Гюрза погиб в день, когда этого никто не ожидал.

Все произошло настолько быстро, что Мира не успела толком разобраться в причинах. Понимание пришло намного позже, когда отгремели скандалы и стало ясно, что исправить уже ничего не получится. Много часов спустя, когда она осталась одна и позволила себе дотронуться до воспоминаний, осторожно и бережно, как до свежей раны.

А тогда мир просто закружился вокруг нее, шок налетел слишком быстро, и от Миры уже ничего не зависело. Но так и было задумано… Его ведь пытались убить и раньше, да и желать ему смерти не переставали, сколько бы он ни сделал для станции. Они всё продумали, учли предыдущие ошибки — и на этот раз не допустили ни одной.

Было раннее утро, на Земле в такой час только-только наступает рассвет, да и то летом. В Секторе Фобос земного рассвета не существовало, но привычное время по-прежнему определяло реальность. Команда механиков добралась до утилизационной шахты в начале смены, потому что откладывать проблему уже было нельзя.

Да, такие механизмы — не основная часть станции. Эта зона используется для уничтожения отходов, которые никак не могут быть применены в дальнейшем, и получения последнего, что они могут дать — энергии. Система сложная, с несколькими дробящими механизмами, химическим фильтром и термической платформой на самом дне. Атмосфера соответствующая: жарко, душно и запах тот еще.

Поэтому, когда компьютер впервые вывесил предупреждение об ошибке, от него просто отмахнулись. Механики прекрасно знали, что шахта не выйдет из строя мгновенно, и никому не хотелось туда лезть. На станции были проблемы поважнее, да и вообще, возможно, это сбой программного обеспечения! Перезагрузить — и все, проблема уйдет сама собой.

Иногда так бывало, но не в этот раз. Система обновилась, а предупреждение никуда не исчезло, еще и дополнилось парочкой новых. Стало ясно: оборудование действительно повреждено, и со временем поломка будет лишь усугубляться. Это в лучшем случае усилит нагрузку на систему вентиляции, вынужденную спасать «Виа Феррату» от удушающего зловония, а в худшем приведет к взрыву, разгерметизации… Да много к чему, и представлять все последствия у Миры не было ни времени, ни желания.

Она собрала команду и настояла, чтобы Гюрза в нее вошел. Не из вредности — хотя перспектива швырнуть серийного убийцу в компостную яму наверняка порадовала бы его жертв! Просто Мира изучила все предупреждения и никак не могла понять, где именно произошел сбой. Она допускала, что придется не просто чинить, а переделывать механизм, тут консультация не помешала бы.

Гюрза мог и отказаться, причем он даже не стал бы придумывать причину, ушел и все — и ищи его потом! Но он прекрасно видел, что Мира приглашает его не просто так, ей действительно нужна помощь. Он согласился, однако сразу предупредил, что явится в маске.

— Зачем? — удивилась Мира. — После всего, что произошло на «Слепом Прометее», твое помилование стало окончательным, какой смысл прятаться?

— Я не планирую спускаться на дно, — пояснил он. — Это задача тех, для кого дно — естественная среда обитания. Маска нужна, чтобы они не лишились и без того ограниченной способности приносить пользу.

Он больше ничего не сказал, привычно предоставляя Мире возможность разобраться самой. Но это было несложно, она признавала, что многие Гюрзу все-таки побаиваются. И если он действительно придет под собственным именем, есть шанс, что остальные механики предпочтут притвориться мертвыми, а не полезут чинить механизм.

Насчет маски они ничего не знают, это пока только Мире известно. Они будут думать, что вместе с начальницей явился прекрасно знакомый им горбун Тоби, он ведь часто ей помогает!

Мира стала первой, кто узнал, что он скрывается под этим именем. Хитрый план, если задуматься… Когда Гюрза впервые попал на станцию и удрал, его усиленно искали все — начиная с кочевников. Они использовали сканеры, они охотились, почти как дикие звери. Они обращали внимание на любую неопознанную форму жизни, тень, затаившуюся в технических переходах, движение там, где его быть не должно…

Именно поэтому Гюрза остался на виду. Он не просто использовал маску, он построил полноценный костюм на основе экзоскелета — не его изобретение, и все же сложная и редкая технология. Он успел закачать в систему все данные, и Тоби Калибан стал восприниматься как один из членов экипажа, попавший на «Виа Феррату» вполне законно. И даже в том, что он предпочел не обычного человека, а горбуна, мгновенно привлекающего внимание, Мира видела определенную логику: он сделал все, чтобы в нем даже не заподозрили беглеца. Ведь ни один беглец не будет намеренно притягивать внимание!

И все-таки она его распознала, он допустил небольшую ошибку. Мира давно уже подметила эту черту Гюрзы: если он и ошибается, то не из-за глупости, а из-за высокомерия. Он верит, что его окружают идиоты, и, хотя по большей части он прав, это ставит его под угрозу, если преследователь превосходит ожидания. Так было с Мирой — но они сумели поладить. И так было с Сатурио — и тогда они с Гюрзой едва не поубивали друг друга.

Когда Гюрза оказался в лазарете, маскировка могла сорваться. Да, Тоби не был душой компании, но если бы он день за днем оставался непонятно где, это заметили бы. Ну а когда он появился бы одновременно с возвращением Гюрзы, все стало бы предельно очевидным.

Поэтому Мира, которая в ту пору чувствовала, что должна ему, сохранила маскировку. Она просто перепрограммировала костюм, использовав оборудование дрона, и, хотя он не стал настоящей копией Тоби, этого было достаточно, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

С тех пор Гюрза продолжал пользоваться этой игрушкой, если считал необходимым. Тут он не только щадил нервы механиков, он еще и спасался от условий, царивших на границе сломанной шахты, он все равно что в скафандре пришел.

Мира не призналась бы в этом, но в образе Тоби он нравился ей больше. Она привыкла к Гюрзе и не боялась его, однако когда он оставался в истинном обличье и смотрел ей прямо в глаза, по коже привычно проходил мороз. Слишком уж очевидным и острым становилось напоминание о том, что он может убить ее в любой момент, стоит ему только захотеть. Да еще его молчание, многозначительные ухмылки… Сомнительная радость!

Когда он использовал образ Тоби, он становился проще и… дружелюбней, что ли. Если бы Мира спросила его о причинах, он бы наверняка объяснил это актерской игрой и вынужденной деградацией до уровня окружающих. Поэтому она не задавала вопросов, сохраняя право думать, что вот это — он настоящий, а маска — скорее его «змеиный образ».

Он был Тоби в день, когда погиб.

Они едва добрались до границы шахты, спуск еще не начали — до этого предстояло разобраться, что вообще происходит. Росс и Грегуар готовили страховочное оборудование. Мира настраивала дрона, обеспечивающего инструменты. Гюрза возился с компьютером, просматривая все предупреждения за последние несколько дней. Система очистки продолжала работать, в техническом зале было шумно, поэтому они и упустили шаги в коридоре — а потом стало слишком поздно.

Двери распахнулись, в зал ворвались кочевники и сразу же напали. Такого еще не случалось, они всегда сперва начинали разговор, хотя бы пытались объяснить, что происходит! Не в этот раз. Они двигались так быстро, что казались вспышками белого света, метелью, внезапно ворвавшейся в реальность космической станции. Они не обратили внимания на Миру и других механиков, они сразу же двинулись к Гюрзе.

Они знали! Это Мира тоже поняла потом, когда вспоминала тот день, уже лишившись возможности что-либо изменить. Да она и тогда не могла, просто не поняла этого. Они уже пытались арестовать Гюрзу и казнить его, они помнили, чем дело кончилось. Они понимали: если они хотят избавиться от него, они должны убить сразу же, не давая ему ни одного шанса на спасение.

Они и убили. Она тогда не разглядела, кто именно это сделал и как. Даже в ее воспоминаниях все сохранилось скорее мутной картинкой, чем кадрами видеозаписи. Кажется, это был Антифо… Скорее всего, он — он достаточно силен и яростен для такого. Как бы он ни провел атаку, что бы ни использовал, этого оказалось достаточно, чтобы рассечь Тоби пополам до того, как он успел сказать хоть слово.

Удар был такой силы, что никакой механический костюм не выдержал. Кровь хлынула волнами во все стороны — а тело, изначально искаженное, распалось на две неравные части. Уже это означало, что спасения не будет, просто не может быть. А кочевник еще и подстраховался: он парой небрежных ударов сбросил останки в утилизационную шахту.

На миг в зале зависла тишина — густая, как осенний туман, липкая, как паутина. Напряженная до предела и пронизанная неверием. Как же так? После всего, что было, что он сделал? Не может быть, это ошибка, какой-то трюк со стороны Гюрзы, он опять всех обманул, он же не мог!.. Но багровое озеро крови на полу и брызги, разлетевшиеся во все стороны в момент удара, доказывали, что все действительно произошло, а от него на сей раз ничего не зависело. Гении тоже люди — и тоже смертны.

Потом тишина треснула, рухнула градом осколков, и шахта зазвенела криками и разозленными голосами. Мира прекрасно понимала: кочевники способны убить и ее, и остальных. Почему нет, если явно началось какое-то восстание? Они не могли сделать такое законно, адмирал не разрешила бы, никогда! Но если убьют — пусть убивают, а пресмыкаться перед ними, униженно вымаливая свою жизнь, Мира не собиралась!

Ее спасло то, что это оказалось не восстание. План у кочевников был посложнее, поэтому они просто сдержали Миру и остальных, не причиняя им никакого вреда. Дальше, когда начались разбирательства, Барретты продолжили изображать смирение.

Первым, что поняла Мира, когда волна шока миновала, стало то, что в зал явились не все кочевники. Только четверо — Антифо, Умбрения, Дельфиум и Мисагерид. При этом лишь старшие Барретты вели себя спокойно, а вот близнецы, казалось, и сами толком не понимали, как ввязались в эту историю.

Отчитываться им пришлось перед адмиралом и собственной родней. Мире тоже позволили присутствовать, и пока что все ее усилия уходили на то, чтобы промолчать, крики точно делу не помогут.

Антифо дрался лучше, чем говорил, поэтому слово взяла Умбрения.

— Нам стало известно, что Гюрза использовал образ Тоби Калибана, причем с самого начала, — пояснила она. Умбрения держалась так, будто ничего особенного не произошло. Она словно не замечала пятна крови, попавшие на нее в момент убийства и уже успевшие засохнуть. — Теперь мы обнаружили, что он снова задействовал эту личину.

Мире очень хотелось бы узнать, как им это стало известно. Они следили за ним сами? Или в отделе механиков есть предатель, который им докладывает? Но кто мог знать о таком? Было желание обвинить Личека — просто потому, что из него получался идеальный злодей для любой ситуации. Но даже сквозь гнев Мира вынуждена была признать, что Личек не справился бы с чем-то настолько сложным, нервов бы не хватило.

Как бы то ни было, кочевники действительно знали, что Гюрза будет внутри костюма — и понимали, что это сдержит его движения, не позволит ни уйти, ни полноценно сражаться. У них была лишь одна попытка, и они воспользовались ею сполна.

Но обрадовало это только их. Елена Согард была слишком умна и опытна, чтобы сорваться на крик, однако свое отношение к ситуации она куда лучше показывала могильно холодным взглядом и интонациями.

— Даже если вы знали, что он под маской, что с того? — спросила она. — Павел Беломестин давно уже признан равноправным членом экипажа. Не только руководством станции, но и полицией. И я не припомню, чтобы мой заместитель подавал прошение об отмене помилования.

— Не подавал, — мрачно подтвердил Отто. — Для меня это стало таким же… сюрпризом.

Он мог и соврать, но это не в его стиле. Когда он пытался убить Гюрзу, он делал это открыто, он готов был противостоять адмиралу. Он сейчас недоволен и даже растерян, похоже, его смущает все сразу: то, что его дети решились на кровавое убийство, и то, что даже не посоветовались с ним.

А они-то знали, что советоваться нет смысла! Если бы отец им прямо запретил нападать на Гюрзу, они бы все равно сделали это, но увеличили бы собственную вину. А при нынешнем раскладе они оставили за собой право смиренно опустить головы и делать вид, что хотели как лучше.

Мира понимала, почему они пошли на это. Не одобряла, по-прежнему злилась, и все равно понимала. Гюрза был для них угрозой с самого начала, а с тех пор, как он едва не отправил на тот свет Сатурио, он воспринимался как уникальная опасность, ни с чем подобным кочевники, привыкшие считать себя всемогущими, раньше не сталкивались. Они видели, что каждая миссия лишь укрепляет позиции серийного убийцы. Шансов избавиться от него становилось все меньше, и они решились на отчаянный шаг.

Причем решились действительно только эти четверо. Судя по тому, как хмурился Сатурио, он тоже ничего не знал! Он, у которого было больше всех прав желать Гюрзе смерти, не одобрял случившегося… Мира понимала, что его отношение уже ничего не исправит, но от того, что не все кочевники одинаковы, становилось чуть легче.

Никто не называл происходящее судом, однако все понимали, что это он. И когда кочевники объяснились, начались споры. Отто, разумеется, стал на сторону своих детей. Да, они не правы. Но Гюрза, вообще-то, был серийным убийцей, способным сорваться в любой момент! Как долго он смог бы подавлять свою природу? И разве лучше стало бы, если бы он взялся за старое, залил станцию кровью и только потом был казнен? Может, детям и не стоило работать на опережение, но… что уж теперь? Не собирать же его обратно!

Елена ситуацией не прониклась, она сдержанно напомнила, что кочевников тоже многие считают опасными. Так что теперь, убить их просто на всякий случай? Или готовиться к тому, что они будут рвать на части любого, кто покажется им подозрительным? Тут Антифо попробовал возразить, что он не порвал, а перерубил Гюрзу, но тут же получил подзатыльник от старшей сестры и обиженно затих.

Мира не пыталась вмешаться в обсуждение, знала, что не скажет ничего нового. Все ее силы уходили на то, чтобы не начать драку — которую она, разумеется, проиграет. Она была не в том состоянии, чтобы придумать ценные аргументы, кровавые воспоминания о случившемся смешивались с горечью и обидой.

Так же нельзя, это нечестно, несправедливо…

Ну и что теперь?

Только в этом Отто и был прав. Что теперь?..

Без наказания кочевники все-таки не остались. Елена настояла на том, чтобы на них надели сдерживающие ошейники, способные обеспечить оглушающий удар током, если они снова нападут. Право активации оставалось за адмиралом и их отцом. Сколько они будут носить это — пока неясно, но сейчас так будет лучше для всех.

Наказание было ничтожным, почти смешным — по крайней мере, с точки зрения Миры. При этом она понимала, почему Елена не могла предложить ничего другого. В этой сомнительной вылазке оказалась задействована половина кочевников, их нельзя запереть и уж тем более казнить. Станция по-прежнему в Секторе Фобос, здесь нужна сила. Елена нашла лучший способ контролировать эту силу из всех возможных, больше ей ничего не оставалось.

Все закончилось, приговор прозвучал, а Мира с удивлением обнаружила, что до сих пор не верит. Смерть кого-то другого она уже приняла бы. Но это же… это Гюрза, он всегда спасается! Она настолько свыклась с мыслью, что он чуть ли не космический демон, что теперь вновь принять его человеческую природу не получалось.

Тогда она попробовала расчистить собственную память, вернулась в тот страшный момент. Она вновь прожила то, что и так было очевидно: идеально спланированное, предельно быстрое нападение. То, которое нарушало все законы и договоренности. Гюрза не подготовился и не справился, потому что это оказалось невозможно, вот и все объяснение.

Но Мире было недостаточно и этого. Она вернулась в шахту — на сей раз одна. Из-за всего случившегося ремонт перенесли, механикам предстояло заняться этим завтра. Но она как раз желала одиночества. Она по-прежнему надеялась, что Гюрза не погиб, он просто ранен, потому и затаился. Он не покажется никому другому, однако ей он даст шанс себя спасти, раньше ведь так уже было, он знает, что ей можно верить!

Она держалась за эту надежду до последнего… А потом вынуждена была отпустить. Тело и обломки костюма извлечь не удалось, их перебили лезвия и сожгла платформа на дне. Однако на стене шахты, там, где труп ударился, падая, остались разводы запекшейся крови, да и с пола их еще не отмыли… Даже если он не умер сразу, он бы не пережил такую грандиозную кровопотерю.

Все действительно закончилось.

Мира понимала, что это всего лишь один человек. Один из тысяч! Для станции ничего не изменилось, она просто реагирует слишком эмоционально, поддается стрессу, и все же…

И все же ее не покидало странное чувство, что с этого дня они остались в Секторе Фобос совсем одни.

Рино не нравилось то, что произошло. Даже при том, что он был далек от симпатии, которую некоторые почему-то испытывали к Гюрзе. Насколько это вообще адекватно — восхищаться серийным убийцей? Да еще и таким, который даже не собирался раскаиваться!

Он, видите ли, умный, талантливый и вообще полезный в быту… Тогда его вполне можно запереть в камеру, а еще лучше — погрузить в кому. Приводить в себя, если от него что-то требуется, а потом возвращать обратно. Все выигрывают.

Но при всей своей неприязни, Рино никогда бы не согласился убить его вот так — исподтишка, трусливо выскочив из-за угла. Чем они тогда лучше? Нет, это было подло, а подлость Рино презирал в любом проявлении. К тому же он признавал, что станция кое-что задолжала Гюрзе, он действительно помог. Поэтому такая унизительная смерть, когда его просто перемололи в помойке — это уже слишком.

Так что Рино был недоволен, однако рыдать и скорбеть он не собирался. Он просто двинулся дальше, сделав мысленную пометку: никогда не доверять кочевникам. Как выяснилось, их слово значит не так уж много.

Времени на размазывание слез по щекам все равно не было, их положение не стало менее опасным, на космос кончина Гюрзы вообще не повлияла. Они по-прежнему путешествовали непонятно где, непередаваемо далеко от первоначального маршрута, а теперь еще и снова приближались к зоне повышенной опасности.

Они знали, что впереди есть жизнь. Теперь им предстояло разобраться, какая именно: порожденная Сектором или оставленная предыдущей экспедицией. Второй вариант был не так уж страшен. Первый грозил очередной порцией проблем, потому что остальные проявления Сектора Фобос никогда не приносили им ничего хорошего.

Пилотируемую разведку Рино собирался провести лично, он просто не мог упустить такую возможность. Показания сканеров и записи камер — это, конечно, хорошо, но это никогда не сравнится с живым взглядом.

Как он и ожидал, адмирал его не поняла, она напомнила:

— Вы теперь руководитель, Бернарди. Ваша задача — делегировать подобные миссии и сохранять свою жизнь.

— При всем уважении, адмирал, я уж лучше руководителем быть перестану! — заявил Рино.

Он никогда не испытывал священного трепета перед начальством, и это знатно тормозило его карьеру. Рино все понимал, а менять ничего не собирался, потому что его по-настоящему привлекали совсем не карьерные высоты. Другое дело, что Елену Согард он уважал и с ней общался куда спокойней, чем со своими предыдущими руководителями. Он спорил, только если это было совершенно необходимо. Адмирал, кажется, все поняла и настаивать не стала.

А может, просто вспомнила, что он не просил роль руководителя, его чуть ли не уговорили возглавить отдел. Рино согласился сделать это на время, но его «временное» руководство затягивалось, и не похоже, чтобы кто-то искал ему замену.

Он терпел это, когда мог, но только не сегодня, потому что там, впереди, за пусть и зыбкой, но еще не подводившей их безопасностью станции ожидало нечто невероятное…

Солнечная система, до которой они добрались, обзавелась лишь одной планетой — но какой! Это был самый грандиозный газовый гигант из всех, которых доводилось видеть Рино, а разведчика его уровня удивить не так просто. Планета отличалась настолько огромным размером и непередаваемой, почти мистической яростью, что с легкостью затмевала собственную скромную звезду. На гиганте, застывшем впереди, ни одна камера не могла различить даже точки покоя. Там рокотали такие грозы, по сравнению с которыми самые масштабные шторма Юпитера показались бы легким ветерком.

При этом Рино не брался даже предположить, что ждет их в составе атмосферы. Планета уже при первичном наблюдении слишком сильно отличалась от известных им газовых гигантов. Она будто пульсировала волнами расплавленного металла, по ней то и дело пролетали вспышки сияния невообразимых цветов. Это пускай ученые разбираются, что скрыто внутри громады, которая в космосе казалась драгоценным камнем — не алмазом каким-нибудь, даже не благородным опалом, а чем-то средним, постоянно переливающимся, будто меняющим облик.

— Ты ее видишь? — не выдержал Рино. — Слушай, я не романтик, но… Это нечто особенное!

— Должно же и в Секторе Фобос быть что-то прекрасное! — отозвались наушники голосом Миры.

На особо опасные миссии вроде этой не было смысла отправлять группу пилотов, слишком рискованно, слишком мало людей на станции для таких экспериментов. Первый вызов принимали дроны, но они в этом случае вернулись невредимыми, поэтому Рино на правах начальника сам себе выдал позволение на полет.

Он выбрал привычный «Ястреб», идеально подходящий для таких миссий. Он все равно был не совсем один: его сопровождала череда дронов-разведчиков, собиравших материалы для ученых. Но они не считаются, потому что просто не способны распознать красоту космоса, да и не поговоришь с ними.

Так что из собеседников у него оставалась только Мира. Именно она следила за техническими показателями полета, а заодно и меняла настройки дронов, если требовалось.

Ее на это задание назначила лично адмирал, и Рино считал выбор более чем удачным. Во-первых, Мира поумнее своих подчиненных будет — да и начальства тоже, от Личека обычно мало толку, он мастер только в продавливании кресла задницей. А во-вторых, Мира просто ему нравилась.

Может, и хорошо, что ее избавили от общества этого психа? Сначала Рино еще пытался вразумить ее, потом понял, что не получится, и просто махнул рукой. Мира отказывалась признавать, что Гюрза на нее влияет, да еще и не лучшим образом, со временем становилось только хуже. Но теперь его нет, и должно стать легче… Рино пока не понимал, как именно это произойдет, как проявится, да и не до того ему сейчас было.

Однако оказалось, что Гюрза не отпустил ее даже после своей смерти…

— Как думаешь, каким образом они его нашли? — задумчиво спросила Мира.

Рино, не ожидавший такого поворота, все еще завороженный космосом, растерялся:

— Что?..

— Как кочевники поняли, под каким именно обликом скрывается Гюрза? Они сказали, что случайно обнаружили его маскировку, приняли это за знак подготовки к диверсии и сразу же напали.

— Может, так и было! — раздраженно отозвался пилот. Обсуждать психа, да еще и мертвого, ему сейчас хотелось меньше всего.

— Нет, это отговорка, чтобы их преступление не выглядело слишком очевидным… Они знали, что он скрывается под маской, они все идеально спланировали! Но почему они напали на него именно сейчас?

— Мира, какая, на хрен, разница? Я сейчас скину тебе изображение с камеры объемной съемки, ты только посмотри на это!

Он наконец подобрался к планете на максимально возможное расстояние — и планета закрыла от него весь мир. Рино казалось, что он смотрит на бесконечное, невозможное поле расплавленного металла. Тут и золото, и серебро, и молочный отблеск платины, все движется, сменяет друг друга, то и дело отсвечивает радугой, быстро, с блеском, как глянцевый бок мыльного пузыря. Такая обманчивая красота цветочного поля… Но система уже предупреждает: если подлететь ближе, обратно можно не вернуться.

Величие газового гиганта наконец проняло и Миру, она перестала болтать о покойном психе, затихла. Может, фиксировала показания от дронов, а может, просто смотрела… Бесконечность жидкого огня куда прекрасней, чем можно представить.

Рино не брался сказать, сияет планета самостоятельно или отражает свет звезды… Скорее, первое, звезда осталась на другой стороне. Там, внизу, происходит нечто невероятное — и несомненно смертоносное. А значит, их сюда привело не это.

— Как думаешь, там может быть жизнь? — на всякий случай уточнил Рино, хотя прекрасно знал ответ.

— Будем надеяться, что нет. Жизнь, способная выдержать такие условия, с нами вряд ли поладит.

— Может, она просто слишком сильно отличается от всего, что мы знаем?

— Если бы она настолько отличалась от того, что мы знаем, наши сканеры не сумели бы ее засечь, — рассудила Мира. — Нет, если что и искать, то только на лунах.

Луны были еще одним чудом и сокровищем этой солнечной системы. Насколько было известно Рино, даже роботы пока не смогли определить их точное количество. Да и не мудрено, дело было не только в том, что они находились на разных орбитах и разных сторонах гигантской планеты. Они еще и серьезно отличались по размеру, а главное, их окружало внушительное количество астероидов, к счастью, неподвижных.

Рино предполагал, что появились они тут не просто так. Скорее всего, когда-то очень давно, в период формирования системы, лун было куда больше — а может, и планет? Но они оказывались на пересекающихся орбитах, сталкивались, разрушали друг друга. Те, что уцелели, навсегда утратили право на самостоятельное существование, оказавшись в вечном захвате у гиганта.

Но это вовсе не исключало, что на них возможна жизнь. Да, в большинстве своем луны были каменистыми и безжизненными, мало чем отличающимися от астероидов. Но Рино даже издалека видел спутники, не уступающие размером Луне Земли — а иногда заметно превосходящие ее. И эти уже пустыми булыжниками не смотрелись!

До них еще предстояло добраться, причем добраться осторожно. Здесь не было такого активного движения астероидов, как возле «Слепого Прометея», но Рино все равно не спешил. От Сектора Фобос можно ожидать чего угодно, поэтому он внимательно присматривался к окружающим его громадам, пытаясь понять, есть ли среди них аномальные.

— Что по маршруту? — поинтересовалась Мира.

— Станцию мы точно близко не подведем, слишком опасно.

— А корабль сопровождения?

— Получит в бок астероидом и утонет в металле — красиво, но бесславно, — заключил Рино.

— Это не металл.

— А смотреться будет как гибель робота из того старого фильма… А, не важно. Короче, наши корабли слишком велики. В принципе, у них хорошая защита, возможно, они выдержат, пройдут тут по принципу земного ледокола… Но — зачем?

— Тоже верно, адмирал, насколько я поняла, пока не решила, будем ли вы вообще исследовать эту зону.

— Тем более! А даже если будем, начинать следует на «Белуге», она тут как раз нормально пролетит.

Рино уже видел, что самые крупные луны обладают собственной атмосферой и сложным рельефом. И это он еще не все рассмотрел! Но и эти прекрасны… Новая россыпь драгоценных камней среди тех углей, которыми смотрятся рядом с ними астероиды. Есть облака, точно есть… Вон та луна сверкает бело-серым, это лед, без вариантов! А дальше, кажется, вода и как будто что-то зеленое… Рино не знал наверняка, боялся, что воображение играет с ним злую шутку. Но ведь какие перспективы! Если есть зелень — есть сложные формы жизни, перед ними раскрывается полноценный новый мир.

С другой стороны, это новый мир в Секторе Фобос… Рино подозревал, что луны и планеты тут вполне способны оказаться не менее непредсказуемыми, чем космическое пространство.

— Ты уже знаешь, как решили назвать планету? — полюбопытствовал он. В любой другой ситуации Рино воспользовался бы формулировкой «эту огромную дуру», но только не сейчас, пульсирующий сиянием газовый гигант умел внушать уважение.

— Как и положено.

— Ой, да ладно…

Рино прекрасно знал, как положено: любой новой планете присваивался буквенно-цифровой номер. Причем начало выдавалось каждой экспедиции, чтобы подтвердить право на открытие, а дальше шли зашифрованные даты, обстоятельства, оценка типа… И получалась унылая вязь на пару строк, которую только компьютер запомнить и мог.

— Надо нормально назвать, потому что я не могу каждый раз предупреждать о полете на какую-нибудь «фыва–548–32-оппа» — и далее по списку, — заметил Рино.

— Шекспир, — задумчиво произнесла Мира.

— Чего? Какой еще Шекспир?

— А ты двух знаешь?

— Почему мы назовем громыхающий космический комок Шекспиром? — поразился Рино. — Не моя первая ассоциация!

— Потому что я все утро думаю про Шекспира, вот подсознание и подкинуло вариант.

— Какая-то логика прослеживается, а потом обрывается… Ну и почему ты думаешь про Шекспира?

— Потому что так я когда-то нашла Гюрзу, — пояснила Мира. — Когда я узнала, что он на станции, я сразу предположила, что он использует другой образ, другое имя. Я начала изучать имена людей из моего отдела — и наткнулась на Тоби Калибана. Понимаешь?

— Нет.

— «Тоби» и «Калибан» — имена персонажей Шекспира, — пояснила она. — А Калибан еще и горбун. Причем это не имя, а фамилия, так что и злых родителей в иронии не обвинишь!

— Он мог взять псевдоним.

— Очень вряд ли. Гюрза… Его порой подводила самоуверенность. Он решил поиронизировать с новым именем, оставить все на виду. Но это сработало бы лишь в том случае, если бы никто, кроме него, не был знаком с работами Шекспира достаточно близко, чтобы это заметить. Я могла ошибиться, решила проверить — и оказалась права.

И снова в их общение встрял Гюрза — даже после смерти с ним какие-то проблемы!

— Мы не будем называть планету Шекспир! — отрезал Рино.

Мира не обиделась:

— Ну и ладно. Тогда у меня нет вариантов.

У Рино вариантов тоже не было, а главное, не было настроения эти варианты искать. Чтобы успокоиться, он двинулся к более крупным лунам, тем, что определенно обладали собственной атмосферой. Он не мог толком разглядеть их поверхность из-за дымки облаков… Но ведь облака — это уже много! Та самая жизнь, которую давно перехватили сканеры, должна быть там, без вариантов.

Рино хотелось увидеть больше, но ограничения существовали и для него. На «Ястребе», который он привычно использовал для разведки, лучше не опускаться слишком низко, особенно на территории, которая способна таить в себе что угодно. Да и лететь на другую сторону планеты слишком опасно, неизвестно, как поведет себя связь. По большому счету, он сделал достаточно, даже больше, чем предполагала его миссия. Теперь Рино предстояло вернуться на станцию, доложить обо всем руководству и ждать, какое решение будет принято. Возможно, они вообще двинутся дальше, не исследуя эти луны… А смысл? Как будто у них есть пункт назначения!

Он ждал подвоха до последнего, помнил, что в Секторе Фобос расслабляться нельзя. Но космос, похоже, решил понаблюдать за ними — или помучить ожиданием беды. В любом случае, при возвращении проблем не было, астероиды не сомкнулись перед ним стеной, на него не обрушилось непонятное излучение. В ангар Рино скользнул идеально, как по учебнику.

Система «Ястреба» провела обновление по данным станции, подтвердила, что проблем нет ни внутри, ни снаружи. Фильтры выпустили облако дезинфицирующего пара, стандартный протокол безопасности для пилотируемого корабля и дронов. Лишь после этого отключилась блокировка, и Рино смог выбраться в ангар.

Настроение у него снова было отличное, он по жизни предпочитал не цепляться изо всех сил за гнев. Даже если Гюрза уже успел сбить Миру с толку, это не важно, потому что он мертв, скоро она придет в себя. Миссия прошла успешно. Сектор Фобос наконец-то показал что-то красивое. Чего расстраиваться?

Рино верил в это до последнего, он даже насвистывал, покидая корабль. Ну а потом он оказался в ангаре — и увидел кровь.

Очень много крови, перемежающейся с плотными комками, присматриваться к которым не хотелось. Свежая, но при этом запекшаяся, не от времени, а от жара, недавно царившего в ангаре. Расположенная багровой полосой строго по линии стыковочного механизма.

Рино знал, что произошло, понял мгновенно. Верить не хотел — а все равно знал, потому что не было других вариантов.

Вопреки всем правилам безопасности и здравому смыслу, в стыковочном механизме прямо перед прилетом корабля находился человек. И Рино, получается, его убил…

Когда произошла очередная трагедия, Елена не почувствовала ничего даже отдаленно похожего на удивление. Беда здесь стала нормой. Нельзя сказать, что адмиралу было все равно, но она больше не тратила время на попытку понять, как же такое возможно.

Просто они в Секторе Фобос, этого достаточно.

Сейчас она смотрела на то, что осталось от женщины. Фрагменты тела пришлось собрать в специальный сосуд, большая часть не подходила даже для генетического анализа — такое бывает, если человек оказывается на пути космического корабля, пусть и предельно малого, такого, как «Ястреб». И все же из-за того, что тело изначально было крупным и целым, да еще потому, что Бернарди провел посадку идеально, без лишних движений, без ненужного повышения температуры, образец, пригодный для генетического анализа, все-таки удалось получить. Но даже если бы нет — они бы узнали имя методом исключения, посторонних на станции быть не может.

Погибшей оказалась Ме́редит Финн, тридцать четыре года, медсестра. Елена направилась бы в медицинский корпус в любом случае, узнать, что удалось выяснить врачам. Теперь же появилась еще одна причина податься туда: они знали жертву и при жизни.

Изучением останков занимался лично Петер Луйе. Это уже нельзя было назвать вскрытием, потому что нечего там вскрывать. Врачи помоложе просто терялись перед видом того кровавого месива, которое им полагалось исследовать. Но Петер за свою долгую карьеру повидал всякого, он научился полагаться на оборудование, раз уж базовые знания стали бесполезны.

— Удалось установить точную причину смерти? — спросила Елена.

Петер бросил на нее сердитый взгляд:

— Она — фарш!

— Это ваше профессиональное заключение?

— Какое тут может быть профессиональное заключение? Я работаю с ошметками, провожу экспертизу по ресницам с правого века, это ненормально! Поэтому сразу оговорюсь: все мои выводы не могут быть точными. Я буду упоминать скорее то, что считаю наиболее вероятным.

— Принято, — кивнула Елена. — Прошу, продолжайте.

Она давно уже научилась общаться с Петером. Отвратительное настроение было его состоянием по умолчанию. Порой казалось, что он живет лишь для того, чтобы портить жизнь другим, он изо всех сил старался втянуть собеседника в ссору. Но если не получалось, Петер довольно быстро успокаивался и начинал говорить по делу.

— Она была абсолютно трезва на момент смерти — мы не нашли ни намека на алкоголь, не говоря уже о чем покрепче. Так что отравление как метод убийства мы исключаем. А все остальное оставляем: ее могли задушить, могли пробить ей череп, а могли оставить живой у основания борозды, при любом из этих раскладов она пришла бы в то состояние, в котором мы ее обнаружили.

— Понимаю. Вы были с ней знакомы?

Петер окинул останки долгим взглядом и сместил экран, скрывающий их.

— Я знал ее, но мы не общались. Пару раз она выполняла мои поручения, на этом все.

— Она была с кем-нибудь близка в медицинском отделе?

— Без понятия. Со мной точно нет.

Вряд ли он врал, его слова вполне сочетались с тем, что Елене уже удалось выяснить про погибшую. Мередит согласилась на участие в миссии добровольно, но при этом нельзя сказать, что она наслаждалась временем, проведенным на станции. Возможно, всему виной испытания, которые свалились на них всех в первые же дни миссии. Но разве это так уж неожиданно при путешествии в зону аномалий?

Елена не стала настаивать на продолжении разговора, это было бессмысленно. Ей уже сообщили, что погибшая пользовалась услугами Иды Толладо́ттир — главного психолога станции. Именно с Идой следовало говорить о том, могла Мередит совершить такое или нет.

По пути в отдел психологии Елена размышляла не о погибшей, а об обстоятельствах случившегося. При использовании ангаров существуют протоколы безопасности. Туда нельзя явиться просто так независимо от того, где в этот момент находятся челноки. Кто-то из инженерного отдела или пилотов еще мог бы обойти ограничения, но медсестра? Откуда у нее такие знания?

Да и потом, они пытались по камерам отследить, где Мередит была перед смертью, как попала в ангар — и у них ничего не получалось. Они только выяснили, что ее смена давно закончилась, в свое свободное время она направилась в рекреационную зону. А там камеры установлены не везде, порой случаются перебои в их работе. Но ведь из квартала развлечений до ангаров путь неблизкий! Ни одна камера не показывала, как Мередит преодолела это расстояние.

Елена могла подобрать всего два объяснения: либо медсестра двигалась по техническим тоннелям, либо изменила настройки так, что камеры получили старую закольцованную запись. И снова тот же вопрос: могла ли Мередит сделать это сама, не слишком ли сложно? Но если не сама… Проблем становится куда больше.

Елена заставила себя не спешить с выводами, такие глобальные задачи лучше решать постепенно.

В кабинете главного психолога было на удивление хорошо. Ида получила просторный светлый зал с обилием окон и белыми стенами. Тут уже не так важно, что окна — это на самом деле имитация, голубое небо Земли за ними выглядит вполне убедительно. В воздухе витал легкий аромат свежести, похоже, запах полевых цветов или свежескошенной травы, что-то далекое и забытое, возможно, утерянное навсегда — но не здесь, не на этом островке безопасности. Слышался близкий плеск воды: в углу кабинета располагался пруд с искристым маленьким водопадом. У стены стояли большие горшки с разноцветными орхидеями, белыми, голубыми и фиолетовыми.

Мебель в кабинете тоже была белой, но другого оттенка — не снежная, как стены, а молочная, чтобы все вокруг не сливалось в слепящую пелену. Ида изначально сидела за столом, но, когда пришла Елена, покинула свое место, и обе они устроились в глубоких мягких креслах возле пруда.

Ида не выглядела раздавленной горем, но и безразличной она тоже не казалась. Да и следовало ли ожидать иного от профессионала ее уровня? Насколько было известно Елене, в родной Исландии Ида когда-то установила рекорд, став самым юным профессором за всю историю страны. С тех пор она никогда не сходила с пути, получила все возможные награды, пожалуй, добилась всего, что можно, на Земле… Может, потому она и полетела в Сектор Фобос? Если так, астрофобия стала для нее настоящим подарком, как бы кощунственно это ни звучало… Но Елену ее личные цели не касались.

— Вы знаете, о ком я пришла поговорить, не так ли?

— Знаю, — кивнула Ида. — Это было предсказуемо. В иных обстоятельствах я собрала бы больше данных о погибшей, чтобы точнее оценить ее поведение, но сейчас это не требуется. Мередит была моей пациенткой, а у меня их мало, вспомнить несложно.

— Означает ли это, что вы начнете ссылаться на врачебную тайну?

— А разве в этом есть хоть какой-то смысл? — сдержанно улыбнулась психолог. — За вами остается право потребовать у меня ответы в принудительном порядке.

— Не хотелось бы.

— Я понимаю и не буду ставить вас в такое положение. Да и потом… Мередит всегда была одна. Думаю, она была бы не против, если бы кто-то узнал ее историю. Она записалась на миссию «Виа Феррата», потому что отчаянно нуждалась в новой жизни.

Ида не скрывала, что определенные проблемы с психикой у ее ныне покойной пациентки были чуть ли не с детства. Мередит отчаянно не нравилось то, что она видела в зеркале. Ей еще не слишком любящие родители внушили, что она чудовищно некрасива. Эта мысль закрепилась, прижилась и долгие годы жалила ее, как ядовитое насекомое, которое нельзя стряхнуть, потому что оно уже пробралось под кожу. Мередит невозможно было доказать, что у нее нет никаких проблем с внешностью, что красота — понятие относительное. А когда годы сделали из девочки очень рослую и очень крупную женщину, проблемы Мередит лишь усугубились.

Она решилась на пластическую операцию, когда накопила достаточно денег, но ей не повезло и в этом — она плохо переносила большинство медицинских препаратов. Мередит дошла до такой степени отчаяния, что готова была рискнуть жизнью ради красоты. Зато врачи не хотели рисковать свободой, и повторная операция так и не состоялась.

Кого-то неудачи такого рода заставляют пересмотреть свои взгляды на жизнь, обрести новые ценности и найти другой путь к счастью. Но Мередит замкнулась, озлобилась, и внешность, которой она стеснялась, дополнилась еще и очень тяжелым, нелюдимым характером. К тридцать четвертому дню рождения она подошла без семьи, без друзей и надежд на светлое будущее.

— И такого человека приняли на миссию? — не выдержала Елена. — Насколько я помню, найм сотрудников с психическими расстройствами был под запретом.

— Я возглавляла комиссию, проводившую оценку, — напомнила Ида. — С Мередит я тоже общалась до полета. Она прошла лечение — и не раз. Некоторые расстройства считались допустимыми, не несущими угрозы пациенту и его окружению. Ну а главное, она была очень умна, всегда. Вы не хуже меня знаете, что под нашими дверями не стояла очередь профессионалов, адмирал. Особенно медицинского профиля. У меня с самого начала было четкое распоряжение высшего руководства: если человек оказывается на грани наших требований, его следует принять на борт. А Мередит была даже не на грани.

Ида действительно не испытывала особых сомнений, когда дала добро на подписание контракта с медсестрой, это чувствовалось до сих пор. Она видела, что Мередит отправляется на миссию не ради денег, однако это не так важно, выполнять свои обязанности она будет.

Только вот полет пошел не так, как ожидала медсестра. Она-то думала, что в замкнутом пространстве да при ограниченном населении она быстро найдет кого-то, с кем сможет поладить. Но первые дни показали, что эта маленькая модель общества не так уж отличается от общества настоящего. Мередит по-прежнему не умела общаться с людьми, ну а они среди многотысячного населения, да еще и дополненного роботами, могли найти вариант подружелюбней, чем она.

— Знаете, это угнетало ее куда больше, чем все трагедии, произошедшие на борту, — вздохнула Ида. — В целом, Мередит отличалась спокойным характером и высокой стрессоустойчивостью, но только если не касаться болезненных для нее тем, которые так или иначе сводились к ее одиночеству.

— Как вы считаете, могла ли она покончить с собой?

— Очень вряд ли, хотя это допустимо. С одной стороны, она контролировала себя неплохо. Прошло не так уж много времени с начала полета, она не успела отчаяться. Да, у нее были признаки депрессии, но она вовремя их распознала и начала ходить ко мне на сеансы.

— Но есть ведь и другая сторона, не так ли?

— Увы. Мередит дошла до фазы агрессивного и отчаянного поиска. В первое время она просто ждала, когда люди сами будут подходить к ней знакомиться. Сейчас она готова была действовать, что само по себе хорошо, но… Был шанс, что она сделает это неумело и получит отказ вместо столь необходимого ей согласия. Если бы все это происходило на Земле, я бы утверждала, что Мередит не решилась бы на отчаянные меры. Но здесь, в Секторе Фобос… Мы до сих пор не понимаем природу астрофобии. Возможно, это не единственный фактор, способный повлиять на человеческую психику. Если вам нужно мое профессиональное мнение, вот оно: Мередит могла оказаться в том ангаре по доброй воле. Могла даже не планировать ничего плохого, просто ждать возможности пообщаться с кем-то из пилотов. Но это также могло быть убийство. Смею предположить, что наша полиция должна определить, какой именно сценарий стал верным в ее случае.

Елена тоже не отказалась бы, чтобы полиция сама со всем разобралась. Особенно после того, что произошло с Гюрзой… Она видела, что его смерть перессорила Барреттов с окружающими, да и внутри семьи определенно наметился разлад. Быстрое расследование пошло бы на пользу всем, только вряд ли оно возможно.

Судя по показаниям психолога, Мередит Финн была достаточно умна, чтобы добраться до ангара, отключив камеры. Ей вроде как незачем это делать, и все равно это более вероятный вариант, чем убийство. Кому понадобилось бы убивать ее? Да еще таким способом…

Она хотела обсудить это с Отто Барреттом, но позже. Официально она давала ему больше времени на расследование, а на самом деле оставляла за собой право отсрочить встречу, которая ни при каком раскладе не будет приятной.

Только вот Барретт отнесся ко всему иначе. Когда Елена добралась до своих апартаментов, он уже ждал ее там.

— Вы с новостями? — поинтересовалась она, приглашая его внутрь. Они с Отто не ладили, но бояться его Елена даже не собиралась.

— В некотором смысле. Пока все указывает на то, что она все-таки сделала это сама. Камеры были взломаны довольно неумело, мы обнаружили бы это через какое-то время, но она погибла раньше. У Бернарди не было ни единого шанса ее увидеть, я уже сказал, что ему не будут предъявлять обвинения. Вероятнее всего, ее смерть признают несчастным случаем.

— Предпочитаете нейтральный вариант?

— Не вижу оснований для иного.

— Хорошо, — кивнула Елена. — Но такое вы просто указали бы в отчете, не было смысла приходить сюда и сообщать мне лично. Почему вы здесь на самом деле?

— Потому что это может быть несчастный случай — а может быть имитация несчастного случая.

— С чьей же стороны?

— Вы знаете, с чьей.

— Знала, — уточнила она. — А теперь мы оба знаем, что этого человека нет в живых. Напомнить вам, чьей милостью?

— Меня память не подводит, но я подумал вот о чем… Этот человек уже не раз нас удивлял. Возможно, он и теперь сумел выжить?

— И убил медсестру, которая не имела к нападению на него никакого отношения?

— Если он жив, его месть не будет прямолинейна, — покачал головой Отто. — Куда более вероятно, что он попытается устроить хаос, показать некомпетентность полиции…

— Даже если мы начнем перечислять все фантастические варианты, этот вряд ли будет наиболее вероятным.

— Да, и все равно я считаю, что его нужно исключить.

— Каким образом?

— Через Миру Волкатию, — пояснил полицейский. — Даже если Гюрза выжил, он тяжело ранен, в этом сомнений нет.

— И вы все равно предполагаете, что он в состоянии отомстить?

— Разве так сложно ему, даже ослабленному, убить одинокую медсестру? Возможно, это была не месть, а попытка манипулировать нами, заставить все силы бросить на это расследование и упустить нечто большее. К тому же, то, что погибшая была медсестрой, тоже может оказаться важным. Что, если Гюрза заставил ее вылечить его, а потом убил как ненужную свидетельницу?

— Вы погружаетесь все глубже в пучину теории заговора.

— Тем не менее, я настаиваю на том, чтобы вы поговорили с Мирой.

— Почему вы не хотите сделать это сами?

— Потому что добровольно она говорить со мной не будет, а мои методы допроса не понравятся ни ей, ни вам. Не поймите меня неправильно, я не считаю выживание Гюрзы таким уж вероятным, поэтому ни на чем не буду настаивать. И все же я полагаю, что беседа с Волкатией — допустимая подстраховка.

Он ушел, не требуя никакого ответа, всем своим видом показывая, что оставляет решение за ней. Но Отто умен, он наверняка просчитал, что она последует его совету.

Впрочем, не по той причине, о которой он говорил. Елена оценивала Гюрзу вполне здраво, она понимала, что он талантлив, но не всемогущ. После его смерти она несколько раз просмотрела запись нападения, она убедилась, что при таком раскладе выжить нельзя. Он сумел бы спастись, только если бы его костюм был пуст и управлялся дистанционно. Однако на записи четко видно фрагменты тела внутри, да и кровь на полу была настоящей. Идеальным вариантом стал бы генетический анализ, но Гюрза уничтожил все образцы собственных тканей — и те, что были переданы судом, и те, что они собрали уже во время путешествия в Сектор Фобос.

Так что Елена собиралась поговорить с Мирой не потому, что допускала, будто серийный убийца все еще жив и мстит Барреттам, истребляя медсестер. Просто это нужно было сделать, есть поступки, которые воспринимаются как правильные не разумом, а сердцем.

Она вызвала Миру к себе, им следовало поговорить в спокойных условиях. Елена не сомневалась, что кочевники неотступно следят за девушкой, надеясь через нее выйти на Гюрзу. Но это маловероятно — если только они не верят в призраков. В любом случае, их не должно удивить то, что Елена позвала к себе Миру сразу после ухода их отца, вряд ли Отто скрывал от них, что ему нужно.

Мира не заставила себя долго ждать. Она не выглядела ни уставшей, ни измученной. Вряд ли это означало, что она отмахнулась от смерти Гюрзы и двинулась дальше. Эти двое не были так близки, как утверждала молва, но невозможно пройти вместе так много и не стать друзьями. Поэтому Мира наверняка еще скорбит — и имеет на это полное право, но она достаточно сильна, чтобы не позволить скорби помешать ей выполнять свою работу.

Она вытянулась перед Еленой, как и полагается подчиненной, однако у адмирала не было никакого настроения проводить официальный допрос. Елена жестом велела гостье занять одно из кресел, а сама, ни о чем не спрашивая, запустила кофемашину на две порции.

— Вы знаете, почему я вас пригласила? — спросила Елена, не оборачиваясь.

— Нет. Но допускаю, что это как-то связано с тем, что мне раз в полчаса попадается какой-нибудь Барретт, который смотрит на меня, не моргая. Бруция еще и шипит.

— Досадно — я говорила Отто, что от таких привычек детей нужно избавлять.

— Бессмысленно, там из адекватных разве что Сатурио, и вряд ли это изменится, — вздохнула Мира. — Так зачем же я здесь на самом деле?

— Скажите, вы верите в то, что Павел действительно мертв?

— Да.

Ни секунды на паузу, голос звучит твердо — но при этом не похоже, что она ответила поспешно. Любопытно.

— Даже так?

— Прошло достаточно времени, — пояснила Мира. — Я не поверила сразу… Но мне пришлось.

— Как вы это проверили?

— Для начала я спустилась в шахту, в которой все произошло, и нашла… элементы плоти. На дне сохранились обгоревшие остатки костюма, но в них только пепел… Потом я обошла все его убежища, известные мне, но там нет никаких указаний на него. Я много думала о том, что случилось… Это действительно могло его убить. Гюрза умел предугадывать чужую стратегию, а в том, что произошло, не было даже намека на здравый смысл. Нельзя ведь предугадать безумие, правда?

— Согласна.

Елена вернулась к столу, за которым устроилась Мира, одну чашку кофе поставила перед ней, другую — перед собой. Гостья не спешила принимать напиток, она смотрела на адмирала с нескрываемым сомнением.

— Вы согласны — и все? На этом допрос закончен?

— Допроса и не было. Но, я полагаю, вы не откажетесь поговорить о нем.

Мира отвела взгляд. Вот теперь она кофе все-таки схватила, сжала чашку обеими руками и нервно кивнула.

— Да, я… Я была бы благодарна. Хотя, пожалуй, мне полагается выговор…

— За что?

— За то, что я испытываю жалость к преступнику, который по всем законам был приговорен к смертной казни, произошло то, что и должно было! Мне грустно и стыдно одновременно…

— Не стоит стыдиться. Смерть обнуляет счет, дальше суд не за нами.

Елена допускала, что этот разговор следовало провести психологу, а не ей. Но Ида сейчас могла предложить профессиональную помощь, а Елена — правду. Несложно было догадаться, что именно выберет Мира.

— Вы ведь читали его дело? — уточнила Елена.

— Официальную версию.

— Я могу дать вам чуть больше.

На этот раз Мира, пусть и идеально владевшая собой, не сдержалась, выдала свое удивление:

— Вы были связаны с делом Гюрзы?!

— Нет. Я была связана с делом Павла.

Борьба с пиратами и террористами стала значительной частью ее военной карьеры, Елена никогда не скрывала этого. А еще — причиной главной трагедии ее жизни… Но сейчас оборачиваться на худшую часть собственного прошлого не было смысла, она перенеслась куда дальше, в те дни, когда ее семья была жива, и ей казалось, что так будет всегда. Именно поэтому Елена проводила почти все время вдали от дома, вычищая пути от пиратских кораблей.

— Их главной целью традиционно становились торговые суда, — пояснила она. — Или элитные пассажирские транспорты, из которых похищали заложников и освобождали только за грандиозный выкуп. Но в какой-то момент пришло сообщение о том, что участились нападения на корабли среднего уровня и эконом-класса. Это заметили не сразу, сначала исчезновения транспорта и людей приписывали несчастным случаям. Но потом появилось больше данных, и стало ясно, что охоту устроил далеко не космос.

— Зачем? — поразилась Мира. — Какая выгода? Я понимаю, что такие корабли плохо охраняются по сравнению с элитными…

— Это не имеет большого значения. Любое нападение требует грандиозных ресурсов, которые должны окупиться, как бы цинично это ни звучало.

— Вот, и я о том… Но что можно было получить из этих кораблей?

— Людей, — тихо пояснила Елена. — Нам удалось установить единую схему: на корабль нападали, взрослых или убивали, или похищали, детей… Детей похищали всегда.

В то время предлагались разные теории, и все они казались сомнительными. Грабеж? Невелика выгода. Убийство ради убийства? Но садисты редко обладают достаточным умом и богатством, чтобы организовать нечто подобное. Работорговля? Она никогда не была нужна в таких масштабах — и не объясняла, почему убивают взрослых и забирают в основном детей.

Расследование затянулось на несколько лет. Журналисты подначивали общественность, намекая, что власти ничего не делают. Но правда заключалась в том, что работа не прекращалась, просто вести расследование в космосе — отдельный вызов. А позже выяснилось, что кое-кто еще и активно мешал, замедлял процесс… там много что выяснилось.

Но им все-таки удалось найти объект, на который увозили похищенных людей — в основном детей, порой немногочисленных взрослых. Туда послали несколько кораблей, в том числе и корабль Елены. Она никогда не была впечатлительной, сентиментальные барышни не строят военную карьеру. Однако то, что она увидела, осталось с ней навсегда — как один из самых страшных шрамов в ее душе.

— И что это было? — спросила Мира, глядя только на свое отражение на черной поверхности кофе. — Что это, ритуал, какое-то извращение?

— Все сразу — но как бонус. Основной целью были деньги, они чаще всего решают всё и всё перевешивают… даже человечность. В момент нападения на корабли взрослых убивали сразу. Некоторых оставляли в живых чуть дольше — для предсказуемых забав. Думаю, вы и без меня знаете, что развлекает пиратов.

— А что было с теми, кого увозили?

— В Земной Федерации уже много лет запрещены испытания на людях, — напомнила Елена. — Исключения делаются редко и всегда требуют добровольного согласия. Но есть препараты и технологии, на испытание которых не согласится даже человек в отчаянии, потому что это чаще всего верная смерть, причем смерть мучительная. Первые эксперименты требуются для отладки, определения правильного объема и соотношения препаратов или мощности оборудования… Поэтому то, что рано или поздно начнет лечить, сначала неизбежно будет калечить.

— И что… Что именно испытывали на том объекте?

— Многое. Средства для растворения костей. Скальпели. Препараты для химических операций. Но объединяло их одно: повышенный риск, которого влиятельные клиенты хотели бы избежать. Именно поэтому отладка шла на тех, у кого не было права голоса.

— На детях… — шокированно произнесла Мира. — Но почему именно детях? Там были препараты для лечения детей?

— В том числе — но в меньшей степени. Именно детей брали в плен по куда более простой причине: их проще было контролировать, проще держать в плену, меньше риск, что они окажут сопротивление.

Елена понятия не имела, сколько людей погибло в том научном комплексе. Она могла бы узнать точную цифру из материалов дела, она просто не хотела. С этим предстояло разбираться следователям, ее же куда больше волновали те, кого еще можно было спасти.

В списке имен был и Павел Беломестин. Ничем не примечательный мальчик, один из многих. Несчастный ребенок, лишенный части костей. Елена не была уверена, что лично видела его в ту пору, она не представляла, что однажды он будет иметь значение. Она помогла доставить детей в больницу и все свое внимание сосредоточила на суде, ей хотелось узнать, кто стоит за этим — и как накажут этих людей.

Елена, как и многие другие, прекрасно понимала, что пираты — это лишь верхушка айсберга. Они нападают, они грабят, убивают… но они не ведут бизнес. Поэтому следовало дотянуться до людей, получивших максимальную выгоду от случившегося, и добиться для них справедливого наказания.

— Я думала, что это будет просто, — горько усмехнулась Елена. — Я тогда еще была в возрасте, когда наивность простительна.

— А это было сложно?

— Этого не было вообще.

— Что?.. Как? — растерялась Мира. — Собственников компании найти не так уж трудно!

— Найти — да. Привлечь к ответственности — нет.

Следствию удалось выйти не только на заказчиков похищений, но и на ключевых акционеров компаний, причастных к этому. Были имена, были свидетели, видевшие этих людей на объекте… Были доказательства того, что они не просто знали о происходящем, им ничего не стоило взять любого из похищенных для собственных целей.

Понятно, что для закона знание не равно доказательству, так ведь и доказательств хватало! Поэтому Елена даже не сомневалась: громкие процессы с впечатляющими приговорами последуют один за другим.

Но история вспыхнула — и угасла. Нет, виновных назначили — но в основном рядовых сотрудников, и далеко не все они вообще знали про сделку с пиратами. Пираты же загадочным образом погибли, свидетели замолчали, улики исчезли…

— Как?! — не выдержала Мира. — Простите, что перебиваю, адмирал, но… Как это вообще возможно? Настолько нагло, у всех на виду…

— За очень большой наглостью чаще всего стоят очень большие деньги. Вот и весь секрет.

— И вы просто смирились с этим?..

— Я отправилась на следующее задание, — пояснила Елена. — Которое требовало путешествия очень далеко от Земли. Не думаю, что это совпадение. Они знали, что не заткнут меня, и избавились вот так. Ну а когда я вернулась, история считалась завершенной.

— Пока не появился Гюрза.

— Именно так.

Елена не сразу соотнесла громкие убийства с историей многолетней давности, она вообще не интересовалась криминальными новостями, у нее своих забот хватало. Но загадочный серийный убийца заявлял о себе снова и снова, постепенно превращаясь в легенду. На его дело пришлось обратить внимание, и вот тогда она обнаружила немало знакомых имен.

Для Гюрзы не существовало ограничений, которые когда-то заставляли выть от отчаяния лучших прокуроров. Ему было все равно, кто каких адвокатов может себе позволить, кто лучше всех жонглирует фактами. Он ставил цель — и не останавливался.

Да, это не было быстро, и все же он попросту вырезал тех, кто считал себя неприкасаемыми. У тебя бизнес ценой в целую колонию? Наследники порадуются. Ты губернатор? Следующие выборы случатся пораньше. Лидер секты? Проверим, как выглядит самоназначенное божество изнутри… Надо же, так, как все остальные.

Его невозможно было ни остановить, ни подкупить, ни запугать. Многие говорили потом, что его задержал гениальный следователь, справедливость все же свершилась… Но от Елены не укрылся тот факт, что Гюрзу «случайно поймали» лишь после того, как он убил всех людей, причастных к тем похищениям и экспериментам.

— Зачем вы рассказываете мне это? — спросила Мира.

— Я хочу вам показать, что, при всей чудовищности поступков, Гюрза был скорее созданным, чем прирожденным монстром. Поэтому нет ничего страшного в том, что вы в какой-то миг сочли его своим другом и теперь скорбите о нем. Думаю, вы увидели в нем человека, которым он мог бы стать, если бы корабль, на котором он путешествовал с родителями, много лет назад достиг пункта назначения. При этом я не считаю, что он заслуживает оправдания. Вам ведь известно, как он убил тех людей?

— Да, я… Это было в материалах.

— Не тот поступок, на который способен психически здоровый человек, — покачала головой Елена. — Не говоря уже о том, что он не ограничился людьми, избежавшими в свое время наказания. Если требовалось, он с такой же легкостью убивал членов их семей, телохранителей, прислугу… Всех, кто оказывался рядом. Поэтому я понимаю и то, почему Барретты сочли его такой грандиозной угрозой.

