Вокзал пахнул тревогой.

Густые запахи железнодорожной смазки, шпал смешивались с кухонными ароматами из ресторана и хлорной вонью из туалетов. Светлане казалось, что по-вокзальному суетливые и хмурые люди тоже пахнут – тревогой и страхом.

Она стояла у стены здания вокзала напротив своего поезда, немного не дойдя до восьмого вагона, куда, показав проводнице билеты, поднимались в основном военные, гражданских – единицы. Многие тащили узлы и огромные, перевязанные бечёвкой деревянные чемоданы. Вроде тех, что у фокусника в цирке – взрослый человек, чуть скорчившись, поместится, а ребёнок и вовсе вольготно. На Светлане было лучшее, что нашлось в материнском гардеробе: шерстяной коричневый костюм, состоящий из юбки до колен, которую пришлось заколоть в поясе булавкой, чтобы не сползала с талии на бёдра, и жакета, чересчур широкого в плечах. Но в собственных вещах Светланы ничего приличнее не нашлось, и она, собираясь в дорогу, остановила свой выбор именно на нем. Обувь тоже не соответствовала сезону – кирзовые сапоги. В летнюю жару. Они не поместились в чемодан, а место для багажа было предусмотрено только одно, поэтому в чемодан пришлось упаковать туфли, а сапоги везти на себе.

Переступая с ноги на ногу, Светлана беспокойно теребила пуговицу на рукаве. Войти в поезд, который повезёт ее в Германию, значит сжечь мосты, «решительно порвать с прошлым, сделать невозможным возврат к нему». Светлана окончила филфак Ленинградского университета, на экзамене по фразеологии получила пятёрку. Но мосты в прямом смысле слова сжигают во время войны, когда не могут победить или не верят в победу, отступая, проигрывая. Она была вольнонаёмной, как сказал бы генерал Петя, и надеялась только, что в далёкой, чужой стране будет такая не одна.

Вокзал пахнул приключением.

Томка шла по перрону и улыбалась. Она вообще часто улыбалась. Папа говорил, что она только как вылезла головой из мамы, так и заулыбалась. Все новорождённые плачут, а она смеялась. Папа, конечно, сочинял, но Томка долго верила, что так оно и было. Папа ее любил, назвал царским именем Тамара. Царица Татьяна или Надежда – не звучит. Только царица Тамара!

Никто и никогда не называл ее полным именем, только Томкой. Она была смешливой проказницей, атаманшей, забиякой. Ее энергии хватило бы на пятерых – на то, чтобы пять тихих девочек разом побросали своих унылых кукол и рванули наперегонки, в казаки-разбойники, через забор в чужие яблоневые сады или на лесопилку, где можно как на качелях прыгать на торцах досок, что требовало почти циркового мастерства. Словом, она была Томкой, никак не Тамарой.

Она втягивала железнодорожный запах креозота, и он ей нравился, как нравились вообще крепкие запахи, наподобие запаха керосина и даже едучей хлорки, от которой щипало в глазах. Выражение «тонкий аромат» Томка совершенно серьёзно считала культурным обозначением чего-то подозрительного, вроде начинающего тухнуть мяса.

За спиной у Томки болтался вещмешок, в одной руке она несла чемодан, перетянутый толстой верёвкой с крепким узлом (чтобы в дороге никто не влез), в другой – сетчатую авоську с завёрнутой в газеты разнообразной снедью и жареными пирожками безо всякой обёртки. Пирожки Томка купила в привокзальном буфете. Из Луганской области до Москвы она добиралась больше суток, домашняя провизия закончилась, а будущих попутчиков надо же чем-нибудь угостить. В том, что ее пригласят разделить трапезу, Томка не сомневалась.

Вокзал пахнул надеждой.

Это был уже третий вокзал. Первый в Новосибирске, родном городе Елены, второй на пересадочной станции, и вот последний – московский Белорусский. Надежда росла с каждым километром пути, поезда везли Елену к мечте.

Юбка и кофточка сидели на ней идеально. Потому что и то и другое она сшила собственными руками. Шитье и моделирование одежды привлекали ее с подросткового возраста, и ей повезло – рядом оказались люди, у которых можно было поучиться. На улицах города и здесь, на вокзале, на стройную, подтянутую, хорошо одетую девушку засматривались, это было приятно.

В Москве Елена провела больше суток. Остановилась у знакомой двоюродной сестры маминой начальницы. Сначала ее встретили неприветливо: «К нам теперь незнамо кто будет присылать всех кого ни попадя?» Гнев сменился на милость и даже восторг, когда Елена вручила хозяйке подарок: свитер собственной вязки с норвежским узором, к нему подходящие шапочку и шарф.

Елена прокатилась на метро, побывала на Красной площади и в ГУМе. Она не столько вертела головой, рассматривая достопримечательности, сколько разглядывала москвичек, отмечая причёски и новинки в одежде. До Новосибирска эта мода докатится не скоро. А в Германии такие платья носят или это уже вчерашний день? Ей бы только глянуть одним глазком, она вмиг уловит модное направление. Нужно встретить свою мечту во всеоружии элегантности.

На Красной площади Елена увидела зарубежную делегацию. И обомлела. Впрочем, иностранцев все прохожие и гуляющие рассматривали как чудо-птиц, вроде попугаев среди обычных голубей.

Никаких богатырских, подбитых ватой, плеч, у женщин. Декольте не вызывающе глубокое, но все-таки откровенное. Рукав – реглан, линия плеч плавная, женственная. Силуэт – песочные часы: узкая талия и пышная юбка, явно с жёстко накрахмаленной нижней юбкой. Боже, как красиво! Мода для принцесс. От охватившей белой зависти Елена почувствовала себя немного больной. Она всегда страдала, когда ее наряд был несовершенен. Ведь одежда – это то, с помощью чего ты можешь сделать себя лучше. Ты не можешь выбрать цвет глаз, длину ног или размер бёдер, но красивое, модное платье подчеркнёт твои достоинства и скроет недостатки. В твоих силах сделать себя неотразимой. Это твоё право и даже обязанность как женщины!

Елена радовалась, что едет в Германию не служить, а работать. И ей не придётся носить жуткую военную форму, способную изуродовать любую, даже самую хорошую фигуру.

К Светлане подошла невысокая девушка. Прядь курчавых черных волос свисает до самой переносицы, но руки заняты вещами, не поправить. На спине вещмешок. В верхнем ряду зубов сверкают золотые коронки. Улыбалась она открыто и доброжелательно, точно они были знакомы, но Светлана про это знакомство забыла, а девушка ничуть не обиделась.

– Привет! Ты на этот поезд?

– Да, – кивнула Светлана.

– Какой вагон?

– Восьмой.

– И у меня! А место?

– Пятнадцатое.

– Здорово! У меня шестнадцатое. Пошли залазить?

– Что? – не поняла Светлана.

– Залазить в поезд, – пояснила попутчица. И вдруг, поставив чемодан на платформу, замахала призывно рукой. – Смотри! Вон еще одна. Наверное, тоже из наших.

К ним направилась стройная, очень эффектная девушка, похожая на киноактрису. Короткая стрижка, темно-русые волосы слегка завиваются на кончиках. А как одета!

– В Германию, вагон восьмой? – заулыбалась чернявенькая.

Она говорила с южнорусским акцентом, хэкала: «Хермания, вахон».

– Да! – улыбнулась сероглазая «актриса». – Здравствуйте!

– Вы не опасаетесь, – спросила Света чернявенькую, – что у вас будут проблемы с багажом? Ведь предупреждали: один человек – одно место.

Светлане хотелось взять с собой побольше книг, но пришлось ограничиться словарями.

– Да шо они мне сделают? На гауптвахту посодють? Оно всё нужное, а если придерутся, я им: «Пожалуйста, ковыряйтесь в моём исподнем, выбрасывайте лишнее».

Тем временем Игорь Кондрашов маялся в коридоре вагона. Интересно, тридцать минут хватило девушкам, чтобы расположиться и переодеться? Парни его засмеют. Повезло с попутчицами, ничего не скажешь. Плюс ко всему, он забыл в купе папиросы. Торчит как дурак в коридоре и таращится на пробегающие за окнами окрестности Москвы. Зрелище безотрадное: прошлогодний сухой бурьян, мусорные свалки, молодая травка лишь слегка их прикрыла. Иногда вдали виднеются города… Или посёлки? Переезды, шлагбаумы, машины, в основном ржавые, чиненые-перечиненые грузовики. Встречаются и лошади с телегами. Или правильнее – телеги с лошадями? Как же не повезло!

Сорок минут. Курить хотелось нестерпимо. А идти в купе собратьев-офицеров очень не хотелось. Они не показывались. Ясное дело, уже разливают. Придётся рассказывать, как влип, подвергаться насмешкам, пусть дружеским, выкручиваться в духе «завидуйте молча». Всё, хватит! Сколько можно?! Игорь подошёл к двери своего купе, постучал и, не дождавшись ответа, сдвинул дверь в сторону. И тут же, оторопев, вернул ее в прежнее положение.

Мама дорогая! В купе плакали, стенали, умывались слезами все три его попутчицы. Все трое, в обнимку. Караул! Он не просто влип! Он попал в компанию истеричек. И должен сутки напролёт находиться с ними в тесном помещении. Нет, спасибо, господа-товарищи, они же милые дамы! Он попросится к мужикам и будет спать там на полу.

Задержавшись в отпуске из-за болезни, Игорь был вынужден доставать билет через двоюродную сестру матери, которая замужем за генералом юстиции. Дядя Петя мужик что надо, никогда не подведёт, и своей карьерой Игорь целиком ему обязан. Хороший, но с прищуром. Смотрит на Игоря благожелательно, говорит, обращайся без колебаний, и как будто точно знает, что ждёт того впереди. Нет, не так. Дядя Петя будто видит дороги, которые лежат перед Игорем, объезды, тупики, хлипкие мосты над пропастью. Дядя Петя сомневается в том, что Игорь выберет честный, достойный путь? Обидно.

Незадолго до запланированной поездки Игоря свалил бронхит: высокая температура и дикий, выворачивающий наизнанку кашель. В Крыму было еще холодно, но Игорь, бравируя, купался в море, хотел произвести впечатление на медсестричек из Дома отдыха. Допроизводился. До билета из брони Генштаба и купе с плачущими особами женского пола.

Тамара и Елена искренне сочувствовали Светлане, ведь лишиться мамы – самый страшный страх из всех известных человечеству страхов. Однако эмоционального взрыва, бурных рыданий, возможно, не случилось бы, не будь предшествующие дни наполнены тревогой, суетой, боязнью непредвиденных трудностей и неприятных происшествий, которые могут случиться в дороге, сомнениями и колебаниями: что, если правы были родные, когда не хотели отпускать из дома?.. Друзья и знакомые тоже считали затею с Германией блажью, которая ничем хорошим не закончится.

– Доня, – говорил папа Томке, – куда тебя влечёт? Чи тут плохо? Я договорюсь, пойдёшь на хорошей должности к нам на шахту.

– В подоле принесёшь, – шепелявила беззубая бабушка. – На порог не пущу!

– Алёнка, – обижалась мама Елены, – почему ты меня бросаешь? Люди подумают, что у нас плохие отношения.

Секретарь комсомольской организации курса пенял Светлане:

– Я бы понял, брось ты всё, чтобы ехать на Целину. Сейчас это актуально на повестке дня. Тысячи ребят по зову партии туда отправляются. Но в Германию? В воинскую часть? Ты ведь знаешь, я служил, в университет взяли по партнабору. Так вот, девушки при военных – это… Ну, как сказать… Специфический контингент. Мне казалось, что ты не такая.

Светлана, скривившись, пожала плечами, давая понять, что поддерживать разговор не намерена:

– Извини, я спешу.

Здесь, в вагоне поезда, она думала о том, что пословицу «Изведан друг, куль соли вместе съевши» наверняка придумали мужчины. Женщинам достаточно слиться в общем экстазе, чтобы распахнуть сердца для новой дружбы. Куль соли – сколько его, год, три потреблять? Годится еще на зиму делать заготовки. Но люди не капуста, чтобы их квасить, и не огурцы, чтобы в бочке солить. Дружба, как любовь – счастье негаданное, хоть и давно о нём мечталось. И пусть даже будет коротким, хотя кажется, что на всю оставшуюся жизнь. Немного счастья лучше, чем куль соли.

– Спасибо вам, девочки! – Светлана мягко высвободилась из объятий. – Я вам очень признательна. Даже не представляете, как вы мне помогли.

– За что спасибо? – не поняла Тамара и, не дожидаясь ответа, затараторила: – Ты, Светка, необыкновенная, даже лучше, чем моя училка по пению. Я из-за нее в хор пошла и несколько лет мечтала просто дотронуться до краешка ее платья. За тебя, Светка, я в огонь и в воду. За тебя, Ленка, тоже. А вы можете за меня только в воду. Если она тёплая и неглубоко.

– Вы обе необыкновенные, – улыбнулась сквозь слезы Елена. – Как-то сразу свои и родные. Давайте никогда не ссориться и друг за дружку стоять?

– Замётано! – воскликнула Томка.

– Просто три мушкетёрши, – улыбнулась и Светлана.

Обычно ее красивое лицо портила застывшая сонная безучастность. Улыбка же полностью преобразила Свету, показав миру девочку-отличницу – добрую, робкую и одновременно, в чем-то для нее важном, упрямую.

В туалет выстроилась очередь.

Большинство военные, несколько штатских – у всех через плечо белые вафельные полотенца и мыльницы в руках. Тамара вышла первой, Елена и Светлана задержались в купе. Светлана переобувалась в туфли, Елена рассматривала книги на немецком, лежащие в ее открытом чемодане.

Тамара предупредила капитана, вставшего за ней:

– Со мной еще двое.

– Не тесно будет? – осведомился тот.

– Где? – удивилась Томка.

– В туалете, там помещение небольшое.

– Очень остроумно!

– Двое других тоже девушки? – повернулся стоящий перед Тамарой лейтенант.

– Бабушки! – ответила вредина Томка.

Когда Светлана и Елена вышли в коридор, Тамара замахала им рукой.

– Девчонки, я здесь!

Елена отважно двинулась вперёд, протискиваясь между дверями купе и внимательно разглядывающими ее офицерами. Разглядывать им приходилось затылок, спину и всё, что ниже, потому что пробиралась она лицом к дверям. Поезд качало, он дёргался на ходу, Елена теряла равновесие, но всякий раз сразу несколько рук участливо подхватывали ее, не торопясь отпускать.

– Лен, знакомься! Это Вася. – Тамара ткнула пальцем впереди стоящего парня. – А это, – указала за спину, – Равиль. Они тоже до Вюнсдорфу. Представляешь?

Елена представила, что после рыданий лицо у нее опухшее, а после путешествия по коридору и замаскированного облапывания еще и пунцовое.

– Очень приятно! – процедила она сквозь зубы.

Светлана решила не повторять ее манёвр и остановилась в конце очереди. Перед ней стоял Игорь. Светлана не узнала в нем попутчика, но, глянув на погоны, определила – старший лейтенант. Ей почему-то не давалось быстрое определение воинских званий, приходилось считать звёздочки: одна маленькая – младший лейтенант, две маленькие – просто лейтенант, три звёздочки – старший лейтенант, четыре – майор, нет капитан, с майора начинаются большие звёздочки. И еще все военные – высокие и низкорослые, полные и худощавые, блондины и брюнеты – сливались для нее в одну безликую тёмно-зелёную массу.

– Закрыть окно? – предложил Игорь. – Паровозная гарь летит.

– Благодарю, не стоит.

«Ух ты! – подумал Игорь. – Мадемуазель не из простых».

Чуть склонившись к девушке, чтобы их не услышали посторонние, он заговорил языком героя романов девятнадцатого века:

– Простите за вопрос, который может показаться бестактным. Там, в купе, вы все плакали. Могу я поинтересоваться причиной? Заранее прошу прощения, если мой вопрос неуместен…

– Неуместен, – ответила Светлана. – Извинений не требуется.

– Просто я хотел оказать помощь, – слегка обиделся Игорь, – если есть в ней нужда.

– Спасибо, не беспокойтесь. Скажите, пожалуйста, в поезде есть вагон-ресторан?

«Так сразу быка за рога?» – Игорь удержался от ухмылки. Если девушка спрашивает про вагон-ресторан, значит, определённо ждёт, что кавалер щёлкнет каблуками и пригласит ее откушать. Но при этом девушка должна жеманничать и строить глазки, всяко давая понять, что он – мужчина ее мечты. Немного поломавшись, она проследует вместе с ним к месту питания и распития, что, безусловно, предполагает дальнейшее, более тесное знакомство.

Девушка, стоящая рядом, не кокетничала. Она задала свой вопрос таким же тоном, каким спрашивают на улице случайного прохожего: «Не подскажете, как пройти к памятнику Пушкина?»

Растерявшись, Игорь брякнул первое, что пришло в голову:

– Зачем вам?

Девушка удивилась, что можно было понять по чуть вскинутым бровям.

– Я хотела купить какой-нибудь еды, угостить подруг.

Ответить Игорь не успел. К ним подошла другая попутчица, которую он видел в купе. Невысокая, полноватая, но живая, ладненькая, с задорным лицом в обрамлении темных кудряшек.

– Свет, ну ты чего тут стоишь, когда я там заняла и очередь уже подходит?

С этими словами кудрявая взяла подругу (оказывается, ее зовут Светлана, он и познакомиться не успел) за руку и потащила по проходу к туалету.

Томка из своих двадцати двух лет восемь провела в очередях. Ей и пяти не исполнилось, как мама и бабушка начали таскать ее по магазинам: «За меня девочка постоит». Это была мука мученическая! Именно тогда Тамара твёрдо усвоила: если в очереди ушами хлопать, то простоишь до вечера, пропуская тех, кто «отошёл на минуточку».

Она уже проделала путь по узкому коридору, набитому военными, и попытки тех, кто пытался помочь ей не упасть, пресекла со всей решимостью: «Грабли убери!» Поезд трясло немилосердно, с их стороны не было поручней, только двери и стенки купе. Светлану занесло, кто-то с готовностью ее подхватил, и Тамара, не разбираясь, была ли то необходимая помощь, хлопнула парня по рукам:

– Без сопливых обойдёмся!

Равилю, уже у входа в тамбур перед туалетом, она агрессивно напомнила:

– Я предупреждала, что нас трое!

– Не возражаю, – улыбнулся он.

Зубы у него были прекрасные: ровненькие, белые, один к одному. Тамаре не повезло с зубами – ни по форме, ни по содержанию, – а басурманскому нехристю, гляньте, повезло!

У Томкиной бабушки было четыре национальности: русские, белорусы, хохлы и басурманские нехристи. Последние вызывали настороженность, но только на словах. Какое-то время бабушка нянчила девочку из нищей, забитой, запуганной киргизской семьи. Родители девочки по какой-то причине бежали с родины. Как же, на Донбасс, где деньги лопатой гребут. Они ютились в землянке, русского практически не знали и работу находили низкооплачиваемую. Но без нее просто окочурились бы или существовали Христа ради. Бабушка называла малышку «моя киргизулечка» и «моя басурманочка».

И вот наконец-то вечер. Первый вечер в Вюнсдорфе.

Подруги смертельно устали, но не спят, лежат и тихо переговариваются в темноте, точно заговорщицы. Уснуть не удаётся из-за нервного напряжения. Слишком много впечатлений, слишком много эмоций! Стоит закрыть глаза, как перед ними проплывают кажущиеся бесконечными рельсы, небольшое, по сравнению с московским, двухэтажное здание вокзала с высокими арочными окнами, незнакомые лица… Лица людей, на вопросы которых нужно отвечать, предъявлять документы, задавать свои вопросы – и так без конца, как на заколдованной карусели. Все понимают, что это пройдёт, что завтра утром всё будет иначе, но даже Томкино радостное волнение, наложенное на усталость, проявляется не так бурно, как всегда.

– Лен, а ты заметила, как Равилька при прощании на тебя смотрел? – бормочет она сквозь зевоту. – Заметила?

– Да ну тебя, – с наигранным безразличием отзывается со своей кровати Елена. – Не выдумывай.

Потому что она, конечно, всё заметила: и взгляды Равиля, и ухмылочки его друзей. Но не собиралась в этом признаваться. Почему? Да потому что внимание красивого мужчины слегка экзотической наружности ей льстило.

– Ничего я не выдумываю! – возмутилась Тамара. – Вон Светка, наверное, тоже видела. Свет, скажи!

– Ага, – хихикнув, подтверждает Светлана. И задумчиво произносит после паузы: – Равиль… Татарин, что ли?

– Какая разница? – чувствуя необъяснимое желание вступиться за нового знакомого, спрашивает Елена. – Советский человек. А там, за забором, вообще немцы.

Немцы. Вчерашние враги. Как следует относиться к ним сегодня? На этот вопрос у Елены не было однозначного ответа. Всегда же, в любой стране, есть простые люди, которые не хотят войны, а когда политики и военные ее начинают, стараются помочь таким же простым людям пережить весь этот ужас с минимальными потерями. Жизнь «там, за забором» ее интересовала. Как живут немецкие женщины в стране, потерпевшей военное поражение? Задумываются ли об этом или просто занимаются своими будничными делами, ходят по магазинам, готовят еду для семьи, воспитывают детей, заботятся о старших родственниках, отмечают привычные праздники, ссорятся, мирятся – всё, как раньше?

В поезде Игорь немного рассказал об отношении немецких специалистов, с которыми ему довелось общаться: «Тут ты разговариваешь с ними, пожимаешь руки, а тут вдруг узнаешь, что все мы оккупанты. И для любого немца – враги». Заслуживают ли они точно такого же отношения? Ведь у граждан СССР для этого более веские основания.

И всё равно, всё равно! Вот бы погулять по улицам немецких городов, посмотреть на дома, дороги, мосты, парки, скверы, фонтаны… И, конечно же, на людей! Как они одеты, как причёсаны, какую предпочитают обувь.

– Как думаете, нам разрешат выходить за забор? – словно читая ее мысли, спрашивает Тамара. – Заборчик-то отгрохали – ого-го! Просто так не перелезешь.

– Да ты что? – испугалась Светлана. – Даже думать не смей! Надо дождаться разрешения.

– Ой, девки, я ж помру от любопытства!

Заборчик, отделяющий советский военный гарнизон от немецкого Вюнсдорфа, действительно «ого-го». Высокие бетонные заборы есть и в Советском Союзе. Только там своя земля и внутри, и снаружи, а здесь – только внутри.

– Нам бы для начала на своём пятачке осмотреться. – Светлана приподнимается на локте и вглядывается в тёмные силуэты подруг. – Мы еще столько всего не видели! А говорят, тут есть и бассейн, и концертный зал, и библиотека. – Она закашлялась.

– Свет, ты что, простудилась? – тут же реагирует Тамара. – Кашляешь… Горло не болит? А то прикрой окно, если дует. Надо вам с Ленкой кроватями поменяться.

– Да ничего у меня не болит! Просто поперхнулась. И потом, ты же сама определила меня на эту кровать, помнишь?

Так оно и было. Едва переступив порог, Тамара поставила на пол свой облупленный чемодан, сбросила с плеч вещмешок и провозгласила: «Светланка будет спать у окошка! Там самое лучшее место. А она у нас сирота». С тем, что место у окошка самое лучшее, Светлана была, в принципе, согласна, но причина, по которой оно ей досталось, ее слегка обескуражила. Впрочем, она слишком устала, чтобы спорить. Обе – и Светлана, и Елена – уже поняли, что Томка взяла над ними шефство и сопротивление бесполезно.

– Я не против поменяться, – быстро согласилась Елена, и по интонациям ее голоса можно догадаться, что она смеётся. – С детства люблю спать у окошка. Особенно летом, когда оно открыто. Здесь столько зелени! Никогда бы не подумала… У нас под окнами настоящий рай.

Общежитие располагалось в обыкновенной четырёхподъездной пятиэтажке, более унылого жилья не придумаешь, зато вокруг раскинулся целый парк. Деревья подступали почти вплотную к стенам, и через распахнутое настежь окно в комнату вместе с дуновением свежего ночного ветерка проникал аромат листвы, травы и даже каких-то пряных цветов. Среди ветвей тихонько попискивали сонные птицы. Подругам досталась комната на втором этаже, так что вся эта флора и фауна для них была с доставкой на дом.

Еще до прибытия на место они узнали, что раньше Вюнсдорф с полным основанием считался крупнейшим военным центром Третьего рейха, здесь для Верховного главнокомандования вермахта было построено множество бомбоубежищ, бункеров и других защищённых объектов, в том числе подземный центр управления «Zeppelin», откуда осуществлялось руководство немецкими войсками в годы Второй мировой войны. Однако в апреле 1945 года советские войска вошли в Вюнсдорф, практически не встретив сопротивления. Тогда же маршалом Жуковым было принято решение разместить на этой территории главный штаб, который руководил штурмом Берлина.

Когда Василию удалось вставить словечко, он посоветовал обратить внимание на группу наземных бомбоубежищ в виде высоких узких конических башен, напоминающих ракеты, так называемых «башен Винкеля». Это были совершенно необычные для своего времени многоэтажные железобетонные сооружения, возведённые по проекту немецкого архитектора Лео Винкеля. Конус башни, внутри которого укрывались люди, шарнирно крепился к плите фундамента, лежащей на грунте или немного заглублённой в грунт. Когда поблизости взрывалась бомба – любая бомба, – башня покачивалась из стороны в сторону, и это спасало ее от разрушения. А бомба, упавшая прямо на башню, соскальзывала вдоль наружной стены к массивному бетонному основанию, не причиняя людям никакого вреда. Плюс еще один немаловажный момент. Во время массированных воздушных налётов в городах начинались пожары, и мирные жители, засевшие в подземных убежищах, часто погибали от угарного газа, опускавшегося вниз. В башнях Винкеля ничего подобного не происходило.

Бóльшую часть этой информации сообщил опять же Игорь, перехвативший инициативу, несмотря на выразительные взгляды Равиля и Василия. Казалось, он рождён для того, чтобы вещать с трибуны. Елену это слегка раздражало, она слушала молча, поджав губы, не глядя на оратора. Светлана вежливо улыбалась. И только Томка энергично кивала, задавала вопросы, ахала, охала, всплёскивала руками и всячески поощряла его красноречие.

Неожиданно под самым окном начинается кошачий концерт, и пронзительное «мееааооуу», исполяемое в два горла, выхватывает Светлану из состояния дремоты, в которую она только начала погружаться.

– Ой! – Вздрогнув, она открывает глаза. – Кошки?

– Скорее, коты, – отзывается с кровати напротив Елена.

– Днём я не видела ни кошек, ни котов.

– Так магазины есть же, – рассудительно замечает Тамара. – Раз есть магазины, то есть и мыши. А раз есть мыши, то должны быть и кошки.

– С этим не поспоришь, – развеселилась Елена.

На улице раздаётся треск, как будто средних размеров бегемот в панике продирается сквозь кустарник, после чего становится тихо.

Так тихо, что самое время уснуть…

– Свет, а ты в школе какие уроки больше всего любила? – врывается в уши голос неугомонной Томки.

– Русский язык и литературу, – сонно отвечает Светлана.

– А из писателей тебе кто по душе?

– Ну, Горький, Маяковский…

Она чуть не назвала Марка Твена, чьи книги брала у своей школьной подруги Люды, но вовремя прикусила язык. Вдруг это покажется Томке… как она там выразилась в поезде… чересчур буржуазным. Все-таки они еще не очень хорошо знают друг друга.

Люда, в отличие от Светланы, росла в обеспеченной семье. Мать ее была заведующей в гастрономе, а отец работал на кладбище в гранитной мастерской. Люди, которым не хватало денег на приличный надгробный памятник, доплачивали книгами из личных библиотек, таким образом родители Люды постепенно оказались обладателями множества собраний сочинений и отдельных томов, которых просто так было не достать. Сами они книг не читали, но держали их на видном месте в гостиной, чтобы все приходящие родственники проникались и завидовали. Дружбу Люды со Светой они одобряли. Им нравилось, что Люда общается с «интеллигенцией», к тому же Светлана успевала по всем предметам, ее хвалили учителя. В знак своего расположения к худенькой бледной «умнице» мать Люды велела ей после школы приглашать подругу домой – вместе делать уроки, а перед этим вместе обедать.

– Ты, наверное, отличницей была, – между тем не отставала Томка. – Слушай, Светка, я столько всего хочу прочитать! Ты мне посоветуешь книги? Игорь сказал, можно брать в библиотеке, там много. – Она завозилась, натягивая повыше одеяло. – Ты не бойся, Свет… Я прям сердцем чувствую, что всё у нас будет хорошо!

– Конечно.

– Надо только держаться вместе.

– Мы спать сегодня будем или нет? – жалобно простонала потерявшая терпение Елена.

– Да-да, завтра же ранний подъем. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, Тамарочка.

– Пусть все наши ночи здесь будут спокойными.

Тишина. Льющаяся с улицы прохлада летней ночи. Приятное прикосновение чистого постельного белья. Расслабленность, безмятежность, покой…

И вдруг!

– Ой, девочки, это же будет совершенно новая жизнь! Поверить не могу, что я аж в самой Европе, и мне тут так хорошо.

– Томка!

– Шо, Светик?

– Спи уже…

Директором школы оказалась женщина неопределённого возраста, с рыжевато-каштановыми волосами, собранными при помощи шпилек в аккуратный пучок, голосом диктора Центрального телевидения и требовательным взглядом карих глаз. Прямая серая юбка чуть ниже колен, светлая шёлковая блузка с длинными рукавами и воротником-стойкой, тонкие чулки телесного цвета, черные лаковые туфли-лодочки на невысоких, но изящных каблуках, золотые серьги с крупным жемчугом, массивные золотые кольца, безупречный маникюр – именно так Светлана ее и представляла, собираясь на собеседование. И директриса не обманула ожиданий. Звали ее Клавдия Ивановна.

– Справитесь? – недоверчиво спросила она, окинув Светлану с ног до головы оценивающим взглядом, как будто собиралась женить на ней своего единственного сына, но в решающую минуту ее охватили сомнения.

– Постараюсь, – ответила Светлана, гадая, имеется ли в виду школьная программа или дисциплина на уроках.

Учебники она уже пролистала, помещения для занятий осмотрела. А вот учеников пока не видела, так что степень их злокозненности оценить не могла. Дети вообще практически не попадались ей на глаза. Впрочем, до начала учебного года оставался еще целый месяц.

Кабинет был под стать хозяйке. Громоздкая полированная мебель, самым выдающимся предметом которой был Т-образный стол, подавляла казённым великолепием. На столе чернели два телефонных аппарата и вычурная подставка для канцелярских товаров. Стену позади директорского кресла украшал большой портрет вождя, за стёклами книжного шкафа выстроились бесчисленные тома полного собрания сочинений его же. А бросив взгляд на устрашающих размеров диван напротив стола, Светлана безошибочно определила, что обивка у него из натуральной кожи. Это просто бросалось в глаза. У нее возникла мысль, что кабинет директора школы можно было бы обставить и поскромнее, но тут она вспомнила, что Клавдия Ивановна замужем за каким-то большим человеком (об этом рассказывали соседки по общежитию), поэтому может позволить себе многое. Бархатным гардинам на окнах не хватало только кистей, цвет их в точности совпадал с цветом ковра на полу. Цвет спелой малины.

О, мои глаза…

– Напомните, какое у вас образование? – вывел ее из задумчивости голос Клавдии Ивановны.

– Филологический факультет Ленинградского университета.

– Вам нравилось учиться?

– Очень! – ответила она совершенно искренне.

– А что по комсомольской линии?

Светлана растерялась.

По комсомольской линии? А что там может быть?

– Я комсомолка. Как все.

