Погоны пролежали в вещмешке с конца ноября, завёрнутые в газету, и газета за это время протёрлась на сгибах до дыр. Приказ был подписан, погоны выданы, а надеть их всё не выходило: то было не к месту, то не ко времени, то попросту не перед кем.

Четвёртого января в управлении армии меня посадили ждать в комнате с одним окном и печкой, которую топили сырыми дровами. Печка шипела и почти не грела, за стеной стучала машинка, останавливалась, возвращалась на два слова назад и стучала дальше, и через час стало ясно, что другого случая не будет.

— У вас иголки не найдётся? — спросил я писаря.

Он посмотрел сначала на мою гимнастёрку, потом на вещмешок под лавкой.

— Нитки только чёрные.

— Чёрные лучше.

Он принёс иголку, воткнутую в катушку, и вернулся к бумагам.

— Долго ждать?

— Как выйдет. Он с утра в третьей комнате.

— А что в третьей комнате?

— Бумаги.

— Кипяток есть?

— Был утром.

— А сейчас?

— А сейчас нет.

За час в комнату заглянули двое: сначала человек в валенках, потом — в сапогах. Оба на секунду остановились у печки, хотя грела она только себя.

Погоны были полевые, защитного сукна, с голубым кантом и бордовым просветом, и лежали ровно так, как их сложили в ноябре, — с одинаковым заломом посередине. По четыре звёздочки на каждом. Сукно ещё держало фабричную жёсткость: когда я приложил погон к плечу, он не лёг, а встал.

Старые я спорол и сунул в карман, не глядя. Шить в холоде долго: нитка тянется туго, узел уходит не туда, куда его ведут, и палец я проколол дважды — оба раза оттого, что торопился.

Гимнастёрку я надел уже с новыми. Воротник стоял колом, правый погон тёр шею при повороте головы, и я поймал себя на том, что поворачиваю её осторожнее, чем надо. Это должно было пройти дня за три.

Старший инспектор вошёл, когда я убирал иголку после второго.

— Не спешите, — сказал он. — У меня ещё три подписи.

Он сел напротив, положил на стол папку с тесёмками и стал развязывать их так, будто тесёмки и были главным делом этого дня.

— Готово? — спросил он, не поднимая головы.

— Готово.

— Встаньте.

Я встал. Он посмотрел не на погоны, а на воротник.

— Сидит криво.

— Перешью.

— Не надо. К вечеру сядет.

Я сел обратно. Он развернул папку к себе и достал оттуда полдесятка листов, из которых мне предназначались, судя по всему, два.

— Когда вы последний раз летали?

— Двенадцатого июля.

— Сорок третьего?

— Сорок третьего.

Он пометил что-то у себя и не стал спрашивать почему.

— Наступают, — сказал он. — Полки идут следом. Площадки меняют часто, садятся на то, что успели укатать, молодых вводят прямо там же. Вам туда.

— Что смотреть?

— Как взлетают. Как садятся. Как перебазируются. Как вводят молодых. И что при этом ломают.

— И всё?

— И спрашивать. И докладывать.

Он отложил карандаш.

— Молодой садится с перелётом. Третий раз подряд. Что делаете?

— Показываю.

— Нет.

— Показываю и объясняю.

— Нет.

Я подумал. За стеной машинка добралась до конца строки и звякнула.

— Спрашиваю, куда он смотрит на выравнивании.

— Теплее. Дальше?

— Дальше он сам скажет, что смотрит на капот.

— А кто ему это исправит?

— Тот, кто его выпускает.

— Вот, — сказал старший инспектор и снова взял карандаш. — И в докладе пишите, что видели. Не что думаете.

— Это всегда разное?

— Не всегда. Разницу видно сразу.

Он подровнял край листа ногтем.

— И вот что. Вам там покажут лучшее, что есть.

— Понимаю.

— Не понимаете. Лучшее показывают в первый день. Вы смотрите второй.

— А если и второй день подготовлен?

— Значит, у них есть лишний человек, чтобы это устраивать. Это тоже запишите.

— Сколько мне там быть?

— Пока есть что смотреть.

— А доклад когда?

— Когда будет что докладывать. Не раньше.

— А долго не наберётся?

— Значит, плохо смотрите.

Он вынул из папки лист и положил передо мной.

— Читайте.

— Про себя?

— Вслух.

— Зачем вслух?

— Затем, что через месяц вы скажете, что не читали.

Бумага была короткая, в четыре пункта, и написана человеком, который знал, где в таких бумагах остаются щели.

— «Наблюдать, присутствовать при разборах, задавать вопросы по существу, докладывать в управление».

— Дальше.

— «Правом отдавать распоряжения в проверяемых частях не наделяется».

— Дальше.

— «Приказ командира части не отменяет. Решение инженера о выпуске машины не отменяет. Лётчика от полётов не отстраняет».

— Ещё раз последнее.

— «Лётчика от полётов не отстраняет».

Он перевернул лист и подвинул обратно — расписаться. Чернила были жидкие, перо цепляло бумагу и оставляло за собой ворс.

— Командир не прав — тогда что? — спросил я.

— Увидите — запишете.

— Пока я пишу, они летают.

— Летают, — согласился он.

Печка за спиной хлопнула и осела. Писарь поднял голову и снова опустил.

— Вы думаете, вас взяли за то, что вы хорошо летаете?

— Нет.

— За что тогда?

— Не знаю.

— Вот и хорошо.

Он собрал листы в стопку и подровнял её о стол.

— Знающие приезжают и на третий день командуют вместо командира. Их слушают — первое время. Потом уезжают. А командир остаётся с людьми, которые видели, как его переспорил приезжий. — Он затянул тесёмку. — Второй раз его послушают не сразу.

— А если он делает не так?

— Спрашивайте так, чтобы он сам ответил.

— А если ответит неверно?

— Тогда у вас будет что записать, — сказал старший инспектор. — И это будет его ответ, а не ваш.

Тетрадь мне так и не вернули. Спрашивать о ней здесь было не у кого, и я не спросил.

— Летать мне у них дадут? — спросил я.

— Спросите у того, кто выпускает.

— То есть у командира.

— То есть у командира.

Он встал первым и застегнул шинель снизу вверх, через одну петлю, как застёгивают люди, которым весь день ходить по холодным коридорам.

— Транспорт ищите у комендатуры, сегодня будет попутная. И вот ещё. Своей машины у вас там не будет.

— А смотреть технику пилотирования чем?

— Глазами, — сказал он. — Пока — глазами.

Попутная нашлась к трём часам: полуторка с пустыми бочками и аэродромным имуществом, шедшая примерно туда же, куда и я. Шофёр был немолодой, в подшлемнике под шапкой, и первые километров десять молчал.

— Вам куда именно? — спросил он наконец.

— Вперёд.

— Всем вперёд.

Дорога шла на запад и была не дорогой, а тем, что от неё осталось после того, как по ней прошли все. Днём подтаивало, колея расползалась чёрной кашей, к ночи схватывалось, и тогда машину било о застывшие гребни так, что бочки в кузове начинали разговаривать между собой.

К вечеру нас третий раз согнали на обочину. Сначала прошла пехота — долго, молча, растянувшись так, что головы колонны я не видел. Потом тягачи с пушками. Потом опять пехота.

Регулировщица стояла на перекрёстке в полушубке не по росту и держала флажок так, будто он был тяжёлый.

— Стоять.

— Мы час стоим.

— Значит, ещё постоите.

Шофёр заглушил мотор и полез за кисетом.

— Вот так и живём, — сказал он мне. — Пехоту пропусти. Пушки пропусти. Снаряды пропусти. Мы всегда последние.

— А везёшь что?

— Бочки.

— Пустые?

— Пустые.

— Куда?

— Туда, где полные. — Он подумал. — Если полные ещё там.

Мимо прошла ещё одна колонна, и по тому, как шли последние ряды, было видно, что идут они не первые сутки. Обратно, в нашу сторону, тянулись порожние машины и одна санитарная.

Над дорогой, высоко и молча, прошли на запад два истребителя. Я проводил их взглядом дольше, чем следовало. Шли они оттуда, откуда мы выехали днём.

— Наши? — спросил шофёр.

— Наши.

— Далеко им.

— Далеко, — сказал я.

— А вы сами лётчик?

— Лётчик.

— А едете на машине.

— Еду на машине.

— Ну да. Сейчас все едут. — Он объехал воронку по краю и добавил: — Пока дорогу не дадут, все и будут ехать.

Объяснять, почему еду я, не пришлось. Он не спросил.

Ближе к сумеркам мы прошли мимо стоянки на обочине: машин полтора десятка, съехавших с дороги в поле и вставших там ровно, в два ряда. Бочки, ящики, свёрнутые палатки, две кухни.

— Это чьи?

— Аэродромные.

— Давно стоят?

— Со вчера. Или с позавчера.

— Чего ждут?

— Дороги.

Мы проехали, и километра два я ещё оглядывался. Стоянка не двигалась.

Пехота меряла путь ногами и шла. Бензин мерил его очередью на перекрёстках.

К переправе подошли уже в темноте. Мост был низкий, настил на нём чинили, и перед ним в два ряда стояли машины — с людьми, с ящиками, с сеном.

— Тут до утра, — сказал шофёр.

— А левый ряд?

— Левый — очередь.

— А наш?

— Наш тоже очередь. Только другая.

Он вылез, прошёл вдоль борта и ладонью проверил крайние бочки: не сдвинулись ли в дороге. Впереди кто-то спорил с сапёром, и по голосу было слышно, что спорит давно и без всякой надежды.

Ночевали в деревне, от которой остались печи и три уцелевших хаты. В хате топили, на полу спали вповалку, и у порога два шофёра делили махорку и спорили, не глядя друг на друга.

— Через мост до утра не пустят.

— Пустят. Я вчера прошёл.

— Ты пустой шёл.

— Я гружёный шёл.

— Ты бочки вёз. Бочки — это пустой.

— Скажи это старшине.

— Старшине я и не такое говорил.

— И что?

— И ничего. Стою тут с тобой.

— А везёшь чего?

— Бочки.

— Опять бочки.

— Опять.

— Их бы уже налить.

— Их бы сперва довезти.

Кто-то с середины пола попросил их замолчать. Они замолчали и через минуту начали снова, тише.

Перед сном я вышел во двор. Небо было закрыто наглухо, снег не шёл, с крыши капало в темноту, и капли считались сами собой. Далеко на западе били редко — так далеко, что каждый удар приходил отдельно, без второго.

Я лежал у стены и слушал, пока не уснул.

К утру подморозило, колея встала твёрдой, и ехали мы быстрее, чем накануне. За первым же поворотом стояла поперёк канавы машина с бочками — задними колёсами в воде, передними в глине. Её тянули трактором, и трактор буксовал сам.

— Второй день её тянут, — сказал шофёр, объезжая по полю. — Вчера тоже тянули.

— А те, кто впереди?

— Те уже под Новым годом были впереди. Их не догонишь.

Пятого января, часам к пяти, площадка открылась сразу, без предупреждения: поле за перелеском, укатанная полоса вдоль опушки, машины под ветками. Дым от землянок шёл низко и стелился.

Я слез у крайней землянки. Шофёр развернулся и уехал, не прощаясь.

Дежурный вышел не сразу. Ушанка была завязана под подбородком.

— Вам кого?

— Вас.

— Меня зачем?

— Соколов. Инспектор по технике пилотирования. Из управления армии.

Он взял предписание. Читал долго, придерживая пальцем строку.

— По вас распоряжений не было.

— Теперь есть.

— Предписание — это не распоряжение.

— Читайте до конца.

Он дочитал и вернул бумагу.

— Вас сколько?

— Один.

— А обычно сколько?

— Не знаю. Я в первый раз.

Он посмотрел на мои погоны. Ничего не сказал.

— Машину мне выделят? — спросил я.

— Какую машину?

— Любую исправную.

— Свободных исправных нет.

— А неисправные?

— Неисправных хватает. Только они не летают.

Ветер тянул с поля, и по полосе несло снежную крупу. У опушки завели мотор, погоняли и заглушили.

— Кто у вас решает по вылетам?

— Командир.

— А допуск?

— Тоже командир.

— У меня написано, что я инспектор.

— А у меня написано, кого выпускать, — сказал дежурный. — Вас там нет.

— А кто у вас за технику пилотирования отвечает?

— Все.

— Значит, никто.

— Значит, командир.

— Когда командир будет?

— Утром. Он на вылете.

Я сложил предписание вчетверо и убрал во внутренний карман.

Пока не стемнело, я прошёл вдоль полосы. Шёл по краю, не выходя на укатанное. Грунт держал. Ближе к дальнему концу под настом пошла мякоть, и нога проваливалась на палец. Метров сорок такой мякоти. Потом опять твёрдо.

У опушки, под ветками, работали у машины двое. Один стоял на стремянке, второй подавал снизу.

— Долго ещё?

— Пока не сойдётся.

Меня они увидели и работать не перестали.

— Вам чего? — спросил тот, что снизу.

— Ничего.

Он кивнул и больше не оборачивался.

Дежурный ждал у землянки.

— У вас дальний конец подтаивает.

— Знаю.

— Кто садится с того конца?

— Кто как заходит.

— А сегодня кто заходил?

— Сегодня все с этого.

Он смотрел и ждал, что я скажу дальше. Я не сказал ничего.

— Бумаги у вас не найдётся?

— Какой?

— Любой чистой.

Он сходил в землянку и вынес полтетради, разорванной вдоль корешка.

— Больше нет.

— Хватит.

Первую строку я написал, присев на корточки, на колене: сорок метров у дальнего конца и с какого конца сегодня заходили. Мнения в ней не было.

— Ночевать где?

— Место найдём.

— Столоваться?

— Аттестат есть?

— Есть.

— Значит, там же, где все. Кормят после посадки последнего.

Землянка была общая, на десяток человек, с накатом в два бревна и коптилкой на гвозде. Нары у дальней стены пустовали.

— Чьи?

— Ничьи, — сказал дежурный и ушёл.

Я поставил вещмешок в изголовье, снял шинель и сел. Пахло сырой глиной, махоркой и бензином. Кто-то спал, отвернувшись к стене, и во сне дышал тяжело, с задержкой.

За стенкой опять заводили движок. Он схватывал и глох. Схватывал и глох.

На восьмой раз завёлся.

Шестого января меня отвели к командиру полка. Разговор занял меньше времени, чем дорога до его землянки. Он прочитал предписание до конца, спросил, надолго ли я, услышал, что не знаю, и сказал смотреть. Что именно я собираюсь смотреть, он не спросил.

Стоянка была вытянута вдоль опушки. Машины стояли под ветками, через одну, с разнесёнными хвостами. Между ними ходили, таскали чехлы, грели руки о вёдра. Снег у капониров был утоптан до земли и от этого казался серым.

— Вон тот, у второй, — сказал дежурный. — Рябов.

Рябов был высокий, сутулился и стоял так, будто ему всё время дуло в спину. На меня он посмотрел раньше, чем я подошёл.

— Капитан Соколов. Из управления армии.

— Знаю.

— Уже?

— У нас быстро.

Он не спросил, зачем я приехал. Это тоже был ответ.

— Мне сказали смотреть, — сказал я. — Мешать не буду.

— Смотрите.

Первый день я и правда только смотрел. Вылетали двумя парами, возвращались тремя машинами и одной с опозданием. Молодых было видно сразу: не по тому, как они летят, а по тому, как они ходят между вылетами.

К одному из молодых я подошёл сам, у бочки с водой.

— Давно летаете?

— С ноября.

— Здесь?

— Здесь с декабря.

— Кто вас выпускал?

Он посмотрел в сторону Рябова и не ответил.

— Я не за этим спрашиваю.

— Я знаю, — сказал он таким голосом, что стало ясно: не знает.

После вылета Рябов разбирал с молодым прямо у машины, не отходя от неё.

— Где ты был, когда я развернулся?

— Сзади.

— Сколько сзади?

— Не знаю.

— Далеко?

— Далеко.

— Почему?

— Отстал.

— Почему отстал?

Молодой молчал.

— Потому что смотрел на меня, а не на приборы. За мной ты смотришь глазами. Держаться надо газом.

Молодой кивнул.

— Не кивай. Скажи.

— Газом.

— Вот.

Разбирал он коротко и не при всех. При мне — потому что деться от меня было некуда.

Разбор был правильный. Записать по нему в доклад было нечего, и я записал, что разбор был.

Вечером в землянке было тесно и шумно тем шумом, который заводят, чтобы не молчать.

— Он мне говорит: заходи с прямой.

— А ты?

— А я зашёл.

— С прямой?

— С прямой. Только с четвёртого раза.

— Это уже не с прямой.

— Это с прямой, но по частям.

Смеялись негромко и недолго. Я лежал с краю и слушал. На меня посмотрели один раз, в самом начале, и больше не смотрели.

Седьмого подморозило с ночи, и полоса держала до полудня. Рябов выпустил молодого одного, без провозного, и молодой сел с третьего захода.

— Так и надо было? — спросил я, когда он подошёл.

— Так и надо.

— Он на третьем заходе сел.

— Он сел, — сказал Рябов. — Первые два были его.

— А кто решил, что можно?

— Я.

— На каком основании?

Он посмотрел на меня внимательно, как смотрят на человека, который задаёт вопрос не для разговора.

— На основании порядка.

— Покажете порядок?

Он ушёл в землянку и вернулся с подшивкой. Листы были сшиты суровой ниткой, углы обтрепались, на обложке чернильным карандашом стоял год. Он открыл сразу на нужном месте, не листая, — значит, открывал часто.

Строку я узнал сразу.

Она была моя. В ней не хватало половины.

«Проверено в строевой части».

Я прочитал её дважды, хотя хватило бы одного раза. Бумага в этом месте была засалена по краю: её держали пальцем, показывая другим.

— И что она вам разрешает? — спросил я.

— Всё, что не запрещает.

— А что запрещает?

— Там не написано.

— И вас это устраивает?

— Меня это не устраивает, — сказал Рябов. — Но работать мне с этим.

Мимо, не останавливаясь, прошёл кто-то из молодых.

— Так там проверено же, — сказал он на ходу.

— Проверено, — согласился Рябов.

Молодой ушёл. Где проверено, он спрашивать не стал.

Я вернул подшивку. Он не убрал её, а сунул под мышку, как суют то, что понадобится через полчаса.

— Где проверено? — спросил я.

— В строевой части.

— В какой?

— Не сказано.

— При каком грунте?

— Не сказано.

— При какой подготовке?

— Товарищ капитан, — сказал Рябов, — там четыре слова. Вы их все уже прочитали.

Он был прав, и это было хуже всего.

— У меня молодые, — сказал он. — Вводить их надо сейчас, не весной. Мне дали строку, в строке стоит «проверено». Было бы нельзя — написали бы, при чём нельзя. Бумагу эту сочинял не я. Ждать, пока её допишут, мне некогда.

— А если условия были другие?

— Какие?

Я промолчал.

— Вот и я не знаю какие, — сказал Рябов.

— Алексей Яковлевич, — сказал я, — а если бы там стояло, при каком грунте?

— Тогда бы я смотрел на грунт.

— А сейчас не смотрите?

— Смотрю. Только решаю не по нему.

— А по чему?

— По времени. — Он подумал. — И по тому, сколько у меня их ещё не введено.

Спрашивать так, чтобы человек ответил сам, меня приучили ещё в управлении армии. Рябов ответил сам. Легче не стало.

Он ушёл к машинам, и до вечера мы больше не говорили. Я записал в тетрадь то, что видел: как выпускают, кто решает, что при этом читают. Про то, кто эту строку укоротил, я не написал ничего.

Восьмого потеплело к десяти утра. К полудню полоса поплыла: под настом пошла вода, и на укатанном оставался след от каблука.

Костина я нашёл у крайней машины. Техник-лейтенант, невысокий, в замасленном ватнике поверх шинели, с карандашом за ухом.

— Костин?

— Я.

— Соколов.

— Знаю.

Он не разогнулся.

— Кто решает, выпускать машину или нет?

— Я решаю.

— А если в указаниях написано, что проверено?

— Проверено — это про порядок. А выпускаю я машину.

— Это разное?

— Это совсем разное.

Он вытер руки и наконец выпрямился.

— Смотрите. Порядок — бумага. Машина — вот. Я её видел утром, вижу сейчас и выпущу или не выпущу. Бумага её не видела.

— А грунт?

— Грунт третий.

— Кто про него решает?

— Никто. Он сам.

Я достал тетрадь.

— В строке про грунт есть?

— Нет.

— Про то, кто выпускает?

— Тоже нет.

— А что есть?

— Что проверено, — сказал Костин. — И всё.

Он посмотрел на мою тетрадь без интереса.

— Вы пишите, пишите. Мне не мешает.

Он захлопнул капот, обтёр ладони о ватник и посмотрел в сторону дальнего конца поля.

— Пойдёмте, покажу. Всё равно вы туда пойдёте.

Мы дошли до дальнего конца. Он шёл по краю, я за ним, след в след.

Он присел, поддел наст ножом и отвернул его пластом, как дёрн.

— Тут держит.

Прошли ещё шагов двадцать. Он надавил каблуком, и каблук ушёл целиком.

— А тут не держит.

— С утра держало?

— С утра держало всё.

— Каждый день так?

— Каждый день по-разному. В том и дело.

— Я тут пятого вечером ходил. Мягко было там же.

— Значит, ходили не зря, — сказал Костин без всякого выражения.

— Это где-нибудь записано?

— У меня записано.

Он вынул из-за пазухи тетрадку в клеёнке, перетянутую резинкой от чего-то медицинского, и раскрыл её, держа боком, чтобы не насыпался снег.

— Число. Час. Где мягко. Где твёрдо.

— Кто это читает?

— Я.

— И всё?

— И всё.

Через полчаса он отказал в выпуске одной машине.

— Почему? — спросил Рябов.

— Потому что не выпущу.

— Она мне нужна.

— Нужна. Не выпущу.

— Причина?

— Причина будет к вечеру. Сейчас — нет.

Рябов постоял, посмотрел на машину, на Костина и ушёл. Спорить он не стал, и по тому, как он не стал спорить, было видно, что так у них заведено давно.

Другая машина должна была уйти в час дня. К часу площадка была мягче, чем с утра.

Костин прошёл вдоль неё, обошёл, потрогал, что-то сказал технику. Обошёл второй раз. Посмотрел на небо, потом на часы.

— Успеваем? — спросил Рябов.

— Успеваем.

— Идёт?

— Идёт.

Он расписался на ходу, на планшете, не садясь.

Я стоял метрах в тридцати. Сказать я ничего не мог: права такого у меня не было. Хотелось.

Машина порулила. Развернулась в дальнем конце. Пошла.

Метров через двести её потянуло влево. Лётчик убрал газ. Её развернуло, она осела и встала косо, хвостом к нам. Хрустнуло коротко, один раз.

Люди побежали. Я пошёл следом, не обгоняя их: у машины каждый знал своё место, кроме меня.

— Стой! — кричали спереди. — Стой, не трогай!

— Трос давай.

— Куда трос, подожди.

— Костин! Костин, сюда.

Костин пришёл последним и никого не торопил.

Лётчик вылез сам и пошёл навстречу пешком, снимая перчатки. Ему что-то сказали, он ответил, и по тому, как он ответил, было слышно, что он цел и злится.

Остальные ушли по времени, как и стояло. Их вылет никто не отменял.

Потом он вернулся к машине и стоял возле неё, хотя идти ему сказали уже дважды.

— Я ничего не делал, — сказал он.

— Никто и не говорит, — сказал Костин.

— Я держал прямо.

— Я знаю.

— Я правда держал прямо.

— Иди, — сказал Рябов. — Потом расскажешь.

Он ушёл, оглядываясь, и оглядывался, пока его не заслонили.

Поднимать машину начали, когда стало темнеть, и в тот вечер не подняли. Рябов, Костин и я стояли возле неё дольше, чем требовалось, и никто первым не уходил, потому что уходить означало сказать что-то на прощание.

Темнело быстро, как темнеет в январе на открытом месте, где снег ещё держит остаток света, а небо уже не держит ничего; от остывающего железа тянуло бензином, и этот запах был единственным, что осталось в машине от полёта.

Машина стояла криво, и от этого казалась чужой — будто её сюда привезли, а не она сама сюда пришла.

— Ну? — сказал Рябов.

— Ничего, — сказал Костин. — Пока ничего.

— Грунт?

— Может грунт.

— Выпуск?

— Может выпуск. Я расписался на ходу.

— Я тебя торопил.

— Торопил.

— Вы почему торопили? — спросил я.

— Потому что вылет был на час, — сказал Рябов. — К двум полоса стала бы хуже.

— То есть торопили, чтобы успеть по грунту.

— Чтобы успеть по грунту.

— Это разумно.

— Это разумно, — сказал он. — И она всё равно стоит косо.

Костин присел, посмотрел снизу, поднялся и отряхнул колено ладонью — тщательно, как отряхивают, чтобы не отвечать сразу.

— А может, ни то ни другое, — сказал он. — Поднимем — увидим.

— Выпустили бы её ещё раз? — спросил я.

Костин подумал дольше, чем нужно, чтобы ответить «нет».

— Сегодня — нет.

— А утром?

— Утром выпустил, — сказал он.

Рябов достал папиросы, помял одну, не закурил и убрал обратно. Ветер тянул низом, и по укатанному несло мелкую крупу, которая не ложилась, а шла дальше.

— А строка? — спросил я.

Они оба повернулись ко мне.

— Что строка?

— Она вам сегодня что-нибудь сказала?

Рябов подумал дольше, чем я ожидал.

— Она мне сказала, что можно.

— А что нельзя?

— Про это она молчит.

— Из того, что она молчит, ничего не следует, — сказал Костин. — Ни в одну сторону.

— Это ты к чему? — спросил Рябов.

— К тому, что я сегодня расписался на ходу, и это тоже ничего не доказывает. Машина стоит косо. Отчего она стоит косо, скажу, когда подниму. И то, может быть, не скажу.

Он повернулся к Рябову всем корпусом.

— Твоя строка годится для площадки, которую кто-то один раз посмотрел и уехал. Наша сегодня не та и завтра будет не та.

— И что мне с ней делать?

— Не знаю. Я тебе не начальство.

— Вы это как запишете? — спросил Рябов.

— Как было.

— А как было?

— Одна машина получила поломку на земле. Причина не установлена.

— И всё?

— И всё.

— Негусто.

— Негусто, — согласился я.

— А если бы вы могли записать иначе? — спросил Рябов.

— Мне записывать иначе нечего.

— Совсем нечего?

— Совсем.

Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось, и я выдержал.

Стояли мы долго. Кто-то принёс фонарь и не зажёг его, потому что зажигать было ещё рано; кто-то принёс доски и положил рядом, не подкладывая; вокруг машины шла та работа, которая всегда идёт вокруг испорченного, — вроде бы никто ничего не делает, а к утру оно оказывается разобрано и убрано.

Девятого с утра я прошёл полосу от конца до конца. Мягкое место было там же, где накануне, только шире. Я записал, что шире. Насколько — писать не стал: мерить было нечем, а на глаз я не мерил.

Подняли её к обеду. Костин обошёл её всю, залез, вылез, постоял, вытер руки и посмотрел на нас так, как смотрят люди, которым нечего предъявить.

— Ну? — сказал Рябов.

— Вижу, что сломано.

— А отчего?

— А отчего — не вижу.

Он сказал это без всякого выражения, и никто не стал переспрашивать. Рябов кивнул и пошёл к своим машинам, потому что вылет всё равно стоял, и площадка всё равно была та же, и молодых всё равно надо было вводить.

Мы шли к землянкам вдвоём, и под ногами схватывалось то, что днём текло.

— Товарищ капитан, — сказал Рябов, — а бумагу эту кто писал, не знаете?

Между нами прошли двое с чехлами, и я успел решить, что отвечу.

— Не знаю, кто писал её целиком, — сказал я.

— Жаль. Я бы у него спросил, при каком грунте.

— Спросили бы?

— Спросил бы. Он бы, может, и ответил.

Дальше мы шли молча, и молчать было легче, чем говорить.

Вечером я попросил у него подшивку.

— Зачем?

— Списать одну строку.

Он принёс её сам, уже в темноте, и держал коптилку, пока я списывал. Огонь стоял ровно; когда кто-нибудь проходил мимо, он ложился набок и выпрямлялся снова. Смотрел Рябов не на бумагу, а в сторону поля.

— Спишете — и что?

— Отвезу.

— Кому?

— Тому, кто может её дописать.

— А допишет?

— Не знаю.

— Долго вы её пишете, — сказал Рябов.

— Она короткая.

— Вот и я говорю.

Рябов закрыл подшивку и погасил коптилку. Снаружи, на краю полосы, двигался фонарь — Костин снова обходил дальний конец. Рябов пошёл к нему, и я вышел следом. Утоптанный снег уже схватился сверху, но под каблуком ещё проступала вода.

К десятому спорную строку у них применяли уже не ко всем. Кто это решил и с кем согласовывал, мне не сказали. Это выдавал сам выпуск: кого стали поднимать, а кого перестали.

— Строку теперь не ко всем прикладываете, — сказал я Рябову.

— Не ко всем.

— А к кому?

— К тем, кого я и так выпустил бы.

— Значит, она вам не нужна.

— Она мне и раньше была не нужна, — сказал он. — Мне нужно было, чтоб было написано.

Машина, которая восьмого встала косо, к одиннадцатому всё ещё стояла у опушки. Её обтянули брезентом с одного бока, второй бок оставили открытым, и Костин лазил в неё утром и вечером, а днём занимался теми, что летали.

— Скоро? — спросил я.

— Нескоро.

— Насколько?

— На столько, на сколько.

— А что с ней?

— То же, что вчера.

— А вчера что было?

— То же, что позавчера.

Одиннадцатого летали мало, и половину дня в эскадрилье ходили по земле парами.

Это была старая работа, и делали её без всякого удовольствия. Двое становились друг за другом на утоптанном снегу, ведущий шёл, ведомый держался, и оба показывали руками то, что в воздухе делается ручкой и газом. Со стороны это выглядело глупо. Вблизи — нет.

— Дальше, — говорил Рябов. — Отпустил. Ещё отпустил. Всё, потерял.

— Я его вижу.

— Ты его видишь, а держать уже не можешь. Видеть — не держать.

— А если вижу?

— А если видишь, то смотри и не ври себе, что ты в паре.

— Товарищ старший лейтенант, а докладывать когда?

— Когда не сможешь выполнить.

— А если смогу?

— Тогда выполняй.

Они прошли ещё раз, и ещё раз, и на четвёртый Рябов остановил их и поставил заново, потому что ведомый опять пошёл не туда, куда шёл ведущий, а туда, куда он смотрел.

Молодой, тот самый, который восьмого стоял у своей осевшей машины и повторял, что держал прямо, ходил ведомым и ходил плохо. Не хуже других — просто перед каждым шагом на миг задерживался.

Двенадцатого висело низко и не расходилось до вечера. Не летали. В землянке топили, сушили портянки на палке у печки и говорили ни о чём — тем ровным голосом, каким говорят люди, которым сегодня уже ничего не будет.

— Ты у меня подшлемник брал?

— Не брал.

— А у кого он?

— У того, кто брал.

— Я тебя спрашиваю.

— А я тебе отвечаю.

— Письма привезли?

— Привезли. Тебе нет.

— Откуда знаешь?

— Я свои смотрел. Твоих там не было.

— Ты чужие перебирал.

— Я до своих дошёл. Твои были раньше. Их не было.

Смеялись коротко, потом кто-то попросил не шуметь, потом опять шумели. Я лежал у стены и слушал. За три дня меня перестали замечать, и это была лучшая новость с приезда.

Вечером молодой подошёл ко мне сам. Постоял, помолчал, потом спросил:

— Товарищ капитан, а вы инспектор по чему?

— По технике пилотирования.

— А это что?

— Это как летают.

— А если не летают?

— Тогда почему не летают.

Он постоял ещё немного и ушёл, ничего больше не сказав.

Тринадцатого поставили задачу.

Ставил командир полка, в землянке, при карте, и говорил недолго. Прикрытие. Район, время, высота. Кто с кем идёт. Порядок доклада: о выходе из боя докладывает ведущий; ведомый докладывает, если не может выполнить приказ ведущего.

— Приёмники у кого не работают?

Двое подняли руки.

— С утра смотрели?

— Смотрели.

— Пойдёте так. Слушать будете глазами.

Никто не улыбнулся. Слышали они эту фразу, судя по всему, не в первый раз.

— Работать будем в два захода, — сказал командир. — Второй — по времени, как вернётесь и заправитесь.

— Вопросы.

— Высота?

— По задаче.

— А если придётся ниже?

— Тогда доложите, что ниже.

Больше вопросов не было. Потом были.

— А если я его потеряю? — спросил молодой.

— Не теряй.

— Есть не терять.

Он сказал «есть» и остался стоять. Стоял он неудобно, как стоят, когда собираются сесть, но ещё не сели.

— Ещё что?

— Я не про то, товарищ… — Он сбился. — Я про другое. Могу его потерять, а он ещё дерётся.

— И что?

— И он ещё не вышел.

В землянке кто-то кашлянул. Молодой посмотрел на свои руки.

— Ты доложи, что не можешь выполнить, — сказал командир. — Это в порядке есть.

— А если я могу выполнить, только его уже нет?

— Как это — есть и нет?

— Он есть, — сказал молодой. — Я его не вижу.

Это была самая длинная его фраза за три дня, и она никуда не поместилась. Командир подождал, не скажет ли он ещё чего-нибудь, и, когда не сказал, закрыл планшет.

— По машинам.

Все пошли к выходу. Я вышел последним и в дверях подумал, что вопрос был поставлен плохо и по существу.

Я знал эту мысль. Я её уже читал — в конце ноября, в чужом донесении, где она была записана коряво и не на своём месте, и я тогда вычеркнул её, потому что она была не по графам.

Ушли в начале одиннадцатого. Взлетали парами и с того конца, где грунт держал: этот конец теперь выбирали, не спрашивая ни у какой бумаги.

Первые минуты слышно только моторы. Потом и моторов не слышно.

Радиостанция стояла в землянке, у входа, на ящике, накрытом шинелью, чтобы не сыпалось сверху. Радист сидел у приёмника и всё время держал одну руку на настройке, как держат вожжи. Я встал так, чтобы не мешать, и не мешал.

Слышно было плохо. Приёмник хрипел, брал через раз, и половина того, что говорили в воздухе, до нас не доходила вовсе. У двоих в группе приёмники не работали с утра; их предупредили голосом на земле, и они ушли так.

— Прошли…

— Ниже…

Командир стоял рядом и не садился.

— Сколько их там? — спросил я.

— Не считал.

— А по вызову идут или…

— Товарищ капитан. Не сейчас.

Я замолчал. Он был прав дважды: и по существу, и потому, что я в этой землянке был лишний человек с вопросами.

Я вышел наружу. С площадки видно немного: полоса, опушка, кусок неба над лесом. Небо было в разводах, высокая муть, и в мути ничего не разберёшь.

Потом стало слышно — не в приёмнике, а так, сверху: далеко и не в одном месте.

Я вернулся.

— Справа, справа…

— Не вижу…

Радист тронул настройку, и стало хуже; он вернул как было и больше не трогал. Снаружи заглянули, спросили и получили ответ, что рано. Кто-то за моей спиной считал минуты вслух и на четвёртой сбился.

Потом коротко и ясно, будто человек подошёл вплотную:

— Ведущего не вижу. Потерял.

Командир взял микрофон.

— Кто?

Тот назвался. Это был молодой.

— Где он был?

— Слева выше. Уходил вверх. Я не удержал.

— Он выходил?

— Не знаю. Он не говорил.

Пауза. В приёмнике шуршало.

— Понял, — сказал командир. И потом, уже другим голосом, в микрофон: — Второй паре — вверх.

— … иду… — сказало в приёмнике и замолчало надолго.

Командир держал микрофон, не нажимая.

— Кто внизу? Ответьте по одному.

Ответили двое. Третий не ответил.

— Третий.

Тишина.

— Третий, ответь.

— … я… — отозвалось через паузу, и на этом кончилось.

Он положил микрофон на ящик и не отпустил его.

Дальше он говорил в микрофон, и я слышал только его половину: кому идти, кому держаться ниже, кому не растягиваться. Он перестроил их так, как перестраивают, когда одного человека уже нет на своём месте, а бой ещё идёт.

Помогло это или нет, никто мне потом не сказал.

С земли я видел ровно один кусок. Над лесом, левее полосы, прошли двое — низко, быстро, и по тому, как они шли, было понятно только, что они идут домой. Больше ничего понятно не было.

Слышно было лучше, чем видно. Один мотор шёл ровно; у второго звук проваливался и опять набирал, и провалы были короткие. Что это значит, с земли не скажешь. С земли вообще почти ничего не скажешь. Решать такие вещи в воздухе я умел; стоять и слушать, как их решают без меня, — это была работа новая.

Потом вернулись остальные.

Одна машина села с ходу, без круга. Её было слышно раньше, чем видно.

Она села, прокатилась дальше, чем следовало, и встала. К ней уже бежали.

Ведущий, тот самый, вылез сам. Он был цел. Плоскость слева была порвана, и в фюзеляже за кабиной стояла дыра, в которую свободно проходила рука.

— Ты где был? — спросил он молодого, когда тот подошёл.

— Внизу.

— А я где был?

— Наверху.

— Ну вот.

Это был весь разбор, который он тогда провёл.

Молодой хотел сказать что-то ещё и не сказал. Ведущий уже отвернулся к машине и считал дыры вместе с техником — тыкал пальцем, сбивался и начинал сначала.

Костин пришёл, обошёл машину, влез на плоскость, слез и сразу сказал:

— Эта сегодня не пойдёт.

— А завтра?

— И завтра.

— Сколько там?

— Пока считаю. — Он провёл ладонью вдоль борта, останавливаясь на каждой дыре, и губы у него шевелились. — Считать буду до вечера. Латать — дольше.

Молодой стоял тут же и стягивал шлемофон.

— Стрелял? — спросил его командир.

— Стрелял.

— Попал?

— Не знаю.

— Ну и не пиши, что попал.

— И не пишу.

Командир постоял, посмотрел на часы и снял второй заход.

— Отставить второй, — сказал он. — Всем — по местам.

Сзади кто-то сказал негромко:

— Ну и ладно.

Командир обернулся. Никто не повторил и никто не стал спорить.

Я стоял в стороне и записывал, что видел: время, кто вернулся, что снято. Про то, чего я не видел, я не писал — а не видел я почти всего.

Разбирали после обеда, у той же карты.

Ведущий рассказал коротко: пошёл вверх, ушёл выше, вернулся ниже, машину прихватили на выходе. Он говорил как человек, который делал свою работу и сделал её.

— Сколько их было?

— Сверху двое. Может, четверо. Я считал двоих.

— Почему полез вверх?

— Потому что они были вверху.

— А пара?

— А пара была внизу.

Он сказал это без вызова, просто расставил, где кто был. Командир кивнул: так и должно было быть по задаче.

— Из боя выходил когда?

— На третьей минуте.

— Докладывал?

— Докладывал.

Молодой поднял голову.

— Я вас потерял на первой.

Ведущий посмотрел на него не зло, а с интересом.

— На какой первой?

— Как только вы пошли вверх. Я вас видел ещё, а держать уже не мог.

— И что?

— И я один был две минуты. С вами, но один.

Кто-то в углу хмыкнул. Ведущий не хмыкнул.

— Слушай, — сказал он. — А ведь верно.

— Что верно? — спросил командир.

— То, что он говорит. Я был в бою, а он уже был без меня. По времени — две минуты. По бумаге — ни одной.

Командир посмотрел на молодого.

— Ты почему доложил раньше, чем он вышел?

— Потому что у меня уже не было ведущего.

— В порядке такого нет.

— Я знаю, — сказал молодой. — Я поэтому и сказал не по порядку.

Командир помолчал. Потом достал бланк для послеполётного доклада и лежавший под ним рабочий лист.

Я знал этот бланк. В нём были время, район, результат и потери, но отдельной графы для такого наблюдения не было.

— Куда это писать? — спросил командир.

Никто не ответил.

— Вот и я не знаю куда.

Он положил оба листа, и на этом разбор кончился бы, если бы я промолчал ещё секунду.

— Пусть напишет как есть, — сказал я.

— В какую графу?

— Ни в какую. На обороте рабочего листа.

Командир посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который предлагает не то чтобы запрещённое, но и не предусмотренное.

— Оборот — это не документ.

— Оборот — это оборот, — сказал я. — Бланк вы заполните как положено.

Командир задержал взгляд на двух листах.

— Пиши, — сказал он молодому. — Только своими словами, а не как я тебе диктую.

Молодой сел за стол. Писал он долго, вычёркивал, начинал заново, смотрел в накат и опять писал. Один раз спросил, как пишется «удерживать». Я сказал.

Потом поднял голову ещё раз.

— А как правильно: «потерял» или «не удержал»?

— Как было.

— Было — не удержал. Потерял — это уже потом.

— Так и пиши.

Он так и написал.

Написал он вот что: что не удержал ведущего на первой минуте, а ведущий доложил о выходе на третьей; что между этими минутами он был в бою один, хотя по докладу был в паре; и что доложил он раньше, потому что ждать до третьей ему было нечем.

Последняя строка вышла корявая. Я её не тронул.

Командир читал через его плечо и один раз хотел что-то сказать, но не сказал.

— Подпиши, — сказал я.

— Здесь?

— Внизу. И число поставь.

Он расписался и поставил число.

Командир дочитал, вернул лист мне и ничего не сказал. Потом сказал:

— Бланк я заполню по форме.

— Заполняйте.

— А в замечаниях что будет? — спросил я.

— «Замечаний нет».

— Понял.

— Вы не согласны?

— Я не согласен с бланком, — сказал я. — К вам это не относится.

Он посмотрел на меня и в первый раз за день посмотрел без раздражения.

— А это у вас останется?

— У меня.

— И что вы с этим сделаете?

— Пока ничего, — сказал я. — Пока это вопрос.

— Чей?

— Его.

Я загнул лист вдвое, оборотом наружу, чтобы не искать, и убрал в тетрадь.

Рябов стоял у входа и слышал всё.

— Оборот, — сказал он.

— Оборот.

— У меня в подшивке тоже оборот есть. Чистый.

— Пишите.

— Я подумаю, — сказал Рябов и вышел первым.

Молодой ждал у двери. Он был из тех, кто не уходит, пока не отпустят словом.

— Товарищ капитан.

— Что?

— А это куда пойдёт?

— Пока никуда.

— А потом?

— Потом покажу кому-нибудь.

— Кому?

— Ещё не знаю.

Он ещё немного постоял, кивнул и пошёл ужинать.

Шестнадцатого я дописал то, что собрал за десять дней. Вышло четыре страницы, из которых три были про грунт. Про строку я написал одну фразу и переписал её трижды, и все три раза выходило, что строку кто-то укоротил.

К полудню за мной прислали из штаба.

Штаб стоял в стороне от площадки, в уцелевшей половине дома: вторую половину снесло, а печь осталась общая на обе, и потому топили её со двора, через пролом, и дым шёл и туда, и сюда. В комнате было тепло первый раз за неделю, и от этого сразу захотелось сесть.

За стеной, в соседней комнате уцелевшей половины, кто-то диктовал, и голос доходил ровно настолько, чтобы различить, что диктуют цифры; пахло горелой бумагой и мокрым сукном, а на подоконнике в консервной банке стояла вода — она подтекала с потолка и капала не подряд, а через раз, будто наверху её придерживали и отпускали.

Сазонова я увидел раньше, чем он меня. Он стоял к двери спиной и раскладывал на столе листы — не стопкой, а рядами, как раскладывают пасьянс, и, раскладывая, шевелил губами.

— Соколов?

— Соколов.

— Сазонов. Михаил Петрович. Садитесь, только не на тот, он без ножки, его тут все ловят.

Я сел на другой. Он подвинул ко мне два листа и остался стоять.

— Читайте с конца. С начала долго.

В конце был вывод. Он был написан ясно, короткими словами, и в нём говорилось, что поломки на земле при перебазировании происходят от несоблюдения порядка выпуска и что порядок выпуска надлежит проверять особо.

Я прочитал вывод, потом вернулся к началу и стал читать всё.

Там были случаи. Каждый случай — три-четыре строки: где, когда, что произошло, что записали на месте. Записаны они были аккуратно, разными почерками, и половина, судя по всему, переписана с чужих бумаг рукой самого Сазонова.

— Прочитайте мне ещё какой-нибудь, — сказал я. — Любой, из середины.

Он взял не глядя.

— «Машина скапотировала при рулении. Грунт мягкий. Выпущена без осмотра после ночной стоянки».

— Кто установил, что без осмотра?

— Так записано.

— Кем?

— Тем, кто записывал.

— А он это видел?

Сазонов подержал лист и положил.

— Не знаю.

— Это вы собирали?

— Я. Больше некому.

— Кто вам их даёт?

— Никто не даёт. Я езжу и списываю. Где дадут — списываю с бумаги, где не дадут — с человека.

— В декабре я был в трёх местах, — сказал он. — В первом дали всё. Во втором дали половину. В третьем сказали: приезжайте, когда будет приказ.

— А вы?

— А я списал у писаря. За махорку.

— И так и запишете?

— Так и запишу, если вы всерьёз думаете, что это кто-нибудь читает.

Он говорил быстро и без всякой обиды, как говорят люди, которые давно перестали ждать, что кто-нибудь сделает их работу за них.

— Хорошая работа, — сказал я, и это было правдой.

— Только вывод у вас не выйдет.

Он остановился. Не рассердился — именно остановился, как останавливаются, когда наступили на что-то в темноте.

— Почему?

— Сколько у вас случаев?

— Все, какие собрал.

— А из скольких?

— В каком смысле?

— Из скольких выпусков. Из скольких вылетов. Из скольких перебазирований.

Он молчал.

— У вас есть числитель, — сказал я. — Знаменателя у вас нет.

— Знаменателя мне никто не даёт, — сказал Сазонов. — И не даст. Вы знаете, сколько мне пришлось ездить за этими случаями? А за тем, чего не случилось, ко мне никто и не позовёт.

— Знаю.

— Тогда что мне писать? Ничего не писать? Пусть лежит по частям, у каждого своё?

— Случаи оставьте, — сказал я. — Вывод снимите.

— Случаи без вывода никто читать не станет.

— Станут. Один человек уже стал.

Я достал тетрадь и вынул из неё сложенный вдвое лист.

— Читайте.

Он прочитал, потом прочитал ещё раз, шевеля губами на середине.

— Это что?

— Наблюдение. Число, обстоятельства, автор, подпись.

— Оно не по форме.

— Не по форме, — согласился я. — Зато по нему видно, кто это видел, когда и в какой момент перестал удерживать ведущего. По вашим случаям этого не видно ни в одном.

— По моим видно, что произошло.

— По вашим видно, что кто-то так записал.

Сазонов вернул мне лист аккуратно, за самый край.

— Он у вас один такой?

— Один.

— Мало.

— Мало, — сказал я.

Он посмотрел на меня, взял со стола карандаш, повертел и положил обратно, не подчеркнув ничего.

— Вы инспектор по технике пилотирования.

— Да.

— А это техника выпуска.

— Это соседняя комната, — сказал я. — Через ту же дверь.

Он усмехнулся первый раз за разговор.

— У вас там случай с восьмого есть? — спросил я.

— Есть.

— Прочитайте, что записано.

Он нашёл сразу, значит, помнил, где лежит.

— «Машина получила поломку на земле после выпуска. Причина не установлена».

— Кто записал?

— Вы. Ваша запись от девятого.

— И вы этот случай поставили в тот же ряд, что остальные.

— Поставил.

— На каком основании?

— На том, что он такой же.

— Он не такой же, — сказал я. — В нём написано «причина не установлена». В остальных у вас написано, отчего. Вы сложили то, что установлено, с тем, что не установлено, и вышел вывод, который сильнее любого из слагаемых.

Сазонов сел напротив, на тот самый стул без ножки, и стул под ним качнулся; он этого не заметил.

— Поехали, — сказал я. — Тут недалеко.

— Куда?

— Туда, где эта машина стояла.

Ехали недолго и молча; Сазонов всю дорогу держал листы под шинелью, и один раз, на яме, прижал их локтем.

Костина мы нашли у капониров. Он выслушал, что нужно, и ничего не спросил, только вытер руки.

— Показывать что?

— Где она стояла и какой был грунт.

— Пойдёмте.

У капониров работали: снимали чехлы, грели что-то паяльной лампой, кто-то ругался на застывший шланг. Работа шла своим ходом и не остановилась, пока мы там были.

Место было пустое: машину увезли, и на её месте остались только две колеи и вмятина, куда набило снега. Костин прошёл по краю, остановился и показал носком сапога.

— Отсюда.

— А куда?

— Туда. — Он показал вдоль. — Метров через двести её потянуло.

Сазонов достал лист и стал сверять.

— Время какое?

— Час дня.

— У меня стоит «во второй половине дня».

— Час. Не просто «во второй половине», — сказал Костин.

Он вынул из-за пазухи свою тетрадку в клеёнке и раскрыл её, придерживая большим пальцем.

— Восьмое. С утра держало всё. К десяти потекло. К часу под настом была вода. Вот тут — мягко, тут — твёрдо. Вот тут я пятого щупал, тут четвёртого.

— Это ваше?

— Моё.

— А в других частях такое ведут?

— Не знаю, — сказал Костин. — Меня не спрашивали.

— У вас ноябрьский случай есть? — спросил Костин.

— Есть.

— Грунт там какой?

— Не записан.

— А в январском?

— Тоже.

— Так вы их между собой чем равняете?

— Тем, что и там и там сломали.

— Этого мало, — сказал Костин.

Сазонов посмотрел на тетрадку, потом на своё, потом опять на тетрадку.

— У меня в трёх случаях грунт вообще не записан.

— Значит, вы про эти три ничего не знаете, — сказал Костин.

Это было сказано без нажима, и оттого хуже.

— Товарищ капитан, — Костин повернулся ко мне, — я вам ещё скажу. Восьмого я расписался на ходу. Это было. Но выпускал я по машине, а не по бумаге. Держал бы грунт — она бы и на ходу пошла.

— А если бы не держал?

— Тогда бы я её не выпустил. И тоже на ходу.

Сазонов присел на корточки над колеёй и потрогал её ладонью, как трогают чужую работу.

— У меня в бумаге стоит «грунт мягкий», — сказал он.

— У вас в бумаге стоит про всё поле, — сказал Костин. — А он мягкий вот отсюда и вот досюда. Дальше твёрдый. И завтра будет иначе.

— В три слова это не влезает.

— Не влезает.

— А в тридцать?

— В тридцать влезет. Только тридцать никто не прочитает.

Сазонов постоял, поворошил свои листы и вдруг сложил их вдвое.

— Вывод снимаю, — сказал он.

Рядом работали двое техников и не отходили, пока мы говорили. Один из них поднял голову.

— Вы при них? — спросил я тихо.

— А при ком мне? — сказал Сазонов громко. — Они этот вывод и получили бы. Пусть слышат, что я его снял.

Он повернулся к техникам.

— Слышали?

— Слышали.

— Вот и всё.

На обратном пути он заговорил первым.

— Знаете, что обиднее всего? Что вывод правильный. Просто он у меня не выведен.