— Они все равно не имели права так поступать!

— Я знаю. Снимать с них ошейники я пока не собираюсь, и меня не покидает ощущение, что их отец в целом не против. Я пригласила вас на эту беседу, чтобы вы лучше поняли Гюрзу — и отпустили его.

— Барретты, вон, не отпустили…

— Да, они считают, что он может быть жив, — подтвердила Елена. — Они даже допускают, что ту несчастную девушку убил он, чтобы отвлечь внимание, отомстить, но…

— Но он мстит не так.

— Верно. Совсем не так. Скажите, Мира… Вы хоть раз позволяли себе плакать?

Гостья смутилась еще больше:

— О нем? Нет, но… Мне показалось, что это будет оскорбительно для его жертв…

— Не думайте о его жертвах, вы их даже не знали. Думайте о себе. Если вам хочется — позвольте себе эти слезы и поставьте точку. Павла больше нет, для него все закончилось, наступил покой, ну а мы… Мы все еще в Секторе Фобос. И скоро нам предстоит узнать, что он для нас приготовил, готовы мы к этому или нет.

Все гетеры хорошо разбирались в людях. Те, у кого не было к такому таланта, отсеивались еще на этапе обучения. В школе понимали: без этого навыка не получится не то что заработать — выжить.

Среди тех, кому все-таки удалось выпуститься, были более склонные к эмпатии и менее. Каллисто относилась к тем, кто легко читал людей, она не допускала ошибок… почти. Один раз все-таки ошиблась, и это привело ее на «Слепой Прометей». Свой урок она получила, поэтому старалась следить за окружением и точно знать, кто находится рядом с ней. Это касалось не только тех, от кого зависела судьба станции — вроде адмирала Согард, кочевников или Гюрзы. Каллисто стремилась запомнить каждого, с кем ее пути пересекались хотя бы раз.

И так уж вышло, что она знала Мередит Финн. Каллисто понимала, что не сможет пообщаться со всеми людьми, населяющими станцию, не сразу так точно, да и смысла нет. Но с медсестрой они познакомились, когда гетера проходила обязательный для чужаков осмотр и карантин. Подругами, конечно, не стали — могли бы, если бы Каллисто захотела, однако ей такие друзья не требовались. И все же они общались достаточно долго, чтобы сейчас гетера не сомневалась: Мередит точно не могла покончить с собой. Ни случайно, ни намеренно.

Да, это было одинокое и по большей части несчастное создание. Многолетние проблемы с самооценкой, неумение ладить с людьми, полное отсутствие обаяния… Но при этом — желание что-то исправить, придававшее ей сил. Мередит действительно рассматривала путешествие на «Виа Феррате» как свежий старт, она не была сломлена, не утратила надежду на лучшее. А если так, какой смысл завершать свой жизненный путь?

Каллисто вроде как не было до этого дела, не ей полагалось вести расследование. Но ее не покидало ощущение, что кочевникам такое попросту не нужно. Они уже сделали выводы, а на Мередит как на человека им плевать. Поэтому, если во всем не разберется Каллисто, история забудется.

И она хотела заняться этим, даже понимая, что подобное желание порождает та самая часть ее сути, которая уже довела ее один раз до беды. В других обстоятельствах Каллисто, может, и заставила бы себя действовать осторожней, но Сектор Фобос все-таки меняет правила игры. Здесь можно умереть, вообще ничего не делая, так к чему тогда осторожность?

Она без труда выяснила, где жила Мередит. Там уже провели обыск, без вариантов, и все же ее вещи пока никто не забирал. Спешки не было: станция изначально отправилась в путь недоукомплектованной, не осталось смысла сражаться за каждую комнату, особенно столь непримечательную.

Мередит принадлежало скромное жилище из двух помещений, лишенное даже имитации окон. Крошечная спальня, в которой только кровать и поместилась, плюс гостиная, там уже побольше и места, и мебели: стол, диван и шкаф. Семье или даже паре пространства определенно бы не хватило, для одинокой женщины — достаточно. Даже тот бардак, который остался тут после обыска, не мог скрыть, что личных вещей у Мередит было совсем мало.

Каллисто не знала, кто именно проводил обыск, но вариантов было не так уж много. Кочевники, конечно… От них она старалась держаться подальше с тех пор, как погиб Гюрза. Каллисто изначально знала о них очень мало: когда она была свободна, они еще не получили такого распространения, и встретила она их только в Секторе Фобос. Ей казалось, что она разобралась в природе этих созданий, поняла, чего от них ожидать — ведь они не так уж сильно отличались от людей!

Но это определенно было наивностью с ее стороны. Те кочевники, которых она успела себе представить, не убили бы Гюрзу. Каллисто пришлось смириться с мыслью, что напасть они могут на кого угодно, в любой момент. Она успокаивала себя тем, что расстояние ее защитит. Это было скорее добровольной иллюзией: в замкнутом пространстве любое расстояние не так уж сложно преодолеть.

Она медленно проходила между грудами хлама на полу, ничего не касалась — смысла не было, Каллисто и так все замечала. Какое печальное зрелище… Не потому, что кочевники все разгромили, а потому, что в комнате Мередит не было Мередит. Она заканчивалась на табличке с именем у двери, ну а дальше начинались предметы, которые могли принадлежать любой другой медсестре. Большая часть одежды — рабочая форма. Остальное — неприметные вещи, похоже, купленные в первом попавшемся магазине прямо перед полетом. Казалось, что Мередит только работала, а потом приходила сюда, замирала и дожидалась, когда же снова можно будет начать работу.

Нет, это сразу ошибка… Она прибыла на станцию, чтобы начать новую жизнь. Она определенно что-то делала для этого, просто не в комнате. И что тогда, указаний все-таки не осталось? Каллисто не собиралась сдаваться, она помнила, что эти апартаменты — единственный уголок, которому предстояло стать для Мередит домом на много лет. Что-то должно было сохраниться, подсказка, намек на то, где она проводила большую часть жизни…

И кое-что было, хотя Каллисто обнаружила это не сразу. Среди мусора, валявшегося на полу, тонкий металлический браслет легко затерялся. Обычно он переливался неоновыми огнями, обнаружить его можно было по звуковому сигналу, если искать через компьютер. Но сейчас прибор полностью разрядился, поэтому и укрылся от Каллисто вначале.

А ведь это важно! Доступ в рекреационную зону предоставлялся всем членам экипажа, и бесплатным он не был ни для кого. Просто некоторые предпочитали платить через личный компьютер. Другие же, те, кто бывал там намного чаще, обзаводились такими вот браслетами. По сути, это отдельный кошелек, предназначенный только для зоны развлечений.

И это же объясняет условную необитаемость апартаментов Мередит. Она действительно не жила здесь по-настоящему, ночевала только. Большую часть времени она проводила либо на работе, либо в квартале развлечений. Она, в отличие от других членов экипажа, ни на что не копила и на себе не экономила.

Каллисто подключила браслет к системе, чтобы обеспечить хотя бы минимальный заряд, а после вывела на нем историю посещений. Как она и предполагала, Мередит не интересовали никакие бордели или иные условно запретные развлечения. Она проводила время скорее старомодно: ходила на танцы, отдыхала в массажном салоне, а еще часами не покидала нечто под названием «Дом отдыха».

Каллисто видела в рекреационной зоне такую вывеску, но никак не могла вспомнить, что за ней скрывается. Гадать она не собиралась, проще было пойти и проверить. Похоже, именно это было любимым местом Мередит на станции, начинать поиск нужно оттуда. Каллисто пока даже не думала о том, поиск чего она, собственно, ведет…

По пути к «Дому отдыха» она перебрала немало вариантов. Клуб знакомств, какая-нибудь школа, место поиска нового хобби… Версий накопилось много, и все пришлось отбросить, когда она наконец добралась до нужной постройки. Оказалось, что вывеску в этом случае следовало воспринимать буквально: это был просто дом, в котором просто отдыхали.

Комнаты представляли собой безупречную имитацию земных интерьеров разных эпох. Вон спальня со стенами, оклеенными обоями в цветочек, и старинной деревянной мебелью. Вот тропическая хижина, за окном которой плещется океан, а в воздухе пахнет соленой свежестью. Есть даже детская многовековой давности, и в люльке мирно посапывает младенец — простенький робот, но выполненный настолько удачно, что от живого не отличишь, если не дотрагиваться.

Каллисто вынуждена была признать, что это не худший вариант отдыха. Люди, на которых накатывало отчаяние из-за того, что домой они уже не вернутся никогда, могли прийти сюда — и хотя бы ненадолго почувствовать себя на Земле. Как будто не было никакого Сектора Фобос, как будто все это им только приснилось…

Сразу у входа за стойкой дежурил робот, неплохая имитация миловидной женщины, но из тех, которых с человеком никогда не перепутаешь: слишком большие глаза, слишком пластиковая кожа, зубы, сразу видно, одной сплошной полосой идут… Насколько понимала Каллисто, это считалось этичным: вводить очевидные отличия при сохранении общей человечности. Но ее такой подход задевал куда больше, чем использование не похожих на людей машин. Как будто перед ней неведомый паразит, который попросту не сумел скопировать носителя!

— Мне нужна комната, которую арендовали по этому браслету, — сказала Каллисто, опуская на стойку пропуск Мередит.

Робот-администратор старательно растянула лицо в кукольной улыбке, поднесла браслет к считывателю и прощебетала:

— К сожалению, эта комната недоступна. Мы готовы предложить вам великолепный восточный будуар, викторианскую спальню, а также…

— Стоять, — прервала гетера. — Почему недоступна нужная мне комната?

— Она закрыта на техническое обслуживание!

— Сколько?

— Четыре дня. Предварительная дата открытия — послезавтра.

Ситуация становилась все интересней: дата блокировки комнаты совпадала со смертью Мередит. Отступать Каллисто не собиралась:

— В чем причина технического обслуживания?

— Нарушена система вентиляции и освещения. Ошибка не признана критической, а объект — приоритетным. Я могу предложить вам другие варианты…

Робот снова принялась перечислять свободные номера, но Каллисто уже не слушала, она обдумывала ситуацию. Сломать оборудование в такой комнате не сложно, это не будет выглядеть подозрительно, а ремонт и правда не проведут быстро. Вон, сколько свободных залов перечислила администратор! Похоже, «Дом отдыха» отчаянно проигрывает по популярности борделям… Кто б сомневался.

Полиция могла бы отследить, что Мередит бывала здесь, что ее любимая комната заблокирована. Даже без браслета могла бы — у них есть контрольный доступ ко всем архивам. Но то, что кочевники этого не сделали, не удивляло, Каллисто давно поняла, что судьба Мередит их не волнует.

А ее очень даже волнует.

— Мне необходимо попасть именно в эту комнату.

— Сожалею, но…

— Техническое обслуживание несет угрозу жизни и здоровью клиента? — поинтересовалась Каллисто.

Робот на пару секунд зависла, явно сверяясь с центральным компьютером, потом выдала:

— Нет, восстановительные работы частично проведены.

— Тогда я требую доступа именно туда. Правила это допускают.

— Вы не сможете уединиться и обеспечить полную звукоизоляцию, дверь также повреждена.

— Там еще и полная звукоизоляция есть? — удивилась Каллисто.

— Конечно! Мы делаем все, чтобы на несколько часов вам принадлежал весь мир! Вы уже сейчас можете записаться на тестирование нашего нового предложения: вас ждет сад, полный птиц!

— Как-нибудь потом, пока меня интересует только эта комната.

Если бы администратор была человеком, она бы, возможно, позволила себе раздражение из-за настойчивости гостьи, непонимание, возмущение даже… Но роботу было все равно: ничего личного, только соблюдение правил, а правила допускают использование комнаты, если клиент предупрежден о возможных неудобствах.

Так Каллисто и попала в мир, к которому Мередит по-настоящему стремилась. Это был дом, ничем не отличающийся от земного: гостиная, спальня, кухня. Посуда ручной работы и запах свежей выпечки. За окном — яблоневый сад ранней осенью. Диван мягкий, чуть продавленный, из тех, на которых семья собирается вместе по вечерам, рядом с подушками — плед, сшитый из разноцветных лоскутков. Все стены увешаны фотографиями, на которые клиент может добавить свое лицо. Мередит была последней, кто пользовался этой функцией, поэтому она до сих пор была здесь: грустная крупная женщина рядом с улыбающимися искусственными людьми.

Это было печально, но никак не связано с ее смертью. Насторожило Каллисто другое: чистота. Ни пылинки на полу, ни одного отпечатка рук на полированном дереве. Так не бывает, если кто-то проводит в комнате хотя бы час, а Мередит чуть ли не жила здесь. Она арендовала именно эту часть «Дома отдыха» так часто, что другие клиенты вряд ли успевали хоть как-то вклиниться в созданный ею график бронирования. Да и зачем, если есть другие залы?

Можно было предположить, что уборку провели по правилам, просто потому, что так положено. Но тогда обнулили бы и фотографии, да и настройки окна вернули бы к серой пустоте, которую уже новый пользователь заменил бы на нечто более привлекательное. Если комнату закрыли на техническое обслуживание, дроны должны были сначала устранить проблемы, потом только провести уборку.

Каллисто подошла к журналу обслуживания — небольшому экрану, искусно замаскированному под картину. Там можно было посмотреть, когда проводилась уборка… Точно, официально еще ничего не было. При этом помещения выглядели так, будто сюда запустили сервисного дрона с программой генеральной зачистки. Вот и как это понимать?

— Что ты здесь делаешь?

Голос прозвучал громко, уверенно — а главное, неожиданно. Каллисто вздрогнула, но только внутри, она не собиралась так позорно выдавать свою истинную реакцию. Плохо уже то, что она позволила кому-то подкрасться к себе… Она ведь знала, что дверь сломана, что запереться не получится! Но она ожидала, что все равно услышит приближение любого человека еще до того, как он войдет.

Человека, может, и услышала бы… Так ведь пришел не человек! Обернувшись, Каллисто увидела именно того, кого и ожидала увидеть: Сатурио Барретта.

Когда-то, когда она только попала на борт, Каллисто возлагала на него большие надежды. Ей уже доводилось слышать от местных, что все Барретты одинаково плохи. Но она делала ставку на то, что Сатурио все-таки станет исключением. Во-первых, он лидер, он явно умнее, сложнее остальных. Во-вторых, она помогла ему, вывела из гипнотического транса, в определенный момент они были действительно близки. Да, Сатурио не успел это осознать, ее увели раньше, чем он окончательно проснулся. Однако подсознательно он должен был ее запомнить и стать более восприимчивым к манипуляциям.

Того, что она собирается на него влиять, Каллисто не стеснялась. Это часть работы гетер, их такому учат. Да и вообще, все пытаются манипулировать друг другом, гетеры хотя бы делают это изящно! Поэтому, начиная общаться с ним уже на борту «Виа Ферраты», Каллисто надеялась, что Сатурио поддастся ей, заинтересуется… подчинится.

Не сложилось. Он знал о том, что она для него сделала, и даже поблагодарил. Но его взгляд при этом оставался холодным, непроницаемым… Его Каллисто не могла прочитать так, как других людей, она лишь отдаленно представляла, о чем он думает. Тогда она переключилась на Гюрзу… Но Гюрзы больше нет, значит, нет и более сложной цели.

Сатурио смотрел на нее, не моргая, и ей стоило немалых усилий удержать улыбку, не показать страх, который уже кольнул душу ледяными иглами.

— Я пытаюсь понять, что произошло с Мередит. А ты?

Сатурио ее вопрос проигнорировал:

— Вы были знакомы?

— Не близко.

— Тогда какое тебе дело?

— Мне жаль ее.

— Не аргумент.

— Для меня аргумент, — пожала плечами Каллисто. — Есть люди, которых никто больше не пожалеет. Почему бы мне этого не сделать?

— Жалеть можно где угодно. Не обязательно для этого мешать работе полиции.

— У меня не было ощущения, что полиция действительно работает.

Она не хотела его провоцировать, однако и лгать ему не хотела, ложь — слишком очевидный признак слабости. Каллисто понятия не имела, задели ее слова кочевника или нет, пялиться на нее он продолжил так же, как раньше.

— И что же ты сделала лучше, чем полиция?

— Пришла к выводу, что ее убили здесь, — ответила Каллисто, по-прежнему выдерживая его взгляд. — В этих апартаментах она бывала куда чаще, чем в своей спальне, здесь ее проще было застать. Тут изначально была полная звукоизоляция, это дало бы убийце несколько часов наедине с жертвой. Кроме того, сюда никто не пришел бы с обыском, не так, как в ее жилище… И тут проще было провести уборку, при «Доме отдыха» наверняка есть собственные бытовые роботы.

— Что-нибудь еще?

Она понятия не имела, верит он ей или нет. Все это время Сатурио не двигался с места, просто застыл там, скрестив руки на груди. Он пришел не один… Не совсем один. Других кочевников с ним не было, однако он привел служебного дрона, металлическую псину, способную хотя бы временно блокировать дверь и обеспечить звукоизоляцию… И тогда уже Каллисто станет жертвой, на много часов застрявшей наедине с убийцей. Если она погибнет… Это кто-нибудь заметит? И, заметив, попытается разобраться?

Это были дурацкие мысли, но отстраняться от них становилось все сложнее. Особенно когда Сатурио все же сделал шаг к ней, будто бросая вызов. Ей инстинктивно захотелось отстраниться, но Каллисто заставила себя остаться на месте. Животным нельзя показывать страх… Особенно если бежать уже некуда.

— Еще, даже если убийца в чем-то просчитался и оставил следы, найти его будет не так просто, — признала Каллисто. — Это место общего пользования, сюда мог прийти кто угодно. А этот человек уже показал, что умеет изменять настройки камер наблюдения.

Хотелось добавить, что с полицейским доступом сделать это даже слишком просто, но она сдержалась. Ее положение и без того становилось слишком зыбким… Сатурио казался равнодушным, он не позволил себе показать и тени ярости. Но он уже подошел куда ближе, чем допускали правила приличия. Каллисто не пыталась бежать лишь потому, что знала: она никуда не денется.

Она еле заметно повела рукой, и клинок, до этого скрытый в рукаве, скользнул в пальцы, коснулся ее ободряющим холодом. Это ее не спасет, но… Задача Сатурио хотя бы не станет слишком простой.

Проверить, сколько она способна продержаться в битве с кочевником, Каллисто так и не довелось: в комнате зазвучал новый голос.

— Я ведь вам не помешаю? Нет, ну кому-то точно помешаю, но вы сможете это пережить, потому что делом надо заниматься, а не друг другу в нос дышать!

Мира вошла в комнату так, будто ничего особенного не происходило… Будто она имела полное право тут находиться! Вряд ли она действительно испытывала такую жизнерадостность, да и притворялась она без особого энтузиазма: ее взгляд оставался настороженным и колючим. Она не пыталась угодить кочевнику, она этим спектаклем просто предлагала ему мирный разговор, а не очередное выяснение отношений.

И Сатурио принял ее условия: он отступил на пару шагов, и Каллисто украдкой вздохнула с облегчением.

— Место преступления превращается в проходной двор, — раздраженно поморщился он.

— А ты тоже считаешь, что это место преступления? — поинтересовалась Мира. — Повторять то, что вы тут обсуждали, не нужно, я подслушивала из коридора.

— Зачем?

— Потому что мне не нравится, когда в единственном месте, пригодном для жизни в Секторе Фобос, кого-то убивают, а я не знаю, кто, зачем и не стану ли я следующей. Мне — по необъяснимой причине! — любопытно, делает ли полиция хоть что-нибудь. Сначала казалось, что ничего. Потом возникли основания предположить, что хотя бы один Барретт выполняет свою работу.

— А ты ожидала, что вся полиция станции бросится разбираться в убийстве депрессивной медсестры? — усмехнулся Сатурио.

Мира отступать не собиралась:

— Уж лучше это, чем убийство равноправных жителей станции без причины и предупреждения.

Она провоцировала его так спокойно и бесцеремонно, что даже Каллисто стало не по себе. И сейчас, если бы Сатурио был склонен к животной ярости, он вполне мог бы напасть… Что с того, что их двое? Таких, как они, он и дюжину убьет без особого труда!

Но он не напал, он как раз отвел взгляд. Похоже, он убийством Гюрзы не гордился… Знал ли вообще о плане братьев и сестры?

Оправдываться он не собирался, он предпочел говорить по делу:

— Пока что считается, что она погибла случайно — и в том ангаре. Но я решил проверить другие места, в которых она бывала, чтобы убедиться, нет ли тут каких-либо указаний на случившееся.

— Либо здесь, либо нигде, — снова вступила в разговор Каллисто.

— Могли убить и где-то еще, но мы не можем обыскать всю станцию, — признала Мира. — Я все-таки ставлю на это место. Его не зря изолировали на неделю. За такое время некоторые химикаты полностью и необратимо убирают следы крови.

— Возможно, уже убрали, — покачала головой гетера. — Времени прошло многовато.

— Но шанс что-то узнать еще есть!

Сатурио не собирался ни спорить с ними, ни соглашаться, он просто приступил к делу. Он ввел какую-то команду в дрона, и тот начал выпускать из корпуса датчики. Но прежде, чем робот активировал оборудование, кочевник опустился к самому полу, разве что лицом к доскам не прижался, и глубоко вдохнул воздух. Он замер на пару секунд, будто и дышать перестал, а когда он поднялся, Каллисто показалось, что его глаза блеснули совсем уж несвойственным человеку алым сиянием.

— Похоже, ты была права, — бросил он, глядя на Каллисто. — Все еще пахнет кровью. Химией и кровью.

Он отстранился, наконец позволяя дрону выполнить свою работу. Робот выпустил сеть голубого света, упавшую на пол — и мгновенно отобразившую то, что кому-то очень хотелось скрыть. Каллисто казалось, что пятна будут белыми… Она даже не знала, почему. Может, потому что так показывали в старых фильмах? Ей еще никогда не доводилось лично наблюдать работу полицейских сканеров.

Теперь, когда она все-таки увидела, как это происходит, ничего похожего на радость она не ощутила. Робот будто возвращал их в прошлое, вырывал из небытия кровь, которую кто-то попытался затереть, заливал красным пол, исчерчивал багровыми брызгами стены и мебель…

Что ж, это объясняло, почему кто-то использовал столь сложный способ избавления от тела. Только так он мог скрыть, что Мередит Финн не просто убили — ее разорвали на части.

Мира не планировала спасать Каллисто просто потому, что даже не догадывалась о грядущем спасении. За Сатурио она следила по совсем другой причине.

Она хотела понять, как именно он относится к тому, что сотворили его братья и сестра. На разбирательстве он отмалчивался, и ошейник на него в итоге не надели. Но он же их лидер! Как он мог не знать о таком? С другой стороны, не в его правилах было выкручиваться всеми правдами и неправдами, это противоречило всему, что Мира о нем знала. Он не ладил с Гюрзой — по понятным причинам. Однако она даже не сомневалась: если они и сцепятся снова, то открыто, и Сатурио точно не будет после этого изображать испуганного мальчика, который не понимает, как так вообще получилось.

Теперь Мира видела, что он старается держаться подальше от кочевников, причастных к убийству. Он не ссорится с ними открыто, но, может, так и надо? Она ведь наблюдала за ним не с самого начала, возможно, ссора уже произошла, а дальше они решили оставить это внутри семьи, чтобы не развеивать миф о несокрушимых Барреттах.

Сатурио был единственным, кто хоть немного напрягался при расследовании смерти Мередит. Остальным явно понравилась версия с трагической случайностью. Да и вообще, зачем что-то делать, если можно ничего не делать?

Сатурио же не давал себе послаблений, он ни на миг не оставался без работы. И это, возможно, тоже было связано с его отношением к гибели Гюрзы — или Мира просто воображала лишнего, такой вариант она тоже допускала.

Но с Каллисто он в любом случае вел себя странно: слишком настороженно, как будто подозревал ее в чем-то. Мира изначально не хотела вмешиваться, потом все-таки не выдержала — и поняла, что оказалась права. Когда появилась третья сторона, напряжение, зависшее в комнате, отступило, снова сменившись рабочим ритмом.

Иначе и не получилось бы: слишком странным оказалось их открытие. Мира допускала, что Мередит действительно убили, да еще и в другом месте, а потом уничтожили тело таким вот неожиданным способом, чтобы скрыть следы преступления. Однако она даже не догадывалась, что это было настолько жестоко. Как будто зверь порезвился…

В какой-то миг даже мелькнула мысль, что из Сектора Фобос на станцию пробралась какая-нибудь дрянь… Но долго эта мысль не продержалась. Мира слишком хорошо понимала: всю внутреннюю дрянь они привезли с Земли.

То, что Мередит убили безжалостно и кроваво, вовсе не означало, что это сделало животное. Человек еще на заре своего существования освоил инструменты — и давно уже использовал их не только с благими целями.

Как и следовало ожидать, другие кочевники, едва узнав о кровавой расправе, снова заголосили про Гюрзу. Миру вполне официально потащили на допрос — раньше полицейские просто злобно на нее пялились, теперь ничего не стеснялись, повторяли одни и те же вопросы снова и снова.

Мог он выжить?

Мог вот так озлобиться?

Мог сотворить такое с женщиной, которую даже не знал?

Чисто теоретически — мог. У него были навыки и для убийства, и для того, чтобы вскрыть систему наблюдения. Мира видела, что он творил с некоторыми из своих жертв. Тех, кто оказывался на его пути случайно, вроде охранников и полицейских, он просто убивал. Но тех, кто был его целью с самого начала, он… Сам он на суде использовал слово «разбирал». В принципе, оно было верным.

Так ведь это были особые жертвы, имеющие для него значение! Он действительно не знал Мередит — по крайней мере, Мира никогда не видела их вместе. Если бы ему захотелось убить какую-нибудь медичку, разве он не пришел бы за Кети, которая, вообще-то, однажды сдала его кочевникам?

Нет, нужно сделать еще шаг назад. Сама идея о том, что Гюрза мстит, нелепа. Если он хотел запугать их кровавой расправой, зачем замаскировал состояние тела? Разве не логичней было выставить то, что осталось от Мередит, напоказ, посеять хаос на станции? Теперь, после всех событий, это совсем не сложно.

Но тот, кто убил медсестру, скрыл свои действия, он и тут произвел зачистку. Он хотел утаить то, что случилось! Вот и причем здесь тогда Гюрза? Он никогда, ни при каком преследовании не заметал следы, напротив — он был демонстративен.

Мире не хотелось перенимать мышление серийного убийцы, и все же она могла это сделать. Как бы она поступила на месте Гюрзы? Для начала — отлежалась, вернула бы себе силу. Потом придумала сложный план, который либо навредит Барреттам напрямую, либо заставит других обитателей станции начать охоту на кочевников, вот это как раз в его духе! Но порвать на части несчастную женщину, просто чтобы выпустить пар? Такого Мира принять не могла.

Ее выводы не делали ситуацию на станции менее опасной. Если это не Гюрза — то кто тогда? Откуда взялся убийца, почему сейчас? Очередной зараженный астрофобией? Но ведь этого не может быть: они заимствовали у «Слепого Прометея» технологию оповещения, усовершенствовали ее, компьютер предупредил бы их о новой волне!

Никакой волны не было, а значит, кто-то совершил это по доброй воле.

Как и следовало ожидать, Барретты тут же изобразили бурную деятельность, заявили, что продолжат расследование сами, и выставили из «Дома отдыха» и Миру, и Каллисто.

— Как думаешь, они действительно попытаются разобраться? — спросила гетера.

— Очень может быть. У них в семье тоже все не просто… Они не одинаковые. Но они-то ладно, а ты как в это влезла? Мередит была тебе подругой?

— У нее вообще не было друзей. Иногда и за таких людей кто-то должен говорить.

— Понимаю, — кивнула Мира, хотя понимала намного меньше, чем хотелось бы. — Эту историю лучше отпустить. Как видишь, сейчас Барретты не стали толкать свою фирменную речь про детективную самодеятельность. Подозреваю, что они даже благодарны нам. Но если ты и дальше продолжишь мелькать там, они воспримут это как вызов.

— Нет, я… Не продолжу. Мне хватило.

— Думаю, нам всем нужно просто жить дальше.

Прозвучало уверенно, однако сказать оказалось проще, чем сделать. Мира пыталась, однако ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Она никого не видела, и Барретты, раньше следившие за ней чуть ли не открыто, теперь отступили. Но это оказалось к худшему: прежде она могла все списать на них. Теперь же рядом с ней совершенно точно никого не было, а неприятное ощущение холодного покалывая на коже, возникающего обычно под недобрым взглядом, сохранилось.

Скорее всего, это и было то самое наследие древних времен — когда человек был далек от вершины пищевой цепи, когда оставался уязвимой добычей, за которой из ночной мглы наблюдает хищная тварь.

В этом не было смысла, даже кочевники так не следят, а больше некому… Или все-таки Сектор Фобос подбросил им очередной сюрприз?

Мира продержалась несколько дней, а потом не выдержала, направилась в один из залов с доступом к центральному компьютеру. Она прекрасно понимала: то, что она собирается сделать, под запретом и несет определенный риск для станции, так поступать вроде как нельзя… Но, если очень-очень надо, можно сделать исключение.

Она вскрыла программу сканирования и переписала часть кодов. Мира прекрасно помнила, как кто-то перенастроил камеры в день убийства Мередит. Он неплохой хакер, умеет заметать следы… Он мог и со сканером побаловаться, если бы захотел. Поэтому ей нужно было сыграть на опережение и изменить программу так, чтобы никакие чужие настройки не помешали уловить все формы жизни на борту.

В этом моменте и заключался риск: если бы Мира допустила хоть одну ошибку, она могла бы испортить всю систему мониторинга — временно или вообще навсегда. Она слабо представляла, что с ней тогда сделают…

Но узнать это ей не довелось, потому что программа сработала как надо. Загрузка длилась дольше обычного, около получаса, однако в итоге Мира получила то, что искала: сведения обо всех органических формах жизни, находящихся на борту.

И… ничего подозрительного не было. Каждой форме жизни компьютер мог дать пояснение. Оставался еще вариант, что Сектор Фобос породил нечто новое, принципиально отличающееся от того, что на Земле считается органикой… Но его предыдущие творения такой сложностью не отличались, да и потом, это нечто было достаточно крупным, чтобы порвать взрослую женщину, так что на него должны были отреагировать как минимум датчики движения.

А еще на станции не было Гюрзы. Мира до последнего запрещала себе думать о том, что проверяет и это. Но в какой-то момент нужно признать правду: она надеялась обнаружить и его, постороннее присутствие, укрывшееся где-то в техническом отделе… Не сложилось. Он прекрасно знал о такой возможности, потому и использовал личину Тоби для прикрытия. Однако теперь никого нового не было, на «Виа Феррате» находились те же, кто и раньше — после его смерти.

Мира надеялась, что после проверки чувство преследования исчезнет, знания всегда отгоняют суеверия. Не сложилось. Ей все еще казалось, что кто-то рядом, и, если бы это происходило постоянно, она бы уже отправилась в психологический отдел за помощью — явно ведь паранойя! Но кто бы ни привязался к ней, он то отступал, то снова оказывался поблизости, будто оценивал ее… Мира решила, что это все-таки трюк кочевников: они поняли, что обычное преследование на нее не действует, и затеяли игру с ее разумом. Она понимала, как много дыр в этой теории, но пока заставляла себя верить, потому что только так можно было вернуться к привычному ритму.

Она теперь брала даже больше работы, чем обычно — на радость Личеку. Миру подводило то, что сложных заданий не было, причем не только у отдела бытового обслуживания. Станция застыла на месте, и этому вроде как следовало радоваться, но почему-то не получалось.

Когда занять себя было нечем, Мира предпочитала возвращать контакт с реальностью. Кто-то, может, и попытался бы на ее месте спрятаться в иллюзии — вроде того же «Дома отдыха». Но она так не могла, если притвориться, что она все еще на Земле, события последних недель выглядят совсем уж дикими. А вот взгляд на Сектор Фобос, напротив, приносит странное умиротворение… Да, к ней подкрадывается безумие, но оно тут повсюду, так что это нормально!

Мира устроила свое личное убежище на одной из наблюдательных площадок. Маленький зал, всё на виду, здесь ощущения слежки попросту не бывает — негде укрыться. Но главное достоинство площадки, разумеется, не в этом, а в стеклянном куполе, под которым можно устроиться прямо на полу и наблюдать, как кружит водоворотами расплавленного металла планета.

Мира отвлеклась от этого лишь на миг, когда с еле уловимым звуком открылись двери. Она все равно вздрогнула — еще одно доказательство того, в каком сейчас состоянии ее нервы. Но для тревоги не было причин: к ней решил присоединиться Рино.

— Твои сдали тебя с потрохами, — сообщил он. — Стоило спросить, где ты, и они ответили, даже не уточняя, не хочу ли я тебя убить.

— Им же хуже, — отмахнулась Мира. — Если я умру, их начальником станет Личек. Он отомстит за меня, даже сам того не желая.

Рино не стал спрашивать у нее разрешения присоединиться, он просто улегся рядом с ней на пол так, чтобы тоже наблюдать за газовым гигантом. Мира не удержалась, вытянула вперед руку: планета перед ними была настолько огромной, что казалось, будто ее поверхности можно коснуться, едва шагнув за пределы «Виа Ферраты». Хотя на самом деле там не один час полета… Которого все равно не будет, потому что станция не проберется через луны и астероиды.

— Почему ты здесь, а не там? — спросила Мира.

— Не дают разрешение на полет. Я предлагал, но получил отказ. Я сначала думал, что мне не доверяют из-за этой…

— Мередит. Не раздражайся так, будто она этого хотела.

— Я не из-за нее, я из-за других… Я ведь знаю, что какое-то обсуждение идет, но мне никто ничего не говорит! Ну и смысл был меня начальником назначать, обучали подписанию бумажек?

— Думаю, адмирал сначала хочет больше узнать о том, что здесь произошло. Серьезная разведывательная миссия предполагает отправку команды за пределы станции. Будет не очень хорошо, если люди, верные адмиралу, улетят, а тут начнется резня!

— Я не думаю, что резня вообще возможна, — заметил Рино. — Такого ведь не бывало ни до, ни после… Скорее всего, это у Мередит была ссора с кем-то, или просто несчастный случай… мало ли, чем она занималась в этом «Доме отдыха»! Ну каковы шансы, что просто сидела и вязала носочки? Может, решила развлечься с каким роботом, а он дал сбой… Хрен знает. Я просто хочу, чтобы мне дали работать.

Захотелось снова упрекнуть его, но Мира не стала. Она, пожалуй, понимала его сейчас лучше, чем кто бы то ни было. У Рино свои причины для раздражения, но результат-то похож… Покосившись на него, Мира с удивлением обнаружила, что пилот пристально смотрит на нее, больше не обращая внимания на наблюдательный купол. Хотя это и понятно: он видел планету вблизи, его таким зрелищем не впечатлишь!

— Что? — растерянно улыбнулась Мира.

— Я рад, что ты больше не проводишь с ним время.

— Что?.. С кем?

— С Гюрзой. Я не рад его смерти, не пойми меня неправильно. Но то, что он на тебя больше не влияет… По-моему, это к лучшему.

Она могла бы возразить — и не стала. Потому что ни ее, ни Гюрзу никогда не интересовало чужое мнение. И потому что Рино пришел сюда на самом деле не для того, чтобы философские беседы с ней проводить. Нет, рассуждал-то он вполне серьезно, но его взгляд говорил больше любых слов.

Мира даже удивления не чувствовала — не то чтобы это произошло внезапно! Рино и раньше не скрывал, чего хочет, а она была не против, но вмешивались то жизнь, то Гюрза.

Сейчас мир в очередной раз застрял в том болоте, которое представляет собой Сектор Фобос, а еще… Еще им обоим сложнее, чем они готовы показать. Мире — из-за смерти того, кого она пусть и неохотно, но воспринимала как друга. Рино — из-за того, что он увидел в ангаре. Он может сколько угодно заявлять, что это была мелочь, так, неудобство… От самого себя он правду не скроет.

Им обоим сейчас отчаянно требовалось отстраниться от всего, и от прошлого, и от будущего, жить одним лишь настоящим — и надеяться, что этого будет достаточно. Поэтому Мира сама придвинулась вперед, сама поцеловала мужчину, лежавшего рядом с ней. Рино, как и следовало ожидать, сориентировался мгновенно, он не стал притворяться, будто ничего такого не ожидал, он здесь только для разговоров о вечном! Он привлек ее к себе, его, казалось, даже вдохновляло то, что не пришлось произносить предложение вслух, все и так стало ясно.

Мира и заметить не успела, как он оказался над ней, заслоняя собой космос. Может, и следовало бы заблокировать дверь… А, к черту все! На эту площадку все равно никто не ходит, если и придут — их проблемы! Даже если это будут кочевники, пусть знают, что она теперь не одна…

Мир полыхал и кружился, готовясь раствориться в том самом настоящем, которое так трудно удержать… И растворился бы, если бы не резкий, раздражающе громкий сигнал вызова, донесшийся откуда-то из кармана комбинезона.

— Не отвечай, — потребовал голос Рино у самого ее уха.

Мог бы и не говорить, ей самой отчаянно не хотелось! Решила ведь отстраниться от всего, позволить себе перезагрузку… Так нет же, нашли! А поступить по собственному желанию нельзя, никак нельзя…

— Я должна ответить, — прошептала она, отстраняясь.

— Подождут!

— Не подождут. Это канал для экстренной связи, ты ведь знаешь, где мы… Что-то всегда случается!

Рино наконец поверил, что она действительно это делает, и отстранился со смесью рычания, стона и того, что сошло бы за вполне предсказуемые ругательства даже без единого внятного слога.

— Я не удивлюсь, если это окажется Гюрза! — проворчал Рино, пока Мира дрожащими руками пыталась достать из кармана коммуникатор. — На том свете рацию нашел и гадит! Даже в аду спокойно гореть не может!

Мира бросила на него укоризненный взгляд, однако отчитывать не стала, она приняла вызов:

— Слушаю, Волкатия на связи.

— Лейтенант, это Антонов… — прозвучало из коммуникатора.

В других обстоятельствах она бы вспомнила, что за Антонов, быстрее. Но сейчас чуть кружилась голова, да и мысли летели далеко не к должностным обязанностям. Поэтому Мире потребовалась пара секунд, чтобы сообразить: Никита Антонов — дежурный механик, крупный такой, чуть расплывшийся, как будто без возраста… Не важно, какой он, он знает, что этот канал нельзя использовать без веской причины, он бы не решился беспокоить начальство просто так — и из уважения, и из трусости.

— Что случилось? — насторожилась Мира.

— Помните, вы говорили обращать особое внимание на любые странности, связанные с попытками влезть в систему наблюдения? Так вот, это… Я заметил странную активность, причем через тот узел, возле которого вообще никого не должно быть…

Она такого не ожидала. Тот, кто это устроил, должен действовать осторожней, он понимает, что за ним охотятся! С другой стороны, она ведь сама недавно поменяла настройки. Возможно, к такому он готов не был, не сумел заметить виртуальную ловушку — и вот результат.

— Скидывай координаты, я разберусь, — велела Мира.

— Да незачем, я просто отчитаться хотел, я сам сейчас там буду!

— Ты… что?!

— А что такого? — удивился Антонов. — Скорее всего, это неисправность обнаружения, датчики жизни никого не показывают… Просто хотел предупредить, почему меня нет в дежурке!

— Не суйся туда!

— Да я уже в двух шагах практически, тут никого нет…

— Координаты все равно скинь! — настаивала Мира.

— Ну это… Так точно!

Ей не нравилась вся эта ситуация — даже при том, что Антонов, скорее всего, прав. Убийца не мог туда прийти, он ничего не сделает… И все же паранойя вернулась с новыми силами, и Миру не покидало ощущение, что их уже переиграли.

— Сегодняшний вечер для нас не закончится хорошо, ведь так? — тоскливо поинтересовался Рино.

— Ты не обязан идти со мной.

— Каковы шансы, что не пойду?

Они оказались далековато от точки, которую указал Антонов, и проще было дождаться, пока он все проверит и отчитается. Однако Мира так не могла, внутри уже появилось прекрасно знакомое чувство обратного отсчета.

Они еще движутся — но уже опоздали. Потому что не могли не опоздать, это одно из условий игры.

Мира попыталась вызвать дежурного через пять минут. Если ему и правда оставалась пара шагов, уже должен добраться! Он-то, может, и добрался, но отвечать не собирался. Хотя на что она вообще надеялась? Мог бы — сам бы связался с ней, чтобы снисходительно объявить: она зря беспокоилась. Теперь снисхождение, похоже, пришлось отложить…

Рино тоже почувствовал серьезность ситуации, он двигался быстро и молча. По пути проверил оружие, и у Миры оно тоже было, однако ее не покидало ощущение, что оно либо не понадобится, либо не поможет.

Она не знала, что они увидят возле технического узла, на который указал Антонов. Возможно, то же, что было в ангаре. А может, то, что произошло в «Доме отдыха» и было скрыто от них… Или, в лучшем случае, потому и не слишком вероятном в Секторе Фобос, — просто извиняющегося механика.

Но они не увидели ничего. Когда они добрались до нужного узла, зал пустовал, система работала исправно, будто ничего не случилось… Хотя почему «будто»? Все шло ровно так, как должно!

— Что за хрень? — нахмурился Рино. — Твой парень в цифрах запутался и привел нас не туда?

Мира подняла руку, призывая его молчать, и сделала глубокий вдох. Пилот к таким местам не привык, не знал, как тут пахнуть должно… А она знала. И она понимала, что запах металла, вроде как логично примешивающийся к техническим смесям, на самом деле совсем не металл.

Она не разобралась, где именно стоит искать, потому что ей и не пришлось. Кровь сдала себя сама: тяжелая горячая капля упала Мире на лоб, прочертив полосу на светлой коже, потом другая, третья… Ну а дальше — поток, потому что тайник был сделан кое-как и продержался совсем недолго.

Мира только и успела, что оттолкнуть своего спутника, спасти и его, и себя пусть и не от смерти, но от травм. Мгновением позже сверху рухнула металлическая плита, на которой теперь плоским бесформенным полотном лежало то, что осталось от Никиты Антонова.

— Такой вид пытки встречается в истории, надо сказать, — задумчиво произнес Петер Луйе.

Он был не в восторге из-за того, что именно ему адмирал поручила проводить вскрытие. Первым делом он отказался, сославшись на то, что он теперь второй помощник, у него других дел хватает, а с такими мелочами, как исследование трупа, больше похожего на фигурку оригами, и другие медики справятся.

Естественно, ничего у него не вышло. Елена невозмутимо напомнила, что со времен назначения он не сдал ни одного отчета, и вряд ли прямо сейчас его обуяло желание стать добропорядочным бюрократом. Что же до других медиков… Они справятся, это факт, но их мнение не будет столь же ценным, как мнение врача с его опытом.

А сейчас важно было все, каждая деталь, потому что даже убийство Мередит тянуло на случайное с очень, очень большой натяжкой. Теперь же и сомневаться не приходилось: кто-то ведет охоту.

Вряд ли кровавое зрелище шокировало Петера, но и радости определенно не принесло. Он сразу же установил защитные экраны и большую часть манипуляций проводил через роботов. От них требовалось не так уж много: тело пребывало в таком состоянии, будто уже прошло через вскрытие.

— Нет никаких исторических доказательств того, что этот метод казни действительно применялся, а не был частью фольклора, — продолжил врач. То, что на его предыдущую реплику никто не отреагировал, не имело для Петера никакого значения. — Но, зная род человеческий, я готов поверить… Слишком детально все описано, фантазеры эти местные, гуманитарии, не придумали бы… Так вот, ребра перебивались и разводились в стороны — естественно, с разрезанием кожи и мышц, ну а как иначе? После этого очень аккуратно извлекались легкие и помещались под ребра. Если все производилось правильно, человек продолжал дышать… недолго, разумеется. Но достаточно, чтобы движение легких создавало эффект птичьих крыльев.

— Вы хотите сказать, что именно это и проделали с погибшим? — спросила Елена Согард.

В смотровой сейчас было людно — настолько, что все желающие услышать мнение Петера едва поместились внутри. Если бы не экран, многие уже были бы в кровавых пятнах… Сатурио не покидало ощущение, что защита все равно не помогла, его кровь все-таки коснулась: она испарилась, пронизала воздух такой мелкой взвесью, что он невольно ее вдохнул — и она теперь навсегда останется у него внутри.

Он прекрасно понимал, что так не бывает, невозможно просто. Но навязчивые мысли потому так и называются, что от них нельзя избавиться при первом желании.

Помимо руководства станции, присутствовать пригласили Миру Волкатию и Рино де Бернарди — они нашли тело. Считалось, что они могут предоставить какие-то ценные данные, однако в этом Сатурио сильно сомневался.

Его как раз никто не звал, он сам настоял на присутствии, ему нужно было увидеть тело своими глазами. Он пока не мог сказать, для чего, просто запрещал себе размышлять об этом. Но ведь бесконечно бегать от правды не получится…

— Это не совсем «кровавый орел», но по большей части, — кивнул Петер. — Разница заключается в том, что нападавший был небрежен, легкие он извлек кое-как, порвал в процессе, и не было того результата, как при первоначальном варианте пытки.

— Но как это возможно? — не выдержала Мира. — С момента, когда мы с ним говорили, до обнаружения тела прошло полчаса… Примерно, но погрешность будет в пределах десяти минут. Невозможно ведь сотворить такое за полчаса!

— Почему же? Возможно, — спокойно возразил Отто. — С использованием роботов, например.

— Или очень большой физической силы, — равнодушно добавила Елена.

— Скорее, второе, — заметил Петер. — Травмы выглядят так, будто их нанесли руками. Хотя если был использован какой-нибудь служебный или развлекательный андроид, это не исключает вариант с роботом.

— И все равно так быстро… Он ведь не кричал! — спохватилась Мира. — При такой мучительной смерти… Он должен был кричать так, что мы услышали бы его за минут пять-семь до прибытия!

— А еще там не было крови, — добавил Рино. — Ее же должно быть… примерно дохрена!

— Примерно столько и было, — подтвердил Петер. — Убийца не просто спрятал тело под потолочным люком. Он сначала затащил труп в эту техническую нишу, а уже там провел любые… хм… манипуляции.

— И как Антонов допустил это? — поразилась Мира. — Да, он не был самым сильным человеком на станции — так ему и не надо! Это чисто техническое пространство, оно не рассчитано на то, чтобы там ползали люди. В итоге плита не выдержала и рухнула!

— Сопротивляться он не мог, потому что уже был мертв, — все с тем же непробиваемым самообладанием пояснил Петер. — Я кому только что про затаскивание трупа сказал? Это при классическом варианте «кровавого орла» причиной смерти становится пневмоторакс или шок. В этом случае до такого не дошло, потому что причиной смерти стал перелом шейного отдела позвоночника.

— Ему свернули шею? — переспросил Рино.

— Это упростило все, что с ним происходило дальше, — кивнул врач.

В такой чудовищной ситуации Сатурио мог радоваться только одному: погибшему не пришлось проходить через пытку, его смерть была быстрой, безболезненной, возможно — неожиданной.

На этом причины для радости заканчивались. Для того, чтобы сотворить такое, нужна не только сила, но и ловкость, скорость… Нечто далеко за пределами человеческих возможностей.

При таком раскладе вариантов всего два. Отто наверняка понимал это не хуже, чем Сатурио, но прежде, чем сын успел произнести хоть слово, старший из Барреттов упрямо заявил:

— Это должны быть роботы! Скорее всего, несколько… И тогда тот, кто управляет ими, мог находиться где угодно!

— Вопрос в том, зачем ему это, — задумчиво произнесла Елена. — Если бы он провернул этот кровавый ритуал лично, можно было использовать безумие как мотив. Да, его жертва не мучилась от боли, однако он получил возможность устроить такую вот игру со свежей кровью и еще теплой плотью. Мне доводилось иметь дело с серийными убийцами, которые получали от такого удовольствие.

— Одного из них все мы прекрасно знаем, — усмехнулся Отто.

— Серьезно? — вспылила Мира. — Вы все еще настаиваете на том, что это Гюрза?

— Это похоже на то, что он делал со своими жертвами.

— Вообще не похоже! Он медленно убивал только тех, кого считал достойными этого, и делал все, чтобы они почувствовали происходящее с ними. А здесь кто-то развлекался с трупом — где сходство?

— Я тоже не считаю, что это Павел, — согласилась Елена. — Не из-за попытки подвести под его поступки некую мораль, а потому, что он мертв — и после всех проверок у нас нет ни единой причины считать иначе. Давайте обсудим другие варианты. Что это может быть?

— Диверсия, — предположил Отто. — Аномалия, которую мы пока не понимаем. Возможно, какое-то новое проявление астрофобии — человек был заражен уже давно, однако болезнь проявилась только сейчас. Нужно больше данных, и полиция займется их сбором.

— Хочется верить.

Отец просто кивнул и направился к выходу. Сатурио от удивления даже задержался, чуть отстал от него. Следом он не побежал, не хотелось, чтобы остальные сочли это подозрительным. Но и просто оставить все как есть кочевник не мог.

Он ведь помнил… да и как такое забыть? Тела, которые казались нетронутыми внешне, а внутри скрывали кровавое месиво. Мертвецы с единственной раной, но такой, через которую кто-то сотворил с внутренними органами нечто чудовищное. Отец тоже знал об этом… Потому что такое рано или поздно происходило на каждой станции, на которой оказывались Барретты.

Исключением стала только «Виа Феррата». Здесь отец тоже ждал подвоха, Сатурио слишком хорошо его знал, чтобы упустить такое. Но проходили дни, за ними — недели, а новых атак не было. Они расслабились… И Сатурио, и отец. Решили, что Сектор Фобос приглушил ярость, устранил хотя бы одну проблему, пусть и заменив ее на бесконечное множество новых. А может, и не было проблемы? Может, все те убийства на других станциях, где жили Барретты, — совпадение?

Но теперь все началось по новой… Уже два трупа! И сейчас Сатурио очень хотелось узнать, сколько мертвых тел должно накопиться, прежде чем отец признает очевидное.

Сатурио даже допускал, что отец будет сторониться его, но нет, это было не в стиле Отто. Вместо того, чтобы направиться в свой кабинет, глава полиции свернул в один из залов общего пользования. Этот, относительно большой, был оформлен в виде старого сада — высокие деревья, нежная молодая листва, мир, только-только воспрявший после зимы… Несколько наивная иллюзия, но по-своему необходимая в Секторе Фобос. Сатурио прекрасно знал, что это всего лишь имитация, зато великолепная: здесь было свежо, прохладно, в воздухе витал легкий аромат первой зелени и пробудившейся земли.

Отец ждал его там, Отто устроился на одной из скамеек. Оттуда открывался великолепный вид на деревья, пронизанные светло-желтыми солнечными лучами, но глава полиции не наслаждался этим, он смотрел только на экран личного компьютера. Отто отложил устройство, лишь когда сын занял место рядом с ним.

— Я проверил, прослушки здесь нет, можно поговорить спокойно, — пояснил отец, рассматривая, как порхают с ветки на ветку мелкие птицы. Сатурио не знал, проекция это или роботы, да и не интересовался. — Хотя лично я очень надеюсь, что говорить нам не о чем.

— Есть о чем, — возразил кочевник. — И ты это знаешь.

— Я не считаю сходство достаточным, чтобы проводить параллели. Там все было не так.

— Верно, здесь хуже, — согласился Сатурио. — Но этого и следовало ожидать — что будет становиться только хуже!

— Это почти забавно… В прошлый раз, когда я спрашивал тебя об этом, ты сам утверждал, что ничего не знаешь и я ошибаюсь.

— Ты не ошибался. А я… Я действительно не знаю самого главного.

Сатурио тоже позволял себе обманываться в прошлом — когда они жили на станциях, с которых могли улететь, когда казалось, что все можно решить, вылечить, исправить… Теперь-то уже нет. Они оказались непонятно где, и пока что никто не может сказать, вернутся ли они когда-либо в привычную реальность. Сатурио нужно было найти виновного, и помощь отца сейчас стала особенно важной.

Но отец будто не понимал этого. Он, такой яростный на предыдущей станции, готовый чуть ли не на все, чтобы получить ответы, теперь казался бесконечно усталым.

— Есть еще вариант, что происходит нечто иное, — упорствовал Отто.

— И ты будешь тратить время на поиск этого «чего-то»? При том, что времени у нас не так много.

— Кроме нас никто эту работу не выполнит.

— Не будь так уверен, — возразил Сатурио. — Мира Волкатия уже задает больше вопросов, чем нужно. Адмирал понимает то же, что и я, Петер это заметил… На нас направлено слишком много взглядов.

— Меня не смущает то, что они смотрят, мне лишь важно, что им нечего нам противопоставить. Я кажусь тебе слишком упрямым?

— Есть такое…

— И за этим тебе очень легко не заметить собственное упрямство. Ты так зациклился на единственной возможной версии, что даже не видишь все пробелы в ней. Но вот скажи мне: почему это началось именно сейчас? Да не просто началось, а в таком ритме. От этого веет безумием, однако такой род безумия не позволил бы маскироваться. Как ты можешь это объяснить?

— Никак… Пока что.

— Поэтому я и говорю: нужна полицейская работа, — подытожил Отто. — Помни: семья дороже всего. И обвинение семьи должно стать для тебя финальным решением, когда остальные не помогли.

На возражения у Сатурио не было сил, да и отец устал от спора. Отто просто ушел, оставив кочевника одного в залитом солнцем, таком беззаботном весеннем саду… В иллюзии того, что весна вообще существует.

Но это только здесь и сейчас, да и то если заставить себя поверить в нее усилием воли. Настоящей весны давно уже нет: на Землю кочевников не пускали, и Сатурио не помнил толком, как выглядит этот сезон. Да и не важно, память все равно занята совсем другим…

Он не брался сказать, когда именно это произошло впервые. Может, он и упустил первый раз среди других преступлений — убийства не были редкостью в космосе, все зависело от станции, а Барреттов на элитные не отправляли. Но Сатурио допускал, что точкой отсчета стала смерть той девушки.

Сначала он решил, что она проститутка. Кто подумал бы иначе, обнаружив тело в каком-то техническом закутке, в который посторонним соваться не полагалось? Да ясно с ней все: она из этих, из самых дешевых, у которых даже нет кровати для клиента! Покойница была покрыта грязью и кровью, Сатурио казалось, что все очевидно.

Но выяснилось, что ничем подобным девушка не занималась. Она работала в техническом обслуживании, она обязана была обходить такие места. В остальном же она подобными сомнительными приключениями не интересовалась: она недавно вышла замуж, родила ребенка. А теперь она была мертва — кто-то ударил ее по голове с такой силой, что расколол череп, потом оттащил в сторону, отсюда кровь и грязь.

Узнав всю правду, Сатурио испытал не только сочувствие, но и стыд за свои первые мысли о девушке. Объясняться он ни с кем не собирался, он просто решил искупить свою вину, лично разыскав ее убийцу. Разве это так сложно? Наверняка же какой-то из местных упырей, вечно пьяных, лишь отчасти адекватных… Да и потом, они не на огромной планете, а на маленькой станции, убийце некуда деться!

Уверенность долго не продержалась, она отступала с каждым днем, требовавшимся для продолжения расследования. Ничего аномального не происходило, не так, как сейчас на «Виа Феррате», просто выяснилось, что преступник грамотно замел следы, используя все недостатки технически устаревшей станции. Не помогали ни знания Сатурио, ни способности кочевника, такого с ним прежде не случалось! Он не понимал, как на это реагировать, и готов был идти до конца.

Но оказалось, что выбор маршрута на сей раз не за ним. Кочевников попросту перевели на другую станцию до того, как он успел завершить расследование. Ничего преступного, никаких неожиданностей, просто плановая рокировка персонала. Только вот случилась она очень уж не вовремя, но изменить это Сатурио не мог, пришлось смириться.

Он был абсолютно уверен: то дело станет пусть и досадным, но единичным случаем. А потом и на новой станции погибла девушка — на сей раз действительно проститутка, только внутренние травмы. Подозрительные обстоятельства, сомнительный образ жизни — вроде как все объяснимо и не дает повода вспоминать предыдущую историю! Сатурио и сам бы это доказывал, если бы не одно «но»: расследование снова застопорилось. Не было улик, не было следов, не нашлось свидетелей — как будто тот, кто убил девушку, точно знал, как работает полиция!

Кажется, отец тогда тоже насторожился, хотя Сатурио он ничего не сказал и кочевников не обвинял. Дело просто закрыли — так иногда бывало, у высшего руководства не возникло к ним вопросов. Они дослужили положенный срок и снова сменили станцию.

Когда убийство произошло и там, ситуация стала очевидной. Сатурио хотел выразить гнев открыто, да не успел: его опередил отец. Отто обвинил их в убийстве уже третьей молодой женщины, снова жестоком, пусть и не кровавом, снова лишенном следов. Он требовал, чтобы они объяснили происходящее… А они молчали. Отец злился еще больше, думал, что они намеренно скрывают от него правду. Но все было намного сложнее: Сатурио тоже не знал наверняка. И сколько бы отец ни кричал, сколько бы ни бил их, такими методами он ничего бы не достиг.

На той станции произошло второе убийство, и оно было кровавым. Позже вновь настал период затишья. Отец не сдавался, старался найти виноватого, как мог: изолировал кого-то из кочевников на время, совершенствовал систему видеонаблюдения, использовал следящие браслеты… Но у него так ничего и не получилось.

Не преуспел и Сатурио, хотя тоже старался. Он вел расследование — и наблюдал за своими братьями и сестрами. Иногда ему казалось, что он начинает что-то понимать… А потом очередная версия рассыпалась, как наледь на неисправной системе охлаждения, и все начиналось с начала.

Он знал, что ситуация становится хуже. Отец тоже это знал. Они никогда не обсуждали такое открыто, но Сатурио подозревал, что именно нерешенная проблема стала главной причиной того, что отец принял приглашение присоединиться к миссии «Виа Ферраты».

И ведь они даже поверили, что это помогло…

А может, действительно помогло?

Отец прав: Сатурио от природы склонен выбирать самую мрачную версию событий, чтобы подготовиться к худшему. В большинстве случаев это оправданно, иногда сбивает с толку. У нынешней версии хватает недостатков, намеков на то, что корень зла стоит искать далеко за пределами их семьи.

Первое и главное — на «Виа Феррате» умер мужчина. Такого еще не случалось. Сатурио достаточно долго работал в полиции, чтобы знать: серийные убийцы не меняют тип жертвы. Иногда они намечают список конкретных людей, как Гюрза, но это скорее исключение. В большинстве случаев у них есть типаж, который они преследуют. Если среди кочевников действительно притаился хищник, — что не доказано! — он неприхотлив, однако не совсем уж неразборчив. Если предположить, что Антонов стал его случайной жертвой, просто помешал ему в чем-то, становится непонятным, зачем было идти на жестокость с этим «кровавым орлом».

Жестокость — это второе отличие. Он никогда не проявлял милосердия к своим жертвам, но до такого он еще не опускался.

Третье отличие — частота нападений. Он всегда был умен, он выдерживал нужную паузу, чтобы не попасться. А тут сколько времени между убийствами прошло? Неделя хотя бы наберется? Он был терпелив — и вдруг сорвался! Нет, не сходится.

