Я просыпаюсь в плавучем доме. На мне фетровая шляпа.

Хм…

Обвожу взглядом комнату, осторожно поворачивая голову. С таким похмельем шутки плохи: никогда не знаешь заранее, насколько суровым оно будет. За последние пять лет лодка особо не изменилась: все тот же блеклый прямоугольник дневного света, все те же деревянные шкафчики, встроенные в наклонные стены. Хотя кое-что должно быть иначе – на этот раз в постели со мной должна быть Лекси. Роскошная, непредсказуемая, непростая Лекси.

Сдвинув шляпу на затылок, я смотрю на свет и хмурюсь. Она что… уже ушла? Я-то думал, мы хоть кофе выпьем, но, похоже, меня настигла карма. Ты можешь измениться, но прошлое всегда тебя настигнет, а я столько раз сбегал по утрам после бурной ночи, что настала и моя очередь проснуться в одиночестве.

Плавучий дом качается подо мной. Я хватаюсь за прикроватный столик. Наверное, одна из яхт проплыла мимо на большой скорости. За ночь это происходило не раз, да еще какой-то пьяный идиот швырнул чем-то в корпус лодки. Звук был настолько громким, что Лекси замерла подо мной и, едва переведя дух, спросила: «Может, пойдем посмотрим, что там?» Мы начали подниматься с кровати, потом опять поцеловались и в итоге вовсе забыли, что куда-то собирались. Это была восхитительная ночь – ради нее стоило нарушить все свои правила. Такой секс заставляет задуматься, почему ты в жизни занимаешься чем-то еще, кроме него.

Я снова закрываю глаза. Бог мой, она была так красива. Почему «была»? Она и сейчас красива, только где-то в другом месте. Я снова чувствую неприятный холодок в животе – какое-то тоскливое, печальное ощущение – и замираю на мгновение, чтобы осознать, что это. Думаю, я почти… скучаю по ней. Какая нелепость. Мы познакомились вчера. Говорят, когда «открываешь сердце» в поисках чего-то значимого, становишься ужасно уязвимым. Может, это мой случай? Пока не могу разобраться.

Я выскальзываю из-под одеяла, роняя шляпу, и тянусь за трусами. Открыв дверь спальни, я вижу Лекси, стоящую у раковины в крохотной кухоньке. Все с тем же пучком на голове и тем же раздраженным выражением лица, что и в момент нашего знакомства. При виде нее я улыбаюсь, и это сродни рефлексу – как вздрогнуть при громком звуке. Я рад, что она еще здесь. Она не улыбается в ответ.

– О, ты встал, – говорит она. – Я как раз пытаюсь сварить кофе.

– Привет. Ага. Извини, я должен был сам этим заняться, – рассеянно отвечаю я.

Позади Лекси вход в ванную, и дверь-гармошка, которую мой отец сделал своими руками, сейчас сложена, так что я зацепился взглядом за свое отражение в зеркале и кошмарную утреннюю прическу. Пытаюсь как-то пригладить волосы, хотя живу с этим проклятием уже двадцать три года и прекрасно знаю, что без мусса ситуацию не исправить. Одна прядь стоит торчком, словно у меня надо лбом завис знак вопроса.

– Чайника нет, – бормочет Лекси, по очереди открывая дверцы шкафчиков. Это не отнимает много времени – их всего четыре, – но она проверяет их снова, уже в другом порядке, словно забыла, где смотрела, а где – еще нет.

Похоже, для Лекси утро тоже не самое любимое время суток.

– Ну да, его нет, – говорю я, предпринимая еще одну попытку привести в порядок волосы. – Да и сомневаюсь, что лодка сейчас подключена к электросети, и… – Наклонившись, я открываю холодильник, встроенный под столешницу, и морщусь – из него пахнет испорченным сыром. – Так и есть, аккумулятор сел.

Но вот что странно – тут полно еды. Я просил купить всякие крепежи, удлинители и кое-что по мелочи, а еще бывшая хозяйка согласилась оставить мне постельные и кухонные принадлежности – все равно лодку она сдавала в аренду и сама ничем из этого не пользовалась. Но разве шла речь о продуктах?

– Холодильник не работает? – переспрашивает Лекси, наклонившись и сунув в него руку. – Черт. Я не заметила.

Она трет лоб. У нее на мизинце тонкое золотое кольцо, от которого отражается солнечный свет, проникающий в кухню через щель между занавесками. Кухня на этой лодке переходит прямо в гостиную зону размером примерно три на два метра: там есть дровяная печь, два стула, прикрученных к полу, и угловой диван. Стулья мне не нравятся, да и места для них маловато. Хмурюсь, заметив, что диванные подушки прошлой ночью каким-то образом перекочевали в противоположный конец лодки. И это… тоже странно. Неужели это мы их вчера перетащили?

– Что-то я сегодня не в форме, – говорит Лекси, тыльной стороной ладони проверяя, холодное ли молоко. – Похоже, предложить тебе кофе не получится.

– Тебе необязательно варить для меня кофе. Давай я сам схожу за ним. Принесу по стакану флэт уайт и что-нибудь из выпечки.

Она поднимает взгляд и смотрит неожиданно пристально. Интересно, какое слово привлекло ее внимание: «выпечка» или «флэт уайт»?

Окинув взглядом мою голую грудь, переключается на кошмарную прическу. У Лекси круглые, льдисто-голубые глаза. Есть в них какая-то акулья красота. Именно они привлекли меня в баре. Хотя нет, сначала я обратил внимание на ее реплику «суфражистки жизнь отдали за это дерьмо», потом на изгибы ее тела, а уж затем – на глаза. И именно из-за них я и решил нарушить свои правила.

– Вообще, у меня сегодня много дел, так что… – Она отводит взгляд.

Значит, кофе не будет. Ладно. Все в порядке. Может, так даже лучше.

– Можно проводить тебя до твоей лодки?

Она впивается в меня взглядом.

– Что?

– Э-э… Я просто… подумал, что могу тебя проводить… Или нет?

Она смотрит на меня как на полного идиота, хотя ночью сама же говорила: «А ты сообразительный. Не как школьник какой-нибудь, а реально умный». Я почувствовал себя до неловкости счастливым: меня ведь никогда никто не называл умным, разве что во фразах типа: «Думаешь, ты самый умный, да, Иезекииль?»

– Меня не нужно никуда провожать, – говорит она. – Я здесь живу. На этой лодке.

– Э-э, это как? Что ты имеешь в виду?

– Я живу на этой лодке, – медленно повторяет она. – В смысле, это плавучий дом моей подруги Пенни. А я здесь ненадолго остановилась.

– Что? Нет. Это мой плавучий дом, – отвечаю я, опираясь рукой на столешницу, потому что пол у меня под ногами качается. – Я купил его в среду.

Глаза Лекси округляются еще сильнее.

– Это что, шутка такая или как? – спрашивает она, выпрямляясь во все свои сто пятьдесят пять сантиметров. «Метр шестьдесят, если считать пучок», – как она сказала вчера в баре.

– Нет, – говорю я, пытаясь сосредоточиться. Мне нужна вода, жареная еда и такой крепкий кофе, который разъедает нёбо, когда его пьешь. – Эта лодка принадлежала моему отцу. Он жил здесь, когда я был ребенком. Несколько лет назад отец умер, и я продал лодку, но потом решил… В общем, ну, ты понимаешь. Я вернулся сюда, чтобы выкупить ее. Мы разве это не обсуждали вчера вечером?

Еще один пристальный взгляд.

– Мы вчера говорили о том, что ты покупаешь плавучий дом, да, – говорит она. – Но не этот. Потому что он принадлежит моей подруге Пенни.

Похоже, я что-то упускаю.

– Ты шутишь? – спрашиваю я.

Лекси лезет в задний карман джинсов и выуживает мобильник. Хмурится и засовывает его обратно.

– Ладно, у меня тут телефон не ловит, а то я бы показала тебе его на сайте аренды плавучих домов.

– Он и правда был на этом сайте, – признаю я. – Пока я его не купил. Твою Пенни зовут Пенелопа Мэнли?

Лекси замирает.

– Да, – отвечает она, недоверчиво понизив голос.

– Все правильно, – с облегчением говорю я. – Значит, это она только что продала мне эту лодку.

– Быть того не может, – после секундного замешательства говорит Лекси. – Ничего она не продавала. Она бы мне сказала. И объявления об аренде не было бы. – Она мрачно смотрит на меня, ее плечи напряжены. Все это ее расстраивает. – Ты поэтому увязался за мной? Чтобы пробраться сюда и заявить о своих правах?

– Нет! Что? Я даже не… – Я изо всех сил тру глаза. – Вчера вечером… – Я пытаюсь восстановить в памяти происшедшее. – Я открыл ворота в порт своим магнитным ключом. Мы поболтали с Пейдж, ты помогла ей распутать канат, а потом… мы вошли внутрь. Как ты не поняла, что это мой плавучий дом?

– Это ты помог Пейдж с канатом. А я открыла ворота.

Какое-то бессмысленное жонглирование словами, как сказала бы моя сестра Лира.

– Тебе не показалось странным, что Пейдж назвала эту лодку моей?

– Она этого не говорила, – возражает Лекси. – Только сказала… – Она прижимает ладонь ко лбу. – Я точно не помню, но я бы запомнила, если бы она такое сказала. Ерунда какая-то. Пенни не продала бы лодку, не сказав об этом мне. Ключ лежал на своем месте в сейфе, все было как обычно…

– Я забрал вчера ключи в офисе управляющей компании, – говорю я. Хотя, вообще-то, я не проверял, нет ли там запасных ключей, так что тут Лекси, может, и не врет.

– Что-то не сходится.

Лекси крутит головой, разглядывая горчичного цвета задернутые занавески, банальные морские пейзажи, пошловатые часы с орнаментом из корги, втиснутые в узкий проем между дверью в спальню и кухонным шкафчиком. Я смотрю туда же, куда и она, и отмечаю время – половина двенадцатого. Я вообще не прочь подольше поваляться в постели, но это поздно даже для меня. Затем я снова перевожу взгляд на Лекси – она вся как-то съежилась, словно кто-то только что сообщил ей по-настоящему плохие новости. На душе вдруг становится дерьмово, ведь этот кто-то, возможно, я.

– Давай все же сходим куда-нибудь за кофе, – предлагаю я, – и обсудим все.

Она снова хмурится, глядя в телефон.

– Лекси?

– Нет, – отвечает она, наконец подняв глаза. – Я отсюда не уйду. На мой взгляд, это было бы неразумно в сложившихся обстоятельствах. – Она улыбается мне, лучезарно и абсолютно не искренне. – А ты можешь идти, если хочешь.

Хм.

– Может, хотя бы присядем?

– Может, штаны наденешь, – говорит она, – если собираешься сидеть на диване Пенни.

– Это не…

Поразмыслив, я решаю, что лучше промолчать. По крайней мере пока не выпью кофе.

– Пойду, оденусь, – соглашаюсь я, разворачиваясь и направляясь обратно в спальню.

Моя сумка втиснута в небольшое пространство возле кровати, залитое солнечным светом. Похоже, сегодня идеальный июльский день: прямоугольник неба в окне окрашен в густой синий цвет.

Натягивая вчерашние брюки и единственную чистую футболку, которую я прихватил с собой, пытаюсь собраться с мыслями. Оказаться в старом плавучем доме отца уже само по себе странно, даже без учета красивой женщины, которая не разрешает мне сидеть на диване.

Когда я выхожу из спальни, Лекси неотрывно смотрит на маленькую дровяную печь – похоже, она крепко задумалась. Вид у нее немного пугающий: кожаная куртка, хмурый взгляд, устойчивая поза – словно она только и ждет, что я попытаюсь лишить ее равновесия. Она ведет себя так, что мне хочется разгадать ее как загадку, а у меня нет никакого права этим заниматься. Это была интрижка на одну ночь, пусть и слегка затянувшаяся. Она очень четко дала мне это понять, и…

– Я бы хотела, чтобы ты ушел, – говорит Лекси.

Она явно не передумала.

– Эта ночь была… Ну, ты сам знаешь, ты там был, – говорит она. – Но у нас была договоренность, так что… Вот. Спасибо. И до свидания.

Теперь настала моя очередь таращиться. Играет она жестко, но в глаза не смотрит. Меня пронзает воспоминание о том, как мы целовались вчера вечером, привалившись к забору порта. «Что же ты со мной делаешь, Зик? – спросила она. – Я вся дрожу».

– Я не уйду. Это моя лодка.

Я вынимаю телефон. Сигнала нет. Я знаю, что Гилмут – далеко не столица Нортумберленда, но почему они до сих пор не разобрались с дерьмовой сотовой связью?

– Уверен, я смогу найти в почте какое-нибудь подтверждение, что владелец – я.

Пролистываю ранее загруженные письма, стараясь не разозлиться. Люди часто считают меня простофилей – может, дело в одежде или «склонности витать в облаках», как говорит моя мама. Но если надо, я могу за себя постоять.

– Может, пойдем куда-нибудь, где ловит телефон? – предлагаю я, отчаявшись найти что-либо в электронной почте. Похоже, загрузились только рассылки от разных брендов, соревнующихся в заботе об экологии.

– Ладно. Ты первый, – говорит она, кивая в сторону двери.

– Серьезно?

Она лишь моргает, глядя на меня.

– Хочешь, чтобы я вышел первый? И ты смогла… запереться изнутри? На моей собственной лодке?

– У меня нет ни единой причины считать, что это твоя лодка.

– А как же ключ? – спрашиваю я, а сам уже хлопаю себя по карманам, понимая, что не знаю, куда он подевался. Может, лежит на прикроватном столике? Или в сумке? – Слушай, если хочешь, можем выйти одновременно.

Мы оба оборачиваемся и смотрим на низенькую, узкую дверь, ведущую на палубу.

– Что за бред, – бормочет Лекси.

– Ну да, согласен.

Мы молчим и внимательно разглядываем дверь. Лекси бросает на меня быстрый взгляд – проверяет, не пошевелился ли я. Я смотрю на нее в ответ, но никуда не иду.

– Ой, все, – бросает Лекси. – Я пойду первая.

Она рывком открывает дверь и замирает. Ее силуэт в дверном проеме четко очерчен на фоне неба.

Я позволяю себе рассмотреть ее. Фигура – песочные часы, пучок покачивается на макушке в такт волнам, ноги в массивных черных ботинках крепко стоят на ступеньке. Я никогда не встречал таких, как Лекси. В животе вдруг снова зарождается неприятный холодок, и мне не хочется, чтобы она выходила за эту дверь.

– Подожди, – прошу я ровно в тот момент, когда она оборачивается на меня.

Я делаю вдох. Выражение ее лица полностью изменилось. Вид у нее… крайне напуганный.

– Зик… – говорит она и, пошатываясь, поднимается на крошечную палубу.

Я неотрывно следую за ней и выныриваю из двери. Первым на обстановку реагирует мой нос, а не глаза – пахнет свежестью, солнцем и солью.

Я выпрямляюсь и устремляю взгляд на воду.

Вода. Только вода. Море и небо, и море, и небо, и море, и небо. Нет лодок. Нет порта.

Нет суши.

– Твою же мать, – бормочет Лекси, хватаясь за ограждение. – Зик, мы что, в открытом море?

Навалившись грудью на барную стойку, я протягиваю руку к бокалу, в который Марисса наливает красное вино. Она слегка отодвигает его, чтобы я не могла дотянуться, и, не глядя пошарив вокруг, я наконец поднимаю голову, чтобы определить его местоположение. Я смотрю на Мариссу волком, а она улыбается.

– В плавучем доме все готово?

– Ну, я затарилась углеводами, сыром и бухлом, если ты об этом.

– Пойдет. Мне правда очень жаль, что так вышло с комнатой, – говорит Марисса.