— Может, и правильный.

— А что мне с ним делать?

— Собирайте знаменатель.

— Мне его никто не даст.

— Тогда пишите, чего вам не дали, — сказал я. — Прямо в бумаге. Это тоже случай.

— Вы у меня сколько вычеркнули? — спросил он уже у площадки.

— Одну фразу.

— А писал я её с ноября.

— Знаю, — сказал я.

Он подумал над этим всю оставшуюся дорогу и на прощание сказал, что попробует.

Семнадцатого приехал старший инспектор.

Он приехал без предупреждения, к обеду, и сел в штабе за тот же стол. Шинель он не снял. Про сводку он уже знал — не от меня.

— Вывод сняли?

— Снял Сазонов.

— Сам?

— Сам. При исполнителях.

— Хорошо.

Он положил ладонь на стол и не двигал ею, пока говорил.

— Дальше.

Я начал докладывать по порядку: как строку сузили в части, что произошло в вылете тринадцатого и почему подписанное наблюдение оказалось на обороте рабочего листа. Про оборот он выслушал молча.

— Что у них с бланком?

— Заполняют по форме.

— А в замечаниях?

— «Замечаний нет».

— И вы не стали править.

— Я не имел права править их бланк.

— Правильно, — сказал он. — Дальше.

— Наблюдение легло на оборот рабочего листа.

— Подписано?

— Подписано. Автором.

— Фамилию я в бумаге увижу?

— Увидите на обороте.

— Пока сойдёт.

В дверь постучали, и вошёл Костин. Он был в шинели, застёгнутой не по погоде, и держал в руке лист, свёрнутый в трубку.

— Разрешите.

— Что у вас?

Костин развернул лист и положил его на стол, разгладив ладонью от середины к краям.

— Я посмотрел, откуда взято, — сказал он мне.

Это была копия. Переписана она была не им: почерк канцелярский, ровный, с наклоном. Вверху шла та самая строка, которую я списывал у Рябова.

А внизу, под чертой, мелким шрифтом стояла исходная оговорка.

Четыре слова наверху я прочитал сразу. Низ перечитал трижды.

Там было написано: «проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе». Ни одно из этих ограничений наверх не поднялось.

— Вы это где взяли? — спросил старший инспектор.

— Эта копия у меня давно, — сказал Костин. — Я такие вещи не выбрасываю.

— Читали?

— Читал. Только верх. Низ я прочитал вчера ночью.

Старший инспектор повернул лист к себе, посмотрел и вернул на середину стола.

— Кто наверху так написал?

Костин не ответил, потому что не знал.

— Я, — сказал я.

Переспрашивать никто не стал.

— Что вы сделали?

— Убрал оговорку. Оставил «проверено в строевой части». Так короче, и так проходило.

— Кто велел?

— Никто.

— Знали, что делаете?

— Знал.

— Зачем?

— С оговоркой вычеркнули бы весь пункт: спросили бы, при чём тут январь и четыре машины. Я оставил четыре слова, чтобы пункт прошёл дальше.

— И ушло?

— Ушло, — сказал я. — Это всё, чего я добился.

— Подписанный рабочий лист у вас с собой? — спросил старший инспектор.

— С собой.

— Отдавать будете?

— Нет.

— Правильно. Пусть остаётся за автором и лежит у вас.

Костин смотрел в стол. Он не был ни удивлён, ни доволен; он просто ждал, когда его отпустят, потому что своё он уже принёс.

— Идите, — сказал ему старший инспектор. — Копию оставьте.

— Она у меня одна.

— Останется у меня. Расписку хотите?

— Не хочу.

— Верну, когда станет не нужна.

— Не надо возвращать, — сказал Костин. — Мне она была нужна, чтобы прочитать низ. Я прочитал.

Он вышел, и дверь за ним прикрыли снаружи, потому что она сама не держалась.

Старший инспектор придвинул лист к себе, повернул его углом, посмотрел на нижние строчки ещё раз.

— Это одно, — сказал он.

— Что — одно?

— Одно место, где вы укоротили. — Он поднял глаза. — Я вас четвёртого января спросил, когда вы последний раз летали, и вы ответили. Я вас тогда ни о чём другом не спрашивал.

— Помню.

— Теперь спрашиваю. Полностью. Всё, что вы правили, сокращали и убирали, — на бумаге, с числами и с тем, что стояло до вас.

— Там не только это, — сказал я.

— Я догадался, — сказал он. — Поэтому и говорю: полностью.

— Сколько у меня времени?

— Мало.

Он взял копию, свернул её и убрал не в планшет, а во внутренний карман шинели, — так убирают то, что не собираются никому передавать через третьи руки.

— И вот что, Соколов. Вывод у Сазонова вы срезали правильно. Мерой вы пользоваться умеете.

— Умею.

— Значит, приложите её к себе. Она у вас та же самая.

— А если по ней выйдет плохо?

— Значит, выйдет плохо. Другой меры я вам не дам.

Он застегнул шинель снизу вверх, через одну петлю. Это я у него уже видел — в комнате с сырыми дровами, четвёртого числа.

— Сазонову скажите, чтоб не бросал, — прибавил он в дверях. — Знаменатель у него когда-нибудь будет.

— Скажу.

Он вышел во двор, и я вышел следом.

На дворе опять текло. К вечеру должно было схватиться.

К двадцать шестому полк уже перебазировался. Машины пришли по воздуху, я — на попутной; приехал на сутки позже лётного эшелона, когда землянки уже топились, а на новом месте уже знали, где мягко.

Стояли теперь под Белой Церковью, в стороне от дорог, на поле, у которого не было названия ни у кого, кроме тех, кто на нём сидел. Оно было ровнее прежнего и хуже прежнего: ровнее — потому что его выбирали, хуже — потому что открыто и с одной стороны в мгле.

Землянки заняли чужие — вырытые до нас и брошенные, — и первые сутки выгребали из них воду и чинили накат. К вечеру топили уже все, и по всему полю над снегом стояли низкие дымы, которые не поднимались, а расползались.

— Тут до нас кто стоял? — спросил кто-то.

— Никто.

— А ямы чьи?

— Ямы ничьи. Ямы тут были всегда.

— Так не бывает.

— Тут бывает.

Костина я нашёл утром двадцать шестого, у машины, которую он с людьми ставил на стоянку.

— А та? — спросил я.

— Какая?

— Восьмого которая.

— Та осталась.

— Где?

— На старой площадке, — сказал Костин. — С места поломки её перетащили к краю. Сюда увезут, когда будет чем. Мне сказали: не твоя забота. Я записал, что не моя.

— А взамен дадут?

— Дадут. Когда-нибудь. — Он посмотрел на пустое место в ряду, где по счёту должна была стоять машина, и больше туда не смотрел.

Мгла держалась третий день. Она не была туманом и не была облаком; она стояла над снегом слоем, съедала горизонт и оставляла солнце — низкое, белое, без краёв.

— Красиво, — сказал кто-то у капониров.

— Красиво, — сказал Костин. — Летать в этом.

— А что в ней такого? — спросил кто-то из молодых.

— В ней ничего не видно. Больше в ней ничего и нет.

Позже утром ко мне подошёл Рябов и спросил, много ли я записал за неделю. Я сказал: мало. Он сказал: и я мало, — и ушёл.

Перед обедом он позвал меня к своей машине. Не позвал — посмотрел так, что я подошёл сам.

— Товарищ капитан. Вы про строку тогда сказали, что в ней нет условий.

— Сказал.

— Я себе одно написал.

Он вынул из планшета лист. Лист был обыкновенный, разлинованный не по-книжному, а от руки, и написано на нём было крупно, чтобы читалось при коптилке.

Я прочитал.

'На этой площадке, при мгле и низком солнце, ведомый может потерять ведущего раньше, чем ведущий выходит из боя.

До следующего перебазирования и только здесь: перед вылетом назначать, кто принимает группу при потере зрительного контакта.

Записал ст. лейтенант Рябов А. Я., 26 января 1944 г.'

— Ну как? — спросил он.

Я перечитал ещё раз, медленно, и сначала не нашёл, что сказать, — потому что говорить было нечего.

— Тут есть автор, — сказал я.

— Есть.

— И срок.

— «До следующего перебазирования».

— И предел.

— «Только здесь». — Он забрал лист обратно. — Я не для вас писал.

— Я знаю.

— Я для себя писал. Чтобы завтра кто-нибудь не начал этим махать над другим полем.

— Когда заметили?

— Позавчера. Ходили парой. Я его на развороте потерял, а он меня видел ещё секунд десять. Потом и он потерял.

— И что?

— И ничего. Разошлись, потом сошлись. — Он посмотрел на поле. — А если бы не сошлись?

Мы пошли к землянке командира вдвоём, и по дороге Рябов молчал так, как молчат перед тем, как что-то попросить и не попросить.

Командир прочитал стоя, потом сел и прочитал ещё раз.

— Кто назначает?

— Я. Перед вылетом. Голосом и в листе.

— А если назначенного собьют?

— Тогда следующий. Их надо называть двоих.

— Это ты сейчас придумал?

— Сейчас, — сказал Рябов. — Пишите двоих.

— А назначишь такого, которого не слушают?

— Тогда его и без назначения не послушают. Назначение тут ни при чём.

— А если он не примет?

— Примет. Он вслух скажет, что принимает, при всех, до вылета. После этого не принять — стыдно.

— На стыде далеко не уедешь.

— На стыде один вылет и держится, — сказал Рябов.

Командир посмотрел на меня.

— А вы что скажете?

— Я смотрю, — сказал я.

— Вы инспектор.

— Я наблюдаю и докладываю. Приказывать вам я не могу и не буду.

— Удобно устроились.

— Неудобно, — сказал я. — Но так написано.

Он не стал спорить. Он взял карандаш и на левом поле листа написал, что проверку разрешает — пока полк стоит на этой площадке.

— Пробуйте, — сказал он Рябову. — Пока стоим здесь.

Рябов вышел первым. Командир задержал меня в дверях.

— Товарищ капитан. Если из этого выйдет плохо, отвечать буду я.

— Знаю.

— Вот и запишите, что знаете.

— Запишу, — сказал я. И записал в тот же вечер, теми же словами.

Двадцать седьмого мгла села ещё ниже, и не летали до трёх, а после трёх летали в одну сторону и сразу возвращались.

В землянке чинили, штопали, спали и говорили.

— Расскажи про старшину.

— Я вчера рассказывал.

— Вчера ты не досказал.

— Вчера вы уснули.

— Мы уснули на середине. Досказывай с середины.

Он досказал с середины, и вышло смешнее, чем если бы с начала: начала уже никто не помнил, и каждый достроил себе своё.

Вечером в землянке говорили, что на юге началось.

— Кто сказал?

— Никто не сказал. По задачам видно.

— По каким задачам?

— По тем, которых вчера не было.

Больше об этом не говорили, потому что говорить было нечего: то, что началось, было далеко и не про нас, а к утру могло оказаться и про нас.

Двадцать восьмого поставили задачу с рассветом.

Ставили коротко: район, время, высота нижняя и верхняя. Отдельно — что делать, если участок закроет.

— Закроет — домой. Дырку не искать. Повторите.

Повторили.

— Ещё раз.

Повторили ещё раз.

Рябов назвал двоих. Он назвал их вслух, при всех, перед строем у машин, и потом ещё раз, когда садились: кто принимает группу первым, кто вторым.

— Понял?

— Понял.

— Скажи вслух.

— Принимаю группу при потере контакта.

— А ты?

— После него.

Взлетали в половине девятого.

В землянку к приёмнику я не пошёл. Прошлый раз мне там ясно объяснили, что я лишний, и объяснили правильно.

Я остался на старте.

На старте было хуже, чем в землянке: в землянке хоть что-то слышно, а здесь только смотри. Но смотреть я умел лучше, чем слушать, и решил, что это не самообман.

Стартовый наряд работал: подтащили колодки, кто-то тянул шланг и матерился, потому что шланг за ночь стал деревянным. Дежурный по старту стоял с флажками и смотрел вверх, хотя смотреть было некуда.

Мгла сожрала их на второй минуте. Сначала пропали машины. Потом пропал звук.

Стало тихо, как бывает только на аэродроме, с которого только что ушли.

Дежурный написал мелом время взлёта на фанерке и стёр рукавом то, что стояло там со вчера.

— Как думаете, найдут? — спросил кто-то из наряда.

— Что найдут?

— Ну… участок.

— Найдут. Не найдут — вернутся.

— А если не вернутся?

— Тогда и поговорим.

— Долго им? — спросил я.

— По времени — сорок минут.

— А по погоде?

— А по погоде как выйдет.

Из землянки выскочил радист без шинели, добежал до дежурного, что-то сказал и убежал обратно.

— Что?

— Часть группы потеряла контакт, — сказал дежурный.

— Кто ведёт?

— Не знаю.

Я пошёл к землянке и на полдороге остановился, потому что идти было незачем: там уже всё решалось без меня, и я знал ровно то, что мне скажут.

Постоял. Вернулся на старт.

Прошло минут пятнадцать. Шланг наконец отогрели, и тот, кто его отогревал, сел на ящик и сидел, не выпуская его из рук, будто шланг мог опять замёрзнуть от обиды.

— Вы бы в землянку шли, товарищ капитан, — сказал дежурный. — Тут стоять нечего.

— Тут и там нечего.

— Это верно, — согласился он и больше не предлагал.

Потом вышел командир — вышел сам, не послал никого — и остановился рядом.

— Приняли, — сказал он.

— Кто?

— Первый из названных. Голосом. Он сказал: «Принимаю», и они пошли за ним.

— Задача?

— Пока идут.

Он не ушёл. Он стоял со мной на старте, и это было единственное, что он мог сейчас делать.

Услышал я их раньше, чем увидел, и по звуку понял только, что идут они не одной кучей.

Они выходили из мглы по очереди, как из двери. Одна машина села чисто. Другую повело на пробеге. Ещё одна прошла над стартом высоко, дежурный поднял флажок и держал его, пока она не встала на круг и не зашла заново. Пока она кружила, из мглы вышли остальные — без строя, каждая сама.

Замыкающая шла низко и с недолётом. Села.

Кто-то из наряда побежал считать, не дожидаясь команды, и его не остановили.

Считали на земле. Все были.

Задачу выполнили не всю: до дальней границы участка не дошли, потому что во мгле потеряли не только друг друга, но и дальний ориентир, а на догадке туда никто не полез.

— Половину сделали, — сказал Рябов, вылезая. — Вторую половину я не полез делать.

— Правильно, — сказал командир.

— А если бы полезли?

— Если бы полезли, докладывал бы вам не я, — сказал Рябов. — Или не сегодня.

Командир на это ничего не ответил.

Никто не радовался. Кто-то сел прямо на снег, кто-то закурил у машины, чего делать было нельзя, и ему сказали, и он отошёл на три шага и закурил там.

Разбирали в землянке, когда стемнело.

Народу набилось столько, что сидели на нарах и на полу, а тот, кто говорил, стоял у стола и держался за него рукой.

Разбор был короткий и весь про одно: в какую минуту потеряли контакт, кто и что сказал, как приняли и что делали дальше. Тот, кто принял группу, рассказывал не гладко, дважды сбился и один раз честно сказал, что не помнит, ответил ли ему второй.

— Не помнишь — так и запиши, — сказал Рябов.

— А если спросят?

— Скажешь: не помню. Врать станешь — тебя поймают на третьем вопросе.

— А почему на третьем?

— Потому что на первых двух ты ещё помнишь, что наврал.

Засмеялись — коротко, и сразу перестали, потому что смешно было только наполовину.

— Дальше. Ты когда сказал «принимаю»?

— Как понял, что его нет.

— А понял когда?

— Когда во второй раз не увидел на месте.

— Не в первый?

— В первый я подумал, что это я не туда смотрю.

— Вот это и запиши, — сказал Рябов. — Про первый раз. Это самое важное, что ты сегодня сказал.

Молодой, который тринадцатого первым назвал минуту потери ведущего, сидел у печки и за весь разбор не сказал ни слова. Его сегодня не назначали, и он не спросил почему. Я тоже не спросил.

— Второй из названных нужен был?

— Не понадобился.

— И хорошо.

— Хорошо, — сказал Рябов. — Называть всё равно буду обоих.

Потом достали лист.

Рябов положил его на стол и придвинул ко мне.

— Пишите.

— Что?

— То, что вы про это думаете. Вы же за этим приехали.

Я взял карандаш и написал под его строками — не сбоку, а именно под, как пишут под чужим текстом, а не рядом с ним.

Я написал, что двадцать восьмого января на этой площадке местное условие, записанное старшим лейтенантом Рябовым, оказалось точнее общего указания; что общее указание не содержит условий видимости этой площадки; и что здесь, до следующего перебазирования, следует пользоваться местным условием, а не общим.

Потом поставил число и расписался.

Рябов прочитал стоя.

Он читал долго, хотя текста было мало; взгляд несколько раз возвращался к моей подписи.

— Это вы кому пишете? — спросил он.

— В управление. Этот лист останется у вас; свои строки я перепишу в доклад.

— И они прочтут?

— Не знаю.

— А если не прочтут?

— Тогда доклад прочтёт тот, кому я отдам его в руки.

— А такой есть?

— Есть один.

— А подпись чья наверху?

— Ваша.

— А ваша?

— Внизу.

Он положил лист и сел напротив.

Коптилка стояла на ящике и горела ровно, потому что дверь держали закрытой; в землянке пахло мокрым сукном, махоркой и той сыростью, которая идёт от свежей земли и не выветривается ничем; на нарах сохло чьё-то бельё, и от него шёл пар, и этот пар был единственным, что в землянке двигалось.

В землянке было полно народу, и никто не вышел, и все делали вид, что заняты своим, и никто не был занят своим.

— Товарищ капитан, — сказал Рябов. — Я вам один вопрос задам. Не по службе.

— Задавайте.

— Вы у Сазонова вывод срезали за то, что у него не было знаменателя. Вы мне десять дней объясняли, что в бумаге должны стоять условия. — Он говорил ровно, без нажима, глядя не на меня, а на лист. — А сами тогда условия оттуда убрали. Почему с нас — так, а с себя — иначе?

Я мог не отвечать.

Ответ уже лежал на столе, под его строками, с моим числом и моей подписью, и любой в этой землянке мог его прочитать. Мне оставалось только промолчать, и меня бы поняли правильно.

— Потому что мне тогда было важнее, чтобы прошло, чем чтобы было верно, — сказал я. — Я знал, что с оговоркой вычеркнут весь пункт, и убрал её сам. А новый предел пришлось почти через два года ставить вам — уже здесь и за свой счёт.

Он поднял глаза.

— Это всё?

— Это всё.

— Зря вы вслух, — сказал Рябов. — Я уже прочитал.

У печки кто-то шевельнулся и опять затих. Слышали все. Переспрашивать не стал никто, и это было хуже, чем если бы переспросили.

Он взял лист, подул на него, хотя карандаш не течёт, свернул и убрал в планшет. Потом встал.

— Идёмте, что ли. Ужин остынет.

Мы вышли. Ели поздно, все вместе, и разговаривали про шланг, который отогревали полдня, и про то, что мгла к ночи вроде садится.

Ветер к ночи зашёл с другой стороны, и стало слышно дорогу.

Никитина сбили шестого июля. Восьмого его увезли — нога и кисть. С тех пор я знал про него ровно столько же, сколько знал девятого июля, и к февралю это перестало быть просто незнанием и стало отдельным делом, которое я таскал с собой, как таскают в кармане ключ от двери, которой больше нет.

В декабре я уже смотрел там, где мне смотреть было можно. Его там не было. Это ничего не значило: в тех списках его и не должно было быть.

Десятого февраля меня привезли на пункт, который стоял в стороне от города, потому что города ещё не было — то есть он был, но не наш.

Пункт стоял в двух хатах и сарае. В сарае держали имущество, в хатах работали. Снаружи всё выглядело беспорядочно: во дворе стояли машины, у машин ждали люди, и каждый второй ждал не того, за чем приехал.

Во дворе ждали давно. Женщина в платке поверх шапки стояла у крыльца и никого не спрашивала — просто стояла лицом к двери. Ей дважды сказали, что не здесь. Она кивала и оставалась.

Я нашёл, кого искал, во второй хате. Он сидел за столом у окна, и стол был завален так, что бумаги лежали двумя слоями: нижний, который уже не разбирали, и верхний, который ещё разбирали.

— Капитан Соколов. Инспектор по технике пилотирования, управление армии.

— Слушаю.

— Мне нужно посмотреть строевые списки. Не ваши. Одной части, за июль сорок третьего и дальше.

Он поднял голову. Он был немолодой, с воспалёнными веками, и говорил тихо — не из вежливости, а потому, что громко ему было тяжело.

— Зачем?

— Ищу человека.

— Своего?

— Не моего. Служили вместе.

— Он живой?

— Не знаю.

Он посмотрел на меня и потёр глаз ребром ладони.

— Не дам, — сказал он.

— Я понимаю.

— Это вы так говорите. Все говорят «понимаю» и стоят дальше. — Он отодвинул верхний слой бумаг, чтобы освободить себе локоть. — Списки чужой части я вам не покажу, потому что они не мои и не ваши. Я их не имею права давать даже вам, даже если вы придёте с бумагой от вашего управления. Ваше управление к той части отношения не имеет.

— А кто имеет?

— Тот, кто её ведёт.

— А если человек из неё выбыл?

— Тогда он уже не в списке. Он в другом месте.

— В каком?

— Вот это и есть ваш вопрос, — сказал он. — А вы мне задали не его.

Я постоял.

— Извините, — сказал я. — Я плохо спросил.

Он в первый раз посмотрел с интересом.

— Раненый?

— Восьмого июля увезли. Перелом ноги и ожог кисти.

— Тогда вам не сюда. Вам туда, где его лечили. И не самому.

— А как?

— По этому человеку — через того, кому положено спрашивать. Отдельным запросом: фамилия, год рождения, число выбытия, ранение и часть — та, из которой выбыл, а не та, в которой вы служите.

— И ответят?

— Может, ответят. Может, не ответят. Может, ответят через два месяца, что данных нет, — и это тоже будет ответ.

Он подтянул к себе верхний слой обратно.

— Вы не думайте, что я вам дверь закрываю, — сказал он. — Я вам показываю, в какую стучать. В эту не надо: тут вам никто не откроет, и правильно сделает.

— А если бы открыли?

— Тогда бы вы завтра пришли ещё раз, и не вы, а кто-нибудь другой, и не за товарищем, а за чем-нибудь похуже. — Он пожал плечами. — Их же не по одному ищут.

— Сколько таких к вам за день?

— Вы сегодня четвёртый.

— И всем отказываете?

— Всем. Двоим ещё и объяснил, куда идти.

— А почему не всем?

— Потому что не все слушают, — сказал он. — Вы дослушали. Это редко.

Я вышел во двор. Во дворе всё так же стояли машины и ждали люди. Один спросил у меня, не знаю ли я, где принимают по вещевому. Я не знал.

Одиннадцатого Шепетовку взяли.

Об этом сказали утром, и сказали буднично, как говорят о том, что было решено накануне: взяли, входим, к обеду перевезут часть хозяйства.

К обеду и перевезли. Дорога в город шла между разбитой техникой — не нашей и нашей, — и техника стояла так, как её оставили, без всякого порядка, а между ней уже ходили люди с лопатами.

В городе было пусто и людно разом: улицы стояли пустые, а во дворах были люди. У колонки собралась очередь с вёдрами. На одной стене мелом написали, чей теперь дом, и почерк был не здешний.

Тех, кого перевезли от управления вместе с нами, разместили в двух уцелевших домах и в третьем, у которого уцелел первый этаж.

Полевой медицинской службе отвели школу. В школе было тепло. Запах там был такой, что потом держался весь день и не выветривался ни на улице, ни за едой.

Старшего инспектора я нашёл к вечеру. Он стоял в коридоре и подписывал что-то на подоконнике.

— Соколов.

— Я вас искал.

— Я знаю. Идёмте.

Мы вошли в комнату, где было холодно и пахло извёсткой. Он сел, я сел.

— Объяснение написали?

— Написал одно.

— Одно из скольких?

— Из трёх.

— Ясно.

Он не стал спрашивать про остальные два. Он положил мою бумагу перед собой и разгладил её.

— Дальше. Что у вас за поиск?

Я рассказал: Никитин, шестое июля, восьмое, нога, кисть, декабрь, отказ десятого.

— Отказали правильно, — сказал он.

— Знаю.

— Хорошо, что знаете. Дальше слушайте и не перебивайте.

Он взял чистый лист.

— Это два разных дела. Первое — где ваш человек. Второе — что у вас в бумагах. Они не пересекаются, и вы их не будете смешивать. Как только вы их смешаете, вам закроют оба.

— Понял.

— Не поняли, но записали.

Он писал и говорил одновременно, и это у него выходило.

— По первому. В этом случае через медицинскую службу пойдёт отдельный запрос: фамилия, год рождения, часть, из которой выбыл, число выбытия, характер ранения. Никаких «прошу разыскать боевого товарища». Никаких «по личной просьбе». Напишем только, что проверяем судьбу лётчика, выбывшего из названной части по ранению. Это предмет этого запроса — и не шире.

— А это правда?

— Это верно, — сказал он. — Правда бывает шире, чем нужно. Верно — ровно столько, сколько нужно.

Он дописал и повернул лист ко мне.

— Читайте. Если год рождения не помните — не выдумывайте, поставьте прочерк.

Я не помнил. Я поставил прочерк, и прочерк вышел кривой.

— Этот запрос подпишу я, — сказал он. — Не потому что не доверяю. От вашего имени здесь его не примут.

— Ясно.

— И ещё. Ответ придёт не вам. Ответ придёт сюда. Вам его покажут.

— А если не покажут?

— Покажут, — сказал он. — Я вам за это отвечаю.

Он сложил лист вдвое и посмотрел на меня.

— Теперь второе. Завтра вас вызовет человек. Не ко мне — к себе.

— Кто?

— Майор. Из СМЕРШ. Фамилия Ратников.

Я ничего не сказал.

— Не по вашему объяснению, — прибавил он. — Точнее, не только. Материалы по вам заведены ещё в сорок первом. Их вёл Веселов, тогда в полковой военной контрразведке. Теперь их передают Ратникову.

— Кому передают?

— Ему.

— Зачем сейчас?

— Затем, что бумаги не лежат вечно. Их или закрывают, или передают. — Он встал. — Отвечайте на вопросы, которые он задаст. На которые не задаст — не отвечайте.

— А если задаст такой, что лучше бы я сам?

— Тогда сами, — сказал старший инспектор. — Но не раньше, чем он спросит по предмету.

Запрос он подписал при мне и отдал мне же — отнести.

Отнёс я его вечером, в школу. Куда нести, было написано мелом на двери, косо и крупно. Приняли молча, поставили штамп и сказали, что ответ пойдёт по адресу отправителя.

— Долго?

— Как когда.

Больше я не спрашивал: тот, кто принимал, уже смотрел мимо меня, на следующего, а следующих было много и они стояли не за этим.

Двенадцатого меня позвали к десяти.

Ратников работал в комнате с окном, забитым фанерой, и потому при лампе. Лампа была керосиновая, с закопчённым верхом стекла, и от неё на потолке стоял ровный круг.

Он был лет под сорок. Встал, поздоровался за руку, показал на стул. Пока я садился, он раздвинул две стопки по датам и оставил между ними пустое место.

— Ратников. Алексей Сергеевич.

— Соколов.

— Садитесь. Курить не буду, у вас глаза красные.

— Не от дыма.

— Тем более.

На столе у него лежал перечень — не бумаги, а именно перечень: список того, что́ ему передали, на двух листах, с номерами по порядку.

— Начну с главного, чтобы вы не сидели и не гадали, — сказал он. — В сорок первом Веселов проверял по вам версию, которую сам же тогда снял. Я её не возобновляю. Мне это незачем, и оснований у меня нет.

— Спасибо.

— Не за что. Это не одолжение, это факт.

Он повернул перечень к себе.

— Меня интересует другое, и я вам скажу что. Человек в двадцать два года пишет и правит методические вещи так, как их пишет человек, который двадцать лет этим занимался. Мне не важно, хорошо это или плохо. Мне важно — откуда.

Я молчал.

— Вы понимаете вопрос?

— Понимаю.

— Он не обвинение. Он вопрос о происхождении. У бумаги бывает происхождение, как у всякой вещи.

— У меня к вам будет встречное, — сказал я. — Можно?

— Спрашивайте.

— Вы это откроете официально?

— Уже открыл, — сказал Ратников. — Сегодня утром. Вы у меня проходите по предмету «происхождение материалов», и ни по какому другому.

Тогда я сказал сам.

Я рассказал про апрель сорок второго: про источник, у которого внизу мелким шрифтом стояли условия, и про четыре слова наверху, которые я оставил вместо них. Кто это сделал. Зачем. Потом — про площадку восьмого января: там этот общий текст был в ходу, машина получила поломку на земле, но причина поломки не установлена и связывать одно с другим я не вправе.

Ратников слушал и не записывал. Записывать он начал в середине и записал немного.

— Это вы мне зачем сейчас говорите? — спросил он, когда я кончил.

— Чтобы вы не тратили на это время.

— Время я всё равно потрачу. Проверять я обязан и то, в чём признаются. Особенно то, в чём признаются.

— Я знаю.

— Ещё что-нибудь такое есть?

Я подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответить честно.

— Есть.

— Сколько?

— Два.

— Скажете?

— Скажу. Не сегодня.

Он не стал давить. Он написал у себя два слова и подчеркнул одно.

— Хорошо. Не сегодня.

Потом он придвинул перечень и стал сверять его с тем, что стояло у него в углу стола: четыре пачки, перевязанные бечёвкой, и одна папка отдельно.

— Материалы чьи?

— Ваши.

— Я про то, кто их собирал.

— Собирал Веселов. Он же версию и снял, — сказал Ратников. — К нему у меня вопросов нет. И у вас пусть не будет.

— Мне это передали позавчера, — сказал он. — Я половину ещё не читал. Читаю по описи.

Он вёл карандашом по строкам и вдруг остановился.

— Вот тут интересно.

— Что?

— Не вам. Мне. — Он перечитал строку, поднял глаза и снова вернулся к перечню. — В перечне числятся три наградных представления. Возвращённые.

— На кого?

— На вас.

Я не сразу понял, что он сказал.

— Возвращённые — это как?

— Это значит, что их писали, отправляли и они вернулись обратно. Все три.

— Когда?

— Числа стоят. Все три — сорок первого года.

— Почему вернулись?

— В перечне причин нет, — сказал Ратников. — В перечне вообще ничего нет, кроме того, что они есть и что они возвращены.

— А сами листы?

— Сами листы мне не передавали. Мне передали перечень и то, что в пачках. Их там нет.

— Вы их запросите?

— Я? Нет.

— Почему?

— Потому что мне они по моему предмету не нужны. Мой предмет — происхождение материалов. Наградное представление к происхождению материалов отношения не имеет. Если я начну тянуть всё, что мне интересно, я через месяц буду заниматься чем угодно, кроме дела.

Он положил карандаш.

— А вот вы запросить можете.

— Я?

— Вы. Отдельным запросом, только на эти три листа, с числами, которые я вам сейчас продиктую. Не «прошу выслать материалы по мне», а «прошу выслать такие-то три документа». Отдельно от всего остального. Я такой запрос приму и передам дальше.

— Примете?

— Приму, — сказал он. — Только не ждите быстро и не ждите обязательно.

Он продиктовал числа. Я записал их в тетрадь, на чистой странице, и ничего к ним не приписал, потому что приписывать было нечего.

— Товарищ майор. А вы сами как думаете, почему их вернули?

— Я не думаю, — сказал Ратников. — Я не знаю. Это разные вещи, и я стараюсь их не путать. Как и вы, когда пишете, что причина не установлена.

Он прочитал моё удивление и объяснил без всякого удовольствия:

— Ваш доклад за январь я прочитал вчера. Он у вас скучный. Это хорошо.

— Скучный — это как?

— Это когда написано, что видели, и не написано, что об этом думают.

— И такие вы читаете?

— Такие — первыми. Остальные потом, и с карандашом.

Запрос я написал при нём, в двух строчках, и он его взял, прочитал и положил в отдельное место — не к пачкам.

— Идите, — сказал он. — И вот что, капитан. Тех двух вещей, которые вы отложили, я ждать буду. Не торопитесь, но и не тяните так, чтобы я узнал их сам.

— Не буду.

— Вот и хорошо.

— Я у вас надолго?

— Пока не кончится предмет.

— А когда он кончится?

— Когда установлю происхождение материалов, — сказал Ратников.

Я вышел на улицу. Было светло, и от снега резало глаза после лампы.

На площади разбирали завал. Работали медленно и почти не переговариваясь, потому что под завалом что-то было и никто не хотел торопиться.

Я постоял и пошёл искать, где переночевать.

Четвёртого марта пошли вперёд, и с этого дня всё стало считаться двумя расстояниями: сколько километров прошёл передний край и сколько прошли мы.

Мы отставали.

Отставали и ответы: ни по Никитину, ни по трём наградным листам ничего не пришло. Ратников ждал ещё два объяснения; я их не написал.

Объявили коротко, и объявлять было почти нечего: с ночи стало слышно на западе, а к утру сказали собираться. Никто не удивился. Удивляются, когда не готовились; тут готовились все и давно, каждый по своей части и в своём углу.

Наземная команда вышла ночью, и я вышел с ней. Летать мне было не на чем; смотреть я приехал в том числе и на это. Шли двумя колоннами: машины и то, что машины тащили. К утру половину прицепов волокли по дороге.

Мартовская грязь сверху оттаяла, снизу держала мороз, и колесо шло по ней до тех пор, пока не находило край мёрзлого и не садилось.

— Шесть километров с полуночи, — сказал шофёр на рассвете.

— Много?

— Как считать. Пехота за ночь сделала двадцать.

Днём пятого мы стояли час у самого простого места: ручей, которого на карте не было, разлился поперёк дороги и разлился неглубоко. Через него прошли все, кроме одной машины, и потом эту одну вытаскивали столько же, сколько шли до ручья.

— Она тяжелее?

— Она такая же.

— А почему тогда?

— Потому что она пошла второй по чужой колее, — сказал шофёр. — Первый идёт по целому. Второй идёт по разбитому. Пятый уже плывёт.

Я это записал. Ничего нового в этом не было, и записывать было нечего, но я записал.

К передней площадке вышли к вечеру пятого. Площадку выбрали и начали катать ещё до нас: там уже работали, и работали много.

Поле было длинное, с уклоном к одному краю, и с этого края стояла вода. Её отводили канавой, и канава набиралась быстрее, чем её копали.

Её катали весь день пятого и всю ночь на шестое. Работали батальонные, работали шофёры, работали те, кому по должности копать не полагалось, и никто про это не сказал ни слова.

— Слышь, — сказал кто-то у канавы. — Мы её катаем, а завтра опять вперёд?

— Опять.

— Так зачем катаем?

— Чтоб завтра было откуда.

— Логично.

— Тут всё логично, — сказал третий, не разгибаясь. — Кроме бензина.

Смеялись мало, потому что смеяться с лопатой неудобно.

Полосу укатали к утру шестого.

К утру шестого не было ничего другого.

Не было горючего: бензин стоял где-то позади, на дороге, вместе с той самой стоянкой, которую я видел в январе и которая с тех пор, кажется, только меняла место. Не было связи: приёмник привезли, а питание к нему — нет. Не было ремонта: летучку ещё вытаскивали в двенадцати километрах. Позже выяснилось, что на это ушло двое суток.

Была полоса. Полоса была хорошая.

Костин пришёл пешком, последним, с ящиком на плече. Он шёл от дороги через поле по прямой, потому что по дороге было дальше, и дошёл в грязи по колено.

— Смешно, — сказал он.

— Что смешно?

— Что мы всегда успеваем сделать то, что делается лопатой.

Он поставил ящик и сел на него.

— А то, что везут, никогда не успевает.

— И что с этим делать?

— Полосу исправишь лопатой. Бензин и летучку лопатой не подтянешь.

— А если знать заранее?

— Тогда не поставишь задачу раньше бензина и летучки, — сказал Костин. — Только про задачу решают не у машины.

Он сказал это без обиды. Он вообще редко обижался: обижаться ему было некогда.

Машины перелетели седьмого утром — быстро, потому что перелетать было близко.

Их посадили, откатили под маскировку и оставили стоять. Заправлять было нечем.

К обеду привезли бочку. Одну.

— Это шутка? — спросил кто-то.

— Это бочка, — сказал старшина, который её привёз. — Остальные там же, где были. Я взял, что смог поднять.

Задачу на восьмое поставили с вечера. Задача была небольшая и по времени короткая, и под неё как раз хватало того, что привезли.

Утром восьмого Костин обошёл машины и у одной остановился.

Я стоял в стороне и видел всё, но не слышал, о чём он говорил с техником. Потом он отошёл и пошёл к командиру.

— Эту не выпущу.

— Причина?

Костин назвал то, что увидел, и отдельно сказал, чего ещё не установил.

— Точно?

— Не точно. Я не могу сказать, что она развалится. Я могу сказать, что не подпишу.

Командир посмотрел на поле, потом на часы, потом опять на поле.

— Без неё в срок не уложимся.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что мы её тогда не выполним в срок?

— Понимаю.

— И всё равно не подпишешь.

— И всё равно.

Командир не отошёл.

— Костин. Мне она нужна на два часа.

— Я знаю, на сколько.

— Два часа.

— Хоть на двадцать минут.

Командир отвернулся и больше не просил. Молчал он тяжело, и было видно, что машина ему нужна.

Потом он повернулся ко мне.

— Товарищ капитан, вы у нас проверяющий. Скажите ему.

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что это не моё решение и я его не имею права отменить. Даже если бы оно мне не нравилось.

— А оно вам не нравится?

— Оно мне нравится, — сказал я. — Но это ничего не меняет.

Командир помолчал.

— Ну и хорошо, — сказал он.

Он взял свою рабочую тетрадь, открыл на чистом и написал в ней сам, при нас: что техник-лейтенант Костин отказался подписать выпуск такой-то машины, что отказ принимается, что задача переносится, и число. Потом поставил подпись и подвинул тетрадь Костину.

— Распишись, что отказал.

— Есть.

— И не бегай ко мне завтра с этой же машиной, если сам не поверишь.

— Не побегу.

Техник этой машины подошёл ко мне после, сам.

— Я бы её выпустил, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я её знаю дольше всех.

— А он?

— А он подписывает.

— И что из этого?

— И ничего, — сказал техник. — Я бы выпустил. А подписывать не мне. Так и должно быть.

Он постоял и добавил:

— Только вы ему не говорите, что я бы выпустил.

— Не скажу.

Задачу перенесли на девятое. На следующий день её пришлось делить надвое, и вторую половину так и не сделали.

Никто не сказал ни слова про то, что мы её не сделали. Это было хуже, чем если бы сказали.

Но до этого, восьмого во второй половине дня, на нашу полосу села чужая группа.

Они шли не к нам. Они меняли площадку — свою переднюю на другую, ещё более переднюю. Как выяснилось на вечернем разборе, короткий маршрут выбрали, чтобы беречь остаток горючего.

Я стоял на старте, когда они появились.

Дежурный услышал их первым и сказал: «Не наши». Потом поправился: «Наши, но не наши».

Появились они плохо.

Они шли вразброс. С земли было видно только, что строя уже нет. Над полем стояла низкая муть, до высоты дыма от костра.

Первый прошёл над полосой и ушёл вправо, за лес.

Второй сел с ходу и почти без выравнивания.

Третий сел за ним и едва не наехал.

— Куда он лезет…

— Он не лезет. Он садится.

— Он садится на того.

Кто-то побежал по краю полосы, махая шапкой, и это было всё, чем ему могли помочь.

Дежурный по старту побежал с флажками наперерез четвёртому и не пустил его на полосу — просто не дал знака.

Четвёртый ушёл на второй круг, и его было слышно долго, потому что он ходил где-то за лесом и не выходил.

Дежурный ругался. Он ругался не на лётчиков, а на то, что у него нет ничего, кроме двух флажков, и что сказать им он ничего не может.

— У них приёмники есть? — спросил я.

— У кого-то есть.

— А у вас передатчик?

— А у меня фанерка и мел.

Первый вернулся из-за леса и сел, когда полосу освободили. Четвёртый всё не выходил. Минуты три его слышали за лесом, потом стало тихо.

Потом на дальнем краю, за канавой, в поле сел четвёртый.

Не на полосу. В поле.

Побежали туда все, кто был свободен, и я побежал тоже. Нога уходила по щиколотку.

Машина стояла в поле, задрав хвост. Через минуту вокруг неё выступила вода: под коркой оказалось мокро.

Лётчика вынимали втроём. Он был в сознании и ругался. Правая рука у него не работала, и лицо было в крови от рассечённой брови.

— Держи под спину.

— Держу.

— Не тяни за руку.

— Я не тяну.

— Тянешь.

Его вынесли и понесли, и он всю дорогу говорил, что дойдёт сам.

Пока несли, он несколько раз спросил, цела ли машина. Ему сказали, что цела. После этого он больше не спрашивал.

Своей санчасти у нас на площадке не было — она шла с тем же обозом, что и всё остальное. Нашёлся фельдшер из батальона, и он сделал то, что мог сделать фельдшер. Потом раненого увезли на попутной, в кузове, на соломе, и в ту же машину сели двое из его группы, чтобы держать.

Уехали к вечеру.

Собрались уже в темноте, в той землянке, где было теплее, — наши и один чужой, который остался.

Разбор вёл местный командир. Вёл при нас: чужому старшему завтра надо было докладывать своему командиру, которого здесь не было.

— Кто вёл?

— Я, — сказал чужой старший.

— Когда рассыпались?

— На третьей минуте после отрыва.

— Почему?

— Потому что я их не видел.

— А они тебя?

— Кто как.

Чужой старший говорил ровно, несколько раз возвращаясь к третьей минуте, но места, где всё началось, не назвал.

— У вас в группе назначали, кто принимает, если контакт потерян? — спросил местный командир.

Чужой старший поднял голову.

— Нет.

— А почему?

— Потому что у нас так не делают. У нас как написано.

— А написано что?

— Что порядок проверен.

В землянке стало тихо тем особым образом, когда тишина относится не ко всем, а к одному человеку. Я в этот момент смотрел на свои руки, и это было единственное, что я мог сделать прилично.

Командир не стал продолжать. Он посмотрел на меня — коротко, один раз — и не сказал ничего.

— Товарищ капитан, — сказал чужой старший, — а вы что скажете?

Я мог сказать многое, и половина из этого была бы неправдой.

— Скажу три вещи, — сказал я. — Первое: у вас в группе есть привычка идти по общей строке и не ставить себе местного предела. Эта привычка есть, я её сейчас слышал, и я её запишу.

— Записывайте.

— Второе: сегодня вы рассыпались при смене площадки в низкой мути, и один человек сел вынужденно и ранен. Это тоже будет записано.

— А третье?

— Третье: из первого второе не следует.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Как не следует?

— Так. Я не знаю, почему вы рассыпались. Вы сами не знаете. Может, дело в мути. Может, в том, что вы шли на остатках и берегли горючее. Может, в разном опыте смены площадок. Может, в привычке. Мне нечем это установить.

— А зачем тогда писать про привычку?

— Затем, что она есть отдельно от сегодняшнего дня, — сказал я. — Она была до этой посадки и останется, если ничего не менять. Чинить её надо за её собственную цену. Что она сегодня кого-то уронила, никто не доказал.

Он подумал.

— Хитро, — сказал он наконец.

— Наоборот, — сказал Костин от печки. — Посадка есть. Вашей причины нет.

— Мне завтра докладывать, — сказал чужой старший. — Что писать?

— Что было.

— Меня спросят про причину.

— Напишете: не установлена.

— У меня такого не примут.

— Может, и не примут, — сказал я. — Тогда напишете второй раз то же самое.

— А если и второй раз не примут?

— Тогда третий.

Он посмотрел на меня и ответил не сразу.

— Вы это всерьёз?

— Я так и делаю, — сказал я. — Пока выходит плохо.

Чужой старший сказал, что запишет так, как я сказал, а там пусть решают.

— Запишите так, как считаете сами, — сказал я. — Иначе завтра вы будете защищать чужую бумагу.

Больше в тот вечер ничего не разбирали.

Потом все разошлись по своим углам, и в землянке стало слышно, как капает с наката: днём натаяло сверху, и теперь оно шло внутрь, находя себе дорогу между брёвнами.

Я лежал и слушал, как оно капает, и считал, сколько мест течёт. Насчитал четыре, потом одно перестало, потом началось пятое в другом углу. Счёт не сходился ни с чем и никому не был нужен; я бросил.

Командир подсел ко мне, когда почти все спали.

— Вы утром сказали, что не будете решать за меня.

— Сказал.

— А если бы Костин ошибся?

— Тогда бы он ошибся сам, и это было бы записано его рукой. Чинить пришлось бы его ошибку. А если бы я его отменил и ошибся сам, следующий отказ он уже сверял бы со мной.

— А он бы перестал?

— Не знаю. Но право уже было бы не только его.

Командир помолчал.

— Они же могли заранее назначить принимающего, — сказал он про чужих. — И никто не настоял.

— Никто.

— Почему?

— Потому что общий порядок уже был написан, а местного вопроса никто не задал. Костин за свой вопрос сразу заплатил перенесённой задачей. В чужой группе цену увидели позже.

— А потом?

— А потом уже поздно назначать принимающего. И всё равно нельзя говорить, что они рассыпались только из-за этого.

Он поднялся.

— Пойду посмотрю, не течёт ли у них.

Ночью полосу катали. Катали бревном на тросе, за трактором: первый проход шёл легко, второй тяжелее, на третьем трактор не дотянул и стал.

Его толкали до утра.

Двадцать второго марта я весь день собирал то, что должно было лечь на стол не мне: два обещанных Ратникову объяснения и всё, что к ним относилось.

Это была странная работа. Я подбирал бумаги против себя, раскладывал их по числам, переписывал начисто те, которые от воды разошлись по сгибам, и на середине дня поймал себя на том, что делаю это хорошо — так же хорошо, как делал бы любую другую.

Хорошо было нельзя.

Полевой штаб в марте переезжал дважды, и бумаги от переездов пострадали больше, чем от чего бы то ни было: их возили в ящиках, ящики стояли в кузовах, кузова заливало сверху и снизу. Половину моих листов пришлось сушить у печки, придавив кирпичом, и на двух чернила разошлись так, что читалось через раз.

— Что переписываете? — спросил писарь, проходя мимо.

— Своё.

— Начисто?

— Начисто.

— Это правильно, — сказал он. — Начисто всегда виднее.

Он ушёл довольный тем, что дал совет, и не узнав, чего именно он мне пожелал.

За окном весь день ходили машины. Наступление шло, штаб жил приездами и отъездами, и никто за весь день не подошёл к моему столу и не спросил, что у меня там за стопка. В этом не было ни презрения, ни внимания: у всех было своё, и своего хватало.

К вечеру я собрал всё в одну стопку, перевязал бечёвкой и отнёс старшему инспектору. Он сидел в комнате с чужой мебелью — стол был канцелярский, а стулья венские, и оттого комната казалась чьей-то не до конца увезённой жизнью.

— Что это?

— Всё, что у меня есть по себе.

— Кладите.

Я положил стопку и убрал руки со стола.

— И вот ещё что, — сказал я. — Я к этому больше не притрагиваюсь.

Он поднял голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Я не буду ни собирать, ни переписывать, ни подбирать порядок. Я не буду решать, что сюда положить и что не класть. Сегодня я это делал, и делал хорошо, и это неправильно.

— Почему неправильно? Вы всё положили.

— Я всё положил. И я же выбирал, в каком порядке оно ляжет. Тот, кто выбирает порядок, уже половину сказал за читающего.

— Вы это сейчас придумали?

— Нет. В декабре. С ноябрьскими бумагами.

— Что делали?

— Выбирал порядок. Решал, что вниз, а что наверх.

Он подумал.

— Допустим.

— И второе. Там сейчас один случай. Апрельский, с источником. Его вы знаете.

— Знаю.

— Их три.

Он не отодвинул стопку и не придвинул её. Он просто положил на неё ладонь, как кладут на что-то, что может съехать.

— Говорите.

— Не сейчас. Я прошу включить два других в разбор. Официально, наравне с первым. Не как добавление, которое я приношу по доброте, а как предмет.

— Вы понимаете, что вас за них будут спрашивать?

— Понимаю.

— И что первое без них выглядело бы для вас легче?

— Понимаю.

— И что второе с третьим вам никто предъявить не может, потому что о них никто не знает?

— Ратников знает, что их два. Какие — не знает.

— Ратников знает, что вы обещали. Обещание — не предмет. — Старший инспектор постучал пальцем по стопке. — Вы кладёте ему в руки то, чего у него нет.

— Кладу.

— А зачем тогда?

Я сказал не сразу.

— Затем, что первый я признал, когда его принесли и положили передо мной. Это не признание. Это ответ.

Он посмотрел на меня без всякого одобрения. Одобрения я и не ждал.

— Хорошо. Дату назначу. Кого позвать?

— Ратникова.

— Ратников придёт по своей линии, его звать не надо. Ещё кого?

— Рябова.

— Он вам зачем?

— Он не мне. Он им.

Старший инспектор помолчал ровно столько, чтобы стало ясно: он сомневается.

— Я его вызову, — сказал он. — Но учтите: он вам будет неудобен.

— На это и рассчитываю.

— Плохо рассчитываете, — сказал он. — На неудобных не рассчитывают. Их получают.

— Когда?

— Двадцать пятого, в одиннадцать.

— Ехать далеко?

— Никуда не ехать. Здесь же, в этой комнате. — Он оглядел венские стулья. — Их даже выносить не придётся.

Двадцать пятого утром взяли Проскуров.

Об этом сказали при входе, между делом, как говорят о погоде: взяли, идём дальше. Кто-то в коридоре обрадовался вслух, кто-то попросил не орать, потому что за стеной работали.

Разбор назначили на одиннадцать.

Комната была та же, с венскими стульями. Стульев хватило на всех, и это было единственное удобство того дня.

Сели: старший инспектор за стол, Ратников сбоку, у окна, с чистым листом и без папки, Рябов у двери. Рябов приехал ночью и не спал, и это было видно.

Писарь сидел в углу и писал протокол.

— Начинайте, — сказал старший инспектор.

Я встал.

— Сидите. Тут не строй.

Я сел обратно.

— В апреле сорок второго года я составлял учебный материал перед передачей, — сказал я. — В нём стояло: «проверено в одном полку, на четырёх машинах, в январе». Я снял оговорку и оставил четыре слова: «проверено в строевой части». Сделал сам, никто мне не велел. Хотел, чтобы весь пункт не вычеркнули вместе с оговоркой.

— Это мы знаем, — сказал старший инспектор. — Дальше.

— Второе. С двадцать шестого по двадцать восьмое июля сорок третьего я смотрел три вылета в чужом полку. В левом развороте ведущий одновременно поворачивал и давал команду снижаться над участком своих батарей. Я увидел, как эти два действия развести, и не сказал.

— Кому не отдали?

— Ни ведущему, ни командиру полка.

— Почему?

