Отдельные члены любого человеческого общества, как настоящего, так и прошлого, как правило, обладают интуитивным пониманием идеи богатства. Однако то, что считается богатством, может существенно меняться: является ли состоятельный человек владельцем большого количества крупного рогатого скота, или сложного ценного оборудования, необходимого для его деятельности, или ряда квартир в центре города, или, наконец, значительных, но нематериальных финансовых активов? Хотя в большинстве социумов наследуемое имущество богатых обычно состоит из разных компонентов, их виды и соотношения различны в разных эпохах. Обязательным первым шагом в изучении богатства должно стать определение этого понятия, а следом неизбежно идет второй – установление, кто конкретно может считаться богатым. Точно так же, как любое общество обладает интуитивным пониманием богатства, оно способно приблизительно определить, кто принадлежит к числу богатых. Это объясняется тем, что на протяжении всей истории богатство распределялось неравномерно, и, рассматривая неравный доступ к различным его компонентам, можно в относительных терминах правильно определить, кто является богатым. Хотя подавляющее большинство граждан современных западных обществ можно было бы считать «богачами» по сравнению с их далекими предками (с точки зрения абсолютного доступа к товарам и услугам), от этого мало пользы для изучения богатых как особой экономической и социальной категории с исторической точки зрения; в любом человеческом обществе были богатые и бедные (примеры гипер-эгалитарных систем представляют собой скорее теоретическое исключение). Однако анализ состава богатства и его распределения в разные исторические эпохи представляет значительные трудности в связи с ограниченным количеством доступных источников: от средневековых рукописей до современных экономических обзоров и «списков богачей». Обсуждение трудностей работы с этими источниками является третьим и заключительным шагом, предпринятым в этой главе.

Что же такое богатство? Из антропологических исследований мы знаем, что в разных обществах обладание активами имеет разные значения и следствия. Возьмем для примера ритуализированную систему обмена ку'ла, используемую на Тробрианских островах Меланезии. Там имеют хождение два вида изделий, перемещающихся в противоположных направлениях вдоль кольца островов окружностью в несколько сотен километров: ожерелья из красных ракушек (перемещаются по часовой стрелке) и браслеты из белых ракушек (перемещаются против часовой стрелки). Эти предметы не имеют практического применения и имеют относительно ограниченную собственную ценность. Итак, следует ли считать украшения частью богатства владельцев и как их следует оценивать? С одной стороны, владелец не может хранить их вечно – кула должны продолжать циркулировать по кругу, поэтому было бы неточно говорить, что они «принадлежат» кому бы то ни было (кроме довольно редкого варианта ценных вещей под названием китомы, которые временно изымаются из обращения). С другой стороны, кула примерно ранжированы таким образом, что их обмен, даже при отсутствии торга, должен происходить на основе предполагаемой эквивалентности. Следовательно, в первом приближении мы могли бы сказать, что изделия, распространяемые в торговле кула, можно считать имеющими ценность просто потому, что они оцениваются. Копнув глубже, мы обнаруживаем, что для своих владельцев предметы кула являются источником большого индивидуального престижа, и торговля ими приводит к созданию личной известности, так что участие в торговле кула означает привилегированный доступ к другим экономическим (а также «социальным», политическим и прочим) ресурсам. Наконец, в путешествиях, связанных с оборотом кула, часто перевозят и другие товары, которые можно обменять путем серьезного торга. Таким образом, изделия кула или сам факт регулярного участия человека в обмене ими могут рассматриваться как составная часть богатства того, кто в данный момент ими владеет, а значит, не должно вызывать удивления, что они распределены очень неравномерно и сосредоточены в руках немногих.

Недавние исследования маломасштабных обществ (то есть обществ, состоящих из небольшого количества людей, лично взаимодействующих практически со всеми остальными) выявили три различных типа богатства: материальное, социальное и персонифицированное (физическая сила, практические навыки, знания и т. п.). С этой точки зрения торговля кула, хотя и имеет некоторую связь с материальным богатством, поскольку обмениваемые предметы ценны сами по себе, более всего связана с «социальным богатством». В сельскохозяйственных и скотоводческих обществах самым важным является материальное богатство, в то время как для охотников-собирателей преобладает богатство персонифицированное, за которым следует «социальный капитал», а материальное богатство не имеет большого значения (как будет показано в главе 7, именно поэтому сельскохозяйственные и скотоводческие общества, как правило, значительно более неравноправны, чем общества охотников-собирателей, так как материальный вид богатства легче передается от поколения к поколению, что способствует его более значительному накоплению с течением времени)¹².

Можно было бы предположить, что трудности в определении понятия богатства присущи только относительно «примитивным» обществам, но это не так: проблема существует даже для экономически развитых обществ. В общем-то, экономической науке еще только предстоит дать убедительное определение богатства. Прежде всего, если мы хотим рассмотреть распределение всех экономических ресурсов, то нам следует, как предлагают некоторые экономисты, включить в наше определение «человеческий капитал», а возможно, и «социальный капитал», которые оказываются примерными эквивалентами, выявленными на примере малых сообществ. Однако на практике подавляющее большинство исследований фокусируется только на «нечеловеческом капитале», то есть на материальном богатстве (недвижимом имуществе и финансовых активах). Одним из оснований подобной тенденции является тот факт, что материальное богатство можно легко купить и продать, в то время как человеческий капитал – нет (хотя в некоторых исторических условиях это было отчасти возможно благодаря работорговле)³. Другая, более важная причина также коренится в области практики: нерыночное богатство в любом обществе трудно отследить и оценить. Так что в нашем рассуждении основное внимание будет уделяться только материальному богатству, хотя его связь с человеческим и социальным капиталом, в том числе с политической властью, и их взаимное влияние также будут подробно рассматриваться.

Понятие материального богатства тесно связано с понятием «чистой стоимости», то есть стоимости активов (имущества) за вычетом долгов. Для данного исследования, учитывая его сравнительную направленность и длительный охват, чистая стоимость представляется наиболее очевидным и эффективным рабочим определением богатства, хотя следует уточнить, что на практике показатели, по которым устанавливается его величина, относятся в основном к официальным данным. Как точно подметили экономисты Джеспер Ройн и Дэниел Вальденстрём, в современных индустриальных и постиндустриальных обществах существуют три основные категории «проблемных активов», которые трудно отследить и оценить: (1) средства пенсионного обеспечения и социального страхования (точнее, текущая стоимость прав на получение подобных платежей в будущем), которые в принципе не подлежат продаже, не могут быть свободно конвертированы в другие формы индивидуального потребления, а значит, не могут быть однозначно отнесены к «частной собственности»; (2) потребительские товары длительного пользования, такие как автомобили, мебель или одежда, которые обычно не учитываются при налогообложении и, таким образом, остаются незамеченными, но в целом могут иметь значительную ценность (подсчитано, что в Швеции с 1810 года по сегодняшний день товары длительного пользования составляли примерно 10–20 % не-денежных активов в стоимостном выражении); и (3) иностранные активы, которые, как правило, отсутствуют во внутренних налоговых оценках и которые во все времена было относительно легко скрыть от налоговых служб – возможно, сегодня это особенно важно, учитывая высокую мобильность капитала в развитой глобализированной экономике⁴.

Проблема, с которой мы сталкиваемся при изучении современных обществ – невозможность выявить все компоненты гипотетического общего чистого капитала, имеет место и при исследовании доиндустриальных обществ, хотя, возможно, в меньшей степени. Мы склонны думать, что по мере углубления в прошлое объем доступной информации имеет тенденцию к уменьшению. Однако, когда мы начинаем рассматривать конкретно богатство, оказывается, что общества позднего Средневековья и раннего Нового времени гораздо больше занимались его измерением и оценкой, чем среднестатистическая западная страна сегодня (по той простой причине, что личное богатство, как правило, было основной статьей налогообложения). Когда налогообложение переходит от богатства к доходу – особенно со второй половины XIX века, – наблюдается увеличение объема информации об уровне и распределении доходов, но объем данных об уровне и распределении богатства при этом снижается. Хотя даже в тех областях и исторических периодах, по которым информация о богатстве относительно обширна, остается проблема, заключающаяся в том, что компоненты богатства, которые были зарегистрированы для целей налогообложения, могли различаться. И все же на Западе, начиная со Средневековья, на протяжении Нового времени и далее, пока распространение и обобщение налога на доходы физических лиц полностью не изменило ситуацию, обнаруживаются некоторые закономерности, наиболее важной из которых является акцент на недвижимость как на основную составляющую налогооблагаемого богатства. В отчетах по налогу на имущество, которые были широко распространены в Южной и Центральной Европе и составляли основу для распределения налогового бремени между домохозяйствами, основную часть учтенных объектов составляли земли и здания, и на то есть веские основания: в тех крайне редких случаях, когда мы можем наблюдать все (или почти все) составляющие богатства, мы неизменно обнаруживаем, что подавляющую часть стоимости всех объектов собственности составляет недвижимость.

Например, во Флорентийском государстве (Тоскана) в 1427 году, когда были предприняты поистине исключительные усилия для полной оценки финансовых возможностей всех домохозяйств, недвижимость составляла 53,4 % от общего богатства, движимое имущество (включая инвестиции в бизнес) – 29,5 %, а доля государственного долга – 17,1 %. Однако эти средние общегосударственные показатели скрывают реальность, в которой недвижимость была еще более распространенным компонентом богатства. В 1427 году Флоренция являлась одним из богатейших городов мира и одним из главных финансовых центров Европы, то есть обладала огромным финансовым капиталом. Но финансы были сосредоточены в руках очень немногих и почти исключительно городских жителей. В сельской местности, где проживало подавляющее большинство населения Тосканы, на недвижимость приходилось 90,6 % общего богатства, на движимое имущество – 9,3 %, а инвестиции в государственный долг были незначительными – 0,1 %. Состав тосканских сельских вотчин хорошо отражает типичную для позднего Средневековья ситуацию, по крайней мере за пределами главных городов⁵.

В то время в сельских районах Европы богатые неизменно контролировали обширные земли – но даже в городах, где богатейшие люди часто также владели значительным финансовым капиталом, они одновременно были и основными владельцами недвижимости: великолепных городских особняков, ферм и земель в сельской местности близ города. В тех редких случаях, когда мы можем измерить корреляцию между владением движимым имуществом и недвижимостью, она обычно чрезвычайно высока в сельской местности (0,98 в трех сотнях Эйлсбери[3] в Англии в 1524–1555 годах), но сильна и в городских условиях, где финансовый капитал был наиболее распространен (0,64 во Флоренции в 1427 году). Действительно, сам факт, что налогообложение богатства в доиндустриальной Европе было сосредоточено главным образом на недвижимости (частичным исключением является Англия), говорит о том, что именно в глазах общества имело значение для определения финансовых возможностей домохозяйства – в абсолютном выражении и, что еще более важно, в относительном выражении, поскольку данные о налоге на имущество в большинстве случаев использовались для распределения заранее установленной суммы между домохозяйствами, которые должны были внести свой вклад пропорционально оценке их богатства. Еще в 1847 году, даже в таком крупном и важном городе, как Париж, если смотреть только на состав состояний самых богатых людей (более одного миллиона франков того времени), недвижимость составляла 66 % состояний знати и 51,3 % состояний буржуа. В другом крупном городе континентальной Европы – Милане – во второй половине XIX века недвижимость была еще более распространенной в состояниях миллионеров (в лирах): 83 % для дворян и около 60 % для не-дворян, с некоторыми вариациями в зависимости от рассматриваемой категории. По имеющимся свидетельствам, только на рубеже XX века недвижимость в Париже перестала быть наиболее значительной составляющей богатства миллионеров. В 1911 году на нее приходилось 37,4 % собственности дворян и всего 25,6 % собственности буржуазии. В обоих случаях почти половину от общего объема составляли ценные бумаги (включая промышленные акции и государственные облигации)⁶⁷.

На основании приведенных выше свидетельств мы можем – несмотря на то что в доиндустриальные времена наблюдается лишь один конкретный компонент богатства (недвижимость) – более-менее достоверно определить, кем были богатые в определенной области и данный период времени, а также установить их приблизительный уровень владения общими экономическими ресурсами по сравнению с остальной частью общества. В наше время ситуация, конечно, была бы иной, и чем ближе мы подходим к XXI веку, тем больше она меняется, так как все большее распространение в качестве компонента крупных состояний получает движимое имущество и особенно финансовые активы. По последним оценкам, в 2020 году только финансовые активы составляли 73,2 % валового богатства в США, 61,2 % в Нидерландах, 55,5 % в Великобритании и, как правило, несколько меньше в других крупных европейских странах. При этом среднеевропейский показатель составлял 45,7 %⁸. Тот факт, что основные компоненты богатства (чистой стоимости) при переходе от доиндустриальных обществ к индустриальным и даже постиндустриальным меняются, заслуживает внимания, но не препятствует анализу распределения богатства в разные эпохи, не говоря уже об изучении собственно богатых на протяжении истории. Напротив: колебания такого рода отражают изменения основных способов личного обогащения, что является объектом нашего внимания во второй части книги. Действительно, если бы мы намеревались напрямую сравнить уровень богатства людей, удаленных друг от друга во времени – скажем, римлянина Марка Лициния Красса и американца Джеффа Безоса, у нас возникли бы большие трудности; вот почему для целей сравнительно-исторических исследований более подходящим методом определения, кто являлся богатым в прошлом, является рассмотрение относительных, а не абсолютных показателей – что и будет показано далее.

Кого можно считать богатым в данном обществе? В предыдущем разделе была представлена торговля кула. Богаты ли главные действующие лица этого вида торговли? Определенно да – если наше определение богатства, помимо материальной его разновидности, включает в себя «богатство отношений» (или «социальный капитал»). Но поскольку наше внимание сосредоточено на материальном богатстве, похоже, что мы должны считать богатыми лишь тех людей, у которых в избытке именно оно. Хотя на протяжении всей истории многие «материально богатые», кроме того, имели очень хорошие связи и обладали значительной политической властью, было бы неверно предполагать, что этими качествами обладали все богачи. Прибегнем к вымышленному примеру: вспомним главного героя «Рождественской песни» Чарльза Диккенса Эбенизера Скруджа, который был очень богат, но при этом несчастлив и одинок; у него не было семьи, кроме племянника; не было друзей, на которых можно было бы положиться. Действительно, преимущество нашего определения богатства заключается в том, что оно позволяет нам исследовать связь между наличием привилегированного доступа к материальным (экономическим) ресурсам и наличием привилегированного доступа к другим видам ресурсов. Является ли богатство путем к политической власти или политическая власть – это путь к богатству? Вопросы такого рода будут регулярно повторяться в этой книге.

Итак, богатый человек – это тот, у кого есть ценное имущество. Но сколько его и насколько оно ценно? Другими словами, насколько состоятельным должен быть человек, чтобы считаться богатым? Ответ на этот вопрос менее однозначен, чем может показаться на первый взгляд, и непосредственно ведет к важному разрыву в том, как социологи, и особенно экономисты и историки экономики, рассматривают богатство в длительной перспективе. С одной стороны, были попытки напрямую сравнить уровни богатства, преобладающие в разных обществах. Но тут возникает много проблем. Прежде всего, если рассматривать легкость доступа к определенным удобствам, можно прийти к выводу, что подавляющее большинство людей в прошлом (скажем, в доиндустриальные времена) были намного беднее, чем подавляющее большинство людей сегодня. Как пояснил экономист Бранко Миланович:

Историкам и экономистам, имеющим опыт работы в архивах и изучения оригинальных рукописных документов многовековой давности, знакома радость открытия неизвестных до той поры науке страниц. Именно это произошло с автором данной книги холодным зимним утром примерно 20 лет назад во время одного из регулярных визитов в городской архив Ивреи (небольшой город в Пьемонте на северо-западе Италии), когда он запросил для ознакомления документ, значившийся в каталоге как перепись населения за 1613 год – то есть задолго до того, как администрация европейских стран Средневековья и Нового времени начала проявлять известный интерес к учету населения с целью выяснить, что за люди находятся в их ведении. Как выяснилось, документ (большая книга в кожаном переплете) действительно существует и дата в каталоге архива верна. Но это оказалась не просто перепись населения, а нечто более содержательное: список всех домохозяйств в Иврее с подробной информацией об их «недвижимом имуществе, включая феодальную собственность, мельницы, печи или топки для обжига, кредиты, экономическую деятельность, ремесла, капиталы, конторы, домашний скот и продовольственные запасы»²⁰. Другими словами, от жителей города требовалось предоставить подробную информацию о каждой составляющей своего имущества – и они, в общем и целом, подчинились.

Конечно, не все то золото, что блестит, и практическое применение этого исторического источника сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Узнать, например, что некто Антонио Рессиа, владелец гостиницы Croce Bianca («Белый крест»), владел четырьмя кобылами, одной свиньей и запасом продовольствия, составлявшим 14 мешков пшеницы и около 1000 литров вина (предположительно, для деятельности гостиницы, поскольку запасы вина классифицируются источником как инвестированный капитал), было, конечно, интересно, но никаких указаний на денежную стоимость этих активов не приводится. К счастью, кредиты и долги Антонио были должным образом оценены (его чистая задолженность была отрицательной в 125 скудо), равно как и его недвижимость. Несмотря на трудности использования, пьемонтская «перепись» 1613 года ценна тем, что дает обзор всех составляющих богатства общества раннего Нового времени, так что далее она иногда будет использоваться в качестве источника примеров и идей. В общем, много лет назад этот источник подстегнул во мне интерес к изучению исторического распределения экономических активов, а в особенности того, кем были богатые в доиндустриальной среде, – так что, в некотором смысле, его неожиданное открытие способствовало появлению этой книги. Однако для целей данной главы необходимо ответить на следующие вопросы: почему этот источник вообще существовал и почему он ранее не был известен ученым? Физический документ, хранящийся в архиве Ивреи, представляет собой копию, сделанную с оригинала после его составления, и содержит письмо от центральных властей Савойского государства²¹, которое было разослано всем общинам Пьемонта с требованием собрать вышеупомянутую информацию и отправить ее в столицу государства – Турин. Таким образом, найденный в Иврее документ является локальным результатом крупномасштабной и исторически совершенно исключительной попытки собрать подробную информацию об общем богатстве всех наличествующих в государстве домохозяйств. Удивительно, но до этой моей находки в архиве Ивреи данная акция была совершенно неизвестна современной науке. Более того, тщательные поиски в центральных архивах Турина не выявили никакой информации, касающейся «переписи» 1613 года, словно ее и вовсе не было. Лишь годы спустя в рамках крупномасштабного исследования распределения богатства в Северной Италии, потребовавшего систематического изучения местных архивов Пьемонта, нашлись и другие примеры: документы еще о двух городах, Монкальери и Сузы, а также о части Турина. Это также были копии оригиналов, отправленных в Турин (и утраченных)²².

Тот факт, что первоначальные записи не сохранились и что в архивах столицы бывшего государства не удалось найти никакой дополнительной информации, говорит о том, что данная инициатива потерпела фиаско – а потому была быстро и сознательно забыта. То, что лишь в нескольких городах осталась какая-то информация об этом событии, убедительно свидетельствует о том, что фиаско произошло из-за нежелания общин сотрудничать с центральным правительством. А если учесть характер информации, которую от них требовали отправить в Турин, представляется весьма вероятным, что их нежелание объясняется тем, что данный запрос предварял некий финансовый сбор, предположительно поначалу в форме исключительного взноса (в письме действительно упоминается «субсидия для его высочества»), – однако характерной чертой налоговых систем Нового времени является тенденция превращать исключительные, «чрезвычайные» налоги в «обычные», ежегодные. Другими словами, местные сообщества, хоть в целом и готовы были помочь герцогу финансами, вероятно, испугались перспективы позволить центральным властям узнать слишком много о финансовых возможностях своих жителей²³.

Если мотивация, двигавшая «переписью», на самом деле заключалась в создании основы для будущего налогообложения, то ее цель была полностью аналогична цели тосканского кадастра (catasto) 1427 года. В то время как пьемонтская «перепись» 1613 года ранее была неизвестна ученым, catasto, напротив, является одним из наиболее известных европейских источников истории позднего Средневековья. Этот уникальный документ содержит информацию почти обо всех компонентах богатства целого государства. Примечательно, что в начале XV века Флоренция, по-видимому, была гораздо более способна, чем Турин два столетия спустя, навязать местным общинам своего государства соблюдение законов. Однако, несмотря на свои исключительные государственные возможности, на практике Флоренция также потерпела неудачу в стремлении провести масштабную фискальную реформу: после самого первого обзора богатств Тосканы она быстро отказалась от попыток зафиксировать что-либо выходящее за рамки недвижимости (компонента богатства, который проще всего отследить и оценить: земли и дома не спрячешь). Так что кадастр 1427 года остается единственным в своем роде документом и имеет исключительную ценность.

С конца Средневековья не только по всей Италии, но и по всей Южной Европе (от Северо-Восточной Испании до адриатических владений Венецианской республики), а также на большей части Центральной Европы недвижимость, зарегистрированная в довольно схожих друг с другом реестрах (в Каталонии их называли estimes, в Испании – cadastres, во Франции – estimi, в Италии – catasti и т. д.), являлась основной статьей прямого налогообложения. Таким образом, недвижимость может служить минимальным общим знаменателем в соотношении видимой и невидимой частей благосостояния домохозяйств в различных доиндустриальных укладах (основным отличием является включение или отсутствие в отчетах капитала, инвестированного в торговлю и предпринимательскую или кустарную деятельность: то, что в Италии обычно называли capitale dell'arte, «капитал искусства»). Во многих работах о долгосрочных тенденциях в распределении богатств объясняются достоинства и недостатки этих источников. Среди достоинств следует упомянуть высокую сопоставимость во времени и пространстве, а также достоверность и довольно большой объем информации о том, что до недавних пор являлось основным компонентом богатства (кроме того, как уже упоминалось, распределение недвижимости неплохо коррелирует с распределением движимого имущества).

Главный недостаток estimi – зачастую полное отсутствие «неимущих» (семей, не владевших никаким налогооблагаемым имуществом). Хотя регистрировались даже домохозяйства с такими крошечными объектами недвижимости, как небольшой фруктовый сад или кусочек виноградника. Вот почему в тех редких случаях, когда в реестр включаются лица, не имеющие собственности, их оказывается очень мало: 3–7 % от всех домохозяйств. На практике это означает, что уровни неравенства, измеряемые по полному распределению богатства или по распределению, исключающему неимущих, будут схожими (показатели, включающие неимущих, как правило, предполагают несколько более высокое общее неравенство, чем те, которые их не включают). Количественные показатели, используемые в этой книге, например доли богатства в верхних процентилях, еще более устойчивы к наличию небольших проблем в нижней части распределения: некоторые численные примеры будут приведены в главе 2. Учитывая, что реестры, как правило, мало менялись с течением времени²⁴, они позволяют нам реконструировать длинные ряды количественных показателей: в наиболее удачных случаях – с начала XIV и до середины XVIII или даже начала XIX века, когда в Европе получила распространение так называемая современная кадастровая система²⁵ (прервавшая преемственность показателей).

Несмотря на то что записи о налогах на имущество являются тем историческим источником, который чаще всего используется в современных исследованиях доиндустриального неравенства, для регионов Северной Европы они, как правило, редки или полностью недоступны. Для Низинных стран[4] историческим источником, который систематически использовался при изучении неравенства, являются данные о стоимости аренды дома, в котором проживало домохозяйство. Однако, по мнению современных исследователей, распределение арендной платы за жилье отражает скорее распределение доходов, чем распределение богатства (хотя, по общему признанию, в доиндустриальном обществе они в значительной степени коррелируются), что не вполне подходит для наших целей. Следовательно, по Низинным странам нам приходится полагаться на более спорадические источники, содержащие сведения о распределении земель и потому в достаточной мере сопоставимые с источниками, используемыми для Южной и Центральной Европы.

Еще одна северная область, которая выделяется в сравнении с остальной Европой, это Англия. Там с 1207 года прямые налоги («субсидии») взимались с движимого имущества, включая наличные деньги и оборотный капитал, домашнюю утварь, домашний скот и так далее. По меркам средневековой Европы английская система фискальных сборов в казну была исключительно «унифицированной». Соответствующие источники в большом количестве английских графств сохранились примерно с 1290 года, что позволяет исследовать распределение богатства, в частности период, охватывающий несколько десятилетий до эпидемии чумы, достигшей Британских островов летом 1348 года. Для начала XVI века существуют и другие источники с сопоставимыми характеристиками, в частности информация о субсидиях Тюдоров за 1524–1555 годы. Интересно, что в этих источниках ожидаемые налоговые поступления рассчитывались на основе трех альтернативных налоговых баз: земли, заработной платы и движимого имущества. Каждое домохозяйство облагалось налогом на основе, обеспечивавшей наибольший доход казне. Подавляющее большинство домохозяйств облагалось налогом на движимое имущество (до 88 % в Уорикшире) и лишь незначительное меньшинство – на землю (3,3 % в Уорикшире, но наблюдаемый минимум в 0,8 % относится к Дорсету). Обычно регистрировался только самый высокий доход, так что для каждого домохозяйства у нас есть оценка только по одной из трех баз. Но в некоторых совершенно исключительных случаях, как, например, в случае с тремя сотнями Эйлсбери в графстве Бакингемшир, наряду с оценкой движимого имущества довольно систематически проводилась и оценка земли. Корреляция между этими двумя распределениями оказалась почти идеальной, вот почему для большей части континентальной Европы мы можем использовать распределение недвижимости в качестве приемлемого показателя общего богатства (недвижимость плюс движимое имущество), а для Англии с той же целью можно использовать оценки движимого имущества²⁶²⁷.

Основной недостаток для наших целей как обычных мирских сборов, так и субсидий Тюдоров, состоит в том, что планка для освобождения от уплаты налогов была установлена на относительно высоком уровне и домохозяйства, находящиеся ниже этой планки, не регистрировались. В худших случаях (и систематически для средневековых субсидий) это может привести к тому, что более половины всего населения не будет учтено, так что необходимо применять специальные статистические методы, чтобы на основе наблюдаемой части распределения получить некоторое представление обо всем обществе. Дополнительная проблема заключается в том, что после 1525 года достоверность мирских сборов быстро снижается. К тому же новая налоговая система, введенная в 1662 году, оказывается неподходящей для изучения распределения богатства, поскольку новые «налоги на домашний очаг» требовали, чтобы каждое домохозяйство платило фиксированную сумму за каждый дымоход, расположенный в месте проживания²⁸.

Учитывая трудности использования английских фискальных источников, можно было бы рассмотреть источники другого рода. Например, описи при завещании (использовавшиеся в судебном процессе, в ходе которого завещание принимается в качестве юридического документа) позволяют составить выборку недвижимого имущества больших слоев населения Нового времени, по крайней мере в Англии. Самая успешная на данный момент попытка была предпринята историком экономики Питером Линдертом, который использовал завещания (плюс дополнительные сведения о владении недвижимостью) для оценки доли богатства 1 % и 5 % самых богатых в Англии и Уэльсе в период с 1670 по 1875 год²⁹. Описи при завещании также использовались для оценки имущественного неравенства в США в 1774 году, накануне Войны за независимость³⁰. Совсем недавно они были использованы для реконструкции распределения богатства в скандинавских странах – а именно Швеции и Финляндии – в 1750–1900 годах³¹. Хотя изучение этого типа документов, несомненно, весьма многообещающее направление для дальнейших исследований, у них есть и некоторые очевидные недостатки. Во-первых, подготовка приемлемых общенациональных выборок завещаний, особенно для Нового времени, требует огромного объема архивных исследований. Во-вторых, и это самое главное, такие выборки не обеспечат столь полного охвата населения, как отчеты о налогах на имущество (по крайней мере теоретически). Основная проблема заключается в том, что при составлении завещаний «возникают специфические проблемы, связанные с выборкой – поскольку… они часто отражают богатейшую часть населения гораздо лучше, чем беднейшую, и требуют предположений об уровнях смертности по возрасту, полу и социально-экономическому статусу, чтобы перейти от распределения богатства тех, кто умирает в данный период, к гипотетическим распределениям, характеризующим когорты живших в более ранние периоды»³².

Преимущество завещаний перед отчетами о налогах на имущество заключается в том, что они позволяют легко связать XVIII и XIX века – этот период особенно важен, поскольку он ознаменовался началом индустриализации на Западе. Для XIX века лучшей альтернативой является налог на недвижимость (или налог на наследство³³), по крайней мере для стран, где он был введен раньше и где он имел всеобщий или почти всеобщий охват – например, во Франции, где этот налог был учрежден революционным Национальным собранием в 1791 году и с тех пор остается в силе. Поэтому по Франции у нас сейчас имеется самая полная и наиболее систематизированная информация о доле богатства и составе богатых в XIX столетии³⁴. К сожалению, другие страны ввели всеобщий налог на недвижимость гораздо позже. Великобритания сделала это в 1894 году, а США – лишь в 1916 году. Италия оказалась проворней, введя его в 1862 году, сразу после национального объединения (некоторые итальянские государства за несколько десятилетий до объединения следовали французской модели). Распространение налога на недвижимость с конца XIX века и основанные на индивидуальных декларациях сводные таблицы, которые часто составлялись государственными органами, значительно расширяют объем качественных данных за самые последние периоды. Информация об имущественном неравенстве и долях наиболее состоятельных людей, которой мы располагаем по XX веку, значительно превосходит доступную разрозненную информацию за XIX век, хотя она по-прежнему далеко не полна³⁵. Более того, за самый последний период существуют отличные, постоянно проверяемые и обновляемые международные базы данных, на которые мы можем положиться в поиске большинства необходимых показателей. В частности, относительно XX и XXI веков использовалась База данных о мировом неравенстве (World Inequality Database, WID)³⁶ с некоторыми включениями (за самый последний период) из ежегодных Сборников о глобальном благосостоянии (Global Wealth Databooks, GWD) и дополнительных научных работ по конкретным странам³⁷. По этой причине, а также благодаря наличию превосходных обзоров информации о распределении богатства, касающихся XX века, источники за последний период далее обсуждаться не будут, за единственным исключением: списки богачей³⁸.

Прежде чем вкратце обсудить их, необходимо дать еще несколько пояснений. Прежде всего, может возникнуть проблема с единицей учета. Налоги на недвижимость Средневековья и раннего Нового времени, как и большинство прочих налогов на богатство (включая современные), и самые последние оценки распределения богатства, основанные на опросах (проводимых в статистических целях), в качестве единицы оценки богатства берут домашнее хозяйство. В отличие от них, налоги на наследство и недвижимость рассматривают индивидуальное богатство. Поскольку большая часть сведений, доступных для долгосрочного анализа распределения богатства, касается домохозяйств, это и будет предпочтительной единицей анализа в данной книге (есть и теоретическое обоснование этого предпочтения: выгоду из имущества типа недвижимости, формально принадлежащего кому-то одному, могут извлекать все члены домохозяйства). Случаи, когда доступна только информация об индивидуальном благосостоянии, будут указываться особо. Вытекающая из этого частичная неоднородность данных продиктована источниками – это хорошо известная особенность многих сравнительных исследований распределения богатства. При этом на практике доли наибольшего богатства, рассчитанные на основе распределения домохозяйств или отдельных лиц, как правило, демонстрируют довольно схожие контрасты – например, в Швеции и США XX века³⁹.

Еще одной общей проблемой всех документов налоговой службы в любой стране и в любую эпоху является уклонение от уплаты налогов. Этот момент всегда трудно поддается количественной оценке, хотя некоторые компоненты богатства, особенно главный из них в доиндустриальных условиях – недвижимость, довольно трудно скрыть или неправильно оценить. В те времена в ситуации (которая наблюдалась в Южной и Центральной Европе), когда фиксированное налоговое бремя распределялось между каждым сообществом пропорционально оценке владений, существовала высокая степень социального и административного контроля за справедливостью оценок; предположив несправедливость в распределении этого бремени, люди могли и взбунтоваться. Можно утверждать, что начиная с XIX века возможности для уклонения от уплаты налогов на имущество имели тенденцию к увеличению – в частности, при нынешней глобальной экономике стало легче скрывать движимое имущество с помощью «налоговых убежищ» и других методов. Другим важным фактором является то, что, когда сумма налога, подлежащая уплате с каждого домохозяйства или физического лица, устанавливается непосредственно государственной налоговой службой, общественный контроль за выплатами других хозяйств и лиц будет закономерно ослабевать из-за более слабого восприятия связи между собственным налогом и уплачиваемым другими. Для целей этой книги можно предположить, что уклонение от уплаты налогов оказывает не слишком большое влияние на представленные количественные данные, но при этом возможность того, что у самых богатых слоев общества имеется больше возможностей избежать налогообложения, в том числе посредством стратегических пожертвований или благотворительности, будет должным образом обсуждаться далее (особенно в главах 9 и 10)⁴⁰.

Информация, поступающая из фискальных источников и обзоров благосостояния, будет интегрирована с информацией из так называемых списков богачей. Большинство этих списков публикуются в серьезных газетах и журналах. На международном уровне лучшим и самым полным списком богачей является ежегодно публикуемый список миллиардеров мира от Forbes (историческая подборка доступна в виде базы данных Forbes Billionaires, которая охватывает период с 2001 года по сегодняшний день: последний год для данного исследования – 2021[5]). На национальном уровне некоторые устоявшиеся списки ежегодно публикуются Sunday Times по Великобритании и журналом Manager по Германии; журнал Forbes публикует и национальный список Forbes 400 для США. Однако список Forbes 400 является менее полным, чем список миллиардеров мира, поскольку его порог выше – в 2021 году состояние самых бедных американцев из списка Forbes 400 составляло по 2,9 миллиарда долларов. Для изучения ситуации в США можно использовать также списки богатых людей XIX века, например список миллионеров, опубликованный в газете New-York Tribune в 1892 году. Эти списки содержат полезную информацию о тех, кто в определенный момент времени находился на самой вершине пирамиды богатства, а потому они потенциально полезны для более точного анализа; в этой книге списки будут использованы для обсуждения состава сверхбогатых в отношении происхождения и природы их богатства (унаследованного или созданного самостоятельно; от промышленности или коммерции, финансов или недвижимости и т. д.).

Нужно сказать, что данные списков богачей имеют множество недостатков, главный из которых заключается в том, что на основе официальных данных трудно установить, кто должен быть в них включен: при оценке активов во многом приходится полагаться на догадки. Несмотря на это, списки богачей (качество которых, по-видимому, со временем улучшилось) все чаще признаются полезным источником информации для исследований в области социальных наук. Это еще более очевидно в случае с теми списками, которые были собраны на основе архивных свидетельств такими учеными, как историк экономики Уильям Д. Рубинштейн. Его «Биографический справочник британских богачей» – многотомный magnum opus[6], в который после завершения войдут все британцы, умершие в период с 1808 по 1914 год и оставившие после себя не менее 100 000 фунтов стерлингов. Эти и другие научные перечни будут использоваться как для количественного анализа (в главе 7), так и для приведения качественных данных в других частях книги, наравне с рядом других исторических источников (личные письма, хроники, бюджеты домашних хозяйств и т. д.), которые нет возможности подробно описать. В общем, пора применить определения к источникам и составить первое представление о том, сколько людей в истории были богаты и насколько велика была их доля в общем богатстве.

Для всех человеческих обществ, с доисторических времен до наших дней, была характерна определенная степень экономического неравенства. Можно предположить, что сложные общества просто не могли существовать без способности сосредотачивать и перераспределять ресурсы. На ранних этапах развития человеческой цивилизации способность достигать чего-то большего – например, прорыть сеть оросительных каналов в Плодородном полумесяце Месопотамии и таким образом повысить продуктивность земель для всех земледельцев – шла рука об руку с растущим неравенством. Таким образом, представляется очевидным, что кто-то будет возвышаться над всеми остальными с точки зрения богатства и доступа к ресурсам. По-настоящему исторический вопрос, а также возможная причина для беспокойства сегодня, заключается в том, насколько большую долю эта экономическая элита могла сосредоточить в своих руках? Имеющиеся в настоящее время исторические свидетельства говорят о том, что концентрация богатства – это процесс, длившийся почти непрерывно со времен Древнего Вавилона до Средневековья и по сей день. Случавшиеся все же паузы имели нехорошую особенность возникать по причине самых разрушительных катастроф в истории человечества, такими как эпидемия чумы (Черная смерть) в XIV веке или мировые войны в XX веке. В этой главе представлен обзор информации о концентрации богатства на протяжении длительного периода, с опорой на новые фактические данные. Основываясь на понятии «богатых», рассмотренном в главе 1, мы начнем с определения доли богатства, принадлежащей верхним 1 % и 5 %. Представленные общие тенденции вкратце освещаются в контексте продолжающихся споров о причинах изменения уровней неравенства в истории человечества. В заключительном разделе главы использован другой подход, определяющий богатых не как фиксированный верхний процентиль и не людей, перешагнувших определенный порог богатства, а на основе их положения относительно медианного уровня. Это дает нам возможность задаться следующими вопросами: сколько людей в разные исторические эпохи были богатыми (по крайней мере с состоянием в 10 раз больше медианы)? Менялась ли их представленность вместе с общим неравенством в благосостоянии? Представленные и обсуждаемые здесь свидетельства дают основание для перехода во второй и третьей частях книги к исследованию исторически сложившихся способов обогащения и изменению положения богатых в обществе.

Недавно вышли работы по исследованиям неравенства в так называемых примитивных обществах, начиная с доисторических времен и заканчивая немногочисленными дожившими до наших дней племенами охотников-собирателей. Даже в этих относительно простых социумах с уровнем потребления чуть выше прожиточного минимума существовало экономическое неравенство. Ключом к воспроизводству и углублению неравенства между поколениями была концентрация богатства через систему наследования – неизменная черта человеческой истории, которая с развитием сельского хозяйства только усилилась, что привело к росту значения материального богатства (и особенно земли и крупного рогатого скота) по сравнению с другими, менее наследуемыми компонентами. Впоследствии неравенство еще больше углубилось в связи с развитием ранних правительственных институтов и появлением первых государств⁴²¹. В Античности это неравенство становится более доступным для изучения. В подвластных Риму регионах концентрация богатства со II века до н. э. по I век н. э., судя по всему, неуклонно возрастала. Размер крупнейших состояний в этот период вырос в 80 раз: с 4–5 миллионов до 300–400 миллионов сестерциев. Говорили, что во времена императора Нерона (который правил с 54 по 68 год) шесть человек владели приблизительно половиной провинции Африка, что примерно соответствует современному Тунису и побережью Ливии, – по крайней мере, до того как император конфисковал их собственность. Однако самым богатым человеком того периода, вероятно, был Марк Антоний Паллант, бывший раб греческого происхождения, который поднялся до высших постов в правительстве империи и занимал пост министра финансов при Нероне и его предшественнике императоре Клавдии. По свидетельству римского историка Тацита, личное состояние Палланта составляло 300 миллионов сестерциев[7], что значительно больше, чем 250 миллионов, принадлежавших императорскому дому во времена Августа (возможно, и Нерона, пока император не исправил положение, приказав отравить Палланта и присвоив большую часть его состояния). Меньше (200 миллионов) было и у Марка Лициния Красса, который в эпоху поздней республики считался сказочно богатым. В 60 году до н. э. Красс в попытке превратить огромное богатство в политическое превосходство вступил в союз с Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем – так образовался Первый триумвират. Согласно некоторым оценкам, ежегодного дохода, получаемого от состояния Красса, было достаточно, чтобы обеспечить работой 32 тысячи среднестатистических римлян.

Достоверность измерения концентрации богатства в доисторическом периоде и Античности осложняется проблемой сохранности источников: документов и археологических находок. В настоящее время данные о неравенстве обществ тех времен или о доле богатства высших процентилей фактически отсутствуют²³. Первые достоверные из имеющихся оценок, по крайней мере для нескольких областей, относятся к Средневековью и основаны на тех отчетах о налоге на имущество, которые упоминались в главе 1. Италия, вероятно, является европейским регионом с наилучшей документацией по более ранним периодам, и не случайно большое количество исследований было сосредоточено на некоторых итальянских государствах, существовавших до объединения. Одной из немногих областей, по которым у нас есть информация, относящаяся к периоду, предшествовавшему Черной смерти 1347–1352 годов, является Флорентийское государство, которое занимало большую часть современной Тосканы. Накануне пандемии, примерно в 1300 году, в городе Прато 1 % самых богатых людей владели 29,2 % общего богатства, а если расширить рамки до 5 % самых богатых, то доля их состояния составит уже 55,3 % от общего – больше, чем приходится на долю оставшихся 95 %. Несколько меньше было имущественное неравенство в сельских общинах. Например, в деревне Поджибонси 1 % и 5 % самых богатых людей владели соответственно 19,9 % и 39,2 % всего богатства. В другом итальянском государстве – Савойском (примерно соответствующем современному Пьемонту) – до начала эпидемии предполагаемая доля богатства верхнего 1 % горожан составляла 22,3 %, а богатейших 5 % – соответственно 47,4 %. Для сравнения в контексте современности – в 2020 году 1 % самых богатых итальянцев владели 22,2 % всего богатства, а 5 % самых богатых – 40,4 %⁴.

В Италии и, вероятно, в большей части Европы концентрация богатства сегодня не сильно отличается от начала XIV века. Это само по себе интересное открытие; получается, что современное общество нельзя считать менее неравноправным, чем средневековое. Но имеет смысл обратить внимание на долгосрочные колебания, которые произошли в доле владений богатых. Из двух известных за последнее тысячелетие подобных колебаний одно было вызвано эпидемией чумы (причиной более раннего и сопоставимого по величине скачка стал, очевидно, упадок Римской империи). Чума, вернувшаяся в Европу в 1347 году после шестивекового перерыва, стала знаменательным событием не только по причине вызванной ею смертности (от нее погибло от четверти до половины населения Европы и Средиземноморья), но и потому, что она имела огромные последствия для истории человечества⁵. К их числу следует отнести весьма масштабное перераспределение богатства и доходов. Оно прослеживается во всех областях, по которым у нас есть информация об имущественном неравенстве до чумы. В городах Пьемонта в первые годы после чумы доля богатств 1 % населения с наибольшей доходностью снизилась более чем на пять процентных пунктов. В городах Тосканы однопроцентники пострадали еще больше: там за тот же период падение превысило 18 процентных пунктов. Сокращение доли, принадлежащей богатым, становится заметней, если взять верхние 5 %, которые ослабили свои позиции почти на 8 % от общего богатства в Пьемонте и более чем на 23 % в Тоскане.

Нечто подобное произошло и в других областях, по которым имеется информация за эти годы, например на юге Франции. В 1335 году 1 % самых богатых жителей Тулузы владели 24 % общего богатства, но в 1398 году их доля составляла всего 10,8 %. За два года снижение доли верхних 5 % было еще более резким: с 52,7 до всего лишь 29,8 %. Имеются также некоторые признаки уменьшения неравенства в доходах, особенно в Низинных странах. В принципе, это явление вполне ожидаемое, поскольку из других источников мы знаем, что в период после эпидемии наступила фаза роста реальной заработной платы. Это привело к сокращению не только неравенства в доходах, но и неравенства в богатстве, поскольку в условиях, когда на рынке из-за высокой смертности оказалось гораздо больше недвижимости, чем обычно, более высокая реальная заработная плата давала большей части населения возможность для приобретения собственности⁶. Уменьшение неравенства продолжалось и в последующие десятилетия, что показано на графике 2.1, где сравниваются долгосрочные тенденции имущественного неравенства (с 1300 по 1800 год) ряда итальянских государств с аналогичными тенденциями в Германии и Англии. Для примера возьмем Германию. Там с 1350 по 1450 год доли богатств самых богатых 5 % и 1 % значительно снизились (с 41 до 35,1 % и с 21 до 16,8 % соответственно). К сожалению, у нас нет информации о распределении богатства в Германии до эпидемии, но вполне логично предположить, что, как и в Италии и Франции, имущественное неравенство в те годы было намного выше⁷.

Вследствие этой длительной фазы снижения неравенства, вызванной чумой, в первой половине XV века в большей части Европы существовал исключительно низкий уровень имущественного неравенства – безусловно, более низкий, чем во все последующие времена. Как показано на графике 2.1, с XVI по XVIII век доля верхних 5 % была почти везде одинаковой (за исключением Германии: см. далее). То же верно для 1 % самых богатых, хотя в некоторых регионах рост доли самых богатых в течение XVIII века, по-видимому, замедлился. Если мы сосредоточимся на самых длинных временных рядах, то обнаружим, что как в Савойском государстве, так и во Флорентийском, доля богатейших 5 % достигла уровня, существовавшего до чумы, лишь в XVIII веке, а доля верхних 1 % достигла того же показателя еще позже. В целом, общая в раннее Новое время тенденция к росту имущественного неравенства прослеживается в ряде обществ по всей Испании и Южной Франции. Единственным (частичным) исключением является Германия, которая в XVII веке в результате разрушительной Тридцатилетней войны (1618–1648) и ужасной чумы 1627–1629 годов пережила вторую фазу снижения неравенства. Эта специфическая ситуация, сильно ударившая по немецким богачам, подробно обсуждается в главе 11⁸.

График 2.1

Долгосрочные тенденции изменения доли богатых в общем богатстве, 1300–1800 годы

Примечание. Для Англии до 1500 года даны показатели по движимому имуществу, а после 1500 года – по общему богатству. Для всех остальных государств значения основаны на данных о налоге на имущество (как объяснялось в главе 1).

Информация, доступная в настоящее время по государствам северной части Европы, в сравнении с центральным и южным регионами, более ограничена, главным образом, из-за различий в системах налогообложения. Лучше всего изучена Англия, благодаря новаторским исследованиям историка экономики Питера Линдерта по завещаниям эпохи Нового времени, а также некоторым недавним работам по фискальным источникам с конца XIII – начала XVI века⁹. Если ранние реестры, описывавшие движимое имущество, имеют сколько-нибудь значимую связь с более поздними, отражающими чистую стоимость, тогда можно предположить, что и в Англии в раннее Новое время доля богатых в общем богатстве значительно возросла. В течение XVIII века рост продолжался, хотя и меньшими темпами. Данная тенденция особенно очевидна для однопроцентников, доля богатства которых составляла 24,1 % примерно в 1500 году (около 1300 года она была 21,5 %), удвоилась до 48,9 % к 1650 году и, наконец, к концу XVIII века достигла 54,9 %. В то время как до раннего Нового времени имущественное неравенство в Англии было относительно высоким, но сопоставимым с таковым в Италии и Германии, начиная с XVII века и по сей день оно является самым высоким.

Указанное различие между Англией и регионами континентальной Европы имеет два возможных объяснения (возможно их сочетание): техническое и историческое. Техническое связано с неоднородностью рассматриваемого вида богатства и охвата населения реестрами. Прежде всего, «богатство» в реестрах Италии и Германии – это преимущественно недвижимость (земли и здания), которая, безусловно, была основным компонентом богатства в доиндустриальном контексте, но не являлась единственным фактором, определяющим чистую стоимость, и по определению не совпадала с движимым имуществом. Однако, судя по имеющейся информации, распределение земли и движимого имущества так хорошо коррелировались, что можно говорить не только об их непосредственной сопоставимости, но и о том, что их распределение даже по отдельности можно считать приблизительным показателем общего богатства. В главе 1 представлены подтверждающие данные и подробное рассмотрение этого вопроса, а также второго технического различия в реестрах: охвата населения. Данные по Англии охватывали все домохозяйства страны, а данные по Италии и Германии не включали неимущих. Исключение неимущих автоматически снижает предполагаемую долю богатства в верхних процентилях. Хотя это искажение, безусловно, отчасти объясняет отмеченную разницу между Англией и другими регионами, неимущих было немного, обычно от 3 до 7 % всех домохозяйств; поэтому и искажение не слишком велико. В случае Германии, для которой у нас также есть доступные оценки доли самых богатых, учитывающие неимущих, в 1500 году (когда неимущие составляли 2 % всех домохозяйств) добавление их к распределению привело к увеличению доли богатства 1 % самых богатых с 18,8 до 19 %, а для верхних 5 процентов – с 37,5 до 37,7 %, в то время как в 1800 году (когда неимущие составляли более 7,3 % всех домохозяйств) их добавление увеличивало долю богатства 1 % самых богатых с 17,6 до 17,9 %, а 5 % самых богатых – с 36,3 до 36,7 %¹⁰.

Исходя из вышеизложенного, представляется разумным предположение, что неоднородность исходных данных может объяснить лишь малую часть существенных различий в наблюдаемом неравенстве между Англией и Италией или Германией. Историческое объяснение, возможно, более перспективно, поскольку оно основано на относительных уровнях развития (следовательно, общего богатства) этих стран. Согласно самым последним реконструкциям, уже к началу XVIII века ВВП на душу населения в Англии превысил показатели Центральной и Северной Италии и Германии, и разрыв имел тенденцию увеличиваться по мере развития «промышленной революции». В принципе, более высокий ВВП на душу населения допускает более неравноправное перераспределение ресурсов. Связано это с тем, что в нормальной ситуации каждому должен быть гарантирован минимум для выживания, что накладывает ограничение на процент от общего объема ресурсов, который может быть сосредоточен в руках немногих. Это обоснование недавно введенного подхода inequality extraction ratio (IER)[8]. Хотя эта концепция относится к доходу, она также имеет значение для распределения богатства, поскольку неравенство доходов со временем приводит к неравенству богатства через механизм сбережений и наследования (глава 6).

Таким образом, Англия XVIII века, вероятно, была более неравноправной, чем континентальная Европа просто потому, что была достаточно богата, чтобы это себе позволить. С другой стороны, исключительный экономический динамизм, свойственный этой стране со времен ее атлантической коммерческой экспансии и начала промышленной революции, предоставил множество возможностей предприимчивым людям разбогатеть, а уже богатым – стать еще богаче. Эти процессы достаточно легкого личного обогащения также привели к относительно высокой доле богатства в верхних процентилях.

За пределами Англии у нас есть лишь разрозненная информация по Северной Европе. В частности, для юга Низинных стран (примерно соответствующего современной Бельгии) в ряде исследований раннего Нового времени указываются уровни концентрации богатства, аналогичные наблюдаемым в центре и на севере Италии, с долгосрочной тенденцией к росту неравенства¹¹¹². Для Шотландии 1770 года имеется приблизительная оценка доли богатства верхнего 1 % жителей в 27 % (только по недвижимости), что опять-таки соответствует показателям Центральной и Северной Италии. По недавним оценкам, в Швеции в 1750 году этот показатель составлял 43 %, что сопоставимо с Англией, но самое высокое значение было в Финляндии – 63,2 % (как для Швеции, так и для Финляндии данные относятся к чистому капиталу)¹³. Наконец, помимо Европы, у нас есть оценка имущественного неравенства в Америке в 1774 году, накануне революции. На территориях, которые вскоре станут Соединенными Штатами, 1 % самых богатых людей владели 16,5 % общего богатства, а верхние 5 % имели долю в 41,1 %. То, что поначалу в Америке было гораздо меньше неравенства, чем в большинстве европейских стран, – это интересный исторический факт. В течение XX века ситуация изменилась¹⁴.

Тенденция концентрации богатства, характерная для раннего Нового времени, продолжалась и в XIX веке. Согласно всем отчетам и на основе имеющихся данных, имущественное неравенство достигло своего исторического максимума накануне Первой мировой войны. Во Франции, где распределение богатства в XIX веке исследовано наиболее тщательно, в первые довоенные годы доля 1 % самых богатых в общем богатстве колебалась в диапазоне 54–56 %, что по меньшей мере на 10 процентных пунктов больше, чем в 1807 году (первый год, за который имеется информация), когда он составлял 44,4 %. В начале XX века эта континентальная европейская страна все еще характеризовалась значительно более неравномерным распределением богатства, чем США. В 1913 году 1 % самых богатых американцев владел 46,6 % всего богатства – примерно такой же показатель, как во Франции столетием ранее. В том году распределение богатства в США в общем-то было менее неравномерным, чем почти во всех европейских странах: в Великобритании в 1913 году доля 1 % самых богатых людей составляла 66,6 %, в Нидерландах в 1914 году – 56,5 %, в Швеции в 1908 году – 53,8 %. Среди европейских стран, по которым у нас есть информация, только Норвегия характеризовалась меньшей концентрацией богатства на самом верху (в 1912 году доля 1 % самых богатых составляла 37,2 %). Однако наиболее эгалитарная ситуация отмечается в другой североамериканской стране, Канаде, где в 1902 году 1 % самых богатых людей владели 36,4 % всего богатства (оценка составлена только по региону Онтарио)¹⁵.

То есть, как и в годы накануне революции, Северная Америка продолжала отличаться своей относительной эгалитарностью, что подтверждается данными, представленными в таблице 2.1. Однако в течение XIX века неравенство росло и в Америке. В США доля богатств верхнего 1 % в 1870 году составляла 26,7 %, что значительно меньше 46,6 % в 1913 году, но намного больше 16,5 % 1774 года. К сожалению, промежуточные оценки отсутствуют, но с некоторой долей уверенности можно предположить, что тенденция всего столетия в целом была направлена на рост концентрации средств в руках богатых. Если прочертить график по точкам этих трех дат, то мы получим тенденцию, показанную на графике 2.2, где видно, что разрыв в неравенстве между США и Францией сокращался вследствие более медленного роста неравенства в последней. Тенденция к росту неравенства, аналогичная той, что наблюдается в Америке, была обнаружена в некоторых других европейских странах, по которым у нас есть информация, например в Швеции. Но самой высокой концентрация богатства в XIX веке была все же в Великобритании. Тенденция, уже наблюдавшаяся в данных за XVIII век, продолжалась: в 1810 году доля богатства 1 % самых богатых составляла 54,9 %, в 1875 году – 61,1 % и в 1900 году – 70,7 %¹⁶.

График 2.2

Доля богатства 1 % богатейших людей во Франции, Швеции и США, 1800–2021 годы

Две мировые войны и неспокойный период между ними привели к значительному снижению доли богатства, принадлежащего самым богатым людям в западных странах. Это видно как на графике 2.2 (обратите внимание на несколько иную динамику в Швеции, которая сохраняла нейтралитет во время Первой мировой войны и где снижение неравенства проявилось лишь с середины 1930-х годов), так и в таблице 2.1. Для Канады, США и ряда европейских стран – включая все те, по которым у нас есть информация с XIX и начала XX века, – доли верхних 1 % и 5 % представлены с интервалом в 50 лет, с 1850 по 2000 год, а также до 2020 года. Так, например, в период с 1900 по 1950 год 1 % самых богатых людей утратил свою власть над 27,7 % общего богатства Великобритании. Хотя для этой страны характерно наибольшее сокращение имущественного неравенства, почти везде самый богатый 1 % потерял 16–20 % общего богатства (только Канада и Норвегия, которые изначально были относительно эгалитарными, и нейтральная Швейцария пережили менее интенсивный процесс выравнивания относительного богатства). Это, однако, было в большей степени связано с ущербом, понесенным крупными состояниями (военная гиперинфляция и обвалы фондового рынка в 1920-х годах уничтожили финансовый капитал; войны, особенно Вторая мировая, сильно ударили по физическому капиталу; многие зарубежные объекты недвижимости и инвестиции были потеряны), чем из-за утечки богатства сверху вниз (подробнее об этом в следующем разделе). Кроме всего прочего, в межвоенный период США, наконец, сравнялись с континентальной Европой по уровню имущественного неравенства¹⁷.

Таблица 2.1

Доля состояний 1 % и 5 % самых богатых людей в Европе и Северной Америке, 1850–2020 годы.

(Чистая стоимость домохозяйств. Данные собраны по контрольным точкам с интервалом в 50 лет; фактическая дата при несовпадении ее с контрольной точкой дана в скобках)

Примечания:

(*) По Швеции в 2020 году оценки доли богатства верхнего 1 % по данным Global Wealth Databook (GWD) намного выше, чем по сведениям World Inequality Database (WID): 34,9 % против 25,5 %. Здесь предпочтение отдается GWD, поскольку WID не дает оценок доли богатства 5 % самых богатых; но на графике 2.2 используются данные WID.

(**) Данные по Великобритании за период 1900–2000 годов относятся к индивидуальному богатству, а не стоимости домохозяйств.

(***) Показатель, относящийся к валовому богатству

В течение примерно 30 лет после окончания Второй мировой войны неравенство в имущественном положении (а также неравенство в доходах) оставалось относительно небольшим, а во многих случаях оно еще больше сократилось, особенно в континентальной Европе. Этому пришел конец в конце 1970-х – начале 1980-х годов, отчасти в результате налоговых реформ в западных странах (см. следующий раздел). Именно тогда, по-видимому, проявляются различия в динамике распределения между англоязычными и остальными западными странами. Если мы посмотрим на долю доходов 1 % самых богатых в англоговорящих странах, то их изменение в XX веке идет по U-образной кривой, причем после 1980 года эта доля быстро росла (с 1980 по 2007 год она выросла в США и Великобритании примерно на 135 %), достигнув наконец примерно того уровня, который существовал до Первой мировой войны. Напротив, эти же показатели в странах континентальной Европы шли по L-образной линии с гораздо меньшей тенденцией к росту неравенства доходов, по крайней мере примерно до 2010 года¹⁸. Аналогичная разница прослеживается в динамике распределения богатства – во всяком случае, если говорить о США, где к 2000 году в этом отношении было меньше равенства (верхним 1 % принадлежало 32 % общественного богатства), чем в любой стране континентальной Европы, за исключением Швейцарии. Однако этого нельзя сказать о других англоязычных странах, таких как Канада и Великобритания, где 1 % самых богатых владел 22,9 % и 18,5 % общего богатства: средний уровень по сравнению с западными стандартами того времени. Они были даже более «эгалитарными», чем Франция, где 1 % самых богатых владел 29,3 % общего богатства, хотя значительно более неравноправными, чем Германия или Италия, где такие доли достигали 14 % и 17,2 % соответственно. К сходным выводам можно прийти, рассмотрев этот показатель для верхних 5 % (см. таблицу 2.1). Сравнительно отличная ситуация в США подтверждается более свежими оценками, поскольку в 2020 году верхний 1 % владел 35,3 % всего богатства, в то время как 5 % самых богатых имели 63,2 %. Однако почти везде доля верхушки значительно возросла в период с 2000 по 2020 год, несмотря на финансовый кризис 2007–2008 годов и последовавшую за ним Великую рецессию. Действительно, стойкость богатых во время недавних кризисов (включая и связанный с COVID–19) впечатляет и будет подробно обсуждаться в главах 5 и 11.

График 2.3

Доля богатства 0,1 % и 0,01 % самых богатых в Дании, Норвегии и США, 1910–2010 годы

Исключительность Америки в немалой степени проистекает из относительного обилия в ней сверхбогатых граждан; она также очевидна, если сосредоточить внимание на еще меньших процентилях распределения богатства – верхних 0,1 % и 0,01 % соответственно. К сожалению, данные о долях благосостояния такого рода доступны для очень немногих стран. На графике 2.3 США сравниваются с теми странами, по которым у нас есть самые длинные временные ряды: Данией и Норвегией. Вновь обнаруживается инверсия в относительных позициях: США стали наиболее неравноправными в группе с конца 1950-х годов: U-образная траектория прослеживается здесь даже более отчетливо, чем в случаях с верхними 1 % и 5 %. Действительно, в США в 1914 году 1 % самых богатых владел 44,1 % всего богатства, в то время как у 0,01 % самых богатых было 9,2 %. К 1980 году эти доли резко сократились до 24,3 % и 2,6 % соответственно, что означает, что из 20 процентных пунктов общего богатства, утраченного 1 % самых богатых, около трети приходится только на 0,01 % самых богатых. Однако, если богатейшие были главными жертвами снижения концентрации богатства в первой половине XX века, они, в свою очередь, были главными бенефициарами растущего неравенства в распределении материальных ресурсов, которое началось в 1980-х годах и продолжается по сей день. К 2010 году доля богатства 0,01 % самых богатых американцев составила 10,8 %, что более чем вдвое превышает показатель Норвегии (4,9 %). Несколькими годами ранее, в 2005 году, этот показатель составлял 7,4 % по сравнению с 4,7 % в Норвегии, 3,7 % в Швеции и 1,4 % в Испании¹⁹.

Завершая этот обзор долгосрочной динамики концентрации богатства, хотелось бы напомнить: хотя в последние десятилетия в западных странах наблюдается рост неравенства, концентрация богатства оказывается еще выше, если рассматривать ее в глобальной перспективе. В 2020 году в Европе 1 % и 5 % самых богатых людей владели 29,4 % и 52,7 % всего богатства соответственно, в то время как в Северной Америке эти показатели выросли до 34,8 % и 62,1 %. Но если посмотреть на население мира в целом, то оказалось, что 1 % самых богатых владеет почти половиной общего богатства (44,9 %), а верхние 5 % – уже 70,1 %²⁰.

Если сопоставить долгосрочные тенденции, реконструированные по данным, имеющимся для некоторых областей за последние два столетия, складывается четкое впечатление, что в длительной перспективе неравенство в богатстве имело тенденцию расти почти непрерывно. За последние семь или более веков значительное снижение имущественного неравенства, отражающееся в сокращении доли 1 % самых богатых, обнаружено только после крупномасштабных катастроф, особенно Черной смерти в XIV и двух мировых войн в XX веке. Это хорошо видно на графике 2.4, где общая тенденция, характерная для Италии Средних веков и раннего Нового времени, продолжается «среднеевропейскиим показателем» за XIX и XX века, который вывел экономист Тома Пикетти с использованием данных по Франции, Швеции и Великобритании. Выделяется ситуация Великобритании – там есть информация и по Новому времени. Заслуживает внимания тот факт, что разрыв между итальянским и среднеевропейским показателем в районе 1800 года (когда доли верхних 1 % составляли 32,7 % и 51,4 % соответственно), нивелируется при рассмотрении доли 10 % самых богатых. Согласно Пикетти, примерно в 1810 году 10 % самых богатых людей владели 82 % общего богатства, в то время как в конечной точке моих оценок для доиндустриальной Италии, в 1800 году, 10 % самых богатых людей владели 79 % общего богатства. Однако наиболее важным выводом является то, что темпы роста доли всех верхних процентилей – 1 %, 5 % и 10 % – в Европе в течение XIX века, по-видимому, были почти такими же, как в Италии в период 1550–1800 годов²¹.

Впечатляющая последовательность долгосрочной тенденции к росту неравенства порождает много интересных вопросов о его причинах. Исчерпывающий отчет о спорах на эту тему, продолжающихся и поныне, дать невозможно. Достаточно будет краткого обзора с предоставлением полезной справочной информации²². Некоторые из упомянутых здесь факторов будут подробно рассмотрены в других главах, с особым акцентом на те, которые более четко связаны с увеличением концентрации богатства у верхушки.

График 2.4

Доля богатства 1 % самых богатых людей в Европе, 1300–2020 годы

Примечание. Данные по Италии представляют собой среднее значение для Савойского и Флорентийского государств, Неаполитанского королевства (Апулия) и Венецианской республики (оценки скорректированы с учетом людей, у которых отсутствовала собственность). О Флорентийском и Савойском государствах имеется информация только до 1500 года. Данные по Европе – среднее значение по Франции, Великобритании и Швеции. Данные по Великобритании до 1875 года относятся только к Англии (плюс Уэльс с 1670 года). Данные приведены с десятилетним интервалом.

Первое, на что следует обратить внимание, – это уравнивающая сила крупномасштабных катастроф. Многие ученые отмечали этот факт применительно к XX веку, когда мировые войны привели к снижению имущественного неравенства, в первую очередь за счет уничтожения капитала (физического и финансового). Так что снижение неравенства, главным образом, не было следствием перераспределения сверху вниз. Просто уменьшалось состояние богатых, и от их потерь никто не выиграл. Однако некоторое перераспределение все же имело место. В странах Запада это было связано с увеличением подоходного налога и значительным повышением налога на недвижимость, а также с общим повышением «прогрессивности» налогового режима, при котором зарабатывающие или имеющие больше должны платить налоги по более высоким налоговым ставкам. (Позже я вернусь к вопросу налогообложения в силу его важности.) Кроме того, военная гиперинфляция (в том числе в годы, последовавшие за окончанием собственно войны) имела решающее значение для сдерживания государственного долга, но, поскольку государственным долгом владела в основном самая богатая часть населения (те, кто имел капитал для инвестирования), этот процесс был сродни «экспроприации инфляцией»²³.

Ситуация с чумой во многих отношениях кардинально отличается от мировых войн. Разрушение физического и финансового капитала было минимальным, уничтожен был главным образом «человеческий капитал». То есть люди. Это имело «эгалитарный» эффект благодаря механизмам, которые были вкратце упомянуты во вступительном разделе этой главы и станут объектом углубленного обсуждения в главе 11. Тот факт, что Черная смерть уменьшила неравенство, был важным открытием моей работы «Экономическое неравенство в Италии и Европе 1300–1800 годов» (Economic Inequality across Italy and Europe 1300–1800, EINITE), которая опровергла бытовавшее ранее расхожее мнение об увеличении имущественного неравенства после эпидемии²⁴. Позже эти выводы обобщил историк Вальтер Шайдель, который заявил, что в ходе истории человечества – от распада Римской империи в V веке и распада династии Тан в Китае в конце IX века до мировых войн XX века – только крупномасштабное насилие (войны, революции, крах государств или цивилизаций) и другие катастрофы, вроде страшных эпидемий, могут привести к значительному снижению неравенства²⁵. К счастью, эта интерпретация, очевидно, слишком экстремальна, поскольку недооценивает способность людей влиять на уровень неравенства с помощью общественных институтов (особенно систем наследования и налогообложения), которые могли бы способствовать эгалитарному перераспределению в обычное время – хотя, очевидно, по своему устройству эти институты с таким же успехом могут способствовать неэгалитарному перераспределению (что обычно имело место в доиндустриальных обществах) и даже предотвращать вызванное катастрофой выравнивание²⁶.

Хотя Шайдель указывает на государственное строительство и развитие элиты, контролирующей политическую власть, именно как на движущие силы постепенной концентрации богатства во все времена, его внимание, по-видимому, больше сосредоточено на причинах снижения неравенства, чем на росте неравенства. Эта же проблема рассматривалась еще в одном всеобъемлющем исследовании долгосрочного роста неравенства: теории экономиста Бранко Милановича об исторической последовательности циклов (ритмов) Кузнеца, то есть чередующихся фаз роста и снижения неравенства. Три из этих фаз будут видны, полностью или частично, на графике 2.4, если считать текущую фазу роста неравенства, которая, по мнению Милановича, однажды обратится вспять. Объяснения Саймона Кузнеца и его последователей будут кратко прокомментированы далее; однако проблема со смыслом циклов Кузнеца заключается не в том, были они или нет (исторические свидетельства убедительно говорят о том, что были), – а в том, что они не являлись «необходимыми» историческими событиями. Чума – случайное событие, не связанное с внутренними изменениями в экономике Европы и Средиземноморья. Более того, наличие фаз снижения неравенства не препятствует тому, что богатство (и доходы) со временем становятся все более концентрированными. Примерно в 1800 году в Италии доля состояния 1 % самых богатых составляла почти 33 %, что значительно выше пика, существовавшего до прихода чумы и составлявшего около 23–25 %, и самые последние тенденции свидетельствуют о том, что во многих странах уровень имущественного неравенства, существовавший до Первой мировой войны, может быть вновь достигнут в недалеком будущем. По-видимому, это особенно относится к США, хотя в числе причин здесь – относительная эгалитарность Америки в начале XX века²⁷.

Каковы же тогда факторы, ведущие к долгосрочному росту неравенства? Ни один отдельно взятый фактор, по-видимому, не может объяснить этот процесс в каждый отдельный период времени и во всех регионах. Долгое время большим влиянием пользовалась теория экономиста Саймона Кузнеца, изложенная в основополагающей статье 1955 года. Он утверждал, что неравенство доходов в процессе индустриализации шло по обратной U-образной траектории (так называемая кривая Кузнеца) с фазой роста в начале индустриализации. Этот путь считался следствием экономического развития и, в частности, перевода рабочей силы из традиционного (аграрного) сектора в развитый (промышленный). Западные страны, согласно этой идее, испытывали рост неравенства с конца XVIII по XIX век – и снижение неравенства с определенного момента в течение XX века. Гипотеза Кузнеца относилась к неравенству доходов; однако она также может быть применена к богатству. Действительно, во многих исследованиях, посвященных западным регионам, есть свидетельства роста неравенства в благосостоянии во время промышленной революции и уменьшения его после двух мировых войн; это также хорошо видно на графике 2.4. Однако, если доводы Кузнеца как описание исторических путей, по которым шло неравенство в западных странах, пока остаются в силе, то более широкие следствия его теории оказались неверны: как при рассмотрении левой ветки его кривой (длительный доиндустриальный период), так и правой (примерно с 1980 года по сегодняшний день)²⁸.

По поводу неравенства в доиндустриальном времени Кузнец, по-видимому, считал, что примерно с 1800 (самое раннее 1750) года оно было относительно низким и стабильным во времени. Но это не так. Первая попытка измерить рост неравенства на обширной территории в раннее Новое время была предпринята в отношении территории, примерно соответствующей современным Нидерландам, и обнаружила свидетельства гораздо более длительной фазы роста неравенства, начинающейся с XVI века и продолжающейся без перерыва на протяжении всей индустриализации. Это явление поначалу интерпретировалось как следствие доиндустриального экономического роста – объяснение вполне в духе Кузнеца²⁹. Картина, однако, усложнилась, как только стало доступно больше информации о долгосрочных тенденциях неравенства как в доходах, так и в богатстве. Выяснилось также, что во многих европейских регионах в раннее Новое время неравенство росло в периоды экономической стагнации или упадка. Так было, например, в Савойском государстве в XVII веке, а также в Флорентийском государстве, Венецианской республике, Неаполитанском королевстве и на юге Низинных стран в XVII–XVIII веках. Следовательно, экономический рост (хотя он вполне мог способствовать росту неравенства в определенные периоды и в определенных районах – например, в Нидерландах в Новом времени) больше не мог рассматриваться в качестве единственного объяснения того процесса, который казался всеобщим³⁰. Были рассмотрены многие другие факторы: урбанизация, демографический рост, институциональные изменения, а также сложный социально-экономический процесс размывания мелкой собственности, обычно называемый пролетаризацией, и в особенности развитие финансово-военного государства (см. далее).

Даже если некоторые факторы играли главную роль в определенные эпохи, вероятно, было бы ошибкой искать одну-единственную общую причину долгосрочного роста неравенства. Нет, в доиндустриальные времена не было необходимой причины роста неравенства, но был ряд достаточных причин. Если существовала хотя бы одна из них, даже без присутствия остальных, неравенство могло расти. Эти достаточные причины упомянуты выше: экономический рост, демографические факторы, институциональные изменения (усиление регрессивного финансового давления), пролетаризация (то есть кризис мелкой собственности) и так далее. Дополнительным следствием такого взгляда на источники роста неравенства является то, что в длительный доиндустриальный период неравенству было гораздо легче расти, чем сокращаться, поэтому рост неравенства мог продолжаться просто по инерции. И только вышеупомянутые крупномасштабные катастрофы смогли (временно) остановить этот процесс.

В задачи данной главы не входит подробное рассмотрение всех возможных причин роста доиндустриального неравенства. Но одна из них заслуживает особого внимания: рост военно-финансового государства, то есть постепенное становление «современного» государства с более широкими возможностями и гораздо большей способностью взимать налоги со своих подданных (главным образом для оплаты постоянно растущих расходов на войну и оборону). Этот процесс, заметно усилившийся с XVI века, был сопряжен со значительным ростом налогового бремени на душу населения и охватывал все европейские регионы независимо от их экономических условий, поскольку всем им приходилось играть в одну игру, если они хотели защитить себя и иметь возможность оказывать влияние на соседние страны. Причина, по которой постепенное увеличение фискальной нагрузки на душу населения может привести к дальнейшему росту неравенства, связана с тем, что доиндустриальные налоговые системы были регрессивными: фактические ставки налогов, оплачиваемых верхушкой общества, были значительно ниже, чем те, которые обременяли низы. Такое положение явилось следствием режима систематических привилегий, закрепленного в законодательстве и институтах, а также в культуре, которая отдавала предпочтение дворянам перед простолюдинами, городским жителям перед сельскими и так далее. При регрессивном налоговом режиме неравенство после уплаты налогов становится выше, чем неравенство до уплаты налогов, и чем больше налоговое давление, тем больше разница между распределением доходов. Большее неравенство в доходах со временем закономерно приведет к большему неравенству в богатстве за счет сбережений и инвестиций (см. главу 6). Таким образом, рост налогообложения на душу населения, связанный с усилением военно-бюджетного государства, можно рассматривать как сопутствующую причину роста неравенства как в доходах, так и в богатстве³¹.

В какой-то момент между второй половиной XIX и началом XX века фискальные системы превратились из регрессивных и усиливающих неравенство в целом в прогрессивные и сокращающие неравенство. Точные сроки неизвестны, поскольку у нас нет конкретных исследований этого фундаментального перехода³². Но мы знаем, что налогово-бюджетная реформа должна быть включена в число факторов, ведущих к снижению неравенства в межвоенный период. Затем, во время Второй мировой войны, прогрессивность фискальных систем возросла до невиданных ранее уровней³³. Что еще более важно, перераспределение бюджетных средств, по-видимому, стало основной причиной затишья в росте неравенства в послевоенные десятилетия. В 1975 году максимальный уровень заработанного дохода составлял 83 % в Великобритании, 70 % в США, 72 % в Италии, 60 % во Франции, 56 % в Германии и 47 % в Канаде. Двадцать пять лет спустя, после серии налоговых реформ, ситуация изменилась на противоположную: максимальный показатель составил 61 % во Франции, 60 % в Германии, 54 % в Канаде, 51 % в Италии, 48 % в США и 40 % в Великобритании. Самые высокие ставки налогов на имущество и наследование, непосредственно влияющие на распределение богатства, устанавливались по тому же образцу. В 1980 году их максимальный показатель был в Великобритании – 75 %. В США он составлял 70 %, в Германии – 35 %, во Франции – 20 %, но в 2013 году самый высокий показатель отмечен во Франции (45 %), за ней следует Великобритания (40 %), потом США (35 %) и Германия (30 %). Причины и возможные преимущества налоговой реформы мы сейчас обсуждать не будем. Но хотелось бы отметить, что постепенное упрощение налоговых систем и снижение максимальных ставок обеспечили благодатную почву для увеличения неравенства. В некотором смысле эти налоговые реформы способствовали росту неравенства, потому что привели к менее прогрессивным налоговым системам в целом (как следствие, снизилась их способность сокращать неравенство после уплаты налогов), а также потому, что они благоприятствовали увеличению различий в заработной плате внутри компаний³⁴.

Конечно, изменения в налоговых режимах были не единственным фактором, приведшим к растущей концентрации богатства. Многофакторный подход, который был предложен нами для доиндустриального периода, применим и к Новому времени. В недавнем серьезном исследовании американского неравенства с 1700 года по сегодняшний день историки экономики Питер Линдерт и Джефф Уильямсон выявили ряд причин, способствующих росту неравенства в доходах с конца 1970-х годов, которые включают, помимо политических сдвигов (приведших к вышеупомянутым налоговым реформам, а также к ограничению социального обеспечения и т. д.), технологические изменения, растущую конкуренцию в международной торговле, рост дисбаланса в уровнях образования и расширение финансового сектора. Некоторые из этих факторов будут рассмотрены во второй части книги. Но сейчас, когда налогово-бюджетная реформа и упрощение налоговой структуры вновь стали центральными в политических дебатах во многих западных странах (от США до Италии), а неравенство в богатстве и доходах уже находится на исторически высоком уровне, представляется важным обратить особое внимание на возможное влияние изменения фискальных систем на распределение. Эта тема будет еще не раз подниматься на протяжении всей книги³⁵.

До сих пор мы использовали доли богатства верхних процентилей, чтобы получить представление об относительном положении богатых по сравнению с остальным обществом. Фактически, если доля верхних 5 % или 1 % увеличивается, богатство не только концентрируется в меньшем количестве рук, но богатые, как правило, еще больше отрываются от всех остальных в вопросах общего владения экономическими и социальными (а возможно, и политическими, и культурными) ресурсами. Но все же получающаяся при анализе долей совокупного богатства картина неизбежно оказывается неполной, поскольку эти показатели, по определению, не говорят, сколько человек были богатыми в данной области в конкретный период времени. Чтобы исследовать этот аспект, мы можем опереться на другое относительное определение богатых: те, чье богатство по меньшей мере десятикратно превышает медианный уровень. В принципе, планку богатства можно установить еще выше (скажем, в 50 раз выше медианы), но выбранный нами порог обладает следующей полезной характеристикой: для большей части рассматриваемого здесь периода предполагаемая представленность «богатых» приближается к процентилям, использованным в предыдущих анализах³⁶.

Это хорошо видно на графике 2.5, который охватывает все страны, которые были представлены на графике 2.1, за исключением Англии³⁷. До середины XVI века, за единственным исключением Флорентийского государства в 1500 году, представленность богатых оставалась в пределах 1–6 %. Лишь примерно с 1600 года процент богатых по всей Италии начал увеличиваться. Например, в Венецианской республике, где около 1500 года они составляли 2,8 % населения, в 1600 году их было 7,1 %, в 1700 году – 9,3 % и в 1750 году – 12 %. Интересно, что этот рост был еще более выраженным во Флорентийском государстве, в то время как в Савойе он был менее интенсивным (подробнее об этом далее). Германия – единственная страна в остальной Европе, которую можно систематически исследовать таким же образом – отличается от итальянских государств в двух отношениях. Во-первых, как выяснилось при рассмотрении долей богатства в верхних процентилях, начиная с XVII века путь развития Германии расходится с путями других стран: представленность богатых не растет, а имеет тенденцию к снижению на протяжении целого столетия (с 3 % в 1600 году до 1,2 % в 1700 году).

Этот спад является прямым следствием тягот Тридцатилетней войны, которая не только оказалась исключительно разрушительной для крупнейших состояний (что отражено в долях верхушки), но и изменила общее распределение богатства таким образом, что оно стало заметно менее поляризованным, чем было ранее. Состояние большого количества людей приблизилось к медианным значениям: сокращению представленности богатых сопутствовало параллельное сокращение представленности бедняков³⁸.

Если бы не Тридцатилетняя война, в Германии в начале XIX века, вероятно, было бы гораздо больше неравенства и богатых в абсолютном значении. Несомненно, именно этим ужасным конфликтом объясняется тот факт, что в раннее Новое время Германия стояла особняком от всех других европейских регионов, по которым у нас есть информация; а ситуация с представленностью богатых в Германии стала быстро меняться. В ней было относительно немного богатых по сравнению с Италией уже начиная со Средневековья. В то же время, как видно по графику 2.1, доля богатства 5 % самых богатых была сопоставимой, а 1 % самых богатых – даже выше. Техническое объяснение состоит в том, что находящиеся выше медианного значения, как правило, группировались близко к нему, за исключением относительно небольшого числа людей (в основном однопроцентников), которые сосредоточили в своих руках исключительно большую часть общего богатства, по крайней мере до 1600 года, после чего их состояния были разрушены войной. Впрочем, это объяснение не вполне удовлетворительно, поскольку не проясняет, почему распределение богатства в Германии изначально имело такие характеристики. Отчасти это можно объяснить тем, что сравнивается распределение доходов в городах Савойского и Флорентийского государств с общим распределением в Германии, поскольку распределение богатства в городах по сравнению с сельской местностью, как правило, было более поляризованным – с большим процентом как очень бедных, так и очень богатых домохозяйств. Но даже если посмотреть на периоды, за которые также доступны общие распределения по итальянским государствам, разница остается. Например, в 1500 году, когда в Германии богатые составляли 1,9 % населения, в Савойском государстве они составляли 2,7 % в целом и 5 % в городах, а во Флорентийском государстве 4,8 % в целом и 7,5 % в городах. Чтобы прояснить причины этого структурного различия между Германией и другими европейскими государствами (которое до сих пор оставалось незамеченным) потребуются будущие исследования.

На графике 2.5 показана тенденция, характерная для юга Низинных стран. Хотя этот случай следует интерпретировать с особой осторожностью, поскольку данные относятся к доходу, а не к богатству (поэтому порог достатка установлен на более низком уровне: в пять раз выше медианы³⁹), картина в целом соответствует той, что мы видели на примере Италии. Мы еще раз убеждаемся, что случай Германии является исключительным, непохожим ни на южные, ни на северные регионы Европы. Наконец, относительное изменение характеристик итальянских государств заслуживает отдельного комментария. Раннее Новое время ознаменовалось экономической стагнацией во многих частях Италии, включая наиболее экономически развитые: во Флорентийском государстве с XVI века, а в Венецианской республике с середины XVII. К концу этого периода только Савойское государство демонстрировало значительное экономическое развитие. Там с начала XVIII века процветала протоиндустрия, да и в аграрном секторе шли интенсивные инновации. Ключевую роль для обоих секторов сыграла появившаяся незадолго до того шелковая промышленность (от разведения шелкопрядов до производства ткани и пошива из шелка); содействовала она и развитию финансового сектора. Дополнительным доказательством расхождения между Савойским государством и другими странами, существовавшими до объединения Италии (график 2.5), являются темпы урбанизации, которые с XVII века (и ранее для Флорентийского государства) снижались повсюду, за исключением Савойи, где доля населения, проживавшего в городах с населением не менее 5000 человек, выросла с 22,5 % в 1650 году до 26,1 % в 1800 году. Вывод состоит в том, что при изучении представленности богатых не прослеживается никакой связи с экономическим ростом. Во Флорентийском государстве, рано вступившем на путь экономического упадка, в раннее Новое время рост представленности богатых был наиболее интенсивным. В Савойе, где экономика находилась на подъеме, эта тенденция проявлялась гораздо медленнее, особенно в XVIII веке, когда экономический рост усилился. Это связано с тем, что экономический рост имеет тенденцию увеличивать средний доход и благосостояние, но их распределение определяется широким спектром факторов, которые в совокупности определяют, сколько людей выиграет от экономического роста. По-видимому, в Савойском государстве доходы распределялись более справедливо. Во Флорентийском государстве, где экономического роста не было, богатые элиты тем не менее смогли улучшить свое относительное положение, действуя все более хищнически по отношению к беднейшим слоям, и этот процесс только усугублялся с увеличением числа богатых. Представьте себе торт, который уменьшается в размерах, притом что число прожорливых гостей на вечеринке постоянно увеличивается – другим участникам вечеринки вскоре достанутся только крошки⁴⁰.

График. 2.5

Долгосрочные тенденции в представленности богатых, 1300–1800 годы

Примечание. Черта богатства проведена на уровне, в 10 раз превышающем медианное значение распределения. Для юга Низинных стран – в пять раз превышающая медиану, т. к. по этому региону доступна только информация о распределении доходов.

