Beth O’Leary

THE NO-SHOW

Он не пришел.

Шивон медленно выдыхает через нос. Пытается успокоиться, но все равно со стороны скорее напоминает разъяренного быка, нежели человека, познавшего дзен.

Ради этого свидания она отменила встречу с подругой, накрутила локоны и накрасила губы, а еще побрила ноги (не только до колен, но и выше: вдруг ему захочется провести рукой по ее бедру под столом).

А он, черт возьми, не явился.

– Я не злюсь, – говорит она Фионе. Они разговаривают по видеосвязи: Шивон искренне верит в силу зрительного контакта. И конечно, ей хочется, чтобы хоть кто-то увидел, как сногсшибательно она выглядит, даже если это всего лишь соседка по квартире. – Я принимаю ситуацию как есть. Он мужчина, и он меня кинул. Чего я ожидала?

– У тебя такой макияж, что сразу видно твою готовность с ним переспать. – Фиона, прищурившись, вглядывается в экран. – А еще даже девяти утра нет, Шив.

Шивон пожимает плечами. Она сидит в одном из тех кафе, что кичатся своей необычностью, – это всегда ужасно раздражает ее как в людях, так и в местах и предметах, – с чашкой недопитого двойного латте на овсяном молоке. Если бы она знала, что он не придет, выбрала бы нормальное молоко. Шивон становится веганом, только когда у нее хорошее настроение.

– Секс – это для нас как раз обычное дело.

– Даже если у вас свидание за завтраком?

На самом деле, они никогда не встречались по утрам. Но когда она сказала ему, что ненадолго приехала в Лондон, он предложил: «Позавтракаешь со мной завтра, если сможешь?»

Приглашение явно что-то значило, особенно в День святого Валентина. Как правило, их свидания проходят в гостиничном номере и после одиннадцати вечера. Они видятся в первую пятницу месяца, не считая редких бонусных встреч во время ее внеплановых поездок в Лондон.

Этого более чем достаточно. Шивон и не хочет большего. Он живет в Англии, она – в Ирландии, они оба занятые люди. Их схема работает идеально.

– Точно не хочешь дать ему еще пять минут? – спрашивает Фиона, жуя хлопья и изящно прикрывая рот рукой. Она сидит на кухне, волосы все еще собраны в косу, заплетенную на ночь. – Может, он просто опаздывает?

Шивон неожиданно понимает, что тоскует по своей квартирке, хотя не была дома всего день. Скучает по знакомому лимонному запаху кухни и тишине просторной гардеробной. Скучает по той себе, которая еще не совершила ошибку, понадеявшись, что ее лучший секс без обязательств может на самом деле перерасти во что-то большее.

Она делает глоток и говорит с максимально беззаботным видом, пожимая плечами:

– Да брось, он не придет. Я смирилась с этой мыслью.

– Тебе не кажется, что ты напрасно списываешь его со…

– Фиона, он сказал «в восемь тридцать». Уже без десяти. Он меня продинамил. Будет лучше, если я просто… – она сглатывает, – приму это и буду жить дальше.

– Ладно, – вздыхает Фиона. – Что ж… Пей свой кофе и не забывай, что ты великолепна, и готовься надрать сегодня пару задниц.

На словах «надрать пару задниц» слышно американский акцент, хотя обычно у Фионы такой же ирландский выговор, как у Шивон. Когда они впервые встретились в школе актерского мастерства в Дублине, им было по восемнадцать, Фиона тогда говорила как жительница Нью-Йорка и излучала уверенность в себе. Но десять лет провальных прослушиваний измотали ее. Она неудачница, вечная актриса второго состава. Шивон абсолютно уверена, что этот год будет для Фионы удачным. Она верила в каждый год на протяжении последних десяти лет.

– Когда это я не была готова надрать кому-то задницу? Я тебя умоляю.

Шивон откидывает волосы как раз в тот момент, когда мимо проходит какой-то мужчина. Он задевает ее стул, стакан в его руке покачивается, и несколько капель кофе падают на плечо Шивон. Кофе впитывается в ярко-красную ткань платья, оставляя два крошечных пятнышка, напоминающих точку с запятой.

Это все, что нужно для киношного романтического знакомства. Шивон окидывает мужчину быстрым взглядом: довольно привлекательный и высокий, у такого должны быть большая собака и громкий смех. И тут он говорит:

– Боже правый, вашими волосами можно и глаз кому-нибудь выколоть!

И Шивон понимает, что у нее слишком плохое настроение для крупных импозантных мужчин, которые не извиняются за пролитый на дизайнерское платье кофе. В груди поднимается горячая волна праведного гнева, и она принимает ее с благодарностью, даже с облегчением: это именно то, что нужно.

Она касается его руки, совсем легонько. Мужчина замедляет шаг, удивленно вскинув брови. Выдержав паузу, Шивон спрашивает:

– Вы, наверное, хотели сказать «Извините»? – Ее голос так и сочится медом.

– Осторожно, приятель! – Голос Фионы доносится из телефона, прислоненного к керамическому цветочному горшку, стоящему в центре стола.

Он не собирается быть осторожным. Шивон так и думала.

– За что именно я должен извиняться, Рапунцель? – Проследив за ее взглядом, замечает пятнышки на плече, но лишь добродушно фыркает, снисходительно улыбаясь, и прищуривается, словно не может ничего разглядеть. Пытается быть милым, и, если бы Шивон была в «веганском» настроении, она могла бы ему подыграть. Но, к несчастью для любителя кофе, ее только что продинамили в День святого Валентина.

– Это платье обошлось мне почти в две тысячи евро. Сразу переведете деньги или будете платить частями?

Запрокинув голову, мужчина смеется. Несколько парочек косятся в их сторону.

– Очень смешно.

– Я не шучу.

Его улыбка меркнет, и вот теперь все начинается по-настоящему. Он первым повышает голос, она одергивает ворот, демонстрируя лейбл, он огрызается, обозвав болтливой малявкой, что дает ей заряд энергии еще на пару минут. Фиона смеется с экрана телефона. Шивон почти забывает, что она оказалась в одиночестве в каком-то странном кафе, пролетев со свиданием.

– Ты просто зверь, – ласково говорит Фиона, когда Шивон откидывается на спинку стула.

Мужчина пулей вылетел из кафе, бросив на стол десять фунтов – «на химчистку». Все пялятся на нее. Шивон поправляет блестящие светлые локоны, из-за которых все и началось, и поворачивается к окну. Вздернуть подбородок. Выпятить грудь. Закинуть ногу на ногу. Все говорит о том, что она пытается не заплакать, но об этом знает только Фиона.

– Помогло?

– Конечно. И я стала на десятку богаче. Что бы мне купить? – Шмыгнув носом, Шивон тянется за меню. Взгляд падает на часы: 09:00. Еще только девять утра, а у нее уже рекордно плохой день. – Может, большой английский завтрак под названием «Во всем находи позитив»? Или смузи из кейла «Всегда улыбайся»?

Она хлопает ладонью по меню и отпихивает его в сторону. Мужчина и женщина за соседним столиком слегка подпрыгивают, глядя на нее с тревогой.

– Капец, это худшее место для девушки, которую бросил парень в День святого Валентина.

Гнев улетучился, осталось лишь сдавленное одинокое и болезненное ощущение подступающих к горлу слез.

– Не смей из-за этого раскисать, – говорит Фиона. – Он придурок, если продинамил тебя.

– Он правда придурок, – с жаром соглашается Шивон. Голос ее дрожит.

Фиона замолкает. Шивон подозревает, что подруга дает ей время взять себя в руки, и изо всех сил старается сдержать слезы.

– Я знаю, что для тебя это было большим событием, Шив… – осторожно начинает Фиона. – Это же… Это ведь первое настоящее свидание после Киллиана?

Шивон отвечает ей угрюмым взглядом и, признав поражение, смахивает слезы.

– Ты что, думаешь, у меня три года не было свиданий?

Они обе знают, что не было. Но Фиона понимает, что говорить об этом не стоит, наконец она вздыхает и говорит:

– Значит, ты его бросишь?

– Уже бросила. С ним покончено.

Он еще пожалеет о том дне, когда продинамил ее. Шивон не знает, что скрывается за этим «пожалеет». Пока не знает, но скоро придумает. И ему это не понравится.

На часах 09:03, а они еще не явились.

Привалившись к машине, Миранда грызет ноготь на большом пальце, потуже стягивает хвост, проверяет шнурки на ботинках. Затем роется в рюкзаке, чтобы убедиться, что ничего не забыла: две бутылки воды, альпинистское снаряжение, ручная пила, на рукоятке которой выгравировано ее имя, – подарок родителей на день рождения. Все на месте и в надлежащем виде: ни один предмет магическим образом не исчез за те двадцать минут, что она ехала из дома.

В 09:07 наконец доносится шуршание шин по гравию. Обернувшись, она видит фургон Джейми: ярко-зеленый, украшенный логотипом компании «Дж. Дойл». Сердце Миранды бешено колотится, она немного расправляет плечи, когда из машины выходит Джейми, а за ним остальные члены бригады.

Джейми широко улыбается.

– Эй-Джей, Спайкс, Трей, это Миранда Россо.

Двое мужчин бросают на Миранду нервные взгляды – так обычно ведут себя парни, которым было строго наказано вести себя прилично. Трей невысокий и коренастый, у него глубоко посаженные глаза и угрюмый вид. Спайкс на голову выше Трея и телосложением напоминает игрока в регби – под затасканной линялой футболкой скрывается накачанная грудь. Парни кивают ей и сразу переводят взгляды на участок, где предстоит работать.

Остается Эй-Джей. Он смотрит на Миранду совершенно иначе – его взгляд скользит по ее телу сверху вниз. Похоже, фразу «Веди себя прилично с незнакомой девушкой» он воспринял как вызов.

Миранду предупреждали об Эй-Джее. Репутация у него еще та. «У этого Эй-Джея было больше женщин, чем деревьев, на которые он взобрался, – сказал Миранде ее прежний начальник, когда она сообщила ему, что переходит в бригаду Джейми. – Лицо ангела, а сердце конченого ублюдка».

Так что Миранда готова к пронзительному взгляду зеленых глаз, бороде, мускулистым татуированным рукам и к тому, что он изгибает бровь, когда их взгляды встречаются, словно говоря: «Таких женщин, как ты, я ем на завтрак».

Но она оказалась не готова увидеть у него на руках щенка кокапу. Даже не сразу придумала, как на это реагировать. Эй-Джей невозмутимо гладит собаку по голове, словно брать с собой крохотного щенка, когда едешь на объект, абсолютно нормально.

– Ах да, это Рип, – без особого энтузиазма комментирует Джейми. – По-видимому, его нельзя оставить дома одного, верно, Эй-Джей?

– Тяжело переживает расставание, – отзывается Эй-Джей, прижимая Рипа к широкой, мускулистой груди.

Миранда изо всех сил старается не улыбаться. Ее план был игнорировать Эй-Джея – обычно эта стратегия лучше всего работает с самоуверенными типами. Но… Щеночек такой милый. Как можно устоят перед кем-то похожим на игрушечного мишку – весь курчавый и с носиком-пуговкой.

– Привет, Рип, – говорит Миранда, протянув руку, чтобы песик ее понюхал. – Привет, малыш.

Рип начинает вилять хвостом, ударяя хозяина по ребрам, а Миранда пытается не растаять.

– Ты ему нравишься, – замечает Эй-Джей.

Он вновь проходится по ее телу взглядом, и тут мозг девушки жмет на тормоз. Щенок, может, и милый, но она чересчур много внимания уделяет торсу мужчины, который держит его на руках. Это в ее план не входило.

– Привет, – говорит она, отрывая взгляд от Рипа и улыбаясь Трею и Спайксу. – Рада знакомству, парни.

– Россо тот еще верхолаз. – Джейми хлопает Миранду по плечу. – Видели бы вы ее на соревнованиях по спасению на высоте. И до нее никто так быстро не карабкался на дерево. Снаряжение у тебя с собой?

– Ага, – откликается Миранда, кивая на рюкзак.

– Полезешь на большое дерево, – решает Джейми. – Клиент хочет, чтобы крону уменьшили на треть. – Он указывает на березу, возвышающуюся над палисадником роскошного дома. Тонкое дерево гнется и колышется на ветру. – Покажешь ребятам, как это делается.

– Разумеется, – соглашается Миранда, уже склоняясь над рюкзаком.

Закуски очень выручают. Пока Джейн жует тарталетку с сыром или спринг-ролл, есть по меньшей мере три секунды, чтобы придумать, как отвечать на ужасные вопросы, которые неизбежно возникают, когда оказываешься на вечеринке по случаю помолвки в одиночестве, потому что твой парень тебя продинамил.

– Ты все еще одна, птичка моя? – спрашивает Кира. В каждой руке она держит по бокалу игристого, но все равно умудряется приподнять грудь, так что висящие у нее на шее цепочки ненадолго скрываются в декольте вечернего платья.

Кира дважды в неделю работает в благотворительном магазине графа Лэнгли и решительно настроена свести Джейн с Ронни Лэнгли, сыном самого графа и первопричиной всей этой неразберихи.

Когда Джейн только начала работать в магазине, она приглянулась Ронни. Все сотрудники фонда испытывают чрезмерную симпатию к Ронни. Он в принципе того типажа, что у людей немедленно вызывают жалость. В свои тридцать пять Ронни все еще холост, несмотря на то что является первым в очереди на наследование обветшалого особняка, и, похоже, этот факт делает его в глазах всех, кроме Джейн, завидным женихом.

Каждый сотрудник благотворительного магазина возложил на себя миссию свести Джейн с Ронни. И потому Джейн пошла на маленькую ложь, сказав, что у нее есть парень. Эта ложь росла как снежный ком, но еще никогда не подвергалась такому испытанию, как сегодня.

– Уверена, он уже едет, просто задержался на работе, – тихонько говорит Джейн, глядя на часы. Сейчас только четверть седьмого – впереди еще целый час неформального общения и фуршета, и лишь потом гости сядут за стол.

Кира, хлопая накладными ресницами, рассматривает ее наряд – тот же самый, в котором Джейн была днем на работе. Щеки Джейн пылают. Она решила, что бледно-зеленое хлопковое платье будет вполне подходящим, если снять шерстяной кардиган и колготки, но, как оказалось, оно недостаточно торжественное. Толпа за спиной Киры растет. Пришло так много гостей, что едва ли сами жених и невеста – Констанс и Мартин – знают всех по именам. Прием проходит в ратуше Уинчестера, темой мероприятия, что неудивительно, выбран День святого Валентина. От избытка розового цвета просто рябит в глазах.

– Послушай, птичка, – все не может успокоиться Кира, и ее морщины становятся глубже, когда она хмурит лоб, – мы все знаем, что никакого парня у тебя нет, ты все выдумала. Лучше признайся в этом сейчас, если…

– Джейн, дорогая, можно тебя на минутку? – кричит Мортимер.

Джейн направляется к Мортимеру с выражением искренней благодарности на лице, а вот Кира выглядит недовольной.

Мортимеру Даперти семьдесят, каждый день он надевает на работу коричневый костюм, неизменно съедает в обед сандвич с тунцом и каждый вечер в шесть часов говорит перед уходом: «Ну, пока, Джейн! Скоро увидимся!» Когда в магазине больше никого нет, они с Джейн сосуществуют в мягкой тишине с запахом нафталина, отпаривая и отглаживая принесенную дарителями одежду и передавая друг другу подержанные книги. Бывает, что за день они не обмениваются ни словом.

– У тебя какой-то несчастный вид, – ласково замечает Мортимер.

– Я… плохо себя чувствую в толпе, – оправдывается Джейн, стараясь выровнять дыхание.

– А где же молодой человек, который должен был прийти с тобой?..

Джейн мастерски наловчилась отбиваться от вопросов о личной жизни, но Мортимер их обычно не задает, так что, застигнутая врасплох, она, сама того не замечая, начинает отвечать:

– Он просто согласился мне помочь. Мы не вместе, но он сказал, что пойдет со мной, чтобы мне не пришлось проводить вечер в одиночку. – Джейн опускает взгляд на свои туфли. Практичная мягкая коричневая кожа – в таких туфлях и помереть не стыдно. – Кира права: я действительно соврала насчет парня.

Мортимер понимающе кивает.

– Очень разумная стратегия защиты. А этот твой друг что, даже не позвонил?

Джейн ожидала от Мортимера некоторого осуждения, но он все так же доброжелателен.

– Нет, не позвонил. – Она вновь опускает взгляд на туфли.

Мортимер осуждающе цокает языком. Но Джейн разочарована не в Джозефе, а в себе. Не следовало полагаться ни на кого, кроме себя. Не зря она нынче предпочитает проводить время среди растений и кошек, а не в обществе других людей – у первых двух видов репутация намного лучше.

После переезда в Уинчестер Джейн каждый день приходит к открытию в булочную «Хокстон» и покупает баночку обезжиренного йогурта с фруктами и гранолой. На самом деле, это неоправданное расточительство, но привычные действия ее успокаивают, словно каждый день надеваешь одни и те же удобные растоптанные ботинки.

Когда Джейн впервые увидела Джозефа в булочной – сразу после Рождества, – она так резко остановилась, что чуть не упала прямо в дверном проеме, запутавшись в собственных ногах. Она его узнала. Она не могла точно сказать, откуда его знает, но он казался ей… важным. Может, это кто-то с ее старой работы? Воскликнув «Ой!», она уставилась на него, не сразу вспомнив, что пялиться на других – самый быстрый способ привлечь внимание к собственной персоне, а этого надо избегать во что бы то ни стало.

Джозеф обернулся и посмотрел на Джейн, но, похоже, не узнал. Он одарил ее лучезарной и слегка озадаченной улыбкой и поздоровался.

На мгновение Джейн замерла как статуя, глядя на мужчину во все глаза. Потом пробормотала: «Извините, я… перепутала вас кое с кем», – и, отвернувшись, поспешила встать в конец очереди, чтобы скрыться из виду. Но когда, купив круассан, он выходил из магазинчика, почувствовала на себе его взгляд – теплый и заинтересованный. После этого Джейн видела его каждое утро на протяжении двух недель, но по-прежнему не могла вспомнить, откуда его знает. Она больше не повторяла свою ошибку и не пялилась.

Джейн успела немного расслабиться, и тут…

– Это как-то странно, правда? – сказал Джозеф, внезапно развернувшись и посмотрев прямо на нее, когда они стояли в очереди.

Джейн быстро заморгала.

– Прошу прощения? – выдавила она из себя, устремив взгляд в пол.

– Ну, я о вас столько всего знаю. Я знаю, что вы носите желтый джемпер по понедельникам, голубую блузку по вторникам, белое воздушное платье по средам, в четверг надеваете зеленое, как весенняя листва, платье с кардиганом, а в пятницу – бледно-розовый джемпер. Я знаю, что вы любите читать, потому что у вас всегда с собой книга. И я знаю, что вы любите булочки с корицей, потому что всегда бросаете на них тоскливый взгляд, прежде чем заказать баночку йогурта. Мы видимся каждый день. Но мы не разговариваем.

У Джейн вспотели ладони. Еще никто так быстро не замечал, в какой последовательности она носит свои наряды. И она была уверена, что не засматривалась на булочки с корицей – по крайней мере, не каждое утро.

Наконец, не в силах больше сдерживаться, она подняла взгляд.

Он был несомненно красив, хотя, спроси ее почему, она бы не сразу нашлась с ответом. Его лицо было очень подвижным и выразительным; брови – слишком прямые и густые – придавали бы менее улыбчивому человеку суровый вид. В тепле пекарни его кремово-белая кожа порозовела на скулах, а на подбородке пробивалась щетина на тон темнее каштановых волос. В его лице не было ничего, что могло раскрыть секрет привлекательности, но, встретившись с ним взглядом, Джейн ощутила то опасное, животное возбуждение, что человек испытывает в присутствии кого-то красивого.

– Не думаю, что это так уж странно, – неожиданно для себя сказала она. – Вы разве разговариваете с попутчиками в поезде?

– Да, – без раздумий ответил он.

– Это ужасно, – заявила Джейн, не успев прикусить язык, и мужчина прыснул со смеху.

– Меня зовут Джозеф. Расскажите, где вы берете все эти книги?

Так они стали членами книжного клуба из двух человек. Джейн обычно не заводит друзей или, скорее, люди не заводят дружбу с Джейн. И все же так случилось, что через несколько дней, воскресным утром, они уже пили кофе и обсуждали роман «Выйти на Запад» Мохсина Хамида. «Книги – мое счастливое место», – признался Джозеф, и Джейн буквально расцвела, потому что это именно то, чем книги были и для нее.

Со своей стороны она сделала все, чтобы между ними не было никакой романтики, рассказав ему про своего вымышленного парня – в качестве стратегии защиты, как выразился Мортимер. И лишь в начале февраля, когда они с Джозефом уже стали друзьями, Джейн призналась, что на самом деле парня у нее нет.

– Отличные новости. А то я уже начал думать, что он настоящий придурок.

– Что?! – Джейн старательно создавала образ счастливой пары.

– Его никогда нет рядом! – пояснил Джозеф со смехом. – И ведь он ничего не подарил тебе на день рождения!

И то верно: Джейн не докатилась до того, чтобы покупать себе подарки от имени вымышленного парня.

Легкость, с которой Джозеф отнесся к ее признанию, заставила ее расслабиться, и за последние пару недель они стали еще ближе. Она оставила попытки вспомнить, откуда его знает: может, изначально ее привлекло именно странное навязчивое ощущение, что они знакомы, но теперь он просто Джозеф.

И пусть иногда ее смущает солнечное тепло его улыбки или то, как его глаза при определенном освещении становятся зеленее, она научилась искусно игнорировать это чувство.

Он уже знает о Джейн больше, чем любой человек, до сих пор присутствовавший в ее жизни. Не все, конечно, но, что поразительно, его совершенно не беспокоят те черты ее характера, которые сама она считает непривлекательными: прямолинейность, правила и привычки, нерешительность. Как хорошо, когда снова есть с кем поговорить. Она начала ловить себя на мысли: «Какой от этого может быть вред?»

Сейчас, когда Кира решительно направляется к ней, ведя за собой Ронни, Джейн думает: «Вот такой вред».

– Джейн, – обращается к ней Кира, дергая Ронни за руку, – Ронни мне только что сказал, что он сегодня тоже без пары.

Ронни заметно дрожит рядом с грозной Кирой и буквально излучает неловкость – она вырывается из-под его костюма, как жар из духовки. Джейн это чувствует даже на расстоянии нескольких шагов.

– П-привет, – мямлит он. – Рад встрече, Джейн.

– Парень Джейн… – Кира выжидательно смотрит на нее.

Под самодовольным взглядом Киры Джейн не решается сказать «Он опаздывает» или «Он будет здесь с минуты на минуту».

– Не смог прийти.

– Ох, бедняжка Джейн! Ей так не везет в любви! – восклицает Кира.

Джейн понятия не имеет, с чего она так решила, хотя, как ни досадно это признавать, попала не в бровь, а в глаз.

– Твоя мама еще не донимает тебя просьбами о внуках? Я уже несколько лет наседаю на своих детей, но они все тянут резину, – жалуется Кира.

Джейн на мгновение стискивает зубы, прежде чем ответить:

– Моя мама умерла.

Кира отшатывается, беззвучно открывая и закрывая рот. Это худшая часть подобных разговоров – тишина, повисающая в воздухе до тех пор, пока другой человек придумывает душещипательный комментарий.

– Ох, птичка, я не знала! Ты не рассказывала! – Кира понижает голос: – Так ты поэтому уехала из Лондона?

При слове «Лондон» Джейн вздрагивает, будто кто-то резко схватил ее за плечо. Кира никак не отстанет от нее с этим вопросом – как минимум раз в месяц подает его под разными соусами с упорством по-настоящему одаренной сплетницы.

– Нет, – Джейн старается говорить максимально спокойно. – Нет, моя мама умерла давно. Я была еще ребенком и почти не помню ее.

– Ужасная трагедия, – вздыхает Кира.

Ронни неловко переминается с ноги на ногу, как ребенок, которому нужно в туалет. Кира доброжелательно похлопывает Джейн по голой руке – у нее потная ладонь, и стоит невероятных усилий сдержаться и не стряхнуть ее. Джейн совсем не хочется прикосновений, когда ей грустно. Ее давно никто не касался, и от этого еще хуже – ощущения такие, словно надела колючий шерстяной джемпер после шелковой блузки.

– Что ж, моя птичка, у тебя есть мы, и мы позаботимся о тебе, – со слезами на глазах произносит Кира и театрально подмигивает Джейн. – Может, Ронни сядет на место твоего парня за ужином, а? Кто знает, вдруг для вас это станет началом новой истории!

Миранда успевает вскарабкаться на середину дуба, когда Картер звонит в первый раз. На самом-то деле она пропускает с десяток звонков от него, поскольку телефон лежит на дне рюкзака. И тому есть причина: если бы он лежал в кармане, у нее бы так сильно чесались руки ответить, что в итоге она залезла бы в телефон, даже вися вниз головой.

Сегодня Миранда решительно настроена на позитив. Она съела очень большую тарелку каши на завтрак, помыла голову и напомнила себе, что есть куча поводов для радости. Может, она чуть-чуть сорвалась на Эй-Джея, когда он начал задавать вопросы о ее «свидании за ланчем», жестом показав кавычки, но ведь этот парень и святого из себя может вывести. Но прямо сейчас она парит над землей, ее обдувает гуляющий в кроне дерева ветер, и день просто замечательный. Любой день хорош, если только присмотреться.

Миранда как раз принимается за стрижку кроны, когда у подножия дерева, на котором она сидит, появляется Картер с большой охапкой цветов. Как только она внизу его замечает, дыхание перехватывает. Такого она никак не ожидала: как он вообще мог оказаться здесь?

– Картер?!

– Привет! – кричит он в ответ – Мне так жаль! Я пришел извиниться!

– Ты… – Миранда неотрывно смотрит вниз, потом приходит в себя и осознает, что уже наполовину отпилила ветку. – Убирайся из-под дерева, Картер!

Куда, черт возьми, подевались остальные? Оглядевшись, она замечает Трея и Спайкса возле измельчителя, а вдалеке разъяренного Джейми, направляющегося к дубу вместе с Эй-Джеем и Рипом.

«Вот дерьмо». Ей срочно надо вниз, пока они не спустили с Картера шкуру за то, что он разгуливает по объекту.

Она торопится. Она нервничает. Она не выспалась.

И это все причины того, что, собравшись спускаться, Миранда разом перерезает и страховочную, и спусковую веревки.

Понимает, что наделала, лишь ощутив легчайшее скольжение веревки по ноге. Она сидела на корточках на развилке двух веток, и ни одна из веревок не удерживает вес ее тела, так что она могла вообще не заметить, что произошло. Когда же остаток спусковой веревки падает ей на колени и соскальзывает вниз, Мирнада поднимает взгляд к страховочной веревке и осознает всю катастрофу положения.

Бензопила вибрирует у нее в руке. Она только что… перерезала обе веревки. И теперь… Теперь Миранда Россо застряла на дубе, в пятнадцати метрах над землей без какой-либо страховки.

– Миранда? – доносится снизу голос Картера.

– О нет… – почти шепотом произносит Миранда.

Где-то внизу кричат Джейми и Эй-Джей – предположительно, на Картера. Миранда проверяет, сколько веревки у нее осталось, – явно недостаточно, чтобы спуститься. Подъем был не из легких, и без веревок не слезть. Это будет гарантированным самоубийством.

Миранда переносит вес тела с одной ноги на другую. Удерживать равновесие было проще простого, пока она знала, что есть страховка, а сейчас от осознания опасности кружится голова.

– Россо! Не двигайся! Это приказ! – долетает до нее через листву голос Джейми.

Миранда замирает.

– Эй-Джей сейчас к тебе залезет! – кричит Джейми. – Не шевелись!

Даже в ситуации, которую без преувеличения можно описать как смертельно опасную, Миранда находит время, чтобы подумать: «Вот черт, только не Эй-Джей».

– Устраивай свою задницу на ветке, чтобы не нагружать ноги! – требует Джейми.

Хорошо, когда есть план, даже если вся его суть сводится к «устраивай свою задницу». Миранда двигается очень аккуратно: одно неверное движение – и она полетит вниз, ударяясь о массивные ветви, ломая ребра то с одной, то с другой стороны, пока не приземлится, как тряпичная кукла, на груду веток у подножия дерева.

Время растягивается и сжимается, словно резиновое. Еще никогда оно не текло так медленно. Но как только она наконец сумела оседлать ветку, кажется, что все произошло за мгновение. Миранда делает выдох, сердце бешено стучит.

Она решается посмотреть вниз и видит Эй-Джея, который закидывает страховочную веревку на ветку справа от нее. Он уже достаточно высоко и скоро поднимется. Вдалеке она видит Картера: он стоит рядом с Джейми, по-прежнему сжимая в руках букет. Рядом с флегматичным и неопрятно одетым Джейми Картер в костюме выглядит как модель, его очки поблескивают на солнце.

– Руки-ноги целы? – спрашивает ее Эй-Джей.

– Да, я в порядке! Просто чувствую себя дурой…

Эй-Джей ничего на это не отвечает. Кряхтя от усердия, он перемахивает через развилку двух ветвей и цепляется за ствол ногами. Теперь он почти поравнялся с Мирандой, их разделяет одна ветка.

– Я оберну спусковую веревку вокруг ствола. Не пугайся.

Миранда выглядит оскорбленной.

– Не испугаюсь.

Веревка со свистом приближается к ней, карабин проносится в нескольких сантиметрах от головы. Миранда отшатывается. Эй-Джей это замечает и улыбается уголком губ. Он запыхался, грудь быстро поднимается и опускается, но он сохраняет идеальное спокойствие, прыгая на ветку Миранды и быстро, чтобы она не успела запаниковать, обхватывая ее рукой за талию. Через несколько секунд их страховочные системы уже сцеплены.

Опасность еще не миновала. Они связаны одной веревкой – стоит ей соскользнуть с ветки, как вес ее тела потянет Эй-Джея вниз. Его обвязка рассчитана на одного, но спускаться им предстоит вместе, и Миранде придется обхватить его ногами и руками – при одной мысли об этом внутри нее горячей волной поднимается смущение.

– Ты знаешь, что делать, – только и говорит Эй-Джей, изогнув бровь.

Миранда сглатывает. Это чрезвычайная ситуация. Спасение на высоте. В том, чтобы прильнуть всем телом к Эй-Джею, нет никакого сексуального подтекста, если учесть, что они висят в пятнадцати метрах над землей, на них рабочие штаны, а вероятность гибели довольно велика.

Только вот… Эй-Джей тяжело дышит и смотрит пристально и насмешливо, и у нее внутри все бурлит от адреналина. Его голые, мускулистые руки покрыты царапинами: длинный багровый порез пересекает татуировку с изображением летящей птицы, набитую чуть выше локтя. Она так близко к нему, что может различить янтарного цвета пятнышки в его карих глазах.

Что-то сексуальное в этом есть.

– Хорошо, – говорит Миранда с чуть большим придыханием, чем хотела бы. – Я тогда… ухвачусь за тебя.

– Ага, – Эй-Джей кивает, едва сдерживая смех.

– Заткнись, – отвечает она, устраиваясь в его объятиях. Он крепкий и сильный и надежно прижимает ее к себе одной рукой. – Неловкая ситуация, ясно?

– Как скажешь. – Эй-Джей слегка откидывается назад, чтобы Миранда могла обнять его.

Когда Миранда обхватывает Эй-Джея руками, перенося вес на страховочные ремни, она даже через ткань толстовки ощущает исходящий от него жар. Она прижимается щекой к его груди. Одной рукой Эй-Джей обнимает ее за плечи, другой понемногу отпускает веревку, и они начинают свой спуск.