— Хотел, чтобы они проверили свою строку, а не взяли готовую у приезжего. Тогда я подумал дословно: «Мою поправку они бы взяли. Свою — нет».

— Сколько ждали?

— До отъезда из того полка.

— А после отъезда?

— Двадцать девятого полк потерял одного. Двенадцатого августа старший инспектор сказал, что меня берут за то, что я не вмешался. Я сводку уже читал и его не поправил.

Ратников поднял голову. Он не спросил ничего, но записал.

— Что вы могли сказать?

— Две фразы: «в левом развороте высоту не менять; ниже — за дорогой».

— Чем это было подтверждено?

— Третьим вылетом и семью заполненными сутками журнала. С земли.

— И решили, что этого мало.

— Для готового решения — мало. Для наблюдения — достаточно.

— А неправильно что?

— Что из «мало для решения» я сделал «нечего и говорить». Мог назвать наблюдение и не отдавать им готовую строку.

Старший инспектор посмотрел на Ратникова. Ратников писал.

— Дальше, — сказал старший инспектор.

— Третье. В конце ноября я вычеркнул из чужого донесения одну строку. Она стояла от руки поверх машинописи. Графы для неё в форме не было.

— И всё?

— Нет. При ней не было числа, фамилии и номера машины. На следующий день человек из того же полка строку уже не повторил. Я понял, что убрал не лишнее место, а само наблюдение, и не восстановил.

— Дословно помните?

— Помню.

— Скажите.

— «В двух случаях ведомый доложил о потере ведущего раньше, чем тот вышел из боя».

— Без числа и фамилии.

— Без числа, фамилии и номера машины, — сказал я. — И всё равно это было наблюдение.

— В протокол, — сказал старший инспектор писарю. — Именно так, как он сказал. Ничего не добавляйте.

— Кто видел это донесение до вас? — спросил Ратников.

— Не знаю. Оно пришло не мне лично.

— А после вас?

— После меня оно ушло дальше уже без строки.

— Копия у вас оставалась?

— Нет.

— Жаль, — сказал Ратников. — Вам в первую очередь.

В комнате было слышно, как писарь ведёт перо. Он писал ровно и не спешил, и в этом было что-то успокаивающее, чего я не заслуживал.

— Теперь по последствиям, — сказал старший инспектор. — Что доказано?

— Доказано, что первое ушло в части и там применялось шире, чем следовало. Это я видел сам, в январе, и это записано.

— А второе?

— По второму доказано только то, что я молчал.

— И всё?

— Нет.

Я взял себя в руки, потому что дальше начиналось то, ради чего я и просил включить эти два случая.

— Двадцать девятого июля тот полк потерял одного, — сказал я. — В сводке стояло: «левый разворот со снижением». Строкой ниже: «огонь с земли». Слова «свои» там не было. Это та же связка действий, о которой я молчал.

— Вы утверждаете, что он погиб из-за вас?

— Нет, — сказал я. — Я утверждаю, что совпадает направление. Не причина. Направление.

— Разницу объясните.

— Я не знаю, приняли ли бы мои слова как рабочее решение. Применили ли бы их в том вылете — тоже не знаю. И знать, изменило ли бы это исход, мне неоткуда. Из того, что сводка повторяет тот же разворот, не следует, что моя реплика спасла бы человека. Причинность здесь не установлена и, по-моему, установлена быть не может.

— Тогда зачем вы про неё говорите?

— Затем, что молчал я двадцать седьмого, до сводки, а не после. И это установлено.

— Вы могли не знать, что так выйдет, — сказал старший инспектор.

— Мог, — сказал я. — Но я знал, что увидел: снижение началось в левом развороте над дорогой. Назвать наблюдение я мог без готового решения. Это разные вещи.

— Вы себе не оставляете ни одного выхода.

— Я их себе слишком долго оставлял, — сказал я. — Хватит.

Ратников заговорил снова.

— Капитан. Вы сейчас сказали две вещи, и я хочу, чтобы они в протоколе стояли врозь. — Он повернулся к писарю. — Первое: он молчал. Это факт, он его признаёт. Второе: связь между молчанием и потерей не установлена. Это тоже факт, и он на ней не настаивает. Не сливайте это в одну фразу, у вас потом не расцепишь.

— Есть, — сказал писарь.

— И припишите, что оговорку сделал я, а не он. Чтобы не думали, что его выгораживает собственный текст.

Старший инспектор кивнул.

— Рябов.

Рябов встал. Ему сказали сидеть, он всё равно остался стоять.

— Я скажу коротко, — сказал он. — Меня сюда привезли, я так понимаю, чтобы я тут кого-то простил.

— Никто вас об этом не просил, — сказал старший инспектор.

— Меня — нет. А сесть меня посадили напротив.

Он повернулся ко мне.

— Товарищ капитан. Вы всё сказали правильно. У вас всё сходится: где доказано, где не доказано, где наблюдение, где причина. Я так не умею и учиться не буду.

— Я не для этого говорил.

— Я знаю, для чего вы говорили. — Он помолчал. — Только вы вот что поймите. Я в январе писал своё условие ночью, при коптилке. Четыре раза переписал. Боялся, что за него мне будет. А ваши четыре слова лежали у нас с осени. Без места. Без срока. Мы по ним летали.

— Да.

— Не «да». Моё условие летом вы написать не могли. Оно наше, для нашей площадки. Но предел у вашей строки был, и его вы сняли. Мне жалко тех, кто летал по ней до января.

— Их я не назову, — сказал я. — Я не знаю, кто они.

— И я не знаю. В том и дело.

Он повернулся к столу.

— Спросить можно?

— Спрашивайте.

— Он у вас дальше работать будет?

— Будет.

— Тогда у меня всё.

— Это упрёк?

— Это вопрос, — сказал Рябов. — Мне с ним работать. Я хотел знать заранее, а не через месяц.

Он сел.

— Признание ваше я слышал, — сказал он в стол. — Оно точное. За точность спасибо. Но платой я его не считаю и считать не буду. Заплатили не вы.

Никто не стал возражать. Возразить было нечем.

Старший инспектор подождал, не скажет ли кто ещё, потом сложил перед собой руки.

— Решать буду я, — сказал он. — И решу сейчас, при вас, потому что если я это отложу, я решу мягче.

Он посмотрел на меня.

— Соколов. Право окончательной подписи под материалами я с вас временно снимаю. С сегодняшнего дня и до отдельного решения. Наблюдать, проверять, спрашивать и докладывать — можете. Подписывать то, что уходит дальше, — нет. Ваши бумаги будет подписывать другой, и он их будет читать, а не подмахивать.

— Есть.

— А подписывать кто будет?

— Пока я.

— Вы читать успеете?

— Не успею, — сказал он. — Буду успевать.

— И не думайте, что это наказание. Это ограничение. Наказание вам, если будет, будет не от меня и не сегодня.

— Понял.

— И вот ещё что. — Он в первый раз за день посмотрел в сторону, а не на человека. — Я это делаю не только из-за вас. Я себя тоже прикрываю. Вы у меня четвёртого января пошли на первое штатное задание, и я вас посылал с закрытыми глазами, зная про вас меньше, чем знаю сейчас. Так что тут половина моя.

— Это не половина, — сказал я.

— Не вам считать, — сказал он.

Писарь перестал писать и поднял голову.

— И это пишите, — сказал старший инспектор. — Слово в слово.

Писарь написал.

Ратников встал и подошёл к столу.

— Объяснения забираю по своему предмету, — сказал он. — Мне нужны апрельская замена, июльское молчание и ноябрьский вычерк: откуда взяты материалы и кто с ними работал. Морали в моей бумаге не будет. Вины — тоже, пока не докажу.

— А если докажете? — спросил я.

— Тогда напишу, что доказал. — Он посмотрел на меня без выражения. — И вам это скажу первым. Я не люблю, когда человек узнаёт о себе из чужих рук.

— Товарищ майор, — сказал Рябов. — А мне это чем грозит?

— Вам? Ничем.

— У меня его четыре слова в подшивке лежали. С осени.

— Эти четыре слова шли по нескольким частям, — сказал Ратников. — Мне нужен тот, кто поставил их вместо оговорки, а не те, кто по ним летал. Читателей в эту проверку я не включаю.

— А если бы я по ним кого-нибудь угробил?

— Тогда ваши действия разбирали бы отдельно, — сказал Ратников. — С происхождением строки это не смешивайте.

Он взял два листа — только те, что были нужны ему, — и не тронул остальное.

Разбор кончился в двенадцатом часу.

Рябов вышел первым и в дверях сказал, не оборачиваясь:

— Мне обратно к трём. Довезёте до развилки?

— Довезу.

— Ну и ладно.

Больше он в тот день со мной не разговаривал, и в машине мы молчали, и на развилке он вылез, хлопнул дверцей и пошёл, не попрощавшись, — как уходят от человека, с которым ещё не кончили.

Я вернулся в штаб к вечеру.

У крыльца грузили машину: ящики шли с земли на борт по цепочке, и в цепочке не хватало одного человека.

Я встал в разрыв и взялся за ящик с той стороны, где было некому.

Апрель я проездил без окончательной подписи.

Это оказалось не так страшно, как я думал в марте, и хуже, чем я думал в апреле. Не страшно — потому что смотреть и спрашивать мне никто не мешал. Хуже — потому что всё, что я привозил, ложилось под чужую руку, и чужая рука иногда читала, а иногда только читала первую страницу.

Один раз в апреле материал ушёл дальше с моей собственной опиской на второй странице. Она ничего не доказывала: подписавший мог прочитать и оставить как есть. Хуже было другое — я уже не мог узнать, что именно он прочёл и под чем поставил имя.

Первого мая меня вызвали в управление к восьми.

В коридоре кто-то сказал «с праздником», и его тут же поправили — не грубо, а как поправляют человека, который перепутал дверь.

Старший инспектор ждал в комнате, где я до сих пор не бывал. Комната была большая, с двумя окнами, и посередине стоял стол, а на столе лежала карта, накрытая двумя листами бумаги так, что открытой оставалась только часть.

Он не стал снимать листы.

Листы лежали неровно, и в щель между ними был виден кусок: изгиб реки и половина надписи. Я подвинул стул так, чтобы щель ушла за край. Старший инспектор это заметил и ничего не сказал, но дальше разговаривал со мной иначе, чем начал.

— Садитесь. Смотреть будете отсюда.

Я сел.

— Сегодня составляется план. Не мой и не ваш. К нему готовятся, и готовятся быстро.

— Понял.

— Не поняли. Слушайте дальше и не додумывайте.

Он показал карандашом, не касаясь бумаги, — три места, одно за другим.

— Львов. Стрый. Станислав. Это аэродромы. Это всё, что вам будет названо, и больше вам названо не будет.

— Хорошо.

— Не хорошо, а понятно. Вы не будете знать состава. Вы не будете знать времени. Вы не будете знать, кто откуда идёт и сколько их. Если вы это где-нибудь услышите — вы это забудете, а если не сможете забыть, то не станете повторять.

— Ясно.

— Теперь ваша работа.

Он взял чистый лист и написал на нём три слова, одно под другим, и повернул ко мне.

Видимость. Связь. Смена ведущего.

— Общая схема удара строится на том, что группа приходит куда надо, видит что надо и слышит того, кого надо. Меня не интересует, правильна ли схема. Меня интересует, на чём она держится и что с ней делается, когда одно из трёх пропадает.

— Это можно проверить только на ком-то конкретном.

— Возьмёте одну группу. Проверяемую, ту, что у вас в работе. По её первичным материалам, за март и апрель.

— Её в плане нет?

— Вам это знать не нужно, и я вам этого не скажу, — сказал он. — Вам она нужна не как участник, а как пример. Если вы начнёте думать, участвует она или нет, вы начнёте считать под ответ.

Я подумал и согласился, что он прав, и мне это не понравилось.

— Цели я не трогаю, — сказал я.

— Не трогаете.

— Маршрут, силы, время — тоже не мои.

— Не ваши. Если вас про них спросят — вы не отвечаете, даже если знаете. Особенно если знаете.

— А если я пойму сам, из своих же цифр?

— Понимайте. Понимать запретить нельзя, это никому не удавалось. Говорить — запрещено.

— А по моим вопросам кто-нибудь поймёт?

— Вот это дельно, — сказал старший инспектор. — Поэтому вопросы вы будете задавать письменно и через меня.

— Это долго.

— Долго, — согласился он и не стал ничего менять.

— А если выйдет, что схема на чём-то не держится?

— Напишете, на чём именно не держится, и чем это измерено.

— И это куда-нибудь пойдёт?

— Не начинайте, — сказал он. — Вы уже задавали этот вопрос в январе и получили честный ответ. Второй раз честного не будет, будет раздражение.

— А что я даю на выходе?

— Условия. С числами. У чисел — знаменатель и источник. Всё.

— И это кому-то нужно?

— Это нужно мне, — сказал старший инспектор. — Дальше меня оно пойдёт или не пойдёт, решаю не я.

Он накрыл открытый кусок карты третьим листом.

— Идите работайте. Материалы вам вынесут.

Материалы вынесли в двух ящиках.

Я думал, что это будет папка. Это оказалось два ящика: журналы, рабочие тетради, черновики докладов, бланки с обратной стороной, исписанной чем попало, и отдельно — стопка сводок, перевязанная так туго, что бечёвка врезалась в бумагу.

Ящики были обыкновенные, снарядные, с выжженными буквами на боку, и один из них не закрывался, потому что крышку когда-то оторвали и приколотили обратно наискось.

Я устроился в углу, у окна, и начал с журналов.

Работа была скучная и медленная. Я не искал ничего интересного: я искал одно и то же в разных местах и складывал в столбик.

Сколько было вылетов у этой группы за март и апрель — из журнала.

Сколько из них — с исправными приёмниками у всех, кто шёл. Это оказалось не в журнале, а в тетради техника, и техник вёл её не каждый день. За шесть дней записей не было вовсе; по журналу на эти дни пришлись четыре вылета. Их я вынес за пределы расчёта и написал сбоку: по связи проверены четырнадцать вылетов из восемнадцати, в девяти из четырнадцати исправные приёмники отмечены у всех, по четырём данных нет.

Сколько раз в этих вылетах менялся ведущий не по плану — это не было записано нигде.

Это пришлось собирать из докладов, и собиралось оно плохо: в одних писали, в других не писали, в третьих писали так, что понять было нельзя.

Три случая я взял: про них написали двое разных людей и написали одинаково. Ещё несколько мест были похожи на смену ведущего, но написаны так, что могли означать что угодно. Эти я не взял и выписал отдельно — не как случаи, а как места, где ничего не разобрать. Три подтверждённых случая были числом; доли из них не получалось, потому что общего учёта незапланированных смен не было.

По видимости знаменатель дал журнал: двенадцать законченных вылетов, для которых в первичных бумагах прямо стояла видимость в нужный момент. В числителе сначала оказалось восемь строк, где при такой записи общий порядок сохранился. Потом я увидел, что две строки описывают один вылет: совпадали время и состав. Убрал повтор. Осталось семь из двенадцати; источниками были журнал и первичные доклады, каждому принятому вылету — одна строка.

Там, где я не мог понять, я не ставил ничего.

В одном журнале не хватало листа. Он был вырван не аккуратно, а как рвут, когда торопятся: с корешком, с кусками соседней страницы. Я записал, что листа нет, и не стал гадать, что на нём стояло.

В другом месте я нашёл двенадцать докладов подряд, в которых в замечаниях стояло одно и то же слово. Почерк был один, чернила одни; выглядело так, будто замечания вписали за один присест.

Эти двенадцать я не включил ни в расчёт по видимости, ни в три подтверждённые смены: один почерк не был вторым источником.

— Это нормально? — спросил я у писаря, который принёс мне лампу.

Он посмотрел через плечо.

— Это обычно.

— Я не про то. Это нормально?

— Товарищ капитан, — сказал он вежливо, — я лампу принёс.

И ушёл, и был совершенно прав.

Один раз я поймал себя. Я сидел над третьим столбиком и думал не о том, сколько раз менялся ведущий, а о том, сколько должно получиться, чтобы схема выглядела прилично. Я отложил карандаш, вышел на воздух и постоял минут пять.

Считать под ответ — это то самое, что я делал в ноябре. Тогда я тоже думал, что помогаю.

К обеду у меня было три столбика и очень мало строк.

После обеда мне попалась тетрадь, которую вёл человек, писавший каждый день и коротко. По ней одной можно было сделать половину работы: там стояли часы, погода, кто с кем шёл и что было не так.

Я посмотрел обложку. Фамилии не было. Стояли две буквы и месяц.

— Чья? — спросил я у писаря.

— А кто ж её знает.

— Спросить у кого?

— В группе спросите. Если он там.

Я записал: «источник — рабочая тетрадь без подписи, автор не установлен». После этой строчки половина её ценности пропала, и пропала правильно.

Её числа я выписал отдельно, но в итоговые отношения не включил: автора не было и второго источника тоже.

Сазонов пришёл в третьем часу. Он приехал откуда-то; к голенищу прилипла солома из кузова.

— Соколов. Вы тут?

— Тут.

— Слава богу. — Он сел напротив, снял шапку и положил её на ящик. — Мне к шести нужен результат.

— Какой?

— По вашим трём словам. Видимость, связь, ведущий. Мне нужно одно число по каждому.

— Одного числа нет.

Он посмотрел на меня так, как в январе смотрел на своё же вычеркнутое.

— Как это нет?

— Есть величина, знаменатель и источник. Три вещи. Одну из них отдельно я не дам.

— Мне не нужен источник. Мне нужно число.

— Число без знаменателя ничего не значит. Вы это знаете лучше меня, вы мне сами это в январе повторяли.

— В январе я никому ничего не должен был к шести часам, — сказал Сазонов.

Он встал и прошёлся.

— Вы поймите. Я не дурак и не вредитель. Я сейчас пойду туда, где сидят люди, которые работают со схемой. Им нужно понимать, на что опираться. Я приду и скажу: «связь у проверенной группы такая-то из такой-то, но по четырём вылетам записей нет, а три подтверждённые смены ведущего стоят без общего знаменателя». Знаете, что мне скажут?

— Знаю.

— Скажут: «спасибо, идите». И возьмут то число, которое им даст кто-нибудь другой. И оно будет круглое, красивое и ниоткуда.

— Возьмут, — сказал я.

— И вас это устраивает?

— Нет.

— А что вы предлагаете?

— Я предлагаю принести им то, что есть, и сказать, чего нет. И сказать, за сколько дней нет и почему.

— Это не результат.

— Это результат, — сказал я. — Просто он маленький.

Сазонов остановился у окна и постоял.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте иначе. Дайте мне вашу величину, а знаменатель я допишу сам, внизу, мелко.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вниз мелким шрифтом уже один раз всё ушло, — сказал я. — Второй раз я в этом участвовать не буду.

Он не понял. Потом понял.

— Это вы про своё?

— Про своё.

— Ну извините, — сказал Сазонов без всякого извинения в голосе.

— Знаете, что обидно? — сказал он. — Что вы правы. Я в январе это уже слышал и уже соглашался. А теперь у меня срок, и я стою тут и торгуюсь, как на базаре.

— Я знаю.

— Ничего вы не знаете. Вам легко: вам всё равно не подписывать.

Это было точно, и он это понял раньше меня. Он повернулся и начал что-то говорить, и я не стал его останавливать.

К шести собрались за общим столом.

Народу было человек восемь, я знал троих. Старший инспектор сидел с краю. Карту в эту комнату не приносили.

Сазонов выложил своё. Он выложил честно: по видимости — семь из двенадцати, с журналом и докладами; по связи — девять из четырнадцати проверенных вылетов, ещё четыре из восемнадцати без записи техника; по смене ведущего — три подтверждённых случая, но без общего знаменателя.

Кто-то спросил про связь — не про мои числа, а про дело.

— Капитан. Если по вашим данным со связью так себе — им лучше идти плотнее или свободнее?

— Это не мой вопрос.

— А чей?

— Тех, кто решает, как идти.

— Вы же лётчик.

— Я лётчик без боевого допуска, без подписи и без вашего плана, — сказал я. — Я могу сказать, в скольких проверенных вылетах у этой группы отмечены исправные приёмники и откуда я это взял. Всё остальное я вам скажу только по глупости.

За столом посмеялись, и смех был не злой.

— Кто считал? — спросил кто-то.

— Капитан Соколов.

Пауза была короткая, но она была.

— Соколов у нас без подписи, — сказал тот же голос. — С марта.

— Без окончательной, — сказал старший инспектор.

— А какая разница?

— Такая, что он может смотреть, считать и докладывать, а подписывает за него другой. Сегодня — я.

— И вы поставите свою подпись под чужим счётом?

— Я поставлю свою подпись под тем, что прочитаю.

— А если он ошибся?

— Тогда ошибся я, — сказал старший инспектор. — Это и называется подпись.

— А почему вы за него отвечаете?

— Потому что подписываю я.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Тот, кто спрашивал, помолчал.

— Я не про доверие, — сказал он наконец. — Я про порядок. Человек под проверкой сидит с первичными материалами.

— Человек под проверкой по одному предмету, — сказал старший инспектор. — Предмет — происхождение его же старых бумаг. К этим ящикам предмет отношения не имеет. Если считаете иначе — скажите это майору Ратникову, он тут ни при чём, но он вам ответит быстрее меня.

Про Ратникова говорить никто не захотел.

— Сколько вам надо, чтобы посчитать по-человечески? — спросил кто-то из тех, кого я не знал.

— По этой группе — ещё двое суток. И то не по всем трём словам.

— Двух суток нет.

— Тогда у вас будет то, что есть на сегодня.

— Ладно, — сказал спрашивавший. — Но мне нужны три готовых числа.

— У вас есть один полный результат, один неполный и три подтверждённых случая без общего знаменателя, — сказал я. — Трёх готовых показателей из этих бумаг не получится.

— Мне такие не нужны.

— Тогда возьмите у того, кто даст другие, — сказал я. — И припишите, откуда он их взял. Одна строчка. Больше я ни о чём не прошу.

Он посмотрел на меня и вдруг усмехнулся — коротко, без всякого веселья.

— Вы у Сазонова научились?

— Наоборот, — сказал Сазонов.

Решили так: то, что я посчитал, идёт со всеми оговорками и за подписью старшего инспектора; чего нет — пишется, что нет; работу по первичным материалам я продолжаю.

Мне на это не понадобилось ни соглашаться, ни возражать. Меня не спрашивали, и это было правильно.

Кто-то спросил, будет ли это где-нибудь учтено. Ему ответили, что учтено будет то, что подпишут. На этом и кончили.

Когда расходились, старший инспектор задержался около меня.

— Вы сегодня ни разу не сказали, что́ надо делать.

— Меня не спрашивали.

— Спросили бы — сказали бы?

— Нет.

— Проверим когда-нибудь, — сказал он и ушёл.

Сазонов подтащил ко мне второй ящик сам. Поставил на пол, подвинул ногой ближе.

— Считайте, — сказал он. — Только считайте быстрее.

— Как выйдет.

— «Как выйдет» — это у вас в бумаге. А у меня срок.

Он дошёл до двери и обернулся.

— Вы на меня не сердитесь?

— Нет.

— А я на вас сержусь.

— Это ваше право.

— Права у меня нет, — сказал Сазонов. — У меня срок. Право — это когда есть время.

Ящик был тяжёлый и снизу мокрый.

Второго мая грязь кончилась, и началась пыль.

Она началась в один день, как будто кто-то повернул выключатель: ещё первого машины шли по колее, оставляя за собой воду, а второго за каждой стоял хвост, и хвост держался в воздухе минут по пять.

Нас с Сазоновым отправили проверять готовность одной группы. Формально ехал Сазонов, а я ехал с ним, потому что подписывать мне было нельзя, а смотреть — можно.

— Вы у меня в дороге не молчите, — сказал Сазонов в машине. — Я потом не вспомню, о чём думал.

— Вы вслух думайте.

— Я вслух и думаю. Вы этого просто не заметили.

— Знаменатель собрали?

— Собираю. У меня теперь на это отдельная тетрадь: чего мне не дали и кто именно не дал.

— И как?

— Толстая, — сказал Сазонов. — Толще той, в которой то, что дали.

Приехали к обеду.

Штабная комната была в школе — не в той, где стояла медицинская служба, а в другой, поменьше, где сохранилась доска и на доске остались написанные мелом слова, которых никто не стирал.

На доске стояло: «Задание на дом» и дальше два номера. Кто-то из наших дописал сбоку своё и стёр, но стёр плохо.

Нас принял старший. Фамилию я называть не буду: он ни в чём не виноват больше многих людей, которые в тот месяц писали бумаги.

Он был немолодой, усталый, говорил ровно и не спешил.

— Готовность у нас по группе такая, — сказал он и назвал число исправных машин. — Из них к работе готовы все.

— К какой работе? — спросил Сазонов.

— К той, которая будет.

— А какая будет?

— Мне не сказали, — сказал старший спокойно. — Мне сказали доложить готовность. Я доложил готовность.

— А если задача окажется не та?

— Тогда я доложу заново. Мне не жалко, я доложу хоть трижды. Только считать я всё равно буду тем, чем мне дали считать.

— А чем у вас считается?

— У меня есть графа на машины. Графы на людей на сегодняшний день у меня нет. Есть список личного состава, но он про месяц, а не про сегодня.

— Вам эту готовность куда?

— Наверх.

— А оттуда?

— А оттуда мне ничего не возвращается, — сказал старший. — Обратно приходит только задача.

Он подвинул нам лист. Лист был написан аккуратно, в две колонки, и внизу стоял вывод в одну строку: группа к выполнению задачи готова в полном составе.

— Как считали? — спросил я.

— По машинам.

— То есть?

— Механик докладывает, машина исправна — я её считаю. Машина не исправна — не считаю. Так считают везде.

Такой счёт я уже видел, и в нём была своя логика: машину можно потрогать, а за её состояние здесь отвечал один человек.

— А люди? — спросил я.

— Люди при машинах.

— Все?

Он посмотрел на меня.

— Товарищ капитан, вы у меня хотите спросить что-то конкретное. Спрашивайте конкретно, я отвечу.

Он был прав, и мне это понравилось.

— Хочу, — сказал я. — На каждую исправную машину у вас есть человек, которому сегодня можно на ней лететь по этой задаче?

Он помолчал.

— Должен быть.

— Это не ответ.

— Это честный ответ, — сказал он. — Я вам сейчас скажу «да», а вы через час найдёте одного, у которого что-нибудь не так, и я буду выглядеть дураком. Я вам говорю: должен быть. Проверять — ваше дело.

— Вывод внизу я снимаю, — сказал я.

— На каком основании?

— На том, что он не следует из ваших двух колонок.

— Он следует из моего опыта.

— Опыт в колонках не стоит.

— А где он стоит?

— Нигде, — сказал я. — В этом и беда, и не ваша.

— Так снимайте, — сказал старший. — Вы?

— Я не подписываю. Я говорю, что этот вывод не подтверждён тем, что у вас в двух колонках. Подтверждать или снимать будет тот, кто подписывает.

Сазонов посмотрел на меня и ничего не сказал. Закрытая авторучка у него остановилась над листом: он приехал за результатом.

— Дайте первичные листы, — сказал он.

— Вы на меня не обижайтесь, — сказал старший, когда мы уже поднимались. — Я вам сейчас всё вынесу. Только имейте в виду: я вам вынесу то, что у меня есть, а не то, что вам нужно.

— Мы разберёмся.

— Разберётесь, — сказал он. — Все разбираются. Потом уезжают, а графа остаётся какая была.

Первичные листы носили двумя заходами.

Сазонов работал быстро и в этот раз не раскладывал пасьянсом, а сводил всё в стопки; стопки у него получались неровные.

Я в это не лез. Я сидел рядом и читал журнал по вылетам, и мне хватало.

Через час он поднял голову.

— Не сходится.

— Где?

— Везде. Смотрите.

Он развернул ко мне два листа.

По одному выходили машины. По второму — люди: кто вернулся когда, кто сколько был в воздухе за сутки, кто на чём ещё не летал, кого не выпускают на эту задачу, кто числится, но со вчерашнего дня в другом месте.

— Машины стоят все, — сказал Сазонов. — А сесть в них сегодня некому. Не во все.

— Насколько не во все?

— Сейчас скажу.

— Не говорите сейчас, — сказал я. — Скажете, когда проверите на площадке.

— Зачем на площадке? У меня всё тут.

— У вас тут бумага. Бумага говорит, что человека нет. Может, он есть и просто не записан. Может, его нет вторые сутки, а записан он как есть. Пойдёмте посмотрим.

— Вы мне не верите?

— Верю. Поэтому и хочу, чтобы вы не ошиблись.

Он собрал листы в неровную стопку и пошёл первым. До площадки ни разу не обернулся.

На площадке пахло пылью и травой, и трава уже была высокая по краям, у самой опушки.

Машины стояли в ряд. Их действительно было столько, сколько стояло в первой колонке.

Мы пошли вдоль ряда.

— Этот чей?

— Мой.

— Летал сегодня?

— С утра.

— Ещё пойдёшь?

— Скажут — пойду.

— А если не скажут?

— Тогда не пойду.

Так мы дошли до середины, и на середине выяснилось, что двух человек из списка тут нет.

Одного нашли через десять минут: он был у бочек, помогал, и в листе стоял отсутствующим, потому что вчера уезжал и вернулся ночью, а лист заполняли с вечера.

Второго не нашли вовсе. Он числился своим и своим считался, а на самом деле второй день сидел у соседей и ждал попутной; на площадке об этом говорили как об известном, а в бумаге этого не было.

Так мы обошли весь ряд.

— Видите, — сказал я.

— Вижу, — сказал Сазонов. — Это ничего не меняет.

— Меняет. Бумага сегодня ошиблась дважды, и оба раза в разные стороны. Значит, ею одной вы ничего не докажете.

— Всё равно не сходится.

— Всё равно не сходится, — согласился я.

Крайняя машина стояла отдельно, ближе к опушке, и была готова полностью: заправлена, снаряжена, чехол снят, и техник ходил вокруг неё, находя себе дело.

— Эта? — спросил Сазонов.

— Эта, — сказал техник. — С утра.

— И что?

— И ничего.

— Почему стоит?

— Потому что одна.

Он сказал это без всякой обиды, как говорят о погоде.

— С какого числа готова?

— Со второго.

— И всё это время стоит?

— Стоит.

— И вы её каждый день?

— Каждый день. Проверяю, прогреваю, закрываю. Это моя работа, я на неё не жалуюсь.

— Лётчик есть?

— Лётчик есть. Вон сидит.

Лётчик сидел на ящике в тени и разбирал что-то мелкое, разложив на коленях тряпку.

— Слетать можете? — спросил Сазонов.

— Могу.

— А почему не летите?

— Не с кем.

— Как это?

— Так это. Одному нельзя, а второго на сегодня нет. Кто есть — те уже отходили или им сегодня нельзя.

— А завтра?

— А завтра посмотрим.

— Давно так сидите?

— Третий день.

— И что делаете?

— Вот это. — Он показал на тряпку с мелочью на коленях. — Разбираю, собираю. Потом опять разбираю.

— Проситься не пробовали?

— Пробовал. Сказали: жди пары.

— И ждёте.

— И жду. Мне тут не хуже, чем в воздухе. Только скучнее.

Он сказал это так, что мне показалось: убеждает он не нас.

Сазонов постоял над ним, потом посмотрел на машину, потом на меня.

— Вот, — сказал он. — Вот же оно.

— Вот, — сказал я.

Он вынул листы и начал что-то отмечать прямо стоя, и рука у него шла быстро.

— Я напишу, что готовность завышена, — сказал он.

— Напишите.

— И на сколько.

— А вот этого не пишите.

Он остановился.

— Почему?

— Потому что вы этого не знаете.

— Как не знаю? Я вот только что…

— Вы знаете, что сегодня одна машина не пойдёт, потому что ей нет пары. Это вы видели своими глазами и это можно написать. Всё остальное у вас — из листов, а листы за сегодня ошиблись дважды, и оба раза при вас.

— Значит, ничего не писать?

— Писать то, что установили. И писать, чего не установили.

Сазонов опустил руку.

— Вы понимаете, что это опять маленький результат?

— Понимаю.

— Опять.

— Опять, — сказал я.

Третьего мы снова сводили листы с тем, что увидели на площадке. Подписывающий приехал только вечером четвёртого; тогда и собрали общий разбор.

Вечер был длинный и светлый — первый по-настоящему длинный вечер той весны, когда в комнате ещё можно читать без лампы, а во дворе уже пахнет пылью, остывшей за день травой и бензином от машины, которую кто-то заводит у самого крыльца третий раз подряд и никак не заведёт.

Комната была та же, и на доске всё так же стояли не стёртые слова, и кто-то за эти дни дописал под ними что-то своё, а потом стёр рукавом, но не до конца.

Старший доложил первым.

Он не стал ни оправдываться, ни объяснять, что все так считают. Он сказал, что считал по машинам, что это его решение, что вывод внизу он написал сам и что вывод оказался не подтверждён.

— Признаю, — сказал он. — Считал не то. Готовность — это не только железо.

— Как надо было?

— Надо было считать по тому, кто сегодня может сесть и пойти. А я такого счёта не веду, потому что мне его негде вести: у меня для машин есть графа, а для людей на конкретный день её нет.

Он сказал это спокойно, и мне стало неудобно, потому что это была наша с Сазоновым работа — найти, а его работа была делать своё дело в тех графах, которые ему дали.

— Сазонов.

Сазонов доложил, и доложил хорошо: отдельно — что установлено на площадке, отдельно — что вышло по листам, и отдельно — что листы за один день дважды разошлись с тем, что стоит на земле.

— Вывод?

— Вывода нет, — сказал Сазонов после паузы. — Есть один установленный случай: подготовленная машина не может выйти, потому что ей нет допустимой пары.

Сазонов набрал воздуха, чтобы сказать что-то ещё. Я увидел это раньше, чем он начал.

— У нас всё, — сказал я.

Он посмотрел на меня зло и закрыл рот.

— Один случай — это не готовность группы.

— Не готовность, — сказал я. — Это граница.

— Объясните.

— Число исправных машин — это верхняя граница готовности. Не готовность. Сколько из них сегодня может выйти, зависит от людей и от условий этого дня. Внизу этой цифры нет, и придумывать её я не буду.

— А кто-нибудь может?

— Кто-нибудь может написать красивую. Я такую видел не раз, и я такую сам однажды написал.

Тот, кто подписывал, посмотрел на меня, но спрашивать не стал.

— Что предлагаете?

— Ничего не предлагаю, — сказал я. — Я говорю, чего не хватает. Решать не мне.

— А если я вас всё-таки спрошу?

— Тогда скажу так: рядом с числом машин должно стоять, из скольких экипажей оно сегодня обеспечено, и кем это считано. Если счёта нет — так и писать: нет.

— А кто будет вести этот счёт? — спросил он.

— Тот, кто ведёт машины, — сказал старший от стены. — Больше некому. Только дайте мне графу и дайте время, которое я на неё потрачу.

— Времени я вам не дам.

— Тогда я буду вести её плохо.

— Ведите плохо, — сказал подписывающий. — Плохо — это уже что-то. Сейчас у меня по этому месту ноль.

— А если сегодня прикажут — она пойдёт? — спросил подписывающий.

— Пойдёт, — сказал старший. — Одна. И это будет уже не моя ошибка.

— А чья?

— Того, кто прикажет. Я запишу, что выпустил одну, и напишу, по чьему приказу.

Он подумал.

— Это будет некрасиво выглядеть.

— Будет, — сказал старший от стены. — Зато у меня появится, куда это писать.

Записали так: в рабочем плане у готовности появилась вторая строка — про людей и про день, и появилось место, где ставится, чем эта строка подтверждена. Подписал не я. Подписал тот, кому положено, и подписал он не сразу, а прочитав.

— Вы мне не дали договорить, — сказал Сазонов, когда все выходили.

— Не дал.

— Я хотел сказать, что у них лист заполняют с вечера. Это же и есть причина половины расхождений.

— Это верно, и это надо было сказать. Только вы собирались сказать не это.

— А что?

— Что он считать не умеет.

Сазонов помолчал.

— Ну и умеет он плохо, — сказал он наконец.

— Он считает тем, что ему дали. Мы сегодня это и записали. Больше нам не за чем было приезжать.

Уже в темноте, во дворе, Сазонов сказал, что в следующий раз поедет один и напишет так, как сочтёт нужным.

— Пишите, — сказал я.

— И напишу.

Сазонов сложил листы в ту же стопку, с оговорками сверху. Я заметил и ничего не сказал.

Подпись мне не вернули, и никто об этом не заговорил. Я и не ждал: с марта прошло полтора месяца, а не полтора года.

Пятого утром мы уезжали.

Крайняя машина всё так же стояла у опушки. Пары ей за эти дни не нашли, и работы у неё не было, и её решили не держать в готовности зря.

Техник надевал на неё чехол.

Он делал это один и делал долго: этот чехол обычно надевали вдвоём, а одному приходилось обходить кругом и подтягивать по очереди то с одной стороны, то с другой.

Май и июнь я проездил по площадкам и к концу июня знал про лётный порядок больше, чем в январе, и всё меньше понимал, где он кончается.

Он кончался не там, где я привык. Он кончался не в кабине и даже не на полосе, а где-то дальше — там, куда я до сих пор не смотрел, потому что смотреть туда было не моё дело и потому что смотреть туда неинтересно.

Тридцатого июня мне сказали: части Двадцать третьего района авиационного базирования передают из Семнадцатой воздушной в нашу, Вторую. Поедете с колонной.

— С какой колонной?

— С наземной. Переходит район базирования. Вам туда.

— Что смотреть?

— То же самое, — сказал старший инспектор. — Только с другого конца.

Колонна собиралась с ночи и вышла позже назначенного.

Мне выделили место в кабине третьей машины, и я от него отказался и сел в кузов, к людям: из кабины видно дорогу, а из кузова — колонну.

В кузове ехали шестеро и всё, что не влезло в другие машины. Меня посадили на ящик у заднего борта и первые два часа не замечали.

Потом заметили.

— Товарищ капитан, вы к нам надолго?

— До места.

— А потом?

— А потом обратно.

— Значит, ненадолго, — сказал тот, кто спрашивал.

— А вы лётчик?

— Лётчик.

— А чего с нами?

— Смотрю.

— На что тут смотреть?

— Вот и я думал, что не на что, — сказал я.

На этом моя биография их перестала занимать.

— Слышь, а правда, что нас передают? — спросил кто-то в углу.

— Правда.

— Кому?

— Другой армии.

— А нам-то что?

— Нам ничего. Дорога та же.

— А начальство?

— А начальство новое.

— Значит, опять всё сначала объяснять.

— Тебе объяснять? — сказал сосед. — Тебе и старое ничего не объясняло.

Посмеялись и замолчали, потому что смеяться в кузове на ходу неудобно: язык прикусишь.

Ехали медленно. Не потому, что дорога была плохая — дорога была как раз сухая, — а потому, что колонна идёт со скоростью того, кто в ней хуже всех.

Хуже всех шла шестая машина. Она грелась. Её останавливали, ждали, доливали воду, ехали дальше и через час останавливались снова.

Её чинили не спеша и грамотно. Один лез под капот, второй держал, третий стоял рядом и говорил, как надо, и его не гнали, потому что он говорил в основном правильно.

— Долго? — спросил кто-то из головной.

— Пока не остынет.

— А потом?

— А потом опять до следующего раза.

Никто не ругался. Ругаться было не на что: машина шла с зимы и должна была дойти.

На третьей остановке к нам подошёл человек в промасленном кителе с капитанскими погонами и спросил, кто тут из управления армии.

— Я.

— Бережной. Инженер-капитан. — Он подал руку. — Вам в кузове не жарко?

— Жарко.

— Пересядьте ко мне. У меня не прохладнее, зато я разговариваю.

Разговаривал он действительно всю дорогу.

— Вы, товарищ капитан, приехали смотреть, как мы возим железо, — сказал он. — Я вам сразу скажу: смотреть тут не на что. Всё интересное начинается на месте.

— А в дороге?

— А в дороге у нас одна интересная вещь: мы едем не все вместе. Люди едут отдельно, горючее отдельно, мастерские отдельно, связь вообще как получится. Вы это увидите на месте — и увидите не сразу, а по очереди, как оно приходит.

— Почему отдельно?

— Потому что вместе не влезает ни в одну дорогу, — сказал Бережной. — И потому что везут разные люди по разным бумагам. Это, между прочим, не глупость. Это единственный способ хоть что-то довезти.

— А вы почему со мной поехали, а не вперёд? — спросил я его к вечеру. — Вам же на месте нужнее.

— Мне на месте нужнее, — согласился Бережной. — Только на месте без этой колонны делать нечего. Я лучше поеду с ней и буду знать, что где лежит, чем приеду раньше и три дня буду спрашивать.

— Это ваш порядок или общий?

— Это мой. Общего на такие вещи нет.

Заночевали в поле.

Машины поставили не в ряд, а вразброс, и это было первое за день, что сделали не по привычке.

Ужинали холодным. Кто-то нашёл воду, кто-то нашёл, где умыться, и оба нашли не там, где искали все остальные.

Бережной лёг под своей машиной и заснул за минуту. Я лежал в кузове и слушал, как в темноте всё ещё возятся с шестой.

— Она тебя переживёт, — сказали ему от соседней.

— Она меня довезёт, — ответил он, не разгибаясь.

Ночью прошёл дождь, короткий и тёплый, и к утру от него не осталось ничего, кроме того, что пыль первые полчаса не поднималась.

Первого июля к полудню приехали.

Поле было готово раньше нас. Его выбрали и укатали чужие руки — те, кто шёл впереди, — и оно лежало ровное, длинное, с наезженным следом посередине.

Лётная часть уже перелетела. Машины стояли по краю, и возле них ходили люди, и людей было мало.

— Ну вот, — сказал Бережной, вылезая. — Смотрите. Это ещё не аэродром.

— А что это?

— Это поле, на котором стоят самолёты. Разница есть, и мы её сейчас с вами пройдём ногами.

Мы пошли.

— Сколько у вас людей на машину?

— Меньше, чем надо.

— А надо сколько?

— Больше, чем есть.

— Вы мне так весь день будете отвечать?

— Я вам так весь день отвечаю правду, — сказал Бережной. — Точные числа я вам дам вечером, из своих листов, и с ними дам, за какое число они и кто считал. Раньше вечера я вам их не дам, потому что сейчас соврал бы.

— Договорились.

— Обслуживание, — сказал он и показал на людей у машин. — Часть тут. Часть в дороге. Тех, кто тут, хватает на то, чтобы машины не портились. На то, чтобы они летали каждый день, — не хватает.

— Сколько ждать?

— Сегодня к ночи, если у них не рассыплется мост.

Он свернул к дальнему краю.

— Горючее. Вот тут будет. Здесь ровно, и подъезд с той стороны. Горючего нет.

— Совсем?

— Есть остаток, который привезли лётчики на себе. Его хватит на то, чтобы взлететь и сесть. Один раз.

— Заявка подана?

— Заявка подана, — сказал Бережной с удовольствием, — ещё позавчера. Заявка — прекрасная вещь. Её можно подать хоть сейчас, и она сразу становится документом. А бензин остаётся там, где стоял.

— Мастерские?

— Мастерские идут своим ходом и идут медленно: мастерская — машина тяжёлая, а внутри всё, что нельзя трясти. Раньше третьего их не будет.

— И до третьего?

— И до третьего всё, что сломается, будет стоять и ждать. Или чиниться руками, тем, что есть в кармане.

— А если серьёзное?

— А если серьёзное, будет стоять до мастерской. Вот это и есть поле без мастерской: место, где всякая поломка становится длинной.

— Связь.

Он остановился.

— Связь — это отдельный разговор. Связь у нас будет тогда, когда приедут те, кто её ставит, и когда им дадут, чем её питать. Одно без другого не работает. У меня один раз стояло всё оборудование, вся команда, и три дня они смотрели на него, как на памятник.

Он повернулся ко мне.

— Вот вам ваша готовность. Машины стоят. Люди есть. Поле есть. И работать нельзя.

— А если прикажут?

— Если прикажут, они один раз слетают, — сказал Бережной. — А потом сядут и встанут. И это будет уже не мой вопрос, а того, кто прикажет.

— У вас это где-нибудь написано? — спросил я. — Что поле ещё не аэродром?

— Написано, что район перемещается и что часть перебазирована. Это правда, и это всё.

— А про звенья?

— Про звенья написано у меня в книжке, — сказал Бережной. — И ещё в голове у трёх человек. Больше нигде.

Я всё это записал.

— Вы записываете? — спросил он.

— Записываю.

— Хорошо. Только вы одного не записывайте.

— Чего?

— Что мы тут плохие. Мы тут не плохие. Мы тут третьи в очереди на любую дорогу — и правильно, что третьи, потому что первыми должны идти те, кто стреляет.

Обслуживание пришло ночью первого, как Бережной и говорил.

Второго с утра развёртывались.

Развёртывание — это слово, за которым стоит очень много ходьбы. Люди ходили по полю с колышками, с верёвкой, с лопатами, размечали, спорили, перемеряли шагами и опять спорили. К обеду обозначили стоянки, к вечеру — подъезды.

Спорили в основном об одном: где кончается стоянка и где начинается проезд. Один говорил, что так не встанет, другой — что встанет, если развернуть иначе. Развернули иначе. Встало.

Я ходил за Бережным, и Бережной ходил много.

— Стоянки тут, — говорил он. — Подъезд отсюда. Заправка вон там, когда приедет.

— Почему подъезд оттуда?

— Потому что с той стороны твёрдо и потому что там уже есть дорога. Делать вторую дорогу нам нечем.

Тогда и подошёл младший.

Он подошёл не к нам, а к Бережному, и подошёл боком, как подходят, когда не уверены, что имеют право.

— Товарищ инженер-капитан. Разрешите.

— Ну.

— Тут получается, что от подъезда до стоянок надо через полосу.

Бережной посмотрел на него, потом на поле. Подошвой продавил край наезженного следа.

— И?

— И машина, которая пойдёт с бензином, каждый раз будет пересекать полосу.

— Ну и что? Пересечёт и пересечёт.

— Она медленная, — сказал младший. — Она пойдёт по мягкому, потому что там след, и пойдёт долго. Пока она идёт, полоса занята. А если в это время кто-нибудь садится…

Он не договорил и посмотрел в землю.

— Кто-нибудь садится, — повторил Бережной.

— Ну да.

— Ты откуда взял?

— Я не взял. Я вчера смотрел, как он шёл, — тот, который воду привозил. Он шёл через полосу минуты полторы. Я посчитал по шагам, пока стоял.

Бережной помолчал.

— По шагам, — сказал он. — Хорошо, что по шагам, а не на глаз.

Он походил взад-вперёд.

— Сделать второй подъезд мы не можем, — сказал он наконец. — Я тебе честно говорю: нечем, некем и некогда. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— То есть твоё замечание не отменяется тем, что мы его не выполним.

— Не отменяется.

— Правильно.

Он достал из планшета рабочую книжку — толстую, в клеёнке, с загнутыми углами, — и открыл её на чистом.

— Диктуй.

Младший растерялся.

— Как диктовать?

— Словами. Как мне сказал.

Он продиктовал, путаясь и повторяясь. Бережной писал не всё, а то, что можно было проверить: что подъезд один, что он идёт через полосу, что тяжёлая машина проходит его не быстро и что во время прохода полоса занята.

— Число, — сказал Бережной. — И кто заметил.

— Меня писать?

— Тебя.

— Я же…

— Ты заметил, — сказал Бережной. — Я не заметил. Я тут второй день хожу и не заметил, а ты заметил, потому что стоял и считал шаги, пока я разговаривал.

Он дописал и повернул книжку ко мне.

— Товарищ капитан, вам это нужно?

— Нужно.

— Куда вы это денете?

Я подумал.

— Пока никуда. У меня для этого нет графы. У вас, судя по всему, тоже.

— У меня графы нет, — сказал Бережной. — У меня есть книжка. Книжка разрешения не спрашивает.

— А если спросят, по какому праву вы это пишете?

— Скажу: по своему. Книжка моя, поле пока моё, и за стоянки отвечать мне.

Он приписал внизу ещё две строки и прочитал вслух:

— «Действует, пока подъезд один. Проверить, когда появится второй, — тогда вычеркнуть». — Он закрыл книжку. — Вот и всё. Вычеркну — и не жалко.

— А если не появится второй?

— Тогда не вычеркну.

Младший всё стоял.

— Иди, — сказал ему Бережной. — И вот что: пока подъезд один, ты у меня будешь смотреть за проходом. Не командовать. Смотреть и говорить дежурному, когда через полосу идти нельзя.

— А меня послушают?

— Тебя не послушают, — сказал Бережной. — Дежурного послушают. Ты ему говоришь, он решает. Это разные работы, и обе нужны.

Дежурного нашли тут же и объяснили ему. Дежурный выслушал и спросил одно:

— А кто мне скажет, что бензовоз пошёл?

— Он и скажет, — Бережной кивнул на младшего.

— А если я его не увижу?

— Тогда встанешь так, чтобы видеть. Или он встанет так, чтобы ты видел. Договоритесь сами, я в это не полезу.

Они посмотрели друг на друга. Дежурный встал ближе к краю полосы, а младший отошёл к подъезду.

Ушли оба.

— Он вам про шаги правду сказал? — спросил я.

— Не знаю. Проверю сам, с часами. Если он ошибся вдвое, я это перепишу и ему скажу. — Бережной сунул книжку обратно. — Только он не ошибся. По шагам такие вещи считают точнее, чем на глаз, а на глаз тут никто и не считает: тут просто не смотрят.

Мы с Бережным постояли ещё немного у края поля. Отсюда было видно всё сразу: машины по краю, размеченные колышками стоянки, единственный подъезд с той стороны, где твёрдо, и полосу, которая лежала поперёк всего этого, как лежит вещь, вокруг которой строят дом.

— Вы в январе с чего начинали? — спросил Бережной.

— С одной строки в чужой подшивке.

— И как?

— Плохо, — сказал я. — Медленно.

— У нас тут всё медленно, — сказал он. — Зато у нас тут всё тяжёлое. Тяжёлое хотя бы не улетает.

К исходу второго мастерские ещё шли своим ходом, а связь не поставили.

Поле оставалось полем, на котором стояли самолёты, и все, кто на нём был, работали ровно так, будто это уже аэродром, — потому что иначе работать было нельзя.

А колышки по границе стоянок забивали ночью, кувалдой, по очереди, и звук шёл далеко, потому что поле было пустое и ровное.

Десятого июля меня вызвали в штаб к семи утра, и я приехал к без четверти, потому что дорога была короткая, а я в последнее время стал приезжать раньше.

В комнате было прохладно — единственный час в сутках, когда там было прохладно. Окно держали открытым, и с улицы шёл запах политой пыли: двор поливали из ведра, чтобы не поднималась.

В коридоре с семи ходили быстрее обычного. Дважды мимо меня пронесли машинку — сначала в одну сторону, потом обратно, — и оба раза несли вдвоём и оба раза ругались на порог. У дверей стояли двое и ждали: один по очереди поджимал ноги, другой тёр ладонью стену у плеча.

Старший инспектор сидел уже с бумагами.