В глазах директрисы мелькнула тень недовольства, и стало ясно, что она ждала совсем другого ответа. Мысленно Светлана отругала себя за недогадливость. Надо же такое брякнуть: как все!.. Стыд да и только.

– Раз в неделю я проводила политинформацию, – попыталась она спасти положение. – То есть не только я… Мы все по очереди ее проводили. Все комсомольцы группы.

Сказать по правде, обязанность эта страшно Светлану тяготила, и она использовала любую возможность уклониться от ее исполнения. Здесь, похоже, придётся исполнять со всем положенным данному мероприятию пафосом. Ну, да ладно.

Пусть это будет самая большая твоя неприятность.

– Это хорошо, – кивнула Клавдия Ивановна. – Это правильно. А для наших учащихся сможете политинформацию проводить?

– Думаю, да.

– Вот и славно.

Уроки предстояло вести в двух классах. Пробежав глазами списки, Светлана вздохнула. Мальчиков больше, чем девочек. И что с ними прикажете делать? Вспоминая свои школьные годы и проделки одноклассников, она пыталась поставить себя на место учителей, задачей которых было не только внедрить знания в пустые головы, но и поддержание порядка, – и не могла. К тому же ученики, которые через месяц сядут за парты, это наверняка дети офицеров, и при мысли, что придётся объяснять пришедшим по вызову капитанам, майорам, полковникам или, боже упаси, их жёнам, что драгоценные чада не приучены к дисциплине, у нее подгибались колени.

Светлана всё еще размышляла, стоит ли озвучивать свои опасения, когда дверь директорского кабинета отворили без стука и на пороге возникла внушительная женщина в коричневом габардиновом костюме, состоящем из длинной юбки и бесформенного жакета. Что бы сказала Лена… Темные волосы коротко подстрижены, стрижка почти мужская. Ни грамма косметики. Никакой ювелирки.

– Нина Александровна, как вы вовремя! – оживилась директриса. И вновь повернулась к Светлане: – Знакомьтесь, Светлана Сергеевна, это Нина Александровна, завуч. Нина Александровна, это Светлана Сергеевна, наша новая учительница русского языка и литературы.

Шагая широко и твёрдо, Нина Александровна пересекла по диагонали кабинет и протянула руку, которую Светлана, робея, пожала. Если наедине с директрисой она чувствовала неуверенность, то при виде этой гренадерши ей захотелось в буквальном смысле провалиться сквозь землю.

– Добро пожаловать! – прогудела завуч. – Коллектив у нас дружный, вы быстро освоитесь.

– Спасибо, – прошептала Светлана. Она уже мечтала оказаться на улице, вне досягаемости инквизиторских взглядов, от которых у нее мурашки разбегались по спине.

Когда же это наконец произошло и она, облегчённо вздыхая, сбежала по ступеням во двор, выяснилось, что там ее ждет сюрприз. У школьных дверей прогуливался Игорь.

От неожиданности Светлана замерла на месте и молча уставилась на него, не зная, что сказать. Наверное, надо было поздороваться, но все слова вылетели у нее из головы.

Игорь же, напротив, не выглядел ни растерянным, ни смущённым. Он был в гражданской одежде – тёмные брюки, рубашка василькового цвета, – знал, что она ему идёт, и чувствовал себя прирождённым победителем.

– Света! – радостно воскликнул он, расплываясь в улыбке, и устремился к ней со скоростью, выдающей нетерпение, но при этом позволяющей сохранить достоинство. – Рад тебя видеть! Я зашёл к вам в общежитие, и ваша соседка Надя сказала, что ты пошла на встречу с директором школы. Ну, я и решил… – Он улыбнулся еще шире. – Решил подождать тебя здесь.

– Здравствуйте, – произнесла Света каким-то чужим, чересчур высоким голосом, пытаясь выдавить из себя ответную улыбку.

Они не виделись с самого прибытия в Вюнс-дорф, Светлана уже почти забыла, как Игорь выглядит. У нее вообще была плохая память на лица.

– Почему на «вы»? – спросил Игорь, удивлённо приподняв брови. – Прошу тебя, Светочка, не смотри так строго! Я уже чувствую себя учеником шестого класса.

Ничего подобного он, разумеется, не чувствовал, и на миг ее охватила злость.

Ох, до чего же не хочется играть в эти игры…

Но превращать неловкую ситуацию в конфликтную ей не хотелось еще больше, поэтому она всё же улыбнулась и сказала именно то, чего он ждал:

– Извини, я… Просто еще не пришла в себя после разговора с директрисой. Очень волнуюсь. Справлюсь, не справлюсь…

– Ну, конечно, справишься, – бодро заверил Игорь, как и положено старшему товарищу. – Как тебе школа? Понравилась? – В голосе его прозвучала такая гордость, как будто он сам ее построил.

Светлана неопределённо пожала плечами.

Школа как школа. Унылое четырёхэтажное здание с рядами одинаковых окон и не менее унылой входной дверью под бетонным козырьком. Стены коридоров и классных комнат выкрашены масляной краской, ряды одинаковых новеньких парт наводят на мысли о долгих-долгих часах, которые предстоит ученикам за ними провести. Повсюду плакаты с патриотическими лозунгами, портреты вождей. Новенькая, без единой царапины, школьная доска, набор мелков на учительском столе. Невзрачные шторы на окнах. На широких подоконниках – герань и столетник в керамических горшках.

– Очень понравилась, – ответила Светлана, гадая, каким же будет следующий вопрос. Любит ли она детей?..

Медленно они пересекли площадку перед зданием школы и двинулись по тенистой аллее к общежитию.

– Слушай, я ведь что хотел… – сменив тон, мягко и дружелюбно заговорил после паузы Игорь. – Пригласить тебя сегодня вечером в кино. Пойдёшь?

В кино? Как это следует понимать? Он что, решил за ней приударить? Этого только не хватало.

– А куда нужно идти?

– Что значит «нужно»? – стараясь не выдать охватившего его из-за этой формулировки лёгкого раздражения, отозвался Игорь. – Если ты хочешь. Если тебе интересно.

– Я бы сходила, – осторожно согласилась Светлана. – Но куда?

– Кинозал находится в Доме офицеров.

– А что будут показывать?

– Какую-то американскую комедию, не помню название. – Получив согласие, Игорь заметно расслабился. На губах его вновь заиграла самоуверенная улыбка. – Да и какая разница? Главное, что мы будем смотреть кино вместе.

Светлана бросила на него недоуменный взгляд.

Вместе…

Она еще толком не разобралась, что конкретно в этой затее ее не устраивает, но остро ощущала внутренний протест. Однако для отказа требовался предлог. Сразу ничего в голову не пришло, а теперь было уже поздно.

– Хорошо, – кивнула она, стараясь, чтобы это выглядело непринуждённо. – Я люблю комедии.

– Правда? А какая комедия самая любимая?

– «Горячие денёчки».

– Правда? Мне тоже этот фильм нравится. А еще «Девушка моей мечты» с Марикой Рёкк.

– Я не видела. Трофейный?

– Да.

Этот дурацкий разговор продолжался до самых дверей общежития. Там они распрощались, договорившись, что Игорь будет ждать ее «вон на той лавочке» в половине восьмого вечера.

В начале седьмого, когда Томка и Елена вернулись с работы и занялись домашними делами, она, краснея и запинаясь, сообщила им о предстоящем свидании.

– Так это же здорово! – воскликнула Тамара. И присмотревшись, добавила озадаченно: – Но ты, кажется, не рада.

– Я сама не знаю, рада или нет, – вздохнула Светлана. – Скорее нет, чем да.

– Почему? – спросила, поднимая голову от вязания, Елена. Она вязала кофточку Надежде из соседней комнаты. – Он тебе не нравится?

Светлана беспомощно пожала плечами. Ну, как им объяснить?..

– Я знаю, что таких мужчин принято считать красивыми. Знаю, что они нравятся женщинам. Большинству женщин. Но на меня он производит впечатление человека с двойным дном.

– Это что такое? – озадаченно нахмурилась Тамара.

– Ну… лицемер.

– И что такого лицемерного он тебе сделал?

– Пока ничего не сделал. Но кажется, может сделать в любой момент. Когда ему будет выгодно. Я не могу объяснить, почему мне так кажется, но… Не обращать на это внимания тоже не могу.

– Послушай, он же не замуж тебя зовёт, – рассудительно сказала Елена, отложив в сторону вязание, – а всего лишь фильм посмотреть. В кино-то чего не сходить? Это же ни к чему тебя не обязывает.

– Вот именно, – подхватила Тамара. – Ни к чему не обязывает. А дружба с офицерами может быть ой как полезной. Хотя бы в город с ними выйти – с теми, кто по-немецки умеет. По магазинам там или еще куда. Без них, конечно, тоже можно, но что ты там делать будешь без языка? Всё равно что глухонемая.

– Я могу немного по-немецки. В школе изучала.

– Немного – это всё равно что никак.

– Да уж, – вздохнула Елена, – говорить со школьной учительницей – это совсем не то, что говорить с носителями языка.

– Я бы сходила в какой-нибудь музей, – мечтательно протянула Светлана. – Или в картинную галерею.

Мысли ее приняли новое направление. Действительно, почему бы не сходить? Если это просто кино, просто картинная галерея…

– Правильно, – одобрительно кивнула Тамара. – Сначала в кино, потом в музей, глядишь, и до картинной галереи дело дойдёт.

– И там, в картинной галерее, между прочим, поинтересуйся, есть ли какая-нибудь возможность купить в немецком магазине швейную машинку и привезти сюда, – легкомысленным тоном, каким говорят, желая дать понять собеседникам, что не стоит принимать это всерьёз, добавила Елена. И улыбнулась, словно извиняясь, мол, я опять о своём.

Заполучить в единоличное пользование настоящую немецкую швейную машинку – это была ее давняя заветная мечта, и подруги о ней, конечно, знали. Но как мечту осуществить? Надо же найти хороший магазин, выбрать подходящую модель, заплатить, наверное, кучу денег, договориться, чтобы машинку доставили в целости и сохранности… Елена уже опросила всех, с кем успела познакомиться, но никто не помог ей ни советом, ни подсказкой. У людей попросту были другие интересы.

Не принимать всерьёз? Как бы не так! Внезапно Светлана осознала, что может оказать подруге реальную помощь. Организовать покупку и доставку этой самой швейной машинки. Вот радости-то будет! Представив счастливое лицо Елены, она слегка улыбнулась. Ради этого стоит сходить в кино со старшим лейтенантом Кондрашовым.

На минуту, одну маленькую минуточку, ее охватили сомнения. Как будто невидимый двойник прошептал с укоризной: «Принимать ухаживания мужчины из корыстных побуждений – нехорошо это, неправильно». Но она тут же привела неоспоримый довод в защиту своей позиции: «Так я же не для себя, я для подруги. И потом, ни о каком ухаживании речь не идёт. Мы просто друзья. Познакомились в поезде, разговорились. Теперь вот пойдём в кино. Друзья!»

Итак, проблема морально-этического свойства была решена. Однако на смену ей тут же пришла проблема эстетики. В чем идти на культурное мероприятие? Дом офицеров – это вам не какой-нибудь захолустный кинотеатр. Наверняка там будут офицерские жены. А она, Светлана – будущая учительница их детей. И выглядеть должна достойно. Ей было не очень понятно, что значит «выглядеть достойно», фразу эту она вычитала в книге, но само звучание завораживало.

– Лен, ты у нас специалистка по нарядам. Как нужно одеться, чтобы выглядеть достойно?

Услышав столь интересный вопрос, Елена радостно встрепенулась.

– Ну, достойно – это значит со вкусом. Так, чтобы все предметы одежды сочетались друг с другом. По цвету, по фактуре, по фасону. И так, чтобы в целом одежда соответствовала ситуации. Например, ходить на работу в коротком платье с глубоким вырезом неприлично, даже если на улице жара, а на пляж – пожалуйста. Обувь тоже очень важна. Сумочка, украшения… Важно создать гармоничный образ, понимаешь?

– Гармоничный образ? – Светлана моргнула, облизнула пересохшие губы. – Мне уже страшно.

– Нет-нет, бояться не нужно! Нужно просто подумать.

– Так, девоньки… – Тамара почувствовала, что пора брать дело в свои руки. – Открываем сундуки и начинаем думать наряд для Светика!

В мгновение ока на всех кроватях, как на прилавках магазина, оказались разложены предметы девичьего гардероба. Стол посреди комнаты тоже пригодился, на нем расстелили шифоновый шарф и три шёлковых платка, которые девушки успели прикупить в местном магазине.

Началось бурное обсуждение. Говорили все разом, перебивая друг друга, торопясь внести очередное предложение, то громко восторгаясь результатом, то решительно протестуя, периодически заливаясь смехом.

– Нет, это ей не подойдёт, она же высокая, а ты…

– Погоди, можно подвернуть манжеты рукавов…

– Не… Лучше вот это, и шарфик…

– Свет, ну что ты такое говоришь, тебе к глазам надо не синий, а зелёный…

– Это совсем не тот оттенок…

– Слушайте, а что, если…

– Да ты хотя бы приложи…

С одной стороны, это было увлекательно – вертеться перед зеркалом, которое Тамара и Елена сняли со стены и теперь держали с небольшим наклоном, чтобы она могла оценить свой внешний вид, примерить новый образ. С другой, чем больше вариантов она перебирала, тем больше убеждалась, что идти надо в собственной одежде. В привычной и удобной.

– Понимаешь, с помощью одежды, косметики, аксессуаров мы подаём окружающим определённые сигналы, – говорила между тем Елена, не подозревая, что ее слова удивительным образом перекликаются с мыслями Светланы. – Даже пословица есть: «По одёжке встречают, по уму провожают». Одежда – это первое, что видят люди, и первое, что они оценивают. Ты и сама наверняка делаешь то же самое.

Вспомнив сегодняшнюю встречу с директрисой и завучем, Светлана кивнула:

– Ты права.

– Ничего подобного! – возмутилась Тамара. – Я, например, так не делаю. Потому что, если буду судить по нарядам, то обязательно ошибусь. И люди, которые вздумают судить обо мне по моим шмоткам, оплошают тоже.

– Они не смогут по твоей одежде узнать о тебе всё – что ты за человек и на что способна, но какое впечатление стараешься произвести вот сейчас, в это время и в этом месте, понять смогут. А если ошибутся, то совсем чуть-чуть.

– Ну так я не хочу производить неправильное впечатление, – отложила юбку Елены Светлана. – Не хочу, чтобы окружающие приняли от меня неправильный сигнал. Поэтому, девчонки, пойду-ка я в своей зелёной блузке. Я как раз ее только вчера постирала, осталось только погладить, и она готова…

– Она у тебя не зелёная, а цвета морской волны, – заметила Елена. – Но вообще тебе идёт. Оттенок действительно больше зеленоватый, чем голубоватый. Холодный такой.

– И в своей серой юбке, – закончила Светлана, обеспокоенно всматриваясь в лица подруг. Вдруг обиделись?

Но, увидев улыбку Тамары, успокоилась.

– Ты у нас красавица!

– Ой, перестань…

– Правда-правда! – пылко заверила Томка. – Тебе что ни надень, все хорошо.

– Подлецу всё к лицу, – рассмеялась Светлана.

И принялась было убирать наряды в платяной шкаф у двери – ведь вещи достали ради нее, – но Светку решительно вытолкали за дверь.

– Тебе еще блузку гладить. Беги, беги! Мы сами управимся.

Комната для глажения одежды находилась в подвале, и, сбегая вниз по лестнице с блузкой, перекинутой через согнутую руку, Светлана неожиданно столкнулась с Равилем, который, наоборот, поднимался наверх. На этот раз память ее не подвела, она прекрасно помнила и его лицо, и что в поезде с ним было легко и весело. Он не умничал, не задавался, давал говорить собеседникам, словом, вёл себя как нормальный человек.

– Здравствуй! – воскликнула она обрадованно. – Ты что здесь делаешь?

Равиль приветливо улыбнулся, показав все свои великолепные зубы.

– Иду к тебе, Светланочка.

– Ко мне?

Вот тут она немного напряглась.

– Да. – Он поднялся еще на две ступеньки. – Хочу пригласить тебя в кино. Сегодня, в Дом офицеров. Пойдёшь?

Она смотрела на него, не веря своим ушам. Нет, такого просто не может быть! Не должно быть!

Где ж ты раньше был… И вроде бы заглядывался на Елену…

– Извини, но я… – Она прикусила губу. – Я не могу.

Лицо его омрачилось.

– Не можешь или не хочешь? Нет, я не настаиваю, просто подумал, что это было бы здóрово.

– Я бы с удовольствием пошла с тобой, Равиль, – с сожалением ответила Светлана, – но меня уже пригласил Игорь. Я ему обещала.

– Игорь? – Равиль нахмурился. – Вот шустрый чёрт, опередил!

– Да. Он ждал меня около школы.

– Надо же. А я, дурак, не догадался. Обидно!

– Мне тоже.

– Может, в другой раз?

– Конечно. Это ведь не последний фильм, верно?

Равиль улыбнулся:

– Думаю, что не последний.

– Ну тогда буду ждать.

Они немного помолчали, глядя друг на друга. Теперь они стояли почти вплотную, Равиль на ступеньку ниже.

– Знаешь что? – нашлась Светлана. – А ты сходи сегодня в кино с Леной. Думаю, ей будет приятно. И мне спокойнее, когда рядом свои. А то я ужасно волнуюсь, если честно.

– Ты же с Игорем будешь. Чего волноваться?

– Игорь не тот человек, с которым можно расслабиться.

– А я?

Она почувствовала, что краснеет.

– Вы совсем разные. Я еще в поезде заметила. С тобой я не боюсь показаться дурочкой, могу спросить что угодно и вообще… А с ним как на экзамене.

– Ты правда этого хочешь? – спросил Равиль, не отводя своих тёмных восточных глаз. – Чтобы я пошёл с Леной и мы держались поблизости?

– Да.

– Хорошо. Но в следующий раз…

– Да, да! – В порыве благодарности Светлана коснулась его запястья, и он тут же накрыл ее руку своей. – Обязательно. Будь уверен. – Она легонько освободила свою руку.

Светлана еще никогда не видела его так близко. «А Равиль-то красавчик! – невольно подумала она. – Матовая кожа, высокие скулы, тёмные блестящие глаза с лёгким прищуром, брови вразлёт и ресницы… Ресницы пушистые, как у девчонки. Хорош! Даже страшно. Барышни, наверное, табуном за ним бегают. А он вот здесь – стоит на лестнице, смотрит чуть ли не с мольбой.

– А сейчас ты куда? – спросил Равиль.

– В гладилку. – Светлана продемонстрировала блузку.

– Ладно, беги. – Он улыбнулся. – А я пойду за Леной. Она дома?

– Когда я уходила, была дома.

– Ну, пока. Увидимся.

– Пока… Спасибо, что не забыл меня.

– Скажешь тоже!

И вот настал волнующий момент, когда двое рядовых богатырского телосложения под руководством старшего лейтенанта Кондрашова занесли в комнату общежития не что иное как легендарную швейную машинку «Зингер» немецкого производства. Занесли и со всеми необходимыми предосторожностями установили на указанное место возле окна. Девушки рассыпались в благодарностях. Сдержанно кивнув, богатыри удалились.

Игорь остался, чтобы в полной мере насладиться своей ролью благодетеля. Восторженный щебет Елены был ему как бальзам на раны, нанесённые ровным, умеренным дружелюбием Светланы.

– Игорь, спасибо тебе огромное! Ты меня просто осчастливил! Поверить не могу… Она моя! Моя! – Елена буквально глаз не могла отвести от своего сокровища. Поглаживала машинку, словно живое существо, смахивала невидимые пылинки.

Стол, который торчал посреди комнаты, пришлось передвинуть ближе к двери, немного сместить две тумбочки – и всё получилось просто прекрасно. Разумеется, Светлана и Тамара понимали, что теперь к ним потянется всё общежитие – новость о том, что на втором этаже поселилась на-все-руки-мастерица, распространилась со скоростью ветра еще до появления швейной машинки, но радость за подругу (да и за себя тоже, если уж на то пошло) перевешивала мысли о грядущих неудобствах.

Швейная машина была куплена не то чтобы в складчину, основную сумму внесла Елена, но Светлана и Томка тоже поучаствовали. Игорь оплатил какие-то предложенные продавцом-консультантом запасные части и сопутствующие товары. Порозовевшая от радостного волнения Елена чмокнула его в щеку и пообещала сшить гавайскую рубашку. Вряд ли Игорь в ней нуждался, но что еще она могла ему предложить?

– А какие ткани в продаже, какие ткани! – восхищалась Елена, кружа возле своего чуда. – Честное слово, мне хотелось остаться там жить. В этом магазине.

– Можешь познакомиться с немцем и выйти за него замуж, – легкомысленно обронила Светлана, чем вызвала бурное негодование Тамары, которая подметала пол.

– За немца? Ты с ума сошла?

– Почему нет? Потому что это вчерашние враги?

– А то!

– Не все же немцы одинаковые.

– Но все одинаково ненавидят нас!

– По-моему, ты преувеличиваешь.

– Свет, ну я не могу… – От избытка чувств Тамара, держа в руке веник, хлопнула себя по бёдрам. – Ну ты же грамотная! Ты всё понимаешь! Зачем так шутить?

Ладно, пусть думает, что это шутка. Хотя в каждой шутке…

Подруги уже успели побывать «на немецкой стороне», и увиденное повергло их в великое смущение. Чистые улицы, дорогие авто. Не спеша прогуливающиеся по ухоженным зелёным аллеям или бодро шагающие по тротуарам опрятные, модно одетые люди. Свежевыкрашенные скамейки в парках и сквериках, мягко журчащие фонтанчики. Поражающие необычностью деталей и пропорций фасады двух- и трёхэтажных жилых домов. Фонари, причудливой ковки ограждения, балконы с цветочными горшками, навесы и козырьки как отдельные произведения искусства. В магазинах – изобилие товаров.

– И этих людей мы победили? – в растерянности спросила Тамара, ошеломлённая режущим глаз благополучием немцев.

– Да, – ответила не менее растерянная Светлана.

– Почему же у них в Германии и сейчас всё есть, а у нас в Советском Союзе…

Светлана пожала плечами. На этот вопрос у нее не было ответа.

На территории Вюнсдорфа, представляющего собой почти полностью изолированную от внешнего мира советскую военную базу – местные называли его Die Verbotene Stadt, «запретный город», – тоже было всё необходимое и даже больше: школа, детский сад, поликлиника, театр и кинотеатр, спортивные залы, магазины, даже свои радио и телевидение. Снабжался городок по высшему разряду. И всё же контраст с немецкими территориями был разительным.

Светлана полюбила вылазки в «чуждый мир» с Еленой, когда у них совпадали выходные дни. Им нравились неспешные прогулки по живописным улочкам, где теснились каменные дома с черепичными крышами, а из окон свешивались цветущие растения – точно на открытке. Местные поглядывали на них настороженно, но без явной враждебности, хотя с первого взгляда безошибочно распознавали русских из «запретного города». В маленьких магазинчиках и кафе, куда подруги заходили выпить кофе или съесть мороженое, все были безупречно вежливы, терпеливо выслушивали, подсказывали, старались помочь.

Немецкий язык Светлана изучала и в школе, и в университете, но для свободного общения с немцами ее знаний было недостаточно, поэтому, когда Игорь предложил себя в качестве консультанта, она с радостью согласилась. Уроки, которые он ей давал, проходили в библиотеке. Выбрав стол подальше от прохода, они устраивались там с книгами и журналами и на час или два выпадали из привычной реальности.

Игорь учил ее говорить так, как разговаривают обычные люди, особое внимание уделяя произношению и употреблению идиом, напоминал, как понимать написанное и услышанное, как задавать вопросы, как отвечать на вопросы, как вести себя в различных неловких ситуациях. Он не смеялся над ее ошибками, вообще не позволял себе ничего такого, что могло бы показаться ей обидным. Занятия немецким оказались неожиданно приятными. Кто бы мог подумать!

Постепенно Светлана привыкла к мысли, что в любом затруднительном положении достаточно обратиться к Игорю – и помощь обязательно будет оказана. Причём не только ей, но и ее подругам. Для Тамары и Елены со временем тоже привычными стали фразы «а что твой-то говорит?», «да ты спроси у своего, небось, знает». Даже самоуверенность Игоря и стремление везде и всюду быть на первом месте уже не раздражали их, как раньше, а вызывали снисходительные улыбки. Так могли улыбаться старшие сестры, глядя на проделки младшего и, безусловно, любимого братишки.

То, что Игорь не чей-нибудь, а ее, Светланы, считалось само собой разумеющимся с учётом регулярных занятий немецким языком и достаточно частых свиданий, во время которых они посещали музеи, кафе и немецкие кинотеатры. Игорь считал, что Светлане полезно смотреть фильмы на немецком языке. Он много и подробно рассказывал о своих родителях, с удовольствием вспоминал школьные годы. Он был, что называется, «золотой мальчик» – перед ним с детства открывались все двери и для этого ему не приходилось прилагать никаких особых усилий. Папа и мама зорко следили за тем, чтобы сынок и наследник не сбился с намеченного курса, и пока у него не возникало вредных мыслей, за него можно было не волноваться.

После памятного похода в Дом офицеров Светлана, сама не зная почему, ждала какой-нибудь инициативы от Равиля. Ведь, столкнувшись с ней на лестнице, ведущей в гладильную, и узнав, что она уже приглашена, он однозначно заявил о своём намерении в следующий раз не упустить свой шанс. Пойти с Еленой он согласился только потому, что ему подсказали, хотя, чего лукавить, выглядел в кино весьма довольным. Могло ли случиться так, что, общаясь с Ленкой, та настолько его очаровала, что другие девушки стали ему не нужны? Да запросто…

Как всегда, когда поведение людей не соответствовало ее ожиданиям или казалось вообще необъяснимым, Светлана чувствовала растерянность и старательно избегала скользких тем. Елена вроде бы встречалась с Равилем, но точно ли с ним? Сама она ничего не рассказывала. Возвращаясь с предполагаемых свиданий, выглядела взволнованной, но не расстроенной. На попытки Тамары выяснить, что происходит, реагировала отрешённой улыбкой. И поскольку Томка, занятая планированием совместного будущего с Василием, особо не настаивала, ситуация оставалась неопределённой до тех пор, пока однажды Светлана, вернувшаяся из школы раньше времени, не застала Ленку, рыдающую в подушку.

Уронив сумку с тетрадками на пол, она кинулась к подруге.

– Лен, что случилось? На работе, да? Неприятности?

Краем уха она слышала сплетню о конфликте Елены с некой капитаншей, которая расценила как личное оскорбление то, что Лена записала ее в очередь на пошив платья наравне со всеми желающими. Очевидно, дамочка считала, что заслуживает лучшей участи.

– Нет, – ответила Елена и всхлипнула. – На работе всё нормально. – Она снова уткнулась носом в подушку, и плечи у нее затряслись.

– А где ненормально? Ленка, ну?.. – Светлана ласково погладила ее по волосам. – Да скажи же наконец, я с тобой с ума сойду!

– Равиль… – невнятно пробурчала Елена, не поднимая головы. – У него неприятности…

– Какие?

Ленка повернула к ней опухшее от слёз лицо.

– Не знаю. Он не говорит. Сказал только, что, наверное, скоро уедет из Вюнсдорфа. Придётся… Но это было две недели назад, с тех пор мы не виделись. А сегодня… Он шёл мимо Дома офицеров, а мы с девчонками вешали шторы. Я крикнула ему из окна, но он даже не обернулся. Представляешь?.. – Она снова заплакала.

– Значит, еще не уехал… Но встреч с тобой явно избегает.

Ленка кивнула растрёпанной головой и шмыгнула носом.

– Да. И я не понимаю почему.

– А вы не ссорились?

Медленно Елена повернулась, села, попыталась пригладить волосы, вытерла тыльной стороной ладони мокрые щёки.

– В том-то и дело, что нет. Всё было хорошо. Мы гуляли, разговаривали. И не только разговаривали. – Она стыдливо потупилась. – Равиль так ухаживал… Никто и никогда не ухаживал за мной так, как он. С ним было интересно. Он очень умный и не выпендривается, как… Ой, извини.

– Да чего уж, – отмахнулась Светлана. – Игорь выпендрёжник, нет смысла это отрицать. И я рада, что Равиль не такой.

– Игорь выпендрёжник, но слов на ветер не бросает. И с машинкой помог. – Елена виновато похлопала мокрыми ресницами. – Я даже хотела попросить тебя… Ну, чтобы ты поговорила с ним, может, он знает, что случилось. Они же с Равилем вроде как друзья. Но потом решила, что это непорядочно. Прежде всего по отношению к тебе.

Светлана молчала. С одной стороны, она была рада, что Елена наконец-то нашла в себе силы для откровенного разговора, с другой, не хотела повторения ситуации со швейной машинкой. Роль спасительницы ей не очень понравилась. К тому же, как стало ясно впоследствии, помочь с покупкой машинки мог тот же Равиль, он свободно говорил по-немецки. И вот сейчас она опять была близка к тому, чтобы ввязаться в сомнительную авантюру под названием «ради подруги». Елена права, делать этого ни в коем случае не следует. Глупо и с большой вероятностью бесполезно. Но тогда что? Что делать? Ведь само собой ничего не наладится.

А надо ли? Может, оставить всё как есть? Может, оно и к лучшему?

Эта мимолётная мысль заставила Светлану поёжиться. В душе завозился этакий жук-древоточец. Не стоит ли за желанием остаться в стороне тайная радость от разлада между Еленой и Равилем? Радость, порождённая ревностью.

– А Томке ты сказала?

– Нет. И не хочу, если честно.

Светлана молча кивнула. Прямая как рельсы, Тамара запросто могла заявиться в общежитие к Равилю и высказать всё, что в тот момент думает, тем самым похоронив всякую надежду на примирение. А Елена, кажется, на него надеялась.

– Лен, может быть, всё обойдётся. Смотри, две недели прошло, а он так и не уехал. О чем это говорит? О том, что он решает проблему. А тебя не хочет обнадёживать. Боится, вдруг не решит и будет вынужден уехать. Ты вместе с ним уехать не сможешь, у тебя здесь работа, между прочим, интересная и хорошо оплачиваемая, поэтому, даже если бы могла, если бы и правда задумала пожертвовать ради него своим будущим, с его стороны принять от тебя такую жертву было бы чистейшим эгоизмом. Ведь ты ему не жена.

– Не жена, – вздохнула Елена. – Но не отказалась бы стать женой. Если бы он предложил.

Светлана бросила на нее внимательный взгляд, гадая, неужели за три месяца нерегулярных встреч дело у них зашло так далеко, что можно вести разговор о заключении брака?

– Ты готова прожить с ним всю жизнь? – спросила она осторожно.

– Я готова попробовать, – ответила Елена, немного успокоившись. – Думаю, это было бы неплохо, во всяком случае пока мы здесь. Смотри, мы ютимся здесь втроём, сидим друг у друга на головах, да еще заказчицы ко мне приходят на примерку, а молодожёнам сначала дают комнату в общежитии, а потом даже отдельную квартиру могут дать. Если муж активно продвигается по службе. Неужели Игорь тебе об этом не говорил?

– Кажется, говорил, – припомнила Светлана. – Но я плохо слушала. Я не собираюсь выходить замуж.

Елена посмотрела на нее так, будто она призналась в каком-то невообразимом чудачестве вроде привычки заправлять овощной салат клубничным вареньем.

– Ты не хочешь семью?

– Пока нет. И уж точно не хочу жить с нелюбимым человеком.

– А ты его не любишь?

Светлана покачала головой.

– Нет.

– Зачем же встречаешься?