По пути вниз они не разговаривают. Губы Эй-Джея плотно сжаты от напряжения, и Миранда чувствует щекой, как поднимается и опускается его грудная клетка. Приземление получается жестким: разомкнув объятия, они едва не падают, забыв о сцепленных ремнях.

– Спасибо, – говорит Миранда, когда они восстанавливают равновесие. – Правда. Спасибо. Ты только что… Ну, жизнь мне спас, наверно.

Эй-Джей с улыбкой просовывает руку между их телами и отстегивает ее снаряжение от своего.

– Теперь-то ты позволишь мне пригласить тебя выпить? – спрашивает он.

Брови Миранды ползут вверх.

– Здесь мой парень, Эй-Джей.

– Миранда! – очень вовремя окликает ее Картер.

– Стой, где стоишь! – кричит Эй-Джей Картеру поверх плеча Миранды. – Идиот, – бормочет, беря Миранду за локоть и уводя ее от дерева. К ним пулей подлетает Рип и неуклюже снует вокруг, путаясь под ногами, обнюхивая лодыжки Эй-Джея.

Миранда хмурится, стряхивая его руку со своего локтя.

– Я могу идти сама. И он не идиот, он просто не знает, где можно, а где нельзя стоять.

Эй-Джей безразлично пожимает плечами.

– Как скажешь. – Он вздергивает брови. – Не за что.

Она фыркает:

– Я уже сказала тебе спасибо.

– Миранда! – кричит Картер. – Ты в порядке?

Она поворачивается, и при взгляде на Картера – костюм усыпан опилками, волосы взъерошены, гигантский букет в руках – всякий гнев улетучивается. Она внезапно отчетливо осознает, что там, на дереве, ей было, мягко говоря, страшновато. А на самом деле очень страшно. Она бежит к Картеру и, прильнув к нему с громким «уф!», зарывается лицом в его рубашку. Когда он ее обнимает, краем глаза она видит цветы.

– Боже, Миранда, – говорит Картер, крепко сжимая ее в объятиях. – Прости меня, прости, прости.

Любая поездка в Лондон проходит в суматохе. После окончания театральной школы Шивон прожила два года возле станции Финчли-роуд и за это время завела как минимум десяток закадычных друзей. Так что теперь, приезжая в город, она вынуждена составлять расписание не только деловых, но и дружеских встреч, чтобы они по возможности следовали друг за другом и проходили в одном и том же месте – «Может, лучше встретимся в Ковент-Гарден?» – пока ее день не превращается в одну сплошную задушевную беседу. Иногда она с утра до вечера сидит в одной кофейне, а они приходят и уходят, как соискатели на собеседовании.

На этот раз она особенно рада непрекращающемуся потоку людей. Она выступила на мероприятии в честь Дня святого Валентина в группе любительниц пилатеса с лекцией «Сначала полюби себя: не жди, что он сделает это за тебя», а остаток дня провела в бесконечных встречах с друзьями. Всякий раз, когда она выплескивала наружу свою боль – «Представляешь, он меня продинамил?!» – ей становилось чуть легче.

– Интересно получается, – сказал ее друг Кит, задумчиво жуя овсяное печенье. – Говорят, в наши дни трудно исчезнуть – социальные сети и все такое, – но я уверен, что в викторианские времена люди друг друга не игнорили, так ведь?

– Он – воплощение всего, что не так с современными мужчинами, – сообщила ей Викеш, потягивая свой овощной смузи. – Какая самонадеянность! Какая уверенность в том, что тебе все должны! Кстати, я тебе рассказывал о парне, который в прямом смысле ушел от меня в разгар секса?

– У тебя только один выход, – сказала Марлена, не замечая пенку от латте на верхней губе, – выследить его и от души отомстить.

И вот вернулась настоящая Шивон. Благодаря друзьям боль от произошедшего вчера уже улеглась и превратилась в идеальную байку психолога.

– Знаете, что произошло со мной вчера? – спрашивает она у зрителей, скрещивая ноги и подаваясь вперед. – Меня продинамили. В День святого Валентина.

По толпе проносится вздох удивления.

– Ага. Знаю. А знаете ли вы, о чем я думала, сидя над чашкой остывшего латте и гадая, появится он или нет? Я думала об ощущении неловкости. Поговорим об этом немного? Я думала о том, какой униженной себя чувствую и как все посетители кафе меня жалеют. Черт! Не знаю, как вы, а я, блин, терпеть не могу, когда меня жалеют.

Многие кивают.

– Но почему? Вы когда-нибудь спрашивали себя: почему это вызывает у меня такое отторжение? Может, следует увидеть в этом сострадание и порадоваться, что незнакомые люди находят время подумать: «Бедняжка, надеюсь, она в порядке»? Потому что у меня-то возникают именно такие мысли, если я вижу женщину, которую явно бросили. Но при этом я не думаю о том, что она жалкая неудачница и ее никто не любит. А вы?

Зрители дружно ее поддерживают.

Хотя среди них, вероятно, и затесался какой-нибудь мудак, кто может и позлорадствовать. Шивон искренне верит в свои слова – что люди по большому счету хорошие и добрые, что они достойны любви, – но она также считает, что многие из них прекрасно умеют это скрывать.

– Так почему мы позволяем неловкости внушать нам дурные мысли об окружающих? И вообще, как этой эмоции удалось проникнуть нам в голову и убеждать: «Все дело в тебе»? Когда… Я хочу сказать, кто виноват в том, что я в одиночестве сидела в том кафе? Я или он?

– Он! – кричат из зала, и Шивон улыбается им всем.

– Хотите знать, что я сделала сразу, как только вышла на улицу? Я заблокировала номер этого парня и стерла всю нашу переписку. Я отправила его в игнор, потому что, блин, не собиралась ждать, пока в игнор отправят меня. Я права? Вы знаете, что я сейчас скажу. Полюби себя первой и не жди, что он сделает это за тебя.

Это идеальная концовка. Ее сердце гулко стучит в такт аплодисментам, а кожа сияет, как на солнце, подсвеченная изнутри любовью к себе. Шивон думает: «Лишь такая любовь мне нужна. Моя любовь».

Когда в субботу Джейн приходит на работу, она видит Мортимера, висящего на руках на потолочной балке с метелкой для пыли в зубах.

– А, привет, Джейн, дорогая, – говорит он. Его голос звучит глухо, ноги в удобных ботинках слегка подергиваются. – Не будешь ли ты так любезна передать мне вон тот табурет?

Джейн реагирует не сразу. Ей не привыкать к разным странностям, происходящим в благотворительном магазине фонда графа Лэнгли, но она еще не выпила свою традиционную чашку кофе и спит на ходу.

– Ой, Морт, что здесь вообще…

Она кидается поднимать упавшую табуретку, и Мортимер издает вздох облегчения, поставив на нее ноги.

– Тебе вообще не надо было туда лезть, – говорит Джейн, помогая ему спуститься. – Я сама могу вытереть наверху пыль.

– Не хотел напрягать тебя, дорогая. – Мортимер отряхивает лацканы пиджака и приглаживает седые волосы.

– Я не королевская особа, Морт, – говорит Джейн.

– Нет, но ты ангел, – заявляет он, направляясь на кухню. – И я не позволю тебе делать уборку, пока это в моей власти.

– И я точно не ангел, – удивленно отвечает Джейн, но Мортимер ее уже не слышит.

В кухне жужжит кофемашина. Это подарок от партнера Мортимера, Колина, который только что вышел на пенсию, всю жизнь проработав в Министерстве иностранных дел Великобритании, и теперь раз в неделю помогает в магазине. Увидев, что Мортимер по утрам наливает Джейн растворимый кофе, он заявил, что это «неописуемый ужас», и купил им приличную кофемашину. Когда Мортимер попытался выставить ее на продажу в их магазине, Колин устроил такой разнос, что Джейн была вынуждена спрятаться за старинной вешалкой, чтобы они не слышали, как она смеется.

Сегодня у них четыре новых пакета с пожертвованиями: в одном кастрюли и сковородки, второй под завязку набит одеждой, а в двух последних – бесполезная электроника, которую они ни в жизни не продадут.

Джейн держит в руках симпатичную шелковую блузку, поворачивая ее к свету то одним, то другим боком в поисках пятен. У каждого пакета с вещами своя история: малыш вырос, подросток съехал из дома или женщина решила, что уже не похудеет. Когда Джейн переезжала из Лондона в Уинчестер, она отнесла почти все свои вещи в благотворительный магазин; интересно, как поступили волонтеры с таким внушительным количеством серых костюмов и юбок-карандашей, материализовавшихся на ступенях их магазина?

В кармане вибрирует телефон. Она смотрит на экран и прикусывает губу. Папа. Три его последних звонка она пропустила – на этот придется ответить.

– Привет, па, – говорит она, стрельнув глазами по сторонам, чтобы убедиться, что Мортимер еще на кухне. – Как дела?

– Джейни… – говорит он. В его голосе слышится облегчение, а у нее внутри все сжимается: она слишком долго не выходила на связь, и теперь папа волнуется. – Все по-старому, у меня все по-старому. Ты как?

– Отлично, хорошо, – отвечает она, пытаясь собраться с силами для этого разговора. – Сейчас вот на работе.

– В субботу? Они тебя там совсем не щадят.

Джейн болезненно морщится.

Слышен скрип кресла, когда он откидывается назад, – такое ощущение, что она сейчас там, в их маленькой гостиной с узорчатым ковром, наполненной теплым рассеянным светом лампы и удушающим запахом лаванды, исходящим от букетиков, которые приносила соседка Джуди, когда ей нужен был предлог, чтобы проведать их обоих.

Повисает пауза. Джейн представляет, как папа замирает в кресле, на время перестав стучать ногой.

– Девочка моя, ты уверена, что тебе еще нравится в Лондоне? Знаешь, если ты когда-нибудь захочешь вернуться домой, для тебя всегда найдется работенка в химчистке. Только попроси.

Она на мгновение прикрывает рукой глаза – ей больно и тошно от себя самой, когда она изо всех сил пытается его успокоить. Столько времени прошло – казалось, она могла бы уже в совершенстве овладеть искусством лжи. Но с каждым разом лгать становится все труднее: слова застревают в горле, как что-то тухлое и сухое.

– Да нет, все хорошо, правда, па. Вечером иду в паб с девчонками с моего этажа. В Клэпхеме открылось новое крутое заведение.

Мортимер вернулся в офис. Лицо Джейн заливает краска, когда он молча ставит рядом с ней кружку. Он наверняка слышал эту ложь.

– Хорошо, я рад, – говорит отец Джейн. Похоже, сработало – он успокоился.

– Мне пора, па, но я скоро тебе позвоню. Может, поболтаем по видео.

– Было бы чудесно. Здесь, в Мортли, мы все очень гордимся тобой. Надеюсь, ты это знаешь. Я только что встретил Кейти у Моррисонов, она сказала, что ты стала прекрасным примером для ее сына и вдохновила его на поступление в университет в этом году.

Мысль о том, что она стала для кого-то примером и источником вдохновения, причиняет ей настоящую боль.

– Приятно слышать, – слегка сдавленным голосом говорит Джейн. – Мне надо идти, па. До скорого.

– Береги себя. Пока-пока.

Джейн откладывает телефон в сторону и подносит кружку с кофе к носу. Судя по запаху, Мортимер не забыл добавить цельное молоко. Она испытывает прилив нежности к этому человеку, этому педанту в неизменном коричневом костюме, но потом начинает терзаться вопросом, что он подумал, услышав ее ложь.

– Это был мой отец, – начинает Джейн, бросив осторожный взгляд на Мортимера. – Я просто… Не люблю, когда он волнуется. Вот почему я это сказала… О Лондоне. Он много беспокоится, и я не… Это не…

На лице Мортимера читается неожиданное сочувствие, а Джейн разглядывает кофе в кружке, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Кто я такой, чтобы тебя судить, дорогая. Мать Колина до сих пор не знает, кого он в разговорах с ней называет «Колокольчиком». Иногда мы не можем сказать правду, потому что не готовы.

Джейн поднимает на него удивленный взгляд.

– Колокольчик? – немного помедлив, спрашивает она.

Мортимер улыбается, и вокруг глаз у него собираются морщинки.

– Шутка для своих. Но да. Колокольчик не ездит в гости к маме Колина в Эдинбург. Его матери девяносто пять лет, так что и она сюда приехать не может.

– Ох… – хмурится Джейн.

«Если матери Колина девяносто пять лет, не похоже, что у нее в запасе много времени», – размышляет она, но эта мысль, вероятно, уже приходила в голову и самому Мортимеру, так что ей удается вовремя прикусить язык, чтобы не произнести этого вслух.

– Спасибо, – вместо этого говорит она. – За то, что не осуждаешь меня. За доброту. – Она ставит кружку и начинает рассеянно перебирать содержимое пакетов, принесенных дарителями: шнур для телефона, заварочный чайник, маленькая шерстяная шапка.

Мортимер не первый день знаком с Джейн, а сегодня услышал, как она дважды солгала отцу, но ничего не говорит. Она бросает на него быстрый нервный взгляд – удивительно, на его губах играет все та же добрая улыбка.

Над дверью звенит колокольчик, и в магазин входит рыжеволосая женщина средних лет, одетая во что-то вроде фланелевой пижамы.

Некоторое время она борется с зонтиком, в попытке закрыть его: одна из спиц сломана и загибается вовнутрь, как паучья лапка. Женщина яростно чертыхается. Джейн моргает. У посетительницы корнуолльский акцент, широкие плечи, стопы выворотные, как у балерины. Она не обращает никакого внимания на Мортимера и Джейн, которые из-за прилавка наблюдают за тем, как она сражается с зонтом.

– Вам помочь? – наконец спрашивает Джейн.

Ругательства женщины выходят на новый уровень, и у Мортимера отвисает челюсть: наверное, в его время дамы не говорили слово «говнюк».

– Не беспокойтесь, – наконец говорит женщина. – Нам с этим зонтом уже ничем не поможешь.

Но тут ей удается его сложить, и она торжествующе фыркает и с лучезарной улыбкой обращается к продавцам:

– У вас есть какая-нибудь одежда шестнадцатого размера?

– Конечно, – говорит Джейн, первой приходя в себя.

В благотворительный магазин нередко приходят люди после какого-то фиаско с одеждой: кофе, пролитый на пиджак, порванные колготки, джинсы, треснувшие в неудачном месте. Но женщин в пижаме, которым нужен полный комплект одежды, еще не было.

– Смысл в том, чтобы не выглядеть как тетка, которая вышла из квартиры в пижаме и захлопнула за собой дверь в первый день работы над дизайн-проектом огромного особняка, и теперь ей не в чем ехать к заказчику, – объясняет рыжеволосая дама, следуя за Джейн в секцию женской одежды.

– Ох, сочувствую. Сколько у вас времени?

Женщина бросает взгляд на часы:

– Час или около того. Никакой спешки. Да, и как-то немного неловко разгуливать по округе без труселей. – Она указывает на фланелевые пижамные штаны.

Джейн смеется:

– Мортимер не должен услышать слово «труселя», – говорит она, понизив голос и бросив взгляд в сторону прилавка. – Он называет любое белье «нижней одеждой».

Женщина заливисто хохочет, да так громко, что Джейн буквально подпрыгивает.

– Простите, это у меня от отца, – объясняет она. – Я имею в виду смех. Ужасный, правда?

– Вовсе нет, – говорит Джейн, и она не лжет. Этот смех и правда кажется ей очаровательным: он непостижимым образом придает уверенности в себе тем, кто его слышит. – Это я сегодня немного на нервах.

Женщина внимательно смотрит на нее.

– Плохое утро?

– Не настолько плохое, как у вас, – отвечает Джейн. Слова вылетают непроизвольно, и она съеживается, ожидая, что посетительница обидится, но вместо этого снова слышит хохот.

– И то правда. Кстати, меня зовут Эгги, – говорит женщина, протягивая Джейн руку для рукопожатия.

– Джейн.

Нелепость такого официального приветствия поражает, учитывая, что на Эгги пижама с принтом из овечек.

– Хотите примерить платье с запа́хом? – спрашивает Джейн, отодвигая в сторону несколько платьев, чтобы добраться до темно-синего, средней длины, с завязками на талии.

– Ух ты, оно даже красивее тех, что висят у меня в шкафу! – говорит Эгги, отступая на шаг назад, чтобы полюбоваться. Потом хмурится: – Но я не могу вам заплатить, у меня в пижаме нет даже карманов.

– Об этом не беспокойтесь, можете занести деньги завтра. Давайте только сначала найдем вам какую-нибудь нижнюю одежду…

– Не накручивай себя, – говорит Адель, будто не она весь последний час обсуждала с Мирандой разные сценарии, один хуже другого. – Просто подожди и послушай, что он скажет.

Они на вокзале Ватерлоо: Миранда решила, что будет неплохо пройтись с сестрами по магазинам на Лонг-Акр[1], прежде чем уехать в Уинчестер к Картеру на выходные, но прогулка с девчонками не придала ей уверенности, как она надеялась.

Адель и Фрэнни проявляют живейший интерес к тому, что на самом деле произошло в День святого Валентина. Им только что стукнуло восемнадцать, они близняшки – разнояйцовые, хотя у них обеих круглые карие глаза и склонность относиться к Миранде как к старомодной и немного нелепой старшей сестре. А еще со вчерашнего дня они живут в ее квартире.

Адель месяцами доставала Миранду: сестрички отчаянно хотели вырваться из родительского дома и начать взрослую жизнь, но ни одной из них еще не удалось найти работу. Когда соседка по квартире съехала, Миранде становилось все сложнее находить предлоги, чтобы не пустить их пожить в свободной комнате, и после небольшой трагедии в Валентинов день Миранда наконец уступила.

Хотя ей, конечно, не стоило рассказывать им о том, что произошло с Картером. Ведь они просто обожают посплетничать о чем-то таком. Пока Миранда примеряет джинсы, Адель и Фрэнни весело рассуждают о секретах Картера, которые могут открыться в эти выходные: другая женщина, уголовная судимость, целый гарем на чердаке его дома.

– Я очень рада, что побываю у него в гостях, – твердо говорит Миранда, стараясь сохранить настрой, который был у нее, когда она проснулась.

Она несколько раз приезжала в квартиру Картера в Уинчестере, но обычно они встречаются у нее дома, в Эрстеде, хотя «ее дом» – это крохотная квартирка над магазином ковров, где жалюзи в спальне опускаются лишь до середины окна.

– Может, ему пришлось закапывать труп в День святого Валентина, – говорит Адель, когда они входят в здание вокзала. – Это было бы годным объяснением, почему он не мог послать сообщение.

– Ага, – усмехается Миранда, призывая на помощь оставшиеся крупицы терпения, – наверное, все так и было. Спасибо, Адель.

– Одно могу сказать, – продолжает Адель, уже высказав примерно сто разных идей на эту тему, – он очень обаятельный. Это часто выдает в человеке психопата.

– Картер? – Фрэнни таращится на сестру, разинув рот. – Парень Миранды? Психопат?

Адель немного смущается:

– Ну ладно, может, меня немного занесло.

– Тебе же нравится Картер!

– Да нравится, нравится, – отвечает Адель. Она теребит неоновую резинку для волос, которой перетянут ее пучок. – Я не забыла.

– Я уверена, всему этому есть какое-то по-настоящему скучное, разумное объяснение, – твердо говорит Миранда, когда на табло загорается номер ее платформы. – Картер не из тех парней, кто хранит страшные тайны. Он слишком…

– Добропорядочный? Весь из себя американец? – подсказывает Адель.

– Он из Гэмпшира, – напоминает Миранда сестре, пытаясь сдержать раздражение.

– Ты знаешь, о чем я! – отмахивается Адель. У нее сегодня ярко-голубые тени для век и блестящие кожаные штаны: Адель очень любит косить под «Спайс Герлз». Фрэнни на ее фоне всегда выглядит более сдержанно, хотя в отрыве от сестры ее образы тоже довольно красочные – сегодня на ней ярко-красный джинсовый комбинезон.

– Он правда весь такой приличный, настоящий «хороший парень» – как Капитан Америка, только брюнет.

– Мне пора садиться в поезд, – говорит Миранда, обнимая их обеих. – Пожалуйста, не позволяйте своему воображению слишком разгуляться, пока меня не будет.

– Помни – все считали Теда Банди[2] настоящим милашкой! – на весь вокзал орет Адель. Несколько человек оборачиваются на нее. – Никто никогда не подозревает хорошего парня!

– Ты с ним спала, так ведь? – спрашивает Фиона, как только Шивон переступает порог квартиры.

Фиона поставила чайник, когда такси, на котором Шивон ехала из аэропорта, было в трех минутах от дома. У них есть доступ к местоположению телефонов друг друга – изначально это было мерой предосторожности, но на деле используется, чтобы заранее готовить друг другу любимые напитки и наблюдать за перемещениями в ходе свиданий.

– Да, я с ним спала, – говорит Шивон, со вздохом плюхаясь на стул возле кухонного стола. – И я ужасно злюсь на себя с тех пор, как он вышел за дверь моего номера. Но когда он рядом, я ничего не соображаю.

– И что вы решили? – не отстает Фиона, вручая Шивон чашку с чаем.

Шивон помнит это утро: как они вместе лежали, завернувшись в простыни, его спутанные после сна волосы, его твердое намерение пойти и принести им кофе из кафе неподалеку.

«Не шевелись, – сказал он, стоя в дверном проеме. – У меня перед тобой приличный должок, и мне еще только предстоит его вернуть».

– Ого, ты улыбаешься, – замечает Фиона, бросив взгляд через плечо и перестав протирать стол. – Так я правильно понимаю, что ты его простила?

– Нет! Нет. Ясное дело, я не должна была с ним спать.

– Да, ты обещала, что не будешь этого делать. Много раз, – мягко говорит Фиона. – Клятвы давала, по-моему.

Шивон кладет голову на руки.

– Не бей лежачего, Фи, мое эго этого не перенесет.

Фиона смеется и устраивается напротив нее со своей чашкой.

– Хорошо, хорошо. Так значит, это был последний раз?

– По-любому. Самый-самый последний. Больше никогда с ним спать не буду.

Это такая неприкрытая ложь, что Фиона ее даже не комментирует. Откинувшись на стуле, она трет глаза. «Она устала», – хмурясь, думает Шивон. Фиона очень красива – кожа оливкового цвета, огромные глаза и мечтательные длинные ресницы, – но в уголках губ заметны крохотные морщинки, а между бровей уже намечается глубокая борозда. У нее прослушивание послезавтра, и важно, чтобы Фиона выглядела свежей и полной энергии: ей предстоит конкурировать с хорошенькими юными созданиями, только что вышедшими из стен театрального училища.

Какое облегчение – Фиона тоже нуждается в заботе.

– Хватит болтать об этом парне. Пошли делать маски на лицо, – жизнерадостно предлагает Шивон. – Это меня развеселит.

Джейн опаздывает на двадцать минут на собрание их с Джозефом книжного клуба: в самом конце рабочего дня в магазин явилась Эгги – рыжеволосая женщина в пижаме, – которой срочно понадобилось несколько особенно экстравагантных нарядов. К тому времени, как Эгги ушла, у Джейн сложилось четкое впечатление, что целью этого визита было не просто приобретение нелепых шляп. Эгги часто забегает к ним. Может, ей одиноко, но дело не только в этом. Иногда Джейн кажется, Эгги приходит ее проведать, что маловероятно: зачем ей это?

Джейн нервничает из-за опоздания; шарф запутался в волосах, и она сражается с ним, подходя к ресторану. Обычно волосы убраны в низкий хвост, но, когда она выходила из магазина, ей вдруг захотелось немного свободы, и она распустила волосы. Взглянув на свое отражение в окне, она увидела темные прямые локоны, спадающие до самой талии, – такие же безвольные, как всегда. Раньше ее волосы доводили ее до отчаяния: на них не держалась завивка, и они вечно выбивались из пучка. Сейчас она об этом вообще не думает. Но с распущенными волосами ее черты становятся мягче: большие глаза не кажутся такими выпученными, а скулы – острыми. Зная, что ей предстоит встреча с Джозефом, она вдруг испытала сильное желание выглядеть… симпатичнее.

При виде нее Джозеф лучезарно улыбается. Он стоит, прислонившись к запотевшим окнам кафе «Пайкарамба», любимого места встреч их книжного клуба; на нем шерстяная шапка и перчатки. Сегодняшний день внушает смутную тревогу: низкое небо, похожее на огромный синяк, уже темнеет. Сердце Джейн взмывает ввысь, словно привязанное к воздушному шару. Она подходит к Джозефу и на мгновение останавливается в нерешительности. Обычно они не обнимаются, но в этот раз ей хочется лишь одного – оказаться в его объятиях.

Он наклоняется и нежно распутывает ее волосы, высвобождая шарф. Слегка касается ее шеи, и она делает резкий вдох, несмотря на то что он в перчатках.

– Прости, я опоздала.

– Да не беспокойся, ты же меня знаешь. По моим меркам, ты – сама пунктуальность.

Это правда. Прежде чем явиться к ней на встречу, Джозеф всегда делает миллион разных дел одновременно: пишет письма, звонит, забегает к друзьям, помогает какому-нибудь дальнему родственнику.

– Как дела у мамы? – спрашивает Джейн, пока они идут к своему столику.

Кафе кишит атрибутами поп-культуры: постеры с Халком на стенах, старые комиксы, фигурки на подоконниках. Джейн понятия не имеет, что изображено на большинстве плакатов, но ей нравится здешняя атмосфера – теплая и гостеприимная. А Джозефу нравятся фигурки. Он настоятельно рекомендовал Джейн перестать называть их «куклами», и она исправно следует его рекомендациям – по крайней мере, старается.

– На самом деле, у мамы сегодня хороший день, – говорит Джозеф, выдвигая стул и снимая пальто. – Как у тебя дела?

Джейн улыбается. Для Джозефа привычное дело – интересоваться другими; это неотъемлемая часть его обаяния, но Джейн иногда задается вопросом, не является ли его харизма неким отвлекающим фактором, как оперение у птиц?

– У меня все хорошо. Тебе, наверное, непросто заботиться о ней.

Джозеф быстро моргает за стеклами очков.

– Ой, ты знаешь, – весело улыбаясь, говорит он, – я делаю то, что в моих силах. И я даже представить не могу, как тебе было тяжело потерять мать в таком юном возрасте. Мне очень повезло, что она была со мной – и до сих пор остается, даже если ее присутствие не так ощутимо, как раньше. А ты так много недополучила.

– И мы опять говорим обо мне. – Резкие слова непроизвольно срываются с языка. Джейн тут же краснеет.

– Так, погоди-ка. Джейн Миллер, ты что, обвиняешь меня в том, что я уклоняюсь от ответа? Забавно. Более загадочных женщин, чем ты, я еще не встречал.

Джейн не сводит с него глаз, она по-настоящему взволнована.

– Я не загадочная. Я скучная. Снова и снова делаю одно и то же. Ношу одну и ту же одежду. Заказываю одну и ту же еду, когда мы приходим сюда. Иду на работу, читаю книгу, ложусь спать.

– Это правда, – соглашается Джозеф, склоняя голову набок. – Отчасти. Загадка в том, почему ты это делаешь.

Слегка поерзав на стуле, Джейн заправляет волосы за уши.

– Я… – она колеблется. – Мне просто нравится мой привычный уклад.

– Хм. – Джозеф серьезно задумался над ее ответом, что не может не радовать Джейн: она полагала, что он будет над ней прикалываться. – Так было всегда? Я имею в виду, тебе всегда нравился привычный уклад?

Она отводит глаза. Она помнит свои первые дни в Уинчестере: новые перспективы, безграничные возможности – все это стало для нее сущим кошмаром. Она была так напугана.

– Да, – говорит она, – но… до того, как я переехала сюда, я не вела себя так уж… – Она пытается подобрать слова. «У меня было больше свободы», чуть не сказала она, но это абсолютная неправда. – Привычный уклад облегчает жизнь, – находит она подходящее объяснение. – Он означает, что мне не нужно каждый день делать множество выборов. Я точно знаю, что надеть, куда пойти, что съесть.

– С какой скоростью читать? – подсказывает Джозеф, вскинув брови.

Джейн сглатывает. Он имеет в виду ее правило «одна книга в неделю», которое всегда его поражало и временами создавало проблемы для их книжного клуба. На той неделе они решили поменять книгу после прочтения пары глав, и Джейн пришлось объяснять, что она не сможет взять в руки новую книгу до следующей недели. Джозеф знает, что дело не в цене: они достаточно часто встречались в библиотечном кафе, чтобы он понял, что она с удовольствием пользуется услугами библиотек. С тех пор он все подначивал ее взять в библиотеке второй роман, если успеет прочесть первый до конца недели.

– Когда я только уехала из Лондона, возможность читать по книге в неделю стала для меня настоящим подарком, – объясняет Джейн. – Драгоценностью, которую я могла себе позволить.

– И ты сейчас не можешь позволить себе хоть немного больше? Ты так быстро глотаешь книги, что одного романа в неделю явно недостаточно.

Джейн напрягается:

– Это не… – Она хмурится. – Я не могу на это пойти.

– Мне понятна сила привычки, – мягко говорит Джозеф. – Я хочу сказать, я так сильно люблю есть фиш энд чипс по пятницам, что искренне расстраиваюсь, если мне приходится брать на обед что-то другое. Но… разве правило одной книги тебя не ограничивает?

Сердце Джейн сжимается. Именно это люди всегда говорят. Ограничивает. Странно. Скучно.

– Это… это делает жизнь проще, – с некоторым вызовом говорит она. – Именно это мне было нужно, когда я приехала в Уинчестер. Простота.

Джозеф отвечает ей непринужденной, ободряющей улыбкой.

– О, крупица правды. Ключ к разгадке тайны Джейн Миллер.

– Перестань, – отмахивается она, но настроение немного улучшается: очень трудно не улыбаться, когда улыбается Джозеф. – Правда, здесь нет никакой тайны, просто я не очень интересная.

– Ну, я-то знаю, что это совсем не так, – говорит Джозеф.

Джейн бросает на него взгляд из-под ресниц, затем быстро опускает глаза и начинает разглядывать стол. Если он пытается поднять ей настроение, у него это получается, и она только начинает снова расслабляться, как он неожиданно спрашивает:

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, что произошло в Лондоне?

Джейн сглатывает. Она сама виновата: первой попыталась взломать его защиту, вызвать на откровенность. Но… если уж так вышло, это идеальный момент, чтобы раскрыть карты. «Вообще-то, мы работали в “Брей энд Кембри” в одно и то же время. Ты не помнишь меня в лицо, но, наверное, слышал обо мне». Она могла бы это сказать. Открыться ему.

– А ты расскажешь мне, что именно произошло в День святого Валентина? – вместо этого спрашивает она. Она старается говорить непринужденно и надеется, что он не заметит, как дрожит ее голос.

Джозеф слегка хмурится, открывает рот, словно собирается что-то произнести, затем снова закрывает. На нем одежда черного цвета, и от этого его глаза за круглыми стеклами очков кажутся зеленее. Джозеф хорошо одевается, всегда собран, но эти очки означают, что его не заботит мнение окружающих о нем. И они прелестные. Практичные, удобные и искренние.

– Картер! – раздается голос из другого угла ресторана.

Они оба поворачиваются на звук и видят мужчину в костюме, пробирающегося к ним от входа в кондитерскую. У него блестящие черные волосы, изысканно спадающие на лоб, и очень дорогой, насколько Джейн может судить, костюм. У него такая улыбка, которую можно счесть дерзкой, если ты в благодушном настроении, или надменной, если настроение не очень.

– Скотт, привет! – говорит Джозеф, поднимаясь с места, чтобы обнять его. – Это Джейн. Джейн, это Скотт.

Скотт с интересом рассматривает Джейн. Она на мгновение встречается с ним взглядом, затем снова смотрит на стол. Она встречала не так много других друзей Джозефа: они в основном живут в Лондоне. Но о Скотте она слышала, обычно в контексте ночных гулянок с приятелями.

