Москва встретила меня дождём, серым небом и таким количеством народа, будто всех жителей страны одновременно выгнали на улицу по тревоге. В самолёте я почти не спал. Сначала мешал сосед, всю дорогу рассказывавший кому-то через проход о преимуществах кооперативной торговли, потом разболелась голова, а под конец полёта заложило уши. К моменту посадки я хотел только добраться до гостиницы, принять душ и лечь спать хотя бы часов на десять. Вместо этого пришлось ехать в управление.

В отделе кадров меня встретили без особой радости. Забрали отпускное удостоверение, долго сравнивали даты, куда-то звонили, потом велели подняться к Орлову. По тону майора, выписывавшего пропуск, я понял, что разговор предстоит неприятный. Впрочем, другого я и не ожидал. Моё десятидневное отсутствие растянулось почти на месяц, а сказка про внезапно ухудшившееся здоровье могла убедить кого угодно, только не людей, которые сами учили других правильно врать.

Орлов сидел за столом и читал какую-то бумагу. Я вытянулся по стойке смирно и представился. Выглядело это, наверное, смешно, потому что я был в гражданской одежде. Форму мне после выхода из Лефортово так и не выдавали.

— Явился? — Он дочитал страницу, аккуратно перевернул её и только после этого поднял на меня глаза.

— Так точно.

— Живой?

— Вроде бы.

— Здоровый?

Я немного подумал.

— Относительно. Голова болит. У вас аспирина нет?

— Серёгин… — Орлов убрал бумагу в ящик стола и осуждающе покачал головой. — Садись. Пока я добрый.

Я сел на стул напротив стола. Орлов выглядел уставшим. Под глазами появились мешки, в пепельнице лежала гора окурков. Видимо полковник много нервничал, и признаться было из-за чего. Сейчас в стране творилась форменная дичь, и армию она касалась в первую очередь. Да взять хотя бы тот же вывод войск из Германии, который высвободил тысячи кадровых офицеров, в том числе и ГРУ, которых нужно было куда-то пристроить и у кадровиков наверняка хватало работы.

— Значит, заболел, — произнёс он.

— Было дело.

— Тяжело?

— Достаточно, чтобы врач продлил отпуск.

— Военкоматовский врач?

— Военно-врачебная комиссия.

— Даже комиссия, — Орлов покивал. — Серьёзный подход. А председатель комиссии случайно не твой старый знакомый?

— Нет.

— А военком случайно не твой родственник? Или вы с ним вместе служили?

— Мы вместе не служили.

— Конечно. Вы просто случайно познакомились на рыбалке.

Я посмотрел на него внимательнее.

— У вас обо мне подробные сведения.

— У меня о тебе слишком подробные сведения. Из-за этого я за время твоего отпуска поседел раньше времени.

— Вы и до меня не были брюнетом.

Орлов вздохнул, достал сигарету и закурил.

— Заткнись Серёгин, не усугубляй.

Я заткнулся. Несколько секунд он смотрел на меня поверх дыма, потом постучал пальцем по моему отпускному удостоверению.

— Почти месяц, Серёгин.

— Двадцать восемь дней.

— Ты ещё уточняй. Отпуск у тебя был десять суток.

— Мне его продлили официально.

— Я знаю. Здесь всё есть. Осмотр, заключение комиссии, рекомендация временно ограничить физические нагрузки и продление отпуска по состоянию здоровья. Комар носа не подточит. Особенно мне понравилось про последствия многочисленных ранений.

— Они у меня действительно есть.

— Да кто бы спорил! У тебя в медицинской книжке живого места нет. Если её отдельно на комиссию отправить, ей инвалидность дадут.

Я пожал плечами.

— Значит, решение было обоснованным.

— Серёгин, не держи меня за идиота. Я прекрасно понимаю, как ты получил это заключение. Ты явился к знакомому военкому, тот собрал комиссию, врачи посмотрели на твои шрамы, ахнули и продлили отпуск. Всё законно. Кроме одного небольшого обстоятельства.

— Какого?

— Ты не болел.

Орлов прижал пальцы к переносице и некоторое время молчал. Я тоже не торопился. Оправдываться было бессмысленно. Все бумаги действительно оформили законно, а доказать, что продление отпуска понадобилось мне не ради лечения, он не мог. Другое дело, что и доказывать ему ничего не требовалось. Мы оба прекрасно понимали, как всё произошло.

— Что ты там делал? — спросил он наконец.

— Дома был.

— Это я знаю.

— Семейные дела решал.

— Почти три недели?

— Они оказались сложнее, чем я думал.

Орлов стряхнул пепел.

— В твоём городе за это время ранили начальника областного управления внутренних дел, арестовали начальника следственного отдела, сгорела база кооператива, исчезло больше двух десятков человек и в течение одиннадцати минут застрелили пятерых уважаемых граждан.

— Не таких уж и уважаемых, если судить по тому, что о них пишут.

— А ещё из-под стражи выпустили твоего друга, а кооператив, пайщиком которого ты являешься, внезапно вернул себе всё имущество.

— Справедливость восторжествовала.

— Она вокруг тебя подозрительно часто торжествует. С применением огнестрельного оружия.

— Бывает.

Орлов долго смотрел мне в глаза. Я выдержал взгляд. Рассказать ему правду я не мог хотя бы потому, что сам знал далеко не всё. Про базу ещё можно было что-то объяснить, хотя объяснение вышло бы длинным и неприятным. Но кто и по чьему приказу одновременно снял пятерых человек, я мог только предполагать.

— Ты к убийствам причастен? — Спросил он прямо.

— Нет.

— К исчезновению?

— Нет.

— К пожару?

— Пожары иногда случаются.

— Я не спрашивал, случаются ли пожары.

— Тогда вопрос сформулирован неправильно.

Орлов потушил сигарету и сразу закурил новую.

— Ладно. В конце концов, это не моё дело. Пусть разбирается прокуратура. Тем более у тебя алиби, которое будто специально готовили для проверки.

— Повезло.

— Тебе постоянно везёт. То из окружения выходишь, то из тюрьмы, то через половину Анголы пешком проходишь. Теперь вот пост ГАИ оказался в нужном месте.

— Хотите пожаловаться на моё везение?

— Хочу понять, когда оно закончится и нам всем придётся разгребать последствия. — Он достал из ящика стола какую-то бумагу. — Впрочем, сейчас это не важно. По тебе принято решение.

— Какое?

— Тебя направляют в Чучково.

Сначала я решил, что ослышался.

— Куда?

— В посёлок Чучково Рязанской области. На курсы усовершенствования офицерского состава.

— Учиться?

— Преподавать. Инструктором по специальной подготовке.

Я посмотрел на лежавший перед ним лист, потом снова на Орлова.

— Вы шутите?

— Нет.

— Так не пойдет. Я увольняюсь.

— Уже нет.

— Что значит — уже нет?

— То и значит. Из армии ты пока не увольняешься.

Я медленно откинулся на спинку стула, глядя полковнику прямо в глаза. Он что, так пошутить со мной решил? Головная боль незаметно и полностью прошла.

— Мне обещали увольнение.

— Я помню.

— После Анголы. Заканчивается отпуск, оформляют документы, и я свободен.

— И это я тоже помню.

— Тогда что происходит? Меня вообще офицером в армию призвали всего на два года. Учитывая курсы, Анголу и то что я отсидел, мне от силы месяц осталось служить. Я конечно помню про то, что меня перевели в кадры, но сделать это без моего согласия вы не могли. Знакомый адвокат просветил. Нет у вас законного права держать меня в армии.

Орлов снова порылся у себя в столе, достал серую, знакомую папку, раскрыл ближе к концу и повернул ко мне.

— Читай.

На листе стояли несколько подписей, печать и моя фамилия. Текст я просмотрел дважды, но смысл от этого не изменился. Рапорт о зачислении на кадровую военную службу. Ниже — согласие на назначение и обязательство проходить службу в соответствии с установленным порядком. Подпись была моей.

— Что это? — Я не понимающе уставился на Орлова.

— Именно то, что написано.

— Я такого не подписывал.

— Подписывал.

— Я не помню.

— Это не делает подпись чужой.

Я взял лист и поднёс ближе к лицу. Подпись действительно была моя: размашистая, кривая и немного уходившая вверх. И дата… В тот день я подписывал бумаги в кабинете начальника управления. Подписки о неразглашении, объяснения, какие-то обязательства, листы ознакомления, ещё что-то. После госпиталя, ареста, перелёта и разговора с Михайловым я соображал плохо. Мне сунули ворох бумаг, и я подписал их даже не читая…

— Мне сказали, что это документы по операции.

— Часть относилась к операции.

— А это каким боком?

— При присвоении внеочередного звания тебя перевели в кадры. Для этого требовалось твоё согласие. Ты его дал.

— Я ставил подписи почти не глядя.

— Поздравляю. Полезная привычка для офицера разведки.

Я бросил папку на стол.

— Мне обещали увольнение.

— Не ори.

— Я не ору.

— Пока нет. Но собираешься.

Он оказался прав. Я уже почти кричал. Пришлось замолчать и несколько раз глубоко вдохнуть. Не помогло.

— Кто принял решение?

— Не я.

— Михайлов?

Орлов помедлил.

— Я подготовил документы на твоё увольнение. Как и договаривались. Проект приказа прошёл кадры, юридический отдел и лёг на подпись начальнику управления. Генерал его посмотрел, отложил и сказал: «Потом».

— И всё?

— И всё.

— А вы?

— А что я?

— Напомнили ему про обещание?

Орлов посмотрел на меня без всякого выражения.

— Серёгин, ты представляешь себе кабинет начальника ГРУ?

— Представляю, довелось бывать.

— Тогда должен представлять и людей, которые туда заходят. Если генерал армии откладывает приказ и говорит «потом», полковник не начинает стучать кулаком по столу и требовать объяснений.

— Очень удобно. — Скрипнул я зубами.

— Удобно или нет, но именно так это работает.

— Значит, меня, в который раз просто обманули.

— Не торопись. Тебе не отказали в увольнении. Решение отложили.

— На сколько?

— Не знаю.

— На месяц? На год? До пенсии?

— Не знаю, — повторил Орлов. — И не думаю, что Михайлов собирался лично заниматься твоим дальнейшим назначением. Документ остался без подписи, ты числишься в кадрах, должности для тебя в управлении нет. Поэтому тебя временно отправляют в учебный центр.

— Инструктором.

— Инструктором.

— Чему я там должен учить?

— Тому, что умеешь.

— Очень точная формулировка.

— Ну ты же инструктором уже был? Чего тогда ты мне голову морочишь? Огневая подготовка, тактика малых групп, действия в тылу противника, организация засад, выход из окружения. Программа утверждена. На месте разберёшься.

— Я был инструктором у срочников в Чирчике, а тут кадровые офицеры спецназа. Они всё лучше меня знают. У меня образования — ПТУ. Я столяр по профессии, а не преподаватель.

Я встал. Сидеть больше не мог. Прошёлся до окна, развернулся и вернулся к столу. Кабинет был маленький, для нормального хождения не приспособленный, поэтому получилось всего три шага туда и три обратно.

— Я туда не поеду.

— Поедешь.

— Нет.

— Это приказ.

— Мне плевать.

Орлов тоже поднялся.

— А вот это ты сейчас зря сказал.

— Я год просидел в Лефортове. До этого меня отправили в Анголу, бросили там, а когда я вернулся, сделали крайним. Потом мне пообещали увольнение. Я выполнил всё, что от меня требовали. Всё. Теперь оказывается, что между подписками мне подсунули рапорт, а генерал сказал «потом». И после этого я должен ехать в какое-то Чучково и изображать инструктора?

— Не изображать. Работать.

— Я не буду.

— Тогда тебя привлекут за неисполнение приказа. Снова хочешь в Лефортово?

Я остановился напротив стола.

— Это угроза?

— Нет. Объяснение. Ты офицер, Серёгин. Кадровый. Вот твой рапорт, вот приказ о зачислении, вот назначение. Можешь возмущаться, можешь ругаться, можешь написать жалобу хоть министру обороны. Но до отмены приказа ты обязан его выполнять.

— Отлично устроились.

— Я не устраивался. Я пытался тебя уволить.

Это прозвучало спокойно, без нажима, и немного меня отрезвило. Орлов действительно подготовил документы. Более того, судя по его лицу, сложившаяся ситуация нравилась ему не больше моего. Наверное, я мог обвинять его во многом, но не в этом. Я снова сел.

— Зачем я понадобился Михайлову?

— Не знаю.

— Не верю.

— Не верь. Другого ответа у меня нет.

— Он держит меня про запас?

— Возможно.

— Для чего?

— Ты опять спрашиваешь не того человека.

Орлов открыл ящик, достал чистый лист и положил передо мной.

— Пиши рапорт.

— Ещё один?

— На увольнение по состоянию здоровья. У тебя есть свежее заключение комиссии, где прямо указаны последствия ранений и необходимость ограничения нагрузок. Так и пиши: состояние здоровья не позволяет в полном объёме выполнять служебные обязанности.

Я помолчал. Голова после контузий действительно иногда болела. Иногда так, что приходилось несколько минут стоять, держась за стену, пока перед глазами не перестанут плясать круги. Плечо после долгой нагрузки немело. На погоду начинало тянуть грудь. Просто раньше я не считал это достаточной причиной жаловаться.

— Хорошо. Диктуйте.

— Сам напишешь.

— Я могу написать так, что меня вместо увольнения отправят на обследование в психиатрическое отделение.

— Это тоже решение.

— Очень смешно.

Я взял ручку. Рапорт получился коротким. Просил уволить меня с военной службы по состоянию здоровья в связи с последствиями неоднократных ранений, препятствующими полноценному исполнению служебных обязанностей. Ниже перечислил госпитали, операции и заключение последней комиссии. Орлов прочитал, исправил два слова и заставил переписать начисто.

— Когда будет ответ?

— Не знаю. Неделя, две, месяц.

— А до этого?

— Завтра получишь предписание и поедешь в Чучково.

— Завтра?

— Можешь послезавтра. Я добрый.

— А если увольнение подпишут через неделю?

— Вернёшься.

— А если не подпишут?

— Будешь учить людей не попадать в засады с одним магазином.

Я посмотрел на него. Моё лицо занемело, превратившись в каменную маску. Про магазин знали двое — я и Равиль. Еще три человека, ни имен, ни лиц которых я не знаю, тоже наверняка считали патроны… И вот теперь Орлов говорит про засаду, с одним магазином. И про все дела в нашем городе он оказался неожиданно хорошо осведомлён. Опять же, про то как мы с Ильичом познакомились знает, и то что мы с ним друзья. Что вообще тут происходит?

— Откуда вы знаете про магазин?

Орлов замер лишь на мгновение, но я заметил.

— Я образно.

— Не слишком ли точный образ?

— У тебя богатая биография. Наверняка когда-нибудь попадал.

— Когда-нибудь попадал, — согласился я, нервно сглатывая слюну.

Орлов поставил подпись на рапорте, убрал его в папку и нажал кнопку звонка. В кабинет заглянул капитан.

— Передай в секретариат. Сегодня.

Капитан забрал лист и вышел. Я продолжал сидеть.

— Что ещё? — спросил Орлов.

— Кто будет слушателями?

— Офицеры.

— Это я понял.

— Группы специального назначения, разведчики, оперативные сотрудники. Программа зависит от курса. В основном люди с опытом, не мальчишки после училища.

— И я должен их учить?

— Да.

— В двадцать три года?

— Звание старшего лейтенанта тебя не смущает, а возраст внезапно смутил?

— Звание мне дали не за умение читать лекции.

— Вот и не читай. Показывай.

— Что именно?

— Как выжил в Афганистане. Как вышел из окружения в Анголе. Как один человек может неделю водить за собой отряд противника, а потом перейти границу. Только без подробностей, подпадающих под особую папку.

— То есть без всего интересного.

— Именно.

— И долго мне там торчать?

— Пока не подпишут рапорт или не найдут другую должность.

— Какую ещё другую должность?

Орлов отвёл взгляд к окну.

— Любую, которую сочтут подходящей.

Мне это не понравилось.

— Вы что-то знаете.

— Я знаю, что сейчас у тебя нет постоянного назначения. И знаю, что генерал не подписал увольнение. Остальное — догадки.

— Какие?

— Не задавай вопросы, ответы на которые тебе не понравятся.

— После Лефортова меня трудно расстроить.

— Зато легко разозлить. А когда ты злишься, вокруг начинают гореть склады и исчезать люди.

Я поднялся.

— Это всё?

— Почти. Завтра к девяти в кадры. Получишь удостоверение, предписание, проездные документы и личное дело. Форму тебе выдадим, а то ходишь как… гражданский. И денежное довольствие наконец уже получи. Я понимаю, что ты у нас богатый владелец пая в кооперативе, но деньги всё равно забери. Когда форму будешь получать парадную тоже бери.

— Зачем инструктору в учебном центре парадная форма?

— Чтобы выглядеть прилично, если приедет комиссия.

— А она приедет?

— Обязательно. — Усмехнулся Орлов — Комиссии всегда приезжают туда, где без них прекрасно обходятся.

— Разрешите идти?

— Да вали уже.

Я дошёл до двери.

— Серёгин.

Я обернулся. Орлов стоял возле стола, опираясь ладонями на край.

— В Чучково не Афганистан и не Ангола. Там свои порядки. Начальник курсов — полковник Седов. Человек толковый, но характер тяжёлый. Не пытайся с первого дня доказать ему, что умнее всех. Ну там бухать начать, морды офицерам бить, чтобы тебя со службы по статье уволили, или ещё чего… Я Лёню знаю, найдёт коса на камень, тебе мало не покажется.

— Постараюсь. — Буркнул я — Но не обещаю.

— Постарайся, постарайся — Кивнул Орлов — И помни, что если ты жопой к управлению не поворачиваешься, то и оно на твои проблемы болт не забивает. Долги отдавать надо Серёгин.

Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Через пятнадцать минут я уже стоял на улице. Мелкий дождь моросил, как и прежде. Машины шли по дороге сплошным потоком, на тротуаре торопились люди, у входа курили двое офицеров.

Старший лейтенант. Кадровый офицер. Инструктор КУОС ГРУ. Ещё утром я был почти уверен, что через несколько дней получу документы, вернусь домой и займусь кооперативом. Макс восстановит бухгалтерию, Равиль привезёт людей, мы отстроим базу, закончим дом и баню. Может, я даже научусь жить так, чтобы утром не проверять оружие, а вечером не оглядываться на каждую остановившуюся возле калитки машину. Вместо этого меня отправляли в Чучково учить других людей воевать. И про долг напоминают… только вот непонятно, кто кому должен. Управление мне, или уже я управлению? Мне тонко дали понять, что за мной как минимум пристально наблюдали. Как минимум… А если как максимум, то та группа, что выручила нас с Равилем, была не чьей-то личной инициативой.

Я поднял воротник и пошёл к гостинице. Через несколько шагов снова заболела голова. И в этот раз не просто так. В голове был такой ворох мыслей, что они просто не помещались в черепную коробку.

Утром голова прошла, а странное настроение осталось. На удивление я не злился. Вроде и опять «облом» с увольнением из армии, и даже больше того, я отправляюсь служить хрен знает куда, но вот не злился я, хоть убей. И то, что Орлов знает обо мне больше чем ему по его должности положено, меня почему-то тоже не беспокоило. Странное было ощущение, непонятное…

К девяти я снова был в управлении. На этот раз кадровики встретили меня заметно приветливее. Видимо, за прошедшие сутки успели привыкнуть к мысли, что я не уволился, не застрелился и даже не попытался сбежать из гостиницы. Тот же майор, который вчера с таким интересом изучал моё отпускное удостоверение, выдал мне временный пропуск и отправил собирать подписи.

Дальше началось то, что в армии почему-то называли оформлением, хотя больше всего оно напоминало полосу препятствий для людей, не способных быстро бегать. Я ходил из кабинета в кабинет, предъявлял одни бумаги, получал другие, расписывался в журналах, карточках и ведомостях. Штатный фотограф отдела кадров даже ни слова не сказал, что я явился к нему без формы. В нескольких шкафах, стоящих прямо у него в кабинете, была форма на любой вкус и цвет. Правда только кителя, галстуки и рубашки, штанов и сапог почему-то в наборе предусмотрено не было, видимо потому что фотографироваться предстояло только до середины груди. Погоны тоже нашлись, и вскоре меня ослепила вспышка фотоаппарата.

— Через час зайдите, всё будет готово. — Удивил меня скоростью печати фотограф.

Час я провел в буфете, а потом мой забег по кабинетам продолжился. В одном месте мне выдали удостоверение личности офицера, в другом — предписание к новому месту службы, в третьем — проездные документы. Личное дело запечатали в плотный пакет, велев доставить лично начальнику строевой части и не вздумать потерять.

Удостоверение я рассмотрел прямо в коридоре. Фотография оказалась даже ещё слегка липкой. На ней я смотрел в объектив так, будто сижу не перед фотоаппаратом, а перед расстрельной командой. Форма, старший лейтенантские звёзды, печать, подпись. Всё настоящее. Даже странно. Ещё пару лет назад я был старшиной запаса, бывшим столяром, который собирался делать мебель, строить дом и потихоньку привыкать к нормальной жизни. Теперь у меня в кармане лежало удостоверение кадрового офицера ГРУ, а в руках — направление инструктором на курсы усовершенствования офицерского состава. Жизнь, как обычно, спросить моего мнения забыла.

Следующим пунктом значился вещевой склад. Прапорщик, ведавший выдачей обмундирования, сначала долго изучал бумаги, потом меня, потом снова бумаги.

— Полный комплект? — переспросил он.

— Так написано.

— Вижу, что написано. Только тут не написано, какую именно тебе форму выдавать.

— А у тебя чего ту, выбрать можно? — Оживился я — Тогда давай шотландскую, с юбкой. Люблю знаешь ли когда причендалы дышат и не потеют.

— Товарищ старший лейтенант… — Устало протянул прапорщик — Засунь свои шуточки знаешь куда? Я имею ввиду какого рода войск? У нас тут видишь ли кто в чём ходит, секретность, мать их за ногу! Ты вообще кто по должности? Бумажки в кабинете перебираешь, или штатный душегуб?

— Инструктор СпН — Выдохнул я — Сослали на курсы, волки позорные.

— Ну так и говори, а то умничаешь — Буркнул прапорщик — Тогда тебе ВДВшную выдам.

Прапорщик оказался человеком основательным. Если уж в бумаге стояло «полный комплект», то выдал действительно всё. Повседневную форму, парадную, шинель, бушлат, плащ-палатку, фуражку, берет, сапоги, ботинки, ремни, портупею, тельники разных сортов и видов, рубашки, галстуки, бельё, перчатки и ещё столько всякой мелочи, что одному унести было невозможно. Пришлось дважды ходить до ожидавшей у ворот машины такси.

Размеры старшина определял на глаз и почти не ошибался, но «почти» для офицерской формы означало, что китель сидел мешком, брюки собирались гармошкой, а шинель делала меня похожим на ребёнка, тайком залезшего в отцовский шкаф.

— Подгонишь, — спокойно сказал прапорщик.

— Где?

— В ателье.

— Когда?

— Когда время будет.

— У меня предписание выехать завтра.

— Не мои проблемы, мне приказано выдать, я выдал. Всё по размеру.

Логика была безупречной, так что спорить и скандалить я не стал. После склада я отправился в финансовую часть. Там меня ждал сюрприз, на этот раз приятный. Женщина в очках долго листала мои документы, что-то считала на арифмометре, сверялась с ведомостями и в конце концов назвала сумму.

— Это всё мне? — переспросил я.

— Вам конечною — Она посмотрела поверх очков. — Денежное довольствие.

— Я понял. Почему столько?

— За период службы за границей, доплаты по должности и званию, полевые, перерасчёт после присвоения внеочередного звания, задолженность за время нахождения в распоряжении и последующий период. Распишитесь вот здесь, здесь и на обороте.

Я расписался, на этот раз внимательно прочитав каждую строчку. После вчерашнего разговора привычка ставить подписи не глядя внезапно пропала.

Все деньги выдали наличными, хорошо хоть крупными купюрами. Вместе с тем, что я привёз из дома, получалось более чем достаточно. Можно было снять квартиру в Москве, купить ещё одну машину или несколько месяцев вообще ничего не делать. Впрочем, последнее мне не грозило.

С формой я поехал в военное ателье. Там обнаружилась очередь из офицеров, которым тоже требовалось стать красивыми раньше, чем это предусматривалось обычным порядком. У одного через неделю была свадьба, второй собирался в академию, третий ждал присвоения полковника и заранее готовил новый китель. Мне портной объявил десять дней.

— У меня один.

— Тогда носите как есть.

— Не могу.

— Все не могут.

Я положил на стойку деньги. Портной посмотрел на них, потом на меня.

— К завтрашнему вечеру. Мне не новый китель шить надо, а то что есть хотя бы подогнать.

— Тогда вдвое дороже.

— Хорошо.

— И ночная работа отдельно.

— Хорошо.

Он недоверчиво прищурился, словно заподозрил, что я либо сын министра, либо только что ограбил банк.

— Всё подгонять?

— Всё.

— Шинель тоже?

— Тоже.

— Парадный китель?

— Особенно его.

— Награды есть?

— Есть.

— Приносите. Планки мы на месте подберем, но за это придётся заплатить отдельно. Нашивки, эмблемы, погоны — тоже всё сразу несите. Иначе потом сами будете перешивать.

Следующие несколько часов прошли перед зеркалом на низкой деревянной подставке. Меня обмеряли, кололи булавками, заставляли поднимать руки, садиться, поворачиваться, застёгивать и расстёгивать китель. Один рукав оказался длиннее другого, брюки — шире в поясе, шинель — тесной в плечах и одновременно огромной в груди. Портной ворчал, что на таких, как я, готовую форму шить вообще нельзя.

— Почему?

— Плечи широкие, не симметричные, поясница узкая. Руки длинные. И спина кривая.

— А ты попробуй ПКМ два года по горам потаскать, посмотрим какая у тебя спина будет. — Возмутился я в ответ — И ничего она у меня кстати не кривая, просто я сутулюсь немного. Холодно у вас тут.

— Так выпрямитесь, а то будете потом ходить в форме, сшитой на одногорбого верблюда!

В обед я успел забрать награды и документы к ним. Их хранили отдельно, в небольшом сейфе вместе с тем немногим, что мне вернули после Лефортова. Ордена лежали в коробках, медали — в бумажных конвертах. Три ордена Красной Звезды, орден Красного Знамени, «За отвагу», афганская медаль и остальные награды, полученные за последние годы.

Когда я разложил всё на столе в ателье, портной перестал ворчать. Он внимательно посмотрел на ордена, потом на меня.

— Ваши?

— Нет, напрокат взял.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Старший лейтенант?

— Пока да.

Он ничего больше не спросил. Только позвал женщину из соседней комнаты, и они вместе начали размечать парадный китель. Долго сверялись с документами, измеряли расстояние между колодками и орденами, перекладывали их с места на место.

Нашивок за ранения тоже стало больше. Раньше на форме были отметки за Афганистан. Теперь к ним добавились Ангола. Если считать формально, меня там ранили дважды. Когда я назвал портному сколько и каких должно быть нашивок, шутить и огрызаться на меня он почему-то совсем перестал.

К вечеру я вернулся в гостиницу в старой одежде, оставив в ателье почти всё выданное имущество. За окном снова шёл дождь. Я поужинал в ресторане на первом этаже, поднялся наверх и позвонил домой, заказав междугородний звонок

— Ало. — После долгих гудков в трубке раздался заспанный голос Макса.

— Не спишь? — Задал я глупый вопрос.

— Уже нет. Ты где?

— В Москве.

— Это я знаю. Уволили?

— Почти.

— В смысле?

— В обратном. Оказывается, я кадровый офицер и уволить меня не так просто.

На другом конце несколько секунд молчали.

— Это как так?

— Подписал рапорт. Год назад. Не спрашивай как. Затупил просто по глупости.

— И что теперь?

— Отправляют в Чучково. Инструктором на КУОС.

Макс снова замолчал, а потом неожиданно рассмеялся.

— Чего смешного?

— Я почему-то даже не сомневался, что ты без приключений и в этот раз не обойдёшься. Вот не верил я, что тебя просто так уволят и ты начнёшь жить обычной жизнью на гражданке.

— А я верил. Поэтому мне не смешно.

— А чему учить будешь?

— Специальной подготовке.

— Это чему?

— Никто не объяснил. Наверное, как правильно подписывать документы, чтобы потом десять лет служить в армии.

— Полезный курс.

— Очень.

Я спросил, как идут дела в кооперативе. Макс сразу стал серьёзным. Бухгалтерию восстанавливали, юристы разбирали бумаги Кравцова, на загородной базе убирали последствия пожара. Рабочие почти все вернулись. Макс снова взял управление на себя.

— С наследством Кравцова пока разбираюсь. Вышел на несколько продавцов, хотел узнать есть ли у них претензии к «Кунару», так они даже говорить с нами бояться. Уверяют, что на своё бывшее имущество не претендуют и ни каких вопросов у них к нам нет. — Сказал Макс. — Остальным тоже занимаюсь, только пока в бумагах каша. Там чёрт ногу сломит.

— Не торопись. Главное всё по полочкам разложить, а потом и решать будем, что со всем этим делать.

— Ладно Разберусь. Так ты когда вернёшься?

— Не знаю. Рапорт на увольнение написал.

— Подпишут?

— Пока никто не знает.

— Понятно. Значит, не подпишут.

Я хотел возразить, но не стал. Макс в таких вещах всегда был неприятно рассудительным.

— Машину мне пригоните, — сказал я. — В Чучково.

— «Семёрку»?

— Её. Здесь без машины неудобно.

— Когда?

— Как сможете. Только сами не гоните. Найдите кого-нибудь надёжного. Или пусть Равиль решит. Да я ему сам позвоню, попрошу.

— Хорошо. А где тебя там искать?

— Пока сам не знаю. Приеду — позвоню.

Следом позвонил Равилю. Тот новость воспринял спокойнее.

— Инструктор — нормально.

— Для кого?

— Для тебя. Ты всё равно без дела сидеть не умеешь.

— Я собирался заниматься кооперативом.

— Вот это как раз плохо. Ты в бумагах ничего не понимаешь, зато стрелять умеешь хорошо. И характер у тебя дурной. Я думал, что я отмороженный, но ты — это что-то с чем-то. Даже мои пацаны в шоке. Еще зацепишься с кем ни будь снова и опять войнушка начнётся, а нам пока тихо надо на жопе сидеть. В прошлый раз нам всё прокатило, в следующий раз может не повести. Так что стреляй себе спокойно в армии, по крайней мере, там от этого будет польза.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Машину пригоним. Дня через три-четыре.

— Только ору… всё лишнее из неё вытащите.

— Бабу надувную?

— Равиль, я серьёзно.

— А я нет? Машина будет чистая. Даже запаску проверю.

На следующий день рано утром я снова поехал в ателье. Форма была ещё не готова, и следующие несколько часов меня опять крутили перед зеркалом. Портной укоротил брюки, подтянул китель в талии, переделал воротник и распустил шинель в плечах. Всё это сопровождалось тяжёлыми вздохами, руганью на работников вещевых складов и рассказами о том, как раньше форму шили на совесть.

К вечеру повседневный китель сел на мою фигуру идеально. Ничего не тянуло, не морщилось и не топорщилось. Погоны лежали на плечах ровно, петлицы и эмблемы находились на своих местах, ремень проходил точно по талии. На груди вместо орденов разместились планки, а рядом — нашивки за ранения.

Я посмотрел на себя в зеркало и не сразу узнал. Из отражения смотрел молодой старший лейтенант. Двадцать три года, худое лицо, коротко подстриженные волосы, спокойный взгляд. Если не присматриваться, обычный офицер каких в Москве можно было встретить на каждом вокзале. Но стоило задержать взгляд, и это впечатление пропадала. Планки на груди занимали слишком много места для моего возраста, а нашивки за ранения прямо говорили, что получены награды не на учениях.

Я вдруг подумал, что сам себя всё ещё представлял тем девятнадцатилетним пацаном, который приехал в Чирчик и впервые увидел настоящих бойцов спецназа. Тогда любой офицер казался мне опытным и знающим ответы на все вопросы. Теперь таким офицером выглядел я.

— Парадную надевайте, — велел портной.

С ней вышло ещё хуже. Ордена и медали тихо звякнули, когда я расправил плечи. Красное Знамя, три Красные Звезды, «За отвагу». Остальные награды легли ниже. Китель заметно потяжелел. Портной отступил на два шага, посмотрел и поправил одну колодку.

— Теперь нормально.

— Выглядит не слишком?

— Награды не для красоты дают.

— Иногда именно для неё.

— Эти, судя по вам, не для красоты. Столько боевых наград я даже не у каждого генерала видел.

Я ничего не ответил. А что сказать? Что это не все мои награды? Что меня ещё не догнал орден от братьев кубинцев? Что не хватает ордена «Ленина»? Что Золотой Звезды на кителе тоже нет? Ту, которую мне когда-то вручили, после закрытия дела обратно не вернули. По документам награждение существовало, но относилось к сведениям, о которых лучше было не вспоминать. Но тем не менее парадная форма и без неё выглядела более чем убедительно.

Я переоделся, рассчитался с портным и собрал вещи. Доплата вышла приличной, но денег было не жалко. В форме мне предстояло ходить каждый день, а выглядеть мешком рядом с офицерами, которых я должен учить, хотелось меньше всего.

В гостиницу я вернулся уже затемно. Едва успел разложить форму и прикинуть, как утром тащить все чемоданы на вокзал, в дверь постучали. На пороге стоял капитан из приёмной Орлова.

— Полковник просил зайти утром в управление.

Он протянул мне не запечатанный конверт. В конверте лежала короткая записка Орлова: «Зайди утром до отъезда».

Утром я был у него без десяти восемь. Орлов сидел за столом и пил чай. Перед ним на столе лежала картонная коробка красного цвета.

— Пришел? Молодец. — Он отхлебнул глоток чая и кивнул головой на коробку — Вот, возьми.

Я открыл коробку. На тёмном бархате лежала Золотая Звезда. Не та самая. Это было видно сразу. Дубликат.

— Зачем? — Я поднял голову на Орлова.

— Затем, что она твоя.

— Это не моя. Это дубликат. Тут даже номера нет.

— Правильно, потому что оригинал на хранении.

— Ну и зачем мне этот пионерский значок тогда?

— Серёгин, не начинай с утра. — Поморщился Орлов — Такое настроение было хорошее, пока ты не пришёл.

Я положил коробочку на стол.

— Мне её носить нельзя.

— Я умею читать.

— Тогда зачем выдавать?

— Потому что решение пересмотрели. В пределах закрытых частей управления факт награждения больше не скрывается от сотрудников с соответствующим допуском. Но за территорией — никаких Звёзд. Даже в машине под кителем. Понятно?

— Понятно.

— В Чучково передашь награду начальнику строевой части. Хранить будут там. Наденешь только по приказу Седова.

— А если он не прикажет?

— Значит, не наденешь.

— В чём смысл?

Орлов пожал плечами.

— Не всё в армии имеет смысл. Иногда просто исправляют старые ошибки. Как умеют.

Я снова открыл коробочку. Звезда тускло блеснула под лампой.

— Без удостоверения?

— Без. На тех мероприятиях куда её можно носить, тебя никто про удостоверение спрашивать не будет. Кому надо, те знают, что оно у тебя есть. Ну а если на улице наденешь, то это будут уже твои проблемы. Большие проблемы.

Я закрыл коробочку.

— Это Михайлов распорядился?

— Да.

— Он по-прежнему не подписал увольнение?

— По состоянию на сегодняшнее утро — нет.

— Рапорт видел?

— Лежит у него.

— И?

— И лежит.

— Очень деятельное рассмотрение.

Орлов допил чай и отставил стакан.

— Не дёргайся. Поезжай, принимай должность, осмотрись. Может, тебе там даже понравится.

— Это вряд ли.

— Ты ещё места не видел.

— Мне достаточно названия. Чучково.

— Нормальное название.

Я убрал коробочку во внутренний карман.

— Разрешите идти?

— Иди. Седову кстати я звонил, он тебя уже ждёт.

— Что вы ему сказали?

— Чтобы следил за тобой.

— Спасибо.

— И чтобы не ставил тебя сразу на общую программу.

Я остановился у двери.

— Почему?

— Потому что ты пока сам не знаешь, чему способен научить. Он посмотрит, поговорит и решит.

— А если решит, что ничему?

— Тогда поставит дежурным по столовой. Там тоже боевой опыт нужен.

На Казанский вокзал я приехал заранее. Чемоданов оказалось три, плюс свёрток с шинелью и запечатанный пакет личного дела. Носильщик посмотрел на меня, на багаж и запросил такую цену, словно собирался не донести вещи до вагона, а доставить их пешком в Рязань. Я поторговался из принципа, сбил рубль и всё равно остался недоволен.

Поезд был проходной, вагон почти полный. В форме я вызывал меньше вопросов, чем в гражданской одежде, зато орденские планки притягивали взгляды. В купе уже сидели двое мужчин. Один — капитан-десантник, лет тридцати пяти, с обветренным лицом и аккуратными усами. Второй — гражданский в хорошем костюме, державший на коленях кожаный портфель. Капитан мельком посмотрел на мои планки и невольно выпрямился.

— Здорово, братишка. — Капитан протянул мне руку — Мишка Колосов. Нихрина себе у тебя иконостас. Всё «за речкой» получил? Где стоял?

— Привет братан. — Я пожал протянутую руку — Серёга Серёгин. Да, «за речкой». Асадобад.

— Оба на! — Капитан окинул взглядом мою форму — Так ты из «егерей»?

— Из них — Кивнул я головой, окидывая взглядом купе и соображая куда бы запихнуть чемоданы.

— Погоди… — Капитан нахмурился — Серёгин говоришь? Так я за тебя знаю! «Три звезды разведчика» это про тебя было?

— Про меня — Вздохнул я — Давай чемодан под лавку закинем?

— Не вопрос — Капитан встал и поднял откидную полку — Бросай сюда. Слушай, так в газете писали, что ты вроде как сержантом тогда был.

— Старшиной. Потом курсы мамлеев, потом снова командировка и вот я уже весь такой красивый старший лейтенант. Кадровый причём. Хрен пойми, как так получилось. Сам в шоке.

— Бывает — засмеялся Михаил — А сейчас куда путь держишь? К нам в Рязань?

— В Чучково.

— На курсы?

— Вроде того.

— Слушателем?

— Инструктором. — Усмехнулся я.

— Ого. Нормально так… — Капитан посмотрел на меня как-то странно — ну держись там тогда. Седов мужик жёсткий, поэтому выпить не предлагаю, хотя есть. Приедешь с перегаром, со свету сживёт. Адрес тебе оставлю. Выберешься из своей деревни в Рязань, заезжай — я угощаю.

Поезд тронулся. За окном поплыли платформы, склады, серые дома, мокрые крыши. Москва медленно осталась позади. Где-то впереди находилось Чучково, полковник Седов с тяжёлым характером и офицеры, которых мне предстояло учить воевать. Я попытался представить свой первый урок. Ничего хорошего не получилось. Вместо учебного класса перед глазами возникли горы под Асадобадом, разбитая позиция на Беркоте, сухая ангольская саванна и тёмный склад, где мы с Равилем считали последние патроны. Показывать было что. Оставалось понять, как рассказать об этом так, чтобы никого потом не пришлось хоронить.

До Чучкова добрались уже после обеда. За Рязанью капитан Колосов начал собираться, а перед выходом действительно записал на клочке бумаги домашний адрес и телефон.

— Не потеряй.

— Постараюсь.

— И если Седов совсем задушит, звони. Я с ним служил. Правда, он меня тоже не любит, но хоть будет о чём поговорить.

— Обнадёжил.

— На здоровье.

Он пожал мне руку, подхватил сумку и вышел. Гражданский с портфелем ехал дальше и за всё время не произнёс ни слова. Только когда поезд остановился в Чучкове, оторвался от газеты и посмотрел, как я по очереди вытаскиваю чемоданы.

— Военнослужащий?

Я посмотрел на форму, погоны и ремень.

— Есть немного.

— А я сразу понял.

— Наблюдательный.

На перроне меня никто не встречал. По крайней мере, таблички с фамилией я не увидел. Да и сам перрон оказался почти пустым. Несколько пассажиров быстро разошлись, проводницы подняли подножки, состав дёрнулся и медленно пополз дальше. Через минуту остались только я, три чемодана, свёрток с шинелью и пожилая женщина, торговавшая варёной картошкой, пирожками и солёными огурцами.

Станция выглядела именно так, как и должна была выглядеть станция в посёлке под названием Чучково. Небольшое кирпичное здание, мокрые скамейки, лужи на асфальте и привокзальная площадь, которую можно было перейти за полминуты. За площадью стояли несколько машин, но военной среди них не было.

Я вытащил предписание и снова прочитал. Никакого адреса там, разумеется, не оказалось. Просто: прибыть в распоряжение начальника войсковой части с такой-то даты. Номер части был, а где она находится — догадайся сам.

— Сынок, пирожок будешь? — спросила женщина.

— С чем?

— С картошкой, с капустой и с мясом.

— А мясо какое?

— Нормальное.

После такого исчерпывающего ответа я взял два с мясом, один с капустой и спросил, где находится воинская часть.

— Какая?

Я назвал номер. Женщина посмотрела на меня с интересом.

— А нет тут такой.

— Как нет?

— А вот так. Есть стройбат за посёлком, связисты раньше были, сейчас не знаю. А такой нет.

— Курсы офицерские.

— В лесу, что ли?

— Видимо.

— Тогда машину жди. Оттуда всегда на машине приезжают.

— Давно приезжают?

— Когда поезд московский приходит, тогда и приезжают.

Я оглянулся. Никакой машины не появилось.

— Сегодня не приехали.

— Значит, забыли.

Женщина сказала это так спокойно, будто забыть офицера на станции было обычным делом. Наверное, так оно и было.

Я съел один пирожок. Мясо действительно оказалось нормальным, хотя его внутри было заметно меньше, чем теста. Потом перетащил чемоданы под навес и приготовился ждать.

Через двадцать минут на площадь вывернул крытый брезентом ГАЗ-66. Машина проехала мимо входа, остановилась возле грузового склада, сдала назад и наконец развернулась в мою сторону. Из кабины выбрался молодой сержант в мокром бушлате.

— Товарищ старший лейтенант Серёгин?

— Он самый.

Сержант облегчённо выдохнул.

— А мы вас на другом поезде ждали.

— Почему?

— Не знаю. Мне сказали к пятнадцати ноль-ноль.

Я посмотрел на вокзальные часы. Было без десяти четыре.

— Точно к пятнадцати?

— Точно.

— Значит, вы всего на пятьдесят минут опоздали.

Сержант покраснел.

— Машина не заводилась.

— А если бы завелась?

— Тогда на полчаса.

— Уже лучше. Пирожки будешь?

— Ээээ… — Сержант завис.

— Ну не хочешь, как хочешь. Поехали в часть.

Сержант бросился к чемоданам и хотел взять все три разом, но переоценил свои силы. Один тут же выскользнул и ударился углом об асфальт.

— Осторожнее. Там парадная форма.

— Извините.

— Хорошо хоть не взрывчатка.

Сержант замер, посмотрел на чемодан, потом на меня.

— Шучу.

По его лицу было видно, что шутку он не оценил.

В кабине место пассажира отсутствовало как класс. Рама сидения была откручена. Я ничего не сказал, а просто укоризненно посмотрел на покрасневшего сержанта и забрался в кузов. Там вдоль бортов стояли деревянные лавки, на полу лежали два мешка с почтой, ящик хлеба и несколько связанных проволокой коробок. Чемоданы поставили ближе к кабине, свёрток с шинелью я положил под себя.

ГАЗ-66 выехал из посёлка, миновал несколько домов, свернул на узкую асфальтовую дорогу, а ещё минут через десять — на разбитую бетонку. По обе стороны тянулся лес. Вода стояла в ямах, ветки хлестали по брезенту, машину трясло так, что через несколько километров я начал понимать, зачем на курсах специальная подготовка. Человек, способный регулярно ездить по этой дороге и не выбить себе зубы, к боевым действиям был почти готов.

Тем не менее мои мучения довольно скоро закончились. Сначала показался простой шлагбаум и небольшая будка. Возле неё стоял солдат с автоматом. Машину пропустили сразу. Через несколько километров появился второй пост, уже серьёзнее: бетонные блоки, освещение, вышка, капитальные ворота и колючая проволока в несколько рядов. Сержант вышел из кабины, передал дежурному бумаги и указал на кузов. Меня попросили спуститься.

Дежурный офицер, старший лейтенант с эмблемами связиста, внимательно изучил моё удостоверение, предписание, сверил фотографию и только потом вернул документы.

— Оружие имеется?

— Нет.

— Средства специальной связи, фотоаппаратура, радиоприёмные устройства?

— Нет.

— Документы, кроме указанных?

— Личные.

— Личное дело?

Я показал запечатанный пакет.

— Печать не нарушена, — сообщил он, словно я мог не заметить.

— Рад за неё.

Офицер на шутку не отреагировал.

— С правилами режима ознакомитесь в строевой части. До оформления постоянного пропуска самостоятельное перемещение по территории запрещено. За ограждение не выходить. В служебные помещения без допуска не заходить. О месте расположения части, численности личного состава и характере подготовки посторонним не сообщать.

— Ясно.

— Распишетесь позже.

— А сейчас можно не запоминать?

Он поднял на меня глаза.

— Лучше запомнить.

За воротами начиналась уже не обычная воинская часть. Первое впечатление оказалось обманчивым: несколько старых казарм, штаб, плац, столовая, клуб и автопарк ничем не отличались от сотен гарнизонов, которые я видел раньше. Но дальше, за ещё одним внутренним ограждением, виднелись учебные корпуса, вышки, полосы препятствий и какие-то сооружения, назначение которых с дороги определить было трудно. Слева находился тир, судя по глухим одиночным выстрелам. Ещё дальше раздавались короткие автоматные очереди.

На площадке возле штаба стояли два УАЗа, автобус и замызганная «Волга». По плацу двигалась группа человек из пятнадцати. Не строем — каждый сам по себе, в полевой форме, с автоматами и вещмешками. Почти все были офицерами. Возраст — от двадцати пяти до сорока. Один заметно прихрамывал, у другого на рукаве белела свежая повязка. Инструктор шёл рядом и что-то объяснял, не обращая внимания на дождь.

Я проводил их взглядом. По крайней мере, Орлов не соврал. Мальчишек после училища здесь действительно не было.

Машина остановилась возле штаба. Сержант помог выгрузить вещи и куда-то убежал. Я остался возле крыльца один. Через минуту из дверей появился дежурный по части, проверил документы и вызвал дневального.

— Старшего лейтенанта в строевую. Вещи пока сюда.

Дневальный оказался ефрейтором лет двадцати с таким серьёзным лицом, будто ему поручили сопровождать иностранного посла.

Строевая часть находилась на первом этаже. Там пахло бумагой, сургучом и старой мебелью. За столом сидел майор с лысиной, начинавшейся почти от бровей. Он забрал пакет, осмотрел печати и разрезал нитку ножницами.

— Серёгин Сергей… — прочитал он верхний лист, потом взглянул на меня. — Старший лейтенант.

— Пока да.

— Что значит «пока»?

— Может, увольнение подпишут.

— А может, капитана дадут.

— Это было бы хуже.

Майор покосился на меня и начал перелистывать бумаги. Сначала равнодушно, потом медленнее. На одном листе задержался, вернулся к предыдущему, сверил даты.

— Ты какого года рождения?

Я назвал. Он посмотрел ещё раз.

— Здесь ошибки нет?

— Смотря где.

— В дате рождения.

— Вроде нет.

— А звание когда получил?

— Недавно.

— Очень содержательно.

— Я не помню точную дату. Она в деле есть.

— Она есть, — подтвердил майор. — Тут много чего есть.

Он перелистнул ещё несколько страниц и внезапно закрыл папку.

— Ладно. Полковник ждёт.

— Мне ещё это передать велели.

Я достал красную коробочку. Майор взял её, открыл и замер. Сначала он посмотрел на Звезду. Потом на мою грудь, где её, естественно, не было. Затем нашёл среди бумаг отдельное предписание и прочитал.

— Дубликат?

— Да.

— Без номера?

— Так точно.

— Ношение только на территории части по разрешению начальника?

— Мне так объяснили.

Майор снова посмотрел на меня, теперь уже совсем иначе.

— Она будет храниться в сейфе вместе с наградными документами. Без приказа полковника не получать.

— Я не собирался.

— Здесь распишись.

Я внимательно прочитал запись в журнале, проверил, что именно сдаю, и только потом поставил подпись.

— Осторожный, — заметил майор.

— Недавно выяснил, что по собственной просьбе стал кадровым офицером. Теперь читаю всё.

Уголок его рта дёрнулся.

— Правильная привычка. Пойдём к начальнику курсов.

Кабинет Седова находился на втором этаже. В приёмной сидела гражданская женщина лет сорока и печатала на машинке. Майор доложил о моём прибытии, передал личное дело и ушёл.

Ждать пришлось минут десять. За дверью негромко разговаривали. Потом из кабинета вышли двое подполковников. Один был в полевой форме, второй — в повседневной. Оба скользнули по мне взглядом, задержались на планках и прошли дальше. Секретарь кивнула:

— Заходите.

Я поправил китель, вошёл и остановился у двери.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Серёгин для дальнейшего прохождения службы прибыл.

— Вижу. Проходи.

Полковник Седов сидел за длинным столом у окна. Лет сорока пяти, может, немного старше. Невысокий, плотный, коротко стриженный. Лицо широкое, спокойное, без попытки сразу задавить взглядом. Тяжёлый характер, о котором предупреждали Орлов и Колосов, с первого взгляда никак не проявлялся. На столе перед ним лежало моё личное дело. Он указал на стул.

— Садись.

Я сел. Седов не спешил. Сначала дочитал лист, перевернул страницу, потом закрыл папку и положил на неё ладонь.

— Значит, Серёгин.

— Так точно.

— Орлов звонил.

— Он говорил.

— Много говорил.

— Это на него не похоже.

Полковник поднял глаза.

— А ты, значит, острый на язык.

— Иногда.

— Я заметил. — Он откинулся на спинку кресла. — Как добрался?

— Нормально. Только машина опоздала.

— На сколько?

— На пятьдесят минут.

— Уже жалуешься?

— Вы спросили, как добрался.

Седов нажал кнопку селектора.

— Дежурного по автопарку ко мне. Нет, не сейчас. Через полчаса. — Он отключил связь. — Ещё недостатки заметил?

— Пока нет.

— Не спеши, успеешь.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он явно ждал, что я начну оправдываться или объяснять, что не собирался жаловаться. Я не начал.

— Ладно, — сказал Седов. — Давай сразу договоримся. Мне всё равно, сколько тебе лет, какое у тебя звание и кто тебя сюда прислал. Пока ты находишься в части, подчиняешься мне. В части есть распорядок, программа подготовки, режим и правила. Нарушишь — накажу. Будешь спорить с приказами — накажу. Попробуешь вместо занятий рассказывать слушателям сказки о собственных подвигах — отстраню.

— Понятно.

— Не закончил. — Он постучал пальцем по папке. — Орлов предупредил, что ты сюда не рвался. Я тебя тоже не просил. Инструкторов у меня хватает. Большинство старше тебя, выше званием и не первый год работает по программе. Поэтому особого отношения не жди.

— Я и не жду.

— Хорошо. Теперь расскажи, чему ты можешь учить.

— Не знаю.

Седов нахмурился.

— Что значит — не знаешь?

— То и значит. Мне сказали: специальная подготовка. Что сюда входит, какая у вас программа и какие группы — я не знаю. Орлов предложил огневую, тактику малых групп, засады, выход из окружения.

— Это я читал. А сам что считаешь?

Я немного подумал.

— Смотря кого учить.

— Офицеров специального назначения.

— Это слишком общий ответ.

В глазах Седова мелькнул интерес.

— Продолжай.

— Если они только из училища, одно. Если командовали группами в Афганистане — другое. Если оперативники — третье. Нельзя человека, который двадцать лет работает с агентурой, учить стрелять так же, как командира разведгруппы. И нельзя офицеру, который пять лет ходил по горам, читать лекцию о засадах по учебнику.

— Ты учебники читал?

— Некоторые.

— И что?

— Авторы почти всегда знают, как надо было действовать после того, как бой закончился.

Седов чуть заметно усмехнулся.

— А во время боя?

— Во время боя обычно всё идёт не по плану. Поэтому учить надо не самому плану, а тому, как не растеряться, когда он развалился.

Полковник снова открыл дело.

— В Афганистане ты был пулемётчиком.

— Сначала.

— Потом заместителем командира группы?

— Да.

— Инструктором в Чирчике?

— Несколько месяцев.

— Ангола.

— Да.

— В деле половина закрыта отдельными вкладышами.

— У меня тоже половина памяти закрыта. Самому неудобно. Нужно постоянно думать, что можно говорить, а что нет.

Седов не улыбнулся.

— Я запросил допуск.