— Сегодня утверждается план взаимодействия, — сказал он. — Наша армия и третья гвардейская танковая. Это всё, что вы про него узнаете, и запоминать вам тут нечего, потому что больше я не скажу.

— Понял.

— Ваша часть маленькая и в плане её нет. Ваша часть — то, чем вы занимаетесь с января.

— Потеря ведущего.

— И то, что рядом с ней. Когда группа переходит под наведение с земли, кто в этот момент за неё отвечает и с какой минуты.

— Это внутри плана?

— Это условие, на котором план держится, — сказал он. — План говорит: в такое-то время такие-то переходят на наведение. Меня интересует, что в эту минуту происходит с людьми, а не с бумагой.

— Смотреть где?

— На площадке. Возьмёте ту же группу, которую смотрели.

Он придвинул мне лист, на котором было написано три строки, и все три были про то, чего мне нельзя.

— Читайте.

— «Маршрутов не касаться. Состава не касаться. Времени удара не касаться».

— И четвёртое, устно: под планом вы ничего не подписываете. Ни под каким его куском. Даже если вам дадут и попросят.

— Мне не дадут.

— Дадут, — сказал он. — Сегодня все будут заняты, и рано или поздно кто-нибудь сунет вам бумагу и скажет: распишитесь, что ознакомлены. Не расписывайтесь. Ищите меня.

— А если вас не найду?

— Значит, не распишетесь.

За стеной начали печатать, и печатали в две машинки, вразнобой. По этому звуку в штабе узнают, какой будет день: одна машинка — работа, две — срок.

— Сколько у меня на площадке?

— День.

— Один?

— Один. Завтра вас там не будет: завтра там будет не до вас.

Он посмотрел на часы и встал.

— А если попросят посмотреть и сказать, что я думаю?

— Смотрите и говорите. Думать вам никто не запрещал. Подписывать — нет.

— Разница только в подписи?

— Разница в том, кто отвечает, — сказал он. — Пока подписывает другой, отвечает другой. Как только вы распишетесь хоть где-нибудь, вы окажетесь внутри, а внутрь вас сегодня не пускают.

— За что?

— Не за что, а почему. Потому что ваше дело у майора Ратникова ещё не кончено. Он не торопится, и он прав, что не торопится, но вам от этого не легче.

— Он что-нибудь нашёл?

— Он мне не докладывает, — сказал старший инспектор. — И вам не будет. Спросите у него сами, если хватит духу.

— Спрошу.

— И вот что. Вы за полгода привыкли, что вам мешают. Сегодня вам никто мешать не будет: всем не до вас. Это хуже.

— Почему хуже?

— Потому что когда мешают, ты знаешь, где граница. А когда не мешают, её приходится держать самому.

На площадку я приехал к десяти.

Площадка была та самая, которую в начале месяца размечали колышками. За неделю она стала аэродромом: связь стояла, мастерские стояли, и даже подъезд оставался один, зато у подъезда теперь всегда кто-нибудь торчал и смотрел на полосу.

Бережной встретил меня у крайней стоянки, в том же промасленном кителе.

— Живой?

— Живой.

— А у нас тут теперь порядок, — сказал он. — Три дня как. Радуемся.

По дороге к стоянкам меня остановил офицер с планшетом. Он был мне незнаком и торопился так, что говорил на выдохе.

— Товарищ капитан, вы из управления?

— Из управления.

— Распишитесь, что ознакомлены.

Он уже открывал планшет.

— Не распишусь.

— Почему?

— Мне нельзя.

Он посмотрел на мои погоны, потом на моё лицо и закрыл планшет резче, чем открыл.

— А кому можно?

— Найдите старшего инспектора. Он сегодня где-то здесь.

— Мне некогда его искать.

— Мне тоже, — сказал я. — И всё-таки.

Он ушёл, недовольный, и был в своём праве: ему нужна была подпись, а не мои соображения.

Мельника я увидел раньше, чем узнал, кто он. Он сидел на корточках возле машины, рядом с чужим шлемофоном, и держал в руках ларингофон так, как держат вещь, которую собираются вернуть в целости.

— Это кто?

— Мельник. Младший лейтенант. — Бережной поморщился. — Хороший. Только с ним разговаривать надо запасшись временем.

Из-за машины вышел третий — тот, чей был шлемофон.

— Ты чего мой берёшь?

— Проверяю.

— Он исправный.

— Я знаю. Я его уже проверил.

— Тогда отдай.

— Отдам.

— Когда?

— Когда пойму, почему тебя не слышали.

— Да слышали меня, — сказал тот с досадой. — Просто поздно.

Мельник поднял голову.

— Вот, — сказал он. — Вот этого ты вчера не говорил.

— Чего не говорил?

— Что поздно. Ты вчера сказал «не слышали». Это другое.

Хозяин шлемофона махнул рукой и ушёл. На мельниково «вчера» он не возразил.

Я подошёл.

— Соколов. Из управления армии.

Он встал, вытер руку о штаны, потом решил, что руку подавать не по чину, и опустил её.

— Мельник Юрий Михайлович.

— Что делаете?

— Проверяю.

— Своё?

— Не своё. Его. — Он кивнул в сторону. — Он вчера сказал, что его не слышали. Я взял посмотреть.

— И как?

— Ларингофон исправен, — сказал Мельник. — Я его проверил трижды. Дело не в нём.

— А в чём?

Он помолчал, перевернул ларингофон в руках и посмотрел на меня.

— Товарищ капитан, это долго.

— У меня есть время.

— Правда есть?

— Правда.

Он сел обратно на корточки и положил ларингофон на колено.

— В плане написано: с такой-то минуты группа переходит на наведение с земли. Я эту строчку читал. Не сам план, — быстро сказал он, — а строчку, которую нам дали.

— Хорошо.

— Значит, с этой минуты земля зовёт, а группа отвечает. По бумаге это один момент. Один и тот же.

— А на самом деле?

— А на самом деле это не один момент.

Щепкой, поднятой с земли, он провёл черту в пыли.

— Смотрите. Земля зовёт. Отвечать должен ведущий. Ведущий в это время… — Мельник запнулся и начал сначала. — Ведущий в это время не сидит и не ждёт вызова. Он ведёт. У него руки заняты и голова занята. Он услышит не сразу и ответит не сразу.

— Сколько?

— Вот, — сказал Мельник. — Вот за этим я и брал ларингофон.

Он позвал двоих. Они пришли неохотно, потому что были заняты, и остались, потому что им стало любопытно.

— Ты будешь земля, — сказал он одному. — Ты — ведущий. Только не стой столбом, а делай что-нибудь руками. Вот, бери ключ и отворачивай.

— Зачем?

— Затем, что в воздухе ты тоже не стоишь.

Он посмотрел на мои часы.

— Товарищ капитан, у вас с секундной?

— С секундной.

— Тогда считайте вы. Мне не поверят, а вам поверят.

Мы прогнали это шесть или семь раз. Человек «с земли» звал, человек «в воздухе» отворачивал гайку, слышал, бросал, отвечал. Я держал часы.

Первый раз вышло долго, потому что он не понял, что от него хотят. Дальше стало ровнее.

— Ну? — сказал Мельник.

Я сказал, сколько вышло. Это были не минуты. Это были секунды, и их было немного.

— Мало, — сказал тот, кто звал.

— Мало, — согласился Мельник. — А теперь то же самое, только ты отвечаешь не сразу, потому что тебе в этот момент кто-то мешает. Вот он тебе помешает.

Третий помешал. Вышло вдвое больше.

— Ерунда, — сказал кто-то из тех, кто подошёл посмотреть. — В воздухе быстрее. Там на посторонних не отвлекаются.

— Там не отвлекаются? — сказал Мельник.

— Там некогда.

— Вот именно, что некогда.

Спорили минуты две. Потом спорщик сам взял ключ, сам встал к машине и попросил прогнать на нём.

На нём вышло примерно то же самое. Он посчитал в уме, посмотрел на ключ и больше не спорил.

— А сколько это будет там? — спросил он уже другим голосом.

— Не знаю.

— Ну примерно?

— Примерно я не скажу, — сказал Мельник. — Примерно скажет кто-нибудь другой, и это примерно потом напечатают.

— И это на земле, — сказал Мельник. — На земле никто не стреляет и никого не теряют. Я не знаю, сколько выйдет там. Я не могу это посчитать. Я могу только сказать, что там будет не меньше.

Он поднял ларингофон и положил его в карман.

— Товарищ капитан, я не про то, что план плохой. Я его не видел и судить не могу. Я про то, что в нём один момент, а в жизни их два. Между ними группа уже передана, а ещё не ведётся.

— Он у вас всегда такой? — спросил я Бережного вполголоса.

— Всегда.

— И как?

— Первые две недели я его гонял, — сказал Бережной. — Потом перестал.

— Почему?

— Потому что он один раз оказался прав. Один раз. И этот раз обошёлся дешевле, чем обошлось бы его молчание.

— Покажи это Соколову, — сказал Бережной Мельнику. — Он такие вещи собирает.

— А что с ними потом делают?

Все посмотрели на меня.

Я мог сказать, что из этого выйдет правило. Это было бы враньём, и я это знал в январе, и знал в мае, и знаю сейчас.

— Ничего пока не делают, — сказал я. — Это не правило и правилом сегодня не станет. Это условие, и его надо проверить здесь и летом, а потом ещё где-нибудь и не летом.

— И всё?

— И записать. С вашей фамилией.

— Зачем с моей?

— Затем, что через месяц кто-нибудь спросит: откуда взято? И должно быть, у кого спросить.

Мельник подумал.

— А если я ошибся?

— Тогда спросят с вас, — сказал я. — И это лучше, чем если бы не спросили ни с кого.

Записывал он сам, у меня в тетради, на чистой странице, крупным школьным почерком, и писал долго, потому что писал подробно: что проверял, чем проверял, сколько раз, при ком и что вышло. Я не сокращал.

Внизу он написал: «Проверено на земле. В воздухе не проверялось».

Эту строчку он придумал сам, и она была лучшая в его записи.

— Зачем? — спросил Бережной, читавший через плечо.

— Затем, чтобы через месяц никто не сказал, будто я это проверял в воздухе.

К обеду ставили задачу.

Задача была маленькая: часть группы шла на работу с наведением, часть — прикрывать. Состав объявили в час.

В половине второго Бережной подошёл к командиру и сказал, что одну машину не выпустит.

— Опять?

— Опять.

— Что?

Он сказал что. Сказал коротко и без подробностей, а подробности показал рукой, и командир посмотрел туда, куда он показывал.

— К вечеру сделаешь?

— Не к вечеру.

— К завтрему?

— Если мастерская даст людей — к завтрему.

Командир постоял.

Он не спросил меня. Он вообще ни на кого не посмотрел, кроме своего листа с составом.

— Тогда так, — сказал он и начал переставлять.

Он переставил сам, при нас, вслух: кто с кем идёт, кто остаётся, кого он ставит вторым и почему второго ставит именно этого, а не того. Получилось у него не то, что было в час: получилось на человека меньше и по-другому.

— В плане так не написано, — сказал кто-то.

— В плане написано, с какой минуты переходим, — сказал командир, не поднимая головы. — Кто отвечает земле — там не написано. Значит, решаю я.

— А если спросят?

— Скажу, что решил я, и скажу почему.

— Уложитесь? — спросил кто-то.

— Уложимся. Хуже, но уложимся.

— А в наведении?

Командир посмотрел на Мельника.

— Ты там что-то считал.

Мельник встал.

— Считал. На земле.

— Сколько?

Мельник сказал.

— На земле, — повторил командир.

— На земле.

— Значит, в воздухе мы не знаем.

— Я этого не говорил, товарищ…

— Ты этого не говорил, — сказал командир. — И я за тебя додумывать не буду.

Он подумал ещё немного.

— Этим вылетом проверять не будем, — сказал он. — Состав я перестроил из-за машины. Это другое.

— А наблюдение?

— Останется отдельно.

Командир зачеркнул в своём листе только прежний состав. К странице в моей тетради он не прикоснулся: там оставалось наблюдение, а не команда.

— Почему отдельно? В плане переход сегодня.

— Потому что земля — не воздух. Пока не проверим, нового порядка не будет.

— Записать? — спросил Мельник.

— Запиши. И припиши, что сегодня не проверялось.

Кто-то из назначенных в задачу переспросил, с какой минуты переходить под наведение.

Командир повторил.

— А отвечать кто будет?

— Как прежде: ведущий. Ничего нового сегодня не вводим.

— Вот, — сказал командир. — Идите готовиться.

Взлетали в четыре.

Я стоял на старте и в этот раз ничего не считал: наблюдение Мельника в задачу не вошло. Часы он опять взял — повторить наземную пробу — и вернул уже вечером.

Вернулись все. Земле отвечал ведущий, как прежде. Этот вылет ничего в записи Мельника не проверял.

Мельник записал и это: задача выполнена по прежнему порядку, наблюдение не проверялось. Я прочитал и не стал сокращать.

Ларингофон, который он в то утро проверял, так и остался у него в кармане.

Хозяин хватился его только к ночи.

Тринадцатого началось наступление, и по площадкам это стало заметно раньше, чем по разговорам: с утра работали в три захода вместо двух, и к обеду на дорогах стояли машины, которых вчера там не было.

Четырнадцатого мне дали задание проверить применение условия в одном из полков.

Полк был указан в рабочем материале, и я прочитал название дважды.

— Что-то не так? — спросил старший инспектор.

— Я в нём служил.

— Знаю.

— И всё-таки посылаете.

— Посылаю по материалу, — сказал он. — Материал сложился так, что подходит их площадка и их задачи. Если считаете, что не можете, — скажите сейчас.

Я подумал.

— Могу.

— Тогда одно условие. Вы туда едете не в гости.

— Я понял.

— Вы не поняли, — сказал он привычно. — Но там поймёте быстро.

Приехал я под вечер четырнадцатого и вылез у края площадки, потому что дальше машину не пустили.

Часовой посмотрел моё предписание, сверил лицо с бумагой и сказал ждать.

Я ждал минут двадцать.

Часовой за это время дважды спросил, не жарко ли мне стоять на солнце. Во второй раз для меня это прозвучало так: он не знает, куда меня девать, и ждёт, что я уйду куда-нибудь сам.

Мимо провезли бочки. Потом провели человека с забинтованной кистью — он шёл сам, ногами, и всю дорогу ругался на того, кто его вёл.

За эти двадцать минут ушла пара, вернулись трое, и один из троих сел так, что даже с края было слышно: он сел плохо, но сел сам, и к нему побежали, и через минуту стало ясно, что бежали зря.

Люди работали. Ни одного знакомого лица на краю не было, и это было правильно: половина работающих в тот час были на земле, а земля за два с половиной года меняется вся.

С края было видно немного и слышно много. Заправляли из бочек, качая руками, и качавший считал вслух, сбиваясь. Кто-то тащил чехол волоком и получил за это от старшины. Пахло разогретой травой, бензином и той пылью, которая к вечеру ложится, а к утру опять поднимается.

Всё это я уже видел на десяти площадках за полгода и мог бы описать с закрытыми глазами. Разница была одна: тут я когда-то знал, где что лежит.

Ко мне подошёл лейтенант, которого я не знал.

— Вы к командиру?

— К командиру.

— Он на КП. Пойдёмте.

Мы пошли, и он всю дорогу молчал, а на середине спросил:

— Товарищ капитан, вы из армии?

— Из управления армии.

— Проверять?

— Проверять.

— А что проверять? У нас вроде всё как у всех.

— Вот это и проверять, — сказал я.

Он помедлил, поправил ремень планшета, но переспрашивать не стал.

Я хотел спросить у него про двоих. Не спросил.

Спрашивать у незнакомого лейтенанта, жив ли человек, — значит заставить его при тебе отвечать за чужую смерть, если она была. Он бы ответил. Он бы даже, наверное, ответил спокойно, потому что за два с половиной года привык. И потом весь вечер сидел бы и вспоминал, о чём его спрашивал приезжий капитан.

Я решил, что спрошу у Гришина. Потом не спросил и у Гришина.

Командный пункт был вырыт грамотно и обжит.

Гришин стоял у стола и говорил в трубку. Он не изменился настолько, чтобы я это заметил, и изменился достаточно, чтобы я это почувствовал.

Он посмотрел на меня, кивнул и договорил в трубку до конца.

Потом положил её.

— Товарищ майор. Капитан Соколов, инспектор по технике пилотирования управления армии. Прибыл по заданию.

— Вижу, — сказал Гришин. — Предписание.

Я подал.

Он прочитал его целиком, включая то, что читают редко.

— Подпись чужая, — сказал он.

— Моей подписи там и не должно быть.

— Я не про это. — Он вернул бумагу. — Я про то, что вас прислали не сами по себе, а под кем-то. У вас на бумаге стоит не тот, кто вас посылает, а тот, кто за вас отвечает.

— Правильно поняли.

— Что случилось?

— Служебное разбирательство. По моим старым бумагам.

Он не спросил, по каким. Он посмотрел на меня секунды две, потом положил предписание рядом со своими бумагами.

— У вас тут как вообще?

— Работаем.

— Я не про это.

— А я про это, — сказал Гришин. — Другого «вообще» у меня для вас нет.

— Работайте. Что вам нужно?

— Посмотреть, как у вас идёт передача группы и что делают при потере ведущего.

— Смотрите.

— И второе. Есть общая строка. Её сейчас рассылают.

Я положил лист на стол.

Гришин читал его дольше, чем предписание.

— Это ваше?

— Это не моё. Это собрано из нескольких мест, в том числе из моего материала.

— А кто автор?

— У каждого куска свой. Внизу перечислено.

— Хорошо, что перечислено, — сказал Гришин. — Плохо, что наверху написано «рекомендуется».

— Я знаю.

— У вас это где-нибудь сработало? — спросил он.

— Один раз. На одной площадке, зимой.

— Один раз — это не работает.

— Один раз — это не доказано, — сказал я.

— Вот и я про то же.

Он отложил лист.

— Не приму.

— Я и не прошу принимать.

— А зачем привезли?

— Затем, что вам её всё равно пришлют. Я привёз раньше, чтобы вы успели её проверить у себя, а не получить готовой.

Гришин снова взял лист и перечитал первую строку.

— Проверять буду сам, — сказал он. — И проверять буду на своих людях и на своём поле. Пока не проверю — у меня в полку этого нет.

— Согласен.

— Мне ваше согласие не нужно, товарищ капитан. Я вам объясняю, а не спрашиваю.

— Я понял.

— Вот и хорошо.

— Как проверять будете? — спросил я.

— Как всегда. Дам одной эскадрилье, второй не дам. Через неделю посмотрю, что вышло, и спрошу у обеих.

— И у вас на это есть неделя?

— У меня на это нет недели, — сказал Гришин. — У меня есть война и есть задачи. Я это буду делать между. Поэтому и медленно.

Он сел и придвинул к себе свои бумаги.

— Вам ночевать где сегодня?

— Найду.

— Найдёте у Лунина, — сказал Гришин. — У него теплее.

— Сколько вам дней?

— Три.

— Хватит?

— Не хватит. Возьму, что дадут.

— Возьмёте, что успеете, — сказал Гришин. — Ерохина я вам дам с завтрашнего дня, но не с утра: с утра он работает. Лунина берите когда хотите, он всё равно не спит.

Он поднял голову.

— И ещё. Вы у меня в полку не служите. Вопросы задавайте мне или через меня. Людей я вам не запрещаю, но если кто-нибудь начнёт слушать вас вместо меня — я вас отсюда уберу в тот же день.

— Правильно.

— Я знаю, что правильно, — сказал Гришин. — Я это говорю не для вас. Я это говорю, чтобы потом не вспоминать, что не сказал.

Ерохин пришёл на стоянку после третьего вылета, пятнадцатого, в третьем часу.

Он подошёл не сразу: сначала отдал ведомому какое-то распоряжение, потом обошёл машину с той стороны, где стоял техник, и что-то сказал технику. Только после этого он повернулся ко мне.

— Здравия желаю.

— Здравствуй.

Мы постояли.

— Мне сказали, вы про потерю ведущего.

— Про неё.

— Тогда давайте у машины. Мне отсюда далеко ходить не надо.

Он сел на колесо, и я сел на ящик напротив.

Разговор сразу пошёл деловой. Я всё ещё ждал от него чего-то другого, хотя права на это не имел.

— Как у вас сейчас передают? — спросил я.

— Голосом. Заранее не называем.

— Почему?

— Потому что когда назовёшь заранее, назначенный начинает ждать. А ждать нельзя: он тогда полвылета смотрит на ведущего вместо того, чтобы смотреть по сторонам.

Я записал.

— Это вы проверяли?

— Это я видел, — сказал Ерохин. — Дважды. Второй раз он мне чуть не привёз чужого на хвосте.

— А если ведущий пропал и никто не назначен?

— Тогда берёт тот, кто первый скажет.

— А если скажут двое?

— Тогда старший.

— А если оба равные?

Ерохин посмотрел на меня и в первый раз усмехнулся.

— Тогда тот, у кого голос громче. Вы не смейтесь, товарищ капитан. У нас так и выходит.

— Я не смеюсь. Я записываю.

— А молодые у вас как?

— Как везде. Первые вылеты ничего не видят. Потом начинают видеть. Потом начинают думать, что видят всё.

— И тогда?

— И тогда я развожу их по парам заново.

Он проследил, как я пишу, и подождал, пока допишу.

— Вы это куда?

— В материал.

— С фамилией?

— С фамилией.

— Пишите, — сказал он. — Только напишите, что я это на своей эскадрилье говорю, а не на всех.

— Так и напишу.

— Вы, я слышал, теперь без подписи, — сказал он вдруг.

— Кто сказал?

— Никто. Само сказалось: бумагу привезли вы, а подписал её другой.

— Верно.

— И как?

— Работать можно.

— Ну и ладно, — сказал Ерохин, и на этом тема кончилась, и я был ему за это благодарен больше, чем за что бы то ни было в тот день.

— Я вашу строчку читал, — сказал он. — Ту, что командиру привезли.

— И как?

— Как. Слова хорошие. — Он поскрёб ногтем по колесу. — Только у нас летом тут муть до земли и садиться приходится с одной стороны. Ваша строчка этого не видела.

— Она и не должна.

— Тогда зачем она?

— Затем, чтобы вы к ней приписали своё, — сказал я. — И чтобы приписанное стояло под вашей фамилией, а не под моей.

Ерохин подумал над этим дольше, чем над всем остальным.

— Раньше вы иначе говорили, — сказал он наконец.

— Раньше я много чего говорил иначе.

— Слетать со мной завтра не хотите? — спросил Ерохин и сам себя поправил, не дожидаясь: — Не хотите. Вам нельзя.

— Нельзя.

— Я и говорю.

Для меня это прозвучало без всякого умысла — так говорят о чужой ноге, которая не гнётся.

Он встал.

— Мне пора. Придёте вечером на разбор — приходите. Только не садитесь вперёд.

— Не сяду.

На разбор я пришёл и сел, как он сказал, не вперёд, а у стены, где сидят те, кому не надо ничего говорить.

Разбор вёл Ерохин, и вёл его быстро, потому что все были злые от усталости и голодные. Гришин сидел сбоку и не вмешивался.

Разбирали два вылета. Первый разобрали в четыре фразы. На втором застряли.

— Ты почему пошёл за ним?

— Он уходил.

— Он уходил вниз. Ты за ним пошёл вниз. Кто оставался наверху?

— Никто.

— Вот и я говорю: никто.

Молодой хотел объяснить и начал объяснять, и его дослушали до половины.

— Не рассказывай, — сказал Ерохин. — Ты не виноват, ты просто не подумал. Виноват я: я тебе перед вылетом не сказал.

Кто-то в углу спросил, а как надо было. Ерохин ответил, что надо было остаться, и что он сам однажды не остался, и что тогда обошлось.

Про меня вспомнили один раз, ближе к концу.

— Товарищ капитан, — сказал кто-то из середины, — а по-вашему как?

Я успел подумать три вещи и все три не сказал.

— По-моему, — сказал я, — вам виднее. Я тут четвёртый час.

Смеха не было, но что-то в комнате сдвинулось, и дальше на меня больше не оглядывались.

Гришин на выходе задержался около меня.

— Правильно ответили.

— Я не ответ искал.

— А я не про ответ, — сказал Гришин и ушёл первым.

Лунин нашёл меня сам, поздно, когда стоянка уже стихла.

Он подошёл, посмотрел, чем я занят, и сел рядом, не спрашивая.

— Пишете.

— Пишу.

— И много уже написали за эти полгода?

— Три тетради.

— И что с ними будет?

— Не знаю.

Лунин кивнул, как будто именно этот ответ и ожидал услышать.

— У меня к вам разговор не про строчки, — сказал он. — У меня про площадку. Гришин велел проверить вашу бумагу у себя. Проверять её буду не я, но половина того, что там написано, упирается в моё.

— Во что именно?

— В то, кто и когда может выйти. У вас там сказано «при потере зрительного контакта». А у меня половина потерь контакта не от глаз и не от мути.

— А от чего?

— От того, что человек в этот момент занят машиной. Ищет причину, слушает, смотрит на приборы. Он не потому не видит ведущего, что того не видно. Он потому не видит, что смотрит внутрь.

Я перестал писать.

— Это где-нибудь записано?

— У меня записано, — сказал Лунин. — Не так, конечно. Своими словами и не там, где надо.

— Покажете?

— Покажу. Завтра с утра.

Он помолчал и спросил не тем голосом, каким говорил до этого:

— А вы сами-то летаете?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— С какого?

— С июля сорок третьего.

Лунин посчитал в уме и не сказал вслух, сколько вышло.

— Плохо, — сказал он.

— Плохо.

— Я не в том смысле, что вам плохо. Мне на вас, извините, времени жалеть некогда. Я в том смысле, что вы про машины пишете, а руками их год не трогали.

— Знаю.

— Ну знаете и знаете. Я не в упрёк. Я к тому, что завтра я вам всё покажу, а вы половину не почувствуете. И запишете то, что увидите, а не то, что есть.

Он посмотрел на мой карандаш.

Карандаш был чужой, гуськовский, я его так и не вернул. Он был короткий, обгрызенный с одного конца и мягкий, и я привык писать им, потому что он не рвал сырую бумагу.

Лунин на него посмотрел и ничего не сказал, а я не стал объяснять.

— Вы завтра тут будете? — спросил он, вставая.

— Буду.

— Тогда я вам с утра покажу вторую тетрадь. Первая пустая, я её на растопку извёл.

— Толстая она у вас?

— Тонкая. Я пишу редко.

— Почему редко?

— Потому что записывать надо то, что повторилось, — сказал Лунин. — Один раз — это случай. Два — это уже что-то. Три — это уже надо кому-то говорить, а говорить я не люблю.

Он ушёл.

Я записал у себя, что мне обещали показать вторую тетрадь, и час, на который обещали.

Двадцатого мы стояли уже под Зборовом, на площадке, которую заняли за два дня до нас и на которой ещё пахло чужим.

Бережной приехал по своей линии — смотреть, как разворачивается тыл на новом месте, — и привёз с собой Мельника, потому что Мельника, по его словам, проще было привезти, чем объяснять, почему тот остался.

Так у меня в одном месте оказались люди из трёх разных списков, и никто из них мне не подчинялся.

Пахло чужим по-настоящему: в землянках стояли не наши нары, у входа лежала не наша доска, и на стене одной из них было выцарапано что-то на чужом языке — коротко, в два слова, и никто не знал, что это.

— Может, фамилия, — сказал Мельник, который в первый же вечер это нашёл.

— Может, — сказал Бережной. — Не трогай.

Двадцать первого готовили наряд на завтра.

Готовили обычно: считали машины, считали людей, ругались из-за бензина, который пришёл, но пришёл не весь.

— Мне на завтра нужно полностью, — говорил Ерохин.

— Полностью не будет.

— Тогда скажите сколько.

— Скажу вечером.

— Вечером я уже составлю.

— Тогда составляйте на то, что есть, и переделаете вечером, — сказал начальник штаба. — Я вам не бочку жалею. У меня её нет.

Так у них шло каждый день и, судя по голосам, шло давно и без злобы.

Одна машина в этом наряде стояла с краю, и около неё с утра ходил Лунин.

Я подошёл к нему во второй половине дня.

— Что тут?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Лунин выпрямился.

— Совсем ничего — это когда я прошёл мимо. А я тут с утра.

— И?

— И я не знаю.

Он сказал это спокойно, и это было хуже любого объяснения.

— Не знаете чего?

— Не знаю, что мне не нравится, — сказал Лунин. — Я её вчера гонял и позавчера гонял. Вчера было одно, сегодня другое. Что именно другое, я вам сказать не могу. Я вам могу сказать только, что вчера этого не было.

— Это мало.

— Это мало для бумаги, — сказал он. — Для меня это много.

Машину гоняли на месте. Лунин стоял сбоку, положив ладонь на обшивку, и простоял так весь прогон, а когда заглушили, ещё с полминуты не убирал руки, пока обшивка не перестала дрожать.

Потом убрал.

— Ещё раз, — сказал он.

Прогнали ещё раз. Он опять стоял и опять ничего не сказал.

Он присел и посмотрел вдоль машины, снизу, как смотрят на выведенную стену.

— Я её сегодня не подпишу.

— А завтра?

— Завтра погоняю ещё. Может, найду. Может, покажется, что вчера мне померещилось.

— А если не найдёте?

— Тогда не подпишу и завтра.

— А если прикажут?

— Приказать подписать нельзя, — сказал Лунин. — Приказать выпустить можно. На этом и стою третий год.

— Вам за неё когда-нибудь было?

— Было. Один раз крепко.

— И что?

— И ничего. С тех пор мне даже легче: я уже знаю, чем это кончается.

Бережной подошёл к той же машине часа через два, и подошёл сам, без меня и без Лунина.

Я это видел с другого конца стоянки и нарочно не пошёл.

Он обошёл её, поговорил с техником, потом полез в бумаги — не в формуляр, а в свои, тыловые, — и просидел над ними до вечера.

Потом он ходил по площадке и искал человека, который привёз ту бочку. Не нашёл: человека к тому времени уже перевели, а те, кто остался, помнили только, что бочка была и что бензин из неё оказался нормальный.

— «Оказался нормальный» — это не проверка, — сказал мне Бережной позже. — Это везение, которое случилось на прошлой неделе.

Вечером мы столкнулись у землянки.

— Она у вас в наряде? — спросил он.

— В наряде.

— Я бы её не пускал.

— Почему?

— По своей части, — сказал Бережной. — Я вам сейчас скажу, и вы не смейтесь. Эта машина за последние три недели трижды меняла место. Два раза стояла под открытым небом в дождь, потому что укрыть было нечем. Один раз её заправляли из бочки, про которую я до сих пор не знаю, откуда она пришла: бочка была, а бумаги на неё нет.

— И что?

— И то, что за эти три недели её касались руки из четырёх разных мест, и ни в одной книжке этого нет целиком. Я не говорю, что она неисправна. Я говорю, что я не могу установить её состояние. Это разные вещи.

— Лунин вам что-нибудь говорил?

— Лунин мне про неё вообще ничего не говорил, — сказал Бережной. — Мы с ним сегодня говорили про воду.

Я потом спросил их по отдельности. Проверил не потому, что не верил, а потому, что если бы они сговорились, вся цена этому была бы копейка.

Не сговаривались. Оба вспомнили за весь день три фразы, и все три были про колодец.

Вечером двадцать первого я записал у себя две строки: что инженер полка отказывается подписывать выпуск без названной причины и что специалист по базированию отдельно и независимо считает состояние машины неустановленным. И приписал, что оба основания разные и что ни одно из них не является диагнозом.

Читать это было скучно. Такие записи всегда скучные, и это их единственное достоинство.

Двадцать второго в пять утра Гришин собрал у себя.

В землянке было тесно: Ерохин, Лунин, начальник штаба, кто-то ещё, я у стены и Бережной у входа, потому что дальше не поместился.

— Лунин.

— Не подписываю.

— Причина.

— Причины нет.

— Как нет?

— Так нет, — сказал Лунин. — Я гонял её вчера вечером и сегодня в четыре. Вчера мне не понравилось, сегодня опять не понравилось, а что именно — не поймал. Причины назвать не могу. Подписывать не буду.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Понимаю.

— Ты мне срываешь наряд.

— Понимаю, — сказал Лунин.

Гришин повернулся к Бережному.

— А вы?

— Я не подписываю ничего, я тут не по этой части, — сказал Бережной. — Но раз спросили — скажу. По моим данным её состояние не установлено. Не «плохое». Не установлено. Три перемещения, две ночёвки под дождём, заправка из бочки без бумаг и четыре разных руки за три недели.

— Вы это с ним обсуждали?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал Лунин. — Я про его бочку узнал сейчас.

В землянке помолчали.

— Значит, двое, — сказал Гришин. — И по разным основаниям.

— По разным, — сказал Бережной.

Начальник штаба сказал, что можно идти без неё.

— Нельзя, — сказал Ерохин.

— Почему нельзя?

— Потому что задача на такой состав. Уберём одну — придётся менять всё: кто с кем, кто прикрывает, кто когда отходит. За два часа я это не переделаю так, чтобы вышло не хуже.

— А если переделать хуже?

— Тогда я скажу вслух, что хуже, и вы решите.

Гришин посмотрел на меня.

Я знал, что он посмотрит, и знал, что скажу, и всё равно две секунды подержал паузу, потому что мне хотелось сказать другое.

— Вы у меня в полку не служите, — сказал Гришин. — Но вы тут стоите. Ваше слово?

— У меня нет слова, — сказал я.

— То есть?

— То есть решать вам. Я могу сказать, что видел: два человека независимо и по разным основаниям пришли к одному. Это всё, что я знаю. Что с этим делать — не моё.

— Вы же инспектор.

— Я инспектор, — сказал я. — Если я вам сейчас скажу «отменяйте», вы отмените, и завтра в полку будет считаться, что наряды отменяет приезжий из управления. Через месяц вам это выйдет боком, а меня тут не будет.

Кто-то в углу хмыкнул.

— Он правильно говорит, — сказал Ерохин.

— Я и без вас двоих разберусь, — сказал Гришин.

Он посидел с минуту.

— Наряд отменяю, — сказал он. — Целиком. Не уменьшаю, а отменяю. Доложу сам и объясню сам.

— Что доложите? — спросил начальник штаба.

— Что инженер полка не подписал выпуск и причину назвать не смог, а состояние машины по тыловой части не установлено. И что я на этом основании отменил.

— Это плохо прозвучит.

— А что мы доложим наверх? — сказал начальник штаба. — Там сейчас каждый вылет считают.

— Считают. И правильно считают.

— И как это будет выглядеть?

— Плохо будет выглядеть.

— Так, может…

— Не может.

Лунин поднял голову.

— Товарищ майор. Если надо, я напишу отдельно.

В землянке стало очень тихо.

— Что?

— Что причину не установил и выпуск не подписал. Чтобы наверх пошло с моей фамилией, не с вашей.

Гришин посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого знают десять лет.

— Отдельно от чего?

— От вашего решения. Я отвечу за отказ, вы — за наряд.

— Решение всё равно моё, — сказал Гришин. — В докладе будут оба основания и моя отмена. Никто за другого подписываться не будет.

Он помолчал.

— Это прозвучит как есть, — сказал Гришин. — Плохо прозвучит другое: если я её выпущу, и она не дойдёт, и я потом буду объяснять, почему выпустил, когда мне двое сказали не выпускать.

Он встал.

— Лунин. Гоняй её сегодня весь день. Найдёшь — доложи. Не найдёшь — тоже доложи.

— Есть.

— Всё.

Расходились молча. У выхода начальник штаба сказал мне вполголоса, что если бы не я, обошлось бы.

— Меня тут не было, — сказал я.

— Вас тут не было, — согласился он. — А оно всё равно из-за вас.

Он был неправ и уже повторил «из-за вас». Спорить с ним было незачем.

В шесть двадцать никто никуда не пошёл.

Стартовый наряд простоял до семи и разошёлся, и это было самое тихое утро за неделю: люди ходили по площадке медленнее обычного, спешить на полосу больше не требовалось, и от этого казалось, что что-то случилось.

Ничего не случилось. В этом и была вся штука.

Я в то утро стоял на краю поля дольше, чем нужно, и смотрел на пустую полосу, по которой в шесть двадцать должны были пойти и не пошли; смотреть на пустую полосу — занятие для человека, которому нечем занять руки, и я это про себя знал.

Стартовый наряд, разойдясь, занялся тем, чем занимаются, когда работа отменилась: чинили то, что давно собирались чинить, и один нашёл наконец время подшить сапог.

К обеду Лунин ничего не нашёл. К вечеру тоже.

— Ну что? — спросил его кто-то у кухни.

— Ничего.

— Так, может, и не было?

— Может, и не было.

— Считай, повезло, что не полетели.

Лунин посмотрел на него.

— Мы этого не знаем, — сказал он. — Никто этого не знает и знать не будет. Она бы, может, дошла и вернулась. А может, и нет. Я не подписал не потому, что знал, а потому, что не знал.

Он взял свой котелок и отошёл.

Вечером Гришин доложил. Как он докладывал и что ему ответили, я не знаю. Он вышел из землянки, ни на кого не посмотрел и пошёл на стоянку, и на стоянке простоял до темноты.

Мельник нашёл меня после ужина, когда солнце уже стояло низко и по площадке пошли длинные тени.

Он держал в руке сложенный вчетверо лист и держал его так, как держат работу, которую сам считаешь неготовой.

— Товарищ капитан. У меня не получилось.

— Что не получилось?

— То, про что вы просили. Про потерю ведущего. Я хотел досчитать здесь.

— И?

— И тут другие условия. Тут муть не такая, как у нас, и стороны другие, и заходят иначе. Я начал считать по-старому, а по-старому не выходит.

— Что вышло?

— Половина, — сказал Мельник. — У меня есть, сколько времени уходит на ответ, — это я перемерил и тут. А сколько времени человек не видит ведущего, я не знаю. Я это на земле померить не могу, а в воздух меня с секундомером никто не пустит.

— И правильно не пустит.

— Правильно, — согласился он уныло.

— Половина — это половина, — сказал я. — Не ноль.

— Половиной никто не пользуется.

— Значит, будете носить её с собой, пока не понадобится.

Меня в этом разговоре потом не было. Я стоял в двух шагах, слушал, и меня ни разу не спросили.

Мимо шёл Ерохин.

Я его не звал. Он сам остановился, хотя мог пройти дальше.

— Что у вас?

Мельник посмотрел на меня, потом на него и объяснил ещё раз, и объяснил хуже, чем мне, потому что торопился.

Ерохин выслушал до конца.

— Половина, — сказал он.

— Половина, — сказал Мельник.

— И что мне с половиной делать?

— Я не знаю, — честно сказал Мельник. — Я вам её не даю. Я говорю, что она есть.

Ерохин протянул руку.

— Давайте сюда.

— Она неполная.

— Я слышал.

Он взял лист, развернул, прочитал — не быстро, но и не так, как читают из вежливости.

— Тут написано, что вы мерили на земле.

— Написано.

— И что в воздухе не мерили.

— И это написано.

— Ну и хорошо, — сказал Ерохин. — Значит, я вашу половину буду держать при себе и смотреть. Не как правило. Как то, за чем стоит смотреть.

— А если я ошибся?

— Если ошиблись, я вам скажу, — сказал он. — Через месяц или через два. Или не скажу, потому что забуду. Тогда напомните.

— А если я найду способ померить как надо? — спросил Мельник.

— Найдёте — принесёте.

— А если способ будет плохой?

— Тогда я вам скажу, что плохой.

— А как вы поймёте?

— Не пойму, — сказал Ерохин. — Пойму, когда попробую. По-другому у нас тут ничего не понимается.

Он сложил лист и сунул в планшет, к своим бумагам, не отдельно.

Ту машину так и не выпустили ни на следующий день, ни через день. Дальше её разбирали уже без меня.

А наряд, отменённый двадцать второго, никуда не перенесли: задача к тому дню ушла вперёд вместе с фронтом, и повторять её стало незачем.

Мельник остался в полку.

Его оставили не ради меня и не ради его измерений: в полку не хватало лётчиков, а он был лётчик. Бережной уехал один и на прощание сказал, чтобы за Мельником присматривали, и никто ему не ответил, потому что присматривать тут было некому и незачем.

Двадцать шестого утром Гришин дал резервную машину.

Он дал её не потому, что я привёз бумагу, и не потому, что кто-то что-то доказал. Он дал её потому, что она была исправна и стояла, а задача на этот день была такая, что идти надо было полной восьмёркой.

— Берите, — сказал он Ерохину. — И чтоб я про неё завтра не слышал.

— Не услышите.

— Слышу я обычно про те, про которые обещают.

Резервную гоняли с шести утра. Лунин стоял при этом сам, от начала до конца, и подписал выпуск в половине восьмого, не сказав ни слова про оставленную машину.

— Эта пойдёт? — спросил Ерохин.

— Эта пойдёт.

— А та?

— А про ту не спрашивай.

— А резервная чья была? — спросил кто-то из молодых, стоявших рядом.

— Ничья. Стояла.

— Так не бывает.

— У нас случается, — сказал техник. — Раз в год.

Ерохин собирал восьмёрку у себя на стоянке, и собирал долго — дольше, чем я ожидал.

Он не строил их и не говорил речей. Он ходил вдоль машин, останавливался у каждой и говорил с человеком отдельно, а потом собрал всех у крайней и сказал то, что хотел сказать всем.

У третьей машины он простоял дольше всего.

— Ты вчера что делал на развороте?

— Держался.

— За кем?

— За вами.

— А сегодня держись за нижним. Он тебя видит, ты его — нет. Значит, смотри вниз чаще, чем вверх.

— Есть.

— Не «есть». Скажи, что понял.

— Понял.

Мельник в это время ходил вокруг своей машины и трогал то, что трогать было незачем: замок, край чехла, тот же замок ещё раз.

— Волнуетесь? — спросил я.

— Нет, — сказал он и через минуту поправился: — Да.

— Первый раз с ними идёте?

— Третий.

— Тогда обойдётся.

— Вы откуда знаете?

— Не знаю, — сказал я.

Я стоял в стороне, шагах в десяти, и слышал.

— Порядок сегодня меняем, — сказал Ерохин. — Не сильно.

Кто-то шевельнулся.

— Первое. Если потерял ведущего — молчи.

— Как молчи? — сказал молодой из середины. — Нам же говорили…

— Ты дослушай. Потерял — молчи и ищи. Потерял и не нашёл — тогда доложи. И доложи именно так: не нашёл. Не «потерял».

— И не жди второго круга, — сказал Ерохин. — Понял, что не нашёл, — докладывай сразу.

— А разница?

— Разница в том, что теряют его двадцать раз за вылет, — сказал Ерохин. — Если каждый раз докладывать, у нас в эфире будет базар и никто никого не услышит. А не найти — это уже другое дело. Это уже событие.

Он подождал.

— Второе. Кто не нашёл — тот докладывает, а принимает не он.

— А кто?

— Нижняя пара.

— Почему нижняя?

— Потому что снизу видно, кого нет, — сказал Ерохин. — Сверху видно только того, за кем гонишься.

Он оглядел их.

— Повторите оба пункта. Ты.

Повторили. Повторили дважды, потому что первый раз двое сказали по-своему.

Потом он подошёл ко мне.

— Слышали?

— Слышал.

— У вас в бумаге написано «при потере зрительного контакта».

— Написано.

— Плохо написано, — сказал Ерохин. — Потеря — это не событие. Потеря у нас каждую минуту. Я вам это пятнадцатого говорил, а сегодня додумал.

Я записал его слова так, как он их сказал, включая «плохо написано».

— И назначать заранее не будете?

— Не буду. Назначенный ждёт. А нижняя пара и так внизу, ей ждать не надо, она уже смотрит.

— А если нижней пары не будет?

— Тогда тот, кто скажет первым. Как раньше.

— Восьмёрка полная — это у вас часто?

— Третий раз за месяц.

— А обычно?

— Обычно шесть. Бывает пять.

— И задача та же?

— Задача всегда та же, — сказал Ерохин.

— Записать это как ваше?

— Как хотите, — сказал Ерохин. — Только напишите, что это на один вылет. Я это сегодня в первый раз пробую.

— Товарищ майор, — сказал я Гришину перед вылетом, — резервную вы дали…

— Не начинайте, — сказал Гришин. — Я её дал потому, что она есть и потому, что задача на восемь. Ваша бумага тут ни при чём. И не пишите, что при чём.

— Не напишу.

— Вы, я вижу, вообще много чего не пишете.

— Стараюсь.

Взлетали в десять сорок.

Гришин в этот раз пустил меня на командный пункт и показал, где стоять, и я встал туда и оттуда не двигался.

Приёмник работал лучше, чем зимой, но лучше — это не значит хорошо. Половину слов съедало, целые куски пропадали, и по одному разу пропало надолго.

Первые минуты было пусто.

Потом пошли обрывки, из которых складывалось только то, что они дошли и что там кто-то есть.

— … выше…

— … двое, правее…

Гришин слушал стоя. Он вообще, по-моему, никогда в этой землянке не садился.

Дважды входили с вопросами не по вылету — про машину, про людей, про то, когда обедать, — и оба раза он отвечал сразу и коротко, не переставая слушать приёмник. Второму он ответил, не оборачиваясь, одним словом, и тот ушёл довольный.

Я стоял и по этим обрывкам складывал у себя то, чего складывать не имел права: где они, что делают и чем это кончится. Складывалось быстро и складывалось правдоподобно, и именно поэтому я себе не верил: с земли всё складывается правдоподобно, а потом возвращаются и рассказывают другое.

Потом стало часто.

Я не буду пересказывать бой, которого не видел. С командного пункта слышно куски, и куски эти складываются не в картину, а в другие куски.

Потом сквозь треск пришло ясно:

— Не нашёл. Я его не нашёл.

Голос был Мельника, и в голосе не было ничего, кроме того, что он сказал.

Пауза.

— Нижняя, группу принимай.

Это был уже Ерохин, и говорил он не быстро.

— Приняла группу, — ответили снизу.

И потом ещё раз, тем же голосом, спокойнее:

— Нижняя приняла. Иду.

Гришин посмотрел на часы и записал время. Потом записал ещё раз, ниже, потому что первый раз поставил не в ту строку.

Один раз в приёмник пришло чьё-то дыхание — просто дыхание, секунды три, без единого слова. Радист посмотрел на нас и ничего не сказал.

Дальше опять пошли обрывки. Один раз кто-то коротко выругался. Один раз кто-то сказал: «Левее».

Потом пропало надолго.

Я посмотрел на Гришина. Гришин смотрел на приёмник.

Радист чуть повёл рукой и убрал её.

— Стоит? — спросил Гришин.

— Стоит.

— Ну и пусть стоит.

Через минуты три пошло опять, и первое, что пришло, было про топливо: кто-то говорил, сколько у него осталось, и говорил спокойно, а второй голос ответил, что понял.

Возвращались с одиннадцати сорока.

Сначала пришли трое. Потом ещё двое. Потом одна, отдельно, и вот эта шла плохо: её слышно было раньше, чем видно, и шла она с креном, который лётчик держал руками весь заход. Седьмой пришёл через минуту после неё и сел ровно у дальнего края.

Она села с перелётом и встала не там, где надо.

К ней побежали. Лётчик вылез сам, и первое, что он сказал, было не про себя.

— Там ещё один сел.

— Где?

— На нашей стороне. Я видел, как он садился. Ровно сел, на поле.

Плоскость у его машины была разбита с одного конца, и в двух местах пробита обшивка, и это было всё, что можно было увидеть за минуту.

Считали не сразу и первый раз посчитали неправильно: двое стояли за деревьями, и их не увидели.

Потом посчитали ещё раз.

На площадке было семеро.

Полчаса никто не знал, что с восьмым после посадки.

Все эти полчаса на площадке люди брали в руки то, что было ближе, и держали.

Ерохин никого не спрашивал и ни к кому не подходил. Он стоял у своей машины и разговаривал с техником только про машину.

Гришин ушёл на КП и оттуда не выходил.

Через сорок минут пришло сообщение: сел, на нашей стороне, машина цела, сам цел, у него встало на обратном пути.

Он приехал к вечеру, на попутной, злой и грязный, и весь вечер объяснял всем подряд, что дошёл бы, если бы не последние двадцать километров.

Считали в семь.

Восемь человек. Все восемь.

Машин на площадке стояло семь, и одна из семи была та, что пришла с креном, и её сразу закрыли брезентом с одного бока, потому что вечером собирался дождь.

Восьмая осталась в поле, и за ней должны были поехать утром.

Лунин пришёл к повреждённой, когда уже темнело. Обошёл её, сказал технику два слова и остался стоять.

— Что? — спросил я.

— Ничего. Смотрю.

— Плохо?

— Не плохо. Долго.

Он ушёл и вернулся с фонарём, и через час я видел, как он там всё ещё ходит.

Никто не кричал и не радовался. Кто-то сказал: «Ну, всё». Ему ответили: «Не всё, ещё завтра». Это было единственное, что в тот вечер говорилось про итог.

Разбирали двадцать седьмого с утра.

Разбирали долго и подробно, потому что Ерохин любил разбирать подробно, а в этот раз ему было ещё и надо.

Утро было такое, каким бывает конец июля перед жарой: воздух ещё держал ночную свежесть, трава по краю поля стояла мокрая до колена, и от земли шёл тот запах, по которому потом, через много лет, узнают лето, — и всё это было совершенно не к месту, потому что в землянке сидели восемь человек, которые вчера друг друга теряли.

Начали с Мельника.

— Ты когда его потерял?

— Не помню.

— Как не помнишь?

— Не помню, — повторил Мельник. — Я не смотрел на часы. Я вообще про часы забыл, а собирался помнить.

Кто-то засмеялся. Ерохин не засмеялся.

— Это хорошо, — сказал он. — Это значит, что ты в тот момент занимался тем, чем надо.

— Я хотел померить.

— В следующий раз не хоти.

Он вернулся к делу.

— Искал долго?

— Не знаю. Мне показалось — долго. Я развернулся, посмотрел, где он должен быть, потом посмотрел выше, потом ещё раз. Его нигде не было.

— И тогда доложил.

— Тогда доложил.

— А если бы у тебя было сказано «докладывай, когда потерял»?

Мельник подумал.

— Тогда я бы доложил три раза за вылет. Первые два — зря.

— Вот, — сказал Ерохин.

— А если нижняя пара сама потеряет? — спросил кто-то.

— На этом вылете — следующая пара, — сказал Ерохин. — И так до последней.

— А последняя?

— А последняя ведёт группу домой и потом всё нам рассказывает.

Потом говорила нижняя пара.

Ведущий, который принял группу, рассказывал не бойко и один раз сбился на середине, потому что вспомнил не по порядку.

— Ты почему сразу повёл?

— Потому что мне сказали принять группу.

— И всё?

— И потому что я снизу видел, что наверху их двое, а было трое.

— Ты в этом уверен?

— Сейчас — нет, — сказал он честно. — Тогда был уверен.

Ерохин кивнул и записал у себя.

— Мне ваш новый порядок помешал, — сказал один из молодых.

— Чем?

— Я потерял и молчал, как велено. Искал. А он был правее, и искать было нечего.

— И что тут плохого?

— Ничего. Только я эти две минуты смотрел, где он, а не смотрел, что вокруг.

В землянке зашумели.