К сожалению, информация о распределении богатства ближе к современности не так полна, как для доиндустриальных времен, а значит, у нас нет возможности оценить представленность богатых таким же образом. Имеются лишь некоторые сведения о том, сколько из них превысили установленные пороговые значения – скажем, долларовые миллионеры или миллиардеры. Такого рода информация будет широко использоваться в главе 7 для количественной оценки относительной важности различных путей обогащения в разные эпохи. Однако здесь она не представляет большого интереса, поскольку, как правило, охватывает очень небольшие процентили от общей численности населения. Только с 2012 года у нас есть некоторые оценки представленности более широких слоев населения. В том году люди с чистым капиталом более одного миллиона долларов США, составляли 1,6 % взрослого населения Европы и 4,5 % населения Северной Америки (4,7 % только в США). Эта резкая разница между континентами заметно уменьшается, если сосредоточить внимание только на Западной Европе: долларовые миллионеры составляли 3,3 % населения Великобритании, 2,4 % в Италии и 2,2 % в Германии. Франция, набравшая 4,8 %, даже с небольшим отрывом опередила Соединенные Штаты. Однако к 2020 году разрыв между Америкой и Западной Европой значительно увеличился: долларовые миллионеры составляли 8,8 % населения США и 5,6 % населения Канады, но всего 4,9 % во Франции, 4,7 % в Великобритании, 4,3 % в Германии и 3 % в Италии. Тогда из всех западных стран только в Швейцарии (14,9 %) и Австралии (9,4 %) относительное количество миллионеров было выше, чем в США, а в Люксембурге точно соответствовало этому показателю. В последние годы в США и Канаде, а также во многих европейских странах, и особенно в Великобритании и Германии, число миллионеров увеличилось, несмотря на финансовый кризис, Великую рецессию и пандемию⁴¹.

Факторы, которые привели богатых (каким бы образом мы их ни определяли) к исключительному изобилию в XXI веке, и корни их нынешней исключительной устойчивости к потрясениям любого рода будут обсуждаться во многих главах книги. Здесь важно подчеркнуть, что это произошло в ситуации растущего неравенства, которое вовсе не обязательно является «приливом, поднимающим все лодки», как любят утверждать многие политики и экономисты. Если взять более широкую историческую перспективу, то способность богатой элиты, которая зачастую была и элитой политической, расширять свой контроль над общими экономическими ресурсами даже при отсутствии экономического роста является ярким напоминанием о том, что на протяжении веков не все пути к богатству прокладывались посредством заслуг и добродетелей. Человеческий опыт в сфере личного обогащения многогранен и требует тщательного рассмотрения. Несомненно, на некоторых исторических этапах экономические возможности были относительно широкими и разбогатеть становилось легче. Представленные на графике 2.5 данные свидетельствуют о том, что раннее Новое время было более благоприятным для создания состояния, чем Средневековье, и это связано с важными этапами экономических изменений и инноваций, начиная с открытия атлантических торговых путей и заканчивая началом промышленной революции. Аналогичные фазы наблюдаются и в более поздние периоды, например в конце XX века, в начале компьютерной и информационной эры. И все же способов накопления богатства существует множество, и, оказывается, ни экономический рост сам по себе, ни возникновение дополнительных экономических возможностей не являются необходимыми условиями для появления новых богачей. Различные способы личного обогащения в разные времена и будут предметом нашего рассмотрения в следующей части.

На протяжении многих веков прослеживается тенденция ко все большей концентрации богатства и возрастанию численности богачей. Данное наблюдение важно само по себе, так как, возможно, существует какая-то характерная черта, присущая всем без исключения богатым и сверхбогатым людям именно в силу того, что нажитое состояние обособляет их от остальных членов общества. Однако богатство не всегда аккумулировалось одними и теми же путями. Поэтому напрашивается предположение, что иногда обогащению людей и росту численности богачей способствовали судьбоносные перемены в общественной жизни, которые обусловили изменения методов приобретения состояний. Были ли богатые блестящими (или просто удачливыми) предпринимателями, великими финансистами или дворянами по происхождению? Было ли их богатство добыто, главным образом, благодаря собственным усилиям или просто унаследовано? Вот на какие вопросы мы сейчас ищем ответы, поскольку состав богатых с точки зрения их происхождения, рода занятий и социально-правового статуса имеет важные последствия для той роли, которую они играют в обществе. Для начала определим несколько различных путей к большому богатству – в первую очередь путь того, кто, по всей видимости, в коллективном сознании является прототипом богача, имеющего привилегированный статус по праву рождения, но не в силу действительных заслуг, а именно дворянина-аристократа. Как станет ясно к концу этой главы, принадлежность к дворянству в Средневековье оценивалась не совсем так, как в наши дни, причем – вопреки широко распространенному мнению – взаимосвязь между дворянским статусом и наличием богатства гораздо сложнее и разнообразнее.

Хотя понятия «дворянство» и «аристократия» кажутся интуитивно понятными, они на самом деле многоуровневые. Поэтому представляется правильным начать анализ с определения некоторых терминов, в том числе «дворянства» в самом узком смысле слова.

Можно считать дворянство привилегированной социальной группой, обладающей наследственными титулами и/или другими наследуемыми знаками отличия. Это определение, опять-таки больше интуитивное, указывает на две характерные черты дворян: наличие у них формально признанного «привилегированного» положения по сравнению с другими социальными группами и наследуемый характер их высокого статуса. Поскольку наследование всегда является одним из наиболее строго регулируемых (формально или неформально) институтов любого человеческого общества, передача дворянских титулов из поколения в поколение требует определенных институциональных рамок – как и само существование дворянства, если учесть, что во многих западных странах оно упразднено. Чего наше определение не требует, так это обособления дворян от других людей по причине наличия богатства¹.

Мы характеризуем дворянство лишь как часть более широкого понятия, каковым является аристократия. Следуя научной традиции, заложенной немецким социологом Максом Вебером, аристократия определяется не через наличие богатства или возможность контролировать экономические ресурсы, а через высокий социальный статус (который сам по себе носит внеэкономический характер и основан на окружающем аристократию престиже и воздаваемых ей почестях), а также привилегии и власть (военную и/или политическую), которыми она пользуется². Как и в случае с понятием дворянства, в разных странах и эпохах практическое определение аристократии включало в себя различные характеристики³. Действительно, если мы поищем определение, общее для истории стран Запада с Античности до наших дней, мы должны признать, что единственной необходимой характеристикой аристократии является высокий социальный статус, дающий ее членам определенные привилегии⁴. Следовательно, мы можем определить аристократию просто как «социальную группу, обладающую высоким статусом и привилегиями», самым наглядным примером которой служит потомственное дворянство.

Причина, по которой следует подчеркнуть, что большое богатство не обязательно является условием принадлежности к дворянству или аристократии, заключается в том, что история изобилует примерами обедневших дворян. Сам Вебер указывал, что в Новое время, когда господствующее экономическое положение землевладельческой знати (которую он называл «владельцами родовых поместий») стало оспариваться новыми группами, возникла тенденция к молчаливому или даже явному компромиссу, согласно которому дворяне-землевладельцы отказывались, хотя бы и частично, от экономического доминирования, сохраняя за собой ряд гарантированных правовых и экономических привилегий, в том числе на освобождение от налогов. Это молчаливое соглашение – по крайней мере первоначально – предусматривало сохранение политической власти в руках дворянства, однако и политическое его господство в большинстве стран стало со временем ослабевать⁵. Хотя такой подход к рассмотрению европейской истории действительно отражает один из важных процессов, известно также, что упомянутое экономическое ослабление затронуло дворянство не одинаковым образом и что оно постоянно пополнялось новыми людьми, как правило, очень богатыми. В итоге в таких странах, как Англия, где дворянство по-прежнему существует, доля его представителей среди богатых и сверхбогатых остается довольно значительной⁶.

Если потомственное дворянство можно считать наиболее ярким образчиком аристократии, возникает вопрос, зачем проводить между ними различие. Причина заключается в том, что, хотя в некоторых странах в настоящее время потомственное дворянство в законодательном порядке упразднено, а в некоторых других странах, например в США, существование такого дворянства вообще никогда не признавалось, привилегированные классы с высоким статусом фактически существуют, и на основании того же определения их можно считать неким подобием аристократии. К тому же в обществе растет озабоченность по поводу возможного в будущем подъема некой формирующейся сейчас новой «глобальной аристократии». Это важная тема, поскольку она затрагивает много актуальных вопросов о существующих в наше время путях к достижению большого богатства. Так что мы уделим некоторое внимание современной аристократии, но сначала представим исторический обзор того, какое влияние на шансы человека стать очень богатым на протяжении всей истории Запада оказывало обретение дворянского титула или обладание им по праву рождения.

В конце сентября 1066 года сын бретонского графа с надеждой вглядывался в английские берега. Имея мало шансов унаследовать титул отца, предназначавшийся старшему брату, юный Ален Руфус, что означает Рыжий – это прозвище он получил за цвет бороды, – откликнулся на призыв троюродного брата Вильгельма Нормандского, намеревавшегося повести армию вторжения через Ла-Манш. Ален отправился в поход вместе с братом Брайеном и десантными силами численностью в 5000 бретонских солдат и 100 кораблей, которые его отец, граф Одо, направил на помощь Вильгельму. Ален был весьма заинтересован в этом предприятии: в чужой стране у него было гораздо больше возможностей упрочить личное положение и сколотить состояние, нежели в родной Бретани, где ему препятствовали законы о наследовании и где ему пришлось бы конкурировать с шестью братьями за имущество и почести. Судя по всему, Ален действительно отличился: в битве при Гастингсе, произошедшей 14 октября 1066 года на южном холме Суссекса, он командовал левым флангом армии вторжения.

В этой битве нормандцы и их союзники одержали решающую победу: армия саксов была разбита, а их король Гарольд пал на поле брани. Итак, когда Вильгельм, прозванный Завоевателем, готовился к коронации в Вестминстерском аббатстве в качестве будущего правителя Англии, Ален Руфус, в свою очередь, удостоился награды в виде множества городков в Кембриджшире, в том числе экспроприированных у вдовы Гарольда. Но это было только началом пути Алена к огромному богатству. Многие соратники Вильгельма вскоре вернулись в Нормандию со своей долей добычи, но Ален, в отличие от своего брата Брайена, остался, и его роль в завоевании страны все возрастала. Он специализировался на подавлении восстаний: в первый раз в 1069 году, когда помог Вильгельму покорить город Эксетер, восставший против введенных завоевателями грабительских налогов и поддержавших войско сыновей Гарольда. Затем с лета 1069 по 1072 год он вместе с Вильгельмом воевал с мятежными графами Северной Англии и их датскими союзниками. Ален также участвовал в последующих зверских карательных акциях, известных как «опустошение Севера»: предположительно более 100 000 человек были убиты или погибли от голода и других бедствий. Лишив мятежную саксонскую знать собственности, Вильгельм раздал своим самым верным сподвижникам «почести», то есть конфискованные имения и связанные с ними титулы. Решающим шагом в восхождении Алена стало пожалование ему почетного титула Ричмонд, с правом на владение не менее чем 199 поместьями. Ален немедленно приступил к строительству Ричмондского замка в стратегически выгодном и удобном для обороны месте. Замок стал символическим центром его владений. В последующие годы число владений продолжало расти, главным образом благодаря умению Алена становиться на сторону победителя во время частых восстаний против Вильгельма и его преемника, Вильгельма II. К 1080-м годам Ален Руфус стал, несомненно, одним из самых богатых людей в Англии. Согласно оценке, к которой следует относиться только как к ориентировочной, если учесть неизбежную неполноту имеющихся исторических сведений, доходы от его громадных земельных владений, возможно, составляли около 7,3 % от всего чистого национального дохода Англии того времени; Алена, по всей вероятности, можно считать самым богатым человеком, когда-либо жившим в Великобритании (монархи не подлежат включению в рейтинги такого рода). Важно отметить, что еще несколько сподвижников Вильгельма Завоевателя, бывших с ним с самого начала, значатся в недавно составленном списке богатейших людей Великобритании за все время ее существования⁷.

Пример с Аленом Руфусом позволяет прояснить важный момент: не все богатые и сверхбогатые представители дворянства получали свои состояния по наследству. Ален родился дворянином, но если рассмотреть более ранние времена, то можно отыскать период, когда система дворянского землевладения еще только складывалась. Знать в континентальной Европе существовала уже во времена Древнего Рима, поскольку патриции, которые предположительно были потомками небольшого числа семейств первопоселенцев (чье высокое положение, очевидно, передавалось по наследству) и которые в ранней Римской республике монополизировали государственные должности, подходят под наше определение дворянства⁸. Интересно, что латинское слово nobilitas («знать», «благородное сословие», «знатность», «благородство»), от которого происходит английское nobility («дворянство»), относилось к новой группе аристократии, формировавшейся в Риме с конца IV века до н. э. Она становилась все более могущественной в конце Римской республики и затем в Римской империи и всегда была гораздо более открытой по сравнению с патрициями для новых людей, не принадлежавших к ней по рождению⁹. Однако этот социальный институт с крушением Римской империи в V веке распался на ряд знатных элит, образовавшихся вокруг наместников и вождей варварских племен[9], поселившихся на землях бывших римских провинций.

Возникновение потомственного дворянства задолго до появления на свет Алена Руфуса тесно связано с возникновением раннесредневековых государств и особенно с развитием их управленческого аппарата, который обычно совпадал (полностью или отчасти) с домохозяйством суверена. При таком положении дел должностные лица стремились закреплять свои должности за собой и своими потомками. Нестабильность государств раннего Средневековья способствовала этим устремлениям. Так, во времена Каролингов словом count[10] называли судью, сопровождавшего императора. В XII веке это слово приобрело другое значение: графами стали называть губернаторов провинций, а их представителей – виконтами (младшими графами или вице-графами). Пограничными провинциями империи Каролингов управляли маркизы (что и означает – правители пограничных областей). Со временем этот процесс привел к возникновению феодальной (землевладельческой) знати, поведение которой теперь регламентировалось более точными и юридически четкими правилами межличностных отношений между правителем и вассалами. Эта социально-экономическая система прослеживалась во Франции уже в XII веке и продолжала развиваться на протяжении всего Средневековья наряду с идеей расслоения общества на разряды или сословия: те, кто молится (духовенство), те, кто сражается (дворянство), и те, кто трудится (простолюдины, или третье сословие)¹¹¹².

Подробное рассмотрение истории возникновения и укрепления феодальной знати в Европе не входит в задачи этой книги. В рамках нашего исследования важно то, что с какого-то момента та или иная должность, обеспечивавшая ее обладателю высокий статус и полученная (если не во всех, то в подавляющем большинстве случаев) благодаря умениям и способностям конкретного человека как управленца или военачальника, стала объектом передачи по наследству. Идя на риск чрезмерного упрощения, мы можем утверждать, что основатель дворянской династии по своим личностным качествам отличался от потомков, поскольку он прилагал усилия, чтобы добиться своего положения, тогда как они попросту унаследовали его. Итак, проблема с унаследованным дворянским статусом как предпосылкой к приобретению богатства заключается в том, что в огромном большинстве случаев (хотя и далеко не во всех) такой титул являлся гарантией легкого пути к обогащению, благодаря которому у богатых дворян не было необходимости обладать какой-либо особой компетентностью или определенными качествами, кроме разве что умения избегать чрезмерных расходов и воздерживаться от слишком рискованных коммерческих предприятий. Но, конечно, это только часть проблемы, поскольку принадлежность к дворянству или к более широко понимаемой аристократии может способствовать обогащению не только через наследование, но и через доступ к исключительным возможностям. Это совершенно очевидно вытекает из особенностей средневекового феодального строя, поскольку знать обладала в ней абсолютной полнотой власти над политической системой и располагала серьезными средствами принуждения, которые применяла для выколачивания максимально возможных поборов из низших социальных слоев, увеличивая таким образом свое богатство (а тем самым и богатство своих потомков)¹³. Кроме того, дворяне имели преимущественный доступ к прибыльным военным должностям не только в Средние века, но и в раннее Новое время, когда шел рост численности армий и увеличение государственных военных расходов¹⁴.

По мере того как принадлежность к поместному дворянству превращалась в своего рода наследственный статус, укреплялось представление о том, что положение дворянина (и его богатство) вполне справедливо переходит к его потомкам, потому что такой миропорядок соответствует некоему Божественному замыслу. Иными словами, передача привилегий и феодальных вотчин по наследству, хотя она, очевидно, имела тенденцию порождать заметное неравенство, не воспринималась и не определялась как проблемная, поскольку считалось, что она соответствует Божьему помыслу – хотя бы только потому, что в обществе есть сословия, обладающие различным правовым статусом¹⁵. Вебер назвал это явление унаследованной харизмой: положение вещей, при котором не харизматичная личность (например, основатель династии) пользуется признанием заслуг, а узаконивается порядок, когда положение, приобретенное по наследству, ценится выше, чем вновь приобретенное, даже при полном отсутствии у наследников титула личной харизмы или, если можно так выразиться, любой иной добродетели¹⁶. Как мы увидим в главе 8, в средневековой Европе это всеобщее признание привилегированного положения знати делало существование сверхбогатых дворян в обществе гораздо менее проблематичным по сравнению с существованием «грешных» сверхбогатых простолюдинов, даже тех, о ком было известно, что они приобрели состояние благодаря собственным усилиям.

В XV столетии золотой век европейской феодальной знати в некотором отношении уже подходил к концу. Это обусловливалось возрастающей напряженностью в отношениях между самими дворянами по причине увеличения внутригруппового неравенства, в том числе имущественного, которая снижала эффективность их совместных действий, а также усиливающейся конкуренцией со стороны других социальных групп (или «классов»), в особенности со стороны буржуазии. Результатом стало усиление различий между высшим и низшим дворянством, а также между дворянством старым и новым. Хотя конкретные особенности данных процессов значительно разнились от одной европейской страны к другой, в качестве примера стоит привести Францию, где старинное дворянство шпаги (noblesse d'epée) ощущало все большую угрозу со стороны дворянства мантии (noblesse de robe). Последнюю составляли простолюдины, приобретшие своего рода дворянский статус, обусловленный занятием определенных должностей, например парламентария или чиновника провинциального суда. В Новое время эти должности можно было просто купить, причем они передавались также и по наследству, до тех пор, пока конец этой практике не положила Французская революция 1789 года. Еще больше усложняло ситуацию, что многие дворяне мантии были достаточно богаты, чтобы покупать земельные владения (иначе называемые королевскими вотчинами – fiefs de dignité), дающие право на титул (графа, герцога или маркиза), то есть купивший такое владение мог присоединять название нового имения и привязанного к нему дворянского звания к своей фамилии¹⁷.

Возьмем в качестве примера французскую династию Крозá. Купцу из Альби Антуану I Кроза пришла в голову честолюбивая идея добиться дворянского титула. В 1652 году, после смерти первой жены, он переехал в город Тулуза области Лангедок, где настолько преуспел, что сумел вскоре стать банкиром. Затем он купил по пониженной цене в 10 000 ливров имение Барткав, разоренное во время религиозных войн конца XVI века. Его новый титул сеньор Барткав и Презервиль, несомненно, помог ему устроить второй брак, через который он породнился с местной знатью. Чтобы продемонстрировать обретение дворянского статуса, Антуан I начал носить шпагу и обзавелся манерами дворянина; он также восстановил замок Барткав и даже сочинил новую генеалогию семьи, из которой якобы происходил. Однако в конце концов он слишком зарвался: старая знать сочла себя оскорбленной появлением этого выскочки в своей среде, а губернатор Лангедока неоднократно штрафовал Антуана I за «незаконное присвоение дворянства». Тем не менее он проложил дорогу потомкам, самый известный из которых, тоже по имени Антуан, ухитрился стать одним из самых значительных лиц во Франции.

Пойдя по стопам отца, Антуан II преумножал состояние с гораздо большим успехом, особенно когда начал откупать налоги: в 1689 году он стал генеральным сборщиком (receveur général) всего региона Бордо. Что еще более важно, он занялся заморской торговлей, сначала вкладывая капитал в табак из Сан-Доминго, затем в работорговлю: в 1701 году он приобрел монополию на эту торговлю со всеми испанскими колониями. Наконец в 1712 году он получил 15-летнюю торговую монополию в Луизиане (тогда французской колонии), для чего создал Луизианскую компанию.

В 1714 году Антуан II провел решительную кампанию по повышению своего статуса и подкреплению притязаний на дворянство. Он начал с покупки баронства Тьер за 200 000 ливров и герцогства Сен-Фаржо за 500 000 ливров. Хотя сама по себе покупка герцогской вотчины не давала Антуану II права именоваться герцогом, тем не менее он называл себя сеньором герцогства де Сен-Фаржо (правда, недолго: в 1715 году из-за некоторых трудностей он был вынужден продать это имение). Однако самой крупной инвестицией было баронство Шатель, за которое он заплатил огромную сумму в 1,1 миллиона ливров. Расходы того стоили, поскольку он вскоре ухитрился убедить старого короля Людовика XIV даровать ему титул маркиза дю Шатель в знак признания его заслуг в качестве кредитора короны. На тот момент Антуан II был, вероятно, самым богатым человеком во Франции, а Вольтер, знаменитый французский писатель и просветитель, прозвал его Кроза Крез. Однако – несмотря на все оказанные ему почести – знать продолжала считать Антуана II выскочкой, как и его отца. В третьем поколении поход мещанина во дворянство, систематически подкрепляемый браками с представительницами дворянских родов, наконец увенчался успехом, поскольку дети Антуана II, судя по всему, стали вполне своими для французского дворянства¹⁸.

Данная ситуация, типичная для знати Нового времени, в рамках нашего исследования вызывает два вопроса. Во-первых, насколько доступной была среда старой знати для новых членов, особенно для богатых простолюдинов вроде Кроза, составлявших подавляющее большинство новой аристократии? Во-вторых, почему богатый простолюдин с готовностью шел на очень высокие затраты, стремясь добавить дворянский титул к своей фамилии? Неоднократные попытки ограничить проникновение простых людей в дворянскую среду мы встречаем по всей Европе. Эта тенденция вполне явно прослеживается даже в купеческом государстве, каким была Венецианская республика; она представляла собой сравнительно редкий случай государственного устройства европейской страны, где феодальная знать не имела в руках мощных рычагов экономического и политического господства. Однако даже Венеция сочла необходимым четко определить состав членов патрициата, которые с 1297 года имели монопольный доступ к должностям в главном органе политического управления, знаменитом закрытом обществе (serrata) Большого совета (Maggior Consiglio). Были составлены списки тех, кто имеет право быть избранным в Большой совет, и с 1323 года было четко установлено, что вхождение в его состав основано на праве наследования: допускались только потомки предыдущих членов Совета. Таким образом, членство в Большом совете стало реальной разделительной чертой между венецианским патрициатом и всеми остальными (среди самих патрициев формальной иерархии не существовало)¹⁹.

Такие жесткие ограничения, со временем ставшие типичными для всей Италии, на деле не препятствовали периодическому включению в городские патрициаты новых членов, особенно очень богатых. В Венецианской республике XVII века мы находим много примеров богатых провинциальных семейств, таких как Дзамбелли из Падуи или Оттолини и Дзеноби из Вероны, которые сколотили крупное состояние, занимаясь коммерцией, и впоследствии были включены в число патрициев²⁰. Это стало возможным благодаря закону, принятому в 1646 году, который требовал уплаты огромного вступительного взноса в 100 000 дукатов, но больше не налагал практически никаких ограничений²¹. В других итальянских государствах, например в Милане, стать дворянином, по-видимому, было несколько проще, чем в Венеции, отчасти потому, что действующие правила, ограничивающие этот процесс, применялись не в полной мере. Фактически «единственным условием, абсолютно необходимым для того, чтобы ступить на путь, ведущий [в патрициат] в верхи миланского общества… было, по-видимому, богатство»²². Помимо возможности платить грабительские взносы, необходимые для вхождения в состав городских патрициатов, во многих частях Европы богачи могли просто покупать феодальные владения и приобретать относящиеся к ним титулы. Иногда для удовлетворения неотложных финансовых потребностей суверена даже создавались новые феоды. В частности, в 1618 году в Савойском государстве, располагавшемся на северо-западе Италии, для пополнения казны герцога Карла Эммануила I, истощенной Первой войной за монферратское наследство (1613–1617), было создано и продано большое количество новых феодов вместе с соответствующими титулами. Сходная нужда в финансировании военных кампаний и в расходах на огромную армию наблюдается в Пруссии XVIII века, где каждый следующий король возводил в дворянство большее число бюргеров, чем его предшественник, за что каждый новоиспеченный дворянин должен был заплатить немалую цену – 400 талеров, что составляло примерно семь килограммов серебра²³.

Помимо покупки дворянства, простолюдины могли достичь того же результата другими путями. Одной из таких возможностей было получение дворянского звания за заслуги перед государством. Примером может служить французское дворянство мантии; но такой способ практиковался и в других странах. Например, король Испании Филипп V за время своего правления (1700–1746) произвел более 200 новых титулованных (поместных) дворян из числа своих министров и членов высшей государственной администрации, а также в массовом порядке жаловал дворянские звания, которые, однако, не имели особого значения²⁴. Еще один способ – породниться со знатью через брак. Такой путь служил как упрочению сомнительных притязаний на дворянский статус, так и улучшению социального положения потомков. Вспомним случай семейства Кроза как характерный пример общего явления. Обе эти возможности – получение дворянства через службу государству и через брак – тесно связаны с материальным достатком, потому что, во-первых, выстраивание карьеры в рядах высшей администрации само по себе было путем к большому богатству (рассмотрение этой темы продолжится в главе 4), а во-вторых, что, кроме материальной выгоды, могло подвигнуть пользующуюся почетом дворянскую семью породниться с простолюдинами? В раннее Новое время многие семьи старой знати обнищали и нуждались в пополнении средств существования и в хороших отношениях с некоторыми членами сословия презираемых в других отношениях нуворишей – просто чтобы предотвратить возможную утрату собственного статуса. Рассмотрим пример двух преуспевающих французских финансистов Нового времени, выступавших в качестве заимодавцев короны: Пьера Жаке и Франсуа Сабатье. Нечасто даже денежным мешкам удавалось вступить в брак с представительницами высшей знати, будучи простолюдинами. Их жены, Анна де Со-Таванн и Мари-Люси Шатенье, принесли скудное приданое: первая 30 000 ливров, а вторая лишь надежду на наследство. Это было ничтожно мало по сравнению со взносами, которые требовались от мужей: в общей сложности 146 000 ливров в первом случае и 243 000 ливров во втором (хотя из этой суммы 200 000 ливров подлежали выплате только после смерти Франсуа)²⁵.

Учитывая высокие издержки, которые богатым простолюдинам приходилось нести на подчас медленном пути к обретению дворянства, логично задаться вопросом, почему они так к этому стремились. Перспектива стать представителем знати была, несомненно, очень привлекательной для богатых и сверхбогатых в доиндустриальной Европе, подобно членству в престижном клубе²⁶. В определенной социальной обстановке, например в Америке XIX–XX веков, где дворянство законодательно не признавалось, завязывание отношений с европейской родовитой знатью и, в частности, женитьба на аристократке или выход замуж за аристократа, возможно, представляли собой особую форму того, что американский экономист Торстейн Веблен назвал демонстративным потреблением, которое представляет собой преимущественное потребление дорогих товаров просто из желания выставить на обозрение свой высокий социальный статус (демонстративное потребление будет подробнее рассмотрено в главе 6)²⁷. Однако в Европе, по крайней мере до начала XX века, сверхбогатые рассматривали получение дворянства также в качестве способа добиться общественного признания, причем эта мотивация была сильнее у тех, кто разбогател недавно. Но еще важнее для целей нашего исследования то, что получение дворянского звания, несомненно, открывало дополнительные возможности для бизнеса – разумеется, в контексте государственной службы, как это очевидно в случае восхождения семейства Кроза по социальной лестнице Франции. Это сложная тема, поскольку возведение в дворянство может налагать обязательства, которые, напротив, ограничивают возможности ведения бизнеса, как будет рассмотрено ниже. Однако факт остается фактом: причисление к знати в эпоху Нового времени представляло собой один из основных путей к огромному богатству не только потому, что могло способствовать наследованию феодального состояния, но и потому, что это помогало и без того богатым простолюдинам стать еще богаче.

Наблюдавшееся по всей континентальной Европе стремление обеспеченных простолюдинов к получению дворянства не исчезло с появлением новых идей, получивших распространение благодаря Французской революции 1789 года. Несмотря на первоначальную встряску, которая все-таки сильно подорвала относительно высокое положение знати во Франции и остановила рост дворянства мантии, учреждение Французской империи во время правления Наполеона (1801–1814) привело к новому подъему численности дворянства не только во Франции, но, в частности, и в Италии. Как указывал Вебер, это была часть сознательной политики по избавлению от прежней знати; новый «уравнительный» Гражданский кодекс (известный как Кодекс Наполеона) предписывал обязательный раздел поместий старого дворянства в момент наследования, и в то же время создавалась новая знать, поддерживающая имперскую власть²⁸. После падения Наполеона и в начале Реставрации Бурбоны (правившие в 1815–1830 годах) были не меньше, чем император, и во многом по тем же причинам заинтересованы в появлении новых дворян (которые, как предполагалось, будут лояльны новой власти), отбираемых из членов тех социальных групп, которые могли бы оказывать правящей династии наибольшую материальную помощь. К получению дворянства стремились в первую очередь самые богатые. Вот почему, как будет видно из главы 7, в первые десятилетия XIX века количество дворян среди самых богатых персон во Франции значительно возросло. Тенденция к снижению их численности появилась только с конца 1850-х годов²⁹, то есть сразу после того как привилегии, связанные с дворянским статусом, и без того значительно урезанные после 1789 года, были полностью отменены революцией 1848 года и учреждением Второй республики. Наследственные титулы продолжали признаваться законом до 1870 года, после чего во Франции дворянство в том смысле, в каком мы его определили, прекратило свое существование, и дворянские титулы оставались только в качестве дополнения к фамилии. Примеру Франции со временем последовали многие европейские страны, но в некоторых официально признанное дворянство сохраняется и по сей день, чему посвящен следующий раздел.

В большинстве стран Запада дворянства больше не существует. Первыми его упразднили Соединенные Штаты: в конституции, ратифицированной в 1788 году, содержится прямой запрет федеральному правительству и правительствам штатов присваивать какие бы то ни было дворянские звания³⁰. Франция полностью отменила дворянство в 1870 году; Австрия, Венгрия и другие страны, возникшие в результате распада империи Габсбургов, а также Германия и Польша упразднили его после Первой мировой войны, когда стали республиками. Италия сделала то же самое после Второй мировой войны, как и некоторые восточноевропейские страны, попавшие под советское влияние, например Болгария и Румыния. Многие другие европейские страны, особенно в Северной Европе, сохранили конституционную монархию как форму правления, то есть в них существование дворянства остается официально закрепленным, – это Бельгия, Великобритания, Дания, Швеция и Нидерланды, а также Испания в Южной Европе, хотя действующие в этих странах конституции не дают знати особых правовых привилегий (главным исключением из этого правила является Великобритания). Из стран Северной Америки до некоторой степени особый случай представляет собой Канада: она признает своим сувереном монарха Англии, но дворянства в ней не существует с тех пор, как резолюция Никля от 1917 года потребовала от суверена воздерживаться от присвоения британских наследственных почестей (дворянских титулов или даже наследственного звания пэра) канадским гражданам. Хотя эта резолюция так и не стала официальным законом, она легла в основу проводимой в Канаде политики³¹.

Однако, как минимум в тех странах, где дворянство устояло, его представители по-прежнему составляют заметную прослойку среди богатых людей, хотя их позиции в числе сверхбогатых, судя по всему, слабеют. Это, несомненно, можно сказать о Великобритании, где в 1990 году из 100 богатейших людей 15 были выходцами из поместного дворянства, а к 2005 году их численность снизилась до четырех³². Судя по рейтингу богачей, составленному в 2020 году и опубликованному в The Sunday Times, этот показатель остается стабильным и по сей день (герцог Вестминстерский – самый богатый британский дворянин, чье состояние составляет 10,3 миллиарда фунтов стерлингов, или 13,2 миллиарда долларов США, – занимает в данном списке 10 место)³³. Тут нужно сказать еще пару слов о том, каким образом дворянам удавалось (или не удавалось) сохранять богатство на протяжении многих поколений.

Залогом сохранности богатства знати являются законы, регулирующие право наследования. В частности, чтобы избежать раздела вотчин, требуется система наследования, при которой наследуемое имущество не дробится³⁴. Как уже упоминалось, во Франции и в других областях Европы на рубеже XIX века вводились системы наследования (бывшей) феодальной собственности, направленные на ее раздробление и подрыв имущественного положения старой аристократии. Поскольку этот процесс был тесно связан с введением Кодекса Наполеона в 1804 году (требовавшего, чтобы каждому ребенку выделялась доля наследства не ниже установленного минимума), очевидно, что между теми европейскими регионами, которые находились под влиянием Французской империи (Италией, странами Бенилюкс и некоторыми частями Германии), и остальными – в первую очередь Великобританией, самым могущественным противником Франции в эпоху наполеоновских войн, – возникло различие. В Британии со времен Нормандского завоевания (XI век) до 1925 года при отсутствии имеющего силу завещания правилом по умолчанию оставался майорат – основанная на праве первородства система наследования, при которой старший из живущих сыновей получает наибольшую долю, включая феодальное поместье, если речь идет о знати³⁵. Более того, для высшей знати (к которой относятся герцоги, маркизы, графы, виконты и бароны) он имеет силу и по сей день – по крайней мере в той или иной форме, – поскольку титул передается по праву первородства по мужской линии³⁶. Теоретически в наше время британский пэр может передать справедливую долю наследства всем своим детям (как сыновьям, так и дочерям), но на практике, как правило, наибольшую долю имущества отца, включая поместья, получает сын, наследующий титул.

Хотя принцип неравноправного наследования, вероятно, следует считать одним из необходимых условий выживания знати среди богатых и сверхбогатых, он вовсе не является единственным и достаточным. Это подтверждается периодическими вливаниями новых средств, которые требовались многим знатным семействам из-за расточительного образа жизни. (К числу их проблем можно отнести и определенные законы, например в Британии XX века, создавшие, по крайней мере на время, неблагоприятные условия для крупных землевладельцев³⁷.) Браки с богатыми простолюдинами, в том числе иностранцами, становились обычным явлением в среде британской знати в периоды, когда их состояния истощались, особенно с 1880-х годов, когда снижение цен на сельскохозяйственную продукцию в сочетании с относительно высокой стоимостью рабочей силы поставило многие крупные поместья на грань банкротства. При таких обстоятельствах брак с простолюдинкой казался приемлемой альтернативой продаже огромного количества земель или коллекций ценных произведений искусства по рыночным ценам. Показателем этого является доля представленных королевскому двору женщин незнатного происхождения, которая выросла примерно с 10 % в 1841 году до более чем 50 % к концу столетия. Многие из них были дочерями богатых американских промышленников. Нечто похожее происходило и в континентальной Европе: в качестве примера можно привести женитьбу в 1895 году известного своими утонченными манерами и вкусом французского маркиза Бони де Кастеллана, ключевой фигуры Прекрасной эпохи[11], на Анне Гулд, дочери нью-йоркского железнодорожного магната Джея Гулда. Это событие произвело сенсацию по обе стороны Атлантики, поскольку это был один из самых первых случаев брака французского дворянина и богатой американской наследницы – причем не менее сенсационным был их последующий развод (1906), после того как Бони растранжирил около 10 миллионов долларов США из наследства Анны (примерно 297 миллионов долларов по курсу 2020 года).

В других случаях богатство дворян сохранялось потому, что им хорошо управляли и/или потому, что некоторые дворяне смогли извлечь выгоду из новых возможностей, предоставляемых промышленной революцией и последующими научными разработками (см. следующий раздел). Бывало также, что своим процветанием они отчасти были обязаны везению, как в случае с Гровенорами, к роду которых относится вышеупомянутый герцог Вестминстерский. Это семейство получило дворянство относительно недавно (по сравнению с фамилиями, способными проследить свою родословную вплоть до Нормандского завоевания): Ричард Гровенор, верховный шериф Чешира, а позднее инициативный член парламента, стал баронетом только в 1622 году. Это семейство не могло не разбогатеть, после того как в 1674 году Томас Гровенор женился на молодой наследнице поместья Эбери. В его состав входили так называемые «100 акров» к северу от Пикадилли (большая часть нынешней площади Мэйфэр в Лондоне) и «Пять полей» (Белгравия и Пимлико). Хотя в то время данный район занимали топи и болота, сейчас это один из самых ценных объектов недвижимости в мире. Быстрый рост Лондона привел к тому, что наследники семьи Гровенор, которые с 1874 года носят титул герцогов Вестминстерских, пожалованный королевой Викторией, были одними из самых богатых людей в Великобритании, по крайней мере с середины XIX века, и в течение многих лет они были самыми богатыми на свете. К другим сверхбогатым дворянским кланам Великобритании, получившим чрезвычайную выгоду от стремительного роста цен на городские участки, особенно в Лондоне, относятся семейства Кадоган (графы), Портман (виконты) и Говард де Уолден (бароны)³⁸³⁹.

Помимо выживания в некоторых странах Запада довольно большого числа богатых дворян, наблюдается гораздо более общий процесс консолидации национальной и международной богатой аристократии. Этот процесс затронул и те страны, которые решительно не признавали института дворянства, начиная с США. Алексис де Токвиль, утверждавший в середине XIX века, что для американской «республиканской демократии» характерна такая форма социальной иерархии, которая препятствует появлению аристократии (вследствие высокой социальной мобильности, открытости элит, четкого отделения богатства от власти и массовой доступности образования)⁴⁰, по-видимому, был слишком оптимистичен. Согласно результатам множества исследований, вместе с упрочением положения богатых династий сразу же проявилась тенденция к образованию четко очерченной группы, обладающей всеми признаками аристократии. В XIX веке это было особенно заметно в крупных городах Восточного побережья США, начиная с Бостона, где многие из богатейших персон происходили из купеческих кланов, таких как Амори и Кэботы, добившихся видного положения примерно за 50 лет до Войны за независимость. Они создали торговые дома в форме семейных фирм, что способствовало передаче по наследству как бизнеса, так и богатства⁴¹.

К началу XIX века, несмотря на недавнюю диверсификацию текстильного производства, богатая элита Бостона уже производила впечатление сложившейся и более консервативной по сравнению с элитой бурно развивавшегося города-конкурента Нью-Йорка. Историк Фредерик К. Джаэр утверждал, что,

Вполне понятно, что значительная открытость экономической элиты Нью-Йорка и неплохие возможности восхождения по социальной лестнице до некоторой степени препятствовали развитию аристократии, способной воспользоваться своими привилегиями для упрочения собственного статуса. Эта характерная черта американского общества произвела большое впечатление на Токвиля.

Однако это был не единственный способ становления американских элит. Во многих частях страны – в первую очередь на Юге, но не только там – некоторые представители землевладельческой элиты, сформировавшейся до обретения независимости, продолжали существование, отчасти благодаря смешению с новыми промышленниками⁴³, и Бостон был не единственным городом, где успело сформироваться элитарное сообщество с династическими традициями; в качестве примера можно назвать Филадельфию⁴⁴. Более того, к концу XIX века даже в Нью-Йорке люди, добившиеся успеха самостоятельно, стали редкостью среди наиболее богатых, их сменили обыкновенные наследники крупных состояний, которые все чаще вели себя как члены патрицианской группы; «наследство – основной фактор аристократического богатства – способствовало формированию патрициата и вступлению в него. Крупные состояния также способствовали породнению со старинными семействами через брак или облегчали доступ к культурной и благотворительной деятельности и к связанным с ними учреждениям, что знаменовало собой вхождение родоначальника династии в число никербокеров и браминов; терминами «никербокер» и «брамин» обозначались члены старейших высших классов соответственно Нью-Йорка и Бостона⁴⁵.

Однако элита Нью-Йорка по сравнению с другими старыми городами Восточного побережья оставалась более открытой для новых членов и более фрагментированной, несмотря на некоторые явные попытки в 1880-х и 1890-х годах придать ей бóльшую социальную обособленность, структурировав ее в некую предельно аристократическую группу, выделяемую по признаку наибольшего богатства, наиболее знатного происхождения и наиболее утонченного стиля. Интересно, что данным процессом руководили женщины: Альва Эрскин Смит Вандербильт и Кэролайн Шермерхорн Астор. Благодаря последней и было присвоено наименование «Четыреста» образовавшемуся аристократическому клубу. Представители старинных семейств никербокеров были в нем, безусловно, самой многочисленной фракцией, но по сравнению с совокупным числом его членов оставались в меньшинстве. В общем-то единственной общей чертой этих четырехсот высших семейств было огромное богатство, приобретенное примерно в 50 % случаев просто по наследству или благодаря вступлению в брак⁴⁶.

Становление богатой аристократии на Восточном побережье в некотором смысле напоминает, хотя и без атрибутов феодального строя, историю утверждения новой знати в Англии после Нормандского завоевания: поколение основателей характеризуется героическими достижениями и смелым использованием исключительных возможностей, однако их потомки из поколения в поколение становятся все менее похожими на предков. Как правило, наступает момент, когда единственной реальной основой притязаний человека на высокий статус становится наследование; такой момент характерен для дальнейшего существования богатой династии, когда довольно трудно представить себе, что «личные достоинства» могут служить основанием высокого положения, занимаемого ею в обществе. Данное обстоятельство является ключевым для понимания того, почему наличие в обществе очень богатых или даже сверхбогатых людей, как правило, порождает социальные проблемы. Пример аристократии Восточного побережья США XIX века также помогает нам лучше понять нынешние опасения по поводу появления некой новой «глобальной аристократии». Однако, прежде чем сосредоточить внимание на этом вопросе, представляется необходимым вернуться к более узкому понятию дворянства и рассмотреть некоторые дополнительные аспекты сложной взаимосвязи между знатностью и богатством.

На протяжении всей истории Запада приобщение к дворянству по праву рождения или путем получения соответствующего титула представляло собой основные пути к огромному богатству. Однако, если рассмотреть дворянство в целом, придется признать, что не все дворяне были особенно богаты – фактически некоторые из них были довольно бедны⁴⁷. Так обстояли дела, например, у многих испанских идальго, которые часто не имели богатых предков, а просто были конечными бенефициарами периодов массового присвоения дворянских званий, относящихся ко времени так называемой Реконкисты – войны за независимость Испании и Португалии от мавританских иберийских королевств. Бедность не мешала идальго быть высокого мнения о своем статусе и с презрением смотреть на тех, кто получил дворянство недавно, даже если материальное положение последних было гораздо лучше. Подобная ситуация сохранялась в тех регионах Европы, где исторические перипетии привели к массовому пожалованию титулов, подобному тому, которое практиковалось польскими королями в XV и XVI веках для поддержания территориальной экспансии⁴⁸. Но часто дворяне беднели оттого, что проматывали унаследованное состояние или теряли его в силу неблагоприятных обстоятельств – вспомним наплыв обедневших дворян в Венецию, куда они были вынуждены бежать из своих имений на Крите, отобранном Османской империей у Венецианской республики в результате продолжительной и ожесточенной Критской войны (1645–1669). Иногда определенные категории обедневших дворян становились четко очерченными социальными группами, как, например, барнаботти в той же Венеции. Эти патриции по-прежнему занимали места в Большом совете, хотя у них и не осталось наследственных земельных владений.

Помимо расточительности и превратностей судьбы, при прежнем миропорядке существовали и другие угрозы целости дворянского богатства: необходимость поддерживать определенный (очень дорогой) уровень жизни и запрет заниматься профессиями или видами деятельности, которые считались низкими. Вместе эти два фактора составляли суть требования vivere more nobilium (лат. «жить как дворянин»), которому дворяне должны были соответствовать, чтобы не потерять статус и привилегии⁴⁹. Иными словами, выглядеть дворянином считалось необходимым условием для того, чтобы им быть или просто стремиться к получению дворянства, как очень хорошо показывает рассмотренный ранее случай Антуана I Кроза. Например, в главных городах Папской области Италии в XVII–XVIII веках, когда границы между классами стали менее проницаемыми, чем в более ранние периоды, жить по-дворянски означало иметь городской дворец с частной часовней, виллу или хотя бы охотничий домик в сельской местности и фамильный склеп; в это понятие также входило требование быть бенефициаром одного или более фидеикомиссов (собственником одного или более майоратных владений) и других бенефиций, а также воздерживаться от занятий каким-либо механическим (ручным) трудом или другими низкими промыслами⁵⁰. Во всей Европе поддерживать такой образ жизни без ущерба для наследственного имущества становилось все труднее: расходы, считавшиеся необходимыми для дворянского образа жизни, увеличивались, доходы от земельных владений с трудом поспевали за ними, а возможности пополнять доходы от имений денежными поступлениями от других видов деятельности у дворян были весьма ограниченными.

Французский историк Ролан Мунье отмечал:

В некоторых случаях, чтобы удержаться на плаву, обедневшие дворяне прибегали к несколько сомнительной деятельности – хотя и не запятнанной даже намеком на буржуазность – как вышеупомянутые барнаботти в Венеции, которые при получении государственной должности были склонны к коррупции и систематически продавали свои голоса в Большом совете, что во всевозрастающей степени влияло на деятельность этого важного учреждения, главным образом к выгоде нескольких сверхбогатых патрициев⁵².

Дворянский образ жизни обходился так дорого, что часто оказывался непосильным даже для богатых и недавно возвысившихся семейств. Возьмем в качестве примера случай французского семейства Тристан из Бовези, которое с первых десятилетий XVII века богатело благодаря работе в региональной администрации и одалживанию денег знати. Если злосчастные дворяне оказывались не в состоянии погасить долги перед Тристанами, те в счет долгов забирали себе их земли и феоды. В начале XVIII века они сами официально приобрели дворянский статус посредством покупки важной должности, объединяющей функции королевского нотариуса и королевского секретаря. Впоследствии Николя Тристан, сеньор Эз, Жювиньи и Вердереля, решил, что пришло время подняться еще выше по социальной лестнице. Он пренебрег постами, традиционно занимаемыми его предками, получив должность в армии, и стал во всех отношениях придерживаться дворянского образа жизни – пока в 1762 году его финансы не расстроились до такой степени, что его постигла та же участь, на которую его семья поколениями ранее обрекала других дворян: он был вынужден продать свои вотчины, чтобы выплатить долги⁵³.

Но это лишь одна сторона медали. При рассмотрении другой мы обнаруживаем новые возможности, открывавшиеся перед семействами богатых простолюдинов, которые сумели стать дворянами, – возможности, по всей вероятности, даже более значимые, чем рассмотренные в предыдущем разделе психологические факторы (явная привлекательность приобщения к верхам социальной элиты и удовольствие от покупки чего-то, что очень немногие могли себе позволить), и побуждавшие многих людей вступить на дорогостоящий путь во дворянство. Как было сказано, доступ к должностям в высших эшелонах государственной и придворной администрации, которые, как правило, предназначались представителям знати (даже получившим дворянство совсем недавно), открывал прекрасные возможности к дальнейшему обогащению. Однако при более общем рассмотрении становится очевидно, что самой заманчивой была перспектива интеграции в политическую систему. Такая интеграция создавала новые возможности хотя бы потому, что давала доступ к закрытой информации и определенную степень контроля над рисками, связанными с финансовой деятельностью. Ибо, если для дворянина, как правило, считалось предосудительным инвестировать в промышленность, этого нельзя сказать о кредитовании государства⁵⁴. Разумные инвестиции в государственный долг помогали решать проблему дорогостоящих (и почти обязательных) привычек потребления, в частности в Англии, хотя по мере углубления промышленной революции это не могло спасти дворянство от потери относительно высокого финансового статуса, сравнимого со статусом капиталистов⁵⁵. Инвестиции в государственный долг давали еще больше выгод в таких государствах, как Венецианская республика, форма правления которой давала патрицианской элите вполне реальный контроль над государственными финансами или по крайней мере позволяла задолго предвидеть вероятные трудности. Не случайно республика никогда не объявляла дефолт по своим долгам, несмотря на постоянные и чрезвычайно дорогостоящие войны против такого мощного в военном отношении гиганта, каким являлась Османская империя, – за дефолт были бы ответственны те же, кто предоставлял государству ресурсы в долг⁵⁶.

Как это ни парадоксально, богатым простолюдинам континентальной Европы возведение в дворянство могло дать более значительные экономические преимущества и в XIX веке, когда дворянство, как обычно считается, повсеместно находилось в состоянии кризиса после проведения реформ, начатых Французской революцией и зафиксированных в Кодексе Наполеона. Фактически, утратив множество привилегий, дворяне при этом были освобождены и от многих обязательств, особенно тех, которые не позволяли им заниматься неподобающей деятельностью и инвестициями. Иными словами, они постепенно обретали преимущество, которое до тех пор было достоянием аристократических групп недворянского происхождения, главным образом американской. По словам Вебера, это объяснялось тем, что принятие в круг «почтенных семейств» влекло за собой множество благоприятных последствий, включая (в Новое время) более легкий доступ к высоким и высокооплачиваемым должностям в корпорациях и государственном аппарате и, что еще более важно, полезные социальные связи, благодаря которым можно было добиваться финансовых и экономических целей⁵⁷. По-видимому, именно так обстояло дело в Германии, где официальный запрет дворянам заниматься предпринимательством в сфере промышленности был снят в 1806 году после победы Наполеона при Аустерлице и роспуска Священной Римской империи. Хотя большинство старых дворян продолжали соблюдать традиционные границы социально приемлемой для них деятельности, свежеиспеченные дворяне были совершенно свободны в своих действиях⁵⁸. Ситуация стала еще более благоприятной после объединения Германии в 1871 году, поскольку перед экономической элитой ганзейских городов, таких как Гамбург, где статус и политическая власть всегда гораздо больше зависели от богатства, чем от знатности происхождения, встал вопрос о выработке способов извлекать выгоду из возможностей, предоставляемых условиями жизни в империи, – для чего желательно было установление контакта с императором или хотя бы с кем-нибудь из придворных. Эта проблема, однако, была гораздо более общей: бизнесмены по всей Германии больше не могли полагаться на свои налаженные контакты с местными политическими элитами, им необходимо было обрести прямой выход на новых правителей, чья резиденция размещалась в новой столице – (относительно) аристократическом Берлине.

Как указывал в мемуарах Карл фон дер Хайдт, чья деятельность в качестве банкира пришлась на конец XIX – начало XX века, установление контактов с придворными представляло для простолюдинов значительную трудность:

Ради преодоления данного препятствия фон дер Хайдт прилагал усилия по получению дворянства и преуспел в этом. Он следовал тенденции, которая усилилась с 1850-х либо 1860-х годов. Если в Пруссии середины XIX века доля предпринимателей среди новоиспеченных дворян составляла 6–7 %, то во время правления императора Вильгельма II (1888–1918) она выросла до 14–15 %. Из этих новых дворян 40,5 % были промышленниками (нередко производителями оружия), 29,7 % – торговцами и 29,1 % – финансистами (о том, кем были остальные, данных нет)⁶⁰. Однако при этом считается, что немецкие бизнес-элиты не были слишком заинтересованы в слиянии с дворянством, возможно, отчасти потому, что, помимо прочих, в них имелась значительная еврейская прослойка, которая предпочитала формировать собственную аристократию⁶¹. Тем не менее рост числа предпринимателей, особенно промышленников, среди новой знати стал, очевидно, европейской тенденцией. Например, в Великобритании они составляли 11,5 % от общего числа в 1868–1880 годах, затем их количество достигло пика в 40,9 % в 1900–1999 годах⁶². Однако в случае Великобритании наиболее поразительной чертой данного процесса, вероятно, являлась относительная готовность дворян, по крайней мере в Викторианскую эпоху, использовать новые возможности, позволяющие им заниматься бизнесом – на собственных условиях, как будет показано в следующей главе.

Наличие юридически признаваемого дворянства не является необходимым условием возникновения четко определяемой аристократии, и ярким примером тому служит появление американской аристократии XIX века. Именно под этим углом зрения необходимо осмысливать недавно возникшие опасения по поводу появления своего рода глобальной аристократии, функционально сходной (с точки зрения процентного распределения) с национальными аристократиями прошлого, но выделяемой в гораздо более широком и действительно глобальном, мировом масштабе. В качестве одного из первых примеров такой озабоченности можно привести несколько категоричное утверждение социолога Стивена Хейзлера, высказанное в конце 1990-х годов: «Новый глобальный капитализм порождает как минимум новую глобальную аристократию – класс, основанный главным образом на семейных связях, иначе говоря, касту, которая при помощи различных механизмов контролирует накопление громадного частного капитала и все больше путем наследования». Хотя Хейзлер признавал, что эта формирующаяся глобальная аристократия, возможно, не так «прочно укоренилась» и «не настолько закрыта», как аристократии прошлого⁶³. Некоторые из этих опасений, особенно связанных с возрастающей ролью наследования (в ее противопоставлении собственной деятельности индивида) как способа накопления богатства, занимают центральное место в более поздних размышлениях об ограничениях и опасностях современного капитализма, наиболее известные из которых высказал Тома Пикетти. Наследование – действительно важнейшая тема при изучении богатых, и мы к ней еще вернемся. Мы уже рассматривали ее значение для понимания исторического развития аристократии. А поскольку сейчас наблюдается множество признаков того, что наследство – растущая составляющая общего благосостояния на Западе, то нынешняя обстановка представляется нам благоприятной для становления новых аристократий⁶⁴.

Однако богатство как таковое не является само по себе признаком аристократии. Поэтому задаваться вопросом, формируется ли сейчас новая глобальная аристократия – это не совсем то же самое, что задаваться вопросом, растет ли имущественное неравенство (а оно, как мы видели в главе 2, растет). Определенную роль играют и другие факторы, в частности наличие определенной степени социальной сплоченности внутри обособленной группы, причем такой, которая возникает и постоянно укрепляется в ходе социальных контактов благодаря неким общим взглядам и целям. Существует множество признаков, указывающих на наличие этого процесса. Взять, например, поддержание традиции элитного образования, которая предполагает отправку детей в ограниченное число очень престижных школ (а потом и университетов – вспомним Лигу Плюща в США или Оксфорд и Кембридж в Великобритании), где подавляющее большинство учащихся представляет собой следующее поколение элиты. Как убедительно показал американский социолог Чарльз Райт Миллс в 1950-х годах, опыт совместной учебы в таких заведениях, а возможно, также членства в тамошних престижных закрытых клубах, играет решающую роль в установлении социально-психологической близости в рядах «властной элиты» США⁶⁵.

Недавно были опубликованы свидетельства существования в Британии такого явления, как «старое приятельство» выпускников престижных учебных заведений. Например, было подсчитано, что выпускники Кларендонских школ (девять элитных учебных заведений, названных в 1861 году «великими школами» комиссией Кларендона, сегодня имеют в 94 раза больше шансов занять престижные должности, чем другие выпускники. Интересно, что два недавних премьер-министра Великобритании, Дэвид Кэмерон и Борис Джонсон, учились в Итонском колледже, самой престижной из всех школ Кларендона (Риши Сунак учился в другой из них, в Винчестерском колледже). И все это несмотря на изменения, произошедшие в последние десятилетия, в основном благодаря реформе образования⁶⁶ и принятию нового критерия «таланта, собственных заслуг и упорного труда», который маскирует, но ни в коей мере не препятствует элитным школам порождать неравенство в Великобритании, Соединенных Штатах и в других странах Запада⁶⁷.

Те же самые изменения, сделавшие элитные учебные заведения несколько более доступными учащимся из разных слоев общества, предоставили богатым иностранцам возможность дать своим детям образование в той же культуре «старого приятельства». В начале 2020 года, непосредственно перед пандемией COVID–19, около 43 % воспитанников британских школ-интернатов были детьми небританских родителей, живущих за границей (дети иммигрантов в данный подсчет не включены). Это означает значительное увеличение по сравнению с 31 % в 2007 году – первом из тех, за которые имеются подобные данные. В 2020 году 46 % иностранных учащихся были родом из материкового Китая и Гонконга. За ними с большим отрывом следовали немцы (6 %). Однако в Кларендонских школах количество иностранцев, по-видимому, было несколько ниже, по крайней мере если судить по тому, насколько малым было количество учащихся, изучавших английский в качестве второго языка (менее 6 % в Итоне в 2019 году)⁶⁸. В Йеле, который принято считать образцовым среди университетов Лиги Плюща, численность иностранных студентов за последнее десятилетие увеличилась более чем на 50 %. В 2019–2020 учебном году иностранные студенты составляли 22 % от общего числа зачисленных на курс, причем лидировали с большим отрывом китайцы: они составляли 32 % всех иностранцев. За ними следовали канадцы (8,4 %), индийцы (7,7 %), южнокорейцы (5 %) и британцы (4,6 %). Конечно, не все студенты, обучающиеся сегодня в элитных учебных заведениях, являются выходцами из привилегированных семей, а международный студенческий обмен, в принципе, очень положительное явление. Но в то же время растущее число студентов незападного происхождения в престижных учебных заведениях также может быть действительным признаком становления некоей глобальной аристократии, идущей на смену прежним национальным.

Престижные учебные заведения являются также одним из средств, с помощью которых

Именно «сглаживание траекторий» лежит в основе опасений по поводу возникновения новой, глобальной аристократии. Как и в случае с национальными аристократиями прошлого, принадлежность к сегодняшней глобальной аристократии влечет за собой наличие некоторых фактических привилегий, например предпочтение определенного кандидата при назначении на руководящую должность при наличии у него конкурентов с равной или даже более высокой квалификацией, лишь вследствие определенного происхождения (выходец из очень богатой семьи, при этом выпускник «правильной» школы и «правильного» университета), а также если кандидат выглядит или воспринимается как член социальной элиты. В подобной ситуации личные заслуги становятся не более чем риторической уловкой.

Склонность богатых и сверхбогатых формировать собственные аристократии или присоединяться к прежним, давно сложившимся аристократическим группам, наподобие дворянства, является одной из причин, по которой наличие существенного имущественного неравенства может вызывать социальную озабоченность, как будет рассмотрено в части III данной книги. Однако очевидно, что не все богатые люди родились в зажиточных семьях и, конечно же, не все из них обзавелись состоянием с помощью аристократических привилегий. В действительности история Запада полна примеров блестящих личностей, которым удалось приобрести большое богатство благодаря собственным способностям, и именно этой категории мы сейчас уделим должное внимание.

История Запада изобилует яркими личностями, поднявшимися на вершину пирамиды богатства благодаря особым умениям (и почти всегда некоторому везению). Согласно истории, к богатству ведет путь заслуг, компетентности и отваги. Из всех возможных способов личного обогащения именно такой на сегодняшний день является наименее спорным, хотя этого нельзя с уверенностью сказать о прошлом. Данная глава посвящена тем людям, которые разбогатели благодаря способности к инновациям или правильной оценке новых возможностей, представившихся в результате изменений на рынке, в экономических структурах или в технологиях. Однако возможности, открывающиеся перед экономически амбициозными личностями, в разные исторические периоды были различными, поэтому мы начнем со Средневековья, затем перейдем к раннему Новому времени, когда открытие атлантических торговых путей создало радикально новую ситуацию, и, наконец, к героической фазе промышленной революции. Как и в случае с дворянскими династиями, факт рождения в семье торговцев или предпринимателей не является гарантией обладания необходимыми для этого дела качествами; иными словами, большое богатство этих династий по мере удаления от поколения основателей, как правило, становится все менее связанным с личными заслугами. Это главная причина, по которой во всем мире растет недовольство сверхбогатыми, а потому мы уделим этому особое внимание. В конце главы мы рассмотрим более поздний период, когда начало компьютерной эры и появление информационных технологий предоставили исключительные возможности для быстрого обогащения, но при этом имущественное неравенство во многих странах усилилось.

В заключение этого краткого введения стоит напомнить, что предпринимательство по определению тесно связано с инновациями, по крайней мере если принять популярную точку зрения, предложенную австрийским экономистом Йозефом Шумпетером. По его словам, предприниматель – это человек, желающий и способный применить инновацию к экономическим процессам. Это может быть превращение изобретения в коммерческий продукт, создание новых маршрутов сбыта или просто улучшение производственных процессов или форм организации бизнеса. Однако, чтобы создать что-то новое, предпринимателю чаще всего приходится ломать ранее существовавшее: Шумпетер называл это творческим разрушением¹. Оно является одной из причин, по которым общество, в чем-то выигрывая от успеха предприимчивых новаторов, вынуждено подчас идти на ощутимые жертвы. Какие именно – разберемся в этой главе.

Существуют эпохи, когда возможностей разбогатеть благодаря предпринимательству и инновациям становится больше. Устоявшаяся европейская историографическая традиция гласит, что Римская империя представляла собой среду, не особенно благоприятствующую технологическим (и деловым) инновациям. Кроме того, торговля с далекими регионами сдерживалась стремлением римлян устанавливать во всех провинциях некое единообразие производимых и потребляемых товаров (вспомним их привычку пытаться сажать везде, куда они приходили, свои излюбленные растения – виноградную лозу и оливковые деревья). Это обессмысливало крупномасштабное производство вина и масла на экспорт. Препятствовало торговле и некоторое общественное неодобрение, с которым сталкивались коммерсанты. Были, конечно, исключения; известно даже, что некоторые сенаторы использовали или подозревались в использовании подставных лиц для ведения этой «сомнительной» деятельности. Следует также учитывать наличие некоторых региональных и временных отличий и помнить, что жизнь в империи давала существенные преимущества бизнесу, например большой единый рынок, общую валюту и язык. Так что на несколько веков, последовавших за падением империи и разрушением ее экономической и коммерческой системы, предпринимательский путь к богатству стал гораздо более трудным, и самые богатые люди, как правило, принадлежали к совсем другой категории – к знати².

Ситуация стала постепенно меняться в XI веке, с началом так называемой коммерческой революции Средневековья. В Италии – ядре Древнего Рима – и в византийских владениях Восточного Средиземноморья развивалась новая коммерческая экономика, которая вскоре охватила всю Европу. Решающую роль в этом сыграли итальянские морские республики, выросшие вокруг таких важных торговых городов, как Амальфи, Генуя, Пиза, Венеция и (по другую сторону Адриатического моря) Рагуза, а также, с опозданием примерно на столетие, североевропейские города Ганзейского союза[12]. Именно в этих весьма специфических социальных, экономических и культурных условиях, столь отличающихся от преобладающих условий того времени, – illa gens non arat, non seminat, non vindemiat (лат. «люди не пашут, не сеют и не собирают виноград»), – отмечал изумленный писатель XI века из Павии (город в самом центре равнины По), имея в виду венецианцев, – предприимчивые люди придумывали способы использования растущих возможностей для бизнеса. Среди них больше всего удалось разбогатеть купцам, специализирующимся на международной торговле, – они и стали той самой экономической элитой, которая, по словам французского историка Фернана Броделя, сыграла решающую роль на начальном этапе развития западного капитализма.

В особенности эта экономическая элита процветала в условиях, которые с политической и институциональной точки зрения были уникальными: торговая «республика» явно не относится к системе средневекового феодализма (несмотря на ее ранее упомянутую способность порождать со временем городской патрициат, имеющий сходные с дворянством особенности). Если рассматривать исключительный характер основных средневековых торговых городов, включая вольные города Ганзейского союза, с точки зрения изучения богатых людей, мы придем к довольно неожиданному выводу, что именно здесь неравенство в доходах и богатстве могло расти беспрепятственно – гораздо в большей степени, чем в остальных частях Европы, где преобладали феодальные структуры и аграрная экономика. Это проницательно подметил Макс Вебер: «Феодализм с его четко очерченными правами и обязанностями оказывает стабилизирующее воздействие не только на экономику в целом, но и на распределение индивидуального богатства»³⁴. Другими словами, хотя феодализм и установил довольно высокую степень экономического неравенства, он обычно препятствовал тому, чтобы экономическое неравенство в обществе достигло еще более высокого уровня, именно тем, что ограничивал амбиции формирующихся социальных групп.

Однако Вебер, похоже, не заметил другой стороны медали: рост благосостояния простолюдинов не мог произойти без знати, потому что именно для удовлетворения потребностей знати и началась коммерческая революция. Учитывая высокие транспортные расходы, средневековая торговля на большие расстояния, как правило, была прибыльной только для особо ценных товаров, которые в XI–XII веках были востребованы почти исключительно правящими классами и их непосредственными подчиненными (высокопоставленными чиновниками, офицерами и т. п.). Именно их желание потреблять предметы роскоши привело к первоначальному появлению сети протяженных торговых путей, которые по возможности повторяли те, что использовались во времена Римской империи. Большая часть этих предметов роскоши производилась на юге Европы, и в некоторых случаях (например, тонкое стекло из Венеции) изготавливались итальянскими монополиями, а другие товары (особенно перец и иные экзотические специи) нужно было везти из Леванта и Северной Африки, но опять-таки через посредничество купцов южных европейских стран. Кроме того, диетические предпочтения знати, например в отношении потребления белого хлеба и вина (пшеницу и виноград трудно выращивать в Северной Европе), порождали потребность в новых коммерческих связях, открывая возможности для хватких торговцев⁵.

Итак, именно в главных торговых городах, с их относительно широкими экономическими свободами, способный и решительный человек мог подняться до таких высот богатства, чтобы стать, как выразился французский богослов Николь Орем, «Богом меж людьми» по сравнению со своими согражданами. Однако, несмотря на возможности, открывшиеся благодаря коммерческой революции, Средневековье, конечно, было не особо благоприятной эпохой для предпринимательского обогащения. По средневековой христианской теологии, все богатые являются грешниками, обреченными на вечное проклятие из-за своей алчности. Этот момент является фундаментальным для понимания культурного беспокойства, порождаемого наличием в обществе очень богатых людей, и мы подробно рассмотрим его в главе 8. Пока ограничимся констатацией того, что в Средние века существовало значительное культурное сопротивление стремлению простолюдинов к большому богатству⁶. Это не было проблемой для дворян, за которыми признавалось право править не-дворянами и иметь привилегированный доступ к ресурсам (хотя лишь в рамках комплекса взаимных обязательств, типичных для феодальной системы). Но богатые торговцы, не говоря уже о презренных банкирах, речь о которых пойдет в следующей главе, в начале коммерческой революции считались аномалией⁷.

Культурное и религиозное давление, направленное против большого богатства, так сильно воздействовало на умы и души многих членов купеческих и предпринимательских семей Средневековья, что некоторые из них приносили покаяние и полностью или частично отказывались от материального имущества. Самые яркие случаи получали известность и становились объектом почитания. Наилучшим примером, вероятно, является история святого Франциска, отпрыска богатой купеческой семьи из итальянского города Ассизи. Он отказался от богатств отца, чтобы вести жизнь в бедности и молитвах, и в конечном счете основал нищенствующий орден. Если святой Франциск радикально изменил образ жизни, когда ему было всего двадцать с небольшим, другие принимали аналогичные решения, только достигнув (иногда довольно беспринципным образом) предпринимательского успеха.

Любопытна история Годрика из Финчейла, родившегося в конце XI века в семье бедных английских крестьян из Уолпола. Его происхождение было настолько скромным, что он начинал как бродяга, прочесывающий побережье (beachcomber) в надежде найти предметы, оставшиеся после кораблекрушений. Первый шаг вверх по социальной лестнице он совершил, став торговцем-разносчиком в родном городе, но настоящий поворотный момент в его карьере наступил, когда Годрик присоединился к группе странствующих торговцев. Судя по сохранившимся свидетельствам, Годрик был исключительно способным и успешным купцом и вскоре накопил достаточно средств, чтобы вести большую игру в международной торговле, плавая вдоль берегов Британии, Фландрии и Дании⁸. Согласно некоторым источникам, он также мог быть причастен к актам пиратства – возможно, он даже был тем самым английским пиратом Годериком, который в 1102 году помог Балдуину, первому королю Иерусалима, во время Первого крестового похода, хотя это весьма сомнительно. Затем, на пике успеха и после обретения огромного богатства, произошло обращение: после посещения священного острова Линдисфарн, где ему якобы привиделся святой Катберт, Годрик решил вновь стать бедным. Он раздал все свое имущество на благотворительные цели и начал жить отшельником в Финчейле. Вскоре он был признан святым и прославился (как и святой Франциск) добрыми отношениями с дикими животными⁹.

Истории святого Франциска и святого Годрика свидетельствуют о том беспокойстве, которым сопровождалось создание крупных торговых состояний на протяжении большей части Средневековья. Однако они остаются исключительными случаями: в большинстве случаев преуспевающие торговцы находили способ совмещать свои страхи перед загробной жизнью с экономическим успехом и сколачиванием состояния для передачи потомкам. Прекрасный пример – купец из Прато Франческо ди Марко Датини. Его экономическая деятельность хорошо известна благодаря сохранившемуся огромному личному архиву, который включает в себя 130 000 деловых писем, 500 бухгалтерских книг и несколько тысяч документов другого рода. Датини родился в 1335 году в семье среднего достатка; в 1348 году «черная смерть» сделала его сиротой. Его отец (розничный торговец продуктами питания, вероятно, промышлявший также ростовщичеством) оставил ему небольшой дом, участок земли и сумму в 47 флоринов. Пятнадцатилетний Франческо Датини совершил поступок, который его современники, вероятно, сочли очень смелым и даже опрометчивым: он продал землю за 150 флоринов и уехал из Прато в Авиньон, город на юге Франции, где в то время размещался папский двор. Авиньон был важным центром торговли, где встречались итальянские и фламандские купцы и переплетались их интересы. За 10 лет Датини успел хорошо зарекомендовать себя, установить партнерские отношения с другими тосканскими купцами и развернуть торговлю металлами, оружием и доспехами. Чтобы получить некоторое представление о его успехе, отметим, что, когда он в 1367 году продлевал партнерство с Торо ди Берто, оба купца внесли в уставный капитал по 2500 флоринов. Магазины Датини в Авиньоне отличались большим разнообразием товаров, среди которых вскоре появились ткани, включая шелк, и специи. Помимо этого, он начал экспортировать прекрасные французские эмалированные изделия во Флоренцию и развил очень прибыльную торговлю религиозными картинами. В Авиньоне он провел более 30 лет, управляя обширной сетью деловых связей, охватывавшей Прованс, Каталонию и многие итальянские города, включая Рим и Неаполь. И все же, когда папа Григорий XI вернулся в Рим, Франческо Датини тоже решил вернуться в свою родную Тоскану.

В Италии бизнес Датини продолжал процветать. Он решительно вторгся на рынок тканей, основав мануфактуры в Прато, вступив во флорентийскую Arte della Lana (гильдию производителей и торговцев шерстью) и став крупным импортером и торговцем зарубежной шерстью и сырыми тканями для местной отделки. В 1386 году он открыл склад в самой Флоренции и основал компании с местными торговцами, занявшись оптовой торговлей предметами роскоши и сыпучих товаров. Датини всячески диверсифицировал свою деятельность: в текстильном секторе он взялся торговать шелком и основал предприятия в ряде городов, включая Пизу, Геную, Барселону и Валенсию. Последовательная стратегия диверсификации, по-видимому, была визитной карточкой Датини: он предпринимал смелые шаги, пользуясь новыми рыночными возможностями, но при этом был явно не склонен к риску, предпочитая постепенную стратегию накопления. Каждая из основанных им компаний действовала как независимое предприятие; и у него была привычка страховать весь свой товар, даже когда риски считались минимальными. Он был подлинным предпринимателем-шумпетерианцем; его методы ведения бизнеса были очень инновационными для своего времени и оказали влияние на многих коллег. Франческо Датини, в общем-то, действительно был изобретателем или, по крайней мере, одним из первых пропагандистов новой формы организации бизнеса: партнерской системы, которая обеспечивала владельцам некоторую защиту от финансового краха при неограниченной ответственности, а также позволяла легко диверсифицировать деятельность на нескольких рынках¹⁰.

Почти до самой смерти в 1410 году Датини продолжал работать и преумножать свое состояние (в 1403 году он был десятым по богатству жителем Флоренции, что было замечательным достижением, учитывая его относительно скромное происхождение и богатство этого города). Однако у Датини не было сына, который мог бы продолжить дело после его смерти, и это обстоятельство, возможно, помогло ему совершить долгосрочные инвестиции в спасение души. Он назначил ежегодное содержание своей вдове в размере 100 флоринов, оставил 1000 флоринов дочери, но основная часть его состояния (которое составляло почти 100 000 флоринов – в 500–600 раз больше того, что он унаследовал от отца) пошла на основание больницы для бедных Casa del Ceppo dei poveri. Гораздо меньшая сумма (1000 флоринов) была направлена на создание во Флоренции Spedale degli Innocenti, первого специального детского дома для брошенных детей (Франческо стал новатором и в сфере благотворительности)¹¹.

Посмертная благотворительность Франческо Датини – очень яркий пример довольно распространенной у средневековых купцов практики, которая в той или иной форме продолжалась и в более поздние времена. Очевидно, это была осознанная попытка чем-то уравновесить риск вечного проклятия за страсть к обогащению – правильная «стратегия загробной жизни», как выразился историк Сэмюэл К. Кон¹². Но эта история дает больше информации для понимания особенностей путей к богатству, которые открылись в последние столетия Средневековья. Чума в некотором смысле «освободила» Франческо от обязанностей перед семьей и от социальных ограничений, что позволило ему получить наследство гораздо раньше обычного и без необходимости делиться (во время пандемии умерли не только родители, но и двое из трех его братьев), а затем недолго думая эмигрировать во Францию. Социально-экономическая ситуация после эпидемии благоприятствовала политическому и экономическому подъему новых фамилий¹³. Франческо Датини извлек выгоду из относительной открытости общества; но при этом Черная смерть нанесла значительный ущерб многим представителям старых денег того времени – потомкам тех, кто преуспел в период расцвета коммерческой революции¹⁴. Это полностью согласуется с картиной резкого снижения экономического неравенства после пандемии, которая упоминалась в главе 2. Вызванные чумой перемены в социальных и экономических структурах, а также в потребительских установках, облегчили внедрение инноваций. Например, бум шелковой промышленности в таких итальянских городах, как Лукка или Болонья, во второй половине XIV века был явно связан с новой ситуацией, сложившейся в результате эпидемии¹⁵. Теперь перейдем к раннему Новому времени, когда перемены, которым чума помогла набрать силу, принесли обильные плоды – для тех, кто готов был их собрать¹⁶.

Постепенное расширение торговых сетей в Европе и Средиземноморье в Средние века подготовило почву для бума международной коммерции, которым сопровождалось открытие атлантических торговых путей. Вначале ключевую роль играли португальские и испанские исследователи и торговцы. Цели у них были разными: большую часть XV века португальцы пытались открыть морской путь вокруг Африки – чтобы добраться до источника драгоценных специй, пользовавшихся большим спросом по всей Европе, и тем самым потеснить итальянских купцов (главным образом венецианцев) в качестве основных поставщиков в Северную Европу. Испанцы, в свою очередь, увлеклись идеей Колумба найти кратчайший путь в Китай через Атлантику – как ради собственной выгоды, так и для того, чтобы подорвать усилия португальских соседей и соперников. К концу XV века оба этих проекта были реализованы: в 1492 году Колумб достиг Эспаньолы в Карибском море, а в 1498 году Васко да Гама достиг Каликуты в Индии. Это дало торговцам из Южной Европы большое преимущество¹⁷. Следует отметить, что итальянцы не были лишены новых возможностей для бизнеса, связанных с атлантическими маршрутами. В конце концов, Колумб был из Генуи – как и большая часть капитала, вложенного в первые экспедиции в Новый Свет.

Однако вскоре в игру вступили экономические субъекты Северной Европы (голландцы, а затем и англичане), и со временем им удалось отрезать для себя очень большой кусок постоянно увеличивавшегося пирога. В этом им помогло важное новшество – привилегированные торговые компании, главной из которых была Голландская Ост-Индская компания (Vereenigde Oostindische Compagnie, VOC), основанная в 1602 году. Эти компании были созданы для того, чтобы использовать коммерческие возможности, открываемые новыми торговыми маршрутами и наверстать упущенное в гонке с португальскими и испанскими первопроходцами. Они обладали особыми привилегиями, в частности исключительным правом пользоваться определенными маршрутами или торговать определенными товарами. Самым крупным из них были даже предоставлены некоторые государственные полномочия: право содержать флот и армию и управлять базами и территориями, которые они получили за пределами Европы. В целом привилегированные компании представляли собой прекрасную новую инвестиционную возможность для богатых, в том числе для богатых дворян, которые могли стать акционерами, не пачкая рук «буржуазными» занятиями¹⁸.

Складывавшаяся ситуация также открыла новые пути к обогащению для всех, кого не пугали многочисленные опасности (как личные, так и экономические), присущие этому виду торговли. В качестве примера можно привести голландского торговца Яна Питерсзоона Коэна. Он родился в 1587 году в относительно скромной семье из Хорна, портового города на севере Голландии. Его отец начинал как пивовар, а позже занялся коммерцией. Видимо, он хорошо понимал, что приближается новый золотой век торговли, потому что отправил своего маленького сына в Рим на семилетнее обучение во фламандско-итальянской семье банкиров Вишеров. Там Коэн должен был изучить методы бухгалтерского учета и торговли, используемые в Южной Европе (такие как двойная бухгалтерия), которые в то время были более развиты, чем на севере. По возвращении в Голландию Коэн был готов к участию в амбициозных торговых экспедициях, которые планировала VOC. В 1607 году он вошел в состав одной из самых первых подобных экспедиций в качестве помощника купца. Чтобы оценить степень личного риска, на который он был готов пойти, нужно учесть, что смертность среди голландцев, отправлявшихся в первые плавания в Ост-Индию, согласно некоторым оценкам, могла достигать 50 %¹⁹. Но для Коэна первое путешествие было успешным, и в 1612 году он отправился во второе, на сей раз в качестве старшего торговца.

Стремительный карьерный рост Коэна объясняется не только подходящими личными качествами, но и быстрым расширением компании. В 1615 году Коэн возглавил всю торговую и плантационную деятельность VOC в Бантаме (Западная Ява), вскоре после этого он стал генеральным директором компании и, наконец, в 1617 году, в возрасте тридцати лет, – генерал-губернатором Ост-Индии. Как губернатор, он отвечал за планирование и реализацию общей стратегии коммерческой и экономической экспансии VOC, а также за управление ее вооруженными силами. Новый «золотой век» международной торговли был полон конфликтов: с местными властителями, с остатками португальских владений, а также с более амбициозными английскими соперниками. Коэн выступал за то, чтобы компания закупала специи непосредственно у производителей в Азии, насильственно отстраняя конкурентов от дел и не давая местным жителям повышать цены и извлекать выгоду от торговли. VOC сосредоточила внимание на нескольких высокорентабельных товарах, в частности на гвоздике и мускатном орехе. Мускатный орех произрастал на островах Банда в Индонезии и пользовался большим спросом не только как кулинарное, но и как лекарственное средство, имеющее множество применений, в том числе для защиты от чумы. Мускатный орех выращивали только на островах Банда, и компания контролировала весь рынок, получая огромные прибыли: согласно подсчетам, в начале XVII века отпускная цена в Европе в 840 раз превышала закупочную²⁰.

Ян Питерсзоон Коэн занимал пост генерал-губернатора Ост-Индии в течение двух сроков. В промежутке он вернулся на несколько лет в Европу, где женился на женщине из известной семьи, Еве Мент, – вероятно, с целью закрепления своего социального положения и усиления политического влияния, – а затем вернулся в Индию. Коэну неоднократно приходилось буквально навязывать свои взгляды Heeren XVII («Семнадцати лордам») – высшему руководящему органу компании, состоявшему из членов очень богатых респектабельных семей. Они смотрели на Коэна свысока – как обычно относятся к нуворишам, какими бы способными те ни были. К тому же некоторые из них считали, что Коэн, отстаивая интересы VOC в Индии, действует слишком безжалостно²¹.

Прежде чем сосредоточиться на этом аспекте и вообще на «темной стороне» коммерческой и колониальной экспансии Нового времени, нам нужно внимательно изучить весь спектр порожденных экспансией способов обогащения. Их было много, и это естественно, если учесть резкий рост международной торговли, связанный с этой ранней фазой глобализации, и тот импульс, который она придала европейской экономике, вызвав «благотворный круг расширения торговли, роста покупательной способности, потребления, трудовой этики, институциональных изменений и инноваций»²². Во-первых, появилась возможность принять непосредственное участие в атлантическом бизнесе в качестве независимого трейдера или сотрудника привилегированной компании. Последнее – случай Коэна – безусловно, больше характерно для самых протяженных маршрутов, поскольку таким компаниям предоставлялись исключительные права, а те имели средства, чтобы обеспечить их соблюдение. Должности в таких компаниях часто были очень прибыльными благодаря хорошему жалованию и многочисленным возможностям получать дополнительную прибыль за счет частной торговли, коррупции и воровства. Именно таким образом генерал-губернатор Лос-Анджелеса, номинальная зарплата которого составляла 700 флоринов в месяц, смог в итоге заработать 10 миллионов флоринов. Хотя возможности набить карманы увеличивались от низов к верхам в иерархии компании, подобная практика была повсеместной, и это объясняет, почему так много людей готовы были согласиться даже на самую скромную должность на кораблях привилегированных компаний и несколько лет жить в тяжелых условиях. Но для тех, у кого имелся инвестиционный капитал, привилегированные компании предлагали отличные возможности обогатиться, не покидая комфортного Амстердама или Лондона: в частности VOC с момента своего основания выплачивала среднегодовые дивиденды в размере 18 %. Несмотря на очевидные риски (многие привилегированные компании обанкротились), самые умелые и удачливые инвесторы за считаные годы приумножили свой капитал в несколько раз²³.

Были и те, кто просто наживался на чужом труде. В XVI–XVII веках вдали от глаз соотечественников европейский купец мог легко превратиться в пирата, если эта затея, по его мнению, стоила свеч. Кроме того, конфликты в ходе коммерческой и колониальной экспансии, а также побочные эффекты европейских раздоров привели к широкой практике выдачи каперских свидетельств (панентов) корсарам, или каперам-частникам. Эти свидетельства позволяли их обладателю совершать практически легальное пиратство, нападая на суда вражеских стран (но подчас и на гражданские суда в мирное время) и забирая их вместе с грузом в качестве трофеев²⁴. Некоторые корсары сказочно разбогатели – например, сэр Фрэнсис Дрейк, сын фермера и английский капер, нападавший в 1570–1590-е годы на испанские корабли и прибрежные города. Самой успешной из его операций стал захват Nuestra Señora de la Concepción, испанской «сокровищницы», следовавшей из Манилы с грузом, состоящим из 36 килограммов золота, 26 тонн серебра и сундуков, набитых другими ценными вещами²⁵. Согласно несколько странному списку «самых высокооплачиваемых пиратов», опубликованному Forbes в 2008 году, Дрейк за свою жизнь «заработал» пиратством состояние, эквивалентное 115 миллионам долларов США (138 миллионов долларов по курсу 2020 года), став вторым по успешности пиратом всех времен. Первое место досталось Черному Сэму – Сэмюэлю Беллами, английскому пирату, действовавшему в начале XVIII века, который специализировался на захвате испанских и французских кораблей у атлантических берегов Америки, – его «заработок», как сообщается, достиг 144 миллионов долларов США 2020 года²⁶.