– Приятно, Джейн, – с непринужденной улыбкой говорит Скотт. Затем обращается к Джозефу: – Как дела, Картер? Надо обязательно встретиться и выпить по пивку, как считаешь?

Они какое-то время болтают, а Джейн изучает меню, вполуха слушая, как они обсуждают, когда родители Скотта в следующий раз приедут из Гонконга и какой паршивый график в юридической фирме, где сейчас работает Джозеф.

– А… как дела у Фифи? – спрашивает Скотт.

Джейн продолжает нарочито неторопливо изучать ассортимент, как будто не планирует заказать тот же пирог, что и всегда, но ушки у нее уже на макушке. Джозеф прежде никогда не упоминал ни о какой Фифи.

– Скотт, – предостерегающе говорит Джозеф, и тот смеется.

– Ладно, хорошо, забудь. Скотт хлопает Джозефа по плечу. – Давай на следующей неделе выпьем пива.

– Конечно, – соглашается Джозеф, снова усаживаясь за стол. – Береги себя.

– Кто такая Фифи? – интересуется Джейн, когда Скотт выходит из ресторана с коробочкой еды, взятой навынос.

Брови Джозефа взмывают вверх.

– Интересно.

– Что интересно?

Он пытается не улыбаться.

– Воды? – предлагает он, отодвигая стул, чтобы пойти к бару и принести им по стакану.

– Что интересно? – повторяет Джейн, когда он возвращается, и на этот раз он не может скрыть улыбки. Кажется, она зарождается у него в глазах и распространяется на все лицо.

– Ты раньше никогда не спрашивала меня о женщинах, вот и все, – говорит Джозеф.

– Нет, спрашивала!

– Нет, правда не спрашивала. Никогда, – говорит Джозеф, потягивая стакан. – Поверь мне, я бы запомнил. Ты никогда не заводишь разговор о моей личной жизни. Или о своей.

Джейн опять начинает нервничать:

– Ты знаешь, что я ни с кем не встречаюсь.

– Но не знаю почему, – замечает Джозеф, изогнув одну бровь. Он ее дразнит.

Джейн сглатывает и, порывшись в сумке, достает книгу «Как не быть мальчиком».

– Закажем еду? Я готова, а ты?

– Знаешь, как твой фальшивый бойфренд, я действительно считаю, что мне полагается знать немного больше о твоей любовной жизни, – не отстает Джозеф.

– Ты больше не обязан быть моим фальшивым бойфрендом.

Джозеф в ответ строит рожицу:

– Меня что, только что уволили?

Джейн натянуто улыбается, хотя ее руки под столом сцеплены в замок. Сегодня она испытывает рядом с Джозефом какие-то иные чувства. Похоже, она дала ему разрешение поднять тему, которую он обычно вежливо обходит стороной. Как так получилось?

– Но ты и правда явился на работу с опозданием на целый день, – непринужденно говорит она. Но чего ей это стоит!

Он смеется громким, раскатистым смехом, который обычно помогает ей расслабиться, но сегодня вызывает сладкие спазмы в животе.

О боже. Он ей нравится. Когда Джозеф начинает смеяться, у Джейн возникает такое ощущение, словно она сделала шаг вперед и обнаружила под собой пустоту – как персонаж мультфильма, шагающий вниз с обрыва.

День Шивон расписан поминутно. У нее есть тринадцать минут, чтобы добраться от студии радио «Голден Дейз» до вокзала. Поезд в Лимерик идет два часа шесть минут. У нее есть пять минут, чтобы купить кофе и полезный перекус (на самом деле, печенье), а потом ее ждет машина до бизнес-парка, где она будет учить полторы сотни работников колл-центра искать собственную формулу успеха. В Лондон она вылетает в четыре. Ее план составлен идеально: ей никогда не приходится ждать объявления посадки, но и не приходится бежать.

Но в полете она все же засыпает и пускает слюни на плечо пожилой женщины, сидящей рядом.

– Не волнуйтесь, дорогая, – говорит женщина, хлопая Шивон по руке, когда та отлепляется от ее плеча. – Взамен я съела ваши закуски.

– Я должна была использовать это время, чтобы написать посты для блога, – потрясенно объясняет Шивон, пялясь на черный экран ноутбука перед собой. По громкой связи объявляют, что самолет готовится к посадке.

– Что ж, похоже, у вашего тела были другие мысли на этот счет, – улыбается соседка, промакивая салфеткой влажную ткань своего кардигана.

Самолет приземляется, и Шивон несется дальше, проклиная себя за потерянное время. Энергичным шагом идет по аэропорту, пока не обгоняет всех, кто сошел с самолета вместе с ней. Проскальзывает в начало очереди на такси, пока все остальные возятся с кофе, багажными тележками и детьми. Это не сложно, ведь она сама по себе.

Так и проходит день, поделенный на крохотные отрезки длиной в несколько минут. И вот она в своем номере в отеле «Берега Темзы» и едва держится на ногах от усталости. Она садится на диванчик у окна, стягивает туфли и шевелит пальцами. У нее новая мозоль; она рассеянно смотрит на нее, зная, что завтра будет слишком занята, чтобы чувствовать боль.

Шивон инстинктивно тянется к телефону и просматривает почту, потом соцсети. Раньше в эти минуты она расслаблялась, но теперь это часть ее работы, и она полностью сосредоточена. Сейчас вся работа, похоже, требует от нее предельной концентрации внимания. Она отвечает на максимально возможное количество комментариев, затем отключает экран телефона и закрывает глаза, откинув голову на спинку кушетки.

Этот вечер принадлежит ей, и она уже знает, как его проведет. Они с Джозефом переспали четыре раза с тех пор, как она снова поклялась Фионе, что больше никогда не приблизится к нему. За последние пару месяцев она чаще обычного приезжала в Лондон, и, если честно, она просто не может держаться от него подальше. Это похоже на какое-то жалкое клише: «не может держаться от него подальше», – так люди обычно говорят, пытаясь оправдать свое плохое поведение. И оно едва ли может выразить то непреодолимое влечение, ту тягу, которую она испытывает к нему: от одной мысли о нем ей становится тепло, будто погружается в идеальную горячую ванну.

«Я в Лондоне и свободна. А ты? Чмоки».

Появляются две синие галочки, потом Джозеф печатает. Шивон вспоминает, что она ничего не ела, и тут же снова об этом забывает, потому что он написал:

«Привет! Почему ты не ответила на мое последнее сообщение? Я в “Ласт аут”. Могу потом приехать к тебе… Или, может, ты выпьешь со мной? Целую».

«Ласт аут» – один из тех а-ля джазовых баров, где музыканты играют саксофонные аранжировки популярных песен. Такие места не по душе Шивон – слишком вычурные, наполненные людьми, которые считают, что это и есть джаз, – но в этом баре все танцуют, даже в очереди в туалет, а ей правда нравится танцевать. Мысль о том, чтобы всем телом прижаться к Джозефу на битком набитом танцполе, заставляет ее нутро сжиматься в предвкушении.

«Ты с кем?»

«Отмечаем день рождения одного старого друга. Был бы рад видеть тебя здесь. Целую».

Ей не следует сегодня никуда ходить. Она выжата как лимон; в последнее время она явно загоняла себя. Но… это ощущение теплой ванны, это «джозефное» чувство. Ему так сложно сопротивляться.

Шивон печатает:

«Буду через сорок минут. Чмоки-чмоки».

Картер плюхается обратно на кровать Миранды, прикрывая рукой глаза от весеннего солнца, льющегося в окно.

– Гхм, – бормочет он.

Миранда усмехается, устраиваясь рядом. Она снова сделала перестановку в комнате – это упражнение она выполняет раз в несколько недель, устраивая суету по фэншуй. Эта комнатка, может, и тесная, и сырая, но это ее комната, и ей дорог здесь каждый уголок – от потрепанной старой шторы до книжных полок, которые она сделала из переработанной древесины. В этот раз она расставила мебель таким образом, что яркое апрельское солнце освещает постель треугольником теплого, лимонно-желтого цвета; Миранда хочет нежиться в нем, как кошка.

– Слишком много выпил? – спрашивает она у Картера.

Вчера вечером он был на дне рождения Скотта и сказал, что после вечеринки приедет к ней, потому что этой ночью за его мамой присматривает тетя, но где-то около половины одиннадцатого она получила невнятное сообщение: он заявлял, что слишком пьян и завалится ночевать к Скотту. Миранда совсем не уверена насчет Скотта. Он из тех людей, которые, сказав грубость, пытаются все превратить в шутку, словно это может аннулировать его слова. А как-то раз, когда она заплела волосы в две косички, он дернул за одну из них и сказал, что она «чересчур милая».

«Видел бы ты меня с бензопилой, приятель», – сказала она, и он рассмеялся.

– Да, очень слишком, – признается Картер слегка охрипшим голосом. – Иди сюда. – Он хлопает себя по груди, и Миранда придвигается ближе, прижимаясь к нему. – Так лучше, – со вздохом говорит он. – Миранда Россо, одно твое присутствие – бальзам на душу.

Миранда улыбается. Картер пахнет ее гелем для душа: он побежал в душ, едва переступив порог квартиры сегодня утром. Судя по всему, Скотт по утрам целый час торчит в душе, и Картеру не хотелось ждать, пока ванная наконец освободится.

Последние пару месяцев дела у Миранды и Картера идут хорошо. Она несколько раз ездила в Уинчестер и даже составила ему компанию, когда он водил маму к врачу. Сейчас их отношения больше похожи на отношения парня и девушки, чем раньше, – тот странный День святого Валентина их почему-то сблизил.

– Хочешь сказать, я позиционирую себя как лекарство от похмелья? – говорит Миранда, утыкаясь в него лицом.

Картер смеется.

– Для этого я слишком эгоистичен. Мое лекарство от похмелья. – Он целует ее голову. – Только ты можешь меня рассмешить, когда я чувствую себя так паршиво.

– Это такое похмелье, когда все внутренности горят, будто злятся на тебя и наказывают, выворачивая наизнанку?

– Как образно, – говорит Картер, и она слышит в его голосе усмешку. – Не уверен, что детальное описание похмелья мне как-то поможет.

– Поздний завтрак! – кричит Фрэнни из-за двери.

Картер тихо поскуливает.

– У Картера похмелье, – кричит Миранда в ответ.

– Нельзя ли сегодня… немного снизить громкость семьи Россо? – жалобно просит Картер.

Миранда смеется.

– А, так он не будет фриттату? – кричит Фрэнни.

– Фриттату? С каких это пор ты умеешь готовить фриттату?

– Я пытаюсь научиться готовить что-то новое, – вопит Фрэнни. – Фриттату с колбасой и перцем!

– О боже. Пожалуйста, вы обе, больше не произносите слово «фриттата». – Картер садится, потирая глаза. – Сама мысль о яйцах… Фу. – У него вибрирует телефон; он проверяет его, хмурится, а потом стонет. – Черт. Мне надо заехать в офис.

– В воскресенье? – не удержавшись, спрашивает Миранда.

Картер закатывает глаза.

– У юристов не бывает выходных.

– Печаль. Ладно. Уверен, что не хочешь немного…

– Миранда, предупреждаю тебя, – говорит Картер суровым тоном, который всегда ее смешит.

– Фриттата! – орет она вслед, когда он, закинув сумку на плечо, направляется к двери.

– Когда у меня пройдет похмелье, – говорит Картер, оборачиваясь и наставляя на нее палец, – я тебя безжалостно защекочу за это.

Шивон удалось отменить индивидуальную консультацию, но забить на все запланированные интервью она не могла. Она не имеет ни малейшего представления, как отвечала на вопросы. К вечеру все разговоры с блогерами и второсортными журналистами полностью стерлись из памяти. Она вполне допускает, что могла послать на три буквы шеф-редактора одного из журналов.

Шагая в темноте по дублинскому аэропорту к стоянке такси, она чувствует, что стала совсем другим человеком. И это не какое-то образное выражение, а реальное, физическое ощущение. Она больше не Шивон – тренер по личностному росту, не Шивон – вдохновительница, бренд, бизнес-леди; она даже не Шивон – соседка Фионы по квартире. Сегодня утром она просто… утратила почву под ногами.

Поразительно, что она еще может куда-то идти, переставляя ноги. Люди вокруг нее вроде бы настоящие, и ее ноги выглядят вполне реально, но она испытывает острую, навязчивую потребность спросить у кого-нибудь: «Я здесь? Вы уверены? Это я?»

В прошлый раз все было немного иначе. Она разваливалась на части, но, по крайней мере, знала, кто она такая. Хотя, возможно, предпочла бы этого не знать.

– У вас все в порядке? – спрашивает таксист, когда Шивон стоит у машины, вперив взгляд в окно. Оттуда на нее смотрит ее лицо, искаженное и какое-то чужое. Она вонзает ногти в ладони, ей больно, но эта боль приносит утешение, возвращает ее к самой себе. Она не разжимает кулаки, продлевая это ощущение: оно напоминает ей о том, что она реальна.

– Да, в полном, – отвечает Шивон.

Она садится в такси. Такси едет по Дублину. Она смотрит в окно на лица людей, желая, чтобы кто-нибудь из них взглянул на нее.

Когда весна переходит в лето, Джейн начинает понемногу отпускать. Визитка Лу надежно спрятана за банкой с засушенными цветами на каминной полке. Она продолжает звонить отцу и потчевать его ложью во спасение. Она ходит завтракать в булочную «Хокстон», так и носит растоптанные коричневые туфли и штопает рукава четвергового кардигана, когда они начинают протираться на локтях. Одна книга в неделю. Одна порция сливок в кофе. Прекрасная, продуманная простота – это жизнь, которую Джейн построила для себя.

А еще есть Джозеф. Безусловно, прекрасный, но совсем не простой.

Она попыталась снова увидеть в Джозефе только лишь друга, но будто зажгла свет и забыла, где находится выключатель. И приглушить его невозможно. Ее чувства к нему становятся ярче с каждой неделей, и иногда ей кажется, что он может заметить свечение у нее в груди – большой, горячий шар любви, растущий внутри нее.

Он ничего не делает, чтобы изменить ситуацию. Он добрый, умный и обаятельный; слушает и запоминает важные для нее вещи. Он никогда не переступает черту и не говорит ничего, даже отдаленно напоминающего флирт.

И он приносит ей книги.

Это начинается в мае – на крыльце появляется дополнительная библиотечная книга. Нет ни записки, ничего, но она знает, что книга от Джозефа. Она заходит домой, держа ее в руках. Соблазн слишком велик: в конце концов, у нее нет четких правил на тот случай, если книгу ей в квартиру принесет кто-то другой. К тому же она закончила читать очередной приключенческий роман для их книжного клуба еще в среду, и вечер четверга кажется таким долгим и пустым.

Джозеф оставляет ей книги каждую неделю. Джейн не ждет какого-то подходящего момента, чтобы поговорить об этом, сам он сознаваться не спешит, но однажды спрашивает, что она думает о романе «Орооноко», а она пишет ему, когда дочитывает до того самого момента в «Исчезнувшей», – и таким образом оставленные на крыльце книги становятся частью ее привычного распорядка.

В июне и июле они наперегонки читают все подряд: от жестких детективов до исторических любовных романов – Джозеф поставил перед ними задачу избавиться от жанрового снобизма и попробовать все. В середине июля они встречаются, чтобы обсудить «Соблазнение лихого герцога». На Джейн любимое субботнее платье; она ложится на газон на соборной площади, и шелковая ткань свободно стелется вокруг ног, едва приминая траву. Солнце через стекла очков превратилось в теплое туманное свечение. В ожидании Джозефа Джейн кладет книгу в развернутом виде себе на живот, ощущая, как внутри поднимается тепло и взволнованно порхают бабочки: она знает, что скоро он будет лежать на траве рядом с ней.

– Я опоздал! Опять! – жизнерадостно восклицает Джозеф, плюхаясь на газон. – Но у меня есть отличное оправдание.

Джейн улыбается; ее глаза за стеклами очков еще закрыты: она хочет насладиться предвкушением момента, когда откроет их и увидит его.

– Как всегда.

Джозеф издает счастливый стон и растягивается на траве возле нее.

– Разве может быть что-то лучше солнечного света на лице? – спрашивает он.

«Твоя улыбка, когда ты замечаешь меня на другой стороне улицы, – думает Джейн. – Легкое касание наших рук. Твой запах – аромат кедра и лимона».

– Я люблю лето, – рассеянно говорит она. – Но предпочитаю весну. Когда в воздухе витает надежда и все оживает.

С закрытыми глазами легко представить, что их тела почти соприкасаются, что ей стоит лишь повернуться – и она тут же окажется в его объятиях. Солнце скрывается за облаком и появляется вновь, ленивым жаром поглаживая кожу.

– Дай угадаю. Ты больше любишь Рождественский сочельник, чем само Рождество? – спрашивает Джозеф, и по голосу она понимает, что он улыбается.

Джейн поджимает губы. Последние несколько лет Рождество представляет собой кошмарное, неестественное действо – они с отцом едут в гости к тете, но отец ненавидит зимние праздники, а Джейн ненавидит так много лгать. «Да, Лондон прекрасен, да, на работе все замечательно…»

– И как же ты объяснишь свое опоздание? – Джейн меняет тему, не испытывая большого желания продолжать обсуждение. Но да, она всегда любила Рождественский сочельник за ощущение предвкушения, пятницу любит больше, чем субботу, и порой испытывает такой восторг от прикосновения к гладкому корешку новой книги, что этого ей почти достаточно, чтобы не начинать читать первую главу.

– Я готовил специальные закуски для встречи нашего книжного клуба.

Джейн слышит шуршание бумажных пакетов. Она поворачивается на бок, роняя «Соблазнение герцога» на траву, и открывает глаза: Джозеф вынимает все из пакетов. Сегодня его щетина темнее, словно он опаздывал и не успел побриться; это меняет его лицо и добавляет новые штрихи к привлекательному образу «хорошего парня». Он одет в шорты и белую футболку, в вырезе которой виднеются волоски. Она и не предполагала, что ее будут привлекать волосы на груди, но теперь не может отвести от них глаз.

– Викторианский бисквитный пирог, – торжественно говорит он, – который упоминается в сцене с королевой. И фаллическая сосиска в тесте, в честь пениса герцога. – Джейн уже начала смеяться, и он отвечает ей широкой, радостной улыбкой. – А еще я принес несколько круглых глазированных булочек с засахаренными вишенками в центре. Надеюсь, не надо объяснять зачем. – Сияя, он раскладывает еду на две кучки. – Я тебя рассмешил!

– Рассмешил, – соглашается она, приподнимаясь на локте.

– Непростая задача. – Он откусывает большой кусок сосиски в тесте. – Мм, это действительно вкусно, прекрасная дева не обманула. Так что ты думаешь о книге? Классная, правда?

Его бесстыдство заразно, но Джейн все же задается вопросом, не пытается ли он с помощью шуточек о фаллической выпечке побороть неловкость. Она еще никогда не обсуждали книгу с таким обилием сексуальных сцен, а Джозеф из тех людей, кто вполне может попытаться разрядить обстановку подобным образом.

– Книга и правда хорошая, – признает она, беря глазированную булочку. Ей кажется немного вызывающим сразу съедать засахаренную вишенку, но она все равно это делает. – Я прочитала ее за один день. Думала, герцог будет ужасен, но он, хоть и любил покомандовать, не был полным…

– Мудаком? – подсказывает Джозеф, покончив с сосиской в тесте. – Полностью согласен. Я этого совсем не ожидал. Сексуальные сцены в книгах обычно такие стремные, правда? Все эти описания, что куда вставляется, или, наоборот, сравнения с движением приливов и отливов и тому подобное, когда ты не можешь понять, чем они там вообще занимаются. Но… – Он берет свою книгу и пролистывает ее до страницы с загнутым уголком. – Вот. Как описываются ощущения, когда он касается ее, воплощая свою давнюю мечту: «Он провел ладонями по мягкой, шелковистой коже ее живота и почти перестал дышать. Это было слишком – как вкус самого душистого меда, почти невыносимо сладкий, – и когда он, склонившись, потянулся губами к холмикам ее грудей, их…»

Он прочищает горло, по-прежнему глядя в книгу. Сердце Джейн гулко стучит, отдаваясь болью внизу живота: она знает, что будет дальше, и одной мысли о том, что Джозеф сейчас зачитает, как вымышленный герцог целует соски вымышленной служанки, похоже, достаточно, чтобы разжечь в ней огонь желания. Она старательно сохраняет непроницаемое выражение лица, но он наверняка чувствует напряжение, возникшее в воздухе между ними, густой жар – словно солнце направило горячий луч прямо на них.

– Ну, в общем, – говорит Джозеф, и на его щеках играет нежный розовый румянец, что никак не помогает Джейн справиться с ощущениями, нарастающими у нее в животе. – Я подумал, что смысл передан отлично. Я сразу понял, что автор имеет в виду. То есть смог себе это представить. То есть все было очень наглядно. – Он поднимает на Джейн смущенный взгляд. – Боже, неудивительно, что написать хорошую эротическую сцену непросто. Я и говорить-то о таком не могу.

Джейн улыбается.

– Я понимаю, о чем ты. Отчасти именно ожидание так… заводит. – Она опускает взгляд, произнося слово «заводит». Джейн не свойственно говорить подобные вещи, но подобрать другое слово она не может. – Они так долго не касаются друг друга, что, когда наконец доходит до этого…

– Ага, – откликается Джозеф и одновременно начинает разворачивать пирог. – Думаю, некоторые люди стоят того, чтобы ждать.

Джейн без конца вспоминает эти слова, когда они расстаются, поделив между собой оставшуюся выпечку и пирог. Где бы ни блуждали ее мысли, они никогда не приводят ее туда, куда ей не хочется, а возвращают в то прекрасное, наполненное страстью мгновение, когда она лежит на траве и слышит слова Джозефа: «Некоторые люди стоят того, чтобы ждать». Она не устает прокручивать их в голове.

Сегодня двадцать пятое августа – день рождения Миранды и ее самый любимый день в году.

Следует, наверное, больше любить Рождество или еще какой-нибудь добрый семейный праздник, который отмечают в компании других людей. Но она до сих пор испытывает детский восторг, просыпаясь утром того дня, когда до поздней ночи можно делать все, что захочешь. Все должны говорить тебе приятности, ты получаешь тонны сообщений от друзей, а еще тебе делают сюрпризы вроде этого: Картер явился к ней домой с большим блюдом блинчиков, пропитанных кленовым сиропом.

– Привез их из самого Уинчестера, – с гордостью объявляет он, ставя блюдо на кухонный прилавок.

Они из кафе Джози, куда Картер любит захаживать на поздний завтрак. Миранда лучезарно улыбается ему.

– Ты привез их сюда на поезде?

– Конечно. Для тебя – только самое лучшее. – Он целует ее, нависая над ней, так что она в своей розовой пижаме едва не падает на спину. Когда Адель входит в комнату, они целуются, сплетясь в объятиях на подлокотнике дивана.

– Отстой, – зевая, говорит Адель. – С днюхой, Мир. Это на всех?

Она уже достала откуда-то вилку и приближается к блинчикам с совершенно четкими намерениями.

– Они только для Миранды, – опережает Миранду Картер, прежде чем она успевает открыть рот, чтобы рявкнуть на сестру. – В день рождения человек не обязан ни с кем делиться.

– Спасибо, – шепчет Миранда ему на ухо, когда они встают, поправляя одежду.

– Доброе утро, – здоровается Фрэнни, вплывая в комнату в тапочках Миранды и наряде, который можно описать только как неглиже. – Так чем сегодня займемся, до вечеринки?

– Мы займемся прогулкой по Лондону, – отвечает Миранда, выхватывая у Фрэнни вилку, которую она только что достала из ящика. – Никаких блинчиков! Готовьте себе завтрак сами!

Фрэнни надувает губы:

– Совсем зазналась, именинница. Так нас не приглашают?

– Нет, не приглашают, – отрезает Миранда. – Вы можете прибраться в своей комнате до прихода гостей.

– Зачем убираться в нашей комнате? – спрашивает Адель, зачерпнув горсть кукурузных хлопьев прямо из коробки и закинув их в рот. – Туда ведь никто не будет заходить сегодня вечером? У меня там ценные вещи.

– Что? Нет там у тебя никаких ценных вещей, – говорит Миранда. – И кто-нибудь может туда зайти, это же вечеринка. Просто приберитесь там, ладно?

– А раньше ты была прикольная, – сокрушается Фрэнни.

– Нет, не была, – жизнерадостно отвечает Миранда.

– И то верно, – соглашается Адель. – Ты родилась разумной.

Картер смеется над этой репликой, а потом кидает на Миранду виноватый взгляд – посмотреть, не обижается ли она. Она улыбается ему, хотя, по правде говоря, предпочла бы, чтобы он этого не слышал: Адель и Фрэнни всегда говорят о ней как о какой-то неудачнице. Она запросто переживет любые насмешки парней из своей бригады, но подколки сестер почему-то всегда задевают ее за живое.

Телефон Миранды вибрирует: родители звонят по видеосвязи. Они в отпуске – путешествуют по Австрии в доме на колесах: с тех пор как близняшки съехали, они устраивают себе разные приключения, больше подходящие для подростков с рюкзаками, да еще и бабушку с собой везде таскают.

Прихватив блюдо с блинчиками и вилку, Миранда идет в свою спальню. Она садится на кровать, откинувшись на спинку, и отвечает на звонок. Мать, отец и бабуля появляются в поле зрения, потом снова исчезают: похоже, телефоном руководит мама, и ей, как обычно, не хватает сноровки, чтобы направить камеру на лица. Но это их ничуть не тревожит – они вразнобой запевают: «С днем рожденья тебя».

– Миранда! Малышка моя! – намного громче, чем нужно, говорит мама. – Уже совсем взрослая! А я еще помню тебя крохотным комочком – с этими кулачками и маленькими ножками. Как оглушительно ты кричала, когда я впервые взяла тебя на руки…

Это был классический разговор на день рождения – по сути своей монолог, который обычно произносит мама на тему жизни Миранды до настоящего момента; папа и бабуля лишь изредка подают голос, так что они на экране появляются не часто. Под конец разговора Пенни Россо уже перестает делать вид, что пытается поймать в объектив мужа и свекровь.

Когда они прощаются, у Миранды щеки болят от улыбок, и она прикончила все блинчики, которые, очевидно, предназначались для двух человек. Когда она возвращается на кухню, Адель, развалившись на диване, смотрит в телефоне видео со звуком, а Картер что-то пишет, скрючившись за кухонным столом. Подняв глаза, он прячет записку под столом. Миранда улыбается. Его рождественская открытка представляла собой рисунок, изображающий ее сидящей на елке, с крохотной бензопилой в руках. Художник из него неважный, и сложно было достичь меньшего сходства, но это не имело значения: главное, что он пытался.

Так мило, что он ей и открытку ко дню рождения сам рисует. Правда, было бы чуточку милее, если бы он сделал это заранее, а не пока она собирается на прогулку с ним. То, что Картер всегда задерживается, делает все в последнюю минуту, конечно, очаровательно, но немного раздражает Миранду, которая на самом деле никогда не понимала, как люди могут все время опаздывать. Неужели не ясно, что надо просто заложить больше времени?

– Дай мне две минутки, именинница, – застенчиво говорит он, прикрывая лист одной рукой. – А потом тебя ждет приключение.

– Мне кажется, – говорит Шивон, проплывая мимо своей подруги Марлены, которая покачивается рядом верхом на надувном фламинго, – я просто должна найти смысл жизни. Вот и все.

Они в Греции, в пригороде Афин. Отель выбирала Фиона, и он просто чумовой – роскошный пятизвездочный дворец, наполненный персоналом, который никогда не путается под ногами и почтительно приносит напитки на подносах, когда ты отдыхаешь у бассейна.

Шивон еще в апреле выяснила, что не беременна, но это не помогло ей так, как она ожидала, – ощущение цельности не вернулось. Она по-прежнему не понимает, кто она такая и где находится, и даже сейчас постоянно испытывает тревогу и печаль, ощущая абсолютную и полную несостоятельность.

Она взяла на работе продолжительный отпуск. Забросила соцсети, прекратила работу над блогом, передала своих персональных клиентов другому тренеру по личностному росту. Медленно, болезненно, благодаря бесконечным задушевным беседам с друзьями и большому объему терапии, летом она стала задумываться над тем, как снова собрать себя по кусочкам.

– Смысл жизни? – спрашивает Марлена, поправляя черный слитный купальник. Ногами она обнимает надувную шею фламинго, и несколько мужчин, расположившихся на бортике, так на нее смотрят, что по глазам видно, как сильно они завидуют этой птичке.

Марлену нельзя назвать хорошенькой – только красивой. Она ближайшая подруга Фионы и Шивон еще со студенческих времен, а теперь, когда она снова переехала в Дублин, Шивон и Фиона могут с ней регулярно видеться. Сейчас она с утра до вечера работает моделью, и рядом с ней обычно какая-нибудь ослепительная коллега – правда, девушки меняются довольно часто, и Шивон не успевает с ними толком познакомиться. Марлена – прекрасная подруга, но встречаться с ней врагу не пожелаешь.

– Да, именно, – отвечает Шивон, переворачиваясь на спину. – Мне кажется, если я смогу найти смысл жизни, то смогу решить, что мне делать.

В густой синеве неба нет ни облачка, а вода в такую жару дарит приятную прохладу. Они провели здесь уже неделю, но Шивон еще недостаточно расслабилась. Прошло уже пять месяцев с тех пор, как из-за страха беременности она начала молниеносно и необъяснимо сходить с ума. И восемь недель с тех пор, как Джозеф наконец оставил попытки связаться с ней.

Сначала она вела себя с ним так же, как со всеми парнями, которых бросала, – игнорировала его сообщения. Но, по правде говоря, на ранних стадиях ее психического расстройства каждое его сообщение вызывало такие продолжительные приступы рыданий, что она теряла счет времени и часами лежала на диване, терзаясь от неуверенности в себе. Но он повел себя не как большинство мужчин: не злился, не изображал из себя святого и не исчез через неделю или две. Он продолжал ей писать – не настолько часто, чтобы это выглядело как давление, но достаточно, чтобы показать, что он по-прежнему думает о ней и хочет знать, все ли у нее в порядке.

Пока в один прекрасный день это не закончилось. «Прошло три месяца, – написал он. – Видимо, мне лучше поверить, что ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое. Я правда надеюсь, что у тебя все хорошо, Шив, и что когда-нибудь наши дорожки снова пересекутся. Целую».

– Решить, что делать с чем? – спрашивает Марлена, глядя на нее поверх солнечных очков.

– Со всем… этим, – Шивон неопределенно машет рукой куда-то в сторону неба. – С работой. С мужчинами. С деньгами. – Про себя она добавляет: «с детьми», но не решается произнести это вслух. Одна мысль об этом причиняет душевную боль. Эта тема регулярно всплывала во время бесконечных разговоров о ее нервном срыве, а она до сих пор не научилась абстрагироваться от этой боли. – Со всем, что важно, – заключает она.

– Ну, как бы то ни было, я думаю, это секс, – говорит Марлена. Она потягивается, выгибая спину, и издает протяжный вздох. Один из ее поклонников на бортике готовится упасть в обморок.

– Что «секс»? – спрашивает Фиона, подплывая к ним; на ней ее любимая фиолетовая шапочка для бассейна.

– Смысл жизни, – говорит Марлена.

– О боже! – в ужасе восклицает Фиона. – Тоска какая! Если смысл жизни в сексе, то ради чего я живу?

– Если честно, – признается Марлена, – я давно задаюсь этим вопросом относительно тебя.

