэмсон. Временно приставленной к нему в роли секретарши оказалась девятнадцатилетняя блондинка, «строевой офицер» по имени Глория Кент. Брет специально добился, чтобы к нему отрядили эту бросающуюся в глаза своей привлекательностью девушку-стажера, ибо ее присутствие врачевало его «эго», претерпевшее такой урон после ухода жены. Сидя в кабинете Брета, Глория Кент оказалась первой, кто услышал об аресте Бернарда Сэмсона в Восточном Берлине. Она пришла в ужас.

Глория Кент влюбилась в Бернарда Сэмсона со всем пылом школьницы, как только впервые увидела его в конторе. Скорее всего, все ее эмоции отражались у нее на лице, когда она доставила Брету Ранселеру эту печальную новость, ибо, пробормотав сквозь зубы проклятие, он заверил ее:

— С мистером Сэмсоном все будет в порядке.

— Кто сообщит его жене? — спросила Глория.

— Садитесь, — сказал Брет. Глория подчинилась. — В соответствии с имеющейся у нас последней информацией, — произнес Брет, — миссис Сэмсон также находится в Восточной Германии.

— Ее машина осталась на стоянке, и под «дворником» у нее куча штрафов.

Брет не обратил внимания на эту деталь.

— Я бы не хотел, чтобы эти известия разносились по конторе, мисс Кент. Сообщаю вам об этом, ибо буду нуждаться в ваших услугах, когда нам вместе придется утихомиривать страхи и прекращать глупые слухи. — Он посмотрел на нее: она кивнула. — Нам придется признать, что миссис Сэмсон в самом деле сбежала, но у меня нет никаких оснований считать, что муж принимал участие в ее замыслах.

— Что же будет с ее детьми?

Брет кивнул. Мисс Кент соображала быстро и толково: как раз это и было одной из проблем, которые Брету предстояло решать.

— С ними нянечка. Я пытался дозвониться до сестры миссис Сэмсон, Тессы Косински, — но там никто не отвечает.

— Вы хотите, чтобы я отправилась к ней и постучала в двери?

— Нет, для таких поручений людей у нас хватает. Вот ее номер телефона. Попытайтесь дозвониться. Номер телефона офиса ее мужа у меня в кожаном блокноте. Выясните, знает ли он, где может быть его жена. Не сообщайте ему ничего, кроме того, что супругам Сэмсон пришлось по служебным надобностям вылететь за океан. Я отправляюсь в дом Сэмсонов. Звоните мне туда и информируйте, как идут дела. И скажите дежурному оружейнику, что я зайду взять револьвер.

— Да, сэр. — Вернувшись в свой кабинет, она села на телефон. Идея, что Фиона Сэмсон могла сбежать к коммунистам, была для нее столь ошеломляющей, что она просто не могла представить последствий ее поступка. Все в департаменте были свидетелями, как росла и поднималась по службе Фиона Сэмсон. Она была образцом, одним из тех потрясающе удачливых людей, которые никогда не делают ни одного неверного шага. Невозможно было не завидовать ей: красивая женщина из богатой семьи, которая даже оставила по себе след в Оксфорде. Она превосходно готовила, была очаровательной хозяйкой дома с двумя детьми и удивительно раскованным мужем, которого Глория втайне боготворила.

— Да? — донесся глуховатый сонный голос. — Ох-х-х… Сколько времени? Кто там?

Это была Тесса, любившая поспать до одиннадцати, которую разбудил телефонный звонок. Глория сообщила ей, что мистер и миссис Сэмсон были вынуждены спешно отправиться за границу. Может ли миссис Косински поехать в дом к Сэмсонам и позаботиться о детях? Она старалась, чтобы голос у нее был спокойным и деловым.

Потребовалось несколько минут, чтобы устранить страхи Тессы на тот предмет, что ее сестра пострадала при несчастном случае, но мягкость и обаяние Глории как нельзя лучше пригодились в этой ситуации, и Тесса наконец решила, что лучший способ что-то выяснить, — это отправиться в дом Сэмсонов и поспрашивать Брета Ранселера.

В рекордное время Тесса умылась, наложила косметику, нашла берет от Шанель, который она всегда носила, когда не было времени причесаться, и накинула на плечи куртку водителя. Она заглянула в кабинет, где ее муж изучал на экране компьютера курс акций, и сообщила ему то немногое, что знала сама.

— Оба? — спросил он. — Что это вообще значит?

— Никто из них не предупреждал, что куда-то отправляется, — сказала Тесса.

— Они вообще тебя ни во что не посвящают. — За все эти годы Джордж уже привык, что семье его жены свойственна таинственность.

— Мне не нравится, как ты это говоришь, — сказала Тесса. — Я подумала, что происходит нечто странное, еще когда Фиона попросила меня присмотреть за ее шубкой.

— Есть что-нибудь на ленч? — спросил Джордж.

— В холодильнике лежит готовый цыпленок.

— И его можно есть? Он родом из 1981 года.

— Я провела несколько часов у плиты, — сказала Тесса, разозлившись, что редкая для нее поглощенность домашними делами не была как следует оценена.

К тому времени, когда Тесса прибыла к дому Сэмсонов, двое крепко сбитых мужчин, следуя указаниям Брета, натягивали рабочие комбинезоны, облачившись в которые, они принялись обследовать каждый квадратный дюйм на пыльном чердаке и поднимать половицы. Брет Ранселер в черном пальто стоял у камина, допивая чашку кофе.

Ему доводилось встречаться с Тессой в «Уайтленде», и без предисловий он сказал:

— Миссис Сэмсон предприняла путешествие на Восток. — Он поставил чашку на каминную полку. — И до поры до времени дети нуждаются в уходе и заботе… Няня, похоже, восприняла известие довольно спокойно, но ваше присутствие все же необходимо. — Брет настоял в свое время, чтобы Фиона наняла толковую девушку, которая может выдержать исчерпывающую проверку с точки зрения безопасности. Не раз Фиона жаловалась, что она не очень хорошо исполняет свои обязанности, но теперь предосторожность Брета оправдалась.

— Конечно, — сказала Тесса. — Сделаю все, что могу.

— В настоящее время многое еще покрыто сплошной мглой, — сказал ей Брет, — но какова бы ни оказалась истина, не будет никаких официальных комментариев. Если вам позвонят из газет или вообще кто-то из этих щелкоперов, говорите им, что вы всего лишь приходящая прислуга, берите их номер телефона и перезванивайте мне. — Он не стал говорил Тессе, что все контакты по этому телефону прослушиваются и двое вооруженных человек охраняют дом, дабы убедиться, что Москва не будет пытаться организовать похищение детей.

Один из них — Билли — явился из кухни, где нянечка жарила яйца с сосисками им к ленчу.

— Привет, тетя Тесс. Мама поехала в отпуск.

— Ага. Ну не смешно ли? — сказала Тесса, опускаясь на колени, чтобы поцеловать его. — Но мы и без нее чудесно проведем время.

Поглядев несколько минут на Брета, Билли набрался смелости спросить:

— Могу ли я посмотреть на ваш пистолет?

— На что? — несколько растерявшись, что было нехарактерно для него, переспросил Брет.

— Няня говорит, что у вас пистолет в кармане. Она говорит, что поэтому вы и не снимаете пальто.

Брет, нервничая, облизал губы, но не успел он придумать ответ, как появилась семилетняя Салли, которая схватила Билли за руку.

— Няня говорит, что ты должен пойти на кухню есть свой ленч.

— Идемте с детьми, — сказала Тесса. — Посидим с ними за ленчем. А затем я угощу вас чем-то вкусненьким за чаем. — Она улыбнулась Брету, и тот одобрительно кивнул.

— Мне скоро надо убегать. — сказал он. До него доходили слухи, что Тесса балуется крутыми наркотиками, но сегодня, слава Небесам, она выглядела совершенно нормально.

Няня раскладывала еду по тарелкам. Она сервировала большой полированный стол в гостиной, словно предполагая, что Тесса разделит с ними трапезу.

После того как два техника собрали свою аппаратуру для прослушивания дома и отбыли, Брет решил сам на скорую руку осмотреть апартаменты Сэмсонов. Наверху в спальне, с той стороны супружеской кровати, которая принадлежала Фионе, лежала аккуратно сложенная ночная рубашка, ждавшая, чтобы хозяйка, взяв ее с подушки, надела на себя. На столике он увидел книгу из библиотеки департамента. Он раскрыл ее: закладкой служила цветная открытка, рекламное объявление из «парикмахерского и косметического салона на Слоан-стрит». Он постоял тут пару минут, впитывая в себя странное ощущение пребывания в ее спальне. Относительно правил безопасности ему тут не о чем было беспокоиться. Сэмсоны достаточно давно работали в департаменте и были достаточно осторожны.

И, выходя из парадных дверей, Брет услышал, как Билли настойчиво утверждал:

— А я тебе говорю, что он убил кучу народу.

Бернард Сэмсон был арестован в Биргартене, неподалеку от Мюггельхаймердамм. Там был лесок, который тянулся до самого уреза Мюггельзее. Не менее тысячи собравшихся там подвыпивших людей, праздновавших День вознесения, создавали ту обстановку толкотни и сумятицы, в которой Бернард и его ближайший друг Вернер Фолькман помогали двум пожилым беглецам перебраться на Запад. Их действия не были простым актом филантропии: один из них был агентом департамента.

Вернеру и остальным удалось удрать, когда Бернард отвлек внимание на себя. То был отважный поступок, после которого у Бернарда было достаточно времени пожалеть о своей оплошности. Его заперли в кабинете на верхнем этаже огромного здания Министерства государственной безопасности на Франкфуртераллее.

Кабинет ничем не напоминал камеру в подвале — откуда удрать заключенному было решительно невозможно, — но его тяжелые двери и забранные решетками окна плюс невозможность перебираться с этажа на этаж в здании, в котором каждый коридор находился под контролем телекамер и вооруженной охраны, — всего этого было более чем достаточно, чтобы остановить любого, кроме разве маньяка.

Бернарда допрашивал дружелюбный офицер КГБ Эрих Штиннес. Он говорил на том же самом берлинском диалекте, в атмосфере которого вырос и Бернард, и на многое у них обоих были схожие воззрения.

— Кто получает чин за чином и хапает большую зарплату? — с горечью сказал Штиннес. — Партийные ублюдки, которые не вылезают из-за столов. Как вам повезло, что у вас нет партийной системы, которая все время неустанно работает против вас.

— Есть, и еще какая, — ответил Бернард. — Только она называется Итон и Оксбридж[4].

— Разве можно это считать государством рабочих? — задал риторический вопрос Штиннес.

— Вы записываете нашу беседу? — спросил Бернард.

— Чтобы они кинули меня в камеру рядом с вами? Похож я на сумасшедшего?

Его обхождение было типичным мягким подходом, который обычно следует после общения с хамским грубым напарником, но Штиннес ждал «полковника КГБ из Москвы», которым, как выяснилось, была Фиона Сэмсон из Лондона.

К тому времени Бернард Сэмсон уже начал подозревать, что происходит. Некоторые из намеков, которые Брет Ранселер столь искусно подкидывал другой стороне, дошли до Бернарда, и это еще больше его встревожило.

Потрясшее Бернарда открытие, что его жена была полковником КГБ, предстало перед ним предательством такого масштаба, что он ощутил едва ли не физическую боль. Но ее воздействие и последовавшие страдания были не сильнее тех, что заставляют мучиться мужчину, когда он выясняет, что жена обманывала его с другим. У каждого есть свой болевой порог, за которым боль становится невыносимой.

Фиона страдала еще больше, потому что ее действия сказались на человеке, который любил ее, и чувство вины лежало невыносимым грузом. Она чувствовала себя на пределе усталости, — а к тому же путешествие сказалось на ней сильной головной болью, — когда на очную ставку с ней доставили Бернарда. То была проверка — и, может, самая жестокая из тех, с которыми ей пришлось столкнуться, — ее способности, убежденности и решительности сыграть свою роль даже в атмосфере презрения и ненависти, исходящих от Бернарда.

Доставленный под охраной, он был грязный и небритый. В глазах у него, когда он смотрел на нее, было такое выражение, которого она никогда раньше не видела. В них была неприкрытая ненависть, но она решила так играть свою роль, чтобы не давать Бернарду ни проблеска надежды. Только его искреннее отчаяние могло защитить ее и спасти.

На столе перед ними стоял поднос с кофейником и чашками, но Бернард отказался от угощения.

— Есть в этой конторе что-нибудь выпить? — осведомился он.

Она нашла бутылку водки и предложила ему. Он налил ее в чашку и выпил залпом. Бедняга Бернард, она внезапно испугалась, что так выглядит начало долгого запоя, в который он погрузится.

— Тебе бы стоило прекратить возлияния, — произнесла она.

— Ты мне отнюдь не облегчила эту задачу, — возразил он. Мрачно усмехнувшись, он еще раз наполнил чашку.

— ГД, конечно, вытащит тебя, — сказала она со спокойствием, которого отнюдь не чувствовала. — Можешь передать ему, что, в соответствии с официальной политикой с этой стороны, о моем исчезновении тут не появится ни слова. Насколько я представляю, после всех скандалов, которые пережила служба за последние годы, это его более чем устроит.

— Передам.

Пока она смотрела на него, лицо Бернарда позеленело.

— Ты всегда не переносил алкоголь на пустой желудок, — сказала Фиона. — Как ты себя чувствуешь? Тебе нужен врач?

— Меня мутит от тебя, — сказал он.

Этого уже вынести она не могла. Нажав кнопку, она вызвала охранника. Несмотря на всю подготовку и на все благие намерения, у нее вырвалось:

— Что ж, прощай, дорогой. Могу я рассчитывать на последний поцелуй?

Бернард воспринял ее слова как злорадство.

— Нет, — отрезал он и двинулся к выходу.

Как только Бернард был доставлен к пропускному пункту Чекпойнт-Чарли и освобожден, Фиона, сославшись на усталость, уединилась в номере гостиницы, который был отведен ей для временного пребывания. Она долго лежала в горячей ванне, после чего взяла две таблетки снотворного и пошла в постель, где сразу же провалилась в забытье. Когда она проснулась, ей на мгновение показалось, что все происшедшее было ужасным сном, что она в своем доме в Лондоне и в ее жизни нет никаких тревог и сложностей. Натянув простыню на голову, она осталась лежать без движения, медленно приходя к осознанию того странного мира, в котором оказалась.

После этой ужасной встречи с мужем устройство Фионы в Восточном Берлине пошло куда проще. Беседы и уточнения с ней длились, казалось, бесконечно, но Брет предусмотрел практически все, и ее подготовленные ответы, по всей видимости, вполне удовлетворяли тех, кто ее опрашивал.

Глава отдела личного состава КГБ немало потрудился, чтобы устроить ее как можно удобнее, но крохотную квартирку с жесткой кроватью и запущенной кухонькой можно было считать приемлемой лишь по сравнению с коммунальными квартирами и общими кухнями и ванными, что было нормальными условиями существования в столице ГДР.

Ее кабинет в здании оперативных командных служб КГБ/Штази оказался светлым, с новым ковриком из овечьей шерсти на паркете и столом соснового дерева, импортированным из Финляндии. Обстановка была символом ее статуса. И что было более важно, в ее распоряжение предоставили пятидесятилетнего мужчину-секретаря по имени Губерт Ренн, который бегло говорил по-русски, владел французским, в некоторой степени английским и знал стенографию. Ренн был твердокаменным коммунистом, которые могли появиться на свет только в Берлине и которых в настоящее время почти не существовало. Он был сыном каменщика и вместе с пятнадцатью братьями и сестрами рос в темной трехкомнатной квартирке, на вымощенной булыжником улочке Веддинга. В двадцатых годах «красный Веддинг» был настолько несокрушимым оплотом коммунистов, что они фактически руководили кварталом. Мать Ренна была членом ISK — Internationaler Sozialisticher Kampfbund — политической секты с настолько строгим уставом, что ее членам запрещалось употребление табака, алкоголя и мяса. Она вышла из нее после замужества, ибо в ней разрешалось пребывание только полноценным рабочим, трудившимся полный рабочий день.

Маленький, тощий, недокормленный, но обладавший неукротимым воинственным духом Ренн также нашел себе место в жизни. Показателем его практичности и бережливости был набор булавок и иголок с нитками, которые он неизменно носил за отворотом пиджака.

Когда Фиона встретилась лицом к лицу со своим новым секретарем, она было подумала, что они где-то раньше уже встречались. Эта ошибка произошла из-за того, что в ее воспоминаниях часто всплывали лица людей, запечатленных на старых снимках берлинских улиц. Несмотря на это ощущение, ей пришлось убедиться, что Ренн не похож ни на кого, с кем ей доводилось видеться раньше. С тощей шеей, багровым лицом, на котором застыло агрессивное выражение, плохими зубами и короткими волосами, которые, казалось, никогда не знали ни щетки, ни гребенки, он, скорее, напоминал типичного брехтовского персонажа.

Маленький Губерт Ренн приобщился к марксизму-ленинизму, еще когда пребывал в мятой жестяной ванночке, служившей ему колыбелью. Придерживаясь сугубо воинственных взглядов, секта его матери отвергала теорию Маркса о неизбежности гибели капитализма. Необходимость насильственных вооруженных действий была постоянной темой споров отца и матери, которые ему доводилось слышать. После такой школы воспитания Ренн уже не воспринимал ничего, кроме фразеологии левой политики. Даже Павел Москвин, грузный мужчина из Москвы, с которым Фиона не далее чем сегодня утром скрестила шпаги, не мог одержать над ним верх в политических дебатах. Но Ренн предпочитал не упоминать о «немецком пути к социализму» или тратить время, обсуждая, почему на судьбоносном съезде в апреле 1946 года партия избрала подход, базирующийся на Марксе и Энгельсе, а не на Ленине и Сталине. Ренн, бывший участником этого исторического конгресса, предпочитал спрашивать, почему съезд состоялся в театре «Адмиралпаласт», из-за чего и получил прозвище «самой скучной комедии».

Мой отец был анархистом, поведал он как-то Фионе, когда они обсуждали тонкости некоторых ересей, в чем и крылся ключ к пониманию Ренна, ибо в глубине души он тоже был анархистом. Фиона пыталась определить, понимает ли он сам это; может, он просто не утруждает себя такими размышлениями. Это было типично для тех, кто слишком долго ждал прихода тысячелетнего царства справедливости. Не моргнув глазом Ренн дал Фионе свою оценку Павла Москвина — «московская шпана» — как раз в то утро, когда ей предстояло встретиться с ним. И всем остальным обитателям здания Ренн был готов откровенно высказывать свои взгляды.

В первые пару недель Фиона подозревала, что этого странного типа подставили к ней в роли некоего агента-провокатора, ибо никто больше в этом доме не мог позволить себе столь эксцентричных высказываний, но ей не потребовалось много времени понять смысл бюрократического процесса в ГДР. Подобрать ей секретаря было не так просто даже для руководства, а старый Ренн не мог бы непринужденно играть роль агента-провокатора. Истина заключалась в том, что назначения личного состава подчинялись принципу ротации. Ее уровень соответствовал наличию помощника ранга Ренна, а его предыдущий босс ушел в отставку за неделю до ее появления.

Фиона и ее секретарь провели весь вторник в маленьком центре для совещаний в Кепенике, лесистом пригороде Берлина. Она была свидетельницей долгих и порой достаточно жарких споров между ее коллегами. Здесь были старшие сотрудники служб безопасности из Польши, Чехословакии и Венгрии, которые обсуждали состояние дел в разобщенных и дезорганизованных группах, требующих политических реформ, а также среди религиозников в странах Восточного блока. Все пришли к выводу, что вести по отношению к ним согласованную политику не так просто. Фиона была более чем удовлетворена материалом, который ей удалось собрать. Он представлял как раз ту самую разведывательную информацию, которую так старался получить Брет Ранселер, и беспокойство, которое выражали коммунистические службы безопасности, как нельзя точно соответствовало предположениям Брета. К тому времени, когда с Лондоном наконец установится надежная связь, она уже сможет сформулировать основы принятой политики.

Погруженная в размышления, она покинула место встречи; осталось дождаться машины, которая должна была доставить их обратно. Остальных подобрал автобус, пригнанный из гаража, но Фионе была предоставлена собственная машина. Она больше, чем все другие удобства и привилегии, была показателем ее статуса, а утвердиться в высоком статусе было самым важным в ГДР. Так что она стояла и ждала.

Фиона спустилась к реке, наслаждаясь видом мощеных улочек и старых покосившихся зданий. Кирха и здание ратуши Кепеника, окруженные деревьями, возвышались на небольшом островке, там, где Шпрее разветвлялась. На соседнем островке 8сй1°88Ш8ее возвышался богато изукрашенный дворец семнадцатого столетия. В его величественном Wappеnsaa1 Фридрих Великий устраивал судилища над дезертирами. С того места, где она находилась, открывалась недвусмысленная картина того, как медленно восстанавливался Восточный Берлин. Здесь легко было представить Кепеник в тот день, когда тут маршировало потешное воинство «Капитана из Кепеника», давая немцам очередной повод восхититься военной формой, кто бы ее ни носил.

Она надеялась, что свежий воздух поможет ей избавиться от головной боли: в последнее время она слишком часто мучила ее. Дело было, конечно, в стрессе, но легче ей от этого не становилось.

— Герр Ренн, — позвала Фиона, она никогда не обращалась к нему по имени.

Ренн стоял, глядя на поток машин, пересекавших мост. Скоро и Восток будет так же запружен потоками транспорта, как и Запад сегодня. Он перевел на нее взгляд.

— Я что-то забыл, фрау директор?

— Нет. Вы никогда ничего не забываете. Вы самый исправный чиновник во всем учреждении.

Он кивнул. В ее словах была истина, и он не мог не признать ее.

— Вы доверяете мне, герр Ренн? — Она сознательно пошла на то, чтобы вывести его из равновесия.

— Я не понимаю вас, фрау директор. — Он оглянулся, но вокруг на набережной больше никого не было: только случайные прохожие, направлявшиеся по домам.

— У меня не было минуты свободной, начиная с утренней встречи и кончая второй половиной последующего дня. Есть ли на то причины?

— У всех остальных тоже не было ни минутки. — Он застенчиво улыбнулся. — Единственная причина в том, что мы неторопливы. — По мосту полз большой автобус с кондиционерами. Бледные лица японцев были приплюснуты к его стеклам. Изнутри доносился пронзительный голос гида, в котором можно было разобрать только слова: «Гауптман из Кепеника». Медленно ползущий автобус скрылся за деревьями. — Они не вышли посмотреть даже музей искусств, — грустно сказал Ренн. — Их интересует только ратуша. Гид расскажет им о жулике, который купил у старьевщика капитанскую форму, взял под свою команду отставных гренадеров и арестовал мэра и казну города. И тогда они будут хохотать и говорить, какие мы дураки, все немцы.

— Да, — согласилась Фиона. Несмотря на темные лесистые угодья, синюю гладь озера и реку, единственным, что осталось в памяти от Кепеника, был его капитан.

— Самое печальное, — сказал Ренн, — заключается в том, что бедный старый Вильгельм Фойгт совершенно не хотел накладывать лапу на фонды города; он хотел только получить разрешение на проживание, а в мэрии Кепеника не было отдела, который мог выдать его. Он, понимаете ли, не был берлинцем, и его эскапада претерпела фиаско.

— И я не уроженка Берлина и даже не немка по крови… — Она не закончила.

— Но вы более чем великолепно говорите по-немецки, — прервал ее Ренн. — Это всем бросается в глаза: великолепный хохдойч, верхненемецкий. Когда я слышу его, мне становится стыдно за мой ужасный акцент. — Он посмотрел на нее. — У вас все еще болит голова?

Она сделала отрицательный жест.

— Не считаете ли вы меня порой классовым врагом, герр Ренн?

Он облизал губы.

— Владимир Ильич Ленин родился в буржуазной семье, — выдал Ренн типичную реплику, которую можно было понимать как угодно.

— Давайте в данный момент оставим в покое место рождения товарища Ленина, — сказала Фиона. — Если бы вы узнали о намерении отстранить меня от данной работы, как бы вы к этому отнеслись?

Продолжая облизывать губы, Ренн стал морщиться и хмуриться, давая понять, что он глубоко взволнован.

— Я должен был бы принять данный факт как реальность, — наконец сказал он.

— Принять как факт?

— У меня есть семья, — сказал Ренн. — И я должен заботиться о ней. — Он повернулся взглянуть на реку, но сейчас его движения были медленными и нерешительными, хотя еще недавно они отличались быстротой, резкостью и четкостью. Еще не так давно рыболовы таскали тут рыбешку, но сейчас не было видно и следа их. Он уставился на воду, надеясь, что фрау директор удовлетворится его ответом.

— То есть вы хотите сказать, что готовы бросить меня на съедение волкам?

— Волкам? О нет! — Он повернулся к ней. — Янеиз тех, которые швыряют, фрау директор. Я один из тех, которых швыряют. — На церковных часах пробило шесть. Его рабочий день завершился. Он расстегнул пальто, собираясь полезть в задний карман за фляжкой. — Примерно в это время я позволяю себе небольшой стаканчик шнапса… Если фрау директор не против.

— Валяйте, — сказала Фиона. Она была удивлена. Она не подозревала, что он настолько пристрастился к алкоголю, но по крайней мере это могло что-то объяснить.

Он отвинтил пробку, которую использовал как стаканчик, и, наполнив емкость до краев, предложил ей.

— Не желает ли фрау директор…

— Нет, благодарю вас, герр Ренн.

Он осторожно поднес сосудик к губам и, чтобы не пролить ни капли, наклонил голову. Отпив половину одним глотком, он взглянул на нее, давая понять, что напиток согрел его кровь, и сказал:

— Я слишком стар, чтобы ввязываться в вендетты. — Он помолчал. — Но это не означает, что я не мог бы разобраться в них. — Мимо пролетело такси, и его шины протестующе взвизгнули на повороте. — Вы уверены, фрау директор, что не хотите?..

— Совершенно уверена, благодарю вас, герр Ренн.

Продолжая держать стаканчик с напитком, он рассеянно уставился по другую сторону реки, словно бы Фионы рядом не существовало, а когда заговорил, создалось впечатление, что он разговаривает сам с собой. — На нашем этаже большинство служащих — немцы, приспособленцы вроде меня. Никому из них не свойственен воинственный дух: они ждут лишь своих пенсий. Восемь «друзей» — другое дело. — Он допил остаток из металлической крышечки.

Фиона кивнула. С 1945 года русских неизменно звали «друзьями». Даже когда кое-кто из немцев-ветеранов не мог отделаться от воспоминаний, как эти «друзья», врываясь в окопы, поднимали на штыки их боевых товарищей.

— Может, я бы и выпила, — сказала Фиона.

Ренн обтер обод колпачка и наполнил его для Фионы.

— Шестеро из этих «друзей» в другом департаменте, и, что бы с вами ни случилось, на их продвижении по службе это не скажется.

Фиона сделала небольшой глоток водки. Она оказалась чертовски крепкой, Фиона чуть не поперхнулась. Ничего нет удивительного, что у Ренна лицо в красных прожилках.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она. Оставались лишь двое русских — специалистов по Германии: Павел Москвин и другой, который предпочитал в оперативных целях пользоваться псевдонимом Штиннес (подобно тому, как брали себе другие фамилии Ленин и Сталин). Именно с этими двумя она и схлестнулась во время сегодняшнего совещания. Крепкие профессионалы, они недвусмысленно давали ей понять, что работа на женщину — это не те отношения, которые могли бы доставить им удовольствие. Спор возник из-за необходимости предполагаемой оперативной поездки в Мехико-Сити. Она предполагала, что идея эта была выдвинута, дабы показать ей, как неодолимы могут быть их объединенные усилия, направленные против нее.

— Этот крупный тип, Москвин, — начал Ренн, — самый опасный из них. Он пользуется заметным влиянием в партийном аппарате. В настоящее время у него накладки в отношениях с Москвой — какой-то скандал, связанный с черным рынком, который скрывается от глаз публики, — а такие люди в стараниях доказать свою полезность могут дойти до абсурда. Он возбудим и жесток; и даже те, кто умеют приспосабливаться, могут стать жертвами его непредугадываемых действий. Другой человек — Эрик Штиннес — блистательно владеет берлинским диалектом со всем его сленгом и непристойностями, он скорее интеллектуал: ему свойственна холодная ледяная расчетливость. Он всегда загодя рассчитывает свои действия на долгий срок. И, столкнувшись со столь умным человеком, как вы, он постарается убедить, что с ним иметь дело легко и просто.

— На что я и надеюсь, — сказала Фиона.

— И нам придется как-то лавировать между ними, — сказал Ренн.

— Как?

— Придется найти способ. Москвин толковый администратор, но Штиннес считается полевым агентом. Эта публика никогда толком не знает, что такое самодисциплина и сотрудничество, которые требуются в их занятиях.

— Это верно, — произнесла Фиона и на мгновение вспомнила своего мужа и те бесконечные трудности, с которыми он сталкивался в лондонской конторе.

— И не позволяйте, чтобы к вашим распоряжениям относились с пренебрежением. Москва направила вас сюда, потому что они хотят определенных изменений. В случае сопротивления им Москва поддержит перемены и тех, кто воплощает их в жизнь. Иными словами, вы должны уверенно добиваться их.

— А вы философ, герр Ренн.

— Нет, фрау директор, я всего лишь аппаратчик.

— Кем бы вы ни были, я благодарна вам, герр Ренн. — Заглянув в сумочку, она нашла там аспирин и, не запивая, проглотила две таблетки.

— Не стоит благодарности, — сказал старик, наблюдая за ней, ибо оба они понимали, что он подставляет свою голову. И что было еще более важным, он дал ей понять, что при других обстоятельствах он может оказаться ей еще более полезным. Фиона подумала, не прикидывал ли он уже, что она может для него сделать в ответ. Она отбросила эту идею; пока ей лучше всего ждать и приглядываться. Не исключено, что он может стать для нее неоценимым союзником.

— Для вас — может быть, но дружеская поддержка очень нужна, когда приступаешь к новой работе.

Ренн, который не спускал глаз с моста, притронулся к полям шляпы, как бы отдавая честь, но на самом деле он всего лишь поправил ее: она слишком плотно сидела на голове.

— От каждого по способностям, каждому по труду, — процитировал старик, засовывая фляжку в задний карман. — Вот и наш «вольво». — Не машина, — отметила она, — а «вольво». Он был горд, что ее ранг позволял пользоваться столь внушительным автомобилем. Ренн улыбнулся ей.

Через год или около того она вернется на Запад, и Ренну придется слушать другую музыку: допросы в Штази не отличались вежливостью. Против него будет выдвинуто обвинение, что он действовал с ней рука об руку. Она с трудом воспринимала мысль о том, какая судьба его ждет, что ей придется с ним сделать. Невольно она сравнивала себя Иудой, но таковой, в сущности, она и была. Брет предупреждал ее, что такие конфликтные ситуации будут труднопереносимы, но от этого они не стали для нее легче.

Когда она вернулась домой, в одну из престижных квартир, составлявших квартал помпезных домов по Франкфуртераллее, то села и надолго задумалась, перебирая в памяти детали состоявшегося разговора. Наконец перед ней стали как-то проясняться мотивы, руководившие Ренном. Так же, как русские не понимали, как некоторые европейцы могут быть преуспевающими капиталистами и в то же время ярыми антиамериканцами, Фиона далеко не сразу осознала стойкие антирусские предубеждения, которые заметно сказывались на воззрениях Ренна. Ренн, как она позже выяснила, был свидетелем, как его мать изнасиловали русские солдаты и как его отец был избит до полусмерти в те памятные дни 1945 года, когда в приказном порядке до Красной Армии было доведено указание верховного командования: «Берлин ваш!» И позже ей довелось слышать, как Ренн, говоря о его русских «друзьях», употребляет архаичное недружелюбное выражение «паны».

Она промыла лук и отрезала тонкий ломтик колбасы. Больше всего она страдала от отсутствия свежих фруктов, не в силах понять, почему их так катастрофически мало в продаже. Ей удалось найти недалеко от конторы небольшую частную пекарню, и хлеб она получала отличный. Ей придется внимательно следить за своим весом — не хватало только ей растолстеть.

Аскетическая обстановка небольшой комнаты как нельзя лучше подходила для размышлений и работы. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, и на них были только три картины: гравюра римского императора, коричневатые, цвета сепии, фотографии модных дам 1910 года и цветная репродукция «Парижской площади» Киршнера: потертые оббившиеся рамки свидетельствовали, что картины были наудачу выбраны из груды какого-то правительственного склада. В то же время она была благодарна за этот человеческий жест. Ее спальня представляла собой всего лишь альков, закрытый ширмой. Старая неуклюжая кровать кремового цвета походила на ту, в которой она спала в школьном пансионе. Многие аспекты жизни в ГДР — от скучных бесконечных глупых запретов до скудной диеты — напоминали ей о пребывании в той школе. Но она снова и снова повторяла себе, что уж если она вынесла школу, то выживет и здесь.

Она не могла уснуть. С тех пор как она оказалась здесь, ни одной ночи она не могла нормально уснуть. Эта ужасная встреча с Бернардом каким-то мистическим образом ознаменовала начало ее новой жизни. И каждую ночь она ловила себя на том, что неустанно думает о нем и детях. Она постоянно задавала себе вопрос: почему Бог сподобил ее родиться без подлинного материнского чувства? Почему она никогда не испытывала такой радости от детей, почему ей не хотелось обнимать их днем и ночью, что свойственно многим матерям? И не потому ли их отсутствие сейчас так мучительно терзает ее, не из-за того ли, что она столь бездарно провела с ними детские годы? Она отдала бы все, что у нее есть, за возможность вернуться в прошлое и увидеть их малышами, когда надо было баюкать их, и кормить, и читать им, и играть в те смешные глупые игры, которые так любила мать Бернарда.

Порой днем постоянная боль отступала перед неподъемным грузом требований, навалившихся на нее. С интеллектуальной их частью — исключающей даже необходимость врать и изображать ложную верность — она еще справлялась, но она не представляла раньше, насколько уязвима окажется перед эмоциональным стрессом. Она помнила слова Брета, что женщины куда легче мужчин приспосабливаются к необходимости вести двойную жизнь. Предполагается, говорил он, что каждая женщина, в зависимости от требований момента, может быть аферисткой или почтенной матроной, матерью, прислугой или приятельницей. Существовать одной в двух лицах — несложное дело для женщины.

Одна из типичных для Брета Ранселера дурацких шуточек. Она включила свет и поискала снотворное. Она не могла не понимать, что ей уже никогда не стать той личностью, которой она была еще недавно. И она должна перестать терзать себя мыслями о возвращении.

Глава 13

«Уайтленде». Англия. Июнь 1983 года

— Нет, Дики, я тебя слышу отлично, — сказал Брет Ранселер, придерживая телефон у уха и пожимая плечами в ответ на вопросительный взгляд Сайлеса Гонта, который стоял напротив него с отводной трубкой. Дики Крайер, руководитель немецкого отдела, звонил из Мехико, и связь была из рук вон плохой. — Ты изложил все абсолютно понятно. Няне вижу смысла повторяться. Да, я поговорю с генеральным директором и передам ему то, что ты сказал. Да. Да. Рад был поговорить с тобой, Дики. Посмотрим, что можно сделать. Пока. Пока. — Он положил трубку и перевел дыхание.

Сайлес Гонт тоже установил трубку в зажимах и сказал:

— Дики Крайер все же отловил тебя.

— Да, ему это удалось, — сказал Брет Ранселер, хотя задача не представляла большой сложности. Генеральный директор приказал Брету навестить Сайлеса и «ввести его в курс дела». Брет оставил для связи номер телефона в «Уайтлендс», и миссис Портер — экономка Гонта — услышала звонок из Мехико, который раздался в офисе управляющего фермой.

Поблагодарив мальчика из оранжереи, бегом примчавшегося к нему, Сайлес, на котором был старый анорак, грязные сапоги и грубошерстные брюки, завязанные у щиколоток, пригнувшись у низкой притолоки, вышел на мощеный двор.

— Я не могу больше выносить присутствия телохранителей, — сказал Сайлес. — Они слишком действуют на меня. Эти чудовищные ранние завтраки и грязь по всему дому. Это уж чересчур, с точки зрения миссис Портер и, говоря по правде, для меня тоже. Рыболовы доставляют куда меньше хлопот: они люди тихие, и им вполне хватает на день пакета сандвичей с сыром. — Распахнув калитку, Сайлес тут же торопливо захлопнул ее за Бретом.

Далеко за линию горизонта простирались поля. Урожай в этом году предстояло убирать рано. Тот участок, что тянулся от амбара, должны были первым пустить под жатку, и стаи птиц, прислушиваясь к позвякиванию готовящейся к выходу техники, дававшей понять, что банкет не будет длиться вечно, уже кружились над полем.

День был прекрасный: шелковые полосы циррусов плыли по небесной сини, постепенно растворяясь. Солнце поднялось в зенит и, подобно подброшенному мячику, застыло в нем, даруя покой всему земному.

По пути они держались поближе к изгороди, дабы Сайлес успел попутно убедиться, что ее подстригли подобающим образом. Он сорвал колосок ржи и с грубоватой беспечностью кочевника растер его в руках, после чего выбросил. Брет, который никогда не испытывал интереса к фермерству и земледелию, неловко ковылял рядом в резиновых сапогах, которые Сайлес нашел для него, и в грязном старом плаще, оберегающем его элегантный темно-синий костюм. Они миновали калитку в высокой изгороди, что окружала садик со стороны кухни. Кладка стены была просто великолепной, светлые и темные кирпичи образовывали крупные ромбические узоры, которые были видны даже сквозь шпалеры фруктовых деревьев.

— Я не уверен, что это было продуманное решение — посылать Дики Крайера на пару с Бернардом Сэмсоном в Мехико-Сити, — сказал Брет, подводя резюме разговору. — Мы остались без двух сотрудников, предоставив им возможность бесконечно цапаться друг с другом.

Сайлес демонстрировал ему разнообразные овощи; он сказал, что в будущем году собирается разбить небольшой розарий и подготовить землю для посадок брюквы и свекловицы. Наконец он спросил:

— Как Бернард это воспринял?

— Бегство своей жены? Не лучшим образом. Я уже было подумывал, что ему стоит обратиться к услугам врача, но в том параноидальном состоянии, в котором он находился, Бернард на корню отверг эту мысль. Но, думаю, он справится. Во всяком случае, не буду спускать с него глаз.

— У меня нет такого опыта, как у полевого агента, — сказал Сайлес. — Как и у вас. И предполагаю, очень мало людей в вашем строении знают, что это такое на деле. В этом смысле мы напоминаем генералов времен Первой мировой войны, когда, расположившись в наших шато, попиваем свое бренди и бросаем людей в мясорубку, о которой ничего не знаем.

Брет, который не знал в точности, что происходило, и никогда не стремился высказать свои взгляды, если у него не было времени как следует продумать их, издал неопределенный звук, означавший некоторое согласие.

— Но видывал-то я их достаточно, — продолжал Сайлес, — и как-то представляю, что заставляет этих ребят не падать духом. Фиона не сбросит обороты и не будет напоминать поломанные часы, которые как-то пытаются дергаться. Она будет работать с полной отдачей, пока больше ничего не сможет дать. И тогда, подобно электролампочке, она издаст последнюю яркую вспышку перед тем, как окончательно погаснуть.

Для Брета эти слова звучали слишком мелодраматично. Он взглянул на Сайлеса, прикидывая, не пускал ли он уже в ход эту небольшую речь, оснащая ее, конечно, другими именами, дабы иметь возможность потом припомнить ее, когда случалось то, о чем и помыслить было нельзя. Он так и не составил мнения на этот счет и кивнул.

— Когда вопрос о ее переброске обсуждался впервые, я придерживался той точки зрения, что можно полностью довериться ее мужу.

— Я знаю, что вы так думали. Но его неведение сыграло более удачную роль и для нас, и для его жены. Оно обеспечило ей хороший старт. Теперь все зависит от нее. — Сайлес с видом собственника оглядел свои владения и поддал носком тяжелого сапога комок земли. В ней было вдоволь удобрений — темная, богатая, с изобилием компоста.

Брет расстегнул свой неуклюжий дождевик и, засунув руку во внутренний карман, нащупал пачку листов с компьютерными распечатками, чтобы убедиться, что не выронил их во время прогулки.

В саду стояла жара, и за его высокими стенами воздух был неподвижен и душен. Урожайный год подходил к своей кульминации. Вокруг пышно цвела зелень, но скоро лето пойдет на убыль, листья поблекнут и пожелтеют, на землю лягут заморозки, и она отвердеет.

— Вы только посмотрите на эти грядки с морковкой, — сказал Сайлес. Нагнувшись, он потянул пучок листьев. На мгновение он было решился вытащить корнеплод, но потом передумал и оставил его в покое. — Морковь — очень хитрый овощ, — сказал Сайлес. — Когда она идет в рост, все время приходится решать, то ли пора выдергивать и складировать, то ли оставлять в земле.

Брет кивнул.

— Оставьте ее подольше, и она наберет сладость, но стоит ударить заморозкам, как вы потеряете весь урожай. — Одну морковку он все же вытащил. Она была маленькая и тощая, но отливала нежной розоватостью. — С другой стороны, если успеете убрать ее, можете быть уверены, что она не станет добычей червяков и вредителей. Понимаете, что я имею в виду, Брет?

— Так как же вы решаете, когда стоит ее вытаскивать?

— Я советуюсь, — сказал Сайлес, — выслушиваю мнение специалистов.

Брет решил не поощрять обильные сельскохозяйственные рекомендации Сайлеса и вернуться к вопросу о Бернарде Сэмсоне.

— Но когда решение было принято, имело смысл отстранить Бернарда Сэмсона от участия в операции.

Он был чертовски любопытен в отношении того, что происходило на самом деле.

— Что вполне естественно, — сказал Сайлес.

— Он лез во все дырки и задавал вопросы. В этом смысле, не говоря, что есть кое-что еще, Сэмсон был не тем человеком, которого следовало бы посылать в Мехико для беседы с потенциальным перебежчиком из КГБ, да и вообще куда бы то ни было.

— Почему? — с сарказмом спросил Сайлес. — Потому что он не кончал университета?

— Этот тип из КГБ, Штиннес, — каковы бы ни были его мотивы и намерения — будет ждать человека с приметами Оксбриджа. И встреча с типичным синим воротничком вроде Сэмсона заставит его прийти к выводу, что к нему проявляют недостаточное внимание.

— Вы завзятый англофил, Брет. Не в укор вам, мне нравится, что вы такой. Но порой ваши пристрастия приводят вас к преувеличенному уважению к старым британским институциям.

Брет выпрямился.

— Я всегда поддерживал Сэмсона, даже когда он становился совершенно неуправляемым. Но Оксфорд и Кембридж привлекают к себе самых способных студентов и неизменно будут для департамента неоценимым источником новобранцев. И я не могу представить себе, что придет день, когда эта политика изменится.

Сайлес любовно погладил кустик с томатами. Один из них, крутобокий и ярко-красный, он сорвал и взвесил на руке.

— Оксфорд и Кембридж в самом деле дают отличную возможность усваивать знания, хотя не больше того, что старательный студент может почерпнуть в первоклассной библиотеке. Но система образования Оксбриджа заставляет их выпускников считать, что они входят в некую привилегированную элиту, предназначенную руководить и принимать решения, обязательные для существ низшего порядка. Такая элитарность не может не основываться на ожиданиях, под которыми часто ничего не кроется. И выпуски Оксбриджа снабжали Британию не только большинством ее выдающихся политиков и гражданских служащих, но также самыми опасными предателями. — Сайлес грустно улыбнулся, словно эти предатели сыграли с ним давно забытые и практически прощенные шуточки.

— Элита? — переспросил Брет. — Вам пришлось бы долго искать кого-то более надменного, чем Бернард Сэмсон.

— Высокомерие Бернарда имеет истоком нечто внутри него: какая-то жизненная сила, мощь и неистощимые запасы смелости. Наши знаменитые университеты абсолютно не в состоянии воспитать в человеке такую внутреннюю силу, да и никто этого не сможет. Все наставления учителей неизменно обращены к личности, которая уже сложилась. Образование — нечто вроде панциря, мантии, которая ложится на душу: оно играет защитную роль, мимикрируя и скрывая то, что кроется внутри человека.

Чтобы вернуть разговор в практическое русло, Брет сказал:

— И кроме того, Сэмсон слишком много пьет.

— Слишком рассудочное суждение, — оценил его Сайлес. — Откровенно говоря, мало кто из нас может удержаться от этого. — Вынув складной нож, Сайлес разрезал помидор, чтобы оценить уровень спелости.

— Вы, конечно, правы, — почтительно сказал Брет и добавил: — Как помните, я сам рекомендовал Сэмсона на немецкий отдел.

Сайлес положил в рот половинку томата, и струйка сока потекла у него по подбородку. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он сказал:

— В самом деле. Но вы не проявили достаточно настойчивости и последовательности, чтобы это место досталось ему.