Я делаю глоток вина и снова ложусь на стойку, прильнув щекой к липкой столешнице. Мне так хорошо знаком запах паба: хмель, кипящее масло, легкий шлейф от пылесоса, которым прошлись по грязному ковру. Это запах моего детства – и моей жизни в целом. Я здесь выросла, здесь я и осталась.

– Все в порядке. Ты не виновата, что я именно на этой неделе решила выплеснуть эмоции, – отвечаю я и улыбаюсь рыбаку, который пялится на меня с другого конца барной стойки.

Что он рыбак, можно определить по непромокаемым штанам и морщинам. Ох и натерпелась я от них в детстве: вечно они пытались потрепать меня по волосам. «Какая милая малышка, – говорили они о пятилетней Пенни, когда она начала проводить время здесь, в пабе, – очаровательный котенок». Я же, со своей стрижкой «под горшок», квадратными плечами и угловатым лицом, слышала всегда только: «Привет, дружочек!» Этого рыбака моя мрачная ухмылка, кажется, напугала, и он снова принимается разглядывать содержимое своего стакана.

– Ну, мне все равно жаль, что я запланировала ремонт на ту неделю, когда на тебя все навалилось, – продолжает Марисса, похлопав меня по руке.

Теперь Марисса хозяйка «Якоря»: мы продали ей его, когда оказались практически на грани банкротства и решились навсегда отречься от маминой мечты. Я по-прежнему совладелица паба, но теперь я работаю на Мариссу, а не наоборот. Все жалели нас с Пенни, когда нам пришлось продать его и переехать в квартиру в новом доме за углом, но для меня это стало облегчением.

Марисса меняет отделку в спальнях на втором этаже, а значит, я не смогу тут перекантоваться. Неудачно получилось, учитывая, что я только что ушла из дома с большой спортивной сумкой, в которой уместилась половина моих вещей, а идти мне больше некуда.

Удача, что на этой неделе плавучий дом никем не занят. Я только с пятой попытки ввела верный код на сейфе, но в итоге добыла ключ.

– Тебе нужны новые друзья, – замечает Марисса.

Может, и так. Но я не из тех, у кого куча друзей. Есть мои люди, они все мне безмерно дороги, и они буквально выстрадали свое место в моей жизни. У меня есть семья. На этом все. Мне правда стоит попытаться завести новых друзей, но для этого придется выставить себя на всеобщее обозрение, а потом ждать – понравишься ли ты им. Вот это самое паршивое.

– И парень, – добавляет Марисса.

– Сейчас что, пятидесятые? Мне не нужен парень. Суфражистки отдали свои жизни за это дерьмо, Марисса.

– Тебе нужно хоть что-то, – возражает Мелисса, протирая пивной кран, – помимо работы, которая тебе даже не нравится.

– Я люблю свою работу! – протестую я, по-прежнему лежа лицом на барной стойке в пабе, где я работаю.

– Ты так говоришь только потому, что я тебе плачу.

– У меня была Мэй, – настаиваю я, и мне неловко оттого, что мой голос дрогнул при звуках ее имени. – Мне больше ничего не было нужно.

– Мэй никуда от тебя не делась, – мягко замечает Марисса. – Просто ты не можешь увидеть ее в любую минуту, как раньше.

Я поднимаю голову и ерзаю на сиденье, мое сердце сжимается. Я не могу об этом думать. Не видеть, как Мэй просыпается по утрам с торчащими в разные стороны косичками. Не видеть, как она шлепает вниз по лестнице в обнимку с кроликом Харви, когда не может уснуть. Не проживать ежедневно множество кратких, беспечных мгновений, наполненных присутствием Мэй, которые наполняют мою жизнь хоть каким-то смыслом.

Я делаю еще несколько глотков вина. Марисса критически разглядывает меня, потом поднимает очки на лоб – прядь волос застревает в оправе и встает торчком. Я ничего не говорю: ей все равно на это наплевать.

– Думаю, тебе действительно надо отвлечься, – заключает она, затем обводит паб внимательным взглядом и говорит: – Вон, мужчина у окна, с книгой.

– Много о себе возомнил, – бросаю я, не поворачивая головы.

– Крайне оценочное суждение, даже по моим меркам, – говорит Марисса, возвращая очки на переносицу. – Хотя, возможно, ты не так уж и не права. Он вырядился как для съемки в журнале. Но читает книгу о самопомощи. И пьет горькое пиво. Не знаю, как сложить это все воедино. И на нем что, бархатные брюки?

Ладно, мне стало любопытно. Я разворачиваюсь на барном стуле и смотрю на мужчину, сидящего в узорчатом кресле у окна, откуда открывается один из лучших видов на гавань.

Его наряд – первое, за что цепляется взгляд. Костюмный жилет серого цвета, шелковый, но рубашки под ним нет, а на треугольнике голой груди покоятся три тонких серебряных цепочки. Черные бархатные штаны заправлены в сапоги, ноги вальяжно вытянуты под столом. Вообще-то, в «Якоре» можно встретить мужчин в штанах, заправленных в сапоги, но это всегда какие-нибудь бродяги или любители пеших походов, а этот тип не похож ни на тех, ни на других.

У него пышная шевелюра из темно-каштановых кучеряшек, с пробором посередине. Он намного моложе, чем я ожидала, когда Марисса назвала его «мужчина с книгой», – ему, может, лет двадцать. Но в нем ощущается дух прошлого. Так и вижу его сидящим в баре в штанах с подтяжками в 1920-е, или, может, лучше представить его молчаливо стоящим у камина в какой-нибудь бальной зале в еще более давние времена, как в сериале «Бриджертоны».

Я сглатываю. Мне не нужен парень, который так выглядит. Если я хочу отвлечься, мне нужен кто-то, с кем мне будет комфортно. Кто-то среднестатистический.

– Да он почти подросток, – заявляю я.

Марисса искоса смотрит на него.

– О, точно, совсем молодой. Это меня бицепсы сбили с толку.

Вопреки желанию, я бросаю взгляд через плечо. Парень поменял позу, и теперь я вижу обложку его книги. И едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. «Современная любовь. Гид по выживанию». Эта книга-инструкция по поиску партнера сейчас повсюду – Пенни несколько недель пытается заставить меня ее прочесть. Целевая аудитория – отчаявшиеся женщины вроде меня, которые вдруг начинают ощущать, что часики-то тикают, а вовсе не двадцатилетние парни, похожие на фронтмена в меру успешной поп-рок-группы. Если поп-рок еще актуален. Он поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. По моему телу, как птица по воде, пробегает дрожь. Уголок его губ изгибается в заинтересованной улыбке, на щеке появляется едва заметная ямочка.

Я резко поворачиваюсь обратно к Мариссе. Мое сердце бешено колотится. С чего бы это?

– Сдается мне, я только что стала свидетелем того самого момента, – протягивает Марисса. – Взгляды встречаются, искры летят и все такое.

– Ты стала свидетелем того момента, когда мужчина задается вопросом, почему две женщины за стойкой открыто пялятся на его брюки.

– Этот парень привык к такому, – замечает Марисса, снова принимаясь изучать его поверх очков. – Так одеваются не для того, чтобы не выделяться. Погоди, Пенни звонит, – говорит она, взглянув на телефон.

– Не отвечай.

Марисса смотрит на меня.

– Тебе придется врать, когда она спросит, как я себя чувствую, – объясняю я. – А ты ненавидишь врать.

Она закатывает глаза, но дожидается, пока телефон перестанет звонить, а потом хмуро смотрит на него.

– Етить твою мать, – вздыхает она. Это ее любимое ругательство. Раньше она материлась как матрос, но в присутствии Мэй пришлось менять привычки. – Займись баром, ладно? Мне нужно позвонить поставщику.

Я пытаюсь определить уровень собственного опьянения. Средне. Что вполне приемлемо здесь, в «Якоре».

– Не вопрос, – соглашаюсь, уже соскальзывая с табурета.

Едва оказываюсь за стойкой и успеваю завязать на талии передник, как двадцатилетний с чем-то любитель чтения подходит ко мне. Бросаю на Мариссу злобный взгляд, а она самодовольно улыбается мне через плечо, направляясь к двери. Она все четко рассчитала. Позвонить поставщику, как же. Она просто увидела, что он допил свое пиво, и хотела, чтобы за кранами стояла я, когда он подойдет к бару за добавкой.

– Думала, ты ненавидишь врать! – кричу я ей, когда она открывает дверь.

– Ненавидеть не значит не уметь! – орет она в ответ.

И вот он уже стоит прямо передо мной.

– Привет, можно купить тебе выпить? – спрашивает парень, склонив голову набок.

Он выше, чем казался, когда сидел за столом. Он говорит тихо, положив локти на барную стойку и не отводя от меня взгляда. У него густые и широкие брови, едва ли не слишком массивные для таких тонких черт лица. Его красоту можно разглядеть только под определенным углом, но, когда разглядишь, она поражает воображение.

– Мне кажется, это моя реплика, – отвечаю я.

Он замолкает, обдумывая мои слова.

– Хм, – он бросает взгляд на узорчатое кресло, – когда я сидел там и думал, что сказать… ты не была барменом.

Я пытаюсь сдержать улыбку. Надеюсь, он не понял, как сильно меня удивил. Знаю, я должна верить, что такой мужчина спит и видит, как бы угостить меня выпивкой, но я не верю, уже не верю. С горечью думаю о том, что эта кожаная куртка появилась у меня, когда он, наверное, еще в началке учился.

Да еще эта непроходящая тоска у меня в груди. Ощущение потери. Может, проблема не в том, что мне тридцать один год, а в том, что я чувствую себя лет на сто.

– Что ж, все меняется, – констатирую я. – Что тебе налить?

– Может, большой джин-тоник?

Я беру чистый стакан. Он наблюдает за мной, слегка сдвинув брови. Марисса права: он не такой, как все. Я бы сказала, что он свободный художник – слегка задумчивый, слегка потерянный. Горячий парень-эмо, родившийся не в то десятилетие. Но это никак не бьется с новенькой книгой по саморазвитию у него в руке.

Он перехватывает мой взгляд.

– Читала? – спрашивает.

– Не-а. Как тебе?

– Многие считают, что книга стоящая, – замечает он, глядя на заднюю обложку. – Тут написано: «Это ответ на наши молитвы: инструкция по поиску подлинной близости в душном притворстве современности».

Я вскидываю брови:

– А сам что думаешь?

Он размышляет над ответом, склонив голову на другой бок. Взгляд у него слегка мечтательный, почти сонный. Это на удивление сексуально, как будто он предстал передо мной сразу после пробуждения.

– По-моему, полная хрень, – беззаботно заявляет он.

Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться.

– Девять пятьдесят, – говорю я, ставя перед ним стакан джин-тоника с лаймом.

Если бы я не узнала в нем жителя юга по говору, то поняла бы это по лицу: он на секунду оторопел, получив двойную порцию меньше чем за десятку. Он прикладывает телефон к терминалу, а потом подталкивает стакан обратно ко мне.

– Это тебе, – говорит он. – Ну как, угадал?

Если подумать, я ведь и правда люблю джин-тоник.

– Вполне, – признаю я и беру стакан.

Его лицо расплывается в первой настоящей улыбке. Передние зубы немного кривоваты – касаются друг друга, как скрещенные пальцы. Он прикусывает губу, не позволяя улыбке озарить лицо.

– Можно узнать, как тебя зовут? – спрашивает он.

Я заставляю себя отвести взгляд и осматриваюсь, примечая постоянных посетителей: Барни, Хаззер, женщина, которая всегда заказывает двойной виски. Не могу решить, хочу ли я, чтобы они подошли и спасли меня от этого разговора или чтобы оставались на своих местах.

– Лекси, – наконец говорю я, потому что не могу придумать веской причины не отвечать.

– А я Зик. Иезекииль Рэвенхилл. Говорю полное имя – на случай, если ты захочешь поискать меня в инете. – Он хлопает «Гид по выживанию». – Здесь говорится, что «прежде чем сделать следующий шаг в отношениях», нужно просмотреть страницы друг друга во всех доступных социальных сетях. Это в разделе, посвященном преимуществам современности.

Я в ужасе пялюсь на книгу.

– Ты это серьезно? – Я поднимаю на него глаза. – Люди реально так делают? – Я едва успеваю проглотить «сейчас», чтобы не сойти за древнюю старуху.

– Ну, точно не я, – говорит он. – Меня нет в соцсетях.

– Правда? Вообще ни в одной?

Для меня это непостижимо. Я порой сама не замечаю, как открываю приложение и пролистываю картинки из чужой жизни, предсказуемо становясь все печальнее и печальнее.

– Просто это не для меня. – Он пожимает плечами, устраиваясь на стуле. – В этой книге говорится, что ты обязан все это освоить, чтобы выжить, так что… наверное, я вымирающий вид.

На лице его читается неподдельная грусть, и мне так странно это видеть: сложно поверить, что такому мужчине нужны советы из книги по саморазвитию. Вообще-то, он очень умело и со знанием дела наблюдает за мной. Даже не глядя на него, я ощущаю на себе его невесомый, теплый взгляд.

Обычно мне не нравится, когда на меня смотрят. Если со мной рядом Мэй, все просто – никто не взглянет на тебя дважды, когда у тебя ребенок, как будто ты переходишь в категорию людей, играющих исключительно вспомогательную роль. То же самое происходит, когда ты стоишь за барной стойкой, – ты сливаешься с фоном. Меня это полностью устраивает.

Потом Зик отводит взгляд и оглядывается по сторонам. И, к моему удивлению, мне хочется, чтобы он снова посмотрел на меня.

– Извини, – говорит он, – у меня странное ощущение дежавю. Здесь когда-то был синий ковер?

– Вообще-то да. – Ковер мы поменяли, когда умерла мама. Затеяли большой ремонт, еще не понимая, что не потянем его. – Ты здесь уже бывал?

– Когда-то давно. Мой отец жил в плавучем доме в гавани, так что в детстве я частенько приезжал в Гилмут. Но с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, я приезжал сюда лишь однажды – чтобы продать его лодку после его смерти.

– Ой, – вырывается у меня. – Как жаль.

– Да ничего. Вчера я снова ее купил.

– О, понятно… – говорю я, стараясь не потерять нить.

– За этим я сюда и приехал – чтобы купить старую лодку умершего отца, которую продал пять лет назад. Я взял на работе два выходных и разработал грандиозный план, как окончательно разобраться со своим прошлым и типа… с собственными мыслями. – Он трясет кудряшками, словно пытаясь вытряхнуть воду из ушей, и одаривает меня печальной улыбкой. – Как говорит мой брат, я переживаю кризис первой четверти жизни.

Я размышляю о том, что только что втихаря переехала в плавучий дом моей лучшей подруги с одной дорожной сумкой и двумя пакетами готовой еды. Может, у нас с Зиком больше общего, чем я думала.

– Так ты бывал в «Якоре»? – спрашиваю я.

Его слегка затуманенный взгляд снова останавливается на моем лице. Глаза у него светло-карие, почти янтарные.

– Папа в детстве никогда не приводил меня сюда, – отвечает он. – Но, может, я был здесь, когда приезжал продавать лодку. Этот бар кажется мне знакомым. А вот ты – нет, хотя… Я бы тебя запомнил. Ты работала здесь… – он смотрит в сторону, словно пытаясь вспомнить дату, – летом две тысячи девятнадцатого?