За убийствами на «Виа Феррате» наверняка стоит кто-то другой. Не так важно, откуда он взялся, почему вдруг сорвался, с этим можно разобраться позже, когда он будет пойман. В главном отец был прав: преступник не внутри семьи, нужно искать кого-то извне.

И только Сатурио поверил в это, только сумел успокоиться, как у него появилась компания.

Мира зашла в зал, не спрашивая разрешения, да это было и не нужно: зона отдыха считалась общей. Она казалась задумчивой, на зеленеющие деревья она не обращала никакого внимания, а значит, она пришла сюда не любоваться виртуальной природой. Оставался еще шанс, что она просто срезает путь, поэтому Сатурио не поднялся ей навстречу, не заговорил, он терпеливо ждал.

Не повезло, конечно. Но он бы даже удивился, если бы она прошла мимо… Мира остановилась напротив него, рядом не села, однако его взгляд выдержала уверенно, она его не боялась.

— Только не говори, что отыскала очередного мертвеца, — вздохнул Сатурио.

— Нет, и надеюсь не найти. У меня просто появилась теория насчет случившегося… Вот я и решила, как ответственная гражданка, сообщить полиции.

— А сюда ты зачем притащилась? Тебе рассказать, где территория полиции?

— Полиция пыталась убить меня чуть ли не чаще, чем Сектор Фобос, — напомнила Мира. — Если уж общение неизбежно, я предпочту ограничиться тобой. Ты из них создаешь впечатление наиболее адекватного.

— Если это подразумевалось как комплимент, то зря.

— К счастью, это был не он. Послушай, насчет тех убийств… Я думаю, они все-таки связаны с Гюрзой.

Сатурио мгновенно насторожился:

— Он жив?

Его семья долгое время следила за Мирой, проверяя, не выползет ли из какого-нибудь темного угла недобитый маньяк, не попросит ли у нее помощи. Но за прошедшее время не было даже намека на то, что он спасся, и кочевники успокоились.

Ну а Сатурио не верил, что это он, с самого начала. Он не ладил с Гюрзой — и это еще самый мягкий способ описать их отношения! Но кочевник не сомневался в том, что знает его — так, как только два врага и способны узнать друг друга. Поэтому он считал, что Гюрза непричастен к случившемуся и мертв… до этого разговора.

Мира лишь вздохнула:

— Нет, его вы действительно убили. Поздравляю.

— Это лишнее, переходи к сути.

— Тебе известно, что такое высший хищник? Или же сверххищник, есть и такой вариант.

— Это не суть.

Мира его замечание проигнорировала, она продолжила рассуждать:

— Это тот хищник, который находится на верхушке пищевой цепи. Непосредственно ему в той зоне, где он обитает, естественной угрозы нет, а сам он может убить или даже сожрать хищников поменьше. Поэтому с ним не то что считаются, его боятся.

— К чему ты клонишь? Хочешь сказать, что такой высший хищник убил Гюрзу?

— Не совсем так… Я хочу сказать, что Гюрза и был таким высшим хищником. Причем на станции, полной преступников, и те из них, кто о нем знал, имели все основания его бояться. Если же эти люди, назовем их пока так, наблюдали за тем, что он делал уже в Секторе Фобос, причин для страха стало только больше. У них появились основания избавиться от Гюрзы во что бы то ни стало, и они нашли способ. А когда он погиб, сверххищник сменился.

— Ты понимаешь, какой это бред?

— Разве? — Мира чуть наклонила голову набок, будто бросая ему вызов.

Хотелось спорить с ней, доказывать, что она напрасно проводит такие параллели, какую-то мистику вплетает… А Сатурио не мог. Он прекрасно понимал, для чего Мира рассказала об этом на самом деле.

Она давала мотив — а мотив закрывал все те пробелы, в которых кочевник совсем недавно не мог разобраться.

Некий «хищник» не захотел убивать внезапно и именно сейчас, он желал этого уже давно, с самого начала. Но он понимал: такой жуткой резней Гюрза заинтересуется. Не из-за добродетели, он просто постарается устранить конкурента — или угрозу. Именно поэтому хищник не убивал, он планировал… И добился своего. А может, просто дождался, воспользовался удачным стечением обстоятельств. Он узнал, что Гюрзы больше нет, и позволил себе сорваться, не от недостатка самоконтроля, а потому, что ему этого отчаянно хотелось.

Поэтому срок между убийствами такой небольшой, поэтому сами убийства настолько чудовищные… Хищник ведет себя как тот, кто прошел раскаленную пустыню и впервые добрался до источника воды.

Мира заметила, что он не спорит, и, кажется, смутилась из-за собственной быстрой победы:

— Я ведь могу быть не права, знаешь…

— Можешь, — согласился Сатурио. — Но это полноценная теория, нравится мне это или нет.

— Ну… Да. Передай тогда своим, а я пойду…

Она действительно собиралась уходить, ей казалось, что ее роль на этом закончилась. Сатурио пришлось ее окликнуть:

— Стоять. Отстраниться уже не получится, теперь мне нужно, чтобы ты кое-что сделала… И никому об этом не говорила.

Контролировать то, что происходит на станции, становилось все сложнее. Отступать Отто все равно не собирался, он и не с таким справлялся! Хотя порой накатывало ощущение, что он все-таки слишком стар, нечто бесконечно важное уже исчезло, но исчезло в пути, между делом, и он даже не заметил, как это произошло, пока не стало слишком поздно…

Хотя какое это имеет значение? Отступать он все равно не имеет права, не ради себя, а ради тех, кому пообещал защиту.

Он не собирался никому сообщать о своих сомнениях. Амина, скорее всего, догадывалась, но она терпеливо молчала. А для всех остальных он оставался таким же непробиваемым начальником полиции, как прежде.

— Когда будет продолжена исследовательская миссия? — поинтересовался он.

Отто сам пришел в кабинет Елены, она его не звала. Он не собирался устраивать из этого демонстрацию, предупредил о своем визите по всем правилам. Но они оба понимали, что перемирие между ними сохраняется ровно до того момента, пока Елена не отказывается от встреч.

Он не считал, что они обязаны проводить исследования по старому плану. Какой смысл, если связь с Землей пока что безнадежно потеряна? Но они все равно должны действовать, чтобы изучить это место и обеспечить себе путь отступления, если придется.

В этом отношении система лун выглядела многообещающе. Компьютер уже провел анализ и пришел к выводу, что некоторые из них, самые крупные, вполне могут быть пригодны для жизни. Ну а то, что сканеры эту жизнь засекли, лишь подтверждало теоретические выводы.

Так что Елене давно следовало отправить туда исследовательскую группу, а она не спешила, но и не уводила станцию из этой системы. И «Виа Феррата», и корабли сопровождения просто замерли в пустоте.

— Она уже продолжается, — невозмутимо отозвалась адмирал. — Просто пока что исследования проводятся на территории станции.

— Я вижу. И сколько еще мы будем топтаться на месте?

— Любые полеты сейчас слишком рискованны.

— Как и все в Секторе Фобос.

— Разумеется, но это не значит, что мы должны совершать опрометчивые поступки. Скажите, если я назначу группу… В нее войдут кочевники, не так ли?

— Что, теперь мы вдруг узнаем, что причина задержки в нас? — усмехнулся Отто. — Вы боитесь, что я откажусь? Напрасно, я отправлял своих детей и на более опасные миссии!

— Нет, я не боюсь, что вы откажетесь. Я боюсь, что вы согласитесь.

Теперь она все-таки сумела застать Отто врасплох.

— Как это понимать?

— Те кочевники, которых вы отправите на миссию… Вы будете в них уверены? В каждом из них?

Отлично, и она туда же… Злость полыхнула внутри, обожгла, но Отто привычно сдержал ее. Любой спор он предпочитал вести с позиции победителя, а сейчас с этим сложно: не было уверенности, что правота на его стороне.

— Мои дети уже спасали команду. Даже тех, кто им не нравился, — уклончиво ответил Отто.

— А потом так же решительно убили члена экипажа. Да и в целом, многое изменилось. Вы ведь понимаете, что я ознакомилась со всеми отчетами, связанными с работой вашей семьи, еще до начала полета? Я не обсуждала это, потому что не считала важным.

— Я признаю, что не ладил с некоторыми руководителями станций, — пожал плечами глава полиции. — И вам прекрасно известно, насколько предвзято многие люди относятся к кочевникам. Поэтому в отчетах могли написать что угодно!

— А написали в итоге, что умирали люди. Да или нет? Смерть человека, которую так и не удалось до конца объяснить, — объективный факт, вы на находите?

— Я понимаю, к чему вы клоните, и наша дискуссия рискует стать настолько долгой, что я даже не вступлю в нее. Скажите мне вот что… Каким вы видите наше будущее? Нам предстоит и дальше висеть в пустоте, наблюдая за подсчетами компьютера?

— Мне нужно знать, кто убил моих людей, — твердо произнесла Елена. — И раз уж полиция теперь единственная сила, способная это выяснить, я хочу, чтобы вы сосредоточились на своей работе.

— Да мы всегда были единственной силой, способной разобраться в этом!

— Нет, Отто. Не всегда.

И снова его упрекают за смерть маньяка… Мир стал слишком странным.

Отто предпочел отступить, он знал, что Елена не сдастся, и это был не тот расклад, при котором он начал бы борьбу за власть. Она сказала ему то же, что и Сатурио, просто другими словами… Он так и не смог отмахнуться от тревоги старшего сына. Теперь сама судьба будто намекала ему: он оказался в замкнутом круге, и он не вырвется, пока во всем не разберется. Даже если правда ему не понравится.

Отто проверил через личный компьютер, где сейчас находятся его дети, и отправился к тому из них, разговор с которым рисковал стать самым тяжелым.

Антифо даже не притворялся, будто пытается вести расследование. Сам процесс он находил скучным, а имитацию процесса — унизительной. Поэтому пока для него не было боевых заданий, он проводил время в зале для тренировок. Здесь можно было задать полноценную симуляцию, и Антифо не сдерживался, сполна пользуясь ресурсами станции.

Отто не спешил туда, к сыну, некоторое время он наблюдал со стороны. Антифо выбрал программу с полыхающей жилой станцией, захваченной пиратами. Центральная система освещения уже отключилась, громыхали взрывы, кричали люди, бегущие куда-то в наивной попытке спастись. Как будто можно просто вырваться со станции — и лететь в сторону Земли!

Антифо не обращал на них внимания. Те люди, которые просто кричали от ужаса и метались по охваченным пламенем коридорам, были ему неинтересны. Он выискивал среди них пиратов, а когда находил — нападал без сомнений. Ему не было важно, какими группами они прибывали и как были вооружены. Он уверенно бросался на них с одним лишь ножом, и этого всегда было достаточно. Он точно знал, куда бить, выискивал слабые места в броне, а если нужно — мог и клыками горло порвать, он не стеснялся того, чем его наделила мутация.

Эта ярость очень напоминала ту, с которой были убиты люди на станции. Отто оставалось лишь надеяться, что адмирал не запросит запись этой тренировки.

Увидев достаточно, Отто запустил аварийное отключение программы. Пылающая станция исчезла, а роботы, изображавшие людей, начали расходиться по точкам хранения. Антифо бросил гневный взгляд на наблюдательную площадку, но, рассмотрев, что вмешался отец, присмирел, хотя вряд ли окончательно успокоился.

Он сам поднялся наверх, еще возбужденный охотой, которую только что прожил, но уже способный держать себя в руках.

— Ты видел, сколько гражданских ты завалил при выполнении миссии? — холодно поинтересовался Отто.

— А какая разница? Они бы все равно умерли!

— Сделай такое заявление перед кем-то другим на этом корабле — и нас ждет очередной суд.

Антифо все-таки не потерял связь с реальностью окончательно, он смутился. Значит, не все потеряно… Отто прекрасно знал, как хорошо кочевники чувствуют страх, как быстро реагируют на любую слабость. Но на его стороне оставалось то, что своих детей он не боялся никогда — даже понимая, что они могут с ним сделать.

— Я хотел сказать, что это же роботы, иллюзия… — куда менее уверенно пояснил Антифо. — Живых людей я бы берег! А тут хотелось развлечься…

— Барретты не работают небрежно. Для тебя это новость?

— Нет, конечно! Я… Просто увлекся.

— Не нужно. Особенно сейчас.

— Появилась наводка на того, кто это сделал? — оживился кочевник. — Я могу его задержать?

— Нет, и я пришел говорить не о нем. Меня куда больше интересует то, что случилось в день убийства Гюрзы.

— Того психа? Зачем снова это мусолить? Всё обсудили уже!

— Я хочу знать, кто велел тебе убить его.

От возмущения Антифо чуть ли не на потолок взлетел:

— «Велел»?! Зачем такое приказывать? Я хотел убить эту мразь с первого дня!

— Это было запрещено.

— Только если он не станет угрозой — а он стал! То, что он был в маске, допускало, что он может напасть!

— Достаточно, это я уже слышал. Скажи мне тогда вот что: как вы его нашли?

— Мы заметили, что с горбуном творится нечто странное, стали наблюдать за ним и обнаружили, что это личина Гюрзы.

— Мы — это кто?

— Я и все, кто был там в тот день. Мы решили понаблюдать, как он будет вести себя дальше. Он снова напялил тот костюм, подобрался к важной части корабля, он мог нанести серьезный ущерб… Мы решили сработать на опережение!

— Даже зная, к чему это приведет?

— А это ни к чему плохому и не привело!

Антифо отвечал уверенно, быстро, но его выдавала эмоциональность. Когда он действительно верил своим словам, он злился и заметно повышал голос. Но когда он произносил то, что явно придумал кто-то другой, он будто читал с листа. Правильно, с выражением, как школьник, однако обмануть таким собственного отца он не мог.

Вот и что с ним делать? Наводчик есть, без вариантов. Кочевники пытались отыскать Гюрзу с первого дня путешествия — и терпели поражение. Но вдруг им удалось сработать так четко? Конечно, это можно было списать на то, что Гюрза, получив помилование, расслабился… Только вот такие не расслабляются, Отто за свою долгую жизнь слишком много их повидал.

Давить на Антифо бесполезно. Он не нападет, он просто замкнется в коконе собственного упрямства. Судя по тому, что кто-то уже придумал для него ответы, ему дали четкую инструкцию.

К счастью, он не был единственным вариантом.

Отто ушел из зала, не сказав сыну ни слова. Он прекрасно знал: это повлияет на Антифо больше, чем любые крики и любое наказание. Как и многие кочевники, этот его сын плохо переносил неопределенность.

Отто же отправился к другим своим детям. Он еще во время суда заметил, что близнецы держатся не так уверенно, как их старшие брат и сестра. Даже Дельфиум, который по жестокости немногим уступает Антифо, на сей раз был смущен… И это интересно. При всей наглости, у них есть и представление о гордости, они не лишены чести. Получается, они не были до конца уверены, что убийство Гюрзы, да еще откровенно подлое, было правильным поступком. Отто позволил бы им молчание, если бы история завершилась, однако теперь это стало непозволительной роскошью.

Близнецы как раз работали, но не так, как Сатурио. Они никогда не проявляли лишнего энтузиазма, просто делали то, что нужно. Сегодня им выпало дежурить в основном отделении полиции. Когда вошел Отто, Мисагерид сидел за компьютером, но вряд ли следил за порядком на станции, скорее, запустил какую-то игрушку. Дельфиум и вовсе валялся на рабочем столе, направив на потолок проекцию фильма ужасов. Им еще и фильмы нужны, им реальности мало…

Едва появился Отто, как оба кочевника тут же подобрались, замерли перед ним — как полагается перед начальством, а не отцом.

— Я только что говорил с Антифо, — объявил Отто. — А судя по тому, что вы тут валялись как обычно, он не успел вас предупредить. Хотя следовало бы, даже если бы это ничего не изменило.

— Не уверен, что понимаю… — пробормотал Дельфиум. Его брату хватило совести промолчать.

— Все ты прекрасно понимаешь. Думаешь, я не разобрался тогда, что произошло? Не вы напали на Гюрзу. Вас на него натравили. И конкретно вам двоим это не понравилось, потому что вы были впечатлены его действиями на «Слепом Прометее». Но вы испугались, что из-за противостояния семья вас не поймет, и решили плыть по течению. Вы ничего не сделали — и вы не помешали сделать. Вас позвали для количества, вы количество и обеспечивали. Я промолчал об этом на суде, потому что не видел смысла упрекать вас. Мертвеца уже не вернешь, а чужаки не должны видеть, что среди Барреттов нет единства.

Близнецы переглянулись и низко опустили головы.

— Мы… благодарны за это, — наконец признал Мисагерид.

— Свою благодарность придержите при себе, от нее нет никакого толку. Обстоятельства изменились. Тот, кто натравил вас на Гюрзу, теперь угрожает всей станции — и нашей семье в первую очередь!

— Что? — поразился Мисагерид.

— Нет! — тут же выпалил Дельфиум.

— Это не вам решать. Я сам разберусь, кто затеял эту игру. На вас работает лишь то, что вы хотя бы смутно ощущаете: это действительно игра, причем чужая, нечто гораздо большее, чем убийство маньяка. Но в остальном разобраться даже не пытайтесь. У вас сейчас одна задача: сказать мне, кто организовал убийство Гюрзы!

Многие считают, что все кочевники одинаковы: дикие звери, которые ведут себя цивилизованно лишь из-за строгой дрессуры, а если что-то идет не так — впадают в животную ярость. Но это, разумеется, неправда. Они все равно люди, как бы некоторые ни открещивались от этого факта. Поэтому близнецы даже вдвоем были не способны на непробиваемое, тупое упрямство.

Они все-таки поддались — и Отто узнал имя.

Их объединяло только то, что оба они пришли со «Слепого Прометея». И даже это единство было условным: там они почти всю жизнь прожили очень далеко друг от друга, не пересекаясь, а познакомились лишь благодаря прибытию чужаков с «Виа Ферраты». Так что изначально эта условная связь не имела для Каллисто никакого значения.

Но теперь, когда рядом происходило нечто непонятное, гетера вдруг особенно остро ощутила собственное одиночество на чужой территории. Она все равно справилась бы — она и не такое преодолевала. Однако если был человек, с которым она все-таки могла поговорить… Почему бы не обратиться к нему?

Лейсу Марсаду выпала куда худшая участь, чем Каллисто. Не потому, что местные отнеслись к нему враждебно, а потому, что у них не было иного выбора. Они не могли позволить просто бродить по станции человеку, одна капля крови которого способна уничтожить как минимум часть «Виа Ферраты» — или полностью погасить и без того робкий огонек жизни в Секторе Фобос.

Поэтому для него, привыкшего к званию Мертвого, сразу обустроили отдельные апартаменты. Неплохие даже — несколько комнат, современная мебель и техника, независимая система фильтрации воздуха и отдельный вывод любых отходов. Но все это — за несколькими слоями закаленного стекла, потому что оно, похоже, лучше всего сдерживало… то, что обитало в теле Лейса. Этому до сих пор не смогли дать ни четкого описания, ни названия.

Финальных линий защиты оказалось две. Первой служил энергетический щит, который система запускала при любом подозрении на угрозу. Ну а второй — цепь взрывных устройств, которые активировались бы, если бы оказалось, что Лейс стал угрозой. Они не сдержали бы его, они просто отделили бы его апартаменты от станции, отправив его в вечное скитание по космосу — если бы он пережил сам взрыв, разумеется.

Лейс отнесся к этому с удивительным смирением, он не пытался ни спорить, ни выторговать себе иные условия. Считалось, что это от благоразумия и даже некого благородства. Но Каллисто подозревала, что есть и другая, менее приглядная причина.

Он прекрасно знал, насколько на самом деле опасен. И станцию, ставшую ему родной, он покинул не для того, чтобы продолжить путешествие и принести пользу науке. Он хотел защитить от себя «Слепого Прометея» и не хотел умирать, поэтому предпочел поставить под удар «Виа Феррату». А поскольку совсем уж конченой скотиной Лейс не был, он испытывал определенную вину за свое решение и смиренно принимал любые ограничения, которые вводились хозяевами станции.

Навестить его мог кто угодно — миновать все уровни защиты, оказаться на его территории. Но это на свой страх и риск, потом следовало пройти полное сканирование, так что очередь из гостей к нему не выстраивалась. Каллисто заходила пару раз, но редко, а теперь вот почувствовала: ей хочется оказаться рядом с ним. И чтобы поговорить, и потому что это точно безопасно, какой бы псих ни начал охоту на станции, к Мертвому он не подойдет.

Как оказалось, Лейсу этот визит был нужен не меньше, чем Каллисто. Он уже почувствовал, что на «Виа Феррате» творится нечто неладное, что люди начинают нервничать. Но толковых объяснений никто не давал, а вызвать начальство оказалось невозможно: ему не отказывали, его просто просили подождать, однако не говорили, сколько будет длиться это ожидание.

Каллисто рассказала ему все — от смерти Гюрзы до убийств, которые начались на станции. Упомянула и свою роль, которую считала завершенной: после второй смерти полиция взялась за дело всерьез, и гетере непрозрачно намекнули, чтобы больше не лезла, иначе сочтут подозреваемой.

Она и рада была бы отстраниться от всего, но не могла. Ее не покидало чувство, что Барретты на самом деле не заинтересованы в расследовании. Да так и есть, если это один из них! Они просто назначат виноватого, и будет третья жертва… которая вряд ли станет последней.

А еще она точно знала, что за ней следят. Каллисто была не из тех, кто пугается собственных инстинктов, списывает все на паранойю, убеждает себя, что это просто воображение от нервов разыгралось. Ей помогало обучение в школе гетер: там объясняли, как вовремя засечь опасность и отреагировать на нее. Преподавателям было нужно, чтобы их выпускницы прожили достаточно долго хотя бы для того, чтобы выплатить долг!

Так что слежку она засекла сразу, а что делать — не знала. Сама идея обратиться в полицию вызывала невольную улыбку, пусть и нервную: судя по тому, как грамотно за ней следили, именно кочевники этим и занимались. Или, скорее, один из них… Сатурио. Каллисто не сумела бы доказать, что это он, потому что она никогда не видела своего преследователя. Но она давно заметила, что все Барретты разные. Для слежки такого уровня нужны не только сила, ловкость и скорость, но и выдержка. Это сразу отметает таких кочевников, как Бруция или Антифо — у них с самообладанием не очень. Младшие тоже уступают своему лидеру… поэтому он и лидер.

Каллисто ничего не могла изменить, и она успокаивала себя мыслью о том, что это просто проверка после ее импровизированного расследования. Это никак не связано с тем, как Сатурио смотрел на нее в «Доме отдыха», что сделал бы, если бы не пришла Мира…

Но рассказать обо всем Лейсу следовало хотя бы ради подстраховки, чтобы кто-то еще знал о случившемся.

Мертвый выслушал ее молча, вопросов он не задавал, и когда Каллисто закончила, он не спешил со своем мнением. Он задумался, опустив подбородок на сплетенные пальцы, он оценивал все, что услышал.

— Я не верю, что он мертв, — наконец сказал Лейс.

— Что? — растерялась Каллисто. Она понимала, о ком он, просто не ожидала, что именно эта тема заинтересует его больше всего. Но гетера быстро взяла себя в руки: — Многие не хотели верить, что Гюрза мог погибнуть так глупо, да та же Мира… Она провела не одну проверку, да и я, признаться, тоже не сразу смирилась… Только там все понятно. Нет ни одного способа выжить в такой ситуации.

— Я знаю. Но он все равно выжил.

— Каким же, интересно, образом? Он все-таки человек, а не волшебник какой-то!

— «Волшебник» — последнее слово, которое я бы к нему применил, — усмехнулся Лейс. — Я не знаю, как это объяснить… Может, на собственном примере? Я должен был умереть уже давно, но в Секторе Фобос нашлась сила, которая это отменила. И это не магия, это просто то, чего на Земле нет, а здесь — норма.

— И ты считаешь, что Гюрзу спасла такая же сила?

— Нет. Я считаю, что он и есть такая сила. Он — воплощение выживания на Земле, у него к этому какие-то феноменальные способности. Я понимаю, что ты права, в той ситуации невозможно было выжить. Ни ты, ни я не нашли бы способ. Но он нашел.

— То есть, по твоему мнению, именно Гюрза стоит за убийствами на станции?

— Вообще не связанные события, — покачал головой Мертвый. — Я просто сказал, что он жив. А убивает не он. Зачем ему? Не думаю, что для него человеческая жизнь хоть когда-либо была священна. Просто он убивает, повинуясь собственной логике, но тут логики нет. Убивает кто-то другой.

— Мне кажется, кто-то из кочевников…

— Может, но и для кочевников это опасная игра. Если убивать такими темпами, с такой скоростью, сколько продержится станция? В чем их цель, остаться тут одним-единственным семейством? Они не заодно, это наверняка какое-то отклонение.

— Тем, кто погибает из-за этого, не легче, — поежилась Каллисто.

— Именно, поэтому будь осторожна вдвойне. Думаю, ты уже стала приоритетной целью.

— А ты умеешь подбодрить!

— Какой толк, если ты останешься бодрой, но проживешь недолго? — рассудил Лейс. — Ты помешала ему, кем бы он ни был. Насколько я понял, первую смерть ему почти удалось выдать за несчастный случай, перекинуть вину на жертву. Но вмешалась ты, и ему пришлось действовать. Как вариант, даже убийство этого, второго… Как его?

— Антонова.

— Да, его… Возможно, это была вынужденная и случайная мера. Ты повлияла на какой-то первоначальный план, такому никто бы не обрадовался.

— И теперь меня нужно устранить, чтобы не помешала снова?

— Да, и это одно из объяснений того, почему он изобразил сессию безумной резни — убийства с перерывом в неделю. Ему нужно, чтобы ты смотрелась одной из жертв, а не выбранной целью.

Именно так бы поступил Сатурио, которого она застала на месте гибели Мередит… Но говорить об этом Каллисто не стала.

— Если так, то я вряд ли спасусь, — признала она. — Я могу за себя постоять, но мы оба понимаем, что я не с каждым противником справлюсь.

— Ты можешь остаться здесь.

— И подставить тебя под удар?

— Ты действительно думаешь, что он сюда сунется? — удивился Лейс.

— Ему и не нужно. Система жизнеобеспечения контролируется извне, да и про бомбы, способные отделить эту часть станции, не стоит забывать. Ты можешь быть неуязвим сам по себе, но пространство вокруг тебя уязвимо.

— Такое убийство намного сложнее, чем нападение на беззащитную медсестру.

— Да, но немногим сложнее, чем взлом системы видеонаблюдения. Ты пока не его мишень, и пускай все так и останется. Я не сдаюсь, если что! Я найду способ себя защитить. Но если у меня не получится… Мне бы хотелось, чтобы кто-то знал о происходящем.

Она даже готова была назвать ему имя Сатурио, однако в последний момент остановила себя. Оставался еще крохотный шанс, что это все-таки не он. И тогда настоящий убийца, воспользовавшись ее подозрениями, может подставить еще и Сатурио. Станция лишится одного из лучших полицейских, от этого легче точно не станет.

Каллисто оставалось лишь надеяться, что она справится. Когда она собралась уходить, Лейс предупредил:

— Может, это и не кочевники делают… Но ты веди себя так, как будто они, и ты, скорее всего, окажешься права.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что мутация, которая дает новую власть… Она меняет человека. Можно сколько угодно говорить, что она ничего на самом деле не определяет, но это будет так… дань политкорректности. Нельзя не измениться, если ты вдруг поднимаешься так высоко над обычными людьми.

— Тебе, вообще-то, мутация тоже дала определенную власть!

Лейс уверенно выдержал ее насмешливый взгляд:

— Я знаю. Но я никогда не говорил, что остался прежним.

Каллисто поспешила уйти, потому что неспокойно стало даже рядом с ним. В этом чувствовалась черная ирония Сектора Фобос: она почти двадцать лет жила в смертельной опасности и смирилась с этим. Но теперь, в другом мире, в других обстоятельствах, когда Каллисто поверила, что будущее еще может быть хорошим, страх смерти вернулся с новой силой.

После разговора с Мертвым ей пришлось пройти череду проверок, растянувшихся почти на два часа. Каллисто искренне считала это глупостью: Лейс никогда никого не заражал, почему это должно измениться? Но медицинский отдел был непреклонен, а любые попытки воззвать к здравому смыслу заканчивались подозрениями в астрофобии.

Поэтому Каллисто смиренно выдержала все тесты и покинула зону карантина далеко за полночь. При условном времени на станции это было не так уж важно — и все равно напрягало. Потому что после двенадцати свет в общих помещениях приглушался, голоса затихали, людей становилось намного меньше, и вдруг возникало ощущение, что они и вовсе исчезли. Каллисто осталась на «Виа Феррате» одна, остальных забрал себе Сектор Фобос…

Или не совсем одна? Чувство преследования вернулось не сразу, когда она вышла из зоны карантина, его не было. Но когда она пересекала общую территорию, чтобы добраться до жилого квартала, оно вдруг ударило в полную силу.

Тот, кто следил за ней все это время, вернулся. И не просто вернулся — он был рядом, совсем близко. Он умен, он наверняка знает, на что способны гетеры. Он понимает, что теперь она точно обнаружит его, даже если не сделала этого раньше. Он хочет, чтобы она его обнаружила.

В дикой природе хищник подходит настолько близко, когда уже решился напасть. Наступает черед финальных кругов вокруг жертвы, но лишь для того, чтобы выбрать идеальный момент для удара.

Страх накрыл ее лавиной, и кого-то другого он уже заставил бы сделать глупость — или замереть, или сразу сорваться на бег. Но Каллисто перестала бы себя уважать, если бы проиграла так нелепо. Она была одной из лучших гетер своего поколения, и она выживала в Секторе Фобос много лет, она обязана хотя бы попытаться спастись, даже если это кажется невозможным.

Она резко изменила маршрут, двинулась в сторону от общих коридоров. Она неплохо изучила «Виа Феррату», но не сомневалась: тот, кто охотится за ней, знает станцию лучше. Он уже продумал, где удобней напасть, как потом спрятать тело — или оставить на виду, это тоже вариант. В любом случае, она должна была нарушить его план, его растерянность — ее преимущество.

Она оказалась в технической части станции, не самой важной, а потому не охраняемой. Здесь не было людей, и это проблема… Но в такое время их нигде нет, так что проблема небольшая. Каллисто не бежала и не оглядывалась, однако двигалась все равно быстрее, чем обычно. Она внимательно осматривала все стены, искала экраны с планом станции, запоминала то, что видела, и шла дальше. Никаких пауз, никакой паники. Ей пришлось полностью сконцентрироваться на дыхании и напряжении мышц, однако это сейчас спасало: нечто настолько простое не позволяло ей представить собственное печальное будущее.

В идеале ей следовало добраться не просто до людей, а до военных… Но изучение плана показало, что и шанса нет, не из этой точки, слишком далеко. Преследователь сообразит, что она делает, и не позволит ей. Так что второй вариант — затаиться, спрятаться, вызвать помощь, а если убийца найдет ее раньше, навязать ему битву в невыгодных условиях и продержаться достаточно долго, чтобы ее спасли.

Это было смешно, Каллисто прекрасно понимала свою беспомощность. Но понимание и принятие — не одно и то же, и она не позволяла себе слабость. Никаких слез, потому что они отнимают зрение, никакой паники, потому что она уничтожает ясность мыслей. Если противник сильнее, вероятность победить все равно остается: быть может, он допустит ошибку, и тогда ее спасет уверенное и быстрое движение, всего одно… и она должна остаться в состоянии, которое поможет сделать все правильно.

Она миновала лабиринт плохо освещенных технических тоннелей и вошла в круглый зал — одно из складских помещений. Все это время казалось, что она одна: Каллисто слышала только свои шаги, только свое дыхание. Да и где здесь укрыться? Места слишком мало, она паникует зря!

Но она понимала: это ловушка сознания, цепляющегося за непременное выживание. Хищник по-прежнему рядом, ну а то, что ему негде прятаться… Это не так уж важно. Он найдет место, если бы он не умел этого делать, он бы давно попался.

Она заблокировала дверь. Вряд ли это выиграет ей много времени, но хоть что-то! Каллисто быстро огляделась по сторонам, пытаясь поскорее разобраться, куда она попала. Склад, это без вариантов, и предназначен он для хранения грузовых платформ, ремонтного оборудования и мелких бытовых роботов… Плохо. Нет ничего, что можно было бы использовать как оружие.

Зато есть где спрятаться, хоть какое-то послабление! Каллисто выбрала небольшую нишу между грузовыми транспортами, затаилась там, в темноте, замерла, даже дыхание задержала, чтобы не упустить момент, когда откроется дверь. Не похоже, что преследователь спешит, он наслаждается охотой… Тем лучше, тем больше времени!

Тем мучительнее будет ее смерть, когда он все-таки до нее доберется, но об этом Каллисто старалась не думать.

Она уже знала, кому написать: Мире. Какие еще варианты? Даже без Гюрзы, только Мира и способна помочь в такой ситуации, она легко свяжется с адмиралом, а главное, она быстро поверит, потому что в «Доме отдыха» она и сама почувствовала неладное.

Вот только убедиться в своей правоте Каллисто так и не смогла: любой внешний сигнал оказался заблокирован, ее личный компьютер превратился в по большей части бесполезную игрушку. Это должно было напугать или вызвать ярость, а Каллисто почувствовала лишь желание рассмеяться — не от веселья, от горечи.

Конечно, он это предусмотрел. Почему она не догадалась? После того, что он сотворил на предыдущих местах преступления — следовало ожидать! Но она понадеялась, что он попросту не успеет провернуть такое… Наивно. Тут и не нужно успевать, достаточно носить с собой соответствующее оборудование, оно само заглушит сигнал.

И конечно, он уже был здесь. Каллисто ничего не упустила, дверь не открывалась. Это оказалось и не нужно: он нашел другой способ пробраться в зал. Она понятия не имела, какой, но вариантов хватало: вентиляция, технический люк, да просто стену разобрал… Не важно. Он здесь, и она здесь, и бежать некуда, и на помощь никто не придет.

Вот, значит, как все заканчивается… Не из-за Сектора Фобос, который считался главным источником опасности. Из-за того, что внутри, из-за порождения Земли! Или не совсем порождения, раз появилось это существо не естественным путем?

Каллисто все равно отказывалась признавать, что ее судьба предрешена. Даже если все обстоятельства против нее, у нее осталась хотя бы власть над собственной смертью! Она могла умереть, сделать так, чтобы ее преследователь обнаружил уже остывающее тело. Об этом тоже говорили в школе гетер… Потому что понимали: этих девочек ждет такая жизнь, когда подобный выбор может стать лучшим из путей.

Но не здесь и не сейчас. Каллисто знала, что Никита Антонов был мертв, когда это существо забавлялось с его телом. Мередит, скорее всего, тоже, так удобней. Так что если Каллисто убьет себя, ее преследователя это не расстроит, он получит то, что хотел.

Был ведь и еще один сценарий, более рискованный — однако и способный обеспечить истинную награду. Она могла попробовать убить и себя, и его. При этом ее смерть стала бы не целью, а следствием… Но какая разница, если это неизбежно?

Она не разбиралась в ядах так же идеально, как Гюрза, но у нее были свои запасы. Каллисто прекрасно понимала, что грандиозной физической силы не добьется никогда, природу в спортзале не обманешь. А гетерам еще и запрещалось наращивать внушительную мышечную массу — считалось, что это портит репутацию всем сестрам сразу. Поэтому Каллисто, как и остальные, вынуждена была полагаться на оружие, не требующее истинных боевых навыков.

Ей хватит одного удара… Она понятия не имела, подействует ли на кочевника яд — Каллисто, как и другие гетеры, использовала только экстракты растений, она не полагалась на змей и генную модификацию, как Гюрза. Но даже если Сатурио выживет, просто ему не будет, его состояние должно привлечь внимание! Поэтому нужно ударить — и Каллисто надеялась, что у нее хватит на это сил.

Она должна была обеспечить лучшие условия, снова удивить охотника. Поэтому она заставила себя выйти из укрытия — хотя сама ее суть кричала, что этого делать не надо, что важно затаиться, спастись… Разум сильнее инстинктов, и своим разумом она владела идеально.

Каллисто шагнула в центр склада, на свободное от оборудования пространство. Света по-прежнему было раздражающе мало, для кочевника это не проблема, а вот для гетеры создавало иллюзию, будто весь мир уже пожирает тьма.

«Если я пойду и долиною смертной тени…» — почему-то мелькнуло в памяти. Каллисто заставила себя не думать об этом.

— Сатурио! — позвала она. Голос звучал спокойно, не слишком громко, не слишком тихо — так, будто она разговаривала с равным себе в самой обычной ситуации. Этим Каллисто могла гордиться. — Ты можешь выйти. Я знаю, что это ты, да и бежать, как видишь, некуда.

Он не ответил ей, но он все равно отреагировал. Он позволил ей себя заметить — просто как легкое, едва уловимое движение в темноте, однако для кочевника и это много. Каллисто прекрасно знала: он бы оставался невидимым до последнего удара, если бы захотел… Что ж, он хотя бы проявил уважение.

— И это все? Я не заслужила пояснения, почему ты выбрал меня?

Она не нуждалась в пояснениях, она и так все знала. Каллисто просто требовалось вовлечь его в разговор, это увеличило бы шансы предугадать финальную атаку и ударить в ответ. Она уже сжимала в руке лезвие, тонкое, не слишком длинное, но покрытое плотным слоем яда… Она должна была справиться!

Однако Сатурио не позволил себе такую глупость. Он мелькнул рядом, чтобы посмотреть, не вгонит ли это ее в панику, потому что охота за паникующей жертвой наверняка более забавна. Однако Каллисто не двинулась с места, и стало ясно, что она отличается от остальных.

Он не мог тянуть время и дальше, потому что понимал: его действия могут заметить. Теперь, когда она назвала его имя, он не имел права допустить, чтобы она спаслась. Каллисто оставалась в центре освещенной территории, она надеялась, что этого будет достаточно…

Нет, конечно же. Кочевник двигался даже быстрее, чем она предполагала, он не выбежал из темноты, он будто сам стал темнотой, вдруг появившейся посреди тусклого света. И он точно знал, что она задумала… То ли заметил едва уловимое движение руки, то ли выяснил о гетерах достаточно. Первым делом он сжал ее запястье так, что Каллисто просто не смогла удержать оружие, лезвие со звоном упало на металлический пол.

Ну а секундой позже на полу оказалась Каллисто, придавленная весом кочевника. И лишь в этот миг, когда он был близко, когда нависал прямо над ней, готовый, кажется, вцепиться в горло, она разглядела, что это вовсе не Сатурио.

— Ты? — выдохнула Каллисто. Глупо было спрашивать о таком, но она не сдержалась.

— Я, — подтвердил спокойный голос, никак не сочетающийся с пылающими звериной яростью красными глазами. — Но какая уже разница?

Действительно, какая? Каллисто попалась, так или иначе. Она не справится с любым из кочевников, так что не так уж важно, что это не Сатурио… Они все сильнее обычного человека, намного сильнее. Поэтому миг ее исчезновения наступит прямо сейчас, не будет больше никакой Каллисто, а будет третий изуродованный труп на борту «Виа Ферраты»…

Она готовилась закрыть глаза, чтобы принять судьбу хотя бы со смирением, раз сопротивление стало недоступно. Но прежде, чем Каллисто успела это сделать, вокруг них неожиданно вспыхнул ослепительный белый свет…

Сатурио знал, что долго следующей атаки ждать не придется. И предугадать действия убийцы не получится. Но он хотел сделать все, что от него зависело, чтобы подготовиться к этому, — и он справился.

Еще до миссии на «Виа Феррате», когда кто-то спрашивал мнение Сатурио о кочевниках, он утверждал, что они тоже люди. Да, чуть отличающиеся внешне, обладающие определенным набором способностей — но ведь люди же! Он врал достаточно убедительно, чтобы ему поверили. Лишь одного человека он никогда не мог обмануть: самого себя.

Он наблюдал за миром кочевников достаточно долго, чтобы знать, насколько разными они бывают. Даже те, на чью психику мутация не повлияла напрямую, получили особые способности детьми, потом они перешли к взрослению, как им вообще полагалось стать обычными? И то, в какого кочевника они превращались, зависело от воспитания и личностных качеств.

Но были и те, для кого перемены психики стали вопросом физиологии. У кого-то мутация давала непредсказуемый побочный эффект, и мозг просто становился другим. Кто-то получал особый набор мутагенов с самого начала, организаторы проекта об этом особо не распространялись, но в момент, когда они добыли всеобщее одобрение, они не гнушались никакими экспериментами. Так в рядах кочевников порой появлялись откровенные чудовища…

Однако здесь был не тот случай. Во-первых, никто из Барреттов не участвовал в специальных программах, это Сатурио знал наверняка. Так что если аномалия и возникла, то естественным путем. Во-вторых, кочевник этот, при всей страсти к убийствам, умел сдерживаться, он контролировал свою манию. Возможно, смог бы и вовсе ее подавить, если бы захотел… Но он не хотел. Даже обычным кочевникам ярость порой дарила ни с чем не сравнимое удовольствие. Что чувствовал этот, аномальный, Сатурио и представлять не собирался.

Убийца уже зашел слишком далеко. Он никогда не пытался искать помощи у своей семьи — потому что не считал, что ему нужна помощь. И он уж точно не собирался останавливаться.

А сейчас он еще и оказался в условиях, когда ему нужно будет найти третью жертву быстро. Не важно, хотел он убить Никиту Антонова или все получилось само собой. Теперь ему следовало задать новый ритм, чтобы убедить окружающих: это обычный маньяк, который действует как раз по тем правилам, которые изучают в академии… Это даже сработало бы, если бы за Барреттами уже не тянулся кровавый след.

Сатурио не хотелось в этом участвовать, не хотелось даже знать правду. Желание осталось только одно: просто отстраниться от всего и позволить другим разобраться с проблемой. А он так не мог, он слишком хорошо понимал, что другие не справятся. И тогда кровь новых жертв будет и на его руках, хотя вряд ли кто-то обвинит его открыто.

Тогда он и обратился к Мире за помощью. Он помнил, как удачно она переделала дронов на «Слепом Прометее», сейчас ему как раз требовалось нечто подобное. Он попросил добавить к бытовым роботам функцию отслеживания — и нападения, если понадобится. Сатурио слишком хорошо понимал: станция огромна, уследить за всеми зонами сразу не получится. Даже роботов для этого будет недостаточно, поэтому кочевник составил список наиболее вероятных жертв, ведь присматривать за «кем угодно» проблематично.

В этот список попал Рино де Бернарди — его полет использовали для уничтожения первого тела, а еще он был на месте обнаружения второго. Каллисто — тоже допустимый вариант, ее самодеятельное расследование наверняка понравилось убийце не больше, чем Сатурио. Плюс к этому — всё нынешнее руководство станции, потому что смерть любого из них неизбежно повлечет за собой волнения.

Ну и конечно, в список вошла Мира. Только вот ей самой Сатурио об этом не сказал, она вряд ли поверила бы. За ней он собирался присматривать лично, пока роботы дежурили на станции. При любом проявлении насилия или упоминании кочевников они должны были послать ему оповещение.

Они со своей задачей справились, программа, созданная Мирой, сработала идеально. Напали все-таки на Каллисто… Когда это случилось, роботы вмешались, а изображение с их камер передалось на личный компьютер Сатурио, и он наконец увидел лицо убийцы.

Он знал… Он все равно вздрогнул, все равно чуть не уронил компьютер, когда обнаружил, кто напал на Каллисто. И все же в глубине души он знал с самого начала, он подозревал еще на прошлых станциях, просто не признавался в этом даже себе, чтобы ненароком не произнести имя при очередном допросе отца.

Но теперь, когда на экране мелькнуло бледное, тонкое лицо Умбрении, шока не было. Конечно, это она… Это ведь на самом деле не мог быть кто-то другой, просто принимать такую реальность оказалось слишком больно.

Сатурио по-своему спасло то, что сейчас не было времени на сантименты. Ничего ведь еще не закончилось! Каллисто никогда не справилась бы с кочевницей, но Мира настроила роботов не только на наблюдение. Они вмешались, сначала ослепили Умбрению ярким светом, потом послали в ее сторону электрические заряды. Это не могло убить ее, но могло задержать — и дарило ее жертве последний робкий шанс на жизнь, если жертва окажется достаточно умна.

А в это время Сатурио уже спешил туда, в зал, которому все равно предстояло стать местом охоты, но уже на совсем другую цель. По пути он отправил сообщение отцу, он понимал, что не справится с чем-то настолько грандиозным в одиночку.

Он ожидал, что Отто не поверит ему, начнет сомневаться, требовать доказательства… А отец неожиданно принял это легче и быстрее, чем сам Сатурио. Вот и как такое понимать? Все всё знали, но предпочитали молчать, потому что иначе пришлось бы действовать?

Не важно. Прошлое они уже не перепишут, им бы разобраться с настоящим!

Они с отцом добрались до зала почти одновременно. Отто привел с собой других кочевников, и это к лучшему: нечто настолько серьезное нужно решать в присутствии всех членов семьи. Правда, не было мамы… Тоже хорошо, хотя Сатурио понятия не имел, как отец этого добился, добровольно она бы в стороне не осталась. Возможно, он вообще ничего не сказал ей, и тогда будет скандал, обязательно — но до этого момента еще нужно дожить.

Если бы все это время Каллисто находилась с Умбренией наедине, она бы давно была мертва, но роботы все-таки помогли. Они не причинили кочевнице никакого вреда, не смогли просто, и к моменту, когда явились остальные Барретты, все машины были уничтожены. Однако свою основную функцию эти игрушки выполнили: они отвлекали убийцу достаточно долго, чтобы Каллисто успела отползти в сторону, укрыться в кабине одного из грузовых транспортов.

А теперь Умбрении стало не до нее. Она замерла среди разбитых роботов, наблюдая за внезапно появившейся семьей настороженными, хищными глазами. Она была смущена, она такого не ожидала, однако стыда она не испытывала, вины — тоже. Пожалуй, она давно уже готовилась к тому, что ее тайна всплывет на поверхность… С момента, когда перестала сопротивляться звериным инстинктам, когда позволила себе сорваться.

Поэтому теперь она не пыталась изобразить невинную овечку или удрать, она знала, что никуда не денется с космической станции. Она выпрямилась, скрестила руки на груди, насмешливо наблюдая за остальными кочевниками. Вроде как она была одна против всех, но за Умбренией осталось колоссальное преимущество: только она была абсолютно уверена в себе.

По остальным же это открытие ударило слишком неожиданно и больно. Отец держался лучше всего, и кому-то другому он показался бы невозмутимым — истинный холодный профессионал, контролирующий всё и всех. Но Сатурио слышал, как бьется его сердце, видел испарину, проступившую на лбу Отто. На самом деле отцу не все равно, он понимает, что добром эта история уже не кончится… и, каким бы профессионалом он ни был, он все равно не забудет, что перед ним сейчас стоит дочь.

Но если он хоть как-то справлялся, то с остальными кочевниками все было куда сложнее. Антифо напрягся, он то сжимал, то разжимал кулаки. Он сейчас опасней всего: он всегда был близок с Умбренией, да он и сам человеколюбием не отличается… Он не напал бы на людей просто так, но теперь, когда это сделала его «модель для подражания», он был способен на что угодно.

Близнецы растерянно переглядывались, будто стараясь найти друг у друга правильный ответ. Дельфиум, возможно, при иных обстоятельствах и мог бы поддержать Умбрению… Но сейчас не сможет. Его брат, покладистый в иное время, явно возмущен этим. Да и Дельфиум не настолько поддается инстинктам — он был против убийства Гюрзы, это чувствовалось. Другое дело, что эти двое вряд ли сумеют напасть на сестру с должной решимостью, а значит, они станут бесполезны.

Тодорус злится, это видно. Он точно не симпатизирует Умбрении, такая звериная жестокость его наверняка оскорбляет. Но он все равно любит сестру, и с кем-то другим он уже начал бы драку без раздумий, а теперь… Он ждет приказа, и приказу он подчинится.

Бруция боится. Она растеряна, как и другие, но только в ее случае эта растерянность оборачивается какой-то наивной детской обидой и непониманием. Сатурио видел, что она смотрит на него чаще, чем на Умбрению и отца. Он прекрасно знал, что она как раз любит его больше — так, пожалуй, во многих семьях на Земле самый младший ребенок хвостиком бегает за самым старшим. Ей кажется, что он знает ответы на все вопросы, он все может исправить. Поэтому теперь она ждала от него поддержки, а он понятия не имел, что ей сказать.

И хорошо, что слово взял отец. Он никогда не стремился переложить ответственность на кого-то другого, как бы плохо ему ни было. Еще с тех пор, как они были детьми, он привык закрывать их собой. Вот и сейчас он вышел вперед, а кочевники остались за его спиной.

— Неужели это нельзя было остановить? — устало спросил он.

— Не знаю, — пожала плечами Умбрения. — Может, и можно было.

— Но ты не пробовала?

— Я думала об этом. А потом поняла, что не хочу пробовать. Зачем? Я проверила, что почувствую, если сделаю это… И я почувствовала удовольствие.

— Животное удовольствие, — уточнил Отто.

— Большее, чем я испытывала от всего остального. Чему я должна была радоваться? Тому, что я хорошая девочка, которая служит людям? Тем самым, для которых я «лысый уродец» и «мутантское отродье»? Так себе радость!

— Ты прекрасно знаешь, что так к кочевникам относятся не все.

— Ну да. Но мне плевать и на плохих, и на хороших. Для меня значение имело только то, что чувствую я. И я хочу жить ради радости, а не служения!

Сатурио видел, что спор катится не туда. И плохо это было не потому, что не могло усмирить Умбрению, а потому, что вселяло новые сомнения в других кочевников. Умбрения это понимала — она не дура, она не стала бы болтать ради звука собственного голоса.

К счастью, отец тоже разобрался, что происходит, он окинул старшую дочь укоризненным взглядом:

— Я понял, что важно для тебя. Причем важно достаточно давно, никакие слова тебя уже не переубедят. Но скажи мне вот что… Каким ты теперь видишь свое будущее?

— Я не размышляла о нем, — признала Умбрения. — Точнее, размышляла, но мне казалось, что я контролирую его лучше. Не пойми меня неправильно, семья для меня важна. Поэтому я и хотела разыграть эту фишку с серийным убийцей… Чтобы вы искали его, а я искала вместе с вами.

— Поэтому ты и убивала только женщин? — спросил Сатурио. — Чтобы наиболее вероятным подозреваемым стал мужчина?

— Ну да. А что, это не сработало? Даже папа никогда не думал, что за этим стоит женщина!

— Ты права, — все так же невозмутимо кивнул Отто. — Я не подозревал женщину и не подозревал тебя, хотя и подозревал твоих братьев. Я предполагал, что секс играет такую же роль, как насилие, а он не играл никакой роли вообще. Но теперь все открылось, и нам нужно понять, что делать дальше.

— А какие варианты? Для вас — убить меня или запереть, чтобы кто-то другой потом попытался убить. Скорее всего, ты, папа.

— Даже так?

— Именно, — подтвердила Умбрения. — Потому что ты прекрасно знаешь: я могу повлиять на младших, да и буду это делать. Ну а если они выберут меня… Ты просто не удержишь власть. Для тебя существует скорее иллюзия выбора, чем настоящий выбор.

— Поэтому я и спросил, есть ли какие-то предложения у тебя.

— Мои предложения ты не примешь, это уже ясно. Есть скорее мое видение реальности. Я не откажусь от чувства свежей крови… Ты даже не понимаешь, какое это удовольствие — да ты и не поймешь… Но для того, чтобы чувствовать это наслаждение, мне не обязательно убивать. Тех, предыдущих, я убила скорее чтобы сохранить свою тайну. Если это делать не обязательно — им не обязательно умирать.

— Вряд ли они воспримут пытки как благо.

— А кто их спрашивать будет? Я не утратила связь с реальностью, я помню, где мы, помню, какую роль играет численность населения… Я не буду нападать на всех. Я даже продолжу работать в полиции, но такой станет новая система наказания: за любое правонарушение преступник будет попадать ко мне. Если отбросить показную добродетель, ты поймешь, что это пойдет станции на благо.

— Авторитарный подход полиции? Маловероятно.

— Я же говорила, что ты вряд ли такое примешь. Но тебе и не нужно… Ты прости, конечно, но ты не сможешь остаться. Пап, не пойми меня неправильно. Я люблю тебя… Правда, люблю! Но я прекрасно знаю, как обстоят дела в нашей семье. Если тебя не станет, остальные могут принять новый порядок, пусть и не сразу. Но если ты останешься в живых, твой авторитет способен перевесить мой. И опять же, я стану твоей приоритетной целью. Так нельзя… Прости.

Она не лгала, и от этого, пожалуй, было хуже всего. Она действительно любила — и отца, и братьев, и сестру. Ей было больно от того, что ей предстояло сделать.

Но себя Умбрения все-таки любила больше, и она понимала: единственный шанс выступить одной против всех и победить — сегодня, когда сомнения слишком велики и помешают ее семье действовать уверенно. Ей ведь не нужно истребить их всех, нужно только, чтобы погиб Отто! И тогда все будет кончено.

Возможно, она попыталась бы вести переговоры и дальше, но появилась третья сторона. Они еще задержались… Однако в том, что они придут, Сатурио не сомневался с самого начала.

Они с Мирой не обсуждали то, оставит она у себя контроль над измененными роботами или нет. Конечно же, оставит. Она получила сообщение о том, что на кого-то напали, тогда же, когда и Сатурио. А задержалась она потому, что направилась не сюда, а к Елене, и на объяснения ушло многовато времени, потому что адмирал как раз ни о чем не догадывалась.

Но теперь она и Мира пришли — да еще в сопровождении вооруженных солдат. От этого вроде как должно было стать лучше, однако Сатурио понимал, что это иллюзия. Они все испортили…

Пока в зале оставались только Барретты и благоразумно помалкивающая Каллисто, это было скорее делом семьи, при котором тот, кто нанесет первый удар, воспринимается как враг. Но появление Елены и солдат напомнило, что есть кочевники — а есть остальные люди. Адмирал стала воплощением теории Умбрении о том, что «одни против других». И с этой точки зрения Отто, чистокровный человек, был чужеродным элементом в семье, которая носила его фамилию.

Умбрения понимала, что лучшей возможности победить у нее не будет никогда. Солдат она не боялась, для них как раз склад оказался отвратительным местом боя: слишком много укрытий для кочевницы, слишком велик риск рикошета. Да и не решились бы они вступить в игру, пока перед ними стояли Барретты. Любое резкое движение — и все может пойти не так… Елена, должно быть, тоже осознавала это, она не отдавала приказ задержать Умбрению.

Именно поэтому кочевница бросилась вперед. Отец и сейчас остался верен себе: он не дрогнул, не отступил, хотя и понимал, что не сможет сопротивляться, никак. Выстрелить он не успеет, а в рукопашном бою у него и шанса нет. Он просто верил своим детям до последнего, он передал свою жизнь в их руки…

И он оказался прав. Умбрения явно надеялась, что замешательство парализует их, однако начало битвы заставило их отбросить сомнения. Близнецы, растерянные до последнего, но при этом стоявшие ближе всех к Умбрении, метнулись ей наперерез. Вряд ли они раздумывали сейчас над философской ролью кочевников в реальности, они просто хотели защитить отца.

Только вот они всегда уступали Умбрении, да и между нападением и защитой есть разница. Они задержали ее, откинули назад, но она хотела этого, она намеренно заставила их отдалиться от отца. А когда они трое оказались в другой части зала, Умбрения атаковала в полную силу.

Она не убила их потому, что не хотела убить. Она прекрасно знала: близнецы внушаемы, их можно будет переманить на свою сторону, если изменятся обстоятельства. Поэтому она просто оглушила их, отшвырнула в зону погрузчиков и снова рванулась вперед.

Следующим на ее пути оказался Антифо. Он как раз мог бы справиться с ней… Должен был! Если и не победить, то оказать серьезное сопротивление, может, даже ранить ее… Во время тренировок они всегда были примерно на одном уровне.

Однако он проиграл, причем проиграл быстро. Он будто хотел этого! Потом, когда все закончится, он наверняка скажет, что так получилось, он запутался, смутился, боялся… Если кто-нибудь вообще спросит. Но сейчас факт оставался фактом: он даже толком не задержал Умбрению.

Она хотела напасть снова, однако замерла, вскрикнула. Сатурио не сразу понял, что ее задержало, а потом догадался: кто-то активировал ошейник, который Умбрению заставили носить после убийства Гюрзы. Отец? Нет, слишком подло для него, он не стал бы…

Это и правда сделал не он, пульт держала в руках Елена Согард. И она, пожалуй, была права в своем решении, она действовала не как член семьи Барреттов, а как адмирал… Она просто серьезно недооценила Умбрению, потому и не смогла предсказать, что на самом деле оказывает им всем медвежью услугу.

Кочевники наделены разным уровнем силы, это не секрет. Может, близнецов ошейник и удержал бы… Но Умбрению только разозлил, она сорвала его одним резким движением когтей — они у нее всегда были особенно острыми и крепкими, индивидуальная особенность, одна из многих, как теперь выяснилось. Но происходящее отвлекло Тодоруса, и когда он повернулся к адмиралу, Умбрения без сомнений напала со спины, ударила быстро, сильно… Сдерживалась ровно настолько, чтобы не убить его сразу, а вот нанести серьезную травму не боялась. Она понимала, что Тодорус не станет ее союзником, не быстро так точно, зато воин он действительно хороший. И она сделала то, что нужно: она расчистила себе путь.

К этому моменту Бруция все-таки заставила отца отойти подальше от центра зала и теперь стояла перед ним, такая же испуганная, сжавшаяся, но не желающая отступать. Она бы все равно проиграла… Но это не имело значения. Сатурио и без того выжидал достаточно долго. Но он ни о чем не жалел: он не хотел, чтобы кочевники набрасывались на Умбрению звериной стаей. Раз уж все сложилось именно так, он должен с этим покончить.

— Не отвлекайся на них, — сказал он, делая шаг вперед. — Ты ведь знаешь, что все в итоге сведется к нам.

— Надо же, кто проснулся, — усмехнулась Умбрения. — Я ожидала от тебя большего.

— Меньшего, скорее. Ты сказала им, что умереть должен только отец. О том, что еще и я, решила промолчать, чтобы не лишиться своего прекрасного тезиса про «кочевники заодно, наши враги — только люди».

— Я надеялась, что ты окажешься умнее.

— Ум здесь ни при чем, — покачал головой Сатурио. — Просто тот мир, в котором хочу жить я, отличается от мира, который пытаешься построить ты. И раз дошло до такого… Выход остался только один, ведь правда?

К ее чести, она не стала ничего отрицать, да и говорить с ним больше не собиралась. Умбрения осталась верна себе: она просто напала.

Они не раз дрались раньше, но только на тренировках. Отец ставил их в пару, потому что считал, что они очень близки по силе, и в этом был прав. Но на тех тренировках Умбрения всегда уступала, и это ее злило, однако изменить она ничего не могла. Сатурио казалось, что ее злость — лучшее доказательство честности.

Но теперь он понял, что все на самом деле было иначе. Гордость требовала от Умбрении победить, осторожность велела не показывать брату свою полную силу просто на всякий случай. Осторожность снова и снова одерживала верх. Поэтому злилась Умбрения не столько из-за своих поражений, сколько из-за веры в то, что могла бы победить, если бы дралась в полную силу.