— Я просил Пятого. — Брет решил не объяснять Сайлесу обдуманные мотивы своих действий. — Это заняло бы слишком много времени. — Но не будем спорить. Крайер и Сэмсон оба в Мехико. И им предстоит серьезная задача; необдуманный поступок может серьезно отбросить нас назад.

— Да, продвигаться мы должны с большой осторожностью, — сказал Сайлес. — Мы внедрили женщину в систему Восточного блока, и теперь нам остается надеяться, что у нее все будет хорошо. На связь она еще не выходила? — Он протянул оставшуюся половинку томата Брету, но тот отрицательно покачал головой, и Сайлес кинул помидор в кусты.

— Нет, Сайлес, не выходила. Я хочу как можно дольше оставить ее в покое. На этой стадии игры сбор разведывательной информации не является для нас первоочередной задачей. Я думаю, что и вы и ГД должны будете согласиться, что это именно так. Мы обговорили это с самого начала.

— Да, Брет, так и было. Не сомневаюсь, у нее и так хватает проблем.

— Пусть у ее хозяев будет время разобраться в том материале, что она им доставила. — Брет был в постоянном движении, то и дело оглядываясь, дабы убедиться, что никто не может их подслушать или увидеть. Наконец он уставился на Сайлеса. — Но в самом ближайшем времени мы должны снабдить Советы убедительным подтверждением твердости взглядов миссис Сэмсон. Пока все идет хорошо, но мы должны развивать и укреплять успех. — Эти последние слова он выдал с силой и напором.

Сайлес озадаченно посмотрел на Брета. Слова, которые Брет подчеркнул, были аксиомой, которую можно было найти в трудах Сунь-цзы, Вегеция, Наполеона и прочих из этой же команды. Сайлес не верил, что такие поучения заключают в себе истину, имеющую отношение к искусству шпионажа, но решил, что не стоит тратить время на споры с Бретом.

Решив, что Сайлес не расслышал его, Брет повторил:

— Мы должны развивать и укреплять успех.

Взглянув на него, Сайлес кивнул. Несмотря на свойственную Брету ледяную сдержанность, в нем был какой-то мальчишеский энтузиазм, качество, типичное для американцев любого сословия и класса. У Брета оно сочеталось с другой типично американской черточкой: с самоуверенной страстностью крестоносца. Сайлес всегда воспринимал его как рыцаря в доспехах: под тяжелой броней хранится шарф, вытканный чьими-то руками, и сквозь пески пустыни он неуклонно движется к Гробу Господню. Сдержанный и расчетливый Брет был в равной мере и непобедимым Ричардом Львиное Сердце, и стремительным Саладином.

— Я надеюсь, — сказал Сайлес, — что вы не имеете в виду что-то очень дорогостоящее. Прошлым вечером я прикинул, что смена кодов, шифров и так далее, что приказал сделать ГД после ухода миссис Сэмсон, должна будет обойтись департаменту примерно в миллион фунтов стерлингов. И если прибавить расходы, которые не ложатся непосредственно на наши плечи, я бы сказал, что в целом счет пойдет на три миллиона. Это не считая непредставимой потери репутации департамента из-за ее бегства.

— Я слежу, чтобы мы не превысили обусловленных расходов, Сайлес.

— Отлично. А к какому выводу вы пришли относительно того парня в Мехико-Сити, Брет? К какому миру он относится — животных, растений или минералов? — Наклонившись, Сайлес запустил руку в гущу посадок шпината, как ребенок, сующий пальцы в воду.

— Об этом я и хотел поговорить. Он достаточно любопытен: сорокалетний майор КГБ с солидным опытом. — Брет водрузил на нос очки в металлической оправе, которыми пользовался при чтении, и, запустив руку за отворот пятнистого дождевика, что ему ссудил Сайлес, вытащил гармошку компьютерной распечатки. — Нет необходимости говорить вам, что в наших данных нет сведений о чинах ниже майора КГБ, но у этого парня такая репутация, что его биография нам известна. — Опустив глаза, Брет стал зачитывать: — Садов. Пользуется фамилией Штиннес. Родился в 1943 году. Кадровый офицер, как и его отец. Вырос в Берлине. Вступив в КГБ, стал работать в 44-й секции, в бюро по делам религий. С тайной полицией на Кубе…

— Ради Бога, Брет. Я и сам мог прочесть всю эту чушь. Я спрашиваю вас, кто он такой.

— И тем не менее он принял решение перейти к нам. Да, конечно, у вас есть вопросы, но для ответов на них еще рановато. — Он протянул распечатку Сайлесу, который, не глядя в текст, взял ее.

— Что Крайер говорит о нем?

— Я не уверен, что Крайер уже успел повидаться с ним.

— Тогда какого черта эти два идиота болтаются там?

— Вам будет приятно услышать, что виделся со Штиннесом именно Сэмсон.

— Ну и?..

— И Сэмсон доказал, что он более чем на месте, Сайлес. Мы можем выяснить массу интересного, если как следует подойти к задаче. Но продвигаться мы обязаны очень медленно. В целях безопасности мы должны исходить из того, что его забросили к нам по приказу из Москвы.

Фыркнув, Сайлес вернул распечатку, так и не проглядев ее. Он неторопливо двинулся вдоль посадок высоких стеблей, на которых вызревали стручки фасоли, — грузный разбойник, ведущий себя с небрежной самоуверенностью, которая была свойственна обитателям этих мест. Несколько стручков, которым удалось укрыться от кастрюль, стали такими большими, что ботва уже не могла скрыть их. Сайлес сорвал один из них и, вылущив горошины, кинул их в рот. Повернувшись к Брету, он сказал:

— Итак, есть две возможности. Или он возвращается в Москву и выдает им то, что ему удалось выяснить. Или же он в самом деле искренен и будет делать то, что мы ему скажем.

— Да, Сайлес.

— Тогда почему же нам не продолжать играть в те же самые игры? Давайте примем его как полагается. Дадим ему денег и откроем перед ним все наши секреты. А что?

— Боюсь, что не улавливаю вашу мысль, Сайлес.

— Сымитируем похищение этого сукина сына. Москва будет гневно возмущаться. Мы предоставим Штиннесу возможность вернуться и работать на нас. И он вернется.

— Они казнят его, — сказал Брет.

— Нет, если мы в самом деле убедительно похитим его. Он избежит обвинений.

— Москва может оценить его действия и по-другому.

— Не разбивайте мне сердце; он всего лишь кусок дерьма из КГБ.

— Пожалуй, что да.

— Пойте ему романсы, окрутите его и пошлите обратно в Москву. Кого волнует, если он предаст нас или предаст их… не улавливаете идею?

— Боюсь, что нет, — сказал Брет.

— Черт бы вас побрал, Брет. Он убедился, что после исчезновения миссис Сэмсон мы в полном расстройстве чувств. Мы вне себя, все валится из рук. Мы как-то кратко даем ему понять уровень урона, который претерпели из-за ее бегства. Он возвращается, не сомневаясь в увиденном и услышаном. Кого волнует, на чью сторону, как он думает, Штиннес работает? Если даже они его расстреляют, то первым делом выжмут из него все до капли. И прикиньте, насколько эта комбинация сыграет нам на руку.

— Блистательно, Сайлес.

— Ну, не стоит приходить в щенячий восторг.

— Потребуется серьезная подготовка. — До Брета стало доходить, что, поскольку в тайну этой операции посвящены только он, директор и Сайлес Гонт, основная тяжесть работы ляжет на него. — Она потребует времени и немалых трудов.

— Рассматривайте их как прекрасную возможность, — посоветовал Сайлес. — Единственное, в чем мы должны быть уверены, это в том, что данный тип из КГБ не имеет отношения к «Грузилу». Я не хочу, чтобы он уловил хоть косвенный намек, что наша стратегия направлена на разрушение экономики.

— Неужто она на это направлена?

— Не пытайтесь меня подкалывать, Брет. Вы получили почти все, о чем просили. Мы не можем иметь дело со ста процентами людских ресурсов и экономики: военные и политические соображения сохраняют свою значимость.

— Все упирается в определения, Сайлес. Разоружение можно интерпретировать в экономических или политических терминах, не искажая ни одной цифры.

Сайлес сорвал еще один стручок со стебля и стал внимательно изучать его. Он предложил Брету попробовать фасоль. Тот не изъявил желания.

Глава 14

Восточный Берлин. Сентябрь 1983 года

Фиона Сэмсон была искренне удивлена, когда Герберт Ренн пригласил ее на свой день рождения. Она чуть ли не час размышляла по этому поводу. Она знала, что немцы любят пышно отмечать свои дни рождения, но теперь, когда ей довелось узнать Ренна поближе, она убедилась в задиристой независимости его личности; так что трудно было предположить, что он возьмет на себя хлопоты по организации вечеринки в честь дня рождения, только чтобы иметь возможность пригласить свою начальницу.

Фионе удалось установить с ним контакт, но она понимала, что Ренну не так легко привыкнуть получать приказы и указания от кого-то моложе себя и тем более от женщины, не говоря уже о том, что она была молодой женщиной-иностранкой. Но Ренн все же был немцем, и он не позволял, чтобы его чувства, каковы бы они ни были, сказывались на работе.

Возникла проблема: что ему подарить и что надеть на прием. Первая проблема разрешилась визитом в валютный магазин, где Фионе, в соответствии с привилегией, предоставленной по работе, можно было тратить часть своей зарплаты в валюте для приобретения заграничных изделий. Она приобрела электродрель фирмы «Блек и Деккер», которая вечно импортировала свои изделия в страну, жители которой постоянно занимались ремонтом и реконструкцией. Ей аккуратно завернули и перевязали коробку, украсив ее затейливым бантиком.

Вопрос что надеть оказался сложнее. Она попыталась представить, какого рода вечер ее ожидает. То ли маленький обед в тесной компании, или большое семейное торжество, или же вечеринка с танцами под оркестр? Она просмотрела одежду, которую успела прихватить с собой, — все было отобрано, исходя из простоты покроя и неяркости окраски, — и сделала выбор в пользу короткого платья для дневного выхода, которое она когда-то давно купила в магазине «Либерти» на Риджент-стрит: оно было отделано узкими темно-пурпуровыми полосками, с узкой юбкой и стоячим воротничком. Она купила его к отпуску с Бернардом и детьми. Тогда они остановились на ферме в Западной Шотландии, но почти все время шел дождь. Она привезла платье домой, так ни разу и не надев его. Посмотрев на себя в зеркало, она решила, что, если ей удастся еще найти хорошего парикмахера, все будет как нельзя лучше.

Прием и обед, если так его можно было назвать, состоялся в отдельном кабинете изысканного комплекса спортклуба, неподалеку от Грюнау. Хотя у Фионы была возможность пользоваться машиной, она предпочла добраться до Грюнау на общественном транспорте, а там уже взяла такси.

Это был чудесный пригород, где Шпрее обрела название Дамм, по берегам рос густой лес. Главный вход в клуб с появившимися впоследствии новыми пристройками возвели к Олимпиаде 1936 года. Здесь на расстоянии в две тысячи метров вдоль берега реки, украшенной свастикой, тридцать тысяч зрителей следили за потрясающим триумфом безукоризненно сложенных молодых немецких атлетов, которые пользовались невесомыми веслами и лодками совершенно новой конструкции. Гитлеровская Олимпиада впервые в мире показывалась по ТВ, и Лени Рифеншталь сняла тут свой всемирно известный фильм «Олимпиада». Дождь золотых медалей, пролившийся в результате тщательного отбора лучших из лучших, продуманная методика тренировок и немецкая технология — не говоря уже о пропаганде, превозносившей их, — обеспечили Третьему рейху и политический триумф. Олимпиада 1936 года позволила увидеть во всей красе грозный облик немецкой военной машины, пока еще облаченной в гражданскую одежду. Но она же показала и себя во всех аспектах.

Фиона в холле рассматривала снимки времен Десятых Олимпийских игр и старые награды, хранившиеся в стеклянных витринах, когда ее увидел Губерт Ренн. Она от души поздравила его, и он склонился в поклоне.

— Вы интересуетесь спортом, фрау директор?

— В колледже я была в сборной по плаванию. А вы, герр Ренн?

— Нет. Кроме разве хоккея, я никогда ничем не занимался. Мне не хватало роста. — На Ренне был костюм, которого она никогда раньше не видела на нем, с красным галстуком-бабочкой и платком соответствующей расцветки в нагрудном кармане. — Я очень рад, что вы сочли возможным оказать нам честь своим присутствием, фрау директор. Нас ожидает небольшое торжество, которое долго не продлится. Мы простые люди.

День празднования не был днем его святого: конечно, отец Ренна, убежденный атеист, никогда не признавал крещения. Но повсюду в изобилии стояли свечи, потому что в Германии — где следы дохристианских верований сказываются на украшениях каждого праздника — ни одна пирушка не обходится без языческих свечей.

Ее в самом деле встретила небольшая компания, собравшаяся в зале Гизелы Маймайер, получившем свое название в 1936 году в честь чемпионки мира по метанию диска. Ее портрет красовался на стене: симпатичная девушка с грустными глазами и забранными в большой узел светлыми волосами. На столе стояли уже открытые бутылки с вином и минеральной водой. Во главе стола, где восседал Губерт, лежали пакетики с небольшими подарками. Жена Ренна, Гретель, была в шикарном платье. Когда Фиона выразила ей свое восхищение, та призналась, что платье принадлежало еще ее бабушке, и восемь лет у нее не было возможности надеть его. Гретель худенькая застенчивая женщина лет примерно пятидесяти, с седеющими волосами, которые, скорее всего, были специально подкрашены и завиты для этого вечера.

Блюда были выше всякой похвалы. Приятель Ренна, увлекавшийся охотой, всегда преподносил ему ко дню рождения солидный кусок оленины. Замаринованная в вине, с травами и специями, она превратилась в сочные бифштексы, которые были как нельзя кстати в прохладный берлинский вечер.

Вечеринка и в самом деле была довольно любопытна, хотя и отмечена некоторым напряжением, которое ни в коей мере нельзя было отнести на счет того, что Фиона порой не слишком свободно владела языком. Ритуал поздравлений, казалось, был хорошо отрепетирован, и даже когда часть бутылок уже опустела, Фиона не заметила, что гости расслабились, словно все они старались произвести на нее самое лучшее впечатление.

Среди тех, кто сидел за столом, были дочь Ренна Кати с заметной беременностью и ее озабоченный муж, работавший на одной из тех теплоэлектростанций, которые загрязняли берлинский воздух. Феликс, обросший бородой брат Губерта Ренна, был отставным пилотом гражданской авиации, ветераном испанской войны; он уже разменял седьмой десяток. Здесь же находилась супружеская пара, работавшая клерками там, где и Фиона с Ренном, а рядом с Фионой сидела добродушная англичанка по имени Миранда. Ей, как и Фионе, было тридцать с небольшим, и она говорила с легким акцентом, свойственным уроженцам Лондона и тем, кого по ошибке принимают за них.

— Необычное имя, — сказала Фиона. — Вам, наверное, уже надоело слышать об этом.

— Я сама его выбрала. До замужества я была актрисой. Это мое сценическое имя. Я столкнулась с ним, еще когда играла в «Буре» во время учебы. Я была этакой ужасной маленькой задавакой.

— Имя приятное.

— Здесь оно, конечно, никому уже не кажется необычным, да я и сама привыкла к нему.

— Вы были актрисой в Англии?

— Да. И довольно неплохой. Я должна была бы продолжать свою карьеру, но тут мне уже стукнуло тридцать лет, а мне все не удавалось получить достойную роль в Вест-Энде. Мой агент решил уйти в отставку. А тут в меня влюбился мой будущий муж, и я вышла за него замуж. Вы же знаете, как это бывает. Он проводил отпуск в Англии и остановился у моих знакомых.

— И он привез вас в Берлин?

— Я была членом партии с восемнадцати лет, так что я не могла поддаться на капиталистические соблазны Голливуда, верно? А у моего повелителя были друзья на киностудии Бабельсберг, и я припомнила: это же студии УФА, Джозеф фон Штернберг, Эмиль Яннингс, Грета Гарбо, Марлен Дитрих. Ух! И мой вундеркинд гарантировал, что там для меня будет вдосталь работы.

— Так и оказалось?

— И понять не успела, как сразу же забеременела, так что после нескольких ролей на один день, когда я играла на ТВ англичанок или американок, я стала искать другую работу. Пришлось заниматься какими-то дурацкими халтурами для разных правительственных учреждений, объявлениями о путешествиях и тому подобной чушью. А потом мой муж умер.

— О, прошу прощения. Чем он занимался?

— Пил не просыхая.

— Ах, вот как, — сказала Фиона.

— Родился маленький Клаус. Я справляюсь. У меня есть квартира, и я получаю приличную пенсию. И если тебе довелось стать вдовой с ребенком, то, считаю, ГДР — лучшее место для обитания.

— Наверное, так и есть.

— Вы замужем?

— Я оставила мужа, чтобы перебраться сюда, — ответила Фиона. Таков был ее стандартный ответ на подобные вопросы, но ей по-прежнему было трудно произносить эти слова. В памяти у нее неизменно стояла картина: Бернард в окружении двух малышей, сидящих за столом и поедающих размороженный обед в тот вечер, когда она впервые встретила Гарри Кеннеди. Как она ужасно тосковала по ним!

— Да, Губерт рассказывал мне, что вы пожертвовали всем ради своих убеждений. Это просто потрясающе. У вас божественные духи. Порой мне кажется, что хорошая косметика и духи — единственное, чего мне не хватает. Как они называются… если вы позволите осведомиться?

— О, конечно. «Арпедж». Я как-то не привыкла к этим новым названиям. Ваш муж имел какое-то отношение к семье Ренн?

— «Арпедж», ну да, конечно. Губерт — крестный отец моего малыша Клауса.

— Понимаю.

— Ну, не настоящий крестный отец, а эрзац, который у них так называется.

— Namengebung, — сказала Фиона. То была светская церемония, разрешенная коммунистическим режимом.

— Ваш немецкий — просто фантастика, — сказала Миранда. — Потрясающе, как вы им владеете. Хотела бы я, чтобы мой немецкий был бы хоть наполовину так хорош. Когда я слышу, как вы болтаете, я просто начинаю завидовать вам.

— Мне очень нравится ваш немецкий, — сказала Фиона.

— Да, болтаю я довольно бойко, но не понимаю и половины того, что выдаю. — Она рассмеялась. — Можно себе представить, какие у меня были сложности на первых порах.

Феликс, брат Губерта, поднялся, чтобы произнести тост. «Сект» был разлит по бокалам, и торт разрезан. Торт был создан немцами, и в нем нашли место и суфле, и спагетти, и все прочее, чтобы отдать должное европейским соседям. Праздничный торт на дне рождения Губерта Ренна полностью соответствовал этой доктрине. Он был столь огромен, что даже один его ломтик был чересчер велик для Фионы.

Феликс, худой костлявый старик с аккуратно подстриженной бородкой, чувствовалось, был опытным оратором и веселил компанию минут пять, прежде чем перейти непосредственно к Ренну.

Когда празднование закончилось, все вышли полюбоваться на сияющую Луну. Легкий ветерок шелестел в листве деревьев, и сюда не доносилось никаких звуков, кроме далекого гула самолета. Феликс Ренн уточнил, что это ночной рейс из Берлина на Варшаву.

Отклонив предложения подвезти ее на машине, Фиона пешком направилась на станцию Грюнау. Она обнаружила, что возможность прогулок стала одной из компенсаций условий здешней жизни. Тут женщина могла спокойно прогуливаться по пустынным улицам, не боясь подвергнуться нападению или оскорблениям; и даже эти городские кварталы, расположенные относительно недалеко от центра, утопали в зелени, напоминавшей сельскую местность.

Жизнь в одиночестве в чужом городе с трудом давалась Фионе. Она пыталась убеждать себя, что подобное существование дает ей возможность углубиться в размышления, чего у нее никогда не бывало раньше. На деле же одиночество постепенно уступало место подавленности: ее посещали приступы черной меланхолии — не тот упадок духа, что называется депрессией, а тот, которому нельзя подобрать истинного названия. На Фиону то и дело наваливались периоды жуткого отчаяния и отвращения к себе, из которых она очень медленно выходила. И как у большинства психологических страданий, корни их крылись в реальности. Она ужасно чувствовала себя без Бернарда и детей, просто какой-то ущербной — и особую боль ей доставляли мысли о том, как, должно быть, они ненавидят ее. Только с большим трудом ей удавалось как-то собраться и еще держать себя в руках.

Работа была для нее тем спасительным лекарством, которое она принимала в больших количествах. Справившись с рабочими обязанностями, она читала немецкую историю и совершенствовала свой устный и письменный немецкий, ибо порой употребляла неправильные выражения. Она никогда не думала о том, сколько ей придется тут пробыть. Как обреченный солдат перед началом атаки, Фиона приучала себя к мысли, что она уже мертва. К счастью, Ренн, да и все остальные никогда не видели ее в таком состоянии духа и искренне считали, что и ее мрачность, и ее необъяснимые приступы молчания, и вспышки дурного настроения были свойственны ей всегда.

Она шла мимо деревьев, сквозь кроны которых пробивался чистый лунный свет, бросающий тень на траву, и вспоминала день рождения Ренна, его подбор гостей — и не могла отделаться от мысли, что был и другой день рождения, на котором собравшиеся гости, родственники и друзья чувствовали себя куда раскованнее. Неужели те, кого ей довелось увидеть, — самые близкие люди семьи, прожившей в этом городе всю жизнь? А если нет, то почему?

А если этот изысканный маленький обед — из ряда вон выходящий, по стандартам жизни в ГДР, — является нормой жизни для Реннов, почему тогда его жена Гизела не надевала нарядное платье вот уже восемь лет?

А что представляла собой эта откровенная Миранда? В этом загадочном городе, где все построено на полуправде и двойном смысле, не было ничего более загадочного, чем сама откровенность. Она так и не разобралась в этом вопросе, когда добралась до Грюнау. Грандиозное здание вокзала, построенное в девятнадцатом столетии, было запущенным и заброшенным: дождевые лужи под арками в проходах, выщербленный тротуар, побитые и заржавевшие эмалевые указатели. Тем не менее платформы содержались в чистоте, а мусорные ящики были опустошены. Для Фионы восточная часть города представлялась в виде разваливающейся мансарды какой-то обедневшей графини, которая не хочет признавать своего поражения. Пассажиры, дожидавшиеся поезда, имели весьма приличный вид, они тихо беседовали. Даже неизменный пьяница спокойно восседал на тележке, что-то тихо бормоча про себя.

Пришел поезд, и стражник в аккуратной форме пронаблюдал, как пьяница, осторожно поднявшись на ноги, утвердился в этом положении, прежде чем двинуться вперед.

Когда поезд стал набирать скорость по эстакаде, вознесенной над городом, она снова стала думать о гостях. Феликс, красноречивый брат Губерта: интересно, прикинула она, на какой стороне он воевал во время гражданской войны в Испании? Если за коммунистов, то как он выжил в годы нацизма, а если за Франко, то как ему удалось уцелеть в последовавшие годы? Тем не менее больше всего Фиону удивляло присутствие Миранды. Она пыталась понять, почему Ренн никогда не упоминал, что мать его «крестного сына» родилась и выросла в Лондоне, и почему он не сказал Фионе, что сегодня вечером в их компании будет другая англичанка. Если бы этот день рождения устраивал кто-то другой, все это не имело бы особого значения, но теперь Фиона хорошо знала Ренна и догадывалась, что организация дня рождения относилась к тем функциям, которые его отнюдь не радовали.

Любопытство Фионы было бы полностью удовлетворено, доведись ей оказаться в том же зале имени Гизелы Маймайер на следующее утро в половине одиннадцатого. Ее знакомая была здесь в компании двух русских и черной девушки и со всеми подробностями описывала предыдущий вечер.

Здесь же присутствовал задиристый коллега Фионы — Павел Москвин. Ему было примерно лет пятьдесят, и весил он больше двухсот фунтов. Телосложением он напоминал игрока в американский футбол. У него были коротко подстриженные волосы, а глаза посажены так близко к расплющенному носу, что казалось, будто его когда-то так ткнули в землю головой, что она сплюснулась и без признаков шеи села прямо на плечи.

В углу, временами заглядывая в книгу, спокойно сидел Эрих Штиннес, жилистый мужчина с сухим замкнутым лицом и столь редкими волосами, что они едва прикрывали череп. Его очки в металлической оправе современного дизайна, коричневый вельветовый костюм и ботинки на толстой подошве составляли ансамбль, более чем удовлетворявший даже самых твердокаменных коммунистов.

Напротив Штиннеса расположилась высокая живая женщина, уроженка Ямайки, которой было далеко за двадцать. Ее шубка из искусственного меха под леопарда была небрежно брошена на кресло, на ней был облегающий белый свитер и красные брючки. Она сидела, играя с краснобоким яблоком: перекатывала его по столу из руки в руку. Миранда взглянула на черную девушку: даже если не обращать внимания на ее одежду и макияж, в манере ее поведения было что-то, сразу выдававшее ее западное происхождение.

Москвин, который находился в постоянном нервногневном возбуждении, посмотрел на Миранду и сказал:

— Расскажи-ка мне о ней. — У него был хриплый голос, как у человека, который часто привык его повышать.

— Я уже все рассказала, — тихо произнесла Миранда, стоявшая у другого конца стола. Отказавшись сесть, она решила, что не позволит ему унижать себя. Ей уже доводилось видеть русских подобного типа, причем немало.

— Так расскажи еще разок, черт бы тебя побрал. — Он невидящим взглядом уставился на изображение дискоболки.

Миранда заговорила, обращаясь к его спине.

— Фрау Сэмсон на дюйм или около того выше меня. У нее длинные ноги.

Не поворачиваясь, он сказал:

— Это не важно.

— Вы ничего не понимаете. — Теперь Миранда могла проявить к нему презрение, почувствовав под ногами твердую почву своей компетенции. — Если мне придется имитировать ее походку, то это очень важно.

Черная девушка с хрустом откусила кусок яблока. Москвин посмотрел на нее, она улыбнулась. Москвин знал, что они обе его недолюбливали. Всю жизнь он прожил в атмосфере враждебности, поэтому теперь она его не беспокоила.

— Мы все организуем так, что тебе не придется имитировать ее походку, — бросил Москвин, не сводя глаз с черной девушки. Повернувшись, он уставился на Миранду. — Ты сможешь говорить ее голосом?

— Интонации у нее мягкие и спокойные, — сказала Миранда.

Черная девушка откусила еще кусок яблока.

— Засохни, — сказал Москвин.

— Да мне жрать охота, парень, — ответила она.

Москвин подошел к столу и щелкнул клавишей диктофона. Из него послышался голос Фионы: «Имя приятное» (пауза). «Вы были актрисой в Англии?» (Пауза.) «И он привез вас в Берлин?» (Пауза.) «О, прошу прощения!» (Пауза.) «Чем занимался ваш муж?»

Москвин выключил аппарат.

— Теперь ты, — приказал он.

Помявшись несколько секунд, Миранда подтянулась и застыла в таком положении, после чего, сложив руки, словно собиралась запеть, повторила те же слова: «Имя приятное». Она перевела дыхание. «Вы были актрисой в Англии?» Облизав губы и наконец полностью овладев собой, она без пауз выдала три последние фразы: «И он привез вас в Берлин? О, прошу прощения. Чем занимался ваш муж?» Тут она позволила себе улыбнуться. Представление произвело впечатление, и она это видела. Порой она ловила себя на том, что невольно подражает голосам людей, с которыми говорит, из-за чего, случалось, у нее возникали неприятности.

— Отлично, — сказал Москвин.

— Просто выдающийся успех, — подтвердил Штиннес. Черная девушка неслышно похлопала в ладоши. Миранда так и не могла понять, относится ли враждебность девушки только к Москвину или ко всем.

— Но смогла бы ты это сделать, не будь у тебя записи для страховки? — спросил Москвин.

— Мне было бы необходимо еще раз увидеть ее.

— Это можно организовать, да и у нас есть для тебя куча записей.

— Они помогут, но мне надо было бы посмотреть на ее манеру говорить. Я должна приглядеться к движениям ее губ. Когда ведешь разговор, многое зависит от положения языка. И я хотела усвоить ее лексику.

— Тебе сообщат, что ты должна будешь говорить. И у тебя нет необходимости вступать в посторонние разговоры — ты должна будешь произнести лишь те слова, которые нам нужны. Дело лишь в том, чтобы у голоса было естественное звучание и чтобы ты точно имитировала его.

— Хорошо, — сказала Миранда.

— Нам сыграет на руку элемент неожиданности, — сказал Москвин. — Тебе придется говорить с мужем и сестрой, которые так и не придут в себя от изумления.

— По телефону это просто, но…

— Другие проблемы я уже решил, — сказал Москвин. — Ее муж будет сидеть в машине на водительском месте и оборачиваться не сможет. Об этом уже позаботится Хармони, а в этом деле она специалист, не так ли, Хармони?

— Можешь прозакладывать свою задницу, что так и есть, босс, — сказала Хармони с нескрываемой иронией, которую Москвин предпочел не замечать.

По-прежнему не сводя взгляда с Миранды, Москвин сказал:

— Ты окажешься на заднем сиденье. Ты будешь вплотную к нему, но он тебя видеть не будет.

— Хорошо. И я пущу в ход духи «Арпедж», которые она любит. Он узнает ее аромат.

— Он будет обонять тебя, но не видеть, — сказал Москвин.

— Я никогда не смогу выглядеть, как она, — сказала Миранда. — Хватит одного взгляда на меня, и он…

— Я и об этом подумал, — прервал ее Москвин. — Не стоит и стараться выглядеть точно как она. С другой стороны, на тебе будет черный парик, темные очки и густой слой косметики. Ни у кого не вызовет удивления, что ты так изменила внешность, чтобы оказаться в Англии. Во всяком случае, так они тебя и будут воспринимать.

— Тогда моя задача облегчается. Мне никогда не сравниться с ней. Она очень красива. — Она посмотрела на двух русских. — В сущности, она мне понравилась.

— Как и всем нам, — сказал Штиннес. — И наше задание должно помочь ей.

— Вот уж чего не понимаю, — с сомнением сказала Миранда.

— Но она не должна знать об этом, — добавил Штиннес.

— Ни при каких обстоятельствах она не должна даже догадываться, — произнес Москвин, хлопнув ладонью по столу. — Или ты пожалеешь, что родилась на свет.

— О'кей, — сказала Миранда, изображая спокойствие, которого на самом деле не чувствовала. Ей жутко не хотелось признаваться, что Москвин на самом деле испугал ее, хотя испугать ее было не так легко.

— Все инструкции ей выданы, — сказала Хармони. — Могу я теперь съесть свое яблоко, босс?

Глава 15

Бошэм, Сассекс, Англия. Октябрь 1983 года

Мало что может доставить такую радость, как бесстрастная оценка причин провала у коллеги. Так оно и случилось, и та операция, которую Москвин планировал против лондонского Центра, оставалась притчей во языцех в речах, записках и устных преданиях еще долго после того, как Москвин отдал концы и был погребен.

Кое-кто возлагал ответственность за провал целиком на Москвина, который был типичным кабинетным работником и не имел практического опыта, что приходит только в ходе работы в поле (этой точки зрения придерживались преимущественно полевые агенты). Москвин, вне всякого сомнения, был патентованным болваном; он вечно гнал волну и никак не мог понять, что такое Англия и англичане. Соответственно большинство его окружения были такими же болванами, мало кому из них не была свойственна такая же суетливость, хотя даже в Англии трудно было бы найти того, кто взялся бы утверждать, что до конца понимает эту страну.

Более убедительное объяснение причин провала исходило из уст не столь пристрастных наблюдателей, считавших, что ошибкой было двойное руководство: Павла Москвина, карьерного офицера КГБ, слишком подверженного влиянию Москвы, работавшего на пару с Эрихом Штиннесом, опытным полевым агентом, который, хотя и был по рангу старше Москвина, не видел оснований предполагать, что успех операции принесет ему какие-то почести.

Другие же считали, что все дело было в наличии двух женщин в команде: черной уроженки Ямайки, которая за все годы службы в КГБ так и не смогла привыкнуть к дисциплине, и англичанки, которой сдуру была поручена важнейшая часть операции только лишь потому, что она умела имитировать голоса. Кое-кто утверждал, что женщины вышли из подчинения, другие же считали, что родной для них обеих английский язык позволил им почувствовать какую-то связь, родство душ, что потенциально уже таило в себе опасность бунта. Но все без исключения мужчины придерживались убеждения, что женщинам вообще нельзя было поручать такое задание.

— За огрехи тебе всыплют по первое число, пьяная твоя рожа, — сказала Москвину Хармони Джонс. Они находились в маленьком коттедже в Бошэме, недалеко от южного побережья Англии, где Москвин организовывал ловушку для Бернарда Сэмсона. — Из Лондона в Берлин, а потом опять в Лондон. Глупейшая операция, в которой я когда-либо участвовала, радость моя.

Москвин не привык к таким оскорблениям. Но он сдержал вспышку яростного гнева и только сказал:

— Все это часть плана.

Штиннес поднял глаза от путеводителя «Графство Сассекс и Юный Даунс», бесстрастно наблюдая за ними. То была не его операция, и, если даже англичане поймают его, он уже зондировал почву о возможности перехода к ним. Москве же он дал знать, что другая сторона пробует подступиться к нему, и получил разрешение продолжать контакты, так что в любом случае, что бы ни произошло, он останется цел и невредим.

Павел Москвин также исходил из убеждения в своей полной непогрешимости. Операция прославит его имя и потому должна носить драматическую окраску. Он заманит Бернарда Сэмсона в ловушку, проведет с ним жесткий допрос, который завершится его смертью, после чего оставит изуродованное тело на конспиративной квартире СИС в Англии! Если же в ходе допроса Сэмсона выявится нечто, что поставит под сомнение или даже уничтожит репутацию его новой начальницы Фионы Сэмсон, тем лучше. Даже эта явочная квартира была избрана потому, что Фиона упомянула о ее существовании в ходе одного из предварительных разговоров. И если ее местоположение скомпрометировано, это будет означать предательство Фионы Сэмсон, а не его ошибку.

Миранда посмотрела на своих троих коллег и поежилась. Она никогда не предполагала, что дела будут складываться таким образом. Но свою роль она играла точно в соответствии с полученными ею инструкциями.

Миранда стояла на полоске травы, протянувшейся вдоль дороги, рядом с терминалом номер три лондонского аэропорта, когда увидела Бернарда Сэмсона в машине, на переднем сиденье которой рядом с ним сидела Хармони Джонс. Машина остановилась, подъехав вплотную к ней, и, скользнув на заднее сиденье, она сразу же заговорила голосом Фионы Сэмсон.

Была доля секунды, когда, садясь за спиной этого человека, Бернарда Сэмсона, она было подумала, что потеряет сознание. Но она почувствовала себя словно бы перед выходом на сцену; в решающий момент ее профессионализм взял верх, и все пошло как по писаному.

— Это я, дорогой. Надеюсь, не испугала тебя? — Мягкое изысканное произношение с легкой насмешливой ноткой, точнее, с намеком на нее.

— Фиона, ты с ума сошла? — сказал Сэмсон. Он не оглядывался назад и не имел возможности даже посмотреть в зеркало заднего вида. Хармони безупречно выполнила свою задачу. Бернард Сэмсон, как Хармони рассказывала ей, был профессионалом: профи не склонны делать резких движений, которые могут печально кончиться, они понимают что к чему.

Сэмсона удалось убедить. Это была самая успешная роль в карьере Миранды, и как жаль, что ее зрителями были только два человека. Но она должна была добиться того, чтобы половина зала была изумлена до такой степени, что не обратила бы внимание на прижатую к бедру угрожающую иглу со шприцем.

Миранда продолжала:

— Лишь потому, что оказалась тут? Ордера на мой арест не выдано. Я сменила внешность и имя… нет, не оглядывайся. Я не хочу, чтобы ты упал в обморок. — Она столько раз репетировала каждый слог, что текст шел автоматически. Бедняга был в полной растерянности. Миранде стало даже жалко его.

После того как Миранда вернулась в рыбацкую хижину, сыграв спектакль в аэропорту Хитроу, Москвин ни словом не похвалил ее. Миранда возненавидела его.

— Предположим, что Бернард Сэмсон не станет следить за передвижениями Хармони, — сказала Миранда. — А что, если он сюда не явится? А что, если он сообщит полиции?

— Еще как явится, — заверил ее Москвин. — Ему платят не за обращения в полицию: искать людей — это его работа. Он проследит все перемещения Хармони. Он решит, что его жена здесь, и явится сюда.

— И что тогда? — спросила Миранда. На ней все еще был дорогой парик и тот слой макияжа, который Москвин заставил ее нанести. Она надеялась, что парик останется у нее.

Хармони мрачно усмехнулась. Именно она проложила след, который должен был взять Сэмсон: прежде чем купить билет, она трижды спрашивала дорогу, делая те глупости, на которые человек в здравом уме никогда бы не пошел. Предельная вульгарность Москвина выразилась и в том, что он предпочел выбрать для этой задачи броскую красивую черную девушку, которая должна была всем бросаться в глаза. Лишь полный идиот не преисполнился бы подозрений, следуя за тем барабанным боем, с которым она направлялась сюда. А ее краткая встреча с Бернардом Сэмсоном дала ей основания предполагать, что он был далеко не идиотом. И ей бы не хотелось оставаться здесь к моменту его появления.

— Кого это волнует? — воскликнула Хармони. — Мы бабы, и нас выставляют отсюда. Миранда, детка! Иди-ка наверх, соскреби этот чертов грим с физиономии, после чего мы свалим отсюда. Денек в Риме — вот что нам нужно после трех долгих дней с этим толстым пижоном. — Она встала.

— Дай мне полчаса, — сказала Миранда.

Москвин был вне себя от того нахальства, с которым Хармони Джонс намекнула ему, что две женщины не прочь махнуть в Рим. Она блистательно сыграла свою оперативную роль, а теперь ясно дала понять, что хочет отвалить в сторону.

— Ты можешь мне понадобиться, — сказал Москвин, но его способность пугать женщин сошла на нет, главным образом из-за того оскорбительного равнодушия, с которым она встречала каждый отдаваемый им приказ.

— Вот что вам было бы надо, мужчина-босс… — начала было она, но потом решила больше его не провоцировать. Взяв косметичку Миранды, она двинулась наверх по лестнице. Миранда последовала за ней.

— И не смей называть меня пьяной рожей, — мрачно буркнул Москвин вслед двум женщинам.

Хармони ответила оскорбительным жестом, но постаралась, чтобы Москвин его не заметил. Как только они оказались наверху, Миранда захихикала.

Это был добротный старый дом: крутая лестница, разместившаяся между белыми панелями стен, скрипела при каждом шаге женщин. Наверху узкая дверь на кованых петлях вела в узкую мансарду под крышей. Все вокруг было настолько чисто английским, что внезапно у Миранды вылилось наружу таящееся где-то в глубине души желание снова жить в Англии.

Когда над головой стали слышны шаги удалившихся женщин, Эрих Штиннес поднял глаза от путеводителя.

— А вы знаете, что деревушка Бошэм нашла отражение на гобелене из Байо?[5] — спросил он. — Когда король Канут[6] приказал наступающему приливу вернуться обратно.

Москвин понимал, что Штиннес пытается вызвать у него вспышку гнева, поэтому не ответил. Встав, он подошел к окну. Бошэм был расположен на узенькой полоске полуострова, между двумя бухточками, размытыми приливами. Отсюда ему была видна водная гладь и суда на ней, моторные лодки и яхты всех видов и форм. Когда они прикончат Сэмсона и завершат все дела, то уйдут отсюда под парусом. Штиннес — опытный яхтсмен. Под покровом темноты они ускользнут, не оставив никаких следов — словно их тут никогда и не было. Блистательное завершение безукоризненной операции.

— Я бы не подходил так близко к окну, — предостерегающе сказал Штиннес. — Это элементарное условие при такого рода операциях.

Москвин отошел от окна. Штиннес, конечно, был прав, за что он его и ненавидел.

— Группа поддержки уже должна была прибыть.

Взглянув на него, Штиннес изобразил на своем лице удивление.

— Они явились полчаса назад.

— Так где же они?

— Вы же не надеялись, что, приехав, они вежливо постучатся в двери, не так ли? У них есть матрацы, и, пока не понадобятся, они будут спать в фургоне. Фургон стоит около паба.

— Откуда вам все это известно?

— Разве не я это и организовывал? Почему, по вашему мнению, я поднимался в ванную: неужели вы думаете, что у меня понос? Сверху видна стоянка у паба.

— У вас есть оружие?

Штиннес отрицательно покачал головой.

— А я взял, — сказал Москвин. Он положил его на стол: «магнум» 44-го калибра, огромное оружие, которое могло бы доставить Москвину массу неприятностей.

Посмотрев на эту подлинную пушку, Штиннес перевел взгляд на Москвина.

— Его хватит на нас обоих, — сказал он.

— Не остается ничего другого, как только ждать, — сказал Москвин.

Штиннес, заложив закладкой страницу путеводителя, закрыл его.

— Понимаете, именно здесь — в Бошэме — король Канут приказал приливу идти вспять.

— Ну и что случилось? — спросил Москвин, который никогда в жизни не слышал о короле Кануте.

— Прилив продолжал прибывать как ни в чем не бывало. — Взяв свою сумку с наплечным ремнем, Штиннес сказал: — Я лучше спущусь вниз и проверю, направлено ли судно и в порядке ли паруса. Номер телефона вы знаете.

— Да, знаю, — ответил Москвин. Он рассчитывал на помощь со стороны Штиннеса, но решил не обращаться к нему с просьбой.

Наверху Миранда с помощью вазелина сняла грим с лица и уставилась на себя в зеркало.

Хармони, которая укладывала сумку, бросила:

— Вот подонок. Я ни пылинки не оставила в машине, точно как меня и учили, а он еще орет на меня, что я запоздала. Большая часть мусора все равно принадлежит Москвину. Он настоящая свинья. — Хармони показала прозрачный пластиковый мешочек для сандвичей, в который аккуратно собрала все, что оставалось в салоне арендованной машины. Здесь были две карты Южной Англии, обрывок наждачной бумаги, сломанная шариковая ручка, тюбик засохшей губной помады, три пенни и стеклышко от часов. — В этом мусоре есть что-то твое, дорогая? — спросила она у Миранды.

— Нет, — ответила та.

— Эти прокатные компании никогда как следует не очищают машину: протрут пепельницы на скорую руку и все. — Она высыпала содержимое пакета, чтобы уложить в него свою косметику.

— Я почти готова, — сказала Миранда. — Думаю еще денек-другой провести в Англии. А послезавтра присоединюсь к тебе в Риме. Идет?

— Как тебе удобнее, малышка, — сказала Хармони Джонс. — У меня есть чем заняться в Риме.

Этой ночью Штиннес спал на яхте. На ней было три двойных кубрика, ионс удобством расположился в одном из них. Включив генератор, он допоздна читал «Белый отряд». Он был преданным почитателем Шерлока Холмса и с удовольствием следовал за Конан-Дойлем в его странствиях по средневековью. Погода стояла спокойная, и Штиннесу доставляло удовольствие и легкое покачивание яхты, стоящей на якоре, и шелест волн по ее бортам, а также запахи сырого дерева и соленой воды.

На часах было пять утра, когда Москвин позвонил ему.

— Немедленно приходите, — бросил он, и Штиннес, выскочив в стылую зябкость раннего утра, через восемь минут был в коттедже.

— Что случилось? — с порога спросил он.

— Он здесь, — сообщил Москвин. — Бернард Сэмсон явился около полуночи. Группа поддержки засекла его. И без труда затащила в фургон.

— Где он сейчас?

— Наверху. Не волнуйтесь, он связан. Группу поддержки я отпустил. Хотя, может, это было ошибкой.

— Для чего я вам нужен? — спросил Штиннес.

— Боюсь, что я ничего не добьюсь со своими вопросами, — признался Москвин. — Я думаю, пришло время, чтобы он встретился с другим следователем.

— Что вы у него спрашивали?

Москвин раздраженно ударил кулаком по ладони другой руки.

— Я знаю, что эта баба Сэмсон — английская шпионка. В этом я не сомневаюсь и выжму признание из ее мужа, пусть даже это будет последним, что я сделаю в жизни.

— Вот, значит, какова линия допроса, — сказал Штиннес. Для него она явилась лишним доказательством упертости человека, который неоднократно повторял ему, что терпеть не может получать приказания от любой бабы.

Москвин не мог не заметить ироническую нотку в голосе коллеги, но он уже привык к некоторому высокомерию, с которым Штиннес всегда относился к нему.

— Поднимитесь наверх и поговорите с ним. Сыграйте роль хорошего начальника.