Фиона брызгает на нее водой, и Марлена визжит, машет руками и пытается удержать равновесие, но фламинго сбрасывает ее с себя, и она с громким всплеском падает в воду. Несколько мужчин приподнимаются на шезлонгах – вероятно, надеясь, что ее потребуется спасать, – но через несколько секунд она выныривает, фыркая и отплевываясь; надувной фламинго беззаботно скользит по воде к противоположному краю бассейна.

Пока Фиона и Марлена, как дикари, воюют, обливая друг друга водой, Шивон подгребает к месту, где лежит ее сумка, и достает из нее телефон. Новых сообщений нет. Она кликает по чату с Джозефом и перечитывает его последнее сообщение. И тут вдруг замечает пугающее сходство между навязчивым желанием ответить на него и необъяснимой потребностью причинить себе боль – это такая же глубинная, животная тяга, сопротивление которой требует мобилизации всех внутренних сил.

На экране появляется новое сообщение – это Ричард, Голубая Сталь, с которым она проводит индивидуальные консультации. Шивон удивленно моргает.

«Надеюсь, ты наслаждаешься отпуском. С нетерпением жду нашего сеанса после твоего возвращения. Без тебя все не так. Чмоки».

– Шивон Келли! – рявкает Фиона.

Шивон оборачивается. Фиона, вообще-то, не из тех, кто любит покричать, но сейчас выражение ее лица необычайно сурово.

– На что это вы там смотрите, юная леди? – спрашивает Фиона.

– О нет! – Марлена подплывает к ним из угла бассейна, в который забилась, спасаясь от Фионы. – Она ведь этого не делала, правда?

– Я не читала почту! – со смехом протестует Шивон. – Честно.

Шивон оказалось трудновато отпустить от себя работу на время восстановления.

– Ты хмурилась, как хмурится Шивон-которая-работает, – строго говорит Фиона.

– Я не работала. Правда. Я… – Она раздраженно рычит себе под нос. – …если хотите знать, я смотрела на сообщения Джозефа.

– Ой, – пищит Фиона.

– Но я ему писать не буду, – быстро добавляет Шивон.

– А напомни-ка мне… почему не будешь? – спрашивает Марлена, цепляясь руками за бортик.

– Мы слишком сблизились. Это становилось похоже на отношения. Я этого не хочу.

– А ты этого не хочешь, потому что?.. – тем же тоном говорит Марлена. – Ну, то есть я лично всеми руками и ногами за вольную жизнь, но ты вроде была счастлива с этим парнем, когда вы встречались.

– Отношения выматывают, связывают по рукам и ногам, и вообще, они… они того не стоят.

Фиона и Марлена, не сговариваясь, прищурились и склонили головы набок.

– Я сейчас кое-что скажу, и тебе это не понравится, – предупреждает Марлена. – Твой бывший ужасно с тобой обращался, Шив.

– Я не хочу говорить о Киллиане, – отплывая назад, отвечает Шивон. Затем снова зависает на одном месте, перебирая ногами в воде.

– Знаю, что не хочешь. Ты никогда не хочешь. Но факт в том, что он бросил тебя на произвол судьбы, а ты была… ты была беременна, Шив…

– Прекрати, – огрызается Шивон, ее лицо пылает. Они никогда не говорят об этом. Никогда. Фиона смотрит на Марлену большими глазами, словно не может поверить, что у той хватило духу на подобное.

– Я не удивлюсь, если то, через что ты прошла в этом году, отчасти связано с проработкой травмы, – непоколебимо продолжает Марлена.

– Ну да, мы все об этом подумали, – резко отвечает Шивон. – Страх беременности оживил воспоминания и все такое. Молодец, хвалю.

– Дело не только в беременности, но и в Джозефе, – не отступает Марлена. – Киллиан обидел тебя. А теперь ты отталкиваешь от себя людей, чтобы они не могли оттолкнуть тебя первыми.

Шивон отворачивается, задетая за живое. Солнце обжигает ей плечи – даже в воде.

– Неправда.

– Правда, – твердо говорит Марлена.

– Боже правый! Это что, профилактическая беседа? Нельзя ее проводить в купальнике! Я тебя умоляю. Давайте просто расслабимся. Разве не в этом смысл отпуска?

– Смысл отпуска в том, чтобы позаботиться о себе, – напоминает Фиона. Ей неуютно: она ненавидит напряженные разговоры, и ей не нравится, когда Шивон не может совладать с собой. Но она закусывает губу, готовясь отстаивать свою позицию.

– Мы хотим помочь, – говорит Марлена. – Но ты должна открыться нам. Эта ситуация с Джозефом… Я хочу сказать, он казался по-настоящему милым. Ты была счастлива рядом с ним. Судя по его сообщениям, он хороший парень. Меня беспокоит, что ты сама себе ставишь палки в колеса. Не разрешаешь себе быть счастливой. Ты так сильно погружаешься в работу, словно хочешь кому-то продемонстрировать, какая полная и содержательная у тебя жизнь, и…

– Хватит! – шипит Шивон, всплеснув руками и подняв тучи брызг. – Я проделала весь этот путь до Афин не для того, чтобы мне рассказывали, что моя жизнь не может быть полной и содержательной, если у меня нет парня!

Подруги пристально смотрят на нее, в их взглядах читается упрямство и решимость. Никто не отступает.

– Ты знаешь, что мы так не думаем, – наконец произносит Фиона.

Фыркнув, Шивон отворачивается, собираясь вылезти из бассейна.

– Мне надо охладиться, – говорит она. – Потом будем пить коктейли и веселиться. Еще хоть одно слово о травме – и я сваливаю отсюда, ясно?

Остаток отпуска Фиона и Марлена неукоснительно соблюдают правило Шивон – никаких упоминаний травмы. Но в воздухе над ними висит напряжение, и Шивон не может выбросить из головы то, что они сказали: «Ты отталкиваешь людей».

Неужели это правда? Какой-то абсурд. Зачем ей это, если меньше всего на свете Шивон хочет остаться наедине с собой?

– Я выгляжу так… необычно, – говорит Джейн, разглядывая себя в зеркале под разными углами.

Эгги широко улыбается ее отражению, сидя на краешке кровати с пакетом из интернет-магазина на коленях.

– Ты выглядишь как ты, – заверяет она. – Просто наряднее.

Джейн с трудом верится, что она этим занимается. Когда она переехала в Уинчестер, сил не было совсем – она была настолько хрупкой, что не могла справиться с неожиданно представшим перед ней разнообразием жизненных выборов. Едва она оставила Лондон позади, никто больше не говорил ей, что есть, куда ходить, что носить. Необходимость делать выбор выматывала.

Поэтому она купила семь комплектов одежды – по одному на каждый день недели, – многослойных и пригодных для использования в любое время года. Так было намного проще, и у нее высвобождалась энергия, необходимая для принятия других – важных – решений.

Но на днях Эгги сказала: «Может, наденешь в четверг не светло-зеленое платье, а что-то другое? И если на то пошло, почему бы тебе не съесть на завтрак булочку с корицей вместо йогурта?» Джейн тогда подумала: «Я не могу. Не могу».

И тут на нее снизошло внезапное озарение: «Это не свобода». Может, когда-то система ее успокаивала, но сейчас она превратилась в новую ловушку. Читать по две книги в неделю просто лучше, а почему она не должна позволять себе что-то лучшее?

И вот она уже занимается шопингом.

Платье насыщенного алого цвета в пол, а на юбке разрез до самого бедра, в котором при ходьбе видно почти всю ногу. Джейн давно не ходила с голыми ногами, и, выставленные напоказ, они ей кажутся какими-то детскими, угловатыми и неуклюжими. Ее кот Теодор наблюдает со своего теплого места у радиатора – серый пушистый шар, всем своим видом выражающий неодобрение.

– Тебе не кажется, что красный цвет слишком… заметный? – уточняет Джейн.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть замеченной, – отвечает Эгги.

«Есть, если тебе есть что скрывать», – думает Джейн. В животе все переворачивается, когда она разглядывает себя в зеркале со спины. Ткань облегает ягодицы, уже не такие упругие, как тогда, когда она смотрела на них в последний раз. Волосы распущены – она теперь предпочитает такую прическу – и уже не так сильно торчат благодаря тому, что Эгги их подровняла.

– Я не могу его оставить, – отказывается Джейн, внезапно занервничав. – Мне оно не нужно. Я могу просто надеть…

– Джейн, – строго говорит Эгги. – Почему ты не можешь оставить это платье?

– Потому что… я его не заслуживаю. – Это первое, что приходит Джейн в голову.

Эгги бросает на нее понимающий взгляд.

– Ты наказываешь себя за что-то, что бы ты ни говорила. Тот, кто вбил тебе в голову, что ты чего-то не заслуживаешь, – настоящий мудак, ясно? Ты себе несколько лет не позволяла купить хоть одну новую вещь. Это платье сделано из переработанных пластиковых бутылок. Ради всего святого, женщина, ты не должна испытывать из-за него ни малейшего чувства вины. И ты выглядишь ослепительно. Я не шучу. Джозеф даже не представляет, что его ждет.

Октябрь подходит к концу, и осень вступает в свои права: Миранда не расстается с дождевиком, но дождь все равно проникает ей за шиворот; повсюду валяются огромные кучи шуршащих ярких листьев и бессчетное множество желудей и каштанов. Она уже мечтает о весне. Чем короче становятся дни, тем сильнее она ощущает себя не в своей тарелке.

Среди всей этой сырости и холода у нее остается только одна радость – отношения с Картером, похоже, успешно развиваются. Ближе к концу лета что-то в нем изменилось: ни с того ни с сего он стал чаще находиться рядом, уделять ей больше внимания, – хотя до того, как эти изменения произошли, она не до конца осознавала, что его присутствие в ее жизни было неполноценным.

В пятницу после Хеллоуина Скотт решил закатить вечеринку: ему для этого достаточно малейшего повода. Картер приходит к ней домой сразу после работы, чтобы они могли собраться вместе; когда она открывает дверь, он как раз ослабляет галстук. Ей нравится, как он склоняет голову, когда это делает, – это движение означает, что перед ней игривый, а не деловой Картер.

Он наклоняется, чтобы поцеловать ее, и вдыхает запах ее свежевымытых волос.

– Привет. Ты пахнешь летом, – говорит он.

– Если бы. – В квартире ужасно холодно – отчасти из-за того, что там недостаточно батарей, а отчасти потому, что Миранда всегда забывает включить отопление, пока не становится слишком поздно. – Это твой костюм? – Она указывает на пакет, который он держит в руке.

– Да. Подруга выбирала, хотела помочь. Не знаю, зачем я ей это доверил.

Миранда пребывает в полной уверенности, что избавилась от всех подозрений насчет Картера, ровно до тех пор, пока он не сделает что-то подобное – не упомянет о какой-нибудь женщине, при этом не называя ее по имени. И тогда вжух – снова-здорово. День святого Валентина, чек из ресторана, странный вопрос Мэри Картер в тот день, когда Миранда впервые приезжала к ним домой: «Это которая из них?»

– Вот как? – произносит она со всей небрежностью, на которую способна. – А что за подруга?

– О боже! – остановившись как вкопанный посреди комнаты, Картер начинает хохотать в голос.

Адель и Фрэнни только что вышли из гостевой комнаты в своем костюме.

– Поверить не могу, что я позволила тебе уговорить меня на это, – ворчит Фрэнни.

Близнецы одеты в костюм кошки: Фрэнни досталась задняя половина туловища, Адель – передняя.

– Вы что, весь вечер будете ходить вместе, как приклеенные? – спрашивает Миранда. – А вдруг кому-то из вас приспичит в туалет?

– Да пофиг на туалет. Вдруг одна из нас встретит горячего парня? – перебивает ее Фрэнни.

– Там не будет горячих парней! – отвечает Миранда. Ей вдруг подумалось, что позвать Фрэнни и Адель на вечеринку для взрослых было огромной, огромной ошибкой – и неважно, что им уже исполнилось восемнадцать.

– Не волнуйся, – успокаивает Адель. – Фрэнни ни за что не будет кадрить парней в костюме кошачьей задницы. И он расстегивается, смотри.

Извернувшись, она пытается продемонстрировать, как расстегнуть молнию на теле кошки, тем самым освободив Фрэнни от необходимости весь вечер всюду следовать за ней, но не может дотянуться до застежки. Фрэнни хлопает Адель по рукам.

– Дай я сама. – Немного повозившись, она расстегивает молнию. Кошка распадается на две половины. Картер взирает на это действо с некоторым ужасом, и действительно, есть в нем что-то гротескное. Каким бы нереалистичным ни был костюм, никому не хочется видеть разрезанную надвое кошку.

– Вот! – провозглашает Адель. – Все получилось.

– Теперь Фрэнни – просто кошка без морды.

– Да это же лучший костюм на Хеллоуин, разве нет? – беззаботно говорит Адель.

Сама она выглядит вполне неплохо, несмотря на болтающуюся за спиной половину кошачьего тела. Миранда хмурится, заметив, что перед костюма украшен нарочито глубоким вырезом. Бедная Фрэнни же просто упакована в черный войлок, доходящий ей до самой шеи, и ее половина кошачьего тела торчит спереди, создавая впечатление, что она нарядилась беременной монашкой.

– Быстрее, собирайтесь! – кричит Адель, жестом подгоняя Картера и Миранду, чтобы шли в спальню. – Фрэн, нам надо сходить за пивом.

– В таком виде? – возмущается Фрэнни, когда за Мирандой закрывается дверь спальни.

Картер издает смешок.

– Твои сестры…

– Знаю, – с улыбкой закатив глаза, отвечает Миранда. – Мы точно пожалеем, что взяли их с собой. Давай-ка теперь поглядим на твой костюм – ого, мне нравится!

Это костюм ковбоя, в комплекте со шляпой и сапогами.

– Я буду выглядеть по-идиотски. – Картер чешет в затылке, разглядывая лежащий на кровати Миранды наряд.

– Ты будешь выглядеть сексуально, – отвечает она, примеряя его шляпу. – Боже, как жаль, что ты мне ничего не сказал. Я бы нарядилась девушкой-ковбоем.

Его глаза распахиваются чуть шире.

– Да я сам жалею, что не сказал тебе, – говорит он, подходя ближе и беря ее за талию. – Эта шляпа слишком тебе идет.

Он поддевает пальцами край ее футболки и добирается до обнаженной кожи. Миранда поднимает к нему лицо, и он ее целует – мягко, но с явным умыслом, – одним из тех мастерских поцелуев, от которых у нее дрожат колени.

Миранда бросает взгляд на дверь.

– Времени совсем нет, – шепчет она. – Эти двое нас убьют.

– Сколько тебе на самом деле нужно времени, чтобы собраться? – спрашивает Картер, оставляя дорожку поцелуев на ее шее.

Это тоже недавнее изменение. Он всегда был сексуальным парнем: у нее было такое чувство, что он готов заняться сексом в любой момент – стоит ей только захотеть, – но в последние пару месяцев он словно стал еще более пылким и теперь хочет ее сильнее. Ее возбуждает проснувшийся в нем новый голод, неспособность держать руки при себе, когда она рядом.

Снаружи хлопает входная дверь – близнецы вышли из дома. Картер вскидывает брови.

– Алкомаркет всего в трех минутах ходьбы, – с сожалением говорит Миранда, скользя ладонями вверх по груди Картера. Он по-прежнему в пиджаке и галстуке.

– Но в костюме кошки…

– Дольше, – признает Миранда. – Пять минут.

– А пиво выбрать?

– Адель и правда очень разборчива. – Миранда скидывает шляпу и рывком снимает футболку.

– К тому же, – говорит Картер, подбираясь руками к застежке бюстгальтера Миранды, – этот пешеходный переход на вашей улице… там ужасно долгий светофор.

Миранда смеется, задыхаясь и пылая, когда он медленно стягивает бюстгальтер с ее плеч.

– А ты мастер говорить непристойности, – замечает она и тут же охает, когда ткань его костюма касается ее обнаженной кожи.

Губами она ощущает его улыбку.

– Я еще даже не дошел до того, как много народу может собраться на кассе, – продолжает он.

К началу ноября Шивон чувствует себя как фарфоровая чашка, которую разбили, а потом снова склеили. Места склейки болезненно ноют, но она бы осторожно описала себя как снова целую.

С тех пор как у нее случился нервный срыв, она лишь пару раз приезжала в Лондон: даже после долгих месяцев восстановления она чувствует себя здесь неприкаянной и чужой, словно приехала во враждебный край, где от нее требуется быть кем-то другим. На ней сапоги на каблуках и обтягивающие джинсы: этот наряд вселяет в нее уверенность. Сверху огромная шуба из искусственного меха с гигантским капюшоном, складками лежащим на плечах. Она выглядит как одна из тех женщин, кто может попасть в объектив фоторепортера журнала «Вог» и оказаться на страницах в качестве иллюстрации к заметке о лондонской уличной моде. Увидев свое отражение в витрине, Шивон снова испытывает отголоски того чувства, которое, как она теперь знает, называется «диссоциацией» – чувства, что наблюдаешь за собой со стороны и не может понять, настоящий ты или нет.

Она направляется к офису, который арендует на время визитов в Лондон, чтобы возобновить индивидуальные консультации с Ричардом и еще некоторыми клиентами: Стриженой Девушкой, Лбом, Парнем в галстуке. Она постепенно возвращается к выполнению своих обязанностей – по крайней мере, тех, которые еще ждут ее возвращения.

Ричард приходит первым – как раз когда она обустраивается на рабочем месте. Это одно из тех офисных зданий, где коридоры устланы искусственным газоном, а в вендинговых аппаратах продаются фрукты и смузи. Шивон никогда не могла решить, привлекает ее это или утомляет.

Шивон несколько месяцев не видела Ричарда лично – он чуть менее стройный и элегантный, чем когда она видит его на экране сидящим за столом. Но когда улыбается, пожимает ей руку и наклоняется, чтобы поцеловать в щеку, он такой же обаятельный, как всегда.

– Как ваши дела, Ричард? – спрашивает Шивон, кладя на колени блокнот. Она выяснила, что блокнот успокаивает людей более традиционных взглядов, придавая встречам официальный характер. А еще, по счастью, дает ей возможность чем-то занять руки.

– Это были… интересные месяцы, – говорит Ричард, поправляя галстук. Откинувшись на стуле, он кладет ногу на ногу и проводит пальцем по верхней губе. – Что касается бизнеса, все идет по плану.

Когда Шивон только начала работать с Ричардом, он приходил на встречи с целым списком того, что он ждет от тренингов личностного роста. Повышения по службе; рекомендаций по решению некоторых проблем, связанных с бизнесом; а еще он хотел обсудить с ней, как заставить мужчин лучше к нему относиться. «Я легко нахожу общий язык с женщинами, – сказал он тогда с немного смущенной улыбкой, – но мужчинам я, как правило, не нравлюсь».

– А ваши? – спрашивает Ричард, глядя ей прямо в глаза как человек, который знает, как расположить к себе собеседника, и применяет эти знания на практике. – У вас все в порядке?

– Все прекрасно, – говорит Шивон. – Надеюсь, мой длительный отпуск позволил вам взглянуть на вещи под иным углом вместе с другим консультантом.

– Должен сказать, это не совсем то же самое.

Шивон вежливо улыбается, ничего не говоря в ответ. Ричард, похоже, слегка удивлен отсутствием реакции – обычно Шивон более любезна с ним, – но продолжает:

– Что касается моей личной жизни… Мы с моей секретаршей… Наши отношения продолжают… э-э, развиваться. Нам очень сложно держаться подальше друг от друга, если честно. Ее тело, то, что она со мной вытворяет… Я хочу сказать, боже, я снова чувствую себя подростком. Гормоны бушуют. Вот только сегодня утром мы занимались сексом на стуле в моем кабинете – это ж черт знает что такое.

При этих словах он поднимает глаза на Шивон, и тут ее озаряет. Это как-то связано с тем, что она находится с ним в одной комнате. Здесь у нее открываются глаза на то, что экран передать не в состоянии.

Это в некотором роде эксгибиционизм. Когда он рассказывает Шивон фантастические истории о соблазнении секретарши, сексе на стуле, бушующих гормонах, дело не в том, что ему нужно обсудить с ней свои эмоции, – он хочет, чтобы она это услышала.

Шивон бесит, когда Фиона права.

Ричард продолжает болтать о своей сексуальной секретарше, ерзает на стуле и сидит, широко расставив ноги, а Шивон задается вопросом, что ей вообще со всем этим делать. На самом деле, он не сказал и не сделал ничего особо неприличного. Она могла бы разорвать только что обновленное соглашение с отделом персонала компании Ричарда, но тогда она потеряет всех клиентов, с которыми работает индивидуально, а также тренинги по корпоративной коммуникации, а они приносят ей немалый доход. Она теоретически может решить проблему напрямую с Ричардом, но… он такой скользкий тип. Интуиция подсказывает ей, что ничем хорошим это не кончится.

Но ей все равно как-то надо выпутаться из сетей Ричарда Уилсона. Шивон сжимает кулак, но ногти слишком короткие, чтобы по-настоящему вонзиться в кожу. Другие тики, приводящие к членовредительству, ушли в процессе психотерапии – она больше не кусает кожу на запястьях, не выдергивает волосы, – но этот полностью не исчез: она просто не может избавиться от этой привычки, когда нервничает.

А происходящее определенно заставляет ее нервничать. Да, Шивон не может похвастаться огромным опытом общения с мужчинами, но она повидала достаточно, чтобы понять, когда дело пахнет керосином. А самое поганое, что она знает: когда она максимально ослаблена, когда ощущает свою полную несостоятельность, ее привлекают как раз такие мужчины, как Ричард.

Большой палец Джейн зависает над именем Джозефа Картера.

Они пару раз общались после свадьбы, хотя не виделись уже полтора месяца. Это была всего лишь безобидная переписка, разговоры ни о чем, которые Джейн просто ненавидит. «Как дела?» – «Все хорошо, спасибо, а у тебя?»

Может, они и договорились остаться друзьями, но разве это дружба? Все эти «как дела?» и прочая болтовня? Если да, то ей это не нужно. Она хочет заполучить его целиком – вдыхать его запах и ощущать его руки на своей талии во время танца. Она уже перестала сопротивляться этому чувству. Боль, которую она испытала в сентябре, во время танца на свадьбе, показала, насколько тщетными были попытки не влюбиться в Джозефа Картера. Смирившись с этой мучительной болью, она испытала странное облегчение. «Быть человеком сложно, – сказала на днях Эгги. – И никакие правила этого не изменят. Иногда просто необходимо позволить себе что-то почувствовать, даже если это отвратительно». Медленно и осознанно она кликает на имя Джозефа. Там ее уже ждет черновик сообщения: «Ты еще хочешь пообедать вместе сегодня вечером? Целую».

Они запланировали это задолго до свадьбы – однажды, обсуждая книгу «В Лахор с любовью», они заговорили о готовке, и Джейн упомянула свое фирменное блюдо, куриное карри, которое она готовит, когда ей нужно утешиться. Он ухватился за эту идею. «Ты должна приготовить его для меня, – воодушевился он. – Я приглашаю себя к тебе на обед. Дай сюда свой телефон». Она тогда посмеялась над его энтузиазмом, сказав, что блюдо не такое уж и фирменное, на что он ответил, что специально выбрал дату через несколько месяцев, чтобы у нее было время попрактиковаться. Она расслабилась: до ноября было еще очень далеко. Готовить Джозефу обед – значит нарушить все правила, которые она сама и придумала, дабы держать его на расстоянии, но у нее было полно времени, чтобы найти какой-нибудь благовидный предлог и отвертеться.

Возможно, он знал, что она согласится, только если он выберет какой-нибудь далекий день – достаточно далекий, чтобы казаться безопасным. Джейн сильно изменилась, с тех пор как в ее календаре появилась запись «Утешительное карри для Джозефа», – сейчас мысль о том, что этот обед не состоится, кажется ей более ужасной, чем то, что ей придется для него готовить.

Порывисто вздохнув, Джейн нажимает «отправить».

Она так увлечена происходящим на экране телефона, что не сразу реагирует на звон колокольчика над входом в магазин. Лишь секунд через пять она поднимает глаза и видит свою бывшую коллегу Лу: та стоит в дверях со смущенным видом, переминаясь с ноги на ногу.

– Привет. Я не знала, как еще с тобой связаться, поэтому явилась сюда, – извиняющимся тоном говорит Лу, – и… нам надо поговорить.

– Вот как… – Джейн бросает взгляд вглубь магазина, где Мортимер разбирает стопки потрепанных книг в бумажной обложке. – Прости, ты… ты приехала из самого Лондона? Чтобы увидеть меня?

Лу кивает, поджимая губы:

– Может, пойдем куда-нибудь, где можно поговорить с глазу на глаз?

– Мне и здесь нормально, – отвечает Джейн. Ей вдруг стало немного страшно, а присутствие Мортимера успокаивает. К тому же он все равно их не слышит.

Лу кривится, оглядываясь по сторонам.

– Ладно. Я просто… хотела предупредить тебя. Я точно не знала, общаешься ли ты еще с кем-то из фирмы и найдутся ли желающие тебе об этом рассказать. В офисе ходят слухи… Начались разговоры – люди обсуждают… твой уход. Снова.

«Пожалуйста, просто скажи это», – думает Джейн. Ее сердце стучит так сильно, что она чувствует пульсацию крови даже в руках и ногах.

– Он ищет тебя, – шепчет Лу. – Прости. Я подумала, ты захочешь знать.

Страх просачивается внутрь, как дым. Джейн хватается за край прилавка – так крепко, что больно пальцам.

– Окей, – дрожащим голосом говорит она. – Ладно, спасибо, что сказала.

– Не хочешь приехать в Лондон? Встретиться с ним на своих условиях? Я тебя поддержу, ну, если это поможет. Прости, ты, конечно, едва меня знаешь, так что это, наверное, не имеет большого значения.

На самом деле, это значит больше, чем Джейн может выразить.

– Спасибо, – отвечает она, и ее голос звучит невероятно тихо. – Но я останусь здесь. Буду решать проблемы по мере их поступления.

– Наверное, поэтому я сюда и приехала, – с виноватым видом бормочет Лу. – Мне кажется, решать их тебе придется очень скоро. Я хочу сказать, разве он не сможет найти тебя здесь? Ты недалеко от Лондона.

Джейн болезненно морщится. Это еще не самое худшее. Любой, кто хорошо с ней знаком, знает, что она родилась в Уинчестере и что здесь умерла ее мать. Поэтому она вернулась сюда, хотя, если бы действительно хотела сбежать, было намного логичнее уехать куда-нибудь подальше от родного дома. Просто ее всегда сюда тянуло.

Она ничего не помнит из своей жизни здесь в раннем детстве: ее домом была деревня рядом с Престоном, где она выросла с отцом. Он никогда не говорит о Уинчестере. Для Джейн этот красивый город словно запретный плод – узнав, что у трастового фонда графа Лэнгли здесь есть благотворительный магазин, она сочла это знаком судьбы. Один из очень немногих фактов из жизни матери, о которых известно Джейн, – то, что фонд графа Лэнгли помог ей получить должный уход, когда она узнала, что умирает. Однажды, еще подростком, Джейн нашла документы – они были упрятаны подальше вместе с буклетом, напечатанным для гостей, приглашенных на отпевание. Она украла этот буклет: в нем были фотографии матери, которые она прежде никогда не видела. Джейн часами разглядывала их, впитывая улыбку матери и мягкий взгляд карих глаз, так похожих на ее собственные.

Джейн могла снова пуститься в бега. Уехать из Уинчестера. Поехать куда-нибудь, где он ее не найдет.

– Нет, – говорит Джейн вслух, ее голос звучит сдавленно. – Я пока не могу уехать отсюда. Не сейчас.

А как же Джозеф, как же обед, который они запланировали? А еще здесь Эгги, маленькая квартирка Джейн, вкус блинчиков из кафе Джози и тепло бара «Пайкарамба»… Джейн невыносима сама мысль о том, что придется все это бросить. Она крепко зажмуривается. Если надо, она уедет. Но не сейчас.

Ноябрь для Миранды проходит как в тумане, словно вместо нее эти недели проживает кто-то другой. Бригаде тяжело работать в плохую погоду, и Миранда бывает дома чаще, чем хотелось бы, – болтается по квартире, пытаясь чем-то себя занять. Картер настроен жизнерадостно и, может, даже более очарователен, чем обычно. Он старается. Она до сих пор иногда не верит своему счастью – когда он сидит напротив нее в пабе или когда она кладет голову ему на грудь в постели, – но это случается все реже. Блеск немного померк, как золотое напыление на дешевой бижутерии.

Наступил декабрь. На улице ужасно холодно, а на соснах, растущих вдоль дороги, в хаотичном порядке развешаны елочные гирлянды. Преисполнившись решимости поднять себе настроение, Миранда переусердствовала с украшением квартиры. Однажды вечером, промотавшись весь день по магазинам в поисках подарков на Рождество, она пила на кухне воду, и тут с двери холодильника упала аляповатая фигурка северного оленя, вонзившись ей в ногу своими нарядными, блестящими рогами.

– Вот… черт! Бляха! Черт-черт-черт!

– Миранда! – оторвав голову от подушки, кричит с дивана Фрэнни. – Ты что, только что выругалась?

Миранда подпрыгивает. Она не заметила Фрэнни.

– Нет, – виноватым тоном говорит она, но потом закатывает глаза, продолжая прыгать на одной ноге. – Может быть. Я целыми днями общаюсь с мужчинами, которые без конца матерятся, ясно?

Фрэнни ухмыляется:

– Ты ж моя пай-девочка, меня это ни капли не беспокоит.

Это задевает какие-то струны в душе Миранды. Может, дело в зимнем холоде, лезущем за ворот рубашки, или в том, что она сегодня не тренировалась, или в острой боли в правой ступне. Но внутри у нее что-то щелкает.

– Знаешь что, Фрэн. Никакая я не пай-девочка. Скажу тебе честно, не бывает пай-девочек старше двенадцати лет, но это к делу не относится. Я хочу сказать, что я, вообще-то, вполне себе крутая телка. Я живу одна – или жила, пока вы двое не явились сюда без приглашения, – у меня отличная работа, которую я люблю и которая, кстати, ежедневно требует незаурядной смелости и отваги. А еще у меня чудесный парень. – Она запинается на слове «парень», но продолжает: – Я уже не та, что была раньше, когда жила с мамой и папой. У меня теперь своя жизнь. А тебе восемнадцать, Фрэн. Может, тебе стоит хоть в чем-то последовать моему примеру, вместо того чтобы ходить хвостиком за Адель и бездельничать в моей квартире, ни гроша не платя за аренду.

Глаза Фрэнни округляются от ужаса. Несколько мгновений сестры молча смотрят друг на друга.

– Прости, – едва слышно говорит Фрэнни.

Миранда выдыхает, все еще балансируя на одной ноге.

– Нет, это ты прости. Я веду себя ужасно. Это все погода. Из-за нее я становлюсь похожа на Скруджа из «Рождественской истории».

Фрэнни приподнимается и поворачивается лицом к Миранде, прижимая к груди подушку.

– Ты хочешь, чтобы мы съехали?

– Нет! Нет. Извини. Просто иногда у меня такое ощущение, что вы обе забываетесь и говорите со мной так, словно я какая-то… – Она машет рукой, поставив ногу на пол. – Не знаю, полная неудачница?

Глаза Фрэнни округляются еще сильнее.

– Мы не считаем тебя неудачницей! Мы вообще так не думаем! Слышала бы ты, как Адель рассказывает людям о твоей работе. «Она единственная женщина в округе, которая способна залезть на дерево». Она всегда тобой хвастается!

Миранда таращится на сестру с открытым ртом.

– Ты серьезно? – Она ненадолго замолкает, усваивая информацию. – Кстати, это неправда.

– Боже мой, нам что, чаще делать уборку? – Теперь Фрэнни явно паникует. – Или готовить обед? Или… – с возрастающим ужасом в голосе, – платить за аренду?

Миранда изо всех сил старается не рассмеяться. Она садится на диван рядом с сестрой.

