Дизайнер обложки Юлия Фирсова

– Во-о-о-н он, магазин-то наш сосновоболотский, – показал Федя. – Там про свою Богдановку спрашивайте. Людка, продавщица, тута усё знаить.

Кирпичная коробка магазина несуразно вклинивалась в безлюдную деревенскую улицу.

– Спиртику-то возьмёшь? – Прохор запустил было руку в рюкзак, который всю дорогу держал на коленях.

– Не-не-не! – Федя остановил его жестом широченной ладони. – Я ж кодированный, мне нельзя.

«Ну дела! – мысленно присвистнул Прохор. – Сколько ему? Года двадцать два, двадцать три? А уже кодированный».

– Да ты возьми, возьми! – подхватил Женька. – Мы на деньги, прямо скажем, небогатые. В морге нынче много не платят. Сам не выпьешь – так подгон кому сделаешь. Это ж в наше время универсальная валюта, понимаешь!

– Ишь ты, – усмехнулся Прохор. – Где слов-то таких набрался, чёрт?

– Знамо где. Телевизор нынче все смотрят. Хе-хе!

– А у меня вот телевизеря нету, токо радио, – похвалился Федя. – У нас тута у деревне ни у кого нету. У одного заезжего токо был… Ферьмер. Прибыл к нам соткуда-то с чёртовых куличек. Не то с Великого Новгорода, не то с Твери, не то соттудова соткуда-то – с северо́в, понял? Сельское хозяйство подымать, понимашь. Вот у няво был телевизерь, а у других – ни у кого.

– А почему, собственно, «был»? – поинтересовался Прохор. – Свистнули?

– Да не! Грохнули его, ферьмера-то! – Федя прыснул со смеху, на лобовуху «жигулёнка» брызнула слюна. Он прикрыл рот ладонью. Отсмеялся – взял из-под ручника ветошь, небрежно вытер стекло. – Чем-то, значт, кому-то не угодил, – пояснил он.

– Ну, в общем, не обессудь, дружище, денег не дадим, – вернулся к теме переговоров Женька. – Самим нужны. Зарплаты маленькие, задерживают часто – сам знаешь, как оно щас.

– Да ладно вам, мужики! – Федя дружески хлопнул его по колену – так, словно они знали друг друга с пелёнок, а не полчаса назад познакомились. (Прохор с Женей шли от главной трассы по сосновоболотской дороге, а Фёдор с сельсовета ехал. Видит – двое чапают. С виду приличные. Отчего не подбросить, раз по пути?) – Я ж вам так, по доброте душевной помог, – заверил он. – А то ж сколько идтить пришлось бы. Подольше порыбачите, вам еще во-о-о-о-о-он куда. Пиликать да пиликать. Считай, время выиграли. Если русские друг другу помогать не будут, кто ж будет? Вон какие времена непростые…

– Ну, спасибо тебе, брат. Век твоей доброты не забудем.

Они распрощались, Федя лихо ударил по газам и скрылся за поворотом главной сосновоболотской улицы. Мотор старого «жигулёнка», покашливая, затих вдали.

Прохор с Женькой остались одни посреди одноэтажных деревенских домов, в которых как будто теплилась жизнь. Занавески на окнах, столетники в горшках. Вот только никого вокруг. Ни старухи на завалинке, ни шкодной детской мордашки за окном.

Сонно.

Напротив магазина – сельсовет. Бывший. Окна, двери заколочены. Рядом остановка с волнистым навесом. Краска – синяя, жёлтая – покрылась слоем грязи, растрескалась. Сквозь асфальтированную площадку пробился гордый, стрелой устремлённый ввысь хвощ.

Никто этой остановкой больше не пользуется. Сосновоболотский сельсовет упразднили – закрыли и автобусное сообщение с деревней. А тут, между прочим, несколько сотен душ. Повезло, кто машиной какой-никакой в советское время обзавестись успел. А кто не успел… да шут его знает, как они выживают, ей-богу! Оно и в городе-то жизнь такая стала, что впору удавиться. А тут… Магазин да, наверное, школа полудохлая – больше ничегошеньки и нету.

Погода стояла хмурая, но пока без дождя. Дня три назад перестал, до того неделю лило не переставая. Теперь земля подсохла – и Прохор рассчитывал, что до Богдановки они доберутся легко.

Впервые за несколько лет он выбрался за город.

Все эти годы становилось хуже. Из некогда цветущего областного центра родной город на глазах превращался в большую помойку. Зарплаты и пенсии обесценивались, зато на каждом углу открывались шарашкины конторы по продаже того, сего, пятого, десятого. Торгаши, пьянство, грязь, криминал… Как в дурном сне.

А тут ещё до́ма такое, что врагу не пожелаешь.

Он всерьёз – и всё чаще – задумывался: а не покончить ли со всем этим? Бывало, ночи напролёт, лёжа рядом с охладевшей к нему женой, размышлял над разными способами.

И однажды почти решился. Выбрал место – самый высокий в городе мост. (Мост Самоубийц – так он в народе называется.) Но…

Оказалось, даже незначительная с виду случайность способна круто поменять ход событий.

У него в кармане лежала последняя в его жизни – как он сам думал – пачка сигарет. Он купил её хмурым утром в ларьке на остановке недалеко от дома – как всегда. К обеду, то и дело выходя в серый внутренний дворик морга, скурил полпачки. Около часа пополудни покурить вышел и Женька – только что заступил на смену. Как всегда, в прекрасном настроении. Как это называется?.. Неисправимый оптимист – вот.

Нельзя сказать, что тридцатипятилетний патологоанатом Прохор Сенников дружил с бесшабашным юным санитаром Женькой Бергом. Так, приятельствовали. Друзей у Прохора совсем не осталось – те, что когда-то были, за годы семейной жизни потерялись из виду. Женька и Прохор вместе курили, после трудового дня пару раз захаживали на кружку пива в замызганную закусочную по соседству.

Должно было так случиться, что ровно в тот день, когда Прохор приготовился свести с проклятой жизнью последние счёты, Женька мимоходом обмолвился: «Эх, сейчас бы рвануть куда-нибудь подальше, на рыбалку! И чтоб вокруг никого! Наедине с осенью, так сказать. Так ведь у Паустовского было?»

Глядя, как ветер срывает с тощего клёна листву, Прохор Сенников вспомнил ту осень, когда был пятилетним мальчишкой. Родители на всё лето отправили его к бабке и деду в Богдановку, а забрали обратно в город только с первыми ноябрьскими холодами, когда растревоженная дождями земля покрылась ломкой ледяной корочкой. Он вспомнил, как, одевшись потеплее, дни напролёт пропадал в дичающем деревенском саду, наблюдал за косяками журавлей, что спешили в тёплые края наперегонки с рваными иссиня-серыми облаками. Вспомнил, как удалой ветер обгладывал кроны, как падала на зеркальную поверхность остывшего пруда душистая жёлтая листва. Неказистые деревенские домики, разбросанные по пригорку. Рощицу с тихим маленьким кладбищем, где позже похоронят деда, а вскоре после и бабушку.

Пруд тот был большой, заезжие по незнанию называли его озером. Дед просыпался рано поутру, брал банку с червями, рыболовные снасти и уходил на поросший шепчущим камышом бережок в тени старых ив. Возвращался к завтраку с богатым уловом. Попадались линьки, лещики, плотвички. Иногда клевали окунь, карась, а то и крупная щука. Иной раз дед брал с собой Прохора – если удавалось добудиться: в мёртвый утренний час мальчонка спал как убитый. Особое время. Всё вокруг застывает – словно янтарём залили. По-особенному тихо. Вода чистая-чистая – глаз не оторвать.

Повзрослев, Прохор бывал на рыбалке лишь пару раз в пору не очень-то бурной молодости – с теми самыми друзьями, что потом растворились в наслоениях времени. Никогда это занятие его толком не привлекало. А теперь он вдруг понял: вот что нужно – затеряться на пару дней в глуши да порыбачить.

А что сейчас там, в Богдановке? Уж двадцать лет как нет бабушки с дедушкой. С тех пор мать с отцом ездили туда лишь на Пасху – и то не каждый год. Отец умер восемь лет назад, мать – три года. Прохор уже давно ничего не знал о деревне.

«А давай рванём в выходные! – ответил он Женьке. – Есть одно хорошее местечко у меня на примете».

Решимость отправиться на тот самый мост не то чтобы сдулась, но превратилась в нечто иное – безобидное. Теоретическое.

У Женьки Берга от удивления округлились глаза: говоря о рыбалке, он ничего конкретного не имел в виду и уж тем более ни на что не надеялся. Не дожидаясь вопросов, Прохор сказал: «С меня харчи, с тебя рыболовное».

В тесном сельмаге пахло пылью и хозяйственным мылом. На прилавке – нехитрые хозтовары, пыльные банки с консервами, пачки папирос да бутылки с палёным алкоголем. Деревянные полки для хлеба пустовали. Наверное, хлеб в Сосновое Болото завозили один-два раза в неделю, и местные его тут же разбирали.

За прилавком на табуретке сидела скучающая квадратнотелая продавщица в засаленном колпаке и видавшей виды вязаной кофте. В ответ на приветствие она с тупым удивлением вытаращилась на незнакомцев.

Прохор рассказал, что его предки родом из деревни Богдановки, что сам он провёл там почти всё детство. Спросил, осталось ли что от деревни.

– Вымерла Богдановка. Никого нету. И домов больше нету. Сгорело всё. Токо кладбище остало́ся.

– А пруд?

– Пересох пруд, – безжалостный ответ.

– Как же так… – опешил Прохор.

– А чаго ж вы хотели. Его уж сколько лет чистить некому было. Он же тамошнай, колхознай. Колхоз развалился. А нашим-то, сосновоболотским, он без надобности. У нас своё, ту́тошное озеро, большое.

Можно было бы остаться в Сосновом Болоте, обосноваться на берегу, но Прохору хотелось убраться как можно дальше от людей. А в большой деревне собеседники завсегда найдутся, даже если они тебе не нужны.

Нет, так не пойдёт.

– Вы в Щань поезжайте, – посоветовал старик. Словно из-под земли вырос. – Тама тож озерцо имеется. Дюже красивое, рыбы немерено, людей нико́го. Я помо́ложа был – часто туды ходил. Тута, у Сосновом Болоте, – ето так, для олухов. А вы, вижу, робяты сурьёзные.

Дед объяснил: Щань, мол, – это такой хутор; из Соснового Болота как раз прямиком через Богдановку, кило́метров пятнадцать.

Женя Берг тут же достал неведомо где и как добытую карту советского Генштаба 1989 года, разложил на пустой части взбугрившегося прилавка. Они с Прохором склонились над ней, стали рассматривать.

– Ишь, городские! – по-доброму усмехнулся в бороду дед.

Они быстро нашли на карте хутор Щань – всего-то пара домишек у кромки поля. Может, уже и их нет. А за ними, поодаль в лесу, – прудик. В окрестностях этой самой Щани разбросаны мелкие деревеньки с кладбищами – у какой по одному, а у какой по два, по три.

– Страна погостов, блин, – оценил вполголоса Женька.

Они попрощались с сосновоболотскими и отправились к хутору Щань, через исчезнувшую Богдановку.

Дорога шла через всё Сосновое Болото. Детали улиц одна за другой всплывали в памяти Прохора. Много воды утекло с той поры, когда он, прыщавый мальчишка-старшеклассник, в последний раз ехал этим путём на отцовской машине к одряхлевшей бабушке. За двадцать лет, что прошли, успели умереть и бабуля, и Богдановка, и родители, и даже та страна. А Сосновое Болото почти не изменилось. Он ни разу раньше не выходил здесь из машины, не бродил пешком. Но сколько раз всё это проносилось мимо окна старенького родительского «москвича»… Как не запомнить.

Лишь одна перемена была хорошо заметна: появилось много брошенных домов. Они пока стояли – и стояли крепко, – но на них легла неизгладимая печать запустения – смертный приговор.

Богдановки больше нет. Не станет со временем и Соснового Болота. Здесь больше ни работы, ни денег, ни будущего. Где-то в далёких городах кипят страсти, суетятся людишки-муравьишки, а Сосновое Болото неотвратимо превращается в то, что несколько веков назад дало ему название.

Только они покинули деревню, последние дома сразу скрылись за густым березняком – словно бы и нет тут селения. Лишь хриплые крики петухов оповещали, что неподалёку есть тёплое человеческое жильё.

Дожди последних дней сильно размыли грунтовую лесную дорогу, что змеилась в овраг, а затем по такому же крутому склону поднималась в поле.

Прошли мимо одинокого воинского мемориала. Лесистый овраг сменился распаханным полем, где грачи живились жирными дождевыми червяками. Впереди виднелся зелёный полукруг рощицы. Там притаилось крошечное богдановское кладбище.

Все подходы к погосту оказались распаханы. Прохор предложил заглянуть, Женя не возражал – спешить некуда. От дороги до кладбища метров сто по комковатой свежей земле. Грязь налипала на резиновые сапоги, наливала их влажной тяжестью. Задерживала, мешала идти. Сто метров растянулись на все триста.

Стена жухлого кустарника и берёзовых стволов надёжно скрывала кладбище от праздных взглядов. Пока Берг стоял у края рощицы и курил, Прохор сквозь заросли пробрался на погост, стал ходить среди могил. Их было всего-то пара сотен. Все вплотную друг к другу, многие стёрлись – превратились в малозаметные, поросшие травяными космами бугорки. Много брошенных, со сгнившими крестами, облупившимися памятниками, заваленными оградками. Ни единой тропинки.

Где же участок, на котором похоронены бабушка и дедушка? Он видел его всего два раза – оба на похоронах. И, конечно, ничего не помнил.

Вот!..

Выцветший грязно-синий памятник. В правом верхнем углу ржавчина проела чёрную прореху, через которую перекинулась тонкая паутинка. На фотокарточке деду, наверное, лет шестьдесят. Почти таким он запомнился Прохору в последние годы жизни. Гладко выбритый, с зачёсанными назад волосами. С волевым, строгим взглядом.

А бабушка?

Ей памятника не досталось. Не то денег не хватило, не то родителям просто было не до того. Как поставили после похорон простенький деревянный крест, так он тут и остался. Вот, лежит на земле. Повалился, когда перегнило основание. Беспомощно, навзничь.

Рука потянулась было к кресту, чтобы…

Чтобы что? Поднять? Поставить на положенное место?

Смешно. Горько.

Он развернулся и отправился туда, где Женька, терпеливо дожидаясь спутника, докуривал вторую сигарету. А вслед Прохору суровым немигающим взглядом смотрел дед.

До само́й Богдановки – всего километр с небольшим вниз по косогору.

– Ну, Сенников, и где твоя деревня? – спросил Берг.

– Да вот же. – Прохор кивнул на заросший дурниной островок между колхозным полем и болотистой луговиной.

– Ничего не путаешь? – засомневался Женя. – Может, чуть дальше?

– Это здесь, – уверенно сказал Прохор, хотя сам с трудом узнавал Богдановку в её нынешнем виде. Клочок земли порос травой, мелким березняком, осинником, кое-где заболотился. То тут, то там из жухлого осеннего сорняка выглядывали оставшиеся от изгородей деревянные столбики – единственное напоминание, что когда-то здесь жили люди. Ни дома, ни сараюшки. Видать, всё выгорело во время буйных весенних гроз. Когда жили люди, не вырастал высоченный сухостой, что вспыхивает от одной искры. А теперь…

Он озирал урочище и никак не мог вспомнить, где стоял дедов дом. Где-то во-о-о-о-он в той стороне, направо. А может, и нет. Наверное, в отсутствие жителей рельеф мог чуточку поменяться. И это «чуточку» сделало его неузнаваемым.

А во-о-о-о-о-о-о-о-он там, в стороне от деревни, на границе с луговиной, когда-то был окружённый деревьями колхозный прудик. Теперь непролазные заболоченные джунгли.

Он оглянулся, чтобы бросить прощальный взгляд на деревенское кладбище, что осталось далеко позади. Там деревья под вялым ветерком тихо роняли листву на старые могилы.

Какое-то движение. Странное, чужеродное. Чужецветное.

На самой кромке рощицы показались двое – женщина вела за руку мальчишку лет восьми. Они скрылись за холмиком, удаляясь в сторону Соснового Болота.

«Откуда они взялись? – мысленно удивился Прохор. – Дорога тут одна. С какой стороны ни приди, мы бы их заметили».

Он успел разглядеть одежду женщины. Длинная чёрная юбка, тёмно-зелёная кофта, на голове красный платок. Почти так одевалась его бабушка в редкие праздники с шумными деревенскими застольями.

Они шли по просёлочной дороге, минуя луговины, рощи, поля. Кое-где грунтовка была хорошая, кое-где – в самых низинах – скопились широкие, редко высыхающие лужи. Местами приходилось пробираться по скользкой грязи.

Они почти не разговаривали – лишь изредка перекидывались фразой-другой. Каждый думал о своём. Тишина, сотканная из заунывного воя ветра, к беседам не располагала. Да и не в том настроении был Прохор. Он уже и забыл, что такое хорошее настроение и каково это – прожить хотя бы день без тревожного сумрака на сердце.

Хмурилось. Собирался дождь. На фоне помрачневшего неба прочертились силуэты убогих крыш.

Путники сверились с картой – убедились, что двигаются в верном направлении. Однако до Щани было ещё далеко – окажутся на месте только к вечеру, не раньше. А впереди их ждал посёлочек со странным названием Куклы.

Почти мёртвый. Лишь пара-тройка обитаемых домов. Остальные скособочились, ставни наглухо законопачены, калитки вросли в землю. Давно не поновлявшийся асфальт на единственной улице растрескался, сквозь трещины пробились робкие пока стебельки.

В Куклах не встретили ни души.

Улица закончилась – оборвалась – и вновь потянулись вдаль бесконечные поля с редкими лесополосами.

Брошена машинно-тракторная станция. Заржавела побитая непогодой техника.

Вдалеке зашумел дождь. Гул нарастал.

Кладбище. Побольше, чем богдановское. Наверное, на две деревни – Куклы и Москали.

Москали – судя по карте, несколько лет назад многолюдное селение – превратились в непролазное урочище с покосившимися опорами ЛЭП без проводов.

Ещё одно кладбище, а рядом – бывший посёлок Малаховский, тонкая полоска одичалых яблонек вдоль речушки. Сохранилось лишь последнее пристанище обитателей. Будет ещё десятки лет возвышаться средь полей, видное за вёрсты – даже когда последний деревянный крест превратится в труху, а последнее надгробие перержавеет.

Эти брошенные, глухие места, где когда-то кипела жизнь, не развеивали мрачную тревогу Прохора, а лишь сгущали, добавляли чёрных красок. Он должен быть рядом с сыном, в любую минуту бежать за лекарствами, продуктами – чем угодно, что понадобится. А он вместо этого поехал к чёрту на рога с морговским балагуром Женькой. На рыбалку, которой никогда не увлекался.

«Хотел развеяться, отдохнуть от горьких хлопот? Получай. Нравится?» – недобро усмехался он сам себе.

За бывшим Малаховским дорога круто свернула вправо и дальше тянулась меж двух лесополос.

На землю упали первые капли дождя.

В Щань пришли ранним вечером – как и рассчитывали. Моросил мелкий настырный дождик. Небесная серость навалилась на поля, луга, урочища. Ни души кругом. Вот-вот стемнеет.

Хутор чернел продолговатой ложбиной вдоль леса, где, по словам сосновоболотского старика, пряталось озерцо с хорошим клёвом.

Палатку ставить не пришлось: в Щани остался один дом, а возле него – навес. Домишко – этаж да чердак, две комнаты. Внутри ничего – ни мебели, ни одежды, ни посуды. Судя по всему, гости сюда захаживали и раньше – выпотрошили хибарку, вынесли всё мало-мальски пригодное для бытовых нужд да разведения костра.

Обосновались в доме. Сбросили рюкзаки, поставили удочки в угол. Расстелили на подоконнике газету, на неё выложили нехитрую снедь – хлеб, банки с тушёнкой, пакет весовых макарон, пачку чая со слоном. Три бутылочки морговского спирта. Алюминиевые кружки, перочинный нож, ложки, миски – всё сюда же. Женька вызвался разведать дорогу к озерцу. Сверился с картой, ушёл в лес. А Прохор взялся за нелёгкое в такую дрянную погоду дело – костёр.

Хоть во дворе и стоял деревянный навес, пришлось здорово повозиться, чтобы разжечь огонь: горючий материал-то весь сырой. Оставшиеся газетные листы ушли на просушку палых листьев. Прохор долго и осторожно подкладывал в робкое пламя листочки, травинки, щепочки, сосновые иголки. Лелеял, пока оно не окрепло, стало увереннее. Тогда в ход пошёл валежник. Разгорелся весёлый, трескучий огонёк.

Как только костёр смог гореть без поддува и непрерывной подпитки, Прохор поднялся на ноги, полюбовался весёлым трескучим пламенем. Осознание того, что он создал что-то своими руками, своим трудом, вызвало чувство удовлетворения. Первая по-настоящему приятная эмоция за этот день.

В лесу, в той стороне, куда ушёл Женька, мелькнуло что-то красное. Лишь на миг. Странные дела. Берг ведь одет в походный камуфляж да резиновые сапоги, ничего красного.

Прохор ещё долго вглядывался в чащу – пока льнущие друг к другу голые стволы не пришли в тошнотворное движение. Больше красное не мелькало. «Показалось», – решил он.

Женьки не было долго. Прохор колдовал над костром и с беспокойством поглядывал на лес, который становился всё темнее, неприветливее.

Послышались уверенные шаги по листве. «Наконец-то. Слава богу».

Берг показался среди ближайших к хутору деревьев. Ничего красного на нём и вправду не было.

– Ты чего так долго? Я уж было забеспокоился.

– Обходил озерцо кругом. Там даже какие-то остатки причала есть. Место – закачаешься! Рано утром клёв будет во! – Он поднял вверх два больших пальца.

– А будильник ты с собой взял?

– Обижаешь!

– Во сколько побудка?

– В четыре ровно.

Макароны быстро сварились на весёлом костерке. Рыбаки сняли котелок, слили воду. Женька вывалил туда тушёнку из вскрытой банки. Осклизлая масса шлёпнулась на макароны, разошлась бурым жирным пятном. Он сосредоточенно, тщательно, с любовью перемешал всё ложкой, выловил и выбросил лавровый лист.

Надвинув капюшоны почти на самые глаза, они намахнули по стопке спирта. Стало теплее. Хоть морось и противная, а запираться в затхлом доме всё равно совсем не хотелось. Они сидели на крыльце, сосредоточенно ели, клацали ложками о миски. Прикончив свой ужин, Женька сыто крякнул, хлопнул ладонями по коленям. Подавил тяжёлую отрыжку, сказал:

– Хорошо сидим! Жаль, Ленин не дожил!

С этими словами он вскочил и исчез в доме, чтобы вернуться со стареньким радиоприемником «Вега-341», клееным-переклеенным синей изолентой.

– Музыки не хватает, – пояснил Берг, усаживаясь обратно на крыльцо. – Для души.

Выдвинул антенну, стал крутить колёсико. Динамик издал короткий хрип. Потом то сердито шипел, то насупленно молчал. Лишь изредка за завесой фонового шума слышались голоса, но слов было не разобрать.

Берг долго насиловал колёсико, матерился сквозь зубы.

– Тут с этим туго, – сказал Прохор, отставляя в сторону пустую миску.

Женька прекратил дрыгать колёсиком, с подозрением взглянул на спутника.

– В смысле? – спросил он.

Прохор закурил и тупо уставился на костёр, отвечать не торопился.

– Тут почти не ловит, – объяснил он после долгой паузы. – У моего деда тоже был приёмник. Иногда получалось словить «Маяк» – и всё. Дед говорил, тут рядом какой-то секретный военный объект, много помех делает.

– Чё за объект?

– Он толком не объяснял никогда. Наверное, сам не знал. Мы через приёмник иногда слышали обрывки переговоров. Кажется, тем же голосом, что сейчас. Тогда было малость поразборчивее, шум не такой сильный. Может, до сих пор эта штука работает.

– И что говорили?

– Какой-то несвязный набор слов. Уже толком не вспомню.

Ты не мужик, ты дерьмо. Ни семью обеспечить не можешь, ни сына нормального зачать. В тебе нет стержня. Тряпка. Чмо.

Женька почти весь вечер воевал с радиоприемником, лишь изредка взрывался потоком словес на вольную тему. А Прохор угрюмо напивался. Временами перебрасывался с приятелем парой слов. Разговор не клеился. Каждому было хорошо с самим собой: Женька мог часами бубнить в пустоту, а Прохор – просто молчать, созерцая костёр на фоне непроглядной сырой тьмы.

– Сенников, что за беда у тебя в семье стряслась? – спросил Берг. Совершенно неожиданно для Прохора он перестал балагурить, посерьёзнел. И было в этом что-то очень неестественное, даже насмешливое.

– Я спать, – бросил Прохор. Проглотил спирт из зажатой в пальцах стопки, поднялся и отправился в дом.

Там он обустроил себе спальное место, как следует укутался. Голова оставалась ясной. И в неё лезли дурные мысли.

Он ведь подумывал отказаться от поездки – несмотря на свой первоначальный энтузиазм. Пойти к соседке-пенсионерке, набрать Женькин номер (у Прохора дома телефона не было) – оправдаться, что, мол, семейные дела не позволяют.

И если бы Таня не сказала то, что сказала, он бы так и поступил – пошёл бы на попятную: его воодушевление иссякло уже к вечеру того дня, когда они с Женькой договорились. Запал угас.

Таня, как всегда, завелась с полуоборота и на ровном месте. Но в этот раз зашла дальше обычного. «От тебя помощи никакой. Ты не мужик, ты дерьмо. Ни семью обеспечить не можешь, ни сына нормального зачать. В тебе нет стержня. Тряпка. Чмо. Я жалею, что вышла за тебя замуж».

ни сына нормального зачать

Она оскорбила Егорушку. Сынишку. Признала, что ненавидит его. Может быть, не всегда, но очень часто ловит себя на этой мысли. И вот – она эту мысль наконец высказала.

Таня стала противна Прохору. И дом ему тоже опротивел. И быт. И незримый четвёртый член семьи – Егорушкина болезнь. Она могла обостриться в любую минуту…

Он нужен дома. Нужен не этой гадине, а сыну.

Гадине? Неужели он теперь только так будет думать о ней? А если она в сердцах сморозила глупость, но ничего такого на самом деле не подразумевала?..

Он просто сказал: уезжаю, мол, на рыбалку на все выходные; раньше вечера воскресенья не жди. Она приняла известие на удивление легко: «Ну и проваливай на свою рыбалку».

Он был нужен дома. Нужен сыну.

Но он сбежал. В этот раз – лишь на два дня.

– Ты не мужик, ты дерьмо. Ни семью обеспечить не можешь, ни сына нормального зачать. В тебе нет стержня. Тряпка. Чмо.

– Ты сама-то кто? Сраная училка! Уборщица в вашей замызганной школе получает больше, хоть и тоже с задержками! Тварь, если хочешь равных прав, то и обязанности на себя бери те же, что и мужчина. Тварь! Тварь! ТВАРЬ!

– Ты не мужик, ты дерьмо. Ни семью обеспечить не можешь, ни сына нормального зачать. В тебе нет стержня. Тряпка. Чмо.

– А ты сама-то…

Он открыл глаза.

Это из радиоприёмника?!