Когда Штиннес двинулся по лестнице, Москвин последовал за ним. Он был не в состоянии сидеть внизу и ждать результатов: он должен быть свидетелем всего, что происходило, и поэтому остановился в дверях за спиной Штиннеса.

Передняя комнатка наверху была невелика, и большую часть ее занимала кровать. Она была придвинута к стене, и подушки позволяли использовать ее как диван. В углу стоял туалетный столик с большим зеркалом, в котором отражался пленник.

— Я выну у вас изо рта кляп, и я хотел бы от вас… — начал было Штиннес и резко остановился. Из-за плеча он посмотрел на Москвина и снова перевел взгляд на пленника. — Это не Бернард Сэмсон, — сказал он.

Человека, привязанного к стулу, звали Джулиан Маккензи. Он был стажером, который только начинал работать на департамент. Бернард Сэмсон приказал ему проследить за передвижениями черной девушки. Он слишком увлекся выполнением задачи. Маккензи был в полном сознании, и в глазах у него стоял ужас, когда Москвин взмахнул пистолетом.

— Что вы имеете в виду? — гневно спросил Москвин. Схватив Штиннеса за руку своей огромной лапой, он вытащил его в узкий коридорчик, затем прикрыл двери. Тут было темно. Единственная полоска света пробивалась из комнаты внизу.

— Я имею в виду, что это не Бернард Сэмсон, — тихо сказал Штиннес.

— А кто же это? — Москвин грубо встряхнул его.

— Откуда, черт побери, мне знать, кто это такой?

— Вы уверены?

— Конечно уверен. Тот лет на пятнадцать старше этого мальчишки. И я видел Сэмсона лицом к лицу. Я отлично знаю его. Конечно я уверен.

— Подождите меня внизу. Я сейчас выясню, кто он такой.

Спускаясь вниз, Штиннес услышал рев Москвина и ответы юноши, слишком тихие, чтобы их можно было разобрать. Расположившись в кресле, Штиннес вынул из кармана «Белый отряд», но поймал себя на том, что снова и снова перечитывает один и тот же абзац. Внезапно раздался грохот «магнума» 44-го калибра. Вскрик. Еще выстрелы. Штиннес вскочил на ноги, опасаясь, что эти звуки перебудят всю округу. Первым его желанием было сразу же унести ноги, но он был в достаточной мере профессионалом, чтобы дождаться напарника.

Москвин спускался по лестнице так медленно, что Штиннес было подумал, что он сам себя ранил или стал жертвой рикошета. Наконец Москвин ввалился в комнату. Его лицо покрывала мертвенная бледность, даже губы посерели. Бросив пистолет на стол, он ухватился за край, чтобы устоять на ногах. Затем он склонился над раковиной, и его вырвало.

Держась за спиной, Штиннес наблюдал за ним. Отбросив пистолет в сторону, Москвин продолжал корчиться в рвотных спазмах. Наконец он медленно и неуверенно вытер лицо полотенцем и пустил воду в раковину.

— Все кончено, — сказал Москвин, пытаясь приободриться.

— Вы уверены, что он мертв? — спросил Штиннес. Не дожидаясь ответа, он посмотрел на окна. Пока не было никаких признаков того, что звуки выстрелов заинтересовали обитателей соседних коттеджей.

— Уверен.

— Тогда давайте уносить ноги отсюда, — сказал Штиннес. — Сможете сами добраться до яхты?

— Черт бы побрал вашу глупую улыбающуюся физиономию, — сказал Москвин. — Вот увидите, я буду смеяться последним; дайте только срок.

Но Штиннес отнюдь не улыбался; он пытался прикинуть, сколько еще ему придется выносить присутствие этого ископаемого, этого тупого и жестокого животного.

Этим же вечером в Берлине Фиона отправилась в Оперу. Незаменимый Губерт Ренн всегда мог в кратчайший срок обеспечить ее билетами в оперу или на концерт, и сегодня днем она внезапно осознала, что ей предоставляется последний шанс послушать авангардистскую интерпретацию «Вольного стрелка», о которой было так много разговоров.

Она сидела вся во власти музыки. Это была одна из ее любимых опер — удивительное сочетание простых народных мелодий и изысканного романтизма, что обычно давало ей краткое забвение и уход от дел. Но теперь даже на долю секунды она не могла расстаться со своими тревогами и чувством одиночества.

В антракте, все еще во власти музыки, она не могла себе позволить толкаться у бара, где сегодня вечером собралось много обитателей Западного Берлина, которых легко было отличить по драгоценностям женщин и изысканным нарядам. Она направилась в сторону холла, где экспонировались снимки «Электрификация завтрашнего дня» — снятые с высоты изображения силовых электростанций Германской Демократической Республики. Она рассеянно рассматривала цветной снимок большого бетонного здания, отражавшегося в водах озера, как кто-то за ее спиной произнес:

— А вот и ты, радость моя! Как насчет бокала белого вина?

Повернувшись, она с изумлением увидела перед собой Гарри Кеннеди, стоявшего с бокалами вина в руках и счастливой улыбкой на лице.

— По сути, настоящее представление начинается в антракте, не так ли?

Ее первая реакция была далека от радости. Она постоянно опасалась встречи на улице с кем-то из старых друзей, коллег или знакомых, с теми, кто узнает ее. И вот наконец это случилось, и у нее было ощущение, что она вот-вот упадет в обморок. Она стояла прикованная к месту, и сердце у нее отчаянно колотилось. Она ощутила, что к лицу прихлынула кровь, и опустила голову, чтобы он не видел, как у нее покраснели скулы.

Он заметил, какое впечатление на нее произвела эта встреча.

— С тобой все в порядке? Прошу прощения… я должен был бы…

— Все нормально, — сказала она. Скорее всего, она находилась под наблюдением. В таком случае ее реакция на эту встречу будет отмечена и зафиксирована.

Гарри поспешно заговорил, чтобы избавить ее от необходимости отвечать.

— Я знал, что уж ты-то, конечно, не пропустишь «Вольного стрелка», я просто был убежден в этом. Ну, ребята, постановка — полный провал, верно? А эти декорации! Но до чего у него потрясающий голос!

— Что ты здесь делаешь, Гарри? — осторожно и мягко спросила она.

— Ищу тебя, моя девочка. — Он протянул ей бокал с вином, и она взяла его. — И прошу прощения, что так налетел на тебя.

— Не могу понять, что ты…

— Я тут живу, — сказал он.

— На Востоке? — Она сделала глоток вина, не почувствовав его вкуса. Она с трудом осознавала, что с ней происходит. Она не знала, как ей поступить: то ли продолжать разговор, то ли резко оборвать его и уйти.

— Я тут уже год. Профессор из больницы «Шарите» был в Лондоне и явился ознакомиться с работами, которые мы вели в клинике. Он и пригласил меня годик тут поработать. Мне не платят, но я получил небольшой грант… Во всяком случае, на год жизни хватит. Я был рад удрать от этих идиотов в Лондоне и предполагаю, что клиника тоже с удовольствием избавилась от меня.

— Ты здесь, в Восточном Берлине? — Она отпила еще вина. Она нуждалась в алкоголе, и вино давало ей возможность успокоиться и присмотреться к нему. Он, казалось, стал еще моложе, чем она его помнила: волнистые волосы вились еще круче, а на загорелом лице отражалось искреннее волнение, когда он ждал ее реакции.

— Ну да. В «Шарите». И я знал, что ты не пропустишь «Вольного стрелка». Я хожу на каждое представление… я люблю тебя, Фиона, счастье мое. И я должен был найти тебя. — Он снова остановился.

— Ты ходил на каждый спектакль?

— Ты как-то сказала, что это твоя любимая опера.

— Пожалуй, что так. — Она не была в этом уверена; теперь она больше ни в чем не была уверена.

— Ты считаешь, что я сумасшедший? — спросил он. В своем черном смокинге с черным галстуком-бабочкой он выглядел типичным западным берлинцем. Перед ней стоял совсем другой Гарри Кеннеди, чем тот, которого она в последний раз видела в Лондоне, растерянный и смущенный. Но за его растерянностью, подавляя ее, чувствовались радость и гордость, что он снова нашел ее.

— Нет, конечно же нет, — сказала она.

Ее сдержанность внезапно заставила его встревожиться.

— У тебя кто-то есть?

— Только мой муж в Лондоне.

У него словно груз свалился с души.

— Когда я узнал, что ты оставила его, я понял, что должен найти тебя. Ты единственная, кого я когда-либо любил, Фиона. И ты это знаешь. — Он не сообщал ей об этом, а торжественно объявлял.

— Здесь не Лондон, — неловко сказала она, пытаясь привыкнуть к мысли, что он стоит перед ней.

— Скажи, что ты меня любишь. — Ему досталось столько тревог: он ждал от нее чего-то большего.

— Не надо. Все не так просто, Гарри. Тут я работаю на правительство.

— Кого волнует, на что или на кого ты работаешь?

Ну как он не может понять?

— Я перебежчица, Гарри.

— Меня не волнует, что ты делаешь. Мы снова вместе: только это и имеет для меня смысл.

— Прошу тебя, попытайся понять, с чем я сейчас связана.

В первый раз он успокоился настолько, чтобы приглядеться к ней и сказать:

— Что ты пытаешься сообщить мне, малышка?

— Если ты будешь видеться со мной, с твоей карьерой будет покончено. Ты потеряешь возможность вернуться в Лондон и занять то место, которое ты оставил.

— Пока ты со мной, меня ничто не волнует.

— Гарри, я не с тобой.

— Я люблю тебя… Я пойду на что угодно, я буду жить где угодно, буду ждать вечно. Я человек, который не отступает.

Взглянув на него, она улыбнулась, но ощутила, что улыбка у нее полна неуверенности. Она почувствовала один из своих приступов головной боли, и ей захотелось заплакать.

— Я не могу брать на себя никакой ответственности. Все изменилось, и я тоже.

— Ты говорила, что любишь меня, — сказал он с той укоризной, которую могут позволить себе только любовники.

Если бы только он наконец ушел!

— Может, и любила. Может быть, и люблю. Я не знаю. — Она говорила медленно и тихо. — Но сейчас я уверена лишь в одном: мне не под силу те осложнения, которые могут вызвать наши отношения.

— Тогда ничего не обещай. Я ничего не прошу. Я буду ждать. Но не проси меня, чтобы я перестал говорить тебе о своей любви. Этот запрет мне не вынести.

Прозвучал звонок на второе отделение. Германская склонность к порядку побудила всех присутствующих тут же двинуться в зал.

— Я не могу возвращаться на представление, — сказала она. — У меня голова кружится. Я должна подумать.

— Так давай отправимся в «Палас» и пообедаем.

— Ты пропустишь оперу.

— Я ее слушал уже девять раз, — мрачно ответил он.

Улыбнувшись, она посмотрела на часы.

— Подадут ли обед так поздно? — спросила она. — В этой части города жизнь замирает очень рано.

— Неизменно практичная Фиона. Да, обслужат и так поздно. Я был там два вечера назад. Дай мне номерок, и я возьму твое пальто.

«Палас-отель», стоящий на Унтер-ден-Линден, располагался не так далеко от Государственной оперы, и, несмотря на постоянно висящий над Берлином запах бурого угля, прогулка пошла ей на пользу. К тому времени, когда они заняли места в зале ресторана, к ней уже вернулось присущее ей спокойствие. Она не должна была позволять себе так теряться, даже от удивления. Но встреча с Гарри в Опере не только удивила ее: она продемонстрировала ей, как хрупко и непрочно ее положение здесь. Встреча потрясла ее просто физически. Сердце продолжало колотиться.

Она наблюдала за ним, пока он читал меню. Действительно ли она любит его? Не в этом ли кроется объяснение испытанного ею потрясения? Или же причина, по которой она была выведена из равновесия, носит более фундаментальный характер?

Что бы она ни испытывала по отношению к Гарри, это не имело ничего общего с той неколебимой и стойкой любовью, которую она чувствовала к своему дому, к своим детям и мужу. Отсутствие Гарри в ее жизни не вызывало таких сердечных мук, которые причиняла ей разлука с семьей, таких страданий, от которых она никогда не могла избавиться. Старая привязанность к Гарри была совсем иным, она не вызывала у нее внутреннего конфликта. Но она не могла отрицать, что чувство, которое она в свое время испытывала к Гарри, возбуждало ее до глубины души. Запрещенные эмоции, пронизанные физической тягой к нему, не имели ничего общего с тем, что она познала с Бернардом. Сидя по другую сторону стола от Гарри, она не могла отделаться от воспоминаний, когда еще не так давно даже его взгляд заставлял ее чувствовать возбуждение.

— Прошу прощения? — спохватилась она, видя, что он смотрит на нее, ожидая ответа.

— Я заказывал это прошлым вечером, — сказал он. — И было довольно неплохо.

— Прости. Я задумалась.

— «Кабинетт» у них всегда самой сухой марки, во всяком случае, в прошлый раз я в этом убедился.

— Прекрасно, — рассеянно произнесла она, испытав облегчение, когда он, махнув официанту, заказал бутылку вина, которое, к своему удовольствию, обнаружил в прошлый раз.

По-немецки он говорил более чем прилично, и даже акцент не резал ей ухо. Она осмотрела зал ресторана, дабы убедиться, что тут нет никого из знакомых. Он был переполнен иностранцами, обладателями той иностранной валюты, которая с удовольствием принималась к оплате счетов.

— Я получаю деньги в западной валюте, — сказал он. — И я все время тут обедаю.

Можно ли предполагать, что он был эмиссаром лондонского Центра? Нет. Он не относился к тому сорту людей, которым Брет или сэр Генри могли поручить столь сложное дело, как вступить с ней в контакт. И тем не менее его увлечение ею могло предоставить связному из Лондона прекрасный предлог для встречи. И если действительно такова взятая им на себя роль, она это скоро выяснит. Она подождет и посмотрит, как будут развиваться события, а тем временем должна предстать перед ним в роли убежденной коммунистки.

— Так что, по твоему мнению, стоит взять? — спросила она.

Подняв на нее глаза, он улыбнулся. Он был так счастлив, что его возбуждение не могло не тронуть ее.

— Я тут всегда заказываю стейк, форель или шницель.

— Значит, форель; для начала неплохо. — И тут другая мысль поразила ее громовым разрядом: а что, если он — человек из Москвы? Очень и весьма может быть. При их первой встрече в Лондоне он признался, что у него нет разрешения на работу. И позвони она в департамент иммиграции, они бы заграбастали его. Минутку, давай-ка прикинем. Дело было в его беззащитности перед официальными учреждениями, которая и убедила ее не предпринимать официального расследования. Плюс еще то, что Бернард мог бы начать задавать вопросы о нем. Она снова припомнила ту первую встречу на железнодорожной станции, шаг за шагом, слово за словом. Его «племянница» поговорила с Фионой и исчезла. Это вполне могло быть подставкой. Все подробности этой встречи могли быть предварительно подготовлены.

— Фиона, — сказал он.

— Да, Гарри?

— Я без памяти люблю тебя. — Это в самом деле было так: обожание, которое читалось в его глазах, сымитировать было невозможно. Но, сказала подозрительная, взвинченная и логическая часть ее мозга, состояние влюбленности не исключает, что он мог быть к ней подослан из Москвы. — Я все знаю о тебе, — внезапно сказал он, и она опять встревожилась. — Кроме того, почему тебе нравится «Вольный стрелок». Я теперь знаю из него наизусть каждый акт. Я могу воспринимать Хиндемита и Шенберга, но можешь ли ты найти в этой проклятой опере хоть десять минут, чтобы тут звучала подлинная мелодия?

— Немцы любят ее, потому что она наводит на мысли о наконец воссоединившейся Германии.

— Это то, чего ты хочешь: воссоединившейся Германии? — спросил он.

Вспыхнул красный сигнал тревоги. Какова официальная точка зрения на объединение Германии?

— Только на приемлемых условиях, — настороженно сказала она. — А что ты об этом думаешь?

— Кто это сказал: он так любит Германию, что не имеет ничего против существования двух из них?

— Не припоминаю.

Наклонившись к ней, он доверительно сказал:

— Забудь все мои слова. Я просто с ума схожу по «Вольному стрелку», по каждому его даже самому крохотному такту.

Глава 16

Лондон. Октябрь 1983 года

Было два часа утра. Брет в своем доме на берегу Темзы, сидя в постели, дочитывал последние страницы «Нана» Золя. Под влиянием Сильвестра Бернстайна Брет открыл для себя радость от чтения романов. Сначала Сильви одолжил ему «Жерминаль», и теперь Брет — который и всегда-то был не чужд глубоких внезапных увлечений — решил прочесть все двадцать томов собрания сочинений Золя. Зазвонил телефон. Он долго не снимал трубки, но поскольку звонивший не оставлял своих попыток, дотянулся до него.

— Алло? — Брет всегда предпочитал это выражение, не считая нужным представляться самому.

— Брет, дорогой мой, от всей души надеюсь, что не разбудил вас.

— Я читал трогательную и выдающуюся книгу, сэр Генри.

— Ну и слава Богу, — невозмутимо сказал ГД, — что я не оторвал вас от чего-то более важного. Я знаю, что вы типичная сова. Боюсь, что ситуация не может ждать.

— Понимаю. — Брет, с сожалением закрыв книгу, отложил ее в сторону.

— Несколько минут назад прибыл связной из специального отдела. В полицейский участок в Чичестере явилась сравнительно молодая женщина, скорее всего англичанка, и сказала, что хотела бы переговорить с кем-нибудь по вопросу, касающемуся наших интересов.

— Да, сэр, — сказал Брет.

— Вы уже, конечно, зеваете. Да, в свое время мы навидались таких, верно? Но эта леди сообщила, что хочет поведать нам кое-что об одном из наших людей в Лондоне. Она дала понять, что имеет в виду человека, которого недавно покинула жена. И более того, она недавно виделась с ней в Берлине. Вы следите за ходом моих мыслей, Брет?

— Я весь внимание, сэр Генри. Встретила ее? А имя? Она упоминала ее имя?

— Скорее всего, но информация обычно приобретает несколько неопределенный характер, когда наконец добирается от уст говорившего до меня. Она утверждала, что это очень и очень спешно, ибо кому-то угрожает смерть, — вот такие дела. Но имя она в самом деле упоминала. Специальный отдел решил проверить, значит ли что-то для нас это имя. Дежурный офицер решил, что дело не терпит отлагательства, и решился разбудить меня. И думаю, он был прав.

— Да, в самом деле, сэр.

— Инспектор специального отдела доставил данную леди в Лондон. Она назвалась Мирандой Келлер, урожденная Доббс. Только от этого толку не много, потому что в немецких телефонных книгах полно Келлеров. И я хотел бы осведомиться, не будете ли вы столь любезны переговорить с ней? Выясните, что там такое.

— Да, сэр.

— У специального отдела есть помещение в Кенсингтоне. Дом за супермаркетом в Сейнсбери. Не сомневаюсь, вы его знаете.

— Да, сэр.

— Они будут там примерно через час.

— Я немедленно выезжаю, сэр.

— В самом деле, Брет. Буду вам искренне признателен. Завтра буду в офисе. И тогда мы все обсудим.

— Да, сэр.

— Конечно, может, там ничего и нет. Вообще ничего.

— Во всяком случае, не буду терять времени.

— Или, может, кто-то из наших старых приятелей отколол какой-то грязный номер. Не упускайте ни одной возможности, Брет.

— Ни в коем случае, сэр. Сейчас выезжаю.

— Да, конечно. Спокойной ночи, старина. Хотя, наверное, я должен пожелать вам доброго утра. — Хмыкнув, ГД положил трубку. Ему-то хорошо, он может позволить себе вернуться в постель.

Миссис Миранде Келлер было лет тридцать шесть, и парик отнюдь ее не молодил. Было уже почти четыре часа утра, и позади у нее осталась долгая утомительная поездка сквозь сплошной ливень, пока она не добралась до этого большого старого дома в Кенсингтоне, где в центре Лондона находились запущенные особняки. Миранда сидела, откинув голову на истертый вельвет высокой спинки кресла, и, когда с жужжанием безжалостно вспыхнул голубым светом плафон над головой, она выглядела не лучшим образом.

— Как я уже говорил вам, — повторил Брет, — у нас нет человека с таким именем, который работал бы на нас. — Он сидел за столом, попивая черный кофе грубого помола из изящной фарфоровой чашечки. На старом подносе рядом с молочником стояла сахарница.

— С-э-м-с-о-н, — произнесла она по буквам.

— Да, я помню, что вы говорили. Это имя нам незнакомо, — сказал Брет.

— Они собираются его убить, — упрямо повторила Миранда. — Вы послали кого-нибудь в тот домик в Бошэме?

— У меня нет прав обсуждать эту тему, — сказал Брет. — Даже если бы я и знал, — добавил он.

— Ну так вот, эти люди убьют его, если он там появится. Я-то знаю, что это за публика. — Стекла в окнах дребезжали от порывов ветра.

— Вы говорите, это русские?

— Вы ведь записали их имена, — сказала она. Взяв чашку и посмотрев на кофе, она отставила его.

— Конечно, я это сделал. Но вы говорили, что там была и другая женщина.

— О ней я ничего не знаю.

— Ах да. Вы именно так и сказали, — пробормотал Брет, опустив глаза на свои записки. — У меня не очень хороший почерк, миссис Келлер, но, думаю, можно разобрать. Мне бы хотелось, чтобы вы прочитали то, что я записал. Начните отсюда: с разговора, который вы вели в машине в лондонском аэропорту, когда подражали голосу той женщины, с которой встретились в Грюнау. — Он протянул ей листок.

Быстро пробежав его глазами, она кивнула и вернула записи. Ветер отчаянно выл в трубе камина, в котором к тому же дребезжала электрическая спираль. В стекла непрерывно барабанили потоки дождя.

Брет не взял протянутую бумагу.

— Не торопитесь, миссис Келлер, у нас еще есть время. Может быть, вы еще раз прочтете?

Она снова просмотрела текст.

— Тут что-то неправильно? Вы мне не верите?

— Вы говорите банальности, миссис Келлер. Стоило ли вам влезать во все эти неприятности, когда наконец вы просто стали говорить о детях и о том, что хотите избавиться от этого типа Штиннеса?

— Да все это было специально подстроено, чтобы он последовал за той черной девушкой в надежде найти свою жену.

— М-да, — с сомнением сказал Брет Ранселер. Он взял листы со своими записями и аккуратно сложил их на столе. Снаружи хлопнула дверца машины и заработал двигатель. Мужской голос громко пожелал кому-то спокойной ночи, и женщина откликнулась: — «До скорой встречи!» — так тут было принято.

— И я ничего не прошу.

— Что меня и заинтересовало, — сказал Брет.

— Можно обойтись и без сарказма.

— Прошу прощения. Я не имел в виду…

— Можете ли вы выключить этот свет? От него у меня начинает голова болеть.

— Абсолютно с вами согласен! Я сам терпеть не могу такое освещение, но тут контора. И повсюду такие светильники.

— За то, что я вам рассказала, мне ничего не надо. Вообще ничего.

— И все же?

— Но если все же вы захотите мне как-то помочь, это будет весьма благородно с вашей стороны.

— Что вы имеете в виду?

— Паспорт для моего пятилетнего сына.

— Ох-х-х! — издал мучительный стон Брет, предвидя те споры, которые придется ему вести, чтобы выбить документы для лица, которому они не положены. Те профессиональные бюрократы, с которыми ему приходилось иметь дело в Уайтхолле, собаку съели на придумывании предлогов для отказов.

— И это вам ничего не будет стоить, — сказала Миранда.

— Понимаю, — мягким теплым голосом ответил Брет. — Достаточно скромная просьба, миссис Келлер. Скорее всего, я смогу ее удовлетворить.

— Если я завтра или, в крайнем случае, послезавтра не улечу в Рим, мне придется долго объясняться.

— Вы англичанка. И я склонен предполагать, что ваш сын имеет право на британское подданство.

— Я родилась в Австрии. Мой отец был там пять лет в связи с работой по контракту. Сын родился в Берлине; и я не могу передать ему свое гражданство.

— Сложная ситуация, — сказал Брет. — Постараюсь сделать все, что в моих силах. — Он просиял, ибо в голову ему пришло неожиданное решение: может, выдать ей фальшивый паспорт, о чем, конечно, не ставить ее в известность. — Насколько я предполагаю, чтобы вывезти его отсюда, сгодится любой западный паспорт: Ирландской республики, Бразилии, Гватемалы, Белиза или Парагвая.

Женщина с подозрением посмотрела на него.

— Я постараюсь обеспечить себе законное право пребывания в Великобритании, но мне не нужен какой-то паспорт Микки Мауса, который придется возобновлять каждые два или три года и совать взятки каждому чиновнику в посольстве, когда придется ходить туда.

Брет кивнул в знак согласия.

— У вас есть подходящие фотографии вашего сына?

— Да. — Она извлекла из сумочки три снимка для документов и протянула ему вместе с клочком бумаги, на котором были записаны данные.

— Значит, вы все это спланировали еще до того, как покинули Берлин?

— Эти русские свиньи просто невыносимы, — произнесла Миранда. — Я всегда ношу с собой снимки для документов.

До чего предусмотрительно, подумал Брет.

— Пока это практически все, что мы можем сейчас сделать, — сказал он. — Предоставьте это мне. Как я смогу связаться с вами в Восточном Берлине?

— Мне нужен паспорт, — сказала Миранда. — Пока у меня не будет на руках паспорта, я ничего не буду для вас делать.

Брет присмотрелся к ней. Она казалась неглупой женщиной и должна понимать, что, если вернется на Восток, то ее судьба будет в его руках. Но она ничем не давала понять, что осознает это; по-видимому, она была из тех людей, которые предполагают, что все остальные будут вести с ней честную игру. Приятно было думать, что такие люди еще существуют: на этом этапе Брет не хотел ее разочаровывать.

— Не примете ли вы небольшое возмещение расходов?

— Мне нужен всего лишь паспорт для сына.

— О'кей, миссис Келлер. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы получили его.

— Не сомневаюсь, что вам это удастся, — сказала она.

— Последняя и очень важная деталь, миссис Келлер. Женщина, которую вы встретили в Берлине, миссис Фиона Сэмсон — офицер КГБ. Она очень умная женщина. И не стоит недооценивать ее.

— Вы хотите сказать, что она работает на русскую разведку?

— Скорее всего. И хотелось бы подчеркнуть, что она — очень скрытная и опасная женщина. Ни при каких условиях вы не должны ей доверяться ни в чем.

— Ни в коем случае.

— Значит, вы не считаете, что впустую потеряли время, Брет? — ГД нанес один из своих редких визитов в величественный монохромный кабинет Брета Ранселера. Он сидел в черном кожаном кресле стиля «честерфилд», перебирая пуговицы и не решаясь закурить.

Случалось, что своей наигранной бодростью ГД напоминал Брету одного из генералов Первой мировой войны в изображении Сассуна[7]: «Вот веселый старый хряк, — буркнул Гарри Джеку… Всем пришлось лечь костьми в атаке…»

— Нет, сэр. Оно принесло результаты, — сказал Брет, который возвышался над стеклянной поверхностью стола в белой рубашке и гастуке в горошек.

— Это был план убийства Бернарда Сэмсона.

— Так она излагает.

— И вместо него был убит тот молодой человек?

— Да, но она этого не знала. И конечно же я не сообщил ей об этом.

— Упоминал ли Сэмсон в своем отчете о той черной девушке?

— Нет, сэр, не упоминал. — Брет аккуратно складывал бумаги на своем рабочем столе, хотя они и так находились в идеальном порядке.

— Что еще выяснилось в том домике в Бошэме? Ваши ребята уже представили рапорт?

— Я не имел отношения к дому в Бошэме и не собираюсь иметь.

Звучно откашлявшись, чтобы восстановить дыхание, генеральный директор уставился на Брета, обдумывая его слова, и наконец произнес:

— Очень предусмотрительно, Брет.

— Рад услышать ваше одобрение, сэр.

— Где Сэмсон?

— Сэмсон жив и здоров.

— Вы не предупредили его?

— Нет, сэр. Я послал его заниматься делами.

— Да, верное решение. — Он фыркнул. — Значит, они действовали, воспользовавшись информацией миссис Сэмсон о конспиративной квартире в Бошэме. Быстро они ею воспользовались. Хм-м-м…

— Нам успешно удалось остаться в стороне, сэр.

— Я бы предпочел, чтобы вы так не считали, Брет. Нам еще не удалось остаться в стороне. Мне не нравится тот факт, что Сэмсон подал неполный рапорт. Как вы думаете, он в самом деле поверил, что на заднем сиденье автомобиля была его жена?

— Скорее всего, да. Но прежде чем действовать, Сэмсон думает. Всем этим бывшим полевым агентам свойственна чрезмерная осторожность, почему нам и приходится отправлять их в отставку.

— Вам следовало бы позаботиться, чтобы миссис Сэмсон узнала, что кто-то попытался выступить в ее обличье. — Он снова фыркнул. — Значит, Бернард Сэмсон не сообщал об этом. Мне это не нравится, Брет.

— Да, сэр, но у нас нет оснований считать, что Сэмсон таким образом проявляет нелояльность. Или предполагает проявить ее.

— Эта миссис Келлер… А не сможет ли она в потенции стать нашим агентом?

— Нет, сэр. Даже не подлежит обсуждению.

— Но мы можем как-то использовать ее?

— Пока не вижу как. Во всяком случае, в данный момент.

— У вас есть ее фотография?

— Да, контора в Кенсингтоне с этой точки зрения оборудована неплохо. Удалось сделать немало отличных снимков.

ГД побарабанил пальцами по кожаному подлокотнику своего «честерфилда».

— О том, что касается конспиративной квартиры, Брет. Когда мы согласились, что миссис Сэмсон раскроет ее местонахождение, предполагалось, насколько я понимаю, что она будет находиться под постоянным наблюдением.

Брет облизал губы, прикидывая, как бы с него не начали спрашивать за то, что находится за пределами его ответственности.

— В настоящее время я связан по рукам и ногам… — сказал он, — но когда представится возможность, следует применить дисциплинарные меры.

— Очень надеюсь, Брет. Но схема действий предполагает дождаться, пока люди, отвечающие за дом, в ходе рутинной проверки доберутся до конспиративной квартиры и обнаружат в ней тело?

— Совершенно верно, сэр.

— Хорошо. — ГД выжал ободряющую улыбку, хотя в ней не было и тени юмора. — И теперь еще тот тип из КГБ, Штиннес. Сайлес мне уже все уши прожужжал о нем. Он говорит, что мы не должны упускать из виду такую возможность.

— Я так и предполагал, что вы изъявите желание поговорить на эту тему, — сказал Брет, склоняясь к ящику стола с документами. Он извлек из красной картонной папки гармошку компьютерной распечатки, которая в свое время не вызвала у ГД желания прочесть ее. Оттуда он достал четыре глянцевых снимка десять на восемь дюймов с изображением Штиннеса. Он разложил их на той стороне стола, где они были хорошо видны ГД, но тот даже не повернул головы, чтобы взглянуть на них.

Брет разложил снимки аккуратно друг за другом. Это было типично для него, с его фанатичной верой в карты, схемы, расчеты, графики и проекты, — и он старательно делал снимки этого проклятого русского во время их встречи, с таким тщанием, словно они могли помочь ему принять единственно правильное решение.

— Предъявил ли он какие-то доказательства, что готов искренне сотрудничать? — спросил ГД.

— Он сообщил Сэмсону, что Москва ввела новый дипломатический код.

Вытянув палец, ГД неохотно прикоснулся к одному из снимков, словно опасаясь подхватить от него какую-то заразную болезнь.

— И вы ему верите?

— Вам сначала следовало бы переговорить с Сайлесом Гонтом, — сказал Брет, которому хотелось, прежде чем высказывать свое мнение, прощупать почву.

— Сайлес как-то странно относится к этой проблеме. Я бы хотел услышать более взвешенную точку зрения.

Брету не хотелось говорить то, что потом могло было быть повернуто против него.

— Если Штиннес, — медленно начал он, — и его желание перейти на нашу сторону — один из трюков Москвы…

ГД закончил за него предложение:

— То наша реакция на него должна будет привести ребят в Москве в хорошее расположение духа, не так ли, Брет?

— Принимая решения такого сорта, сэр Генри, я стараюсь отрешиться от всяких личных чувств относительно ожидаемого триумфа или поражения.

— И поступаете совершенно правильно.

— Если Штиннес действует по указке Москвы, то скорее всего он должен будет представить нам некоторые секретные документы, которым мы не сможем не поверить.

— О том, что они, например, расшифровали наши коды? Да, пожалуй, что так. Значит, вы считаете, что он искренен?

— Сайлес думает, что это не имеет значения; Сайлес считает, что мы должны поработать с ним и послать его обратно, считая, что нам удастся убедить другую сторону поверить в то, что нам необходимо. — Брет подождал реакции слушателя, готовый в любой момент отказаться от своих слов. Но он видел, что ГД был захвачен этой идеей.

Немного подумав, ГД сказал:

— В настоящее время я не хотел бы обсуждать с Сайлесом эту тему.

— Очень хорошо, сэр Генри.

— И с течением времени отдалите Штиннеса от Крайера, Сэмсона и всех остальных. Это поручается вам одному, Брет. С глазу на глаз, вы и Штиннес. У нас должен быть хоть один человек, который будет учитывать все развитие игры, все ее отклонения и разветвления. Одного достаточно, и этим лицом будете вы.

Брет сложил обратно распечатку и снимки. Поспешность движений ГД давала понять, что он собирается завершить встречу.

— Прежде чем я уйду, Брет, еще один аспект…

— Да?

— Можете ли вы утверждать, что Бернард Сэмсон когда-либо убивал человека?

Брет, не в силах скрыть удивления, позволил себе на какое-то мгновение проявить его.

— Предполагаю, что да, сэр… Фактически… в общем-то мне это известно… Да, много раз.

— Совершенно верно, Брет. А теперь мы предполагаем, что он не в состоянии вынести груз лежащего на нем беспокойства, не так ли?

Брет кивнул.

— Возможно, такой человек, как Сэмсон, и не мог бы восстановиться столь быстро, как вы, окажись вы в таких обстоятельствах. Но он может управлять ходом событий.

— Пожалуй, что так, — с сомнением произнес Брет.

— Я видел Сэмсона на другой день. Выглядел он не лучшим образом.

— Вы хотите, чтобы я дал ему свободные дни по болезни или отправил в отпуск?

— Конечно же нет; это было бы самым худшим, что вы могли бы сделать для бедняги. Получив в свое распоряжение свободное время, он будет только сидеть и думать. А мне не хочется, чтобы он сидел и думал, Брет.

— Не могли бы вы подсказать мне какую-то идею, как…

— Предположим, он придет к выводу, что жена предала и его и страну. Что она бросила своих детей и выставила его на посмешище. И не решится ли он подвергнуть ее той участи, которая досталась многим от его рук?

— То есть убить ее? Но подождите минутку, сэр Генри. Ведь на деле она не делала ничего подобного, не так ли?

— Что и выявляет перед нами другой аспект того ужасного положения, в котором сейчас очутился Сэмсон. — ГД с трудом поднялся с низкого кресла. Брет помедлил, не решаясь предложить ему свою помощь. — Сэмсон задает кучу вопросов, — сказал ГД. — А что, если он выяснит истину? Не может ли ему прийти в голову, что мы сыграли с ним жестокую шутку? Холодно и равнодушно? Он придет к выводу, что мы не доверяем ему; он будет чувствовать себя отвергнутым и униженным. А такой человек, как он, привык отвечать своим оппонентам с непреклонной жестокостью. Допускаете ли вы, что он решит отомстить нам?

— Не думаю, сэр Генри. Сэмсон — цивилизованный человек. — Брет, поспешив к дверям, открыл их перед шефом.

— Неужто? — осведомился ГД с наконец-то прорезавшейся веселостью. — Значит, его плохо подготовили.

Глава 17

Восточный Берлин. Ноябрь 1983 года

На фасаде здания по Карл-Либкнехтштрассе дюжина рабочих устанавливали огромный красный транспарант: «Да здравствует наше социалистическое отечество!» Предыдущий, который обещал мир и процветание, выцвел на солнце и стал светло-розовым.

Часть нового лозунга перекрыла окно кабинета Фионы Сэмсон, и в комнате воцарился полумрак.

— Я всегда мечтал побывать в Америке, — признался Губерт Ренн, собирая бумаги с ее стола.

— В самом деле, герр Ренн? Почему же? — Она пила чай. Она могла себе позволить не отказываться от своих привычек, тем более что это был настоящий индийский чай, а не безвкусный советский набор веточек из Грузии. Ей было интересно, где Ренн нашел его, но она предпочитала не спрашивать.

— Из любопытства, фрау директор. Ведь это страна контрастов.

— Общество, в котором господствует принуждение, — сказала Фиона, вынужденная играть взятую на себя роль. — Страна, в которой рабочие порабощены.

— И все же они загадочные люди, — сказал Ренн. Завинтив колпачок авторучки, он бережно опустил ее в карман. — Вы знаете, фрау директор, когда во время войны против Гитлера американцы стали забрасывать в Германию тайных агентов, самые первые из парашютистов все до одного были членами ISK.

— Der Internationaler Sozialisticher Kampfbund? — Она никогда раньше не слышала об этой организации, пока Ренн не упомянул, что его мать была ее членом, после чего она навела справки в библиотеке.

— Да, ISK — самая радикальная из всех партий. Почему американцы подбирали именно их? Схоже с тем, как если бы наши друзья в Москве засылали к нам в роли сталинских эмиссаров русских белогвардейцев.

Она рассмеялась. Ренн сухо улыбнулся. Было время, когда ей казалось, будто подобные замечания позволяют делать предположение, что он испытывает симпатию к Америке, но теперь она понимала его куда лучше. Если что-то и можно было заключить из его замечаний, то это был скорее скептицизм по отношению к России, чем преклонение перед Америкой. Ренн был истовым учеником Маркса и поклонником его теорий. С точки зрения Ренна, Карл Маркс был неоспоримым пророком, источником истины в последней инстанции и входил в число мудрейших немцев. Маленькие накладки и неувязки, которые имели место в ходе строительства социализма, — а Ренн никогда не признавал даже их, — были обязаны лишь ошибкам Ленина и Сталина.

Но Фиона научилась сосуществовать рядом с Губертом Ренном, слепым поклонником социализма по Марксу, и, вне всякого сомнения, ежедневные контакты с ним приоткрыли ей существование такого мира, о котором она и не подозревала.

Например, письма, которые регулярно приходили от двадцатидвухлетней дочери Ренна Лизы. Она была гордостью отца. Лизе довелось выучить русский язык, и поэтому ей была предоставлена работа в области морской биологии — одной из тех, в которых режим позволял занимать женщин, — в Иркутском университете, неподалеку от озера Байкал. Самое глубокое озеро в мире, оно содержало больше пресной воды, чем все Великие американские озера вместе взятые. Район обладал уникальными флорой и фауной. И тем не менее, пока Ренн не показал ей письма от дочери, она не подозревала, где находится озеро Байкал. Сколько ей еще придется узнать…

— Я доверю вам одну тайну, — сообщил Ренн, когда она вернула ему письмо дочери.

— Какую же, герр Ренн?

— Вам предстоит получить награду, фрау директор.

— Награду? Ничего об этом не слышала.

— Форму ее еще предстоит обдумать, но ваши героические годы в Англии, когда вы работали на благо революции, будут отмечены наградой. Москва дала согласие, и к тому же, скорее всего, вы еще получите медаль от ГДР.

— Я просто ошеломлена, герр Ренн.

— Вы ее вполне заслужили, фрау директор Сэмсон.

Ренн был искренне удивлен, убедившись, насколько эффективно Фиона организовала свою работу в Берлине. Он не мог представить, до какой степени воспитание, полученное Фионой в Англии, подготовило ее к существованию в коммунистическом режиме. Школа с пансионом очень быстро научила ее скрывать все человеческие чувства: радость, разочарование, любовь или стыд. Ее властный отец продемонстрировал ей преимущества сдержанности и спокойных ответов. Воспитание, полученное в среде английского среднего класса, — с его откровенным лицемерием, двусмысленными вопросами и унизительным равнодушием, — окончательно завершило ее образование, которое как нельзя лучше оберегало ее от всех опасностей Восточного Берлина. Конечно, Ренн не подозревал о приступах депрессии, овладевавших Фионой, о ее непрестанной боли за детей и о часах, когда ее посещали убийственные приступы усталости и отчаяния.

С неизменно как бы промытым лицом, на котором был лишь самый минимальный слой косметики, с зачесанными назад волосами, что придавало ей строгий и подтянутый вид, с ее легким берлинским акцентом, который сквозил в повседневной речи, она стала штатным работником команды КГБ — Штази. Ее кабинет располагался не в его главном здании на Норманненштрассе в берлинском районе Лихтенберг. Как Ренн дал ей понять, ее заслуги не позволяли ей стать одной из песчинок той бесчисленной толпы, которая в конце каждого рабочего дня выплескивалась из огромного здания Штази, толкалась на платформах в ожидании поездов подземки и давилась в ее вагонах, добираясь до дому.

Пребывание на Карл-Либкнехтштрассе имело много преимуществ. От места ее работы было рукой подать до района с магазинами, барами и театрами, а рядом тянулась красочная Унтер-ден-Линден. На самом же деле хитрый Губерт Ренн имел в виду, что неподалеку были и другие правительственные учреждения, до которых легко было дойти пешком, а со станции Александер-плац он без труда добирался домой.

— Я приказал подать машину к четырнадцати тридцати, — сказал Ренн. Он остановился, чтобы выразить свое восхищение шубкой с опушкой, которую Фиона недавно приобрела. Не желая вызывать толки о состоянии ее финансов, Фиона долго раздумывала, какую одежду ей приобрести на зиму. Губерт Ренн взял на себя решение этой проблемы, получив для нее разрешение на покупку за валюту ГДР этого прекрасного мехового изделия, которое обычно имели право приобретать только иностранные гости. — В пятнадцать ноль-ноль у вас намечена встреча в психиатрической клинике, — напомнил он. — Не сомневаюсь, водитель знает, как туда доехать… Это в Панкове, за автострадой. Там просто лабиринт маленьких улочек, в которых легко заблудиться.

— Благодарю вас, герр Ренн. Какова повестка дня встречи?

Ренн взглянул на нее с выражением, смысл которого она сразу не поняла.

— Никакой повестки, фрау директор. Просто ознакомительный визит. Вам предстоит встреча с доктором Вечореком.

— А не может ли доктор сам прибыть сюда?

Ренн был занят бумагами, которые предстояло разложить по папкам.

— Поездки туда — обычное дело, — не поворачиваясь, жестко произнес он.

Она собиралась было сказать, что все это выглядит несколько таинственно, и пошутить по этому поводу, но уже успела понять, что шутки такого рода плохо воспринимаются на Востоке. Поэтому ограничилась лишь вопросом:

— Следует ли мне брать с собой какие-то бумаги или досье?

— Только блокнот, фрау директор.

— А вы не будете со мной, чтобы вести записи? — Она не могла скрыть своего удивления.

— У меня нет права присутствовать при встречах с доктором Вечореком.

Она уставилась на него, но он не повернулся, чтобы встретить ее взгляд.

— В таком случае, — сказала она, — мне стоит заблаговременно перекусить. Кстати, герр Ренн…

— Да, фрау директор?

— Есть такой врач, Гарри Кеннеди… Я вам записала его данные. — Она протянула ему листок, и он внимательно вчитался в него, словно пытаясь найти какой-то скрытый смысл в этих двух словах. — Он из Лондона, работает в клинике «Шарите», у него контракт на год…

— Да, фрау директор?

— Чтобы получить разрешение на годовое пребывание, его подвергали проверке, не так ли?

— Да, фрау директор.

Она постаралась, чтобы последующие слова прозвучали как можно небрежнее.

— Вы не смогли бы доставить мне его досье?

— Оно хранится не в этом здании, фрау директор. — Она взглянула на него. — Но я могу просмотреть его.

— По сути, мне не нужно ни само досье, ни даже его копия.

— Просто вы хотите выяснить, нет ли в нем каких-то… осложнений, — предположил Ренн.

— Совершенно верно, герр Ренн. В свое время я знавала его; и возможно, время от времени мне придется встречаться с ним.

— Все ясно, фрау директор.

Панков издавна считался одним из самых предпочтительных районов проживания в центральной части Берлина. Именно сюда изысканно одетые жители Восточного Берлина на иномарках съезжались на званые обеды и приемы. И именно здесь, к своему несказанному удивлению, как выяснила Фиона, были расположены дома, хозяева которых с гордостью не забывали упомянуть, что пользуются услугами домашней прислуги.

Однако клиника располагалась отнюдь не в лучшей части этого района. Это было трехэтажное здание, отделка которого имитировала мрамор. Конфигурация в сомнительном стиле неоренессанса, монументальные пропорции и щербины от осколков времен войны давали основания предполагать, что оно представляло собой выживший и сохранившийся образчик архитектуры Третьего рейха.