Поразмыслив, вспоминаю, что нет, не работала. То лето я провела в трейлере в Девоне, с мужчиной по имени Тео. У него было детское личико, и я надеялась, что он станет любовью всей моей жизни. Он набил на своем бледном плече татуировку «Лекси навсегда» – неслыханное бунтарство, которое совершенно ему не шло. Мне кажется, он сделал это, потому что бывшая сказала ему, что ей нравятся мужики с татухами. Мне же как-то не хотелось набивать «Тео навсегда». Он обвинил меня в страхе привязанности, но в итоге я оказалась права. Когда я сообщила Тео, что планирую остаться дома и помогать лучшей подруге растить ребенка, он сбежал так быстро, что даже не забрал свою любимую игровую приставку.

– Не-а. Я была в одном из немногочисленных летних отпусков. В единственном отпуске, на самом деле.

– Я так и знал, – говорит Зик. – Ты слишком красивая, тебя не забудешь.

Услышав это, я фыркаю.

– Думаешь, я шучу?

– Думаю, ты уже не раз использовал эту пошлую фразочку.

– Я серьезно. Ты правда красивая.

– Нет, не правда. Но спасибо.

Он замолкает; у меня такое чувство, что я его слегка отпугнула.

– Прости, что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Нет, не правда, но спасибо»?

У меня в голове немного шумит от вина, а тело хочет отстраниться от его комплиментов, чтобы не испытывать таких невыносимых ощущений. Я перемшиваю лед в ведерке, чтобы немного прийти в себя.

– Итак, Зик Рэвенхилл, сладкоречивый ты мой, – произношу я, остервенело тыча совком в слишком крупный кусок льда, – откуда мне знать, что ты не полный мудак, если за тобой нельзя подглядеть в соцсетях?

Он переводит взгляд на книгу – и, как мне кажется, раздумывает, стоит ли позволять сменить тему.

– Вряд ли я бы выставлял свои недостатки напоказ, если бы они у меня были, – в конце концов отвечает он. – Но вопрос хороший. Если хочешь, можем, например, позвонить моей маме…

Я швыряю совок в ведерко и пытаюсь стоять спокойно, сложив руки на груди. Меня немного потряхивает. Я так давно не испытывала ничего подобного рядом с мужчиной – не испытывала такого волнующего, сладкого возбуждения от простого флирта.

– И что бы она сказала? – спрашиваю я.

Он едва заметно улыбается:

– Возможно, заявила бы, что я человек-загадка. Так она обычно говорит. «Понимаете, Иезекииль у нас белая ворона. Но он хочет как лучше, и когда он осозна́ет свой потенциал, то сможет достичь чего-то стоящего», и все такое. Все то, что люди обычно говорят о своем наименее успешном ребенке.

Интересно, он осознает, насколько это было откровенно и насколько более привлекательно, чем стандартный подкат? Я всегда испытывала слабость к слегка надломленным людям. Я снова размышляю над предложением Мариссы – просто отвлечься – и слышу шепот женщины, которой когда-то была, женщины, которая никогда не смотрела на парня с мыслью, что недостойна его.

– Она права? Ты хочешь как лучше?

– Я много чего делаю хорошо, – говорит он с непроницаемым лицом, но дразнящей интонацией.

Обычно, когда парень ко мне подкатывает, в разговоре ощущается какое-то давление, будто каждая реплика повышает планку ожиданий. Но Зик ведет себя так, словно… для него это игра. Это сбивает с толку.

– Ты флиртуешь, потому что хочешь заняться со мной сексом? – спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза.

И не могу считать реакцию. Я-то надеялась ошарашить его этим вопросом, но он лишь на мгновение опускает глаза, как будто собирается с мыслями или, может, прикидывает что-то в уме.

– Я флиртую с тобой, потому что ты мне кажешься интересной и красивой, – спокойно говорит он, снова глядя на меня. – И может, тебе немного…

Только не говори «грустно». Не говори «одиноко».

– …скучно?

Я моргаю.

– Разве ты сама этого не хочешь, Лекси? – спрашивает он, слегка понизив голос, и мой желудок совершает кульбит. – Не этого ты ищешь?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но в последний момент неожиданно выдаю:

– Мне тридцать один год.

– Ладно, – невозмутимо отзывается Зик. – А я – Рыбы. – И затем, когда я не реагирую, добавляет: – Разве мы тут не обмениваемся случайными фактами о себе? Я что, перепутал правила игры?

Я фыркаю:

– Тебе на вид лет двадцать. Это будет странно. Ты слишком молодой.

– Мне двадцать три. Не слишком молодой. В самый раз, – говорит он с какой-то новой, довольной улыбкой, от которой на левой щеке у него появляется ямочка.

Сама мысль о ночи с этим незнакомцем, который моложе меня на восемь лет, кажется порочной и запретной, но мне больше не нужно думать о раннем подъеме завтра утром. У меня нет маленького человека, ради которого надо спешить домой: Мэй сейчас с Пенни и Райаном. У нее все хорошо.

– Мне нужна одна ночь, – слышу я свой голос. – Одна ночь бездумного, безбашенного веселья. Я хочу напиться и получить удовольствие.

Он склоняет голову набок.

– И я могу тебе с этим помочь.

Тепло обволакивает мое нутро, словно змеящаяся веревка.

– Когда ты заканчиваешь? – спрашивает он, и в его голосе нет и намека на дрожь. – Я хочу с тобой выпить. Как следует, – говорит он, взглядом указывая на джин-тоник, к которому я едва притронулась, хлопоча за барной стойкой.

– Да я сегодня и не работаю. Официально. Так что… Освобожусь, как только в ту дверь войдет Марисса.

Я перевожу взгляд на вход в паб. Зик поворачивается, нарочито медленно, и тоже смотрит на дверь, время от времени бросая на меня через плечо страстные, восхищенные взгляды. Мы ждем. У меня все тело пульсирует. Не помню, когда я в последний раз вытворяла нечто подобное, вела себя так безответственно и импульсивно.

Дверь открывается. Моя рука уже на переднике, пальцы немного дрожат, пока я развязываю тесемки.

– Куда пойдем? – спрашивает Зик, когда я выхожу из-за стойки и оказываюсь перед ним.

– Никуда, – отвечаю я. – Это Гилмут. Если хочешь выпить, больше идти некуда.

Вот вам и «стремление к долгосрочным отношениям и в мыслях, и в делах». Вот вам и «приверженность поиску истинного родства». Я оставляю «Современную любовь» на барной стойке, когда мы с Лекси перебираемся в кресла у окна: при взгляде на книгу у меня возникает чувство вины. Это самая тупая из подобных книг, которые я прочел до сих пор. Что вообще такое «притворство современности»?

По правде говоря, давненько со мной не случалось ничего подобного – наверное, мне этого не хватало. Не хватало легкомысленной болтовни с девушкой, которой, по факту, нужно от меня лишь одно – то, что я точно могу дать. А значит, придется нарушить все свои правила, но… подумаешь, еще одна связь на одну ночь. Кому от этого будет хуже?

На улице зажглись фонари; на фоне яркого золотого света темнеют силуэты мачт. Лекси закидывает уставшие ноги на старомодную батарею под окном, я делаю то же самое, и наши черные ботинки почти соприкасаются. Почти.

В воздухе между нами тихо кружит предвкушение предстоящей ночи. Чувствую, как подстраиваюсь под ритм всего происходящего. Наши взгляды встречаются, мы резко отводим глаза, потом снова смотрим друг на друга. Ее слова «мне нужна одна ночь» крутятся у меня в голове: когда она их произнесла, у нее был такой вид, словно сам факт, что она говорит это вслух, уже ее заводит.

– У нас что, одинаковая обувь? – замечает Лекси.

Я мягко толкаю ее ногу своей.

– А в чем проблема?

– Только в том, что ты явно ходишь аккуратнее.

Я смеюсь. Ее лицо остается непроницаемым – она толком не улыбнулась с тех пор, как я с ней заговорил. Даже вытянув ноги и развалившись в кресле, она продолжает прикрываться одной рукой, как щитом. Лекси вся такая – какая-то зажатая, приглушенная, словно в ней убавили звук. Сразу понятно, что она сложный человек.

А я просто обожаю сложности.

– Поверить не могу, что мы договорились провести вместе ночь, даже ни разу не поцеловавшись, – говорит она, не сводя с меня глаз. – Это совершенно на меня не похоже – просто чтоб ты знал.

– Поцелуи для тебя вроде тестирования? – изумленно спрашиваю я.

В ее взгляде, обращенном на меня, читается: «Ага, конечно, чем же еще они могут быть?» И я думаю: ясно, значит, никто никогда не целовал тебя так, как ты этого заслуживаешь.

– Иди ко мне, – зову я.

Она поднимает брови:

– Это ты иди сюда.

Я улыбаюсь. На самом деле, в ее присутствии я немного нервничаю – типа бабочки порхают в животе и все такое, – по ощущениям, сегодняшний вечер не такой, как все предыдущие. Может, это я меняюсь. Надеюсь.

Я сдвигаю кресло так, что наши подлокотники соприкасаются, потом поворачиваюсь и смотрю на нее. Она смотрит на меня в ответ, напряженно и в то же время дерзко, словно бросает вызов. Я ничего не говорю – просто жду и наблюдаю за ней с расстояния в несколько вдохов. Я хочу, чтобы она расслабилась, прежде чем дотронусь до нее.

Она делает глоток вина, не отводя глаз. У нее слегка сбилось дыхание, и я чувствую, как напрягается мое тело в ответ.

– Ну давай же, – подначивает она.

Я лишь склоняю голову и продолжаю смотреть на нее: невероятные льдисто-голубые глаза, резко очерченная челюсть. Замечаю, как приоткрываются ее губы, чувствую, как ее взгляд касается моего рта, и продолжаю ждать.

Она раздраженно выдыхает:

– Ладно. – И наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Судя по тому, как она целуется, она считает меня юнцом, который толком не знает, что делать, и думает, что ей придется меня учить. Но уже скоро мне удается это исправить. Приникаю к ней губами, потом сбавляю натиск и нащупываю чувствительные точки. Она издает удивленный, горячий стон, когда я едва касаюсь ее языка своим, поэтому делаю это снова и улыбаюсь ей в губы, когда ее пальцы сжимаются у меня на предплечье.

– Ох, – выдыхает она, когда я немного отстраняюсь.

Теперь она иначе смотрит на меня. Я сглатываю, бросая взгляд в сторону бара.

– Сделай так еще раз, – просит она, протягивая руку и снова разворачивая меня лицом к себе.

Я притягиваю ее к себе и целую, снова и снова. Спустя несколько минут чувствую нетерпение в ее теле, сдерживаемое возбуждение.

– Идем, – выдыхает она.

Я качаю головой:

– У нас вся ночь впереди. – Я приглаживаю прядь волос, выбившуюся у нее из прически. – Я обещал тебе безрассудные глупости и веселье, так что… – Смотрю на нее, подняв брови, как бы вопрошая: «Что для тебя безрассудно, глупо и весело?»

Сверкнув глазами, Лекси говорит:

– Ну ладно, где наши рюмки?

В первую очередь мы начинаем паниковать.

– Мы что, в море? Не может быть, – твердит Зик, и это ужасно бесит, потому что вот тебе море, а вот мы. Разуй глаза. Солнце заливает воду ярким светом, лодка скрипит под ногами.

Я не хочу думать об этом скрипе. Я никогда не была особо привязана к этому плавучему дому: мама купила его меньше чем за год до своей смерти, а потом оставила в наследство Пенни, поэтому именно она всегда занималась обслуживанием и сдачей внаем. Но мне известно, что это «переоборудованный» голландский баркас, предназначенный скорее для использования в качестве жилища, а не судна. Мама купила его, чтобы сдавать, – она всегда называла это «разумной инвестицией», иронично намекая, что на самом деле просто влюбилась в симпатичные маленькие окошки и в саму идею владения плавучим домом. Этой лодке предназначено стоять на приколе с цветочными горшками на крыше. Одно название чего стоит – «Веселая соня». Шансы на то, что она приспособлена для хождения по морю, крайне малы.

– Кто-то… кто-то отвязал мою лодку? – спрашивает Зик.

Развернувшись, он кидается к противоположному борту и свешивается так далеко за ограждение, что мне приходится сдерживать порыв сделать шаг и схватить его.

– Лодку Пенни, – резко возражаю я.

Зик застыл в неестественной позе: кудри упали на лоб, взгляд устремлен на воду. Ограждение на палубе хлипкое и шаткое – всего несколько перекладин – и больше похоже на условное обозначение границы, чем на защитную конструкцию. На долю секунды я представляю, как Зик оступается и, проскользив под нижней перекладиной, оказывается за бортом. Если кто-то из нас упадет в море, он вообще сможет забраться обратно?

– Лекси, – говорит Зик, – вчера, когда мы закрепляли канат, что именно ты делала?

– Что? Да то, что сказала эта навязчивая соседка, – держала лодку, пока ты обматывал центр каната вокруг той штуковины, а она вязала узлы. Зик? Зик…

Его молчание пугает. Наконец, очень нескоро, он поворачивается ко мне. Волосы всклокочены, а глаза так вытаращены, что видно белок вокруг радужки. От страха у меня перехватывает дыхание.

– Пейдж сказала тебе обвязать середину каната вокруг «утки» на причале, – говорит Зик. Его голос звучит так тихо, что я его почти не слышу.

– Нет, она сказала тебе это сделать. Она сказала… – Я замолкаю. – Черт. Черт, черт, черт.

Я вижу, что Зик тоже об этом размышляет. Как мы оба восприняли эту фразу. Я думала, что Пейдж обращается ко мне как к владельцу лодки. Зик думал, что к нему. Мы сочли друг друга тем человеком, который должен закрепить канат на причале. Как просто было все перепутать ночью, в тумане.

Меня тошнит. Не просто подташнивает, а словно вот-вот вырвет. Я прижимаю ладонь к губам и, подбежав к Зику, свешиваюсь за борт – не так далеко, как он, но достаточно.

Лодка привязана сама к себе.

– Ты что, шутишь, мать твою? – вопрошаю я, вцепившись в перекладину. – Ты не обернул канат вокруг этой, как ее… на причале?!

– «Утки», – говорит он. Его голос по-прежнему тих, но тон стал более резким, – на причале. И нет, я не обернул канат вокруг нее, потому что это должна была сделать ты.

– Думаешь, я во всем виновата? – говорю я, повышая голос.

– Ну, думаю, точно не я.

Челюсть его напряжена, лицо искажено от страха – на вид ему сейчас около восемнадцати. В принципе, это недалеко от истины. Он ведь совсем молодой парень. А значит, взрослой придется быть мне, хотя мне хочется только паниковать.

– Мы должны сохранять спокойствие, – заявляю я, глядя на канат и испытывая еще один приступ тошноты. Он просто болтается вдоль борта, на круглых штуковинах вроде боксерских груш, висящих по бортам судна и защищающих при входе в док. Или подходе к причалу.

Зик медленно выдыхает через нос.

– Ты права. Неважно, как мы здесь оказались. Важно найти способ вернуться обратно.

– Наши телефоны, – говорю я, роясь в заднем кармане брюк. Никогда я не была так рада держать в руке телефон. Экран загорается, демонстрируя заставку: Мэй лучезарно улыбается, стоя на пляже с закатанными до колена штанами и воздетыми к небу руками.

Несколько непрочитанных сообщений от Мариссы и одно от Пенни: «Лекси, пожалуйста, просто позвони мне». В правом углу экрана я вижу пустой треугольник и восклицательный знак. Нет сигнала.

Если раньше мне было страшно, то сейчас я просто в ужасе, перепугана до смерти.

Нет сигнала? Совсем? И даже ни одной из тех случайных букв, которые порой появляются на экране, – типа E или H?

– Твой телефон…

– Нет связи. Не могу позвонить даже в экстренную службу, – полным ужаса голосом произносит Зик. – Я думал, в экстренную службу можно позвонить всегда.