– Может, будете делать небольшую уборку? – предлагает она, осматривая пострадавшую ступню. Крови нет – какое разочарование. – И отдавать себе отчет в том, что это моя квартира и что нам с моим парнем иногда хочется пообедать наедине, чтобы при этом никто не мешал.

– Пообедать, – Фрэнни многозначительно глядит на Миранду. – Ясно. Вы ведь часто обедаете вдвоем, правда?

Миранда шлепает Фрэнни подушкой.

– Фу, – морщится она. – Ты еще слишком маленькая, чтобы разбираться в обедах. В моей голове тебе только двенадцать, Фрэн.

– Вот бы со мной кто-то захотел пообедать, – говорит Фрэнни, заработав еще один удар подушкой.

Они сплетничают и хохочут до позднего вечера, и Миранда ложится спать в таком приподнятом настроении, какого у нее не было несколько недель. Откровенно говоря, это даже хорошо, что она прикрикнула на Фрэнни. И было клево потом позаниматься вместе чем-то приятным, даже если они просто болтали на диване с чаем и печеньем, укрывая ноги все более толстой стопкой одеял.

Она ложится в одиннадцать, напялив шапку и шерстяной джемпер, чтобы не замерзнуть. По ее меркам это поздняя ночь, а завтра ей рано вставать на работу, но она не может заснуть. Она пялится в темноту и думает, думает, думает, так и не приходя ни к каким выводам.

Сейчас это происходит слишком часто. Миранда Россо – человек действия. Она идет напролом, решает вопросы, достигает поставленных целей. Не лежит в задумчивости. Но эта проблема с Джозефом как будто… не имеет решения. Вроде бы и разбираться тут не с чем – проблемы нет, она уже решена, – но она все равно мысленно возвращается к тому чеку из ресторана. Завтрак, который он никак не объяснил. Запись в ежедневнике: «Моя ночь;)».

Миранда крепко зажмуривается, приказывая себе уснуть, но совершенно не чувствует усталости – спать хочется даже меньше, чем до того, как она легла в кровать. Такое ощущение, что у нее в животе начинает искрить какая-то электрика, стоит ей выключить свет. Ей вдруг становится невыносимо оставаться неподвижной.

Она встает и щелкает выключателем, щурясь от яркого света голой лампочки. Ее телефон заряжается на полу возле кровати. Взяв его в руки, она начинает бездумно тыкать в иконки приложений. «Ватсап» открывается на переписке с Треем: он в сети. Миранда хмурится, глядя на время: начало четвертого.

«Чего не спишь?»

За эти несколько месяцев они крепко подружились с Треем. С ним надежно и спокойно. Миранду его пессимизм даже умиляет, как умиляет воинственность маленького, самонадеянного терьера. Когда один из приходящих землекопов обозвал Миранду «тупой бабой», Трей подошел к ней, пока она обедала, чтобы поинтересоваться, как она себя чувствует. Когда ему надо было поработать над своей техникой, он обратился к ней, а не к Эй-Джею, и она была тронута.

«Да фигней страдаю, конечно, вместе с Эй-Джеем».

Миранда улыбается.

«Какой фигней?»

В ответ он высылает фото. На нем почти невозможно разобрать, что происходит, – изображение слишком темное, – но, приглядевшись, Миранда понимает, что смотрит вниз из люльки автоподъемника в кромешной темноте. Стрела вытянута, как если бы они работали на самой верхушке дерева.

«?! Парни, вы где?»

«Возле дома моего приятеля Риди».

«А почему вы забрались на автоподъемник?»

«Потому что Риди хочет заглянуть через забор в соседский сад».

Миранда прыскает со смеху.

«В темноте?»

«Так днем ведь нельзя! Нас засекут».

Приходит еще одно фото – на этот раз местность освещена ярким светом по меньшей мере одного налобного фонаря. Ей удается разглядеть верхушку широкой живой изгороди и, вероятно, край ноги Эй-Джея в левом нижнем углу фотографии.

«Ты как вообще?»

Миранда колеблется, прежде чем ответить:

«Мысли всякие лезут. Не могу уснуть».

«Хочешь, подниму тебе настроение?»

Предлагать такое не совсем в духе Трея, и Миранда взирает на сообщение с удивлением.

«Ага, было бы здорово».

«Погоди. Буду у тебя через двадцать минут».

«Что??»

Но он уже не в сети. Миранда пролистывает чат, чтобы перечитать их переписку, но да, похоже на то, что он планирует заявиться к ней домой в три часа ночи. Она думает, не одеться ли, но вместо этого убивает время, просматривая сообщения, которыми они с Картером обменивались в районе дня рождения Скотта, когда он по какой-то загадочной причине ездил завтракать в центр Лондона. Ее снова начинает подташнивать от бесплодных терзаний, и она чувствует себя в своей маленькой спальне как в ловушке.

На экране возникает новое сообщение, от Трея:

«Открой шторы».

Миранда встает с кровати, догадываясь, что ее ждет. Раздвигая шторы, она уже смеется.

Вот и они – Эй-Джей и Трей в люльке подъемника: Трей сжимает в руке бутылку пива, Эй-Джей поднимает на нее взгляд от пульта управления. Они припарковались на дороге, вытянув стрелу вверх, чтобы оказаться прямо за ее окном.

– Боже мой, – негромко говорит Миранда, распахивая окно. Сломанные жалюзи с грохотом ударяются об оконную раму, и она отодвигает их в сторону, чтобы поговорить с парнями. – Что вы делаете?

– А на что похоже? – спрашивает Эй-Джей. На нем джинсы и кожаная куртка, свободную руку он засунул в карман, и света, проникающего из ее спальни, в сочетании со светом уличных фонарей достаточно, чтобы Миранда разглядела веселье в его глазах. – Пива хочешь? Или покататься?

– Я… – Миранда оглядывает себя. Да, все-таки надо было одеться. На ней шерстяная шапка, пижамные штаны с начесом и потертый джемпер, надетый на термобелье. – Я сейчас, – говорит она, ныряя обратно в комнату, чтобы взять худи и пальто.

Вылезать из окна спальни намного труднее, чем показывают в подростковых фильмах. У нее перенапрягаются мышцы – факт из жизни, с которым она давно смирилась, – а еще это требует недюжинной гибкости. Она протискивается в окно, хватается за поручень люльки и, подтянувшись, залезает внутрь. Втроем здесь теснее, чем она ожидала. До Миранды слишком поздно доходит, что она оставила телефон в комнате, но ей даже приятно оказаться на свежем ночном воздухе без него. Как будто она сбежала от реальности.

– Привет, – говорит она, переводя взгляд с Эй-Джея на Трея. – Куда едем?

Эй-Джей пожимает плечами и зубами открывает для нее бутылку пива:

– А куда тебе надо?

Миранда встречается с ним взглядом. Его лицо выражает нечто среднее между любопытством и озорством, как это часто бывает, когда он смотрит на нее.

– Мне нужно проветрить голову, – решает она.

Эй-Джей кивает.

– Хорошо. – Он поворачивается к пульту управления. Стрела начинает складываться, и Миранда, пошатнувшись, налетает на него. Ее кожа отзывается на этот контакт легким гудением. Это часто происходит в присутствии Эй-Джея. Она научилась не обращать внимания на эти ощущения, задвигать их подальше, но сегодня у нее мелькает дерзкая мысль прильнуть к нему, намеренно провоцируя.

Эй-Джей не будет против. Он не упустит шанса обнять ее за талию или, может, прижать к себе покрепче. Она в этом уверена.

– А вас почему потянуло на приключения среди ночи? – спрашивает Миранда, максимально отодвигаясь от Эй-Джея в ограниченном пространстве люльки. Ветер треплет волосы, и она тщательно заправляет их под шапку.

– Эй-Джею тоже нужно было поднять настроение, – отвечает Трей, и Миранда удивленно вскидывает брови.

– Что, правда?

– Думаешь, симпатичные парни лишены чувств? – смеется Трей, и Эй-Джей пихает его.

Автоподъемник катится по улице. Миранда почти уверена, что здесь нельзя ездить на автоподъемнике с люлькой без специального разрешения. К тому же глупо сидеть вот так, втроем, в люльке – Джейми ни за что не разрешил бы им забраться сюда без страховочного ремня. Но, сделав большой глоток пива, Миранда с удивлением понимает, что ей все равно. Она снова пьяна и полна сил, и ей хорошо.

– Я думаю, он не лишен чувств, – немного поразмыслив, отвечает она, косясь на Эй-Джея. – Просто, мне кажется, обычно они носят сексуально озабоченный характер.

Эй-Джей фыркает:

– Думаешь, ты все про меня поняла, да?

– Довольно многое, – говорит Миранда, потягивая пиво. Хмель ударяет ей в голову, и ее плечи расслабляются. Холодный лагер вызывает у нее самые приятные ассоциации – с ночами, проведенными в пабе, задушевными беседами и другими моментами жизни, когда можно быть самой собой.

– А может, я многогранная личность, – подняв брови, отвечает Эй-Джей. Не спуская с Миранды глаз, он продолжает управлять подъемником. – А с тобой что случилось? Почему ты не могла заснуть?

Слова уже готовы сорваться с губ, но в итоге ей не хватает смелости обо всем рассказать. Если они узнают о чеке из ресторана и записи в календаре, она больше не сможет делать вид, что ничего не происходит. И глубоко в душе она точно знает, как это прозвучит, если она выскажет свои мысли вслух.

– Да просто день такой, бывает, – говорит она и, задрав голову, смотрит на горящие огоньки, медленно проплывающие над ними. Они так близко – руку протяни и поймаешь. Над гирляндами нависает бездонное, черное как смоль небо, на котором не видно ни единой звездочки.

– С мужиком твоим проблемы? – тихо спрашивает Эй-Джей.

Она смотрит на него. В свете уличных фонарей, горящих по обе стороны дороги, и в мягком сиянии рождественских огней его кожа приобретает золотистый оттенок. Ее взгляд падает на татуировку у него на шее: ветка, растущая из груди, щекочет листьями ключицу. Проплывающие над головой гирлянды освещают татуировку сверху, и Миранде на мгновение кажется, что ветка оживает, пуская усики по коже.

– Ты какая-то тихая в последние пару месяцев, – замечает Эй-Джей, склонив голову набок и глядя ей в глаза, как обычно, чуть дольше, чем положено. – Ты… не Миранда.

– Это точно, – поддакивает Трей, устремив взгляд на дома, когда они проезжают мимо билборда, благодарящего их за осторожное вождение в Эрстеде. – Ты какая-то смурная.

– Разве? – Миранда таращится на них обоих; Трей упорно избегает смотреть ей в глаза. Она искренне удивлена: она немного подавлена, это да, но не настолько же, чтобы они это заметили?

– Такое ощущение, что тебя немного, ну… – Трей жестами изображает, как нажимает на что-то. – Придавило, – заканчивает он. – Тебя немного придавило.

– Придавило?

– Да, – твердо говорит он. – Ага. Так и есть.

– Ясно, – едва различимо шепчет Миранда.

Теперь они проезжают ряды особняков с длинными подъездными аллеями, стоящих в отдалении от дороги за заборами из острых металлических пик – страшный сон любого альпиниста-арбориста. Ветер кусает Миранду за щеки, когда она вцепляется в ледяные перекладины люльки.

– Мне это не нравится, – признается Эй-Джей.

В его голосе столько нежности, что невозможно на него не взглянуть; у Миранды внутри все переворачивается. Ей становится сложнее игнорировать эти ощущения: кульбиты в животе, зрительный контакт, нетерпеливое ожидание крупных заказов на валку леса, когда они снова будут работать бок о бок. Она была очень осторожна – она никогда не открывала ему душу. И не станет этого делать. Даже сейчас.

Да, будет сложнее, но на этом все.

– У нас с Картером сложный период, – пожав плечами, говорит Миранда. – У всех бывает. – Она пытается усмехнуться. – Если бы у вас хоть раз были серьезные отношения, вы бы это знали.

Ни один из мужчин не смеется. Взгляд Эй-Джея устремлен на рычаги управления.

– У меня были серьезные отношения, – наконец заявляет он.

Миранда моргает:

– Ого, правда?

– Он был настоящим подкаблучником, – встревает Трей, прислоняясь спиной к перекладинам, когда люлька начинает качаться. Они немного повышают голос, чтобы заглушить шум ветра. – Когда мы учились в школе, он шагу ступить не мог без Мини. Они были вместе до тех пор, пока она не поступила в универ. Она его бросила, потому что…

– Трей, – тихо говорит Эй-Джей.

Трей замолкает. Миранда переводит взгляд с одного на другого – очень сложно понять что-то по их лицам в темноте.

– Почему она тебя бросила? – спрашивает Миранда.

Эй-Джей то ли вздыхает, то ли рычит в ответ. Он устремляет взгляд на поля, которые начинают открываться перед ними, когда мимо проплывают последние фонари. На дороге кроме них никого нет: не нашлось других дураков, чтобы разъезжать по сельской местности Суррея в четыре часа утра.

– Она мечтала о каком-нибудь умном, богатом парне. Она думала, что найдет такого в универе. – Эй-Джей пожимает одним плечом. – В конце концов вышла за банкира, так что, думаю, она получила то, что хотела.

Миранда неотрывно смотрит в затылок Эй-Джею, думая, как ловко он изображает эдакого грубоватого, крутого парня – вечно носит грязные джинсы, постоянно играет бицепсами, беспрерывно пялится на женщин.

– А что случилось потом? – спрашивает она.

– Потом до меня дошло, что передо мной лежит целый мир, – отвечает Эй-Джей, с усмешкой взглянув на нее поверх плеча.

Но Миранда уже слишком хорошо его знает. Она знает, что эта усмешка – его любимый способ уйти от ответа.

– Она разбила тебе сердце?

Стоящий между ними Трей ерзает. Повисает молчание – зыбкое, нездоровое, почти болезненное. Миранда жалеет, что задала этот вопрос: он слишком личный, а они не настолько близкие друзья. Она все для этого сделала.

– Можно и так сказать, ага.

Миранда не знает, что удивило ее сильнее: тот факт, что кто-то разбил Эй-Джею сердце, или то, что он ей об этом рассказал.

– Сочувствую, – говорит она и, сглотнув, продолжает: – Ты поэтому спишь со всеми подряд?

– Миранда, – произносит Эй-Джей уже более резким тоном, – у меня почти год не было секса.

Миранда от изумления на мгновение почти лишается дара речи.

– Что?!

Подъемник под управлением Эй-Джея слишком резко сворачивает за угол, и они заваливаются друг на друга: Трей упирается локтем в живот Миранде, Эй-Джей падает спиной ей на плечо. К тому моменту, как им удалось восстановить равновесие, Эй-Джей уже нацепил на лицо выражение полного равнодушия.

– Почему ты никогда… Ты всегда… – Она оглядывается на Трея. – Все твердят, что ты настоящий бабник!

Хмыкнув, Эй-Джей говорит:

– Проблема в том, что все не следят за обновлениями. Лет в двадцать с небольшим я реально встречался направо и налево. Но не сейчас. Я с этим покончил.

– Но… но ты вечно ко мне пристаешь, – недоумевает Миранда.

– Ага, – отвечает Эй-Джей, дернув уголком рта. – Я знаю.

– Так что же, ты меня… просто… дразнишь?

Трей со стоном откидывается назад, устремляя взгляд в ночное небо:

– Я недостаточно пьян, чтобы слушать такие разговоры.

Миранда озадаченно переводит взгляд с него на Эй-Джея. Эй-Джей закатывает глаза:

– Нет, Миранда, не просто дразню.

– То есть ты – я не поняла, прости, – ты хочешь со мной переспать или нет?

Эй-Джей смеется. Миранда смотрит на него, темные деревья за его спиной покачиваются в такт движениям люльки.

– Я хочу пригласить тебя куда-нибудь выпить, – говорит Эй-Джей, проводя по губам тыльной стороной ладони. Поймав взгляд Миранды, он долго не отводит глаз. Он с ней откровенно флиртует. Но, может… он не с каждой женщиной так себя ведет. – Я ведь просил всего лишь о свидании, ничего больше.

Миранда открывает и закрывает рот, вцепившись руками в перекладины люльки за спиной. Трей по-прежнему таращится в небо – предположительно делая вид, что его здесь нет, – и ей хочется пнуть его, чтобы вернулся с небес на землю, и спросить: «Ты это видишь? Ты это слышишь?»

Подъемник начинает замедляться. Эй-Джей паркуется на обочине дороге, люлька покачивается из стороны в сторону, и все трое автоматически сбиваются в кучу у одного края платформы. Когда вырубает фары, они погружаются в абсолютную, густую, бархатистую темноту. Теперь, когда город с его фонарями остался позади, на небе можно разглядеть звезды – бессчетное множество серебристых точек размером с булавочную головку, похожих на блестящие маковые зернышки, рассыпанные по небосводу. Холодный ветер застревает в горле, словно она проглотила льдинку. Трей и Эй-Джей превратились в бесплотные тени – Миранда могла бы представить, что их вообще здесь нет и что она парит в небесах.

– Все нормально? – спрашивает Эй-Джей.

Он дотрагивается до ее локтя – даже не всей ладонью, а всего лишь двумя пальцами. Но это прикосновение пробуждает в ней такие восхитительные, сладкие ощущения, что Миранде приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не прильнуть к нему. Она больше не парит над землей, она здесь.

– Ага, все хорошо. – Она не льнет к нему, но и не отстраняется. Эй-Джей сам опускает руку. – Где мы? Что мы здесь делаем?

– Лазаем по деревьям в темное время суток, – отвечает Эй-Джей. – У меня есть запасной комплект снаряжения, могу одолжить.

– Со всех сторон плохая идея, – говорит Миранда, но ее сердце забилось чаще. Она никогда не лазала по деревьям ночью. – А как мы будем крепить веревки к дереву, протягивать их?

Трей включает налобный фонарь, и Миранда отшатывается, прикрыв глаза рукой от яркого света.

– Упс, извини, – бормочет Трей.

Он поворачивается к растущим рядом деревьям, чтобы получше их рассмотреть. Луч фонаря скачет по голым, сырым ветвям. Листья шелестят на ветру, как оберточная бумага. Не самая подходящая обстановка для лазания даже при свете дня.

– Мы специально приехали на подъемнике, чтобы все осмотреть, прежде чем полезем наверх, – объясняет Трей, кивая налобным фонариком в сторону ветвей. – Все в полном соответствии с техникой безопасности.

Миранда фыркает в ответ, но уже разминает руки, крутит плечами. Ей вдруг больше всего на свете хочется залезть на дерево. Может, это и глупо, но ее это возбуждает. Давненько она не испытывала по-настоящему радостного возбуждения.

– Вот. – Эй-Джей протягивает ей налобный фонарик. – Пока просто осмотрись. Тебе решать, лезть или не лезть. Если решишься, дам тебе свою каску.

Их руки соприкасаются, когда она берет у него фонарик.

– А как же ты? – спрашивает она.

– Моя голова знаменита своей твердостью, – отвечает он с мимолетной улыбкой, которую Трей освещает своим фонарем. – Я всегда готов рискнуть, но твои мозги мне нравятся.

Он прикасается к ее волосам под шапкой, как раз возле уха. Уже через мгновение он убирает руку, но у нее по телу еще бегут мурашки.

– Слишком развратные.

Шивон швыряет сапоги за спину и берет другую пару.

– Не перестарайся.

– Эти?

– Ну прямо «с корабля на бал».

– Исчерпывающе. Ладно. Эти?

– Слишком молодежные для тебя.

Шивон хватается за сердце, задыхаясь в притворном возмущении. Марлена хихикает.

– Ты прикалываешься? – спрашивает Шивон, доставая свои любимые сапоги на восьмисантиметровых каблуках. Почему-то она всегда в итоге выбирает их.

– Да, – отвечает Марлена. – А разве не ясно?

В комнату заходит Фиона: из ее телефона звучит рождественская мелодия, в руках она держит поднос с дымящимися кружками – ее фирменный горячий шоколад с «Бейлисом». Шивон закрывает глаза, вдыхая аромат: ничто так не символизирует Рождество, как горячий шоколад Фионы. Шивон всегда пытается повторить этот рецепт, когда приезжает к родителям на праздники, но добиться такого результата ей никогда не удается. Фиона добавляет в горячий шоколад какой-то волшебный ингредиент, частичку своей души.

– Еще собираете вещи? – Фиона взирает с открытым ртом на ворох одежды, в беспорядке сваленной на кровать. – Ты же не будешь все это брать?

Фиона печально знаменита своим легкомысленным отношением к сбору чемоданов: она из тех людей, кто переливает шампунь в маленькие дорожные бутылочки, вместо того чтобы покупать новые туалетные принадлежности, а к концу отпуска успевает надеть все, что взяла с собой, минимум дважды. Шивон нравится, когда есть выбор. И она не носит одну и ту же вещь два раза.

– Мне нужно много вариантов, – говорит Шивон, примостившись в изножье кровати с кружкой горячего шоколада в руках. – Я понятия не имею, что меня ждет в Лондоне. Нужен наряд для потенциального знакомства с его друзьями и наряд для первого почти настоящего романтического свидания.

– Вот как? – удивляется Фиона. – Но ведь это никаким боком не будет свиданием. Или я что-то путаю?

– Ну, вроде как не будет, если его другая женщина еще никуда не испарилась, – отвечает Шивон, перебирая платья, стопкой сложенные на кровати. – Но лучше подготовиться.

– Вот это настрой, – говорит Марлена, покачивая бедрами в такт музыке. – Иди и забери своего мужика, Шив.

– Марл, осторожнее, а то прольешь, – предостерегает Фиона.

Марлена готова испепелить ее взглядом. Однажды она прыгнула в бассейн с бокалом шампанского в руках и не пролила ни капли.

– По-моему, это здорово, что ты даешь ему еще один шанс, – продолжает Марлена, мелкими глотками попивая шоколад прямо во время танца. – У тебя после Киллиана не было настоящих отношений, и это странно. Ты человек отношений.

– Спасибо за дружескую поддержку, Марл, – сухо отвечает Шивон. – Но, пожалуйста, запомни: я не «даю ему еще один шанс». У Фионы вот секса лет семь не было – может, лучше возьмешься за нее?

– Ой, поверь мне, – набрав полный рот горячего шоколада, бубнит Марлена, – она следующая на очереди.

Джейн поднимает телефон к белому небу, щурясь от яркости.

– Алло, – говорит она. – Теперь слышишь меня?

Индикатор сигнала то появляется, то исчезает, то снова появляется. Голос Эгги на том конце линии дребезжит и заикается. Телефон дрожит в руке Джейн – она замерзает. Чтобы принять звонок, она должна выйти из арендованного домика в Поуисе и подняться на холм: больше нигде в округе телефон не ловит, а вайфай она еще не подключила.

– Я вроде как слышу тебя, – доносится до нее голос Эгги.

Она орет, словно это поможет решить проблемы со связью. В такие моменты разница в возрасте между ними становится по-настоящему заметной, с улыбкой размышляет Джейн.

– У тебя голос как у мутанта из «Доктора Кто»! – кричит Эгги.

Джейн смеется. С тех пор как она переехала сюда месяц назад, эти разговоры стали главным событием каждого дня, пусть даже немеют пальцы на ногах, а по щекам бьет ветер. Джейн счастлива как никогда, что у нее есть такая хорошая подруга. Рождество было безрадостным и одиноким: она сказала папе, что они с друзьями арендовали домик в Уэльсе, потому что не могла даже думать о том, чтобы опять три дня подряд в гостях у тети в Престоне врать о своей жизни, но горько об этом пожалела. В Рождество она испытывала какую-то новую, животную тоску по отцу, словно его тоже потеряла.

Но рождественский подарок от Эгги немного улучшил ей настроение в тот день. Это была картина маслом с изображением Уинчестера в розовых тонах, которая теперь висит над старым металлическим каркасом кровати в коттедже «Розин».

– Обещай мне, что подумаешь над моим предложением приехать завтра в гости с ночевкой! – вопит Эгги. – Будет весело! Честно!

Ветер щиплет Джейн за уши. Она завязала волосы в тугой пучок на затылке, но несколько прядок все равно выбились из него и теперь хлещут ее по лбу и щекам, лезут в прищуренные глаза.

– Я подумаю об этом, – обещает Джейн. – Пока, Эгги.

– Люблю тебя очень! – надрывается Эгги. – Одевайся теплее!

Эгги кладет трубку. Джейн стоит на холоде и неотрывно смотрит на телефон, уже позабыв о погоде. Глаза щиплет. Эгги еще никогда не говорила «люблю тебя».

– Поверить не могу, что ты наконец позволила нам сделать это, – говорит Фрэнни, с неподдельным восторгом размахивая кисточкой для макияжа. – Ты хоть представляешь, как давно мы хотели придумать тебе новый образ?

– Никакого нового образа! – протестует Миранда, бросая взгляд на часы. Уже почти восемь, они в доме матери Картера, где он по-прежнему живет, а сам он ждет их внизу. Похоже, он по какой-то неведомой причине не испытывает особого энтузиазма по поводу вечеринки. Миранда нервничает – она всегда беспокоится, когда Картер странно себя ведет. – У нас нет времени для нового образа. Я просто попросила сделать мне небольшой макияж, вот и все.

– Конечно-конечно, – говорит Фрэнни, отмахиваясь. – Адель! Платье у тебя с собой?

– Погодите, у меня есть платье, – возражает Миранда, порываясь встать.

На удивление мощным движением Фрэнни усаживает ее обратно на место.

– Сиди, – говорит она, становясь перед Мирандой. – Закрой глаза. Расслабься.

– Это не способствует расслаблению! Я вам двоим не доверяю. – Она открывает глаза.

Возмущенно ахнув, Фрэнни дает Миранде подзатыльник.

– Закрыть! – приказывает она.

– Разве ты у нас не хороший близнец? – спрашивает Миранда.

– У меня тут есть несколько на выбор, Мир, – говорит Адель, копаясь в до нелепости огромной сумке, которую она притащила с собой ради одной ночевки в Уинчестере. – Полагаю, ты будешь счастлива продемонстрировать окружающим грудь и ножки.

– Видишь? Я и есть хороший близнец, – самодовольно заявляет Фрэнни, начиная колдовать над лицом Миранды.

– Привет, две тысячи шестнадцатый! – кричит солист, и шум нарастает, пока не сливается в один глухой протяжный рев.

Откинув голову, Шивон вопит вместе с толпой. Она еще никогда не была так готова к новому году. 2015-й превратил ее жизнь в полный бардак. В 2016 году Шивон дала себе слово быть счастливой, здоровой и не наступать на горло собственной песне.

– Все нормально?! – орет Фиона ей на ухо. – Может, пойдем подышим воздухом?

Шивон хочет остаться здесь, в центре танцпола, кружась и порхая по нему на шпильках, но одного взгляда на лицо Фионы ей хватает, чтобы понять, что подруга вот-вот грохнется в обморок.

– Конечно, – отвечает она, тут же поворачиваясь спиной к музыкантам и вслед за Фионой направляясь к выходу на лужайку. Благодаря подсветке колонны особняка Грейндж предстают перед ними во всем своем великолепии. Джозеф был прав насчет этой вечеринки – она и правда грандиозная.

– Ну как? Ты его уже нашла? – спрашивает Фиона, приподнимая волосы от шеи, чтобы охладиться. В воздухе висит легкая морось – такой дождь почти не ощущаешь кожей.

– Нет, – отвечает Шивон, глядя на особняк через плечо. – Я его там нигде не видела.

– Может, у него планы изменились, – предполагает Фиона, пристально глядя на Шивон. Она подвела глаза – небольшая уступка по случаю вечеринки.

– Ну, судя по его словам, сюда он приходит всегда, – говорит Шивон.

Оказавшись в стороне от всеобщего веселья, она словно лишилась части энергии, а ноги внезапно пронзила острая боль в тех местах, где туфли врезаются в кожу. Сглотнув, она вздергивает подбородок. Так, значит, Джозефа здесь нет. Вообще, это не имеет значения. В новогодней ночи нет ничего волшебного – ее признание в любви может подождать еще несколько дней.

– Просто ты уже дня три ни о чем другом и думать не могла, так ведь? – спрашивает Фиона, выслушав эти доводы.

Шивон бросает на нее злобный взгляд.

– Могла. – На самом деле совсем не могла. – Мы отлично проводим время, правда?

Фиона вежливо улыбается.

– О нет, тебя от этого воротит, – говорит Шивон, заключая Фиону в объятия. – Тебе хочется просто пойти домой и смотреть рождественские фильмы, я угадала?

– Нет! Я люблю вечеринки! Вечеринки – это здорово! – пытается возразить Фиона, обвивая руками талию Шивон. – Ладно, хорошо, я не люблю такие многолюдные вечеринки, где ты ничего не слышишь, все напиваются в хлам и в полночь уже в неадеквате. Но… Я ведь люблю тебя. Так что…

– И я тебя люблю, поэтому… мы уходим, – говорит Шивон, отстраняясь. – Пошли. Оттащим Марлену от очередного объекта страсти, с которым она сейчас сосется.

– Сосется? – переспрашивает Фиона, беря Шивон под руку, когда они идут обратно к зданию. – Серьезно?

– Я предсказываю, что в этом году словечко вернется, – заявляет Шивон. – Вот увидишь. К 2017 году никто уже не будет говорить «целоваться» – все опять будут говорить «сосаться».

Фиона смеется:

– Что еще произойдет в две тысячи шестнадцатом году?

– Хм. Я думаю, это будет год, когда мы разберемся со всеми проблемами и вокруг воцарится мир, добрая воля и понимание. Мы все станем более терпимыми и отзывчивыми и перестанем носить кигуруми, потому что до нас, наконец, дойдет: «Эй, а как в нем писать-то?» А еще…

Шивон замолкает. Фиона идет дальше, хихикая, и не сразу понимает, куда направлен взгляд Шивон. А потом, позабыв о веселье, смотрит в ту же сторону как завороженная, не веря своим глазам.

– Эти люди едут верхом? – спрашивает она.

И действительно, с противоположной стороны по гравийной дорожке к особняку приближаются два человека верхом на больших белых лошадях. «Или на конях», – думает Шивон. Эти точно кони. Они огромные, очень гривастые и при ходьбе высоко поднимают ноги, словно поверхность земли недостаточно хороша для них.

Однако внимание Шивон приковано не к ним, а к одному из этих мужчин, Джозефу Картеру собственной персоной.

Он не слишком опытный наездник – не Шивон, конечно, судить об этом, но он ощутимо болтается в седле. И тем не менее привлекательный мужчина верхом на белом коне… производит должное впечатление.

– Это Джозеф, – шепчет она Фионе. – И его друг Скотт, по-моему. О боже.

У нее скручивает живот, потому что, если Джозеф здесь, значит, это происходит – момент настал, и у нее нет другого выбора, кроме как сдержать клятву, данную самой себе: она должна сказать этому мужчине, что любит его. Шивон так озабочена грандиозностью этой мысли, что не сразу принимает во внимание другие важные обстоятельства.

– Почему они на лошадях?

– Ума не приложу, – отвечает Фиона. – Джозеф ездит верхом?

– Вроде нет, – говорит Шивон. Двое мужчин верхом на лошадях, покачиваясь, приближаются к ним. – Обычно нет. – Они приближаются быстрее, чем ей казалось; у нее сводит живот. – Черт. Ладно. Вот и все. О боже. Разберешься со Скоттом?

– Разобраться с ним? – недоумевает Фиона, не спуская глаз с лошадей. – И как именно я должна с ним разобраться?

– Не знаю, ты находчивая женщина.

Джозеф уже так близко, что можно разглядеть каштановые волосы, развевающиеся на ветру, щеки, залитые румянцем от напряжения. Он такой широкоплечий и так здорово смотрится верхом на лошади. «Черт меня дери, – думает Шивон. – Я безнадежна. Разве не должна я сейчас смотреть на этого придурка и думать, какого черта он забрался на коня?»