Нет, приснилось. Конечно, он так не говорил. Не умел. Не осмелился бы. Не позволило бы воспитание…

Приснилось. Но «Вега» всё равно работает. Шипит как ошалелая. Видать, Берг, дурак, крутил-вертел своё колёсико, а выключить чёртову хреновину позабыл спьяну.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Слова, знакомые с детства! Мда… оказывается, где-то в этих краях среди болот до сих пор работает то самое радио – не то военных, не то КГБ. Вот тебе и рухнул Советский Союз…

А может, станция все эти три года после развала сама по себе вещает? Бросили аппаратуру включённой. Запись снова и снова проигрывается.

Голос тот же, что много лет назад. Точно: запись…

Он нашарил впотьмах приёмник – тот почему-то оказался совсем рядом, почти под ухом. Выключил. Улёгся, закрыл глаза. Но сон никак не шёл. С четверть часа Прохор ворочался с боку на бок. Укутывался поплотнее, слушал тихий шелест дождя по крыше.

А почему Женькиного храпа не слыхать? Он ведь вчера нагрузился мама не горюй. Должен бы храпеть.

Но не храпит.

Боже, какие глупости! Ну, не храпит – и не храпит. Некоторые люди не склонны.

Прохору не хотелось понапрасну будить товарища, поэтому он замер и подождал несколько минут, пытаясь хоть краем уха уловить звук Женькиного дыхания.

Не уловил.

– Жень, – тихонько позвал он.

Нет ответа.

– Женя, – позвал громче, откашляв ночную мокроту.

Молчок.

– ЖЕНЯ!

Плохо дело. Если парня здесь нет, то выходит, что уже давно: минут двадцать назад Прохор проснулся.

Кряхтя он поднялся, подошёл к подоконнику, где они оставили керосиновую лампу. Зажёг – не с первого раза: спички немного отсырели.

Когда тусклый свет уверенно заплясал по комнате, он огляделся.

Никого.

Протёр глаза, облизнул губы. Во рту стоял противный привкус.

Где Женька? Явно ведь не пописать пошёл. Это заняло бы минуту от силы: на крыльцо вышел – и готово дело.

Он ещё какое-то время стоял в сыроватом полумраке комнатки в брошенном хуторском домишке, слушал вкрадчивый шёпот октябрьского дождя и гул в голове – последствие вечерних возлияний. Он не то чтобы много выпил, но медицинского спирта много и не нужно.

А Женька-то вчера перебрал. И хорошо перебрал! Прохор отправился спать, когда приятель, пьяно обняв его за плечи, принялся навязчиво расспрашивать о семейных неурядицах. На работе давно ходили слухи. Теперь Берг, надравшись, желал знать всю подноготную. Посчитал, что раз приехали на пару в глушь, то друзья навек.

Чёрта с два! Настырные пьяные попытки влезть в душу заставили Прохора полностью закрыться, запереться от Женьки. «Закончится завтра эта клятая рыбалка, вернёмся в город – и опять разойдёмся своими стёжками-дорожками, словно и не было ничего», – пообещал он себе, отправляясь на боковую.

Он точно помнил: Берг вскоре тоже отправился спать. Завалился на свои пожитки, засопел. Тогда ещё подумалось: хорошо, что молодой ничего не учудил по пьяной лавочке.

И всё-таки, выходит, учудил.

Неужто в полубреду отправился на озерцо удить рыбу? Мог, конечно. Даже без снастей. Вон они, так и стоят в углу, нетронутые. Если не поспешить на помощь, замёрзнет. Прохор за годы службы в морге насмотрелся на «мерзляков». Почернелые носы и конечности, синюшные лица. Почти всегда пьянка, долгая дорога домой, беспамятство, непреодолимое желание поспать в ближайшем сугробе. Реже – поскользнулся, ударился затылком о лёд или бордюр, а дело было поздней ночью, и никого не оказалось поблизости. Или никто из прохожих не захотел помочь. Это сплошь и рядом – не только зимой. Случаев переохлаждения хватает и осенью, и даже летом, если где-нибудь за городом. Околеть в ненастную ночь в лесу – раз плюнуть.

Он тяжело вздохнул. Нужно идти спасать Женьку, пока не поздно. А может быть, уже и поздно… Дороги к озерцу он не знал, но примерно представлял себе расположение водоёма. Повезло, что идти недалеко.

– Балбес ты, Евгений, – полушутливо произнёс вслух Прохор, пытаясь хоть как-то себя подбодрить.

Запахнулся поплотнее, накинул капюшон, прихватил с собой зажжённую керосинку и отправился в путь.

Вода была повсюду. Сыпалась моросью с неба, капала крупными каплями с шифера, с деревьев, с кустов, с каждой травинки. Пропитывала землю, палую листву, кротовые кучи. Въедалась, как кислота, в самую сокровенную плоть земли.

Он прочавкал резиновыми сапогами до кострища, которое, хоть и под навесом, превратилось в размазанную по земле чёрную кашу. Обходя дом кругом, споткнулся о спрятавшуюся в траве кочку, потом о бревно. Чертыхался вполголоса.

Эх, быть бы сейчас дома, в тепле, – подумал он, на миг забыв о…

Ты не мужик, ты дерьмо.

Чёрт его знает, где лучше – дома или здесь.

Может быть, тут всё же спокойнее? В конце концов, кто такой ему этот раздолбай Берг? Никто. Уж точно не друг. Приятель – и то с сильной натяжкой. Станет ли Прохор горевать, если Женька сгинет среди этих лесов, луговин и болот?

Вряд ли. Он сам порой удивлялся, насколько безразличны ему стали беды окружающих.

Вновь в голову полезли мысли о медленно угасающем ребёнке. Слёзы. Бледное личико. Крики боли по ночам.

И жена. Которая быстро сдалась. Показала, что никогда не была готова к настоящим трудностям…

Где-то поблизости раздался высокий, отрывистый, хрипловатый крик:

– А-А!

Боль? Страх? Отчаяние? Безумие?

Прохор застыл на месте, похолодел.

– А-А!

Женька? Заплутал в трёх соснах, промок насквозь? Спирт взвинтил нервы, и теперь он не может выговаривать слова – только орёт?

– А-А!

Дурак ты, Прохор. Это обыкновенная лисица. Ты ж сам из детства помнишь, что их в этих местах пруд пруди…

– А-А!

Керосинка давала мало света. Он видел лишь на метр-полтора дальше своего носа. Только жухлый хмызник. Лисицы не видать.

А ведь она может оказаться бешеной…

Никаких следов Женьки вокруг дома.

Неужто и впрямь отправился к пруду? Тогда пиши пропало. Там он спьяну легко мог захотеть искупаться. Мог утонуть в ледяной воде. Или увязнуть в топи.

Делать нечего – нужно идти искать там. Авось удастся спасти дурака. Как бы самому не заблудиться.

Он обогнул дом и вновь оказался во дворе, откуда тропинка вела к водоёму. Тропинку он так и не отыскал – настолько всё слилось под пеленой дождя в неверном свете лампы.

Перед глазами мелькнуло красное. Какая-то тряпка. Или предмет одежды. То, чего здесь и сейчас точно быть не должно. Ярко-алое.

Он остолбенел, страшась выхватывать из темноты то, что мельком увидел. С трудом поборол желание ринуться прочь.

– А-А!

От нового лисьего крика сердце ухнуло на дно желудка. Прохор дёрнулся. Дёрнулся луч лампы.

Ярко-красная материя.

Вышитый узором тёплый платок – деревенские старухи повязывают такими голову.

Под деревом – две неподвижные фигуры, маленькая и побольше. Маленькая – похоже, мальчик лет восьми. Школьный костюм сидит на теле так же несуразно, как сидел бы на строительных ко́злах. Костюмчик из стратегических советских запасов. На плече нашивка с изображением книжицы и солнца. Один рукав длиннее другого.

Мальчугана держала за руку сгорбленная старуха в праздничной зелёной кофте, чёрной юбке по щиколотку и… том самом домотканом красном платке с бахромой.

Неподвижные, как деревянные истуканы. Черты лиц, словно восковые, расплылись в тусклом, дрожащем свете, который едва пробивался сквозь рыхлую стену дождя.

Прохор уже видел этих двоих. Днём у богдановского кладбища. Вдалеке. Бабка в красном платке вела за руку своего несуразного внука.

И вот, они здесь. Сейчас, ночью.

От испуга у Прохора сбилось дыхание. Он не знал, что говорить. Не понимал, что делать.

Они с Женькой без спроса заняли бабкин дом?

Он мучительно проглотил застрявший в горле ком. Хрипло произнёс срывающимся голосом:

– Это ваш дом?

Парочка молчала.

– Вы из Щани?

Молчок.

– Или из Богдановки?

Сердце билось, словно птица в силке.

Чёрт возьми, да они, может быть, боятся тебя больше, чем ты их! Внук приехал к бабуле на выходные; они навестили могилы родственников… Почему именно на богдановском кладбище – в такой дали отсюда? Да шут их разберёт! Даже самым странным явлениям можно найти логическое объяснение. Старушка, может, плохо соображает. Где-нибудь на развилке свернула не туда и…

– Мы заняли ваш дом?

Вопрос глупый. Дом заброшенный, пустой. Был бы жилой – хозяева б его заперли. Да и Прохор с Женькой не дураки – ни в жизнь не залезли бы ночевать, если б чувствовалось недавнее присутствие хозяев. Оно всегда чувствуется. А тут…

– Мы ничего плохого не хотели, просто…

Как только он сделал шаг к бабке с внучонком, те на шаг отдалились. Передвинулись, хотя ни единый мускул у них не шевельнулся. Как шахматные фигуры невидимой рукой.

– Я сплю, что ль?.. – тихо спросил Прохор у пустоты.

Силуэты мелко задрожали – словно их вот-вот разорвёт. Стал слышен грозный рокот. От парочки исходило слабое, дымчатое болезненно-голубое сияние.

Забыв об осторожности и не глядя под ноги, он ринулся к дому. Споткнулся о кочку, шлёпнулся ничком в холодную грязную воду.

Лампа отлетела в сторону, погасла, потерялась из виду.

Задыхаясь от страха, он кое-как поднялся. Путь к жилищу освещало голубое сияние.

– У каждой захолустной русской деревеньки есть свой погост. И даже у каждого хуторка. А у каких-то деревень по два, по три погоста. Границы селений часто перекраивались. Умирали семьи, мог порой исчезнуть и целый род. А места захоронений нередко были родовыми, а то и семейными – совсем крохотными. Вымирает, погибает, переезжает на новое место семья – кладбище бурьяном и зарастает. На лошадях по нашим-то почепским лесам да топям на такие расстояния ходить – свет не ближний. А если конь, не дай бог, в болоте увязнет? Потому кладбища деревенские и бросали – если с места навсегда снимались, то к родным на могилки уж больше не ездили. И лишь по старым картам да наводкам старожилов можно разузнать, где когда чего было.

Исчезло село – заросло кладбище. И не надо много времени, чтоб оно стёрлось. За полвека любой деревянный крест без поновления в труху рассыплется. То же самое с гробницами: раньше-то их тоже из дерева делали, никаких вам железных да каменных. А дерево – оно быстро гниёт.

А холмики… а что холмики? Травой зарастут, корни их помаленьку разворотят – вот и конец. Нету больше могилки. Была – и нету.

А потом где-нибудь поблизости новый погост делают. После войны их особенно много новых повырастало – как грибы. Старые стирались, новые уж в других местах делались.

Повсюду эти курганы да рощи, где раньше кладбища были. Повсюду. Даже вот под вашим домом. Кости ещё глодает сырая земля, а наверху уж новая деревня стоит. Или новый городской микрорайон.

Вся Россия-матушка – одно большое кладбище. Под землёй – слои да слои мертвецов…

Вон, в Михайловке нашей – одно кладбище общедеревенское, одно родовое, одно семейное. Тимофейки Герасимова и жена тама, на семейном, упокоилась, и дети, и племянник. А самого Тимофейку в лагеря угнали. Как подкулачника. Много тогда народу-то полегло, ой мно-о-о-о-о-о-ого. Тяжкий был год…

Прохор задремал, лишь когда отзвонил, отдребезжал заведённый Бергом на четыре утра сварливый будильник. Ещё нескоро робкая утренняя серость проклюнется сквозь черноту дождливой ночи.

Он уснул, забившись в угол, с топором в обнимку. Долго просидел так, боялся шевельнуться: воображение рисовало бабку с внучонком, стоящих на крыльце за дверью, запертой на хлипкую щеколду. Так и задремал.

Неизвестно, сколько бы пробыл в тяжёлом забытьи, если б не разбудила проклятая «Вега». Слушая старушечье шамканье о деревне Михайловке, он продолжал сидеть с закрытыми глазами, съёжившись. От неудобного положения ныли мышцы. Ныли кости. Ныли сухожилия. Ноги занемели, стали деревянными.

«Вега»…

По крыше глухо, лениво молотил похмельный дождь.

Мысли худо-бедно пришли в порядок, в памяти восстановились события…

Это и вправду было? – подумал он.

Пожалуй, про бабку с внучонком примерещилось. Или приснилось… Он вообще выходил ночью? Или просто спал и видел сон? Но тогда почему сейчас сидит в углу с топором в обнимку?

И почему играет «Вега»?

А, да! Женька вернулся! Шалопай поганый! Это он радио включил. Дурак…

Прохор наконец открыл глаза. Женьки в доме не было.

Конечно, как же он мог вернуться, если дверь заперта на щеколду?..

А была ли она заперта, когда Прохор ночью выходил искать Женьку? Похоже, что так.

А выходил ли Прохор? Или всё же приснилось?

Если приснилось, то как могло получиться, что Берг вышел, а дверь потом оказалась заперта на щеколду?..

Не надо было пить вчера – вот что. Мера – понятие растяжимое. Спирт не пиво, с ним осторожность нужна.

Он кое-как заставил мышцы работать, поднялся на ноги.

Дождь не только молотил по крыше, но и стукал по полу. Именно в эту ночь кровля домишки прохудилась. Капало из прорехи редко, но к утру успела натечь лужица.

– Много тогда народу-то полегло, ой мно-о-о-о-о-о-ого. Тяжкий был год…

Михайловка… Знакомое название. Нет ли тут рядом Михайловки? Может, и есть. Кажется, видел на карте. Наверняка деревень с этим названием прорва по всему Союзу…

Он потянулся к приёмнику, чтобы выключить. Словно почувствовав, что он собирается сделать, «Вега» прервала рассказ о сталинских репрессиях на деревне. Из динамика донёсся хриплый шум переключения.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Мужской голос с металлическими нотками, словно пропущенный сквозь несколько динамиков.

Пси-волна…

Что-то такое Прохору попадалось не то в какой-то современной книжке, не то в журнале…

В горле стояла шершавая, колючая сухость. Промочив глотку водой из пластиковой бутылки, он долго вглядывался в мутные мокрые силуэты за окном – раздумывал, что делать дальше.

При свете дня отыскать озерцо оказалось нетрудно. К нему привела узкая, но хорошо утоптанная тропинка, что хитро петляла меж деревьев. Водоём маленький, окружён топью. Подход всего один – и тот почти затоплен дождями. Едва удалось отыскать среди пожелтелого камыша. Границы берегов размыты. Не провалиться бы…

Осторожно ступая, он двинулся поближе к тому месту, где из воды торчали гнилые обломки деревянных мостков. Остановился, когда нога сочно чавкнула и утонула по щиколотку. Оттуда открывался вид на всё вышедшее из берегов озеро, обрамлённое седым, изрядно полысевшим камышом.

Женьки не видать. Либо потерялся и шастает в окрестностях, либо утоп. Утопнуть много ума не надо – достаточно пьяному поскользнуться в грязи да ухнуть в лужу поглубже. Так, наверное, и случилось. Через месяц придут холода. Лежащее ничком тело покроется ледяной корочкой. Потом пойдёт снег. С первым апрельским теплом труп вспухнет, начнёт разлагаться и вонять. Вернутся из спячки дикие звери, придут на пир. Что не доедят они, то дожрут жуки да червяки. До голых косточек охотнички тоже найдутся. Бабка сварганит для внучонка наваристый бульон.

– Нет уж, сам я тебя в этих дебрях не отыщу, – сказал Прохор вслух, озираясь. – Пусть менты ищут.

Продрогшие в котелке макароны с тушёнкой аппетита не вызывали. Но поесть было нужно – путь предстоял неблизкий. Он силком запихал в себя добрую порцию, заел хлебом, запил стылым чаем. Накрыл котелок крышкой, поставил в угол. Сунул в рюкзак оставшуюся банку тушенки. На клочке газеты написал карандашом: «Ушёл в Сосновое Болото искать участкового. Тебя искал, не нашёл. Прохор». Оставил на видном месте.

Женькины пожитки аккуратно сложил у стенки, ничего не взял – даже топор оставил. Мало ли, вернётся Женька. Хотя Прохор был уверен: не вернётся.

В сухую погоду идти по этой просёлочной дороге было легко – можно сказать, одно удовольствие. Зато после хорошего затяжного дождичка она раскисла, расхлябилась. Ноги если не скользили, то увязали. На сапоги налипали жирные комья глинистой грязи.

Часа через два он понял, что не узнаёт местность. Они с Бергом тут точно не проходили. Впереди за пеленой дождя виднелся протяжённый ступенчатый склон, в конце которого, вдалеке, тянулась ЛЭП.

В другую погоду и при других обстоятельствах картина могла бы захватить дух. Но сейчас Прохор лишь скрипнул зубами. Он явно не туда свернул и уже, возможно, оставил позади Богдановку с Сосновым Болотом.

Придётся возвращаться, искать другую развилку, чтобы пойти на север – в большое село Красный Рог.

Он хотел закурить, но за время пути сигареты и спички отсырели в кармане, превратились в кашу. Всё обернулось против него.

Времени прошло ещё с час или полтора. Дорога с каждым шагом становилась хуже, а дождь – напористее. Уже не моросил, а лил. Двигаться приходилось не по само́й дороге, а вдоль – по кромке. Здесь пучки травы пока ещё не позволяли почве превратиться в коричневый кисель.

Местность пошла под уклон, и вскоре путь преградила вода – лужа размером с озерцо. Затопила дорогу, часть поля. Лишь кое-где над покрытой рябью поверхностью проглядывали, словно зовя на помощь, утопающие травы.

Он попробовал перейти лужищу вброд, но через пару шагов нога провалилась, в сапог через край хлынула ледяная вода. Мышцы зашлись в судороге.

Отпрянул на шаг, едва не ухнул спиной в грязную жижу. Ручейки потекли с края капюшона на лоб, залили лицо. Струйка пробралась за ворот, под свитер.

За лужей – крутая горка. Просматриваются две глубокие колеи – кто-то когда-то забуксовал. Поросли́ высокой травой, которая от дождей приникла к земле. Там обогнуть самые трудные места тоже будет непросто: по сторонам – непролазный хмызник.

С Красным Рогом не вышло. Придётся возвращаться в Щань, искать третий путь. Наверняка есть дорога на юг, в Трубчевский район.

Переступил порог хуторского дома. Комната – сырая, холодная, но хотя бы без хлещущей сверху воды, без ветра, что норовит пробраться под одежду. Плотно прикрыл за собой дверь. Отряхнулся, скинул плащ – тот беспомощной мокрой кучкой плюхнулся на грязный пол.

Когда в ушах стих шум дождя, Прохор услышал голос. Женский. Сквозь помехи.

– Ты знаешь край, где всё обильем дышит,

Где реки льются чище серебра,

Где ветерок степной ковыль колышет,

В вишнёвых рощах тонут хутора…

Как будто специально подгадали под его возвращение. Немолодая женщина-чтец продолжала торжественно вещать. Прохор стоял столбом, растерявшись. Кто включил «Вегу»? Он ведь точно помнит, как перед уходом выключал.

Тьфу, чёрт бы подрал эту поганую Щань и эту злосчастную рыбалку! И этого Женьку… Впрочем, с Бергом чёрт уже, видать, работает – взял в оборот, так сказать.

Здесь, где октябрь с его дождями и пронизывающими ветрами воет волком в зарастающих бурьяном полях, высокопарное стихотворение о «цветущей грече», «золотых нивах» и «лазури небес» звучало издевательски. Прохору почудилась злая, насмешливая нотка в женском голосе, что непоколебимо декламировал из динамика.

– Ты знаешь край…

Кто это? Стихи знакомые. Наверное, когда-то давно проходили в школе. Проходили мимо. Прохор никогда уроки литературы не любил: вела их грымза, способная к каким угодно шедеврам убить интерес.

Толстой. Точно. Алексей Константинович. Граф. Великий русский поэт. Гордость наших мест.

А ведь он, этот ваш Толстой, как раз здесь, недалеко, жил, сочинял, охотился. Это что, какая-то местная радиостанция? Красный Рог – место хоть и известное, но всё равно захолустное. Тут дай бог сельсовет худо-бедно работает. А чтобы радиостанция… Или она нелегальная?

С другой стороны, кто с риском схлопотать уголовку станет самовольно занимать радиоволну, чтобы тётка средних лет читала слушателям старые вирши? Если б для политической агитации, демократов свергать – это ещё понятно…

– Ты знаешь край, где Сейм печально воды…

Чтица запнулась, прокашлялась – громко, влажно, не стесняясь. Прямо в микрофон. Даже рот рукой не прикрыла. Прохор невольно представил, как коричневая, словно грязь с просёлочной дороги, мокро́та шлёпается на стол.

– … Меж берегов осиротелых льёт…

– Тьфу, ёб твою! – с алкоголической хрипотцой в голосе выругалась женщина. Вновь хорошенько прокашлялась. Продолжила:

– Над ним дворца… кхгм… разрушенные своды,

Густой травой давно заросший вход…

На последних трёх стихах голос загрубел, стал как у матёрого уголовника-рецидивиста.

– Стихотворение было написано в одна тыща восемьсот сороковые годы, – сообщил преобразившийся до неузнаваемости вещатель.

Помехи.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Опять эта пси-волна. Неужели военные действительно ставили здесь эксперименты над людьми? Выходит, и продолжают?

Раньше Прохор не верил в истории про психотронные генераторы – считал их уткой распоясавшихся на закате перестройки газетчиков.

А что, если?..

Да ну, чёрта с два! Слово «пси-волна» может означать что угодно, оно не обязательно связано с гипотезой о психотронных генераторах.

Конечно, это военные, но всякие выдумки диссидентов об опытах над людьми вряд ли стоит принимать всерьёз. Ну да, есть поблизости некий военный объект. Судя по всему, до сих пор действует. Вон, координаты какие-то передают. А что это за литературные упражнения у них в эфире – уж им самим видней. Для чего-то оно, видать, нужно…

Приёмник повторил. Как показалось Прохору, чеканнее, настойчивее:

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Динамик пару раз крякнул, хрипнул. Замолк.

Надо было перевести дух, ещё разок перекусить – мало ли, когда теперь получится.

Он кое-как снял сапоги, поставил в угол, один – подошвой вверх, чтоб вытекла вода, что чавкала внутри. Носок промок насквозь, но Прохор не стал его стаскивать: на теле быстрее высохнет. Принялся растирать. Когда кровь разогрелась, устроился поудобнее на полу. Хлебнул холодного чаю из термоса. Поставил перед собой котелок, снял крышку. Студенистое месиво пахну́ло пряно-мясным ароматом.

Поел.

Стало клонить в сон. Укутаться бы поплотнее да провалиться в забытьё…

Надо возвращаться домой. Но прежде известить милицию, что без вести пропал человек.

Где тут ближайший населённый пункт из тех, что южнее?

Его всё ещё мучил вопрос: КТО мог включить радио? И тогда в голову закралась крамольная мысль: а что если Берг всё это время его разыгрывает? Что Прохор знает об этом парнишке? Да ровным счётом ничего. Мог ли шалопай устроить эдакий грандиозный розыгрыш?

Почему, собственно, нет?

Он и включил приемник? Или бабка с внуком шалят? Может быть, они сумасшедшие? Сбежали из-под присмотра родственников и шатаются по окрестностям неприкаянные?

Да уж… Гадать бессмысленно. Нужно свыкнуться с простой мыслью: разумное объяснение происходящему есть. И оно даже проще, чем можно себе представить…

Зевая, он достал из рюкзака карту, бережно развернул.

Да вот, пожалуйста. Пара-тройка километров дальше на юг – и какая-то Михайловка. Деревня, не хутор.

Михайловка?

Да, Михайловка.

Он решил не зацикливаться на том, что услышал по радио раним утром. А не то и с ума спятить недолго.

Ещё дальше – Сергеевский, поселок. Там и дворов прилично. Наверняка участковый имеется. А ежели не имеется, то подскажут, где есть. А если и не подскажут, то и дальше на юг какие-то селения обозначены – Александровский, Вершань, Петровский. Потом пересекаем границу Почепского района, оказываемся в Трубчевском. Деревня Мошки́. Небольшая, но с автобусной остановкой. Может быть, повезёт – и автобус до сих пор ходит. С выпуска карты всего-то пять лет прошло… Если и там нет участкового, то можно со спокойной душой уезжать в город, домой – обратиться в милицию там. Если же автобусное сообщение отменили, то ещё километров через пятнадцать – трасса на Трубчевск. Вот там автобусы точно ходят.

А Женька…

Женька – да пропади он пропадом! Сам виноват. Взрослый человек. По крайне мере, по паспорту. Не надо было так напиваться. Свой гражданский долг – сообщить в милицию – Прохор в любом случае выполнит. Остальное – проблемы милиции и Берга, дурака.

Конечный пункт назначения – Мошки. Или трубчевская трасса. Главное только не свернуть куда-нибудь не туда, иначе снова придётся возвращаться в проклятую Щань.

Приёмник он на сей раз решил взять с собой. Если поблизости военный объект, откуда вещают на коротких волнах, то «Вега» может здорово помочь. Мало ли, не получится попасть в деревню, добраться до трассы. Авось набредёт на военных, а они его отсюда вывезут. И куревом угостят.

Или шарахнут лопаткой по голове да прикопают в перелеске.

Когда Прохор был маленьким, ходили они с дедом по грибы далеко-далеко от Богдановки. И посреди рядов тихого сосняка нет-нет да и натыкались на сплошную стену из молодых берёз да кустарника. Дед говорил, это искусственные насаждения. Мол, чтобы кто попало не шнырял у военных объектов.

Грязная, раскисшая грунтовка тянулась мимо перелесков, болот, луговин, брошенных полей, заросших лебедой, осокой и громадным борщевиком Сосновского. Рваные клочья туч, роняя холодные слёзы, метались по хмурому небу.

Лесок. Озерцо. Луг.

Хуторское кладбище. Почти одни бугорки. Редко где крест торчит…

Вот выезжаешь так с коллективом своего заводского цеха на природу после первомайской демонстрации – и посреди перелесков за колхозным полем приглянулась вам живописная полянка, усеянная лохматыми зелёными бугорками. Обосновываетесь там, едите, выпиваете, а под вами – залежи людских костей в изъеденных жуками гробах да гниющая труха от свалившихся крестов…

Приёмник затрещал из внутреннего кармана, заставил вздрогнуть. Приятный, бархатистый мужской голос стал рассказывать, словно в продолжение последних мыслей Прохора:

– Ты не смотри, сынок, что сейчас я всего-навсего жалкий пропойца-пенсионер. Раньше, в советское время, десять лет назад всего-то, был я уважаемый человек. С положением в обществе, с достатком. Работал инженером на нашем Дормаше. В Первомай восемьдесят пятого стояла чудесная погода. Столько радостных лиц на праздничном шествии!