— Зачем?

— Чтобы понимать, кого мне прислали. Орлов в телефонном разговоре выражался туманно. Михайлов вообще сказал только одно: использовать по фактическому опыту.

— Начальник управления лично звонил?

— Это тебя удивляет?

— Уже нет. Меня последнее время вообще трудно удивить.

— Посмотрим.

Он поднялся из-за стола. Ростом оказался почти на голову ниже меня, но рядом с ним это почему-то не чувствовалось.

— Сейчас тебя оформят, выдадут пропуск и разместят. Завтра с утра медосмотр, режимная часть, оружейная и знакомство с программой. Потом неделю будешь ходить на занятия других инструкторов.

— Наблюдателем?

— Учеником.

— Я сюда вроде преподавать прибыл.

— Вот сначала и научишься. Или считаешь, что раз побывал на войне, то можешь сразу встать перед людьми и объяснять, как им жить?

— Не считаю.

— Хорошо. Через неделю проведёшь пробное занятие.

— На какую тему?

— Сам выберешь.

— Со слушателями или инструкторами?

— С инструкторами. Если убедишь их, что знаешь предмет, допустим к слушателям.

— А если не убежу?

— Будешь дежурить по столовой.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Орлов уже успел предложить то же самое.

— Значит, хорошо меня знает.

Седов вернулся к столу, взял телефонную трубку и набрал короткий номер.

— Павел Андреевич, зайди ко мне.

Через пару минут в кабинет вошёл подполковник в полевой форме. Высокий, сухой, лет под сорок. На правой щеке шёл тонкий шрам от скулы до подбородка. Он мельком посмотрел на меня и доложил:

— Вызывали, товарищ полковник?

— Знакомьтесь. Старший лейтенант Серёгин, новый инструктор. Специальная подготовка. Пока прикрепляю к тебе.

Подполковник протянул руку.

— Кравченко Павел Андреевич.

— Серёгин Сергей.

Рукопожатие у него было сильным.

— Служил где? — спросил Кравченко.

— Афганистан. Потом ещё одна командировка.

— Подразделение?

Я назвал отряд. Он слегка приподнял бровь.

— Слышал. Должность?

— Пулемётчик, потом замкомгруппы.

— Срок?

— Почти два года. Я тогда срочником был. Еще немного работал инструктором.

— Нормально. Что преподавал?

— Молодняк готовил в Чирчике.

— Это не преподавал. Это выживал вместе с ними.

— Примерно так.

Кравченко впервые усмехнулся.

— Завтра посмотрим.

— Вот и посмотрите, — сказал Седов. — Разместить его в офицерском общежитии. Пока в свободной комнате на втором этаже. Питание оформить с завтрашнего дня, сегодня поставить на довольствие ужином. Постоянный пропуск — после режимной части. Территорию покажешь сам.

— Понял.

Я поднялся.

— Товарищ полковник, вопрос можно?

— Задавай.

— Машину мне через несколько дней пригонят. Личную.

— Какую?

— ВАЗ-2107.

— Оружие, валюта, средства связи в машине будут?

— Нет.

— Проверят всё равно. Поставишь на площадке возле общежития. За территорией части пользуйся как хочешь. По внутренней территории ездить только с разрешения. В учебную зону — запрещено.

— Понял.

— Ещё?

Я хотел спросить про рапорт на увольнение, но передумал. Седов всё равно ничего о нём не знал.

— Никак нет.

— Тогда иди. И Серёгин…

Я остановился.

— Здесь не воюют.

— Я заметил.

— Нет, пока ещё не заметил. Здесь учатся. Это разные вещи. На войне ошибка иногда убивает сразу. Здесь она может убить через полгода и за тысячу километров отсюда. Поэтому всё, что показываешь или говоришь, сначала пропускай через голову.

— Постараюсь.

— Мне не нужно, чтобы ты старался. Мне нужно, чтобы ты это делал.

— Есть.

Мы вышли в коридор. Кравченко молча прошёл до лестницы, спустился на первый этаж и только возле выхода повернулся ко мне.

— Чем полковника разозлил?

— Пока ничем.

— Тогда почему он с тобой так долго разговаривал?

— Может, понравился я ему?

Подполковник осмотрел меня с головы до ног.

— Это вряд ли Серёгин.

— Я тоже так думаю. Нормальный вроде мужик.

У штаба нас ждали мои чемоданы. Дождь почти закончился, но небо оставалось низким и серым. Кравченко взял свёрток с шинелью, я подхватил два чемодана, ефрейтору достался третий.

— Общежитие сначала, — сказал подполковник. — Потом часть покажу.

Офицерское общежитие стояло за клубом. Двухэтажное кирпичное здание с отдельным входом и длинными рядами окон. На первом этаже находились умывальники, душевая и небольшая комната отдыха с телевизором. На втором — жилые комнаты. Мне досталась небольшая комната в конце коридора. Мебель там стояла из стандартного набора. Железная кровать, шкаф, стол, два стула, тумбочка и книжная полка. На окне висели выцветшие шторы. Из окна открывался вид на забор и полосу препятствий.

— Удобства общие. Душ и туалет напротив лестницы — сообщил Кравченко. — Горячая вода только по вечерам. Иногда. Постельное получишь у коменданта. Пистолет после оформления будешь хранить в оружейной. С собой по территории без приказа не носить. Вещи разберёшь вечером. Пойдём.

Экскурсия заняла почти час. Сначала Кравченко показал столовую, медпункт, баню и клуб. Потом повёл в учебную зону. За внутренним ограждением находилось несколько полигонов. Обычное стрельбище с мишенным полем, закрытый тир, тактический городок, сапёрный участок, полоса препятствий и лесная площадка с окопами, ходами сообщения и макетами зданий. Чуть в стороне стоял двухэтажный кирпичный дом без окон. Его стены были испещрены следами пуль, двери неоднократно меняли, а возле одного окна чернела копоть.

— Штурмовой корпус, — пояснил Кравченко. — Зачистка помещений, освобождение заложников, действия в здании.

— Боевые патроны?

— Иногда. В основном холостые и учебные. Боевые — после допуска и только по отдельной программе.

Дальше находилась железнодорожная платформа с вагоном, несколько старых автобусов, фюзеляж самолёта без крыльев и огороженный участок, напоминавший пограничную заставу.

— Это всё ваши курсы?

— Не всё.

— А остальное?

— Получишь допуск — увидишь.

Мимо нас прошла группа офицеров. Грязные с головы до ног, с автоматами и разгрузочными жилетами. Двое несли носилки с мешком песка, изображавшим раненого. Впереди шёл майор, тяжело дыша и хромая. Замыкал группу невысокий капитан с секундомером.

— Третья группа, — сказал Кравченко. — Выход после обнаружения. Двадцать восемь километров, контрольные точки, преследование и эвакуация раненого.

— Днём?

— Начали ночью.

— Сколько осталось?

— Километра три.

Я посмотрел на майора. Судя по лицу, для него эти три километра были хуже предыдущих двадцати пяти.

— Возраст слушателей какой?

— Разный. От двадцати четырёх до сорока двух. Командиры групп, ротные, штабные, оперативники. Есть пограничники, десантники, морская разведка. Иногда приезжают сотрудники других ведомств.

— И всех по одной программе?

— Нет. Общие предметы пересекаются, остальное раздельно. Ты пока пойдёшь на цикл тактики и огневой.

— Кто начальник цикла?

— Я.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему меня прикрепили к вам.

— А ты думал, чтобы я чемоданы твои носил?

— Это было бы слишком любезно со стороны полковника.

Кравченко посмотрел на меня без улыбки.

— Орлов сказал, у тебя характер тяжёлый.

— Ничего подобного. Очень лёгкий.

— Посмотрим.

Мы дошли до стрельбища. На огневом рубеже работала группа из восьми человек. Упражнение выглядело просто: короткая перебежка, смена позиции, стрельба с колена, переход за укрытие, смена магазина и ещё две мишени на разной дальности.

Первый слушатель прошёл чисто. Второй при смене позиции зацепился ремнём автомата за подсумок, потерял несколько секунд и промахнулся по дальней мишени. Инструктор остановил упражнение и начал разбирать ошибку. Я слушал молча.

— Что не так? — неожиданно спросил Кравченко.

— С чем?

— Ты смотришь так, будто всё не так.

— Упражнение нормальное.

— Но?

— Ничего.

— Говори.

Я указал на огневой рубеж.

— Он заранее знает, где стоят мишени. Знает, сколько их. Знает, где менять магазин и за каким укрытием остановиться. Он не ищет цель и не принимает решений. Просто проходит маршрут.

— Это начальное упражнение.

— Тогда нормально.

— А ты бы что изменил?

— Пока ничего. Я программы не знаю.

— Удобный ответ.

— Честный. Может, следующим упражнением вы всё это меняете.

Кравченко кивнул.

— Меняем. После основного допуска. Мишени появляются случайно, часть запрещённые, количество неизвестно. Боекомплект ограничен. Плюс шум, дым и команда, которая иногда бывает неправильной.

— Тогда действительно нормально.

Подполковник несколько секунд смотрел на меня.

— Завтра в восемь придёшь сюда. Форма полевая. Будешь работать с группой.

— Седов сказал неделю ходить учеником.

— Вот и поучишься. Сначала пройдёшь несколько упражнений сам.

— Проверка?

— Знакомство.

— А если не пройду?

— Столовая рядом.

К ужину мы вернулись в жилую часть. Столовая оказалась почти обычной офицерской столовой, только за соседними столами сидели люди, которые даже в повседневной форме выглядели не совсем обычно. Многие носили знаки классности, награды, нашивки за ранения. Разговоры велись негромко и говорили в основном про учёбу. За одним столом спорили о дальности радиостанции в лесу, за другим обсуждали какую-то переправу. При моём появлении несколько человек обернулись. Кравченко подвёл меня к столу, за которым сидели трое инструкторов.

— Новый инструктор. Старший лейтенант Серёгин.

Первым поднялся майор с короткой седой прядью над лбом.

— Майор Журавлёв. Огневая.

Второй, капитан с перебитым носом, представился:

— Белов. Высотная и горная.

Третий был подполковником медицинской службы.

— Корнеев. Медицина.

Я пожал всем руки и сел.

— Откуда? — спросил Журавлёв.

— Из управления.

— Это понятно. Раньше где служил?

— Афганистан и Ангола.

— Где именно в Афгане? — Заинтересовался Белов.

— Асадабад.

Он кивнул. Без удивления, будто каждый день встречал людей оттуда.

— В какой должности?

— Я срочную там служил. Пулемётчик. Потом заместитель командира группы.

— На ПКМ работал?

— Да. Я даже когда замком был, с ним не расставался. Привык.

— Хорошая машина, — сказал Журавлёв.

— Тяжёлая.

— Зато надёжная.

— Когда её кто-то другой несёт — вообще замечательная.

Белов усмехнулся.

— В горы ходил?

— Приходилось.

— Завтра ко мне пойдёшь.

— Завтра он ко мне, — сказал Кравченко.

— Потом ко мне.

— Если останется жив.

Разговор постепенно ушёл в сторону. Меня больше ни о чём не расспрашивали, и это понравилось. Никто не полез считать мои планки, не стал вспоминать газетную статью и не задавал вопросов об Анголе. Здесь хватало людей со своей биографией, чтобы не делать события из чужой.

После ужина я вернулся в общежитие и начал разбирать вещи. Повседневную форму повесил в шкаф, парадную убрал в чехол, сапоги поставил под кровать. Деньги разделил на несколько частей: немного оставил в бумажнике, основную сумму спрятал в чемодан между бельём. Решение временное, но искать местную сберкассу вечером было поздно.

Потом сходил в душ. Горячая вода действительно была — тонкой струйкой и всего на несколько минут. Едва я намылил голову, она стала холодной. Пришлось заканчивать быстро.

Когда вернулся, в дверь постучали. На пороге стоял капитан Белов. В руках он держал две кружки и чайник.

— Чай будешь?

— Буду.

— Тогда пойдём в курилку. Здесь потом месяц табаком вонять будет.

Комната отдыха на втором этаже одновременно служила курилкой. У окна стояли два старых кресла, стол и пепельница из гильзы крупного калибра. Белов налил чай, достал сахар.

— Кравченко сказал, тебя Михайлов лично сюда направил.

— Сам приказ написал?

— Не знаю. Но Седову звонил.

— Значит, правда.

— А ты не знал?

— Я вообще узнал о Чучкове за день до отправления.

— Чем начальству не угодил?

— Наверное, наоборот.

Белов засмеялся.

— Это здесь хуже. Если не угодил — сошлют в гарнизон. Если угодил — будут беречь для работы.

— Меня уже один раз поберегли.

— Где?

— В Лефортове.

Капитан перестал улыбаться.

— В качестве кого?

— Подследственного.

— Сколько?

— Почти год.

Он сделал глоток чая и больше спрашивать не стал. За окном окончательно стемнело. Снова шел дождь. На полигоне ещё шла работа. В лесу время от времени вспыхивали осветительные ракеты, слышались короткие очереди и отдалённые команды.

— Ночные занятия? — спросил я.

— Вторая группа. Засада на колонну.

— В такую погоду?

— А противник будет ждать солнца?

— Нет. Просто поинтересовался.

Белов поставил кружку на подоконник.

— Здесь поначалу всем кажется, что они уже всё умеют. Особенно тем, кто с войны. Потом выясняется, что опыт у каждого свой. Один отлично работает в горах и теряется в городе. Другой может сутками вести наблюдение, но стреляет хуже срочника. Третий знает радиодело, зато не способен пройти пятнадцать километров без мозолей. Курсы как раз собирают всё вместе.

— А инструкторы?

— У инструкторов то же самое. Только они лучше скрывают свои недостатки. Мы же по своим направлениям разделены.

— Успокоил.

— Ты не переживай. Если Седов тебя оставит, через месяц привыкнешь.

— А он может не оставить?

— Может. Напишет, что не соответствуешь должности, и отправит обратно.

Я посмотрел на него.

— Что для этого нужно сделать?

Белов усмехнулся.

— Даже не думай.

— Я просто спросил.

— До тебя один тоже спрашивал. Решил, что самый простой способ — завалить пробное занятие. Седов понял, заставил переделывать. Тот снова завалил. Потом ещё раз. Через два месяца он преподавал лучше всех, потому что полковник из принципа не отпускал его, пока не научил.

— Действительно тяжёлый характер.

— Тебя предупреждали?

— Все, кого встретил.

Мы допили чай. Белов ушёл, а я вернулся к себе и лёг. Матрас был жёстким, подушка — тонкой, за стеной кто-то негромко разговаривал. На улице завёлся грузовик, потом рядом прошла группа — по коридору донёсся топот мокрых сапог и приглушённая ругань.

Спать не хотелось. Утром я ещё был в московской гостинице и собирался в неизвестность. Теперь лежал в офицерском общежитии закрытой части, на территории которой меня знали только по фамилии и личному делу. Кооператив остался дома. Макс занимался бумагами, Равиль обещал пригнать машину, бабушка наверняка уже всем соседкам рассказала, что я снова уехал служить. В строевой части, в сейфе, лежала Золотая Звезда, которую мне разрешалось носить, только когда никто посторонний её не увидит. У Седова на столе лежало личное дело, половина которого была закрыта даже от него. А в Москве у Михайлова лежал мой рапорт на увольнение. Слишком много всего лежало и ждало чужого решения.

Я повернулся на бок и посмотрел на часы. Без двадцати двенадцать. Завтра в восемь Кравченко собирался проверить, чему я научился за последние четыре года. Причём, судя по его лицу, проверка обещала быть не теоретической. Мысль о том, что меня будут проверять почему-то, не раздражала. Наоборот, впервые с момента приезда в Москву всё стало простым и понятным. Стрельбище, автомат, мишени, конкретная задача. Там хотя бы не требовалось угадывать, что задумал начальник ГРУ и подпишет ли он мой рапорт.

Я закрыл глаза. Где-то на полигоне снова ударила короткая очередь. Следом ещё одна. Нормальная колыбельная. Под неё я и уснул.

Разбудил меня не подъём, а чужой будильник за стеной. Он зазвонил в половине шестого, несколько раз умолк под тяжёлой рукой хозяина, потом начинал снова. На четвёртый раз сосед окончательно проснулся, выругался и швырнул чем-то в стену. Звон прекратился. Я полежал ещё минуту, глядя в потолок, и тоже встал.

В комнате было прохладно. За окном только начинало светать. По дорожке между общежитием и штабом уже шли люди, со стороны столовой тянуло дымом, а где-то возле автопарка надрывался двигатель, который никак не хотел заводиться. Обычное армейское утро. Только вместо роты срочников вокруг жили взрослые офицеры, и никто не бегал по коридору с криками про подъём.

Я умылся холодной водой, побрился и надел полевую форму. На ней не было ни планок, ни нашивок, только зеленого цвета звезды на плечах и эмблемы рода войск. Берет покрутил в руках, но решил не выпендриваться и сунул под погон кепку. Пистолет мне пока не выдали, поэтому портупею тоже оставил в шкафу.

В столовую пришёл одним из первых. Дежурный сверился со списком и поставил передо мной тарелку манной каши, два яйца, кусок масла и чай.

— Хлеб там.

Я посмотрел на кашу.

— А еда где?

— Это и есть еда, товарищ старший лейтенант.

— Тогда почему я мяса не вижу?

Повар выглянул из раздаточного окна.

— Не нравится — не ешьте. На обед борщ будет и гуляш с макаронами.

— Борщ хоть с мясом?

— Кому как повезёт.

Я взял хлеб и сел за крайний стол. Каша оказалась нормальной, просто я манку с детства не любил. Пришлось смешать с маслом и съесть, потому что до обеда Кравченко мог устроить что угодно.

Он появился без пяти восемь. Полевая форма, выцветшая кепка вместо фуражки, на ремне кобура и подсумок под магазины. За ним шёл майор Журавлёв. Оба выглядели бодрыми.

— Готов? — спросил Кравченко.

— Чё вот так сразу? Вы даже не позавтракаете?

— Завтрак мне жена готовит. Я дома поел. — Кравченко покосился на остатки манной каши и скорлупу от яиц — Нормальную еду.

— Везёт — Вздохнул я.

— Ладно, не строй из себя мученика, тут тоже нормально кормят. Ппошли.

Возле оружейной уже стояли шестеро слушателей. Те самые, которых я вчера видел на стрельбище, только сегодня к ним добавился высокий подполковник с эмблемами пограничника. Все были в полевой форме, и даже если бы на погонах не было знаков различия, по возрасту и манере держаться звания угадывались легко.

Кравченко представлять меня не стал.

— Получаем оружие и на рубеж.

Мне выдали АКС-74, четыре магазина, подсумок, защитные очки и старую разгрузку. Автомат был не новый, но ухоженный. Я проверил номер, заглянул в ствол, несколько раз передёрнул затвор. Оружейник наблюдал.

— Не нравится?

— Нормальный.

— Тогда расписывайтесь.

Снова журнал, снова подпись. В армии без неё даже в сортир не сходишь. На стрельбище Кравченко выстроил группу и только теперь кивнул на меня.

— Старший лейтенант Серёгин. Новый инструктор цикла. Сегодня работает вместе с вами.

Подполковник-пограничник окинул меня взглядом.

— Инструктор? Не сильно ли он молод для инструктора?

— Ну вот сейчас и посмотрим, — ответил Кравченко.

Он раздал каждому ещё по одному автомату.

— Неполная разборка, осмотр, сборка. Норматив не нужен. Ищете неисправности.

Я снял крышку ствольной коробки. Внешне всё выглядело нормально. Возвратный механизм, затворная рама, газовая трубка. Только когда вынул затвор, заметил тонкую трещину возле боевого выступа. Если не присматриваться — обычная царапина. Рядом капитан обнаружил забитое отверстие в газовой трубке. Майор — подпиленный ударник. Подполковник долго ничего не находил и в конце концов позвал Журавлёва. У него оказалась ослаблена пружина выбрасывателя.

— Серёгин? — спросил Кравченко.

Я протянул затвор.

— Трещина.

Он взглянул.

— Дальше.

Оружие заменили. Следующим выдали по магазину с учебными патронами. В каждом находилась своя пакость: помятые гильзы, глубоко посаженные пули, один патрон с раздутой шейкой. Я отбросил три штуки.

— Почему этот? — Журавлёв указал на патрон, который внешне почти не отличался от остальных.

— Пуля шевелится.

Он проверил пальцами и кивнул.

— Где такому научился?

— На складе боеприпасов в Афгане. У нас половина цинка после перевозки по камням выглядела хуже.

Когда с осмотром закончили, Кравченко повёл нас к полосе. Стрелять сразу никто не собирался. Сначала были два километра по лесу. Не бегом, просто в хорошем темпе, но с автоматом, разгрузкой и небольшим рюкзаком. Потом полоса препятствий: забор, разрушенная стенка, ров, бревно, подземный лаз и несколько участков с колючей проволокой.

Я прошёл первые этапы без проблем. На стенке пришлось подтянуться на одной руке, пока второй цеплялся за верхний край. Плечо тут же напомнило о себе тупой болью. В лазе стало хуже: теснота заставила повернуться боком, грудь сдавило, старый шов будто потянули изнутри. Я выбрался наружу последним из первой тройки и несколько секунд стоял, выравнивая дыхание. Кравченко заметил.

— Что?

— Ничего.

— Ещё раз спрашиваю.

— Грудь потянуло.

— Ранение?

— Да. У меня их… дохрена.

— Давно?

— Последнее — больше года назад.

— В медпункте был?

— Вчера только приехал.

— Значит, сегодня пойдёшь.

— После занятий.

— Сейчас.

— Я могу продолжать.

— Я не спрашивал.

Мы посмотрели друг на друга. Слушатели стояли неподалёку и делали вид, что поправляют снаряжение.

— Товарищ подполковник, — сказал я тише, — если каждый раз, когда у меня что-то заболит, отправлять меня в медпункт, я оттуда вообще не выйду.

— А если ты здесь свалишься, отвечать буду я.

— Не свалюсь.

— Все так говорят.

— Тогда зачем вы меня на полосу выпустили до медосмотра?

Вопрос ему не понравился. Причём не потому, что я спорил, а потому, что ответ был очевиден. Он забыл о приказе Седова. Кравченко помолчал.

— До конца этапа работаешь без нагрузки. Потом медпункт.

— Есть.

— И не геройствуй.

— Не собирался.

Он отправил меня в конец группы. Оставшуюся часть полосы я прошёл спокойнее, не стараясь догнать остальных. Всё равно видел, что Кравченко постоянно посматривает в мою сторону.

После полосы нам наконец выдали боевые патроны. По тридцать штук. Упражнение начиналось с сотни метров: две мишени лёжа, одна с колена, затем перебежка к укрытию и ещё две на пятидесяти. Мишени появлялись на короткое время и в разном порядке. Кравченко объяснил условия, потом указал на меня.

— Первый.

— Почему я?

— Чтобы остальные посмотрели, как не надо.

— Разумно.

Я снарядил магазин, присоединил его, дослал патрон и лёг на исходной позиции. Земля после дождя размокла, локти сразу ушли в грязь. Рядом Журавлёв поднял красный флажок.

Мишень появилась слева. Два одиночных. Перенос вправо. Вторая поднялась почти сразу — ещё два. Я встал, добежал до деревянного щита, опустился на колено. Третья мишень мелькнула на несколько секунд. Дал короткую очередь. Потом показалась четвёртая, за ней пятая. Всё заняло меньше минуты.

— Оружие на предохранитель! Разрядить! — скомандовал Журавлёв.

Я отсоединил магазин, передёрнул затвор, поднял автомат вверх. Кравченко посмотрел в бинокль.

— Четвёртая — промах.

— Так точно.

— Почему?

— Рано начал переносить.

— Очередью зачем?

— Привычка.

— Плохая.

— Для этого упражнения — да. Оправдываться не буду, но я больше привык с пулеметом, а там только очередью.

Журавлёв опустил бинокль.

— Остальные поражены. На первой два, на второй два, третья три, пятая два. Четвёртая чистая.

— Я видел, — сказал Кравченко.

Следующим пошёл пограничник. Он работал медленнее, зато поразил все мишени. Потом капитан, майор и остальные. Один слушатель дважды забыл поставить автомат на предохранитель во время перемещения. После второго раза Кравченко снял его с упражнения.

— На войне я так делал постоянно, — возразил капитан.

— Здесь не война.

— Но мы готовимся к ней.

— Именно поэтому и ставишь. Упадёшь, зацепишь спуск, прострелишь спину товарищу — потом объяснишь его жене, что торопился?

Капитан больше не спорил. После первого упражнения началось второе. Теперь на щитах среди фигур противника появились обычные силуэты без оружия. Стрелять по ним было нельзя. Мишени показывались одновременно, частично перекрывая друг друга. Я снова пошёл первым. На этот раз торопиться не стал. Первая вооружённая фигура поднялась за плечом запрещённой. Стрелять было можно, но рискованно. Я сместился на шаг, дождался, пока край мишени выйдет в сторону, и сделал одиночный. Вторая появилась справа. Третья — ближе, почти в упор. Её я поразил дважды. Последняя мишень выскочила неожиданно, когда я уже решил, что упражнение закончилось. Автомат сам повернулся на звук механизма. Палец лёг на спуск, но я успел увидеть, что фигура без оружия. Выстрела не было.

— Разрядить! — скомандовал Журавлёв.

Кравченко подошёл ближе.

— Почему не стрелял по первой сразу?

— Запрещённая перекрывала линию.

— Проходил бы за край.

— Мог задеть.

— Мог. Но потерял время.

— Лучше потерять секунду, чем пристрелить не того.

— На второй почему два выстрела?

— Первый ушёл ниже.

Журавлёв посмотрел в бинокль.

— Оба в корпус.

— Значит, показалось.

— А последняя?

— Без оружия.

— Вчера один слушатель положил в неё четыре пули, — сказал майор. — Потом объяснял, что услышал механизм и среагировал.

— Бывает.

— У тебя не бывает?

— Бывает. Просто сегодня повезло.

Кравченко покосился на меня.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Как?

— Будто ничего особенного не сделал.

— А что я сделал? Не выстрелил в фанеру?

Журавлёв засмеялся.

— Ладно, следующий!

До обеда мы прошли ещё два упражнения. На одном оружие давало задержки из-за специально подмешанных учебных патронов, на другом требовалось менять магазин на ходу. Я дважды ошибся. Сначала машинально попытался передёрнуть затвор, хотя достаточно было дослать магазин ударом снизу. Потом уронил пустой магазин в грязь. Кравченко каждую ошибку отметил, но не комментировал. Только записал что-то в блокнот.

В медпункт меня всё-таки отправили. Подполковник медицинской службы Корнеев, с которым мы познакомились за ужином, усадил меня на стул, прочитал выписку и попросил раздеться до пояса. Когда я снял тельник, он перестал листать бумаги.

— Это всё в деле есть?

— Большая часть.

Он встал, обошёл меня сзади, осмотрел шрамы на спине и плече, потом на груди. Попросил поднять руки, повернуться, глубоко вдохнуть. На вдохе в боку снова потянуло.

— Болит?

— Терпимо.

— Я не спросил, терпимо ли. Болит?

— Да.

— Голова?

— Иногда.

— Как часто?

— По-разному.

— Теряешь сознание?

— Нет.

— Зрение двоится?

— Иногда, когда голова сильно болит.

Корнеев снял очки и посмотрел на меня.

— И тебя прислали инструктором по специальной подготовке?

— Я тоже удивился.

— Ограничение нагрузок в заключении комиссии видел?

— Видел. Но всё это у меня было и раньше и меня признали годным. Просто больше года по полосе не ходил, потерял форму. Нужно просто больше тренироваться. Я уже восстанавливался до нормальной физической формы.

— Надо, но без фанатизма. — Корнеев ещё раз взглянул на мои шрамы — Кравченко знал?

— Наверное, нет.

— Значит, узнает.

Он начал заполнять карту.

— Бег на длинные дистанции ограничить. Прыжки с высоты — только после обследования. Парашютные — запрет до отдельного допуска. Работа в противогазе и длительные нагрузки с тяжёлым снаряжением — ограничить. Ночное вождение — после проверки зрения. Стрельба разрешена.

— Спасибо хоть стрелять можно.

— Не радуйся. После первой же сильной головной боли придёшь сюда.

— А если не приду?

— Я поставлю вопрос о временном отстранении.

— Вы все здесь сговорились?

— Мы здесь пытаемся не угробить людей на учебном полигоне.

Он выписал направление на обследование в госпиталь.

— Поедешь на следующей неделе.

— Я рапорт на увольнение по здоровью написал.

— Тем более. Заключение пригодится.

— А если признают негодным?

— Уволят.

— Тогда давайте сегодня.

— Не торопись. Иногда после обследования оказывается, что человек вполне годен. Просто служить надо головой, а не остатками здоровья.

Фраза мне не понравилась, но спорить было трудно. Когда я вернулся на стрельбище, занятие уже закончилось. Слушатели чистили оружие под навесом. Кравченко стоял рядом с Журавлёвым и смотрел справку, выданную в медпункте.

— Почему сразу не сказал? — спросил он.

— О чём?

— Об ограничениях.

— Я их только сегодня получил. А вы кстати и не спрашивали.

— Перед полосой спрашивал, готов ли.

— Я был готов.

— У тебя бег ограничен.

— Два километра — не бег.

— Для тебя, может, и нет. Корнеев запретил тяжёлые нагрузки.

— Ограничил.

— Не цепляйся к словам.

Я сел на лавку и начал разбирать автомат.

— Товарищ подполковник, я не собираюсь изображать инвалида. Если не смогу — скажу.

— Ты уже не сказал.

— Потому что смог.

Кравченко сжал губы, но продолжать не стал.

— После обеда будешь смотреть занятия третьей группы. В полосу не лезешь. Ничего не таскаешь. Только смотришь.

— Есть.

— И ещё. Стреляешь ты нормально.

— Спасибо.

— Я сказал нормально, а не хорошо.

— Тогда беру благодарность обратно.

Журавлёв усмехнулся.

— Из автомата у него армейская привычка. При первой возможности короткая очередь, центр мишени не всегда ловит, зато работает быстро.

— Я видел, — ответил Кравченко.

— Пистолет завтра дам.

— Какой? — спросил я.

— ПМ.

— Из него я хуже.

— Все хуже.

— Нет, я действительно хуже. Из пистолета я стрелял мало.

— Тем более посмотрим.

После обеда дождь закончился окончательно. Небо немного посветлело, между облаками появилась синяя полоска. Третья группа занималась в тактическом городке. По легенде разведывательная группа должна была скрытно подойти к отдельно стоящему дому, провести наблюдение, захватить человека внутри и отойти к точке эвакуации.

Я устроился на невысокой вышке рядом с Кравченко. Отсюда весь участок просматривался сверху. Дом стоял на краю поляны. Вокруг — несколько сараев, разрушенный забор, колодец и брошенный грузовик. Внутри и снаружи работали инструкторы, изображавшие охрану.

— Время на подготовку — сорок минут, — сказал Кравченко. — Исходные данные неполные. Численность охраны неизвестна. План здания у них старый и намеренно неточный.

— А цель?

— Живая. Капитан Белов.

— Он знает, что его будут брать?

— Знает, но не знает когда и откуда.

— Сопротивляться будет?

— Обязательно.

Слушатели появились в лесу только через двадцать минут. Шесть человек. Двигались осторожно, с разных направлений, связь поддерживали условными сигналами. Двое занялись наблюдением, остальные начали обходить дом.

Первые десять минут всё шло нормально. Потом один из наблюдателей увидел охранника возле сарая и передал группе. Командир изменил маршрут, направив двух человек через сухую канаву.

— Ошибка, — сказал я.

Кравченко посмотрел на меня.

— Почему?

— Канаву не проверили.

— Её не видно с их позиции.

— Поэтому и не надо туда лезть.

Через минуту один из офицеров в канаве зацепил растяжку. Вместо мины сработала хлопушка, над ним взвилось облако белого дыма.

— Убит, — спокойно сообщил инструктор по радио.

Второй слушатель попытался вытащить товарища и попал под огонь из охранника из-за сарая.

— Ранен.

Оставшиеся четверо всё-таки добрались до дома. Сосредоточенным огнем задавили охранника, который ранил их товарища и оказались в мертвой зоне. Дверь оказалась заперта. Один начал работать ломиком, хотя боковое окно было приоткрыто. Шум услышали внутри. Через несколько секунд из окна полетела учебная граната. Группа успела рассыпаться, но время потеряла. Белов выбрался через заднюю дверь и побежал к лесу. Его перехватили двое слушателей из внешнего кольца, которых я сначала не заметил.

— Неплохо, — сказал Кравченко.

— Неплохо, если задача была взять его любой ценой.

— Что не так?

— Двое условно выбыли, скрытность потеряли, дом не проверили. Зато цель захватили.

— Задача выполнена.

— А на войне командир потом объяснял бы начальству, почему положил треть группы. И похоронки бы писал.

Кравченко опёрся локтями на перила.

— А ты бы как сделал?

— Отсюда легко говорить.

— И всё-таки.

Я посмотрел на площадку. Слушатели уже собирались возле дома, а инструкторы снимали снаряжение.

— Дольше наблюдал бы. Они слишком быстро полезли. Охранник возле сарая появился по расписанию?

— Да.

— Значит, если подождать, можно увидеть маршрут. Потом снять его бесшумно или обойти. Канава слишком удобная, чтобы оставлять её пустой. Дом брать через две точки. И сначала перекрыть заднюю дверь.

— Там были двое.

— Были, но далеко. Если бы Белов не побежал к лесу, а лёг за машиной, они потеряли бы его из виду, а вот он мог бы доставить штурмующим много неприятностей. И взять его живым они бы не смогли, если бы он начал отстреливаться.

Кравченко кивнул.

— Ещё?

— Здание старое, план его они наверняка знали. Ведь знали же?

— Да.

— Тогда должны были предположить изменения. Зачем ломать дверь, если есть окно?

— Окно заминировано.

— Вот! Они этого не знали, но предположили, и полезли в дверь. И это окно никто не контролировал, за что они и получили гранату под ноги. Была бы нестоящая, может и задела бы кого ни будь осколками. А из дома, из окна, их пострелять всех могли, пока они жопой к верху загорали, пережидая взрыв.

— Но ты предложил бы окно?

— Сначала проверил бы. А дверь кстати они тоже даже не проверили на ловушку.

Полковник ничего не ответил, только сделал пометку в блокноте. Разбор проходил прямо на площадке. Командир группы, майор с обветренным лицом, честно признал ошибки, но с оценкой потерь не согласился.

— Второй пошёл вытаскивать раненого. Он не мог его бросить.

— Первый был условно убит, — сказал инструктор.

— Он этого не знал.

— Был сигнал.

— В бою сигнала не будет.

Я стоял в стороне, но Кравченко неожиданно повернулся ко мне.

— Серёгин, что скажешь?

Все посмотрели на меня. Я пожал плечами.

— Зависит от задачи.

— Задача — захват.

— Тогда вытаскивать убитого или раненого сразу не надо было. Сначала подавить огонь, поставить дым или обойти позицию. Он полез в канаву прямо под ствол.

— А оставить товарища?

— На две минуты. Иначе вместо одного лежат двое.

Майор нахмурился.

— Легко говорить, когда смотришь сверху.

— Легко, — согласился я. — Поэтому я бы сначала вообще в канаву не полез.

— А ты кто такой?

— Старший лейтенант Серёгин. Новый инструктор.

— Старший лейтенант, значит.

По тону стало ясно, что именно он думает о старшем лейтенанте, который учит майора вытаскивать раненых.

— Значит, — подтвердил я.

Кравченко вмешиваться не спешил.

— В бою был? — спросил майор.

— Был.

— И раненых бросал?

— Иногда приходилось оставлять. Иначе рядом ложились остальные.

— А если бы тебя бросили⁈

— И меня бросали, за что я на своих бойцов зла не держу. Правильно всё делали.

Майор хотел что-то сказать, но вмешался Кравченко

— Ладно, Разбор продолжаем. Ошибка не в том, что пошёл за товарищем. Ошибка в том, как пошёл. Не оценил сектор, не поставил дым, не запросил прикрытие. В результате двое выведены из строя. Серёгин прав.

Майор кивнул, хотя согласия на его лице не было. После занятия Кравченко догнал меня возле выхода из учебной зоны.

— Зря полез.

— Вы сами спросили.

— Можно было ответить мягче.

— Как?

— Не знаю. Но мягче.

— В бою пуля мягче не станет.

— Вот поэтому тебе пока рано преподавать. Ты говоришь правильно, но человек тебя не слышит. Он слышит только, что молодой старший лейтенант считает его дураком.

— Я не говорил, что он дурак.

— Ему это неважно.

Мы остановились возле ворот.

— Хочешь учить людей — научись сначала не унижать их опытом, — продолжил Кравченко. — Здесь почти каждый кого-то потерял. Майор Сафонов в Афгане вытащил из-под обстрела двоих пограничников. Одного нёс почти километр. Поэтому на слова «оставить раненого» он реагирует не как на задачу из учебника.

— Я не знал.

— Теперь знаешь.

— А он должен понимать, что в следующий раз может погибнуть вместе с ним.

— Должен. Но если ты скажешь это в лоб, он начнёт спорить. Если подведёшь вопросами, сам придёт к выводу. Разница есть?

— Есть.

— Вот этому и будешь учиться всю неделю.

Он ушёл к штабу, а я остался возле ограждения. На площадке третья группа готовилась повторить упражнение. Сафонов снова распределял людей. Теперь к канаве никого не отправил. Двух наблюдателей выдвинул ближе, ещё одного посадил контролировать задний выход. Делал именно то, о чём мы говорили. Значит, услышал. Пусть и не сразу.

Вечером в столовой он сел напротив меня сам.

— Серёгин?

— Да.

— Ты про канаву правильно сказал.

— Я сверху видел.

— Всё равно правильно. — Майор помешал сахар в чае. — Но раненого я бы не оставил.

— Я тоже.

Он поднял глаза.

— Тогда чего спорил?

— Я сказал: сначала подавить огонь. Потом вытаскивать.

Сафонов немного подумал и кивнул.

— Так точнее.

На этом разговор закончился. После ужина я вернулся в комнату. На столе лежала записка от дежурного: утром прибыть в строевую часть для оформления постоянного пропуска, затем к девяти — на пистолетное стрельбище. Ниже другой рукой было приписано: «Форма полевая. Подполковник Кравченко».

За окном начинало темнеть. На полосе препятствий снова работала группа. Я открыл окно и некоторое время смотрел, как офицеры под дождём тащат бревно.

Первый день получился странным. Меня проверяли, я сам невольно проверял их. Кравченко оказался не таким неприятным, как показалось сначала. Седов — не таким простым. Слушатели тоже не были ни новичками, ни людьми, которых можно чему-то научить одним званием и громким голосом. Наверное, Орлов был прав. Здесь действительно имелось чему учиться. Эта мысль мне неожиданно понравилась. Ещё сильнее понравилось то, что впервые за долгое время я ждал следующего утра с интересом.

За первую неделю утренний интерес не пропал. Правда, уже к среде к нему добавилась усталость, а к пятнице — желание найти человека, который составлял расписание, и задать ему несколько вопросов. Желательно вечером, в тёмном месте и без свидетелей.

Занятия начинались в восемь, но больше чем до половины седьмого я всё равно не спал. Сначала будил соседский будильник, потом организм привык и начал поднимать меня сам. После завтрака мы уходили либо на стрельбище, либо в тактический городок, либо на полосу. В обед возвращались в расположение, ели, меняли промокшую форму на такую же промокшую, но чуть менее грязную, и снова ехали на занятия. Два вечера заняла теория, ещё один — разбор пройденных упражнений. В четверг слушателей подняли по тревоге в половине второго ночи и вывезли в лес.

Меня тоже подняли, хотя в списке группы я не значился. Дежурный постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл и включил свет.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Если никто за ночь не занял мою кровать, то я. — Я щурился от яркого света и видел дежурного смутно.

— Через десять минут у штаба. Полевая форма, снаряжение по списку.

— Какому списку?

Он положил на кровать листок.

— Вот этому.

— Оружие?

— Получите на месте.

Я посмотрел на часы.

— А завтрак?

— После выполнения задачи.

— Понятно. То есть никогда.

Дежурный даже не улыбнулся.

— Через девять минут у штаба.

На этот раз группа работала в посёлке. Учебном, конечно. Два десятка старых домов, магазин, котельная, школа и несколько улиц, построенных на полигоне специально для занятий. Часть зданий была настоящей, из кирпича и брёвен, часть представляла собой одни фасады из досок с пустыми коробками внутри.

По вводной в одном из домов удерживали троих заложников. Противников предположительно четверо, оружие — автоматы и охотничье ружьё. Требовалось провести разведку, установить точное место, скрытно подойти и освободить людей.

В Афгане мы тоже входили в кишлаки, зачищали дома, брали пленных, иногда вытаскивали кого-нибудь из-под носа у духов. Только никто не называл это освобождением заложников и не строил вокруг целую науку. Обычно всё сводилось к тому, чтобы побольше узнать, подойти незаметно, ударить быстро и не получить в группе убитых и раненых. Здесь же разбирали сектора наблюдения, порядок эвакуации, переговоры, устройство зданий, поведение людей внутри, даже то, как отличить заложника от преступника, если оружие уже брошено и все лежат на полу. На словах казалось просто. На деле выяснилось, что я об этом почти ничего не знаю.

Группа правильно нашла дом, правильно выставила наблюдение и даже сумела определить число людей внутри. Потом всё пошло наперекосяк. Один «заложник» попытался выбраться через окно, охранник выстрелил, штурм начали раньше времени. Двое вошли через дверь, ещё двое — через окно. В тесном коридоре они едва не перестреляли друг друга, преступник прикрылся заложником, которого благополучно грохнули, а ещё один спрятался в чулане и «ранил» офицера уже после того, как дом посчитали захваченным.

Я смотрел за происходящим через оконный проём соседнего здания вместе с Журавлёвым. Сегодня я был просто наблюдателем. Когда всё закончилось, он спросил:

— Ну?

— Бардак.

— Это я и без тебя вижу. Где ошибка?

— Торопились.

— Ещё?

— Вошли одновременно с двух сторон, не согласовав сектора.

— Ещё?

Я подумал.

— Чулан не проверили.

— Это уже следствие.

— Тогда не знаю.

Журавлёв кивнул на дом.

— Они не управляли обстановкой внутри. Вошли и начали реагировать на то, что видят. Кто побежал — за тем побежали. Кто закричал — на того повернулись. Кто выстрелил — туда все стволы. А людей в комнате семь, места мало, видимость плохая. Если просто реагировать, противник всегда будет на полшага впереди.

— И что надо было делать?

— Вот завтра и узнаешь, на разборе.

На следующий день нас почти четыре часа гоняли по одному дому. Без стрельбы. Вход, остановка, осмотр углов, распределение людей, команды, перемещение гражданских, передача задержанных. Потом поменяли двери местами, загородили коридор шкафом и добавили лестницу на второй этаж. После обеда пустили дым. К вечеру я начал понимать, почему человек, умеющий нормально воевать в горах или в лесу, в обычной квартире может за несколько секунд потерять половину группы.

В городе расстояния измерялись не сотнями метров, а шагами. Противник появлялся не за камнем и не на гребне, а в дверном проёме, за занавеской или под столом. Стрелять приходилось почти в упор, но не всегда можно было стрелять вообще. За тонкой стеной могли находиться свои, за целью — обычные люди, а сам противник мог выглядеть как испуганный заложник. Короче я учился всему у старших товарищей, и уже не считал себя крутым спецназовцем, способным свернуть горы. Или не горы, а дома и даже тяжелые советские шкафы. В горах то как раз я себя хорошо чувствовал, а вот в городе плавал как… цветок в прорубе.

Особенно плохо у меня было с пистолетом. Журавлёв не обманул и на второй день выдал мне ПМ. На обычных стрельбах я ещё держался. С двадцати пяти метров попадал в мишень, с пятнадцати — даже в круг, куда требовалось. Но как только начались перемещения, развороты и стрельба после физической нагрузки, результат сразу пополз вниз. После первой серии Журавлёв подтянул мишень и некоторое время её рассматривал.

— Ты куда целился?

— В центр.

— А почему попал везде кроме центра?

— Пистолет такой.

— Пистолет нормальный.

— Тогда патроны.

— Тоже нормальные.

— Значит, мишень дёргалась.

Он повернул ко мне лист. Из восьми выстрелов два легли рядом, но не в центр, три ушли влево вниз, ещё три разбросало по краям корпуса.

— Спуск дёргаешь. Перед выстрелом кисть напрягаешь. И рукоятку держишь так, будто боишься, что пистолет убежит.

— Не люблю я их. Мне проще с автоматом.

— Всем проще, но и с пистолета надо нормально стрелять.

К концу недели заметного чуда не произошло. Из ПМ я всё ещё стрелял хуже большинства слушателей, зато перестал позориться. Журавлёв заставлял работать медленно, каждый раз полностью выжимать свободный ход и удерживать прицел после выстрела. Скорость упала, попадания собрались ближе к центру.

С автоматом было наоборот. Там меня постоянно тормозили. Я привык стрелять быстро и поправлять огонь по ходу. Для пулемёта это подходило. Для одиночной цели, частично закрытой гражданским, — не очень.

Лучше всего получилось с ПКМ, что, впрочем, меня не удивляло. Пулемёт принесли на стрельбище в среду, когда отрабатывали действия группы при выходе из засады. Сначала с ним работали слушатели. Огонь короткими очередями, перенос по фронту, смена позиции, замена коробки и ствола. Потом Кравченко кивнул мне:

— Попробуешь?

— Давно пора.

Пулемёт оказался старого выпуска, с потёртым прикладом и свежей лентой на сто патронов. Я лёг, раскрыл крышку, уложил ленту, закрыл и несколько раз повёл стволом по сектору. Сошки стояли неудобно, пришлось немного отползти назад.

— Задачу понял? — спросил Журавлёв.

Передо мной на склоне были выставлены восемь мишеней. Две группы на разных дальностях, одна отдельная фигура возле дерева и расчёт условного пулемёта за низким валом.

— Подавить первую группу, перенести огонь на расчёт, потом дальняя группа. Отдельная — по появлению.

— Боеприпасы?

— Сто.

— Начинай.

Первую очередь дал пробную, на три патрона. Увидел пыль левее мишени, поправил и дальше уже не думал. Пулемёт привычно толкался в плечо, лента уходила в приёмник, гильзы сыпались горячим дождем. Короткая очередь по первой группе, пауза, перенос. Расчёт за валом было видно плохо, поэтому положил несколько очередей по гребню, не давая ему подняться. Отдельная фигура появилась справа. Я развернул пулемёт, поймал её между стойками прицела, дал короткую и вернулся к дальней группе.

— Стоп! Разрядить!

Я отпустил спуск, открыл крышку, снял ленту и отвёл затвор. В коробке осталось двадцать семь патронов.

Журавлёв смотрел в бинокль.

— Первая группа поражена. Расчёт — обе мишени. Дальняя — три из трёх. Отдельная — одно попадание.

— Значит, не разучился. — Я с нежностью провел рукой по прикладу пулемёта.

— Семьдесят три патрона, — заметил Кравченко. — Предыдущий стрелок потратил девяносто один.

— Он дольше стрелял по валу.

— Зато у него мишени целее остались.

Подполковник забрал у Журавлёва бинокль, ещё раз осмотрел склон.

— В Афгане с чем ходил?

— С ПКМ.

— Постоянно?

— Почти. Сначала пулемётчиком. Когда стал заместителем командира группы, мог взять автомат, но я всё равно брал пулемёт.

— Почему?

— Привык.

— Только поэтому?

Я пожал плечами.

— Пулемёт в группе многое решает. Если пулемётчик знает, что делает, остальные могут двигаться.

Кравченко ничего не сказал. Только забрал у меня пулемёт и велел снарядить ещё одну ленту.

Во второй раз задачу усложнили. Теперь мишени появлялись в разном порядке, а боеприпасов дали пятьдесят. Одну я не поразил. Зато остальные закрыл сорока двумя патронами, и Журавлёв впервые за всё время сказал:

— Хорошо.

Кравченко тут же испортил момент.

— Из автомата всё равно хуже пограничника.

— Зато у него пулемёта не было.

— Если бы был, он, может, тоже попал бы.

— Дайте ему. Проверим.

Пограничник услышал и действительно попросил пулемёт. Отстрелял неплохо, но потратил почти всю ленту. Потом подошёл ко мне.

— Ты ствол при переносе не останавливаешь?

— Останавливаю, но не жду. Последний выстрел одной очереди уже почти на следующей цели.

— Уводит же.

— Если далеко перенести — уводит. Тогда отпускаю спуск. А рядом можно поймать на движении.

Он задумался.

— Покажешь?

— Если разрешат.

Кравченко стоял рядом.

— Покажет, — сказал он. — Завтра после обеда.

Так я провёл своё первое занятие, хотя официально инструктором ещё не был. Всего полчаса. Объяснил, как укладывать корпус за пулемётом, как не душить приклад, как работать короткой очередью и заранее видеть следующую цель. Ничего особенного, всё то, чему меня самого учили ещё в Чирчике, а потом быстро доучили духи.

Получилось не сразу. Я дважды ловил себя на том, что начинаю говорить приказным тоном, а потом вспомнил разговор с Кравченко и стал спрашивать, почему офицер занял именно такую позицию или зачем потратил половину ленты по одной мишени. Люди отвечали, сами находили ошибки и во второй попытке стреляли лучше. Кравченко после занятия сказал:

— Уже не так плохо.

— Стрельба?

— Преподавание. Стрельба у тебя и до этого была нормальная.

— Вы опять не сказали «хорошая».

— Не дождёшься.

Кроме стрельбы и тактики имелось ещё много всего, о чём я раньше только слышал. Более углубленно преподавали взрывное дело, связь, наблюдение, ориентирование в городе, досмотр машин, захват транспорта, охрана важных лиц, работа в гражданской одежде. На одном занятии нас заставили два часа ходить по обычному рынку в соседнем райцентре и определять наблюдение. На другом показали десяток фотографий, затем убрали их и потребовали описать людей, одежду и предметы в комнате.

Я уверенно запомнил оружие, выходы и расположение окон, зато не смог сказать, какого цвета была скатерть и сколько на столе стояло чашек.

К концу недели тело тоже стало понемногу вспоминать прежнюю жизнь. После первых двух дней болело всё. Плечо ныло, грудь тянуло, ноги после полосы стали деревянными. На третий день я едва спустился утром по лестнице и всерьёз думал, что в столовую проще доползти. Потом стало легче. Вспомнив как я восстанавливался в госпитале и в Анголе, я начал бегать по утрам, но Корнеев быстро об этом узнал. Кто ему сообщил, я так и не выяснил. Скорее всего, Кравченко. Подполковник поймал меня возле общежития после второй пробежки.

— Сколько пробежал?

— Немного.

— В километрах, Серёгин.

— Три.

— Я разрешал?

— Вы ограничили длинные дистанции. Три километра — короткая.

— Для человека с твоей медицинской картой короткая дистанция заканчивается возле умывальника.

— Так форму не восстановишь.

— Восстановишь. Через день, два километра, без рюкзака и без попыток поставить рекорд. Если заболит грудь или голова — прекращаешь.

— Есть.

— И в госпиталь во вторник.

— Вы умеете поднять настроение.

— Это моя работа.

В пятницу после ужина дежурный передал, что меня вызывает полковник Седых. Не Седов, как я почему-то услышал в первый день, а именно Седых. Фамилию я всё это время читал на табличке неправильно, за что делопроизводительница уже успела пару раз посмотреть на меня как на неграмотного.

Полковник находился в своём кабинете не один. Возле окна сидел Кравченко, перед ним на столе лежал блокнот. Журавлёв устроился сбоку и листал какие-то ведомости.

— Заходи, Серёгин, — сказал Седых. — Садись.

Я сел на край стула.

— Ну как первая неделя?

— Нормально.

— Очень подробный доклад.

— Здесь есть чему учиться.

— Уже лучше. Что именно оказалось новым?

— Работа в городе. Захват помещений. Освобождение заложников. Наблюдение. Из пистолета стреляю плохо.

Журавлёв поднял голову.

— Уже не плохо. Пока посредственно.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не за что.

Седых посмотрел на Кравченко.

— Твоё мнение?

Тот открыл блокнот.

— Физическая форма слабая, но восстанавливается. Ограничения медслужбы соблюдает через раз. По автомату подготовка хорошая, но навыки больше армейские. Пистолет — ниже среднего для инструктора. Тактика малых групп на открытой местности — хорошая. В городе знаний мало. Практического опыта освобождения заложников нет.

— Есть, — не подумав буркнул я, но тут же поправился. — то есть вообще есть, но именно в городе нету.

— И я про город. Продолжу. Недостатков хватает, зато быстро их понимает. Ошибки признаёт. С людьми работать может, но временами разговаривает так, будто перед ним его подчинённые.

— Исправлюсь.

— Уже исправляется, — нехотя добавил Кравченко. — По пулемёту уровень очень хороший. Не только стреляет, но и понимает применение в группе. Первое занятие провёл нормально.