Расцвет пиратства – лишь одна из многих сомнительных предпринимательских практик, получивших широкое распространение с открытием атлантических маршрутов. Анализ тех видов хищнического поведения, которые можно объединить под общим названием «рейдерство», позволяет выделить три основные категории: пиратство, эксплуатация местных жителей и работорговля²⁷. Все они, в особенности последние два (поскольку посредством пиратства европейцы, главным образом, боролись друг с другом), весьма актуальны в плане современных попыток переосмыслить восхождение Запада к мировому господству в несколько менее лестном для европейцев ключе. Прекрасным примером является знаменитая книга историка Кеннета Померанца «Великое расхождение» (2000). Мы лишь кратко остановимся на том, как эти практики порождали пути личного обогащения. Начнем с эксплуатации местных жителей, и снова обратимся к истории Яна Питерсзоона Коэна. Его поведение в Индии вызывало некоторое удивление даже у его начальства, поскольку он не стеснялся применять очень жесткие меры против коренного населения всякий раз, когда оно оказывало сопротивление или когда он считал, что местные чем-то провинились перед голландцами. Два самых известных случая – разрушение индонезийского города Джакатра (сегодня Джакарта) с последующим изгнанием коренного населения²⁸ и нападение в 1621 году на туземцев островов Банда, которые якобы нарушили контракт, запрещавший им торговать с англичанами. Из-за невыполнимых условий, навязанных побежденным, погибло более 90 % населения. Из примерно 1000 выживших 800 человек были насильственно переселены на Яву. После чего рабочая сила для голландских плантаторов была пополнена за счет импорта азиатских рабов. Хотя некоторые из жертв, возможно, умерли от болезней, поведение голландцев на островах Банда справедливо считается одним из случаев этнической чистки. Вот почему личность Коэна, который с конца XIX века – после долгого периода забвения – изображался как героический персонаж голландской истории, в последние годы стала объектом ожесточенных споров²⁹.

Эксплуатация туземцев применялась во всех европейских колониальных империях, начиная с самой первой фазы европейской экспансии, в которой преобладали испанцы и португальцы. Многие conquistadores (конкистадоры) происходили из сравнительно бедных семей и потому готовы были принять участие в таких опасных путешествиях. Они твердо намеревались сколотить в Новом Свете большое состояние, а самым простым способом было достичь этого за счет туземцев. Вспомним Франсиско Писарро, типичного представителя целого поколения бедных искателей приключений. Незаконнорожденный и неграмотный сын захудалого дворянина из испанского региона Эстремадура, он впервые отправился в Америку в 1502 году, когда ему было уже под тридцать. Так что к успеху он шел относительно медленно, но в итоге тот был впечатляющим: в 1532 году, несмотря на огромное неравенство в силах, Писарро удалось захватить в плен императора инков Атауальпу. Вынудив его собрать огромный выкуп (как утверждается, Атауальпа пообещал за свою свободу 85 кубометров золота и вдвое больше серебра), он безжалостно казнил его после инсценированного судебного процесса и приступил к закреплению всего Перу за испанской короной, положив конец цивилизации инков. В то же время вместе со своими братьями он пытался установить личный контроль над максимальным количеством перуанских богатств и ресурсов. Хотя со временем испанская корона попыталась захватить бо́льшую часть владений семьи Писарро в Новом Свете (особенно после их ссоры с семьей Альмагро, которая стоила жизни как самому Франсиско Писарро, так и его старому соратнику Диего де Альмагро), им удалось сохранить значительное богатство, реинвестировав большую часть своих перуанских доходов в Испании, как это было принято у конкистадоров. Брат Франсиско, Эрнандо, в особенности хотел, чтобы его потомки стали уважаемыми представителями испанского высшего класса, поэтому оформил mayorazgo (майорат) в пользу своего сына, чтобы сохранить целостность семейного наследия на протяжении поколений. В результате в 1629 году другой представитель этого рода, которого также звали Франсиско, стал маркизом Кастилии и получил значительный годовой доход в обмен на отказ от некоторых остаточных семейных притязаний в Северной и Южной Америке³⁰.

Истории многих испанских конкистадоров демонстрируют поразительное сходство с процессами завоевания, одворянивания и обогащения в ходе, например, нормандского завоевания Англии, рассмотренными в главе 3. Но здесь необходимо подчеркнуть, что первоначальный грабеж представлял собой ничтожную часть всеобщей эксплуатации туземцев. Она продолжалась веками при различных системах, таких как испанская encomienda, которая позволяла европейскому бенефициару (encomendero – энкомендеро) взимать дань золотом, натурой или трудом с определенных групп местных жителей. Фактически, с течением времени и разграблением готовых запасов, самым востребованным товаром стали люди – рабочая сила. Как писал конкистадор Бернардо Варгас Мачука на рубеже XVII века: «Испанец не селится на пустующих землях, какими бы здоровыми и богатыми золотом и серебром они ни были; он поселяется и обустраивается там, где находит индейцев»³¹.

Но в результате демографического коллапса, который претерпело население Америки, индейцев вскоре стало мало³². Этот процесс сыграл ключевую роль в развитии третьего и последнего вида рейдерства: работорговли. Здесь следует обратить внимание на два аспекта. Во-первых, использование рабов в европейских колониях было широко распространено. Эрнандо Писарро, брат Франсиско, игравший ключевую роль в управлении серебряными рудниками Потоси, с 1536 года импортировал темнокожих рабов для выполнения самых тяжелых работ³³. Рабы, большинство из которых были африканского происхождения, вскоре стали повсеместным явлением на плантациях европейцев в обеих Америках и сыграли основную роль в обогащении как зарождающейся колониальной элиты, так и их партнеров в Европе. Рабство существовало и в восточноазиатских колониях, хотя и в меньших масштабах. Ян Питерсзоон Коэн считал целесообразным заменить рабами трудноуправляемое местное население в ключевых производственных районах (вспомним случай с островами Банда) и пытался пропагандировать рабство, но с ограниченным успехом, так как многие местные правители считали это отвратительной и аморальной практикой и не были готовы снабжать европейцев рабами³⁴.

Второй аспект, который следует подчеркнуть, заключается в том, что работорговля сама по себе оставалась прибыльным бизнесом на протяжении всего Нового времени. С XVI по XIX век в Америку было переправлено по меньшей мере 12 миллионов порабощенных африканцев (из которых около полутора миллионов умерли по дороге). Сюда следует добавить около шести миллионов рабов, предназначенных для азиатских колоний. Работорговля первоначально опиралась на сети, созданные португальскими купцами в XV веке для ввоза рабов в Европу³⁵. Португальцы были первыми, кто извлек огромную выгоду из открывшейся возможности, и оставались монополистами в атлантической работорговле на протяжении всего XVI века. Однако с начала XVII века голландцы, англичане и французы также занялись этим бизнесом, чтобы обслуживать собственные колонии и не отставать от португальцев, доходы которых оставались заметными на протяжении всего Нового времени³⁶. В главе 3 уже рассматривалась история французского торговца и финансиста Антуана II Кроза, который получил монополию на работорговлю в испанских колониях. Особенно успешными работорговцами оказались британцы, особенно с середины XVII века, когда растущий спрос на сахар в Европе привел к производственному буму на плантациях Антильских островов, в значительной степени зависевших от эксплуатации рабов³⁷.

Конечно, не все новые возможности обогащения, открывшиеся с установлением атлантических торговых путей в Америку и Азию, были связаны исключительно с эксплуатацией, и не все те, кто воспользовался новыми возможностями, лично участвовали в подобной практике, которая современному наблюдателю представляется сомнительной или вовсе отвратительной (хотя у европейцев прошлого планка приемлемого поведения была гораздо ниже, особенно в отношении небелых людей). И все же факт остается фактом: «темная сторона» была сильна; как предположил историк Кеннет Эндрюс, ссылаясь, в частности, на пример Великобритании, торговля, грабеж и заселение земель, насильственно отнятых у туземцев, были взаимосвязанными частями целой системы. Померанц идет еще дальше, утверждая, что рабство и эксплуатация неевропейских территорий сыграли фундаментальную роль в том, что Западная Европа встала на путь подъема по сравнению с другими относительно развитыми регионами мира («великое расхождение»)³⁸. Как мы увидим далее, это прямо противоречит взглядам ученых, утверждающих, что фаза исключительно быстрого прогресса, характерная для большей части Запада с XIX века, была в основном результатом инноваций и усилий амбициозных предпринимателей, стремящихся улучшить свои материальные условия. Прежде чем сосредоточиться на этом периоде, необходимо подробнее рассказать о возможностях обогащения, которые в раннее Новое время открылись в Старом Свете и на которые лишь косвенно повлияла европейская экспансия на другие континенты.

Если способы обогащения, связанные с использованием ресурсов Нового Света, как правило, привлекали сомнительных персонажей или, как минимум, вынуждали многих людей прибегать к сомнительным практикам, экономические достижения в Старом Свете предоставляли такие возможности разбогатеть, которые больше соответствовали современному идеалу успеха, основанному на «заслугах». Начиная с раннего Нового времени некоторые отрасли промышленности, такие как крупномасштабная добыча полезных ископаемых, рыболовство и, конечно, весь комплекс текстильной промышленности, претерпели впечатляющие изменения, предоставив хватким предпринимателям массу возможностей для успеха.

В частности, рыболовство, а если конкретнее – развитие крупномасштабного и промышленного лова сельди в Северной Европе. Огромные прибыли принесло здесь использование важнейшего новшества – изобретения сельдевого бауса – специализированного промыслового судна. Баус был разработан на голландских верфях в XV веке и стал кульминацией многовекового процесса, в ходе которого рыбаки пытались продавать свою слабосоленую сельдь на внутреннем рынке и в странах Балтийского региона, где на протяжении большей части Средневековья доминировала более качественная (и более вкусная) сельдь из Южной Швеции³⁹. По сути, промысловый баус был судном-фабрикой – прямым предшественником (наряду с китобойными судами) современных рыбоперерабатывающих комплексов, оснащенных морозильным оборудованием. В отличие от более ранних судов, баус мог оставаться в море подолгу (от пяти до восьми недель) и перерабатывать продукт на борту, используя разные инновации, ускоряющие потрошение и засолку рыбы. Это позволяло рыбакам вести промысел дальше от порта, плавая по Северному морю в поисках косяков сельди, поскольку у побережья их численность сократилась.

Хотя впервые сельдевые баусы начали использоваться в XV веке, для отработки технологии потребовалось внедрить много технических новшеств, а для бесперебойного функционирования этого промысла потребовались дополнительные инновации в организации бизнеса и финансировании (особенно partenrederij – форма партнерства, позволявшая городским владельцам капитала осуществлять совместные инвестиции в конкретные суда, снижая риск для отдельного инвестора), а также институциональная поддержка отрасли, например мониторинг качества. Этот сложный и постепенный процесс был завершен только ко второй половине XVI века. После этого число действующих промысловых судов стремительно росло, достигнув пика в начале XVII века, когда в одной только Голландии выходило в море 500 судов. Производство увеличилось почти в четыре раза по сравнению с серединой XVI века, что позволило Голландской республике монополизировать рынок и удерживать свои позиции до конца XVII века⁴⁰. Поскольку большинство рыболовецких фирм владели только одним или двумя сельдевыми баусами (хотя у некоторых бывало и до десяти), количество предпринимателей, активно работавших в этой сфере, было довольно большим. Если учесть, что еще большую прибыль можно было получить, не промышляя, а торгуя соленой сельдью (которая стала основным предметом голландского экспорта в Балтийском регионе), станет понятно, как небольшая «сельдевая революция» в Голландской республике создала широкие возможности для обогащения⁴¹.

Пример с голландской рыбной промышленностью – образец преобразующей силы технологических инноваций, которой они обладали задолго до начала промышленной революции. Другим хорошим примером является шелковая фабрика, появившаяся в Италии в XIII веке⁴². Как мы видели в случае с рыбной промышленностью, технические новшества могут быть использованы в полной мере лишь при условии, что они сопровождаются другими видами инноваций в деловой практике, в организации труда и в соответствующих институциональных рамках. Инновации такого рода имели решающее значение и для успеха тех, кто стремился извлечь выгоду из одного из важнейших исторических явлений Нового времени: резкого увеличения силы и масштаба государства и сопутствующего увеличения чиновничества.

Помимо возможностей для обогащения «изнутри», то есть за счет хорошо оплачиваемых должностей, государствам раннего Нового времени приходилось «передавать на аутсорсинг» широкий и постоянно растущий набор служб. Многие из них были связаны с ключевой функцией – сбором налогов. Действительно, сборщики налогов регулярно фигурируют в числе самых богатых членов доиндустриальных европейских обществ, о чем подробнее будет рассказано в следующей главе. В иных случаях государство приобретало у частных предпринимателей разработанные ими инновационные услуги, которые со временем приобрели важное (и даже стратегическое) значение. Именно так произошло с почтовыми службами, которые в их современном виде были разработаны итальянской семьей Тассо (или де Тассис в латинизированном варианте), ставшей впоследствии частью престижной и сверхбогатой немецкой знати: Турн-и-Таксис.

Ключевую роль в этой истории играет Франческо Тассо, родившийся в 1459 году в итальянской деревне Корнелло на севере Ломбардии. Он опирался на опыт, накопленный в предыдущие десятилетия членами его семьи, которые основали в Венеции частную корпорацию Compagnia dei Corrieri, предоставлявшую республике почтовые услуги. Другая ветвь этой семьи, Сандри, предоставляла аналогичные услуги папскому двору в Риме. В 1489 году старший брат Франческо, Яннетто, стал директором почтовой службы императора Священной Римской империи Максимилиана I Габсбурга, а к концу столетия получил в качестве платы за услуги несколько шахт и феодальное владение в австрийском регионе Каринтия (добыча полезных ископаемых останется для Тассо важной сферой деятельности). Но именно Франческо вывел семейный бизнес на совершенно иной уровень, радикально реформировав способ организации почтовых услуг на всем европейском континенте. В 1501 году в Брюгге он был назначен Maistre et Capitaine de Postes (Мастером и капитаном почты) сына Максимилиана, Филиппа Красивого, – этот эпизод обычно считается поворотным моментом в развитии общеевропейской почтовой системы⁴³. Первоначально Франческо Тассо пригласили в качестве частного подрядчика для реорганизации почтовых служб владений Филиппа в Нидерландах и Бургундии. В 1505 году, вскоре после того как молодой герцог через супругу Хуану стал королем Кастилии Филиппом I, был заключен новый контракт, по которому Франческо должен был обеспечить почтовое сообщение между главным почтовым отделением в Брюсселе с южным городом Гранада в Испании, а также с целым рядом находящихся между ними французских городов. Наконец было установлено сообщение с императорским двором в Инсбруке, и следует подчеркнуть, что сложный и территориально фрагментированный характер владений Габсбургов в Европе XVI века сыграл важную роль в возникновении потребности в новом виде регулярной всеевропейской почтовой связи (в 1516 году эта служба была распространена на Италию, отобразив экспансию Габсбургов на эти земли). Контракт от 1505 года предусматривал ежегодное пособие Франческо в размере 12 000 фламандских ливров для обеспечения высококачественного обслуживания, которое он добросовестно предоставлял: в те годы почта из Брюсселя доходила до Инсбрука за 5 дней, а до Гранады – за 15 (зимой – за 6 и 18 соответственно)⁴⁴.

Франческо Тассо оказался настолько способным почтовым предпринимателем, что в 1515 году император Максимилиан пожаловал ему новые владения и высокий титул пфальцграфа. Семья сделала решительный шаг к высокому дворянскому статусу. В 1518 году Франческо умер, не оставив прямых потомков, но его место занял племянник Джованни Баттиста Тассо (один из его многочисленных семейных соратников), и далее оно передавалось по наследству. Семейный бизнес продолжал расширяться, открывались новые почтовые маршруты. Тассо руководили своей службой на основе соглашений с местными органами власти, что позволило им практически добиться монополии в этом секторе и не один век ее удерживать. Услуга, которая первоначально предоставлялась только правителям и высшим чиновникам, к началу XVII века была открыта для всех, кто мог позволить себе уплатить по установленному тарифу, что значительно расширило масштабы бизнеса. Максимального могущества семья достигла в XVII веке, когда другой император Священной Римской империи, Рудольф II, постепенно превратил все почтовые услуги в императорскую привилегию, предоставив их выполнение исключительно семье Тассо, – этот шаг был направлен на усиление власти императора над остальной знатью. Следующий шаг, который может показаться несколько странным современному человеку, – назначение в 1615 году Ламорала Тассо на высокий пост имперского почтмейстера, с передачей должности по наследству: средневековые феодальные институты адаптировались для удовлетворения современных потребностей⁴⁵. В 1624 году семья Тассо еще больше возвысилась, став freiherren (нем. «баронами») империи. Примерно в то же время, чтобы закрепить свои притязания на дворянский статус и лучше интегрироваться в немецкую элиту, они начали называть себя Турн-и-Таксис, присовокупив к своей фамилии фамилию той миланской семьи с древним лонгобардским происхождением, от которой они якобы вели свой род – делла Торре («башня», или по-немецки turm [ «турм»]). В 1682 году Турн-и-Таксис стали имперскими князьями, а в 1754 году даже стали вхожи в Рейхстаг, высший законосовещательный орган Священной Римской империи. Эта семья управляла почтовыми службами в Центральной Европе и в последующие десятилетия. Несмотря на то что новая политическая ситуация XX века становилась все более угрожающей, служба просуществовала вплоть до оккупации Пруссией Франкфурта, где во время Австро-прусской войны 1866 года находилась штаб-квартира Турн-и-Таксис. Однако эта семья и по сей день остается одной из самых богатых в Германии⁴⁶.

История Тассо (Турн-и-Таксис) – один из ярких примеров того, что накопление богатства приводило к обретению высокого статуса (в данном случае даже к формальному принятию в высшую знать) и к политической власти. Она свидетельствует и о том, как выдающиеся личности могут обеспечить благосостояние своей семьи на несколько веков вперед. Хотя семья Тассо продолжала заниматься своим бизнесом, пока не вмешались обстоятельства, попытка определить степень, в которой обладание большим богатством было результатом личных способностей представителей династий, встретит множество проблем. Однако перед рассмотрением этого аспекта сосредоточим внимание на том периоде истории Запада, который традиционно считается наиболее благоприятным для инноваций: промышленной революции (революциях).

Если в раннее Новое время инновации в области технологий и организации бизнеса уже могли трансформировать целые отрасли, предоставляя тем самым прекрасные возможности потенциальным предпринимателям, то с началом промышленной революции, когда темпы технологических изменений значительно возросли, обстоятельства стали еще более благоприятными для смелых новаторов. Сейчас идут споры, была ли Первая промышленная революция – которая, как принято считать, началась в Англии в середине XVIII века – действительно «революционной» или это было просто продолжение постепенного процесса. С нашей точки зрения – а мы рассматриваем возможности обогащения за счет инноваций в разные исторические эпохи – нет никаких сомнений в том, что с определенного момента люди начали беспрецедентными темпами экспериментировать с новыми технологиями и применять их к новым процессам. В конце концов, как утверждает историк экономики Дэвид Ландес в своем классическом труде «Освобожденный Прометей»: «Сердцем промышленной революции была взаимосвязанная последовательность технологических изменений <..> сопутствующих <..> изменениям в оборудовании и процессах, которые привели к появлению новых форм промышленной организации»⁴⁷. Однако по-настоящему золотым веком инноваторов стала так называемая Вторая промышленная революция, начавшаяся в середине XIX века и продолжавшаяся до Первой мировой войны. Это связано с различиями в природе технологических изменений Первой и Второй промышленных революций: в Первой они были более постепенными и прикладными, а во Второй – более научными, основанными на теоретических принципах, которые можно было постичь только путем интенсивного изучения и образования. Поэтому Первая промышленная революция была связана с традиционными отраслями (за исключением парового двигателя) и материалами, такими как железо и текстиль, где еще со Средневековья было сколочено не одно состояние; Вторая же опиралась на совершенно новые отрасли, такие как промышленная химия и электроэнергетика, причем некоторые ранее существовавшие отрасли, например сталелитейная, были радикально преобразованы. Кроме того, если Первая промышленная революция происходила в основном в Великобритании и еще нескольких небольших районах континентальной Европы (например, Бельгии), а с начала XIX века распространилась на другие западные страны (включая США и частично Францию), то Вторая дала опоздавшим странам возможность наверстать упущенное. Наиболее известными примерами являются Италия и Германия – обе незадолго то того объединенные страны (Италия в 1861 году; Германия в 1871 году), а также Япония⁴⁸.

Относительно природы промышленной революции и роли инноваций в целом есть разные мнения. Одни считают, что промышленная революция стала итогом многовекового накопления капитала⁴⁹, другие полагают основными ее движущими силами новации и идеи, явившиеся результатом нового культурного климата, более открытого для изменений и развития. Последнее направление решительно отстаивал Джоэль Мокир⁵⁰. Другой историк экономики, Дейдра Макклоски, сосредоточила внимание на смежной теме: роли новой этики и социокультурных трансформаций, в результате которых стремление к экономическому успеху и богатству, много веков бывшему объектом презрения в рядах социальной элиты, стало вызывать восхищение, породив гораздо более позитивный и даже героический образ успешного предпринимателя, который сохраняется и по сей день⁵¹. Мы вернемся к этой теме в заключительном разделе главы.

Несмотря на то что инновации и технологические изменения, а также новый социокультурный климат, сопровождавший промышленную революцию, безусловно важны, не нужно забывать, что многие предприниматели тех времен венцом своего успеха считали получение дворянского титула или хотя бы вхождение в аристократическую элиту. Иными словами, если общество уже не смотрело «свысока» на предпринимателей, это вовсе не значит, что оно перестало смотреть «снизу вверх» на аристократию. Во-вторых, с точки зрения взглядов, этики и культуры в широком смысле, между поколением основателей династии и поколениями их потомков часто обнаруживается ощутимая разница; и снова мы сталкиваемся с вопросом: было ли богатство приобретено по заслугам (или, по Макклоски, посредством «буржуазных добродетелей»)?

Прежде чем заняться этой темой, нужно рассмотреть несколько типичных для промышленной революции примеров обогащения за счет инноваций. Для начала представляется естественным рассмотреть новаторов в английском текстильном секторе. Ричард Аркрайт был малообразованным человеком скромного происхождения; начинал он как парикмахер и изготовитель париков в Ланкашире. Незавидные стартовые возможности, но Аркрайт был в высшей степени изобретательным человеком и в 1760-х годах изобрел водостойкую краску для модных в то время париков. Но главное изобретение Аркрайта, благодаря которому он занимает почетное место как в истории техники, так и в истории экономики, – это прядильная машина, впервые использованная в 1765 году и запатентованная в 1769 году, когда Аркрайту было 37 лет. Этот механизм позволил значительно снизить себестоимость прядения хлопка особенно с 1770-х годов, когда Аркрайт решил использовать вместо лошадей энергию воды. Результатом стала знаменитая водяная рама, способная прясть 96 нитей одновременно и производить самую прочную для своего времени пряжу. Кроме того, специально построенные цеха, в которых были установлены прядильные машины, стали ключевым шагом на пути развития современных фабрик, ориентированных на массовое производство. В 1775 году Аркрайт получил всеобъемлющий «гранд патент» с целью максимизировать прибыль от своих изобретений. В этом он преуспел: уже к 1782 году его личный капитал составлял 200 000 фунтов стерлингов, а на его предприятиях работало 5000 человек. К моменту своей смерти в 1792 году он продвинулся еще выше (был посвящен в рыцари в 1786 году), и его состояние выросло до 500 000 фунтов стерлингов, или около 80 миллионов долларов США по курсу 2020 года. Несмотря на это, Аркрайт постоянно опасался беспатентных производителей, которые вынуждены были действовать незаконно из-за высокой платы за использование его патентов. Аркрайт много лет судился с ними и даже после истечения срока действия патентов пытался монополизировать бизнес другими способами к возмущению упорных конкурентов⁵².

Если инновации Аркрайта, которые он изо всех сил отстаивал, касались в основном механики и организации производства, то другие компании сосредоточились на внедрении новых продуктов и новых практик продажи, обслуживая потребителей товаров среднего и высокого качества, число которых постоянно росло. Особенно интересный пример представляет собой Джозайя Веджвуд. Возможно, как личность он не так известен, как Ричард Аркрайт, но его наследие продолжает жить в знаменитом фарфоре Wedgwood. Начало его карьеры также не было многообещающим. Тринадцатый сын ничем не примечательного гончара из Стаффордшира, юный Джозайя начинал как гончар. Однако из-за последствий оспы он охромел и уже не мог крутить гончарный круг; впоследствии ему даже пришлось ампутировать ногу ниже колена. Тогда он стал лепщиком, что оказалось удачным выбором, поскольку новая специализация соответствовала его природной склонности к экспериментам. В 1759 году, в возрасте тридцати лет он разработал новую зеленую керамическую глазурь, которая позволила ему открыть собственное дело. После этого Веджвуд вводил новшество за новшеством: фаянсовую посуду, керамику и, наконец, с середины 1760-х годов – кремовую посуду с красивой глазурью, которую королева Шарлотта милостиво разрешила ему назвать Queen's ware («Королевской посудой») и которая имела большой успех в Европе и Америке. Но, возможно, его самым успешным продуктом был яшмовый фарфор. Для его разработки потребовалось провести опыты со многими тысячами образцов и изобрести пирометр для измерения температуры в печи – за это достижение Веджвуд в 1783 году был избран в Королевское общество, несмотря на отсутствие у него официального образования.

Творения Веджвуда, однако, легко копировались, и в этом отношении он пошел по пути, противоположному стратегии Аркрайта. Вместо того чтобы вести бесконечную оборонительную войну, он постоянно выпускал новые продукты, внимательно следя за изменениями во вкусах знати, и оставался бесспорным лидером в области моды, а также применял инновационные маркетинговые стратегии. Он инвестировал в модные магазины, шоурумы и временные выставки, использовал свою репутацию поставщика королевской семьи (помимо поставок изделий для английской короны, он создал для Екатерины II уникальный сервиз с зеленой лягушкой стоимостью 2700 фунтов стерлингов, или около 446 000 долларов США 2020 года), окружая свою продукцию ореолом роскоши и устанавливая цены намного выше, чем у конкурентов. Он завоевал зарубежные рынки в эпоху, когда стаффордширский гончар мог едва ли продавать свои изделия даже в Лондоне. Наконец в Этрурии, на специализированном заводе, построенном недалеко от Сток-он-Трента, он внедрил новые формы организации труда, которые повысили эффективность и в то же время гарантировали высокий уровень гибкости, необходимый для достижения диверсификации продукции (он также построил рядом с фабрикой образцовую деревню для своих работников и разработал для них систему страхования). Веджвуд умер в 1795 году и оставил состояние в 500 000 фунтов – равное состоянию Аркрайта, – весьма впечатляющее достижение, если учесть, что унаследованный капитал, с которого он начинал, составлял всего 20 фунтов⁵³.

Если в ходе Первой промышленной революции у ярких личностей без образования и других преимуществ была возможность добиться большого успеха и сильно разбогатеть, то во время Второй промышленной революции все было совсем по-другому. Хотя, как уже говорилось, потенциальное поле инноваций было еще больше, для их открытия, разработки и практического применения требовались гораздо более серьезные знания, которые нелегко приобрести без отрыва от производства, – это делается в университетах и политехнических институтах, труднодоступных для беднейших слоев общества. Или, как минимум, молодым бизнесменам из устоявшихся предпринимательских династий требовалось создавать команды исследователей и разработчиков из подготовленных химиков и инженеров. Даже те инноваторы, которые формально не имели высшего образования, почти всегда обладали солидными научными знаниями.

Это можно сказать о бельгийском химике и предпринимателе Эрнесте Гастоне Сольве, родившемся в 1838 году. В возрасте 16 лет он был вынужден бросить школу из-за плохого состояния здоровья. Не оправдав родительских надежд на поступление в университет, сын изучал химию сидя дома. Этого, однако, оказалось вполне достаточно, чтобы сделать изобретение: несколько лет спустя, работая в газовой компании своего дяди учеником менеджера, отвечающего за аммиачные воды, он нашел метод получения карбоната натрия (кальцинированной соды) из соляного раствора и известняка (карбонатной осадочной породы), а также рекуперации и вторичной переработки аммиака. Кальцинированная сода широко использовалась в производстве мыла, стекла и кирпича. Юный Сольве сразу же оценил коммерческий потенциал нового химического процесса. В 1861 году он подал заявку на свой первый патент, а в 1863 году вместе со своим братом создал небольшую фирму на капитал, собранный родственниками и друзьями (он всю жизнь испытывал неприязнь к банкам). Новая компания Solvay & Cie была удобно расположена недалеко от Шарлеруа, в центре сети транспортных маршрутов (шоссе, железная дорога и река Самбр) и недалеко от источников необходимого сырья. К 1868 году компания стала основным производителем кальцинированной соды в Бельгии, а с 1870-х годов она начала открывать заводы по всей Европе, в России и США, разработав свою бизнес-модель, которая в значительной степени опиралась на партнерские отношения с местными предпринимателями.

К началу XX века компания Solvay & Cie производила 90 % кальцинированной соды в мире и диверсифицировалась в другие отрасли промышленной химии. Сольве, вероятно, был самым богатым бельгийцем своего времени. Он также был социально ответственным работодателем: его компания ввела восьмичасовой рабочий день задолго до того, как тот стал обязательным, а сотрудникам предоставлялись медицинские услуги и оплачиваемые отпуска. В последние годы своей жизни (он умер в 1922 году) Сольве отошел от активного руководства компанией и сосредоточился на научных исследованиях и филантропии, особенно патронаже в научной сфере. Занимался он и политикой: дважды был сенатором, а в 1918 году король Бельгии назначил его государственным министром⁵⁴.

Не все бенефициары промышленной революции были такими социально ответственными, как Сольве и Веджвуд. В этом отношении особенно отличились американские «бароны-разбойники». Это неодобрительное определение появилось в середине XIX века для обозначения группы лиц, накопивших огромное богатство, предположительно, благодаря недобросовестному и аморальному поведению. Их сравнивали с раубриттерами средневековой Германии – обедневшими рыцарями, которые без разрешения императора взимали плату за проезд через свои земли или переправу по реке Рейн или даже прибегали к откровенному разбою⁵⁵. Некоторые бароны-разбойники США, в частности Джон П. Морган, были финансистами, и о них пойдет речь в следующей главе. Но другие сколотили состояния в новых отраслях промышленности: нефтяной – как Джон Д. Рокфеллер, но больше в сталелитейной и железнодорожной, столь прославившейся именно благодаря предпринимательству таких людей, как Эндрю Карнеги, Джей Гулд и Корнелиус Вандербильт⁵⁶. Все трое имели довольно скромное происхождение, как и большинство баронов-разбойников (исключение составляет Дж. П. Морган).

Эндрю Карнеги, в частности, был сыном шотландского ткача на ручных ткацких станках, который в 1848 году вместе с семьей эмигрировал в Америку. Первая работа Эндрю на заводе в Питтсбурге приносила ему 1,2 доллара в неделю, а в 1901 году, когда его убедили продать его акции в недавно созданной United States Steel Corporation, ему заплатили 225,6 миллиона долларов золотыми облигациями (7,1 миллиарда долларов США по курсу 2020 года). На тот момент он был самым богатым из соотечественников и, возможно, самым богатым человеком на планете. Карнеги был своеобразным персонажем. С одной стороны, он не гнушался эксплуатацией работников (на его сталелитейных заводах был введен двенадцатичасовой рабочий день и даже полные сутки каждое второе воскресенье, так что у рабочих был один день отдыха каждые две недели), применением насилия и шантажа против профсоюзов и обходом правительственных постановлений. Он даже разработал теорию, заимствованную из социального дарвинизма (Карнеги отдал особую дань уважения американскому философу, социологу и биологу Герберту Спенсеру), чтобы оправдать свое хищническое поведение. С другой стороны, в последние годы жизни он стал заниматься благотворительностью и написал манифест «Евангелие богатства» (1889), в котором утверждал, что единственное достойное поведение богатого человека – это раздавать состояние, накопленное им за годы жизни⁵⁷.

Если Карнеги, очевидно, немного беспокоило накопленное им огромное богатство, другие по этому поводу не переживали. В их числе был Джей Гулд, отец Анны Гулд, упоминавшейся в главе 3 в качестве одной из богатых американок, вышедших замуж за европейских дворян. Поработав в 1850-х годах в кожевенной промышленности, с 1859 года Гулд начал спекулировать акциями железных дорог и вскоре стал очень успешным железнодорожным магнатом, особенно после того, как в 1873 году приобрел Union Pacific. К началу 1880-х годов он через сеть компаний контролировал 15 % железных дорог США. На многих важных линиях ему удавалось извлекать огромную монопольную ренту, хотя при желании более позитивно интерпретировать деятельность Гулда можно сказать, что он сыграл роль катализатора национальной интеграции разрозненной железнодорожной системы в США⁵⁸. Но монополистический инстинкт был отнюдь не единственным его грехом. За свою карьеру Гулд неоднократно был замешан во взяточничестве; он пробовал похитить самозваного лорда Гордона Гордона (тот пытался его обмануть и впоследствии бежал в Канаду), что привело к международному инциденту; и даже спровоцировал Черную пятницу 1869 года своей неудачной попыткой манипулировать рынком. Хотя Гулда часто выставляли «величайшим злодеем своей эпохи», как отмечает историк бизнеса Мори Кляйн, нет никаких сомнений в том, что он также был гениальным бизнесменом⁵⁹. В отличие от Карнеги, он не очень интересовался филантропией и основал династию финансистов и железнодорожных предпринимателей.

Прежде чем перейти к династиям, попробуем дать некоторые заключительные пояснения. Все случаи предпринимательского успеха, описанные в этом разделе, связаны с обретением поистине огромного богатства. Но возможности, предоставленные Первой и Второй промышленными революциями, позволили разбогатеть (пусть не чрезмерно) очень многим. Каждая возникавшая новая крупная компания нуждалась в эффективных менеджерах, которых приходилось набирать в основном за пределами семейного круга. Эти менеджеры получали высокие зарплаты, часто становились соинвесторами компаний и накапливали значительное состояние, которое, как правило, по крайней мере частично, передавалось из поколения в поколение (не говоря об оплате хорошего образования детей, чтобы повысить их шансы на дальнейшие предпринимательские успехи).

И все же эту картину изобилия возможностей для многих не следует понимать как картину улучшения положения для всех. Часто высказываемое утверждение о том, что модернизация и индустриализация улучшили материальные условия на Западе в целом, следует воспринимать с осторожностью, поскольку именно на этом историческом этапе, как показано в главе 2, имущественное неравенство во многих странах имело тенденцию к значительному увеличению. Это, несомненно, наблюдалось в США: по мере того как число миллионеров достигало неслыханного уровня (в 1892 году исследование New-York Tribune показало, что их было 4047), американское общество становилось все более поляризованным, отходя от относительной эгалитарности и открытости, воспетых Токвилем в середине XIX века⁶⁰. Огромное количество фабричных рабочих подвергались эксплуатации со стороны работодателей, и уровень их жизни до самого ее конца повышался довольно скромно. Возможности вырваться из этих условий собственными силами у них были весьма ограничены или отсутствовали вовсе. Это мучило совесть, по крайней мере, некоторых из новых сверхбогатых, включая Карнеги, который в своем «Евангелии богатства» предупреждал, что начали появляться «жесткие касты», отделяющие работников от работодателей – и, в итоге, бедных от богатых⁶¹. Он хотел как-то ограничить это зло, например, открывая библиотеки для рабочих в городах, где располагались его фабрики, в патерналистской попытке создать условия для их личного совершенствования. Но достичь заметных улучшений было трудно: Карнеги сам внес вклад в создание эксплуататорских социально-экономических рамок, ограничивавших простым людям шансы попасть в состоятельные слои общества. Именно поэтому в США, как и везде, исключительные возможности для обогащения, характерные для Второй промышленной революции, в конце концов иссякли и долгое время больше не возникали.

Предпринимательские династии – не редкость в истории; и определение характера богатой и сверхбогатой составляющей конкретного общества требует особого внимания. В главе 3 мы обсуждали, что между основателями благородной династии и их потомками существует структурное различие: последние унаследовали свое привилегированное социальное и экономическое положение, в то время как основателям нередко приходилось с большим трудом подниматься из безвестности. В случае с предпринимательскими династиями проблема, по-видимому, не так велика, поскольку потомки чаще всего продолжают заниматься семейным бизнесом в сфере торговли, промышленности или финансов. Кроме того, для них процесс наследования в плане сохранения привилегий не так четко организован, как в случае со знатью. Но на практике богатые простолюдины, конечно, могут управлять передачей своего состояния из поколения в поколение способами, не сильно отличающимися от тех, которые используются знатью. Действительно, институты, используемые для этой цели, часто очень похожи, если не совпадают в точности.

Коль скоро образование предпринимательских династий напоминает установление дворянских фамилий, то передача социальных и экономических привилегий по наследству вызывает еще большую тревогу в обществах типа нашего, где в некоторых влиятельных кругах широко распространено убеждение, что большое богатство следует считать не проблемой, а наградой за заслуги. Этот меритократический аргумент еще имеет какое-то значение, когда речь идет об основателях династии, а не об унаследованном богатстве. Но сейчас уже не должно вызывать сомнений, что «новые деньги» естественным образом стремятся стать «старыми», все больше отдаляясь от идеала статуса, приобретаемого благодаря исключительным личным способностям, и приближаясь к фактической ситуации унаследованных привилегий внутри аристократической группы с формальным титулом или без оного⁶². Еще Торстейн Веблен, непосредственно наблюдавший Америку времен Позолоченного века, предупреждал о тенденции развития в человеческих обществах любой эпохи «праздного класса», который, по определению, празден и не участвует в предпринимательской деятельности, на которой были построены унаследованные им состояния: «Соответственно, разнообразны и занятия среди этого [праздного] класса, но они имеют общую экономическую черту – непроизводительный характер деятельности. Эти непроизводительные виды деятельности высшего класса можно грубо разделить на следующие сферы: управление, военное дело, религия, спорт и развлечения»⁶³.

Более полное изложение некоторых взглядов Веблена будет представлено в главе 6, в которой основное внимание уделяется двум экономическим процессам, необходимым для передачи богатства из поколения в поколение: накоплению и наследованию, сбалансированному с потреблением, в том числе демонстративным. Здесь мы приведем несколько примеров того, как возникали предпринимательские династии. Следует подчеркнуть также, что на макроуровне эти процессы получили широкое распространение в периоды обилия новых возможностей, но они же сыграли важную роль в том, что эти исторические этапы закончились. Когда новые деньги становятся старыми, они склонны воспринимать новичков в штыки, не ограничиваясь простым отвращением к нуворишам, а (в зависимости от конкретной ситуации) пытаясь удержать их подальше от рычагов экономической или политической власти или раздавить/поглотить на старте юные фирмы, которые могут поставить под угрозу позиции хорошо зарекомендовавших себя компаний.

Возьмем, например, Голландскую республику в период ее Золотого века[13]. В первые десятилетия XVII века коммерческая и колониальная экспансия и волна инноваций в Европе привели к быстрому экономическому росту и широкомасштабному обогащению. На более позднем этапе ряд обстоятельств (особенно неоднократные войны с Англией за господство на морях и сферы влияния) и просто желание без особых проблем наслаждаться своими богатствами и социальными преимуществами привели к тому, что голландское общество становилось все более закрытым и менее социально подвижным. На индивидуальном уровне семьям, разбогатевшим в «героическую» фазу Золотого века, было вполне экономически целесообразно избегать высоких личных и финансовых рисков, с которыми сталкивались участники атлантической торговли, но, когда эта стратегия стала коллективным поведением, последствия оказались серьезными. Это особенно очевидно в политической сфере. Регенты – категория, в которую входили руководители всех видов Голландской республики (включая глав городов и организаций) и члены которой первоначально происходили из самых богатых и успешных купеческих семей округа, – все больше превращались в особый класс, стремящийся сохранить свое положение. Это подтверждается распространением с середины века «корреспондентских контрактов», в которых группы тесно связанных регентов обязывались назначать друг друга на наиболее важные и высокооплачиваемые посты. В результате к началу XVIII века 83 % вновь назначенных членов городского совета Роттердама и 79 % членов городского совета Хорна были близкими родственниками (сын, зять, шурин, дядя, брат). В то же время представители класса регентов становились все менее и менее активными в торговле и в других секторах экономики. Эта трансформация представляла собой специфический шаг в развитии богатых династий⁶⁴⁶⁵.

Показателен случай семьи Тединг ван Беркхаут из города Хорн. Первоначально их фамилия была иной – Беркут; в середине XVI века Питер Янсун Беркут считался просто «торговцем сыром из Хорна». Но Питер к тому же был также мировым судьей и членом городского совета. Его сын Ян женился на представительнице знатной семьи Тедингов, откуда и произошла вторая часть фамилии. Он также был торговцем и членом местного совета. Представитель третьего поколения – Адриан Тединг ван Беркхаут – отошел от этой модели: Адриан был вынужден учиться и поступил в университет, впоследствии став доктором права. Сразу после этого он получил государственную должность пенсионера[14] Монникендама, которая требовала от него провожать городских делегатов в Генеральные штаты Нидерландов. За этой должностью последовала другая, в Национальном контрольно-ревизионном управлении. В 1604 году он женился на Маргарите Дуйст ван Берестейн, дочери могущественного и богатого регента Делфта. В 1613 году Адриан был назначен членом Государственного совета. Его потомки продолжали занимать высокие посты в Голландии и в государственных учреждениях вплоть до конца Голландской республики в 1795 году.

Во многих отношениях «застывание» голландской элиты к концу Золотого века напоминало социальные процессы в Италии в начале XVII века, то есть когда здесь начался относительный упадок, отчасти из-за жесткой конкуренции со стороны Голландской республики. В Италии также наблюдалась тенденция к олигархическому «закрытию» городских советов, когда семьи местной элиты пытались отразить нашествие незваных гостей, возводя юридические препоны на их пути к государственным должностям⁶⁶⁶⁷. Параллельно шло смещение инвестиций с торговли и промышленности в сторону земли. Хотя этот сдвиг действительно имел некоторые аристократические коннотации, он часто основывался на здравых экономических соображениях: в новых обстоятельствах и учитывая неудобства, с которыми сталкивались итальянские купцы, непосредственно участвовавшие в атлантической торговле, земля представляла собой более стабильный и в некоторой степени «защищенный» вид инвестиций. Это было особенно актуально после того, как ужасная чума 1629–1630 годов практически уничтожила последние шансы самых развитых итальянских государств, особенно Венецианской республики, не отстать от своих североевропейских конкурентов⁶⁸. Упомянутые инвестиции увеличивали и закрепляли неравенство в землевладении, а, поскольку социумы оставались в основном аграрными, это имело далеко идущие антиэгалитарные последствия, потому что земля была одновременно основным компонентом богатства и главным источником дохода. Итак, когда обладающие капиталом семьи перенаправляли обширные ресурсы из промышленности и торговли в недвижимость, попутно извлекая выгоду из кризисов и особенно голода (при котором голодающие мелкие собственники были вынуждены продавать свою недвижимость по невыгодной цене), они загоняли низшие слои в безвыходную экономическую (и политическую) ситуацию⁶⁹. Аналогичные результаты дали в Испании усилия конкистадоров, стремившихся закрепить свой социально-экономический подъем и стать полноправными членами иберийской знати.

Научившись различать периоды социально-экономической открытости и закрытости на примере Средневековья и Нового времени, по-видимому, можно сделать это и в отношении эпохи индустриализации. В частности, в Англии Джозайя Веджвуд основал предпринимательскую династию, которая попутно стала заниматься большой политикой (у некоторых членов этой семьи были другие интересы, из них более всего известен натуралист и биолог Чарльз Дарвин – сын старшей дочери Джозайи Сюзанны, женившийся на внучке Джозайи Эмме, то есть на своей двоюродной сестре)⁷⁰. Основал династию и Ричард Аркрайт: его сын Ричард II был опытным бизнесменом и ко времени своей смерти в 1843 году стал, очевидно, самым богатым простолюдином в Англии⁷¹. Однако следующие поколения Аркрайтов, как правило, довольствовались сытой жизнью сельских джентльменов за счет богатств, накопленных предыдущими поколениями⁷².

Интересна история семьи Уайтбридов. Основатель династии предприниматель Сэмюэл Уайтбрид произвел революцию в пивоваренном секторе Лондона XVIII века и одним из первых начал заниматься крупномасштабным производством. Он происходил из мелкопоместного дворянства, его предки традиционно занимали государственные должности: отец и дед были сборщиками (генеральными приемщиками) налогов на землю в Бедфордшире. Хотя семья Уайтбридов не бедствовала, Сэмюэл был первым из них, кому удалось накопить значительное состояние: уже к 1762 году капитал, вложенный в его пивоварню в Лондоне, составил 116 000 фунтов стерлингов (около 23 миллионов долларов США 2020 года). Однако с 1760-х годов он начал покупать землю и недвижимость в своем родном Каддингтоне и принялся вести аристократический образ жизни, готовя почву для смены поля деятельности. Это намерение окончательно оформилось, когда его сын Сэмюэл II достиг совершеннолетия и дал понять, что пивоварение его не интересует. Решающий шаг Сэмюэл Уайтбрид сделал в 1795 году, когда приобрел поместья виконта Торрингтона в Бедфордшире.

Через год Сэмюэл Уайтбрид умер; к этому моменту его земельные владения были вторыми по величине в графстве после герцога Бедфорда. Это проявляется в структуре доходов, которыми пользовался его преемник Сэмюэл II: в 1803–1809 годах 73 % их поступало от поместий и 27 % от пивоварни. Сэмюэл II умело управлял своей собственностью, но его главным интересом была политика. В конце концов, он ведь учился в Итоне и посещал Оксфордский и Кембриджский университеты, так что недостатка в связях у него не было. В 1806 году ему предложили звание пэра, но он отказался, поскольку считал, что в качестве видного простолюдина сможет иметь большее политическое влияние, чем как дворянин второго ранга (хотя перед этим женился на дворянке). В 1790 году он был впервые избран в парламент. Сэмюэл II занимал этот пост в течение 23 лет и продвигал социальные реформы: он выступал за создание системы национального образования, введение минимальной заработной платы и отмену рабства. В этом он пошел по стопам своего отца, который также был членом парламента и аболиционистом. С годами список Уайтбридов, заседавших в британском парламенте, значительно вырос. Предпринимательская династия превратилась в политическую, успех которой опирался на большое семейное состояние⁷³.

Хотя каждый из описанных случаев имеет свои специфические особенности, очевидно, что индустриализация в Великобритании привела к появлению огромного числа богатых династий, которые, как правило, начинались как предпринимательские, но после смерти основателей быстро меняли направление – потомки занимались политикой и государственной службой и/или вливались в ряды дворянства. Эта тема, помимо прочего, связана с нерешенным пока вопросом об относительной важности промышленного и так называемого «джентльменского» капитализма в разные эпохи, а также об относительной важности промышленности, торговли и финансов для британской экономики в целом и для путей личного обогащения в частности⁷⁴.

Ту же характерную для предпринимательских династий, родившихся в благоприятном климате промышленной революции, тенденцию переходить в другие сферы деятельности или вовсе присоединяться к «праздному классу», можно обнаружить и за пределами Великобритании. Но главное: если мы рассмотрим лишь тех, чьи состояния оставались четко связаны с бизнесом, – за полтора века двух промышленных революций члены богатых династий, основанных блестящими предпринимателями на волне открывшихся возможностей, как правило, составляли все большую долю от общего числа богачей, усложняя вхождение в экономическую элиту новых членов. Возьмем, например, Германию. Здесь в 1910–1912 годах из всех бизнесменов с капиталом не менее двух миллионов марок 46,9 % работали в сфере услуг (27,3 % только в банковской сфере) и особенно в традиционных подсекторах, так что, например, владельцы универмагов (великое коммерческое новшество XIX века) составляли всего 1,6 %. Из 49,8 % занятых в промышленном секторе (не считая 3,2 % занятых как в сфере услуг, так и в промышленности) предприниматели из новых отраслей, характерных для Второй промышленной революции (химическая промышленность, электроэнергетика и машиностроение), составляли довольно незначительное меньшинство: 10,2 % из всех немецких бизнесменов-мультимиллионеров. Как пишет историк Долорес Огастин: «Это свидетельствует о наличии заметного временного лага в превращении экономического успеха в богатство»⁷⁵.

Если посмотреть под другим углом, то эти данные демонстрируют устойчивость состояний, созданных в Германии на более ранних этапах и передаваемых по наследству в семьях, занимающихся относительно традиционной деятельностью, промышленной или иной. Нечто подобное обнаруживается и в США: хотя успешные предприниматели Позолоченного века почти всегда основывали династии (заметным исключением является Эндрю Карнеги), в количественном отношении к концу XIX века они составляли меньшую часть среди по-настоящему богатых влиятельных людей. Но даже представляя собой меньшинство (обладая при этом непропорционально большей долей общего богатства), нувориши второй половины XIX века пополняли ряды тех, чье состояние имело более раннее происхождение. В результате на рубеже XX века сложилась социально-экономическая ситуация, мало благоприятствовавшая появлению нового поколения новаторов и предпринимателей. Во многих ключевых секторах экономики все больше доминировали могущественные тресты и картели, которые решительно подавляли конкурентов (о чем будет рассказано далее в главе 5). По причине трагических событий Первой мировой войны (1914–1918) трудно сказать точно, но есть основания полагать, что к ее началу очередной цикл великих возможностей для обогащения в истории Запада завершился. Его окончанию способствовал сам успех первых новаторов, доказавших, что они могут накапливать богатство и передавать его своим потомкам, основывая династии. Этот урок следует иметь в виду, рассматривая самую последнюю волну блестящих инноваций и значительного обогащения, которые часто считаются характерной чертой продолжающейся информационной эпохи.

В ходе Первой промышленной революции, а еще больше во время Второй, затронувшей гораздо более обширную часть Запада, новым игрокам, обладавшим соответствующими технологиями и умевшим с выгодой их применить, было относительно легко и быстро стать очень богатыми. Однако уже к началу XX века источник возможностей начал иссякать; после этого мировые войны практически закрыли его на несколько десятилетий. В некоторых странах, и особенно в тех, которые ранее отставали, сразу после Второй мировой войны вновь установилась ситуация, когда обогатиться путем предпринимательских инноваций стало относительно легко. Так было в Италии во времена так называемого экономического чуда 1950–1960-х годов: остававшаяся преимущественно сельской страна превратилось в современную индустриальную державу. Этому процессу весьма способствовал рост числа малых и средних предприятий, например в секторе потребительских товаров. Эти компании, обычно семейные, позволили накопить значительное богатство, во многих случаях положив начало предпринимательским династиям, которые, хотя и не без трудностей, сохранились по сей день и остаются типичными для итальянского капитализма⁷⁶.

Здесь будет уместно упомянуть относительно недавний период начала эпохи компьютеризации, особенно с 1970-х до 2000-х годов, когда вполне реально было пройти весь путь из грязи в князи, просто обладая некоторыми знаниями и навыками в области новых технологий, не имея ни многолетнего дорогостоящего университетского образования, ни солидного первоначального капитала, ни поддержки состоятельной семьи. Некоторые из ярких персонажей этого этапа стали хорошо известны благодаря их высокому авторитету в средствах массовой информации и потому, что многие из них были предметом популярных биографических очерков или книг. Первое поколение новаторов сколотило свое состояние на заре развития персональных компьютеров; среди них были Билл Гейтс и Стив Джобс. Новшества касались аппаратуры, но чаще программного обеспечения из-за гораздо более широкого доступа к этой сфере, по крайней мере до тех пор, пока такие компании, как Microsoft (основанная Гейтсом и Полом Алленом), не сделали ставку на установление контроля над важнейшими рынками, начиная с рынка операционных систем. Второе поколение извлекало выгоду из появления интернета: в их числе основатель компании Amazon Джефф Безос, а также Ларри Пейдж и Сергей Брин из Google. Фирма Amazon была зарегистрирована в 1994 году, Google – в 1998-м; и примерно до начала XXI века еще можно было добиться быстрого успеха, опираясь на интуитивные представления о том, как можно использовать интернет и другие информационные технологии для предоставления новых услуг. Ярким представителем третьего поколения инноваторов является соучредитель Facebook[15] Марк Цукерберг.

Назвав стольких американцев, можно задаться вопросом, не ограничивались ли феноменальные возможности того периода одними Соединенными Штатами. Ответ – и да, и нет. Определенно «да», если посмотреть, кто смог добиться действительно невероятного богатства, о чем неизменно свидетельствуют все имеющиеся списки самых богатых из ныне живущих (и Гейтс, и Безос в разное время считались самыми богатыми людьми в мире; в списке богатейших людей 2020 года, по версии Forbes, Безос был первым, Гейтс – вторым, соучредитель Oracle Ларри Эллисон – пятым, Цукерберг – седьмым, а Пейдж и Брин – тринадцатым и четырнадцатым соответственно). Но если рассматривать индивидуальные пути обогащения в более широком контексте, ответ будет отрицательным. Возьмем в качестве примера итальянца Федерико Маркетти, который в 2000 году основал Yoox – компанию, ставшую пионером онлайн-ретейла модной одежды. В 2018 году, когда ее выкупила компания Richemont, она оценивалась в 5,3 миллиарда евро (6,3 миллиарда долларов США). Или швейцарец Гийом Пусаз, который в 2012 году основал Checkout.com для предоставления услуг онлайн-платежей магазинам по всему миру. Как и многие другие компании, специализирующиеся на онлайн-сервисах и электронной коммерции, Checkout.com преуспела во время пандемии COVID–19, и стоимость активов Пусаза (которому на тот момент принадлежало около двух третей компании) резко возросла, что позволило ему в 2021 году войти в список богатейших людей мира по версии Forbes с состоянием примерно в 9 миллиардов долларов. Как бы то ни было, факт остается фактом: пути обогащения, рожденные веком информации, не привели в Европе к прежним уровням индивидуального обогащения. В какой-то степени это, вероятно, является отражением институциональной структуры, менее благоприятной для чрезмерного накопления (например, из-за фискальных систем, которые относительно больше давят на богатых: см. главу 10). Но, возможно, причина в том, что отрасли, в которых Европа оказалась наиболее подготовленной и конкурентоспособной, требовали больших первоначальных инвестиций и обычно использовались ранее существовавшими и хорошо зарекомендовавшими себя компаниями. Это относится к индустрии мобильных телекоммуникаций, в которой появились такие производители оборудования, как Ericsson в Швеции и Nokia в Финляндии (обе существуют с XIX века), и таких поставщиков услуг, как Omnitel в Италии (дочерняя компания компьютерной фирмы Olivetti, которая ранее была ведущим производителем пишущих машинок).

Хотя информационная эпоха вела к обогащению по разные стороны Атлантики по-своему, это не означает, что возможности в европейском обществе были распределены равномернее, чем в США. Хотя может показаться, что это следствие различных тенденций в концентрации богатства, характерных для США и стран континентальной Европы с 1970-х годов, о которых говорилось в главе 2, глядя на сверхбогатых, мы не должны упускать из виду, что рост крупных информационных компаний создавал возможности для многих – их сотрудников или руководителей небольших фирм, специализирующихся на использовании ниш, возникших благодаря росту крупных компаний. Известным примером, часто упоминаемым средствами массовой информации, является Microsoft, которая благодаря традиции предоставлять своим сотрудникам опционы на акции и росту цен на эти акции в десятилетия, последовавшие за первичным публичным их размещением в 1986 году, по-видимому, сделала миллионерами около 12 000 человек⁷⁷⁷⁸. Многие основатели и пайщики других компаний получили немалые деньги благодаря все более агрессивной стратегии Microsoft по перекупке чужих активов, и здесь интерпретация поведения компании как создателя (или истребителя) возможностей для обогащения становится несколько неоднозначной.

Гейтс и Аллен основали Microsoft в 1975 году для разработки и распространения коммерческого программного обеспечения. Билл Гейтс был двадцатилетним юношей из богатой семьи из Сиэтла. Он бросил Гарвардский университет, чтобы сосредоточиться на компьютерном программировании. Капитал Microsoft начал стремительно расти в начале 1980-х годов, когда компания подписала контракт с IBM на поставку операционной системы MS-DOS для компьютеров этой фирмы. В 1985 году была выпущена Microsoft Windows, которая расширила возможности MS-DOS, добавив графический интерфейс. Компания, которой Гейс управлял уже в одиночку (Аллен ушел в 1983 году из-за плохого состояния здоровья), стала лидером на рынке операционных систем, так что, когда она стала публичной в 1986 году, Гейтс, которому исполнился 31 год, стал самым молодым миллиардером в мире, заработавшим свое богатство самостоятельно. В последующие десятилетия Microsoft продолжала укреплять свое доминирующее положение на рынке и осваивать новые интернет-сервисы, начиная с интернет-браузеров. Это привело к «войне браузеров» с фирмой Netscape, у которой в середине 1990-х годов был самый используемый браузер Navigator. К концу десятилетия ситуация поменялась: лидирующее положение занял Microsoft Explorer, с 1995 года поставлявшийся как часть пакета Windows, а Netscape стремительно приходила в упадок. Компания Microsoft очень агрессивно действовала против Netscape и в 1998 году была привлечена к суду в США по обвинению в антиконкурентном поведении. В 2000 году компания была признана виновной в нарушении закона Шермана. Этот знаменитый антимонопольный закон был введен в действие в 1890 году и впоследствии привел многие полумонополии к вынужденному распаду: это случилось, например, в 1911 году с фирмой Standard Oil, основанной Джоном Д. Рокфеллером. Однако Microsoft договорилась с американским правительством и отделалась сравнительно легко. Судя по дальнейшим проблемам компании с государственными регулирующими органами – наиболее показателен случай с Европейским союзом, который в 2004 году оштрафовал ее на 497 миллионов евро, что для того времени было рекордной суммой, соответствующей примерно 847 миллионам долларов США 2020 года, – Microsoft и не думала менять свою политику. Но если в споре с Netscape она выбрала войну, в других случаях компания сочла более удобным просто выкупить конкурентов, укрепившихся в тех секторах, куда она планировала экспансию. Недавним примером является приобретение в 2016 году другого успешного стартапа начала XXI века, компании LinkedIn⁷⁹.

Microsoft – лишь один из примеров практики, распространенной среди крупнейших компаний, рожденных в информационную эпоху. Некоторые из них привлекли внимание антимонопольных регуляторов; например, к 2020 году Европейский союз неоднократно штрафовал Google на общую сумму почти в 10 миллиардов евро, а в ноябре того же года он предъявил официальные антимонопольные обвинения фирме Amazon⁸⁰. Джеффа Безоса действительно иногда сравнивают с Биллом Гейтсом из-за его склонности к бескомпромиссному и агрессивному поведению по отношению к потенциальным соперникам⁸¹. С нашей точки зрения, наиболее важным следствием экспансионистской и стяжательской политики гигантов информационных технологий является то, что такое поведение, скорее всего, уменьшит возможности для других – как путем предотвращения образования новых компаний, так и доведением потенциальных конкурентов до банкротства или покупкой этих фирм до того, как их основатели и пайщики получат шанс воспользоваться всеми преимуществами, которые могли бы им причитаться. В общем-то это лишний раз подтверждает теоретическое обоснование антимонопольных законов, не говоря уже о том, какие негативные последствия ждут потребителей на рынке без конкуренции. Но если посмотреть на долгосрочную перспективу, то проблема заключается в том, что сегодняшняя экстремальная степень концентрации определенных ключевых услуг в сочетании со стремлением технологических гигантов расширяться в новые области и сдерживать потенциально угрожающие им чужие инновации – это факторы, которые могут (в числе прочих) привести к завершению того исторического этапа, когда разбогатеть благодаря предпринимательским инновациям было относительно легко. Именно это произошло в конце Второй промышленной революции.

Еще одно опасное явление – наметившаяся в последние десятилетия тенденция к увеличению неравенства в доходах внутри компаний. По мнению многих ученых, это результат резкого снижения ставок подоходного налога, особенно в англосаксонских странах, что послужило стимулом для более агрессивного поведения верхушки. Действительно, это может быть важным фактором, способствующим возникновению различий в структуре неравенства доходов, наблюдаемых в западных странах с 1970-х годов⁸². На первый взгляд может показаться, что этот фактор способствует обогащению работников и, следовательно, является «эгалитарным» в смысле расширения возможностей накопления богатства для более широких групп руководителей и других категорий хорошо оплачиваемых сотрудников. С другой стороны, есть основания опасаться, что это может привести к созданию системы внутрифирменного извлечения прибыли, выгодной для немногих, но пагубной для большинства. Даже если это спорный вопрос, не вызывает сомнений то, что растущее неравенство внутри компании не сулит хороших шансов на рост благополучия для занимающих более низкие уровни пирамиды доходов, которые обычно менее образованны и не обладают таким социальным капиталом (хотя вполне могут быть наделены яркими способностями)⁸³.

Кроме того, в будущем дело может пойти еще дальше: сформируются династии, негативные последствия которых для социально-экономической мобильности в обществе уже обсуждались с опорой на исторические свидетельства из более ранних эпох. Согласно одной из оценок, из всех миллиардеров, живших в континентальной Европе в 2001–2014 годах, около половины получили свое богатство по наследству. В Канаде, США и Великобритании – около трети⁸⁴. Хотя эти цифры интерпретируются как «высокий» или «низкий» процент – не все так просто, как думают некоторые⁸⁵. Многие из богатых и сверхбогатых людей информационной эпохи в силу относительно молодого возраста просто не успели завещать свое положение потомкам или родственникам, поэтому мы еще далеки от ситуации, при которой высокая концентрация династий могла бы систематически препятствовать продвижению новых игроков вверх по лестнице богатства. И все же на протяжении всей истории именно такая ситуация приводила к завершению этапов интенсивных предпринимательских новаций, что представляется нам достаточной причиной для опасений. С этой точки зрения следует иметь в виду, как сами сверхбогатые люди относятся к передаче богатства по наследству. В 2010 году Билл Гейтс вместе со своей тогдашней женой Мелиндой и Уорреном Баффетом дали «Клятву дарения», взяв на себя обязательство перед смертью расстаться с более чем половиной своего состояния. Одним из первых сорока миллиардеров, подписавших это обязательство, был Марк Цукерберг (к концу 2020 года число подписантов выросло до 216[16]). Так уж сложилось исторически, что даже среди богатых не нова идея о том, что богатство не должно накапливаться само по себе или просто передаваться по наследству, а должно быть поставлено на службу человечеству. В американской культуре она опирается на мнение Эндрю Карнеги, высказанное в 1889 году: «Человек, который умирает богатым, умирает опозоренным». Но Карнеги находился под влиянием раннехристианской доктрины и, следовательно, был связан с гораздо более древней традицией, которая, как мы помним, в полной мере действовала в Средние века, когда очень богатый купец Франческо ди Марко Датини отписал в завещании большую часть своего состояния на создание новых благотворительных учреждений, в частности для бедных и для сирот. Несомненно, общество и культура, в которых жил Карнеги, и еще больше та, в которой живут Гейтс и Баффет, гораздо более терпимы к присутствию сверхбогатых людей по сравнению со средневековыми обществами, которые считали бы их просто грешниками. Но, судя по всему, для многих богачей огромные размеры их состояний, какие-то сверхчеловеческие по сравнению со скудной собственностью обывателя, вызывают некоторую тревогу. Данное соображение справедливо даже с учетом того, что филантропию тоже можно считать инвестицией в увеличение своего социального, культурного и символического капитала; следовательно, она не всегда до конца бескорыстна.

Все это сложные и весьма актуальные вопросы, заслуживающие особого внимания. Конечно, поразительная преемственность, которую мы выделили в роли богатых в обществе, особенно тех, кто не был «титулован» на свое огромное богатство, а просто накопил его (дворяне представляют собой особый случай), – не единственная, которую можно выявить: вспомним о сохранении тесной связи между богатством и политической властью на протяжении всей человеческой истории. Все эти вопросы будут подробно рассмотрены в третьей, заключительной части этой книги. Пока нужно завершить анализ основных исторических путей к обогащению, обратившись к теме финансовой деятельности, которая на протяжении веков вызывала наибольшее неодобрение и даже гнев общества.

На протяжении всей истории умение мудро распоряжаться деньгами всегда открывало большие возможности для личного обогащения тем, кто в высокой степени обладал специальными навыками. Банкиры, финансисты и инвесторы занимают видное место среди богачей любой эпохи. Иногда они целенаправленно занимались исключительно финансами в узком смысле, но нередко работали в капиталоемких секторах реальной экономики, таких как международная торговля. Хотя границы сфер деятельности часто бывают размыты, сосредоточим внимание на финансах как на особом пути к богатству – ведь на протяжении всей истории именно они неизменно считались наиболее проблематичным занятием: во многих случаях люди, избравшие своей основной деятельностью коммерцию и управление деньгами как таковыми, сталкивались с общественным презрением. От средневекового осуждения ростовщичества (под котором понималось одалживание денег во всех видах) до отвращения XIX века к спекулянтам и безжалостным финансистам, вплоть до движения «Захвати Уолл-стрит» и других протестов против растущего неравенства, вытекающего из чрезмерно финансиализированной экономики – к миру финансистов всегда относились с некоторым подозрением, в том числе и те люди, которые больше всего нуждались в их услугах.

В самом деле, в западных социумах притязания банкиров и финансистов на богатство всегда считалось менее обоснованными по сравнению с притязаниями дворянства, право которого определялось происхождением в соответствии с глубоко укоренившимися социальными и культурными нормами, а также формальным законодательством. Притязания рационализаторов и предпринимателей, способных благодаря своей интуиции плодотворно внедрять новшества в экономику, тоже считались более обоснованными. Парадоксальным образом такое отношение сохраняется даже в большинстве современных правовых систем, которые сделали владение крупными финансовыми активами менее уязвимым, в том числе посредством налогообложения. Но все же в других отношениях – например, когда у женщин появлялась возможность действовать относительно свободно в тех социальных областях, где раньше их дееспособность ограничивалась, или когда возникала необходимость в устранении религиозных барьеров, мешающих экономическим взаимодействиям, – финансы всегда были удивительно открытым миром. Постараемся разобраться во всех этих бросающихся в глаза парадоксах.

Ближе к концу XIV века Франческо ди Марко Датини, знаменитый тосканский купец, с восхождением которого к вершинам европейской международной торговли мы знакомились в главе 4, сообщил нескольким деловым партнерам о своем намерении стать банкиром. Это решение вызвало немалое беспокойство у ближайшего окружения Датини: контрагенты опасались, что он может утратить свое доброе имя. В частности, друг и компаньон Доменико ди Камбио писал ему в августе 1398 года:

Датини не внял предостережениям и открыл свой banco на пару с младшим компаньоном. Однако всего пару лет спустя банк закрылся из-за преждевременной смерти компаньона. Судя по всему, репутация Датини не понесла какого-то непоправимого ущерба, и вполне вероятно, к тому времени великий коммерсант уже осознал, чем рискует, вступая на поприще финансиста. Однако беспокойство его друзей и партнеров наглядно иллюстрирует глубоко укорененное в Средневековье общее неодобрение банковской и другой финансовой деятельности. Оно происходило из двух источников: во-первых, стремление к накоплению богатства осуждалось как алчность – то есть было смертным грехом. В этом банкиры и финансисты сталкивались с той же проблемой и тем же психологическим давлением, что и богатые торговцы (см. главу 4). Во-вторых, они находились под постоянным подозрением в ростовщичестве, поскольку любая форма процентов по долгам считалась ростовщической согласно определенной интерпретации Библии², усиленной теологами-схоластами, особенно Фомой Аквинским. Основываясь на высказываниях классика греческой философии Аристотеля, тот утверждал, что деньги не порождают деньги (nummus non parit nummos)³. Под подозрением находилась не прибыль от экономических сделок вообще, а возможность извлечения прибыли из простого предоставления денег взаймы: «ростовщичество имеет место там, где нет производства или материальной переработки реальных товаров»⁴.

В отличие от накопления богатства, которое считалось весьма предосудительным, но все же не запретным, ростовщичество было формально запрещено (в первую очередь Церковью) или жестко регулировалось, по крайней мере теоретически, что создавало немало проблем в функционировании все усложнявшегося механизма экономики. Проблема частично решалась терпимостью к ростовщичеству, если им занимались евреи, поскольку они не были членами христианской общины. Но важнее то, что кредитование под проценты смогло стать частью экономики благодаря процветанию целого ряда практик, противодействие которым в итоге оказалось бесполезным, что тоже свидетельствовало о практической важности такого рода услуг. Типичным примером было сокрытие процентов за обменным курсом валют. В результате в начале XIII века английский кардинал Роберт Курсон, некоторое время занимавший пост ректора Парижского университета, в трактате De usura («О ростовщичестве») утверждал, что оно должно считаться величайшим злом современности наряду с ересью. Эту точку зрения разделяло немало людей, если принять во внимание множество официальных осуждений этой практики и всевозрастающую суровость подобных высказываний с середины XII по середину XIII века⁵. С другой стороны, сам накал этого осуждения, вероятно, отражает все большее распространение торговли деньгами, которая развивалась pari passu[17] с начавшейся в Средневековье коммерческой революцией. Крупномасштабное банковское дело зародилось не в результате роста масштабов деятельности мелких менял, а стало итогом развития крупных коммерческих компаний, которые искали способ легко реинвестировать свою огромную прибыль.

Со временем теологии пришлось приспособиться к реалиям экономической жизни. Это отразилось прежде всего в постепенном накоплении «исключений» из запрета давать взаймы под проценты, что ясно видно в каноническом праве XII и XIII веков. Одним из самых первых исключений было установление различия между ростовщичеством частным и общественным, направленным на поддержание богатства учреждений. Так, например, религиозным учреждениям (монастырям, монашеским орденам, таким как тамплиеры, которые оказывали финансовые услуги королю Франции и так далее) позволялось заниматься ростовщичеством и заключать договоры ипотеки. Это был лишь первый шаг к окончательному признанию того, что некоторые услуги такого рода общественно полезны, а потому позволительны, по крайней мере в некоторых формах, и особенно если их оказанием занимаются правильные люди, то есть уважаемые профессионалы, а не «отъявленные ростовщики» (usurarii manifesti), которые бесстыдно и публично осуществляют эту деятельность, обслуживая в основном средние и низшие слои общества⁶⁷. В действительности такая реабилитация была частью более общего культурного процесса, завершившегося к XV веку, когда богатые и сверхбогатые получили наконец осмысленную роль в социуме: они копят богатство на общее благо, чтобы в кризисные времена общество могло использовать их личные ресурсы посредством займов⁸. Это ключевое изменение в общественном восприятии богатых будет подробно рассмотрено в главе 8.

Как бы там ни было в теории, на практике банковские услуги не позже конца XIII века стали процветающим бизнесом, особенно в Италии, которая играла ключевую роль в сфере финансов в Европе. Основным инструментом, позволявшим преодолеть запрет на ростовщичество, был переводной вексель, выдаваемый в одном месте, а оплачиваемый не только в другом месте, но и в другой валюте⁹. Хотя большинство крупных банкиров позднего Средневековья пользовались большим уважением (иначе они не смогли бы удержаться на рынке), над многими деятелями финансового сектора по-прежнему тяготели подозрения в ростовщичестве, о чем свидетельствуют опасения друзей Датини, а также устойчивые предрассудки и общественное неодобрение, с которыми сталкивались евреи, которые в коллективном европейском воображении считались типичными ростовщиками.

Флоренция на самых ранних этапах развития, несомненно, была одним из главных финансовых центров Европы; на континентальных финансовых рынках в конце XIII – начале XIV века господствовала группа из трех семей – Барди, Перуцци и Аччайоли. Каждое из этих семейств начинало свою деятельность в сфере международной торговли, а потом уже переключилось на банковское дело, где всем им удалось добиться исключительного успеха и накопить огромное по меркам того времени богатство. Их операции были настолько крупномасштабными и сложными, что, по определению историка Эдвина С. Ханта, они стали первыми «суперкомпаниями» Европы. Для удовлетворения финансовых потребностей князей всего континента они часто действовали как консорциум. Именно в данном рискованном бизнесе кредитования правителей они в конце концов потерпели крах: если папа римский оказался вполне надежным заемщиком (а также был чрезвычайно полезен в деле ограждения банкиров от любых обвинений в ростовщичестве), этого нельзя было сказать о королях Франции, Неаполя и других стран, особенно Англии. Тосканский консорциум первоначально финансировал государей как Англии, так и Франции, но, когда закипела Столетняя война (1337–1453), ему пришлось выбирать службу кому-то одному; консорциум принял сторону Эдуарда III Английского – не только потому, что тот был крупнейшим заемщиком, но и для защиты собственных интересов, чтобы сохранить доступ к английской шерсти – сырью, необходимому для деятельности консорциума в текстильном производстве. Это привело к потере большей части французского бизнеса и к проблемам с возвратом сумм, одолженных королю Франции. Эдуард III любезно предложил возместить убытки, но этого так и не произошло, причем несколько лет спустя этот же король вынудил Барди и Перуцци согласиться на крупное сокращение своего долга. Убытки, понесенные вследствие сделок с Англией, добавились к убыткам, понесенным в делах с Францией, и усугубились внутренними проблемами после поражения Флоренции в 1341 году в дорогостоящей войне с сильным соперником – Пизой – за контроль над небольшим городом Лукка. В финансирование этой кампании внесли вклад все три семейства, и у них почти не осталось надежд на возврат инвестиций в полном объеме. В сложившейся вслед за тем ситуации неопределенности многие вкладчики, особенно иностранные, начали изымать свои средства. В результате в начале 1340-х годов все три банка разорились и были ликвидированы. Все это, наряду с последующим ущербом от эпидемии чумы 1348 года, привело к реструктуризации банковского сектора Тосканы и возникновению условий, благоприятных для возвышения семьи Медичи¹⁰.

История семейства Медичи служит прекрасным примером того, как можно добиться и огромного богатства, и политической власти благодаря главным образом финансовой деятельности. Происхождение семейства до конца не выяснено, однако известно, что в XIII веке они, по всей видимости, занимались торговлей текстилем, а также деятельностью, связанной с их сельскохозяйственными угодьями в районе Муджелло к северу от Флоренции. Не подлежит сомнению лишь то, что изначально они не имели никакого отношения ни к крупномасштабной банковской деятельности, ни к международным финансам. Первые члены семьи, специализировавшиеся в данной сфере, начинали как компаньоны своего дальнего родственника Вьери ди Камбио, который с 1370-х годов считался одним из ведущих флорентийских банкиров. Франческо ди Биччи де Медичи был принят в фирму в 1382 году в качестве младшего компаньона Вьери. Он проявил себя очень способным и спустя восемь лет работы поднялся до должности старшего компаньона. Банк Вьери и Франческо имел филиалы в других городах Италии, включая Рим; римский филиал с 1385 года возглавил Джованни – младший брат Франческо. Именно он около 1397 года основал Банк де Медичи (Banco de' Medici) во Флоренции и вступил в гильдию менял (Arte del Cambio). Хотя по тосканским меркам Медичи были новичками в банковском бизнесе, их компания быстро добилась успехов. Поначалу рост был медленным, но уверенным, поскольку Джованни отличался осторожностью – несомненно, ценное качество в такую бурную эпоху, полную эпидемий и гражданских смут (установившийся было социальный порядок был нарушен в 1378 году восстанием чомпи – чесальщиков шерсти и рабочих текстильных производств, недовольных системой гильдий). Когда Джованни в 1420 году отошел от дел, первоначальный капитал банка в 10 000 флоринов успел дать прибыль в размере свыше 151 000 флоринов, три четверти из которых причитались Джованни (после его смерти в 1429 году наследникам досталось имущество стоимостью почти в 180 000 флоринов). Характерное для Джованни стремление не вмешиваться в политику, которого он придерживался всю жизнь, но не свойственное некоторым из его потомков, по всей видимости, повлияло на его сына Козимо, который со временем стал фактическим, но при этом закулисным правителем Флоренции и прилагал всяческие усилия, чтобы оставаться в тени.

Козимо де Медичи (или Козимо Старшего) с юных лет готовили к должности будущего главы семейного банка, и его личная жизнь была подчинена потребностям компании. Из этих соображений он женился на графине де Барди, племяннице одного из младших компаньонов своего отца. Компаньон происходил из флорентийской семьи, принадлежавшей к старой богатой аристократии, хотя и значительно обедневшей. Это было только начало: со временем Козимо вступил в многочисленные и сложные связи с флорентийской экономической и политической элитой, сплоченной родственными узами¹¹. Это способствовало его возвышению не только как предпринимателя, но и как политика. Что касается предпринимательства, он довел прибыль банка Медичи до беспрецедентного уровня. В 1420–1435 годах банк получил прибыль в размере более 186 000 флоринов, то есть около 12 000 в год – почти вдвое больше годовой прибыли, типичной для времен Джованни. В последующие годы прибыль еще больше возросла, так что в 1435–1450 годах она составила в целом 291 000 флоринов – более 19 000 в год. Из этой прибыли две трети достались Козимо и его брату Лоренцо, доля которых с 1443 года возросла до трех четвертей. К 1457 году семья Козимо была самой богатой во Флоренции (следовательно, одной из богатейших в Европе). Если судить по catasto (реестру налогов на имущество), составленному в том году, она была в четыре раза богаче второго по богатству семейства. Отец Козимо, Джованни ди Биччи, никогда не поднимался выше третьего места в этом рейтинге¹². Значительной частью своего достояния Козимо был обязан римскому филиалу, извлекающему выгоду из привилегированных отношений с папой римским, длившихся бóльшую часть XV века, поскольку управляющий этим филиалом также исполнял, как правило, должность генерального казначея при папском дворе. Деловые связи Медичи с Церковью заходили гораздо дальше, поскольку многие филиалы банка регулярно предоставляли ссуды кардиналам, епископам и другим высокопоставленным прелатам. Как отмечал историк Раймонд де Рувер, преимуществом для Медичи было то обстоятельство, что духовные лица, как правило, являлись более надежными должниками, чем миряне, поскольку они в большей степени опасались угрозы отлучения от Церкви за долги, к которой Медичи постоянно прибегали, пользуясь поддержкой папы, также постоянно находившегося у них в долгу¹³.

Что касается политики, Козимо изначально считался сторонником «новых людей», исключительно очень богатых, стремившихся занять более видное положение в городе. Из-за этого его считали угрозой установившемуся в олигархической республике порядку, и поэтому в 1433 году была предпринята попытка его изгнания. Флорентийское правительство, побуждаемое коалицией могущественных старинных семейств, главным образом Альбицци, обвинило Козимо в стремлении поставить себя над рядовыми гражданами и свергнуть республиканское правительство. По этому обвинению Козимо был на некоторое время заключен в тюрьму; некоторые (те же Альбицци) требовали его казнить; и в конце концов его выслали. Парадоксальным образом это послужило прологом к его возвышению вплоть до статуса фактического правителя Флоренции (то есть именно того, в стремлении к чему его обвиняли недруги), поскольку в следующем году город, разоренный очередной неудачной войной против республики Лукка, изгнал Ринальдо Альбицци и призвал Козимо. По свидетельству Никколо Макиавелли, великого флорентийского политического философа эпохи Возрождения, при въезде в город Козимо «встречали приветственными криками как благодетеля народа и отца своей страны»¹⁴. Это событие традиционно считается началом «тайного господства» Медичи во Флоренции; хотя Козимо постоянно жестко контролировал городское правительство, сам он редко и ненадолго занимал какие-либо официальные должности, а также воздерживался от произнесения публичных речей.

В 1434 году Козимо де Медичи спас Флоренцию от финансовой катастрофы. С этого года его деятельность как филантропа и покровителя искусств значительно расширилась, особенно после Флорентийского собора 1438–1439 годов, имевшего целью примирение католической и православной церквей в попытке защитить остатки Византии от экспансии Османской империи. Козимо, который сыграл важную роль в организации собора в своем городе, заинтересовался идеями неоплатонизма, высказанными на этом мероприятии представителями православия, что в конечном итоге побудило его спонсировать создание Платоновской академии во Флоренции и основать библиотеку имени Медичи в доминиканском монастыре святого Марка (она считается первой публичной библиотекой, основанной в Европе эпохи Возрождения), а также другие библиотеки. Однако такого способа вернуть обществу часть накопленного им огромного богатства (благодаря которому он также укрепил свое политическое влияние во Флоренции) ему было недостаточно, чтобы увериться в должном искуплении своих грехов; он сам понимал, что по крайней мере часть его доходов получена неправедным путем. Почувствовав, что жизнь подходит к концу (он умер в 1464 году), Козимо стал, как это было принято в Средние века, больше заниматься благотворительностью. Кроме того, ему удалось – что было возможно лишь для человека поддерживавшего тесные деловые связи с Церковью – получить папскую буллу об отпущении грехов, оплаченную пожертвованием монастырю Святого Марка во Флоренции¹⁵.

После смерти Козимо главенство в семье Медичи и руководство банком перешло к его внуку Лоренцо Великолепному, который проявлял гораздо больший интерес к политике (как местной, так и международной), чем к предпринимательству, и полностью отошел от принципа Джованни ди Биччи, предпочитавшего не участвовать в государственных делах. Как и Козимо, Лоренцо формально не был правителем Флоренции, однако ими стали его потомки, получившие в 1532 году наследственный титул герцогов Флоренции при поддержке папы Климента VII (который сам происходил из рода Медичи). Способы, которыми Медичи использовали свое богатство для достижения амбициозных политических целей, будут рассмотрены ниже, в главе 10. Здесь необходимо высказать итоговое соображение: обретя высший дворянский титул, семейство Медичи нашло способ избежать рисков, связанных с предоставлением займов дворянам, без чего было почти невозможно достичь более высокого положения в международных финансовых кругах Европы позднего Средневековья. В одной только Флоренции кредитование высшей знати привело к краху банков Барди и Перуцци, но европейская история полна примерами подобного рода, и в Новом времени их стало только больше.

Возьмем в качестве примера немецких банкиров из Аугсбурга, другого выдающегося финансового центра Европы тех времен. Если Медичи очень выгодно сотрудничали с папой римским, то немецкие банкиры Фуггеры и Вельзеры своими достижениями были во многом обязаны связям с императором Священной Римской империи и семьей Габсбургов. Эти банкиры открывали филиалы в ключевых точках обширных владений Габсбургов, в частности в Антверпене, ставшем в первой половине XVI века экономической столицей Европы. Антверпен, пожалуй, больше всех остальных европейских городов выиграл от заатлантической торговли на ранних стадиях ее развития – отчасти благодаря тому, что он тогда принадлежал Испании. В город прибывало множество пряностей из Африки и Азии (перец и мускатный орех), сахар с Антильских островов, а также неколониальные товары, включая английскую ткань (проходившую окончательную обработку и окраску во Фландрии), а также большое количество золота и серебра, которые испанцы доставляли из колоний в Америке для финансирования своих европейских дел и закупки товаров для развития колоний. Все это требовало наличия крупных капиталов и гибких финансовых услуг, чтобы поддерживать торговый баланс, перемещать активы по всему континенту (и все больше – через моря) и вообще обеспечивать плавный рост бурно развивающейся торговли и промышленности во Фландрии. Фуггеры и другие немецкие банкиры очень успешно вели эту игру, особенно во времена правления императора Карла V. Ситуация изменилась при его сыне, короле Испании Филиппе II, который в 1557 году обанкротился, нанеся значительный ущерб финансовому сектору Антверпена (и Аугсбурга). Вскоре после этого король Франции Генрих II самовластно сократил, а затем временно приостановил выплаты процентов, что еще больше осложнило ситуацию для многих аугсбургских фирм и привело к волне банкротств. Дела пошли еще хуже после начала восстания против испанского владычества, вспыхнувшего в Низинных странах в 1566 году¹⁶.