А сдерживалась она как раз ради такого случая, как сейчас. Она все эти годы допускала, что однажды будет драться со старшим братом насмерть. Она изучала его — и одновременно приучала к мысли, что ее сила и скорость ограничены, можно не напрягаться. Теперь же она позволила себе не сдерживаться, и драка шла по совсем другим правилам.

От этого, пожалуй, было больнее всего… Не от того, что Умбрения оказалась сильным противником и уже успела нанести несколько удачных ударов, это как раз ерунда, Сатурио и не такое выдерживал. Настоящую боль причиняло то, что она очень давно приняла возможность его убить и готовилась к этому. А он даже не догадывался, не думал о таком! Интересно, она хотя бы сомневалась? Мучалась своим выбором? Или просто решила: ну, надо так надо!

Даже если она сомневалась когда-то, сейчас это ее не замедляло. Умбрения была полностью сосредоточена на битве, она не сделала ни единой паузы, не позволила себе ни единого неверного движения. Для такого нужна абсолютная уверенность — и желание убить. Да оно и правильно, наверно… Отец учил их: в серьезную битву нельзя вступать с жалостью к сопернику! Но разве мог он подумать, что однажды такая битва начнется внутри семьи?

Так что было больно, и горько, и обидно… Но со всем этим Сатурио мог справиться. Она решила, что победит за счет эффекта неожиданности и долгой подготовки? Напрасно. В своих интригах Умбрения не учла одну чертовски важную деталь: она на тренировках сдерживалась намеренно, чтобы обмануть ее, а он — просто из любви к сестре.

Сатурио всегда прикладывал ровно столько сил, сколько требовалось для противодействия. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не стремился причинить сестре как можно больше боли, он не верил, что такое способно чему-то научить. Поэтому Умбрения не знала его полную силу точно так же, как он не знал ее, но по другим причинам.

Теперь вот узнала. Если она не сдерживается, с чего должен он? И оказалось, что на ее скорость он способен отвечать еще большей скоростью, что все законы Земли — про массу и силу — работают и здесь. Как бы Умбрения ни готовилась, какой бы хитрой себя ни вообразила, ее старший брат попросту оставался сильнее. Он стал лидером среди кочевников не потому, что она ему поддавалась. Она не могла победить с самого начала.

Это не значит, что ему было просто. Нет, Умбрения все-таки превзошла ожидания… Похоже, та аномалия, которая вызвала психоз, повлияла и на мышцы, может, на внутренние органы тоже, среди кочевников такое встречалось. Да и ярость тоже помогала, это нельзя отрицать. Умбрения использовала любую возможность, чтобы ранить соперника. Сатурио отбрасывал ее в сторону, она возвращалась, рвала мышцы, повредила правый коленный сустав, переломала ребра, осколки пробили легкое… Но все это Сатурио отмечал с холодной сдержанностью профессионала — так, как машина фиксирует повреждения, не впадая из-за них в истерику. Никакая травма все равно не могла причинить такую же боль, как предательство, так что пика он уже достиг.

Умбрении все равно доставалось гораздо больше. Она старалась компенсировать недостаток силы скоростью, вертелась вокруг него, как змея на стероидах, но срабатывало это не всегда. В какой-то момент ей пришлось отстраниться, чтобы вправить выбитое плечо, она то и дело прижимала руку к животу после сильного удара, по ее подбородку струилась кровь, не позволявшая скрыть внутренние повреждения. Ну и конечно, ярость никуда не уходила, ярость разгоралась все сильнее.

Она не просто хотела победить, Умбрения не сомневалась, что должна победить. Мысли не допускала об ином! И то, что Сатурио отказывается погибать, она воспринимала чуть ли не как оскорбление. Значит, она не блефовала… Этой ярости хватит, чтобы убить отца, маму, любого, кто станет у нее на пути… Но иного и не следовало ожидать от той, кто высшее удовольствие находит в уничтожении людей.

Поэтому нужно было заканчивать. Сатурио безошибочно уловил идеальный момент, отбил удар, уклонился от когтей, метивших ему в глаза. Он оказался к сестре ближе, чем за все время драки, он видел уязвимость ее нынешнего положения, он даже занес руку для удара — одного-единственного, способного только убить, иначе уже не получилось бы…

А потом память сыграла против него. Сатурио прекрасно понимал, что перед ним воющее от злости существо, мало чем отличающееся от монстров из Сектора Фобос. Он должен был видеть только то, кем Умбрения стала — а видел и то, кем она была. Маленькую девочку, которая держала его за руку, когда они оба вошли в зал отбора на мутацию. Плакавшую, когда у нее начали выпадать волосы, когда из-за изменений радужки она на несколько дней ослепла. Обнимавшую его, когда сам он из-за судорог подняться не мог.

И когда после очередной тренировки они оба пытались прийти в себя, отплевываясь кровью, Умбрения спрашивала:

— Ты ведь меня не оставишь, раз все остальные нас бросили?

— Никогда, — отвечал он, хотя отвечать с треснувшей челюстью было больно до хрипоты.

Одна из его семьи — но при этом единственная его сестра по крови. Одно из его первых воспоминаний — миг, когда он берет ее на руки. И он знал, что атакующее его создание — уже не она. И что он должен ее убить. И что так будет правильно, она освободила его от предыдущих обещаний, когда позволила себе стать бешеным животным. Он обязан ударить, сейчас, покончить со всем и только потом горевать… Но он так и не смог.

А она смогла.

Пауза с его стороны была недолгой, секунда, две, не больше, однако Умбрении этого оказалось достаточно. Она ударила его костяшками пальцев по горлу, лишая воздуха, замедляя болью. А когда он утратил удачную позицию для нападения, сестра нырнула под его руку, оказалась за спиной, и она как раз ни в чем не сомневалась. Она вложила в эту атаку всю силу, на которую была способна.

Раздался оглушительный грохот… По крайней мере, так показалось Сатурио, потому что для него это был один из тех звуков, которые меняют реальность — так раскалывается планета после катастрофы, так разрушается в космосе корабль, забирая с собой всю жизнь. Кочевник подозревал, что для окружающих этот звук был тихим, едва уловимым. Но какая ему разница, чем звук был для окружающих? Все сводилось лишь к Сатурио — и сестре, которая только что сломала ему позвоночник.

Он не верил до последнего. Удар отбросил его в сторону, оставил лежащим у стены, и Сатурио надеялся, что все не так уж плохо, его просто оглушило, Умбрения ведь не могла, она должна была заметить, что он ее пощадил, она бы не стала…

Она, конечно, заметила. Но вместо того, чтобы распускать слезы радости, она отреагировала так, как и полагалось воину: использовала ошибку врага против него. Разве не этому ее учил сам Сатурио?

Он уже не мог подняться. Какое там! Он ничего ниже пояса не чувствовал… Это не могло убить его, и он даже допускал, что сумел бы восстановиться без протезов — если бы Умбрения ему позволила. Но она даже не собиралась, она оказалась над ним через миг, и в этом она тоже была права: иначе ее отвлекла бы Бруция или солдаты.

Но теперь сестра стояла прямо над ним, и остальные не решались напасть. Они, похоже, верили, что она сейчас будет диктовать какие-то условия, она его пощадит… Напрасно. Сатурио смотрел ей в глаза и понимал: она не повторит его ошибку. Умбрения не была равнодушна, она сожалела, и она будет грустить… Но все это ее не остановит. Она готова была поступить правильно, устранить главного соперника, может, даже отступить сейчас, а за отцом вернуться позже. И она найдет способ его убить, теперь уже никто ей не помешает. Она поступила очень грамотно: устранила главные угрозы, оставив рядом с собой лишь досадные мелочи.

— Значит, все? — криво усмехнулся Сатурио, чувствуя горечь крови во рту.

— Прости, — кивнула она.

Теперь уже руку для удара занесла она — и она так и не отступила.

Их было двое — тех, кто услышал тонкий, едва уловимый гул. В иных обстоятельствах его уловили бы и другие, да все кочевники так точно! Но теперь многие из них оказались без сознания, Бруция дрожала от ужаса и, похоже, утратила связь с реальностью, Сатурио был слишком серьезно ранен, Мира не бралась сказать, как он вообще сохраняет сознание после такого удара!

А вот сама Мира этот звук не упустила даже среди общего напряжения, испуганного шепота, шума оборудования станции. Слишком уж специфическим он был: серебряная песня металла, рассекающего пространство.

Не упустила это и Умбрения. Она, похоже, готовилась к тому, что произошло сегодня, очень давно. Поэтому даже необходимость убить собственного брата ее не шокировала, она знала, что победой над ним ее борьба за выживание не закончится, поэтому она не собиралась расслабляться.

Она перехватила металлическую спицу, летевшую прямо ей в шею, в воздухе за секунду до того, как оружие достигло цели — той самой рукой, которой собиралась добить Сатурио, так что атака, даже сорвавшаяся, все равно не была бесполезной.

Вот теперь удивление все-таки пробилось через ярость Умбрении, стоило ей только понять, что именно она держит. Сначала она посмотрела на металлическую спицу, потом — в ту сторону, с которой прилетело оружие.

— Ты что, вообще не умираешь?! — не выдержала она.

Гюрза больше не собирался таиться, но и единственной дверью он, конечно же, не воспользовался. Он пока оставался у самого потолка — прошел по сложенному крану на одном из ремонтных транспортов, устроился на самом краю, как гигантский черный ворон.

Он был настоящим… Не мог быть — и был. Как будто ничего не случилось и не было той страшной расправы! Гюрза даже не казался раненым или выздоравливающим после чудовищной травмы. Он как будто шагнул сюда прямо из дня, в котором он еще существовал, благополучно пропустив собственную смерть.

Он и теперь не выглядел ни напуганным, ни разозленным, ни пораженным открывшимся перед ним зрелищем грандиозного предательства. На разгромленное семейство Барреттов он смотрел так, как взрослые обычно наблюдают за представлением для маленьких детей: ничего особо интересного, но пересидеть надо.

— Вы все-таки заставили меня совершить героическое появление, — вздохнул он. — Какая удивительная пошлость…

Было столько вопросов… Целый ураган вопросов, которые кружились в голове, будто отталкивая друг друга, опережая, желая прозвучать — но Мира знала, что сейчас для них не время.

Ничего еще по-настоящему не закончилось, потому что Умбрения, хоть и не ждала появления нового могущественного врага, сориентировалась мгновенно. Сатурио успел потрепать ее, а сейчас перед ней оказался тот, кто однажды победил его. Умбрении пришлось идти на отчаянные меры: Мира даже издалека видела, как быстро и умело кочевница перекрыла кровоточащие раны изоляционными повязками, как сделала себе два укола подряд. Скорее всего, стимулятор и обезболивающее. Вряд ли Умбрении хотелось это делать, она понимала, какую цену придется заплатить в долгосрочной перспективе.

Так до любой долгосрочной перспективы нужно сначала дожить! И теперь кочевница сделала все, чтобы вернуть себе полную силу, пусть даже на время.

Она метнула спицу обратно в Гюрзу, но он, конечно же, легко уклонился. Умбрения и не рассчитывала попасть, она просто хотела показать ему, что отступать не собирается.

— И что теперь? — насмешливо поинтересовалась она.

— Сама-то как думаешь? — Гюрза посмотрел на нее с очищенным от любых эмоций любопытством, которое в зале, залитом кровью, смотрелось даже оскорбительным. — Ты прекрасно знала, что произошло с теми, кто пытался меня убить. Без единого исключения, даже твой брат потрудился умереть, прежде чем был помилован. Какие могут быть варианты?

— Ты действительно надеешься меня убить? Просто потому, что когда-то победил это ничтожество? — Умбрения кивнула на брата, остававшегося пока у ее ног. Судя по его движениям, она серьезно повредила ему позвоночник, Сатурио не мог не то что снова напасть на нее, даже в сторону отползти!

Ее насмешка была вполне оправданной. Мира понятия не имела, как Гюрзе когда-то удалось одержать верх над старшим из кочевников, но подозревала, что немалую роль там сыграло стечение обстоятельств. Сатурио просто был не готов — а Умбрения готова, она знает больше. Да и потом, Мира прекрасно понимала, что безумие приносит кочевникам дополнительную силу.

Поэтому у Гюрзы и шансов не было против нее… Но он, похоже, знал об этом, он все так же сидел на металлической балке, уверенно и расслабленно, идеально удерживая баланс. Он не пытался ни спрыгнуть вниз и начать бой, ни убежать. Да оно и понятно: если бы он хотел спастись, он бы и вовсе не показывался здесь! А он не позволил Сатурио умереть… И что, его план заканчивался на этом?

Но если Мире ситуация казалась безнадежной, то серийный убийца оставался невозмутим.

— Я не говорил, что убью тебя. В принципе, мог бы, но слишком хлопотно даже пытаться: в любой момент у твоей родни может полыхнуть в зоне обожания, и они попытаются тебя защитить, даже зная, что ты их потом сожрешь. А мне нужно гарантированно тебя устранить, ты мне мешаешь. Да и опять же — оставишь в живых одного человека, пытавшегося меня убить, и остальные начнут пытаться, решат, что можно… Такое нужно пресекать сразу.

Он достал из-за пояса нож с широким длинным лезвием. Самый обычный нож, без сложных технологий, без скрытых функций. Гюрза даже не попытался метнуть его в Умбрению, он пока просто играл с оружием, разбивая зеркальной поверхностью свет на десятки разноцветных бликов.

— Серьезно? — хмыкнула Умбрения. — Ты собираешься убить меня этим? Или заболтать до смерти? Со вторым больше шансов, ты уже начал!

Она думала, что все просчитала… Но она ведь не знала правду!

А вот Мира начинала понимать. Она почувствовала, как напряжение нарастает, как мышцы невольно сжимаются, будто стараясь создать каменный кокон вокруг ее души. Она убеждала себя, что Гюрза не станет втягивать ее в это, он не посмеет, он вообще ничего не знает…

Напрасно. Наивно. Все стало ясно, когда он посмотрел ей прямо в глаза. Он ничего не сказал, но это было и не нужно, они поняли друг друга.

Мира почувствовала, как на глазах проступают слезы, делающие мир мутным и темным, как разгоняется перепуганное сердце. Она отчаянно затрясла головой, немало удивив этим стоявших рядом солдат.

— Нет! — выпалила она. — Пожалуйста, не заставляй меня!

Она ожидала, что он посмеется над ней или начнет угрожать. Но Гюрза чуть ли не впервые за время их знакомства позволил себе показать… сочувствие? Мира не была уверена, что истолковала выражение его лица правильно. Он, по крайней мере, не издевался, и говорить он продолжил негромко и спокойно.

— Я не собирался.

— Ты давно уже шантажировал меня этим!

— Шантажировать я планировал и дальше. Мне гораздо выгоднее держать тебя на этом поводке, чем разрывать поводок раз и навсегда. Поверь, если бы был другой выход, я бы использовал его. Но выхода нет.

Паника нарастала. Сердце билось настолько быстро, что это казалось невозможным, и Мира понятия не имела, сколько оно так продержится, прежде чем разорвется. Становилось трудно дышать, мысли путались, и слезы еще эти дурацкие отказывались отступать…

Она понимала неизбежность собственного будущего — и все равно сопротивлялась.

— Это тоже не выход! — настаивала Мира. — Никто не тушит пожар ядерным взрывом! Ты создашь куда большую проблему, разве ты не понимаешь?!

— Я все прекрасно понимаю.

— Ее можно уничтожить другими способами! Отследить, устроить ловушку… Ты сможешь, она от тебя не уйдет!

— Все, что потребует времени и преследования, — не вариант, — покачал головой Гюрза. — Она безумна и при этом умна. Слишком опасное сочетание. Если не убить ее сейчас, мы не воскресим уничтоженных ею в последующем людей. А теперь, когда она знает, что я жив и рано или поздно загоню ее в угол, она не будет просто существовать. Она бросит последние усилия на то, чтобы погубить станцию. Если она не будет жить — никто не будет.

— Но то, что ты выпускаешь, страшнее, чем она!

— Мира. Время.

Время действительно истекало: пока что Умбрения пыталась понять, что происходит, она опасалась Гюрзу и не решалась атаковать. Но она уже не раз показывала, что ориентируется быстро. Если она сейчас нападет… Шанса осуществить план Гюрзы не будет.

Так ведь это разрушительный план, дурацкий, запретный! Гюрза думает, что понимает, к каким последствиям это приведет, но он не знает и половины!

Паника захлестывала Миру волной, она пыталась доказать Гюрзе самое главное:

— Я не могу, я просто не могу, это же смерть для меня!

— Ты не умрешь. Я не позволю.

— Ты не понимаешь, что начнется, когда оно освободится…

— Этим займусь я, — просто сказал он. — Тем, что будет дальше. Твоя задача — сделать первый шаг. Я тебе обещаю, Мира, что я тебя верну.

И Мира поверила ему. Взяла и поверила, отстранившись от того, что это нелепое обещание, которое невозможно осуществить. Гюрза ведь уже совершал невозможное! В чем вообще сомневаться, если он и выжить-то не мог, а он жив?

Да и потом, после первого шага от Миры уже ничего не будет зависеть…

Он бросил ей нож, сверкнувший в воздухе издевательски ярко. Мира поймала оружие, а потом сделала все очень быстро, не давая себе ни единой возможности передумать.

Умбрения напряглась. Ухмыляться она не прекратила, но и не позволила себе отмахнуться от угрозы. Она, похоже, ожидала, что Мира владеет какой-то тайной техникой боя, о которой знает только Гюрза, и сейчас все-таки будет драка…

Но Мира даже не собиралась на нее нападать, она развернула оружие лезвием к себе. Вдох, выдох — и она вогнала нож в собственную грудь.

Отто Барретт следил за темой кочевников с самого начала, до того, как это коснулось его лично. Он прекрасно видел, что происходит. Для публики рекламщики писали красивые статьи о том, что это следующий шаг эволюции, что человек теперь покорит космос, и вообще все на свете… Но эти словесные кружева Отто не волновали, он наблюдал за сутью — и суть его тревожила.

Он прекрасно видел, что в лабораториях создается оружие. Даже если не все организаторы проекта это понимали. Он на своем веку повидал достаточно ученых, чтобы понимать: их фанатичная одержимость прогрессом ослепляет. А если они совершают преступление, сами того не понимая, разве это их оправдывает?

Отто был не из тех, кто оскорбленно молчит или сердито бубнит на кухне. Он открыто выступил против создания кочевников, вполне логично указывая, что дети, которых в это втянули, просто не могли согласиться на такое. Но он, конечно же, не выдержал борьбы со стаей юристов, которые забросали его подписанными родителями документами.

— Но ведь ребенок — это не имущество, которым родитель может распоряжаться! — пытался доказать Отто. — Разве это выбор во благо?

Его голос без труда заглушили, слишком много средств уже было вложено в этот проект, слишком высоки оказались ожидания. Кого-то другого заставили бы замолчать иным способом, но Отто уже заработал определенную репутацию, у него были влиятельные друзья, на него просто боялись давить.

Он мог смириться с поражением… Он ожидал, что поражение — это худшее, что его ждет. Он на всю жизнь запомнил свой шок, когда узнал, что его племянники стали частью программы.

Он чуть не убил сестру в день, когда выяснил, что́ она сделала. Отто до сих пор не представлял, каким чудом сдержался. Но в выражениях не стеснялся, и она наверняка узнала о себе много нового.

Это, конечно же, ничего не изменило. Сестра смотрела на него тупыми водянистыми глазами и все повторяла:

— А что такого? Мы все равно большую часть времени проводим в космосе, им так лучше будет! И вообще, ты никогда не уважал мое мнение!

— Хотела обозначить мнение — себя бы на эксперименты сдала! За что ты так с ними?!

Она его не поняла, а отменить что-либо и вовсе было поздно. Отто все еще приходил в себя, пытался понять, что делать, когда ему позвонили и предложили стать одним из преподавателей в школе для кочевников.

Тогда он со всей обреченностью понял: не сестра виновата в том, что случилось с этими детьми. Он виноват. К ней бы никто не обратился, если бы они не были родственниками… Его ведь предупреждали, что заставят замолчать! Но Отто думал, что угрожать начнут именно ему, а такого он не боялся никогда. Он больше волновался за Амину, однако жена не простила бы его, если бы из-за нее он отказался от собственных ценностей.

Теперь же его заставили отказаться. Преподаватель не может критиковать программу, на которую подписался. Ну а резкая перемена точки зрения обесценит все, о чем он говорил раньше, и это куда лучше, чем молчание!

Ему было нелегко согласиться на это, и все-таки другого пути Отто не видел. Дети не виноваты в том, что произошло… Своих у него никогда не было, поэтому мальчик и девочка, смотревшие на него с бесконечным доверием, имели для него огромное значение.

Теперь он знал о кочевниках куда больше, получил доступ к секретным данным… И убедился, что был прав с самого начала. Не следовало этого делать, возможная выгода не оправдывала риск. Причем Отто понял, что они совершили ошибку, до того, как к чертям полетела основная программа.

В момент, когда потеря контроля над мутацией еще не стала очевидной, когда проект пребывал в своем расцвете, появились дополнительные программы по созданию «особых» кочевников. Их тоже прикрыли лозунгами заботы о человечестве, но любой, кто наделен хотя бы основами критического мышления, не упустил бы тот факт, что деньги на эти программы выделили крупные корпорации с очень непростой специализацией.

Одним нужны были идеальные солдаты — но этого следовало ожидать. Слишком предсказуемая цель, слишком выгодная тема. Кочевники как таковые могли подойти на эту роль, но никому не хотелось рисковать. Поэтому были оборудованы отдельные лаборатории, обеспечивавшие во время мутации аномальное развитие мышц, отличное здоровье, повышенную скорость и ловкость. И все это действительно было, но у более чем шестидесяти процентов испытуемых началась задержка умственного развития. В итоге они получили очень сильных и очень тупых солдат. На их работу куда выгоднее было назначать роботов, и проект закрыли.

Были те, кому хотелось как раз обратного: стимулировать развитие головного мозга. Раз уж начались эксперименты на людях, почему бы не сунуться и в эту сферу жизни? Природа дарит гениев слишком редко, значит, нужно наштамповать самостоятельно! Результат оказался даже хуже, чем с солдатами: выживаемость детей составила меньше десяти процентов.

Ну и конечно, были ликвидаторы. Провал настолько грандиозный, что на сокрытие эксперимента было потрачено намного больше, чем на сам эксперимент. Это исследование спонсировали высокотехнологичные компании, люди, которые занимались кораблестроением и обслуживанием космических станций. Все они прекрасно знали, что порой сохранение сложнейшего оборудования во время боя или катастрофы зависит от того, насколько быстро и качественно удается провести ремонт. Но как это сделать, когда все вокруг горит и взрывается? А в космосе как, если даже лучшие из скафандров серьезно сковывают движения?

В большинстве случаев внешний и особо опасный ремонт поручали роботам, но был и подвох — куда же без него? Робота нужно программировать. Робота нужно обеспечивать дополнительной броней, в зависимости от условий. Порой для ремонта требуется особый вид дронов, очень дорогой, такой просто так на складе хранить никто не будет!

Но что, если удастся создать универсального инженера? Того, кто все умеет и сам принимает решения. А главное, того, кто может шагнуть хоть в огонь, хоть в открытый космос, если это необходимо. Для такого требовался человек со способностью к предельно быстрому восстановлению и по меньшей мере сохранным интеллектом, а лучше — усовершенствованным.

Отто не нужно было становиться ученым, чтобы определить: это невозможно. Да и настоящие ученые, стоящие за созданием кочевников, наверняка все понимали. Но уж очень большие деньги замаячили на горизонте. Такие, которые многим из них казались фантастикой — и стали достаточной причиной для полного устранения собственной совести.

Проект получил название «Ликвидаторы уязвимостей». Всю информацию по нему засекретили, и Отто, как ни старался, смог узнать не так уж много. Родители, которые подписывали согласие на участие детей в закрытом эксперименте, получали дополнительное вознаграждение. Скорее всего, им еще и обещали, что их отпрыски станут супергероями и безусловно счастливыми людьми… Но каким идиотом нужно быть, чтобы поверить в такое? Благую цель не скрывают так отчаянно и редко когда оплачивают настолько хорошо!

К сожалению, кое-кого это не смутило. Для них дети стали отличным товаром: достались бесплатно, ушли за деньги! Отто убедился, что никто из его подопечных в этот ад не попал, больше он ничего сделать не мог.

Ну а через несколько лет программа ликвидаторов с треском провалилась. Удивило это разве что тех, кто ее спонсировал. Научный отдел догадывался о правде с самого начала, но решил рискнуть — вдруг получится? Не своими же жизнями рисковали, в конце концов!

Кое-чего они все-таки добились. Участники эксперимента действительно оказались наделены аномальной живучестью. Насколько удалось узнать Отто, у них получалось даже выходить в открытый космос без специального оборудования.

Но на этом достижения заканчивались. Главной целью было не создание кочевников, которые будут ползать по обшивке корабля, как тараканы, а разумных сотрудников, способных провести сложный ремонт. Только вот с разумом у ликвидаторов были проблемы: когда организм задействовал «аварийную» систему выживания, развитый мозг просто отключался, и кочевник становился не умнее дикого зверя.

Если бы они в результате эксперимента впали в ярость раз и навсегда, финал бы получился трагичным, но предсказуемым: им бы обеспечили «внезапно наступившую смерть от естественных причин». Однако в период, когда организм пребывал в комфортных условиях, ликвидаторы сохраняли абсолютно нормальный интеллект и свою прежнюю личность. Они были даже более психически стабильны, чем обычные кочевники — и совершенно неконтролируемы при использовании дара. Печальная, веками известная история Джекила и Хайда.

Ликвидаторы оказались в серой зоне — и этически, и юридически. Они не совершили ни одного преступления, не успели просто. При этом они были смертельно опасны, о таком все знали. И вообще, как их судить, если они убьют кого-то в приступе слепой ярости? Они будут считаться преступниками, подлежащими наказанию, или больными людьми, нуждающимися в лечении?

После долгих споров им официально запретили использовать свои способности, но разрешили вернуться к нормальной жизни. При этом от них требовалось на каждой станции предупреждать руководство о том, что они не простые кочевники, носить маячок, раз в неделю беседовать с психологом… Словом, набрался целый список мелочей, намекавший, что им действительно позволят жить дальше. Но Отто уже тогда сказал Амине, что это показуха, что никто не разрешит живому оружию остаться без присмотра, и в который раз оказался прав.

Ликвидаторов изначально было немного, а в последующие годы и они умерли. Случайно, разумеется. Кто-то оказался под сверхмощным прессом. Кто-то сгорел в аварии. Кто-то просто исчез, а потом на станции для переработки мусора были обнаружены его изуродованные останки. И никакая живучесть не защитила ликвидаторов: казалось, судьба подобрала эти случайности так, чтобы справиться даже с ними, они ведь не были бессмертны!

Судьба. Конечно же.

Отто в ту пору сочувствовал им, однако в глубине души принимал тот факт, что ликвидаторы не должны существовать. Они не виноваты, им просто не повезло. Но смерть — часть этого невезения, а не вина окружающих. Потому что, если оставить их в живых, трагедию долго ждать не придется. Не важно, злые они или добрые, хотят они нападать или нет. Они могут в любой момент получить серьезную травму — и тогда улыбающаяся оболочка порвется, на свободу вырвется чудовище, которое очень тяжело остановить. Поэтому, когда сотрудникам проекта разослали письмо о том, что ликвидаторы полностью уничтожены, Отто вздохнул с облегчением.

Но, очевидно, не все… Вряд ли это было просто, да и не могло быть, но как же идеально все провернули! У него и в мыслях не было, что Мира относится к этим тварям. Внешне ликвидаторы не отличались от обычных кочевников, но она явно сделала пластическую операцию, да еще и не одну: изменила цвет глаз, нарастила волосы. Кожу оставила прежней, но на фоне других перемен болезненная бледность кочевников казалась вполне естественной для человека, который большую часть жизни провел на станциях.

Конечно же, все это было незаконно, иначе многие кочевники не вылезали бы из кабинетов пластических хирургов. Нет, им полагалось оставаться другими, своей внешностью предупреждать о возможной угрозе, а уж ликвидаторам — тем более! Но и убийства ликвидаторов, замаскированные под несчастные случаи, тоже на соблюдение закона не тянули.

Мира явно организовала все не сама, ей помогли. Но какая теперь разница? Девчонка очень хотела жить, и она сделала для этого все возможное. Она грамотно использовала блестящее образование, которое получили все ликвидаторы, чтобы притвориться бортовым инженером. Она отлично сдерживалась, она уже не раз оказывалась в смертельной опасности, но никогда не использовала свои способности, знала, к чему это может привести… Она бы могла продержаться так много лет, если бы не нападение Умбрении!

И все-таки Гюрза знал… Как? Отто, посвятивший значительную часть жизни работе с кочевниками, это упустил, да и сами кочевники, которые себе подобных вроде как за версту чуяли, тоже, а он понял! Отто упрямо отталкивал от себя мысль о том, что этот кровавый псих все-таки не человек, но она возвращалась снова и снова.

Хотя какая разница? Сейчас важно не это, важно, что прямо перед ними оказалась хищная тварь, которой невозможно управлять!

Отто не знал, как к этому относиться. Всего секунду назад, когда смерть угрожала Сатурио, он готов был на все, лишь бы спасти сына! Но вот опасность для кочевника миновала, осталась лишь смертельная угроза для Умбрении. И Отто поймал себя на том, что, несмотря на все ее поступки, желание убить его и безнадежность будущего, он все равно не готов к гибели собственной дочери.

Но ликвидатора его мнение вполне предсказуемо не интересовало. Эта тварь появилась мгновенно, через секунду после того, как Мира получила смертельное ранение, и сразу напала. На Умбрению напала, совсем как дрессированный зверь! Может, это какой-то особый вид ликвидатора, поддающийся контролю?..

Нет, тоже иллюзия. Просто Гюрза все рассчитал верно: он видел, что ближе всех к Мире стоит сейчас Умбрения, явно готовая к бою. И когда ликвидатор пробудится, да еще и с раной в груди, она вряд ли будет помнить о том, что нанесла эту рану сама. Она воспримет боль как вызов и нападет на ту, кто этот вызов якобы бросил.

Мира теперь двигалась иначе — не так, как человек, и даже не как кочевник. Отто хотелось сравнить это исключительно с движениями животного, однако и такое описание стало бы неверным. Она будто всегда знала, что нужно делать, она реагировала на атаку противницы в момент, когда Умбрения только начинала движение. И в этот миг лицо Миры было куда менее безумным, чем у кочевницы. Она была насторожена, она скалила зубы совсем по-звериному, однако она все равно оставалась зверем обороняющимся.

И если с Сатурио Умбрения справлялась неплохо с самого начала, то ликвидатору сразу же начала проигрывать. Не потому, что поддалась страху, и даже не из-за ран или усталости — это она пока устранила стимулятором. Она не допустила ни одной ошибки как воин, Отто прекрасно это видел.

Она просто не знала, как сражаться с ликвидатором — и никто не знал. Мира использовала странное сочетание звериной ловкости и приемов, которым обучали всех кочевников. Она делала то, что нужно, и оставалась непредсказуемой. Она не ненавидела соперницу, даже, кажется, не злилась на нее. Она просто верила, что должна убить, и убивала.

Умбрения, такая уверенная всего пару минут назад, начала отступать, отдаляться — явно без какого-то плана, вынужденно. Она теперь не убить пыталась, а защититься, только помогало это плохо, потому что ран на ее теле появлялось все больше. Ликвидатор атаковала, потом отступала — а кочевница получала очередной порез, сломанную кость, раздробленные мышцы… Убедившись, что не сможет убить быстро, Мира ее выматывала, а сама она вряд ли знала, что такое усталость.

— Да вмешайтесь же вы! — не выдержал Отто, глядя на солдат. — Остановите ее! Это приказ!

— Отставить, — жестко велела Елена. — Никакого вмешательства.

— Мудрое решение, — прокомментировал с высоты Гюрза. — Как только вы в нее пальнете, вы станете приоритетными мишенями. Будет мясо.

Он был прав, да и Елена тоже, а Отто все равно злился… На них, на себя и на весь белый свет. Да, они думали сейчас лишь об устранении опасности. Но разве они забыли, что эта опасность — по-прежнему его дочь? Или это перестало иметь значение?

Если бы речь шла о ком-то другом, другом отце, другой дочери, Отто с легким презрением сказал бы, что долг важнее всего, и раз она сама нарвалась — нечего жалеть! Однако теперь, когда это стало частью истории его семьи, до холодных решений ему было бесконечно далеко…

Он знал, что Умбрению нельзя спасти. С ней нельзя примириться. Дело даже не в том, что она убьет его — она убьет еще и Сатурио, этого Отто не допустил бы никогда! Он, конечно же, говорил, что всех детей любит одинаково, просто потому что родителям положено так говорить. Но хотя бы с самим собой он мог оставаться честен: старший сын был ему дороже остальных.

Однако при этом он знал и то, что Умбрению нельзя убивать, нужно придумать другое решение, как-нибудь справиться… И, если солдаты на это не решаются, поможет он!

Отто выхватил из-за пояса малый разрывной снаряд, предназначенный в первую очередь для устранения баррикад, и крикнул:

— Лови!

Умбрения его не подвела, она среагировала мгновенно. Она не просто перехватила снаряд на лету, она тут же закрепила его на протянувшейся к ней руке ликвидатора, активировала и отскочила.

Взрыв прогремел мгновенно, и тварь взвыла, отброшенная его силой. Отто надеялся, что этого будет достаточно. Конечно, оно не погибло сразу — воет ведь еще! Но если оно ранено достаточно сильно, бой окончен, и можно снова попытаться поговорить с Умбренией, даже если это бесполезно…

Не сложилось. Существо упало среди сдвинутых взрывом ящиков с оборудованием, но тут же подскочило на ноги. Ему досталось: лицо, шея и грудь были изрезаны осколками, оно истекало кровью, однако будто и не замечало этого. Хотя что говорить о таких мелочах, если оно даже не смотрело на собственную оторванную руку? Сохранилась примерно треть плеча, и на этом — все, дальше тянулись кровавые лоскуты. Даже если бы Мира вернулась, она бы вряд ли захотела жить в таком теле… Поэтому не так уж плохо, что она не спасется!

Умбрения тоже явно надеялась на больший результат, но она не растерялась. Она, как и Отто, заметила, как раны существа начали затягиваться. Такими темпами ему потребуется всего лишь несколько минут, чтобы вернуть себе большую часть силы! Тогда оно снова станет опасно даже с одной рукой, и Умбрения не собиралась этого допускать.

Она атаковала именно так, как он учил: быстро и вместе с тем продуманно. Она зашла со стороны оторванной руки, она готовилась ударить по ребрам, по открытой шее, в идеале — добраться до сердца или обезглавить существо. Что угодно, лишь бы оно перестало быть угрозой!

Но про ликвидаторов не зря говорили, что они не только живучие, они еще и очень быстрые. Существо ушло от атаки вполне профессиональным боевым приемом, а вовсе не животным прыжком. Отто никогда не доводилось видеть, чтобы Мира так дралась! Получается, существо обладало собственной памятью…

Оно пригнулось, крутанулось на месте, ударило Умбрению ногой под колени. Кочевница не удержалась, повалилась на пол, и оно тут же нависло над ней. Не похоже, что оно злилось на нее — на ту, кто лишил его руки! Существо даже не пыталось с ней заговорить, вряд ли оно вообще умело это. Битва закончилась, а оно продолжило действовать все так же четко и методично. Оно, такое дикое, безумное, будто успело придумать собственный план.

Это сбило Отто с толку, и он не успел придумать способ помочь дочери… а потом стало слишком поздно, потому что реальность продолжила искажаться. Вместо того, чтобы убить Умбрению, как полагалось охотящемуся зверю, существо… оторвало остаток собственной руки.

Оно коротко вскрикнуло, ему определенно было больно, но оно не позволило этому себя замедлить. Оно отбросило плоть, потерявшую для него значение, наклонилось к Умбрении и так же четко, безжалостно оторвало руку ей.

Кочевница изошла криком, с ужасом наблюдая за фонтаном крови, пробивающимся из грандиозной дыры в плече. Но долго это не продлилось, потому что существо со всем покончило. Оно не произносило пафосных речей, не ухмылялось, оно, кажется, даже не воспринимало победу как победу. Оно просто ударило — быстро, один раз, ногой по голове, превращая череп в бесполезные осколки…

И все.

И нет его старшей дочери.

И не будет больше никогда.

Отто показалось, что его самого столкнули в прорубь, утащили куда-то в ледяную глубину. Он вроде как видел мир вокруг себя, все слышал и вместе с тем был где-то бесконечно далеко. Кричал Сатурио, что-то говорила Бруция, солдаты по приказу адмирала перестраивались, готовясь к обороне… Но все это разворачивалось параллельно его реальности. Потому что до тех пор, пока Отто оставался в другом мире, пока не признавал этот, он все еще был отцом семи детей.

Он имел право ненавидеть существо — и знал, что будет, но потом, когда отступит онемение. Пока же он просто наблюдал за ним. А оно продолжало вести себя как элемент какого-то безумного сна… Оно потеряло интерес к Умбрении в момент, когда та умерла, оно не было кровожадным. Оно отступило в сторону, ближе к оборудованию, огляделось, ну а потом…

Потом оно вбило руку, отнятую у Умбрении, в собственную рану. Это было чудовищное действие, варварское, полностью лишенное смысла. Оно наверняка причиняло непередаваемую боль, но останавливаться существо не собиралось. Оно прижалось чужим плечом к корпусу транспорта, чтобы удержать руку на месте, выхватило из ящика с инструментами генератор изоляционной пены и заблокировало рану по линии разрыва. После этого оно использовало эластичную ленту, чтобы обеспечить руке поддержку, и вновь повернулось к людям.

Это было разумное действие, недоступное животному, однако это не означало, что вернулась Мира. Нет, ликвидатор сделала то, что требовалось, и снова оскалилась, ожидая, кто нападет на нее следующим. Ни травма, ни кровопотеря на нее никак не повлияли, а то, что противников осталось так много, не пугало.

Существо знало, что справится… и оно было право. Может, оно и не убьет всех сейчас, но точно вырвется на волю, затаится где-нибудь, и Отто понятия не имел, как они остановят монстра такого уровня. Именно об этом их и предупреждала Мира, она-то знала, что существо, скрывающееся в ней, намного опасней кочевницы!

Отто, как и остальным, оставалось лишь надеяться, что Гюрза, по-прежнему невозмутимый, предвидел и это, он опять явит бога из машины, он знает, как их всех спасти…

Понятия не имею, как отогнать ее к заводским настройкам.

Умереть спокойно не дадут.

А ведь как хорошо было… Даже при том, что меня застали врасплох с этим убийством, большой проблемой я такое не считаю. Ну, убили и убили, с кем не бывает. Зато я получил неплохой отдых — минимум общения с людьми, никаких зыркающих кочевников в моем окружении, ни одной попытки наставить меня на путь истинный, доказывая мне, что я в глубине души хороший.

На самом деле тело Тоби Калибана потеряло ценность, когда о нем стало известно Мире. С тех пор я использовал его по минимуму, так, чтобы она не насторожилась, не решила вдруг, что я в нем на самом деле не нуждаюсь. Она поверила мне и предприняла серьезные усилия, чтобы уберечь горбатую тушку во время моей комы.

Но и это было плохо, хотя Мире о таком говорить бессмысленно, лишь ее детский энтузиазм страдает. Она старалась, как могла, но та имитация, которую она устроила, не совпадала со стандартным поведением, которое я прописал для этой личности. Поэтому я больше не собирался использовать Тоби на важных миссиях. А когда мы вернулись со «Слепого Прометея» и врагов у меня по доброй традиции прибавилось, я и вовсе от него отказался.

Забавный факт: чем больше я делаю для людей, тем больше люди хотят меня убить. Для них почему-то каждый раз становится открытием, что я их умней, а ум они напрямую связывают с опасностью, они эту привычку завели примерно в период сожжения Джордано Бруно.

Расставаться с Тоби было даже печально — как выбрасывать старый амулет, долгое время приносивший удачу. Но он должен был подстраховать меня: я уже тогда не сомневался, что если меня и попытаются убить, то до начала новой миссии, когда во мне снова возникнет критическая необходимость. Правда, я подозревал несколько иные причины для моего устранения… Но психованная кочевница — тоже вполне достойный вариант.

Если бы я просто подкинул им пустой костюм, даже Барретты, которых эволюция одарила немногим больше, чем орангутанов, почуяли бы неладное. Но эта проблема решалась быстро: я поместил в костюм медицинского клона. Вырастить эту штуку не так уж сложно, а я еще и использовал собственную ДНК, чтобы мои бренные останки прошли любую генетическую экспертизу.

Но до этого не дошло, потому что убийцы мои оказались молодцами, просто образцовые убийцы, хочется золотую звездочку на лоб наклеить, да так и оставить. Они сделали все, чтобы мой маленький трюк сработал. И мои союзники, и мои враги на тот момент не сомневались, что я безвозвратно мертв.

Я уже и позабыть успел, какое это дивное явление — абсолютная свобода от других людей. Не обремененная ни «Гюрза, спаси нас!», ни «Стреляй, если он шевельнется, а если не шевельнется — тоже стреляй!». Тишина привычно исцеляла меня, придавая сил.

Изначально я думал, что хотя бы неделю буду просто отдыхать от рода человеческого, однако мне хватило трех дней. После этого я почувствовал странное, прежде неведомое мне желание: узнать, что же сейчас думают обо мне другие. Смерть многое обнажает, приносит открытия, которые порой удивляют. И от того, что я увидел не только торжества с реками шампанского, но и скорбь, я почувствовал нечто новое. То, что мне еще предстоит обдумать, когда закончится очередной бардак.

Это не значит, что я преобразился, нацепил красивый бантик и побежал мириться с миром. Я отметил собственную странную реакцию и продолжил наблюдать. Я не сомневался, что как минимум один из моих знакомых додумается искать меня грамотно, с помощью сканеров. Но к этому я был давно готов — наивно было предполагать, что у меня всего одна подставная личность. При всей моей симпатии к Тоби, вторая нравится мне даже больше. Во-первых, сидеть в горбуне было не слишком удобно, спина чертовски затекала. Во-вторых, с ним я немного прокололся, наболтал и наделал лишнего, еще когда первый раз помог Мире. Вторая личность не была так скомпрометирована, и она меня защитила.

Когда начались убийства, я сразу понял, что придется вмешаться, но не спешил с этим. Оставался еще шанс, что аборигены справятся сами… Небольшой такой шанс, кривой, как фигурка, напечатанная на 3Д-принтере, в который исходной материей загрузили картофельное пюре — но все же! Да и потом, я сам не рвался в бой, потому что схватка с кочевником, теряющим контроль, — сомнительная радость. Меня и адекватный кочевник чуть на тот свет не отправил, а тут явная патология.

В том, что за этим стоит кочевник, я не сомневался с самого начала. Да, даже на станции, напичканной преступниками, не сомневался. Для убийств такого рода нужны не только сила и скорость, нужна животная ярость, и все это — в сочетании с холодным умом и великолепным образованием. Таким резюме не каждый похвастается, да и вообще, насколько я помню, на «Виа Феррату» старались не тащить серийных убийц. Для меня только сделали исключение, но и это они зря.

Признаться, я был не совсем готов к тому, что столкнусь с убийцей так скоро. Использование Миры было моим планом Б с самого начала, но я ненавижу планы Б — они означают, что я облажался с планом А. Ликвидатор была отличным секретным оружием, которое мне хотелось придержать. Да и потом… Мира — не худший представитель рода человеческого на этой станции. Я знал, что разоблачение ее истинной сути разрушит ее жизнь здесь. Как бы я ни угрожал ей, я готовился воспользоваться этим вариантом только в крайнем случае.

Но безумная кочевница, настроенная убивать, на такой случай как раз потянула.

Судя по отчаянию, с которым смотрела на меня Мира, она была до последнего уверена, что я не до конца понимаю, с чем имею дело. Это она зря. Могла бы догадаться: то, что один лишь я на станции распознал ее маскировку, указывало, насколько внимательно я изучил тему ликвидаторов. Да и кто на моем месте прошел бы мимо такого совершенного оружия?

Хотя ружьишко, конечно, с подвохом. Если бы нужно было либо драться с Умбренией, либо разбираться с ликвидатором, я бы предпочел Умбрению. Меня остановила уверенность в том, что, если ее противником буду я, ее родня проявит опасную активность. Они быстро забудут, чего она тут наболтала, и вспомнят, как я чуть не расправился с Сатурио. Я буду главным гадом номер один, и мне придется отступить… если успею.

А вот к ликвидатору они наверняка отнеслись бы иначе, да и вообще, ликвидаторы проигрывают бой либо армии, либо себе подобным. И даже так часть моего прогноза оправдалась: старик Отто все-таки попытался отстоять отпрыска. Это ничего не изменило, только разозлило Миру, а мне подкинуло ценные данные.

Теперь мы все оказались в моменте, который я бы не отказался отложить. Мира покончила с Умбренией и пялилась прямо на меня. Похоже, меня она обозначила как следующую по опасности угрозу, несмотря на выходку Отто. Рядом кочевники, они пока что парализованы шоком, но это быстро пройдет. Скоро очнутся самые буйные и устроят цирк, который переживут не все. Чуть поодаль дергаются невротики, которых тут почему-то военными зовут, по спусковым крючкам пальцами елозят, добавляя факторов риска. Адмирал держится неплохо, но она и не скрывает, что не понимает ситуацию, она ждет, что я предложу план.

А плана нет. Придется импровизировать.

— Адмирал, прикажете стрелять? — решил проявить рвение кто-то из вояк. — Мы можем уничтожить ее!

Прежде, чем Елена успела ответить, я лениво предупредил:

— Первого, кто выстрелит, я лично освежую.

Часть знали, что такое свежевание, и охотничий пыл поубавили. Часть решили, что слово достаточно зловещее, чтобы разыскать его значение в словаре и потом, а не в собственной жизни и сейчас.

Я же спрыгнул с транспорта так, чтобы оказаться достаточно близко к ликвидатору, но не слишком близко. Она все равно насторожилась еще больше, оскалилась. И вот ведь какое дело… Это было лицо Миры, и, если бы так попыталась скалиться Мира, получилось бы смешно. Но ликвидатор сумела сделать это так, что даже мне стало не по себе. Чуть-чуть — и тем не менее!

Драться с ней я не собирался. Я прекрасно знал, что проиграю. Да, она серьезно ранена, и все же… Скорее всего, победит она. А даже если я, заплатить за это придется так дорого, что и выживать нет смысла.

Но есть и хорошая новость: ей эта драка тоже даром не нужна.

Ликвидатор оказалась даже более сложным созданием, чем я предполагал. По моей теории режим выживания обнулял ее мозг до животного состояния, нацеленного только на самосохранение. Но она пошатнула мою веру в это, уже когда начала использовать боевые приемы во время схватки с Умбренией. А когда она провернула этот трюк с рукой, стало понятно: это нечто большее, чем дикий зверь. Однако не человек — и точно не Мира. Полагаю, правильней всего было рассматривать ее как инопланетянку, полностью проигнорировав ее истинное происхождение.

Так вот, я бы не сомневался, что драка неизбежна, если бы она, убив Умбрению, попыталась сожрать тело или хотя бы хлебнуть крови. Она была ранена, она в этом нуждалась… Но она поступила иначе. Она забрала руку и только после этого умертвила своего невольного донора. Никакой ненависти, лишь странный, понятный ей одной расчет.

Она осознает тяжесть своей травмы. Она старается сберечь руку — и это еще одна причина не драться. Но она все равно видит, как много вокруг нее угроз…

А еще очень любопытно то, что она, не отрываясь, следит за мной. Чем я это заслужил? Я не вмешивался, ничего не делал. Если бы она рассматривала меня исключительно как зверь, я бы для нее ничем не отличался от окружающих нас солдат, а врагом номер один стал бы Отто.

Объяснение может быть только одно: она сохраняет доступ к памяти Миры. А вот Мира к ее памяти — нет. Она искренне боялась собственного исчезновения, умирания пусть и не тела, но личности. Поэтому сейчас нет никакого смысла устраивать тут драматические выступления с призывами «Вернись к нам, Мира!»

Она боялась обращения не как человек, которому объяснили, что это такое. Она боялась как та, кто это уже испытал. Получается, она перевоплощалась как минимум один раз — и вернула себя настоящую. Так что возращение возможно…

Только прямо сейчас оно не состоится. Ликвидатор должен обеспечить безопасность тела. А какая тут безопасность, если рука веревочкой подвязана и кругом одни враги? Если мне хотелось выжить самому и сдержать слово, данное Мире, я должен был убедить ликвидатора, что ей ничто не угрожает.

Я смотрел на нее, не двигался, но обращался к солдатам:

— Все ушли с пути, быстро. Сначала опустите оружие, потом только двигайтесь.

Отто вдруг вспомнил, что наделен красноречием:

— Пристрелите эту тварь, быстро!

— Следи за последней дочерью, — посоветовал я. — Она на грани паники. Если ты сейчас убедишь ее, что твое истинное желание — месть, она может броситься на ликвидатора и погибнет. Думай о живых, о мертвых поплачешь потом.

Не знаю, что он сделал, но швыряться приказами он больше не пытался. Скорее всего, Отто заметил то же, что и я: как трясет Бруцию, какой у нее потерянный вид. По-хорошему, ему сейчас следовало обнять ее, чтобы удержать в буквальном смысле. А то ж у нее изначально психика не самая крепкая, с нее станется поверить, что драка — единственный выход!

Солдаты подчиняться не спешили, зато ко мне обратилась адмирал:

— Павел, вы уверены, что Мира не воспримет это как хорошую возможность для нападения?

— Это не Мира, не обольщайтесь. Она напасть может и так, если очень надо будет. Еще раз: хотите сохранить исходное число конечностей — прижмитесь к стенам, убежите ружья, замрите и не болтайте.

Их голоса ее вряд ли испугают, но ничего умного они все равно не скажут.

— Выполняйте! — велела Елена.

Последним проявлением гордости со стороны солдат было то, что меня они проигнорировали, а ей подчинились. Они разошлись, и теперь на пути к выходу стоял только я.

Они, конечно, еще не поняли этого, но как минимум их я спас. Я с точки зрения ликвидатора был угрозой номер два, они — номер три, той, которую полагается убить после меня. Но если угроза номер три куда-то уползла сама, ликвидатор не станет тратить силы на погоню.

Теперь финальное решение… Я сейчас чувствовал себя сапером, который пытается обезвредить пиратскую поделку. Инструкции нет, схемы нет, и даже создатели не знают, когда она рванет…

У ликвидатора есть определенный разум, но недостаточный для переговоров. Мне нужно показать ей, что драться я не буду… Что ж, рискнем.

Я медленно, плавно опустился перед ней на колени, потом прижал руки к полу и обхватил пальцами решетку, демонстрируя, что не собираюсь извлекать оружие или менять свое положение. Ликвидатор не расслабилась, но и не попыталась отгрызть мне голову, уже хорошо. Пока что моего послания недостаточно, нужно нечто еще… Досадно, если не угадаю и умру вот так — после всего, что пережил!

Я закрыл глаза. Сейчас это было похоже на игру в русскую рулетку — ту, для которой требовался древний револьвер, с лазерным пистолетом таким баловаться не станешь, там просто голову себе снесешь, и непонятно, в чем соль. А револьвер — другое дело, он оставляет шанс. Но при русской рулетке патрон всего один. В моем случае барабан наполовину полон — и наполовину пуст, и тут я лучше побуду пессимистом.

Все дело в том, что на Земле животные по-разному реагируют на закрытые глаза. Кто-то может напасть, посчитав удобной уязвимостью жертвы. Кто-то воспримет это как предложение мира. Я говорил на языке, которого не знал, и сказать мог что угодно.

Я почувствовал, как она двинулась — по едва уловимому звуку шагов, по движению ветра. Увидеть не успел, все произошло куда быстрее, чем я мог открыть глаза, а мне на это далеко не час требуется! Если бы она решила убить, я бы, пожалуй, не спасся…

Но она пробежала мимо, рванулась в коридор и очень скоро скрылась в темноте.

Я только теперь осознал, что невольно задержал дыхание, выдохнул и поднялся на ноги. По-хорошему, следовало убить всех, кто видел меня на коленях, но — ладно, еще успеется. Пока и без этого проблем хватает.

Мы отыграли сегодняшний день, избавились от серийной убийцы — и получили рыскающего по станции монстра, от которого можно ожидать чего угодно.

Вот и чего мне мертвым не жилось?..

Елена Согард не позволила себе обмануться, она понимала: ничего еще не закончилось, и ждать следует не затишья, а новых бед.

Она готовилась к тому, что Сектор Фобос продолжит доставлять им проблемы, это не могло ни напугать, ни даже удивить ее. Так ведь то, что произошло, на космос не спишешь! Беда действительно пустила корни много лет назад… И если предположить, что все те преступления, которые так и остались нераскрытыми на других станциях, совершила Умбрения Барретт, это делает ее не менее жестоким серийным убийцей, чем Гюрза.

Хотя, может, без Сектора Фобос не обошлось и здесь? На других станциях она действовала осторожней, а тут будто начала терять человеческий облик. Может, эта давящая темнота за иллюминаторами способна пробуждать худшее в душе даже без приступов астрофобии? Елена понимала, что такая теория ненаучна и недоказуема, а не размышлять о ней все равно не могла.

Она пока не бралась предсказать, что смерть Умбрении сделает с Барреттами. Если бы такие преступления совершил кто-то другой, а Отто назначили судьей по делу, он бы без сомнений вынес смертный приговор. Не важно, почему она поддалась ярости, важно, что она совершила. Казнь получилась не по протоколу? Ну, она и на это нарвалась, когда оказала сопротивление! Все это он спокойно, почти снисходительно объяснял бы скорбящему отцу преступницы.

Но теперь скорбящим отцом оказался он. У него были все те же доводы, однако вряд ли они имели хоть какое-то значение. Елена слишком хорошо понимала, какую боль испытывает родитель, глядя на гибель своего ребенка. И уже не важно, кем был этот ребенок, что совершил — даже если общество осудит. Плевать на общество и на закон тоже… Поэтому адмирал признавала, что может не обойтись без очередной вендетты.

Ситуацию усложняло еще и то, что речь шла о кочевниках. Любая семья не приняла бы смерть кого-то из своих, но у кочевников есть стайное единство, понятное только им. Елена прекрасно видела: не все они были готовы уверенно осудить Умбрению, не все дрались с ней в полную силу. Что они будут делать теперь, когда она мертва? Примут это — или запомнят ее идею и устроят войну против людей? Вроде как глупо, невероятно, но… Такая жестокая глупость не раз проявлялась в человеческой природе и порождала почти все войны.

Хотя главной угрозой пока оставалась ликвидатор, затаившаяся где-то на станции. Это существо умно, умнее, чем животное — но оно не обладает интеллектом Миры Волкатии. Скорее всего, его можно будет отыскать с помощью сканеров. Ну а потом что с ним делать? Елена не верила в бессмертие ликвидаторов, она не сомневалась, что существо будет уничтожено. Загвоздка скорее в том, чтобы сделать это с минимальным вредом для станции.

Поэтому она хотела для начала посоветоваться с Гюрзой… А Гюрза исчез. Опять. Она понятия не имела, как он это провернул. Вот он был в центре зала, стоял на коленях, руки прижаты к полу — из такого положения нельзя просто куда-то рвануть и остаться незамеченным!

А он снова тонко просчитал реакцию людей. Он дождался, когда солдаты бросятся к выходу, чтобы посмотреть, куда направилась ликвидатор, он использовал их движение, чтобы скрыть свое. Он вышел не через дверь — так ведь он не через дверь и вошел! Елена не сомневалась: Каллисто видела, куда он делся, она была достаточно наблюдательна для этого. Но сама гетера сообщила, что ничего не заметила, потому как ей нездоровится, и с миром она не намерена общаться по меньшей мере сутки.

Понятно с ней все: не хочет ссориться с серийным убийцей. Но кто ее за это осудит?

Елена не собиралась тратить время на поиски Гюрзы, она понимала, что он явится сам, когда захочет. Она поймала себя на том, что даже его чудесное возвращение из мертвых ее не шокировало. Скорее, показалось нормой! При том, что она лично проверяла, не мог ли он остаться в живых, и убедилась, что не мог… Похоже, им всем просто нужно привыкнуть к легкому безумию, ставшему частью привычной жизни.

Она провела реорганизацию патрулей, запустила экстренные протоколы охраны, ввела вынужденный комендантский час. При этом Елена запретила своим людям нападать на ликвидатора. Они, похоже, и не рвались геройствовать! Она пыталась узнать, что планирует делать Отто, однако он на вызовы пока не отвечал.

После этого Елена вернулась в свой кабинет — и Гюрза уже ждал ее там. На этот раз он не устроился по-хозяйски, занял гостевое кресло, как и полагается, однако на смиренного подчиненного он все равно не тянул.

Адмирал не стала изумляться или даже спрашивать, как он попал в запертый кабинет. Она просто прошла за свой стол с таким видом, будто эта встреча была давно запланирована.

— Полагаю, бессмысленно спрашивать у вас, как вы выжили? — поинтересовалась Елена.

— Время нынче дорого, и я не вижу смысла тратить его на такие банальные истории.

— Я так и подумала. Надеюсь, вы пришли с предложением о решении нашей общей проблемы?

— Та проблема решит себя сама, — покачал головой Гюрза. — Но, как водится на нашей замечательной станции, тут же возникнет новая. Поэтому мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

Он пришел отдавать распоряжения главе станции… Это почти забавляло. Только вот настроения смеяться у Елены все равно не было, перед глазами по-прежнему стояла чудовищная смерть Умбрении. Адмирал могла отстраниться от этого лишь усилием воли, но стоило ей расслабиться, и кровавый образ возвращался.

Она понятия не имела, как Мира будет жить дальше… Но, возможно, это станет неважным, если она вообще не вернется.

— Что вы имеете в виду под «проблема решит себя сама»? — уточнила Елена. — Вы считаете, что ликвидатор погибнет?

— «Ликвидатор погибнет» — такой же оксюморон, как «мертвый оживет»… Хотя не мне, пожалуй, шутить об этом. Я с самого начала понял, что Мира уже переживала перевоплощение и возвращение, иначе она не боялась бы так сильно.

— Согласна. Но то, что она боялась, доказывает, что она не контролирует процесс.

— Верно, и тогда возникает вопрос: кто же контролирует?

— Вы полагаете, что ликвидатор?

— В некотором смысле, но не в том, который был бы применим к человеку, — рассудил Гюрза.

Сейчас, когда нервы были напряжены до предела, Елену раздражала его склонность к философствованиям. Но она понимала, что уже сам факт объяснений с его стороны ценен — он всегда оставлял за собой возможность уйти от ответа в самом буквальном смысле. Поэтому адмирал заставила себя сохранять вежливость и вести беседу так, будто они обсуждали теоретическую проблему, а не то, что грозит кровавой резней.