— Именно нормально? — спросил я. — Я думал отлично всё прошло.

— Могу написать «удовлетворительно».

— Не надо.

Седых повернулся к майору.

— Журавлёв?

— Согласен. По огневой подготовке можно использовать уже сейчас, но не на всех темах. Автомат, пулемёт, устранение задержек, подготовка оружия, действия при внезапном огневом контакте. Пистолет пусть пока сам учит. Через месяц посмотрим.

— Через месяц я, может, уже уволюсь, — напомнил я. — Меня на комиссию в госпиталь отправили.

В кабинете стало тихо. Седых отложил бумаги.

— Может быть. Решение принимает не управление курсов. Пока приказа нет, ты служишь здесь.

— Это я понимаю.

— Хорошо. Тогда приказом по курсам с понедельника утверждаю тебя инструктором по специальной тактике и огневой подготовке. В основную программу сразу не полезешь. Тебе её ещё самому предстоит изучить. Будешь работать вместе с Кравченко и Журавлёвым. Отдельно возьмёшь пулемётную подготовку. ПКМ, РПК, применение пулемёта в разведывательной группе, выбор позиции, смена огневой, расход боеприпасов. Сначала подготовишь план занятий. Его проверит Кравченко.

Я кивнул.

— Есть.

— По специальной тактике пока помощником. Смотришь, разбираешь, учишься сам. Когда Кравченко решит, что готов, получишь отдельные темы.

— Понятно.

— Не обижает?

— Нет. Я и правда половины не знаю.

Седых посмотрел на меня внимательнее, словно ждал другого ответа.

— Хорошо. И ещё. Слушатели здесь старше тебя по званию и часто по возрасту. Некоторые командовали батальонами, отрядами и пограничными заставами, участвовали в боях. Не пытайся доказывать им, что ты опытнее.

— Не собирался.

— Всё равно попытаешься. Молодые офицеры всегда пытаются. Особенно когда действительно имеют опыт. Твоя задача не победить их в споре, а заставить сделать правильно. Кравченко тебе это уже объяснил?

— Объяснил.

— Значит, свободен. В понедельник к восьми с планом занятия.

Я поднялся.

— Товарищ полковник, вопрос можно?

— Давай.

— Пулемёты какие есть?

Журавлёв заглянул в ведомость.

— Четыре ПКМ, два ПК, три РПК-74. Ещё один ПКМ в ремонте.

— Коробки, ленты, запасные стволы?

— Всё есть.

— Сколько патронов дадите?

— Вот ещё один, — вздохнул Седых. — Все сначала спрашивают тему и число слушателей. Этот сразу требует патроны.

— Без них пулемётная подготовка получается теоретической.

— Для первого занятия двести на группу.

— Мало.

— Триста.

— На каждого?

Кравченко засмеялся.

— На всю группу.

— Тогда они только пристреляются.

— Напишешь обоснование — получишь больше, — сказал Седых. — Но учти: фразы «мало» и «иначе не научатся» обоснованием не считаются.

— Понял.

— Теперь свободен.

В коридоре Кравченко догнал меня.

— План когда начнёшь писать?

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— У меня важное дело.

— Какое?

— Жизнь обустраивать.

Он посмотрел на часы.

— В восемь вечера?

— Самое подходящее время.

Машину Равиль пригнал ещё в четверг. Точнее, сам он не приехал. За рулём сидел незнакомый парень лет двадцати пяти, который нашёл меня возле КПП, передал ключи и толстый конверт с документами.

— От Равиля.

— А сам где?

— В Казани. Просил передать, что это тебе подарок.

— Он мне мою же «семёрку» подарил? — Я чуть не заржал — Круто.

— Это не «семёрка».

Машиной оказалась тёмно-синяя «девятка», практически новая. В багажнике лежали зимние колёса, ящик с инструментом, две канистры и свёрнутый брезент. На заднем сиденье стояли коробки. В одной — цветной телевизор, в другой — видеомагнитофон, в третьей — небольшой двухкассетный магнитофон и плеер с наушниками. Сверху лежала записка: «Чтобы не одичал. Кассеты под сиденьем. Телевизор не пропей. Равиль».

Под водительским креслом обнаружилась сумка с двумя десятками видеокассет. Половина — боевики, несколько комедий, один фильм почему-то про французскую любовь и ещё четыре кассеты без подписей. Что на них было записано в пояснениях не нуждалось.

В посёлок я выбирался дважды. В четверг купил маленький стол под телевизор, электрический чайник, сковороду с кастрюлей, несколько тарелок и кружек, и продукты. Стол пришлось разбирать возле магазина, потому что целиком он не влезал в машину. В пятницу приобрёл занавески, настольную лампу, удлинитель и дешёвую книжную полку, на которой планировал ставить кассеты.

К моему возвращению общежитие уже затихало. Я поднял коробки на второй этаж, поставил телевизор на новый стол и минут двадцать разбирался с антенной. Изображение двоилось, по экрану ползли полосы, зато принимались две программы. Видеомагнитофону антенна была не нужна. Я вставил кассету с американским боевиком, поставил чайник и впервые внимательно оглядел комнату.

Она всё ещё оставалась казённой. Кровать, шкаф, тумбочка, серые стены. Но теперь на окне висели нормальные занавески, на столе стоял телевизор, рядом лежали кассеты, в шкафу имелись чай, хлеб, колбаса, консервы и банка растворимого кофе. На полке разместились несколько книг, кассеты, блокноты и папка с будущими занятиями. Получилось не жильё, но уже и не место, где человек только ночует.

В дверь постучали. На пороге стоял Сафонов в спортивном костюме.

— Говорят, у тебя видеомагнитофон появился.

— Разведка хорошо работает.

— Здесь через час все будут знать, сколько у тебя кассет и что лежит в холодильнике.

— Холодильника пока нет. Но за идею спасибо, надо купить.

Он посмотрел на экран.

— Что показывают?

— Пока заставку.

— Боевик?

— Вроде бы.

— Один смотреть собирался?

— Собирался писать план занятия.

— Под боевик?

— Для вдохновения.

Сафонов ушёл и через десять минут вернулся с Кравченко, Журавлёвым и пограничником. Журавлёв принёс бутылку коньяка, пограничник — копчёную колбасу, Сафонов где-то раздобыл хлеб и огурцы. Кравченко явился с пустыми руками, зато сразу занял единственный не шатающийся стул.

— Хорошо устроился, — сказал он, осматривая комнату.

— Только начал.

— Это тебе откуда?

— Друг машину пригнал. В ней всё было.

— Хороший друг.

— Нормальный. Полчан. Служили вместе в Афгане.

Я поставил на стол кружки. Их не хватило, поэтому остальным пришлось пить из гранёных стаканов, которые Сафонов принёс из своей комнаты. Коньяк открыли, и быстро разлили по первой. Фильм оказался про американского полицейского, который за первые десять минут нарушил все приказы, разбил три машины и застрелил из пистолета больше врагов, чем вся наша группа в Асадобаде за весь срок моей в неё службы.

Кравченко смотрел внимательно.

— Вот видишь, Серёгин, — сказал он, когда герой прыгнул с крыши на автобус. — Один выстрел, один труп. Учись.

— Ага. И боеприпасы бесконечные, — заметил Журавлёв. — Он уже патронов триста выпустил, а магазин даже не сменил.

Пограничник потянулся за колбасой.

— Вы кино смотреть будете или занятие проводить?

— Мы недостатки выявляем, — объяснил Кравченко. — Инструкторы обязаны.

Фильм закончился около полуночи. Герой выжил, город частично разрушили, преступников уничтожили, а патроны так и не закончились. Сафонов забрал пустые стаканы, Журавлёв — пустую бутылку из-под коньяка. Кравченко задержался у двери.

— В понедельник план всё равно должен лежать у меня на столе.

— Раз должен, значит будет.

— Завтра утром стрельбы нет. Можешь поспать.

— Спасибо.

— Но в десять тренировка в городке.

— Вы же сказали — могу поспать.

— До девяти.

Он ушёл. Я закрыл дверь, убрал со стола и усмехнувшись выключил телевизор. Чувствую, что теперь мне об отдыхе в одиночестве придется забыть, пока эта гоп-компания все двадцать кассет не пересмотрит. Лично мне старые боевики было не интересны. Наивные они какие-то, на сказки похожие. Я в двадцать первом веке жил и избалован спецэффектами, но для этих мужиков, с которыми я сейчас пил коньяк, видеофильмы были в новинку.

После фильма в комнате стало непривычно тихо. За стеной кто-то храпел, в коридоре хлопнула дверь, потом снова всё стихло. Я лёг, но сон не шёл. В голове вертелись схемы занятия, расход патронов, позиции пулемётчика, смена ленты под огнём. Ещё неделю назад я ехал сюда уверенный, что меня просто убрали подальше от Москвы и забыли. Теперь у меня была комната, машина, работа и даже люди, которые вечером без приглашения приходили смотреть кино. Получалось почти нормальная жизнь советского офицера в удаленном гарнизоне. И мне, в который раз ловил я себя на этой мысли, она нравилась.

Я повернулся к стене и закрыл глаза. За стеной звякнул будильник. Видимо, сосед перед сном проверял, заведён ли он.

— Только попробуй меня опять рано разбудить, — пробормотал я, и мгновенно погрузился в сон.

Лето прошло незаметно. Вернее, если смотреть по календарю — незаметно. Если считать по занятиям, стрельбам, ночным тревогам, выездам на полигон и исписанным планам, оно тянулось долго и временами казалось бесконечным.

Во вторник меня действительно отправили в госпиталь. Там я провёл почти неделю. Меня просвечивали, простукивали, заставляли бегать по дорожке с приклеенными к груди проводами, крутили голову, светили в глаза и по нескольку раз спрашивали, не терял ли я сознание после ранений. Я честно отвечал, что терял, но давно, а теперь только иногда болит голова и двоится в глазах. После этого меня отправляли к следующему врачу, который задавал те же вопросы, только в другом порядке. Комиссия заседала без меня. В последний день начальник отделения сказал:

— Заключение подготовим и направим по месту службы.

— В Чучково?

— В Москву.

— Почему в Москву?

Он посмотрел в моё направление.

— Потому что к курсам вы прикомандированы. Штатная должность у вас числится в центральном аппарате.

— У меня там вообще никакой должности нет.

— Это уже не ко мне.

— А копию заключения получить можно?

— После утверждения.

— Кем?

— Вышестоящей комиссией.

— А она где?

— В Москве.

На этом круг замкнулся. Я вернулся в Чучково и стал ждать. Сначала каждый день заходил в строевую часть и интересовался, не пришли ли на меня документы. Потом стал заходить через день. Через две недели — по понедельникам. К июлю окончательно понял, что если Москва не хочет что-то решать, то торопить её бессмысленно. Там наверняка имелся специальный кабинет, в котором лежали бумаги таких же, как я, и специальный полковник, обязанностью которого было перекладывать их с одного края стола на другой.

Рапорт на увольнение тоже исчез где-то в тех же кабинетах. Ни отказа, ни согласия. Орлов на два моих звонка ответил одинаково:

— Документы рассматриваются.

На третий раз я не выдержал:

— Там рапорт размером с воробьиный член, а не собрание сочинений Карла Маркса. И картинок там нет. Чего там рассматривать?

— Серёгин, не умничай.

— Я не умничаю. Просто четыре месяца прошло.

— Когда решение будет, тебе сообщат.

— А если не будет?

— Значит, продолжишь служить.

После этого я звонить перестал. Работы хватало и без Москвы. Первую группу я выпустил в конце июня. К тому времени уже самостоятельно проводил занятия по пулемётной подготовке, устранению задержек и действиям при внезапном огневом контакте. Потом Кравченко отдал мне несколько тем по специальной тактике. Сначала простые: выход из-под обстрела, организация наблюдения, действия дозора. К августу доверил вести захват транспорта и часть занятий в учебном посёлке.

С пистолетом тоже стало лучше. Не настолько, чтобы Журавлёв начал мной гордиться, но достаточно, чтобы он перестал стоять за спиной и каждый раз тяжело вздыхать. Я научился не дёргать спуск, нормально держать ПМ одной рукой и попадать после короткой перебежки. В неподвижную мишень с двадцати пяти метров укладывал всё в круг. На ходу иногда мазал, зато теперь мог объяснить почему.

Форму я восстановил полностью. По крайней мере, сам так считал. Утром бегал уже пять километров, на полосе проходил все препятствия и почти перестал замечать старые ранения. Только грудь иногда ныла перед дождём, а после долгой работы с пулемётом немело плечо. Корнеев об этом не знал. Вернее, я надеялся, что не знал. Если и знал, то молчал, а это меня вполне устраивало.

Комната тоже постепенно перестала быть казённой. В углу появился небольшой холодильник, купленный в Рязани. Над столом я повесил ещё одну полку, на окне заменил занавески на другие — первые после стирки сели так, что прикрывали только верхнюю половину окна. Телевизор показывал уже три программы, если поставить антенну на шкаф и подпереть её сапогом.

Видеокассеты давно пересмотрели все. Некоторые по два раза. Потом кассеты начали приносить из других комнат, менять в посёлке, передавать через знакомых. Вечерние посиделки стали почти традицией. Обычно собирались по пятницам. Иногда смотрели фильмы, иногда просто сидели, пили чай или что-нибудь покрепче и разговаривали.

Сафонов и Журавлёв приходили почти всегда. Кравченко делал вид, что появляется случайно, но почему-то каждую пятницу случайно приносил с собой колбасу, сыр или бутылку. Иногда заходил даже Седых. Ненадолго и без формы. При нём разговоры сначала становились осторожнее, потом кто-нибудь наливал ему рюмку, и через полчаса полковник уже рассказывал, как в молодости трое суток выводил группу через болота, потому что штурман самолёта, из которого они десантировались перепутал две реки.

К осени я уже знал на курсах почти всех. От дежурных по КПП до женщин в столовой. Мне перестали напоминать о распорядке, проверять планы за неделю и ходить следом на каждом занятии. Кравченко мог утром сунуть мне папку и сказать:

— Сегодня третья группа. Учебный посёлок. Тема в плане.

— А вы?

— У меня другие занятия.

— Журавлёв?

— На стрельбище.

— То есть я один?

— Не бойся, они тебя не съедят.

Первые группы действительно не съели. Многие слушатели знали, что я оказался на курсах недавно, сами видели, как учился вместе с ними, и воспринимали нормально. Кто-то относился с интересом, кто-то с осторожностью, но откровенного недоверия не было. В сентябре пришёл новый набор, и всё изменилось.

В группе оказалось четырнадцать человек. Два подполковника, пять майоров, остальные капитаны. Почти все старше меня минимум на десять лет. Большинство прошло Афганистан, трое служили в пограничных войсках, один майор приехал из отдельной бригады и ещё при знакомстве сообщил, что командует ротой специального назначения.

Приказы они выполняли. На занятия не опаздывали, дисциплину не нарушали, со мной не спорили. Но отношение чувствовалось. Когда я объяснял тему, некоторые смотрели не на меня, а в сторону. Когда задавал вопрос, отвечали коротко и с таким видом, будто делают одолжение. Если я поправлял положение оружия или указывал на ошибку, слушали молча, но по лицу было видно: мол чему ты молодой нас волков научить можешь?

Особенно выделялся майор Лобанов. Высокий, крепкий, лет тридцати восьми, с выгоревшими бровями и медалью «За боевые заслуги». Он служил в пограничных войсках, несколько лет провёл в Афганистане и сейчас командовал мотоманёвренной группой.

На первом занятии по ПКМ он внимательно выслушал меня, а потом спросил:

— Товарищ старший лейтенант, вы сами с пулемётом долго работали?

Вопрос был задан вежливо. Настолько вежливо, что сразу становилось ясно — спрашивает он совсем не из любопытства.

— Достаточно.

— На полигоне?

— В том числе.

Он кивнул.

— Понятно.

— Что именно вам понятно, товарищ майор?

— Ничего. Просто спросил.

Я мог рассказать ему и про Асадобад, и про Беркот, и про Анголу. Мог надеть китель с наградами или попросить Кравченко объяснить, кого именно он поставил вести пулемётную подготовку. Но Седых ещё в первую неделю предупреждал: доказывать старшим офицерам, что я опытнее, не надо. Тем более что Лобанов, возможно, действительно был опытнее. Я о нём ничего не знал. Поэтому просто сказал:

— Тогда берите пулемёт. Покажете группе смену позиции после подавления цели.

Он показал. Быстро, уверенно и в целом правильно. Только выбрал место за низкой насыпью, откуда хорошо видел две основные мишени, но полностью терял правый сектор.

— Противник справа, — сказал я.

Лобанов повернул пулемёт. Сошка упёрлась в край насыпи, приклад ушёл в сторону, и стрелять пришлось почти лёжа на боку.

— Позицию сменить, — приказал я.

Он поднялся и побежал к бетонному блоку. Условный противник за это время успел бы выпустить в него полмагазина. После упражнения майор молча разрядил ПКМ и положил рядом с собой.

— Ошибка где? — спросил я.

— Позиция неудачная.

— Почему?

— Правый сектор перекрыт.

— Почему сразу не увидели?

Лобанов помедлил.

— На основные цели смотрел.

— Вот поэтому место пулемётчик выбирает не там, где удобнее стрелять по одной цели, а там, откуда может поддержать всю группу. Если позиция закрывает сектор, нужно заранее определить запасную. Не после того, как противник там появится.

Он кивнул.

— Понятно.

На этот раз без усмешки, но теплее относиться ко мне не стал. Остальные смотрели на него. Я прекрасно понимал: окажись Лобанов прав, они запомнили бы это надолго. Теперь он ошибся, но и мне от этого особой пользы не было. Просто молодой инструктор оказался не совсем дураком. Уже достижение.

После занятия Кравченко спросил:

— Ну как?

— Выполняют всё нормально.

— Я не про выполнение.

— Не нравлюсь я им.

— Переживёшь.

— Я переживу. Только они каждый мой приказ сначала через себя пропускают. Решают, стоит ли выполнять.

— Выполняют?

— Выполняют.

— Значит, всё в порядке.

— До первой серьёзной задачи. Там на раздумья времени не будет.

Кравченко закурил и посмотрел на площадку, где слушатели чистили оружие.

— Ты хочешь, чтобы они за неделю поверили старшему лейтенанту, который моложе половины их подчинённых?

— Я хочу, чтобы они не считали меня мальчишкой, которого кто-то пристроил на тёплое место.

— А ты перестань об этом думать. Людей учи. Нормально учи, не пытайся их поймать на ошибке и не лезь мериться опытом. Через месяц сами разберутся.

Прошёл месяц. Полностью не разобрались. Отношение немного изменилось. В пулемётной подготовке со мной уже не спорили. На разборах слушали внимательнее, вопросы задавали по делу. Но дистанция оставалась. Для них Кравченко был настоящим преподавателем, Журавлёв — опытным инструктором, а я — молодым помощником, которому по непонятной причине доверили отдельные темы.

Даже ноябрьский холод ничего не изменил. Снег в тот год лёг рано. Ещё в конце октября землю прихватило морозом, а к началу ноября полигон за ночь побелел. Днём снег подтаивал, превращая дороги в жидкую грязь, вечером снова замерзал. Машины возвращались с занятий покрытые ледяной, грязной коркой до самых стёкол, обувь приходилось чистить дважды в день, а в учебном посёлке стало так скользко, что на первом же штурме капитан Суровцев поскользнулся возле крыльца и вошёл в дом головой вперёд.

— Новая тактика? — спросил я, когда его подняли.

— Быстрое проникновение.

— Получилось. Только оружие потеряли.

Автомат остался на улице. Суровцев подобрал его, вытер снег и проворчал:

— Не учли погодные условия.

— Противник тоже не учтёт?

— Противник там сидит в тепле.

— А вы поэтому решили сразу побыстрее к ним перебраться, чтобы на улице не мерзнуть?

Группа засмеялась. Даже Лобанов усмехнулся.

Пятого ноября после завтрака нас собрали в классе для разбора вчерашних занятий. Кравченко уже нарисовал на доске схему здания, Журавлёв раскладывал фотографии, когда открылась дверь и вошёл Седых. Все встали.

— Товарищи офицеры! — рявкнул Кравченко.

— Садитесь. — Махнул рукой Седых.

Полковник дождался, когда стихнет шум.

— Через два дня государственный праздник, не знаю только, разрешат ли нам его официально отметить… — Полковник вздохнул и продолжил — Ладно. До него ещё дожить надо, но сегодня тоже есть что отметить. Поэтому вечером состоится небольшое мероприятие. Будем отмечать День военного разведчика.

Кто-то из слушателей переглянулся. Официально такого праздника в календаре не имелось, но отмечали его давно. В разных частях по-разному: где-то ограничивались ужином, где-то собирали ветеранов, где-то командование делало вид, что ничего не происходит, а после отбоя почему-то забывало проверить офицерское общежитие.

— Сразу предупреждаю, — продолжил Седых. — мероприятие будет закрытое. Начало в девятнадцать ноль-ноль в клубе. Присутствуют только офицеры и прапорщики, имеющие отношение к военной разведке, а также слушатели курсов. Гражданский персонал не приглашается. Спиртное в меру. Завтра занятия по расписанию, так что желающих заболеть заранее отправлю к Корнееву. Он быстро вылечит.

По классу прошёл негромкий смешок.

— Форма одежды — парадная, при наградах. Серёгин, после разбора зайдёшь ко мне.

— Есть.

Седых вышел. Сафонов, сидевший рядом, толкнул меня локтем.

— Провинился?

— Не знаю.

— Наверняка. Огребешь наверное по полной, так что вспоминай где накосячил.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Разбор продолжился ещё почти час. Большую часть ошибок мы уже обсудили на месте, но Кравченко всё равно подробно разобрал каждый вход, остановку и перемещение.

— Суровцев почему остановились возле двери с поднятым автоматом, полностью перекрывая сектор второму номеру? — спросил Кравченко.

— Дверь узкая.

— Она и завтра шире не станет. Серёгин, покажи.

Я вышел к доске, взял указку и отметил положение людей.

— Первый после входа уходит вправо. Второй забирает левый сектор. Если первый остановится в проёме, группа соберётся у него за спиной. Одной очереди хватит на всех.

— Я увидел движение впереди, — возразил Суровцев.

— Поэтому и остановились?

— Да.

— Тогда нужно было либо подавить цель и продолжить движение, либо уйти из проёма. Вы сделали хуже всего: остановились сами и закрыли проход остальным.

Суровцев кивнул, но по лицу было видно, что до конца не согласен. Так происходило почти на каждом занятии. Новая группа выполняла все требования, не спорила с приказами, но любое моё замечание сначала мысленно проверяла. Молодой старший лейтенант для них всё ещё оставался скорее помощником настоящих преподавателей, чем самостоятельным инструктором. Кравченко дождался, когда я сяду, и продолжил разбор.

После занятия слушатели ушли в оружейную, Журавлёв — в штаб, а я поднялся на второй этаж и постучал в кабинет начальника курсов.

— Входи.

Седых находился один. На столе перед ним лежала тонкая красная папка, в которой обычно ему на резолюцию передавали входящую корреспонденцию. Полковник указал на стул.

— Садись.

Я сел и сразу посмотрел на папку.

— Из Москвы что-то пришло?

— Пришло.

— Заключение комиссии?

— Нет.

— Приказ об увольнении?

— Тоже нет.

— Тогда что?

— Распоряжение по поводу сегодняшнего вечера.

Я не понял.

— Какое распоряжение?

Седых открыл папку, пробежал глазами лежавший внутри лист и снова закрыл.

— Сегодня будешь в парадной форме со всеми государственными наградами.

— Я и так собирался. Вы сами объявили.

— Со всеми, Серёгин. — Седых кивнул головой на мою грудь — Со всеми. Ты должен быть там со своей Звездой.

Несколько секунд я смотрел на него, затем понял.

— Со Звездой?

— Именно.

— А разрешение?

— Получено. Вечер закрытый, у всех присутствующих соответствующий допуск. Честно говоря, праздновать День разведчика я хоть и собирался, но не так масштабно. Однако из управления как раз сегодня в шестнадцатую бригаду приезжает проверка и по пути генерал решил заглянуть к нам. Прямо спросил, примем ли мы его на своём празднике как гостя, поэтому пришлось изворачиваться. А потом из Москвы отдельно указали, чтобы ты надел Золотую Звезду. Наш общий знакомы как раз в комиссии.

— Орлов? Ясно… А зачем вообще всё это?

— В распоряжении цель не объясняется.

Я откинулся на спинку стула.

— Может, не надо? Надевать её. Орденов у меня и так хватит, а Звезда — дубликат, к тому же комплект не полный. Орден «Ленина» на хранении с оригиналом и мне его не выдавали.

— Это распоряжение, а не предложение.

— Товарищ полковник, я всё лето здесь работаю. Нормально работаю. Зачем сейчас это вытаскивать?

— Что вытаскивать? Государственную награду?

— Вы понимаете, о чём я.

Он понимал. На курсах о Звезде знали только двое: сам Седых и подполковник Никитин, начальник строевой части. Никитин оформлял мои документы при прибытии. Даже Кравченко и Журавлёв не знали. В первый же день Седых предупредил меня, что сведения о присвоении закрыты и без отдельного разрешения носить Звезду нельзя. Меня это полностью устраивало. Я не хотел объяснять, почему двадцатитрёхлетний старший лейтенант имеет высшую награду страны, и тем более не собирался рассказывать, где и за что её получил.

— Понимаю, — сказал полковник. — Но сегодня здесь будут только свои.

— Там будут слушатели.

— Они тоже офицеры военной разведки и имеют необходимый допуск.

— Дело не в допуске.

— А в чём?

Я помолчал.

— Они сейчас хотя бы относятся ко мне как к обычному инструктору. Не очень хорошему, по их мнению, но обычному. После этого начнут гадать, кто я такой и за что получил Звезду.

— Пусть гадают. Ты ничего им рассказывать не обязан.

— Отношение изменится.

— Возможно.

— Вот именно.

Седых усмехнулся.

— Серёгин, я тебя понимаю. Но распоряжение получено. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль ты являешься в клуб в парадном кителе, при всех наградах, включая Золотую Звезду Героя Советского Союза. Это приказ.

— Есть.

Я поднялся.

— Стой.

Я остановился.

— Китель в порядке?

— В шкафу висит.

— Я спрашиваю, в порядке ли он.

— Не знаю. С мая не надевал.

— Примерь. Если после восстановления формы стал мал, обращайся к Никитину. И Звезду у него забери. Он предупреждён. Свободен.

В общежитие я вернулся раньше остальных. На этаже было тихо. Я запер дверь, открыл шкаф и достал чехол с парадным кителем. Форму мне подгоняли ещё в Москве, перед отправкой на курсы. С тех пор китель ни разу не надевался и успел помяться на плечах. Пришлось достать утюг, который я одолжил у дежурного, накрыть ткань влажным полотенцем и осторожно разгладить складки.

Ордена и медали уже были прикреплены к кителю, я прикрепил Звезду над ними и надел китель. В плечах он стал немного теснее, но в целом сидел нормально. Разве что левую сторону ощутимо тянуло вниз.

В дверь постучали. Я быстро снял китель, повесил его на плечики и закрыл шкаф.

— Сейчас открою!

Вошёл Сафонов. В руке он держал видеокассету.

— Сегодня смотреть будем?

— Нет.

— Почему?

— Вечером клуб.

— После клуба.

— Завтра занятия, а когда нас распустят одному Седых известно. Нужно хоть немного поспать.

Сафонов ничего не ответил, а прошёл к столу, положил кассету рядом с телевизором и принюхался.

— У тебя чем пахнет?

— Утюгом.

— Что гладил?

— Парадную форму.

— Я свою вообще не трогал. Вроде чистая.

Сафонов открыл было шкаф, но я успел перехватить дверцу.

— Ты что там ищешь?

— Вешалку. У меня сломалась.

— В своей комнате ищи.

— Жалко, что ли?

— Жалко.

Он с подозрением посмотрел на меня.

— Ты там водку прячешь?

— Золото, брильянты.

— Понятно с тобой всё. Жмот.

Сафонов забрал кассету и ушёл. Я закрыл дверь на ключ, снова достал китель и закончил приводить его в порядок. Потом завернул его в чехол и повесил обратно.

До обеда я успел принять душ, почистить сапоги и даже подстричь ногти. Заняться всё равно было нечем, а сидеть и думать о вечере не хотелось.

В столовой никто ни о чём не догадывался. За соседним столом слушатели спорили, обязательно ли надевать медали или можно обойтись орденскими планками. Лобанов считал, что Седых ясно сказал «при наградах», Суровцев утверждал, что парадная форма с планками тоже не является нарушением.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он ко мне. — Вы как пойдёте?

— В форме.

— С медалями или с планками?

— Увидите.

— Военная тайна?

— Почти.

— Да у него их попросту нет, чего ты к нему пристал? — Хмыкнул Лобанов.

Я ничего не ответил. Зачем? Вечером за меня наглому майору ответит моя парадка.

После обеда занятия отменили и все разошлись переодеваться. Я вернулся в комнату, запер дверь и просто тупо лежал на кровати до того время, когда нужно было выходить. Ко мне никто не приходил, все были заняты своими делами. Из коридора доносились голоса, хлопали дверцы шкафов, кто-то искал щётку для обуви, а Сафонов громко ругался, обнаружив пятно на парадных брюках.

В шесть тридцать я встал, надел белую рубашку, галстук, китель и ещё раз осмотрел себя в зеркале. Снять Звезду хотелось до последнего. Никто бы не заметил её отсутствия, кроме Седых. Но полковник прямо сказал, что это приказ. Сверху я надел и застегнул шинель. Теперь наград не было видно. Из комнаты вышел без четверти семь. В коридоре уже ждали Кравченко, Журавлёв и несколько слушателей.

— Наконец-то, — сказал Сафонов. — Мы думали, ты там ещё и лицо гладишь.

— Не помогло бы.

— Это точно, — согласился Журавлёв.

Он ничего не заметил. Шинель была застёгнута до самого верха, и из-под неё виднелись только ворот рубашки и галстук.

До клуба шли всей компанией. Снег, выпавший утром, днём растаял, а к вечеру дорогу прихватило морозом. Под ногами хрустела тонкая корка льда. Сафонов дважды поскользнулся, и долго ругался, веселя всех вокруг.

Возле клуба горели два фонаря. У входа курили офицеры, внутри играла музыка. Из зала тянуло едой, табаком и свежей краской — перед праздником сцену зачем-то покрасили, и теперь в клубе пахло как в мастерской.

В гардеробе образовалась очередь. Первым разделся Журавлёв, за ним Кравченко. Я стоял немного в стороне, надеясь пройти последним.

— Серёгин, ты уснул? — обернулся Сафонов.

— Шинель расстёгиваю.

— Там пуговиц всего пять штук.

Отступать дальше было некуда. Я расстегнул шинель и снял её, повесив на крючок вешалки.

Первым из офицеров повернулся Сафонов. Он открыл рот, но ничего не сказал. Потом награды заметил Журавлёв. Его взгляд прошёл по трём Красным Звездам, остановился на Золотой Звезде и вернулся к моему лицу. В гардеробе стало тихо. Только музыка продолжала играть за закрытыми дверями зала.

— Это… — начал Сафонов и осёкся.

— Шинель повесь, — сказал я ему. — Так и будешь её в руках держать?

Кравченко медленно подошёл ближе. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл, что сказать. Обычно ответ у него появлялся ещё до того, как человек закончит вопрос.

— Серёгин, — наконец произнёс он. — Это что?

Я посмотрел на Звезду.

— Награда.

— Я вижу, что не значок ГТО.

Журавлёв тоже подошёл. Несколько секунд рассматривал китель, словно проверял правильность размещения наград.

— Золотая Звезда настоящая? — спросил Сафонов.

— Нет, шоколадная.

Он не улыбнулся.

— Ты Герой Советского Союза?

— Получается, да.

— А почему молчал?

— Потому что не собирался рассказывать.

В гардероб входили новые люди, останавливались и тоже замолкали. Новость расходилась без единого слова: каждый следующий видел лица стоящих впереди, переводил взгляд на меня и понимал причину.

Лобанов появился одним из последних. Снял шинель и сначала не понял, почему возле входа собралась толпа. Потом увидел меня. Лицо у него изменилось. Он не спросил ничего. Только посмотрел на Звезду, на ордена, ряд планок за ранения и молча отвернулся. Кравченко первым пришёл в себя.

— Хватит проход перекрывать, — сказал он. — В зале нас ждут.

— Товарищ подполковник… — начал Сафонов.

— Потом. Все вопросы потом.

Он повернулся ко мне.

— Седых знает?

— Знает.

— Давно?

— С первого дня.

— А я, значит, не должен был знать?

— Не должны.

В его голосе появилась привычная сухость:

— Объяснишь?

— Не я решал.

— Понятно.

Мы вошли в зал. Там уже собрались почти все. У сцены стояли длинные столы с закусками и бутылками. На стене висело красное полотнище, поверх него — эмблема военной разведки и простая надпись: «С праздником, товарищи!»

Разговоры начали стихать ещё у ближайшего к двери стола. Кто-то заметил мою Звезду, толкнул соседа, тот обернулся. Через несколько секунд замолчала половина зала.

Я остановился, не понимая, куда идти. Всё лето эти люди работали со мной, сидели в одной столовой, спорили, смотрели фильмы в моей комнате. Кравченко проверял мои планы и ругал за ошибки. Журавлёв учил стрелять из пистолета и безжалостно считал каждый промах. Для них я был молодым старшим лейтенантом с боевым опытом, неплохим пулемётчиком и начинающим инструктором. Теперь все смотрели на левую сторону кителя. Три ордена Красной Заезды и орден Красного Знамени сами по себе выглядели непривычно для моего возраста. Вместе с Золотой Звездой они производили совсем другое впечатление, а целый «забор» из разноцветных нашивок за ранения говорил, что награды мне достались не из-за папы генерала, сидящего в министерстве.

Из-за центрального стола вышел Седых.

— Товарищи офицеры, занимайте места, — сказал он так, будто ничего необычного не происходило.

Никто не двинулся. Полковник оглядел зал.

— Героя Советского Союза впервые видите?

Этим он сделал только хуже.

— Товарищ полковник, — тихо сказал я, когда он подошёл. — Можно было не уточнять.

— Всё равно уже увидели.

— Увидеть и услышать вслух — не одно и то же.

Седых не ответил. Только поправил край моей орденской колодки.

— Криво повесил.

— Полчаса мучился.

К нам наконец подошли Кравченко и Журавлёв. Подполковник смотрел на Седых явно недовольно.

— Товарищ полковник, можно вопрос?

— Нельзя.

— Тогда после праздника.

— После праздника тоже нельзя. Сведения закрытые. Серёгин присутствует со Звездой по отдельному распоряжению управления. Подробности не обсуждаются.

— Я не о подробностях.

— А о чём?

— Почему я узнаю об этом в гардеробе?

— Потому что раньше тебе знать не полагалось.

Кравченко поджал губы.

— Ясно.

Ему явно было не ясно, но спорить с начальником курсов при всех он не стал. Журавлёв продолжал разглядывать мои награды.

— Три Красные Звезды?

— Три.

— Я думал, на планках две.

— Там три.

— Не считал.

Сафонов стоял рядом и молчал, что для него было совершенно нехарактерно.

— Сафонов, — позвал я.

— А?

— Рот закрой.

Он послушно закрыл. У входа снова возникло движение. Дежурный объявил:

— Товарищи офицеры!

Все встали. В зал вошли двое. Первым — невысокий плотный генерал-майор с седыми висками. Следом появился Орлов. Вот теперь стало понятно, откуда пришло распоряжение. Седых вышел навстречу и доложил о готовности. Генерал пожал ему руку.

— Спасибо, полковник. Давайте сегодня без лишней официальности. Всё-таки праздник.

Его взгляд почти сразу нашёл меня. Генерал подошёл ближе.

— Старший лейтенант Серёгин?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Буров. Заместитель начальника управления.

Он протянул руку.

— Здравия желаю.

— Наслышан о вас.

— Они все врут, не было такого.

У Бурова дрогнули уголки губ.

— Полковник Орлов предупреждал, что характер у вас непростой.

— Он преувеличивает.

— Ни капли, — сказал Орлов.

Буров осмотрел награды и кивнул.

— Правильно, что надели.

— Приказали.

— Добровольно не хотели?

— Не очень.

— Почему?

— Теперь весь вечер будут смотреть.

Генерал оглянулся. Офицеры действительно старались на меня не смотреть, но получалось плохо.

— Сегодня можно, — сказал Буров. — Здесь только свои.

Он прошёл к центральному столу. Орлов задержался рядом.

— Как служба?

— Вы и так всё знаете.

— Хочу услышать от тебя.

— Документы рассматриваются.

— Что?

— Вы каждый раз так отвечаете. Я решил сэкономить вам время.

Орлов вздохнул, покачал головой и посмотрел на Звезду.

— Не привык?

— Нет. Это вы приказали надеть?

— Не я.

— Но идею подали вы.

— Серёгин, иди за стол.

— Значит, вы.

Он не ответил и последовал за генералом. Мне досталось место рядом с Кравченко. Напротив сели Лобанов и ещё двое слушателей. Раньше майор мог спокойно смотреть мне в глаза и спорить о занятиях. Теперь почему-то изучал тарелку.

Официальная часть оказалась короткой. Седых поздравил присутствующих, потом слово взял Буров.

— Работа военного разведчика редко бывает заметна, — сказал он. — И чем лучше она сделана, тем меньше людей о ней знают. Большинство из вас не сможет рассказать даже близким, где служили, что выполняли и за что получили награды. Поэтому сегодня здесь только те, кому не требуется объяснять значение слов «задача выполнена». С праздником, товарищи. Но это ещё не всё. Сегодня среди вас присутствует офицер, которого за выполнение специального задания Родины отметили высокой наградой наши союзники, наши кубинские товарищи. Подробности этого подвига я раскрывать не могу, но хочу сказать, что это было почти за гранью человеческих возможностей. Старший лейтенант Серёгин, ко мне!

Я встал и на ватных ногах подошел к генералу. Орлов сунул ему в руку какую-то коробочку и через секунду в свете электрической лампы сверкнула позолоченная звезда. Буров взял меня за китель, и поданным Орловым шилом проткнул новую дыру в кителе, немного повозился с винтом, и правая сторона кителя ощутимо потяжелела. Под тремя рубиновыми Звездами появилась ещё одна. В самом центре звезды был расположен круглый модуль, покрытый ярко-красной эмалью. На этом красном фоне был отчеканен рельефный профиль генерала Антонио Масео — легендарного героя борьбы за независимость Кубы. По верхней части золотого ободка центрального медальона шла надпись выпуклыми буквами: ANTONIO MACEO. Под портретом генерала были расположены три маленькие пятиконечные звездочки.

— Поздравляю сынок. Заслужил — Генерал говорил тихо, так, что кроме меня и Орлова нас никто не слышал — Но как и Звезду Героя, его придется временно сдать. Извини, но ты сам всё должен понимать.

Я понимал, но сам факт торжественного награждения, пусть и в узком кругу разведчиков имеющих соответствующий допуск, уже грел душу. Не в душном кабинете мне её вручили, а фактически перед коллегами, с которыми мне дальше продеться служить.

— Служу Советскому Союзу!

— Хорошо служишь! Ну а вот теперь предлагаю выпить!

Я вернулся за стол. Кравченко молча ухватился за награду, снова её открутил и тяжёлый орден через несколько секунд уже купался в русской водке, налитой в мой стакан. Я так же молча чокнулся с сидящими рядом офицерами, выпил, поймал зубами привет от кубинских друзей, и уже сам прикрутил её на место. Пока я возился, разговоры понемногу ожили, но за нашим столом сохранялась неловкость. Сафонов сидел сбоку, постоянно косился на Звезду и кубинский орден и явно собирался что-то спросить. Журавлёв тоже молчал, хотя обычно первым находил тему для разговора. Кравченко налил по второй.

— Давай, — сказал он мне. — За знакомство.

— Мы пять месяцев знакомы.

— Получается, не очень хорошо.

— Я вам никогда не врал.

— Но кое-что забыл рассказать.

— Мне запрещено было.

— Знаю. Всё равно неприятно.

— Хотите, сниму?

Он посмотрел на меня сердито.

— Не дури. Носи, раз заслужил.

Выпили. После второй рюмки стало легче. За соседними столами уже смеялись, кто-то включил музыку. Прапорщики принесли горячее. Сафонов наконец не выдержал.

— Серёгин, а за что?

Кравченко сразу повернулся к нему.

— Ты Седых не слышал?

— Я просто…

— Просто ешь.

— Мне же интересно.

— Всем интересно, — сказал Журавлёв. — Но если сведения закрытые, значит, закрытые.

Сафонов кивнул, однако через минуту задал другой вопрос:

— А три Красных Звезды тоже секретные?

— Сафонов.

— Всё, молчу.

Лобанов всё это время не вмешивался. Потом налил себе водки, но пить не стал.

— Можно хотя бы спросить, где вы служили в Афганистане? — обратился он ко мне.

— В Кунаре.

— Где именно?

Я назвал бригаду и отряд. Майор поднял голову.

— Асадобад?

— Он самый.

— Восемьдесят шестой — восемьдесят седьмой?

— Да.

— На Беркоте были?

Я посмотрел на него внимательнее.

— Был.

Лобанов медленно поставил рюмку.

— Тогда понятно.

Кравченко перевёл взгляд с него на меня.

— Что понятно?

— Я после боя в Беркоте там был, — ответил Лобанов. — Через три дня. Наша группа пришла на смену.

За столом стало тихо.

— И что там было? — спросил Сафонов.

Майор посмотрел на него.

— Ничего хорошего. — Он снова повернулся ко мне — Вы из тех восьмерых?

— Из них.

Лобанов кивнул и больше спрашивать ничего не стал. Поднял рюмку:

— Давай третий молча.

Мы выпили. После этого перегородка между мной и слушателями исчезла. Не полностью и не сразу, но отношение стало другим. Не восторженным — этого я как раз не хотел. Просто Лобанов перестал видеть во мне мальчишку, которого по знакомству поставили учить старших офицеров. Кравченко дождался, пока разговоры возобновятся, и наклонился ко мне.

— Из восьмерых?

— Да. Нас в Беркоте после боя осталось только восемь живых. Трое из нашей группы и пятеро парней из «зелёных». Из целого полка…

— Почему в личном деле этого нет?

— В том деле, которое вам дали, много чего нет.

— Понятно.

Через несколько минут он снова спросил:

— А ещё где был?

— Товарищ подполковник.

— Всё, молчу.

Продержался он недолго.

— Звезду за Беркот дали?

— Нет.

Кравченко замер. Журавлёв тоже услышал.

— Тогда за что?

Я взял вилку.

— Сведения закрытые.

— Умеешь ты испортить праздник, Серёгин, — пробормотал Кравченко.

Около десяти Буров подозвал Седых, Орлова и меня в небольшую комнату за сценой. Там стояли старый диван, два стула и стол с шахматной доской. Генерал закрыл дверь.

— Садитесь, Серёгин.

Я сел на край дивана.

— Ещё раз поздравляю с награждением и сразу скажу: окончательного решения по вашему рапорту пока нет.

— Я уже догадался.

— Медицинская комиссия признала вас ограниченно годным по отдельным видам подготовки. Не годны к парашютным прыжкам без дополнительного обследования, к продолжительным физическим нагрузкам и службе в районах с тяжёлым климатом. При этом годны к штабной, преподавательской и большей части оперативной работы. Дополнительное обследование назначено на начало следующего года.

— То есть увольнять по здоровью не хотят?

— Комиссия не вынесла заключения о негодности к военной службе или негодности в мирное время.

— Почему я не получил копию?

— Потому что заключение отправили по основному месту службы, — ответил Орлов. — Курсы для тебя не основное место. Здесь ты прикомандирован.

— Пять месяцев утверждали?

— Не только утверждали. Одновременно решали, что с тобой делать дальше.

— И решили?

Буров сел напротив.

— До конца следующей весны останетесь на курсах. Это пока предварительное решение. Если не возражает полковник Седых.

— Не возражаю, — сказал тот. — Толковый инструктор мне нужен.

— Толковый? — спросил я.

— Я этого не говорил, а ты не слышал.

Буров едва заметно улыбнулся.

— А вы сами всё ещё хотите уволиться?

Весной я ответил бы сразу. Тогда мне казалось, что достаточно снять форму, вернуться домой — и всё закончится. Буду заниматься «Кунаром», помогать Максу, жить как обычный человек. Теперь у меня имелась работа. Занятия, группы, люди, за которых я отвечал. Я освоился на курсах и уже не чувствовал себя временным постояльцем, каждое утро ожидающим приказа об отъезде.

— Когда писал рапорт, хотел, — ответил я.

— А сейчас?

Я помолчал.

— Не знаю.

Орлов тихо хмыкнул.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

Буров сложил руки на груди.

— Тогда торопить решение не будем. Поработаете до весны, подумаете. Потом вернёмся к вопросу об увольнении. Если решите остаться, будем подбирать штатную должность.

— Здесь?

— Возможно, здесь. Возможно, в другом месте.

— А если решу уволиться?

— Имеете право потребовать официальный ответ на рапорт.

— И что мне ответят?

Буров усмехнулся.

— А вот это уже не нам с Орловым решать. Ты должен знать, что начальник ГРУ поменялся буквально пару дней назад, и что он думает по поводу твоего вопроса мне пока не известно. Он человек даже для нас непонятный, в разведке никогда не служил, командовал отдельной армией ПВО. Сейчас он ни каких кадровых решений не принимает и пока ни одно распоряжение Михайлова не отменил. Осваивается. А по тебе, как ты знаешь, есть отдельное распоряжение бывшего начальника ГРУ. Так что жди. Насколько я знаю, он на должности временно.

Хотя бы честно.

— Понятно.

— Ещё одно, — продолжил Буров. — После сегодняшнего вечера скрывать сам факт присвоения вам звания Героя и ваше участие в Ангольской компании от личного состава курсов бессмысленно. Но обстоятельства награждения остаются закрытыми. Ничего не обсуждаете, ни на какие вопросы не отвечаете.

— Я и не собирался.

— Хорошо. Свободны.

В коридоре меня догнал Орлов.

— Серёгин.

Я остановился.

— Что ещё?

— Как отреагировали?

— Кто?

— Преподаватели.

— Кравченко обиделся, что ему не рассказали. Журавлёв пытается вспомнить, сколько у меня планок. Сафонов уже пять раз хотел спросить, за что дали Звезду.

— Ожидаемо.

— Зачем вообще понадобилось её надевать?

Орлов посмотрел через открытую дверь в зал.

— Иногда полезно напомнить людям, что звание и возраст говорят не обо всём.

— Это из-за слушателей?

— Не только.

— Значит, всё-таки ваша идея.

— Иди празднуй.

— Товарищ полковник.

— Что?

— Спасибо.

Я вернулся в зал. У стола меня ждал Кравченко с рюмкой в руке.

— Наконец-то. Мы уже думали, тебя опять в Москву забрали.

— Не дождётесь.

— Это хорошо. У меня на следующую неделю три занятия некому проводить. — Он постучал вилкой по стакану, привлекая внимание. — Товарищи офицеры, за военную разведку уже пили. За управление тоже. За тех, кто не вернулся, выпили молча. Поэтому предлагаю поднять рюмки за тех, кого мы видим каждый день и думаем, что хорошо знаем.

Я посмотрел на него.

— Это обязательно?

— Не перебивай. — Кравченко продолжил — И ещё за то, чтобы мы оценивали людей не по возрасту, званию и количеству звёзд на погонах. В конце концов, даже старший лейтенант иногда может научить майора правильно выбирать позицию для пулемёта.

За столами засмеялись. Лобанов тоже.

— Это он про меня, — сказал майор.

— Все знают, — ответил Суровцев.

Мы выпили. Праздник закончился около полуночи. На улице шёл снег. За несколько часов плац успел побелеть, грязь исчезла под тонким ровным слоем. До общежития шли молча. Мороз быстро выветривал выпитое. Возле входа Лобанов догнал меня.

— Товарищ старший лейтенант.

— Да?

— Извини. Был не прав. Хороший для меня урок. От меня больше проблем не будет. И прошу ещё раз объяснить мне самоуверенному барану, как правильно выбирать позицию для пулемёта.

— Ничего, бывает — Я протянул майору руку — Без обид. Завтра приходи в восемь на полигон до начала общих занятий. Поделимся друг с другом опытом.

Он молча и крепко пожал мою ладонь, кивнул и пошёл к себе. Кравченко, стоявший возле двери, проводил его взглядом.

— Вот и польза от награды. Слушать тебя начнут.

— Плохо.

— Почему?

— Должны слушать потому, что я правильно говорю, а не потому, что у меня Звезда Героя.

Кравченко помолчал.

— Поэтому до сих пор и не слушали. Не были уверены, что ты говоришь правильно.

— А теперь будут уверены?

— Теперь точно да.

В комнате я первым делом снял китель. Отсоединил Золотую Звезду и новый орден и убрал их в футляры. Завтра их предстояло снова сдать в строевую часть. Остальные награды снимать не стал — оставил на кителе. Потом лёг, но сон долго не шёл. За стеной негромко разговаривали. Наверняка обсуждали вечер, и меня. К утру о том, что я Герой Советского Союза и воевал в Анголе уже вся часть будет знать, а через неделю появятся десятки версий, где и за что я получил это звание. Остановить это всё равно не получится.

В половине восьмого я пришёл на полигон и обнаружил возле пулемётного городка не одного Лобанова, а почти всю его группу. Сам майор лежал за ПКМ, Суровцев устроился рядом, ещё трое стояли чуть поодаль и делали вид, что оказались здесь совершенно случайно.

— Я приглашал одного человека, — сказал я.

— Мы ему не доверяем, — объяснил Суровцев. — Вдруг он неправильно поймёт.

— А вы, значит, поймёте правильно?

— Нас больше. Общими усилиями разберёмся.

Лобанов поднял голову от прицела.

— Товарищ старший лейтенант, вы обещали.

— Обещал. Только сначала ответьте, почему выбрали именно это место.

— Хороший сектор обстрела. Видно дорогу, край леса и подход к мосту.

— Вас тоже отовсюду видно. Через минуту после первой очереди сюда прилетит всё, что есть у противника.

— Позиция учебная.

— Пулям об этом не сообщат.

Раньше майор обязательно начал бы спорить. Теперь промолчал, ещё раз посмотрел вперёд и медленно отполз от пулемёта.

— Куда бы вы легли?

— Я бы сюда вообще не ложился.

— Почему?

— Потому что вы опять ищете место, откуда удобно стрелять. А нужно искать такое, откуда можно выполнить задачу и остаться в живых. Желательно эти два мероприятия совместить.

Я отвёл их метров на тридцать в сторону, показал низину за насыпью, откуда просматривалась не вся дорога, а только нужный участок. Стрелять отсюда было не так удобно, зато со стороны противника позицию почти полностью закрывали кусты и складка местности. В двадцати шагах начинался неглубокий овраг, по которому расчёт мог сменить точку или уйти. Лобанов лёг, приложился к прикладу и долго смотрел через прицел.

— Мост не вижу.

— А зачем он вам?

— Чтобы контролировать.

— Задание у вас какое?

— Не допустить выхода противника с южной окраины посёлка по дороге в направлении высоты сто двенадцать.

— Вот дорога. Вот участок, который нужно перекрыть. На мост поставите наблюдателя. Если захотите увидеть сразу всё поле боя, заберитесь на крышу. Правда, проживёте там недолго.

— Теперь понятно, — признал Лобанов.

Мы провозились до самого начала общих занятий. К девяти подошёл Кравченко, постоял в стороне, послушал и не вмешивался. Только когда группа ушла менять позицию, подозвал меня.

— Они действительно стали лучше соображать или мне кажется?

— Просто перестали спорить по каждому поводу.

— Одно другому не мешает.

— Иногда мешает. Пока человек спорит, он хотя бы думает. А сейчас они могут начать принимать за истину любую глупость, которую я скажу.

— Не преувеличивай. До такого уважения ты ещё не дорос.

К обеду о вчерашнем вечере знала вся часть. Откуда сведения успели попасть к солдатам срочной службы, поварам, водителям и даже к двум гражданским женщинам из прачечной, оставалось загадкой. Скорее всего, никаких специальных усилий для этого не потребовалось. В закрытой части новости распространялись не хуже, чем в обычной деревне, только обсуждали их тише.

В столовой при моём появлении разговоры не прекращались, но становились заметно осторожнее. Дежурный повар положил мне двойную порцию мяса. Я посмотрел на тарелку, потом на него.

— Это что?

— От души, товарищ старший лейтенант.

— Забери половину.

— Почему?

— Потому что я столько попросту не сем.

За соседним столом засмеялись, напряжение немного спало. К вечеру на меня уже не глазели открыто. Через неделю привыкли. Звезды и кубинского ордена я больше не надевал, парадный китель снова висел в шкафу, а на повседневной форме остались обычные планки. Однако прежнего отношения уже не было.