Фуггерам, можно сказать, повезло: они пережили кризис (хотя и понесли значительный ущерб), однако их случай является показательным примером как опасностей, так и возможностей, характерных для деятельности банкиров, ведущих дела с верхушкой правящей знати Европы. Фуггеры переехали в Аугсбург в 1367 году и первоначально занимались текстильным и златокузнечным делом. Постепенно они расширили свой бизнес; начав с торговли золотом и ювелирными изделиями, во второй половине XV века они занялись прибыльным международным бизнесом по доставке папскому двору сумм, вырученных от продажи церковных бенефиций и индульгенций. Наибольшего богатства семья достигла при Якобе Богатом (1459–1525), который проявил себя исключительно успешным предпринимателем в горнодобывающем секторе (он основал крупнейший горнодобывающий центр того времени в богатом медью Нойзоле на территории нынешней Словакии), а также получал огромные прибыли от международной торговли пряностями и другими товарами. Добыча полезных ископаемых была весьма зависима от благоволения императоров (начиная с Максимилиана I) и других феодалов, которое оплачивалось предоставлением финансовых услуг¹⁷. Эта тесная связь между финансовой и политической властью лишний раз проявилась на выборах императора Священной Римской империи, которые выиграл Карл V, победив очень сильного противника (короля Франции Франциска I) огромной ценой: на подарки (фактически взятки) семи курфюрстам-выборщикам было потрачено 852 000 гульденов. Из этой суммы 544 000 гульденов собрал Якоб Фуггер – со временем он смог вернуть себе ее в полном объеме, что было настоящим подвигом, если учесть сложившиеся обстоятельства.

К концу жизни, в 1525 году, Якоб Фуггер, несомненно, был одним из богатейших людей Европы и даже, по мнению некоторых его современников, самым богатым в мире. Он также проявил себя как новатор в области благотворительности, основав в Аугсбурге Фуггерай, считающийся старейшим социальным поселением в Европе (см. главу 9). Его племянник Антон, возглавивший семейный бизнес, одалживал еще больше денег династии Габсбургов и сыграл фактически ключевую роль в финансировании войн Карла V против распространения протестантизма. Антон также был очень успешен в международной торговле (несколько меньше в горнодобывающей промышленности) и к 1546 году увеличил активы компании примерно до 5,1 миллиона гульденов (унаследовав от Якоба два миллиона). Однако незадолго до смерти Антон столкнулся с серьезным финансовым кризисом: в 1557 году король Испании объявил дефолт по своему долгу. Это привело немецких банкиров в замешательство, в том числе в некоторой степени и Фуггеров (племянник и деловой партнер Антона, Ганс Якоб Фуггер, был вынужден объявить о личном банкротстве). Убытки семьи превысили один миллион гульденов¹⁸.

К моменту смерти Антона в 1560 году состояние семьи, очевидно, сократилось примерно до 260 000 гульденов – оценка, полученная путем вычитания задолженностей в размере 5,4 миллиона из общего объема активов в размере 5,66 миллиона гульденов. Кроме того, многие активы состояли из испанских и голландских долговых обязательств, которые было трудно взыскать. Семейная компания, однако, выжила и даже продолжала кредитовать Филиппа II, хотя после кризиса основными поставщиками финансовых услуг испанской короне стали генуэзские банкиры. После второго дефолта Филиппа II в 1575 году Фуггеры (которые на сей раз стали единственными, кого не коснулось прекращение платежей) значительно сократили свои отношения с королем, вероятно, из опасений продолжать столь рискованный бизнес. Дворянским титулом семья обзавелась давно: еще император Максимилиан I произвел Якоба Богатого в графы, этот титул получил и Антон, который, кроме того, женился на представительнице старой знати. Если в глубине души они еще оставались финансистами и торговцами, то их потомки пошли другим путем: постепенно вложили остатки семейного богатства в земли (компания была полностью ликвидирована в 1658 году), разделившись на три ветви, полностью одворянившиеся и ведущие аристократический образ жизни¹⁹. И вновь новые деньги стали старыми, но что еще интереснее: остатки состояния, нажитого в значительной степени на финансовой деятельности, были вложены в землю и другие стабильные активы, что позволило им сохраниться до наших дней.

Барди и Перуцци из-за своих связей с королями разорились, а Фуггеры серьезно пострадали, но генуэзцы, доминировавшие на европейских финансовых рынках в XVI и начале XVII века, нашли способ приручить даже испанских королей: с их точки зрения, четыре дефолта Филиппа II можно было рассматривать скорее как согласованную реструктуризацию долгосрочного долга короны, а не неизбежные и «неупорядоченные» банкротства. Несмотря на испанские дефолты 1575 и 1596 годов, типичный генуэзский семейный банк в 1566–1600 годах приносил ежегодную прибыль в диапазоне от 7,3 % (базовая долгосрочная ставка по пересмотренному суверенному долгу Испании) до 20 %. Генуэзцам удалось извлечь прибыль даже из финансирования Непобедимой армады, которая должна была вторгнуться в Англию в 1588 году²⁰. Европейская финансовая система постепенно становилась все более стабильной, по крайней мере в плане постепенного сокращения рисков, которым подвергались те финансовые игроки, которые имели дело с правительствами и правящими кругами. То есть финансовая деятельность как способ обогащения становилась намного безопаснее. Отчасти это следствие новшеств в финансовых технологиях. Если Фуггеры были «в числе первых финансистов нового поколения, начавших привлекать кредиты для правительств, выпуская облигации для инвесторов, а не путем прямого кредитования»²¹, то генуэзцы в совершенстве овладели искусством тщательного составления кредитных контрактов и оговорок на случай непредвиденных обстоятельств. Но в значительной степени причина повышения безопасности финансовой деятельности – рост государств и государственных органов управления. В число растущих потребностей социума (главным образом растущих финансовых потребностей войны или обороны, связанных с так называемой военной революцией в Европе в Новое время²²) входила потребность в более стабильном и органичном предоставлении финансовых услуг, а значит, практическая необходимость сохранить и позволить процветать специализированным операторам, которые их предоставляют. Однако прямое кредитование правительств и князей было лишь одним из аспектов комплекса финансовых услуг, который был тесно связан с другими, не менее важными, начиная со сбора налогов.

В доиндустриальной Европе сборщики налогов были одними из самых ненавистных людей, и они также неизменно считались одними из самых богатых людей как на местном, так и на государственном уровне. Как правило, они не являлись сотрудниками администрации, а были налоговыми откупщиками, которые предоставляли государству денежный аванс в обмен на право собирать арендованные налоговые поступления. В этом отношении европейские государства Средневековья и раннего Нового времени были значительно менее «современными», чем Римская империя, которая задействовала государственных служащих для сбора прямых налогов (частные подрядчики же, ненавистные publicani, напротив, были обычным явлением во времена республики)²³. Часто право на сбор налогов просто продавалось на аукционе тому, кто предлагал самую высокую цену, так что откупщикам требовалось максимально увеличить собираемые доходы, что, несомненно, способствовало их предполагаемой и реальной жестокости. Действительно, с точки зрения государства в этом заключалось дополнительное преимущество налогового планирования: помимо гарантии согласованного дохода и принятия на себя всех рисков, связанных со сбором налогов, налоговые инспекторы отвлекали внимание от истинного инициатора фискального сбора (государства и/или местного органа власти), ответственного за грабительское налогообложение. Такой подход, хорошо описанный в сохранившихся документах, применялся в некоторых европейских государствах, например в Венецианской республике, где правителям часто даже удавалось выступать в роли защитников своих подданных от алчных коллекторов²⁴.

С другой стороны, для тех, кто облагался налогом, система налоговых откупов стала еще более неприятной и менее справедливой, поскольку сборщики налогов были склонны уступать давлению местных знаменитостей, которых они часто хорошо знали, потому что жили в этом районе и принадлежали к той же местной элите, что приводило к неравному обращению с представителями более низких социальных слоев. Поэтому неудивительно, что в Голландской республике в XVII–XVIII веках система налоговых откупов была основной причиной социальной розни, часто приводившей к беспорядкам, а во Франции во время Великой революции сборщиков налогов заставили поплатиться за предполагаемые проступки, и в 1794 году 28 из них были казнены. В числе казненных был Антуан Лавуазье, высокопоставленный администратор Генерального откупа, ныне более известный как родоначальник современной химии²⁵.

В рамках нашего исследования можно сказать, что распространение налоговых откупов, связанное с постоянным повышением налогов на душу населения и диверсификацией фискальных инструментов, характерных для Европы раннего Нового времени (периода становления фискального государства²⁶), предоставило дополнительные возможности для быстрого личного обогащения. На самых высоких ступенях богатства мы находим налоговых инспекторов, которые взяли на себя сбор налоговых поступлений с целых государств. Типичный пример – Франция, где сбор налогов был прерогативой небольшого числа доверенных придворных, таких как Антуан II Кроза, который, как рассказывалось в главе 3, был одним из сборщиков налогов Людовика XIV в конце XVII – начале XVIII века и, вероятно, самым богатым человеком во Франции. Сравнительно высокая степень централизации налогообложения во Франции позволяла монарху и его правительству сталкивать лбами участников торгов, добиваясь увеличения цены концессии до той величины, которую они узнавали из надежных источников. Хотя прибыли откупщиков были несколько ограничены (в пользу государства, а не налогоплательщиков), они оставались потенциально огромными из-за большого количества льгот²⁷. Очевидно, что те, у кого имелись финансовые средства для авансирования сумм, необходимых для обеспечения откупа, как правило, в значительной степени участвовали в крупномасштабной банковской деятельности, отчасти потому, что во многих случаях откупа использовались в качестве замены обеспечения по кредитам правительствам²⁸. Например, в начале XIV века флорентийские семьи Барди, Перуцци и Аччайоли создали синдикат для сбора налогов в Неаполитанском королевстве. Примерно столетие спустя при папском дворе в аналогичном качестве выступали Медичи, а Фуггеры выполняли ту же работу для короля Испании, собирая доходы трех великих духовных орденов Испании (откуп, который они получили в качестве платы за финансовую поддержку, оказанную Карлу V при избрании)²⁹.

Однако по всей Европе возможности для участия в налоговых откупах были широко распространены и не ограничивались теми, кто вел прямые переговоры с коронами и центральными правительствами. На местном уровне мы находим финансовых операторов, занимающихся сбором региональных и городских налогов, а также сдающих в субаренду участки крупных откупов. В изученных нами списках самых богатых людей в разных сообществах эпохи Нового времени сборщики налогов обычно находятся на самом верху. Возьмем, к примеру, Савойское государство (Пьемонт) на северо-западе Италии: судя по уникальному источнику, датированному 1613 годом, в котором подробно описывается общее состояние всех глав семей в различных общинах, мы знаем, что самым богатым человеком в городе Сузы был некий Бернардино Сестроно, записанный как владелец гостиницы (oste), но его немалое состояние в 11 200 скудо было получено в основном от других видов деятельности. Он был арендатором имущества монастыря Сузы, а также сборщиком дакито – косвенного налога на транзит товаров через долину Сузы, для непосредственного сбора которого он нанял двух агентов. Очевидно, Сестроно был хорошо обеспечен капиталом (источник также сообщает нам, что у него было много кредитов в Дофине по другую сторону Альп, который был захвачен королем Франции во время предыдущих войн с Савойей), то есть фактически выступал в качестве финансового дельца. Аналогичным образом, в другом городе Пьемонта, Иврее, шестым по богатству человеком был сборщик налога на соль Баттиста Гвидо³⁰.

Если принять во внимание всех мелких операторов, то налоговые откупа, очевидно, были широко распространены в доиндустриальной Европе, как и различные виды налогов, одни из которых были унаследованы от Средневековья и шли рука об руку с остатками сильно фрагментированной юрисдикции, а другие вводились по мере того, как государства все более нуждались в средствах и совершенствовали методы их сбора. Таким образом, усиление фискального государства, вдобавок к регрессивному налогообложению, вело к усилению неравенства и открывало новые пути накопления значительных состояний, например путем концентрации в одних руках ресурсов, извлекаемых из общества откупщиками для погашения займов, причитающихся частным финансистам. Эта тема будет более подробно рассмотрена в главе 10. Здесь достаточно напомнить, что предоставление различного рода финансовых услуг (кредитование, налоговый откуп) государствам, сфера деятельности и набор функций которых постоянно расширялись, – это лишь один, хотя и очень важный компонент более общего процесса, поскольку те же самые государства нуждались в более широком спектре новых услуг (вспомним разработку первой европейской почтовой системы семейством Тассо). Более того, их расширяющиеся административные и бюрократические структуры открывали множество дополнительных возможностей для увеличения личного благосостояния благодаря хорошо оплачиваемым государственным должностям³¹. Этот путь к богатству был особенно важен для потомственного дворянства, которое, как показано в главе 3, всегда искало социально приемлемые способы сохранения или восстановления своего состояния (в дополнение к тому, что это был один из возможных путей к обретению дворянского статуса). Дворяне извлекли выгоду и из расширения финансового сектора в Новое время, выступая в качестве инвесторов, о чем пойдет речь в следующем разделе.

Важным событием, характерным для финансовой деятельности раннего Нового времени, стало распространение договорных механизмов и инструментов, позволявших инвестировать капитал без прямого участия инвестора в последующей деятельности. Это давало ряд преимуществ, в том числе диверсификацию инвестиций по секторам и компаниям с целью снижения риска и получения прибыли на инновационных предприятиях такими экономическими субъектами, которые вынуждены были воздерживаться от буржуазной деятельности, чтобы сохранить свой статус, или просто не хотели браться за роль предпринимателя. Со временем, по мере того как на специализированных рынках становилось все легче торговать акциями, соответствующими этим инвестициям, торговля акциями сама по себе стала одним из возможных путей личного обогащения (хотя и несколько шатким, если вспомнить, что вскоре на этом образуются – и лопнут – первые финансовые пузыри)³².

Некоторые из этих новых инвестиционных возможностей уже упоминались в главе 4. Вспомним привилегированные компании, созданные для получения прибыли от атлантической торговли, начиная с Голландской Ост-Индской компании (VOC) и Вест-Индской компании (West-Indische Compagnie, WIK), основанных в 1602 и 1621 годах в Голландской республике³³, и Английской Ост-Индской компании (East India Company, EIK), основанной в 1600 году. VOC была первой компанией, выпустившей публичные акции; точнее, она начала процесс, который вскоре привел к тому, что акции стали полностью публичными. При учреждении компании первоначальный капитал в размере 6,4 миллиона гульденов внесли более 1800 индивидуальных инвесторов. Из них только 76 были наделены некоторыми управленческими полномочиями (bewindhebbers), и из их числа были выбраны 17 действующих директоров – Heeren XVII. Важное и явное отличие VOC от торговых компаний, основанных до установления монополии VOC на торговлю с Ост-Индией, никто из инвесторов (даже Heeren XVII) не нес неограниченной ответственности по долгам компании. Инвесторы несли ответственность только в пределах своих собственных инвестиций. Выражаясь современным языком, VOC была компанией с ограниченной ответственностью: это был очередной важный шаг на пути к тому, чтобы сделать мир финансов более безопасным как для специализированных участников, так и для случайных инвесторов³⁴.

В 1609 году было принято решение, что вложенный капитал возврату не подлежит. Инвесторам, однако, было разрешено продавать свои акции другим лицам, что дало толчок деятельности Амстердамской фондовой биржи, созданной VOC специально для этой цели. Считается, что это было первое учреждение, специализирующееся на официальной торговле ценными бумагами. Дальнейший толчок развитию фондовой биржи был дан увеличением объема среднесрочных долговых обязательств, выпущенных компанией для финансирования экспедиций. В 1610 году VOC выплатила первые дивиденды. Несмотря на то, что доход выплачивался натуральными специями (перцем и мускатным орехом), он были существенным: по данным компании, первоначальные инвестиции принесли прибыль в размере 125 %, но многие акционеры возмущались, что не могут продать специи по цене, необходимой для получения такого дохода, так что доходность акций, видимо, была несколько ниже. Инвесторы требовали выплаты дивидендов наличными, что со временем привело к изменению политики компании, сделав владение акциями VOC еще более удобным для акционеров³⁵.

В течение примерно ста лет после своего основания VOC была крупнейшей акционерной компанией в мире. Инвестиции в нее – по крайней мере чисто теоретически – были открыты для широких слоев голландского общества, и, хотя половиной всех акций владели крупнейшие (по 10–11 %) акционеры, большинство первоначальных инвесторов внесли лишь небольшие суммы, всего около 20 гульденов. Кроме того, поскольку члены Heeren XVII назначались и отчитывались перед властями тех голландских городов, которые помогли создать компанию, а значит, были в значительной мере защищены от влияния акционеров, персональных ограничений на приобретение акций практически не было; их могли покупать даже иностранцы. Созданная VOC открытая модель финансирования далеко не сразу получила распространение за рубежом. Для сравнения, EIK изначально носила гораздо более традиционный характер. Все акционеры входили в состав генерального собрания и играли непосредственную роль в управлении компанией, а также в избрании директоров из числа своих членов³⁶. Существовало, правда, два вида инвесторов: одни не собирались участвовать в управлении компанией и формировании коммерческих решений, а хотели просто получать прибыль, а другие извлекали из своего участия в делах компании выгоду для какой-то другой деятельности – так делали многие торговцы Лондонского Сити. Но компания старалась ограничивать количество акционеров, чтобы максимально использовать преимущества монополии для относительно небольшого числа инвесторов, которые изначально обычно были очень богатыми и влиятельными³⁷. Среди этих людей ключевую роль играло дворянство: в начале XVII века около 20 % инвесторов в английскую зарубежную торговлю принадлежали к дворянскому сословию. Хотя многие представители знати поначалу относились к этому с пренебрежением, преимущества финансирования атлантических торговых предприятий были столь очевидны, что к началу XVIII века отношение к ним радикально изменилось не только в Англии, но и в европейских странах, таких как Франция и Испания, которые придерживались еще более строгих взглядов на то, чем подобает заниматься дворянину³⁸. Это был фундаментальный, хотя и небыстрый сдвиг. В ходе этого процесса европейская знать оказалась вовлечена в другую финансовую новинку своей эпохи – государственные облигации.

В Венецианской республике, патриции которой никогда не гнушались извлекать выгоду из интересных экономических возможностей, с 1262 года существовал консолидированный заем (долговая гора Монте-Веккьо), по которому ежегодно выплачивалось 5 %. Это была первая система подобного рода в Европе. Примеру Венеции вскоре последовали другие итальянские города, начиная с Генуи в 1274 году. Поскольку Венецианская республика была чрезвычайно надежным заемщиком (за свою долгую историю она ни разу не допустила дефолта), государственный заем предоставлял социальной и экономической элите исключительные возможности для инвестиций, особенно когда в раннее Новое время дорогостоящие войны вынудили государство делать более значительные заимствования. Так, в течение XVII века размер государственного долга Венеции многократно увеличился из-за расходов на длительную Критскую войну (1645–1669) против Османской империи. Долговые обязательства приобретались в основном патрициями, купцами и другими представителями экономической элиты и выплачивались по номинальной ставке 7–8 % годовых, а иногда и выше. Хотя другие социальные слои также инвестировали в государственный долг, это никоим образом не было возможностью для всех, поскольку в Венецианской республике, как и в Голландской, из-за наличия минимальной суммы при подписке на облигации доступ к ним фактически существовал лишь для самой богатой части общества. Это также могло способствовать росту концентрации богатства в узком кругу. Несправедливость данной системы еще более усугублялась тем фактом, что процентные ставки были высокими, а риски очень низкими. Хорошо известно, что контролировавшие правительство патриции сами инвестировали в государственный долг; поэтому считалось крайне маловероятным, что они поставят под угрозу один из своих основных и наиболее стабильных источников дохода³⁹.

В таком контексте становится очевидным, что увеличение государственного долга в XVII веке, которое было связано также с созданием государственных банков (например, Банка Англии в 1694 году) оказало (еще до конца не изученное) влияние на неравенство в целом. Но, безусловно, в итоге позиции старых богачей укрепились, а их доля в общем богатстве увеличилась. Например, в Голландской республике к началу XVIII века благодаря постоянной покупке облигаций самые богатые семьи сосредоточили в своих руках небывало большую долю государственного долга. Это нашло отражение в составе их имущества: в Делфте в 1706–1730 годах почти 60 % богатства у 5 % самых богатых семей состояло из облигаций всех видов (фактически верхние 5 % владели 85 % всех облигаций, принадлежащих неинституциональным владельцам; по данным за 1770-е годы доля выросла до 91 %). Этот процесс также отражал стремление части состоятельных людей отойти от коммерческой и предпринимательской деятельности, занявшись вместо этого политикой. По словам историков Яна де Фриза и Эда ван дер Вуда: «Существование гигантского государственного долга, сосредоточенного в руках богатых семей, и прямой доступ многих из этих семей к политическим постам создали те условия, в которых “олигархизация” политической жизни… усилилась»⁴⁰. Таким образом, развитие финансовых рынков сыграло важную роль в создании условий, которые позволили голландским семьям с коммерческим прошлым превратиться в непредпринимательские, политически влиятельные династии.

Если в некоторые периоды и при определенных обстоятельствах наличие большего количества лучших возможностей для финансовых вложений могло лишить экономику значительного капитала (не говоря уже о незаменимом человеческом капитале), то в другие периоды это способствовало обратному процессу, например, позволяя знати вкладывать свои богатства в предпринимательскую деятельность. Один из примеров – инвестиции в привилегированные компании XVII–XVIII веков, но схожие обстоятельства возникли и во времена промышленной революции, особенно в Англии. Степень фактического участия знати в предоставлении необходимых инвестиций сейчас является предметом научных споров. Хорошим примером является строительство каналов. Их строили акционерные компании, проводившие перед началом своей деятельности публичные торги акциями, после чего их можно было продать на вторичном рынке. Ценные бумаги приносили хорошую прибыль, хотя и риски были значительными, если учесть, что не все каналы оказались доходными. Согласно точке зрения, популярной в 1950–1960-х годах, землевладельцы (большинство из которых были дворянами) поддерживали развитие транспорта своими экономическими и политическими возможностями, поскольку это шло на пользу их сельскохозяйственным предприятиям и эксплуатации имевшихся на их землях полезных ископаемых. Тот факт, что интерес знати к каналам и подобным инвестициям не был чисто умозрительным, говорит о взаимосвязи интересов землевладельцев и промышленников, которая обычно не встречалась в континентальной Европе. Однако более поздние исследования показали, что землевладельцы не проявляли особого интереса к каналам и просто участвовали в этом новом бизнесе пропорционально своей доле в национальном доходе⁴¹. Все же, поскольку многие из самых зажиточных людей индустриализирующейся Англии были дворянами, факт остается фактом: они составляли значительную долю инвесторов и часто были в числе тех, кто вкладывал самые крупные суммы – в каналы или, как показали недавние исследования, в строительство платных магистральных дорог. В последнем случае, как правило, лишь крупные землевладельцы обладали достаточным количеством средств, чтобы диверсифицировать свой портфель, покупая облигации нескольких трастовых фондов, что значительно снижало риски⁴². Кроме того, в различных регионах дворянство по-разному участвовало в финансировании промышленной революции: если на севере оно играло активную и позитивную роль, то на юге особой активности не наблюдалось⁴³. В некоторых частях континентальной Европы, например в Германии, дворянство также принимало активное участие в финансировании железных дорог и другой инфраструктуры (Второй) промышленной революции⁴⁴ – то есть выводы об исключительности Англии в этом отношении могут оказаться поспешными.

Рассматривая возможности для обогащения, открывавшиеся в финансовой сфере начиная с Нового времени, нельзя не заметить впечатляющую преемственность с более ранними этапами. Это очевидно при изучении инвестиционных возможностей (где в раннее Новое время появились действительно революционные инновации) и становится еще более наглядным при рассмотрении банковского дела. Банкиры начала XIX века (да и позднейших времен) продолжали пользоваться методами, сложившимися в эпоху позднего Средневековья. Хотя к этому времени уже не было необходимости скрывать проценты за обменными курсами, суть банкирской деятельности оставалась в целом прежней, основанной на сложных сетях родственных и семейных отношений и на поддержании тесных контактов с правительствами, аристократами и предпринимателями, действующими в сфере торговли и промышленности. Даже одно из главных новшеств в банковской сфере – распространение со второй половины XIX века акционерных институтов с ограниченной ответственностью – сопровождалось активным присутствием таких авторитетных банковских династий как Ротшильды, которые в 1864 году внесли свой вклад в основание банка Société Générale.

Семья Ротшильдов – выходцы из Франкфурта-на-Майне, города на юго-западе Германии, одного из важных финансовых центров, который, однако, не был главным, пока в 1998 году там не был учрежден Европейский центральный банк. Ротшильды были набожными евреями; они вполне успешно торговали шерстью и шелком, несмотря на антисемитские предрассудки и законодательство. Торговля шелком, например, была для евреев формально запрещена, но Ротшильды всегда умели обходить препятствия. Основатель банковского бизнеса Майер Амшель Ротшильд начал карьеру в 1757 году в качестве ученика в банке Оппенгейма в Ганновере, клиентами которого были многие знатные семьи. В процессе работы он стал знатоком редких монет и медалей. Эти навыки привлекли внимание Вильгельма IX, ландграфа Гессен-Кассельского, и в 1769 году он стал «придворным евреем». Его задачей было оказывать принцу разнообразные финансовые услуги, и это назначение значительно повысило его социальный статус. Благодаря уплате специального налога ему даже разрешалось покидать франкфуртское гетто по воскресеньям⁴⁵.

Майер Амшель основал первую ветвь семьи Ротшильдов во Франкфурте. В 1798 году его третий сын Натан Майер с благословения отца переехал в Англию, чтобы расширить международную деятельность семьи. Ему был выделен капитал в размере около 20 000 фунтов стерлингов (2,8 миллиона долларов США по курсу 2020 года). Первоначально он поселился в промышленном городе Манчестер, где с большим успехом торговал хлопчатобумажной тканью. Через несколько лет он перебрался в Лондон, где начал торговать на фондовой бирже и вскоре после этого открыл филиал семейного банка. В начале деятельности ему очень помогли связи, которые его отец установил с еврейской экономической элитой Лондона. Эти связи еще более укрепились в 1806 году, когда он женился на Ханне, дочери ведущего торговца города (Леви Барент Коэн), которая к тому же принесла ему солидное приданое в размере 3248 фунтов стерлингов. С самого начала Натан активно участвовал в финансировании правительственных мероприятий, в том числе кампании Веллингтона против Наполеона, – занятие, не новое для международного банкира высокого ранга (как мы помним, Антон Фуггер финансировал войны Карла V против протестантов). Помимо этого, Ротшильд занимался спекуляцией золотом и контрабандой английских товаров на континент, что являлось открытым нарушением континентальной блокады Наполеона. За свою антинаполеоновскую деятельность Ротшильды надеялись извлечь выгоду из возможностей, открывшихся после поражения императора, отчасти потому, что они одолжили 5 миллионов франков «реставрированному» королю Франции Людовику XVIII, чтобы тот мог достойно вернуться из изгнания. Однако поначалу они были отстранены от участия в крупных сделках, столкнувшись с коллективной враждебностью местных финансистов, которые были отчасти завистливы, а отчасти движимы антисемитскими предрассудками, которые были еще сильны во Франции, хотя и не в такой степени, как в других европейских странах. Тем не менее Ротшильды в конце концов преодолели сопротивление (и осуществили финансовую месть своим врагам), и парижская ветвь семьи, основанная младшим братом Натана Джеймсом (Якобом) незадолго до смерти отца семейства Майера Амшеля в 1812 году, стала процветать.

В последующие годы, благодаря своим трем основным филиалам, банк Ротшильдов укрепил доминирующее положение в европейских международных финансах. Руководство по-прежнему оставалось в руках потомков Майера Амшеля по мужской линии, в соответствии с его четкой рекомендацией (закрепленной в завещании) не допускать зятьев в семейный бизнес; для пущей убедительности Майер Амшель отстранил от участия в нем и всех своих дочерей. Отчасти по этой причине, а также потому, что основатель призвал своих потомков оставаться верными еврейской религии и не вступать в брак с иноверцами, в последующие десятилетия Ротшильды систематически вступали в смешанные браки: из 18 брачных союзов, заключенных внуками Майера Амшеля, 16 были заключены между дядей и племянницей или между двоюродными братьями и сестрами. Помимо религиозных соображений основателя, следует отметить, что практика заключения родственных браков также помогала избежать необходимости выплачивать значительное приданое посторонним – и по этой же причине она была довольно распространена в Средние века и в раннее Новое время. В общем, ничего нового, но Ротшильды оставались верны воле основателя, по крайней мере до смерти Натана Майера в 1836 году; после этого семейная практика заключения браков стала более открытой (и проблемной). В таком же полном соответствии с общей традицией семья последовательно продвигалась по аристократической лестнице. Особенно это касалось английской ветви, начиная с сына Натана Майера Лайонела. Хотя он уже носил унаследованный от отца титул австрийского барона, он стремился получить титул английского пэра. В этом ему взялся помогать премьер-министр Гладстон, но королева Виктория не захотела удостоить такой чести еврея, тем более спекулянта. Однако в 1885 году она смягчилась и сделала сына Лайонела, Натана Майера II, первым бароном Ротшильдом. Он был первым евреем, ставшим членом Палаты лордов (Лайонел уже был членом парламента)⁴⁶.

На начальных этапах своего восхождения Ротшильды сталкивались со значительным общественным презрением: и как евреи, и как финансисты. Как евреи, они начали свои банковские операции в период, когда у представителей их религии только-только появилась возможность работать на высшем уровне международных финансов; в более ранние эпохи большинству евреев приходилось ограничиваться небольшими потребительскими кредитами на местном уровне. Но даже если им было разрешено теперь законом работать во всех финансовых секторах, по крайней мере в Англии и Франции, они по-прежнему страдали от общественных предрассудков. В европейской культуре еврейские кредиторы несправедливо стали синонимом ростовщиков – это не лучшая основа для занятия профессией, в которой решающее значение имеет межличностное доверие, и по этой причине в своей первоначальной деятельности им часто приходилось действовать через социально презентабельных «молчаливых партнеров». Как финансисты, Ротшильды страдали от общего недоверия, с которым представители других отраслей экономики и общества относились к торговцам деньгами. Это недоверие не развеялось в ходе общественных перемен, а продолжало существовать в новых формах, которые берут свое начало в средневековом подозрении ко всем видам экономической деятельности, не связанным с производством или обработкой материальных товаров. В частности, мыслитель конца XIX века Веблен проводил различие между «производственными» и «финансовыми» экономическими институтами (компаниями), то есть между теми, которые занимаются производством новых вещей, и теми, которые сосредоточены лишь на владении или приобретении (например, инвестиционные банки)⁴⁷. Подобное деление появилось не внезапно – оно ассоциировалось с укоренившейся и узнаваемой чертой западной культуры. Веблен также связывал это противопоставление «производства» и «бизнеса» с бытующими в них радикально отличными способами поведения и мышления («привычки мышления»). Финансовые институты, по его мнению, представляют опасность для общества в целом, поскольку в погоне за прибылью как таковой их лидеры действуют хищнически, не обращая внимания на ущерб, который могут причинить окружающим⁴⁸. Такими безжалостными бизнесменами, каких имел в виду Веблен, были бароны-разбойники Америки Позолоченного века: в «Теории делового предприятия» (1904) он прямо указывает на Эндрю Карнеги (см. главу 4) и Дж. П. Моргана.

Независимо от позиции Веблена, представляется уместным завершить этот раздел кратким описанием Морганов, одной из главных американских династий, сколотивших состояние на крупномасштабной финансовой деятельности. Существует точка зрения, что главная ошибка Ротшильдов заключалась в том, что они не смогли правильно оценить потенциал США и не основали филиал в Нью-Йорке, несмотря на настоятельные призывы некоторых партнеров⁴⁹. Семья Морганов переехала из Уэльса в Америку в 1636 году, поселившись в Спрингфилде, штат Массачусетс. К началу XIX века Морганы уже были довольно состоятельными и занимались различными видами деятельности. Джозеф Морган, первым переехавший в Нью-Йорк, сколотил состояние на кофейном бизнесе, а также участвовал во многих транспортных компаниях (каналы, пароходство, железные дороги и т. д.). После своей смерти в 1847 году он оставил сыну Джуниусу Спенсеру состояние в размере около одного миллиона долларов (около 32 миллионов долларов США 2020 года).

Джуниус через несколько лет после смерти отца переехал в Лондон (отправив своего сына Джона Пирпонта на учебу в Швейцарию и Германию) и успешно вел бизнес в сфере национальной и международной торговли сырьем, особенно хлопком, но что более важно, он первым в семье занялся банковским делом. В 1854 году Джуниус стал партнером инвестиционного банка Джорджа Пибоди в Лондоне. Десять лет спустя, после отхода Пибоди от дел, фирма стала называться J. S. Morgan and Co. Некоторое время банк боролся с традиционным сопротивлением финансового истеблишмента новичкам (истеблишмент того времени прекрасно олицетворяют Ротшильды, то есть «новички» более раннего поколения). Однако во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов Джуниусу повезло: французский император Наполеон III остро нуждался в деньгах, а Ротшильды, имевшие прочные связи как с Францией, так и с Германией, не решались брать на себя обязательства по политическим причинам, а кроме того, как и другие крупные банки, не слишком верили в способность Франции выиграть войну (и погасить долг). Тогда в дело вмешался банк Моргана, предоставив французскому правительству крупный кредит, хотя и под 15 % годовых: настолько высокая ставка наносила удар по самолюбию страны. С падением правительства и провозглашением Парижской коммуны рыночная стоимость займов резко упала, и Джуниусу пришлось самому докупать акции, чтобы избежать дальнейшего падения. Во Франции это было воспринято как очередное унижение, что привело после окончания войны к осуществлению финансовой мечты банка Моргана: в 1873 году был запущен «освободительный заем» для погашения старых займов по номиналу. Банк получил огромную прибыль в размере около 1,5 миллиона фунтов стерлингов (174 миллиона долларов США по курсу 2020 года).

Несмотря на этот эпизод, поначалу обогащение Морганов не было связано с займами государствам и правителям в такой степени, как у Ротшильдов и других европейских финансовых династий. Банк специализировался на промышленных спекуляциях (то, что Веблен назвал бы «бизнесом»), и в этом искусстве преуспел сын Джуниуса, Джон Пирпонт. Пока его отец вел дела в Лондоне, Джон в основном работал в США, где зарекомендовал себя как чрезвычайно успешный бизнесмен во многих важнейших секторах Второй промышленной революции, таких как железные дороги или сталелитейная промышленность. Именно ему в 1901 году удалось убедить Эндрю Карнеги продать свои активы в сталелитейной промышленности, что привело к созданию корпорации United States Steel Corporation (см. главу 4). В этих начинаниях целью Джона Пирпонта, как правило, было содействие концентрации производства и «сотрудничеству» вместо конкуренции, что позволяло как сокращать производственные издержки, так и создавать монополии, максимизируя финансовую отдачу для акционеров, но также приводя к тому общественному ущербу, на который указывал Веблен. Хотя Джон Пирпойнт Морган при случае был готов поставить свои огромные финансовые средства на службу своей стране (пусть и не совсем бескорыстно). В 1907 году, в период экономического спада, вызванная безрассудными финансовыми операциями паника привела к огромным убыткам на Нью-Йоркской фондовой бирже; последовала серия банкротств банков. Казалось, финансовый кризис вот-вот выйдет из-под контроля, но вмешался Морган, возглавивший группу предприятий и финансистов. Им удалось спасти ряд находившихся на грани банкротства компаний и тем самым внести решающий вклад в восстановление доверия к платежеспособности финансовой системы.

В каком-то смысле Джон Пирпонт Морган спас свою страну (этот подвиг он повторил в том же году: спас город Нью-Йорк от банкротства), выполнив именно одну из тех функций, которые теологи позднего Средневековья приписывали сверхбогатым, о чем будет идти речь в главе 8. Хотя эти действия вызвали большое одобрение у общества, они также усилили беспокойство по поводу экономической и финансовой мощи американских сверхбогачей. В 1912 году Конгресс учредил Комитет Пуджо для расследования деятельности так называемого денежного треста, который располагался в Нью-Йорке и, предположительно, контролировал финансовую систему страны⁵⁰. Джону Пирпонту пришлось предстать перед комитетом – вероятно, это подорвало его здоровье (оно никогда не было особенно крепким) и способствовало его смерти в 1913 году. Ближе к концу того же года была учреждена Федеральная резервная система, чтобы Соединенным Штатам больше не приходилось обращаться за спасением к частным финансистам. Парадоксально, но демонстрация финансовой мощи, использованная Джоном Пирпонтом Морганом в интересах общества в 1907 году, привела к созданию условий, которые сделали ненужным для частных банкиров периодический вклад в общественное благо, тем самым освободив от бремени, которое они несли со времен Средневековья. Это и другие подобные события в других странах Запада имели долгосрочные последствия, которые будут рассмотрены в заключительном разделе этой главы⁵¹.

Напоследок осталось сказать, каким образом банковские структуры, образованные в конце XIX века, создали прекрасные возможности для обогащения, выходившие далеко за рамки возможностей небольшой группы хорошо зарекомендовавших себя финансистов. Если Ротшильды долгое время усердно пытались сохранить управление капиталом за семьей, то Морганы – отчасти из-за того, что их было гораздо меньше, – склонны были делегировать важные управленческие задачи растущей когорте высококвалифицированных специалистов. К тому времени, когда Джона Пирпонта сменил его преемник Джек, представитель семьи выполнял в основном надзорные функции. Банк становился все более открытым для внешнего мира, пока во второй половине XX века не превратился в компанию, полностью управляемую менеджерами. В это же время в соответствии с законодательством о Новом курсе (см. заключительный раздел этой главы) он был разделен, и две образовавшиеся компании (J. P. Morgan & Co и Morgan Stanley & Co), как и все традиционные частные банки, столкнулись с растущей конкуренцией со стороны новых быстро растущих акционерных банков и необходимостью слияния с другими. Но в рамках нашего исследования следует подчеркнуть, что со второй половины XIX века финансовый сектор стал крупнее, чем когда-либо раньше, и таким образом закрепил за собой роль основного пути к богатству. Стоит отметить, что уже тогда этот путь был относительно открытым для женщин, что опять-таки соответствовало традициям доиндустриального прошлого.

Как указывалось во введении, любая попытка изучить представленность женщин среди богатых людей в разные эпохи сталкивается с проблемой относительной нехватки нужной информации в тех немногочисленных имеющихся архивных источниках, которые более-менее систематизированы. В налоговые ведомости, по крайней мере до XIX века, заносили сведения только о главах домохозяйств (обычно мужчинах): ограничения дееспособности женщин были широко распространены на Западе. Хотя до нас дошли сведения о женщинах, которые играли ключевую роль в управлении торговыми предприятиями, обычно выступая в качестве партнеров своих мужей. Самостоятельно, пользуясь какой-либо существенной оперативной и семейной независимостью, они действовали гораздо реже; но именно в финансовой сфере женщины нашли относительно свободную нишу.

Возьмем, к примеру, итальянский город Милан, который всегда был крупным европейским финансовым центром. Детальное изучение 1902 доверенностей (разновидность нотариального акта, посредством которого частные лица доверяли капитал банкирам для инвестирования в финансовые операции), оформленных в 1575–1607 годах с целью вложения в международные валютные ярмарки в Бисензоне, показывает, что из 605 отдельных клиентов 509 (84 %) были женщинами. Из них подавляющее большинство (86 %) были вдовами. Такая явно чрезмерная представленность вдов имеет четкое юридическое основание: после смерти мужа женщина по закону обретала большую способность действовать независимо, то есть без явно выраженного согласия супруга. В то же время, при отсутствии детей, она получала доступ к значительным активам, поскольку к ней возвращалось приданое, а также (по крайней мере в Милане) все остальное имущество, которое она получила от своей семьи и семьи мужа. В противном случае вдова чаще всего назначалась узуфруктуарием[18] и распорядителем имущества покойного супруга до достижения детьми совершеннолетия. Как бы то ни было, многие вдовы оказывались при деньгах. Инвестировать их в финансовый оборот было относительно просто, социально приемлемо и давало надежду на получение значительных доходов (для миланских вдов они часто составляли порядка 7–9 % годовых чистыми).

Наличие юридических ограничений на дееспособность женщин, ставивших их в зависимость от разрешения мужа или какого-либо родственника мужского пола, – хорошо известная черта доиндустриальной Европы, которая, по-видимому, только усилилась в раннее Новое время. В начале XIX века во многих странах эти ограничения были еще более расширены и обобщены в Гражданском кодексе Наполеона и в тех многочисленных кодексах, которые на него опирались, в результате чего во многих регионах вдовы потеряли значительную часть своей экономической свободы, по крайней мере формально⁵²⁵³. Положение женщин в Англии – стране общего права – было ничуть не лучше, поскольку там доктрина coverture[19] обеспечивала замужней женщине (feme covert) еще меньшую защиту, чем в континентальной Европе, и ее дееспособность была также ограничена. Но женщины повсеместно продолжали занимать видное место в определенных финансовых секторах. На протяжении XVII–XVIII веков их участие в экономике фактически увеличивалось, а процентная доля вдов в этой группе уменьшалась⁵⁴⁵⁵. Однако их деятельность нелегко отследить, поскольку они занимались почти исключительно «темной материей кредитования» при посредничестве нотариусов. Данная форма в доиндустриальные времена значительно облегчала удовлетворение спроса на частный капитал и продолжала существовать даже в XIX веке, когда появились новые группы банков, более открытых для широкой публики⁵⁶. Для историка это означает, что информацию о финансовых операциях женщин нужно кропотливо выбирать из огромного количества нотариальных актов, поэтому систематические исследования немногочисленны и существуют лишь по нескольким регионам, включая тот же Милан. Подсчитано, что в XVIII веке на долю женщин там приходилось 11 % общих сумм (в качестве кредиторов или заемщиц, но первые заметно преобладали), и женщины участвовали в 17 % от общего числа всех сделок. Наблюдалась тенденция к постоянному росту их относительного участия: в 1830-х годах на их долю приходилось 20 % всех сделок, а в 1840-х годах – 24 %. В других городах Северной Италии в XVIII веке доля капитала, пущенного в оборот женщинами, была такой же или даже большей, чем в Милане, и оценивается в диапазоне от 11 % до одной трети. Подобная ситуация характерна не только для Италии, но и для других стран, например Франции. В Париже женщины составляли 11,8 % всех кредиторов частных займов, и в 1662 году они пустили в оборот 16,1 % капитала, однако их финансовая активность постоянно росла, и к 1740 году женщины составляли 27,6 % всех кредиторов, пустив в оборот 23,5 % капитала; за тот же период на их долю также приходилось почти 30 % участников государственных займов. Схожие показатели мы находим и по провинциальным районам Франции⁵⁷.

Конечно, не все женщины, занимавшиеся частными финансами, были особенно богаты, но значительная часть кредиторов действительно имела солидный капитал. Так, например, вдова из Милана Паола Тартара в конце 1770-х годов в десяти сделках дала в долг в общей сложности 232 873 лиры⁵⁸. Случалось также, хотя и довольно редко, что женщинам даже в доиндустриальные времена удавалось попасть в довольно закрытый мир высоких финансов. Примером может служить Грасия Наси, родившаяся в 1510 году в Португалии в семье марранов, то есть евреев, принявших католичество (как правило, под угрозой преследования)⁵⁹. Весьма вероятно, что ее семья осталась верной еврейской религии, хотя внешне придерживалась католических обрядов. Когда Грасии исполнилось 18 лет, она вышла замуж за своего дядю Франсиско Мендеса, члена влиятельной банковской семьи, участвовавшей также в крупномасштабной международной торговле специями. Семья Мендес (до обращения в христианство носившая фамилию Бенвенисте) сыграла, можно сказать, ключевую роль в финансировании экспедиций, открывших морской путь в Индию вокруг Африки. Это обеспечило семейной фирме весьма значительную долю в импорте перца. Однако в 1538 году Франсиско умер, разделив свое состояние между Грасией и своим братом и партнером Диого, который руководил филиалом семейного банка в Антверпене, где он тесно сотрудничал с местным отделением компании Фуггеров.

Хотя Грасия, вероятно, уже занималась семейным бизнесом в Лиссабоне во время болезни мужа, став вдовой, она вдруг почувствовала шаткость своего положения богатой женщины (и марранки в придачу) в мире, где доминировали мужчины. Пока какой-нибудь алчный поклонник не принудил ее к новому браку и чтобы не стать объектом религиозных преследований (в 1536 году была учреждена португальская инквизиция), она вместе со своей дочерью и младшей сестрой Бриандой переехала из Лиссабона в Антверпен. Там она пользовалась несколько большей свободой, чем в Португалии (и как женщина, и как тайная еврейка), а поскольку Диого, очевидно, признавал ее способности, она стала его деловым партнером, и эта семейная сделка была скреплена браком Диого с Бриандой.

Когда Диого умер – примерно в 1542 году – Грасия унаследовала половину капитала семейной компании и (согласно завещанию Диого) стала распорядительницей всего состояния Мендеса. Но все же она и ее родственницы-женщины воспринимались как легкая добыча; на сей раз не кто иной, как император Священной Римской империи Карл V попытался устроить брак между дочерью Грасии (которой в то время еще не исполнилось 10 лет) и незаконнорожденным потомком Арагонского дома доном Фернандо. Случилось так, что дон Фернандо пообещал императору 200 000 дукатов в качестве подарка, если его сватовство окажется успешным, – эту сумму он мог бы легко получить, вступив в супербогатую семью, где не было мужчин. Женщины Наси-Мендес снова бежали (Антверпен был испанским владением, подчинявшимся власти Карла V), сначала в Ахен под предлогом принятия термальных ванн, затем в Лион и Венецию, и наконец нашли приют, хоть и временный, в итальянском городе Феррара, тогдашней столице герцогства Эсте. Все это время Грасия умудрялась умело управлять финансовыми и торговыми операциями фирмы Мендес, а также помогать своим собратьям-евреям избегать преследований и сохранять их культурное и религиозное наследие – параллельная деятельность, которой она занималась со времен своего проживания в Антверпене. В толерантной Ферраре она открыто вернулась к исповеданию еврейской религии, хотя это навлекло на нее обвинения в вероотступничестве со стороны христиан. Это послужило одной из причин, по которой в 1553 году она переехала в Константинополь, где и оставалась до своей смерти в 1569 году. Грасия пользовалась большим уважением со стороны султана и продолжала помогать как местной еврейской общине, так и преследуемым евреям по всей Европе⁶⁰.

Случай Грасии Наси, который обычно и справедливо преподносят как историю большого успеха еврейской женщины, столкнувшейся с религиозными преследованиями и гендерной дискриминацией, также можно рассматривать как показатель масштабов такой дискриминации, от которой оказалось трудно уберечься даже очень богатой женщине с хорошими связями, – она была вынуждена постоянно спасаться бегством от непрошеных и жадных женихов и алчных правителей. Как женщина, принимавшая участие в большой финансовой игре в доиндустриальной Европе, она является исключением. В целом более характерны случаи, когда не менее способные женщины занимались частной финансовой деятельностью, используя посредников (нотариусов). Как уже упоминалось, немаловажная роль, которую играли женщины-кредиторы, сохранялась и в XIX веке, когда процесс индустриализации предоставил им множество дополнительных возможностей. Возьмем, к примеру, железнодорожный бизнес в Великобритании. Согласно недавнему исследованию, женщины с самого начала составляли заметную, но незначительную часть акционеров (в середине XIX века – более 10 % в некоторых железнодорожных компаниях), а к началу XX века они составляли уже 30–40 % акционеров во многих компаниях. В подавляющем большинстве случаев женщины выступали в качестве индивидуальных инвесторов, в то время как мужчины обычно предпочитали совместный пакет акций. Можно предположить, что для женщин, работающих на финансовых рынках, сохранение независимости было по меньшей мере таким же важным, как и стремление к прибыли; в общем-то, сам факт инвестирования своего капитала можно понимать как способ отстоять свою (финансовую) независимость. С этой точки зрения более высокий риск менее диверсифицированных инвестиций (прямое следствие отказа от совместного владения акциями) с лихвой компенсировался меньшим риском того, что решения, касающиеся собственного капитала женщины, будет принимать кто-то другой. В подтверждение этого можно заметить, что в тех редких случаях, когда женщины все же принимали участие в общем пакете акций, они, как правило, избегали совместного инвестирования с родственниками-мужчинами, отдавая явное предпочтение соглашениям, в которых ведущим инвестором была другая женщина⁶¹.

Таким образом, очевидно, что развитие фондовых рынков еще больше расширило возможности для самостоятельных действий женщин в финансовой сфере. В Великобритании, как и в Америке, с середины XIX века женщины просто расширяли практику, которая уже хорошо зарекомендовала себя в более ранние эпохи. Например, в 1709 году женщины составляли 11 % акционеров Британской Ост-Индской компании (EIC), а в 1723 году – 20 % акционеров Компании Южных морей. В 1720 году женщины, подавляющее большинство которых были вдовами или незамужними, составляли 20 % акционеров Банка Англии. В США они составляли 14,5 % первоначальных акционеров Коммерческого и фермерского банка Балтимора в 1810 году и 25 % акционеров Банка Филадельфии в 1812 году⁶². При этом

Это не значит, что более широкое присутствие женщин на фондовых рынках не вызвало общественного неодобрения, подпитываемого мужскими предрассудками, – все это было, – но также очевидно, что уже с Позолоченного века женщины на Уолл-стрит обладали коллективной силой, с которой приходилось считаться. Многие из них были вдовами, но было также значительное число замужних женщин, сохранивших контроль над своим имуществом путем заключения брачных контрактов в таком юридическом ключе, который постепенно становился все более сбалансированным с гендерной точки зрения. К сожалению, у нас нет общих количественных оценок относительного положения женщин-инвесторов с Уолл-стрит, но показательны сохранившиеся отчеты некоторых брокерских фирм. Например, в 1886–1887 годах женщины составляли 24 % от 188 клиентов Morton, Bliss & Company. Они были более широко представлены (38 %) среди тех, кто имел инвестиционные счета для покупки и продажи акций, хотя в целом они, по-видимому, придерживались более рискованной инвестиционной стратегии по сравнению с мужчинами. К 1910 году американские женщины укрепили свое присутствие среди акционеров: они составляли, вероятно, около 20–25 % от общего их числа и были еще более представлены в таких секторах, как банковское дело – где они составляли около трети всех инвесторов – и (в Великобритании) железные дороги, где они занимали лидирующие позиции, составляя 40–50 % всех инвесторов, по крайней мере в некоторых ведущих компаниях. Многие, а возможно, и большинство, из этих женщин принадлежали к верхушке среднего и высшего класса и должны быть причислены к богатым⁶⁴.

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, финансовый капитализм на Западе, вероятно, достиг пика своей способности осуществлять контроль над всей экономикой. Сконцентрированный в нескольких семейных династиях и институтах финансовый капитал сыграл ключевую роль в организации и реорганизации промышленных секторов, возникших в результате Второй промышленной революции. Однако финансовая система демонстрировала признаки нестабильности: самым серьезным случаем была Банковская паника 1907 года. Начавшись в США, она распространилась на ряд других стран, включая Францию, Германию и Италию, и имела серьезные последствия. Такие кризисные ситуации способствовали осознанию необходимости политики, направленной на сохранение конкуренции в условиях концентрации промышленности, защиту банковских депозитов мелких вкладчиков и ограничения экономического всемогущества крупных финансистов. В числе последствий было укрепление или основание национальных банков, избавивших правительства от необходимости полагаться на частный капитал в трудные времена, а также антимонопольное законодательство и законы, строго регулирующие банковскую деятельность. США – где появление гигантских промышленных и финансовых компаний было наиболее заметным – играли роль первопроходцев во введении такого рода нормативных актов начиная с 1890 года, когда был принят антимонопольный закон Шермана. Что касается финансов, то здесь ключевые события произошли после финансового кризиса 1929 года в таком политическом контексте, в основе которого лежало растущее недовольство богачами, которые, как считалось, были избавлены от тяжелого положения простых людей (или даже извлекали из него выгоду). В рамках Нового курса президента Рузвельта вводились нормы, направленные на предотвращение инсайдерской торговли и рыночных манипуляций, а также была создана Комиссия по ценным бумагам и биржам (SEC) для надзора за деятельностью фондового рынка. Однако самым важным новшеством для финансового мира в целом стал закон Гласса – Стиголла 1933 года. Этот закон отделил инвестиционные банки (занимавшиеся финансированием и операциями с ценными бумагами) от коммерческих (которые принимали депозиты и выдавали кредиты), что привело, среди прочего, к разделению банка Моргана и нанесло почти смертельный удар по «денежному тресту», который доминировал в экономике США в начале XX века⁶⁵. Аналогичные законы вскоре были приняты и в других странах, например в Италии (Legge Bancaria) в 1936 году⁶⁶.

Нормативные акты, введенные в 1930-х годах, несомненно, помогли сдержать рост финансового сектора в первой половине XX века, хотя более важную роль в этом отношении, вероятно, сыграли общий экономический спад и разрушение финансового капитала, вызванные двумя мировыми войнами (и последовавшей за ними гиперинфляцией). Повлияли и такие события, как крах фондового рынка в 1929 году. Как недавно написал экономист Тома Пикетти, ущерб финансовому капиталу, особенно сосредоточенному в крупных состояниях, является одной из ключевых исторических причин снижения имущественного неравенства, наблюдавшегося с начала Первой мировой войны до 1950-х годов, особенно в Европе, поскольку в США размер капитала по сравнению с национальным доходом оставался несколько более стабильным⁶⁷. Однако с 1980-х годов маятник снова качнулся в пользу финансов, и это вызвало опасения, что нынешняя экономика стала чересчур «финансиализированной». Как будет показано ниже, этот процесс и эти проблемы оказывают сильное влияние на то, как общество в целом воспринимает финансистов и банкиров.

Общепризнано, что важным фактором, приведшим к расширению сферы финансов в последние десятилетия, стало постепенное дерегулирование этого сектора, начавшееся в 1980-х годах и сопровождавшееся политическими и идеологическими изменениями, инициированными президентом Рональдом Рейганом (1981–1999) в США и премьер-министром Маргарет Тэтчер (1979–1990) в Великобритании. В условиях растущей конкуренции в мире конца XX века, учитывая относительную легкость, с которой можно было перемещать капитал из одной части планеты в другую, финансовые инновации распространялись в основном путем подражания и охватили все западные страны. В Европе этот процесс поощрялся Европейским экономическим сообществом (ЕЭС) через ряд «банковских директив», направленных на содействие экономической интеграции и создание равных условий на континенте. Например, в Италии закон о банках (Legge Bancaria) 1936 года был отменен новым законом о банковской деятельности (Testo Unico Bancario) 1994 года, который применил Вторую банковскую директиву Европейского союза на местном уровне и позволил спустя почти 60 лет возобновить в стране деятельность «универсальных банков». Символическим событием стала отмена в США закона Гласса – Стиголла посредством принятия Закона о финансовой модернизации в 1999 году⁶⁸. Можно сказать, что новый закон закрепил статус-кво, поскольку в предыдущие годы положения закона Гласса – Стиголла были значительно ослаблены рядом судебных постановлений и нормативных актов, и все же есть мнение, что эти изменения сыграли значительную роль в последующих событиях, подготовив почву для нового финансового кризиса⁶⁹.

Многие, включая Пола А. Волкера, бывшего председателя Федеральной резервной системы США (ФРС), считают одной из основных причин финансового кризиса 2007–2008 годов, который начался в США, распространился по всему миру и спровоцировал Великую рецессию, продолжавшуюся кое-где до 2013 года, именно ослабление правил, направленных на ограничение банковских спекуляций. Другие полагают основной причиной кризиса международный жилищный пузырь, образовавшийся в результате бума на рынке недвижимости в начале 2000-х годов, и утверждают, что в целом финансовое дерегулирование 1980-х и 1990-х годов принесло больше выгоды, чем ущерба⁷⁰. Дальнейшее изучение этого спорного вопроса выходит за рамки данной книги. Но нужно подчеркнуть, что финансовое дерегулирование, безусловно, привело к резкому расширению финансового сектора экономики, наблюдавшемуся в последние десятилетия по всему миру. В Западной Европе уже к 2000 году за 20 лет постепенного дерегулирования удвоилось как отношение банковских активов к ВВП, так и число сотрудников финансовых учреждений. Поскольку численность рабочей силы оставалась в основном неизменной, это означало существенные изменения в структуре занятости⁷¹. В XXI веке в большинстве западных стран доля занятых в финансовой сфере перестала расти, стабилизировавшись в еврозоне на уровне около 3,5 % от общего числа занятых (более высокий показатель – 4,4 % – в США; промежуточный показатель в Великобритании – 3,9 %)⁷². Что касается вклада в добавленную стоимость, то, несмотря на кризис 2007–2013 годов, доля финансового сектора в первые десятилетия века колебалась в довольно узких пределах; в еврозоне этот показатель составлял в среднем 4,9 % в течение пяти лет (с 2000 по 2004 год) и 4,7 % в 2015–2019 годах, в то время как в США он незначительно вырос – с 7,5 % в 2000–2004 годах до 7,6 % в 2014–2018 годах. Существенный рост наблюдался только в Великобритании: с 5,4 % в 2000–2004 годах до 6,8 % в 2015–2019 годах⁷³. Но почти везде на Западе значение отношения активов финансовых организаций к ВВП (часто используемый показатель финансиализации экономики) продолжало расти⁷⁴.

Общий рост отношения активов финансовых организаций к ВВП и растущая концентрация владения этими активами вызвали опасения по поводу дальнейшего увеличения неравенства как в доходах, так и в имущественном положении⁷⁵. Но есть еще одна важная причина, по которой финансы способствовали росту неравенства в течение последних примерно 40 лет: с 1980-х годов в этом секторе, как правило, выплачивалась все более высокая заработная плата. По одной из оценок, в США в период с 1970 по 2005 год на финансовые профессии приходится 15–25 % роста неравенства в оплате труда. Более того, в сфере финансов, как правило, выплачивается относительно большое количество очень высоких зарплат: в первые годы нового тысячелетия в США руководители финансовых компаний зарабатывали в среднем в три с половиной раза больше, чем руководители других секторов, имевшие сопоставимое образование и квалификацию⁷⁶. Эти процессы, в той или иной степени характерные для всех западных стран, привели к тому, что работники финансового сектора стали весьма значимой частью самых высокооплачиваемых работников: в 2010 году по всей Европе на долю работников финансового сектора приходилось 19 % из верхнего 1 % получателей самой высокий заработной платы. Это многовато, если учесть, что они составляли всего 4,4 % от общего числа занятых⁷⁷.

В последние годы финансы приобрели относительно большее значение как путь к большому богатству⁷⁸. В связи с этим имеет смысл продолжить тему недавних изменений в общественном восприятии банкиров и финансистов, а также опасений по поводу доходов сотрудников финансовых учреждений (что они чрезмерны или создают неправильные стимулы). Действительно, многие видят причину кризиса 2007–2013 годов в «алчности» банкиров, указывая на их растущие доходы и возрождая традицию подозрительности, которая, как мы видели, имеет древние корни: ничто не ново под луной. Постоянно обсуждаемый вопрос состоит в том, отражает ли высокая заработная плата, выплачиваемая в финансовом секторе, высокую производительность труда. Тот факт, что при сопоставимых образовании и квалификации существует значительная разница в заработной плате между финансовым и другими секторами, все же указывает на наличие проблемы. Есть исследования, предоставившие серьезные доказательства справедливости этой точки зрения как для Европы, так и для Америки. Но если более высокая заработная плата в финансовой сфере не отражает производительности труда, то получается, что она отражает ренту, которую финансовые учреждения могут накапливать из-за наличия барьеров для входа или за счет получения прибыли от различных форм государственной поддержки, в том числе от государственных гарантий. Затем эта рента передается, по крайней мере частично, работникам, главным образом в виде надбавок к заработной плате⁷⁹.

Имеются также веские доказательства того, что рента, выплачиваемая сотрудникам финансовых учреждений, как правило, достается тем, кто занимает верхние строчки в структуре распределения доходов (топ-менеджерам и т. д). Стоит отметить, что налоговые новшества, произошедшие в 1980-х годах, и, в частности, постепенное снижение предельных ставок подоходного налога, вероятно, способствовали распространению практики агрессивного ведения переговоров о повышении заработной платы, премий и различных льгот. Это произошло и в финансовом секторе, и в других секторах⁸⁰, но именно в финансовом секторе были найдены наибольшие возможности для накопления ренты. Возможно, это также привело к безрассудному поведению и неоправданному риску со стороны топ-менеджеров, которые были сильно заинтересованы в максимизации прибыли (от которой зависело их общее вознаграждение). Именно таким образом банкиры, возможно, способствовали возникновению или созданию условий, которые усугубили финансовый кризис 2007–2008 годов. Каковы бы ни были реальные обязанности банкиров и финансистов, факт остается фактом: широкие слои общества считают их ответственными за коллективное бедственное положение, которое за этим последовало. Общественное негодование достигло новых высот, когда стало ясно, что вскоре после финансового кризиса банкиры вернулись к неэтичным, а то и неподобающим практикам, особенно в том, что касается их готовности увеличить свой собственный доход за счет огромных бонусов⁸¹. Протесты «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году тесно связаны с этой ситуацией и являются выражением общественного гнева по поводу предполагаемой несправедливости.

Все эти вопросы будут подробно рассмотрены в заключительной части этой книги, посвященной положению, которое занимают богатые в обществе. Сейчас же сделаем несколько заключительных соображений по поводу еще одного тревожного аспекта последнего финансового кризиса: складывается впечатление, что очень немногие из ответственных за него понесли какое-либо наказание. Я здесь не имею в виду судебное наказание в виде штрафов или тюремного заключения, хотя бытует (трудно доказуемое) мнение, что во всем мире лишь немногие из тех, кто действовал в нарушение правил и предписаний, были наказаны⁸². Нет, я имею в виду экономическое наказание в виде краха рискованных институтов и ущерба имуществу и долгосрочным доходам тех, кто вовлечен в сомнительную практику. Суть здесь не в том, чтобы выносить какие-либо моральные суждения, а просто в том, чтобы указать на важное историческое событие: после того как в сентябре 2008 года потерпел крах банк Lehman Brothers, что по-прежнему остается крупнейшим банкротством в американской истории, правительство США, а также правительства других стран по всему миру пришли к выводу, что некоторые институты все же «слишком велики, чтобы потерпеть неудачу». Было принято решение о государственном вмешательстве, в частности путем вливания государственного капитала или содействия слияниям. Основанием для такого выбора послужило обоснованное предположение, что цена государственной помощи будет намного меньше, чем в противном случае понесла бы экономика в целом. Однако подобная политика вызывает опасения, поскольку уверенность банков, что в случае возникновения проблем правительство непременно вмешается, может привести к занижению оценки рисков и соответственной финансовой практике. По этой причине «фирмы, которые слишком велики, чтобы обанкротиться, будут склонны идти на больший риск, чем хотелось бы, в надежде, что они получат помощь, если их ставки окажутся неудачными», – говорил председатель ФРС Бен Бернанке, выступая на публике в 2010 году⁸³.

Существование компаний, слишком больших, чтобы обанкротиться, имеет и другие последствия, которые пока остаются незамеченными, поскольку их можно увидеть только в очень длительной перспективе. Как обсуждалось ранее в этой главе, одной из важнейших причин, по которой западные общества смирились с присутствием сверхбогатых людей, было молчаливое понимание того, что в случае крайней необходимости они помогут обществу своими личными ресурсами. Так поступил, например, Козимо Медичи во Флоренции в XV веке, но есть и гораздо более поздние примеры: последним из них, вероятно, было спасение Соединенных Штатов Джоном Пирпонтом Морганом (и его партнерами) в кризисе 1907 года. Что касается компаний, которые слишком велики, чтобы обанкротиться, похоже, что здесь произошел разворот на 180 градусов: частные лица накапливают финансовые активы беспрецедентных размеров, но, если их фирмы попадают в беду, их спасают государственными деньгами. Если вспомнить проблемы, с которыми сталкивались средневековые кредиторы суверенных государств, можно описать эту инверсию как переход от ситуации, в которой риск государственного долга приватизировался (как это было с кредиторами государств и суверенных лордов), к ситуации, в которой частные риски обобществились (банки, которые «слишком велики, чтобы обанкротиться», финансируются за счет денег налогоплательщиков). Если смотреть с этой точки зрения, опасения по поводу чрезмерной концентрации богатства, которые в течение нескольких лет нарастали на Западе, по-видимому, имеют некоторое историческое и культурное обоснование. Этот вопрос будет более подробно рассмотрен в главе 8, но прежде нам необходимо изучить другие аспекты того, как на протяжении всей истории можно было создавать крупные состояния и передавать их потомкам.

В рейтинге самых богатых вымышленных персонажей, публиковавшемся в 2001–2013 годах, – Forbes Fictional 15 – дракон Смауг, антагонист толкиновского «Хоббита», не раз боролся за первое место со Скруджем Макдаком. Оба персонажа отличаются патологически высокой склонностью к накоплению богатства в виде груды золота. Смауг, в частности, является представителем печально известного своей жадностью вида – серийных накопителей и хранителей сокровищ, согласно вымышленной традиции, уходящей корнями в древнегерманский фольклор. Смауг был настолько очарован своим сокровищем, что потеря даже крошечной его части (золотой чаши, украденной хоббитом Бильбо) привела его в ярость, что в итоге стало причиной его гибели¹.

На протяжении всей человеческой истории многие состоятельные люди считались скупыми, подчас – патологически. Других же богачей обвиняли в растрате состояния в погоне за удовольствиями или просто из тщеславия. Действительно, богатые как категория славятся своими привычками чрезмерного потребления и накопления одновременно. Это одна из причин, по которой в изучении богатых уместно сосредоточиться непосредственно на этих аспектах их коллективного поведения. Более того: способность постепенно накапливать богатство зависит от склонности сберегать, а не потреблять. Поскольку богатство может передаваться будущим поколениям по наследству, представляется, что накопители могут лучше, чем расточители, создавать династии и закреплять в обществе состояние высокого имущественного неравенства, потенциально не связанного с какими-либо достоинствами, кроме чистой бережливости. Как было показано в предыдущей главе, в средневековых обществах бережливость такого рода считалась бы греховной скупостью. Но те же самые общества осудили бы и попытались наказать тех, кто выставляет напоказ свое богатство. Поведение расточителя считалось почти таким же греховным, как и поведение скряги. Итак, экономить или не экономить – вот вопрос, на который западные общества, сталкиваясь с существованием очень богатых и особенно сверхбогатых людей, никогда не могли дать четкого ответа. Обсуждение природы этой социальной головоломки, основные черты которой удивительно устойчивы во времени и которая и сегодня остается весьма деликатной проблемой, является одной из ключевых целей этой главы.

Быть богатым – значит, помимо прочего, вести себя соответствующим образом и тратить деньги так, как это делают богатые люди. Поскольку богатые составляют некую статусную группу, им приходится вести определенный образ жизни². Со времен Средневековья и до XIX века, когда сближение с дворянством и вхождение в него было главной целью европейских новых богачей, желаемый образ жизни и был смоделирован по образцу дворянского. Это привело к защитной реакции со стороны старой знати: то, сколько денег могли потратить богатые выскочки, значило меньше, чем то, каким образом они их тратили. Много боли и унижения принесли богачам в доиндустриальный период вкус и культура нуворишей; традиции были постепенно отброшены, когда баланс экономической мощи все больше склонялся в сторону буржуазной составляющей общества, и по всему Западу начали появляться богатые аристократии, которые больше не нуждались в одобрении со стороны старого дворянства.

Взаимосвязь между богатством и знатностью, подробно обсуждавшаяся в главе 3, – это полезная отправная точка для изучения потребительских привычек богатых. Это фактически важнейшая особенность средневековых обществ, которая сохранилась и в более поздние эпохи: если знать благодаря своему общепризнанному формальному статусу имела право на привилегированный доступ к материальным ресурсам (все в большей степени получаемым по наследству) и на более роскошный образ жизни, чем у простолюдинов, то за богатыми простолюдинами такого права не признавалось. Происходившее примерно с XIII века под воздействием средневековой коммерческой революции постепенное выделение нетитулованных богачей в особую категорию привело к общественному возмущению их неоправданной роскошью. Этот процесс был более очевидным в самых богатых странах Европы, например в Италии, и о нем свидетельствовали различного рода социальные реакции. Не случайно святой Франциск на рубеже XIII века начал проповедовать добродетели образа жизни в материальной бедности (в этом вопросе он отошел от более ранних проповедников, среди которых был популяризатор цистерцианского монашеского ордена Бернард Клервоский, который говорил о бедности «в духе», то есть о духовном настрое), притом что сам происходил из богатой купеческой семьи из Ассизи³. Показательно, что примерно с того же периода мы наблюдаем появление городских правил, направленных на уточнение рамок, в пределах которых лица, принадлежащие к различным социальным слоям, должны были поддерживать свои видимые расходы. Нормативные акты такого рода обычно называют сумптуарными законами, или законами о роскоши.

В том достаточно законченном виде, который они приобрели уже к XV веку, законы о роскоши недвусмысленно предлагали иерархическую классификацию общества, в которой законный уровень потребления и количество богатства, которое можно было демонстрировать, зависели от социального положения. В итальянском городе Болонья в середине XV века группа, состоявшая из рыцарей, «врачей» и благородных людей (к последним принадлежали члены старинных родов, которые по крайней мере 30 лет не занимались никаким «искусством»), имели право на самую дорогую и богато украшенную одежду. Только членам четырех самых престижных гильдий (Arti Maggiori) – нотариусам, менялам, драпировщикам и шелкопрядильщикам (последним двум при условии, что данное лицо не занималось ручным трудом) – разрешался аналогичный уровень роскоши, хотя уже с некоторыми исключениями, такими как запрет на ношение женщинами шелка. Ниже этого высокого уровня запреты ужесточались⁴. По всей Европе законы о роскоши накладывали ограничения не только на драгоценные предметы, которыми можно было владеть и выставлять напоказ, но и на суммы, которые можно было потратить на организацию мероприятий, в том числе по особым случаям, таким как бракосочетание или крещение. Например, в случае крещения сумптуарные законы определяли, разрешается ли устраивать торжество дома после этого мероприятия, а если да, то сколько гостей можно пригласить, какие блюда подавать и в каком количестве; устанавливалась приемлемая стоимость подарков от родителей и крестных, а также максимальное количество участников процессии, сопровождающей новорожденного в церковь, требования к их одежде и т. д⁵.

Законы о роскоши должны были воспитывать дисциплину в обществе⁶. И все же было бы ошибочно считать их непреодолимым препятствием для обильного потребления предметов роскоши и демонстрации своего богатства. Это происходило не столько потому, что сумптуарные законы в целом не соблюдались – недавние исследования показали, что во многих исторических ситуациях государственные органы прилагали много усилий для достижения этой цели, – сколько потому, что для тех, кто все-таки хотел превысить ограничения, был открыт другой путь: заплатить штраф и поступать по-своему. Так что законы о роскоши больше напоминают налог на высокий уровень потребления, который, конечно, многие богатые домохозяйства были вполне готовы уплатить. Хотя есть сведения, что по крайней мере в некоторых случаях уравнительные намерения выражались достаточно явно – как во французском городе Монпелье, где нарушители закона о роскоши, введенного в 1255 году, были обязаны заплатить штраф в размере 1000 кирпичей для восстановления городских стен. В итальянских городах Фаэнца и Римини штрафы с богатых за предметы роскоши шли на пожертвования в Монте-ди-Пьета – государственное учреждение, предоставлявшее потребительские кредиты беднейшим слоям общества, а в Парме доходы от штрафов передавались больнице Мизерикордии⁷.

Можно утверждать, что законы о роскоши характерны для социумов, в корне отличных от современных – «потребительских», в том смысле, что в них придается высокая ценность процессу потребления и достигается исторически беспрецедентный уровень потребления. И все же возникает соблазн провести некоторые сравнения, поскольку склонность нарушать правила и поступать по-своему, отделываясь за это штрафом, явно никуда не исчезла из сознания многих богатых и особенно сверхбогатых людей. Возьмем, к примеру, свадебную вечеринку, устроенную одним из соучредителей файлообменной сети Napster Шоном Паркером в 2013 году в Биг-Суре, Калифорния. Его 364 гостя ждал кемпинг, где была возведена имитация разрушенного каменного замка с римскими колоннами, мостами, искусственным прудом, водопадами и так далее. Эта архитектурная стилизация не получила надлежащего разрешения (вечеринка проходила в экологически охраняемой зоне), но Паркер легко мог позволить себе заплатить последующий штраф в размере двух с половиной миллионов долларов. В конце концов, он уже потратил около 10 миллионов на саму свадьбу⁸.

Какова бы ни была их реальная природа, европейские законы о роскоши оказались неспособны предотвратить распространение предметов роскоши и внешней демонстрации богатства среди богатевших экономических элит. В итоге к началу XX века остатки европейской знати утратили практически всякую надежду отличаться от выскочек утонченным стилем потребления и лучшим пониманием моды. Напротив, в таких странах, как Франция, некоторая умеренность в потреблении и добровольное ограничение демонстрации богатства (например, фамильных драгоценностей)«подходящими» обстоятельствами стали важнейшей чертой знати, по крайней мере с точки зрения того, как представители этой категории воспринимали себя и свое положение в обществе. В связи с этим для дворянина стало считаться позорным даже говорить о деньгах и богатстве, за исключением очень специфических случаев, главным образом когда речь шла о наследовании. В этом отношении французская знать, очевидно, отличалась от других, особенно от английской, которая не была столь культурно стеснена в своем отношении к деньгам⁹.

Поскольку дворянство частично отступило от своей традиционной роли главного транжиры в обществе, новые богатые аристократы, выросшие в XIX веке из мира промышленности и финансов, не испытывали подобных ограничений. Напротив, чтобы принадлежать к этой статусной группе, демонстрация специфических, роскошных привычек потребления была необходимостью, напоминавшей то, что Веблен называл демонстративным потреблением. По мнению Веблена, который имел в виду в первую очередь американское общество конца XIX века, многие богатые люди покупали дорогие и ненужные вещи, чтобы завоевать некий статус или сделать уже достигнутый ими статус очевидным для окружающих. Действительно, подъем индивида, вставшего на путь обогащения, к более высокому статусу требует, по Веблену, «постоянного улучшения предметов его потребления», а поскольку «потребление товаров более высокого качества есть свидетельство богатства, оно становится почетным, и наоборот, несостоятельность в потреблении товаров должного качества и в необходимом количестве является признаком низкого положения»¹⁰.

В США конца XIX века, конечно, не было недостатка в примерах демонстративного потребления: вспомним легендарные вечеринки Вандербильтов – семьи нуворишей, которая при Корнелиусе Коммодоре сколотила состояние на судоходстве и железных дорогах¹¹. Или, например, большие охотничьи выезды на американском Западе, которые так любили многие выдающиеся финансисты и бизнесмены из Нью-Йорка, такие как Леонард Джером¹². Но даже теперь, когда времена Веблена миновали, социологические исследования, посвященные американским богачам XX–XXI веков, подтверждают, что во многих случаях приобретение предметов роскоши (например, коллекции дорогих автомобилей) – это специальное действие очень богатых, особенно недавно разбогатевших, людей, чтобы сигнализировать всему обществу: процесс социального продвижения состоялся. С другой стороны, многие очень богатые люди, особенно те, кто уже вполне вкусил блага большого богатства, прилагают все усилия для охраны своей приватности, отчасти по соображениям личной безопасности. Однако даже в этом случае привычки к дорогостоящему потреблению (например, приобретение роскошного дома) обычно являются правилом и частью статусной стратегии богатых. Отличие от тех, кто потребляет более публично, заключается в том, что «эти покупки, как правило, направлены на подтверждение своего статуса внутри высшего класса, а не на демонстрацию его обычным (небогатым) людям»¹³. Можно также утверждать, что они служат – вместе со способностью демонстрировать высокий вкус или, более общо, «особенный образ жизни», прививаемый с младенчества в семье и школе¹⁴, – для изоляции богатой аристократии от остального общества, в том числе от представителей новых денег. Это справедливо и для США, и для Великобритании, и для других стран Европы¹⁵.

Если посмотреть на товары, используемые богатыми и бедными, то различие между уровнями потребления на крайних ступенях пирамиды богатства в доиндустриальные времена и в XIX веке оказывается больше, чем с начала XX века до наших дней (уточним: почти все западные домохозяйства сегодня могут позволить себе автомобиль определенного класса, но в XVIII веке лишь самые богатые семьи имели карету). До XX века низшие слои населения потребляли почти исключительно товары, необходимые для удовлетворения жизненных потребностей: продукты питания, жилье, одежду и топливо для поддержания тепла. В Англии в 1688 году на эти категории товаров приходилось 98,8 % потребления у 41 % беднейших слоев населения. Напротив, если мы посмотрим на «довольно богатых» (5 % жителей чуть ниже 5 % самых богатых, то есть процентили распределения доходов с 91 по 95), то обнаружим, что на те же категории приходится 87,8 % потребления, что оставляет место для заметных 12,2 % расходов на другие виды товаров и услуг. Если сравнить эту ситуацию с аналогичной в США в первой половине XIX века, то домохозяйство с таким же положением, как упомянутое выше английское «довольно богатое», тратило около 39,5 % своих потребительских расходов на другие услуги и товары, помимо продуктов питания, жилья и одежды, например на предметы домашнего обихода или детские игрушки. Американское домохозяйство, относящееся ко второму децилю – почти беднейшему, могло себе позволить тратить на эти категории потребления всего 5,6 % дохода¹⁶. Различия между более состоятельными слоями и остальными возрастают экспоненциально, если мы переходим от статуса богатых к статусу сверхбогатых. Так, в США конца XIX века 0,1 % самых богатых довольно щедро тратились на яхты, роскошные кареты и выставочных лошадей, а также на мероприятия и светскую жизнь: торжественные вечеринки, места в ложах оперы, членство в клубах и зарубежные поездки¹⁷.

Представленные ранее оценки пропорций потребления широких категорий товаров скрывают два существенных различия между потреблением богатых и низших слоев населения. Во-первых, внутри каждой категории, даже продуктов питания, виды потребляемых товаров сильно различались. Например, в начале XIX века в США основные зерновые продукты составляли 31,3 % от общего объема бюджета домохозяйства во втором дециле и всего 10,4 % от бюджета домохозяйства в девятом, которое могло тратить гораздо больше (как в абсолютном, так и в относительном выражении) на продукты класса люкс, такие как говядина, сахар и алкоголь. Второе важное отличие заключается в том, что эти цифры описывают объемы потребления, но не указывают, какая доля дохода домохозяйства была потреблена, а какая – сэкономлена¹⁸.

После своей смерти, 21 июня 1737 года, венецианский патриций Пьеро Пизани Моретта оставил огромное наследство стоимостью более одного миллиона дукатов, в том числе виллу в Монтаньяне, спроектированную в середине XVI века знаменитым архитектором Андреа Палладио. Чтобы оценить размер наследного имущества Пьеро Пизани, можно сказать, что оно равнялось примерно пятой части общего годового финансового дохода Венецианской республики. Хотя Пизани и так происходил из богатой и политически значимой семьи, он значительно увеличил свое состояние путем накопления: в 1703–1705 годах в среднем он реинвестировал 86 % годовых доходов. Спустя много лет в стихотворении, сочиненном по случаю женитьбы его внука Пьетро и прославлявшем родословную жениха, дедушка упоминался как человек «честный и почти ангельского поведения [angelici costumi]», что, несомненно, указывало на его знаменитую бережливость. Другие, однако, вспоминали о его характере иначе. Например, Джироламо Каппеллари Виваро, написавший в 1740-х годах трактат о самых знатных венецианских семьях, утверждал, что Пьеро Пизани «оставил огромное наследство, накопленное благодаря его скупости»¹⁹.

Настолько разные оценки склонности сверхбогатого патриция к бережливости иллюстрируют ключевую неоднозначность, с которой западные общества традиционно относились к накоплению богатства. В христианской теологии скупость осуждается как смертный грех – даже худший, чем расточительство. И все же многие из богатых и влиятельных людей Венеции XVIII века, должно быть, по-своему восхищались Пьеро Пизани хотя бы потому, что он укрепил свою фамилию. Действительно, его единственная (из выживших) дочь, унаследовав бо́льшую часть состояния, вышла замуж за Джероламо Пизани, последнего потомка другой ветви той же семьи – Пизани дель Банко, богатства которой были сильно растранжирены дедом Джероламо, его тезкой, Джероламо²⁰. В семейных преданиях клана Пизани Пьеро-скряга вспоминался, безусловно, с большей теплотой, чем Джероламо-расточитель. Помимо прочего, у этой семьи не было необходимости прибегать к демонстративному потреблению для подтверждения своего статуса в венецианской экономической и политической элите: Пьеро был потомком Веттора Пизани, прославленного героя республики, который привел флот к победе над Генуей, заклятым соперником Венеции, во время войны Кьоджи 1379–1381 годов.

Случаи накопления значительного богатства за счет исключительной способности к сбережению – далеко не редкость в истории Запада. Возьмем, к примеру, Генри Кавендиша, английского ученого и натурфилософа, который, помимо прочего, открыл, что вода состоит из водорода и кислорода, и разработал теории тепла и электричества. Хотя родился он в семье высшего дворянства (он был старшим сыном третьего сына герцога Девонширского), он не унаследовал ни титула, ни каких-то значительных земельных владений. Однако в 1783 году, в возрасте 53 лет, он унаследовал серьезные средства от отца (161 100 фунтов стерлингов) и от тети (97 100 фунтов стерлингов), большая часть которых была вложена – как и те 17 388 фунтов стерлингов, которыми Кавендиш владел до оглашения завещаний, – в аннуитеты Банка Англии с ежегодной выплатой 6 %. Ведя монашеский образ жизни, Кавендиш почти не тратил этот стабильный доход, реинвестируя его в аннуитеты. Обручившись с наукой, он умер холостяком, а при жизни слыл женоненавистником и был известен своей бережливостью, отсутствием интереса к общественной жизни и склонностью носить старомодную одежду. Год от года его сбережения росли, и после своей смерти в 1810 году он оставил состояние в размере около 1,2 миллиона фунтов стерлингов (112 миллионов долларов США по курсу 2020 года), что в четыре раза превышало унаследованный 27 годами ранее капитал – как и следовало ожидать, если учесть, что инвестированный под 6 % годовых и оставленный нетронутым капитал каждые 12 лет удваивается. По словам одного из первых биографов, Кавендиш был «богатейшим из мудрецов и мудрейшим из богачей»²¹.