– Подозреваю, сигнал пропадает, если оказываешься достаточно далеко от берега, – говорю я, копаясь в настройках телефона. Заряда батареи осталось тридцать шесть процентов. – Черт, придется его выключить, чтобы не сажать аккумулятор.

– Может, мы в какой-то мертвой зоне? Насколько далеко мы могли уплыть за… скажем, десять часов? – спрашивает Зик, убирая волосы от лица обеими руками, но при этом продолжая сжимать телефон. Потом выдыхает: – Километров на двадцать от берега…

– Двадцать километров?

– Ну да, далековато… – слабым голосом произносит Зик.

Я должна вернуться до того, как кому-то станет известно о случившемся: не могу допустить, чтобы Мэй узнала, что я в опасности. Я прислоняюсь к большому колесу, прикрепленному к корпусу лодки. Похмелье маячит на задворках сознания – липкие, потные руки, пересохшее горло, пульсирующая боль в голове.

– Тот удар, который мы слышали ночью, – говорит Зик, пристально глядя на меня, и я вижу свое отражение в его зрачках – крохотного человечка, маленького и потерянного, – готов поклясться, это мы ударились обо что-то, когда дрейфовали из порта в открытое море. Может, о волнорез.

– Мы можем как-то управлять этой штуковиной? Завести мотор? – интересуюсь я, когда до меня доходит назначение колеса, к которому я привалилась. Оно кажется до смешного огромным, словно из фильма «Пираты Карибского моря», но, возможно, служит не только украшением. Я оглядываю белый парусиновый тент – он свернут, так что эта секция лодки освещается солнцем и плавно переходит в палубу, но она явно представляет собой нечто вроде… капитанской рубки. Здесь какие-то циферблаты, ручки управления и рычаг, похожий на главный переключатель в Тардис[1].

– Сомневаюсь, – сглотнув, говорит Зик. – Аккумулятор разряжен. И когда я ее купил, твоя подруга сказала, что надо бы заправиться.

Я вздрагиваю при упоминании Пенни. Получается, она все же продала лодку и ничего мне не сказала. Пенни, моя Пенни, которая не может побрить ноги, не порезавшись («Лекс, я опять устроила кровавую баню! Тащи шоколад!»), и которая когда-то описывала наше с ней общение как «внутренний монолог». При мысли о ней мне хочется снова включить телефон: я никогда его не выключаю. Но если батарея сдохнет…

– В такой лодке может быть радио или морской… телефон… – предполагаю я.

– У отца ничего подобного никогда не было. Может, твоя подруга что-то установила?

Я морщу нос. Пенни наняла агентство для обслуживания лодки, но, думаю, в их обязанности входило лишь латать дыры да наводить лоск, а не устанавливать радио. А сама она с этим бы не справилась. Она вообще не сильна в технике.

– Пойду посмотрю, – решает Зик.

Он ныряет в трюм. Медленно выдыхаю, меня колотит изнутри. Пытаюсь ради эксперимента повернуть штурвал. Ничего не происходит. У меня никогда не было панических атак, но по телевизору я видела людей в этом состоянии. Может, попробовать? У меня есть смутное ощущение, что от этого мне может полегчать: это как вызвать рвоту при тошноте.

– Морского телефона нет, – дрожащим голосом сообщает Зик, снова появляясь на верхней ступеньке. Его зрачки так расширены, что глаза кажутся черными. – По крайней мере, я его не нашел.

Тот факт, что он использовал мой термин «морской телефон», не вселяет уверенности. В идеале один из нас должен знать, как называется это устройство.

– Я должен вернуться домой, – произносит Зик каким-то не своим голосом. – Мне завтра на работу. У меня билет на поезд в три пятнадцать.

Мы замолкаем, покачиваясь на лодке посреди моря и размышляя о том, насколько нереалистичными сейчас кажутся такие понятия, как «поезд», «дом» и «работа».

– Все хорошо. Все будет хорошо, – не менее странным голосом говорю я. – У нас в запасе еще несколько часов. Уверена, с минуты на минуту нас спасут.

Сейчас мы в каюте – я на диване, она на одном из стульев: на палубе стало слишком жарко. Наклоняюсь вперед, чтобы долить молока в кружку Лекси. Мы решили выпить его в первую очередь, хотя, может, стоило бы его вылить, ведь оно всю ночь простояло в неработающем холодильнике. Пищевая гигиена у меня в крови, но здесь не пятизвездочный отель, и выбрасывать еду кажется очень глупой идеей. Все идеи кажутся глупыми. Да и я глупо себя чувствую.

Поверить не могу, что из-за меня ей было страшно.

– Спасибо, – произносит Лекси, не глядя на меня.

Я ерзаю, подтягивая одну ногу под себя в попытке устроиться поудобнее на тонких подушках дрянного деревянного «дивана». Мне уже тесно в этих стенах. Слишком хорошо помню это ощущение. Папа, Лира и Джереми часами сидели на этом диване, скрючившись над своими деревянными пазлами, а у меня внутри все бурлило, как содержимое бутылки колы, если ее потрясти, – было такое ощущение, что я вот-вот взорвусь. «Тут полно пазлов, иди да собирай», – говаривал папа. Я же их ненавидел: садился и пытался собрать хоть один, но уже через минуту чувствовал, как сжимаются пальцы от желания швырнуть маленькие деревянные детальки прямо в стену.

Я скучаю по маме. Сейчас я, наверное, должен думать об отце – разве не из-за этого купил его лодку, – но в любой кризисной ситуации мне нужна только мама. Когда я звонил отцу, чтобы посоветоваться, он снабжал меня каким-нибудь странным лайфхаком, который увидел в интернете или услышал от малознакомого чувака в пабе, году эдак в 1998-м. Моя мама может быть слишком властной, и наши с ней отношения простыми не назовешь, но сейчас готов убить, лишь бы услышать, как она снимет трубку и отрывисто спросит: «Как дела, Иезекииль? Чего надо?»

– Пойду погляжу, что здесь еще есть, – произносит Лекси, вставая, берет тарелку и идет на кухню.

Мне как-то неловко. Может, это и неудивительно, ведь за последние двенадцать часов она уже успела обвинить меня в краже лодки и наставить на меня нож. Я же тем временем готовил барбекю, был эмоционально незрел и ковырялся в каких-то механизмах, в которых абсолютно не разобираюсь. Стискиваю зубы, ужасно злясь на себя. Знаю, что я не святой, но я и не такой.

– Вернусь на палубу, буду высматривать лодки, – заявляю я. Это хотя бы полезное занятие.

– Ладно, – бросает она, даже не обернувшись.

Поднимаясь на ноги, вдруг испытываю крайне странное ощущение, что все это не по-настоящему. Будто стою на сцене. Будто кто-то сейчас отодвинет небо в сторону, и я увижу, что это всего лишь лист фанеры.

Замираю на месте, оглядываясь по сторонам. Маленькие картины в потертых рамах, с изображениями животных и морского побережья. Стулья, прикрученные к полу ровно в тех местах, где при папе стояли три маленьких кресла-груши, для каждого из нас, детей. Торшер с абажуром «в огурцах» – он точно был папин, но не могу себе представить, как он пошел в магазин и купил его, – невозможно представить его за таким обычным занятием. И повсюду темное дерево – на стенах, на полу.

– Все нормально? – спрашивает Лекси. Она наблюдает за мной, привалившись спиной к кухонному столу.

– Ага. Просто такое чувство, что…

Не могу выразить это словами. В смущении прикусываю щеку: я часто не могу быстро найти правильные слова. Но Лекси никак не реагирует на мое молчание. Она просто ждет.

– На секунду мне… Мне показалось, что всего этого на самом деле нет.

Лекси кивает, и ее взгляд на мгновение смягчается.

– Это все от шока, – предполагает она.

– Точно. Думаю, я… приспособлюсь.

Ее взгляд снова становится суровым.

– Тебе не придется приспосабливаться, – говорит она, опять поворачиваясь ко мне спиной, – потому что в любую минуту мы свалим с этой лодки.

– Просыпайся, ты заперт на лодке со страдающей от недостатка кофеина немытой гарпией.

Зик медленно открывает глаза и смотрит прямо на меня. Он лежит на спине, кудри разбросаны по подушке, как лучи солнца по бумаге на одном из рисунков Мэй. Я ожидаю увидеть в его глазах те же проблески осознания, какие он увидел в моих, когда пришел меня будить в два часа ночи, но у Зика по жизни мечтательный вид – возможно, ему не так уж и сложно переходить от сна к бодрствованию, раз уж он постоянно пребывает в двух состояниях.

– Привет, – произносит он тихо. – А что такое «гарпия»?

Отвечаю не сразу. Я пять часов просидела в одиночестве на палубе, встретила рассвет, и теперь все мое тело звенит от паники. В моем представлении, для выживания в экстренной ситуации необходимо приложить какие-то физические усилия – преодолеть голые скалы, взобраться на дерево в тропическом лесу, удрать от пары десятков зомби. В нашей экстренной ситуации способ выживания прямо противоположный: требуется в течение продолжительного времени сидеть на месте и не двигаться.

Вообще я веду сидячий образ жизни, но обычно сижу либо с телефоном в руках, либо с включенным телевизором, или с четырехлеткой, которая прыгает на меня с другого конца дивана. Я не из тех, кто любит оставаться наедине со своими мыслями. И тот, кто утверждал, что звуки моря успокаивают, явно никогда не терялся в его просторах, потому что этот непрерывный, монотонный шум в холодной темноте просто взорвал мне мозг прошлой ночью. Я начала различать в нем сначала какую-то мелодию в ритме вальса, потом голос, который, не переставая, выл по-волчьи. Я свернулась калачиком под двумя одеялами и заплакала, радуясь, что Зик спит и никогда об этом не узнает.

В результате всего этого я до соплей рада человеческому контакту, даже если это контакт с двадцатитрехлетним незнакомцем, который видел меня голой.

– Гарпия – это… морщинистая старуха вроде бы. С крыльями. Хотя я в этом не уверена. Это из греческой, а может, римской или еще какой мифологии.

– Ты не морщинистая и не старая.

Вставать он явно не собирается. Замечаю, что он спал без футболки, и рассматриваю границу загара на его плечах. Я иду к выходу из комнаты, пригибая голову, чтобы не удариться о скошенный потолок.

– Это ты сейчас так думаешь, но подожди пару дней и увидишь, что со мной будет без крема с ретинолом.

– Крыльев тоже нет, – непринужденно замечает он, садясь на кровати.

Уже стоя в дверном проеме, я поворачиваюсь к нему.

– Ты не паникуешь? Из-за всего этого?

– Прямо сейчас – нет. Прямо сейчас я еще не проснулся.

Качаю головой. Меня так и подмывает жестоко напугать его: «Мы в полной заднице, как ты не понимаешь? Прошло уже больше суток, а мимо нас не проплыло ни одной лодки». Но, поддавшись другому импульсу, я проглатываю эти слова. Не хочу, чтобы он боялся. Вчера утром мы были соперниками, но в темноте что-то изменилось, и теперь мне сложно сказать, кого именно я в нем вижу. Определенно, он все еще незнакомец. Но не враг.

– Вставай уже, – говорю я. – Нам надо поесть. А потом разработать какой-нибудь план.

Я провожу время с красивой женщиной, и у нас не будет секса.

Даже не знаю, какие чувства я испытываю по этому поводу.

Когда я вошел в спальню, то заметил ее взгляд, и сердце заныло – типа ну да, ей же только это от меня и нужно, так? Я должен был догадаться, что все так и будет. Она с самого начала дала мне понять, чего хочет.

Но потом я вспомнил ее вчерашние слова – о том, как себя чувствует женщина, запертая где-то с мужчиной, которого она едва знает. Вспомнил, как она хохотала на палубе сегодня утром, когда я суетился, пытаясь поймать Юджина, и как приятно было слышать этот звук и знать, что это я ее так рассмешил.

И решил, что мне стоило бы самому обозначить границы.

И я, можно сказать, горжусь собой.

Последние восемь месяцев я работал с психологом. Идею подбросил мой сосед, Брейди, и это было так на него не похоже, что я решил послушать. «Я просто хотел узнать, ты в порядке, приятель?» – спросил он, ерзая на диване, когда мы смотрели повтор старой серии «Как я встретил вашу маму» в девять утра. Он только встал, а я даже не ложился: всю ночь провел в клубе, потом привел домой очередную женщину, а утром, как обычно, посадил ее в такси. «Это, конечно, круто – хотеть много секса и гулять всю ночь с девчонками, если тебе нравится так жить. Но… тебе это правда нравится? – продолжил Брейди. – Потому что вид у тебя всегда дико уставший. Правда, чувак, зачем это все?»

Это оказался действительно хороший вопрос. Секс был временным решением, как объяснил психолог. Так я мог на одну ночь поднять себе самооценку и избежать любых рисков, связанных с настоящими, близкими отношениями.

Не знаю, когда это превратилось в привычку, но так случилось. Я хотел давать людям то, что им нужно от меня, чтобы понравиться, а потом стремился уйти, пока это еще было моим решением.

Но я добился результатов. Сделал осознанный выбор – пойти по иному пути: влюбиться, создать здоровую, счастливую семью и все такое прочее. Я достоин большего, чем одна ночь.

Я повторял себе это, как мантру.

Поднимаюсь с шезлонга и провожу пальцами по брезенту возле штурвала. Думаю, я нарушил свои правила ради Лекси, потому что почувствовал, что рядом с ней теряю контроль. А теперь, когда границы обозначены, у меня будто груз с плеч упал, хотя, как на зло, мне бы очень хотелось снова оказаться с ней в постели. Она ведь такая красивая. И та ночь была…

– Вечно там стоишь, – раздается ее голос. Она появляется из-за двери, ведущей на палубу. На ней шорты и футболка, волосы, как обычно, собраны в гигантский пучок. Полуголая и шикарная. Готов поспорить, она понятия не имеет, насколько привлекательна. – Это дает тебе ощущение контроля или что? – интересуется она. – Воображаешь себя капитаном корабля?

До меня доходит, что я держусь за абсолютно бесполезный штурвал.

– Ой. Хм.

– Одним из капитанов, – поправляет она себя. – Состоящих в платонических отношениях.

Я слегка морщусь:

– Я что, слишком жестко выразился? Насчет платонических отношений. Потому что…

– Ты имеешь в виду вот это? – Она рубит рукой в воздухе, изображая меня, когда я провозглашал, что «все действия сексуального характера строго запрещены».

– У меня не так много опыта подобных разговоров, – отзываюсь я, приглаживая волосы.

Губы Лекси на мгновение изгибаются в улыбке:

– Это было очень эффектно.

– Но вел я себя как придурок, – завершаю я за нее.

Пожав плечами, она проходит мимо меня и смотрит на воду.

– Мы все иногда ведем себя как придурки, – беззлобно говорит она.

Я слегка хмурюсь. Ее слова что-то задели в моей душе. Может, опять дежавю? Ощущение, будто эту фразу я уже слышал.

– А если серьезно, я тебя понимаю. Извини, что не смогла не съязвить. Просто… женская гордость взыграла, понимаешь.

Она стоит ко мне спиной, положив руки на ограждение.

– Но ты все правильно сказал. – Она оборачивается. – Вообще-то, мне кажется, мы неплохо справляемся. Еще не умерли. И не поубивали друг друга. – Она смотрит на меня оценивающе, с некоторым прищуром. – Думаешь, сможешь выжить и не свихнуться из-за меня, если придется остаться здесь надолго?

– Ага, – отвечаю я. – Сто пудов.

Тут и думать не о чем. Мне нравится быть рядом с Лекси. Она интересная, умная, и, даже когда я ее выбешиваю, она не заставляет меня чувствовать себя глупо.

– Я тоже смогу, – заявляет она.