Лобанов действительно перестал создавать проблемы. На занятиях он задавал вопросы, иногда спорил, но теперь обсуждал не мой возраст и опыт, а предмет. Остальные постепенно последовали его примеру. Молодым старшим лейтенантом я для них быть не перестал, зато они наконец признали, что за моей спиной имелось что-то посерьёзнее нескольких месяцев преподавательской работы.

Мне от этого стало проще и одновременно тяжелее. Раньше ошибку можно было исправить, выслушав ехидное замечание Кравченко. Теперь слушатели часто принимали мои слова без проверки. Приходилось тщательнее готовить каждое занятие, по нескольку раз перечитывать наставления и спорить с другими преподавателями уже самому.

Зима прошла быстро. Я продолжал вести огневую подготовку, пулемётный курс и помогал Кравченко на специальной тактике. Постепенно он начал отдавать мне занятия целиком. Сначала простые: выбор маршрута, наблюдение, устройство засады, отход после выполнения задачи. Потом появились ночные выходы, работа в населённом пункте и освобождение заложников.

Именно в городе мне ещё недавно не хватало знаний больше всего. К весне ситуация изменилась. Я не только запомнил схемы, но начал понимать их смысл, а потом перестраивать занятия под собственный опыт. Не всегда удачно. Иногда после разбора Кравченко молча зачёркивал половину моего плана и писал сверху: «Противник тоже умеет думать».

Один раз он вернул лист полностью.

— Что не так?

— Всё.

— Очень содержательное замечание.

— Ты опять придумал операцию, в которой группа обязана выполнить задачу только потому, что ты так решил. Противник сидит на месте, часовые смотрят в удобную для тебя сторону, машина приходит точно по расписанию, а дождь начинается в нужную минуту.

— По вводной машина ходит каждые два часа.

— По вводной. А водитель вчера напился, сегодня у него сломался стартер. Что будешь делать?

— Ждать следующую.

— А если объект через час уедет?

— Тогда перехватывать на маршруте.

— Вот это и впиши. Основной вариант, запасной и действия при изменении обстановки. Ты ведь сам так работал. Почему на бумаге противник у тебя внезапно становится идиотом?

Я переделывал. Постепенно красных пометок становилось меньше. В марте Кравченко впервые утвердил мой план без единого исправления. Я даже перевернул последний лист, решив, что замечания написаны с обратной стороны.

— Что ищешь? — спросил он.

— Ничего.

— Врёшь.

— Исправления.

— Нет их.

— Совсем? Ни одной ошибки?

— Хочешь, найду?

— Не надо.

— Тогда иди и не мешай работать.

В начале апреля пришёл вызов на повторное обследование. На этот раз не в Рязань, а в подмосковный военный госпиталь. Там меня продержали почти две недели. Снова заставили сдавать кровь, бегать по кабинетам, дышать в трубки, крутить педали велоэргометра и отвечать на вопросы, на которые я уже отвечал летом.

За лето, осень и зиму я набрал форму. Грудь почти не беспокоила, плечо разработал, головные боли стали реже. Даже зрение, по словам окулиста, оказалось в пределах нормы. Единственным врачом, которому что-то не нравилось, был пожилой невропатолог. Он долго простукивал меня молоточком, заставлял ходить с закрытыми глазами и хмурился.

— Голова болит?

— Иногда.

— Как часто?

— Раз в неделю. Иногда реже.

— Двоение?

— Почти прошло.

— Слово «почти» в медицинской карте означает «есть».

— Тогда редко.

Он написал что-то в листе и отправил меня на дополнительное обследование. Там тоже ничего опасного не нашли.

На комиссию я вошёл утром. За столом сидели пятеро врачей, перед председателем лежала толстая папка. Полковник медицинской службы перелистал заключения, посмотрел на меня поверх очков и спросил:

— Жалобы имеются?

— Нет.

— Совсем?

— На завтрак кашу не досолили.

Кто-то из врачей усмехнулся. Председатель закрыл папку.

— Старший лейтенант Серёгин, постановлением военно-врачебной комиссии вы признаны годным к военной службе без ограничений.

Я не сразу понял смысл сказанного.

— К прыжкам тоже?

— К воздушно-десантной подготовке допущены.

— К длительным нагрузкам?

— Без ограничений. Нагрузки увеличивать постепенно, но это рекомендация, а не категория годности.

— А служба в тяжёлом климате?

— Годны.

— И всё?

— А чего вы ожидали?

— Что заключение отправят в Москву, а мне предложат подождать полгода.

Полковник нахмурился:

— Заключение в Москву отправим. Но результат комиссии обязаны объявить вам сразу. Распишитесь.

Я расписался. Когда вернулся на курсы, Корнеев первым делом забрал копию заключения, прочитал её дважды и остался недоволен.

— «Без ограничений», — пробормотал он. — Нашли богатыря. На нём живого места нет, а они: «без ограничений».

— Официальный документ.

— Я вижу. Это не означает, что ты завтра должен бежать десять километров с пулемётом.

— Комиссия разрешила.

— А я запрещаю.

— На каком основании?

Корнеев постучал пальцем по строке в заключении.

— Нагрузки увеличивать постепенно.

Спор закончился только в кабинете у Седых который приказал мне не умничать, а слушать доктора. Но через месяц и Корнеев ограничения снял окончательно. Я снова участвовал во всех занятиях, выходил с группами на полевые этапы и с удивлением даже перестал ждать, когда организм напомнит о старых ранениях.

Рапорт на увольнение после нового заключения окончательно потерял смысл. Официального ответа на него я так и не получил, а сам больше не напоминал. Меня это устраивало. Мне даже однажды позвонил Орлов, чем очень меня удивил. Позвонил, спросил, как служба, и между делом спросил, собираюсь ли я продолжать борьбу за гражданскую жизнь, я ответил:

— Документы рассматриваются.

Он выругался и положил трубку.

К лету я уже не считался на курсах временным человеком. В расписании моя фамилия стояла рядом с Кравченко и Журавлёвым. Мне выделили небольшой кабинет в учебном корпусе, старый сейф для документов и пишущую машинку, у которой постоянно западала буква «р». Через неделю я вернул машинку начальнику хозяйственной части.

— Не работает?

— Работает. Но рапорты получаются без буквы «р».

— Можно сильнее нажимать.

— Я пробовал. Тогда пробивается бумага.

— Другой нет.

— И не надо. Я в Рязани новую купил.

Слушатели тоже изменились. Новые группы уже заранее знали, кто я такой. Никто не рассказывал подробностей, которых всё равно не знал, зато слухи множились с удивительной скоростью. По одной версии, Звезду я получил в Афганистане, лично уничтожив караван из пятидесяти машин и захватив «Стингер». По другой — вытащил из окружения целый батальон. По третьей — несколько месяцев жил среди душманов, выдавая себя за местного. Самую нелепую версию пересказал Сафонов.

— Говорят, ты афганского генерала в плен взял.

— Ого, а у духов оказывается, и генералы были? Не знал. Один захватил?

— Один. Вместе со штабом.

— Штаб большой был?

— Человек сорок.

— И как я их всех один до наших довёл?

— Этого не уточняют.

— Плохо работаешь разведчик. Иди, выясни.

Через месяц количество пленных в слухах выросло до восьмидесяти. Я перестал обращать внимание. На курсах я действительно стал чем-то вроде живой легенды, хотя сам к этому относился без восторга. Зато работать оказалось проще. Если я что-то требовал сделать, всё выполнялось быстро и без вопросов. Если отправлял группу повторно проходить маршрут, никто не пытался доказать, что первого раза достаточно. На разборе слушатели спорили друг с другом, со мной, с Кравченко, но уже не сомневались в моём праве вести занятие.

Иногда это доходило до смешного. Один капитан во время ночного выхода потерял половину группы, дважды завёл людей в болото и под конец условно подорвался на растяжке. На разборе я перечислил ошибки и спросил:

— Вопросы есть?

— Никак нет.

— Почему нет? Я мог ошибиться.

Капитан задумался.

— Вы не ошиблись.

— Откуда знаете?

— У вас опыт.

— У меня опыт не ходить именно по этому болоту. А в вашем решении могли быть разумные причины.

— Не было, — честно признался он. — Я заблудился.

— Тогда вопросов действительно нет.

Жизнь вошла в колею. Подъём, занятия, стрельбище, полигон, столовая, вечерние разборы. По пятницам и субботам в моей комнате по-прежнему собирались преподаватели. Смотрели фильмы, спорили, пили понемногу. Видеокассеты теперь привозили из Москвы и Рязани, и у нас постепенно набралась целая полка боевиков. Сафонов пытался вести учёт, но кассеты постоянно переходили из комнаты в комнату и пропадали на недели. Тогда же у меня завязался лёгкий роман с одной из молодых поварих.

Звали её Светлана. Ей было двадцать два, она приехала из соседнего посёлка и работала в столовой второй год. До весны я почти не обращал на неё внимания. Видел каждый день, здоровался, иногда просил не накладывать мне двойную порцию. Потом она однажды поймала меня после ужина возле выхода.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что случилось?

— Ничего. Вы в субботу в Рязань поедете?

— Собирался.

— Подвезёте?

— Подвезу.

В субботу выяснилось, что никаких срочных дел в Рязани у неё нет. Она купила в универмаге чулки, долго выбирала духи, потом предложила зайти в кафе. Я всё понял, но возражать не стал.

Светлана была весёлой, неглупой и совершенно не интересовалась моей службой. В первый вечер она спросила только, правда ли я Герой Советского Союза. Я ответил, что правда.

— Хорошо, — сказала она. — А танцевать умеешь?

— Нет.

— Вот это хуже.

Она начала учить. Получалось у меня заметно хуже, чем стрельба из пулемёта. Светлана смеялась, наступала мне на ноги и говорила, что до следующего праздника из меня ещё можно сделать человека.

Мы встречались время от времени, обычно выбирались в Рязань, ходили в кино или просто гуляли. Иногда я отвозил её домой. Никаких обещаний друг другу не давали и серьёзных планов не строили. Её это, кажется, устраивало. Меня тоже. После всего, что произошло за последние годы, такая простая связь без обязательств и разговоров о будущем оказалась неожиданно приятной. Он нашем романе вскоре узнала и вся часть. Светлана отнеслась к этому спокойнее меня.

— Здесь всё равно ничего не спрячешь, — сказала она. — Не переживай.

— Я не переживаю.

За воротами части жизнь была совсем другой. Внутри по-прежнему вовремя выдавали форму, на складах имелись патроны, горючее и продовольствие. Техника ремонтировалась, стрельбище работало, занятия не отменяли из-за отсутствия бензина. Специальные курсы Главного разведывательного управления снабжались по первому разряду. Даже после развала страны здесь мало что изменилось. Приказы приходили из Москвы, расписание составлялось на месяц вперёд, караул заступал по часам. Казалось, что в отдельно взятом гарнизоне Союз ещё существует. Но стоило выехать в Рязань, и это ощущение пропадало.

На улицах становилось всё больше ларьков и стихийных рынков. Возле вокзала люди торговали сигаретами поштучно, самопальной водкой, консервами, старой одеждой, инструментом и непонятно откуда взявшимися турецкими куртками. Женщина, похожая на школьную учительницу, продавала с разложенной газеты книги и две пары детских ботинок. Рядом мужчина в очках предлагал прохожим электрические детали, аккуратно расставленные в картонной коробке.

Зарплату задерживали, цены менялись быстрее, чем их успевали переписывать. Заводы вставали, инженеры шли на рынок. Учителя после уроков торговали чем придётся. В газетах писали о новых государствах, границах и национальных армиях. Бывшие союзные республики одна за другой объявляли независимость. Там, где ещё недавно спорили о языке и названиях улиц, теперь начинали стрелять.

По телевизору показывали митинги, вооружённых людей и толпы беженцев. В одной передаче всё называли восстановлением исторической справедливости, в другой — национальной катастрофой. Разобраться, кто с кем воюет и где проходит очередная граница, становилось всё сложнее.

Одновременно росли преступность и рэкет. Новые коммерсанты платили за охрану людям в спортивных костюмах. На рынках собирали дань. Возле кафе всё чаще стояли дорогие иномарки с крепкими коротко стриженными пассажирами. Милиция старалась не замечать одних и с удовольствием хватала других.

Я смотрел на это из окна своей машины и каждый раз возвращался в часть с неприятным чувством. За воротами начиналась прежняя жизнь: дежурный проверял пропуск, на плацу строилась группа, из оружейной доносился металлический лязг. Всё было понятно и находилось на своих местах. Может быть, поэтому я перестал думать об увольнении.

Дома, судя по письмам и телефонным разговорам, происходили похожие вещи. Закрывались предприятия, росли цены, появлялись новые фирмы и группировки. Однако «Кунара» общий беспорядок почти не коснулся. После истории с Кравцовым кооператив в городе никто не трогал. Ни бандиты, ни чиновники. Одни боялись, другие предпочитали дружить, а некоторые боялись и дружили одновременно. Макс воспользовался передышкой правильно. Он не полез в сомнительные операции, рассчитался с долгами доставшихся нам предприятий, вернул рабочих и запустил всё, что можно было запустить.

Строительное направление разрасталось быстрее остальных. Пока государственные предприятия останавливались, «Кунар» брал заказы, рассчитывался за материалы, технику, принимал на работу специалистов, которым месяцами не платили зарплату. За полтора года кооператив стал крупнейшим предприятием города. Я звонил Максу примерно раз в неделю и каждый раз он рассказывал о новых приобретениях.

— Купили кирпичный завод.

— Зачем?

— Кирпич делать.

— Я догадался. Старого имущества мало?

— Завод почти бесплатно отдали. У них долги, зарплату платить нечем. Мы погасили задолженность, сохранили людей и получили контрольный пакет.

— Что ещё купили?

— Пока ничего.

— Слово «пока» мне не нравится.

— Тогда не спрашивай.

Деньги мне привозили ежемесячно. Много, гораздо больше, чем можно было потратить в гарнизоне. Равиль или кто-то из его людей появлялся на курсах с сумкой, коробками и очередным списком.

— Здесь деньги, — говорил он. — Здесь продукты. Здесь одежда. В машине телевизор новый.

— У меня есть телевизор.

— Этот больше.

— Куда мне старый деть?

— Отдай кому ни будь.

Кроме техники привозили хорошие сигареты, кофе, консервы, форму, обувь и всё, о чём я неосторожно упоминал по телефону. Стоило сказать, что в Рязани не нашёл нормальную бритву, как через неделю мне доставили пять штук.

— Зачем пять?

— Чтобы надолго хватило.

— Они электрические.

— И что?

— Одной надолго хватит.

— Остальные подаришь.

У Равиля дела тоже шли хорошо, хотя не так спокойно, как у Макса. Казань была больше, желающих залезть в чужой карман там хватало, и ему регулярно приходилось договариваться или объяснять особо непонятливым, что некоторые предприятия лучше обходить стороной. Подробностей он не рассказывал.

— Всё нормально, — говорил Равиль.

— Если нормально, почему у тебя рука разбита?

— Дверью прищемил.

— Какая у двери фамилия?

— Неважно. Мы договорились.

Судя по тому, что в следующий приезд рука зажила, а настроение у него было хорошее, договорились успешно.

Летом Макс сообщил, что мой дом полностью готов.

— Всё сделали?

— Всё. И отделку, и ландшафт, и даже зону отдыха с мангалом и беседкой. Мебель с техникой поставили. Гараж сделали. Баню тоже добили. Заезжай и живи. Я специального человека поставил, чтобы за хозяйством следил.

Кстати мой пример оказался заразительным и теперь наше СТ стремительно превращалось в элитный коттеджный поселок. Старые щитовые домики исчезали, на их месте росли двухэтажные кирпичные здания с гаражами, высокими заборами и спутниковыми тарелками. Там селились коммерсанты, директора предприятий, чиновники и люди, род занятий которых вслух обычно не называли.

Макс прислал фотографии. Дом получился именно таким как я и хотел: большим, светлым и создающим ощущения комфорта, уюта и защищенности. На одной из фотографий перед крыльцом стояли он и моя бабушка. Анна Ивановна держала в руках ключи и выглядела довольной.

— Бабушка туда переехала?

— Пока нет. Говорит, старую квартиру бросать жалко. Но по выходным живёт в доме.

— Кроме помощника по хозяйству охрана там есть?

— Посёлок охраняется нашей охранной фирмой. Там теперь не только ты один жить будешь, наши тоже стояться.

— Какие наши?

— Несколько сотрудников.

Через месяц он сообщил о новом проекте. «Кунар» начал возводить жилой дом для своих работников. Не ведомственное общежитие, а нормальный кирпичный дом с большими квартирами.

— Тебе оставили пятикомнатную, — сказал Макс.

— У меня уже есть дом.

— Квартира тоже нужна.

— Зачем?

— Захочешь жить в городе — будешь жить в городе.

— Я один. Что мне делать в пяти комнатах?

— Женишься, дети появятся. Короче не умничай, квартиру я забронировал. Моя будет по соседству.

— Может, мне ещё кабинет в офисе подготовите?

Макс немного помолчал.

— Уже. Тоже рядом с моим. У нас отдельное крыло с охраной и даже комната отдыха с бильярдом там есть. Как закончишь в войнушку играть, сможешь сразу приступить к новой работе.

Я положил трубку. У меня имелись дом, квартира, доля в крупнейшем предприятии города, деньги, техника и вещи, которыми я не успевал пользоваться. При этом жил я в одной комнате офицерского общежития, носил казённую форму и проводил большую часть времени на полигонах. Странно, но именно такая жизнь меня устраивала.

Когда в очередной раз на курсы прибыла новая группа. Мне достался полный цикл огневой подготовки и половина тактики. Седых всё чаще говорил о переводе в штат, хотя никаких бумаг из Москвы не приходило.

— Капитанскую должность найду, — сказал он однажды. — Звание потом подтянут.

— Я прикомандирован.

— Пока прикомандирован.

— Орлов разрешит?

— Орлов не твой хозяин.

— Скажите ему это лично.

Седых подумал.

— Сам скажешь.

Лето началась дождями. Полигон размок, дороги превратились в грязь. Мы снова ночами лазили по учебному посёлку, меняли вводные, устраивали засады слушателям и таскали по лесу пулемёты. Я готовил очередное занятие, когда дверь кабинета открылась и вошёл дежурный.

— Товарищ старший лейтенант, вас начальник курсов вызывает.

— Срочно?

— Сказал немедленно.

У Седых сидели Кравченко и незнакомый подполковник в обычной полевой форме без петлиц. На столе лежал запечатанный пакет.

— Прибыл, — доложил я.

Седых кивнул на стул.

— Садись.

— Спасибо, постою.

— Как хочешь. Из Москвы пришло распоряжение. Тебя отзывают с курсов.

Я решил, что ослышался.

— Насовсем?

— В документе не сказано.

— Когда?

— Завтра утром должен выехать. Послезавтра к девяти прибыть в управление.

— Причина?

— Не указана.

— Кто подписал?

Седых подвинул ко мне лист. Подпись была незнакомой, но должность говорила сама за себя: заместитель начальника Главного разведывательного управления.

— Буров? — спросил я.

— Нет. Новый.

Я посмотрел на подполковника.

— А товарищ подполковник кто?

— Сопровождающий, — ответил тот.

— Меня уже сопровождают?

— Я еду в Москву по своим делам, а вам выделена машина, так что я с вами.

— Щедро. Но у меня есть своя машина, на ней и поеду. Ту что выделили забирайте себе.

Седых постучал пальцами по столу.

— Серёгин, без глупостей. Сдаёшь оружие, документы, получаешь предписание. Занятия передашь Кравченко. Собирай все вещи. Здесь оставлять ничего не приказано.

Вот это мне не понравилось. Если бы речь шла о разговоре или новом обследовании, вещи никто не заставлял бы забирать.

— Срок возвращения не обозначен?

— Нет.

— Значит, не вернусь.

Кравченко нахмурился:

— Рано решил.

— Иначе написали бы «командировать». А меня отзывают.

Седых ничего не сказал. Следовательно, пришёл к такому же выводу. Я забрал пакет и вернулся в общежитие. По дороге встретил Сафонова.

— Ты чего такой?

— В Москву еду.

— Надолго?

— Не знаю.

— Когда?

— Завтра.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом пошёл следом.

— Тебя переводят?

— Возможно.

— Куда?

— Если бы знал, сказал бы.

— В управление?

— Сафонов, у меня два часа, чтобы сдать дела и собрать вещи.

Он молча развернулся и ушёл. Через десять минут возле моей комнаты стояли Кравченко, Журавлёв и половина преподавателей. Новость уже распространилась.

Вещей за время службы накопилось столько, что они не помещались даже в машину. Телевизор, видеомагнитофон, два ящика кассет, одежда, книги, посуда, магнитофон, запас продуктов и непонятно зачем привезённая Равилем кофеварка. Не нужные мне вещи я без сожаления дарил друзьям. Сафонову достался видеомагнитофон, Журавлеву телевизор, кофеварка и касетник отошли Кравченко, всё остальное, по мелочи, отдал остальным соседям. Себе я оставил только личные вещи и книги.

Кравченко помогал складывать книги.

— Планы занятий оставляешь?

— Все в сейфе. Мои пометки в синей папке.

— По городской подготовке тоже?

— Да.

— Заберу, переделаю.

— Конечно. Ты же всё делаешь лучше.

— Не всё. Пулемётный курс у тебя получился толковый.

К вечеру я сдал пистолет, секретные документы и временное удостоверение инструктора. Светлана о моем отъезде узнала последней. Я нашёл её возле столовой после ужина. Она уже переоделась и собиралась на автобус.

— Меня отзывают в Москву.

Она остановилась.

— Когда?

— Завтра утром.

— Вернёшься?

— Не знаю.

Светлана посмотрела на меня внимательно, словно пыталась понять, не шучу ли я.

— Значит, всё?

— Похоже на то.

— Понятно.

Никаких слёз. И обещаний никаких она не потребовала. Только поправила воротник моего кителя и спросила:

— До автобуса проводишь?

— Провожу.

Мы дошли до остановки. Автобус опаздывал, моросил мелкий дождь. Светлана стояла рядом, спрятав руки в карманы плаща.

— Ты ведь всё равно здесь надолго не собирался оставаться, — сказала она.

— Последнее время собирался.

— Но мне не говорил.

— Сам не знал.

Она кивнула.

— Тогда и обижаться не на что.

Когда подошёл автобус, Светлана быстро поцеловала меня и поднялась по ступенькам. Уже из дверей сказала:

— Если вернёшься — найдёшь.

— Найду.

Автобус уехал. Я постоял под дождём и вернулся в часть. Прощание устроили в моей комнате. Стол поставили между кроватями, достали продукты, которые не было смысла везти в Москву. Пришли почти все преподаватели. Даже Седых заглянул на полчаса. Сафонов предложил выпить за новую должность, но Кравченко его остановил.

— Мы не знаем, зачем вызывают.

— Тогда за возвращение.

— Тоже не знаем, вернётся ли.

— С тобой вообще пить невозможно.

В конце концов выпили просто за дорогу. Разошлись после полуночи. Последним задержался Кравченко. Он осмотрел почти пустую комнату и протянул мне руку.

— Хорошо работал.

— Спасибо.

— Если предложат остаться в Москве, соглашайся сразу, нечего тебе в этой дыре делать.

— А если отправят куда-нибудь ещё?

— С твоим везением отправят обязательно.

— Успокоили.

— Для этого и пришёл.

Утром я грузил в «девятку» немногочисленные оставшиеся у меня вещи. На крыльце собрались Кравченко, Журавлёв, Корнеев и несколько офицеров. Седых вышел последним.

— По прибытии доложишь Орлову, — сказал он. — Если разрешат вернуться, место за тобой сохраняется.

Я пожал ему руку, потом остальным и сел в машину. Подполковник, который все равно напросился ехать со мной, занял место переднего пассажира. «Девятка» тронулась, прошла мимо штаба и свернула к воротам. Дежурный проверил документы, поднял шлагбаум. За окном остались плац, клуб, учебный корпус и дорога на полигон. Место, куда меня отправляли против воли и где я неожиданно прижился, исчезло за поворотом.

— Знаете, зачем меня вызывают? — спросил я подполковника.

— Знаю.

— Скажете?

— Нет.

— Секрет?

— Вам объявят в управлении.

— Тогда хотя бы это хорошая новость или плохая?

Он немного подумал.

— Смотря для кого.

После такого ответа разговаривать расхотелось. Я откинулся на спинку сиденья и смотрел в лобовое стекло. До Москвы оставалось несколько часов хода. В предписании значилось только управление, кабинет и время прибытия. Ни новой должности, ни причины отзыва, ни срока. Почему-то я был уверен, что на этот раз речь пойдёт не об увольнении. И даже не о преподавательской работе.

Москва началась не с Кремля, высоток и широких проспектов, а с пробки на въезде. Машины стояли в три ряда, хотя разметка предусматривала только два. Между ними ходили люди с сигаретами, газетами, жвачкой и бутылками воды. Один парень предлагал щётки для автомобильных стёкол, второй торговал складными ножами, третий готов был за небольшую плату помыть стекла и фары.

За год Москва изменилась. Ларьки стояли возле каждого метро. На тротуарах торговали одеждой, книгами, продуктами и непонятно откуда взявшейся армейской формой, и фурнитурой. Я лично видел, как возле одного перекрёстка на раскладном столике лежали офицерские планшеты, фуражки, учебные автоматы Калашникова, значки классности и многое из того, что не купишь даже в военторге. Рядом продавец в спортивном костюме спокойно курил и поглядывал на милицейскую машину, стоявшую в двадцати метрах.

На фасадах появились новые вывески. «Товарная биржа», «Коммерческий банк», «Совместное предприятие», «Инвестиционная компания». Что именно производили все эти учреждения, понять было невозможно. Зато возле каждого стояли иномарки, а у входа дежурили крепкие молодые люди.

Попадались и совсем другие картины. Пожилая женщина продавала возле магазина три банки солёных огурцов и букетик укропа. Мужчина в хорошем, но потёртом костюме разложил на газете технические книги. Чуть дальше две женщины предлагали прохожим детскую одежду. Люди торговали всем, что можно было вынести из дома.

— Давно в Москве не был? — спросил подполковник, заметив, как стремительно портиться у меня настроение.

— Был весной. Но тогда из госпиталя почти не выходил.

— Привыкай. Теперь она каждую неделю другая.

— Мне здесь жить не предлагали.

— Тебе вообще пока ничего не предлагали.

— Вы знаете, куда меня отправляют?

— Знаю.

— И продолжаете молчать?

— Продолжаю.

— Вас специально по этому признаку подобрали?

— По какому признаку?

— По способности раздражать окружающих.

Он усмехнулся и снова отвернулся к окну.

К управлению мы подъехали без десяти девять. Подполковник наконец представился Гуревичем, забрал свой небольшой чемодан и ушёл, а я покатил искать платную стоянку. Оставлять практически новую машину сейчас даже в центре Москвы было не безопасно. Тем более, что в ней лежали и все мои вещи. За сутки можно было легко лишиться как самой машины, так и колес, дворников, и всего что к ней прикручено, не говоря уже о вещях, лежащих в салоне. Управился я довольно быстро и вскоре переступал порог уже ставшего родным управления.

Изменения добрались и сюда. Нет, всё было почти так же, как и раньше. Сразу за массивными входными дверями посетитель упирался в жесткую зону контроля. Холл разделяли тяжелые металлические турникеты-вертушки. За пуленепробиваемым стеклом слева или справа располагался дежурный офицерский пост. Охрану несла комендантская служба, вооруженная автоматами. Но вот на стене за постом уже не было герба Советского Союза. Его место занимал российский триколор, рядом с которым остались старые стенды, строгие барельефы героев времен Великой отечественной войны и советских разведчиков-героев, да красная табличка с фамилиями дежурных. Сочетание получилось странным.

Орлов ждал меня в кабинете. Не один. За его столом, как положено, сидел сам Орлов. Возле окна устроился уже знакомый мне полковник. Именно устроился, потому что просто сидящим его назвать было сложно. Он развернул стул спинкой вперёд, положил на неё руки и опирался подбородком на запястья. Китель висел на вешалке. Он держал стакан с чаем и время от времени отпивал, громко и противно прихлёбывая.

Орлов посмотрел на часы.

— Заставляешь себя ждать, полковник Гуревич уже вторую кружку чая пьет, а ты в вразвалочку ходишь.

— Так точно. В вразвалочку. — Я покосился на Гуревича — А товарищ полковник мог бы и предупредить, что я машину искал куда поставить.

— Приехал бы на служебной, не было бы у тебя проблем. Отправили вить. Нет, тебе надо повыеживаться. Дорога хоть нормальная была?

— Нормальная. Подполковник Грачёв всю дорогу молчал, поэтому доехали спокойно.

Орлов вздохнул и кивнул на стул.

— Садись. Разговор будет долгим. — Чай, в отличии загадочного полковника, мне он так и не предложил.

Я сел. Полковник продолжал рассматривать меня с таким выражением, словно пытался сопоставить увиденное с чем-то, прочитанным раньше. Орлов недовольно посмотрел сначала на него, потом на меня.

— Начнём, пожалуй. Как здоровье?

— Годен без ограничений.

— Я читал заключение.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу услышать от тебя. Самочувствие какое?

— Нормальное. Нагрузки переношу. Грудь не беспокоит, плечо работает, голова болит редко. В форму пришел быстро, если бы ещё врачи не дергали своими нудными нотациями, ещё быстрее бы получилось.

— Врачей слушать надо — Хмыкнул Гуревич.

— Как говорил мне ещё в солдатской учебке мой друг Морозов: «Все недомогания, от недобегания» — Возразил я. — Если у тебя понос, то организм не успевает переваривать пищу и тратит мало энергии. Всё лечиться в спортгородке.

— Ага. — Кивнул Гуревич — Советский спецназовец должен стрелять как ковбой и бегать как его лошадь. Плавали, знаем.

— Ну вот видите, вы всё знаете сами.

— Вы закончили? — Орлов смерил меня взглядом — Тогда продолжим. Двоение бывает ещё?

— Почти нет.

— «Почти» — это есть или нет?

— Редко бывает после сильной усталости.

Гуревич поставил стакан на подоконник.

— А если в горах двоиться начнёт?

— Если начнёт, один противник превратится в двух. Для боя полезно. В группу целиться легче.

— А стрелять в которого будешь?

— В среднего.

Он рассмеялся. Сейчас он вел себя заметно расскованние чем в кабинете у Седых и в машине. Он повернулся к Орлову и произнёс загадочную фразу:

— Согласен. Мне он подходит.

— А мне можете сообщить, куда я вам подхожу?

Орлов усмехнулся.

— Сообщим. Сначала формальности. С курсов тебя отзывают окончательно.

Я ожидал этих слов, но легче от этого не стало.

— Понятно.

— Седых просил вернуть после командировки.

— Значит, командировка всё-таки будет?

— Будет. Но обещать ему ничего не стали.

— Куда?

Орлов вынул из ящика стола лист бумаги и подвинул ко мне. В верхней части было напечатано распоряжение о направлении в Чирчик, в распоряжение оперативной группы при пятнадцатой отдельной бригаде специального назначения. Срок — шесть месяцев. Дальше стояла обычная фраза: «с возможностью продления по служебной необходимости».

— Пятнадцатая бригада теперь относится к вооружённым силам Узбекистана, — сказал я.

— Формально — да.

— А неформально?

— Неформально всё сложнее.

Я ещё раз прочитал документ.

— Меня командируют в иностранную армию?

— Нет. Ты остаёшься военнослужащим Российской армии и поступаешь в распоряжение нашего представителя.

— При узбекской бригаде?

— На первом этапе.

— А потом?

Гуревич поднялся, подошёл к столу и развернул лежавшую там карту. На ней были Узбекистан, Таджикистан и северная часть Афганистана. Границы бывших республик выделили красным карандашом.

— Потом сюда, — сказал он и постучал пальцем по Таджикистану.

Я посмотрел на него.

— Там война.

— Поэтому тебя и отправляют. Ты прав. Там гражданская война. Пока ещё не везде, но уже вовсю. Душанбе, Курган-Тюбе, Куляб, Гиссарская долина. Вчерашние соседи делятся по областям, кишлакам, родам и политическим взглядам. Военные части тоже делятся. Иногда вместе с оружием.

— Кто с кем воюет?

Гуревич поморщился.

— Если совсем просто — сторонники прежней светской власти против объединённой оппозиции. Только в действительности всё сложнее. В оппозиции есть демократы, националисты, радикальные исламисты и обычные полевые командиры. Среди правительственных сторонников тоже хватает тех, кого закон интересует меньше собственных родственников и имущества.

— А мы поддерживаем кого?

— Тех, кто не собирается строить у нашей границы религиозное государство и открывать дорогу афганским отрядам, — ответил Орлов.

— Очень точное определение.

— Другого пока нет.

Гуревич указал на южные районы.

— Сейчас создаётся Народный фронт Таджикистана. В основном из кулябских отрядов, беженцев, бывших милиционеров, местных добровольцев и людей, которым пришлось уходить из районов, занятых оппозицией. Политически они настроены просоветски. Не пророссийски — именно просоветски. Для многих Союз ещё существует, а всё происходящее они считают временным безобразием.

— Им никто не сообщил, что Союза больше нет, а Таджикистан теперь независимое государство?

— Сообщили. Они не согласились.

— Удобная позиция.

— В Таджикистане сейчас вообще много удобных позиций. Особенно если сидишь в Москве.

Я промолчал. Гуревич провёл пальцем по карте до Куляба.

— Возглавляет Народный фронт Саид Сапаров. Человек известный. Бывший уголовный авторитет, много лет провёл в тюрьме. Военного образования нет. В армии не служил.

— И он командует фронтом?

— Командует людьми. Это не совсем одно и то же. Его слушаются, уважают и боятся. Он умеет договариваться с командирами отрядов, которые друг друга ненавидят. Может за пять минут прекратить спор, который местные партийные работники не могли решить месяцами.

— А в военном деле?

— Почти ничего не понимает, — признал Гуревич. — Может приказать взять город к утру, не поинтересовавшись, сколько у него людей, патронов и машин. Отсюда и советники.

— Наши?

— Наши.

— Действующие офицеры?

— Действующие.

— ГРУ?

Гуревич посмотрел на Орлова. Тот кивнул.

— Несколько офицеров управления направлены к Сапарову как военные советники, — сказал Орлов. — Официально они помогают организовать подготовку подразделений Народного фронта. Фактически контролируют применение наиболее боеспособных отрядов и выполняют задания управления.

— А сам Сапаров знает, кем они являются?

— Он знает, что они советские военные.

— Советских военных больше нет.

— Ты попробуй ему это объяснить, — сказал Гуревич. — Он называет нас советскими, пятнадцатую бригаду советской и пограничников тоже. Иногда это даже удобно.

— А узбеки знают?

— Им тоже не выгодно, чтобы на их границе появился ещё один Афганистан. Они всё знают и поддерживают Сапарова как политически, так и оружием, снабжением, подготовкой его людей и вообще, всем чем могут. Тут у нас полное согласие. — Орлов немного помолчал и продолжил — На базе пятнадцатой бригады формируются несколько сводных групп специального назначения. Костяк — российские офицеры и прапорщики, которые остались в Чирчике. К ним добавляют людей из других частей.

— Почему российские офицеры вообще продолжают служить в узбекской бригаде?

— По разным причинам, — ответил Орлов. — Кто-то родился там и пока не решил, куда переезжать. Кто-то ждёт перевода. Кто-то согласился временно служить в армии Узбекистана. Некоторые остались по нашему указанию.

— Чтобы готовить таджиков?

— Не только. В бригаде огромные склады, техника, документация и подготовленные специалисты. Передать всё за один день невозможно. Узбеки получили часть, но ещё не способны полностью управлять соединением. Структура управления только формируется. Мы заинтересованы, чтобы бригада сохранила боеспособность и не превратилась в склад оружия для всех желающих.

— А желающие есть?

Гуревич усмехнулся.

— Уже приезжали. Из Таджикистана, Афганистана и ещё нескольких мест. Одни предлагали деньги, другие ссылались на решения каких-то комитетов, третьи приезжали с автоматами. Пока их отправляют обратно.

— Надолго?

— Именно поэтому там остались наши офицеры.

Я снова посмотрел на распоряжение.

— Какое отношение к этому имею я?

— Прямое, — сказал Орлов. — Возглавишь одну из групп.

— Командиром?

— Командиром.

— Сколько человек?

— От десяти до двенадцати. Точный состав определят в Чирчике.

— Кто определит?

— Ты и старший оперативной группы.

— Гуревич?

Полковник снял с подоконника стакан, обнаружил, что чай закончился, и с сожалением посмотрел на дно.

— Точно не я.

— Мне опять нельзя знать?

— Тебе ещё ничего не объявили до конца, а ты уже хочешь знать всё.

— Командиру полезно знать, кому он подчиняется.

— Подчиняться будешь одному из советников Сапарова, — сказал Орлов. — Он ставит задачи в интересах Народного фронта. Но по специальной линии группа остаётся подразделением управления.

— Два начальника.

— Нет. Начальник один. Советник является нашим офицером и получает указания отсюда.

— А если Сапаров отдаст ему свой приказ?

— Советник решит, выполнять его или нет.

— А если Сапаров отдаст приказ мне напрямую?

— Отправишь к советнику.

— Он уголовный авторитет, которого слушают тысячи вооружённых людей. Думаете, ему понравится?

— Не понравится, — сказал Гуревич. — Он вообще не любит, когда ему отказывают. Поэтому отказывать нужно вежливо и желательно не наедине.

Я откинулся на спинку стула.

— Что будет делать группа?

— В первую очередь готовить бойцов Народного фронта, — ответил Орлов. — Сейчас это разрозненные отряды. У одних есть оружие, но нет командиров. У других есть командиры, но половина людей впервые взяла автомат в руки месяц назад. Третьи умеют только ездить колонной по кишлакам и стрелять в воздух.

— Из них хотят сделать спецназ?

— Нет. Из них хотят сделать боеспособный отряд, который будет слушать своих командиров и способный выполнять задачи уровня батальон-полк.

— Звучит сложнее подготовки спецназа.

— Иногда так и есть, — сказал Гуревич. — Учить придётся с самого начала. Обращение с оружием, действия отделения, наблюдение, разведка, засада, связь, первая помощь. Патронов мало, времени ещё меньше. Половина не говорит по-русски. Но не всё так плохо. Среди ополченцев хватает людей, отслуживших в армии, в том числе и офицеров. Это кстати может стать не только плюсом, но и минусом. На стороне обоих сторон конфликта воюют наши бывшие солдаты и офицеры, и профессионалов среди них хватает.

— Переводчики будут?

— Будут. Иногда. Но насколько мне известно вы проходили курсы фарси.

— Я ещё когда-то агукал, а сейчас младенцев не понимаю. — Возразил я — Это было давно, я почти всё забыл.

— Вспомнишь.

Орлов постучал пальцем по распоряжению.

— Кроме подготовки, группа будет сопровождать советников, проводить разведку, искать пропавшее оружие и работать по отдельным объектам.

— Каким объектам?

— После распада Союза на территории Таджикистана осталось много воинских частей. Некоторые уже захвачены сторонами конфликта. Склады вскрыты, оружие разошлось по отрядам. Вместе с автоматами и боеприпасами в чужие руки попали карты, шифровальные документы, аппаратура связи, списки агентуры и материалы по афганскому направлению.

— Такое не должны были оставлять.

— Не должны, — согласился Орлов. — Но оставили. Кто-то сбежал, кто-то перешёл на сторону местных, а кто-то просто запер сейф и решил, что этого достаточно.

— И нам придётся забирать документы?

— Забирать, уничтожать или проверять, что они уже уничтожены. В зависимости от задачи.

— Если часть занята вооружённым отрядом?

— Будешь договариваться.

— А если не получится?

Гуревич поставил пустой стакан на стол.

— Тогда придумаешь другой способ.

— Например?

— Именно за способность придумывать тебя и выбрали.

— Мне приятно, что командование так высоко оценивает моё воображение.

— Не только воображение, — сказал Орлов. — Ты знаешь Среднюю Азию, служил в Афганистане, умеешь работать автономно. Группой командовал. После года на курсах способен не только сам стрелять, но и готовить других.

— В Таджикистане полно офицеров, которые знают местность лучше.

— Они принадлежат к местным кланам, — сказал Гуревич — У каждого родственники, земляки и обязательства. Сегодня он проводит тебя через район, а завтра узнаёт, что в соседнем кишлаке находятся люди его двоюродного брата. И операция заканчивается. А ты для всех чужой. В данном случае это преимущество.

— А русский офицер в чужой гражданской войне недостатком не считается?

— Считается. Но выбирать приходится из того, что есть.

Орлов положил передо мной ещё одну карту. На ней был показан участок таджикско-афганской границы.

— Есть и третье направление. Пограничники.

— На границе остались наши части?

— Остались. Формально многое меняется, подчинение уточняется, идут переговоры. Но заставы стоят на прежних местах. Люди продолжают охранять границу, хотя снабжение ухудшается, а резервов почти нет.

— Что происходит с афганской стороны?

Гуревич ткнул карандашом в несколько точек южнее Пянджа.

— После падения режима Наджибуллы там стало ещё веселее. Полевые командиры делят районы. Оружия много, людей с боевым опытом ещё больше. Некоторые группы уже пытаются переходить реку. Провозят оружие, сопровождают таджикских исламистов, ищут дороги и связи на нашей стороне.

— Большие отряды?

— Пока нет. Десять, двадцать, иногда тридцать человек. Но это пока. Если оппозиция закрепится на юге, граница станет условной.

— Моя группа будет усиливать заставы?

— При необходимости. Разведка, поиск переходов, засады на караванных тропах, сопровождение резервов. Иногда придётся работать на афганской стороне.

Я поднял глаза.

— Это уже международная операция.

— Нет, — спокойно сказал Орлов. — Международной операции не будет.

— А переход через государственную границу?

— Тоже не будет.

— Понятно. Мы просто окажемся не на том берегу и постараемся этого не заметить.

— Быстро учишься. Тем более тебе не впервой.

Я несколько секунд рассматривал карту. Знакомые обозначения, знакомая река и горы. Пять лет назад мне казалось, что после Афганистана я больше никогда туда не вернусь. Потом была Ангола, Лефортово, родной город и Чучково. Теперь круг замыкался.

— Когда выезд?

— Через два дня, — сказал Орлов.

— Поездом?

— Военно-транспортным бортом с Чкаловского. Время сообщат завтра.

— В Чирчике сколько пробуду?

— От недели до месяца. Зависит от подготовки группы и обстановки.

— А срок командировки шесть месяцев?

— Для начала.

— Что означает «для начала»?

— То и означает.

Я посмотрел на Гуревича.

— Вы летите со мной?

— Да.

— Значит, вы старший оперативной группы?

— Нет.

— Советник Сапарова?

— Один из.

— Тот, которому буду подчиняться?

Он немного подумал.

— Скорее всего. Хотя я буду осуществлять общее руководство, с непосредственным начальником вы познакомитесь на месте.

— Почему сразу не сказать?

— Хотел сначала посмотреть на тебя.

— Посмотрели?

— Посмотрел.

— И как?

— Упрямый, слишком много разговариваешь и не любишь выполнять приказ, пока не поймёшь его смысл.

— Плохие качества для командира?

— Для подчинённого — отвратительные. Для командира иногда полезные.

Орлов подвинул мне документ.

— Распишись в ознакомлении.

Я прочитал страницу. Обычная подписка о неразглашении, только формулировки стали осторожнее. Таджикистан не упоминался. Значились «районы временного выполнения специальных задач» и «взаимодействие с вооружёнными формированиями дружественной стороны».

— Кто придумал «дружественную сторону»?

— Юристы, — ответил Орлов.

— У нас теперь и такие есть?

— Были всегда. Просто раньше их меньше слушали.

Я подписал документ.

— Позвонить домой разрешается?

— Разрешается сказать, что направлен в Чирчик, — ответил Гуревич. — О Таджикистане, составе группы и задачах молчишь. Сегодня получишь предписание. До вылета живёшь в гостинице управления. Завтра с утра — экипировка, документы и инструктаж.

Орлов собрал карты и убрал их в стол.

— Сергей, задание сложное. Обстановка меняется каждый день. У Народного фронта нет нормальной структуры, связь работает плохо, единого командования фактически не существует. Приказы могут противоречить друг другу. Прежде чем что-то делать, выясняй, кто поставил задачу и кому она выгодна.

— Сапарову нельзя доверять?

— Доверять нельзя никому, — ответил Гуревич. — Но с Сапаровым можно работать. Он понимает силу, держит слово, если дал его лично, и не любит религиозных фанатиков. Для нас этого пока достаточно.

— А потом?

— Потом посмотрим.

— Кто главный противник?

— Радикальные исламисты. Среди них много местных, но есть люди из Афганистана, Пакистана и арабских стран. Пока они не составляют большинства оппозиции, зато лучше организованы, дисциплинированы и получают помощь из-за границы. Им нужна территория у Пянджа, склады, дороги и выход к Узбекистану.

— Американцы?

Орлов покачал головой.

— Не ищи за каждым отрядом Центральное разведывательное управление. После Афганистана там осталось достаточно денег, оружия и людей, чтобы война продолжалась без посторонней помощи.

— Но помощь есть?

— Есть. Только не всегда оттуда, откуда мы привыкли её ждать. Первые недели будешь больше смотреть и слушать. В местные дела без необходимости не лезь. Не обсуждай религию, не давай оценок обычаям, не обещай того, чего не можешь выполнить. Если таджик говорит, что дорога свободна, отправь разведку. Если настаивает, что свободна, отправь разведку усиленную.

— А если клянётся?

— Тогда ищи другую дорогу.

— Вы хорошо о союзниках отзываетесь.

— Это не про таджиков. Это про гражданскую войну. Вопросы остались?

— Много.

— Основные задал.

— Почему именно я?

— Я уже объяснил.

— Вы перечислили причины, по которым подхожу. Но не сказали, кто предложил мою кандидатуру.

Орлов посмотрел на Гуревича. Тот не стал отводить взгляд.

— Твой непосредственный начальник на месте.

— Мы знакомы?

— Знакомы. Близко знакомы. Но фамилию, по прибытия в Чирчик я тебе не назову. Ну и я поддержал, предложивший твою кандидатуру офицер оказался прав.

— И чем же я именно вас заинтересовал?

— Тем, что уже воевал с теми, кого нельзя победить одним наступлением. В Таджикистане это пригодится. Кроме того, мне нужен командир, который способен выполнить задачу без ежедневных указаний из Москвы.

— А если решение окажется неправильным?

— Значит, ответишь.

— Перед кем?

— Если повезёт — передо мной. Если не повезёт, отвечать придется уже перед Богом.

Орлов поморщился.

— Обязательно было это говорить?

— Лучше сейчас, чем потом.

Я поднялся.

— Где получать предписание?

— Второй этаж, кабинет двести восемнадцать, — сказал Орлов. — В шестнадцать ноль-ноль вернёшься сюда.

— Ещё один разговор или дружеские посиделки? Пряники могу принести, если чай нальёте.

— Пряники ещё заслужить надо — Хохотнул Орлов — Начальный инструктаж будет. И Серёгин… Гуревича слушайся. Он знает местную обстановку, он там давно крутиться. А теперь всё, вали.

Я вышел в коридор и закрыл дверь. Час назад я думал, что меня либо оставят в Москве, либо переведут в другую учебную часть. Теперь предстояло собирать группу из незнакомых людей, готовить таджикских бойцов и выполнять приказы советника бывшего уголовного авторитета. Заодно искать секретные документы в захваченных частях и помогать пограничникам удерживать афганские отряды на другом берегу Пянджа. Смешно, ей богу. После Анголы меня год держали в Лефортове за самовольные действия. Теперь примерно то же самое называлось специальным заданием управления.

Город за окнами шумел и привыкал жить без Советского Союза. А здесь, в коридорах управления, продолжали раскладывать старые карты и отправлять людей защищать границы страны, которой больше не существовало. Я усмехнулся. Я снова начальник группы спецназа. Должность майорская, потому что группа будет состоять не из срочников, а из офицеров. Двигаюсь по карьерной лестнице, мать его. Только почему-то лестница уводит меня всё дальше и дальше от дома.

Остаток дня ушёл на то, чтобы официально оформить то, что официально почти не существовало. В двести восемнадцатом кабинете мне выдали новое предписание. В нём Чирчик уже не упоминался. Старшему лейтенанту Серёгину надлежало прибыть в распоряжение представителя Министерства обороны Российской Федерации в Среднеазиатском регионе. Каком именно регионе, кто являлся представителем и где его искать, составители документа уточнять не стали.

— А если меня по дороге остановят? — спросил я у майора, выдававшего бумаги.

— Покажете предписание.

— И что они из него поймут?

— Что вас следует пропустить.

— Я вот прочитал и ничего не понял.

— Вам понимать не требуется, документ составлен правильно.

В этот раз формы и оружия я не получал, только бумаги, с которыми справился на удивление быстро. Все свободное время до инструктажа я просто слонялся по управлению, покушал в столовой и даже выспался, устроившись в кресле актового зала.

Инструктаж занял почти четыре часа. Мне показали фотографии командиров основных отрядов, объяснили, какие районы контролируют сторонники Народного фронта, где удерживается оппозиция и какие дороги уже считаются небезопасными. Через десять минут фамилии и лица смешались. Почти у каждого командира имелось настоящее имя, прозвище и ещё одно имя, под которым его знали в соседнем районе.

— Этот кто? — спрашивал Гуревич, показывая очередную фотографию.

— Мирзоев.

— Какой?

— Командир отряда.

— Они там все командиры отрядов. Откуда?

— Из Куляба.

— Из Куляба другой Мирзоев. Этот из Вахша.

— Тогда зачем вы спрашиваете, если сами знаете?

— Проверяю твою память.

— Через час я их всё равно перепутаю.

— Перепутаешь. Поэтому не пытайся запомнить всех сразу. Запомни троих, с которыми придётся работать в первую неделю.

— А остальные?

— Если доживут до второй недели, выучишь.

Орлов за время инструктажа несколько раз уходил, возвращался, отвечал на звонки и приносил новые бумаги. Обстановка в Таджикистане менялась быстрее, чем материалы успевали доставлять в Москву. Один перевал, отмеченный на карте как контролируемый правительственными силами, утром заняла оппозиция. К вечеру пришла телеграмма, что оппозицию выбили. Через двадцать минут Гуревич получил записку и перечеркнул обе отметки.

— Что теперь?

— Никто не знает.

— Очень полезная карта.

— Другой нет.

Когда закончили, на улице уже темнело. Я получил ключ от номера в ведомственной гостинице и наконец добрался до машины. Стоянка оказалась огороженной, освещённой и охраняемой двумя пенсионерами, один из которых спал в будке, а второй слушал радио. «Девятка» стояла на месте, колёса и дворники тоже не исчезли.

В гостиницу я привёз только сумку с одеждой, документы и книги, которые не успел раздать на курсах. Всё остальное пришлось оставить в багажнике. Номер напоминал офицерское общежитие, только был меньше и дороже. Две кровати, шкаф, стол, стул и телевизор, показывавший один канал из трёх. На второй кровати уже лежала сумка Гуревича. Сам полковник появился через полчаса с бутылкой кефира, батоном и пакетом колбасы.

— Вас сюда тоже поселили?

— Нет, я сам пришёл. Очень хотелось провести с тобой вечер.

— Тогда зря. У меня другие планы. Да и вообще, я не из этих…

— Каких «этих»? Я тебя иногда не понимаю Серёгин, ну ладно, спишем это на последствие контузии. И какие у тебя были планы?

— Позвонить домой и лечь спать.

— Хороший план. Только сначала поешь.

Он разложил продукты на столе. Колбасу резал своим ножом, хлеб ломал руками. Я достал из сумки банку тушёнки. Получился вполне приличный ужин.

— Вы всегда так питаетесь? — спросил я.

— Когда в Москве — да. Дорого тут по ресторанам ходить, а столовая управления уже закрыта.

— А в Таджикистане как кормят?

— Когда как. Иногда лучше, иногда хуже. У Сапарова стол богатый, но каждый день у него не посидишь.

— Отравить могут?

— Скорее заставят пить.

— Я почти не пью.

— Я тоже, но там с этим сложно. Восток, мать его… Если откажешься совсем, хозяин может решить, что ты ему не доверяешь.

— А если выпью и свалюсь под стол?

— Решит, что русский офицер слабый.

— Сложная страна.

— Обычная. Просто привычки и обычаи другие.

После ужина я спустился к дежурной и заказал междугородный разговор. Ждать пришлось почти сорок минут. Телефонистка сначала соединила меня с каким-то заводом, потом с чужой квартирой и только с третьей попытки попала правильно. Трубку взял Макс.

— Да?

— Это я.

— Серый? Откуда звонишь?

— Из Москвы.

— Опять?

— Опять.

— Что случилось?

— Ничего. Новое назначение получил.

— Куда?

— В Чирчик.

На том конце повисла тишина.

— Это наш который, где мы учебку проходили?

— Другого вроде нет.

— Надолго?

— Пока на шесть месяцев.

— «Пока» мне не нравится.

— Мне тоже.

— А с курсами что?