Ей оставалось только радоваться, что она успела обзавестись такой чудесной шубкой. Шел густой снег, крупные снежинки которого, слипаясь в хлопья, плавно покачивались в воздухе и хрустели под ногами. Температура внезапно упала, застав жителей врасплох, поэтому улицы были пустынны.

Водитель нашел клинику без труда. Вокруг здания была высокая ограда с надежными воротами, которые открылись перед машиной. К украшенному лепниной порталу у входа вели широкие ступени, обрамленные с каждой стороны приземистыми колоннами.

В холле стоял мягкий полумрак, свет пробивался лишь из высоких узких окон, глубоко вдающихся в стены по обеим сторонам от входа. Пол был выложен из наборной мозаики, изображающей римских девушек, собирающих цветы; все двери были закрыты. Имя доктора Вечорека было указано на табличке, которая к тому же оповещала, что сегодня его дежурство.

— Да? — Вел прием молодой человек с густыми черными волосами, на которые он, чувствовалось, вылил немалое количество бриолина. На нем был серый в полоску пиджак, явно нуждающийся в чистке, белая рубашка и черный галстук, представлявшие собой что-то вроде униформы. Он писал и даже не поднял головы.

— Я доктор Сэмсон, — сказала Фиона. Почтительное уважение, которое немцы неизменно питали ко всяческим докторам, заставило ее упомянуть свою академическую квалификацию.

— Что у вас за дело? — Молодой человек по-прежнему не смотрел на нее.

— Встать, когда со мной разговариваешь! — цыкнула Фиона. Впрочем, голоса она не повышала, но одного ее тона было достаточно, чтобы молодой человек сразу вспомнил, что сегодня ожидался визит посетителя из Штази.

Он вскочил как ужаленный и щелкнул каблуками.

— Да, фрау доктор!

— Проводите меня к доктору Вечореку.

— К доктору Вечореку… Герр док… док… док… — Побагровев и запинаясь, молодой человек пытался прийти в себя.

— И немедленно. Я по делу государственной важности, — добавила Фиона.

— Сию секунду, фрау доктор. Да, сию секунду.

Доктор Вечорек оказался элегантным сорокалетним специалистом; в свое время он стажировался в Институте судебной медицины имени Сербского и в хорошо известной психиатрической больнице, которая являлась частью тюрьмы в Черняховске. У него были вьющиеся волосы с легкой сединой на висках, а стиль общения позволял предполагать немалый врачебный опыт. Под белым халатом у него виднелась элегантная сорочка и шелковый галстук. Его уверенный голос и раскованные манеры сразу же успокоили ее, тем более что он сразу же отпустил шуточку о бюрократах, с которыми он, неизменно сталкиваясь, никогда не мог справиться.

— Кофе?

— Нет, благодарю вас, — сказала Фиона. Она отметила его попытки придать какой-то уют строгой обстановке его маленького кабинета: на полу лежал восточный ковер, на стене старинные часы мелодично отбивали время.

— Чаю? С молоком? — Он улыбнулся. — Это единственное, что еще с детских лет я сохранил в памяти об Англии: как они льют в чай холодное молоко, лишая его цвета и вкуса. Нет? Что ж, займемся «ознакомительным визитом». Осматривать здание не имеет никакого смысла. В настоящее время у нас двадцать три пациента, одного из которых, как я предполагаю, через месяц-другой можно будет отпустить домой. Большая часть прочих, боюсь, никогда уже не вернется к своим домашним, но, с точки зрения клинической психиатрии, я неизменно воздерживаюсь от утверждения, что не осталось никакой надежды. — Он улыбнулся ей. — Вы знаете, чем мы тут занимаемся?

— Нет, — призналась Фиона.

Он повернулся всем корпусом, чтобы снять с полки шкафа большой стеклянный сосуд, внутри которого в мутном формалине плавал человеческий мозг.

— Посмотрите, — сказал он, ставя сосуд на стол. — Это мозг Большого Густава, который в тридцатых годах выступал в мюзик-холле. Любой из посетителей мог задать ему, например, такой вопрос: кто победил Макса Шмеллинга в 1933 году? Он немедленно отвечал, что победителем оказался Макс Бер, который одержал победу техническим нокаутом в Нью-Йорке на десятом раунде.

— Впечатляет, — произнесла Фиона.

— Я интересовался боксом, — объяснил Вечорек. Он побарабанил пальцами по крышке банки. — Большой Густав мог ответить практически на любой вопрос: мозг у него был как энциклопедия.

— Почему он здесь находится?

— В Советском Союзе была небольшая, но влиятельная группа медиков, считавших, что изучение тонких срезов человеческого мозга поможет выведать некоторые тайны природы. Так, был расчленен на срезы и изучен под микроскопом мозг Ленина. И Сталина. А также немалая часть мозгов людей меньшего калибра.

— И что же им удалось выяснить?

— Это считается государственной тайной.

— То есть вы хотите сказать, что открыть ничего не удалось?

— Я этого не говорил, не так ли? — Он снова побарабанил по крышке. — Но я спас Густава от такого оскорбительного обращения. Его мозг остался нетронутым.

— Откуда он у вас?

— В конце войны я получил его из больницы «Шарите». Во всех больницах имелись наборы подобного добра. Когда в ходе боев 1945 года пехота Красной Армии захватила «Шарите», они обнаружили там тела генералов и других высокопоставленных лиц, которые были повешены за попытку покушения на Гитлера. Их тела продолжали храниться в холодильнике в прозекторской. Трупы были присланы из тюрьмы Плетцензее, но никто не сказал, как с ними поступить. Кроме того, там был медицинский музей с подобными экспонатами, но командованию Красной Армии они не понравились, и выставка была передана в другие институты. Вот так мы и получили мозг Густава. — Он качнул сосуд, и мозг шевельнулся. — Разукомплектование экспозиции вызвало много глупых слухов. Поговаривали, что сердце Эрнста Рема было отослано в университетскую клинику в Лейпциге, где его исследовали. — Он поставил сосуд обратно на полку. — Вы должны меня извинить, ведь врачам свойственно довольно мрачное чувство юмора.

— Какого рода успехов вам удалось добиться, доктор?

— Сюда поступают только безнадежные пациенты, — сказал Вечорек. — Мы принимаем их, когда все прочие медицинские учреждения расписались в своем бессилии. Относительно большинства мы можем только поддерживать их существование, держать под контролем их эмоции и вспышки. Не кажется ли вам, что это несколько напоминает вашу секретную службу?

— Не сомневаюсь, что вы сами можете лучше ответить на этот вопрос, — сказала она.

— Я не могу дать такой ответ, который вас устроил бы, но предполагаю, что для меня и большинства коллег необходимость заниматься безнадежными случаями служит объяснением отсутствия успехов. И возможно, подобно вам, мне доставляет удовольствие иметь дело со столь хрупкой, сложной и обманчивой наукой. Всегда ли вы бываете уверены в своей правоте? — Он сделал паузу. — В правоте всегда и во всем?

— Случается, — сказала Фиона. — Вы так и не рассказали о вашей методике.

— Карл Юнг как-то сказал: «Покажите мне здорового человека, и я его вам вылечу». Я много думал над этими его словами. Методика? Что я могу вам сказать? — Он с вежливым интересом посмотрел на нее. — Методы лечения тяжелых пациентов разительно изменились с течением лет. Первым и неизменным остался старомодный метод психоаналитических сеансов, в ходе которых пациента побуждают обращаться к глубинам его мышления. Как установил Фрейд, это довольно длительный процесс. Затем на сцену вышли нейрохирурги, которые сверлили дырки в черепе, разрушая своими инструментами мозговую ткань и нервные волокна. — Он подождал, чтобы до нее дошел весь ужас такого подхода. — Затем настали времена, когда стало казаться, что если пропустить через мозг электроток, то это повлечет за собой улучшение состояния. Электрошок стал восприниматься как панацея, которую все ждали. Но он не дал ответов, на которые мы надеялись. Своей очереди дождались химики, и пациенты стали получать массированные дозы декседрина вслед за секоналом и прочие новые лекарства, которые старались выбросить на рынок западногерманские химические концерны. Теперь же, как я предполагаю, многие специалисты начинают подозревать, что при всей своей противоречивости Фрейд высказывал и некоторые здравые идеи. Но психоанализ, при котором пациент покоится на мягком диване, — это очень длительный процесс, и у нас никогда не будет достаточно психоаналитиков, чтобы лечить психические заболевания столь сложным путем.

— И на чем же вы остановились?

— В смысле лечения? Я считаюсь тут старшим консультантом, но мои сотрудники обладают большой свободой выбора в том, что, как они считают, наиболее подойдет их пациентам. Большей частью у нас маниакально-депрессивные психозы и шизофреники; часть из них кататоники, требующие постоянного квалифицированного наблюдения. Может, в этом и кроется смысл наших задач — пациенты, которые становятся отбросами общества, страдают широким спектром заболеваний. За спиной у меня немало лет практики, и я стараюсь не отбрасывать любую методику лечения, если лечащий врач, внимательно изучивший пациента, считает, что она пойдет ему на пользу.

— То есть вы ничего не запрещаете?

— Это мое убеждение.

— Включая и лоботомию?

— Пациента, который не может существовать в обществе из-за свойственных ему вспышек неконтролируемой ярости, порой удается возвращать к относительно нормальной жизни. — Он встал. — Разрешите показать вам палаты.

В клинике стояла тишина, но не абсолютная. Большинство пациентов были в кроватях, погруженные в глубокий сон, который порекомендовали медики. В одной небольшой палате царил полумрак. В ней спало шесть человек; им предстояло пробыть в таком состоянии не меньше недели. Такова, объяснил доктор Вечорек, предварительная часть лечения, которая применяется ко всем вновь прибывшим. Кроме дезинфектантов, в палате стоял тяжелый неприятный запах, свойственный закрытому помещению, в котором собралось несколько человек. Подойдя к окну, он немного отодвинул штору, чтобы она смогла разглядеть спящих. Она увидела, что снег на улице пошел еще сильнее, облепляя ветки деревьев, проезжающие машины оставляли за собой черные следы на мостовой. Доктор Вечорек поправил сбившуюся простыню на одной из кроватей.

Комната вся от пола до потолка сплошь была белой, и было что-то безжалостное в том, как смотрелись серые грубые одеяла на фоне этой совершенной белизны. Она вглядывалась в пепельно-серые лица, на которых не отражалось никаких эмоций. Фиона ощутила чувство вины, которое всегда овладевает здоровыми людьми в присутствии больных. Вечорек опустил штору, и в комнате снова воцарился мрак. Словно в ответ на сгустившуюся темноту, один из пациентов что-то сдавленно пробормотал, и снова наступила тишина.

Внизу размещался большой «зал для свиданий», где на металлических стульях с одеялами на коленях сидели с полдюжины пациентов. На головах двоих — оба мужчины средних лет — были натянуты вязаные шерстяные шапочки. Нигде не было видно ни следа газет или книг, а обитатели комнаты или дремали, или бессмысленно смотрели куда-то в пространство. На экране телевизора в углу показывали мультипликационный фильм, в котором нахальная мышка дразнила кота, но звук был приглушен, и никто не смотрел на экран.

— Здесь есть один пациент, с которым вы должны были бы встретиться, — сказал Вечорек. — Франц; это наш старейший клиент. Когда его доставили к нам в 1978 году, память у него практически отсутствовала, но мы горды тем, что нам удалось добиться хоть какого-то прогресса. — Он провел ее в пустое помещение с большой квадратной раковиной, предназначенной для мытья подкладных суден. Там в кресле-коляске сидел человек. Его невероятная грузность объяснялась тем, что все эти годы он почти не двигался. Кожа отливала желтизной, а губы были плотно сжаты, словно он сдерживал готовый вырваться крик. — Поехали, Франц. Как насчет чашечки кофе?

Мужчина в кресле-коляске ничего не ответил и даже не пошевелился, только скосил глаза, как бы пытаясь увидеть лицо доктора, не поворачивая головы.

— Я привел сюда даму, Франц, которая хочет посмотреть на тебя. Давно уже у тебя не было посетителей, а? — Обращаясь к Фионе, доктор Вечорек сказал: — У пациентов такого рода состояние может меняться день ото дня.

— Здравствуйте, Франц, — сказала Фиона, которая не могла понять, что ей надо делать и говорить.

— Поздоровайся же, Франц, — сказал доктор Вечорек и добавил: — Он все слышит, но, наверное, сегодня ему не хочется говорить с нами. — Взяв кресло-коляску, он покатил его к лифту, осторожно вдвинул в кабину.

Затем Вечорек покатил Франца по коридору, продолжая болтать с ним и, казалось бы, не обращая никакого внимания на то, что Франц ему не отвечает. Фиона следовала за ними. Когда кресло вкатили в небольшое помещение с надписью на дверях «Процедурная № 2», его установили так, что доктор и Фиона могли сидеть лицом к пациенту. Хотя тот по-прежнему не поворачивал головы, видно быть, что Франц, оказавшись в процедурной, заволновался. Он не спускал глаз с маленького эмалированного ящичка в углу. Шкала на его поверхности была калибрована в вольтах, здесь же был таймер и провода, которые оканчивались чем-то напоминающим наушники. Франц, посмотрев на аппарат, перевел взгляд на доктора Вечорека, а потом снова уставился на машину.

— Ему не нравятся процедуры электрошока, — объяснил доктор. — Как, впрочем, и всем. — Протянув руку, он, успокаивая, погладил Франца по голове. — Все в порядке, Франц. Сегодня не будет никакого лечения, старина. Кофе, только кофе.

Словно ожидая этих слов, в процедурную вошла женщина в синем халатике, с подносом с чашками, сахарницей и кофейником. Фарфор был толстым и грубым: того сорта, что не бьется при падении.

— Я бы хотела, с вашего позволения, изменить свою точку зрения, — сказала Фиона, когда доктор стал наливать ей кофе.

— Отлично. Наша специальность тут — как раз помогать людям менять свои точки зрения. Не так ли, Франц? — хмыкнул доктор Вечорек.

Перекатив зрачки, Франц уставился на Фиону. Казалось, он слышит и понимает все, о чем идет речь. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, почему оно подсознательно кажется ей таким знакомым, но наконец поняла, что ошибается.

— Бедняга Франц Блум был молодым и трудолюбивым третьим секретарем атташе в Лондоне. И однажды он как-то сразу и полностью сломался. Сказались, как я предполагаю, долгое пребывание без семьи в чужой стране и отсутствие привычки. Кое-кому неимоверно трудно адаптироваться к таким условиям. Как только выяснилось, что он заболел, посольство тут же отослало его в Москву. Для него делалось все, что возможно, и порой казалось, что он идет на поправку, но со временем становилось ясно, что его состояние все ухудшается и ухудшается. Печальная история. Определенным образом она постоянно напоминает нам об ограниченности наших познаний.

Фиона не сводила глаз с Блума, когда он, вытянув обе руки, с предельной осторожностью взял свою чашку с кофе.

— В конфиденциальном сообщении КГБ из Лондона говорилось, что Блум был английским шпионом, — сказал доктор Вечорек. — Но, как выяснилось, не было никаких убедительных доказательств для подкрепления этого обвинения. Никогда не стоял вопрос, что он должен предстать перед судом, и нам сообщили его подноготную в надежде, что это поможет нам поставить диагноз. Его несколько раз допрашивали, но даже ваши следователи из Штази не смогли ничего добиться от него.

Она сохраняла спокойствие, абсолютное спокойствие, но все же отвела глаза от Франца.

— А вам удалось? — Вот, значит, где оказался человек, о котором она сообщила Мартину Прайс-Хьюджу, кого она предала и обрекла на смерть при жизни. Знал ли доктор Вечорек всю его историю или ему сообщили только то, что он должен был знать?

— Порой к нам попадают пациенты такого рода. Иметь дело с Францем оказалось нелегко. Прошло уже немало времени, но я все помню совершенно четко. Когда выяснилось, что он никак не реагирует на пилюли и инъекции, стало ясно, что помочь ему может только электрошок. И речь идет не о паре небольших сеансов, к которым мы обычно прибегали, чтобы вывести пациента из депрессивного состояния; на нем мы решили отработать новый подход, подлинно массированное воздействие.

По подбородку у Франца потекла струйка кофе. Вечорек вынул платок и вытер ее. Затем он осторожно стянул с головы Франца вязаную шапочку и показал Фионе выбритые проплешины, куда крепились электроды.

— Шок, — внезапно громко сказал Франц, когда доктор касался пальцами обнаженной кожи у него на голове.

— Великолепно, — с гордостью откликнулся доктор Вечорек. — Вы слышали? Все понимает. Старайся в том духе, Франц, и скоро мы тебя отправим домой. — Он снова натянул ему шапочку на голову, но она несколько съехала набок, придав Францу странно легкомысленный вид. Давая понять, что демонстрация пациента окончена, доктор Вечорек встал и взялся за поручень кресла-каталки. Он выкатил ее в коридор, где уже ждала медсестра. — Вы так и не выпили свой кофе, — словно бы внезапно обратив на это внимание, сказал Вечорек Фионе.

— Много ли еще осталось для осмотра? — спросила она.

— Ничего существенного. Садитесь и попейте кофе. Надеюсь, что лицезрение Франца не очень вас расстроило.

— Естественно, нет, — сказала Фиона.

— Домой он никогда не вернется. Он никогда не выйдет отсюда, — сказал доктор Вечорек. — Боюсь, что он будет пребывать тут всю свою жизнь. Бедный Франц.

— Да, бедный Франц, — согласилась Фиона. — Но если сообщение из КГБ было правдой, то, значит, он являлся врагом государства, не так ли?

— Врагом народа, — саркастически поправил ее Вечорек. — А это значительно хуже.

Она взглянула на него: он откровенно улыбался. Теперь она, вне всякого сомнения, догадывалась, что все это было шарадой, живым представлением, исполненным специально для нее, чтобы она отгадала слово. И слово это «предательство», а тот устрашающий зомби, в которого был превращен Франц Блум, был примером того, что с ней сделают, если она осмелится предать своих шефов из КГБ. Не поэтому ли ее хозяин и процитировал Карла Юнга: «Покажите мне здорового человека, и я его вам вылечу».

— Прекрасный кофе, не так ли? — спросил доктор Вечорек. — У меня есть специальный источник.

— Вам повезло, — сказала Фиона. Может, это устрашающее предупреждение входило в круг процедур, которым подвергаются все старшие сотрудники Штази. У нее не было способа убедиться в этом; по таким принципам жила вся страна. Кнут и пряник: утром — награда, а днем — зловещее предупреждение. Эта клиника, в которой все было поставлено с ног на голову, где «лечили» здоровых, была порождением того «государства рабочих», лидеры которых купались в роскоши и изобилии в изолированных поселениях, охраняемых вооруженной стражей.

— Да, мне повезло, — сказал доктор Вечорек, наслаждаясь своим кофе. — Вам тоже, как, впрочем, и всем нам.

Глава 18

Лондон. Ноябрь 1983 года

Брет перестарался. Из желания обеспечить безопасность Фионы он бросил тень подозрения на Бернарда, намекая, что тот мог быть сообщником предательства своей жены. Это был эффективный ход, так как департамент всегда был уязвим перед слухами и полуправдой, которая передавалась шепотом, — как и любая другая организация, которой была свойственна конкуренция между ее членами. Создалась неприятная ситуация, когда мнения относительно вовлеченности Бернарда разделились и начали циркулировать слухи, что в пределах департамента трудится какой-то другой «крот». Нездоровая атмосфера недоверия и подозрительности в департаменте все разрасталась.

Находка трупа убитого Джулиана Маккензи на конспиративной квартире в Бошэме дала слухам новый толчок. Благодаря информации, полученной Бретом от миссис Миранды Келлер, он знал, что произошла ошибка. КГБ был нужен Бернард Сэмсон. Но Брет не предпринял никаких действий в связи с этой ситуацией до того, как пригласил Бернарда в конференц-зал номер три и в присутствии свидетелей предостерег его, сделав замечание. Сэмсон в ответ разорался, — Брет предполагал такую реакцию, — но завершил встречу Брет тем, что сообщил всем, кто его слышал, что Бернард «вне всяких подозрений».

Однако паутина обмана, которую Брет счел необходимым сплести для безопасности Фионы, затянула в свои сети и его самого. По натуре он был типичным администратором; порой проявлял и жестокость, но его неизменно поддерживала непоколебимая самоуверенность. Руководство секцией экономической разведки было именно той сферой деятельности, для которой он был идеально приспособлен. Но «Грузило» — это было нечто совсем иное. Его оригинальный план нанести урон экономике Восточной Германии, лишив ее квалифицированных рабочих и специалистов, оказался не так прост для воплощения, как поначалу казалось. Фиона регулярно снабжала его информацией об оппозиционных и других реформистских группах в Восточной Германии, но они никак не могли объединиться. Довлевшая над ним проблема заключалась в том, что, поскольку операция «Грузило» должна была храниться в полной тайне, ему приходилось выдавать своим друзьям и коллегам все более усложненную ложь. Жизненно важно было, чтобы никто не смог догадаться о замысле в целом. Это требовало от него качеств, которым он никак не соответствовал, словно ему приходилось играть в теннис с самим собой: бегать из стороны в сторону, перепрыгивая через сетку, путая самого себя и подавая мячи, которые сам был не в состоянии взять.

Эта двойная жизнь практически не оставляла ему времени на то, чтобы он смог расслабиться и отдохнуть. Вот и теперь время субботнего ленча, в течение которого он мог бы провести несколько часов за столом со своими друзьями где-нибудь на природе, что он любил больше всего, ему пришлось провести за грызней со своей бывшей женой относительно развода и ее проклятых алиментов.

То, что она хотела провести ленч только в «Рома Локуста Эст», в переполненном итальянском ресторанчике в Найтсбридже, было типично для Николы. Его оскорбляло даже само название, и он понимал, что там ему не удастся высказать никаких своих претензий, — не позволит обстановка ресторана Пины. Пина была могучей итальянской матроной, которая охотно привечала у себя богатых и именитых клиентов, безжалостно избавляясь от клиентуры, которая не представляла такого интереса. Это было место встреч развязных и шумных глобтроттеров из Белгрейвии, людей, которых Брет всегда старался избегать. В субботу же обстановка там должна была быть просто невыносимой: толкотня вокруг столиков, громкие приветствия при встречах, вульгарный итальянский, на котором они будут шумно заказывать свои американские блюда. И ленч стал еще больше раздражать Брета, когда он убедился, что почти все присутствующие в зале обращаются к его жене по имени.

— Ты в самом деле веришь в свои слова, — сказала она. — Иисусе Христе, Брет. Ты убеждал меня, что беден, и сам в это верил. Будь это не так подло, я бы просто померла со смеху. — Никола, как всегда, была подчеркнуто вульгарна в своих одеяниях и с вызывающей косметикой, но она принадлежала уже его прошлому, и он старался не обращать на нее внимания.

— Тебе не стоило бы информировать всех посетителей в зале, дорогая, — мягко сказал Брет. Зная, где ему придется провести время, Брет сознательно сделал соответствующим свой внешний вид: на нем был замшевый пиджак и шейный платок. В привычном для себя строгом, сшитом у хорошего портного костюме он выглядел бы тут несколько странно.

— А меня не волнует — пусть хоть весь мир знает. Могу хоть с крыши орать.

— Еще до заключения брака мы вроде бы обо всем договорились. Ты виделась с юристом. И подписала соглашение.

— А я не читала, что подписывала. — Она отпила из своего бокала кампари с содовой.

— Какого же черта ты не прочитала?

— Потому что я любила тебя — вот почему.

— Ты думала, что развод пройдет так, как в старых голливудских фильмах. Ты думала, я переберусь в свой клуб, а тебе останется дом, мебель, картины, «бентли» и все прочее, черт бы его побрал.

— Я считала, что имею право на половину своего собственного дома. Я и не знала, что моим домом управляет какая-то корпорация.

— Вовсе не корпорация: он принадлежит фонду.

— А мне плевать — пусть даже бойскаутам Америки: ты дал мне знать, что это мой дом, а теперь я выясняю, что он никогда не был таковым.

— Только, прошу тебя, не говори, что ты отдала мне лучшие годы своей жизни, — попросил Брет.

— Я все тебе отдала. — Она тряхнула бокалом, и льдинки в нем зазвенели.

— Черта с два ты мне дала. — Он оглядел зал. — Понять не могу, почему эта баба Пина разрешает водить сюда собак: это так негигиенично. — Вынув платок, он высморкался. — Собачья шерсть вызывает у меня аллергию.

— Никакой аллергии она у тебя не вызывает, — сказала его жена, — ты даже насморк используешь, чтобы кого-нибудь обругать.

Брет заметил, что Пина демонстративно направилась к ним. Она любила заключать посетителей в свои пышные объятия и громогласно выражать им прямо в ухо свои симпатии до того, как они просмотрели меню.

— Да, ты устроила мне настоящий ад, — повторил Брет.

— Я говорила тебе чистую правду, а ты считал, что я тебе устраиваю ад. — Быстрым нервным движением Никола открыла сумочку, чтобы достать сигареты. Под сумочкой на столе лежал экземпляр «Вога» и книга под названием «Кто-то украл моего шпиона». На обложке были вытиснены слова: «Лучше, чем у Ладлэма» — буквами более крупными, чем фамилия автора. Брет попытался понять, действительно ли она читает эту книгу или взяла ее в провокационных целях. Она любила подкалывать по поводу его «успехов как шпиона».

Когда Брет подносил ей зажигалку, то заметил, что у нее дрожат руки. Почему, попытался понять он. Брет не мог поверить, что он в состоянии привести кого-то в такое расстройство чувств!

— Иисусе! — выдохнула Никола, выпустив клуб дыма высоко в воздух, так что он маленьким облачком повис среди пластиковых лоз, свисавших с потолка.

Краем глаза он видел приближение Пины. Брету она решительно не нравилась, поэтому он решил скрыться в туалет, но запоздал.

— Вы знаете моего мужа, — уже говорила Никола каким-то задушенным голосом, ибо уже барахталась в могучих мясистых объятиях Пины, утопая в ее итальянской скороговорке.

Встав, Брет отодвинулся в сторону, чтобы их разделял стол, и вежливо кивнул. Взглянув на него, Пина закатила глаза и завопила что-то по-итальянски. Брет с улыбкой склонил голову, давая понять, что принимает ее цветистые итальянские комплименты, но выяснилось, что Пина всего лишь отдавала распоряжение принести еще одно меню.

Когда они сделали заказ или, точнее, согласились взять то, что настоятельно рекомендовала Пина, Никола вернулась к разговору об имущественных интересах.

— Твои адвокаты — подонки, — сказала она.

— И других адвокатов тоже всегда считают подонками. Такая уж сущность их работы.

Никки сменила направление атаки.

— Они делают лишь то, что ты им говоришь.

— Я ничего не говорю им. Говорить не о чем. Закон достаточно точен.

— Я отправляюсь в Калифорнию. И подаю на тебя в суд.

— Это тебе ничего не даст, — сказал Брет. — Я не живу в Калифорнии, и у меня нет никакого имущества в Калифорнии. С таким же успехом ты можешь отправиться в Гренландию.

— Я собираюсь обосноваться там на жительство. И в Калифорнии существуют законы относительно совместного имущества. И мой шурин советует, что лучше попытаться там.

— Я бы хотел, чтобы ты наконец стала шевелить мозгами, Никки. Деньги, которые оставил мне отец, вложены в средства треста. На самом деле мы не относимся к семье Ранселер. Моя бабушка вышла замуж уже далеко не в молодом возрасте: она сменила фамилию своих детей на Ранселер. У нас никогда не было права на наследование миллионов Ранселеров. Я всего лишь получаю содержание из небольшого фонда. И я все это рассказывал тебе еще до того, как мы поженились.

Она ткнула в него наманикюренным пальцем.

— Тебе не удастся уйти от ответственности, Брет. Я уничтожу этот проклятый фонд, пусть даже это будет последнее, что я сделаю в жизни. Я хочу получить то, что мне причитается.

— Черт побери, Никки. Ты оставила меня. Ты удрала с этим Йоппи.

— Оставь Йоппи в покое, — потребовала она.

— Как мы можем оставить его в покое? Он третья сторона.

— Никакая он не сторона.

— Никки, дорогая. Мы оба знаем его роль.

— Ну, так докажи. Вот попробуй доказать.

— Не стоит тащить все это в суд. Единственное, чего ты добьешься, — это только обогатишь адвокатов.

— Кто заказывал «фрутти ди маре»? — завопил над их головами официант, склоняясь к столику.

— Я, — сообщил Брет.

— Вы предпочитаете камбалу без костей, мадам? — спросил официант у Николы.

— Да, будьте любезны, — ответила она.

Брет посмотрел на крошево лука, на котором возлежали четыре холодные сырые креветки и несколько белых, смахивающих на резину кусочков рыбы, и оценил аппетитное филе из камбалы, поданное Николе.

— С растопленным маслом, — предложил официант, — и с пармезанским сыром? — Никки всегда знала, что стоит заказывать: было ли то продумано или ей просто повезло? Или же Пина поспособствовала?

Брет обратил внимание, что обвешанная драгоценностями женщина за соседним столиком скармливала куски своего говяжьего эскалопа ухоженному терьеру под столом.

— Тут прямо какой-то проклятый зоопарк, — пробормотал он, но его жена сделала вид, что не слышит этого.

Покончив со своим филе, Никки положила нож и вилку.

— Я все отдала тебе, — снова начала она, тщательно обдумывая слова. — Я даже согласилась жить с тобой в этой паршивой стране, не так ли? А что я получила от тебя?

— Что ты получила? Ты жила, ни о чем не думая и ничего не делая, в одном из самых красивых домов Англии.

— Это был не дом, Брет, а просто красивое строение. Но когда мне доводилось видеть своего мужа? День за днем мне не с кем было и словом перекинуться, только со слугами.

— Ты должна была привыкнуть проводить время в одиночестве, — сказал Брет.

— Ах так, мой старый друг? А теперь тебе придется познать, что такое быть одному. Потому что я не собираюсь сидеть и ждать дома твоего возвращения, и никакая другая женщина не будет иметь с тобой дела. Скоро ты в этом сам убедишься.

— Меня не пугает одиночество, — сухо произнес Брет. Он отодвинул в сторону салат из креветок. Ему не раз доводилось слышать сетования жены на одиночество, но на этот раз ответ у него был заготовлен заранее: — Оно было свойственно многим людям: Декарту, Кьеркегору, Локку, Ньютону, Ницше, Паскалю, Спинозе и Виттгенштайну, большую часть жизни они провели наедине с самими собой.

Она засмеялась.

— Я читала об этом в колонке писем в Дейли Телеграф. Но все эти люди были гениями. Ты же явно не мыслитель… и уж конечно не философ.

— Я выполняю важную работу, — сказал Брет. Он был уже вне себя. — Это тебе не на бисквитной фабрике работать. Работа на правительство есть работа на правительство.

— Ну да, конечно, а то мы не знаем, чем занимается правительство!

— Что ты подразумеваешь под этим? — спросил Брет со смутным чувством, что ситуация становится просто комичной.

— Они сами издают законы и сами же их нарушают. Они взимают с нас налоги, чтобы повышать себе зарплату. Забирая у народа деньги, кидают их всяким паршивым зарубежным правительствам. Они посылают наших детей во Вьетнам и позволяют их там убивать. Они летают в вертолетах, пока ты давишься в уличных пробках. Они покровительствуют банкам и страховым компаниям в обмен на пожертвования в фонд политических кампаний.

— Ты в самом деле так думаешь, Никки? — Брет был шокиован. Ничего подобного она раньше не позволяла себе. Он подумал, что, должно быть, она пьет уже с утра.

— Черт побери, ты прав, именно так я и думаю. Да, так думает любой, кто не имеет отношения к вашему корыту с хлебовом.

Прозвучал сигнал тревоги.

— А я не знал, что ты имеешь отношение к либералам. — Интересно, насколько тщательно ее проверяла служба безопасности. Слава Богу, что он избавился от нее; но не осталось ли в досье следов ее воззрений?

— Я не имею отношения ни к этим проклятым демократам, ни к либералам, ни к красным, ни к кому бы то ни было. Я лезу в бутылку лишь когда такие вылощенные типы, как ты, начинают говорить, что делают «важную работу для правительства».

— Нет основания прибегать к такой лексике, — сказал Брет. — Я знаю, ты испытываешь разочарование из-за дома, но его судьба вне пределов моих действий.

— Черт бы тебя побрал, Брет! Должна же я где-то жить!

Он догадался, что Йоппи тоже отделался от нее; внезапно он испытал к ней сочувствие, но решительно не хотел, чтобы она вернулась.

— Апартаменты в Монте-Карло стоят пустыми. Ты можешь арендовать их у фонда за номинальную плату.

— Снять их у фонда за номинальную арендную плату, — с сарказмом повторила она. — И какова же она будет, эта номинальная плата? Доллар в год, ты хочешь сказать?

— Если это поможет прекратить все эти бесцельные споры, можно сойтись и на долларе в год. Можем ли мы сойтись на этом? — Он махнул рукой, подзывая официанта, но тот не обратил на него внимания. Весь обслуживающий персонал столпился у столика в углу, расточая улыбки диктору ТВ, которого сейчас фотографировали с ухоженной чихуахуа на руках. — Ты хочешь кофе?

— Да, — сказала она. — Отвечаю «да» на оба вопроса, но мне еще нужна мебель — и хорошая мебель — что касается первого вопроса, а также сливки с сахаром — относительно второго.

— Считай, что мы договорились, — сказал Брет. Он испытывал облегчение. Если бы Никки решительно потребовала дом на берегу Темзы, он оказался бы в трудном положении. Ему пришлось бы уйти в отставку. Департамент ни в коем случае не потерпел бы, чтобы его бракоразводный процесс обрел шумную известность, привлекая внимание общества. А если он уйдет в отставку, кто возьмет на себя заботы о Фионе Сэмсон? Он был единственным, кто знал все детали замысла, и чувствовал личную ответственность за успех ее миссии. Не было дня, чтобы он не испытывал беспокойства за нее.

Брет увидел, что его водитель Альберт Бингхэм прокладывает дорогу к нему сквозь переполненный обеденный зал.

— В чем дело? — спросил Брет, и Никки повернулась посмотреть, к кому это он обращается.

— Добрый день, миссис Ранселер, — вежливо сказал Альберт. Он знал, что порой даже бывшие жены сохраняют свое влияние, и не хотел показаться невежливым. — Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но по телефону в машине звонят из больницы.

— В чем там у них дело? — сразу же поднялся Брет. Альберт не позволил бы себе прервать их обед, если бы в самом деле не случилось что-то важное.

— Вы подойдете?

— Подойду ли я? — повторил Брет. Он извлек кредитную карточку из жилетного кармана.

— Они говорят, вы должны знать, в чем дело, — сказал Альберт.

— Придется идти, — обратился Брет к своей жене. — Это старый приятель. — Подцепив ногтем пластик кредитной карточки, он щелкнул ею. Она припомнила, что это была одна из раздражавших ее привычек.

— Тем лучше, — сказала Никола, и лишь хрипотца в голосе выдавала ее раздражение.

— Мы можем еще раз встретиться, — сказал Брет. Он наклонился — кисть с зажатой в ней кредитной карточкой взметнулась, как рука фокусника на сцене, извлекающего что-то из воздуха, — и поцеловал жену в щеку. — Теперь, когда мы обо всем договорились, мы можем опять встретиться. — Он услышал, как терьер зарычал, когда он прошел слишком близко к его добыче.

Никки кивнула. Она совершенно ясно видела, что у него не было никакого желания еще раз встречаться с ней. Она видела, какое он испытал облегчение, когда ему представилась возможность избавиться от нее. Она почувствовала, что к глазам подступают слезы. Она была только рада расстаться с Бретом Ранселером, но почувствовала себя униженной оттого, что он и не думал скрывать свою радость. Она вытащила компактпудру и шлепнула на стол зеркальце, чтобы проверить, в каком состоянии ее макияж. В зеркальце отразился Брет, и она наблюдала за ним, пока он расплачивался по счету.

Первоначально встреча Брета с генеральным директором предполагалась в шесть часов в его сельском доме, где им предстояло выпить по коктейлю. Теперь генеральный директор звонил предупредить, что они встретятся в Лондоне в том доме Брета, что был переделан из древней конюшни. Это и был тот звонок по радиотелефону в машине, о котором сообщил Альберт. В случае вызовов из департамента Альберт неизменно представлял их как звонки из неких школ, больниц или клубов, в зависимости от общества, в котором находился Брет, и полученных посланий.

— Вы уверены, что он упомянул конюшню? — спросил своего водителя Брет.

— Абсолютно, — сказал Альберт.

— Ну и память у него, — не в силах скрыть восхищения, сказал Брет.

На рубеже столетий в этом строении, примыкавшем к большому лондонскому дому Сайруса Ранселера, были стойла и каретная. Когда Брет в первый раз увидел этот большой дом, в нем располагался офицерский клуб под управлением американского Красного Креста. После войны его продали — за исключением этого небольшого строения. Теперь в нем была пара комнат с кухней, ванной и гаражом, и им пользовались от случая к случаю многочисленные члены семейства Ранселер, а порой там останавливались юристы и агенты, прибывающие в Лондон по семейным делам. Поскольку Брет жил в Англии, то ключ был у него, остальные члены семьи великодушно разрешили ему пользоваться помещением, когда у него возникнет в том необходимость. В обмен Брет присматривал за порядком в нем и время от времени латал прохудившуюся крышу. Но на ночь он тут не оставался вот уже несколько лет.

Брет был удивлен, что ГД помнил об имеющейся у него возможности пользоваться этим убежищем, и попытался представить, что может принести эта встреча. Но ему ничего не приходило на ум; место это было в ужасном запустении, поскольку там давно никто не обитал.

— Поезжайте прямо к конюшне, — приказал Брет водителю. — Мы попытаемся навести там порядок до появления сэра Генри.

— У нас около получаса, — сказал Альберт, — поскольку сэр Генри предупредил, что может запоздать.

— Хорошо, что я остался в Лондоне, — сказал Брет. — Никогда не знаешь, что придет в голову сэру Генри.

— Да, сэр, — согласился Альберт Бингхэм.

Брет откинулся на спинку кожаного сиденья своего «бентли». Он собирался провести уик-энд с несколькими друзьями, разделявшими его увлечение бегами, неподалеку от Ньюмаркета, а оттуда завернуть в дом ГД в Кембриджшире. Но его жена настояла, чтобы они встретились за ленчем, и он остался в Лондоне. Что пошло только на пользу. Необходимость внезапно мчаться сломя голову в Лондон, чтобы только удовлетворить каприз старика, вызвала бы у Брета изжогу.

— Прошу прощения, если вы считаете это неподходящим местом встречи, — сказал сэр Генри Кливмор, появившись в небольшой комнатке над гаражом. Входя, он едва не задел головой притолоку, но наконец разместив свой крупный костяк в большом полуразвалившемся кресле, дал понять, что полностью удовлетворен условиями. — Но дело не терпит отлагательства.

— Простите, что не могу предоставить вам тут больше удобств, — сказал Брет. Комната была пыльной, в ней стоял запах сырости. Тут было захватанное пальцами зеркало, несколько немытых бутылок из-под молока в раковине и высохший букетик цветов на книжной полке. Единственную веселую нотку обычно вносил лишь ковер, однако сейчас, скатанный и увешанный красными пакетиками с нафталином от моли, он стоял в углу. Дом давал приезжающим краткий приют на ночь, и в нем, как ни грустно это признавать, не было и следов хотя бы минимального комфорта. Даже электрочайник не работал. Просто позор, что Никки оказалась столь непреклонной. Вот уж где необходима была женская рука.

Брет нагнулся проверить, поступает ли по системе отопления горячий воздух. Он включил отопление сразу же по прибытии, но в комнате пока так и стоял запах плесени. Нет, он решительно должен привести тут все в порядок. По этому поводу он свяжется с адвокатом. Он открыл комод проверить, не осталось ли в нем бутылок.

— У нас есть тут виски.

— Не суетитесь, Брет. Мы должны кое-что обговорить с глазу на глаз. Тут идеальные условия. Нет, выпить мне не хочется. Моя новость заключается в том, что Штиннес летит сюда из Мехико вместе с молодым Бернардом Сэмсоном. Я думаю, мы своего добились.

— Хорошие новости, сэр. — Он посмотрел вниз, чтобы не наступить на разлегшегося на полу черного лабрадора ГД. Чего ради старик притащил это дряхлое и вонючее создание в маленькую комнатку?

— Это будет ваше шоу, Брет. Пусть Сэмсон ведет разговоры с ним, но держите под неослабным контролем весь ход событий. Мы должны развернуть Штиннеса и отправить его обратно.

— Да, сэр.

— Но мне кажется, Брет… — Он сделал паузу. — Хотя мне бы не хотелось вмешиваться. Это ваше шоу. Полностью ваше.

— Прошу вас, продолжайте, сэр. — Брет стряхнул пыль с обивки кресла и осторожно сел в него. Он не хотел пачкать костюм.

ГД откинулся назад, скрестив ноги и не обращая внимания на убогость обстановки. Тусклый зимний свет пробивался сквозь пыльные стекла, но и его было достаточно, чтобы обрисовать сухой профиль старика и бликами отражаться в полированных носках его туфель.

— Стоит ли прихватить за шиворот этого проклятого типа — Мартина Прайс-Хьюджа?

— Того коммуниста? Хм-м-м.

У Брета был слишком спокойный тон, который никоим образом не устраивал ГД.

— Та маленькая дешевка, которая обеспечивает связь между миссис Сэмсон и бандитами из КГБ, — подчеркнул он. — Стоит ли брать его? Только не говорите, что у вас нет никаких соображений по этому поводу.

— Я как раз размышляю, — сказал Брет сдавленным голосом, поскольку считал, что не заслуживает упреков.

— Вы выступали против того, чтобы мы его взяли сразу же после ухода миссис Сэмсон. Но сколько еще нам, по вашему мнению, ждать?

— Видите ли, сэр… — начал было Брет.

ГД прервал его.

— Теперь, когда этот парень — Штиннес — прибывает сюда, мы должны определить, до какой степени мы можем позволить Москве устанавливать связь со Штиннесом и Прайс-Хьюджем. Если Штиннесу предстоит отправляться обратно, мы не должны создавать у них впечатление, будто это он предал Прайс-Хьюджа, не так ли?

— Нет, сэр, не должны.

— Ради Бога, человече! Выдавайте, что у вас там на уме! Что вы предполагаете делать? Должны ли мы взять Прайс-Хьюджа и начать поджаривать его? Это вам решать. Вы знаете, что я предпочитаю не вмешиваться.

— Вы всегда отличались тактичностью, — вежливо сказал Брет, хотя на самом деле зримо прикидывал, с каким бы удовольствием он спустил ГД по узкой скрипучей лестнице и понаблюдал бы, как он шлепнется на грязный пол гаража.

— Пытаюсь, — сказал ГД, которому несколько польстил униженный тон Брета.

— Но тут приходится мерить иными масштабами. И мне бы не хотелось докучать вам…

— Можете докучать, — приказал сэр Генри.

— Летом 1978 года… — Брет сделал паузу, прикидывая, сколько он может выложить и в каком виде. — …У миссис Сэмсон установились определенные отношения с доктором Гарри Кеннеди.

Когда Брет сделал еще одну паузу, ГД спросил:

— Установились определенные отношения? Что, черт побери, это значит? Я не собираюсь подавать на вас в суд за диффамацию, Брет. Только, ради Бога, уточните, что вы имеете в виду. Выкладывайте.

— Я имею в виду, — медленно и осторожно произнес Брет, — что с того времени и вплоть до ее переброски она находилась в любовных отношениях с этим человеком.

— О Господи! — с нескрываемым удивлением, от которого он едва не поперхнулся, выдохнул ГД. — Миссис Сэмсон? Вы полностью уверены, Брет? — Он подождал, пока Брет кивнул. — Боже мой. — Черный лабрадор, почувствовав, что его хозяин расстроен, поднялся на ноги и встряхнулся. Теперь поднялось облако пыли от собачьей шкуры: Брет видел, как в потоке теплого воздуха от калорифера взметнулась моль.

Брет успел уткнуться носом в платок, прежде чем чихнуть. Оправившись, он снова приложил его к лицу и сказал:

— Я совершенно уверен, сэр Генри, но это еще не все. Когда я стал копаться в прошлом этого Кеннеди, выяснилось, что еще во время учебы в медицинском колледже он был членом партии.

— Членом партии? Членом коммунистической партии? Этот парень, с которым она сошлась? Неужто я схожу с ума? — Он заерзал в кресле, словно пытаясь подняться с него, и пес гневно уставился на Брета.

— Я понимаю вашу озабоченность, сэр, — сказал Брет с явным американским акцентом, который мог пускать в ход в случае необходимости. — Кеннеди — канадец. Его отец был выходцем с Украины с такой фамилией, которую просто невозможно было напечатать на машинке с английским шрифтом, и поэтому он стал Кеннеди.