А после мы сели в наш заводской автобус и поехали за деревню Упорой – туда, где поля, где до начала семидесятых были два посёлка – Ново-Архангельск и Львовский. Остановились в роще у кромки поля. Холмик, а на нём много кочек – но не таких, как муравьиные кучи, а твёрдых. Расстелили большую скатерть. Вместо тарелок, как сейчас помню, газеты были. «Правда», «Советская Россия», «Советский спорт». Водка была. Выпивали, закусывали, беседовали. Я постелил пиджак, улёгся на бок, а голову подпёр рукой. Руку пристроил к маленькой кочке, чтоб удобней было. Дышал свежим воздухом, разговоры сослуживцев толком не слушал. Свободной рукой я случайно нащупал прямоугольный деревянный обломок у той самой кочки, на которую облокотился. Из земли он торчал. То был не пенёк от сломанного деревца. Стороны, кроме обломанной верхней, были почти ровные.

У меня в голове, хоть я порядком и захмелел, стало складываться одно с другим: холмик в роще, бугорки на холмике, обломки крестов… И тут моё боковое зрение уловило поодаль, в молодых берёзках, какое-то движение. То была сгорбленная старуха с клюкой и во всём чёрном – платке и каком-то бесформенном одеянии в пол, вроде савана. Лицо – как сморщенное яблоко, что осень и зиму на земле провалялось. Я тогда подумал ещё: ближайшее жилое селение ведь далеко; ЧТО такая древняя старушенция может делать ЗДЕСЬ? Как и зачем пришла? Она ведь едва передвигается!

Вместо того чтобы обратить внимание сослуживцев на странную гостью, я молча лежал с травинкой во рту, наблюдал. Остальные словно бы и не замечали посторонней фигуры. В тот самый миг, когда кто-то произносил очередной тост, а я вновь наткнулся рукой на обломок могильного креста, старуха повернулась ко мне. Зыркнула прямо в глаза своим пустым, чёрным взглядом.

Меня словно парализовало. А фигура тем временем стала растворяться в воздухе. Наконец, она превратилась в струйку чёрного дыма и исчезла. Это последнее, что я помню в тот день. Я так напился, что в квартиру меня пришлось заносить на руках. Опозорился, понимаешь, перед женой, детьми, товарищами…

До того дня тяги к алкоголю у меня не было. Ну, бывало, выпью рюмку-другую – и хорош. А потом… как плотину прорвало, ей-богу! Жена от меня через пару лет ушла, а дети выросли и знать меня не желают.

Говорят, густой березняк вырастает там, где раньше хоронили. Где берёзки – там покойнички.

Приёмник смолк. Прохор ещё долго смотрел на «Вегу». Как оказалось, включалась и выключалась она без спроса. Да ещё и хорошо передавала со сложенной антенной. Видать, колёсико сломалось, решил он, – вот и ловится волна сама собой, когда вещание идёт.

Капли расплывались по грязному, битому красному корпусу.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Он мысленно отметил, что как раз двигается на юго-запад. Интересное совпадение…

Берёзки. Вон он – молодой березняк. Где берёзки – там покойнички. Неужто и тут было кладбище?

Встав под одинокий разлапистый дуб у дороги, он развернул карту так, чтобы защитить от дождевых капель.

Нет, в восьмидесятые погоста здесь не было. Разве что раньше. Может быть, к восьмидесятым просто не осталось следов. А потом выросла берёзовая рощица.

«А не сбился ли я с пути?» – подумал он. Нет, как раз здесь дорога на карте тоже делает крутой изгиб. А там, где березняк, отмечено: «бер.».

Он бережно уложил карту в рюкзак и отправился дальше.

За поворотом дорога пошла под плавный, долгий уклон. Впереди замаячила какая-то конструкция – сквозь дождь не разглядеть. Он приблизился. Перевёрнутая, почерневшая деревянная телега. Из четырёх колёс одно отсутствует, на остальных проржавели металлические диски, резина растрескалась.

Вверх тормашками. Как та машинка в песочнице прошлым летом. Тот день он запомнил навсегда…

Жизнь была трудной, страна катилась в пропасть, но ничто не предвещало такой беды. Егорушка почувствовал себя плохо. У него страшно заболел живот – настолько, что он повалился и скорчился в песочнице, где играл с другими ребятами. Те позвали маму – встали под балконами, стали кричать. Долго звать не пришлось. Пока прибежавшая Таня выясняла, что с сыном, соседская старушка, одна из немногих в пятиэтажке, кому посчастливилось когда-то заиметь по большому блату домашний телефон, вызвала «скорую», а заодно позвонила на работу отцу.

Прохор примчался как смог быстро – с трудом втиснулся в переполненный троллейбус. Перед входом в подъезд его взгляд зацепился за что-то знакомое, цветное в песочнице. Егорушкина любимая машинка – добротный самосвальчик с металлической кабиной, подвижным кузовом, с крепкими резиновыми колёсами на осях. Мальчонка почти не расставался с ним с тех самых пор, как получил в подарок на день рождения.

А теперь самосвальчик одиноко лежал в песочнице колёсами вверх. От этого зрелища ледяной обруч сдавил сердце Прохора. Что же должно было случиться такого с сыночком, что он бросил любимую игрушку во дворе, где её легко могли украсть? Странно, что прошло уже больше часа, а самосвальчик так никому до сих пор и не приглянулся.

Дверь квартиры оказалась незаперта. Таня её захлопнула, но не проверила, замкнулся ли замок. Видно, в суматохе. Оставив машинку в прихожей, Прохор спустился к соседке, которая вызвала «скорую», – спросить, в какую больницу увезли ребёнка. Женщина не знала.

Он вернулся домой. Стал ждать Таню, безостановочно меряя шагами единственную комнату. Всё оказалось серьёзнее, чем он мог предполагать…

Прохор задумался: а моя ли это жизнь? Почему всё именно так? Почему именно у Егорушки рак? Что за напасть на нашу семью? И почему жена, вместо того чтобы… Чтобы что? В любом случае – почему ведёт она себя так, словно была бы не прочь повернуть время вспять – не рожать ребенка, не выходить замуж за Прохора и вообще избежать знакомства с ним? Не такой она была раньше. Совсем не такой. Страшное известие о болезни малыша сделало её другим человеком – чёрствым, сварливым, поверхностным.

А разве её нельзя понять? Она хотела простого женского счастья, а получила нищего мужа-тряпку и смертельно больного ребёнка. Она с лихвой испытала на себе эту вселенскую несправедливость – невозможность перевернуть страницу жизни назад, когда это так нужно. А ведь она моложе супруга на десять лет, ей всего-то двадцать пять. Вся жизнь могла бы быть впереди. Теперь она вся позади.

А Прохор? Он разве не хотел бы отыграть назад? Не лучше ли на всю жизнь остаться бездетным холостяком? Почему-то он был уверен: Егорушкин рак – это целиком его, Прохора, гены. Оснований думать так было ровно столько же, сколько считать, будто виноваты «плохие гены» Тани или вовсе какой-нибудь фактор среды. Но Таня неизменно убеждала Прохора: виноват он – виноват во всех бедах. Потому что он, мужик, должен быть сильным, но не смог, не сумел, не позаботился, не…

А почему бы, собственно, не остаться навсегда здесь – в этих диких местах? Занять домишко в Щани: всё равно ведь никто уже не заявит свои права на него. Какое-никакое, а жилище. Обитал ведь кто-то раньше. Ловить рыбу, собирать ягоды, грибы. Нужны деньги – пошёл пешком в Красный Рог или Сосновое Болото, продал на рынке вяленых щук да свежие дары леса. На кой чёрт город с его вечным безденежьем, безнадёгой? Куда ни сунься – везде обман, разочарование, боль. Каждая дорога ведёт в тупик. А вместо крепкого тыла – обречённый малыш и жена, ставшая чужим человеком.

Нет, Прохор не сбежал бы. Ни за что не бросил бы Егорушку. Да и за родителями скоро нужен будет присмотр…

Родители? Он ведь умерли. Или нет?

Он уставился в мокрую грязь.

Так живы родители или умерли, как бабушка с дедушкой?

Он запутался. Кажется, умерли. Да, несколько лет назад. Сколько?

Или это был сон – как и та ночная встреча на заброшенном хуторе?..

Нет, они все-таки умерли. Сначала мать, потом отец. Или отец, а потом мать?

Что с памятью? Холод так действует? Или дурацкая раскисшая дорога?

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Телега была кое-как сколочена из жердей и досок. В траве у дороги она бесславно доживала свой век.

Он крутанул колесо. Нехотя вращаясь на оси, оно тонко повизгивало, потом остановилось.

Чувствовался трупный запах. Даже дождь не сумел прибить смрад к земле.

Пригляделся. Рассмотрел в траве гниющий лошадиный труп. Несмотря на пронизывающий холод, в осклизлых волокнах оголённого мяса что-то копошилось. От вывалившихся внутренностей остались лишь ошмётки – почти всё растащили звери да птицы. Глазницы пустые.

Выходит, лошадь свалилась прямо у дороги, а хозяин бросил её вместе с перевернувшейся телегой? Или тоже погиб, но добрые односельчане забрали тело и похоронили, а лошадку вместе с тележкой оставили за ненадобностью?

Странно это всё. Странные места.

Когда деревня, по его расчётам, была уже совсем близко, он заметил среди деревьев справа какую-то рябь. Остановился. Пригляделся.

Скромная процессия человек из десяти медленно несла гроб. Всё кладбище – несколько скромных памятников, старых крестов да оградок. Если бы не похороны, Прохор попросту не заметил бы крохотного погоста – настолько тот сливался с серым, сырым пейзажем.

Мужики, что несли гроб, угрюмо молчали. Облачённые во всё чёрное тётки кликушески выли. Лишь одна участница была в яркой одежде – красном платке, тёмно-зелёной вязаной кофте. Стоило фигуре мелькнуть меж деревьев, Прохор сразу её узнал. Она держала за руку внука, одетого в несуразный костюм.

Почему эти двое без пальто, курток, телогреек? Им разве не холодно?

Мальчонка словно печёнкой почувствовал, что на него смотрят с дороги. Повернул голову. Издали Прохор не видел черт лица, но без труда разглядел, как оно треснуло ехидной ухмылкой от уха до уха. Как глаза поплыли прочь друг от друга, словно две горошины чёрного перца в закипающем супе.

От остальных ноль внимания. И от цветастой бабки тоже.

Злобная ухмылка пацанёнка заставила Прохора колебаться – но лишь мгновение. Наконец-то люди! – обрадовался он. Да, он оказался здесь в очень неподходящий, очень неудобный час, но после прощания с покойником у них вполне можно спросить, существует ли дорога к трубчевской трассе и где тут поблизости участковый. Просить подвезти было бессмысленно: по таким хлябям танк не проедет, не то что «козёл», а тем более легковушка.

Гроб всё несли и несли. Бродили зигзагами, кругами. Нестройный бабий вой, казалось, нарастал, въедался в самую мозговую мякоть – похуже вездесущего дождя.

Чего они там возятся?

Прохор стоял у дороги в растерянности, не зная, как поступить. Наконец, решился – двинулся к процессии напрямки, по мокрой траве. Стебли шумно хлестали по сапогам. Его по-прежнему не замечали. Даже пацанёнок перестал обращать внимание.

Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились черты собравшихся. Обыкновенные деревенские люди. Женщины – в основном седовласые старухи с округлыми лицами. Мужики – заскорузлые пропойцы с красными рожами и блуждающими взглядами.

Он смотрел и никак не мог сообразить, зачем они туда-сюда ходят, петляют. Неужто никак не могут отыскать ямку, что выкопали для усопшего? Вон же она! Даже издали видна горка свежей земли.

Один из двух мужиков, что держали гроб спереди, поскользнулся в грязи, упал. Тогда Прохор решил: лучше остановиться и подождать, пока закончат. Не мешать. От греха подальше.

Курткой упавший повис на пиках ближайшей оградки, за которую попытался уцепиться. Треснула ткань. Руки безвольно повисли. Тело обмякло. Он стал как марионетка на вешалочке в кукольном театре.

Уж не проткнуло ли его? – с тревогой подумал Прохор. Впрочем, оно, может быть, и к лучшему. Тогда участковый сам сюда приедет, его даже не придётся искать. А то, глядишь, и целый наряд нагрянет.

Пока мужик беспомощно висел на железной ограде, другие трое изо всех сил старались удержать гроб, который ходил ходуном. Воющие бабы кинулись врассыпную, спотыкаясь, налетая друг на друга, причитая, взывая к господу.

Из потуг носильщиков ничего путного не вышло. Судя по их неуклюжим движениям, они тоже были пьяны вдрызг. Сделали только хуже. Угол гроба ткнулся одному из горе-носильщиков в висок. Тот отпустил свой край, хрупкое равновесие нарушилось – и ящик опрокинулся. Покойник очутился лицом в грязи и листве. Минуту-другую все пялились на перевёрнутую вверх дном неказистую деревянную коробку. Тот, что повис на ограде, шмыгая сизым носом, принялся вяло размахивать руками, что-то бормотать.

Другой дядька, самый крупный, подскочил к нему, снял товарища с оградки так легко, словно то был не человек, а половая тряпка. Что было силы здоровяк швырнул незадачливого пьяницу оземь. Хрустнули кости.

– А-а-а-а-а-ай! – мучительно вскрикнул тот.

Остальные сгрудились вокруг, виновник досадного происшествия скрылся из виду. Они принялись его костерить, пинать ногами. Бабы, вопя как безумные, плевали провинившемуся односельчанину в лицо, называли выблядком, супостатом, пьянью. Они не прекратили, пока несчастный мужичок не стал харкать кровью, хрипло молить о пощаде.

У Прохора волосы зашевелились под шапкой. Захотелось сорваться с места – бежать прочь, дальше по дороге на юг, на автобусную остановку, к оживлённой трассе. А вдруг эти сумасшедшие решат, что он враг? Мало ли что может взбрести им в головы. Если они своих так бьют, то как поступают с чужими?

Но его по-прежнему никто словно не замечал. Может быть, и ухмылка мальца лишь почудилась? Может, тот и головы в сторону Прохора не поворачивал?

Гроб вернули в надлежащее положение, уложили обратно усопшего (то был бородатый старик), кое-как подняли на плечи – теперь уже втроём. Избитый остался лежать на земле, сплёвывая кровавые сопли да осколки зубов. Потом приподнялся, куда-то пополз на карачках.

Гроб понесли наконец прямиком к свежевырытой могиле. Из толпы женщин показался пузатый поп с одутловатым лицом и заплывшими от пьянства глазами. Заплетающимся языком принялся бормотать молитвы, в которых ни слова нельзя было разобрать. Истово крестясь, все сгрудились вокруг священнослужителя.

Битый уполз в заросли и затих. Две старухи, о чём-то шушукаясь, отделились от процессии, отошли в сторону. Вышли за пределы кладбища, прогулочным шагом двинулись к Прохору, всё ещё как будто его не замечая.

Вот они подходят. Близко. В паре-тройке метров от путника, но всё равно не видят его. Беседуют. Прежде чем обратиться к женщинам, он расслышал часть разговора.

– Как бы и етова так ж не похоронили, как Сашку Дерюгина. Ох, чует моя печёнка…

– Так то ж было двадцать с гаком лет тому!

– Чует моя печёнка, плохо дело. Живой ён.

– Сашка-то усё равно потома скоренько помёр.

– Да-а-а-а, недолго протянул, опосля как с могилы-то возвярнулся. Жёнка-то яво, ишь, на порог не пустила. Мол, с мертвяком жить – ни-ни.

– Помню-помню, как ж. Пыкался-мыкался по дяревне ни живой ни мёртвай, маялся. А потома и скочурился у канаве под плетнём.

– Вот и ентот так ж…

Прохор наконец решился.

– Кого хороним? – выдавил он, облизнув губы.

Женщины замолкли, посмотрели в его сторону, но… как-то рассеянно. Как будто мимо. Шарили глазами, но взгляды… нет, не проходили сквозь гостя. Они его огибали.

– Горбатова хороним, – пролепетала одна старушка, теребя край повязанного на голову траурного платка.

– Горбатого? – глупым эхом переспросил Прохор.

– Горбатова, Горбатова, – сказала другая. – Горбатова Семёна Артемьевича.

Они по-прежнему на него не смотрели, словно беседовали с невидимкой или высказывали вслух обрывки мыслей.

– Отчего помер?

– Знамо отчего. Змея укусила.

Змея?! В октябре?!

– Какая ещё змея?

– Знамо какая! – Взгляд женщины наконец-то прекратил бессмысленно блуждать, остановился на чужаке. Застыл. В глазах заиграл озорной, недобрый огонек. – ГАДЮКА! – Тонкие губы растянулись в мерзкой улыбке, глаза полезли из орбит. Лицо превратилось в неподвижную, страшную восковую маску.

Другая старуха схватилась за голову, принялась причитать:

– Господи, господи, да что ж ето такое делается-то, а?! Уже ж роняли раз гроб. Во на ентом ж кладбище! Так тот покойник с собою полдяревни потома утянул! Жарища стояла, июль, как щас помню. Перепились дураки самогонкой, один во вьюне ногами своими пьяными бесстыжими запутался, дык гроб перевярнулся, а покойничек пузом да грудью на оградку упал. Так и протыкну́ло его, бедного. А другой мужик на ногах не удержался, упал, голову́ об гробницу разбил. Мучился-мучился, через няделю помёр. А потома тётка моя помёрла. А потома Антоновна с дому напротив. А потома Кириллыч. А тама и Серёженька маленькай, сестры двоюродной сыночек… А тама уж и ищо много кто полёг.

Старуха ударилась в плач, произнося нараспев одно-единственное слово – «господи-и-и-и-и-и-и-и!».

Во внутреннем кармане Прохора хрипло откашлялся чтец.

– И вновь здравствуйте, уважаемые слушатели. Мы продолжаем цикл передач, основанных на повести выдающегося русского советского писателя Константина Георгиевича Паустовского «Мещорская сторона». Читает Семён Горбатов. Кхгм… «Примерно в это время я «открыл» для себя под самой Москвой неведомую и заповедную землю – Мещору.

Открыл я её случайно, рассматривая клочок карты, – в него мне завернули в соседнем гастрономе пачку чая.

На этой карте было всё, что привлекало меня ещё с детства, – глухие леса, озёра, извилистые лесные реки, заброшенные дороги и даже постоялые дворы.

Я в тот же год поехал в Мещору, и с тех пор этот край стал второй моей родиной. Там до конца я понял, что значит любовь к своей земле, к каждой заросшей гусиной травой колее дороги, к каждой старой ветле, к каждой чистой лужице, где отражается прозрачный серп месяца, к каждому пересвисту птицы в лесной тиш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…»

Кхрп…

Кгр-р-р-р-рпкх…

Из динамика грозно замяукала кошка. Потом заорала – истошно, словно ей на хвост сбросили пудовую гирю.

Кхрп…

Кгр-р-р-р-рпкх…

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Всё это время первая старуха мерзко хихикала в ладонь, другая причитала. А Прохор стоял, обледенев.

Замолчала «Вега» – умолкли и обе старухи. Лица окаменели, руки упали.

– Объект готов, – произнесла одна низким, безжизненным, как у робота, голосом. – Код семь четыре восемь.

Этот голос он уже когда-то слышал. В детстве. Из дедова приёмника.

– Объект готов, – произнесла в унисон другая женщина. Голос у неё тоже был низкий, но другого тембра и надтреснутый. – Код семь четыре восемь.

Они вдвоём вновь и вновь повторяли фразу, отрывисто двигая челюстями, которые превратились в детали мёртвых механизмов.

Боковое зрение уловило движение среди могил. Участники похоронной процессии замерли – все как один. Повернулись лицами к Прохору. Несколько деревенских алкоголиков, спившийся поп, женщины в простецких траурных одеждах.

Бабка с внуком.

Лица стали терять форму, плавиться. Дождь их размывал, размазывал, сбивал в кашу, где плавали глаза, рты, нечищеные зубы, носы с торчащими из ноздрей волосками.

Один за другим они все присоединились к разноголосому хору, что огласил октябрьский лес ужасающими, дикими, неуместными фразами:

– ОБЪЕКТ ГОТОВ. КОД СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ВОСЕМЬ.

Гроб, установленный на две хромые табуретки, шевельнулся. Испачканный грязью старик-мертвец сел. Рывком, словно кто-то дёрнул за невидимую нить. Борода затряслась, с неё посыпались комья глины. Рот стал раскрываться и захлопываться, присоединился к хору…

– Такая была ситуация нехорошая, страшно сказать. И смех и грех. Направили к нам в крематорий, значит, практикантов со зверофака. Зелёные ещё совсем, жизни не нюхали, как грится. И вот, велели наши охламоны одному из этих сопляков деда сжигать. Нарядили, привезли, всё как полагается. Красивый дедок, статный. Аристократ потомственный. Родня собралась, настроение у всех похоронное. А охламоны наши что сделали: они мальца отправить-то отправили деда в печке жечь, а сухожилия ему не подрезали. В смысле – деду, не мальцу… По злому, так сказать, умыслу. А там, знаете, окошечко такое в печке есть. Можно заслонку приоткрыть да посмотреть, что с усопшим делается, всё ли по плану идёт. А охламоны наши этому практиканту и велели: ты, мол, через несколько минут загляни – всё ли в порядке. Он и заглянул. Как раз в это самое время сухожилия у деда стали стягиваться, скукоживаться. Малец и увидал, как старый хер на задницу садится, жестикулирует активно, рожи корчит. То ещё зрелище. В общем, пришёл парнишка в неописуемый ужас. А кто б не пришёл? У человека поопытнее да покрепче – и у того нервишки б сдали от такого, понимаешь, театрального представления. Парень – бух в обморок. Хорошо, родные усопшего этого ужаса не видали. А практикант – тот три месяца в психушке пролежал. Вот как бывает.

Прохор очнулся на мокрой, холодной земле. Рядом в грязи валялась проклятая «Вега», рассказывала ему новую дурацкую байку. Где-то он её уже слышал. Как бы не от Женьки. Да, точно. В курилке. Не слово в слово, конечно…

Странно. «Вега» всё работает и работает, даром что вся в трещинах да изоленте. Поди, промокла насквозь.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

Голова раскалывалась. Он какое-то время лежал, прильнув щекой к земле, не в силах пошевелиться – будто прилип. Смотрел тупым взглядом на испачканный приёмник, на могильные холмики, фрагменты надгробий. На дождь.

Только когда прозвучал привычный уже сигнал, он сумел отклеиться от земли и подняться.

Пока лежал, проклятая сырость пробралась под одежду, поселилась там. Казалось, навсегда. Или, по крайне мере, пока он не выберется из этих гиблых мест – щанских лесов, болот, погостов.

Под ним были мох да жухлая трава. Холмик старый.

Холмик.

Всё время без сознания он пролежал на могильном холмике.

Он поднял взгляд на неряшливый, сплошь в ржавчине, металлический памятник. С него смотрело суровое бородатое лицо. Сегодня Прохор его уже видел – испачканное грязью, в которой мертвеца вываляли пьяные дураки.

Обширные залысины над лбом. Тяжёлый, давящий взгляд. Мешки под глазами.

Овальный чёрно-белый портрет, каким несть числа на старых и новых русских кладбищах. Скорбный – словно мужчина специально фотографировался для надгробного памятника.

Горбатов. Семён Артемьевич.

Родился в двадцать четвёртом, умер в восемьдесят шестом. Восемь лет назад.

Могила старая. Памятник, вон, уже скоро ржавчина совсем разъест, если родственники не спохватятся да не покрасят.

Приёмник снова ожил – разразился воплями боли, стрельбой, матерной руганью. Было похоже на звуковой отрывок фильма или спектакля о войне. Только вот не делают у нас таких фильмов и спектаклей – с такими душераздирающими криками, такой непечатной бранью. Даже сейчас, в смутные времена, – не делают.

Тем временем в голове складывались в единую мозаику события до обморока. Придурковатые алкаши, злосчастный гроб, опухший поп, две сумасшедшие старухи, плывущие восковые лица, повторение хором одной и той же лишённой смысла фразы…

Неужто не привиделось?!

Но Прохор же совсем не дурак! Не из тех он, кто не сумеет отличить горячечный бред от реальности. Да и с чего бы ему средь бела дня взяться, этому горячечному бреду-то – ещё и у человека, у которого никаких галлюцинаций сроду не было? Что прошлой ночью – не в счёт. Дождь лил, керосинка мало света давала, в башке спирт шумел…

Если только…

А не подмешал ли Берг чего в спирт? Сейчас смотрит, как Прохор мечется туда-сюда в бреду. Потешается.

Не-е-е-е-е-е-ет. Нет, братцы, нет. Такого быть не может. Тут всё настоящее, осязаемое, взаправдашнее…

Сражение в динамике не прекратилось – лишь отступило на задний план, чтобы дать слово чтецу. Это был всё тот же – который представлялся ранее Семёном Горбатовым. Услыхав грудной, грубоватый мужской голос, Прохор невольно представил себе, как мужчина с надгробной фотокарточки читает с листков бумаги, скинув очки на нос.

– … Вот что писал о внезапных майских заморозках великий русский советский писатель Михаил Михайлович Пришвин. Кхгм… «Всё обещало ночью сильный мороз. В первом часу при луне я вышел в дубовую рощу, где много маленьких птиц и первых цветов. Так и зову этот уголок страной маленьких птиц и лиловых цветов… Вскоре на западе стала заниматься заря, и свет пошёл на восток, как будто заря утренняя внизу, невидимо за чертой горизонта, взяла вечернюю и потянула к себе. Я шёл очень скоро и так согрелся, что не заметил даже, как сильный мороз схватил траву и первые цветы. Когда же прошёл заутренний час и мороз вступил во всю силу, я взял один лиловый цветок и хотел отогреть его тёплой рукой, но цветок был твёрдый и переломился в руке».

Чтец умолк.

Беспорядочная пальба и истошные крики раненых вновь выступили на передний план. Разорвалась бомба. Сотрясла землю где-то далеко в мире радиоволн. Засипел динамик, завибрировал пластмассовый корпус «Веги».

Бомба уничтожила тех, кто ещё оставался в живых и продолжал ожесточённую перестрелку. Положила всему конец.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

– Да затрахал ты своей пси-волной, полудурок! – Прохор схватил с земли «Вегу», хотел было размозжить о надгробие.

Могильный холмик дрогнул, пошёл трещинами. Что-то толкнулось снизу. Крот? Нет уж, такие крупные кроты в наших краях не водятся. Даже в чернобыльской зоне поражения-отчуждения. Даже в Щани.

Ещё толчок.

Со слякотным чавканьем холмик разверзся. Перепачканный, всклоченный, вздувшийся, коричневый от разложения Семён Горбатов выпучил глаза, обнажил гнилые зубы. Пробулькал горлом:

– ОБЪЕКТ ГОТОВ. КОД СЕМЬ ЧЕТЫРЕ ВОСЕМЬ.

Голос словно доносился из приёмника – с шорохом, треском, помехами. Только громче.

Не выпуская «Вегу» из рук, Прохор ринулся к дороге.

Лишь раз он обернулся. В этот самый миг выбравшийся из могилы Сеня в своём кургузом похоронном костюме не по размеру поскользнулся и упал глазом на пику, что венчала соседнюю оградку.

Хрустнуло.

В голове у Прохора помутилось. В груди жгло. Так жжёт, когда охватывает страх или беспросветная безысходность.

Он выбежал на скользкую дорогу, сделал несколько шагов, поскользнулся, упал. Приёмник вылетел из рук. Не подобрав его, он быстро, насколько мог по такой грязи, двинулся дальше – к деревне, – время от времени опасливо оглядываясь.