— Всё. Отозвали.

Макс выругался.

— Что будешь делать в Чирчике?

— Служить.

— Очень подробный ответ.

— Какой вопрос, такой и ответ.

— Опять секреты?

— Работа такая.

Макс помолчал.

— В Таджикистан тебя не отправляют?

Мак как всегда оказался поразительно догадлив. Всё же умный у меня друг. Я не ответил сразу. Этого оказалось достаточно.

— Понятно, — сказал он.

— Тебе ничего не понятно.

— Конечно. Я вообще дурак. Газеты не читаю, телевизор не смотрю и не знаю, что Чирчик рядом с Таджикистаном.

— Он не совсем рядом.

— Не придирайся. Там уже война.

— В Узбекистане войны нет.

— Пока нет.

— Макс, мне разрешили сообщить только о Чирчике.

— Тогда дальше не говори. Я и сам догадаюсь. Когда вылетаешь?

— Послезавтра. Возможно, раньше.

— Деньги нужны?

Я посмотрел на лежавшую возле кровати сумку, в боковом кармане которой имелось несколько пачек купюр.

— Нет.

— Машина?

— Оставлю в Москве.

— Понял. Тогда так… Её надо перегнать домой, кто-то приедет и заберёт. Ключи у тебя?

— У меня, но как вы успеете её забрать? Я же говорил, что скоро улетаю.

— Самолёты летают. Сейчас купим билет и завтра вечером уже в Москве.

— Твой человек не успеет оформить доверенность.

— Этот успеет. Найдёт тебя в управлении.

— Не найдёт.

— Тогда у гостиницы. Адрес скажи.

Я назвал адрес.

— Кто приедет?

— Наверное сам Равиль. Он сейчас у нас. Может и я с ним прокачусь.

— Зачем он приезжал?

— Дела были. Жди, или он или мы оба завтра будем.

Я вздохнул. Спорить не имело смысла. Если Макс сказал, что Равиль будет завтра в Москве, значит, завтра он действительно появится.

— Ладно Макс, раз приедете, то завтра и поговорим, а мне надо ещё бабуле позвонить.

Через несколько минут в трубке раздался голос Анны Ивановны.

— Серёжа?

— Привет, бабуль.

— Что случилось? Ты опять куда-то едешь?

— В Узбекистан.

— Зачем?

— Служить.

— А до этого ты чем занимался?

— Тоже служил.

— Значит, мог бы и там продолжать.

— Не я решаю.

— Ты никогда не решаешь, зато каждый раз оказываешься неизвестно где.

— Чирчик — известное место. Я там уже был. И я ненадолго, надеюсь всего на пару месяцев.

— Вот именно. Ненадолго. В прошлый раз ты тоже ненадолго уезжал и после этого пропал почти на два года.

Я не нашёлся что ответить.

— Ты хотя бы домой заедешь?

— Не успею.

— Конечно. Вот помру я, а ты даже проститься со мной нормально не сможешь. У гроба постоять.

Она не ругалась, просто говорила это как почти свершившийся факт. В последнее время бабушка всё чаше обижалась по пустякам и чаше говорила о смерти. Имея нормальные деньги я и Макс провели её полное обследование и теперь, она лечилась от кучи возрастных болячек. Врачи давали оптимистичные прогнозы, прожить она должна была ещё долго. Тем более, что ежедневно бабуля теперь была под присмотром. В прошлой моей жизни она умерла от инфаркта одна в пустой квартире и помочь ей было некому, в этой жизни я надеялся, что ей ещё доведётся понянчить правнуков. И тем не менее ежедневное посещение больниц и общение с такими же возрастными пациентами оптимизма ей не добавляли.

— Бабуль, это просто командировка.

— Не ври мне. С твоей работой «просто» командировок не бывает. Ладно. Разворчалась старая, не обращай внимание. Береги там себя.

— Постараюсь.

— Не постарайся, а береги!

Потом она спросила, тепло ли там, взял ли я нормальную одежду, не забыл ли лекарства, и кто будет кормить меня в дороге. Я отвечал, что всё взял, хотя лекарств не было вовсе, а на вопрос о питании полагался только на военный самолёт и неизвестное расписание.

После разговора вернулся в номер. Гуревич лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел новости. На экране показывали Душанбе: площадь, толпу, вооружённых людей и горящее здание. Диктор говорил о сложной внутриполитической обстановке и отдельных столкновениях.

— Отдельные столкновения, — повторил я.

— Сегодня в одном районе за сутки убили больше сорока человек.

— Почему об этом не говорят?

— Потому что точных данных нет. А если есть, они никому не нравятся.

На экране появился мужчина в дорогом костюме и начал объяснять, что положение находится под контролем. Гуревич выключил телевизор.

— Когда говорят, что положение под контролем, значит, его уже потеряли.

— У нас на курсах это называлось «обстановка динамично развивается».

— Тоже хорошая фраза.

Утром меня подняли в шесть. Посыльный принёс записку: вылет перенесли на сутки раньше. К четырнадцати часам требовалось прибыть на Чкаловский аэродром.

— Вот и отдохнули, — сказал Гуревич.

— А экипировка?

— Получишь на месте.

Я позвонил Максу, предупредил, что улетаю сегодня, и попросил не гонять Равиля зря. Он ответил, что Равиль уже выехал из аэропорта и через час будет у гостиницы. Появился он через сорок минут. Вошёл в номер в спортивном костюме и кожаной куртке, поздоровался со мной, посмотрел на Гуревича и сразу замолчал.

— Полковник Гуревич, — представил я. — Летит со мной.

— Равиль.

Они пожали руки. Гуревич задержал взгляд на его разбитых костяшках, но ничего не спросил.

— Машину забираешь? — спросил я.

— Забираю.

— Документы оформим у нотариуса.

— Уже договорился. По дороге заедем.

— Когда успел?

— Макс ночью позвонил.

— Ты вообще спал?

— В самолёте.

— Там час лететь.

— Мне хватило.

За час мы оформили доверенность, перегрузили мои вещи в машину и доехали до аэродрома. Равиль по дороге пытался выяснить, куда именно меня отправляют, но при Гуревиче я отвечал только про Чирчик.

У ворот Чкаловского полковник показал документы. Нас пропустили. Возле серого здания стояли несколько легковых машин, автобус и два грузовика. Дальше на бетонке виднелся Ил-76 с опущенной грузовой рампой. В него загружали деревянные ящики, бочки и армейские мешки. Равиль посмотрел на самолёт.

— На курорт, значит?

— Почти.

— Когда вернёшься?

— Через полгода.

— Врёшь.

— Не я придумал срок.

Он вытащил из машины небольшую сумку.

— Это тебе.

— Что там?

— Зелёные деньги, сигареты, кофе, лекарства. Два хороших ножа, часы, запасные батарейки, фонарь.

— У меня всё есть.

— Теперь будет ещё.

— Оружие не положил?

— Да какое там оружие? Так, ТТшник и пару магазинов.

— Надеюсь, ты пошутил.

— Конечно.

Равиль закрыл багажник и протянул руку.

— Береги себя, Серый.

— Постараюсь.

— Не старайся. Просто береги.

— Вы что, с бабулей моей сговорились? Одними фразами разговариваете. Ладно, хорошо, я обещаю.

Он посмотрел на Гуревича, стоявшего возле автобуса.

— Если будут проблемы, сообщи.

— И что ты сделаешь?

— Придумаю.

Мы обнялись. Равиль сел в мою «девятку», развернулся и уехал. Я смотрел вслед, пока машина не скрылась за зданием. Домой она доберётся раньше меня. Возможно, на несколько месяцев. Возможно, на год.

— Друг? — спросил подошедший Гуревич.

— Да.

— Военный?

— Бывший.

— Видно.

— По чему?

— По тому, как на меня смотрел. Уже решил, куда закопает, если с тобой что-нибудь случится.

— Он аккуратный. Место выберет хорошее.

— Успокоил.

В Ил-76 кроме нас летели человек тридцать. Несколько офицеров, связисты, два военных врача, трое гражданских мужчин с одинаковыми коричневыми чемоданами и группа солдат, сопровождавшая груз. Пассажирских кресел не было. Все как обычно разместились на жёстких откидных сиденьях, а центр грузовой кабины занимали ящики и две машины под брезентом. Гуревич устроился возле иллюминатора, хотя смотреть через него было почти невозможно. Я сел рядом и поставил сумку под ноги.

— Что везём? — спросил я.

— Продукты, медикаменты, средства связи.

— А под брезентом?

— Машины.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь? Не грузи меня Серёгин, и без тебя тошно.

Двигатели заревели, заглушив разговоры. Самолёт задрожал, покатился по полосе и тяжело оторвался от земли. Москва исчезла за серыми облаками. Мы почти не разговаривали. В грузовой кабине гудело так, что приходилось кричать. Я пытался спать, прислонившись головой к холодному борту, но ремень врезался в плечо, ящики скрипели, а сиденье будто специально придумали для пыток во время допроса. Потом один из сопровождавших принёс термос и алюминиевые кружки. Чай был крепким, горячим, но пах странно. То ли термос плохо помыли после прокисшего компота, то ли чайный лист был не свежий и успел запреть. И тем не менее это был чай, причем на халяву и после второго глотка к запаху удалось привыкнуть.

— Кто мой непосредственный начальник? — спросил я, наклонившись к Гуревичу.

— Я же сказал: увидишь на месте.

— Близко знакомы?

— Близко.

— Мы вместе служили в Афганистане?

— Да.

— Морозов?

Гуревич покачал головой.

— Наумов?

Он снова покачал головой.

— Варнаков?

Полковник рассмеялся.

— Генерала Варнакова тебе в непосредственные начальники не дадут.

— Почему? Я непривередливый.

— Он тоже. Но у него другие дела.

— Тогда кто?

— Осталось немного. Переберёшь всех знакомых и обязательно угадаешь.

Я отвернулся. Вот какого спрашивается хрена? Мы уже в самолете, зачем разыгрывать из себя загадочного мудака? Пошел он, не буду больше спрашивать… Но через несколько минут Гуревич сам заговорил:

— Ты не только в Афганистане с ним служил.

— В Анголе?

— Больше ничего не скажу.

Знакомых офицеров, с которыми я пересекался и там, и там, было совсем немного. Но спрашивать дальше я не стал. Не хотелось портить себе нервы и ругаться с Гуревичем.

Летели долго. Один раз самолёт попал в болтанку. Ящики заскрипели, одна из машин качнулась на креплениях, а сидевший напротив лейтенант заметно побледнел. Я же только усмехнулся, вспоминая как я сам переживал «афганский» заход на аэродром Кабула того Ила на котором я летел в первый раз.

Ближе к посадке стало жарче. Даже сквозь металлический корпус чувствовалось, что под нами уже не московские облака. Самолёт начал снижаться, заложило уши. Гуревич молча протянул мне конфету.

— Спасибо.

— Потом вернёшь.

— Обязательно. С первой пенсии.

Колёса ударились о полосу, самолёт подпрыгнул и снова прижался к бетону. Рёв двигателей изменился. Нас потянуло вперёд на ремнях. Когда рампа опустилась, внутрь ворвался горячий сухой воздух. После прохладной Москвы казалось, что открыли дверцу печи. Пахло раскалённым бетоном, пылью и авиационным керосином.

Мы вышли последними. Этот аэродром я помнил хорошо. Дважды я улетал от сюда в Афганистан. Вокруг были те же самые выцветшие здания, бетонные стоянки и далёкие горы, висевшие над горизонтом в белёсой дымке.

Возле автобуса ждали двое военных. Один в форме с узбекскими знаками различия, второй — в старой советской полевой, без кокарды и нашивок. Они поздоровались с Гуревичем. Старший оказался подполковником из пятнадцатой бригады.

— Долетели нормально?

— Нормально, — ответил Гуревич. — Только чай у вас в самолёте опять с какой-то тухлятиной.

— Зато бесплатный.

Подполковник посмотрел на меня.

— Это Серёгин?

— Он самый.

— Помоложе, чем я думал. — Подполковник оглядел меня с ног до головы — Когда я в бригаду пришел он уже дембельнулся.

— Я тут вообще-то. — Возмутился я — И я уже устал от того, что мне все на мой возраст намекают.

— Привыкай. Здесь все бойцы твоей группы будут старше тебя.

— Орлов предупредил.

— О должности знаешь?

— Командир сводной группы.

— Правильно. Остальное объяснят в бригаде.

До Чирчика ехали около часа. За окнами тянулись знакомые поля, каналы, посёлки и придорожные рынки. На остановках толпились люди с сумками. Мимо проходили старые автобусы, «Жигули», грузовики и телеги. Вдали виднелись горы, такие чёткие, что казались ближе, чем были на самом деле.

Сам Чирчик тоже изменился, хотя не так сильно, как Москва. На административных зданиях висели узбекские флаги, названия улиц тоже поменялись. На кустарно закрашенных старых советских табличках домов криво вырезанным трафаретом на узбекской кириллице теперь красовались имена узбекских поэтов. На месте закрывающихся советских госмагазинов массово открывались частные торговые точки, палатки и коммерческие магазины. Их вывески оформлялись в типичном стиле начала девяностых: яркие, сделанные вручную на кусках пластика, фанеры или жести, нередко с орфографическими ошибками как на русском, так и на узбекском языках.

На воротах бригады тоже висел новый флаг. Табличку с названием части вообще убрали, видимо новая была пока не готова. Дежурный с рязанской рожей носил узбекские погоны, а автомат у него был советский. Он внимательно проверил наши документы, записал фамилии в журнал и только после звонка в штаб приказал открыть ворота.

За воротами всё тоже выглядело знакомо. Плац, казармы, штаб, парк техники. Даже разметка на асфальте осталась прежней. Но на штабе сняли советский герб, а поверх старого лозунга натянули полотнище с надписью на узбекском языке. Те военнослужащие, которых я видел из окна автобуса тоже выглядели сборной солянкой. У всех была советская форма, но знаки различия пестрили в глазах. Узбекские, российские, советские…

— Как они здесь друг друга различают? — спросил я.

— Не спрашивай… — буркнул Гуревич и отвернулся к окну.

Нас поселили в офицерском общежитии. Мне досталась небольшая комната на втором этаже, в которой стояли две кровати, шкаф и стол. На одной кровати лежал свёрнутый матрас, вторую занимали чужие вещи.

— Сосед есть?

Сопровождавший нас прапорщик заглянул в список.

— Пока нет. Это вещи предыдущего жильца.

— А где он?

Прапорщик замялся.

— В Таджикистане.

— Когда вернётся?

— Не вернётся.

Он забрал свёрток, освобождая кровать.

— Погиб?

— Пропал. Уже три недели никаких сведений.

Начало получалось обнадёживающим. На устройство дали двадцать минут. Я переоделся в полевую форму без знаков различия, умылся и спустился. Гуревич ждал у входа. Он тоже переоделся в старую советскую полевую форму. Полковничьи погоны надел, но все награды и значки оставил в комнате.

— Куда теперь?

— Знакомиться с начальством.

— С узбекским?

— Сначала с нашим.

Мы прошли мимо штаба, свернули к старому учебному корпусу и поднялись на третий этаж. Коридор был почти пуст. На дверях сохранились таблички на русском языке. Только номера кабинетов кто-то переписал краской. Гуревич остановился у последней двери.

— Готов?

— Вы меня весь день пугаете знакомым человеком. Уже даже неинтересно.

— Тогда заходи.

Он постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За столом сидел офицер в полевой форме. На карте перед ним лежала линейка, рядом стояла кружка и пепельница, полная окурков. Услышав шаги, он поднял голову.

Я остановился на пороге. Он тоже несколько секунд молчал, потом медленно поднялся. Лицо стало старше, возле глаз появились морщины, на висках пробилась седина. Вместо капитанских погон, которые я помнил по Анголе, на плечах были майорские. Но ошибиться я не мог.

— Здорово, Серый, — сказал Морозов.

Я с возмущением посмотрел на Гуревича.

— Вы сказали, что это не Морозов.

— Когда?

— В самолёте.

— Ты спросил: «Морозов?» Я покачал головой. Может, у меня шея затекла.

— Я тебя когда-нибудь убью.

— В очередь встанешь.

Морозов вышел из-за стола и протянул руку. Я пожал её, но он сразу притянул меня к себе и обнял.

— Не ожидал?

— Догадывался. Мы всю дорогу с Гуревичев в шарады играли. Не так много моих знакомых и в Анголе и в Афганистане со мной служили. Так это значит ты меня сюда выдернул?

— Рекомендовал — Хмыкнул Морозов — Это разные вещи. Ты что, не рад

— Почему? Я рад встрече, товарищ майор.

— Я тоже, товарищ старший лейтенант. Хотя на твою должность звание маловато.

— Орлов обещал подумать.

— Орлов много обещает.

Гуревич закрыл дверь и занял стул возле стены. Так же, как и в кабинете Орлова перевернув его спинкой вперед. За нашей встречей он наблюдал с интересом.

— Я свою работу сделал. Доставил в целости.

— Спасибо, — сказал Морозов. — Дальше я сам.

— В девятнадцать совещание.

— Будем.

Гуревич вышел. Я проводил его взглядом, потом посмотрел на Олега.

— Рассказывай.

— Да погоди ты, на инструктаже всё узнаешь. Нетерпеливый какой.

— Я не про Таджикистан, я про мою телеграмму и бой на базе.

— Какая телеграмма? Какой бой? Ты чего-то путаешь. — Морозов сделал удивленное лицо, но в его глазах была усмешка — Ты куда-то успел вляпаться?

— Не хочешь говорить значит… — Я покачал головой — Как дать бы тебе в рожу. С этой Анголой блядской подставил, потом жизнь в очередной раз спас и из задницы вытащил, теперь в новый блудняк меня толкаешь, где нам обоим запросто могут открутить головы. Странная у нас с тобой дружба Олежа, не находишь?

— Какая есть брат, какая есть… И всё же мы друзья, и я чертовски рад тебя видеть. А Таджикистан… ну не на кого мне больше положиться. Ты у меня такой один. — Морозов вернулся за стол и достал из ящика сигареты. — Курить будешь?

— Нет.

— Правильно. Здесь и без сигарет дышать нечем.

Он закурил сам, указал мне на стул и некоторое время просто смотрел. Я тоже его рассматривал. С последней встречи, если не считать конечно перестрелку в моем родном городе, прошло больше года. Последний раз, когда мы с ним разговаривали он лежал раненный на носилках и было не известно, выживет ли он или нет.

— Давно здесь? — спросил я.

— В Чирчике третий месяц. В Таджикистане был дважды.

— Советник Сапарова?

— Нет. К самому Саиду мы отношение не имеем. Этим занимаются другие люди.

— Значит, моя группа подчиняется тебе?

— Непосредственно — мне. Твоя и ещё три группы. Гуревич осуществляет общее руководство и координирует наши действия с отрядами Сапарова, так же он отвечает за связь с Москвой.

— Почему сам не сказал, что находишься здесь? Написать хоть пару строк или позвонить не мог?

— Не мог.

Морозов посмотрел на меня поверх дыма от сигареты.

— Серый, мы знакомы не первый год. И ты прекрасно знаешь, что я службу с личными отношениями не путаю. Нельзя было, я и не говорил.

Я положил на стол предписание.

— Что за группа у меня будет?

— Пока никакая. Есть список из восемнадцати кандидатов. Выберем десять или двенадцать.

— Кто они?

— В основном офицеры пятнадцатой бригады. Есть несколько прапорщиков, один сапёр из инженерной части и связист. Русские, узбеки, таджики. Некоторые уже определились с гражданством, некоторые ещё нет.

— Боевой опыт?

— У половины Афганистан. Остальные только учили других воевать.

— Почему их не распределили в узбекскую армию?

— Кого-то распределили, но они согласились работать с нами. Кто-то написал рапорт на перевод в Россию и ждёт. Двое вообще числятся в отпуске. Документы сейчас мало что значат.

— Вооружение?

— Выберешь сам. На складах пока хватает всего. Автоматы, пулемёты, снайперские винтовки, гранатомёты. Есть бесшумное оружие, мины, аппаратура связи.

— Техника?

— Два УАЗа, грузовик. Если понадобится броня, будем просить у бригады или Народного фронта.

— Связь с Москвой?

— Через Гуревича. У нас будет отдельная радиостанция. Выход по расписанию и при необходимости.

— Документы прикрытия?

— Узбекские удостоверения военных специалистов. Для Таджикистана подготовят другие.

— Какие?

— Пока не решили. Возможно, инструкторы Народного фронта. Возможно, офицеры двести первой мотострелковой бригады. Зависит от района. Но скорее всего действовать придётся вообще без документов. Инкогнито, так сказать.

— Весело у вас.

— Пока ещё нет. Веселье начнётся после пересечения границы.

Он затушил сигарету и развернул карту.

— Завтра утром познакомишься с кандидатами. Три дня на отбор. Потом неделя на слаживание.

— Орлов говорил от недели до месяца.

— Месяца у нас нет. Обстановка усложняется. Оппозиция получила крупную партию оружия. В нескольких районах пропали пограничные патрули. Два дня назад на одну заставу вышла группа из Афганистана. Нападать не стала, только провела разведку и ушла.

— Какие силы?

— Пока до тридцати человек. Но за ними могут прийти другие. Так что и этих «соседей» тоже возможно придётся чистить.Заниматься придётся всем и сразу, в том числе не только воевать — Морозов показал точку на карте. — Мне поставили уже первую задачу. Район Куляба. Нужно подготовить отряд Народного фронта численностью около ста двадцати человек. Сделать из них мобильный резерв.

— За неделю?

— За две.

— Это не подготовка. Только показать, с какой стороны держать автомат.

— Не переживай. Тебе обучением заниматься не придётся. У тебя будет своё, специальное задание.

— Специальное задание?

Морозов убрал карту Куляба и достал другую. Более подробную, с нанесёнными от руки отметками.

— В пригороде Душанбе находится бывший узел связи. Часть личного состава разбежалась, часть перешла к оппозиции. По нашим данным, в подземном хранилище остались блоки секретной аппаратуры связи и несколько сейфов с документами.

— Почему их не вывезли?

— Не успели. Командир получил приказ уничтожить, но связь прервалась. Сам он сейчас в Узбекистане и утверждает, что всё сжёг.

— Не верите?

— Он врёт. Документы пытались продать нашим людям три дня назад.

— Кто контролирует объект?

— Смешанный отряд. Исламисты и местные. Человек сорок, возможно, больше.

— Народный фронт может его взять?

— Может. Если положит две сотни людей и разнесёт узел артиллерией вместе с документами.

— Поэтому пойдём мы…

— Поэтому сначала выясним, что там осталось. Потом решим.

Я посмотрел на отметки.

— Разведка уже была?

— Один человек проник в район. До самого объекта не дошёл. Блокпосты, патрули, местные всех чужих замечают.

— Когда решать будем?

— Как только агентура подтвердит, что всё на месте.

— ты считаешь, что моя группа к тому времени будет готова?

Морозов пожал плечами.

— Вот ты мне и скажешь.

За окном послышалась команда. На плацу строилось подразделение. Команды отдавали по-русски, потом кто-то повторял их по-узбекски. Люди перестраивались нестройно, путались, но через несколько минут всё-таки образовали две ровные шеренги.

— Странно здесь, — сказал я.

— Через пару дней привыкнешь. Здесь свои правила. Бригада узбекская, склады советские, офицеры наполовину российские, задачи таджикские, а приказы приходят из Москвы. Главное — не пытайся найти в этом порядок. Его нет. — Он достал из стола папку и протянул мне. — Личные дела кандидатов. До утра изучишь.

Папка оказалась толстой. На обложке стояла отметка «Совершенно секретно».

— В общежитие брать можно?

— Нет. Работай здесь.

Я открыл папку. Передо мной лежал список кандидатов с, краткой характиристикой. Первым в списке значился капитан Калинин, тридцать четыре года, заместитель командира роты специального назначения, Афганистан, два ранения. Вторым — старший лейтенант Рахмонов, уроженец Куляба, разведчик, свободно владеющий таджикским, узбекским, русским и дари. Рядом с фамилией красным карандашом было написано: «Родственники с обеих сторон».

— Хорошее начало.

— Дальше интереснее, — пообещал Морозов.

Я перелистнул страницу. На третьего кандидата имелось сразу два личных дела. В одном он числился российским офицером, в другом — уже узбекским. Звания тоже не совпадали.

— И какое настоящее?

— Оба.

— Так не бывает.

— Здесь бывает.

Я посмотрел на часы. До совещания оставался час. В кабинете пахло табачным дымом, за окном над плацем висел новый флаг, а на столе лежали личные дела офицеров армии, которой больше не существовало. Я вернулся в Чирчик. Пять лет назад отсюда меня отправили в Афганистан. Тогда я был сержантом срочной службы и мне ничего толком не объясняли. Теперь я офицер и знаю значительно больше, но понятнее от этого не стало. Единственное, что действительно радовало, — за соседним столом сидел Морозов. Значит, по крайней мере один человек здесь был свой. А в наших делах иногда и этого оказывалось достаточно.

Следующим шёл старший прапорщик Виктор Колесников, сапёр. Тридцать восемь лет, Афганистан, отдельный инженерно-сапёрный батальон, потом бригада специального назначения. В характеристике его называли грамотным специалистом, способным самостоятельно принимать решения в сложной обстановке. Ниже другой рукой было приписано: «Склонен оспаривать приказы, если считает их технически безграмотными».

— Этот мне уже нравится, — сказал я.

— Ты сначала с ним поговори.

— Упрямый?

— В прошлом месяце послал начальника инженерной службы.

— Куда?

— Далеко. Причём при строе.

— За что?

— За дело.

— Очень содержательно. Он хоть прав был?

— Прав.

— Значит, не послал, а провёл инструктаж.

Морозов усмехнулся.

— Вот потому он до сих пор старший прапорщик, хотя мог уже погоны с просветом получить.

Следующий кандидат, капитан Александр Громов, был командиром группы. Афганистан, две командировки, орден Красной Звезды, медаль «За отвагу». Характеристики хорошие, взысканий нет. В графе «семейное положение» — жена и двое детей, проживают в Рязани. Сам он полгода ждал перевода в Россию.

— Почему его до сих пор не перевели?

— Документы потеряли.

— Совсем?

— Сначала в штабе округа, потом в Ташкенте. Куда делись, никто не знает. Не бойся, он не шпион духов, его тут с училища многие знают. Не повезло просто. В бригаде он числится, но должности у него уже нет, денежное довольствие не получает второй месяц.

— А служит зачем?

— Потому что больше некому.

Я отложил его дело вправо.

— Берём.

— Даже разговаривать не будешь?

— Буду. Но человека, который два месяца служит бесплатно, нужно либо брать, либо срочно отправлять к психиатру.

— Здесь половину офицеров тогда придётся отправлять. А вторую половину — к прокурору.

Я продолжил читать. Лейтенант Усман Юлдашев, двадцать четыре года, выпускник Ташкентского высшего общевойскового училища. Боевого опыта нет. Отличник, спортсмен, владеет русским и узбекским, немного говорит по-таджикски. В характеристике отмечались исполнительность и хорошая физическая подготовка. Никаких красных пометок.

— Молодой.

— Ты на себя посмотри, — заметил Морозов.

— Я себя с появления в этом мире старым считал.

— И в девятнадцать ворчал, как дед.

Юлдашева я пока отложил влево. За ним шли два пулемётчика, снайпер, фельдшер, ещё один связист и трое разведчиков. У каждого обнаруживалось что-нибудь своё. Один прекрасно стрелял, но дважды попадался пьяным. Второй имел опыт работы в горах, зато слабо говорил по-русски. Третий считался лучшим радистом бригады, но весил килограммов сто и в последней проверке пробежал три километра за время, за которое остальные успели пробежать пять, покурить и начать его искать.

Особое внимание привлёк капитан медицинской службы Вадим Чернов. Хирург, тридцать один год, служил в Кабуле, потом в полевом госпитале под Кандагаром. В медсанчасть Чирчика попал по распределению ещё до развала Союза и теперь пытался выбраться в Россию.

— Зачем нам хирург? — спросил я.

— Затем, что ближайший нормальный госпиталь может оказаться за двести километров. Чернов не только врач. Стреляет прилично, ходит хорошо, в Афганистане несколько раз выходил с группами.

— Почему?

— Врачей не хватало. Однажды их штатного фельдшера ранило перед самым выходом, Чернов пошёл вместо него. Потом ещё несколько раз ходил. С боевым опытом парень.

Я положил дело рядом с Громовым.

— Этого тоже берём.

— У тебя уже два человека без отбора.

— Олег, мне не нужно проверять, умеет ли хирург делать операцию. Для этого существуют его диплом и запись в личном деле. Я посмотрю, не падает ли он после километра, и достаточно.

— В деле написано, что не падает.

— В делах много чего пишут.

К совещанию я успел просмотреть все восемнадцать дел и составить предварительный список. Получалось четырнадцать человек. Вычеркнул двоих без боевого опыта, но Юлдашева оставил. Молодой лейтенант зачем-то был нужен Морозову, иначе его не включили бы в число кандидатов. Ещё двоих отложил из-за здоровья. У одного после ранения плохо сгибалось левое колено, другой недавно перенёс воспаление лёгких. В девятнадцать в кабинет снова заглянул Гуревич.

— Закончили?

— Он закончил, — сказал Морозов. — Я за это время успел состариться.

— Ты ещё в Афганистане выглядел на сорок, — заметил я.

— А ты всё такой же наглый.

— С кем поведешься…

Совещание проходило в небольшом зале на втором этаже штаба. На окнах висели плотные шторы, у двери стоял солдат с автоматом. За длинным столом сидели восемь человек. Троих я видел впервые. Полковника в форме без знаков различия представили как Виктора Павловича. Фамилию не назвали. Рядом с ним расположился сухощавый подполковник лет пятидесяти, который всё время что-то записывал мелким почерком. Ещё один, широкоплечий майор с короткой шеей, командовал одной из групп Морозова. Гуревич сел во главе стола.

— Начнём. Для тех, кто прибыл сегодня: всё услышанное в этом помещении не подлежит обсуждению за его пределами. Даже между собой, если это не связано непосредственно с выполнением задачи.

Он дождался, пока все кивнут, и развернул карту. Обстановка выглядела хуже, чем рассказал Морозов. Центральная власть в Душанбе формально существовала, но контролировала далеко не всё. В городе действовали вооружённые отряды, подчинявшиеся разным партиям, полевым командирам и просто людям, сумевшим вовремя захватить склад или оружейный магазин. В районах было ещё веселее. Одно селение поддерживало оппозицию, соседнее — Народный фронт, третье никого не поддерживало, но выставляло блокпост и стреляло по всем незнакомым машинам.

— Единой линии фронта нет, — сказал Виктор Павлович. — Сегодня дорога открыта, завтра на ней появляется отряд. Послезавтра его выбивают, но вместо него приходят местные, которые вообще не знают, с кем воюют. Они просто защищают свой кишлак. Никакого централизованного снабжения у Народного фронта пока нет. Боеприпасы поступают через несколько каналов. Топливо собирают где могут. Продовольствие в основном дают местные администрации и хозяйства.

— То есть каждый отряд существует сам по себе?

— Пока да. Поэтому их и пытаются свести в более крупные формирования. Сапаров способен договориться с командирами, но управлять ими в бою не умеет.

Он перешёл к нашим задачам. Четыре группы должны были выполнять разведывательные и специальные задания, обеспечивать связь с отдельными отрядами Народного фронта, искать захваченные склады и документы, а при необходимости помогать пограничникам. Работать предстояло небольшими составами, иногда по четыре-шесть человек. В открытую использовать российских военнослужащих Москва не собиралась.

— Если кого-то задержат? — спросил я.

— Будем вытаскивать.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Принадлежность к управлению подтвердят?

Гуревич посмотрел на Виктора Павловича. Тот медленно покачал головой.

— До отдельного распоряжения — нет.

— Значит, мы инструкторы Народного фронта.

— Если при вас будут документы — да.

— А если документов не будет?

— Тогда вы те, кем сумеете представиться.

Я откинулся на спинку стула.

— Прекрасно. Уже чувствую заботу Родины.

— Родина сейчас даже сама не до конца понимает, как правильно называется, — негромко сказал подполковник, не отрываясь от записей.

Никто не засмеялся, шутка получилась неудачная. После общей части Морозов коротко доложил о каждом направлении. Две группы готовились к работе на границе. Третья должна была сопровождать советников и связистов в Куляб. Моя пока оставалась резервной, но именно ей предназначался узел связи под Душанбе.

— Подтверждение получили сорок минут назад, — сообщил Гуревич. — Один блок аппаратуры уже вывезли. Покупателю показали фотографии документов. Подлинность предварительно подтверждена.

— Что за документы? — спросил Морозов.

— Таблицы, схемы закрытой связи, позывные, часть архивов. Возможно, там осталось что-то более серьёзное.

— Покупатель кто?

— Посредник. Работает на несколько сторон. Сегодня готов продавать нам, завтра продаст афганцам, если дадут больше.

— Где блок?

— Пока у него.

— Можно забрать через него остальное?

— Он боится возвращаться. Говорит, после первой сделки на объекте сменили охрану.

Я подвинул карту к себе.

— Кто командует отрядом?

— Некто Махмуд Назаров, бывший капитан Советской армии. Служил в мотострелковом полку, потом ушёл к оппозиции. У него от сорока до шестидесяти человек.

— Бывший связист?

— Нет. Командир роты. Мотострелок.

— Значит, ценность аппаратуры он понимает только примерно.

— Не совсем. При нём есть два специалиста. Один служил на этом узле.

— План объекта?

Виктор Павлович достал сложенный лист. План оказался старым, ещё семидесятых годов. Наземное здание, две пристройки, дизельная, антенное поле и подземная часть с двумя входами. С тех пор узел несколько раз перестраивали. Новые помещения на схеме отсутствовали.

— Где сейчас документы?

— Предположительно в подземном хранилище.

— Предположительно?

— Точно никто не знает.

— Охрана?

— На территории постоянно до двадцати человек. Остальные размещаются в соседних домах. Два блокпоста на дорогах, патруль. На крыше пулемёт.

— Население?

— Вокруг жилой посёлок. Большинство жителей осталось.

— Значит, никакой артиллерии и тяжёлого оружия.

— Именно поэтому объект поручают вам.

Я посмотрел на Морозова.

— А группа у меня появится только завтра.

— Вот завтра и начнёшь.

Совещание закончилось около десяти. Морозов вернулся со мной в кабинет, открыл сейф и убрал папку с личными делами.

— Когда ужин? — Спросил я Морозова, когда мой желудок заурчал.

— Мы его пропустили. Завтрак в семь.

— Понятно… кандидаты где?

— В восемь будут на плацу.

В общежитии было жарко. Я открыл окно, умылся и лёг, но уснуть долго не мог. Чирчик возвращал старые воспоминания не отдельными картинами, а запахами и звуками. Пыль под сапогами. Нагретая за день листва. Далёкий шум машин. Команды с плаца. Пять лет назад я жил в казарме, носил сержантские погоны и считал офицеров людьми, которым известно всё. Куда нас отправляют, зачем, на сколько и что будет потом. Теперь я сам был офицером и точно знал: чаще всего им не известно ничего.

Проснулся я без будильника, за несколько минут до подъёма. За окном только начинало светать, но на плацу уже кто-то бегал. Судя по тяжёлому топоту и редким ругательствам, бегал не по собственной воле.

Желудок напомнил, что вчера остался без ужина. Я умылся, оделся и пошёл искать столовую. Дежурный в общежитии объяснил дорогу, но предупредил, что завтрак начнётся только через полчаса. Пришлось довольствоваться водой из графина и двумя сухарями, найденными в комнате отдыха.

В столовую я пришёл первым. Повариха посмотрела на меня с подозрением, однако тарелку каши выдала. Потом добавила ещё кусок хлеба, варёное яйцо и кружку чая.

— Поздно вчера прибыли?

— Вовремя. Просто некоторые командиры забывают, что подчинённых иногда нужно кормить.

— Морозов?

— Он самый.

— Тогда понятно. Он и сам есть забывает.

Через десять минут появился Олег. Свежий, выбритый и совершенно не испытывающий угрызений совести.

— Уже освоился?

— В процессе. Выяснил, что у тебя здесь устойчивая репутация.

— Какая?

— Человека, который не ест сам и другим не даёт.

Он сел напротив и придвинул к себе хлебницу.

— Зато не растолстеешь.

— Если ты моих кандидатов так же кормил, я их всех забракую.

— Они здесь давно. Сами найдут чего погрызть, спецназовец должен уметь выживать в любых условиях.

— Эх, Олежа, как пофиг тебе было на подчиненных, так кладешь ты болт на них до сих пор. Как тебя только на учениях каких не подстрелили? На суп твои кости как раз бы подошли.

— Отравитесь. Я говнистый.

— Это да, и не поспоришь.

К восьми на плацу стояли все восемнадцать человек. Выстроились в одну шеренгу по росту, хотя я этого не требовал. Видимо, Морозов приказал. Сам он расположился чуть в стороне вместе с Гуревичем и ещё двумя командирами групп. Пришли посмотреть, как молодой старший лейтенант будет отбирать себе капитанов и прапорщиков.

Зрителей я проигнорировал.

Прошёл вдоль строя, сверяя лица с фотографиями в личных делах. Снимки у некоторых были сделаны лет десять назад и помогали мало. Капитана Калинина я узнал только по шраму возле правого виска. Громов оказался ниже, чем представлялся по фотографии, зато шире в плечах. Старший прапорщик Колесников смотрел прямо перед собой с таким видом, будто заранее не одобрял всё, что я собирался сказать.

Последним в строю стоял связист весом около ста килограммов. В личном деле его называли старшим прапорщиком Леонидом Самохиным. Вживую он выглядел ещё крупнее, но толстым не казался. Просто большой человек. Очень большой.

— Вольно, — скомандовал я. — Кто знает, зачем вас собрали?

Несколько человек переглянулись.

— Для формирования групп, товарищ старший лейтенант, — ответил Калинин.

— Это в общих чертах. А конкретно?

— Отбор, проверка подготовки, слаживание.

— Уже ближе. Мне нужны десять человек. Возможно, возьму двенадцать, но рассчитывать на это не советую. На звания и прежние должности смотреть не буду. У кого-то из вас звание выше моего, кто-то командовал ротой или группой, кто-то старше меня на пятнадцать лет. Если это представляет проблему, лучше сказать сейчас.

Молчание.

Колесников едва заметно усмехнулся.

— Вопросы?

— Есть, товарищ старший лейтенант, — произнёс капитан Калинин. — По каким критериям отбор?

— По простым. Мне нужны люди, которые умеют стрелять, ходить, думать и не мешают другим делать то же самое. Очерёдность важна. Если человек хорошо стреляет, но не способен пройти десять километров, он остаётся здесь. Если хорошо ходит, но открывает огонь без команды, тоже остаётся. Если делает и то и другое, но считает себя умнее всех, посмотрим, насколько он действительно умный.

Колесников усмехнулся уже открыто.

— Сапёров это особенно касается, товарищ старший прапорщик.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Плохо. Вы ещё ничего не слышали.

По строю прошёл лёгкий смешок.

— Сегодня проверим оружие, связь, медицину и физическую подготовку. Завтра выйдем на полигон. Ночью, возможно, тоже поработаем. В личных делах написано, что половина из вас способна одной левой уничтожить роту противника, а второй оказать себе первую помощь. Я документам верю, но предпочитаю проверять. Получить оружие. Через двадцать минут встречаемся на стрельбище.

Строй разошёлся.

Я повернулся к Морозову.

— Что?

— Ничего.

— Тогда чего стоишь?

— Наблюдаю.

— За мной или за ними?

— За всеми.

Гуревич подошёл ближе.

— Быстро тебя приняли.

— Я сказал четыре предложения.

— Дело не в предложениях.

— А в чём?

Он посмотрел на расходившихся кандидатов.

— Вчера вечером никто из них толком не знал, кто ты такой. Утром знают почти все.

— И кто я такой?

— Если верить слухам, ты два года воевал в Афганистане, потом ещё где-то, один оборонял высоту, уничтожил батальон южноафриканцев и лично знаком с начальником Генерального штаба. И орденов у тебя на груди столько, что бронежилет не нужен.

— Батальон тоже не уничтожал.

— Я так и думал. Роту?

— Гуревич, откуда слухи?

— Не от меня.

Я посмотрел на Морозова. Тот пожал плечами.

— Я вообще молчал.

Кто именно успел рассказать обо мне за одну ночь, выяснить не удалось. Впрочем, большого желания искать источник я не испытывал. Слухи здесь распространялись быстрее приказов, а исполнялись иногда точнее. Главное, что ни у Калинина, ни у Громова вопросов по поводу моего звания не возникло.

На стрельбище я не стал устраивать цирк с нормативами. Выдал каждому автомат, четыре магазина и приказал привести оружие к нормальному бою. Стреляли лёжа, с колена, стоя, короткими очередями и одиночными. Потом перешли на пистолеты и пулемёты. Мишени выставили на разных расстояниях, часть закрыли щитами, чтобы стрелку приходилось менять позицию.

Лучше всех ожидаемо показал себя капитан Громов. Стрелял спокойно, без суеты, поправки вводил после первых двух выстрелов. Калинин работал чуть медленнее, но не допустил ни одного промаха. Лейтенант Юлдашев сначала старался выполнить всё слишком правильно, словно находился на экзамене в училище. На третьем упражнении перестал коситься на меня и заметно прибавил. Снайпер, старший лейтенант Аркадий Беляев, отработал хорошо из всего, кроме пистолета. С десяти метров дважды ушёл в край мишени.

— Давно стреляли?

— Месяца три назад.

— Из пистолета?

— Полгода.

— Почему?

— Патронов не давали.

Возразить было нечего. Старший прапорщик Самохин бегал медленно, зато радиостанцию развернул быстрее всех. Я специально поменял местами два кабеля и сбил настройку. Он посмотрел на аппарат, посмотрел на меня, молча всё исправил и вышел на связь.

— Заметили?

— Конечно.

— Почему ничего не сказали?

— А чего говорить? Исправлять надо.

Вопрос с ним почти решился. Колесникова я отвёл на участок, где заранее разложили четыре учебных заряда. Один был установлен правильно, в остальных имелись ошибки и ловушки. Старший прапорщик присел возле первого, осмотрел его, но трогать не стал.

— Боевой?

— Учебный.

— Я вижу. Установка чья?

— Неважно.

— Тогда все обезврежу дистанционно.

— Почему?

Он указал на едва заметную проволоку возле корпуса.

— Потому что тот, кто ставил первый, пытался показать растяжку. А тот, кто ставил второй, попытался спрятать ещё одну. Значит, на третьем или четвёртом будет ловушка для сапёра. У меня нет времени угадывать, насколько умён противник.

— А если нужно сохранить заряд?

— Тогда вы дадите мне другую задачу. Сейчас вы приказали обнаружить и обезвредить.

— Действуйте.

Он оказался прав. Под четвёртым зарядом находился дополнительный взрыватель. Учебный, но установленный грамотно.

— Кто готовил? — спросил Колесников.

— Начальник инженерной службы.

— Тот самый?

— Которого вы послали.

Старший прапорщик внимательно посмотрел на меня, пытаясь понять, издеваюсь я или нет.

— Нет, это не он. Он бы так не смог. Так кто ставил?

— Я. Устраивает ответ?

— Неплохо. — Кивнул головой сапер, и уже посмотрел на меня с каким-то даже оттенком уважения во взгляде.

Чернову досталось группа с условно ранеными. Он быстро распределил обязанности, остановил кровотечение, наложил шины и заставил бойцов подготовить носилки из плащ-палатки. Потом обнаружил, что у одного из «раненых» в кармане лежит карточка с дополнительным условием: повреждение позвоночника.

— Кто его так тащил? — спросил он.

Двое кандидатов промолчали.

— Если это не игра, вы только что сделали человека инвалидом. Ещё раз. С самого начала. — Голос он не повышал, однако спорить никто не стал.

После обеда провели марш-бросок. Не длинный — двенадцать километров по предгорью. Половина пути вверх, затем спуск к высохшему руслу и обратно через заброшенный полигон. Каждый нёс автомат, четыре магазина, флягу и небольшой рюкзак. Колесникову добавили сапёрное имущество, Самохину — радиостанцию.

Морозов хотел выделить машину сопровождения, но я отказался.

— Если кто-то свалится, Чернов подберёт.

— А если свалишься ты?

— Тогда группа сразу узнает, что командир ей достался бракованный.

Я шёл вместе со всеми. Первые километры кандидаты держались плотной группой. Потом строй растянулся. Самохин начал отставать на подъёме, но радиостанцию не отдал. Юлдашев дважды предлагал помочь, оба раза прапорщик отказывался. На третий не стал спрашивать, просто забрал у него вс1ё кроме автомата и рации и пошёл рядом.

Капитан Семёнов попытался поднять темп.

— Не надо, — остановил я его.

— Уложимся быстрее.

— Мне не быстрее нужно. Мне нужно, чтобы дошли все.

— На операции подстраиваться под слабого никто не будет.

— На операции слабому распределят другой груз или оставят в резерве. А если вы сейчас разорвёте колонну, то узнаете, кто последний, только когда его уже не будет.

Семёнов ничего не ответил и вернулся на своё место. Спорить он не стал, но лицо у него изменилось. Не понравилось. Я это запомнил. До финиша дошли все. Последние два километра Самохин тяжело дышал, зато темп не сбросил. Один из разведчиков, прапорщик Нурматов, подвернул ногу на спуске. Чернов осмотрел голеностоп, туго забинтовал и разрешил идти. Громов без команды забрал у Нурматова рюкзак. Никто не возражал. После возвращения я дал им сорок минут на отдых, а потом поднял по тревоге. К этому времени солнце уже садилось.

— Получить оружие, сухой паёк и воду на сутки, — приказал я. — Через двадцать минут построение у северных ворот.

— Куда выходим? — спросил Калинин.

— Пока за ворота.

На этот раз собрались за семнадцать минут. Ни один не опоздал. Самохин принёс радиостанцию, Колесников набил свой рюкзак инженерным имуществом, хотя я этого отдельно не требовал. Чернов прихватил медицинскую сумку.

За воротами я разделил их на три группы и выдал карты. Задача была простой только на словах: пройти восемнадцать километров, обнаружить условный склад, организовать наблюдение и к рассвету представить сведения о численности охраны, маршрутах патрулей и возможных подходах. На полигоне их ждали люди Морозова. Они изображали противника и получили приказ задерживать всех, кого обнаружат.

— Связь только в назначенное время, — предупредил я. — Осветительные ракеты означают, что вас нашли. После этого возвращаетесь сюда. Вопросы?

— Вы с какой группой пойдёте? — спросил Громов.

— Ни с какой.

— А где будете?

— Если скажу, вам станет проще.

Мы вышли через десять минут после них. Я взял с собой одного из инструкторов бригады и пошёл короткой дорогой к условному складу. До рассвета нам предстояло изображать ещё одну подвижную группу противника.

Первую тройку обнаружили около полуночи. Семёнов выбрал самый короткий маршрут и повёл людей через неглубокую балку. Решение выглядело разумным, но выход из балки хорошо просматривался с высоты. Когда они показались наверху, инструктор пустил ракету. Семёнов выругался, но спорить не стал. Развернул людей и пошёл обратно.

Вторая группа вышла к объекту с запада. Подобрались незаметно, однако снайпер Беляев выбрал позицию возле одинокого дерева. Днём она могла сойти за хорошую, ночью силуэт был виден на фоне неба. Их нашли через двадцать минут.

Третья группа пропала. Мы ждали до трёх часов, проверили северный склон, русло и старую дорогу. Никого. Я уже начал подозревать, что они заблудились, когда рядом с условным складом коротко мигнул фонарь. Один раз, потом второй. Самохин вышел на связь точно по расписанию.

— Объект наблюдаем. Охрана семь человек. Один пост неподвижный, двое обходят территорию. Смена каждые сорок минут.

— Где находитесь?

— В районе объекта.

— Точнее.

— Не могу сказать, товарищ старший лейтенант. Вас вижу. Рядом с вами один человек, в двадцати метрах ещё двое.

Я оглядел темноту.

— Кто старший?

— Капитан Громов.

— Передайте ему: задачу продолжать.

Они устроились в старой оросительной канаве почти в ста метрах от нас. Подошли с юга, хотя этот маршрут на карте выглядел самым неудобным. Пришлось дважды переходить русло и обходить каменистый участок. Зато там их никто не ждал. К рассвету группа Громова составила схему постов, засекла время смены и нашла проход через проволочное ограждение. Внутрь не полезла. Это тоже говорило в их пользу. Некоторые офицеры считали, что хорошее выполнение задачи обязательно требует дополнительного подвига, которого никто не приказывал совершать. В расположение вернулись к семи утра.

Я дал всем поесть и поспать до полудня. Сам отправился к Морозову. Он сидел в кабинете с кружкой кофе и выглядел так, словно вообще не ложился.

— Ну?

— Десять человек.

— Уже решил?

Я положил перед ним список. Первым значился капитан Громов. Его я назначал своим заместителем. Следом шли капитан Калинин, старший лейтенант Рахмонов, старший прапорщик Колесников, капитан медицинской службы Чернов, старший лейтенант Беляев, старший прапорщик Самохин, прапорщик Нурматов, лейтенант Юлдашев и сержант-контрактник Андрей Левченко, лучший из двух пулемётчиков.

Морозов пробежал список глазами.

— Семёнова не взял.

— Не взял.

— Почему?

— Он хороший командир батальонной разведки. Привык, что у него есть люди, резерв и возможность продавить задачу темпом. Мне нужен командир группы, который не потеряет половину людей, пока спешит выполнить приказ.

— Он старше тебя по званию.

— Вчера ты говорил, что это неважно.

— Мне неважно. Ему может быть важно.

— Тогда тем более правильно, что не взял.

Морозов постучал пальцем по фамилии Юлдашева.

— А этого почему оставил? Боевого опыта нет.

— Молодой, быстрый, слушает, не пытается казаться опытнее, чем есть. Говорит по-узбекски и немного по-таджикски. Научить его можно.

— Я думал, ты его вычеркнешь.

— Поэтому и включил в кандидаты?

Олег усмехнулся.

— Хотел посмотреть.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

— И как?

— Ты стал зануднее.

— Работа такая.

В двенадцать я снова построил кандидатов. Теперь они выглядели не так аккуратно, как утром. Кто-то не успел побриться, у Нурматова была забинтована нога, Самохин заметно хромал от натёртой пятки. Но стояли ровно. Я зачитал десять фамилий. Никто не обрадовался вслух и не показал разочарования. Только Юлдашев едва заметно выдохнул. Семёнов после строя подошёл сам.

— Можно узнать причину?

— Можно. Вы дважды оторвались от своих людей. Сначала на марше, потом ночью.

— Ночью я выбрал самый быстрый маршрут.

— Именно его от вас и ждали.

— Это учебная задача.

— Других у нас пока нет.

Он помолчал.

— Понятно.

— Не уверен.

— Я сказал, что понял, товарищ старший лейтенант.

Он развернулся и ушёл. Без обиды, по крайней мере внешне. Возможно, Морозов найдёт ему место в другой группе. Специалист он был хороший, просто не для меня. Я повернулся к оставшейся десятке.

— Капитан Громов — заместитель командира. По специальностям распределимся после обеда. Сразу предупреждаю: постоянных пар пока не будет. Каждый обязан уметь работать с каждым. Связист должен знать пулемёт, пулемётчик — радиостанцию, все без исключения — первую помощь и подрывное дело хотя бы в необходимом объёме.

Колесников приподнял бровь.

— В необходимом — это в каком?

— Чтобы не трогать всё подряд и не погибнуть до вашего прихода.

— Разумно.

— Особое мнение старшего прапорщика Колесникова разрешается высказывать после выполнения приказа. Если приказ касается мин, взрывчатки или инженерного оборудования — до выполнения.

— А если приказ совсем дурацкий?

— Тогда объясните почему. Один раз, коротко и без упоминания родственников командира.

В строю засмеялись.

— Устраивает, — сказал Колесников.

— Меня тоже. Теперь главное. Через неделю группа должна быть готова к выходу. Не к сдаче зачёта и не к показным занятиям. К настоящей работе. Где и какой — узнаете позже. До этого времени никаких разговоров в общежитии, столовой и за территорией части. Семьи можете известить только о том, что временно остаетесь в Чирчике. Если кто-то не готов исчезнуть на месяц или два, говорите сейчас.

Никто не вышел из строя. Я посмотрел на них ещё раз. Десять человек. Разный возраст, разные звания, разные паспорта и пока ещё разное представление о том, кому они служат. Но приказ они приняли без вопросов. Слух обо мне действительно успел сделать половину работы. Они уже знали про Афганистан, Анголу и, судя по взглядам некоторых, ещё о многом таком, о чём я сам слышал впервые. Ни Громова, ни Калинина не смущало, что ими командует старший лейтенант. Колесников, который при строе посылал начальников, выполнял команды без замечаний. Даже Самохин, прослуживший больше, чем я прожил в этом теле после школы, обращался ко мне как к командиру, а не к мальчишке с тремя звёздами на погонах. Оставалось только доказать, что слухи не ошиблись.