Я улыбаюсь, облокачиваясь на штурвал. Наверное, это… дружба? Так, получается? Это самое приятное, что было между нами до сих пор.

– Итак, – отрывисто говорит она. До меня доходит, что Лекси не из тех, кто любит наслаждаться приятным моментом. – Есть идея, что нам делать дальше?

– Была. Я думал… – Я прикусываю нижнюю губу. Понятия не имею, зачем я начал это говорить. Стоило мне подумать о том, как хорошо, что Лекси не считает меня тупицей, как я уже собираюсь предложить ей идею, которую она точно сочтет глупой.

Она поворачивается, прислоняется спиной к ограждению и складывает руки на груди.

– Ну же?.. – подбадривает она меня.

– Этот брезент, – говорю я, головой указывая на тент, который сжимал в руках, когда вышел на палубу. – Я просто подумал, может… может, сделаем парус? Или это смешно? Потому что я понятия не имею, как…

– Зик, – произносит Лекси, вытаращив на меня глаза, – ты чертов гений.

Ясно. Значит, Лекси тоже понятия не имеет, как сделать парус. Казалось бы, это должно меня обескуражить, но на деле стало намного лучше.

– Я точно знаю, что он должен быть треугольный, – заявляет она, стоя на диване.

Она пытается посмотреть с высоты на брезент, который мы только что срезали моим самым большим ножом, отчего я чуть не заплакал. Что поделаешь, это важнее. Тем не менее нож теперь совершенно тупой. Тупой нож – это трагедия. Не такая масштабная, как моя смерть в море, но все равно неприятно.

– Мы можем прикрепить его к флагштоку, – предлагаю я, – но подозреваю, понадобится еще одна перекладина… которая пойдет по низу.

– Точно, – говорит Лекси, щелкая пальцами и осматривая комнату в поисках подходящей перекладины. – Нашла! – восклицает она, указывая на торшер.

Я приглядываюсь к нему. Он довольно… маленький.

– Не смотри так на мою перекладину, – с невозмутимым видом замечает Лекси. – Главное – придумать, как ее использовать.

Я прыскаю со смеху. Весело сверкнув глазами, она снова смотрит на брезент.

– Ты ведь понимаешь, что сейчас он нам явно не пригодится? Ветра-то нет, – говорю я. Боюсь, эта мысль может ее расстроить.

Она отмахивается от моих слов.

– Ага, но, когда ветер подует, мы будем готовы. В спальне есть что-нибудь полезное? Перекладина для вешалок в шкафу?

– Она сантиметров тридцать в длину, – замечаю я, – но я проверю: вдруг чего-то не заметили.

Она кивает, не сводя глаз с брезента. Я иду в спальню и по пути бросаю взгляд в окно кухни. Все то же море, все то же небо, все то же ничего.

Первым делом я иду к шкафу, чтобы взглянуть на перекладину. Но первое, что попадается мне на глаза, это книги.

Судовые журналы. Папины судовые журналы.

Они разбросаны по дну гардероба, по нашим сумкам, будто Лекси просто высыпала их из коробки. Через дырку в задней стенке шкафа проглядывает тайник – маленький, укромный закуток. Папина классика. Узнаю его почерк.

Мое сердце бешено колотится. Папа всегда любил потайные местечки. Когда мы были детьми, он смастерил потайные ящички внутри наших письменных столов из «Икеи». В своем ящике я хранил стеклянные шарики, потом – переписанные от руки тексты песен, а после – собирал по крупицам доказательства того, что мой отец мне вовсе не отец.

– Зик, ты как? – раздается у меня за спиной голос Лекси. – Ах да, я совсем забыла о них во всей этой суматохе с Юджином. Я собиралась прочитать их, как только мы закончим.

Я резко оборачиваюсь.

– Это личное, ясно? Их нельзя читать.

Ее брови взмывают вверх.

– Они твои?

– Нет, они… они принадлежали моему отцу.

Папа добросовестно заполнял эти журналы, он почти все делал на совесть. Он был педантичным и упертым, Джереми с Лирой в этом пошли в него, хотя у них это проявляется по-другому. Джереми стремится все делать правильно: получать высший балл за каждый экзамен, иметь идеальный дом, идеальную работу. А Лиру, скорее, бесит весь мир со своим бесконечным бардаком.

Судовые журналы не предназначались для постороннего взгляда: папа прекращал писать, как только кто-то из нас входил в комнату. Я смотрел на их толстые кожаные обложки и гадал, могут ли они мне поведать, что папа на самом деле думает – обо мне, а еще о маме, о нашей семье и о том, почему все пошло наперекосяк. Папа был для меня загадкой, с этими своими цитатами, головоломками и секретами. Еще ребенком, даже до того, как усомнился в нашем родстве, я чувствовал, что на самом деле не нужен ему. Он всегда вел себя со мной как-то неестественно, не так, как с Лирой и Джереми.

Я выкупил эту лодку ради ответов. Но сейчас, уставившись на эти старые журналы, я снова чувствую себя ребенком, и мысль о том, что могу узнать правду… вселяет ужас. Лучше задаваться вопросами, чем знать, что тебя не любят.

Я захлопываю дверцу, оставив судовые журналы валяться на месте.

– Просто не читай их, – говорю я, часто дыша и все еще стоя спиной к Лекси. – Ладно?

– Рано или поздно нам придется их прочитать, иначе никак. Вдруг там найдется какая-то полезная информация? О лодке, конечно, – возражает Лекси.

– Не найдется.

– Зик, на этой лодке очень мало вещей. Мы должны использовать все, что у нас есть.

– Просто не надо, Лекси.

– Можешь сказать почему? – настойчиво и при этом мягко спрашивает Лекси, напоминая мне этим Брейди. Это он предложил мне пойти к психологу, это с его подачи я откликнулся на вакансию в ресторане «У Давида», хотя до этого был всего лишь поваром в сетевом кафе быстрого питания. Ни с того ни с сего мне начинает дико не хватать Брейди – с его глупыми шутками, умением успокоить и отвлечь.

Я тяжело дышу. Эта детская версия меня все еще здесь, испуганная и недолюбленная. Все эмоции всплыли на поверхность, и я никак не могу затолкать их обратно, и сбежать от них тоже невозможно: от себя не убежишь.

– Я никуда не уйду, – произносит Лекси.

До меня доходит, что я уже давно стою здесь и молчу. Кожу начинает покалывать. Иногда я зависаю так, сам того не замечая, и мне это ужасно не нравится.

– В смысле, когда захочешь поговорить о том, почему тебя так беспокоят эти судовые журналы, я буду рядом, – уточняет она, будто протягивая руку, – где же мне еще быть.

Я сглатываю, не поворачиваясь к ней лицом.

– Ага, спасибо.

– И я вцепляюсь бульдожьей хваткой, когда хочу получить ответ на какой-то вопрос, – добавляет она после паузы. – Так что чем раньше ты все расскажешь, тем меньше будет проблем.

С палубы доносится крик Юджина – нечто вроде «Хо-хо-хоо», – даже здесь, в спальне, он звучит оглушительно громко. Мы с Лекси вздрагиваем.

– Твою мать! – вскрикивает она, хватаясь за сердце и испепеляя взглядом дверь. – Тебя спасла чайка, – бросает она через плечо, пока мы проходим через гостиную.

Мне становится чуть легче дышать, когда дверь спальни закрывается: журналы остались за ней, и мне от этого спокойнее. Я знал, что не зря спас эту птицу.

Мы вынесли Юджина на палубу, чтобы он подышал свежим воздухом. Я еще несколько часов назад объявил, что он лучше выглядит и явно лучше себя чувствует. Лекси сказала, что он «выглядит так же, главным образом потому, что он птица, а птицы всегда выглядят одинаково».

– Зик, – говорит Лекси.

Что-то в ее тоне меня настораживает. Я не так уж хорошо знаю Лекси, но я точно знаю, что значит ее тон, когда она так произносит мое имя.

Это значит, что есть надежда.

Я карабкаюсь по лестнице на палубу и в два шага оказываюсь рядом с ней, у ограждения. Я машу руками и прыгаю, пока Лекси кричит:

– Эй! Эй!

Там корабль.

Когда часами всматриваешься в море в надежде что-то увидеть, а потом на самом деле это видишь, накрывает ощущение нереальности. Корабль огромный, груженный контейнерами, но с такого расстояния он кажется игрушкой из кубиков конструкутора.

Мы оба прыгаем и вопим. Юджин каркает у нас под ногами. Горло уже саднит, Лекси задевает меня по голове, размахивая руками, но мы не останавливаемся. Впрочем, корабль тоже.

– Он не… – задыхаясь, говорит Лекси. Вцепившись в ограждение, она на мгновение перегибается через него, опустив голову. – Он не поворачивает в нашу сторону. Не меняет направление. Они нас не заметили.

– Эй! Помогите! На помощь! – кричу я, продолжая прыгать. Я не сдаюсь. Вот оно, наше спасение. Мы сейчас поедем домой.

– Зик, он удаляется.

– Помогите нам! На помощь!

Мой голос срывается. Меня осеняет, что на таком расстоянии они нас, возможно, даже не видят. А если и видят в виде точки на экране их радара, мы ведь не связываемся с ними по радио, не пускаем сигнальные ракеты, поэтому у них нет причин думать, что мы в беде.

Я так много думал о том, что нас ждет, но мне не приходило в голову, что появление на горизонте судна может не привести к нашему спасению.

Лекси снова начинает вопить и прыгать рядом со мной. Юджин обессиленно переступает с одной лапки на другую. Я ору до хрипоты, пока корабль не исчезает вдали.

И тут Лекси взрывается.

– Этого! Не! Может! Быть! – орет она, пиная шезлонг и взвизгивая от боли.

Я сажусь на корточки, подпирая щеки руками. Юджин продолжает пронзительно кричать и хлопать крыльями.

– Ну-ну, – говорю я, когда она начинает всхлипывать, – Лекси, все будет хорошо. Придет другой корабль.

– Заткнись! Ты этого не знаешь! Не знаешь! Ничего не будет в порядке, мы здесь умрем, и Мэй получит психологическую травму, а Пенни останется одна… А я так много… Твою же мать. Я ничего не сделала! Я не сделала ничего интересного за всю свою жизнь, а она вот-вот закончится!

Ее лицо покрылось пятнами и намокло от слез. Я готов сделать что угодно, лишь бы ей стало лучше.

– Корабль нас просто не заметил, но сам факт, что мы его увидели, – уже хорошо. Это значит, что будут и другие корабли. У нас полно еды и воды. Есть дрова для печи, на случай холодов. Лодка держится на плаву. С нами все будет хорошо.

– Ты сам в это не веришь, – говорит Лекси в сомкнутые ладони. – Один корабль за два дня, и он даже не приблизился к нам. Ты знаешь, что мы в полной жопе.

Я не знаю, что еще сказать. Я выдохся. Сердце ноет.

– Можно я тебя обниму? – спрашиваю я, сидя на корточках напротив нее. Нас разделяет коробка с Юджином.

– Что? Да, черт тебя дери! Если мы решили не заниматься сексом, это не означает, что ты можешь просто сидеть, когда у меня нервный срыв, – всхлипывает Лекси, и, к своему удивлению, я начинаю смеяться.

Она выпрямляется. Я поднимаюсь и заключаю ее в объятия. Она пахнет теми же духами, запах которых я уловил в первую ночь – с нотками лимона, – но к нему примешивается запах плавучего дома и моря.

– Это очень плохо, – шепчет она мне в плечо, всем телом сотрясаясь от рыданий. – Это правда, правда, правда…

– Я знаю, – отвечаю я, вновь устремив взгляд на море. В нем снова царит пустота, как на компьютерной заставке. Я злюсь. Я в ярости. Меня от этого трясет. Этот корабль просто ушел. Это не… несправедливо.

– Я не справлюсь, Зик.

– Справишься. Ты уже справляешься. Ты это делаешь два дня и две ночи, и мы все еще здесь.

Она прижимается ко мне. Я крепче обнимаю ее.

– Я не хочу умирать, – говорит она.

– Не говори так, – я прижимаюсь щекой к мягкому пучку ее волос, – это реплика человека, который вот-вот умрет.

Она фыркает в ответ, уткнувшись носом мне в футболку. Я улыбаюсь. Не так много людей стали бы смеяться над этими словами в подобных обстоятельствах.

– Знаешь, чем я реально хочу сейчас заняться? – глухо спрашивает она.

– Чем?

Она отстраняется и, шмыгнув носом, вытирает лицо рукой.

– Я хочу напиться, – заявляет она.

Мы дрейфуем в густом послеполуденном зное. Солнечный свет здесь очень необычный – белее, чем на суше: он отражается от воды, и ничто не преграждает ему путь, поэтому он просто беспощаден.

С бокалом вина в руке я танцую босиком на крыше, между до нелепости убогим парусом, который мы кое-как прикрепили к флагштоку, и велосипедом, руль которого увит симпатичными искусственными цветами. У Зика осталось немного заряда на телефоне – он включил авиарежим, как только стало понятно, что мы здесь застряли, – и сейчас мы решили послушать один из загруженных плейлистов. Я нуждалась в каких-то звуках, отличных от ветра, плеска волн или криков обессилевшей чайки. И от собственных мыслей.

Мы уже дошли до трека из «Моаны» – какая прелесть, что среди его плейлистов оказались «Величайшие хиты „Диснея“». В моих глазах это абсолютно несовместимо с образом крутого парня, но Зик лишь улыбнулся в ответ на мой вопрос и произнес: «Это классика. Прекрасные песни. Не надо меня стыдить. Кто не мечтал оказаться на месте диснеевской принцессы?»

Сюда, на плоскую крышу над спальней, кухней и жилой зоной, сложно подняться, особенно невысокому человеку, который не может влезть с палубы, подтянувшись на руках. Но после пары бокалов меня вдруг осенило: странно, что на лодке осталось место, куда не ступала моя нога, так что я обязана была попытаться. Пришлось взобраться на узкий выступ, огибающий лодку по краю, осторожно пройти по нему несколько шагов и уже оттуда запрыгнуть на крышу.

Трек меняется, Зик подпевает из кухни, коверкая самоанские слова и смеясь над собой, но у него хороший голос – низкий, уверенный, проникновенный. Кружась в танце под его пение, я поднимаю лицо к небу. Оно по-настоящему летнее – бездонное и синее.

С тех пор как тот корабль уплыл, я все глубже и глубже погружалась в апатию, а сейчас чувствую себя прекрасно.

– Ты на крыше? – раздается снизу голос Зика, распахивающего кухонное окно, которое с размаху бьется в стену лодки. – Судя по звукам, кто-то отбивает чечетку у меня над головой.

– Ага, это я, – кричу я в ответ громче, чем нужно. Мне не нужно думать о других людях, ведь рядом никого нет, а значит, нет причин понижать голос. Почему бы не покричать?

– Ты умеешь танцевать? У меня такое чувство, что умеешь.

– О да, я офигенно талантлива, – покрутившись на месте, отвечаю я. – У меня здесь прям «Танцы со звездами», – добавляю я, пытаясь изобразить несколько па из ча-ча-ча. Пенни и Мэй любят это шоу, а я всегда смотрю его одним глазом, листая телефон. Мэй нравится класть ноги на колени к Пенни, а голову – ко мне. При мысли о ее маленьком, внимательном и таком любимом личике апатия начинает возвращаться, поэтому я пытаюсь сосредоточиться на движениях ног и всепоглощающем зное.

– Что, правда? Можешь меня научить?

– Танцевать?

– Почему бы и нет?

– Да я толком не танцевала лет с тринадцати, с тех пор, как ходила в танцевальный кружок. А это было очень давно, – признаюсь я, делая очередной глоток вина.

– Тебе это нравилось?

– Ага, – выдыхаю я и замираю на половине шага, удивляясь самой себе.