Найти ответ на этот вопрос было сложнее всего.

– Сама не знаю. Привыкла. К тому же за мной больше никто не ухаживает.

– Так потому никто и не ухаживает, что ты встречаешься с Игорем, – рассудительно заметила Елена. – Думают, что у вас любовь. Твой Игорь, он же, знаешь, не просто так. Говорят, у него серьёзные покровители. Ну и кому нужны неприятности?..

Ленка говорила и говорила, а Светлана машинально обводила взглядом знакомую до мелочей комнату. Действительно, втроём здесь было тесновато. Три койки с панцирной сеткой, три тумбочки, один на всех платяной шкаф. Стол, заваленный выкройками и находящимися в работе изделиями. На подоконнике – стопка модных журналов, большая коробка со швейными принадлежностями, куча маленьких коробочек с катушками, пуговицами и прочими иголками-булавками, корзина с мотками разноцветной пряжи и воткнутыми в них вязальными спицами.

Но самым ужасным было не это. Не перманентный бардак, сопровождающий работу Елены над новыми моделями одежды, а необходимость пользоваться общими удобствами – если слово «удобства» к данному случаю вообще применимо… Туалет с умывальными раковинами был один на весь этаж, а чтобы нормально помыться, приходилось идти в баню, куда допускали по графику. Ради квартиры с ванной и туалетом Светлана согласилась бы выйти замуж даже за Игоря.

Она прервала рассуждения Елены:

– Знаешь, ради персонального сортира я на многое готова.

И вот – наконец-то! – та улыбнулась.

– Понимаю! Я тоже сыта по горло нашим коллективным бытом. Всё же человек имеет право на личное пространство.

– Хотя бы из соображений гигиены, – вздохнула Светлана. – Никто же не почистит всю эту сантехнику так, как ты дома у себя почистишь.

– А Томке всё нипочём!

– Да, наша Томка – героиня. Всем довольна, ни на что не жалуется. Наверное, помнит, как жила в своей Кадиевке, сравнивает с тем, как живёт здесь, и понимает, что ей очень сильно повезло.

– Нам всем повезло, если вдуматься.

– Да. Теперь-то мы понимаем, что во всей нашей огромной стране условия совсем не такие, как в гарнизонном городе Вюнсдорфе, откуда выселили всех немцев, чтобы освободить место для советских военнослужащих. Здесь у нас есть всё…

– Ну, кроме персональных унитазов.

Они рассмеялись.

– Ладно, – сказала Елена, – подвинься, я встану… Надо, что ли, в комнате прибраться.

– Я помогу.

Этот разговор убедил Светлану, что она не капризная и не избалованная, как наверняка заявила бы Тамара. Что это нормально – хотеть персональный санузел в собственной квартире. Работая в школе и невольно прислушиваясь к разговорам в учительской, в столовой, в коридорах, она уже примерно представляла, какой образ жизни ведут жены старших офицеров, и немного завидовала им. Совсем чуть-чуть. В той мере, в какой могла себе позволить, не мучаясь совестью.

– А у тебя как на работе? – спросила Елена, вытирая пыль с полки, каким-то чудом уловив направление ее мыслей.

– Да нормально всё. Можно даже сказать, отлично. Знаешь, – призналась Светлана с лёгкой усмешкой, – в самом начале я ужасно трусила. Просто ужасно. Воображала себе всякие кошмары. Хулиганство на уроках, скандалы с родителями хулиганов… А они нормальные ребята – мои ученики. Может, дети военных более дисциплинированные, чем дети гражданских, не знаю. А может, за их хорошее поведение надо сказать спасибо трудовику. Ну, Виктору Дмитриевичу, который уроки труда ведёт.

– Да? А что он сделал? – заинтересовалась Елена.

– Перед самым первым уроком, который я должна была вести, подошёл ко мне и спросил разрешения поприсутствовать. Сел на заднюю парту и очень внимательно за всеми наблюдал. И за учениками, и за мной. А после урока и говорит: «Ты, девчоночка, не бойся, всё будет хорошо. А в случае чего шепни мне на ушко, я разберусь». Оказывается, он тоже из Ленинграда. Представляешь?

– Ты ему понравилась.

– Нет же, просто мы оба из…

– Свет, не будь такой наивной. Ты ему понравилась, это точно!

Сжав губы, Светлана метнула в нее подушку.

– Ленка, бесстыдница, у тебя всё шуры-муры на уме!

– А что должно быть? Логарифмические уравнения?

Через минуту подруги, забыв о своём благородном намерении устроить генеральную уборку в комнате и безудержно хохоча, молотили друг друга подушками. Намахавшись до полного изнеможения, взлохмаченные и раскрасневшиеся, рухнули на кровать.

– Светка… – прошептала Елена.

– Ну что еще? – спросила, пытаясь отдышаться, Светлана.

Елена порывисто обняла ее.

– Спасибо тебе.

Всех молодых офицеров Елена делила на женатиков и неженатиков. Направляясь к общежитию для неженатиков и вспомнив об этом, Светлана невольно улыбнулась.

На входе комендант, пожилой старшина из сверхсрочников, принялся балагурить, но увидев, что гостья не поощряет его красноречия, оставил шуточки и поинтересовался, кого она разыскивает. Может быть, старшего лейтенанта Кондрашова?

– Нет, – ответила Светлана, не сумев скрыть досаду. – Лейтенанта Равиля Айдарова. Позовите его, пожалуйста, если он здесь.

Без лишних слов комендант поймал за руку пробегавшего мимо аборигена и дал задание привести лейтенанта Айдарова из тридцать седьмой комнаты.

– Спасибо, – вежливо сказала Светлана. – Я подожду на улице.

Конец ноября в Вюнсдорфе напоминал прохладный август в Ленинграде. Трава пожухла, земля почернела от частых дождей, но снег так и не выпал. И, кажется, не собирался. С утра до вечера дули холодные ветры, при этом можно было ходить по улице с непокрытой головой или в маленьком вязаном берете. Что интересно, даже после дождя на дорогах не оставалось грязи, которая в противном случае неизбежно попадала бы в дом на подошвах обуви.

Приталенное демисезонное пальто классической расцветки кофе с молоком, белый берет, короткие черные сапожки, тронутые розоватой помадой губы, прищуренные на ветру глаза, распущенные по плечам светлые волосы – такой Светлана предстала перед сбежавшим по ступеням крыльца Равилем.

– Света! – Просияв, он взял ее за обе руки, наклонился к лицу, как будто собирался поцеловать. – Глазам своим не верю. – Но тут же лицо его омрачилось. Он догадался, что ее привело. – Я знаю, Свет, знаю. Я сволочь последняя. Ну что мне теперь делать? Застрелиться? Не могу я ей объяснить. Нужных слов не могу найти.

– Равиль, – очень спокойно заговорила Светлана. – Я пришла не для того, чтобы тебя пристыдить или попытаться помирить с Леной. Я пришла спросить, что случилось? Ты попал в беду? Если тебе нужна помощь, которую я могу оказать, просто скажи об этом.

Вздохнув, Равиль посмотрел по сторонам. Мимо шастали сослуживцы, глазели, ухмылялись. Он посмотрел ей в глаза.

– Никто не может мне помочь. И ты тоже не можешь.

– Так не бывает.

Он закусил губу.

– Давай пройдёмся.

В молчании они дошли до Дома офицеров, обогнули его с правой стороны и углубились в парк. Равиль упорно смотрел прямо перед собой, его застывшее бледное лицо казалось Светлане неправдоподобно дивным. Красивым, как у молодого бога. Когда он закурил сигарету и табачный дымок заклубился вокруг его головы, зрелище стало настолько трагичным, что выносить это больше не было сил.

– Равиль, что с тобой происходит?

Он взглянул на нее и тут же снова уставился в пространство.

– Я больше не могу встречаться с Леной, потому что… – Тяжкий вздох. – Потому что у меня появилась женщина. Другая женщина. И мы с ней…

Пауза затягивалась.

– Вы полюбили друг друга? – подсказала Светлана.

– Да, – уронил он, словно камень.

– Но это не преступление, Равиль. Почему ты ведешь себя так, как будто…

– Это не преступление, когда ты любишь того, кого тебе позволено любить, – заговорил он с непонятным ожесточением. – А когда выясняется, что твои чувства не соответствуют стандартам, установленным для людей твоего положения, ты становишься изгоем… И преступником, да.

– Подожди, я никак не пойму. Эта женщина, она из Вюнсдорфа?

– Из немецкого Вюнсдорфа. – Повернувшись к Светлане и увидев выражение ее лица, Равиль усмехнулся. – Не ожидала?

– Немка?

– Точно.

Минуту оба молчали.

– Как же вы познакомились? – спросила Светлана растерянно.

У нее вдруг совершенно вылетело из головы и то, что Равиль в совершенстве владеет немецким, и то, что по долгу службы много общается с немецкими специалистами, и то, что имеет право в любое время (или почти любое) выйти за территорию гарнизона. Но он, наверное, устал варить всё это в своей голове и проявленное Светланой участие в конце концов развязало ему язык.

Его немецкую подругу звали Элиза. Она была дочерью профессора Штайна, Уго Штайна, который консультировал (по каким вопросам, об этом Равиль не распространялся) советских специалистов, работающих в «запретном городе», и кое с кем у него сложились вполне добрососедские отношения. Однажды троих специалистов профессор пригласил к себе домой на какой-то семейный праздник. Среди них был Равиль.

Поначалу всё семейство – профессор, жена профессора, сестра жены профессора, дочь профессора, дочь сестры жены профессора, сын-подросток сестры жены профессора и престарелый родственник, не то брат отца профессора, не то брат отца профессорской жены, – чинно сидело за большим столом в гостиной и развлекало сидящих тут же гостей неторопливой беседой об искусстве и культуре земли Бранденбург. После чая с пирожками, которые испекла жена профессора, фрау Хильда, все слушали, как дочь профессора, фройляйн Элиза, играет на рояле. Играла она превосходно и даже немного пела.

Когда торжество пошло на убыль и приглашённые родственники начали потихоньку двигаться в сторону дверей, Равиль решил помочь Элизе с посудой и прямо посреди просторной светлой кухни, где всё сверкало чистотой, грохнул фарфоровую чашку. Шёпотом – чтобы не привлекать внимание родителей, которые в прихожей прощались с родственниками, – Элиза уверяла, что всё в порядке, ничего страшного, главное аккуратно, не поранившись, собрать все осколки. И только она нашла подходящую картонную коробку, как Равиль порезал руку, и на линолеумный пол упало несколько капель крови. Бросив коробку, Элиза побежала в ванную за аптечкой.

И вот они сидят на полу – раненый воин и юная дева – и его кровь пачкает ее батистовый платочек. Что еще нужно? Равиль влюбился без памяти. Дева ответила взаимностью.

– А твою Элизу не смущала мысль, что ты из тех, кто нанёс ее стране военное поражение?

– Не знаю. Она ничего такого не говорила.

Прекрасный принц частенько приезжает издалека, одерживает победу над местными рыцарями и берет в жёны королевскую дочь. А этот принц к тому же говорит на ее языке.

Светлана улыбнулась своим мыслям.

– Смеёшься? – покосился на нее Равиль.

– Радуюсь за вас.

– Радоваться нечему на самом деле.

– Ее родители против?

Губ Равиля коснулась горькая усмешка.

– Мое командование против.

– Понятно…

Лейтенант Сафронов, бывший в числе гостей профессора Штайна в тот день, сделал правильные выводы из всего увиденного и доложил непосредственному начальству. Мол, флиртовал с профессорской дочкой, пожимал нежно ручки, позже был замечен с фройляйн в городе. Информация (точнее, сплетня) пошла по цепочке вверх, и от Равиля потребовали объяснений.

– Ну и сволочь же этот ваш Сафронов! – в сердцах бросила Светлана.

– Некоторые считают это патриотизмом.

– И что ты им сказал?

– Что выбор подруги жизни – мое личное дело и я не собираюсь отказываться от нее из-за каких-то дурацких предрассудков.

– Так прямо и сказал? – ахнула Светлана.

– Ну да. Как еще-то?

– Что же теперь будет?

Он пожал плечами.

Глядя на суровую складку между его бровей, Светлана усердно гнала прочь воспоминания, как он примчался в женское общежитие и, стоя перед ней на лестнице, сказал: «Иду к тебе, Светланочка… Хочу пригласить тебя в кино».

Иду к тебе…

Шёл, да не дошёл. Сначала задержался у Ленки, теперь вот у этой немецкой чаровницы. Надо же, играет на рояле, поёт. К тому же профессорская дочка. Не девушка, а клад!

Понятное дело, в разговоре с Равилем Светлана не собиралась возвращаться к эпизоду на лестнице, и он, судя по всему, не собирался тоже. Возможно, вообще забыл. А если не забыл, то предпочёл сделать вид, что не помнит, потому что упоминание об этом в любом контексте поставило бы в дурацкое положение их обоих. Глупо и унизительно оправдываться за то, что не захотел ухаживать за девушкой, которая на это надеялась. Не менее глупо и унизительно выслушивать такие оправдания. С другой стороны, она же принимала ухаживания его друга, так что… Какие могут быть обиды?

– Ты сказал, что твои чувства не соответствуют стандартам, установленным для людей твоего положения, – процитировала Светлана, не спуская глаз с его невозмутимо-восточного лица. – Что ты имел в виду?

– Эх, Светка, чистая ты душа… – дрогнул в улыбке уголок губ Равиля. – Тебя Кондрашов замуж еще не звал? Жди, скоро позовёт. Ему очередное повышение светит, а в таких чинах без жены никак нельзя. Советский офицер, понимаешь ли, должен быть благонадёжным. Всей своей жизнью постоянно доказывать, что достоин. – Равиль на нее не смотрел, и она была рада, что он не смотрит. – Думаешь, зачем в здешний гарнизон столько молодых девчонок набрали? И военнообязанных, и вольнонаёмных, как ты и твои подружки. Да чтобы всем служивым хватило. Чтобы они не шастали по округе в поисках тепла и ласки.

– Откуда ты знаешь? – Светлана даже пристукнула каблучком.

– Да это же очевидно!

– Для меня – нет.

– Потому что ты с головой в своих школьных делах. Ну и еще в книжках. Больше ничего не замечаешь. Никто не берет в библиотеке столько книг, сколько ты.

Светлана почувствовала, что краснеет.

– Кто тебе сказал?

– Да все говорят. Та же Райка, библиотекарша. Родители детей, которых ты учишь. Разные люди. Тут все как на ладони.

– Это верно… – вздохнула Светлана. – А зачем ты обо мне расспрашиваешь?

– Да и расспрашивать никого не надо. Чешут языками.

– Мне почему-то никто не рассказывает о тебе.

– Я же объяснил почему.

– Потому что я ни о чём, кроме своих школьных дел и книжек, не думаю? Так?

Он улыбнулся и кивнул.

– Дай-ка мне сигарету, – хрипло попросила Светлана.

И приготовилась к битве за право женщины в стрессовой ситуации поступать, как мужчина. Но битва не состоялась. Игорь наверняка прочёл бы ей лекцию о вреде курения, особенно для здоровья женщины, будущей матери, строительницы коммунизма, Равиль же молча протянул ей открытую пачку сигарет, а потом щёлкнул зажигалкой и поднёс маленькое дрожащее пламя в сложенных ковшиком ладонях. Но она дунула на огонёк и сжала сигарету, сминая ее.

– Так что же выходит… Все, кроме меня, об этом знают? И всех это устраивает?

– А почему бы нет? Знаешь, не все живут в ожидании великой любви. Для большинства главное, чтобы все базовые потребности удовлетворялись. Здесь они удовлетворяются.

Вспомнив свой разговор с Еленой, Светлана прикусила губу и почувствовала вкус свой розовой помады.

– Тем более что великая любовь может и не случиться, – добавил Равиль. Затоптал окурок и тут же закурил новую сигарету. – Не всем же так везёт.

– А то, что случилось с тобой, это любовь? – рискнула спросить Светлана.

– Думаю, да.

– И как ты это ощутил? На что это было похоже?

Он бросил на нее быстрый взгляд исподлобья, вероятно, тоже опасался насмешек, и, увидев ее серьёзные глаза, ответил с подкупающей прямотой:

– На удар молнии.

Вот оно как.

Светлана и не думала, что с мужчинами такое бывает. Разве что в книгах.

– Но почему именно Элиза? Что в этой девушке, в ее внешности или поведении, так на тебя подействовало?

– Молния ничего не объясняет. Она просто бьёт, и всё.

Прячась от ветра, они остановились у стены небольшого кирпичного здания, назначение которого было Светлане неизвестно.

– Не замёрзла? – Равиль заботливо завёл ей за ухо прядку выбившихся из-под берета волос.

Сам он был в мягких темных брюках без стрелок и короткой черной куртке «пилот» на меху. Без головного убора.

– Да, – ответила Светлана, думая о другом. – То есть нет… Равиль, что вы будете делать?

– Наверное, мне надо увольняться из армии. Переходить на гражданку. Но это очень сложно. Практически невозможно. Пока не решил. Буду думать.

– А твоя подруга будет думать вместе с тобой?

– Она сказала, что не может мне ничего посоветовать, потому что не знает, как в моей стране поступают с военнослужащими, оказавшимися в такой ситуации, в какой оказался я. Но примет любое мое решение, даже если ее родители будут возражать.

– Мне кажется, здесь столько сложностей… В том числе юридических.

– Это точно.

Не получится ли так, что вы преодолеете все преграды, а потом не сможете жить вместе из-за культурных различий?

Но вслух Светлана этот вопрос не задала. Во-первых, Равиль всё равно сейчас не ответит. Откуда ему знать, смогут они жить вместе или не смогут? Этого и о выходцах из одной и той же культурной среды заранее знать нельзя. Во-вторых, в данный момент ему нужна дружеская поддержка, а не предостережения от девицы безо всякого опыта семейной жизни. И в-третьих, он может заподозрить, что на возможный крах его любовных отношений с немкой она намекает из ревности.

И тут он ее удивил.

– Слушай, Свет, как ты думаешь, я должен поговорить с Леной? Объяснить, что дело не в ней, а… – Он развёл руками. – Просто так случилось.

Несчастный случай, ага. Удар молнии.

– Ну, первое, что ты мне сказал, когда я сегодня пришла, это что ты не можешь ей ничего объяснить.

– Да. Но я могу попробовать.

– Попробуй.

– Если она согласится меня выслушать.

– Думаю, согласится. Нет ничего хуже неопределённости.

– Я буду чувствовать себя идиотом.

– Почему не человеком, в которого ударила молния?

Он негромко рассмеялся, сверкнули белые зубы.

Не будешь ты чувствовать себя идиотом, это не в твоём стиле.

Пару секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом Равиль наклонился и поцеловал ее в щеку.

Светлана сидела в столовой и вяло ковыряла вилкой жареную треску с картофельным пюре. Перед ней стоял стакан компота из сухофруктов. Она с тоской скользила взглядом по намозолившим глаза плакатам на стенах. Вперёд к светлому будущему, и всё такое… Недавно соседка по этажу обронила вскользь, мол, здесь, в Вюнсдорфе, светлое будущее уже наступило, коммунизм построен. Да она и сама на днях говорила Елене, что всем им крупно повезло. И в тот момент действительно так считала.

Для большинства главное, чтобы все базовые потребности удовлетворялись. Здесь они удовлетворяются.

Самое противное, что Равиль прав. И ей, Светлане, тоже важно, чтобы ее базовые потребности удовлетворялись. А как же такие, как он? Чем они руководствуются, делая свой выбор? С одной стороны, удовлетворение базовых потребностей, с другой – удар молнии. И судя по всему, совместить это невозможно.

«Нет, Светка, тут что-то не так, – сказала она себе. – Посмотри, вокруг довольные лица. Звяканье посуды, стук вилок и ножей, негромкий смех, приветствия, шутки-прибаутки… Все чувствуют себя прекрасно, никто не изводит себя сомнениями. Эти люди понимают, что им повезло. А ты? Что думаешь об этом теперь, после разговора с человеком, которого поразила молния?»

Вечером Тамара объявила, что выходит замуж.

– За кого? – тупо спросила обалдевшая Елена.

Светлана молча вытаращила глаза.

– Нет, ну вы подумайте, они що спрашивают, за кого… Подружки называются!

– За Василия? – робко предположила Светлана.

– Как ты дохадалась? – В порыве негодования Тамара даже топнула ногой. – Нет, ну девки, вы меня без ножа режете!

– Томка, не обижайся, – хохотнула Елена. – Надо же было уточнить. А то вон люди говорят, по тебе в госпитале все доктора сохнут. Или вдруг какой-нибудь вдовый генерал…

Тамара кинула в нее подушку.

После объятий и поздравлений было решено отметить радостное событие. Жестом фокусника Тамара извлекла из рюкзачка бутылку белого итальянского вина.

– Во! Видали? Такого даже в Москве не купишь. Разве только по блату.

Елена восхищённо прищёлкнула языком.

Вслед за вином появились коробка шоколадных конфет, сетка крупных ароматных мандаринов, батон белого хлеба и баночка черной икры.

– Девчонки, тащите тарелки! Хде у нас бокалы?

Когда пиршество было в самом разгаре, Светлана, захмелевшая от вина, спросила разрумянившуюся и тоже немного пьяненькую Томку:

– Слушай, Том, а не рано?

От удивления та даже перестала чистить мандарин.

– А чего ждать-то? Василий мужик надёжный, положительный. Я буду дурой, если упущу такого.

– Но ты его любишь? – поинтересовалась Елена, подливая себе вина.

– Еще бы! – Тамара обвела рукой накрытый стол. – Он мне и вино дорогущее, и фрукты, и всё, что душеньке угодно.

– Томка, это же не любовь. Тебе просто нравится, что он тебя балует.

– И почему бы меня не баловать?

– Он тебя балует, тебе с ним хорошо, но это не любовь!

– Ой, Ленусик, не ерунди! – засмеялась Тамара. – Когда людям хорошо вместе, это и есть любовь. А по-твоему, любовь – это всякие там страдания? Пусть герои романов страдают, а я хочу жить хорошо.

Подумав, Светлана рассказала, что узнала от Равиля, но преподнесла это как слухи, не раскрывая источник информации.

– И что с того? – пожала плечами Тамара. – Девчонкам это тоже выгодно. Их мужья будут стараться сохранить семью, потому что развод – это крест на карьере. Советский офицер должен быть членом партии и примерным семьянином.

И в самом деле, подумала Светлана, намазывая ломтик мягкого белого хлеба свежайшей черной икрой, разве можно обвинить женщину в том, что она хочет жить хорошо? Воспитывать детей в крепкой, дружной семье. Без страха смотреть в завтрашний день. Всё это так, но…

Почему же так скверно на душе?

Незадолго до Нового года Игорь сделал Светлане предложение. Разумеется, с большой помпой. Явился вечером в общежитие с огромным букетом алых роз, вручил букет Светлане и произнёс речь.

– Зачем ты столько роз… – оторопела Светлана. – У нас всего одна ваза… Маленькая…

Пока она хлопала ресницами, Елена по-быстрому метнулась к соседям и одолжила вазу. Но дело было не только в вазе.

– Тебе не нравятся розы? – обиделся Игорь.

Светлана удивлённо посмотрела на него.

– Что ты! Наоборот, нравятся. Мне просто жаль, что их срезали в таком количестве. И всё ради того, чтобы они пару дней украшали комнату. Знаешь, я расстраиваюсь, наблюдая, как цветы вянут. – Светлана робко улыбнулась. – Не дари мне больше срезанные цветы, хорошо? Я не хочу притворяться, что мне это приятно.

– Ты хочешь сказать, что не выйдешь за меня замуж, потому что я подарил тебе срезанные цветы? – уточнил Игорь, отвечая ей пристальным взглядом.

– Я сказала ровно то, что хотела сказать. Не дари мне больше срезанные цветы. Пожалуйста. Мне их жаль… А замужество – это отдельная тема.

– Так ты согласна? Я не понял.

– Мне надо подумать.

Игорь вышел, не сказав больше ни слова.

– Ну, ты даёшь! – прыснула со смеху Елена, едва за ним закрылась дверь. – Он теперь спать не будет от злости.

Вопреки ожиданиям, уже на следующий день Игорь вёл себя так, будто ничего не произошло. А в канун католического Рождества пригласил ее прогуляться по городу.

Такой красоты Светлана не видела нигде и никогда. На улицах стояли наряженные ёлочки, витрины магазинов, даже самых маленьких, сверкали и переливались огоньками праздничных гирлянд и свечей, по чистым сухим тротуарам были рассыпаны разноцветные конфетти, на дверях домов висели нарядные рождественские венки, на каждом шагу с лотков продавали леденцы на палочке, фигурный шоколад, засахаренные фрукты, пряники. И всё это выглядело таким уютным, таким домашним, что у Светланы слёзы наворачивались на глаза. Лица прохожих сияли от радости, со всех сторон доносились поздравления, музыка, смех.

– Жаль, что у нас нет такого праздника, – вырвалось у Светланы.

Игорь даже замедлил шаг. И посмотрел на нее в полнейшем изумлении.

– Ты что, Свет? Это же религиозный праздник. А религия – опиум для народа. Я рад, что мы покончили с этим заблуждением раз и навсегда.

– Столько народу заблуждается? Ну, не знаю…

– Как ты можешь сомневаться?

– Игорь, ты не на партсобрании. Здесь тебе не обязательно демонстрировать свою принципиальную позицию.

– Просто я не хочу, чтобы ты верила в сказки, – ответил он миролюбиво.

– Хорошо, не буду. – Светлана ласково улыбнулась, ей не хотелось портить прекрасный вечер.

– Как дела у твоих подруг? – спросил чуть погодя Игорь. Наверное, тоже не хотел портить вечер.

– Всё нормально. Лена довольна, работа у нее интересная. Еще она вяжет, шьёт. Машинку свою просто обожает. – Рассказывая, Светлана смотрела не на Игоря, а на ярко освещённые витрины магазинов, украшенные гирляндами, мягкими игрушками и бесконечными керамическими фигурками Иосифа и Марии с младенцем, волхвов, осликов, уток, поросят и прочих обитателей традиционного вертепа. – Томка с Васей поженились. Пока им дали комнату в общежитии, но после новогодних праздников обещали отдельную квартиру.

– Томка оказалась самой шустрой из вас троих, – небрежно заметил Игорь.

Это замечание больно кольнуло Светлану, но она отозвалась спокойно:

– Она во всем такая.

– Своего не упустит, да?

– Да.

– А Лена ни с кем не встречается?

– Нет. У тебя есть на примете жених для нее?

Вопрос Игорю не понравился.

– Ты как-то агрессивно реагируешь. Я всего лишь хотел узнать, не сильно ли она переживает из-за Равиля.

Светлана насторожилась. Она не видела Равиля с того дня, когда он рассказал ей о своём романе с немкой, а это было в ноябре.

– А что случилось с Равилем? – спросила она с нарочитым равнодушием, как будто из вежливости.

– Сейчас не знаю. Он уехал, выполняет задание командования. Должен вернуться весной.

– Опасное задание?

Игорь пожал плечами.

Они немного озябли и зашли в первое попавшееся кафе. Уселись за свободный столик у окна, откуда можно было наблюдать за происходящим на улице. К ним тут же устремилась официантка, приветливо улыбаясь на ходу.

– Что тебе взять? – спросил Игорь, открывая меню. – Или сама закажешь? Ты же теперь умеешь по-немецки.

– Ой, нет, – замахала руками Светлана. – У меня еще произношение хромает. Возьми мне, пожалуйста, кофе и пирожное.

– Какое пирожное?

– Любое. Они все безумно вкусные.

Посетителей в кафе было немного. Никто не обращал на них внимания. Согревшись, расслабившись, Светлана пила маленькими глотками горячий ароматный кофе и думала: «Может, и правда Игорь будет хорошим мужем? Вон как заботится, угощает, помогает… Ох, ну почему так трудно отделаться от настырного ухажёра! Казалось бы, что может быть проще? Говори ему: «Спасибо, нет», «Сегодня не могу», «Извини, меня это не интересует» и спокойно занимайся своими делами. Но так легко рассуждать, наблюдая со стороны. А оказавшись объектом назойливого внимания такого вот старшего лейтенанта Кондрашова, вдруг обнаруживаешь, что послать его куда подальше легко и просто только в фантазиях. Ведь послать его – значит оскорбить в лучших чувствах! Тогда как он – с самыми серьёзными намерениями! И вообще, если я не собираюсь замуж, то нечего было человека обнадёживать. А если, оскорблённый отказом, он начнёт возмущаться, то что тогда? Еще и ославит на весь гарнизон. Ужас, я в ловушке».

Игорь решил прервать затянувшееся молчание. Он поставил на стол кофейную чашечку.

– Неужели ты ничего не знаешь? Ну, о проблемах с Равилем? – с невинным видом спросил он.

Ей резанула слух формулировка: о проблемах с Равилем. Не у Равиля проблемы из-за кого-то, а у кого-то проблемы из-за Равиля.

– Нет.

– Ты же приходила к нему в общежитие.

Светлана чуть не поперхнулась.

– Ты что, организовал слежку за мной?

– Свет, ну ты даёшь! – возмутился Игорь. Но глазки забегали. – Ничего я не организовывал. Вас многие видели. И рассказали мне.

– Что же тебе рассказали?

– Что ты зашла за ним в общежитие, и вы ушли вдвоём.

– Так и было, – сдержанно кивнула Светлана. – Я хотела с ним поговорить.

– Удалось?

– Скорее нет, чем да. Он не был настроен откровенничать. Я спросила, что случилось, сказала, что Лена сходит с ума от волнения, но это не произвело на него особого впечатления. Он только вздыхал и обещал в скором времени всё ей объяснить.

– Объяснил? Лена потом что-нибудь рассказала?

– Нет, не объяснил. Даже не попытался.

На этот раз врать оказалось на редкость легко и приятно. Светлана считала, что Игорь не имеет права задавать такие вопросы, они с Равилем не были близкими друзьями. Но как выяснилось, Игоря распирало от желания не вытянуть из Светланы какую-нибудь информацию, а поделиться с ней тем, что знал сам.

– Он связался с немкой, представляешь? Советский офицер. Как будто русских девушек вокруг мало! Проводил с ней всё свободное время, тратил на нее деньги. Они снимали номер в гостинице, чтобы… Ну, ты поняла.

– Ты имеешь в виду… – Светлана посмотрела на него со значением, стараясь придать своему голосу интонации благочестивого изумления.

Игорь скорбно кивнул:

– Они были любовниками.

– А что собирались делать дальше? Вообще, что в такой ситуации можно предпринять, чтобы остаться вместе?

– Свет, ты меня удивляешь. – Выпрямившись на стуле, Игорь свёл брови, точно школьный учитель перед отстающим классом. – Советский офицер и немка! Это же ни в какие ворота не лезет. В то время как весь наш народ участвует в строительстве коммунизма, военнослужащие, которым выпала честь защищать…

– Игорь, поменьше пафоса. Я не нуждаюсь в политинформации. Прошу тебя, говори нормальным человеческим языком.

– Я говорю правду! – вознегодовал он, причём, кажется, искренне.

– Я не обвиняю тебя во лжи. Просто устала от лозунгов. Ими увешаны все стены в гарнизонной столовой. Или ты мою благонадёжность проверяешь? Ну так я в эти игры не играю. Мы говорим о чувствах, а ты опять с лозунгами. Над супружеской постелью тоже плакат повесишь?

При упоминании супружеской постели он вроде как очнулся. Моргнул, пригубил кофе.

– Ладно, Свет, не сердись, понесло меня. Вечно забываю, что у вас, женщин, всё по-другому. Что вы иначе смотрите на вещи.

Ну, конечно! Всё дело в том, что я – женщина.