— Получить оружие и снаряжение, — приказал я. — В четырнадцать часов встречаемся на складе. Каждый выберет то, с чем собирается идти на задачу. После этого я заставлю вас поменяться.

— Зачем? — не удержался Юлдашев.

— Потому что всё удобное не вечно, товарищ лейтенант. Оружие, патроны, еда и хорошие дороги — это исключение, а не правило. Привыкайте.

Строй разошёлся. Морозов ждал возле штаба. Я подошёл к нему.

— Доволен?

— Пока да.

— Быстро ты их отобрал.

— Дальше будет медленнее.

— Времени нет.

— Ты это уже говорил.

— Сегодня пришли новые сведения по узлу связи.

— Какие?

— Назаров начал вывозить документы. Возможно, через два-три дня объекта уже не будет.

Я посмотрел на своих людей. Они шли к оружейному складу, ещё не зная, что обещанной недели у нас, скорее всего, тоже нет.

— Тогда зачем ты дал мне неделю?

— Чтобы не расстраивать в первый день.

— Заботливый ты человек, Олег.

— Какой есть, брат.

— Когда выходим?

— Если сведения подтвердятся — послезавтра.

— Группа не готова.

— Я знаю.

— Тогда пошлём другую.

— Другие уже заняты.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— Ты поэтому вызвал именно меня?

— В том числе.

— Я тебя всё-таки когда-нибудь убью.

— В очередь встанешь, — напомнил Морозов.

И пошёл в штаб, оставив меня на плацу. До выхода оставалось меньше двух суток. У меня имелись десять хороших специалистов, старый план объекта и почти никакого представления о том, что ждёт нас под Душанбе. Для начала работы бывало и хуже. Но не намного.

Подтверждение пришло в тот же вечер. Вместе с ним Морозов принёс новую карту, исписанную карандашом, и лист бумаги с адресом. Больше ничего.

— Это всё? — спросил я.

— Всё.

Я перевернул лист. Обратная сторона оказалась чистой.

— А где дополнительные сведения?

— Какие именно?

— Любые, Олег. Кто сейчас на объекте, сколько людей, куда вывозят документы, где расположен ближайший блокпост, кто контролирует район. В конце концов, где фотографии, сделанные вашим человеком?

— Фотографий нет.

— На совещании Гуревич сказал, что посреднику показывали фотографии документов.

— Ему показывали. Нам — нет.

— Замечательно. Тогда хотя бы имя связного.

— Связного тоже не будет.

Я ещё раз посмотрел на адрес. Название посёлка, улица и номер дома. Ни схемы проезда, ни условного обозначения, ни даже пояснения, где этот посёлок искать.

— Здесь ошибка, — сказал я. — Это адрес жилого дома.

— Не ошибка. Дом находится рядом с узлом связи. Раньше там жил заместитель командира части по технической части. От него до главного въезда около четырёхсот метров.

— Сам дом проверяли?

— Три дня назад он был пуст.

— А сегодня?

— Не знаем.

Я положил лист на стол.

— И задача?

— Выйти в район, провести разведку, подтвердить наличие аппаратуры и документов. Если получится — установить, куда их вывозят.

— Захватывать объект?

— Пока нет.

— Изымать документы?

— Если появится возможность и ты сочтёшь риск приемлемым.

— Очень удобная формулировка.

— Другой не будет.

Морозов развернул карту. На ней красным карандашом была проведена дорога через границу, дальше линия шла на юг и заканчивалась возле Душанбе.

— Перейдёте здесь. Пограничники предупреждены. На посту спросишь капитана Бородина. Он пропустит без проверки и объяснит, как объехать ближайшие таджикские посты.

— Почему без проверки?

— Потому что документов у вас не будет.

— Совсем?

— Совсем.

Я посмотрел на него.

— Ты вчера говорил про удостоверения инструкторов Народного фронта.

— Говорил. Изготовить не успели. Узбекские военные удостоверения брать нельзя. Российские тем более.

— Значит, одиннадцать вооружённых людей на трёх машинах пересекают границу без документов.

— Именно.

— И кто мы?

— Пока никто.

— Заботливее Родины может быть только непосредственный начальник.

— Серый, документы сейчас создадут больше проблем, чем решат. Узбекские вызовут вопросы у таджиков. Таджикские придётся объяснять узбекам. Российские вообще нельзя показывать никому. Если всё пройдёт нормально, они вам не понадобятся.

— А если не пройдёт?

Морозов помолчал.

— Тогда придумывай на месте.

— Какое у нас прикрытие?

— Машины передадут Народному фронту. Номера гражданские, таджикские. В кузове грузовика продукты, керосин, несколько мешков цемента и запасные части. По легенде везёте снабжение в Душанбе.

— Чьё снабжение?

— Ничьё. Просто снабжение.

— А оружие?

— В рюкзаках и под грузом.

— Отличный план. Особенно та часть, где он отсутствует.

Олег не обиделся.

— Поэтому я и вызвал тебя.

Следующие сутки мы почти не спали. О нормальном слаживании пришлось забыть. Вместо него проверяли оружие, пристреливали автоматы, распределяли боекомплект, продукты, медикаменты и связь. Каждый получил автомат с четырьмя магазинами на разгрузке и ещё по восемь в рюкзаке. Левченко выбрал себе ПКМ. К каждому автомату взяли подствольный гранатомёт, Беляев — снайперскую винтовку. Колесников набрал столько взрывчатки и всякого сапёрного имущества, что его рюкзак пришлось отбирать и перебирать.

— Зачем тебе шесть килограммов пластида? — спросил я.

— Не знаю, что там взрывать придётся.

— Нам пока вообще ничего взрывать не приказано.

— Вот когда прикажут, поздно будет возвращаться.

— Оставь два.

— Четыре.

— Два с половиной.

— Три и два электродетонатора.

— Договорились.

— Торгуетесь как на рынке, — заметил Громов.

— Сапёрное имущество иначе не распределяют, — ответил Колесников. — Если не спорить, командир вообще ничего не даст.

Самохин получил ранцевую радиостанцию, для связи с Чирчиком, к ней прилагались запасные аккумуляторы, провода, антенна и блок шифрования, который весил почти столько же, сколько сама станция. На каждую машину так же выдали и по малой, милицейской радиостанции «Виола-Н».

— Работает? — спросил я, показывая на ранец.

— Вчера работала.

— Это не ответ.

— Сейчас проверю.

Он развернул оборудование прямо на полу склада, связался с радистом Морозова, потом заставил его перейти на другую частоту и повторить передачу. Только после этого убрал всё в рюкзак. Чернов набивал медицинские сумки самостоятельно. Я заглянул, увидел ампулы, бинты, шовный материал, упаковки систем и больше не мешал.

— На сколько раненых? — спросил Громов.

— Смотря каких. Лёгких человек на десять. Тяжёлых — на двух или трёх.

— Нас одиннадцать.

— Поэтому постарайтесь не получить четвёртого.

К вечеру распределили машины. В первом УАЗе ехали я, Громов, Рахмонов и Беляев. За руль посадили Нурматова: до службы он работал водителем и уверял, что способен починить УАЗ проволокой, молотком и подходящим русским ругательством. Во втором разместились Калинин, Юлдашев, Чернов и Колесников. Грузовик достался Левченко и Самохину. Пулемёт, радиостанция, основная часть продуктов и тяжёлое имущество лежали у них в кузове под мешками с мукой и ящиками консервов.

Машины выглядели так, словно их собирали из того, что не успели украсть со склада. Один УАЗ был песочного цвета, второй тёмно-зелёный, с заменённой водительской дверью. Грузовик когда-то красили в защитный цвет, потом в синий, а теперь снова в зелёный. Все три слоя проступали на бортах одновременно. Зато двигатели работали.

Перед самым выездом пришёл Гуревич. Формы на нём не было. Обычная серая рубашка, брюки и лёгкая куртка.

— Связь дважды в сутки, — сказал он. — В шесть утра и в двадцать два часа. Основная частота записана у Самохина. Резервная — в запечатанном пакете. Открывать только при потере связи на основных.

— Срок работы?

— До трёх суток.

— После этого?

— Возвращаетесь или ждёте отдельной команды.

— Где ждём?

— Определите на месте.

— Маршрут отхода?

Гуревич посмотрел на карту.

— Через тот же переход. Если дорога будет закрыта, уходите к Кулябу. Там действуют отряды Народного фронта. Позывной для связи получите по радио.

— Другие варианты?

— Пока нет.

— Эвакуация раненых?

— Пограничники примут. Дальше доставят в Термез или Чирчик.

— Если довезём.

— Если довезёте.

За спиной Гуревича стоял Морозов. В разговор он не вмешивался.

— Деньги? — спросил я.

Гуревич протянул небольшой пакет. Внутри лежали советские рубли, узбекские купоны, таджикские рубли и доллары.

— За что там сейчас покупают?

— За всё. Советские берут неохотно, доллары охотно, продукты ещё охотнее.

— Топливо там купить можно будет?

— С этим проблема. Купить можно не везде даже за доллары

— Тогда почему нам на запас дали только четыре канистры? Это всего восемьдесят литров. На три машины, из который один только грузовик жрет от тридцати до пятидесяти литров на сто километров.

Гуревич посмотрел на Морозова.

— Я говорил, что он начнёт задавать вопросы, — сказал тот.

— А я говорил, что вы плохо подготовились.

Нам добавили ещё две канистры, больше видимо для диверсионной группы уходящей хрен знает куда в автономное плавание не полагалось. Перед рассветом машины выстроились возле боковых ворот. На плацу было пусто. Никто нас не провожал, оркестр не играл, приказ перед строем не зачитывали. Дежурный проверил номера машин, открыл ворота и отошёл в сторону. Морозов подошёл к моему УАЗу.

— Последний раз спрашиваю: всё понятно?

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Значит, ты правильно понял обстановку.

Я пожал его протянутую руку, хотя больше всего хотелось зарядить в довольную рожу Морозова сапогом. Меня охватывали странные чувства. Вроде я был готов за Олега жизнь отдать, так как знал, что он поступит так же, а вроде и убить его хотелось. Чтобы избежать проблем в настоящем и будущем.

— Если через трое суток не выйдем на связь?

— Будем искать.

— Сам?

— Если понадобится. — Он пожал мне руку и отступил. — Удачи, Серый.

— Иди в жопу.

Я сел в машину. Нурматов включил передачу, УАЗ дёрнулся и покатился к воротам. Следом пошла вторая машина, потом грузовик. Из Чирчика выехали ещё до того, как город окончательно проснулся. На улицах попадались редкие автобусы, женщины с сумками и мужчины, раскладывавшие товар возле будущих рыночных рядов. У хлебного магазина уже стояла очередь. На перекрёстках дежурили милиционеры, но на наши машины никто не обратил внимания.

Форму мы сняли. На мне были светлые брюки, рубашка, старая куртка и ботинки без каких-либо знаков. Остальные выглядели примерно так же. Если смотреть издалека — обычная группа водителей, снабженцев и сопровождающих. Если заглянуть под сиденья и в рюкзаки — впечатление менялось. Автоматы лежали рядом. В случае остановки спрятать их мы бы уже не успели.

— Документы точно никто не взял? — спросил я.

— Проверил лично, — ответил Громов. — Военные билеты, удостоверения и паспорта оставили в сейфе.

— Личные вещи?

— Только то, что разрешили.

Рахмонов сидел сзади, держа на коленях карту.

— За постом дорога разветвляется, — сказал он. — Если поедем прямо, выйдем к основной трассе. Там могут проверять машины. Лучше взять восточнее, через совхоз.

— Проедем?

— Если мост цел.

— А если нет?

— Вернёмся.

— Хорошая у нас разведка. Даже про мост не знаем.

— Вчера был цел, — сказал Рахмонов.

— Откуда сведения?

— У меня родственник оттуда приехал.

Я посмотрел на него через плечо.

— В личном деле написано, что у тебя родственники по обе стороны.

— Правильно написано.

— На чьей стороне этот?

— Сейчас — на своей.

— А завтра?

Рахмонов пожал плечами.

— Как и все.

До границы добрались к полудню. Последние километры дорога шла между полями, потом нырнула в узкую полосу деревьев. Никаких заграждений, проволоки и контрольно-следовой полосы не было. Только выцветший щит с названием республики и бетонная будка возле дороги. Сам пограничный пост разместился в бывшем дорожном павильоне. Над крышей висел российский триколор, рядом на отдельном древке — старый флаг пограничных войск. У шлагбаума стоял БТР, покрытый таким слоем пыли, что определить его первоначальный цвет было трудно.

Граница ощущалась приблизительно. По обе стороны дороги находились одинаковые поля, одинаковые арыки и одинаковые дома. Люди переходили её пешком, объезжали на велосипедах и перегоняли скот. Метрах в двухстах от поста женщина вела за собой корову и даже не посмотрела в сторону пограничников.

Шлагбаум всё-таки опустили. К машине подошёл сержант в выцветшей камуфлированной форме. Автомат висел у него на груди, магазин был присоединён.

— Старший кто?

— Я.

— Фамилия?

— Вам должны были сообщить.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ждите.

Документов не спросил. Ушёл в здание, через минуту вернулся вместе с капитаном. Тот был невысоким, худым, с обгоревшим на солнце лицом. На форме никаких нашивок, кроме пограничных петлиц.

— Бородин, — представился он.

— Серёгин.

Фамилия ему ничего не сказала или он не показал.

— Сколько вас?

— Одиннадцать.

— Машины три?

— Как видите.

— Документы?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Капитан поморщился. Он обошёл УАЗ, заглянул во вторую машину, потом поднялся на подножку грузовика. Самохин откинул край брезента, показав мешки и ящики.

— Оружие где? — спросил Бородин.

— При нас.

— Я вижу, что не в кузове. Сколько?

— По одному автомату. Пулемёт, винтовка, подствольники.

— Гранатомёты?

— Только подствольные.

— Мины?

Я посмотрел на Колесникова.

— Инженерное имущество, — ответил тот.

— Понятно. Значит, мины есть.

Бородин спрыгнул на землю.

— Сюда едут все кому не лень. Беженцы, торговцы, боевики, родственники, люди Сапарова, люди, которые воюют против Сапарова. Иногда в одной машине. Проверять каждого некому. Вчера через два километра от нас поставили таджикский пост. Утром он был правительственным. К обеду туда приехали другие и сменили флаг. Сейчас не знаю, кто там.

— Объехать можно?

— Можно. За старой заправкой свернёте направо, потом через совхоз. На развилке держитесь арыка. Если мост не разобрали, выйдете к трассе километров через двадцать.

Я посмотрел на Рахмонова. Тот едва заметно кивнул.

— Нам говорили то же самое.

— Значит, у вас сведения не совсем бесполезные. На трассе будет ещё два поста. Первый местный, им нужны деньги или продукты. Второй серьёзнее. Вчера там были люди оппозиции.

— А сегодня?

— Сегодня оттуда не возвращались.

— Кто контролирует дорогу на Душанбе?

— Никто. И все сразу. Как повезёт.

— Народный фронт?

— Южнее. Здесь у них несколько отрядов, но сидят по кишлакам. Отличительных знаков нет. Красная повязка ничего не означает. Их носят все, кому нашлась красная тряпка.

— Связь с вами?

— На вашей станции есть наша частота. Вашему радисту должны были дать.

Я повернулся к грузовику.

— Дали, — подтвердил прапорщик.

— Выходить только в крайнем случае, — предупредил Бородин. — Эфир слушают. Названия населённых пунктов не называть.

— Если будем возвращаться с ранеными?

— Передайте одно слово: «врачи». Шлагбаум откроем. Машину держим готовой. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Куда конкретно идёте?

— Душанбе.

— Это я понял.

— Значит, больше вам знать не нужно.

Бородин усмехнулся.

— Тогда один бесплатный совет. Не верьте форме. Здесь её на складах столько захватили, что любую сторону можно одеть в полк Советской армии. Смотрите на людей, оружие и на то, как они себя ведут. Ни у одной из сторон я пока армейской дисциплины не замечал. — Он протянул руку. — Удачи.

— Спасибо.

Шлагбаум поднялся. Никакой проверки, записи в журнале или отметки о пересечении границы не было. Мы просто проехали мимо бетонной будки и через сотню метров оказались в другой стране. Если бы не щит у дороги, перемены можно было вообще не заметить. Через полкилометра я оглянулся. Шлагбаум уже опускался перед старым автобусом. Из него выходили женщины, дети и мужчины с тюками. Их проверяли. Нас — нет.

— Вот мы и в Таджикистане, — сказал Нурматов.

— Не отвлекайся.

— Я просто сообщаю.

— Я заметил. Мы только что пограничный пост перешли.

До старой заправки добрались без происшествий. За ней действительно уходила вправо узкая дорога. Асфальт закончился почти сразу. Машины подняли пыль, поэтому пришлось увеличить дистанцию. Первый УАЗ шёл впереди. Второй держался метрах в ста, грузовик ещё дальше. Связь проверяли короткими нажатиями кнопки, без разговоров.

Совхоз выглядел брошенным. Вдоль дороги стояли пустые дома, у конторы валялась снятая с петель дверь. На стене сохранилась надпись о выполнении пятилетнего плана, поверх неё кто-то углём нарисовал автомат и написал несколько слов по-таджикски.

— Что там? — спросил я.

Рахмонов прочитал.

— «Земля принадлежит тем, кто её защищает».

— И кто защищает?

— Автор не подписался.

У моста остановились. Он был цел, но поперёк дороги лежала телега без колёс. Рядом сидели трое мужчин с автоматами. Ни формы, ни повязок. Один поднялся и вышел на середину дороги.

Нурматов сбросил скорость.

— Не останавливайся сразу, — сказал я. — Подкатывай медленно.

Автомат лежал у меня вдоль ноги. Громов сзади незаметно снял оружие с предохранителя. Беляев смотрел не на человека впереди, а на кусты возле арыка. За кустами обнаружились ещё двое.

— Пять, — тихо сказал он.

— Вижу.

Мужчина на дороге поднял ладонь. Нурматов остановил УАЗ метрах в трёх от него. Вторая машина замерла позади, грузовик ещё дальше. Мы не выходили.

— Куда едете? — спросил мужчина по-русски.

— В Душанбе.

— Что везёте?

— Продукты, запчасти.

— Кому?

— Покупателю.

— Какому?

— Который заплатит.

Он заглянул в салон и увидел автомат.

— Оружие зачем?

— Дорога плохая.

— Дорога нормальная.

— Поэтому ты стоишь здесь с автоматом?

Мужчина нахмурился. Рахмонов что-то сказал ему по-таджикски. Тот ответил. Они обменялись несколькими фразами, после чего Рахмонов достал из-под сиденья пачку сигарет и протянул через окно. Мужчина взял её, но с дороги не ушёл.

— Что он хочет? — спросил я.

— Две канистры бензина.

— Не получит.

— Тогда мешок муки.

— Половину.

— Мешки целые.

— Пусть сам делит.

Рахмонов перевёл. Мужчина долго смотрел на меня, потом махнул рукой своим людям. Телегу оттащили ровно настолько, чтобы прошёл УАЗ. Грузовику пришлось съехать одним колесом на обочину. Мы оставили им мешок муки. Целиком.

— Чей пост? — спросил я, когда мост остался позади.

— Ничей, — ответил Рахмонов. — Местные. Говорят, защищают совхоз от грабителей.

— А сами берут плату за проезд.

— Защита требует расходов.

— До Душанбе нас так разденут.

— Муки больше нет, — сообщил Нурматов.

— Зато есть цемент.

— Он им зачем?

— Пусть укрепляют оборону.

К трассе вышли через час. Дальше ехали быстрее, но спокойнее не стало. Навстречу попадались переполненные автобусы, грузовики с вооружёнными людьми, легковые машины без номеров. Несколько раз мы видели сгоревшую технику. Возле одного селения на обочине лежал перевёрнутый БТР. Вооружение с него сняли, люки были открыты. На первом посту нас пропустили за две банки тушёнки. Второй оказался пустым. Мешки с песком стояли поперёк дороги, в бочке тлели остатки костра, но людей не было.

— Давно ушли? — спросил я.

Громов потрогал бочку.

— Не больше часа.

— Следы?

Нурматов указал на дорогу.

— Две машины. Одна грузовая. Ушли на юг.

— Почему бросили пост?

— Может, сменились, — предположил Юлдашев по радио.

— Без смены?

Ответа у него не нашлось. Мы объехали заграждение и продолжили путь. Через несколько километров Беляев заметил в стороне столб дыма. Горела машина. Не та, что ушла с поста, — обычные «Жигули». Рядом никого не было. К вечеру горы впереди стали темнее, дорога сузилась. На карте оставалось ещё больше половины пути, но ехать ночью по незнакомой территории я не собирался. Рахмонов предложил свернуть к небольшому кишлаку, где жил дальний родственник его матери.

— Он на чьей стороне? — спросил я.

— Я же говорил. На своей.

— Нас сдаст?

— Если решит, что за это не придут другие и не убьют его семью.

— Очень надёжный человек.

— Здесь надёжнее не будет.

До кишлака оставалось около шести километров, когда впереди показалась колонна. Старый автобус, два грузовика и легковая машина. В кузовах грузовиков сидели вооружённые люди.

— В сторону, — приказал я.

Нурматов съехал на обочину. Остальные машины повторили манёвр. Колонна прошла мимо, не останавливаясь. Люди смотрели на нас, мы смотрели на них. У большинства были автоматы, у одного — ручной пулемёт. Ни формы, ни общих повязок. В автобусе сидели женщины и дети.

— Беженцы? — спросил Громов.

Рахмонов покачал головой.

— Переселяются. Или бегут. Сейчас разницы почти нет.

Мы дождались, пока пыль осядет, и вернулись на дорогу. Ночевали в заброшенном саду, не доезжая кишлака. Машины загнали между деревьями и накрыли ветками. Костёр не разводили. Поели холодную тушёнку, выставили охрану и разошлись по местам. Спать никто особенно не хотел. За первый день мы проехали меньше половины пути, отдали часть продуктов двум неизвестным постам и трижды встретили вооружённых людей, принадлежность которых установить не смогли. При этом ни один человек не спросил у нас документы. Их отсутствие оказалось самой обычной частью происходящего. В двадцать два часа Самохин вышел на связь.

— «Первый», я «Десятый». Маршрут продолжаем. Потерь нет. Задержка по дорожной обстановке.

Несколько секунд эфир молчал.

— «Десятый», задачу выполнять. Обстановка в районе цели изменилась.

Я взял трубку.

— Насколько изменилась?

— Численность увеличилась. Подробностей нет.

— Документы на месте?

— Предположительно.

— Вывоз продолжается?

— Данных нет.

— Новые посты на подходах?

— Данных нет.

Я сжал трубку сильнее.

— У вас вообще какие-нибудь данные есть?

После короткой паузы ответил Морозов:

— Адрес не изменился.

Связь оборвалась. Самохин посмотрел на меня.

— Всё?

— Всё.

— Содержательно.

Я вернул ему трубку и развернул карту. До пригорода Душанбе оставалось больше двухсот километров. Где именно остановимся завтра, не знал никто. Что обнаружим возле объекта — тоже. Даже количество людей, удерживавших узел связи, успело измениться, пока мы ехали. Зато адрес не изменился. А в нашей работе это уже считалось хорошей новостью.

Разбудил меня Громов за несколько минут до четырёх утра.

— Твоя очередь.

Я выбрался из УАЗа, стараясь не задеть Беляева, спавшего на заднем сиденье. Ночью стало холодно. От земли тянуло сыростью, трава под ногами была мокрой. Над садом висела предрассветная темнота, но на востоке уже появилась узкая серая полоса.

— Что-нибудь было?

— Две машины по дороге прошли. Одна на север, другая в нашу сторону. Не останавливались. Ещё собаки в кишлаке лаяли.

— На нас?

— Если на нас, то очень издалека.

Громов передал мне автомат и ушёл к машине. Я обошёл стоянку. Колесников дежурил с противоположной стороны сада. Он сидел возле сухого арыка и смотрел на дорогу через промежуток между деревьями.

— Тихо? — спросил я.

— Пока тихо.

До подъёма оставался почти час. На дороге никого не было. Где-то за кишлаком дважды крикнул петух, ему ответил другой. Потом загудел двигатель. Звук приближался медленно, с перебоями. Я поднял руку, предупреждая Колесникова. Из-за поворота появился трактор с прицепом. В прицепе сидели человек десять: старики, женщины и несколько детей. Возле заднего борта стоял мужчина с двустволкой. Трактор прополз мимо сада, чихая сизым дымом. Никто из пассажиров не посмотрел в нашу сторону.

— Беженцы, — Тут же определил я.

— Или на базар едут.

— В четыре утра?

— Ну а вдруг? Хотя ладно. Беженцы это, кто же ещё… Что за времена настали? Люди на своей земле от войны убегают, и это у нас, в СССР.

— Нет больше СССР, всё просрали.

К пяти подняли остальных. Завтракать не стали. Чернов раздал по сухарю и заставил всех выпить воды. Нурматов и водитель второго УАЗа проверили масло, воду в радиаторах и крепление канистр. В грузовике обнаружилась небольшая течь топлива. Левченко показал на тёмную полосу под баком.

— Вчера не было.

Нурматов лёг на землю, посветил фонарём и выругался.

— Шланг потрескался.

— Сделаешь?

— Сделаю.

Он отрезал повреждённый участок, натянул шланг заново и перехватил проволокой. На всё ушло двадцать минут.

— Надолго хватит? — спросил я.

— До Душанбе доедет.

— А обратно?

— Вы заранее не загадывайте. Нам бы до города добраться.

Выехали, когда начало светать. В кишлак не заезжали. Обошли его по грунтовой дороге, которую показал Рахмонов. За последними домами стояли двое мужчин с охотничьими ружьями. Они проводили нас взглядами, но останавливать не стали. Через несколько километров дорога снова вывела на трассу. Движение уже началось. В сторону границы шли машины с домашним скарбом, матрасами и узлами на крышах. В одном грузовике везли домашний скот. На юг ехали в основном пустые машины или вооружённые отряды.

— Все отсюда уезжают, а мы туда едем, — заметил Нурматов.

— Работа такая — Пожал я плечами — Ехать туда, откуда нормальные люди бегут. Бензин бы вот только раздобыть где ни будь по дороге.

Стрелка на приборной панели показывала почти полный бак, но ей никто не верил. По словам Нурматова, она могла одинаково уверенно показывать что угодно — от количества топлива до температуры воздуха.

Первый серьёзный пост встретился через час. Дорогу перекрывали бетонные блоки, связанные тросом. За ними стояли БМП и два грузовика. Людей было человек тридцать. Половина в советской форме, остальные в гражданском. Над зданием бывшего поста ГАИ висел таджикский флаг. Рядом развевалась красная тряпка.

— Народный фронт? — спросил я.

Рахмонов прищурился.

— Может быть. Флаг их. Люди могут быть чьи угодно.

На этот раз пришлось остановиться. К УАЗу подошёл молодой парень в милицейской фуражке и камуфлированной куртке. В руках он держал автомат без магазина. Магазин торчал из нагрудного кармана.

— Откуда? — спросил он.

— С севера.

— Куда?

— В Душанбе.

— Зачем?

— Торговать.

Он осмотрел салон, задержался взглядом на наших автоматах.

— Все вооружённые?

— Почти.

— Выходите.

— Зачем?

— Проверка.

Рахмонов заговорил с ним по-таджикски. Парень выслушал и отрицательно покачал головой.

— Что? — спросил я.

— Говорит, старшего позовёт.

— Пусть зовёт.

Мы остались в машинах. Возле БМП стояли ещё несколько человек. Один наблюдал за нами в бинокль, хотя расстояние между нами было метров сорок. Второй держал РПГ. Граната в ствол вставлена, предохранительный колпачок снят.

— Нахер ему гранатомет? Видно же, что не умеет с ним. — Негромко сказал Громов, — Если он случайно выстрелит, половину своего поста положит.

— Ты чего возмущаешься? Радуйся, зато в нас не попадет.

— Бардак…

Старший появился через несколько минут. Лет сорока, высокий, в капитанской форме без петлиц. На поясе висела кобура, а через плечо — АКСУ. Он подошёл не торопясь, посмотрел на меня, затем на остальные машины.

— Кто такие?

— Везём товар.

— Кому?

— Покупателю.

— Какому?

— Ещё не знаем. Кто купит, тому и продадим.

— Документы покажи.

— Потеряли.

Он усмехнулся.

— Все одиннадцать?

— Ага. Все вместе.

Капитан заглянул в машину.

— Вы русские? По-русски говоришь хорошо.

— В школе учился.

Он перевёл взгляд на Рахмонова. Тот ответил на таджикском. Разговор затянулся. Я понимал отдельные слова: Душанбе, торговля, продукты, война. Потом капитан отступил на шаг и снова заговорил со мной.

— Машины досматривать будем.

— Снаружи смотрите.

— Почему снаружи?

— Потому что у нас оружие и плохое настроение.

Несколько человек у блоков повернулись в нашу сторону. Громов чуть сдвинул автомат, устраивая его удобнее. Во втором УАЗе тоже заметили изменение обстановки. Калинин положил руку на открытую дверь, но пока не выходил. Капитан посмотрел на меня внимательнее.

— У нас тоже оружие.

— Я вижу.

— Вас одиннадцать. Нас больше.

— Вас больше здесь. А кто дальше за нами по дороге едет, ты не знаешь.

Блеф был грубый, но подействовал. Капитан оглянулся на колонну, словно за грузовиком действительно могла показаться ещё одна группа.

— Чьи вы?

— Сейчас ничьи.

— Так не бывает.

— В последнее время бывает.

Он снова перешёл на таджикский. Рахмонов отвечал спокойно. Через минуту капитан протянул руку ладонью вверх.

— Пять тысяч.

— За что?

— За проезд.

— Две тысячи.

— Пять.

— Тогда давай документ.

— Какой документ?

— Квитанцию. С печатью.

Капитан несколько секунд смотрел на меня, затем рассмеялся.

— Хорошо. Три тысячи.

Я отсчитал деньги из пачки, которую дал Гуревич. Капитан убрал их в карман и махнул своим людям. Один из бойцов потянул трос. Бетонные блоки, разумеется, никуда не сдвинулись. Оказалось, что проезжать нужно между блоком и обочиной.

— Дальше что? — спросил я.

— До следующего поста спокойно. Потом не знаю.

— Кто контролирует Душанбе?

— Правительство.

— Всё?

— Днём — правительство.

— А ночью?

Он пожал плечами.

— Ночью темно.

Мы проехали пост. Только когда он остался далеко позади, Рахмонов перевёл разговор целиком.

— Он решил, что мы везём оружие Народному фронту.

— Почему пропустил?

— Потому что думает, что сам служит Народному фронту.

— Думает?

— Этот пост ещё вчера был правительственным. Утром им сказали, что теперь они Народный фронт. Правда сам капитан точно не уверен. Флаг повесили, но что вообще делать они не знают.

— А что ты ему сказал?

— Что за нами идёт ещё одна машина с людьми Сапарова.

— И он не спросил где она?

— Я сказал сломалась.

За постом дорога стала лучше. Мы прибавили скорость, хотя больше шестидесяти Нурматов всё равно не разгонялся. Через каждые двадцать-тридцать километров попадались селения. Где-то работали рынки, открывались магазины и на остановках стояли люди. В других местах ставни были закрыты, ворота заперты, улицы пусты. Около полудня впереди показалась длинная колонна машин. Она стояла. Первыми были два автобуса, за ними грузовики, легковушки и трактор с прицепом. Люди ходили по дороге, курили, спорили. Мы остановились в хвосте.

— Узнай, что там, — сказал я Рахмонову.

Он вышел вместе с Громовым. Через десять минут вернулись.

— Мост закрыт, — сообщил Громов. — За ним бой.

— Кто с кем?

— Никто не знает. Стрельбу слышали утром. Потом с той стороны приехала машина, сказала, что дорога перекрыта.

— Объезд?

— Есть старый мост ниже по течению, — сказал Рахмонов. — Но грузовик может не пройти.

— Далеко?

— Километров пятнадцать отсюда, потом ещё двадцать по просёлку.

Я посмотрел на часы. Время мы теряли быстро. До Душанбе оставалось больше ста километров, а впереди могла быть ещё десятка два таких мостов.

— Сам мост кто держит?

— Вроде люди Гиссарской группировки, — ответил Рахмонов. — Но это со слов водителя автобуса. Он сам туда не ездил.

— Значит, не знает.

— Значит, не знает.

Мы прошли вдоль колонны пешком. У самого моста лежал перевёрнутый автобус. Его поставили поперёк дороги и подперли бетонными плитами. На противоположном берегу виднелись вооружённые люди. С нашей стороны тоже находилось человек пятнадцать. У некоторых были автоматы, у двоих — старые винтовки. Командовал ими полный мужчина в кожаной куртке.

— Дорога закрыта, — сообщил он, когда мы подошли.

— Я заметил. Надолго?

— Пока те не уйдут.

— Кто они?

— Бандиты.

— А вы?

Мужчина нахмурился.

— Мы защищаем дорогу.

— От кого? Вы от них, они от вас?

Громов кашлянул, скрывая смешок.

— Они утром обстреляли машину, — сказал мужчина. — Два человека убиты.

— Почему?

— Не знаю.

— Вы в них стреляли?

— Они первые начали.

— Сейчас стреляют?

— Уже час нет.

Я посмотрел на мост. Длина метров семьдесят. По обе стороны бетонные перила. За автобусом дорога просматривалась плохо. На том берегу стоял грузовик, вокруг него ходили люди.

— Переговорить пробовали?

— С бандитами не разговаривают.

— Зато час смотрите друг на друга.

Он обиделся.

— Можешь сам пойти поговорить.

— Могу.

— Серый, — негромко сказал Громов.

— Я не через мост. Рахмонов, спроси, есть у них связь с той стороной.

Связи не оказалось. Зато нашёлся местный мальчишка лет двенадцати, который спокойно ходил через реку по узкому пешеходному мосту выше по течению. Стреляли в машины. Пеших не трогали. Парню отдали одну из Виол, попросив передать старшему на той стороне, а я вернулся к колонне и приказал развернуть машины носом назад. На случай, если защищающие дорогу неожиданно решат защищать её от нас.

Через сорок минут связь с той стороной появилась. Быстро выяснилось, что утром к мосту подъехали две машины. На первой была красная тряпка, на второй — таджикский флаг. Стороны долго выясняли, кто кому подчиняется. Потом кто-то выстрелил. По словам одних — с дальнего берега. По словам других — из автобуса. В результате двое погибших, трое раненых и закрытая дорога. К полудню никто уже не помнил, из-за чего началась перестрелка. Зато обе стороны считали, что уступать первыми нельзя.

— Нам проехать нужно, — сказал я Рахмонову, который выступал в качестве переговорщика. — Остальное меня не волнует.

Он перевёл. С той стороны согласились убрать грузовик, если автобус оттащат первым. Старший на этой стороне потребовал, чтобы сначала отошли вооружённые люди на другом берегу. Спор пошёл заново.

Автобус в конце концов убрали. Не из-за наших уговоров. Терпение кончилось у таджикских женщин. И с той и с этой стороны начались стихийные митинги, где вооруженные мужики, считавшие себя хозяевами положения, уже серьёзно рисковали оказаться с поцарапанными рожами. Женщины оказались убедительнее автоматов. Мужчины отошли от дороги, грузовик на другом берегу тоже сдвинулся. Первыми отправили пустые «Жигули». Водитель проехал мост, развернулся и махнул рукой. После этого движение восстановилось, словно ничего не произошло. Мы вернулись к машинам.

— Потеряли два часа, — сказал Громов.

— Зато мост цел.

— Пока.

Переезжали по одному, страхуя друг друга. Автоматы держали между коленями. Громов смотрел вправо, я — влево. Люди на берегах следили за нами, но оружия не поднимали. За мостом к нам подошел толстый дед в халате и с седой бородой и вернул Рахмонову рацию, а потом что-то долго говорил ему.

— Что хочет?

— Спрашивает, не хотим ли остаться. Ему люди нужны. Деньги предлагает. Советские рубли.

— Люди всем нужны, а деньги и у нас самих пока есть. тем более советские рубли. Скажи ему, что мы подумаем, сориться с местными пока не надо, нам ещё обратно ехать.

Ближе к Душанбе поток машин увеличился. Дорога шла между хлопковыми полями и садами. На горизонте поднимались горы, над ними собирались тяжёлые облака. Иногда попадались милицейские машины, но они никого не останавливали. После двух часов дня начали искать топливо. Основные баки опустели больше чем наполовину, а до объекта ещё нужно было доехать, провести разведку и оставить запас на отход.

Первая заправка оказалась закрыта. На второй работала только одна колонка, возле которой стояла очередь из двадцати машин. Топливо продавали по десять литров в руки. Рядом толпились вооружённые мужчины, контролировавшие порядок и одновременно торговавшие бензином из канистр втрое дороже.

— В очередь вставать нельзя, — сказал Нурматов. — До вечера простоим.

— Сколько нам нужно?

— Литров сто пятьдесят минимум. Лучше двести.

Рахмонов поговорил с заправщиком. Потом исчез за зданием и вернулся с невысоким мужчиной в синем халате.

— Есть бензин, — сказал он. — Дорого.

— Насколько?

Он назвал цену.

— Это же грабёж.

— Нет, — ответил мужчина в халате. — Грабёж — это когда бесплатно забирают.

Логика была безупречной. Пришлось платить. Машины по очереди загнали за склад. Бензин заливали через воронку из металлической бочки. По запаху в нём присутствовало всё, кроме, возможно, самого бензина. Нурматов плеснул немного в жестяную банку, поджёг. Жидкость горела ровно.

— Поедет, — решил он. — Только потом карбюраторы чистить.

— Главное, чтобы сейчас поехала.

Пока заправлялись, я отошёл с Рахмоновым в сторону.

— До адреса сколько?

— Километров сорок пять. Может, пятьдесят. Смотря как войдём.

— В городе кто-нибудь из твоих есть?

— Есть двоюродная сестра. Живёт с мужем на юго-восточной окраине.

— Муж кто?

— Инженер на заводе.

— Сторона?

Рахмонов вздохнул.

— Вы опять?

— Я не из любопытства спрашиваю.

— Родня у него из Гиссара. Брат служил в милиции. Сам никуда не вступал.

— Нас примет?

— Меня — да. Одиннадцать человек и три машины — не знаю.

— Узнай.

— Как?

— Телефон есть?

— У них дома был.

На заправке обнаружился работающий аппарат. Связь появилась с третьей попытки. Рахмонов говорил недолго. По выражению его лица понять ничего не удалось.

— Что?

— Сестра дома. Муж тоже. Принять могут, но соседи увидят машины.

— Район объекта далеко?

— Километров пятнадцать.

— Подойдёт. Машины во дворе поместятся?

— Один УАЗ. Остальные нет.

— Тогда смысла мало. Спроси, может они знают место, где мы можем временно разместиться?

Рахмонов снова взял трубку. На этот раз разговор продолжался дольше.

— У мужа сестры есть знакомый. Работает на автобазе. Там сейчас почти никого нет. Можно поставить машины в ремонтном боксе.

— Почему почти никого?

— Директора убили неделю назад. Рабочие разбежались.

— Всё лучше и лучше. Едем туда.

На въезде в город нас остановили ещё раз. Пост был настоящий, с милиционерами, шлагбаумом и журналом. Возле дороги стояли два автобуса, которые тщательно досматривали. Мужчин выводили наружу, у некоторых проверяли руки и плечи. Искали следы оружия.

— Здесь деньгами не отделаемся, — сказал Громов.

— Посмотрим.

Мы заранее убрали автоматы под лежащие в салоне вещи, но спрятать одиннадцать стволов нормально было невозможно. Пулемёт и винтовка оставались в кузове. Если начнут досматривать груз, всё закончится быстро. К нам подошёл милиционер с сержантскими погонами.

— Старший?

— Я.

— Документы на машину.

— У водителя.

Нурматов полез в бардачок и протянул техпаспорт. Документы на машины нам всё-таки выдали. В них значилось какое-то транспортное предприятие, которого, возможно, никогда не существовало. Сержант долго сверял номер кузова, потом заглянул в салон.

— Паспорта.

— На автобазе оставили, — сказал Нурматов.

— На какой?

Он назвал первую пришедшую в голову автобазу. Сержант посмотрел на меня.

— Выходите все.

Я стиснул зубы. Похоже по хорошему договориться не получиться… Я взял в руки автомат и открыл дверь. В этот момент Рахмонов наклонился вперёд и быстро заговорил по-таджикски. Сержант выслушал, уточнил что-то и позвал лейтенанта. Лейтенант оказался старше меня лет на пятнадцать. Он окинул взглядом машины.

— Что везёте?

— Снабжение для автобазы, — ответил я.

— Какой?

Нурматов снова назвал предприятие.

— Там вчера был пожар.

— Поэтому и везём.

— Что сгорело?

Я посмотрел на Нурматова. Тот даже глазом не моргнул.

— Склад горюче-смазочных материалов.

Лейтенант усмехнулся.

— Не угадал. Горела диспетчерская.

— Нам сказали склад.

— Кто сказал?

— Начальник.

— Как фамилия?

Вот на этом наша легенда начала окончательно разваливаться. Сзади послышался шум. К посту подъехал грузовик, набитый вооружёнными людьми. Красные повязки, советская форма, два пулемёта на бортах. Машина даже не остановилась. Шлагбаум подняли, милиционеры отошли в сторону. Лейтенант проводил грузовик взглядом. Лицо у него стало мрачным.

— Оружие у вас есть? — спросил он.

— Есть.

— Сколько?

— Достаточно.

— Чьи люди?

— Вы только что таких пропустили.

— У них командир известный.

— Наш тоже.

— Кто?

— Саид Сапаров.

Имя сработало. Не так, чтобы лейтенант сразу вытянулся, но вопросов у него похоже к нам больше не было. Он помолчал, затем вернул документы Нурматову.

— В городе стрельбу не открывать. После комендантского часа машины не ходят. На центральные улицы лучше не соваться. В районе вокзала сегодня неспокойно.

— Кто там?

— Если узнаете, нам сообщите.

Шлагбаум подняли. Мы проехали метров пятьсот, свернули на боковую улицу и остановились.

— Что ты ему сказал? — спросил я Рахмонова.

— Что мы из Куляба, везём продукты людям Сапарова.

— А почему Нурматов назвал автобазу?

— Потому что вы не предупредили его, что теперь мы из Куляба.

— Ты что, совсем охринел молодой? Я сам узнал об этом от тебя минуту назад.

— Некогда было договариваться. — Пожал плечами Рахмонов — Вы вообще этих милиционеров мордой в асфальт собирались положить. Я же видел. Я просто их спас. Зато въехали.

— Выехали… А если бы не выехали? Остановимся на автобазе — заново придумываем легенду. Одну на всех. Ладно. главное, что до Душанбе мы всё же добрались. Теперь осталось совсем чуть-чуть. Выполнить задачу и салить отсюда без потерь.

Душанбе начинался постепенно. Сначала одноэтажные дома, сады и пыльные улицы, потом появились пятиэтажки, троллейбусные провода и широкие проспекты. Город жил. Работали магазины, возле рынков толпились люди, ходили автобусы. Только почти на каждом перекрёстке стояли вооружённые мужчины, а окна первых этажей кое-где были заложены мешками с песком.

На стенах висели портреты политиков, лозунги и листовки. Одни срывали, поверх клеили другие. Возле административного здания стоял бронетранспортёр. Пулемёт был направлен вдоль улицы. На площади собралась толпа, над ней поднимались флаги и плакаты.

— Объезжай, — сказал я.

Нурматов свернул в переулок. Через квартал дорогу перекрывала баррикада из автобуса, бетонных урн и перевёрнутого киоска. Пришлось возвращаться.

— Так мы до автобазы к ночи не доберёмся, — проворчал он.

— Лучше к ночи, чем через площадь.

— Почему?

— Потому что там как минимум три тысячи человек и половина чего-то требует. А вторая половина требует противоположного. Можем попасть в замес на ровном месте. А среди толпы нам ни какая подготовка не поможет. Затопчут.

Рахмонов показывал дорогу. Дважды он ошибся: одна улица оказалась перекрыта, на второй шла стрельба. Мы услышали короткую очередь, потом несколько одиночных выстрелов. Люди на тротуаре даже не побежали. Только прижались к стенам и подождали. Через минуту движение возобновилось. Автобазу нашли ближе к вечеру. За высоким бетонным забором стояли несколько грузовиков, разобранный автобус и ржавый топливозаправщик. На стук ворота открыла женщина лет пятидесяти. Она увидела машины и тут же попыталась закрыть их обратно. Рахмонов успел выйти и назвал имя мужа сестры. Женщина подозрительно осмотрела его, потом нас.

— Быстро, — сказала она по-русски. — Пока не увидели.

Машины загнали во двор. Ворота закрыли и подперли металлической трубой. Из ремонтного бокса вышел худой мужчина в промасленной спецовке. В руке у него был разводной ключ, за поясом торчал пистолет.

— Сафар, — представился он.

— Серёгин.

Руку он не подал.

— Мне сказали, три машины. Не сказали, что все с оружием.

— Тогда бы не согласился?

— Нет.

— Поэтому и не сказали. Извини, но мы отсюда не уедем, пока свои дела не закончим.

Он едва не прожег меня взглядом, но возразить не решился, просто посмотрел на Рахмонова.

— Это твой командир?

— Да.

— Он плохой человек.

— Бывает хуже. Ты его просто не знаешь.

— Вы надолго?

— Мы всего на один день. Если всё успеем сделать раньше — уедем раньше.

— Ладно… — Было видно, что это решение далось ему с трудом, он просто понимал, что одиннадцати вооруженным мужикам ничего сделать не сможет — Ночью ворота не открывать. Свет в боксе не включать. По двору не ходить. Рабочих нет, но сторожа соседней базы смотрят сюда. У одного из них сын в одном из отрядов.

— В каком?

— Они сами не знают. Каждый день в другом.

В боксе пахло маслом, соляркой и старой резиной. На яме стоял автобус без колёс. Места хватило на две машины. Грузовик загнали под навес и прикрыли брезентом. С улицы его не было видно. Первым делом выставили наблюдение. Беляев поднялся на второй этаж административного здания. Громов осмотрел двор и запасной выход. Колесников нашёл пролом в задней стене, закрытый листом железа.

— Если прижмут, выйдем сюда, — сказал я.

— А машины?

— Машины останутся. Всё что необходимо мы сможем унести на себе. Машины раздобудем другие.

— Мне нравится твой подход. Всё, что тяжелее рюкзака, ты заранее списал. А ещё предлагаешь машины у кого-то отобрать.

— Не отобрать, а поменять или купить. — Возразил я, а потом усмехнулся — Ну или отобрать, но только у плохих парней.

— Да тут хрен разберешь, кто плохой, а кто хороший…

В шесть вечера Рахмонов ушёл к сестре. Я отправил с ним Юлдашева. Им предстояло пройти пешком до адреса и посмотреть подходы, не приближаясь к самому узлу связи. Остальным приказал отдыхать. Связь с Чирчиком была только в двадцать два часа. До этого времени нужно было хотя бы понять, куда нас отправили. Я разложил карту на верстаке. Сафар подошёл сам.

— Куда вам нужно?

— В пригород.

— Душанбе большой.

Я назвал посёлок. Он перестал смотреть на карту и посмотрел на меня.

— Там сейчас лучше не появляться.

— Почему?

— Три дня назад туда пришли люди Назарова.

— Махмуда?

— Другого Назарова я не знаю. Бывший военный.

— Сколько их?

— Много.

— Это не число.

— Сначала было человек двадцать. Потом приехали ещё машины. Они заняли телефонную станцию и военный городок.

— Узел связи?

Сафар медленно кивнул.

— Значит, знаете.

— Слышал.

— От кого?

— От людей.

— От каких людей?

— Которые хотят жить.

Он явно пожалел, что вообще начал разговор.

— Мне не нужны их имена, — сказал я. — Сколько машин приехало?

— Пять или шесть. Два грузовика, автобусы, легковые.

— Тяжёлое оружие?

— Видели пулемёт. Ещё что-то на грузовике под брезентом.

— Бронетехника?

— Нет.

— Вывозили что-нибудь?

— Вчера ночью был грузовик.

— Откуда? Куда ушёл?

— В город. К вокзалу. Потом не знаю.

— Что вёз?

— Ящики. — Сафар показал руками. — Вот такие. Деревянные. Четыре человека несли.

Это уже было больше, чем мы получили от Чирчика за двое суток.

— Почему их везли ночью?

— Спросите у Назарова.

— Обязательно. И спросим, и получим.

Сафар снова посмотрел на меня с неприязнью.

— Кто вы? Русские? Вы военные? Разведка?

— Зачем тебе? — Я посмотрел на механика внимательным взглядом — Знаешь пословицу? Меньше знаешь, крепче спишь. Я тебе благодарен за помощь, и обязательно отблагодарю, но лучше не лезь туда, куда тебе не надо.

Рахмонов и Юлдашев вернулись после девяти. Оба вспотели и были покрыты пылью.

— К адресу не подошли, — сообщил Рахмонов. — Посёлок перекрыт с двух сторон. На главной дороге пост, восемь человек. Есть пулемёт. Второй пост у поворота к военному городку, там человек десять.

— Форма?

— Разная. У двоих милицейская, остальные в камуфляже и гражданском.

— Дом?

— Видели с расстояния. Света нет. Во дворе никого. Но улица просматривается с поста.

— Узел?

Юлдашев развернул лист и быстро набросал схему.

— За бетонным забором. Главный въезд здесь. Караульное помещение, двухэтажное здание, антенны. Возле ворот грузовик и УАЗ. На крыше человек.

— С оружием?

— Бинокль точно был. Оружие не разглядели.

— Обходили с юга?

— Там арык и частные дома. Можно пройти пешком, но местные сразу заметят. С северной стороны пустырь, дальше склады. На одном складе тоже люди Назарова.

— Сколько всего увидели?

— Двадцать два, — ответил Рахмонов. — Но это только снаружи. В зданиях не знаем.

Численность действительно увеличилась. Вопрос — насколько. В двадцать два часа Самохин развернул станцию в ремонтной яме. Антенну протянули под крышей, чтобы не выставлять наружу. Связь появилась не сразу. Эфир трещал, кто-то работал на соседней частоте.

— «Первый», я «Десятый». Прибыли в район. Потерь нет. Начали наблюдение.

— «Десятый», обстановка?

Я взял трубку.

— Два наружных поста. На объекте не менее двадцати двух человек, фактически больше. Есть пулемёт. Возможно тяжёлое оружие. Вчера ночью вывезли ящики в направлении вокзала.

— Источник?

— Местный.

— Надёжность?

— Выше вашей.

Морозов пропустил замечание.

— Документы подтверждены?

— Пока нет. Объект занят. Подойти незаметно не получилось.

— Задачу продолжать.

— Есть новые сведения?

— Нет.

— Тогда слушай наши. Рядом с узлом заняты военный городок и склад. Численность может быть до семидесяти. Подходы перекрыты. Для нормальной разведки потребуется время.

— Время есть.

— У нас оставалось трое суток. Полтора уже прошло.

— Срок продлевается.

Я посмотрел на Самохина. Он сделал вид, что занят настройкой.

— До какого времени?

— До выполнения задачи.

— Продукты и топливо?

— Решайте на месте. — В эфире снова появился треск. Потом Морозов сказал — Серый, объект важен. Нужно точно установить, что там осталось и куда вывозят аппаратуру. Без этого решение не примут.

— Какое решение?

— Тебе пока знать не нужно.

— Захват? Нам готовиться только смотреть или ещё и заходить?

Пауза затянулась.

— Будь готов к обоим вариантам. Следующая связь в шесть, — сказал Морозов. — Постарайся к этому времени дать подтверждение.

— За восемь часов? Предлагаешь добыть подтверждение ночью в незнакомом городе?

— Именно. Работайте.

Связь закончилась. Я выбрался из ямы. В боксе ждали все, кроме наблюдателей. На верстаке лежала схема Юлдашева. Два поста, главный въезд, ограда, дом технического заместителя, склады и пустырь.

— Отдых отменяется, — сказал я. — До шести утра нам нужно подтвердить наличие аппаратуры и документов.

— Как? — спросил Калинин.

— Пока не знаю.

Колесников указал на южную сторону объекта.

— Через арык.

— Там жилые дома.

— Ночью люди спят.

— В Душанбе? — спросил Громов. — Здесь ночью как раз все вооружаются и выходят выяснять отношения.

— Тогда через склады, — предложил Беляев. — С севера обзор хуже.

— На одном складе сидят люди Назарова.

— Значит, через другой. — Я посмотрел на Рахмонова и провёл пальцем по схеме от пустыря к северной ограде. — Рахмонов, Юлдашев, Беляев и я. Подходим со стороны складов. Все кроме Беляева берем только короткое оружие, под одеждой. Пойдем в гражданке, попробуем закосить под местных. Беляев остаётся снаружи. На шухере. Расчехляешь свою машинку, и берешь под наблюдение посты противника. Мы втроём ищем точку, откуда видно двор или окна технического здания. Если получится — перелезем.