— Мне не нравится, как все это пахнет, Брет. Неужели мы на самом деле столкнулись с русским, который подделал канадское свидетельство о рождении? С таким нам уже не раз приходилось иметь дело, не так ли?

— В Оттаве Канадская королевская конная полиция ничего не имеет против него. Служил в авиации, великолепный послужной список. Медицинский колледж, курсы усовершенствования и все такое. Единственное, что можно как-то вменить ему в вину: бывшая жена неустанно преследовала его из-за алиментов. И никакой политической активности, разве что в колледже несколько раз участвовал в партийных собраниях. — Брет остановился. Тот факт, что этого парня тоже доставали из-за алиментов, невольно вызвал у Брета симпатию к нему.

— Только не оставляйте это на волю случая, Брет. Иначе вы не решились бы сообщить мне, что у миссис Сэмсон… — Голос у ГД прервался и сошел на нет, когда он отчетливо увидел все чудовищные осложнения, которые могут последовать за сомнениями в надежности и преданности Фионы Сэмсон.

— Нет, на этот счет можете не беспокоиться, сэр Генри. В сущности, к ним обоим нет никаких претензий, они чисты. У меня нет ровно никаких доказательств, что доктор Кеннеди проявлял активность некоего рода — и вообще никакой — в то время, когда он виделся с миссис Сэмсон, и после этого.

— Откуда вы это знаете?

— Я не спускал с него глаз.

— Вы лично?

— Конечно нет, сэр Генри. У меня был человек, который следил за ним.

— Человек? Что это значит? Кто-то из департамента?

— Нет, конечно же нет, сэр. Я нанял его частным образом.

— Да, но ведь платили вы ему не частным образом, а? Остались следы выплат. Может, вам это не пришло в голову. О Господи!

— Не осталось никаких квитанций, сэр Генри. Я лично платил ему, и платил наличными.

— Вы что, с ума сошли, Брет? Вы ему платили лично? Из своего собственного кармана? Зачем вам это было надо?

— Я должен был соблюдать тайну, — ответил Брет.

— Конечно, это было необходимо. Этого можно было бы мне и не говорить! Боже мой! Никогда не слышал ни о чем подобном. — ГД, как пораженный молнией, обмяк в кресле. — Что у вас там за виски? — наконец спросил он.

Брет извлек бутылку «Белла», плеснул в бокал для ГД и поднес ему напиток. Опрокинув его в горло, ГД сказал:

— Черт бы вас побрал, Брет. Излагайте мне все самое худшее. Валяйте. Теперь я уже ко всему готов.

— «Худшего» не существует. Как я вам и докладывал. Нет никаких доказательств контактов Кеннеди с Советами.

— Не крутите мне голову, Брет. Будь все так невинно, вы мне сообщили бы об этом давным-давно, не дожидаясь, когда я поставлю перед вами вопрос об аресте Прайс-Хьюджа.

Бутылка стояла рядом с Бретом. Его никогда не привлекала выпивка, но он наполнил себе стаканчик, чтобы поддержать компанию, и, подойдя к окну, стал вертеть его в руках. Он хотел, чтобы его от пса отделяло как можно большее расстояние. Запах алкоголя вызвал у него отвращение, и он отставил рюмку. Он прижал к холодному стеклу растопыренные пальцы. Как хорошо он знал все закоулки этого маленького дома! Гленн привез его сюда, еще когда он носил форму генерала армии США. Гленна он любил гораздо больше того взвинченного алкоголика, который был его отцом.

— Это не больше чем смутное предположение, — после долгой паузы, в течение которой Брет смотрел на вымощенный двор и блестящую машину на его брусчатке, сказал он. — Просто я знаю, что Кеннеди — часть целого. Просто я это знаю. Я уверен, что Кеннеди был введен в игру, чтобы держать миссис Сэмсон под контролем. Они встретились на вокзале вроде бы случайно; я уверен, что встреча была организована. — Он позволил себе коснуться кончиком языка поверхности виски. — Она должна была успешно выдержать любую проверку, ибо есть основания считать, что доктор Кеннеди влюблен в нее и продолжает любить. Но Кеннеди представляет собой бомбу замедленного действия с часовым механизмом, и мне это не нравится. Я не спускал глаз с Прайс-Хьюджа, поскольку надеялся, что между ними может быть какая-то связь. Но это было давным-давно, и можно считать, что я ошибся.

— Слишком много предположений, Брет.

— Да, сэр Генри.

— Но факты бьют козырями весь набор намеков и предположений, верно?

— Да, конечно, сэр.

— То есть вы возьмете Прайс-Хьюджа?

— Я бы предпочел пока несколько оттянуть такое решение, директор. Несколько лет назад я пытался его спровоцировать, чтобы добиться реакции. Я подрядил составить такое досье, которое «доказывало» бы, что Прайс-Хьюдж работает на лондонский Центр. Работа была сделана внушающая уважение — документы, фотографии и тому подобное — и недешево обошлась. Я лично присутствовал, когда досье было ему продемонстрировано.

— Ну и?

— Он просто расхохотался нам в лицо. В буквальном смысле слова. Я сам присутствовал при этом. Он смеялся.

— Я рад, что у нас с вами состоялась эта небольшая беседа, Брет, — сказал ГД. Его слова прозвучали как выговор.

— Но то досье, которое я составил, чтобы вменить его в вину Прайс-Хьюджу, сейчас может нам очень пригодиться, сэр.

— Я слушаю, Брет.

— Я хотел бы переработать его таким образом, чтобы оно обвиняло полковника КГБ Павла Москвина.

— Бандита, который прикончил нашего парня на конспиративной квартире в Бошэме?

— Не сомневаюсь, что он представляет опасность для Фионы Сэмсон.

— Вы уверены, что просто не ищете способ, как бы пустить в ход это чертово досье?

— Нам это ничего не будет стоить, сэр. Мы без труда можем запустить его в сеть КГБ. Та женщина, Миранда Келлер, как нельзя лучше сыграет роль контакта Москвина.

— Не будет ли это несколько бесцеремонно по отношению к ней? — осведомился ГД.

— Мы должны думать о Фионе Сэмсон, — сказал Брет.

— Очень хорошо, Брет. Если вы считаете, что надо действовать таким образом, я не могу спорить с вами.

Глава 20

Восточный Берлин. Февраль 1984 года

Губерт Ренн редко позволял себе высказывать потаенные мысли, но если бы речь зашла о характере отношений с Фионой Сэмсон, он бы сказал, что между ними установился гораздо лучший контакт, чем он мог рассчитывать. И когда в первую неделю 1984 года ему представилась возможность сменить работу и перейти в штаб-квартиру Штази на Норманненштрассе, Ренн отказался, хотя ему пришлось с трудом подбирать причины своего отказа.

Губерт Ренн предпочитал атмосферу небольшой слаженной команды КГБ — Штази, располагавшейся на Карл-Либкнехтштрассе. И, подобно многим из административных сотрудников, он ценил ощущение своей важности и необходимости, а также каждодневного напряжения, которого требовала «оперативная» работа. Кроме того, он привык к покровительственной ответственности за Фиону Сэмсон, хотя это отнюдь не бросалось в глаза со стороны, и к той четкости, которая, как он настаивал, должна царить во всех делах конторы. Тем более что сама Фиона не требовала от него прямо или косвенно ничего, кроме предельной преданности своему делу.

Ренну было несложно понять Фиону Сэмсон, во всяком случае, он всегда мог найти с ней общий язык. Это взаимопонимание помогало Фионе, которой приходилось подавлять свойственную ей женственность. Ее мышление рассталось с той нерешительностью и порой растерянностью, корни которых крылись в полученном в детстве воспитании и в ее браке. Она не огрубела и не стала мужественной — мужчины и их поведение не стали для нее более загадочными, чем обычно, — но она начала проще смотреть на вещи и обрела решительность, свойственную мужчинам. Даже в глубине своего женского «я» она никогда не видела себя в роли бессловесной жертвы, что нередко выпадало на долю ее матери, сестры и бесчисленного количества других женщин, которые охотно брали на себя эту роль. И теперь, постоянно сталкиваясь с проблемами, которые, казалось, были ей не под силу, она задавала себе вопрос: что бы в такой ситуации сделал Бернард — и это зачастую помогало ей. Решение приходило без промедления.

Все было бы довольно терпимо, если бы ей удалось полностью вписаться в окружающий мир. Но Берлин действовал на нее не лучшим образом. Для Бернарда он был вторым домом, и он любил этот город, но для Фионы он был мегаполисом из ночных кошмаров. Она пришла к выводу, что приступы депрессии и ее ночные кошмары, из-за которых она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь, имеют причиной не только одиночество или даже чувство вины из-за того, что она бросила мужа и детей. Берлин давил на нее. Берлин грыз ее сердце, и она не могла справиться с этим чувством. Все это было, конечно, ерундой, но порой она теряла душевное равновесие, и это беспокоило ее.

В уединении своей квартиры на Франкфуртераллее, когда она позволяла себе наконец оторваться и от дел, и от попыток усовершенствовать свой немецкий и русский языки, она порой выкраивала время на то, чтобы задуматься над причинами, в силу которых оказалась в таком отчаянном положении. Она отбрасывала скрупулезный аналитический подход, излюбленный у психологов и романистов, с помощью которого она бы, конечно, провела прямую линию между причинами и следствием к ее отцу, школьному пансиону, ее тайной работе на правительство и сегодняшней необходимости со всей убедительностью существовать в другой жизни. Она с большим трудом нашла в себе способности играть эту роль, и причины ее недомоганий крылись отнюдь не в каких-то недостатках ее личности.

Она освободилась от стремления ощущать себя маленькой девочкой, которая идет в пансион, содрогаясь от предстоящей встречи с ним, — не тем, что она маршировала в колоннах, выкрикивая лозунги, а в глубине души. Поэтому ее внешняя трансформация была полной и убедительной. Она на самом деле стала совершенно другим человеком! И хотя она не призналась бы в этом ни одной живой душе, она даже наделила собственным именем того старательного работника, который в ее облике каждодневно являлся работать на Карл-Либкнехтштрассе и не покладая рук трудился во славу немецкого социалистического государства: человек этот именовался Стефаном Миттельбергом — имя это пришло ей на ум, когда она листала справочник; принадлежало оно, конечно, мужчине, потому что в конторе она ощущала себя только мужчиной. «Давай же, Стефан, — говорила она себе каждое утро, — пора вставать». И, причесывая волосы, она видела жесткий взгляд «Стефана», смотревшего на нее из зеркала. Было ли существование «Стефана» подтверждением происходящих в ней эмоциональных изменений? Или возникшей в ней жестокости? Или раскованности? Не «Стефан» ли был причиной ее внезапного романа с Гарри Кеннеди? Как иначе она могла объяснить поступок, который совершенно не вязался с ее личностью? Словом, со «Стефаном» ей повезло: в случае необходимости она поносила за неприятности «Стефана». Может, со временем она даже проникнется любовью к своему новому грубоватому обличью…

Вообще она концентрировалась лишь на том, чтобы быть первостатейным аппаратчиком, тем боссом, с которым предпочитал работать Ренн. Но она была иностранкой, она была женщиной и порой нуждалась в совете и помощи, когда ей приходилось иметь дело с изощренными интригами в конторе.

— Как долго тут будет находиться этот новый человек? — спросила Фиона в один прекрасный день, когда, расправившись со всеми бумагами, они с Ренном с удовольствием оглядели пустые столы.

Ренн уставился на нее, не скрывая своего изумления перед ее непосредственностью и отсутствием информации. Что было странно, особенно после того, как Фиона получила награду от русских. Она была вручена ей на маленькой церемонии в зале на Норманненштрассе. Ренн был счастлив, что отсвет ее славы падал и на него.

— Новый человек? — переспросил он. Он никогда не вдавался в такие разговоры.

— Такой молодой… со светлыми вьющимися волосами… — Она сделала паузу. — Что я говорила?

Ренн счел ее невежество странным и трогательным. Все обитатели здания уже привыкли к виду офицера службы политической безопасности из Москвы.

— Вы имеете в виду лейтенанта Бакушина? — спросил он.

— Да. Что он здесь делает?

— Он один из следователей по делу Москвина.

— Делу Москвина? Павла Москвина?

— Ну да. На прошлой неделе оно возбуждено в Москве.

— По какому основанию?

— Недостойное поведение.

— Недостойное поведение?

— Таков принятый стиль. Само же расследование, конечно, ведется в секрете.

— И приговор объявляется или он тоже держится втайне?

— Лейтенант Бакушин пока собирает доказательства. Скорее всего, он захочет переговорить и с вами, фрау директор.

— Но Москвин только что был представлен к званию полковника, — сказала Фиона. Она так и не поняла, что Ренн пытался ей сообщить.

— Лишь для того, чтобы ему было проще давать указания людям из посольства во время своего пребывания в Лондоне. Его звание значит куда меньше, чем на Западе. Оно лишь помогает ему осуществлять свои властные функции.

— И должность лейтенанта Бакушина считается выше?

— Лейтенант имеет право арестовать и посадить за решетку любого человека в данном здании, не консультируясь с Москвой, — просто сказал Ренн. У Фионы похолодела кровь в жилах.

— У нас есть какое-то представление о сути обвинения против Москвина?

— Он обвиняется в серьезных преступлениях, — сказал Ренн.

— Какого рода преступления можно считать таковыми?

— Обвинение против полковника Москвина такого рода, что нам бы лучше не обсуждать его.

— Я слышала, что у полковника много влиятельных врагов в Москве, — сказала Фиона.

Ренн никак не отреагировал. Фиона было подумала, что сейчас он пробормочет извинение и покинет ее кабинет — как часто поступал, когда она слишком настойчиво требовала у него ответов на вопросы, которых у Ренна не было, — но он этого не сделал. Обойдя стол, Ренн остановился рядом с ней.

— В Лондоне майор Эрих Штиннес водит за нос английскую секретную службу, создавая там такую сумятицу, что я даже представить себе не могу; полковник Москвин в Англии осуществляет поддержку этой операции. Москва была очень раздосадована смертью того англичанина в домике в Бошэме: полковник Москвин превысил свои полномочия. Он не знал, что уже началось расследование. Проблема, с которой столкнулся Москвин, заключается в том, что, если операция в Лондоне пройдет успешно, майор Штиннес будет облечен высоким доверием за свое мужество, умение и находчивость. Если же что-то не получится, вся ответственность будет возложена на плохое обеспечение операции полковником Москвиным. — Взглянув на нее, Ренн поспешно отошел. — То есть в данное время вы обладаете самыми большими полномочиями в данном отделе. — Посмотрев на нее, Ренн убедился, что она все еще не в курсе дела, и продолжил: — Лейтенант Бакушин понимает это. Так что он постарается получить от вас свидетельские показания, исходя из того, что и вы понимаете ситуацию.

— Вы хотите сказать, Бакушин предполагает, что я ему дам показания, которые помогут осудить полковника Москвина, в чем бы он там ни обвинялся, или же что я кому-то дам такие указания?

— Фрау директор, ходят самые дикие слухи. Кое-кто говорит, что Москвин был давним британским агентом. Обвинения выдвинуты и в адрес миссис Келлер: может, вы помните встречу с ней на моем дне рождения. Она скрылась на Западе со своим сыном, использовав, как предполагается, поддельный паспорт Соединенного Королевства. — Ренн растянул губы в улыбке, чтобы избавиться от владевшего им напряжения. — И я не сомневаюсь, что в результате расследования в Москве полковник Москвин будет оправдан; там у него есть высокопоставленные друзья и родственники. Я-то знаю, как работает система. Лейтенант просто собирает данные для расследования. Так что, когда будете говорить с ним, ведите себя предусмотрительно.

Фиона с силой перевела дыхание.

— Вы когда-нибудь читали «Алису в Стране чудес», герр Ренн?

— Английскую книжку? Нет, думаю, она мне не попадалась. — Он вежливо, но решительно прекратил обсуждение книги. — Но, фрау директор, это означает, что именно вам нужно принимать решение относительно той встречи в Голландии. Нет никого, кроме вас, кто мог бы подписать приказ. Когда ни полковника Москвина, ни майора Штиннеса нет на месте, нам нужен старший офицер, который бегло владеет английским. И я надеюсь, что нам не придется обращаться к помощи другого отдела.

— Нет, если мы сможем обойтись без него, — сказала Фиона. — Но, конечно же, герр Ренн, вы должны понимать, почему я медлю.

— Вы сами отправитесь? — спросил Ренн.

— Не думаю. — Фионе отчаянно хотелось поехать; пребывание на Западе — пусть хоть сутки подышать его воздухом — придало бы ей новые силы.

— Если вы исходите из риска ареста, я мог бы организовать вам дипломатические документы.

— Нет.

— Кто же еще у нас есть?

Она посмотрела на него. Она уже обдумывала положение дел и испытывала искушение взять их решение на себя, но, когда Ренн задал ей прямой вопрос, у нее не было готового ответа.

— Я бы предпочла выяснить это на Норманненштрассе. Они должны быть в курсе дела.

Ренн взял со стола Фионы пластиковый ящичек с гибкими дисками, ждавший курьера, и стал вертеть его в руках.

— Я бы не советовал вам так поступать, фрау директор, — сказал Ренн, отводя глаза и покраснев от смущения, поскольку позволил себе столь явное неповиновение.

— Лишь согласовать с ними, — объяснила Фиона. — Технически мы под их руководством.

— Фрау директор, если вы будете следовать инструкциям с Норманненштрассе в делах сугубо оперативного характера, то тем самым вы создадите очень существенный прецедент. И исключительно опасный. — Он тряхнул коробкой с дисками, которые задребезжали. — Как бы ни сложилась карьера полковника Москвина и майора Штиннеса в этом департаменте, я предполагаю, что он будет продолжать функционировать, как и все предыдущие двенадцать лет или даже больше. Но если вы будете просить у Норманненштрассе разрешения на столь рутинное дело, как поездка в Голландию, вы в полном смысле слова отдадитесь в их власть. А как сложатся дела в будущем? Никому из нас не придется радоваться той независимости, которой мы пока обладаем в любых делах. И рано или поздно начнутся разговоры о необходимости слияния, и нам придется работать на Норманненштрассе.

Она взяла у него из рук коробку с дисками и поставила ее на стол. Затем уставилась на свои записи в блокноте, словно бы собираясь вернуться к работе.

— Я не испытываю желания делать это, герр Ренн. Вы уже намекали мне, как ненавидите эту жуткую толкучку на станции метро «Магдалененштрассе».

Губерт Ренн застыл на месте, сжав губы. Только тут Фиона осознала, что такое подтрунивание, которое является нормальной частью общения в английских и американских офисах, в Германии воспринимается не лучшим образом.

— Но, фрау директор…

— Это всего лишь шутка, глупая шутка, — сказала Фиона. — Конечно же, я буду следовать вашим советам, герр Ренн.

— Я подготовлю для вас документы?

— Да, я отправляюсь. — Она наблюдала за ним, пока он собирал свои бумаги. Несмотря на то, что он редко позволял себе возражения, Губерт Ренн был достаточно сложной личностью. Пока она не могла до конца разобраться, каким образом в нем сосуществовали явное предубеждение против русских и преданность Марксу и его учению.

Не был ли совет Ренна — полностью пользоваться своими правами в отведенных ей пределах и отправиться за границу — наживкой в какой-то новой и хитрой западне, которую подстраивают ей враги? Она сомневалась, но полной уверенности у нее не было. Осторожнее, «Стефан»! Тут никто ни в чем не может быть уверен. Это было самым важным, что она успела усвоить.

Она встала.

— Разобрались ли вы наконец с тем доктором из больницы «Шарите»?

— Да, фрау директор. Такие вещи всегда требуют времени. Все данные у вас на столе.

— В них говорится лишь, что у него все в порядке.

Стоя сбоку от нее, Ренн сказал:

— Да, и новости неплохие, фрау директор. Герр доктор Кеннеди совершенно чист. Более чем чист: он из числа сочувствующих нам. Мы использовали его для выполнения кое-каких незначительных заданий в Лондоне. Ему можно было бы поручить и нечто более важное, если бы он еще студентом не вступил в партию.

Фиону замутило. Ей пришлось снова опуститься в кресло. Несколько мгновений она не могла перевести дыхание. Затем она нашла в себе силы пробормотать:

— В коммунистическую партию? — Слава Богу, что она никогда ни в чем не признавалась Кеннеди, хотя не раз была уже на грани этого. Он казался таким преданным поклонником капитализма — с его торговыми сделками и продажей самолетов, но это, конечно же, было всего лишь хорошей крышей, и, как она уже выяснила из каждодневной информации, КГБ ссужал тысячи и тысячи на такие дела, чтобы обеспечить прикрытие агентам.

— Да. Просто позор, что никто не успел вовремя обратить внимание на его потенциальные данные и не предостерег его против такого поступка. Конечно же, членов партии нельзя использовать на существенных заданиях.

— Были ли еще какие-то встречи с ним?

— С июля 1978 года ничего. Хотя не так давно мы имели случай убедиться, как небрежно чиновники заполняют досье.

В голове у нее стало болезненно пульсировать, и она почувствовала дурноту.

— Что он для нас делал?

— Такую мелочь, что порой она и не учитывается в досье. Лондонская резидентура, скорее всего, напрямую отчитывалась перед Москвой. Я бы предположил, что это была слежка, аренда помещений, составление справок: работа такого сорта, для которой пригодна эта публика.

Значит, вот как оно было: июль 1978 года, за месяц до «случайной» встречи на вокзале Ватерлоо. Она предостерегала Мартина, и просто-напросто Москва нашла какой-то другой способ держать ее под контролем. Да, времени у Гарри, чтобы получить инструкции и подготовиться, было более чем достаточно. Значит, Гарри Кеннеди был ангажирован Москвой, чтобы следить за ней. Не подобную ли роль он исполняет и в Берлине? «Ничего с 1978 года»?

— Могу ли я запросить Москву, продолжает ли он действовать по ее указаниям?

— Нет, герр Ренн, не думаю, что это стоило бы делать.

Взглянув на нее, он увидел, что она себя плохо чувствует.

— Как скажете, фрау директор. — Взяв бумаги, он тактично покинул комнату.

Она проглотила три таблетки аспирина, упаковка которого всегда была с ней, но она редко прибегала к нему, чтобы снять боль. Ладонями она закрыла глаза. Сконцентрировавшись на старых воспоминаниях, она снова ощутила приступ всепоглощающего одиночества. Видения мужа и детей проплывали перед ее мысленным взором, расплывчатые и дергающиеся, как кадры старого фильма. Она долго сидела абсолютно неподвижно, как человек, которому без царапины удалось выбраться из машины, потерпевшей аварию.

Глава 21

Берлин. Март 1984 года

Генеральный директор — все такой же неугомонный и требовательный — совершил один из своих неофициальных визитов в Берлин. Фрэнк Харрингтон, старший чин в Берлине, только выругался, когда его продуманное расписание в мгновение ока пошло наперекосяк, но старик постоянно так поступал. Он всегда был верен себе, а с годами становился все хуже. И не только в том, что его порой вдруг посещало неуместное вдохновение, — а все были приучены воспринимать его без лишних вопросов, — сэр Генри требовал особого внимания к своей персоне, и это отнимало уйму времени. Устроившись в самом удобном кресле, со стаканом выдержанного вина в руках, сэр Генри Кливмор мог говорить и говорить, периодически спохватываясь, что ему нужно спешить, словно кто-то пытался удерживать его против воли.

Именно так и складывались события в этот день. Согласно посланию из конторы ГД, предполагалось устроить «немецкий ленч». Организовал все Тэррент, его неизменный дворецкий, который сопутствовал Фрэнку с незапамятных времен. Они отдали должное его умению, расположившись в столовой симпатичной старой усадьбы в Грюневальде, которая полагалась берлинскому резиденту по службе. Повар Фрэнка восстановил старый рецент «хассенпфефера» и по такому случаю даже облачился в накрахмаленный передник и надел колпак. Старое серебро было начищено и подано к столу вместе с мейсенским фарфором; ГД снизошел до того, что выразил одобрение в присутствии Тэррента, что было из ряда вон, на что тот позволил себе только легкую улыбку.

После ленча двое мужчин удалились в гостиную, куда им подали кофе. Это было несколько часов назад, но ГД не изъявлял никакого желания прощаться. Фрэнк порывался было спросить про обратный рейс, но со стороны хозяина это было бы невежливо. Поэтому он только кивал в ответ на тирады старика и тщетно пытался раскурить трубку. Старик ненавидел трубочный табак — особенно тот сорт, который предпочитал Фрэнк, — и у того не было на этот счет никаких сомнений.

— Что же, мне пора двигаться, — сказал ГД, как он уже неоднократно намекал в течение дня, но на этот раз он вроде бы и в самом деле стал шевелиться. Слава Богу, подумал Фрэнк. Если ему удастся отделаться от старика до семи часов, у него еще останется время спокойно пообедать и сгонять партию в бридж со своими армейскими приятелями. — Да, — повторил ГД, бросая взгляд на часы, — мне в самом деле пора двигаться.

Среди знакомых Фрэнка Харрингтона был парень, с которым он познакомился в Итоне и который стал врачом, практикующим среди преуспевающих фермеров Йоркшира. Он рассказывал, что для его пациентов было привычным делом, когда он, являясь с какой-то проблемой, с полчаса болтает обо всем на свете, встает и, уже стоя в дверях и прощаясь, небрежно выдает то, что на самом деле беспокоит его. Это было свойственно и генеральному директору. Весь день он сидел, отпуская комплименты Фрэнку; вращая в руках бокал с напитком, он одним глотком проглатывал его содержимое. Наконец, поставив стакан, он встал и еще раз сообщил, что должен двигаться. И только тут бросил:

— Вы в последнее время видели Брета Ранселера?

Фрэнк кивнул.

— На прошлой неделе. Брет спрашивал у меня совета, как изложить историю с перестрелкой в Хэмпстеде. — Приподнявшись, Фрэнк сделал не очень выразительный жест бутылкой с бренди, но старик отмахнулся.

— Могу ли спросить, что ты ему посоветовал?

— Я сказал ему, чтобы он не писал рапорта, во всяком случае чтобы не подавал его в письменном виде. Я сказал ему, чтобы он все сначала обговорил с тобой, а затем составил памятную записку.

— И что Брет ответил?

Фрэнк прошел на другой конец комнаты, чтобы спрятать бутылку. Он все еще оставался худым и подтянутым. В своем пиджаке из ткани в рубчик от Бедфорда он в свои сорок с небольшим по ошибке легко мог сойти за офицера берлинского гарнизона. Трудно было представить, что Фрэнк и ГД когда-то вместе учились и что Фрэнк близок к отставке.

— Я помню дословно. Он выдал: «Вы хотите сказать, что мне стоит беречь задницу?»

— Именно это ты и имел в виду?

Фрэнк как вкопанный остановился на середине персидского ковра, где его застиг вопрос, и ответил, осторожно подбирая слова:

— Я знал, что тебе понадобится письменный отчет об этом сообщении.

— А тебе? — ГД слегка подчеркнул последнее слово.

— Если для этого есть основания, — сказал Фрэнк.

ГД печально кивнул.

— Брета едва не убили. Бернард Сэмсон уложил двух советских.

— Так мне Брет и рассказал. Просто повезло, что наши люди успели унести ноги до прибытия полиции.

— Но мы еще не выбрались из зарослей, Фрэнк, — сказал ГД.

Фрэнк прикинул, стоит ли ему разузнавать дальше, но решил, что ГД со временем сам все ему выложит.

— Судя по тому, что я слышал в Берлине, — сказал Фрэнк, — за всем этим стоит громила из КГБ по фамилии Москвин. Тот самый бандит, что убил нашего молодого парня на конспиративной квартире в Бошэме.

— Отдел исследований придерживается такой же точки зрения. Скорее всего, в самом деле так оно и есть. — Повернувшись, ГД вернулся к своему месту, где только что сидел. Глядя на Фрэнка, он сказал: — Должно состояться расследование.

— Относительно будущего Брета?

— Нет, до этого не должно дойти, но кабинет министров находится в одном из тех состояний, когда они жутко боятся любых жалоб со стороны русских.

— Из-за двух мертвых головорезов КГБ? Вооруженных бандитов? Очень сомнительно, чтобы Москва стала оповещать о своем интересе, сэр Генри.

— Это аргументированное мнение, исходящее из твоего берлинского опыта?

— Да, так и есть.

— Таково и мое мнение тоже, но кабинет министров предпочитает не точку зрения специалистов: они слишком увлечены политиканством. — ГД сказал это без отвращения и даже без неудовольствия. — Я знал об этом, еще когда давал согласие занять этот пост. Стратегия нашей службы, как и многих других правительственных учреждений, может меняться в зависимости от смены политического климата.

— В последний раз, когда ты излагал мне эту концепцию, — сказал Фрэнк, — ты добавил: — «Но выбор тактики они предоставляют мне».

— Тактика остается моей прерогативой, пока на первых полосах газет не появляются сообщения о тактических ошибках. Ты видел снимок?

— Еще бы, сэр. — Большой снимок на первых полосах той прачечной с распростертым трупом и лужами крови произвел незабываемое впечатление на публику, читающую газеты. Но что бы в лондонских барах и редакторских кабинетах ни говорилось о перестрелке, история была подана в виде очередной разборки гангстеров, с намеками, что круглосуточные магазины и прачечные являются местом сбыта наркотиков.

— «Пятерка» настаивает на расследовании, и секретарь кабинета министров убежден, что дополнительная экспертиза принесет пользу.

— Совместное расследование?

— Я не могу не обращать внимания на кабинет министров, Фрэнк. Мне придется представить это на его рассмотрение, и я надеюсь на твою поддержку.

— Если ты не сомневаешься в правильности своих действий, — сказал Фрэнк, лишь легкой интонацией давая понять, что он так не считает.

— Это наилучший путь поберечь нервы до того, как я получу прямое указание. В таком случае мне придется предстать перед комитетом и быть готовым отдать Брета на заклание, — сказал ГД.

— Ты думаешь, что Брету понадобятся помощь и защита такого рода?

— Да, думаю. Но вот что я хотел бы услышать от тебя — хватит ли у Брета сил? Подумай, прежде чем отвечать, Фрэнк. Это очень важно для меня.

— Хватит ли сил? Я не могу сразу же ответить ни да, ни нет, сэр Генри. Ты же должен учитывать, что случилось с департаментом после бегства Фионы Сэмсон.

— С точки зрения морали?

— И морали, и всего прочего. Если ты задумаешься, что такое психологическое напряжение, достаточно посмотреть на молодого Сэмсона. У него до предела натянуты нервы, и, что хуже всего, в департаменте есть люди, считающие, что он должен был бы знать о замыслах своей жены.

— Да, мне кое-кто высказывал опасения такого рода, — грустно признался ГД.

— Когда у человека сложные отношения с женой, он может уйти в работу; когда у человека не ладятся дела на работе, он отдыхает, возвращаясь домой к семье. Бернард же Сэмсон существует в постоянном напряжении.

— Насколько мне известно, у него завязались какие-то отношения с одной из наших юных сотрудниц, — сказал ГД.

— Сэмсон — отчаянный человек, — просто констатируя эту истину, сказал Фрэнк. Ему не хотелось распространяться о личной жизни Бернарда; не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе, — такова была политика Фрэнка.

— Я спрашивал о Ранселере, — напомнил ГД.

— Сэмсон отчаянный человек, — повторил Фрэнк, — но он способен выдержать серьезную критику в свой адрес. Он по природе бунтовщик, так что может противостоять, когда его назовут предателем, или развратником, или как-то еще. Брет же — совершенно другая личность. Он любит Англию той романтической любовью, которая свойственна только тем, кто родился за ее пределами. Для таких людей лишь малейший намек на подозрение воспринимается как удар грома, который может сокрушить их до основания.

— Браво, Фрэнк! Никак сказывается наследие классиков?

Фрэнк сдержанно улыбнулся и не ответил. Он знал ГД еще со времен их молодости, когда во время войны они делили одну койку на двоих. ГД был в курсе увлечения Фрэнка римскими и греческими классиками и, как Фрэнк подозревал, до сих пор завидовал ему.

— Сломается ли Брет? — сказал ГД. — Если комитет навалится на него — а подобные учреждения в нашей части света имеют обыкновение терзать беззащитное официальное лицо, — сможет ли Брет проявить твердость?

— Будут ли во время данного расследования называться имена? — спросил Фрэнк.

ГД улыбнулся.

— Оно имеет своей целью личность Эриха Штиннеса и как с ним обошлись с момента его обращения к нам.

— Брету придется выдержать трепку, — признался Фрэнк.

— Ты так считаешь?

— Департамент тонет в слухах, сэр Генри. Тебе должно быть это известно, иначе ты не задавал бы мне вопросы.

— Можно ли доверять слухам?

— Ну, существует общепринятое мнение, что Эрих Штиннес оставил в дураках и Брета Ранселера, и департамент.

— У Брета не так много опыта общения со столь продувной бестией, как Штиннес. Я считал, что Сэмсон мог бы удержать Брета на стезе добродетели, но я ошибся. И сейчас я склонен думать, что Штиннес заявился к нам с целью дезинформации.

— Это официальная точка зрения? — спросил Фрэнк.

— Нет, я пока еще не уверен, какого рода игру затеял Штиннес.

— Офицеры такого ранга, как Штиннес, которых забрасывают с целью дезинформировать противника, могут делать все, что им заблагорассудится, и плевать на последствия. С тем же успехом он мог искренне решить перейти к нам.

— Я разделяю эту точку зрения. — ГД вынул портсигар и несколько мгновений колебался, закурить ли ему. Затем решил все же не курить. Доктор настоятельно потребовал от него решительно покончить с курением, но он все же всегда таскал с собой пару сигар, чтобы не впадать в полное отчаяние. Возможно, соглашаться с требованием врача было глупостью, так как порой воздержание делалось для него просто пыткой. — Ты говоришь, что часть наших сотрудников полагает, что из Брета сделали идиота. А что думают остальные?

— Большинство остальных считают его человеком ответственным и надежным.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, Фрэнк.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Что же, есть несколько горячих голов, которые считают, что Брет работал заодно с Фионой Сэмсон.

— Работал заодно с ней? То есть они считают, что и Брет Ранселер, и Фиона Сэмсон все это время трудились по указке Москвы?

— Это крайняя точка зрения, сэр Генри, но они много времени проводили вместе. Ходили даже слухи, что у них роман, — эту пару видели в каких-то подозрительных отелях, ну, ты знаешь эти штучки. Даже молодой Сэмсон сомневался, нет ли здесь доли истины.

— Представить себе не могу, каким образом эта абсурдная история могла получить хождение.

— Люди пытались понять, что двигало Бретом, который, отсидев всю жизнь за письменным столом, хватает пистолет и врывается в эту прачечную. Для таких дел у нас есть специальные люди.

— Ну, это было не совсем так, — сказал ГД.

— «Перестрелка в Коралле, в Оклахоме» — вот как газеты окрестили эту историю. И боюсь, что описание событий дает основания для сомнительных шуточек.

ГД громко чихнул несколько раз.

— Ты замечал, что весь Берлин пропах пивом, Фрэнк? Конечно, такие запахи не только в этом немецком городе, в Берлине они особенно чувствуются. То ли хмель, то ли солод, то ли еще что-то… — рассеянно добавил он, словно желая подчеркнуть свою причастность к этому плебейскому напитку.

— Ты должен поддержать его. Ясно и недвусмысленно.

— Янев состоянии сделать это, Фрэнк. Ему придется испить свою чашу.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть весомые причины, по которым я не могу оказать ему поддержки — ни малейшей.

Фрэнк был поражен. Несмотря на хорошее воспитание, которому он был неизменно привержен, Фрэнк готов был спросить, какого черта здесь делает ГД, если он не может поддержать своего сотрудника, когда у того неприятности.

— Причины эти носят оперативный или политический характер?

Фрэнк был близок к тому, чтобы открыто возмутиться, но ГД понял его. С другой стороны, решение не посвящать Фрэнка в истину касательно Фионы Сэмсон было совершенно правильным. Штиннес должен вернуться в Москву в твердой уверенности, что Фиона предательница. Признаться, что причины, по которым он не мог поддержать Брета Ранселера, носят оперативный характер, означало бы, что он в одном шаге от того, чтобы выдать всю историю с заданием Фионы Сэмсон.

— Яне могу влезать во все это, Фрэнк. Если на Брета Ранселера пало подозрение, что он был сообщником Фионы, то так тому и быть.

— Одно уточнение, директор, — сказал Фрэнк, давая самим тоном и формой обращения понять, что это официальный вопрос. — Предполагается ли, что Ранселер будет обречен на публичное поношение? Такова ли цель расследования? Я должен быть в курсе, чтобы сформулировать, как мне реагировать.

— Господи, конечно нет! Меньше всего я хочу, чтобы Брета Ранселера бросили на растерзание акулам, особенно акулам из Уайтхолла. Я хочу, чтобы Ранселер с достоинством выпутался из этой истории. Но я не могу позволить себе бросаться спасать его.

— Я рад, что ты выразился столь ясно, сэр Генри.

Обмен взглядами зашел в тупик, и ГД осознал это.

— У меня, как всегда, есть для Ранселера большой объем работы, и он единственный, кто может с ней справиться.

Кивнув, Фрэнк подумал, что речь идет о многочисленных контактах Брета в Вашингтоне, которые всегда были важны для департамента.

История с перестрелкой в прачечной в Хэмпстеде, которая так встревожила ГД и которую газеты, да и Фрэнк Харрингтон не без удовольствия окрестили «Пальбой в Оклахоме», состоялась за неделю или около того до визита ГД в Берлин.

Не измени Брету Ранселеру его привычный здравый смысл, он бы постарался остаться в стороне от нее. То была работа для полевых агентов департамента.

Но Брету Ранселеру не хватало Фионы, и он мучительно ощущал ее отсутствие. Все то время, когда они работали вместе, они украдкой часто встречались, подобно любовникам, что придавало их встречам некоторую пикантность. Брет, конечно же, не мог поделиться с кем-то своими чувствами, и его страсть отнюдь не смягчалась лицезрением Бернарда Сэмсона, обладателя этой великолепной женщины, когда он своей небрежной походкой направлялся куда-то по делам. И что бы люди ни говорили о страданиях Бернарда, каждая встреча с ним вызывала у Брета мучительные воспоминания. Его особенно вывело из себя открытие, что ныне Бернард живет с обаятельной юной девушкой из офиса. Бог знает, как эту ситуацию восприняли дети. Брета она буквально потрясла, но он приложил немало усилий, чтобы скрыть свои подлинные эмоции. Он не видел возможности как-то повлиять на то положение, в котором оказались дети Сэмсонов. Ему оставалось лишь надеяться, что в будущем Фиона не будет обвинять его в недостатке преданности.

Участие Брета в той перестрелке в прачечной многое изменило. Для Брета она явилась травматическим шоком. Травматическим в буквальном смысле слова, ибо жестокая картина событий той ночи настолько поразила Брета, что он так и не смог окончательно оправиться от нее.

Все убеждало Брета, что контакт с командой КГБ в прачечной будет рутинным делом. Ничто не давало оснований предполагать, что дела пойдут именно таким образом. Только что он сидел рядом с Бернардом в круглосуточной прачечной в Хэмпстеде, а еще через минуту оказался в средоточии одного из самых ужасных кошмаров в жизни.

Они следили за тем, как в барабане крутились рубашки Сэмсона. Он настоял на том, чтобы обоим взять с собой белье для стирки, и прихватил даже пластиковый мешочек со стиральным порошком, подчеркнув, что ему не нравится тот состав, что предлагают в заведении. Брет попытался понять, проявляет ли Бернард свойственное ему скрупулезное внимание ко всем деталям операции или же просто подшучивает над ним. Теперь Сэмсон невозмутимо читал лежащую у него на коленях газету. Он ни намеком не дал Брету понять, что рядом с ним, завернутый в «Таймс», лежит огромный пистолет с навинченным глушителем. Время от времени он предавался воспоминаниям о своем отце, словно больше ничто в мире его не волновало.

Когда Бернард Сэмсон был в хорошем расположении духа, он мог быть великолепным спутником. Его едкие комментарии по адресу своего начальства, правительства и, естественно, окружающего мира в какой-то мере были защитной реакцией против системы, которая не предоставляла ему достойных возможностей в жизни, но порой в них сквозило нечто большее, чем зерно истины. Бернард обладал репутацией счастливчика, но удача сопутствовала ему в силу профессионального отношения к обязанностям и кропотливой работы. Бернард был профессионалом до мозга костей, и, вне всякого сомнения, желание Брета принять участие в этой операции объяснялось и тем фактом, что рядом с Бернардом он чувствовал себя в безопасности.

На Бернарде было старое пальто и шляпа, которые он купил в магазинчике в Оксфаме специально для этой вечерней экскурсии. В пакете под бельем Брета лежал плотный конверт с сорока стодолларовыми купюрами. Эта сумма должна была быть передана курьеру КГБ, когда он произнесет кодовое слово «Бинго». На улице рядом с прачечной было достаточно людей, чтобы предупредить о появлении курьера и — реши Брет, что его необходимо арестовать, — задержать его. С точки зрения Брета, все было ясно и понятно, но события стали развиваться совсем иным образом.

Началось все с того, что от «передового дозора» не поступило никакого предупреждения. Оказывается, один из людей КГБ скрывался наверху, в помещении над прачечной, и, неожиданно появившись, он выхватил короткоствольный револьвер. Тут же возник и второй, тоже с оружием. Один из мужчин произнес кодовое слово «Бинго». Брет, сохраняя полное спокойствие, — во всяком случае так он потом припоминал все происшедшее, — полез за деньгами, чтобы показать их.

Последовательность событий потом оспаривалась, тем более что все стало стремительно разворачиваться.

Сэмсон утверждал, что начало всему было положено, когда на улице перед прачечной взорвалась машина, но, насколько Брету помнилось, Сэмсону еще до этого удалось перехватить инициативу.

Сэмсон не вставал, чтобы выхватить пистолет, он остался сидеть. Он использовал Брета как прикрытие, и ярость, охватившая Брета, когда он это понял, не покидала его всю жизнь. Наклонившись, чтобы увидеть обоих ворвавшихся пришельцев — теперь их оказалось двое — Сэмсон спокойно взял одного из них на мушку и открыл огонь. Он даже не вынул пистолета из-под газеты, скрывавшей его. Оружие было с глушителем. Брет услышал два глухих хлопка и удивился, увидев, как один из людей КГБ отлетел назад, уронил свой пистолет, схватился за живот и свалился на стиральную машину, заливая ее кровью.

Сэмсон внезапно вскочил и рванулся в сторону. Брет потом припоминал, что Сэмсон резко отшвырнул его, и видел, как тот споткнулся о валявшийся на полу пистолет, хотя, по версии Сэмсона, он для пущей безопасности пригнул Брета книзу и пинком ноги послал в его сторону оружие на полу. Сэмсон даже упрекнул его за то, что он не подобрал пистолет и не последовал за ним через заднюю дверь в погоне за остальными.

Брет внезапно остался один в прачечной, глядя на молодого кагэбэшника, умиравшего у его ног; из того хлестала кровь, его рвало, и он скулил, как ребенок. Брет никогда не видел ничего подобного: зрелище было ужасное и омерзительное. Откуда-то сверху донеслось еще несколько выстрелов — Сэмсон пристрелил другого, — после чего все кончилось, и Брет почувствовал, что его грубо запихивают в машину, и они уносятся в ночь, мимо летящей навстречу полиции. К изумлению Брета, Сэмсон избрал именно этот момент, дабы сообщить Брету, что он спас ему жизнь.

— Спас мне жизнь, сукин ты сын? — завопил Брет. — Сначала ты стал стрелять, прикрываясь мною. А потом удрал, бросив на меня всю эту музыку.

Сэмсон расхохотался. В определенной мере веселье было реакцией на только что испытанное нервное напряжение, но этот смех Брет так и не смог забыть.

— Вот что значит быть полевым агентом, — сказал Сэмсон. — Будь у тебя чуть побольше опыта или подготовки, ты тут же рухнул бы на палубу. Так что лучше молчи, потому что ты должен был бы взять на себя другого подонка, вместо того чтобы оставлять мне обоих.

Брет едва слушал его; он не мог забыть зрелище умирающего кагэбэшника, скорчившегося у стиральной машины, мыльная вода из которой смешивалась на полу с его кровью.

— Ты должен был сразу же уложить его, — хрипло сказал Брет.

От таких наивных разговоров Бернард сморщился.

— Так бывает только в кино, Брет. Оставь это на долю Джона Уэйна и Джесси Джеймса. В реальном мире никто не выбивает оружие из рук противника одним выстрелом и не всаживает ему пулю точно в предплечье. В реальном мире ты или попадаешь в него, или промахиваешься. И без того трудно попасть в движущуюся цель, чтобы еще при этом думать об анатомии. Так что не неси тут мне всю эту чушь.