Если стратегия Кавендиша в отношении расходов сопровождалась довольно антисоциальным поведением, этого нельзя сказать о многих других богатых или сверхбогатых людях, которые принимали участие в общественной жизни, но в то же время вели внешне относительно скромный, экономный образ жизни. Хотя они тратили значительные суммы, большую часть своих доходов им удавалось откладывать. В какой-то степени этому описанию соответствуют многие промышленные магнаты Америки Позолоченного века: «Публичный имидж человека, который сам всего добился, был основан на культе внешней скромности и респектабельности. Бароны-разбойники, как правило, были пуританами, бережливыми и набожными»²². Можно также отметить, что «человек, который сам всего добился», не смог бы добиться многого без бережливости. С другой стороны, мало кто из баронов-разбойников добился всего сам, что бы они о себе ни думали и не говорили. Как было сказано в главе 4, единственным, кто действительно смог подняться из грязи в князи, был стальной магнат Эндрю Карнеги. Он же является прекрасным примером сверхбогатого человека XIX века, которому претило хвастать своим богатством через потребление. В своем «Евангелии богатства» он даже выдвинул теорию, что богатый человек должен «подавать пример скромной, неброской жизни, избегая показухи и экстравагантности» и лишь «умеренно» удовлетворять «законные потребности тех, кто от него зависит»²³, установив таким образом ограничение и относительно уровня потребления всей его семьи.

Независимо от степени фактической умеренности (внешней или внутрисемейной) состоятельных людей, факт остается фактом: если общественное мнение на Западе во все времена было склонно считать «типичным» для богачей чрезмерно высокий уровень потребления, сами они всегда скорее отмечали свою исключительную способность к сбережению. Без этой особенности богатые и сверхбогатые как социальная группа исторически были бы гораздо более ограничены в численности, гораздо менее удалены от остального общества в плане доступа к экономическим средствам и гораздо более социально открыты и в принципе неспособны создавать прочные династии (хотя этот последний момент также неразрывно связан с процессом наследования, на чем мы остановимся в следующем разделе). Таким образом, богатые радикально отличаются от бедных не только своей более высокой способностью потреблять, но и еще более высокой способностью накапливать, поскольку бедных всегда и всюду отличала практическая невозможность откладывать средства. Люди, которые по определению находятся на грани прожиточного минимума, в принципе не могут экономить, не ставя под угрозу свое выживание, что является одной из причин, по которой крайняя бедность, как правило, становится безвыходной ловушкой, независимо от готовности и способности у попавших в нее к усердному труду.

Таким образом, если способность к накоплению является важнейшей отличительной чертой очень богатых, то вызывает удивление тот факт, что она лишь изредка становилась объектом надлежащего измерения как в прошлых, так и в современных обществах. Возможно, это связано с тем, что богатые как социально-экономическая категория очень редко становились предметом исследований. Имеющаяся в настоящее время информация по доиндустриальной Европе очень скудна, поскольку эта тема редко прямо затрагивалась в работах, посвященных конкретным богатым людям и семьям. Иногда приблизительные оценки можно получить из опубликованных данных о семейных бюджетах. Одним из известных нам примечательных случаев является вышеупомянутый Пьеро Пизани Моретта, который в 1705–1735 годах смог скопить и реинвестировать в землю и финансовые активы от 71 до 97 % доходов, в среднем 86 % в год за весь период. Однако, как было сказано, Пьеро Пизани был исключительным случаем; мало кто из венецианских патрициев следовал его примеру. Другой пример, по которому имеется достоверная информация: мелкий дворянин Андреа Барбариго, дальний родственник основной ветви семьи Барбариго, у которого были зафиксированы ежегодные сбережения примерно в 60 % за период с 1431 по 1449 год. Это позволило Андреа сколотить значительное состояние, заняв видное положение среди венецианских купцов благодаря торговле с Критом и Левантом вином и сыром. Средние 60 % накоплений – это существенно ниже, чем у Пьеро Пизани (86 %), но Андреа Барбариго и не стал таким богатым: на момент смерти Барбариго, несомненно, входил в число 5 % самых богатых людей Венецианской республики, но вряд ли входил в верхний 1 %. Пьеро Пизани же определенно принадлежал к самой верхушке – 0,1 %. Однако склонность Андреа к накоплению была значительно выше, чем у большинства людей с равным социальным и экономическим положением. Это ясно видно из таблицы 6.1, в которой представлены результаты исследования уровня сбережений богатых итальянских семей в доиндустриальные времена.

Как видно из таблицы 6.1, основанной на данных о ряде богатых семей в Пьемонте (Савойское государство) в XVII и XVIII веках, богатые могли экономить до 80–83 % своих годовых доходов. Интересно, что здесь снова обнаруживается тенденция к более высокому уровню сбережений среди самых богатых (Риччи из Акви, отмечаемые некоторыми современными наблюдателями как одна из четырех богатейших семей пьемонтской знати, откладывали в 1740–1799 годах 73 % своего годового дохода). Как утверждает историк Стюарт Дж. Вульф, семьи социально-экономической элиты, проживавшие в столичном городе Турине, члены которых занимали некоторые государственные должности и были вхожи ко двору, как правило, имели довольно однородный уровень обычных расходов, из чего автоматически вытекала тенденция к более высокому уровню сбережений по мере перехода от представителей богатых к очень богатым и, наконец, к сверхбогатым²⁴.

Истории богачей из Пьемонта также напоминают о том, что в контексте семейных династий отношение и мотивация конкретных поколений могут привести к большим различиям в показателях сбережений. Рассмотрим случай с семьей Паэзана: во времена Карло Марии (1670–1715) ежегодная норма сбережений превышала 20 %, но его сын и наследник Бальдассаре, по-видимому, не был способен накапливать больше. Но он хотя бы не растратил семейное состояние. В иных случаях члены династии значительно уменьшали семейные богатства по причине высоких расходов, деловых ошибок или невезения. Так было, например, с Пьеро Гвиччардини, который в начале XIV века унаследовал одно из крупнейших состояний во Флоренции, но, почти не интересуясь бизнесом, полагался на плохих управляющих, тративших средства попусту. По словам его правнука Франческо (известного историка и политического писателя), он умер в бедности, хотя это утверждение нужно правильно оценить: он все же оставил после себя наследство примерно в 5000 флоринов²⁵. К сожалению, имеющейся информации недостаточно, чтобы точно оценить уровень сбережений Пьеро, который, несомненно, был отрицательным.

Выборка тосканских семей (включенная в таблицу 6.1), таких как Гвиччардини, в основном подтверждает ситуацию Пьемонта и распространяет результаты на более ранний период (XV–XVI века), особенно в отношении растущей склонности к накоплению с подъемом по лестнице благосостояния. Эта тенденция прослеживается и на индивидуальных примерах. Рассмотрим случай Джулиано Каппони, сына Пьера Каппони, купца и государственного деятеля из Флоренции, известного тем, что в 1494 году он выступил против короля Франции Карла VIII, когда тот пригрозил ответить на французские трубы флорентийскими колоколами[20]. В 1496–1530 годах Джулиано вместе со братом Никколо, который передал ему финансовое управление неразделенным наследством, ежегодно откладывали в среднем не менее 53,6 % дохода. В этот период они на пару входили в число 5 % самых богатых людей Флоренции, и их состояние продолжало расти. В 1529 году Никколо умер, и Джулиано в 1532–1544 годах откладывал в среднем уже по 69,4 % дохода, а в 1553–1568 годах – более 80 %. К тому времени Джулиано прочно вошел в число 1 % топ-богачей.²⁶

Таблица 6.1

Предрасположенность итальянских богачей к накоплению с XV по XIX век

Примечания:

(*) В столбце «период» указывается период времени, использованный при расчете среднегодовой нормы сбережений, в зависимости от наличия качественных данных, а также личной истории каждого богатого человека.

(**) Без учета пенсий, выплачиваемых братьям, норма сбережений Джероламо Бароло увеличилась до 18,5 %.

В таблице 6.1 указаны и две богатые женщины, Сельваджа Строцци и Лукреция Диониси, которые выделяются своими относительно низкими показателями накоплений. Этот факт, однако, следует рассматривать в свете конкретных ситуаций. Обе они были вдовами с несовершеннолетними детьми. В случае Сельваджи, которая в 1492–1502 годах откладывала в среднем 3 % от дохода, нужно сказать, она сохраняла управление собственным домашним хозяйством, в то время как большей частью ее ликвидных активов управляли племянники. Что касается Лукреции Диониси (урожденной Джустиниани), то в 1853–1861 годах она экономила в среднем 7,8 % от ее собственного дохода. Но если учесть также доходы и расходы, связанные с той частью наследства, которая технически была исключительной собственностью ее несовершеннолетних детей, которой управляла тоже она, то норма сбережений возрастает до вполне достойных 19,6 %.

Можно, конечно, сказать, что представленная в таблице выборка богатых семей не показательна, потому что ученые сосредотачивали внимание в основном на самых успешных семьях и/или предоставляли менее точную информацию о растратчиках, или потому что те богатые люди, которым удалось основать успешную династию, оставили лучшую и объемную архивную документацию (и потому стали объектом исторических исследований). Из соображений подобного рода, пытаясь приблизительно оценить уровень накоплений от всего распределения богатства Венецианской республики, мы с Маттео Ди Туллио недавно писали, что можно обоснованно предположить: 5 % самых богатых людей откладывали в среднем от 20 до 40 % своего дохода²⁷. Хотя эта оценка основана лишь на подмножестве случаев, описанных в таблице 6.1, она в основном подтверждается дополнительными данными. Интересно, что это предположение согласуется и с предварительными сведениями о Голландской республике 1600–1811 годов, согласно которым норма сбережений богатых составляла 25–40 %²⁸. Следовательно, пока не вышло дальнейших исследований по этой теме, представляется разумным предположить, что диапазон нормы сбережений в 20–40 % хорошо отражает положение 5 % самых богатых, и чем выше их благосостояние, тем, предположительно, этот показатель будет больше. Простое моделирование позволяет предположить, что в среднем 1 % самых богатых экономит 30–60 % своего дохода, что достаточно хорошо согласуется с эмпирическими данными, собранными в таблице 6.1²⁹.

Можно было бы ожидать, что при переходе от доиндустриального общества к современному объем доступной информации существенно возрастет, но это, очевидно, не так, поскольку данная тема редко становилась объектом специальных исследований. И все же те немногие исследования, которыми мы располагаем, показывают, что современные богатые люди в среднем не менее бережливы, чем богачи доиндустриального периода. Фактически характерные для них показатели сбережения, по-видимому, еще выше. По крайней мере, так можно интерпретировать результаты проведенного в 2003–2010 годах опроса в странах ОЭСР, в котором сообщалось о норме сбережений в диапазоне 20–40 % для людей, принадлежащих к верхним 20 % по доходам. Такой же диапазон определен нами в доиндустриальном периоде лишь для верхних 5 %. Конкретная величина в рамках диапазона зависит от страны. Например, в США 20 % самых обеспеченных экономят чуть больше 40 % своего дохода, а в Нидерландах и Франции – около 30 %. Для полноты картины уточним: в том же исследовании высказывается предположение, что даже в богатых странах беднейшие 20 % населения были не в состоянии делать сбережения или даже вынуждены тратить накопленное и/или влезать в долги³⁰.

Основных причин, по которым современные богатые накапливают бо́льшую долю своего дохода, чем богатые доиндустриального периода, вероятно, две. Во-первых, благодаря финансовым инновациям, которые шли рука об руку с промышленной революцией и ростом государственных долгов, увеличились возможности инвестирования в относительно безопасные активы, гарантирующие хорошую доходность, и это могло стимулировать накопление. Однако для богатых хорошие возможности для инвестиций всегда были открыты – вспомним из главы 5 случай с государственным долгом Венеции или несколько более рискованные инвестиции в голландские и английские привилегированные компании. Хотя вообще трудно оценить, насколько открывшиеся возможности индустриальной эпохи могли повлиять на склонность к сбережению. Возможно, вторая причина важнее: более высокие показатели сбережений могут просто отражать состояние, при котором население в целом стало богаче и в то же время увеличился разрыв в совокупном доходе (и в богатстве) между верхней и нижней частями шкалы распределения. В этом сценарии разумно предположить, что доля дохода человека, которую необходимо потратить, чтобы продемонстрировать свой статус и удовлетворить свои потребительские устремления, какими бы обширными они ни были в современном обществе потребления, будет ниже по сравнению с доиндустриальными временами. Эту мысль можно выразить по-другому: маржинальная полезность потребления стремится к нулю по мере повышения уровня потребления. В конце концов, как утверждал американский нефтяной магнат начала XX века Гарольдсон Л. Хант, «для практических целей, тот, кто имеет 200 000 долларов в год, так же обеспечен, как и я»³¹, а ведь он в тот момент был самым богатым человеком в мире.

Малое количество исследований склонности богатых к накоплению, вероятно, связано с тем, что даже постановка этого вопроса, по-видимому, бросает вызов влиятельным идеям экономической теории, особенно гипотезе перманентного дохода Милтона Фридмана, согласно которой люди склонны сохранять свой уровень потребления неизменным во времени, поэтому они на разных этапах корректируют норму сбережений (опуская ее ниже нуля и влезая в долги при низких доходах). Следовательно, по мнению Фридмана, при измерении корреляции между текущими доходами и нормами сбережений вывод о том, что в любой момент времени те, кто получает большие доходы, имеют более высокие нормы сбережений, не означает, что люди, которые на протяжении всей своей жизни зарабатывают бо́льший перманентный доход, сберегают больше, чем те, кто зарабатывает меньше³².

Хотя чисто логически это верное утверждение, уверенность Фридмана в том, что норма сбережений примерно одинакова у людей с более высокими и более низкими постоянными доходами, может быть доказана или опровергнута только на основе эмпирических данных. Долгое время такие доказательства оставались неубедительными (как это обычно бывает во всех идеологически заряженных дебатах в социальных науках). Однако за последние примерно 20 лет вышло несколько работ, в которых этот вопрос рассматривался на основе новых фактических данных, свидетельствующих, что люди или домохозяйства с более высоким пожизненным доходом, как правило, больше сберегают, а также характеризуются более высоким уровнем благосостояния. Например, Дайнан, Скиннер и Зелдес, представив информативный обзор соответствующей научной литературы, проанализировали ситуацию в США в 1984–1994 годах и пришли к выводу, что у людей, входивших в верхние 20 % по уровню доходов, уровень сбережений превышал 25 % (и есть некоторые признаки, что этот показатель был бы намного выше, если бы измерялся только для топ–5 % или топ–1 %)³³. При движении вниз по шкале распределения доходов уровень сбережений резко снижается, достигая нулевого уровня у 20 % самых бедных. Эти результаты соответствуют тем, о которых сообщалось ранее в отношении текущих доходов, хотя переход от анализа текущих доходов к анализу постоянных доходов действительно приводит к некоторому снижению оценок нормы сбережений в верхней части шкалы³⁴.

Идея перманентного дохода обсуждалась на примере современного общества. Это, конечно, правильно, но это не значит, что размышления о том, как подобная система работает в доиндустриальном обществе, будут бесполезными. Действительно, если мы предположим, что беднейшие слои населения стабильно находятся на уровне прожиточного минимума или очень близки к нему (что в основном имело место в большинстве доиндустриальных европейских обществ), то логично, что при рассмотрении постоянных доходов норма сбережений в нижней части распределения равна примерно нулю. Что касается богатых, то само существование высокой концентрации богатства в определенный момент времени является доказательством того, что в предыдущие годы имели место сбережения, что является предпосылкой накопления богатства; следовательно, для доиндустриальных обществ гипотеза о том, что нормы сбережений не зависят от уровня постоянного дохода, становится несостоятельной. Многое зависит от богатых первого поколения – независимо от того, принадлежали ли они к знати или занимались торговлей, промышленностью или финансовой деятельностью, – основать династию, что являлось характерной чертой Средневековья и Нового времени (а возможно, и современности), в большинстве случаев было просто невозможно без существенных сбережений. Итак, при рассмотрении больших исторических отрезков на основании имеющихся данных (которых, по общему признанию, не так уж много) мы должны сделать вывод, что богатые всегда были склонны (не говоря уже о способности) к накоплению больше, чем любые другие члены общества. Тогда сразу же возникает следующий вопрос: почему богатые предпочитают копить?

Если верно, что любое увеличение дохода выше определенного уровня, как утверждает миллиардер Г. Л. Хант, практически не влияет на уровень потребления, тогда возникает вопрос, почему так много очень богатых людей, не говоря уже о сверхбогатых, испытывают желание больше экономить и накапливать огромное состояние? Самое простое объяснение – что на них лежит проклятие ненасытной жадности: то самое проклятие Смауга, упомянутое в названии этой главы. В конце концов, как заявил магнат недвижимости Дональд Трамп в своей книге «Искусство сделки» в 1988 году, задолго до того как стать президентом США: «Дело в том, что нельзя быть слишком жадными»³⁵. Но жадности как таковой, хотя она, конечно, характерна для многих богатых и сверхбогатых, все же недостаточно для объяснения коллективного поведения. Более того, убеждение, что основным мотивом богатых является алчность, пустило корни в западной культуре так давно, что представляет собой практически предрассудок (поскольку не основано на надлежащем обсуждении конкретных случаев). Как и все человеческие группы, богатые обладают сложной мотивацией и психологией. Поэтому тот факт, что для них накопление богатства, судя по всему, становится самоцелью, в разных случаях объясняется по-разному. Одно из возможных объяснений связано с тем, что приносит огромное состояние помимо простой покупательной способности: «неизрасходованное богатство порождает поток услуг (таких как власть или социальный статус), которые оказывают такое же практическое воздействие на поведение, как если бы богатство было желательным само по себе»³⁶. Связь между богатством, социальным статусом и властью (включая политическую) уже рассматривалась в главе 3, а некоторые дополнительные аспекты будут рассмотрены в главе 10.

Другой возможной мотивацией, побуждающей многих очень богатых людей к накоплению, является простой азарт участия в гонке. Удовлетворение, получаемое от созерцания того, как растет их богатство, и от того, что они занимают более высокое положение в национальной или даже глобальной иерархии богатства, подталкивает их становиться еще богаче. Одну из лучших формулировок этого принципа снова предлагает нам Г. Л. Хант: «Деньги – это просто счет в игре. Главное – сама игра»³⁷. Сегодня вести счет помогают рейтинг миллиардеров мира по версии Forbes и другие аналогичные списки богачей. Отделить этот психологический аспект от стремления к социально-экономическому росту (которое, как правило, не сразу проходит, особенно у богатых людей скромного происхождения) или от желания обеспечить приток упомянутых выше «услуг», безусловно, нелегко. В то же время важно подчеркнуть, что многие богатые продолжают внутренне соревноваться, конкурировать с другими богачами. Тому имеется множество исторических примеров, отображенных и в вымышленных персонажах: достаточно вспомнить вечную борьбу за статус самого богатого в мире между мультипликационными персонажами Скруджем Макдаком и Джоном Д. Рокердаком (в имени которого автор сериала Карл Баркс обыграл имя реального миллиардера Джона Д. Рокфеллера). Это соревнование подчас имеет неприятные психологические последствия, особенно для потомков известных богатых и часто очень талантливых людей: детям приходится жить в тени предков, от которой они пытаются освободиться³⁸. Они чувствуют себя вынужденными принять участие в гонке, которую не могут выиграть.

На это же стремление к постоянному накоплению можно взглянуть под другим, несколько более позитивным углом зрения, если принять во внимание хорошо известную идею Вебера о том, что сам «дух капитализма» заключается в стремлении накапливать просто ради накопления большего (непрерывная погоня за прибылью). В отличие от более ранней религиозной этики – вспомним средневековую христианскую теологию о грехе скупости/алчности – для Вебера дух капитализма был окончательно высвобожден на Западе в XVI веке протестантской Реформацией. Особенно у кальвинистов, веривших в предопределение и в спасение по благодати, успешное накопление средств давало тревожившимся по поводу своей загробной жизни торговцам и предпринимателям подтверждение, что они принадлежат к числу избранных (следовательно, им подчас приходилось накапливать больше богатства просто для душевного спокойствия). Но в более общем плане для всей Реформации накопление богатства приобрело религиозное значение, став «призванием» (Beruf). Вообще-то Вебер считал такое поведение на индивидуальном уровне иррациональным³⁹. У нас еще будет возможность вернуться к этой теме. Пока подчеркнем, что стремление к накоплению, каким бы азартным или религиозным оно ни было, не обязательно идет рука об руку с «алчностью» и скупердяйством. На практике имеется несколько хорошо известных случаев, когда конечной декларируемой целью накопления провозглашалась способность «давать». Прекрасным примером такого отношения является Эндрю Карнеги, для которого человек, умирающий в богатстве, умирает в позоре. Карнеги, выйдя из гонки за богатством, вложил большую часть своего состояния в благотворительность⁴⁰. Хотя могут сказать, что, поступив так, он просто вступил в другую гонку: в гонку показной филантропии⁴¹.

Исторически сложилось так, что принцип «накапливай, чтобы отдавать» (будь то настоящий альтруизм или некоторое своекорыстие) был характерен лишь для ничтожного меньшинства богатых. Гораздо более важную роль сыграл другой вид психологической, культурной и социально-экономической мотивации: накопление наследства, достаточного для зарождения или укрепления богатой династии. В предыдущих главах упоминалось много богатых династий: от банкиров позднего Средневековья вроде Медичи до предпринимателей Нового времени, таких как Турн-и-Таксис, а также династий, появившихся благодаря возможностям промышленной революции и расширению финансовых рынков. А были еще и богатые представители знати, для которых обеспечение выживания рода являлось очевидной целью.

Возможно, нам следует принять как неоспоримый факт, что многими людьми движет стремление обеспечить благосостояние своих потомков. Но в социальных науках, и особенно в экономике, идея накопления состояния с целью завещать его потомкам противоречит гипотезе жизненного цикла, выдвинутой Франко Модильяни в 1950-х годах. Простыми словами, она предполагает, что люди принимают решения, сколько потреблять, исходя из своих жизненных ресурсов. Так, чтобы поддерживать уровень своего потребления на достаточно стабильном уровне, в молодости они ничего не откладывают или даже одалживаются, в зрелом возрасте трудятся, экономят и копят, а после выхода на пенсию расходуют накопленные за жизнь ресурсы. Поскольку с течением времени они снижают потребление – чем выше их текущий доход в течение своей трудовой жизни, тем больше они экономят. Как и в случае с гипотезой Фридмана о перманентном доходе, на этом основании можно было бы прийти к выводу, что более высокие нормы сбережений у «богатых» (определяемых здесь как люди с более высокими доходами от труда и капитала) несколько иллюзорны, поскольку за свою жизнь как богатые, так и бедные потратят все накопленные ими ресурсы. Но на практике это могло бы стать возможным, если бы люди были способны точно предсказать момент своей смерти; согласно Модильяни, именно неопределенность в отношении смерти приводит к тому, что благоразумные люди в итоге накапливают сбережения на протяжении всей жизни, что приводит к нежелательным завещаниям⁴². Но в этом сценарии нет оснований полагать, что богатые сберегают пропорционально больше, чем бедные.

Не будем подробно излагать ни дискуссию вокруг гипотезы жизненного цикла, ни все возможные расширения этой модели. Скажем лишь, что данные, доступные для современных обществ, свидетельствуют о том, что модель Модильяни систематически переоценивает – по крайней мере, для верхней части шкалы доходов (богатых) – потребление в пожилом возрасте. Другими словами, богатые почти не тратят накопленное богатство перед смертью и, соответственно, оставляют после себя значительные состояния. Как показал экономист Кристофер Кэрролл в одной из немногих систематических попыток смоделировать стратегии накопления у очень богатых людей, одним из способов решения проблемы с точки зрения экономической теории является предположение, что очень богатые сберегают намеренно, чтобы оставить наследство и, вероятно, начать или укрепить династию. Есть и другой способ – предположить, что они извлекают пользу из богатства как такового (или потока услуг, связанных с неизрасходованным богатством, как упоминалось в начале этого раздела), в рамках того, что Кэрролл называет моделью капиталистического духа, которая, однако, может включать в себя и накопление из-за стремления к конкуренции (азарта) или просто жадности. При этом все эти модели предсказывают, что после своей смерти богатые завещают состояние своим потомкам, будь то намеренно (из стремления создать династию) или нет⁴³.

При рассмотрении доиндустриальных обществ практически не остается сомнений в том, что явной целью многих богачей было укрепление династии («фамилии») путем передачи значительного состояния. Это стремление, по сути, отражает структурное различие между сегодняшним обществом и обществами прошлого: в доиндустриальные времена выживание конкретного богатого человека или его потомков было крайне неопределенным. Общепризнанным фактом было то, что могло произойти событие – например, крупная эпидемия чумы, – которое привело бы к смерти многих жителей конкретного города, в наихудших случаях даже абсолютного большинства из них. Даже в обычные времена более-менее внезапная смерть из-за болезни или несчастного случая была вполне вероятной, в том числе и для молодежи. В таких условиях люди остро осознавали свою смертность и, как правило, относительно больше сосредотачивались на попытках обеспечить благополучие своих потомков. Но поскольку выживание конкретных потомков было столь же неопределенным, они заботились о том, что было в их силах: копили наследство. Именно в этом смысле нам следует понимать юридический девиз, широко используемый в различных формулировках южноевропейскими юристами XV–XVI веков: Familia, id est substantia, что означает «Семья – это достояние»⁴⁴.

Как будет показано в главе 11, после эпидемии чумы необходимость уберечь наследство от кризисов смертности и защитить семью на несколько веков внесла значительные изменения в практику богатых людей в отношении наследования, а именно – склонила к безраздельной передаче основной части семейных богатств из поколения в поколение. Но это был всего лишь специфический аспект гораздо более фундаментального и широко распространенного стремления сберегать и накапливать, чтобы оставить наследство своим потомкам, – стремления, которому, очевидно, могли следовать в основном богатые. Как было показано ранее, по мере продвижения вверх по социально-экономической лестнице уровень сбережений резко возрастал. Накопления позволяли богатым сохранять и по возможности приумножать унаследованное имущество для передачи его потомкам. Поскольку в нижней части распределения сбережения были практически невозможны, а накопленное богатство (в том числе полученное по наследству) обычно отсутствовало или было крайне ограниченно, вполне очевидно, что склонность к накоплению и передаче по наследству способствовала постоянному росту имущественного неравенства, наблюдавшемуся во многих европейских регионах. Эта ситуация, характерная для Средневековья и Нового времени, по-видимому, не исчезла и в дальнейшем, хотя теоретически могла смягчиться с увеличением ожидаемой продолжительности жизни и возникновением другого социально-культурного контекста, более ориентированного на индивидуальность и менее на семью и родство. Однако это предположение противоречит фактическим данным: что сегодня богатые откладывают большую долю своего дохода, чем это было принято в прошлом, хотя и непонятно, насколько это соответствует теориям жизненного цикла или перманентного дохода. Следует признать, что информации, необходимой для установления, насколько современные богатые отличаются от своих предшественников в отношении к сбережениям и накоплению, пока недостаточно. Но, помимо этих предполагаемых различий, имеются и некоторые устойчивые общие черты, на которые следует обратить внимание.

С исторической точки зрения существует очевидный парадокс в отношении богатых к сбережениям и потреблению. В долгосрочной перспективе именно относительно высокая склонность очень богатых к накоплению может представлять социальную проблему всякий раз, когда (через механизмы наследования) она имеет тенденцию укреплять иерархию богатства, которую, оказывается, трудно нарушить или хотя бы существенно модифицировать «спонтанными» процессами восходящей мобильности отважных и одаренных. В этом смысле более высокие нормы потребления у самой верхушки были бы предпочтительнее: они бы ограничивали накопление, уравновешивая тенденцию к появлению династий и расширяя совокупный спрос (тем самым потенциально повышая шансы на повышение благосостояния способных и трудолюбивых членов общества). Однако в общественном мнении именно демонстративное потребление – демонстрация богатства – обычно считается наиболее отвратительным, что приводит к общественному гневу в адрес богатых. В наши дни излишества богачей на Западе попадают в заголовки новостей и вызывают резкую критику, что отражает отношение обществ прошлого – средневековые и позднейшие законы о роскоши, направленные на сдерживание демонстрации богатства и вводившие ограничения на демонстративное потребление, и все это для поддержания мира в социуме.

В некотором отношении богатые оказались меж двух огней, двух видов поведения, которые общество в целом склонно считать пороками (или грехами, согласно христианской теологии): алчностью и расточительностью. Великий итальянский поэт конца XIII века Данте Алигьери в «Божественной комедии» даже помещает скопидомов и транжир вместе в четвертый круг ада, где они подвергаются одинаковому наказанию под надзором Плутуса, языческого бога богатства⁴⁵. Итак, откладывать средства или тратить их – вот вопрос, на который нам, возможно, следовало бы дать ответ.

Вдобавок ко всем индивидуальным мотивам, которые могут побуждать богатых делать сбережения, они могут избегать явных трат из страха общественного осуждения. Согласно Макиавелли, именно так вел себя в XV веке Козимо Медичи, который «никогда не преступал приличной умеренности гражданской жизни… ибо осознавал, что постоянная демонстрация помпезности вызывает больше зависти к ее обладателю, чем великие владения, не выставляемые напоказ»⁴⁶. И все же внешняя умеренность Козимо сыграла важную роль на его пути к фактическому господству над Флоренцией (см. главу 5). Более того, ошибочно считать, что умеренность всегда позволяла богатым, и особенно сверхбогатым, избегать публичной критики. Хорошим примером в этом плане является железнодорожный магнат Джей Гулд, которого считают одним из самых ненавистных американских баронов-разбойников Позолоченного века. Пресса тех времен поругивала его за многое, в том числе и за умеренность в расходах. По словам историка Мори Кляйна, «личные привычки Гулда мало что давали охочим до сенсаций журналистам. Его преданность семье и тихому досугу, какой бы похвальной она ни была, не давала возможности очеловечить его публичный имидж упоминанием личных или моральных причуд. <..> У него не было искупительных социальных пороков, к которым общественность могла бы великодушно снизойти». Потому он и стал считаться «величайшим злодеем своей эпохи»⁴⁷.

Идея, что человеку нужно как-то «искупить» статус сверхбогатого, подразумевает, что само обладание таким статусом считается грехом. Предположение, что грех алчности может быть искуплен грехом расточительности, как если бы они взаимно исключали друг друга, явно абсурдно как с теологической, так и с логической точки зрения. Но сама эта абсурдность подчеркивает основные противоречия в том, как общество воспринимает поведение очень богатых. На это указывал и англо-голландский философ Бернард де Мандевиль в знаменитом сатирическом эссе «Басня о пчелах», впервые опубликованном в 1705 году. В процветающем улье, населенном пчелами, эгоистично движимыми личной выгодой и погоней за «похотью и тщеславием», распространяется мнение, что вместо этого они должны вести добродетельный образ жизни. Бог Юпитер прислушивается к жалобам и наполняет сердца всех пчел «честностью» (добродетелью). Последовавший экономический крах улья из-за внезапного падения уровня потребления приводит Мандевиля к его знаменитому выводу, что «личные пороки… могут быть превращены в общественные блага»⁴⁸. Более чем через два столетия после публикации поэмы Мандевиля британский экономист Джон Мейнард Кейнс утверждал, что она повлияла на него при разработке его теории о пагубных последствиях недостаточного спроса (Мандевиль также считается предшественником экономического либерализма)⁴⁹.

С другой стороны, можно было бы утверждать, что «честность» Мандевилля могла бы помочь решить другую возможную экономическую проблему, а именно нехватку капитала, поскольку высокая норма сбережений имеет тенденцию увеличивать его запас. Но был ли капитал дефицитным исторически? Если обратиться к классическим экономистам, таким как Адам Смит, Давид Рикардо и Томас Мальтус, теории которых особенно подходят для понимания внутреннего механизма доиндустриального общества (того типа общества, который также имел в виду Мандевиль), то мы обнаружим, что они соглашались во мнении: из трех факторов производства – земли, труда и капитала – Европа Нового времени больше всего страдала от относительной нехватки земли, в то время как рабочая сила и капитал имелись в относительном изобилии⁵⁰. Таким образом, еще одно возможное оправдание стремления богатых людей доиндустриального периода к накоплению отклоняется⁵¹. Вероятно, это распространяется и на зажиточных людей постиндустриального периода: в век информации первоначальный капитал, необходимый наиболее инновационным стартапам, относительно невелик, и его легко получить. Как утверждает историк экономики Боб Аллен, даже во время Первой промышленной революции в Великобритании капитал был относительно обильным и дешевым, что создавало стимул заменять рабочую силу капиталом путем механизации производства⁵². Конечно, существует множество других интерпретаций исторического значения накопления богатства (капитала), и некоторые из них будут рассмотрены в главе 8. На данный момент можно сделать предварительный вывод: ситуации, в которых высокая склонность богатых к сбережениям требовалась бы для решения проблемы острой нехватки капитала, могли возникать лишь в очень специфических исторических условиях.

Итак, наш вопрос – копить или тратить? – имеет несколько возможных ответов. С точки зрения функционирования экономической системы и организации общества есть, по крайней мере, несколько веских причин утверждать, что богатым не следует слишком экономить (за исключением исторически редких периодов дефицита капитала). Но с точки зрения общественного восприятия чем больше богатые тратят, тем сильнее подвергаются общественному осуждению за неравенство в доступе к экономическим ресурсам (как раз за ту ситуацию, которую демонстративное потребление могло бы несколько смягчить). Кроме того, если отвлечься от общего восприятия богатых и перейти к тому, как они и их социальная роль были представлены в произведениях высокой культуры (которая тоже оказывает влияние на общество, хотя и начиная с высших слоев), то выясняется, что со времен позднего Средневековья до Нового времени существование сверхбогатых индивидов находило свое оправдание в их способности экономить, предположительно в интересах общества. Это будет темой обсуждения заключительной части этой книги, посвященной роли, которую играют богатые в западных обществах. Но перед этим нам нужно завершить обсуждение различных путей обогащения, представив некую предварительную оценку их относительной важности и представленности в разные эпохи.

Предыдущие главы были посвящены различным способам и личным установкам, которые в разные периоды западной истории помогали людям разбогатеть. Завершая вторую часть книги, нам нужно свести их воедино, чтобы составить общее впечатление и сделать, по возможности, предварительные оценки относительной представленности в разные времена различных типов богатых – дворян/аристократов, предпринимателей всех мастей и финансистов. Некоторые этапы истории человечества были более благоприятными для накопления состояния, чем другие, хотя средства для этого с течением времени менялись. Такая вариативность связана не только с происхождением богатства и специфическим социально-экономическим статусом богатых в данном историческом контексте, но и с содержательным различием: в какие-то времена было несколько легче накопить богатство с нуля или хотя бы значительно увеличить скромное состояние, а в другие доминирующим способом получения богатства было получение его по наследству. Относительный вес унаследованных средств у людей, относящихся в данном обществе к категории богатых, является важным аспектом в нынешних дебатах о том, совместимо ли существование высокого экономического неравенства с нормальной организацией и функционированием современных западных обществ. Не будем забывать и о рассмотрении сегодняшних проблем с точки зрения истории вопроса. Поэтому начнем новую главу с рассмотрения источников индивидуального богатства в разные исторические эпохи, а закончим ее кратким обсуждением текущих тенденций.

Ранее мы выделили три основных пути к богатству: дворянский, предпринимательский и финансовый. Конечно, существовали и другие способы – например, свободные профессии, такие как медицина или юриспруденция, – но изменения в соотношении этих трех главных способов могут многое сказать о самой природе процесса приобретения богатства в разные века, а также позволяют прямо ответить на некоторые наиболее насущные вопросы о роли богатых в истории. Все вместе взятые пути обогащения во все времена использовались относительно небольшой группой лиц; как указывалось в главе 2, богатые (определяемые относительно, то есть по соотношению их богатства к медианной величине богатства данного общества и эпохи) составляли не более 5 % населения в Средние века и в XVI веке, и только примерно с 1600 года они начали становиться более многочисленными, достигнув, возможно, 10 % населения к началу XIX века. И все же, очевидно, были исторические этапы, когда каждый из этих путей был более доступен относительно других. Для каждого из данных способов эти этапы были специфичны и не пересекались вполне, образуя сложный узор, в котором мы еще не разобрались. Но попробуем сформулировать некоторые общие гипотезы.

В целом, после рассмотрения исторической литературы в главах 3–5 создается впечатление, что каждый из трех путей (которые ни в коем случае не были изолированы друг от друга) порождал свою собственную волнообразную тенденцию в относительной представленности богатеющих индивидуумов. Можно резюмировать ранее рассмотренные свидетельства следующим образом. В Средние века важным средством обретения большого богатства была принадлежность к дворянскому сословию, особенно когда феодальная система начала зарождаться, а затем укрепляться. Пика она достигла, вероятно, к XIII – началу XIV века. К XV веку золотой век феодальной знати подходил к концу. В начале Нового времени получение дворянского титула продолжало использоваться как средство увеличения своего богатства в связи с ростом государственной бюрократии, высшие посты в которой, как правило, занимали дворяне (старые или новоиспеченные). Всплески обретения титулов встречаются даже в Новое время – они были отчасти вызваны экономическими интересами, например, во времена правления Наполеона в континентальной Европе, и вплоть до XIX века рождение в дворянской семье резко увеличивало шансы родиться богатым или получить статус наследника значительного состояния. Эта возможность значительно сократилась с XIX–XX веков, с некоторыми географическими различиями, связанными с исчезновением или сохранением формального, юридически признанного дворянства в конкретной стране. В то время как некоторые дворяне и аристократы по-прежнему фигурируют во всех национальных списках сверхбогатых людей, относительная доля их сегодня, пожалуй, ниже, чем когда-либо за последние две тысячи лет.

Если обратиться к предпринимательству, то очевидно, что раннее Средневековье было не очень благоприятной эпохой для обогащения за счет экономических новаций. Поскольку так было, видимо, и во времена Римской империи, то можно предположить, что в течение всего первого тысячелетия нашей эры этот путь к богатству (а также путь финансовой деятельности), оставаясь открытым, играл второстепенную роль по сравнению с «дорогой знати». Лишним подтверждением является тот факт, что в Римской империи принадлежность к патрицианской семье или к нобилитету обеспечивала гораздо большие экономические возможности (например, доступ к прибыльным государственным должностям) по сравнению с возможностями остального населения. Таким образом, только с началом коммерческой революции в XI веке появились многочисленные (и, возможно, беспрецедентные) возможности накопить богатство благодаря предпринимательским способностям. Тенденция усилилась с открытием атлантических торговых путей в конце XV века, поскольку этот исторический процесс создал новые возможности для обогащения, связанные с Новым Светом, в дополнение к тем, которые открылись в Старом. Можно утверждать, что пик относительной важности предпринимательства как пути к богатству был достигнут во времена Первой и Второй промышленных революций. Но на рубеже XX века новичкам стало трудно проникать на рынки, где доминировали могущественные тресты и картели, а входящие в их состав компании контролировались сверхбогатыми семьями со все более аристократическими замашками. После Второй мировой войны во многих странах обогащение путем предпринимательских новшеств упростилось; эта ситуация повторилась в начале компьютерно-информационного века (с 1970-х по начало 2000-х годов), хотя, вероятно, она никогда не достигала той открытости, которая была характерна для промышленной революции. В последние годы все большую роль в качестве основного пути к богатству приобретают финансы.

Как и предпринимательство, со времен Римской империи до раннего Средневековья финансовая деятельность играла незначительную роль. Ситуация начала меняться с началом коммерческой революции, когда потребовались новые финансовые услуги для стимулирования коммерческой экспансии по всей Европе и далее по Средиземноморью. Роль финансов как способа обогащения продолжала расти и в последующие эпохи, повторяя (с некоторым интервалом) тенденции предпринимательского способа. В XIX веке этот разрыв, судя по всему, начал сокращаться, но лишь в последние десятилетия финансы впервые в истории стали по-настоящему важным путем личного обогащения (историческое значение этого события мы еще обсудим).

Нарисованная картина гипотетична и сопряжена с проблемами. Во-первых, бывает трудно однозначно отнести конкретного человека к одной категории – как отличить купца-предпринимателя позднего Средневековья от финансиста, если он активно занимался как коммерцией, так и финансами? Во-вторых, главное внимание в этой схеме уделяется основным тенденциям, упускаются потенциально важные краткосрочные колебания. Наконец, в ней не учитываются различные хроники, которые могли бы конкретнее охарактеризовать разные части Западного мира. Но все же это полезное построение, ведь представленность различных типов богатых людей во времени до сих пор не исследовалась. О каждом способе обогащения можно найти дополнительные подробности в предыдущих главах; теперь же представляется уместным рассмотреть, на основании каких количественных данных и источников строились наши рассуждения.

Имеющаяся информация о составе богатых в Средневековье и в Новое время довольно скудна, отчасти из-за малочисленности исторических источников, необходимых для изучения этой темы, и еще в большей степени из-за отсутствия исследований о богатых как особой социальной категории. Тем не менее мы можем получить полезные данные, например, из широко использовавшихся в Южной и Центральной Европе отчетов о налогах на имущество, где иногда указывали род занятий глав домохозяйств. Один из самых старых источников с такими данными – знаменитый кадастр (catasto), составленный во Флоренции в 1427 году. Если считать богатыми людей с общим состоянием чистой стоимостью как минимум в 10 раз выше медианного – что в данном месте и в данное время составляло довольно значительную долю от общей численности населения (13,2 %), – то мы обнаружим, что 27,7 % из них были вовлечены в какой-либо вид предпринимательской деятельности (включая ремесло). Самыми богатыми в этой группе были члены гильдий по производству шерсти и шелка. В финансовую деятельность, наподобие обмена денег, были вовлечены лишь 2 % богачей. Специалисты, особенно нотариусы и врачи, составляют еще 4,9 %. К сожалению, род занятий остальных в источнике прямо не указан. Если сосредоточиться на более узком определении понятия «богатые», то есть на 489 домохозяйствах, которые составляют верхние 5 % шкалы чистого богатства, ситуация не изменится. Среди них предприниматели составляют 24,5 %, финансисты – 3,9 % и профессионалы – 2,9 %¹.

Хотя эта информация и неполна, она подтверждает два важных вывода: во-первых, сколотившие свое состояние на финансах, как правило, были больше представлены на более высоких ступенях лестницы богатства, а во-вторых, даже во Флоренции, которая в позднем Средневековье была одним из главных финансовых центров Европы, при помощи денежных операций обогатилось гораздо меньше людей, чем благодаря предпринимательству (в торговле и промышленности). Однако процент домохозяйств, о конкретной профессии которых не сообщается, настолько велик, что сохраняется значительная степень неопределенности.

Например, среди богатейших мы находим Джованни ди Биччи де Медичи, основателя семейного банка и отца Козимо Старшего. Хотя он был членом Гильдии менял, в catasto его род занятий не уточняется, возможно потому, что семья была настолько хорошо известна, что в разъяснениях не было необходимости (а возможно, налоговикам было трудно классифицировать семью Медичи, учитывая все многообразие экономической деятельности, которой те занимались). Флорентийский кадастр недвусмысленно подтверждает тот факт, что среди глав богатых домохозяйств женщины составляли незначительное меньшинство: менее 1 %, независимо от того, на каком уровне мы устанавливаем планку богатства, и это почти всегда вдовы. Это не значит, что представленность богатых женщин была значительно ниже, чем мужчин; можно лишь констатировать: структура наших источников такова, что женщины в них, как правило, остаются невидимыми.

Другой типичный недостаток источников такого рода заключается в том, что они не позволяют четко различать дворянство или городской патрициат. Отчасти это связано с общинными традициями многих европейских городов, а отчасти с несколько беспорядочным изложением дворянских титулов в первоисточниках, особенно в отношении низшей знати. В Венецианской республике – редкий случай, когда состав богатых людей в регионе доиндустриального периода изучен более-менее систематически, – в числе самых богатых людей регулярно фигурируют графы и маркизы. Например, в городе Бергамо с середины XVI по начало XVIII века представители высшей знати неизменно составляли 4–5 из 10 богатейших жителей. Если мы расширим анализ до 5 % самых богатых, то в 1555 году представленность дворян достигала по меньшей мере 20 %, в 1640 году – 49 %, а в 1704 году – 55 %. Эти показатели, однако, следует считать нижними границами, поскольку наши источники не всегда четко указывают дворянский титул. Более того, мы ничего не знаем о других видах деятельности, которыми могли заниматься некоторые из этих дворян, или о деятельности нетитулованных богачей Бергамо, поскольку в местных отчетах по налогу на недвижимость не указаны профессии².

О других городах республики, таких как Верона и Виченца, мы можем получить некоторую информацию о том, кем были богатые простолюдины. Их состав в обоих городах в XV веке очень напоминает состав Флоренции в 1427 году. Среди них было много текстильных магнатов, таких как drappieri[21] в Вероне, обладавших монополией на производство и сбыт шерсти. По свидетельству источников, как в Вероне, так и в Виченце среди богатых росла представленность предпринимателей-текстильщиков (и кожевников в Виченце). В Вероне, по которой есть данные с XV до XVIII века, также отмечается, что с XVII века drappieri постепенно заменялись mercatores, то есть купцами, которые вели дела по-новому, более динамично (по-предпринимательски) и широко занимались бурно развивавшейся в то время шелковой отраслью. Примерно с того же времени меняются типы специалистов, которые чаще становились богатыми: нотариусы, составлявшие (как во Флоренции) значительную часть богачей Средневековья, вытесняются государственными служащими. С точки зрения общего состава богатых ситуация в Венецианской республике в начале XVII века довольно схожа с картиной, представленной в исследовании государства Савойя на северо-западе Италии. Следует подчеркнуть, что в большинстве стран раннего Нового времени финансы не были главным способом обогащения, за исключением крупных финансовых центров; этим путем шла меньшая доля богатых, чем во Флоренции позднего Средневековья (в типичном городе Савойского гергцоства, как правило, единственными «финансистами» из числа верхних 5 % оказываются сборщики налогов).

График 7.1

Состав богатых в Вероне, 1409–1635 годы (%)

Примечания. Процентные показатели стандартизированы, чтобы учесть некоторые изменения в доле богатых людей, которых можно отнести к любой категории в разные даты.

(*) Нижний порог «богатства» установлен на уровне, в 10 раз превышающем медианное значение шкалы.

Что касается Вероны – за некоторые годы имеются предварительные количественные оценки на основании сохранившихся отчетов о налоге на имущество. На графике 7.1 представлены процентные доли богатых, принадлежащих к упомянутым трем основным категориям, плюс доля профессионалов и государственных служащих с 1409 по 1635 год, с применением разных рамок для определения в статус богатых. Здесь в это время люди с богатством в 10 раз выше медианного показателя, как правило, составляли 3–4 % от общей численности населения, поэтому их можно рассматривать как промежуточную категорию между верхними 5 % и 1 % шкалы³⁴. Эти данные подтверждают некоторые общие закономерности. Во-первых, по мере перемещения внимания вверх по шкале представленность знати возрастает: если рассматривать верхние 5 %, дворяне никогда не превышают 20 % всех домохозяйств, но часто превышают 30 %, если рассматривать 1 % самых богатых, с пиком в 38,1 % в 1409 году (причем к веронским дворянам можно отнести те же опасения, что высказаны выше относительно знати Бергамо). Во-вторых, представленность финансистов незначительна, их даже меньше, чем во Флоренции в 1427 году, и это логично, ведь Верона и близко не занималась так финансовыми услугами, как Флоренция. Верона специализировалась в основном на производстве текстиля и торговле им, что нашло отражение в относительно высокой представленности в числе богачей предпринимателей и ремесленников. Это особенно заметно в XV веке, когда они составляли от 16,2 до 20,5 % в верхних 5 % и 17,4–18,6 % среди 1 % самых богатых, с некоторым снижением в последующие столетия. Однако что касается богатых предпринимателей, то наиболее важные изменения связаны с их внутренним составом, что подтверждает сказанное выше: если в 1418 году одни только drappieri составляли почти 8 % из верхних 5 %, а купцы разного рода – немногим более 1 %, то в 1635 году ситуация обратная, торговцы составляют 7,6 % от верхних 5 %, в то время как drappieri полностью исчезли как категория, выделяемая источниками. При этом, конечно, следует помнить, что для большинства людей род занятий вообще не указан⁵.

По всей Европе начиная с позднего Средневековья и на протяжении всего Нового времени предпринимательство становилось все более распространенным способом обогащения. Хотя имеющиеся по Северной Италии разрозненные данные согласуются с этим выводом, мы также должны учитывать, что эта часть Европы не была в выигрыше от Малого расхождения[22], отчасти из-за географически невыгодного положения для получения прибылей от атлантических торговых путей и связанных с ними новых экономических возможностей, что описано в главе 4. Не случайно, как утверждал историк Джон Манро, анализируя появление новых форм предпринимательства в Англии, этот процесс начался в 1540–1640 годах, но полностью оформился только в 1640–1740 годах. В Голландской республике, которая на несколько десятилетий опередила Англию, став основным бенефициаром новых экономических возможностей, в XVII веке купцы и предприниматели уже составляли около 42 % из 250 самых богатых жителей (около 0,015 %), и эта доля оставалась почти неизменной в последующие 100 лет. В то время как само возникновение Малого расхождения предполагает, что должны были присутствовать местные различия (например, более раннее расширение предпринимательских возможностей в Италии по сравнению с Англией, но также относительно вялая динамика примерно с начала XVII века, очевидная на примере Вероны – разрыв этот увеличится с Первой промышленной революцией), факт остается фактом: имеющаяся в настоящее время информация подтверждает, что на Западе в целом обогащение за счет предпринимательства в раннее Новое время стало относительно проще, чем когда-либо раньше.

Прежде чем рассматривать период промышленной революции, вернемся ненадолго к дворянству. Расцвет предпринимательства как пути к богатству неизбежно привел к ослаблению доминирующего положения знати в составе богатых, хотя многие аристократы также нашли способ извлечь выгоду из новых возможностей, что обсуждалось в предыдущих главах. И все же в начале XIX века очень большая доля общего богатства по-прежнему принадлежала знати. Например, в некоторых районах Северной Италии, по одним оценкам, дворяне в тот период владели по меньшей мере четвертью всей недвижимости⁶⁷. В других европейских регионах, где феодальная система традиционно была сильнее, доля знати была еще больше. В провинциальной Франции большинство дворян оставались самыми богатыми вплоть до революции 1789 года. В Тулузе, где дворянству в целом принадлежало 63 % общего богатства, по меньшей мере 75 % из них можно считать богатыми – их состояние превышало 63 000 франков, в то время как «состояние» среднестатистического рабочего составляло 389 франков; 2,11 % всех дворян имели собственность более чем в миллион франков⁸. Революция урезала вотчины многих дворян, но не лишила их высших позиций в шкале богатства. В исследовании, проведенном в Париже на основе налоговых деклараций о недвижимости, утверждается, что в 1807 году на долю аристократии приходились заметные 18 % от общего богатства верхнего 1 % шкалы (рассчитанной на основе данных об умерших в том году) – что, однако, можно считать исключительно низкой долей. Важно отметить, что эта оценка включает как старую знать, пережившую революцию, так и новую, созданную Наполеоном и состоявшую в основном из высших военных чинов. Как упоминалось в главе 3, раздачи титулов в XIX веке еще больше усложняют картину, особенно учитывая, что в тот период простолюдины практически не испытывали ограничений в занятиях «буржуазной» деятельностью. В последующие десятилетия дворянство частично вернуло утраченные позиции:

Динамика доли умерших аристократов в числе очень богатых на протяжении XIX века следует по дуге. То есть с 1807 по 1847 год дворян становилось все больше в верхних фрактилях богатства, затем тенденция изменилась, и их доля неуклонно снижалась. Безусловно, аристократы оставались избыточно представленными на протяжении всего периода, в том числе и в 1902 году (около 13 % дворян в верхнем 1 % шкалы, более 25 % в верхних 0,1 %, притом что они составляли менее 1 % населения в целом). Эта дуга в форме перевернутой буквы U – одно из наследий революции⁹.

Иными словами, с середины XVIII века до времен Наполеона динамика революции, вероятно, создала просто U-образную кривую представленности знати среди богатых людей Франции, за которой в XIX веке последовала упомянутая перевернутая дуга¹⁰. Но в целом Франция вписывается в описанную ранее общую картину, поскольку с середины XIX века «доля богатства, принадлежащего аристократам… затмевалась долей финансистов и промышленников»¹¹. Нужно отметить, что рост состояний, накопленных в сфере финансов и крупного бизнеса, оставлял далеко позади в иерархии богатства и другие категории, которые традиционно фигурировали среди умеренно богатых: владельцы магазинов и работающие на себя ремесленники, государственные служащие и представители свободных профессий¹².

График 7.2

Состав верхних 5 % и верхнего 1 % богатых Парижа, 1820–1911 годы

Примечание. Данные относятся к 5 % и 1 % самых богатых жителей Парижа, умерших в 1820, 1847 и 1911 годах.

Что касается Парижа, то высокопоставленные офицеры и другие государственные служащие составляли 20,3 % от общего числа верхних 5 % жителей в 1820 году, но только 7,1 % в 1911 году, и это падение становится еще более заметным, когда рамки рассмотрения сужаются до 1 % самых богатых (с 20,3 до 3,4 %)¹³. Аналогичная тенденция прослеживается и для представителей свободных профессий (по крайней мере, если рассматривать топ–5 %), как видно из графика 7.2, где также показан значительный рост представленности предпринимателей, крупных торговцев и финансистов (négociants) с середины XIX века, а владельцы (propriétaires), в число которых входит знать, движутся по U-образной траектории. Интересно, что в целом аналогичный путь прослеживается для другого крупного города континентальной Европы – Милана. Там среди тех, кто имел состояние не менее 1 миллиона лир, в 1862–1870 годах профессионалы составляли 8,6 %, а к 1891–1900 годам их представленность снизилась до 6,7 %. За тот же период доля дворян среди миланских миллионеров снизилась с 54,3 % до каких-то 15,6 %, в основном за счет роста доли предпринимателей и финансистов, которая в благоприятных экономических условиях Второй промышленной революции (в которой Северо-Западная Италия в полной мере участвовала) выросла с 31,4 до 58,9 %. Обратите внимание, что к 1891–1900 годам в Милане предпринимателям и финансистам принадлежало 60,8 % стоимости всех активов среди состояний, превышающих 1 миллион лир, а дворянам – всего 14,5 %¹⁴.

У нас имеются некоторые данные, начиная с XIX века, о представленности различных типов богатых людей в масштабах государства, по крайней мере для некоторых стран Запада. Это касается в первую очередь Британии – по таблице 7.1 можно составить представление о происхождении богатства значительной части состоятельных людей на протяжении нескольких десятилетий. Основой послужили данные о тех, кто после смерти оставил состояние в размере не менее 100 000 фунтов стерлингов (от 10 до 15 миллионов долларов США 2020 года, в зависимости от конкретного года по таблице). Это лишь небольшая часть людей, которых можно считать богатыми на основе более широкого определения, используемого в этой книге. Тем не менее указанные цифры включают не только сверхбогачей того времени, но и значительно большую группу (от 0,01 % до 0,001 % самых богатых). Оценки охватывают только «незакрепленное движимое имущество», то есть имущество за исключением земли и активов, отписанных в качестве неотчуждаемых трастов. Этот аспект, очевидно, указывает на системную недооценку знати и особенно тех, кто владел земельными титулами. Однако поскольку значения в таблице 7.1 относятся только к людям выше установленного уровня достатка, то степень, в которой исключение вышеупомянутых компонентов богатства искажает результаты, неясна, особенно учитывая высокую представленность людей, основным источником дохода которых была земля.

Таблица 7.1

Состав очень богатых людей в Британии, 1808–1906 годы (%)

Примечания. В таблицу включены все, кто умер в течение этого периода, оставив состояние стоимостью не менее 100 000 фунтов стерлингов в виде движимого имущества. Недвижимость (земля) включена в оценки только за 1906 год.

(*) Включая отрасли питания, напитков и табака, а также издательский сектор. (**) «Финансы» включают в себя банковское дело, коммерческий банкинг, страхование, биржевые маклерские операции и другие финансовые секторы.

Они составляют 22 % от общего числа за весь период 1808–1839 годов, но с тенденцией к плавному снижению от десятилетия к десятилетию: с 24,5 % в 1808–1819 годах до 19,7 % в 1830–1839 годах. После этого спад продолжался, и к 1906 году богатые землевладельцы составляли всего 12,3 % от общего числа. Подавляющее большинство из них были дворянами, а многие имели наследственный титул (пэрство или баронетство), о чем свидетельствуют данные за 1808–1839 годы. Однако не все обладатели титула получили свои состояния по наследству: некоторые бизнесмены были произведены в дворян (стали пэрами, баронетами или рыцарями), хотя таких немного: «[В 1808–1839 годах] для владельца бизнеса получить титул, особенно звание пэра, все еще было необычным явлением, и лишь горстка вновь созданных пэрств принадлежала активным бизнесменам, не являвшимся землевладельцами или высокопоставленными военачальниками. Такая ситуация сохранялась до 1860-х или 1870-х годов»¹⁵.

Как отмечал историк Уильям Д. Рубинштейн, в начале XIX века земельная аристократия оставалась основным компонентом британского богатого сословия¹⁶. Состояния, нажитые в промышленности или финансах, еще только создавались. Фактически самым богатым британцем, умершим в 1808–1839 годах, был Джордж Левесон-Гоуэр, первый герцог Сазерленд, который был британским послом во Франции во время Французской революции. Его состояние, с учетом Бриджуотерского канала в Северо-Западной Англии, вероятно, составляло около 7 миллионов фунтов стерлингов, включая как личное имущество, так и землю (около 871 миллиона долларов США 2020 года)¹⁷. Однако признаки прогрессирующего снижения доли богатых землевладельцев были налицо. В первые десятилетия XIX века их постепенно вытесняли не столько те, чье состояние было связано с промышленностью и торговлей (около 40 % от общего числа), сколько финансисты и профессионалы. В рамках нашего исследования относительно высокая представленность финансистов среди богатых (в среднем 15,2 % в 1808–1839 годах) подтверждает, что именно в данный период этот специфический способ обогащения начал приобретать все большее значение в сравнении с остальными, по крайней мере в Европе.

Имеющаяся в нашем распоряжении информация за вторую половину XIX и начало XX века несколько более ограничена. Но можно предположить, что в этот период в Великобритании предпринимательство как способ обогащения снова было на подъеме: с ним связано 54,2 % завещанных состояний в 1860–1906 годах и уже 67,2 % в 1906 году – вытеснялись главным образом состояния, основанные на земельной ренте и свободных профессиях (такая динамика точно соответствует рассмотренным примерам Франции и Италии в предыдущем разделе). Поскольку показатели относятся к богатству, оставшемуся после смерти, и учитывая, что само богатство является результатом накопленных сбережений с доходов, ситуация, наблюдавшаяся в 1906 году, отражает изменения в британской экономике, которые произошли в предыдущие десятилетия, и то же, очевидно, верно для значений, относящихся к более раннему периоду¹⁸. Наконец, на протяжении всего рассматриваемого периода доля женщин колебалась в относительно узком диапазоне (6,5–9 %), и большинство из них были вдовами или взрослыми незамужними женщинами. Например, в 1906 году самой богатой женщиной была Ада Льюис-Хилл, вдова финансиста и филантропа Сэмюэля Льюиса, который оставил наследство в размере 1 168 000 фунтов стерлингов (около 165 миллионов долларов США по курсу 2020 года). Второй по богатству женщиной, умершей в том году, была Люси Коэн, невестка Майера Ротшильда¹⁹.

Ситуация в Великобритании на рубеже XX века вполне сопоставима с ситуацией в Германии. В Пруссии в 1908 году в сотне самых богатых людей, то есть в верхней части шкалы богатства, стали преобладать промышленники и предприниматели (55 %, при этом торговцы составляли 10 %). Банкиры и финансисты составляли значительное меньшинство (22 %), почти столь же многочисленное, как и старая помещичья элита (23 %). Дворянами были почти все землевладельцы, но и почти половина предпринимателей тоже, поскольку с середины XIX века (как показано в главе 3) немецкая буржуазия очень активно скупала титулы. Таким образом, относительно высокая представленность дворян, как старых, так и новых, не должна заслонять от нас того факта, что накануне Первой мировой войны новые деньги среди самых богатых людей Германии значительно потеснили старые²⁰. Что касается относительного преобладания промышленников над финансистами – более широкое исследование всех немецких миллионеров в промышленности, торговле и сфере услуг за тот же 1908 год показывает, что 49,8 % из них были связаны с промышленностью (12,4 % только с тяжелой промышленностью, на которой Германия специализировалась во Второй промышленной революции), 15,8 % – с торговлей или транспортом и 27,3 % работали в банковском секторе²¹. С учетом того, что эти данные не включают землевладельцев, они в основном совпадают с оценками, представленными выше.

Напоследок сравним эти сведения с аналогичными показателями США, опираясь на базу данных, охватывающую самых богатых американцев XIX – начала XX века. Имеющаяся информация упорядочена в таблице 7.2 таким образом, чтобы ее можно было сопоставить с таблицей 7.1, с двумя важными оговорками. Во-первых, определение того, кто включен в таблицу, менее жесткое (поскольку оно основано не на систематических налоговых оценках, а на различных источниках), да и вообще охватывает меньшую долю богатых: вероятно, от 0,001 % до 0,0001 % богатейших. Во-вторых, данные упорядочены по когортам рождения, а не по годам смерти. Следовательно, они, как правило, отражают состав богачей, действовавших еще десятки лет после указанного в таблице периода, то есть, по сути, являют оборотную сторону медали относительно британских данных. Сюда можно добавить информацию из списка миллионеров, опубликованного в NewYork Tribune в 1892 году. Этот список охватывает значительно большую часть богатых (0,03 % всех домохозяйств) и дает представление об их составе именно в этом году. Поскольку список содержит информацию о каждом человеке в описательной форме, мы полагаемся на классификацию по «основному источнику богатства», составленную историком экономики Хью Рокоффом²².

Представленные данные позволяют сделать некоторые выводы в контексте нашей работы. Во-первых, они свидетельствуют о том, что в США, Великобритании да и в других странах в первой половине XIX века земля оставалась важным источником богатства – на уровне 14,8 %. Предположительно, это значение, указанное для когорты, родившейся до 1830 года, показалось бы низким, если бы мы сравнили ее с когортами, родившимися в XVIII веке. Действительно, в списке самых богатых (по чистому капиталу) людей в тринадцати колониях в 1774 году преобладают плантаторы и «эсквайры, джентльмены и чиновники», которые часто, особенно на Юге, были также крупными землевладельцами²³. Тенденция дальнейшего снижения помещичьего богатства в когортах, родившихся после 1830 года, также очевидна. Важно отметить, что при рассмотрении более широкой доли богатых представленность состояний, основанных на земле и недвижимости, увеличивается: с 6,7 %, типичных для сверхбогатых, родившихся в 1830–1865 годах, до 13,1 % в списке «простых» миллионеров 1892 года (когда эти сверхбогатые были в возрасте от 30 до 60). Также становится возможным выделить небольшой контингент специалистов и государственных служащих: 2,1 % от общего числа богатых в 1892 году. Относительная важность финансовой деятельности как способа обогащения с течением времени колебалась, возможно, с некоторыми признаками роста для самых последних когорт. Более глубокий анализ информации, содержащейся в списке богатых людей за 1892 год, показывает, что, помимо 11 % миллионеров, для которых денежные операции были основным источником богатства, финансовая деятельность была дополнительным источником примерно для трети остальных²⁴. Наконец, высокая представленность промышленности и торговли среди когорт, родившихся в 1830–1899 годах, соответствует времени подъема США как промышленной державы:

До Гражданской войны большинство огромных накоплений приходилось на землю, торговлю и банковское дело. Начиная с 1820-х годов основным источником огромных состояний стали обрабатывающая промышленность, особенно текстильная, и железные дороги. В течение жизни одного поколения после Гражданской войны Америка стала ведущей промышленной державой, что нашло отражение в преобладании обрабатывающей промышленности в качестве источника колоссального личного благосостояния²⁵.

Количественные данные по США, предположительно распространяющиеся на всех богатых американцев²⁶, также полностью согласуются с историческими данными, рассмотренными в предыдущих главах. Выявленные тенденции справедливы даже в отношении аристократии (хоть и без дворянских титулов), которая постепенно становится характерной для американских богачей (как было описано в главе 3). Как видно из таблицы 7.2, более половины богатых, родившихся в когорте до 1830 года, добивались успеха самостоятельно, но после Гражданской войны ситуация быстро изменилась.

Таблица 7.2

Состав самых богатых американцев, XIX – начало XX века (%)

(*) В оригинальной публикации Джаэра последний период оставлен открытым: «1900–». Однако он же утверждает, что «после 1930 года родился только один представитель богатой элиты» (Jaher 1980, 252); следовательно, закрытие периода (1900–1930) дает нам очень хорошее приближение и позволяет избежать ненужных двусмысленностей.

(**) Значения, относящиеся к списку богатых за 1892 год, не включают тех, для кого в качестве источника богатства упоминается только наследство (около одной пятой от общей выборки).

К началу XX века только четверть богатейших американцев зарабатывали сами, и эта доля была значительно ниже в Нью-Йорке и других крупных городах Восточного побережья. Новые деньги стали старыми – такой же процесс на рубеже XX века происходил и в других западных странах. В частности, недавнее исследование британских миллионеров, проведенное в 1928–1999 годах, выявившее дальнейшее снижение представленности и относительной значимости землевладельческой знати среди богатейших людей – отчасти вследствие разрушений Первой мировой войны, сильно затронувшей землевладельцев, – наводит на мысль, что при анализе беспрецедентного количества бизнесменов, находящихся на вершине шкалы богатства, нужно быть очень внимательными. В 1928–1999 годах только 9,4 % британских миллионеров получали доход преимущественно с земель, 13,5 % были связаны с финансами, 3,4 % были профессионалами, а бизнесмены составляли весьма значительную долю – 73,7 %²⁷. Однако не все они активно занимались бизнесом: до четверти из них фактически вели жизнь рантье²⁸. Эта черта, свойственная в начале XX века и другим странам Запада (например, Франции накануне Первой мировой войны²⁹), снова подводит нас к важнейшему вопросу о наследуемом богатстве.

Приведенные выше свидетельства подтверждают, что в разные исторические времена новые возможности разбогатеть имели волнообразную тенденцию. Новые деньги очень быстро становятся старыми, и потомки людей, добившихся всего самостоятельно, не обязательно разделяют те же взгляды или даже стремления, что и основатели династии. И иногда – как, вероятно, и было в большинстве западных стран на рубеже XX века – накопление недавно состарившегося богатства и укрепление могущественных семейных династий блокирует социальные лифты и начинает препятствовать подъему остальных людей выше среднего уровня достатка, что также имеет неприятные последствия, становясь одной из причин окончания фазы бурного экономического роста за счет инноваций. Решающую роль в этом процессе играет фактор наследования. Многие аспекты этого явления мы уже рассматривали, пришло время поговорить о них в несколько более общем плане.

С доисторических времен степень наследуемости богатства играла ключевую роль в установлении тенденции к росту экономического неравенства в данном обществе. Для маломасштабных обществ (племен охотников-собирателей прошлого и настоящего, а также первых земледельцев времен сельскохозяйственной революции периода неолита) считается, что фактический уровень экономического неравенства тесно зависит от вида богатства, типичного для каждого общества. Поэтому скотоводческие общества, и в еще большей степени сельскохозяйственные, для которых характерно богатство в основном материального характера, в итоге сталкиваются с гораздо большим неравенством, чем охотники-собиратели, чье богатство в основном персонифицировано или связано с отношениями. Они более неравноправны даже в плане чисто материального богатства: индекс неравенства материального благосостояния Джини для сельскохозяйственных обществ – в среднем 0,57, а для охотников-собирателей – всего 0,36³⁰. Решающим фактором, объясняющим эти различия между обществами, которые близки по потреблению к прожиточному минимуму, является степень наследуемости характерного для них богатства, поскольку материальное богатство по своей природе в большей степени передается по наследству, чем человеческий и социальный капитал, а земля и крупный рогатый скот в большей степени поддаются передаче из поколения в поколение, чем простые (и скоропортящиеся) предметы домашнего обихода охотников-собирателей. Концентрации богатства в сельскохозяйственных и скотоводческих обществах способствует также растущая отдача от домашнего скота, орошаемых земель и т. д³¹.

Высокая наследуемость богатства способствует увеличению его концентрации с течением времени, поскольку система наследования играет фундаментальную роль в воспроизводстве и углублении неравенства между поколениями не только в малых обществах, но и в любом человеческом социуме. Применительно к современным обществам этот момент недавно подчеркивал экономист Тома Пикетти³². В его анализе высокая наследуемость богатства является одним из условий, благодаря которым при отсутствии государственного вмешательства нынешний рост неравенства будет, очевидно, продолжаться в последующие десятилетия. Важно отметить, что наследуемость сегодня зависит не столько от характера богатства, которое в любом сельскохозяйственном, промышленном или даже постиндустриальном обществе довольно легко передается по наследству, сколько от институциональной структуры и, в частности, от способа налогообложения наследства (если таковое имеется). Мы вернемся к этому вопросу в третьей части и в заключении. Пока достаточно будет отметить, что центральное значение наследования в создании условий для накопления богатства является одной из ключевых причин, по которой изучение того, какая доля богатства отдельного человека или домохозяйства «создана», а какая – получена по наследству, не только полезно в целом, но и имеет непосредственное отношение ко многим текущим дискуссиям.

Прежде чем перейти к современности, по которой имеются научные оценки доли унаследованного богатства, нелишне будет вкратце вспомнить некоторые характерные элементы длительного доиндустриального периода. Как уже говорилось, с Античности до промышленной революции подавляющее большинство состояний представляло собой земли и другую недвижимость, а следовательно, в значительной степени все это передавалось по наследству³³. Но и в этом контексте, будет ли в данном обществе наблюдаться тенденция к устойчивому накоплению богатства из поколения в поколение или нет – зависит от системы наследования. Основное различие здесь заключается в системах наследования. При разделяемой системе все сыновья получали одинаковую долю наследства, а дочери обычно получали эквивалентную долю через приданое при вступлении в брак³⁴. При нераздельной системе наследник – обычно старший сын – получал гораздо большую долю. Способность нераздельной системы обеспечивать накопление богатства из поколения в поколение можно продемонстрировать с помощью экономического моделирования. Оно в том числе показывает, что чем быстрее темпы роста населения, тем сложнее накопить значительное богатство. Действительно, как первоначально утверждал экономист Джеймс Мид, в системе разделяемого наследования концентрация богатства будет иметь тенденцию к увеличению, если s _* r _≥ n, где s – норма сбережений, r – доходность капитала и n – темпы роста населения. Но, как было выяснено последующими уточнениями этой базовой модели, если система наследования нераздельна, то накопление богатства между поколениями может происходить, даже если s _* r < n. То же самое может происходить при других разумных допущениях – например, что богатые откладывают больше, чем бедные³⁵.

Подытоживая, можно обоснованно утверждать, что в длительной перспективе накоплению богатства способствуют высокие нормы прибыли на капитал, высокие нормы сбережений, активное стремление богатых к накоплению по сравнению с остальным населением и наличие нераздельной системы наследования. С другой стороны, быстрый рост населения, раздельное наследование и налоги на недвижимость и прочее наследуемое имущество, затрудняющие его передачу, препятствуют накоплению богатства. В доиндустриальной Европе существовали как страны, где наследование, как правило, было разделяемым (например, в Италии и Южной Европе в целом), так и те, где оно передавалось нераздельно. Однако историки убедительно показали, что на практике ситуация была гораздо сложнее – по двум причинам. Во-первых, географически правила наследования не столь четко делятся, как предполагалось в некоторых ранних исследованиях. Во-вторых, и это более важно, даже в тех областях, где наследование, как правило, было разделяемым, богатые семьи могли обойти его, обратившись к институтам, которые позволяли конкретным родам передавать его целиком³⁶.

Основным способом был фидеикомисс (майорат) в различных формах. Фидеикомисс устанавливал четко определенный набор семейной собственности, который должен был передаваться в неизменном виде от одного поколения к следующему, как правило, к старшему сыну. Этот и другие институты с аналогичными целями получили значительное распространение в районах с раздельным наследованием, начиная с позднего Средневековья и особенно после эпидемии 1347–1352 годов. Фактически это распространение было ответом на изменившиеся в результате возвращения чумы условия; подробнее оно будет рассмотрено в главе 11. Здесь важно подчеркнуть конечный результат: к раннему Новому времени все крупнейшие состояния были защищены от нежелательного дробления в процессе наследования. Помимо прочего, это было выражением общего стремления обеспечить выживание фамилии из поколения в поколение³⁷. Таким образом, на практике в государствах, где были приняты системы раздельного наследования, к богачам применялись противоположные правила, что, по большей части, обеспечивало дальнейшую консолидацию состояний «верхов» и делало социальный состав богатых более стабильным с течением времени. Это тем более верно, если учесть, что для одного важного компонента богатых – знати – первородство представляло собой стандартный способ передачи их феодальной собственности.

В XVIII веке в континентальной Европе такие институты, как фидеикомисс, начали вызывать критику, но лишь в начале XIX века, благодаря импульсу Кодекса Наполеона, принцип разделяемого наследования стал применяться повсеместно (остатки фидеикомисса были законодательно отменены). Такое развитие событий существенно затруднило сохранение старинных дворянских богатств (за исключением Великобритании, где право первородства оставалось по умолчанию в силе гораздо дольше, а для высшей знати соблюдается до сих пор). Таким образом, системы наследования, несомненно, являются фактором, отличающим современные общества от доиндустриальных. Другим фактором является наличие налогов на имущество и наследование. В доиндустриальной Европе они практически отсутствовали, но в XIX–XX веках постепенно внедрялись и лишь в последние десятилетия стали объектом критики и модификаций в сторону снижения ставок. Но за пределами институциональных рамок имеются другие переменные, которые могут влиять на накопление наследуемых богатств; они, как правило, колеблются с течением времени и поэтому больше подходят для объяснения краткосрочной динамики (сравнительно с эпохальными изменениями, упомянутыми выше). Правда, есть одно исключение: темпы роста населения, которые в наше время, достигнув пика во время демографического перехода, затронувшего Запад в XIX веке, во многих странах снизились до беспрецедентно низкого уровня, часто даже отрицательного (без учета иммиграции), так как показатели рождаемости упали ниже двух детей на женщину. Низкий уровень рождаемости выступает в качестве мощного фактора концентрации богатства во все меньшем количестве рук именно тогда, когда зияющие дыры, образовавшиеся в рабочей силе, заполняются неимущими иммигрантами из незападных стран: двусторонний процесс, который сильно способствует росту имущественного неравенства³⁸.

Дальнейшее теоретическое изучение факторов, формирующих общую динамику распределения богатства в последние десятилетия, не входит в задачи данной главы³⁹. Обратимся к эмпирике – имеющимся фактическим данным. Что они могут сказать о практическом уровне унаследованного богатства как доле совокупного частного богатства? За неимением конкретных исследований о доиндустриальных временах (хотя рассмотренные выше исторические исследования убедительно свидетельствует о том, что накопление богатства посредством наследования было значительным, непрерывным и систематическим), сосредоточимся на последних двух столетиях. Имеющаяся в настоящее время информация, охватывающая четыре европейские страны и США, обобщена на графике 7.3.

График 7.3

Доля унаследованного в общем частном богатстве, 1850–2010 годы

Судя по имеющимся данным, вплоть до Первой мировой войны как в Европе, так и в США большая часть частного богатства передавалась по наследству. В США в 1880 году (первый год, по которому у нас есть информация) этот показатель составлял 52 %: несколько ниже, чем во Франции (76 %), но он был очень высок и имел тенденцию к дальнейшему росту. К 1910 году значение достигло 56 %, что уже недалеко от Германии (62 %), но ниже других европейских государств (76–78 %). После этого относительное положение Европы и Соединенных Штатов начало меняться:

[В США] потрясения, вызванные 1930-ми годами и Второй мировой войной, привели к экономическому спаду, но гораздо менее выраженному, чем в Европе, поэтому к середине XX века доля наследств в США стала выше, чем в Европе. За последние десятилетия доля наследств в США, по-видимому, существенно возросла. Однако существует значительная неопределенность в определении точных уровней и тенденций, в частности, из-за недостатка данных по налогу на недвижимость⁴⁰.

Действительно, эта инверсия довольно точно соответствует инверсии относительных уровней концентрации богатства, о которых говорилось в главе 2. В XIX веке Соединенные Штаты начинали как относительно эгалитарная страна, но примерно с 1970-х годов стали одной из самых неэгалитарных на всем Западе⁴¹.

Относительная динамика США по сравнению с Европой не должна заслонять самую важную деталь: после окончания Второй мировой войны доля унаследованного богатства в общем объеме частного богатства имела тенденцию к снижению. В Европе в целом минимум, по-видимому, был достигнут к 1970-м годам, когда в Германии унаследованное богатство составляло всего 22 % от общего объема, хотя наиболее резкое падение произошло во Франции, где оно достигло минимума в 34 %, что составляет менее половины от 77–78 % по оценкам на начало столетия. Но с 1980–1990-х годов тенденция на Западе вновь изменилась, и представленность унаследованного богатства в настоящее время растет, что видно по исследованиям нескольких стран, например Италии⁴².

Некоторые ученые считают завышенными оценки, подобные приведенным на графике 7.3, которые являются пересмотренной и расширенной версией выводов Пикетти в книге «Капитал в XXI веке»⁴³. Такого рода же рода анализ относительно США произвел историк экономики Ричард Сатч; его оценка – примерно 22,5–24 % в 1870 году. Это менее половины оценки Пикетти за 1880 год, хотя он основывался на выборке только очень богатых людей (0,06 % от общей численности населения)⁴⁴. Что касается Великобритании, то историки экономики Грегори Кларк и Нил Камминс, основываясь на совершенно ином подходе, утверждали, что в Англии доля унаследованного богатства достигла пика в 63 % в 1920–1949 годах, а затем снизилась до 32 % в 1950–1979 годах⁴⁵. Данные для этого периода получаются несколько ниже, чем те, которые обсуждались ранее: сравните кривые «Великобритания» и «Англия (альтернативные оценки)» на графике 7.3. Интересно, что альтернативные оценки для Англии показывают тенденцию, более близкую к той, о которой сообщалось для других европейских стран, таких как Франция и Германия: значительное падение, за которым следует тенденция к увеличению представленности унаследованного богатства до 41 % к 1980–2012 годам (к сожалению, формат данных не позволяет нам проследить динамику по конкретным десятилетиям). Таким образом, даже если мы признаем, что альтернативные оценки более близки к истине, они не меняют того факта, что унаследованное богатство в Англии/Британии составляет существенную часть общего объема и что недавние тенденции дальнейшего роста могут вызывать беспокойство. Кроме того, Кларк и Каммингс указывают на заметные различия в обществе, поскольку «для потомков богатых в среднем все их богатство на момент смерти действительно является результатом наследования»⁴⁶.

Несмотря на предпринятые в последнее время усилия, существует очевидная необходимость в дополнительных исследованиях представленности унаследованного богатства. Многие авторы, начиная с 1930-х годов утверждали, что в изученных ими странах наследование являлось все возрастающим источником индивидуального богатства. Хотя многие из этих исследований не могли предоставить убедительных доказательств в поддержку своих (обычно очень пессимистичных) выводов, они, во всяком случае, сигнализируют о широко распространенной озабоченности⁴⁷. В последнее время на гораздо более сильной научной основе опасения такого рода были выдвинуты Тома Пикетти, который заявил о риске возвращения к «обществу рантье», то есть к такому, в котором доход значительной части высших слоев общества будет обеспечиваться «рентой» с унаследованного богатства⁴⁸. По мнению Пикетти, это представляет экзистенциальный риск для демократии и других западных институтов. Мы обсудим данный вопрос в следующей главе. Интересно, что, по мнению Пикетти, с пороками «патримониального капитализма» скорее всего столкнется именно Европа, а не Америка – в основном по причине более медленного демографического роста, а не из-за каких-то укоренившихся культурных различий⁴⁹. Хотя в XIX и начале XX века многие полагали, что американская и европейская культура и общество радикально отличны в своих подходах к накоплению богатства и завещаниям. Возьмем, к примеру, Элизабет Бисланд, американскую журналистку и писательницу, которая в 1897 году заявила:

В Америке существует обычай – почти повсеместный обычай – родители тратят на предметы роскоши и удовольствия семейной жизни весь свой доход. <..> Они не считают обязательным оставлять что-либо своим детям после смерти. Они потратили все, что смогли накопить за свою жизнь, – пусть их дети делают то же самое. Результаты системы выкристаллизовываются в американской поговорке: «Есть только три поколения от рукава рубашки до рукава рубашки». Человек, который приобретает богатство, тратит то, что зарабатывает. <..> Французу такое существование показалось бы таким же ненадежным и тревожным, каким обычно считается существование человека, построившего дом на склоне вулкана⁵⁰.

В таком случае можно также поставить вопрос о том, могла ли тысячелетняя традиция земельной аристократии сформировать европейские культурные нормы таким образом, чтобы сделать стремление к накоплению богатства с целью создания династий более социально приемлемым, чем в Северной Америке. Однако в настоящее время доказательств этому нет. Более того, если данные, показанные на графике 7.3, более-менее соответствуют действительности, то история XX–XXI веков действительно ставит под сомнение наличие такого рода культурного различия между двумя сторонами Атлантики (если оно вообще когда-либо существовало), поскольку унаследованное богатство с 1950-х годов было более представленным в США, чем в любом европейском государстве, по которому имеются систематические оценки (за исключением несколько противоречивых данных по Великобритании).

В качестве заключения к части, посвященной наследованию, стоит отметить, что ущерб, наносимый правильному функционированию общественных институтов, является лишь одним из возможных пагубных последствий чрезмерно высокой доли унаследованного богатства. Другим является эффект Карнеги, названный так потому, что он связан с гипотезой, выдвинутой Эндрю Карнеги в статье «Преимущества бедности» (1891). По его словам, бросающееся в глаза наследство является практически проклятием для молодого поколения, поскольку притупляет их талант и готовность усердно трудиться⁵¹. Эта точка зрения, имеющая некоторое эмпирическое подтверждение⁵², может привести к ряду выводов: люди, накопившие значительное богатство, не должны умирать богатыми – они должны пожертвовать большую часть своего богатства на служение достойным целям (так считал сам Карнеги), или наследственная передача богатства должна ограничиваться посредством налогов на имущество. Такого мнения придерживался, например, Уинстон Черчилль, который в 1924 году заявил, что налог на наследство был бы «корректирующим средством против развития расы праздных богачей»⁵³. Важно отметить, что конечной целью Черчилля была защита капитализма в стране, деэскалация классовой борьбы и укрепление социальной гармонии⁵⁴. Очевидно, что эта тема спорная и политически острая, но она касается роли богатых в обществе, так что мы вернемся к ней в заключительной части этой книги. Пока достаточно будет вспомнить, что на Западе тенденции в отношении налогообложения наследства с 1940-х годов по сегодняшний день, по-видимому, довольно близко совпадают, хотя и в обратном порядке, с тенденциями, показанными на графике 7.3: высокие ставки налогообложения наследства, достигнув своего пика во время Второй мировой войны и в первые послевоенные десятилетия, с 1980-х годов в большинстве западных стран неуклонно снижались, и это по крайней мере частично объясняет изменения в последние 70–80 лет в представленности унаследованного богатства как части общего личного богатства.