– Тогда готов поспорить, что ты помнишь, как это делается. Давай, спускайся.

После пения в его голосе еще осталась теплая хрипотца. Ощущая себя невесомой и в меру пьяной, я спрыгиваю с крыши и пробираюсь обратно вдоль борта лодки, по выступу шириной сантиметров тридцать. Крыша обнесена невысоким ограждением, за которое можно держаться, пока идешь, но один неверный шаг вправо может стоить мне падения в воду.

Я умею плавать, и море абсолютно спокойное, так что падение меня не пугает. Может, это было бы даже здорово. Меня так и подмывает броситься в воду и поплыть, хотя мне известно, что я никуда не доплыву. Море – полная противоположность лодки: оно необъятное, бескрайнее, там не нужно пригибать голову и обходить препятствия.

И тот корабль уплыл.

Никогда в жизни не чувствовала себя в такой западне. Поблескивающая на солнце водная гладь притягивает меня.

– Пожалуйста, не прыгай, – мягко говорит Зик с палубы, протягивая мне руку помощи.

Прихожу в себя и отворачиваюсь от воды. В ограждении есть прореха – там, куда крепился бы тент, не срежь мы его на парус, – и я проскальзываю на палубу через нее. Я держу Зика за руку чуть дольше, чем следовало бы. Меня разморило от вина и от солнца, и я в отчаянии. Прямо сейчас я искренне сожалею, что мы провозгласили запрет на секс. Это одно из тех слов, которые вызывают у меня дух противоречия, особенно после пары бокалов.

На телефоне включается песня из «Холодного сердца», и, когда над водой раздаются первые ноты, мне начинает казаться, что на палубу вышла Мэй. К окончанию песни я уже так сильно скучаю по ней, что не могу дышать. Вспоминаю, как она доверчиво прижималась ко мне, когда я несла ее мягкое спящее тельце от машины, а еще ее раскатистый, заразительный смех и интонацию, с которой она произносит мое имя, когда я прошу ее выключить телевизор: «Лекси-и-и-и».

Я делаю судорожный вдох, бросая взгляд на Зика, который наблюдает за мной с этим своим задумчивым видом, как будто пытается меня разгадать.

– С медленным танцем я, наверное, справлюсь, – говорит он. – Покажешь пару шагов?

– По-моему, ты реально переоцениваешь мою способность вспомнить, что было на уроках танцев в те далекие времена, когда все мы носили мешковатые джинсы.

Он улыбается.

– Думаю, ты и не на такое способна.

Зик протягивает мне руку, и я беру ее. Другую он аккуратно кладет мне на талию, и мы начинаем танцевать, кружась в центре маленькой треугольной палубы, словно на танцполе на какой-нибудь свадьбе. Сначала я чувствую себя глупо, но к тому времени, как вступает хор, моя голова уже лежит у него на плече, глаза щиплет от слез, и я крепко прижимаюсь к нему. Пол двигается под нами, но я уже привыкла к этому вечному покачиванию, к неизменному ощущению близости моря.

– Почему ты бросила танцы? – тихо спрашивает он.

– Боже, не знаю я, это было сто лет назад. – Но в тот момент, когда слова срываются с губ, я уже знаю ответ. Папы давно с нами не было. Денег не хватало сильнее, чем когда-либо. В пабе было затишье. Пенни обожала свои тренировки по футболу, а я знала, что мама за них платит, так что на жертвы пришлось пойти мне.

Когда смолкают последние такты «Отпусти и забудь», я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Затуманенный взгляд его глаз цвета кленового сиропа, едва заметные ямочки на щеках, чувственный изгиб губ с красными следами вина. Знаю, что, если поцелую его, почувствую вкус мерло.

До меня не сразу доходит, что трек переключился.

– А под эту песню был первый танец, который мы разучили на занятиях, – сообщаю я. Тем летом я заставляла Пенни тренироваться вместе со мной во дворе паба, под одобрительные крики попивающих коктейли туристов в широкополых шляпах.

Зик улыбается:

– Вот как? Покажи-ка.

Я фыркаю:

– Это было очень…

Я делаю шаг назад и вскидываю руки, театрально подставляя лицо солнцу.

Зик повторяет за мной – воздевает ладони к небу и выгибает спину. Кудри разлетаются в стороны, кончики пальцев задевают меня по руке. Поджав губы, я начинаю танцевать, – потому что пьяна и потому что сейчас мне наплевать примерно на все.

Наша преподавательница называла этот стиль контемпорари, но я не до конца уверена в определении: это просто одиночный танец, который смог бы танцевать ребенок у себя в гостиной.

Движения подобраны идеально, раз я помню их спустя два десятка лет. Ногами шевелить приходится не так много, зато руки только и делают, что взмывают в воздух. В какой-то момент я делаю три маленьких шажка назад и врезаюсь в штурвал. Протянув руку, Зик ловит меня; его глаза сияют и смеются, и я не хочу знать, смеется ли он надо мной или вместе со мной.

Я почти не ошибаюсь: танец запечатлелся прямо в теле, минуя мозг. Вспоминаю, как мы с Пенни тем летом адаптировали его под парное выступление.

– Поймай меня и подними! – говорю я, хватаясь за плечи Зика и подрыгивая.

Он быстро соображает, что от него требуется. Схватив меня за талию, поднимает в воздух, а я в этот момент отталкиваюсь от его плеч. Когда я проделывала это в прошлый раз, то была намного меньше, и пресс у меня теперь уже не тот, но, к счастью, Зик намного превосходит восьмилетнюю Пенни как партнер по танцам. Он поддерживает меня, пока я неуверенно раскидываю руки в стороны, и мы покачиваемся, балансируя на палубе, и уже начинаем смеяться. Мое лицо освещено солнцем, сердце колотится – впервые с тех пор, как мы отплыли от берега, мой пульс учащается от чего-то помимо страха.

Опускаю взгляд на лицо Зика. Он улыбается, обнажив неровные зубы и щурясь от солнца. Когда он опускает меня на палубу, я чувствую его каждым сантиметром своего тела. Его взгляд становится теплее, на левой щеке появляется ямочка. Его грудь вздымается и опадает, кудри спутаны.

Потом он отпускает мою талию, протягивает руку к телефону, лежащему на полке над штурвалом, и включает трек на повтор.

– Итак, – говорит он, – значит, первый шаг…

Он начинает танцевать.

Я еще не отдышалась, и он застал меня врасплох. Смеюсь, когда он пытается полностью повторить мои движения – даже тянет носочек и эффектно трясет кудрями, – так что в какой-то момент, сделав очередной шаг, едва не сваливается в море.

– Осторожно!

Он хватается за ограждение и, смеясь, наклоняется вперед.

– Что дальше? У меня получается?

– Ты прирожденный танцор. Теперь двигаем бедрами. – Я показываю движение и с удивлением понимаю, что сейчас, когда я стала взрослой женщиной, оно ощущается немного иначе.

Мне кажется, в глазах Зика мелькает огонь, пока он наблюдает за моим танцем, но потом он улыбается и начинает двигать бедрами в мою сторону.

– Боже, что творят твои бедра?! – смеюсь я.

– Не знаю, а что они творят?

– Они должны просто… Они практически не задействованы в этом движении.

Зик извивается всем телом, словно перевозбужденный щенок, виляющий хвостом. Не знаю, как так получается, но даже колени у него вибрируют. Я так хохочу, что начинаю хрюкать, отчего он смеется еще сильнее, и его движения становятся еще более хаотичными.

– Перестань так сильно извиваться! – кричу я, вытирая слезы с щек. – Ты… Боже мой, почему твоя задница так… – Я изображаю его, отклячив зад.

– Моя задница ровно там, где ей хочется быть, спасибо, – парирует он, но все-таки пытается немного ее втянуть.

Когда я впервые увидела этого мужчину, расслабленно сидящего в кресле в «Якоре», то и представить себе не могла, что он будет так танцевать.

– Уже лучше. Теперь ты меньше похож на человека, изображающего цыпленка, и это хорошо! – говорю я, протягивая руки к его бедрам. – Теперь просто… Остановись. Движения бедрами надо добавлять по чуть-чуть. Как… – пытаюсь придумать аналогию, которая будет ему понятна, – как соль.

– Я запутался, – говорит Зик, – ты считаешь, я танцую, как пересоленный цыпленок?

Крепче сжимаю его бедра, его черный кожаный ремень впивается мне в ладони. Он на мгновение замирает, держась обеими руками за ограждение, и смотрит мне в глаза. Его лицо сияет, дыхание сбилось, и нас разделяет не больше тридцати сантиметров. Мне почему-то хочется его поцеловать – не одним из тех неистовых, горячечных поцелуев, как той ночью, в Гилмуте, а с открытыми глазами, смеясь друг другу в губы и ни на секунду не теряя зрительного контакта.

Он порывисто выдыхает и протягивает мне руку. Я думаю, что мы продолжим танцевать, но вместо этого он тянет меня за собой в недра лодки. Здесь более прохладно и немного пыльно. Пахнет средством для мытья посуды – Зик мыл мангал и тарелки в ведре с морской водой, – и в воздухе чувствуется сырость. Может, просто море просачивается внутрь, ничего страшного.

Дверь захлопывается за нами.

– Куда мы идем?

– Делать коктейли. Мои бедра ведут себя намного лучше после пары глотков, – с едва заметной улыбкой заявляет Зик, направляясь на кухню.

Он возится с одним из шкафчиков. Сегодня ему пришло в голову обмотать ручки шкафчиков веревкой – он назвал это «подготовкой к шторму», отчего у меня в животе все перевернулось. Но теперь, в подпитии, у него уходит вечность на то, чтобы их открыть.

– Твою мать, – ворчит он, при этом продолжая приплясывать под диснеевскую песню, которая доносится из оставшегося на палубе телефона. Голова его качается взад-вперед, нога отбивает ритм. – Это все твое влияние – то, что я начал ругаться, – обернувшись, добавляет он.

– О да, до меня ты наверняка изъяснялся сплошь эвфемизмами, – сухо отвечаю я, но помню, как он сказал, когда мы спасали Юджина: «Ты много ругаешься. И почему мне это так нравится?»

Веревка развязана. Наблюдаю, как Зик вынимает из шкафчика бутылки, которые я притащила из супермаркета, и ощущаю отрезвляющее нервное покалывание, считая их «по головам»: пол-литра рома, пол-литра джина, литр содовой, два литра тоника…

– Нельзя это все разбазаривать, – протестую я.

– Что, джин? – мягко спрашивает Зик. – Так, слушай, ну вот это все равно придется выбросить, – замечает он, вручая мне пакетик с мятой.

Я купила ее, чтобы делать «Мохито». Какое это все-таки ребячество: «Мохито» – любимый коктейль Пенни, и она всегда умоляет меня готовить его для нее, очевидно, потому, что у меня он получается лучше. Не знаю, когда я собиралась пить «Мохито» в одно лицо. Может, уже в магазине поняла, что через пару-тройку дней, проведенных в одиночестве в плавучем доме, я одумаюсь и напишу Пенни: «Прости, что ушла так. Ты ведь не хотела меня выгонять, правда?» Всегда нужно делать первый шаг навстречу Пенни, чтобы она извинилась, иначе она забьется в угол от стыда и не сможет признать свою ошибку.

Листья мяты в пластиковом пакете потемнели и завяли. Думаю, ничего страшного не произойдет, если мы их все используем, да и ром не залог нашего выживания. Достаю из ящика нож и вскрываю упаковку. Сейчас, когда я стою на кухне с хрустящим пластиковым пакетом из супермаркета в руках, слушая мелодии из мультфильмов, мне почти удается внушить себе, что это реальный мир. Я разгорячена танцем. Я уже несколько дней не чувствовала себя так хорошо. А может, и дольше.

– Ты что, разве так надо резать? – спрашивает Зик, пихая меня локтем.

– Да я просто играю на публику.

Продолжая разглядывать мяту, я замечаю краем глаза его улыбку.

– Знаешь… если ты будешь так держать нож, у тебя скоро руку сведет. Просто…

Это происходит так быстро, так легко. Плавучий дом едва шевелится, но все равно пол под нами находится в постоянном движении – если расслабишься, запросто потеряешь равновесие. Мы пьяны. А у меня в руке поварской нож Зика, очень острый.

Поворачиваюсь к нему, намереваясь высказать все, что думаю о его снисходительном отношении к женщине, и именно в этот момент он подходит ко мне, чтобы правильно положить мою руку на рукоять. Его кончик вспарывает ткань футболки Зика, а затем я чувствую, как он легко разрезает кожу под футболкой, словно кусок подтаявшего масла.

На мгновение мы оба замираем, не издавая ни звука, когда из зияющей прорехи в зеленой футболке начинает медленно сочиться кровь.

– Нет! – вырывается у меня, хотя отрицать случившееся бессмысленно. – Я…

Зик накрывает рану ладонью и страдальчески ахает от боли. Кровь сочится у него между пальцами, ярко-красная, как у ребенка. Ткань уже потемнела и промокла. Поднимаю глаза и ловлю его напуганный взгляд.

– Нам нужно… – Я не знаю, что сказать. «Нам надо позвонить в службу спасения», ведь я только что почти вскрыла ему брюшину. Но здесь нет ни службы спасения, ни телефонной связи. Есть только я и Зик. – …Остановить кровотечение, – выдавливаю я из себя. – Ты можешь… можешь идти? Дойти до ванной сможешь?

Отодвигаю дверь – она застревает, и я матерюсь себе под нос, толкая изо всех сил. Зик входит следом за мной, согнувшись пополам, как от колик. Откопав аптечку, я с третьей попытки расстегиваю молнию, абсолютно не представляя, что лежит внутри и что я вообще ищу. Грош цена моей тщательной инвентаризации. Пока я пялюсь на упаковки с пластырем и маленькие тюбики с кремом, вне себя от страха, Зик хватает с перекладины свое полотенце и прижимает к животу, затем медленно садится на крышку унитаза.

– Да, – говорю я, на мгновение встретившись с ним глазами в зеркале над раковиной, – тебе лучше… ага, присесть.

– Я в порядке, Лекси, – натужно говорит Зик.

Опускаю взгляд на свои трясущиеся руки, и до меня доходит, что я до сих пор держу нож. В ужасе я бросаю его, и он со звоном падает в раковину, оставляя тонкий след крови Зика на ее поверхности.

– Честно, я в порядке.

– Прости меня, пожалуйста, – выдыхаю я, облокачиваясь на раковину. – Какого хрена мы натворили, зачем столько выпили?

Я и сейчас пьяна, никак не могу привести мысли в порядок. Что делать? Что нам делать?

– Уверен, рана не такая серьезная, как кажется. Мне даже почти не больно, – утверждает Зик, осторожно касаясь моей ступни своей. – Может, промыть ее? Морская вода поможет предотвратить заражение? Или это глупая идея?

Слово «заражение» стальной хваткой сжимает мои внутренности. Если инфекция проникнет в рану, нам понадобятся антибиотики. А у меня только крошечная аптечка с пластырями и одним тюбиком просроченной мази с антисептиком.

– Не знаю, – признаюсь я и тру ладонями лицо в попытке протрезветь. Пристально разглядываю свое отражение в зеркале – выгляжу я ужасно. Лицо бледное, глаза покраснели, волосы давно пора мыть. – В морской воде содержится соль, что хорошо для дезинфекции, но там ведь и бактерии водятся, правда?

Опускаю взгляд на крошечную аптечку первой помощи, лежащую в раковине, и достаю тюбик мази «Спасатель». Срок годности истек в 2020 году. Я прикусываю щеку, пытаясь прикинуть возможные риски. Может ли испортиться антисептическая мазь? Просто теряет эффективность или может протухнуть?