— В чем главная задача ликвидатора? — спросил Гюрза и сам же ответил: — В сохранении тела. Парадокс в том, что, будучи ликвидатором, он тело не сохранит. Не совсем естественная ситуация, так ведь и появился этот вид не естественным путем.

— Боюсь, вы меня несколько запутали, Павел.

— Ликвидатор на пике своей силы нежизнеспособен. В теории я знал о них слишком мало, чтобы спрогнозировать это, но потом понаблюдал за Мирой — и заметил.

Перед глазами снова мелькнул момент, когда существо оторвало кочевнице руку. Елена понятия не имела, каким чудом ей удалось не вздрогнуть.

— Оно провело сражение на удивление успешно для того, кто нежизнеспособен.

— Она, — уточнил Гюрза. — Это все еще Мира. И даже проявление ликвидатора — это не какой-то демон из древней сказки, это тоже Мира, просто при ином функционале. Я вряд ли удивлю вас тем, что человеческий мозг наращивал зоны по мере эволюции — от тех, которыми обладали приматы, до новейших, отвечающих за плохие анекдоты. Когда организм Миры переходит в режим ликвидатора, обозначим это так, он сохраняет доступ лишь к «примитивному мозгу». Раньше считалось, что это только базовые инстинкты. Теперь мы с вами видели, что это все равно довольно развитый разум.

— Допуская, что все-таки человеческий, и тогда мы можем говорить о раздвоении личности.

— Не можем, потому что не человеческий. Животное тоже способно на определенное подражание. Ликвидаторам не дали прожить достаточно долго, чтобы понять, насколько они вообще обучаемы. Их превентивно убили — люди к этому склонны. Поэтому даже сама Мира знает о себе не так уж много.

— Так почему же вы решили, что она нежизнеспособна?

— При ином раскладе у примитивного мозга не было бы смысла возвращать контроль мозгу развитому. Если цель — сохранение тела, то примитивный мозг должен был понять, что развитый слишком часто влезает в неприятности. Следовательно, он опасен и должен быть устранен. В случае Миры ликвидатор уже мог это сделать, но не сделал — и не сделает. Вы видели, в какое состояние она пришла к концу битвы?

— Она перенесла взрыв снаряда и осталась на ногах, — напомнила Елена.

— Да, только вот я говорю не про ее травмы. Взрыв отвлек всех — меня в том числе. Уже позже, просмотрев записи камер, я заметил то, что упустил тогда. Мы все сфокусировались на травмах, базовый закон психологии: вот эти кровавые лоскуты вместо руки не могут не привлечь внимание. Но было и еще кое-что. Запустите запись. Оцените ее состояние, пренебрегая любыми травмами, нанесенными извне.

Елена знала, что у него бесполезно спрашивать, зачем, и бесполезно упрекать за то, что он не может просто объяснить, что имеет в виду. Она вошла в личный компьютер, запустила воспроизведение того боя, дождалась, пока на экране появится Мира, и остановила, чтобы увеличить нужный кадр.

Она теперь знала, что искать, а потому нашла сразу. Но и то, что она упустила это в зале, не вызывало смущения. Там было темно, все происходило слишком быстро, да и чудовищная травма вполне объяснимо стала центром внимания.

Но если смотреть не на раны, а на те части тела, которым полагалось остаться здоровыми, можно заметить, что к концу сражения Мира дошла до крайней степени истощения. На станции она носила комбинезон механика — плотная ткань, моделирующая силуэт, и это тоже частично скрыло перемены. Однако если смотреть только на те участки тела, которые оставались открытыми изначально или проглядывали в разрывах одежды, становилось очевидно, что Мира выглядела так, будто страдала от тяжелой дистрофии. Жира нет вообще, да и от мышц осталось не так уж много, она под конец напоминала скелет, плотно обтянутый кожей — уже сухой, приобретавшей желтушный оттенок…

— Не понимаю, — признала адмирал. — Это из-за раны, которую она нанесла сама себе в самом начале?

— Частично и косвенно. Это из-за того, что у ликвидаторов аномально быстрый метаболизм. Их способность к адаптации и самоисцелению — не подарок какого-нибудь магического кристалла, который добрые ученые вкрутили им туда, куда поместился. Объяснение всего, что происходит, нужно искать в теле человека, пусть и измененном. Судя по тому, что я видел, ликвидаторы не чувствуют боль, и да — они сильны и исцеляются быстро. Их тело бросает ресурсы туда, где они нужны больше всего.

— Но количество ресурсов ограничено?

— Именно. И я предполагаю, что выживание в состоянии ликвидатора запускает ускоренный метаболизм, даже если нет драк или иной угрозы. Если сохранять это состояние, большую часть времени придется есть и спать, а если еды будет недостаточно, угроза выживанию возникнет на пустом месте.

— Ликвидатор становится угрозой сам для себя — и устраняет угрозу… действительно, парадокс, — печально усмехнулась Елена. — И когда же к нам вернется Мира?

— Когда ликвидатор исцелит хотя бы основные раны, восстановит необходимую массу и обеспечит базовые условия для возвращения. С последним я намереваюсь помочь.

— Вы знаете, где сейчас ликвидатор?

— Да. И будет лучше, если туда отправлюсь только я, без торжественной процессии. Поэтому вам необходимо разобраться с Барреттами.

— Их планы мне неизвестны.

— Думаю, они пока неизвестны даже самим Барреттам. Сейчас — опасный период. Отто Барретт — неглупый человек, мы оба это знаем. Но даже такой человек способен поддаться влиянию обстоятельств. Он может сделать то, о чем в дальнейшем пожалеет. Не дайте ему это сделать. Собственно, ваше вмешательство на благо всей станции.

— Я займусь этим. Возможно, вы сомневаетесь, но я действительно хочу вернуть лейтенанта.

— Если бы я сомневался, я бы не пришел к вам. Удачи, адмирал. При общении с Барреттами она никогда не будет лишней.

Да уж… Неизвестно, кто из них сейчас принимал на себя более сложную задачу!

Елена до последнего надеялась, что Отто одумается сам. Да, у них хватало разногласий, и она точно не могла восхищаться тем, как он добился роли первого помощника. Но при этом адмирал признавала, что он умен и действительно заботится о станции.

Пока что этого оказалось недостаточно: он по-прежнему не выходил на связь. Елена попыталась отследить, где находятся Барретты, по личным маякам, но это принесло скорее неприятное открытие: маяки не работали. Отто воспользовался приоритетным доступом, чтобы скрыть их, а еще он отключил сдерживающие ошейники, которые носили после суда его дети. Хотя это скорее символический жест — Умбрения показала, как легко эти ошейники снимаются, если очень надо.

Елена собиралась проконсультироваться со вторым помощником, он старался в управление станцией лишний раз не лезть, однако в политике разбирался неплохо, он мог быть полезен. Он хотя бы отвечал ей, сегодня и это сойдет за достижение! Елена назначила ему встречу в центральном пункте контроля и собиралась направиться туда — но вдруг обнаружила, что не может покинуть кабинет.

Двери-то поддались, открылись, а дальше она пройти не могла, потому что путь ей преграждал Отто Барретт в компании двух своих сыновей. Елена знала, что в больницу поместили только Сатурио, остальные пострадали не так сильно, уже оправились. И даже то, что их ряды покинул Сатурио — не преимущество, потому что он как раз мог помочь отцу успокоиться быстрее и принять более взвешенные решения. А остальные кочевники вряд ли осмелились бы советовать Отто, они готовы были выполнять приказы. Когда единственным, кто контролирует такую грандиозную силу, становится раздавленный горем отец, ничего хорошего ждать не приходится.

Внутренне Елена напряглась, внешне осталась спокойна. Барретты не спешили уходить с ее пути, но и попасть в апартаменты они не пытались. Адмирал тоже не собиралась отступать, она поинтересовалась:

— Я могу узнать, что происходит? Вы исчезаете — а потом появляетесь в момент, когда вас уже не ждут.

— Прошу простить меня за молчание, — чуть заметно наклонил голову Отто. — Но я не мог отвлекаться. Вы и без меня знаете, что станция по-прежнему в опасности.

— Вы думаете, я собиралась обсудить с вами что-то иное?

— Я думаю, что в таких ситуациях разделение руководства затягивает принятие ключевых решений, особенно сложных, а значит, недопустимо. Поэтому мне нужно было разработать соответствующий план самостоятельно.

— Какой интересный подход… Судя по вашим рассуждением и тому, что вы даже не пытаетесь согласовать этот план со мной, вы захватываете власть на станции, командор?

— Это слишком опасная, а потому неуместная формулировка. Конечно же, я не захватываю власть — я не оспариваю ваше лидерство. Я просто ввожу на станции военное положение с соответствующими ограничениями.

— При военном положении власть переходит ко мне, не к вам.

— Да, поэтому я пришел сюда попросить вас не претендовать на нее.

Елена все-таки не удержалась, позволила себе открытую иронию, слишком уж абсурдной стала ситуация:

— «Попросить»?

— Попросить, — без тени сомнений подтвердил Отто. Ее взгляд он тоже выдержал без труда. — Потому что как только ситуация выйдет за пределы просьбы, конфликт распространится. А пока это просьба, я с уважением и почтением верну вам ваши полномочия, когда все закончится.

— И что же вы воспринимаете как финал?

— Устранение смертельной угрозы для станции. Так или иначе.

Это был захват власти, какую бы формулировку Отто ни использовал. Елена не ожидала ничего подобного — просто потому, что и он был на это не способен. По крайней мере, раньше… А теперь он или поддался горю, или у него были свои мотивы, которые Елена, не настолько близкая к миру кочевников, понять не могла.

Ей пришлось подчиниться, потому что Отто был прав в одном: пока сохранялась хотя бы иллюзия того, что адмирал не отстранена от своей должности, все еще могло наладиться. Поэтому Елена сделала шаг назад, и дверь тут же закрылась. Она слышала, как сработал замок, хотя она его не запускала. Елена проверила личный компьютер, даже зная, к чему это приведет.

Все сигналы были заблокированы. Ее отправили под домашний арест, пусть и не объявляя об этом, лишили возможности не то что повлиять на ситуацию — даже предупредить Гюрзу или Миру о том, что им грозит.

Отто не говорил, что собирается убить ликвидатора… Но какие еще могут быть варианты? Да и его планы на Гюрзу непонятны, ведь, если бы не вмешался серийный убийца, и битвы Умбрении с ликвидатором не было бы!

После всех потерь, которые пережила Елена, у нее оставалась одна опора: больше не упускать контроль, влиять на ситуацию, делать хоть что-то… А теперь у нее отняли и это. И если она в ближайшее время не придумает, как все исправить, ей придется вместе со всеми ждать, чем кончится дело. Тогда, даже если Отто сдержит слово и вернет ей формальные полномочия, все будут знать, кому эта станция принадлежит на самом деле.

Мог ли я быть уверен, что ликвидатор меня не сожрет? Разумеется, нет. Это существо разгоняется от удивленного взгляда до кровожадного чавканья примерно за пять с половиной секунд. Но и остаться в стороне я тоже не мог — и из научного интереса, и из-за обещания, данного Мире. Я, конечно, не блаженный, который бросит свою жизнь на служение слову, но если можно его сдержать, почему бы не попробовать?

Проще всего найти сбежавшего ликвидатора по личному маяку, но не факт, что он еще работает, особенно после того взрыва. Следующий способ — сканирование станции на органику. Этим, скорее всего, и займутся Барретты, что к лучшему: ждать им придется не один час.

Я же изначально знал, где именно нужно искать ликвидатора: на продуктовом складе. Мы говорим о существе, которое умирает от голода в самом прямом смысле, вряд ли оно рванет искать библиотеку. А еще оно не устроит охоту — сил осталось маловато, оно постарается использовать их как можно экономней. Да и не похоже, что оно склонно к чему-то столь примитивному, как пожирание еще теплой жертвы. Оно просто покопается в памяти Миры и найдет информацию о складах.

Правда, у нас и складов многовато. Но ему сейчас нужны не овощи или булочки с шоколадом, ему нужен животный белок, чтобы побыстрее нарастить мышцы. Поэтому я сразу сузил поиск до складов, на которых хранилось мясо, и выбрал тот, в котором пару часов назад вскрыли дверь.

Я не собирался вооружаться до зубов. Приду туда в броне — и буду для ликвидатора просто забавной разновидностью консервов. Насчет драки мы всё решили, и оно, надеюсь, обладает достаточно долгой памятью, чтобы вспомнить об этом. Я даже не использовал тайные подходы, потому что оно, в отличие от людей, наверняка могло уловить малейший шорох за стеной, а потом эту стену благополучно пробить.

Так что я пришел по коридору, не таился, да еще и тихо позвал у самой двери:

— Это я. И я пришел с миром, если не очевидно.

Мой расчет оправдался, это стало ясно уже в тот момент, когда в меня не метнули холодильную камеру. Когда я вошел на склад, ликвидатор сидела возле стены, наблюдала за мной, но подниматься навстречу не собиралась. Не потому, что ослабла — нет, с этим проблем точно не будет, закинулась она неплохо: судя по количеству пустых упаковок, она съела больше собственного веса. Кажется бессмысленным или по меньшей мере странным, но на самом деле подтверждает мою теорию, потому что она не только вышла из состояния скелета, она еще и исцелилась.

Сейчас она была не усталым замученным созданием, больше всего она мне в этот миг напоминала земную кошку, которая устроилась там, где ей удобней, и теперь с легкой настороженностью наблюдает за неопасным чужаком.

Подходить к ней вплотную я не собирался, меня вполне устраивает единство собственного туловища с конечностями. Я сел на пол шагах в пяти от нее, скрестил ноги под собой, опустил руки на колени ладонями вверх, так, чтобы она их видела.

Пластику ей, конечно, сделали неплохую — цвет глаз не изменился даже после стресса, волосы уцелели. Но это же ее и подвело, если задуматься. Если бы Мира использовала цветные линзы, она могла бы выбрать любой цвет, и я бы не догадался, кто передо мной: ликвидатор в камуфляже или та, кому просто в зеркало спокойно не смотрится. А вот пластическая операция могла обеспечить ей лишь пронзительный оттенок голубого — только в него трансформировались красные глаза кочевников. Странно, что старик Отто этого не знал. Расслабился на должности и прекратил следить за черным рынком, видимо.

— Ты ведь понимаешь, что дошла до предела? — спросил я. Говорил я с ней негромко, почти монотонно, потому что до сих пор до конца не понимал, что ее может спугнуть. — Раны зажили. Твой вес в норме. Тебе сейчас ничто не угрожает. Но если ты задержишься в такой форме, мышечная масса снова начнет гореть, тебя потянет перекусить, а этот холодильник ты уже выпотрошила. Придется искать новый, это отнимет усилия, снова сгорят мышцы, понадобится еще больше еды — замкнутый круг. Тебе нужно вернуть Миру прямо сейчас, остальное она вытянет. На руку уйдет больше времени, чем у тебя, зато функции организма придут в норму.

Я не просто успокаивал ее, я ее изучал. Больше всего меня, разумеется, интересовала ее рука. Это ее небанальное восприятие принципа «око за око» в тот момент казалось безумным варварством. Да, пересадка конечностей от одного человека другому возможна — мне ли не знать! Но именно пересадка, в которой не последнюю роль играет генетическая совместимость, потом — тонкая работа хирурга. Попытка забить рану чужой конечностью, а потом чуть ли не строительной пеной закрепить должна была привести исключительно к гангрене.

Но гангрены не предвиделось. За время, проведенное здесь, ликвидатор убрала и поддерживающую ленту, и остатки одежды, принадлежавшей Умбрении. Изоляция пока оставалась на месте, но уже начала крошиться — не для того предназначалась. Рука лежала на коленях у ликвидатора, еще не подвижная, однако и не мертвая, о тлении и говорить не стоит. Вены заметно потемнели и пульсировали, похоже, новая кровь активно заменяла старую. Да и оттенок кожи менялся: он у всех кочевников похож, но у Умбрении он был более серебристый и менее естественный для человека. Теперь же рука пошла светлыми пятнами, которые в дальнейшем позволят конечности полностью адаптироваться под единый кожный покров.

Эх, вскрыть бы ее… Но она такое вряд ли оценит.

Шевелить пересаженной рукой ликвидатор даже не пыталась, а вот собственной двигала уверенно, и теперь она указала пальцем на меня, не говоря ли слова. Тоже не животное поведение… Но все равно примитивное. Предел интеллектуальных способностей ликвидатора был для меня линией горизонта, поглощенной туманом.

— Я не угроза, — пояснил я, надеясь, что правильно истолковал ее послание. — И не фактор риска. У тебя явно есть доступ к ее памяти, и ты знаешь, что я уже спасал ее. Спасу снова, если понадобится, потому что Мира мне чуть симпатичней, чем основная биомасса, наполняющая станцию. Возможно, как раз благодаря тебе. Если тебе нужны лучшие условия для передачи контроля из всех возможных на «Виа Феррате» — это сейчас.

Она опустила руку и некоторое время рассматривала меня, скорее как животное, чем как человек. Может, она бы и явила миру чудо, ответив мне словами, да не срослось. То, что она приняла решение, я понял в момент, когда она закрыла глаза. Мы ведь уже усвоили, что это показатель доверия! Она откинулась спиной на стену склада, сделала несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, я видел, как расслабляется ее тело — так, как бывает у спящего.

Сейчас, скорее всего, заорет…

Я почти угадал. Сначала она открыла глаза, удивленно проморгалась — этим люди отличаются от животных не в лучшую сторону, кстати. Животные просто оценивают свое окружение и не пытаются осознать, где они и как сюда попали. Раз попали, значит, надо было, и они все внимание сосредотачивают на выборе реакции. Ну а люди впадают в панику от каждого провала в памяти и делают глупости.

Так что вместо попытки отреагировать Мира пустилась в осознание. Ничего хорошего это ей не принесло: поняла, что холодно, что все болит, что она вовсе не там, где потеряла сознание. И, конечно же, заорала. В ее оправдание могу сказать, что она была напугана скорее состоянием своей руки, чем тем, что сидит на полу в окружении пустых контейнеров от мяса. И это она еще не знает, что рука не ее… была.

Я позволил ей выпустить пар, а сам неспешно стянул куртку. Это ликвидатор может отстраняться от любых ощущений, которые отвлекают от действия, для Миры все иначе. Сейчас на ее мозг свалилось слишком много ощущений сразу, плюс дикий коктейль из гормонов, плюс паника человека разумного. Но через некоторое время она разберется в том, что именно чувствует. С болью она ничего не сделает, да и я тоже, не уверен, насколько разумно давать ей обезболивающие сразу после перевоплощения. С холодом ситуация попроще.

Разглядев меня и куртку в моих руках, Мира попыталась привстать, но я тут же велел:

— Сиди и не двигайся, это в твоих интересах.

У меня по-прежнему оставались вопросы насчет того, как быть с ее рукой, подобной пересадки я еще не наблюдал. Но когда прямого опыта нет, начинаешь полагаться на схожий, и я прикинул, что делал бы, если бы Мире пересадили руку нормально. Тут как раз все понятно: поберег бы, потому что она еще даже шевелиться не начала, там с нервами беда.

Поэтому я закутал Миру в куртку, оставил колотиться у стены, а сам направился искать аптечку, этого добра на станции хватает. Когда я вернулся, Мира чуть согрелась, но, увы, обрела прежнюю разговорчивость.

— К-как ты это… с-сделал? — с трудом произнесла она под аккомпанемент собственных дрожащих от холода зубов.

— Надо было — и сделал, — отозвался я. Может, было не совсем правильно приписывать себе заслуги ликвидатора, я-то не сделал ничего. Но мне нужно было, чтобы Мира поверила, будто я обладаю каким-то волшебным влиянием на ее мутацию. Тогда она перевоплотится спокойней, если будет нужно.

Хотя я теперь разделяю ее мнение о том, что делать это стоит только в крайнем случае.

Миру мой ответ пока устроил, ее больше интересовало кое-что другое:

— Ч-что с рукой?..

— Ты пострадала во время битвы.

Тут я даже не соврал.

— А Ум-м…

— Мертва, — прервал я. Как будто так сложно догадаться! — Но больше никто не умер, так что все сложилось как надо. Кроме того, что Барретты крайне недовольны твоей победой — вопреки здравому смыслу.

— Я уб-била… их с-сестру…

— Ты устранила угрозу для станции. А если совесть начнет пощипывать за печень, или что там у вас, порядочных, происходит, вспомни, что она сделала с Никитой Антоновым. Сиди смирно.

В спасательном наборе обнаружилось термоодеяло, которое тут же переняло на себя миссию по согреванию Миры, а куртку я вернул — я тоже из теплокровных, меня температура продуктового склада не радует. После этого я осторожно счистил изоляционный материал с плеча, чтобы изучить линию объединения. Интересно… Даже кожа срослась! Хотя, скорее, сначала кожа, потом мышцы, это просто. Сложно будет, когда дойдет до сустава и нервных окончаний. Пока же на плече бугрится алый шрам, но, держу пари, он рано или поздно исчезнет без следа. И это за несколько часов!

Но что для ликвидатора несколько часов, то для Миры точно днями обернется. Поэтому я полностью закрыл ее новую руку фиксирующей повязкой и снова подвесил на ленту, чтобы Мире удобней было.

Она согрелась достаточно, чтобы перестать заикаться. Теперь Мира казалась не напуганной, а задумчивой и печальной.

— Насколько я готова к тому, чтобы узнать подробности случившегося?

— А тебе оно надо?

— Мне придется.

— В прошлый раз пришлось?

Раз уж вскрывать ее — как-то не по-товарищески, узнаю как можно больше традиционным способом. По крайней мере, такой был план. А потом его пришлось отложить, потому что сработала система оповещения.

Одно из преимуществ пребывания в числе номинальных покойников — времени разом становится больше. Не нужно никого спасать, таскаться на нелепые совещания, где решение приходится принимать все равно мне, и выискивать способ то, что можно сделать просто, сделать в итоге законно. Я в этом времени особенно нуждался, потому что у меня накопилось слишком много идей, которые не мешало бы реализовать.

Например, мне требовалась более совершенная система слежения за кочевниками. Тогда я еще не знал о грядущем противостоянии с Барреттами, но они и прежде были серьезной угрозой. Поэтому я влез в центральный компьютер и добавил пару собственных программ. Станции от этого хуже точно не будет, а мне упростит жизнь.

Предусмотрительность сыграла мне на пользу, но это обычно так и работает. Компьютер предупредил, что в нашу сторону двигается практически все семейство — минус Сатурио, который пока застрял в больнице, и Амина, которую они традиционно берегут. Это плохо. Таким составом просто поговорить не ходят.

Я подал Мире руку, и она поднялась без вопросов.

— Что, за мной уже выступила толпа с факелами и вилами? — усмехнулась она.

— Напрасно ты думаешь, что это шутка.

Перемещения Барреттов сложно было не заметить, особенно когда вся станция на ушах стоит из-за ликвидатора. При этом компьютер показывал мне, что военные не пытаются им помешать или задержать их. Очень интересно… И не совсем честно со стороны Елены.

Хотя вряд ли ее мнение кто-то спрашивал. Мы с ней беседовали не так давно, и я видел, что к Мире она настроена скорее дружески. К тому же она должна понимать ценность ликвидатора для нашей миссии, она бы не согласилась просто убить ее! Но Отто никогда не был славен умением договариваться, если ему что-то очень нужно.

Плохо, конечно. Один деятельный дурак вредоносен, однако не опасен. Когда же дураки собираются в коллектив, они обязательно что-нибудь портят. И встречаться с ними в замкнутом пространстве склада мне точно не хотелось.

Мы оказались в той части станции, где людей мало, а служебных помещений много. Не самый удачный расклад для нас, хотя популяцию «Виа Ферраты» точно убережет. Я выбирал маршрут на ходу, прикидывая, что даст нам хоть какое-то преимущество.

Вариантов немного. Драться с кочевниками бесполезно, шантажировать нечем, взывать к совести смешно. Значит, нужно хотя бы укрытие достойное найти, пусть даже я пока не представляю, можем ли мы ждать помощи.

Лучше всего для этой цели подходил ангар челноков. Стены там укрепленные, сигнализация хорошая, а Отто даже на пике истерики сообразит, как высоки его шансы устроить глобальную катастрофу. Поэтому я отвел Миру туда, закрыл двери и тут же взломал щиток, чтобы не позволить Барретту воспользоваться приоритетным доступом. Это задержит его… На какое-то время. А остановить — не остановит, и шанса нет.

Поэтому прятаться и отмалчиваться я не собирался, я остался возле настенного коммуникатора, соединявшего ангар с коридором. Думаю, к этому моменту Отто уже додумался просмотреть записи камер, знал, что мы с Мирой вдвоем — и что она снова Мира, это заметно.

Когда коммуникатор заработал, заговорил именно старший из Барреттов, но я другого и не ожидал.

— Удачно, что вы оба вместе. Это сэкономит нам всем время.

Голос звучит ровно… Но это чистый профессионализм, Отто настолько привык контролировать интонации, что сможет делать это в любых условиях. На самом деле ему наверняка далеко до спокойствия, иначе он не принял бы настолько нелепое решение.

— Это разве не тот момент, где ты предложишь мне обменять ее жизнь на мою? — поинтересовался я.

— Не вижу смысла. Веришь или нет, но я испытываю к тебе определенное уважение.

— Тронут до глубины души.

— Поэтому у тебя все-таки будет выбор, — продолжил Отто. — И он не связан с ней. Нам необходимо избавиться от вас обоих. Ее смерть в приоритете по понятным причинам, я не могу допустить существование на станции ликвидатора. Ты… Ты бываешь полезен, не спорю. Но ты вряд ли позволишь нам ее убить, и ты слишком непредсказуем.

Он не сказал, что я могу нацелиться на месть тем его детишкам, которые пока бороздят просторы станции — начиная с Антифо. Но разве об этом так сложно догадаться? Я, кстати, не собирался, кочевники нам пока нужны, однако Отто о моем милосердии не знал.

— Что за выбор? — поторопил я.

— Первый вариант — ваша смерть.

— Меня уже пытались убить. В том числе и Барретты.

— Рано или поздно получится. Но, опять же, я уважаю то, что ты и Мира сделали для станции. Я благодарен вам. Поэтому второй вариант — изгнание.

— Куда? Забыл, где мы?

— Мы как раз в идеальном для этого месте. У нас еще нет полных данных об этой лунной системе, но, по предварительным сведениям, на части спутников возможны подходящие для жизни условия.

— Возможны, — повторил я. — Или нет.

— Ты ведь умеешь выживать, не так ли? О ней и говорить не стоит. Выбирай.

Мира замерла рядом со мной, закуталась в одеяло, участвовать в разговоре она не пыталась. У нее, похоже, какой-то локальный экзистенциальный кризис, винит во всем себя… И наверняка верит, что Отто снизошел до одолжения, потому что человек хороший.

Но правда заключается в том, что наше изгнание несет куда больше выгоды ему, чем нам. Он прав, скорее всего, у них получится нас убить… По крайней мере, меня. Но при драке с Мирой в любой момент может снова пробудиться ликвидатор, вряд ли у этой штуки есть какая-то необходимая пауза при перерождении. И тогда жертв будет куда больше, начиная с Барреттов.

Если же мы улетим добровольно, и Барретты предстают чуть более положительными персонажами, чем очевидно, и угроза станции исчезает. Ну а они ничем не рискуют, потому что мы в Секторе Фобос все равно благополучно умрем, вся эта болтовня о пригодных для жизни лунах — так, дипломатические кружева.

По крайней мере, все предстает именно так. Ладно, подыграю, пусть Отто верит, что он молодец и все предугадал.

Я отключил коммуникатор, оставляя интригу неразрешенной, и позвал свою спутницу:

— Идем.

— Ты ничего не скажешь им? — удивилась Мира. — Они же тогда взломают дверь!

— Они ломают ее с момента, как к ней подошли. Не отставай.

В ангаре было несколько видов челноков, но нам лучше всего подходила «Белуга» — самый крупный из них, предназначенный в первую очередь для высадки на другие планеты, а главное, снабженный лучшими условиями защиты и минимальными припасами для выживания.

Я поднялся на борт первым, а Мира решила зависнуть у трапа.

— Ты ведь понимаешь, что это смерть для нас? — спросила она. — Только более долгая и мучительная… Так может, лучше сразу?..

— Хочешь сразу — давай сразу, — одобрил я. — А я улетаю.

Она почему-то ожидала от меня душеспасительных бесед и крайне удивилась, когда я действительно запустил челнок. Мира едва успела запрыгнуть на трап, тут же начавший подниматься.

Система выдала мне разрешение на вылет мгновенно, это хорошо, Отто свое слово сдержал, и мне не пришлось ничего взламывать. Ворота открылись, и они вроде как выпускали нас, но при этом напоминали черную пасть, готовую нас заглотить… Что ж, не впервой.

Я просматривал отчеты Бернарди, знал, что нас ждет. Луны — это ерунда, куда опасней окружающие их астероиды. Я умею управлять большинством стандартных кораблей, однако к гениям пилотирования себя не отношу… Ладно, должно получиться.

Мира заняла место рядом со мной, пристегнулась. Остановить меня она не пыталась, она казалась бесконечно уставшей.

— Ты знаешь, что там на самом деле нет условий для жизни? — спросила она, наблюдая, как мы покидаем станцию и приближаемся к сероватым глыбам астероидов.

— Может, и есть. Но не для нас.

— И мы там долго не протянем?

— Время — понятие философское. Для космоса человеческое «долго» — миг.

— То есть, не протянем, — вздохнула Мира. — Но у тебя есть план?

— Откуда? Я ожидал того, что случилось, не больше, чем ты.

— Ты хотя бы знаешь, что будет дальше?

Это я как раз знал, просто не был уверен, стоит ли рассказывать ей. У меня и без того на этой станции возникла привычка болтать больше, чем следовало бы. С другой стороны, если ее не угомонить, она снова может начать мельтешить.

Принять решение я так и не успел, потому что наш челнок вдруг взорвался.

У Отто Барретта просто не осталось другого выбора, только понимал это он один.

Все сводилось не только к Умбрении. Хотя и то, что произошло с ней, он пока до конца принять не смог. Боль потери засела в груди острым осколком, и лишь водоворот событий, захлестнувший главу полиции, не давал сосредоточиться на ней. Он знал, что это не будет спасать его вечно. Рано или поздно он останется один, и тогда он будет вынужден снова пройти через свою память, вспомнить, как Умбрения кричала, когда эта тварь оторвала ей руку, и ее последний взгляд перед самой смертью вспомнить…

И все-таки, если бы речь шла только о ней, он бы смог принять это. Для него погибшая дочь навсегда останется маленькой девочкой, доверчиво льнувшей к нему когда-то. Но Отто обладал достаточной силой воли, чтобы признать, в какое чудовище она превратилась. Если руководствоваться только законом и здравым смыслом, он бы не приговорил Умбрению к иному… Он никогда и никому не признался бы в этом, но в глубине души он был даже благодарен, что у него отняли право голоса.

Теперь же он не отступал, потому что ему нужно было как-то усмирить остальных кочевников — а это оказалось непросто! Слишком многое наложилось друг на друга. Да начать хотя бы со смерти в семье, с которой они не сталкивались еще никогда! Уже то, что произошло не так давно с Сатурио, стало для них серьезным испытанием. Теперь кочевники лишились сестры, да еще и таким страшным способом.

Они привыкли считать себя самыми сильными существами в космосе, и пребывание на борту ликвидатора грозило обернуться источником постоянной тревоги. Мысль о том, что Мира осталась бы безнаказанной, провоцировала их на агрессию. Возможно, если бы Сатурио не пострадал так сильно, Отто удалось бы с помощью старшего сына усмирить остальных.

Увы, так не получилось, Сатурио пока сам нуждался в помощи, а кочевники ценят в первую очередь силу. Отто необходимо было доказать, что он по-прежнему на их стороне, он — один из них, он способен вести их маленькую стаю. Только так он спас бы станцию от куда более тяжелого кризиса.

Что же до Миры и Гюрзы… Нельзя отрицать, что наказание принесло определенное облегчение. Оно обеспечило Отто хотя бы какое-то оправдание перед призраком дочери, который наверняка еще не раз явится в его ночные кошмары.

Ему пришлось пойти на эту опасную авантюру с временным захватом власти. Он понимал, что серьезно портит отношения с Еленой Согард, и принимал это как неизбежное зло. Он даже считал наиболее вероятным бегство приговоренных со станции, избавляющее его от необходимости пачкать руки.

Но взрыва он не ждал!

Отто не сомневался, что они не выживут. Однако их смерть должна была стать не мгновенной, «Белуга», которую они выбрали, обеспечила бы им дней семь-восемь, а они еще и не склонны сдаваться, они бы наверняка отправились на исследование лун… Такого финала как раз и ожидал Отто, а увидел алый цветок, полыхнувший в черно-серой пустоте.

Несколько секунд он завороженно смотрел на пламя, а потом повернулся к своим детям:

— Кто из вас это сделал?!

— Никто! — тут же выпалила Бруция.

— Да как мы могли? — поразился Мисагерид.

Очень правильный вопрос. Кочевники могли бы сотворить такое, если бы речь шла исключительно о моральном выборе. Но никто из его младших детей не был способен на нечто столь сложное, как установка бомбы на челнок, причем так, чтобы это упустил сам Гюрза!

А даже если бы они это умели, они бы просто не успели. Им удалось обнаружить беглецов не сразу, и они не предугадали бы, в какой именно ангар двинется Гюрза.

И что тогда, как это понимать? Хотя если отбросить эмоции, возможных объяснений немного… Два, вообще-то.

Первое — бомбу установили не для них, а по другой причине. Умбрения, например, вполне могла это сделать, она обладала достаточными знаниями для такого. И если ей хотелось усилить хаос на станции, она легко решилась бы на подобную диверсию, она ведь знала, что «Белуги» скоро понадобятся для исследования лунной системы, это не секрет.

Второе объяснение — бомбы вообще не было. Этим двоим просто достался неисправный челнок, карма решила поквитаться с убийцами сразу!

Отто уже видел, что «Белугу» не разорвало на части. Так что, даже если бомба была, установили ее непонятно для чего. Возможно, Гюрза и Мира даже пережили случившееся… А может, и нет. Это уже не имело значения, потому что почерневший кусок металла, в который превратился челнок, скрылся из зоны обзора.

Все закончилось, просто быстрее, чем предполагал Отто. Следовало не тратить время на удивление, а придерживаться первоначального плана.

Он не собирался забирать себе власть над станцией окончательно, ему это было не нужно. Напротив, Отто прекрасно представлял, сколько проблем это принесет лично ему! Но пока он отменять военное положение не спешил.

Он изолировал всех, у кого могла возникнуть хотя бы мысль о симпатии Мире и Гюрзе. Адмирала Согард, Рино де Бернарди, даже ту гетеру, Каллисто… Отто сейчас не нужны были диверсии. Он собирался увести станцию и корабли сопровождения как можно дальше от лунной системы, чтобы любые поиски изгнанников стали бессмысленными — особенно после взрыва. Да и потом, многочасовое путешествие даст его детям время, чтобы успокоиться и не наделать глупостей.

Ну а в последующем он рассчитывал вернуть все к прежнему порядку. Понятно, что никто не забудет о случившемся. Но они все равно будут работать с Барреттами — куда ж они денутся? Станции нужны кочевники и не нужна гражданская война. Поэтому любое свое недовольство адмирал наверняка благоразумно засунет подальше.

Все было под контролем. Отто отдал нужные приказы, он занял место адмирала в командном центре. У него должно было получиться!

Но не получилось. Потому что главный пилот, выбранный им на это задание, почти сразу испуганно предупредил:

— Командор… Похоже, у нас большая проблема!

Миру не покидало ощущение, что Сектор Фобос хочет ее убить. Именно ее, он ради этого даже ненадолго отвлекся от издевательств над остальными.

Надеялась затаиться? Нет, признавайся всем, что ты ликвидатор, и сражайся с бесноватой кочевницей!

Пережила сражение с кочевницей? Вот тебе дикая боль во всем теле, от которой хочется просто забиться в угол и лежать до скончания веков, чередуя слезы с криком.

Пришла в себя? Тогда вот злые родственники убитой убийцы!

Сбежала от них? Взрыв!

А если так, зачем вообще сопротивляться? Только страдать и бояться будет дольше, а финал очевидно неизбежен.

Гюрза ее склонность к фатализму явно не разделял — и сдаваться он не собирался. Его даже взрыв, полыхнувший где-то под брюхом челнока, не смог вывести из себя. Он просто переключил управление на аварийный режим, чтобы вернуть хоть какой-то контроль, и увел «Белугу» от череды астероидов за пару секунд до столкновения.

Спасением это не было, потому что система продолжала полыхать предупреждениями. Маленький корабль, еще пару минут назад идеально покорный, едва реагировал на команды — а инерция несла их не к станции, а в глубину лунной системы. Казалось, что их уже перехватила планета, тянет к себе, как чудовище… Но Мира понимала, что это лишь иллюзия. Газовый гигант просто настолько большой, что закрывает собой все вокруг, а на самом деле они еще далеко от горизонта событий.

По крайней мере, горизонта событий планеты. За иллюминаторами уже мелькали те самые луны, о которых рассказывал Рино. Только вот они не выглядели даже отдаленно похожими на Землю — или пригодными для жизни. Одни были не лучше каменистых астероидов, просто больше. Другие полыхали пламенем, третьи клубились облаками и вспыхивали настолько грандиозными молниями, что приближаться к ним не хотелось даже на космическом корабле. Особенно поврежденном.

Мира надеялась, что Гюрза снова справится без нее. Он же столько лет прожил в одиночестве и многое преодолел, у него отлично получается!

Но сам он так определенно не считал, потому что невозмутимо приказал:

— Выйди из режима депрессивной девочки и вспомни о том, что ты инженер. Я не могу одновременно управлять кораблем и чинить его. Нужно понять, что произошло и как это исправить.

Никак! Мире это было ясно уже сейчас, хотелось выпалить, что они зря стараются, что они все равно умрут, потому что она проклята… Но вместо этого она все-таки заставила себя подняться с кресла и кое-как прошла через сотрясающийся салон к технической панели.

Не было разгерметизации, и это хорошо. Что бы ни произошло с челноком, оно принесло по большей части внешние повреждения. Хотя без внутренних тоже не обошлось — судя по тому, что система жизнеобеспечения предупреждала о загрязнении воздуха, да Мира и сама улавливала запах дыма. Она пока не представляла, где огонь, как скоро он доберется до них, насколько мучительную смерть принесет…

Да она и не хотела представлять. Мира заставила себя поверить, что ничего плохого на самом деле не происходит, что это всего лишь симуляция, экзамен, который ей нужно сдать. Но если не сдаст — ничего страшного, попыток у нее много!

Это помогло, хотя работать одной рукой было тяжело, особенно в таких обстоятельствах. Мира попыталась пошевелить и второй, но это оказалось бесполезно. Она эту руку едва чувствовала! Просто как сгусток боли… Она не представляла, что произошло. В прошлом она еще наивно пыталась дотянуться до воспоминаний ликвидатора, а потом поняла, что это невозможно. Ей только и оставалось, что справляться с последствиями. Но такого с ней еще не случалось… Она приходила в себя испуганной, чаще всего — голодной, а в остальном невредимой. Так ведь и с кочевниками она раньше не дралась! Мира боялась, как бы до ампутации не дошло, она бы жить не смогла, наверно, если бы потеряла руку!

Хотя об этом беспокоиться пока бессмысленно, она ведь еще не выжила.

Мира кое-как подключила личный компьютер к поврежденной системе корабля, и стало чуть легче.

— С самим челноком все в порядке! — крикнула она, чтобы гул поврежденных двигателей не заглушил ее голос. — Похоже, была бомба!

— Слишком слабые повреждения для бомбы.

Гюрза как раз не кричал, но его все равно было слышно. Мира понятия не имела, как у него так получается, и не хотела знать.

— Похоже, что-то противопехотное… Но кораблю все равно досталось! Не понимаю, зачем кочевники устроили такое!

— Это не кочевники.

— Они ведь не скрывали, что хотят нас убить!

— Вот именно: не скрывали. Если бы они решили это сделать, проще и надежней было выстрелить по нам или отправиться в погоню на боевом истребителе, они в ангаре тоже были. Это сделал кто-то другой.

— Кто?

— Понятия не имею, и сейчас это не имеет значения. Попытайся починить все, что можешь.

Легко сказать! «Белуга» относилась к надежным моделям челноков, и взрыв она выдержала достойно, иначе они оба уже погибли бы. Генератор тоже не пострадал… Пока. Но Мира все еще не понимала, где пылает пожар, а дыма становилось все больше. Основные двигатели отказали, и ей нужно было переключить оставшуюся энергию на посадочные и маневренные. Даже сосредоточившись на работе, она замечала, что астероидов становится все больше… И об этом Рино тоже предупреждал, причем с восхищением. Но Рино — гениальный пилот, путешествующий на разведывательном корабле. Если бы он попал в такую же ситуацию, как они, он бы не радовался.

Компьютер исходил искрами, Мира чувствовала нарастающий жар, и становилось трудно дышать. От едкого дыма слезились глаза, ухудшая и без того ограниченное зрение, да еще и паника снова подкрадывалась. Мира много лет отделяла себя от ликвидатора, убеждала себя, что монстр исчез навсегда. Может, это и было несколько наивно, но только так она могла добиться истинного спокойствия.

А теперь он вернулся в ее жизнь… да и разрушил, зачем обманывать себя! Она понимала, что пока что он не пробудится, не те обстоятельства. Но ее все равно не покидало ощущение, что он обрел большую власть, он сможет вырваться. Хотя разве это так плохо? Ей хотя бы не придется проходить через ужас долгого умирания!

И все-таки ей хватило выдержки продолжить работу, и это многое изменило. Челнок наконец прекратило трясти так, будто кто-то пытался взбить в нем коктейль, и дым начал развеиваться, Мире удалось запустить внутреннюю систему пожаротушения. Но показатели энергии падали пугающе быстро, и остановить это она не могла.

— Мы так долго не выдержим! — предупредила она. — Нужно садиться, срочно!

Гюрза не стал говорить ей, что некуда тут садиться, смысла не было. Астероидов полно, однако очередная издевка Сектора Фобос в том, что они достаточно крупные для разрушения челнока — и слишком мелкие для посадки. Ближайшая луна, кажется, пульсировала магмой… Или не магмой. Но чем-то не менее горячим, способным превратить поврежденный корпус «Белуги» в бесформенную лужу. Мире оставалось лишь надеяться, что Гюрза через основной иллюминатор видит больше.

— Сможешь запустить энергетическую защиту? — спросил он.

— Это обязательно?

— Да. Наша посадочная площадка подходит под определение «последнее место, где стоило бы садиться».

— Так давай лететь дальше!

— Последнее место выбирают, когда лететь дальше уже не получается.

— Если запустить щит, у нас останется меньше энергии — и меньше времени.

— Если мы умрем прямо сейчас, времени будет совсем уж мало. И пристегнись.

Она предпочла сначала пристегнуться, потом уже активировать щит. Времени возвращаться в кресло второго пилота не было, и Мира воспользовалась ближайшим. У нее была примерно минута покоя, чтобы застегнуть ремни и опустить страховочную решетку.

Ну а потом стало хуже… Намного хуже. Они летели сквозь опасную территорию, но не падали, потому что оставались вне власти гравитации. А дальше был рывок, челнок ускорился, и стало ясно, что его поврежденные двигатели такую скорость обеспечить не могут. Что-то притягивало его к себе… Похоже, Гюрза все-таки выбрал одну из лун, и Мире оставалось лишь надеяться, что выбор этот был правильным, потому что у «Белуги» в любом случае не хватит мощности вырваться.

Она попыталась понять, куда они движутся, но за иллюминатором лишь блеснуло что-то ослепительно белое, а потом опустились металлические щиты, предназначенные для аварийной посадки. Гул нарастал, ревели двигатели, а система уже не ограничивалась предупреждениями на экране, она завывала сиренами, как будто это что-то могло изменить.

Мире казалось, что прямо ей на виски давит металлический обруч. Она кричала — не от страха, не от боли даже, а чтобы хоть как-то повлиять на чудовищное давление… ну и чтобы побороть панику, это тоже важно. Она понятия не имела, чем занят Гюрза, она была не в силах повернуться и посмотреть на него. Ей хотелось вцепиться в решетку обеими руками, чтобы прекратить резкие рывки, чтобы ее больше не било о металлическую стенку… Не получалось. Одной руки для этого было недостаточно, а вторая ей по-прежнему не подчинялась.

Мира сжалась, зажмурилась, спряталась в собственном крике. Она надеялась, что, даже если произойдет худшее, она упустит этот момент, и просто… Просто станет спокойно.

Но нет, она все почувствовала. Сложно упустить удар, сотрясший весь корабль! По сравнению с ним предыдущий взрыв казался лишь легкой турбулентностью. Мира не сомневалась: «Белуга» не выдержит этого, никак, невозможно просто! Но то ли она неверно оценила силу удара, то ли челнок был крепче, чем она предполагала. В любом случае, система жизнеобеспечения их не подвела.

Хотя сначала свет все-таки погас, а поскольку иллюминаторы оставались заблокированными, они погрузились в непроницаемую тьму, схожую, пожалуй, с темнотой могилы. Но если Миру это сравнение парализовывало, то Гюрза воспринял темноту как временное неудобство. Ему все-таки удалось запустить аварийное освещение, пусть и тусклое, рыжевато-желтое… Сейчас и оно показалось подарком судьбы!

Мира застыла на месте, пытаясь понять, что происходит. Двигатели не работают… Отключились сами или отключил Гюрза, чтобы сэкономить энергию? Пока непонятно. Система жизнеобеспечения справляется, генератор функционирует, корпус цел… Но сколько это продлится — зависит от планеты, на которой они оказались.

А точнее, луны.

Пока Мира размышляла об этом, ее спутник выбрался из кресла и подошел ближе. При посадке он расшиб лоб, но уже небрежно стирал кровь так, будто она не имела лично к нему никакого отношения.

— Получилось? — с надеждой посмотрела на него Мира.

— Что именно?

— Ты нашел луну, пригодную для жизни?

— Ни в коем случае. Только для посадки. Твердой поверхности здесь нет, атмосфера не пригодна для дыхания, климатические условия больше похожи на камеру пыток.

— Что?.. Как ты можешь говорить об этом так спокойно?! Мы выжили, только чтобы умереть?

Иногда непробиваемое спокойствие Гюрзы ее восхищало, иногда бесило так, как не бесит никакая слабость. Сейчас был второй случай.

Но Гюрза не был бы собой, если бы обратил хоть какое-то внимание на ее отчаяние.

— Да, если мы останемся здесь, мы долго не протянем.

— А что еще возможно? Челнок не взлетит! Если ты считаешь, что я его починю, то очень зря. Нечем!

— Я знаю. Нас просто заберут.

— Ты надеешься на адмирала? — поразилась Мира. — Она могла бы, но вряд ли ей позволят… Да и она, вообще-то, тоже не такая уж добрая фея-крестная! Если она сочтет спасательную операцию слишком рискованной, она посочувствует нам издалека — и на этом все закончится!

— И это я тоже знаю.

— Тогда на что ты вообще надеешься?

Гюрза бросил на нее взгляд, который кому-то другому показался бы равнодушным, а Мира легко уловила в нем насмешку.

— Я ни на что не надеюсь. А они за нами прилетят. Им это нужно больше, чем нам.

Елена уже знала, что необходимо сделать. Принять решение оказалось несложно — при ограниченных ресурсах. Не важно, что она чувствует и как относится к ситуации. Когда Отто ее все-таки выпустит, она примет его предложение о мире. Солдатам объяснит, что сама передала ему руководство. Объявит о трагической гибели Миры — вряд ли Отто станет настаивать на том, чтобы ее публично признали преступницей. О смерти Гюрзы говорить не обязательно, он и так давно уже мертв.

А потом она проложит новый маршрут, и их миссия продолжится. Потому что это жизнь, и в ней счастливый финал достается редко и не всем. Нужно будет присматривать за Бернарди, вот он склонен к вендеттам. Да и с кочевниками теперь все сложно, решение придется принимать по ситуации.

Пока же она просто ждала. Елена настроилась на терпение: она на месте Отто увела бы станцию далеко от этой системы, чтобы окончательно лишить таких, как Бернарди, возможности хоть что-то исправить. Да и потом, долгая пауза давала шанс успокоиться и настроиться на здравое мышление всем участникам этой истории.

И тем больше было удивление Елены, когда Отто пришел к ней часов через пять после того, как запер ее. За это время ей позволили перейти из кабинета в апартаменты, намекая, что заточение продлится как минимум сутки. Так что же изменилось?

А что-то явно изменилось, потому что даже Отто, умевший держать лицо, теперь едва скрывал свою ярость. И Елена еще не знала, что произошло, еще не получила ни одного намека на это… Но объяснение почему-то подобралось само собой, и адмирал позволила себе пусть и легкую, но все же считываемую иронию:

— Он тебя переиграл.

— Нет, — тут же заявил Отто.

Лучшего подтверждения ей и не требовалось. Глава полиции не повысил голос, но он ответил слишком быстро, и от Елены не укрылось, как он сжал правую руку в кулак.

Что ж, значит, переиграл… И именно Гюрза, Мира пока была не в том состоянии, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Но почему тогда Отто пришел сюда? Точнее, почему он — а не сам Гюрза?

— Что именно произошло? — уточнила Елена.

— Вам лучше пойти со мной. Такое нужно видеть.

Она не стала спорить, не хватало еще, чтобы ее кочевники тащили по коридору. Елена лишь кивнула и первой направилась к выходу.

На этот раз Отто не привел с собой детей, он и сам знал, что она не станет убегать. А еще это можно было воспринимать как попытку извиниться, показать, что он явился к ней как первый помощник, а не как тот, кто посадил ее под арест.

— Я принял решение увести станцию подальше отсюда.

— Я ожидала такого. Но мы не движемся.

Большинство обитателей «Виа Ферраты» даже не заметили этого. Станция никогда не была тихой и неподвижной, ее системы постоянно работали, иначе она быстро превратилась бы в бесполезный кусок металла. Но Елена провела в космосе большую часть жизни, она умела отличать работу одного двигателя от другого, и она чувствовала перемещение в пространстве — кожей, каждой клеткой тела. Опыт напрасно недооценивают, его никогда не заменят ни знания, ни талант.

— Мы не движемся, — угрюмо подтвердил Отто. — Но это еще полбеды…

Они прошли в зал управления полетом. Команды компьютеру можно было задавать из многих точек на станции — это делалось для того, чтобы контроль над «Виа Ферратой» не был утерян, даже если она повреждена. Но при нормальных обстоятельствах вести станцию вперед полагалось именно из зала.

Одной из причин, пусть и не главной, был обзорный купол, из которого открывался поразительный вид на то, что ожидало их впереди. Газовый гигант, извивающийся кольцами бурь. Россыпь драгоценных камней — его самые крупные луны. А среди них — серебристые цепи астероидов, которые почему-то напоминали Елене гирлянды на древней новогодней елке, хотя сравнение было совсем уж неуместным.

Адмирал сразу бросила взгляд на экран с техническими показаниями, она ожидала увидеть предупреждение, но его не было. Похоже, станция не пострадала… Но в чем тогда проблема?

Отто пояснять не стал, он лишь кивнул технику, дежурившему за панелью управления, и тот запустил запись.

На трехмерном экране, проецировавшемся на центральный иллюминатор, появился Гюрза. Запись, разумеется, причем, судя по уровню качества, сделана она была не в спешке. Серийный убийца сидел в какой-то темной комнате, распознать которую не представлялось возможным, по крайней мере, не на первый взгляд. Он устроился вполне удобно, он был хозяином положения — как, собственно, и всегда. В камеру он смотрел с еле заметной усмешкой, но без веселья.

— Если вы смотрите это сообщение, значит, вы просто феерические дебилы, — безучастно сообщил он. — Вы снова попытались мне навредить. Жизнь вас учит, что делать этого не надо, нормально не получится, поскольку вы криворукие и не слишком сообразительные. Но вы почему-то пытаетесь. Я понятия не имею, что именно вы натворили на этот раз, зато могу рассказать, что вы сделаете дальше. Если я в плену, выпускайте немедленно. Если я мертв, передайте Мире, что я оставил ей ключ, она догадается, где искать. Если мертвы и я, и Мира, вас очень скоро постигнет та же участь, и я постараюсь не слишком громко смеяться, встречая вас в загробном мире, если таковой все-таки существует. А чтобы придать вам должную мотивацию, не буду скрывать, что вас ждет. Через двадцать четыре часа после первого запуска этой записи начнут одна за другой отключаться системы жизнеобеспечения «Виа Ферраты». По моим подсчетам, уйдет еще примерно тридцать часов на то, чтобы стация пришла в полную негодность и погибла. Вы, конечно, можете устроить забавную суету с переселением максимально возможного количества людей на корабли сопровождения. Но способны ли они принять всех? Да и сколько протянут перегруженные корабли в Секторе Фобос? Проще поступить правильно — если вы уже не испоганили все так, что обратного пути нет. Скоро увидимся… или нет.

Лицо Гюрзы исчезло, но запись не оборвалась, просто на экране одна за другой начали мелькать схемы, поясняющие, что именно ждет станцию.

Вот теперь Отто все-таки снизошел до объяснений:

— Ловушка сработала, когда мы запустили основные двигатели станции. Понятия не имею, когда он ее установил.

— Ваше семейство со своей импровизированной казнью обеспечило ему достаточно времени для этого, — напомнила Елена. — Шутки в сторону. Мне не нравится, что его здесь еще нет. Если бы вы могли, вы бы привели его, а не меня.

— Вы правы, адмирал, но его мы привести не можем.

— Где он? И я очень надеюсь, ради нашего общего блага, что вы его не казнили.

— Мы не казнили, но… Я не могу утверждать, что он жив.

Глава полиции рассказал ей обо всем, что произошло — включая взрыв челнока, который кочевники не планировали. Елена понимала, что злиться сейчас должна на Гюрзу. Он поставил свою жизнь выше жизней нескольких тысяч человек! И судя по мрачному виду Отто, угрозы не были пустыми.

Только вот злости Елена почему-то не чувствовала. Она давно уже усвоила, что Гюрза — некое особое явление. Сумасшедший? Безусловно. Но и не скрывающий своего состояния. Способ защититься от него был не таким уж сложным: не бросать вызов, не нападать и уж точно не пытаться убить. Поэтому еще большой вопрос, кто действительно поставил «Виа Феррату» под удар! Ведь Отто же знал, с кем имеет дело… Неужели то, как ловко Гюрза обвел его детей вокруг пальца со своей смертью, ничему не научило этого старого упрямца?

К моменту, когда Отто закончил рассказ, Елена разглядела, что в зале находится и Альберт Личек — начальник технического отдела. Просто он старался держаться подальше от высокого начальства, жался к стене, будто надеялся, что его примут за комочек пыли и не заметят. И это тоже кое-что говорило об истинном положении вещей…

— Личек, что думаете вы? — спросила Елена. — Вы можете обезвредить использованное Гюрзой устройство?

— Что? — зачем-то вскрикнул Личек. Потом оправился, прочистил горло и ответил уже спокойней: — Простите, адмирал, но нет.

— Почему?

— Потому что это не устройство. Он переписал базовый код… Все, чем он угрожает, будет происходить именно с системой станции, она ведь работает через программу…

— Которую он переписал, я понимаю. Но если он вскрыл ее, почему вы не можете сделать нечто подобное? Вскройте его код и отмените программу!

Личек покраснел так густо, что напоминал гигантскую свеклу — обильно потеющую и испуганно угодливую.

— Мы пытаемся, адмирал, но… Пока не получается. То, что он сделал, уже заблокировало двигатели, мы не можем улететь. Думаю, и остальные его… прогнозы… сбудутся. Но мы будем пытаться все отменить!

— Верю в ваш энтузиазм, но для начала мне нужен прогноз. Что произойдет, если вы не справитесь?

Личек болезненно охнул, однако все-таки выдал:

— Примерно то, что он сказал… Через сутки… Теперь уже меньше, сколько там прошло после запуска, сейчас я уточню данные…

— По делу! — поторопила Елена.

— Через сутки системы жизнеобеспечения начнут отключаться. Регулировка температуры. Подача воды. Освещение, связь… Всё, что позволяет нам выживать.

— Везде сразу?

— Нет, на определенных участках… До последнего будет работать система жизнеобеспечения ферм и ботанических лабораторий. Но потом все завершится и там…

Что ж, в этом чувствовалось определенное милосердие — пусть и извращенное, вполне в духе Гюрзы. Он не только сберегал флору и фауну станции, которую при потере невозможно восстановить. Он еще и давал убежище для людей, делал так, чтобы никто не погиб до его возвращения…

И мстил сам за себя, если возвращение перестанет быть возможным.

Елена понимала, в каком тяжелом положении они оказались, но сдаваться все равно не собиралась.

— Личек, продолжайте работу, — приказала она. — Бросьте на это всех людей, которые хоть что-то понимают в кодах, но будьте осторожны. Не хватало еще, чтобы вы взломали программу так, что даже Гюрза ее не отключит.

— Это не получится, там хитро все устроено, — пробубнил Личек. — Или полностью, или никак…

— Работайте. Барретт, вас я прошу собрать своих людей и встретиться со мной в ангаре, я же пока подберу военных вам в помощь.

— Вы ведь помните, что произошло с челноком? — спокойно спросил Отто.

— Я помню, что вы не видели гибель людей, которые в нем находились. Пока для нас нет ничего важнее. Поэтому действуйте — и, возможно, мы исправим то, что вы натворили.

Рино надеялся, что ему удастся сдержаться — хотя бы на время кризиса, сейчас споры не нужны никому, а конфликты их лишь задержат. Кому-то другому это наверняка далось бы легче, потому что этот неведомый благоразумный кто-то успел бы успокоиться за несколько часов заточения.

А вот Рино злился все больше. Сначала его заперли в апартаментах, как собаку, которая мешает гостям. Отказались объяснять, что происходит, будто позабыв про должность начальника, которую сами же ему приписали! Не давали связаться ни с друзьями, ни даже с адмиралом Согард… А потом сразу же обрушили на него информацию о недавних событиях, которая его окончательно взбесила.

Психованный убийца вернулся — а он не знал! Миру изгнали со станции — он не знал и об этом! Ему даже не позволили подстраховать Каллисто, на которую, как выяснилось, напала Умбрения Барретт. Лучший пилот «Виа Ферраты» вдруг оказался в положении пассажира, купившего билет эконом-класса.

А вызвали его, лишь когда все стало плохо. Рино даже не сомневался: если бы его не отстранили от дел, до такого бы вообще не дошло. При всей своей неприязни к Гюрзе, он бы нашел способ поддержать его и Миру, не дал бы кочевникам изображать из себя высшую расу. Во всей этой истории с ликвидатором Рино пока что до конца не разобрался, но сейчас было не до того. И вообще, Мира есть Мира, а то, что у нее какие-то там магические способности обнаружились — только плюс, который никак не заслуживает изгнания!

Поэтому, когда его выпустили, Рино больше всего на свете хотелось начать драку с кочевниками. И не важно, что он наверняка проиграл бы, потому что их больше и они… ну, собственно, кочевники! Он вообще не заглядывал так далеко вперед, ему просто хотелось выместить гнев, показать Барреттам, что не все на этой станции их боятся!