— Тихо, — сказал Ерохин. — Он дело говорит.

Он взял карандаш.

— Повтори, я запишу.

— Это же против вашего порядка.

— Это против моего порядка, — сказал Ерохин. — Пиши сам, своей рукой, и подпишись. Я такое своей рукой писать не буду: скажут, что я себе поддавки устроил.

Третьим говорил тот, кто сел в поле.

— Ты когда понял?

— Поздно.

— Насколько поздно?

— Настолько, что не хватило километров двадцать.

— А раньше не чувствовал?

— Чувствовал. Думал — дотяну.

— Все так думают, — сказал Ерохин. — Запиши, что думал дотянуть. Это полезнее, чем то, что не дотянул.

Про повреждённую машину говорили отдельно и коротко: где, когда, откуда пришло. Про того, кто сел на поле, — ещё короче: у него встало, он сел, машина цела.

— Всё, — сказал Ерохин.

— Товарищ капитан, — сказал кто-то из молодых мне, — а по-вашему, вышло?

Слово «вышло» он произнёс так, будто спрашивал уже не об одном вылете.

— По-моему, — сказал я, — сегодня группа не рассыпалась, и это записано. Больше я ничего сказать не могу.

— А порядок?

— А про порядок мы узнаем на пятом или шестом вылете. Может, на двадцатом.

— А если завтра выйдет плохо?

— Тогда так и запишем.

Ерохин слушал это, сидя боком к столу.

— Он правильно говорит, — сказал он. — Из одного раза ничего не следует. Из одного раза следует только то, что мы сегодня пробовали и что вот эта бумажка не соврала.

Он взял свою запись, дописал внизу две строчки и прочитал вслух:

— «Пробовано двадцать шестого июля. Один вылет. Пробовать дальше».

— И всё? — спросил Мельник.

— И всё, — сказал Ерохин. — Больше у нас пока нет.

— А если нам это запретят? — спросил кто-то.

— Кто?

— Ну… сверху.

— Сверху нам этого не запрещали, потому что сверху про это не знают, — сказал Ерохин. — Узнают — доложу как есть: пробовали столько-то раз, вышло то-то.

— А если скажут «отставить»?

— Тогда отставим.

— И всё?

— И всё. Я не за порядок воюю.

Я записал у себя то же самое, теми же словами, и добавил, что порядок изменён Ерохиным и что доклад сделал Мельник. Своей фамилии я в этом месте не поставил, потому что ставить её было не за что.

К концу разбора вошли и сказали, что взяли Львов.

Ерохин дослушал того, кто это принёс, кивнул и вернулся к своему: у него оставалось невыясненным, кто в тот момент шёл третьим и почему.

Разбор кончили минут через двадцать.

В августе фронт на Сандомирском направлении стал вязким.

Перемену выдавали разговоры: в июле спрашивали «где мы завтра», в августе — «сколько мы тут простоим». Площадки перестали менять каждую неделю. Пыль легла на одно и то же место и стала своей.

Восемнадцатого августа я приехал в полевой штаб к Сазонову.

Он занимал теперь целую проходную комнату: никто другой сидеть в ней не хотел. Через неё ходили весь день, и он к этому привык до того, что здоровался, не поднимая головы.

— Соколов. Садитесь. У меня всё готово, кроме конца.

— А конец?

— А конца не будет.

Он подвинул мне листы и налил из чайника, в котором был не чай.

— Что это?

— Кипяток с чем-то. Мне дали, я не спрашивал. Пейте, оно горячее.

Июльское окно у него было сведено аккуратно и подробно: по числам, по площадкам, по тому, что удалось установить и от кого это получено. Половина страниц была занята тем, чего он не получил. Отдельный список без упрёка называл тех, кто не дал сведений, и числа, когда именно не дал.

— Вы теперь и это пишете.

— Пишу, — сказал Сазонов. — Мне сначала говорили, что это неприлично. Потом привыкли. Двое даже прислали задним числом, чтоб не висеть в списке.

Через комнату за час прошли шестеро. Двое поздоровались, трое прошли мимо, шестой остановился у разложенных листов и спросил, скоро ли будет готово. Сазонов сказал, что скоро. Тот ушёл.

— Третью неделю спрашивает, — сказал Сазонов. — Ему не нужно. Ему просто по дороге.

Я дошёл до июньского.

— Тут про подъезд через полосу.

— Тут про подъезд, — сказал Сазонов. — Мне это дал инженер-капитан Бережной. С фамилией того, кто заметил.

— И вы вставили?

— Вставил. Отдельно, не в вывод.

— И это читают?

— Не знаю, — сказал Сазонов. — Но выкинуть не могут: оно подписано не мной.

Я дошёл до двадцать шестого июля.

Там стояло ровно то, что было: один вылет, восьмёрка, изменённый порядок наблюдения и передачи, ранний доклад, приём группы нижней парой; одна машина повреждена; один лётчик сел вынужденно на своей стороне, машина цела; вернулись все восемь лётчиков.

И ниже — две строки о том, что из одного вылета причинность не следует и что порядок пробован один раз.

Сазонов провёл ногтем под обеими строками и подвинул мне лист. Там, где должен был появиться результат разборки отменённого наряда, он оставил место и рядом поставил дату последнего запроса.

— А про отменённый наряд у вас есть?

— Есть. Двадцать второе июля.

— И что вы написали?

— Что наряд отменён целиком, что основания были два и разные, что причина отказа не установлена и что машина после этого разбиралась. Результата разборки я не знаю.

— Не знаете?

— Мне не сообщили. Это у меня во втором списке: кому писал, когда, и что не ответили.

— Тут кто-нибудь просил вас дописать? — спросил я.

— Просили, — сказал Сазонов. — Не сверху, между прочим. Свои же просили. Один сказал: напиши хотя бы «показал хороший результат».

— А вы?

— А я спросил, по сравнению с чем хороший. Он не ответил и обиделся.

— Ещё будут просить.

— Пусть просят, — сказал Сазонов. — Мне теперь легче, чем в феврале. В феврале я не знал, что отвечать. Теперь знаю: отвечаю «из скольких».

Он собрал листы.

— Только вы не думайте, что я герой. Я вчера чуть не написал.

— Почему не написали?

— Потому что представил, как это через полгода прочитает человек, у которого своё поле и своя муть, — и как он по этому «хорошему результату» построит вылет. — Сазонов пожал плечами. — Мне его жалко стало. Не строчки жалко. Его.

— Вам за это ничего не было? — спросил я уже у двери.

— Было. Один раз сказали, что я развожу канцелярию.

— И что?

— И ничего. Я согласился, — сказал Сазонов. — Я и развожу канцелярию. Другого способа никто пока не показал.

Девятнадцатого собрались втроём — и вышло вчетвером.

Собирались я, старший инспектор и Ерохин, которого вызвали на день. Мельник приехал вместе с ним.

Сели в той же проходной комнате, вечером, когда через неё уже перестали ходить.

— Вопрос простой, — сказал старший инспектор. — У нас накопились строки, которым некуда лечь. Ваша, — он кивнул Ерохину, — про нижнюю пару. Ваша, — Мельнику, — про время ответа. Про подъезд через полосу. Про грунт по часам. И ещё десяток.

— Сколько именно? — спросил Ерохин.

— Двадцать две.

— Я не знал, что их столько.

— Их столько, потому что их никто не выбрасывал, — сказал старший инспектор. — И потому что их никто не читал. Лежат они в трёх тетрадях, одна из которых у Соколова, вторая в полку у вас, третья вообще у инженер-капитана, которого сегодня тут нет.

Он посмотрел на меня.

В комнате горела одна лампа, и горела она неровно, потому что фитиль был обгорелый с одного края; за стеной кто-то до половины двенадцатого ровно и лениво стучал на машинке. Разговор шёл медленнее, чем мог бы. Здесь это было к месту.

— Что предлагаете?

Перед ответом пришлось помолчать: предлагать было легко, а это был как раз тот случай, когда лёгкое надо проверять.

— Отдельный лист, — сказал я. — Не форма. Не бланк. Лист при материалах проверки, куда пишут то, что не лезет в графы.

— И что с ним будет?

— Ничего. Он лежит, пока строку не проверят. Проверят — она уходит либо в дело, либо в мусор. Не проверили — лежит дальше.

— Вы понимаете, что это будет мусорная корзина? — сказал старший инспектор. — Через месяц там наберётся сто строк, и девяносто из них будут глупости.

— Наберётся, — сказал я. — И будут.

— И кто их будет читать?

— Тот, кто будет проверять.

— А кто будет проверять?

— Пока никто.

— Вот это меня и не устраивает.

— А меня устраивает, — сказал Ерохин. — Мне не нужно, чтобы её читали. Мне нужно, чтобы её не выбросили.

Старший инспектор посмотрел на него, потом на лампу, потом придвинул к себе бумагу.

— Кто пишет?

— Тот, кто заметил. Своей рукой.

— А если он писать не умеет? — спросил Ерохин.

Вопрос застал меня врасплох.

— Как не умеет?

— Так. У меня в эскадрилье есть двое, которые пишут так, что я сам не разбираю. И один, который вообще не станет: он скорее промолчит, чем при всех сядет писать.

— Тогда пишет тот, кому он сказал, — сказал старший инспектор. — И указывает, с чьих слов.

— Это уже хуже, — сказал Ерохин.

— Хуже, — согласился он. — Но лучше, чем ничего.

Дальше пошли поля.

Автора никто не оспаривал: фамилия того, кто заметил, — и точка. Место оспорили сразу, и оспорил его Мельник.

— Место чего? — сказал он. — Площадки? Района? У меня половина того, что я мерил, к площадке отношения не имеет. Ларингофон везде одинаковый.

— Тогда пиши, где мерил, — сказал Ерохин. — Не где действует, а где ты это видел. Где действует — это ещё неизвестно.

— Где мерил — одно. Где действует — другое.

— Это разное, — сказал Ерохин. — И пиши то, что знаешь, а не то, что думаешь.

— А где он будет лежать? — спросил Мельник.

— У проверяющего.

— А если проверяющий уедет?

— Тогда с ним.

— А если его уберут?

Все повернулись к Мельнику. Он переспросил:

— Ну а если? Такое же бывает.

— Бывает, — сказал старший инспектор ровно. — Тогда лист остаётся у того, кто примет дела. И это надо записать отдельно, иначе он уедет в чужом вещмешке и там кончится.

— А копии? — спросил Ерохин.

— Копию себе, если хотите.

— Хочу. Только я себе перепишу от руки.

— Зачем от руки? Дадим переписать писарю.

— От руки вернее, — сказал Ерохин. — Две бумаги в разных карманах теряются реже, чем одна.

Со сроком было проще всего и хуже всего.

— «До перебазирования», — сказал я. — Так писал старший лейтенант Рябов в январе, и это оказалось самой полезной строчкой из всех, что мне попадались.

— Он что, сам себе срок поставил? — спросил Мельник.

— Сам.

— Зачем?

— Затем, чтоб его строчкой потом не махали над другим полем.

Мельник помолчал и сказал, что тогда он тоже поставит, и что поставит короткий, потому что не уверен.

Спор о пределе затянулся: кто его назначает?

— Предел ставит автор, — сказал я.

— Автор его не знает, — сказал Ерохин. — Я в июле не знал, где кончается моё. Я и сейчас не знаю.

— Тогда пишите, где точно не знаете.

— Это как?

— «За пределами этой площадки не проверял». Всё.

Ерохин помолчал.

— Так можно, — сказал он.

— Их нумеровать? — спросил Мельник.

— Нумеруй.

— По важности?

— По порядку записи, — сказал старший инспектор. — Важность мы определять не умеем.

— А как потом искать?

— Плохо, — сказал он. — Будем искать плохо. Это лучше, чем хорошо искать в том, чего нет.

Старший инспектор писал. Он писал медленно и один раз зачеркнул целую строку и переписал её иначе.

— И последнее, — сказал Ерохин.

Ерохин дождался тишины.

— Чужую строку не править.

Тишина в комнате собиралась по частям.

— Совсем? — спросил Мельник.

— Совсем. Не нравится — пиши снизу своё. Хоть поперёк. Хоть «считаю неверным». Но чужое не трогай и не сокращай.

— А если она безграмотная?

— Пусть будет безграмотная.

— А если длинная?

— Пусть будет длинная, — сказал Ерохин.

Он говорил в сторону лампы. Я ответил прежде, чем кто-то ещё успел.

— Согласен, — сказал я.

— Я не спрашивал, согласны вы или нет, — сказал Ерохин. — Я это предлагаю потому, что иначе оно не работает.

— Я знаю.

— Ну и хорошо.

— На чём писать-то будем? — спросил Мельник.

— На чём есть.

— А если бумага кончится?

— Тогда на обороте, — сказал Ерохин. — На обороте у нас уже писали. Держится.

— И ещё одно, — сказал старший инспектор. — Пишем, что видели. Если автор написал «предлагаю», оставляем как написано и рядом ставим: «предложение, не наблюдение».

— Вы же сами сказали: чужое не трогать.

— Поэтому рядом.

— И без оговорки?

— Без. Помету пишем отдельно, вместе со строкой, чтобы потом не спорить, откуда она взялась.

Старший инспектор дописал и прочитал вслух то, что вышло.

Вышло коротко и некрасиво: пять строчек, из которых одна была явно лишняя, а в другой два раза подряд стояло «который».

— Переписывать не буду, — сказал он. — Перепишем — начнём улучшать, а улучшать тут нечего.

— Это же не форма?

— Это не форма, — сказал он. — Это наш рабочий порядок здесь, в управлении Второй воздушной армии. Пока. И я отдельно напишу, что это не приказ и за пределы управления не уходит.

Двадцатого утром меня позвали к нему одного.

Он сидел за столом, и на столе лежала одна бумага.

— Соколов. С сегодняшнего числа право окончательной подписи вам возвращается.

Я ничего не сказал.

— Это не награда, — сказал он. — И не прощение, и не потому, что вы хорошо себя вели. Это потому, что теперь есть куда класть чужие строки и есть правило их не трогать. До вчерашнего дня подпись у вас была опасная. Сегодня она просто подпись.

— Понял.

— Возвращаю ровно то, что снимал. Ни больше. Командовать чужой частью вы по-прежнему не можете. Отменять решения техников и командиров — не можете. Летать — не можете.

— Понял.

— А по моему делу?

— По вашему делу решает не я.

— Он что-нибудь нашёл?

— Он ищет, — сказал старший инспектор. — И он мне вчера сказал одну вещь, а передать её просил вам. Он сказал, что ищет уже не там, где начал.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — сказал старший инспектор. — И он, по-моему, тоже пока не знает.

— Распишитесь, что объявлено.

Я расписался.

— Теперь работайте. У меня к вам первое.

Он подвинул мне лист.

Это был тот самый отдельный лист, начатый вчера вечером, и на нём было три записи, и первая была не моя.

Первой стояла строчка Ерохина — про нижнюю пару, с его фамилией, с датой, с местом, где он это видел, и с приписанным им же «за пределами этой площадки не проверял».

Внизу, где полагалось, было пусто.

— Ваша подпись означает не «верно», — сказал старший инспектор. — Она означает «сохранено, не проверено, не правлено».

— Я понимаю разницу.

— Теперь понимаете.

Место внизу было пустое. В ноябре сорок третьего я в похожем месте взял и вычеркнул.

Я расписался под чужой строкой.

Подпись вышла плохая: перо цепануло, и хвост у последней буквы ушёл вниз. Переделывать я не стал — переделать подпись нельзя, можно только расписаться второй раз, а второй раз тут был не нужен.

Он забрал лист, вложил его в папку и папку не завязал.

— Не завязываете?

— Мне его сегодня ещё три раза открывать.

— Когда вы мне его отдадите?

— Перед выездом получите под расписку. Будете возить с собой. И не терять.

— А если потеряю?

— Тогда я вам его больше не дам, — сказал старший инспектор.

Это была не угроза. Это был расчёт, и расчёт правильный.

— Идите работайте, — сказал старший инспектор.

Я пошёл.

— И вот что, — сказал он в спину. — Летать вам по-прежнему нельзя.

— Я не спрашивал.

— Вы не спрашивали, — сказал он. — Вы четвёртый месяц не спрашиваете. Это я и имел в виду.

После Сандомира прошёл почти месяц.

За этот месяц я подписал четырнадцать материалов, из которых девять были не мои: под чужими строками я теперь ставил подпись чаще, чем под своими. Отдельный лист потолстел до двадцати девяти записей, из которых восемь я считал глупостями, а вычеркнуть не мог и не хотел.

Ещё за этот месяц мы перешли границу, и слово «Польша» вошло в разговоры буднично, через дороги и деревни, а не через сводки.

Шестнадцатого сентября я ехал в тыл армии.

Ехал я не по своему делу, а по чужому: тылом занимались теперь плотнее, чем весной, и в тот день на дороге чувствовалось это яснее всего. Навстречу и в ту же сторону шли машины с имуществом, и на одном перекрёстке стоял человек с папкой и останавливал каждую вторую, спрашивая, чья и куда.

— Что за перепись? — спросил мой шофёр.

— Базу разворачивают, — сказал тот. — Передовую. Со вчерашнего.

— Это что значит?

— Это значит, что теперь у всего будет хозяин.

Он сказал это без насмешки, и в этом было больше веры в порядок, чем во всём, что я слышал за месяц.

Приказ о введении положения подписали накануне, само положение датировали шестнадцатым. В тот день о нём говорили на каждой второй остановке. Одни ждали, что станет легче с бензином. Другие — что прибавится бумаг. Третьи не ждали ничего и, как обычно, стояли ближе всех к правде.

На том же перекрёстке остановили и нас.

— Чья машина?

— Управления армии.

— Куда?

— В тыл.

Он записал и махнул.

— А если бы я не сказал? — спросил шофёр, отъезжая.

— Тогда бы он записал, что не сказали.

Дорога шла ровная, обсаженная деревьями с двух сторон, и деревья стояли ещё зелёные, но уже с той сухой изнанкой листа, по которой видно, что через две недели их не будет. Мы обогнали колонну, потом нас обогнала другая, потом мы полдня стояли, потому что впереди перевернулась машина и её растаскивали.

Пока растаскивали, вдоль колонны сложилась своя жизнь: кто-то варил, кто-то спал под бортом, двое играли в карты на крыле, положив шапку, чтоб не сдувало.

— Часто так? — спросил я у соседнего шофёра.

— Раз в неделю.

— И всегда полдня?

— Когда как. Один раз стояли сутки.

— И что делали?

— То же самое.

За девять месяцев я научился ждать на дороге. Этому новая должность учила исправно.

К передовому пункту приехали в темноте.

Пункт был обжитой, в кирпичном доме, и в доме было электричество — не всегда, но было, и от этого все, кто там работал, ходили с таким лицом, будто им что-то задолжали.

Электричество давали с восьми до одиннадцати. В одиннадцать оно кончалось посреди слова, и все, кто сидел с бумагами, вставали и шли за лампами не ругаясь: ругаться тут было привычно и бесполезно.

Меня положили в комнате с двумя другими приезжими. Один храпел. Второй не спал и всю ночь курил у окна, а утром выяснилось, что он ждёт ответа четвёртый день и что ответа, скорее всего, не будет.

Семнадцатого утром меня отвели к Лосевой.

— Старший лейтенант медицинской службы Лосева, — сказала она, не вставая. — Вера Ивановна. Вы по запросу?

— По запросу.

— Садитесь, только стул не тот, он под бумагами. Возьмите вон тот.

Комната была небольшая и заставленная. По одной стене стояли ящики, по другой — стол и две табуретки, и на столе лежало столько, что оставалось место ровно под локти.

— Ваш запрос ушёл в феврале, — сказала она. — Ответ пришёл в апреле. Вы его читали?

— Читал. Там сказано, что данных нет.

— Там сказано не совсем это. Там сказано, что по указанному вами адресу данных нет. Это разные вещи, и на них по-разному отвечают.

Она пододвинула к себе тетрадь — толстую, самодельную, сшитую из разного и обёрнутую в кусок карты.

— Это ваша?

— Моя.

— А положено?

— Не положено и не запрещено, — сказала Лосева. — Мне без неё нельзя. То, что положено, лежит в трёх местах, а я тут одна.

— Давайте с начала. Фамилия, имя, отчество.

Я сказал.

— Год рождения?

— Не знаю.

— Плохо. — Она записала прочерк, и записала спокойно, как записывают то, что бывает у каждого второго. — Часть, из которой выбыл?

Я сказал.

— Дата выбытия?

— Восьмое июля сорок третьего.

— Точно восьмое?

— Точно. Сбили шестого, вывезли восьмого.

— Характер?

— Перелом ноги. Ожог кисти.

— Какой ноги?

Я не знал.

— Ладно, — сказала Лосева. — Это часто не знают.

Она писала минуты две, потом отложила карандаш и посмотрела на меня.

— Теперь я вам объясню, как буду искать по вашему запросу, и вы не перебивайте, потому что если перебьёте, я собьюсь и начну сначала.

— Не перебью.

— У нас есть последняя подтверждённая дата вывоза. Дальше в его бумагах могут оказаться записи из нескольких мест, и в каждом фамилию могли записать по-разному: где-то полностью, где-то одной строкой, где-то с ошибкой. После этого я буду искать отметку о лечении и следующее решение по этому человеку.

— Какие бывают решения?

— В бумагах бывает разное. — Она стала загибать пальцы и на середине передумала, разжала руку и просто сказала: — Обратно в часть. В запасной. В учебный — если летать он может, а воевать пока нет. Или отправили домой.

Слово стояло в её перечислении последним и звучало так же ровно, как остальные.

Я его услышал и ничего с ним не сделал. Только отметил: для других людей оно существует, а я за девять месяцев ни разу не произнёс его ни вслух, ни про себя.

— Что из этого с ним? — спросил я.

— Не знаю, — сказала Лосева. — И сегодня не узнаю.

— А что вы можете?

— Я могу проследить его от последней подтверждённой даты до первого места, где он записан после неё. Дальше — не я.

В середине разговора к ней зашли — не ко мне, по своему делу. Человек принёс список и хотел, чтобы список приняли сегодня. Она сказала, что примет завтра. Он сказал, что завтра уезжает. Она сказала: тогда оставьте и распишитесь, что оставили.

Он расписался и ушёл недовольный.

— У вас все уходят недовольные? — спросил я.

— Почти все, — сказала Лосева. — Довольные — это те, кому я нашла. Их за год было четверо.

Она встала и пошла к ящикам, и по тому, как она в них лезла, было видно, что она знает, где что, и что порядок этот её собственный.

Работала она долго. Раза три возвращалась к столу, сверяла, уходила обратно. Один раз сказала «не то» и положила лист на место так же аккуратно, как взяла.

Один раз она меня позвала.

— Идите сюда. Читайте вслух.

Я прочитал строчку. Фамилия была похожая, но не та: одна буква.

— Не он?

— Не он, — сказала Лосева. — Но вы теперь понимаете, зачем я вас позвала. Я эту строку читаю двадцатый раз. На двадцатый я уже вижу то, что хочу увидеть, а вы её видите впервые.

— Часто так делаете?

— Когда есть кого позвать.

— Сколько у вас таких, как я?

— Сегодня трое.

— А за неделю?

— Не считала, — сказала она. — Считала бы — работала бы хуже.

Я сидел и не мешал.

— Есть частный след, — сказала она наконец. — Слушайте внимательно и не радуйтесь.

— Слушаю.

— По вашим данным — дате, характеру ранения и части — проходит один человек. Фамилия совпадает. Инициалы совпадают. Год рождения не указан, а он бы многое решил. Дальше по этому человеку есть отметка о направлении, и направление это — в учебную часть.

— Значит, он…

— Ничего это не значит, — сказала Лосева. — Это значит, что бумага так написана. Бумагу писал человек, который мог ошибиться, и переписывал другой, который тоже мог ошибиться. Однофамильцев в мою тетрадь за год легло девять.

— Понял.

— Рано поняли. Отметка о направлении — это не отметка о прибытии. Направили — не значит доехал. Доехал — не значит остался.

— Понял.

— И последнее, — сказала она. — Ей год с лишним. За год с лишним человек может уйти куда угодно, включая обратно на фронт и включая всё остальное.

Она написала на четвертушке бумаги адрес — не госпиталя, а той учебной части — и подвинула ко мне.

— Это адрес, по которому вам имеет смысл писать. Не мне и не сюда.

— Спасибо.

— Не за что. Я вам ничего не нашла. Я вам показала, куда идти дальше.

— Это больше, чем было.

— Это ровно на одну строчку больше, чем было, — сказала Лосева.

— А если я поеду туда сам?

— Не поедете. У вас нет ни повода, ни времени, ни права.

— А если будет повод?

— Тогда поедете и всё равно не узнаете быстрее. Там сидит такая же я, и у неё такие же ящики.

— Вы сказали «отправили домой», — сказал я.

— Сказала.

— Это часто?

— Это бывает.

— А по нему?

— По нему я ничего не сказала, — сказала Лосева, и в первый раз за час посмотрела прямо. — Я перечислила, что вообще бывает. Не приписывайте мне того, чего я не говорила. Вам от этого будет хуже, чем мне.

Она посмотрела на свою тетрадь и добавила, не поднимая головы:

— И вот что. Не пишите им «прошу сообщить о судьбе». Мне таких писем приходит по десять в день, и ответ получается одинаковый. Напишите служебно: числа, часть, ранение и что вам нужно от них — не «судьба», а конкретно.

— А что мне у них конкретно нужно?

— Вам нужно знать, прибыл ли к ним человек с такими данными и когда. Всё. Одна строчка.

Письмо я написал в тот же вечер, при лампе, и написал трижды.

Первый раз вышло длинно: я объяснял, кто я такой и почему спрашиваю.

Второй раз вышло сухо и обиженно, потому что я устал и потому что за девять месяцев привык, что мне отвечают не сразу.

Третий раз вышло так, как она советовала: числа, часть, ранение и один вопрос — прибыл ли человек с такими данными и когда.

Первые два я порвал. Третье запечатал и утром сдал.

Двадцатого меня принял Ратников.

Он работал теперь в другом месте и при другом освещении, но выглядел точно так же, как в феврале, и это меня почему-то успокоило.

— Садитесь. Принесли?

— Принёс.

Я положил на стол объяснение — полное, все три случая, с числами, с тем, что стояло до меня, и с тем, чего я установить не могу.

Он читал сорок минут.

Я эти сорок минут сидел и не шевелился, потому что шевелиться было неприлично, а выйти он не предложил.

Дочитав, он не сказал ни слова о содержании.

— Тут в двух местах у вас «по-моему», — сказал он. — Вычеркните.

— Это мои соображения.

— Мне не нужны ваши соображения. У меня по вам предмет — происхождение. Ваши соображения о собственном поступке к происхождению отношения не имеют и мешают читать.

Я вычеркнул сам, при нём, и он смотрел, как я вычёркиваю.

— Теперь так, — сказал Ратников. — Я поднимаю ранние материалы Веселова и всё, что к ним пришло следом. Сорок первый и сорок второй год.

— Зачем?

— Затем, что вы мне написали, откуда взялось то, что вы правили в сорок третьем. А мне надо понять, откуда взялось то, чем вы правили. Это другой источник.

Он встал и вынул из шкафа две пачки — старую и новую.

Старая была тоньше, темнее и завязана не так, как завязывают теперь: бечёвка была другая, и узел был другой.

Он положил их на стол — не одну на другую, а рядом — и подровнял края, чтобы было удобно смотреть в обе сразу.

— Кто вас в сорок первом учил? — спросил он вдруг.

— Никто.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Когда учить некому.

— Вот это я и проверяю.

Он развязал старую пачку и не стал в неё смотреть при мне.

— Веселов жив? — спросил я.

— Не ваш вопрос.

— Не мой, — согласился я.

— Жив, — сказал Ратников через паузу. — И к делу это не относится.

— Это надолго? — спросил я.

— Надолго.

— Насколько?

— Пока не сойдётся, — сказал Ратников. — Или пока не станет ясно, что не сойдётся. Второе бывает чаще, и второе дольше.

— А если не сойдётся?

— Тогда я напишу, что не сошлось, и это тоже будет результат. Плохой для меня и хороший для вас.

Он посмотрел на меня и добавил:

— Или наоборот. Заранее не скажу.

Я встал.

— Товарищ майор. Один вопрос не по делу.

— Не по делу — не отвечаю.

— Это про запрос. Про три возвращённых листа.

— Это по делу, — сказал Ратников. — Только не по моему. Ответа нет. Я спрашивал в июне и в августе, оба раза без результата.

— Спасибо, что спрашивали.

— Я не для вас спрашивал, — сказал он. — Я не люблю, когда в перечне числится то, чего никто не видел.

— Мне сказали, у вас теперь лист, — сказал Ратников.

— Есть.

— Покажете?

Я показал.

Он посмотрел две страницы и вернул.

— Двадцать девять строк, и восемь из них вы считаете глупостями.

— Считаю.

— И оставили.

— Оставил.

— Вот это «по-моему» пусть там и остаётся, — сказал он. — Там оно на месте. У меня — нет.

— А если не найдёте? — спросил я.

— Найду.

— Что найдёте?

— Откуда, — сказал Ратников. — Откуда-нибудь оно взялось. Люди не выдумывают из воздуха: они читают, слушают, повторяют за кем-то, а потом забывают, за кем. Я найду того, за кем повторяли вы.

Я ничего не сказал.

— Или не найду, — прибавил он, укладывая бечёвку в ящик. — И вот тогда мне станет по-настоящему интересно.

Он проводил меня до двери.

— И не ходите ко мне спрашивать, как идёт. Я приду сам.

Я вышел.

На улице шёл дождь — мелкий, без ветра, ровный; такой в Польше в сентябре может идти час, а может до конца недели, и по нему в первые полчаса не отличить.

Двадцать шестого октября я выехал по служебному делу, и вернулся я только шестого ноября.

Одиннадцать дней — это много для служебной поездки и мало для того, что я в эти дни делал: две трети времени я ехал, ждал попутную или сидел в чужих приёмных, а работал, если считать по часам, дня три.

Всё это было законно и началось с частного следа Лосевой: четвертушка называла учебную часть, но служебный маршрут до неё мне выписали через тыловой сборный пункт.

Первым по этому маршруту стоял тыловой сборный пункт.

Он стоял в местечке, наполовину целом, и занимал длинный одноэтажный дом, к которому с торца пристроили сарай, а к сараю — навес. Под навесом сидели люди. Я насчитал одиннадцать и перестал считать, потому что подходили новые.

Под навесом сидели давно. Двое играли в шашки, вырезанные из чего-то мягкого, и доска у них была нарисована прямо на доске.

— Ты чего ждёшь?

— Ответа.

— Давно?

— С сентября.

— А я с августа.

— Значит, тебе раньше.

— Мне не раньше, — сказал тот. — Мне просто дольше.

Я сел с краю и просидел сорок минут. За сорок минут вызвали одного. Он вошёл и вышел через минуту, сел обратно на своё место, и никто его ни о чём не спросил: по лицу было видно.

Меня приняли не сразу и приняли правильно: сначала спросили, кто, потом — по какому делу, потом посмотрели предписание, потом посмотрели ещё раз.

— Вы не по себе, — сказал работник.

— Не по себе.

— По кому?

Я сказал.

— Родственник?

— Нет.

— Тогда на каком основании?

Я объяснил на каком: должность, задача, лётный состав, выбывший по ранению.

Работник послушал и подумал.

— Это тонко, — сказал он.

— Тонко.

— Но проходит. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что вы у меня третий за месяц, кто пришёл с формулировкой, а не с «поймите меня по-человечески». — Он придвинул к себе бумагу. — По-человечески я понимаю всех и не могу помочь никому.

— У вас тут все с формулировками? — спросил я, кивнув на навес.

— У меня тут все с горем, — сказал работник. — Формулировка — это то, что от горя остаётся, когда человек три месяца походит.

Он ушёл и вернулся минут через сорок с одним листом.

— Вот. Читайте тут.

Лист он держал сам и не выпускал из рук, и я читал стоя, наклонившись, и читал ровно то, на что показывал его палец.

— Это выписка?

— Это то, что относится к вашему запросу. Остальное — не ваше.

— Я не прошу остального.

— Все не просят, — сказал он, — а потом читают вбок.

В том, что относилось к запросу, стояли три вещи: что человек с такими данными поступил такого-то числа, что находился до такого-то и что убыл переводом.

— Куда переводом?

Он подвинул палец на строку ниже.

Место было названо, и названо не полностью: две буквы и номер, которого я не понял.

— Что это?

— Это учреждение. Вам туда не надо.

— Почему?

— Потому что там его уже нет.

— А где есть?

— Не знаю, — сказал работник. — Я знаю только, что он оттуда тоже убыл. Мне это пришло обратной строкой, вот тут.

Он показал.

Там стояло, что перевод состоялся, и стояла дата, и стояло, что дальше — по заключению.

— Заключение чьё?

— Не моё, — сказал он. — И не ваше.

— Оно есть?

— Оно вынесено, — сказал работник. — А какое — тут не написано, и я вам его не покажу, потому что у меня его нет, а если бы было, я бы вам его всё равно не показал.

— Я и не прошу.

— Вы уже второй раз это говорите. — Он посмотрел на меня без злости. — Смотрите: здесь написано, что после заключения его перевели. Куда именно — здесь не написано. Вы лётчик, вам и разбираться дальше.

— Переводят по-разному.

— Вот и я говорю: по-разному.

— Можно переписать то, что вы показали?

— Перепишите. Только своими словами не пишите — пишите, как стоит.

Я переписал, как стояло, вместе с сокращением, которого не понял.

— Что это за буквы?

— Не знаю, — сказал работник. — У меня тут половина сокращений такие, что их знает один человек — тот, кто их писал. А он уже не тут.

Он записал мне на бумажку следующее название и подчеркнул его дважды.

— Дальше туда. Только не сегодня: сегодня туда не доедете.

— Вы вернётесь? — спросил работник, когда я уже уходил.

— Не знаю.

— Вернётесь — скажите, чем кончилось.

— Вам зачем?

— Мне незачем, — сказал он. — У меня тут за год ни разу ничем не кончилось. Ни хорошо, ни плохо. Просто уходят и не возвращаются, и я не знаю, нашли или бросили.

Ехал я к следующей записи двое суток, и обе ночи ночевал не там, где рассчитывал.

В первом кабинете мне сказали, что тот, кто мне нужен, был и убыл, и сказали это в дверях, не пуская внутрь.

В соседней комнате меня приняла женщина, которая всё время писала и ни разу не подняла головы.

— Карточку не дам.

— Мне не нужна карточка.

— Так все говорят. А стоят всё равно.

— Я не стою. Я спрашиваю: есть у вас запись или нет.

— Есть.

— Какая?

— Такая, которую я вам не покажу.

— Тогда скажите вслух то, что можете сказать вслух.

Она подняла голову в первый раз за десять минут.

— Он был. Он убыл. Больше ничего.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала она и опять стала писать.

Нужная строка нашлась там же, в книге у третьего стола. Книгу мне не дали, но строку показали, придерживая страницу двумя пальцами.

В строке стояло: направлен на учебную точку. И дата.

Дата была августовская.

— Это последняя? — спросил я.

— Последняя, какая у меня есть.

— А после?

— А после у меня ничего нет и не будет: он не мой.

Переписывать мне дали местный карандаш, твёрдый, который рвал сырую бумагу. На середине он кончился — не сломался, а кончился, — и его заменили таким же. Строку я переписал целиком, слово за словом, вместе с сокращениями, которых не понимал.

На той же странице, кроме моей строки, стояло ещё четырнадцать. Я их не читал и всё-таки прочитал две, потому что глаз сам берёт соседнее.

— Далеко до точки?

— Полдня. Если попутная будет.

Попутной не было до вечера. Я сидел на крыльце, ел свой хлеб и смотрел, как через двор идёт дождь — не тот, что в сентябре, а октябрьский, тяжёлый, с ветром, от которого вода идёт не сверху, а вбок.

Шофёр, который меня всё-таки взял, вёз какие-то ящики и всю дорогу говорил про мост, который «вчера был».

— Вы кого ищете-то? — спросил он на середине.

— Человека.

— Живого?

— Не знаю.

Он помолчал, объезжая яму.

— Ищите, — сказал он. — Я брата второй год ищу. Уже привык искать.

— Нашли что-нибудь?

— Нашёл, что его в сорок втором видели. И всё. Теперь думаю: то ли дальше искать, то ли уже не надо.

Моста не было. Мы объехали за восемь километров и приехали в темноте.

Ночевал я в ту поездку где придётся: раз на полу в чужой канцелярии, раз в кузове под брезентом вместе с ящиками. В кузове спалось лучше.

На саму учебную площадку меня пустили только на четвёртый день.

Первый день меня не пустили: не было того, кто пускает. Второй день пустили не туда — в хозяйственную часть, где меня выслушали и отправили обратно. Третий день я потратил на то, чтобы найти человека, который скажет, где дежурный, и человек этот нашёлся к вечеру и сказал, что дежурный уехал.

Я эти три дня не злился. За одиннадцать месяцев я усвоил, что злиться на людей, которые делают своё дело в чужих порядках, — занятие для приезжих.

Расстояние было ни при чём: без дежурного никто не брал на себя решение пустить меня дальше.

Дежурный вернулся к обеду шестого.

— Вам кого?

— Мне нужно проверить одну запись, — сказал я и показал переписанную строку.

— Это не запись, это направление.

— Направление.

— И что вам от него?

— Прибыл ли человек и когда.

— Прибыл, — сказал дежурный, не глядя в бумаги. — У нас тут все прибыли, других нету.

— Мне нужна фамилия.

— Фамилий я вам с ходу не скажу. Идите, посмотрите в списке у писаря. Только писарь до четырёх.

— А что у вас тут вообще? — спросил я.

— Учим.

— Кого?

— Кого дадут.

— Летают?

— Летают. Мало и не все.

— А инструкторы откуда?

— Оттуда же, откуда все. Кто своё отлетал.

— В каком смысле отлетал?

— В разном, — сказал дежурный. — Вы у писаря спросите, он это любит. Только он до четырёх.

Было половина четвёртого.

Я пошёл не к писарю.

Я пошёл на площадку, потому что оттуда шёл шум и потому что мне за одиннадцать дней надоели комнаты.

Точка стояла на краю поля. Жили тут в двух бараках и трёх землянках, учебных машин было мало, а курсантов много, и это было видно по тому, как долго они стояли в очереди у одной кабины.

Площадка была небольшая, укатанная, с двумя машинами по краю — старыми, с облезшей краской, и обе стояли на колодках. Между ними на утоптанной земле был выложен из палок и кирпичей контур: не самолёт, а обозначение, по которому понятно только, где нос и где хвост.

Возле контура стояло человек восемь курсантов.

Они были молодые — не мои ровесники, а по-настоящему молодые, лет по девятнадцать. Стояли они так, как стоят люди, которым холодно и которым за сегодня уже всё объяснили дважды.

Перед ними, спиной ко мне, ходил инструктор.

Он ходил не быстро и говорил не громко, и голос у него был такой, каким разговаривают люди, повторяющие одно и то же в двадцатый раз и не собирающиеся из-за этого злиться.

— Ещё раз, — сказал он. — Ты идёшь. Ты его видишь. Что ты делаешь?

— Довожу.

— Дальше.

— Стреляю.

— Нет.

— Как нет?

— Между «довожу» и «стреляю» ты кое-что говоришь.

Курсант молчал.

— Высоту, — сказал инструктор. — Ты называешь высоту. Вслух. Сам себе.

— Зачем вслух?

— Затем, что про себя ты её не назовёшь. Про себя ты в этот момент занят. — Он подошёл к контуру. — Ты его видишь, ты сзади, ты доводишь. Он уходит вниз. Ты за ним. Он ниже, ты ниже, он ещё ниже, ты ещё. Ты весь в нём. Земли ты не видишь: тебе её видеть нечем, у тебя всё занято.

— Я почувствую.

— Не почувствуешь, — сказал инструктор. — Никто не чувствует. Все думают, что почувствуют.

Он вернулся на место.

— Ещё раз. С начала.

— Иду. Вижу. Довожу…

— Дальше.

— Высота.

— Какая?

— Ну… я же не знаю, какая.

— Правильно, не знаешь. Значит, посмотришь и скажешь. Не «низко», не «нормально». Цифру.

— А если некогда?

— Если некогда — значит, уже поздно, и стрелять тебе не надо. Надо выводить.

— А если он выше меня? — спросил кто-то.

— Тогда ты смотришь и в него, и в землю.

— Как в оба сразу?

— По очереди. Быстро.

— А если не успею?

— Значит, не стреляй.

— Так и не выстрелишь никогда.

— Выстрелишь, — сказал инструктор. — Один раз из трёх. Зато три раза сядешь.

— Нам в другом месте говорили: не отвлекайся.

— Правильно говорили.

— А вы говорите — отвлекайся.

— Я говорю: назови высоту. Это не «отвлекайся», это полсекунды.

— А если полсекунды не будет?

— Тогда у тебя и на прицел не было, — сказал инструктор. — Значит, ты уже промазал, только ещё не знаешь.

Он прошёл вдоль строя.

— Следующий. То же самое.

Второй сказал быстрее и на высоте споткнулся тоже. Третий не споткнулся, но сказал не в том месте. Четвёртый сказал правильно, и инструктор его не похвалил, а просто перешёл к пятому.

Я стоял у самого края площадки, шагах в сорока, и слушал.

Меня никто не гнал: я был капитан, я был чужой, и до меня никому не было дела, пока я не мешал.

Пятый сказал всё правильно и слишком быстро.

— Не тарахти. Ты сейчас не мне отвечаешь.

— А кому?

— Себе. Через полгода. В воздухе.

Шестой начал и остановился.

— Забыл.

— Что забыл?

— Забыл, где высота.

— После «довожу».

— После «довожу».

— Скажи целиком.

Он сказал целиком с третьего раза, и инструктор по этому поводу не сделал никакого лица: ни довольного, ни другого.

Седьмой сказал сразу и правильно, и по тому, как он это сказал, было слышно, что он повторял это про себя, пока ждал очереди.

Он дошёл до восьмого и начал сначала.

Я эту работу знал.

Не саму фразу — фраза была его. Я знал эту манеру: не отпускать, пока не скажут все, и не хвалить того, кто сказал. Так учат люди, которые сами один раз чего-то не сказали и помнят об этом дольше, чем следовало бы.

Он повернулся, чтобы отойти к контуру, и я увидел его лицо.

Это был Никитин.

Он был жив. Он стоял на земле, в шинели не по росту, и учил восьмерых мальчишек говорить вслух то, что положено говорить самому себе.

Больше я в ту минуту про него ничего не знал.

Он меня не увидел. Он вообще, по-моему, в тот час никого не видел, кроме этих восьми, — так, как не видит человек, который в четвёртый раз объясняет одно и то же и знает, что придётся объяснять в пятый.

— Ещё раз, — сказал он. — Высоту назови.

— Высота, — сказал курсант.

— Не «высота». Цифру.

— А если я ошибусь?

— Ошибёшься — назовёшь неверную. Это лучше, чем никакой.

Кто-то из курсантов оглянулся на меня и сказал что-то соседу. Никитин на это не обернулся: он в ту минуту снова объяснял одному из восьмерых, стоявшему с краю и до этого молчавшему.

Я стоял у края и ждал, пока он кончит.

Он кончил в темноте.

Ночевать меня определили в барак, где спали приезжие, и я не спал до трёх, а в шесть встал и вышел.

Утро было холодное, серое, с той низкой сплошной пеленой, при которой не летают и знают об этом заранее. На площадке никого не было. За бараками кто-то колол дрова, и звук шёл через всё поле, потому что больше звуков не было.

Я простоял на площадке час и за этот час придумал и отбросил четыре первые фразы, из которых две были деловые, одна нарочито лёгкая, а четвёртая такая, что я обрадовался, когда её отбросил; в конце концов я решил ничего не придумывать и стоять просто так, и это оказалось единственным разумным решением из принятых мной за одиннадцать дней дороги.

Никитин вышел в семь.

Он шёл от землянки с двумя папками под мышкой и на ходу разговаривал с курсантом, который шёл рядом и что-то ему объяснял.

Я встал у него на пути.

Он остановился и стоял секунды три.

— Соколов, — сказал он.

— Никитин.

— Ты откуда?

— Из второй воздушной.

— Я не про это.

— Я тебя искал, — сказал я.

Он посмотрел на курсанта. Курсант отошёл.

— Долго искал?

— С декабря.

— Прошлого?

— Прошлого.

Он подумал над этим и, по-моему, не нашёл, что с этим делать. Я тоже не нашёл.

— Ты живой, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Живой.

Мы постояли ещё немного.

Он переложил папки из-под правой руки под левую и сделал это так, будто просто поправил.

— Ты капитан, — сказал он.

— С ноября прошлого года.

— Поздравлять, значит, поздно.

— Поздно.

— У меня занятие в половине восьмого, — сказал Никитин. — Идём. Потом поговорим.

Занимались на улице, потому что в бараке не помещались.

Стоял длинный стол — не стол, а доски на козлах, — и на досках лежали полоски.

Полоски были всё те же: узкие, нарезанные по линейке из газетного поля, серые с одного края. Одна короче, другая длиннее, третья с загнутым концом.

Я их узнал сразу и сел на край скамьи с тем чувством, с каким входишь в дом, где переставили мебель.

Курсантов было девять — те же, что вчера, и ещё один.

— Начали, — сказал Никитин. — Сегодня по одному, не хором.

Он разложил полоски.

Раскладывал он одной рукой. Вторая, правая, придерживала край доски, и придерживала неудобно, ребром, а не ладонью. Он это делал так привычно, что заметить можно было только со стороны и только если знать, куда смотреть.

— Ты, — сказал он первому. — Твоя длинная. Вот. Не трогай пока.

— Есть.

— Что говоришь?

— Иду. Вижу. Довожу.

— Стоп. — Никитин накрыл полоски ладонью. — До того, как я их двину, ты говоришь высоту.

— Сейчас?

— Сейчас. Пока ничего не движется.

— Тысяча двести.

— Записал?

— Что записал?

— Ты сам себе записал? В голове?

— Записал.

— Тогда пошли.

Он двинул полоски.

Дальше пошло быстро: он вёл одну, курсант говорил, что делает, Никитин двигал вторую, курсант поправлялся, и это повторялось, пока полоски не сходились или пока не расходились совсем.

Со вторым он пошёл быстрее.

— Твоя короткая. Что делаешь?

— Ухожу.

— Куда?

— Вниз.

— Высоту.

— Восемьсот.

— Мало.

— Что мало?

— Восемьсот мало, чтобы уходить вниз, — сказал Никитин. — Ты сказал это вслух и сам услышал. В этом всё и дело.

— А если бы не сказал?

— А если бы не сказал, ты бы ушёл.

Курсант постоял и переставил свою полоску сам, не дожидаясь команды.

— Вот, — сказал Никитин. — Дальше.

Один раз он остановил на середине.

— Сколько у тебя высоты?

— Не знаю.

— А в начале сказал?

— Сказал.

— Что сказал?

— Тысяча двести.

— А сейчас?

Курсант подумал.

— Меньше.

— Насколько меньше?

— Не знаю.

— И вот тут ты уже врёшь себе, — сказал Никитин без нажима. — Не мне. Себе. Потому что ты за этими полосками про свою тысячу двести забыл на второй минуте, а в воздухе это будет двадцать секунд.

— А если считать, я за ним не услежу.

— Не уследишь, — согласился Никитин. — Поэтому и надо назвать до, а не во время. До — у тебя есть время. Во время — нет.

Он отпустил его и взял следующего.

Четвёртый попробовал схитрить: назвал такую высоту, при которой дальше было можно всё.

— Три тысячи, — сказал он.

— Откуда?

— Ну… я так шёл.

— Ты так не шёл. Тебе так удобно.

— А как надо?

— Назвать ту, с которой начал на самом деле, — сказал Никитин. — Иначе всё дальнейшее — враньё, и врёшь ты опять не мне.

— А если он выше и сзади? — спросил кто-то из задних.

— Высоту всё равно назови.

— Зачем, если он сзади?

— Затем, что она у тебя всё та же, — сказал Никитин. — Она от него не зависит.

Ветер шёл вдоль стола, и полоски сдувало, и их придавливали чем попало: камнем, куском кирпича, чьей-то шапкой.

Пятый сбился на том, что перепутал свою полоску с чужой. Никитин не стал ему помогать: он подождал, пока тот заметит сам, и ждал долго.

— Нашёл?

— Нашёл.

— А если бы не нашёл?

— Ничего бы не было.

— На столе — ничего, — сказал Никитин. — На столе всегда ничего.

Так он прошёл всех девятерых, и на девятом полоски уже растрепались по краям, и он подравнял их пальцами левой руки.

Я досидел до конца.

Сидел я и смотрел, и постепенно понял, что смотрю не на курсантов и не на полоски, а на одно место в упражнении — на то самое место, которого раньше в нём не было и которое он туда вставил.

Он изменил упражнение. Раньше высоту не называли вовсе — раньше в этом упражнении её вообще не было, потому что на столе высоты нет и не может быть.

Он её туда вставил. Не так, чтобы её считали, — а так, чтобы её произносили вслух до того, как начнётся движение.

После занятия мы сели на брёвна за бараком, где было тише.

Он достал кисет и свернул сам, левой, и свернул криво.

— Спрашивай, — сказал он.

— Нога?

— Нога срослась. Хожу. Бегать не бегаю, но мне и не за чем.

— Кисть?

Он положил правую руку на колено ладонью вверх и держал её так, пока я смотрел.

— Вот, — сказал он. — Работает не всё. Держать могу. Держать долго — нет. Мелкое — плохо.

— Больно?

— В холод. — Он забрал руку. — Не в этом дело.

— А в чём?

— В том, что решают не по «больно», — сказал Никитин. — Решают по тому, что я могу делать восемь раз подряд, а не один.

— Комиссия?

— Комиссия.

— Когда?

— Первый раз весной. Второй — летом.

— И оба раза?

— И оба раза одинаково, — сказал он. — К истребительной строевой работе не годен.

Он сказал это ровно, как говорят фразу, которую произносили вслух много раз и от этого стёрли.

— Ты злишься? — спросил я.

— На кого?

— На них.

— На них нет. Они посчитали и сказали. — Он подумал. — Первые месяца три злился на себя. Потом перестал: оказалось, злиться некогда, у меня в семь занятие.

— А сейчас?

— А сейчас у меня в семь занятие, — сказал Никитин.

— Долго ты тут ещё?

— Пока учат.

— А потом?

— А потом посмотрим. Я вперёд не загадываю: у меня за год с лишним всё, что загадывал, вышло не так.

— Ты подавал ещё?

— Подавал. Больше не буду.

— Почему?

— Потому что второй раз мне объяснили нормально, — сказал Никитин. — Не «не годен», а — что именно у меня выйдет и на какой минуте. Я послушал и понял, что они правы.

— И?

— И всё.

Он затянулся.

— Ты не думай, что я тут сижу и утешаюсь. Работа как работа. Мне её дали, потому что больше некому, а не потому, что пожалели. У них тут инструкторов не хватает так же, как у вас лётчиков.

— Я не думаю.

— Думаешь, — сказал Никитин. — По лицу вижу. Ты весь вчерашний день, наверное, шёл сюда и придумывал, что мне сказать.