Не имеет смысла спорить с ним, решил Брет, но тяжелое ощущение осталось. Брета выводила из себя способность Бернарда принимать мгновенные решения, тут же воплощать в жизнь и не испытывать потом никаких угрызений совести. Женщины обожают такие черточки характера или, по крайней мере, делают вид, но Брету каждое принимаемое им решение давалось все с большим и большим трудом.

Брет начал осознавать, что его собственное восприятие приобретает приметы безжалостности, свойственные Бернарду. Но в своем теперешнем состоянии он никак не мог обрести умения воспринимать вещи проще и легче. Порой он мог сидеть по полчаса, тупо уставившись в стол, не в состоянии осознать даже самоочевидные вещи. Обращаться к врачам и спрашивать у них советов, скорее всего, не имело смысла. Департамент обслуживали знающие и опытные врачи, всегда готовые помочь тем, кто в этом нуждался, — но они были обязаны докладывать в департамент, кто и с чем к ним обращался.

Все началось с того, что он как-то стал терять свою обычную способность к концентрации, все чаще и чаще стал просыпаться ни свет ни заря и лежать без сна. Брет начал замечать, что его стали воспринимать как аутсайдера. Его беспокоило, что к нему относятся со сдержанной отстраненностью, даже когда он присутствует на заседании комитета. Эти опасения получили подтверждение, когда при формировании двух подкомитетов Брет был сознательно отстранен от участия в них. Это означало, что примерно две трети участников этих образований имеют возможность знакомиться с тем, к чему ему был закрыт доступ.

Но Брет не подозревал, что его крах был мастерски спланирован в Москве. До поры до времени он являлся лишь объектом внимания, то ли потому, что Москва ждала, пока Фиона окончательно утвердится в Берлине, то ли в силу каких-то других причин, пока внезапно не обнаружила, что он более чем уязвим для хитрой операции, которую в прошлом не раз удавалось мастерски прокручивать. Москва была способна не только раздувать тлеющие угли и распространять слухи, но и по мере развития операции подкидывать фальшивые доказательства. Некоторые из них были настолько грубы, что подлинные специалисты — например Лэдбрук, старший следователь, — сразу же понимали, что Москва старается дискредитировать Ранселера, но это отнюдь не означало, что эксперты могли позволить себе вообще не обращать на них внимания.

Генеральный директор имел только общее представление о том, что произошло, в силу чего он и решил отправиться в Берлин переговорить с Харрингтоном. Фрэнк был его старым приятелем, а также давним надежным членом круга старших сотрудников. Но и ленч, и последовавшая беседа в течение дня не принесли ГД желанного успокоения. Сведения, полученные им от Фрэнка, мало чем отличались от перемывания грязного белья, но, по крайней мере, подготовили ГД к телефонному звонку из отдела внутренней безопасности: Лэдбрук и Типтри срочно просят встречи с ним. Звонивший откровенно сказал Моргану — помощнику ГД, — что завтра их никак не устроит.

Они ждали встречи с ГД во втором конференц-зале: Лэдбрук, старший следователь, спокойный и уважаемый пятидесятилетний специалист своего дела, и Гарри Стренг, выдубленный всеми ветрами ветеран оперативного отдела. Вместе с ними был и Генри Типтри, молодой парень из отдела внутренней безопасности, который пользовался репутацией одной из самых ярких звезд отдела. А в углу, стараясь казаться незамеченным, сидел заместитель ГД, сэр Перси Бэбкок.

На столе лежала бумага для записей, карандаши и стоял графин с водой в окружении стаканов.

— Кого еще мы ждем? — спросил ГД, сосчитав присутствующих.

— Мы не можем обойтись без Крайера, — сказал Стренг, — я оставил записку его секретарше.

— Нас ждет длинный разговор? — осведомился ГД у своего заместителя.

— Нет, очень краткий. Отдел внутренней безопасности имеет кое-что сообщить вам.

— Достойная компания, — заметил ГД. Он был более шести футов ростом и достаточно широкоплеч, и потому возвышался над всеми.

— Нам потребуется пять подписей, — осторожно заметил заместитель.

— Хм, — сказал ГД, и сердце у него упало. Всем было понятно, под какого рода документом необходимо ставить пять подписей, лишь одна из которых принадлежала отделу внутренней безопасности. — И никто не будет вести протокол?

— Совершенно верно, директор. — Вот, значит, как. Единственным способом спасти Брета от унизительного расследования было раскрытие тайны Фионы. Но об этом не могло быть и речи. Брету предстояло испить свою чашу.

Все расселись. Заместитель щелкнул колпачком золотой ручки, пока Гарри Стренг вытаскивал пачку сигарет, но, вспомнив о присутствии ГД, засунул обратно в карман. Типтри, высокий худой парень с аккуратно зачесанными рыжими волосами и красноватым лицом, налил себе стакан воды и с элегантной небрежностью выпил его.

Лэдбрук оглядел собравшихся. Все выжидающе смотрели на него, кроме Типтри, который рассеянно чертил круги в блокноте.

— Не начнете ли, сэр Перси? — вежливо предложил Лэдбрук.

— Изложите директору то, что вы мне рассказали, — сказал заместитель.

— Боюсь, что вопрос касается одного из старших сотрудников, — сказал Лэдбрук. ГД смотрел на него не мигая, и на лице его не отражалось никаких эмоций.

— Брета Ранселера, — дополнил Типтри, поднимая глаза от блокнота. Прядь волос упала ему на лоб, и он отбросил ее движением руки.

— Утечка? — спросил ГД, хотя прекрасно знал, что сейчас последует.

— Гораздо серьезнее, — возразил Лэдбрук.

— Досье у меня, — сказал Типтри, показывая на картонную коробку, которую он водрузил на боковой столик.

— У меня нет желания просматривать досье, — сказал ГД с усталостью отчаяния, которая прорвалась наружу, как приступ раздражения. Все ждали от ГД продолжения, но он, откинувшись на спинку кресла, только вздохнул.

Сэр Перси опять щелкнул авторучкой и сказал:

— Поскольку Брет часто получал приказы прямо от вас, я подумал, что вы могли бы изъявить желание вмешаться.

— Кто-нибудь говорил с Бретом? — спросил ГД.

— С вашего разрешения, — сказал Лэдбрук, — я предпочел бы для начала просто поболтать с ним, если дело получит официальное одобрение.

— Как обычно и принято, не так ли?

— Да, сэр Генри, обычно так и принято.

Заместитель сказал:

— Следователь хочет быть уверен, что Брет не будет ссылаться на вас как на причину отказа от ответов.

— В расследованиях такого сорта, — сказал Лэдбрук, — потеря времени трудновозместима впоследствии.

— Понимаю, — сказал ГД. Он обратил внимание, что Гарри Стренг уже держит наготове ручку, которую вытащил из внутреннего кармана. То есть Гарри заранее знал, чем все должно кончиться.

— Он, скорее всего, захочет переговорить с вами по телефону, — предположил Лэдбрук. — Я хочу сказать: когда я в первый раз прощупаю его, он, скорее всего, захочет связаться с вами.

— И вы хотите от меня, чтобы я не отвечал на его звонки? — осведомился ГД.

— Как вы сочтете нужным, — сказал Лэдбрук.

— Но в таком случае я подорву все ваше расследование; вы это подразумеваете?

Лэдбрук вежливо улыбнулся и промолчал.

— Дайте мне документ, — сказал ГД. — И как можно скорее закругляйтесь. — Заместитель протянул ему ручку и толчком послал бумагу по полированной глади стола.

— Всю остальную бумажную работу я могу взять на себя, — любезно сказал заместитель. — И Морган от вашего имени скрепит подписью памятную записку.

— Из этого получится только полная чушь, — сказал ГД, ставя свою подпись под документом. — Вот именно здесь и сейчас я это берусь утверждать. Я знаю Брета Ранселера много лет; такие, как он, — это соль земли.

Гарри Стренг улыбнулся. Он был достаточно стар, чтобы помнить, как кто-то точно так же говорил о Киме Филби.

Глава 22

Англия. Апрель 1984 года

«Как далеко ты можешь забраться в лес?» — гласила старая школьная шутка. Все равно с полпути придется возвращаться. Запущенная ракета застывает в воздухе и начинает падать на землю, карьера спортсмена достигает пика его физических возможностей, после чего начинает сходить на нет. Цветы, пройдя период расцвета, опадают, водные потоки испаряются. Для большинства явлений природы настает момент, когда наступает пора затухания. Таков и был для Павла Москвина тот прекрасный день в Берлине, когда набухающие весенние почки знаменовали конец зимы.

Эрих Штиннес взлетел на недосягаемую высоту. Все шло так, как он и предсказывал. Англичане, казалось, наконец признали его неоспоримую ценность, поскольку не могли себе представить, что кто-то может отвергать их образ жизни. Штиннес блистательно играл свою роль. Постепенно, капля за каплей, он подтачивал безукоризненную репутацию Брета Ранселера, пока наконец, представ перед составом комитета, не нанес ей сокрушительный удар.

Кульминация стараний Штиннеса пришлась на вроде привычный визит «комитета Штиннеса» в Беверик-Хаус, где его содержали. Поместье восемнадцатого столетия располагалось на семи акрах привлекательного английского пейзажа, где пятнадцатифутовые стены и древние рвы с водой позволили без труда сделать из него место заключения. Чиновники Уайтхолла, приобретя у прежнего владельца поместье со всем его содержимым, превратили его в место содержания подозрительных личностей, нуждавшихся в расследовании, но почти ничего не сделали, чтобы устранить следы бомб «Люфтваффе». В доме к тому же стоял густой запах плесени, а если взять на себя труд приглядеться к деревянным конструкциям, то можно увидеть, насколько старательно потрудились над ними жуки-древоточцы.

Комитет прибыл на автобусе в полном составе, кроме Брета. Он явился в «бентли» с водителем, использовав ленч, чтобы увильнуть на встречу с врачом. Он выглядел усталым и вымотанным, с тенями под глазами, и неизменная моложавость Брета внезапно сдалась под натиском возраста.

Собравшихся было столько, что пришлось потесниться за круглым полированным столом, который в свое время служил обеденным. На деревянных панелях стен висели большие картины, написанные маслом. Глава семьи был изображен на холме рядом с только что возведенным Беверик-Хаусом, и смотрел на художника, которым, как предполагалось, был Гейнсборо, так, словно оказывал ему честь своим присутствием.

Члены комитета откровенно старались дать понять, насколько они всезнающи и каким влиянием обладают. Брет Ранселер занял место во главе стола, приняв на себя властные функции председателя собрания. Штиннес занял место напротив него у другого торца стола, недвусмысленно давая понять, что он является его противником, и это, как Брет впоследствии прикидывал, и определило последовавшее фиаско. Брет, случалось, поглядывал на часы, но в остальное время изображал такое сосредоточенное внимание, что тем, кому довелось вдоволь отсидеть на подобных комитетах, трудно было избавиться от сонливости. Все это он уже слышал раньше. Ну что ж, думал Штиннес, посмотрим, удастся ли мне вас разбудить, мистер Ранселер.

В комитетах, подобных этому, всегда присутствовала пара всезнаек. Точно так же было и в Москве; Штиннес мог поименно назвать представителей другой стороны. Самым худшим занудой тут был Билли Слингер из МИ–5, сухопарый, с тоненькими аккуратными усиками и легким тайнсайдским акцентом, который для Штиннеса звучал просто вызывающе. Он был приглашен на заседание комитета в роли советника по средствам связи. И конечно же он должен был продемонстрировать перед всеми присутствующими, насколько он умен.

Эрих Штиннес переносил радости и огорчения заключения, почти не обращая на них внимания, тем более что почти ничего не менялось. Штиннес был крепко сбитым замкнутым человеком средних лет, он предпочитал стричь волосы как можно короче. Когда он снимал очки в металлической оправе, что делал довольно часто, то моргал, как филин, и разглядывал лица членов комитета, словно бы предпочитая видеть их слегка не в фокусе.

Штиннес искусно отвечал на все вопросы, давая Слингеру возможность демонстрировать свои незаурядные технические познания, пока не дошел до процедуры обмена сигналами. Относительно ее в Москве было оговорено, что он постарается скрыть ее, и поэтому Штиннес спокойно и небрежно перешел к порядку дня в посольстве. Он начал с изложения ежедневного распорядка и переключился на методику кодирования в КГБ. Тут уже пошли технические термины, в незнании которых Слингер не хотел признаваться, ибо могло бы создаться впечатление, что он не на своем месте и способен только к пустым разговорам.

Краем глаза он видел, что Ранселер встрепенулся, словно змея, разворачивающая кольца, когда услышит чьи-то шаги.

— Все это для меня достаточно ново, — повторил Слингер с подчеркнутым акцентом, так стремительно заполняя каракулями листы бумаги, что у него сломался карандаш, и он был вынужден, схватив другой, попросить Штиннеса замедлить изложение.

Остальные члены комитета тоже ощутили прилив энтузиазма. Прерывая деловые вопросы Слингера, один из них спросил, почему Штиннес не счел нужным раньше поделиться этой информацией. Штиннес ответил не сразу. Посмотрев на Брета, он отвел глаза и сделал долгую паузу, раскуривая свою «черуту».

— Ну? — наконец сказал Брет. — Давайте послушаем вас.

— Я излагал, — наконец ответил Штиннес. — Я все рассказал вам в первый же день, но по вашей реакции сделал вывод, что, должно быть, вам все это уже знакомо.

Брет буквально подскочил, словно бы собираясь разразиться возмущением. Все уставились на него. Только тут Брет сообразил, что если вступить со Штиннесом в спор перед лицом всего комитета, это лишь поставит его в смешное положение. Снова сев, он сказал:

— Запишите, Слингер. Пусть все останется на бумаге.

Попыхивая «черутой», Штиннес переводил взгляд с одного на другого, словно социальный работник перед лицом неблагополучного драчливого семейства. Затем он стал вываливать перед ними груды материала: системы приоритетов в отношениях с другими странами; время работы шифровального отдела посольства и распорядок в нем и даже список контактов посольства.

Изложение заняло около часа, включавшего в себя и долгие паузы, когда Штиннес напрягал память, и несколько его шуточек, на которые — несмотря на напряжение, стоявшее в помещении, — все ответили смехом. Ближе к завершению комитет был буквально опьянен сознанием полного успеха. Удовлетворение заставило разрумяниться их лица и бурно циркулировало по венам и артериям, как обогащенная глюкозой кровь. Не последнее место в этом ощущении триумфа занимало теплое чувство, что Брет Ранселер, столь холодный и высокомерный, столь убежденный патриот, по заслугам получил хорошую оплеуху.

Оставляя комнату, чтобы в сопровождении охранника подняться наверх, Штиннес посмотрел на Ранселера. Никто из присутствующих не заметил, что у кого-то из них изменилось выражение лица, но этот обмен взглядами дал понять, кто выиграл в этой стычке.

Но Брет Ранселер был не из тех людей, которые могут лечь ничком и притворится мертвым, только чтобы доставить удовольствие врагу. Брет Ранселер был американцем: прагматичным, надежным и несклонным к долгой потаенной враждебности, со способностью к которой рождаются многие. Когда Брет столкнулся с противостоянием, стенку которого Штиннес и Москвин воздвигали по кирпичику, он сделал то, чего не ожидал от него никто из русских. Отправившись в Берлин, Брет обратился за поддержкой к Бернарду Сэмсону, человеку, к которому он не испытывал симпатий, но Бернард был куда меньше связан условностями, чем он, и куда более решителен.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Брет. Чувствуя у себя на затылке дыхание преследующего его Штиннеса и предвидя возможность ареста, Брет просто удрал. Он был беглецом, да и выглядел как таковой: испуганный, растерзанный, потерявший всю свою самоуверенность, которая была так характерна для вылощенного Брета Ранселера.

— Что будем делать? — эхом откликнулся Сэмсон. То был город Бернарда, и оба понимали это. — Перепугаем это дерьмо до смерти — вот что мы будем делать.

— Каким образом?

— Предположим, мы дадим им знать, что вырвем Штиннесу ногти один за другим?

Брета передернуло. У него было не то настроение, чтобы шутить.

— Будь серьезнее, Бернард. Они держат твоего друга Вернера. Неужели ты не понимаешь, что может последовать?

— Они не тронут Вернера.

— Почему бы и нет?

— Потому что они знают: за все, что они собираются сделать с Вернером, я вдвойне рассчитаюсь со Штиннесом — причем медленно.

— Стоит ли игра свеч? — спросил Брет. — Я думал, что Фолькман твой ближайший друг.

— Какая разница? — сказал Бернард.

Обеспокоившись, Брет сказал:

— Давай не будем делать ошибок, Бернард. Слишком многое поставлено на карту. — Бернард всегда вступал в игру с полной ответственностью за свои действия, но не является ли сейчас его ответ попыткой уйти в сторону? Или Бернард, может, сошел с ума?

— Я знаю, как эта публика мыслит, Брет. У Москвы просто страсть: не подвергать своих агентов неприятностям. Таков закон Москвы: люди КГБ не должны подвергаться опасности.

— То есть мы можем предложить обменять Штиннеса на Вернера Фолькмана?

— Но не раньше, чем мы дадим им знать, что Штиннесу придется пройти через соковыжималку.

— Иисусе! Мне это не нравится. А что, если Фиона окажется среди тех, кто будет принимать решение? — спросил Брет.

Бернард посмотрел на него, пытаясь догадаться, что у того на уме, но понять, о чем Брет думает, было не так легко.

— Я должен это обдумать, — сказал Бернард.

— Фрау Сэмсон, — подчеркнуто вежливо и с масленой улыбкой обратился к ней Москвин. — Подготовили ли вы обвинительное заключение против того западного немца по фамилии Фолькман?

— Я в процессе его составления, — отпарировала вопрос Фиона Сэмсон. За то время, что она тут работала, она уже успела понять, что представляет собой Москвин. Кое-кто считал его идиотом, но они ошибались: Москвин был хитер и соображал быстро. Он был груб и невоспитан, но далеко не глуп. Не был он и неуклюж, по крайней мере в физическом смысле. Каждый день он спускался в подвальный этаж, где качался на снарядах, плавал в бассейне, стрелял в тире или занимался другими физическими упражнениями. Он был уже не молод, но в нем по-прежнему бурлил избыток энергии, свойственный ему с детства.

— А у вас есть другое досье на него, товарищ полковник? — вежливо осведомился он.

Фиона была застигнута врасплох этим вопросом. Она как раз составляла досье на Фолькмана, которое было открыто перед ней на столе.

— Лишь то, которое вы уже видели.

— Вот это? — сказал Москвин, придавая своим словам какой-то скрытый неприятный смысл.

— Я знала… — Она остановилась.

— Да? Что вы знали?

— Что в прошлом он работал в службе СИС в Берлине.

Москвин посмотрел на нее.

— А предположим, Москва захочет ознакомиться с досье на Фолькмана? Вот это мы им и пошлем? — Он с такой силой хлопнул по картонной обложке досье, что его ногти издали сухой звук.

— Да, — сказала Фиона.

Москвин посмотрел на нее, не пытаясь скрывать, какое он к ней испытывает презрение. Стремление унизить собеседника было частью методов, которыми он пользовался. Но теперь она уже понимала, что он собой представляет на деле. Ей и раньше доводилось встречаться со многими, подобными Москвину. Она знала их по Оксфорду: шумные, бесцеремонные поклонники спорта, которые только накачивали себе мускулы, со скрытой неприязнью относясь ко всему, что выходило за пределы их понимания.

— Я знала Фолькмана, — сказала она. — И знала его не один год. Конечно, он работал в отделении СИС в Берлине. И в лондонском отделении тоже.

— И тем не менее вы не упомянули об этом? — Москвин продолжал презрительно смотреть на нее.

— Пока еще нет, — сказала Фиона.

— Пока еще нет, — повторил он. — Ну хоть теперь нам что-то придется сделать, не так ли? — Он покровительственно смотрел на нее с улыбкой, которой жестокий владыка одаривает своих подданных. — Мы поговорим с Фолькманом… может, немножко попугаем его.

— Как?

— Вам придется кое-что узнать, фрау Сэмсон. Ему еще не сообщали, что его обменяют на майора Штиннеса. Мы должны заставить его попотеть.

— Фолькман зарабатывает деньги, работая на благо нашей республики. Кроме этого, у него нет ни гроша. И его можно убедить работать на нас.

Москвин внимательно изучал ее.

— Чего ради он согласится?

— Он то и дело мотается туда и обратно. Вот почему его так легко прихватить на чем-то. Почему бы ему не сообщать нам, что там происходит?

— И вы сможете этого добиться?

— Могу попробовать. Вы говорите, что его содержат в Бабельсберге?

— Вам понадобится машина.

— Я сама поведу ее.

— Доставьте его сюда. Я бы тоже хотел посмотреть на него, — сказал Москвин.

Она холодно улыбнулась ему.

— Конечно, товарищ Москвин. Но если мы слишком перепугаем его, он не вернется обратно.

Это уже раньше бывало. Агенты, случалось, доставляли беспокойство: оказавшись на Западе, они просто оставались там, показывая вам издалека нос.

— У него нет тут родственников, не так ли?

— Он будет работать на нас, полковник Москвин. Он относится к тому типу людей, которым нравятся тайны.

Когда она сопоставляла Москвина с теми спортсменами из Оксфорда, то поймала себя на том, что невольно вспоминает дни в колледже. До чего она их ненавидела: все то хорошее, что с ней случилось, теперь забыто. Она вспоминала и тех, кого знала, и те долгие вечера в городе, когда приходилось проводить время в компании занудных выпускников, которые пили слишком много, представая сущими идиотами. Они всегда давали понять девушкам-студенткам, что считают их существами низшего порядка. Мальчишки, у которых только начинала пробуждаться сексуальность, чувствовали себя на месте только в мужской компании, когда, сплетя руки, орали песни друг другу на ухо и, спотыкаясь, отползали в сторону, чтобы пописать у стенки.

Она направилась в Бабельсберг — в южной части Берлина, — чтобы забрать Вернера Фолькмана. Если ехать по прямой, это было недалеко, но в таком случае предстояло пересекать западный сектор, а добропорядочные коммунисты предпочитали огибать весь периметр. Заведение находилось вне границ города и не считалось частью Берлина: это был Потсдам в ГДР, так что американские и английские «силы прикрытия» не имели законных прав шнырять тут.

Фолькмана поместили в блоке «Ауланд», здании, в котором первоначально размещалась администрация знаменитой киностудии УФА.

За опустевшей фильмотекой и мастерскими были видны остатки улицы восемнадцатого столетия, на которой, как ни странно, в годы войны снимали «Мюнхгаузена».

— А это гримуборная Марлен Дитрих, — сказал пожилой охранник, который провел ее в комнату для свиданий. Он показал на большую кладовку с висячим замком на дверях.

— Да, — сказала Фиона. Тот же самый полицейский говорил ей те же слова, когда она в последний раз была здесь. В комнате для свиданий были забранные решетками окна, сквозь которые она видела замощенный булыжником двор со стоящей там ее машиной.

— Могу я привести заключенного?

— Приведите.

Когда ввели Вернера Фолькмана, у него было растерянное выражение лица. Скованные наручниками руки он держал за спиной; на нем была потертая кожаная куртка со следами белой краски. Волосы у него были непричесаны, и на щеках — давняя щетина.

— Вы узнаете меня, Вернер?

— Конечно, я узнаю вас, фрау Сэмсон. — Теперь он был зол и мрачен.

— Я доставлю вас в свой кабинет на Карл-Либкнехтштрассе. Мне не понадобится вооруженный полицейский, чтобы держать вас под наблюдением?

— Я не собираюсь бежать, если вы это имеете в виду.

— Вам говорили, в чем вы обвиняетесь?

— Я требую адвоката, адвоката с Запада.

— Глупо просить об этом, Вернер.

— Почему же?

Было просто из ряда вон, что Вернер, немец, который регулярно бывал здесь, ничего не понимал. Что ж, может, лучший способ начать общение с ним — это дать ему понять, с чем он столкнулся.

— Это ГДР, Вернер, и сейчас 1984 год. Мы живем при социалистической системе. И народ…

— Правительство.

— Народ, — повторила она, — контролирует не только политику и экономику, но и суды, адвокатов и судей. Под контролем пресса, молодежные организации, союзы и женские ассоциации, и даже шахматные клубы и общества рыболовов. И привилегии писать книги, собирать марки, петь в опере, а также работать на токарном станке — в сущности право на работу — могут быть отменены в любой момент.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада, — согласилась Фиона. — Вы будете сидеть на заднем сиденье. Наручники снять с вас я не могу. У меня даже нет ключа. Таковы правила.

— Могу я помыться и побриться?

— По прибытии на место. У вас есть тут какие-то личные вещи?

Вернер, пожав плечами, не ответил.

— Поехали.

— Почему именно вы? — спросил Вернер, когда они спустились и по мощеному двору подошли к ее «вартбургу».

— МасЫройЕк, — сказала Фиона. Слово означало переговоры под угрозой насилия и было свойственно только немецкому языку.

Никто из давно скончавшихся отцов города, которые когда-то определяли его границы, не мог и представить себе, что когда-то Берлин постигнет такая судьба и он будет насильственно разделен. Лихтенраде, где станция подземки подходила к вокзалу и где Моцарт, Бетховен и Брамс были названиями улиц, утыкавшихся в Стену, представляли собой препятствия, которые предстояло огибать Фионе, возвращаясь в свой кабинет в центральном Берлине.

Привычный путь к главной трассе вел через Махлов, но Фиона решила воспользоваться боковыми улочками, которые могли сэкономить ей несколько минут на дорогу, если не учитывать, что, проехав Махлов, она свернула в небольшой сонный район за Цеттеном. Окруженная с трех сторон Стеной, широкая, обсаженная деревьями дорога была пуста, и вокруг стояла тишина.

— Вернер, — сказала Фиона, остановив машину под сенью деревьев небольшого городского парка и выключив мотор. Она повернулась взглянуть на него. — Вы всего лишь карта в игре в покер. И я не сомневаюсь, что вы это понимаете.

— И что же происходит с отдельной картой в покере? — спросил Вернер.

— В лучшем случае в конце игры вас засовывают в колоду и откладывают в сторону до другого дня.

— Так ли это плохо?

— Через несколько дней вы вернетесь на Запад. Я вам это гарантирую. — По улице очень медленно ехала машина. Миновав их, она остановилась в сотне ярдов впереди. И Вернер и Фиона молчали. Машина снялась с места, словно собираясь сделать крутой поворот, но, остановившись на полпути, подала назад. Наконец она проехала мимо них и развернулась, чтобы следовать по знаку, указывавшему направление на Зеелов. — Машина автомобильной школы, — сказала Фиона.

— Почему вы мне все это говорите? — спросил Вернер. Эволюции проехавшей машины заставили его заволноваться.

— Я хочу, чтобы вы передали послание.

— В письменном виде?

Добрый старина Вернер. Но он был не так уж прост.

— Нет, Вернер, в устном.

— Бернарду?

— Нет. Более того, вы должны пообещать мне, что Бернард ничего не узнает.

— Что это за игры?

— Вы регулярно пересекаете границу, Вернер. И можете быть отличным курьером.

— То есть вы просите меня работать на Москву?

— Нет, не прошу.

— Понимаю. — Вернер неловко откинулся на спинку сиденья, поскольку руки у него были скованы за спиной. Размышляя над ситуацией, он улыбнулся ей. — Но как я могу быть уверенным? — В его улыбке читалось беспокойство.

— Я ничего не могу сделать с наручниками, Вернер. При перевозке заключенного запрещается иметь ключи.

— Как я могу быть уверенным? — повторил он.

— Я хочу, чтобы, вернувшись, вы переговорили с сэром Генри Кливмором. Успокоит ли это ваши сомнения?

— Я его не знаю. Я даже никогда не видел его.

— И у него дома, а не в офисе. Я дам вам его личный телефон. И вы оставите послание на автоответчике.

— Не уверен.

— Боже милостивый, Вернер! Да соберитесь и решайтесь наконец! — гаркнула она на него. Она прикрыла глаза. Сдают нервы. Это все машина из автомобильной школы.

Вернер изумленно поглядел на нее и внезапно понял причину ее взвинченного состояния.

— Почему я? Почему именно сейчас? А где ваш постоянный связник?

— У меня нет постоянного связника. Мне приходится искать окольные пути, используя то, что попадается под руку. Скорее всего, Лондон месяц назад или около того должен был послать кого-то. Но сейчас представилась прекрасная возможность. Я оформлю вас как агента Штази. Вы будете держать связь лично со мной, и каждый раз я буду передавать вам материалы, которые необходимо доставить.

— Это сработает, — подумав, сказал Вернер. — А ваш сэр Генри подготовит материалы, которые мне придется доставить обратно?

— Все мои сообщения придется запоминать, — сказала Фиона. Наконец она решилась: она отдала себя на милость Вернера. Все пройдет нормально. Позже она узнает от Вернера о своем муже и о детях. Но не сейчас. Все в свое время.

Наконец он начал доверять ей. Лицо просияло, и глаза расширились. Ему доведется принять участие в чем-то поистине экстраординарном.

— Ну и дела! — с нескрываемым восхищением тихо сказал он. В это мгновение он стал ее преданным рабом.

— Бернард ничего не должен знать, — сказала Фиона.

— Почему?

— В силу целого ряда причин: он станет волноваться и может сорвать всю игру. Он не очень умеет скрывать свои эмоции. Уж вы-то это должны знать.

Он посмотрел в окно. Фиона продуманно выбрала себе помощника. Вернер всегда хотел быть тайным агентом. Он лелеял это желание, как другие люди мечтают стать кинозвездами или знаменитыми спортсменами, приносящими славу своей стране, или же участниками популярного телешоу. Вернер достаточно знал о шпионаже. Он читал книги о нем, делал газетные вырезки и запоминал их со страстью, которая граничила с одержимостью. Он мог даже и не говорить «да»: оба понимали, что он не будет сопротивляться.

— Я все еще не могу поверить, — сказал он.

Из-за угла снова вынырнула машина автомобильной школы. Замедлив ход, она остановилась, и водитель постарался дать понять о своих намерениях, без толку мигая поворотниками.

— Думаю, нам пора двигаться, — сказала Фиона.

— Я все сделаю, — тихо сказал Вернер.

— Я знала, что вы согласитесь, — сказала Фиона, включая двигатель.

Она миновала учебную машину и развернулась, словно бы собираясь следовать через Махлов. То была излишняя предосторожность, которая ничего не решала.

— Вы отважная женщина, Фиона, — внезапно бросил Вернер.

— И чтобы больше никого, — сказала Фиона. — Только сэр Генри и больше никто, пока он лично не даст вам разрешения.

— Сколько это будет длиться? — спросил Вернер.

— Год, может, два, — ответила Фиона.

— Я было считал, что меня объявят персоной нон грата, — сказал Вернер. — И беспокоился о своих делах.

— Теперь у вас все будет в порядке, — пообещала Фиона. — Все пойдет отлично.

— Значит, Бернард ничего не должен знать, — повторил Вернер. Мысль о том, что ему придется иметь тайны от своего лучшего друга, поразила его. Но в один прекрасный день он удивит его. И имеет смысл подождать.

— Дайте-ка я объясню вам, что вы должны говорить, когда мы вернемся в офис. Вы встретитесь с русским полковником КГБ по фамилии Москвин. Не позволяйте, чтобы он вводил вас в заблуждение или запугивал. Я позабочусь, чтобы у вас все было о'кей.

— Москвин.

— Но связанные с ним проблемы будут существовать не долго, — сказала Фиона.

— Почему?

— Не долго, — повторила Фиона. — От него собираются избавиться. Просто верьте мне. Теперь давайте обговорим порядок дел, когда вы будете сноситься со мной.

Через два дня состоялся обмен: Эрих Штиннес возвращался на Восток, чтобы продолжить свою работу в КГБ, а освобожденный Вернер Фолькман направился на Запад. Расследование КГБ относительно государственной измены Павла Москвина завершилось приговором его к смертной казни. Судебное рассмотрение, приговор и казнь должны были оставаться в тайне: таким образом в КГБ решали судьбы старших сотрудников. Шеф местного отделения КГБ — генерал, который был близким другом отца Москвина, — решил, что милосерднее и проще будет объявить, что он погиб на Западе при выполнении служебных обязанностей, что и было сделано. Но Москвин решительно отказывался принять свою судьбу. Он попытался бежать. В результате на пустынной станции подземки «Ноллендорфплац» в Западном Берлине, давшей ныне приют блошиному рынку, состоялась перестрелка. Москвин погиб. Брет Ранселер, демонстрируя свою преданность короне, лично возглавлял преследование Москвина и получил при огневом контакте серьезное ранение, так что не смог вернуться к своим обязанностям в Лондоне.

Официальная британская версия происшедшего была очень сдержанной. Она была подготовлена Сайлесом Гонтом, которому удалось избежать любого упоминания об обмене людьми, ибо никто из них не был англичанином. В ней говорилось, что Павел Москвин — полковник КГБ, который с официальной целью прибыл в западный сектор Берлина, — впал в психическое помешательство во время посещения блошиного рынка. Без всякого повода открыл огонь из своего служебного оружия по служащим берлинской муниципальной полиции, которым пришлось утихомирить его. Погибли двое случайных прохожих, четверо получили ранения, два из которых оказались серьезными. В момент ареста Москвин застрелился из своего пистолета.

Секретное досье, представленное правительству Западной Германии в Бонне, содержало в себе подробные сообщения и от западноберлинской полиции, и от ее разведывательной службы. В них говорилось, что Москвин был участником команды КГБ, которая прибыла на Запад, чтобы обговорить условия обмена западного немца на подданного Советов, задержанного английской СИС. В отчете сообщалось, что на деле смерть Москвина была исполнением приговора, вынесенного Москвину, для чего КГБ использовал двух мотоциклистов, настигших машину Москвина. Когда она остановилась на Тауентцинштрассе, рядом с универсальным магазином, в ветровое стекло ей швырнули пластиковый мешочек с белой краской. Москвин успел выскочить из машины и побежал к станции подземки, отстреливаясь от преследователей. В эти минуты и получили ранения гражданские лица. Когда Москвин спрыгнул с платформы и побежал вдоль рельсов, наверное, надеясь, что таким образом он может оказаться вне пределов досягаемости, в этот момент он был поражен несколькими пулями из снайперской винтовки российской армии. Его преследователи так и не были найдены, но есть основания считать, что его убийцей был один из участников команды КГБ, которые были замечены в первой половине дня, когда они миновали пропускной пункт. В поддержку этой теории добавлялся и тот факт, что Москва так и не обратилась с требованием вернуть тело Москвина.

Через несколько дней после перестрелки неофициальное упоминание о возможности вернуть тело вызвало со стороны Советов достаточно загадочное отрицание существования полковника Павла Москвина как такового. Посмертного вскрытия не производилось. Тело было погребено на маленьком кладбище, недалеко от Стены. Как раз в это время русские неожиданно предложили вернуть на Запад останки Макса Бузби, американца, застреленного в 1978 году при попытке преодолеть заграждения Стены. Кое-кто намекал, что это было частью тайной сделки. Оба тела под покровом ночи были погребены недалеко друг от друга. Как раз в это время на кладбище прокладывалась новая дренажная система, и похороны прошли не замеченными никем, кроме разве нескольких рабочих, чиновника из мэрии и двух неопознанных представителей сил обороны. Могилы остались безымянными.

Существовали и другие версии, не столь запутанные и более убедительные. Одно сообщение, детальное и подробное, включало в себя снимки Клейстштрассе, Ноллендорфплац, станции подземки и цветную схему улиц, на которой был отмечен путь бегства Москвина; оно было составлено отделением ЦРУ в Берлине, работавшим в контакте с коллегами в Бонне и Лондоне. Из него следовало, что Москвин готовил материалы для ложного обвинения некоего гражданина США, обосновавшегося в Лондоне. И делался вывод о принятом в КГБ решении: Москвин не должен живым попасться в руки противника и быть допрошенным англичанами.

Бернард Сэмсон был замечен стрелявшим в Москвина, но в его отчете, сделанном в устной форме, утверждалось, что все его выстрелы прошли мимо цели. Но кое-кто указывал, что, учитывая большое количество боеприпасов у Сэмсона и его неоспоримое умение вести огонь по движущейся цели, он конечно же поразил ее. Фрэнк Харрингтон мог бы пролить свет на происшедшее, потому что его видели на станции подземки с пистолетом наизготовку (картина эта врезалась в память всех, кто ее наблюдал, потому что ни до, ни после Фрэнка никогда не видели с пистолетом в руках), но лондонский Центр никогда не просил Фрэнка представить отчет по этому поводу.

Брет Ранселер тоже был там, но его так и не удалось толком спросить. Он получил серьезное ранение, а к тому времени, когда оправился настолько, что мог представить отчет, дело было закончено и инцидент стал частью тайной истории Берлина. Врачи в клинике Штеглица спасли Брету жизнь. Он пролежал на операционном столе не менее трех часов, откуда был доставлен в палату интенсивной терапии. На следующий день его брат вылетел на специальном самолете, предоставленном американскими военно-воздушными силами, прихватив с собой команду врачей и медсестер. Он забрал Брета с собой в Америку.

Глава 23

Англия. Март 1987 года

Эту субботу Бернард Сэмсон проводил вместе с Глорией в их маленьком домике на Балаклава-роуд, 13, в зеленом поясе Лондона. Он разбирал старое барахло, сваленное в сарайчике. Большая часть вещей так и хранилась в ящиках с ярлыками транспортной компании, занимающейся перевозками мебели.

Глория была наверху в спальне. Открыв дверцы гардероба с большим зеркалом, она внимательно себя изучала. Она держала перед собой платье, которое нашла в одном из ящиков. Это было дорогое изделие с парижским ярлычком: длинное платье, подходящее для приемов с коктейлями, в серых и черных тонах, с диагональными полосами на лифе. Платье принадлежало Фионе Сэмсон.

Она попыталась представить, как это платье будет выглядеть на ней. Ей было интересно знать, какой Фиона была в действительности и была ли она счастлива в браке с Бернардом и в окружении детей.

На ногах у Бернарда были шлепанцы, он вошел неслышно и без стука. Оказавшись в комнате, он воскликнул: «Ох!» И, узнав платье, сказал:

— Оно мало для тебя! И серый — это не твой цвет, любовь моя.

Смутившись, что он застиг ее в таком положении, Глория повесила платье в гардероб и прикрыла дверцы.

— Ее нет уже четыре года. Ведь она не вернется, Бернард, правда?

— Я не знаю.

— Не сердись. Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с тобой о ней, ты выходишь из себя. Ты просто запугиваешь меня, чтобы я не говорила на эту тему.

— Тебе так кажется?

Стараясь сохранять самообладание, она поправила прическу.

— Так оно и есть, Бернард. Ты хочешь, чтобы я была с тобой, и в то же время не хочешь расстаться с неосуществимой надеждой, что когда-нибудь снова увидишь ее.

Подойдя ближе, Бернард обнял ее. Ее возбуждение вроде бы улеглось, но когда Бернард собрался было поцеловать ее, она внезапно снова вспыхнула.

— Не надо! Вечно ты выкручиваешься. Ты целуешь меня, говоришь, что любишь, а на самом деле просто затыкаешь мне рот.

— Ты все время задаешь мне одни и те же вопросы, и я стараюсь искренне отвечать на них. А истина заключается в том, что я не знаю ответов на твои вопросы.

— Ты все время держишь меня в состоянии проклятой неопределенности, — сказала Глория.

— Я постоянно с тобой. Я не пью и не бегаю за другими женщинами.

Такими возмущенными ответами он всегда старался отделаться от нее: типичная мужская реакция. Он никак не мог осознать, что этого ей было мало. Она попыталась пустить в ход мужскую логику:

— Как долго ты еще собираешься ждать, прежде чем признаешь, что она исчезла навсегда?

— Я люблю тебя. Мы счастливы вместе. Разве этого недостаточно? Почему женщинам нужны гарантии на века? Завтра я могу попасть под поезд или сойти с ума. Это не тот путь, на котором можно обрести вечное счастье. Неужели ты не можешь понять простой истины?

— Почему ты смотришь на часы? — спросила она, делая попытку отстраниться от него, но он удержал ее.

— Прости. Сегодня днем ГД отправился в «Уайтлендс» повидаться с Сайлесом Гонтом. Я думаю, что они собираются поговорить о Фионе. И я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем они будут беседовать.

— Ты ведь считаешь, что Фиона по-прежнему работает на Лондон, не так ли?

Вопрос, прозвучавший как обвинение, поразил его. Он не шевельнулся, но застывшее выражение его лица ясно дало понять, что он напряженно думает. Он никогда не говорил Глории, что верит в такое развитие событий.

— Поэтому ты и не хочешь говорить о браке, — бросила она.

— Нет, не поэтому.

— Ты врешь. Я всегда это знала. Ты думаешь, что твоя жена заброшена туда как шпионка.

— Мы никогда не узнаем правды, — устало произнес Бернард, питая надежду положить конец разговору.

— Я, должно быть, совсем рехнулась, отказавшись посмотреть правде в глаза с самого начала. Я для тебя просто предмет обстановки. Чтобы было с кем спать, чтобы кто-то присматривал за твоими детьми, убирал дом, покупал продукты и готовил. Ничего нет удивительного, что ты был не в восторге от моих планов пойти учиться. Ты подонок. Ты делаешь из меня идиотку.

— Нет, не делаю.

— Теперь-то я понимаю, почему ты бережешь все ее платья.

— Ты же знаешь, что это не так, Глория. Прошу тебя, не плачь.

— Я не плачу, мать твою… Я ненавижу тебя, ты подонок!

— Да ты будешь слушать? — Он грубо тряхнул ее. — Фиона — советский агент. Она исчезла навсегда. А теперь перестань выдумывать.

— Ты ручаешься?

Он отошел от Глории. В глазах ее было выражение отчаяния, и он не хотел огорчать ее.

— Да, ручаюсь, — сказал он.

Она ему не поверила. Она всегда знала, когда он врет.

В эти минуты разговор между генеральным директором и Сайлесом Гонтом был в полном разгаре.

— Как долго миссис Сэмсон уже находится там? — спросил Сайлес Гонт. Вопрос носил чисто риторический характер, но он хотел, чтобы генеральный директор разделил его эмоции.

— Она ушла в восемьдесят третьем, то есть около четырех лет назад, — уточнил сэр Генри Кливмор. Эти двое мужчин сотворили подлинное чудо и по праву были горды своим достижением. Экономика Восточной Германии трещала по всем швам, правительство впадало в старческий маразм, не в состоянии ни собраться с силами, ни решать проблемы. Из информации Фионы явствовало, что русские войска будут сидеть по казармам, какие бы ни происходили политические катаклизмы. У СССР хватало своих проблем. Предположение Брета Ранселера, что Стена падет в 1990 году, в то время воспринималось как сильное преувеличение, так же как и все предсказания СИС, — теперь начинало обретать черты реальности.

Они получали от Фионы более чем первостатейные данные, которые позволяли им обоим мастерски вести продуманные кампании, а также устанавливать связи с оппозиционными группами даже самого левого направления. Чтобы обеспечить ей защиту, они дали ей возможность одержать несколько побед и провести пару успешных операций. И теперь наслаждались чувством полного удовлетворения.

И тот и другой были очень схожи: и семейным воспитанием, и образованием, и манерами, и поведением, но так как Сайлес Гонт служил за пределами Англии, он в некоторой степени стал космополитом, чего никогда нельзя было сказать о несколько отчужденном и вежливом сэре Генри Кливморе. Сайлес Гонт был грубоват и хитер, его безалаберность позволяла ему легко приспосабливаться к любой обстановке, и, несмотря на долгий срок их знакомства, у сэра Генри всегда были основания для упреков в адрес своего друга.

— А ты помнишь, как молодой Фолькман, явившись ночью, постучался к тебе в дверь? — сказал Сайлес.

— Этот чертов дурак забыл мой номер телефона.

— А ты был просто вне себя, — напомнил Сайлес.

— Ну уж нет.

— Прошу прощения, что возражаю тебе, Генри, но, явившись сюда, ты сказал, что Фиона жутко ошиблась в выборе.

— Тогда он казался просто чудовищным. — Он суховато хмыкнул. — Самая важная деталь, которую он должен был сохранить в памяти, — и забыл ее.

— Но Фолькман стал нашей козырной картой. Я даже и представить себе не мог.

— Я его как-нибудь отмечу, — сказал ГД. — Когда все кончится, я вручу ему какую-нибудь награду. Я знаю, что он из того сорта людей, которым нравятся фанфары.

— А ты знаешь, что его счет в банке резко ухудшился? — спросил Сайлес, хотя уже предупреждал об этом ГД.

— Он взялся приводить в порядок полуразвалившийся старый отель, что принадлежит той ужасной старухе немке. Как ее имя?

— Лизл Хенних.

— Вот-вот — ну совершенная Медуза Горгона.

— Все благие деяния имеют свой конец, — вздохнул Сайлес.