– Алкоголь, – неожиданно предлагает Зик. – Джин, ром. Спирт обладает стерилизующим действием, так ведь?

– Да! – Я тут же направляюсь к кухонному шкафчику, бросив «Спасатель» в раковине.

Дверь в шкафчик с напитками не закрыта. Я демонстрирую Зику две бутылки – он пялится на них, но никакой реакции – это явно шок.

– Ром? – предлагаю я, не дождавшись от него ни слова. – Не уверена, что стоит заливать в рану настой ароматных трав.

Зик берет бутылку с ромом и откручивает крышку, морщась от боли.

– Мне что, просто… налить его туда? – спрашивает он, слегка приподнимая полотенце, но избегая смотреть на живот.

– Да, наверное.

Мне приходит в голову, что алкоголь на ране может изрядно жечься, но предупредить его я не успеваю. Зик кричит сквозь зубы, сложившись пополам. Я могу практически почувствовать его боль.

– О боже, – выдыхаю я, закрывая лицо ладонями.

– Все хорошо, все хорошо, – тяжело дыша, говорит Зик. – Жжет уже не так сильно.

Отворачиваюсь к раковине. Мне почти невыносимо смотреть на него. Это сделала я. Я размахивала острым, как бритва, ножом, накачиваясь красным вином с самого ланча. От собственной вопиющей безответственности у меня захватывает дух.

– Лекси, можешь на секунду остановиться?

Я снова вожусь со «Спасателем», пытаясь открутить присохшую крышку. Она вылетает у меня из рук и закатывается куда-то под унитаз.

– Все нормально. Просто немного щиплет, вот и все. Рана уже не такая страшная. Это просто порез. Посмотри.

– Не хочу, – говорю я, но помимо воли смотрю на его отражение в зеркале. Он снимает полотенце с живота.

Поворачиваюсь к нему. Футболка залита кровью – ткань окрасилась в густой, неприятный коричневый цвет. Зик отлепляет ткань, открывая кожу, и ерзает на месте с гримасой боли на лице. От этого движения из раны мгновенно выплескивается свежая кровь, темно-красная и маслянистая. Рана разошлась, как улыбающийся рот.

– Хм, я немного иначе представлял себе этот момент: не думал, что ты увидишь столько моей… плоти.

Слышу, каких усилий ему стоит сохранять беззаботный тон.

– О боже, – шепчу я, отворачиваясь. – Это не просто порез. Верни полотенце на место, Зик, и крепко прижми.

Он делает, как велено, и тихо сидит, ссутулившись и глядя на темнеющее полотенце. Сколько крови он может потерять? Сколько уже потерял?

– Пожалуйста, не казни себя, Лекси. Ты ни в чем не виновата, ясно? Я предложил сделать коктейли, хотя мы и так были пьяны и… вообще-то… мы на лодке. Лекси? С тобой все нормально?

– Перестань быть таким понимающим. – Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Чувствую запах крови, он отдает металлом и внушает страх. – Я в полном порядке. Я просто чувствую себя… – смолкаю, но в голове вертится: «ужасно, ужасно, ужасно».

– Ты не несешь ответственности за то, что произошло. За меня. Лекси, взгляни на меня.

Встречаюсь с ним взглядом. Он немного успокоился, уже не так напуган, не выглядит таким юным, но в его глазах я вижу боль. Когда прилив адреналина схлынет, ему станет хуже.

– Обезболивающее, – решаю я, устремляясь к аптечке. – У нас есть ибупрофен, парацетамол. Выпей и то, и другое. Но, может, не одновременно, с перерывом…

– Пока просто приму парацетамол. Не стоит… Мы же не хотим слишком быстро израсходовать лекарства.

Он прав. Так сложно производить мелкие бытовые расчеты – сколько нам есть, сколько пить, какие ресурсы использовать, а какие – экономить, ведь мы понятия не имеем, сколько еще здесь проторчим.

Наливаю ему стакан воды, чтобы запить таблетки. Он быстро проглатывает их, болезненно морщась, я морщусь вместе с ним.

– Сколько времени должно пройти, чтобы остановилось кровотечение? – интересуется он. Его голос звучит ровно, как у человека, приказавшего себе сохранять спокойствие.

– Понятия не имею. Я ничего об этом не знаю, Зик. Я проходила базовый курс оказания первой помощи лет десять назад.

– А у меня был тренинг по безопасности труда на кухне, – вспоминает Зик. – Что-то такое там было, но больше нас учили предотвращать подобные инциденты. Типа не резать ничего на нестабильной поверхности. Думаю, лодка как раз из таких.

Поворачиваюсь к нему лицом, опираясь спиной на раковину. Здесь так тесно, что ему пришлось расставить ноги, чтобы я могла встать между ними. Занавеска душа щекочет мне локоть. Сердце все так же бешено стучит.

– Но я помню, как выглядит рана, в которую попала инфекция, – говорит он, с трудом сглатывая. – Она покраснеет и опухнет, и, может, от нее побегут красные прожилки.

– Ладно. Ладно. Значит, мы знаем, на что обратить внимание.

– А что потом? – спрашивает Зик, отводя глаза.

– Может… – я указываю на тюбик с антисептическим кремом, оставленный на раковине, рядом с нашими зубными щетками. Он выглядит немного нелепо на фоне его раны – это все равно что пытаться зашпатлевать дыру, пробитую ядром для сноса зданий.

– Мне как-то пока не хочется больше трогать полотенце, – произносит Зик почти извиняющимся тоном.

– Да, ну ладно…

И мы не двигаемся с места. Зик прижимает рану. Я стою рядом, мой мозг затуманен вином и паникой. Проходит несколько минут. Полотенце становится темнее. Прошло, может, минут двадцать – двадцать пять с тех пор, как я случайно пропорола ему брюхо кухонным ножом, а мир стал совсем другим.

Спустя какое-то время Зик убирает ладонь с полотенца и встряхивает рукой, разминая запястье. Он тяжело дышит через нос. Мы ждем. Я не свожу глаз с залитой кровью ткани.

– Сдается мне, нам нужен какой-то план действий, который включает в себя не только мое сидение на унитазе, – замечает Зик, начиная вставать.

Я открываю рот, но, к моему удивлению, он не ждет от меня каких-то идей.

– Может, ты постелешь на кровать то зеленое покрывало, и я смогу лечь, – предлагает он. – Если приподнять ноги, напряжение в животе уменьшится, и постирать покрывало проще, чем белье, если я… залью его кровью.

– Точно! Да, хорошая идея.

Я ухожу не сразу – вдруг ему понадобится моя помощь, чтобы идти, – но он хватается за косяк, а потом делает несколько неуверенных, коротких шажков и останавливается возле кухонного стола. Протискиваюсь мимо него в спальню и беру лежащее в ногах кровати зеленое покрывало.

Помогаю Зику устроиться на кровати, опираясь на подушки. Потом ложусь рядом, сложив ладони на животе, и устремляю взгляд на обшитый деревом потолок. Когда закрываю глаза, на веках остается прямоугольник света, мерцающий черным. Мы никогда еще не лежали вдвоем в этой постели, потому что спали по очереди. Ну, не считая первой ночи.

– Широкая… – бормочет Зик, в его голосе чувствуется напряжение. Я смотрю на него, потом опускаю взгляд на полотенце. Он ощупывает живот и, когда достает руку, его пальцы блестят от свежей крови. – Она что, растянулась в ширину? Не знаю, может… Мне кажется, дома такой разрез пришлось бы зашивать.

Дома мы бы уже были в отделении неотложной помощи. Может, его бы уже перевязали, и он просто ждал бы, пока врач освободится и зашьет его. Нам бы не пришлось переживать из-за обезболивающих – он бы просто выпил их по дороге в больницу.

– У нас есть иголка с ниткой?..

– О боже, – выдыхаю я, закрывая лицо ладонью.

– Ничего. Уверен, я сам смогу это сделать, – говорит он, поднимая голову, чтобы осмотреть свое тело. – Есть у нас иголка?

– У меня в сумке есть маленький швейный набор. Из отеля. – Я прихватила его с собой, когда была в Нью-Форесте на свадьбе у подруги.

– Ладно. Ну… подождем немного. Может, скоро рана сама подзатянется, – говорит Зик.

В его голосе чувствуется напряжение, и я пристально смотрю на него. Он потеет, лицо осунулось. Может, инфекция уже проникла в его организм, и бактерии разносятся по кровотоку.

С большой вероятностью Зик умрет. Потеря крови, инфекция – без современной медицины все это может убить.

Мне было так страшно здесь, в этом плавучем доме, но мне кажется, что до сих пор я не в полной мере осознавала, в какой опасности мы находимся. И дело не только в самом море или в возможности истечь кровью… Все что угодно может таить в себе опасность. Крошечные риски, которым мы подвергаемся каждый день, здесь вовсе не крошечные. Заноза, вросший ноготь, пищевое отравление – все это вполне может нас убить.

Я вижу, как Зик сглатывает, и внезапно испытываю мощный прилив чувств. Это явно не любовь: я едва знаю этого мужчину. Конечно, это не любовь. Но это чувство сродни ей – пылкое, глубокое, сладкое. Нечто среднее между желанием и скорбью, такое же горькое и сильное, как мои чувства к Мэй.

– Ты поправишься, – говорю я и беру его за руку. – Я подожду вместе с тобой.

Мне больно. Очень. Я до сих пор принял лишь одну таблетку парацетамола. Всякий раз, когда боль усиливается и я уже готов попросить Лекси принести ибупрофен, меня останавливает мысль: вдруг она упадет или еще что-то, и ибупрофен понадобится ей? И просьба застревает у меня в горле.

Кровотечение останавливается, но, стоит мне пошевелиться, начинается снова. Я знаю, что мне нужно сделать. Просто я… не уверен, хватит ли мне на это решимости.

Мы оба уже протрезвели. Стемнело. Саундтрек «Диснея» убил мой телефон, так что время мы можем узнать только по кухонным часам с корги, но, по ощущениям, уже одиннадцатый час. Все небо, от горизонта до горизонта, усыпано звездами. Мне не спится. Подумываю, не почитать ли мне судовые журналы. Может – надеюсь, – боль от их прочтения затмит физическую боль, но знаю, что не сделаю этого. Слегка меняю позу и не могу сдержать болезненного стона.

– Зик, прими долбаный ибупрофен, – говорит Лекси.

– Нет.

– Пожалуйста.

– Нет, я в порядке.

– Ты не в порядке. Пожалуйста, – повысив голос, настаивает она. Повернув голову, она смотрит на меня, и от выражения ее лица у меня внутри все холодеет. – Я не могу этого выносить. Ее нужно зашить. Кровотечение должно было уже остановиться.

– Знаю.

На самом деле, я давно это знаю, но я дико боюсь того, что будет дальше.

– Я это сделаю, – говорит она, но ее нижняя губа чуть дрожит. – Тебе самому не стоит.

Качаю головой. Эта дрожащая губа. Лекси всегда готова пожертвовать собой ради других. Не хочу стать для нее еще одним человеком, о котором нужно заботиться.

– Я не брезгливый, и мне не сложно, – вру я. – Я сам все сделаю.

Принимаю ибупрофен и выжидаю сорок пять минут. Порез все еще саднит, но боль слегка притупилась, стала ноющей, как при больном зубе. Лекси кипятит две самые тонкие иголки в кастрюльке на газовой горелке и для верности ошпаривает кипятком нитку. Мы выбрали нитку темно-фиолетового цвета. Лекси наотрез отказалась от красной – сказала, «красный не всем идет». Она не оставляет попыток меня рассмешить, и я это ценю, но, черт возьми, как же сложно сейчас улыбаться.

Прошу ее выйти на палубу, чтобы она меня не слышала. «Боже, – она бросает на меня наполненный болью взгляд. – Если ты закричишь, я не вынесу». И я вижу, что она говорит серьезно: эмпатии ей не занимать. В моей постели побывало столько незнакомых девушек – мне повезло, что здесь со мной оказалась именно она.

Мне удается плеснуть еще рома на порез – какое невыносимое жжение! – но, сделав всего один стежок, чувствую, что меня сейчас стошнит или я отключусь. Наверное, я издал какой-то звук, потому что в тот момент, когда иголка пронзает кожу, в комнату пулей влетает Лекси.

– Ты не будешь делать это сам, – голос ее дрожит. – Ложись. Я пошла мыть руки.

Следующее утро встречаю, то проваливаясь в сон, то всплывая на поверхность. Окончательно просыпаюсь я, лишь заметив Лекси на краю кровати. Взгляд ее широко распахнутых глаз прикован к моему животу.

– Доброе утро, – улыбаюсь я, хотя внутри все горит адским огнем.

– Ты смотрел? – спрашивает она.

Вчера она дышала так, словно собственной кожей ощущала каждый прокол. Но ни разу не дрогнула. Она была потрясающая.

– Еще нет, – говорю я, взбивая подушку и болезненно морщась.

– А как по ощущениям?

Очень жжет. Нужен еще обезбол, но пытаюсь растянуть удовольствие. Использовать меньше таблеток. Справляться без них. Рана такая горячая, что все время хочется потрогать, проверить температуру, но знаю, что не стоит.

– Побаливает, – говорю я. – Но не тошнит, симптомов никаких нет, и это хорошо.

Она протягивает мне печенье с шоколадной глазурью:

– Завтрак.

– Не передать словами, как я рад, что они были в твоем списке покупок, – говорю я.

Осторожно беру печенье, стараясь не уронить ни крошки. Мы открыли пачку вчера, после всей этой истории с ножом. Есть еще упаковка миндального. Больше никаких сладостей нет.

– Может, я взгляну? Тогда тебе не придется, – предлагает Лекси, пока я посасываю край печенья.

Я обдумываю это предложение.

– Тебе придется очень следить за выражением лица. Если увижу на нем шок, тоже психану.

– Боже, точно. А какое у меня должно быть лицо?

– Может, довольное? – немного подумав, говорю я.

Она расстегивает ремень, который мы использовали, чтобы полотенце не сползало, и, пока возится с пряжкой, в крошечном уголке моего мозга под влиянием тестостерона на секунду возникают грязные мысли.

– Ну? – вопрошаю я, пытаясь что-то понять по ее лицу.

– Это мое довольное лицо, – говорит она, продолжая осмотр.

– Ты как-то многовато хмуришься.

– Мне тридцать один год, Зик. Мне это хмурое лицо уже перманентным маркером нарисовали.

– Ты ведь знаешь, что тридцать один год – это молодость? А ты ведешь себя так, словно тебе уже восемьдесят.

– Я тебя почти на десять лет старше.

– На восемь.

– Точно. Можно сказать, на полжизни. Твоей.

– На какие полжизни? Первая половина пролетела незаметно.

Она улыбается одними глазами.

– И вообще, это треть моей жизни. – Пытаюсь привстать, и ее ладонь ложится на мое плечо, удерживая меня на месте.

– Тебе нужно съесть что-то еще кроме печенья. Для поддержания сил. Сможешь запихнуть в себя немного хлопьев? Кукурузные неплохо заходят в сухом виде. Не строй мне рожи, гурман чертов. Мы пытаемся выжить на море, и яйцо пашот ты не получишь.

Слова вылетают из нее скороговоркой. Я с улыбкой смотрю на нее снизу вверх и вижу, как смягчается ее лицо при взгляде на меня, а кожа вокруг глаз собирается в морщинки.

Прошлой ночью что-то между нами изменилось. Думаю, может… мы теперь команда.

Зик, конечно, будет отрицать, но у него слабость от кровопотери, и по лицу видно, какую боль причиняет рана. Недавно вставал пописать – так чуть не рухнул на пол и минут пять простоял, согнувшись и опираясь о кухонный стол, прежде чем снова смог выпрямиться.

Он хорошо притворяется. Но он не в порядке.