Дорога становилась всё хуже, по сапогам хлестала трава, пробившаяся сквозь утоптанный, наезженный за десятилетия грунт.

Скоро деревня… скоро деревня… два километра… всего два километра… хлюпать по грязи всего-то жалких два километра… там участковый… там помогут… там кошмар прекратится…

Хочется курить… невозможно…

Студень дождливого безвременья…

Пока он приходил в себя, вновь обретал чувство реальности, дождь перестал. Судя по всему, ненадолго. Мать-земля получила короткую передышку, чтобы окончательно не захлебнуться, а затем, отдышавшись, вновь съёжиться в холодных объятиях мороси.

Мысли всё ещё лихорадочно метались. Прохор тщетно пытался выстроить целостную картину произошедшего на старом деревенском погосте. Как так вышло, что он видел похороны Сени Горбатова, если тот помер восемь лет назад?

Что всё-таки примерещилось – похороны или старая могила?

Наверное, и то и другое.

Мёртвые не вылезают из могил. Только если случайно похоронить человека живьём, как та сумасшедшая старуха рассказывала…

А ведь раньше такое и вправду бывало. Хоронили без вскрытия, без медосвидетельствования. Фельдшер сельский, который и так-то мало что умеет, спьяну признаков жизни не обнаружил – вот тебе и готовый покойничек. Иногда прямо во время похорон очухивались. Шум, переодевание, болтанка – сознание возвращается. «Покойник» шевелит руками, ногами, вздыхает, стонет. Жуть наводит. Потом окончательно просыпается, а суеверные колхозники его уже за своего не считают. И жена может на порог не пустить. Как подменыша…

Пока он размышлял, приёмник во внутреннем кармане передавал спектакль по пьесе «Дорогая Елена Сергеевна». Циничные старшеклассники спорили с принципиальной, наивной учительницей. Та упорствовала – никак не хотела предавать и продавать свои идеалы…

Приёмник?!

Но Прохор ведь уронил его там, у кладбища, когда улепётывал от бородатого. Выходит, не было этого ничего?

Он остановился, запустил руку во внутренний карман, вынул приёмник – чистенький, словно и не падал в грязь.

Елена Сергеевна…

Когда же эта чёртова деревня… как её? Что там у нас ближайшее на карте?

Наваждение возвращалось. Вновь захлёстывало, словно волна взбаламученной морской воды с водорослями и мусором. Только волна та была не морская. Она была соткана из дождевых струй, у которых свой, особый запах. Она была соткана из плотной сырости, прелых листьев, гнилой яблочной падалицы, бархатистого мха – вечнозелёного, всегда готового принять твои останки в свои шёлковые объятия.

Изо всех сил сопротивляясь, он уселся на старую, заросшую травой кочку у дороги. Муравьиная куча. Размякший от воды бугорок просел под весом. Прохор стащил с плеч рюкзак, достал отсыревшую карту, развернул.

– А, точно… Михайловка.

Он ведь знал, что Михайловка. Знал. Только вспомнить почему-то никак не мог.

Судя по карте, он сейчас должен находиться как раз между Михайловкой и её погостом. Одним из трёх. Другие два – по другую сторону деревеньки.

Он огляделся. По правую руку тянулась линия электропередачи – полусгнившие деревянные столбы с сильно провисшими проводами. Раз есть линия, то и населённый пункт должен быть неподалёку. ЛЭП всегда ведут в населённый пункт – тут не ошибёшься.

Пока он сворачивал непослушную карту, она разошлась надвое по линии сгиба. А Прохор заметил метрах в ста на дороге – там, откуда пришёл – фигурку.

Ребёнок.

Поднялся с муравьиной кучи, всмотрелся.

Мальчишка. Совсем кроха. Одет во всё чёрное. Лица не разглядеть.

До чего же похож на…

Нет, вот уж чего ТОЧНО быть не может!

Что ребёнок делает один на этой грязной дороге? Он из Михайловки? Зачем ушёл в поля? Заблудился?

Мальчик поднял руку. Выпрямил над головой. Помахал ладонью…

…папе?!

Егорушка?!

Егорушка всегда махал ручкой. Вот так – как сейчас. Вытянет над головой и машет одной кистью. Каждый раз, когда Прохор забирал его из садика. В дневные смены он возвращался с работы раньше других родителей, забирал сынишку прямо с вечерней прогулки. Сквозь забор из прутьев Егорушка видел отца издалека – стоило тому лишь показаться.

Сынок… как… зачем ты здесь… в этой уродливой одежде… в похоронной одежде!

Скользя по грязи, он бросился к мальчику. Расстояние между ними быстро сокращалось. И с каждым шагом по коричневой кисельной ленте он всё больше сомневался.

Кажется, не такой уж маленький этот мальчик. Лет восемь… нет, даже десять. Черты лица становились всё меньше похожи на Егорушкины. Да и тело тоже. Какое-то совсем нескладное. Как у бракованного экспоната выставки восковых фигур.

Прохор остановился на полпути.

Нет, то был точно не Егорушка. То был маленький полудурок, что расхаживал по окрестностям со своей безумной бабкой.

Теперь Прохор отчётливо разглядел безжизненную улыбку кретина, широко раскрытые пустые глаза. Подонок стоял каменным истуканом – если не считать кисти поднятой руки. Она словно жила своей жизнью. Всё дёргалась, дёргалась в кукольном приветствии.

А вон и бабка. Стоит поодаль у дерева.

Сошла с места, идёт сюда.

А за ней Сеня Горбатов. Шатается из стороны в сторону, как медведь. Ноги колесом, враскоряку. Колени словно бы и не сгибаются вовсе. На месте одного глаза – серая клякса.

Малый опустил руку. Приманка сработала.

Почти.

Прохор развернулся и пошёл дальше на юг, часто оглядываясь. Троица плелась следом, но почему-то держалась на расстоянии. Не отставали, но и не догоняли.

Чего они хотят?

От желания затянуться сигареткой трясло.

Подростки спорили с Еленой Сергеевной о принципах. Актёры надрывались до хрипоты. Казалось, сцену крутили уже по третьему кругу, только исполнители ролей всё зверели, всё больше срывались на визг – вот-вот примутся колошматить друг друга подручными предметами.

Слушать почти невозможно. Прохор то крутит туда-сюда колёсико громкости, то пытается настроить приёмник на другую волну – какую угодно, лишь бы другую. На миг трансляция «Елены Сергеевны» прерывается, но тут же возобновляется. Оба колёсика не работают.

Он хочет выбросить чёртову «Вегу», но рука стала неподатливой, словно камень. Отвердела.

Это запись? Или прямая трансляция? Они там с ума посходили?

Елена Сергеевна, которая по задумке автора должна быть строга, скромна и сдержанна, вопит как умалишённая.

И Прохор знает голос этой чёртовой истерички. Знает лучше, чем свой собственный.

– Таня? – произносит он вслух.

Радиоспектакль обрывается на полуслове. Они дышат. Там, в динамике. Шумно сопят после ссоры.

Прислушиваются. Ждут.

Не останавливаясь, Прохор оглядывается. Троица – дед, бабка, внук – больше его не преследует. Остановились вдалеке на дороге.

– Таня, это ты… там?

Он не верит собственным ушам, не узнаёт своего голоса. Не верит, что это он произносит. Неужто ты настолько обезумел, что разговариваешь с радиоприёмником?!

– Я, – краткий ответ.

– Ты врёшь.

– Не вру.

– Докажи.

– Егорушка.

– Как он? – спрашивает Прохор, проглатывая слюну.

– Если бы ты не поехал на свою блядскую рыбалку, не пришлось бы спрашивать.

– Я больше… – Он запнулся.

– Что ты больше? – Голос с каждым словом становится резче, сварливее. Пружина сжимается.

– Ты постоянно…

– ЧТО Я ПОСТОЯННО?!

– Кричишь! – Он вот-вот заплачет. – Упрекаешь! С тобой стало невозможно жить!

– Так в чём же дело? Не живи.

– У нас общий сын.

– Это поправимо.

На заднем фоне остальные «актёры» злобно зашушукались. Щёлкнули большие швейные ножницы. Прохор узнал звук. Когда закончился декретный отпуск, Таня не вернулась на работу в школу – зарплату слишком часто и подолгу задерживали. Зато у неё была швейная машинка. Иногда поступали заказы на пошив платьев, шапок. Порой она приходила в бешенство во время шитья или кройки. Ни с того ни с сего. Стоило Прохору хоть слово сказать поперёк, она кричала, размахивала этими самыми ножницами. Лезвия клацали, свистели в воздухе.

Вот так. Как сейчас.

Щёлк.

Щёлк-щёлк.

А вдруг она навредит ребёнку?!

– Таня, постой! Не надо! – взмолился Прохор.

– Что не надо? – подначивала она.

– Не надо… не делай…

– Не делать чего?

Не убивай Егорушку? Нет, Прохор так не скажет. А вдруг она и не думает убивать, а он распалит решимость?

Надо заговорить ей зубы, увести разговор в другое русло.

– Кто там с тобой?

– А твоё какое собачье дело?

– …

– Трахаюсь напропалую с мужиками! Прямо на глазах у твоего сына, больного выблядка! Вы оба мне жизнь испоганили! Ты и он! Две мрази – большая и маленькая! Пока тебя нет, буду пить и трахаться!

Динамик взорвался какофонией улюлюкающих, гогочущих голосов. Прохор опустился на колени в грязь, выпачкал свободную ладонь. Схватился за голову, чтобы закрыть уши. Но приёмник не выпал из руки, прижался динамиком к левому уху.

Приклеился. Надтреснутый гогот пьянчуг, лихой посвист, звонкие шлепки по влажным голым задницам – вихрем ворвались в мозг, без боя завоёвывая клетку за клеткой. Какофония разлилась по телу. И среди чужих, страшных голосов Прохор услышал едва различимое, кристально чистое детское: «Папа, спаси!»

Только тогда он сумел оторвать от уха проклятый приёмник.

– Не тронь ребёнка, ты! – Зубы скрипят. В грязь тянется нить вязкой слюны.

Вакханалия стихла.

– Одно условие.

– Говори.

– Ты кое-что должен сделать.

– Что?! Что?! Говори уже!

– Сам знаешь.

– Почему?! Почему я должен?! Почему я должен отвечать за всё?!

– Потому что ты МУЖИК!

Сборище дружно прыснуло со смеху.

Она кривлялась. Юродствовала. Её такую Прохор ненавидел и боялся больше всего.

Какофония стала бледнеть. Исчезать за стеной нарастающих помех.

Три щелчка.

Нет, не ножницы. Какое-то радиооборудование.

– Внимание, внимание! Срочное сообщение! Двадцать третьего июля пионерский отряд номер семь лагеря «Берёзовый» под Красным Рогом во главе с вожатым отбыл в поход к братской могиле у хутора Щань Почепского района и до сих пор не вернулся в лагерь. Никаких вестей о пропавших пионерах и вожатом нет до сих пор. Местные жители из деревни Милечь и колхоза «Седьмая годовщина памяти Ленина» ничего не знают о местонахождении пропавших. Если слушателям что-либо известно, просим немедленно сообщить участковому, в ближайший пункт милиции, сельсовет или райисполком…

Вещала гнусавая тётка. Прохор помнил и этот голос, и это срочное сообщение. Слышал в детстве из дедова приёмника. Запомнилось. Не то потому, что дети пропали без вести, не то из-за кукольного тёткиного голоса.

Почему оно звучит сейчас, столько лет спустя?

– Повторяю: если слушателям что-либо известно, просим НЕМЕДЛЕННО сообщить участковому, в ближайший пункт милиции, сельсовет или райисполком. А дальше… а что будет дальше – не ваше блядское дело. Там и без вас, умников сраных, разберутся! До новых встреч, дармоеды колхозные. Подкулачники недобитые, тьфу! Бывшие люди!

Нет, не из-за гнусавого голоса он помнит это радиосообщение. И не из-за того, что дети пропали.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

А из-за того, что их не нашли. Ни в тот день, ни на следующий, ни тем летом. Никогда. Даже следов не обнаружили. Словно корова слизнула.

День клонился к вечеру, когда он увидел дымок над одним из бесчисленных перелесков, мимо которых брёл по зарастающей травой дороге. Чувство времени притупилось, внутренний хронометр сломался. А в октябре вечереет рано. Оказаться бы у трассы дотемна. Отыскать тут участкового Прохор уже и не надеялся. Да и не хотел. Если Женька мёртв, то никакой участковый не поможет. А он мёртв – Прохор это знал.

Он едва не пропустил начало деревенской улицы. Она пряталась глубоко в массиве растрёпанного смешанного леса. Лёгкий ветерок рассеивал дым над верхушками высоких деревьев. Облака поредели. Потеплело. Посветлело. Даже солнце проклюнулось, хоть и очень покамест робкое. Сырость поулеглась.

Посушить бы одежду да ноги в тепле подержать…

На въезде в деревню среди жухлой травы коричнево поблёскивала в лучах снулого солнца громадная лужа. На машине точно встрянешь – и будут тебя вытягивать всем селением. Если там столько народу наберётся.

Первый дом едва виднелся, окружённый одичалыми скрюченными яблонями, кустарниками да борщевиком. Напротив стоял другой: крыльцо от него отделилось, зажило своей жизнью – скособочилось, дверь почти наполовину ушла в землю.

Дальше – ещё дома́. Ветеранский, с красной деревянной звёздочкой над дверью. Все подходы заросли высокой сорной травой. Дверь приоткрыта, внутри темно. Ещё один – выпотрошенный. Под окном – груды гниющего тряпья. Чердачная дверца сорвалась с проржавелых петель, вывалилась из проёма. Внутрь, в черноту, протянулась, словно лапа, голая ветка дерева. На ней повисла грязная дырявая простыня – как будто сушиться вывесили.

Впереди – водонапорная башня, обшитая металлическими листами в потёках ржавчины. За ней улицу размыл крошечный ручеёк. Проложил себе путь поперёк деревни пару-тройку лет назад, когда людей здесь сильно поубавилось.

А вот откуда дым.

Обыкновенный деревенский домишко. Почерневшие стены. Грубо сколоченное крыльцо. Выкрашенные в белый резные наличники. Чисто вымытые окна с белоснежными занавесками. Над крышей закопчённая труба красного кирпича. Струится дым. Его разгоняет суетливый ветерок.

Печку топят.

Там, внутри, должно быть, тепло. Запах человеческого жилья, еды. Квашеной капусты, варёной картошки. Кошка на коврике у печки мурлычет во сне.

Как когда-то у дедушки с бабушкой. В сгинувшей Богдановке.

Он взошёл по крутым скрипучим ступеням, постучал. Из-за угла, из двора, выскочила крупная лохматая собака, облаяла гостя. Прохор отпрянул, едва не кувыркнулся через перила. Повезло, что пёс оказался на цепи и не доставал до крыльца.

Шарканье внутри.

– Кхгм, – прочистил горло хозяин.

Дверь открыл старик с зачёсанными назад редкими длинными волосами, окладистой молочно-белой бородой. В тапках, синем трико, тёплом свитере с горлом.

Прохор с аппетитом поглощал горячий рассольник с солёными огурцами и отогревался. А Борис Палыч покряхтывая прихлёбывал из алюминиевой кружки ароматный отвар зверобоя с вареньем. Молчал.

Прикончив суп, Прохор завёл разговор.

– Что за деревня?

– Дак Михайловка ж.

– Странно. Как долго я сюда шёл.

– Соткедова шёл-то?

– С Щани.

– Ну, что сказать. Не ближний свет, но и не так чтоб шибко далёко.

Механический будильник на подоконнике показывал четыре пополудни.

– На кой приехал-то в такую даль?

– На рыбалку. С товарищем.

– Дело хорошее. А товарищ-то где?

– Пропал ночью.

Старик бросил на Прохора насторожённый взгляд.

– Так что ж ты сразу-то не сказал, а?

– Да я…

Он хотел было выложить правду, но передумал. Стало стыдно, что пожрать и согреться хотелось много больше, чем спасти Женьку. Вероятность, что Берг выжил, невелика, но чем чёрт не шутит.

– Тоже мне друг, – презрительно бросил хозяин.

– Да не друг он мне! – возмутился Прохор. – Работаем вместе. На рыбалку решили раз в кои-то веки на выходные съездить – и всё.

– Ладно, ладно, – сказал старик примирительно. – Чего сюда-то тебя понесло, в эту глухомань? Чего у Краснай Рог али у Сосновое Болото не пошёл? Там-то, поди, и у мялицию можно было б.

– Нет дороги. Размыло. Не пройти.

– Кхгм. А тута ни участкового, ничого. Я тута одна-разъединственная душа. Ищо у восемьдесят седьмом кругом люди были, лавка продуктовая работала. А потом… хто помёр, хто поразъехался, лавку закрыли.

Прохор хотел было спросить про похороны, но поостерёгся. Того и гляди старик примет гостя за умалишённого или белогорячечного.

– Один я остался одинёшенек, – повторил хозяин, устремив взгляд в несуществующую точку в прошлом.

– И что, тут никого больше поблизости? Я карту смотрел. Александровский, Вершань, Сергеевский, Мошки…

– Э-э-э-э, брат! Нету ужо давно того Александровского. И Вершани нету. И Сергеевского – пустые дома стоять, разваливаются. Тут-то хоть я один, а тама и вовсе никого.

– А в Мошках?

– А у Мошках – я не знаю. У наших тутошних хуторских да деревенских не принято было туда суваться.

– Это ещё почему?

– Да так… как-то не сдружились с теми ребятыми. Ищо поколения три назад вражда началася. С тех пор и не ходим туды. И соттудова к нам не ходють.

– Дорога-то хоть есть?! – Меньше всего на свете хотелось Прохору возвращаться и вновь искать путь в Сосновое Болото или Красный Рог. И уж точно не хотел он опять проходить мимо того кладбища.

– Да соткуда ж я знать-то буду! Не хожу я туды! – повысил голос Борис Палыч. Настойчивость гостя явно стала его раздражать.

– А продукты где берёте? Неужели в Красный Рог пешком? Или у вас машина?

– Нету у мене машины. С района возют харчи. В месяц два раза. Привозють – тут же заявку на другой раз оставляешь.

– И как же они в дождь по таким-то дорогам? А в снегопад?

– Когда пройдёть машина, когда нет. Впрок надо закупаться. Вон, я хлеба несколько буханок про запас завсегда в холодильнике держу. Он в холодильнике-то долго хранится. Не черствеить, не плесневеить, ничего. Другой раз, правда, буваеть, електричество отключается. Но ето ладно – чинють. Что мне пять дней без електричества. На войне-то, в окопах, и не такое… А так у мене хозяйство-то своё. Коз держу, кур. С голодухи, глядишь, не помру. Да и много ль надо старому-то человеку. Э-эх! Только недавно, кажись, молодой был, а тут вот она – старость. Жену схоронил, двоих сыновей схоронил. Один-одинёшенек остался. Эх, кручинушка-а-а-а-а!

– Можно я ещё кое-что спрошу? – обратился Прохор робко.

Старик едва заметно кивнул.

– Что у вас тут за странная радиостанция работает? То спектакли какие-то дурацкие передают, то координаты непонятные.

– А, это… – Борис Палыч стал рассеянно шарить взглядом по полу. – Эт военные шалят.

– Тут какой-то военный объект?

– Да ч-ч-чёрт его знаить. Кажись, есть такое. Непонятно. Давно ето начало́ся, после войны. Год пятьдесят первай, пятьдесят второй. Сталин ищо живой был. Мы всю жизнь в лес ходили-ходили – ничего. А тут идёшь-идёшь, бывало, по тропинке, а на тебя откуда ни возьмись трое выскакивають, автоматами у самую у морду тычуть, говорять: разворачивайся, мол, пшёл вон. Большой участок в лесу оцепили. Во-о-о-о-он тама. – Дед махнул рукой в нужном направлении. – Вокруг участка посадки сделали. Сплошной березняк, осинник, кусты – не пролезешь. Кто всё ж таки пролазил, видел: за березняком да осинником проволока колючая. А к ней подойтить – никак. Три метра до забора остаётся – и как словно кто тебя держить, не пущаеть. Чтоб не лез куды не следоваеть. Да и приезжали к нам люди, проводили, как грится… кхгм… разъяснительную политработу. Чтоб никто не лазил – ни-ни! Стращали – мама не горюй! Под строжайшим, мол, секретом.

– Что же они там делали? – задумался Прохор вслух.

– Ну, как что. Говаривали сурьёзные люди, тама военнаи вместе с комитетчиками какие-то експерименты ставили. Разнаи, всякаи. Дюжа секретнаи. И с радиоволнами тож. У нас приёмники нет-нет да и ловили какие-то концерты по заявкам страннющие. А то цифири хтой-то диктовал.

– Неужели и до сих пор это всё работает? А говорят, оборонку развалили…

– Работаить-работаить. Ищо как! Больше комитетчики не ходють, не стращають, но контора пишеть, как грится. Не сама ж по себе ета верещалка верещить.

– И что, больше ни одна радиоволна в этих местах не ловится?

– Раньше ловились какие-то худо-бедно, щас не.

Пауза.

Старик допил остатки зверобойного отвара, молодецки хлопнул ладонями по коленям. Поднялся, взял с гвоздика душегрейку, нахлобучил шапку.

– Ты покамест посиди, мне козам корм задать надоть. Задам – вернусь.

Уже когда старик переступал порог, Прохор обратился:

– Борис Палыч.

– Ну? – Тот остановился, но не обернулся.

– У вас папироски не найдётся?

– Не.

Дверь захлопнулась.

Как быть дальше? Пытаться пробиться к трубчевской трассе ночью – ни зги будет не видать. Напроситься к старику на ночлег? А вдруг откажет?

– Да не откажет, – сказал Прохор вслух. – Никуда не денется. Не выгонять же человека в лес, в дождь на ночь глядя.

Только теперь он почувствовал, как сильно устал. Клонило в сон. В тепле изнурённое холодом и дорогой тело разомлело, налилось свинцовой тяжестью. А тут, вон, как раз раскладушка у самой печки стоит. Надо прикорнуть на чуток, пока дед своих коз кормит.

Он поднялся со скрипучего стула. Доплёлся до печки, опустился на раскладушку. Даже сапог не снял.

Глаза закрылись.

Раньше, пока не нагрянула беда, ему бы даже в голову не пришло, что женщина – мать! – может в одночасье утратить первородный инстинкт, разлюбить своё чадо. С Таней он узнал: такое возможно.

Чего она вообще хотела от брака? Ребёнка – само собой. Каждая женщина хочет родить и вырастить ребёнка – хотя бы одного. Ну, наверное, так. А чего ещё Таня хотела? Она ведь знала, что выходит замуж не за принца на белом коне, а за медработника морга. Знала, что Прохор честный, совестливый. Что даже в тяжёлое, голодное время не сковырнёт обручальное кольцо с пальца неопознанного покойника.

ЭТО сидело в ней задолго до того, как Егорушка заболел. Оно уже было в ней, внутри. Спало крепким сном. Пока не разбудили…

– Без воды нет жизни. Ни одна ипостась этой величественной стихии не оставляет равнодушным сердце поэта. Ни единая – будь то журчащий ручей, студёный колодец или…

…

…

…

– ДОЖДЬ.

…

…

…

– ХОЛОДНЫЙ ОКТЯБРЬСКИЙ ДОЖДЬ.

…

…

…

– В дождь мы остаёмся наедине с той осенью, что снаружи, и с той, что внутри. Как когда-то Константин Георгиевич Паустовский – «Наедине с осенью». А в стихах гения нашего славного края, Алексея Константиновича Толстого, дождь стал полноценным лирическим героем. Вот, послушайте!

Грусть. Щань.

Всему виной дождь. Даже не дождь – вода. Текучая дрянь даёт жизнь, а взамен делает всё что хочет. Манипулирует. Старит. Убивает – медленно или быстро. Чёрт его знает, что там, среди простеньких молекул. Не просто ж так от воды порой такая мерзкая вонь.

шумит непогода

От этой пакости все беды. Онкология, сумасшествия, самоубийства, алкоголизм, наркомания.

чернеющий сад

Не просто ж так поползли в конце семидесятых слухи, будто комитетчики приходят ночами на водоканал и бросают в воду какую-то отраву…

дождь бьёт

Впрочем, нет. Это всё, конечно, домыслы. Досужие байки. Все эти эксперименты над людьми, пси-волны и прочее дерьмо. Нет, нет и ещё раз нет! Это сама вода слегка меняет свою структуру, чтобы вредить. Именно так!

дождь БЬЁТ

Дождь… А ведь Чернобыль недалеко. Рукой подать. Представьте себе, ЧТО приносят оттуда дождевые облака. Из-за воды Оно теперь повсюду – в листьях деревьев, в грибах… в самой земле.

проворные мыши

Думаете, в одной радиации дело? Нетушки, братцы, дудки. Тут посерьёзней делишки, чем вам кажется…

А ещё вода и без всякого изменения структуры способна убить. Вот просто так. Помнишь, мама твоя тебе в детстве говорила: утонуть можно не только в речке, но и в ложке воды. Это что же получается? Вода забирается в самые потаённые выемки, чтоб лишить твои лёгкие воздуха. Чтобы ты задохнулся. Если вовремя не откашляться, убьёт. Смертоубийством, выходит, занимается, водичка-то.

хозяин умрёт

Умрёт-умрёт. Уже умер.

заглохнут ступени

И ступени заглохли травой. Провалились. Нет больше крыльца. И дом этот заброшен. И съел ты не похлёбку с солёными огурцами, а ч-ч-чёрт его знает что.

Дождь тебя растворит. Растворит непременно. Он сильнее. Особенно здесь.

Егорушка…

Он вспомнил, когда в ней поселилось ЭТО. Нет, не так. Он не вспомнил, а всегда знал. Там, на родничке. Страна ещё не распалась. Они как раз переехали в другой, почти незнакомый микрорайон. Отправились как-то весной осматривать окрестности. Кто-то им сказал, что поблизости есть красивый овраг. Они купили с рук бутылку домашнего сливового вина (еще действовал сухой закон), взяли какую-то закуску, покрывало.

В городе стояла майская духота, а в овраге том было свежо, приятно. Деревья по-матерински укутали место листвой, берегли его с незапамятных времён.

Там бил родник. Вкрадчиво шумел, едва слышный издали. Весёлая, но осторожная струйка из отвесного овражного склона. Кристально чистая вода падала в естественное углубление среди камней. Солнечные блики беспечно играли на поверхности, гонялись друг за дружкой, прятались, появлялись вновь.

Они устроились там, у родничка, на чистой полянке, окружённой крупными, мясистыми лопухами.

Увидев родник, она утратила дар речи. Смотрела на него с таким восторгом, будто узрела того самого прекрасного принца из девичьей сказки, что услышала от матери на ночь, когда сама ещё не знала букв.

Они сидели на полянке, и пили кислое вино, и дышали воздухом с запахом зелени и студёной воды. А она всё смотрела и смотрела на родник, словно заворожённая. И речь её была невнятна, а держалась она отстранённо.

А потом, когда они всё выпили, у неё разболелась голова. Она пошла к роднику умыться. Подставила под журчащую струю сложенные лодочкой ладони. Дождалась, пока вода нальётся. Плеснула себе в лицо, прижала к лицу ладони. И стояла так долго-долго, пока он её не окликнул.

В тот вечер по дороге домой он впервые увидел то выражение на её лице. Чуть скривившиеся губы, помутнённые глаза, немного сдвинутые брови. Казалось бы, изменения незначительны, но они делали её другим человеком.

Чужим.

Холодным.

Неприятным.