— Случались времена, — сказал генеральный директор, — когда мне казалось, что мы должны просто забрать оттуда миссис Сэмсон и завязать с этим делом.

— Сэмсон — упрямый, как бычок, молодой дурак, — сказал Сайлес Гонт, оглашая то, что у обоих было на уме. Они сидели в одной из гостиных в доме Гонта, пока за стенкой рабочие неторопливо перекладывали камин в маленьком кабинетике Сайлеса. Эта комната практически не изменилась за прошедшую сотню лет. Как и во всех помещениях на окрестных фермах, с толстыми стенами и маленькими проемами окон, в ней круглый год стоял полумрак. В большом буфете хранились тарелки с растительным орнаментом, а сверху стояла ваза со свежими дафоделиями.

Фигуру Сайлеса, развалившегося на промятом диване, освещали отблески горящего камина. Со стен на него сурово смотрели с больших портретов предки — и здесь же располагался небольшой столик, за которым Сайлес принимал пищу. Сэр Генри Кливмор отправился в «Уайтлендс», когда до него дошло известие, что Сайлес приходит в себя после падения с лошади. Старому идиоту и близко нельзя было подходить к лошадям в его годы, подумал ГД, но придержал эту мысль при себе. Во всяком случае, себе бы он этого не позволил.

— Сэмсон? — переспросил он. — Ты не должен быть слишком строг по отношению к нему. В сущности, я могу ругать лишь самого себя. Брет Ранселер всегда говорил, что мы должны сообщить ему истину.

— Никогда не думал, что услышу от тебя такие слова, Генри. Ведь ты был тем самым, кто…

— Да, я знаю. Но предполагалось, что мы введем Сэмсона в курс дела по окончании первого года.

— Посмертное вскрытие ничего не дает, — пробурчал Сайлес. На коленях у него лежало одеяло в крупную клетку, которое он все время подтягивал на себя. — Или ты ведешь дело к тому, что мы должны сообщить ему сейчас?

— Нет, нет, нет! — заторопился ГД. — Но когда он стал интересоваться, каким образом через банк проходят средства из центральных фондов, я было подумал, что нам придется ему все сказать.

Сайлес усмехнулся.

— Попытка взять его под стражу, когда он явился в Берлин, была не лучшим способом решить проблему, ГД, если ты позволишь мне так выразиться.

Воспоминание об этом фиаско было не из тех, что ГД хотелось признавать. Он встал и подошел к окну, из которого открывался вид на подъездную дорогу перед домом и холмы вдали.

— Твои вязы выглядят не лучшим образом, Сайлес. — Перед домом стояли три дерева; их могучие стволы, равномерно распределенные по лужайке, напоминали греческие колонны. Это было первое, что бросалось в глаза, стоило только миновать ворота, и лишь потом открывался вид дома. — Далеко не лучшим.

Внезапно Сайлес почувствовал, что и ему неможется. Каждый день он смотрел из окна на вязы, моля Бога, чтобы ссохшаяся обесцвеченная листва опять обрела здоровую зеленую окраску.

— Садовник говорит, что это все из-за заморозков.

— Как же, из-за заморозков! Чепуха! Тебе следовало пригласить своего приятеля-лесника взглянуть на них. И если их поразил голландский грибок, деревья следует немедленно выкорчевать.

— В этом году стояли ужасные морозы, — сказал Сайлес, надеясь, что его деревья не постигнет столь злая участь. Его устроила бы даже слабая надежда, подобно уверениям миссис Портер, его экономки, — это было бы лучше, чем такой безжалостный диагноз.

— Тащи сюда опытного лесника, Сайлес. Голландский грибок уже поразил большую часть вязовых посадок в этой части света. Дай ему только распространиться, и ты увидишь, какой репутацией ты будешь пользоваться у соседей.

— Может, ты и прав, Генри, но я просто не могу поверить, что это настолько серьезно.

— Перед нами еще стоят вопросы, на которые у нас нет ответов, Сайлес. Если пришло время вытаскивать ее оттуда, почему бы нам без промедления не заняться этим?

Сайлес несколько мгновений смотрел на него, пока не понял, что речь идет о Фионе Сэмсон.

— Потому что у нас еще есть пропасть материалов, с которыми мы не можем справиться. А когда наконец она вернется, то притащит с собой еще больше материалов.

— Нам удалось более чем удачно внедриться, Сайлес, — сказал ГД, возвращаясь к покинутому креслу; кряхтя, он опустился в него.

— Давай не будем уходить от ответственности, Генри. Насколько я знаю, Фиона Сэмсон доказала, что она лучший агент, когда-либо работавший на департамент. И было бы в высшей степени неблагородно предоставить ее собственной судьбе, когда до этого дойдет черед.

— По сути, я пока так и не понял, каким образом можно ее спасти, — сказал ГД.

Сайлес вздохнул. Порой ГД бывал просто туповат: он так ничего и не понял. Сайлесу придется изложить ему все просто и понятно.

— План заключается в том, чтобы убедить Советы в смерти Фионы.

— Чтобы она успела вернуться и выложить всю информацию?

— Совершенно верно. Если они выяснят, что она жива и здорова и все выкладывает нам, они постараются уменьшить размеры ущерба, который она им нанесла.

— Удастся ли их убедить? — поинтересовался ГД.

— В прошлом с другими агентами удавалось, — сказал Сайлес.

— Но как их убедить? Пока я не вижу способа.

— Могу привести тебе крайний пример. На глазах у всех она входит в дом. Происходит землетрясение, и вся улица стерта с лица земли. Все считают, что она погибла.

— Это шутка, Сайлес? С землетрясением?

— Нет, директор, это всего лишь пример. Но подмена трупа — один из самых старых фокусов в истории.

— Наши оппоненты стали в настоящее время очень неглупы, Сайлес. Они могут допереть что к чему.

— Да, могут. Но и в таком случае мир не рухнет. Пусть даже нас постигнет неудача, но мир не придет к своему концу.

— А она окажется в безопасности.

— Да, это я и имею в виду, — сказал Сайлес.

Несколько мгновений ГД хранил молчание.

— Американцы будут возражать против потери такого источника.

— Ты же не предполагаешь, что они догадываются, откуда поступает информация?

— Не думаю. Вашингтон получает ее от Брета в Калифорнии, и все, что может привести к опознанию источника, устраняется.

— Брет отлично справляется со своими обязанностями.

— Ему потребовалось чертовски много времени, пока он не понял, что я не мог отозвать расследование, без того чтобы не выявить ту роль, которую он играл в руководстве Фионой Сэмсон.

— Поскольку он отправился выздоравливать в Калифорнию, я это больше не имею в виду.

— Да, Брет устроился там очень неплохо, и использование его позволяет нам держаться на расстоянии от материалов, поступающих из Берлина.

— Я не представляю, что Фиона Сэмсон каким-то образом позволит опознать себя, — сказал Сайлес. Он никогда не держал в руках получаемые от нее материалы и несколько раз отказывался от этой возможности.

— В чем я тоже сомневаюсь, — сказал ГД, давая понять, что к нему тоже материалы поступают не напрямую. — Она исключительно умная женщина. Не возьмешься ли ты использовать Бернарда Сэмсона, чтобы вытащить ее?

— Я думаю, он должен в этом участвовать, — сказал Сайлес. — Тем более, как я предполагаю, он уже догадывается что к чему.

— Да, — согласился ГД. — Поэтому ты и хочешь, чтобы она вернулась домой, не так ли?

— Не только, — сказал Сайлес. — Но в какой-то мере и поэтому.

— Если бы у Советов был бы кто-то на таком же месте, они доили бы его до скончания жизни.

— Мы не Советы, — сухо произнес Сайлес. — Ты хорошо себя чувствуешь, Генри?

— Только сердце что-то колотится. Мне не следовало бы курить эту сигару. Я обещал своему врачу, что брошу курить.

— Все врачи на один манер, — сказал Сайлес: бросив курить, он завистливо вдыхал запах большой гаванской сигары, которую ГД позволил себе после ленча.

Откинувшись на спинку кресла, ГД несколько раз медленно и глубоко набрал в грудь воздуха, прежде чем снова заговорить.

— Эта мысль… эта мысль о подмене трупа. Пока я не вижу, как мы с этим справимся, Сайлес.

— У меня есть на примете один американец… Очень толковый малый. И знающий.

— Американец? Стоит ли?

— Лучше его просто нету. Работает по свободному найму; независимый профессионал. Он пару раз работал на оппонентов…

— Подожди минутку, Сайлес. Я бы не хотел, чтобы к этому делу имел отношение кто-то из бандитов КГБ.

— Послушай меня, Генри. Нам нужен человек, который знает, как со всем этим справиться; человек, который понимает систему мышления у русских. А этот парень в списке тех, кого разыскивает ЦРУ. Так что он не поедет болтать на Гросвенор-сквер.

Сэр Генри хмыкнул, давая понять, что он испытывает сомнения.

— Когда ты так все излагаешь…

— Персона грата для КГБ, не связанный с ЦРУ, — и нам до него рукой подать. Для этой работы лучше не найти. Тем более что он возьмется провернуть все шоу за скромное вознаграждение.

— Все шоу? Что это значит?

— Придется проливать кровь, Генри. И от этого не уйти.

— Я не хочу никаких последствий, — обеспокоенно сказал ГД. — Мне все еще приходится отвечать на вопросы из-за того скандала с Москвиным.

Болезненно сморщившись, Сайлес Гонт опустил ноги на пол, склонился к столу и разыскал на нем несколько ножей с костяными ручками. Подтянув к себе три из них, он стал раскладывать их перед собой.

— Давай представим возможное развитие событий. Тело номер один: слегка обгоревшее, но опознать его легко. Тело номер два: обгорело основательно, но толковое вскрытие поможет его опознать. — Прежде чем положить третий нож, он посмотрел на сэра Генри. — Тело номер три: обгорело до костей, но анализ состояния зубов убедит, что жертвой стала Фиона Сэмсон.

— Очень убедительно, — после минутного размышления произнес ГД.

— Это сработает, — сказал Сайлес, собирая ножи и с грохотом швыряя их в ящик комода.

— Но не станет ли кто-то задавать вопросы — что и почему?

— Ты же просматривал сообщения об Эрихе Штиннесе и его делах с наркотиками.

— Значит, это правда?

— У наших коллег из КГБ широкий круг интересов. Безопасность, разведка, контрразведка, охрана границ, политические преступления, мошенничества, коррупция и наркотики становятся предметом серьезного беспокойства для Советов. — Он не хотел вдаваться в подробности относительно наркотиков. Это была жизненно важная часть операции: она включала в себя задержание Штиннеса как поставщика и Тессу Косински как потребителя, но ГД пришел бы в крайнее возбуждение, если бы оказался в курсе дела с наркотиками.

— Штиннес, — сказал ГД, — поставлял ли он нам какие-нибудь стоящие материалы с тех пор, как вернулся обратно?

— Он играет на обе стороны, стараясь держаться посередине. Он чувствует себя в безопасности перед угрозой нашего ареста и перед своими хозяевами в КГБ тоже. Предполагаю, что именно это и заставило его заняться наркотиками. Он хочет составить себе состояние.

— Кажется, понимаю, что ты имеешь в виду: какие-то гангстеры из наркосети устраивают перестрелку, и Фиона исчезает.

— Совершенно верно. Поэтому мы и должны подверстать наши действия ко времени доставки транспорта с наркотиками. Когда Штиннес получит в аэропорту свой груз героина, мы доставим миссис Сэмсон на одно из ее мест встречи на автотрассе — конечно, в пределах ГДР, — где ее будет ждать Сэмсон. Штиннес будет считать, что это обыкновенная встреча для дальнейшей транспортировки наркотиков. Мы обеспечим транспорт: для такого рода дел лучше всего подойдет машина с дипломатическими номерами.

— И пошлем Сэмсона, чтобы он ее доставил?

— Да. Но не только его одного. Когда после всех этих треволнений и столь долгого времени снова встречаются покинутый муж и порочная жена, то встреча может пройти достаточно непросто. Я позабочусь, чтобы там был кто-то еще, достаточно спокойный и сдержанный, с чувством ответственности, дабы все прошло гладко.

— И ты говоришь, что там на месте должен быть тот парень из Америки? Разве мы не сможем справиться своими собственными силами?

Сайлес посмотрел на него.

— Нет, Генри, не сможем.

— Могу я осведомиться почему, Сайлес?

— Американец уже вступал со Штиннесом в контакт.

— Торговля наркотиками, ты хочешь сказать.

Помедлив, Сайлес подавил вздох. Он не хотел вдаваться в детали. И без того будут проблемы расставить всех по местам. Каждому придется рассказывать особую историю, а Сайлес еще не продумал их. Как и остальные подобные ему в лондонском Центре, сэр Генри имел только общее представление, как разворачиваются полевые операции. Сайлес же знал их куда лучше.

— Давай-ка я изложу тебе идею того, чего мы хотим достичь, Генри. Мы должны будем иметь в своем распоряжении тело, которое будет изображать миссис Сэмсон, тело молодой женщины. Я сомневаюсь, что нам удастся переправить это тело через пропускной пункт, во всяком случае не в машине с дипломатическими номерами, ибо, если это вскроется, общественный скандал будет просто ужасающим. Кроме того, нам придется оставить на месте голову с соответствующим набором зубов. Меньше всего мы хотим, чтобы русские стали интересоваться, каким образом тут оказался еще один череп, так что тело придется обезглавить. И обезглавлено оно будет на месте.

— Так как ты сможешь доставить тело на место? — не в силах оправиться от удивления, спросил ГД.

— Тело может само дойти туда или доехать… Я еще пока не уверен, каким образом оно там окажется.

— Ты имеешь в виду живого человека? — Сэр Генри был шокирован до глубины души. Оцепенев, он выпрямился и застыл в этом положении. — Что за женщина? Каким образом он все это сделает?

— Тебе бы лучше не спрашивать, Генри, — вежливо сказал Сайлес Гонт. — Но теперь ты понимаешь, почему мы не можем использовать наших людей. — Он подождал, чтобы дать ГД возможность обрести самообладание. — Там, конечно, будет и Бернард Сэмсон, но мы используем молодого Сэмсона лишь для того, чтобы доставить обратно его жену. Обо всем остальном он не будет знать ровно ничего.

— Он не?..

— Американский субподрядчик будет держаться в тени и лишь потом организует картину доказательств таким образом, чтобы Советы поверили в то, что мы хотим им внушить.

— И ты будешь иметь дело напрямую с американцем?

— Нет, Генри. Думаю, что таким образом слишком очевидной станет причастность департамента. Я выйду на него через промежуточные контакты. Есть такой парень по фамилии Приттимен, которого Брет порой использовал для кое-каких грязных дел. Очень исполнительный, хотя, с моей точки зрения, не очень толковый. Его я использую как посредника. Конечно, о замысле во всем объеме никто знать не будет. Абсолютно никто.

— Пока ты будешь считать, что держишь все нити в своих руках.

— Ты хочешь сказать, без Брета Ранселера, который будет глядеть у меня из-за плеча? — Сайлес скорчил гримасу.

— Я буду только счастлив, когда со всей этой историей будет покончено, Сайлес.

— Конечно, будешь, Генри. Но неужели две такие старые перечницы, как мы с тобой, пару раз не покажут молодым, как надо работать, а? — Они обменялись довольными улыбками.

Раздался стук в дверь, и миссис Портер доставила им чайный набор. Благодаря ее стараниям чаепитие было неизменным обрядом в «Уайтлендс». Она поставила сервиз на маленький столик Сайлеса, и ГД придвинул к нему кресло. На подносе уже стояли в меру поджаренные тостики, мед и тминные булочки, фирменное блюдо миссис Портер. Их вид заставил ГД вспомнить школьные годы: они были его любимым блюдом. Разлив чай, она оставила их.

В течение нескольких минут они с удовольствием лишь пили чай и хрустели тостами, как двое мальчишек на пикнике.

— Так что же на самом деле случилось с отцом Сэмсона? — спросил ГД, когда Сайлес еще раз разлил чай. — Настоящая история, я имею в виду. Относительно тех двух немцев, которых он вроде бы пристрелил?

— Видишь ли, все было не так просто, и я…

— Теперь это уже совершенно безопасно, Сайлес. Брайана Сэмсона уже нет в живых, упокой, Господи, его душу, как и Макса Бузби.

Сайлес Гонт замялся. Он так долго хранил молчание, что некоторые из деталей уже подзабылись. Сначала ГД было решил, что он откажется говорить на эту тему, но наконец Сайлес сказал:

— Ты должен помнить атмосферу, царившую в те дни, когда Гитлер только что потерпел поражение. Европа лежала в руинах, и все ждали появления нацистских «вервольфов», которые, вынырнув из лесных чащ, снова начнут бойню.

— Помню настолько хорошо, — сказал ГД, — что хотел бы поскорее забыть. Или точнее, я хотел бы быть таким маленьким, чтобы ни в чем не принимать участия.

— У американцев, по сути, не было настоящей разведки. Люди из Управления стратегических служб впустую тратили время, охотясь за мертвыми нацистами; во главе их списка был Мартин Борман.

— В Берхтесгадене, — пробормотал ГД. — Теперь я припоминаю. Там была организована какая-то засада… ловушка?

— В горной хижине рядом с гитлеровским «Орлиным гнездом» был захвачен в плен нацистский военный преступник Эссер — рейхсминистр Эссер. Там же поблизости был обнаружен и золотой запас Рейхсбанка. Тонны и тонны его были расхищены американскими офицерами среднего звена и так никогда и не были возвращены. После того как Эссера увезли, отдел контрразведки взял эту хижину — на самом деле это было великолепное горное шале — под постоянное наблюдение. Обиталище Мартина Бормана находилось между тем местом, где задержали Эссера, и «Орлиным гнездом» Гитлера. Ходили слухи, что где-то там спрятаны запасы пенициллина, золота и Бог знает чего еще, чтобы помочь Мартину Борману перебраться в Южную Америку. Все это, конечно, было чушью, но в те времена так не казалось.

— Чем в американской зоне занимался Брайан Сэмсон?

— Он нес ответственность за заключенного, доставленного из Лондона, — за немецкого подданного по фамилии Винтер, — сказал Сайлес, предлагая ГД еще одну тминную булочку.

— Винтер, да, конечно, — сказал ГД, наслаждаясь ее вкусом, подобно знатоку старого вина.

— Пауль Винтер был нацистским юристом, работавшим на гестапо, но тем не менее, как кажется, пользовался большим влиянием в Вашингтоне… среди каких-то конгрессменов или что-то такое. И разгорелась чуть ли не настоящая война между Государственным департаментом, который требовал его освобождения, армией США, которая хотела держать его под замком, и Международным военным трибуналом, которому он был нужен в роли защитника. А тем временем этот тип сидел у нас под замком в Лондоне.

— Мать у него была американкой: Вероника Винтер. Другой ее сын, оказавшись в Америке, в конечном счете получил право надеть форму полковника войск США. Ну до чего беспечная публика эти американцы, а? Он даже не натурализовался.

— Но очень прагматичные, — уточнил Сайлес, несклонный к таким обобщениям.

— Вроде мне помнится, что его мать была родом из приличной семьи. Я слышал, что она умерла от пневмонии в одну из тех ужасных послевоенных зим. В приятелях у нее был «Бой» Пипер. Сэр Ален Пипер, который одно время был ГД.

— Да, «Бой» Пипер как раз и послал меня сюда, чтобы разобраться с департаментом.

— Продолжай, Сайлес. Я хотел бы услышать эту историю.

— Осталось не так много рассказывать. Его жена… то есть жена Винтера, передала мужу послание…

— Нацисту?

— Да, Пауль Винтер был юристом, работавшим на нацистов.

— В тюрьму? — уточнил ГД, который хотел обрести полную ясность.

— Он был не в тюрьме, а скорее под домашним арестом. Его освободили, чтобы он получил возможность защищать Эссера. Нацистам, обвинявшимся на Нюрнбергском процессе, было разрешено выбирать себе в защитники кого угодно, даже военнопленных, находившихся в тюрьме. В послании говорилось, что она сидит в этой проклятой горной хижине, и пусть он доберется до нее. Он не видел жену с конца войны. Как ты упоминал, его брат был полковником американской армии: он раздобыл военную машину, или джип, или что-то такое, и они оба двинулись в путь, даже не дожидаясь разрешения.

— К Берхтесгадену?

— К тому же стояла жуткая погода. Я-то прекрасно помню ту зиму. Когда этот Пауль Винтер добрался до горной хижины, его там ждала Инге Винтер, его жена. С ней был ребенок, и они нуждались в деньгах.

— У него были средства?

— Там был закопан металлический ящик. Доставил его туда и спрятал Эссер. Во время их встреч он рассказал Паулю, где он находится. Кроме того, как я предполагаю, Эссер должен был сказать Инге Винтер, что ее муж в курсе дела. Они откопали и вытащили этот ящик. Там было золото, набор изделий, которые Эссер забрал из сейфов Рейхсбанка, оставив за них расписку.

— И отцом ее ребенка был Эссер, — выпалил ГД.

— Откуда ты знаешь?

— Эта деталь истории все не давала мне покоя.

— Да. Пауль Винтер должен был догадываться, что ребенок не его. Они были давно женаты и все не могли себе позволить иметь детей. Могу себе представить, как он себя чувствовал.

— И оба брата Винтер были убиты. Но каким образом это случилось?

— Вот в этом-то и заключается вопрос, не так ли? Если хочешь услышать подлинную версию, то их застрелил пьяный американский сержант, решивший, что они «вервольфы», дезертиры, гангстеры или какие-то иные личности, которые могут ему угрожать. В этом районе страны было полно дезертиров с обеих сторон, которые образовывали настоящие шайки. Они в немалых масштабах крали армейское вооружение, устраивали засады на караваны военных машин, грабили банки и не очень переживали, если кто-то попадался на мушку.

— История, которую я слышал…

— Да, историй была целая куча. Говорили, что Винтеры были застрелены по ошибке кем-то, кто старался убить Сэмсона и генерала, который был с ним. Другие считали, что их убил сержант, действовавший по тайному указанию из Вашингтона. Другие уверяли, что их прикончил Макс Бузби, который был влюблен в жену Пауля Винтера, или, по другой версии, они с ней на пару проворачивали какие-то делишки на черном рынке. Теперь невозможно установить, какая из этих версий соответствовала истине, но, можешь мне поверить, я тщательно проверил все. Как я тебе и рассказывал.

— Но в отчете говорилось, что застрелил их Брайан Сэмсон, — сказал ГД. — Я точно помню. И он сокрушался по этому поводу до самой смерти.

— Ах да. Все это было позже. Но в то время ни у кого не было никаких сомнений. То был пьяный сержант, которого арестовали и сунули в камеру. Только когда американцы потребовали от Сэмсона дать показания в ходе их расследования, ситуация изменилась. Конечно, мы не могли позволить Сэмсону стать предметом такого допроса: такова с самого начала была политика департамента. Когда мы отказались передать им в руки Сэмсона, янки внезапно нашли способ тихо и быстро прикрыть это дело. Ко времени моего появления все показания были изъяты и на их месте были новые. Внезапно в их распоряжении оказались свидетели, которые были готовы под присягой дать показания, что, мол, Сэмсон по ошибке застрелил этих двух человек.

— Просто омерзительно, — сказал ГД. — И этот вердикт попал в дело Сэмсона.

— И ты мог осуждать это, сколько заблагорассудится, Генри. Я протестовал. А когда Пипер не поддержал меня, я им черт-те что устроил. Я был готов окончательно подорвать свою репутацию. И так и остался навсегда в облике возмутителя спокойствия.

— Я никогда не сомневался, что это неправда, — запротестовал ГД.

— Я не осуждаю американцев за их попытки, но я был взбешен, когда они попытались вылезти сухими из воды, — спокойно сказал Сайлес. — Да и можно ли было от души осуждать тех, кто давал ложные показания? То были американские солдаты, служаки, которые черт-те сколько не видели свои семьи. А скажи они что-то не то — и их еще на год оставили бы служить в Европе.

— Принимал ли участие в этой истории Бузби?

— В тот вечер Бузби был дежурным офицером по оперативным вопросам в нюрнбергской конторе СИС. Он командовал группой. И предпочел возложить ответственность за инцидент на иностранного офицера, чем обвинить члена своей группы.

— Теперь я понимаю, почему между ним и Сэмсоном сложились такие плохие отношения, когда Бузби вернулся работать в Берлин.

— Поэтому он и влился в отряд людей Ланге: Брайан Сэмсон не хотел иметь с ним дела.

— А жена Винтера?

— Ей досталось то золото; наверное, она сменила имя и исчезла со сцены. До той минуты, пока Сэмсон не появился у нее в доме, о ней не было слышно ни слова, да я никогда и не искал ее. Она оставила Эссера лицом к лицу с висельниками, взяла дочку и скрылась в изгнание; не исключено, что Эссер и сам хотел, чтобы она именно так и поступила. Это была очень решительная и толковая молодая женщина. Она работала в ночном клубе в Гармише, так что ей не составило труда найти людей, у которых она могла приобрести разрешение на жительство во французской зоне, что она и сделала. Это вывело ее из-под юрисдикции и англичан и американцев. Наконец она получила французский паспорт, взяла ребенка и золото…

— И стала себе жить да поживать в холе и неге, — не без ехидства завершил мысль ГД.

— Порой преступление оправдывается, — сказал Сайлес. — Мы можем с этим и не соглашаться, но это истина. — Он отпил еще чай.

— Сколько там было золота? — спросил ГД, уминая очередную булочку с тмином.

— Я видел достаточно емкий металлический ящик. Он находился в земле — весь облеплен грязью. Доказательство номер один военно-полевого расследования. Примерно вот такого размера. — Разведя руки, Сайлес продемонстрировал размеры дорожного сундука.

— У тебя было представление, сколько он мог весить? — спросил ГД.

— К чему ты клонишь, сэр Генри?

— Никому не под силу унести такое количество золота: оно тянуло бы под тонну.

— Если бы она не смогла унести его, что бы она стала с ним делать? Почему бы, скажем, не закопать его, с тем чтобы позже приехать за ним?

ГД многозначительно улыбнулся.

— Что касается лично меня, то я бы тут же его выкопал, потому что слишком много людей знали о его существовании.

— Ее муж, Эссер и так далее?

— Возможно, и многие другие, — предположил ГД.

— После чего перезахоронить его в другом месте, — сказал Сайлес, улавливая ход мысли ГД. — Хм-м-м…

— В таком случае о его местонахождении знали бы всего только три человека.

— И двое из них через несколько минут уже были мертвы.

— Так что осталась только Инге Винтер, знавшая о нем.

— Ты намекаешь, что она побудила того американского сержанта пристрелить ее мужа и шурина?

— Я никогда не видел никого из них, — сказал ГД. — Я всего лишь оцениваю историю, которую ты мне только что рассказал.

Сайлес Гонт помолчал. Он пытался вспомнить вещественные доказательства, которые он осматривал, и солдат, с которыми беседовал. Сержант — молодой парень, уже успевший обзавестись драгоценностями и «мерседесом» вишневого цвета, который он забрал домой в Америку. В самом деле он был пьян в ту ночь или лишь притворялся, чтобы придать несчастному случаю большую убедительность? Здесь же, конечно, имела место пропавшая подружка сержанта, певичка из дансинга. Сайлесу так и не удалось найти ее. Были ли Инге Винтер и его подружка одним и тем же лицом? Теперь было уже слишком поздно это выяснять. Он налил себе еще чаю, выпил его и выбросил эту тайну из головы.

Скоро, прикинул Сайлес, ГД уйдет на пенсию, и тем самым прервется последнее звено, связывающее его с департаментом. Сайлес счел эту перспективу не очень отрадной.

ГД встал, смахнув с галстука крошки, и сказал:

— Я хочу, чтобы ты пообещал мне, Сайлес, что найдешь кого-то, кто присмотрит за этими деревьями. Ты должен понимать, что все дело в жучках.

— Не думаю, что смогу пережить потерю этих вязов, Генри. Им, должно быть, около двухсот лет. Мой дедушка обожал их: остался снимок, сделанный из дома, когда они были вдвое меньше ростом. В те дни тут росло четыре дерева. И были свидетели, как одно из них рухнуло с вырванными корнями в ту ночь, когда умер дедушка.

— Никогда не слышал такой ерунды. У вязов слишком глубокие корни.

— Моя мать рассказывала, что оно рухнуло, когда умер дедушка… — продолжал настаивать Сайлес, давая понять, что честь семьи превыше истины.

— Не будь таким идиотом, Сайлес. Порой приходится приносить в жертву то, что любишь. От этого никуда не деться. И ты это знаешь.

— Думаю, что да.

— Я собираюсь послать миссис Сэмсон к Брету, когда она вернется. В Калифорнию. Что ты об этом думаешь?

— Да, мысль превосходная, — сказал Сайлес. — Тогда ей удастся избежать излишнего внимания и любопытства. Вместе с Бернардом Сэмсоном?

— Нет. Разве что ты?..

— Брось, Генри. Стоит оставить Сэмсона, и он поднимет тут всех на уши в поисках ее, досаждая всем и каждому. Отправь их туда, пусть Брет позаботится о них обоих.

— Очень хорошо. — Дедушкины часы, которые Сайлес перетащил в эту комнату, опасаясь за их сохранность, пробили пять часов. — Неужто уже столько времени? Мне пора двигаться.

— То есть ты все возлагаешь на меня, Генри? — Сайлес хотел добиться полной ясности, дабы избежать в дальнейшем каких-либо упреков. — Впереди немалый объем хлопот. Мне придется позаботиться о подготовке стоматологической части, а это потребует времени.

— Предоставляю все тебе, Сайлес. Если потребуются деньги, звони Брету.

— Я-то предполагал, что будет создан специальный механизм финансирования, чтобы вытаскивать ее, — сказал Сайлес.

— Нет. В случае возможных непредвиденных случайностей будет организован фонд, предназначенный для взяток. Он и так обошелся нам в копеечку.

— Я думаю, что старания Сэмсона обнаружить все концы с деньгами могут выйти на публику.

— Сэмсон будет в Калифорнии, — пробормотал ГД. — И чем больше я обдумываю эту идею, тем больше она мне нравится. Фолькман говорит, что эти годы заметно сказались на миссис Сэмсон. Вот мы и пошлем туда ее мужа, чтобы он позаботился о ней.

Глава 24

Восточный Берлин, Мюггельзее. Май 1987 года

— До чего удивительное чувство, когда тебе принадлежит все озеро, — сказал Гарри Кеннеди. Он сидел у румпеля шестиметровой гоночной яхты, подавая команды Фионе.

Жаркими летними днями озеро бывало переполнено парусными судами, но сегодня было довольно прохладно, и озеро полностью было в их распоряжении. День клонился к вечеру. Солнце, которое то и дело скрывалось за облаками, гонимыми порывами холодного ветра, давало мало тепла.

То и дело на парус налетали порывы ветра, так что нос яхты начинал с легким шипением резать воду, а от форштевня разбегались белые барашки волн.

Фиона сидела ближе к носу; на ней была ярко-желтая ветровка, толстый свитер джернсейской шерсти и шарф Гарри, но все же ее познабливало. Ей нравилась безлюдная поверхность озера, потому что она позволяла ей сидеть спокойно, не надо было то и дело тянуть или вытравливать шкоты или подбирать парус, что так нравилось Гарри. Точнее, он любил смотреть на нее в эти минуты. Казалось, он никогда не чувствует холода, когда ходит под парусом. Надевая цивильный костюм, он становился совсем иным человеком, нежели на воде. Короткий красный анорак и джинсы молодили его: он выглядел отважным авантюристом, летающим над пустынями и тундрами и томящимся за письменным столом.

Она часто виделась с ним в тот год, что Гарри провел в «Шарите». Он давал ей возможность отвлекаться от горестных мыслей, когда ей хотелось, чтобы кто-то любил ее и оберегал. Теперь он снова работал в Лондоне, и она видела его, только когда он позволял себе проводить с ней весь уик-энд, что случалось примерно раз в шесть недель. Порой он договаривался, что возьмет эту яхту у приятеля, с которым познакомился в больнице; она готовила сандвичи и термос с кофе, и они проводили весь день на озере. Эти поездки, должно быть, доставляли ему немало хлопот и недешево обходились, но он никогда не сетовал на это. Порой ей приходила в голову мысль, что его визиты были частью его обязанностей по наблюдению за ней, но она не была в этом уверена.

К тому же он никогда не предлагал ей невозможного: мол, она должна оказаться в Лондоне, чтобы увидеться с ним. Он знал ее положение, то есть знал в той мере, в какой она сочла необходимым ему рассказать. Как-то вечером у нее дома, после изрядного количества выпитого вина, у него вырвалось:

— Я был послан. — Но он тут же сам дал толкование этой фразы как некое метафизическое откровение относительно того, что, мол, они созданы друг для друга и он послан ей судьбой. И она не стала спорить. У нее не было поводов для беспокойства, кроме воспоминаний и предположений о том, что стояло за их первой встречей. Может, это к лучшему, что их роман развивался на некотором отдалении друг от друга: оба они знали о мыслях и чувствах друг друга, и никто из них не был искренен до конца.

— Ты счастлива? — неожиданно спросил он.

Она кивнула. Это не было ложью: в конце концов, все относительно. Она была счастлива в той мере, в которой в этих обстоятельствах могла себе позволить. Гарри полулежал на палубе, подтянув под себя колени, — голова повернута, руки раскинуты, локоть на колене, пальцы касаются рукоятки румпеля — его поза напоминала фигуру Адама на потолке Сикстинской капеллы.

— Очень счастлива, — повторила она. Он кивнул, и она передвинулась, чтобы оказаться поближе к нему.

— Почему так не может быть всегда? — спросил он с той откровенностью, с которой только дети позволяют себе задавать простые и наивные вопросы. Она никогда не могла понять его, как никогда не могла до конца понять Бернарда. Она никогда не могла усвоить, каким образом мужской ум может быть в одно и то же время и взрослым, и столь же самозабвенно детским. — Ты когда-нибудь была в дельте Дуная? Там огромный естественный заповедник. Суда — настоящие плавучие гостиницы — спускаются по Дунаю прямо в Черное море. Мы могли бы там отлично провести отпуск. Ты бы хотела?

— Дай подумать.

— Я в курсе всех подробностей. Один из наших кардиологов ездил туда со своей женой: они прекрасно провели время.

Она не слушала его. Все время она не могла отделаться от воспоминаний о недавней краткой встрече с Бернардом. Они встретились на какой-то ферме в Чехословакии, и Бернард уговаривал ее вернуться к нему. Фионе следовало бы только радоваться возможности увидеть его, но это лишь повергло ее в растерянность и печаль. Заново пробудились все ее опасения о трудностях воссоединения с семьей. Изменился Бернард, изменилась она, и, вне всяких сомнений, разительно изменились дети. Как она снова сможет оказаться рядом с ним?

— Прости, Гарри, — сказала она.

— За что?

— Я не подхожу тебе. И я это знаю.

— Ты просто устала: ты слишком много работаешь.

— Да. — Ее в самом деле стали беспокоить провалы в памяти. Порой она не могла вспомнить, чем занималась вчера. Как ни странно, отдаленное прошлое представало перед ней не в столь размытой форме: она прекрасно помнила все те прекрасные дни с Бернардом, когда дети были маленькими, а они были вместе очень счастливы.

— Почему бы тебе не выйти за меня замуж? — без предисловий спросил он.

— Гарри, прошу тебя…

— Как постоянная жительница ГДР, ты можешь получить развод с минимумом формальностей.

— Откуда ты знаешь?

— Я интересовался.

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал. — Если он переговорил с юристом, это могло привлечь к ней нежелательное внимание.

— Фиона, дорогая. Твой муж счастлив с другой женщиной.

— Откуда ты знаешь?

— Как-то вечером я наткнулся на них. Чуть не налетел на них в сутолоке вокзала Ватерлоо. Они садились на поезд в Эпсом.

— И ты узнал их?

— Конечно. Ты как-то показывала мне его фотографию. Рядом с ним была светловолосая и очень высокая женщина.

— Да, это она. — Слова Гарри поразили ее как ножом в сердце. Она все знала, конечно, но тем больнее было услышать это от Гарри.

— Ты знала ее? — спросил он.

— Видела, — сказала Фиона. — Она хорошенькая.

— Я не хотел бы причинять тебе боль, но нам стоило бы наконец поговорить на эту тему. С нашей стороны просто безумие позволять событиям развиваться таким образом.

— Давай посмотрим, к чему они приведут.

— Ты повторяешь это с первой нашей встречи. Ты хоть помнишь, как давно она была?

— Да. Нет… в общем, давно.

— Жизнь без тебя — для меня сущий ад, но я вижу, что отдельное существование тебя вполне устраивает, — укорил он ее, надеясь услышать возражение, но она только пожала плечами. — У нас не так много времени, Фиона.

Она поцеловала его в щеку.

— Гарри. Нам и так хорошо. И времени у нас более чем достаточно. — Эти разговоры они уже не раз вели и раньше.

— Нет, если мы хотим создать семью. Времени мало.

— А ты этого хочешь?

— Ты знаешь, что да. И чтобы у нас были дети. Это все, что я хочу.

— И ты приедешь и будешь тут жить? — Теперь она его проверяла.

— Я уже жил здесь.

— Но совсем другое дело жить тут постоянно, — сказала она.

— Неужто я слышу столь странную ноту в марксистской гармонии?

— Я говорю лишь о фактах.

— Тебе не стоит так ощетиниваться, дорогая.

— Ты как-то говорил, что был марксистом, — напомнила она ему. Это было не очень благородно — напоминать ему о случайной оговорке.

— Да. Я говорил, что был марксистом. И я в самом деле был марксистом — давным-давно. — Парус начал дребезжать.

— Но не потом?

Прежде чем повернуть голову и ответить, он подтянул шкот. Гарри был хорошим моряком, быстрым и точным в движениях; он мастерски управлял яхтой, как, впрочем, делал и все остальное.

— Я задавал себе вопросы, — сказал он.

— Ну и?

— Вот и все. Стоит начать задавать вопросы, и марксизм перестает быть символом веры.

— Какие бы ни были ответы? Это правда?

— Да. О чем бы ты ни спрашивал, один вопрос порождает другой. И следуют тысячи вопросов. Такого напора ничто не может выдержать.

— Ничто? Даже любовь?

— Не надо смеяться надо мной. — Уже был виден берег: сплошной лес, поблизости — ни следа человека. — Внимание! — сказал Гарри ровным голосом, как всегда, когда командовал маневрами яхты.

Осторожно переступая по палубе, она прошла на самый нос и аккуратно спустила стаксель, наблюдая, чтобы он не свалился за борт. Гик прошел над палубой, когда яхта легла на другой галс, и инстинктивно она втянула голову в плечи, чтобы избежать столкновения с ним. Прежде чем вернуться на свое место, она собрала парус.

— Давай сделаем вид, что мы в самом деле так живем, хочешь? — сказал он, снова садясь у румпеля. Это был еще один аспект присущего ему ребячества. Полеты тоже были ребячеством: возможно, он и вступление в коммунистическую партию воспринимал как забавное приключение.

— Нет, — ответила она.

— А мне хочется. Вот мы сидим тут в яхте, только мы вдвоем; пересекая Мюггельзее, я воображаю, что ты — неотразимая Мата Хари, а я — юный герой, который явился спасать тебя.

Она ничего не ответила. Ей не понравилось направление этого разговора, но она решила, что лучше стоит подождать, к чему он приведет.

— Нас преследуют безжалостные преступники, и спасение для нас только на том берегу: только там мы сможем жить долго и счастливо и растить наших детей.

— Прямо как в «Прощай, оружие», — бросила Фиона, не выказывая особого энтузиазма по отношению к этой идее. — Ты хоть читал?

— Путешествие через озеро в Швейцарию. Хемингуэй. Да, я изучал это в курсе английского в колледже. Может, оттуда ко мне и пришла эта мысль.

— Та женщина умерла, — сказала Фиона. — Они добрались до Швейцарии, но женщина умерла в больнице. — Она повернулась взглянуть на него, но на лице у него отразалось такое отчаяние, что она чуть не рассмеялась.

— Перестань шутить, — сказал он. — Все отлично. — В утешение она обняла его.

Да, для Гарри все было отлично. Ему все давалось легко. Но Фиона уже была на пределе сил. Ее не покидало отчаяние, даже тут, на озере, в присутствии человека, который любил ее. Депрессия, как она выяснила, не поддается логическому обоснованию; она подобна какому-то едкому химическому облаку, то и дело окутывающему ее и превращающему в бесформенную массу.

Ей не помогали старания убедить себя, что все это чушь. Она бросила детей и разорвала брачные узы. Неужели она уже в таком параноидальном состоянии, что может думать, будто Бернард поливает ее грязью, восстанавливая ребят против нее? Она бросила их, так неужели этого для них мало? Как может она надеяться, что ей удастся опять стать женой и матерью?

Потеря детей была самой ужасной жертвой из тех, что она принесла, но существовали и другие раны. Она потеряла друзей и членов семьи, которые ныне относились к ней с презрением, как к предательнице. И ради чего она пошла на такие жертвы? У нее не было возможности оценивать результаты своей деятельности. Она начинала подозревать, что ей выпала роль агнца, принесенного на алтарь амбиций Брета Ранселера. Раны Брета носили телесный характер, репутация его осталась незатронутой. Брет Ранселер оказался победителем. Как, впрочем, и Сайлес вкупе с ГД. Три старика послали ее сюда, и они же втроем окажутся победителями. Почему она должна заботиться о них? При необходимости она будет списана, как использованная салфетка из набора «Клинекс».

Фиона оказалась в ряду тех, кто потерпел поражение: Фиона, ее муж и ее дети. Они никогда так и не оправятся от того, что она с ними сделала. Стоит ли любая политическая — или, как Брет предпочитал говорить, экономическая — победа этого? Ответ был ясен — нет.

Порой она испытывала желание спасти то немногое, что у нее еще осталось. Она цеплялась за возможность счастья с Гарри, за мысль прервать контакты с Лондоном и просто осесть в Восточном Берлине в роли «хаусфрау». Но неизменной потерей в ее жизни оставались Бернард и дети: она страстно хотела, чтобы они любили ее и нуждались в ней.

— О чем задумалась? — спросил Гарри.

— О прическе, — ответила она. — Надо бы покороче подстричь волосы. — Мужчины всегда с готовностью принимают предположение, что женщины только и думают, что о своих волосах.

Улыбнувшись, она кивнула. Теперь она выглядела куда старше, как, впрочем, они оба. Отпуск в дельте Дуная пойдет на пользу им обоим.

Этим вечером у нее состоялась встреча с Вернером Фолькманом. Она в одиночестве ждала его в своей старомодной квартире, окна которой выходили на Франкфуртераллее; широкое полотно ее вело прямо до Москвы и, может быть, именно поэтому в свое время она называлась Сталиналлее. Этот визит был частью обусловленной процедуры, по которой агенты, курсировавшие туда и сюда, не должны были показываться в конторе. Они встречались в частном порядке, с глазу на глаз. Она посмотрела на часы: Вернер запаздывал.

Она попыталась почитать, но ей было трудно сконцентрироваться на тексте. Она поймала себя на том, что старается не смотреть на картину «Парижская площадь», висевшую у нее над кроватью в узенькой рамке черного дерева. Как-то вечером она сняла ее и высвободила из рамки в надежде заменить абстрактной картиной веселую кисть Киршнера, что больше соответствовало ее вкусам. Под изображением уличной сценки она с ужасом наткнулась на цветную репродукцию «Страшного Суда» Лохнера. Представшая перед ней картина времен средневековья была откровенным примером страшных мук, ожидающих грешников в другом мире, и Фиона, одинокая, усталая и измученная, была как громом поражена изображениями изломанных, изуродованных фигур и страшных демонов. Дрожащими руками они вернула репродукцию «Страшного Суда» на свое место под Киршнером, закрепила рамку, но с тех пор ей не давало покоя изображение изуродованного мира под беспечностью «Парижской площади».

Явившись, Вернер извинился за опоздание. Он вымотался и промок под дождем. Он сообщил, что ему пришлось носиться по своим банковским делам, и еще он пытался заскочить в гостиницу Лизл Хеннинх, но Фиона предположила, что сказывается напряжение от необходимости быть двойным агентом. У Вернера было подданство Западной Германии. Стоило только службе безопасности убедиться, что он предает ее, и он просто исчез бы без следа или, что еще хуже, стал пациентом клиники в Панкове.

Они поболтали минут десять, обговаривая те несущественные темы, ради которых Вернер якобы и должен был являться к ней. Только тогда Фиона отсоединила проводку к микрофону, включавшемуся от звука голоса, который она обнаружила в первый же день, как обосновалась здесь. Разговоры сотрудников высокого ранга записывались только от случая к случаю, но береженого Бог бережет.

— Ты видел детей? — Прежде чем ответить, он расположился в единственном удобном кресле, так и не сняв плаща. Холода он не ощущал: Вернер, как правило, не снимал плащ, словно был в постоянной готовности тут же сняться с места. Он даже не расставался со шляпой и сейчас держал ее перед собой обеими руками, словно руль тяжелого грузовика, который обогнал его автобус.