Нынешняя тенденция к росту представленности унаследованного богатства на Западе, безусловно, вызывает некоторое беспокойство. Но есть и другие поводы для тревоги. Как указывалось в главе 5, существует опасение, что постепенная финансиализация экономики может способствовать дальнейшему увеличению неравенства как в доходах, так и в накопленном богатстве, поскольку собственность на финансовые активы зачастую сильно сконцентрирована. Эти активы все чаще передаются по наследству, так что эти две проблемы на самом деле тесно связаны. Сегодня финансовые активы, как правило, являются основным компонентом наследства самых богатых (хотя, если рассматривать население в целом, доля недвижимости остается преобладающей). Возьмем, к примеру, Италию: там в 2016 году 90 % состояния умерших, принадлежащих к 0,01 % самых богатых, состояло из финансовых активов и частных бизнес-активов, и только 10 % приходилось на недвижимость (земли и здания). По мере расширения рамок рассмотрения доля финансовых и деловых активов быстро снижается: для 1 % самых богатых в 2016 году она составляла чуть более 15 %, а три четверти их богатства составляла недвижимость⁵⁵.

Дело не только в том, что финансовые активы стали растущим компонентом наследства богатых, но и в том, что сама финансовая деятельность стала более важным, чем когда-либо, путем обогащения. В предыдущих разделах этой главы мы обсуждали начало этого процесса. В течение XIX века доля очень богатых людей, сколотивших свое состояние на финансах, оставалась меньшинством, хотя уже не столь незначительным. Именно с 1980-х годов относительная важность финансов как средства личного обогащения еще больше возросла, чему способствовало финансовое дерегулирование, которое, помимо прочего, позволило существенно увеличить заработную плату, выплачиваемую в этом секторе. В Европе в 2010 году уже почти каждый пятый из верхнего 1 % шкалы валовой заработной платы был сотрудником финансового сектора, а в США их доля, предположительно, была еще выше. Таким образом, все чаще новое богатство, созданное в сфере финансов, добавляется к унаследованному богатству финансового происхождения. К сожалению, информации, необходимой для изучения этого процесса в масштабах общества, недостаточно, и, чтобы выявить тенденции, которые могут иметь более широкое значение, нам следует сосредоточиться на самых богатых. В таблице 7.3 представлена информация из нескольких списков богачей Запада в целом и отдельных стран, по которым имеется информация о большем процентиле богатых. На самом деле цифры по Западу охватывают крошечную часть всего населения – долларовых миллиардеров, или от 0,001 % до 0,0001 % общей шкалы распределения богатства. Несколько большую долю представляют показатели по Великобритании, которые относятся к тысяче самых богатых жителей (верхним 0,0015 %). Для Германии эти цифры охватывают верхние 0,0006 % в 2011 году, но лишь верхние 0,0001 % в 2020 году.

Таблица 7.3

Состав западных миллиардеров и сверхбогатых британцев и немцев, 2001–2021 годы (%)

Примечания

(*) Оценки по Западу относятся только к миллиардерам (чистая стоимость больше или равна одному миллиарду долларов США в отчетном году, без поправок на инфляцию).

(**) Оценки по Великобритании сделаны на основании данных о тысяче богатейших человек за каждый год (минимальный доход в 2020 году: 120 миллионов фунтов стерлингов, или 154 миллиона долларов США).

(***) Оценки по Германии охватывают тех, чье предполагаемое богатство превысило 900 миллионов евро в 2020 году (1027 миллионов долларов США) и 200 миллионов евро в 2011 году (321 миллион долларов США по курсу 2020 года)⁵⁶

На основании приведенных в таблице 7.3 данных можно сделать некоторые выводы. Во-первых, представленность в числе сверхбогатых людей, богатство которых связано с недвижимостью, по-видимому, еще больше снизилась по сравнению с началом XX века и сейчас находится в диапазоне 5–7,5 % на всем Западе: примерно вдвое меньше, чем среди богатых, умерших в Великобритании в 1906 году, или показателя из списка богачей США за 1892 год (таблицы 7.1 и 7.2). Это продолжение многовекового сокращения, хотя эти данные можно было бы истолковать и по-другому – как доказательство сохранения «аристократического» богатства. В этом смысле особенно показательна Великобритания, где сочетание высокого неравенства в землевладении и роста стоимости земли с конца XX века увеличило состояние многих представителей знати. В 2020 году 13 % из тысячи богатейших британцев владели состоянием, основанным на недвижимости, а из них более четверти были дворянами⁵⁷. В Германии, напротив, состояния, построенные на недвижимости, редки. «Свободные профессии» повсеместно исчезли с верхних позиций в рейтинге благосостояния, что, по-видимому, отражает растущую дистанцию между сверхбогатыми и другими состоятельными слоями общества. Напротив, финансисты продолжали укреплять позиции, достигнув уровня примерно в 20 % (возможно, сегодня он немного ниже, чем в самом начале XXI века, вследствие финансового кризиса 2007–2008 годов и последовавшей за ним Великой рецессии). Но если тенденции, которые наблюдались в 2019–2021 годах, сохранятся, достаточно скоро рекорды начала века будут вновь достигнуты и, очень возможно, побиты. В этом контексте Германия отличается низкой представленностью финансовых состояний и подавляющим преобладанием богатств, основанных на промышленности, торговле и нефинансовых услугах.

Таблица также включает некоторую информацию об унаследованном богатстве, которое в последние годы характерно примерно для трети западных миллиардеров. Это внушительные данные, но не такие тревожные, в отличие от значений, касающихся доли унаследованного богатства в общем объеме частного богатства, рассмотренных в предыдущем разделе, хотя очевидно, что данные напрямую не сопоставимы⁵⁸. Возможно, на самом верху распределения богатства наблюдается чрезмерная представленность людей, сумевших извлечь выгоду из новых возможностей компьютерно-информационного века. В 2021 году пятерку богатейших жителей Запада составили Джефф Безос (Amazon), Илон Маск (Tesla и Space X), Бернар Арно (LVMH), Билл Гейтс (Microsoft) и Марк Цукерберг (компания Facebook, переименованная в Meta[23] в октябре 2021 года). Как сообщает Forbes, из них только Арно унаследовал (и впоследствии увеличил) свое богатство, которое берет начало в относительно традиционном секторе моды и розничной торговли. Сообщается, что из 73,7 % сверхбогатых людей 2021 года, чье богатство связано с промышленностью, торговлей и нефинансовыми услугами, почти каждый пятый сколотил свое состояние в секторе информационных технологий. При этом Forbes, являющийся источником большей части информации в таблице 7.3, пишет о селф-мейд миллиардерах, хотя многие из них происходили из богатых семей, как, например, Билл Гейтс. Кроме того, исследование 400 богатейших американцев, проведенное в 1982–2013 годах, показало, что, несмотря на неоспоримый рост лично заработанного богатства на самом верху шкалы, унаследованные состояния гораздо более устойчивы и, как правило, дольше остаются в списке. Этот вывод, вероятно, применим к Западу в целом⁵⁹⁶⁰.

Чтобы закончить на позитивной ноте, рассмотрим растущую представленность женщин. Хотя в верхушке богатых людей они остаются меньшинством (13–14 % в последние годы), это более заметное меньшинство, чем когда-либо ранее в истории Запада; это почти вдвое больше, чем в 2001 году. И все же эти данные также можно воспринимать несколько менее оптимистично: в 2021 году большинство западных женщин-миллиардеров (84,2 %) свое богатство унаследовали, но они составляли лишь треть всех наследников-миллиардеров. Это может свидетельствовать о двойной дискриминации по признаку пола: в экономической системе в целом, что может препятствовать повышению статуса женщин, и в обществе, где в качестве основных наследников семейного состояния, вероятно, предпочитают сыновей⁶¹.

Списки сверхбогатых могут дать чрезмерно оптимистичную картину относительной открытости иерархии богатства. Проблема заключается в том, что многие из нынешних миллиардеров, добившихся успеха самостоятельно, сколотили свои состояния несколько десятков лет назад и сама природа их бизнеса, развившегося за это время, грозит подавить конкуренцию и стремления молодых когорт потенциальных новаторов. Свидетельством тому является неуклонный рост среднего возраста западных миллиардеров: с 61,9 года в 2001 году до 63,3 в 2011 году и даже 65,4 – в 2020 году⁶². Необходимо отметить, что эта тенденция значительно превышает параллельный рост ожидаемой продолжительности жизни, так что она действительно отражает относительное старение миллиардеров как группы населения. Если их богатство будет просто передаваться потомкам, то будет трудно убедить общественное мнение в том, что большие состояния – это награда за способности или заслуги человека. Ситуация может в итоге стать зеркальным отражением той, с которой столкнулись многие западные страны на рубеже XX века, когда закончился длительный цикл инноваций, массового создания новых богатств и устойчивой восходящей мобильности.

Без опоры на данные о богатых в целом или, по крайней мере, о значительно большем верхнем процентиле шкалы богатства любой анализ неизбежно будет голословным. К сожалению, таких данных в настоящее время очень мало. Что касается США, демографическое исследование 1 % самых богатых (по чистому капиталу), основанное на Обзоре потребительских финансов (Survey of Consumer Finances, SCF), предоставило информацию об их сфере деятельности, но, к сожалению, оно ограничивается 1992 годом⁶³. В то время профессии 35,8 % самых богатых занятых глав домохозяйств (занятые составляют около 85 % от общей выборки) были связаны с финансами, страхованием или недвижимостью, в отличие от всего лишь 13,8 % населения в целом. Уже в то время рост представленности финансовых профессий у самых богатых людей обращал на себя внимание, поскольку сопоставимый показатель за 1983 год составлял всего 21,9 %. Интересно, что за тот же промежуток времени было обнаружено снижение доли лиц, занятых в бизнесе и сфере услуг (профессиональных или личных), с 25,9 до 22,5 %. Как и в 1992 году, другими интересными особенностями 1 % самых богатых американцев была высокая представленность самозанятых (68,9 против 17,2 % среди всего населения) и людей, получивших богатство по наследству (48,8 против 20,6 %). Заметим, что средний уровень наследства, полученного представителем этой группы, более чем в восемь раз превышал аналогичный уровень для всего населения⁶⁴.

В отсутствие других подробных исследований придется взять данные по США за 1992 год как образец возможных погрешностей, возникающих из-за рассмотрения только сверхбогатых. Например, профессии, связанные с финансами, могут быть недостаточно представлены среди миллиардеров по сравнению с 1 % самых богатых, и тем более, вероятно, по сравнению с верхними 5 %⁶⁵. Хотя это всего лишь предположение, оно подтверждается многочисленными исследованиями, свидетельствующими о растущей представленности занятых в финансовом секторе в числе тех, кто получает наибольшие доходы⁶⁶. Исследования доходов также показывают, что свободные профессии, хотя они больше не позволяют людям подняться на самый верх, по-прежнему остаются действенным путем к зажиточности. Люди, занимавшиеся в США в 2005 году медицинской практикой, составляли 14,2 % от общего числа лиц, входящих в верхний 1 % по доходам; при этом юристы составляли 7,7 %, а преподаватели вузов и ученые – 1,8 %. Однако, если брать только верхние 0,1 %, эти показатели уменьшаются примерно на две трети для врачей, на треть для профессоров и ученых и на четверть для юристов. Эта тенденция, вероятно, работает для всех слоев населения: при движении вверх количество профессионалов уменьшается до нуля (что в точности соответствует нашим предыдущим наблюдениям), но при движении вниз их представленность (в числе относительно богатых) растет. Предположительно, профессионалы составляют большую долю в верхних 5 % (как по доходам, так и по богатству), чем в 1 % самых богатых.

Любопытно, что с богатыми, занятыми в сфере искусства, средств массовой информации и спорта, ситуация получается обратной: в 2005 году они составляли 1,7 от 1 % самых богатых, но если брать только 0,1 % самых богатых, то их представленность увеличиваются до заметных 2,8 %⁶⁷. Этот компонент богатых в течение последних нескольких десятилетий, по-видимому, рос – на 21 % в период с 1979 по 2005 год в США, если смотреть на 1 % самых богатых, но на 40 %, если брать верхние 0,1 %. В Великобритании в 2020 году среди тысячи самых богатых людей мы находим около 25 певцов и музыкантов (в рейтинге богатства лидируют Пол Маккартни и Рианна), а также множество писателей и художников, таких как представитель нео-поп-арта и коллекционер Дэмиен Херст и создательница Гарри Поттера Дж. К. Роулинг. Как бы то ни было, состоятельные певцы, художники, актеры и спортсмены остаются небольшой нишей среди западных богачей, хотя и очень заметной благодаря их освещению в средствах массовой информации.

Подводя итог этому краткому обзору исследований о составе современных богатых, можно сказать, что мы удивительно мало о них знаем. Хотя работ о сверхбогатых достаточно – вероятно, из-за наличия регулярно обновляемых списков богачей и широкой известности некоторых конкретных людей – о богатых в целом, верхних 5 % или хотя бы 1 %, – все, что мы обычно знаем – это их (подчас всего лишь предполагаемая) доля в общем богатстве. Конечно, это важная информация, но ее недостаточно для лучшего понимания характеристик богатых как особой (хотя и внутренне разнородной) социальной группы. Это тем более удивительно, если учесть, что многие текущие проблемы требуют такого понимания, если мы собираемся их решить. Парадоксально, но общая картина становится яснее, если мы наблюдаем за ней с большего расстояния, то есть если мы смотрим на многовековую динамику. Это вопрос не только исторических тенденций (хотя описанные нами долговременные тенденции, судя по всему, адекватно и последовательно подтверждаются имеющимися доказательствами, несмотря на их ограниченность), но и восприятия. Современные тревоги по поводу возвращения к обществу рантье не сильно отличаются от опасений, высказанных классическими экономистами в начале XIX века (поскольку они наблюдали общество, в котором рантье были широко распространены). Опасения по поводу накопления богатства с помощью финансов – то есть с помощью денег, используемых для зарабатывания денег, – занимали западные общества со времен Средневековья и даже раньше. В более общем плане, само место, которое богатые занимают или которое им следовало бы занимать в обществе, по-видимому, всегда было больной темой для Запада и источником значительного социального беспокойства. Именно к этим аспектам и к удивительным элементам преемственности, которые можно обнаружить на протяжении всей истории, мы сейчас обратимся.

Приведенные выше два высказывания, написанные авторами, которых разделяет более шести столетий, прекрасно раскрывают тему третьей, заключительной, части этой книги: положение богатых в обществе и социальная роль, которую они выполняют. Никогда в истории эта роль не была вполне очевидной, что порождало значительную социальную настороженность в отношении богатых и особенно сверхбогатых. Данная глава посвящена этой настороженности, поскольку она была отражена (и остается таковой) в научном дискурсе, который, хотя, несомненно, относится к высокой культуре, тем не менее всегда связан с более глубокими настроениями общества в целом. В следующих главах будут рассмотрены конкретные роли, которые играют богатые в обществе: сначала – благотворителей и меценатов искусств, затем – политических деятелей, а завершим мы разбор анализом их поведения во времена глубоких кризисов.

Приведенные два отрывка, написанные средневековым философом Николем Оремом и современным экономистом Тома Пикетти, явно затрагивают одну и ту же проблему: само присутствие сверхбогатых людей в социуме может оказывать разрушительное воздействие на структуру и работу общества и его институтов. Тот факт, что взгляды авторов на значение слова «демократия» были глубоко различными, только подкрепляет эту мысль. Чтобы избежать рисков антиисторических сравнений, начнем главу с изучения средневекового беспокойства по отношению к накопителям больших богатств, это недоверие было одновременно инстинктивным и хорошо обоснованным в теологии и общих философских размышлениях об обществе.

Как мы увидим далее, ситуация начала меняться с позднего Средневековья, это было связано с растущим неравенством в богатстве и в общем доступе к ресурсам (включая политические и культурные) между людьми. Но инстинктивное недоверие к богатым в западных обществах сохранилось и вновь проявилось в наше время, особенно когда с конца XIX века имущественное неравенство достигло беспрецедентных высот. Взаимосвязь между уровнем неравенства и восприятием богатых так же важна для нашего понимания обществ прошлого, как и для понимания современных. История может дать ряд предупреждений относительно нашего настоящего и будущего – этому посвящен заключительный раздел главы.

В Средние века западные общества были обеспокоены самим фактом существования богатых. В общем-то, не будет большим преувеличением утверждать, что они не знали, что с этими богатыми делать. Некоторые аспекты этого общего недоверия уже освещались нами ранее. В главах 4 и 6 упоминалось, что богатый человек практически по определению был грешником, осужденным за жадность (смертный грех) к вечному проклятию. Как объяснял в XIII веке выдающийся философ-схоласт и богослов святой Фома Аквинский, жадность (или алчность) – это грех против Бога, поскольку она приводит к погоне за «временными вещами» и отказу от всего «вечного». Алчность состояла из двух крайностей: чрезмерного удержания вещей (ведущего к жестокосердию и отсутствию человечности и милосердия) и чрезмерного стяжания вещей (ведущего к насилию, обману, мошенничеству и предательству)¹. Конечно, феодальное общество не предъявляло претензий богатой знати – считалось, что ее высокий статус и более широкий доступ к ресурсам соответствуют Божьим планам. Проблема виделась в богатстве некоторых простолюдинов, особенно с XI века, когда коммерческая революция начала открывать беспрецедентные возможности для создания «предпринимательских» состояний. Как эффектно сформулировал историк экономики Роберт Лопес, «теоретически в структуре феодального общества едва ли находилось место для среднего класса между возвышенными религиозными и светскими господами и скромными, но незаменимыми рабочими. Нищие были более приемлемы, чем купцы: они наследовали Царствие Небесное и помогали заслужить вход туда богатым, раздающим милостыню»². Действительно, теологи-схоласты XIII–XIV веков были единодушны в том, что деятельность торговца особенно вредна для души; Фома Аквинский даже советовал правителям стараться отвратить своих граждан от участия в крупной торговле³.

В таком культурно-социальном контексте средневековые торговцы испытывали значительное психологическое давление, усиливающееся по мере их успешности. Некоторые из них эффектно раскаялись и стали почитаться как святые – вспомним святого Франциска и святого Годрика, – но остальные искали способы обойти проблему. Они пытались открыть для себя путь на небеса, пусть даже после длительного пребывания в чистилище (в «Божественной комедии» Данте кающиеся жадины находятся в пятом круге чистилища вместе с расточителями, что повторяет симметрию, открывшуюся и в аду). Это побуждало богачей оставлять значительные средства благотворительным организациям и религиозным учреждениям, оплачивать регулярные молитвы о заступничестве в свою пользу и раздавать милостыню бедным, которые, как отметил Лопес, нашли четкое социальное позиционирование именно в своей полезности для душ грешных богачей. Примеров такого поведения предостаточно – вспомним упоминавшихся ранее Франческо ди Марко Датини, знаменитого торговца из Прато, и Козимо Медичи, чьи дела уже были представлены. В старости Козимо стал особенно беспокоиться о спасении своей души, поскольку на нем лежал еще более тяжкий грех: он был не просто непомерно богат, но и сколотил большую часть своего состояния с помощью финансовой деятельности, а как мы помним из главы 5, в средневековом обществе считалось, что делать деньги на деньгах – это греховное ростовщичество.

В средневековых обществах богатые не только считались (и часто сами считали себя) грешниками, но высказывались опасения, что само их существование может дестабилизировать общество. Как утверждал Фома Аквинский, излишества в присвоении могут привести к актам открытого насилия и всевозможным социальным и экономическим проступкам. Их тем труднее предотвратить или даже просто наказать, чем больше дистанция между самыми богатыми членами сообщества и остальными. Именно на это указывал Николь Орем примерно через столетие после Фомы Аквинского, когда, переводя и адаптируя «Политику» Аристотеля для удовлетворения практических потребностей своего времени (по просьбе короля Франции Карла V, доверенным советником которого был Орем⁴), он утверждал, что сверхбогатые «настолько превосходят других в отношении политической власти, что разумно будет полагать, что они находятся среди других, как Бог среди людей»⁵. И как наказать этих «богов», если они приобрели средства для политического контроля над сообществом? Риск, который Орем разъясняет в своем комментарии к Аристотелю, заключается в том, что богатые оказываются смертельно вредными для общества, побуждая его к восстанию. Этот страх, вероятно, имел веские основания: недавние исследования о городских восстаниях в средневековой Европе показали, что в подстегивании к открытому и обычно насильственному восстанию «народа» (popolo – в итальянских коммунах, peuple – в родной для Орема Франции) против власти политические мотивы были даже более важными, чем экономические⁶.

Для средневекового теолога и философа социальный бунт никак не мог считаться желательным, особенно если учесть непосредственный опыт Орема в подобных событиях, взбудораживших Францию после пленения короля Жана II англичанами в битве при Пуатье в 1356 году (главное из которых – Жакерия 1358 года). Поэтому, обсуждая «демократическую» форму правления (под которой Орем подразумевает власть народа, преследующего свои интересы; то есть это совсем не идеальное правительство, поскольку оно на самом деле не стремится ко «всеобщему благу»⁷), он утверждает, что из общества (города), управляемого демократическим путем, сверхбогатые⁸ должны быть изгнаны. Эта идея наличествовала и в оригинальной работе Аристотеля, где обсуждалась практика остракизма, практиковавшаяся в Афинах и других демократиях Античности⁹. Однако при написании своего комментария Орем, безусловно, имел в виду распространенную практику «народных» правительств средневековых коммун, которые часто приходили к власти путем изгнания ранее существовавшей политической (и имущественной) элиты. В иных случаях новые власти запрещали семьям из старой элиты занимать государственные должности – потому что это привело бы к чрезмерной концентрации власти. Так произошло во Флоренции с введением Ordinamenti di Giustizia («Постановления о правосудии») в 1293 году, которое запрещало магнатам занимать наиболее важные государственные должности. Магнатами называли членов могущественных кланов, которые доминировали во флорентийской политике в предыдущие десятилетия; отличались они в основном своим огромным богатством, обычно накопленным на торговле, и лишь иногда знатностью рода¹⁰. Примерно в тот же период антимагнатские законы вводились и во многих других городах Италии (например, в Болонье в 1282 году). Но все эти события были локальным проявлением обеспокоенности возрастанием политической власти богатой элиты, которое ощущалось на гораздо более широком европейском пространстве – практически везде, где общинные правительства попали в руки богатой олигархии. Например, так называемую Фламандскую революцию 1302 года, начавшуюся в Брюгге и быстро распространившуюся на многие другие важные города Фландрии и северной Франции, можно считать «попыткой возродить первоначальную общинную идеологию, которая… на практике сменилась олигархическим правлением “патрицианского” класса торговцев и городских землевладельцев»¹¹. Этот момент будет обсуждаться далее в главе 10.

Как объясняет Орем в пространном комментарии, частично воспроизведенном ниже, практику высылки сверхбогатых следует считать опасной. Существовала еще одна альтернатива, которую он явно считал значительно предпочтительнее и которую Аристотель не рассматривал: предотвращение условий, которые сделали бы изгнание желательным, то есть подразумевалось недопущение накопления кем-либо чрезмерного богатства вообще.

Итак, Орем считал правильным установить юридический предел максимального богатства, которым может владеть отдельный член данного сообщества. То есть в стремлении к общему благу он считал вполне оправданным даже ограничение размера наследства. Богатство, превышающее максимально допустимый предел, должно быть «передано одному или нескольким другим членам той же родословной, или конфисковано, или распределено иным способом на основе надлежащего закона»¹³. Другими словами, Орем явно выступал за целесообразность своего рода финансового перераспределения богатства с целью сохранения общественного порядка.

Фому Аквинского и Николя Орема можно считать носителями широко распространенного недоверия к сверхбогатым (или «чересчур богатым») как к социальным игрокам. Хотя это недоверие уходит корнями в гораздо более древнюю научную традицию – вся схоластическая философская школа опиралась на греческого философа IV века до н. э. Аристотеля, – на эту культурную особенность оказали глубокое влияние христианские идеи¹⁴, а также новые социальные проблемы, которые стали возникать примерно с XI века, с начальной фазы коммерческой революции. В частности, невозможно было бы понять одержимость ростовщичеством мыслителей-схоластов, включая Фому Аквинского, не рассматривая ее в контексте фазы бурных финансовых инноваций, порожденных необходимостью обслуживать быстро развивающуюся торговлю на большие расстояния.

И все же мы могли бы задаться вопросом, отражает ли научный дискурс, который явно относится к высокой культуре, более широкий культурный контекст Запада того времени. Ответ на этот вопрос в целом, безусловно, утвердительный. Что касается восприятия сверхбогатых как потенциально опасных для правильной работы политических и правительственных институтов, то об этом свидетельствует внутренняя антимагнатская политика многих европейских государств. А что касается отношения к богатым как к грешникам, то существует множество доказательств того, что сами богатые считали свое поведение греховным. К этому можно добавить привлекательность радикально настроенных против богатства еретиков, таких как вальденсы, активно действовавших во Франции и Италии с конца XII века. Они привлекали не только бедняков, но даже в большей степени ремесленников, составлявших средние слои средневековых городских обществ, что свидетельствует о совершенно неблагоприятном для стремления к материальному богатству культурном контексте¹⁵. В конце концов, как отметил почти сто лет назад историк экономики Аминторе Фанфани (впоследствии ставший видным политиком послевоенной Италии) – хотя схоластические доктрины разрабатывались и обсуждались в определенной социальной среде, отголоски их были слышны всем. Так было еще и потому, что никакой альтернативы не существовало – единственная теория о материальных благах была построена с учетом превосходства духовных интересов, в чем ключевую роль сыграл Фома Аквинский¹⁶. Но в позднее Средневековье ситуация начала меняться: потребности материального мира привели к существенным изменениям в концептуализации некоторых ключевых особенностей экономики и общества. И в этом контексте богатым и сверхбогатым была наконец отведена определенная социальная роль.

При изучении средневековых трактатов, в которых обсуждается место богатых в обществе, становится очевидным, что начиная с XV века в этой сфере происходили значительные изменения, которые в XVI веке только усилились. Богатые и даже сверхбогатые, которых раньше теологи и философы изображали в лучшем случае как социально неблагополучных грешников, стали представляться важными членами общества, обладающими определенными моральными добродетелями. Во-первых, появилось объяснение, почему создание крупных частных состояний может быть в какой-то степени полезно для общества в целом, а значит, и жадность, без которой такие состояния никогда бы не появились, также имеет положительную сторону. Точнее, склонность к накоплению стала переопределяться как потенциально полезная для общества, но различие между теми, кто хорошо или плохо использовал накопленные ресурсы, по-прежнему проводилось¹⁷. В качестве примера такого переосмысления природы жадности и социальной функции «добродетельного жадины» рассмотрим отрывок из трактата De Avaritia («О жадности») тосканского гуманиста Поджо Браччолини:

В диалоге Браччолини эти взгляды высказывает папский секретарь и гуманист Антонио Лоски в противовес идеям, похожим на бытовавшие в более ранней схоластической литературе (с осуждением скупердяев и призывом удалить их из общества). Риторическая структура диалога, несомненно, приводит к тому, что каждая позиция становится несколько экстремальной, но, как отметил историк экономики Дэвид Херлихи, «вряд ли имеет смысл сомневаться в том, что настроения, выраженные [Антонио], принадлежат самому Поджо»¹⁹. Таким образом, Браччолини убедительно доказывает преимущества накопления богатства, поскольку это нужно для создания частных хранилищ финансовых ресурсов («амбаров денег», столь же необходимых для общественного благополучия, как наполненные пшеницей зернохранилища), к которым общество может обратиться в случае необходимости. Здесь важно отметить, что Браччолини имеет в виду не регулярную подачу милостыни и благотворительную поддержку, оказываемую богатыми бедным и больным, а периоды крайней нужды, такие как голод или войны, потому что именно в эти исключительные времена доступ к особым ресурсам приобретает решающее значение. Как метко заметил историк Джакомо Тодескини, в новой научной и текстологической традиции, к которой принадлежит Браччолини, «алчные [avari] стали представляться теми, кто экономит для города, поскольку… деньги составляют нервную систему города – то, что поддерживает его жизнедеятельность»²⁰.

Нервная система города – метафора, использованная Браччолини для объяснения, почему процветающему сообществу необходимо иметь много денег, – является примером органических метафор, которые в XV веке стали обычными при обсуждении самой природы денег. Например, примерно в то же время, когда Браччолини сочинял свою De Avaritia, францисканский богослов и святой Бернардино Сиенский назвал деньги «естественным теплом» города. Их правильное обращение было необходимо для предотвращения социальных заболеваний точно так же, как естественное тепло должно правильно распределяться в организме человека, чтобы предотвратить опасные и потенциально смертельные недуги. Важно отметить, что для Бернардино как в городе, так и в организме проблемы возникали из-за чрезмерной концентрации тепла/денег. Полтора столетия спустя другой тосканец, Бернандо Даванцати, в весьма влиятельном трактате привел хорошо известный и более сложный вариант этой метафоры, назвав деньги «второй кровью» – кровью государства. Но главное – к XV веку сложился консенсус относительно необходимости существования изобилия денег где-то по периметру сообщества. Чтобы этого достичь, требовалось накопление (а значит, алчность). Но это могло привести к излишеству (Бернардино Сиенский указывал на вред, наносимый чрезмерным имущественным неравенством, а Браччолини осуждал тех, кто накапливал богатство, не заботясь о его общественной пользе), да и мало кто был настолько наивен, чтобы верить, что алчные будут играть позитивную социальную роль²¹.

Таким образом, именно использование своего состояния отличало добродетельного жадину от греховного скряги, накапливающего богатство как самоцель, без учета интересов общества в целом. Напротив, добродетельные жадины, помимо сбережений в интересах общества, еще и вкладывали часть своего богатства в достойные начинания и особенно в «великолепные дома, красивые виллы, храмы, больницы… без которых города лишились бы своих главных и самых красивых украшений»²². Эта дополнительная социальная роль, которую играли богатые, строя великолепные здания (в том числе собственные дворцы) и украшая город к всеобщей выгоде, была ясно очерчена неаполитанским гуманистом Джованни Понтано в конце XV века:

Текст Понтано интересен не только тем, что иллюстрирует социальную роль (добродетельных) богатых, которая заключается в инвестировании в физическое благоустройство города, превращении «частного богатства» в «общественное благо», но и тем, что он относится к конкретной ситуации во Флоренции именно тогда, когда Медичи укрепляли свою власть над Республикой. Это заставляет нас задаться вопросом, почему, по сравнению с общим негативным представлением о богатых, обычно представляемым более ранними авторами, мы наблюдаем такой значительный сдвиг, начинающийся в XV веке. После паузы, наступившей после Черной смерти, с начала XV века в Тоскане снова начало расти имущественное неравенство, и этот процесс, вероятно, был особенно сильным и очевидным во Флоренции²⁴. Сложился переломный момент, и, как показывалось на примере ростовщичества в главе 5, теология и общественные науки в целом адаптировались к реалиям новой социально-экономической ситуации.

Многие выдающиеся теологи того времени четко осознавали эту ситуацию, потому что сами происходили из богатых купеческих семей, как тот же Бернардино Сиенский. Если в прежние времена схоласты реагировали на появление взращенных коммерческой революцией сверхбогатых индивидов, указывая на их потенциально дестабилизирующее воздействие на социальный и политический порядок, то к XV веку стало ясно, что возник новый порядок, из которого богатых уже не исключить. История семьи Медичи, от Козимо до его преемников, которые сначала лишили флорентийские республиканские институты реального значения, а затем изменили форму правления на наследственное княжество, является примером общего процесса. Именно в этом контексте такие теологи и проповедники, как святой Антонино Пьероцци, архиепископ Флоренции с 1446 года, очень близкий к Козимо Медичи, разработали «общественную теологию великолепия», пропагандировавшую особую социальную функцию богатых²⁵. С одной стороны, она внушалась всему населению в виде проповедей, с другой – она была адресована богатым (как некоторые «светские» трактаты, в частности авторства Понтано), чтобы побудить их использовать свои огромные ресурсы на пользу всему обществу.

Может показаться, что богословы XV–XVI веков, восхвалявшие добродетельных богачей, были слишком оптимистичны, и вполне возможно, так оно и есть. Но факт остается фактом: как в позднем Средневековье, так и сегодня, любой, кому посчастливилось жить или посещать такие места, как Флоренция и Венеция или их аналоги в Нидерландах и других частях Европы, продолжает наслаждаться исключительной городской красотой, которая никогда не появилась бы без сверхбогачей эпохи Возрождения. Так что в какой-то степени теоретическая функция богатых как людей, инвестирующих в украшение города на общее благо, соответствует реальности. То же можно сказать и о другой их функции: делать сбережения на благо общества. Козимо Медичи и здесь является прекрасным примером такого поведения: в 1434 году, вернувшись из изгнания, он спас Флоренцию от финансовой катастрофы и был провозглашен благодетелем народа (см. главу 5). Конечно, мы снова сталкиваемся со значительной двусмысленностью, поскольку богатые, выполняя свою функцию денежного хранилища, действовали не без корысти, будь то политическая (щедрая помощь своему государству привела Козимо к статусу его фактического правителя) или экономическая. В то время как государства позднего Средневековья и Нового времени значительно выигрывали от наличия сверхбогатых семей, способных и желающих предоставить своим правительствам значительные ресурсы (вспомним, что основные акторы в международных финансах играли решающую роль в качестве кредиторов правящих князей), эти ресурсы обычно предоставлялись взаймы и обходились недешево. И все же во времена серьезных кризисов, например голода, акты большой щедрости со стороны богатых были нередки и способствовали не только облегчению условий жизни беднейших слоев населения, но и поддержанию социального мира. То же самое можно сказать и о других ситуациях крайней необходимости, таких как осады. Примером может служить осада Флоренции в 1529–1530 годах войсками императора Карла V, когда оборона, по словам автора начала XVI века Донато Джаннотти (интересно, что он был ярым республиканцем), не была бы столь эффективной без решающего финансового вклада многих богатых флорентийцев²⁶. Роль богатых во времена кризиса будет обсуждаться далее в главе 11.

Но как получилось, что богатых стали изображать и со временем действительно воспринимать не только как полезных, но и добродетельных членов общества? Этот процесс в полной мере дал плоды в XV веке, но корни его, очевидно, уходят глубже, поскольку еще с XIV века высокие моральные качества были предметом гордости купцов. Действительно, аморальный торговец не мог быть «настоящим» торговцем, поскольку он не считался бы достойным доверия (fides). В своего рода предисловии к трактату о коммерческой практике, написанному около 1330 года, Франческо Пеголотти (купец и банкир компании Барди) рассуждает о том, «чем должен обладать справедливый и подлинный торговец» (quello che dee avere in séil vero e diritto mercante). Это длинный список, который включает в себя праведность (dirittura), надежность, хорошие манеры, благородное поведение, осторожность, дружелюбие, регулярную религиозную практику и частую раздачу милостыни, а также избегание ростовщичества и азартных игр. Ученые XV века, от Бернардино Сиенского до Леона Баттисты Альберти (знаменитого архитектора, философа и гуманиста из Генуи), систематически подтверждали, что преуспевающий купец обладает добродетелями, на которые столетием ранее указывал Пеголотти. Причинами же упадка и банкротства они указывали как моральные, так и экономические огрехи²⁷.

Нет никаких сомнений в том, что к XV веку многие представители торгового класса усвоили эти взгляды и воспринимали себя не как грешников, а как добродетельных личностей. Подобное изменение в восприятии и самовосприятии, основанное на вышеупомянутых изменениях в социальных, политических и экономических структурах и в распределении экономических ресурсов, не лишено было «темной стороны», как проницательно писал Тодескини:

Процесс культурных изменений, приведенный в движение появлением крупных состояний в позднем Средневековье, продолжался и с началом Нового времени. По-настоящему больших высот религиозная репрезентация бизнесмена достигла во время протестантской Реформации. Согласно известной интерпретации Макса Вебера (1930 [1904]), Реформация – отправную точку которой обычно относят к 1517 году, когда немецкий теолог и реформатор Мартин Лютер выдвинул свои «Девяносто пять тезисов»[24], – породила новую экономическую этику, которая способствовала появлению «духа капитализма». Для Вебера современный капитализм состоял из беспрецедентного союза между рациональностью и стремлением к накоплению богатства. Он также утверждал, что последователи французского теолога Жана Кальвина были особенно настроены на экономический успех – хотя это было характерной чертой Реформации в целом. Так произошло потому, что доктрина Кальвина о предопределении (согласно которой спасение может быть достигнуто только по благодати; следовательно, одним предопределено быть спасенными, а другим – проклятыми) побудила верующих стремиться к материальному успеху как своего рода доказательству того, что они принадлежат к избранным.

Взгляды Вебера на Реформацию подвергались серьезной критике. Некоторые из его первых критиков, в частности, утверждали, что он преувеличивал новшества, привнесенные ей в экономическую этику и реальное поведение. Английский историк Ричард Г. Тоуни предположил, что связь между Реформацией и капитализмом действительно существует, но она противоположна утверждениям Вебера: протестанты просто приняли уже существовавшую этику капитализма, благоволящую к получению прибыли и накоплению богатства. Итальянский ученый Фанфани также утверждал, что зарождение современного капитализма предшествовало Реформации. По его мнению, дух капитализма уже действовал в Италии XV века и заключался в склонности верить, что богатство можно увеличивать бесконечно без необходимости перераспределения посредством пожертвований бедным или меценатства (как, по его утверждению, было до чумы)²⁹³⁰. Несколько десятилетий спустя французский историк Фернан Бродель очень прямолинейно высказал свое неприятие идей Вебера: «Для того чтобы выбраться из этого спора, который бесполезно было бы продолжать… мы, возможно, располагаем общими объяснениями, более простыми, менее мудреными и шаткими, чем такая довольно путаная ретроспективная социология. <..> Европа Реформации, если ее рассматривать как единое целое, одержала верх над блистательной средиземноморской экономикой, которую уже на протяжении веков обживал капитализм»³¹. Однако эта дискуссия далека от завершения, поскольку взгляды Вебера остаются очень влиятельными в социальных науках³². Кроме того, возможно, Вебер ошибался относительно механизма, ведущего к более быстрому росту в протестантских районах (утверждая, что это новая протестантская этика), но был прав насчет существования корреляции между религиозными изменениями и экономическим развитием, что также могло быть результатом непреднамеренных последствий Реформации, таких как изменения в правовой и институциональной базе, в экономической политике, в области грамотности и так далее³³.

Судя по анализу приведенных данных, критики Вебера были правы, утверждая наличие преемственности между «протестантской» этикой и новыми моделями поведения, получившими распространение в предыдущие столетия в экономической элите торговцев и банкиров в самых развитых районах Европы. Но верно и то, что Вебер подметил очередной важный этап в многовековом процессе культурных изменений. Если в сознании многих образованных богатых купцов и банкиров XV века, вероятно, сохранялись опасения, что их экономическая деятельность в определенной степени греховна³⁴, то начиная с XVI века их коллеги-кальвинисты относились к своему экономическому успеху совершенно иначе. Ведь если личное обогащение – действительно доказательство Божественного благоволения, оно по сути своей не может быть греховным. При том, что правильное использование богатства продолжало иметь значение (для дальнейшего укрепления как личной, так и социальной уверенности в спасении, ключом к которому оставалась принадлежность к элите праведников), накопление состояния само по себе приобрело религиозный характер, независимо от его конечного использования. Вебер называл это словом Beruf, «призванием», полагая этот момент подлинным новшеством Реформации, характеризующим ее всю, а не только кальвинистскую составляющую³⁵. Освобожденные от подозрений в греховности, богачи протестантской Европы почувствовали себя менее обязанными делиться своим богатством с другими; как показали недавние исследования, представленность и степень бедности в протестантских районах Германии возросли по сравнению с католическими³⁶. Спасение по благодати освободило богатых протестантов от необходимости заручаться молитвами бедных, чтобы получить какую-то духовную пользу. Грешники Средневековья в конечном счете стали избранными христианами Нового времени, и их право на место в обществе уже не оспаривалось³⁷.

Как видим, самовосприятие и самопрезентация экономической элиты в качестве добродетельной части общества возникли в Средние века в наиболее экономически развитых частях Европы; их укреплению способствовала протестантская Реформация, придавшая мирским усилиям религиозный характер, и они продолжали распространяться в эпоху Нового времени. Большинство ученых сосредоточили внимание на изменениях в связанной с этим трудовой этике, которые, возможно, оказали положительное влияние на экономическое развитие, как утверждал Вебер. Но совершенно очевидно, что изменились и представления о добродетельном поведении. В самом деле, «буржуазные добродетели», которые историк экономики Дейрдра Макклоски находит в большинстве стран Запада с XVII–XVIII веков, можно считать синтетическим описанием результата культурных изменений. В то же время они являются примером существования важной культурной преемственности, поскольку, по мнению Макклоски, те же самые добродетели актуальны для современной буржуазии³⁸.

Назовем преемственность такого рода «красными нитями в истории», которые прямо связывают прошлое с настоящим, иногда самым удивительным образом. Сама идея такой преемственности подразумевает, что можно совершить интеллектуальный скачок через века в попытке осветить аспекты нашего общества или, по крайней мере, обществ, относительно близких к нашему хронологически, – такие аспекты, о которых нам трудно было бы узнать без знаний об отдаленном прошлом. В частности, основное внимание будет уделено социальным функциям, приписываемым богатым, и сохранению негативных взглядов на само их присутствие в обществе. Что касается функций, то идея о том, что «великолепие» богатых (magnificentia, что буквально означает «совершение великих дел») позволяет им выполнять общественно полезные деяния, продолжала существование, хотя в более поздние периоды она часто понималась и преподносилась как «великодушие» (munificentia) или «щедрость». Для мыслителей позднего Средневековья и Нового времени было очевидно, что богатые и особенно сверхбогатые могут приносить общественную пользу посредством определенных крупномасштабных расходов, которые в то же время демонстрировали бы их экономическое и моральное величие. В этом они следовали традиции, восходящей к греческим философам Платону и Аристотелю. Для Платона в «Государстве» великолепие было одной из ключевых добродетелей, которыми должен обладать король-философ³⁹. Установилось мнение, что «великолепие» – это качество, проявляемое отдельными людьми, которые стремятся править или иным образом руководить своими обществами.

Если великолепие как категорию поведения сверхбогатых путать со щедростью, то аспект зависимости общества от богатых вместе с их притязаниями на право властвовать, сопряженными с их общественно полезными расходами, теряется. Это не означает, что каждый акт щедрости со стороны богатых продиктован – сознательно или бессознательно – личными интересами и желанием в определенной степени контролировать общество, но в современных обществах поступки, действительно продиктованные такими мотивами, стало труднее различать по сравнению с более ранними эпохами. Когда в 1440-х годах Козимо основал библиотеку Медичи в доминиканском монастыре Сан-Марко, его сограждане прекрасно понимали, что он делает это в качестве фактического правителя Флоренции, хотя сама библиотека определенно предназначалась для общественного блага. Сегодня многие миллиардеры щедро жертвуют на благотворительность, и их неизменно хвалят за щедрость, но какое влияние на общество (и на политику) они приобретают таким образом? Этот актуальный и сложный вопрос будет подробно рассмотрен в следующей главе.

Что касается второй исторической функции богатых, а именно сбережений в коллективных интересах общества, то опять-таки совершенно очевидно, что государство на протяжении многих веков прибегало к использованию частных ресурсов богатых людей. В раннее Новое время это могло иметь насильственный характер, яркий пример – принудительные займы, регулярно навязывавшиеся испанской короной богатым купцам в XVI–XVII веках, в том числе в форме захвата, или secuestro, частных грузов золота и серебра из Америки. Принудительные займы шли на финансирование военных нужд королевства и попытки преодолеть финансовые трудности. Многие историки утверждают, что такая практика делала право собственности ненадежным и являлась признаком политического абсолютизма, хотя она была присуща не только испанцам. Примерно в тот же период короли Франции, Англии и других стран прибегали к принудительным займам – обычно во времена острой нужды в средствах для финансирования военных действий. Поразительно, что такие займы делали и торговые республики, такие как Голландская республика в Северной Европе или Венеция и Генуя в Южной. В частности, Венецианская республика, которая на протяжении всего Средневековья была центром новаций в области государственных финансов, обращалась к этой практике еще в XII веке. Тот факт, что торговые республики, правительства которых по определению защищали интересы торгового класса, систематически использовали принудительные займы, заставляет нас быть осторожнее в оценке этих процедур как проявлении произвола, вымогательства и «абсолютизма». Внимательное изучение опыта Испанского королевства (который обычно считается наихудшим сценарием) должно заставить нас еще раз задуматься, поскольку размер и условия принудительных займов обычно согласовывались с представителями коммерсантов и займы выплачивались полностью, со значительными процентами⁴⁰.

Богатые купцы и финансисты раннего Нового времени, предполагаемые «жертвы» принудительных займов, в большинстве случаев хорошо понимали, что вносят свой вклад в общественное благо. В конце концов, война всегда признавалась одной из самых серьезных причин, позволяющих центральным государственным органам запрашивать ресурсы у своих подданных. Во время Первой и Второй мировых войн западные державы систематически пытались расширить себе доступ к финансовым ресурсам путем выпуска государственных займов, таких как «облигации свободы» в США в 1917–1918 годах для обеспечения военных нужд Антанты. Хотя технически это были не принудительные займы (хотя принудительными займами более-менее открыто грозили, когда «добровольные» схемы оказались неэффективными⁴¹), правительства довольно активно пытались побудить граждан подписаться на них и приветствовали любую возможность усилить социальное давление на тех, кто неохотно вносит свой вклад. Конечно, ожидалось, что богатые внесут больший вклад в эти коллективные финансовые усилия, и в данном случае не в свою пользу. Военные займы XX века приносили очень небольшие проценты, которые, особенно после Первой мировой войны, имели тенденцию становиться в реальном выражении отрицательными из-за гиперинфляции. В таких странах, как Великобритания, Франция и Германия, инвестированный капитал был в основном «экспроприирован инфляцией», по утвержению Пикетти, который видел в этом процессе один из механизмов, ведущих к связанному с войной сокращению имущественного неравенства⁴².

Может показаться, что обращение правительств XX века к навязываемым, но в конечном счете добровольным схемам финансирования войны, ознаменовало положительную разницу по сравнению с более ранними принудительными займами. Но если посмотреть на это с точки зрения способности государств извлекать ресурсы из своих подданных, вывод получается противоположный: доиндустриальные правительства использовали принудительные займы (по согласованию), потому что они не могли поднять налоговое бремя выше определенного уровня. Тогда как во время двух мировых войн по всему Западу мы наблюдаем вместо этого очень существенное повышение налогообложения как доходов, так и богатств, причем налогообложения прогрессивного, перекладывающего бремя в основном на плечи богатых. С этой точки зрения прогрессивное налогообложение представляет собой основной способ, с помощью которого в современном мире богатые выполняют специфическую функцию, которую выполняли со времен Средневековья, – откладывать средства в интересах общества. Например, идея о том, что во времена кризиса они должны вносить значительно больший вклад, чем население в целом, была четко сформулирована в налоговом пакете, введенном в США в рамках Нового курса Рузвельта⁴³. В последнее время, со времен финансового кризиса 2007–2008 годов и последовавшей за ним Великой рецессии до кризиса из-за пандемии COVID–19, начавшегося в 2020 году (и продолжающегося на момент написания книги), призывы к увеличению налогообложения самых богатых членов общества вновь нашли отклик на Западе. Но все же богатые, судя по всему, крайне неохотно удовлетворяют эти просьбы. Что бы кто ни думал о налогообложении, надлежащем размере и функциях правительств, с исторической точки зрения следует признать, что, пытаясь избежать такого рода взносов в исключительные времена, богатые, по сути дела, отвергают роль, которая служила оправданием самого существования имущественного неравенства, разжигая недовольство и делая свое место в обществе неопределенным. Этот важный момент будет более подробно рассмотрен в заключительном разделе этой главы, в то время как в более общем плане отношения богатых с налогообложением (неизменно напряженные) будут обсуждаться в главе 10.

Важно также учитывать те случаи, когда богатые помогали обществу своими частными ресурсами добровольно, даже без того социального давления, которое стояло за военными займами и схожими инициативами. Поступок Козимо Медичи, который с помощью своих личных средств спас Флоренцию от финансового краха, и здесь является прекрасным примером. Но стоило бы задаться вопросом, сколько еще мы сможем найти в истории примеров людей, обладавших волей и средствами, чтобы спасти финансы своей страны практически в одиночку. Судя по всему, для крупных стран такие примеры заканчиваются на рубеже XX века, несмотря на то что некоторые люди, особенно в США, имели достаточно большие состояния, чтобы выполнять эту функцию не только на местном, но и на национальном уровне, даже в контексте индустриального общества.

Насколько мне известно, последний пример – это Джон Пирпонт Морган во время финансового кризиса 1907 года. Тогда перед лицом финансовой паники и банкротств банков Морган действовал как «банкир последней инстанции», по точному определению бизнес-историка Винсента П. Кароссо⁴⁴. Правда, Морган был не одинок в своих действиях по спасению компаний от банкротства и восстановлению платежеспособности финансовых систем, но он возглавлял спасательную группу финансистов, в которую входили такие выдающиеся личности, как Джордж Ф. Бейкер и Джеймс Стиллман. Возможно, эта команда и не собралась бы без его личного и волевого участия. Свидетель тех событий – банкир и бизнесмен немецкого происхождения Якоб Х. Шифф – отмечал в частном письме, что «вероятно, никто не смог бы заставить банки действовать сообща, рука об руку… как это сделал он в своей автократической манере»⁴⁵. В число «автократических способов» входило запирание коллег-банкиров в своей библиотеке, пока они не договорятся о разрешении кризиса. По сути, это означает, что Дж. П. Морган смог спасти свою страну от банкротства не только благодаря своим огромным финансовым ресурсам, но и огромному влиянию, которое он мог оказывать на американскую финансовую систему в целом. Его решающая роль в прекращении кризиса во избежание еще большего ущерба в то время прекрасно осознавалась: его чествовали как спасителя своей страны подобно Козимо Медичи примерно пятью столетиями ранее. В июне 1908 года Йельский университет присвоил Дж. П. Моргану степень доктора права honoris causa[25], и по этому случаю деловая газета написала:

Тот факт, что, предотвращая катастрофу, Дж. П. Морган также действовал в интересах финансового сообщества и своих собственных, не отменяет того факта, что его действия принесли большую пользу обществу, особенно если учесть, что в то время в США не было центральной банковской системы, хотя такие структуры уже существовали в других странах, например в Великобритании. Однако эта демонстрация экономической мощи и огромного влияния, позволившая Моргану выполнить свою роль банкира последней инстанции, породила и серьезную критику, усилив опасения насчет существования «денежного треста», предположительно контролировавшего финансы США (см. главу 5). Как будет показано в следующем разделе, это лишь один из многих парадоксов, характеризующих общественное восприятие богачей и их поступков.

После кризиса 1907 года очень богатым людям становилось все труднее выступать в роли «спасателей последней инстанции», а они, похоже, все меньше были готовы этим заниматься, полагаясь в деле спасения финансовой системы на государственные учреждения (и деньги налогоплательщиков). Как будет обсуждаться далее в главе 11, этим можно объяснить неприязнь к богатым, которая в настоящее время довольно широко распространена на Западе. Однако ослабление одной из ключевых традиционных функций западных богачей не должно заслонять существования более глубокого подспудного идейного течения, в принципе враждебного богатым, которое всплывает на поверхность в определенные моменты и в определенных местах, но никогда не исчезает полностью. Это подводное течение напрямую связывает средневековых ученых с современными мыслителями.

Недоверие к богатым отчетливо прослеживается в работах немецкого философа и экономиста XIX века Карла Маркса. Он видел в первоначальном (или «примитивном») накоплении богатства, имевшем место в конце Средневековья, решающий шаг в процессе, ведущем к тому, что рабочие становились все более экономически и политически угнетенными, вплоть до окончательного господства буржуазного класса. Интересно, что при обсуждении докапиталистических экономик Маркс проводил четкое различие между «торговым капиталом» и «ростовщическим капиталом», под которым он подразумевал весь «капитал, приносящий проценты». Ростовщичеству здесь приписывается чисто «паразитическая» роль в концентрации богатства, поскольку оно не изменяет способ производства, а просто делает условия жизни большей части населения все более плачевными. При капиталистическом способе производства капитал, приносящий проценты, приспосабливается к новым условиям, и проценты представляют собой его долю прибавочного продукта, но его природа не меняется, и его ростовщический характер имеет тенденцию проявляться всякий раз, когда позволяют условия⁴⁶⁴⁷. При всех неизбежных различиях суждение Маркса о финансах было столь же негативным, как и у самых суровых теологов Средневековья. Его современные последователи распространили критику на продолжающуюся финансиализацию западных экономик⁴⁸.

На рубеже XX века глубокое отвращение к финансовому капитализму разделяли некоторые влиятельные немарксистские мыслители. Прекрасным примером является американский экономист Торстейн Веблен. В работах, написанных в самом конце XIX века, он проводил различие между «промышленностью» и «бизнесом», причем последний был сферой безжалостных спекулянтов (в качестве примера Веблен прямо упоминает Дж. П. Моргана). И здесь связь с более ранним направлением мысли, уходящим корнями в средневековую теологию и философию, очевидна, поскольку Веблен, по сути, осуждал практику зарабатывания денег на деньгах. Эта критика, однако, была высказана не чисто из принципа, а была связана с реальным поведением «бизнесменов» Америки Позолоченного века, которые, по его словам, не обладали достоинствами промышленников и потому наносили ущерб обществу. Важно отметить, что Веблен также выступил с моральным осуждением других категорий богатых, особенно тех, кто принадлежал к «праздному классу»⁴⁹. При этом он особенно сурово критиковал тех «праздных богачей», которые примерно в то же время подвергались нападкам и в Европе, где считалось, что их особенно много среди знати, особенно с древним феодальным происхождением. В качестве примера можно взять Англию, где в начале XX века даже такие консервативные политики, как Уинстон Черчилль, были вполне готовы принять меры против праздных богачей, якобы для стимулирования предпринимательства, содействия созданию «нового» богатства и, как заявил Черчилль в 1925 году, «умиротворения классового ожесточения, поощрения духа сотрудничества, стабилизации нашей национальной жизни»⁵⁰.

Других его современников беспокоили социальные (и политические) последствия роста экономического неравенства как такового. К примеру, Ирвинг Фишер в 1919 году, обращаясь к Американской экономической ассоциации в качестве ее президента, выразил обеспокоенность тем, что некоторые новые черты американского общества, и в частности беспрецедентное имущественное неравенство, обилие унаследованных состояний и новых состояний, созданных за счет чрезмерной концентрации прибылей или просто везения, «несовместимы с демократическими идеалами и прогрессом демократии»⁵¹. Несколько лет спустя аналогичные опасения разделяла администрация Рузвельта, которая пыталась сдержать неравенство, вводя решительно прогрессивное налогообложение. Совсем недавно опасения по поводу того, что чрезмерное неравенство, особенно в богатстве, может оказаться несовместимым с правильным функционированием демократических институтов, были высказаны французским экономистом Тома Пикетти. В отрывке, приведенном в начале этой главы, он утверждает, что чрезмерная концентрация капитала находится в прямом противоречии с «меритократическими ценностями» и «принципами социальной справедливости», которые, по его мнению, являются «фундаментальными для современных демократических обществ»⁵².

Эта предполагаемая несовместимость между крайней концентрацией богатства и правильным функционированием демократических институтов требует более глубокого обсуждения роли, которую играют богатые в политических системах (тема, которую мы будем затрагивать в главе 10). Здесь следует еще раз выделить красную нить в истории, ведь средневековые ученые, такие как Николь Орем, опираясь на еще более древнюю аристотелевскую философскую традицию, уже выражали обеспокоенность по поводу несовместимости присутствия сверхбогатых людей и правильного функционирования «демократических» институтов. В социальном, политическом и культурном контексте Средневековья прямое изгнание сверхбогатых из общества считалось действенным и справедливым решением проблемы. В современном западном обществе это, очевидно, считалось бы противоречащим основным индивидуальным свободам, и это справедливо. Но для наших обществ остается проблемой определение надлежащего пространства, в пределах которого богатые должны удерживать свое политическое влияние, и надлежащих способов гарантировать равный доступ каждому человеку к государственным институтам – ради сохранения свободы для всех.

В нашем анализе того, почему концентрация богатства может быть социальной проблемой, нам предстоит непосредственно рассмотреть вопрос о том, зависит ли само восприятие неравенства как проблемы от собственно высокого уровня неравенства, а значит, специфических особенностей данного общества, а не от более общего и в некотором роде априорного социального-культурного отвращения к неравенству. Мы уже выяснили, что восприятие накопления богатства как чего-то положительного или отрицательного со временем меняется (хотя некоторые базовые инстинкты и взгляды, такие как, например, недоверие к финансистам, остаются постоянной чертой западной культуры). Можно добавить, что действительное значение неравенства основано на более глубоком культурном контексте, характерном для каждого конкретного общества. Недавнее исследование средневековых и более поздних трактатов показало, что до XVIII века слово «неравенство» – inequality (во всех его латинских и простонародных вариантах) – не использовалось для обозначения различий между людьми и не имело экономического значения⁵³. Это признак общества, которое воспринимает себя как структурно неравноправное и где, следовательно, неравенство в принципе считалось само собой разумеющимся; потому оно и оставалось «незаметным». Как отмечалось в главе 4, в средневековой Европе наличие знати, имевшей значительно больший доступ к экономическим ресурсам по сравнению со среднестатистическими простолюдинами, обычно не воспринималось и не осмысливалось как проблематичное. Но возвышение одних простолюдинов над другими уже казалось противоречащим нормальному функционированию общества, априори разделенного на иерархически упорядоченные компоненты, особенно когда некоторые из обывателей стали настолько богаты, что сравнялись со знатью или даже превзошли ее, что угрожало установившемуся политическому порядку.

В связи с этим нужно понять, что в обществах, формально разделенных на слои или сословия (что на Западе до Французской революции 1789 года считалось нормой), такие понятия, как, например, «справедливость», работали по-другому. Несмотря на то, что фактически старорежимные общества были по своей сути иерархичными, они тоже считали себя «справедливыми». Однако это соответствовало их собственному критерию справедливости, который относился не к «честным» (концепция, подразумевающая некое равенство, например: равенство возможностей, по утверждению американского философа Джона Ролза)⁵⁴, а к «справедливым» от латинского слова aequitas («капитал»). Aequitas соответствует принципу распределительной справедливости, согласно которому каждый должен получать то, что ему причитается, исходя из его состояния или статуса, что не означает равенства⁵⁵.

Сегодня, как и раньше, общество, полагающее, что оно страдает от несправедливых условий, будет склонно к бунту, но это говорит о том, что доиндустриальные общества редко бунтовали по чисто экономическим причинам⁵⁶. Такие общества с культурной точки зрения были лучше приспособлены к относительно высокому уровню экономического неравенства. С чем им трудно было смириться, по крайней мере поначалу, так это с появлением высокого имущественного неравенства в тех слоях общества, члены которых «не имели права» слишком высоко подниматься. Именно с этой точки зрения можно утверждать, что относительно высокий уровень имущественного неравенства (и особенно растущая доля богатства богатых), который, очевидно, существовал в Европе в период, предшествовавший эпидемии 1347–1352 годов, вызвал ту негативную реакцию на богатых, которую можно обнаружить в научном дискурсе и имевшую, судя по всему, широкое распространение. Как указывалось в главе 2, Черная смерть привела к исторически редкой фазе сокращения неравенства. В некотором смысле это дало возможность найти своего рода решение социокультурной проблемы, которая неизбежно должна была появиться вновь, и действительно, когда с XV века имущественное неравенство возобновило свой рост, увеличение представленности богатых и даже сверхбогатых людей нашло более веское оправдание. Таким образом, изменения в экономических структурах привели к культурным изменениям, но в рамках самоусиливающегося механизма «культурные изменения также способствовали дальнейшим структурным изменениям, в частности предоставив иную и менее негативную концепцию алчности и приписав сверхбогатым “приемлемую” роль в обществе»⁵⁷.

В раннее Новое время по всей Европе имущественное неравенство имело тенденцию к росту, за редкими исключениями, четко определенными как географически, так и хронологически, и богатые, как правило, становились все богаче. Их притязания на законное и все более заметное место в обществе стали практически неоспоримыми, и, как было замечено ранее, они даже стали воспринимать и преподносить другим свою склонность к накопительству как добродетель. Но можно утверждать, что даже в контексте общества, относительно принимающего социально-экономические диспропорции такого рода, может быть достигнут порог, выше которого имущественное неравенство становится настолько высоким, что начинает рассматриваться как проблема. Это могло произойти в Европе начиная с XVIII века, по крайней мере, если рассматривать таким образом постепенное распространение дискурса о причинах неравенства между людьми. Важным событием в этом процессе, очевидно, явилась публикация в 1754 году трактата французского философа Жан-Жака Руссо «Рассуждение об истоках и основаниях неравенства между людьми»⁵⁸.

Хотя очевидно, что работа Руссо может быть отнесена к определенной традиции философской рефлексии, в частности к «естественному праву»⁵⁹ Нового времени, немаловажно, что она появилась именно тогда, когда это произошло, особенно если учесть, что Руссо написал свой трактат в ответ на вызов, брошенный Академией Дижона, на дебаты по теме «Каково происхождение неравенства между людьми и дозволено ли оно естественным правом». То, что в середине XIX века французское научное учреждение сочло этот вопрос заслуживающим дальнейшего изучения, по-видимому, свидетельствует о его предполагаемой социальной, а также научной значимости⁶⁰. Представляется разумным предположить – хотя трудно доказать с неопровержимостью – что в разгар эпохи Нового времени причины неравенства между людьми, включая и политические, и экономические⁶¹, вызвали интерес таких философов, как Руссо, потому что фактическое неравенство стало настолько высоким, что дальше выносить его становилось трудно.

Аналогичным образом можно (и в равной степени спорно) интерпретировать начало случившейся несколькими десятилетиями позднее Французской революции, причислив экономическое неравенство к ее причинам, признавая при этом, что призыв революционеров к «равенству» был прежде всего призывом к равным политическим правам. Не вдаваясь в сложные дебаты об истоках Французской революции, интересно будет отметить, что исследования современных обществ установили, что существует положительная корреляция между высоким экономическим неравенством и тенденцией к социальной нестабильности, порой ведущей к открытому восстанию. Кроме того, это результат распространения представлений о равенстве и справедливости на сферу экономики (хотя бы в смысле «справедливого» обеспечения равенства возможностей), и это следует иметь в виду, учитывая, что сейчас во многих странах Запада имущественное неравенство – хотя оно еще ниже исторического максимума, достигнутого накануне Первой мировой войны, – близко к максимальному за последние примерно сто лет⁶².

Как было сказано выше, с ростом экономических диспропорций общество, как правило, начинает осознавать неравенство и все более критично относиться к нему. Но нужно учесть, что при прочих равных условиях, как свидетельствуют исторические данные, выполнение определенных функций, которые можно считать отвечающими интересам общества, помогало смягчить восприятие высокого уровня неравенства в целом и присутствия в обществе чрезвычайно богатых людей в частности. Именно это произошло в XV веке, что проложило путь к дальнейшему росту экономической (и политической) мощи многих европейских богатых династий. Функции, которые богатые взяли на себя в XV веке, продолжали выполняться до конца XIX, но на рубеже XX века функция сбережений в интересах общества не только становилась все более сложной на практике, учитывая беспрецедентный размер современной экономики, но и возмущала общество, поскольку способность влиять на функционирование государства и общества противоречит демократическим институтам. Во время кризиса 1907 года Дж. П. Моргану одновременно аплодировали как герою за то, что он предотвратил худшее, и критиковали за то, что он обладал необходимой для этого властью над национальными финансами. Вся эта ситуация выглядит еще более парадоксальной, если принять во внимание, что чрезвычайная концентрация богатства в руках очень немногих людей является необходимым условием для того, чтобы богатый человек мог продолжать выполнять эту функцию в современную эпоху.

Тогда можно было бы ожидать, что богатых во время последнего финансового кризиса 2007–2008 годов будут не так сильно критиковать – как раз потому, что этот кризис был сдержан «государственными» институциональными действиями, а не частной инициативой отдельных лиц. И все же – вспомним, например, крупномасштабные протесты движения «Захвати Уолл-стрит» – похоже, произошло прямо противоположное. С исторической точки зрения это неудивительно: кризис показал, что сверхбогатые, и особенно те, кто сколотил свои состояния на финансах, больше не являются общественно полезными «денежными амбарами», что в очередной раз поставило вопрос о правомерности их существования. Ситуация только усугублялась тем фактом, что финансы сами по себе, как путь к богатству, всегда вызывали беспокойство в западных обществах. Действия (и бездействие) богатых во время ряда недавних кризисов будут обсуждаться далее в главе 11. Но, предвосхищая один из ключевых выводов этой книги, с точки зрения общества в целом получается, что богатые всегда неправы, что бы они ни делали. Если и существует решение этой социальной головоломки, западной цивилизации еще предстоит его найти. С аналогичным парадоксом (очевидным в случае финансовых кризисов) богатые сталкиваются, когда они вовлекаются (или не вовлекаются) в политику. Однако, прежде чем сосредоточить на этом внимание, следует разобраться в другой традиционной функции богатых, которая, по-видимому, лучше выдержала испытание временем: вносить вклад в общество посредством своего «великолепия» или щедрости, в том числе в качестве меценатов, благотворителей и спонсоров.

История знает многих богатых людей, которые приняли решение вернуть обществу значительную часть накопленных состояний. Уже в Античности состоятельные люди выступали в роли покровителей искусств и наук, да и в последующие эпохи их собратья от нее не отказывались. Столь же очевидна преемственность в их деятельности в качестве благотворителей – они помогают самым обездоленным членам общества (бедным и больным), основывают благотворительные организации и приюты, многие из которых потом действуют не одну сотню лет. Таким образом богатые и сверхбогатые дополняли систему социального обеспечения, которая до недавнего времени была очень несовершенной, а в некоторых исторических контекстах практически отсутствовала. В современных государствах с развитой социальной сферой богатые люди даже начали переносить часть своей благотворительной деятельности в другие части мира, сегодня особенно в Африку. В последнее время появились организованные движения, поощряющие очень состоятельных людей делать пожертвования, в частности инициатива «Клятва дарения», начатая семьей Гейтс и Уорреном Баффетом в 2010 году. Одной из целей этих движений является предотвращение усиления экономического неравенства, не отражающего индивидуальных заслуг.

Из всех различных последствий, которые наличие богатых и особенно сверхбогатых людей может иметь для общества, распространение меценатства и благотворительности может показаться бесспорно положительным. Но все же в этом вопросе существует много неясностей. Как было показано в предыдущей главе, в Средневековье и раннее Новое время «великолепие» богатых, понимаемое как одно из главных оправданий самого их присутствия в обществе, имело очевидные политические последствия. Возможно, то, что доиндустриальные общества концептуализировали «великолепие» как характеристику выдающихся людей, дает представление и о сегодняшних обществах, учитывая, что сама природа дарения радикально не изменилась. Однако, помимо преемственности, появились и некоторые опасения по поводу деятельности богатых спонсоров. Многие люди в США и других странах со схожими налоговыми системами опасаются, что пожертвования могут использоваться как форма уклонения от уплаты налогов. В конце данной главы мы постараемся дать оценку этой проблемы и рассмотреть сложный вопрос, является ли спонтанное частное пожертвование социально предпочтительнее, чем налогообложение имущества и наследства и последующее перераспределение средств государственными институтами.

Рассуждение о меценатстве с исторической точки зрения в любом случае придется начать с Античности: сам термин происходит от имени Мецената, римского покровителя искусств par excellence[26] времен Октавиана Августа. Возможно, более уместно то, что общества классической эпохи вполне отчетливо, судя по всему, представляли себе общественное участие богатых, в том числе путем значительных расходов на меценатство, – настолько, что, глядя на наше общество в зеркале Античности, мы видим некие характерные для него черты, которые в противном случае могли бы и не заметить. Более отчетливо они проступают, пожалуй, при рассмотрении греческого общества и культуры. В качестве примера давайте сосредоточим внимание на особенно красноречивом тексте из Oeconomicus («Домостроя») Ксенофонта, сократического диалога, в котором обсуждаются природа богатства и надлежащие методы ведения домашнего хозяйства. Обращаясь к богатому афинскому бизнесмену и землевладельцу Критобулосу, Сократ утверждает, что Критобулос, вопреки очевидному, беднее его по следующим причинам:

Мысль Ксенофонта, вложенная в уста Сократа в диалоге, ясна: афинское общество многого ожидало от своих самых богатых граждан, в том числе в плане покровительства хорам, школам и храмам. Финансовые взносы от богатых ожидались и во множестве других областей, многократно больше во время кризисов, например войн, когда среди дополнительных финансовых запросов их могли попросить снарядить и содержать трирему (триерархию). Само признание богатых в обществе зависело от их готовности во многом способствовать общественному благу; в противном случае «ни боги, ни люди» не потерпели бы их. В афинской демократии времен Сократа (V век до н. э.) социальное отречение могло иметь драматические последствия, приводя к изгнанию или даже смертному приговору. Это было также связано с тем, что скупой богач лишался сторонников¹².

Как мы видели в предыдущей главе, в доиндустриальном обществе положение богатых и особенно сверхбогатых далеко не всегда было гарантированным. С этой точки зрения взгляды Ксенофонта перекликаются с трудностями, с которыми сталкивались богатые, пытаясь стать социально приемлемыми в Средние века, хотя социально-культурный контекст был совершенно иным, а средневековое восприятие богатых было глубоко пронизано христианской теологией. Другой аспект, который необходимо подчеркнуть, заключается в том, что практика «дарения» у богатых греков носила по своей сути политический характер. То, что существовало в Афинах, присутствовало и в других греческих городах-государствах, в частности речь о литургиях[28], которые возлагали на богатых ответственность за определенные государственные расходы, например: хорегия – обеспечение хора на драматическом фестивале[29], гимнасиархия – ответственность за обеспечение команды, участвующей в спортивном фестивале[30]; широко практиковались и «добровольные» взносы (эпидосис) для сбора средств. Специальный эпидосис включал крупномасштабные строительные проекты: так был профинансирован новый стадион, построенный примерно в 330 году до н. э. близ Афин для проведения Панафинейских игр раз в четыре года. Хотя некоторых состоятельных людей, безусловно, угнетали такие обременительные социальные обязательства, которые приходилось выполнять, чтобы избежать потери статуса среди сограждан, в целом эта система добровольных и полудобровольных взносов играла важную роль в обеспечении контроля экономической элиты над политической системой. В конце концов, как видно из главы 8, согласно великому ученику Сократа Платону, великолепие (мегалопрепея) считалось одной из характерных добродетелей царя-философа. Ксенофонт (также ученик Сократа) подчеркивает экономический смысл великолепия, который заключается в достижении великих целей посредством заметных трат на общественное благо.

Если в афинской демократии к жертвам на благо общества богатых побуждала не только перспектива политической власти, но и потенциальная угроза их личной безопасности в случае несоответствия общественным ожиданиям, то в гораздо более стабильном и социально консервативном политическом режиме Римской республики связь между готовностью нести значительные расходы на общие нужды и политическими амбициями была еще более очевидной. Известный политик и оратор Цицерон в трактате De Officiis («Об обязанностях») рекомендует богатому человеку быть осторожным в пожертвованиях, чтобы не исчерпать свои средства, но при этом утверждает, что богатые должны проявлять достаточную степень щедрости (liberalitas), когда это уместно, особенно если хотят продолжить политическую карьеру: из-за одного подозрения в скупости ей может быть нанесен фатальный ущерб. Примеру Мамерка, очень богатого человека, отказавшегося от должности эдила (который традиционно оплачивал празднества и игры) и поэтому не был избран на пост консула, противопоставляется пример молодого политика Публия Красса (сына триумвира Марка Лициния Красса), которого Цицерон высоко оценивал. Будучи эдилом, Красс устраивал великолепные игры и таким образом сумел заручиться поддержкой и расширить политическое влияние – что пошло на пользу обществу, поскольку (по словам Цицерона) он был добродетельным человеком³⁴. Оправдывая расходы на организацию игр, банкетов, гладиаторских боев и других подобных легкомысленных мероприятий, если этого требовал народ и если это было полезно для продвижения карьеры честного политика, Цицерон считал гораздо более достойными похвалы другие формы пожертвований, особенно на крупные инфраструктурные сооружения, такие как стены, доки, гавани и акведуки. Общественные улучшения такого рода, писал он, «могут снискать нам большую благодарность потомков»⁵.

С окончанием Римской республики и установлением Августом в 27 году до н. э. принципата способность и желание совершать (и оплачивать) великие деяния, то есть демонстрировать великолепие, оставались важными аспектами создания государственной карьеры в имперской системе. Хорошим примером является история Ирода Аттика (101–177), сенатора периода правления Антонина, который происходил из чрезвычайно богатой афинской семьи и дослужился до консульского статуса. За свою карьеру он отличился как покровитель многих общественных сооружений (театров, бань, акведуков и так далее) в Италии и Греции, включая радикальную реконструкцию Панафинейского стадиона в Афинах, который был перестроен из мрамора и расширен до вместимости в 50 000 мест. Выдающийся философ и знаменитый оратор Ирод Аттик был покровителем искусств и литературы. Возможно, эта форма меценатства в имперские времена стала более распространенной по сравнению с республиканскими. Однако не подлежит сомнению, что возникновение империи совпало с периодом деятельности Мецената (68–8 гг. до н. э.), сподвижника Августа и, возможно, величайшего покровителя литературы в истории Запада: в его круг входили такие поэты, как Вергилий, Гораций и Проперций, а также историк Ливий. Потомок Цильний, княжеской этрусской семьи из Арреция (ныне Ареццо в Тоскане), он унаследовал значительное богатство, но также был хорошо известен как способный управленец. По мнению многих, он действовал по согласованию с Августом как своего рода неофициальный имперский министр культуры, отвечавший за пропаганду в поддержку нового политического режима. С этой точкой зрения, однако, согласны не все, поскольку никаких свидетельств того, что Меценат явно требовал чего-либо от творческих деятелей своего круга, не имеется – он относился к ним скорее как к друзьям (amici), чем клиентам. Вполне возможно, что они просто разделяли его взгляды, в том числе и на политику. Тем не менее факт остается фактом: возвышение принципата сопровождалось широкой поддержкой со стороны представителей культуры разного толка, и многие из них тяготели к Меценату; римская концепция amicitia[31] также предполагала обмен услугами; и Меценат, несмотря на некоторые предполагаемые разногласия с Августом, всегда оставался близок к нему, причем настолько, что назначил принципата своим наследником.

Во многих отношениях система патронажа Римской империи послужила образцом для средневековой Европы, в том числе в эпоху Ренессанса, когда была возрождена и адаптирована античная концепция великолепия. Она обеспечивала своего рода оправдание возникновения и даже обоснование политических устремлений экономической элиты, которая все больше отдалялась от сограждан благодаря богатству, накопленному в торговле, промышленности и финансах. Во времена позднего Средневековья великолепие богачей, из которого общество могло извлечь большую выгоду, было тем не менее характерно для тех, кто стремился политически возглавить этот социум. Прекрасным примером является Козимо Старший, который, по словам итальянского писателя конца XV века Джованни Понтано, отличился тем, что первым в своем веке продемонстрировал великолепие в масштабах, сравнимых с древнеримскими, построив чудесные дворцы и церкви и основав библиотеки, и в то же время, отчасти посредством этой деятельности, он фактически стал правителем Флоренции⁶⁷.

Помимо желания добиться общественного признания и заручиться политической поддержкой, у богачей позднего Средневековья был еще один сильный мотив для пожертвований: получение духовных благ. Богатство само по себе считалось потенциально греховным, и способы его накопления влекли за собой множество дополнительных духовных рисков: несомненно, речь о финансовой деятельности, но кроме того, согласно таким теологам, как святой Фома Аквинский, и крупномасштабной торговле⁸. Это побуждало пожилых богачей к серьезной благотворительности и помощи религиозным учреждениям, а также к щедрым завещаниям на те же цели. Прекрасным примером является тот же Козимо Старший⁹, равно как и Франческо ди Марко Датини, который, как мы помним, завещал большую часть своего состояния на благотворительность и даже выделил средства на создание первого в истории Запада специализированного приюта для брошенных детей – Spedale degli Innocenti во Флоренции. Его строительство по проекту знаменитого архитектора Филиппо Брунеллески началось в 1419 году. Spedale degli Innocenti – яркий образец архитектуры эпохи раннего Возрождения и одновременно хороший образец весьма распространенного тогда переплетения благотворительности в пользу бедных и меценатства в сфере искусства.

Благотворительность и покровительство религиозным учреждениям отвечали не только духовным потребностям. Поскольку благотворительность соответствовала поведению, ожидаемому от «хорошего коммерсанта», пожертвования играли важную роль в создании условий для приобретения статуса и вхождения в социальную, политическую и экономическую элиту. Следовательно, этот вид благотворительности и меценатства также можно интерпретировать как инвестицию, направленную на получение прибыли в будущем (не отрицая благ, получаемых бедными и другими бенефициарами)¹⁰. Здесь можно вспомнить миланского купца Донато Феррарио, деятельность которого пришлась на начало XV века. Он родился в глухой деревне Пантильяте и в Милане был homo novus («новым человеком»), так что социально-экономическое восхождение давалось ему нелегко. Но он добился успеха, ознаменовав это событие в 1429 году учреждением благочестивого фонда Scuola della Divinità di Tutti i Santi («Школа богословия всех святых»), уставной целью которого было раздавать милостыню бедным города. Феррарио сам разработал устав этого учреждения и фактически участвовал в управлении фондом, в частности его недвижимостью. Он не только занимал руководящий пост в правлении, состоящем из уважаемых людей (которых он сам подобрал), но и установил, что даже после его смерти настоятель и два члена правления должны были быть из семьи Феррарио.

Как пишет Тодескини, основав свою школу, Феррарио продемонстрировал готовность «превратить свое богатство в общественное достояние» в соответствии с моделью, по которой религиозные учреждения, такие как церкви или монастыри, «владели» своим имуществом: не как личной собственностью духовенства, но (по крайней мере в принципе) как коллективной собственностью всех христиан, которой духовенство лишь управляет¹¹. И все же, в значительной степени сохраняя и передавая по наследству контроль над фондом, Феррарио мог использовать свое «общественное» богатство для получения личной выгоды, будь то статус, политическая власть или дополнительные возможности для бизнеса. Тот факт, что с 1435 года герцог миланский Филиппо Мария Висконти освободил «Школу» от уплаты налога на товары, предназначенные для раздачи бедным, конечно, можно рассматривать (как большинство ученых и делают) как признание добрых дел фонда. Но в то же время это повысило экономическую привлекательность безопасного перевода большего количества средств в казну фонда для Феррарио и его семьи, что он и сделал, включив в свое завещание дополнительные пункты¹².

Благотворительные фонды, созданные богатыми купцами, множились в течение XV–XVI веков по всей Европе и часто применяли институциональные механизмы, аналогичные описанным выше для «Школы богословия всех святых», позволяя основателю и его потомкам сохранять определенный контроль над организацией. Такие приемы продолжали использоваться в последующие столетия, практикуются они и сегодня. Хотя многие из спонсоров, безусловно, руководствовались самыми благими намерениями, факт остается фактом: сам по себе контроль над фондами был ценным ресурсом и остается им по сию пору. Как утверждают современные социологи, контроль над различными фондами является важнейшим компонентом институциональной власти элиты, которая, по их мнению, доминирует в Америке¹³.

В то время как благотворительность и религиозный патронаж увековечили в XV веке традицию дарения, которая восходит как минимум к XII веку, ее палитра несколько видоизменилась, отразив более глубокие социально-культурные изменения¹⁴. Как пишет историк Сэмюэл Кон, «поздний Ренессанс… занял… совершенно иную позицию в отношении церковной благотворительности… завещатели меньше заботились о своей душе, а больше о сохранении земельных владений и фамилий»¹⁵. Неизбирательное перераспределение значительной части богатства в пользу бедных (принимавшее в завещаниях форму типовых требований о продаже поместий), практиковавшееся ранее, во второй половине XV века, почти исчезло. Вместо этого религиозные завещания становились все более конкретными, полными оговорок и в основном корыстными, как в случае с основанием семейных часовен в хорошо известных церквях. Эта практика, которая во многих местах, например в городе Сиена в Тоскане, до начала XV века была мало распространена, к началу XVI стала обычной для богатых семей. Таким образом они пытались накопить почести, чтобы обеспечить престиж своей семье в дальнейшем. Этот процесс, очевидно, сопровождался растущей уверенностью в себе и политической властью богатых, которые к тому времени нашли наконец свое место в обществе – место, которое, как показано в главе 8, находилось в явной идеологической связи со знаменитой традицией Античности и было определено их великолепием и финансовыми ресурсами, на которые сообщество могло положиться (по крайней мере в принципе) во времена кризиса.

Не приходится сомневаться, что меценатство богачей Средневековья и более поздних времен было не вполне бескорыстным. Тем не менее нельзя отрицать, что плоды их великолепия часто приносили реальную пользу многим людям в разные эпохи. Это явно относится к благотворительным учреждениям – к примеру, Casa del Ceppo dei poveri, благотворительная организация, основанная Франческо Датини в 1410 году для оказания помощи бедным в городе Прато, продолжает функционировать и сегодня – но также и к более «частным» начинаниям. Мы не могли бы наслаждаться так, как сейчас, плаванием по Большому каналу Венеции или прогулками по улицам пышных древних столиц Европы, таких как Мадрид в Испании, Париж во Франции или Турин в Италии, если бы не стремление богатых людей доиндустриального периода продемонстрировать свое великолепие, соревнуясь в украшении своих дворцов – тех самых, которые теперь доставляют нам эстетическое наслаждение. Так что в некотором отношении мыслители XV века Браччолини и Понтано были правы: строя свои дворцы, фонтаны и сады, богатые попутно делали город великолепным на пользу обществу¹⁶.