Это выражение появлялось на её лице всё чаще – и оно пугало. Холодная ярость глядела остриями из тьмы зрачков. Он всё ждал, когда же эта ярость хлынет наружу. Когда?

Однажды он проснулся ночью. В незашторенное окно лился золотистый свет полной луны с чистого, безоблачного, усеянного звёздами небосвода.

Он без труда рассмотрел лицо. Она не шевелилась, даже не дышала. Кожа мертвенного-синего оттенка. Широко распахнутые глаза остекленели. Плотно сомкнутые губы изогнуты в пароксизме звериной злобы.

Он лежал и смотрел на кошмарную маску, сам не в силах пошевелиться. Думал: если она умерла, то хорошо. Казалось, её смерть – далеко не худшее, что может произойти этой ночью в ярком лунном свете.

Рот стал медленно раскрываться и в конце концов открылся так широко, что хрустнули хрящи. Ни языка, ни зубов не видно – сплошная чернота…

– А теперь наша постоянная рубрика «Письма слушателей». Пишет Кукуева Федосья Парфёновна из посёлка Переторги Выгоничского района. Зачитываю. «А вот у нас было как-то. Жила, значить, бабка Нюрка у нас. В Переторгах несколько домиков квартирных двухэтажных – вот в таком она и жила. Дети да внуки в том же подъезде. Дружная была семья, все друг к дружке в гости ходили.

Бабке Нюрке, как щас помню, восемьдесят два года стукнуло. Старушка живчик была. И на рынок, и в огород, и за внучатами приглядеть, и к сестре в Погарский район смотаться, и в лес по грибы.

Собственно, про лес я и рассказываю. Была то осень, середина или конец октября. Но было ищо тёплушко, хорошо, хоть дождички и моросили. Грибов в лесу – видимо-невидимо. А мы-то в лес по грибы куда обычно ходим? Правильно, ближе к Никольску.

Никольск – это на левом берегу Десны. Те места зачем-то к Выгоничскому району когдай-то пришпандорили. Весь район на правом берегу, а етот кусок на левом. Всего-то деревень раз-два и обчёлся: Хутор-Бор, Усовье, Залядка, Михайловский, Малиновка да етот самый Никольск. Раньше ищо Казачий был. Одно кладбище от него осталось. Места, я вам скажу, гиблые, братцы вы мои. Леса-леса-леса кругом. Болота. Зьвери дикие. Лоси, кабаны. По зиме дороги заметает, так что лучше туды и совсем не суваться. Живым не выйдешь – на́йдуть твой хладный труп по весне. Если останётся от него что…

Там ищо, говорять, в Залядке ведьмы раньше жили. Сейчас-то деревня почти пустая стои́ть. Дробышевы их фамилия, ведьм-то. Ведьма – она как: можеть и колесом обернуться, и кабаном, и гусём, и ищо бог знаить кем. Пелену на глаза напу́стить, голову́ заду́рить – вот ты и заплутал. Тута токо молитва поможеть. И то не всегда. У нас-то в Бога верить не положено нонче. А кто не верить, тому и молитва не помогаить. Вера в душе должна быть. Вот…

Говаривали, последнюю ведьму Дробышеву люди видали, уж как она много дней помёрла. На дереве сидела. Страшна-а-а-а-а-а, батюшки! Сама смерть – и та краше будеть. Зыркнеть на прохожего – в каменюку превратить. Нет, эт я, конечно, привираю. Не превратить. Но помнить век потом будешь… А в Михайловском – там к каждому большому дереву лестница гвоздями прибита. Не просто так. А людей тама уж никого.

Страшные места. Горе городскому дурачку, если по незнанке туды сунется.

Но грибов по осени много. Так что наши и ходють. Хорошо, мост через Десну-то есть. Не было б – не ходили б.

Так вот, пошла наша бабка Нюрка, значится, по грибы. Одну большую корзинку с собой взяла – за спину, а дьве поменьше – в руках несть. Бутерброды в дорожку сделала, чаёк в термос заварила. Ушла с утра пораньше. Своих предупредила.

Дочка ейная вечером с работы верталась – глядь, а бабки-то и нема до сих пор. Восемьдесят годов с гаком, мало ли чего в лесу можеть приключиться. Дочка-то мужиков наших поселковых подняла, пошли искать. Нашли далёко, уж за Никольском, большущую плетёную корзину грибов, до самого верьху. Ищо дальше, где прямая просека идёть на Залядку, на сосне, на суку, висит душегрейка бабкина. А самой как нет, так и нет.

Всю ночь искали мужики, с ног сшиблись. У никольских спрашивали – тех, кто там ищо живые остали́ся. Видали, как Нюрка через Никольск шла. Как наобратно верталась, не видали. Понятно, не жилец бабка.

Идуть мужики уже к утру домой несолоно хлебавши. К мосту через Десну подходють, а им сзади окрик. Бабкин. Нюрка за ними бягить чуть ли не у вприпрыжку. Орёть – стойте, дескать. Я тута, вот она я…»

Ишь, и не поленилась столько писать-то, манда старая… Утомила… Кхгм…

«… Я тута, вот она я! Они глядь – и правда Нюрка. Без душегрейки, без корзинок – понятное дело. В общем, отвяли́ её в деревню. Родичи давай вызнавать, как так-то стряслося, что заплутала. Она ж коренная, места ети сызмальства знаить как свои пять пальцев. Ну, она и давай рассказывать. Шла-шла себе спокойно по лесу, грибочки собирала. Один увидала – дальше ищо один, за ним ищо. Так и ушла чёрт-те куда, куда ворон костей не но́сить. И заплутала. Корзинку полную оставила – сперва большую, а потом и маленькие дьве бросила. Зачем душегрейку на сосну повесила, не помнить. И как не околела за ночь, тоже не разберёшь толком.

Но ето ладно. А страшно то, что всюду следом за ней ходил ведьмин смех. Ето Дробышева мёртвая никак проказничала. Её не раз в тех лесах видали после. Точно – она, без сумнения.

Так и ето ищо не всё!»

Время нашей передачи подходит к концу, но надо дочитать, раз уж начали. Мне даже самому интересно стало. Кхгм…

«Бабка Нюрка после того переменилась. Внучонок к ней ходить перестал. Стал бояться. Хотя раньше была добрейшей души человек – даж самый пугливый её не забоялся б. А тут детёнок такой: нет, не пойду к баб Нюре; боюсь – и всё тут. Стала она с тех пор на всех недобрым таким взглядом посматривать. А потом помёрла через месяц. На кладбище её свезли, схоронили. Дети-внуки в квартиру с тех пор долго не сувались – боялись, а чего – сами сказать не могли. А потом сунулись – а тама погром натуральнай. Всё попереверну́то, поперелома́то.

Я чаво думаю…»

Тоже мне, эксперт нашлась. Кхгм…

«Я чаво думаю. Душегрейку-то ейную хотели тогда с лесу забрать, да не забрали. Так тама она и остала́ся. А кто в том лесу скитается? Разве что ведьма Дробышева мёртвая. Вот она душегрейку-то ету взяла да через неё и забрала баб Нюркину душу. Вселилась. И тело быстро злобой своей на тот свет извела. Во как бываеть».

Ну, спасибо вам на добром слове, Кукуева Федосья… как вас там… Парфёновна. Дорогие слушатели, мы по-прежнему ждём ваших писем. Хотя обрыдли они нам хуже горькой редьки. Как и вы сами. До скорых встреч, сладенькие вы мои прянички. Пойду наконец посру.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

…Из черноты показались сначала два маленьких глаза, а потом и вся рожица. Глазки пуговичками, ротик ниточкой. Ни носа, ни ушей, ни бровей, ни подбородка. Обнажило острые зубы, треугольно растянуло рот на полморды. А потом убралось в глубь черноты.

Закрылся рот.

Закрылись глаза.

Глубокий, порывистый вдох.

Она перевернулась на другой бок и засопела.

Да, в той родниковой воде точно что-то было.

А потом родился Егорушка. А потом он заболел – и холодная, чужая ярость хлынула наружу. То, что жило в глубине черноты, подавило, пожрало последние остатки человеческого.

Он очнулся в полумраке, в холоде. Увидел облупившийся, взбухший местами оргалит потолка. Слушал, как с жирным бульканьем капли плюхаются в лужицу.

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

Долго не мог вспомнить, где находится. Словно со дна ночного кошмара протянулась рука, крепко ухватила запястье и не собирается отпускать, хоть глаза уже и открылись.

Он поднялся. Его сильно мутило, как с похмелья. Голова чугунная. Фрагмент за фрагментом складывалась мозаика последних воспоминаний. Похлёбка, отвар зверобоя, разговор со стариком.

Куда ушёл старик?

Сказал, покормить коз.

До сих пор не вернулся, что ль? Или вернулся, но не стал будить гостя?

Прохор поёжился. Почему так зябко? Неужто печка, совсем недавно натопленная, успела так быстро остыть?

Полумрак. Прохор пошарил взглядом по стенам, отыскал белый квадратик выключателя у входа на кухню. Подошёл, щёлкнул. Раз. Другой. Третий. Свет не загорался. Наверное, тот самый случай, о котором говорил Борис Палыч: провода где-то оборвались.

Надо поговорить с хозяином, попросить разрешения остаться на ночлег.

Он открыл дверь, что вела в жилую комнату. Встал на пороге. Протёр глаза.

Запустение. Кромешное многолетнее запустение. Как будто лет десять уже не живут. Диван распотрошили мыши. Проворные мыши. Мышиные какашки повсюду – в клочьях ватного наполнителя, на полу. Обои отсырели, покрылись плесенью, отстали от стен. В верхнем углу в стене прореха, сквозь неё завывает ветер.

Грязное окно закрыто серым от пыли тюлем. Прохор отодвинул занавеску. Она рассы́палась в руке, пыльные хлопья закружились в воздухе, осели на пол.

За окном сад – запустелый, заросший паразитным клёном с неопрятными гроздьями семян-крылаток.

В комнате посветлело.

Что тут?

Комод.

Хрустя подошвами по замусоренному полу, он подошёл к взбухшему от сырости комоду. На стене висел чёрно-белый овальный портрет молодой пары. Сороковые годы, наверное.

Потянул за две пластмассовые ручки верхнего ящика. Тяжело, со скрежетом и погромыхиванием, ящик выдвинулся. Кроме вездесущего мышиного дерьма, там были катушки ниток, какие-то захватанные мятые пакеты, очки с треснутым стеклом, пожелтелые бумажки. Одна, совсем ветхая, лежала развёрнутой. Небрежно оторванный по линейке бланк. Народный комиссариат внутренних дел СССР. Отдел Актов Гражданского Состояния. Свидетельство о браке №… Гр. Горбатов Семён Артемьевич. Гр-ка Чижикова Клавдия Матвеевна. 1945 год.

Прохора встретил здесь никакой не Борис Палыч, а Семён Артемьевич. Горбатов. Которого хоронили. И который якобы читал текст по радио. Только тут, в доме, он выглядел много старше, чем в гробу, – вот Прохор его и не узнал.

Никаких выводов в голове не складывалось. Лишь жгло желание поскорей убраться из этой глуши. Он чувствовал себя мухой, увязшей в липком повидле. Барахтаешься-барахтаешься и никак не выбарахтаешься.

Нет, в этом доме оставаться нельзя. Лучше уж попытаться пробиться к трубчевской трассе – хоть и в темноте, ночью. Там, у дороги, придётся ждать автобуса до самого утра – вряд ли какая попутка остановится, в наше-то криминальное время. Но всё лучше, чем скитаться по этим гиблым краям.

Он скомкал документ, швырнул на пол, плюнул в сердцах. Пошёл обратно в кухню.

Там теперь царило такое же запустение, как и в комнате. Серость, сырость, холод. Грязь, пыль, мусор.

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

ПЛЮХ – БУЛЬК

Это капало из прорехи в крыше. Капли падали в чёрную яму, что зияла в прогнившем дощатом полу. Там, внизу, под полом, видать, большая лужа скопилась.

Печь разрушена. Забыла, что такое огонь и тепло. Пол вокруг устлали битый кирпич да глиняная пыль.

Хромая табуретка. Затянутая паутиной хлебница. Деревянная настенная вешалка с обломанными крючками.

Кухонный стол. Целый. Столешница в мышиных катышках. Вилки-ложки.

Миска.

В животе болезненно заворочалось. Дед угощал рассольником. И отваром.

Миска накрыта жёлтым от времени экземпляром «Брянской правды». Восемьдесят шестой год. Как раз когда Горбатов помер.

Осторожно, одним пальцем, подвинул газету. В животе заурчало, заворочалось громче, неприятнее.

В миске – древние остатки какой-то жратвы. Заплесневели, в них вывелись личинки насекомых. Наверное, мух. Почему-то они издохли в младенчестве, так и не превратились во взрослых насекомых. Всё это засохло – даже мыши жрать не стали.

проворные мыши

– Я это ел?.. – пролепетал Прохор.

ЖРАЛ ГНИЛЬ.

Живот зарокотал. Во рту заиграл мерзкий кисло-горький привкус. Навалилась слабость.

Он опустился на колени.

Рвало долго. Пока не вышло последнее. Он не хотел видеть, что сблевал на грязный пол. Отвернулся. Отдышался. Вытер слёзы.

Может быть, он и не ел ничего? Встреча с дедом и ужин примерещились, а боли в животе – от разыгравшегося воображения…

Задребезжала пластмассовым корпусом «Вега». Барабанная дробь. Торжественное трубное вступление. Он знал эту мелодию. Конечно, он знал. Все советские дети знали. Гимн пионерии.

За кухонным окном мелькнуло движение.

Выглянул. Напротив, под кронами деревьев, собралась толпа. Впереди – Сеня и бабка с внуком. Сеня – такой, каким Прохор видел его на кладбище. Грязный. С сивой спутанной бородищей, по бокам лысины – вихры, как крылья летучей мыши. С мокрой серой кляксой вместо глаза.

Позади в две шеренги выстроились…

Пионеры.

Прохору некстати вспомнилось, как школьная вожатка произносила это слово – «пионэр». Над ней все смеялись за глаза.

Чуть в стороне стоял столбом лагерный вожатый. Высокий. Рубашка с коротким рукавом. Значок «ГТО» – Прохор разглядел даже издали. Образцовый, плакатный комсомолец.

Разные дети. Высокие, коренастые. Пухлые, тощие как жердь. Девчонки, мальчишки. Все как на подбор в выглаженных рубашках, красных галстуках. В такой-то холод. Разные, но все как один похожи на восковых манекенов из отдела детской одежды в городском универмаге. Словно пластмассовые. Кожа иссиня-белая, ни кровинки.

И выражения лиц одинаковые. Улыбки до ушей – губы растянуты до толщины нитки. И выпученные глаза. Если бы обыкновенный человек так вылупился, глазным мышцам сделалось бы больно.

Они не моргали.

Мертвецы. Те самые, пропавшие. Из пионерлагеря. Которых не нашли.

«Видят они меня или нет?» – думал Прохор. Безумные взгляды смотрели никуда, в пустоту.

В оконное стекло стукнулась собачья морда. Шерсть вылиняла рваными островками. Губы скатались в трубочку, острые зубы обнажены. Пустые глазницы. От ушей остались оборванные лоскуты. Мотнула башкой – во все стороны полетели маслянистые чёрные брызги. Капли, что попали на стекло, лениво поползли вниз, отращивая чёрные хвосты, словно головастики.

Прохор отпрянул, ощупью подобрал свой рюкзак, который перед ужином поставил у ножки стола, и юркнул в приоткрытую дверь в комнату. Подошёл к окну. Верхний шпингалет отсутствовал, от него остался светлый след. Зато нижний на месте. Запирающий стержень плотно вбит в просверлённую в подоконнике дырку. Взялся за рычажок, дёрнул вверх. Рычажок отломался.

Выматерился сквозь зубы, отвернулся от окна, стал шарить взглядом по комнате.

Ничего, что могло бы помочь.

Встал полубоком к окну, разбил локтем стекло во внутренней створке. Потом во внешней. Рюкзаком сбил торчащие осколки.

С противоположной стороны дома послышался строй шагов.

Вышвырнув рюкзак наружу, он нырнул головой вперёд в пустую створку. Плащ за что-то зацепился. Наверное, за гвоздик. Затрещала ткань.

Рухнул в колючий куст шиповника. Выбираясь, драл ладони в кровь.

Сквозь заглохший сорняками яблоневый садик ринулся прочь.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Он какое-то время продирался сквозь заваленные буреломом рощицы, напитанную водой жухлую траву по пояс.

Лупоглазые мертвяки явились с южной стороны дома, так что Прохор двигался обратно на север. Хотел пройти с полкилометра, затем снова выйти на дорогу, вернуться и прошмыгнуть мимо Михайловки. Пробиваться через Щань в Сосновое Болото или Красный Рог – дело гиблое. Один раз не удалось – нечего больше и пытаться. Если б ночью ударил морозец, можно было бы пройти напрямки по полям, но надеяться на такую удачу не приходилось – в этом году ночных заморозков еще не бывало. Нужно во что бы то ни стало в Трубчевский район.

Сквозь бурелом он выбрался наконец обратно на дорогу. Предвечерний полумрак рассеялся. Облака почти ушли. Ветер стих.

За дальним ухабом виднелись головы вставших в цепь пионеров.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань… – просипела «Вега».

Он остановился.

Трубчевская трасса, похоже, всё-таки отменяется. Если попробовать обойти их по полю, они могут погнаться. Люди ли это вообще? Чего от них можно ожидать? Лупоглазые твари.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань… – вновь прохрипел мужской голос из динамика. Настойчивее.

Чего ему нужно?

Глядя на торчащие из-за пригорка детские головы, Прохор пытался понять, что изменилось в сообщении, которое постоянно передавал приёмник. Что-то явно поменялось.

Направление. Северо-запад. Раньше был юго-запад.

Пока он бродил вокруг Щани, а затем шёл от хутора к Михайловке, вещатель талдычил про юго-запад. А теперь талдычит про северо-запад.

Может быть, они так указывают направление своим? Раньше Прохор находился по отношению к военному объекту на северо-западе, теперь переместился южнее, а объект, следовательно, располагается севернее.

«Вега-341» – это радиокомпас! Нужно двигаться на северо-запад, чтобы добраться до военных. Уж они-то помогут. Повалят на землю, изобьют прикладами. Учинят допрос. Но в конце концов помогут. Не пристрелят ведь ни за что ни про что человека, который заблудился в глухомани, где творится какая-то бесовщина.

Наверняка объект охраняется, просто так не подберёшься. Окружён, поди, многокилометровым забором. Колючая проволока под напряжением. Если идти вдоль ограждения, рано или поздно наткнёшься на какой-нибудь КПП… должен же он там быть, без него никак. На КПП будет дозорный… или как это у них называется. Они ведь как-то сюда добираются. Значит, смогут помочь выбраться. Нужно только помалкивать про мертвецов и пионеров. Заблудился – и заблудился. На шпиона не похож. Да и нет их теперь, шпионов-то. Союз развалился – не за кем шпионить стало.

Цепь пионеров двинулась к нему. Шаг за шагом они вырастали из-за пригорка. Шли, держась за руки. Дёрганые движения. Конечности деревянные. Не люди, а куклы с барахлящим механическим заводом. С ключом в заднице. Кретинские улыбки до ушей, глаза – вылупившиеся немигающие шары.

А впереди на четвереньках мчался, разбрызгивая грязную жижу, вожатый. Мотал башкой. Густые волосы взмётывались вверх, словно львиная грива. А с ним рядом – громадная мёртвая собака. Взбрыкивала, роняла в грязь куски вылинявшей шерсти, склизкие кишки из прохудившегося живота.

Болезненный комок поднялся по пищеводу, остановился за грудной клеткой, взорвался роем насекомых. Они бежали, и топали своими лапками, и вгрызались в клеточные мембраны, прокладывая себе путь.

Из приёмника сквозь хрипение полилась органная музыка с жёваной плёночной кассеты.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Северо-запад. Там спасение.

– Кхгм… А вот и новое письмо от слушателя. На сей раз из деревни Антоновки Брянского района. Пишет нам Довгополов Иван Ильич, восемьдесят два года, пенсионер, три класса образования. Ишь, научили дурака буквы в слова складывать! Начнём. Кхгм… «В сорок третьем было у нас в Антоновке. Ноябрь месяц, немца только-только с наших краёв погнали. Холодно, голодно, а кто и в землянках живёт – у кого дом-то сгорел. Так, жила у нас на отшибе баба одна, Наталка. Мужа ейного на фронт как у сорок первом-то забрали, так от няго ни слуху ни духу. Трое детей грудных. Немцы, значить, дом-то ихний сожгли, двоих ребятишек постарше у лагеря́ угнали, а Наталка с Илюшей маленьким как-то схорониться исхитрилась. Говорят, пережидали они ажно трое суток в подполе другого дома, соседского, который ищо до того сгорел подчистую. На свет божий вышли, только как немца-то погнали. Вой до небёс стоял, шибко Наталка по детя́м по своим горевала. Ну, как-то подпол приспособили под жильё. А Наталка сызмальства ищо знала, где в наших перелесках лук дикай растёт. Мно-о-о-о-о-ого лу́ку. Никому в деревне говорить не стала – самим с маленьким Илюшей кормиться как-то надо. Вот она сынка туды и посылала. Ну, пошёл и пошёл ребёночек, шесть годочков, в лесок – никто и не подозревал ничого… хотя всем чижало было, всем жрать нечего. Пущай оно на ейной совести будеть, что никому про лук не сказала. Дитятку своего от голодной смерти спасти хотела.

Да вот не упасла! Бог – он-то усё видить. Вот ён яё, поди, и наказал. Все знають: места те гиблые. А она туды, ишь, ребёнка. Одного-одинёшенька. Там у нас местечко такое страшное есть – Злая Чаруса́. Болото, травой покрытое сверху – так что и не скажешь, что болото. Человек неопытный скажеть: полянка и полянка, обычная. А оно нет, не полянк…»

– Папа, хочу вон того робота.

– Егорушка? – произнёс вслух Прохор.

– Папа, ты дурной? Хочу робота вон того!

Он остановился посреди леса. Проклятый динамик разговаривал с ним голосом сына. Точь-в-точь.

– Егорушка…

– Уже пять лет Егорушка! Робота хочу!

Месяца два-три до того дня, как болезнь впервые заговорила вслух. Вечером, вернувшись из морга, он повёл Егорушку в парикмахерскую. Мальчонка совсем зарос, стал лохматый. Экономили на всём, тянули до последнего. Парикмахерская была единственная на весь квартал, так что очередь собралась человек в десять. Спаянные кресла с дерматиновой обивкой были заняты. Кто пришёл позже – неприкаянно перетаптывались по углам. Парикмахерши деловито орудовали ножницами да машинками.

Прохор то держал Егорушку на руках, то ставил на пол: лохматые мужики, что заняли все кресла, уступать не желали. А на освободившиеся места сразу набегали людишки пошустрее.

Когда очередь почти подошла, Егорушка стал канючить – устал, мол. Прохор как мог объяснил ребёнку, что осталось совсем недолго – ещё капельку подождать. Тогда мальчику приспичило в туалет. Пришлось просить заведующую разрешить пописать в служебном.

И всё равно, вернувшись, сынишка продолжал упрашивать отца отвести его домой. Захныкал. Денег было почти впритык, но папа рискнул пойти на крайние меры – пообещал в награду за стрижку купить что-нибудь в ларьках по соседству. Что-нибудь вкусное или интересное. Егорушка сразу перестал плакать, заулыбался. А между тем все посетители душной парикмахерской с неодобрением косились на несносного мальчишку, который раздражал своим громким нытьём. И на его отца-тряпку, который безропотно шёл на уступки, вместо того чтобы влепить нахальному говнюку крепкую затрещину – показать, кто тут главный.

– Всё что захочу? – спросил Егорушка.

– Угу, – буркнул Прохор. И тут как раз подошла их очередь.

Парикмахерша – упитанная белохалатная тётка с завивкой, похожей на свалявшийся репей, минут пятнадцать обстригала с Егорушкиной головы космы, которые падали на грязный линолеум, подравнивала машинкой, бойко и умело орудовала металлической расчёской с острыми зубьями. А Прохор всё это время наблюдал за мухой, что лениво курсировала по залу. Надеялся, что сын забудет о его обещании.

Но, едва спрыгнув с высоченного парикмахерского кресла, Егорушка завопил на весь зал:

– Ура-а-а-а-а-а-а-а! Ларё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ёк!

Он не был капризным мальчиком. Просто вечер выдался неудачный. И Прохор был уверен, что отделается малой кровью – купит сыну копеечного пластмассового ковбойца или индейца, тем дело и кончится.

Но именно в тот день в одном из ларьков появился чёртов робот. Большой, блестящий, с подвижными руками-ногами. Огромные жёлтые глаза, на голове пружинки-антенны с фиолетовыми наконечниками-конусами. И злющий-презлющий растянутый рот, как у того механического зайцеобразного чудища из «Ну, погоди!». Китайское дерьмо. Блестящий слой наверняка слезет за неделю, а руки-ноги отломаются. Зато цена немереная, почти четверть зарплаты морговского патологоанатома.

– Ух ты! – Егорушка выпучил глаза, поднялся на цыпочки, прильнул носом к грязному стеклу. На витрине – разноцветные пистолеты-автоматы-базуки, «наборы полицейского», пластмассовые молотки, петарды, бижутерия для девочек, прочая дрянь. И посреди всего этого, на почётном месте, чудовищный робот.

– Пап, купи! – потребовал мальчонка, впившись в отца шальными глазами.

Прохор мысленно проклял и своё неосторожное обещание, и очередь в парикмахерской, и этот дурацкий вечер, и безденежье, которому было не видать конца и края.

– Сынок, выбери что-нибудь другое, – попросил он устало.

– Ну пап, я хочу этого робота!

– Нет, Егор, это исключено. – Голос стал твёрже. – Вот, посмотри, какие индейцы. Ты ведь ещё не всех собрал.

Неказистые коричневые индейцы валялись неопрятной охапкой в неприметном углу – самые дешёвые среди этого изобилия. Как и пираты из той же серии, для которых нашлось место рядышком.

– Не хочу индейцев! – разозлился Егорушка и топнул ногой. – Робота хочу!

Из ларёчного окошка разыгравшийся спектакль наблюдала девица – совсем молоденькая – с обильно напомаженными губами. Равнодушный, холодный взгляд. Жуёт жвачку, причмокивает.

Детский восторг тут же сменился смертельной обидой. Личико сморщилось, из глаз ручьём хлынули слёзы.

– Ты меня не любишь! – взвизгнул Егорушка. Прямо как девчонка.

Прохору стало стыдно. Раньше сын никогда таких концертов не закатывал. Мог надуться и не разговаривать. Но чтобы голосить на всю улицу… Таким Прохор себе своего мальчугана не представлял.

Красная пелена застлала глаза. Звонкая оплеуха – мальчонка лежит на неухоженном газоне у ларька, на пыльной проплешине.

Прохор сам не сразу понял, что произошло. Не заметил, как поднялась рука. Словно не принадлежала ему.

Егорушка сидел в пыли и, раскрыв рот, беззвучно давился обидой. Его крупно трясло. Половина лица алела.

Клацнул замок в дверце ларька.

Сам красный как рак от стыда, Прохор сгрёб сына в охапку и торопливым шагом направился в сторону дома. Не оборачивался. А девица в короткой юбке вальяжно подпёрла спиной ларёк, закурила сигарету. С едкой усмешкой глядела вслед, пока они не скрылись за углом.