— Я встречусь с ними на следующей неделе, — сказал Вернер. Он увидел разочарование на ее лице. — Не так просто организовать встречу с ними, без того чтобы Бернард не стал задавать глупые вопросы. Но они живы и здоровы, с ними все в порядке, в чем я могу тебя заверить. Бернард — отличный отец.

— Да, я знаю, — сказала Фиона, но Вернер понимал, что это для нее слабое утешение. В такие дни ему было трудновато общаться с Фионой. Она была как на иголках. Видно было, что она измотана. Он раз за разом говорил об этом ГД. — Было бы куда лучше, — сказала она, — живи я в Москве или Пекине, но просто невозможно забыть, что все, что я люблю, находится рядом со мной.

— Скоро ты будешь дома. И все изменится, — сказал Вернер. — Я уже вижу — даже самые твердокаменные коммунисты начинают понимать, что не хлебом единым жив человек.

— Ничто не изменится, — сказала Фиона. — На костях ленинизма нельзя возвести капиталистический рай.

— Почему так мрачно, Фиона? — Она редко высказывала свои личные взгляды.

— Если даже ты мановением волшебной палочки объявишь Восточную Европу полностью свободной, ничто не изменится. Убедительные идеи Брета о роли экономики не включают в себя человеческий фактор или бесконечные трудности перемен, очевидные для всех, кто, оказавшись тут, все видит своими глазами. Он толкует о «рынке», но в экономике всего Восточного блока еще много лет будет господствовать общественный сектор. Как им удастся установить рыночные цены? Кто изъявит желание купить дряхлые металлургические заводы, древние текстильные фабрики или убыточные предприятия? Брет считает, что Запад сможет вдохнуть жизнь в частный сектор. Как? Обитатели Восточной Европы всю жизнь провели за битьем баклуш на работе, лишь делая вид, что трудятся. Тут никто не возьмет на себя риска. Даже в конторе КГБ — Штази я то и дело сталкиваюсь с людьми, которые отказываются брать на себя ответственность или принимать решения. Сорок лет социализма произвели на свет поколение, неспособное принимать решения. Люди отказываются, не хотят думать сами. Капитализм тут не появится только потому, что исчезнут законы, направленные против него. — Она остановилась. Такая вспышка не была характерна для нее. — Прости, Вернер. Порой мне кажется, что я слишком много времени провела здесь.

— Лондон тоже так считает. ГД собирается вытаскивать тебя отсюда, — сказал Вернер.

Она прикрыла глаза.

— Как скоро?

— Очень скоро. Тебе стоит начать приводить вещи в порядок и собираться. — Подождав ее реакции, он продолжил: — Ты снова будешь с Бернардом и детьми.

Кивнув, она слабо улыбнулась.

— Ты испугалась? — спросил он, не в силах поверить, что это в самом деле так.

— Нет.

— Бояться тут нечего, Фиона. Они любят тебя и хотят, чтобы ты вернулась.

Несколько мгновений она не подавала признаков, что услышала его, после чего сказала:

— Думаешь, я все забыла?

— Что именно?

Она с трудом сдерживалась.

— Все, что имеет к ним отношение. А я многое должна забыть, Вернер. Что они будут обо мне думать? — Не дав ему возможности ответить, она перешла на другую тему. — Как все будет организовано, Вернер?

— Может, что-то и изменится, но в настоящее время план состоит в том, что на улице будет оставлена машина. Ключи под сиденьем. Вместе с ними будет и удостоверение личности. Использовать его можно, пока не выберешься на автобан, после чего брось его куда-нибудь в канаву, где его не найдут. Проехав по автобану, поставишь машину у обочины и пересядешь в другую, с английскими номерами. У водителя будет для тебя дипломатический паспорт Соединенного Королевства.

— Послушать тебя, все так просто выглядит, Вернер, — Лондон вечно воспринимает все проще некуда. Они считают, что таким образом завоевывают доверие агентов.

Улыбнувшись, он крутанул шляпу на пальце.

— Лондон хочет, чтобы ты составила список всех своих контактов здесь, Фиона.

Все эти годы она воспринимала Вернера как мягкотелую личность, подкаблучника своей непредсказуемой жены. После того как он стал ее связником с лондонским Центром, она убедилась, что на деле он тверд как гвоздь и куда более безжалостен, чем Бернард.

— Таковых у меня нет, — сказала она.

— Все контакты: и хорошие и плохие. И на последние стоило бы обратить особое внимание, Фиона. Персонал конторы? Технические службы? Давал ли хоть кто-нибудь из них что-то понять тебе, пусть даже без слов? — Зажав нос большим и указательным пальцами при этих словах, он мрачно посмотрел на нее.

— На что они могли мне намекать?

— Какие-нибудь шуточки на тему того, что ты, мол, работаешь на англичан… Шуточки, что ты, мол, шпионка.

— Ничего, к чему можно было бы серьезно относиться.

— Не стоит так небрежно воспринимать это требование, Фиона. Тебе лучше сказать мне. — Он положил шляпу на пол и одернул полы плаща на коленях.

— Гарри Кеннеди… Врач, который время от времени посещает Берлин.

— Знаю.

— Ты знаешь?

— Лондон держит его под наблюдением с первого же дня, как ты здесь оказалась.

— Господи, Вернер! Почему ты мне никогда не говорил?

— Мне нечего было сказать тебе.

— Сегодня провела с ним день. Вы и об этом знали?

— Да. Лондон сообщает мне о его передвижениях. Работа в больнице означала, что у него были далеко и предварительно рассчитанные планы.

— Я уверена, что он не…

— Не осуществляет за тобой слежку? Конечно, он этим занимается. Должно быть, КГБ и отрядило его для этой цели. Брет не сомневается, что ваша первая встреча в Лондоне была организована Кеннеди.

— Ты говорил с Бретом? Я считала, что он в Калифорнии.

— В Калифорнию регулярно летают самолеты, есть телефонная связь и факсы.

— Кто еще знает? — обеспокоенно спросила она.

На это он не ответил.

— Кеннеди с давних пор является членом партии. И не говори, что ты не проверяла его, Фиона.

Она взглянула на него.

— Да, я проверяла его.

— Конечно, ты это сделала. Я говорил Брету, что ты должна будешь обрести уверенность. Какая женщина не воспользуется такой возможностью?

— Твои слова звучат весьма покровительственно, Вернер.

— Правда? Прошу прощения. Но почему бы тебе с самого начала не сказать мне правду?

— Сегодня он бросил, как было бы здорово, если бы я была Матой Хари, которая вместе с ним убежала бы на Запад. И тому подобную ерунду.

Вернер дернул себя за нос, встал и подошел к окну. Спустились ночные сумерки, и в свете уличных фонарей рабочие украшали Франкфуртераллее цветными лозунгами и флагами какого-то африканского государства. Когда правительственные делегации двигались по этому бульвару, они видели, что их встречают цвета их государства. Забота об этом была неизменной частью обязанностей Министерства иностранных дел.

Другая сторона неба была залита розовым сиянием неоновых огней Запада. Как он близок, рукой подать — и также недостижим, как Луна. Вернер повернулся к ней. Фиона была так же красива, как всегда, но годы сказались на ней. Бледное лицо было напряжено, словно она пыталась что-то разглядеть сквозь завесу слепящего света.

— Если Кеннеди окажется на месте, — сказал Вернер, — когда ты будешь готовиться к уходу, то его придется нейтрализовать, Фиона.

— Чего ради ему там оказаться в это время?

— В самом деле, с чего бы? — бросил Вернер. Подняв шляпу, он отряхнул ее и нахлобучил на голову. Фиона влезла на стул, чтобы снова подсоединить микрофон.

Глава 25

Берлин. Июнь 1987 года

Все дело было в его вьющихся волосах, которые делали «Черта» Теркетла моложе, чем он был на самом деле. Ему минул уже шестьдесят один год, но регулярные упражнения и заботливое внимание к своему рациону позволили ему сохранить хорошую физическую форму. Чтобы прочесть меню, он надел бифокальные очки, но отлично обходился в большинстве случаев и без них, включая убийства из огнестрельного оружия, чем он зарабатывал себе на жизнь.

— Салат и бифштекс, — сказал он. — С кровью.

— Сегодня есть тафельшпитц, — сказал Вернер.

— Нет, спасибо; от него толстеют, — сказал Теркетл. Он знал, что это такое — местный вариант обеда, привычный для Новой Англии: вареное мясо, вареная картошечка и вареные овощи. У него не было никакого желания лицезреть эту стряпню. Ею он досыта наелся в тюрьме. Достаточно было только увидеть или ощутить ее запах, как в памяти всплывали годы, что он провел в камере смертников в ожидании палача, в тюрьме строгого режима, вместе с другими виновными в многочисленных убийствах.

— В таком случае и я не возьму тафельшпитц, — с сожалением произнес Вернер. — Еще один такой же бифштекс и салат, — обратился он к официанту.

Стояло воскресное утро. Они были в Западном Берлине, у Лейшнера, в популярном кафе, напоминавшем своим видом амбар, на одной стене которого висели зеркала в позолоченных рамах, а вдоль другой тянулась длинная стойка, за которой обслуживал посетителей один из братьев Лейшнер. Из музыкального ящика доносилась мелодия «Битлз», исполняемая оркестром Ирландского гвардейского полка.

Предполагалось, что музыкальный ящик будет крутить только тяжелый рок, но один из Лейшнеров решил оснастить его музыкой по своему собственному вкусу. Вернер обвел взглядом знакомые лица. В это воскресное утро кафе было заполнено шумным сборищем отошедших от дел шулеров, музыкантов, жучков, таксистов, шлюх и сутенеров, толпившихся у бара. Явно все они не были посетителями церкви.

Теркетл покачивал головой в такт музыке. Со своим галстуком-«бабочкой», аккуратно расчесанной бородкой, в строгом костюме американского покроя он походил на туриста. Однако Теркетл прибыл сюда, чтобы осуществить заказное убийство, — заказ поступил из лондонского Центра. Он прикидывал, в какой мере Вернер был в курсе дела.

В задачу Вернера входило показать ему несколько снимков и вообще оказывать всяческую помощь и содействие, которые могут понадобиться. Рано утром после выполнения заказа Вернер должен встретить его на автобане и вручить гонорар наличными.

— У вас есть какой-нибудь транспорт? — спросил он.

— Мотоцикл: он быстр и не вызывает подозрений в такого рода делах.

Вернер поглядел в окно. Люди на улицах прикрывались зонтиками.

— Вы промокнете, — сказал Вернер. — Сводка обещает сильный дождь.

— Обо мне можете не беспокоиться, — сказал Теркетл. — Сделать свое дело для меня — рутинная рабта. И дождь меньше всего меня волнует.

Решение было принято в последнюю минуту, и воплощать его приходилось в спешке. Пришло сообщение от Эриха Штиннеса о прибытии в аэропорт Восточного Берлина груза героина. Он должен будет вечером забрать его. Едва только узнав об этом, Теркетл сообщил Лондону, что увозить Фиону Сэмсон из Восточного Берлина надо сегодня же вечером. Вернер подтвердил, что Фиона готова.

— Вот человек, с которым вам предстоит встретиться. — Вынув снимки из кармана, Вернер протянул их через стол. Что должно произойти, кому предстоит быть убитым и за что — об этом Вернеру не сообщили. Его присутствие не предполагалось. Что его более чем устраивало, ибо сегодня вечером он был приглашен на торжество к тете Лизл, где собирались устроить костюмированный бал-маскарад. Там будут почти все, кого он знал в Западном Берлине. Но вечер будет для него непоправимо испорчен, ибо ночь он не уснет, беспокоясь за судьбу Фионы Сэмсон.

Теркетл сделал вид, что изучает снимки, но на самом деле в то или иное время он видел все эти лица. К каждому заданию Теркетл готовился с предельным тщанием и выполнял их с неизменным успехом, за что ему хорошо платили. Через пару минут он вернул снимки.

Вернер постучал пальцем по изображению Штиннеса.

— Это ваш поставщик наркотиков. Верно?

Теркетл проворчал что-то в знак согласия.

— Штиннес появится вот с этой женщиной, — показал Вернер снимок Фионы Сэмсон. — Ей предстоит уехать вместе вот с этим человеком. — Фотография Бернарда Сэмсона. — Скорее всего, вот этот человек тоже будет на месте. — Он показал снимок Гарри Кеннеди.

Теркетл посмотрел на Вернера, на снимки и снова перевел взгляд на Вернера.

— Я позабочусь обо всех.

— Только не перепутайте персонажи, — сказал Вернер.

— Ни в коем случае, — с холодной усмешкой пообещал ему Теркетл.

— Бернард Сэмсон и Фиона Сэмсон. Убедитесь, что они в безопасности.

Теркетл кивнул; теперь он не сомневался, что Вернер не был посвящен во все подробности предстоящей операции: Тесса должна умереть, а ее место займет ее же сестра.

— Выезд через Бранденбург, — уточнил Вернер, старавшийся устранить любые неясности.

— Не дергайтесь. Я знаю эти места. На одной половине трассы идут работы по ее расширению. Вчера я там проезжал и все посмотрел. Я оставлю там лопату, комбинезон и канистру с бензином.

— С бензином? Или с керосином? — Вернер расстелил на столе карту.

— Чтобы запалить машину. Те ребята в Лондоне, которые давали мне указания, выразили желание, чтобы машина сгорела.

— А затем вы встретите меня вот здесь. — Он показал Теркетлу карту автомобильных дорог. — Наличность будет в кожаном чемоданчике. Если не захотите брать его, позаботьтесь о какой-нибудь сумке. Когда расчет с вами будет произведен, возвращайтесь на автобан и через пропускной пункт в Древице — в Западный Берлин. Проскочите без всяких хлопот. В Берлине позвоните по номеру, который я вам дам, и скажите, что работа сделана. С этой минуты можете располагать собой. У вас есть авиабилет? Только не возвращайтесь в Восточный Берлин.

— Я и не собираюсь возвращаться на Восток.

— Обеспечены ли вы оружием? Я получил указание снабдить вас им, если возникнет необходимость.

— В последний раз я оказался без оружия в Мемфисе, штат Теннесси. Двух ребят пришлось задушить голыми руками. — Он поставил на стол картонную коробку. — Вот тут один из них, — сказал он, дюйма на два приподнимая крышку.

Вернер посмотрел в холодные глаза Теркетла, пытаясь понять, не шутит ли он, но так ничего и не поняв, опустил взгляд на коробку.

— Боже милостивый! — еле вымолвил Вернер, увидев ее содержимое. Это был человеческий череп.

— Так что не стоит слишком обо мне беспокоиться, — сказал Теркетл, закрывая коробку и ставя ее рядом с собой на стул. — Главное — приготовьте баксы.

— Деньги я приготовлю.

— Если вы передумали, то вам предоставляется последняя возможность, — сказал Теркетл. — По завершении работ я могу сыграть роль гамельнского крысолова: если гонорар не будет выплачен, я возвращаюсь и завершаю работу. Усекли?

— Я вас понял.

— И чтобы были пользованные пятидесятидолларовые банкноты, — сухо сказал Теркетл.

Вздохнув, Вернер стал кругами возить по столу мокрую кружку с пивом.

— Говорю вам, все будет готово, как и договаривались.

— Занимайтесь своими делами, как вам было сказано; я же буду делать то, что требуется от меня. Но если вы попробуете жульничать, старина… — Он красноречиво не закончил фразы. Ему еще не встречались идиоты, способные при расчете обманывать наемного убийцу. — Уточним еще пару деталей. Я встречаю вас на трассе, направляясь в сторону Запада. Проезжать я буду вот через эти пункты. Вы будете ждать меня у въездной рампы. Съезжать с автобана западникам запрещено, так что ждите у самого пандуса.

Все это уже было обговорено раньше.

— Буду на месте, — пообещал Вернер. Он все думал, был ли череп настоящим или это пластмассовое изделие, предназначенное для студентов-медиков. Он выглядел как настоящий, до последней детали. Даже когда подали бифштексы, вид черепа не выходил у него из головы. Внушительные куски мяса, хорошо отбитые, проперченные и обжаренные, принес сам Вилли Лейшнер. Он поставил перед ними соусник с большой порцией хрена «по-домашнему», зная, что Вернер любит его. Вилли когда-то посещал школу в одно время с Вернером, и двое старых приятелей улучили момент, чтобы обменяться дружескими репликами. Сегодня вечером оба Лейшнера будут на костюмированном балу у Вернера. Казалось, там должно собраться чуть ли не пол-Берлина.

— Еще пива? — спросил Вилли.

— Нет, — ответил Вернер, — оба мы должны сохранять свежие головы.

Вилли, нацарапав счет на подставке под кружкой с пивом, бросил его на стол.

Теркетл оставил Вернера расплачиваться. Его мотоцикл «БМВ» стоял у бара. Это была большая, могучая машина с двумя багажниками, в которых он хранил все свое имущество. Двигатель взревел, и, еще не успев сесть в седло, он нажал на акселератор. Проезжая мимо окна бара, он взмахнул рукой и умчался.

У него оставалась еще масса дел, которые необходимо провернуть до встречи на автобане, но разговор с Вернером был необходим. Таким образом Теркетл мог пригрозить своим клиентам. Это являлось частью его тщательной подготовки и внимания к деталям, что и позволяло ему столь эффективно действовать.

Другая причина его успехов заключалась в четком понимании того, что язык следует держать за зубами. Кто бы ни инструктировал Вернера, ему рассказали волшебную сказочку. Инструктаж, полученный Теркетлом от Приттимена в шикарном номере лондонского «Хилтона», был куда подробнее и сложнее. Приттимен сказал ему, что ни при каких обстоятельствах никто не должен остаться в живых, кроме Бернарда и Фионы Сэмсон. Никто. На этом Приттимен особенно настаивал.

Бранденбургский выезд — место, где Фиона Сэмсон должна была из одной машины пересесть в другую, — располагался на восточногерманском участке гитлеровского автобана, проложенного, чтобы соединить Берлин с Голландией и другими районами на Западе. Кроме того, что он считался основной автотрассой Восточной Германии, это было одно из тех немногих шоссе, по которым обитателям Запада разрешалось добираться до Западного Берлина.

К западу от Берлина простиралась плоская низменность, где течение рек образовывало озера и заводи. То был район сельских угодий и лесов, и порой путешественник, покинувший город, оказывался на узенькой, мощенной булыжником улочке деревушки, в которой, казалось, мало что изменилось с тех времен, когда в школьных классах висели портреты кайзера.

Даже маломощная машина восточногерманского производства могла добраться сюда из Берлина меньше чем за час, а для могучего мотоцикла Теркетла это было вообще не расстояние. Он оказался на месте еще до наступления сумерек. Рабочих на той полосе, где шли ремонтные работы, уже не было видно; их дорожная техника стояла аккуратными рядами, как танки в ожидании генеральской инспекции.

Теркетл сломал замок одной из времянок, в которой размещались ремонтники. Подсвечивая себе фонариком, он проверил наличие оружия, боеприпасов и тесака нержавеющей стали, которые он прихватил с собой. Затем он натянул комбинезон, хирургические перчатки и осмотрел череп, над которым уже потрудился стоматолог. По завершении осмотра он сел, глядя на льющий за окном дождь и терпеливо дожидаясь наступления темноты.

Подобного рода дела никогда не проходят в строгом соответствии с намеченными планами. То был самый важный из уроков, усвоенных им за эти годы. Приттимен говорил ему, что Эрих Штиннес подхватит Фиону Сэмсон и доставит ее на встречу. И на ее месте должно остаться тело другой женщины, смахивающей на нее.

Теркетлу было сказано, что должна быть убита и доставлена на место встречи некая женщина, точно такого же телосложения, как Фиона. Идея об использовании для этой цели родной сестры Фионы пришла в голову именно Теркетлу и вполне устроила его. Она была наркоманкой, а такую публику легко держать под контролем. Его задача состояла в том, чтобы засунуть Фиону в машину к ее мужу и дать им возможность убраться отсюда живыми. Ему предстояло убить Штиннеса и ее сестру, похоронить Штиннеса в яме, которую дорожные рабочие столь заботливо вырыли поблизости, после чего сжечь машину с телом сестры.

Советские следователи никогда не найдут тело Штиннеса, ибо к тому времени, как они поймут, что Штиннес не пересек границу с Фионой Сэмсон, он уже будет погребен под сотнями тонн бетона, а над его могилой проляжет полотно автотрассы. Сгоревшее тело будет опознано как принадлежавшее Фионе Сэмсон, потому что женщины очень походили друг на друга, если не считать состояния зубов, но череп, который он показывал Вернеру, и был предназначен для этой мистификации. Самая сложная задача заключалась в том, как бы аккуратнее обезглавить сестру; ее голова должна будет оказаться в яме рядом с трупом Штиннеса. В противном случае команда судебных медиков, которая будет обследовать сгоревшую машину, обнаружит сгоревшее тело с двумя головами, что приведет в изумление даже самого тупого лаборанта.

С самого начала все пошло шиворот-навыворот. Тесса, — безответственная, как и любой наркоман, — не явилась ко времени. Несмотря на все приготовления Теркетла, она предпочла отправиться на костюмированный бал к Вернеру. Тесса должна была прибыть первой. Теркетл так забеспокоился, что приготовился снимать с подножки мотоцикл, но тут же вернулся обратно, когда узнал машину с Фионой и Штиннесом. Наконец появилась и Тесса, сидевшая на заднем сиденье «форда»-фургона с Бернардом Сэмсоном за рулем. Штиннес приехал в «вартбурге», прихватив с собой Фиону и Гарри Кеннеди. И кто мог предположить, что Бернард Сэмсон явится вместе с каким-то психом из лондонского Центра, который, скорее всего, решил, что это будет чертовски забавно — явиться сюда прямо с костюмированного бала у Вернера! В обличье гориллы! Их «форд» прибыл через пять минут после «вартбурга», и Теркетл оценил занятую им позицию, с которой можно было бы тут же сняться. «Вартбург» развернулся капотом к полотну дороги, притушил поворотники. Теркетл предполагал, что Штиннес вытащит из машины груз героина, но никто не появлялся.

Казалось, все чего-то ждали. Теркетл, не показываясь из темноты, лишь наблюдал. Когда все началось, он занимал позицию за одним из бульдозеров. Тощий мужчина в костюме гориллы выскочил из фургона и стал носиться вокруг, крича и размахивая пистолетом.

Горилла. Зрелище было таким убедительным, что в первый момент Теркетлу показалось, что ему придется иметь дело с настоящей гориллой. Это несколько удивило Теркетла, но он не растерялся. Сцена, должно быть, поразила и Штиннеса или кто там сидел за рулем «вартбурга», ибо кто-то в машине включил дальний свет, чтобы лучше разглядеть «гориллу».

Тот, вскинув пистолет, готов был открыть огонь по «вартбургу». До Теркетла внезапно дошло, что и его репутация, и гонорар могут оказаться под угрозой. Женщина Сэмсон должна быть живой и невредимой и в конечном итоге оказаться в безопасности. Приттимен в Лондоне особенно подчеркивал это. Если Фиона в целости и сохранности не окажется на Западе, ни о каком гонораре не может быть и речи, за вычетом небольшого аванса.

Так что Теркетлу пришлось открыть огонь по этой психованной «горилле». Его пистолет с глушителем издавал звук не громче, чем аккуратно открываемая бутылка вина. Но именно в это мгновение Теркетл оступился и промазал.

«Горилла» начал стрелять. Он, должно быть, услышал звук выстрела Теркетла, потому что находился точно на линии прицела, где глушитель не спасает положения. Ветровое стекло «вартбурга» разлетелось, и Теркетл было подумал, что Фиона Сэмсон ранена, но тут он увидел, как она выбирается из машины. Она что-то крикнула, и тут в поле зрения показалась ее забалдевшая сестра. Тесса пустилась в пляс, на вытянутых руках придерживая подол длинного желтого полупрозрачного платья, — это была часть ее маскарадного костюма.

Теперь уже ошибок не должно быть. Теркетл, вскинув оружие, взял прицел пониже. Тесса вроде бы увидела его. Она улыбнулась, когда он дважды нажал курок, оба раза попав в нее. Когда она упала, «горилла» снова стал стрелять, и на этот раз его очередь разбила одну из фар «вартбурга». Теркетлу не нравилось развитие событий. Прикрываясь темнотой, кто-то может ускользнуть. К тому же теперь он не имел представления, сколько тут народу.

Раздалось еще несколько выстрелов, следовавших один за другим, что служило признаком стресса. Должно быть, это Штиннес стрелял навскидку, не целясь. «Горилла» вскрикнул, рванулся с места, поскользнулся и рухнул в грязь. Теркетл оставался в темноте. Где-то в этом хаосе скрывался Бернард Сэмсон, а он был профи. Тут появился Штиннес, пожелавший убедиться, что прикончил «гориллу». Что было с его стороны совершенно безрассудно. Стоя на месте, Теркетл не шевелился.

— Все в порядке, — крикнул Штиннес. Он повернулся к другому человеку, высокому, в аккуратно пригнанном плаще: Гарри Кеннеди.

— Сколько они прислали? — спросил Кеннеди. Он нервно озирался, и свет единственной оставшейся фары упал на его лицо. Со своего места Теркетл четко видел обоих мужчин и безошибочно опознал их: да, это Эрих Штиннес и Гарри Кеннеди.

Тут появилась Фиона Сэмсон. Повинуясь то ли инстинкту, то ли вполне понятному волнению, она двинулась, стараясь не попадать на свет. Лондон, должно быть, предупредил ее, что она должна идти к фургону, потому что она направилась в его сторону, мимо двух человек, и в этот момент прозвучали два выстрела. Стрелял кто-то стоявший так близко к Теркетлу, что от грохота выстрела он чуть не сорвался с места. Фиона исчезла. Проклятье!

Банг! Ну и пушка! Кеннеди отлетел назад, взмахнув руками, как тряпичная кукла, и рухнул ничком, оставшись лежать в грязи, подобно небрежно брошенной кучке одежды. Вне всякого сомнения, он был мертв. Порой и так бывает, когда по счастливой случайности хватает одного выстрела.

Банг! Снова подала голос эта пушка. Штиннес крутанулся на месте, ведя огонь одной рукой, а другой схватившись за шею; сквозь пальцы брызнула кровь. Брызги ее долетели до Фионы. Этого выстрела было достаточно, чтобы Теркетл понял: тут не счастливая случайность. Кто-то располагался чертовски близко к нему, кто-то неслышно прокравшийся под прикрытие тяжелой дорожной техники, чтобы занять лучшую позицию, и ни один его выстрел не пропал впустую. Сэмсон.

У Теркетла пересохло во рту. Он неизменно придерживался правила не сталкиваться с профессионалами типа Сэмсона. Встреча с головорезами из КГБ и без того была достаточно сложна, но уж меньше всего он хотел бы столкнуться с Сэмсоном.

Погасла единственная фара «вартбурга». Наступила полная темнота, которую лишь изредка освещали смутные отблески огней проезжающих машин; они падали на грязь, хаос и валяющиеся тела. Теркетл стоял в полном оцепенении, надеясь лишь, что его не заметили. Ни Бернарда Сэмсона, ни его жену не посвящали в его роль в этой драме. Его появления ожидали только Штиннес и Тесса, но оба были мертвы.

Теркетл пригнулся пониже за гусеницами бульдозера и посмотрел на восточную часть горизонта. Скоро наступит рассвет. Он не хотел оказаться тут при свете дня: любой проезжающий по автобану водитель мог бы заметить его. Могли появиться и полицейские.

— Мы что, собираемся тут всю ночь ждать, Сэмсон? — наконец решился он подать голос. — Ты можешь брать женщину, «форд» и уезжать. Прихвати и своего гориллу. Никто из вас мне не нужен. — Поскольку никто не отозвался, он снова сказал: — Вы меня слышите? Я работаю на вашей стороне улицы. Уезжайте. У меня тут еще есть дела.

То было нарушением контракта, но сравнительно небольшим: Сэмсоны были на стороне человека, который нанял его. Так что им придется держать язык за зубами. В любом случае, когда они скроются за подъемом дороги, Теркетлу предстоит получить свои деньги.

Фиона Сэмсон продолжала сидеть на месте и никакими силами не могла заставить себя подняться на ноги. Что-то внутри нее окончательно надломилось. У нее не осталось никаких волевых импульсов, словно к ней пришло то состояние, которого она так долго боялась. В голове стоял гул, происхождения которого она не понимала. Она не знала, кто она такая, и не могла припомнить, куда ей нужно направляться.

Неверной походкой лунатика Фиона Сэмсон вышла из темноты. Залитая кровью, еле волоча ноги по мягкой земле, она двигалась к фургону. Она была не в состоянии даже бросить взгляд на Кеннеди, на милого, дорогого Гарри, которого она так любила, который принял безжалостную смерть не от руки мстительного мужа, а от пули хладнокровного профессионала. Как и Тесса. Сестра, которую она любила больше, чем могла выразить, была мертва и плавала в луже крови.

Потрясенная, она поняла, что так выглядит день Страшного Суда. Из его кошмаров явились чудовища, которые целую вечность будут потом терзать ее. Раздавленная грузом грехов, она покинула уютный мир «Парижской площади», вынырнув из того ночного кошмара, который висел за ней на стенке, и спасения от него не было. В полном отупении, страдая от физических и душевных мук, от которых ей так никогда и не удастся оправиться, она, подобно автомату, двигалась в застывшем мире.

Бернард Сэмсон смотрел, как Фиона залезает в фургон. Затем, до последней секунды полный подозрений, он, пригнувшись, подобрался к нему. Вслед ему не прозвучало ни одного выстрела, и он вскарабкался на сиденье рядом со своей женой. Заработал двигатель, и медленно и осторожно, переваливаясь на ухабах, фургон тронулся с места. Только когда он исчез из виду, Теркетл решил, что теперь он может выбраться из своего укрытия.

Оставшись в одиночестве, Черт скинул куртку, оставшись в комбинезоне, который можно было мазать грязью. Вынув тесак, он торопливо, но внимательно приступил к самой грязной части задания. Когда голова Тессы была отделена от тела, он дотащил его до машины и устроил вместе с черепом, который уже был наготове. Остальные — человек в костюме гориллы, Гарри Кеннеди и Штиннес — нашли свой конец в глубокой канаве.

Теркетл испустил вздох облегчения, когда, стянув с себя залитый кровью комбинезон, швырнул его в яму вместе с телами. Туда же он отправил и их оружие и, пустив в ход лопату, забросал яму грязью и мусором.

Поджечь машину было уже куда легче. Понаблюдав, как «вартбург» занялся пламенем, он убедился, что все его содержимое охвачено огнем. Только тогда он позволил себе оседлать мотоцикл и отправился за своим гонораром.

Как и было обговорено с Теркетлом, Вернер Фолькман сидел в своей «шкоде» у съезда на рампу. Весь вечер он провел на маскараде, где ему приходилось исполнять роль хозяина. Пил он только минеральную воду, но сейчас его не покидала усталость. Вернер всегда хотел быть тайным агентом. Он начал с небольших заданий для англичан еще когда был мальчишкой, и шпионское ремесло по-прежнему интересовало его. Сейчас он пришел к финалу. И он это понимал. ГД будет пожимать ему руку и в виде награды бормотать какие-то слова: ни денег ему не видать, ни какой-нибудь награды, ни даже почетной грамоты. Во время его последнего визита в Калифорнию Брет Ранселер произнес слова, в которых Вернер услышал последнее прости. Завтра утром Вернер снова окажется в своей западноберлинской гостинице в роли частного лица: с его карьерой в роли шпиона покончено. Он никогда никому не говорил о ней. Он не представлял себе, что этой тайной можно с кем-то поделиться.

Он посмотрел на пистолет, который этим утром был им получен из лондонского Центра. Он-то надеялся, что ему будет вручено оружие, отвечающее его романтическим чаяниям: излюбленная модель кольта 1911 года, изящный «Вальтер Р–38» или классический «люгер». Вместо этого Лондон прислал ему дешевую маленькую штучку чуть ли не одноразового пользования. Она смахивала на зажигалку, которой на кухне зажигают газ. Поверхность у нее была в насечках, чтобы она надежнее лежала в руке, но также и для того, чтобы с поверхности нельзя было снять отпечатков пальцев. Почти все детали были выполнены из пластмассы американского производства. Изделие было новенькое, нигде не зафиксированное, в отличном рабочем состоянии; но оно не давало Вернеру того удовлетворения, которое принесло бы ему добротное старое оружие. Ладно, и оно пригодится. Он засунул пистолет во внутренний карман, откуда его было бы легко выхватить.

Уже занимался рассвет, когда Вернер заметил приближавшегося Теркетла. Тот небрежно махнул Вернеру и поддал газу. Черту очень нравилось носиться на больших мотоциклах, но подходило время избавляться от него. Свой трейлер «фольскваген» он оставил неподалеку. Как только он получит вознаграждение у этого унылого болвана, то отправится туда. Там у него уже было приготовлено чистое белье, мыло, полотенце и пища. Неподалеку он закопал обернутый пластиком шведский паспорт, в котором была виза на трехнедельное туристическое путешествие по Восточной Германии. Он сбреет бороду, изменит облик и в роли туриста пустится осматривать окрестности, пока не спадет жара. После чего двинется на север и на пароме доберется до Швеции.

Теркетл слез с мотоцикла и подошел к машине. Под потоками дождя он промок до костей, и от пережитого напряжения у него еще ныли все мышцы. Он вспомнил, что в трейлере «фольксваген» есть душ, и прикинул, сколько потребуется времени, чтобы вода согрелась.

Вернер опустил стекло окна.

— Были какие-то сложности? — спросил он.

— Ничего, с чем бы я не смог справиться. Но Фиона Сэмсон мертва, — сказал Теркетл. Его предупредили, что он должен сказать именно эти слова. — Один из русских громил попал в нее. Бернарду Сэмсону удалось уйти, как и другой женщине. Я не знаю, кто она такая: на ней было длинное желтоватое платье. Она уехала вместе с Бернардом Сэмсоном.

Вернер-то знал, кем была та, другая: это была Тесса. Он видел, как она на пару с Бернардом покинула вечеринку.

— Фиона Сэмсон погибла? Вы уверены?

— Вот уж где я не ошибаюсь, — сказал Теркетл. Он улыбнулся: ему нравились тайны. Организованная им подмена одной женщины на другую была тем секретом, который Приттимен приказал держать строго при себе. — Все остальные мертвы.

— Кеннеди тоже?

— Ага, и Кеннеди тоже. И какой-то тип в костюме гориллы. Была та еще перестрелка. Мне повезло, что я остался цел и невредим. — Получая вознаграждение, он всегда приукрашивал картину событий. Клиенты должны чувствовать, что не зря платят деньги. — Эти русские, сукины дети, явились целой командой, чтобы захватить меня. Без моей помощи Бернарду Сэмсону не удалось бы уйти.

— Боже мой! Бедная Фиона, — сказал Вернер. За те месяцы, что им довелось работать вместе, он преисполнился к ней едва ли не обожания. Это испытание оказалось ей не по плечу, напряжение было для нее непосильно. Он видел, что она держится на пределе сил. Во время одной из недавних встреч она даже отключилась на несколько секунд. Она объяснила, что сказываются ночные часы работы, и взяла с него слово, что он все будет держать в секрете. Бедная Фиона. Он вылез из машины и подошел к багажнику. Дождь не прекращался, но ночные сумерки уже уступали место рассвету. Времени оставалось не много.

— Что же, бывает, — философски вздохнул Теркетл. Он улыбнулся Вернеру. Он был весел и добродушен, и Вернер улыбнулся ему в ответ.

— Я даже не заметил, что дождь все идет, — сказал он.

— В самом деле? — осведомился промокший Теркетл.

— Не хотите ли сесть в машину и пересчитать деньги? — спросил Вернер. — Мне как-то не хочется промокать. — Он перебирал связку в поисках ключа от багажника.

— Мне стоит только взглянуть, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Более чем, — успокоил его Вернер. — Деньги не новые. Как вы и просили. Я получил их в пятницу в Коммерцбанке.

Открыв багажник, он извлек оттуда кожаный атташе-кейс и с подчеркнутой аккуратностью передал его в руки Теркетла, сказав:

— Не кладите его на машину. Недавно ее красили.

Теркетл сочувственно усмехнулся. Он привык, что клиенты нервничают, что сейчас было свойственно и Вернеру. Клиентам всегда не по себе, когда они имеют дело с наемным убийцей. Он держал чемоданчик обеими руками, пока Вернер возился с его замком.

— Он открывается набором цифр, — объяснил он. От одежды Теркетла несло кисловатым запахом крови и гнили: запах бойни. — Можете подобрать любую комбинацию. Я использовал «сто двадцать три». Эту цифру забыть просто невозможно, не так ли?

— Точно, — сказал Теркетл. Вернер щелкнул замком и приоткрыл крышку. Все было в порядке, пачки пятидесятидолларовых банкнот лежали тесными рядами. — Забыть невозможно: один, два, три…

Пока Теркетл стоял перед ним с кожаным атташе-кейсом на весу, Вернер, держа свой забавный пистолетик так, что его не было видно из-под чемоданчика, нажал на спуск. Обойма из восьми патронов вылетела, как из пулемета. И все до одной пули вошли в живот Теркетлу.

Восемь пуль. Каждая из них по отдельности была довольно безобидна, но при стрельбе в упор не нужно обладать снайперской меткостью, чтобы наверняка поразить цель. Удар очереди малокалиберных пуль не швырнул Теркетла на землю; он всего лишь, пошатнувшись, отступил на пару шагов, держа чемоданчик и с изумлением и непониманием глядя на Вернера. От движения Теркетла чемоданчик раскрылся, и порыв ветра с дождем унес несколько банкнот. Теркетл лишь проводил их глазами. Он попытался схватить несколько купюр, но сморщился от боли. Нет, этого произойти с ним никак не могло. Его пристрелили. Он, Теркетл, был профессиональным убийцей, а этот подонок — всего лишь пустым местом…

Шаг за шагом он отступал назад, теряя улетающие по ветру деньги. Во рту он чувствовал солоноватый запах крови и понимал, что с ним кончено. Наконец он прижал чемоданчик к груди, словно тот мог защитить его от очередных выстрелов или дать ему успокоение в последний момент; он прижал его к себе, словно любимую женщину, и к ногам его посыпались залитые кровью деньги.

И прежде чем рухнуть на землю, Черт Теркетл понял наконец, как его обдурили. Его глаза широко открылись в последнем яростном усилии. Черт Теркетл был единственным, кто доподлинно знал, что Фиона Сэмсон осталась в живых. Даже этот паяц, который пристрелил его, был уверен, что с Сэмсоном уехала Тесса.

Но он еще успеет сказать об этом миру. Он открыл было рот, чтобы поведать правду, но захлебнулся кровью. Она хлынула потоком. И он опустился на землю. Вернер отбросил в сторону свой маленький «одноразовый» инструмент. Да, штучка удобная. Он смотрел на умирающего Теркетла, ибо знал, что Лондон должен получить однозначный ответ. Сострадания к нему Вернер не чувствовал. Теркетл был психопатом, и обществу пойдет только на пользу, когда он освободит его от своего присутствия. Если он и испытывал к Теркетлу какие-то человеческие чувства, они напрочь исчезли, когда он услышал о смерти Фионы. Он же говорил Теркетлу, что обеспечение безопасности Бернарда и Фионы является его первоочередной задачей, но он с ней не справился.

Вернер коснулся тела носком ботинка и толчком отправил его в канаву. Он поэтому и выбрал это место для встречи: канава тут была достаточно глубока. Туда же он отправил и мотоцикл. Рано или поздно содержимое канавы будет онаружено — кто-то обязательно обратит внимание на рассыпанные вокруг купюры, но лучше, чтобы мотоцикл не торчал на виду. Он оттолкнул от себя атташе-кейс, который скользнул по мокрой траве, и из него вылетели остатки денег. Он не стал их собирать. Банкноты, скорее всего, помечены или фальшивые. Сумму обеспечивал лондонский Центр, а англичане весьма бережно относятся к деньгам, что Вернеру стало ясно сразу же, как только он стал с ними работать.

Брет Ранселер продолжал пребывать в «Ла-Буона Нова», поместье на склоне холма в округе Вентура, в Калифорнии. Он вкушал свой ранний завтрак у бассейна, когда шифрованное послание сообщило ему, что Фиона и Бернард Сэмсон на пути в Калифорнию.

Стояло воистину прекрасное утро. Брет допил апельсиновый сок и налил себе первую за день чашку кофе. Он наслаждался жизнью, когда, сидя в патио, вдыхал чистый прохладный воздух с океана. Бассейн окружали белые стены, увитые жасмином, розами и бугенвиллеями, которые, казалось, цвели круглый год. Неподалеку росли деревья, в кронах которых можно было разглядеть апельсины, лимоны и те фрукты, которые его хозяйка окрестила «Бретом». По виду они напоминали лимон, а вкус у них был как у апельсина, и, дав им такое прозвище, она, очевидно, по-своему хотела сказать, что Брет и терпкий и сладкий. Оставаясь американцем, он проникся английским духом. Брет не догадывался, что она подразумевала под этим, но поскольку они знали друг друга много лет, он не стал оспаривать ее шутку.

Люди, которые издавна знавали Брета, сказали бы, что он заметно постарел после тяжелого ранения в перестрелке в Берлине, но для случайного наблюдателя он представал непревзойденным образцом джентльмена в годах, стройного, элегантного и подтянутого. Он постоянно плавал, катался на лыжах и занимался упражнениями. По прибытии гостей он должен быть в наилучшей форме.

Он не мог скрыть улыбки удовлетворения: они прибывают. Его план заполучить агента в Кремле, как саркастически выразилась Никки, сработал в полном соответствии с замыслом, когда он впервые изложил его ГД, — сразу же после того, как она покинула его. Теперь ему предстояла лишь долгая и интересная работа по оценке полученной информации.

При ней стоит присутствовать и Бернарду. Он устал просить и заставлять старика вечно куда-то посылать Бернарда, так что с точки зрения безопасности пусть уж лучше он будет под руками, где его можно контролировать. Нельзя скидывать со счетов и факт исчезновения Тессы; во всяком случае, идея, что она убежала с Бернардом, выглядела достаточно правдоподобно.

Этим утром, готовясь к появлению Фионы, Брет снова просмотрел все свои записи. То была последняя работа, которую он сделает для лондонского Центра, и он решил, что она должна получить достойное завершение. В последнем сообщении Вернера Фолькмана говорилось, что Фиона на грани нервного срыва, но Брет не очень доверял его точке зрения. Слишком часто ему приходилось выслушивать эти же слова от других агентов: обычно они служили преамбулой, за которой шла просьба о деньгах. С Фионой все будет в порядке. Хорошая пища, крепкий сон и калифорнийский воздух скоро восстановят ее силы, и она станет сама собой.

Бернарда Сэмсона, конечно, впереди ничего не ждет. Его карьера подошла к концу. Как странно думать, что Бернард Сэмсон был всего лишь в одном шаге от высокого поста в руководстве СИС. В тот давний вечер, когда Брет отправился навестить ГД, он и сам был готов обеспечить Бернарду пост начальника немецкого отдела. Оттуда у него был прямой путь в высший эшелон руководства, и, кто знает, возможно, его ждал бы пост генерального директора. Но, видит Небо, ему пришлось бы столкнуться с яростным противодействием сомкнутых рядов тех бездельников, которые ныне обосновались на верхних этажах. Смогли бы оказать Бернарду Сэмсону реальное содействие и сэр Генри, и Сайлес, и Фрэнк Харрингтон, и все прочие из той загадочной команды, которая умела делать дело? Они неизменно воспринимали Бернарда Сэмсона как превосходного парня, и многие из них считали, что департамент перед ним в долгу за то недостойное отношение, от которого так страдал его отец. Но стать ГД? Все шансы Бернарда стать ГД были сведены на нет в тот вечер, когда ГД согласился с его выбором Фионы.

Брет поставил на стол чашку с кофе, и внезапно его осенила неожиданная мысль: ГД должен был отчетливо понимать, что выбор Фионы фактически уничтожил Бернарда. В его распоряжении были и другие, которых он мог бы выбрать вместо Фионы: отличные сотрудники, что он неоднократно отмечал. Так что нельзя ли предположить, что выбор Фионы объяснялся и тем, что он не позволил бы Бернарду занять высокое положение?

Допив кофе, Брет задумался над этим предположением. Как бы глубоко ни проникать в эти хитросплетения, всегда остается еще какой-то слой иных мнений. В любом случае, если даже это правда, старик никогда не признает ее, а он — единственный, кто знает подлинный ответ. Брет понимал, что ему никогда не стать англичанином до мозга костей. Они были очень странными людьми: всем кланом горой стояли друг за друга. Допив кофе, он постарался выкинуть эти мысли из головы. Их ждал немалый объем работы.