В своем лучшем применении спонсорство доиндустриальной эпохи также позволяло просвещенным богачам реализовать свои предпринимательские подходы и инновации, чтобы справиться с возникающими трудностями в период, когда общественные фонды были весьма ограниченными, а социальные расходы – чисто символическими. Например, в Венецианской республике с XVI до середины XVIII века социальные расходы всех видов составляли не более 0,5 % от годового бюджета центрального государства¹⁷. В совокупности частная благотворительность и меценатство не сильно влияли на объем этих затрат: согласно недавним исследованиям, «прямые пожертвования» на помощь бедным в широком смысле в Англии около 1500 года составляли порядка 0,2 % ВВП. Есть также сугубо приблизительные данные по Центральной и Северной Италии (0,1 % ВВП около 1430 года, 0,2 % около 1640 года) и Западу Нидерландов (0,1 % около 1530 года; 0,3 % около 1760 года)¹⁸. Однако нельзя отрицать, что на местном уровне некоторые учреждения, созданные богатыми спонсорами, изменили ситуацию для бедных слоев населения к лучшему.

Упомянутое выше детище Франческо Датини Casa del Ceppo dei poveri – яркий тому пример. Другой пример – так называемый Фуггерай (буквально «квартал Фуггеров») – комплекс социального жилья, основанный Якобом Фуггером по прозвищу Богатый в 1521 году в немецком городе Аугсбурге. Во времена, когда беднейшие слои городского населения ютились в переполненных убогих и небезопасных домах, в грязных кварталах, которые были очагами страшных эпидемий, Фуггер создал социальное поселение беспрецедентного масштаба, способное вместить более 500 человек. В нем было 52 дома (каждый на две семьи), простых, но добротных. Само поселение было похоже на город в городе, окруженный стеной (как для повышения безопасности, так и для установления дисциплины среди жителей: за несоблюдение комендантского часа полагался штраф) и оборудованный собственной больницей.

Для жителей комплекса Фуггер установил специальные правила. Во-первых, им предоставляли жилье не бесплатно, а за льготную арендную плату в размере одного гульдена в год (четверть рыночной арендной платы), что соответствовало заработку неквалифицированного рабочего примерно за 18–19 дней¹⁹. Кроме того, на территорию поселения не допускались нищие, а жителям запрещалось принимать пожертвования от других учреждений. Наконец, все жители должны были молиться за Якоба Фуггера, его мать и племянников. Последнее условие не было чем-то необычным в те времена, и, конечно, у католика Фуггера были основания полагать, что ему может понадобиться духовная помощь, чтобы попасть в рай. Первые два условия, однако, выдают специфическую идеологию Фуггера Богатого: упор на бережливость и «заслуги» (безработные жильцы не смогли бы платить даже льготную арендную плату) и убеждение, что крайняя бедность – это следствие некой моральной несостоятельности. Поскольку некоторые богачи до сих пор придерживаются подобных взглядов, было бы несправедливо критиковать Фуггера за то, что он просто был человеком своего времени (во многих частях Европы XVI века распространялись законы и предписания, устанавливавшие четкие различия между «достойными» и «недостойными» бедняками). Возможно, правильнее было бы воздать ему должное. Строя свои общественные дома, Якоб Фуггер действительно стремился предстать добродетельным коммерсантом, щедрым благотворителем, и таким образом заткнуть рот недругам, которые называли его алчным спекулянтом и ростовщиком. И все же он легко мог бы делать пожертвования бедным через более традиционные учреждения, даже основанные им самим. Вместо этого он создал нечто новое, решив растущую социальную проблему таким способом, которому стали подражать другие. Хорошо обеспеченный основателем (первоначальный взнос составил 10 000 гульденов, или 2,75 тонны серебра), Фуггерай продолжает функционировать по сей день как приют для нуждающихся пожилых людей и считается старейшим сохранившимся социальным поселением в Европе. Один из потомков Фуггера продолжает руководить фондом и по сей день²⁰.

В Новое время богатые люди продолжали заниматься благотворительностью, хотя, вероятно, не так интенсивно, как в Средние века. Считается, что в тех частях Европы, которые участвовали в Реформации, меценатство и филантропия, особенно религиозного толка, пришли в упадок по мере угасания идеи о том, что добрые дела могут принести духовные блага, вроде сокращения времени пребывания в Чистилище. Так было в Англии и в протестантских районах Германии, где, по некоторым свидетельствам, уменьшение частных пожертвований в пользу нуждающихся привело к росту бедности²¹. Однако этот вопрос остается недостаточно изученным. Более того, различия между европейскими регионами, основанные на религиозных разногласиях, не должны заслонять картину общего развития ситуации на Западе: по мере того, как социальное положение богатых становилось более устойчивым, их участие в правящей элите не оспаривалось (или почти не оспаривалось), а их присутствие в обществе не вызывало сомнений, они же чувствовали себя все менее обязанными отдавать часть своего богатства обществу. Иными словами, когда само существование богатых уже не нуждалось в оправдании готовностью обратить частное богатство на пользу обществу, их пожертвования стали все чаще пониматься как проявление щедрости в чистом виде. Как мы помним из главы 8, это соответствует решающему переходу от идеи великолепия к идее великодушия. Если великолепие влечет за собой чувство ответственности богатых перед обществом в сочетании с претензией на то, что они имеют право (экономическое и моральное) править, щедрость относится к свободным актам великодушия, когда богатые ничего не должны и ничего не требуют взамен. Хотя это различие кажется очевидным, есть основания задаться вопросом, не продолжают ли современное меценатство и филантропия использоваться для того, чтобы претендовать на общественную роль и влияние, включая политическое, как в Античности и Средневековье, но гораздо менее прозрачным образом. Прежде чем продолжить обсуждение этого вопроса, давайте рассмотрим некоторые общие характеристики благотворителей и филантропов индустриальной эпохи. Первое, что следует отметить – что «филантропия» в ее нынешнем значении, несмотря на греческое происхождение (которое буквально означает «любовь к людям»), как концепция возникла в конце XVIII века и окончательно сформировалась только в XIX веке. Особое значение в этом контексте имеет основание Société Philanthropique[32] в Париже в 1780 году, поскольку оно в своем манифесте 1787 года провозгласило, что филантропия является гражданским долгом, а не религиозной необходимостью. В 1788 году Роберт Янг, вдохновленный примером Парижа, основал Филантропическое общество в Лондоне, которое занималось оказанием помощи юным преступникам или сыновьям осужденных преступников на пути к честной жизни. Филантропия была тесно связана с более ранними меценатством, благотворительностью и великолепием, но у нее были и новые черты. Упоминается ее более систематический характер по сравнению с доиндустриальной благотворительностью, но в этом можно усомниться: как мы видели, благотворительность и меценатство Средневековья и Нового времени могли быть организованы в высшей степени систематическими и «предпринимательскими» способами, даже с помощью таких институциональных механизмов, как фонды, управляемые спонсорами и их потомками, – все это выглядит вполне «современно». Реальное различие заключается в мотивации спонсора: если он ожидает чего-то взамен, даже простого влияния или повышения социального статуса, он может считаться благотворителем (благодаря «добру», сделанному другому человеку), но не филантропом. По утверждению Харви, Маклина и Саддаби, «филантропы инвестируют свои собственные ресурсы в дела, которые, по их мнению, принесут пользу другим и которые не приносят прямой выгоды им самим или их семьям. <..> Эти акты щедрости приносят удовлетворение и награды, которые, хотя и неосязаемы и ощущаются субъективно, обогащают жизнь филантропов»²²²³. В более общем плане слово «филантропия» включает в себя «нормативное измерение человеколюбия»; сам же термин был введен в современный английский Самюэлем Джонсоном в его словаре английского языка 1755 года[33] и используется по сей день. Действительно, особенно в современной американской элитарной культуре широко распространено убеждение, что для тех, кто занимает привилегированное положение, филантропия является обязательной²⁴²⁵.

Тот факт, что теоретически филантропы не ожидают никакой материальной (или духовной) выгоды от своих благотворительных действий, не означает, что на практике они ничего не получают, намеренно или иным образом. В начале данного раздела мы говорили, что по сравнению с доиндустриальными временами все современное меценатство и благотворительность, как правило, преподносятся и воспринимаются как великодушие (щедрость). Эта точка зрения изложена в книге Карнеги «Евангелие богатства» (1889). Сам Карнеги является лучшим примером американской предпринимательской филантропии XIX века, поскольку за всю свою жизнь он пожертвовал на благотворительность более 350 миллионов долларов (10,2 миллиарда долларов по курсу 2020 года). Более трети этой суммы поступило в фонд «Корпорация Карнеги в Нью-Йорке», основанный в 1911 году для поддержки высшего образования и научных исследований. Остальное пошло на основание библиотек и создание целого списка благотворительных учреждений с различными целями по всей территории США и Британской империи. В частности, Фонд Карнеги для университетов Шотландии и Технологический институт Карнеги заложили основу для создания нынешнего Университета Карнеги-Меллона в Питтсбурге²⁶. Масштабы его пожертвований были исключительными – Карнеги перераспределил большую часть своего состояния – однако, он, безусловно, не был единственным или первым сверхбогатым предпринимателем индустриальной эпохи, жертвовавшим средства в больших масштабах. В предыдущих главах мы встречались с другими социально ответственными предпринимателями, такими как Веджвуд в Англии и Сольве в Бельгии. Обоих беспокоили условия жизни и общее благосостояние работников, поэтому они, подобно Якобу Фуггеру, вкладывали значительные средства в социальное жилье, создавая образцовые деревни рядом со своими заводами. Достижения Сольве в этом отношения особенно впечатляют, поскольку, в связи с многонациональным характером его компании, «деревни Сольве» расположены по всему Западу, например в Сиракьюсе (США), в Льересе (Испания) и в Розиньяно-Мариттимо (Италия). В свое время они выделялись тем, что гарантировали всем жителям такой минимум условий, о котором те могли только мечтать в другой обстановке, а также разнообразные услуги (в 1902 году деревня Сиракьюс также стала бенефициаром библиотеки Карнеги).

Других примеров филантропии и меценатства индустриальной эпохи предостаточно, поскольку эта практика была довольно широко распространена. Что касается, например, высшего образования, то, хотя США явно выделяются большим количеством университетов, финансируемых из частных источников, в Европе они также имелись²⁷. В Англии в 1879 году фармацевт-предприниматель Томас Холлоуэй, сколотивший состояние на производстве и агрессивном маркетинге патентованной «Универсальной семейной мази Холлоуэя» в качестве средства от целого ряда заболеваний, основал Королевский колледж Холлоуэй близ Лондона для обучения молодых женщин. Для того периода это было спорным начинанием (как сообщается, на этот шаг Томаса вдохновила его покойная жена Джейн Пирс Драйвер, и колледж был основан в ее память), но это был очередной пример того, как частное покровительство в своем лучшем виде может открыть новые горизонты и указать направление для будущих государственных инвестиций. В Италии в 1902 году Фердинандо Боккони – богатый торговец относительно скромного происхождения (он начинал свою карьеру как уличный торговец тканями), чьим ключевым новшеством было внедрение сначала в Милане (в 1877 году), а затем и в других городах Италии новой схемы массового распространения готовых костюмов в крупных универмагах новой парижской и лондонской моды, – основал Университет Боккони. Учебное заведение было названо в честь сына Фердинандо, Луиджи, погибшего во время разгрома итальянских колоний при Адуа в 1896 году, и было нацелено на продвижение высшего образования в сфере бизнеса и торговли. И в этом случае частный патронаж опередил свое время, поскольку университет Боккони был первым в Италии, предоставившим официальную степень по этим предметам²⁸.

В XIX и начале XX века, по мере развития промышленной революции, многие филантропы из числа предпринимателей все острее ощущали необходимость предоставления лучшего образования как массам, так и элите. В то же время богатые продолжали делать пожертвования в более традиционные сектора: больницы и учреждения по уходу за бедными, сиротами и пожилыми людьми (до основания своего колледжа Томас Холлоуэй основал образцовый санаторий для лечения психически больных в живописном месте в графстве Суррей). Кроме того, общество становилось отчасти бенефициаром потребительского поведения богатых, если использовать определение Веблена. К этому периоду относятся многие коллекции произведений искусства, выставленные сегодня в музеях. Это особенно очевидно в случае США, благодаря исключительно крупным состояниям, которые появились в Америке в конце XIX века. Очень страстным коллекционером был Дж. П. Морган, приобретавший через сеть агентов в Антверпене, Париже, Риме и Вене рисунки, картины, иллюминированные рукописи и другие произведения искусства, которые он выставлял в своем доме в Лондоне и в частной библиотеке в Нью-Йорке. Библиотеку сын Дж. П. Моргана в память об отце в 1924 году превратил в музей. Другая важная часть оригинальной коллекции сегодня принадлежит нью-йоркскому Музею искусств Метрополитен, основанному в 1870 году в том числе благодаря Дж. П. Моргану. Он был попечителем этого музея и руководил им с 1904 года до своей смерти в 1913 году²⁹.

Несмотря на все свои достижения по улучшению условий жизни нуждающихся и предоставлению обществу различных благ, спонсоры и филантропы XIX–XX веков не избежали критики, которая становилась тем сильнее, чем масштабнее становилась их меценатская деятельность. Особенно резко отзывался о них Торстейн Веблен, утверждавший, что такие занятия, как коллекционирование произведений искусства или участие в благотворительности, как правило, приобретают соревновательный характер и что конечной целью меценатов является демонстрация своего финансового успеха: «…облегчение жизни людям из названных [низших] слоев становится лишь официальной целью, а плодотворная деятельность этих организаций постепенно прекращается как недостойная»³⁰. Даже средства, выделяемые на строительство приютов или больниц, как правило, направлялись на то, что Веблен называл «почетным расточительством» – в том смысле, что сооружения эти строились в соответствии с эстетическими принципами праздного класса, с чрезмерными затратами, без особой заботы об их конечной эффективности. Хотя взгляды Веблена в этом отношении, конечно, были довольно экстремальными, многие современные комментаторы согласны с ним в том, что масштабное покровительство и пристальное внимание нельзя считать просто щедростью. Некоторые выносят столь же суровые суждения, утверждая, например, что филантропия в том виде, в каком она практиковалась баронами-грабителями, равносильна «масштабному отмыванию репутации»³¹. Многие другие выступали с серьезной, но более сдержанной критикой, подчеркивая патерналистский и в конечном счете авторитарный подход, который используют богатые спонсоры в своих кампаниях за социальные реформы и в управлении своими фондами³². Даже Карнеги обвиняли в эгоизме, хотя имеются явные свидетельства, что его увлечение созданием образовательных учреждений коренится в детском опыте в его родной Шотландии, когда из-за бедности и отсутствия бесплатных библиотек книги были для него недоступной роскошью³³.

Более снисходителен к богатым историк Фредерик К. Джаэр, отмечавший в своем исследовании действия городских элит Нью-Йорка и Бостона XIX века и что их покровительство оказывает положительное влияние на общество:

Однако в то же время Джаэр утверждал, что в целом эти мероприятия поглощали лишь малую часть общественного времени и расходов состоятельной элиты, особенно в Нью-Йорке, где в XIX веке культурных учреждений, творческих работников и меценатов было меньше, чем в Бостоне. В самом деле, изучение светского сезона 1882–1883 годов на Манхэттене выявило 849 упомянутых в Tribune мероприятий (без учета свадеб); из них только 4 % были организованы в благотворительных целях, и лишь около 12 % имели какое-либо культурное содержание. К сезону 1900 года эти показатели немного выросли, примерно до 8 и 13 % соответственно, но все же это очень мало. Кроме того, большинство членов Four Hundred's[35], и особенно самых светских, были более заинтересованы в создании семейных династий, чем в том, чтобы завещать свое состояние на какое-нибудь благое дело. Уильям Блэкхаус Астор, наследник одной из главных торговых семей Манхэттена и муж известной светской львицы Кэролайн Шермерхорн Астор, завещал всего 0,3 % своего состояния организациям социального обеспечения. Уильям Г. Вандербильт, железнодорожный магнат[36] и муж другой светской львицы того времени, Альвы Эрскин Смит Вандербильт, завещал различным благотворительным учреждениям всего 0,75 % своего состояния. Эти показатели, по-видимому, были типичными для «Четырехсот» богатейших жителей Нью-Йорка.

Приведенная информация об Америке XIX века напоминает о двух важных фактах. Во-первых, исключительные случаи, наподобие Карнеги, не должны заслонять то, что для подавляющего большинства богачей масштабная благотворительность была далеко не главной целью в жизни (это справедливо и для других стран Запада, например Британии)³⁵³⁶. Будь поведение Карнеги действительно широко распространено, оно было бы несовместимым с наблюдаемым в реальности становлением множества богатых династий – данное развитие событий обсуждалось в предыдущих главах. Во-вторых, прямое участие в благотворительных обществах в значительной степени приводило к контролю над ними и часто передавалось по наследству, что имело решающее значение для укрепления институциональной власти и влияния богатых династий (см. предыдущий раздел). Такого рода институциональная власть могла и может привести к дальнейшему расширению власти экономической, в добродетельном кругу которой «бескорыстные» спонсоры фактически являются главными бенефициарами: «Масштабная филантропия приносит с собой право командовать в культурной, социальной, политической, да и экономической сферах, и в качестве таковой рассматривается критиками как глубоко недемократичная»³⁷.

Помимо возможных экономических выгод от меценатства, существуют также потенциальные политические выгоды, которые влияют на работу западных политических систем, и именно поэтому современное меценатство и филантропия могут быть охарактеризованы как «недемократические». В наше время это стало предметом серьезной озабоченности, о чем будет рассказано в следующем разделе. Здесь представляется уместным завершить обсуждение меценатства индустриальной эпохи эпизодом, когда подозрение в наличии политических интересов в крупномасштабной благотворительности послужило причиной интенсивных общественных дебатов. В 1906 году могущественный нефтяной магнат Джон Д. Рокфеллер выделил созданному незадолго до этого «Фонду Рокфеллера» огромную сумму в 50 миллионов долларов (около 1,5 миллиарда долларов 2020 года). Предполагалось, что это будет своего рода бессрочный благотворительный фонд широкого профиля: уставные цели позволяли попечителям выполнять любую миссию, которую они могли счесть достойной. Первоначальными попечителями, которых магнат подобрал лично, были его собственные сын и зять, а также Фредерик Т. Гейтс, бывший баптистский священник, который выступал в качестве «советника Рокфеллера по благотворительности» еще с 1891 года, так что на практике Джон Д. Рокфеллер прямо и косвенно сохранял полный контроль над фондом и его ресурсами.

Рокфеллер, однако, столкнулся с проблемой. Учитывая всеобъемлющие и, по сути, глобальные амбиции фонда, он стремился избежать препятствий со стороны нормативных актов, применяемых законодательными органами штатов. Поэтому, следуя совету Гейтса, он запросил чартер (официальное разрешение на регистрацию, без которого фонд не смог бы функционировать) непосредственно у Конгресса США. Это было беспрецедентно, как и сам размер фонда и отсутствие у него конкретной направленности, выходящей за рамки общей (и похвальной) цели – попытаться устранить корни социальных проблем, а не просто смягчить их последствия. Планы Рокфеллера немедленно встретили сильное политическое противодействие в Вашингтоне. Оно в немалой степени было вызвано предубеждением и неприязнью к Рокфеллеру и его, вероятно, жестким способам накопления богатства. Но более интересны возражения, высказанные против самой идеи фонда общего назначения такого масштаба. Например, сенатор Фрэнк Уолш, возглавлявший Комиссию по трудовым отношениям, недвусмысленно заявил, что «огромные филантропические трасты, называемые фондами, могут представлять угрозу благосостоянию общества»³⁸. Многие свидетели, вызванные для дачи показаний перед комиссией, выражали сомнения, совместимы ли учреждения такого рода с демократическим обществом, потому что своими свободными и, по сути, неподотчетными действиями фонды могут склонить политическое равновесие в желательную для себя сторону и продвигать нужную им политику, подрывая само понятие политического равенства.

После многих лет лоббирования и переписывания устава в сторону обеспечения определенного общественного контроля за деятельностью фонда и ограничения его размера (его активы не должны были превышать предельную сумму в 100 миллионов долларов, или около трех миллиардов долларов по курсу 2020 года) и продолжительности (фонд должен был потратить всю свою основную сумму в течение 50 лет после основания), в 1913 году Рокфеллеру удалось добиться одобрения законопроекта Палатой представителей, но не Сенатом. Затем ему пришлось признать своего рода поражение: в том же году он обратился в законодательное собрание штата Нью-Йорк и убедил его одобрить законопроект в первоначальном виде, отменив все поправки, которые были внесены для защиты общественных институтов от опасности политического вмешательства со стороны фонда. По словам политолога Роберта Райха, оглядываясь назад, можно предположить, что Сенат США допустил серьезную ошибку:

Хотя этот вопрос особенно актуален для США, где фонды такого рода получили исключительное распространение, аналогичные опасения сегодня существуют по всему Западу, отчасти потому, что, по мнению критиков, фонды стали инструментом богатейших граждан в уклонении от уплаты налогов, что привело к значительному сокращению средств, поступающих демократическим правительствам⁴⁰.

В наше время общественность все больше обеспокоена тем, что для некоторых богатых и сверхбогатых, пожертвования – это просто средство ухода от налогообложения, использование льготного налогового режима при сохранении фактического контроля над активами, которые они «пожертвовали». Конечно, было бы ошибкой полагать, что это единственная мотивация благотворителей: исторический опыт убедительно подтверждает, что крупномасштабное меценатство может существовать и без финансовых стимулов. Хотя, возможно, оно давало какие-то частные экономические преимущества даже в Средние века и в раннее Новое время (вспомним налоговые льготы, предоставленные в XIV веке герцогами Милана некоторым благотворительным организациям), к XIX веку ситуация по-прежнему сильно отличалась от ситуации в некоторых современных западных странах. Наиболее изученным примером вновь оказываются Соединенные Штаты, где, несмотря на весьма значительные масштабы меценатства и пожертвований, на рубеже XX века ни частные лица, ни корпорации не имели никаких финансовых стимулов к благотворительности. В то время налоги на наследство были более суровыми по отношению к завещаниям в пользу «чужих по крови» (включая благотворительные организации и другие учреждения), чем к родственникам покойного⁴¹. Возможность вычитать пожертвования из своего налогооблагаемого дохода у американских граждан появилась лишь в 1917 году. После этого относительная интенсивность пожертвований, как правило, демонстрировала обратную корреляцию с максимальной предельной ставкой подоходного налога, что говорит о том, что в определенный момент уклонение от налогообложения действительно стало важной мотивацией для многих жертвователей (которые, следовательно, исходя из введенного ранее определения, уже не с полным основанием могут считаться «филантропами»)⁴². Хотя в европейских странах долгосрочные тенденции в области спонсорства менее известны – как показало недавнее исследование ОЭСР, сегодня общая структура налоговых стимулов в западных странах довольно схожа, равно как и опасения по поводу потенциальной возможности уклонения от уплаты налогов⁴³.

Есть много причин критически относиться к практике использования пожертвований для уклонения от налогообложения. Во-первых, во всех случаях, когда спонсор сохраняет контроль над активами или иным образом получает какую-либо существенную экономическую и/или политическую выгоду от своего покровительства, пожертвование становится неотличимым от приобретения товаров и услуг, не облагаемых налогом, и любое заявление о проявлении щедрости и добродетели становится чистым лицемерием. Во-вторых, неуплаченные налоги приводят в том числе к снижению способности властей предоставлять услуги и другие блага обществу в целом, что, по-видимому, противоречит тому, что считается конечной целью филантропии (улучшение благосостояния других людей). Оба эти аспекта требуют дальнейшего обсуждения.

Что касается первого пункта, то прямое участие спонсоров и членов их семей в фондах и других благотворительных учреждениях (в частности, типа DAF⁴⁴) – тема, безусловно, сложная и очень противоречивая. С одной стороны, кажется естественным, что спонсор, который считает, что обладает нужными навыками координации и управления, хочет вложить не только средства, но и свои силы и время для увеличения социальной отдачи от пожертвования. Финансист венгерского происхождения Джордж Сорос особенно откровенно подчеркивал собственную ценность для сети фондов «Открытое общество», которую он создал по всему миру в 1990-х годах:

C другой стороны, сохранение спонсором контроля над своими пожертвованными активами делает его уязвимым для серьезной критики. Во-первых, и особенно в тех случаях, когда предусматривается постоянное присутствие членов семьи в руководящих советах благотворительных организаций и других учреждений после смерти или выхода на пенсию первоначального дарителя, нет никаких гарантий, что будущие поколения будут обладать какими-либо (реальными или предполагаемыми) качествами основателя.

Во-вторых, эта практика вызывает серьезные подозрения относительно реальной мотивации и конечной цели самих спонсоров (проблема, с которой уже сталкивался Джон Д. Рокфеллер на рубеже XX века). Но даже когда мотивы спонсора вполне искренни и он не ожидает от своего действия никакой экономической или политической выгоды, его участие в управлении пожертвованными активами может рассматриваться как проявление высокомерного и патерналистского отношения. Это обвинение неоднократно выдвигалось против фондов, в том числе обладающих большими ресурсами, таких как Фонд Билла и Мелинды Гейтс⁴⁶. Но и это еще не все: помимо патерналистского характера, участие дарителя в конечном счете может быть истолковано как выражение недемократического отношения. Многие спонсоры, очевидно, не доверяют никому, и особенно правительствам, поэтому оставляют за собой право решать, что делать с ресурсами, которые они выделяют на благотворительные цели⁴⁷. Это побуждает их сопротивляться любым попыткам подвергнуть деятельность фондов общественному контролю. Таким образом, фонды в итоге становятся неподотчетными и непрозрачными институтами, которые при этом могут оказывать важное влияние на общество, а также получать государственную поддержку в виде налоговых льгот (обычно – освобождение доходов от налогообложения или льготный режим НДС)⁴⁸. Это одна из ключевых причин, по которой, по словам политолога Роберта Райха, они представляют собой «институциональную несуразность» в демократических обществах и требуют серьезной реформы, например в сторону большей прозрачности, чтобы они «поддерживали демократию, а не вредили ей»⁴⁹.

Антиправительственная позиция многих богатых спонсоров – особенно, хотя и не исключительно, в США⁵⁰ – и представление о том, что пожертвованные деньги «даются свободно», в то время как налоговые деньги «насильственно отбираются»⁵¹, возвращает нас ко второй неприятной особенности таких пожертвований: подобная практика, как правило, лишает государственные учреждения ресурсов, которые они в противном случае могли бы использовать для достижения демократически установленных целей. На это можно было бы возразить, что если частное меценатство и благотворительность могут принести те же выгоды обществу и, возможно, с большей эффективностью и более рациональным использованием ресурсов, то причин для опасений нет. Но все же мы знаем множество примеров из истории, демонстрирующих, что общества, члены которых слишком зависят от доброй воли богатых, склонны к экономическому и социальному склерозу. Это происходит не потому, что отдельные их члены становятся зависимыми от получения бесплатной поддержки, а потому, что большие слои общества оказываются структурно лишенными средств и общих условий, которые могли бы позволить им улучшить свой статус. Хорошим примером является Венецианская республика, где с XV по XVIII век богатство становилось все более концентрированным, а общество все более поляризованным между группой чрезвычайно состоятельных семей и большим количеством относительно бедных, с тенденцией к уменьшению числа групп среднего звена. Как будет показано в главе 10, это в значительной степени было результатом регрессивной финансовой системы, которой правящая элита придерживалась столетиями. Республика оставалась политически очень стабильной на протяжении всего этого периода, следовательно, бо́льшая часть ресурсов, накопленных наверху, должна была каким-то образом просачиваться вниз, просто чтобы обеспечить беднейшим слоям населения существование не ниже прожиточного минимума⁵².

Если учесть, что государственные расходы на социальное обеспечение в то время были крайне ограничены (см. вступительный раздел этой главы), то решающую роль, несомненно, играли систематические пожертвования богатых. Это происходило, например, через систему частных братств под названием Scuole[37], и имеются свидетельства того, что объем ресурсов, которые они тратили на благо беднейших слоев населения, значительно увеличился, по крайней мере с середины XVI века⁵³. Однако,

Если бы богатые были менее щедры, венецианское общество, вероятно, быстро стало бы социально и политически нестабильным. Это своего рода парадокс, потому что с начала XVIII века сохранявшаяся стабильность, позволявшая старым патрицианским семьям сохранять свою власть в правительстве при спокойной поддержке низших слоев, судя по всему, сыграла свою роль в том, что республика встала на путь, приведший ее к превращению в социальное и экономическое захолустье, так как эта стабильность мешала новым и потенциально более динамичным экономическим силам оказывать решающее влияние на политику. Этого пути упадка можно было избежать, по крайней мере частично (республика сталкивалась и со многими другими трудностями), если бы социальная напряженность спровоцировала период большей политической открытости или хотя бы просто умеренных экономических реформ.

И вновь взгляд на себя в зеркало доиндустриальных обществ порождает неудобные вопросы. Представляется очевидным, что общество, государственные институты которого не в состоянии обеспечить достойные условия для всех своих граждан и вместо этого полагаются на частные взносы, становится обществом, полагающимся на добрую волю своих наиболее состоятельных членов. Но подобная добрая воля не вечна и во что-то так или иначе обходится. Следовательно, ответ на наш исходный вопрос таков: налогообложение представляется предпочтительнее пожертвований в качестве средства обеспечения социального благополучия. Для современных западных обществ это имеет смысл и в целях укрепления демократии. Как отметила социолог Элизабет Клеменс, с самого начала великой американской демократии «получение, если не дарение, подарков несло в себе риск зависимости и задолженности, управление сосуществованием гражданской доброжелательности и демократического правления было непростой задачей. <..> Пожертвования могут породить властные отношения, которые противоречат обязательствам либеральной демократии в отношении равенства и индивидуальной самодостаточности»⁵⁵. При этом предполагается, что демократическое общество установит налогообложение на любом уровне, который избиратели и их представители сочтут нужным. В этом контексте можно было бы сказать, что единственное, чего следует требовать от богатых, – это не нарушать закон и платить полагающиеся налоги, потому что фискальные стимулы были введены избранными представителями граждан. И все же, если мы снова вернемся к концепции великолепия, было бы крайне наивно предполагать, что богатые, в том числе посредством своего покровительства, не влияют на политический процесс различными способами, как будет показано в следующей главе⁵⁶.

Завершая обсуждение современного меценатства и благотворительности, поговорим немного о «Клятве дарения», созданной в 2010 году Биллом и Мелиндой Гейтс и Уорреном Баффетом. Она, вероятно, является наиболее значительным новшеством в крупномасштабной филантропии начала XXI века. Подписавшие это обязательство (группа первоначально состояла только из сверхбогатых американцев, но к настоящему времени приобрела международный характер) обязуются пожертвовать большую часть своего состояния на благотворительные цели либо при жизни, либо в завещаниях. Декларируется, что это делается по моральным соображениям – как просто выразился Билл Гейтс в 2021 году: «Я всегда полагал, что если вы в состоянии помочь кому-то, то вы должны это сделать»⁵⁷, – что прямо ставит «Клятву дарения» в рамки американской филантропической и культурной традиции, если брать за основную точку отсчета личность Эндрю Карнеги. Поскольку каждый участник преследует свои филантропические цели независимо от других, любая критика в отношении возможной личной заинтересованности или выгоды, полученной от пожертвования, должна оцениваться индивидуально. Но в то же время коллектив основателей подвергается вышеупомянутой критике за то, что так богатые лишают общественность ресурсов, главным образом за счет уклонения от налогообложения наследства.

Интересно, что Билл Гейтс был также одним из относительно немногих американских сверхбогачей, выступавших в поддержку налогообложения наследства, и эту позицию разделяет его отец. Таким образом, размывание налоговой базы с наследства можно считать до некоторой степени непреднамеренным побочным действием его благотворительной инициативы. Но есть и более темная сторона⁵⁸.

Несмотря на то что в последние десятилетия во всех западных странах наметилась тенденция к снижению налогов на недвижимость и наследование, для крупных состояний они остаются существенными. Например, в США в 2021 году ставка федерального налога на недвижимость была установлена на уровне 40 % для имущества стоимостью свыше 11,7 миллиона долларов; ниже этого порога налог не взымался. Та же ставка применялась в британском налоге на наследство, хотя и с гораздо более низкой нижней планкой (325 000 фунтов стерлингов или около 450 000 долларов). Очевидно, что такая ситуация может создать сильный стимул к «пожертвованиям» с целью уменьшения состояния до определенной величины, что позволит дарителю сохранить фактический контроль над активами, например путем создания нового фонда или иной благотворительной организации. С этой точки зрения информацию о том, что в последние годы благотворительность достигла беспрецедентных высот, следует воспринимать, по крайней мере, с долей подозрения, что она, возможно, также достигла беспрецедентных высот в неискренности. С долгосрочной точки зрения эта ситуация более чем парадоксальна. В то время, когда огромное богатство, накопленное в руках немногих, позволило бы достичь поистине исключительного великолепия, богатые уклоняются от выполнения социальных функций, которые на них возлагались со времен позднего Средневековья: они больше не желают вкладывать средства в нужды общества (если только не смогут точно решать, как эти ресурсы будут использоваться, и считать это своим собственным свободным выбором) даже во времена кризиса и скрывают свое действительное великолепие и вытекающее из него политическое влияние за ширмой нейтральной и обтекаемой «филантропии». Вот почему присутствие и роль богатых в обществе вновь стали объектом обсуждения, как будет показано в следующих главах.

В последние годы во многих западных странах миллиардеры – например, Сильвио Берлускони в Италии или Дональд Трамп в США – становились главами правительств. Вознесение сверхбогатых на вершины политики не является чем-то новым в истории человечества. Мы уже упоминали некоторые яркие случаи, в частности правление Медичи во Флоренции позднего Средневековья. Однако политическая активность сверхбогатых людей сегодня является весьма противоречивой и вызывает серьезные вопросы. Как сверхбогатые приходят к политической власти? Изменился ли этот процесс с течением времени? Хотя некоторые из тем, затронутых в этой главе, относятся к богатым людям в более общем плане, основное внимание будет уделено наиболее богатым, поскольку именно их политическая деятельность может вывести институты и общество из равновесия.

После введения, касающегося длительного доиндустриального периода, с акцентом на ранние республики, особое внимание будет уделено современности, поскольку только с конца XVIII века, когда началась эпоха революций, принцип равенства прав (включая политические) стал краеугольным камнем западных обществ. В течение XX века политика, казалось, на какое-то время стала менее зависимой от богатства. Однако не исключено, что этот период подошел к концу. Это отчасти связано с исторически беспрецедентными размерами некоторых состояний, а также с возможностями, предоставляемыми новыми технологиями для преобразования богатства во влияние на избирателей. В связи с этим множатся опасения, что чрезмерная концентрация богатства способна привести к фактическому изменению самой природы западных демократий.

Хотя главная задача этой главы состоит в том, чтобы показать, как большое богатство может привести к приобретению политической власти, будет рассмотрен и противоположный путь, поскольку на протяжении всей истории многие политики использовали свои институциональные рычаги и влияние для личного обогащения или, по крайней мере, давали основание для таких подозрений. Проблема коррупции, вызывающая общую озабоченность всякий раз, когда переплетаются богатство и политика, заставляет нас вернуться к обсуждению налогообложения, поскольку у богатых может возникнуть соблазн применить свое политическое влияние для формирования фискальных систем в угоду своим частным интересам. И снова анализ некоторых, по-видимому, отдаленных исторических условий дает полезные уроки для решения современных дилемм и подсвечивает некоторые возможные опасности, которые в противном случае могли бы остаться незамеченными.

Независимо от того, оказывается в центре исследования Античность или Новое время, исторические данные указывают на одну неприятную особенность: в большинстве случаев некоторые чрезвычайно богатые люди признавались законными правителями по причине их благородного статуса, что было типично для феодальных режимов, или посредством какого-либо другого механизма наследования политического превосходства. Обладание политической властью является одной из характерных черт дворянства как особого пути к богатству. Таким образом, из всего доиндустриального периода нам следует обратиться именно к исключительным и относительно открытым политическим системам – от афинской демократии к средневековым коммунам и патрицианским республикам раннего Нового времени. В свое время это были исключения; тем не менее их изучение может пролить свет на аспекты, имеющие общее значение, не в последнюю очередь потому, что ранние республики представляли собой образец для первых «современных» парламентских режимов.

Афинская демократия сложилась примерно в VI веке до н. э. и просуществовала до 322 года до н. э., когда македоняне установили в городе олигархическое правление. Афиняне пользовались существенным политическим равенством, в особенности после реформ Клисфена (одного из самых знаменитых государственных деятелей всей Античности) в 508 году до н. э., направленных на свержение власти старых триб. Управление осуществлялось через такие институты, как Совет пятисот, или Буле, (набираемый через систему из 10 вновь образованных триб, каждая из которых предоставляла 50 советников), которые были исключительно открытыми для своего времени¹. Потенциальный контраст между политическим равенством и существенным экономическим неравенством в значительной степени смягчался системой литургий, состоявшей в том, что самые богатые люди брали на себя выполнение дорогостоящих общественных задач и таким образом приводившей к перераспределению большого количества ресурсов сверху вниз. Как указывалось в главе 9, эта система не только позволяла очень богатым накапливать почести и расширять свое социальное, экономическое и политическое влияние, но и на каком-то уровне оправдывала само их существование в обществе и защищала их от гнева масс, так что, по мнению Ксенофонта, богатство афинянина вовсе не обязательно означало особенно завидное положение. Во многих политических выступлениях подтверждается мнение о том, что единственным оправданием большого личного богатства было стремление быть полезным обществу².

Однако даже в период своего расцвета политическая система Афин была во многих отношениях шаткой, так что ее можно было склонить против богатых или в их пользу, что четко сформулировал Аристотель. В «Политике» (книга 3, часть XIII) он утверждал, что, если бы в сообществе существовали индивиды с огромным превосходством достоинств или политических способностей по отношению ко всем остальным, в том числе и по причине чрезвычайного богатства, они, по сути, были бы поставлены выше закона или даже могли бы стать «самим» законом. Другие слои общества могли бы жаловаться, как (в басне Антисфена) зайцы на совете зверей, требовавшие всеобщего равенства, но неизбежно получили бы тот ответ, который дали на упомянутом совете львы: «Вы хорошо говорите, зайцы, но где же ваши клыки и когти?»³ Основываясь на размышлениях такого рода, Аристотель пришел к оправданию применявшейся в Афинах и некоторых других древних демократиях практики остракизма (изгнания) как необходимой в целях сохранения социального порядка и своего рода политической справедливости в тех условиях⁴. Эту точку зрения разделяли средневековые комментаторы Аристотеля, такие как Николь Орем, которые еще более четко выделяли в сверхбогатых (superabundantes) своего времени категорию, которая могла привести к краху «демократических» систем и которую следовало выдворить из города. Действительно, практика изгнания отдельных лиц – почти всегда очень богатых – обвиняемых в стремлении приобрести политическое влияние или даже получить контроль над государством, была широко распространена в европейских коммунах Средневековья⁵.

Изгнание – участь, постигшая Козимо Медичи в 1433 году. В то время он был одним из богатейших людей Европы, и невозможно было не заметить, что его состояние значительно больше, чем у среднестатистического жителя Флоренции. Он также много лет набирал политическое влияние, отказавшись от стратегии отца, Джованни ди Биччи, всячески избегавшего участия в политике. Будучи, предположительно, сторонником «новых людей» Флоренции, которые, опираясь на свое богатство, претендовали на большую долю политической власти, Козимо умело использовал межфракционные противоречия (а фракций во флорентийской политике было множество) в интересах своей семьи и ближайших клиентов Медичи. В хорошо известной интерпретации действия Козимо («жесткие действия», как их называли), особенно после возвращения из изгнания в 1434 году, были чрезвычайно успешными именно потому, что не преследовали какой-либо конкретной цели явно. Но Козимо был настроен на долгую игру, его обширные ресурсы позволяли ему играть за всеми столами одновременно, причем в жестокой политической обстановке Флоренции XV века, где насилие могло выплеснуться внезапно; возможно, именно эта «гибкость» позволила ему достичь такой степени контроля над государством, которая в противном случае была бы невозможна⁶. Каковы бы ни были действительные политические цели Козимо, которые, несомненно, были чрезвычайно амбициозными, если судить по лежащему в их основе великолепию, он сыграл важную роль в обеспечении трехсотлетнего господства Медичи над Флорентийским государством. Его внук Лоренцо Великолепный правил Флоренцией в 1469–1492 годах и, при отсутствии официального дворянского титула, считался одним из образцовых князей Европы. К тому времени политическое и дипломатическое влияние Медичи начало превосходить их экономическое влияние, которое фактически сокращалось из-за растущих трудностей банка Медичи и банкротства или закрытия многих филиалов от Лондона до Брюгге.

Лоренцо, вероятно, был слишком увлечен политикой, чтобы эффективно управлять традиционным семейным бизнесом: недостаток, который, по-видимому, был характерен и для других представителей рода Медичи, включая самого Козимо под старость. Кроме того, в период между смертью Козимо и приходом Лоренцо к власти политические соображения могли поставить под угрозу попытки Пьеро (отца Лоренцо) реорганизовать семейные дела путем сокращения финансовых расходов: «требование возврата кредитов шло вразрез с политическими императивами», особенно когда такие займы были предоставлены правящим особам, и «в чрезвычайной ситуации было почти невозможно отклонить просьбы, не потеряв благосклонности и влияния»⁷. Другая сторона медали заключается в том, что трудности в бизнесе, вероятно, заставили Медичи сосредоточить усилия на политическом восхождении, укрепляя свою власть над государством. Лоренцо сыграл ключевую роль в лишении остатков республиканских институтов во Флоренции какого-либо реального значения. Враги называли его тираном и превозносили его потенциальных убийц, членов семьи Пацци, как идеалистов-борцов за свободу, которыми они не были. Заговор Пацци 1478 года провалился, но стоил жизни младшему брату Лоренцо Джулиано. Интересно, что город восстал в поддержку Медичи против группы всадников во главе с Якопо де Пацци, которые пытались сплотить флорентийцев на стороне повстанцев криками «Народ и свобода!» (popolo e libertà)⁸. После этой вспышки насилия Лоренцо не составило труда провести реформы, которые радикально изменили институциональную структуру в интересах его семьи, в частности путем введения Совета Семидесяти, члены которого по большей части были связаны с Медичи и которому теперь подчинялись прежние флорентийские собрания. Примерно через 30 лет после этих событий флорентийский историк и государственный деятель Франческо Гвиччардини отметил: «[В день заговора] Лоренцо был признан хозяином [padrone] города; …он настолько основательно взял под свой контроль государство, что с тех пор свободно и безраздельно оставался арбитром и почти господином [signore] города, и огромная, но ненадежная власть, которой он пользовался до этого дня, стала еще большей и надежной»⁹.

До прихода семьи Медичи к власти Флоренция была относительно открытым государством, как и многие другие средневековые коммуны в Тоскане и других городах. В них бывали периоды сильного контроля могущественных кланов (magnati) над институтами и правительством, но низшие слои иногда брали реванш, потесняя магнатов в политике (см. главу 8). Другие государственные образования, в том числе жизнестойкие республики, такие как Венеция, имели более выраженный аристократический, или, правильнее сказать, «патрицианский», характер. Предшественником (и, в сущности, прообразом) такого устройства была Римская республика, где относительно однородная и взаимоувязанная аристократия, основным компонентом которой были семьи сенаторов, сосредоточила в своих руках как политическую власть, так и богатство. Первоначально доступ к государственным должностям был их привилегией, но, поскольку многие должности требовали от владельца тратить значительные суммы собственных денег, на практике они контролировались самыми богатыми из богатых. Начиная с V века до н. э. плебеи (то есть граждане Рима, не принадлежавшие к патрициям) получили право избирать своих собственных должностных лиц, плебейских трибунов, и постепенно также получили доступ к другим государственным должностям. Однако на практике сложилась плебейская аристократия, и ее отличительной чертой, даже более заметной, чем у патрициев, было большое богатство¹⁰.

Для выходцев из низов большое богатство было необходимым, но не достаточным условием для вхождения в римскую аристократию. Требовалась политическая поддержка влиятельных аристократических семей и личные связи. Общие контуры этой модели исключения-включения схожи с патрицианскими республиками позднего Средневековья и раннего Нового времени и даже с последней, появившейся в конце XVI века, – Голландской республикой. Там необходимое богатство для вступления в городские патрициаты сочеталось со значительными доходами от занимаемой должности, что создавало условия, особенно благоприятные для концентрации богатства и политической власти в одних руках. Согласно Яну де Фризу и Аду ван дер Вуду:

Данную интерпретацию политических и экономических событий в Нидерландах недавно воспроизвел историк экономики Бас ван Бавель. По его мнению, раннее возникновение гибких рынков земли, рабочей силы и капитала в Низинных странах, начиная с XV века, подорвало роль (в том числе политическую), которую традиционно играли ассоциации независимых производителей, и позволило зажиточному меньшинству встать на путь накопления политических и экономических ресурсов, что в конечном счете привело к социальной поляризации и институциональному склерозу и способствовало окончанию Золотого века Голландии¹². Тем же путем, очевидно, пошла Венецианская республика в раннее Новое время. Следует подчеркнуть исключительную устойчивость этого государственного образования: ее ключевой «республиканский» институт, Maggior Consiglio (Высший совет), был создан в 1130 году (тогда он назывался Consilium Sapientium) и сохранял свои конституционные прерогативы до 1797 года, когда проголосовал за самороспуск перед лицом вторжения французской революционной армии во главе с Наполеоном. Патрицианский характер Венецианской республики, а также обременительные финансовые условия, необходимые для вступления в патрициат, уже обсуждались в главе 3. Стоит добавить, что традиционно в Венеции политические амбиции каждого патриция, определяемые с точки зрения должностей, на которые он мог законно претендовать, зависели от трех факторов: древности его рода (когда его предки стали патрициями), от связей, в том числе родственных, и от богатства. Однако к середине XVIII века имело значение только одно: богатство¹³. В частности, Лодовико Манин, последний дож Венеции, на момент своего избрания в 1789 году был самым богатым человеком в республике. Многие патриции старой крови считали его выскочкой, поскольку его предки купили свое место в Высшем совете только в 1651 году. Так что Манин был первым (и последним, учитывая обстоятельства) дожем, избранным из числа «новых» патрициев. Хотя он был не лишен качеств бизнесмена и управленца, его приход к власти рассматривался современниками и многими современными учеными как признак окончательного упадка некогда гордой республики¹⁴. Но время патрицианских республик на самом деле подошло к концу, и в других частях Европы назревали политические перемены: прежде всего во Франции, но также и в Англии, которая обычно считается предшественницей современных парламентских систем.

По словам историка Фредерика К. Лейна, именно в последние годы своего существования Венецианская республика достигла «вершины олигархии» – правительства, контролируемого ограниченной политической элитой, в которой все больше доминируют самые богатые люди¹⁵. Французское революционное правительство с недоверием относилось к такой республике, которая лишь изображала себя поборником политического равенства (égalité) независимо от происхождения и богатства, и в конце концов решило положить конец ее долгой истории. Многие ученые подчеркивают важность относительно открытых политических институтов Северо-Западной Европы в достижении экономического (и военного) успеха в борьбе с потенциальными конкурентами. Согласно недавней интерпретации, парламенты были южноевропейским нововведением, восходящим к Средневековью и, в частности, ко времени испанской реконкисты против мавританских королевств в XII–XIII веках, когда испанские монархи ввели их для установления политических связей со своими новыми подданными. Позже эти институты распространились на другие регионы, найдя особенно благодатную почву в Северной Европе, особенно в Англии, Низинных странах и Швеции. С этой точки зрения политические инновации позволили увеличить бюджетный потенциал государств и в конечном счете способствовали экономическому росту¹⁶. Более старая традиция в экономической истории отдавала главную роль Англии, подчеркивая важность Славной революции 1688 года в обеспечении конкретных свобод по всей стране, включая свободу избирать членов парламента без вмешательства суверена и свободу от налогов, не согласованных парламентом. Последнее, в частности, имело решающее значение для защиты прав собственности в стране, способствуя экономическому развитию во многих отношениях (стимулирование предпринимательства, снижение стоимости частных и государственных заимствований и так далее)¹⁷.

Если отвлечься от трудно поддающейся измерению общей концепции «открытости» политической системы и перейти к более содержательному рассмотрению того, что дали богатым институциональные и политические изменения, начавшиеся в XVIII веке, следует признать, что развитие было общим как для Англии, так и для традиционных и несколько устаревших патрицианских республик. Богатые, которые в Средние века страдали от многочисленных попыток отодвинуть их на задворки политической жизни или вообще исключить из управления – распространенное отношение в феодальных политических системах, где политика и поведение, направленные против «выскочек», сохранились вплоть до раннего Нового времени (см. главу 3), – теперь становились ключевыми субъектами политики. На первых этапах развития современных парламентских институтов из числа простолюдинов фактически лишь богатым разрешалось участвовать в политической жизни и претендовать на определенные должности. Относительно открытые политические системы Нового времени, возможно, были по своей сути более восприимчивы к запросам экономической элиты. В таком институциональном контексте крупные торговцы и другие ключевые экономические игроки могли продвигать политику, которая позволяла им полнее использовать новые возможности (начиная с атлантической торговли), еще больше обогащаться, усиливая свое политическое влияние, и все больше «открывать» систему в своих интересах по принципу «цепной реакции»¹⁸.

Позже контроль богачей над политикой отчетливо проявился в европейских «протодемократических» государствах, которые предоставляли полные политические права только богатым мужчинам. Такой была ситуация в XIX веке во всей Европе, о чем ясно свидетельствовали законы об избирательном праве, которое обычно распространялось лишь на тех, у кого богатство или доход превышали определенный порог или кто платил определенную сумму налогов. Исключения были ничтожными: всеобщее избирательное право для всех мужчин старше 25 лет ввела только Греция после революции 1843 года. Кроме того, даже во Франции после революции 1789 года обязательным условием для участия в выборах была уплата минимального налога. Хотя сумма была относительно небольшой, французская Первая республика так и не ввела всеобщее избирательное право (оно было предусмотрено в конституции 1793 года, но та так и не вступила в силу). Однако в течение XIX века потребность в расширении избирательного права росла, и, соответственно, расширялась избирательная база. В Великобритании, например, три реформы (1832, 1867 и 1884 гг.) последовательно и постепенно расширили избирательное право, что позволило кардинально изменить политическую систему: в 1831 году доля избирателей составляла около 5,7 % от всех взрослых мужчин, сразу после реформы 1832 года она возросла до 14,3 %, а после реформы 1867 года – до 27,8 %, достигнув почти 60 % после реформы 1884 года¹⁹. И все же мотивы политической элиты тех лет к проведению реформ, возможно, были довольно эгоистичными: премьер-министр Великобритании Чарльз Грей (второй граф Грей) в 1831 году в поддержку так называемого Закона о великой реформе заявлял следующее:

Многие ученые считают, что политические реформы XIX века в большинстве стран Запада были проведены элитами для предотвращения насильственного изменения общественного порядка. Другие, однако, подчеркивают роль успешных инициатив низших классов и политических партий, которые своими действиями пытались еще больше расширить избирательные права, пока не было достигнуто всеобщее избирательное право, сначала только для мужчин, а позже (в начале XX века) и для женщин²¹. Какими бы ни были причины, очевидно, что к началу XX века ситуация кардинально изменилась и влияние богатых на политику стало намного слабее, чем раньше. Как это часто бывает в западной истории, сыграли свою роль и изменения в военном деле. В эпоху массового призыва на военную службу оказалось невозможным отказывать в праве голоса тем, кто должен был рисковать своей жизнью на благо страны. Так, в Швеции сразу после введения закона, устанавливающего всеобщую воинскую повинность для мужчин, в 1901 году социал-демократическая партия начала кампанию за всеобщее избирательное право под лозунгом «Один мужчина, одно ружье, один голос». В 1909 году всеобщее избирательное право для мужчин было введено²².

Представляя себе современные западные демократии как системы, где каждый человек имеет право голоса и может быть избран в парламент и занять высокий пост в правительстве, нужно помнить, что до XX века такой политической системы не существовало. В начале XIX века европейские парламенты и правительства прочно находились в руках богатой элиты и остатков традиционной политической элиты, которая обычно происходила из знати. Даже последние десятилетия того века были всего лишь переходным периодом. В совокупности мировые войны, борьба с итальянским и немецким фашизмом, а также политический и идеологический вызов, брошенный Советским Союзом в первые послевоенные десятилетия, сформировали исторический контекст, весьма благоприятный для установления исключительно открытых и эгалитарных политических систем на большей части Запада. Правда, богатые люди продолжали относительно легко пробиваться в парламенты и правительства, но путь обогащения был далеко не единственным путем к политическому успеху.

Однако признание исторической исключительности западных демократий также приводит к беспокойству об их будущем. За провозглашаемым принципом равенства политических прав, как активных, так и пассивных (голосовать за кандидата на государственную должность или быть избранным на нее), может скрываться реальность, в которой избрание на должность на практике является прерогативой ограниченной элиты, обладающей экономической (а следовательно, в современном мире и политической) властью и в которой на голосование широких слоев населения могут влиять те, кто имеет привилегированный доступ к экономическим ресурсам, либо потому, что они сами сверхбогаты, либо потому, что их поддерживают сверхбогатые спонсоры. В последние десятилетия по всему Западу подобные опасения высказывались не только многими социологами, но и многими политиками, как правило (но не исключительно) левого толка, а также значительной частью гражданского общества²³.

Кто бы что ни думал об участии сверхбогатых людей в политике, на несколько десятков лет после Второй мировой войны в большинстве западных стран им стало несколько труднее подниматься на высшие посты исполнительной власти. Лишь с 1990-х годов появились яркие примеры обратного, и в последнее время их стало больше²⁴. Есть смысл рассмотреть некоторые примечательные случаи, не обсуждая внутренние мотивы сверхбогатых людей, решивших баллотироваться на высокие посты, но при этом не упуская из внимания вопрос, могла ли их исключительная власть над экономическими активами и другими ценными ресурсами поставить их в совершенно иное положение по сравнению с остальными гражданами. Представляется уместным начать анализ с Сильвио Берлускони, премьер-министра в четырех различных итальянских правительствах, который является не только одним из первых представителей вышеупомянутой тенденции, но и прекрасным примером сверхбогатого политика, который имел привилегированный доступ к средствам массовой информации и обвинялся в использовании их для влияния на электорат.

Берлускони родился в Милане в семье представителей среднего класса (его отец вырос до руководящей должности из простого банковского работника) и начинал свою предпринимательскую карьеру в качестве строительного подрядчика. Он взялся за свой первый проект в 1961 году, в возрасте 25 лет, сразу после окончания юридического факультета. В последующие годы его амбиции росли, и он разработал очень инновационный для Италии 1960-х годов проект: строительство в пригородах Милана крупномасштабных жилых комплексов для среднего класса. То было своего рода местное воплощение урбанистической идеи строительства «новых городов», распространенной в Великобритании, Франции и других странах. Кульминацией проекта стало строительство в 1972–1979 годах комплекса «Милано–2», обладавшего поразительными характеристиками, такими как полная пешая доступность (благодаря системе дорожек и мостов пешеходы могли добраться до любой точки комплекса, не пересекаясь с движением транспорта), обилие зеленых зон и местное обеспечение всеми необходимыми услугами. Стоит отметить, что жители, помимо прочего, имели доступ к кабельному телевидению, что в то время было передовой технологией. Для этого Берлускони через свой холдинг Fininvest создал новую компанию (Telemilano), которая первоначально обслуживала только «Милано–2», но позже охватила всю Ломбардию. Это был первый шаг в очень успешной карьере Берлускони как медиамагната. В 1980 году, предприняв очень агрессивный шаг против монополии RAI (общественной телекомпании Италии), Берлускони запустил первый в стране частный национальный телеканал Canale 5. Этот шаг был весьма успешным и застал врасплох всех его итальянских конкурентов; собственные частные каналы в то время обычно открывали лишь известные издательства, такие как Rizzoli и Mondadori. В итоге Берлускони приобрел все их телевизионные активы, что позволило ему диверсифицировать свое вещание в Италии, добавив два новых общенациональных канала: Italia 1 и Rete 4. Реакция старого государственного монополиста RAI была решительной: в 1984 году, сославшись на итальянский почтовый и телекоммуникационный код, который Берлускони пытался нахально обойти, компания добилась частичного отключения сигнала и начала против Fininvest судебный процесс. Это был решающий момент в предпринимательской карьере Берлускони, и он решил использовать для решения проблемы свои политические связи: благодаря личному вмешательству Беттино Кракси, лидера социалистической партии (щедрым сторонником которой был Берлускони), а затем премьер-министра Италии, все судебные преследования были прекращены, а также принят специальный закон, чтобы предотвратить будущие проблемы для Fininvest. По мнению бизнес-историка Франко Аматори, эти факты способствовали формированию дальнейшего поведения Берлускони:

Раскручивая свою медиаимперию, Берлускони параллельно вкладывался в смежный сектор – рекламу. Для размещения рекламы на новых телеканалах Fininvest была создана новая фирма Publitalia '80. Компания и здесь применила инновационную бизнес-модель, начав производить более привлекательные и таргетированные рекламные ролики, чем было принято в Италии в то время, и сразу же добилась успеха, начав получать большие прибыли. В начале 1994 года, накануне официального старта своей политической карьеры, Берлускони уже приобрел статус сверхбогатого человека (по данным Forbes, в 2001 году его состояние составляло 10,3 миллиарда долларов). Берлускони не только располагал огромными ресурсами – они были «правильными», то есть теми, которые потенциально позволяли ему оказывать максимальное влияние на выборы. Помимо трех национальных телеканалов (из шести существовавших тогда в Италии), Берлускони имел сильные позиции в издательском секторе: в 1990 году он приобрел контрольный пакет акций Mondadori и ряда более мелких издательств, что позволило ему контролировать важные новостные агентства, такие как газета Il Giornale. Он был владельцем крупной футбольной команды «Милан», которая во время его президентства шла от успеха к успеху, укрепляя репутацию Берлускони как человека, добивающегося высоких результатов. Наконец, к его услугам была Publitalia '80. Рекламная компания сыграла ключевую роль в создании совершенно новой политической партии Берлускони «Вперед, Италия», «кандидаты которой [на политических выборах 1994 года] были негласно отобраны и подготовлены силами агентства Publitalia '80»²⁶.

Хотя предвыборной кампании Берлускони, несомненно, способствовала его медиаимперия, также верно и то, что он заполнил политическую нишу, образовавшуюся в конце итальянской Первой республики, когда традиционная партийная система была потрясена масштабным коррупционным скандалом, так называемым Tagentopoli («Город взяток»). Ключевыми причинами его успеха были центристская политическая платформа (которая со временем все более склонялась вправо) и недоверие многих избирателей к итальянским левым, которые оставались слишком близки к политическим и идеологическим традициям старой коммунистической партии. В мае 1994 года Берлускони был приведен к присяге в качестве премьер-министра. Хотя его первое правительство просуществовало недолго, погибнув в коалиционных раздорах (партия «Вперед, Италия» набрала лишь около одной пятой голосов: это много в условиях политической раздробленности того времени, но недостаточно для формирования правительства без союзников), правоцентристы под харизматичным руководством Берлускони еще дважды выиграли всеобщие политические выборы: в 2001 и 2008 годах. Несмотря на неоднократные скандалы, связанные с обвинениями в экономических преступлениях или связанные с его личной и явно не монашеской жизнью, и несмотря на широкую критику за продолжающееся использование компаний и личных ресурсов для поддержки его политической деятельности, на протяжении многих десятилетий Берлускони был ключевой фигурой в итальянской политике; Франко Аматори метко называет его «предпринимателем, который бросил вызов государству». Его личное состояние продолжало расти в годы его активного участия в политической жизни, достигнув пика в 2005 году, когда, по данным Forbes, оно составило 12,1 миллиарда долларов США, что сделало его 25-м по богатству человеком в мире (к 2021 году его состояние сократилось до 7,6 миллиарда)²⁷.

Оценивая политическую деятельность такого человека, как Сильвио Берлускони, неоднократно побеждавшего на свободных выборах в период, когда удовлетворенность итальянцев своей политической системой была относительно высокой, необходимо проявлять исключительную осторожность, чтобы избежать чрезмерного влияния личных предпочтений²⁸. Но представляется бесспорным, что приход Берлускони к власти – это хрестоматийный случай политического восхождения, которому способствовало чрезвычайное богатство. В последние годы появились другие сверхбогатые политические лидеры, как правило, выходцы из предпринимательского мира, что позволило им заявить, что они обладают необходимым набором навыков для управления государственными институтами с той же эффективностью, которую (что неизменно является аргументом) они демонстрировали в своих частных компаниях.

Более известным случаем, несомненно, является пример Дональда Трампа, президента США в 2017–2021 годах[38]. Будущий президент родился в богатой нью-йоркской семье; основатель династии немецкий иммигрант Фредерик Трамп сколотил состояние во время золотой лихорадки на Клондайке в 1896–1899 годах, управляя рестораном и отелем для старателей (как поговаривают, с дополнительными услугами). Дональд Трамп родился явно не в лохмотьях. И все же на протяжении всей своей карьеры он неизменно представлял себя человеком, который всего добился сам, опираясь на американский культурный миф о том, что трудолюбивые и способные люди могут достичь невероятного богатства вопреки всему. Этот миф, как показано в главе 4, был ложным уже во времена Позолоченного века и определенно ложен сегодня, учитывая убедительные доказательства относительно низкой социально-экономической мобильности в США (фактически она ниже, чем во многих других западных странах).

Подобно Берлускони, Трамп в качестве политика оценивается очень по-разному, что весьма затрудняет взвешенную оценку его достижений как предпринимателя. Основываясь на накопленном им богатстве (оцененном Forbes в 1,7 миллиарда долларов США в 2001 году, достигшем пика в 4,6 миллиарда накануне президентской кампании 2016 года и снизившемся до 2,4 миллиарда к 2021 году[39]), кажется очевидным, что в целом он был очень успешным бизнесменом. Он не только продолжил семейный бизнес в качестве застройщика, но и создал ценный бренд: с 1980-х годов на имя Трампа были выданы лицензии на многие виды экономической деятельности, не принадлежащие напрямую его холдинговой компании Trump Organization. В этом процессе решающую роль сыграла публикация книги-бестселлера «Искусство сделки», а также совместное производство и хостинг в 2004–2015 годах весьма успешного реалити-сериала «Ученик». С помощью этих средств Трамп стал известен еще более широким слоям американского общества и тщательно создал себе репутацию проницательного и жесткого переговорщика, желающего и способного принимать трудные решения – все характеристики, которые, независимо от того, действительно ли он обладал ими или нет, могли бы пригодиться президенту США. Это помогло ему создать политическую платформу, которая привела к нелегко давшейся победе с небольшим перевесом на выборах (при проигрыше всенародного голосования) над Хиллари Клинтон на президентских выборах 2016 года³⁰³¹.

Как и Сильвио Берлускони, Дональд Трамп – успешный предприниматель, который «взялся за государство». Его, как и Берлускони, обвиняли в различных экономических и политических преступлениях, а также в сомнительном личном поведении. Но, с нашей точки зрения, необходимо подчеркнуть, что политическому взлету Трампа, несомненно, способствовали его огромное богатство и связи со средствами массовой информации. На это можно возразить, что, в конечном счете, личное богатство имеет не такое большое значение, как общие средства, предоставляемые сторонниками политической кампании (особенно, видимо, в американской политической системе). Тогда всплывает смежная проблема – существование политиков, которые, хотя сами и не являются сверхбогатыми, тем не менее пользуются поддержкой сверхбогатых людей или каким-то образом опираются на самые богатые слои населения. Как было показано выше, прежде чем сам стать политиком, Берлускони поддерживал лидера социалистов Беттино Кракси, что, как утверждается, позволило ему пролоббировать законодательство, благоприятное для своего бизнеса. Плутократическая поддержка, которой пользуются некоторые политики, вызывает общую озабоченность в западных странах. Это сильно ощущается, например, во Франции, где и Николя Саркози, президент 2007–2012 годов, и Эммануэль Макрон, первый срок которого начался в 2017 году, обвинялись в том, что их поддерживают очень богатые предприниматели и финансисты, а они, в свою очередь, идут навстречу их интересам. Макрон, в частности, выиграл во время своей предвыборной кампании 2017 года с одобрения Бернара Арно, председателя и главного исполнительного директора холдинга индустрии роскоши LVMH, богатейшего француза и одного из богатейших людей в мире (третье место в абсолютном мировом рейтинге в 2021 году, согласно оценке Forbes, чистый капитал составляет 150 миллиардов долларов США). Макрон, похоже, также воспользовался поддержкой СМИ, контролируемых Арно, в число которых входят многие важные французские газеты, такие как Les Echos. Именно это побудило некоторых критиков Макрона навесить на него ярлык «президента сверхбогатых» (тогда ярлык Саркози звучал бы более скромно: «президент богатых»)³².

Можно было бы привести и другие примеры³³, но суть проблемы уже очевидна. Независимо от того, баллотируются сверхбогатые люди сами на государственные должности или поддерживают какого-либо политика или политическую партию, они могут оказывать исключительное влияние на избирательный процесс и, в более общем плане, на политику и правительство. В этом смысле их действительно следует считать богами среди людей или, в контексте демократического общества, богами среди избирателей. Как бы то ни было, фундаментальным правилом современных демократий является то, что каждый имеет право быть избранным на государственную должность. Это право, которого богатые и даже сверхбогатые не могут и не должны быть лишены, поскольку это поставило бы под угрозу основы тех самых политических систем, которые мы хотели бы сохранить. То, что было (более или менее) уместно в античных Афинах или средневековой Флоренции, сегодня неприемлемо. Мы могли бы также задаться вопросом, этично было бы для сверхбогатого человека не пытаться отпугнуть коллег-избирателей от отдельных лиц или партий, которые, по его (ее) искреннему мнению, могут нанести большой вред обществу в случае их победы на выборах. Это не означает, что сверхбогатые должны лично заниматься политикой, поскольку исторически кажется совершенно очевидным, что, когда они конкурируют за высокие государственные должности, нет практического способа гарантировать, что, имея неограниченный доступ к ресурсам, они в итоге нечаянно не разрушат политическую систему. С этой точки зрения демократии кажутся особенно хрупкими. Это сложный вопрос, который в более общем плане связан с теми ограничениями, которые богатые должны спонтанно накладывать на свои собственные действия в обществе, – деликатный момент, который будет обсуждаться далее – в заключение этой книги. Все это, конечно, предполагает, что сверхбогатые, которые прямо или косвенно вовлекаются в политику, руководствуются благими намерениями и искренне убеждены, что они служат общественным интересам, потому что, если такое вовлечение мотивировано личными интересами и направлено на максимизацию личных экономических выгод, оно должно быть безоговорочно осужденным, как это и утверждается в следующем разделе.

Мы уже выяснили, что на протяжении всей истории богатые имели привилегированный доступ к политической власти. Согласно определенной культурной и политической традиции, это можно даже считать желательным: как утверждал Аристотель, лучше всего подходят для политической деятельности те, у кого есть свободное время, «поскольку досуг необходим как для развития добродетели, так и для выполнения политических обязанностей», что, по его мнению, делало ремесленников, торговцев и земплепашцев непригодными к политике³⁴. Идеальным политиком Аристотель считал мужчину, обладающего собственностью, – позиция, идеально соответствующая ограничениям избирательного права, типичным для многих западных стран в XIX веке и регулярно упоминавшимся в дебатах XVIII–XIX веков о том, как организовать политическую систему. В частности, среди отцов-основателей США мнение о том, что политическая власть для обеспечения социального порядка и безопасности в обществе должна находиться в основном в руках богатых, отстаивал Александр Гамильтон, ближайший советник первого президента США Джорджа Вашингтона³⁵. Конечно, ни Аристотель, ни Гамильтон, имевшие довольно скромное происхождение, не считали сверхбогатых самыми подходящими людьми в правительстве. Идея заключалась просто в том, что обладание некоторым личным богатством помогает человеку сохранять независимость перед лицом политического давления и по-настоящему стремиться к общественному благу. Многие теоретики того времени, включая Алексиса де Токвиля, полагали, что в богатых землей США XIX века относительно равномерное распределение богатства обеспечивает особенно эффективную демократическую систему. По этой же причине создание условий для предотвращения чрезмерной концентрации богатства было главной заботой лидеров Американской революции³⁶.

Интересно, что многие из них, например Томас Джефферсон (ставший третьим президентом США), опасались, что политическая система может привести к неравномерному распредению богатства. Основанием для таких опасений послужила, как метко определил ее историк Джеймс Л. Хьюстон, «политэкономия аристократии»:

Чтобы предотвратить возникновение имущественного неравенства (и, можно сказать, становление аристократии богатства), Джефферсон и его единомышленники, американские политические мыслители, выступали за создание «небольшого правительства»: низкие налоги, небольшая бюрократия и невмешательство в экономику лишили бы политическую систему тех самых ресурсов, которые необходимы для достижения упомянутого выше неравноправного перераспределения. Как видно из главы 3, в конечном счете этот проект провалился, поскольку в последние десятилетия XIX века в США все же появилась сильная богатая аристократия. По мнению Джеймса Хьюстона, между 1880 и 1920 годами подъем крупного бизнеса привел к повсеместной «ментальной перестройке», когда имущественное неравенство считалось уже не результатом политики правительства, а продуктом нерегулируемого капитализма³⁸. Но нам сейчас нужно подробнее обсудить, как именно политика может стать особым способом обогащения, преимущественно при республиканском и демократическом устройстве, поскольку для старых монархий и империй ситуация представляется бесспорной. Даже в поэме «Вавилонская теодицея», написанной три тысячи лет назад, сказано: «Царь – тот, к кому течет богатство» – это означает, что имеющий легкий доступ к политической власти (олицетворяемой царем), пользуется и исключительной возможностью разбогатеть³⁹. Однако предполагается, что современная система, построенная на принципе значительного равенства граждан, включая политическое, должна работать не так. Было бы наивно думать, что коррупцию можно полностью исключить из любой политической системы. Тем не менее было бы полезно знать исторические условия и институциональные рамки, при которых участие в политике (в том числе через контакты с профессиональными политиками) легче приводило к личному обогащению, с учетом того, что в значительной степени такое обогащение должно было быть результатом коррупции и ненадлежащего управления общественными ресурсами⁴⁰.

К сожалению, политическую коррупцию в силу ее природы трудно точно измерить в любом обществе, будь то прошлое или настоящее, и именно поэтому не представляется возможным провести сравнительный анализ. Все что у нас есть – это совокупные доказательства того, что политические связи могут быть чрезвычайно полезны, чтобы стать очень богатым. В предыдущем разделе обсуждался Сильвио Берлускони, который при создании своей телевизионной империи воспользовался политическим покровительством премьер-министра Италии Беттино Кракси. В более общем плане некоторые сравнительные исследования биографий десятков сверхбогатых предпринимателей позволяют предположить, что политические связи являются если не строго необходимым условием, то характерной чертой людей, обогатившихся на Западе в XX веке и не только⁴¹. Эти связи редко предоставляются бесплатно, но для сверхбогатых они могут оказаться относительно bon marché[40]. Более того, можно придумать оправдания для потворства коррупции. Как утверждал американский железнодорожный магнат Коллис Поттер Хантингтон в 1877 году: «Если вам приходится платить деньги [политику] за то, чтобы он поступил правильно, это только справедливо. <..> Если [политик] обладает властью творить великое зло и не будет поступать правильно, пока ему не дали за это взятку, я думаю… долг мужчины – пойти и дать взятку». Конечно, предпосылка здесь заключается в том, что богатый промышленник лучше знает, что «правильно», чем избранный политик. Это не значит, что каким-то политикам давали взятки насильно; как с изрядной долей яда заметил в 1882 году другой сверхбогатый американец Позолоченного века Уильям Г. Вандербильт: «Когда я хочу подкупить какого-нибудь политика, я всегда предпочитаю антимонополиста – они дешевле»⁴²⁴³. Вандербильт имел в виду правила, введенные для борьбы с монополиями в секторе железных дорог. В Легислатуре Нью-Йорка (Вандербильт в том числе владел Центральной железной дорогой Нью-Йорка) решительным сверхбогатым дельцам было очень легко обойти эти правила или вообще избавиться от них, отчасти благодаря группе представителей из обеих партий, так называемой Black Horse Cavalry («Кавалерия Черной лошади»), которая готова была пролоббировать законодательство, благоприятствующее конкретным компаниям, по 5000–10 000 долларов за голос (131 000–262 000 долларов США по курсу 2020 года). Те же недобросовестные политики шантажировали другие компании, угрожая им введением специального законодательства⁴⁴.

Подобные примеры – когда сверхбогатые люди подкупают политиков, политики берут взятки или вымогают их, благодаря чему становятся богатыми, – к сожалению, в изобилии встречаются в западных обществах прошлого и настоящего. Следует подчеркнуть, что в последние десятилетия некоторые сегменты гражданского общества обеспокоены подобными явлениями в связи с растущей концентрацией экономических ресурсов в руках немногих. Точно так же, как появление личных состояний беспрецедентного размера подпитывает беспокойство по поводу того, что все больше сверхбогатых людей могут решить лично баллотироваться на высшие государственные должности (со всеми вытекающими из этого рисками, как показано в предыдущем разделе), растут опасения, что профессиональные политики становятся все более послушными воле богатой элиты⁴⁵. Согласно одному из исследований, размер богатства миллиардеров, имеющих политические связи, с 1980-х по 1990-е годы в мире удвоился и в 1996 году составлял по меньшей мере 11 % от общего богатства миллиардеров, но фактическое количество может быть гораздо выше⁴⁶. Условия, сложившиеся во многих бывших коммунистических странах Европы, привлекли особое внимание ученых, и было проведено значительное количество исследований политических связей так называемых олигархов, которые после падения Берлинской стены в 1989 году быстро получили контроль над ранее принадлежавшими государству предприятиями. Как с поразительной прямотой сформулировал российский нефтяной магнат Владимир Евтушенков в 2014 году, когда его обвинили в отмывании денег: «Размер вашего бизнеса должен соответствовать размеру вашего политического влияния. Если ваше политическое влияние меньше, чем ваш бизнес, у вас его отнимут. Если ваше политическое влияние больше, чем ваш бизнес, значит, вы политик»⁴⁷.

Евтушенков имел в виду специфический российский контекст; тем не менее его слова являются еще одним примером того, как сверхбогатые могут прийти к рационализации (корыстного) приобретения политического влияния. В соответствии с этой логикой, для того чтобы добиться успеха, нужна политическая поддержка, чтобы преодолеть сопротивление «системы», будь то юридически-институционального или социально-экономического характера. Этот аргумент негоден по многим причинам, включая тот факт, что, эксплуатируя политическую систему таким образом, человек просто ухудшает ее, что также может иметь негативные экономические последствия для сообщества⁴⁸.

Согласно определению Шумпетера, представленному в главе 4, предприниматель – это человек, способный преодолеть сопротивление инновациям, но Шумпетер не причислял коррупцию к предпринимательскому инструментарию; обсуждая важность предпринимательского «созидательного разрушения», он не имел в виду разрушение демократических институтов, то есть именно тех институтов, которые необходимы для обеспечения равных условий игры, в которых (теоретически) у каждого есть возможность добиться успеха и разбогатеть. Предприниматель, который не может преодолеть сопротивление, играя по правилам, и вместо этого пытается обойти препятствия, покупая политическую поддержку, может разбогатеть, но при этом не стать хорошим предпринимателем. Следовательно, такие люди не заслуживают той героизации и романтизации, которую сегодняшние западные общества, готовы обеспечить любому сверхбогатому индивиду, который «сделал себя сам»⁴⁹.

Пример восточноевропейских олигархов – серьезный повод с осторожностью отнестись к заявлению, которое иногда делают подавшиеся в политики западные сверхбогатые, а именно, что они не будут использовать политическую власть для обогащения, поскольку они уже и так непомерно богаты и устоят перед искушением кражи у общества (которое якобы сильно у политика с более скромными средствами). Напротив, при определенных условиях выход на политическую арену может восприниматься как простой способ решить свои финансовые или производственные трудности или преодолеть барьеры, препятствующие дальнейшему обогащению. Как было показано в предыдущем разделе, Сильвио Берлускони за период нахождения у власти значительно увеличил свое состояние, и ходили упорные слухи, что заняться политикой он решил, чтобы спасти свою холдинговую компанию от банкротства. Тем не менее в 2000 году он заявил: «Большинство людей знают, что если самый богатый человек в Италии хочет управлять страной, то это не потому, что он хочет стать еще богаче, а потому, что он хочет полного доверия, привязанности, любви и уважения народа»⁵⁰. Мы не должны спешить с выводами, ведь Берлускони ни разу не был осужден за эпизоды, связанные с финансовыми трудностями Fininvest, или какую-либо иную деятельность. Мы должны непредвзято относиться к мотивам сверхбогатых, решивших заняться политикой, но мы не должны закрывать глаза на многочисленные способы, которыми их политическое влияние позволяет им изменить систему в свою пользу, в том числе путем коррекции институциональной структуры в определенных направлениях, например лоббированием выгодной богачам налоговой системы.

Так флорентийский хронист XV века Джованни Кавальканти обвинил свой город во внедрении фискальной системы, направленной на благо наиболее (политически) влиятельных граждан. Без сомнения, он писал отчасти под действием личной обиды, ведь его Istorie Fiorentine («Истории Флоренции») были написаны в тюрьме, куда Кавальканти попал за неуплату причитающейся ему части чрезвычайных налогов для финансирования войны против Милана. Тем не менее историки с ним согласны: в целом налоговая система Флоренции эпохи Возрождения была «вопиюще регрессивной по любым современным стандартам»⁵², то есть она системно благоприятствовала самой богатой части населения и особенно (как многозначительно указал Кавальканти) тем членам богатой элиты, которые были наиболее политически влиятельными. Хотя распределительное воздействие доиндустриального налогообложения лишь изредка становилось объектом специальных исследований, представляется несомненным, что в позднем Средневековье и Новом времени налоговые системы Запада были регрессивными. Доказательством тому служат налоговые привилегии, предоставляемые части населения (в основном знати), относительно более высокое налоговое давление, оказываемое на сельских жителей властной городской элитой, и широкое распространение косвенного налогообложения потребления, которое всегда ставит в невыгодное положение тех, кто вынужден тратить весь свой доход, чтобы достичь минимального стандарта социальной приемлемости или даже просто выжить. С учетом этих и других составляющих бюджетной регрессивности, недавнее исследование Венецианской республики показало, что примерно в 1550 году общая эффективная налоговая ставка (то есть процент дохода, используемый для уплаты налогов центральному государству) составляла 3,9–4,4 % для самых богатых 5 %, но постепенно росла по мере продвижения вниз по социальной лестнице, достигая 5,4–6 % для 10 % беднейших слоев населения. Это приводило к существенной разнице, особенно если учесть, что оценка относится к обычному (ежегодному) налогообложению. В последующие столетия разница между ставками, влияющими на крайние точки распределения доходов, увеличивалась пропорционально увеличению бюджетного давления на душу населения: к 1750 году общая эффективная налоговая ставка для 5 % самых богатых составляла 6,6–7,6 %, в то время как 10 % самых бедных платили 9,3–10,3 %⁵³.

Как указывалось в главе 2, увеличение (регрессивного) налогообложения на душу населения, вероятно, значительно способствовало все более высокой концентрации богатства, характерной для Европы раннего Нового времени. Этот процесс был описан как для стран с процветающей экономикой (Голландская республика), так и для тех, которые находились в состоянии стагнации, включая саму Венецианскую республику с середины XVII века. По словам Кавальканти, война действительно способствовала этому процессу: растущая стоимость ведения войны, хотя бы для защиты своей территории, оправдывала повышение налоговых ставок, которые увеличивали возможность фискальных систем содействовать дальнейшей концентрации экономических ресурсов⁵⁴. Способ использования этих ресурсов, включавший помимо военных расходов обслуживание государственного долга (который сам накапливался главным образом из-за поспешного сбора средств на войну), способствовал еще большему усилению неравенства. «Социальные расходы», потенциально снижающие неравенство, были минимальными: от 0,1 до 0,5 % годового бюджета Венецианской республики на протяжении XVII века, в то время как военные расходы и обслуживание государственного долга обычно находились в диапазоне 40–60 % и 15–40 % соответственно⁵⁵.

Если сосредоточить внимание на политической стороне этого процесса, то можно выделить еще два аспекта. Во-первых, можно задаться вопросом, как система, которая, по-видимому, систематически угнетает беднейшие слои, совместима со стабильностью. Чтобы ответить на него, нужно понимать, что доиндустриальные европейские общества воспринимали себя как структурно неравноправные, что позволяло некоторым различиям в обращении оставаться почти незамеченными⁵⁶. В таком культурном контексте считалось справедливым, что богатые платят в абсолютном выражении бо́льшие суммы налогов, чем бедные, из-за своих гораздо более высоких финансовых возможностей (в Венецианской республике около 1550 года 5 % самых богатых уплачивали 47–49 % объема налогов, а к 1750 году эта доля увеличилась до 58–59 %), и тому факту, что в пропорциональном выражении они платили меньше, уделялось уже не так много внимания⁵⁷. Кроме того, есть разница между формальным владением экономическими ресурсами и фактическим доступом к ним: по мере того как самые богатые сосредоточивали в своих руках все больше и больше ресурсов, им также приходилось возвращать все большее их количество посредством благотворительности в нижние части пирамиды богатства, чтобы избежать массовых страданий и голода (а значит, беспорядков и насилия в отношении богатых). Наконец, предполагалось, что во времена острого кризиса богатые будут вкладывать свои частные ресурсы в общественные нужды: чтобы богатые могли должным образом выполнить свою функцию общественных «денежных амбаров», по выражению тосканца XV века Поджо Браччолини, а во времена богатых урожаев эти амбары необходимо пополнять. С этой точки зрения регрессивная налогово-бюджетная система функционировала в соответствии с определенной формой социальной и политической организации⁵⁸.

Тем не менее не стоит полагать, что такая налоговая система создавалась для того, чтобы наилучшим образом служить интересам общества. Было бы правильнее сказать, что она была совместимой с правильным функционированием и выживанием государств с крайне неравномерным распределением экономических и политических ресурсов – государств, которые, однако, гарантировали каждому (большую часть времени) доступ к предметам первой необходимости в качестве обязательного условия для достижения социальной и политической стабильности. Второй момент, который необходимо подчеркнуть, заключается в том, что регрессивные фискальные системы, распространенные по всей доиндустриальной Европе, во всех их местных вариантах, были предназначены для систематического получения преимуществ политической элитой, которая веками их оттачивала и которая все больше пересекалась с элитой богачей. Возможно, это было более очевидно в таких патрицианских «республиках», как Венеция или Голландия. Тем не менее, как мы помним из первых разделов этой главы, по всему Западу богатые постепенно укрепляли свою власть в политике наряду с распространением парламентских институтов, что продолжалось вплоть до XIX века, когда появились протодемократии, где богатство было типичным условием для получения полных политических прав. Таким образом, в некотором смысле американские революционные лидеры и политики были недалеки от истины, когда утверждали, что высокий уровень экономического неравенства в Европе был продуктом политики властей: он, безусловно, был в том числе продуктом определенных политических и институциональных рамок, но это произошло потому, что эти рамки на протяжении многих веков формировались богатыми элитами.