Мужчины уже почти поравнялись с ними. Джозеф смеется над какими-то словами Скотта, вцепившись в поводья чуть крепче, чем нужно. Скотт издает радостный возглас: перед входом в особняк, под колоннадой, уже собирается небольшая толпа зевак.

– Шив, я не умею импровизировать! – шипит Фиона. – Ты же знаешь!

– Умеешь. Ты просто спец по импровизации! – откликается Шивон, одергивая платье и поправляя прическу. Ее сердце бешено стучит. Она не совсем так представляла себе этот момент – например, живности многовато, – но это ее шанс рассказать Джозефу о своих чувствах к нему, и она дико напугана – до отупения, до трясучки.

– Да нет же! Это ты так думаешь! Я знала, что твоя нелепая вера в мои способности когда-нибудь выйдет нам боком. О, привет, – с заметным отчаянием в голосе говорит Фиона, когда Джозеф со Скоттом обгоняют их. – Не подвезете девушку?

Шивон бросает на нее косой взгляд, а затем вновь сосредотачивает внимание на Джозефе. Он в буквальном смысле тормозит, увидев ее, – натягивает поводья так сильно, что лошадь резко останавливается и встает на дыбы, подняв передние ноги на добрый метр над землей. Каким-то чудом Джозефу удается удержаться в седле, но Шивон непроизвольно взвизгивает.

– Черт меня дери, – задыхаясь, бормочет Джозеф, одной рукой цепляясь за седло, другой – за лошадиную гриву.

Тем временем Фиона, похоже, залезает на лошадь Скотта. Она бросает на Шивон красноречивый взгляд: «Что здесь вообще происходит?» – когда Скотт помогает ей подтянуться и сесть впереди него.

– Ой! – восклицает Фиона. – По телевизору все выглядит намного удобнее. Ладно. Едем на вечеринку. Не жди этих двоих, им надо поболтать. Ты ведь Скотт? Привет, я Фиона. Можешь называть меня Фи, если хочешь. Обычно я так не раскорячиваюсь при первом знакомстве с мужчиной, но это был экстренный случай.

Ее голос стихает, когда они рысью уносятся прочь. Какое-то время Джозеф и Шивон молча смотрят друг на друга – ее голова откинута назад, его лицо залито румянцем.

– Привет, – говорит Шивон, с облегчением отмечая, что голос дрожит не так сильно, как все остальное. – Милая лошадка.

– Это идея Скотта, – объясняет Джозеф, не ослабляя хватку. – Они принадлежат одной женщине из Стокбриджа. Она предложила использовать их для благотворительного розыгрыша – устроить катание для победителей, – а потом сказала, что мы можем сами на них прокатиться, чтобы заинтересовать гостей, и… В общем, это долгая история, очень в духе Скотта. Мы пропустили полночь?

Шивон смеется:

– Ага, как-то умудрились.

– Черт. Лошади не такие быстрые, как можно подумать, – говорит он с идиотской ухмылкой – признак того, что он дурачится. – Хочешь… подняться ко мне?

– Да нет, наверное, – отказывается Шивон, смерив лошадь взглядом.

Та наблюдает с таким выражением, словно тоже не слишком жаждет пускать ее к себе на спину.

– Тогда я спущусь, – Джозеф с некоторой опаской поглядывает вниз. – Хм, земля не очень-то близко.

Шивон оглядывается вокруг, слегка качая головой, но невольно улыбаясь. Это так похоже на Джозефа – прийти на новогоднюю вечеринку с огромным опозданием, даже пропустив обратный отсчет, и придумать для этого такое замысловатое оправдание. Как только он попадает в подобные ситуации? И почему это ее так умиляет?

– Туда, – говорит она, показывая на длинный лестничный пролет слева от главного входа, ведущий в другое крыло здания. С обеих сторон он обрамлен низким парапетом, и в ее представлении будет проще слезть с лошади, встав на него.

– Точно. Вперед, – командует Джозеф, слегка пришпоривая лошадь. – Уф.

Шивон идет рядом с Джозефом и задается вопросом, как ее так угораздило. Сердце испуганно стучит где-то в горле; она пытается выровнять дыхание, сжимая и разжимая ладони опущенных рук. Когда они доходят до стены, Джозеф ужасно неуклюже слезает с лошади и тут же, скорчившись от боли, ненадолго отворачивается, чтобы кое-что поправить.

– Итак, – начинает Шивон, когда он снова поворачивается к ней, стремительно хватая поводья и тем самым пресекая попытку лошади переместиться на более аппетитную лужайку. Она улыбается, несмотря на нервозность: у Джозефа такой очаровательно-всклокоченный вид. – Может, расскажешь поподробнее, как у тебя появился этот новый питомец?

– Ну, во-первых… что ты здесь делаешь? – интересуется он, недоуменно моргая. – Я не…

– Не приглашал меня? – беззаботно спрашивает она, чувствуя, как внутри растет обида за уязвленное самолюбие.

Он вспыхивает:

– Я имею в виду…

– Все нормально. Я пришла с подругами, мы все равно собирались отметить Новый год в Лондоне, а потом увидели, что билеты на эту вечеринку еще продаются, и решили сделать небольшой крюк. – Она поджимает губы, сопротивляясь соблазну поставить точку в этом месте, изобразить из себя эдакую крутышку. Потом делает глубокий вдох. – Но на самом деле я приехала, чтобы увидеть тебя.

Что-то мелькает у него на лице – может, надежда? Или Шивон принимает желаемое за действительное?

Собрав волю в кулак, она сглатывает комок в горле и направляется к нему. И вот они уже на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Лошадь за спиной Джозефа громко ржет, и он вздрагивает.

– Я не могу… Прости, – наконец говорит он, свободной рукой приглаживая волосы. – Я стараюсь не делать поспешных выводов, но мне кажется, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что позволь уточнить, зачем ты хотела меня видеть? Вдруг ты хочешь вернуть мне какую-то мою вещь или лично сообщить плохую новость, а я-то надеюсь, что ты приехала по совсем другой причине… Ну… я бы сам ради такого заявился в Дублин, чтобы увидеться с тобой, если бы мне хватило духу.

Беззащитность в его голосе придает Шивон смелости, которой так не хватало. Не дав себе времени опомниться и передумать, она говорит:

– Я приехала сказать, что люблю тебя.

В полнейшей тишине они устремляют друг на друга пристальные взгляды.

Шивон самой не верится, что она это произнесла вслух. Она еще не говорила этих слов ни одному мужчине, кроме Киллиана, а он в итоге так жестко ее кинул, что ушло чуть ли не пять лет, чтобы прийти в себя.

– О боже, – бормочет она, нарушая тишину. – Твою мать.

– Нет! – восклицает Джозеф, беря ее за руку. – Нет, нет, я…

– В ужасе? В шоке?

– Ужасно счастлив, – говорит Джозеф, и его лицо расплывается в самой очаровательной, широченной улыбке, и Шивон лучезарно улыбается ему в ответ, совсем не ощущая холода и не думая о том, что начал моросить дождь и ее прическа будет испорчена.

– Бог мой, правда? Ты правда меня любишь? – спрашивает Джозеф.

– А что? – смеется Шивон, подходя ближе к нему. – Ты тоже меня любишь? – Ее тон игривый, насмешливый, но она так жаждет услышать ответ, что тяжело дышать.

– Ну конечно, – отвечает Джозеф. – Я знал это с того самого кошмарного утра в апреле, когда оставил тебя в гостиничном номере. Весь год я пытался избавиться от мыслей о тебе, связать себя обязательствами с другими, но стоило мне увидеть тебя в Уинчестере, как я понял, что мне не жить. Просто я никогда не думал, что ты полюбишь меня. Мне казалось, ты от этого далека.

Шивон смеется, роняя голову ему на плечо. Счастье заполняет ее изнутри, пульсирует в кончиках пальцев рук, пробегает по полузамерзшим пальцам ног.

– Я же профессиональная актриса, помнишь? – говорит она, поднимая лицо, чтобы взглянуть на него. Ее улыбка слегка меркнет при виде его выражения лица – не похоже, что это его убедило. – Прости меня. Ты прав – я должна была признаться тебе в своих чувствах. Мне было страшно, и я оттолкнула тебя, я… – Она с наслаждением проводит рукой по его скуле, тронутой румянцем, по щетине на подбородке, упиваясь ощущением близости. – Я правда люблю тебя. Я тебя люблю.

Джозеф ласково улыбается. Его белые зубы, обветренные щеки и прекрасные ореховые глаза так близко, что удержаться и не поцеловать его просто невозможно. Шивон встает на цыпочки и тянется к нему губами. Это до неприличия прекрасное ощущение – целовать его, ничего не утаивая. Она приникает к нему всем телом; сложно поверить, что она столько раз не задумываясь делала это. Кожа гудит от желания, как всегда, когда она подходит к Джозефу Картеру ближе, чем на метр.

– Вот черт! – восклицает она внезапно, разрывая объятия. – А как же другая женщина?

Он осоловело смотрит на нее, хлопая глазами.

– Не понял?

– Ты сказал, что у тебя есть кто-то еще, – нетерпеливо говорит Шивон. – Что ты встречаешься с другой женщиной.

– А, нет, нет, – торопливо отвечает Джозеф, снова наклоняясь к ней для поцелуя.

Шивон отстраняется от него, не удовлетворенная таким объяснением.

– Нет, я имею в виду, женщина была, но потом мы с тобой встретились в Лондоне перед Рождеством, и мне стало предельно ясно, что я не разлюбил тебя. Я разошелся с Лолой. Вообще-то, я нарисовал тебе открытку ко дню рождения и написал там, что для меня ты намного больше чем просто друг, но… – он смущенно опускает глаза, – я ее потерял. И подумал – может, это знак, что не стоит тебе ничего рассказывать.

Шивон закатывает глаза.

– Это знак, что тебе нужно быть более организованным.

Он улыбается, когда она снова приникает к нему губами. Поцелуй становится глубже, и у нее в животе разливается жидкий огонь, когда она вспоминает, как Джозеф чувствует ее тело, как она расслабляется в его крепких объятиях.

– Боже, я так рада, что приехала сюда, – говорит она, не прерывая поцелуя.

– Иначе ты бы никогда не познакомилась с Ночным ястребом, – отзывается Джозеф, притягивая ее к себе. Она чувствует, как бешено стучит его сердце под пальто.

– Ночным ястребом? – уткнувшись лицом ему в грудь, переспрашивает она.

Лошадь отвечает ржанием на ее вопрос.

– А, так это он Ночной ястреб? – со смехом говорит Шивон, снова вздернув подбородок, чтобы посмотреть Джозефу в лицо.

– В детстве это был мой любимый герой комиксов, – признается Джозеф и снова украдкой целует, касаясь языком ее языка.

– Джозеф Картер, – говорит Шивон, обвивая руками его талию. – Неужели под маской сексуального наездника скрывается задрот-ботаник?

– Именно так, – с лучезарной улыбкой отвечает он. – А ты сказала, что любишь меня. И забрать свои слова назад уже не можешь.

– Но ты ведь этого так и не сказал, – напоминает Шивон и тут же болезненно морщится от собственных слов. – Прости. На самом деле я ужасно навязчивая, ты скоро это поймешь. Просто до сих пор я хорошо это скрывала.

– Не навязчивая, – уверяет Джозеф, прижимаясь губами к ее щеке. – И ты не слишком хорошо это скрывала, Шив.

– Что?!

– Я имею в виду, тебя кто-то обидел, – говорит он, понизив голос. – Я сразу это понял, при первой встрече. Ты никого не впускаешь в свое сердце.

Шивон в замешательстве. Они ступают на неизведанную территорию, и к радости подмешивается страх. Джозеф гладит ее по щеке холодной рукой и улыбается, глядя сверху вниз.

– Я люблю тебя, – произносит он. – Я люблю тебя, Шивон Келли. Я уже лет сто тебя люблю. Я просто не в силах от тебя избавиться. Спроси Скотта. Его уже тошнит от моих бесконечных разговоров о тебе.

– Они сейчас, наверное, обмениваются опытом с бедной Фионой, – смеется Шивон, прижимаясь лбом к груди Джозефа. – Ее тоже тошнит от моей нескончаемой болтовни о тебе.

Она вдруг с удивлением понимает, как сильно замерзла, и тут же решает, что ей наплевать. Она больше не хочет возвращаться в здание. Лучше оставаться здесь, в объятиях Джозефа, пока белый конь с неподходящим именем Ночной ястреб щиплет травку на лужайке рядом с ними. Шивон не так-то легко удается быть здесь и сейчас, но этот момент своей жизни она проживает по-настоящему.

– Боже, мы что… теперь просто будем вместе? – с некоторым изумлением спрашивает Джозеф. – Ты моя девушка?

– Похоже на то, – говорит Шивон, с улыбкой глядя на него снизу вверх. – Чересчур прямолинейно для нас, да?

– Нет-нет-нет, не накручивай себя. – Джозеф в притворной панике округляет глаза.

– Тогда поцелуй меня, – предлагает Шивон, опуская взгляд на его губы. – Это отличное лекарство от накручивания.

– Я запомню, – кивает Джозеф и, склонившись, приникает к ее губам одним из тех глубоких, сочных, возбуждающих поцелуев, которые слишком хороши, чтобы быть правдой.

При одном взгляде на его лицо у нее возникает чувство, что она перенеслась назад во времени. Теперь она снова та Джейн, которой была тогда: покорная, по уши влюбленная, податливая. С момента их последней встречи у него прибавилось седины на висках, и он кажется более пухлым, словно сбросил вес, а потом снова набрал его. Но в глазах все та же яркая, насмешливая, искрящаяся синева, и они неотрывно смотрят на нее.

Ричард Уилсон – спец по зрительному контакту. Когда Джейн работала в «Брей энд Кембри», когда она была секретаршей Ричарда, именно чарующий взгляд заставил ее без памяти влюбиться в него.

– Нам надо поговорить, – говорит он. Его сухие, теплые ладони все еще сжимают ее предплечья; она пытается вывернуться, но он держит крепко.

Они стоят на середине лестницы, и у Джейн мелькает безумная мысль столкнуть его вниз. Чтобы он скатился по каменным ступеням и навсегда исчез из ее жизни.

– Ричард, отпусти, – просит она, пытаясь обойти его.

– Не в этот раз, – твердо говорит он, но одну руку все же отпускает. Встав сбоку от нее, он тащит ее вниз, держа за правое предплечье, как преступника. – Идем. Ты ненавидишь такие вечеринки. Я отвезу тебя домой.

Ей нельзя садиться в машину вместе с ним. У нее по коже бегут мурашки. Его прикосновение вызывает неприятные ощущения, как нечто непристойное.

– Отпусти меня, Ричард, или я устрою скандал, – произносит она максимально спокойным голосом.

Его, похоже, удивляет ее непокорность. Чарующий взгляд уступает место нахмуренным бровям и напряженной челюсти. Таким она его тоже хорошо помнит. Он с видимым усилием берет себя в руки и, выдавив улыбку, останавливается. Джейн красноречиво смотрит на его руку на своем предплечье, и он медленно, неохотно ослабляет хватку и засовывает руки в карманы.

– Ладно, – соглашается он. – Извини. Я, наверное, перегнул палку. Но я очень долго тебя искал, Джейн.

– Правда? – спрашивает она. К ней тоже вернулось самообладание, и голос теперь звучит более размеренно. – Я была недалеко. При желании ты мог бы меня найти.

Сначала она об этом мечтала. Она представляла себе, как он приедет и будет молить ее о прощении, потом возьмет на руки и отнесет назад, в ту жизнь, где она принадлежала ему. Было так страшно уехать из Лондона, чтобы начать все с чистого листа: она и не подозревала, как сильно привыкла жить по указке Ричарда, пока не осталась одна и не начала жить по собственным правилам.

Ричард протягивает к ней руки. Теперь они стоят на лужайке: неподалеку несколько курильщиков негромко переговариваются между собой, а мимо них проходят двое влюбленных, направляясь к реке, отблески праздничных огней играют на их склоненных головах.

– Ну, в общем, ты меня подловила. Ситуация немного изменилась, Джейн. Я подумал, нам нужно обсудить наши дела.

Обсудить дела. Как будто у них встреча по работе. Эти границы между ними всегда были так размыты. Настойчивая просьба, чтобы она каждый день надевала серые платья с жакетом, исходила от ее начальника или от доминантного любовника? А то, что он всякий раз решал, что они будут есть, когда она заказывала обед в офис, разве не было просто разумным подходом, раз уж он старше по должности? Когда он сказал, что ей не стоит ходить в бар после работы с другими секретаршами, потому что она слишком болтлива, разве он не заботился о ее профессиональном имидже?

Джейн делает глубокий вдох. Это старые мысли, устаревшие. Она уже доказала, что он был неправ. Да, это получилось не сразу, но она завела друзей и начала открывать для себя ту Джейн, которую в ней видят друзья. А если он ошибался, когда говорил, что она просто «не умеет находить общий язык с людьми», что она «странная, чудная», что «люди никогда не поймут ее так, как он», – может, он ошибался и насчет всего остального.

Джейн больше не верит, что ее нельзя полюбить. А это еще большее достижение, думается ей, ведь Джозеф Картер ее не любит. Она немного вздергивает подбородок, чтобы встретиться с Ричардом взглядом.

– О чем ты хочешь со мной поговорить? – спрашивает она.

– Может, найдем более теплое место? Держи. – Ричард скидывает с плеч пиджак.

Джейн отступает на шаг назад. Она дрожит, но от одного запаха пиджака Ричарда ее начинает подташнивать.

– Нет, спасибо. Давай побыстрее все обсудим.

Его брови ползут вверх. Та Джейн, которую он знал, взяла бы пиджак: она сделала бы все, о чем он ее просит.

– Чего ты ожидал? – тихо спрашивает она. – Ты думал, ничего не поменяется?

– Не совсем, – признает Ричард, но это явная ложь – именно так он и думал. – Я просто хотел обговорить ряд вопросов. На работе произошла кое-какая неразбериха, и кое-кто, возможно, захочет с тобой связаться и расспросить тебя о наших… деловых отношениях в тот период, когда ты работала в «Брей энд Кембри». Я просто хочу убедиться, что у нас с тобой по-прежнему одинаковое видение ситуации.

– Неразбериха? – тихо уточняет Джейн. – Такая же, как неразбериха перед тем, как ты меня уволил?

Он слегка прищуривается, явно не до конца понимая ее мысль.

– Я тебя не увольнял, Джейн. У меня не было другого выбора, кроме как отпустить тебя. У тебя уже было предупреждение, и ты, если помнишь, совершила ошибку, которая стоила фирме огромную кучу денег.

– Я не забыла, – ровным голосом говорит Джейн.

Предупреждение она получила незадолго до того, как он узнал об ошибке, которую она допустила с формой искового заявления. Похоже, она что-то напутала в его ежедневнике, и он пропустил важную встречу. Тогда она безропотно приняла дисциплинарное взыскание, несмотря на свое недоумение – она была уверена, что поставила встречу на нужный день, – но в последнее время она начала над этим задумываться. Ричарду, возможно, не удалось бы от нее избавиться после одной ошибки с формой искового заявления. Ему нужно было что-то еще.

К тому времени ей уже несколько месяцев было ясно, что он хочет от нее избавиться. Его интерес к сексу ослабел; по офису поползли слухи об их отношениях; кто-то застукал их в переговорной после окончания рабочего дня.

– Кто-то еще подал жалобу на твои домогательства? – спрашивает Джейн. – Поэтому отдел кадров задает вопросы?

Вскинув голову, Ричард сверлит ее взглядом.

– Никаких жалоб никогда не было.

– Вот как, – безразличным тоном говорит Джейн. – Значит, тебе удалось отвертеться?

– Никаких жалоб не было, – повторяет он, подходя ближе.

Джейн непроизвольно отшатывается и делает шаг назад, не в силах отстоять свою позицию. Она опускает взгляд на туфли, чувствуя, как уверенность тает. Но ведь жалоба была. Она видела бумаги, когда собирала вещи со своего рабочего стола: слезы струились по щекам, дверь в кабинет Ричарда была плотно заперта.

– Могу ли я рассчитывать, что ты скажешь правду, Джейн? – спрашивает Ричард.

– Какую именно правду?

Он бы отругал ее, если бы она позволила себе обронить такую дерзкую фразу, когда они были вместе. Ему нравилось, когда его Джейн была милой и вежливой.

– Было бы намного проще сфокусироваться на наших профессиональных взаимоотношениях. Нет нужды распространяться о личных. Это для меня все только усложнит.

Джейн устремляет на него пристальный взгляд.

– Ты был моим любовником, – напоминает она. – Ты… Ты был для меня всем.

Он вздыхает, на мгновение подняв глаза.

– Не надо мелодрам.

Джейн думает о том, сколько раз он говорил ей, что они созданы друг для друга. Как он укладывал ее к себе на колени, поглаживая волосы, подбадривал ее, когда она говорила какую-то глупость на совещании или впадала в панику на корпоративном мероприятии.

Ричард снова вздыхает, пока Джейн продолжает молчать.

– Слушай, я не хотел поднимать эту тему, Джейн. Но ты должна мне. И ты это знаешь.

О боже. Деньги. Деньги.

Тогда-то она хоть подозревала, что он таким образом пытался заткнуть ей рот? Что это было еще одним способом продемонстрировать ей, что она его собственность? Ей нравится думать, что она об этом не думала к тому времени, когда Ричард с ней порвал, Джейн настолько привыкла, что он за нее платит. Все началось с маленькой суммы, которую он дал ей взаймы, когда она ломала голову, как заплатить аренду. Это было спустя несколько месяцев после ее переезда в Лондон. Потом начались обеды и подарки; потом регулярные ежемесячные выплаты, чтобы она могла вести тот образ жизни, который нравился ему: носить красивую одежду, жить в хорошей квартире вместо клетушки, которую она снимала сразу после переезда в Лондон.

Он так мило себя вел, сообщая Джейн о том, что их отношения закончены, – держал ее за руку, пока она всхлипывала, говорил, что все равно будет за ней присматривать. Ему пришлось отпустить ее из «Брей энд Кембри» – ошибка с формой искового заявления была непростительной, – но он знал, что ей будет трудно справиться со всем в одиночку, поэтому обещал позаботиться о ней.

Когда на ее счете появилась крупная сумма, она почувствовала проблеск надежды. Если он дает ей деньги, значит, она ему по-прежнему небезразлична. В глубине души она задавалась вопросом, почему в разговор о деньгах вклинилась его настойчивая рекомендация отказаться от заключительной беседы с отделом кадров, а краем глаза она успела заметить жалобу на домогательства на столе и попыталась представить, как менеджер по кадрам отреагирует, если она расскажет, что больше года тайком спала с Ричардом… Но к тому времени Джейн почти перестала слышать свой внутренний голос. Ричард глушил его месяцами, утверждая, что она всегда делает неверные выводы. Что ей не стоит вмешиваться в его дела. Что она не поймет.

– Похоже, эти деньги пошли тебе на пользу. – Ричард ощупывает ее взглядом с головы до ног.

– Платье из благотворительного магазина, – сухо говорит Джейн, но это пустая отговорка, и она это понимает. Он прав. Она живет на эти деньги. Они позволили ей работать забесплатно в благотворительном магазине, снимать красивую квартиру в Уинчестере и дом в Уэльсе. Переехав в Уинчестер, она была совершенно не готова искать настоящую работу. Как она вообще может работать в офисе? Она абсолютно не разбирается в офисных интригах, никогда никому не нравится и вечно все портит. «Я не справлюсь в одиночку», – снова и снова повторяла Джейн про себя, словно мантру.

– Если ты на мели, я могу помочь, – внезапно потеплевшим голосом говорит Ричард, склонив голову набок. – У тебя какие-то затруднения?

Что-то екает в груди у Джейн. На мгновение в ней просыпается какое-то давно забытое чувство. Ей хочется сказать: «Да, без тебя все так сложно».

Потом она вспоминает об Эгги – как развевались ее волосы на ветру, когда она передавала Джейн очередную водяную бомбочку. Она вспоминает лицо Киры, когда утерла ей нос на свадьбе у Констанс. Она вспоминает Колина – как он пил чай со льдом и благодарил ее.

У Джейн заканчиваются деньги. Но Эгги сказала, что с радостью привлечет ее к работе над некоторыми крупными проектами, а с ее опытом работы в благотворительном магазине она, вероятно, сможет найти работу в торговле. Она очень способная. Она справится.

Поэтому нет. Она не хочет снова брать у Ричарда деньги.

Но ей правда интересно, насколько велико его отчаяние.

– Сколько? – спрашивает она. Заметив, что ее руки скрещены на груди, она намеренно заводит их за спину, сцепляя в замок. Это не совсем властная поза, но это лучшее, на что она способна. – Сколько ты дашь за мое молчание?

Он одобрительно разглядывает на нее.

– Я тебя почти не узнаю. Где моя милая маленькая Джейн?

– Была да сплыла, – с едва уловимой улыбкой отвечает Джейн. Знал бы Ричард, что Джейн теперь из тех женщин, кто носит красные платья с разрезами до бедра; что ей хватило бы смелости поцеловать мужчину, которого она любит, даже если бы это разбило ей сердце.

Вечеринка продолжается, врываясь в их тишину громкими, пронзительными возгласами множества людей, мечтающих начать жизнь с чистого листа.

– Двадцать тысяч, – наконец говорит Ричард. – Придется осторожничать, чтобы нигде не наследить, так что ты, наверное, получишь не сразу всю сумму.

Джейн задумчиво кивает.

– Дай мне свою визитку, – говорит она. Она знает, что у него должна быть визитная карточка во внутреннем кармане: он без них из дому не выходит. – И я позвоню тебе, когда буду готова поговорить.

– Я порвала с Картером, – объявляет Миранда.

Сейчас семь утра первого января. Они с Адель и Фрэнни сидят на полу в гостиной – почему-то их всех потянуло именно сюда, – сжимая в руках чашки с черным кофе, вытянув ноги и соприкасаясь ступнями. Треугольник Россо. Вместо того чтобы остаться на ночь в доме матери Картера, Миранда засунула их обеих в такси до вокзала. Бог знает во сколько они сели на поезд до Эрстеда – один из тех ночных поездов, что останавливаются на станциях со странными названиями вроде Бетли-за-изгородью и Донный топот. Близнецы всю дорогу проспали, в то время как Миранда неотрывно глядела в темноту, вновь и вновь прокручивая в голове вечеринку.

– Что ты сделала?! – орет Адель, от изумления расплескав кофе себе на руку. – Черт, – говорит она, вылизываясь, как кошка. – Но если серьезно, ты о чем?

Миранда закрывает лицо ладонью. Это было ужасно. Кошмарно. Признавшись, что больше не встречается с Шивон и несколько лет ее не видел, Картер полностью закрылся и больше не захотел об этом говорить.

«Что было в День святого Валентина? – заорала она ему в лицо. – А что скажешь насчет того завтрака после дня рождения Скотта? Почему ты до сих пор подписываешь этой женщине открытки с днем рождения? Да ты буквально только что заявил мне, что до сих пор к ней неравнодушен!»

«Я не хочу говорить о Шивон, – с каменным лицом произнес Картер. – Я не хочу о ней говорить».

«Или ты о ней говоришь, или я ухожу, прямо сейчас», – сказала Миранда.

– О нет, – произносит Адель, когда Миранда пересказывает разговор. – Это же ультиматум.

– Они всегда приводят к отличному результату, – состроив рожу, заверяет Фрэнни.

– Ах да, вы же в это время усиленно напивались в доме – вас не было рядом, и никто не сказал мне, насколько плоха идея выдвинуть Картеру ультиматум, – говорит Миранда.

Она обнаружила близняшек в эпицентре невероятно серьезного танцевального баттла. Когда Фрэнни сделала кувырок на осколках разбитого стекла, Миранда решила, что пора бы уже вмешаться и увести своих сестренок домой.

– Так что он сказал? – спрашивает Адель, откидываясь назад и кладя голову на диванную подушку.

– Он как-то притих, а потом сказал: «Знаешь что? То, что я не могу говорить с тобой об этом… показывает, что мы не подходим друг другу. Так быть не должно. Ты хочешь, чтобы я был эдаким идеальным парнем, а я не могу, вот и все» – или еще какую-то байду в этом роде. А потом он просто попятился назад и убежал.

– Убежал?

– Может, и ушел, – признает Миранда. – Но это очень напоминало бег. Он шел походкой человека, который сбегает.

– И что теперь? – спрашивает Фрэнни.

Тяжело вздохнув, Миранда допивает кофе.

– Теперь я иду на работу, – отвечает она. – И буду пытаться не жалеть себя.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спрашивает Адель, когда Миранда поднимается на ноги.

– Даже не знаю. Похмелье. Замешательство. Небольшое раздражение?

– А грусть?

– Ну конечно, мне грустно, – начинает Миранда, а потом замолкает. Так ли это? Она чувствует почти…

– Ты испытываешь облегчение? – допытывается Фрэнни.

Не совсем так. Не вполне. Но она так долго злилась на Картера. Похоже, по совершенно надуманным причинам, но… Неважно, изменял он ей или нет: он явно что-то скрывал от нее. В последние несколько месяцев она не могла избавиться от неприятного ощущения, что Джозеф Картер не тот, за кого себя выдает.

Сейчас, когда она наконец выплеснула накопившееся напряжение, будто камень с души свалился. Приятно было перейти к активным действиям, вместо того чтобы продолжать терзаться, даже несмотря на серьезные последствия.

Миранда внимательно смотрит на обращенные вверх лица сестер. Она думает о том, что имел в виду Трей в ту ночь, в погрузчике, как он сказал ей, что она «раздавлена».

– О боже, – говорит она. – Чем я занималась все эти месяцы?

Такое чувство, что она жила в густом тумане, который начинает рассеиваться. Эти бессонные ночи, навязчивые мысли… Она проводила восхитительные вечера в обнимку с Картером, смеясь до колик, а когда наутро он исчезал за дверью, сомнения вновь оседали у нее на душе, подобно пыли. Будь Миранда более острой на язык, она бы точно охарактеризовала последние несколько месяцев как «вынос мозга».

– Все это было совершенно не в духе Миранды, – заявляет Адель. Взгляд ее карих глаз неожиданно посерьезнел. – Так много драматизма.

– Так много тревоги, – добавляет Фрэнни.

– И мало улыбок, – продолжает Адель.

– Точно, – подтверждает Фрэнни. – Миранда образца две тысячи восемнадцатого года была очень хмурой.

– А хмурое выражение лица тебя старит, Мир, – говорит Адель все с тем же невероятно серьезным видом. – Ты ведь знаешь, что нам надо обсудить системный подход к уходу за твоей кожей.

Миранда хватает подушку с дивана и запускает ею в Адель – скорее, чтобы снять напряжение, нежели с какой-то иной целью. Она не может думать обо всем этом прямо сейчас: это слишком. Почему все так сложно? Когда все пошло не так?

Слава богу, она сегодня работает. Миранде Россо надо залезть на дерево как можно скорее.

В январе, когда Джозеф ведет Шивон знакомиться с Мэри Картер, она рассказывает ему о ребенке, которого потеряла.

Это грандиозный момент, крайне важный для них обоих. Джозеф еще никогда не приводил женщин домой, хотя его мать, судя по всему, мечтала об этом с тех пор, как он ходил на выпускной бал с девушкой по имени Шэрон.

Шивон была озадачена тем фактом, что довольно сильно ревнует Джозефа к Шэрон: ее чувства к Джозефу регулярно поражают своей интенсивностью, но завидовать шестнадцатилетке в платье гранатового цвета с рюшками – это какое-то новое дно.