Но нельзя, нельзя… Потому что кто-то должен исправить их ошибки.

Узнав, что произошло, Рино первым делом направился к компьютеру, обрабатывающему данные с разведывательных дронов. Обычно научная сторона пилота не интересовала, но он все равно разбирался в показаниях, переданных роботами, не хуже любого из этих, яйцеголовых. Все, что связано с космосом и полетами, было его стихией, он бы себя уважать перестал, если бы нуждался в инструкции.

— Я думал, мы отозвали дронов после первой разведывательной миссии, — сказал Отто Барретт, тоже зачем-то притащившийся в кабинет.

Рино признавал своим начальством только адмирала Согард, и в другое время проигнорировал бы Барретта. Но сейчас это привело бы к тем самым ненужным конфликтам, поэтому пришлось пояснять:

— Я что, утка с утятами, туда-сюда с ними таскаться? Часть дронов возвращается, потому что берет образцы и передает их в лаборатории. А часть остается там, чтобы следить за динамикой. И это хорошо, потому что иначе мы были бы в полной заднице по вашей милости!

Все-таки не сдержался. Ну и ладно, не сдержанностью славен!

— Отставить, Бернарди, — велела адмирал.

— Но ведь это правда!

— Правду тоже отставить.

Рино гневно хмыкнул, демонстрируя, что он придавлен авторитетом, но не сломлен, и снова приступил к работе.

Он уже видел запись взрыва челнока, сделанную со станции. Ему хватило одного просмотра, чтобы определить: это не поломка, там, где полыхнуло пламя, нечему взрываться. Похоже, снаряд установили, но малый, недостаточный для «Белуги». Поэтому взрыв в этом случае не означал смерть! Даже псих вытянул бы в такой ситуации…

Если было куда тянуть. Рино признавал, что на челноке с такими поломками далеко не улетишь. Теперь он просматривал показания с камер дронов, чтобы понять, что произошло дальше.

Больше всего он боялся увидеть обломки. Псих вытянул челнок изначально, но не смог увернуться от астероида — вполне возможный вариант в этих условиях. Но тогда они точно найдут «Белугу», слишком мало времени прошло, ее бы никуда не унесло.

Однако челнока не было, и это хорошо. А плохо то, что не было сигнала. Впрочем, Рино легко мог найти несколько объяснений такому, ни одно из которых не требовало уничтожения «Белуги».

Пришлось повозиться, но он все-таки разобрался, что произошло. Психу удалось стабилизировать корабль, он выжал максимум из того, что было ему доступно. Но полет в этой системе и раньше был вызовом, а уж на поврежденном челноке — тем более. «Белугу» срочно нужно было сажать, и псих выбрал единственный возможный вариант.

Что, впрочем, не делало этот вариант менее паршивым. Рино признавал, что на месте психа и сам бы предпочел эту луну — и никогда не предпочел бы ее при иных обстоятельствах. Даже через съемку камерой не лучшего качества было видно, что на планете неспокойно. Атмосфера там есть, но этому не порадуешься, потому что эта атмосфера кружит, воет и атакует вьюгами. Сведений о том, что творится внизу, не было, дроны не подлетели достаточно близко, и тем, кто окажется на поверхности, предстояло изучать все своими силами…

Если там вообще есть поверхность, пригодная для посадки. Возможно, луна уничтожила челнок точно так же, как это сделал бы космос. Сигнала ведь нет! Но вероятность того, что Мира и псих все-таки спаслись, остается высокой.

Все это Рино и попытался объяснить своим спутникам. Говорил он быстро, чтобы поскорее покончить с болтовней и лететь туда, к ним… Но начальство будто не понимало этого, ни адмирал, ни Барретт не спешили покидать зал.

— Насколько эта луна пригодна для жизни? — спросила адмирал.

— А это похоже на нечто пригодное для жизни? — удивился Рино, выводя на экран крупный план луны.

— Она далековато и от планеты, и от звезды, — заметил Барретт. — Да еще и, похоже, в приливном захвате. Скорее всего, даже на той стороне, которая считается теплой, все равно смертельный для человека мороз.

— И это лишь одна из черт нашего замечательного космического курорта, — поморщился Рино. — Слушайте, понятно, что они там сейчас не домик строят! Но «Белуга» — хороший челнок, у них есть время, так давайте же не будем тратить его зря!

Может, если бы речь шла только о Мире и психе, начальство еще пособирало бы данных, упуская самое важное… Но с угрозой станции псих сработал хорошо. Чудовищно — и хорошо, так тоже бывает. Рино даже не мог его на этот раз винить, каждый сражается за жизнь по-своему.

Да и потом, пилот не верил, что какая-то там программа успеет уничтожить «Виа Феррату». Еще не истекло время до отключения систем, а они и отключатся не сразу! Рино не сомневался, что спасательная команда сумеет добраться до нужной луны, вернуться и даже накостылять психу, чтобы впредь неповадно было играть чужими жизнями.

Но даже с этой уверенностью Рино не собирался бросаться в омут с головой. Он ни на миг не забывал о том, как взорвался челнок, и это его смущало. Поэтому прежде, чем выбрать корабль для полета, он запустил в ангары сервисных дронов, способных провести предполетную подготовку.

Так полагалось делать всегда. По протоколу ни один челнок не должен был покидать «Виа Феррату» без предварительного осмотра роботом. Но Мира и псих нарушили протокол, потому что их преследовала шайка злобных кочевников, такое заставляет позабыть об условностях!

Рино надеялся, что взрыв был какой-то диверсией Барреттов, а открещиваются они, чтобы хотя бы остатки репутации сохранить. Больше такое не повторится, остальные челноки в порядке, откуда там бомбы…

Но челноки были не в порядке. Сервисные дроны обнаружили заряд на абсолютно каждом малом пилотируемом судне — и в этом ангаре, и в других.

Такого раньше не было! Сейчас бомба стояла даже на том истребителе, который Рино совсем недавно использовал для разведки. Получается, это сделали уже после того, как он вернулся… Но кто, зачем?

А главное — как? Более детальная проверка показала, что снаряды не просто прилепили к бортам, это еще было бы не так страшно. Нет, устройства очень грамотно подсоединили к центральной системе управления.

Псих наверняка обнаружил бы это — если бы у него было больше времени и если бы он ожидал подобного. Но с чего ему ожидать? Это какая-то бессмыслица! Он и Мира поспешили покинуть станцию, снаряд получил сигнал от компьютера, и взрыв произошел ровненько в тот момент, когда не мог навредить «Виа Феррате».

Получается, тот, кто установил бомбы, не хочет всеобщей гибели — он в первую очередь бережет себя. Но если ничего не изменить, ни один из челноков станцию в ближайшее время не покинет — и «Виа Феррату» добьет ловушка психа.

— Нам только Сциллы и Харибды не хватало, — раздраженно заметил Барретт, когда Рино объяснил ему, в каком положении они оказались. — Теперь-то вы верите, что мы к этому непричастны?

— Возможно, не напрямую, — задумчиво произнесла адмирал. — Насколько я понимаю, для подобной установки устройств нужны впечатляющие навыки?

— Хакерский уровень, я б сказал, — вздохнул Рино.

— У Умбрении такие навыки были.

— Зачем ей это делать? — удивился Барретт.

— Чтобы подстраховаться. Чтобы получить больший контроль над станцией.

— Если бы это был ее козырь, она бы наверняка использовала его перед смертью!

— Вообще-то, есть способ узнать, кто за этим стоит, — вмешался Рино.

— Каким образом, Бернарди? — спросила адмирал.

— Он… Он вроде как сам подписался.

При исследовании каждого из взрывных устройств на компьютер отправлялось послание, связанное с ним. Тоже серьезного мастерства требует… Но уже понятно, что им не какой-нибудь полуграмотный техник противостоит!

Опять же, если бы псих начинал полет по всем правилам, он бы тоже наверняка получил это послание… Но он просто не успел.

Сообщение было лишено визуального ряда, на фоне черного экрана звучал только голос — сгенерированный нейросетью, разумеется, не мужской и не женский, вообще не человеческий. Кто бы за этим ни стоял, он постарался не оставить ни одного указания на себя. Он просто предупредил их:

— Как вы уже поняли, ни один корабль не покинет станцию. У оружия нет таймера, оно не сработает на борту. Но если вы хотите вернуть возможность путешествовать свободно, достаточно выполнить всего одно условие. Я верну вам контроль над кораблями в день, когда вы публично казните главного психолога станции Иду Толладоттир.

Я мог бы сказать, что бывал в ситуациях и похуже. Это даже потянуло бы на правду. Но я не вижу смысла в столь сложных внутренних рейтингах, есть просто те события, которые я пережил, и то единственное, которое меня убьет. У того, что происходит сейчас, есть шанс попасть в любую из этих категорий.

Сами мы не выберемся, тут и думать не о чем. Это не та ситуация, где бодрость духа и вера в лучшее сотворят чудо. Кстати, чудо уже случилось — мы не развалились при посадке. На этом лимит исчерпан, и наша дальнейшая судьба зависит не от нас.

Но в том, что за нами прилетят, я почти уверен. «Почти» — потому что могут и не справиться, не найти, у них с нестандартным мышлением сложно. А вот что будут пытаться — тут без вариантов.

Я не говорил Мире, чем мотивировал наших попутчиков на героические свершения, просто чтобы не слушать ее возмущенные вопли. Хотя она, похоже, еще не оправилась от шока и вряд ли была склонна к морализаторству. После того, как я объяснил ей наши перспективы, она не вставала с места, она казалась непривычно тихой и печальной.

Я оставил за ней право на экзистенциальную тоску, а сам решил побольше узнать о нашем положении.

Попали мы на ледяную луну. Это не турпоездка, выбирать не приходится, я просто направил корабль на ту, которая находилась ближе всего и не предполагала попутное столкновение с чередой астероидов. Атмосфера у нее по меньшей мере негостеприимная, зато обнаружилась хоть какая-то поверхность, и это хорошо.

Но не очень хорошо, потому что поверхность эта — снег, а вот что скрывается под ним — большой вопрос. Ладно, закрепились — и на том спасибо.

Ни о каком дыхании за пределами корабля не может быть и речи. Система распознала состав местной атмосферы лишь частично, процентов сорок приходится на «неизвестное вещество». Но нам без разницы, если это, конечно, не какая-нибудь пыльца звездных единорогов, исцеляющая любые болезни. Потому что опознанные шестьдесят процентов оставляют интригой лишь одно: от чего мы умрем раньше.

Хотя само по себе это не проблема… Не мучительная смерть, а отсутствие пригодной для дыхания атмосферы. На борту «Белуги» хранится запас скафандров, причем на стандартную команду — восемь человек, нам надолго хватит. И если бы мы шагнули за пределы челнока, мы бы даже не замерзли, не сразу так точно: датчик зафиксировал минус шестьдесят по Цельсию, ни о чем. Впрочем, после взрыва с датчика спрос невелик, он вполне мог превратиться в генератор случайных чисел.

Это не имеет большого значения, нас температура вообще не особо волнует, нам нельзя соваться за пределы челнока из-за местной вьюги. Скорость ветра тут такая, что хватит для превращения и меня, и Миры в тонкую намазку на поверхность планеты. Или сразу фарш, потому что это не просто ветер, он пронизан то ли снегом, то ли льдом, то ли всем сразу. Разрушительная сила у этого коктейля достаточно мощная, чтобы представлять угрозу корпусу челнока, так что энергетический щит лучше не убирать.

М-да… А убрать его надо. Дилемма. У нас изначально были перебои с подачей энергии, теперь ее еще и щит жрет. Генератор не отключился, плюс есть запасной. Но такими темпами, как сейчас, мы на них от силы часов десять протянем. А с учетом того, что нас спасают люди не самых выдающихся интеллектуальных способностей, надо больше.

Я настроил автопилот на режим выживания в экстремальной ситуации, благо у «Белуги» он есть, и направился к панели, у которой сидела Мира. Она в этот момент начала осторожно, с заметным усилием шевелить пальцами пересаженной руки. Моя спутница скользнула по мне задумчивым взглядом, но ничего не сказала, и это дало мне возможность полностью сосредоточиться на настройках.

Долго ее благоразумное молчание не продержалось. С одной стороны, это хорошо, Мира возвращалась к нормальному состоянию. С другой, ее нормальное состояние отвлекало меня от написания нового кода для щита.

— Как ты избавился от совести? — тихо спросила она.

— Совести не существует. Так и избавился.

— Ладно, ты можешь называть это по-другому… Но то, что отличает нас от животных, некое моральное начало, за пределами выгоды и логики…

— И это снова слишком абстрактно и возвышенно для меня.

— Нет, ты это как раз прекрасно понимаешь, — покачала головой Мира. — Иначе выбрал бы другой путь. Ты все еще был ребенком, когда тебя спасли. Ты мог стать кем угодно. А предпочел стать убийцей, потому что кому-то нужно было это сделать.

Чего-то подобного следовало ожидать, моя кончина явно побудила кое-кого откровенничать обо мне. Не могу сказать, что это задело меня за живое, но касаться тех воспоминаний было неприятно даже мне.

Ну да, я мог стать кем угодно. Меня починили. Мне отсыпали денег, чтобы не тявкал. Выживших детей было многовато, к нам было приковано внимание чуть ли не всей федерации, нас оказалось невыгодно убивать. Куда проще сделать ставку на детскую психику, которая, как известно, штука гибкая. Вот, малыш, перед тобой открыты все пути! Тебе в ночных кошмарах снятся растворяющиеся кости и незатихающие крики за приоткрытой дверью? Тогда возьми еще немного денег на психолога!

Многие так и сделали. Я наблюдал, как один за другим замолкают те, кто вместе со мной выбрался из преисподней. Тогда я их не понимал, ненавидел, проклинал — примерно в таком порядке. Потом поумнел. Ненависть бессмысленна, если она не ведет к действию. А если ведет, она должна быть обоснованной. Я осознал, что не стоит ожидать силы от тех, кто на нее не способен. Это даже не их решение, это их суть — быть слабыми.

Хотя они вряд ли признали бы себя таковыми. Они рассказали бы мне, что на самом деле смирение — сила, что месть разрушительна, нужно отпускать, двигаться дальше, мертвых уже не вернуть, они бы хотели, чтобы мы радовались каждому дню. Да и вообще, что было, то было, что ж теперь?

Я показал всему миру, что.

Правда, сначала я был не умнее остальных. Я додумался требовать справедливости у закона. Я верил, что так будет правильно… Порочное наследие моих родителей, забивших мне голову своими представлениями о добре и зле.

Когда стало ясно, что просто так я не замолчу, я не из тех, кому можно напихать денег за обе щеки и отпустить с миром, меня снова попытались убить. По старой схеме. У меня получилось лишь ускользнуть из больницы, где никто особо не рвался меня защищать. Но беготня рисковала очень быстро закончиться, потому что я был не на планете, я был на станции, а там найти еще совсем слабого, зареванного пацана — задача смехотворная.

Однако ж завершилось все иначе. Человек, склонный к мистике, объяснил бы это вмешательством судьбы. Я предпочитаю определение «удачное совпадение». Как бы то ни было, Соркин нашел меня раньше, чем люди с куда большей зарплатой, чем у престарелого корабельного механика. Я не сумел объяснить ему, что произошло, и он придумал какую-то там историю сам. С годами я понял, что лучше делать так почаще.

Соркин думал, что спасает несчастного ребенка. Я уже принял то самое решение, которое интересовало теперь Миру. Просто мне нужно было намного больше знаний, опыта, силы и терпения. Но было ли у меня право так поступить? По закону — нет. И у них тоже нет. Ничья. С моральной точки зрения? Но мораль — слишком гибкая штука, из нее некоторые такие узлы крутить умеют, что Мире с ее довольно плоским восприятием нравственных ценностей и не снилось.

— Тебя на самом деле не интересует мой опыт, — отметил я, недовольно морщась.

Мира заметила мою реакцию:

— Я тебя обидела?

— Нет, меня наш генератор только что на хрен послал. Он куда менее предсказуем, чем ты. Что же до тебя… Тебе не нужен на самом деле мой опыт, потому что он тебе не поможет. Тебе нужно хоть что-то, чтобы для себя определить, виновата ли ты в преступлениях, совершенных ликвидатором. От меня ты хочешь услышать, что нет, вы разные существа, а значит, ты все еще хорошая девочка. Но вы не разные существа. Разделить вас — все равно что представить одного человека в пьяном и трезвом состоянии как две разные формы жизни.

— То есть, виновата всегда я и меня нужно расстрелять?

— Если тебе угодно, ты можешь принять этот вариант. Или вообще прекратить философствовать на тему вины. Скажи мне вот что: когда за нами прилетят, ты готова попросить Барреттов убить тебя только потому, что тебе жаль Умбрению?

— Нет, — вздохнула она. — И ты заранее знал, что нет.

— Зато я не знаю, почему ты ноешь об этом. Или прими смерть, раз она тебе необходима, или не ищи прощения, потому что оно тебе на самом деле не нужно. Когда убийство становится одним из возможных финалов, вопрос в том, ты или тебя, а не у кого добрых дел на счету больше.

По-моему, я становлюсь милосерднее, чем следовало бы — со всеми этими объяснениями. Но если и так, карма это ценит, генератор наконец поддался. В ближайшее время в салоне станет холоднее, однако нас не перемелет в груду деталей и плоти.

Довольствоваться одним лишь этим я не собирался. Стабилизировав систему, я перешел в ту часть челнока, где располагалась мобильная лаборатория. «Белуга» ведь изначально предназначалась для исследований, а не развлекательных поездок, теперь это пригодилось. Эта часть оборудования особо не пострадала, так что у меня получилось добыть образец местного снега.

Естественно, тащить его прямо в салон я не собирался, образец сразу направился на чашу внутри ярко освещенного стеклянного куба. Заметив, чем я занят, Мира перестала возиться с покалеченной рукой и пошатнувшейся самооценкой, она подобралась поближе.

— Это что за фигня? — поразилась она.

— Сырье для инопланетного снеговика.

— Это что… снег?

— А ты догадлива.

Порой мои спутники склонны удивляться самым элементарным вещам, но тут реакцию Миры можно было понять. Снег на этой луне оказался не совсем тем, что можно встретить на Земле — да и на других обитаемых планетах тоже. Впрочем, все те планеты роднит одно: атмосфера, подходящая людям. Та, где вода — одна из стихий. Здешний снег был куда экзотичней.

Он напоминал не скромные снежинки Земли, а сухую рыбью чешую. Цвет тоже непривычный: бутылочно-зеленый с серым отливом. Это нечто среднее между снежинками и хлопьями тонко наструганного льда. В пробирке выглядит безобидно, однако внутри ветряного потока сработает не хуже лезвий.

И уже это было паршиво, а в непривычной температуре хлопья еще и начали таять. Причем превратились они не в лужу, нет, над стеклянной чашей начали все быстрее виться тонкие струи черного пара, переплетающиеся друг с другом, наверняка шипящие, но из салона это не услышать. Да и хлопья не исчезали, как следовало бы, они сливались, вздувались бесформенной массой, которая росла вместо того, чтобы уменьшаться.

Компьютер, призванный анализировать происходящее внутри куба-лаборатории, тут же изорался тревогой. Мне не требовалось даже изучать его показания, чтобы догадаться, насколько токсична эта дрянь. Если попадет в салон — никакие фильтры не справятся. Но не попадет, потому что как раз для таких случаев предусмотрена система экстренного перемещения: не только образец, весь куб оказывается снаружи за считаные секунды.

Такова человеческая природа — мусором мы метим территорию.

Меня не особо волновало то, что я посторонними веществами мог повлиять на местную хрупкую экосистему. Нет ее тут толком, а если и есть, она не хрупкая. Меня больше волновало потенциальное влияние этой дряни на нас.

— То, что сейчас произошло, было плохо или очень плохо? — спросила Мира.

— Где-то посередине. Пока что мы продержимся. Но только внутри.

— Не то чтобы мы гулять собирались…

— Нам важно было сохранять возможность выйти из челнока, — возразил я. — Да она и теперь есть, но ее придется оставить на крайний случай. Пока мне сложно предугадать, как этот снег будет взаимодействовать с нашими скафандрами. Но прямо сейчас в списке возможностей всего два пункта — «разрежет» и «растворит».

— А как же «мы выберемся и будем жить долго и счастливо»?

— Я работаю над этим.

Она не поддавалась истерике и не начинала метаться, уже хорошо. Если прекратит задавать дурацкие вопросы, превратится из обременения в полезный предмет.

Я был уверен, что, при всех странностях и угрозах, ситуация все равно под контролем. С учетом перенастроек мы получили хороших четырнадцать часов, плюс еще по десять от каждого скафандра — это много. Больше, чем нужно.

Да этого и хватило бы, если бы корабль не двинулся.

Нет, возможно, слабое движение было с самого начала, но мы его не ощущали, а большую часть сканеров я отключил ради экономии энергии. Потом был резкий рывок, пол под нами заметно накренился, и система, как и следовало ожидать, снова заискрила предупреждениями. Если б еще подсказала, как на них реагировать…

Понятия не имею, что произошло снаружи. Может, изменилось направление ветра, в нас ударила какая-нибудь местная молния, усилилась вьюга… Я слишком мало знаю о климате луны, чтобы делать выводы. Да мне и не важно, насколько этот ледяной шар далек от глобального потепления, мне важны скорее последствия.

Пришлось пожертвовать драгоценной энергией и все-таки запустить сканеры. Я знал, что результат мне не понравится — и смотри ж ты, угадал!

Мира дала мне пару минут разобраться во всем, правильное решение. Лишь когда я отстранился от компьютера, она спросила:

— Что происходит? Мы упали куда-то?

— Нет. Мы тонем.

— Тонем?.. Подожди, но ведь использование энергетического щита должно было предотвратить таяние снега!

— А он и не тает. Мы тонем по принципу погружения в зыбучий песок. Под нами просто нет дна, снег здесь лежит на снеге, а под ним еще немного снега. Сканер поврежден, дальность действия ограничена, поэтому я могу сказать лишь, что примерно на десять километров под нами ничего, кроме снега, нет. И раз мы начали погружаться на глубину, мы вряд ли остановимся.

— Ох…

На этом ее реакция закончилась, но тоже нормально. Мира сжалась, подтянула колени к груди, замерла, явно обдумывая что-то.

Да и меня пока не тянуло беседовать о жизни, я просчитывал наше будущее.

Будущее получалось паршивым. Дело не только в том, что мы погружаемся в потенциально кислотный снег, который начнет растворять нас в миг, когда отключится щит.

Дело еще и в том, что примерно через час мы окажемся на такой глубине, что, даже если наши спутники сюда доберутся, они никогда нас не найдут — мы, по сути, уже начали путешествие в собственную могилу.

Адмирал Согард обратилась к ней с просьбой в момент, когда Каллисто ожидала этого меньше всего.

Отправляясь на «Виа Феррату», она не была уверена в том, как ее примут. То, что ее пригласили при всех, могло оказаться показухой. Целью было переманить со «Слепого Прометея» более ценных сотрудников, а в гетере станция точно не нуждалась.

Прежде, чем согласиться, она поговорила со всеми, кто имел значение. Сатурио, лидер группы, не был многословен, но на вопросы он ответил и объяснил, какой будет ее жизнь на «Виа Феррате». Хотя, пожалуй, для нее большее значение имела короткая реплика Гюрзы:

— Ничего они тебе не сделают.

Он, как это часто бывает, оказался прав. Ее приняли сдержанно, вежливо, но без попыток по древней традиции накормить хлебом и солью. Ее, в отличие от Лейса, даже не пытались запереть, Каллисто разрешили заниматься чем угодно.

При этом ей не позволили забыть о том, что она чужая. Ее не зачислили в команду, ей даже не давали никаких рекомендаций. Каллисто не сомневалась: это нечто вроде испытательного срока, к ней просто присматриваются, и все происходящее она воспринимала с должным смирением.

Когда она влезла в расследование смерти Мередит Финн, ее не отчитывали, а уж после этой истории со смертью Умбрении и вовсе стало не до разговоров. Гетера легко уловила: на станции происходит нечто странное, страшное. Она заперлась в своих апартаментах, ей сейчас нельзя было пересекаться с кочевниками — чтобы они не вспомнили, какую роль она невольно сыграла в судьбе их сестры.

Прошло много часов, прежде чем адмирал пришла к ней. Сама пришла, хотя могла бы вызвать в свой кабинет! Получается, ей нужно было не просто выполнение приказа, а одолжение.

От нее Каллисто узнала о судьбе, постигшей Миру и Гюрзу. Внутри неприятно кольнуло: на станции было мало людей, которые имели для нее истинное значение, и такая потеря… Гетера не позволила себе раздумывать об этом. Такие мысли ослабляют, их смерть еще не подтверждена, а главное, адмирал наверняка пришла к ней не за этим, потому что на поиски челнока она повлиять точно не могла.

А вот на то, что происходило сейчас, очень даже…

— Позвольте проверить, правильно ли я понимаю нынешнее положение вещей, — сказала Каллисто. — Все челноки без исключения заблокированы умелым хакером. Настолько умелым, что обезвредить бомбы пока не получается. Его навыки подтверждаются и тем, что никому не удалось выйти на его след даже при том, что он долгое время работал на особо охраняемом объекте. Это достаточно редкое сочетание характеристик даже для «Виа Ферраты».

— Да, и мы уже составляем список подозреваемых, — кивнула Елена. — Но время ограничено слишком сильно. Этот человек вряд ли мог предугадать, какую роль его диверсия сыграет в судьбе станции, он установил бомбы раньше, чем прозвучал ультиматум Гюрзы. При этом мы не считаем, что его появление именно сейчас — совпадение. Вероятнее всего, ему стало известно о серии убийств, произошедших на станции.

— Об этом много говорили.

— К сожалению, такие слухи распространяются быстро. Мы предполагаем, что этот человек попытался бы использовать серийного убийцу как прикрытие, потому что убийца этот тоже обладал неплохими компьютерными навыками. Однако Отто Барретт настаивает на том, что Умбрения это совершить не могла.

Каллисто и без настойчивости Отто Барретта сказала бы то же самое. Такие странные выходки совсем не в духе кочевницы, опьяненной жаждой крови. Нет, кто-то другой просто воспользовался созданной ею паникой, чтобы осуществить некую личную вендетту.

И этот человек как раз не отличался жестокостью Умбрении или Гюрзы. Что, по сути, он отнял у станции? Только возможность вести исследования. Без этого можно прожить! Причем он дал достаточно времени на принятие решения, он не мог предугадать, что внезапно начнется обратный отсчет.

А ироничней всего то, что преступник, скорее всего, помог бы им добровольно… Не факт — но это возможно! Потому что, если система жизнеобеспечения отключится, он тоже пострадает. И когда это начнет происходить, он вполне может прибежать с покаянием, однако драгоценное время они уже потеряют.

Они могли вызвать его сами, но и это плохое решение. Если открыто объявить о том, что станция на грани гибели, начнется паника. Это при любом раскладе опасно, а уж в случае, когда значительная часть экипажа представлена преступниками, — опасно вдвойне. Им придется ждать, выискивать его… И, возможно, не найти, потому что систему взрывов он сделал полностью автономной, он постарался замести любые следы, ведущие к нему.

— Чего же вы хотите от меня? — спросила Каллисто. — Составить его портрет?

— А вы можете?

— На основании только тех данных, что есть сейчас? Это будет очень скромный портрет. Я даже не могу сказать, мужчину мы ищем или женщину, психолог могла задеть кого угодно. Но два факта об этом человеке я сообщить могу.

— Какие же?

— Для него это глубоко личное. В отличие от того, что творила Умбрения, тут смысл не в акте убийства. А второе — этого человека не будет в списке хакеров.

Елена чуть заметно приподняла брови в удивлении:

— Любопытно! Ваш первый вывод для меня не новость, но второй… Почему вы так считаете? Хакеров на «Виа Феррате» много.

— Да, и любой из них знал бы, что попадет под подозрение. Такой хакер сохранил бы возможность дистанционного контроля бомб хотя бы для подстраховки. Но такового нет… Следовательно, даже если вы выполните его условия и казните Иду, ему придется снова пройти по ангарам, чтобы отключить устройства, или иным способом приблизиться к вам, чтобы передать ключ. Так что либо он собирается сдаться, либо он уверен, что его никогда ни в чем не будут подозревать. Я могу быть не права.

— Я понимаю, и все же я обдумаю ваши слова, благодарю. Но я пришла к вам не за этим. Я хочу, чтобы вы поговорили с Идой.

— Это… несколько неожиданно, — признала Каллисто. — Почему именно я?

— Я согласна с вами в том, что это глубоко личное. Когда стало известно, против кого направлено преступление, с Идой побеседовали и я, и командор Барретт. К сожалению, большой пользы это не принесло. Но мы оба признаем, что Ида значительно превосходит нас в понимании психологии.

— Проще говоря, вы не можете сказать, врет она или нет? — слабо улыбнулась Каллисто.

— Не поймите меня неправильно, я ни в чем не обвиняю Иду. Но мы с командором нашли ее настойчивое нежелание сотрудничать несколько необычным. Я не ваш командир, Каллисто, и не могу отдавать вам приказы. Я лишь прошу вас сделать нам одолжение.

— Конечно, адмирал, сочту за честь помочь своему новому дому.

Каллисто понимала логику руководства станции — и была с ней согласна. Изначально на «Виа Феррате» не было более сильного специалиста, чем Ида — и никто не думал, что такой специалист понадобится!

Да и Ида была для экспедиции неожиданным достижением. Профессионал такого уровня, автор огромного количества научных работ, обладательница чуть ли не всех возможных наград — перед разговором Каллисто изучила ее досье. Ида не относилась к приговоренным, у нее не было ни одной причины отдавать десять лет своей жизни космосу, кроме научного интереса.

Так что она действительно могла скрыть что угодно даже от начальника полиции, проводившего сотни, если не тысячи допросов. Не факт, что и гетера заметила бы больше… Но шанс у нее был.

Ида оставалась в своем кабинете. От разговора она не отказалась, однако не собиралась скрывать свое презрение к собеседнице. Могла бы, легко, но не стала, будто сразу обозначая, чем закончится их беседа.

Каллисто не позволила этому себя задеть, она продолжала безмятежно улыбаться.

— Спасибо, что согласились меня принять. И сочувствую тому, что вас в это втянули.

— Прошу, давайте сразу опустим вежливую часть всего этого, — Ида небрежно повела рукой в воздухе, будто желая очертить «все это». — Вас прислали адмирал, Барретт или оба сразу. Они редко ладят, но тут могли, считая, что гетера тоже по-своему психолог.

— Вы так не считаете?

— Я изучала программу школы гетер. Лет пять назад я даже помогала ее корректировать — это было уже после вашего выпуска. Я знаю, чему вас учат, и сейчас это не поможет.

— Но можете ли вы винить адмирала в том, что она обратилась ко мне? Она в отчаянном положении.

— Я понимаю, однако ничем не могу ей помочь. Я была честна с ней с самого начала: я не знаю, кто это устроил.

— Неужели? Он очень близок к вам. Он хочет вашего унижения в той же мере, в какой и вашей смерти. Но при этом он испытывает к вам определенную симпатию, потому что при таких умениях на станции, полностью управляемой компьютером, он мог бы убить вас сам, причем давно. Он по какой-то причине не решается или не хочет этого делать. Он осмелился на резкий, возможно, импульсивный шаг, когда появилось прикрытие в виде череды убийств. Он близок к вам.

— Каллисто — так вас, кажется, зовут?

— Да.

— А раньше как звали?

— Если вы работали со школой, вы знаете, что это не имеет значения, — покачала головой Каллисто. — Как только гетера принимает имя, она не отрекается от него до самой смерти.

— Пусть будет так. Зачем вы устраиваете этот спектакль, Каллисто? Я только что все вам объяснила — а вы все равно изображаете отважного маленького психолога-криминалиста.

— У меня не было такой цели. Я просто была удивлена, что вы не знаете, в чьей жизни играете столь важную роль.

— Потому что это не имеет никакого отношения ко мне. Вам кажется, что я могу решить проблему станции, просто вспомнив, кого я обидела? Но здесь, на «Виа Феррате», у меня было мало пациентов.

— Несмотря на все, что произошло за последние месяцы?

— Местные жители не склонны делиться своими проблемами с психологом. А даже если у них такое желание возникает, я не обязана принимать всех лично. У меня есть отдел, которым я руковожу, есть сотрудники, которым могу поручить работу с пациентами. Я уже назвала адмиралу имена всех, кого курировала. Ни у кого из них нет причин таить на меня обиду.

— А из тех, кому вы отказали?

— Никто из них не нуждался в моих услугах настолько отчаянно. Кроме того, если бы все сводилось к профессии, мой неведомый ненавистник потребовал бы от меня какого-нибудь признания перед казнью, разве нет?

— Не обязательно. Как я сказала, есть признаки того, что он любит и ненавидит вас одновременно. Человек, страдающий от таких чувств, вполне мог отправиться за вами на «Виа Феррату». Получается, это началось не здесь, и вы должны его знать…

— Достаточно. Не хочу портить вам настроение, но то, что адмирал назначила вас психологом, не делает вас таковым. Эти смешанные чувства, одержимость мной, даже осознанное преследование на «Виа Феррате» способно быть признаками психического расстройства, не требующего личного знакомства. Именно поэтому даже моя казнь может не исправить ситуацию, даже если я на это пойду. Наш неизвестный террорист просто выберет другую жертву.

— И что же вы намереваетесь делать?

— Ждать, когда все закончится, так или иначе. И я, если не возражаете, предпочла бы делать это в одиночестве.

Каллисто не стала настаивать, она и без того услышала достаточно.

Ида не врала ей и, скорее всего, не врала всем остальным. Она действительно не знала, кто за ней охотится.

Но она могла бы узнать, она просто отказывалась думать об этом. Причем не из-за глупости отказывалась, а из-за слишком большого ума. Каллисто прекрасно знала такой тип людей: поднявшись на вершину, они принимали собственную безукоризненность как нечто естественное. Они и мысли не допускали, что могут быть неправы! Поэтому Ида решила, что нет смысла обдумывать разные сценарии, и так ведь все понятно.

А еще она нервничает, и это вторая причина, по которой она пытается отстраниться от этой истории. Ида знает, что Барретты соблюдают закон лишь до определенного предела. Если они решат, что ее убийство необходимо для спасения станции, она никак не сможет этому помешать. Ее жизнь зависит от чужого каприза… Они вряд ли беспокоятся о ней, они просто и сами сомневаются, что это повлияет на преступника и не вызовет среди обитателей станции еще больших волнений. Да и адмирал такого не допустит, ее снова придется взять под арест.

Тем не менее, казнь — все равно один из вариантов. Поэтому Каллисто даже сочувствовала ей, но не слишком. Ида оказалась не в силах преодолеть собственное высокомерное упрямство, даже когда под угрозой оказались тысячи жизней. Она зациклилась на том, что не знает преступника, она не готова думать, не готова говорить… А ведь это нужно, потому что порой в беседе открывается то, что память прятала до последнего!

Скорее всего, адмирал тоже это понимала, потому и понадеялась, что Каллисто удастся на нее повлиять. Однако вежливый подход просто не подействовал бы…

Так ведь это не единственный вариант. Покинув кабинет психолога, Каллисто тяжело вздохнула — и отправилась совсем не туда, где ожидала ее Елена.

Гетера не имела ничего против закона и признавала его необходимость. Но… много лет назад она уже сделала то, что связало ее жизнь с Сектором Фобос, потому что знала: порой спасти могут лишь отчаянные решения.

Теперь Каллисто собиралась сделать это снова.

Те, кто толком не общался с кочевниками, а лишь читал новости о них или наблюдал издалека, были склонны преувеличивать их способность к самоисцелению. Особенно любили этим развлекаться противники программы: они с помощью симуляции создавали ролики об обезумевших красноглазых монстрах, которые, обстрелянные со всех сторон, продолжали прорываться вперед и пожирать людей.

Правда традиционно была чуть менее мистической и уж тем более чудовищной. Кочевник, не убитый на месте, действительно мог пережить очень многое. Но при серьезных ранах ему все равно требовалась помощь со стороны, иначе дело могло кончиться бедой. Да тот же перелом со смещением был способен привести к болезненному уродству, если кости вовремя не вправлялись на место!

А в случае со сломанным позвоночником попытка просто дождаться, пока все пройдет само, могла оставить Сатурио с необходимостью ползать как насекомое до конца дней своих. Ему оставалось радоваться лишь тому, что вскоре после получения травмы у него появилась возможность попасть на операционный стол.

Он понимал, что простой и быстрой операция не будет. Лечить его планировал лично Петер Луйе, так что за результат Сатурио не беспокоился. Куда больше его задевало то, что сейчас, когда ситуация предельно накалилась, ему приходилось оставаться в стороне от центра событий.

Хотя, может, оно и к лучшему? Сатурио сложно было понять, как относиться к происходящему, что делать теперь… А ведь ему нужна была уверенность — он все еще оставался лидером кочевников, что бы ни случилось! И в первые часы после выхода из наркоза, когда ему запретили двигаться, у него нашлось необходимое время для размышлений.

Там, где раньше теплилась любовь к сестре, теперь пульсировала кровоточащая рана, и Сатурио понятия не имел, затянется ли она когда-либо. Он осознавал, что Умбрения выбрала свою судьбу сама. Однако это все равно не избавляло его от ощущения, что он подвел ее — быть может, не сейчас, а раньше, когда все только началось. Не заметил признаки беды, не сделал достаточно… Ответа он уже не получит никогда, потому что вопросы задавать некому, мнение братьев и сестры его не интересовало.

При этом за смерть Умбрении он винил только ее и себя, больше никого. Вроде как родители тоже должны были заметить перемены в ее поведении, но списать произошедшее на них Сатурио почему-то не мог. А главное, он не чувствовал никакой ненависти к Мире, хотя имел на это полное право.

Он пытался разобраться, как относится к ликвидатору, и получалось откровенно паршиво. Должен был бояться, пожалуй, или злиться. Сатурио не раз слышал, что ликвидаторы позорят всех кочевников, во многом из-за них возникло столько стереотипов. Но он не мог забыть, что встречаются и такие, как Умбрения — те, кто предпочитает убивать. А у ликвидаторов и выбора вроде как нет… Если так, можно ли их винить?

К тому же ему было тяжело соотнести новую роль с Мирой Волкатией. Он знал Миру — и он видел то существо. Одно упорно не сочеталось с другим, даже если все было очевидно. Получается, Мира не человек, она куда ближе, чем ему казалось изначально… Это было важнее, чем он предполагал. Его не покидало ощущение, что и другие Барретты должны помочь Мире, потому что ей сейчас придется чуть ли не отстраивать жизнь с нуля!

Но остальные так определенно не считали. Прошло много часов, прежде чем в его палату явилась Бруция. Остальные будто забыли о нем, списали со счетов, решили, что, раз он ранен, то и посвящать его в планы нет смысла. Да и она тоже должна была так поступить, раньше у нее получилось бы, но после всего, что произошло на «Слепом Прометее», она не смогла.

Именно от нее Сатурио узнал все, что сейчас происходит на станции. Он-то думал, что после смерти Умбрении наступит затишье — а все полетело к чертям! Изгнание Миры, кризис на «Виа Феррате», да еще заблокированные челноки… Как можно было довести до такого?! Если бы Сатурио оставался в строю, он никогда бы не позволил семье действовать столь небрежно. Он-то лучше других знал, на что способен Гюрза! Но какой смысл сокрушаться о том, что уже не исправить? Сатурио только и оставалось, что справляться с последствиями.

Он решительно вырвал из кожи датчики, отслеживавшие его состояние. Система, конечно же, обиженно изошла предупреждениями, Бруция всполошилась:

— Эй, ты чего?

Отвечать Сатурио не собирался, все и так было очевидно, а со своим удивлением пускай справляется сама. Однако ж так просто отмахнуться от Луйе, который очень скоро появился на пороге палаты, не получилось.

— Я кому велел лежать?! — возмутился медик.

— Минимальный срок, который вы назвали, уже прошел.

— Он потому и зовется минимальным — с него нужно начинать! А потом полежать еще немного, если нет острых причин вставать.

— Они есть.

— Я прекрасно знаю, что происходит на станции, — раздраженно поморщился Луйе. — А потому и могу сказать, что твое участие не требуется!

— Не согласен.

— Сатурио!

— Я ведь уже не развалюсь на части, верно?

— На этом корабле такую возможность никогда исключать нельзя. Но ты, я вижу, уже собрался… Тогда слушай внимательно. Я похож на доброго дедушку, которому просто не все равно, как ты себя чувствуешь?

— Никогда не воспринимал вас так, — усмехнулся кочевник.

— Хоть где-то адекватное восприятие реальности сохранилось! В космосе протезы — чаще недостаток, чем преимущество. Бывает по-разному, но с позвоночником — так. И мне куда проще было удалить тебе пару позвонков и заменить металлической сцепкой. Но мы оба понимаем, к чему это могло привести при твоем образе жизни.

— Я понимаю — и я благодарен.

— Если благодарен — лежи на месте! Потому что я много часов собирал твои кости по осколкам и разве что атомы не склеивал не для того, чтобы ты все сразу же испоганил! Да, ты уже можешь двигаться. Но делать это нужно очень, очень осторожно! Критическая травма позвоночника по-прежнему возможна даже при здоровье кочевника, многое зависит от того, что ты сейчас будешь делать. Поэтому если уж не готов лежать в кровати, избегай хотя бы повышенных нагрузок! Не ради себя, а ради моей работы, если так понятней.

— Сделаю что смогу.

Сатурио не сомневался, что Луйе не врет ему и не преувеличивает. Кочевник почувствовал глухую боль в спине в момент, когда поднялся. Он и сам с удовольствием остался бы в кровати, но не мог.

Это людям кажется, что ему сейчас нечего делать, раз ситуация зашла в тупик. Для кочевников все иначе.

Поэтому не важно, больно ему или нет, с какими усилиями ему сейчас даются движения. Он сменил больничную пижаму на полицейскую форму, он мог двигаться уверенно и держать спину прямо, только это имело значение.

— Где сейчас остальные? — спросил он, когда они с сестрой покинули палату под укоризненным взглядом Луйе.

— Не знаю! — ответила Бруция.

Слишком поспешно ответила. Она никогда не умела врать.

— Неправда.

— Я действительно не знаю!

— Переходи сразу к той части, которая после «но».

— Но они становились все более и более тревожными, — признала Бруция. — Когда мы преследовали ликвидатора, это объединило нас… Но то, что ее нужно вернуть, понравилось не всем…

— Это не вопрос добродетели, это необходимость.

— Они считают, что папа слишком легко принял условия, а надо было попытаться заставить людей напрячься, решить проблему без Гюрзы… Как-то так.

Этого и опасался Сатурио. Среди кочевников то и дело возникали разговоры о том, насколько они лучше людей. Они столько делают, столько могут, исключительно по доброте душевной не забирают власть над миром, а их за это еще и не ценят!

Многие считали такие разговоры следствием мутации и некой внутренней агрессии. Сатурио же не раз убеждался: это типично человеческая дурь, болтовня детишек, которых заставили повзрослеть слишком рано, до того, как они успели досмотреть свой последний фильм про супергероев. Потому что взросление вроде как должно было запустить критическое мышление, а оно как раз намекало: не будет никакой «революции нового вида людей», потому что кочевников слишком мало, многие из них умом не отличаются, и при попытке устроить переворот их незатейливо перестреляют.

Среди Барреттов подобная болтовня начиналась очень редко. Во-первых, они были сами по себе, и особо буйные вовремя получали по шее. Во-вторых, Отто сделал все для того, чтобы они адекватно воспринимали реальность. В-третьих, Сатурио пресекал такие идеи, стоило ему только услышать их… да и Умбрения тоже. Ему казалось, что, если сестра выдержала самое очевидное из испытаний, она в итоге не сорвется… А получилось вот как.

Сейчас кочевники злы, испуганы, они не понимают, что могут сделать — а сделать что-нибудь хотят. На такой почве теории заговора прорастают быстрее, чем плесень. Реакция на придуманную проблему обычно порождает лишь проблему реальную, поэтому Сатурио нужно было вмешаться.

Он проверил, где сейчас находятся другие кочевники, и обнаружил, что они собрались в тренировочном зале — все четверо минус Бруция, и это тоже доказывало, что дурное предчувствие появилось у него не случайно. Они хотя бы не додумались отключить маяки — и на том спасибо!

— Что бы ни случилось, не вмешивайся, — бросил Сатурио сестре, робко следовавшей за ним.

— Петер сказал, что тебе нельзя много шевелиться…

— Он не так сказал.

— Я не хочу, чтобы ты тоже пострадал, — тихо признала Бруция. — Тогда будет… совсем плохо. Может, лучше мне сделать то, что ты скажешь?

— Я тебе уже сказал, что делать, а ты спорить начала.

— Делать и не делать — разные штуки!

Ворчать она могла сколько угодно, Сатурио не сомневался, что она подчинится. Она растеряна и напугана, смерть сестры серьезно по ней ударила, и теперь Бруция будет цепляться за связь со старшим братом с удвоенной силой. Вопрос в том, как решат поступить остальные.

Когда Сатурио добрался до нужного зала, другие кочевники еще ничего не делали, просто спорили — и это хорошо, значит, им далеко до единства. При его появлении они замолчали, уставились на него, да и он не спешил с ними говорить. Сатурио просто смотрел на них так, как и полагается взрослому смотреть на детей, которые, вооружившись палками, готовились воевать с космическим флотом.

Он знал их всех достаточно хорошо, чтобы определить настроение каждого. Мисагерид проблемой не будет — он ведомый, он драку начинать не станет. Его брат обычно представляет собой задачу посложнее, однако сейчас он, кажется, рад тому, что вернулся Сатурио. Тодорус улыбается, значит, появление старшего — аргумент в пользу тех идей, которые он отстаивал.

Ну и остается Антифо. Этот всегда был дурноватым, плюс влияние Умбрении так быстро не уйдет. А еще он явно боится Гюрзу — он знает, что этот противник из тех, которых нужно или убивать, или даже не связываться с ними. Он рискнул и не справился, поэтому он теперь уверен, что Гюрза убьет его, стоит ему только вернуться на корабль. Поэтому он будет такому препятствовать, даже если это поставит под удар «Виа Феррату».

— Что обсуждаете? — спокойно поинтересовался Сатурио.

— Нужно ли нам действовать, — пояснил Дельфиум.

— Вам нужно выполнять приказы отца, пока нет меня. Теперь я есть.

— Ты не знаешь, что происходит, а отец действует слишком мягко! — огрызнулся Антифо.

— Я уже вернулся, а отец просто действует умно.

— На него повлияло то… что случилось. Из-за боли многие делаются слабыми!

— А вы? — усмехнулся старший из кочевников. — Вы слабыми не стали? Или для вас смерть сестры — так, мелочь?

— Мы об этом не забудем никогда! Поэтому мы готовы действовать, а отец…

— Отца здесь нет, — прервал Сатурио. — Поэтому он не может говорить за себя, а вы за него говорить не имеете права. Да и вообще, хватит этих «мы» и «вы». Чего хочешь лично ты, Антифо?

— Действия!

— Какого?

— Да любого, лишь бы не сидеть здесь, как вентиляционный слизень!

— За борт прыгни, — посоветовал Сатурио. — Тоже действие.

— Ты издеваешься надо мной?!

— Я пытаюсь напомнить тебе, что это не детская игра. Может погибнуть вся станция — и нашу семью эта участь не обойдет.

— Да нет уже толком семьи, есть наша стая, которую ты отказываешься замечать!

Сатурио знал, что до такого дойдет, и не был по-настоящему задет. У Антифо в моменты гнева язык быстрее мозга, он, возможно, и не думает так, ему лишь бы ляпнуть, лишь бы спровоцировать… Но если он за счет этого возьмет верх, он начнет так думать, а это недопустимо.

Спина болела все сильнее, Петер Луйе оказался прав в своем сумрачном прогнозе. Но Сатурио готов был остаться единственным, кто знает об этом. Когда возникла необходимость, он сорвался с места с привычной скоростью, он не дал себе поблажки. Он слышал, как тихо охнула за его спиной Бруция, но она не попыталась ему помешать.

Антифо к такому не готовился, однако это было и не важно: кочевник, которого нужно предупреждать о битве заранее, долго не проживет. Младший брат отреагировал мгновенно, он попытался блокировать удар Сатурио и атаковать в ответ. У него просто не получилось: старший перехватил его за руку и резко развернул. Они оба упали, но Сатурио оказался сверху. Он еще и заставил Антифо проехаться по полу, лицом вниз, а потом с силой вдавил в металл.

Антифо ему не поддавался, и произошедшее нельзя было списать на случайность. Просто старший из кочевников по-прежнему был быстрее и сильнее, и он хотел напомнить об этом остальным.

Сатурио еще некоторое время подержал младшего брата прижатым к полу, потом отпустил и поднялся все так же легко, хотя в этот миг ему казалось, будто в спину вогнали нож. Не важно… Швы уже зажили, крови не будет, и никто ни о чем не узнает. Раз он все еще может двигаться, позвоночник выдержал, да и боль, кажется, начинает затихать…

Он обвел остальных медленным взглядом и только потом произнес:

— Если вы думали, что нашу семью ждут теперь какие-то грандиозные перемены, то зря. И да, мы именно семья, не стая. В стае нуждаются животные. Если кому-то из вас вдруг захочется деградировать — боритесь с этим желанием, потому что я такого допускать не собираюсь. Вы все еще слушаете меня и отца. Мы решаем, что делать. Это понятно?

Тодорус первым слонил голову, но такого следовало ожидать, то, что произошло, идеально вписывалось в его представление о пути воина. Мисагерид, кажется, вздохнул с облегчением, Дельфиум воспринял произошедшее иначе, и все же оба кивнули.

Но на их счет у Сатурио было куда меньше сомнений, его интересовал Антифо. Младший брат больше не атаковал, он так и остался на полу, просто уже не лежал, а сидел, потирая изодранную в кровь щеку. Поймав на себе взгляд старшего, он проворчал:

— Да понял я, понял! Слушаю и повинуюсь, как обычно.

Сатурио позволил ему эту иронию как единственный способ сохранить гордость. Он знал, что Антифо действительно подчинится — и знал, что продолжаться это будет ровно до тех пор, пока он сильнее.

Ну а загадывать дальше сейчас не было смысла. Пока что хватало причин сомневаться в том, что все они переживут завтрашний день.

На станции стало заметно холоднее.

Мира не сразу поняла, что с ней произошло нечто плохое. Сколько у нее было той жизни до того, как все началось? Она и не помнила толком свои первые годы, в памяти сохранились какие-то нечеткие картинки, яркие вспышки теплого солнца Земли, запахи, шум воды… Совсем немного. Она потом не пыталась воскресить эти воспоминания, от них становилось только больнее.

Осознавать себя она начала уже в космосе, и металлические коридоры стали привычной реальностью, а Земля — полузабывшимся сном. Почти таким же, как мама, хотя маму она видела дольше. Но даже когда они были вместе, мать не спешила с ней возиться, редко брала на руки, мало говорила… Должно быть, поэтому, когда она исчезла, Мира особо не расстроилась.

Она знала, что многие кочевники не теряли контакт со своими родителями. Суть ведь была в том, чтобы сделать этих детей лучше, приспособить для будущего в космосе — а потом вернуть в семью. Это уже дальше все развалилось… Но были и те, кого с самого начала сдавали за солидное вознаграждение, просто никто об этом не болтал: законом такое не поощрялось.

Некоторые из таких, «проданных», кочевников потом старались отыскать своих родных. Порой чтобы отомстить, но это реже. В большинстве своем они держались за эту связь как за последнюю попытку вернуться к нормальной жизни. Насколько было известно Мире, ни у кого не получилось.

Мира на любовь не надеялась, сведения о матери она нашла скорее из любопытства. Технический работник на станции, замужем не была, партнер неизвестен. Дочь придержала при себе пять лет, потом написала отказ — вот, собственно, и все. По документам девочка отправилась в приемную семью, но Мира-то знала, как всё обстояло на самом деле.

Она никогда не испытывала ненависти, но и любви тоже не испытывала. Для нее мать была малознакомой, легко забытой женщиной. Ей в некотором смысле повезло, она попала в одну из тех лабораторий, где работали действительно хорошие люди. Они заботились о ней, никто не воспринимал ее как подопытную. Для них она была скорее девочкой, которая проходит лечение. Никто не заострял внимание на том, что она не была больна.

Она вступила в программу, когда ни о каких ликвидаторах еще и речи не шло. Ее объединили с другими детьми, вместе они проходили подготовку, у них была общая компьютерная сеть, много игрушек, одежда, все, что душе угодно… Пожалуй, в то время она даже была счастлива. Она не знала, что ее ждет, и не помнила, что было с ней раньше. У нее только и оставалось, что настоящий момент.

Мутацию она прошла очень легко. Мира прекрасно знала, что для других детей это стало серьезным испытанием. Да как не знать, если она лично наблюдала это! Она слышала, как они кричали, видела, что происходило с их телами… Она в это время была совсем близко, сжималась под одеялом, но не от боли, а от страха. Она боялась, что нечто подобное скоро произойдет с ней… Но ничего так и не случилось.

Потом она лгала другим детям о том, что тоже страдала, чтобы не стать изгоем. Но с врачами она могла быть честной, у них Мира пыталась выспросить — нормально ли это? Она не желала боли, но опасалась, что теперь не станет кочевницей, раз ей не пришлось страдать. Тогда ей казалось, что это большая потеря…

— Станешь, — заверяли ее врачи. — Все вы станете. Просто примерно у пяти процентов пациентов адаптация происходит без симптомов. Тебе повезло!

И она улыбалась, думая, что действительно повезло… Да так и было! Просто Мира еще не понимала, что платить порой приходится даже за то, чего ты не просил.

Никто не говорил ей, что ее выбрали в программу ликвидаторов из-за легкой мутации. Так ведь перед ней никто и не объяснялся! Но разве это не логично? Насколько ей удалось выяснить, в проект были вложены огромные деньги. Чтобы оправдать такие траты, организаторы старались подобрать детей, которые точно это переживут.

Их собрали вместе, перевезли на другую станцию. Сказали, что будут обучать по особой программе, и слово свое сдержали. Уроков действительно стало больше, особенно связанных с космическими технологиями. Мире такое нравилось, а сеансы введения препаратов давно уже стали привычными, они ничем не отличались от стандартного создания кочевников. По крайней мере, со стороны пациента, потому что в капельницах, которые им ставили, наверняка были совсем другие вещества.

Ее это не волновало. Вторую волну мутации Мира переносила так же легко, как первую, по оценкам она была в числе лучших студентов, у нее появились друзья. Учителя постоянно рассказывали им, какое счастливое будущее их ждет, и ей хотелось поскорее вырасти, чтобы в это самое будущее погрузиться.

А потом начались странности. Сперва она услышала звуки… необычные. Нехорошие. Иногда — крики, и ей говорили, что это просто кому-то из студентов снятся кошмары. Но иногда — звуки, которые человек никак не мог издать: рычание, вой, хищное шипение. Для этого объяснение уже не придумали, с Мирой общались все реже, учителя предпочитали не оставаться со студентами наедине.

Но те звуки хотя бы не касались ее напрямую, и она могла успокоиться. К тому же Мира обладала достаточно богатой фантазией, чтобы придумать объяснение. Иначе было нельзя: она провела всю жизнь на станциях, она не знала, куда податься, каким еще бывает мир. Ей нужно было убедить себя, что она по-прежнему на стороне хороших ребят, и она справлялась.

За такое смирение Мира вроде как заслужила бонус от судьбы, но стало только хуже. У нее начались провалы в памяти. Она могла приступить к тренировке — и вдруг оказаться в своей спальне. Или войти в лабораторию и очнуться там же, но спустя шесть часов. И как она ни старалась, она не могла вспомнить, что же происходило с ней в это время.

Окружавшие ее врачи что-то знали, она не сомневалась в этом. Но когда Мира спрашивала их напрямую, они просто меняли тему и отводили взгляд. Даже Рита! И это было очень плохо…

Рита была ее куратором, к каждому студенту приставляли такого, это тоже было частью новой программы. Долгое время им было очень легко общаться. Мира не просто чувствовала себя спокойно на испытаниях, ей было интересно беседовать с молодой женщиной, выросшей в совсем ином мире. Рита оберегала ее не как мать, а, скорее, как старшая сестра, но Миру это полностью устраивало. Врач оставалась побеседовать с ней и после работы, дарила подарки на все праздники, однажды даже взяла на прогулку на космическом челноке, хотя такое строжайше запрещалось. И это был один из лучших дней в жизни Миры, после которого она перешла к абсолютному доверию своему куратору.

Но теперь даже Рита не говорила ей всего, и это было плохо… Мира не бралась сказать, что задевает ее больше: незнание или недоверие. И все же на протест она не решалась, ей только и оставалось, что терпеть.

Она знала, что всему приходит конец, привыкла уже. Просто она держалась за мысль, что все кончится хорошо: странности завершатся и к ней вернется ее «прекрасное завтра». Не сложилось. Финальной чертой стал день, когда крики не утихли, их стало больше, а вскоре к ним добавился вой сигнализации.

На станции что-то происходило… Что-то страшное. Она знала, что это не учения, но не понимала, как такое объяснить. В момент, когда активировался режим тревоги, все двери открылись — началась эвакуация. Мира, как и все, проходила инструктаж, она знала, что должна покинуть свою комнату, бежать к челнокам, искать куратора — не обязательно своего, хоть какого-то!

Но у нее просто не получилось. Она осталась под одеялом, совсем так, как делала когда-то в дни мутации. Только теперь она не лежала, она села, сжалась, прислонившись спиной к стене и обхватив руками колени. Одеяло она оставила между собой и миром как последнюю черту, как знак того, что она не хочет погружаться в кошмар. Пусть другие разбираются с криками, а она… Она еще студентка, она не должна, она в домике!

Она знала, что в коридорах сейчас очень страшно. Мимо пробегали люди, испуганные, кричащие. Они не пытались помочь Мире, потому что не замечали ее. Каждый сейчас был сам за себя, ну а если она не способна спастись — кто ж в этом виноват? Она все надеялась, что за ней придет Рита, но Рита так и не пришла.

А потом стало тихо. Люди убежали куда-то, больше никого не осталось. Тревога отключилась. Мира понятия не имела, почему это произошло, надеялась, что сейчас прозвучит объявление, которое все расставит на свои места. Но нет, коридоры просто погрузились в молчание, еще более страшное, чем вой и крики.

Тогда она не выдержала. Мире вдруг показалось: если она останется на месте, тишина найдет и сожрет ее, совсем как дикое животное. И одеяло уже не поможет… Да и не могло помочь, сколько вообще можно врать себе?

Она выбралась из безопасного мирка собственной постели и все-таки прошла через открытую дверь. Мира и самой себе не смогла бы объяснить, зачем. Просто она чувствовала: если останется, если позволит застать себя там, станет только хуже. И окровавленный коридор, который встречал ее за пределами комнаты, был лучшим тому подтверждением.