– Помнишь, как ты ни за что ни про что ударил нашего мальчика, а? – спросил Танин голос из динамика. Ни тени горечи, укора. Лишь ехидство.

Конечно, помнит. Как и надменную девку из ларька, в чьих глазах оказался посмешищем. Слишком хорошо помнит. Каждый раз, проходя мимо, не может не вспоминать тот случай и её поганое лицо, что с наслаждением размазал бы по асфальту. А ещё…

…а ещё он бы надругался над этой тварью прямо в ларьке. Ворвался бы, изодрал в клочья её шлюшьи шмотки – грубо взял бы то, что причиталось ему в качестве платы за аттракцион.

Девицу вскоре сменила другая продавщица, а он каждый раз, проходя мимо, всё вспоминал густо напомаженные губы. Намертво впечатались в память.

– Он кричал на всю улицу, капризничал. Никак не успокаивался. – Прохор сидел на своём рюкзаке под деревом, глядел в пустоту. – Что мне было делать?

Таня рассмеялась. Злой, разнузданный смех.

Тогда, в тот злополучный вечер, он принёс Егорушку домой на руках. По дороге мальчик притих, но всё ещё всхлипывал, личико заплаканное. Таня не могла не заметить. Спросила, что стряслось. Муж угрюмо промолчал. Поставил сына на пол в прихожей, разулся, отправился в ванную – вымыть руки, умыть зудящее лицо. Егорушка без обиняков выложил маме: папа, мол, сильно ударил его по лицу. В тот вечер она с мужем больше не разговаривала. И весь следующий день.

– Чего ты хохочешь как умалишённая? В чём ты меня упрекаешь?

– В чём ты меня упрекаешь! – гнусаво передразнила она и вновь рассмеялась.

– Я лишь раз дал слабину! Но я люблю нашего сына! А ты его ненавидишь!

– Уверен, что любишь? – посерьёзнел динамик. – Ты бы такими громкими словами не разбрасывался, дорогуша.

– Что ты имеешь в виду?

– Да вот то самое. Ты ведь не раз воображал в своей трусливой башке, как было бы хорошо, если б у меня не Егорушка родился, а случился выкидыш и я больше никогда не смогла родить. Разве нет? А? Говори!

Он молчал. Боялся признаться самому себе. Нет, он никогда не желал малышу смерти. Всего лишь хотел бы отмотать назад. Чтобы Егорушка не появился на свет. Если бы так можно было сделать, кому плохо? Это ведь не то же самое, что убить.

«Во мне тоже живёт чудовище, – подумал он. – И в ней, и во мне. Наверное, в каждом. Только в Егорушке не живёт. Он ещё не успел вырастить внутри себя монстра. Поэтому смерти мальчик точно не заслуживает».

– Не хочу индейцев! – вскрикнул динамик. Голосок вроде и похож на Егорушкин, но… как у крикливого попугая. – Робота хочу! Робота! РОБОТА, СУКА, ЧТОБ ТЫ СДОХ, БЛЯДСКИЙ ПАПАША! РОБОТА, РОБОТА, РОБОТА!

Или всё-таки внутри ребёнка тоже сидит чудовище? Оно ещё не успело напитаться ядом взрослой повседневности, покрыться коростой цинизма, заматереть. Но оно уже родилось. Родилось вместе с твоим сыном.

– Так я всё это к чему, собственно? – вернулся в эфир Сеня Горбатов. – Дед вот не зря пишет: «Человек неопытный скажет: полянка и полянка, обычная. А оно нет, не полянка, а чаруса́. Там под травою топь. Только на неё ступишь – мигом провалишься, и затянет тебя. Как пить дать. Только у нашей тутошней чарусы своя такая маленькая особенность была. Не было у ней постоянного места. Непонятно? Щас растолкую. Вот, допустим, видишь во-о-о-о-он тот холм, где кладбище деревенское? Видишь. Холм ентот тута с незапамятных времён, братец ты мой золотой. А Злая Чаруса – она то тут, то там. Нонче пошёл в глубь леса, увидал, завтра туда ж приходишь – её тама ужо и нету.

Живёт в Злой Чарусе нечисть болотная. Шибко они охочи до людишек – ду́ши да тела́ воруют. А могут детёнка себе забрать, а взад прислать подменыша. И будет он тута кровушку людскую пить. И пока не напьётся вволю, восвояси не уйдёт.

Спрашиваешь, милай, можно ль ентова подменыша от человека различить? Можно, чего ж нельзя-то. Не говорить он. Зубы у няво шибко остраи, да язык раздвоённай, как у змеюки. Вот подменыш рта и не раскрываеть лишний раз – только чтоб кровушки людской попить.

И с Илюшей, Наталкиным сыном, случилось. Вернулся Илюша с лесу какой-то не такой. Чудной. Лицо синее, как у мертвяка, а разговаривать не разговариваеть. Уж мамка его как только ни упрашивала хоть единым словечком обмолвиться – нет, молчить. Она его, значить, к бабке отвела, в Ивановку. Бабка Ефросинья, была у нас такая. Знахарка. Кто к ней с добром да с гостинцем, тому и она добро делала.

Привела, значится, Наталка, своего сынка к ней – чтоб посмотрела, заговор какой, мож, прочитала, порчу сняла. Бабка дверь только отворила – глядь, в лице поменялась. Как словно чудище какое увидала. Перкрестилась и давай молитву читать. Илюша-то от мамки вырвался и сразу дёру. Только пятки засверкали. А бабка Ефросинья-то Наталку матом пообложила да не пустила даж на порог.

На следующее утро Наталку мёртвую нашли, с разодранным горлом, как словно волк какой лютай задрал. А Илюши и след простыл. Никто его больше не видал. Во как бываеть!

А Злая Чаруса так до сих-то пор тута у нас и есть. Люди пропадають. Нет-нет да и пропадёть хто с деревни. Но не так много, как раньше. Раньше люди верили, а теперь всё нипочём».

Это было письмо от Довгополова Ивана Ильича из деревни Антоновки Брянского района. А мы тем временем… кхгм…

Помехи. Истошный женский крик. Молитвенный шепот.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

За ним давно не гнались – с тех пор, как он оставил дорогу и углубился в лес. Видать, боятся эти манекены к военным соваться. Он не знал, сколько километров и часов прошагал. Знал лишь, что шёл долго. Всегда вдоль противопожарного рва – других ориентиров не было.

Вечер всё никак не наступал. Жиденькие предвечерние осенние сумерки. По небу так и бежали грязные обрывки туч.

Как раз когда он после короткого привала поднимался на ноги, чтобы отправиться дальше, впереди послышался треск ломаемых сучьев.

Военные! Точно они! Патруль!

А вдруг нет?

Он спрятался за толстым стволом старого дуба. Выглянул, чтобы видеть просеку-траншею с той стороны, откуда донёсся звук.

Из плотных зарослей осинника выбрался…

Женька.

Угодил ногой в лужу, расплескал стылую воду с жёлтыми листьями. Что-то пробормотал одними губами. Пошатываясь от усталости, двинулся туда же, куда нужно было Прохору, – где предположительно находился военный объект.

На спине потрёпанный походный рюкзак. Странные дела. Выходит, когда Прохор во второй раз покинул Щань, приятель нашёл дорогу к дому, забрал свои вещи, а затем, судя по всему, проделал тот же путь – попытался добраться до Соснового Болота, не сумел пробиться сквозь хляби, отправился в противоположную сторону – туда, где можно было худо-бедно пройти.

– Женька-а-а-а-а-а! – Прохор выскочил из-за дерева, кинулся следом за приятелем. Тот брёл по хлюпающей колее. Как будто не слышал. Даже не дрогнул.

– ЖЕНЯ-Я-Я-Я-Я-Я! – закричал Прохор, надрывая голос.

Он бежал следом, расплёскивая воду и грязь, но не приближался ни на сантиметр. Расстояние не сокращалось, хотя Прохор нёсся со всех ног, а Берг еле плёлся. В отчаянии перестав смотреть под ноги, Прохор споткнулся о корягу, полетел на землю – зарылся локтями в месиво из листьев и грязи. Из кармана вывалился приёмник.

Перепачканная «Вега-341» взорвалась кошмарной какофонией – слишком громкой, слишком пронзительной для такого слабого динамика. Треск, свист, постук, нечленораздельные вопли.

Стихло.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление северо-запад… Щань…

Бесстрастный мужской голос – чище, звонче. Источник радиоволн стал ближе? Но почему расстояние до Женьки не сокращается? Это какой-то эксперимент военных с пространством-временем?

Спина приятеля маячила впереди – не удалялась и не приближалась. А деревья, кустарники и земля под ногами двигались, словно диковинная беговая дорожка из американских фильмов про богачей.

Пачкая ладони стылой грязью, Прохор поднялся на ноги, двинулся дальше. Рука сама ухватила трещащий приёмник.

– Итак, дорогие радиослушатели, у нас в гостях, напоминаю, Антонина Владимировна Свищёва, заведующая районным родильным домом. Антонина Владимировна, а у вас говорящая фамилия?

– Нет. С чего вы решили? – визгливый, дребезжащий женский голос.

– Ну, свищ – это ведь что-то связанное с родами? Если я не ошибаюсь, конечно. Кхгм… Ведь халатная выдача детей не тем родителям – не единственная проблема в нашей советской системе роддомов, верно?

– Да-да, вы правы, но лишь отчасти.

– Поясните. Кхгм…

– Ну, вот смотрите. Вы говорите, свищ связан с родами. Изначально не совсем так. Вообще, свищ – это фистула, трубка. Но со временем так стали называть патологию. Знаете, как у нас бывает – иногда после родов всё это дело распидорасит хорошенечко, и надо его как следует зашить. А акушер у нас запойный. Бывает, квасит ударно накануне, а потом на сутки работать. Руки дрожат, злой как собака. Заштопает сикось-накось – вот тебе и свищ ректовагинальный. Роженица чувствует, что-то не то. А потом она какать начинает через вагинку – вот тогда и бегит жаловаться. Приходится перештопывать. Матерщина от акушера трехэтажная…

– И как потом жить? Выживают? Не смертельно?

– Как видите, ничего, нормально. Жива-здорова хожу.

– Спасибо, Антонина Владимировна, за увлекательную лекцию. Это была Антонина Владимировна Свищёва, заведующая районным родильным домом. Повелительница ректовагинальных свищей. Кхгм… До свидания. Давай-давай, иди уже со своими свищами! Свищ ходячий… Ой, смотрите, она ещё и гноится!

Хлюп-п-п-п-п.

– А теперь, дорогие товарищи, у нас по плану культурная самодеятельность. Орменский женский народный хор с песней про ворона.

Фальшиво, низко грянула гармонь. Звук чуть жёваный, словно из барахлящего кассетного магнитофона. Тягучий проигрыш припечатывает, словно расхлябанный молот по неровной поверхности наковальни.

Вступает хор старушечьих голосов.

Потемнело. Зарокотал по лесу ветер – хитрый, злой. Скоро налетит шквалами.

Звук стал ещё жёванее. К старухам присоединились голоса потоньше – детские.

Человеческая фигура впереди дрогнула, расплылась в бесформенное пятно, вернулась в прежние границы, вновь расплылась. Женьку сопровождал вихрь мятых, мокрых листьев.

Голоса становились карикатурнее, кукольнее – страшнее. Ветер, крепчая, завыл в такт. Зазвенела безумным колоколом сырая земля. Трещали мучительно сучья и стволы.

Нагретым дёгтем вязкое пение тянулось отовсюду, со всех сторон – справа, слева, спереди, сзади, снизу, сверху. У Прохора закружилась голова.

Громче. Всё новые и новые рты становились частью тысячеротого чудовища, исполина.

Прохор стал различать фигуры за деревьями по сторонам колеи. Старухи в траурных чёрных кружевах. Дородные деревенские бабы. Пионеры в шортах, красных галстуках. Старики с всклоченными бородами.

Только люди это всё не живые.

Да и люди ли?

Выпученные, остекленелые глаза. Синюшная кожа.

И чёрные рты. Чёрные, как стоячая вода в лесном омуте. Чёрные, как нутро душегуба. Чёрные, как вечное ничто.

Гармонь взвизгнула, захлебнулась. Огласила лес отрывистыми всхлипами, словно в лихоманке. И хор затянул задом наперёд:

Надтреснутый колокол земли медно ревел. Вездесущая дрожь передавалась в ноги, болью отзывалась во всём теле. Барабанным перепонкам стало щекотно, словно в уши забрались насекомые – поскрёбывали пушистыми лапками по мембране из тонкой кожи.

С перекошенным лицом, пуская слюни и сопли, Прохор рухнул на колени.

– Нет, пожалуйста, прошу-у-у-у-у-у-у-у-у! – взвыл он, но не услышал своего голоса.

В паху потеплело и намокло.

А впереди маячила тёмная фигура, что ежесекундно меняла форму.

– Щань. Объект.

– У моей мамки оно как было-то. Нас в семье семеро детей. Хто по хозяйству, хто за дровами, хто за мальцами приглядеть. Оно усягды так-то у дярявнях. А мамка наша бяремянная была. Второй месяц. Жрать-то нечего, перебивались чем могли. А тут глядь – мамке чтой-то худо стало. И с каждным днём усё хуже́й да хуже́й. Кожа совсем зялёная изделалась. И трупом запахло. А батько наш на заработки умотал, на Черниговщину. Что с мамкой – не понять. Ни жива ни мертва. Лопочет что-то еле-еле. И смрадом гнилым пахнить. Что ж я, кошек да собак гнилых не нюхала, что ль? Знаю, чего говорю. Сходили к однэй бабке дерявенскяй. Она у нас заместо дохтура. Знахарка. Пришла, на мамку поглядела, нас из комнаты повыгоняла, дверь заперла. Мамка-то крича-а-а-а-а-ала. Ой крича-а-а-а-а-а-ала… Батюшки мои! Никада я не слыхала, шоб хто таким ором орал. Даж у войну люди таким волком не выли. Оно чего оказалося: у мамаши-то рябёночек внутре помёр да гнить нача́л. Спасибо бабке-знахарке, спасла мамку-то нашу, выскребла из ней рябёночка-то. Уж как получилося, не знаю. Долго потома прожила мамка, до старости, царство небесное. Но больше не рожала. А батько-то наш так и не вертался с Черниговщины. Гутарили злые языки, другую жинку-то себе там нашёл, молодку. Не знаю. Не видала я яво больше. Вот и думай!

– Щань. Объект.

Прохор очнулся, но глаза долго не открывались. Приёмник рассказывал очередную байку.

Содрал окоченелыми пальцами крышечку с задней панели. Динамик вскрикнул. Так вопит собачонка, когда на лапу ей наступишь.

Пусто. Батареек нет.

Помехи из динамика.

Прохор невольно стал частью какого-то страшного эксперимента над людьми? Или угодил в аномальную зону? Он в эти россказни не верил, но не бывает ведь дыма без огня…

В голове гудело. Сгустками гноя переползали туда-сюда отголоски спетых задом наперёд куплетов.

Орала, вопила, стонала поганая гармонь, рычала вывернутый, искалеченный мотив. Превращала обыкновенную деревенскую песню в нечто потустороннее, нечестивое, до отвращения нечистое.

И внутри всё стало шиворот-навыворот. Как-то совсем несуразно. Ещё хуже, чем было с тех пор, как свалилось несчастье.

Он поднялся на ноги. Вокруг – серое предвечерье, затянутое венозными тучами. Запах приближающегося холодного дождя. Спешит сюда. Бежит, словно дикий зверь. Обдаёт сырым дыханием.

Впереди колея упирается в некогда обитаемую, а теперь брошенную территорию. Изгородь из металлической сетки заржавела. Многие деревянные столбы сгнили у основания, повалились. Там да сям торчат вихры мятой колючей проволоки. Повсюду обломки бетонных конструкций. Площадку год за годом упорно крошит своими стеблями трава. Земля ощерилась ржавыми крючьями, обломками шпал.

А посреди – башня серого кирпича. Высокая. Десяток этажей. Окна в вертикальный ряд. Какие-то разбиты, какие-то целы.

Громадина возвышалась над лесом, словно мёртвый, но по-прежнему зорко оглядывающий свои просторы владыка. Брошенный маяк, о который вечно бьются свирепые волны, но никак не могут обрушить в море.

Маленький шарик Женькиной головы, что едва виднелся над жёлто-серой стеной сухостоя, скрылся в чёрном дверном проёме первого этажа.

Неужели всё это заброшено?! – удручённо размышлял Прохор. Не может ведь радио вещать само по себе! Должны быть люди! Хотя бы один, который…

Приёмник взорвался какофонией эфирного шума – писков, визгов, скрежета, шуршания.

– Щань. Объект.

Хр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р… Хр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р… Блюм! Блюм! Хр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р…

– Токо один случа́й у нас на дяревне такой был. Мы в Лосеве жили, а клуб в соседнем посёлке – не ближний свет. Опосля гульбы вертались уж заполночь. Шли всем гуртом. А то как жа? Стра-а-ашно! А хлопец один с девкой поотстали. Не знаю, что у них на уме-то было. Тут хлопцу соткуда ни возьмись под ноги что-то. Кругом тямны́ть. Кое-как пригляделись – решето. Ну, решето и решето – что уж тут. Обошли его, пошли дальше. Тут р-р-раз – и опять решето под ноги. То ж самое. А потом третий раз. Девка гдей-то раньша слыхала, будто ведьма могёт решетом обернуться. Обернётся – и по пятам за тобой ко́тится. Котится и котится, покою не даёт.

А там рядком хутор как раз. А возля хутора яблоня ничейная. Девка хлопцу-то и говорит: я решето покамест подержу, а ты яблок набери, мы их в няго сложим, чтоб не катилось за нами. Хлопец так и сделал. Взлез впотьмах на дерево, набрал яблок за пазуху. Положили решето возле дороги, навалили в него яблок с горкой. А для верности хлопец тот осинку молодую ножичком срезал, колышек острый из ней смастерил да решето ещё в придачу и проткнул на́скрозь. Глубо-о-о-о-око загнал тот кол в землю.

На следующий день дождь лил холоднай. Ветяр выл. С утра мужики хуторские увидали: прям перед хутором торчит из земли кол, а на него баба насожена. Пропороло её на́скрозь, от сюки до самого мозга́. А когда бабу ту с колу сняли, стали разбираться – так у ней брюхо прям раздутое. Фельшер районнай вспорол, а брюхо-то яблоками до отказу забито. Причём яблоки-то целые, а не как зря. Как словно та баба их целиком глотала. Глыть-глыть-глыть!

Хто та баба, соткудова пришла – нихто у нас не знал. Не дерявенская, не хуторская, не с посёлка. Как словно с нисоткудова явилась. Да одёжка на ней странная…

Всё у нас у дяревне тогда наперекосяк пошло. То ребёнка хряк загрызёть, то девка в омуте зальётся…

А хлопец тот осенью крышу починял да сорвался. Плохо сорвался. Высота вроде и небольшая, а шею насмерть себе свернул. Вот оно как бываеть. А ты говоришь, нету ведьм. Есть. Ищо как есть!

Прохор продирался сквозь сухостой – ломал размокшие мёртвые стебли, сминал трёхметровый борщевик. Огромные, уродливые зонты летели вниз, роняя семена.

За стеной борщевика – раскрошившаяся бетонная площадка. Поверх – битое стекло, зелёные наросты мха. Массивная дощатая дверь башни сорвана с петель, лежит плашмя перед входом. Муравьи уже не первый год прогрызают в досках тоннели. В проёме виднеются обшарпанные ступени наверх.

Прохор встал на пороге. Оглядел стены – до уровня глаз крашенные в зелёный, выше – в посеревшей, запылённой побелке.

– Женя-я-я-я-я-я-я-я-я! – крикнул он в холодную, зло играющую каждым мышиным шорохом бетонную пустоту. Знал, что Берг не отзовётся. Знал, но всё равно крикнул.

Голос улетел вверх, канул в бездну. Где-то беспокойно зашевелилось. Какие-то животные. Люди ушли – зьвери пришли.

Он двинулся наверх. Под подошвами хрустел мелкий сор. Пыль, бетонная крошка, отшелушившаяся краска, отмершие хитиновые панцири насекомых, засохший птичий помёт. Каждому шагу вторило мясистое, сытое эхо.

Второй этаж.

Всего одна комната с закруглённой стеной да окном в лес. Без мебели. В углу птичье гнездо из соломы. По полу разбросаны мелкие детали аппаратуры – выкорчеванные кнопки, выдранные с мясом провода, клеммы, шурупы, микросхемы. Будто в страшной спешке крушили, ломали, курочили приборы, чтоб они не достались врагу.

Окно высажено вместе с рамой.

Он приблизился, выглянул наружу.

Накрапывал дождь. Грязно-жёлтый борщевик вразнобой кивал крупными чашеобразными головами, мокро шелестел на ветру. Прохор видел тропинку из ломаных смятых растений, которую сам проделал в зарослях.

Осколки стекла. Обломки рам. Бетонное крошево.

Он уже не надеялся найти тут хоть одну живую душу. Ну, кроме разве что Женьки. И ещё неизвестно, удастся ли с ним хоть словечком перемолвиться. Тот словно не слышал Прохора. Не чувствовал его присутствия. Они словно были в разных, но соприкасающихся мирах.

Часть эксперимента? Последствия ядерной катастрофы? Второй Чернобыль, который на этот раз хитрым властям удалось скрыть? Или не второй? Более раннее происшествие, которого никто не заметил, зато после него появились такие вот… девиации?

Выходит, «петли времени» – не выдумка фантастов и мистификаторов?

Или здесь работал (продолжает работать?) огромный психотронный генератор? Волны рождают дикие галлюцинации, чувственно неотличимые от реальности?

Он развернулся, вышел из комнаты, поднялся на третий этаж.

Внутри всё то же самое.

На четвёртом дверь заперта, замок наглухо забит мусором. А напротив той двери…

…ещё одна.

Которой там быть не должно. Судя по конструкции башни, может вести лишь прямиком наружу, в пропасть. Чтоб выйти и разбиться всмятку.

Незаперто. За дверью – осторожные шаги.

Женька? Или тот, кто здесь работает? Ведь не исключено, что верхние этажи не заброшены, как нижние.

Он взялся за холодную ручку, осторожно потянул. Заскрежетало железо петель.

Длинный коридор. Мигающие, жужжащие, пыльные лампы. Облезлые стены. Загаженный пол. Птичье дерьмо, перья, листья, мусор.

Есть электричество. Значит, есть и люди. Всё-таки есть.

Коридор уходит далеко, конца не видно.

Никого.

Чьи были шаги?

Он осторожно двинулся по «кишке» мимо одинаковых запертых железных дверей. Смотрел под ноги – боялся, что пол вот-вот исчезнет, окажется миражом заражённого неведомым вирусом мозга.

Но нет. Вопреки логике и здравому смыслу, коридор настоящий. Каждая деталь настоящая.

В свете робко мигнувшей лампы далеко впереди показалась неподвижная фигура. Похоже, Женька. Лампа вновь мигнула. Берг стоял там. Вот он ближе. Наконец-то приближается! Барьер сломан?

Почему он похож на куклу? Он тоже из… этих? Почему не двигается? Почему молчит?

– Женька? – робко позвал Прохор, приближаясь.

Вместо ответа тот юркнул за ближайшую дверь. Чуть слышно скрипнули петли.

Прохор подошёл.

Единственная дверь с табличкой. Такой же обшарпанной, как и всё здесь. На табличке надпись:

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Открыл.

Тёплый, пьянящий ароматами майский воздух. Накатывается волнами.

Дверь исчезла. Исчез затхлый ветшающий коридор, пропитанный октябрём. Исчезла башня, охраняемая стенами леса и борщевика.

Время незадолго до того, как Егорушкина болезнь впервые себя проявила. Первый год, когда родители стали отпускать мальчика одного играть во дворе с другими ребятами. Они все собирались вместе – от пяти до пятнадцати. Все вместе оккупировали деревянный столик с лавочками, все вместе дразнили детсадовского сторожа сквозь решётчатый забор, все вместе строили шалаши в кустах за домом, мастерили платформы из досок на разлапистом американском клёне с узловатым стволом. Все вместе играли в войнушку – так уж вышло, что в пятиэтажке-хрущёвке дети были только мальчики, ни одной девочки.

Все соседи друг друга хорошо знали, всем квартиры достались от родителей, бабушек, дедушек, а некоторые так и жили в двухкомнатках тремя поколениями. Все свои. Детишки почти всегда играли стайкой человек в десять – потому и присмотр за ними был не нужен. Мамки да бабки лишь изредка поглядывали в окошко кухни или выходили на балкон – огласить дворик криком: «Саша-а-а-а-а-а-а-а! (Ваня-а-а-а-а-а-а-а! Серёжа-а-а-а-а-а-а-а! Дима-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!) Обеда-а-а-а-а-а-а-а-ать!»

Дворик – два подъезда, три лавочки. Берёзки в рядок. Пара облезлых турников, от одного к другому протянулись бельевые верёвки. Неухоженная трава, вытоптанные тропинки. Палисадник, огороженный штакетником из заскорузлых палок. Напротив дома детский сад за синим забором.

Всё своё. Вечное.

В тот день Егорушка по стечению обстоятельств остался во дворе один. Впрочем, домой ему не хотелось. Он уютно устроился в загаженной котами песочнице – играл с машинкой, приговаривал: «Вж-ж-ж-ж-ж-ж… тум-м-м-м… врынь-врынь…»

Выходной. Днём Таня готовила, а вечером они хотели выбраться на прогулку в центральный городской парк – подышать свежим воздухом, дать Егорушке вволю погонять голубей у фонтана: он это дело страсть как любил.

Полдень. Прохор подкручивал разболтавшиеся петли дверок шифоньера, когда Таня попросила забрать сынишку со двора: он там один остался – боязно, мол. Опять, мол, не слушается. Она его три раза позвала в форточку, а он всё твердит: сейчас, мол, сейчас, ещё минуточку. И продолжает играть, даже голову не поднимет.

Прохор добродушно усмехнулся: что, мол, с ним может случиться здесь, в нашем родном дворе? Она ответила: недавно, мол, два мальчика по соседству пропали. Мало ли – вдруг маньяк в квартале завёлся.

Прохор вышел на балкон, позвал Егорушку. Ответ был тот же: ещё минуточку. Даже головы не поднял.

«Вот засранец маленький!» – добродушно подумал Прохор, пошёл в прихожую, обулся в стоптанные туфли. Отправился вниз.

Пока спускался, на первом этаже хлопнула дверь одной из квартир. Шаркающие к выходу шаги.

В проёме подъездной двери спиной к нему стояла бабка-горбатка из первой квартиры. Нелюдимая, неопрятная – да ещё и кошатница каких поискать. Котов и кошек у неё в однокомнатке было видимо-невидимо. Они приходили и уходили – влезали и вылезали в форточку, ошивались по двору, без устали плодили потомство, питались на окрестных помойках. А ещё у старухи была маленькая собачка. Совсем крошечная. С длинной густой шерстью. Переваливалась неуклюже на коротких лапках. От хозяйки не отходила. Вот и теперь. Повернулась мордочкой к Прохору, высунула язык. Смотрела. А хозяйка слишком увлеклась и не услышала, как спустился сосед.

Она размахивала руками. Выглядела нелепо, как старый лысый аист марабу – волосы растрёпанные, редкие. Голова едва возвышается над вопросительным знаком горба.

Она подзывала Егорушку. Торопливыми, отрывистыми жестами. Боязливо стреляла глазами по сторонам – не идёт ли кто. Но в обеденное время во дворе обычно никого из взрослых не бывало – даже в выходной. Тихий час.