— Придумывал.

— Ну и не говори.

— Не буду.

Мы посидели.

— Ты тут один такой? — спросил я.

— Из лётчиков? Нас трое. Двое летают, я нет.

— И как они к тебе?

— Нормально. Зовут, когда надо объяснить. Объяснять я умею лучше, чем они.

— А курсанты?

— Курсанты сначала жалеют. Потом перестают, потому что я им спуску не даю. Через неделю уже не помнят.

— А ты?

— А я помню, — сказал Никитин. — Только это никому не мешает.

— Живёшь где?

— В землянке, вон в той. Третья от края.

— Один?

— С двумя. Один храпит, второй пишет.

— Что пишет?

— Не знаю. Не спрашиваю.

— Тебе писать можно?

— Пиши. Только я отвечаю плохо: рукой долго.

— Я и не жду ответов.

— Тогда пиши, — сказал Никитин.

— Расскажи, что у тебя, — сказал он.

Я рассказал коротко: должность, проверки, площадки, что летать мне по-прежнему не разрешено и что с июля прошлого года в воздухе не был ни разу.

Он выслушал и не пожалел.

— А как ты меня нашёл? — спросил он.

Я рассказал: февральский запрос, апрельский ответ, Лосева в сентябре, сборный пункт, второе учреждение, строка в книге и одиннадцать дней дороги.

Он выслушал до конца.

— Значит, по бумагам.

— По бумагам.

— Нет, — сказал Никитин. — По бумагам ты дошёл до забора. Дальше ты стоял и слушал, как я ору на курсанта.

— Дальше я стоял и слушал.

— Вот это ты у себя и запиши, — сказал он. — Раз у тебя такой лист.

Я записал в тот же вечер, и запись вышла короткая.

— Ты сюда за этим ехал? — спросил он. — Чтоб посмотреть, живой я или нет?

— За этим.

— Посмотрел.

— Посмотрел.

— Тогда я тебя спрошу по делу, — сказал Никитин. — У вас там наверху сейчас порядок пишут.

— Пишут.

— Мне сюда его кусками привозят. То одно, то другое, всё «рекомендуется».

— И?

— И в этих кусках нет условий, — сказал он. — Ни в одном. Написано: делай так. А при каком грунте, при какой видимости, при какой подготовке — нет. Я по ним учить не могу: я не знаю, где это кончается.

Я вынул из планшета отдельный лист.

— Смотри.

Он взял и стал читать — медленно, потому что читал по-настоящему.

На первой странице стояла строка Ерохина. Фамилия, число, место, где он это видел, и приписка его же рукой: за пределами этой площадки не проверял.

— Это что?

— Это то, что не влезло в графы.

— И это где-то есть?

— Сейчас он у меня, — сказал я. — В управлении лежит в папке, перед выездом выдают под расписку. Авторы могут снять себе копии. Это не форма и не приказ. Это лист.

— И его читают?

— Плохо читают. Но не выбрасывают.

Он перевернул страницу и прочитал ещё две записи.

— Тут внизу «не проверял», — сказал он. — И тут. И тут.

— Так и должно быть.

— Это лучше того, что мне возят.

— Это то же самое, — сказал я. — Только с условиями.

— По нему кто-нибудь уже сделал по-другому? — спросил Никитин.

— Один раз. В июле.

— И как?

— Один вылет. Из одного вылета ничего не следует.

— Из одного не следует, — согласился он. — А из двадцати?

— Из двадцати, может, и следует. У нас пока один.

— Мало.

— Мало.

Он дошёл до места, где стояла моя подпись, и остановился.

— А ты тут при чём?

— Я подписываю, что сохранено, не проверено и не правлено.

— И всё?

— И всё. Править чужое нам запрещено. Своим же порядком.

Никитин посмотрел на меня.

— Кто такое придумал?

Надо было ответить честно, и я ответил.

— Это предложил Ерохин. И предложил он это в лицо мне.

— Почему тебе?

— Потому что в ноябре прошлого года я вычеркнул чужую строку, — сказал я. — Из чужого донесения. Она была написана коряво и стояла не в своей графе. Я знал, что она верная, и вычеркнул.

Никитин не сказал ничего.

Ни «ты что», ни «бывает», ни «зачем ты мне это говоришь» он не сказал. Лист он держал и смотрел не на меня, а на страницу.

— Она про что была? — спросил он наконец.

— Про то, что ведомый теряет ведущего раньше, чем ведущий выходит из боя.

— Верная строка.

— Верная.

— Она бы у меня в июле лежала?

— Не знаю, — сказал я. — Может, лежала бы. Может, нет. Может, ты бы её не читал.

— Может, и не читал бы, — сказал Никитин.

— А сюда такой лист прислать можно? — спросил он.

— Пришлю копию.

— Копия мне не поможет. Мне надо, чтобы я мог в него писать.

— Тогда пиши мне. Я впишу с твоей фамилией и с местом.

— Это не то.

— Не то, — согласился я. — Другого пока нет.

— Ну, пока так, — сказал Никитин.

Лист он вернул мне.

— Ты мне это зачем сказал?

— Чтобы ты знал.

— Я теперь знаю, — сказал он. — Легче тебе?

— Нет.

— И правильно.

Некоторое время он молчал.

— Только ты одного не жди.

— Чего?

— Что я тебе скажу «ничего страшного». Я не знаю, страшное это или нет. Я в то время лежал и ничего про это не знал.

Потом встал, отряхнул колени и посмотрел на часы.

— У меня в одиннадцать вторая группа.

— Я посижу.

— Сиди.

Вторая группа была слабее первой: четверо ещё не поняли, зачем полоски, и один спросил, нельзя ли просто в воздухе.

— Можно, — сказал Никитин. — В воздухе тебе покажут два раза, а потом ты будешь показывать сам.

— А почему полоски, а не картинка? — спросил кто-то.

— Потому что картинка стоит, а полоска едет.

— А модели были бы лучше.

— Были бы, — согласился Никитин. — Моделей нет.

Один из четверых спросил, кто я такой.

— Проверяющий, — сказал Никитин.

— А что он проверяет?

— Нас с тобой.

— А если ему не понравится?

— Тогда он запишет, что не понравилось, и уедет. А мы останемся и будем дальше.

Курсант посмотрел на меня и, судя по лицу, не поверил ни одному слову.

Он разложил полоски.

— Твоя длинная. Не трогай.

— Есть.

— Что первое?

Курсант посмотрел на полоски и уже открыл рот, чтобы сказать «иду».

— Высоту первую, — сказал Никитин. — Потом всё остальное.

Курсант назвал высоту.

Полоски пошли.

Ратников пришёл сам — в декабре, через десять месяцев после того, как я подал запрос.

— Пришло, — сказал он. — Все три. Идите со мной, тут недалеко.

Архив двигался вместе с управлением: два фургона и при них комната, которую занимали там, где вставали. В декабре он стоял в кирпичном флигеле, и во флигеле топили лучше, чем в штабе, потому что бумага сырости боится сильнее, чем человек.

Хранитель — немолодой, в очках с одной дужкой — выдал нам стол у окна, положил на него три листа с приложениями и сказал, чтобы к печке не носили.

— Почему?

— Потому что все носят к печке, у печки светлее. А бумага коробится, и я её потом распрямляю.

Он сказал это заранее, до того, как мы что-нибудь взяли, и по голосу было слышно, что за два года он говорил это тысячу раз и что тысячу раз его не послушали.

Фургоны стояли во дворе, и с них снимали ящики. Ящики выглядели одинаково, на боку у каждого стоял номер, а что внутри — знали только хранитель и его книга.

— А если книга пропадёт? — спросил я.

— Тогда это будет просто ящики, — сказал он.

Он сел за свой стол и весь день что-то писал; по звуку было слышно, что пишет он в разлинованную книгу и не торопясь.

— У вас тут всё? — спросил я.

— У меня тут то, что успели вывезти.

— А что не успели?

— То не у меня, — сказал хранитель и больше на эту тему не разговаривал.

Мы сели у окна.

Свет стоял декабрьский, серый, ровный и с четырёх часов уже никакой, поэтому Ратников сразу зажёг лампу, хотя было около двенадцати, и в лампе за час выгорело столько керосина, что хранитель дважды подходил и смотрел.

— Порядок такой, — сказал Ратников. — Берём по одному. Читаем целиком. Потом читаем приложение. Потом я вам говорю, что нашёл, а вы говорите, согласны или нет.

— А если не согласен?

— Тогда спорим.

На первом листе стоял сорок первый год.

Я его читал первый раз в жизни, и первое, что я почувствовал, было не то, что я ожидал почувствовать. Я ожидал неловкости. А стало просто интересно: я читал про себя так, как читают про постороннего, потому что человек, про которого там было написано, действительно был мне почти посторонним.

Написано было хорошо. Тот, кто писал, писал не по шаблону: там были подробности, которые в такие бумаги обычно не попадают, — как что делалось и в каком порядке.

В одном месте было написано, что я в тот день сказал такую-то фразу.

Фразы я не помнил. Я вообще не помнил, что говорил в тот день, и это оказалось самым неприятным за всё чтение: человек, который писал эту бумагу, помнил меня лучше, чем я сам.

Я попробовал вспомнить хотя бы тот день. Вспомнилось не то: вспомнилось, что было холодно и что кто-то ругался из-за перчаток.

— Что? — спросил Ратников.

— Ничего. Перчатки.

Он не переспросил.

— Прочитали?

— Прочитал.

— Что скажете?

— Скажу, что писал человек, который был рядом.

— Это верно, — сказал Ратников. — А теперь читайте вот эти три абзаца подряд и скажите, где кончается один человек и начинается группа.

Я прочитал.

Потом прочитал ещё раз.

Первый абзац был про то, что делала группа. Второй — про то, что в ходе этого делал я. Третий — опять про группу, и результат стоял в третьем.

— Нашли?

— Нашёл.

— Скажите словами.

— Личное не отделено от общего, — сказал я. — Написано так, что мой эпизод стоит внутри группового результата, и по тексту нельзя понять, где чей.

— Вот, — сказал Ратников.

— А отделить там можно было?

— Тогда — не знаю. Сейчас попробуйте.

Я попробовал вслух. Начал говорить, что в том эпизоде было моим, дошёл до середины и остановился: моим там было решение, исполняла его группа, и что вышло от решения, а что от исполнения — не разделяется никаким способом.

— Вот и он не разделил, — сказал Ратников. — И, по-моему, не разделил честно.

— Это часто?

— В этом листе так и вышло. Про группу писать было легче, про одного — труднее. Написали про группу, а фамилию внизу поставили одну.

Он перевернул лист. На обороте, внизу, стояла помета возвращающего — короткая, в одну строку, и написана она была не в раздражении, а буднично.

Смысл её был тот же, только суше: не отделено.

— И всё? — спросил я.

— И всё.

— Я думал, там будет что-нибудь ещё.

— Вы так думали, — сказал Ратников. — Десять месяцев ждали объяснения и заранее знали, что оно будет большое.

Первый рабочий день на этом закончился. Хранитель убрал лист с приложениями в коробку, Ратников собрал наши записи, и мы договорились вернуться утром.

На следующий день хранитель положил перед нами второй лист и его сводку. Третий остался в папке у него на столе.

На втором листе тоже стоял сорок первый год.

Он оказался короче первого и написан суше, и писал его другой человек — не потому, что почерк другой, а потому, что строил он фразу иначе.

К нему было приложение: сводка за те же числа.

— Читайте сначала представление, — сказал Ратников. — Потом сводку. Не наоборот.

Сверять было неудобно: сводка шла столбцами, представление — сплошняком, и глаз всё время терял строку. Ратников подложил под сводку линейку и повёл её сверху вниз, и так пошло легче.

Я прочитал представление.

Потом сводку.

Потом сел и посидел, потому что тут было хуже.

В представлении был назван результат за определённые числа. В сводке за те же числа этого результата не было. Не «было меньше», не «было записано иначе» — его там просто не было, и вместо него стояло другое, и это другое было записано подробно.

— Ну? — сказал Ратников.

— Не подтверждается приложением.

— Именно.

— А почему приложили сводку, в которой этого нет?

— Потому что приложить надо было, и приложили ту, какая есть. Я думаю, тот, кто прикладывал, её не читал. Или читал не с той стороны.

— Он мог соврать?

— Мог, — сказал Ратников. — Только соврать и приложить опровержение — это надо очень постараться.

— А если сводка неправильная? — спросил я.

— Может быть.

— И тогда?

— И тогда надо доказывать сводку, а не представление, — сказал Ратников. — Это другая работа, другие люди и другие два года.

— Кто-нибудь так делал?

— По этим трём — нет.

— И что?

— И ничего. У нас есть это представление и эта сводка. Другого доказательства нет.

— Это можно было поймать до отправки?

— Можно. Прочитать приложение.

— И всё?

— И всё, — сказал Ратников. — Здесь приложили сводку и не прочли её. В том числе тот, кто прикладывал.

— Вы это всё читали до меня?

— Читал. Дважды.

— Зачем тогда я?

— Затем, что я знаю только написанное, — сказал Ратников. — А вы там были.

— Я почти ничего не помню.

— Это я тоже заметил.

Он подвинул мне обе бумаги.

— Смотрите на числа. Не на результат — на числа. Видите?

Я увидел не сразу.

Представление было написано позже, чем сводка. В нём стояли одни числа, в приложении — другие; заявленный результат пришёлся на дни, которых сводка не подтверждала.

— То есть он просто перепутал даты, — сказал я.

— Может быть. Я этого не утверждаю и вам не советую. Я говорю то, что вижу: заявленное не подтверждается приложенным. Возвращающий увидел то же самое и написал то же самое.

Он показал помету. Помета была на этот раз длиннее — три строки, и в них не было ни одного слова про человека, только про бумагу.

На третьем листе снова стоял сорок первый год.

С ним вышло по-другому, и по-другому неприятно.

Я его прочитал и сразу узнал два эпизода из первого листа.

Не похожих. Те же самые.

— Это ведь то же, — сказал я.

— То же.

— Слово в слово?

— Не слово в слово. Пересказано. Но эпизоды те же, и никакого нового основания не прибавлено.

Подан он был после первого. Между ними не подавали ничего — я посмотрел на числа и посчитал сам, на пальцах, как считают, когда не хотят верить.

Я посмотрел, кто его подписал.

Подпись я знал.

Ратников это заметил.

— Знакомая?

— Знакомая.

— Спрашивать не буду, — сказал он. — Это не по моему предмету, а вы всё равно не скажете.

Я перечитал ещё раз, медленно.

К тому времени первый лист уже вернулся. Потом какое-то время ничего не подавали. Позже кто-то сел, взял старое, пересказал своими словами и подал заново.

— Зачем? — сказал я вслух.

— А вот это ко мне не относится, — сказал Ратников. — И к возврату не относится тоже. Возвращающий написал только то, что видит: основания те же, новых нет.

— Он мог не знать, что первое возвращалось.

— Мог не знать. Тогда он просто написал, что помнил.

— А мог знать.

— Мог и знать, — сказал Ратников. — Тогда он думал, что во второй раз пройдёт.

Я смотрел на этот третий лист дольше, чем на первые два вместе.

За десять месяцев я привык считать, что где-то есть человек, который трижды это остановил. Я это не проверял и вслух не говорил, но держал в голове и, если честно, немного этим жил: у неизвестности есть то удобство, что она объясняет сразу всё.

А тут выходило, что три раза кто-то садился и писал.

И что все три раза бумага возвращалась не потому, что кому-то был не нужен я, а потому, что в первой не отделили одно от другого, во второй заявленное не сошлось с приложенным, а в третьей не было ничего нового.

Три разные вещи. Три разных человека. Три разных числа.

— Вопрос будет? — спросил Ратников.

— Будет. Веселов.

— Отвечаю сразу и подробно, чтобы вы потом не возвращались.

Он выложил перед собой листок, на котором у него было записано заранее, и по этому листку было видно, что он готовился.

— Первый возврат прошёл через место, к которому он отношения не имел. Это я установил по проходившим бумагам, а не по чьим-то словам. Второй возврат — тем более: он в тот месяц был в другом месте, и это подтверждается двумя независимыми документами. Третий возврат вообще шёл не по той линии.

— Всё?

— Не всё, — сказал Ратников. — Самое важное: между этими тремя нет ничего общего. Разные люди, разные месяцы, разные основания. Если бы кто-то один держал, у нас была бы либо одна и та же формулировка, либо одна и та же рука, либо один и тот же путь. Тут нет ни одного из трёх.

— А почему тогда все три вернулись?

— Потому что в каждом был свой дефект, — сказал Ратников. — Для этих трёх никакой общей руки не понадобилось.

— А почему никто ничего не объяснил? — спросил я. — Ни тогда, ни после.

— В этих трёх бумагах объяснение не предназначалось тому, про кого писали, — сказал Ратников. — Вернули — и вернули. Дальше с ними должен был разбираться тот, кто писал.

Он собрал листы.

— Я вам скажу ещё одно, и на этом закончу. Я дважды спрашивал про них, и мне не отвечали. Вы могли думать, что мне не отвечают потому, что там что-то есть. Мне не отвечали потому, что это никому не было нужно и лежало в очереди.

— Я так и думал.

— Знаю, — сказал Ратников. — По лицу было видно ещё в феврале. У вас тогда было такое лицо, будто вы всё уже поняли и ждёте только подтверждения.

— Я и ждал.

— Дождались, — сказал он. — Не того.

Мы вышли из флигеля в четвёртом часу, и было уже темно.

Мы постояли у крыльца, потому что уходить сразу было неловко обоим.

— Долго вы это собирали? — спросил я.

— Три месяца. Из них два ждал.

— И всё ради трёх листов.

— Не ради листов, — сказал Ратников. — Мне мешает, когда в деле числится тот, кого нет. Место он занимает, а платят за это живые.

— Что вы будете с этим делать? — спросил он.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Вы можете подать заново. Основания у вас есть, и я вам даже скажу, как их правильно отделить, — это не по моей части, но я насмотрелся.

— Не буду.

— Вам это положено.

— Может быть.

— Не «может быть». По тому, что там написано, — положено.

— Написано в бумаге, которую вернули.

— Вернули по форме.

— Первую вернули по существу, — сказал я.

Ратников не стал спорить, и это было хуже, чем если бы стал.

— Почему?

Я подумал, потому что вопрос был законный и потому что отвечать на него красиво было противно.

— По первому листу возвращающий прав, — сказал я. — Там действительно не отделено, и, если честно, отделить там нечего: то, что вышло, вышло группой. По второму листу заявлено не то, что было. По третьему — старое во второй раз.

— И?

— И если я сейчас сяду и перепишу это так, чтоб прошло, я буду делать ровно то, за что сам режу чужие бумаги с января. Я умею написать так, чтоб прошло. Я это уже делал один раз, в ноябре, и мы с вами про это подробно говорили.

Ратников молчал.

— Дело закрываете? — спросил я.

— Эту часть дела — да. Свою — нет, — сказал он. — Своя у меня идёт, и идёт медленно.

Он застегнулся.

— И вот что. Вы не думайте, что я вас сегодня обрадовал. Я вам сегодня отнял удобную вещь. Их у людей мало, и я их отнимаю по обязанности, а не потому, что мне нравится.

Он ушёл.

Я постоял ещё немного один. Мело мелкой крупой; она не ложилась, а шла низом, по земле, и от этого казалось, что двор куда-то медленно едет.

Я вернулся во флигель за планшетом, который забыл на подоконнике.

Хранитель уже убирал листы в коробку.

— Забирать будете?

— Нет.

— Точно нет? А то у меня место в коробке не закрыто.

Хранитель уложил третий лист поверх двух остальных и закрыл коробку.

Я забрал планшет. У штаба меня ждал незаконченный доклад, и к этим трём листам он отношения не имел.

Второго января по тылу вышла директива о подготовке к тому, что должно было начаться.

Читать её целиком мне не полагалось, и я не читал. Мне сказали одно: тыл готовится, и готовиться он будет быстро, и всё, что я делаю, должно к этому сроку сойтись.

Бережного я нашёл третьего числа на тыловом пункте, в комнате с двумя окнами, из которых одно было забито, а второе выходило во двор, и во дворе весь день что-то грузили.

Он не обрадовался и не удивился.

— А, — сказал он. — Хорошо. Садитесь, будете спорить.

— С кем?

— Со мной. Больше не с кем: остальные соглашаются.

— Вам директиву читали? — спросил я.

— Мне прочитали то, что меня касается.

— И как?

— Как всегда, — сказал Бережной. — Сроки поставлены, а того, чем их делать, дадут потом. Я не жалуюсь: если бы ждали, пока всё дадут, мы бы никуда не пошли.

На стене у него висела доска — не классная, а просто фанера, — и на фанере углём было написано пять слов, одно под другим.

Площадка.

Обслуживание.

Горючее.

Связь.

Ремонт.

— Это что? — спросил я.

— Это моя война, — сказал Бережной. — Пять штук. Больше у меня ничего нет.

— А раньше сколько было?

— Раньше писал семь.

— И что?

— И понял, что два из семи — то же самое, только другими словами. Какие — не скажу. Стыдно.

Он взял уголь и провёл сбоку черту.

— Раньше я это писал в столбик и напротив каждого ставил «есть» или «нет». А потом перестал.

— Почему?

— Потому что это враньё. Столбик — это когда пять отдельных вещей. А их не пять. Их одна, только она длинная.

Он прочертил линию через все пять слов сверху вниз.

— Вот так вернее. Площадка есть. Обслуживание пришло. Горючее подвезли. Связь поставили. Ремонт развернули. Пять раз «есть», и всё равно ничего нет, если между ними разрыв в двое суток.

— А если не в двое?

— А если в двое часов — тогда есть.

Он сел.

— Я вам сейчас покажу, где у меня сегодня плохо. Только вы не пишите, что плохо у ремонта.

— А где плохо?

— У ремонта.

— Вы же сказали не писать.

— Я сказал не писать, что плохо у ремонта, — сказал Бережной. — Потому что у ремонта плохо не из-за ремонта.

Он повёл меня во двор.

Мастерские стояли готовые: их развернули, их проверили, у них был человек, который за них отвечал, и человек этот стоял тут же и был всем доволен.

— Работать можете? — спросил я его.

— Можем.

— С какого числа?

— Со вчерашнего.

— Вот, — сказал Бережной. — Он не врёт. Он действительно может. Спросите теперь, как ему скажут, что надо чинить.

Я спросил.

Человек подумал.

— Скажут. Кто-нибудь приедет.

— А если далеко?

— Тогда приедет позже.

— А связь?

— Связь у них, а не у меня.

Мы отошли.

— Понимаете? — сказал Бережной. — Мастерская у меня готова. И бесполезна ровно настолько, насколько плохо стоит связь. Если я вам напишу «ремонт готов», я вам совру, а если напишу «ремонт не готов» — совру ещё хуже, потому что человек не виноват и завтра его начнут дёргать.

— Что писать?

— Писать: ремонт развёрнут с такого-то числа, вызов на ремонт идёт через такую-то связь, связь работает с перерывами. Три строчки вместо одной, и все три придётся объяснять.

— Объясните.

— Всю зиму объясняю, — сказал Бережной. — Пишу и объясняю, пишу и объясняю. Иногда кажется, что легче стало. Потом опять кажется, что не стало.

Мы пошли дальше, и дальше он показывал в том порядке, в каком у него было написано, а не в том, в каком было удобно.

— Обслуживание, — сказал он. — Люди. В этот раз обещали дать полностью.

— Дали?

— Дадут. К седьмому.

— А работать с какого?

— С пятого.

— То есть двое суток…

— То есть двое суток работают те, кто есть, за себя и за тех, кого дадут седьмого, — сказал Бережной. — Это самое дорогое место во всей моей пятёрке, и его никто не считает, потому что усталость ни в одну графу не влезает.

— А если посчитать?

— А как? Я пробовал. Выходит либо «люди устали», либо число, которого я не могу доказать. Первое не бумага, второе враньё.

Горючее он показал не во дворе, а на бумаге.

— Оно есть. Вот тут.

— А на земле?

— На земле оно будет шестого.

— А если начнётся пятого?

— Тогда у нас будет то, что привезли до пятого.

— Сколько?

— Не скажу, — сказал Бережной. — Скажу шестого. Это честнее, чем сегодня назвать вам то, что мне обещали.

Со связью он пошёл сам и пошёл быстро.

Связисты сидели в полуподвале и работали, не поднимая головы. Тот, кто у них был за старшего, выслушал Бережного и сказал, что до шестого перерывы будут, а с шестого, возможно, не будет.

— «Возможно» — это сколько? — спросил я.

— Это столько, сколько дадут питания, — сказал он и повернулся к своему.

— Вот и весь разговор, — сказал Бережной в коридоре. — Он не грубит. Он просто уже сто раз это объяснял, и объяснять в сто первый ему некогда.

— А площадка?

— Площадку смотрели?

— Ещё нет.

— Посмотрите. Она у меня лучшая за год.

— И что в ней плохого?

— То, что она лучшая, — сказал Бережной. — На хорошей площадке все начинают думать, что дальше будет так же. А дальше будет как обычно.

Он вернулся к доске и постоял перед ней.

— Тут ещё что важно, — сказал он. — Пять слов у меня не в том порядке.

— А в каком надо?

— В том, в каком они приходят. А приходят они каждый раз по-разному, и порядок этот я узнаю только тогда, когда уже поздно. Вот это я и не умею.

— Вы мне что напишете? — спросил Бережной.

— Пять звеньев и разрывы между ними в сутках.

— И всё?

— И кто это сказал и когда.

— Тогда пишите, что сказал я, — сказал он. — И припишите, что говорю я это с июля, а не слышат меня не потому, что злые, а потому, что у них своя пятёрка и в ней свои дырки.

Он проводил меня до двери и в дверях спросил про Мельника.

— Живой?

— Живой. Летает.

— Он мне писал в ноябре. Я не ответил.

— Почему?

— Некогда было, — сказал Бережной и посмотрел в сторону. — Отвечу.

— А если начнётся раньше срока? — спросил я напоследок.

— Тогда будет то же самое, только без двух суток, — сказал Бережной. — И это будет далеко не первый раз.

Третьего после обеда мы поехали на площадку.

Дорога зимой на плацдарме была короткая и злая. Снега легло мало, землю прихватило, и по мёрзлому мы шли быстрее, чем в марте по грязи, но зато на каждом бугре машину било так, что говорить было нельзя.

Один раз встали: впереди с дороги сползла машина, и её вытягивали, и вытянули быстро, потому что мёрзлая земля держала трос.

— Летом бы час стояли, — сказал шофёр.

— Летом мы и стояли, — сказал я.

Дальше ехали молча, потому что говорить на этой дороге всё равно не выходило.

Площадка была из хороших: длинная, с твёрдым грунтом, с двумя выходами.

Я начал проверку с того, с чего начинал всю осень: посмотрел полосу ногами, посмотрел подъезды, посмотрел, где стоят и как выходят.

Дежурный по площадке был молодой и очень занятый, и он трижды за час извинился, что не может со мной пойти.

— Идите один, товарищ капитан. Всё равно я вам ничего не покажу, кроме того, что вы сами увидите.

— Это редкий ответ, — сказал я.

— Это не ответ, — сказал он. — Это у меня людей нет.

Потом сел с журналами.

Я взял журнал с двадцать девятого — с того дня, когда сюда пришли нынешние люди. За более раннее я не брался: оно было не про этот состав и не про этот январь.

Шесть дней — это немного, и потому читать пришлось внимательно. Я выписывал по одному: сколько раз за эти дни садились не на тот конец и почему; сколько раз выпускали в темноте; сколько раз меняли стоянку и что при этом ломали.

Страшного там не было. Там было обычное. Обычное и стоило выписать, потому что через неделю тут станет не до обычного.

— Вы с какого числа смотрите? — спросил заглянувший техник.

— С двадцать девятого.

— А раньше?

— Раньше не моё.

— Правильно, — сказал он. — Мы тут с двадцать девятого.

И тут я поймал себя.

Я сидел над журналом и в какой-то момент перестал читать: решил, что и так знаю, что тут будет.

Я знал общее. Общее знали все: что начнётся, что пойдёт быстро, что тыл не поспеет.

А на это поле, в эти числа, при этом составе и при этой связи память не давала ничего. Ни одной подсказки. Ни половины.

Я посидел с закрытыми глазами полминуты и вернулся к журналу.

Раньше от общего знания иногда шла подсказка — не готовая, а такая, за которую можно ухватиться. Теперь не шло ничего, и, если честно, не шло давно. Когда именно перестало, я не заметил: такие вещи замечают не в тот день, когда они кончаются, а гораздо позже, когда вдруг понадобятся.

Дальше я работал так, как работал бы человек, у которого нет ничего, кроме того, что лежит перед ним, — и, если честно, это оказалось единственным способом, каким тут вообще можно было работать.

К вечеру у меня вышло четыре страницы, из них две про подъезды.

— Много? — спросил Бережной.

— Мало.

— Мало — это хорошо, — сказал он. — Много бывает, когда пишут по памяти.

— Про людей писать буду.

— Как?

— Как вы сказали. Что двое суток работают за себя и за тех, кого дадут седьмого.

— Это не примут.

— Пусть не примут, — сказал я. — Тогда напишу ещё раз, в феврале.

Ночевали на площадке. Ночью пошёл снег и шёл часа два. Утром его смели с полосы двумя досками на верёвках — не потому, что он мешал, а потому, что под ним не видно, где мягко.

Утром я прошёл полосу ещё раз и нашёл место, где под настом было не так. Показал дежурному.

— Знаю, — сказал дежурный. — За это место у нас отвечает такой-то.

— А он где?

— В наряде.

— И что?

— И ничего. Завтра посмотрит.

Я записал: место, число, кому показано, что ответили. Это была вся моя власть, и её на сегодня хватало.

Группу готовили четвёртого с утра, и готовили её на другом конце поля.

Я туда не пошёл: у меня был свой участок, и на своём участке меня ждал человек, с которым мы вторые сутки не могли сойтись по подъездам.

Мой участок был на восточном краю, и там второй день шёл один и тот же спор.

— Второго места нет? — спросил я.

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем. Слева канава, справа деревня. Копать негде и нечем.

— Значит, через полосу.

— Значит, через полосу, — сказал он с досадой. — Я вам это вчера говорил.

— Говорили. Тогда запишите.

— Что записать?

— Что подъезд один и что он идёт через полосу. Своей фамилией и с числом.

— А толку?

— Сегодня никакого, — сказал я. — Через месяц кто-нибудь спросит, почему тут так сделано, и вы не будете вспоминать и придумывать.

Он подумал и записал. Записал коряво, в две строки, и подписался.

Через час он подошёл сам и попросил посмотреть, правильно ли написал.

— Правильно.

— Тут коряво.

— Пусть коряво.

Я эту строку уже видел — летом, у другого человека, на другом поле. Тогда её писал Бережной со слов младшего. Сейчас её писал этот, сам, и не знал, что она у кого-то уже есть.

Я ему об этом не сказал. Незачем: у него было своё поле, и предел у его строки был свой.

Мельника я увидел издали, случайно, когда шёл от одной стоянки к другой.

Он стоял с незнакомым мне лейтенантом у крыла и что-то ему втолковывал, помогая себе рукой.

Я сбавил шаг.

Не потому, что хотел подслушать. Просто мне стало интересно, о чём Мельник может так долго говорить с человеком, которого я не знаю.

— … не докладывай, что потерял, — говорил Мельник. — Потерял — это ничего.

— Как ничего? Я его не вижу.

— Ты его двадцать раз за вылет не видишь. Если каждый раз докладывать, тебя перестанут слушать на третьем.

— А когда докладывать?

— Когда поискал и не нашёл.

— А сколько искать?

— Пока не станет ясно, что не найдёшь.

— Это не срок.

— Это не срок, — согласился Мельник. — Я тебе точнее не скажу. Мне это дали без срока, и я тебе передаю как дали.

— А после доклада?

— Нижняя пара принимает группу.

— Сразу?

— Сразу. Не ждёт, пока ведущий совсем перестанет отвечать.

— Почему нижняя?

— Снизу видно, кого не хватает. В июле один раз проверили. Один раз — не правило. Но старой отметки тогда ждать не пришлось.

— Кто дал этот порядок?

Я стоял шагах в двадцати и ждал.

Мне было любопытно, что он ответит, и любопытно нехорошо: я стоял и ждал, назовёт он мою фамилию или нет.

— Ерохин, — сказал Мельник. — Доклад был мой, а порядок — его. Он сам потом написал: один вылет, пробовать дальше.

— А ты откуда знаешь?

— Я при этом был.

— И это где-нибудь есть?

— Есть. На отдельном листе, с его фамилией.

— А лист где?

— Лист у проверяющего, — сказал Мельник. — Только тебе он не нужен. Тебе нужно, чтоб ты понял. Скажи вслух.

— Потерял — ищу. Не нашёл — докладываю. Нижняя принимает группу.

— Ещё раз.

— Потерял — ищу. Не нашёл — докладываю. Нижняя принимает группу.

— Вот.

Лейтенант повторил ещё раз, уже сам и своими словами, и слова вышли другие — короче.

Мельник это услышал.

— Так тоже можно, — сказал он. — Только запиши, что сказал по-своему.

— Зачем?

— Затем, что через месяц ты это будешь кому-нибудь передавать и не вспомнишь, где чьё.

Я не подошёл.

У меня в тот час был другой конец поля и человек, который ждал меня уже двадцать минут и который, когда я дошёл, сказал, что подъезд всё равно придётся делать через полосу, потому что второго места нет.

Двенадцатого началось, и с двенадцатого всё поехало.

Началось не так, как я себе представлял. Я почему-то ждал, что это будет слышно; на нашем месте в первый день не было слышно ничего, кроме того, что все стали ходить быстрее.

Первое, что мы узнали, пришло не по связи, а с шофёром, который вернулся с дороги и сказал, что впереди пошло.

Первые сутки ещё было похоже на то, к чему мы готовились. На вторые перестало.

Дело было не в том, что что-то шло плохо. Шло как раз хорошо — быстро, слишком быстро для нас: передний край уходил, а наша бумага оставалась там, где её написали.

Тринадцатого меня спросили, будет ли готова моя проверка.

— К какому числу?

— К любому.

— Тогда нет, — сказал я. — К любому она не будет готова никогда.

Спросивший счёл это остроумием и ушёл недовольный, а я потом полдня думал, что ответил плохо, потому что ответил верно и не помог.

Тринадцатого я работал на подвижном пункте, который за эти сутки переехал дважды.

Переезжал он одинаково: грузились сорок минут, ехали два часа, разгружались час, и первые полчаса на новом месте никто ничего не находил.

После второго раза я перестал раскладывать бумаги на столе и держал всё в планшете. Это было неудобно и оказалось единственным разумным.

Схема, по которой я собирался проверять, была составлена третьего января, и третьего января она была верной.

Тринадцатого она врала в трёх местах из пяти.

— Вот тут у вас написано, что подвоз идёт по этой дороге, — сказал мне Бережной, ткнув пальцем не в карту, а в мой лист.

— Написано.

— Дороги нет.

— Как нет?

— Есть, но она теперь чужая. Не в том смысле, — сказал он, увидев моё лицо. — В том, что по ней теперь идут другие и в другую сторону. Нам туда не влезть.

— С какого числа?

— Со вчерашнего вечера.

Я вычеркнул и написал сбоку: «на 13-е — иначе, со слов Бережного».

— Ещё что?

— Ещё у вас тут стоит, что ремонт вызывают через ту же связь.

— Стоит.

— Теперь через другую.

— С какого?

— С сегодняшнего утра.

— Кто решил?

— Никто не решал. Та просто не работает.

Я вычеркнул и это.

— И третье: площадка, на которую вы собирались, уже позади. Они ушли вперёд.

— Куда?

— Не знаю. Мне сегодня сказали одно, вчера другое.

Четырнадцатого пришла бумага, в которой требовалось доложить о готовности по состоянию на третье января.

Я прочитал её дважды и пошёл искать того, кто её писал. Не нашёл: бумага шла издалека и шла долго, и к нам она приехала на одиннадцать суток позже собственного смысла.

Пятнадцатого пришло, что взяли Кельце.

Это было далеко от нас и не про нас, и всё-таки на пункте это сказали вслух и сказали дважды, потому что название было знакомое и потому что по названию стало понятно, как быстро идёт.

— Быстро, — сказал кто-то.

— Быстро, — сказал Бережной. — Только вы посмотрите, где мы.

Мы посмотрели, где мы.

Мы стояли там же, где вчера. Поле, на которое нас собирались двинуть, ещё позавчера было не наше, вчера стало наше, а сегодня уже никому не нужно, потому что всё ушло дальше.

— Так и живём, — сказал Бережной.

На пункте в те дни почти не спали, и заметно это было не по лицам, а по разговорам: человек начинал фразу и забывал её кончить, и никто не переспрашивал.

Один раз я поймал себя на том, что второй час читаю одну и ту же страницу. Вышел, постоял на морозе, вернулся и начал сначала.

— Вы что теперь будете делать? — спросил я Бережного.

— То же самое. Пять слов и разрывы между ними. Только разрывы теперь считаю в часах: сутки стали слишком крупные.

— А старые листы?

— Старые лежат. Я их не выбрасываю: по ним хорошо видно, как быстро мы себе врём.

Он посмотрел на мою схему.

— И вот что. Вы вперёд ничего не пишите. Совсем.

— Я и не пишу.

— Пишете. У вас тут на третье стоит «ожидается».

Я его вычеркнул.

Шестнадцатого я поехал на первый участок.

Площадка была новая, занятая позавчера, и ничего на ней ещё не устоялось.

Командир — я его до этого не знал — принял меня на ходу и разговаривал со мной, не переставая заниматься своим.

— Вам чего?

— Мне посмотреть, как готовите и как выпускаете.

— Смотрите. Только близко не стойте, тут сейчас будет тесно.

Задача у них стояла на четырнадцать ноль-ноль, и стояла она по вчерашнему.

Я это увидел сразу, потому что вчерашнее у них было записано, а сегодняшнего не было.

— Вы по чему работаете? — спросил я.

— По заданию.

— Задание какого числа?

— Вчерашнего.

— А сегодня оттуда что-нибудь было?

Он остановился.

— Не было.

— Совсем?

— С утра ничего.

Я мог сказать ему, как будет. У меня в голове лежала общая картина того, что происходит южнее, и по этой картине можно было построить приличное рассуждение.

Я это рассуждение начал строить и на середине бросил.

Не из принципа. Просто оно ничего не давало: я не знал ни того, где сегодня их наводчик, ни того, дошло ли горючее, ни того, стоит ли ещё та точка, на которую им идти. А без этого рассуждение было красивое и пустое.

— Запросите площадку, — сказал я.

— Какую?

— Ту, на которую идут. Пусть скажут, что у них сейчас, а не что было вчера.

— Это время.

— Это время, — согласился я. — Решать вам.

Он посмотрел на часы.

— Сколько ждать?

— Не знаю. Пока ответят.

— А если не ответят?

— Тогда вы будете знать, что не отвечают, и это тоже кое-что.

Группа в это время стояла у машин.

Сначала стояли молча. Потом начали говорить. Потом замолчали опять.

— Долго ещё? — спросил кто-то.

— Не знаю.

— А чего ждём?

— Ответа.

— От кого?

— От тех, к кому вы идёте.

— А если не ответят?

— Тогда пойдёте к тем, кто не ответил, — сказал командир.

Один из них посмотрел на меня так, как смотрят на приезжего, из-за которого стоят. Этот взгляд я за год получил раз тридцать и научился на него не отвечать.

Он отошёл, поговорил со связистом, вернулся.

— Спросил.

Ответили через сорок минут.

Ответ был короткий и неприятный: точка, на которую они шли, за ночь переменилась, а тот, кто должен был их встречать, туда ещё не перебрался.

— Кто отвечал? — спросил я.

— Их дежурный.

— Он там сам?

— Сам. И сам не знает, куда за ночь переехал тот, кто должен их встречать.

— Это тоже ответ.

— Это самый честный ответ за сегодня, — сказал командир.

— Ну вот, — сказал он потом. — Пошли бы — пришли бы в пустое место.

— Или не в пустое.

— Или не в пустое, — сказал он, помолчав. — Задерживаю на два часа.

Через час командир подошёл ко мне сам.

— Слушайте. Я сейчас держу людей в готовности из-за того, что вы мне сказали спросить.

— Из-за того, что вы решили спросить.

— Не придирайтесь.

— Это не придирка, — сказал я. — Отвечать через два часа будете вы, а не я. Значит, и решение пусть будет ваше.

Он отошёл и на полдороге обернулся.

— Всё равно из-за вас.

— Согласен, — сказал я.

Задержал он на два, потом ещё на полтора.

Группа простояла у машин почти четыре часа, злая, как всякая группа, которую держат в готовности и не пускают.

Новая задача пришла в семнадцать сорок. Её принесли на бумажке, и на бумажке было пять строк.

Командир прочитал, посмотрел на группу, четвёртый час стоявшую у машин, и сказал только:

— По местам.

Они ушли через двенадцать минут, целиком и исправными.

— Повезло, — сказал командир, когда они ушли.

— Может быть.

— Не «может быть». Повезло.

— Я запишу как было, — сказал я. — Запрос, ответ, задержка, новая задача. Без слова «повезло» и без слова «правильно».

— Пишите как хотите.

Со вторым участком вышло иначе.

Я приехал туда семнадцатого, в тот день, когда пришло, что взяли Ченстохову, и на площадке об этом успели сказать до меня.

Командир этого участка мне сначала не понравился, а к вечеру понравился.

Не потому, что он что-то сделал. Потому, что за весь день он не сказал ни одного слова в свою пользу — ни когда уходили, ни когда молчала связь, ни когда вернулись.

Там всё было хуже с самого начала, и хуже не по чьей-то вине: они перебазировались третий раз за пять дней, связь у них стояла с ночи и стояла плохо, а задачу им дали такую, что делить её было нельзя.

— Запрашивать будете? — спросил я у командира.

Он посмотрел на меня как на человека, который говорит очевидное и потому неприятное.

— Я запрашиваю с шести утра, — сказал он. — Мне не отвечают.

— Кто?

— Все. У них там своё.

— И что вы будете делать?

— Пойду, — сказал он. — Мне срок.

Он пошёл.

Я спросил, могу ли чем-нибудь помочь, и сразу пожалел: помочь мне было нечем, и он знал это лучше меня.

— Можете, — сказал он неожиданно. — Записывайте время. У меня некому.

Группа ушла в одиннадцать, и в двенадцать связь оборвалась совсем.

С земли было слышно две минуты, потом ничего.

Стартовый наряд первые полчаса работал как обычно, потом начал работать медленнее, потом перестал делать вид, что занят.

Дежурный по старту трижды ходил к связистам и трижды возвращался ни с чем.

— Что говорят?

— Говорят, что работают.

— А слышно что-нибудь?

— Слышно, что они работают.

Я стоял на этой площадке до вечера и не сделал ровно ничего полезного: у меня не было ни власти, ни допуска, ни связи, и всё, что я мог, — записывать время.

Я его и записывал. Каждые десять минут.

В четыре часа ему принесли чай. Он взял, поставил рядом и не тронул до вечера.

Вернулись они не все сразу и вернулись поздно.

Задачу они выполнили наполовину: до первой части дошли и отработали, до второй не пошли, потому что не нашли, с кем работать, и потому, что у них кончалось время.

Никто не погиб. Одна машина села на чужой площадке, потому что ближе.

— Половина, — сказал командир.

— Половина, — сказал ведущий, вылезая. — Вторую делать было не с кем. Я никого не нашёл.

— Искал?

— Двенадцать минут.

— Долго.

— Долго, — сказал ведущий. — Я поэтому дальше и не пошёл: после двенадцати минут оставалось только на дорогу.

— Двенадцать вы откуда взяли?

— По часам.

— В воздухе смотрели на часы?

— Смотрел. Меня один младший лейтенант приучил, осенью, на другой площадке. Говорил: назови время вслух, а потом посмотри.

Я не стал спрашивать, какой младший лейтенант.

Разбирали девятнадцатого, когда обе группы уже были заняты другим и когда пришло, что взяли Краков.

Разбирали не вместе: первый участок был в одном месте, второй в другом, и я в тот день ездил между ними и приехал на второй уже к темноте.

На первом мне сказали, что группа работает и что задача у них сегодня третья за двое суток.

— Вы к нам ещё приедете?

— Приеду.

— Тогда я вам скажу заранее: у нас позавчера то же самое не вышло.

— Что не вышло?

— Спросили и не дождались. Ушли по вчерашнему.

— И?

— И ничего не случилось, — сказал командир. — Дошли, отработали, вернулись. Так что вы это тоже запишите, а то у вас выйдет, будто спрашивать всегда полезно.

— Вы это где-нибудь записали? — спросил я.

— Что записал?

— Что позавчера ушли по вчерашнему и обошлось.

— Не записал. Кто ж такое записывает?

— Запишите.

— Зачем?

— Затем, что иначе в записи останется один удачный случай. И кто-нибудь простоит четыре часа там, где стоять было не надо.

Он посмотрел на меня и записал. Записал коротко, в одну строку, и подписался.

Я записал и это.

На втором участке командир сидел над своим докладом и сидел давно.

— Что писать? — спросил он, когда я вошёл.

— Что было.

— Мне надо написать про результат.

— Пишите про результат.

— Он половинчатый.

— Значит, так и пишите: выполнено частично. И что именно не выполнено.

— Меня спросят почему.

— Напишете: связь оборвалась в двенадцать, восстановлена не была, второй объект не отработан, потому что ведущий двенадцать минут искал и не нашёл.

— Двенадцать минут — это много или мало?

— Не знаю, — сказал я. — Это столько, сколько было.

— Вам за это будет? — спросил я.

— Будет.

— Много?

— Не знаю. Половину задачи нигде не любят.

— А если бы вы не пошли?

— Тогда не любили бы целую, — сказал он и опять взялся за перо.

Одна машина, севшая на чужой площадке, к вечеру девятнадцатого оставалась там. Её готовили к возвращению своим ходом. В докладе она числилась не потерянной, а «на чужой площадке», и это была самая точная строка за всю ту неделю.

Он писал долго, и я не мешал.

Потом он поднял голову.

— Товарищ капитан. А вы у себя пишете, что мы плохо сработали?

— Нет.

— А что вы пишете?

— Что на одном участке задержали запуск и группа осталась целой, а на другом связи не было и задача сделана наполовину. И что из этих двух случаев вместе не следует ничего, кроме того, что оба были.

Он подумал.

— Скучно вы пишете.

— Скучно, — согласился я.

Девятнадцатого поздно вечером нам сказали грузиться.

Погрузку из-за Кракова не остановили: грузиться всё равно было надо, и к утру нам надо было стоять на другом поле, ближе к реке, о которой в тот вечер начали говорить чаще, чем о городах.

Машина, оставшаяся девятнадцатого на чужой площадке, к двадцать четвёртому вернулась в свою часть своим ходом.

Двадцать четвёртого я двое суток догонял площадку, которая за это время переехала ещё раз.

Догонял неудачно. Сначала я приехал туда, где они стояли позавчера. Потом мне сказали, куда они ушли, и сказали неточно. Потом я нашёл верно и приехал на сутки позже, чем собирался.

На первом месте стояли уже чужие. Они посмотрели на меня без интереса и сказали, что те ушли, а куда — не знают.

— А кто знает?

— Тот, кто их отправлял.

— А он где?

— Тоже уехал.

Во второй раз мне сказали неточно, и неточность вышла в двенадцать километров и в полдня.

Я не злился. За год я усвоил, что человек, который говорит «там, за деревней», обычно не врёт. Он просто был там неделю назад, а неделя теперь стоила дороже, чем раньше месяц.

К тому времени у них уже всё случилось.

Площадка была так себе: короткая, с одним хорошим концом и с рощей поперёк подхода. Стояли они на ней третьи сутки и разворачиваться ещё не кончили.

Меня встретил дежурный, посмотрел предписание и сказал:

— Вы к командиру?

— К командиру.

— Он на старте. Ждём одного.

— Давно?

— Со вчера.

— Вам ночевать где? — спросил дежурный вдогонку.

— Найду.

— Не найдёте. У нас тут пока негде.

Ночевал я потом в кузове, и в кузове было холоднее, чем на улице: железо.

Я пошёл на старт.

На старте стояли трое и смотрели не в небо, а на дорогу. Это было хуже, чем если бы смотрели в небо: на дорогу смотрят, когда в небе уже не ждут.

Командир стоял с двумя другими и говорил быстро и раздражённо, и раздражение это относилось не к людям, а к тому, что он второй час стоит и ничего не решает.

Он посмотрел на меня и не обрадовался.

— Управление?

— Управление.

— Не вовремя.

— Знаю.

— Вы вчера были нужны, — сказал он. — Сегодня уже не очень.

— Что вчера?

— Вчера они собрались.

— Кто?

— Группа. Собралась и пришла. — Он мотнул головой в сторону стоянок. — Все, кроме одного. Один сел.

— Где?

— На нашей стороне. Двадцать километров, если по прямой, а по прямой там нельзя.

— Живой?

— Живой, — сказал командир. — Сообщили вчера в семь. С тех пор ждём.

— Сколько их вчера ушло?

— Все, кто мог.

— А сколько могло?

— Столько, сколько было исправных, — сказал он. — Другого счёта у меня нет.

Он повернулся и опять стал смотреть на дорогу, хотя оттуда никто не мог приехать раньше вечера.

— А сразу за ним не пошли? — спросил я потом у дежурного.

— Пошли. Вчера в семь. Вернулись в час ночи: дороги не нашли.

— А сегодня?

— А сегодня трактор.

— А если бы он был ранен?

— Тогда бы пошли иначе и нашли бы, — сказал дежурный. — За раненым идут по-другому. За целым идут как получится, и это не жестокость, а просто рук нет.

Площадку они получили плохую и об этом знали.

— Кто выбирал? — спросил я у дежурного.

— Не мы.

— А кто?

— Те, кто шёл впереди. У них было полчаса и карта.

— Претензии есть?

— Претензий нет, — сказал дежурный. — Есть роща.

Разбирали двадцать шестого, когда стало ясно, что человек с дороги приедет не сегодня.

В землянке было тесно, накурено и жарко: топили сильно, потому что снаружи крепко морозило и потому что дров тут пока хватало.

Бережной приехал на разбор сам. Я не знал, что он тут, и увидел его уже за столом.

— Вы откуда?

— С той стороны. Я тут третий день.

— Зачем?

— Затем же, зачем всегда, — сказал он. — Смотрю, что чем держится.

Ведущий, который водил ту группу, оказался человеком многословным.

Это было неожиданно: я за год привык, что после такого говорят коротко и через силу. Этот говорил длинно, торопливо, повторяясь, возвращаясь и поправляя сам себя, и его никто не останавливал, потому что он в этих повторах явно что-то для себя досказывал.

— Значит, вышли мы. Вышли нормально, всё нормально. Идём. Значит, идём, я его вижу, всё вижу, потом облако, вернее, не облако, там мутно было в одном месте, вот. Прошли. Я смотрю — а второй пары нет. Ну как нет — нет на месте. Я не сразу, я подумал сначала, что это я не туда смотрю…

— … я подумал сначала, что это я не туда смотрю, потому что так бывает, у меня один раз так было под Львовом, я тогда тоже думал, что не туда смотрю, а он был левее и ниже, вот. Ну и тут я думал, что левее и ниже.