Крови было немного, по большей части — разводы, оставшиеся на светлых стенах, там, где их касались люди. Но ведь даже такого не случалось прежде! И не должно было. Откуда кровь, почему они ранены? Тут всегда было безопасно…

Она брела вперед, как во сне. Направление не выбирала и не думала о том, куда движется. Она помнила, чему ее учили, но почему-то ничего не делала: она все еще была в пижаме, а не в форме, она не пыталась связаться с куратором и не готовилась к бою. Она двигалась по кровавым следам, которых становилось все больше.

А потом она увидела тела. Прямо за поворотом, так неожиданно, что вместо страха Мира в первые секунды чувствовала лишь возмущение. Так ведь не должно быть, почему не было никакого предупреждения? Но потом до нее сквозь шок дошло осознание, что это не игра и не тренировка. Все по-настоящему, и происходит то, что никак происходить не должно.

На полу лежат люди, которых она знает. Мозг блокирует их имена, не позволяет их помнить живыми. Может, это потому, что ей слишком страшно. Или потому, что эти люди больше не целые, и в них едва опознаются те, с кем она была знакома.

Крови здесь больше. Уже не просто узор смерти на металле, теперь — багровые моря, разливающиеся во все стороны.

Кажется, на уроке истории однажды говорили, что жизнь вышла из моря…

Может, поэтому после смерти она снова в море превращается?

Мысли были странные, медленные, тягучие, как изоляционная смола. Мира все еще брела вперед, разглядывая то, что будто оборачивалось криком внутри, но крик этот не прорывался на свободу. По крайней мере, пока. Миру не покидало смутное ощущение, что крик с ней еще поквитается.

Новый поворот. Пять тел. Четыре мертвых, одно живое. Его движение смотрелось почти оскорбительным рядом с покойниками — такое быстрое, резкое… Живой человек наклонился над одним из тел, почти прильнул к нему, что-то делал, но что — Мира никак не могла сообразить. Она знала наверняка, просто вновь срабатывал какой-то внутренний фильтр.

Потом живой оторвался от мертвеца, посмотрел на Миру, и она узнала его. Ник. Среди медленных мыслей поплыла новая: о том, что здесь должен был оказаться какой-нибудь ее друг, внезапно превратившийся в такое. Мира глупо хихикнула, понимая, что со стороны смотрится пьяной. Друг, превратившийся в чудовище, это же так банально… Неудачный сюжетный ход для того фильма ужасов, в который зачем-то превратили ее жизнь.

На самом деле они с Ником не были друзьями. И врагами тоже не были. Они просто существовали параллельно друг другу, как и многие на этом проекте. Ник запомнился ей тем, что постоянно твердил о величии кочевников, о тех грандиозных способностях, которые они однажды получат. Это было по меньшей мере преждевременно: даже доктора не знали, кем они в итоге станут.

Сейчас Ник не был склонен к разговорам. У него изо рва свисали какие-то рваные лоскуты, истекающие красным. Над лоскутами на бледном лице горели глаза — цвета крови, теперь это стало совсем уж очевидным. Безумные глаза, которые ему совсем не подходили.

Он не был таким! Еще этим утром не был — они встречались в столовой. Ник выглядел как обычно, болтал, сел за один столик со своими друзьями. Ничто не указывало, что уже вечером он превратится вот в это — чем бы оно ни было.

Или, может, это все-таки не Ник? Очень похоже на него, но Ник крупнее и младше… Тот, кого Мира видела прямо перед собой, был худым, как скелет, и кожа на нем шла какими-то сухими мелкими морщинами. Получается, это все-таки не он, а двойник?

Мира совсем запуталась, ей только и оставалось, что спросить:

— Ник?

Она понимала, что он ей не ответит, и даже не сумела бы объяснить, зачем подала голос. Хотя какая разница? Хуже она этим не сделала, Ник все равно давно ее заметил. Он выплюнул то, что только что вырвал из мертвого тела, и резко двинулся вперед, прямо к ней…

А потом он ее убил.

Мира почему-то думала, что не умрет. Точнее, она просто не размышляла о собственной смерти, все ее мысли неизменно сосредотачивались на счастливом будущем. А оказалось вот как… Это было несложно. Может, на тренировке она и блокировала бы такой удар, но выяснилось, что реальный бой, когда все не по правилам и в воздухе пахнет кровью, очень отличается от всего, чему ее учили.

Потом стало слишком поздно — для всего. Ник ударил в момент, когда оказался рядом, и его рука просто пробила ее насквозь. По крайней мере, так Мире показалось… Она не была уверена, и ей, на самом-то деле, было все равно, насквозь или нет. Она посмотрела вниз, увидела его руку, скрывшуюся в ее животе, и ручьи густой темной крови, пульсирующие вокруг запястья. Потом Мира перевела взгляд на Ника и поняла, что ему не жаль. На его лице вообще ничего не изменилось, он смотрел на нее так же, как смотрел недавно на труп, лежащий на полу. Она не позволила себе осознать, что это означает, от понимания стало бы только хуже.

Она исчезла и не должна была вернуться, но почему-то вернулась. Совсем как после тех провалов в памяти… Только там она просыпалась в своей комнате, а здесь вдруг оказалась в лаборатории, которую никогда прежде не видела. Она лежала не на кровати, а на медицинском столе, и подняться она не могла — ее удерживали металлические обручи.

Боли она не чувствовала, уже хорошо. Напротив, в теле сохранялось приятное тепло, такое бывает после сытного обеда. Мира хотела осмотреть себя, убедиться, что она действительно в порядке, да обручи не позволили. Так что она спаслась и вместе с тем не спаслась, тревога пробудилась на секунду позже разума и теперь лишь нарастала.

И все было бы совсем плохо, если бы она оказалась здесь одна. Но нет, Рита сидела рядом с ней и, кажется, обрадовалась, когда Мира открыла глаза.

— Постарайся не двигаться, — попросила врач, мягко проводя рукой по лбу Миры.

— Что… что случилось? — собственный голос звучал тихо и хрипло, как будто она накануне долго кричала. — Почему я связана?

— Это просто протокол, правило… Не переживай, тебя отпустят, как только тебя осмотрит главный врач, я обещаю!

— Почему?.. Где я? И где Ник?

Рита, до этого улыбавшаяся ей, заметно помрачнела:

— О Нике больше не думай, пожалуйста. У него проявилась побочка от мутации, мы такого не ожидали. Но он отчислен из проекта, больше он никого не потревожит.

Потревожит?..

— Там были трупы, — напомнила Мира.

— Да, и мне очень жаль.

— Я тоже… Тоже была трупом…

— Мира, нет, конечно! Мы бы с тобой тогда не говорили!

— Я помню, как он меня убил…

— Он тебя ранил, это правда. Но ты спаслась, твоя мутация проявляется очень хорошо!

— Когда это было?

— Тебе нужно отдохнуть, — засуетилась Рита, отводя взгляд. — Еще слишком рано…

Обычно Мира позволяла ей эту смену темы, а сейчас не могла.

— Когда это было? — повторила она уже настойчивей.

Рита все-таки сдалась:

— Семь дней назад.

— Я умерла семь дней назад… А что было между тогда и сейчас?

Наверно, по тому самому загадочному протоколу об этом нельзя было говорить. Иначе Рита не сомневалась бы, она ведь видела, насколько это важно. Да тут и догадаться несложно! Она колебалась до последнего, и все-таки другом она оказалась в большей степени, чем ученым. Она наконец сказала:

— Для начала ты должна понять, что есть кочевники — а есть ликвидаторы…

— Мне придется прервать твой вертикальный сон.

Голос Гюрзы, пусть и спокойный, все равно раскроил реальность, ворвался в нее чужеродным элементом. Гюрзы там не было — и не могло быть, да и ей не следовало бы тонуть в воспоминаниях. Но Мира просто не удержалась: после всего, что произошло после освобождения из лаборатории, она была уверена, что никогда не вернется к прошлому, это было одной из основ ее новой жизни. А теперь ее швырнули обратно, и она не могла просто сделать вид, что ничего не было. Поэтому она позволила себе обернуться, надеясь, что это поможет и снова приведет ее к точке, в которой она стала Мирой Волкатией.

Сейчас обстоятельства способствовали этому как никогда: они оказались в недрах ледяной планеты, и челнок, единственное, что пока защищало их от верной гибели, продолжал погружаться в снег. Сначала Мира еще пыталась помочь Гюрзе, она ведь тоже не вчера в профессию пришла! Но он попросту отогнал ее, да и она сама не надеялась на нормальную работу.

Тогда она просто отстранилась от настоящего и вернулась в прошлое. Обычно оно было страшнее реальности, однако этот раз стал исключением. И вот теперь Гюрза сам позвал ее, надо же!

Он все еще стоял у технической панели челнока, его компьютер был подключен в бортовому, и он показывал ей схемы, появившиеся на экране. Мире пришлось подойти поближе, чтобы разглядеть их, но поняла она сразу.

— А ведь может получиться! — оживилась она.

План действительно был неплохой. Да, челноку досталось, причем не раз: сначала был взрыв, полет, аварийная посадка, да еще этот проклятый снег… Мире казалось, что после такого «Белуга» превратится в по большей части бесполезный кусок металла, пригодный лишь на роль убежища. Это много — но это не дает им никакого контроля над собственной судьбой, им остается лишь тонуть и ждать спасения.

Гюрза сумел это изменить. Пожалуй, стоило ожидать, что так будет — первый раз, что ли? Но Мира попросту не строила никаких прогнозов, она смотрела в прошлое. Теперь же она видела, что план не худший… Если починить маневренные двигатели — а они как раз пострадали меньше всего — и немного изменить их, их мощности хватит, чтобы вернуть челнок на поверхность и удерживать там. Взлететь он уже не сможет, да это и не нужно, им важно, чтобы они сквозь все бури попали в поле действия сканера!

Если за ними прилетят. Но это Мира допускала по умолчанию, потому что иначе вообще ни в каких действиях нет смысла.

— Может получиться, — повторил Гюрза. — Но это не так легко, как предполагает твоя радостная улыбка.

— Почему? Это очень простые изменения!

— Их нужно проводить снаружи.

— Что?.. — растерялась Мира. — Нет! Думаю, я смогу подобраться изнутри…

— Только снаружи, Мира.

— Но… «Снаружи» ведь больше не существует!

Глубина, на которой они оказались, еще не стала критической, и все равно они прошли полное погружение. Те перемены, которые предлагал Гюрза, было бы очень легко провести в космосе — маневренные двигатели отлично подходили для такого ремонта! Всего лишь надеть скафандр, взять инструменты, выбраться… За сколько бы она справилась, интересно? Мира ставила на двадцать минут.

А здесь у нее не было ни секунды, потому что поглощающий их токсичный снег куда страшнее космической пустоты.

— Все равно можно попробовать, — после некоторых размышлений сказала Мира. — Просперо, конечно, давит, но ты уже знаешь, что у меня выдержка кочевника, так что может получиться…

— Просперо? — переспросил Гюрза, насмешливо изогнув бровь.

— Ну да. Мы с Рино решили назвать главную планету Шекспир, чтобы все луны называть именами персонажей.

— Бернарди на это согласился?

— Нет. Но мы так решили. Да какая разница вообще? Луне нужно название!

— Не первая из необходимостей, с которыми предстоит разобраться. Ни ты, ни я при нынешнем раскладе туда не выберемся.

— Тут неплохие скафандры, — оценила Мира. — Это плюс использование силы… Понятно, что в адекватном состоянии я не так сильна, как в бесючем. Но сквозь лавину, например, пробралась бы!

— То, что нас окружает, больше, чем лавина, и не стоит воспринимать это как снег.

— А как тогда?

— Как металлический монолит, — пояснил Гюрза. — Наиболее адекватное сравнение с учетом давления. Ты смогла бы проползти через монолит как усредненный кочевник и гражданин?

— Не смешно! Если это невозможно сделать, зачем ты предложил?

— Я не предлагаю невозможные планы. Это выполнимо. Но пока что я вижу только один способ изменить двигатели, и он остро не понравится нам обоим.

Смирение.

Это слово теперь определяло жизнь Лейса Марсада, диктовало его выбор во многих ситуациях. Если у него было настроение размышлять об этом, он находил ситуацию почти забавной. Он прошлый, тот, кто боролся с системой и не знал покоя, никогда не поверил бы, что станет таким! Причем станет не из-за слабости, а из-за силы. Разве с такими способностями он не должен войти в руководство станции и диктовать другим, как жить?

Но тот прошлый он мало чего добился, и даже своих достижений ему пришлось стыдиться. Он сломал жизнь брата. Он многим навредил, даже не желая этого. Он превратился в существо, которое к Сектору Фобос ближе, чем к Земле. Достаточно причин понять, что импульсивность сработала на него не лучшим образом.

Да и потом, это подростком он точно знал, как жить правильно. Став взрослым, Лейс утратил всякое представление о том, как привести в порядок бардак, зовущийся человеческой реальностью.

Поэтому он не возражал против того, что его изолировали на «Виа Феррате». Он помнил о том, что спас свою станцию от риска, подставив эту. Да и адмирал такое понимала, он знал… Потому и закалял в себе смирение.

Но сейчас стало сложнее, чем раньше. Лейс быстро заметил: происходит что-то странное. Опять. Ученые, наблюдавшие за ним, ничего не объясняли, они его до сих пор опасались, хотя он никогда даже не угрожал им. Лейс же изучил их достаточно хорошо, чтобы не упустить их волнение.

Потом к нему зашла Каллисто и дала хоть какие-то пояснения. Но она и сама не понимала ничего до конца, она, как и Лейс, лишь догадывалась, что угроза намного серьезней, чем кажется.

Их опасения оправдались: суета усилилась, перерождаясь в тревогу, которую уже никто не пытался скрыть. Лейсу хотелось вырваться из своей стеклянной клетки, хотя бы понять, что творится, а лучше — все изменить. Снова стать нужным! Но бездействие, как ни странно, сейчас требовало больше сил, и он находил в себе эти силы.

Потом, целую вечность спустя, к нему снова пришла Каллисто — и попросила о помощи.

— Адмирал знает о том, что ты задумала? — спросил Лейс, когда гетера рассказала ему обо всем, что творится на станции.

— Нет. Я не уверена, что она запретила бы мне — но и не уверена, что одобрила бы. В твоих апартаментах своя система климат-контроля, поэтому ты не чувствуешь, что температура на «Виа Феррате» опускается. Это пока только начало, и многие ничего не заметили. Но процесс идет, и у нас больше нет самого главного — времени.

— Ты понимаешь, что нас обоих могут убить, если ты предсказала реакцию адмирала неверно?

— Да, и сейчас я считаю этот риск приемлемым. Но я редко делаю неверные прогнозы.

Лейс не стал уточнять, что убьют в первую очередь его — на него ведь и так косятся с подозрением с того момента, как он прилетел на «Виа Феррату». Если система жизнеобеспечения станции отключится, это все равно будет не важно.

Он покинул зону карантина, и никто не пытался его остановить. Лейс не стал спрашивать, как Каллисто этого добилась — у гетеры свои методы. Вряд ли местные пострадали, ей оставить их в живых легче, чем убить. Он просто шел за ней, с легким любопытством изучая ту часть станции, в которую его никогда не пускали.

Некоторое время они двигались вместе, потом им пришлось разделиться, но Каллисто достаточно хорошо описала маршрут, и заблудиться Лейс не рисковал. Он не таился, не пытался красться вдоль стенки, и порой ему навстречу попадались местные. Но никто к нему не присматривался, у них своих забот хватало: он слышал, как они обсуждали холод и неполадки в техническом отделе.

А он для них не имел значения. Про Мертвого, привезенного с чужой станции, они могли и не знать. Им казалось, что посторонний на «Виа Феррату» не попадет, следовательно, здесь все свои, и это защищало Лейса лучше любой маскировки.

Он миновал жилую и техническую зоны, оказался возле нужного отсека. Надпись на ближайшем экране предупреждала, что введена блокировка и услуги временно не оказываются. Однако Каллисто уже предусмотрительно добыла ему код, который избавил его от необходимости взламывать замок.

Лейс добрался до кабинета. Он оставил лишь минимальное освещение, череду мелких голубоватых лампочек, ему этого было достаточно. Он устроился в высоком кресле, приятно удобном — нужно будет попросить нечто подобное себе… Если его не расстреляют. Но расстреляют — им же хуже, тогда кресло не понадобится уже никому.

Лейс не чувствовал ни страха, ни волнения. Его даже немного радовало разнообразие и возможность показать: он все еще полезен, его нельзя списывать со счетов. Не только местным показать, но и самому себе.

Он издалека услышал шаги в коридоре, в тишине их легко уловить. Лейс не двинулся с места, это и не требовалось. Он просто вел обратный отсчет, и ровно в момент, когда он этого ожидал, открылась дверь, и в кабинет вошли две женщины.

Секундой позже вспыхнул свет, двумя секундами позже Каллисто заблокировала замок. Ее спутница, не ожидавшая такого, повернулась к гетере, она и не собиралась скрывать гнев, незваного гостя она пока не заметила. Лейс не спешил привлекать ее внимание, он рассматривал главного психолога станции.

Красивая: вьющиеся светлые волосы, фарфоровая кожа, льдистые глаза и четкие, немного резковатые черты. Необычная красота, но ей идет. Она не совсем уж юна, да и не может быть — на такое количество достижений, как у нее, нужно много времени. Кажется, Каллисто упоминала, что ей пятьдесят пять. Тот возраст, когда время еще не берет свою дань, детские черты давно схлынули, и проступила внешность, которую гены определили для этой женщины с самого начала.

Она сильная, без вариантов. Физически сильная — видно, что держит себя в форме, это признак дисциплины. Но Лейс видел и указания на другой вид силы, менее очевидный: в осанке, выражении лица, уверенных движениях. Каллисто описала ее верно, Ида действительно считает, что она намного умнее окружающих, и она настолько часто оказывалась в этом права, что растеряла осторожность.

— Я сделала вам одолжение, — между тем выговаривала гетеру Ида. — Я знала, что от этого разговора не будет толку, но я видела, что вам это необходимо. Сейчас все напуганы. При этом я ожидала от вас именно разговора, а не таких детских выходок!

— Прошу меня простить, но вы не оставили мне выбора, — слабо улыбнулась Каллисто. — Полиция пока не может найти того, кто вам угрожает.

— О, я это знаю, они уже приходили ко мне с замечательным предложением инсценировать казнь! Только вот я не уверена, что это будет инсценировка. Я скажу вам то же, что сказала им: если я умру, по общим каналам связи распространится сообщение о том, что произошло.

— Которое усилит панику в часы, способные стать для станции последними. Я не буду спрашивать, понимаете ли вы это, и без того все очевидно. Не просто понимаете, а делаете на это ставку.

— Осуждаете меня?

— За спасение своей жизни или безразличие к чужим? — уточнила Каллисто.

— Обвинение в эгоизме слишком примитивно даже для вас. Вы должны понимать: если один раз допустить нечто столь варварское, как средневековая казнь, деградация общества ускорится.

— Я не буду продолжать этот спор, потому что вы способны подобрать объяснение чему угодно в свою пользу. Но именно по этой причине вы даже не пытаетесь найти того, кто устроил на вас охоту.

— Я сделала все, что могла, больше говорить не о чем, — отмахнулась Ида.

— Есть о чем. То, что вы великолепный психолог, не освобождает вас от простых страстей человеческих. Эгоизм свойственен всем нам, это элемент здоровой психики. Но лишь в определенной степени, а ваш эгоизм становится одной из основ жизни, которую вы строите. Ваша карьера, научные работы, все ваши решения служат созданию наиболее счастливой реальности.

— И что, этим вы намерены упрекать меня?

— Мне не придется. Обратная сторона такого эгоизма — повышенный страх смерти. Ваша жизнь настолько хороша, что вы сделаете все для ее сохранения. Сегодня это может сработать нам на руку.

Ида рассмеялась. Ее смех был приятно мелодичным, лишенным и намека на истерику. Она искренне и мысли не допускала, что Каллисто способна навредить ей — или даже повлиять на нее.

— Вы угрожаете меня убить?

— И снова слишком непробиваемая самоуверенность, — покачала головой гетера. — Вы настолько уверены в том, что я для вас не проблема, что даже упустили слово «нам». Я пришла к вам не одна.

Каллисто указала на Лейса, сидящего в кресле хозяйки кабинета, и Ида наконец его заметила. Сначала возмутилась, а потом присмотрелась внимательней, разобралась, кто он, и побледнела. Ей вроде как не полагалось знать о тайном госте станции, но то, что она знала, не удивляло. У Иды нет ничего, кроме работы, и она не упустила бы такую возможность, как наблюдение за Мертвым.

Это Каллисто тоже предсказала, так что все идет по плану.

Лейс дал психологу пару минут, чтобы в полной мере осознать ситуацию. После этого он неспешно стянул перчатку с левой руки, однако с кресла пока не поднялся. Это и не требовалось: Ида тут же шарахнулась, прижалась спиной к двери. Она сумела взять себя в руки и общаться спокойно, но то, что она не сделала это сразу, многое говорило о ее состоянии.

— Вы понимаете, что вам этого не простят? — спросила Ида. — Вам обоим! Ему нельзя было покидать апартаменты, карантин — обязательное условие его пребывания на станции!

— Какой смысл в соблюдении правил, если все умрут? — усмехнулся Лейс. — Я знаю, что происходит.

— Она вас дезинформировала, ситуацию скоро возьмут под контроль!

— Вряд ли. Я тут прогулялся, посмотрел… Нет, похоже, все движется в худшую из сторон. А раз смерть неизбежна, почему бы не развлечься напоследок? Я не люблю об этом говорить, но… Это по-своему приятно.

Тут он как раз соврал — никаких приятных ощущений от использования нежеланного дара Лейс не испытывал. В другое время Ида, возможно, уже распознала бы ложь, но сейчас она поддавалась страху, а страх притуплял мышление — в этом психолог ничем не отличалась от всех остальных.

Лейс поднялся и направился к ней. Каллисто сначала отошла в сторону, а потом и вовсе заняла место за столом психолога. Ида больше не обращала на нее внимания, она будто позабыла о ее существовании. Она попыталась открыть дверь, но напрасно — блокировка была введена грамотно, а взламывать замки психолог не умела.

Она снова повернулась к Лейсу. Теперь их разделяла всего пара шагов, и он видел, как она дрожит. Он протянул к ней руку, коснуться еще не мог, но для этого оставалось лишь немного податься вперед.

— Ты действительно убьешь меня? — прошептала она, не отрывая взгляда от его глаз.

— Да, — ответил Лейс.

Это было правдой и открытием для них обоих. Ида тихо вскрикнула, она теперь смотрела только на его руку. А Лейс со странной отрешенностью осознавал, что действительно на это способен. Не хочет — но может, и ему не будет жаль, если придется это сделать. Такого раньше не случалось… И он пока не брался сказать, что станет для него следующим шагом.

Он мог позволить себе такие размышления, потому что вести допрос полагалось не ему. В этом маленьком спектакле Лейсу была отведена роль страшного монстра. Чем больше он будет говорить и вообще вести себя по-человечески, тем меньше его испугается Ида, а для их цели это нехорошо, им нужно, чтобы она начала мыслить по-другому.

— Кто устроил на вас охоту? — Каллисто обращалась к психологу все так же сдержанно, вежливо, почти монотонно. Она будто превратилась в машину, которая не способна сочувствовать или проявлять снисхождение, машине нужен только результат.

— Я не знаю! — отозвалась Ида, зачарованно глядя на руку Мертвого, как на ядовитую змею. — Я уже говорила, и я не лгала!

— Для такой смеси любви и ненависти нужны особые обстоятельства. С кем у пациентов у вас были наиболее близкие отношения?

— Ни с кем!

— Не обязательно на «Виа Феррате», вспомните всю свою практику. Он мог последовать за вами на станцию.

— Это не важно, потому что ничего такого никогда не было! Я очень редко беру пациентов, еще реже иду на сближение! Мне это просто не интересно — сеанс может провести любое ничтожество. Я увлекалась подобным разве что в студенческие времена, но работа с пациентом — это всегда одно и то же. Истории меняются, люди остаются собой! Мне нужно было нечто большее, новая высота… Но даже если я с кем-то работала, если приходилось, я не допускала сближения. То, что проявляет мой преследователь сейчас, — мания. Я бы ее заметила!

Лейс разбирался в таком хуже, чем Каллисто, но допускал, что так и было. Пожалуй, есть психологи, которые приходят в профессию ради спасения человеческих душ, но Ида была не из их числа. Тот самый инстинкт самосохранения, который вгонял ее в ужас сейчас, заставил бы ее насторожиться при малейшем проявлении мании в ее окружении.

И что тогда, ее действительно назначили жертвой случайно? Так ведь для этого нужно знать, что она на борту, снова не сходится!

Ему казалось, что они если не в тупике, то приближаются к нему. Каллисто была настроена куда спокойней, она продолжала вести допрос:

— А ваши эксперименты? Те, что нужны для серьезных исследований.

— Испытуемые не знали моего имени, за таким всегда внимательно следят!

— Но если бы они узнали? — настаивала Каллисто. — Тот человек, который охотится за вами сейчас, обладает достаточными навыками, чтобы добыть даже засекреченные данные.

— В том-то и дело: там не было такого человека! Я уже думала об этом… Он появился только здесь, на станции, и он наверняка выбрал меня случайно! Это тоже часть диверсии: наметить того, кто не на виду, и заставить всех думать, что уж такую жертву не взяли бы случайно! Обман ради обмана. Мы могли не встречаться… Моя казнь ничего не изменит и эти издевательства тоже!

Пожалуй, она могла бы обмануть их, но не сейчас. Она плакала… Это для обмана не требовалось. Она действительно очень, очень боялась смерти, а Лейс этой смертью был. Но его напрягало даже не это, а собственное безразличие. Он все ждал, когда оно отступит, поддастся жалости… Ничего такого не происходило.

— Я сейчас просматриваю список ваших научных работ, — сообщила Каллисто.

— Тогда вы должны видеть, что там не было ничего жестокого, ничего, что заставило бы испытуемых мстить мне! Я не сделала ничего плохого!

— Это правда, все выглядит именно так. Вы начали публиковаться очень рано и сразу в серьезных сообществах. Мои поздравления.

— Вы издеваетесь?! — возмутилась Ида.

— Нет, действительно восхищаюсь вами. Вы выдавали минимум одну значимую работу в год еще со студенческих времен, никаких исключений — кроме одного. Почти тридцать лет назад вы пропустили год, и в научном сообществе от вас не было никаких вестей. Но год — не такой уж большой перерыв, вы вернулись, и все пошло как прежде. Почему вы пропустили этот год, Ида? Почему не смогли опубликовать работу? Что случилось?

В других обстоятельствах Ида наверняка ответила бы иначе. Заявила бы, что это не их дело. Сказала бы, что нуждалась в отпуске — даже при том, что не брала его ни до, ни после того случая. Но расчет Каллисто оправдался: под влиянием шока психолог была способна только на правду.

— Мне было не до того, я застряла в больнице, роды прошли тяжело — колониальная инфекция, заражение крови, я еле выкарабкалась…

— Подождите, — прервала ее Каллисто. — Какие еще роды? В вашем личном деле сказано, что у вас нет детей.

— У меня нет!

— Роды обычно к детям приводят. Ваш ребенок умер?

— Он просто перестал быть моим, я отказалась — я и планировала отказаться, это нормальная практика! Этого ребенка уже ждала другая семья, я его даже не видела после того, как его из меня достали!

— Мальчик или девочка?

— Это не имеет значения, это завершенная история!

— Мальчик или девочка? — повторила Каллисто.

— Мальчик! Вы цепляетесь не к тому, мы не были знакомы!

Лейс тонким пониманием психологии похвастаться не мог, но и ему казалось, что они как раз наткнулись на нечто важное. Сочетание любви и ненависти. Желание убить — но полная неспособность сделать это своими руками. Разве не подходящее описание для того, что должно твориться в душе покинутого ребенка?

Он бросил беглый взгляд на Каллисто, и она кивнула ему, показывая, что допрос можно как минимум поставить на паузу. Лейс отошел и вернул перчатку на место, а Ида, рыдая, сползла вдоль двери на пол.

Он понимал, как много в этой истории «но». Ребенок действительно не знал свою мать, у него была другая жизнь, он не нашел бы Иду… Но вдруг нашел бы? И вдруг у него были действительно серьезные основания для ненависти? Ида, при всех своих недостатках, очень умна, и, если пацан унаследовал ее интеллект, к тридцати годам он мог стать немалой проблемой.

Лейс подошел ближе к своей спутнице, которая уже возилась с центральным архивом.

— Проверяешь генетическое соответствие? — уточнил Лейс. — Напрасно. Полиция должна была это сделать безо всяких наводок — а он должен был подстраховаться. Понятно, что само единство крови он не скроет, но подделать результаты не так уж сложно.

— Что еще нам остается?

— Запусти программу распознавания лиц, поставь в настройки сходство с Идой.

— Сыновья не всегда похожи на матерей, — заметила Каллисто.

— Да, но с чего-то нужно начинать. А если обозначить пол и возраст в пределах от двадцати пяти до тридцати пяти, проверка пройдет очень быстро, и как минимум эту версию мы отметем… Или подтвердим, это тоже вариант.

Он видел, что Каллисто еще сомневается, но воспользоваться его советом было очень просто, и она не стала упрямиться. Компьютер действительно мог оставить их без толкового результата…

Но вместо этого уже через пять минут на экране открылось личное дело — фотография и базовые сведения об обитателе станции. Лейсу даже сканирование было не нужно, чтобы с первого взгляда определить, что этот кукольный блондинчик — сын Иды. Сходство стало бы очевидным, если бы он хоть раз мелькнул рядом с ней. Но он все знал и благоразумно держался подальше, он выжидал… И уж конечно, он не попал бы на эту станцию случайно!

А еще, судя по данным о нем, хакером этот человек быть никак не мог.

Месть перестала иметь значение, и Ната́н понятия не имел, что с этим делать.

Он даже не помнил, сколько лет ему было, когда он решил, что отомстит. Кажется, шестнадцать… Или пятнадцать? Что-то вроде того. Он не был взрослым — и не был свободен. По сути, решение отомстить было первым самостоятельным выбором, который он сделал за много лет. На тот момент это не могло ему помочь и ни на что не влияло, но он повторял себе, что просто обязан отомстить, поэтому ему нельзя отступать, ломаться или делать как Чарли — который однажды ушел в дальний сарай, да так и не вышел. А потом были полицейские машины, испуганные соседи и непрозрачная медицинская капсула, в которой из сарая что-то вывезли. Натану тогда все повторяли, чтобы он не боялся — да он и не боялся, он почти завидовал… Но он, даже не понимая до конца, что произошло, знал, что ему так нельзя. Он еще должен отомстить!

А ведь со стороны его семья казалась идеальной или близкой к этому. Жизнь — смешная штука. Сплоченный клан Ри́верти, такие молодцы! Многим поколениям семьи принадлежала ферма — маленькая, зато аж на Земле, не в какой-нибудь колонии! Зеленые луга, стада коров, появившихся естественным путем, а не созданных в пробирке, птицы, кролики, дальше — безупречные ряды грядок и теплицы, даже крошечный ручей, который они гордо именовали рекой. Сказочный дом для нескольких поколений деток — не только своих, Риверти вырастили еще с дюжину приемных.

Правда, многие недоумевали, как им удается поддерживать все это на плаву. С учетом налогов ферма была скорее дорогим хобби, чем источником дохода. Пособия на детей тоже были не так уж велики, однако счет семьи никогда не пустел. Когда этот вопрос задавали напрямую, отец семейства скромно отвечал, что причина в грамотном ведении бюджета и своих продуктах. Впрочем, вопрос задавали редко — неприлично же!

Натан знал, что причина благосостояния семьи намного глубже… во всех смыслах. В то, что их кормит ферма, он верил лет до пяти — когда он вообще не задумывался, откуда берется еда на столе. Но едва ему исполнилось шесть, как он узнал, что в холмах у реки скрывается череда пещер, пусть и неглубоких, так это к лучшему — сигнал не глушат. Эти пещеры наловчился использовать еще дед нынешнего главы семейства. В его времена там хранили то, что по всем параметрам подходило под определение «контрабанда».

Нынешний Риверти-старший решил идти другим путем. Он обустроил в пещерах три компьютерных зала. В одном шло обучение, в двух других не прекращалась работа. Компьютерные услуги оказались делом куда более прибыльным, чем контрабанда. Да и кто заподозрил бы, что простой работяга-фермер, издалека похожий на косматую гориллу, хакер межпланетного уровня?

Риверти искренне верил, что обучить можно любого, если наставник достаточно хорош. Правда, тут он подгонял факты в угоду себе. Он изначально отбирал в приютах детей определенной категории: тех, от которых отказались родители с высокими показателями интеллекта. Официально ему это знать не полагалось, но скрыть от опытного хакера то, что хранится в компьютерной системе — задача нереальная.

Обучение с самого начала было сложным — каждый день, ни одного выходного, не менее десяти часов в сутки. Тех, у кого получалось плохо, ожидали еще и телесные наказания. Натан не знал, в чем они заключаются, потому что у него как раз получалось хорошо. Ему даже нравилось поначалу — особенно при том, что за лучший результат можно было получить дополнительные часы отдыха.

Чуть менее весело ему стало, когда наказания стали строже. Натан их по-прежнему не получал, но он видел, как страдали другие, в том числе его друзья. Он сочувствовал им — и был не рад тому, что друзей у него становилось все меньше. Им казалось, что его просто больше любят, у него есть какие-то особые привилегии… Им, избитым, страдающим, было проще общаться друг с другом, чем со здоровым и отдохнувшим Натаном.

Ну а лет в тринадцать начался финальный этап обучения, на котором досталось всем. Отец называл это «работа вопреки всему», и поблажек не было ни для кого. Однажды Натану раздробили молотком правую руку и заставили два часа в таком состоянии писать код, прежде чем дали обезболивающее и оказали помощь. Ему объясняли, почему так надо, и умом он даже понимал — а простить все равно не мог.

Он не злился на родителей лишь в те годы, когда не знал, что бывает и по-другому. Но погружение в компьютерную реальность давало ему доступ ко всему миру, к тому, как живут остальные люди. Отлично ведь живут! Без боли, издевательств и унижения. Натан со злой обидой обнаружил, что даже на захудалой колониальной планете больше шансов на счастье, чем в этой проклятой пещере на Земле.

Он надеялся, что, когда он окончит обучение и начнет работать, станет полегче. Ведь другие, те, кто пришел в семью до него, включая родных детей Риверти, были довольны! Он тоже все поймет… Да, детство ему испоганили, зато он умеет так много, он будет богат, он сможет себе позволить что угодно…

И все это стало ему доступно — но не обошлось и без подвоха: законной деятельностью Риверти не занимались. Все, что они делали, все коды, которые они писали, и программы, которые они изменяли, было направлено на похищения, воровство и даже убийства. Старшие дети сумели стать счастливыми, потому что им было все равно. А Натан так не мог, он будто оказался внутри замкнутого круга: он был навечно привязан к ферме, потому что уезжать отсюда не полагалось никому, но здесь он точно не сумел бы построить нормальную жизнь.

Тогда он впервые подумал о мести. Может, следовало бы о побеге, однако он не представлял, куда бежать, что вообще делать… Да он жить не умел! А отомстить сумел бы, это оказалось близко к тому, чем он занимался много лет. Тоже страдание, но страдание контролируемое, вредящее лишь тем, кто этого заслуживает.

Он назначил себе две цели.

Первой стала семья Риверти — и с ними как раз оказалось просто. Натан сделал вид, что сломался, двинулся по течению, как все, а сам несколько лет готовился к удару. Он собирал данные и вскрывал компьютеры хакеров. Он дал полиции достаточно, чтобы никто из Риверти никогда не вышел на свободу, а себе выторговал у властей новые документы и новую жизнь.

Может, ему и стоило бы воспользоваться правом на эту новую жизнь, да не получилось. Его все-таки терзало чувство вины — несмотря ни на что. Он ведь подставил своих! Да, они преступники. И они использовали его. И отняли у него так много… Но они заботились о нем! Ему хотелось, чтобы мораль была четко прочерченной границей, а она оказалась зыбкой линией, утопающей в тумане.

Поэтому месть была по-прежнему нужна ему, чтобы не развалиться на части. Он помнил о своей второй мишени: биологической матери.

Пусть и с немалыми усилиями, но он взломал архив системы усыновлений, выяснил, кто отдал его Риверти, кто отнял у него право на нормальную жизнь, которую его воображение рисовало непременно счастливой.

Натан узнал, что отца у него никогда не было — по закону это допустимо. Зато была мать — да еще какая! Натан ожидал совсем другого… Какой-нибудь бедной студентки, которая сделала ошибку и раскаялась. Или тяжело больной женщины, которая вообще не знала, выживет она или нет, и вот так позаботилась о сыне. В любом варианте, который он обдумывал, мать не хотела его бросать, ее вынудили обстоятельства.

Реальность ударила с привычной силой, но с ним иначе и не бывало. Его матерью оказалась Ида Толладоттир. И расти он должен был не в подземелье под фермой, а в лучшем районе Исландии, именно там располагался особняк его матери. А может, в одном из двух принадлежащих ей колониальных домов? Неужели там не нашлось бы для него уголка? Она могла просто оставить его там! А могла брать с собой во все эти яркие поездки, на выступления, под разноцветные огни, могла бы показывать его миру — и показывать ему мир. Неужели она не понимала, как он хотел бы этого? Или просто не потрудилась понять?

Она все сделала по закону. Натан понимал, что он не имеет права ее ни в чем обвинять, она не обязана была растить его. А он не обязан ее прощать.

Было непросто, но он узнал о ней все. К этому моменту она стала его одержимостью. Натан чувствовал, будто из одной петли шагнул в другую, и эта захлестнулась на нем так крепко, что уже и не вырваться. Он не то чтобы хотел убить свою мать, он чувствовал, что должен это сделать, потому что иначе не сможет поставить точку, разорвать связь с прошлым и двинуться дальше.

И он почти решился, когда его мать вдруг исчезла. Ее не было на научных конференциях, ее не было в центре психологической помощи, который она же и основала. Он не нашел ее имя ни в одном списке транспортных компаний: она не путешествовала ни по планетам, ни между ними. Он даже подумал, что судьба взяла на себя его работу, так ведь Ида не числилась и среди мертвых!

Пока он искал ее, не понимая, что же произошло, она проходила последние испытания перед полетом в Сектор Фобос. Информация об этом была засекречена настолько хорошо, что даже со всеми уникальными навыками и фанатичной одержимостью Натану потребовалось немало времени, чтобы добраться до нее.

Когда он узнал правду, до вылета оставались считаные дни. Натан не успел толком разобраться, что это за Сектор Фобос такой, ради чего туда посылают экспедицию, времени не было. Ему требовалось создать себе прикрытие и обязательно получить доступ на борт станции, к которой посторонних и близко не подпускали.

Он мог сохранить собственное имя, потому что оно ничего не значило для Иды, она его ни разу не слышала. Она не давала ему это имя! Она уже наверняка забыла о нем. Но Натан давно обнаружил, что похож на нее, поэтому задачей номер один было создать такую личность, к которой Ида с присущим ей высокомерием не стала бы присматриваться.

Задачей номер два было обмануть руководство станции. Натан еще не знал, каким образом он избавится от собственной матери. Но как будто так много вариантов! Он только и умел, что контролировать компьютеры. И когда все случится, он не должен стать первым подозреваемым, поэтому ему следует официально числиться тем, кто в компьютерах разбирается даже хуже, чем остальные.

Так он стал фермером. Это не было ему совсем уж чуждо: в семье Риверти ферму поддерживали в неплохом состоянии, она оставалась их основным прикрытием. Поэтому он знал, как ухаживать за животными, какие роботы используются в сельском хозяйстве, что нужно для получения богатого урожая. К тому же новая роль давала ему возможность скрыть свое сходство с главным психологом за счет намеренной неухоженности. Он прекрасно знал: стоит отрастить дурацкую кустистую бороду, и только на нее будут пялиться окружающие. Им и в голову не придет, что этот мрачный, вечно всем недовольный чурбан — сын великолепной Иды Толладоттир. У нее ведь вообще нет детей!

Из-за ограниченного срока подготовки план пришлось составлять на ходу. Натан решил, что затаится на ферме, изучит станцию и придумает, как подобраться к Иде. Ему даже повезло: первый этап прошел как по маслу. Обычных фермеров не особо привлекала десятилетняя миссия непонятно куда, отыскать человека на эту работу оказалось очень сложно, да и среди заключенных не нашлось тех, кто хоть что-то смыслит в сельском хозяйстве. Так что, когда появился Натан, его наняли сразу же, разве что красную ковровую дорожку не постелили.

Его оставили в покое, он имел право привлекать к делу помощников, однако большую часть работы все равно выполняли роботы. Ферма стала его маленьким безраздельным царством, он мог приступить ко второму этапу плана… Вот тут и произошел сбой. Внешних угроз не было, однако случилось то, чего Натан никак не ожидал.

Ему понравилось на «Виа Феррате». Ферма возвращала лучшие воспоминания его детства. Одиночество исцеляло душу. Он видел результат своего труда — и это вдохновляло его намного больше, чем паутина компьютерных кодов. Впервые за много лет Натан мог уверенно сказать, что ему хорошо, то, что должно было стать прикрытием, показало ему новый путь. И он вроде как не отказывался от мести, он просто смещал ее на неопределенный срок. Сам себе он доказывал, что это необходимая пауза, он просто собирает данные, нельзя ведь действовать опрометчиво! Но Натан, как ни старался, не мог сказать, когда же он выполнит то, что пообещал себе много лет назад. А если не выполнит, означает ли это новое предательство?

Он окончательно запутался, старые цели нахлестывались на новую реальность. Мысли о мести давили на него, не давали расслабиться, подтачивали изнутри. Поэтому когда пошли слухи о череде убийств, Натан принял импульсивное решение: он попытался воспользоваться неизвестным преступником. Этот человек явно влезал в центральную систему станции, он тоже обладал навыками хакера, пусть и не такими совершенными. В итоге Натан решил: почему бы не свалить все на него? Сделать вид, что это тот убийца объявил охоту на Иду? А оправдаться он не сможет, потому что тогда он себя выдаст, он при любом раскладе наработал на смертную казнь!

План зиял дырами. Натан подстраховался, как мог, но он не исключал, что полиция сумеет на него выйти. Он допускал, что теперь на него ополчится и настоящий убийца. Он не был уверен, что его ловушку не сможет обойти специалист покруче. Но что сделано, то сделано, обратного пути все равно нет! А самым нелепым тут было то, что он и сам не брался сказать, на что больше надеется: на победу или на поражение.

Он приучил себя к мысли о ненависти к матери. Однако настоящая ненависть так не работает, она либо появляется, либо нет. Натан чувствовал: ему не станет хорошо в миг, когда Иду казнят. Ему на самом деле не хотелось видеть ее мертвой, ему хотелось, чтобы она признала его… А он ее отверг, когда она сама захотела бы вернуть сына, и этим отомстил. Ему бы хватило!

Но свой шаг он сделал, теперь его судьба зависела от того, как развиваются события. Чтобы защититься, Натан не стал устанавливать на бомбы дистанционный контроль, он все равно не смог бы их отключить.

Он думал, что с ним попытаются вести переговоры — открыто, потому что его личность неизвестна. Или они организуют постановочную казнь Иды, чтобы обмануть его. Или даже устроят настоящую казнь — кочевники казались достаточно безумными для этого. Чего он точно не ожидал, так это взрыва.

А взрыв все равно прогремел, одна из установленных им бомб сработала! Хотя «прогремел» — это, конечно, преувеличение… Натан по-прежнему жил на ферме, он не видел и не слышал ничего за пределами своей территории. Но он сразу подключился к системе видеонаблюдения, в том числе и внешнего, и настроил ее присылать ему оповещения о любых техногенных катастрофах.

Так что он получил возможность наблюдать, как его бомба уничтожает челнок… И он пришел в ужас. Он же совсем не того хотел! Как они вообще допустили такое? Любой сервисный дрон, даже дефективный, нашел бы бомбу, активировал бы послание, предупредил бы их… Они что, не поверили?!

Или…

Или они не запустили сервисного дрона. Натан только теперь сообразил, что не предусмотрел такой вариант. Ему почему-то казалось, что на станции никогда не нарушат столь элементарный протокол. Но если допустить, что они наплевательски отнеслись к собственной безопасности… Тогда — да, случилось бы именно то, что он недавно наблюдал. Челнок взорвался бы вскоре после вылета из ангара.

Получается, он, Натан, убил людей? Добровольно убил, уже не спишешь на то, что его заставили? И бесполезно доказывать, что он планировал нечто иное — глупо и по-детски получается. Смерть есть смерть, и погибшим все равно, чего он желал на самом деле.

Ему не полагалось расстраиваться из-за этого. Если уж вышел на путь мести, должен переть вперед, не глядя, кто оказывается у него под ногами! Но Натан выяснил о себе кое-что новое: он так не мог. Когда дошло до реальных, а не теоретических мертвецов, стало совсем плохо.

Он сожалел о том, что случилось. Было даже желание связаться с руководством станции, во всем признаться, отменить свое требование, которое ему самому казалось таким нелепым… А он не мог. Уже не из-за своей одержимости местью, а из-за вполне реального преступления. Как он докажет, что не хотел убивать тех людей? Как объяснит, что не связан с убийствами на станции?

Самым странным, пожалуй, было то, что Натан не боялся смерти как таковой. Он просто слишком хорошо понимал, что произойдет с фермой, если он покинет это место. Поэтому он позволил себе просто существовать — не ожидая ничего конкретного и принимая по умолчанию любой вариант.

Он предполагал, что все будет сводиться к нему, однако перемены начались по всей станции. Он видел, что полиция чем-то занята, но думал, что они просто ищут его. Он все чаще слышал разговоры о том, что на станции становится холоднее. На ферме Натан изменений не заметил — там стояли предельно точные датчики температуры, они бы его не обманули. Но он ради любопытства вышел в другие зоны и обнаружил, что люди болтают не просто так. Холод постепенно обретал власть.

Это было плохо… Понять бы только, насколько плохо! Натан видел, что люди скорее недовольны, чем напуганы, сбой температуры они считали временным явлением и попросту ругали технический отдел, который вообще непонятно за что кормят! Но никто и мысли не допускал, что проблему не исправят в ближайшие часы.

Он тоже хотел бы верить в это, но почему-то не мог. Натан понимал, что его ловушка не способна привести к такому результату, ну вот никак. Однако чувство вины не позволяло ему отмахнуться от такой возможности. Что, если он все-таки допустил ошибку? Неправильно настроил программу, влез куда не нужно — это ведь экспериментальная станция! А может, взрыв повредил систему жизнеобеспечения… Сомнения измотали Натана, ему нужно было знать наверняка.

Он полез в центральный компьютер, хотя прекрасно знал, что за таким сейчас будут следить даже внимательней, чем обычно. Ему было плевать на риск, он должен был знать! И он почти справился, почти добрался, когда за ним все-таки пришли…

Вряд ли они перехватили попытку взлома, слишком быстрая реакция. Скорее, они смогли каким-то образом связать его с Идой. Интересно, знает ли она о том, кто он такой и почему хотел ее убить? Сожалеет ли?

Он понял, что его игра окончена, когда сработали датчики движения, установленные им на ферме. Сюда явились чуть ли не все кочевники станции, такое не делается ради простой проверки! Они пришли за особо опасным преступником.

Натан мог бы сбежать, датчики он изначально устанавливал ради этого. А он вдруг понял, что не хочет… Не может даже. Куда тут бежать, на замерзающую станцию? Да и потом, если кочевники его не найдут, они тут все разнесут, уничтожат растения, убьют животных… Он не мог этого допустить, просто не мог. За двадцать девять лет жизни у Натана было лишь одно место, где он по-настоящему чувствовал себя дома — эта ферма.

Поэтому он сам вышел во двор, опустился на колени и завел руки за голову. Тоже навык семьи Риверти: в том маловероятном случае, если вас поймают, сделайте все, чтобы вас не пристрелили на месте, держите рот закрытым и ждите адвоката.

Первого Натан добился: стрелять не стали. Да и смысла не было — кочевники его голыми руками придушить могли. Судя по глухому рычанию, им очень хотелось… Может, и сделают потом, но пока на нем лишь защелкнули наручники, хотя с колен подняться не позволили.

Среди тех, кто пришел за ним, он искал взглядом мать. Какое странное, непривычное слово… Но почему бы не подумать о ней так напоследок? Ей ведь наверняка объяснили, кто он такой и зачем это устроил! Она могла разозлиться на него или почувствовать собственную вину, но хоть как-то она отреагировать должна…

По крайней мере, так казалось Натану. Ида определенно видела ситуацию иначе, она не пришла.

Он ожидал, что его заберут отсюда, проведут допрос в полиции, а ферму оставят в покое — они ведь должны понимать, насколько она важна для станции! Однако они явно спешили и говорить с ним начали вскоре после того, как задержали, прямо возле крыльца его дома. Делал это не начальник полиции, к нему пришла лично адмирал Согард в сопровождении красивой светловолосой женщины, облаченной в длинное шелковое платье. Такие никто не носит за пределами квартала развлечений, и Натан не понял бы, кто она такая, если бы не взломал отчет о недавней миссии на «Слепой Прометей». Гетера, значит… Каллисто. Но какое отношение она имеет ко всей этой истории?

Натан осознавал, что правда не на его стороне, и все же умолять о пощаде он не собирался. Хотя бы внешнюю уверенность он готов был сохранять до конца.

— Полагаю, публичная казнь все-таки состоится, но не та, которой я требовал? — со смешком поинтересовался он.

— Ваши отношения с матерью сейчас не имеют никакого значения, — холодно сообщила Елена. — До гибели станции остались сутки.

— Что? — растерялся Натан. — Нет! Вы что, не получили мое сообщение? Бомбы не взорвутся, станции ничто не угрожает!

— Дело не в бомбах, — пояснила гетера. — Я вижу, что вы решили сыграть на обстоятельствах, Натаниэль. Беда в том, что вы не учли их все. Идемте.

Вот теперь его подняли на ноги — бесцеремонно, рывком, хотя он и сам не отказался бы пойти с ними. Но желания преступника никого не заботят, кочевники зажали его с двух сторон и чуть ли не поволокли вслед за адмиралом.

Натан все никак не мог понять, что происходит, зачем они затеяли странную игру вместо того, чтобы обвинить его в преступлении, которое он действительно совершил. А потом они добрались до границы фермы — и он сообразил, что это была не игра.

Нормальная температура сохранялась только для животных и растений. Там, где обитали исключительно люди, все оказалось намного сложнее. Воздух стал настолько холодным, что дыхание в нем мигом превращалось в облака пара. На стенах начали образовываться островки инея. Освещение стало приглушенным, похоже, система экономила энергию, чтобы пустить ее на обогрев, но ничего путного почему-то не получалось. Ловушка Натана совершенно точно не могла сделать ничего подобного — но каким-то образом сделала.

«Виа Феррата» отключалась прямо в полете.

Он оказался не таким, как ожидала Елена. Она предполагала, что в итоге они обнаружат откровенного фанатика, великовозрастного ребенка, который бережно лелеет обиды на мамочку и не угомонится, пока не швырнет их ей в лицо. И если ради этого нужно рискнуть благополучием станции — пожалуйста, виноват кто угодно, только не он!

Но Натаниэль Риверти был совсем другим. Такой типаж Елена тоже встречала: преступники, которые хотят быть пойманными, потому что без этого не перестанут нести разрушение. Она не подозревала ничего подобного лишь потому, что обычно такие преступники доходят до отчаяния после солидного послужного списка. Натаниэля же измотали не преступления как таковые, а мысли о преступлениях.

Но когда выяснилось, что ситуация стремительно выходит из-под контроля, он пошел на сотрудничество сразу. Мог бы поторговаться, попытаться получить помилование, но он, похоже, даже не подумал об этом. И когда его ловушка была отключена, он завел речь не о своей судьбе, а о том, как сохранить ферму, когда его не станет.

Поэтому Елена его отпустила. Это не означало, что он прощен, а его преступление забыто. Такое нельзя оставлять без внимания, и адмиралу еще предстояло подумать, как быть с ним и с Идой, которая уже прислала письменное прошение о казни Лейса Марсада. Но все это потом, когда в планах на будущее появится хоть какой-то смысл.

Как только к ним вернулась возможность путешествовать за пределы станции, Елена отправила на спасательную миссию два челнока. Одному полагалось добраться до той луны, на которой приземлились Мира и Гюрза, второму — подстраховать их, если понадобится.

Основные надежды она возлагала на первый челнок, и не только потому, что любая подстраховка в пределах Сектора Фобос чаще всего невозможна, а попытка сделать нечто важное бывает только одна. Просто в первой «Белуге» подобралась самая удачная команда: Рино де Бернарди в кресле пилота, силовая поддержка от трех кочевников плюс Жи́ван Са́вич на позиции инженера. Изначально Елена хотела послать туда Личека, при всех своих недостатках он отличный инженер. Но бюрократ в нем победил профессионала, и он завалил адмирала вырезками из правил и протоколов, запрещающих начальнику лично отправляться на самоубийственную миссию. Живан тоже был начальником, однако предпочел об этом помалкивать.

Она надеялась, что теперь все закончится быстро. Подготовка и так отняла у них слишком много времени, период безопасного ожидания миновал, система начала отключаться. Но это не так уж страшно, если Гюрзу удастся вернуть на борт в течение двух-трех часов, должно получиться…

И не получилось. Они даже не смогли добраться до нужной луны, маршрут оказался слишком сложным: либо местные астероиды сместились, либо поврежденный челнок столкнулся с ними и пострадал еще больше, либо ему повезло. В любом случае, даже Бернарди, обычно презирающий осторожность как явление, на этот раз мрачно признал, что им придется обогнуть луну и подлететь к нужной точке с другой стороны.

— Это не критично, адмирал? — уточнил он. — Дело в итоге затянется… Как там станция? Мы можем попытаться пойти на прорыв!

— Станция в порядке, — отозвалась Елена, наблюдая, как понижается температура, а компьютер предупреждает об отключении воздушных фильтров. — Не нужно ничего прорывать, если вы застрянете среди астероидов, станет только хуже. Сколько времени вам требуется? По предварительной оценке.

— Часов пять…

Плохо…

— Хорошо, — невозмутимо произнесла адмирал. — Выполняйте.

Она перевела взгляд на решетку вентиляции, возле которой игольчатыми цветами разрастался лед. Так быть не должно, получается, воздух стал слишком влажным… Нужно будет починить фильтр. Если останется что чинить.

Она знала, что люди волнуются. Официальных объявлений Елена не делала, но неофициально велела распространить среди экипажа слухи о том, что технический отдел просто затянул с обслуживанием. Ничего страшного на самом деле не происходит, нужно чуть-чуть потерпеть, чтобы потом неделю обсуждать, какие растяпы криворукие эти их инженеры.

Но такие сплетни долго не работают. Не в моменты, когда люди начинают падать в коридорах, потому что металлический пол стал слишком скользким. Не под снегом, который пошел из-за ошибки в системе пожаротушения. Неизвестность усмиряет лишь до определенного момента, потом она питает панику. Поэтому Елена воспользовалась приоритетной линией связи и позволила станции услышать свой голос:

— Прошу всех сохранять спокойствие. Произошла незначительная поломка системы жизнеобеспечения. Она будет устранена в течение двадцати четырех часов. Ситуация уже взята под контроль и опасности для жизни не несет. Но ради сохранения здоровья рекомендуется пройти в точки временного пребывания, которые отобразятся на ближайшем к вам экране.

Она уже видела, что температура не изменилась в садах, лабораториях и фермерских угодьях. Отправлять туда людей надолго было слишком опасно — для станции, не для людей. Но осторожная временная эвакуация как раз всем на пользу.

А чтобы она оставалась осторожной, люди должны верить, что прежний порядок на самом деле не нарушен. Потому что если население, по большей части состоящее из преступников, сообразит, что жить им осталось от силы двадцать четыре часа, «Виа Феррату» станет бесполезно спасать.

Елена отправила всех, кого могла, в убежище, но сама она командный пункт покидать не собиралась, она просто невозмутимо надела форму, предназначавшуюся для высадок на ледяные планеты. Она могла выдержать холод, а если с воздухом станет совсем плохо — есть кислородные маски. Ей было слишком важно остаться здесь по многим причинам.

Отсюда лучше связь, есть быстрый доступ ко многим системам — и к тому вирусу, который запустил Гюрза. Отсюда можно наблюдать за происходящим снаружи и через камеры, и напрямую через купол.

Ну а главное, это сердце станции. Елена не болтала о таком, не хотела, чтобы ее обвиняли в суевериях. Но она знала, что многие командиры станций воспринимают доверенную им машину как часть себя. И если станет совсем плохо, если понадобится по древней традиции капитану уйти на дно с кораблем, Елена предпочитала сделать это здесь, а не в коровнике.

Она ожидала, что останется одна, и не имела ничего против. Но когда ушли все, кому она дала на это позволение, Елена неожиданно обнаружила, что один человек все-таки остался.

Не похоже, что он задержался ради нее. Отто Барретт пока не обращал на нее внимания, он стоял у стекла, за которым раскинулся Сектор Фобос, и задумчиво наблюдал за движением лун.

— Почему вы здесь? — спросила Елена.

— Полагаю, по той же причине, что и вы, просто с поправкой на детали. Если мои дети не вернутся оттуда, я не хочу отсиживаться в убежище.

— Не все ваши дети там.

— Половина. Теперь уже половина…

— Остальным будет непросто принять то, что последует.

Отто наконец повернулся к ней и невесело усмехнулся:

— А я не уверен, что это последует! Гюрза уже совершал противоречивые поступки. Я не верю, что он действительно уничтожит станцию.

— Наши специалисты проверили его прогноз, все оказалось точным.

— Если программа продолжит действовать. А если нет? Или если она изменит основные функции? Мы имеем дело с чужим кодом, он столь же непредсказуем, как тот, кто его писал.

— Несколько странно слышать такое от человека, который приговорил Павла к смерти, пусть и опосредованно.

— Вы хотите услышать, что мне жаль? — спросил Отто. — Но мне не жаль. Это было неверное решение, однако то, которое я вынужден был принять. Я не готовился ни к чему из произошедшего… Начиная с личности убийцы.

Елена хотела напомнить, что, если бы Умбрению не убила Мира, кочевницу все равно пришлось бы казнить. Этого требовал тот самый закон, на который так любил ссылаться глава полиции. Но в последний момент адмирал сообразила, что этим словам не нужно звучать. Отто и так все знает, и ее молчание будет иметь для него большее значение.

— Где ваша жена? — уточнила Елена.

— На ферме, она и остальные дети следят за тем, чтобы в убежище все шло нормально. Амина хотела, чтобы я присоединился к ним… Она тоже скорбит, но она относится ко всему иначе. Она не обвиняет Миру и Гюрзу. Я тоже не буду преследовать их, если они вернутся.

— Речь сейчас не о них.

— Да, не о них… Меня не покидает весьма необычное ощущение: я стал меньше отцом. Даже звучит неправильно, правда? Ты или отец, или нет. Не существует меры для такого… Но мне кажется, что я ощущаю ее.

В памяти мелькнули руины здания, обломки, залитые кровью, тела, которые совсем недавно были людьми… Основа ее жизни, которой предстояло стать именами на надгробьях.