Светлана улыбнулась.

– Ты сказал, сейчас Равиль выполняет какое-то секретное задание. Его отправили в горячую точку? Из-за любовного романа с немкой?

– С ним говорили при закрытых дверях.

– А могли вообще перевести из Вюнсдорфа в какое-нибудь захолустье?

– Могли, конечно. Мы все именно этого и ждали. Но наверху приняли другое решение.

– А «мы все» – это кто?

– Все, кто в курсе этой позорной истории.

– Ты считаешь любовь мужчины к женщине позорной историей?

– Нет, если мужчина делает правильный выбор.

– В смысле? Выбор, кого полюбить?

Игорь испустил глубокий вздох, как человек, вынужденный в сотый раз объяснять элементарные вещи.

– Ты же не станешь спорить, что выбор спутника или спутницы жизни – это очень ответственное дело. Какая спутница, по-твоему, будет достойна советского офицера? Но ты сейчас опять начнёшь про политинформацию…

– Ладно, не начну, – усмехнулась Светлана. – Мне очень интересно узнать, какая спутница будет находкой для советского офицера.

– Целиком разделяющая его убеждения, готовая вместе с ним строить крепкую семью…

– …Ячейку общества, – закончила Светлана. И вздохнула. – Понятно.

– Да ничего тебе не понятно, – начал заводиться Игорь, даже про пирожное забыл. – Им же детей воспитывать, Света! А вырастить и воспитать настоящих строителей коммунизма способны только люди, которые сами к этому стремятся. Разве немецкая девушка думает о таких вещах? Да она, скорее всего, думает только о том, чтобы ее муж зарабатывал как можно больше.

– То есть советскому офицеру следует сначала выбрать девушку, подходящую для создания образцовой советской семьи, а потом ее полюбить?

– Я не это имел в виду!

– Но сказал именно это.

– Вовсе нет. – Игорь укоризненно покачал головой. Вероятно, в этот момент Светлане надлежало устыдиться. – Разумеется, девушка должна нравиться ему с самого начала. Можно сказать, он должен быть влюблён…

– Подожди, – озадаченно нахмурилась Светлана. – Давай все же уточним. Он должен сначала влюбиться, а потом оценить девушку на предмет пригодности для семейной жизни? Или сначала оценить, а потом влюбиться?

– Да ты меня уже запутала, – посетовал Игорь. – Должно быть понимание, с кем можно строить отношения, с кем нет…

– А если случится так, что понимание пригодности девушки для семейной жизни есть, а влюблённости нет? Что тогда делать? Ну, то есть девушка вроде бы всем хороша – умница, красавица, активистка-комсомолка, может быть, даже секретарь комсомольской организации, любит и умеет готовить, мечтает о вступлении в партию, – но искра между ней и офицером не проскакивает.

– Да какая такая искра? Это только в книжках искры всякие… Хотя… – Он умолк и глубоко задумался.

– Должна же быть хотя бы какая-то первоначальная симпатия, – подсказала Светлана. Ситуация начала ее забавлять.

– Да. Я ведь так и сказал.

– А как отличить симпатию от влюблённости, а влюблённость от настоящей любви? Где грань?

– Не знаю, – буркнул Игорь. – Книжки полистай. Там про всё написано. Кстати… – Он взял ее руку. – Ты подумала над моим предложением?

– Подумала.

– Ну и… Что скажешь?

– Вряд ли мы с тобой уживёмся, Игорь. Мы слишком разные.

– Да все люди разные! Уживаются же как-то.

– Я не хочу как-то. Не хочу кое-как.

– Свет, послушай. – Он подался вперёд, проникновенно заглянул ей в глаза. – Послушай меня внимательно. Я сейчас должен срочно жениться. Просто обязан. Со дня на день мне присвоят капитана. Еще три года здесь, потом должен быть перевод… Ну, если бы это был кто-нибудь другой, то на Дальний Восток, но меня переведут в Москву. Только ты никому ни слова, ладно? Там получим трёхкомнатную квартиру, ты сможешь устроиться на работу, если захочешь. Обещаю, у тебя всё будет! Для детей – сначала няня, потом детский сад хороший, поликлиника самая лучшая… Ты не пожалеешь, честное слово, Свет.

Она испытующе посмотрела ему в лицо.

– Значит, ты рассмотрел мою кандидатуру и пришёл к выводу, что я разделяю твои убеждения и готова строить вместе с тобой крепкую советскую семью? Так?

– А ты разве не хочешь крепкую, дружную, счастливую семью?

– Хочу, конечно. Но я не уверена, что готова строить ее с тобой. Может случиться так, что мои представления о счастливой семье не совпадут с твоими.

– Мы будем обсуждать все возникающие проблемы, искать решение, устраивающее обоих.

Светлана молчала.

– Хорошо. – Игорь тяжело вздохнул. – Подумай о том, что ты будешь делать после того, как у тебя закончится контракт. Вернёшься в Ленинград? И что? Как ты собираешься зарабатывать себе на жизнь? Ты вообще в курсе, какая там сейчас обстановка, как живут люди? Да там нищета, Светлана. После Вюнсдорфа ты там волком будешь выть.

– Может быть.

– Не может быть, а точно!

– А почему ты сделал предложение именно мне? Неужели во всем Вюнсдорфе не нашлось более подходящей девушки?

– Нет. То есть… Более подходящие, наверное, есть, но я… Я же встретил тебя и почувствовал…

Игорь лихорадочно подбирал слова, кусая губы. Светлана с любопытством наблюдала за его конвульсиями. Наконец он перестал стрелять глазами по сторонам и успокоился.

– Я влюбился в тебя, вот и всё. Зачем было искать другую?

Принять его предложение? Что греха таить, он озвучил ее главный страх. Больше всего сейчас ее пугали мысли о неизбежном, пусть и не очень скором, возвращении в Ленинград. Пугали настолько, что она в панике гнала их прочь.

Да там нищета, Светлана.

Нищета и хамство… И она окажется там совсем одна.

После Вюнсдорфа ты там волком будешь выть.

Светлана не сомневалась, что именно так и будет.

Не то чтобы она считала невозможным построение коммунистического общества, но когда еще это произойдёт? Через двадцать лет? Через пятьдесят? Через сто? Если же принять предложение Игоря, судя по всему, знающего, как устроиться в этой жизни, все или почти все проблемы будут решены. Чтобы выжить в этом ужасном мире, женщине нужен мужчина. Вон даже Томка, уж на что деловая, поспешила выскочить замуж и уже, кажется, беременна.

Конечно, Игорь – не лучший вариант. Но и не худший, если вдуматься. На то, что он периодически начинает говорить лозунгами, можно не обращать внимания. Тем более что других претендентов нет, а время идёт.

Равиль… Но, во-первых, он далеко и неизвестно когда вернётся, если вообще вернётся. Во-вторых, его сердце принадлежит фройляйн Элизе, ради нее он даже подвинул Елену, с которой встречался и, кажется, даже чуть больше, чем просто встречался. Какие шансы у нее, Светланы? Никаких. Жить в большой, тёплой, хорошо обставленной квартире со всеми удобствами… Не беспокоиться о продуктах, образовании для детей, медицинском обслуживании. Вместе с образованным, амбициозным мужчиной, заинтересованным в сохранении семьи. Чем плохо?

Обещаю, у тебя всё будет!

– Ну что ж… – Она перевела дыхание. – Я согласна.

– Может, это и к лучшему, – вздохнув, сказала Елена и отрезала себе еще кусочек торта. – Сейчас везде несладко, а в Москве, да еще при таком муже, как Игорь, ты не пропадёшь.

Подруги сидели за столом в своей комнате. Теперь Елене предстояло остаться здесь одной. Во всяком случае на некоторое время. Тамара с Василием уже перебрались в общежитие для семейных и вовсю наводили уют в отдельной комнате на третьем этаже. Елена сшила им в подарок красивые шторы из ткани, купленной в немецком магазине, Светлана подобрала в тон покрывало на кровать. Молодой супруг сиял от счастья и ожидал присвоения очередного воинского звания. Он был на хорошем счету и надеялся не зря.

– Я говорила вам, девчонки, говорила, что всё будет хорошо! – ликовала Тамарка. Новость о скором замужестве Светланы привела ее в безумный восторг.

– Да, – согласно кивнула Светлана, впервые подумав, что представление о «хорошо» у каждого своё.

– Лен, а ты чего отстаёшь? – переключилась Тамара на Елену, меланхолично жующую цукат. – Голубоглазый капитан зря, что ли, тебе каждый день букеты с конфетами таскает?

– Ну, не каждый… – протянула Елена.

– Он смотрит на тебя, как… кот на сметану!

– Пусть смотрит. Я тоже на многих смотрю. Каждый день.

– Да я же не о том! – Раздосадованная и даже слегка рассерженная, Томка хлопнула ладонью по столу. – Лен, ну что ты, в самом деле!

– Я поняла, о чем ты, подруга, – миролюбиво отозвалась Елена. – Ты хочешь выдать меня замуж за голубоглазого капитана. Но мне это не интересно.

– Не интересен мужчина или не интересно замужество? – допытывалась Тамара.

– Не интересно замужество. По крайней мере, сейчас. – Лена подлила себе кипятка в чашку.

– Эх, Ленка… Небось Равиля не можешь забыть?

Елена ничего не ответила. Исподтишка взглянула на Светлану, и взгляд ее был как безмолвная просьба о помощи.

– Том, ну не всем же везёт так, как тебе, – сказала Светлана. – Ты как глянула на Васю, сразу поняла – это он. Твой. Единственный и неповторимый. А некоторым приходится полжизни свою половинку искать.

– Ох! – Тамара сокрушённо покачала головой. – Будем надеяться, что Ленка справится быстрее. А правда, девчонки, у нас с Васькой уютная комнатка получилась? – перескочила она на другую тему.

– Ты молодец, – похвалила Светлана, но покривила душой. Зачем расстраивать подругу? Что это изменит?

В новом жилище Тамары и Василия уже побывала вся компания, включая Игоря. Томка относилась к нему с прохладцей, уж больно важничает, но как было не пригласить жениха Светланы? Его реакция оказалась ожидаемой. Разглядывая милые безделушки, которыми Тамара любовно украсила своё гнёздышко, всех этих фарфоровых кошечек и пастушек с овечками, кучу декоративных подушечек на кровати, вазочку с засушенными китайскими розами, настенный календарь с изображением американских кинозвёзд, он натянуто улыбался, а оказавшись вдвоём со Светланой на улице, процедил сквозь зубы: «Мещанское счастье».

Решив тренировать силу воли, Светлана промолчала. Базарить с ним из-за каждой его глупой реплики никаких нервов не хватит. Где, интересно, Томка могла научиться грамотно организовывать и оформлять пространство? Елена родилась и выросла в окружении творческих личностей, людей с хорошим вкусом, но это дело случая. Может, отчасти врождённые способности… То, что Светлана не вступилась за подругу, Игоря, кажется, удивило. И даже разочаровало. Он ожидал возражений, был настроен на скандальчик, а получил равнодушие.

Позже, когда их семейная жизнь вошла в колею, Светлана не раз замечала, что Игорь получает необъяснимое удовольствие от ссор, и в конце концов прониклась отвращением к любым «важным разговорам», особенно к «разговорам по душам». Молча выслушивала его монологи, продолжая заниматься своими делами, и поступала в итоге по-своему.

– Ты такая холодная, – говорил он, не скрывая раздражения. – Раньше ты такой не была.

– Я не холодная. Я спокойная. Это разные вещи.

– Но почему ты всегда, всегда так убийственно спокойна?

– Я работаю в школе. Мне иначе нельзя.

Это был железный аргумент. В школе Светлана пользовалась авторитетом. Ее ученики показывали прекрасные результаты, на уроках вели себя смирно, отдельных нарушителей дисциплины ставили на место своими силами и средствами. Ей удавалось их заинтересовать.

Равиль вернулся в начале мая.

Поджарый, загорелый, живой и невредимый. Но в глазах его и в выражении лица появилось что-то новое, какая-то странная скорбь, как у человека, много повидавшего и пережившего. Светлана столкнулась с ним случайно вечером, по дороге из продовольственного магазина, где купила полкило своих любимых шоколадных конфет, все остальные нужные им с Игорем продукты дома были.

– Светка! – радостно воскликнул Равиль и кинулся к ней, на ходу раскрывая объятия.

– Ты… ты… – шептала растерянная Светлана, прижимаясь к его широкой груди и вдыхая почти забытый запах его волос. – Живой!

– Милая ты моя! Пойдём, пойдём… Я так скучал, Светка, так мечтал с тобой поговорить…

Держась за руки, глядя друг другу в глаза, не обращая внимания ни на кого вокруг, они устремились к ближайшей аллее, чтобы попасть в парк, где уже вовсю зеленела листва и на ветвях деревьев щебетали птицы. В Вюнсдорф опять пришло лето.

– Где ты был, Равиль? – задыхаясь от волнения, спросила Светлана. – Где ты был?

Он взглянул на нее в упор. Тёмные азиатские глаза были суровы.

– Поверь, Светлана, тебе лучше не знать.

– Да? Ну, ладно. Главное, что ты здесь. Я боялась, что ты не вернёшься. В смысле… Что тебя отправят обратно в Союз. И мы больше никогда не увидимся.

– Да, такое могло случиться.

Переговариваясь вполголоса, они дошли до скамейки в тени высоких буков и уселись, не разжимая рук. Тут только он заметил у нее на пальце обручальное кольцо.

– Ты вышла замуж?

– Да. – Светлана потупилась. – В общем, всё не так плохо, знаешь…

– За Кондрашова?

– Да.

Равиль молчал. На миг ей почудилось, что он сейчас встанет и уйдёт, но нет. Он всего лишь достал из кармана брюк пачку сигарет и, вытряхнув одну, прикусил зубами. Зубы у него остались прежними. Крепкие, белые, ровные… От его улыбки можно было ослепнуть.

– Как Лена? – спросил он после минутного молчания.

Щёлкнула зажигалка, и огонёк лизнул край сигареты.

Хорошо, что он задал этот вопрос. Светлана чуть было не начала оправдываться за свое замужество, напомнить, что сам Равиль никогда не претендовал… И всё в таком духе. Глупо и унизительно. А теперь можно было поговорить о подруге.

– Лена? У нее всё хорошо, работой довольна. В свободное время шьёт. Ну, ты ее знаешь! Заказов очень много, запись на два-три месяца вперёд. Так что она не бедствует.

– Работой, значит, довольна, – спокойно повторил Равиль. Искоса глянул на Светлану.

Та безмятежно улыбнулась.

– А мужчины? Ходит за ней кто-нибудь?

Формулировка ее покоробила, но она вида не показала:

– Ухаживают, да. Но она ни с кем не встречается.

– Почему?

Да из-за тебя, дурак ты этакий…

– Никто не нравится.

– Совсем никто? Так бывает?

– Ну, может, кто-то и нравится, но не до такой степени, чтобы начинать серьезные отношения. – Поскольку других вопросов не последовало, Светлана задала свой, давно терзающий ее вопрос: – А как Элиза? Ты уже виделся с ней?

Равиль замер, уставившись на свои ботинки. Сигарета чуть дрогнула в его руке.

– Не виделся. И наверное, больше не увижусь. Ее заставили уехать. В Швейцарию, к родственникам матери. – Он говорил отрывисто и очень тихо, как будто каждое слово причиняло ему боль. – Ее подруга передала мне письмо, где Элиза… В общем, пишет, что любит меня, никогда не забудет, но ничего не может поделать, тем более что меня отправили неизвестно куда. Если бы я был здесь, в Вюнсдорфе, может, мы… – Он умолк на мгновение, потом перевёл дыхание и продолжил: – Адреса не оставила, просила простить и не искать, потому что могут быть неприятности. Я хотел расспросить эту подругу, может, она знает, где сейчас Элиза, и все-таки скажет мне, но она буквально бегом от меня убежала. Не стала слушать.

– Но как можно заставить уехать взрослого человека? – растерялась Светлана. – Это же не чемодан, который просто берёшь и едешь с ним куда угодно.

– Есть семьи, где слово отца для детей – закон. Когда отец приказывает, дети повинуются беспрекословно. – Равиль слегка повёл плечом. – Такое воспитание.

– И ты хотел жениться на такой девушке?

– Что тебя удивляет? Я ведь хотел жениться на девушке, а не на ее отце.

– Мне кажется, подобное воспитание делает человека абсолютно не самостоятельным. Не способным принимать действительно важные решения, добиваться поставленных целей… Может быть, я не права. Ты хотел бы иметь жену, полностью зависящую от тебя, от твоей воли, от твоего мнения?

– Жена зависит от мужа, муж зависит от жены. Так бывает всегда. Ну, если муж не тиран. Становиться тираном я не собирался.

– А отец Элизы, по-твоему, тиран?

– Не думаю. Он просто пытался уберечь свою дочь от ошибки. Возможно, он прав. Только мне от этого не легче. И Элизе, судя по ее письму, тоже.

Так кто же в этой сказке злодей? Светлана смотрела на куст боярышника с резными листьями, в котором с шумом возились воробьи, и не знала, что сказать. Страшно представить, что чувствует человек, оказавшийся на месте Равиля. А девчонка? Зачем, спрашивается, она написала это ужасное письмо? Люблю, не забуду, прости, не ищи… Как будто вознамерилась свести его с ума. Разве любящие так поступают? Допустим, ей тоже было плохо, допустим, она действительно не могла противостоять в одиночку жестокому миру, ну так страдала бы молча! Или написала бы пару строк, мол, я тут подумала, мы слишком разные, у нас всё равно ничего бы не получилось, уезжаю по делам, вернусь не скоро, если вообще вернусь, прощай, желаю всего наилучшего, точка. Тогда по крайней мере он не считал бы ее несчастной жертвой родительского произвола, не упрашивал бы передавшую письмо подругу раскрыть ему тайну ее местонахождения, не чувствовал бы себя обманутым, преданным, брошенным и не сидел бы сейчас с таким видом, будто ему вынесли смертный приговор.

Однако все эти мысли, безусловно здравые, сопровождались смутным подозрением, что причиной их служит ее, Светланы, влюблённость в Равиля. Ей не хотелось видеть его таким. Но какая, к чёртовой матери, влюблённость, если она замужняя женщина, а он сохнет по отсутствующей немке…

– Значит, говоришь, всё не так плохо в твоей жизни с Кондрашовым? – прервал ее размышления Равиль.

– Ну… В общем, да.

Еще не договорив, она поняла, что прозвучало это совершенно по-идиотски. И неожиданно для себя рассмеялась. Улыбнулся и Равиль, глядя на нее чуть прищуренными глазами.

– Светка-Светка… Ты единственный человек, с которым мне удаётся нормально поговорить.

– Правда? – Польщённая, она слегка покраснела. – А что значит «нормально»?

– Можно говорить всё, что думаешь, и не бояться, что тебя засмеют или посмотрят как на чокнутого.

– Что смешного в том, что ты мне рассказал?

– Влюблённый мужчина часто бывает смешон. А брошенный мужчина тем более.

– Никогда у меня не возникало желания посмеяться над тобой. Глупости какие… – дёрнула плечом Светлана. – Хочешь конфетку? Шоколадную? – Она зашуршала пакетом.

Наклонившись, он легонько коснулся губами ее щеки.

– Нет, не хочу. Я не любитель сладкого. Спасибо, Светуля.

– За что?

– За то, что ты есть у меня. – Равиль встал со скамейки. – Пойдём, я тебя провожу.

Разумное решение? Да, пожалуй. Но в некоторых случаях разум – не лучший советчик. Несмотря на аутотренинг, сомнения продолжали точить и мучить. Светлана, конечно, даже не думала обсуждать с Игорем происшествие с Игнатовым, делала вид, что не в курсе, а он, похоже, не догадывался, что в ее системе ценностей его поступок мог быть расценен, мягко говоря, как недопустимый.

Мысленно взвешивая доводы подружек, Светлана задавала себе вопрос: а что, если в самом деле придётся растить ребёнка без мужа? В Ленинграде она насмотрелась на матерей-одиночек… А если малыш не вполне здоров? А если у самой здоровье пошатнулось? Ты падаешь, падаешь, падаешь – и некому тебя поддержать. Чем всю оставшуюся жизнь падать в бездонную пропасть, может, лучше держаться за человека, который заинтересован в сохранении семьи, хоть и бесит иногда своим поведением всех вокруг, будучи при этом уверенным в собственной правоте? Она задавала себе вопросы, но не находила ответа.

Вскоре ее ждал еще один сюрприз от мужа.

Светлана даже в книгах терпеть не могла водевильные сцены ревности и уж точно не предполагала, что однажды будет втянута в нечто подобное. Но жизнь порой бывает как сказка. Только страшная.

Светлана любила ходить в бассейн. Вода была ее стихией. В бассейне, который располагался в южном крыле Дома офицеров и нравился ей больше всех остальных, она как-то вечером встретила Равиля. Народу было немного и, наплававшись всласть, они еще немного посидели на краю бассейна, болтая ногами в воде и обсуждая новости.

Неожиданно непринуждённая болтовня приняла неприятный оборот. Равиль задал Светлане вопрос, который, наверное, его уже давно мучил:

– Как ты думаешь, Свет, мне стоит разыскать Элизу? Хочу повидаться с ней.

Светлана замерла, уставившись в голубоватую воду, сквозь которую просвечивало выложенное синим кафелем дно бассейна. Ну вот зачем он опять об этом? Она глубоко вздохнула.

– Что ты хочешь узнать у нее, Равиль? Что это тебе даст?

Он ответил не сразу.

– Понимаешь, мне тут пришло в голову… А вдруг она не по доброй воле написала мне письмо? Вдруг ее вынудили? Если она, например, беременна… Вероятность не очень велика, но всё же… Вдруг?.. – Он запнулся. Нервно потёр ладони. – Я могу найти ее и помочь.

– Чем помочь, Равиль? Жениться на ней? Каким образом? Где? И что потом? Ты увезёшь ее в Союз или останешься в Германии? Пойми, у вас нет будущего.

– Пока не знаю, чем помочь. Но пойми, я не могу просто забыть о ней и спокойно жить дальше, как будто ничего не было.

Светлана холодно обронила:

– Если не можешь, тогда найди и женись.

– Ты серьёзно?

– А что ты хотел услышать?

Равиль попытался поймать ее взгляд, но Светлана отводила глаза.

– Я хочу услышать всё, что ты действительно думаешь.

Светлана взяла его за руку.

– Ты уверен, что хочешь это знать?

Равиль кивнул.

– Я думаю, что ты излишне драматизируешь ситуацию. Беспомощная и бесправная молодая женщина, нежелательная беременность, жестокие родители, озабоченные не счастьем дочери, а мнением соседей… Сначала бедняжку отсылают в деревню к дальним родственникам, потом, после рождения ребёнка, если она не умирает в родах, истекая кровью, помещают в монастырь, где она медленно чахнет, тоскуя о своём возлюбленном. Равиль, опомнись! Такое впечатление, что ты начитался любовной прозы девятнадцатого века. Откуда у тебя в голове такие сюжеты? Скорее всего, родители – не монстры, заметь, а самые обыкновенные буржуа, – в конце концов сумели донести до дочери простую мысль, что с военным, да еще оккупантом, она порядком намыкается, а морального и материального благополучия так и не обретёт, в то время как поблизости полным-полно достойных кандидатов, готовых и способных ее обеспечить. Равиль, дорогой, далеко не всех поражает молния. Большинство людей руководствуются практическими соображениями, в том числе при выборе спутника жизни.

– Спасибо за откровенность, – пробормотал Равиль.

– Я тебя не обидела?

– Нет-нет. – Он широко улыбнулся. – Мне полезно спуститься с небес на землю. Тем более что я сам просил тебя сказать всё, что думаешь.

– Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, но не знаю, что для этого нужно сделать. Ты и сам, похоже, не знаешь.

– Ты, как всегда, права. – Он встрепенулся и встал на ноги. – Слушай, я тебя заболтал. Ты не замёрзла? Пошли в раздевалку. Спасибо тебе, как-нибудь увидимся еще, не так ли?

Светлана кивнула:

– Конечно, увидимся. Ну, до скорого!

В конце июля у Тамары и Василия родился сын. Всё прошло благополучно. Ребёнок родился здоровым, молодая мать чувствовала себя отлично, на отсутствие молока не жаловалась. Когда Томка, раздуваясь от гордости, впервые вышла с коляской на прогулку, Светлана была тут как тут. Младенца она уже видела, вместе с Еленой забежав поздравить счастливую мать сразу после выписки из родильного отделения. Нельзя сказать, что он ей понравился. Сморщенное личико, красноватые пятна на коже, корочки на голове… Но Тамара пообещала, что в течение нескольких недель кожа очистится и младенец станет как картинка. Впоследствии так и произошло.

– Ты бы видела его, когда он только что родился! Сейчас уже, можно сказать, красавчик.

Красавчик лежал в конверте из голубой байковой ткани с кружавчиками и мирно посапывал.

– Ночью спать даёт? – поинтересовалась Светлана, пытаясь привыкнуть к мысли, что из этого котёнка однажды вырастет здоровенный мужик.

– А то! Ведь будущий защитник Родины! Чует, что такое дисциплина.

– Кушает хорошо?

– Трескает за обе щёки!

О чём еще спрашивать, Светлана не знала. Видно было, что Тамара от младенца без ума. Называла она сынулю не иначе как Иван Васильевич.

Игорь, ссылаясь на страшную занятость, в торжестве по случаю рождения Ивана Васильевича участия не принимал. Вскользь поздравил Василия, и только. Тот потом всё допытывался у Томки, что за беда приключилась в семье Кондрашовых, из-за которой у бравого капитана такой вид, будто он жабу проглотил. Тамара пожимала плечами, но Светлана догадалась, в чем дело, хотя и не сразу. У старшего лейтенанта Жданова УЖЕ родился сын, тогда как он, капитан Кондрашов, сына только ждал. Игорь не радовался за друзей, он им завидовал.

К Светлане после той памятной сцены у подъезда он стал относиться с еще большим вниманием. Предупреждал каждое ее желание. Стоило ей чихнуть, тут же бежал за врачом. Соседи шушукались: «Носится со своей учительницей, как с писаной торбой».

– Ты сегодня бледная. Тебе надо прилечь.

– Я чувствую себя нормально.

– Голова не кружится? Мне кажется, у нас душновато. Открыть окошко?

– Игорёк, перестань. Говорю же, всё нормально.

– Я все-таки открою. А ты полежи хотя бы полчасика.

От этого назойливого и не очень естественного внимания Светлана уставала ужасно. Вероятно, в голове у Игоря застрял созданный кем-то образ идеального мужа, и он изо всех сил старался соответствовать.

Равиль вел себя как ни в чем не бывало. Выступление Игоря в день покупки ананаса не произвело на него ни малейшего впечатления. Специально он встреч со Светланой не искал, но искренне радовался, когда они происходили безо всякой договорённости. А в конце лета опять пропал. И опять без предупреждения. В середине декабря Елена взволнованно шепнула ей, забежав на пять минут, что из этой поездки Равиль вернулся капитаном, но в то время Светлане было уже не до него.

Настя родилась 25 декабря 1955 года, в день, когда католики отмечали Рождество, и Светлана подумала, что это хороший знак.

– Молодчина, Светочка, – одобрительно сказала акушерка Мария Фёдоровна, чья десятилетняя дочь, отличница Катя, училась у Светланы. – Такая худенькая и так легко родила!

Настя кричала так, что стекла звенели, и это тоже вызвало всестороннее одобрение.

– Голосистая девица! Не волнуйся, мамочка, здоровому ребёнку нужно прокричаться, чтобы лёгкие раскрылись.

Позже, прикладывая Настю к груди и радуясь отменному аппетиту дочки, Светлана разглядывала маленькое личико с зажмуренными глазками и мысленно благодарила всех богов, в которых ее учили не верить. Ведь сколько раз в минуты отчаяния, страха, бессилия она просила помощи толком не зная у кого – и получала ее. Незримую помощь, вливание энергии и оптимизма.

А что, если зайти в католический храм? Их в Германии немного, но, наверное, можно найти. Так, чтобы никто об этом не узнал…

Эта мысль надолго поселилась в голове Светланы.

Для Игоря рождение дочери стало настоящим ударом. Он не думал, что судьба способна сыграть с ним такую злую шутку, и всю ответственность возложил на жену, заявив – она не сразу поверила, что он это всерьёз, – мол, ты сделала мне назло. Опомнившись, извинялся, объяснял свой неадекват переутомлением, бессонницей, магнитными бурями, сложной политической ситуацией и прочее, прочее. Она ничего не ответила. Просто отвернулась.

Детскую кроватку сначала поставили рядом с двуспальной тахтой в большой комнате, чтобы Светлана могла быстро оказаться рядом, если малышка расплачется среди ночи. Но через неделю Игорь начал жаловаться, что ночные концерты мешают ему спать, из-за чего в течение дня он не может сосредоточиться на службе, и дело кончилось тем, что в маленькой комнате появилась односпальная тахта и детская кроватка вместе с Настей и, соответственно, с ее мамой переехали туда.

Игорь безропотно выделял деньги на покупку пелёнок, распашонок, пустышек, ползунков и всего необходимого для девочки, но к ней самой почти не подходил и уж тем более не прикасался.

– Но ведь через два или три года может родиться сын? – с надеждой спрашивал он у Светланы, стоя в дверях, в то время как она кормила или переодевала Настеньку.

– Конечно. Почему нет? Сын… Или еще одна дочь. Знаешь, родители пока не научились программировать пол своих детей.

– Но, может быть, надо что-то есть, а что-то, наоборот, не есть…

– Мне об этом ничего не известно.

Каждый день Светлана и Тамара после обеда выходили с колясками на прогулку и проводили в парке часа полтора или два, обсуждая детские проблемы. Иван Васильевич был старше Настеньки на пять месяцев, и пока оба лежали в колясках, эта разница в возрасте казалась огромной. К тому же Иван Васильевич, в принципе, был крупным ребёнком, а Настя – не особенно.

– Повезло тебе, парень, еще на ноги не встал, а тут уже готовая невеста, – говорила Томка сыну, умильно взирая на орущую во все горло Настю. – А голос-то, голос какой! Оперной певицей будет, помяни мое слово, Светка.

– Ага. Или кондукторшей, – отвечала та.

В свои выходные дни к ним охотно присоединялась Елена. Поскольку Тамара сейчас не интересовалась ничем, кроме Ивана Васильевича, а Светлана никогда не отличалась общительностью, единственным поставщиком информации под рубрикой «люди говорят» была именно Ленка.

– Девчонки, когда у ваших мужей закончатся пять лет службы в Вюнсдорфе, то… Свет, у твоего на год раньше, чем у Томкиного, он же раньше прибыл… Так вот, перед возвращением в Союз запасайтесь на десять лет вперёд шмотками и обувью. Покупайте на все деньги. И детям на вырост, и себе, и мужикам. Потому что в Союзе ни черта нет! Пустые полки. Если хватит на мебель, то тащите и мебель. И посуду. И вообще всё, что в голову придёт.

– Что, дома так плохо? – испугалась Светлана. – До сих пор?

– Плохо, Светик. И еще долго будет плохо.

– Даже в Москве?

– В Москве получше, чем в других местах, но там всё достаётся по блату.

– Какой ужас! Откуда ты знаешь?

Елена пожала плечами.

– Люди говорят.

– Ты-то чего переживаешь? – насмешливо фыркнула Томка. – Если что-то можно получить по блату, твой Игорь получит это первым.

– Может быть. – Светлана вздохнула. – Но всё равно страшновато.

Не может быть, а точно. Разве не поэтому ты вышла за него замуж?

Она вздохнула еще раз.

– В таких условиях, – назидательно изрекла неожиданно Тамара, – особенно важна финансовая стабильность.