Я посмотрел на Громова.

— Ты поведёшь вторую группу. Будете прикрывать. Скрытно подойдёте к дому со стороны арыка. Если начнётся шум, ты знаешь, что делать. Даш нам уйти и сам отходи. Калинин остаётся старшим здесь. Машины держать готовыми. Самохин на связи. Если к рассвету не вернёмся, ждать до восьми. Потом уходить к границе.

— А вы?

— А мы постараемся вернуться.

Чернов поднял медицинскую сумку.

— Я с группой прикрытия.

— Останешься здесь.

— Если вас ранят у объекта, здесь я вам ничем не помогу.

— Если нас ранят у объекта, к нам всё равно сразу не подойдёшь. Окажем на месте первую помощь и будем выносить

— Вот поэтому я и должен быть ближе. Сюда вы можете и не вернуться, а после первой помощи нужно будет оказать нормальную.

— Хорошо. Идёшь с Громовым. Но без своего чемодана. Возьми одну сумку и всё необходимое.

— В ней всё необходимое.

— Она весит пятнадцать килограммов.

— Там всё необходимое на пятнадцать килограммов. Не переживай командир, я спокойно всё унесу и обузой не буду.

Через час всё было готово. Я взял бесшумный пистолет, два запасных магазина и нож. Рахмонов вооружился так же. Юлдашев получил укороченный автомат со складным прикладом и спрятал его под ватником. Беляев нёс винтовку в чехле, похожем на свёрток брезента. Перед выходом я ещё раз осмотрел людей.

— Если остановят, говоришь только ты, — сказал я Рахмонову. — Мы с Юлдашевым плохо понимаем таджикский.

— Вы вообще его не понимаете.

— Тем более. Короче, пытаешься договориться, если не получается, даешь нам знак и дальше действуем по обстановке. Если будет возможно, работаем тихо и без оружия, если не получится, валим всех наглухо. Оружие держать под рукой.

Нурматов открыл калитку. На улице было темно. В городе стреляли. Далеко, в центре, прошла длинная автоматная очередь, ей ответили одиночными выстрелами. Потом всё снова стихло.

Мы вышли на улицу. До объекта оставалось около пятнадцати километров, которые ещё предстояло пройти. Ехать на машинах было нельзя. План был плохой, но других у нас не осталось. Название посёлка, улица, номер дома. За двое суток — это так и осталось единственным точным сведением, полученным от командования. Впрочем, теперь у нас появились свои. Около семидесяти вооружённых людей, два поста, занятый военный городок, грузовик с ящиками и бывший капитан Советской армии, который почему-то собирал аппаратуру связи и документы в пригороде Душанбе. Этого было уже достаточно, чтобы понять главное. Нас отправили не на разведку. Разведка была только первой частью задачи. Просто вторую нам пока не сообщили.

Первые два километра прошли без приключений. Для Душанбе той ночи это уже было неплохо. Мы двигались двумя группами с разрывом метров в двести. Впереди шли я, Рахмонов, Юлдашев и Беляев. Громов вёл остальных следом, держась другой стороны улицы. Радиостанции работали только на приём. В эфир не выходили, вместо этого заранее договорились о простых сигналах фонарём и коротких щелчках кнопки передачи.

Центр города остался в стороне. Рахмонов вёл нас окраинами, через частный сектор, промышленные территории и старые сады. Иногда приходилось пересекать широкие улицы. Тогда Рахимов уходил вперёд, проверял перекрёсток и подавал знак.

Ночью город выглядел иначе. Свет горел только в отдельных окнах. Фонари не работали, магазины закрылись, на остановках никого не было. Зато из-за заборов доносились голоса, лаяли собаки, время от времени хлопали двери. Люди не спали. Они сидели по домам и ждали, кто придёт к ним этой ночью.

На третьем километре пришлось спрятаться во дворе недостроенного дома. По улице прошли два грузовика. В кузовах сидели вооружённые люди. Фары они не включали, двигались медленно, ориентируясь по луне и редким огням в окнах. Один грузовик тащил на буксире легковую машину с разбитым стеклом. Грузовики скрылись. Мы выждали ещё пять минут и продолжили путь.

Чем ближе подходили к посёлку, тем хуже становились улицы. Асфальт закончился. Под ногами попадались камни, мусор и ветки. Мы уже прошли больше половины пути, когда впереди послышался крик. Сначала один. Мужской. Потом второй, женский. Почти сразу хлопнули два выстрела. Я поднял кулак. Группа остановилась.

— Откуда? — шепнул Беляев.

Рахмонов указал вправо. За перекрёстком начиналась узкая улица с одноэтажными домами. Света нигде не было, но в глубине виднелось красноватое зарево. То ли костёр, то ли горела машина. Я нажал кнопку радиостанции два раза. Сигнал остановки. Через несколько секунд Громов ответил одним коротким щелчком. Я дал сигнал «к бою». Мы отошли к стене. Беляев опустился на колено, расстегнул чехол и достал винтовку. Снова закричала женщина. Теперь ближе. Послышался мужской смех.

— Не наше дело, — тихо сказал я, с трудом сохраняя хладнокровие.

Никто не ответил. Мы шли к узлу связи. У нас была задача, ограниченное время и слишком мало людей. Лезть в каждую перестрелку в Душанбе означало не добраться до объекта вообще. Я подал знак двигаться назад. Рахмонов остался на месте.

— Что?

Он прислушивался. Из-за домов донёсся новый выстрел. Потом несколько человек заговорили по-таджикски. Один голос звучал громче остальных, отдавал приказы. Рахмонов побледнел.

— Что они говорят?

— Ищут мужчин. Проверяют дома.

— Кто?

— Не знаю.

— Что ещё?

Он не ответил сразу. За стеной снова закричала женщина. Крик оборвался после удара.

— Они спрашивают, где остальные узбеки, — сказал Рахмонов.

Юлдашев поднял голову.

— Что⁈

— Тихо, — приказал я.

Но было поздно. Юлдашев уже всё понял.

— Там узбеки?

— Возможно.

— Тогда надо посмотреть.

— Нам надо к узлу.

— Товарищ командир…

Я схватил его за ватник и притянул к стене.

— Ещё одно слово громким голосом, и я тебя сам тут пристрелю. Понял?

Он кивнул, но взгляд не отвёл. Я выглянул из-за угла. До перекрёстка метров тридцать. За ним стоял грузовик, рядом горела куча мебели. Возле огня ходили люди с автоматами. Я насчитал семерых. Ещё несколько находились во дворах. На дорогу вывели мужчину в нижней рубашке. Он держал руки на голове. Следом вытолкнули пожилую женщину и мальчика лет десяти. Один из вооружённых ударил мужчину прикладом под колени. Тот упал. Его о чём-то спросили. Мужчина ответил. Ударили снова. Рахмонов подполз ближе.

— О чём говорят?

— Спрашивают, где его сыновья. Он говорит, что уехали.

— Кто эти люди?

— Говорят, что они из оппозиции. Называют его кулябцем и коммунистом.

Из соседнего дома вывели ещё двоих мужчин. Один был совсем молодой, второй лет пятидесяти. Молодой попытался вырваться. Его застрелили сразу, почти в упор. Отец или родственник бросился к нему. Получил очередь в грудь. Юлдашев рядом шумно вдохнул.

— Спокойно, — сказал я.

Я сам при этом уже понимал, что мимо мы не пройдём. Мы не были хорошими людьми, нам не приказывали защищать мирных жителей. Просто после двух убитых мужчин стало ясно: это не обыск и не обычное ограбление. Отряд шёл по улице дом за домом, вытаскивая людей наружу. Если оставить их, к утру здесь будет несколько десятков трупов.

А ещё они перекрывали нам дорогу. Это объяснение нравилось мне больше. Точнее я сам себя заставил думать, что это именно так. Обходить квартал долго, а тут всё равно уже стреляют…

Я дал Беляеву знак отходить. Мы вернулись за угол. Через минуту подошёл Громов. С ним были Чернов, Колесников и Левченко. Остальные остались дальше, прикрывая тыл.

— Там не меньше семи снаружи, — сказал я. — Ещё люди во дворах. Грузовик на перекрёстке. Ходят по домам. Убивают мужчин.

— Кто такие? Назаров?

— Не похоже.

Рахмонов присел возле стены и палочкой начертил на земле улицу.

— Видел двенадцать. Семь здесь. Двое вошли в крайний дом. Ещё трое во дворе, напротив. Но могут быть дальше. Один грузовик. Возможно, за домами есть ещё. Тяжёлого оружия не видел.

Громов посмотрел на меня.

— Обходим?

За перекрёстком снова закричали. На этот раз детским голосом.

— Уже нет, — ответил я, посмотрев Громову в глаза. — Беляев остаётся здесь. Контролирует перекрёсток и грузовик. Левченко с пулемётом туда.

— Пулемёт на автобазе, — напомнил он.

Я посмотрел на него.

— Тогда зачем ты здесь?

— Громов сказал идти.

— В следующий раз бери пулемёт, даже если идёшь в туалет.

— Учту.

— Возвращаться поздно. Берёшь автомат и работаешь с Беляевым. Громов, обходишь справа. С тобой Колесников и Чернов. Рахмонов ведёт. Мы с Юлдашевым слева, через дворы. Начинаем по моему выстрелу. Сначала снимаем тех, кто у грузовика. Остальных прижимаем к домам. Гранаты без команды не бросать. Подствольники не использовать. Стрелять только по тем, кого видите. Тут гражданских много.

— Ты уверен командир? — Громов не отрывал от меня взгляд — У нас другая задача.

— Ты потом спать спокойно сможешь? — Ответил я вопросом на вопрос, и Громов отвел глаза.

План занял меньше минуты. Он был ещё хуже предыдущего. Мы не знали количества противника, расположения домов, возможных выходов и того, кто жил на улице. Даже принадлежность отряда установить не смогли. Зато ждать было нельзя. Сейчас на наших глазах происходила одна из тех самых этнических чисток, про которые я только читал когда-то в интернете. «Вовчики» убивают кулябцев, ленинобадцев, партийных, сторонников правительства, узбеков, русскоязычных и просто всех тех, у кого оказался дом богаче, чем у других. Когда в декабре Душанбе займут «юрчики» под руководством Сапарова, уже они начнут мстить, и всё повториться вновь, только теперь будут резать сторонников оппозиции, каратагинцев, памирцев, гармцев и снова всех тех, кто подвернётся под руку. Всех мы конечно не сможем защитить, но вот сейчас, в данный момент, я просто не смог пройти мимо. И пусть секретные документы и блоки связи, которые так нужны Морозову горят синим пламенем, ни один из них не стоит даже слезинки ребенка.

Люди на перекрёстке чувствовали себя спокойно. Никто не выставил нормального охранения. Один стоял возле кабины грузовика, курил. Второй рылся в вынесенном из дома сундуке. Остальные следили за тем, как троих мужчин ставили к стене.

Мы отошли на квартал и разделились. Слева шёл сплошной ряд глиняных заборов. Первый двор оказался заперт. Юлдашев подсадил меня, я перелез через стену и оказался среди виноградных лоз. Во дворе стояли накрытая брезентом машина и детский велосипед. В окне дома света небыло, занавеска была плотно задёрнута. Я открыл калитку изнутри. Юлдашев проскользнул во двор. Дальше пришлось перелезать ещё через две стены. В одном месте залаяла собака. Я успел схватить её за ошейник. Собака была крупной, злой и совершенно не собиралась помогать советским разведчикам выполнять боевую задачу.

Из дома вышел старик с ружьём. Юлдашев оказался рядом раньше, чем тот успел поднять ствол. Перехватил ружьё и прижал старика к стене. Я продолжал держать собаку. Рахмонов был с другой группой. Объясняться пришлось жестами. Я показал на улицу, потом на оружие, приложил палец к губам. Старик смотрел на нас с ужасом. Затем услышал крики за забором и, кажется, понял. Он перестал вырываться.

— Узбеки? — спросил Юлдашев шёпотом.

Старик кивнул.

— Скажи, пусть заберёт собаку. — Пес продолжал бесноваться в моих руках, стараясь извернуться и цапнуть куда попало.

Юлдашев сказал. Старик медленно протянул руку и взял пса за ошейник. Тот под руками хозяина сразу затих, и теперь продолжал только глухо рычать на двух незваных гостей. Из дома выглянула женщина. За ней стояли двое детей.

— Сидеть внутри, — сказал я. — Окна закрыть.

Старик вдруг потянулся к ружью. Юлдашев напрягся, но тот не пытался отнять оружие. Он показал на себя, затем в сторону улицы.

— Нет, — сказал я. — Старик, ты останешься тут. Там ты нам только помешаешь.

Старик не согласился. Вцепился в ружьё и заговорил быстро, почти беззвучно.

— Там его сын, — перевёл Юлдашев. — Среди тех, кого вывели. Он черз дом живёт.

Я посмотрел на старика. Лет семьдесят, может больше. Руки трясутся. Двустволка старая, битая жизнью, патроны торчат из кармана халата.

— Стрелять то ты хоть умеешь?

Старик понял вопрос без перевода и обиделся.

— Ладно. Отдай ему ружьё. Пусть остаётся у калитки. Если кто войдёт во двор — стреляет. На улицу не выходит.

Юлдашев объяснил. Старик кивнул. До перекрёстка оставалось два дома. Мы прошли через сад, перелезли очередной забор и оказались возле летней кухни. Отсюда была видна часть улицы. Вооружённые люди уже поставили троих мужчин у стены. Пожилую женщину и мальчика отогнали к канаве. Ещё двое вытаскивали из дома ковры и складывали возле грузовика. Я насчитал девять человек. Двое возле пленных, трое у машины, четверо ходили между домами.

На другой стороне улицы мелькнул Рахмонов. Значит, группа Громова вышла на позицию. Я подал два коротких сигнала по радио. Беляев ответил одним. Один из боевиков поднял автомат. Ждать дальше стало нельзя.

Я навёл пистолет. Дистанция была метров двадцать пять. Для бесшумного оружия многовато, но человек стоял боком и не двигался. Первый выстрел почти потерялся среди голосов. Боевик дёрнулся и упал. Второго снял Беляев. Винтовка хлопнула громче, но ненамного. Мужчина возле грузовика отбросил сигарету, схватился за шею и осел возле колеса. Несколько секунд никто ничего не понял. Потом Юлдашев открыл огонь.

Короткая очередь ударила по тем, кто стоял у машины. Один упал сразу, второй бросился за кабину. Остальные рассыпались по дворам. С противоположной стороны заработал автомат Громова. Стекло в доме осыпалось, из ворот вывалился вооружённый человек и рухнул на дорогу.

— Ложись! — крикнул я пленным.

Поняли не все. Один мужчина остался стоять у стены. Я выскочил из-за кухни, схватил его за рубашку и повалил в канаву.

Ответный огонь пошёл почти сразу. Пули прошили забор, сбили штукатурку со стены дома. Юлдашев прижался к земле.

— Справа двое!

Я перевёл огонь на ворота. Один боевик появился в проёме, выстрелил длинной очередью, не целясь. Юлдашев ответил. Человек исчез. Из соседнего дома раздались женские крики. Потом выбили окно. Кто-то попытался выбраться во двор.

— Не стрелять! — крикнул я.

В окно вылезла молодая женщина в разорванном платье. За ней показался мужчина с автоматом. Он схватил её за волосы и потянул назад. Стрелять было нельзя. Женщина закрывала его почти полностью. Юлдашев уже поднял оружие.

— Не смей.

Я бросился к стене. До окна было метров пятнадцать. Мужчина увидел нас и спрятался, утянув женщину внутрь.

— За мной.

Мы перебежали двор. Пули ударили по кухне, за которой только что лежал Юлдашев. Беляев сразу ответил. Кто стрелял, я не увидел, но огонь прекратился. Дверь дома была закрыта. Юлдашев ударил плечом. Не помогло.

— В сторону.

Я выстрелил дважды в район замка. Юлдашев добил дверь ногой. Внутри было темно. Пахло дымом, потом и чем-то кислым. В коридоре лежал мужчина. Живой или нет, проверять было некогда. Из комнаты справа донёсся шум. Я прижался к стене и заглянул внутрь. Женщина лежала на полу. Боевик стоял за ней, держа автомат одной рукой. Второй пытался открыть окно.

Тот, что у окна, первым заметил движение. Он повернулся. Я выстрелил дважды. Он ударился спиной о раму и сполз вниз. Второй успел поднять автомат, но женщина схватила его за ногу. Ствол ушёл в сторону. Очередь прошила потолок. Юлдашев влетел в комнату и ударил прикладом. Первый удар пришёлся в плечо, второй — в голову. Боевик упал. Юлдашев ударил ещё раз.

— Хватит!

Он не услышал или не захотел услышать. Пришлось схватить его за ремень и оттащить.

— Я сказал, хватит!

Юлдашев тяжело дышал. Лицо у него стало серым.

— Он…

— Я вижу. Контролируй дверь.

Женщина отползла к стене, прикрываясь разорванной одеждой. Я снял с кровати одеяло и бросил ей. Она прижала его к груди.

— В доме ещё кто-нибудь есть? — спросил я.

Она смотрела на меня и не отвечала. Юлдашев повторил вопрос по-узбекски. Женщина показала в сторону дальней комнаты. Там нашли двух детей и старуху. Они спрятались под кроватью. Ещё один боевик лежал возле заднего выхода. Его убил Громов, когда тот попытался уйти через двор.

Грузовик трясло на каждой выбоине. Подвеска на нем была на столько убитая, что дребезжала, будто вот-вот развалиться и одинаково реагировала что на мелкие ямы, что на крупные, сообщая о каждой ударом в позвоночник. Ковры, которыми мы прикрылись, пахли пылью, овечьей шерстью и дымом. Где-то возле кабины перекатывалась кастрюля, оставшаяся от награбленного имущества, и через каждые несколько метров билась о железный борт.

Рахмонов вёл машину медленно. Дважды нас останавливали на перекрёстках. В первый раз он поговорил с вооружённым мужчиной через окно и проехал дальше. Во второй спор затянулся и шел на повышенных тонах. Кто-то даже дёрнул задний борт, но открывать не стал. Мы все подготовились к бою, однако и на этот раз нас что назваться пронесло.

— Что хотел? — спросил я, откинув брезент и свесившись к кабине водителя, когда машина снова тронулась.

— Ковёр, — ответил Рахмонов, продолжая крутить баранку.

— И что ты ему сказал?

— Что ковры для штаба.

— Какого?

— Он не спросил.

Через двадцать минут мы остановились во дворе недостроенного дома. До узла связи оставалось чуть больше километра. Дальше пошли пешком. Грузовик спрятали под навесом, где когда-то собирались устроить гараж. Левченко остался возле машины. Если придётся отходить быстро, искать водителя будет некогда.

Объект обнаружили без труда. Над крышами поднималась металлическая мачта. Сам узел состоял из двух кирпичных зданий. Главное — трёхэтажное, с заколоченными окнами на первом этаже. Второе стояло в глубине двора и больше походило на склад. У ворот находились бетонные блоки и мешки с песком. На крыше главного здания оборудовали пулемётную точку.

Мы заняли позиции в недостроенном доме через дорогу. До забора было около ста пятидесяти метров. Громов с Колесниковым обошли объект справа. Беляев поднялся на чердак. Я с Рахмоновым и Юлдашевым устроился в комнате второго этажа. Окна давно не было. Вместо рамы из стены торчали ржавые гвозди.

Первое, что мне не понравилось, — свет. На территории узла горели прожекторы. Не все, но достаточно, чтобы рассмотреть людей у главного здания. Они что-то выносили через боковую дверь и грузили в ЗИЛ-130.

Я приложил бинокль. Сначала показались деревянные ящики. Тяжёлые — каждый несли по четыре человека. Потом появились металлические стойки, снятые с оснований. Следом двое вынесли серый аппаратный блок размером с небольшой холодильник. На боковой панели ещё оставалась инвентарная табличка.

— Что там? — спросил Рахмонов.

— Разгружают узел.

— Может, наоборот, привезли?

В этот момент из здания вынесли связку кабелей и бросили в кузов.

— Нет. Вывозят.

Люди работали без спешки, но и не медлили. Возле грузовика стоял мужчина с планшетом. Он сверял номера на ящиках со списком. Рядом двое складывали в металлический контейнер папки, перевязанные тесёмками. Один раз ветер раскрыл верхнюю. Я увидел листы большого формата с таблицами. То, ради чего нас сюда послали, находилось метрах в двухстах от меня. Его спокойно грузили в машину и собирались куда-то увезти.

— Гром, наблюдаешь? Вышел я по рации на вторую группу.

— Наблюдаю.

— Сколько людей видишь?

— На территории двенадцать. На крыше двое. У ворот четверо. В здании неизвестно. С северной стороны ещё казарма или общежитие. В трёх окнах свет.

У меня получилось примерно столько же. Охрана узла насчитывала несколько десятков человек, но большая часть могла находиться внутри. Кроме того, за дальним зданием стояли БТР и два УАЗа, о которых нам не говорил ни Морозов, ни Сафар… Возле бронетранспортёра никого не было, однако машина выглядела исправной. Пулемёт накрыт чехлом.

Команды на штурм у нас не было. Нам приказали подтвердить наличие оборудования и документов. Правда, в Чирчике никто, видимо, не предполагал, что всё это начнут вывозить у нас перед носом.

— Ждём, — решил я. — Посмотрим, сколько машин и сопровождения. Внутрь не лезем.

— А если грузовик останется здесь до утра? — спросил Беляев.

— Тогда отойдём.

Погрузка продолжалась ещё сорок минут. Я насчитал четырнадцать больших ящиков, семь аппаратных блоков и не меньше двадцати упаковок с документами. Часть папок сложили в контейнер, остальные поместили в два деревянных ящика и заколотили крышки. Мужчина с планшетом поставил на них отметки красной краской.

К грузовику подошёл невысокий человек в кожаной куртке. Остальные сразу задвигались быстрее. Он несколько минут разговаривал с тем, кто вёл список, затем направился в здание.

— Назаров? — спросил я.

Рахмонов долго смотрел в бинокль.

— На фотографии он был моложе. Но похож.

Фотографии Махмуда Назарова исполнилось лет восемь. На ней бывший капитан Советской армии стоял возле БМП в форме, с усами и густыми волосами. У человека во дворе волосы заметно поредели, форма сменилась кожаной курткой, но привычка держать руки за спиной осталась.

— Гром, видел человека в куртке?

— Видел. Возможно, Назаров.

Примерно за час до рассвета погрузка закончилась. Борт грузовика закрыли, сверху натянули брезент. Водитель завел ЗИЛ, прогревая двигатель, потом вышел из машины к грузчикам, и они закурили.

— Гром, отходи, — решил я. — Все возвращаются к машине. Беляев остаётся наблюдать.

— Один?

— С винтовкой и радиостанцией. Ему стрелять не придётся. Как грузовик выйдет, передаст направление. Потом его подберёт Калинин.

— Если Калинин успеет.

— Успеет. Он уже должен был вывести машины с автобазы.

Беляев спустился с чердака, получил запасной аккумулятор для радиостанции и уточнил частоты.

— Если они обнаружат позицию?

— Уходишь через дворы к депо. В бой не вступаешь. Но думаю до этого не дойдет. Просто наблюдай и докладывай.

Я показал на карте развилку западнее города. Одна дорога уходила к Гиссару, вторая — на юго-запад, к посёлкам и старым военным складам. Между узлом связи и развилкой имелось несколько подходящих мест для засады.

— Мы будем двигаться впереди. По твоей команде выберем дорогу.

— А если связи не будет?

— Тогда не геройствуй. Уходи с Калининым из города. Точка сбора здесь.

Я отметил на карте заброшенную насосную станцию возле канала, километрах в пятнадцати от окраины Душанбе. Рахмонов утверждал, что дорога туда существует. Насколько она проходима для УАЗов и грузовика, он не знал, но лучшего места всё равно не имелось.

— До восьми ждём, — продолжил я. — После восьми уходите к границе самостоятельно.

— А вы?

— Если всё получится, будем раньше вас.

— А если не получится?

— Тогда тем более ждать не надо.

Беляев кивнул и вернулся на чердак. Мы спустились во двор и ушли через соседние дома. Через пять минут группа собралась у трофейного грузовика. Рахмонов сел за руль. Юлдашев устроился рядом. Остальные забрались в кузов. Связаться с Калининым удалось только с третьей попытки.

— Машины вывел? — спросил я.

— Да. Стоим возле депо. Самохин на приёме.

— Слушай задачу. Беляев остался возле объекта. Как груз выйдет, он передаст направление. После этого подбираете его и уходите из города. В бой не вступаете. Встречаемся у насосной станции.

— А вы куда?

— Вперёд по западной дороге.

— Сколько вас?

— Семеро.

— Может, подождёте нас?

— Не успеем подготовиться. Ваша задача — подобрать Беляева и вывезти остальное имущество. Особое внимание радиостанции.

— Понял.

— Если к восьми нас нет, уходите дальше.

Калинин помолчал.

— Это тоже понял.

Мы выехали на объездную дорогу. Город постепенно редел. Пятиэтажки сменились складами, ремонтными мастерскими и огороженными пустырями. Потом исчезли и они. По сторонам потянулись поля и сады. На дороге почти никого не было. До предполагаемой развилки добрались за сорок минут. Дальше пришлось ждать.

Место оказалось неудобным. Вокруг открытая местность, спрятать грузовик негде. За дорогой проходил арык, но глубины в нём было по колено. Единственным укрытием служили заброшенная придорожная чайхана и несколько тополей.

— Здесь не перехватим, — сказал Громов. — Даже если они пойдут сюда, увидят нас за полкилометра.

— Мы здесь и не будем. Сначала дождёмся направления.

Радиостанция молчала. Я посмотрел на часы. Погрузка уже давно закончилась, и по идее ЗИЛ уже должен был выехать. Прошло ещё десять минут.

— Чёрный, я Белый, — наконец раздался голос Беляева. — Машина пошла. Один ЗИЛ, сопровождение — УАЗ. Направление запад. Повторяю: запад.

— Понял. Сколько людей?

— В ЗИЛе двое. В УАЗе вижу четверых. Возможно, ещё один сзади. Дистанция между машинами метров пятьдесят.

— Наблюдение прекращай. Отходи.

— Понял.

Я убрал радиостанцию.

— Наши клиенты. Поехали.

Рахмонов знал впереди ещё одну дорогу, проходившую через старый виноградник. Она была длиннее, зато позволяла выйти к трассе в нескольких километрах за развилкой. Если не застрянем, мы успевали опередить колонну минут на пятнадцать.

В первые же пять минут я понял, что «дорога» — слишком громкое название. Грузовик шёл по двум колеям между рядами засохшего винограда. Ветки скребли по кабине, колёса проваливались в ямы. Один раз всем пришлось спешиться и толкать машину.

— Ты точно здесь раньше ездил? — спросил Колесников.

— Ездил.

— На чём?

— На тракторе.

— Сразу нельзя было сказать?

— Ты не спрашивал.

На трассу мы выбрались раньше колонны. Рахмонов оказался прав. Место для засады нашлось ещё через километр. Дорога проходила между невысокой насыпью и заросшим садом. Впереди имелся крутой поворот. Водитель увидит препятствие метров за тридцать, не раньше.

План получился простым. Трофейный грузовик спрятали в саду. На дорогу выкатили запаску нашего грузовика, найденную в кузове. Издали всё выглядело так, будто у кого-то по дороге отвалилось колесо. Громов с Юлдашевым заняли позицию возле поворота. Их задачей был ЗИЛ. Колесников и Левченко расположились дальше, чтобы пропустить грузовик и отсечь УАЗ. Чернов остался у нашей машины. Рахмонов лёг рядом со мной на насыпи.

Оружие проверили ещё раз. Я приказал использовать приборы бесшумной стрельбы. Ждать пришлось около двадцати минут. Небо начало светлеть. Стали видны вершины гор. По дороге проехал старый «Москвич». Водитель остановился перед запаской, вышел, выругался и самостоятельно оттащил её к обочине. Пришлось после его отъезда возвращать препятствие на место. Наконец послышался двигатель.

Первым появился ЗИЛ. Он вышел из-за поворота на небольшой скорости. Водитель увидел колесо, выругался и начал тормозить. Машина остановилась почти вплотную к препятствию. Из кабины вышел охранник. Автомат висел у него на плече. Водитель остался за рулём. Охранник сделал несколько шагов к запаске.

Хлопнул первый бесшумный выстрел. Он споткнулся и упал лицом в пыль. Почти одновременно Юлдашев выстрелил через боковое стекло. Водитель дёрнулся и навалился на руль. Раздался протяжный гудок. Идущий сзади УАЗ затормозил. Двери начали открываться.

Колесников снял переднего пассажира. Громов выстрелил по водителю. Машина дёрнулась, скатилась с дороги и врезалась в дерево. Человек на заднем сиденье успел выбраться, но Юлдашев достал его следующим выстрелом. Последний охранник вывалился с другой стороны и упал в канаву. Я видел только его ноги. Стрелять было неудобно.

— Живым! — приказал я.

Рахмонов обошёл насыпь справа. Я спустился на дорогу. Охранник в канаве пытался снять автомат с предохранителя. Я выстрелил ему в плечо. Он вскрикнул и выпустил оружие. Рахмонов оказался рядом через несколько секунд, отбросил автомат ногой и перевернул раненого на живот. От первого выстрела до полной тишины прошло секунд пятнадцать.

Громов проверил ЗИЛ. В кабине находились только водитель и охранник. Оба были мертвы. В УАЗе тоже живых кроме нашего пленного не оказалось.

— Рахмонов, контроль. Левченко, Юлдашев, дорога! — напомнил я. — Не толпиться!

Левченко занял позицию со стороны города. Юлдашев ушёл дальше по трассе. Колесников осмотрел машины. В УАЗе после столкновения с препятствием парил радиатор, но двигатель пока работал. Переднее крыло смяло о дерево. ЗИЛ оказался цел. Только боковое стекло разбито и водительское сиденье залито кровью.

— Придётся отмывать, — сказал Колесников.

— Сначала кузов.

Брезент был стянут верёвками. Мы распустили узлы и подняли край. Внутри стояли аппаратные блоки. Серые, зелёные, чёрные, с рядами разъёмов и переключателей. Возле переднего борта лежали катушки кабеля, несколько деревянных ящиков и три металлических контейнера. Один оказался заперт и опечатан. Колесников перекусил проволоку и сорвал замок монтировкой.

В контейнере лежали папки. Те самые, которые бывший начальник узла якобы уничтожил. На большинстве стояли грифы «Секретно» и «Совершенно секретно». Таблицы, схемы, журналы переговоров, списки позывных. Я развернул первую попавшуюся схему. На ней были отмечены узлы связи, частоты и запасные каналы. Рядом лежали две пачки фотокопий документов.

— Оно? — спросил Громов.

— Оно.

— Весь груз?

— Сейчас узнаем.

Раненого охранника Чернов уже перевязал. Пуля прошла навылет через мягкие ткани плеча, кость не задела. Жить он будет, если не решит вести себя глупо. Его посадили возле заднего колеса ЗИЛа. Мужчине было около сорока. Военная форма без знаков различия, старые офицерские сапоги, лицо загорелое и злое.

— Куда везли груз? — спросил я.

Он промолчал. Рахмонов повторил вопрос по-таджикски. Ответа не последовало.

— У нас мало времени, — сказал я, доставая нож. — У тебя его ещё меньше. Сейчас я буду тебя на лоскуты резать, и ты всё равно мне всё расскажешь. Куда везли?

Охранник посмотрел на лежавших возле УАЗа товарищей.

— На склад.

— Где склад?

Он назвал посёлок под Душанбе. Рахмонов сразу нашёл его на карте. Посёлок располагался южнее города, километрах в двадцати пяти от нас.

— Что там?

— База.

— Какая?

— Раньше был склад гражданской обороны.

— Сколько на ней людей?

— Не знаю.

— Неправильный ответ. — Сказал я, втыкая нож в лодыжку пленного.

— Шесть! Шесть человек! Ааа! Не трогай меня пожалуйста!

— Я же сказал, что у нас времени нет? Или ты тупой? Закрой рот и не ори!

Мужчина замолчал. Я достал из контейнера папку и показал ему.

— Остальное где?

— Там.

— Что именно?

— Ящики. Документы. Аппаратура.

— Когда вывезли?

— Вчера вечером.

— Сколько?

— Не знаю.

— Ты сопровождал?

— Нет.

— Вчерашняя машина ушла в центр города, как она оказалась на складе? Быстро блядь!

— С отправкой задержка! Покупатели не прибыли вовремя. Отвезли за город, там новая место встречи. Честно, я не вру!

— Машину ждут?

— Эту ждут.

— Во сколько?

— К восьми.

Я посмотрел на часы. До восьми оставалось немногим больше двух часов.

— Почему груз разделили?

— Всё не помещалось. Вчера одну машину отправили. Сегодня вторую.

— Куда повезут дальше?

— Не знаю. Говорили, в Куляб.

На этот раз он, похоже, действительно не знал. Громов отвёл меня в сторону.

— Шесть человек — немного.

— Может, не шесть.

— Даже если десять. Нас пока не ждут, можем отработать по-тихому.

— Сначала надо встретиться с остальными и доложить.

— А склад?

— Никуда не денется за два часа.

— Если в восемь не выйдут на связь, денется. Усилят охрану или перевезут документы.

Он был прав. Но продолжать операцию половиной группы без связи с командованием не хотелось. Особенно после того, как я уже дважды изменил план.

— Уходим на точку сбора, — решил я. — Там ловим связь. Если прикажут брать склад, вернёмся.

— За два часа?

— Быстрее, если оставим этот груз и пойдём на УАЗах.

— А если прикажут немедленно?

— Тогда поедем немедленно.

Пленного забирать не стали. Рахмонов решил вопрос одним выстрелом. УАЗ столкнули глубже в сад. Тела перенесли туда же и прикрыли ветками. Надёжно спрятать их не получилось, но с дороги ничего не было видно.

Водителя ЗИЛа заменил Рахмонов. Юлдашев сел рядом. Я с Громовым и Колесниковым разместился в кузове среди аппаратуры. Левченко повёл трофейный грузовик. Чернов сидел в кабине.

До насосной станции добрались без происшествий. Дорога огибала окраины Душанбе и выходила к каналу. Несколько раз приходилось останавливаться и проверять мосты. Один оказался настолько старым, что через него перегоняли машины по очереди. ЗИЛ прошёл, хотя доски под колёсами трещали.

Насосная станция не работала уже несколько лет. Кирпичное здание стояло с выбитыми окнами, трубы разобрали, ворота валялись в траве. Машины загнали за стену. С дороги их почти не было видно. Калинин появился через двадцать минут. Первым въехал УАЗ, за ним второй, потом наш грузовик с радиостанцией. Беляев сидел в кабине.

— Все? — спросил я.

— Все, — ответил Калинин. — С автобазы ушли нормально. Два поста объехали.

Беляев подошёл следом.

— После вашего ухода из узла выехали ещё две машины, — сообщил он. — УАЗ и легковая. Пошли на север. Потом начали закрывать ворота. Погрузка больше не велась.

— За тобой не шли?

— Не заметил.

— Молодец.

Мы проверили груз ещё раз. Самохин вместе с Колесниковым перебрал документы. Даже поверхностного осмотра хватило, чтобы понять: значение у них серьёзное. Помимо схем и таблиц, в контейнерах находились журналы радиообмена, копии приказов и несколько запечатанных пакетов.

Развернули основную радиостанцию. Связист установил антенну за зданием, проверил питание и пять минут пытался поймать нужную частоту. Помехи стояли сильные. Голоса появлялись и исчезали, кто-то говорил на таджикском, в эфире работали несколько посторонних станций. Наконец Самохин поднял руку.

— Готово.

Он передал условный вызов. Ответ пришёл не сразу. Я надел гарнитуру.

— Приём.

— Слышу удовлетворительно. Докладывайте.

Голос принадлежал Гуревичу.

— Объект осмотрен. Подтверждено наличие аппаратуры и документов. Во время наблюдения началась эвакуация. Один транспорт перехвачен за городом. Груз у нас.

В эфире несколько секунд стояла тишина.

— Повторите.

Я повторил.

— Потери?

— Нет.

— Противник?

— Шесть человек сопровождения и экипаж. Уничтожены.

Гуревич снова замолчал. Я почти видел, как он пытается подобрать слова, которые разрешено произносить по радио.

— Вам ставилась задача наблюдения.

— Груз уходил. Команды запросить не успевали.

— Понятно. Что получили?

Я перечислил содержимое контейнеров и основные блоки аппаратуры. Голос в эфире сменился. Теперь говорил Морозов.

— Серый, слушай внимательно. Полученный груз доставить на военный аэродром Гиссар, западнее Душанбе. Координаты у тебя есть. Вас встретят сотрудники особого отдела двести первой мотострелковой дивизии.

— Понял. Передать особистам двести первой.

— Передаёшь по описи. Получишь расписку с номером машины и фамилией принявшего. Никаких подробностей операции не сообщать.

— Понял.

— Теперь второе. Что ещё удалось выяснить?

— Часть груза вывезли вчера. Склад гражданской обороны в посёлке южнее Душанбе. Охрана шесть человек, возможно больше. Туда ждали нашу машину к восьми. Думаю что если немного опоздают волноваться не будут, но к девяти точно поднимется кипеж.

— Название посёлка?

Я передал. Снова наступила пауза. На этот раз она продолжалась почти минуту. Видимо, на другом конце сверялись с картой или советовались.

— Серый, оставшуюся часть груза необходимо захватить.

Я посмотрел на часы.

— Контрольный срок меньше чем через час.

— Поэтому работайте быстро. Захваченный груз немедленно отправляй в Гиссар. Выдели людей для сопровождения. Сам с основной группой идёшь на склад. Какими силами решай на месте. Связь держать через Самохина. После выполнения отход туда же, на аэродром.

— Если груз уже начали вывозить?

— Действуй по обстановке.

— А если сведения пленного ложные?

— Тогда проверишь и доложишь.

Похоже мне заранее разрешили действовать по обстановке.

— Принял.

— Выполняй.

Связь оборвалась. Громов ждал возле двери.

— Что сказали?

— Поздравили с выполнением задачи и пожелали хорошего отдыха.

— Значит, едем на склад.

— Едем.

Я собрал бойцов возле карты. Захваченный ЗИЛ должен был уйти в Гиссар. С ним отправлялись Калинин, Самохин и Чернов. Самохин отвечал за документы и связь. Калинин — за доставку и передачу груза особистам.

— Если на аэродроме начнут задавать лишние вопросы, ничего не рассказываешь, — предупредил я. — Говоришь только то, что груз нужно передать особистам. Передача по описи, расписку обязательно взять.

— Если откажутся принимать?

— Не откажутся. Но если вдруг — выходишь на связь.

— А если связи не будет?

— Сидишь у них возле ворот вместе с грузом и ждёшь. Никому другому не отдавать.

Калинин кивнул. Вскоре трофейный ЗИЛ и один из УАЗов уже катились к Гиссару. Мы дождались, пока он исчезнет за поворотом. На площадке стало заметно пусто. Я посмотрел на карту. От насосной станции до посёлка было около тридцати километров. Если дорога окажется свободной, успеем до контрольного срока. Если нет, охрана склада поймёт, что колонна пропала, и начнёт готовиться.

— Выдвигаемся, — сказал я. — Доберемся до поселка, осмотримся и на месте решим, что делать.

Громов покачал головой.

— Прекрасно. Наконец-то у нас снова появился нормальный план.

От насосной станции вышли на двух машинах. Впереди шёл УАЗ, за рулём которого сидел Рахмонов, следом — грузовик под управлением Левченко. После того как Калинин, Чернов и Самохин отправились с захваченным ЗИЛом в Гиссар, нас осталось семеро: я, Громов, Рахмонов, Колесников, Левченко, Юлдашев и Беляев.

По карте до посёлка было около тридцати километров. На деле дорога заняла почти час. Дважды пришлось объезжать блокпосты, один раз сворачивать прямо в поле, а последние пять километров мы проехали по разбитой бетонке, на которой плиты давно разошлись и торчали из земли под разными углами.

Сам посёлок оказался небольшим. Два десятка улиц, школа, Дом культуры, чайхана возле остановки и несколько административных зданий в центре. За глиняными заборами росли виноград и абрикосы. На площади перед сельсоветом стоял Ленин с отбитой рукой. На постаменте кто-то написал краской фамилию местного политика, но потом её перечеркнули и поверх вывели другую. Вооружённых людей не было. Возле чайханы сидели мужчины, дети гоняли по дороге старую покрышку. Наши машины проводили взглядами, но останавливать не стали.

Рахмонов дважды спрашивал дорогу. Первый местный утверждал, что склад давно закрыт. Второй долго делал вид, что не понимает, о чём идёт речь, а потом показал на восточную окраину.

За посёлком находился хлопкоочистительный завод. Длинные корпуса стояли пустыми, окна в них были выбиты, возле проходной ржавел прицеп. За заводом бетонная дорога сворачивала между тополями и уходила к невысокому холму.

Остановились, не доезжая до склада около километра. Машины спрятали в заброшенном саду. Радиостанции большой мощности у нас больше не было. Связь с Гиссаром теперь мог обеспечить только Самохин, а нам оставались переносные станции, которых в здешней местности хватало в лучшем случае на пару километров.

На разведку пошли я, Рахмонов и Беляев. Остальные остались у машин. Склад обнаружили через десять минут. Территорию окружал бетонный забор высотой метра два с половиной. Плиты местами накренились, на ржавых кронштейнах ещё держались остатки колючей проволоки. Главные ворота находились с западной стороны. Рядом стояла небольшая проходная, над которой висела выцветшая табличка с эмблемой гражданской обороны. Мы обошли объект с юга и залегли у сухого арыка.

За забором стояли два длинных кирпичных хранилища. Окон в них не было, только широкие двустворчатые ворота и погрузочные площадки вдоль стен. Между зданиями оставили проезд, достаточный для двух грузовиков. Возле первого склада находился металлический навес с тельферной балкой, возле второго — несколько штабелей деревянных ящиков. В глубине территории располагались административный домик, гараж на три бокса и полузаглублённое бетонное сооружение. Из земли рядом с ним торчали две вентиляционные трубы. Скорее всего, там находилось небольшое убежище для работников склада.

На ящиках под навесом ещё читались надписи: «ГП-5», «Л-1», «ДП-5А». Возле стены лежали санитарные носилки, пожарные рукава, свёрнутые брезентовые палатки и ручные сирены на металлических треногах. Часть ящиков была вскрыта. Из одного торчали серые противогазные сумки.

Склад выглядел старым, но не заброшенным. Возле гаража стояла белая «Нива», из трубы административного здания шёл дым. У ворот сидел охранник. Автомат лежал рядом, прислонённый к стене, а сам он чистил яблоко ножом. Второй мужчина вышел из административного домика, поговорил с охранником и направился к дальнему складу.

Мы наблюдали пятнадцать минут. За это время увидели всех шестерых. Один находился в проходной, двое — в административном здании, ещё один возился в гараже. Двое ходили между складами. Один из них несколько раз выходил к воротам и смотрел на дорогу. Нашу машину уже ждали. На противоположной стороне территории обнаружилась калитка. Она выходила в старый сад и была заперта изнутри на цепь.

— Пленный не соврал, — прошептал Громов, когда мы вернулись к машинам и доложили увиденное. — Шесть человек.

— Или пока видим только шестерых, — поправил я.

Колесников разложил на капоте карту и рядом нарисовал примерную схему объекта.

— Через калитку войти можно?

— Замок старый навесной.

— Значит, можно.

— Работаем тихо, — решил я. — Беляев остаётся снаружи и контролирует дорогу. Колесников открывает калитку. Громов и Юлдашев берут ворота. Мы с Рахмоновым — административное здание. Левченко контролирует склады и гараж.

— А если внутри ещё люди? — спросил Левченко.

— Тогда узнаем об этом на месте.

К калитке вышли по сухому арыку. Колесников просунул руку в щель между створками, ощупал цепь и замок.

— Обычный, — прошептал он. — Подержите калитку, чтобы не звенела.

Возился он меньше минуты. Замок тихо щёлкнул, цепь ослабла. Колесников снял её с проушины, придерживая каждое звено рукой. Первым прошёл Громов. За ним Юлдашев. Потом Рахмонов, я и Левченко. Колесников закрыл калитку и остался возле неё. Между зданиями гуляло эхо, поэтому двигались медленно, стараясь не задевать валявшиеся на бетоне куски железа.

Первый охранник появился из-за угла склада неожиданно. Он шёл, застёгивая ремень, и сначала увидел Рахмонова. На лице появилось удивление. До автомата он дотронуться не успел. Рахмонов выстрелил дважды. Охранник осел возле стены. Почти сразу скрипнула дверь гаража. Второй мужчина вышел во двор с кружкой в руке. Левченко находился от него метрах в десяти. Хлопнул один выстрел. Кружка разбилась о бетон, мужчина ударился спиной о дверь и сполз на землю.

Возле ворот тоже раздались два коротких хлопка. Через несколько секунд в рации щёлкнул Громов. Проходная была взята.

Мы вошли в административное здание. Внутри работал радиоприёмник. Из комнаты дежурного слышался разговор. Один мужчина ругал водителя, который опять опаздывает, второй отвечал, что раньше девяти беспокоиться не стоит. Автоматы стояли у стены. Оба охранника даже не успели до них добраться. Последнего снял Юлдашев возле дальнего склада. От первого выстрела до полной тишины прошло меньше трёх минут.

Тела убрали внутрь административного здания. Ворота остались закрытыми. Со стороны дороги склад выглядел так же, как и раньше. Беляев продолжал наблюдать снаружи, а мы проверили территорию.

В гараже стояли ещё одна «Нива», ГАЗ-66 без переднего колеса и старый автопогрузчик. Погрузчик завёлся после нескольких попыток, но гидравлика работала плохо: вилы поднимались рывками и постепенно опускались под собственным весом.

Полузаглублённое сооружение оказалось небольшим убежищем. За герметической дверью находились тамбур, помещение с двухъярусными нарами, фильтровентиляционная установка с ручным приводом, дизель-генератор и баки для воды. Всё покрылось пылью, однако имущество оставалось на месте.

Первое хранилище занимали запасы гражданской обороны. Ящики с противогазами стояли в четыре яруса. Отдельно хранились защитные костюмы, резиновые сапоги, дозиметры, санитарные сумки, носилки, палатки, мотопомпы, перевязочные пакеты и комплекты для обеззараживания техники. Часть имущества растащили. Несколько стеллажей пустовали, ящики с медицинскими комплектами были вскрыты. Но противогазы и защитная одежда никому видимо особенно не требовались.

Возле дальней стены мы нашли несколько металлических коробок с дымовыми шашками. Колесников открыл одну и достал цилиндрическую шашку, завёрнутую в промасленную бумагу.

— Старые, — сказал он. — Могли отсыреть.

— Проверь одну.

— Здесь?

— Во дворе не надо. Задымим склад раньше времени. Отнеси к убежищу.

Через несколько минут старое бомбоубежище заполнил густой белый дым. Колесников поспешно закрыл герметичную дверь, чтобы дым не вырвался наружу. Шашка работала исправно. Сапер выглядел довольным.

— Не отсырели. Дымят хорошо.

— Возьмём.

— Зачем?

— Мы на чужой территории, связи с командованием нет, а грузовик уже опаздывает. Если сюда кто-то приедет, людей у них, скорее всего, будет больше.

Каждый получил по шашке и противогазной сумки. Колесников показал, как приводить их в действие. Ещё несколько положили в кабину грузовика и возле ворот.

— Если появятся машины, — объяснил я, — сначала закрываем территорию дымом. Не бросать всё в одну точку. Одну к воротам, две в центр двора, остальные по команде. В дыму работаем парами. Повязки не помогут, поэтому берём противогазы.

Громов осмотрел выданную ему маску.

— Надеюсь, она работает.

— Защитные колпачки и заглушки с фильтров не забудьте снять — Напомнил я всем, вспоминая как на учениях в Черчике сам так «попал». Тогда мне в дыму и на ощупь пришлось искать эти защитные элементы, и я наглотался дыма.

Во втором хранилище нашли то, ради чего приехали. Документы и оборудование стояли возле дальней стены отдельно от имущества гражданской обороны. Семь металлических контейнеров, десять деревянных ящиков, аппаратные стойки, катушки кабеля и два невысоких сейфа. На ящиках имелись те же отметки красной краской, что и на грузе в перехваченном ЗИЛе. Внутри лежали папки. Схемы, таблицы частот, журналы радиообмена, списки позывных. В другом контейнере находились блоки аппаратуры, упакованные в промасленную бумагу. Судя по инвентарным номерам, всё это вывезли с узла связи накануне.

— Оно? — спросил Громов.

— Оно. Грузим.

Левченко подогнал грузовик к рампе. Автопогрузчик попробовали использовать один раз. Он поднял первый ящик сантиметров на двадцать, постоял несколько секунд и медленно опустил его обратно. Колесников выключил двигатель.

— На нем быстрее до Москвы доехать, чем хотя бы один ящик погрузить. Придётся руками.

Работали все, кроме Беляева. Он оставался у дороги и докладывал каждые пять минут. Сначала грузили документы, затем отдельные блоки и аппаратуру. Деревянные ящики весили по пятьдесят-шестьдесят килограммов, стойки — значительно больше. Их приходилось снимать с оснований, освобождать от кабелей и переносить вчетвером. Первые двадцать минут всё шло спокойно. Затем Беляев сообщил, что со стороны посёлка прошёл трактор. Ещё через десять минут — грузовая машина, но она свернула к хлопковому заводу. Время приближалось к девяти.

— Они уже должны были понять, что ЗИЛ пропал, — сказал Громов, затягивая ремень вокруг аппаратного блока.

— Не обязательно. Связи между складом и узлом могло не быть.

— А если была?

— Тогда скоро узнаем.

Груз постепенно заполнял машину. Пришлось снять запасное колесо с крепления и выкинуть его. Кабельные катушки разместили вдоль бортов, аппаратные стойки поставили в центре, пустоты забили папками, ящиками и разобранными креплениями.

— Всё не войдёт, — предупредил Левченко.

— Войдёт.

— Если поставить ещё одну стойку, борт не закроется.

— Положим.

— Она пару центнеров весит.

— Значит, положим медленно.

Мы не собирались оставлять ничего, что относилось к узлу связи. Даже обрезки кабелей и монтажные журналы отправляли в кузов. Лишнее имущество гражданской обороны выбросили наружу, чтобы освободить проход. До окончания погрузки оставалось три большие стойки и два ящика, когда ожила рация.

— Серый, я Белый. Машины на дороге.

Я опустил край аппаратного блока на рампу.

— Сколько?

— Три. Два УАЗа и грузовик. Идут со стороны посёлка. Около километра.

— Нас заметили?

— Пока нет.

— Отходи к складу. Через калитку.

— Понял.

Я посмотрел на часы. Без задержки закончить погрузку мы не успевали.

— Делаем как договаривались, — сказал я. — Левченко и Колесников продолжают грузить. Рахмонов встречает Беляева у калитки. Громов и Юлдашев — к воротам.

У ворот стояла оставленная охраной «Нива». Мы откатили её поперёк проезда и поставили за створками. Если ворота попробуют протаранить, машина примет первый удар и даст нам несколько лишних секунд. Противогазы разложили рядом с позициями. Шашки приготовили заранее. Одну оставили в проходной, две положили возле штабелей, остальные бойцы держали при себе. Беляев вошёл через калитку за минуту до появления машин.

— Людей много, — сообщил он. — В кузове грузовика не меньше десятка.

— Почему сразу не сказал?

— Из-за борта не видел.

За воротами послышались звуки двигателей. Колонна остановилась метрах в пятнадцати от склада. Кто-то дважды посигналил. Мы не отвечали. Сигнал повторился. Потом хлопнула дверца.

— Хасан! — крикнул мужчина. — Ворота открывай!

Громов наблюдал через щель между створкой и стеной.

— Трое идут сюда. Остальные возле машин.

— Ждём.

Один из приехавших постучал прикладом в ворота.

— Эй! Вы оглохли?

Он заглянул в проходную, несколько секунд смотрел внутрь, затем резко отступил. Наверное, заметил кровь на стене. Убрать тела мы успели, а вытереть всё — нет.

— Здесь чужие! — закричал он.

Первую очередь дали по проходной. Стекло разлетелось, пули застучали по кирпичам. Громов выстрелил через щель. Мужчина возле ворот упал. Его товарищи бросились к обочине. Почти сразу загрохотали автоматы. Одна очередь пробила створку и ударила в стену склада. Вторая выбила кусок бетона возле головы Юлдашева.

— Дым! — приказал я.

Громов привёл в действие первую шашку и бросил через щель за ворота. Юлдашев закатил вторую под «Ниву». Мы с Рахмоновым бросили ещё две вдоль стены. Беляев отнёс свою к дальнему углу и перекинул через забор. Белый дым появился не сразу. Сначала из шашек потянулись тонкие струи, потом они быстро загустели и начали заполнять пространство перед воротами. Через полминуты дорога исчезла. Сквозь дым продолжали стрелять, но теперь пули ложились беспорядочно. Мы надели противогазы.