Мэри заключает Шивон в объятия в холле своего маленького дома в готическом стиле рядом со станцией Уинчестер. Дом в запущенном состоянии, а Мэри окутана смутным флером былой красоты. Шивон подташнивает от волнения, всю дорогу от Дублина до этого холла у нее крутило живот. Но Мэри – превосходная хозяйка, и рядом с ней Шивон испытывает облегчение. Когда она провожает Шивон через гостиную, по телевизору с выключенным звуком идет сериал третьего канала Би-би-си, который снимали в Дублине, а исполнительница главной роли училась в школе драматического искусства вместе с Шивон. Уже скоро женщины обмениваются замечаниями по поводу поворотов сюжета, и Джозеф ласково улыбается им, возвращаясь в гостиную. В руках у него поднос с фарфоровыми чашками, в которых плещется чай, сдобренный чрезмерным количеством молока. Он постоянно наливает слишком много молока в чай: всегда с радостью вызывается готовить напитки, но рассчитывать пропорции так и не научился.

После ланча Мэри поступает как все мамы – приносит фотоальбом. Джозеф – ее единственный сын, и она безмерно гордится им. Шивон смотрит на Джозефа в детстве – на этого улыбчивого, взъерошенного, краснощекого мальчишку – и не может сдержать улыбку, хотя на самом деле она не из тех женщин, кого сильно волнуют детские фотки. Свои она никому никогда не показывала. Она не была милым ребенком – на всех смотрела волком и постоянно упрямилась.

Отец Джозефа появляется на фотографиях в первые годы его жизни: вот светловолосый мужчина склоняется над младенцем, которого держит на руках; вот большая рука сжимает маленькую ладошку. Он ушел, когда Джозефу было года два. Встретил другую – так сказал Джозеф Шивон во время одного из их поздних созвонов, когда ночь плавно перетекает в тягучее, дремотное раннее утро.

Джозеф до сих пор общается с отцом, хотя его отец немного рассеян – периодически забывает о его дне рождения, никогда не запоминает девушек Джозефа. Шивон втайне подозревает, что неистребимое желание Джозефа нравиться людям происходит от отсутствующей в его жизни фигуры отца, хотя с ним самим ей только предстоит это обсудить.

– Ох, посмотрите на меня! – говорит Мэри, наклоняясь, чтобы поднять с пола фотографию, выпавшую из альбома. – Я так гордилась своим животиком!

Шивон берет фотографию, и у нее сдавливает горло. На фото молодая и очень красивая Мэри стоит, повернувшись в профиль и обхватив руками наметившийся животик. Глаза опущены, на губах улыбка. На ней желтое, как подсолнух, платье, и она лучится счастьем.

У Шивон живот не успел вырасти – была лишь небольшая припухлость, характерная для первого триместра, – но в последние пару недель перед выкидышем она уже не могла застегнуть пуговицу на джинсах, и каждый раз, застегивая молнию, испытывала радостное возбуждение.

– Извините. – Она встает и направляется к холлу. – Подскажите, пожалуйста, где туалет? – выдавливает она из себя.

– Я покажу, – вызывается Джозеф, вскакивая с места и следуя за ней. – Сюда, вверх по лестнице.

Она молча поднимается по ступенькам, и ее всю трясет от воспоминаний о пережитой боли.

– С тобой все в порядке? – шепчет Джозеф.

– Ну, э-э, – только и может вымолвить она. Ее ладони сжаты в кулаки, и Джозеф берет ее за руку, мягко раскрывая один из них.

Они поднимаются на площадку второго этажа, и ни один из них не делает и шага в сторону туалета, виднеющегося за открытой дверью. Шивон опускает взгляд на их сцепленные руки и концентрируется на том, чтобы не заплакать.

– Я была беременна, один раз, – шепчет она. – Как раз тогда Киллиан и бросил меня. Потеряла ребенка через неделю после его ухода.

– Ох, Шивон. – Джозеф притягивает ее к себе и крепко-крепко обнимает. Она зарывается носом в теплую ткань его джемпера, сильно, почти до боли прижимаясь лицом к его груди. – Боже мой.

Шивон перестает сдерживать слезы. Ее плечи сотрясаются от глухих рыданий, когда она плачет у него на груди.

– Мне так жаль, – шепчет Джозеф, целуя ее в макушку. – Я даже представить не могу, каково это – потерять так много за такое короткое время.

– Киллиан говорил, что хочет этого ребенка, – рассказывает Шивон, слегка отстраняясь и пытаясь хоть немного подправить испорченный макияж. Проверяет, не размазалась ли ее косметика по джемперу Джозефа. – Но, видимо, соврал. А потом не стало и ребенка. – Она пожимает плечами, пытаясь взять себя в руки. – Мне трудно доверять людям после такого.

– Шив, я не стану притворяться, что понимаю, через что ты прошла. Мне просто… так грустно, что это произошло. – Джозеф отступает, и по его лицу она видит, что он искренне разделяет ее чувства. Вновь обняв его, она отводит взгляд: ей просто невыносимо видеть настолько четкое отражение своей боли в чужих глазах.

Она шмыгает носом:

– Ладно. Все в порядке. Это все из-за той фотографии.

– Конечно. – Джозеф болезненно морщится, поджимая губы. – Прости. И я правда… рад, что заслужил твое доверие и ты смогла мне об этом рассказать.

На самом деле она об этом особо не думала. Все произошло так естественно. Только сейчас она понимает, как много это значит: она даже Фионе никогда не разрешала поднимать эту тему, но вот уже рассказывает все Джозефу, а он ее обнимает.

И это приятно – выложить всю правду, которую так долго носила в себе. Она поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Джозефом, размышляя о том, хватит ли ей смелости.

– Можно задать тебе вопрос? – решается она.

– Разумеется. Спрашивай что угодно.

Она делает глубокий вдох.

– Ты хочешь детей? – Ее голос слегка дрожит. – Я хочу. Много детей. Для меня это вроде как важно.

Джозеф непринужденно улыбается.

– Конечно, – говорит он, гладя ее по щеке. – Конечно, хочу.

Шивон обмякает, привалившись к нему. Она и не осознавала, как сильно сдерживала себя, чтобы не задать этот вопрос, но легкость, с которой Джозеф отвечает на него, вызывает у нее бурную, необузданную радость; ощущения настолько сладостные, что кружится голова. Она улыбается сквозь слезы, то всхлипывая, то смеясь. Он крепко обнимает ее.

Наконец Шивон удается взять себя в руки.

– Ладно. Все. – Шмыгнув носом, она проводит пальцами под глазами, пытаясь подтереть размазанную тушь. – Может, вернемся в гостиную, пока чай не остыл?

– Дай себе минуту, – говорит Джозеф, прижимаясь губами к ее лбу. – Спешить некуда. – Он обеспокоенно хмурится, наблюдая за тем, как она поправляет макияж. – А знаешь, – продолжает он, – тебе правда не обязательно всегда все держать под контролем. Я бы сказал, сейчас самое время, чтобы… – он жестом указывает на ее лицо, – забить на то, что у тебя на носу немного туши для ресниц.

– О боже, на носу?! – восклицает Шивон, тут же кинувшись тереть нос.

Рассмеявшись, Джозеф склоняется к ней, чтобы поцеловать, и она его даже не останавливает, хотя ее лицо в полном беспорядке и до сих пор мокрое от слез. Она позволяет ему притянуть себя ближе и обнять, испытывая радость и грусть одновременно. Когда ураган эмоций начинает стихать, она прижимается щекой к его груди, чувствуя, как внутри расцветает что-то новое – умиротворение оттого, что кто-то взял на себя часть этой ноши.

«Джейн? Пожалуйста, позвони мне, когда сможешь. Прости, что в Новый год вел себя как полный урод. Позволь мне объяснить… Я не стану оправдываться, но я бы очень хотел с тобой поговорить. Дай мне шанс. Целую».

Джейн сглатывает, кладя телефон на кофейный столик экраном вниз.

– Джозеф? – доносится из кухни голос Эгги, которая готовит им ризотто на обед.

После Нового года Джейн вернулась в свою прекрасную квартирку с белыми стенами. Она все равно больше не могла позволить себе снимать дом в Уэльсе и ужасно скучала по Уинчестеру – она и не думала, что человек может так сильно скучать по какому-то месту. После ее возвращения они с Эгги завели традицию совместных обедов в квартире у Эгги.

– Как ты догадалась? – спрашивает Джейн, вытянув ноги на диване и наслаждаясь ощущением комфорта. Ее туфли стоят на галошнице у входной двери, кардиган наброшен на спинку стула.

– У тебя меняется выражение лица, когда приходят сообщения от Джозефа. Что-то вроде… – Эгги отклоняется назад, чтобы Джейн ее видела через дверной проем: на лице застыла гримаса боли, нижняя губа дрожит.

Джейн смеется:

– Ну спасибо, очень лестно. – И, посерьезнев, продолжает: – Просто мне… становится так трудно игнорировать его.

На самом деле, почти невозможно. Эти сообщения терзают ее, раздирают изнутри, маленькой ложечкой выедают мозг всякий раз, когда он не занят чем-то другим.

– Ты по-прежнему не готова с ним разговаривать? – спрашивает Эгги, вернувшись к плите.

– Еще не готова, – со вздохом отвечает Джейн.

Телефон вибрирует, Джейн переворачивает его и хмурится. Это Колин. Раньше он никогда ей не звонил. Они обменялись номерами на случай непредвиденной ситуации в магазине. Она медлит, прежде чем ответить, но тут у нее внутри все холодеет при мысли, что с Мортимером могло что-то произойти.

– Алло? – говорит она.

– Джейн?

– Да, привет. Все в порядке, Колин?

– Я покончил с Колокольчиком! – ревет Колин в трубку.

Джейн немного отводит телефон от уха.

– Ты… покончил с… Колокольчиком?

– Укокошил! – жизнерадостно кричит Колин. – Просто сказал маме, что на самом деле это семидесятиоднолетний мужчина по имени Мортимер. И знаешь, что она мне ответила?

Джейн чувствует, как ее лицо расплывается в улыбке. Эгги снова отклоняется назад, с любопытством глядя на нее.

– Что она ответила? – интересуется Джейн.

– Она сказала: «Мне девяносто шесть, Колин. Когда доживешь до моих лет, тебе будет наплевать примерно на все, и отпадет всякая охота “выражать неодобрение”».

Джейн смеется:

– Что ж, это… мило?

– Это очень в духе моей матери, – объясняет Колин и тоже смеется. – Но я вот что хотел тебе сказать. Я бы не решился на это, если бы мы тогда не поболтали.

«Готова к Дню св. Валентина 2.0? Целую».

Шивон усмехается, читая сообщение. Она идет к станции Лейстер-сквер, лавируя в потоках людей. На ней нелепые туфли – пальцы в них сдавлены, как в клещах, а каблуки тонкие, словно бритва, – но в них ее ноги выглядят феноменально, и она хочет увидеть, как изменится выражение лица Джозефа, когда она войдет в кафе.

На ней то же красное платье, что и в прошлом году, в тот злополучный День святого Валентина, когда Джозеф не явился на свидание. Тогда она в первый раз попыталась отправить его в игнор. Это была самая неудачная попытка.

В этом году он предложил снова устроить свидание за завтраком – с той разницей, что на этот раз они оба на него придут, – и она решила показать ему, что именно он пропустил в 2015.

«Постарайся не опаздывать. Целую».

Она кликает «отправить», а когда в следующий раз бросает взгляд на телефон, на экране уже светится ответ: «Уже научен горьким опытом. Целую».

Под влиянием чувств, в которых Шивон никогда никому не признается, она на мгновение прижимает телефон к груди и крепко его обнимает. Она любит этого мужчину. Ей нравится тот путь, по которому они идут, с его запутанной траекторией, со всеми взлетами и падениями. Ей нравится, каким человеком она стала, с тех пор как встретила Джозефа. Спускаясь по ступеням на станцию и крепко держась за перила, она пытается вспомнить, чувствовала ли себя когда-нибудь такой счастливой и беззаботной, как сейчас. Похоже, что нет.

Ее утро перестает быть идеальным, когда она заходит в вагон и садится, положив сумку на колени. Напротив нее, чуть левее, сидит Ричард Уилсон собственной персоной.

– Вот дерьмо, – бормочет она, опуская взгляд на сумку и теребя ремешок.

На сегодня была запланирована их индивидуальная встреча, которая отменилась, потому что она сказала, что ему лучше подобрать другого консультанта. Он до сих пор не перестал звонить и писать. Она его заблокировала, но он нашел другие способы достучаться до нее: через форму обратной связи на ее сайте, а потом и через аккаунты в соцсетях. Возможно, это просто совпадение, что он оказался здесь, но Лондон – большой город, а Шивон не настолько наивна, чтобы поверить, что их дорожки пересеклись по воле случая. Хотя Ричард изо всех сил делает вид, что сел в этот поезд не с единственной целью – встретиться с ней лицом к лицу. Он мог знать, что она сегодня будет в Лондоне, потому что у них была запланирована встреча, но как он нашел ее здесь?

Может, Джозеф и прав. Надо с этим что-то делать. Она вздыхает, когда Ричард поднимает глаза и ловит ее взгляд, изображая удивление.

– Шивон! – восклицает он с улыбкой.

– Ричард, – говорит она предостерегающим тоном, которого он не может не слышать. Но он лишь продолжает улыбаться. – Я выхожу на следующей, – предупреждает она, когда поезд начинает замедляться.

– О, я тоже, – радуется он, вставая рядом с ней.

Стиснув зубы, она продолжает:

– Ричард, я не хочу с вами разговаривать. Мне кажется, я довольно ясно дала это понять.

Поезд останавливается. Несколько человек с любопытством смотрят в их сторону. Слегка вздернув подбородок, Шивон направляется к выходу.

Пока она идет по платформе, Ричард неотступно следует за ней, рукой касаясь ее плеча. Впервые она чувствует нечто большее, чем раздражение, – не совсем страх, но, возможно, тревогу. Он крупнее, чем ей казалось, и, хотя на станции полно народу, это Лондон, и она не уверена, что кто-то откликнется, если она попросит о помощи.

– Почему вы никак не оставите свои попытки, Ричард? – спрашивает она, пока они стоят в очереди на эскалатор. Она бросает взгляд на него через плечо: вид у него абсолютно непринужденный, и от этого раздражение только растет. – Я не хочу иметь с вами ничего общего.

– Эй, полегче, – требует он, словно обращаясь к норовистой лошади. – Я просто хочу поговорить, Шивон, как мы говорили раньше.

– Вы больше не мой клиент, Ричард, – резко бросает она. – Я не обязана вас слушать.

Они уже на эскалаторе, поднимаются к выходу со станции. Шивон снова бросает взгляд за спину – Ричард улыбается, тепло и обворожительно, и она не может отделаться от ощущения, что он подражает спикерам конференций фонда TED[3]. Ни с того ни с сего ее обуревает злость. Теперь она опоздает на свидание к Джозефу, ведь ей пришлось сойти на одну остановку раньше, а отсюда до кафе минут пятнадцать ходу, а то и больше.

– Чего вы от меня хотите, Ричард? – Они уже наверху эскалатора; люди, толкаясь, проходят мимо них, и, когда кто-то натыкается на ее плечо, Ричард поддерживает ее, чтобы она не упала. – Не трогайте меня. – Она стряхивает его руку и направляется к турникетам. – Оставьте меня в покое.

– Ладно, Шив.

Ее прозвище в его устах звучит слишком интимно, словно он прикоснулся к ней, и ей хочется на него наброситься.

У турникетов он мешкает, доставая из кармана билет; она успевает проскочить через них раньше него и тут же пускается бежать. Хорошо, что она из тех женщин, кто умеет быстро передвигаться на каблуках. Она подныривает под руки, проталкивается между людьми, поглощенными разговором друг с другом, не обращая внимания на цоканья и неодобрительные возгласы.

На открытом воздухе ей становится лучше. В тесноте и духоте станции присутствие Ричарда несло в себе бо́льшую угрозу: там ей некуда было от него деться. Теперь, оказавшись на площади Пикадилли под ледяным дождем вперемешку со снегом, Шивон снова чувствует себя свободной.

Но она не сбавляет шага. Она опаздывает, и Джозеф точно не упустит шанса ее подколоть, ведь он изрядно натерпелся от нее за то, что продинамил свидание в прошлом году. К тому времени, как она выходит на Стрэнд, у нее вся спина мокрая от пота, а дождь наверняка испортил ее прическу. Но все мысли о Ричарде испарились. Она улыбается, завидев Джозефа в кафе на другой стороне дороги: он сидит за столиком у окна, внимательно изучая меню. Его окружает бесчисленное множество парочек, и она прикусывает губу, вспоминая, каково ей было сидеть в одиночестве за таким столиком в День святого Валентина.

На Стрэнде, как обычно, глухая пробка. Шивон начинает пробираться между машин с вхолостую работающими двигателями, и Джозеф, будто почувствовав на себе взгляд, поднимает голову и смотрит ей в глаза через стекло. Его лицо озаряет улыбка, она улыбается ему в ответ, чуть сильнее покачивая бедрами и расправив плечи под его взглядом. «Я опоздала, но он меня, конечно, дождался», – думает она, и улыбка ее становится шире.

– Шивон!

Она удивленно оборачивается на голос и видит за спиной Ричарда. Она была так уверена, что он не пошел за ней, – уж точно не ожидала, что он будет тащиться за ней всю дорогу до сюда. Она не успела опустить ногу на мостовую – отвлеклась, замерев в неустойчивой позе.

Когда мотоцикл, лавируя на скорости между рядами машин, слегка задевает Шивон и разворачивает, сбивая с ног, когда ее голова с тошнотворным хрустом ударяется об асфальт, ее мысли по-прежнему заняты Джозефом. «Я опоздала, но он меня, конечно, дождался, – думает она, когда ее тело начинает корчиться в муках. – Он всегда меня ждал».

Внезапно на нее обрушивается оглушительная тишина. Затем захлестывает белый шум, словно боль можно услышать, и все ее тело вибрирует на одной кошмарной ноте. И вот так, в мгновение ока, словно Вселенной наплевать, что ее история только начинается, Шивон Келли остается жить меньше минуты.

Принятия нет. У нее нет на это времени. Есть только гнев, боль и ощущение потери.

Джозеф идет к ней; пусть она не может этого видеть, она знает, что он идет. Протиснувшись между столиками кафе, толчком распахивает дверь, продирается через поток машин, хлопая ладонями по капоту автомобиля, едва не сбившего его.

Когда последние секунды жизни Шивон утекают прочь вместе с кровью, перед глазами проносится не реальная жизнь, а та жизнь, очертания которой стали вырисовываться в воображении, потому что она наконец позволила себе это. Мимолетные поцелуи утром, когда Джозеф вручает ей чашку с кофе. Неспешные прогулки по побережью с разговорами о будущем. Покупка свадебного платья вместе с Фионой, когда Шивон отбросит сомнения насчет свадьбы, потому что она его любит, потому что знает, что это навсегда, даже если ее по-прежнему не отпускает мысль, что «навсегда» – это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И дети. Дети. Все дети, о которых она так мечтает, которых в глубине души уже знает и любит каждой частичкой своего существа.

Ей больно. Это ни с чем не сравнимая боль. Но поскольку она – Шивон Келли, боец до мозга костей, в эти последние секунды она не предается отчаянию. У нее есть дела поважнее. Она уговаривает свое тело, как делала это всегда. Заставляет его сделать больше, чем оно хочет. «Просто дай мне еще пару мгновений, – думает она. – Чтобы он успел дойти до меня и посмотреть мне в глаза, чтобы я могла сказать ему…»

Бух!

– Миранда! – рявкает Джейми сверху. – Тут, блин, бревна падают! Какого хрена ты там стоишь, как туя!

– Как статуя, – мягко поправляет его Эй-Джей. Оттолкнувшись от ствола дерева, он разворачивается на страховочных ремнях и озабоченно смотрит на Миранду, хмуря брови.

Она поспешно отходит в сторону. Она слишком давно в этой профессии, чтобы стоять под деревом и мечтать, когда мужчины работают на высоте. Ее осеняет, что Картер именно этим и занимался год назад, в тот день, когда Эй-Джею пришлось снимать ее с дуба. Тогда у них с Картером все было так хорошо. Все в нем казалось ей просто идеальным.

Сегодня снова наступил День святого Валентина, и все хреново. По-настоящему. Она не может перестать думать об Эй-Джее, когда у него появилась другая, – к ее стыду, его сексуальная привлекательность в ее глазах выросла в разы, с тех пор как он стал недоступным, а он ведь и до этого привлекал ее довольно сильно. О Картере она тоже много думает. Ей не хватает его непринужденности, широкой улыбки. А как они смешили друг друга…

Но больше всего ей хочется получить от него ответы на свои вопросы. Неразгаданные тайны мешают ей выкинуть его из головы, она в этом уверена. Этот завтрак в центре Лондона, который он так и не объяснил. Свидание, на которое он не пришел в День святого Валентина. Она начинает чесаться при мысли, что так и не узнает, что за всем этим кроется. Просто Миранда из тех людей, кто отдирает этикетку с бутылки пива и расчесывают комариные укусы. Она не может забить на некоторые вещи.

И в истории Картера чувствуется недосказанность. Не хватает каких-то деталей. Пока она не узнает, каких именно, ей не удастся перестать об этом думать, и это ее беспокоит.

– Ты в порядке? – спрашивает Спайкс, проявляя беспрецедентный интерес к ее делам. Обычно он ограничивается вопросом: «Как жизнь?» – и, не дождавшись ответа, уходит или начинает говорить о футболе.

Она удивленно моргает:

– Тебя кто-то попросил спросить меня об этом?

Спайкса это, похоже, ничуть не задевает.

– Эй-Джей. Ему кажется, ты хандришь.

То, что Эй-Джею не все равно, одновременно и радует, и раздражает ее. Она снова начинает собирать ветки, наслаждаясь болью в мышцах. Отчаянно пытаясь отвлечься, в этом месяце она бралась за любую работу, которую предлагал Джейми. Ее тело еще никогда не было таким подтянутым, а на ногах и руках не бывало столько царапин – корочки у нее на коленях и сами уже покрылись корочками.

– Россо? – окликает ее Спайкс, явно не намереваясь отступать, пока не выполнит свое задание.

Она вздыхает, бросая на него взгляд через плечо.

– По-моему… я приняла плохое решение. Вот только не могу понять, какое из моих решений было самым неудачным.

– Ясно, – говорит Спайкс. Кажется, он начинает нервничать – как всегда в сложных ситуациях.

– Год начался паршиво, и в этом только моя вина. Я нахожусь в подвешенном состоянии и не могу из него выбраться. Но жизнь слишком коротка для этого, правда? – Она выпрямляется, когда до нее доходит, что она сказала. – Точно. Жизнь стопудово слишком коротка для этого. Ведь никто из нас не знает, когда… – она делает взмах рукой, – упадет с дерева или что-нибудь в этом роде.

– Да?.. – бормочет Спайкс, с тоской поглядывая в сторону измельчителя.

– Мне нужно решить, чего я хочу, а потом пойти и получить это. Так ведь?

– Да-а… – Спайкс слишком часто моргает – верный признак дискомфорта, если Миранде нужны еще какие-то признаки, чтобы заметить, что ее собеседник не получает удовольствия от разговора.

К несчастью для Спайкса, он задал ей вопрос. А Миранде нужно выговориться.

– Потому что я правда считаю, что у меня появился шанс на большую любовь, а я его профукала. Поэтому неудивительно, что мне так хреново – просто руки опускаются. Я ведь не привыкла сидеть и ждать у моря погоды. Я человек, который берет быка за рога, правда?

Спайкс, похоже, уже понял, что его участие в диалоге не требуется.

– Ага-ага, – продолжает Миранда, внезапно ощущая прилив сил, впервые за последние недели. – Сегодня ведь день любви, и знаешь что? Я найду, как этим воспользоваться. – Она лучезарно улыбается ему. – Спасибо, Спайкс. Ты такой клевый.

Спайкс оживляется.

– А, ладно, спасибо, – говорит он. – Обращайся.

Повинуясь порыву, она встает на цыпочки и целует его в щеку. У него отвисает челюсть. Миранда всегда подозревала, что Спайксу удавалось с ней дружить только потому, что он старался не видеть в ней женщину. Возможно, целовать его было немного жестоко с ее стороны. Но она испытала такую нежность к этому человеку с большими, как лопата, руками и добрыми глазами, взгляд которых мечется из стороны в сторону.

– Как ты будешь отмечать День святого Валентина, Спайкс?

– Мы с Треем собираемся в паб, – отвечает Спайкс, засовывая руки в карманы. – Свидания вслепую, – несчастным тоном добавляет он.

У Миранды округляются глаза.

– Да ладно!

– Это Трей придумал, – объясняет Спайкс, глядя куда угодно, только не на Миранду. – Его сестра давно пытается свести его с кем-нибудь, и он попросил меня пойти с ним – чтобы не позориться одному, если что. – Спайкс водит ногой по мокрой траве. – К нам, наверно, никто и не подойдет.

Миранда улыбается и, похлопав его по руке, говорит:

– А знаешь, некоторые прекрасные романы начинались именно так.

Когда Джейн наконец набирается смелости, чтобы разобраться с Ричардом Уилсоном, наступает День святого Валентина. Наверное, в этом что-то есть.

В сопровождении Лу и Эгги она едет по Лондону, разглядывая дома из стекла и металла, под дождем отливающие серебром. На Эгги мешковатая оранжевая куртка с капюшоном и высокие резиновые сапоги; Лу облачилась в элегантный серый плащ свободного покроя; Джейн все в том же бледно-розовом джемпере, потому что сегодня пятница, а утром Эгги напомнила ей, что быть смелой не значит менять сразу все.

Джейн не была в офисе «Брей энд Кембри» с 2016 года. Там настолько ничего не изменилось, что ей становится не по себе: они даже не поменяли искусственные цветы в вазе у ресепшен-стойки. К счастью, секретаря она не узнает. Зарегистрировавшись в качестве гостя, Джейн дрожащими пальцами берет бейдж.

Обернувшись, она смотрит на Эгги и Лу, которые стоят в холле, внимательно наблюдая за ней. Она улыбается.

– Все будет хорошо, – говорит Джейн, отвечая на их немой вопрос. Она сглатывает комок в горле. – Я готова.

В итоге, проведя в раздумьях целый день, Миранда так и не приблизилась к пониманию, чего же она хочет, но одно знала точно: ей что-то нужно от Картера, и она не сможет оставить его в покое, пока не добьется своего. Наконец она вспоминает, что ненавидит думать, принимает душ, чтобы привести себя в порядок после работы, сдергивает с радиатора джинсы и фланелевую рубашку и, как была, с мокрыми волосами и в недостаточно многослойной для февральского вечера одежде, отправляется к дому матери Картера. И вот она уже на пороге и стучит в дверь.

Ей открывает Мэри Картер. Они на мгновение замирают, глядя друг на друга. Мэри прижимает к груди шаль, пуговицы на ее одежде застегнуты криво, и сердце Миранды смягчается. Бедная женщина. Бедный Картер, которому приходится каждый день видеть мать в таком состоянии, пытаясь совместить заботу о ней с остальными делами.

– Шивон? – говорит Мэри. – Это она? Джозеф? Джозеф, не плачь, она вернулась!

Картер выходит в прихожую и тут же замирает, завидев в дверях Миранду. Он какой-то всклоченный, волосы растрепаны, под глазами мешки, одет в спортивные штаны и футболку, что неудивительно, ведь в доме просто парилка – Миранду обдает жаром даже на крыльце.

– Это Миранда, – бесцветным тоном говорит Джозеф. – Заходи, Мир, и закрой за собой дверь.

– Спасибо, – благодарит Миранда, чувствуя себя глупо. Что она здесь делает? Зачем приперлась к Картеру и его маме? У нее и плана-то нет. Она похлопывает себя ладонью по бедру, не зная, куда девать руки.

– Он не очень хорошо себя чувствует, – шепчет в тишине Мэри. – Все время такой грустный.

Миранда сглатывает. В этом доме всегда царит тревожная тишина, словно он ждет новых жильцов. Она всегда думала, что это странное ощущение возникает из-за Мэри, но, возможно, дело в Картере. Сейчас он совсем не похож на того мужчину, который щекотал ее до слез и страстно целовал при встрече. Может быть, этот сломленный, раздавленный человек и есть настоящий Джозеф Картер. Ей бы очень хотелось с ним познакомиться.

– Проходи, – наконец предлагает он. – Мам, мы будем на кухне, если что.

– Конечно, – говорит Мэри, делая шаг в сторону и провожая их взглядом.

На кухне гораздо чище, чем в первый раз, когда Миранда на ней оказалась. Картер старался не запустить ее до прежнего вида, но все равно вокруг царил беспорядок, и посуду не мешало бы помыть. Картер подходит к холодильнику и пристально вглядывается в его нутро; растянутые штаны сползают на бедра.

– Как ты? – спрашивает Миранда, не задумываясь, уместен ли этот вопрос. Как бы ей ни хотелось верить, что Картер убивается из-за их разрыва, ей совершенно очевидно, что это не так. Он ее почти не замечает, и никакого шока от ее появления.

– Прекрасно. Выпьешь чего-нибудь?

Глаза Миранды в удивлении расширяются, когда она замечает на столе бутылку виски. Картер никогда много не пил – они даже шутили, что она всегда перепивает его в пабе. Но бутылка уже на треть опустела, а он просто пялится в холодильник, словно там можно найти ответы на все вопросы.

– Не отказалась бы от чашки чая, – говорит Миранда.

Картер не двигается. Миранда направляется к чайнику.

– Зачем ты здесь? – резко спрашивает Картер. – Сейчас не самое подходящее время, если честно.

Миранда хмурится, наливая воду в чайник.

– Прости, – говорит она, прикусывая губу. – Но раз уж я пришла, может, могу составить тебе компанию? По-моему, ты сейчас в таком состоянии, что тебе лучше не оставаться одному.

– Я не один. Мама здесь.

– Картер, – начинает Миранда, но не договаривает, потому что не знает, что на самом деле хочет сказать. Она стискивает зубы, раздражаясь на саму себя. – Картер, я хочу знать, что произошло с Шивон.

– Догадываюсь, что хочешь, – выдержав паузу, отвечает Картер. Его голос звучит глухо. – Ты довольно ясно дала это понять в Новый год. Не поэтому ли мы расстались?

– Думаешь, причина в этом? Я вот не уверена.

Она поворачивается к нему лицом, пока у нее за спиной закипает чайник.

– Ты когда-нибудь говорил об этом? Хоть с кем-нибудь?

Картер наконец закрыл холодильник и теперь не спускает глаз с бутылки виски.

– Нет. Не говорил.

– Почему?

– Потому что. – Он сглатывает, и его кадык двигается вверх-вниз. – Это больно.

Миранда делает осторожный шаг.

– Может, тогда тем более стоит об этом поговорить? Да брось, Картер. Между нами так и так все кончено. По-моему, это… Ну, не знаю, как тебе, а мне сейчас это кажется… очевидным.

Это правда. Сейчас, глядя на него, травмированного и сломленного, она испытывает нежность и, конечно, любовь, в некотором роде, но она не влюблена в него. Она начинает задаваться вопросом, не был ли мужчина, с которым она встречалась, плодом их коллективного воображения. Картер ни разу не показал ей эту сторону себя, но сейчас он кажется более настоящим, чем когда-либо.

– Надеюсь, тебя это не ранит, – говорит она, притворно морщась.

На лице Картера мелькает тень улыбки.

– Не ранит. Ты права. Это действительно очевидно. Я бы никогда… Я бы никогда не позволил себе предстать перед тобой в таком виде, если бы был влюблен в тебя.

– Значит, я здесь как друг. А тебе дружеская поддержка явно не помешает.

Какое облегчение понять, что она все-таки знает чего хочет. Хорошо, что она пришла. Она хочет, чтобы Картер рассказал ей все честно, без утайки, и она хочет помочь.