— Дальше, — сказал командир.

— Дальше я развернулся. Развернулся, посмотрел, не увидел. Потом ещё раз. Потом уже сказал.

— Что сказал?

— Сказал: не нашёл.

— Дословно.

— «Не нашёл, ищу вот тут», — и место назвал.

Я поднял голову.

— «Ищу вот тут» — это у вас откуда?

Ведущий не понял вопроса.

— Как откуда? Так же надо. Не просто «не нашёл», а где искал. Иначе тебя будут искать не там, где ты ищешь.

— Кто вам это сказал?

Он подумал.

— Не помню.

— Совсем не помните?

— Совсем, товарищ капитан. Это у нас так говорят.

— С какого времени?

— С осени. Может, с конца лета. Я пришёл — уже так говорили.

— А ещё как у вас говорят?

— Как ещё… — Он подумал. — Ну, время ещё говорят. «Искал столько-то».

— Всегда?

— Не всегда. Кто помнит.

— А зачем время?

— Чтоб потом не спорить, — сказал ведущий. — А то один скажет: «я долго искал», а другой: «ты не искал». А если ты сказал «три минуты», то и разговора нет, спорить не о чем.

Это была не наша строчка.

Этого в ней не было ни у Ерохина в июле, ни у Мельника осенью, ни у меня на листе. Это они добавили сами, тут, и добавили потому, что у них кто-то из-за этого поспорил.

Я посмотрел на Бережного. Бережной смотрел в стол и, по-моему, улыбался.

— Дальше, — сказал командир.

Дальше ведущий рассказал, как собирались.

Собирались они не по учебнику. Тот, кто принял, был не тот, кого назначали, потому что назначенного самого не нашли, и принял третий, и принял он потому, что первый успел крикнуть.

— И вы его послушали? — спросил я.

— А чего не послушать. Он снизу шёл. Ему видно.

— А если бы не он?

— Тогда кто-нибудь другой.

— А если бы двое крикнули?

— Двое и крикнули.

— И что?

— И второй замолчал. Услышал, что первый уже сказал, и замолчал.

— Сам?

— Сам. Мы потом на земле про это говорили. Он сказал: чего я буду орать вторым.

Я записал и это.

— Ещё что-нибудь помните?

— Помню, что замёрз.

— И всё?

— И всё, товарищ капитан. Больше ничего не помню. Я потом весь вечер вспоминал и не вспомнил.

Собрались они за девять минут, и девять минут ведущий назвал сам, без вопроса, и назвал уверенно, потому что смотрел на часы.

— Вот, — сказал командир мне. — Собрались. Дошли. Все, кроме одного.

— Один — это половина результата, — сказал Бережной от стены.

Командир повернулся.

— Что?

— Я говорю: один севший — это не мелочь, которую можно приписать внизу мелким шрифтом. Это часть того, что вышло.

— Он живой.

— Живой. И сел вынужденно, и до сих пор не тут, и машина стоит в поле, и к ней надо добраться, и добираться будем мы.

— Вы предлагаете написать, что не вышло?

— Я предлагаю написать, что вышло и что при этом было, — сказал Бережной. — Вот тут — сбор закончили, тут — время, тут — кто принял. А тут, рядом, тем же почерком: один сел вынужденно, вернулся тогда-то, машина такая-то там-то.

— Это портит.

— Это не портит. Это то же самое.

— Вы понимаете, что вы у меня отнимаете? — сказал командир. — У меня это за неделю единственное, что вышло.

— Понимаю.

— И всё равно?

— И всё равно. Через месяц у вас это же самое не выйдет, и вам скажут: а в январе выходило. И вы будете стоять и объяснять, что в январе тоже один сел.

Командир помолчал.

Спорили они минут десять, и спорили всерьёз, и командир к концу разозлился и сказал, что ему через полтора часа задачу ставить, а он тут занимается арифметикой.

— Занимайтесь задачей, — сказал Бережной. — Я допишу.

— Вы у меня в полку не служите.

— Не служу. Поэтому и допишу отдельно и подпишусь своей фамилией. Вам от этого хуже не станет.

— Мне от этого станет ровно так, как станет, — сказал командир.

— Товарищ капитан, а вы что скажете? — спросил ведущий.

— Скажу, что запишу и то и другое.

— А по существу?

— По существу вы вчера сделали работу, которой я не делал, — сказал я. — Мне тут судить нечего.

Ведущий не понял и на всякий случай кивнул.

Он ушёл ставить задачу.

Задачу он поставил за двадцать минут и поставил на четверых, потому что больше исправных у него в тот день не было. Ставил он её при мне и один раз, на середине, сбился и начал абзац заново, и никто на это не обратил внимания, кроме меня.

Мы остались.

— Вы зачем с ним сцепились? — спросил я.

— Затем, что через месяц у него в бумаге останется «собрались за девять минут», — сказал Бережной. — И кто-нибудь прочитает и решит, что это всегда так. А то, что при этом один сел, к тому времени будет лежать в другом месте.

— Он не со зла.

— Он не со зла. Он просто занят. Все не со зла, — сказал Бережной. — Я за полтора года ни одного злого не встретил. И бумаги всё равно выходят кривые.

Он придвинул к себе лист и стал писать.

Писал он не быстро, потому что писал так, чтобы не пришлось переписывать.

Написал он вот что: что сбор группы закончен за девять минут после раннего доклада; что доклад сделал ведущий и сделал его с указанием места; что принял группу не назначенный, а тот, кто сказал первым; и что один самолёт остался на вынужденной посадке на своей стороне, лётчик жив, машина в поле, добираться до неё будем мы.

Внизу он приписал: проверено на одной площадке, за её пределами не проверялось.

Мне хотелось добавить ещё одну строку — про то, откуда у них взялось «где искал». Я не добавил: установить, кто это придумал, я не мог, а без этого вышла бы строка без автора, то есть ровно то, чего мы полгода не делаем.

— Вам подписывать? — спросил он, когда кончил.

— Мне не своё.

— Тут есть строка проверяющего.

— В ней и подпишусь. Когда самолёт вернётся или станет ясно, что с ним.

Бережной оставил строку пустой.

Двадцать седьмого его ещё не было.

Двадцать седьмого я обошёл площадку и записал, что подход идёт через рощу, что при низком заходе рощу не видно до последнего и что об этом тут знают все, а не написал никто.

Я предложил написать. Написали двое — дежурный по старту и техник, — написали по-разному, и оба варианта я оставил как есть, потому что править чужое нам нельзя, а какой из них точнее, я не знал.

Двадцать седьмого вообще ничего не было: с утра сидели без задачи, потом пришла задача, потом её отменили, потом дали другую, поменьше.

К машине не добрались: за ней ушли трактором и вернулись ни с чем, потому что трактор сел сам.

Трактор сел в двух километрах от машины, и вытаскивать теперь надо было двоих.

— Это уже смешно, — сказал кто-то на старте.

— Это уже обычно, — сказал Бережной.

— Второй раз пойдём завтра, — сказал он. — С двумя.

— А он?

— У машины. Из деревни передали: утром вернулся к ней и ждёт.

— Далеко?

— Двадцать по прямой. По не прямой — тридцать пять.

Двадцать восьмого утром пошли двумя тракторами. Сначала вытащили вчерашний, потом добрались до машины. Назад возвращались до вечера.

Самолёт привели на буксире двадцать восьмого, к вечеру. Причину вынужденной посадки на месте не установили.

Лётчик приехал с ним в тракторной кабине, с чужим ватником поверх своего, и когда слез, то первое, что сделал, — постоял, держась за борт.

К нему подошли.

Он рассказал то, что мог установить сам, и рассказал коротко: понял, что дальше идти нельзя; сел на поле, ровно; ночевал в деревне; утром вернулся к машине; тракторы ждал четыре часа.

— В деревне что?

— Пустили. Дали поесть.

— И всё?

— Хозяйка спрашивала про своего.

— А вы?

— А что я. Я сказал, что не знаю.

Он сказал это и замолчал, и по лицу было видно, что за ту ночь его об этом спрашивали не один раз и не одна она.

— Машина цела?

— Вернулась. Больше сказать не могу. На месте смотрел техник.

— Причина?

— Не установили.

— Кому сказал?

— Сказал в деревне и сказал на дороге двум машинам. Одна обещала передать.

— Передала, — сказал командир.

— А вторая?

— А вторая, выходит, не передала.

— Или передала не туда.

— Или не туда. Хорошо, что ты сказал двум.

— Я бы и трём сказал. Третьей не было.

Бережной принёс тот же лист и дописал рядом с вынужденной посадкой: самолёт возвращён на буксире двадцать восьмого, причина не установлена.

— Теперь подписывать? — спросил он.

— Теперь.

Я расписался в строке проверяющего.

Ниже, где стояли фамилии, моей не было, и это было правильно, и это меня, если говорить честно, задело.

Задело несильно и на короткое время, но задело: я полгода к этому шёл, а к этому приехал на сутки позже и подписался в графе, которая означает, что человек посмотрел.

— Вы чего? — спросил Бережной.

— Ничего.

— Вы полминуты смотрели на строчку, где вас нет.

— Смотрел.

— Ну и правильно, что смотрели, — сказал он. — Хуже было бы, если бы не заметили. Тогда бы вы это заметили через год и сразу в большом размере.

Ведущий стоял рядом и, когда тот кончил рассказывать, спросил у него совсем не то, что я ждал.

— Ты когда понял, что не дойдёшь?

— Поздно.

— А раньше не чувствовал?

— Чувствовал.

— Вот и я, — сказал ведущий. — Я тебя видел и думал, что ты дотянешь.

— Я тоже думал.

Они постояли.

— Есть будешь? — спросил его кто-то.

— Кормят ещё?

Кормили.

В Силезии дороги были другие.

Это первое, к чему пришлось привыкать: тут под колесом лежал камень, а не земля, и там, где на Украине мы стояли по полдня, здесь проезжали и не замечали. Зато поля были такие же, и в феврале с ними начало делаться то же самое, что делалось в марте под Проскуровом, только раньше и без предупреждения.

Десятого февраля до нас довели, что весной работать придётся без перерыва и что к распутице надо готовиться заранее.

Готовиться заранее — это была правильная мысль, и она была ровно такой же правильной, как все правильные мысли, которые приходят к людям, стоящим на камне, про людей, стоящих на глине.

Одиннадцатого я приехал на переднюю площадку.

Площадка была хорошая. Я обошёл её всю, и она мне понравилась.

Полосу укатали неделю назад, по мёрзлому, и она лежала ровная, твёрдая, звонкая под каблуком. Подъезды шли с двух сторон — редкость, которой я за год не видел ни разу. С краю стояли кирпичные постройки, целые, с крышами, и в одной из них уже топили.

Там уже спали — на полу, но в тепле и без капели за шиворот, и по лицам было видно, что за это они площадке простят всё.

Техник, к которому я подошёл, оказался разговорчивым и за десять минут рассказал мне про место больше, чем журналы за двенадцать дней.

— Хорошее?

— Хорошее.

— А плохое в нём что?

— Плохого пока не нашли.

— Долго ищете?

— Неделю.

— Мало, — сказал я.

Готовность у них была доложена вчера.

Я проверил её так, как проверял всю зиму: по сегодняшнему состоянию. Прошёл полосу ногами. Посмотрел, где стоят и как выходят. Посмотрел, чем чинят и чем возят. Прочитал журналы за последние двенадцать дней.

Подъездов было два, и я прошёл оба. Второй был хуже первого, но он был, и от одного этого вся площадка выглядела не так, как всё, что я видел за год.

— За вашу неделю тут одна поломка, — сказал я дежурному.

— Одна.

— Это мало.

— Это потому, что мы тут неделю, — сказал дежурный. — За неделю много не наломаешь.

Я записал и это.

Всё сходилось.

Ещё я посмотрел, чем они возят воду и куда её ставят. За год я усвоил, что по воде на площадке видно больше, чем по бензину: бензин привозят, а воду добывают, и по тому, откуда её берут, сразу понятно, сколько они тут собираются стоять.

К обеду ко мне пришёл местный командир — немолодой, тяжёлый, с той манерой разговаривать, при которой каждое второе предложение начинается со слова «значит».

— Значит, вы посмотрели.

— Посмотрел.

— И как?

— Хорошо, — сказал я.

— Совсем хорошо?

— Совсем.

— Такого не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Первый раз за год.

— У меня люди четвёртый месяц в земле, — сказал он. — Тут крыши. Вы не думайте, что я из-за крыш. Но я и из-за крыш тоже.

Он был доволен и старался этого не показывать.

— Значит, вы у нас сколько будете?

— Двое суток.

— Значит, за двое суток вы всё увидите?

— Нет.

— А зачем тогда двое?

— Затем, что четверо мне не дадут, — сказал я.

— Значит, что дальше?

— Дальше я вам скажу то, что думаю, — сказал я. — Не как распоряжение, а как мнение проверяющего.

— Говорите.

— Переносите сюда всю группу. Не половину. Всю. И не через неделю, а сейчас.

Он посмотрел на меня.

— Прямо всю?

— Всю. Площадка держит, подъездов два, обслуживание тут, крыши есть. Вы за неделю ожидания потеряете больше, чем выиграете.

Он подумал.

— Мне это нравится, — сказал он. — Значит, я так и сделаю.

Я это записал.

Записал я это, что важно, не как чужое решение, а как своё предложение, и поставил свою фамилию, потому что с августа у меня было право подписывать итог собственной проверки, и я им пользовался.

Бережной приехал вечером того же дня, и приехал сердитый — не на меня, а вообще: у него по дороге дважды сняли машину с маршрута.

— Что с маршрутом? — спросил я.

— Дважды сняли. Один раз законно, второй — потому что кому-то было нужнее.

— И вы?

— И я поехал в объезд и приехал злой. Не обращайте внимания, это до утра.

Я ему рассказал.

Он выслушал до конца, ни разу не перебив, и это уже было плохим знаком: он обычно перебивал.

— Полосу когда катали? — спросил он.

— Неделю назад.

— По какому?

— По мёрзлому.

— Ну вот, — сказал Бережной. — Пойдёмте.

Мы пошли на полосу, уже в темноте, и он шёл впереди и светил себе фонарём под ноги.

На дальнем конце он остановился и присел.

— Копайте.

— Чем?

Он дал мне свой нож.

Я копал минуты три и на глубине штыка ладони достал мокрое.

— Ещё, — сказал Бережной.

Я углубился. Мокрое стало мокрее.

— Теперь потрогайте сверху.

Сверху было твёрдо, звонко и хорошо.

— Понимаете? — сказал он. — Сверху корка. Под коркой вода. Пока держит мороз, корка лежит на воде, как крышка. Вы по крышке ходили сегодня целый день и остались довольны.

— Ещё в двух местах, — сказал он. — Одно место ничего не доказывает.

Мы прокопали ещё в двух. В одном было сухо. Во втором — то же, что на дальнем конце.

— Два из трёх, — сказал я.

— И оба на дальнем конце, — сказал Бережной. — А заходить они откуда будут?

Я посмотрел на подходы и не ответил.

— Оттепель когда?

— Уже, — сказал Бережной. — Днём уже отпускало. Вы этого не заметили, потому что вы шли по камню, а я ехал по полю.

Я стоял и думал не про полосу.

Я думал про то, что за год научился одному приёму и научился хорошо: не достраивать. И что сегодня я этот приём применил и всё равно достроил — только не из памяти, а из сегодняшнего дня.

Второе оказалось ничем не лучше первого.

— А если бы я не приехал? — спросил Бережной.

— Тогда завтра сюда пришла бы вся группа.

— И?

— И послезавтра мы бы это разбирали.

— Не мы, — сказал он. — Вы. Я бы приехал на третий день и слушал, и мне было бы неприятно.

Мы вернулись к постройкам.

— Дальше обслуживание, — сказал он.

— Обслуживание тут.

— Долго вы это в себе носили? — спросил я. — Про корку.

— Я это в себе не носил. Я это увидел по дороге.

— Как?

— По колее, — сказал Бережной. — На выезде из деревни колея была вчерашняя и мокрая. Я на неё посмотрел и уже знал, что тут будет через двое суток. Мне оставалось только доехать и проверить.

— Так вот, обслуживание. Оно тут в том количестве, в каком вчера обслужило то, что вчера летало. А летало вчера меньше половины.

— Откуда вы знаете?

— Я спросил, — сказал Бережной. — Я приехал два часа назад и первым делом спросил не начальника, а того, кто ключи держит.

Он сел на ящик.

— Теперь считайте вслух. Вы переносите сюда всю группу. Она приходит завтра или послезавтра. Послезавтра корка идёт. Полоса становится тем, чем она была до мороза, — полем. Сесть на неё можно, взлететь с полной — нет. Обслуживание, которое вчера справилось с половиной, получает полную и начинает не успевать. И всё это происходит одновременно, в один день, на одной площадке, и деваться уже некуда, потому что вы всех сюда привели.

Я молчал.

— Что молчите?

— Считаю, — сказал я.

— Посчитали?

— Посчитал.

— И?

— И вы правы.

Он не обрадовался.

— Я вам скажу, где вы ошиблись, — сказал он. — Не в том, что вы плохо смотрели. Вы смотрели хорошо. Вы весь день смотрели, какая она сегодня.

— Я всю зиму на этом стоял. Только сегодняшнее.

— Правильно стояли, — сказал Бережной. — Только сегодняшнее — это для сегодняшнего решения. А вы приняли решение на послезавтра.

— Вы это при командире скажете? — спросил я.

— Скажу, если спросит.

— А если не спросит?

— Тогда скажете вы, — сказал Бережной. — Мне туда лезть незачем. Вы ему сказали — вам и снимать.

Я это записал.

Записал я это тем же карандашом и на том же листе, где утром стояла моя фамилия под предложением, и записал прямо под ней, потому что переписывать было нельзя: своё чужое трогать мы не даём, а своё — тем более.

Двенадцатого утром я пошёл к командиру.

Он был занят, и я подождал, и, пока ждал, дважды передумал, как это сказать, и оба раза выходило длинно.

— Значит, вы, — сказал он, освободившись.

— Я. Вчерашнее моё предложение я снимаю.

Он поднял голову.

— Вы вчера сказали «всю группу».

— Сказал. Я был неправ.

— В чём?

Я объяснил в чём: корка, вода, оттепель, обслуживание по вчерашнему. Объяснил не своими словами, а тем, что показал мне Бережной, и назвал его фамилию дважды.

Командир слушал, глядя в стол.

— Это он вам показал?

— Он.

— А сами вы?

— А сам я вчера ходил по крышке и был доволен.

Он помолчал.

— Значит, так, — сказал он. — Всю не поведу. Половину переведу завтра: завтра она сядет и завтра она отработает. Остальных — на запасную.

— Запасная где?

— Восемь километров. Хуже этой, но там глина, ветер и снег сдувает.

— Кто её смотрел?

— Я смотрел. В январе.

— Пусть посмотрят сегодня, — сказал я и тут же добавил: — Это опять мнение проверяющего.

— Я понял, — сказал командир. — Значит, посмотрят сегодня.

Лётчикам про разделение сказали утром, и они приняли это так, как принимают всё, что решено без них: сначала спросили почему, потом спросили, где хуже, потом перестали спрашивать.

— На запасной крыш нет?

— Нет.

— А тут есть?

— Тут есть.

— Ну ясно, — сказал он и пошёл собираться.

Позже я слышал, как двое из них говорили между собой.

— Из-за чего развели-то?

— Говорят, поле течёт.

— Оно вчера не текло.

— Вчера мороз был.

— И что, теперь каждый раз копать?

— Кто-то копал.

— Кто?

— Да инженер какой-то.

Про инженера они сказали без уважения и без пренебрежения — как про погоду.

Смотреть поехали втроём: Бережной, я и их техник.

Запасная была неказистая — короткая, с уклоном, с одним подъездом и без единой крыши. Зато она была сухая, и, когда я прошёл её от конца до конца и копнул в двух местах, под ножом было то же, что сверху.

— Годится, — сказал Бережной.

— Годится, — сказал техник.

— Тогда размечайте, — сказал Бережной. — Времени до вечера.

Размечали мы до темноты.

Работали вчетвером: техник привёл двоих своих, и один из них оказался тем самым разговорчивым. Он всю разметку рассказывал, как это делали у них осенью на другом поле, никто его не слушал, и он не обижался.

Февральский вечер в Силезии кончается быстро и без перехода: только что был свет — и уже нет, и последние двадцать минут работаешь на ощупь, зная поле по тому, где сам десять минут назад забивал колышек. Пахнет в такие вечера не землёй, а чужими постройками — углём и ещё чем-то, чего мы не знали и не спрашивали.

Я в этой разметке участвовал руками: таскал колышки, держал верёвку, забивал, считал шаги. Меня об этом никто не просил, и никто на меня не смотрел, кроме техника, который один раз спросил, не мешаю ли я ему.

Работа была простая и хорошая, и от неё в первый раз за две недели перестало ломить между лопатками.

К вечеру разметили стоянки и подъезд. Подъезд опять вышел один и опять шёл наискось через полосу, и техник записал это себе сам, не дожидаясь, чтобы ему сказали.

— После развода куда? — спросил Бережной вечером.

— В управление.

— Про сегодняшнее напишете?

— Напишу.

— Про себя тоже?

— Про себя в первую очередь. У меня там уже написано.

— Тогда я подпишусь, — сказал Бережной. — Не под вашим. Рядом.

Тринадцатого группу развели.

Первая часть села на переднюю утром, одна за другой, и последняя прокатилась дальше всех, потому что к десяти на дальнем конце корка уже отпускала.

Об этом мне передали по телефону, коротко и без всякого выражения: села, прокатилась, встала, цела.

Я записал время и записал, что знаю это со слов.

В тот же день они отработали, и отработали хорошо, и корка под ними ещё держала, потому что ночью опять подморозило.

Вторая часть шла позже.

Техник, тот, что вчера сам записал про подъезд, с утра ходил по запасной и переставлял два колышка: ночью ему пришло в голову, что стоянки надо развернуть иначе.

— Вчера же решили, — сказали ему.

— Вчера было темно.

Он переставил. Стало лучше.

— Долго тут стоять будем? — спросил у него кто-то.

— Пока то не просохнет.

— А оно просохнет?

— Оно всегда просыхает, — сказал техник. — Вопрос когда.

Мы стояли на запасной с двух часов. В два их не было. В половине третьего сказали, что вышли.

Ждать на пустом поле, которое сам вчера размечал, — занятие странное: всё, что ты видишь вокруг, поставлено твоими руками, и от этого кажется, что ты за это отвечаешь.

Я за это не отвечал. Отвечал командир, и командира тут не было.

Мы стояли на укатанном пятне у края и слушали.

Они появились высоко и правее, чем надо, и шли ровно, и никто из нас не сказал ни слова, пока с земли им не дали, куда садиться.

Дальше их развернули голосом, уже на подходе.

Они прошли над нами, не садясь, и ушли влево — на второй заход, чтобы зайти с той стороны, с которой было длиннее и правильнее.

Слышно их было ещё минуты полторы.

Потом первый вышел из-за дальней кромки ниже, прошёл над колышками и коснулся сухого пятна. За ним вышел следующий.

Они садились один за другим. Техник опустил флажок, только когда последняя машина свернула с полосы на размеченную вчера стоянку.

Двадцать четвёртого марта меня вызвали к Ратникову, и вызвали через штаб, а не запиской, как раньше.

Я понял, что это последний раз, ещё до того, как вошёл: за четырнадцать месяцев он ни разу не звал меня через третьи руки.

Комната была та же по существу и другая по обстановке: полевая, в чужом доме, с высоким окном и с изразцовой печкой, которую топили дровами и которая грела так, как у нас не грело ничто.

На столе лежали бумаги, разложенные полосами: восемь слева направо, и каждая полоса была год.

— Садитесь, — сказал Ратников. — Сегодня долго.

— Сколько?

— Сегодня и завтра. Может, послезавтра.

Он не поздоровался лишний раз и не стал спрашивать про дорогу.

— Порядок сегодня такой, — сказал он. — Я вам покажу, что у меня сложилось. По годам. Вы будете слушать и не перебивать, а потом говорить. Если я где-то ошибся в факте — поправляйте сразу, а если вам не нравится вывод — терпите до конца.

— Понял.

— Начинаю с сорок первого.

За окном был чужой сад с обрезанными по-хозяйски деревьями, и в саду весь день кто-то пилил. К середине первого дня пила стала слышнее Ратникова. Я вернулся к его голосу.

Он начал с сорок первого.

Он рассказывал ровно, без выражения. Предметом были бумаги: кто и что записал, когда, с чьих слов, что из этого подтвердилось и чем.

Я слушал и первые полчаса ничего особенного не чувствовал. Потом мне стало не по себе: человек за четырнадцать месяцев узнал про мои первые полгода в этом мире больше, чем помнил я сам.

— Осень сорок первого, — сказал он. — Материалы, которые вёл тогда Веселов. Версия у него была одна и понятная, и он её сам же снял в декабре, потому что доказательств не нашёл.

— Я это знаю.

— Вы знаете вывод. А я читал ход.

Он перевернул несколько листов.

— Так вот. Он снял версию не потому, что вы его убедили, и не потому, что за вас кто-то попросил. Он снял её потому, что она не сходилась по срокам и по возможностям. Он это написал прямо, и написал, между прочим, лучше, чем пишут сейчас.

— Это можно посмотреть?

— Нельзя, — сказал Ратников. — Но я вам это говорю вслух, при себе, и это тоже кое-что.

— Он про меня долго писал?

— Три месяца. Потом закончил.

— Бросил?

— Закончил, — сказал Ратников. — Бросить и закончить — не одно. Бросают, когда надоело. Он написал вывод и подписал его.

— Я знаю вывод.

— Вы знаете не весь. Там есть строчка, которой вы не знаете: он написал, что вопрос остаётся открытым, но что открывать его заново без новых данных он не считает возможным.

— Это хорошо или плохо?

— Это честно, — сказал Ратников. — И мне это через три года очень помогло. Я не начинал с нуля и не начинал с чужой злости.

Один раз я его поправил.

— Это было не в мае, а в июне.

Он проверил по своим полосам, нашёл, исправил у себя и исправил молча. Через минуту сказал:

— Спасибо. Это третья ваша поправка за четырнадцать месяцев, и все три верные.

Дальше он пошёл по годам.

Он читал не подряд, а выборками, и выборки были подобраны так, что от них было некуда деться: в сорок первом человек девятнадцати лет пишет разбор, какой пишут после десяти лет работы; в сорок втором тот же человек ставит вопрос, которого в его положении не ставят; в сорок третьем правит чужой материал так, как правит редактор, а не лётчик.

— Вопрос у меня один, и он всё тот же, — сказал Ратников. — Откуда.

— Я знаю.

— Не перебивайте. Я ещё не спросил.

Он дошёл до последней полосы и постучал по ней ногтем — не по бумаге, а по краю стола рядом.

— За четырнадцать месяцев я проверил всё, что можно проверить. Я нашёл, откуда взяты ваши поздние вещи: половина из них выросла из того, что вы видели у людей, которых я могу назвать поимённо. Это чисто. Это я записал.

— Например? — спросил я.

— Например, то, что у вас с осени сорок четвёртого лежит на отдельном листе. Это не ваше. Это старшего лейтенанта из истребительного полка и младшего лейтенанта, который считал секунды на земле. Я обоих нашёл и обоих спрашивал.

— Допрашивали?

— Спрашивал, — сказал Ратников. — Разница есть, и они её почувствовали. Оба подтвердили, что придумали сами, и один при этом сказал, что вы ему за это ничего не обещали и ничего не дали.

— А ранние?

— А ранние не выросли ниоткуда, — сказал он. — И вот тут я стою уже второй год.

Первый день кончили в семь. Он собрал полосы, я вышел и с полчаса стоял во дворе, потому что в комнате было слишком тепло, а во дворе слишком тихо.

В саду к тому времени кончили пилить.

Второй день начали с того, чем кончили.

— Вы вообще спите? — спросил я.

— Сплю.

— Когда?

— Между.

— Почему так долго вышло? Четырнадцать месяцев.

— Потому что я один и потому что у меня, кроме вас, семнадцать дел, — сказал Ратников. — И потому что ваше единственное, которое нельзя закрыть быстро. У него нет ни свидетеля, ни документа, ни следа. У него есть только вы и ваши бумаги.

— Теперь говорите вы, — сказал Ратников. — Я буду спрашивать про действия. Отвечайте буквально: что делали, когда, при ком. Про то, что думали и чувствовали, не спрашиваю.

Это не было повторением вопросов Веселова. Его версию Ратников не открывал заново и доказательств враждебной работы из моих ответов не добывал. Перед ним лежало моё добровольное объяснение; он сверял с ним действия, даты и источник каждой строки.

Мы работали так часа четыре.

Это была тяжёлая работа, и тяжёлая не тем, чем я боялся. Про действия я отвечал легко: действия я помнил, а чего не помнил, про то говорил, что не помню, и он это записывал так же спокойно.

— Двадцать второго июля прошлого года вы были на площадке, где отменили наряд.

— Был.

— Отменяли вы?

— Нет.

— Кто?

— Командир полка.

— Вы ему советовали?

— Нет. Он меня спросил, и я отказался отвечать.

— Почему?

— Потому что не имел права. И потому что не хотел.

Он записал.

— Первого мая прошлого года вы работали с материалами при плане.

— Работал.

— План вам показывали?

— Нет.

— Вы его видели?

— Я видел кусок карты и три названия.

— Какие?

Я назвал.

— Вы их кому-нибудь повторяли?

— Нет.

— Мне сейчас повторили.

— Вы спросили.

— Правильно, — сказал он и записал и это.

Тяжело стало, когда он вернулся к откуда.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём с другого конца. Вы у кого учились?

— В школе.

— Кто вёл?

Я назвал.

— Он погиб в июле сорок первого, — сказал Ратников. — Я его нашёл. Он был хороший инструктор, но в той школе таких вещей тогда не преподавали.

— Я мог сам додуматься.

— Могли. Один раз. Может, два. У вас их к сорок второму году штук пятнадцать.

— Я читал.

— Что читали?

Я сказал.

— Этого в сорок первом году в ваших руках быть не могло, — сказал он. — Я проверил, где это было. Ближайшее место — не там, где были вы.

— Я слушал старших.

— Кого?

Я назвал троих.

Он посмотрел в свои полосы и назвал мне даты, когда каждый из троих появился рядом со мной. Все три даты были позже того, о чём мы говорили.

Я замолчал.

— Дальше, — сказал Ратников.

— Дальше у меня объяснения нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Вы понимаете, что это плохой ответ?

— Понимаю.

— Он не только плохой, — сказал он. — Он ещё и такой, какой обычно даёт человек, которому есть что скрывать.

— Я знаю.

— И всё равно другого не будет?

— Другого не будет, — сказал я.

— Вам самому от этого легче?

— Мне от этого никак, — сказал Ратников. — Мне надо было спросить. Я спросил.

— Вы когда-нибудь говорили кому-нибудь то, чего не могли знать?

— Нет.

— Ни разу?

— Один раз почти сказал.

— Когда?

— В сорок втором.

— И?

— И не сказал.

— Почему?

— Потому что мне бы не поверили. А если бы поверили — стало бы хуже.

Он записал и это, и записал целиком.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— Раньше боялся. Долго.

— Чего?

— Того, что мне зададут именно этот вопрос.

— И вот я его задал.

— И вот вы его задали, — сказал я. — Оказалось легче, чем я думал. И хуже.

Он положил карандаш.

Мне в эту минуту хотелось сделать одну очень простую вещь: сказать ему правду. Не потому, что стало страшно, — страшно как раз не было. Потому, что он четырнадцать месяцев работал честно, и врать ему было противнее, чем сидеть тут.

Я этого не сделал.

Не из хитрости. Я мысленно произнёс первую фразу в этой комнате, при изразцовой печке. После неё разговор кончился бы и начался другой: без него и без меня, только с тем, что положено делать с человеком, который такое говорит.

— Ладно, — сказал Ратников через минуту. — Тогда я вам скажу, что буду писать.

Тридцатого он объявил.

Объявлял он не один: в комнате был старший инспектор, был писарь и был ещё один человек, которого мне не представили и который за всё время ничего не сказал.

— По линии, которую я вёл, — сказал Ратников, — у меня два вывода. Они разные, и я прошу их не сливать.

Он прочитал первый.

— «Источник необычной для его возраста и подготовки зрелости метода не установлен».

Помолчал и прочитал второй.

— «Данных о враждебной деятельности не установлено».

Потом положил бумагу.

— Поясняю оба, — сказал он. — Первое означает: я четырнадцать месяцев искал и не нашёл. Не «нашёл и ничего там нет», а — не нашёл. Это не в вашу пользу и не против вас. Это про меня.

— А второе?

— Второе означает только то, что написано. Я искал и этого. Данных не установил и утверждаю только результат своей работы, не больше.

— Это разное?

— Совершенно, — сказал Ратников. — И если через десять лет кто-нибудь возьмёт это дело, я хочу, чтобы он увидел две отдельные строки, а не одну удобную.

Старший инспектор ничего не сказал.

Тот, кого мне не представили, за всё время не сказал ни слова и ни разу ничего не записал. Он просидел полтора часа и ушёл первым.

Я не спросил, кто это. Спрашивать было бесполезно, а не спрашивать я за год привык.

— Подписывайте, — сказал мне Ратников. — Вот здесь. Вы подписываете не согласие с выводами: их вам никто не предлагал согласовывать. Вы подписываете, что вам объявлено.

Писарь дописал и подал мне лист.

— Тут внизу.

— Только внизу?

— Только внизу, — сказал он. — Больше вам тут ничего не положено.

Сказал он это без всякого умысла, и это была самая точная формулировка за оба дня.

Я подписал.

Подписывая, я в первый раз за два дня почувствовал не тяжесть, а что-то другое, чему потом долго не мог найти названия.

Кажется, это было облегчение от того, что человек написал «не установлено» там, где не установлено, и не написал ничего другого.

— Дальше не моё, — сказал Ратников и стал собирать полосы.

Собирал он их долго и в том же порядке, в каком раскладывал.

— Товарищ майор.

— Что?

— Спасибо.

Он поднял голову.

— За что?

— За то, что не написали иначе.

— Иначе я и не мог, — сказал Ратников. — Иначе было бы враньём в обе стороны. — Он подумал. — И вот что, капитан. Я вам сейчас скажу одну вещь, а вы её потом обдумаете без меня. Я не знаю, откуда у вас это. Я, вероятно, никогда не узнаю. Но я четырнадцать месяцев смотрел на то, что вы с этим делали, и вот это я знаю хорошо.

— И что вы знаете?

— Что вы этим не торговали, — сказал он. — Ни разу. Даже когда было выгодно.

Он завязал последнюю пачку и ушёл, и больше я его в тот день не видел.

Старший инспектор остался.

— Теперь про вас, — сказал он.

— Слушаю.

— По службе. Продвижение, которое готовилось, отложено. Не отменено, а отложено, без срока.

— Понял.

— Не понимаете, но это неважно. Дальше. Общего допуска к проверкам вам не дают. Работать будете по конкретным задачам: одна задача — одна бумага — один срок.

— Кто решил?

— Не я, — сказал он. — Я предлагал иначе. Мне сказали, что при формулировке «не установлено» иначе нельзя, и, если честно, они правы.

— Я не спорю.

— Вы никогда не спорите с тем, что справедливо, — сказал старший инспектор. — Это в вас самое неудобное.

— А если я всё-таки когда-нибудь объясню?

— Тогда придёте и объясните.

— И что будет?

— Вам, скорее всего, не поверят, — сказал он. — Но в это дело запишут.

— Мне про продвижение где-нибудь скажут вслух?

— Уже сказали. Вслух и один раз. Больше не скажут.

— А в бумаге?

— В бумаге ничего не будет, — сказал старший инспектор. — В бумаге просто не будет представления. Это самая тихая вещь на свете: то, чего нет.

Он вынул из планшета лист.

— Задача на апрель. Одна. Проверить готовность двух площадок к переносу и записать, чем каждое условие подтверждено.

— Числа тут?

— Тут.

— Когда выезжать?

— Завтра.

Я прочитал задачу дважды. В ней было четыре строки, и обе площадки я не знал.

Вечером я вышел на улицу и постоял.

Тридцатое марта, Верхняя Силезия, чужой городок с целыми крышами. Всё, что случилось со мной за эти дни, помещалось в две строки, и одна была про меня, а вторая — про то, чего не нашли.

Выехал я тридцать первого, в семь утра.

Дорога была сухая, и до первой площадки я доехал к обеду.

Шестнадцатого апреля я приехал на площадку в четыре утра и первые полчаса просидел в машине. Вылезать было некуда: место у машин, у края полосы и возле проезда уже заняли, а люди стояли даже там, где стоять неудобно.

К пяти стало ясно, что началось.

Сводка и разговоры были ни при чём: за час никто ни разу не сказал слова «завтра».

За площадкой и левее неровно вспыхивало. Свет ложился на лица людей у машин и сразу пропадал; определить по нему ни расстояние, ни цель было нельзя.

Никто на это не смотрел. Все были заняты.

К шести ушла первая пара, потом ещё, потом счёт я потерял.

Задача у меня была одна и на бумаге занимала четыре строки: проверить готовность двух площадок к переносу и записать, чем каждое условие подтверждено.

Больше мне не давали ничего, и я больше ничего не просил.

Первую площадку я смотрел шестнадцатого и семнадцатого, вторую — восемнадцатого, и обе смотрел по одному и тому же порядку, потому что другого у меня не было и потому что этот работал.

Семнадцатого я весь день ходил и спрашивал одно и то же и к вечеру начал людей раздражать.

— Товарищ капитан, вы это у меня третий раз спрашиваете.

— Спрашиваю.

— Я вам три раза ответил одинаково.

— Вот это мне и было нужно, — сказал я.

Он обиделся. Объяснять я не стал: объяснять было долго, а он был занят.

Первую заняли за сутки до меня, и на ней ещё ничего не стояло на своих местах. Я обошёл её дважды: утром и в четыре, потому что за день там переставили половину.

— Вы вчера были? — спросил техник.

— Был.

— Тогда забудьте, что видели.

На второй меня встретил Мельник.

Я не знал, что он тут. Он тоже не знал, что приеду я, и это было видно по тому, как он на секунду замешкался, прежде чем поздороваться.

— Товарищ капитан.

— Здравствуйте.

— Вы к нам?

— К вам. По площадке.

— А не по нам?

— Не по вам.

— Хорошо, — сказал Мельник. — А то у нас за полгода всё приезжает не вовремя.

Мы прошли вдоль стоянок.

— Летаете?

— Летаю.

— Часто?

— Как все. За неделю четыре раза.

— Устали?

Он помедлил, глядя мимо меня, и ответил:

— Не знаю. Некогда было понять.

— Как оно у вас? — спросил я.

— Работаем.

— Строчку помните?

— Помню, — сказал Мельник. — Только я её теперь не говорю. У нас её и без меня говорят.

— Все?

— Не все. Двое новых пока не говорят. Их я гоняю.

— Как гоняете?

— На земле, — сказал он. — У меня полосок нет, я на пальцах.

Он показал на пальцах. Вышло хуже, чем полосками, и он это знал.

— А секунды ваши? Считаете?

— Считаю. Только теперь про себя и без часов: часы я всё равно смотреть не успеваю.

— Сходится?

— Проверял дважды. Один раз сошлось, один — нет.

— И что вы с этим сделали?

— Записал оба, — сказал Мельник.

Восемнадцатого вечером я закончил свою задачу.

Обе площадки к переносу были готовы неодинаково: первая — по всему, вторая — по всему, кроме подвоза, и подвоз у неё зависел от одной дороги, которая уже третий день была не её.

Дорогу, от которой зависел подвоз второй площадки, я посмотрел сам: проехал по ней восемь километров и вернулся.

Дорога была хорошая и была занята. По ней шли не к нам и не от нас, шли непрерывно, а наши машины стояли на съезде и ждали окна.

— Долго ждёте? — спросил я у первого.

— С утра.

— И как?

— Два раза пропустили. Оба раза по три машины.

Это я и написал, с числами и с тем, кто мне что подтвердил. Вышло три страницы. Перед подписью я снова нашёл техника и шофёров. Техник прочёл свою строку сам; первому шофёру я прочёл вслух. Он остановил меня на слове «долго» и велел оставить «с утра». Второй подтвердил два окна и по три машины. Я исправил одно слово и отдал страницу перечитать. Подписал я их сам, потому что подпись мне вернули в августе и потому что это была моя проверка.

Восемнадцатого я эти страницы отправил.

В тот же вечер передо мной впервые за долгое время осталась бумага, в которой всё подтверждено и ничего не додумано. Радости оказалось меньше, чем я рассчитывал: примерно столько же, сколько от подшитого сапога.

Мельник вечером восемнадцатого спросил, вернусь ли я.

— Не знаю.

— А если понадобится?

— Тогда напишите.

— Куда?

— В управление. Найдут.

Дальше в моей работе был перерыв, и перерыв был вынужденный: моя задача кончилась, а следующей мне не давали, потому что давать её было некому и некогда.

Двадцать второго апреля я оказался на той же второй площадке.

Оказался я там не по задаче, а потому, что меня туда довезли и потому, что дальше в тот день было не проехать.

За четыре дня площадка изменилась вся.

Она стояла теперь не там, где стояла, — то есть стояла она там же, но всё на ней было переставлено, потому что за это время сюда пришли ещё, и ещё. Простор кончился восемнадцатого.

Работали быстро и без всякой лишней разговорчивости.

На стоянках стояли теснее, чем полагалось. При мне двое техников поспорили из-за трёх шагов и разошлись, не доспорив, потому что спорить было некогда.

Я нашёл дежурного, сказал, кто я, и попросил не мешать мне стоять.

— Вы с проверкой?

— Без.

— Как это без?

— У меня задача кончилась восемнадцатого, а новой не дали.

— Хорошо вам, — сказал дежурный и убежал.

— Стойте, — сказал он. — Только не тут.

Меня в тот день никто ни о чём не спросил, и это было правильно: ни задачи, ни права у меня не было, и всё, что я мог, — стоять там, где не мешаю.

За год я к этому привык. Двадцать второго апреля это молчаливое ожидание впервые оказалось тяжёлым.

Задачу ставили в девять.

Ставили её коротко и вслух, при всех, и я слышал только то, что слышали все: район, время, высота, кто с кем и кто за кем.

Ставили так, как ставят, когда всё решено выше и когда времени на вопросы нет: без «вопросы?» в конце.

Вопросов и не было. Один спросил про топливо и получил ответ в два слова.

Мельник шёл вторым во второй паре. Это я узнал из того, что говорили вслух, и записывать не стал: состав записывать мне было не положено.

Сначала ведущим назначили одного.

В половине десятого его сменили.

На прогреве у него нашли то, что не успевали сделать. Командир сразу назвал другого: выбрал того, кто в этот час был на ногах и в машине.

Тот, кого сняли, стоял рядом и слушал, как назначают другого. Он не сказал ни слова, на командира не посмотрел и всё время смотрел на машину.

— Успеешь? — спросил его командир на ходу.

— К следующему успею.

— К следующему и пойдёшь.

— Ты, — сказал он другому. — Ведёшь.

— Есть.

— Порядок знаешь?

— Знаю.

— Скажи.

Новый ведущий сказал.

Он сказал другими словами, короче. Место здесь добавили сами; время уже стояло в строке до него. Чьих имён там не назвали, он не спрашивал.

— Не докладываю, что потерял. Докладываю, что не нашёл, где искал и сколько искал.

— Дальше.

— Принимает нижняя пара. Если нижняя сама потеряет — следующая, и так до последней.

— Всё.

Новый ведущий был не молодой и не старый — из тех, кого не замечаешь, пока не понадобится. Он выслушал, сказал «есть» и пошёл к машине, и по дороге дважды остановился: один раз сказал что-то своему ведомому, второй — Мельнику.

Что он сказал Мельнику, я не слышал.

Я стоял в двадцати шагах и молчал.

Мне очень хотелось подойти.

Мне хотелось подойти и спросить, удержится ли это «сколько искал» в забитом эфире. Вопрос был настоящим: на трёх разборах время восстанавливали уже после посадки, и десяти секунд мне бы хватило.

Я не подошёл.

Не из благородства. Подойди я — приезжий капитан за пять минут до вылета добавил бы человеку, которого только что назначили, одиннадцатую вещь.

Он бы её запомнил. И, может быть, вспомнил бы её вместо чего-нибудь другого.

— Мельник где? — спросил я у дежурного перед вылетом.

— В машине сидит с полдевятого.

— Зачем так рано?

— А он всегда рано. Сидит и молчит. Мы уже привыкли.

Взлетали не подряд: между третьей и четвёртой прошло больше, чем надо, и на старте из-за этого кто-то ругался.

Ушли они в девять пятьдесят. Последняя уходила в чужой пыли: пыли в апреле уже хватало.

Связь в тот день была не связь, а очередь.

Я это услышал сразу, как только вошёл в землянку: в приёмнике не было пауз. Там всё время кто-то говорил, и говорили не наши, и не про нас, и не друг другу.

— Всегда так? — спросил я.

— Со вчера, — сказал радист. — Тут теперь тесно.

В январе я называл связь плохой. Теперь она стала чужой: наши слова стояли в ней редко, как свои в толпе.

Командир стоял, как все они стоят, и слушал сквозь чужое.

Первые двадцать минут я стоял и считал, сколько раз чужое проходит между двумя нашими. Досчитал до одиннадцати и бросил: смысла в этом счёте не было, а стоять без счёта было хуже.

Своих было слышно кусками, и куски эти приходили не подряд: между двумя нашими словами успевало пройти четыре чужих.

— … идём…

— … правее, правее…

— Сколько им до района? — спросил я.

— Уже там.

— Откуда знаете?

— По времени, — сказал командир. — Больше неоткуда.

Потом надолго ушло совсем.

Радист крутил и не находил, и в какой-то момент нашёл, и вместе с нашим пришло чужое, и они пошли вместе, друг через друга.

И вот в этом сквозь чужое прошло:

— Не нашёл. Ищу правее и ниже. Полторы минуты.

Голос был Мельника.

— Что он сказал? — переспросил радист.

— «Не нашёл. Ищу правее и ниже. Полторы минуты».

— Я слышал «полторы», а начала не слышал.

— Начало было, — сказал командир. — Я слышал.

— И я, — сказал я.

Писарь записал, что слышали трое, и записал, кто именно.

Командир посмотрел на часы.

Потом посмотрел на них ещё раз и посмотрел на писаря, который вёл журнал.

— Записал?

— Записал.

— Время какое поставил?

Писарь назвал.

Командир помолчал.

— Рано, — сказал он.

— Что рано? — спросил я.

— Рано доложил. По отметке ему ещё не время. Он должен был не раньше чем через две.

— Он не по отметке доложил, — сказал я. — Он доложил, когда не нашёл.

— Это я понимаю, — сказал командир. — Я про то, что в журнале это будет выглядеть как преждевременный доклад. И спросят с него.

Писарь поднял голову.

— Товарищ командир, я могу поставить время по отметке. Разница полторы минуты. Никто и не заметит.

В землянке в эту секунду было четыре человека. Никто сразу не ответил.

Сначала я готов был согласиться; потом дошло, к чему ведёт предложение. Полторы минуты. Одна цифра. Человеку не будет неприятностей.

— Исправлять нельзя, — сказал я.

Писарь посмотрел на командира.

— Не исправляй, — сказал командир.

— Есть.

— Поставь как было и подчеркни, — сказал командир. — Чтоб потом не спутали и чтоб никто не решил, что это описка.

Писарь подчеркнул.

Я замолчал. Моя роль кончилась на возражении. За журнал, писаря и людей отвечал местный командир; решение он принял вслух, при всех. Ни карандаш, ни журнал ко мне не перешли.

— А записать, что доклад признан преждевременным, надо?

— Не надо, — сказал командир. — Это не факт, это чьё-то мнение. Запиши, что доклад поступил в такое-то время, и всё.

— А мнение?

— Мнение пусть пишет тот, у кого оно есть, и своей рукой, — сказал командир.

Командир хмыкнул.

— Вы и меня заставите записать.

— Если захотите — запишу вашими словами и дам подписать.

— Не захочу, — сказал командир.

— Товарищ капитан, — сказал командир негромко, — вы понимаете, что если у него сейчас выйдет плохо, то эти полторы минуты ему и предъявят?

— Понимаю.

— А если выйдет хорошо?

— Тогда те же полторы минуты будут доказательством, — сказал я. — И вот поэтому их и нельзя трогать сейчас. Сейчас мы не знаем, чем кончится. Через час узнаем, и тогда это будет уже не поправка, а подгонка под исход.

— Мудрёно, — сказал командир.

— Просто, — сказал я. — Пока не знаем — не трогаем.

Он не стал спорить.

— Он у вас всегда так докладывает? — спросил я через минуту.

— Всегда.

— И вам это удобно?

— Мне это неудобно, — сказал командир. — Мне удобно, когда докладывают по отметке: тогда я знаю, когда слушать. А этот докладывает, когда у него.

— И что вы делаете?

— Слушаю всё время, — сказал он. — Второй месяц. Похудел.

— А по отметке было бы спокойнее?

— По отметке было бы спокойнее, — сказал командир. — И один раз в феврале было бы поздно.

Он вообще не был расположен спорить: у него в воздухе была группа, которую вёл человек, назначенный сорок минут назад.

Дальше не пришло ничего восемь минут.

Восемь минут — это очень много, если стоять и слушать, и очень мало, если считать, сколько за это время может произойти.

В приёмнике опять пошло чужое, и чужого было много.

Радист держал руку на настройке и не убирал.

Писарь сидел над журналом, и в журнале у него стояло подчёркнутое время.

Группа была в воздухе.

Восемь минут кончились.

Пришло не то, чего ждали.

— … ведущий не отвечает…

Голос был чужой — то есть не Мельника, а кого-то из группы, и кого именно, я не разобрал.

Командир подошёл к приёмнику вплотную.

— Повторите.

Никто ничего не повторил: там наверху нас не слышали или слышали не они.

Через минуту прошло ещё раз, другим голосом:

— Ведущий не отвечает. Идёт, но не отвечает.

Писарь записал и это.

— А если он не отвечает потому, что связь? — сказал кто-то от двери.

— Тогда он всё равно не отвечает, — сказал командир. — Мне отсюда разницы не видно, и им там, наверху, тоже.

— Время, — сказал командир.

Писарь назвал.

— Разница с тем? — Командир кивнул на подчёркнутое.

— Две минуты.

Две минуты.

Мельник сказал «не нашёл» на две минуты раньше, чем двое других сказали «не отвечает».

Никто в землянке этого вслух не отметил.

Я тоже не отметил. Я стоял и считал, потому что считать было всё, что мне оставалось.

— Он живой? — спросил кто-то от двери.

— Не знаю, — сказал командир.

В землянке было шесть человек и стало восемь: пришли двое, которым тут было нечего делать, и их не выгнали.

Никто не садился.

— Кто у него ведомый? — спросил командир.

Назвали.

— Он что-нибудь говорил?