— Я понимаю, о чем вы говорите, — кивнула Елена. — Мы не можем игнорировать то, что случилось. И когда Мира вернется, нам придется обсудить ее новое положение на станции. Она попала сюда обманом, скрыв важный факт о себе.

— Она нам нужна. А если даже я это говорю, так и есть. Не она виновата в том, что случилось с моей дочерью… Если уж кого винить, так только меня. Но винить других куда проще, вы не находите?

— Я считаю, что рассуждать о вине просто так все равно нет смысла. Нужно выносить приговор — и справляться с последствиями.

Елена не разделяла веру Отто в то, что разрушение остановится само собой. Она уже ощущала неприятное покалывание на коже — такое бывает только в сильный мороз. Дышать становилось сложнее, и вдохи она была вынуждена делать куда чаще, но даже так ей казалось, что воздух толком и не добирается до легких, скользнет, коснется — и тут же схлынет.

Она не жаловалась, потому что понимала: Отто сейчас не легче. Она ждала, наблюдая за спасательным кораблем через камеры дронов.

Она видела, как они начали спуск, а потом получила первое послание уже из атмосферы луны:

— Мы добрались до наиболее вероятного места посадки, — отчитался Бернарди. И это вроде как была хорошая новость, но по тому, как напряженно звучал его голос, Елена догадалась, что ей не понравится продолжение. Конечно же, она не ошиблась: — Только… Адмирал, их здесь нет!

Возможно, нужно было умереть еще тогда, когда она только узнала правду. Но Мира задумалась об этом позже, намного позже. В момент, когда Рита объяснила ей, кто такие ликвидаторы, было страшно и стыдно, но очень хотелось жить, и она убедила себя, что справится.

О том, что случилось с Ником, они тоже больше не говорили никогда. Но Мира все равно знала — с самого начала. Она просто убеждала себя, что это не повторится. Может, она и была таким же существом, как он, но это по незнанию, сработал эффект неожиданности и все такое. Больше не будет!

Ей казалось, что ее главная задача теперь — научиться делать так, чтобы существо внутри нее никогда не пробудилось. Однако ученые, работающие над проектом, будто не понимали этого. Им казалось, что все будет в порядке, если они заставят его проявиться в «контролируемых условиях». Как будто с Ником было иначе… Мира сразу предупредила их, что это очень плохая идея. Но в ответ они всегда улыбались и убеждали ее, что она хорошая девочка. Словно одно связано с другим…

Она только и могла, что сказать Рите:

— Хотя бы ты не участвуй в этом. Что бы ни происходило, не находись в одном помещении.

— Послушай, я понимаю, что тебе тяжело, но… Я видела разных ликвидаторов, — нервно улыбнулась Рита. — Тот, в которого превращаешься ты, вполне разумный!

— Ты услышала все, что нужно. Рит, зачем это вообще? Уже ведь понятно, что проект провалился!

— В том-то и дело, что не провалился! Целью было создать инженера, который сможет выжить в любых условиях. Мы создали умнейших инженеров и существ, которых почти невозможно убить. Осталось только объединить вас!

— Ну да. Пустяк на пять минут.

Она подыгрывала, сколько могла. Но однажды, очнувшись в очередной раз в своей спальне, Мира почувствовала нечто странное, застрявшее между зубами. Оказалось — тончайшая золотая цепочка… Рита потом долго доказывала, что кровь между звеньями — это Миры, она просто поранилась, когда во рту оказался металл, а изначально цепочка была вовсе не на чьей-то шее! Остановить нервный срыв это не смогло.

Мира понятия не имела, сколько еще смогла бы выдерживать непрекращающийся кошмар, если бы кто-то не переслал файлы по проекту ликвидаторов в комиссию, следившую за созданием кочевников. Вот тогда и грянул скандал, разрушительный для одних и долгожданный для других. Эксперименты прекратились, начались суды, но подопытным сразу сказали, что им опасаться нечего. Они ведь ни в чем не виноваты, они смогут просто жить дальше!

Обещание казалось по меньшей мере оптимистичным — с учетом того, что за годы программы количество персонала на станции заметно сократилось. Кто-то ведь убил тех людей… Разве за это не придется ответить? Или если убийство совершено не осознанно, то не считается? Такой финал казался не слишком справедливым, но в этом случае справедливость могла стоить Мире жизни, поэтому она заставила себя поверить, что все в порядке.

Как оказалось, преждевременно. Рита нашла ее вскоре после того, как ликвидаторов официально объявили свободными, но до ее отъезда со станции. Она пришла с небольшим черным чемоданом, который сразу сунула Мире в руки.

— Слушай очень внимательно и сделай все как я сказала, — напряженно произнесла она. — В чемодане документы на новое имя, деньги и маршрутная карта. Первый указанный в ней корабль отлетает через два часа из четвертого дока. Садись на него, возьми с собой только то, что я тебе дала. Больше ничего!

— Рита, зачем? — поразилась Мира. — У меня все в порядке! Мне и остальным ребятам дали стандартные документы кочевников, мне уже нашли работу, с нас сняли все обвинения. Кстати, деньги мне дали, и вещи, все, что ты видишь…

— Да оставь ты это! Я понятия не имею, куда вшили следящие устройства, поэтому всё оставь. Запомни свое новое имя сразу, впредь используй только его. Тебя ждет три перелета, чтобы сбить их со следа, потом — пластическая операция…

Если задуматься, Рита оказалась даже слишком подготовленной. Это служило лучшим намеком на то, кто именно сдал комиссии проект по созданию ликвидаторов.

Мира сомневалась, слушать ли ее, до последнего. Ей пообещали грандиозные перспективы, быстрый карьерный рост! Ее принимали такой, какая она есть, никто из ее новых знакомых не сомневался, что кочевники — тоже люди. Так зачем бросать это все, зачем рисковать, если у Риты просто паранойя разыгралась?

И все-таки она поверила. Потому что было в глазах Риты что-то особенное, когда она провожала Миру… что-то очень похожее на отчаяние — и раскаяние. Похоже, Рита уже тогда или знала, или догадывалась, что ждет ликвидаторов.

Но Миру она уберегла. Собственно, с ее подачи Мира и стала Мирой, вернула свое истинное имя, от которого ей вроде как полагалось отказаться после превращения в кочевницу. Но и новое имя, Волкатия, тоже осталось с ней. Это был своего рода трюк, что-то в стиле «прячь на виду». Ее фамилия была так похожа на имена кочевников, что у любого, кто заподозрил бы Миру даже после всех пластических операций, возникла бы мысль, что она попалась, сейчас он отследит ее историю, она будет разоблачена! Каждому кочевнику не зря присваивалось уникальное имя, по которому это несложно сделать.

Однако муж Риты был большим начальником в центральном архиве. Только этим можно было объяснить тот факт, что кочевница Волкатия перестала существовать. У нее не было не только настоящего, но и прошлого, и любой, кто сначала подозревал ее в чем-то, испытывал невольный стыд, убедившись, что он принял за кочевницу обычную девушку. Как оскорбительно, так некрасиво… достаточно для того, чтобы в качестве компенсации ее оставляли в покое, а то и вовсе оказывали немало одолжений.

Так что она превратилась в человека, ее жизнь стала намного спокойней, и все равно Мира сомневалась, правильно ли она поступила. Сомнения покинули ее лишь через пару лет, когда она выяснила, что все ликвидаторы, которых она знала, мертвы.

Никто не отменял их помилование, официально их не убивали. Но по невероятной просто череде совпадений умерли они очень быстро, один за другим. В космосе всякое бывает!

Их так и не простили… Не за поступки как таковые, а просто за то, что они другие. Хищные, дикие, почти бессмертные. И нормальными они уже не будут, как ни старайся. Мира даже допускала, что люди, опасающиеся их, по-своему правы… Но она убедила себя, что справится, она будет человеком, которого сделала из нее Рита, а не монстром, отплевывающимся чужой кровью!

Она справлялась… Долго справлялась. Но потом случился Сектор Фобос… Как знала ведь, что не надо соглашаться! Однако ей нужна была карьера, нужно было такое положение, при котором никто не посмеет заподозрить в ней кочевницу.

А может, дело не в этом. Может, на миг Мира признала то, о чем много лет запрещала себе даже думать. Например, то, что Ника никто не отсылал домой. Или то, что она знала девушку, которая носила на шее ту тонкую золотую цепочку. Быть может, она согласилась ради Ника, той девушки и многих других… Она признала, что Сектор Фобос — лучшее место для чудовища, которое удастся сдержать, но не победить.

Но, может, это же и та самая точка искупления? Перекресток, после которого судьба действительно меняется? Если уж говорить совсем откровенно, ее жизнь после проекта ликвидаторов получилась не слишком выдающейся… Тихая, мирная. Никакая. Не худшая — но не искупающая то, что она натворила, пусть и невольно.

А с тех пор, как началось это путешествие, она была действительно важной. Нужной! Сначала — как Мира Волкатия. Но в момент битвы с Умбренией и сейчас — как то существо, которое она всегда считала способным лишь на разрушение.

Она не собиралась проходить перевоплощение, смысла не было. Но Мира осознавала, что даже со скафандром будет трудно, и ей понадобятся сила и выдержка, которые намного больше человеческих.

Пробраться сквозь снег она не могла, он действительно давил со слишком большой силой. Однако Гюрза нашел способ сдвинуть энергетический барьер, освободить немного пространства, в котором у нее получилось бы работать.

Это все равно было бесконечно опасно. Мира знала, что там будет холодно, да и с воздухом беда, но эту проблему решит скафандр. Для нее большее значение имело то, что челнок продолжит уходить на глубину, и, если щит хоть раз собьется, ее просто раздавит. Плюс, в любой момент на нее может посыпаться токсичный снег. Да и сломанные двигатели способны повести себя как угодно! Так много причин вообще не влезать в это… И только одна — не остаться в стороне, но эта важнее всего: больше некому. Гюрза не справится, потому что он — человек.

А она — нет, даже если она много лет твердила себе и миру обратное.

— Готова? — поинтересовался Гюрза.

Мира подняла вверх большой палец. Кивать в скафандре такого типа бесполезно, все равно незаметно получится. Но Гюрза все равно потребовал:

— Словами. Я проверяю микрофон, а не твою психическую устойчивость.

— Словами тоже готова. Может, скажешь хоть что-нибудь на человеческом? Например, «удачи, все получится»?

— Будешь надеяться на удачу — не получится.

— Как же я скучаю по Тоби, — вздохнула Мира.

Она перебралась к шлюзу. Внутренний работал, но она слабо представляла, в каком состоянии внешний после всего, что случилось. Они с Гюрзой допускали, что ей, возможно, придется прорезать себе путь наружу. Это плохо само по себе, да еще и серьезно усложняет возвращение.

Но на сей раз обошлось — хотя бы тут! Эта часть челнока особо не пострадала, компьютер сработал как надо, и перед Мирой открылся люк, выпуская ее в реальность ледяной луны.

Здесь было темно, на этой луне в принципе плохо со светом, а попасть на такую глубину у него не было и шанса. Но с этой проблемой пока справлялись прожекторы корабля, их свет прорывался сквозь энергетический щит, и снег легко проглатывал его, множил, превращал в нечто совершенно новое.

Мира ожидала, что увидит темно-зеленую стену, плотную, похожую на сошедшую лавину. Но снег этой луны почему-то не слипался, он даже на такой глубине и под чудовищным давлением будто пересыпался из одной стороны в другую, причем в разных направлениях. Мира понимала, что это объясняется их непрекращающимся погружением. Но выглядело все так, будто сотни, тысячи, миллионы крохотных существ кружат вокруг них хищной стаей, надеясь прорваться за энергетическую границу…

И убить. Конечно же, убить.

— Не отвлекайся, — напомнил о себе Гюрза. — Возьми то время, которое отвела себе на это задание, раздели на два, и получишь куда более близкий к реальности прогноз.

Мира предпочла не отвечать, она заставила себя двинуться с места. Хотелось сказать ему, что мог бы и не выпендриваться, сгрузив на нее всю работу, но это было бы неправдой. Мира понятия не имела, как он перенастроил щит, она бы так не смогла. Они оба сейчас работали — и оба должны были справиться.

Гюрза выиграл ей неплохое расстояние — примерно метр от поверхности челнока. Щит пульсировал и искрился, но дело свое делал. Касаться его все равно было нельзя, однако Мире это и не требовалось, она закрепилась на челноке.

Она просто представила, что находится сейчас в космосе. Тогда все идет по плану: она в скафандре, она хорошо знает эту модель, ей привычен каждый выступ, каждая скоба, предназначенная как раз для такого ремонта. До маневренных двигателей можно добраться быстро. Руки в перчатках стали раздражающе неуклюжими, не способными на тонкие движения, так ведь тонкие и не требуются. Все должно получиться!

— Двигатели в лучшем состоянии, чем мы предполагали! — отчиталась Мира. — Первый даже чинить не надо, просто настройки поменять!

— Но генератор работает хуже, поэтому помни о времени.

Она знала, что Гюрза не стал бы говорить такое из вредности, желая испортить ей настроение. Похоже, там, внутри, у него свои проблемы… И она рада была бы ему помочь, но Мира не могла работать быстрее собственных возможностей.

Если она начнет мельтешить, только хуже станет! Она заставила себя сдерживаться, даже если ей казалось, что можно ускориться, закончить побыстрее… Тут уронишь инструменты — и все, привет! Зубами тогда закручивай. Но зубы в скафандре, так что не вариант.

Да еще и двигатели капризничать начали… Первый поддался так легко, будто остальные уговорили его усыпить ее бдительность. Зато дальше начался цирк со сплавившимися проводами и течью, которой тут по определению быть не может. Но Мира привыкла к тому, что, если оборудование работает ненормально, возмущаться бесполезно. Еще неизвестно, как его механики к полету готовили! Поэтому она не собиралась жаловаться Гюрзе на то, что детали чуть ли не в хаотичном порядке расположены. Она попросту распотрошила ближайший посадочный двигатель, чтобы добыть побольше запчастей.

Все пока складывалось так легко, что у Миры даже настроение поднялось. Оставалось доделать всего один двигатель — и даже этот будет бонусом, по их расчетам, хватило бы и меньшей мощности! Но она успевает, справляется…

А потом она справляться перестала. Точнее, не она: все это время щит работал ровно, она оставалась в окружении его сияния, похожего на северное, не было предупреждения, что это вдруг прекратится — пока защита не исчезла. Стало темно, на уши надавил оглушительный гул, и Мира не бралась сказать, настоящий это звук или какая-то внутренняя реакция. Ее сжало, вдавило в металл так, что она и дышать не могла. Кажется, Гюрза сравнил это с монолитом?

Он был прав. Щит отключился, она попала в этот монолит — и выбраться она уже не могла.

Ни один адекватный пилот не повел бы машину в это снежное адище. Но если бы Рино был просто «одним адекватным пилотом», жизнь его сложилась бы по-другому. Причем во всем — от индульгенции на хамство начальству до путешествия в Сектор Фобос.

Но Рино был собой, поэтому он уверенно направил челнок в сплошную стену туч, казавшихся разозленными рычащими зверями.

— Я не могу похвастаться предельно точным знанием характеристик «Белуги», но предполагаю, что она такую нагрузку не выдержит, — невозмутимо произнес Живан Савич.

— Не выдержит, — подтвердил Рино, глядя то на иллюминатор, то на показания приборов. Хотя он и сам бы не сказал, что давали ему взгляды на иллюминатор: перед ними стелилась непроницаемая чернь.

— Я так и думал. Так почему же мы туда летим?

— Потому что более подходящего для этих целей челнока на «Виа Феррате» все равно нет, а лично у нас еще и времени на выпендреж не осталось. Полетим на том, что есть.

— Что ж… Удачи нам всем.

Хорошо все-таки, что в команду в итоге поставили Живана. Рино краем уха слышал, что изначально в челнок пытались запихать Личека, но он визжал и упирался всеми копытами, потом швырнул вместо себя подчиненного и убежал. Оно и к лучшему: сейчас он не смог бы выдавать разумные решения, сидел бы, ругался и откладывал универсальные малые болты куда не просят.

Живан опытнее, умнее, а главное, спокойнее. Он понимает, что по инструкции такого делать нельзя. Но все инструкции пишутся с большим люфтом осторожности: там указаны те характеристики, при которых машина точно не развалится. А уж что она способна выдержать на самом деле — показывает только эксперимент.

Рино было бы спокойней, если бы на борту находился он один, собой рисковать всегда проще. Но ему и о безопасности команды думать надо… Это все равно ничего не меняло в его действиях, просто давило морально. Еще и команда была… не из сговорчивых. Двух военных, которых к ним приставила адмирал, Рино видел пару раз в ее охране, но толком не знал, потому и не представлял, чего от них ожидать. Медики отправили с ними какого-то мутного типа, который не впадал в истерику, и это хорошо… А плохо то, что он будто бы не понимал до конца, что происходит, и взгляд у него оставался незаинтересованным. Но раз Луйе назначил именно его, наверное же он адекватен… или хитрый старик просто послал с ними того, кого не жалко терять.

А еще были кочевники. Три штуки сразу. На три больше, чем надо. И ладно бы Сатурио, с этим можно договориться. Но послали еще и Бруцию, которая буйная во всех ситуациях, когда на нее старший брат не смотрит! Впрочем, хуже всего сейчас не это, а то, что к ним зачем-то привязался Антифо. Рино был не в курсе всех сложностей в их семейных отношениях, но даже он знал, что Сатурио и Антифо сейчас на ножах. Зачем было запирать их в крошечном суденышке, летящем над бездной? Пока что сидят, не смотрят друг на друга, делают вид, что заняты… Но что будет, если они решат сцепиться в самый неподходящий момент? А тут любой момент неподходящий!

К тому же Рино слабо представлял, как на них повлияет атмосфера луны. Он помнил, что кочевникам нельзя жить на планетах, они нуждаются в искусственной атмосфере кораблей и станций, чтобы выжить. А иначе у них легкие лопаются или что-то в этом ключе… Вопрос: будет ли от них толк на подобной миссии? Хотя с точки зрения человеческого здоровья, тут от атмосферы — одно название, уж лучше бы не было совсем!

Так что все изначально было плохо, а стало только хуже, когда приборы показали нечто настолько неожиданное, что Рино даже поверить не сразу решился.

— Эй, команда, кто хочет еще одну плохую новость? — напряженно спросил пилот. — Ну, вдруг кто-то коллекцию собирает…

— Можно сразу по сути? — холодно поторопил его Сатурио.

— А по сути вот что: мы покрываемся ледяной коркой!

— Что? — тут же взвился Живан. — Это невозможно!

— Я знаю.

— Есть система, которая устраняет лед!

— Я знаю.

— Потому что если будет нарастать ледяная скорлупа, мы лететь не сможем, инженеры все предусмотрели!

— Я знаю. А лед все равно есть. Можешь выбраться на поверхность и доказать ему, что он не имеет права тут находиться!

До Живана наконец дошло, что Рино не может отменить то, что происходит на ледяной луне. Инженер подбежал к панели управления, выругался на родном языке, начал возиться с настройками. Вроде, стало получше… Но окончательно проблема не ушла.

— Почему это вообще происходит? — растерялась Бруция.

— Потому что здешний лед — это не наш лед, он… настырней, — усмехнулся Рино.

— Разве от этого не защищают щиты? — уточнил Сатурио.

— Могут. Но если мы врубим щиты на полную, это повлияет на работу сканеров, а они нам нужны.

Команде наверняка казалось, что все не так уж плохо. Ну, лед и лед. И вьюга. И грозы. И нечто похожее на молнии мелькает, только, судя по показаниям приборов, куда более разрушительное. Но чего бояться, если они все равно летят?

Один лишь Рино знал, каких усилий ему стоил полет. Тут как с обезвреживанием бомбы: нет права ни на одну ошибку, потому что рухнешь ты только один раз. И ему приходилось кружить, использовать то, что пилоты планетарных челноков между собой прозвали «слоистый полет»: не вниз, а по большей части горизонтально, постепенно снижая высоту, кружа так, чтобы челноком расслаивать облака. Долго, муторно, опасно… Но лишь благодаря этому «Белуга» не превратилась в шейкер, а команда сидит тут и ворчит, что кое-кому не мешало бы работать побыстрее!

Хотя это все не важно. Рино любил поражать окружающих, но в похвалах он нуждался меньше, чем в собственной жизни, и пока не объяснял остальным, насколько все паршиво. Может быть, потом, в баре, вспоминая этот безумный полет сквозь лезвия льда… Да и то при условии, что он до этого бара доживет.

Ему все-таки удалось миновать зону вьюги, но это было сложнее, чем ожидал Рино. Он понятия не имел, как те же испытания преодолел поврежденный взрывом челнок…

Похоже, что никак, потому что челнока не было. Конечно, Рино не ожидал, что они чудесным образом опустятся именно в том месте, где упали их предшественники, и сразу же встретят тут Гюрзу и Миру, уже освоившихся и с сувенирами. Но им нужен был хоть какой-то след! То, что это луна, а не планета, меняло не так уж много. Это все равно огромный космический объект, который они не смогут осмотреть даже наполовину.

Упавшая «Белуга» должна быть здесь… Хоть в каком-то виде — но должна! Однако сканеры не находили ни единого обломка. Как будто они все ошиблись с самого начала, и челнок унесло на совсем другую луну!

Рино доложил об этом Елене Согард, как и полагалось. Объяснения случившемуся у него не было. Система просчитала для них территорию действия, она не могла ошибиться! И они не ошиблись. Рино потратил на это чертову тучу нервов, однако он привел челнок именно туда, куда нужно. Ну и где эта награда, где трофей для героя?

От раздражения Рино все-таки допустил ошибку, неудачно подставил бок ветру, и луна тут же не преминула отыграться на них. «Белуга» получила такой удар, что пилоту едва удалось удержать ее от вхождения в штопор, а команда покатилась по салону… Но, вроде, только кочевники, а их не жалко.

— Осторожней нельзя?! — тут же рыкнула Бруция.

— Что происходит? — спросила адмирал, по-прежнему остававшаяся на связи.

— Планета к нам принюхалась и решила гавкнуть, — проворчал Рино.

— Это луна, — поправил Живан.

— Есть ли смысл в продолжении миссии? — уточнила Елена, то ли проигнорировав, то ли не услышав их ответ. — Связь нестабильна. Возможно, работа сканеров тоже.

— Это понятно, что нестабильна, — заметил Рино. — Чудо, что вообще есть! Это я про связь. Но мы со сканерами находимся по одну сторону от грозового фронта, или как там это зовется… Короче, должно работать лучше!

— Но показаний по пропавшему челноку все равно нет?

— Мы уже столкнулись с нетипичным климатическим явлением, — напомнил Живан. — На наш корабль наросла плотная корка льда, и пока мне удалось ее убрать, но я не знаю, сколько еще система будет защищать нас. А первый челнок был поврежден… Есть вероятность, что его как раз накрыла такая ледяная пластина или что-то в этом роде.

— Тогда какие действия нам остаются?

— Можно спуститься пониже и ослабить щит, — неуверенно предложил Рино.

— Бернарди, мне не нужна консультация с техническим отделом, чтобы определить, насколько это опасно, — сказала Елена. — Вы действительно готовы на такое пойти?

И снова эти неприятные взрослые решения… откуда все время лезут? Опять же, если бы он был один, Рино даже не сомневался бы! Но он нес ответственность за людей в салоне — и он вынужден был признать, какой опасности их подвергает. С другой стороны, бросить Миру он тоже не мог, пока оставалась хотя бы крошечная вероятность, что она здесь. Ей ведь придется замерзнуть в ледяном гробу… и она до последнего будет ждать своих! Она бы за ним пришла, Рино даже не сомневался в этом.

Он понимал, что затянувшаяся пауза может быть истолкована как ответ, но ничего путного сказать все равно не мог. К счастью, на этот раз выбор сделали за него…

— Мы остаемся, — твердо произнес Сатурио. — Мы изначально принимали повышенный риск.

— Повышенный риск был оправдан, когда система считала, что челнок там, — напомнила Елена. — Но нужно ли рисковать, когда его нет?

— Он по-прежнему может быть где-то рядом. Мы попробуем другие способы. Остаемся на связи, адмирал.

— Удачи.

Если их послушать, то красиво получается: и миссия не вышла за пределы плана, и адмирал не настаивает на возвращении. Но Рино прекрасно помнил, что́ осталось между строк. Возвращаться нет смысла лишь потому, что некуда будет… Сохранятся разве что корабли сопровождения — и даже их в Секторе Фобос ждет незавидная судьба. Но команду челнока это не касается, у них и другие причины не прекращать поиски есть.

Нужно было оставаться в пределах заданного периметра, спуститься ниже и даже положиться на удачу. А еще — надеяться, что новых погодных аномалий не будет, что они, опустившись слишком низко, не попадут в какую-нибудь ловушку и не превратятся в ледяную глыбу…

Рино просто запретил себе думать об этом. Система уже предупреждала его о повреждениях, пока еще первых, не опасных — но нарастающих. От пилота зависело слишком много, и ему нельзя было отвлекаться.

Но это и к лучшему. Когда нужна такая степень сосредоточения, на которую, кажется, и компьютер не способен, собственную смерть можно в итоге просто не заметить…

Придавило ее, конечно, знатно. Как муху. Хотя сама Мира не оценила контрасты собственного положения… Впрочем, я бы на ее месте тоже не оценил.

Как только она сообразила, что передатчик еще работает, она выдала в эфир гневное:

— Гюрза, какого хрена?! Почему отключились щиты?!

— Доводилось ли тебе когда-нибудь наступать на куриное яйцо? — поинтересовался я, скручивая плату. Менять настройки система мне уже не позволила бы, пришлось импровизировать. — Или любое птичье, результат тот же.

— Что? При чем тут это? Мне не до твоих философствований, я двинуться не могу!

Мне, как обычно, пришлось отвечать на собственный вопрос:

— Если ты наступишь на куриное яйцо, зрелище будет малоприятное: множество мелких осколков и невнятная мутная жижа между ними. Именно в это превратилась бы твоя голова, если бы щит действительно отключился.

— Ты не представляешь, что здесь происходит!

Я как раз представлял прекрасно — в отличие от нее, и даже я не знал всего, а уж предвидеть и половины не мог.

Луна, на которую мы попали, была настроена к технике крайне недружелюбно. Даже на Земле хватает бурь, способных повлиять на работу оборудования, что уж говорить о Секторе Фобос? А конкретно об этой луне мы знали немногим больше, чем ничего, и эти знания не только обогащали нас, но и сбивали с толку.

Мы заметили лишь ее подобие с Землей и пытались использовать. Но мы не могли учитывать то, чего не видят наши глаза и не распознают сканеры, потому что сканеры проектировались для совсем других условий.

В итоге луна сделала ход… ну, конем, не конем, а непонятно чем. Я лишь успел заметить предупреждение об энергетической вспышке неизвестного происхождения, но отреагировать уже не смог. Она прошлась по нашему и без того испоганенному генератору, он испуганно схлопнулся — и пожалуйста. Щиты не исчезли, они вернулись к минимальному периметру.

И вот тут Мире страшно повезло, хотя она, барахтаясь там, вряд ли могла это оценить. Я бы не смог ей помочь, не успел бы просто. Везение заключалась в том, что сработали предохранители, распознавшие ее как живое существо. Именно они не дали превратить ее в то, из чего даже ликвидатор обратно не соберется.

Это хорошо. Но мозгов у корабля все-таки немногим больше, чем у его создателей, и сам он ситуацию не исправит. Если оставить выбор за ним, он просто придержит Миру прижатой к корпусу. А что такого? Убить это ее не убьет… сразу. Энергия экономится. Все в выигрыше! А то, что он превращает быструю смерть в медленную и мучительную, корабль просчитать не способен, у него вместо творческого разума болтики.

— Что по ремонту? — уточнил я.

— Серьезно? Я тут учусь дышать порами, а тебя интересует, насколько я полезна?

— Раз столько болтаешь, с дыханием проблем нет.

— Я почти закончила! Оставался двигатель, который даже не нужен, он был бы запасным…

— Нужен, — отрезал я. — В ближайшие минуты ты снова получишь пространство для движения. Со светом будет похуже, но на скафандре есть подсветка.

— Не знаю, работает ли она…

— Работает. Она бы треснула позже, чем стекло на шлеме. Условия, в которых мы оказались, хуже прогнозируемых. Нам нужно больше, чтобы хватило до уровня «достаточно».

— Запутанно, но ясно, — проворчала Мира. — Я… постараюсь.

Пожалуй, если бы кто-то слушал наш разговор, не понимая, где мы находимся, он мог бы обвинить Миру в слабости. Перепугалась, захотела удрать, еще уговаривать ее пришлось! Но я замечал куда больше, чем звучало в эфире.

У нее были проблемы с дыханием. Похоже, давление все-таки получилось слишком сильным, да оно и понятно при таких повреждениях системы. Легкие наверняка не могут полностью расправиться, какой процент кислорода она получает от нормы — вопрос открытый. Полагаю, человек в подобном положении уже потерял бы сознание. Ее пока поддерживает сила ликвидатора, но недостаток кислорода — штука довольно паршивая, постепенно отнимающая всё.

Ну и инстинкты никто не отменял. Не те, которые в ней от убийцы, а вполне человеческие. Они наверняка шептали ей, что, как только появится дополнительное пространство, нужно бежать в сторону люка и спасать свою бренную тушку, наплевав на мои требования. То, что она этого не сделала, говорило мне все, что нужно, о ее силе воли.

А ведь есть еще моральная сторона вопроса: Мире наверняка казалось, что только она страдает и рискует, пока я тут прохлаждаюсь в безопасности. Я не стал ее переубеждать, потому что гнев порой придает сил. Пусть держится на желании вернуться и придушить меня, если ей от такого легче.

С тем, что на самом деле моя жизнь тоже может завершиться в ближайшие минуты, я разберусь сам.

Для того, чтобы добыть ей это пространство, пришлось избавить генератор от других сфер расхода энергии — включая внутреннюю систему жизнеобеспечения. Это даже иронично с учетом того, что творится сейчас на «Виа Феррате»… Впрочем, у покинутой станции положение куда привлекательней. Там система дойдет до критической допустимой точки, перезагрузится и снова начнет работать нормально. Я ж не зверь какой, в самом деле. Наказанием за мое убийство станут подмерзшие задницы — по-моему, это вообще благотворительность. А доведение до критической точки нужно, чтобы уважаемый коллектив не бросил попытки меня спасти раньше срока.

Но если там все наладится само собой, то здесь — нет. Сначала это показалось мне не такой уж большой проблемой. Мое внимание было сосредоточено на том, чтобы не дать Мире перейти из категории 3Д в 2Д, я был не расположен к прогнозам. Потом я поспешно натянул скафандр и понадеялся, что это решит проблему.

Оно и решило бы, если бы челнок не получил по лбу неизвестной разрушительной энергией. Как только положение Миры стало более-менее стабильным, я сумел изучить показания внутренних датчиков. Только вот датчики эти решили уйти в электронную валгаллу, или что у них там. Они не могли нормально определить ни температуру, ни давление… Ничего!

И снова плохо. Тут хорошо и не бывает. Внутренняя система, в отличие от меня, на комфорт жаловаться не будет, у нее свои сложности. Она может выдерживать холод и перепады давления долго… А потом возьмет и отключится. Намертво, так, что мы якорем ко дну пойдем, и, если дна тут все-таки нет, это будет очень долгое путешествие. Починить я ее не смогу — нечем, да и разрушение слишком велико. Так что теперь мне нужно было каким-то образом балансировать: оставить достаточно энергии щиту, но при этом не испоганить внутреннее устройство челнока. Это было серьезным испытанием, даже когда мне помогал компьютер. Теперь же, когда он был способен лишь на виртуальные слюни, ситуация стала совсем уж паршивой.

Но мне не привыкать. Если у меня нет искусственного датчика, воспользуюсь естественным.

Я снял скафандр. Мне, понятное дело, не хотелось, и ощущения от этого были ровно настолько хреновые, насколько я и предполагал. Холод сразу хлестнул плетью, на виски надавила невидимая сила, делать вдохи пришлось куда чаще, чем хотелось бы… А ведь это только начало!

Но иначе нельзя. Мое тело выдержит примерно столько же, сколько и электроника. И умру я при тех же показателях, при которых тут все развалится. Поэтому собственную боль я использовал как ориентир, а уж что я при этом чувствовал — касалось только меня.

Пожалуй, для Миры там, снаружи, время тянулось медленно, а для меня — даже слишком быстро. Покалывание кожи нарастало, от холода мышцы сводило судорогой, организм пытался заставить меня сделать хоть что-то через приступы панических атак — не обязательно отличаться трусостью, чтобы такое отхватить, тут чистая физиология. Но я распознавал это быстро и просто отстранялся.

Потом стало жарко, однако это тоже нормально. Еще один признак замерзания. Не лихорадка даже, а ощущение, что тебя вдруг швырнули в полуденную пустыню, и хочется сорвать одежду, прижаться к стенам, успевшим обледенеть, чтобы вернуть блаженную прохладу… Объяснимо, но сопротивляться уже сложнее.

Хотелось даже пойти простым путем, использовать нейростимуляторы, но я терпел. Я еще могу себя контролировать, я понимаю, что происходит, и надо держаться. Потому что препараты облегчат мне жизнь — и, возможно, сократят. Сердце сейчас и так работает как проклятое, ему эти сомнительные коктейли не нужны. Да и потом, ледяная луна уже показала, как легко она разрушает сложные компьютеры. А у меня в голове как раз сложный компьютер. И мне очень не нравится, к чему может привести такое сочетание.

Так что больше всего на свете мне хотелось увеличить мощность щитов, вернуть тепло, гарантированно себя защитить, потому что очень скоро начнется отмирание тканей и потому что металл внутри меня будто усиливает влияние холода… Но увеличение мощности сократит периметр, а там — Мира, поэтому нельзя, никак нельзя…

— Есть! — обрадованно крикнула в микрофон она. — Двигатель работает, я возвращаюсь!

Она торжествовала, ей казалось, что она спаслась, осталась пара минут… Она даже не представляла, в какой опасности оказалась в этот миг.

Обморожение брало свое, притупляло эмоции, делало мысли медленными и короткими. Когда Мира объявила, что закончила работу, желание у меня было только одно: перезапустить щит. Да, Миру он, скорее всего, убьет. Но Мира больше не нужна! Жертвовать собой ради нее и дальше — чистое благородство, а откуда оно у маньяка?

И мне хотелось поддаться, было так легко протянуть неконтролируемо дрожащую руку, нажать всего одну кнопку… Не знаю, как сдержался. Скорее всего, не узнаю никогда.

А потом испытание наконец закончилось, Мира ввалилась в салон пыхтящим снеговиком, щит можно было усилить. Это я сделал сам, остальное поручил ей, когда она сняла скафандр. Мне сейчас лучше было таким не баловаться: я видел опасное потемнение на кончиках пальцев, подозревал, что и с тканями лица проблемы… А мгновенного тепла не было, я только и мог, что снова надеть скафандр. Но даже это временная мера, если мы задержимся на луне.

— Что с тобой случилось? — поразилась Мира. — Тебе же только и нужно было, что здесь посидеть!

— Запускай двигатели.

Панель управления к этому моменту покрылась слоем инея, но такое мало что значило. Если я не умер, компьютер тоже работает, он команду выполнит, но хватит ли этого, чтобы преодолеть тягу ледяной луны?

Сейчас узнаем.

Не думаю, что Мира окончательно разобралась, что со мной произошло, но на вопросы она больше не отвлекалась. Ее навыков хватало для того, чтобы ввести правильные настройки. Пожалуй, с этим она справилась лучше, чем я — это ведь она переделывала двигатели! Мне оставалось только ждать и надеяться на то, что мы выживем… и что мне потом не придется собирать по скафандру собственные отмороженные пальцы.

Челнок загудел, и звук был такой, будто мы взрываться собрались. Но на это не отреагировала даже Мира, ее куда больше волновал резкий рывок всего корпуса — вот тогда она не слишком лестно высказалась насчет матушки корабля. Полагаю, на эту роль подошел бы инженер-разработчик… А проблема у нас была в том, что двигатели выдали привычную мощность, которая отправила бы нас в полет, если бы мы не застряли под сокрушительной снежной массой.

Мира сориентировалась быстро — снизила мощность до минимума, а возвращала постепенно, медленно, вручную, потому что на написание подходящей программы времени не было. К такому двигатели отнеслись благосклонно, и корабль все-таки обеспечил полноценное сопротивление заглатывающей его луне.

Началось движение вверх — не ощутимое, издевательски медленное, и все-таки вполне реальное. Двигатели ревели и захлебывались, система не забрасывала нас предупреждениями только потому, что я их отключил. Но мы пробивали путь с самого дна, обратно к ревущей вьюге.

Мы могли и не добраться, кстати. Взорваться могли или окончательно ушатать компьютер. Или могли закрепиться наверху только для того, чтобы последние часы провести в бесплодном ожидании — пока что за нами никто не спешил.

Но от нас с Мирой это больше не зависело.

Сатурио знал, что нужно улетать. Давно уже нужно — с момента, когда оказалось, что никакого челнока здесь нет. Официально они держались за веру в то, что это сбой сканеров, и, если они будут лететь достаточно низко, они еще могут его найти… Ерунда, конечно. Сканеры по-прежнему работали, они даже в глубину снежного слоя проникали. А вот увидеть что-то сквозь вьюгу не получилось бы.

Поэтому они рисковали понапрасну, и Сатурио понимал, что это неверное решение для лидера, однако отдать иной приказ не мог. Остальные тоже не противились и не требовали отступить. Понимали, должно быть, что некуда отступать… Сатурио, если о таком заходила речь, подчеркивал, что тоже старается исключительно ради станции.

Но для него не меньшее значение имело желание никого здесь не бросать. Даже Гюрзу, у которого хватает недостатков… Да у него эти недостатки — несущая конструкция! О Мире и говорить не стоит. Сатурио готов был сделать что угодно, от него просто ничего не зависело.

А потом все изменилось, в один миг, на который никто уже не надеялся.

— Есть контакт! — объявил Бернарди куда громче, чем требовалось. Это не удивляло: он чувствовал общее напряжение, понимал, что на кону. Может, он и на кресле бы подпрыгнул, да ремни мешали.

— Установлена связь? — тут же спросил Сатурио.

— Какое там, связи и не будет, у них не корабль, а соплями склеенное корыто! Но они сумели поднять его над снегом… Точнее, это явно Мира сумела, я знал, что она справится!

— По-моему, радость пока преждевременна, — осадил его кочевник. — Поговорить с ними мы не сможем… Какие еще варианты? Они нас видят?

— Кто ж поймет? Зависит от того, в каком состоянии их сканеры! А мы этого не определим. Но челнок совсем плох, долго они не продержатся.

— У нас и без того времени нет. Что мы можем сделать?

— То, что и собирались, — напомнил Живан. — Только изначально это было запасным планом.

Сатурио надеялся, что запасным и останется. По основному плану они нашли бы челнок на поверхности планеты, приземлились рядом, забрали Миру и Гюрзу, потом улетели бы. Но уже ясно, что так не получится: не на что тут приземляться, с этим снегом все понятно!

Запасным планом было использование пересадочной капсулы. В бесконечно далеком прошлом похожую технологию использовали для того, чтобы спасать людей с затонувших подводных лодок. Позже ее серьезно адаптировали, чтобы сделать пригодной для условий космоса и других планет. Сатурио даже участвовал в тренировках по установке такой капсулы, это всем кочевникам полагалось. Но он и подумать не мог, что ему доведется заниматься таким.

Да еще в совершенно не подходящих для этого условиях…

— Это будет достаточно сложно, — сообщил Живан, которому полагалось настроить капсулу. — Желательно спуститься на максимально допустимое расстояние…

— Десять метров, — тут же уточнил Бернарди. — И то если очень повезет, и потом мне в жертву какую-нибудь девственницу принесете!

— Откуда мы ее возьмем? — буркнул Антифо.

Живан не обратил на них внимания, он продолжил:

— К нашему кораблю капсула крепится надежной системой тросов, она должна выдержать эти условия. Проблема не в самих тросах, а в том, что за пределами челнока любой металл очень быстро обледенеет. Предполагалось, что на втором корабле капсулу будут закреплять роботы, но они вряд ли выдержат такие условия.

— Значит, этим займемся мы, — сказал Сатурио. — Кочевники выдерживают все.

— В этот раз вам придется особо постараться, чтобы выдержать все. Даже если бы у вас была возможность выйти туда без защиты, лед все равно стал бы проблемой. А вы будете еще и в скафандрах, это усложнит вашу задачу. Для вас угрозой будут и лед, и ветер. Чтобы не упасть, каждый из вас будет использовать два троса. Один должен оставаться постоянно пристегнутым, пока вы смещаете второй.

— Слишком медленно! — возмутилась Бруция.

— Лучше медленно добраться до цели, чем быстро умереть, — рассудил инженер. — Еще раз: один всегда пристегнут, когда отстегнут второй. Даже это не избавит вас от опасности полностью, зато повысит шансы на ваше выживание.

— Мы еще будем страховать друг друга, втроем как-нибудь справимся! — отмахнулась кочевница.

Сатурио пришлось ее разочаровать:

— Нет. Втроем мы туда не полезем, это слишком сильно увеличит нагрузку на тросы. Пойду я один.

— Один может и не справиться, — возразил Живан. — Сама капсула тяжелая, плюс ветер, который будет ее сдвигать… Нет, нужны хотя бы двое, даже с поправкой на силу кочевников! Людей и вовсе не меньше четырех понадобилось бы.

— Значит, двое, — кивнул Сатурио. — Двое спустят и закрепят капсулу, третий останется здесь и окажет любую помощь, если понадобится.

— Тогда пусть будет так, — неохотно согласилась Бруция. — Где мой скафандр?

— Ты не идешь, — заявил Антифо.

— Что? С чего это?!

— Пойдем мы с Сатурио.

— Нет!

— Да, — настаивал старший кочевник. — Мы сильнее. Понадобится что-то от третьего кочевника или нет — пока неизвестно. Но двум точно придется поработать, ты и сама видишь, что творится вокруг. Мы сильнее тебя, это непонятно?

— Понятно, но…

— Но — что?

Бруция не нашлась с ответом, она беспомощно взглянула на Сатурио, надеясь, что он даст подсказку. Он прекрасно понимал, какие сомнения ее гложут, он и сам не ожидал такого поворота.

Все аргументы Антифо были верны. Он сильнее, вдвоем братьям будет легче, но — и это очень большое «но»! — остается непонятным, как они должны доверять друг другу после всего, что случилось. Антифо пытался убить Гюрзу и теперь полезет за ним в ледяную пропасть? Он оставался на стороне Умбрении до последнего, но готов взять на себя ответственность за судьбу ее убийцы? Сатурио его перед вылетом публично унизил — и должен доверить ему свою жизнь? Если все это принимать во внимание, какое-то сомнительное партнерство получается!

Они оба понимали: в честной схватке один на один Антифо никогда не победит старшего брата. Но в реальности ледяной луны возможны варианты.

К его чести, Антифо не стал делать вид, что не замечает массивную, как истребитель, проблему.

— Я понимаю, чего ты ожидаешь от меня. Но мы и дальше будем работать вместе. Ты сам выбрал меня для этой миссии.

— Потому что оставлять тебя на станции без присмотра мне показалось более рискованным.

— Но теперь ты видишь, что я могу справиться. И если мы не сможем работать вместе сейчас — то когда?

Сатурио допускал, что никогда, что можно распределить задания иначе, отделяя их друг от друга. Но здесь и сейчас для подобного не было времени, он действительно нуждался в силе Антифо. Поэтому ему пришлось принять помощь брата, и это стало таким же фактором риска, как воющий за пределами корабля ветер.

Решаться на это не хотелось, Сатурио знал, что внизу ждет смерть… Так ведь не впервой! Когда открылся люк, он думал, что увидит пространство, застеленное снегом, совсем как на земле. Но вместо этого создавалось ощущение, что там ожидает твердая поверхность, на которую можно шагнуть — и устоять на ней. Сатурио понимал, что это иллюзия, однако иллюзия странная, ни на что не похожая, а опыт подсказывал: странности по одной не ходят. Им бы узнать побольше, провести проверку… Но все упирается во время, и придется действовать чуть ли не наугад.

Сначала они спустили вниз капсулу, дальше двинулся Сатурио, чтобы поддерживать ее. Он знал, что планета примет его так, как и полагается принимать незваных гостей. Не ошибся: ветер ударил сразу, сильно, так, как ударил бы другой кочевник, а система скафандра выдала оповещение о токсичной атмосфере. Но опасность была оценена как средняя, так что на это можно не оглядываться.

От непогоды он умереть не мог, по крайней мере, пока, а вот от собственной ошибки — легко. Шлем почти сразу залепило снегом, да еще и каким-то темным, похожим то ли на грязь, то ли на мокрый пепел. По скафандру продолжались мелкие удары, система их частично ослабляла, но они все равно отвлекали, мешали ориентироваться наощупь при том, что только это Сатурио пока и оставалось.

Снова вспомнились все те тренировки, через которые проводил их отец… Когда нужно было ориентироваться в пространстве без глаз или пытаться что-то услышать в шуме, от которого кости вибрируют. Сатурио, как и остальные, злился, думал, что это издевательство ради издевательства, что ему такое никогда не понадобится… А вот пожалуйста, не первый раз жизнь спасает!

Система тросов, о которой говорил Живан, еще больше усложняла ему работу. Руки в перчатках стали не такими ловкими, как обычно, а от него требовалась вся эта возня с системой магнитов и карабинов! Сатурио хотелось не раз плюнуть на меры предосторожности, просто двигаться вниз по канату, но он сдерживался. Ветер действительно становился все сильнее, руки соскальзывали, ноги — тем более… Да и Живан — далеко не дурак, он не стал бы вводить такой протокол безопасности, если бы это не было совсем уж необходимо.

Десять метров теперь превратились чуть ли не в бездну. Какое это ничтожное было бы расстояние в иных условиях… На станции Сатурио мог прыгнуть с такой высоты — и не пострадать! Но здесь он будто застрял в изоляционной смоле, которая еще и начала застывать. Большую часть сил он тратил на борьбу со стихией, а спускался по чуть-чуть. Отцепить трос, соскальзывающими пальцами найти для него кольцо чуть ниже, зацепить, отцепить второй… И так — снова и снова, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль от постоянных ударов, на холод, который подбирается все ближе, ведь система сохранения температуры с ним не справляется… Сатурио сейчас не видел челнок, который покинул, капсулу и даже собственного брата. Он застыл в темной снежной взвеси, он только и мог, что прорываться сквозь нее.

Сатурио не позволял раздражению или страху отвлечь себя. Его положение не изменится просто потому, что оно ему не нравится, а вот шансы допустить ошибку заметно вырастут. Поэтому он делал то, что должен, и он бы справился — если бы страховочный трос сам не вырвался из рук.

Это не было его виной, просто челнок, и без того постоянно подрагивающий, дернулся слишком резко, сильно, ушел в сторону на несколько метров. Хотелось винить в этом Бернарди, но, скорее всего, у пилота не было другого выбора. При всех своих шуточках, к работе он относится очень серьезно, это Сатурио давно заметил. И если Бернарди увел «Белугу» в сторону, иначе было нельзя.

Но Сатурио от этого легче не становилось. Один трос он упустил, соскользнул, сорвался. Его удержал только второй трос — тут расчет Живана оказался верным… Или почти верным. В итоге кочевник не успел сделать ничего: ни подтянуться, ни ухватиться рукой за канат, ни обеспечить дополнительную подстраховку. Он получил лишь секундную паузу, на миг завис в бушующей вьюге, прежде чем нить, соединявшая его с челноком, оборвалась.

Он не увидел, как и почему это произошло, не смог — слишком быстро, слишком мало света… Он лишь почувствовал, как зыбкая стабильность переходит в свободное падение. Быть может, не выдержал трос. А может, поддалось кольцо, подточенное холодом и токсичным снегом. Какая разница, если причина ничего не меняет? Сатурио должен был упасть, и он упал — в никуда, в лапы ветра, туда, где не выживают…

Всей его силы, всего, что он умел, было недостаточно, чтобы спастись в такой ситуации, и его путь закончился бы здесь, если бы он был один.

Но ведь он был не один.

Сатурио почувствовал, как кто-то перехватывает его запястье и останавливает его полет в никуда. Хотя понятно, кто — Антифо, рядом ведь больше никого нет! А поверить в это оказалось тяжело лишь потому, что брат не мог ему помочь, никак… Скорость ветра была настолько велика, что даже за долю секунды отнесла Сатурио слишком далеко от каната. Антифо просто не сумел бы дотянуться, трос бы ему не позволил!

Поэтому он отцепил трос. Решение пришлось принять за мгновение, у Антифо не было времени раздумывать и анализировать. В такие моменты проявляется истинная суть, очищенная от подозрений и мелочных обид. Когда возникла острая необходимость выбирать, Антифо выбрал жизнь, и ради того, чтобы спасти Сатурио, он рискнул всем.

Он отцепил собственный трос, позволил ветру нести себя, правой рукой перехватил трос, который упустил Сатурио, а левой схватил брата. Они оба погибли бы, если бы его рука соскользнула. Оба погибли бы, если бы он не успел, если бы и второй трос лопнул… Оба, оба, при любом раскладе — оба, Антифо добровольно отдал шанс спастись в одиночестве, хотя это избавило бы его от контроля, может, даже сделало бы лидером оставшихся кочевников… Он же следующий по старшинству!

— Почему? — не выдержал Сатурио.

Он сомневался, что передатчик в таких условиях сработает, что проведет его слова сквозь помехи, созданные снежной бурей. Но Антифо его определенно услышал, он ответил, и ответил с несвойственным для себя спокойствием, которое тоже по-своему отличало истинное от наносного.

— Потому что ты по-прежнему мой брат. Мне всегда будет хотеться тебя убить, но я никогда не дам тебе умереть.

Он все-таки вытянул их обоих. Справился одним рывком, долго бы не продержал, да это и не требовалось: едва Сатурио снова нащупал пальцами опору, он смог поддержать свой вес. Антифо передал ему страховочный трос, и они продолжили спуск.

У самой поверхности ветер ослабевал, здесь работать было легче. Возле люка их и вовсе прикрывал бок поврежденного челнока, поэтому Сатурио удалось быстро обеспечить нужную изоляцию. Он и сам не отказался бы перейти в капсулу, укрыться там, но — нельзя, их работа еще не закончена, так ведь с главным они справились!

Он боялся, что что-нибудь сорвется в любой момент, как это часто бывало на их миссиях. Однако на сей раз они впечатлили даже Сектор Фобос, и ледяная луна позволила им улететь. Едва капсула и кочевники оказались внутри, как Бернарди усилил защиту и повел корабль вверх, сквозь грозовой фронт к свободе.

К этому моменту Мира и Гюрза покинули капсулу. Оба выглядели усталыми, убийца, похоже, пострадал больше, чем его спутница, но как именно это могло произойти — Сатурио не представлял.

Это можно было выяснить позже, их миссия и так отняла больше времени, чем хотелось бы, поэтому Сатурио приказал немедленно установить связь со станцией. Теперь, когда они покинули атмосферу, с этим проблем не возникло, они получили не только звук, но и видео.

Елена Согард держалась все так же невозмутимо, но для Сатурио куда больше значило то, что она надела зимнюю форму — равно как и иней, собравшийся на ее ресницах.

Гюрза тоже заметил ее состояние.

— Перепроверьте воздушные фильтры, у вас там явно влажность повышенная, — как ни в чем не бывало посоветовал он.

Бруция попыталась вскочить со скамьи, чтобы немедленно его придушить, но Антифо устало удержал сестру.

— Рада видеть, что вы в добром здравии, Павел, — сказала адмирал. — Но о своей станции не могу сказать того же.

— Мама приучила меня делиться. И здравием, и его отсутствием.

— Однако ж вы спасены. Этим поделиться не хотите?

— Пони, — кивнул он.

Он все-таки сумел застать адмирала врасплох.

— Что, простите?

— Пони, — повторил серийный убийца. — Выведите программу на отключение, она потребует пароль. Теперь вы знаете, что ввести.

— «Пони»?! — выдохнула Бруция. — Дайте я убью эту скотину, он же из всего забаву устраивает!

Сатурио видел, что и остальные возмущены, даже Елена не смогла удержать свое фирменное самообладание, она отключила канал связи слишком поспешно. Они все думали, что он просто издевается…

И он действительно издевался — но разве не заслуженно? Сатурио не стал бы говорить об этом, но он прекрасно видел, что провернул Гюрза. Он поставил предельно простой пароль — всего четыре буквы, единая система символов. Если бы они запустили декодировщик паролей, справился бы даже самый примитивный, станция была бы спасена!

Но они и не подумали этого сделать. Они попытались взломать программу на уровне кода, не смогли и тут же сдались. А если принять это во внимание… Разве отношение Гюрзы к ним не оправданно?

Пока остальные боролись с набирающим силу желанием придушить Гюрзу, Сатурио подошел чуть ближе и задал вопрос тихо, так, чтобы услышал только убийца.

— Если бы мы не спасли тебя и не подобрали пароль… станция ведь все равно не погибла бы, не так ли?

Гюрза усмехнулся, рассматривая собственные пальцы, почерневшие от обморожения, и все-таки ответил:

— Этого, боюсь, уже никто никогда не узнает.

Елена привыкла быстро избавляться от бессильного гнева и принимать ситуацию такой, какая она есть. В тех случаях, когда она не могла ничего изменить, разумеется. Жизнь в Секторе Фобос не оставляла времени на рефлексию, и иногда это даже к лучшему. Иначе пришлось бы думать, каких повреждений и усилий можно было бы избежать, если бы они сами подобрали пароль…

Но это тоже урок, причем ценный настолько же, насколько и унизительный.

Обвинять Гюрзу в том, что случилось, она не стала, равно как и он не собирался предъявлять Барреттам претензии. Он решает проблемы своими способами, и это не всегда к худшему. Что же до того, что ему слишком много позволено… Увы, такова участь ценных специалистов. Им прощают больше, чем следовало бы, но только до тех пор, пока они не перестанут за это платить.

Гюрза в любом случае справится, он это уже не раз доказывал. А вот по поводу Миры у Елены были определенные опасения. Адмирал пока и сама не решила, как воспринимать всю эту историю с ликвидатором, вводить ли какие-либо ограничения… Пожалуй, не стоит. Мира не срывалась ни разу, ее перевоплощение было контролируемым. Да и потом, у них уже Лейс в карантине задержался. Скольких членов экипажа придется в клетках перевозить? И что вообще будет дальше? Так что Мире предстояло сохранить свободу, и Елена сожалела лишь о том, что это не решит всех ее проблем.

В иных обстоятельствах она рекомендовала бы посещение психолога, да и сейчас это не помешало бы, но в отделе психологической помощи наметились волнения. Официально Иду обвинить было не в чем, закон она не нарушала, поэтому и должность сохранила. Но она требовала наказания для Лейса и Каллисто, а поскольку требования эти никто удовлетворять не собирался, она отошла от своих обязанностей, устроила забастовку, а ее подчиненные пока не решили, как быть дальше.

К тому же она продолжала игнорировать Натаниэля. Она не предлагала наказать его за то, что он натворил, она вообще делала вид, что требования казнить ее не было, ничего не произошло. Говорить с сыном она тоже не желала, единственную попытку Елены обсудить ситуацию пресекла словами:

— У меня нет детей и никогда не было.

Еще одна потенциальная тема для конфликта… При всех внешних угрозах они по-прежнему умудрялись приумножать проблемы на борту станции. Именно поэтому Елене так важно было сохранять смирение.

Отто Барретт заверил ее, что от кочевников больше проблем не будет. Предыдущий мятеж они устроили под влиянием горя, все обсудили, все осознали и глубоко раскаялись. Елена сомневалась, что они действительно смирились так просто, но ей дали понять, что семья будет справляться сама и подпускать к своей боли посторонних не желает. Адмирал готова была принять такой расклад, раз уж Барретты соизволили выполнять свою работу.

После долгих раздумий она даже не стала заключать под стражу Натаниэля. На него надели браслет с ограничителем, запрещающим ему покидать территорию фермы, но этим дело и ограничилось. У тех, кого такое мягкое наказание не устраивало, Елена прямо спросила: готовы ли они взять на себя заботу о ферме, если Натаниэль будет казнен или помещен в кому? Желающих не нашлось.

Станция проходила через восстановительные работы после «ледникового периода», но они уже заканчивались, серьезных повреждений не было. Это приближало Елену к необходимости принять решение, которое ей принимать не хотелось. Двинуться дальше, надеясь на более благоприятные условия? Или рискнуть уже сейчас, продолжить исследование лунной системы, хотя первые открытия их не порадовали? По большому счету, то, что устроил Гюрза, лишь напомнило, как зыбко их положение, какой удачей стало бы надежное убежище… При этом первая луна была полна аномальных угроз, которые чуть не уничтожили даже не поврежденный челнок. Противоречие на противоречии, куда ни посмотри.

Елена как раз размышляла об этом, когда ее предупредили, что с ней хочет поговорить Рино де Бернарди. Этот просто так приходить не станет, он не из тех начальников, которые заглядывают, чтобы выслужиться, и тем любопытней оказался этот неожиданный визит. Отказываться адмирал не стала, а когда Рино пришел, она мгновенно заметила, что он чем-то взволнован. Да он и не пытался это скрыть, не в его стиле.

— Я переслал вам файл, — сразу же объявил он. — В смысле, добрый вечер. И я переслал вам файл, вы не могли бы его открыть?

— Что там? — поинтересовалась Елена, снимая защиту с личного диска.

— Это с регистратора «Белуги», которую мы использовали. Я всегда такое просматриваю, если миссия исследовательская…

— Та миссия была спасательной.

— Одно другому не мешает. Понятно, ради чего мы полетели, но ведь это не отменяет данные, которые мы добыли! Вы же помните, что мы вынуждены были облетать по большой дуге? В итоге мы миновали те участки, которые я во время первого полета упустил. И там было это!

Он не стал пересылать ей все многочасовое видео, Рино благоразумно вырезал нужный кадр — и Елена мгновенно поняла, что его насторожило. Да и как не понять? Среди всего, что создал Сектор Фобос, на одном из астероидов, особо крупном, легко выделялось творение рук человеческих. Металл погнут, разорван даже, но не оплавлен… Похоже, было какое-то столкновение, и эту деталь отнесло в сторону… Однако сама она невелика, и корабль, лишившийся ее, вполне мог продолжить путь.

— На что именно я смотрю? — уточнила Елена.

— Это фрагмент малого разведывательного корабля, что-то вроде нашего челнока. Такие детали постоянно отваливаются, там сама конструкция неудачная была, они торчали во все стороны, их сшибало любым мусором… Но кораблю это по итогу не вредило!

— Я тоже подумала, что это указывает на не слишком серьезную поломку. Но такая модель корабля мне не знакома.

— Да это почти музейный экспонат, — пояснил Рино. — Модель была настолько неудачной, что ее быстренько сняли с производства, потому ее многие не видели — и ничего не потеряли. Но именно такие модели использовались в экспедиции Нерии-Рузанова!

— Вы уверены? Вы понимаете, что это означает?

— Понимаю, конечно, иначе бы не прибежал! Адмирал, они тут точно были! А если какие-то из этих лун действительно пригодны для проживания… Может быть, они все еще здесь?