Миранда наливает воду в кружку, вспоминая, как сильно нервничала, когда впервые приехала в этот дом и познакомилась с Мэри. Даже тогда она не могла расслабиться рядом с Картером – постоянно сдерживала себя и старалась говорить только правильные слова. Заварив чай, она поворачивается к нему:

– Я кое-что понимаю в вас, парнях. Вы не очень-то часто интересуетесь эмоциональным состоянием друг друга. Хоть кто-нибудь из твоих друзей попытался с тобой поговорить? Хоть один спросил: «Как ты, Картер? Что-то неважно выглядишь»?

Он отворачивается, а она берет его за руку, крепко сжимая.

– Если хочешь поплакать, просто поплачь. Терпеть не могу, когда у тебя такое перекошенное лицо. Плакать – это нормально. По-моему, я тебе это уже говорила.

– Если я сейчас начну, – сдавленным голосом говорит Картер, – я не остановлюсь.

Миранда бросает взгляд на часы над дверью. Почти шесть.

– Я никуда не тороплюсь. Так что не останавливайся. Плачь сколько влезет.

Пятнадцатого февраля 2020 года Джейн просыпается оттого, что кто-то стучит в дверь ее квартиры в Уинчестере. Она резко садится в кровати, сердце гулко ухает в груди.

– Джейн?

О боже.

– Джозеф? – Она прижимает одеяло к груди. На ней ночнушка, старенькая и вызывающая отдаленные ассоциации с викторианской эпохой. Такие длинные белые балахоны часто можно встретить в благотворительных магазинах: конечно, свой Джейн нашла именно там. Она тянется к телефону, чтобы посмотреть сколько времени, и видит на экране сообщение, которое отправила Джозефу вчера вечером, сидя на красно-коричневом диване Эгги и попивая кофе без кофеина, но со сливками.

«Прости, что игнорировала твои сообщения. Мне было непросто забыть о тебе и жить дальше, и мне было больно от того, как ты посмотрел на меня в Новый год, когда я рассказала тебе правду о том, почему уехала из Лондона. Но если ты еще хочешь поговорить, мне кажется, теперь я готова. Возможно, мы могли бы встретиться. Целую».

Она не имела в виду… Она снова косится на телефон. Семь утра.

– Извини! – кричит из-за двери Джозеф. – Я пришел слишком рано? Да?

Джейн нужно накинуть что-то поверх этой ужасной ночнушки – до ужаса некрасивой, не говоря уже о том, что ткань опасно просвечивает в некоторых местах. Окончательно проснувшись, она начинает отчаянно рыться в шкафу. Джозеф пришел. Джозеф пришел.

Джозеф пришел.

Открывая дверь, Джейн сильно волнуется, а в голубом пончо, накинутом на плечи, вид у нее еще более странный. Она поднимает руку, чтобы поправить волосы – почему она не догадалась посмотреть на себя в зеркало? – и тут их взгляды встречаются.

– Привет, – говорит он с улыбкой. Улыбкой Джозефа, что согревает ее подобно солнечному свету. – Я очень, очень надеялся, что найду тебя здесь.

– Привет, – отвечает она, пытаясь выровнять дыхание. – Хочешь войти?

Его улыбка становится шире, плечи облегченно расслабляются.

– Конечно.

Джейн на мгновение закрывает глаза, когда он проходит мимо нее. От одного его запаха сладко ноет сердце. За три месяца ничего не изменилось – она ни на йоту не приблизилась к тому, чтобы отпустить его.

– Давай я поставлю чайник, – предлагает Джейн, направляясь на кухню.

– Джейн. – Джозеф касается ее руки выше локтя, едва заметно, но этого достаточно, чтобы ощутить какое-то потрескивание, как при возникновении статического электричества. Она забывает, как дышать. – Джейн, прости меня за то, что было в Новый год. Я правда хочу все объяснить, если ты мне позволишь.

Она сглатывает:

– Ты не обязан ничего объяснять. Я уверена, ты был в шоке, когда узнал, что я и есть та самая Джейн.

В последние недели перед тем, как Ричард от нее избавился, Джейн слышала, как многие люди в офисе называют ее «сексуальной крошкой-секретаршей Ричарда», одна женщина в очереди за кофе походя окрестила ее «шлюхой Ричарда». Все эти эпитеты регулярно долетали до ее ушей. Одному богу известно, что мог услышать Джозеф.

– Дело было вообще не в этом, – объясняется Джозеф. – Я клянусь, Джейн. Честно. Я слышал, что у Ричарда был роман с секретаршей в 2015 году, но… Не это меня шокировало.

Джейн поражена, как точно он помнит год. Обернувшись, она бросает на него взгляд поверх плеча. Он сидит за столом, но тут же вскакивает и облокачивается на холодильник, потом отталкивается от него, чтобы принести ей кружки из буфета. Он так беспокоен, что Джейн начинает нервничать еще сильнее: у нее трясутся руки, когда она тянется за банкой с растворимым кофе.

– Не знаю, помнишь ли ты и была ли ты вообще там – не могу вспомнить, хотя очень старался, – но в феврале 2016 года…

Джозеф делает судорожный вдох. Джейн снова бросает на него взгляд: он бледный и серьезный.

– Я помню, – тихо говорит она. – Ты пришел в офис и устроил ссору с Ричардом. Прости. Я вспомнила об этом примерно год назад, но к тому времени уже начала влюбляться в тебя, и мне было невыносимо даже думать о том, чтобы сказать тебе, кто я. Все в компании «Брей энд Кембри» считали, что я просто… шваль. Что ж, – она ненадолго замолкает, думая о Лу, – именно так я себя и чувствовала… Но я больше не стану от всего этого прятаться, – продолжает Джейн, повернувшись к Джозефу спиной, чтобы снять чайник с плиты. – Вчера я ездила в офис «Брей энд Кембри», чтобы рассказать им все, о чем Ричард хотел заставить меня молчать. Они считают, что информации, полученной от меня, вкупе с новыми доказательствами его непристойного поведения, которые у них уже есть, будет достаточно для его увольнения.

Джозеф так долго молчит, что она оборачивается: он опять сидит на стуле, одной рукой прикрывая рот, глаза широко распахнуты.

– Ричард Уилсон потерял работу? – спрашивает он.

– Потеряет, я думаю, – говорит Джейн, немного встревоженная его реакцией. – Джозеф…

Он медленно качает головой.

– Прости. Просто… боже. Ты не представляешь, сколько раз я хотел уничтожить этого человека. И ты мне говоришь, что это произошло? И это сделала ты?

– Ну, это… Да… Наверное… – Она ставит чашки с кофе на стол и садится напротив Джозефа, пытаясь что-то понять по его лицу. – Джозеф? – осторожно начинает она. – Из-за чего ты ругался с Ричардом в тот день?

Он делает глубокий вдох и обхватывает руками свою кружку.

– Четырнадцатого февраля 2016 года моя девушка, Шивон… она умерла, – выпаливает он, и до Джейн даже не сразу доходит, что он сказал.

– Ох, Джозеф, ох ты боже мой, – говорит она, машинально касаясь его локтя. Она ожидала всего чего угодно, но точно не этого.

Он на мгновение опускает взгляд и с некоторым удивлением смотрит на ее руку, потом накрывает ее своей ладонью, теплой от кофейной кружки:

– Ричард преследовал ее. Он немного помешался на ней, как мне кажется. Шивон отшила его, и ему это не понравилось.

Джейн болезненно морщится. Она помнит, каким настойчивым бывал Ричард, когда чего-то хотел.

– Он был там, когда она умерла. – Голос Джозефа слегка дрожит, щеки побледнели. – Ее сбил мотоцикл, но она смотрела в другую сторону, потому что Ричард шел за ней. Мне… Я… я чувствовал, что это произошло из-за него. Винил во всем только его. Я ушел из фирмы, потому что мне было невыносимо находиться с ним в одном здании… До этого я никого никогда не презирал, но его я просто ненавидел. Я желал этому человеку всего самого ужасного, Джейн.

Джейн стискивает его руку.

– Ты переживал утрату.

Он бросает на нее благодарный взгляд.

– И все же, чтобы двигаться дальше, надо было прежде всего избавиться от этого гнева. В первые пару лет после смерти Шивон я… не очень хорошо справлялся. Особенно в День святого Валентина. – Он сглатывает, не сводя глаз со своей ладони, лежащей поверх ее. – После того как в прошлом году я напился и не пришел на ту вечеринку по случаю помолвки, куда ты меня позвала, я заключил с подругой договор. Поклялся, что не буду ходить на свидания целый год. – Он поднимает глаза и с горечью смотрит на нее. – Можешь себе представить, сколько раз за последние несколько месяцев я успел пожалеть об этом обещании, но, думаю, это было важно для моего… моего выздоровления. Я так хотел встретить новую любовь, но был еще настолько сильно влюблен в Шивон, что в моем сердце просто не было места ни для кого другого.

– Так у тебя… у тебя не было девушки? На свадьбе Констанс ты мне говорил…

Его лицо выражает неподдельную боль.

– Прости, что позволил тебе так думать. Я повел себя как трус. Сказать тебе правду оказалось труднее. Я до сих пор… до сих пор в некотором раздрае, если честно. У меня ушли годы только на то, чтобы хотя бы начать об этом говорить – на дворе уже две тысячи двадцатый, боже ты мой! – Он издает резкий смешок, в глазах стоят слезы. – Жизнь меня так потрепала, что я никак не восстановлюсь.

Джейн качает головой.

– Джозеф. У тебя уйдет на это ровно столько времени, сколько нужно. И… Не знаю… Ты слишком многого от себя ждешь. Да, жизнь тебя потрепала, и это нормально. Так случилось со многими из нас. Это не значит, что ты не можешь быть чудесным человеком. Это не значит, что ты никогда не сможешь быть счастливым.

Его лицо кривится: он пытается сдержать слезы. Внезапно разделяющий их стол кажется лишним – отстранившись, Джейн встает, потом снова берет его за руку и ведет к дивану. Джейн порывается убрать руку, но он лишь крепче сжимает ее ладонь, и ее пронзает какое-то новое чувство – болезненная нежность или, может, надежда.

– В общем, – нетвердым голосом говорит Джозеф, когда они устраиваются на диване, почти касаясь друг друга. – Весь этот год – с тобой, со встречами книжного клуба, нашими совместными обедами, нашей дружбой… – был какой-то пыткой. – Он смотрит на их руки, переплетенные у него на коленях. – Сначала я думал, что это просто очередное испытание, потому что ты… Ну, знаешь… – Он выглядит таким беззащитным, что у Джейн сжимается сердце. – …настолько сногсшибательна. Но потом я узнал тебя ближе, и ты оказалась… – Он закрывает глаза. – …настолько доброй и умной. И тебе нравятся те же книги, что и мне, – он говорит таким страдальческим тоном, и Джейн не может сдержать улыбки. – Всякий раз, когда мне удавалось тебя рассмешить, у меня словно вырастали крылья. Трудно сказать, сколько раз я почти поцеловал тебя. Потом на свадьбе я был… Я просто потерял над собой контроль. Подумал: «Поцелую ее один раз, и, может, все станет проще», – но это лишь подлило масла в огонь. Я не… Я такого не… Я не знал, что смогу испытать нечто подобное с кем-то еще, Джейн. И тогда я не только почувствовал, что мне надо держаться от тебя подальше из-за своего обещания, но и испытал весь спектр вины за то, что предал память о Шивон, и просто… Вот здесь настоящий бардак, – признается он, тыча себя пальцем в грудь.

Он по-прежнему избегает смотреть ей в глаза. Джейн сжимает его ладонь.

– Посмотри на меня, – просит она. – Пожалуйста. – Ее голос слегка срывается. Слушать, как он говорит о ней такое, слишком приятно, и ее переполняет ничем не омраченная, безудержная радость.

Он смотрит на нее. Когда их взгляды встречаются, по ее телу проносится еще один электрический разряд. Она вдруг понимает, что задерживает дыхание, сердце готово выскочить из груди, а пальцы так крепко сжимают его ладонь, что ему наверняка больно.

– Я люблю тебя, Джейн, – говорит Картер. – Я по уши в тебя влюблен.

У Джейн перед глазами все плывет – она искренне опасается, что может упасть в обморок. Она так привыкла к тому, что обстоятельства всегда складываются для нее наихудшим образом, привыкла отказывать себе во всем, никогда ничего не ждать от других. Но вот Джозеф Картер – мужчина, которого она любит всем сердцем, – сидит рядом, держит ее за руку и говорит ей, что тоже ее любит. Это настолько всепоглощающее и прекрасное ощущение, что ей приходится еще сильнее стиснуть его ладонь, чтобы поверить в реальность происходящего.

– Я не буду идеальным, – говорит Джозеф, и в его глазах стоят слезы.

– Джозеф, прекрати, – останавливает его Джейн, и они вдруг оказываются совсем близко друг к другу – бедро к бедру, пальцы рук переплетены. – Мне не надо, чтобы ты был идеальным. Зачем мне это? Мне нужен ты. Весь, целиком – со всеми сломанными деталями и всем, что скрыто от моих глаз. – Высвободив одну руку, она касается его щеки, и он устремляет на нее взгляд, полный надежды. – Это и есть любовь, правда? – шепчет она. – Во всяком случае, моя любовь к тебе именно такая. Я жадная. Я хочу получить тебя целиком.

Он прислоняется лбом к ее лбу.

– Я хочу сделать тебя такой счастливой, Джейн, – сдавленным голосом говорит он. – Я хочу каждое утро приносить тебе кофе со сливками в постель, и я хочу смешить тебя, по-настоящему, до колик в животе, а еще я хочу читать книги и есть булочки с корицей и знать, как ты любишь одеваться по воскресеньям. Я хочу быть частью твоей повседневной жизни. Я хочу стоять рядом с тобой на многолюдной вечеринке и крепко держать тебя за руку, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Я хочу узнать тебя – все твои привычки, все секреты, которые ты хранишь. Ты больше не одинока, Джейн. У тебя есть я. Всегда.

На слове «всегда» их губы соприкасаются. Этот поцелуй должен был случиться уже тысячу раз, но случился именно здесь и именно сейчас, когда они открыли друг другу так много правды. Этот первый поцелуй нельзя назвать эффектным: их лица мокрые от слез, и они оба дрожат. Но это кристально чистый, безусловный поцелуй – поцелуй, который означает «навсегда».

Когда они входят в теплый дом, разматывают шарфы и скидывают с плеч пальто, Джейн оборачивается и посылает Джозефу одну из тех улыбок, от которых у него внутри все расцветает, – настоящую, счастливую улыбку Джейн. Сначала они были редкостью: ему доставались осторожные улыбки, исчезавшие, не успев толком сформироваться. И теперь всякий раз, когда она улыбается ему по-настоящему, у него такое чувство, что ему сделали дорогой подарок.

Джозеф не перестает удивляться, что прошло уже триста шестьдесят пять дней, с тех пор как он признался Джейн в любви, а никто еще не пришел и не потребовал у него вернуть назад все эти драгоценные мгновения.

Они долго гуляли, просто бродили, держась за руки, а резкий и холодный февральский ветер хлестал по лицу, и Джозеф по старой привычке мельком думает о том, какими красными сейчас станут его щеки. Когда он впервые признался Джейн, что ужасно ненавидит свою особенность краснеть в тепле, она просто потянулась к нему и поцеловала его пунцовые щеки. «Знаешь ли ты, как сильно я люблю твой румянец?» – спросила она тогда, отчего он покраснел еще гуще.

– Готов? – мягко спрашивает его она.

– Думаю, да, – говорит Джозеф, беря ее за руку, и это правда – он немного нервничает, но он готов. – Только проверю, как там Вэл и мама.

Его тетя и мама счастливо болтают за кухонным столом, попивая чай с печеньем. Его плечи расслабляются при виде этой картины, а тетя посылает ему взгляд, как бы говорящий: «Все хорошо». В последнее время мама выглядит счастливее: она помнит меньше, но отчаяние и грусть, сопровождавшие ее в первые пару лет после постановки диагноза, отступили. Сейчас она уже и не знает, о чем забыла, и это только во благо.

Когда он поднимается наверх и заходит в свой кабинет, Джейн уже там. Несколько мгновений он просто смотрит на нее: длинные темные волосы падают на лицо, на ней джинсы с протертыми коленями и один из мешковатых джемперов, которые она обожает. Может, Джейн и решила перестать носить одну и ту же одежду каждый день недели, но она остается человеком привычки, и это умиляет – ему нравится видеть ее в одном из любимых домашних джемперов, которые она надевает только при нем.

Сейчас, наблюдая за Джейн, он испытывает непреодолимое желание поцеловать ее, запустить руки под этот мешковатый джемпер и провести ими по мягким изгибам тела. Она поднимает глаза и озорно улыбается, давая понять, что точно знает, что у него на уме. От этого перехватывает дыхание. Если подумать, может быть, именно эта улыбка Джейн и есть его любимая.

Когда они садятся рядом и кликают на ссылку в «Зуме», Джозефа осеняет, что он совершенно не чувствует вины за то, как сильно хочет эту девушку, даже сегодня. Он думал, ему потребуется приложить титанические усилия, чтобы научиться снова быть счастливым, но на самом деле этот путь представлял собой череду маленьких побед – мимолетных, малозаметных событий. Пока чат грузится, он переплетает свои пальцы с пальцами Джейн. Наконец на экране появляются все участники разговора.

– С Днем святого Валентина! – вопит кто-то.

Все уже собрались – Джозеф и Джейн присоединились последними. Здесь Марлена – она роскошно выглядит, несмотря на бесконечные жалобы, что из-за локдауна никак не может подстричься, здесь Кит, Викеш, несколько бывших однокурсников Шивон, с которыми она сохранила дружеские отношения, а еще парочка, на которую Джозеф не устанет смотреть никогда, – Скотт и Фиона в одном окошке.

Скотт всегда был неравнодушен к Фионе, еще с той самой поездки на лошади в Новый год, много лет назад. При каждой встрече он спрашивал Джозефа, как дела у Фионы, словно надеялся однажды услышать: «У нее все хорошо, приятель, и она просит узнать, не хочешь ли ты пригласить ее на свидание». Это была их дежурная шутка. До того самого дня, когда Фиона предложила Джозефу вместе пройтись по магазинам, чтобы выбрать костюм на Хеллоуин. Из всех подруг Шивон она демонстрировала наибольшую решимость продолжать общение с Джозефом. Когда они примеряли шляпы, она призналась, что всегда неровно дышала к Скотту, и Джозеф начал действовать. Прошел еще год, прежде чем эти двое официально стали встречаться – отчасти из-за того, что Фиона улетела в Лос-Анджелес, где ей предложили роль в сериале, – но теперь они съехались и окончательно осели в Дублине.

Джозеф лучезарно улыбается им обоим, потом переводит взгляд левее, и его улыбка становится шире: он замечает Миранду, примостившуюся на колене Эй-Джея в спальне их новой квартиры в Эрстеде. Фиона была в восторге, когда Джозеф предложил позвать Мир и Эй-Джея: странным образом они казались ему частью истории Шивон, хотя никогда с ней не встречались.

– Итак, – начинает Фиона, – конечно, жаль, что мы не встретились лично, как планировали, но в общем и целом идея та же: я просто хотела, чтобы мы собрались все вместе, вспомнили старые добрые времена и почувствовали, что Шивон… вроде как по-прежнему с нами. Конечно, не все моменты были добрыми: иногда она выходила из себя, когда кто-то подрезал ее на трассе или осмеливался заметить вслух, что она вечно сжигает еду в процессе готовки.

Все дружно смеются. Джозеф чувствует, что его плечи еще немного расслабляются. Он может это сделать. Он с удивлением понимает, что хочет это сделать. Джейн сильнее стискивает его ладонь.

– Ее больше нет с нами, но мы о ней не забываем, правда? – продолжает Фиона.

– Именно так, – соглашается Джозеф, потому что это важно. Всегда важно, когда кого-то теряешь, но в случае с Шивон особенно. Судьба обошлась с ней жестоко: женщина, которая всегда так боялась быть оставленной, вынужденно осталась в прошлом. Шивон так отчаянно хотела жить – хотела, чтобы ее видели, чувствовали и слышали. А теперь ее больше нет.

Но память о ней жива.

Встреча в «Зуме» должна была продлиться всего час, но в итоге их разговор растягивается почти на два. Кто-то плачет, в том числе Джозеф. Джейн тоже плачет, и он любит ее за это – за то, что она может оплакивать совершенно незнакомую женщину. С самого начала Джейн не просто впустила память о Шивон в свою жизнь, а сделала это с радостью. Лишь познакомившись с отцом Джейн, Джозеф начал понимать настойчивость, с которой Джейн твердила о том, что люди, которых мы любили и потеряли, не должны быть забыты.

Несмотря на то что Джейн снова сблизилась с отцом и наконец рассказала ему правду об отъезде из Лондона, ей по-прежнему трудно говорить с ним о матери. Джозефу предельно ясно, что Джейн тоскует по маме и мечтает ощутить с ней связь: об этом говорит и ее переезд в Уинчестер, и работа в фонде графа Лэнгли. Но сама Джейн, похоже, этого не осознает или, может, пока не способна выразить эту потребность словами.

Но она есть. Когда Джозеф спросил у отца Джейн контакты родственников со стороны матери, на лице Джейн отразилась такая надежда вперемешку с тоской, что на нее было больно смотреть. Она быстро совладала с эмоциями: в доме, где она выросла, они о матери не говорили, потому что тема была слишком болезненной. Ее отец стал тенью самого себя, не в силах справиться с горем даже спустя несколько десятков лет. Когда Билл Миллер, побывав у них в гостях, шаркающей походкой медленно шел к своей машине, ссутулив спину, Джозеф подумал: «Слава богу, что Миранда заставила меня говорить. Слава богу, что Джейн снова научила меня любить».

– Джозеф, ау! – кричит Марлена с экрана.

– А? Что?

– Знаешь, что Шивон сказала бы тебе прямо сейчас?

Он чувствует, как его лицо расплывается в улыбке.

– И что же?

– Она бы сказала, что у тебя должны быть чертовски грандиозные планы на сегодняшний день с твоей женщиной, потому что, по слухам, у тебя перед ней приличный должок за тот год, когда ты ее динамил.

Джозеф поворачивается к смущенной Джейн.

– Просто к слову пришлось, когда мы ходили в паб летом, – оправдывается она, пока другие смеются. – Марлена кого хочешь разговорит.

– Я знаю тебя как облупленного, Картер, – вопит Марлена. – А теперь все на выход: у меня скоро свидание по «Зуму», надо подготовиться. Всех люблю!

Хором попрощавшись и помахав друг другу, все отключаются. Щеки Джозефа болят от улыбок и еще немного влажные от слез. Он вытирает очки о рубашку, сглатывая комок в горле.

– Не слушай Марлену, – говорит Джейн, когда они встают. – Мы вовсе не обязаны устраивать свидание. Сегодня день Шивон.

Джозеф качает головой. Он ждал этого несколько месяцев. У него все идет точно по плану, а это о чем-то да говорит: ведь его планы редко воплощаются так, как было задумано, даже если он очень старается. Благодаря помощи тети Вэл, которая с прошлого года присоединилась к его группе поддержки, он сможет устроить для Джейн Миллер лучшее свидание в День святого Валентина в ее жизни. Он в этом практически уверен.

– Идем, – говорит он, беря ее за руку и ведя вниз по лестнице. – Пришло время сюрпризов.

– Ого! – восклицает Джейн, когда понимает, куда они направляются. – Неужели мне наконец будет позволено заглянуть в подвал?

Он почти два месяца не пускал ее туда. Этот проект непросто было осуществить втайне от нее, ведь они оба работали из дома. К счастью, новая работа Джейн в фонде графа Лэнгли иногда требует ее присутствия в головном офисе, поэтому Джозеф подгадывал доставку самых крупных заказов на те дни, когда ее не было дома. И все равно ему приходилось действовать очень скрытно, что, вообще-то, не является его сильной стороной.

– Ладно, – говорит Джозеф, когда они подходят к лестнице, ведущей в подвал. – Закрой глаза. – Она моргает, устремив на него пленительный взгляд огромных глаз, обрамленных длиннющими ресницами, затем послушно закрывает их. Джозеф наклоняется к ней и целует – просто не может сдержаться, – а потом осторожно спускается по ступенькам, ведя ее за собой.

– Открывай глаза.

Она ахает. В этом звуке и удивление, и неподдельная радость – именно то, что он надеялся услышать после шести недель работы.

– Ох, Джозеф, – выдыхает она. – Это же библиотека!

Капитальная уборка в подвале была номером один в их списке дел, с тех пор как они въехали в этот дом прошлой осенью. Джозеф же решил не просто привести подвал в порядок, но и полностью преобразить его. Он драил и красил, он установил вдоль стен стеллажи, он убрал уродливое старое ковровое покрытие и разложил по полу в хаотичном порядке винтажные коврики. Потом выбрал диван для чтения и поставил по бокам два изогнутых торшера, чтобы они с Джейн могли сидеть в обнимку.

– Потрясающе.

Глаза Джейн наполняются слезами. Она идет вдоль полок, пробегая пальцами по корешкам книг.

– Где ты взял все эти книги?

Он не выдерживает и подходит к ней: обнимает, зарывается лицом в ее волосы; а она продолжает поглаживать книги – одну за одной.

– Многие из них принадлежали маме или Вэл. Некоторые подержанные – Мортимер и Колин мне очень помогли, хотя у них в приоритете, разумеется, планирование свадьбы… – Он многозначительно кашляет, и Джейн смеется. Мортимер и Колин крайне серьезно подошли к планированию своей свадьбы. По последним слухам, которые дошли до Джозефа, они собираются выпустить на церемонии пять лебедей. – И я сделал огромный заказ в магазине «Пи энд Джи Уэллс», – добавляет он.

Джейн поворачивается к нему лицом.

– Всю премию угрохал? – приглушенным голосом спрашивает она.

Он целует ее.

– А разве есть лучший способ ее потратить?

На самой первой встрече их с Джейн книжного клуба он сказал ей, что книги – его счастливое место, и увидел, как преобразилось ее лицо. Она расслабилась, она улыбнулась. Он мельком увидел ту женщину, которую она тщательно скрывала от посторонних глаз. «Книги и мое счастливое место», – сказала она ему тогда, и Джозеф часто спрашивал себя, не в тот ли самый миг он в нее влюбился.

Вспоминая 2020 год, Джозеф не думал о страхе или беспокойстве, о напряжении или изоляции. Он вспоминал ночи, когда Джейн лежала в его объятиях и они разговаривали о неизведанных местах, которые были для них так же реальны, как кровать, на которой они лежали, и о совершенно незнакомых людях, которые казались им старыми друзьями. Он вспоминал истории, которые они рассказывали друг другу.

– Вот, – говорит он, указывая на сервированный кофейный столик. – С Днем святого Валентина, Джейн.

Он делает шаг назад, чтобы посмотреть, как изменится ее лицо при виде всей еды, разложенной на столе. Наблюдение за Джейн доставляет Джозефу огромную радость: она долго скрывала от других огромную часть себя, но постепенно отвыкает это делать, и он с бесконечным восторгом любуется тем, как она раскрывается.

– Смотрите-ка! – со смехом восклицает она. – Здесь все, что я люблю!

– Итак, в этой библиотеке действует одно правило, – говорит он, пока она заглядывает в горшочек с топлеными сливками и нюхает джем, с улыбкой отмечая, что он вишневый. – Здесь можно только наслаждаться жизнью. Допускается только стопроцентное, неразбавленное наслаждение. Поэтому… на обед будет вся твоя любимая еда.

– В каком порядке мы ее будем есть? – спрашивает она, двумя пальцами беря дольку манго из вазы. – Булочки с корицей на закуску, чипсы со вкусом чили на второе и ячменные лепешки на десерт?

– Нет никакого порядка, Джейн, – смеется Джозеф, сгребая ее в объятья. – Выбирай что хочешь.

– Какая неприличная роскошь, – говорит она, озорно улыбаясь, а потом целует его. Медленно, сладострастно, как целуются люди, которые начинают искренне верить в то, что у них впереди вся жизнь вдвоем. – Спасибо, – добавляет она, понизив голос. – Это так чудесно.

– Что ж, Джейн Миллер, – говорит Джозеф, наклоняя голову для еще одного поцелуя. – Пора тебе уже получить День святого Валентина, который ты заслужила.

В первую очередь я хочу поблагодарить моего агента, Танеру Симонс, за ее неоценимую поддержку, особенно при работе над этой книгой. Спасибо, что стала хранителем рукописи четвертой книги, когда это было необходимо, и спасибо за то, что подкинула мне кучу потрясающих идей, как управиться со свиданиями – как в книге, так и в моей реальной жизни…

Во-вторых, я бы хотела поблагодарить Гилли, которая подала мне идею, положившую начало этой истории. Она по-настоящему уникальный и чудесный друг. Надеюсь, когда мы будем седыми и старыми, мы все также будем обмениваться голосовыми сообщениями, жалуясь друг другу на плохое поведение наших собак и/или персонажей.

Спасибо моим редакторам – Кэсси, Эмме и Синди – за веру в мою способность довести до конца работу над этой книгой и за ваш невероятный творческий вклад. Благодарю Ханну, Эллу, Ханну, Бетан, Элли, Эйджи, Кэт и всех гениальных людей в Quercus, а также Бриттани, Фариду, Энджелу, Джессику и всех в Berkley, тоже гениальных – мне так повезло работать со всеми вами.

Для написания книги потребовалось провести довольно необычные изыскания, и я особенно признательна Тому из Tom Fisher Tree Care за то, что показал мне, как залезть на дуб, рассказал об автоподъемниках с люлькой и поделился со мной своими историями. Также благодарю Анну Райт из ACWArb за то, что не пожалела своего времени и рассказала мне, каково это – работать альпинистом, если ты женщина. Это стало для меня неоценимым источником информации! Все недочеты в описании сцен лазания по деревьям остаются исключительно на моей совести.

Я очень благодарна Лизе Бурдетт и Мэгги Марсланд за то, что поболтали со мной о мире тренингов личностного роста – повторюсь, все ошибки на моей совести (и в ошибках Шивон виновата, по большей части, тоже она сама…). Спасибо Джеку, который сделал очень щедрое пожертвование в CLIC Sargent, чтобы имя его девушки Лу попало в эту книгу.

Есть еще несколько самых особенных людей, которые обсуждали со мной этот роман в процессе его создания. Спасибо моим родителям за все телефонные звонки, за то, что следили за поворотами сюжета, и просто за то, что они у меня чудесные. Пуджа, спасибо тебе за прогулки во время локдауна, за терпимость к спойлерам! Пэдди, благодарность тебе, вообще-то, должна появиться в следующей книге, но мне следует, наверное, поблагодарить тебя здесь за то, что ты, карабкаясь на дерево во время наших изысканий с Томом, забралась слишком высоко, и я стала свидетелем того, как он в панике заорал тебе: «Медленно спускайся вниз!» Это помогло мне добиться реалистичности описания. И наконец, спасибо Сэму, любви всей моей жизни и самому терпеливому участнику коллективного обсуждения из всех. Столько лет прошло, а я до сих пор не могу до конца поверить, что ты мой: это слишком прекрасно.

В завершение я хотела бы поблагодарить тех, кто выходил в этот пугающий мир, чтобы обеспечить нам всем безопасность в 2020 и 2021 годах. Каждый из вас достоин восхищения, и я надеюсь, вы этого никогда не забудете – мы-то точно всегда будем помнить об этом. Спасибо вам за вашу смелость.

 Лонг Акр – улица в Вестминстере в центре Лондона. (Здесь и далее примечания переводчика.)

 Тед (Теодор Роберт) Банди – американский серийный убийца, насильник, похититель людей, действовавший в 1970-е годы.

 TED (от англ. Technology, Entertainment, Design – «Технологии, развлечения, дизайн») – американский частный некоммерческий фонд, известный прежде всего своими ежегодными конференциями.