– Ты кого цитируешь? – спросила поражённая Елена.

– Ну вот, сразу цитируешь! – обиделась Томка. – По-твоему, сама я двух слов связать не могу?

– Можешь, но не так.

– Я слушаю наше местное радио.

Елена кивнула, пряча улыбку.

– Понятно.

– Ты, Ленка, не очень-то умничай. – Тамара перешла в наступление. – Лучше скажи, долго ли ты еще собираешься в девках сидеть? Пора уже остепениться!

– Томка, отстань, – засмеялась Елена. – Я еще не нагулялась.

– Так если бы ты гуляла! А то все дни и ночи за машинкой своей сидишь. Гнала бы в шею этих модниц, пускай в магазинах одеваются.

– Что я слышу? А кто минуту назад говорил о финансовой стабильности?

– Это ты к чему?

– Да всё к тому! Хорошая портниха без средств к существованию не останется.

– Когда же у нас дома всё будет хорошо? – печально вздохнула Светлана, ни к кому в особенности не обращаясь. – Разве за это мы боролись? Чтобы из Германии все необходимое тащить?

– Спроси у своего, – посоветовала, скорчив рожицу, Тамара. – Он тебе целую лекцию прочитает.

– Да, – подтвердила Светлана мрачно. – Именно поэтому я с ним на эти темы и не говорю.

– А о чем говоришь?

– О том, что нужно купить в магазине… Что приготовить на завтрак, на ужин… Больше, пожалуй, ни о чем.

– Тоска, – так же мрачно заключила Елена.

Свою задумку о посещении храма Светлане удалось осуществить ближе к лету, когда Настеньке было уже пять месяцев. Светлана катила коляску мимо Дома офицеров, увидела Равиля в компании сослуживцев и, поймав на себе его взгляд, приветственно помахала рукой. Помахав в ответ, он остался на месте, но спустя пять минут нагнал ее в аллее парка.

– Привет, Светланка. – Он широко улыбнулся. – Так, и кто у нас здесь? – Он склонился над коляской. – Ай, красота!

Настя заулыбалась и, вопреки обыкновению, потянулась руками к незнакомому дяде. Равиль позволил ей ухватить свой палец, что вызвало бурю восторга.

– Надо же, – удивилась Светлана. – Всегда такая дикая и вдруг…

– Женщины как кошки, – мягко пояснил Равиль, продолжая переглядываться с малышкой. – Чувствуют, когда нравятся. И обратное тоже чувствуют.

Вспомнив, какой крик поднимает дочь при появлении родного отца, Светлана печально вздохнула.

– Что-то не так? – оторвался от коляски Равиль.

– Всё так. То есть… не совсем так. Честно говоря, я хотела тебя кое о чем попросить.

– Я слушаю.

Не спеша они углублялись в парк, где было меньше всего шансов наткнуться на местных сплетников. Верхушки дубов и буков смыкались над их головами, и казалось, они идут через длинный тоннель, в который почти не проникает дневной свет. Настюша уже спала, убаюканная плавным ходом коляски.

– Возможно, это покажется тебе странным и даже предосудительным, – неуверенно начала Светлана, – но я не могу обратиться ни к кому, кроме тебя, поэтому…

– Не волнуйся, Света. Говори.

И она решилась.

– Ты знаешь какой-нибудь католический храм в городе, куда я могла бы сходить? Не очень далеко, но и не очень близко, чтобы меня не увидел никто из знакомых.

Равиль внимательно посмотрел на нее.

– Ты хочешь сходить в католический храм?

– Да. Ведь православных здесь нет. А католики тоже христиане.

– Зачем тебе это нужно?

– Я хочу, чтобы моя дочь там побывала. В таком месте… Отличном от того, где мы живём. Не там, где военные, оружие и всё такое, а там, где благодать. Не знаю, как объяснить, Равиль. Мне не хватает слов.

– Я тебя понял.

– Правда?

– Да.

Они помолчали. Равиль о чем-то напряженно думал, между ровных черных бровей обозначилась складка.

– Ты знаешь, что жёнам офицеров запрещено общаться с немцами? – спросил он наконец.

– Знаю, конечно, – спокойно ответила Светлана. – Но я не собираюсь общаться с немцами в городе. Я хочу сходить в храм.

– Я знаю храм, в который ты можешь сходить, – медленно произнёс Равиль. И, взглянув на нее исподлобья, добавил: – Я тебя отведу.

– Об этом я не прошу! Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Если нас увидят…

– Если нас увидят, у твоего мужа тоже будут неприятности.

– Ничего ему не будет, – отмахнулась Светлана. – Он вывернется. Ты же его знаешь. А я скажу, что просто хотела полюбоваться интерьерами. Интересуюсь я разными направлениями в архитектуре. Все знают, что я книжный червь. И вообще не от мира сего.

– Кондрашов устроит тебе сцену.

– Я давно уже не обращаю внимания на его сцены.

– Ладно, – сказал после паузы Равиль. И повторил: – Я тебя отведу.

– Но, Равиль…

– Нас не увидят.

Они встретились в сквере за территорией гарнизона, куда Светлана приходила и раньше, чтобы посидеть на лавочке у небольшого фонтана, окружённого цветочными клумбами, и посмотреть на местных жителей.

– Как настроение? – невозмутимо спросил Равиль. И посмотрел на спящую в коляске Настю. – Нам до места полчаса неспешным шагом.

– Отлично.

Светлана улыбнулась, чувствуя приятное волнение, и когда он изъявил желание катить коляску, не стала возражать.

С погодой им повезло. Солнце припекало совсем по-летнему, лёгкий ветерок играл волосами, освежая разгорячённые лица. С каждого дерева, из каждого куста доносился птичий щебет. Встречные прохожие казались спокойными, умиротворёнными.

Изредка Светлана ловила на себе быстрые взгляды, в которых мелькал мимолётный интерес. Равиль был в гражданской одежде, но короткая стрижка и особая осанка выдавали военного, да и черты лица не позволяли принять его за немца. Женщина и ребёнок были однозначно «при нем». Чужаки. Оккупанты. Но немцы, как всегда, не проявляли никаких признаков враждебности.

Узкими улочками и какими-то, как сказала бы Томка, огородами Равиль привёл ее к небольшой, очень красивой церкви, сложенной из серого камня. Прежде чем войти в храм, они обошли его вокруг, чтобы хорошенько разглядеть все детали.

Эта двухъярусная церковь с центрическим планом напоминала дворцовые капеллы. Внушительная толщина стен нижнего яруса позволила сложить стены верхнего с большим отступом от края. На образованной таким образом площадке, огибающей весь периметр восточного полукружия, соорудили изящную аркадную галерею с собственной кровлей. Снаружи ступенчатая композиция восточного конца церкви была увенчана богато украшенной башней.

– Поздняя романская архитектура, преддверие готики, – благоговейно прошептала Светлана, глядя на фасад. – Спасибо, Равиль! Давно я не видела такой красоты.

– Ты хорошо разбираешься, – заметил он с одобрением. И после паузы спросил: – Ты ведь не атеистка?

– Кажется, нет. Хотя делаю вид, что да.

– Все мы делаем вид…

– Наверное, твои родители мусульмане?

– Да.

– Их за это не преследуют?

– Они живут тихо, незаметно, поэтому их никто не трогает.

– А ты?

– Мусульманин я или нет? Уже нет.

– Атеист?

– Нет.

Он помолчал, глядя на спящую Настю.

– Хочешь окрестить свою дочь?

– Здесь? – ошеломлённо спросила Светлана. – Сейчас?

– Да. Это католический храм, но ты же сама говорила, католики – тоже христиане.

– Но… – Она не находила нужные слова. – Кто же согласится окрестить дочь оккупантов?

– Я знаком со священником, отцом Леонардом. Собственно, я уже говорил с ним на эту тему. Он согласен окрестить Анастасию. Если ты хочешь, конечно.

– Равиль… – прошептала Светлана, глядя на него во все глаза. – Откуда ты знаешь местного священника?

Он слегка усмехнулся, как ей показалось, с горечью.

– Отец Леонард меня крестил.

Светлана потрясённо молчала.

– По просьбе Элизы, – пояснил Равиль, видя, что она онемела от изумления. – Чтобы мы могли пожениться. Стать мужем и женой перед Богом и людьми. Но сделать это мы не успели.

Ради немки он принял католическую веру, а та уехала… Вот ведь как бывает.

– Ты так и не нашёл Элизу?

– Нет. Искал, но без результата.

Подумав, что вряд ли ей удастся до конца осознать все масштабы его личной трагедии, Светлана воздержалась от дальнейших расспросов.

– Я хочу окрестить свою дочь, Равиль, – сказала она, глядя ему в глаза. – Ты будешь ее крестным отцом? Теперь ведь у тебя есть такое право?

Он кивнул.

Вместе они вошли под церковные своды. Прежде чем переступить порог, Равиль осенил себя крестным знамением. Слева направо, как принято у католиков. Светлана держала на руках попискивающую Настю, поэтому была избавлена от необходимости решать, креститься или нет, и если да, то как.

В храме царил полумрак, обычный для культовых зданий. Ни слепящего солнечного света, ни летнего зноя, как будто они попали в другое измерение. Толстые каменные стены сохраняли прохладу даже в жаркие дни. И никого… Скамьи для прихожан были пусты.

Пока Равиль ходил за отцом Леонардом, Светлана разглядывала фрески на стенах, судя по всему очень старые, и потемневшие от времени иконы. От волнения ее немного знобило. К счастью, дочь вела себя спокойно. Не спала, но молчала.

– Когда-нибудь я расскажу тебе, как мы чудили в Германии, – наклонилась к ней Светлана. – Да, моя дорогая, нам будет о чем поговорить, – добавила она тихонько.

Отец Леонард оказался высоким и худощавым, на вид лет тридцати пяти. Глаза у него были внимательные, волосы густые, каштановые. Держался он со спокойным достоинством человека, осознающего свое место и предназначение, и при этом обладающего способностью уважать других людей.

Светлана поздоровалась по-немецки, он ответил с тёплой улыбкой, дружелюбно взглянул на девочку, затем опять на Светлану и задал вопрос, которого она не поняла.

– Он спрашивает, крещёная ли ты, – пришёл на помощь Равиль.

– Да, но я православная. Меня водила креститься бабушка, втайне от матери, когда маленькая была. Потом сказала, конечно. Мама сильно ругалась, но дело было сделано.

Равиль перевёл ее ответ отцу Леонарду, и тот кивнул, удовлетворённый.

– Ничего, что я православная? – встревожилась Светлана. Ей не хотелось, чтобы теперь, когда они так близки к цели, возникло какое-то препятствие.

– Господь у нас один, – ответил отец Леонард.

Это она поняла.

Равиль взял малышку на руки, и Светлана в очередной раз удивилась, что та не выразила никакого протеста.

– Не бойся, моя хорошая, – сказал Равиль, улыбаясь девочке. – Я с тобой.

Обряд крещения занял намного меньше времени, чем предполагала Светлана. Настенька вела себя образцово и раскричалась только во время погружения в купель. Отец Леонард, привычный ко всему, даже бровью не повёл, следуя церковному канону. Слушая молитвы, которые он произносил нараспев приятным баритоном, Светлана погрузилась в лёгкий транс, и когда всё закончилось, не сразу это осознала.

Еще минут пятнадцать Равиль и отец Леонард негромко беседовали, сидя на скамье в последнем ряду, тем временем Светлана с малышкой на руках бродила по храму, любуясь иконами и фресками.

– Вот ведь что творится, – рассеянно бормотала она, обращаясь к дочери, которую при крещении нарекли Анной. – Ты русская девочка, родившаяся в Германии, где татарин, перешедший в католичество, стал твоим крестным отцом. Если бы год назад мне сказали, что такое возможно, я бы сочла этого человека психом.

На улице она поделилась своими мыслями с Равилем.

Он кивнул.

– Приняв католичество, я не женился на Элизе, но стал крестным отцом твоей дочери. Для меня это много значит.

– Для меня тоже, – помолчав, робко произнесла Светлана.

Они посмотрели друг на друга.

– Ты никогда не спрашивал, почему я вышла замуж за Игоря.

– Мне казалось, что я это понимаю. Ты выбрала головой.

– Это очень плохо?

– Я не сказал, что плохо.

– Нет. Но, может быть, подумал.

Он покачал головой.

– Это плохо, если ты сама так считаешь. Если чувствуешь, что тебе плохо. Разве я могу судить?

– А разве нет? – тихо спросила Светлана. – Ты видел достаточно, чтобы составить представление о том, что между нами происходит.

– Да тут же важно не то, что между вами происходит, а то, как ты к этому относишься. Наверняка есть плюсы и минусы. И надо смотреть, чего больше.

– Я хотела иметь рядом мужчину со стабильным доходом, заинтересованного в сохранении семьи, – помолчав, сказала Светлана. – И он пообещал мне всё это. Но я совершила страшное предательство – вместо сына, которого он ждал, родила дочь. И теперь не знаю, сможет ли эта нежеланная дочь в дальнейшем рассчитывать на его помощь. Потом. Когда мы отсюда уедем. Сейчас он не проявляет к ней никакого интереса. Но деньги даёт.

– Она сможет рассчитывать на мою помощь, – заметил Равиль.

– Ты не всегда бываешь доступен. Что, если тебя опять отправят куда-нибудь… очень далеко?

– Стопроцентной гарантии не может дать никто. Никто и никому.

– По крайней мере обещай, что будешь осторожен.

– Обещаю. – Наклонившись, он легонько коснулся губами Настиного лба. – Теперь мне есть ради кого.

В распахнутое настежь окно влетело маленькое зелёное яблочко и со стуком покатилось по полу. Вздрогнув, Елена перестала строчить на машинке и пару секунд сидела неподвижно.

Ясное дело, само упасть с дерева в ее окно, вопреки всем законам физики, яблоко не могло. Значит, ему кто-то помог. С какой же целью? Привлечь ее внимание, разумеется. И теперь этот кто-то стоит там, снаружи, и ждёт, выглянет она или не выглянет. Она точно знала, кого хочет увидеть, и боялась, что это окажется не он. Но что это окажется он, боялась еще больше. Наконец, глубоко вздохнув, Лена отодвинула стул и встала. Отвела от лба прядку волос. Медленно приблизилась к окну.

Это был он.

Елену бросило в жар, сердце заколотилось так, что стало больно дышать. Она смотрела на него и не могла отвести глаз.

– Спускайся, Лен, – сказал Равиль. – Давай поговорим.

Она прижала руку к груди, боясь, что сердце сейчас выскочит.

Спросила спокойно, даже чересчур спокойно:

– Поговорим? О чём?

– О многом. Да… Мне нужно сказать тебе очень многое, поверь.

– Многое, но не всё?

Он помолчал, потом слегка пожал плечами. Знакомый жест.

– Всё, что ты захочешь узнать.

Елена растерялась. Она не знала, что делать, как правильно поступить. Его приход был для нее полной неожиданностью, и она просто-напросто испугалась.

– Ладно. Сейчас спущусь.

Уговаривая себя не торопиться, но всё равно торопясь, она скинула ситцевый домашний халатик, надела любимое трикотажное платье, которое выгодно подчёркивало ее фигуру, распустила волосы, слегка увлажнила губы розовым бальзамом и, сунув ноги в новые босоножки, выскочила за дверь.

– Пойдём? – протянул к ней руку Равиль, когда она подошла и остановилась перед ним.

Ее била дрожь, но она старалась, чтобы голос звучал ровно.

– Куда?

– В город. Посидим в кафе.

В то самое кафе? Совсем как раньше? Что ж, она ничего не имела против.

«И в этом твоя беда, – скажет позже Тамара. – Что бы он ни предлагал, ты никогда не возражаешь. Он вертит тобой, как хочет. Слушай, ну так же нельзя! У тебя что, совсем гордости нет?» Гордость у Елены была, но не тогда, когда дело касалось Равиля.

В тот день, когда Игорь объявил, что пора готовиться к переезду в Москву, Светлана поймала себя на том, что воспринимает эту новость как плохую. С одной стороны, вернуться в родную страну, посмотреть, что там и как, было заманчиво. С другой, именно это «что там и как» ее больше всего и пугало. Она уже прижилась в Вюнсдорфе, знала, где что купить, что у кого попросить, словом, все ходы и выходы. Здесь у нее была хорошая работа. И здесь был Равиль… А в Москве? Там всё придётся начинать с нуля, да еще в обстановке тотального дефицита.

Игорь, конечно, уверял, что всё будет отлично, просто замечательно, но при этом ежедневно инструктировал Светлану на предмет того, чем нужно запастись перед отъездом. Оба уже видели, как уезжали его сослуживцы, особенно семейные. Действительно тащили всё подряд: посуду, одежду, обувь, косметику, шторы, ковры… вплоть до зубных щёток. Необходимость делать подобные запасы угнетала Светлану чрезвычайно, лишая последних сил.

Пришлось призвать на помощь Томку и Лену. Последние дни перед отъездом квартира Кондрашовых напоминала склад и сумасшедший дом одновременно. Часть вещей присланные Игорем солдатики уже вынесли и загрузили в специально приготовленный контейнер, но всё равно в обеих комнатах и в коридоре было ни проехать ни пройти.

Настя, которой исполнилось два с половиной года, и трёхлетний Иван Васильевич с радостным визгом карабкались на баррикады из перевязанных шпагатом картонных коробок, играли в прятки среди тюков с тряпьём и свёрнутых в рулоны ковров (мамочка Игоря исходила сахарным сиропом, выпрашивая эти ковры) и время от времени что-нибудь роняли, хорошо, если не на себя.

У Светланы голова шла кругом, она не знала, за что хвататься. С утра до вечера ее преследовали ужасные мысли: я ничего не успеваю… я обязательно что-нибудь забуду… только бы Настюха не разболелась… кстати, куда я положила маникюрные ножницы?.. Тамара же, наоборот, проявляла чудеса хозяйственности. Покрикивала на детей, брала на себя их кормление, следила за тем, чтобы за всей этой суетой Светлана тоже не забывала поесть, давала ценные советы по упаковке имущества. Елена, непрерывно вздыхая, старалась тем не менее поднять подруге настроение, рисуя максимально яркими красками житье в столице и заверяя ее, что всё будет хорошо.

Вечером накануне отъезда Игорь постучался в дверь маленькой комнаты, где Светлана в полном изнеможении лежала, уставившись в потолок, рядом с крепко спящей дочерью, и вызвал ее в коридор.

– Ну что, всё собрала?

От него попахивало алкоголем.

– Вроде бы.

– Мать с отцом предлагали пожить сначала у них, пока не привыкнем, но я сказал, что нас уже ждет квартира и мы справимся сами.

– Правильно.

– Тебе ведь не очень нравятся мои родители, правда?

Неизменно, будучи «под парами», Игорь поднимал эту тему, поэтому Светлана не удивилась, только устало вздохнула.

– Начинается…

– Тебе не очень нравятся мои родители и не очень нравлюсь я.

– Сейчас ты мне совсем не нравишься. Я устала и хочу спать. Если тебе нужна семейная сцена, давай отложим это на потом. Спокойной ночи.

Отстранившись, она вошла в комнату и плотно прикрыла дверь.

Не то чтобы она считала свой брак ошибкой, но к этому времени уже окончательно убедилась, что настоящей близости между ней и Игорем нет и быть не может. И по большому счету ее это устраивало. Она спокойно игнорировала его попытки затеять выяснение отношений, с непритворным равнодушием (которое его особенно бесило, потому что даже он понимал, что оно непритворное) выслушивала претензии и не поддавалась на провокации. Была ли ей необходима дистанция в любых личных отношениях? Скорее да, чем нет. Такое взаимопроникновение, какое наблюдалось в отношениях Тамары и Василия, ее пугало. Эти двое совпали, как половинки одной детали. Одинаковые взгляды, одинаковые мысли, одинаковые привычки. Бр-р…

Игорь изображал оскорбленного в лучших чувствах. Он полагал, что скромная, неуверенная в себе, молчаливая девушка из Ленинграда станет для него любящей, благодарной, послушной женой и родит ему сына, из которого он со временем сделает блестящего офицера. Она же вместо этого стала женой замкнутой, скрытной, холодной, упрямой, для которой амбиции мужа ничего не значат, значение имеют только благополучие дочери, успехи учеников, которым она преподаёт русский язык и литературу. И книги, много книг. Читала Светлана постоянно.

Провожая их на вокзале, Томка рыдала в три ручья. Василий успокаивающе поглаживал ее по плечу и напоминал, что они живут не в глухом лесу и не в пустыне, что на белом свете давно существует почта, не говоря про телефон, и уж конечно, все шестеро еще не раз встретятся за одним столом и отлично посидят, вспоминая старые добрые времена в Вюнсдорфе.

– Светик, ты пиши, ладно? – в сотый раз умоляюще просила Тамара, шумно сморкаясь в носовой платок. – Пусть не каждый день, но хотя бы раз в неделю. Обещай, иначе я не смогу спать!

– Ну, конечно, буду писать, Томка! Обещаю.

– Обо всем пиши. Как дела на работе, как дома… А невеста наша пусть рисует картинки, мы с Иваном Васильевичем будем их на стену вешать для красоты.

– Обязательно.

Пришли и Елена с Равилем. Еще больше похорошевшая за последнее время Елена шёпотом призывала Светлану за всеми заботами не забывать о себе. Равиль, к явному неудовольствию Игоря, возился с Настей, причем та обращалась с ним совершенно по-свойски: таскала за нос и, заливаясь смехом, просила еще раз показать, как рычит большой страшный лев. Иван Васильевич крутился поблизости, внося посильный вклад в общее возбуждение. Когда поезд наконец тронулся, Светлана чувствовала себя как выжатый лимон.

Глядя на проплывающие за окном знакомые пейзажи, она едва не расплакалась. Что ждёт ее впереди? Даже не Ленинград, а Москва… Опять незнакомый город. С другой стороны, уговаривала она себя, город большой, наверняка там нужны учителя, а ты теперь можешь преподавать не только русский и литературу, но еще и немецкий, и вообще жена и дочь офицера, с фантастической скоростью продвигающегося по службе, с голоду не помрут. В Москве может быть интересно: музеи, библиотеки… Вздохнув, Светлана поправила одеяло на задремавшей Насте и приготовилась к долгой дороге и еще более долгой борьбе со своими страхами.

Во внутреннем кармане ее дамской сумочки лежала фотография Равиля. В темно-синих брюках прямого покроя и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, что делало его неотразимым, он стоял перед фонтаном, возле которого они встречались в тот день, когда ходили крестить Настю. Жгучий брюнет с горящими темными глазами. Высокий, спортивный, мужественный. С грацией охотника. Они договорились, что он будет писать ей до востребования, когда она сообщит ему номер почтового отделения. Наверное, письма будут приходить не очень часто. Раз в две недели? Раз в месяц? Как всё это грустно.

Игорь в купе не сидел. Он нашёл знакомых в соседнем вагоне и почти всё время проводил в их компании, благодаря чему Светлана получила возможность спокойно читать и заниматься с дочерью. Она уже забыла о тех временах, когда им удавалось найти общую тему для разговора. Но она ни в чем не нуждалась. Что да, то да.

Если верить слухам, однажды (Светлана подозревала, когда именно) между Игорем и Равилем произошла стычка. Попросту говоря, драка. За территорией гарнизона, но кто-то их видел. Из этой драки Равиль вышел победителем, потому что, как говорили добрые люди, он же боевой офицер, а Кондрашов – крыса штабная. Быть замужем за боевым офицером боязно, вдруг с ним что-нибудь случится. А за крысой штабной…

Ну, ладно, ладно… Не так уж плохо.

Квартира на Сретенке поразила ее воображение. Просторная прихожая с вешалкой, встроенным шкафом для верхней одежды и прикреплённым к стене телефонным аппаратом, длинный коридор, две спальни, гостиная, огромная кухня с мусоропроводом, раздельный санузел… И высоченные потолки! Паркетные полы везде, кроме кухни, ванной и туалета. Широкие подоконники. Из гостиной – выход на балкон.

– Это… это всё наше? – с запинкой спросила Светлана, обойдя все помещения. – Никаких соседей?

– Наше, конечно! – ответил самодовольно Игорь. – Я же тебе обещал.

– Обещал, да. Но мало ли… Наверное, на такие хоромы много претендентов.

Он только усмехнулся.

В течение следующих дней Светлана была занята тем, что пыталась для каждой вещи найти постоянное место. Мебель, доставшаяся им вместе с квартирой, была не очень удобной и не очень красивой, но главное, что она была. Громоздкие платяные шкафы из тёмного дерева, кровати с деревянными спинками, прикроватные тумбочки, старинное трюмо с потускневшими от времени зеркалами (из чьего особняка его вывезли?..), комод с тремя большими выдвижными ящиками и двумя маленькими, тяжёлые квадратные кресла с мягкими подлокотниками и бархатной обивкой, круглый стол на изогнутых ножках, шесть стульев с высокими спинками и сиденьями, обитыми бархатом того же цвета, что кресла… По качеству всё это было добротным, казалось, простоит сто лет. Раньше надоест, чем развалится. И Светлана строго приказала себе не придираться к эстетике. Она даже получала удовольствие, организуя пространство для своих надобностей. Размеры жилплощади вдохновляли.

Выходя на балкон, с высоты четвёртого этажа она видела тихий двор, детскую площадку с качелями, горкой и песочницей в окружении высоких деревьев, изредка мелькающих под деревьями кошек, чинно шествующих по тротуару пенсионеров и мамочек с колясками. Зрелище это успокаивало, внушая смутную надежду, что им с дочерью здесь будет хорошо.

На первом этаже в закутке между входной дверью и лифтом сидела пожилая консьержка в больших круглых очках, которые делали ее похожей на сову. В первый же день, когда Светлана вышла с Настей на улицу с целью осмотреться, узнать, где булочная, где рынок, где химчистка, бдительная сова покинула свой закуток и, решительно поздоровавшись с новыми жильцами, учинила им форменный допрос. Кто они такие? Откуда приехали? Сколько лет ребёнку? Что она умеет? И так далее и тому подобное.

Светлана охотно отвечала, она была рада поболтать. Настя тоже была настроена доброжелательно, сова ей явно понравилась и, рассказав (уж как умела) о путешествии на поезде, она потребовала от собеседницы ответной откровенности. С чуть заметной улыбкой сова сообщила, что зовут ее Серафима Павловна, что проживает она в этом же подъезде на втором этаже и что ее внучке Кате недавно исполнилось три года. Эта девочка впоследствии стала Настиной лучшей подругой.

Москва Светлану поразила. Она не ожидала, что город окажется таким огромным и таким красивым. Особенно центр. Архитектура соцреализма ее подавляла, зато старые здания, особняки, церкви, внутренние дворики жилых домов притягивали, вызывая желание задержаться, присесть на лавочку, понаблюдать за жизнью очередного мини-социума.

Была середина лета, на бульварах и в парках всё зеленело и цвело, и Светлана, пользуясь хорошей погодой и временным отсутствием работы (в ближайшей к дому школе, куда она обратилась, ей порекомендовали зайти недели через две), много гуляла, то с Настей, то одна. Непривычными после Вюнсдорфа ей казались не только масштабы. На улицах Москвы она почти не видела счастливых, улыбающихся лиц. Это не давало ей покоя. Как же так? Немцы – побеждённые – выглядели спокойными и довольными. А русские – победители – хмурыми, раздражёнными, запуганными.

Игорь уезжал на службу рано утром и возвращался поздно вечером. Пару раз он звонил и предупреждал, что не будет ночевать дома, но Светлану это не напрягало. Она не задавала вопросов, спокойно благодарила за предупреждение и, уложив Настю спать, не спеша занималась своими делами: писала письма, читала, наводила порядок в квартире, изредка смотрела телевизор.

Вспомнив его обещания, касающиеся детского сада, Светлана заговорила с ним на эту тему – ведь рано или поздно ей пришлось бы выйти на работу, – однако он неожиданно заявил, что Настя еще слишком мала для детского сада, нужно дать ей адаптироваться в Москве, привыкнуть к здешнему климату, иначе начнутся бесконечные простуды, и Светлана, то и дело сидя на больничном по уходу за ребёнком, вызовет недовольство школьной администрации. Не лучше ли воспользоваться услугами приходящей няни? У него как раз есть на примете чрезвычайно компетентная.

В качестве няни он предложил одну из родственниц своей матери, пятидесятилетнюю Надежду Николаевну, которая по неизвестной причине вышла на пенсию раньше срока. Причина эта Светлану не интересовала, также ей было безразлично, каким образом Игорь расплачивается с ней за услуги. Поначалу мысль о том, что чужой человек будет ежедневно несколько часов подряд проводить в ее квартире, ей не понравилась, но, познакомившись с Надеждой Николаевной и узнав ее получше, Светлана решила, что это вполне жизнеспособный вариант. Она и сама понимала, что детские болезни будут серьезной помехой для ее профессиональной деятельности. Няня оказалась расторопной, аккуратной, вежливой, доброжелательной, а главное, она понравилась Насте. Понаблюдав за ними несколько дней, Светлана облегчённо вздохнула.

Задним числом она сообразила, что, пригласив Надежду Николаевну, Игорь не столько проявлял заботу о здоровье Насти, сколько создавал себе определённый имидж, демонстрировал окружающим собственную состоятельность. Я успешный человек и заботливый отец, обеспечил няню своему ребёнку. Могу! Насколько это соответствовало образу «простого советского человека», которого он регулярно славил, противопоставляя «буржуинам», оставалось загадкой.

Это случайное знакомство помогло ей пережить первые, довольно трудные месяцы в Москве. Благодаря Константину она не чувствовала себя одинокой. То, что он был на шесть лет моложе, совершенно не мешало их общению. В день своего знакомства, перекусив и наговорившись всласть в кафе на Цветном бульваре, они обменялись телефонными номерами и, несмотря на некоторые сложности, регулярно созванивались, чтобы договориться об очередной встрече.

Понимая, что рано или поздно Константин позвонит и нарвется на Игоря или Надежду Николаевну, которая наверняка доложит об этом звонке Игорю, она рассказала ему сама. Мол, так и так, познакомилась со студентом Архитектурного института, он показывает мне Москву. Как и следовало ожидать, Игоря новость не обрадовала. Запрещать Светлане заводить новые знакомства не имело смысла, так как совсем скоро начинался учебный год, и работа в школе должна была с неизбежностью привести и к новым знакомствам, и к новым проблемам, поэтому он даже не изъявил желания посмотреть на «экскурсовода», проворчав лишь, что надеется на ее здравомыслие.

Константин водил ее по музеям, показывал памятники архитектуры, среди которых преобладали церкви и старые особняки. Светлане уже не приходилось объяснять ему, что именно представляет для нее интерес. Он знал.

Они давно сошлись во мнении, что Красная площадь, Мавзолей Ленина, Первомайские демонстрации – все это, конечно, грандиозно, но напоминает яркую, глянцевую обложку журнала, содержание которого абсолютно ей соответствует. Фальшь, подделка… «Москва – имперский город, – говорил Константин. – Территория Советского Союза – это территория Российской империи. А то, что происходит на этой территории сейчас – какое-то чудовищное историческое недоразумение». С культовыми (и просто старыми) зданиями и сооружениями дело обстояло иначе.

Особенно сильное впечатление произвёл на Светлану храм Владимирской иконы Божией Матери в Виноградове. Его уникальность состояла не только в том, что он никогда не закрывался, но и в том, что автор проекта, предположительно знаменитый зодчий Баженов, воплощая идею Пресвятой Троицы, применил равносторонний треугольник в плане основного здания и в генеральном плане всего храмового комплекса. Помимо церкви, здесь имелись отдельно стоящие колокольня и часовня, все вместе они образовывали прекраснейший ансамбль. Ярусная церковь, увенчанная высоким световым барабаном с парными колоннами ионического ордера и куполом с небольшой ротондой, опять же со сдвоенными колоннами, ассоциировалась с горящей свечой, посвящённой Богу. В таких местах, как это, Небеса казались очень близкими, стоит голову поднять.