Прохор неслышным, крадущимся шагом приблизился. Когда оказался совсем рядом, горбатка подскочила на месте, охнула, пробормотала не то проклятье, не то строчку из молитвы. Перекрестилась и пошаркала по лестнице в свою пропахшую котами конурку. За ней смешно прыгала со ступеньки на ступеньку лохматая собачка.

Егорушка вприпрыжку бежал к подъезду. Не к папе, а к горбатке.

Когда мальчик подбежал, старуха уже скрылась за своей дверью.

…

…

…

…недавно два мальчика по соседству пропали. Мало ли – вдруг маньяк в нашем квартале завёлся.

…

…

…

Она размахивала руками. Выглядела нелепо, как старый лысый аист марабу – волосы такие же растрёпанные, редкие. Голова едва возвышается над вопросительным знаком горба.

Она подзывала Егорушку к себе. Торопливыми, отрывистыми жестами. Боязливо оглядывалась по сторонам – не идёт ли кто. Но в обеденное время во дворе обычно никого из взрослых не бывало – даже в выходной. Тихий час.

Он замер на лестничном марше, не стал подходить ближе. Теперь-то он знал, ЧТО может случиться совсем скоро.

Отступил неслышно на несколько шагов. Юркнул на один марш выше, спрятался.

– Иди сюды, мой милай, – скрипучий голосок снизу.

На лбу выступил холодный пот. Сердце заколотилось.

Маньяк…

Или у старухи от одиночества просто поехала крыша? Страшно захотелось угостить соседского мальчонку сладким чаем и булкой с маслом? Тогда почему же она так боязливо озиралась? Почему выбрала время, когда Егорушка остался совсем один?

Вот она, возможность.

Прохор вцепился мёртвой хваткой в давно не крашенные деревянные перила.

Возможность на корню пресечь будущие мучения.

А бабка-то хитрожопая! Ничего себе – подзывала только руками. Лишь раз вякнула, тихо-тихо. И стояла в дверях, чтоб из окон её не видать было. Даже если мать выглянет – ну, пошёл Егорушка к подъезду; ну, скрылся под козырьком. А дальше-то что было? Никто не знает. Никто не видел. Маньяк мог схватить мальчика прямо тут, под козырьком, зажать рот здоровенной волосатой лапищей (такие ведь положены душегубам, правда?) и вдоль стеночки унести куда угодно. В неизвестном направлении, как говорят в криминальных репортажах по телевизору. Ищи-свищи потом.

Свищи…

Две пары ног и две пары когтистых лапок поднялись по лестнице. Шесть ступенек. Хлопнула дверь. Вкрадчиво, даже как-то успокаивающе щёлкнул язычок замка.

Прохор уселся на ступеньку, стал ждать. Будет подозрительно, если он вернётся домой всего через минуту после ухода. Причём без Егорушки. Что должен сделать отец, если его малыш пропал со двора? Как минимум обежать дом, соседние дворы. Потом забить тревогу, поднять на уши соседей…

Он долго сидел на холодной ступеньке. За это время в подъезд зашёл лишь один человек – кто-то из многолюдной квартиры, что напротив горбаткиной, на первом этаже. Так что Прохор ни с кем не повстречался.

Когда ему показалось, что прошло достаточно времени, он поднялся на ноги, стал не спеша подниматься по лестнице. Раздумывал, что сказать Тане. Что обежал все окрестные дворы, а Егорушки след простыл? Что кричал, звал? Что бегал по соседям, но и там ребёнка нет?

Таня уже наверняка забеспокоилась.

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Стоп!

Он остановился перед своей дверью. Рубашка пропиталась холодным потом.

Оптимизация, значит?!

ЕГОРУШКА!!!

Ринулся вниз.

Он у горбаткиной двери. Коричневый дерматин, покрытый слоем грязи, с лопнувшими, неопрятно скучерявившимися перетяжками из рыболовной лески.

Он отступил к противоположной двери, с разбега ударил. Замок оказался настолько хлипким, что вылетел с первого раза. Врассыпную бросились кошки. В нос ударил смрад звериной шерсти, застарелого говна, нестираных старушечьих тряпок. Панталон, пропитанных жёлтой-прежёлтой мочой.

Он поскользнулся на протёртом до дыр половике, едва не грохнулся навзничь. Заметил, что в ванной включён свет. Рванул на себя ручку. Густой запах железа, сукровицы, сырого мяса.

В ванне кровь, куски плоти.

В раковине волосы. Много волос. Рыжих. Коротких, выдранных прямо с кожей. Драли изо всех сил.

– Ах ты… – только и сумел пролепетать Прохор.

Он влетел на крошечную кухню. Старуха с растерянным видом стояла у окна. Егорушка сидел за грязным столом, пил чай из большой треснутой кружки в горошек. В другой руке он неуклюже сжимал сморщенный бублик, который уже успел надкусить.

– Ах ты старая мразь! – зарычал Прохор сквозь зубы. – Зачем ты привела сюда моего ребёнка?

– Я… обещала угостить чайком. Давно уж. А тут гляжу – он один во дворе. Ну, и…

– Что «ну и»?! – орал Прохор. – У мальчика родители есть! Спрашивать надо!

– Я… э-э-э-э…

– Что у тебя в ванной, сука?

Старуха замялась ещё больше – хотя, казалось бы, куда уж.

– Я спрашиваю русским языком: ЧТО! ТВОРИТСЯ! У ТЕБЯ! В ВАННОЙ! Что это за мясо?!

– Та племянник с деревни козлятины привёз – вот я и… это самое…

– Егорушка, идём домой. – Прохор подхватил опешившего сына на руки, понёс к выходу. Из-под ног в стороны прыгали удивленные кошки. Опасливо посторонилась собачонка.

«Конечно-конечно, – думал Прохор. – Как же, как же. Козлятина. Так я тебе и поверил. А чего волосы рыжие детские в раковине? Тоже с козы?»

И ведь на неё бы никто не подумал: старушки всегда вне подозрений. Егорушку долго искали бы. Не нашли бы. Таня винила б мужа: не сберёг, мол, сына. Порвала бы отношения, подала на развод. Наверняка. И тогда Прохор мог бы начать заново. Ведь Егорушка всё равно умрёт. Но мучиться будет гора-а-а-а-а-аздо дольше, чем промучился бы у кошатницы. Может быть, она и вовсе не стала бы его терзать – подкралась бы сзади к ничего не подозревающему мальчику, перерезала горло…

Но Прохор не смог. Нельзя отдавать своего ребёнка. Никому. И никакие рациональные доводы здесь не действуют. Предательство есть предательство.

…

…

…

– Эт я тока лет пятнадцать назад у город жить переехала, к сыну. Тут-то страстей всяких не меньше, чем у нас у дяревне, а то и поболе. Вот недавно было. У соседнем подъезде на первом етаже бабка жила. Одна у воднокомнатной квартере. Ни дятей, ни унуков, никого. Тучная бабка была, неповоротливая. Как слонов по телевизеру показывають – во такая. И заклинил у ней раз замок. Ей мужики говорять: давай сковырнём да починим. А она – нет да нет. Ни в какую. Ну, нет так нет. На нет и суда нет. Чужую ж дьверь без разряшения ломать не будешь. Женщина, соседка ейная, как-то у вокно спросила: вам, грит, хлеба, мож, купить? Али продуктов каких? А та – нет, да и усё. Ни в какую. Потом до-о-о-о-олго не показывалася. Все уж привыкли, что её не видать. А потом хтой-то из соседушек спохватился. Собрались, давай у дьверь стучать. Стучали-стучали – тишина. Милицию вызвали, дьверь узломали. А тама мебяль уся со своих мест посдвинута, посерёд комнаты стол стоить кухоннай. А на нём сверьху бабка ляжить. Уж не знаю, как ножки-то выдержали. Да и как взлезла – не поймёшь. Рядом ни тубаретки, ничаво. Уж дюжа тучная была женщина. Дак чаво ты думаешь? Она уж с месяц тама лежала! Батареи зимой хорошо топють, дома жарко. Вот она и стухла, оплыла. Как всё равно коровью тушу бросили да забыли. И склизлая уся – не дай бох. А вонить, вонить-то как! Пришлось её со стола прям соскребать…

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

– Щань. Объект. Процесс не оптимизирован.

Тёплый май развеяло сырым ветром, что гулял по коридорам башни. Брошенное помещение с замусоренным полом.

Из пола вырастает Женька.

Глаза вылупились, как два теннисных мячика. Взгляд безумен. Рот разъехался в улыбке – словно щёки разорвало острыми крючьями.

Берг открыл рот, и оттуда, из тьмы, уставилось существо с тупоконечной мордочкой, как у ящерицы. Нитка рта да точки глаз – вот и всё.

Крошечное создание повернуло лысую тёмно-коричневую головку. Туда. Сюда. С интересом разглядывало чужака. Желало узнать, каков он на вкус. А потом острозубо ухмыльнулось, как бы говоря: никуда тебе от меня не деться!

Прохор отшатнулся, бросился прочь – назад, к двери, что привела его в этот коридор, где он не сумел оптимизировать процесс и встретил Женьку, в которого они поселили паразитическую гадину.

Вот что, выходит, произошло на самом деле! Во время ночёвки на хуторе Женька проснулся, пошёл во двор справить нужду, а там его поймали бабка с внуком. Заразили вот этой самой дрянью, что теперь у него во рту. Выходит, и вправду военные ставили в этих краях какие-то чудовищные эксперименты. А потом развал страны, хаос, безответственность, бесхозяйственность, разгильдяйство, армия распущена. Просрали всё, как обычно.

Но есть же здесь электричество! Поддерживается же радиовещание! Не эти же поддерживают, в самом-то деле! Они ведь безумны! Ведут себя как заводные куклы – делают что велит уродец, который во рту вместо языка.

Чего же он хочет, этот уродец во рту?

Как бежать отсюда? Как попасть в мир ЛЮДЕЙ?

Он ринулся вниз по лестнице. Услышал внизу шаги. Схватился за перила, остановился. Развернулся, бросился наверх. Надежда на спасение таяла. Но вдруг получится? В конце концов, если они настигнут, можно нырнуть в окно десятого этажа – и… конец делу венец. Нельзя только допустить, чтоб они и его, Прохора, превратили в ходячий манекен, вечно улыбающийся придаток маленькой гадины.

Он распахивал двери. Везде, в каждом помещении, всё одинаковое. Те, что поднимаются следом, идут медленно, чеканным шагом – словно считают ступени. Им некуда спешить. Они ведь не ожидают, что у Прохора хватит смелости со всем этим покончить. Так что время есть – хоть и мало. Только вот податься некуда.

Пятый этаж. В кармане включился приёмник. Шипение. Чем выше по ступенькам, тем громче. Шорохи, треск, щелчки, пронзительный свист.

К девятому этажу какофония стала нестерпимой. Прохор стиснул зубы, запустил руку в карман. Корпус приёмника стал как гладкая юркая выдра – норовил выскользнуть из пальцев. С пятой или шестой попытки, превозмогая беспорядочный громкий шум, впившийся иглами в барабанные перепонки, кожу, глаза, мозг, он всё же сумел ухватить прямоугольную штуковину. Она визжала, истерила, захлёбывалась в своей неимоверной внутренней вакханалии.

Он до боли в руке сжал «Вегу», ударил о шершавую стену. Пальцы в кровь. Больно. Не выпустил. Ударил ещё. Она стала харкать эфирной кровью, надсадно хрипеть. Из треснувшего корпуса потекла мутно-белёсая жижа. Пахла клопами.

Когда звуки оборвались, Прохор не успокоился. Швырнул приёмник о пол, принялся пинать, топтать. Гул в голове, вслед за своим первоисточником, постепенно стихал. «Вега» пошла трещинами, но никак не распадалась на части. Словно корпус был не из пластмассы, а из задубелой кожи или рогового панцирного нароста на живой плоти.

Из динамика – только слабые, болезненные хрипы.

Прохор отшвырнул размякшую, сочащуюся слизью штуковину в угол, где на неё налипли клочья пыли и бетонная крошка.

Раньше «Вега» не давала себя разбить или выбросить. Как только Прохор хотел это сделать, на него словно нападал паралич. А теперь вот получилось…

Внизу больше не слышно шагов.

Когда шум из динамика стих окончательно, он расслышал звуки из-за ближайшей двери. На ней висела табличка с надписью: «АППАРАТНАЯ».

Открыл. Встал на пороге.

Окно загорожено внушительных размеров аппаратом в сером металлическом корпусе. На фигурных панелях – бесчисленные кнопочки, рычажки. Несколько пузатых компьютерных экранов. Покрыты пылью, но работают. Мигают, что аж глазам смотреть больно. По экранам бегут бесконечные ряды цифр вперемежку с неведомыми значками. Внутри машины хитро переплетаются миллионы давно запущенных процессов. Мерный, усыпляющий электронный рокот с монотонным пиликаньем.

В комнате грязно. Давно не убирали. Кругом свалявшиеся клочья пыли.

И в комнате есть люди. Один сидит на крутящемся стуле перед экраном. Спиной к двери. Остальные стоят – трое слева в углу, двое справа у стены. Все в потрёпанной, местами даже протёртой военной форме позднесоветского образца. Все неподвижны. Кожа подёрнута мертвенно-бледной синевой.

Выпученные глаза, полные необъяснимого больного восторга, но – лишённые жизни. У одного военнослужащего глазное яблоко выпало из орбиты, повисло на растянутых мутно-красных мышцах.

Судорожные улыбки застыли навечно.

Прохор проглотил застрявший в горле мучительный ком. Первым желанием было тихонько закрыть дверь, уйти.

Но куда?

Может быть, получится кого-то из них…

…разбудить?

Что если их накачали сильными наркотиками или облучили психотронным генератором – и они превратились в… зомби?

«А если и меня тоже облучили? Если ничего этого на самом деле нет? Если я до сих пор в брошенном доме на хуторе Щань?»

Щань.

Должно ведь быть всему этому разумное объяснение!

Военные не обращали на непрошеного гостя никакого внимания. Словно бы не заметили, как он вошёл.

«Они меня не видят? Я бесплотный дух?»

Он облизнул потрескавшиеся губы. Произнёс:

– Я здесь… я заблудился. Как мне попасть к… к людям? Вы мне не поможете?

Ноль реакции.

– У вас ведь должна быть связь с… с… как это называется… с большой землёй. Вы ведь получаете откуда-то продовольствие…

«Ни хрена они ниоткуда не получают, – рушил последние надежды беспощадный внутренний голос. – Ты только посмотри на них, на этих уродцев. Стоят как чурки деревянные».

Прохор разозлился. Подскочил к одному из военных – молодому парню с жиденькими усиками и гнилым передним зубом. Ударил кулаком в лицо. Кулак будто в резину ткнулся. Солдатик упал, упёрся головой в стену – в таком нелепом положении и остался.

– Сраные манекены! – заорал Прохор. – Чтоб вы все сдохли со своей Щанью! Со своими радиоволнами! Со своим лесом! Чего встали как куклы?!

Он ущипнул ещё одного за руку. Даже не ущипнул, а скрутил пальцами кожу. Обычно это больно. Но лупоглазый так и стоял истуканом, с лица не сходила кретинская улыбка.

– Ну суки! Я вам покажу!

Торопливо он достал из кармана перочинный ножик, раскрыл.

Взял лупоглазого за ухо, принялся отпиливать. По пальцам побежала кровь. Не то чтобы холодная, но и не горячая. Запахло железом.

Упругий хрящ едва поддавался. Прохор кряхтел, скрипел зубами, кроша эмаль, пока синюшное ухо не осталось у него в руке. По голове солдата текла кровь, заливала рубаху, ткань пропитывалась тёмно-красным.

Жуткая улыбка не сошла с лица. Глаза не моргнули.

Выходит, чем ближе к центру излучения психотронных волн, тем тупее и неподвижнее становишься? А центр, похоже, именно здесь. Почему тогда Прохор до сих пор вменяем? Или ему лишь мерещится, что вменяем? Вон, с Женькой стало то же самое, что с ними всеми.

Когда-то здесь оставили эту хреновину, а вместе с ней остались и зомбированные до полного ступора военные…

Зомби не стареют? Конечно! Помнишь тот идиотский американский фильм, который недавно по телевизору передавали? Они ж мёртвые! Как они могут постареть? И обычная еда им не нужна…

Вон, пионеры сколько лет уж ходят неприкаянные по этому лесу. Видать, тоже пали жертвами эксперимента. Оказались не в то время не в том месте. Вожатый ведь не знал, насколько опасно в этих краях…

В их телах по-прежнему течёт кровь, хотя не должна…

А ещё здесь исполняются желания. Прохор ведь на самом деле очутился там и тогда, где и когда жизнь можно повернуть в другое русло. Но не сделал этого. В том коридоре, которого не должно быть. В той комнате, которой не должно быть.

ОТДЕЛ ОПТИМИЗАЦИИ ПРОЦЕССОВ

Потому что страшно.

Страшно за ребёнка.

Ребёнка нельзя предать. Потом себя никогда не простишь. Нужно страдать вместе со своей малюткой. До конца.

Да, он побывал в прошлом. Чувствовал, что побывал. Не примерещилось. Машина желаний? Что-то у Стругацких такое было. Или ещё у кого из фантастов…

Он приблизился к тому зомби, что сидел напротив экрана. Заглянул в лицо. Глаз не было. Они лопнули. В экран смотрели пустые глазницы, а вокруг засохла кровавая слизь. Губы растянулись от уха до уха, все зубы обнажились, из-за чего солдат-зомби стал похож на динозаврика с детских картинок.

Нижнее веко военного дрогнуло. Надо же, нервишки-то всё ж работают.

Прохор взглянул на монитор. Мгновения хватило, чтобы от бегущих на чёрном фоне зелёных цифр заболела голова. Вот почему у этого глаза лопнули. Не выдержал, бедолага.

Прохор осмотрел машину. Вот они, психотронные волны. Бегут по экранам. Ну, или их описания… коды… как это у них там в кибернетике называется…

Только теперь он обратил внимание на пучки толстых коричневых проводов в бугристых наростах. Провода тянулись из задней панели к отверстиям в потолке. Если присмотреться – видно, как пульсируют. Внутри бежит жидкость?

Протянул руку, коснулся. Тепло. Шершаво, как звериная шкура.

Поднял голову.

Десятый этаж. Самый верх. Что там? С чем там соединяются провода? Из чего они сделаны?

Он ухватился за один. Дёрнул. Сильно. Провод не разорвался, дёрнулся в ответ. Слабо, но дёрнулся. Словно в стенках трубки сократились мышечные волокна.

Ухватился покрепче. С размаху ударил ножиком. Разрубил, но только наполовину. «Лиана» дрогнула и повисла. Изнутри стала сочиться чёрная гуща, цветом напоминающая заваренный цикорий.

Вот откуда эти психотронные волны!

Он схватил ещё один «шланг».

Свет погас.

Не остало́ся от нашего хуторка уж пощти нищаво. А раньше-то… ето ён хутором токо звался. По документам. А так-то Щань – ето дяревня настояшшая. Вон, на погост на наш поглядеть – огромаднай. А щаво повымерла-то Щань? Дак ето щудишше усё. Ну, люди щудишше виноватють. Было такое, было. Вот мяне уж девяносто пятай год, уж давно тама не живу, а помню. Ишшо маленькяя я была – завялися у нас у дяревне щерти. Натуральнаи. Были люди как люди – а тут р-р-раз, и щерти. Щас попробоваю растолковать. Вот есть, х примеру, мужик. Нормальнай такой мужик. Мужик как мужик. Вот пошёл ён у лес по грябы. Вертается – вроде как ён, а вроде как и не ён. Глазишши выпученнаи, рот до вушей. Говорить ён не говорит, усё ломаить да бьёть. Убиваить. У первую ощерядь родных своих. А потома других, кого на вулице устретить. Был у нас тама колдун у третьям поколении… вот ён х такому-то щёрту подходил, брал легонещко за горло – да тот сразу вуспокайивался. А колдун был мужик здоро-о-о-о-о-о-овай! Ён етава щёрта на плящо клал да вуносил. А куды вуносил – нихто не знаить.

Дак соткуда ето усё? А я табе расскажу. С бох яво знаить каких стародавних времён жило у нас под болотом щудишше. Спало. Редко просыпалося. Када лихолетье какое али ишшо щаво – вот оно просыпаится и горюшком людским напитываится. Напитываится, напитываится – тока не лопнеть никак, заразина едакая. При мне не раз просыпалося – у первую войну, потома году едак у воднатыща девятьсот восемнадцатом, потома у тридцать сядьмом да у вовторую войну. Мы тада лиха хлябну́ли – ох, и хлябну-у-у-у-у-ули-и-и-и-и!

Тварина ета как горюшком напитаится – ей усё мало. Она ишшо и людей, есля оне близко х болоту подходють, досуха высасываить да наобратно домой отправляить. Душу́высасываить, не тело. В нех потома ничого человецкого-то йи нету. Глазья выпученнаи, рот до вушей – как разорваннай. Щерти.

А потома, опосля войны, приехали люди какий-то щужии, армейскаи. Стали тама возля хутора ходить, бродить, вынюхавать. Щаво хотели – нихто етова не знал. А потома болото то, игде щудишше, огородили, никого туды не пускали больша. А потома они усе ушли, нихто не видал, как, куды. Зато у лясу́, галубо́ко, цельный ектар отгородили, шоб нихто туды не лазял. Болото то усё поразрыли, поразворошили. Тама потома возеро стало. Потома мы про щудишше больша ня слыхали. Колдун тот вумер. А мы с мужем уехали у Почеп жить. Приезжали к мамкам с батьками. А потома хоронить йих приезжали. А потома хутор-то и повымер увесь. Один погост остался. Большой погост, хорошай…

А щудишше – оно так тама и есть. Яво просто у другое место пермястили. А щаво, ты думаишь, люди к нам усё равно щасто вот такими вертались – щертями лупоглазами? А щаво ектар огородили? Вот и думай.

Тёмная комната-коробка с замурованным окошком. Лишь один предмет тускло светится – огромный коричневый кожаный мешок с шевелящимися сосцевидными отростками да уходящими в пол трубками. Внутри бурлит, булькает. Плотно, маслянисто. Чёрная субстанция, что сочилась из рассечённого провода-щупальца.

Десятый этаж. Верхний.

По полу, стенам ползают, извиваются существа в палец размером. Как пиявки. Но с круглыми головками. С маленькими глазками-дырочками. С тонкими нитками ртов. Лениво сокращаются поблёскивающие кольчатые тела. Едва слышно порыгивают – видать, недавно насытились, приползли к мамке отдыхать.

Мамке?

Некоторые поворачивали головы к чужаку, но быстро теряли интерес, отворачивались.

Чего пришел?

Щудишше говорило в голове Прохора. Передавало мысли. И у него был голос – тот самый, что пел в лесу народную песню. Голос, в котором сложились тысячи женских, мужских, детских голосов, медно-колокольный звенящий глас сырой земли, волчий вой ветра, шорох дождя, звук копошения червей в гниющем трупе на дне могилы.

– Кто ты?

Мамка.

– Чья?

Моих детей.

– Почему я до сих пор в здравом уме, а не… как эти, внизу?

Сыта. Не теперь.

– Это неправильно… там… в отделе.

Молчание.

– Я так не хочу.

А чего же ты тогда хочешь?

– Чтобы мой ребёнок исцелился!

Хе-хе. Что ж, будь по-твоему.

Молчание.

Долго.

Облизнул пересохшие губы.

– Что, вот так просто?

А чего ты ещё хочешь?

– Ничего. Только чтоб мальчик выздоровел.

Будь по-твоему.

Молчание.

– Тогда я пойду. Спасибо.

Он повернулся к открытой двери, сделал шаг.

Да погоди ты, дурень.

В кожаном чреве Мамки забурлило сильнее. Коричневый мешок заходил ходуном. Маленькие твари, виляя чёрными, как у головастиков, хвостами, заспешили к самым тёмным углам комнаты.

Чрево разверзлось. Выплюнуло Прохору под ноги подвижный комочек, покрытый слизью. Крохотные щупальца-отростки по всему бесформенному белёсому тельцу.

Бери. Дашь мальчику.

В голове роились мириады вопросов. И Мамка каким-то непостижимым образом сразу дала все ответы. Теперь он знал. Маленькое существо поселится в теле малыша и будет поедать рак. Питаться опухолью. А потом, когда запасы выйдут, умрёт. Вот так просто. Те, хвостатые, кормятся чем-то другим. А этот, со щупальцами, кормится опухолью. Главное поселить его в теле ребёнка, а не взрослого. Тогда сработает. Тогда будет счастье. А в теле взрослого склизкий комочек быстро пожрёт рак и будет питаться кое-чем другим.

Грязью. Мерзостью. Похотью. Пороками. Страданием. И тогда существо станет другим. Оно не умрёт, ведь источник пищи не иссякнет никогда. Случится плохое.

А в теле ребёнка всё будет хорошо. Ребёнок чист. Существо будет мирно поедать рак, а потом умрёт.

Это особое дитя Мамки. Она щедро делится. Потому что сыта.

Почему-то Прохор знал, что сработает. Что Мамка не обманет.

Он достал из рюкзака старый китайский термос, выплеснул в угол стылые бурые остатки чая. Сел на корточки, подставил горлышко. Робко перебирая щупальцами, белёсый комочек забрался внутрь. Затих. Затаился.

Прохор закупорил горлышко пробкой, завинтил крышкой.

Спасибо, Мамка.

Приходи, когда я сыта. Сытая Мамка – щедрая Мамка. Сытая Мамка – до-о-о-обрая Мамка.

На восьмом этаже он зашёл в пустую комнату, чтобы выглянуть в окно – безопасно ли снаружи.

Ветер выл остервенело. Мотал туда-сюда листья, рвал в клочья. Щедро расшвыривал струи дождя. Нависшие над землёй облака укутали щанские леса и болота в серый полумрак. А внизу, среди деревьев да борщевика, бродили фигуры.

Толпы. Несметные полчища.

Бабы, мужики, пионеры, солдаты, крепкие парни в форме вермахта, юродивые, попы.

Свирепый ветер нещадно обдавал их всех горстями дождя, бил в лица, молотил по синюшной коже. А они словно бы и не замечали. Вода текла по выпученным глазам, по обнажённым в судорожных улыбках зубам – белым, жёлтым, с гнильцой, превратившимся в коричневые пеньки. По растянутой, кроваво растрескавшейся коже губ.

Они бродили там, внизу. Слепые, безумные.

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… тридцать пять… тридцать шесть… ТРИДЦАТЬ СЕМЬ… ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ… КХГРУ-У-У-У-У-УП-П! КХГРУ-У-У-У-У-УП-П!

Они затянули хором заунывную песню.

Одни пели правильно:

А другие – задом наперёд:

Хор разделился поровну надвое – словно треснул посредине.

И смешалось всё кругом.

И взвыл, возопил в вечной муке колокол сырой русской земли.

И столкнулись два мира.

Щань. Объект.

Остановка притулилась у трассы – уродливый волнистый козырёк на четырёх покосившихся железных ногах. Из растрескавшегося асфальта под козырьком пробивалась трава. За остановкой – бескрайний заливной луг. Ещё лет пять назад его дочиста вытаптывали, выедали колхозные коровы. А потом колхоз «Путь Ильича» приказал долго жить. Некому стало вытаптывать да выедать. И стал заливной луг зарастать дурниной, борщевиком, превращаться в болото.

Отчаянно завывал ветер. Под порывами колыхалась, бежала волнами трава. Дождь хлестал по чёрному дорожному полотну.