— У них не должно быть средств защиты, — глухо сказал я Громову.

— Зато их больше.

— Значит, у каждого будет богатого выбора, в кого стрелять.

Снаружи взревел двигатель. Один из УАЗов пошёл на ворота. Первый удар пришёлся в створки, за ними заскрежетала «Нива». Машина выдержала. УАЗ отъехал и ударил снова. Верхняя петля на правой створке лопнула.

— Ещё раз — и войдут, — предупредил Юлдашев.

— Пусть входят.

Дым уже протянулся во двор. Мы добавили две шашки возле административного здания, оставив чистым пространство у погрузочной рампы. Левченко и Колесников продолжали грузить аппаратуру. Сквозь противогазы они почти ничего не слышали и просто делали то, что им приказали.

Третий удар сорвал створку. Она упала на капот «Нивы». УАЗ, потеряв скорость, уткнулся в препятствие и заглох. Через пролом начали заходить боевики.

Первого снял Громов. Второй успел сделать несколько шагов, но попал под огонь Юлдашева. Остальные залегли за УАЗом и открыли стрельбу. Пули прошили кузов машины, разбили окна проходной и выбили кирпичи из угла административного здания.

— Отходим, — приказал я. — Пускаем их во двор.

Мы отступили к складам. Дым скрывал движение. Боевики продолжали стрелять по старым позициям, не понимая, что там уже никого нет. Через ворота вошла первая группа — человек восемь. Они двигались вдоль стен, стараясь держаться подальше друг от друга. Двое остались возле машин, остальные начали обходить проходную.

Рахмонов лежал за штабелем противогазных ящиков. Он пропустил передних и выстрелил по тем, кто шёл следом. Беляев ударил с противоположной стороны. Группа оказалась под перекрёстным огнём. В дыму началась путаница. Боевики стреляли на голоса и вспышки. Несколько очередей прошли совсем рядом, но попаданий не было. Мы постоянно меняли позиции. После двух-трёх коротких очередей отходили в сторону, пока противник продолжал бить по месту, откуда стреляли.

Ещё одна группа вошла через ворота. Среди них был пулемётчик. Он лёг за бампером УАЗа и дал длинную очередь по складам. Пули застучали по металлическим дверям. Одна попала в аппаратный блок, оставленный на рампе. Беляев снял пулемётчика первым же выстрелом. Вторым ранил человека, который попытался подобрать оружие.

Дым стал настолько плотным, что с десяти шагов уже ничего нельзя было различить. Через стёкла противогаза мир выглядел мутным и серым. Ориентироваться приходилось по стенам, знакомым предметам и голосам.

Мы с Громовым обошли административное здание. Возле гаража обнаружили троих боевиков. Они стояли почти вплотную друг к другу, кашляли и пытались понять, откуда ведут огонь. Один натянул на лицо платок, но это не помогало. Мы открыли огонь одновременно. Двое упали сразу. Третий бросился к воротам и столкнулся с Юлдашевым. Тот ударил его прикладом, затем выстрелил.

— Вход в гараж чист, — сообщил Юлдашев.

— Проверить внутри.

Он исчез в дыму. Через несколько секунд оттуда донеслись два выстрела.

— Готово.

Со стороны склада стреляли Рахмонов и Беляев. Противник пытался прижать их к штабелям. Я обошёл стрелявших вдоль стены. В дыму различил тёмные фигуры. Четверо. Один сидел на колене, двое стреляли стоя, четвёртый менял магазин. Я дал короткую очередь и сразу лёг. Ответный огонь прошёл над головой. Громов ударил с другой стороны. Выжившие бросились к центру двора, где их встретил Рахмонов.

— Левая сторона чиста, — передал он.

— Не торопись. Проверить проходную и ворота.

Боевики за забором начали отходить к машинам. Кто-то кричал, что склад заминирован. Другой требовал вытащить раненых. Дым расползался вдоль дороги, закрывая оба УАЗа и грузовик.

— Громов, со мной. Остальные зачищают двор. Беляев контролирует ворота.

Мы вышли наружу через пролом. За дорогой лежала неглубокая оросительная канава. В ней прятались пять человек. Один высунулся, увидел нас в противогазах и на секунду замер. Видимо, решил, что со склада вышли химические войска в полном составе. Этой секунды хватило.

Мы ударили с двух сторон. Двое остались в канаве, ещё трое побежали к грузовику. Один успел забраться в кабину и попытался завести двигатель. Громов прострелил боковое стекло. Машина дёрнулась, скатилась с обочины и заглохла.

У второго УАЗа находились ещё несколько боевиков. Они открыли огонь, но стреляли почти вслепую. Мы залегли за первой машиной. Пули били по кузову и дверям.

— Слева обойти можно? — спросил Громов.

— Там Беляев.

Будто услышав своё имя, Беляев выстрелил из сада. Один из боевиков возле УАЗа упал. Остальные развернулись в его сторону. Мы поднялись одновременно. Расстояние было небольшим. Бой закончился за несколько секунд. Последний выживший бросил автомат и побежал вдоль дороги. Юлдашев вышел из дыма у ворот и снял его короткой очередью. После этого стрельба прекратилась.

Мы не спешили снимать противогазы. Сначала проверили дорогу, машины и канаву. Потом вернулись во двор и прошли его от ворот до дальней калитки. Раненых противников не оставляли. Их оказалось трое. Ещё двое пытались спрятаться в проходной.

Всего к складу приехало двадцать четыре человека. Шестнадцать находились в грузовике, остальные — в УАЗах. Кто они и откуда, выяснять было некогда. У нас потерь не было. Рахмонов получил царапину на щеке от осколка кирпича, а у Юлдашева пуля пробила рукав, не задев руку. Самым серьёзным ущербом оказался разбитый аппаратный блок.

— Работать будет? — спросил я у Колесникова.

Он осмотрел отверстие.

— Не знаю. Пуля прошла через корпус. Внутри что-то задела.

— Всё равно грузим. Спецы разберутся.

— Я и не собирался оставлять. Может на запчасти пригодятся.

Ветер начал уносить дым в сторону полей. Двор постепенно становился виден. Возле ворот лежала разбитая «Нива», поверх её капота — створка. Трофейный УАЗ застрял между воротами и машиной. Пришлось освобождать проезд. Исправный УАЗ боевиков отогнали в сторону. Разбитую «Ниву» прицепили тросом к грузовику и вытащили во двор. Створку сняли с петли окончательно и оттащили к проходной.

— Теперь всё поместится, — сказал Левченко, оглядывая трофейный грузовик. — То, что не входит в наш.

Решение было очевидным. Боевики сами привезли нам дополнительную машину. Их грузовик почти не пострадал, только боковое стекло в кабине разбито и переднее колесо спустило. Колесников заменил его запасным. Погрузка возобновилась.

Теперь мы забирали всё. В наш грузовик отправили документы, сейфы, блоки аппаратуры и наиболее важные стойки. В трофейный — оставшееся оборудование, кабели, крепления, инструменты и ящики, содержимое которых не успели проверить. Чтобы груз не болтался в кузове, пустоты заполнили брезентом, противогазными сумками и свёрнутыми палатками. Заодно взяли запас дымовых шашек, несколько ящиков противогазов, медицинские комплекты и два исправных дозиметра.

К одиннадцати часам оба грузовика были загружены. Борта закрыли, груз закрепили тросами. Наш УАЗ решили оставить: вести три машины семью людьми было рискованно. Кроме того, трофейный УАЗ боевиков выглядел лучше и имел полный бак. На нём должен был идти Громов с Беляевым и Юлдашевым. Нашим грузовиком управлял Левченко. Рядом сел Колесников. За руль трофейного грузовика устроился Рахмонов. Я разместился в его кабине.

Перед выездом ещё раз проверили склад. Документов и аппаратуры узла связи не осталось. Только пустые крепления, обрезанные кабели и разбитые упаковки. Тела охраны лежали в административном здании. Тела приехавших боевиков убирать не стали. На это не было ни времени, ни необходимости.

— Через посёлок не пойдём, — сказал Рахмонов. — После стрельбы там уже знают, что что-то случилось.

— Есть другая дорога?

— За складом проходит полевая. Выходит к каналу, потом можно уйти на запад.

— Проедут грузовики?

— Если не будет дождя.

Я посмотрел на совершенно чистое небо.

— Тогда сегодня нам везёт.

Вскоре мы покинули склад гражданской обороны, который теперь больше походил на скотобойню. Впереди пошёл УАЗ с Громовым, за ним трофейный грузовик, колонну замыкал Левченко.

Полевая дорога оказалась узкой, но сухой. Машины поднимали за собой длинные хвосты пыли. Склад быстро скрылся за деревьями. Через несколько километров Громов остановился возле развилки. Рахмонов вышел из кабины и долго смотрел по сторонам.

— Что? — спросил я.

— Здесь должна быть дорога к каналу.

— А это что?

— Эта идёт к каналу.

— Тогда почему стоим?

— Она раньше в другую сторону шла.

Колесников высунулся из кабины заднего грузовика.

— Может, канал переложили?

— Канал нельзя переложить.

— В этой стране сейчас всё можно.

Рахмонов выбрал левую дорогу. Через двадцать минут она действительно вывела нас к каналу, хотя и на пять километров южнее, чем он рассчитывал.

Связаться с Калининым удалось только ближе к Гиссару. Переносная радиостанция долго ловила одни помехи, затем в эфире появился голос Самохина.

— Серый, я Ветер. Приём.

— Ветер, слышу плохо. Груз передали?

— Передали. Где вы?

— Идём к вам. Три машины. Два грузовика, один УАЗ.

— Потери?

— Нет.

— Задача выполнена?

Я посмотрел в зеркало. За нами по пыльной дороге шел набитый под завязку грузовик, впереди пылил трофейный УАЗ.

— Выполнена полностью. Готовьте людей на разгрузку.

— Понял. На въезде вас встретят.

Связь снова пропала. Рахмонов переключил передачу. Трофейный грузовик тяжело взобрался на подъём. До военного аэродрома, где стояли российские военные оставалось всего несколько километров.

Первым признаком того, что мы приближаемся к нему, стал гул самолётного двигателя. Где-то впереди, за невысокими холмами, работала турбина. Звук то усиливался, то почти пропадал, смешиваясь с рокотом наших машин. Потом над дорогой показалась посадочная глиссада — ряд невысоких металлических опор с огнями, часть которых была разбита.

Дорога поднялась на гребень, и внизу открылся аэродром. Он оказался большим, заметно больше, чем я ожидал. Длинная бетонная полоса тянулась почти до самого горизонта. По обе стороны росла сухая трава. Возле дальней рулёжной дорожки стояли два транспортных самолёта. Один был накрыт чехлами и, похоже, давно никуда не летал. Возле второго работал топливозаправщик, а несколько человек в комбинезонах возились под крылом. Ближе к въезду находились одноэтажные служебные здания, вышка управления полётами, несколько капониров и ряд земляных обвалований. За ними виднелись склады, автопарк и казарменный городок. На стоянке стояли два вертолёта Ми-8, один со снятыми лопастями. По периметру тянулся забор из бетонных плит и колючей проволоки. На углах возвышались сторожевые вышки, возле главных ворот имелись окопы, мешки с песком и бетонные блоки. Вдоль забора аэродрома в земляных капонирах стояли буквально врытые в землю танки и бронетранспортёры. Возле КПП, тоже стоял один танк и БМП, обложенные бетонными блоками. Защищали аэродром очень серьёзно. Над проходной висел российский флаг. Рядом на отдельном древке оставался флаг уже не существовавшего Советского Союза. Видимо, снять его забыли или просто не решались, из уважения к недавнему прошлому. Колонна сбросила скорость.

— Красиво выглядим, — сказал Рахмонов, посмотрев на разбитое боковое стекло.

Он соврал, красиво мы не выглядели. На дверях грузовика имелись пулевые отверстия. По брезенту кузова прошла очередь, оставив несколько рваных дыр. Капот был поцарапан, переднее крыло помято. На водительском сиденье и двери засохла кровь прежнего хозяина. Мы вытерли её насколько смогли, но разводы остались. Запах от неё, похожий на запах ржавого металла с мясным оттенком пропитал всё вокруг. И нашу одежду, и оружие со снаряжением нас самих.

УАЗ выглядел не лучше. Лобовое стекло было разбито с пассажирской стороны, кузов в нескольких местах пробит, задняя дверь закрывалась только на проволоку. На полу внутри тоже темнели пятна крови. Вторая грузовая машина пострадала меньше, но и на ней хватало следов боя.

Сами мы ехали в гражданской одежде, поверх которой были разгрузки. В руках — автоматы, на ремнях ПБ и ножи, лица и одежда покрыты пылью и копотью. От оружия пахло гарью. Даже через открытое окно я чувствовал запах пороха, оружейного масла и нагретого металла.

На блокпосту перед КПП нас заметили заранее. Возле шлагбаума стояли четверо солдат. Двое находились за бетонными блоками, ещё один дежурил у будки, четвёртый проверял документы у водителя армейского УАЗа. Увидев нашу колонну, он сразу забыл про документы и повернулся к нам. Солдаты за блоками подняли автоматы, шлагбаум опустили. Из будки выбежал сержант и что-то крикнул часовому на вышке. Там развернули пулемёт в нашу сторону. Башня БИП тоже развернулась, взяв нас на прицел своей пушки.

— Гостеприимные, — заметил Рахмонов.

— А что им ещё делать? — спросил я. — Ты на нас со стороны посмотри.

— Я на тебя уже полдня смотрю. Привык.

Громов остановил УАЗ метрах в двадцати от шлагбаума. Мы встали следом. Двигатели не глушили. Сержант подошёл ближе, но за бетонные блоки выходить не стал.

— Машины заглушить! Оружие положить!

— Нас должны встречать, — ответил Громов через разбитое окно.

— Кто?

— Особый отдел.

Сержант посмотрел на машины, потом на людей в гражданской одежде. Слова «особый отдел» ему явно не понравились. Обычно после них появлялось желание отойти подальше и вообще не иметь отношения к происходящему.

— Старший кто?

Я открыл дверь и вышел из кабины. Автомат оставил висеть на груди, но руку с рукоятки я убрал. Солдаты за блоками напряглись. Один даже передёрнул затвор, хотя патрон у него и так наверняка находился в патроннике.

— Нас ждут. Вызови дежурного по аэродрому или представителя особого отдела.

Сержант недоверчиво осмотрел мою одежду.

— Документы.

— Документов нет.

— То есть как нет?

— Вот так. Не тяни время сержант, иди докладывай.

— Вы кто такие?

— Я тебе представляется не буду. Вызови офицера.

Разговор явно заходил в тупик. Сержант всё больше убеждался, что перед ним вооружённые бандиты, которые почему-то решили въехать на военный аэродром и для убедительности потребовали вызвать особистов.

Из проходной вышел старший лейтенант в полевой форме. За ним появился капитан с портупеей и пистолетом. Оба остановились возле будки. Капитан оглядел колонну внимательнее. Задержал взгляд на пулевых отверстиях, на оружии, на гражданской одежде, потом посмотрел на меня.

— Откуда идёте?

— С юга.

— Кто вы?

— Капитан, вызови представителя особого отдела. — Устало повторил я — Общаться дальше будем только в его присутствии.

Он ничего больше не спросил. Видимо, этого оказалось достаточно, чтобы понять: нормального объяснения на проходной не будет.

— Особистов уже вызвали, — сказал капитан. — Оружие держите стволами вниз. Солдат не пугайте.

— Мы не пугаем.

Капитан посмотрел на ближайший грузовик. На двери темнели засохшие следы крови.

— Конечно.

Срочники продолжали смотреть настороженно. Больше всего их беспокоило наше оружие. Автоматы были в пыли, на стволах осел серый нагар. У Громова деревянное цевьё потемнело возле газовой трубки. Пахло от нас так, будто мы только что вышли со стрельбища, где провели несколько суток без перерыва, питаясь только сырым мясом.

Из расположения прибежали ещё солдаты. Видимо их подняли по тревоге. Они занимали позиции за воротами КПП, в заранее отрытых окопах. Никто не разговаривал. Они просто смотрели на машины, на пробоины и на бурые пятна внутри кабины. Минуты через три со стороны штаба подошла «Волга». Следом ехал армейский УАЗ. Из «Волги» вышли два офицера. Один — подполковник в обычной форме без портупеи, второй — майор в выцветшей полевой. Он подошёл к шлагбауму и сначала обратился к капитану:

— Докладывайте.

— Товарищ подполковник, к посту приехала группа вооружённых людей, документов нет. Требуют вас. Машины неизвестные, оружие…

— Всё правильно сделал.

Подполковник повернулся ко мне.

— Серёгин?

— Так точно.

— Подполковник Изотов, начальник отдела военной контрразведки МБ РФ четыреста первого отдельного танкового полка. Мы охраняем аэродром.

— Документы предъявите. — Потребовал я.

Под удивленными взглядами солдат и офицеров подполковник без споров и возмущения вынул из кармана служебное удостоверение и протянул мне. Это было действительно странно, неизвестный в гражданской одежде, без документов и с оружием требует на проверку документы у офицера воинской части, к которой он сам приперся на пробитом пулями и залитом кровью грузовике.

— Здравия желаю товарищ подполковник — Проверив документы поздоровался я — Вас должны были о нас предупредить.

— Предупредили — Кивнул особист, пряча удостоверение в карман — Потери есть?

— Нет.

— Раненые?

— Нет.

— Груз?

— В двух машинах. Документы, аппаратура, кабельное хозяйство, монтажные журналы. Забрали всё, что относилось к узлу связи.

Он посмотрел на второй грузовик.

— Всё?

— Всё. Даже то, что, возможно, к нему не относилось.

Майор подошёл к кузову, поднял край брезента и заглянул внутрь. Несколько секунд рассматривал груз, затем опустил ткань.

— Откуда третья машина? Нас предупреждали что вы будете на двух.

— Противник предоставил.

Подполковник едва заметно усмехнулся.

— Добровольно?

— Не возражал.

Больше вопросов на улице он задавать не стал. Он повернулся к дежурному капитану и приказал:

— Открыть шлагбаум. Колонну пропустить. Сопровождение до закрытой стоянки.

Капитан сразу отдал команду. Шлагбаум подняли, бетонные блоки остались на месте, поэтому грузовикам пришлось проходить между ними почти вплотную. Солдаты отступили к будке. Теперь они смотрели не только настороженно, но и с откровенным любопытством. Когда мимо них проходил трофейный грузовик, один совсем молодой солдат увидел кровь на сиденье и отвернулся. Его товарищ, наоборот, вытянул шею, стараясь рассмотреть кузов через пулевые отверстия в брезенте.

Нас провели вдоль рулёжной дорожки к площадке за складскими зданиями. Она была огорожена вторым забором и не просматривалась с основной территории. Там уже стоял первый захваченный ЗИЛ. Возле него находились Калинин, Чернов и Самохин. Чуть дальше солдаты разгружали контейнеры и переносили их в кирпичное здание без окон. Машины остановились, мы спрыгнули на бетон.

Первым подошел Калинин. Сначала осмотрел нас, проверяя, все ли вернулись, затем перевёл взгляд на машины.

— Что случилось?

— Хозяева груза приехали раньше, чем мы закончили погрузку.

— Сколько?

— Двадцать четыре.

— А вас семеро…

— Да, не хорошо вышло. Не равный бой получился. — Хмыкнул Громов — Надо было им побольше людей брать.

Чернов оглядел Рахмонова и Юлдашева. Царапина на щеке у Рахмонова уже покрылась засохшей кровью. В рукаве Юлдашева виднелись две дырки.

— Раненые есть?

— Нет.

— Тогда почему кровь?

— Чужая.

— Всё равно потом осмотрю.

Подполковник особого отдела подошёл к нам вместе с капитаном технической службы. Капитан держал планшет и несколько чистых листов бумаги. Увидев содержимое кузовов, он заметно погрустнел.

— Всё нужно принять по описи? — спросил он.

— Всё, — ответил подполковник.

— Здесь работы часа на три.

— Значит, начинайте прямо сейчас.

— Людей мало.

— Возьмите роту из резерва мотосрелков охраны. Приступайте.

Капитан понял, что шутить никто не собирается, и отправил солдата за погрузочной командой. Пока ждали людей, особисты осмотрели машины. Подполковник залез в кузов первого грузовика, проверил маркировки на контейнерах, затем вскрыл один из ящиков. Майор просмотрел несколько папок и сразу приказал принести мешки для опечатывания.

Отношение к нам у них отличалось от поведения остальных офицеров. Они не спрашивали, какое мы имеем право носить оружие без формы, откуда взялись машины и почему у нас нет документов. Не пытались выяснить обстоятельства боя и не удивлялись количеству груза. Они точно знали, кто мы, откуда пришли и по чьему приказу действовали. Подполковник даже обращался ко мне по званию, хотя на одежде никаких знаков различия не было.

— Товарищ старший лейтенант, документы отдельно от аппаратуры выгружали?

— Да. Контейнеры с документами находятся в нашем грузовике. В трофейном — в основном оборудование и кабели. Два сейфа в первой машине.

— Сейфы вскрывали?

— Нет.

— Ключи?

— Не нашли.

— Правильно. Пусть специалисты занимаются.

Он не сказал ни «молодцы», ни «хорошая работа». Однако говорил спокойно, без привычного для особистов подозрения, и ни разу не попытался показать, кто здесь старше по званию. Для человека из их службы это вполне можно было считать проявлением глубокого уважения.

Вскоре на площадку пришли около тридцати солдат. Большинство — срочники, двое сержантов и прапорщик, отвечавший за склад. Им приказали поставить оружие в пирамиду возле стены и начать разгрузку. Солдаты подошли к машинам не сразу. Сначала рассматривали пробитые борта и разбитые стёкла. Один заглянул в кабину трофейного грузовика и тут же отступил.

— Чего встал? — спросил прапорщик.

— Там кровь.

— Не твоё дело! Три наряда вне очереди, за любопытство. Работай иди.

Контейнеры переносили по четыре человека. Аппаратные стойки пришлось снимать при помощи автокрана. Когда подняли первую, из-под неё выпала сплющенная пуля и со звоном покатилась по бетону. Солдаты посмотрели на неё, потом на нас.

Мы сидели возле стены и чистили оружие. После дыма, пыли и стрельбы автоматика требовала хотя бы поверхностного ухода. Затворные рамы были покрыты нагаром, песок забился в магазины и под крышки ствольных коробок. Оружейного масла у нас оставалось мало, и прапорщик принёс две фляги и ветошь из оружейной комнаты.

— Вы, мужики, откуда такие приехали? — не выдержал он, когда отдавал принесенное.

Майор сразу одёрнул его:

— Работай.

— Я просто спросил.

— Они тебе не ответят.

Офицеры, находившиеся на площадке, тоже явно сгорали от любопытства, но в присутствии представителей контрразведки с расспросами не лезли. Они старались не показывать интереса, но по отдельным взглядам было понятно, что происхождение нашей группы для них не загадка. Гражданская одежда, современное оружие, отсутствие документов, захваченные секретные материалы и особисты, которые лично контролировали разгрузку, складывались в достаточно понятную картину.

Капитан технической службы подошёл, когда я собирал автомат.

— Товарищ старший лейтенант, по списку у нас семьдесят три места. Два сейфа, девять контейнеров, шестнадцать аппаратных блоков, четыре стойки, двадцать один ящик и кабель.

— Стойки вроде было пять.

— Пятая разобрана на две части и записана как два блока.

— Тогда правильно.

— Ещё противогазы, дымовые шашки, дозиметры и медицинские комплекты.

— Это можно не оформлять.

— А на каком основании мне их принимать?

— Мажешь не принимать, выкини если не надо — Усмехнулся я — Мы их нашли вместе с грузом.

Капитан несколько секунд ждал продолжения.

— И всё?

— Да.

— Понятно. Запишу как сопутствующее имущество.

К середине дня машины опустели. В кузовах остались обрывки верёвок, щепки и пыль. В трофейном грузовике под бортом обнаружили ещё одну папку. Она завалилась между стойкой и колесной аркой. Майор особого отдела лично забрал её и унёс в здание. После разгрузки подполковник передал мне две расписки. В первой перечислялся груз, доставленный Калининым. Во второй — всё, что привезли мы. Вместо подробного наименования некоторых документов стояли номера упаковок и грифы секретности.

— Проверяйте, — сказал он.

Я просмотрел листы. Количество мест совпадало.

— Всё правильно.

— Теперь связь. Ваше командование ждёт доклада.

Радиостанция находилась в отдельной комнате штаба. На окнах стояли металлические решётки, дверь обита железом. Внутри сидели два связиста, один из которых работал ключом, второй записывал сообщения. Для нас освободили соседнее помещение и выставили часового в коридоре. Самохин настроил аппаратуру и передал условный вызов. Ответ пришёл почти сразу.

— Серый, я Первый. Приём.

На этот раз говорил Морозов.

— Первый, я Серый. Обе части груза доставлены на аэродром. Переданы представителям особого отдела по описи.

— Потери?

— Нет. Раненых тоже нет.

— Противник?

— На складе шесть человек охраны. Уничтожены. Во время погрузки прибыло усиление: два УАЗа и грузовой автомобиль, двадцать четыре человека. Группа уничтожена. Захвачены один УАЗ и один грузовик.

В эфире наступила пауза. Стоящий рядом со мной подполковник особого отдела чуть не поперхнулся, услышав цифру. Его глаза округлились от удивления.

— Повтори численность усиления. — Ожила рация.

— Двадцать четыре.

— Вас было семеро.

— Так точно.

— Ты опять действовал по обстановке?

— Вы сами разрешили.

За моей спиной Калинин отвернулся к стене. Громов кашлянул, скрывая смешок. Морозов молчал несколько секунд.

— Груз весь?

— Весь. Оборудование, документация, монтажные журналы, сейфы, кабель. Склад проверили полностью.

— Документы уже осмотрели?

— Особисты проводят приёмку. По внешним признакам там недостающая часть архива узла.

В эфире появился Гуревич.

— Серый, подтверждаю: задача выполнена. Дальнейшие действия прекращаешь. Группа в полном составе возвращается в Чирчик.

— Когда?

— Немедленно после пополнения боекомплекта и топлива. В Душанбе не заходить. Двигаться к узбекской границе. Пограничники предупреждены. Боекомплект, провизию и топливо получить на аэродроме. Заявку передаст особый отдел. После пересечения границы выйти на связь.

— Принял.

Гуревич помолчал, затем добавил:

— Серый.

— Я.

— Больше никуда по дороге не заезжайте. Я тебе даже по сторонам смотреть запрещаю. Домой, без приключений.

Мы с особистом вышли в коридор, он тут же отдал команду майору, и тот куда-то исчез.

— Распоряжение по боеприпасам уже передал. Машины заправят. Наши механики их сейчас осмотрят, и, если надо по-быстрому подлатают. Вы все заберёте?

— Возьмём УАЗы и один грузовик, который самым исправным окажется, остальное оставляем.

Боеприпасы выдавали на складе возле автопарка. Кладовщик, пожилой прапорщик с тяжёлым лицом, сначала посмотрел на заявку, потом на количество пустых магазинов, которые мы принесли.

— Вы что, войну там начали?

— Она без нас началась, — ответил Громов.

— Патроны вам обычные?

— Обычные и трассирующие из расчёта один к трём. Коробки к пулемёту, гранаты, выстрелы к подствольникам. К ПБ боеприпасы есть?

— Мало, у нас пистолеты только у офицеров… — неуверенно ответил он, потом посмотрел на заявку. — Так вам сколько и чего надо? Здесь написано: выдать по потребности.

— Правильно написано.

— Потребности у всех разные.

— У нас большие.

Патроны выдали в цинках. Там же получили гранаты, запалы, несколько коробок пулемётных лент и сигнальные ракеты. Ручные гранаты прапорщик пересчитывал дважды и за каждую заставлял расписываться отдельно. Подствольных выстрелов на складе оказалось мало, зато нашлось несколько «мух», которые мы тоже прихватили.

Боекомплект распределяли прямо возле машин. Пустые магазины снаряжали вручную. Пулемётные ленты проверяли и укладывали в коробки. Отдельно оставили запас в ящиках, чтобы в случае необходимости не вскрывать цинки. Чернов осмотрел всех. Царапину Рахмонова обработал йодом, чем вызвал у него больше недовольства, чем весь утренний бой.

— Не дёргайся, — сказал Чернов.

— Я не дёргаюсь.

— Тогда почему стул двигается?

Калинин тем временем получил от механиков танкового полка машины. На УАЗах заменили тенты и на одном из них дверь, поменяли стекла, на обоих провели протяжку ходовки и залили свежее масло. Из грузовиков самым пригодным к долгой дороге оказался ЗИЛ-131. Зилок оказался старым, но исправным. Баки были полные, в кузове лежали запасные канистры, вода и сухой паёк на два дня.

Трофейные машины поставили на отдельную стоянку. Когда мы забирали из них последние вещи, возле них уже работали особисты. Снимали номера, переписывали маркировки оружия, фотографировали пулевые отверстия и следы крови.

Солдаты продолжали смотреть на нас издалека. Теперь страха стало меньше, зато разговоров — больше. Когда мы проходили мимо казармы, несколько человек замолчали одновременно. Один сержант отдал честь, хотя я был в гражданской одежде и без знаков различия. Я ответил машинально.

Перед выездом нас накормили в лётной столовой. Обед уже закончился, но дежурная разогрела суп, принесла котлеты с макаронами и поставила на стол большой чайник. Ели молча. За последние сутки никто толком не спал, а нормальной еды не видел ещё дольше. Громов закончил первым, отодвинул тарелку и посмотрел на меня.

— Теперь точно домой?

— В Чирчик.

— Это не домой.

— Для нас сейчас — почти.

— А по дороге задач не будет?

— Гуревич запретил даже смотреть по сторонам.

— Разумный человек.

Через полчаса группа была готова к выходу. Теперь мы снова шли полным составом. В головном УАЗе находились я и Рахмонов, в замыкающем Калинин и Самохин. За нами двигался ЗИЛ с остальными. Громов сидел в кабине рядом с Левченко. Чернов, Колесников, Юлдашев и Беляев разместились в кузове вместе с боеприпасами и снаряжением. У ворот аэродрома нас уже не останавливали. Сержант получил распоряжение заранее. Шлагбаум подняли, часовые отошли к бетонным блокам. Молодой солдат, который раньше отвернулся от крови в кабине, теперь смотрел на чистый УАЗ. Потом перевёл взгляд на нас. Судя по лицу, вопросов у него стало ещё больше. Капитан, встречавший нас на въезде, стоял возле проходной. Когда головная машина поравнялась с ним, он кивнул. Я ответил тем же. За воротами аэродрома начиналась обычная дорога. Слева тянулись поля, справа — канал и редкие деревья. Вдали лежал Душанбе. Над городом висела лёгкая дымка.

Мы повернули в сторону границы, не заезжая в столицу. Первые километры ехали быстро. На дороге почти никого не было. Несколько раз попадались грузовики, автобусы и легковые машины, набитые людьми и вещами. На обочине стояла сломанная «Волга». Рядом мужчина махал руками, предлагая остановиться. Мы проехали мимо. До пограничного перехода оставалось несколько часов хода. На карте маршрут выглядел простым: выйти на трассу, обогнуть Душанбе с юга, затем уйти на запад и дальше к узбекской границе. Но после всего случившегося я уже не верил дорогам, которые хорошо выглядели на карте.

Аэродром остался далеко позади. Впереди была граница, за ней Чирчик, казармы, горячая вода и хотя бы одна ночь без стрельбы. По крайней мере, на это я рассчитывал. После последних суток рассчитывать на большее было бы слишком самонадеянно.

Первые километров двадцать дорога оставалась почти пустой. Иногда навстречу попадались армейские машины, старые автобусы и грузовики с людьми в кузовах. На развилках стояли вооружённые посты. Одни пропускали нас после короткого разговора с Рахмоновым, другие даже не подходили, увидев два УАЗа и ЗИЛ, в которых ехали вооруженные до зубов мужики. Потом движение стало плотнее.

Сначала обогнали трактор, который тащил прицеп с домашними вещами. На матрасах и свёрнутых коврах сидели женщины, старики и дети. Мужчина за рулём то и дело оглядывался, проверяя, не отцепился ли прицеп. Следом ехал «Москвич» с просевшими почти до земли рессорами. На крыше к нему привязали шкаф, две кроватные сетки, спинки и детскую коляску. Через несколько километров навстречу попался автобус. В салоне люди стояли даже в проходе, а на крыше лежали чемоданы, мешки и узлы. Заднее стекло было разбито и затянуто плёнкой. За автобусом шли две легковые машины и грузовик с открытым кузовом.

— Беженцы, — сказал Рахмонов.

— Откуда?

Он посмотрел на номера автобуса.

— Скорее всего, из Куляба. Хотя сейчас кто угодно откуда угодно едет. Одни в Душанбе, другие из Душанбе. Никто уже не понимает, где безопаснее.

Чуть дальше движение встало. Мы остановились за колонной из десятка машин. Впереди дорогу перекрывал блокпост. Возле бетонных блоков собралась толпа. Вооружённые люди проверяли документы, заглядывали в кузова и вытаскивали из машин мужчин. Несколько человек стояли на обочине лицом к канаве, заложив руки за голову. Громов вышел по рации:

— Объезжаем?

— Посмотрим.

— Что смотреть? Половина дня уйдёт.

— Если полезем в поле, привлечём больше внимания.

Ждать пришлось минут двадцать. За это время очередь почти не сдвинулась. Из автобуса впереди вышли женщины. Они окружили человека с автоматом и начали что-то доказывать. Он сначала отмахивался, потом толкнул одну из них прикладом. Женщина упала, остальные закричали ещё громче. Рахмонов выругался по-таджикски.

— Кто стоит?

— Не знаю. Повязок нет. Может, местные. Может, оппозиция. Может, вчера были местными, а сегодня уже оппозиция.

Я взял радиостанцию.

— Калинин, остаёшься с ЗИЛом. Громов идёт за мной. Если начнётся стрельба, разворачиваетесь и уходите через поле.

— Куда?

— В сторону аэродрома. Там разберётесь.

Мы с Рахмоновым поехали вперёд. Громов держался следом. Машины в очереди неохотно прижимались к обочине. Несколько водителей пытались возмущаться, но, увидев оружие, замолкали. У бетонных блоков нас остановили. Командовал постом бородатый мужчина лет тридцати в советской офицерской куртке без погон. На голове у него была чёрная тюбетейка, на груди висел автомат.

— Куда? — спросил он по-русски.

— На запад. Военная колонна. Нас ждут на границе.

— Чья военная?

— Российская.

Он посмотрел на нашу одежду.

— Вы не военные.

— Ты тоже на милиционера или комендантский патруль не похож.

Бородач нахмурился. За его спиной находилось человек пятнадцать. Все вооружены. У одного пулемёт, ещё один держал гранатомёт. Вступать в очередной бой не хотелось, тем более вокруг находились мирные люди.

— Машины надо проверить, — решил он.

— Нельзя. — Усмехнулся я.

— Почему? — Бородач удивился.

— Потому что. — Ответил я на его вопрос.

— Старший кто?

— Я.

— Звание?

— Тебе это зачем? Короче, давай не будем пудрить друг другу мозги. Мы проедем в любом случае, или по-хорошему, или как получиться. Тебе оно надо?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Он явно отметил у себя в голове и мой автомат с подствольным гранатометом, который от частой стрельбы потерял воронение на стволе, и ПБ, и рацию. Я хоть и был в гражданской одежде, но даже в ней профессионального военного можно было вычислить за пару секунд, тем более, что кроме самой формы все атрибуты моей профессии присутствовали налицо. Да и наша уверенность в своих силах ему явно не понравилась. Он немного подумал, потом махнул рукой.

— Проезжайте.

— Людей у дороги отпусти.

— Не твоё дело.

— Может быть. Но колонна большая, времени у тебя мало. Начнёшь разбираться с каждым — до ночи простоите. А ночью сюда кто-нибудь другой приедет и уже с тобой разбираться станет.

Он снова нахмурился, но спорить не стал. Мужчин, стоявших возле канавы, не отпустил, зато приказал пропустить автобус и несколько машин. Этого было достаточно. Пока пост разбирался с остальными, наша колонна прошла блоки. Через пару километров Громов вышел на связь:

— А если бы он уперся?

— Ну чего ты спрашиваешь? Сам знаешь, что было бы. Показали бы ему, что везем и проехали.

— У нас ничего кроме боеприпасов с собой нет.

— Их бы и показали, и даже показали бы, как ими пользоваться.

— Убедительно.

После блокпоста поток беженцев стал ещё плотнее. Люди двигались в обе стороны. Кто-то ехал, кто-то шёл пешком. Женщины несли сумки, мужчины катили тележки, дети тащили небольшие узлы. Вдоль дороги стояли брошенные машины. У одной не было колеса, у другой вскипел двигатель. Возле старого автобуса мужчины пытались снять пробитую покрышку, а пассажиры сидели прямо в пыли. На одном из перекрёстков увидели перевёрнутый грузовик. В кузове валялись мешки с мукой. Несколько местных жителей торопливо растаскивали их по машинам и телегам. Рядом лежало тело водителя, накрытое одеялом. На него никто уже не обращал внимания. Чуть дальше горел дом. Пожарных не было. Соседи таскали воду в вёдрах, но крыша уже провалилась, и тушить там было нечего.

Рахмонов почти не разговаривал. Чем дальше мы уходили от Душанбе, тем чаще ему попадались знакомые названия. Где-то неподалёку жили его родственники. Причём, если верить пометке в личном деле, родственники имелись с обеих сторон.

— Твои далеко? — спросил я.

— Час езды отсюда.

— Хочешь проверить?

Он помолчал, затем покачал головой.

— Нельзя. Если заедем, обратно быстро не выйдем. Все соберутся. Начнут спрашивать, на чьей я стороне.

— А ты на чьей?

— На своей.

Ответ был правильным. Только в гражданской войне такой стороны обычно не существовало.

Мы проехали ещё одну деревню. У въезда стояли сгоревшие машины. Несколько домов оказались разграблены, ворота выбиты. А в центре работал рынок, словно ничего не случилось. Торговали лепёшками, фруктами, бензином в канистрах и автоматными патронами. Возле столика с арбузами лежали два ящика гранат.

Страна разваливалась прямо на глазах. Ещё недавно здесь действовали одни законы, ходили поезда, работали заводы, милиция носила одну форму, армия подчинялась одному командованию. Теперь на каждом перекрёстке мог стоять собственный начальник с десятком автоматчиков. Советского Союза не стало, а ничего другого на его месте пока не появилось.

Я смотрел на людей вдоль дороги и знал, что дальше будет хуже. Не только здесь. Впереди были войны в бывших республиках. Карабах, Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье. Одни конфликты уже начались, другие разгорятся в ближайшие годы. Сотни тысяч людей лишатся домов, будут уезжать с одним чемоданом и надеяться вернуться через неделю. Многие не вернутся никогда.

Потом война придёт и в саму Россию. Кавказ, Грозный, колонны сгоревшей бронетехники, мальчишки-срочники, которых отправят в город без нормальных карт и связи. Первая война, потом вторая. Захваты заложников, взрывы домов, метро, самолёты, школы. Бандиты, рынки, передел собственности, заказные убийства. Вчерашние инженеры торгуют на улицах, офицеры — месяцами ждут денежного довольствия, а люди, которые ещё недавно сидели за спекуляцию, скоро начнут покупать заводы и чиновников целыми кабинетами.

Я помнил всё это не по книгам. Пусть не в подробностях, пусть даты путались, но общий ход событий знал слишком хорошо.

Страна, в которой я родился, исчезла. На её месте возникло сразу несколько новых стран, и каждая теперь пыталась доказать всем остальным, что всегда была отдельной. Границы провели по старым административным линиям, не особенно заботясь о том, кто по какую сторону остался. А потом людям выдали оружие и объяснили, что их сосед вдруг стал чужим.

И меня отправили участвовать именно в этом.

Пока задача была понятной. Забрать секретные документы, не дать продать аппаратуру, помочь пограничникам. Здесь я ещё мог объяснить себе, зачем это делаю. Узел связи и архивы действительно нельзя было оставлять неизвестно кому. Но дальше задачи неизбежно станут другими.

Сегодня мы захватывали склад. Завтра прикажут обучать Народный фронт. Послезавтра — вести его отряды в бой. Потом потребуется зачистить кишлак, уничтожить штаб или снять чужого командира. И воевать придётся уже не с душманами, не с южноафриканцами и не с наёмниками где-нибудь в Анголе. С теми, кто ещё вчера был гражданином той же страны, что и я.

Даже оружие у нас было одинаковое. Одни автоматы, одни патроны, одинаковые подсумки и форма со споротыми знаками различия. Многие офицеры учились в тех же училищах и служили в той же армии. Махмуд Назаров, которого мы искали, был капитаном Советской армии. Возможно, Афганистан прошёл. Возможно, ещё год назад спокойно сидел в штабе рядом с русскими, узбеками, таджиками и украинцами. Теперь он был врагом, простым бандитом, который воевал сам за себя, и старался выгадать из хаоса в стране личную выгоду, продавая бывшим врагам секреты своей бывшей Родины.

Система меня не отпустит. Это я понял окончательно. Орлов мог сколько угодно рассказывать про временное назначение и необходимость послужить инструктором. Морозов мог называть это рекомендацией. Михайлов мог не подписывать рапорт. Смысл оставался один: пока я нужен, мной будут пользоваться.

У меня было слишком удачное сочетание опыта. Афганистан, Ангола, знание того, как работать малыми группами, награды, закрытое звание Героя, о котором нельзя рассказывать. Вдобавок я уже несколько раз выполнял задачи, после которых нормального офицера либо повышают, либо прячут подальше от посторонних глаз. Для ГРУ я был слишком ценным, чтобы просто выдать военный билет и пожелать счастливой гражданской жизни.

Сегодня Таджикистан. Завтра Кавказ. Потом ещё где-нибудь вспыхнет война, найдётся захваченный склад, потерянный архив или человек, которого нужно остановить или уничтожить любой ценой. Каждый раз мне будут объяснять, что это последнее задание. Ещё одна командировка. Ещё пара месяцев. Родина просит.

Родина всегда просит очень убедительно. А потом кто-нибудь принесёт родным казенную бумагу и объяснит, что я погиб при исполнении служебных обязанностей. Где именно и при каких обстоятельствах — государственная тайна, вам, простым смертным без допуска знать не положено. В лучшем случае похоронят моё изорванное осколками или пулями тельце под моим именем. В худшем — объявят пропавшим без вести.

Я посмотрел в боковое зеркало. За нами шёл ЗИЛ. В кузове сидели люди, которых я сам отбирал. Если завтра поступит новый приказ, я поведу их дальше. Они пойдут, потому что доверяют. И кто-то из них однажды не вернётся. Этого мне тоже не хотелось.

Дорога повернула вдоль очередного канала. На берегу стояли несколько палаток и шалашей, собранных из одеял и палок. Возле них женщины готовили еду на кострах. Ещё один временный лагерь, возникший сам по себе. Ни охраны от бандитов, которых тут пруд пруди, ни врачей, ни даже нормальных уборных. Просто люди, которым некуда ехать.

Навстречу медленно прошёл гремящий подвеской грузовик. В кузове тоже на узлах с домашним скарбом сидели беженцы. Уже привычная картина. Девочка лет десяти держала на коленях клетку с двумя курами, рядом женщина с заплаканным лицом прижимала к себе грудного ребёнка. Седой старик в халате, к которому были приколоты ордена и медали времен Великой Отечественной Войны сидел на самом краю, свесив ноги за борт. Он смотрел на дорогу совершенно пустыми глазами.

Мне внезапно вспомнилась Таня. Не та взрослая женщина, которую я помнил из другой жизни, а нынешняя девчонка. Ей сейчас шестнадцать. Через два года исполнится восемнадцать. Для неё эти два года были огромным сроком. Для меня — совсем небольшим. Особенно если снова начать считать время командировками.

Я уже знал, какой она станет. Знал её привычки, знал, как она смеётся, когда действительно весело, и как замолкает, когда обижена. Помнил, как она ворчит, если я оставляю одежду где попало, как ставит чашку на край стола, хотя сама же потом её задевает. Помнил наши ссоры, примирения, обычные вечера и те редкие минуты, которые начинаешь ценить только после того, как потерял.

Во второй раз терять я ничего не собирался. Через два года я должен быть рядом. Не в Афганистане, Анголе, Таджикистане или очередной стране, которую сначала придётся искать на карте. Рядом с ней.

Не для того, чтобы рассказать шестнадцатилетней девчонке, что она моя будущая жена. После такого меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим. Да и права решать за неё у меня не было. В этой жизни всё могло сложиться иначе. Но я хотел успеть встретиться с ней тогда, когда она станет взрослой. Познакомиться заново. Добиться её внимания без рассказов о будущем, без давления и без уверенности, что всё уже предрешено. Просто оказаться рядом раньше, чем жизнь разведёт нас в разные стороны, и постараться снова заслужить её любовь.

А потом жить нормально. Не так, чтобы она месяцами ждала меня из неизвестной командировки и вздрагивала при каждом звонке в дверь. Не так, чтобы гадала, вернусь ли я вообще, а если вернусь, то на своих ногах или меня вынесут из самолёта. Не так, чтобы каждый раз привыкала к человеку, который после очередной войны становился немного другим.

Я хотел дом, детей, обычную работу. Хотел спорить из-за рассады на даче, ремонта, разбросанных вещей и того, куда поехать летом. Хотел проблемы, которые можно решить разговором, а не автоматом.

На этот раз я слишком хорошо понимал цену такой жизни. То наваждение, что охватило меня на курсах, когда я вдруг снова решил, что армия для меня, прошло внезапно, как прозрение. Решение пришло спокойно, без красивых клятв. После Таджикистана я увольняюсь.

Не подаю очередной рапорт и не жду, пока его положат под сукно. Увольняюсь всеми правдами и неправдами. По здоровью, по семейным обстоятельствам, через прокуратуру, комиссию, суд — как угодно. Если потребуется, подключу адвоката, найду врачей, подниму старые ранения, потребую новую ВВК. У меня прострелена грудь, несколько контузий, да и других следов войны на теле хватает. Для нормального человека этого достаточно, чтобы признать меня ограниченно годным. Если для армии недостаточно, значит, придётся сделать так, чтобы стало достаточно.

При необходимости обращусь выше Орлова и Михайлова. Напишу в прокуратуру, Министерство обороны, депутатам. Пусть бумаги ходят по кабинетам и всем портят настроение. Пусть объясняют, на каком основании человека, подавшего рапорт по состоянию здоровья, снова отправляют на войну.

Просто исчезнуть я не мог. Пока за мной числились закрытые операции, допуски и слишком много государственных тайн, побег только ухудшил бы положение. Меня найдут. А если не найдут сразу, станут давить на близких. Значит, уходить нужно законно. Или хотя бы настолько законно, чтобы никто не захотел разбираться.

— О чём задумался? — спросил Рахмонов.

— Об увольнении.

Он повернул голову.

— Сейчас?

— После командировки.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— У тебя звание, должность, Москва за спиной. Многие за это всю жизнь держатся.

— Вот пусть им и отдадут.

Рахмонов снова посмотрел на дорогу.

— Не отпустят.

— Знаю.

— Тогда зачем думать?

— Чтобы придумать, как заставить.

Он усмехнулся.

— Если придумаешь, расскажи. Здесь половина офицеров воспользуется.

— Расскажу. За отдельную плату.

— Какую?

— Проставишься.

— Если уволят, я неделю буду тебя поить и кормить.

— Договорились.

Разговор закончился. Рахмонов, скорее всего, решил, что я просто устал после задания. Возможно подумал, что я завтра сам буду думать иначе. Он не знал, что решение уже принято.

Впереди показался ещё один блокпост. На этот раз возле него стояли пограничники. Форма советская, на фуражках зелёные околыши. Увидев нашу колонну, они только проверили номера машин, переданные им с аэродрома, и пропустили нас без вопросов и осмотра.

Дальше дорога пошла вдоль границы. Поток беженцев постепенно редел. Большинство сворачивало к другим переходам или оставалось в приграничных посёлках. Несколько семей сидели прямо на обочине. Пограничники пытались объяснить им, что здесь пройти нельзя, но люди всё равно ждали.

До нашего перехода добрались уже под вечер. Пост представлял собой несколько кирпичных зданий, шлагбаум и площадку, огороженную колючей проволокой. Возле дороги стоял БТР. Пулемётчик сидел на броне и курил. Командир поста, капитан-пограничник, вышел навстречу с листком бумаги.

— Группа Серёгина?

— Она.

— Долго вы.

— Дорога загружена.

Он посмотрел на ЗИЛ.

— Оружие?

— Боеприпасы и имущество.

— С аэродрома предупредили. Осматривать не будем. Отметку о пересечении тоже не ставим.

— У нас и ставить некуда. Документов нет.

— Тем более.

Пока поднимали шлагбаум, я оглянулся. За нами оставалась дорога. По ней всё ещё шли люди. Несколько женщин, старик, трое детей. Каждый нёс то, что смог унести из дома. Возможно, утром у них ещё был дом, хозяйство, соседи и планы на ближайшие годы. К вечеру осталось несколько сумок.

Шлагбаум поднялся. Рахмонов тронул машину с места. Никакой настоящей границы я не увидел. Та же дорога, те же поля и горы вдали. Только через несколько сотен метров появился второй пост, уже узбекский. Нас ждали. Проверили машины, пересчитали людей и связались с Чирчиком. Самохин развернул радиостанцию прямо возле здания заставы.

— База, я Серый. Границу пересекли. Группа в полном составе. Потерь нет.

Ответил Гуревич:

— Серый, принял. Следуйте в часть. По прибытии технику на стоянку, личному составу отдых. Доклад завтра в девять.

— Понял.

— Серёгин.

— Я.

— Давай без сюрпризов.

— Мы уже в Узбекистане.

— С тобой это ничего не гарантирует.

Связь отключилась. До Чирчика оставалось несколько часов. Дорога здесь была спокойнее. Исчезли вооружённые посты, перестали попадаться брошенные машины. В посёлках горел свет, работали магазины, возле остановок стояли люди. После Таджикистана всё это выглядело почти неправдоподобно.

Стемнело быстро. Горы растворились в темноте. Свет фар выхватывал асфальт, дорожные знаки и деревья по обочинам. Усталость навалилась сразу, как только стало понятно, что стрелять больше не придётся. Глаза закрывались сами. Я несколько раз ловил себя на том, что перестаю следить за дорогой.

— Может поспишь? — спросил Рахмонов.

— Кто тогда будет контролировать?

— Я водитель. Мне всё равно приходится.

— Вот тебя и надо контролировать.

— Очень помогает?

— Пока никуда не врезались.

— Значит, помогает.

В Чирчик вошли далеко за полночь. Город спал. Только возле вокзала ещё горел свет и стояли несколько машин. На улицах почти никого не было. У ворот бригады нас встретил дежурный офицер. Документы спрашивать не стал, только сверил количество людей и приказал загнать технику на отдельную площадку. Возле стоянки уже ждали часовые.

Мы сдали боеприпасы, оставив штатный комплект, оружие поставили в пирамиды в выделенной комнате. После этого Чернов снова проверил всех, хотя никто на здоровье не жаловался.

— Теперь отдыхать, — объявил он.

— А ужин? — спросил Громов.

— Да, пожрать надо. — Согласился Чернов — Сейчас попробую организовать.

Чернов поругался с дежурным и тот всё-таки разбудил повара. Вскоре пара солдат срочников из наряда по столовой принесли нам хлеб, холодное мясо, варёные яйца и огромную кастрюлю чая. Ели прямо в комнате, кто где устроился. Колесников сел на кровать и заснул с куском хлеба в руке. Беляев лёг на пол, подложив под голову свёрнутую куртку, и через минуту захрапел. Громов допил чай и посмотрел на меня.

— Хорошо сходили. Без потерь.

— Замечательно. — С кислой миной на лице согласился я.

— И задачу выполнили.

— Тоже неплохо. Правда целое кладбище новое за собой оставили.

Он вздрогнул, посмотрел на меня и замолчал почти на минуту.

— Следующий выход, когда? Как думаешь? — Наконец спросил он.

— Не знаю. — Пожал я плечами — Точно не сегодня.

— Думаешь, дадут отдохнуть?

— До завтра точно.

Громов снова вздохнул и ушёл спать. Я остался за столом один. Передо мной стояла кружка с остывшим чаем. За окном темнел плац, возле штаба горел один фонарь. Обычная воинская часть, обычная ночь. Если не знать, откуда мы только что вернулись, можно было решить, что ничего не произошло.

Я достал из кармана блокнот и на последней странице написал одно слово:

«Увольнение». Ниже поставил дату. Потом перечислил: ВВК, старые ранения, рапорт, военная прокуратура, адвокат, Орлов, жалобы депутатам и в министерство. План пока выглядел так же плохо как и тот, с которым мы отправлялись к узлу связи. Но ведь тот в конце концов сработал? Значит, и этот сработает. Должен.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.