– Ты знаешь, чем православие отличается от католичества? – набравшись храбрости, спросила однажды Светлана. – Почему они вообще разделились? Ведь и те и другие – христиане.

– Одной из основных причин разделения Церквей послужило так называемое филиокве, – без запинки ответил Константин. – Учение Римско-католической церкви об исхождении Святого Духа не только от Отца, но и от Сына. Оно возникло из толкования некоторых евангельских текстов, точнее, отрывков из них. Например, от Иоанна: «Сказав это, дунул, и говорит им: примите Духа Святого». Но кроме этого…

Он продолжал говорить, а Светлана, очень быстро поняв, что всё равно ничего не запомнит, слушала вполуха и думала, откуда же он всё это знает. Вряд ли такие знания можно получить в Архитектурном институте. Но задать вопрос она не успела. Увидев выражение ее лица – растерянное, озадаченное, – Константин пояснил:

– Я много рисую храмы, и однажды, когда я рисовал храм Рождества Иоанна Предтечи в Ивановском, ко мне вышел священнослужитель. Он заметил, что я приезжаю каждый день и сижу со своей папкой то тут, то там, и решил со мной познакомиться. Я показал ему рисунки, рассказал немного о себе. Знаешь, мои дед и бабка по матери были старообрядцами. Отец был с ними в контрах, всё время страшно ругался, всех верующих, неважно в кого или во что, считал дегенератами. Мать объявляла себя атеисткой, но в повседневной жизни то и дело скатывалась в суеверие. Мне хотелось во всем этом разобраться, понять, на что же отзывается моя душа… или моя психика… как хочешь назови.

– И на что же она отозвалась? – осторожно спросила Светлана.

– На православие.

– Но ты же понимаешь, что попал под влияние этого священника. Наверняка вы говорили о религии. Ты спрашивал, он отвечал…

– Да. Увидев мой интерес, он подарил мне Библию и ответил на все вопросы. А до этого на мои вопросы отвечали старообрядцы и атеисты. Не только мои родственники. Другие люди тоже. Я обдумывал все полученные ответы и в конце концов… – Он развёл руками.

Молча Светлана смотрела прямо перед собой. Рассказать ему о крещении Насти? Пожалуй, это будет опрометчиво. Есть вещи, о которых нельзя рассказывать никому. Во всяком случае сейчас. Не самое подходящее время… вот именно.

Вместо этого она задала еще один вопрос:

– У вас в институте наверняка есть комсомольская организация. Ты комсомолец?

– Да, конечно, – как ни в чем не бывало отозвался Константин. – Скажешь, это двуличие? Соглашусь. Но мне неохота становиться героем-мучеником, отстаивающим свою веру до последней капли крови. Я хочу окончить институт, получить специальность и работать в одной из проектных контор. Только и всего.

– Думаю, ты не один такой. В общем-то я тоже… – Она усмехнулась, скрывая неловкость. – Только у меня это не так осознанно, как у тебя. Просто на уровне ощущений.

О своих родителях он говорил в прошедшем времени, поэтому Светлана не стала уточнять, живы они или нет, и если нет, то что с ними случилось. Ей было известно, что Константин снимает комнату в трёхкомнатной квартире, где проживает пожилая супружеская пара, находящаяся в родстве с кем-то из его институтских преподавателей. Денег пенсионеры брали с него совсем немного, поскольку он еще оказывал посильную помощь: ходил на рынок за картошкой, прибивал то, что нужно было прибить, передвигал то, что нужно было передвинуть, словом, исполнял обязанности мастера на все руки.

– А ты когда-нибудь был на службе? Ну, в этом храме, где у тебя знакомый священник.

– Да.

– И как это на тебя подействовало?

– Благотворно.

– Хм… Поясни.

– Ты не понимаешь, что такое «благотворно»? Слушай, неужели ты ни разу не оказывалась в таком месте, где тебе было хорошо? Без всяких видимых причин, просто хорошо, и всё. Как будто ты выздоровела после долгой болезни.

Светлана задумалась.

– Не знаю. Не помню. Хотя… – Ей вспомнились маленькая церковь на окраине Вюнсдорфа и отец Леонард с его словами «Господь у нас один». – Да, понимаю. – Она немного помолчала, взвешивая возможные последствия того шага, который собиралась предпринять. – Как ты думаешь, нам с тобой удастся сходить на службу вместе?

Константин уставился на нее с таким изумлением, что ей стало не по себе.

– В чем дело? Ты считаешь это неприличным? Или опасным?

– Скорее опасным. Если об этом станет известно, то у тебя, школьной учительницы и жены офицера, могут быть проблемы.

– А у тебя они есть?

– У меня? Нет. Я человек творческий. В случае чего всегда могу сказать, что интересуюсь памятниками древнерусского зодчества, строительными технологиями, интерьерами и так далее.

– Я тоже могу сказать, что интересуюсь памятниками древнерусского зодчества.

– Да, но кто тебе поверит? Мой интерес хотя бы соответствует моей будущей специальности. А ты преподаёшь русский язык и литературу.

– Ладно, – проговорила с досадой Светлана. – Я поняла. Но ты мне дашь по крайней мере почитать Библию?

Почитать Библию он ей дал.

Игорь ушёл, хлопнув дверью, и во втором часу ночи стало ясно, что до утра он вряд ли появится. А может, не появится до вечера. И всё бы ничего, но от пережитых волнений у Настеньки поднялась температура. Светлана заварила ей успокоительный чай, дала жаропонижающее, но дочь продолжала дрожать и всхлипывать, отказываясь от всяких уговоров.

Светлана испугалась. Она прекрасно умела справляться с банальными ОРЗ и всякими желудочно-кишечными расстройствами, но тут явно был другой случай. Вызвать «скорую»? А вдруг Настю заберут в больницу, да еще не разрешат ей находиться рядом с дочерью? Светлана панически боялась советских больниц.

И она позвонила Константину.

– Костя, извини ради бога. Понимаешь, Настя заболела, мужа нет дома, да и мы поругались, в общем, я звоню посоветоваться. Температура зашкаливает, сбить не удаётся, но это не простуда. Это что-то нервное. Она не разговаривает, только хнычет. Боюсь, если вызвать «скорую», они…

Константин сориентировался моментально.

– Говори адрес. Я приеду.

– Но ты же, наверное…

– Мы теряем время. Адрес говори!

Через полчаса он уже мыл руки в ванной. Спокойный, собранный, одетый в темно-зелёную рубашку и штаны цвета хаки. Стоя у него за спиной, Светлана сбивчиво рассказывала о недавних событиях.

– Ладно, я понял, – хмурясь, сказал Константин. – Отведи меня к ней.

Друг за другом они вошли в спальню и остановились возле кушетки. Настя хныкала, забившись с головой под одеяло.

Взглянув на Светлану, Константин кивнул. Она присела на корточки, положила руку на то место, где под одеялом пряталась Настина спинка, и мягко заговорила:

– Эй, мышонок, послушай… Выгляни на минуточку, посмотри, кто к тебе пришёл. Помнишь, ты хотела познакомиться с дядей художником, который нарисовал мой портрет? Он здесь. И тоже хочет с тобой познакомиться.

Хныканье прекратилось. Константин молча ждал.

Запустив руку под одеяло, Светлана ласково потрепала малышку по плечу.

– Давай, милая, вылезай. Тебе же интересно, правда? Среди твоих знакомых до сих пор не было ни одного художника. Он сказал, что нарисует еще один мой портрет. И твой, если захочешь. Ты помнишь, как его зовут?

– Костя, – наконец подала голос Настя, приподняв уголок одеяла.

– Правильно.

Вздохнув с облегчением, Светлана посмотрела на Константина. Тогда он присел на корточки с ней рядом и сказал носику, торчавшему из-под одеяла:

– Привет.

– Привет. – Угол одеяла приподнялся еще немного, и выглянул любопытный глаз. – Ты дядя художник?

– Да. А ты кто?

– Девочка.

– Просто девочка, и всё? Так не бывает.

– Я тоже художник. У меня есть зелёная лиса.

– А хочешь, я тебе тоже что-нибудь нарисую?

– Хочу.

– Для этого нам с тобой придётся сесть за стол. Рисовать, лёжа под одеялом, не очень удобно. У тебя есть бумага и карандаши?

Тут Настя, конечно же, не утерпела. Отбросив одеяло, она села и во все глаза уставилась на Константина. Щеки у нее пылали – вероятно, температура еще держалась. Но во всяком случае реакции стали вполне нормальными.

На ней была пижамка с зайцами. Константин указал на одного из них.

– Хочешь, я нарисую зайца? Но не того, который скачет по твоей пижаме, а того, который скачет по лесу. Однажды я его видел.

Настя кивнула.

Пять минут спустя они уже сидели за столом, разложив перед собой бумагу для рисования, набор цветных карандашей, несколько простых, точилку и ластик. Улыбаясь, успокоившаяся Светлана устремилась на кухню заваривать свежий чай. За этими хлопотами ей внезапно пришло в голову, что ей делать, если сейчас нагрянет Игорь? Она горько усмехнулась. Как там он говорил: «У тебя всё будет». Что ж, всё есть.

Игоря обижало отсутствие у неё интереса к его служебным делам. Она ни о чем не спрашивала, а когда он рассказывал что-нибудь, не дожидаясь вопросов, слушала рассеянно, иногда даже не отрываясь от проверки домашних заданий шестиклассников. Что поделать, ей и правда было не интересно. А изображать интерес из вежливости она не умела.

Ты дал мне всё, что смог? Спасибо. Я тоже дала тебе всё, что смогла. Не больше и не меньше.

В один прекрасный день, сидя за ужином, он вдруг спросил, собирается ли она вступать в партию. Сейчас, конечно, еще рановато, но в принципе… Во всяком случае пора об этом задуматься.

«Нет», – не оборачиваясь, ответила Светлана. Она мыла в раковине кастрюлю.

«Нет? – поперхнулся Игорь. – Что значит нет? Это совершенно необходимо».

«Правда?»

«И если тебе плевать на собственный карьерный рост, подумай хотя бы о моем».

«Как странно. Я должна вступить в некую организацию только для того, чтобы тебя за это похвалили».

«А что ты имеешь против этой организации?»

«Ничего. Ни за, ни против. Абсолютно ничего».

«Так почему бы тебе в нее не вступить?»

«Вступила бы, если бы имела что-нибудь за».

При том мировоззрении, которое сформировалось у нее за последние годы, она считала членство в коммунистической партии невозможным. Но обсуждать это с Игорем не собиралась. Она знала наизусть всё, что он был способен ей сказать.

Через некоторое время Константин заглянул на кухню и сказал, что Настя просит пить. Светлана быстро налила чай в любимую дочкину чашку, добавила ложку мёда.

– Отнесёшь?

– Конечно. Думаю, она скоро уснёт. – Еще чуть погодя он вернулся, поставил на стол пустую чашку и с улыбкой сообщил: – Всё в порядке. Она спит.

Бесшумно ступая в мягких тапочках, Светлана вошла в комнату. Настюша спала, раскинувшись на постели, рядом со смятой подушкой лежала стопка рисунков. На самом верхнем был изображен… Подойдя поближе, Светлана взяла рисунок в руки. Ангел! И не какой-нибудь сахарно-ванильный ангел из брюшюры религиозного содержания, а самый настоящий предводитель воинства Господня: с мощными крыльями, распростёртыми за спиной, с длинным мечом и суровым ликом.

– Это же…

– Ангел-хранитель, – тихо подтвердил Константин.

При свете настольной лампы Светлана как следует разглядела ангела. Он был именно таким, какими она всегда представляла себе ангелов. И опять та же поразительно живая карандашная линия, создающая объем: где надо, мягкая, где надо, твёрдая. Почерк Константина можно было узнать безошибочно, рисовал ли он гипсовую голову Сократа, или натюрморт, или какой-нибудь памятник архитектуры, или ангела, или приключения зайцев для одной капризной девочки.

Светлана сложила рисунки в папку и оставила в ногах кровати, чтобы Настя, ворочаясь во сне, не помяла их и чтобы сразу нашла, когда проснётся. Шепнула Константину:

– Идём пить чай.

Он направился за ней.

Когда на столе вместе с чаем оказались шоколадные конфеты и сдобное печенье с изюмом, на его лице появилось такое выражение, что Светлане стало неловко.

– Да, я знаю, что в большинстве советских семей такое бывает на столе только по праздникам. Но, по твоим собственным наблюдениям, я неплохо устроилась.

Только теперь прозвучал вопрос, которого она давно подсознательно ждала:

– Как же тебе это удалось?

И тут ее прорвало. Потоком хлынули и слезы, и слова. Она говорила, говорила… И не могла остановиться. Тихим, хриплым, срывающимся голосом рассказывала о знакомстве в поезде по дороге в Вюнсдорф, о первых впечатлениях и последующих буднях в гарнизоне, о работе в школе и прогулках на «немецкой стороне», об ухаживаниях Игоря и дружбе с Равилем, о любовном романе Равиля с Элизой, о крещении Насти в католическом храме и беседах с отцом Леонардом – обо всем.

Константин слушал, не перебивая, не спуская глаз с ее лица. При этом не забывал про чай, что облегчало положение. Если бы он всё бросил и сосредоточился исключительно на ее рассказах, она чувствовала бы себя виноватой. Под конец своей исповеди Светлана окончательно размякла и показала ему фотографию Равиля.

– Татарин, перешедший в католичество, стал крестным отцом русской девочки, – пробормотал Константин. – Разбудите меня, я сплю.

– Представляю, что ты обо мне думаешь…

– И твой муж ничего не знает?

– Нет. Ему вообще со мной не повезло. Вместо сына родила дочь. Патриотизма – в его понимании – лишена абсолютно.

– Впервые слышу о человеке, которому дома, в семье, не хватает патриотизма.

– Слышал бы ты, о чем мы говорили за ужином… Когда еще ужинали вместе. Иногда мне казалось, что я слушаю радио. Сплошная пропаганда и агитация.

– Коммунизм тебя не очень привлекает, я помню, – кивнул Константин.

– Так же мало, как фашизм. Бери еще печенье… Я читала Бертрана Рассела. Там, в Вюнсдорфе.

Константин замер с надкусанным печеньем в руке. Его серые глаза заблестели от любопытства.

– В гарнизонной библиотеке был Бертран Рассел?

– Нет, что ты! Там было всё процежено через мелкое сито господствующей идеологии. Рассела мне дал почитать Равиль, а ему – его немецкая подруга.

– Так ты читала его на немецком?

– Да, – ответила Светлана смущённо. – Я же тебе говорила, что умею. Игорь меня научил. И за это я ему очень признательна.

– Значит, кое-какая польза от него всё же есть?

– От него даже очень большая польза. Но ведь кроме пользы… – Она прикусила губу. – То, что у нас нет общих интересов, не так страшно. Наверное, нашу семью можно назвать обеспеченной и благополучной. В сущности, у меня к нему только одна претензия: он не любит дочь.

– А тебя? Тебя он любит?

– Не знаю. Может быть, по-своему…

Константин немного подумал.

– Забавно получилось. Твой муж, заражённый коммунистической идеологией, научил тебя говорить и читать по-немецки, и благодаря этому ты познакомилась с работами философа, критикующего коммунизм. Правда, социализм Рассел вполне одобрял. Но не советского разлива.

– Ты его тоже читал?

– Да. Но на английском. Брал у школьного друга. Его отец дипломат, у них дома шикарная библиотека.

Светлана тихонько вздохнула. Пристально посмотрела на него через стол.

Твой муж, заражённый коммунистической идеологией…

– Костя, я за тебя боюсь. Не говори таких вещей при посторонних, ладно? Сейчас, конечно, не тридцать седьмой год, но…

– Не бойся, – усмехнулся Константин. – Я такой же лицемер, как большинство граждан нашей прекрасной страны. О политике рассуждаю только дома на кухне.

Пару минут они молча грызли печенье. Светлана вновь поставила чайник на газ. Ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась.

– Почему же так получилось? Почему мы оказались… там, где оказались? И что нам теперь делать?

Константин хмуро улыбнулся.

– Надеяться на то, что ближайшие лет десять удастся прожить без войны.

Он не озирался по сторонам с любопытством, не разглядывал предметы обстановки, как это делала Наташа со второго этажа, но по отдельным замечаниям, которые он время от времени отпускал, можно было догадаться, что он оценил уровень благосостояния семьи Светланы. Однако Светлана не чувствовала в его присутствии никакой неловкости и спокойно признавалась в том, что ей отнюдь не наплевать на этот уровень и что она ценит готовность мужа его обеспечивать. Растить дочь на зарплату школьной учительницы ей не хотелось.

– Спасибо тебе, – сказала она, прощаясь с Константином в прихожей. – Мне здорово повезло, что я подошла к тебе тогда на Ваганьковском кладбище.

– Мне тоже, – ответил он совершенно серьёзно. – Благодаря нашему знакомству я узнал много нового. И многое понял.

Они обнялись.

– Позвони мне, – шепнул Константин. – Расскажи, как дела у Насти.

– Обязательно.

Они вспоминают об этом, сидя тёплым летним вечером на лавочке у сказочного фонтана «Каменный цветок» на главной аллее ВДНХ.

– Такое впечатление, что ты за все эти годы надевал ее раза два или три, – смеётся Светлана, дёргая Константина за рукав распахнутой рубашки в сине-зелено-черную клетку, под которой виднеется черная футболка.

– Больше, гораздо больше! Просто она очень хорошая. Кажется, югославская. Подозреваю, что ты отдала за нее кучу денег.

– Мне хотелось сделать тебе приятное, и я не смогла придумать ничего лучше.

– Тебе это удалось. Я, конечно, обалдел, но было приятно. Ты позаботилась обо мне. Ты ходила по магазину, думая обо мне.

Нельзя сказать, что десять лет промелькнули, как один день, но сейчас, в этот июльский вечер 1969 года, они обсуждают сделанную Светланой покупку так, будто речь идёт о событии, произошедшем вчера или позавчера.

– И что ты подумал? Баба с жиру бесится?

– Нет. Так о тебе я не думал никогда.

Светлана протягивает руку, он протягивает навстречу свою, пальцы их переплетаются.

– Как тебе в новой школе?

– О, прекрасно! – оживляется Светлана. – Не такой уж большой выигрыш в деньгах, но классы замечательные. Очень любознательные дети, доброжелательные коллеги учителя. А какой интеллигентный директор!

Надо сказать, это было не единственное достоинство директора. Он чрезвычайно подкупил Светлану тем, что, услышав правдивый ответ на вопрос, почему она решила сменить место работы, понимающе кивнул и оставил эту тему. «Всем вдруг срочно понадобилось, чтобы я вступила в партию, – сказала Светлана. – А мне этого делать не хотелось». Собственно, на этот вопрос она всегда давала один и тот же ответ: «Не хочу». Не хочу, и точка.

– Он небось рад до смерти, что заполучил тебя в свой, гм… трудовой коллектив.

– Смеёшься? Ну, в общем, да. Когда мы беседовали в его кабинете, он выглядел довольным.

– Еще бы! Ты настоящий профессионал.

– Скажешь тоже… Ты и был-то на одном уроке всего.

– Этого достаточно. Я слышал, как ты рассказываешь о писателях. И видел, как ученики слушают тебя. Какие у них лица.

Смущённая, Светлана молчит. Потом тихонько пожимает ему руку. Чуть погодя они встают и не спеша направляются к главному входу, чтобы пройти к станции метро ВДНХ. На аллеях, несмотря на будний день, довольно много гуляющих. Люди, уставшие от дневного пекла, наслаждаются вечерней свежестью среди зелени парка и цветущих клумб.

Громадные павильоны с портиками и колоннами, пародия на древнегреческие храмы, уже не раздражают Светлану так, как раньше, несмотря на обилие советской символики и общую помпезность. Привыкла. Да она почти и не смотрит на них, предпочитая любоваться рядами пышно цветущих карликовых роз, высаженных вдоль главной аллеи. Оба больших фонтана, «Каменный цветок» и «Дружба народов», работают, щедро извергая воду, на радость носящимся вокруг детям.

– Напомни, когда приезжают твои друзья? – спрашивает Константин, провожая глазами молодую пару с младенцем в коляске.

– Через неделю.

Отвечая на его вопрос, Светлана чувствует такое же волнение, какое охватило ее, когда она услышала эту новость по телефону от Тамары. Последний раз они виделись на вокзале Вюнсдорфа. Прошло столько лет! Как они все выглядят сейчас? Любительские черно-белые фотографии, которые изредка присылали Томка и Елена, позволяли составить об этом некоторое представление, но очень приблизительное. Понятно же, что фото – это одно, а жизнь – совсем другое. Найдутся ли у них общие темы для разговора?

– Насколько я понимаю, приедут все четверо? – продолжает Константин, стараясь говорить легкомысленным тоном, который ее не обманывает.

– Четверо взрослых и четверо детей, – уточняет Светлана. – У Томки и Васи сын и дочь, а у Лены и Равиля два сына, близнецы.

– Где же они остановятся?

– В гостинице, конечно. У меня столько места нет.

– И Настя наконец увидит своего крестного отца.

– Да. Честно говоря, я очень волнуюсь. Она такая… непредсказуемая.

– Разве? – приподнимает брови Константин.

– Ну для тебя-то в ее поведении ничего непредсказуемого нет. Она тебя обожает, она тебе доверяет. Ты ее гуру.

– Не преувеличивай. Я всего лишь учу ее рисовать.

– Да она молиться на тебя готова!

Светлана изображает материнскую ревность, но ее тон не обманывает Константина. Они слишком хорошо знают друг друга.

– Хотя бы фото его она видела?

– Она вообще не в курсе, что у нее есть крестный отец.

– Вот как? Что же он за все эти годы ни разу не заявил о себе?

– Последний раз он видел ее, когда ей было два с половиной года, так что писать письма было бы странно, а приехать… Он трижды планировал приехать, но каждый раз всё срывалось, потому что его отправляли выполнять очередное боевое задание.

– Видел, когда ей было два с половиной года, а сейчас ей тринадцать с половиной. М-да… Интересно, как пройдёт встреча.

– Я тебе расскажу. И Настя наверняка расскажет.

– И я буду наслаждаться, сравнивая ваши версии.

Смеясь, Светлана толкает его в бок, и друг за другом они входят в метро, где надо вести себя прилично.

В первом часу ночи Светлана еще не спит. Игоря нет дома, дверь в его комнату плотно закрыта. В трёхкомнатной квартире, куда они переехали год назад, каждый имеет свой угол – невиданная роскошь! – и встречаются они только на кухне, да и то не очень часто. «Живём, как соседи, – заметила однажды Настя. – Культурные такие, спокойные соседи». И Светлана согласно кивнула в ответ.

При свете настенного бра она разглядывает фотографию Равиля – ту самую, которую повсюду носила в своей сумочке еще со времён Вюнсдорфа. Небольшая черно-белая фотография уже заметно истрепалась по краям и поблекла, но всё равно позволяла оценить экзотическую привлекательность запечатлённого на ней молодого мужчины. Елена писала, что теперь он, как Игорь, имеет звание майора. И вдобавок у него куча наград. Но главное – сыновья, похожие на него и лицом, и фигурой, и осанкой. Настолько, насколько подростки могут быть похожи на взрослого человека. Игоря разорвёт от зависти.

Реакция Константина на скорый приезд Равиля Светлану не сказать, что удивила, но немного напрягла. Он явно ревновал. Ревновал Настю к этому крестному отцу, который из мифического существа вдруг превратился в существо из плоти и крови. И вот-вот мог появиться на пороге. Зная свою дочь, Светлана сомневалась, что новоявленный крёстный произведёт на нее благоприятное впечатление. Скорее всего, она подумает (а может быть, и скажет, с нее станется): «Где же ты раньше был?», и ему придётся объяснять, что он старался, старался изо всех сил, но служба… А что скажет Елена? Не исключено, что она вообще не в курсе этой старой истории.

Отца – не только крестного, но и биологического, – Насте заменил Константин. Он не только учил ее рисовать, но и охотно поддерживал беседы на любые темы, которыми она в данный момент увлекалась. Иногда Светлана слышала обращённые к нему вопросы: «В чем смысл жизни? А он вообще есть?», «Человек в самом деле произошёл от обезьяны?», «Что такое философский камень?», «Почему многие женщины боятся мышей?», «Чем мифы отличаются от сказок?», «Что будет, когда погаснет Солнце?», «Зачем верующие крестятся? Что это значит?», «Кто такие энергетические вампиры?», «Почему власть развращает?», «Как отличить добро от зла?». От этих вопросов, а главное, от тех ответов, которые мог дать на них Константин, у нее волосы дыбом вставали. А он мог. Уж она-то знала.

За десять лет знакомства (или, правильнее сказать, тесной дружбы) студент Архитектурного института, с которым Светлана познакомилась на Ваганьковском кладбище, превратился в действующего специалиста, сотрудника одной из самых крупных проектных организаций, обладателя престижных премий и наград, словом, неплохо поднялся. Год назад, выиграв какой-то международный конкурс, он даже умудрился по приглашению организаторов побывать в Испании. Неженатый, беспартийный… Светлана сомневалась, что его выпустят из страны. Со скрипом, но его все же выпустили.

Из Испании он привёз море впечатлений и подарки Насте и Светлане. Насте – принадлежности для черчения и рисования немецкой фирмы Rotring (между ними было уже решено, что Настя по окончании школы будет поступать в МАрхИ), Светлане – шикарное издание книги по истории архитектуры Испании, включая Каталонию, с великолепными иллюстрациями, на немецком языке. «Я подумал, что испанского ты, наверное, не знаешь, – сказал он с извиняющейся улыбкой, вручая ей книгу, – а немецкий знаешь. Книг на русском в этой лавке не было». Светлане было известно, что такие книги стоят очень и очень недёшево, но подарок она приняла, подумав, что и Насте знакомство с творчеством испанских зодчих будет очень полезно. «У твоей дочери настоящий талант, – говорил Константин совершенно серьёзно. – Ты видела ее рисунки? Она рисует и чертит не хуже третьекурсницы. Я имею в виду не только технику, но и пространственное воображение, интуицию… Давай не дадим этому пропасть».

Известие о том, что дочь собралась учиться на архитектора, Игорь воспринял с обычным равнодушием. Фыркнул, не отрываясь от телевизора:

– Еще передумает десять раз. Да и вообще, какая разница? Для женщины это не так важно – где работать.

– Может, и передумает, – отозвалась Светлана, пропустив мимо ушей последнюю фразу. – Но пока установка такая.

Зато Настя ничего мимо ушей не пропустила и, возникнув в дверях, заносчиво осведомилась:

– Почему это для женщины не важно, где работать?

Медленно повернув голову, Игорь уставился на дочь. В тот момент Светлана впервые увидела Настю его глазами. Высокая худенькая девочка в узких брючках цвета хаки и черной футболке навыпуск – фирменный стиль Константина. Зеленоглазая блондинка, чертами лица вопиюще похожая на мать. Стрижка «сэссон» с неровной длинной чёлкой, вызывающий взгляд в упор. На тонком запястье левой руки болтается браслет из мелких самоцветов неправильной формы, в ушах поблёскивают серебряные серьги в виде маленьких колечек, с шеи на черный трикотаж футболки свисают целых четыре амулета на кожаных шнурках разной длины.

Лицо Игоря вытянулось и застыло. Он нахмурился и после минутного молчания спросил с плохо скрытым сарказмом:

– Это что, современная мода такая? Ты в таком виде и по улице ходишь?

– А что не так с моим видом? – приподняла брови Настя.

– Вот это, – кивнул Игорь на связку амулетов на ее груди. – С какой целью ты обвешалась игрушками, как новогодняя ёлка? Что всё это значит?

– Да разное, – дёрнула плечом Настя. – К примеру, руна Альгиз. – Двумя пальцами она приподняла один из амулетов. – Это сильная защитная руна, своего рода мост между миром людей и миром богов, по которому человек может получить силу для преодоления горестей и бед. Она указывает на то…

– Ты бредишь? – вскинулся Игорь с вытаращенными глазами. – Что за мракобесие? Откуда ты этого нахваталась?

– Взяла в библиотеке книгу и прочла.

– В какой библиотеке?

– В школьной.

Это было, конечно же, бессовестное вранье. Книгу она взяла у своей закадычной подружки Катьки, с которой продолжала встречаться почти каждый день, несмотря на переезд. Тем более что новое место жительства располагалось не так уж далеко от старого, полчаса пешком. Но ей хотелось положить конец обсуждению амулетов, и она этого добилась.

– Лучше бы почитала Николая Островского, – проворчал, отворачиваясь к телевизору, Игорь.

– Я читала. Мне не понравилось. Скукотища.

Светлана ожидала выхода конфликта на следующий уровень, но Настя просто повернулась и ушла.

– А ты куда смотришь? – процедил Игорь, обжигая Светлану негодующим взглядом. – Педагог!

– В этом возрасте все дети так или иначе бунтуют. Это признак здоровой психики.

– Неужели?

– Представь себе.

– Такое тоже в книжках пишут?

– Причём во многих. Говорю как педагог.

– Женщина-архитектор, – после недолгого молчания фыркнул Игорь. – Глупость какая…

– Я знаю, ты хотел сына, – спокойно бросила Светлана. – Продолжателя династии. Но вышло иначе.

– Хотел. Ну и что? Чем плохо-то?

– Никто не говорит, что плохо. Но есть такая поговорка: хочешь насмешить бога – расскажи ему о своих планах.

– И тут мракобесие! – вспылил Игорь, отшвыривая в сторону сложенную газету, которую держал на коленях. – Ну и семейка!

В тот вечер опять каждый ужинал у себя в комнате.

Отпустив шестиклассников, Светлана начала потихоньку собираться домой. Так, не забыть… хлеб из булочной на углу, каких-нибудь овощей, еще Настя просила мороженое…

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет русского языка и литературы вошла молодая женщина, которую Светлана никогда раньше не видела. В черных эластичных брюках и цветастой шелковой блузе навыпуск она напоминала тумбочку на тонких ножках, и лишь присмотревшись, Светлана поняла, что она беременна.

– Здравствуйте, Светлана Сергеевна, – вежливо произнесла незнакомка. – Я к вам. Можно?

– Проходите, пожалуйста, – кивнула Светлана. – Вы по какому делу?

– По личному.

С натянутой улыбкой незнакомка прошла в кабинет и уселась за первую парту напротив учительского стола. Сложила руки перед собой, как примерная ученица.

– Вы, наверное, догадались, что я сейчас скажу?

Миловидная блондинка, явно крашеная, с большими голубыми глазами и пухлыми губами. Девушка с обложки.

– Нет. Я не телепат.

Блондинка коротко вздохнула.

– Меня зовут Марина. Я любовница Игоря Кондрашова. Уже три года. Вы об этом знали?

– Нет, – ответила Светлана спокойно, удивляясь тому, что новость ее ничуть не задела. – Я за ним не слежу.

– А-а… – Марина шмыгнула носом, на минутку забыв об амплуа разлучницы, роковой женщины. – Не считайте меня совсем уж сукой. Я не хотела разбивать вашу семью, тем более что у вас дочка. Но видите, в каком я положении… Теперь я должна думать о своём ребёнке. О нашем с Игорем ребёнке.

– Понимаю. И что вы собираетесь делать?

– Сейчас я собираюсь просить вас, Светлана Сергеевна, чтобы вы подали на развод. Тогда, может быть, Игорь на мне женится.

– А с ним вы это обсуждали?