— Не слышали.

В приёмнике опять пошло чужое.

Радист держал руку на настройке и не убирал. Рука у него дрожала. Он держал её так уже второй час.

— Мельник где идёт? — спросил командир.

— Во второй паре, вторым.

— Значит, ниже.

— Ниже.

Командир кивнул сам себе и больше об этом не сказал.

Радист попросил сменить его на десять минут. Сменить было некому. Он сказал «понял» и остался.

В эти минуты я слушал уже не связь, а собственное дыхание, и оно мне мешало.

Я вышел из землянки и постоял у входа. Снаружи было хуже: там вообще ничего не было слышно.

Я вернулся.

Потом прошло короткое и ясное:

— Принимаю группу.

Голос был того, кого назвали следующим ещё перед вылетом.

— Есть, — сказал командир вслух, хотя ответить ему было некому. — Есть.

— Записывать? — спросил писарь.

— Записывай.

— Что писать?

— Пиши как слышал.

Я знал, что если скажу сейчас вслух то, что думаю, меня выслушают: за четырнадцать месяцев я научился говорить так, что меня выслушивали.

Я не сказал.

Не потому, что был скромен, а потому, что не знал ничего, чего не знали бы они, и потому, что сказать мне было нечего.

Дальше было длинно и рвано.

Я не буду складывать из этого картину: картины у меня не было ни тогда, ни потом. Были куски, и куски шли не подряд, и половину съедало чужое.

Из того, что я слышал сам и что записал писарь, стояло вот что.

Что кто-то сказал: «Идёт правее, снижается».

Что кто-то сказал: «Я его вижу».

Что через минуту сказали: «Он идёт домой».

Что после этого новый ведущий — тот, что принял, — сказал две вещи подряд, и обе я слышал целиком, потому что в эту минуту чужое ушло.

Первая была про то, что задачу он сокращает.

Вторая была про то, что двое идут с уходящим.

— Сокращает, — повторил командир. — Понял.

Он сказал это не в микрофон, а себе.

— Он имеет право? — спросил я.

— Он ведёт, — сказал командир. — Значит, имеет.

Ещё минут двенадцать шло чужое почти сплошь. Один раз в чужом мелькнуло наше — два слова, и оба про топливо.

Возвращаться они начали через тридцать пять минут.

Я вышел на старт за десять минут до срока и стоял там с дежурным.

— Сколько их? — спросил дежурный.

— Столько же, сколько ушло.

— Это я знаю. Я спрашиваю, сколько придёт.

Я не ответил.

Первым пришёл не тот, кого ждали первым.

Первым пришёл прежний ведущий — тот, который не отвечал. Он пришёл один, раньше всех, и с ним рядом не было никого, потому что двое, которые шли с ним, отстали на середине и пришли позже.

Он сел с ходу.

Сел он плохо, но сел, и прокатился до самого конца, и встал не там, где надо, и не заглушил.

Он не заглушил, и мотор работал ещё минуту после того, как открыли кабину; заглушил его чужой человек, влезший на плоскость.

К нему бежали ещё до того, как он встал.

Дальше я видел то, что видел с сорока шагов, и передаю только это.

Кабину открывали двое. Открыли не сразу. Потом один из них крикнул назад что-то короткое, и от землянок побежали ещё.

Его вынимали долго.

Когда вынули, стало видно только, как ему досталось: левая сторона кабины была разбита, а левая рука не работала совсем.

Он был в сознании.

Он ничего не сказал — ни героического, ни другого. Он только спросил, все ли сели, и ему сказали, что ещё идут, и он на это ничего не ответил и закрыл глаза.

Пока его несли, кто-то подобрал с земли перчатку и понёс отдельно, и донёс до самой землянки, и там не знал, куда её деть.

Фельдшер был на площадке, и это был первый раз за всю мою инспекторскую службу, когда фельдшер оказался там, где он был нужен, в ту минуту, когда он был нужен.

Кто-то сказал, что надо было садиться на живот. Ему сказали заткнуться. Он заткнулся.

Его унесли на носилках. Носилки несли четверо, и несли неровно, потому что бежали.

Машину его откатывать не стали. Оставили там, где встала, и весь день обходили.

Остальные приходили ещё двадцать минут, и приходили парами и поодиночке.

Кто-то сел нормально. Один прошёл над стартом и ушёл на второй заход, и второй заход у него вышел не лучше первого, но он сел. Ещё один пришёл со стороны, с которой не ждали, и его сначала приняли за чужого.

Дежурный считал вслух и один раз сбился, и его никто не поправил, потому что все считали про себя и все получали одно и то же.

Пришли все.

Я не буду писать это так, как пишут в таких случаях: у нас в тот день не было чистого счёта. Три машины сели повреждёнными. Одну потом смотрели трое суток и всё равно не решили, что с ней делать. Вторую сразу отдали в ремонт.

И был один тяжёлый.

Тяжёлый — это не то слово, которое говорят на площадке. На площадке говорят «его увезли» и потом два дня спрашивают друг у друга, не было ли чего.

Повреждения считали до двадцать пятого. Считал не я: я записал, сколько насчитали, кто считал и что счёт не окончен.

На третьей машине нашли повреждение только двадцать пятого, и нашедший сказал, что если бы не искали специально, то не нашли бы до июня.

Разбирали в тот же вечер и разбирали ещё три дня.

Первый вечер вышел плохой, и вышел плохой не потому, что кто-то был неправ. Просто весь день люди держались, а к вечеру перестали держаться сразу и все.

Один сказал Мельнику такое, за что потом извинялся два дня.

— Ты его видел — и молчал бы, — сказал он. — Он бы дошёл.

— Он и дошёл, — сказал Мельник.

— А если бы не дошёл?

— Тогда виноват был бы я.

Их развели. Командир остановил разбор на середине и сказал, что завтра.

Двадцать третьего сели заново.

Порядок был такой: сначала каждый рассказывает своё и только своё, потом сверяем по времени.

Мельник рассказывал третьим.

Он рассказывал так, как рассказывают люди, которые боятся, что им не поверят, — то есть слишком подробно.

— Сначала я его видел. Он шёл, я держался. Потом мы разошлись — не он от меня, а как обычно, при развороте. Я стал искать. Нашёл, потом опять потерял, и это был уже второй раз.

— Второй раз ты доложил?

— Нет. Второй раз я ещё искал.

— Почему?

— Потому что первый раз я его нашёл. Я думал, и второй найду.

— А потом?

— А потом я его увидел.

В землянке стало тише.

— Как увидел?

— Он шёл, — сказал Мельник. — Он был на месте и шёл правильно. Я его видел.

— И ты доложил «не нашёл»?

— Я доложил «не нашёл», — сказал Мельник.

Кто-то не выдержал:

— Ты его видел и доложил, что не нашёл?

— Я его видел, — сказал Мельник. — А он меня — нет. И никого не видел. Он шёл прямо и никого не вёл.

Командир поднял руку, и все замолчали.

— Ещё раз, — сказал он. — Медленно.

Мельник сказал ещё раз и сказал медленно.

Он сказал, что искал ведущего дважды; что во второй раз нашёл его глазами; что смотрел на него несколько секунд и понял, что тот не смотрит ни на кого; что после этого доложил не «вижу» и не «потерял», а то, что доложил.

— Почему не «вижу»? — спросил командир.

— Потому что «вижу» — это значит, что всё в порядке, — сказал Мельник. — А в порядке не было.

— Почему не «потерял»?

— Потому что я его не терял.

— А что тогда?

Мельник помолчал.

— У меня нет слова, товарищ командир, — сказал он. — Я поэтому сказал «не нашёл». Оно тоже не то, но оно ближе.

Четвёртым рассказывал тот, кто первым сказал «не отвечает».

— Ты когда понял?

— Когда позвал и он не ответил.

— Сколько раз звал?

— Три.

— Почему три?

— Потому что первые два раза я думал, что это связь. Она в тот день была такая, что на неё можно было списать всё.

— А на третий?

— А на третий я его увидел и понял, что дело не в связи.

— Что увидел?

— Что он идёт ровно и не смотрит по сторонам.

То же самое двумя часами раньше сказал Мельник другими словами. Я отметил совпадение у себя, а вслух не сказал: вслух это сказали бы за меня, и лучше, если бы сказали они.

Мельник после своего рассказа спросил, можно ли сесть. Ему сказали: сиди. Он сел и до конца разбора не сказал больше ни слова.

— Ещё раз, с самого начала, — сказал командир под конец.

Мельник рассказал ещё раз. На третий раз он стал говорить короче и перестал объяснять то, чего у него не спрашивали.

Двадцать четвёртого сверяли по времени.

Сверяли долго и въедливо, и делал это не я: делали они сами, а я сидел с краю и записывал у себя.

Считали по журналу и по часам троих, и часы у троих шли по-разному.

— На сколько?

— На минуту и на полторы.

— И что теперь?

— Теперь берём худшее, — сказал командир. — Себе в минус.

Взяли худшее.

Вышло следующее.

Мельник доложил в такое-то. Двое других сказали «не отвечает» через две минуты. Ещё через минуту и сорок принял следующий ведущий.

По старой отметке принимать он мог не раньше, чем через четыре с половиной минуты после того, как двое других сказали первое «не отвечает».

То есть без малого три минуты группа шла бы без того, кто её ведёт, и шла бы формально в порядке.

— Три минуты, — сказал командир.

— Три минуты, — сказал новый ведущий. — Я не знаю, что было бы за эти три минуты. Может, ничего.

— Может, ничего, — согласился командир.

Это записали именно так — с «может, ничего», — и записали потому, что я попросил, и попросил я один раз и коротко.

Двадцать пятого разбирали сокращение задачи.

Разбирали при всех, и это было правильно: сокращал он при всех и по голосу.

Тут новому ведущему досталось, и досталось справедливо: он сократил на своё усмотрение и сократил ту часть, которую, может быть, стоило делать.

Он не оправдывался.

— Я сократил, потому что нас стало меньше и потому что я не был уверен, что дотяну всех.

— Тебя об этом никто не спрашивал.

— Меня некому было спросить, — сказал он. — Я и решил.

— Вторую часть почему выбрал?

— По времени. Она была дальше.

— А по важности?

— По важности я не знаю. Мне не сказали, что важнее.

— Тебе и не должны были.

— Значит, я выбрал по тому, что знал, — сказал он.

— Правильно решил?

— Не знаю.

— А если бы тебя не назначили заранее? — спросил командир.

— Тогда принял бы тот, кто снизу.

— Ты откуда это знаешь?

— Мне сказали, когда я пришёл. Тут так.

— Кто сказал?

— Не помню. Все говорят.

Командир посмотрел на меня.

Я ничего не сказал. Сказать было нечего, а если бы сказал, вышло бы, что это моё.

Это тоже записали.

Двадцать шестого кончили.

Кончили не выводом. Выводов в тот раз никто не писал: написали последовательность — кто, когда, что сказал и что сделал, — и под каждым куском поставили фамилию того, чьи это слова.

Мою фамилию поставили один раз, в строке проверяющего.

Двадцать шестого я задал единственный вопрос на итоговом разборе.

— Если бы отметка была старая, — сказал я, — что было бы?

Ответили трое и ответили по-разному.

Первый сказал: ничего.

Второй сказал: не знаю.

Третий сказал, что три минуты — это много, и что он в феврале за полторы минуты потерял двоих из виду.

Я записал все три ответа и не выбрал ни одного.

Про раненого пришло двадцать шестого: живой, увезли дальше, левую руку смотрят.

Спрашивали про него все и спрашивали одинаково: «Ну как там?» И отвечали одинаково: «Смотрят».

На третий день спрашивать вслух перестали и стали спрашивать глазами, и это было хуже.

Больше в тот день не сказали ничего, и никто не спрашивал, потому что все уже знали, как это бывает: сначала говорят «смотрят», потом долго не говорят ничего.

Его машину мыли двадцать третьего утром.

Мыли долго и молча, вдвоём, и воду носили от колодца, потому что ближе воды не было, а вылить и забыть — не наше дело.

Под машиной оставалась тёмная полоса. Один из техников засыпал её землёй, потом снова взял ведро и пошёл к колодцу.

Второго мая нам сказали про Берлин в половине двенадцатого.

Сказал дежурный, сказал буднично, и первые секунды никто не среагировал, потому что у половины были заняты руки.

Потом кто-то положил ключ и сел.

Ничего особенного не случилось. Не кричали, не обнимались, не стреляли в воздух — по крайней мере, у нас. Двое пошли к своим машинам и стали делать то, что делали до этого. Один сказал: «Ну». Ему ответили: «Ну».

Один пожилой техник — единственный пожилой на всю стоянку — отошёл за капонир и простоял там минут пять. За ним никто не пошёл, и потом об этом не говорили.

Меня в тот час занимало, что я ничего не чувствую. Я стоял и проверял себя, как проверяют мотор на слух, и сначала ничего не находил.

Потом нашёл. Оказалось — усталость.

Через полчаса работа шла как шла.

Я в тот день был на стоянке и смотрел повреждённые машины.

Смотреть их надо было давно: с двадцать второго прошло десять дней, за десять дней две из трёх уже разобрали наполовину, и то, что я мог увидеть, я видел уже не на месте, а разложенным.

— Вы бы раньше пришли, — сказал техник.

— Раньше не пускали.

— А теперь пустили?

— Теперь у меня задача.

Он посмотрел на меня, но уточнять не стал.

Один из молодых спросил у меня, правда ли, что теперь скоро.

— Не знаю.

— Вы же из управления.

— Из управления, — сказал я. — Мне тоже не говорят.

Молодой не поверил и отошёл.

Мы прошли по всем трём.

Первую он показал целиком и показал охотно: у неё было понятно всё, и понятно оно было потому, что дырки шли по одной линии и от них никуда не деться.

Вторую он показал с оговорками.

— Вот тут — от того же. А вот тут — я не знаю.

— Что не знаете?

— Не знаю, оттуда это или раньше. Она у меня и до этого стояла с этим местом.

— Записывали?

— Записывал. Только в другой тетради и не так.

Я записал у себя: повреждение есть, происхождение не установлено, техник считает возможным более раннее.

— Так и напишете? — спросил он.

— Так и напишу.

— А если у вас спросят, от чего?

— Скажу, что не установлено.

Он покивал.

— Мне бы так, — сказал он. — Мне так нельзя. Мне надо сказать, от чего, иначе не примут.

— А вы что говорите?

— Я говорю то, что вернее всего. Обычно попадаю.

На второй мы с ним проспорили полчаса о том, как записывать неустановленное, и он в конце концов сказал, что у него для этого нет графы, а у меня, говорят, есть лист.

— Есть.

— И туда можно вот это?

— Туда можно вот это.

— А читать кто будет?

— Не знаю.

Он всё равно написал. Писал он медленно и на середине спросил, надо ли ставить число.

Ту машину, что стояла с двадцать второго, увезли к пятому. Место, где она стояла, ещё неделю было заметно: трава там не росла, потому что натекло масла.

Третью смотрели дольше всего, и на третьей у нас вышел спор.

Двое техников считали по-разному, и разница была не в том, что они видели, а в том, что каждый достраивал.

— Это его с той стороны достали, — говорил один.

— Или он на посадке.

— На посадке такого не выходит.

— Выходит. Я видел.

— Ты видел один раз.

— Я видел два раза.

Я слушал минут пять и потом сказал, что запишу оба мнения и обе фамилии.

— Зачем обе?

— Затем, что у меня нет способа выбрать, — сказал я. — А у вас есть только то, что каждый из вас видел раньше.

Они на этом замолчали, но друг с другом не согласились.

— Вам эти машины зачем? — спросил под конец первый. — Война кончается.

— Затем и нужны, что кончается.

— Не понял.

— Через месяц никто не вспомнит, откуда какая дырка. А пока помните вы.

Он посмотрел на разложенное и согласился, но неохотно.

Про раненого я спросил сам, у дежурного, и спросил один раз.

— Что-нибудь есть?

— Есть. Живой. Увезли дальше.

— И всё?

— И всё. Больше нам не сообщают, а спрашивать не у кого.

Я записал: сведений о состоянии нет, последнее известие такого-то числа, со слов дежурного.

Записывать это было противно. Я всё равно записал: если не записать, через полгода никто не вспомнит даже числа.

Общий разбор собрали четвёртого.

Собрали его не для решения, а для того, чтобы восстановить, как оно было, — и собрали поздно, потому что раньше было некогда: все эти дни работали.

Землянка в мае была уже не та, что в феврале: сыро в ней стало по-летнему, печку не топили, и впервые за полгода в ней пахло землёй и людьми, а не дымом.

Приехал Сазонов.

Он приехал со своими листами, с двумя тетрадями и с той манерой раскладывать, которая у него была ещё в январе сорок четвёртого, и я, увидев, как он раскладывает по столу рядами, вдруг понял, что знаю его полтора года, а помню, будто дольше.

За эти полтора года он похудел и постарел, и, глядя, как он раскладывает, я подумал, что за всё время ни разу не спросил у него ничего, кроме дела.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы сами-то как?

Он поднял голову и посмотрел с интересом.

— Первый раз спрашиваете.

— Первый.

— Плохо, — сказал он. — Но это к делу не относится.

И вернулся к листам.

— Сначала люди, — сказал он. — Потом я.

Первым говорил Мельник.

Он говорил спокойнее, чем двадцать третьего, и говорил короче. За десять дней он рассказал это раз восемь и теперь оставлял только то, о чём спрашивали.

— Я его нашёл глазами и понял, что он никого не ведёт. Доложил, что не нашёл. Слова другого у меня не было.

— Вы теперь нашли слово? — спросил Сазонов.

— Нет.

— И не ищите, — сказал Сазонов. — Я полтора года ищу слова. Пока не нашёл ни одного, а бумаг написал много.

— Вы теперь как? — спросил Сазонов.

— Летаю.

— Я не про это.

— А про что?

— Про то, что вам почти две недели подряд говорят, будто вы что-то доказали.

Мельник подумал.

— Мне это мешает, — сказал он. — Я теперь думаю, прежде чем доложить. Раньше не думал.

— Это плохо?

— Это медленнее.

Сазонов записал и это, отдельно подчеркнув слово «медленнее».

Вторым говорил тот, кто принял группу.

Он рассказал, как принимал, и рассказал, откуда знал, что принимать надо не по отметке.

— Мне это сказали, когда я пришёл в часть.

— Кто?

— Не помню кто. У нас так говорят.

— А кто это придумал, знаете?

— Нет.

— Вы бы сейчас сделали так же? — спросил Сазонов.

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что сейчас я знаю, чем кончилось. Тогда не знал.

— И что?

— И теперь я не могу честно сказать, как решил бы, не зная.

Сазонов посмотрел на меня.

— Вот это себе запишите, — сказал он мне. — Вам пригодится больше, чем всё остальное.

Тут в первый раз за разбор заговорил я.

— Это старший лейтенант Рябов и старший лейтенант Ерохин, — сказал я. — Рябов — первую половину, в январе сорок четвёртого, на своём поле, и сам поставил себе предел. Ерохин — вторую, в июле, и он же исправил слово: не «потерял», а «не нашёл». Мельник добавил время. Место добавили уже здесь, в части; кто первым, мы не установили. Вот эти двое, — я показал на техника и на дежурного, — добавили, что говорить, когда бензовоз идёт через полосу, но это из другой строки, я по привычке.

Все посмотрели на меня.

— Записать? — спросил Сазонов.

— Записать.

— Полностью?

— Полностью и с числами. У меня они есть.

Он записал. Записывал долго, потому что переспрашивал.

Потом Сазонов свёл.

Он свёл только то, что было, и свёл вслух, чтобы все слышали, и это заняло у него меньше минуты.

Он назвал участок. Назвал состав группы. Назвал, сколько машин вернулось и в каком состоянии, и назвал, что у одной из трёх машин происхождение одного повреждения не установлено. Отдельно сказал, что задача выполнена частично и какая именно часть не выполнена. Назвал, что один лётчик тяжело ранен и увезён. Назвал, что погибших среди участников группы нет.

И остановился.

— Всё, — сказал он.

— Точно всё?

— Точно. Остальное — не про этот вылет.

— Выводы? — спросил кто-то.

— Выводов нет, — сказал Сазонов. — Есть участок, состав, повреждения, один тяжелораненый и отсутствие погибших. Из этого не следует ничего, кроме этого.

— Ну как же ничего, — сказал молодой, сидевший у двери. — Ведь если бы не доложили раньше — не собрались бы. Значит, всех спасли.

В землянке зашумели, и шум был согласный.

Мне надо было сказать это самому, и я сказал сразу, пока за меня этого не сказал кто-нибудь другой хуже.

— Нет, — сказал я. — Так писать нельзя, и говорить так нельзя.

— Почему?

— Потому что мы этого не знаем.

— Как не знаем? Вон же…

— Мы знаем, что доклад был раньше на две минуты. Мы знаем, что группу приняли раньше, чем позволяла старая отметка. И всё, — сказал я. — Что было бы иначе — нам не показали. Никому не показали. Такого опыта нам не поставить: нельзя тот же вылет провести второй раз по-другому.

— А зачем тогда всё это?

— Затем, что раньше мы не знали и того, что знаем сейчас.

Молодой не согласился.

Он не согласился вслух и остался при своём, и я его не переубедил, и, если честно, за него было приятнее: с его формулой жить легче.

— И вот ещё, — сказал я. — У нас один тяжёлый и три машины. Если рядом с этим написать «спасены все», то человек, который это прочитает через год, решит, что тяжёлый был не в счёт.

— А если бы я так написал? — спросил молодой. — Мне бы что было?

— Ничего бы не было, — сказал Сазонов. — Приняли бы и похвалили.

— Так в чём тогда дело?

— В том, что через год вашу похвалу прочтёт человек на другом поле. Может пойти по ней; если у него не выйдет, решит, что дело в нём.

Молодой замолчал.

Сазонов поднял голову.

— Это я записываю, — сказал он.

— Не надо.

— Надо, — сказал Сазонов. — Не как вывод. Как ваши слова, с вашей фамилией. Один раз за полтора года вы сказали что-то, что стоит записать целиком.

Разбор кончили в первом часу.

Расходились медленно: на улице было тепло, а уходить было незачем. Задачи назавтра не было ни у кого, и это шёл уже второй день подряд.

Шестого пришло про Бреслау.

Пришло к вечеру, и в этот раз реакция была громче, чем второго: тогда у нас до конца не поверили.

До вечера шестого работали. После того как пришло, перестали не сразу: сначала доделали то, что было в руках, и только потом бросили.

— Товарищ капитан, — спросил меня дежурный, — а что теперь будет?

— Не знаю.

— И вы не знаете?

— И я.

Старший инспектор приехал в тот же вечер и вызвал меня на открытое место, за землянки, где стояли пустые бочки и где никого не было.

— Принято, — сказал он.

— Что принято?

— Порядок. Тот, о котором мы с вами полтора года. Доклад и передача при потере ведущего.

— Кем принято?

— Не спрашивайте, — сказал он. — Принято настолько, насколько такие вещи вообще принимаются: это теперь можно давать в частях, и за это теперь никого не будут спрашивать «на каком основании».

— И как оно называется?

— Никак, — сказал старший инспектор. — Так и называется: порядок доклада и передачи при потере ведущего.

— Без фамилии.

— Без фамилии. Ни вашей, ни чьей.

Я стоял и ждал, что во мне что-нибудь по этому поводу шевельнётся.

Ничего не шевельнулось — ни обиды, ни радости. Пусто было ровно настолько, насколько бывает пусто в конце длинной работы, когда её забирают.

— Вам это неприятно? — спросил он.

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал я. — Мне было бы неприятно, если бы там стояла моя. У Рябова стоял предел, у Ерохина слово, у Мельника время. Место пришло из части и осталось без имени. Моего там нет ничего, кроме того, что я это возил.

— Это тоже кое-что.

— Это возчик, — сказал я. — Возчику в названии не место.

— Мне его где-нибудь покажут? — спросил я. — Принятое.

— Покажут. Когда дойдёт до вас обратно.

— Долго?

— Месяца три.

— То есть я увижу его последним.

— Вы увидите его как все, — сказал старший инспектор. — Это и значит «принято».

— Ладно, — сказал он. — Теперь дальше. Вам его передавать.

— Кому?

— Тому, кто будет после вас. Не сейчас — когда назначат. И передавать не бумагой.

— А чем?

— Собой, — сказал он. — Поездите с ним, покажете площадки, познакомите с людьми. Бумага у него будет и без вас, а людей ему передать некому.

— А если я не сумею передать?

— Тогда он будет знать хуже вас и работать хуже вас. И это будет обычно.

— Обычно — плохо.

— Обычно — обычно, — сказал старший инспектор.

— Сколько это займёт?

— Долго. Всё, что делается собой, занимает долго.

— А вы сами? — спросил я. — Вам куда?

— Туда же, куда всем. Работы не убавилось, она стала другая.

— Какая?

— Пока не знаю, — сказал старший инспектор. — Через месяц узнаем оба.

Он посмотрел на часы и заторопился.

— Всё. Отдыхайте сегодня, если сумеете.

Он ушёл.

Я подумал, что этот день надо бы записать, достал тетрадь и записал: «6 мая. Порядок принят. Названия нет».

Больше в тот вечер я не записал ничего: записывать было нечего, а придумывать я за полтора года разучился.

Я остался стоять на открытом месте, и на открытом месте в тот вечер было слышно далеко.

В двух местах пели.

Пели не одно и то же и не в лад, и оба раза плохо, и оба раза долго.

Следующего инспектора привезли восьмого рано утром, и мне сразу сказали, что передавать надо быстро.

Он был старше меня года на три и младше по должности на одну ступень, и первое, что он сделал, — попросил дать ему хотя бы час почитать.

— Что почитать?

— Всё, что у вас есть.

— У меня три тетради и лист.

— Тогда три тетради и лист.

Я отдал.

Восьмого мы с ним ездили.

Ездили на площадку под Дрезденом, потом на вторую, потом обратно, и всю дорогу он молчал и смотрел в окно. Иногда закрывал глаза.

Первый вопрос он задал только на середине дороги.

— У вас на листе двадцать девять записей, — сказал он.

— Тридцать одна.

— Двадцать девять читаемых.

— Согласен.

— Из них восемь — глупости.

— Восемь по-моему, — сказал я. — По-вашему может выйти иначе, и это ваше право.

— Почему вы их не убрали?

— Потому что убирать чужое нельзя. Это первое, что вам надо запомнить. Не выбрасывать, не править, не сокращать.

— А если глупость мешает?

— Тогда пишете снизу своё. Хоть «считаю неверным». Только своей рукой и со своей фамилией.

Он подумал.

— Это неудобно.

— Это неудобно, — согласился я.

— Что второе?

— Пределы. У каждой записи стоит, где она проверена и где не проверена. Не убирайте эту приписку, даже если она мешает читать.

— Она мешает читать.

— Она мешает читать, — сказал я. — Зато она мешает и врать.

— А люди? Их вы мне как передадите?

— Никак. Познакомлю, дальше сами.

— Список дадите?

— Дам. Только список — это фамилии. По фамилиям вам никто ничего не расскажет.

На площадке я показал ему людей.

Показывал я не так, как показывают достопримечательности: я подвёл его к трём и оставил разговаривать, а сам отошёл.

Первым был техник, который в мае спорил про третью машину.

Вторым — дежурный по старту, тот, что писал про подъезд через полосу.

Третьим — Мельник.

Техник его сначала не принял: посмотрел на погоны, ответил в двух словах и отвернулся к работе. Через полчаса они уже спорили. О чём — я не слышал и не подходил.

Дежурный по старту показал ему подъезд и рассказал про него то же самое, что рассказывал мне зимой, и рассказал теми же словами.

Я стоял в стороне и слушал свою собственную зиму в чужом изложении.

С Мельником он разговаривал дольше всего, минут двадцать, и, когда вернулся, спросил у меня одно:

— Это он?

— Что он?

— Тот, который тогда доложил.

— Он.

— Он мне рассказал, но рассказал не то, что я ожидал.

— А что вы ожидали?

— Что он расскажет, как это сработало, — сказал следующий инспектор. — А он рассказал, что у него до сих пор нет слова и что «не нашёл» — тоже не то.

— Это и есть главное, что у него надо было услышать.

Он посмотрел на меня, нахмурился и записал.

— Вам это зачем? — спросил я его. — Вы могли попроситься в часть.

— Мог.

— И что?

— И попросился, — сказал следующий инспектор. — Мне отказали и дали это.

— Обидно?

— Пока нет. Поработаю — скажу.

Он спросил, что тут самое трудное.

Я подумал и ответил честно: не подсказывать.

— Это как?

— Это когда вы видите, что человек делает не так, и знаете как, и молчите, потому что решать не вам.

— И часто такое?

— Каждый день, — сказал я.

Записывать он начал в тот же день и записывал всё подряд. Я его не останавливал: у меня в первый месяц было то же.

Вечером восьмого я отдал ему список.

В списке было девятнадцать фамилий: те, к кому имеет смысл ехать, и напротив каждой одна строка — чем человек полезен и чего от него не надо требовать.

— Это вы за полтора года собрали?

— Это я написал вчера, — сказал я. — Собирал полтора года.

Восьмого вечером пришло про Дрезден, а ночью — про то, что подписано.

Про то, что подписано, объявили дважды: первый раз в час ночи, второй раз утром, потому что в час ночи услышали не все.

Я в час ночи не спал и услышал.

Я лежал и слушал, как за стенкой встают, и как кто-то говорит негромко, и как потом стало громче, и как через минуту вышли наружу.

Я не встал.

Не потому, что не хотел, — я просто лежал и не мог придумать, зачем вставать. Потом всё-таки встал и вышел, и на улице уже стреляли, и стреляли много, и одного я потом слышал, как ругали за это до самого обеда.

Двор в ту ночь выглядел так, как выглядит всякое место, которое перестают занимать: вещи стояли не там, где стояли раньше, люди ходили не своими дорогами, и от каждого второго шага что-нибудь падало. Уже ничто не стояло на своём месте.

Стреляли до утра и стреляли в разных местах, и один раз кто-то попал в свой же чехол, сушившийся на растяжках.

Про чехол потом рассказывали неделю.

Про Прагу девятого сказали, что заняли. Про то, что операция ещё не кончилась, сказали не сразу и негромко.

Девятого мая работали.

Это надо сказать прямо, потому что об этом дне потом будут рассказывать иначе, а было так: девятого мая мы работали, и работали с утра, потому что имущество надо было сворачивать, а транспорт дали на два дня.

Сворачивали быстро и неаккуратно, потому что торопились: у всех разом оказалось, что если не свернуть сегодня, то завтра будет некому.

Ящики сколачивали из чего попало. Один сколотили из двери.

Свернули две трети.

Никто ничего не праздновал до вечера, а вечером собрались, и вечер вышел не такой, каким я его себе представлял.

Он вышел тихий.

Сидели долго, и говорили не про войну и не про то, кто где будет: говорили про еду, про то, что скоро жарко, и про одного человека, который в сорок втором проиграл кому-то сапоги и до сих пор не отдал.

Разговор про сапоги вышел лучшим за весь вечер.

— Ты их честно проиграл?

— Я их проиграл в карты.

— Значит, честно.

— Я их проиграл человеку, который потом уехал.

— Куда уехал?

— В госпиталь.

— Ну и всё тогда.

— Так он вернулся!

— Когда?

— В сорок третьем.

— И что?

— И ничего. Он про сапоги не вспомнил.

— Так и молчи.

— Так я и молчу второй год.

Смеялись долго и негромко.

В тот вечер я считал, скольких за этим столом знаю дольше месяца. Вышло двое.

За полтора года я не успевал узнавать людей: я всё время приезжал и уезжал.

Один раз кто-то сказал вслух имя.

Ему никто не ответил, и он больше не называл. Часа через полтора он произнёс ещё одно имя, и опять никто не ответил. Ответить было нечем.

Я в тот вечер вышел рано и постоял на дворе.

Пражская операция ещё не была завершена. Про это знали, и это висело в воздухе тем неудобным чувством, которое бывает, когда все уже говорят «кончилось», а где-то ещё нет.

Десятого и одиннадцатого мы ждали.

Ждать в эти двое суток оказалось тяжелее, чем работать в апреле: работы не было, а кончиться до конца не кончилось, и все ходили и делали вид, что заняты.

Одиннадцатого во второй половине дня сказали, что и там кончилось.

Кто-то спросил, точно ли. Ему сказали, что точно. Он спросил ещё раз.

Одиннадцатого вечером я обошёл площадку — не по делу, а просто обошёл.

Смотреть было не на что: половину уже свернули, стоянки стояли пустые, и на месте одной кто-то уже разложил сушиться бельё.

Когда я вернулся, меня вызвали.

Вызвали не в штаб, а на временное рабочее место управления — три комнаты в целом доме, куда за два дня перевезли то, что нужно, и не перевезли остального.

Старший инспектор сидел за столом, на котором ничего не было, кроме двух бумаг, и это был первый раз за полтора года, когда у него на столе почти ничего не лежало.

— Садитесь. Дело простое.

— Слушаю.

— Вас предлагают оставить.

— Кем?

— Тем же. Инспектором по технике пилотирования. Плюс учебная часть работы: то, чем занимается ваш Никитин, только выше и по-другому.

— Он не мой.

— Не придирайтесь, — сказал старший инспектор. — Я говорю про род занятий.

— А что за учебная часть?

— Ездить, смотреть, показывать. То же самое, что вы делали, только теперь без войны и без спешки. Спешки, впрочем, будет своя.

— Звание?

— Никакого. Останетесь капитаном.

— Понял.

— Не «понял». Я вам обязан сказать прямо: вам это предлагают не как награду. Вам это предлагают потому, что кроме вас этим сейчас заниматься некому, и потому, что за вами полтора года записей и ни одного скандала.

— А по моему делу?

— По вашему делу написано «не установлено». Оно так и останется. Оно вам будет мешать всю службу, тихо и постоянно, и никто вам этого не скажет вслух.

— Я знаю.

— А если я откажусь?

— Тогда вас отправят туда, куда отправляют капитанов, за которых никто не просил.

— Куда?

— Не знаю, — сказал старший инспектор. — И это не угроза. Так распределяют.

— Тогда решайте.

Я решал недолго, и решал не потому, что было очевидно.

Я перебрал два других: можно было проситься обратно в часть, и можно было не проситься никуда и подождать, пока решат за меня.

Первое было честнее по чувству. Второе — проще.

— Остаюсь, — сказал я.

— По какой причине?

— По той, что я это умею. Больше я ничего не умею так же.

— Плохая причина, — сказал старший инспектор. — Но настоящая. Записываю.

Он подписал одну из двух бумаг и отложил.

— И ещё одно. Ратников уехал.

— Куда?

— Не знаю и не спрашивал. Он оставил вам через писаря два слова.

— Какие?

— «Держите лист». — Старший инспектор пожал плечами. — Я не понял. Вы, наверное, поняли.

— Понял.

— И вот что. Прежде чем начнётся, у вас будет время. Немного, но будет.

— Сколько?

— Недели три. Может, месяц. Пока всё утрясётся и пока вас формально не оформят, вас никто никуда не отправит.

— А если через год окажется, что порядок не работает?

— Тогда вы это проверите и напишете, что не работает.

— И его снимут?

— Может, снимут. Может, оставят, — сказал старший инспектор. — Это уже не про вас.

— И что мне с этим временем делать?

— Что хотите, — сказал он. — Я бы съездил.

— Отпуск оформят когда?

— Когда оформят.

— Это долго?

— Это как получится, — сказал старший инспектор. — За полтора года вы должны были привыкнуть.

— Привык.

— И хорошо. Привыкать заново не придётся: после войны это не проходит.

Письмо я написал в тот же вечер.

Переписывал я его один раз — не потому, что плохо написал, а потому, что в первом варианте стояло слово «наверное». Я его убрал и переписал начисто.

Писал я его в комнате, где было пять человек, и писать было неудобно, и я всё равно написал, потому что откладывать было незачем.

'Мама, здравствуй.

Я жив и цел. Война для нас кончилась одиннадцатого.

Меня оставляют служить, и служба будет такая же, только без стрельбы. Дадут отпуск. Как оформят, я приеду.

Приеду домой'.

Дальше я написал про то, что везу немного и чтобы ничего не готовили, и что если у неё что-нибудь нужно починить, пусть не чинит, потому что я починю.

Написал ещё, что у меня всё в порядке.

Это было почти правдой.

Второе письмо было короче.

Насте я писал раз в два-три месяца, и она отвечала, и отвечала не всегда. У нас с сорок третьего не было слова «невеста» и не было того, что за ним стоит, и мы оба про это знали и оба про это не писали.

Я написал ей, что кончилось и что я жив.

Написал, что остаюсь служить и что еду в отпуск.

Про то, что дальше, я не написал ничего, потому что дальше я ничего не знал, а обещать я за полтора года отвык.

Третьего письма не было, хотя я весь вечер думал, что надо бы написать Никитину. Не написал: у меня для него было только одно известие — что кончилось, — а он его узнал в тот же день, что и я.

Письмо Насте после перечитывания походило на служебную записку, только без исходящего номера.

Переписывать не стал. За полтора года я разучился писать иначе, и делать вид, что не разучился, было бы враньём, а врать ей я не начинал.

Оба письма я сдал перед закрытием полевой почты.

Полевая почта в тот день работала как сумасшедшая: очередь стояла от стола до двери, и в очереди стояли молча, и это была самая молчаливая очередь, какую я видел за всю войну.

Следующий инспектор нашёл меня уже во дворе.

Он был с моей тетрадью, и в тетради у него торчали две закладки — травинки: бумаги под рукой не нашлось.

— Вы её всю прочитали? — спросил я.

— Второй раз читаю.

— Зачем второй?

— Первый раз читал, что там написано, — сказал он. — Второй читаю, в каком порядке.

— Тут в двух местах не хватает чисел, — сказал он.

— Где?

Он показал. Чисел действительно не хватало.

— Проставите?

— Не проставлю, — сказал я. — Я их не помню. Если проставлю по памяти, вы через год будете на них ссылаться.

— И что делать?

— Напишите, что чисел нет.

Он подумал и написал, что чисел нет.

— Тетрадь вам оставить? — спросил я.

— Оставьте.

— Она моя.

— Тогда не оставляйте, — сказал он. — Мне и листа хватит. Своё я заведу.

— Вы когда едете? — спросил он.

— Как отпустят.

— А куда?

— Домой, — сказал я.

Он кивнул и спросил, где у нас берут воду.

Осенью меня вызвали в Москву на четыре дня, и три из них ушли на то, ради чего вызывали, а четвёртый — на перевод.

Про перевод мне сказали ещё летом и сказали неопределённо: будет, когда дойдёт очередь. Очередь дошла.

Комната была маленькая, в конце коридора, с одним столом и двумя стульями, и в ней было холодно, потому что топить начали позже, чем стало холодно.

Ждал я в коридоре сорок минут. В коридоре сидели ещё двое, и оба ждали не меня и не переводчика, и оба за сорок минут не сказали ни слова.

Переводчик оказался немолодой, штатский, с той усталостью, которая бывает у людей, читающих чужое с утра до вечера много лет подряд.

— Вы Соколов?

— Я.

— Распишитесь в получении.

Я расписался.

— Читать будете здесь. Папка у вас.

— Перевод полный?

— Полный. От первой страницы до последней.

— Вы сами переводили?

— Сам, — сказал он. — Если одно слово покажется неточным, спрашивайте.

Он положил передо мной папку и сел напротив, к своим бумагам.

— Я тут буду. Мне тут работать.

Я стал читать.

Я читал с первой страницы, хотя мне хотелось начать с середины и хотя я знал, где эта середина находится.

Первые страницы были не про нас.

Там было про машины, про погоду, про людей, которых я не знал и знать не мог, и всё это было написано коротко, деловито, теми фразами, какими человек пишет для себя.

На второй странице он писал про то, как чинят у нас и как чинят у них, и писал без превосходства, с интересом. Один раз он написал, что не понимает, как при таком снабжении вообще что-то летает.

Это была единственная фраза на все сорок одну страницу, где он чему-то удивился.

Потом пошли наблюдения.

Он смотрел, как мы летаем.

Он смотрел на это долго и записывал то же, что записывал бы всякий, кто занимается своим делом: как строятся, как держатся, кто идёт первым и как это видно снаружи.

К четвёртой странице у него появилась мысль, и мысль эта была не новая: он писал, что в группе всё держится на одном человеке и что этого человека видно.

Дальше он писал, как его видно.

Он перечислял признаки. Признаков было восемь.

Шесть из восьми были про то, как ведущий держит место в строю. Седьмой — про то, что ведущий раньше других начинает разворот. Восьмой — про то, что на него смотрят.

Все восемь были верные. Я их знал, и знал не по бумаге: я всю войну старался не быть таким, каким он тут написал, и научил этому стольких, скольких успел.

Потом он писал, что делать с этим человеком.

Тут я читал медленно, потому что тут было о том, как убивали людей, которых я знал, и написано это было без всякой злобы, ровно, как пишут про работу.

Потом было четвёртое декабря сорок первого года.

Про этот день там стояло меньше, чем я ждал.

Он писал, что сделал всё правильно, что после нескольких атак взял ведущего, что видел, как тот пошёл вниз, и что после этого группа должна была рассыпаться.

Группа не рассыпалась.

Дальше на полстраницы шло описание того, что он видел: как группа продолжала работать, как она ушла и как никто из них не стал делать того, что обычно делают.

А потом он написал вывод.

Вывод занимал четыре строки, и я прочитал их шесть или семь раз.

Он написал, что ошибался. Что бить нужно было не того, кого он бил. Что если убрать ведущего, группа получит следующего, а если убрать следующего — получит ещё одного, и так будет, пока в ней остаются люди.

И что, значит, дело не в человеке.

И что искать надо то, чем этот человек передаёт группу другому.

Над этими четырьмя строками я просидел долго. Захотелось их переписать.

Переписывать было нельзя, и это оказалось к лучшему: я бы их переписал и потом всю жизнь возил с собой, а они не мои.

Я поднял голову.

Переводчик писал своё и не смотрел на меня.

— У вас тут слово, — сказал я.

— Какое?

— Вот это.

Он посмотрел, куда я показал.

— «Передача», — сказал он. — Я его так перевёл.

— А точнее?

— Точнее не выйдет. У него там одно слово, а в нём и «отдать», и «принять», и ещё немного «уступить». По-русски одного такого нет, я думал два вечера.

— Он его часто пишет?

— С этого места — постоянно, — сказал переводчик. — До четвёртого декабря его нет ни разу. После — почти на каждой странице.

— Вы это переводили сколько?

— Три недели. С перерывами.

— Тяжело?

— Скучно, — сказал переводчик. — Тяжело было в сорок втором, когда переводили письма. А это работа. Тут человек думает, а не жалуется.

— Он вам как?

— Он мне никак. Я его не знаю и знать не хочу. Мне важно, чтобы слово стояло верное.

Я стал читать дальше.

Дальше было то, чего я больше всего боялся и что оказалось совсем не страшным.

Дальше он искал.

Он искал полтора года. Он записывал, как выглядит эта передача снаружи: по чему её видно, в какую секунду она происходит, что при этом меняется в строю. Ошибки он поправлял и зачёркивал — это было видно даже в переводе, потому что переводчик честно ставил пометки, где в оригинале вычеркнуто.

Он пробовал слушать. Он пробовал считать, через сколько секунд после первого попадания меняется поведение группы. Один раз он написал, что надо бы посмотреть, как это делается у них на земле, и тут же приписал, что это ему недоступно.

Ещё он писал, что в разных частях выходит по-разному и что там, где выходит быстрее, дело, по-видимому, не в людях.

На одной странице у него стояло почти то же, что у нас на отдельном листе: что искать надо не признак, а момент и что момент этот у каждой группы свой.

Переводчик оторвался от своей бумаги.

— Что-то знакомое? — спросил он.

— Да.

— Бывает, — сказал он и вернулся к своему.

Он подходил близко.

Раза три он подходил так близко, что у меня холодели пальцы.

И он не дошёл.

Последние записи были сорок третьего года и были короче прежних, и в них уже не было того порядка, который был вначале.

Потом записи кончились.

— Это всё? — спросил я.

— Это всё, что есть.

— А что с ним?

— Не знаю, — сказал переводчик. — Тут про это ничего нет и быть не может: это его записи, а не про него.

— А где-нибудь есть?

— У меня — нет. Дальше не ко мне.

Я закрыл перевод и посидел.

— Вам плохо? — спросил переводчик, не поднимая головы.

— Нет.

— У меня тут часто сидят и молчат. Я привык.

— Я не молчу. Я думаю.

— Отсюда не отличишь, — сказал он.

— Можно вопрос не по делу? — спросил я, отдавая папку.

— Спрашивайте.

— Он умный был?

Переводчик подумал.

— Он был аккуратный, — сказал он. — Это не то же самое. Но это дольше держится.

Я сдал папку, расписался ещё раз и вышел.

На улице было четыре часа и уже темнело — по-осеннему, рано и без всякого перехода.

Поезд уходил на другой день, утром.

Ехал я долго, с двумя пересадками, и на второй пересадке сидел ночь на вокзале, где топили, но не грели и спали на мешках.

Ехали медленно и стояли много. На одной станции простояли четыре часа, и за четыре часа я обошёл всё, что там было: два пути, водокачку и очередь за кипятком.

В очереди говорили про урожай и про то, кто откуда возвращается. Меня спросили, откуда я. Я сказал. Спросивший кивнул и потерял ко мне интерес: таких, как я, он за то лето видел, наверное, сотню.

На второй пересадке я купил у старухи два яблока. Яблоки были кислые, и я съел оба.

В поезде я думал.

Думал я не о том, о чём собирался.

Я собирался думать про Ланге — про то, что он полтора года шёл к тому же самому, что и я, только с другой стороны, и что мы оба искали одно, и что он не дошёл, а я дошёл, и что радости в этом никакой.

Я про это подумал минут за десять и больше к этому не возвращался, потому что там дальше ничего не было.

Что с ним стало, я не знаю и, скорее всего, не узнаю.

Я это отложил не как загадку, а как то, чего не установлено. За полтора года я научился откладывать такое, не притворяясь, будто его нет.

Думал я про другое.

Я думал про то, что у меня в памяти лежит целая жизнь, которая кончилась, и что она моя.

В ней была работа, которую я любил. В ней была дочь. В ней был последний рейс, и в нём были люди, которых я вёз, и я до сих пор не знаю, что с ними стало.

Этого я тоже не узнаю.

Раньше я думал, что с этим нельзя жить. Оказалось, что нельзя жить только с одним: с попыткой это переставить, объяснить или как-нибудь себе облегчить.

А просто помнить — можно.

Дочь оставалась в памяти взрослой. Я попытался прибавить ей годы и остановился: у этого «теперь» не было общего года с сорок пятым.

Это тоже было можно.

Ещё я думал про то, что теперь буду делать.

Работа была понятная: ездить, смотреть, показывать, спрашивать так, чтобы человек ответил сам. Я её умел, знал, что она скучная, и знал, что ничего другого не умею так же.

Радости от этого не было и тоски не было. Это было просто то, чем я буду занят.

Про Настю я подумал один раз и коротко. Чем это кончится, я не знал и не собирался решать за неё в вагоне.

На третьи сутки я перестал считать станции и начал считать деревни за окном. На девятой сбился, и это было первое за четыре года, что я бросил считать без сожаления.

Мимо шла осень, серая и ровная, и в ней не было ничего, за что зацепиться глазу, и я половину дороги смотрел в окно и ничего не видел, и от этого мне было спокойно.

Один раз в вагоне запели, и пели плохо, и никто их не остановил.

Один раз, уже под утро, я проснулся от того, что поезд стоял.

Стоял он в поле, без огней. В вагоне все спали, и в этой тишине я в первый раз за много месяцев вспомнил себя в кабине — не в бою, а просто в кабине, на маршруте, где ничего не происходит и где надо только держать.

Вспомнил и не стал разворачивать дальше. Поезд тронулся.

От станции до Ольховки было двенадцать километров.

Я прошёл их пешком, потому что попутной не случилось, а ждать было глупо: пока ждёшь, дойдёшь.

Идти двенадцать километров с мешком осенью не тяжело и не легко: тяжело первые три, потом привыкаешь.

Дорога была та самая.

Я её знал не по памяти Северина и не по чужим рассказам — я её знал, и всё. Я знал, где она поворачивает, где под ногой пойдёт песок, где будет мокро даже в сухой год.

За третьим поворотом стояла ветла, у которой я в детстве…

Я остановился и постоял.

У которой я в детстве ломал ветки на удочки.

Это было моё детство. Не рассказанное мне, не вычитанное из чужого письма — моё, с ветлой, с удочками и с тем, что за удочки мне было от матери.

Я пошёл дальше и по дороге сообразил, что не помню одного моста — того, что должен быть у ручья. Моста не было. Снесло его или он мне вообще примерещился, я так и не решил.

Я пошёл дальше.

В деревню я вошёл, когда уже вечерело.

Деревня была меньше, чем я её помнил, и не потому, что я вырос.

Домов стало меньше. Считать я не стал.

Из одного двора вышел старик и долго на меня смотрел, а потом назвал фамилию и спросил, не встречал ли я такого человека.

Человека с этой фамилией я не встречал.

Он кивнул как после очередного отказа и ушёл к себе.

Меня узнали не сразу. Первой узнала соседка — та, что жила через два дома, — и узнала не по лицу, а по тому, как я шёл.

— Андрюша?

— Я.

Она заплакала, и я постоял, пока она плакала, и ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего.

Потом она побежала вперёд.

Я шёл медленно и слышал, как она кричит на всю улицу, и как в двух дворах открывают двери, и как кто-то бежит.

Соседка вернулась и стояла у калитки, и с ней стояли ещё двое, и никто из них во двор не входил.

Они смотрели мимо меня, на дорогу к крыльцу, и ждали.

Мать вышла на крыльцо раньше, чем я дошёл.

Она стояла в дверях и держалась за косяк одной рукой, и я увидел издали, что она стала меньше.

Я подошёл.

Она посмотрела на меня снизу вверх и первое, что сказала, было не то, чего я ждал.

— Худой, — сказала она.

— Нормальный.

— Худой.

Она протянула руку и потрогала мне плечо — там, где погон, — и потрогала осторожно, как трогают чужое.

Потом взялась за меня обеими руками и уже не отпустила.

— Письмо получила?

— В августе.

— Я в мае писал.

— Значит, в мае, — сказала она. — Мне его принесли в августе.

— Надолго? — спросила она потом, куда-то мне в шинель.

— На три недели.

— А потом?

— А потом служить.

— Далеко?

— Не знаю ещё.

Она кивнула так, как кивают на то, что и без того знали.

Стояли мы так недолго. Она первая отстранилась и вытерла лицо ладонью, и сказала:

— Что ж мы на крыльце.

— И правда.

— Заходи.

— Ты ешь-то что-нибудь? — спросила она уже от двери.

— Ем.

— По тебе не видно.

Она посторонилась, но не совсем, и в дверь мы чуть не вошли вдвоём.

Порог был высокий. Я его помнил и всё равно чуть не задел.

За её плечом было темно; из сеней пахло печной золой и сухими яблоками. Я узнал этот запах раньше, чем успел назвать хоть одну вещь.

Я вошёл в дом.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.