Как упоминалось в предыдущем разделе, к концу XIX века американские политики изменили свои взгляды на истоки экономического неравенства. Хотя приверженность «малому правительству», в отличие от других западных стран, в американской политике сохранилась, сегодня мало кто стал бы утверждать, что более высокие налоги всегда способствуют росту неравенства. Напротив: поскольку мы привыкли к налоговым системам, которые являются или должны быть прогрессивными, мы склонны забывать, что прогрессивные налоговые системы являются относительной новинкой в истории человечества. На Западе переход от общей регрессивной к общей прогрессивной фискальной системе произошел в период с конца XIX по начало XX века. В то же время увеличились социальные расходы и расширились функции, выполняемые правительством, что в итоге привело к появлению первых государств всеобщего благосостояния⁵⁹. Как следует помнить, этот процесс также сопровождался постепенным расширением избирательного права, что было неслучайно, если учесть роль, которую сыграли мировые войны. Как утверждает политолог Дэвид Ставасейдж: «В контексте массовой военной мобилизации левые политики смогли выдвинуть новые аргументы, основанные на справедливости, в пользу резко прогрессивного налогообложения. Если необходимо мобилизовать рабочую силу, то же самое должно распространяться и на капитал»⁶⁰. Конечно, в разных политических режимах ситуация могла сильно различаться: массовой мобилизации при проведении политики в интересах богатых, безусловно, можно было добиться идеологическими средствами, что очевидно в случае с тоталитарными режимами, возникшими в Германии и Италии в межвоенный период⁶¹. Все же именно в годы, непосредственно последовавшие за Второй мировой войной, в контексте почти повсеместного восстановления демократии на Западе, мы находим самые прогрессивные налоги на доходы физических лиц и самые высокие ставки налогообложения наследства в истории. Еще в 1975 году в некоторых странах (включая Италию, США и Великобританию) максимальная ставка на заработанный доход составляла 70 % или выше. Можно утверждать, что это был также период в истории западных демократий, когда богатство имело относительно ограниченное влияние на политику⁶².

История налогообложения самых высоких доходов уже была кратко изложена в главе 2, и в целом значение начавшегося в конце 1970-х годов сдвига в политике, в том числе налогово-бюджетной, который, по-видимому, помог запустить фазу относительно быстрого накопления богатства в руках богатейших людей и продолжается по сей день, уже много раз упоминался в этой книге. Для целей этой главы необходимо сосредоточиться на более узком вопросе: в какой степени сами богатые внесли свой вклад в направление политики в эту сторону? Он равносилен вопросу, в какой степени фискальные системы, существующие сегодня на Западе, были сформированы самыми богатыми, предположительно в угоду их собственным интересам. Нет никаких сомнений в том, что налоговые реформы последних десятилетий были выгодны тем, кто получал самые большие доходы, и владельцам самых больших поместий. Фактически обычный аргумент в защиту этих реформ заключается не в том, что они имеют желательные последствия для распределения, а в том, что они обеспечивают более быстрый экономический рост к конечной выгоде всех. В том, что это так, есть некоторые сомнения⁶³, но, даже если принять этот аргумент, нам все равно пришлось бы рассмотреть, укрепили ли богатые за этот период свою власть над политической системой, что само по себе (то есть независимо от предполагаемых последствий для экономического роста) было бы неприемлемо, поскольку противоречит идеалу политического равенства, характерному для современной демократии.

Налоговая реформа, о которой идет речь, включающая упрощение подоходного налога с физических лиц (со значительным снижением верхних ставок) и значительное сокращение или даже отмену налога на наследство, была одним из основных направлений правых политических платформ примерно с 1980-х годов. Она была выдвинута Рональдом Рейганом в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании⁶⁴. В Италии подобную политику отстаивала правоцентристская коалиция, начиная с успешной кампании Сильвио Берлускони в 1994 году, когда он предложил заменить относительно прогрессивный подоходный налог с физических лиц фиксированным налогом примерно на уровне 30 %. Находясь у власти, Берлускони согласился на гораздо более скромную налоговую реформу, которая, однако, снизила прогрессивный характер налогообложения в Италии (обратите внимание, что единый налог по сей день остается постоянным предложением итальянских правоцентристских партий, хотя с 2022 года заявленной целью является значительно более низкая ставка в 23 % или даже 15 % в самом экстремальном варианте предложения). В США налоговая реформа Дональда Трампа 2017 года также изменила структуру подоходного налога с физических лиц таким образом, что в выигрыше оказались люди с наибольшими доходами, и значительно увеличила порог освобождения от налога на недвижимость с 5,6 до 11,2 миллиона долларов (эти и другие меры вводились как временные, но, в принципе, возобновляемые, – сроком до 2025 года, очевидно, для того, чтобы избежать обструкции демократов)⁶⁵.

Когда сверхбогатый глава государства или правительства выступает за налоговую реформу в интересах богатых, подозрения относительно его мотивов неизбежны. Но в большинстве случаев сами богатые не баллотируются на должность, а пытаются влиять на политику гораздо менее прямым способом. Они могут финансировать политические кампании, аналитические центры, инициативные группы или движения протеста против конкретной политики или даже прибегать к незаконным методам, таким как подкуп политиков (см. предыдущий раздел). Способы, с помощью которых осуществляется такая деятельность по укреплению влияния, различаются в зависимости от конкретных политических и социальных систем, а кроме того, политическое влияние больших денег может быть использовано для поддержки противоположных политических платформ. Как и у всех людей, выбор и предпочтения богатых формируются их личными убеждениями и идеологиями, поэтому не факт, что они будут настаивать на политике, направленной на то, чтобы сделать их еще богаче, точно так же, как многие люди со скромными средствами поддерживают политические коалиции избирательными программами в интересах богатых.

Исследование, проведенное в Германии в 2005–2014 годах, подтвердило, что политические взгляды богатых на индивидуальном уровне неоднородны, но в среднем они придерживаются более правых взглядов по сравнению с населением в целом (особенно в отношении экономической политики), и эта тенденция усиливается по мере продвижения вверх по лестнице благосостояния. То же исследование показало, что богатство, как правило, формирует политические установки индивидов в гораздо большей степени, чем доход⁶⁶. В целом исторические свидетельства того, что наиболее богатые люди склонны к правым и правоцентристским политическим позициям, довольно убедительны. Например, в США 73 % самых богатых американцев, родившихся в XIX веке или на рубеже XX, были республиканцами и только 24 % – демократами. Это помогает объяснить, почему в 1980-х годах кампании республиканцев значительно превосходили кампании демократов (с перевесом в два к одному на выборах в Конгресс), хотя к началу XXI века разрыв значительно сократился⁶⁷. Но даже когда пожертвования противоположным политическим лагерям компенсируют друг друга, работа политической системы меняется в опасную сторону, поскольку нельзя ожидать, что мнение обычного избирателя будет иметь такой же вес, как мнение самых щедрых жертвователей⁶⁸.

Учитывая сложность вопроса и его откровенно непрозрачный характер, лучшее, что мы можем в настоящее время сделать, – это оценить работу политических систем в последние годы по их результату, которым стало внедрение радикальных бюджетных реформ. Следует признать, что эта новая политика получила распространение отчасти благодаря подражанию харизматичным новаторам (Рейгану и Тэтчер) в контексте идеологического (и в какой-то степени научного) отхода от определенных практик, таких как, например, микроуправление налоговыми рамками или введение очень высоких налоговых ставок. Этот процесс, в который вовлечены и левые политические силы, имеет множество связей с распространением инноваций в финансовом регулировании, описанных в главе 5⁶⁹. Однако представляется весьма вероятным, что недавние налоговые реформы также обусловлены более сильным влиянием богатства на политику в сочетании с растущей взаимоувязанностью политической и экономической власти, о которой говорилось выше.

Последний, может быть, вопрос – почему многие богатые люди так противятся идее уплаты значительных налогов? Ответ мог бы показаться очевидным, если бы не тот факт, что относительно немногие среди богатых и, возможно, особенно среди сверхбогатых, объясняют отсутствие у них энтузиазма по поводу налогообложения следствием банальной и незамысловатой жадности. Они больше выражают неверие в способность государственных институтов решать серьезные социальные проблемы. Вот почему даже у более социально сознательных людей из числа сверхбогатых может возникнуть соблазн вложить большую часть средств в филантропические начинания, вычтя его из налогообложения (см. главу 9). В конце концов, как утверждают многие сверхбогатые, они и так платят налогов гораздо больше в абсолютном выражении, чем кто-либо другой. Такой аргумент мог бы прозвучать прямо из уст венецианского патриция XVII века, если бы не тот факт, что патриций не чувствовал себя обязанным приводить какие-либо обоснования своего привилегированного финансового режима. Подобный ход рассуждений может привести современного сверхбогатого человека к выводу, что перед лицом правительства, воспринимаемого одновременно как хищническое и неумелое (как ни странно, тем более хищническое и неумелое, поскольку оно не является прямым выражением элиты богатства, что имело бы место в настоящей патрицианской республике), уклонение от уплаты налогов в какой-то мере морально приемлемо. Такое отношение может объяснить, почему недавние оценки «скрытого богатства» очень богатых людей основаны на идее массового уклонения от уплаты налогов. Предполагается, что в Великобритании, например, с конца XIX века до 2016 года богатые династии скрывали более трети совокупного состояния⁷⁰.

Уклонение от уплаты налогов подлежит однозначному осуждению. Однако для наших целей выделение (возможных) моральных недостатков богатых далеко не так актуально, как мысль о том, что, пытаясь противостоять налогообложению, в том числе путем воздействия на налоговую систему, они фактически подрывают свой социальный статус. Как мы уже выяснили, в западной культуре место богатых в обществе изначально обосновывалось тем, что они позволяли обществу извлекать выгоду из своих частных ресурсов, в первую очередь не своей благотворительностью, а готовностью платить налоги, когда обществу срочно требовался доступ к дополнительным ресурсам. Как правило, это имело место во время крупных кризисов, таких как войны, голод и серьезные эпидемии. С этой точки зрения легко понять, почему во время чрезвычайной ситуации с COVID–19 усилилась критика в адрес сверхбогатых, за которыми закрепился имидж спекулянтов, являющихся частью проблемы, а не решения. Это лишний раз подтверждают настроения среди самих сверхбогатых: некоторые из них во время пандемии организовались в группу и запустили международную кампанию In Tax We Trust («Мы веруем в налоги») с заявленной целью восстановления доверия к демократическим институтам (которые в противном случае могли бы считаться проводниками приказов богатой элиты) и к самим богатым как полезной и продуктивной компоненте общества. Как разъясняет это движение в своем манифесте, «основой сильной демократии является справедливая налоговая система. Честная налоговая система»⁷¹. Поведение сверхбогатых во время COVID–19 и других недавних кризисов более подробно рассматривается в следующей главе.

Крупные кризисы затрагивают все социально-экономические слои общества. Однако воздействие на разные группы людей может быть очень неравномерным. Во время определенных кризисов богатым, как и всем остальным, есть что терять; в конце концов, во время эпидемии чумы никто не находился в полной безопасности. В иных случаях – например, во время сильного голода – доступ к ресурсам защищал их от наихудших последствий, а некоторым даже позволял значительно увеличить свое богатство. В ходе кризисов прошлого против богатых неоднократно выдвигались обвинения в спекуляции, продолжают они звучать и сегодня. Во время последней пандемии, вызванной COVID–19, они были озвучены многократно. Однако можно задаться вопросом, насколько обоснованны эти подозрения, не влияет ли на имидж богатых как класса плохое поведение или просто удача небольшого их меньшинства. Данная глава посвящена богатым во времена кризисов; мы рассмотрим как ситуации, в которых богатые люди могут стать жертвами, так и кризисы, в которых у богачей появляются неплохие возможности извлечь выгоду даже из страшных катастроф. Как будет показано ниже, некоторые специфические виды кризисов (голод или даже войны), как правило, относительно благоприятны для богатых, в то время как, например, крупные финансовые кризисы наносят им серьезный урон. Безусловно, существуют различия как на индивидуальном уровне (даже если ограничить рамки рассмотрения только богатыми, все кризисы порождают как победителей, так и проигравших), так и между конкретными историческими кризисами данного рода. Черная смерть, несомненно, затронула богатых сильнее, чем COVID–19, не только в абсолютном выражении, что очевидно, учитывая совершенно разные показатели смертности от двух пандемий, но и в относительном, то есть по сравнению с остальным обществом. Аналогичным образом, Великая депрессия, начавшаяся в 1929 году, по-видимому, имела более длительные негативные последствия для состояний богатых, чем Великая рецессия 2008–2009 годов и последовавший за ней кризис государственного долга. Так что мы вправе задаться вопросом, не улучшили ли богатые за последние десятилетия не только свое относительное положение с точки зрения доли в общем богатстве, но и свою относительную устойчивость к невзгодам. Это также ставит под сомнение социальную роль, которую, как полагает древняя культурная традиция, богатые должны играть во время кризисов, – роль, которую они, возможно, все более неохотно исполняют именно потому, что они (или по крайней мере те, кто находится на самом верху иерархии богатства) теперь лучше защищены от негативных последствий кризисов любого рода.

Среди самых серьезных кризисов доиндустриальных времен эпидемия «черной смерти» в 1347–1352 годах выделяется тем, что в отношении нее у нас имеются самые убедительные доказательства значимых «эгалитарных» последствий. Как мы помним из главы 2, эпидемия чумы привела к длительному снижению имущественного неравенства по всей Европе, в том числе в таких процветающих и экономически развитых регионах, как Центральная и Северная Италия. В городах Пьемонта, Тосканы и Южной Франции наблюдаемое снижение доли богатства 5 % самых богатых составило минимум 8–10 %, максимум 20–25 %, а в доле богатства верхнего 1 % – примерно от 5 до 14–18 %. В сельских районах Тосканы спад был сопоставимого масштаба: так, например, верхние 5 % потеряли контроль почти над 9 % общего богатства в Санта-Мария-Импрунета и над 16 % в Поджибонси. В целом по Германии в период с 1350 по 1400 год доля богатства верхних 5 % уменьшилась более чем на 4 %, а 1 % самых богатых – почти на 3 %. Данное сокращение было бы заметнее при сравнении с докризисной ситуацией. Снижение доли богатства самых богатых процентилей населения сопровождалось еще более заметным снижением представленности богатых (определяемых по признаку превышения в 10 раз медианного показателя по богатству) – от одной трети до двух третей в зависимости от региона¹.

Богатство, утраченное богатейшими слоями, стекало вниз по социальной лестнице, достигая даже бедных, чье относительное положение на какое-то время стало наилучшим за несколько веков и оставалось относительно хорошим в течение довольно длительного времени. Это было отчасти связано с нехваткой рабочей силы (пандемия уничтожила около половины населения Европы и Средиземноморья), что давало работникам преимущество в переговорах о повышении заработной платы и улучшении общих условий труда. В Англии, например, после пандемии доля домохозяйств, которые не могли позволить себе «респектабельную корзину» потребительских товаров, сократилась примерно с 40 %, типичных для предыдущих десятилетий, до менее чем 20 % к 1381 году, что, безусловно, сделало бедность не такой острой социальной проблемой. Недавние исследования подтвердили этот «благоприятный» для бедных сценарий еще и с точки зрения социально-экономической мобильности.

Подняться по уровням иерархии богатства, вероятно, после эпидемии было легче, чем в любой другой период Средневековья и Нового времени. В Тоскане, единственной части мира, по которой на данный момент имеются достоверные количественные данные в отношении этого процесса, доля домохозяйств, которым удалось значительно улучшить свое положение (измеряемая как изменения между квинтилями распределения богатства), за годы сразу после чумы увеличилась на 30–40 %. С середины 1360-х годов социально-экономическая мобильность начала понемногу снижаться, но всплеск мобильности, вызванный эпидемией, был заметен даже через два поколения после этого события. В других частях Италии и Европы это могло продолжаться дольше, параллельно с более длительным выравнивающим воздействием на имущественное неравенство, которое наблюдалось, например, в Северо-Западной Италии (Савойя/Пьемонт) и в Германии².

Не приходится сомневаться в том, что в целом Черная смерть была той редкой катастрофой в истории Запада, которая принесла относительную выгоду тем из выживших, кто имел относительно скромное происхождение. Хотя распространенное мнение, что пандемия положила начало «золотому веку труда», возможно, является преувеличением, мало кто из ученых возьмется отрицать, что «улучшение условий жизни низших слоев наемных работников было заметной чертой экономики позднего Средневековья» и что это было следствием прошедшей эпидемии³. Необходимость предлагать рабочим лучшие условия труда вынудила экономическую элиту щедрее делиться благами постпандемических лет, когда оскудевшие было ресурсы вдруг стали избыточными, что позволило значительно увеличить объем продукции на душу населения. Правящие элиты пытались сопротивляться, о чем свидетельствуют многочисленные декреты contra laboratores («против рабочих»), которые оперативно вводились городскими властями в Италии и других странах в попытке сдержать «алчность» низших классов, особенно в сельской местности. Однако такие указы в характерных обстоятельствах после эпидемии оказались несостоятельными и вскоре были отменены. Аналогичная участь постигла королевские указы во Франции и Арагоне. Таким образом, доля экономической элиты в совокупном доходе, да и в богатстве снизилась, отчасти потому, что цены на землю и другую недвижимость снизились именно тогда, когда более высокая реальная заработная плата позволяла большему числу представителей низших классов приобретать собственность, а также потому, что массовая смертность, вызванная пандемией, привела к дроблению многих состояний. Наследство делилось более или менее поровну между детьми умершего в соответствии с абсолютными системами раздельного наследования, которые в то время были характерны для большей части Европы (см. также следующий раздел). Часть унаследованного имущества затем продавалась на рынке, что еще больше снижало цены на недвижимость и способствовало дальнейшему выравниванию распределения богатства⁴.

Внезапное и масштабное дробление состояний, вызванное массовой смертностью, – одна из причин, по которой положение старой богатой элиты несколько пошатнулось. Другие, в том числе многие из тех, кто энергично и успешно занимался предпринимательством в период, предшествовавший пандемии, пострадали из-за того, что их экономическая деятельность была подорвана чумой. Это, несомненно, относится к некоторым чрезвычайно богатым торговым семьям, сколотившим свои состояния во время коммерческой революции предыдущих столетий. Во-первых, богатые торговцы, как правило, подвергались сравнительно большому риску умереть от самой чумы по той простой причине, что инфекция распространялась вдоль основных торговых путей. Хотя у нас нет точных оценок индивидуального риска смерти в зависимости от статуса или рода занятий во время «черной смерти», имеются некоторые свидетельства того, что чума сильнее затронула основные торговые города⁵. Таким образом, разумно предположить, что богатые торговцы и их семьи подвергались особому риску просто потому, что они проживали в неподходящих местах; они и сами подчас могли оказаться переносчиками инфекции в ранее незатронутые чумой районы. Во-вторых, по тем же самым причинам, их экономические интересы, которые были сосредоточены в основных коммерческих узлах, в ходе эпидемии подверглись сокрушительному удару. В-третьих, в последующие десятилетия численность населения сократилась до исторически очень низкого уровня, где она оставалась примерно в течение столетия главным образом потому, что чума стала постоянным бедствием Европы и более широкого Средиземноморья, поставив под угрозу потенциал быстрого демографического восстановления. Данная ситуация резко изменила экономические возможности и условия торговли во всей Европе, вплоть до того, что в Испании, например, где население было не очень многочисленным и до пандемии, привела торговые сети к полному краху. В условиях крупномасштабной коммерческой, экономической и финансовой реорганизации старым игрокам всегда есть что терять. Во Флоренции, например, чума поставила под угрозу благосостояние банковского сектора, и без того уже сильно пошатнувшееся из-за банкротств фирм Барди и Перуцци (см. главу 5). В какой-то степени это было простым вопросом масштаба: на континенте, лишенном половины своего населения, масштабы некоторых традиционных отраслей, например торговли зерном, сократились, что также привело к уменьшению потребности в крупномасштабном финансировании. Однако иногда ущерб экономической деятельности был пропорционально больше, чем демографический ущерб: текстильному сектору Флоренции был нанесен ужасный удар: производство тканей сократилось с более чем 75 000 штук в год в 1338 году до менее чем 25 000 штук в год к 1378 году. Аналогичные катастрофические сокращения производства произошли и в других европейских городах, например, в Марселе во Франции и Ипре в Бельгии. Они быстро и болезненно сказались на местных богачах. Более того, сокращение масштабов операций, как правило, приводило к сокращению возможностей для накопления огромных состояний в последующие десятилетия⁶.

Итак, торговцы и вообще предпринимательская элита, очевидно, серьезно пострадали от Черной смерти. Но и другие слои богатых тоже не были пощажены. Хотя некоторая разница в общих показателях смертности между городами и странами, по-видимому, соответствует имеющимся данным, поразительной особенностью Черной смерти (которая имеет много общего с последними крупными европейскими эпидемиями XVII века, по крайней мере на юге континента) было то, что она распространилась и в сельской местности, затронув сельскую знать. Например, в Англии, как утверждает Шайдель,

Таким образом, воздействие пандемии на различные категории богатых было неравномерным (эти последствия нуждаются в дальнейшем изучении). Возможно, еще более важно то, что пандемия дала как проигравших, так и победителей, что очевидно, даже если ограничиться рассмотрением предпринимателей и финансистов. Исключительно высокая социально-экономическая мобильность, характерная для второй половины XIV века, выразилась в том, что многие семейные династии скатились с высших позиций в иерархии богатства, и им на смену пришли «новые богатые» – личности, стремившиеся основать собственные предпринимательские династии. В предыдущих главах мы уже обсуждали некоторые примеры, в частности торговца из Прато (Тоскана) Франческо ди Марко Датини, который из-за чумы остался сиротой, унаследовал некоторый капитал, переехал в Авиньон и очень энергично использовал открывшиеся в Европе постпандемийные возможности, превратив личную трагедию в быстрое обогащение. Во Флоренции известна «огромная приливная волна» новых родов, влившихся в местную экономическую и политическую элиту⁸; как мы помним, именно в этой ситуации смогла возвыситься семья Медичи. Исследователями описан аналогичный расцвет возможностей для обогащения в развивающихся секторах после чумы во многих других европейских регионах. В Англии, например, резкий рост цен на вино из-за нарушившей традиционную торговлю пандемии, а также растущего спроса в условиях более высоких доходов на душу населения и, возможно, тяжелого психологического состояния населения, выжившего после чумы, привел к прекрасным коммерческим возможностям, из которых в 1350-х годах извлекали огромную прибыль как английские, так и французские торговцы Бордо и Гаскони. Примерно с того же периода начал быстро расти экспорт шерстяных тканей из Англии, достигнув беспрецедентных высот и вытеснив часть итальянского и фламандского производства, по крайней мере на рынке текстиля более низкого качества. В то же время возросшее производство тканей в Англии открыло новые коммерческие возможности для других, среди которых выделялись генуэзские купцы, поставлявшие английским текстильным предпринимателям красители и квасцы со своих рудников в Малой Азии⁹.

Это сочетание индивидуальных трудностей и успехов отразилось в длительных дебатах об экономических последствиях Черной смерти: были ли они в целом положительными или отрицательными? Многое зависит от временных рамок рассматриваемого явления. В краткосрочной перспективе (во время самой эпидемии, которая обычно длилась менее двух лет, и в течение нескольких лет сразу после нее¹⁰) экономические последствия были явно и глубоко негативными. В этот период многие из прежних богачей значительно пострадали и потеряли контроль над значительной частью своих экономических ресурсов. Но в десятилетия, непосредственно последовавшие за пандемией, мы обнаруживаем признаки восстановления, и картина индивидуальных судеб усложняется, поскольку некоторым устоявшимся фамилиям удается улучшить свое состояние и появляется много вновь разбогатевших семей. Хотя большинство ученых сегодня согласны с тем, что долгосрочные экономические последствия Черной смерти в целом были положительными, никто не отрицает, что непосредственно в ходе и сразу после чумы ситуация совершенно иная и что на индивидуальном уровне этот кризис породил как победителей, так и проигравших. Сосредоточив внимание на непосредственных итогах пандемии в рамках целей нашего исследования, мы можем подтвердить предположение, сделанное в начале данного раздела: Черная смерть нанесла ущерб интересам и относительному экономическому положению богатых. Пандемия преподала экономическим элитам суровый урок, который они хорошо усвоили и постепенно становились все более подготовленными к такого рода потрясениям (как показано в следующем разделе)¹¹.

Вспышка чумы в XIV веке, известная как Черная смерть, была во многих отношениях исключительным кризисом: в первую очередь, конечно, масштабами общей смертности, но также тем, что она привела к уменьшению неравенства в обществе, относительному обеднению его самых богатых слоев. После этой пандемии чума еще несколько раз приходила в Европу, но уже без таких эгалитарных последствий. Хотя наши знания об этих более поздних эпидемиях остаются неполными, в настоящее время нет никаких свидетельств того, что они вызвали какое-либо существенное изменение баланса в распределении доходов и богатства. Во многих случаях это может объясняться тем, что последующие эпидемии были менее серьезными, а также тем, что с конца XV века они поражали в основном города, обходя сельскую местность. Но даже в XVII веке, когда большая часть Южной и Центральной Европы была поражена самыми страшными эпидемиями со времен Черной смерти, а региональные показатели смертности иногда достигали 35–40 %, мы не находим каких-либо существенных и долговременных признаков выравнивания (частичным исключением является Германия в связи с одновременным развертыванием эпидемии и Тридцатилетней войны; см. следующий раздел). Если рассматривать последствия для богатых, то можно сделать вывод, что в раннее Новое время они были гораздо более способны, чем их коллеги в XIV веке, пережить ненастье и оградить свои владения от потрясений¹².

У нас есть убедительные свидетельства того, что богатые люди раннего Нового времени активно пытались оградить свои состояния как средство защиты фамилии (рода) от негативных последствий эпидемических потрясений в условиях, когда индивидуальное выживание во время крупной эпидемии оставалось крайне неопределенным даже для экономических и политических элит, что подтверждается недавними углубленными микродемографическими исследованиями¹³. Как указывалось в главе 6, эта культурная традиция отражена в юридическом девизе: familia, id est substantia («Семья – это достояние»). То есть, обеспечивая передачу основной части наследства без деления на протяжении многих поколений, достигалось дальнейшее выживание рода, фамилии. Ведь еще до пандемии Данте Алигьери в «Божественной комедии» поместил вместе в ад (в седьмой круг) самоубийц и тех, кто растратил свое семейное состояние, обозначив тесную связь между причинением вреда телу и наследству.

Таким образом, упоминавшуюся уже тенденцию к отходу от общего правила разделяемого наследования следует понимать именно в рамках определенного культурного контекста и в качестве решения социально-экономических проблем, связанных с биологической средой, которая радикально изменилась с приходом чумы в Европу в 1347 году. Природу таких институтов, как фидеикомисс (майорат), мы уже рассматривали¹⁴, но хотелось бы предоставить некоторые дополнительные подробности о сроках их появления. Хотя эти институты были известны в некоторых частях Европы еще до Черной смерти (в Италии, например, фидеикомисс использовался знатными семьями в Риме с начала XIV века), архивные записи свидетельствуют о том, что они стали обычным явлением, в том числе не только у знати, лишь через несколько веков после пандемии; к XVI веку они получили довольно широкое распространение. В тех регионах, особенно южноевропейских, где средневековое право благоприятствовало разделяемому, «эгалитарному» наследованию, этот процесс также повлек за собой существенные изменения в юриспруденции. Во Флоренции фидеикомисс уже широко использовался во второй половине XV века, в то время как в Сиене его распространение, по-видимому, отстало на несколько десятилетий. С учетом некоторых местных различий, аналогичное время, по-видимому, характерно и для остальной части Центральной и Северной Италии. Это было характерно и для других практик, таких как, например, наследование in solido («коллективное»), о котором сообщалось в Пьемонте, и, что еще более очевидно, fraterna (неразделенная собственность между братьями) венецианских купеческих семей и связанная с ними система «ограниченных браков»¹⁵.

Практики и институты такого рода, встречавшиеся в различных формах по всей Европе (испанское mayorazgo, аналог фидеикомисса, подробно регламентированный кастильским законодательством от 1505 года, но уже существовавший ранее), служили схожим целям: оградить фамильное состояние от раздробления. Когда экономики стран Южной Европы начали страдать от конкуренции со стороны Севера (особенно начиная с XVII века), эти правила продолжали использоваться и укрепляться, хотя первоначальное их распространение было прямым следствием того, что чума в Европе несколько раз повторялась. С точки зрения повышения устойчивости (элит) к таким природным потрясениям эти институты, по-видимому, были эффективны: фактические данные свидетельствует о том, что они сыграли решающую роль в предотвращении вызванного чумой имущественного выравнивания, ограждая крупнейшие вотчины от нежелательной фрагментации во времена массовой смертности¹⁶.

Таким образом, когда в XVII веке Европу поразили последние сильные эпидемии, богатые были к ним готовы, и, судя по всему, им удалось сохранить свой социально-экономический статус гораздо эффективней, чем в XIV веке, когда Черная смерть застала их врасплох. У этого, однако, имелось и негативное следствие, заключавшееся в том, что всплески смертности уже не выравнивали социальные позиции, что могло бы высвободить новые социально-экономические силы. Ведь тот факт, что богатая элита была в большей степени способна сохранять контроль над подавляющей долей экономических (а также социальных и политических) ресурсов, означал, что возможности других слоев общества для продвижения вверх по социальной лестнице были резко ограничены. Это подтверждается многочисленными научными исследованиями¹⁷. В общем, богачи Нового времени проявили способность относительно преуспевать и во времена кризиса. Особенно очевидно это становилось во время голода.

В отличие от эпидемий, когда риск смерти у богатых повышался в масштабах, сопоставимых с бедными (хотя и не обязательно достигал такого же уровня), во время голода неравномерный доступ к экономическим ресурсам приводил к огромным различиям в индивидуальных последствиях кризиса. Прежде всего, во время голода (строго говоря, события, приводящего к смертности, заметно превышающей «нормальный» уровень, по причине недоедания или вызванных им болезней¹⁸) умирали в основном представители низших слоев населения. Утверждение, что богатый от голода не умрет, звучит банально, хотя он все же может умереть от вызванной голодом эпидемии (например, тифа) или порожденного голодом насилия. Во-вторых, во время такого кризиса многие богатые люди оказывались в выгодном положении не только по причине своих общих финансовых возможностей, но и огромных запасов продовольствия. Хранение личных запасов продовольствия, особенно в городах, требовало наличия складских помещений, пригодных для хранения зерна и других продуктов питания, что могло себе позволить очень небольшое количество семей. В Павии на севере Италии в конце XVI века 60 семей в частном порядке хранили 40 % всего зерна, физически доступного в городе, а в Иврее в 1613 году менее 11 % всех домашних хозяйств хранили какие-либо запасы продовольствия (зерно, бобовые или вино). Владение запасами продовольствия, хранящимися дома, будь то городской особняк или сельская вилла, и/или владение значительными земельными участками в прилегающих районах позволяло богатейшим слоям населения не только пережить кризис, но и использовать различные социально-экономические рычаги, с помощью которых недобросовестные люди могли извлекать выгоду¹⁹.

Чтобы понять, как богатый человек мог извлечь выгоду из голода за счет крестьян и мелких собственников, можно обратиться к литературному описанию середины XVI века, сделанному автором коротких рассказов из Ломбардии Джованни Франческо Страпарола. Вот как он описывает действия своего персонажа Андриджетто ди Вальсаббиа, богатого жителя Комо, во время голода:

Поведение Андриджетто, вымышленного персонажа, полностью соответствует тому, о чем неоднократно писали историки, основываясь на имеющихся свидетельствах. В раннее Новое время крупные землевладельцы в Европе систематически использовали голод для расширения своих владений. Французский историк Эммануэль Ле Руа Ладюри в своей классической книге о крестьянстве Лангедока с XV по начало XVIII века описал это как своего рода «естественный отбор», который, как правило, благоприятствовал крупнейшим землевладельцам, что приводило к постепенной концентрации земли у небольшого количества хозяев²¹. Другие историки использовали концепцию «пролетаризации», подразумевая процесс, в результате которого все большая часть европейского населения теряла контроль над средствами производства и была вынуждена продавать свою рабочую силу, чтобы выжить. Пролетаризация, как правило, происходила волнами именно потому, что она была связана с демографическим давлением и провоцировалась крупномасштабными кризисами, наиболее заметными из которых были общеевропейские вспышки голода – самые ужасные прокатились в 1590-х и 1690-х годах²². Современники (такие как Страпарола) в целом заявляли о своем отвращении к такого рода спекуляциям, хотя в какой-то степени это было просто проявлением добродетели. В сельской местности мало что можно было сделать, чтобы защитить страдающих от голода крестьян от тех, кто стремился лишить их собственности (и, возможно, столкнуться с толикой социального презрения со стороны их сверстников). С другой стороны, в городах существовали строгие правила, запрещающие спекуляцию и накопление продовольственных запасов во время кризиса, и предпринимались серьезные попытки обеспечить их соблюдение. Городские власти по всей континентальной Европе стремились сдержать наихудшие последствия голода, потому что, хотя население было готово смириться с острой нехваткой и даже голодной смертью, когда деваться было некуда (голод считался фактом жизни, точно так же, как ненадежность урожаев), – считалось недопустимым бездействие учреждений при возможности смягчить кризис или при подозрении, что некоторые (например, пекари или торговцы зерном) накапливают запасы продовольствия или устанавливают необоснованные цены. В такой ситуации угроза народного насилия была вполне реальной, и правящие элиты хорошо это понимали²³.

Причина, по которой во время голода, особенно в городах, богатые часто были готовы финансировать социальную помощь, – это страх перед хлебными бунтами. Такое поведение, уходящее корнями в Античность (в Афинах «добровольные» взносы богатых, называемые эпидозисом, играли важную роль во время продовольственных кризисов²⁴), было хорошо обосновано в христианской теологии и в сформированной ею юридической традиции. Как заявляли многие богословы-схоласты, включая Фому Аквинского: «В случаях крайней необходимости все является общим достоянием»²⁵. В доиндустриальном аграрном обществе невозможно было представить себе состояние более крайней необходимости, чем жестокий голод, который вызывал ужасные и длительные страдания людей. Следовательно, тот факт, что богатые различными способами вносили свой вклад в облегчение тяжелого положения бедняков, не только ценился обществом, но и предполагался. В конце концов, когда, если не во время кризиса, при опустошении зерновых амбаров, богатые могли выполнять свою роль «хранилища денег», предоставляя обществу финансовые средства (в виде пожертвований или хотя бы займов) для покупки и распределения тех продуктов питания, которые можно было раздобыть, лишь импортируя их издалека? Иногда «частные» и «общественные» действия (и ресурсы) становилось трудно различать, что особенно характерно для патрицианских республик. Поучительным примером является Генуэзская республика во время голода 1590–1593 годов, когда государственные учреждения (управляемые местными богатыми патрициями) организовали коллективные действия купеческих семей города (также принадлежащих к патрициату или тесно связанных с ним), опираясь на контакты, сети и корабли, и открывали новые торговые пути для доставки зерна из Прибалтики²⁶. Благодаря этим усилиям, начиная с декабря 1592 года, задолго до окончания кризиса в других регионах Италии, Генуя и ее владения были хорошо обеспечены зерном; только 18 января 1593 года в городской порт вошло 130 кораблей, груженных зерном. Тот факт, что затем стало возможным экспортировать излишки в другие районы с огромной прибылью для генуэзских купцов, не вызывает удивления и не меняет того факта, что основной целью инициативы для всех вовлеченных сторон действительно была помощь местному населению²⁷.

Может показаться парадоксальным, что из всех доиндустриальных кризисов именно голод предоставил богатым наиболее легкие возможности для дальнейшего обогащения, и в то же самое время они были готовы внести свой вклад в смягчение последствий кризиса своими личными ресурсами. Здесь можно также увидеть противоречие с публикациями о голоде, где основное внимание уделяется неэффективному или несправедливому распределению (или явной спекуляции) как причине голода. Однако при тщательном анализе выясняется, что подавляющее большинство доиндустриальных вспышек голода, по-видимому, происходило в периоды высокого демографического давления на ресурсы, и они были спровоцированы последовательностью метеорологических явлений, которые вызывали существенное падение производства сельскохозяйственной продукции в течение нескольких лет подряд, так что запасы продовольствия истощились, а компенсировать неурожай было нечем. Именно в таких условиях многие богатые люди смогли проявить себя, полностью выполнив свою традиционную социальную функцию использования частных ресурсов для пополнения государственных бюджетов. Однако к началу XIX века голод на Западе стал редкостью. В последние два столетия ситуации острого дефицита не были чем-то необычным, но они, по-видимому, были «антропогенными» и обычно вызывались кризисами другого рода: войнами²⁸.

На протяжении всей истории неоднократно высказывались утверждения, что войнами в основном занимаются простые и бедные, служа интересам и защищая собственность сильных и богатых мира сего. Сегодня этой точки зрения придерживается большая часть политических левых по всему Западу, имеющих некоторые связи с марксистской школой мысли, которая рассматривает современные войны как прямое следствие внутреннего устройства глобальной капиталистической системы²⁹. Войны как таковые в сущности соответствуют интересам капиталистов и вообще богатых. Но если не сосредотачиваться на теоретическом обсуждении войны, а обратиться к историческим свидетельствам – как на практике жили богатые в военное время, – ситуация окажется гораздо более сложной. Хотя нет никаких сомнений в том, что, как и в случае с голодом, все войны предоставляют некоторым прекрасные возможности для обогащения, они также представляют явную угрозу для многих богатых: прямого разграбления их состояний или простого уничтожения их финансовых и реальных активов.

Чтобы обеспечить сбалансированное обсуждение положения богатых во время войн, мы должны признать, что богатство делало их мишенью грабежа армий интервентов. В Средневековье и Новое время это было совершенно очевидно в завоеванных городах, особенно во время разграбления, то есть того определенного периода времени, в течение которого солдатам-завоевателям разрешалось воровать и причинять вред местному населению почти без разбора, как в награду за свою победу, так и в качестве наказания городу, который отказался сдаться. Разграбление городов было повсеместным явлением в доиндустриальных войнах, и, пока они продолжались, крупные торговцы, банкиры и другие представители богатой элиты становились самой желанной добычей. Хотя жизнью они рисковали, вероятно, не больше, чем остальное население, поскольку обычно могли договориться (хорошенько потратившись) о более гуманном обращении, надежды на то, что их оставят в покое, у них было мало. Как отмечал Никколо Макиавелли в своем трактате «Искусство войны» (или «О военном искусстве»): «Обезоруженный богач – награда бедного солдата»³⁰. Вскоре после того, как Макиавелли сделал это заявление, в 1527 году его истинность была доказана разграблением Рима, центра католицизма, немецкими ландскнехтами-лютеранами. Общая стоимость трофеев была ошеломляющей (другой флорентиец, историк Франческо Гвиччардини, оценил ее более чем в один миллион дукатов), но ее превысил размер выкупов и «компенсаций» (composizioni), которые богатые заплатили, чтобы уберечь свои дома от разграбления³¹.

Со временем способы ведения войны изменились, как и обращение с завоеванным населением, но практика разграбления несдавшихся городов была официально запрещена международным правом только в 1899 году. Действительно, грабежи были частым явлением во время наполеоновских войн, причем некоторые относительно известные случаи (например, разграбление Бадахоса в 1812 году) были совершены британской армией во время войны на Пиренейском полуострове в оккупированной Францией Испании³². Но богатые оставались излюбленной мишенью для армий завоевателей даже после 1899 года. Иногда избранные группы становились объектом исключительно тщательного ограбления, как это определенно имело место с богатыми евреями во время Второй мировой войны. По всей оккупированной немцами Европе все их имущество конфисковывалось в высшей степени систематическим и бюрократизированным образом, который был специально направлен на защиту законного права собственности на каждый объект, что гарантировало рейху возможность распорядиться им на более позднем этапе: «после депортаций нацисты путем юридических ухищрений создавали впечатление, что они просто передают государству оставшееся бесхозным имущество»³³. Явно незапланированным следствием такого юридического подхода было то, что в послевоенный период это облегчило выжившим реституцию имущества³⁴.

Если в ходе Второй мировой войны собственность евреев специально брали на заметку в рамках более обширного плана их преследования и, в итоге, уничтожения, в менее экстремальных ситуациях богатые подвергались риску из-за высокой очевидности своего богатства, отдельные важные компоненты которого (например, городские особняки) невозможно спрятать. Во время военных событий между Россией и Украиной, начавшихся в 2022 году и продолжающихся на момент написания этой книги, на Западе было повсеместно конфисковано имущество российских олигархов и их родственников, а их активы заморожены. Цель состояла в том, чтобы подавить желание продолжать военные действия, а акцент на олигархах объяснялся тем, что как единая группа они могут рассматриваться в качестве составной части российского политического режима. Однако была и практическая причина для преследования олигархов: у них были значительные и весьма заметные активы за рубежом (трудно скрыть шестиуровневую 140-метровую яхту «Шахерезада», арестованную итальянской полицией в тосканской гавани в 2022 году и, возможно, принадлежащую самому президенту Российской Федерации Владимиру Путину). Они стали мишенью, потому что само их богатство делало их относительно легкой мишенью.

Таким образом, во время войны богатые, и особенно сверхбогатые, являются самой желанной добычей, но при этом они же являются главными хищниками, поскольку, как правило, находятся в выгодном положении благодаря контролю над военными отраслями экономики, финансовым ресурсам, информационным и политическим связям – и могут извлекать выгоду из тех возможностей, которые порождает любая война. Фактически именно этот специфический контекст и известность, которую приобретают выигравшие от войны богачи, способствовали распространению в западной культуре восприятия богатых как военных спекулянтов tout court[41]. Хотя, безусловно, это в полной мере справедливо лишь в отношении некоторых недобросовестных лиц и отчасти тех, кто преуспел на военных поставках просто в силу обстоятельств, – многие другие отнюдь не получали прибыль, а так или иначе страдали от конфликта по причинам, рассмотренным выше. Эта двойственность очевидна в изречении, довольно популярном среди современных инвесторов и приписываемом Натану Ротшильду (но, вероятно, апокрифическом): «Покупай, когда на улицах льется кровь, даже если она твоя». Ротшильд якобы произнес это после битвы при Ватерлоо (1815).

В Средневековье и Новом времени крупные торговцы играли решающую роль в обеспечении армий снаряжением и провизией. Они выступали в роли крупных подрядчиков, организуя деятельность множества ремесленников и рабочих для выполнения массовых заказов от правительств и военных начальников. Фактически лишь они располагали готовым капиталом, знаниями и связями для удовлетворения потребностей, которые резко возрастали во время чрезвычайных военных ситуаций. В этом отношении иллюстративна история Венецианской республики. Во время Кипрской войны против Османской империи (1570–1573) заказы весел для флота составляли около 10 000 штук каждый, что значительно превышало объем, который в то время мог обеспечить любой отдельный производитель. Подрядчики, бравшиеся за выполнение заказа, должны были организовать поставку древесины из различных районов, в том числе из-за пределов республики; черновую обработку весел; и, наконец, их своевременную доставку в Арсенал Венеции. Все эти работы хорошо оплачивались, и то же можно сказать о десятках тысяч аркебуз и тысячах мечей и бронежилетов для пехоты, поставляемых из железоделательных провинций Бергамо и Брешиа, и про другие нужды армии и флота (различного рода продовольствие, веревки, паруса, боеприпасы и т. п.). Однако материальные потребности армии были даже менее насущными, чем финансовые, поскольку без денег вообще ничего нельзя было обеспечить. Во время серьезных и продолжительных войн даже те страны, которые хранили значительные «военные сундуки» в мирное время, как та же Венецианская республика, вынуждены были обращаться за помощью к крупным международным банкирам, которые были рады помочь – конечно, в обмен на прибыль, которая служила компенсацией за риск кредиторов. Этот аспект уже обсуждался в главе 5, где упоминались, в частности, истории семей Барди и Перуцци во время Столетней войны или Антона Фуггера во время войн императора Священной Римской империи Карла V против протестантов.

Смежным бизнесом можно назвать собственно создание самих армий; в данном случае наибольшую прибыль получали представители знати. В политически раздробленной Италии condotte (кондотта – сводный военный контракт) считалась у дворян «почетным средством приобретения богатства, гораздо более достойным и действенным, чем рискованная коммерция»³⁵³⁶. В качестве примера можно привести семью Монтефельтро, доходы которой в решающей степени зависели от кондотт. В середине XV века Федерико Монтефельтро, герцог Урбино, генерал-капитан Итальянской лиги, во время войны получал огромное личное жалование в размере 45 000 золотых дукатов из общей суммы кондотты в 120 000 дукатов, которую он должен был использовать, чтобы обеспечить 600 латников и столько же пехотинцев. В мирное время жалование снижалось до 25 000 золотых дукатов из 65 000 соответственно. Итальянские войны 1494–1559 годов предоставляли массу возможностей для обогащения удачливым кондотьерам и их государствам. В частности, герцог Саббьонеты Веспасиано Гонзага с 1554 года, использовав немалые личные доходы, перестроил свою столицу в типичный «идеальный город» эпохи Возрождения. После окончания итальянских войн, находясь на службе Испанской империи, он выполнял различные миссии по всей Европе, снискавшие ему огромное богатство и почет: в 1558 году он получил звание гранда Испании, а позже был награжден орденом Золотого руна³⁷.

Но лучшим примером личного обогащения, достигнутого в деле формирования армий в раннее Новое время, вероятно, является Альбрехт фон Валленштейн. Он происходил из обедневшей семьи нижнечешских дворян, вырос двуязычным и получил хорошее образование. Прекрасное знание немецкого языка помогло ему поступить на службу к императору Священной Римской империи во время войны с Османской империей (1604–1606). В 1606 году он перешел из протестантской веры в католицизм, что в дальнейшем помогло ему продвинуться по службе. Со временем, особенно после начала в 1618 году Тридцатилетней войны, Валленштейн проявил себя как прекрасный военачальник. Растущая известность облегчала ему получение кредитов, которые использовались для создания все более крупных военных подразделений. Большая прибыль, которую он получал в процессе службы, шла на покупку земель, в том числе многих поместий, которые ранее принадлежали обездоленным протестантским дворянам Богемии. На пике карьеры Валленштейн смог набрать и вооружить целую армию через сложную систему субподряда и финансирования; в 1632 году, когда ему было поручено сражаться со вторгшейся шведской армией, ему удалось собрать и вооружить 120 000 человек. Со временем император оказался в таком долгу перед своим военачальником, что в 1628 году был вынужден расплатиться с Валленштейном герцогством Мекленбург и присвоить ему статус принца, несмотря на его происхождение (он был родом из Богемии); к тому времени Валленштейн, вероятно, был одним из богатейших людей в империи³⁸.

Начиная с позднего Средневековья расходы на войну и оборону постоянно росли как из-за увеличения численности армий, так и по причине роста стоимости военного снаряжения³⁹. Возможности для личного обогащения во время войн росли примерно с той же скоростью, когда Запад начал индустриализацию, поскольку многие промышленные отрасли имели военное значение. В отношении новых отраслей, таких как производство взрывчатых веществ, автомобилей и самолетов, это очевидно, но это верно и в случае с некоторыми традиционными отраслями, например текстильной промышленностью (снабжение военной формой огромного количества солдат).

Именно в этом контексте нужно рассматривать множество состояний, нажитых во время ряда крупномасштабных современных войн и особенно Первой мировой. Согласно некоторым оценкам, в 1914 году в США насчитывалось около 7500 миллионеров, а к 1920-м годам их число увеличилось в пять раз, почти до 39 000, и это изменение было напрямую связано с огромными военными прибылями. Многие европейские торговцы и промышленники во время Первой мировой войны тоже значительно увеличили свои состояния. Разбогатели, например, и производители белья, и судостроители в Ирландии, хотя в межвоенный период, особенно после 1922 года, у них возникли трудности⁴⁰.

Примером крупномасштабного обогащения во время Первой мировой войны и в межвоенный период является деятельность Марселя Блоха и Генри Потеза, выпускников авиатехнического института Тулузы⁴¹. В начале войны они были призваны в армию и получили задание оценивать различные конструкции воздушных винтов, предлагаемые ВВС Франции разными производителями. В конце службы, в 1916 году, они решили основать собственную фабрику по производству пропеллеров. Масштабы производства росли, и в 1917 году они основали Общество аэронавигационных исследований (Société d'Études Aéronautiques, SEA) для производства истребителя SPAD VII по лицензии компании Blériot. Тогда же они начали проектировать свой двухместный истребитель, который был готов к концу 1918 года. Опоздание на войну (перемирие было подписано 11 ноября, в тот самый день, когда они представили прототип самолета), при всех своих минусах, уберегло SEA и ее основателей от инвестиций в крупномасштабное производство накануне падения военного спроса – а эта судьба постигла многие компании чрезвычайно раздробленной французской авиастроительной отрасли. Блох временно ушел из авиационной промышленности, занявшись недвижимостью, а Потез остался во главе SEA и преуспел в межвоенный период благодаря получению контрактов на проектирование новых самолетов. Фактически было произведено лишь несколько экземпляров, но представленный в 1923 году Potez–15 пользовался коммерческим успехом и закупался как для французских, так и для польских военно-воздушных сил.

На авансовый платеж за новый самолет фирма Potez построила новый крупный завод в Меоле в департаменте Сомма. Этот город был разрушен во время Первой мировой войны, и тем, кто хотел начать там деятельность, выделялись дополнительные средства от военных репараций. Новый завод позволял SEA конкурировать даже с такими крупнейшими французскими производителями, как Bréguet. В 1929 году Блох вернулся в дело и, используя свои связи с политиками и военными чиновниками (его брат был четвертым в иерархии французской армии военного времени), добился больших контрактов для SEA и других компаний, которые они с Потезом контролировали. Во время кризиса отрасли в начале 1930-х годов те же связи помогли компаньонам приобрести на выгодных условиях фирмы обанкротившихся или близких к банкротству конкурентов. Однако вишенкой на торте стало стремление правительства к национализации военной промышленности, которое и Блох, и Потез поддерживали как средство повышения способности национальных компаний к инновациям (идея заключалась в том, что изобретатели должны быть защищены от корпоративных директив, ориентированных только на прибыль). Возможно, в этом они были искренни, но это не помешало им получить огромные денежные компенсации за национализированные компании, а также немалые авторские отчисления за изобретения. При этом они сохранили право собственности на коммерческие контракты своих бывших компаний и даже прямой управленческий контроль над ними после национализации, став заместителями директоров.

Все это стало одной из причин дезорганизации французской авиационной промышленности, которая, в свою очередь, послужила причиной того, что в годы, непосредственно предшествовавшие Второй мировой войне, французская армия получила недостаточно совершенных самолетов, а те, что были поставлены, часто оказывались неисправными. Этим можно объяснить неэффективность французской авиации против немецких люфтваффе. Хотя нет никаких сомнений в том, что и Потез, и Блох начали свой путь к богатству, в полной мере используя возможности, предоставленные Первой мировой войной (как открывшиеся после ее окончания), было бы ошибкой считать, что война пошла им на пользу. В частности, Блох, который был евреем, при вишистском коллаборационистском правительстве был помещен под домашний арест и в 1943 году депортирован в концентрационный лагерь Бухенвальд. Он выжил; вернувшись домой, он восстановил то, что осталось от его собственности (часть которой он успешно скрыл от нацистов, используя подставные компании), сменил фамилию на Дассо (боевой псевдоним его брата во время Сопротивления) и возобновил промышленную деятельность. На момент своей смерти в 1986 году он был самым богатым человеком во Франции⁴².

История Блоха – еще одно яркое напоминание о двойственной ситуации, в которой оказываются богатые во время войн. Нужно учесть еще один аспект: наиболее разрушительные военные конфликты могут привести к выравниванию в таких масштабах, что (независимо от индивидуальных судеб) богатые в целом утратят контроль над значительной долей общего богатства. Правда, это было бы следствием в первую очередь не перераспределения (как при ограблении богатых после взятия городов), а простого уничтожения богатства. Проиллюстрируем этот тезис гипотетической ситуацией, в которой единственным видом богатства является городская недвижимость, неравномерно распределенная между гражданами. Если город будет стерт с лица земли ковровыми бомбардировками (как это было со многими европейскими городами во время Второй мировой войны), распределение богатства автоматически станет гораздо более равномерным, при условии, когда все что-то теряют (за исключением совершенно обездоленных) и никто ничего не приобретает. Тем не менее в истории Запада трудно найти примеры войн, достаточно разрушительных, чтобы вызвать крупномасштабное выравнивание.

Для доиндустриальных времен единственным случаем, по которому у нас пока есть существенные доказательства, является Тридцатилетняя война в Германии в 1618–1648 годах, которая сопровождалась чумой 1627–1629 годов, вероятно, самой страшной эпидемией, поразившей этот регион после Черной смерти. По всей Германии в период с 1600 по 1650 год 5 % самых богатых потеряли контроль примерно над 3 % общего богатства (2 %, если учитывать только 1 % самых богатых), что существенно, если учесть, что в 1600 году 50 % самых бедных коллективно владели менее чем 8 % от общего богатства. Хотя последствия войны трудно отделить от последствий эпидемии, в качестве контрольной группы для контрфактического анализа предпринималась попытка использовать некоторые районы Северной Италии, в частности государство Савойя (которое было частью Священной Римской империи и тоже пострадало от чумы, но почти не пострадало от Тридцатилетней войны). Проведенный анализ подтвердил предположение, что сокращение неравенства, наблюдавшегося в Германии XVII века, по большей части было вызвано войной. Этот вывод был получен на основе данных в масштабах общества и подтверждается имеющимися реконструкциями распределения богатства на региональном и государственном уровнях; как видно на графике 11.1, примерно до 1600 года неравенство в богатстве по всей Германии и в Савойе шло почти одинаково, включая сокращение неравенства после Черной смерти, но с началом Тридцатилетней войны в 1618 году их пути явно расходятся⁴³.

График 11.1

Доля 5 % самых богатых домохозяйств в совокупном частном имуществе Германии и Савойского государства (Северо-Западная Италия), 1300–1800 годы

Поскольку нивелирующая сила войны напрямую коррелирует со способностью военных действий уничтожать материальные ценности, многие научные работы последнего времени были посвящены двум мировым войнам как примерам этого процесса. Безусловно, Вторая мировая война в этом ряду выделяется как наиболее разрушительная в истории человечества; однако, если добавить в эту картину разрушение финансового капитала, то выяснится, что и Первая мировая война была «великим уравнителем». Этот тезис, высказанный экономистом Тома Пикетти и решительно поддержанный историком Уолтером Шейделем, в настоящее время подтверждается количественными оценками⁴⁴. В частности, историк экономики Нил Камминс считает, что в Великобритании Первая мировая война уничтожила 59 % богатств викторианской элиты (определяемой как 1500 богатейших династий периода 1892–1920 годов), при том, что общие потери составили 38 %, а Вторая мировая война – еще 26 % (общие потери – 16 %)⁴⁵. Это не преувеличение; во Франции стоимость крупнейших поместий, принадлежащих верхнему 0,01 %, снизилась примерно на 75 % с 1914 по 1925 год и еще на две трети во время Второй мировой войны⁴⁶.

Получается, что Первая мировая война была еще более убыточной для богатых, чем Вторая, что подтверждается имеющимися данными по другим западным странам, например Германии⁴⁷. Однако этот вывод нуждается в уточнении. Прежде всего, пропорционально меньший ущерб имуществу богатых во время Второй мировой войны по сравнению с Первой отчасти объясняется тем фактом, что в 1930-х годах они были пропорционально гораздо менее богаты, чем в 1914 году: их состояния только начали восстанавливаться после ущерба, понесенного во время предыдущих событий. Во-вторых, Первая мировая война нанесла особый ущерб определенным слоям богатых и особенно остаткам старой знати и других крупных землевладельцев, в частности в Великобритании⁴⁸, но при этом многие промышленники и торговцы, как уже упоминалось, нажились на войне. Анализируя данные по Франции и целому ряду стран, Пикетти назвал это явление «кризисом рантье».

Но как война могла уничтожить финансовый капитал? Отчасти это произошло из-за потери иностранных инвестиций, например экспроприации в России после революции 1917 года. Но важнее было влияние связанной с войной гиперинфляции: действие золотого стандарта приостановилось, и для управления возросшими в войну государственными долгами западные правительства прибегали к печатанию денег. Особенно серьезной проблемой инфляция стала в Германии (где в 1913–1950 годах среднегодовая инфляция составляла 17 %) и Франции (13 %)⁴⁹. Это привело к своего рода экспроприации через инфляцию – явление, как правило, непропорционально сильно затрагивавшее тех, кто владел большим финансовым капиталом и/или полагался на фиксированную в номинальной стоимости арендную плату для финансирования своих дорогостоящих потребительских привычек. Действительно, если предположить некоторую устойчивость потребительских привычек экономических элит (особенно тех, кто практиковал статусное «демонстративное потребление»: см. обсуждение в главе 6), можно понять, как сочетание фиксированной арендной платы, негибкого потребления и высокой инфляции могло привести к существенному сокращению состояния многих богатых людей⁵⁰.

Сама концепция «экспроприации через инфляцию», обычно понимаемая как процесс уничтожения частного богатства, предполагает некое восстановление баланса между частным и общественным богатством. С этой точки зрения стоит вспомнить, что история снижения благосостояния богатой элиты в первой половине XX века – это не только уничтожение богатства, но и перераспределение его остатков. Как упоминалось выше, это перераспределение частично шло от одних слоев богатых (землевладельцев, рантье) к другим (торговцам, промышленникам). Но отчасти оно направлялось в низы общества, а достигалось главным образом за счет быстро растущих налогов на наследство и более прогрессивного и интенсивного налогообложения самых высоких доходов – процесса, который также уже обсуждался в предыдущих частях этой книги⁵¹. Здесь, по-видимому, уместно перейти к еще одному, заключительному, аспекту. Начиная с Античности западные общества ждали от богатых значительного вклада в финансирование войн. В условиях позднего Средневековья и Нового времени, когда эти взносы принимали форму займов (добровольных или вынужденных), вклад мог окупиться с прибылью, хотя возможность эта была рискованной. К XX веку ситуация не сильно изменилась, поскольку от богатых по-прежнему ожидалось, что они будут инвестировать в военные займы. Часто они вполне готовы были сделать это либо из патриотизма, либо из-за растущего общественного и правительственного давления, требующего внести свой вклад на военные нужды только для того, чтобы в итоге потерять свой капитал из-за гиперинфляции и, таким образом, способствовать сокращению государственного долга – если можно считать это утешением на фоне личных финансовых потерь⁵².

В течение мировых войн и межвоенного периода многие богачи пострадали от падения стоимости финансовых активов из-за вызванной войнами гиперинфляции. Это лишь один пример того, как волатильность цен на активы может привести к резким колебаниям состояния самых богатых, как в абсолютном, так и в относительном выражении. Действительно, из всех многочисленных компонентов богатства финансовые активы, как правило, распределяются наиболее неравномерно. Поэтому среди прочих финансовые кризисы сильнее всего затрагивают интересы богатых. В главе 5 уже описывались некоторые крупномасштабные финансовые катаклизмы, от банковского кризиса во Флоренции в 1340-х годах до паники 1907 года и кризиса 2007–2008 годов, который спровоцировал Великую рецессию. Теперь рассмотрим не причины и общие последствия финансовых кризисов, а конкретно то, как они влияют на богатых. Для этой цели представляется особенно уместным сравнить распределительные последствия кризиса 1930-х годов с последствиями Великой рецессии – во-первых, потому что в разгар Великой рецессии, основываясь на данных 1930-х годов, многие утверждали, что особенно высокое неравенство доходов и богатства могло послужить одной из причин самого кризиса, а во-вторых, потому что долгосрочные последствия двух кризисов для богатых, судя по всему, оказались совершенно разными.

Что касается первого, то уже в 2010 году в докладе Объединенного экономического комитета Конгресса США утверждалось, что пики неравенства доходов, достигнутые в 1929 и 2007 годах, могли оказать дестабилизирующее воздействие на экономику в целом, что привело к Великой депрессии и Великой рецессии соответственно⁵³. Это утверждение, сделанное в первую очередь относительно неравенства доходов, можно отнести и к неравенству по богатству – во всяком случае, для США, где тенденция к росту неравенства богатства с 1980-х годов усилилась. Если посмотреть на долю богатства самых богатых американцев – скажем, верхних 0,1 %, – то, по последним оценкам, в 2007 году она оставалась намного ниже, чем в 1929 году (16,8 против 24,8 %), и то же верно, если расширить рамки рассмотрения до 1 % самых богатых или 5 % (34,1 и 56,2 % соответственно в 2007 году против 50,6 и 74,1 % в 1929 году). Однако в обоих случаях уровни концентрации богатства были очень высокими по сравнению с предыдущими годами и стали результатом длительного периода накопления. Примечательно, что в США тенденция к сокращению неравенства, вызванная Первой мировой войной (см. предыдущий раздел), прекратилась с 1920 года, а к 1929 году имущественное неравенство временно вернулось к довоенному уровню⁵⁴. Тенденция к росту имущественного неравенства в течение 1920-х годов также наблюдалась в Германии, хотя восстановление довоенного уровня неравенства не достигло такого уровня, как в США⁵⁵. Такого явления за тот период не наблюдалось больше ни в одной стране (за частичным исключением Швейцарии и Финляндии), поэтому пример США представляется исключительным; однако для некоторых стран это также может быть связано с отсутствием ежегодных оценок, в результате чего колебания в межвоенный период загладились, и нам видна лишь общая тенденция, повсеместно ориентированная на снижение имущественного неравенства с начала Первой мировой войны до окончания Второй⁵⁶. Исключительность Соединенных Штатов лишний раз подтверждается при рассмотрении ситуации в 2007 году (для сравнения см. таблицу 2.1 в главе 2).

Даже если ситуация в США не репрезентативна для Запада в целом, кризисы 1929 и 2007 годов начались именно в этой стране, а потом уже распространились по миру. Следовательно, изучение возможной причинно-следственной связи между высоким уровнем неравенства в Америке и началом глобальных финансовых кризисов остается актуальным. Лежащий в их основе механизм остается предметом дискуссий. Что касается кризиса 2007–2008 годов, то в 2010 году в докладе Конгресса США высказывалось предположение, что свою роль могла сыграть стагнация доходов всех слоев населения, кроме самых богатых: возрос объем заимствований для поддержания потребления, и образовался «неустойчивый кредитный пузырь» на фоне финансового дерегулирования и исключительно алчного поведения. В последующих исследованиях были внесены уточнения, прояснившие причины стагнации доходов большей части общества в предшествовавшие кризису десятилетия и объяснившие, что средний класс и низшие социальные слои могли оказаться в долгах к моменту стагнации доходов из-за желания сохранить уровень потребления (в том числе статусного) или даже имитировать потребительские привычки наиболее состоятельных людей, которые становились все более экстравагантными и броскими, а значит, способными лучше влиять на предпочтения остальной части общества. Иными словами, средний класс, возможно, пытался сохранить свое положение относительно высшего, увеличивая потребление сверх экономически приемлемого уровня, и такое поведение поощрялось чрезмерно легким доступом к кредитам⁵⁷.

С этой точки зрения богатых в целом можно считать ответственными за кризис – создавшими его отчасти непреднамеренно, просто из-за своего более высокого уровня потребления, чем у остального общества, но также своей преднамеренной экономической активностью (особенно у банкиров и трейдеров) и, в конечном счете, алчностью. Сходство данных соображений с критикой излишеств и жадности, а также недоверием к финансам, известным со Средневековья, очевидно⁵⁸. Многие современники обвиняли самые богатые слои общества в кризисе 1929 года и последовавшей за ним Великой депрессии. С одной стороны, аргумент заключался просто в том, что экономическая и финансовая элита стала богаче за счет всех остальных, и это в конечном счете привело к краху страны. В общем-то весьма интуитивный аргумент, но высказывалась и более конкретная критика: к 1929 году покупательная способность низших слоев стала недостаточной для поддержания уровня потребления (возникает аналогия с интерпретациями кризиса 2007 года, рассмотренными выше)⁵⁹. С другой стороны, рожденные Позолоченным веком сверхбогатые, предположительно создавшие «денежный трест», контролировавший американскую финансовую систему, стали считаться непосредственно ответственными за экономическую катастрофу и за то, что они подвергли национальную экономику финансовым рискам – опять-таки из жадности, а может быть, и стремления к власти⁶⁰. В совокупности эти взгляды и настроения возлагали вину за кризис на богатых, оправдывая ослабление их экономической (и политической) власти посредством строгого антимонопольного и финансового регулирования и принуждения их к участию в облегчении экономического положения населения с помощью самых высоких ставкок подоходного налога с физических лиц. Став президентом США в 1933 году, Франклин Д. Рузвельт увеличил максимальную ставку до 63 %, а с 1937 года даже до 79 %. Кроме того, были существенно увеличены максимальные ставки налога на наследство. Подобные меры – налоговые реформы, направленные на существенное перераспределение средств (см. предыдущий раздел), – в период мировых войн вводили многие страны Запада. Сроки проведения реформ зависели от конкретных событий, в числе которых был финансовый кризис 1929 года.

Кризис 1929 года нанес ущерб богатым тем, что спровоцировал введение прогрессивного налогообложения и более строгого экономического регулирования, что затрудняло создание больших состояний (особенно в финансовой сфере) и богатых династий, но он ударил по ним и непосредственно, подорвав ценность их финансовых активов. Крушение фондового рынка в октябре 1929 года застало многих богатых американцев врасплох. Крах произошел в конце фазы быстрого расширения финансовых рынков, чему способствовали военные займы 1917–1918 годов («облигации свободы»), поскольку их целенаправленно сделали доступными для покупки и продажи, что способствовало превращению многих граждан США в инвесторов. С начала 1928 года, в условиях стагнации цен на жилье и насыщения рынка облигаций при снижении реальной доходности, инвесторы начали обращаться к фондовому рынку. К концу года значение промышленного индекса Доу – Джонса[42] (Dow Jones Industrial Average, DJIA) выросло примерно на 60 %. Повышение цен на акции побудило корпорации предлагать больше акций, что привело к дальнейшему их изобилию и очень существенному росту стоимости на протяжении большей части 1929 года, пока в конце октября внезапная распродажа акций автомобильной промышленности не привела к общему падению цен на акции, торгуемые на Уолл-стрит. В Черный четверг – 24 октября 1929 года – началась паника, и в течение пары месяцев за любыми попытками восстановления следовал новый обвал цен на акции. К 13 ноября индекс DJIA потерял 48 % своей стоимости, но на этом падение не кончилось: к июлю 1932 года он потерял 89,2 % своей стоимости по сравнению с серединой 1929 года. Хотя ни одна другая западная страна не пережила такого экстремального обвала фондового рынка, тем не менее мировые фондовые рынки уже были тесно связаны, и потери часто были огромными: например, во Франции в период с 1929 по 1932 год цены на акции упали на 56 %.

Последствия краха фондового рынка 1929 года для богатых были очень серьезными. Многим крупным состояниям, особенно тем, которые были преимущественно вложены в ценные бумаги, был нанесен серьезный удар. Известным и даже впечатляющим примером является случай экономиста Ирвинга Фишера, который, как вы помните из главы 8, после Первой мировой войны во всеуслышание предупреждал о возможных негативных последствиях высокой концентрации богатства для американских демократических институтов. В 1920-х годах Фишер сколотил состояние, создав и коммерциализировав свое изобретение (систему картотеки), и вложил значительные средства в фондовый рынок. Поворотный момент наступил в 1925 году, когда он продал свою компанию Index Visible за 660 000 долларов (почти 10 миллионов долларов США по курсу 2020 года) плюс привилегированные акции и облигации компании-покупателя Kardex Rand. Он удачно реинвестировал эти доходы в ряд малых и средних компаний, специализирующихся на инновационных продуктах, и извлек выгоду из вышеупомянутого расширения фондового рынка. К 1928 году его чистый капитал составлял около 10 миллионов долларов (151 миллион долларов США 2020 года), и он действовал в основном как спекулянт. Накануне кризиса 1929 года (16 октября) Фишер авторитетно заявил, что курс акций «выглядит как постоянно высокое плато»⁶¹⁶². В течение нескольких месяцев после краха он пребывал в убеждении, что цены скоро снова вырастут, – убеждение, которое в конечном счете привело его к банкротству и разрушило его репутацию экономиста (сегодня в значительной степени восстановленную благодаря его значительному вкладу в экономическую теорию). В годы обвала цен на акции участь Фишера разделили многие. На макроуровне об этом свидетельствует быстрое снижение доли богатства самых богатых, которое было вызвано в основном ущербом, понесенным верхушкой шкалы (доля богатства 0,01 % самых богатых в США снизилась на 2,7 процентных пункта, с 10,2 % в 1929 году до 7,5 % в 1932 году; если расширить рамки рассмотрения до 1 % самых богатых общее снижение составит 3,6 процентных пункта от общего богатства)⁶³.

Были и те, кто нажился на кризисе 1929 года и Великой депрессии, в том числе те, кто покупал акции по очень низким ценам, когда в июле 1932 года был наконец достигнут минимум. Однако не приходится сомневаться, что конкретно этот кризис нанес богатым огромный ущерб (в денежном выражении; не стоит забывать о тех огромных страданиях, которые Великая депрессия принесла беднейшим слоям населения). В этом отношении опыт кризиса 2007–2008 годов и Великой рецессии был совершенно иным. Следует признать, что поначалу тоже казалось, что состояниям самых богатых наносится относительно серьезный ущерб. Однако до некоторой степени это были скорее ожидания, основанные на опыте 1929 года, чем фактическая оценка. Как показали более достоверные оценки, Великая рецессия не вызвала заметного уменьшения состояний богачей. Если взять 1 % самых богатых, то в период с 2007 по 2009 год их доля в общем богатстве снизилась незначительно (например, на 0,9 процентных пункта во Франции и США и на 0,7 в Великобритании; более существенное снижение на 2,6 процентных пункта зафиксировано в Испании) или не снизилась вовсе. Альтернативная оценка по США даже предполагает увеличение на 1,3 процентных пункта. Кроме того, снижение имущественного неравенства было очень кратковременным, в том числе в европейских странах, пострадавших от кризиса суверенного долга в 2010–2011 годах. В Италии, одной из главных жертв этого кризиса, доля богатства 1 % самых богатых в 2012 году была на 1,5 процентных пункта выше, чем в 2007 году (18,6 по сравнению с 17,1 %)⁶⁴. Разницу в динамике состояний богатых после кризисов 1929 года и 2007–2008 годов можно увидеть на графике 11.2.

График 11.2

Доля 1 % и 0,1 % богатейших домохозяйств в частном богатстве Франции, Германии и США, 1900–2020 годы

Таким образом, во время Великой рецессии богатые весьма успешно оградили свое имущество, по крайней мере в относительном выражении, по показателям долей богатства, что можно считать наиболее актуальной информацией при рассмотрении их положения в обществе. Причины этого явления остаются и, вероятно, еще много лет будут оставаться предметом научных дискуссий⁶⁵. Великую рецессию от Великой депрессии на Западе отличал уровень вызванного ею политического вмешательства – оно было гораздо менее навязчивым по отношению к экономической деятельности⁶⁶ и гораздо менее негативно сказалось на богатых, их поведении и доходах, особенно если говорить о финансовом секторе. Фактически вскоре после начала кризиса создалось даже впечатление о системном возвращении к старым порокам, что вызвало протесты типа «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году⁶⁷. Другим фактором, несомненно, способствовавшим росту протестов, которые распространились и на другие страны, было осознание того, что однопроцентники совершенно не желают вносить свой вклад – через более высокие налоги или иным образом – для облегчения общих экономических трудностей. Вскоре после Великой рецессии такая же озабоченность возникла во время пандемии COVID–19 и связанного с ней внезапного экономического спада. Это может оказаться признаком появляющейся закономерности XXI века, о чем будет сказано далее.

Во время Великой рецессии 2008–2009 годов (которая в некоторых странах привела к кризису суверенного долга и продолжалась до 2013 года) многим показалось, что богатые остались в стороне от бед остальных людей и отнеслись к ним с полным равнодушием. Мало того, что однопроцентники вызвали кризис своей алчностью, они еще и отказились нести свой крест – вносить вклад в общую копилку, чтобы помочь локализовать ущерб. Такая же массовая критика звучала во время экономического спада, вызванного пандемией COVID–19 и политикой органов здравоохранения по ее сдерживанию. В этом случае, не считая некоторых последовательных сторонников теории заговора, мало кто обвинял богатых в том, что они «вызвали» кризис (хотя в некоторых странах критиковалась докризисная политика, например приватизация государственных служб здравоохранения, что могло пойти на пользу богатым, снизив при этом готовность общества к пандемическим угрозам в целом⁶⁸). Но есть и другое направление критики, полностью совпадающее с обвинениями в адрес богатых во время Великой рецессии: богатые не помогли (деньгами) обществу решить проблему.

Как уже подробно обсуждалось, ожидание того, что во время крупного кризиса богатые вложат свои личные ресурсы для смягчения его последствий, глубоко укоренилось в западной культуре и не было стерто идеологическим сдвигом в сторону более низкого и менее прогрессивного налогообложения с 1980-х годов. И все же в контексте сегодняшних фискальных систем, которые являются прямым следствием этого идеологического сдвига, и учитывая преобладающие линии разлома политической конфронтации на Западе, возможно, стало труднее, чем когда-либо, побудить богатых выполнять ожидаемую от них роль. Хотя при решении этого вопроса необходима большая осторожность, факт остается фактом: на Западе крайне мало примеров кризисных налоговых реформ, направленных на использование частных ресурсов богатых во благо общества. Предложения о повышении предельных ставок подоходного налога с физических лиц или о налогообложении богатства, постоянном или временном, выносились на обсуждение во многих странах. Но пока эти дебаты не привели к каким-либо конкретным действиям: в течение первого года кризиса, связанного с COVID–19, лишь считанные единицы из западных стран немного повысили верхние ставки упомянутых налогов. Наилучшим примером тут, вероятно, является Испания, где максимальная ставка налога на чистое богатство была заметно увеличена (с 2,5 до 3,5 %) для имущества стоимостью свыше 10,7 миллиона евро (12,2 миллиона долларов США). В других странах, например в Нидерландах, был введен ряд небольших изменений, в основном в подоходном налоге с физических лиц, с целью повышения справедливости и увеличения государственных доходов⁶⁹.

В целом налоговые реформы, прошедшие в западных странах во время пандемии, мало способствовали тому, чтобы богатые раскошелились. Считается, что это противоречило бы стратегии временного снижения налогов и других специальных мер, направленных на смягчение экономических последствий COVID–19. Эти сокращения и меры, как правило, финансировались за счет увеличения государственного долга, в связи с чем возникает вопрос – кто же будет его погашать. Принимая во внимание низкую степень прогрессивности многих западных фискальных систем на данный момент, если в ближайшие годы они не будут решительно реформированы, тяжесть кризиса COVID–19 по сравнению с прежними историческими кризисами крайне мало придется на плечи богатых. Продолжающиеся во многих странах дебаты об увеличении налогообложения наиболее состоятельных могут изменить ситуацию. Например, администрация Байдена в США в 2022 году предложила ввести минимальный подоходный налог с миллиардеров в размере 20 % от общего дохода (включая нереализованную прибыль) тех, у кого чистый капитал превышает 100 миллионов долларов, что составляет примерно 0,01 % самых богатых (согласно правительственной оценке, в настоящее время миллиардеры США платят в среднем всего 8,2 % от своего общего дохода). Хотя эта мера была довольно мягкой по сравнению с теми, которые были введены Рузвельтом в 1930-х годах, она не прошла через Конгресс, отчасти из-за технических трудностей оценки нереализованной прибыли, но в основном из-за политической оппозиции к ней (президент Байден возобновил предложение о минимальном подоходном налоге для миллиардеров в начале 2023 года, но на момент написания книги представляется маловероятным, что он будет одобрен). До сих пор аналогичная оппозиция останавливала более традиционные реформы, также предложенные Байденом, такие как относительно скромное повышение (с 37 до 39,6 %) максимальной ставки налога на доходы физических лиц.

Если в США, где политический расклад значительно поляризован, налоговая реформа вызывает такие разногласия, в ближайшее время не приходится ожидать, что другие западные страны добьются заметного успеха в попытках заставить богатых вносить больший вклад. Как ни парадоксально, политического консенсуса в этой области достичь не удалось, несмотря на растущее общественное негодование по поводу предполагаемых выгод, которые кризис принес богатым (это чувство еще более усугубляется тем фактом, что инфекция, судя по всему, меньше распространялась среди богатых, которые смогли защититься от нее лучше, чем бедные, подчас вынужденные продолжать работать в относительно небезопасных условиях)⁷⁰. Максимум чего удалось добиться – сорвать планы налоговой реформы противоположного направления (данные предложения были озвучены в Великобритании недолговечным правительством Трасс в сентябре 2022 года и включали отмену максимальной ставки подоходного налога, установленной на уровне 45 %).

Как это часто бывает, мнение о богатых как выгодополучателях кризиса основано на нескольких получивших широкую известность историях успеха, например: швейцарский предприниматель Гийом Пусаз во время пандемии COVID–19 стал одним из богатейших людей в мире благодаря стремительно растущей стоимости на фондовом рынке его онлайн-бизнеса платежных услуг Checkout.com⁷¹; французский предприниматель Стефан Банкель – генеральный директор и совладелец фармацевтической компании Moderna, которая приобрела мировую известность тем, что одной из первых разработала и получила одобрение вакцины от COVID–19, – в 2021 году вошел в список миллиардеров Forbes с состоянием более 4 миллиардов долларов. Однако, безусловно, миллиардер, чаще всего ассоциирующийся у широкой публики с коммерческим успехом в годы пандемии, – это основатель Amazon американец Джефф Безос, который, будучи самым богатым человеком в мире, в 2020 году баснословно разбогател на росте рыночной стоимости его компании. Безоса нельзя винить в том, что он занимался одним из немногих секторов экономики, который стал приносить огромную прибыль в результате неожиданного события⁷². Однако многим и само его поведение показалось хищническим и несправедливым по отношению к сотрудникам. До пандемии они сталкивались с относительно неблагоприятными условиями труда; их, как утверждается, систематически запугивали, чтобы они не жаловались публично; а во время кризиса сотрудники, похоже, не только не выиграли от успеха своей компании, но и подвергались значительному риску заражения. Фирма пыталась подправить свой имидж, например введя временное повышение заработной платы на период пандемии, но это мало помогло: ее основатель стал любимой мишенью кампании, направленной на повышение налогов для богатых. Согласно получившей отклик во всем мире оценке Oxfam[43], которая приводится здесь просто как показатель культурного и социального климата на данный момент, «в сентябре 2020 года Джефф Безос, в то время самый богатый человек на Земле, мог бы лично выплатить каждому из 876 000 сотрудников Amazon единовременный бонус в размере 105 000 долларов из тех средств, которые он накопил только в период с марта по август 2020 года, и при этом оставался бы таким же богатым, как в начале пандемии».

Каким бы ни было личное мнение Безоса, сколько богатые должны платить налогов (в 2021 году он и его компания выразили умеренную поддержку по крайней мере некоторым налоговым реформам, запланированным администрацией Байдена), нужно отметить, что на всем Западе многие богатые также изъявили готовность вносить больший вклад в решение общих проблем. Прямым выражением этого является кампания «Мы верим в налоги», политическое значение которой обсуждалось в предыдущей главе. И все же среди более чем ста подписантов открытого письма, опубликованного этой группой в преддверии Всемирного экономического форума 2022 года в Давосе, не было никого из самых богатых людей в мире. По общему признанию, некоторые из сверхбогатых уже утверждали, что налогообложение наиболее обеспеченных должно быть усилено, и это мнение было высказано задолго до пандемии COVID–19 (Уорреном Баффетом и Биллом Гейтсом). Другие значительно увеличили свой вклад в общество в течение 2020–2022 годов, хотя обычно через свои фонды или другими способами пожертвования; например, Фонд Билла и Мелинды Гейтс выделил несколько миллиардов долларов на борьбу с COVID–19 во всем мире⁷³⁷⁴.

Однако, как было указано в главе 9, добровольное пожертвование – это не то же самое, что обложение налогом, прежде всего потому, что оно не дает обществу возможности распоряжаться данными ресурсами через представительные и демократические институты. Данная проблема значима и в целом при рассмотрении последствий чрезмерной концентрации богатства для западной демократии, но особенно обостряется она во времена масштабных кризисов. Если раньше кризисы давали богатым возможность продемонстрировать свою социальную полезность путем направления части личных средств на общественное благо, во время пандемии COVID–19 этого не произошло точно так же, как этого не произошло во время недавней Великой рецессии. Подобная ситуация чревата тем, что богатые и особенно сверхбогатые в совокупности будут считаться «халявщиками» или спекулянтами. Возможно, утверждение, что это складывающийся паттерн XXI века, было бы скоропалительным. Однако представляется своевременным предупреждение, что если укоренившаяся культурная норма Запада, требующая от богатых вносить больший вклад во время кризисов, действительно существует, то высокая частота различного рода кризисов, которая на данный момент является печальной приметой века, может быстро сделать положение «отстраненных богатых» социально уязвимым. Обычно в задачу историка не входит оглашение нормативных заявлений, но его долг – указать на то, что прошлое может предложить для решения проблем настоящего. Из этого следует несколько заключительных замечаний.

2.1. Долгосрочные тенденции изменения доли богатых в общем богатстве, 1300–1800 годы

2.2. Доля богатства 1 % богатейших людей во Франции, Швеции и США, 1800–2021 годы

2.3. Доля богатства 0,1 % и 0,01 % самых богатых в Дании, Норвегии и США, 1910–2010 годы

2.4. Доля богатства 1 % самых богатых людей в Европе, 1300–2020 годы

2.5. Долгосрочные тенденции в представленности богатых, 1300–1800 годы

7.1. Состав богатых в Вероне, 1409–1635 годы (%)

7.2. Состав верхних 5 % и верхнего 1 % богатых Парижа, 1820–1911 годы

7.3. Доля унаследованного в общем частном богатстве, 1850–2010 годы

11.1. Доля 5 % самых богатых домохозяйств в совокупном частном имуществе Германии и Савойского государства (Северо-Западная Италия), 1300–1800 годы

11.2. Доля 1 % и 0,1 % богатейших домохозяйств в частном богатстве Франции, Германии и США, 1900–2020 годы

2.1. Доля состояний 1 % и 5 % самых богатых людей в Европе и Северной Америке, 1850–2020 годы

6.1. Предрасположенность итальянских богачей к накоплению с XV по XIX век

7.1. Состав очень богатых людей в Британии, 1808–1906 годы (%)

7.2. Состав самых богатых американцев, XIX – начало XX века (%)

7.3. Состав западных миллиардеров и сверхбогатых британцев и немцев, 2001–2021 годы (%)