Марина помотала головой.

– Он и слышать об этом не желает. Говорит, развод для него невозможен, это может повредить его карьере. Обещает помогать, вот и всё. Но ребёнку нужна полноценная семья, отец и мать.

Откинувшись на спинку стула, Светлана с интересом разглядывала сидящее перед ней голубоглазое чудо. «Ребёнку нужна полноценная семья, отец и мать», – Марина говорила это женщине, имеющей ребёнка, у которой планировала увести мужа. И вот хоть смейся, хоть плачь.

Но плакать совершенно не хотелось. Наоборот, ей вдруг стало весело. Показалось, что она попала в кино.

– Меня, в отличие от вас, Марина, моё положение устраивает. И я не нахожу ни повода, ни причины подавать на развод. Но вы не расстраивайтесь. – Видя, что у собеседницы от переживаний учащается дыхание, Светлана ободряюще улыбнулась. – Если Игорь заявит о желании развестись со мной и жениться на вас, я не стану чинить препятствий.

На лице Марины за считаные минуты сменило друг друга такое множество разнообразных выражений – от бессильной ярости до безграничного отчаяния, – что Светлана за нее испугалась. Не хватит ли будущую мамочку удар? Прямо здесь, в классной комнате?

Наконец Марина сделала глубокий вдох, затем медленный выдох и, кажется, совладала с эмоциями.

– Ну хорошо, – промолвила она апатично. – Вас тоже можно понять.

– Спасибо.

– Что же мне делать? – Теперь интонации были почти умоляющими.

Притворство? Наверняка.

Светлана пожала плечами.

– Не знаю. Вам решать. Вы же думали о чем-то, соглашаясь на любовный роман с женатым мужчиной. К тому же с профессиональным военным, которым разводиться не рекомендуют. А потом о чем-то думали, когда узнали о своей беременности. Ну вот… Исходя из этих своих дум и принимайте решение.

Весь вид Марины свидетельствовал о том, что ни о чем она не думала. Вообще. И вдруг она вскочила, плюнула на пол рядом с учительским столом и стремглав вылетела из кабинета.

– Где же ты таких дур-то находишь, Кондрашов? – пробормотала Светлана, глядя на захлопнувшуюся со стуком дверь.

Минут десять или пятнадцать она неподвижно сидела на стуле, переваривая новость, после чего с глубоким вздохом продолжила прерванные появлением беременной глупышки сборы домой.

Но нет! Ей опять помешали. В кабинет ворвалась чрезвычайно возбуждённая Инесса Львовна, учительница химии, отличающаяся не только повышенной активностью, но и своеобразной манерой общения.

– Слышь, Сергеевна, – заговорила она хрипловатым от курения голосом, откидывая со лба непослушную рыжевато-каштановую прядь волос, – тут беременная клуша, которая, по ее словам, приходила к тебе сейчас…

– Кто? – удивлённо переспросила Светлана.

Не то чтобы она забыла о визите «беременной клуши», скорее ее поразил тот факт, что кому-то уже стало об этом известно.

– Ну эта, что заходила к тебе… По крайней мере, так она сказала… Короче, спускаясь на первый этаж, она навернулась с лестницы и сейчас лежит на кушетке у медсестры. Вроде ничего не повредила, но Людка на всякий случай вызвала ей «скорую». Она тебе кто, родственница?

– Нет.

– Знакомая?

– Ну как…

– Ты бы спустилась, посмотрела на нее.

– Но я не…

– В общем, она у Людки в кабинете.

Инесса Львовна испарилась. Проводив ее взглядом, Светлана прошипела сквозь зубы: «Вот чёрт…» – и, выждав еще полчаса, спустилась в кабинет медсестры со своей объёмной сумкой, в ней лежала стопка тетрадей, которые она собиралась проверить вечером. Сочинения на тему «Нужно ли готовить себя к подвигу». Ха-ха.

Посреди вестибюля одиноко торчал директор школы Андрей Владимирович. Вид у него был удручённый. Отсутствие суеты и суматохи говорило о том, что карета «скорой помощи» с пострадавшей уже отбыла.

– Э-э… Светлана Сергеевна, зайдите ко мне на минуточку, – с просительными интонациями бросился он к Светлане. – Я вас надолго не задержу.

Ну, начинается… Чёрт бы побрал эту козу безмозглую.

В кабинете Андрей Владимирович указал Светлане на кресло возле задёрнутого шторой окна, сам сел за стол и оттуда тепло улыбнулся ей, будто заранее извиняясь за то, что собирался сказать.

– У нас тут было, гм… происшествие.

– Знаю, – кивнула Светлана. – Инесса Львовна мне рассказала.

– Как мы поняли, ушиблась женщина не очень сильно, но врачи, испугавшись, что она доведёт себя до истерики, решили отвезти ее в стационар.

Светлана молчала.

– Она ведь к вам приходила? – осторожно поинтересовался Андрей Владимирович.

– Да. Но я видела ее впервые в жизни, если вы об этом.

– Когда она упала и подняла крик, вокруг нее столпилось довольно много народу…

Было очевидно, что директор испытывает мучительную неловкость. Светлана решила прийти ему на помощь.

– И она рассказала, зачем приходила ко мне.

– Да. – Андрей Владимирович посмотрел ей в глаза. – Правда это или нет, не имеет никакого значения. Но многие это слышали, и я решил вас предупредить.

– Я не знаю, правда это или нет, – медленно проговорила Светлана, отвечая ему таким же прямым и открытым взглядом. – И не собираюсь выяснять. Мне, честно говоря, всё равно. А вот то, что многие это слышали, конечно, неприятно. Спасибо за предупреждение. – Она слегка вздохнула. – Что вы посоветуете? Как мне себя вести?

– Как ни в чем не бывало. Кумушки пару дней пошушукаются за вашей спиной, а потом переключатся на другие события.

Ей самой это тоже казалось самым разумным, и она обрадовалась, получив такой совет от человека, которого уважала. Чтобы не прощаться на этой печальной ноте, они еще немного поговорили о школьных делах, после чего Светлана наконец двинулась в сторону дома, по пути повторяя: «Хлеб, мороженое… хлеб, мороженое…»

Скоро или не очень об этом эпизоде стало известно Игорю, она так и не узнала. Вернувшись вечером со службы, он вёл себя в точности так, как посоветовал Светлане Андрей Владимирович – как ни в чем не бывало. Словно никакой Марины не существовало вовсе.

О своём существовании Марина напомнила сама, позвонив по телефону в квартиру Кондрашовых через день после шоу, которое она устроила в школе. Трубку сняла Светлана, и собеседницы сразу узнали друг друга.

– Простите моё поведение, – сказала Марина. Ни малейшего раскаяния в ее голосе не прозвучало. – Это всё гормоны.

– Ладно, – помолчав, вздохнула Светлана. – Как вы себя чувствуете?

Господи, какая разница… Зачем ты разговариваешь с ней?..

– Со мной всё в порядке. И с ребёнком тоже. Врачи сказали, опасности нет. – Тут какие-то настройки в ее голове безнадёжно сбились, и она истерически выкрикнула дрожащим высоким голосом: – А вы надеялись, что у меня случится выкидыш?!

– Марина, вы сумасшедшая? – спросила оторопевшая Светлана. – Какое мне до вас дело?

Из трубки донёсся невнятный визг, и Светлана торопливо положила ее на рычаг, пробормотав себе под нос: «Я учительница, а не психиатр».

– Кто это? – удивлённо спросила, выглянув из своей комнаты, Настя.

Светлана посмотрела на дочь. Действительно, почему бы ей не рассказать? Пусть лучше узнает всё от матери, чем от чужих людей.

– Это длинная история. Ты уверена, что хочешь ее услышать?

– Конечно хочу. Я вижу, что отец не любит ни тебя, ни меня, но вы почему-то живете вместе. Я хочу понять, как так получилось.

– Тогда наберись терпения, – невесело улыбнулась Светлана, – потому что слушать придётся долго. Пошли ко мне в комнату.

Они проговорили два часа. Опять, как одиннадцать лет назад, Светлана рассказывала историю, начавшуюся в поезде Москва – Вюнсдорф, только на этот раз не Константину, а дочери. Настя слушала очень внимательно, изредка задавая вопросы. Причём вопросы не глупые. Светлана уже ругала себя за то, что не рассказала ей об этом раньше.

– И все твои друзья приедут в ближайшую субботу? – уточнила Настя, когда Светлана умолкла. – И Равиль?

– Да. Если ничего не случится.

Сидя на диване, Настя медленно перебирала фотографии, которые Светлана хранила в коробке из-под печенья в нижнем ящике комода.

– Он красивый.

– Очень. В жизни еще лучше, чем на фото. Во всяком случае был…

– Ты его любишь? – спросила Настя, не отрывая взгляда от фотографии.

Внезапно Светлана обнаружила, что ей трудно ответить на этот вопрос.

– Люблю. Но сейчас, по прошествии стольких лет, я не уверена, что люблю живого человека, а не образ, созданный моим воображением.

– Ну так скоро ты с этим разберёшься, правда?

– Знаешь… – Светлана немного помолчала. – Я боюсь нашей встречи.

– Думаю, это естественно.

– Наверное.

– А если ты поймёшь, что любишь его?

– Это ничего не изменит.

– Потому что он женат на твоей подруге и у них двое детей?

– Потому что он женат на моей подруге и у них двое детей. Потому что я не хочу мешать карьерному росту твоего отца, если он считает, что развод может ему помешать. Потому что хочу сохранить тот уровень жизни, который мы имеем сейчас. Потому что я не уверена, что мне понравится жить с Равилем, даже если появится такая возможность. Скорее нет, чем да. – Она прикусила губу. – Отношения между людьми – это, по-моему, самая мутная тема. Никто в них толком не разбирается. Ничего невозможно предугадать.

– Ты говоришь, будет большая компания. Может, вам с Равилем и не удастся поговорить наедине. – Настя широко улыбнулась. – И всё обойдётся.

– Нам нужно поговорить наедине. Причём не только мне с ним, но и тебе с ним. Потому что…

Настя выжидательно смотрела матери в лицо.

Вот он, самый сложный момент.

Светлане пришлось сделать усилие, чтобы произнести это вслух:

– Потому что он твой крёстный отец.

Пауза длилась минуты три, не меньше.

– Мой кто? – спросила Настя.

– Крёстный отец. Мы окрестили тебя, совсем малышку, в католическом храме на немецкой территории Вюнсдорфа. Твой серебряный нательный крестик и свидетельство о крещении лежат в моем шкафу, в коробке с выходными туфлями, которые я ни разу не надевала. Если хочешь, покажу.

– А-а…

– Нет, – ответила Светлана, предвосхитив вопрос. – Твоему биологическому отцу об этом не известно.

– Биологическому отцу… – Настя сморщила нос.

– Звучит не очень, согласна.

– А Константин? Он знает?

– Да. Я ему рассказала. Но попросила ничего не рассказывать тебе, потому что хотела сделать это сама. Когда придёт время. И вот, оно пришло.

Так они шептались, сидя в обнимку на диване в комнате Светланы, когда громко хлопнула входная дверь, по коридору протопали командирские шаги и на пороге возникла внушительная фигура Игоря.

– Что ты ей сказала?! – рявкнул он без предисловия, злобно глядя на Светлану и не обращая внимания на присутствие дочери.

– Кому?

– Маринке.

– Ничего особенного, – спокойно ответила Светлана. – Сказала, что подавать на развод не планирую, но если это сделаешь ты, препятствовать не буду.

– Ты в своём репертуаре!

– Разумеется. В чьём же еще мне быть?

Покрасневший от злости, Игорь стоял на месте и порог не переступал, как будто в комнате плохо пахло.

– В субботу соберётся вся компания, – сказал он с таким видом, с каким мог бы плеваться. – Надеюсь, у тебя хватит ума никому не жаловаться на свою тяжёлую жизнь?

– Конечно, я ничего никому не скажу. Ведь это такой же мой позор, как и твой.

– Это только твой позор! – окончательно утратив самообладание, выкрикнул Игорь. – Это ты бесплодна, а не я.

– Я не в счёт? – тихо спросила Настя.

Но он ее, кажется, даже не услышал, по-прежнему глядя только на жену.

– Четырнадцать лет я ждал сына. Четырнадцать лет! Всё без толку. И когда Маринка сказала, что она в положении… Что, по-твоему, я должен был сделать?

– По-моему? – переспросила Светлана, мягко поглаживая Настю по плечу. – Ну, я скажу, раз тебе интересно. По-моему, при живой жене ты не должен был допускать в свою жизнь никаких маринок. Несмотря ни на что.

Некоторое время все молчали. В тишине было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание разъярённого отца семейства.

– Ты не понимаешь, что значит для мужчины сын, – заявил наконец Игорь.

На это никто не отреагировал.

– В общем, так. – Расправив плечи, он скрестил руки на груди, точно управдом с манией величия. – Подавать на развод я тоже не планирую. Но жить перееду к Маринке. Тебе и дочери (беглый взгляд на Настю) буду помогать деньгами. Бедствовать вам не придётся. Ясно?

– Ясно.

– Пойду соберу вещи.

– Желаю всего наилучшего.

– Эй! – Еще один взгляд на дочь, прильнувшую к Светлане. – Если что-нибудь понадобится, позвони. Я помогу. Твою мать я всё время любил и уважал, чтоб ты знала.

– Ты порвал мамин портрет, – чуть слышно проговорила Настя, облизнув пересохшие губы. – Я была маленькая, но я всё помню.

Минуту Игорь молча смотрел на нее, точно не веря своим ушам, затем повернулся и покинул поле брани. Мать и дочь, переглянувшись, облегчённо вздохнули.

– Значит, теперь мы будем жить вдвоём? – шепотом спросила Настя.

– Если он не передумает, то да, вдвоём. Ты и я.

– Но это же здорово, правда?

– Не знаю, котёнок. Поживём – увидим.

Долгожданная встреча старых друзей началась хаотично. Мужчины обменивались рукопожатиями, хлопали друг друга по плечам, отпускали дурацкие шуточки, будто соревнуясь в скудоумии. Все были в гражданской одежде, что избавляло их от необходимости вести себя чинно и благородно.

– Сколько лет, мужики!

– Сто!

– Гляньте, Василь-то какой отрастил авторитет!

– На себя посмотри.

– А что я? Я стройный, как кипарис!

Женщины обнимались, радостно целовались.

– Томка, да ты раздобрела!

– А то! Хорошего человека должно быть много.

– А Светланка у нас всё такая же стройняшка.

– Игорь, плохо кормишь любимую жену!

– Да хорошо он меня кормит, хорошо. Просто я много работаю!

– Лен, а ты как всегда – как из Дома моделей!

– Она сама и Дом моделей, и модель в одном лице.

– Ой, девчонки, хватит…

Дети, поначалу растерянно взиравшие на эту сцену, вскоре опомнились и приступили к знакомству. Иван Васильевич, которому исполнилось уже четырнадцать, выглядел и держался как первый парень на деревне. Рослый, крепкий, улыбчивый, он шагнул к Насте и, окинув ее одобрительным взглядом, заявил:

– А я тебя помню. Еще по Вюнсдорфу.

– Ничего ты не помнишь, – фыркнула Настя. – Тебе было три года.

– Помню, помню! У тебя был большой плюшевый медведь, который мне ужасно нравился.

– Так ты помнишь медведя, а не меня.

– Тебя тоже помню, – не сдавался Иван Васильевич. – Я даже сестрёнке про тебя рассказывал, она не даст соврать.

– Ну ладно, – благосклонно улыбнулась Настя. – Верю.

– Ты очень красивая! – выпалил Иван Васильевич. – Только это… У вас в Москве что, парикмахеров нормальных нет? Чего у тебя чёлка такая неровная? – Не дожидаясь ответа, подтолкнул локтем сестру. – Слышь, Анютка, не дрейфь. Настька хорошая.

Девочки переглянулись. Настя хихикнула. Так-так, что еще придумаешь?

В свои десять лет Аня вела себя совсем не по-детски. Вот и сейчас – одернула брата («Ваня, прекрати»), церемонно поприветствовала Настю, похвалила ее стрижку («очень модная, Ванька ничего не понимает»), поманила рукой близнецов («ну что вы как дикари…»). Спустя несколько минут все пятеро уже весело болтали.

Сыновья Равиля и Елены были как две капли воды похожи друг на друга – и на отца. От матери вообще ничего. Звали их Тимур и Эльдар.

Насладившись друг другом, старшее поколение обратило взоры на младшее. Начались обычные для таких случаев ахи-охи, неумеренные восторги, безграничные умиления… Дети, которые уже не считали себя детьми, вяло протестовали и тяжело вздыхали, закатывая глаза.

– Ну хватит, хватит, – снисходительно посмеиваясь, сказал наконец Игорь, вспомнив, как видно, о своей роли распорядителя торжества. – Еще успеете насмотреться друг на друга. У нас обширная программа.

Программу он подготовил действительно обширную: Останкинская телебашня, ресторан «Седьмое небо», экскурсия по центру города, Кремль, Третьяковская галерея, вечером Большой театр… Разумеется, не на один день. На оба выходных как минимум. Василий и Тамара планировали провести в Москве три дня, Равиль и Елена – четыре. Было совершенно ясно, что Игорь решил поразить их воображение. Показать себя этаким хозяином столицы, щедрым и радушным, готовым оплачивать удовольствия гостей.

– Да мы при деньгах, – попробовал возразить Василий, мысленно прикинув, в какую сумму выльется осуществление задуманного и не желая чувствовать себя должником.

– Вот и хорошо. Потратишь на подарки жене и детям.

Светлана заметила, какой взгляд на мужа исподтишка бросила Елена, но Равиль стоял с каменным лицом, и она тоже промолчала. Тамара же в это время тискала Настю и не видела ничего вокруг.

– Настёнка! Ты ж моя красотуля! А как на мамку-то похожа, прям одно лицо!

К изумлению «мамки», Настя безропотно позволяла смутно знакомой полноватой женщине, буквально излучающей искреннее расположение, любые вольности, что в принципе было ей не свойственно. В глубине души Светлана опасалась, что какая-нибудь ее выходка омрачит этот праздник любви. Но всё обошлось.

На смотровой площадке Останкинской телебашни Светлана до сих пор не бывала, хотя Константин неоднократно пытался ее туда заманить, описывая во всех подробностях оригинальные решения инженера Николая Никитина, так что ей не пришлось изображать интерес, она в самом деле его испытывала. И каково же было ее удивление, когда Настя, оказавшись со всей компанией на высоте 337 метров, начала бойко, как заправский экскурсовод, рассказывать историю строительства башни в общем и смотровой площадки с рестораном в частности. Здесь явно не обошлось без Константина.

– Откуда ты всё это знаешь? – дождавшись короткой паузы, спросил Равиль. На лице его были написаны горячее одобрение и живейшее любопытство.

– Я хочу стать архитектором, – пояснила Настя. – Мне это интересно.

– О! Это здорово. Уверен, у тебя получится.

– Спасибо, я буду стараться.

Застенчиво улыбнувшись, Настя продолжила рассказ.

К их группе постепенно присоединялись совершенно посторонние люди. Все очень внимательно слушали Настю и с уважением смотрели на нее. Все, кроме родного отца. По виду его было ясно: он глубоко потрясён, даже шокирован тем, что нелюбимая дочь показала себя вполне взрослым, образованным (даже чересчур образованным для своего возраста), коммуникабельным, уверенным в себе человеком. А Равиль, отец двоих замечательных сыновей, которому Игорь отчаянно завидовал, вообще прилип к ней как банный лист и не отходил ни на шаг.

По окончании лекции благодарные слушатели разразились аплодисментами. Мальчик лет шести, науськанный матерью, подошёл и, стесняясь, приподнёс Насте большую плитку шоколада. Интеллигентного вида мужчина лет шестидесяти с фотоаппаратом, в круглых очках и твидовом костюме, начал расспрашивать о родителях.

– С ними всё в порядке, – оттеснил его Равиль. – Не извольте беспокоиться.

– Э-э… А вы, собственно…

Холодно поблёскивая глазами, Равиль процедил:

– До свидания. – И, подставив Насте согнутую руку, под которую она тут же продела свою, увёл прочь от любознательного интеллигента.

– Смотри-ка, – шепнула Светлане Елена, когда компания вереницей спускалась по лестнице в ресторан, – кажется, они подружились. Твоя Настя и Равиль. Обычно он, гм… не располагает.

Светлана не стала говорить ей, что Настя обычно тоже не располагает, но тут особый случай. Вряд ли Елене об этом случае было известно.

До них донеслись голоса Игоря и Василия, идущих сзади.

– Архитектор, ну и ну! Гордишься дочерью, Кондрашов?

– Да блажь всё это, я тебе скажу. Курица – не птица, баба – не архитектор.

– Скажи это тем, кто работал с Мариной Старченко, – обернувшись, насмешливо произнёс Равиль. – И тем, кто после войны восстанавливал по ее проектам центр Петрозаводска.

Светлана, у которой после реплики Игоря вся шерсть встала дыбом, как у рассерженной кошки, взглянула на дочь, и сердце ее радостно забилось. Настя, победно улыбаясь, сжимала руку Равиля, при этом вид у нее был такой, будто она готова идти за ним на край света.

– Да всё нормально будет у дочки твоей, – поддержал Равиля Василий. – У нас в стране и мужчины, и женщины имеют возможность выбрать профессию по душе.

Игорь промолчал, но Светлана видела, что он злится. Эти обладатели сыновей словно сговорились его заклевать! В их глазах он читал: «Мы смогли, а ты не смог. Единственное, что тебе остаётся – гордиться тем, что есть. И это не можешь? Ну, дружище, прими наши соболезнования». Сам он на их месте думал бы именно так, поэтому в правильности своих догадок не сомневался. То, что они просто стараются подбодрить девочку, которая им понравилась, дочь своих старых друзей, ему в голову не приходило.

В ресторане восторги, вызванные впечатляющей панорамой Москвы (город как на ладони!.. ожившая карта!..) и прерванные перемещением на высоту 334 метра, продолжились. Из двадцати четырёх столиков заняты были только семь, так что компания расположилась со всем возможным комфортом. Официантки, которым объяснили ситуацию, разрешили товарищам офицерам немного передвинуть столики, чтобы было удобно переговариваться.

– До чего же красивая наша столица! – то и дело восклицала Тамара, сквозь стеклянную внешнюю стену ресторана глядя на раскинувшиеся внизу парки, скверы, дороги, высотные здания, многоэтажные жилые кварталы, площади, реки, мосты и главную достопримечательность города, Московский Кремль. – Какая ты счастливая, Светка, что живёшь в таком знаменитом месте!

Светлана кивала, улыбаясь. Игорь метнул в ее сторону один быстрый взгляд исподлобья, как будто ожидал, что она скажет: «Это всё благодаря мужу, это он так хорошо о нас позаботился», но ничего подобного она не сказала, и он, поджав губы, отвернулся.

Сама Тамара со всем своим семейством проживала в Томске (и много шутила на эту тему), они с Василием, судя по всему, были крепкой супружеской парой. Давно притёрлись и понимали друг друга с полуслова. И во всем друг друга поддерживали.

Елена и Равиль такого впечатления не производили, но общались спокойно и доброжелательно, как люди, которые договорились не придираться друг к другу по пустякам, в конце концов у всех свои недостатки, и честно эту договорённость выполняли. Жили они последние два года в Калининграде.

По дороге в Останкино Елена успела шепнуть Светлане, что Равиль часто бывает в служебных командировках, отсутствует по несколько месяцев. Вернувшись, рассказывает мало, но для нее совершенно очевидно, что многие из этих командировок – в горячие точки за рубежом.

Специальные задания в горячих точках. О боже!..

Таким образом получалось, что Равиль, в отличие от Василия и тем более Игоря, настоящий боевой офицер.

Здесь, в Бронзовом зале ресторана «Седьмое небо», Светлана наконец осмелилась взглянуть ему в лицо. Если Василий смахивал на рослого, могучего, но в глубине души доброго богатыря из русских сказок с отчётливо наметившимся брюшком, Тамара – на расторопную матушку-хозяюшку с пирогами и блинами, готовую всех и каждого приласкать и накормить, а Елена – на слегка меланхоличную, но неизменно прекрасную царевну, то Равиль был воплощением мужественности, по крайней мере в представлении Светланы. Юношеская миловидность с налётом экзотики превратилась в строгую, благородную, безупречную привлекательность. Поджарый, как гепард, он двигался быстро и плавно, но самым примечательным в его внешности были глаза. Светлане казалось, что этими темными, непроницаемо темными глазами он смотрит ей прямо в душу. Угадать, о чем он думает, было невозможно.

Было ужасно сидеть друг против друга, смотреть друг другу в глаза, вспоминать всё, что было пережито вместе, и не иметь возможности сказать ни одного действительно важного слова.

– Светик, ты что будешь есть? – вывел ее из транса голос Тамары. – Смотри, можно заказать салат «Столичный», корзиночки из слоёного теста с черной и красной икрой, рыбное или мясное ассорти, жюльен с курицей и грибами…

– Не знаю, – ответила растерянно Светлана. – Мне всё равно.

Дети загалдели, выбирая блюда, и Равиль, воспользовавшись общей суматохой, наклонился к сидящей за соседним столиком, но почти вплотную к нему Насте и что-то зашептал ей на ухо. Не оборачиваясь, она кивнула. Ого, у них уже секреты! Заговор! Опустив голову, Светлана улыбнулась.

Потом была прогулка по территории ВДНХ с заходом во все павильоны по обе стороны главной аллеи, с обязательным поеданием мороженого и катанием на аттракционах. Настя мастерски изображала испуг, чтобы Иван Васильевич имел возможность успокаивать ее, подбадривать и обещать, что всё будет хорошо. Колесо обозрения, карусель…

Василий и Равиль резвились вместе с детьми, остальные сидели на лавочке и беседовали. Игорь похвалялся успехами по службе, уверял, что уже без пяти минут подполковник. Тамара, умильно взирая на него из-под черных кудряшек, сладким голосом пела, что никто из них никогда не сомневался в его талантах, все считали его самым способным, самым перспективным – в глазах ее при этом плясали бесенята, чего Игорь в приступе самолюбования, конечно, не замечал.

Елена работала в ателье, о чем поведала очень кратко, не вдаваясь в подробности. Светлана так и не поняла, довольна она своим положением или не очень. Красивая, стройная, одетая по последней моде – с такой женой не стыдно выйти в люди! – Елена, однако, казалась немного печальной и немного бледной, особенно рядом с пышной задорной Тамарой.

Томка, как в старые добрые времена, всем своим видом заявляла об абсолютной удовлетворённости текущим положением дел и любви ко всему живому. Из нее получилась отличная медсестра. «Повезло нам, правда же? – повторяла она при каждом удобном случае. – Что мы родились и живём в такой прекрасной стране, где всё для людей».

К вечеру, после прогулок по центру Москвы, Светлана так устала, что, оказавшись наконец перед дверью своей квартиры, едва попала ключом в замочную скважину.

– Иди первая в ванную, – сказала Настя. – И ложись. Я еще чайку попью.

– Угу, – откликнулась Светлана, с облегчением скидывая туфли.

И тут зазвонил телефон.

– Ты или я? – спросила Настя, глядя на аппарат.

– Давай я отвечу. Вдруг это Томка или Лена. Планы изменились или случилось что…

Не Томка и не Лена. Звонила Марина. Новая любовь майора Кондрашова желала знать, где его черти носят, не забрёл ли он случайно после встречи с приезжими друзьями к своей бывшей жене.

– Привыкайте, – со вздохом сказала Светлана. – Офицеры Советской армии не имеют привычки докладывать чадам и домочадцам о местах своей временной дислокации.

Поняв, что происходит, Настя решительно шагнула к аппарату и, буркнув: «Извини, мусь», выхватила у Светланы трубку. Голос ее зазвенел металлом:

– Так, женщина, вы нам надоели! Оставьте в покое нашу семью, иначе пойдёте под суд за преследование. Это понятно?

В трубке послышался визг.

– Я спросила: это понятно? – повторила Настя, не повышая голоса. – Отвечайте на вопрос.

На вопрос Марина так и не ответила, просто прекратила разговор. Но больше она не звонила. Никогда.

– Где ты научилась так разговаривать? – поинтересовалась Светлана, с уважением глядя на дочь.

Та ухмыльнулась.

– У Константина. Он может быть очень резким. Хотя почти всегда спокойный и добрый. Но если его рассердить…

– Ладно. – Светлана чмокнула ее в макушку. – Спасибо, милая. А теперь я в ванную. Умираю спать хочу.

Лежа в постели, она слышала, как Настя на кухне позвякивает чашками-ложками, шуршит пакетом с печеньем, льёт воду в раковину, двигает стул. Эти привычные бытовые шумы ее успокаивали. А в спокойствии она сейчас очень нуждалась. В жизни ее наступил некий перелом, связанный не только с окончанием ее совместной жизни с Игорем (в том, что эта жизнь закончилась без надежды на возобновление, Светлана не сомневалась), но и с началом чего-то другого, чего-то нового. Что-то ушло, но что-то неминуемо должно было прийти. Что или кто это будет?

Настало время перемен.

Сон все не шёл. Повертевшись с боку на бок, Светлана включила светильник над головой и взяла с тумбочки книгу. Но не успела прочесть и полстраницы, как дверь в ее комнату приоткрылась, и Настин голос спросил из тьмы коридора:

– Мусь, ты не спишь?

– Нет. Что случилось?

– Я забыла тебе сказать. На понедельник Тамара и Елена запланировали беготню по магазинам.

– Они и меня тоже звали, но я не могу. У меня кое-какие дела в школе.

– Знаю. – Настя шагнула в комнату. – Мы с Равилем договорились, что я приведу его к тебе, чтобы вы смогли пообщаться без свидетелей.

Светлана рывком села в постели. Отложила книгу. Сердце ее тяжело забилось.

– Подожди… А как же остальные? У них наверняка возникнут вопросы.

– Василий встречается с каким-то старым другом, который живёт в Люберцах. Уедет рано утром. Ванька сказал, что присмотрит за младшими, сходит с ними, например, в зоопарк. Я объяснила, как туда добраться.

– То есть Ваня точно знает, что Равиль пойдёт куда-то с тобой?

– Я сказала, что хочу показать Равилю свои рисунки. Только ему. Ты не хочешь встречаться с ним наедине? Муся, если ты…

– Хочу, конечно! – встрепенулась Светлана. – Просто я не думала… Не надеялась, что нам это удастся. – И добавила: – Спасибо тебе.

– Тогда ладно!.. Тогда я пошла. Спокойной ночи.

– Он тебе понравился? Равиль?

Настя замялась на пороге.

– Да, но…

– Но что?

– Константин мне нравится больше.

– В этом я не сомневалась! Спокойной ночи.

Итак, послезавтра состоится свидание с героем ее девичьих грёз. Страшно? Страшно. С другой стороны, чего бояться? Просто встреча после долгой разлуки, просто разговор. Вот если бы он объявил, что осознал, какую чудовищную ошибку совершил четырнадцать лет назад, и позвал ее замуж, это был бы всем кошмарам кошмар.

Ровно в десять дверь классного кабинета приоткрылась.

Светлана повернула голову посмотреть, кто пришёл. Хотя прекрасно знала кто… Друг за другом в кабинет заходят Настя и Равиль.

– Привет, – улыбаясь во весь рот, говорит Настя и привычным движением откидывает со лба длинную рваную чёлку. – Вот и мы.

Равиль кивает, тоже пытаясь улыбнуться, но у него это получается значительно хуже. Его волнение Светлана чувствует кожей. С большим трудом ей удается произнести слова приветствия и жестом предложить вошедшим располагаться.