Ночную тьму разбавило серое утро. Так старуха разбавляет остатки чая простой водой. С каждым разом коричневая жидкость приобретает оттенок всё гадостнее, а вкус становится всё мерзее. Так и с этим утром.

Прохор продрог насквозь, вымок до нитки. По трассе проносились редкие автомобили – легковые, грузовые. Можно было попробовать «голосовать», но слишком он был жалок, чтобы попрошайничать. Бродяга бродягой с виду. Грязный с ног до головы, в рваном плаще. Не подберут такого частники.

Со стороны Брянска проревел мимо трубчевский автобус. Что ж, хорошо. Значит, через час-полтора поедет обратно. Лишь бы только остановился. Лишь бы подобрал.

Водитель автобуса сбавил скорость ещё вдалеке, когда Прохор даже руку поднять не успел. Включился поворотник.

Допотопный венгерский лупоглазый «икарус» со скошенным передом. Красный, с белой полосой понизу. Из-под приподнятой крышки видно, как вращаются шестерни мотора. Зачем водители всё время приоткрывают крышку? Чтоб мотор не перегрелся? Прохор раньше никогда не задумывался. Странная система…

Автоматическая дверь, тонко скрипнув петлями, ввалилась внутрь, громыхнула.

Тепло.

Несколько хмурых лиц – пенсионеры да пара алкашей. Чего удивляться – понедельник ведь. Мало кто по дачам да деревням поедет, тем более в такую погоду да такую рань.

Рань.

Щань.

Дверь тут же закрылась, автобус тронулся. Прохор занял место у окошка. От холода зуб на зуб не попадал. Пальцы задубели. Он едва сумел отсчитать мелочи на проезд. Каменнолицая кондукторша молча приняла монетки, пересчитала, спрятала в засаленную сумку на поясе и ушла на своё сиденье, чтобы продолжать бездумно пялиться в запотевшее стекло.

Мимо проносились луга, косогоры, указатели с названиями мелких селений – Яковск, Рябчёвск, Усох, Уты, Уткин Лог… Разрушающиеся бетонные каркасы коровников, гниющие деревянные заграждения, утлые домишки.

Прохор ехал домой, к сыну.

Даже за два часа пути в сухом салоне, провонявшем бензином и машинным маслом, он не успел отогреться и как следует обсохнуть. Казалось, сырость прочно обосновалась в одежде – каждой складочке, каждом шве, каждой ниточке. А заодно и под кожей. Поселилась там, чтобы пожрать изнутри.

Болела голова. Ныли кости.

Как бы воспаление лёгких не схлопотать.

В городе он доехал до конечной – автовокзала. Там едва втиснулся в битком забитый троллейбус. Благо ехать было всего-то три остановки.

Петляя грязными дворами, мимо троллейбусного депо, Дома художника, мебельного магазина, продуктового ларька – добрался он до своей хрущёвки. Пятиэтажка, два подъезда. Во дворе никого.

Захрипела, завизжала старая пружина подъездной двери.

Бух-х-х-х! – эхом с первого этажа на пятый, с пятого на первый, с первого на третий, с третьего на второй. Всегда было слышно, как кто-нибудь заходит в подъезд или выходит во двор. Если, конечно, этот кто-то специально не придерживал дверь. По ночам Таню этот звук будил. Потом она долго не могла уснуть, а наутро была как варёная.

Приоткрылась дверь первой квартиры. Показался широко раскрытый глаз на половине морщинистого лица. В щель протиснулась чёрная кошка, мяукнула. Цокнула коготками собачка. Глаз внимательно следил, как Прохор поднимается, исподлобья поглядывая на старуху.

«Ничего, старая мразь, – хотел сказать Прохор, но счёл за лучшее не грозить вслух. – Недолго тебе осталось. Я тебя выведу на чистую воду. Сгниёшь в СИЗО, до суда не дотянешь. Вот только вылечу Егорушку – и сразу за тебя примусь».

Она всё смотрела, смотрела. Как он пересёк площадку первого этажа, как поднимался по второму лестничному маршу. Как зыркал на неё через каждые три ступеньки. Лишь когда он скрылся из поля горбаткиного зрения, её дверь хлопнула.

Поднялся на свой этаж, остановился у своей двери.

Изнутри – ни звука.

Достал из сырого кармана штанов кольцо с ключами. Отомкнул верхний замок. Оказалось, что и нижний тоже заперт. Значит, внутри никого.

Дома прибрано. Все вещи на своих местах. Егорушкины игрушки убраны в нижнее отделение мебельной стенки. Диван собран, кроватка мальчика аккуратно заправлена. На кухонном столе ни крошки, ни пятнышка.

Он прошёл в ванную (она же туалет), сбросил на пол рюкзак, плащ, куртку.

Тоже идеально чисто.

Почему-то безупречный порядок его удивлял. Наверное, потому, что пришлось столько времени провести в грязи и холоде.

Умылся. Бросил в лицо пару горстей холодной воды.

Вгляделся в отражение.

Щетина. Усы – хоть и жиденькие, но всё равно неопрятные, растрёпанные. Надо будет подстричь… не сейчас.

Казалось, слишком рано наметившиеся морщины стали глубже, а волос поубавилось.

Глупости какие! Просто волосы слежались за столько времени под шапкой…

А что если… что если его занесло в другое время? Скажем, на год позже – в следующую осень. Тогда его объявили бы пропавшим без вести. Егорушка мог уже умереть, а Таня – найти себе другого мужчину. Или уехать. Или всё это вместе…

Нет, полная чушь.

Но ведь маленький сюрприз в термосе – не чушь, правда?..

Капли воды, сползая к подбородку, неприятно холодили кожу. Прохора передёрнуло. Хорошо бы горячую ванну. Или хотя бы просто умыться тёплой водичкой. Но смертельно не хотелось идти на кухню, зажигать колонку, регулировать, возвращаться в ванную. Не хотелось всех этих бессмысленных манипуляций.

Он достал из рюкзака термос.

Пустой.

Почти пустой.

Поболтал. Внутри завошкалось.

Хорошо, – удовлетворённо подумал Прохор.

Водрузил термос на холодильник на кухне – туда, где он всегда стоял. Что ж, пускай постоит. Жилец подождет. Прохор знал: они умеют до-о-о-о-олго ждать, если нужно.

Надо поесть. Со вчерашнего дня во рту ни маковой росинки. В деревне Мошки магазина не оказалось. Три-четыре халупы – и те неизвестно, жилые или заброшенные. Да если б он и был, этот магазин, в первые часы после полуночи точно бы не работал.

Он достал из хлебницы четвертинку вчерашней буханки, отрезал кусок. В холодильнике стояла кастрюля макарон да накрытая тарелкой миска с тремя котлетами. Отчего-то Прохору было противно даже смотреть на еду. Макароны он не тронул. Положил котлету на хлеб, откусил. Еда показалась горькой. Жуя, он понял, что проглотить эту мерзость не сможет. Пошёл в туалет, сплюнул в унитаз, смыл. Есть совсем не хотелось. И казалось, что вряд ли уже когда-нибудь захочется.

Даже покурить не тянуло.

Включил радио – на такой громкости, чтобы в зале было хорошо слышно. Пошёл туда, опустился в кресло. Только тогда заметил, что забыл снять сапоги. Ноги, наверное, сопрели. Ну и чёрт с ними. Ему почему-то было всё равно.

По радио передавали «Детский остров». Егорушка очень любил. Всегда бежал на кухню, забирался с ногами на табуретку, ставил локотки на стол, а голову клал подбородком на ладошки. И слушал. Было уморительно смотреть, как меняется выражение пухлощёкого личика.

Ле-е-е-е-ево руля! Пра-а-а-а-а-аво руля! Вон вдалеке-е-е-е-е… видна земля!

В тепле и покое глаза стали слипаться. «Вот бы уснуть и не проснуться», – думал он, хотя всё ещё боролся с дремотой, надеясь услышать дату.

За «Детским островом» последовало что-то очень серьёзное про культуру – беседа о духовном возрождении Руси с семнадцатилетним брянским бардом-патриотом, чьи песни недавно громыхнули на всю страну.

Дату так и не назвали. Прохор не дождался. Погрузился в чёрное забытьё без сновидений.

Мамка – она кто? Не человек она. Вот у нас в Липках была улица такая – Кривая. Щас уж нету. Два дома – и те заросшие. Она на самом деле прямая была как жердь. Отчего Кривой назвали – никто не знает.

Давным-давно жила там баба одна. Без мужа остала́ся, пятеро детей малы́х. Жрать нечего. А у нас леса́ кругом. Летом – ягоды, грибы. На зиму запасёшься – что-то себе оставишь, а что-то на другое какое продовольствие выменяешь. Ну, что ей делать-то. Семья без кормильца остала́ся. И дети ей помогали. Ну, ушла она как-то в лес, а к вечеру не верталась. Дети одне остали́ся.

Наутро просыпается деревня, а из дому ихнего ни звука. Ну, бабы наши подумали: надо проверить – всегда ведь детский гомон соттудова, всегда хотя б окно открыто али во дворе суета. А тут никого – и тишина. И никто не видал, чтоб кто из дома с вечера выходил. На деревне-то люди рано подымаются, ещё до первых петухов. Так что если б такая орава ушла куда, заметили б. Ну, соседи в окна посмотрели – те занавешены плотно. Решили до вечера енто дело оставить, разошлись каждый по свою работу. Вертались, а никого так и нету. Странные дела – баба вчерась пропала, а на сегодня всех пятерых детей в доме немае. Потом глядь – а дверь-то извнутри запертая! Ну, и взломали. Зашли – нигде никого. Токмо из дальней комнатки звук какой-то непонятный – отрыжка, не отрыжка. Глянули – а тама сидит та баба – раздулась, как слон стала. Туша здоро-о-о-о-о-о-о-овая, как етот… как ево… дирижабель – во! Ажно одёжа вся полопалася. Голова махонькая кажется. Глазья злющие-презлющие. В зубах мясо сырое застряло, рот в крови. А на полу косточки детские лежать. Что с бабой с той стало, зачем она деток своих скушала – непонятно. Может, бродила по лесу да душу там потеряла. А свободное место – оно долго не пустует. Гадость какая вселилась – тело себе заполучила. Оно вроде как та баба, а вроде как уже и не она. И никакого спросу с ней.

Смотрели наши деревенские на неё, смотрели. А она на них. Надменно, как всё равно царица какая. А потом ка-а-а-а-ак рыгнёт! Деревенские-то наши опешили, а она их растолкала да в лес сбёгла. Никто от ней такой прыти-то и не ожидал. Пока вилы похватали, она уж далёко. Бегли за ней, бегли – пока к болотам не пригнали. Думали – всё, щас ей кирдык. А она ка-а-а-а-а-ак задаст стрекача по топям! Ни единый человек в здравом уме туды не сунется.

И скрылася. И не сказать чтоб утонула. Схоронилася гдей-то, заховалася. Так тама и остала́ся жить.

А детки-то ходють в лес по грибы да по ягоды. Даже щас ходють. Ой, а раньше-то! Ба-а-а-а-атюшки! Из лесу багром не вытянешь! Грибочки-ягодки-то оно как… идёшь себе, собираешь-собираешь – и сам не заметил, как заплутал. А тута табе и болота. А тута и Мамка тебя зазывает напевным таким голосом, что рассудок напрочь теряешь. Она тебя в болота заманит – ам, и съела!

Эт её только потом Мамкой звать стали. Прицепилось прозвище, приклеилось. Говорят, совсем она раздулася, заматерела, совсем на человека непохожа стала. Вот как бывает! А-а-а-а-а-а-ам – и нету тя!

Прохор вздрогнул, проснулся. Хотел закричать.

Нет, по радио передавали не это. Играла прилипчивая эстрадная песенка. Несвязный текст. Что-то про младшего лейтенанта.

В квартире темно. Он с трудом различал очертания предметов. Выходит, целый день проспал.

Его разбудил смех в подъезде. Заливисто смеялась женщина. Похоже, нетрезвая. Громко цокая каблуками, поднималась по лестнице. Вместе с ней поднимался мужчина, лопотал без умолку. Ей смешно. Хорошо, когда есть над чем посмеяться. Она не стеснялась, не сдерживалась.

Ключ вставляется в замочную скважину. С той стороны не сразу понимают, что нижний замок незаперт.

Голоса за дверью. Мужской, женский. Недоумевают.

Верхний замок. Ключ проворачивается дважды. Приглушённые, осторожные шаги. Мягкий щелчок выключателя. Свет в прихожей.

Удивлённое лицо. Таня. В парадно-выходных шмотках. Неприлично блестящие лакированные туфли на высоком каблуке. Модный шарфик. Пальто не совсем по сезону – такое в самый раз в первые недели осени. Наверняка под ним вечернее платье. Волосы шикарно завиты. Вон той плойкой, что на комоде. А штукатурки-то сколько на лице! Небось основательно свою небогатую косметичку выпотрошила. Прохор не помнил, чтобы она когда-нибудь ТАК красилась для него.

Рот приоткрыт, глаза неподвижно застыли на муже – фигуре в полумраке. В кресле. В грязных резиновых сапогах, перепачканных походных штанах. Таня хотела что-то спросить, но только шевелила губами, не в силах сформулировать вопрос.

– Где Егорушка? – опередил её Прохор.

Она замялась, что-то промямлила.

– Где мой сын?

Таня снова что-то пролепетала, Прохор не разобрал. В другом конце маленькой прихожей, у двери, кашлянул мужчина. Опасался показываться хозяину на глаза, но и не уходил, хотя мог бы запросто юркнуть в открытую дверь и быть таков.

– Не слышу. – Он не узнавал собственного голоса. Стальной. Беспощадный.

– Госпитализировали, – наконец сказала она внятно. – В детскую областную. Состояние ухудшилось.

Захотелось крепко схватить завитые плойкой волосы, намотать на кулак, бить наштукатуренной мордой о дверной косяк. Наслаждаться, как она вопит, как умоляет, как мякнет тело, как разбрызгивается горячая кровь. Слишком горячая для матери, которая вот-вот потеряет ребёнка.

Не в силах смотреть на эту гадину, он уставился в вытертый ковёр на полу, до боли стиснул зубы. На лице играли желваки.

– Почему ты не с ним? – тихо спросил он.

Она вышла из ступора, осмелела. Нашла лазейку.

– А ты сам-то? Сам где был? Поехал на рыбалку и пропал! Три дня ни слуху ни духу! Думала, нажрался и сдох в своём лесу! Лучше б так и было! – Вот-вот впадёт в привычную истерику.

Три дня…

– Выходит, сегодня среда? – спросил Прохор у самого себя, переведя взгляд на потолок.

– Представь себе! – кривлялась она, уперев руки в бока.

Три дня.

– С кем ты сюда пришла?

– Кхгм! – откашлялся мужчина в прихожей.

Сделал пару шагов, встал за Таниной спиной. Моложе Прохора. Смазливый, хорошо сложенный. Аккуратно причёсанный. В потёртой косоворотке, видавших виды джинсах, стоптанных кроссовках. Он удивительно гармонировал с элегантной до тошноты Таней. Они словно дополняли друг друга. Были друг для друга созданы. Единство и борьба противоположностей, как учили раньше на курсе марксистско-ленинской философии.

Прохор мрачно усмехнулся, представив, какая бы у них сейчас началась жаркая борьба противоположностей на скрипучем диване, не явись он домой. Всю ночь гуляли, твари поганые. А потом весь день. Получали от жизни удовольствие, пока мальчик умирает.

Он всё сорвал. Засрал всю малину. На самом деле он всегда мешал Тане. Она выбрала не того человека.

В прихожей за её спиной стоял Женька Берг, санитар из морга.

– Ты ведь потерялся в Щани, – без тени удивления сказал Прохор, продолжая ухмыляться им – звереющей Тане и Бергу, который от растерянности не знал, куда себя деть.

Он поднялся из кресла. Вялые со сна мышцы наливались силой.

– Прохор, дружище… – начал Женька, осёкся, но через мгновение залопотал, как обезьянка: – Это ведь ты пропал, не я. Я тебя искал-искал, звал-звал, всю ту мухосрань обшарил! – Отчаянно жестикулируя дрожащими руками, он отодвинул Таню, выступил вперёд. – Я думал, ты в болоте утонул!

– И что, вернулся и сразу решил приударить за моей женой?

– Да нет… я просто это… я ведь знал, где ты живёшь. Ты сам говорил!

Да, как-то во время болтовни в курилке Прохор упоминал улицу Берёзовую. Это единственная в городе улица из одного дома – своего рода достопримечательность. Дом, который стал первым в микрорайоне, буквально вырос в чистом поле на месте уничтоженного немцами колхоза «Брянский рабочий», а затем оказался зажат в прямоугольнике из трёх улиц и детского сада.

– И что, ты пошёл к моей жене рассказать, что я потерялся?

– А куда мне ещё было идти? Мы поговорили, хотели в милицию…

– Но решили не обращаться, да?

– Ну…

– Решили: сгинул – и хер с ним. Так?

– Нет, Сенников! Нет! – Женька театрально закрыл лицо руками.

– Милиция ничего бы не сделала, кретин ты, – с холодным гневом в голосе сказала Таня, скрестив руки на груди. – Ты что, не знаешь, как они работают? Бабку во втором подъезде сын-алкаш убил – неделю никто не ехал. – Она скривила рот, отчего её лицо сделалось уродливым.

– И вы решили…

– Слушай, Сенников! – воскликнул Женька, схватив его за рукав свитера. – Давай посидим на кухне, обговорим. По-мужски. Мне есть что тебе сказать. М-м? – Он состроил заискивающую улыбку – Прохора от отвращения передёрнуло.

Они сидели на кухне за закрытой дверью вдвоём, Женька упросил Таню остаться в комнате на время «мужского разговора».

Пока Берг суетился, Прохор молча уселся за стол на табуретку.

Женька снял кожаную куртку, повесил на стул. Достал из холодильника початую бутылку коньяка, купленную Прохором для себя; она стояла там уже больше года, припасённая для особых случаев.

Вместе с бутылкой он достал банку шпрот. Сразу нашёл ящичек, где лежала открывалка. Быстро освоился, – мысленно отметил Прохор.

Бойко орудуя инструментом, вскрыл банку. Махом разлил коньяк по рюмкам – их искать тоже не пришлось. Как и вилки. Расставил всё, разложил по своим местам. Прохор в одночасье утратил положение хозяина в собственном доме. Стал нежеланным гостем. В квартире, которая досталась ему по наследству.

Женька уселся. Поднял на Прохора глаза. Опустил. Снова поднял. Он явно прокручивал в голове длинную речь, но вышло коротко и неказисто. Не речь, а так – несуразица.

– Так уж вышло, Прохор, – выдавил он из себя. – Мы провели с Таней весь понедельник и поняли, что созданы друг для друга. Тебе лучше уйти. Вот.

Прохор молчал, а в груди закипала чёрная злоба. Уйти из собственного дома?! Чтобы Егорушка остался с этими двумя?! Или, может быть, они хотят, чтобы Прохор забрал сына и искал другое жильё, а они бы тут…

Он едва сдерживался.

Нет, злоба – пусть и справедливая, пусть и праведная – не должна мешать холодному расчету. Он знал, что сделает.

– Что ж… – Он вздохнул, надев маску удручённого неудачника, потерпевшего очередное поражение. – Не буду мешать вашему счастью. Выпьем? – натянуто улыбнулся, поднял рюмку.

На Женькином лице заиграла слабая, но искренняя улыбка. Он не ожидал, что всё разрешится так легко. Тоже поднял рюмку. Они чокнулись. Берг выпил. Прохор лишь подержал рюмку у рта, но тут же поставил обратно на стол, даже не пригубив. От маслянистой коричневой жижи исходил противный, слишком резкий запах. Прохор знал, что организм мгновенно отторгнет пойло.

Женька крякнул, шмыгнул носом, с аппетитом заел коньяк шпротами. Масло потекло по подбородку, он вытер тыльной стороной ладони. Прохору было омерзительно наблюдать, как этот подонок пьёт и жрёт. Его тошнило от вида законсервированных убитых рыб, что бессмысленно смотрели снулыми глазами в пустоту. В животе началось движение. Только вот блевать было нечем.

– Ты чего это? – насторожился Женька.

– Что-то как-то не хочется. В горло не лезет. – Прохор через силу улыбался.

Берг совсем повеселел и расслабился.

– Ну, а я выпью! – объявил он и набулькал себе вторую. – За нас! – поднял он рюмку.

– За вас! – ухмыльнулся Прохор и снова чокнулся с ним.

Женька, поди, думал: «Вот же лох! Надо ж быть таким блаженным! У тебя из-под носа только что бабу твою увели, а ты искренне радуешься её счастью! Дурак дураком!»

Он опрокинул рюмку в рот, зажмурился, стал смаковать.

Этого ничтожного мгновения в крошечной кухоньке хватило Прохору, чтобы подняться с табуретки, протянуть руку, схватить за алюминиевую ручку китайский термос и огреть Женьку по голове.

БУМ-М-М!

Тот вряд ли успел осознать, что произошло. Поперхнулся, рухнул на пол, ударился головой о ножку стола.

Хорошо. Два удара лучше, чем один.

Конечно, тяжёлый стук тела о пол не мог не привлечь внимания Тани, которая наверняка подслушивала, сидя в зале. Но Прохор принял меры – заранее незаметно для Женьки нажал запирающую кнопку на ручке кухонной двери. Даже если хренов герой-любовник и заметил, то о злом умысле не подумал. Считал себя победителем. Королём положения.

Как бы не так.

«Король положения» не лишился сознания полностью. Он неуклюже перекатывался с боку на бок, вращал глазами, пускал слюни, мычал.

Дверная ручка задергалась.

– Что там происходит?! – Танин истерический фальцет. – Женя! Прохор, открой! Женя!

Угол рта Прохора пополз к уху. Глаза сощурились. Он не торопился. Он злорадствовал. Вот кто истинный король положения! Вот кто настоящий победитель!

Ручка дёргалась, дверь тряслась. Но у этой шлюхи, этой матери-кукушки, ничего не выйдет. Всё будет так, как пожелает Прохор.

Держа термос в руке, он оседлал оглушённого Женьку. Отвинтил крышку, бросил на пол. Вынул пробку, отшвырнул в сторону. Одной рукой прижал к полу Женькину голову, а другой сунул в его полуоткрытый слюнявый рот горлышко термоса.

Берг не сопротивлялся.

Что-то стукалось внутри, перебирало конечностями по стеклянной колбе. Перебралось в рот. Комок неспешно прокатился по горлу, чтобы исчезнуть в пищеводе.

Термос грохнулся о пол, покатился. Прохор поднялся, отпер дверь.

Отпихнув его в сторону, на кухню вихрем влетела Таня. Упала на колени перед Женькой, стала гладить его лицо, причитать, плакать.

Прохор наблюдал.

Берг перестал кататься по полу, замер. Остановил стеклянный взгляд на Тане. А она не переставала верещать.

Его рука выстрелила, ухватила женщину за запястье. Та вскрикнула. Похоже, сильно сжал. Мгновение понадобилось ей, чтобы осознать, что с ней делают, а потом она принялась вырываться. Рука Берга словно окаменела – даже с места не двигалась, пока Таня билась в тисках.

Женькины глаза полезли из орбит, губы скривились в улыбке, от которой хотелось бежать куда глаза глядят.

Не переставая ухмыляться, он затянул хриплым, как из динамика «Веги-341», голосом:

Прохор отвернулся, вышел, прикрыл за собой дверь. К первому голосу стали присоединяться другие.

Больше, больше, больше голосов. Тянули песню. Выли. Танин истошный крик потонул в поющем сонме, захлебнулся.

Прохор накинул куртку, проверил, есть ли в кармане деньги. Вышёл из квартиры, запер дверь на оба замка – верхний и нижний. Нижний без ключа не отопрёшь ни снаружи, ни изнутри.

Отправился к ближайшему телефону-автомату – позвонить знакомому врачу из детской областной.

Его провели в большую палату, где вместе с другими тяжелобольными детьми лежал Егорушка. Прохор сразу увидел сына. Подошёл, опустился на колени у железной койки. «Наверное, такие или почти такие в тюрьмах», – почему-то подумалось ему.

По полу тянул злой сквозняк. Здесь, в этой палате, всё было страшным – пыльный белёный потолок, окрашенные в салатовый стены, драный линолеум, паутина в углах.

Егорушка проснулся, повернул голову. Личико красное, глаза блестят. Температурит.

– Папочка! – прохрипел мальчонка. Потянулся к отцу.

Они обнялись. Долго не отпускали друг друга. Егорушка плакал. Плакал и Прохор. Крупные слёзы катились по лицу, впитывались в детскую пижамку.

– Мама нас бросила, да?

– Нет. Нет, что ты. Не бросила.

– А почему она уже два дня ко мне не приходит?

Прохор отстранил от себя мальчика, посмотрел в его заплаканные глаза.

– Я тебе всё расскажу. Только сначала заберу тебя отсюда.

– Правда?! – просиял Егорушка. – Ура-а-а-а-а-а! – Он не кричал, радовался тихо-тихо. Заговорщицки. На какое-то время забыл о страшной боли, что его мучила и глодала. Боли, которой ничем не заслужил.

– Только тс-с-с-с-с! – предупредил Прохор. – Давай-ка одеваться.

Никто не обратил внимания, как он с укутанным в одеяло ребёнком на руках прошёл по коридорам и покинул больницу. Нужная остановка совсем рядом. Они как раз успевали на вечерний автобус.

Водитель, проезжая мимо, едва успел заметить, что мужчина на неосвещаемой остановке машет рукой.

Допотопный красный «икарус», ворча двигателем, остановился. Двери открылись.

В салоне было тепло, пахло сигаретным дымом, из магнитолы вскачь неслась эстрадная песня.

Свободных сидений много. Прохор усадил Егорушку у окна, сам сел рядом. На лице сына играла улыбка – он предвкушал приключение.

Подошла дородная кондукторша.

– Вам докуда?

– Поворот на Сосновое Болото.

Женщина отсчитала сдачу, выдала билеты, ушла дремать на своё кондукторское место.

– Пап, а пап, – сказал Егорушка, когда автобус тронулся.

– Да, сынок?

– А куда мы е… – Мальчик мучительно закашлялся.

Прохор подождал, пока пройдёт приступ.

– Мы едем к Мамке.

– К маме? – насторожился Егорушка. Отец раньше никогда не называл так маму. Это слово мальчик слышал только от дворовых друзей.

– К Мамке, – повторил Прохор. – Там хорошо. Скоро всё узнаешь. Всему своё время.

«Там не будет всего этого говна», – подумал он. Горечь нахлынула, но быстро отступила.

– Ну ла-а-а-а-адно. – Сын уставился в чёрное окно, за которым размыто мелькали огоньки, и вскоре задремал.

Прошло полтора часа. Магнитола забарахлила. Эстрадную певицу заглотнула трясина радиопомех. Обезличенный, монотонный голос сообщил:

– Пси-волна… двадцатый уровень… мощность тридцать четыре… направление юго-запад… Щань…

– Что за… – возмутился водитель. Принялся крутить заскорузлым пальцем колёсико переключения частоты. – Твою мать…

– Скоро наша остановка, друг. Просыпайся.

Прохор улыбнулся сыну.

Во рту у него, во влажной и тёплой тьме, улыбнулась зубастая рожица с глазами-червоточинами.

В оконное стекло ударили первые капли дождя.

Текст песни взят из книги «Народные песни д. Орменки Выгоничского района Брянской области», сост. М. Н. Аксёнов (Брянск 2005).