– Да я, наверное, пойду. – С той же ослепительной улыбкой Настя шагнула назад. – Прослежу, чтобы ребята в зоопарке не заблудились. И вообще… Когда еще мы с ними увидимся.

– Спасибо, Анна, моя дорогая, – ласково произносит, глядя на нее, Равиль.

Несколько секунд колебаний – и вдруг, сорвавшись с места, Настя оказывается в его объятиях. Равиль смотрит на Светлану, прижимая к груди ее дочь, в его глазах растерянность.

Боже, ну почему это происходит только сейчас… когда ничего изменить невозможно.

– Тебе спасибо, – шепчет Настя, уткнувшись в его грудь.

– За что?

– За то, что ты сделал для меня тогда…

– Я хотел сделать больше, намного больше. Но не смог.

Разжав руки, он слегка отстраняется и, осенив ее крестным знамением, целует в лоб. С учётом того, что он не участвовал в жизни своей крестницы одиннадцать лет, эта сцена, думается Светлане, слегка отдаёт театральщиной, хотя у Насти, возможно, своё мнение на этот счёт.

– Мы еще увидимся. Обязательно. Если ты не сможешь приехать ко мне, я сама приеду к тебе.

Привстав на цыпочки, Настя чмокает его в щеку и, не добавив больше ни слова, выбегает из класса.

И вот она, эта минута, которой Светлана так страшилась и которую ждала. Мужчина, чей образ, отчасти запечатлённый в памяти, отчасти созданный воображением, не отпускал ее на протяжении многих лет, сидит перед ней за первой партой и смотрит на нее.

Интересно, как это – жить с таким немыслимым красавцем под одной крышей, видеть его на кухне, в спальне… в постели… Пусть даже не каждый день. Обсуждать с ним всякие бытовые вопросы, цвет обоев, цены на продукты, воспитание детей. Или со временем привыкаешь?

– Я думал, всё будет иначе, – после долгой паузы говорит Равиль. Голос его звучит глуховато, как будто у него болит горло.

– Понимаю. Я тоже.

– Сначала считаешь, что вся жизнь впереди, в любой момент можно передумать, переделать, переиграть. А потом обнаруживаешь, что увяз по уши. И переделать – значит разрушить. Не только чужое, но и своё.

Ну да, пожалуйся… Расскажи, как тебе не повезло.

Но даже сейчас Светлана чувствует, что не способна изменить отношение к нему.

– Ленка любит тебя.

– Да, – кивает Равиль. – Ленка… Она хорошая.

– Конечно, хорошая! Тяжелее всего, когда в таких историях оказываются замешаны хорошие люди.

Он смотрит всё так же пристально, так же неотрывно.

– У вас с Кондрашовым всё разладилось?

Светлана сохраняет спокойствие.

– С чего ты взял?

– За всё время, что мы были вместе, он ни разу не назвал тебя по имени. Ни тебя, ни дочь.

– Да. – Ей приходится делать усилие, чтобы не опускать глаза. – Разладилось. Но мы не в разводе. Он оставил нам квартиру и помогает деньгами.

– Чтобы ты не подавала на развод?

– Да.

– Но в остальном всё в порядке? Ты довольна своей жизнью?

– У меня есть любимая дочь, любимая работа. Конечно, я довольна своей жизнью.

Минуту он молча смотрит на нее, как будто пытается оценить степень правдивости этого утверждения. Встаёт, озирается по сторонам. Взгляд его медленно скользит по портретам русских классиков на стенах, по горшкам с геранями на подоконниках, по школьным партам, которые давно уже пора заменить. У него вид человека, оказавшегося на другой планете. Наконец его взгляд останавливается на Светлане, которая перекладывала тетради с одной стороны на другую.

– Тебе нравится работать с детьми?

– Я бы с удовольствием работала только с детьми, но, к сожалению, приходится иметь дело и со взрослыми. С родителями, коллегами-учителями… А ты? Умеешь ладить со своими ребятами?

– Мы не очень много времени проводим вместе, – говорит он, пожалуй, с легкой грустью. – Но, когда это случается, хорошо понимаем друг друга.

– Ты часто бываешь в отъезде, Лена мне говорила.

– Да.

– А это обязательно? Уезжать так часто и в такие места, где твоей жизни грозит опасность?

– Благодаря моим поездкам у нас есть большая квартира, личный автомобиль. Мои дети, когда придёт время, будут приняты без экзаменов в любое высшее учебное заведение, которое выберут. К тому же, – он усмехнулся, – я не очень удобный в быту человек. Боюсь, в другом режиме я стал бы проблемой для семьи.

Наверное, не стоило задавать этот вопрос, но она задаёт:

– Равиль, а ты помнишь Элизу?

На миг он замирает в проходе между рядами парт, затем опять расслабляется.

– Помню. Я до сих пор храню ее письмо.

– Лена его не читала?

– Не знаю. Могла прочесть в моё отсутствие, но могла ли об этом не рассказать?

Могла, конечно. Потому что боится тебя потерять.

Но этого Светлана, разумеется, не говорит. Вместо этого говорит другое:

– Ты не жалеешь, что не нашёл Элизу? Не считаешь, что упустил свое счастье?

– Я считаю, что упустил своё счастье, когда не женился на тебе, – медленно произносит Равиль. И отворачивается, чтобы она не почувствовала себя неловко.

– Только не вздумай сказать, что моя дочь могла бы быть твоей дочерью или я могла бы родить тебе прекрасных близнецов. Не обижайся, Равиль, но подобные речи меня всегда обескураживают. Если бы отцом моей дочери был ты, и она росла в других условиях, это была бы совсем другая девочка. Если бы матерью твоих близнецов была я, а не Лена, это были бы совсем другие мальчики. Точно так же с нашими браками, состоявшимися и не состоявшимися. Ты не можешь знать, был бы ты счастлив со мной или нет, и я не могу знать, была бы счастлива с тобой или нет. В браке со мной ты был бы сейчас другим человеком. В браке с тобой я была бы другой. Хотя, признаюсь, я долго горевала из-за того, что ты сначала ухаживал за Леной, потом влюбился в немку, потом вернулся к Лене… Отчасти по этой причине я и вышла замуж за Игоря, хотя никогда его не любила.

– Отчасти?

– А может быть, только по этой причине. Не очень легко признаваться в таком даже самой себе. Кто знает, в какой момент мы совершаем ту или иную ошибку? И ошибки ли это… Не исключено, что это тот самый путь, который нам нужно пройти.

– Нужно? Зачем?

– Чтобы обрести целостность. Я имею в виду психологическую… Нынешние мы – это результат всего, что с нами было. Наши ошибки и неудачи нам так же необходимы, как наши достижения и победы.

– Сейчас ты нравишься мне еще больше, чем тогда, в Вюнсдорфе, – мягко произносит Равиль, глядя на нее с улыбкой, от которой в уголках его темных глаз собираются морщинки. – Пойдем погуляем? Здесь я чувствую себя неуютно.

– Не любишь школу?

– Никогда не любил.

– А ты не ходишь на родительские собрания?

– Был однажды. Потратил впустую полтора часа. И пришёл в ужас, увидев, в каких семьях растут одноклассники моих сыновей.

– Что же тебя ужаснуло?

– Интеллектуальный уровень.

– Да ты сноб! – засмеялась Светлана.

И они идут гулять.

Домой Светлана вернулась в девять вечера. Погуляв по территории Даниловского монастыря и пообедав в расположенном неподалёку скромном ресторанчике, они с Равилем еще успели проводить на вокзал Тамару и Василия с детьми. Елена, обессиленная беготней по магазинам, попрощалась с ними в гостинице и осталась в номере вместе с близнецами. Подруги хорошо отоварились, насмотрелись на красоты Москвы и в целом остались довольны посещением столицы.

Обнимая Светлану на прощание, Томка шепнула:

– Вы с Равилем, конечно, хорошая пара, но… Не надо, Свет.

– Знаю, – так же шёпотом ответила Светлана. – Ничего не будет.

Со слезами на глазах Тома расцеловала ее в обе щеки и начала загонять свое семейство в вагон.

– Вот кто нашёл своё счастье, – задумчиво вздохнул, глядя им вслед, Равиль.

– Да. Во всяком случае, так это выглядит со стороны.

– Интересно, надолго ли мы теперь расстаёмся? Еще лет на десять?

– Может, на десять. А может, навсегда.

И с тобой тоже…

Настя сидела на диване с мороженым и смотрела телевизор.

– Ну как? – спросила она, облизываясь как кошка. – Поговорили?

– Да. – Сбросив тапочки, Светлана прошла по мягкому ковру к большому креслу. Вытянулась в нем, откинувшись на спинку. – А ты о чём разговаривала с Равилем?

– Я с Равилем? О многом… И не о чем. – Настя лизнула мороженое.

В глубоком вырезе ее футболки Светлана, к своему изумлению, увидела нательный крестик. Маленький католический крестик на серебряной цепочке, который надел ей отец Леонард.

– Он сказал, что мало сделал для меня, но хочет сделать больше. Мы договорились переписываться. Много лет я не могла понять, есть у меня отец или нет, но понимала, что он мне нужен. И вот теперь он у меня есть. Пусть он далеко, но главное… Главное, что он есть.

– У тебя есть Отец Небесный, дорогая. И был всегда.

Пальцы Насти скользнули по цепочке.

– Да, но земной тоже не помешает.

– Завтра вы увидитесь?

– Если получится. Он обещал позвонить. Как странно получилось… – Настя отрешённо улыбнулась, глядя в пространство перед собой и продолжая поглаживать цепочку. – У меня всегда были Отец Небесный и крёстный отец, которых я не знала, и был человек, которого я знала, но не могла считать отцом в обычном, человеческом смысле слова. То есть я знала, что появилась на свет благодаря его участию, скажем так, но на этом всё.

– Не всё, котёнок. Он обеспечивал и продолжает обеспечивать тебя и меня всем необходимым. Одной моей зарплаты не хватило бы на всё то, что мы имеем сейчас.

– Да, да… Материальное благополучие много значит, но…

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – вздохнула Светлана. – Но так бывает, ничего не поделаешь. Я не идеальная мать, Игорь не идеальный отец.

– Ты не идеальная мать, но Игорь вообще никакой отец.

– А Равиль? Как думаешь, он хороший отец для своих сыновей?

– Они утверждают, что хороший.

Во время сегодняшней прогулки Равиль сказал Светлане, что у него нет чувства семьи. Дом есть, жена есть, дети есть – есть люди, по отношению к которым он проявляет заботу. Сам он при этом ощущает себя не с ними, а отдельно от них. Не внутри этого маленького коллектива, а снаружи. Но дети считают его хорошим отцом. Оказывается, бывает и так.

Через полтора месяца Марина родила Игорю дочь. «Счастливый отец» напился в хлам, заявился к Светлане, долго плакал на кухне, потом уснул за столом, упал и набил себе шишку на лбу. Наутро, проморгавшись, он обнаружил, что Светланы нет дома, а Настя под музыку из радиоприёмника наливает воду в чайник, чтобы поставить его на газ.

Он сел и обхватил голову руками. Налитыми кровью глазами посмотрел на дочь из-под опухших век и хрипло спросил:

– Как ты думаешь, еще можно что-нибудь исправить?

– В твоей жизни? Или в твоей жизни с нами?

– С вами.

Настя отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. – Игорь всхлипнул. – Какие же вы все-таки жестокие! Ты и твоя мать.

– Тогда зачем ты сюда пришёл? Спать на полу кухни?

Игорь с трудом сглотнул. Облизнул пересохшие губы.

– Я думал… – Махнул рукой. – А-а, неважно…

– Дать тебе таблетку аспирина? – спросила Настя, доставая из буфета кружку. – Хочешь чаю?

– Нет, спасибо. – Он попытался приподняться с пола. – Я, пожалуй, пойду.

– Иди-иди. Ты, наверное, нужен другой своей дочке. Может, попозже родится и сынок. Чаю точно не хочешь?

Отрицательно мотнув головой, Игорь побрёл в прихожую.

Спустя полчаса, выходя из квартиры, Настя прихватила его домашние тапочки и выбросила их в дворовый мусорный контейнер возле гаражей.

А еще через неделю, субботним утром, в квартире Светланы раздался телефонный звонок, ответив на который Настя впала в нехарактерное для нее состояние замешательства. Для прояснения ситуации ей даже пришлось позвать на помощь мать.

– Муся, – громким шёпотом предупредила она, передавая трубку, глаза ее при этом округлились. – Тут какой-то человек приглашает нас в гости, говорит, что он дядя Петя и что мы должны его знать. Мы его знаем?

У Светланы забрезжили смутные воспоминания: билет до Вюнсдорфа, который Игорь после болезни доставал через родственника матери… Пётр Андреевич?.. Пётр Иванович?.. Не то генерал, не то прокурор, не то оба вместе… Да чтоб им провалиться, это же было сто лет назад!

Растерянно поздоровавшись, она услышала в трубке рокочущий бас:

– Ну, здравствуй, здравствуй, барышня! Давно пора нам было познакомиться, но всё, понимаешь, дела. Совсем замучили проклятые, то одно, понимаешь, то другое. И эти все… Жена, дети, внуки. Сладу с ними нет!

С большим трудом Светлане удалось вставить несколько слов:

– Простите, я даже не знаю, как к вам обращаться.

– Ко мне? Да запросто, милочка. Дядя Петя, и все дела.

– Очень приятно, – пробормотала Светлана, пытаясь сообразить, что к чему. – А меня Светлана зовут. Можно просто Света.

– Это нам известно, – мягко пробасил не то генерал, не то прокурор. – Так что, может, навестите старика? Ты и дочка твоя, Анастасия. Говорят, вы обе красавицы.

– Сегодня? – испугалась Светлана. Голос собеседника ее завораживал, человеку с таким голосом было невозможно ни в чем отказать.

– Можно завтра, – сжалился дядя Петя. – Если сегодня вы заняты. А завтра воскресенье, законный выходной. Жена пирожков напечёт.

– Хорошо. Спасибо. А где вы живете? Как до вас добраться?

– За вами придёт машина. К подъезду, в десять утра. Доставит ко мне в гости наилучшим образом, а потом, когда наговоримся и чаю напьёмся, обратно домой.

– Спасибо, – опять сказала Светлана, не зная, что к этому добавить.

– Ну до завтра, барышни, – пророкотал дядя Петя. – Жду!

Опустив трубку на рычаг, Светлана повернулась к дочери.

– О боже, кто это? – прошептала Настя, как будто дядя Петя мог их подслушать.

– Если я правильно помню, именно этому родственнику Игорь обязан своим стремительным карьерным ростом.

– Интересно, что ему от нас понадобилось? Спустя столько лет и вот именно теперь, когда вы с ним разбежались.

– Ума не приложу.

– Скажешь, мне надо одеться поприличнее? – скорчив самую шкодливую свою гримаску, спросила Настя.

– Ох, да как хочешь, так и одевайся! Еще не хватало подстраиваться под чужих людей. Или почти чужих… Не знаю даже, как к ним относиться.

– А ты в чем поедешь?

Светлана ненадолго задумалась.

– В незнакомой обстановке главное, чтобы было удобно. Значит, в любимой юбке и кофточке.

– Я тоже. Крестик снять?

– Как хочешь.

Крестик Настя не сняла, но расстегнула только верхнюю пуговицу блузки, так что видна была цепочка и ничего кроме нее.

В процессе обсуждения нарядов Светлана припомнила одну подробность из жизни таинственного родственника – генерал Петя был сладкоежкой. В связи с этим было решено захватить с собой чего-нибудь вкусненького. Не потому, что генерал сам не мог себя побаловать, а просто чтобы не ехать в гости с пустыми руками. Настя по-быстрому смоталась в Елисеевский и купила несколько разных плиток шоколада. Впоследствии выяснилось, что именно шоколад и был для дяди Пети наиболее желанным лакомством. Генерал растрогался до слёз.

В воскресенье, ровно в десять утра, к подъезду, перед которым уже прогуливались готовые к путешествию Светлана и Настя, подъехала большая машина. Не «Волга», но тоже солидная и чёрная. Водитель в тёмном костюме вышел и, вежливо поздоровавшись, распахнул заднюю дверцу. Ого! Ну, ладно. Переглянувшись, мать и дочь забрались в поданную карету.

Наблюдая за дорогой, Светлана заметила, что их везут по Рублёвскому шоссе. Дядя Петя проживал за городом. Летом это здорово! Да и зимой, наверное, тоже, если дом со всеми удобствами.

В том, что дом у генерала со всеми удобствами, Светлана не сомневалась, но то, что они увидели, превзошло самые смелые ее ожидания. Двухэтажный каменный особняк стоял на громадной территории, значительная часть которой представляла собой полноценный лес с высокими хвойными и лиственными деревьями, густым кустарником, ягодами-грибами, и была огорожена бетонным забором, в точности повторяющим забор вокруг «закрытого города» в Вюнсдорфе. Оставшаяся часть справа и слева от выложенной фигурной плиткой дорожки, ведущей к широкому крыльцу, радовала глаз геометрически правильными клумбами с астрами, георгинами, петуниями. Здесь явно поработал опытный садовник.

Вдоль главного фасада с открытой террасой, по деревянным перилам которой прохаживались две сиамские кошки, тянулись ряды цветущих розовых кустов. Розы красные, белые, жёлтые… Полностью распустившиеся, наполовину распустившиеся, бутоны… Настоящее царство роз! Светлана застыла на месте, поражённая их количеством и красотой. Аромат кружил голову.

– На редкость тёплый сентябрь в этом году, – приветливо заговорила, спускаясь с крыльца навстречу гостям, ухоженная пожилая дама. – Природа даёт нам возможность полюбоваться цветами перед наступлением зимы. Я Надежда Фёдоровна, а вы, конечно, Светлана Сергеевна и Настенька. Добро пожаловать! Петя вас ждёт.

– Здравствуйте, – несколько смущённо отозвалась Светлана. – Пётр… А как по отчеству?

Неудобно же, генерал…

– Да просто Петя, – улыбнулась Надежда Фёдоровна. – Муж не любит всех этих церемоний в домашней обстановке.

Ну что ты будешь делать! Он не любит! А нам каково? Звать дядей Петей человека, которого видим первый раз в жизни.

Вздохнув, Светлана посмотрела на дочь. Настя не сводила горящих от восторга глаз с прекрасных бестий, которые, замерев на перилах, выражали свои чувства от вторжения чужаков такими подвываниями, что в жилах стыла кровь. Вопрос приличий при обращении к генералу ее не занимал.

– Это Мегера и Алекто, – любезно сообщила Надежда Фёдоровна. – Сестры. Они очень ласковые, но любят поговорить.

– Их можно погладить? – спросила Настя. – Они разрешат?

– Пусть немного привыкнут. Они сами к тебе подойдут, вот увидишь.

Одна из ласковых сестёр, вытянув стройную шею и заложив большие шоколадно-коричневые уши, разинула пасть, так что стали видны острые белые клыки, и зашипела по-змеиному.

– Ах ты, страхолюдина, – прошептала Настя. И протянула руку.

Мегера (или Алекто?..) потянулась навстречу. Светлана похолодела. Сейчас ведь вцепится!

Шёлковая светло-бежевая мордочка в коричневой маске ткнулась в Настины пальцы, вибриссы задрожали, оценивая запах незнакомого человека, после чего сиамская красавица приняла позу копилки и уставилась на Настю сапфировыми глазами.

– Ах! – всплеснула руками Надежда Фёдоровна. – Ты им понравилась! Но пойдёмте в дом.

Кошки последовали за ними.

В доме тоже царила атмосфера благодушия и достатка. Повсюду ковры, дубовый паркет, натёртый до блеска, красивая благородная (антикварная?) мебель из натурального дерева, на стенах пейзажи маслом в резных золочёных рамах, люстры как во дворце. В гостиной, куда первым делом привели Светлану и Настю, стоял белый рояль. И этот особый запах – запах тяжеловесной роскоши, какой обычно окружают себя люди, вышедшие «из низов». Мелькнувшая в коридоре фигура горничной в белом передничке добавила недостающий штрих.

– А вот и наши дорогие гости! – поднялся из кресла хозяин. – Просим, просим. – И куда-то в сторону знакомым по телефонному разговору басом: – Анютка, ставь самовар!

Дядя Петя оказался колоритной личностью. Густая, совершенно седая шевелюра, аккуратно подстриженные усики, пронизывающий взгляд светло-серых глаз. Если генеральская супруга выступала в элегантном платье из плотного шерстяного трикотажа цвета хвои, то сам генерал был одет по-домашнему, в широкие фланелевые штаны и фланелевую куртку с накладными карманами. В целом он напоминал Серого Волка из русских народных сказок.

После обмена приветствиями и пятиминутного разговора о погоде гостям предложили перейти в столовую, выдержанную в том же стиле, что и все помещения в доме. Девушка в скромном ситцевом платье, с забранными под косынку русыми волосами – вероятно, та самая Анютка, – проворно накрыла на стол. Одно за другим появились блюда с домашними пирожками (здесь с капустой и яйцом, здесь с мясом, здесь с яблочным и клубничным джемом, пожалуйста, не стесняйтесь), сдобным печеньем, корзиночками с кремом.

Хлопнув себя по лбу, Настя извлекла из рюкзачка припасённые шоколадки и с милой улыбкой вручила хозяину.

– Ты моя ненаглядная! – растрогался дядя Петя. – Вот угодила так угодила! Кто же тебя надоумил?

– Слышала от отца, – как ни в чём не бывало, ответила Настя. – Давно. А когда вы позвонили, вспомнила.

Светлана напряглась, ожидая, что вслед за этим последуют сложные вопросы (знает он или нет?.. Наверняка знает) о взаимоотношениях внутри семьи, но ничего подобного не произошло. Имя Игоря не было упомянуто ни в каком контексте.

По приказу генерала Анютка выставила на стол бутыль тёмного стекла с домашним вином из черной смородины. Пили его из хрустальных рюмок на высоких ножках. Стараясь ограничиться несколькими маленькими глотками, Светлана предвкушала, как будет рассказывать об этом Константину, любителю сухих натуральных виноградных вин и рюмок из простого стекла, не влияющего на вкус напитка. Его ехидные комментарии уже звучали у нее в ушах.

Общался генерал преимущественно с Настей. Его интересовало буквально всё: что она любит по жизни, что не любит, была ли она на море, куда бы хотела поехать на каникулах, есть ли у нее друзья, умеет ли она кататься на велосипеде, какие книги читает и какие планирует прочесть… Настя отвечала охотно и по большому счёту правдиво, только когда прозвучал вопрос, куда она планирует поступать после окончания школы, пожала плечами и легкомысленно произнесла: «Еще не решила. Думаю. Время-то еще есть».

Вечером, делясь с дочерью впечатлениями от поездки, Светлана спросила, почему она не рассказала генералу о своём намерении поступать в МАрхИ.

– Ты говорила, что этому родственнику отец обязан карьерой. И я подумала, вдруг он захочет облагодетельствовать теперь меня? А я этого не хочу. Может, ему и нравится делать одолжения, – Настя сердито фыркнула, – но мне не нравится чувствовать себя должницей

Ау, Константин!

После чаепития все перебрались в гостиную, и генералу пришло в голову устроить просмотр семейных фотографий. Сидя на диване, Настя медленно листала на коленях толстый фотоальбом в кожаном переплёте, справа и слева вплотную к ней расположились Мегера и Алекто, а уж по обе стороны от них – дядя Петя и Надежда Фёдоровна. Светлана, при всей своей симпатии к кошкам, старалась держаться подальше от эриний, поэтому сидела в кресле.

– Я же сразу сказала, что ты им понравилась, – заметила Надежда Фёдоровна, поглаживая Мегеру, которая, держа уши торчком, бдительно следила за происходящим.

– Они присматривают за мной, – пояснила Настя. – Чтобы я не хулиганила.

– А ты умеешь хулиганить? – прищурился дядя Петя.

– Иногда, – скромно улыбнулась Настя.

Одобрительно кивнув, генерал разломил плитку шоколада и половину протянул ей. Несмотря на помещичьи замашки, он был не лишён обаяния.

Потом Надежда Фёдоровна повела Светлану в оранжерею любоваться тропическими растениями, которые она выращивала уже не первый год. Дядя Петя и Настя уединились в библиотеке. Там они провели полтора часа, с жаром обсуждая книги про индейцев и ковбоев. На прощание генерал подарил Насте трёхтомник О. Генри и большой альбом, посвящённый творчеству Микеланджело. Счастью ее не было предела.

Пока большая чёрная машина везла их домой, Светлана думала и гадала, что побудило генерала Петю организовать этот приём? И с какой целью? Ей удалось вспомнить, что Надежда Фёдоровна приходится матери Игоря двоюродной сестрой. Быть может, генерал уступил просьбам жены, которой захотелось сравнить старую спутницу жизни генеральского протеже с новой? Или сам генерал, познакомившись с новой, решил взглянуть на старую? А зачем? Из простого любопытства или…

Настя безмятежно спала в обнимку с альбомом Микеланджело. Ее подобные пустяки не волновали. Светлана знала, что она ничего не будет делать «для приличия» или «потому что так принято», и внутренне радовалась за дочь. Конечно, ей придётся нелегко, но жить в мире с собой, наверное, важнее, чем быть душкой для окружающих.

– Какая разница, зачем он вас пригласил? – сказал рассудительно Константин, когда она поделилась с ним своими тревогами. – Если вы ему понравились, то в ближайшее время узнаете об этом, потому что он пригласит вас опять. Или позвонит узнать, как дела. Если не понравились, то опять же узнаете, потому что не позвонит и не пригласит. Что не даёт тебе покоя?

– Сама не знаю. Я вообще неспокойный человек.

– Ну так давай успокаивайся. Нет повода для паники.

Выслушав отчёт водителя Николая, мол, всё в порядке, барышни доставлены в целости и сохранности, генерал Петя кивнул и вернулся в библиотеку, где просматривал свежие газеты, попивая французский коньячок. Библиотека была его гордостью, и он с удовольствием вспоминал, как блестели глазки у юной Насти Кондрашовой. Стеллажи до потолка, полные уникальных изданий, удобные мягкие кресла, бюсты великих людей. «Ой, сколько книг! Я даже в районной библиотеке столько не видела!» – бесхитростно воскликнула девочка, и генерал расплылся в улыбке.

Дубовая филенчатая дверь с бронзовой ручкой бесшумно отворилась, в библиотеку вплыла Надежда Фёдоровна. Взглянув на бутылку и рюмку, укоризненно покачала головой, но промолчала.

– Ну? – нахмурился генерал.

– Девочка крещёная, – с непроницаемым видом сообщила супруга. – Носит крестик.

– Носит и носит. Не твоего ума дело! – отрезал генерал. – Ты сама вон иконами всю спальню заставила. И отец Владимир тебе всё равно что брат родной. Шагу не ступишь без его благословения.

– Я уже не молоденькая… – начала Надежда Фёдоровна.

Но генерал Петя не дал ей договорить.

– Вот и помалкивай, ясно? Крестик, не крестик… Забудь!

– А Игорь… – сделала она еще одну попытку донести до генерала свои соображения.

– Дурень ваш Игорь, так сестре и передай. Ох и дурень!

Стоя напротив храма Воскресения Словущего, что на Ваганьковском кладбище, Светлана и Константин неспешно обсуждали, не провести ли им совместный отпуск в Карелии.

– Насте было бы полезно побывать на Русском Севере, – говорил Константин. – Там есть что посмотреть. Да и тебе, я думаю, понравится.

– А ты знаешь, где остановиться? Какая там вообще обстановка?

– В общих чертах. Но я знаю, у кого можно выяснить подробности. Скажи, что тебя интересует.

– Ну, где жить, чем питаться… Помимо созерцания природных красот и памятников архитектуры надо, представь себе, уделять внимание своей тушке.

– Если бы я этого не представлял, моя радость, то вряд ли дожил бы до сегодняшнего дня. Не забывай, я живу один.

– Это верно.

Он жил в большой двухкомнатной квартире с балконом и эркером, где был прописан вместе с бабушкой, после смерти которой остался один.

Светило солнце, в листве деревьев и кустарников щебетали птицы, и как тут было не вспомнить знакомство пугливой учительницы, только что вернувшейся из закрытой зоны на территории Вюнсдорфа, и студента Московского архитектурного института, не обременённого страхами и сомнениями.

– Помнишь, как ты сидел здесь и рисовал, а я…

– Помню, конечно! – рассмеялся Константин. – Разве об этом можно забыть? В тот день моя жизнь резко сменила направление и потекла по тому руслу, по которому течёт до сих пор. И не делай вид, что ты этого не знаешь.

– Это было твоё решение.

– Это было наше совместное решение, моё и твоё. И сейчас я предлагаю тебе принять еще одно совместное решение.

– Насчёт отпуска? Ну, в принципе, я ничего не имею против, только…

Повернувшись к ней, Константин взял ее за обе руки. Заглянул в глаза.

– Ты не хочешь портить Кондрашову карьеру разводом, и уводить мужа у подруги своей юности тоже не хочешь. При этом хочешь обеспечить своей дочери безбедное существование. Всё это очень благородно, но как-то безрадостно. Знаешь что? Подавай-ка ты на развод. Не думаю, что карьера твоего бывшего сильно пострадает, при его связях и общей изворотливости.

– Э-э… А дальше что?

– А дальше выходи за меня. Где жить и чем питаться – эти вопросы мы утрясём. Я уже не тот студент, который не знал, что делать со своей влюблённостью в чужую жену с ребёнком.

Светлана испытующе смотрела ему в лицо.

Выйти замуж за Константина… Жить с ним вместе, день за днём…

Да. Ну и что? Разве это ни разу не приходило тебе в голову? Приходило, конечно. Только ты не думала, что он этого хочет.

– Костя, – тихо проговорила она, – почему ты не предлагал мне это раньше?

– Потому что не хотел, чтобы, живя со мной, ты продолжала мечтать о своём герое, о своём Равиле. А теперь у тебя это, кажется, прошло.

И правда прошло.

– Но я хорошо к нему отношусь!

– Знаю. Я тоже хорошо к нему отношусь. Мне нравятся герои. Тем более что он, судя по всему, настоящий герой, не картонный. Хотя в личной жизни полный болван.

– Слушай, я не могу так сразу, – волнуясь, заговорила после паузы Светлана. – Мне надо подумать, посоветоваться с Настей.

– Как ты думаешь, что она скажет? – поинтересовался Константин. Глаза его смеялись.

– Я догадываюсь, что она скажет.

– В таком случае…

– Ну, не торопи же меня! – взмолилась Светлана.

– Растягиваешь удовольствие?

Поняв, что он поддразнивает ее, маскируя собственное волнение, она ткнула его кулаком в плечо и тут же обняла, прижавшись щекой к его джинсовой куртке.

– Можно я отвечу завтра?

– В котором часу?

– В десять утра.

– В девять.

– Костя! – вскричала она в притворном ужасе. – Завтра я надеялась выспаться. Собиралась поставить будильник на половину десятого.

Но он был непреклонен.

– В девять.

– Бессовестный!

– Сама такая. Ведь я глаз не сомкну до девяти утра, гадая, каким же будет твой ответ.

– Это шантаж.

– Это попытка воззвать к твоему человеколюбию.

– Ох, скучной жизнь с тобой точно не будет…

Взявшись за руки и продолжая легкомысленную перепалку, они направились к воротам.

Из храма вышел долговязый парень лет двадцати с этюдником на плече. Посмотрел по сторонам, выбрал место в тенёчке, установил этюдник, грунтованный картон, разложил кисти, краски, растворитель в бутылочке и принялся смешивать краски на палитре. Накладывая первые мазки, он насвистывал сквозь зубы и, щурясь, то и дело поглядывал на освещённый солнцем фасад.

Но мужчина и женщина, которые шли на выход к воротам, этого уже не видели.