– Ты надо мной трясешься, – мягко говорит он, когда я поправляю подушку у него за спиной.

– Я тебе помогаю. Не благодари.

– Трясешься, – повторяет он, и на этот раз чуть более твердо. – Я же вижу, как ты смотришь на меня и думаешь, не помру ли я прямо сейчас.

– Хочешь сказать, это тебя не успокаивает?

Он отвечает мне слабой, усталой улыбкой. Глаза запали, под ними пролегли сероватые круги, словно кто-то провел по коже пальцем, измазанным в угле.

– Серьезно тебе говорю: я нормально себя чувствую, пока лежу и не рыпаюсь. Мне просто нужен отдых.

Как мне не хватает интернета. Больше всего хочется знать, когда можно перестать бояться. Хочу понять, когда ситуация перестанет быть опасной – в тот момент, когда доктор говорит: «Кризис миновал, самое страшное позади».

– Здесь нужно прибраться. – В углу со вчерашнего дня валяется заляпанное кровью полотенце, а в открытом гардеробе виден хаос. – Немного разгребу бардак – ты даже не заметишь. И я все равно буду выходить на палубу и высматривать лодки.

Он ничего не отвечает, но, бросив взгляд через плечо, я ловлю его выражение – мне кажется, он догадался, что я не хочу оставаться одна. Вспыхнув, хватаю грязное полотенце и несу его на палубу, чтобы прополоскать в морской воде. В следующий раз надо захватить ведро.

Возвращаюсь в спальню – у Зика закрыты глаза. Он открывает их, услышав шаги, но видно, что это дается с трудом.

– Ты увидела большой корабль, да? И он хочет нас спасти?

– Я сказала им, что сейчас не самый подходящий момент, и попросила вернуться позже, – говорю я, хотя самой несмешно от этой шутки. При одной мысли о спасении все мое нутро начинает болезненно ныть. Сегодня мы оба так стараемся оставаться сильными друг ради друга, что напряжение висит в воздухе, как непрекращающийся белый шум.

Смотрю на бардак в шкафу. Мы с Зиком наполовину распаковали свои вещи, но что-то оставили в сумках – своеобразный компромисс между стремлением обустроиться и непрактичностью. Те судовые журналы, что я нашла, когда мы спасали Юджина, по-прежнему разбросаны по каюте – один сполз назад, другой едва не угодил во внутренний карман моей открытой сумки.

– А знаешь, – замечаю я, – тебе есть что почитать, если захочется.

Он не отвечает. Подозреваю, я вывела его из себя – он же ясно дал мне понять, что не хочет обсуждать эти судовые журналы. Но, обернувшись, я понимаю: он без сознания.

– Зик! Зик!

Я тут же подскакиваю и хватаю его за руку выше локтя. Один жуткий момент безвременья он просто лежит там, осунувшийся и неподвижный, а потом его глаза распахиваются.

– Ты в порядке? – Он с трудом ворочает языком. – Я вырубился? Прости.

– Боже, прости, – бормочу я. – Не надо было тебя будить. Отдыхай. Ты… Я просто…

– Мне казалось, ты хотела прибраться, – он слегка хмурится. – С тобой все нормально?

– Да, – говорю я, наклоняясь и вслепую нащупывая свою сумку. – Отнесу ее на палубу и осмотрю хорошенько: вдруг найду что-то в карманах. Ладно? А ты поспи.

Палуба залита густым послеполуденным светом. Подходя к шезлонгу, чувствую, как сердце все еще бешено стучит, словно дождь по железной крыше. Юджин здесь, нежится на солнце в своей коробке, и его совершенно не беспокоит происходящая с нами катастрофа. Дверь с силой захлопывается за спиной, и я подпрыгиваю, хотя этот звук мне так же знаком, как щелчок, с которым открывается дверь моей спальни, когда Мэй приходит ко мне, потому что не может уснуть.

Зик выглядел мертвым. Он выглядел мертвым, и на мгновение мне показалось, что он меня бросил.

Мысль о том, что могу оказаться здесь одна, что Зика не будет, а вместо него останется только… тело…

Швыряю сумку на палубу и сажусь сама. Вся дрожу. Мне необходимо успокоиться. Он не умер, мы по-прежнему на плаву, и все настолько хорошо, насколько может быть в сложившихся обстоятельствах. Паника бесполезна. Мне претит быть бесполезной. Но, черт возьми, его лицо на фоне подушки, обтянутое кожей и неподвижное…

Внимательно изучаю содержимое сумки. Вот косметичка – до сих пор я обходила ее стороной, но вдруг там найдется что-то полезное? Расстегиваю молнию и перебираю содержимое: консилер, тональный крем, румяна, кисти, тушь. Если эта помада не может превратиться в вертолет а-ля Джеймс Бонд, то все ее содержимое бесполезно. На мгновение меня охватывает презрение к себе – к женщине, которая взяла тональный крем трех оттенков вместо таких полезных штук, как салфетки, или снеки, или маленькая надувная шлюпка.

Я так не могу. Зику нужен отдых, и мне следует быть здесь, высматривать корабли, но я не хочу оставлять его одного. Не хочу оставаться одной. Хочу оказаться как можно дальше от этой лодки. С силой прижимаю ладони к лицу. Выживу ли я, если Зик умрет?

Да! Сжимаю кулаки. Выживу. Обязательно. Я сильная. Я еще здесь. Сделаю все, что потребуется, и одно я уже сделала: зашила Зика.

Снова запускаю руку в сумку и нащупываю край одного из судовых журналов. Наверное, он провалился во внутренний карман, когда я вытаскивала сумку из гардероба. Достаю его и кладу на колени, разглаживая кожаную обложку.

«Просто не читай их, ладно?» – попросил он. Но почему? Это же судовой журнал – разве в нем не содержится информация о плавучем доме? Может, мы узнаем точный объем резервуара с водой, и больше не придется гадать, а может, там написано, что где-то на лодке спрятан телефон – в каком-нибудь тайнике, давным-давно обустроенном папой Зика. Нам здесь особо не за что зацепиться, а это лучше, чем ничего.

Взгляну одним глазком. Открою первую страницу. Было бы безумием этого не сделать. Нужно мыслить трезво, отбросив сантименты. Зик ранен. Сейчас не время для решений на эмоциях.

Пролистав всего пару страниц, я четко понимаю, что это не судовой журнал. Это дневник. Просматриваю страницы, заполненные мелким, убористым почерком: «Сегодня без конца идет дождь. Капли стучат по брезенту, напоминая мне о том, как мы с мальчиками жили в палатке в саду. Лира, конечно, отказалась – она сидела дома и смотрела сериал», «Сегодня я хорошо поел – приготовил рагу. Уверен, дети бы обплевались: слишком много овощей…», «Если бы я узнал раньше, все было бы иначе? Могло ли все быть иначе?».

Я должна остановиться. Здесь ничего не говорится о лодке. Но я продолжаю переворачивать страницы, убеждая себя, что на самом деле не читаю, а просто ищу информацию сугубо практического, не личного характера.

«Сколько же у меня теперь свободы. Никаких ограничений. Только я, вода и мои пазлы. Сегодня у меня все просто прекрасно. Даже проблема с водостоком в душе меня не подкосила – нужно заменить клапан, но я все время об этом забываю, потому что у меня сейчас дети. Я знаю, что неправильно веду себя с ними, я это чувствую. Особенно с Зиком, но это и понятно, он ведь не такой, как они…»

Я сдуваю прядь волос, упавшую на лицо, и продолжаю читать. Сердце гулко стучит в груди.

«Пейдж считает, я должен рассказать ему правду… Иногда меня так и подмывает это сделать, но я знаю, что после такого он никогда больше не приедет сюда и…»

– Твою мать, – шепчу я, захлопывая журнал.

Зачем я это сделала?! Ненавижу секреты. Я нервничаю, когда узнаю что-то, не предназначенное мне, а у меня сейчас и так полно поводов для стресса, и еще один мне не нужен.

Юджин неожиданно издает разъяренный крик. Я вздрагиваю и пытаюсь испепелить его взглядом.

– Что? – спрашиваю я.

Он устремляет на меня оценивающий взгляд маленьких птичьих глазок.

– А знаешь что? Тебе лучше уйти. Следовало бы просто вышвырнуть тебя обратно в долбаное море. Мы не можем позволить себе и дальше кормить тебя засохшим хлебом. Нам самим нужен засохший хлеб, ясно?!

Чайка продолжает смотреть на меня немигающим взглядом, и это ужасно бесит.

– Это не детское телешоу, а ты не милое животное-соведущий. Вали отсюда! Кыш!

Я начинаю плакать.

– Я знаю, что ты можешь передвигаться вприпрыжку! – кричу я ему. – Я видела, как ты это делал, чтобы нагадить на наши диванные подушки. Вылезай из этой коробки. И сваливай.

– Мы его прикормили, так что теперь он, наверное, будет с нами до победного, – доносится из глубин лодки голос Зика.

Разворачиваюсь на месте, вытирая лицо и засовывая судовой журнал обратно в сумку.

– Зачем ты встал? – с ужасом спрашиваю я, поднимаясь и рывком открывая дверь. Зик стоит, опираясь на кухонный стол; голова опущена, под футболкой – свежее скомканное полотенце.

– В туалет, – говорит он, стараясь придать осипшему голосу беззаботный тон. Потом поворачивает голову и смотрит на меня, но не разгибается, все так же опираясь предплечьями на столешницу. – Нам нужен Юджин. Для поднятия духа. Он наше лечебное животное.

Я хочу сказать: «Ложись. Пожалуйста. Отдыхай. Я так сильно боюсь, что ты умрешь». Но вместо этого говорю:

– Охренеть! Ты можешь не быть таким зумером?

Он негромко посмеивается, потом морщится. По-моему, его шатает чуть сильнее, чем должно бы, даже с учетом качки.

– Скоро он достаточно поправится, чтобы самостоятельно добывать рыбу. Смотри, он уже ходит. – Зик кивает мне за спину.

Обернувшись, я вижу Юджина у своих ног. Он неуверенно перебирает лапками, слабо кудахча, словно курица.

– Ага, значит, ты вылезаешь из своей коробки, маленький говнюк, – говорю я сквозь слезы, а когда снова поворачиваюсь к Зику, он улыбается мне.

– Пожалуйста, приляг. Я не из тех женщин, которые злоупотребляют вежливыми словами. Но… пожалуйста.

Зик перестает улыбаться и серьезно смотрит мне в глаза.

– Со мной все нормально, Лекси.

– Это тебе так кажется. Но выглядишь ты ужасно. Тебе нужен отдых.

Зик медленно выпрямляется, делает шаг по направлению к ванной и хватается за косяк обеими руками.

– Когда мне станет лучше, – стоя ко мне спиной, говорит он так тихо, что я почти не слышу его, – я приготовлю нам настоящий завтрак.

– Зик, мы…

– Потерялись в море, экономим еду, я знаю. Позволь мне самому с этим разобраться, ладно?

Ничего не отвечаю. Не особо люблю предаваться фантазиям и мечтам. Не хочу, чтобы он строил планы: это все равно что искушать судьбу.

– У нас не так много ингредиентов для плотного завтрака, – в конце концов говорю я.

– Мне нравится преодолевать трудности, – возражает он, карабкаясь на кровать. – И еще не все потеряно. У нас по-прежнему есть кофейник.

Вечереет. Солнце клонится к закату. Мы сидим на палубе, вглядываясь в горизонт в надежде увидеть лодки, но по сути просто смотрим на воду. На море можно смотреть часами. Свет мерцает и преломляется на поверхности воды – не хватает слов, чтобы описать все эти оттенки синего. То он ближе к фиолетовому, то к золотому, то к зеленому, а иногда кажется шкурой живого зверя, который дышит и играет мускулами где-то под нами, готовясь напасть.

Царит безмятежность, и я не понимаю, какие чувства она во мне вызывает. Из-за штиля мы застряли в этом богом забытом месте с неизвестными координатами. Но благодаря спокойной воде лодка сохраняет устойчивость, и мы до сих пор живы.

Мне даже не верится, что незаметно прошел еще один день. Зик отдыхает на шезлонге рядом со мной, но сегодня ему стало лучше, и это вселяет надежду. Он может передвигаться без риска в любой момент грохнуться в обморок, от него больше не веет болезнью, а землистый цвет лица сменился на более здоровый. Словом, он стал больше походить на себя.

– Хочешь сыграть в игру? – не открывая глаз, говорит он.

Из-под его майки слегка выпирает наш импровизированный бинт – я сделала его, отрезав полоску ткани от одной из своих футболок, – и я все время на него поглядываю.

– Мы уже убедились, что в шарадах я полный профан, – отвечаю я. Хотя, вообще-то, виню Зика за то, что он не смог догадаться, что я приручаю лошадь, а не бьюсь в конвульсиях: разве я настолько толстокожа, чтобы загадать нечто подобное?

– Не в шарады. А в «Что бы ты выбрал?», – предлагает он.

Я вскидываю брови. В эту игру я играла только пьяной, а мы сейчас не в том положении, чтобы разбазаривать жидкости. При воспоминании о вине, которое мы откупорили два дня назад, я болезненно морщусь.

– Что бы ты выбрала: потеряться на море в плавучем доме со своим случайным любовником или…

Я фыркаю.

– …или, – продолжает Зик, – вернуться в среднюю школу.

– Ух, – говорю я, поворачиваясь к нему, – интересный вопрос.

Средняя школа была бы сущим кошмаром, если бы не Пенни. Она была моим спасательным кругом: хорошенькая, худенькая (особенно на моем фоне), она нравилась мальчикам, а значит, обладала властью. В тот единственный раз, когда парни из параллельного класса попытались стащить мой ланч-бокс – «Эй, девочка из паба, что у тебя там? Свиные шкварки? Соленые орешки?» – она пригрозила им, что, если они не отстанут, она всем расскажет, какие у них маленькие орешки. Потом вся школа несколько недель обсуждала эту эпичную баталию: как семиклашка с рюкзаком с розовыми единорогами отпугнула четверых девятиклассников. Такой была моя Пенни.

– Вернуться в школу, – решаю я. – Наряды похуже, но меньше шансов умереть. А ты?

Зик едва заметно улыбается, не открывая глаз. Его локоны закрутились в тугие кудри, засаленные у корней; неухоженные волосы немного смягчают черты. Лежа на шезлонге, он кажется таким молодым, и мне от этого становится как-то неуютно, хотя сейчас это не должно иметь значения. В конце концов, все действия сексуального характера были строжайше запрещены.

– Я бы предпочел быть здесь.

– Серьезно?

– Если ты самый тупой из всех детей, в школе совсем не весело.

Я хмурюсь.

– Ты никак не мог быть «тупым ребенком».

Он улыбается, но от этой улыбки на щеках не появляются ямочки.

– Можешь мне поверить. У меня по жизни две способности, и ни за одну из них не ставят оценок в школе.

– Готовка, – высказываю я свою догадку, потому что в этом он точно чувствует себя уверенно: поскольку он еще недостаточно окреп, чтобы встать и что-то приготовить самостоятельно, то руководил мной с дивана, и совместными усилиями нам удалось приготовить несколько по-настоящему вкусных блюд из набора случайных продуктов, купленных мной в состоянии эмоционального возбуждения.

– Ага.

– И…

Он приоткрывает один глаз и смотрит на меня.

– Что? – интересуюсь я.

– Эх, – вздыхает он и немного привстает, чтобы окинуть меня обиженным взглядом. – Я типа надеялся, что ты помнишь.

– Ой. – Я сглатываю комок в горле. – Ну да, ты с этим отлично справился. Но я тебя умоляю, ты что, какая-то степфордская жена[2]? Ты способен на большее, чем готовка и секс.

Его лицо становится непроницаемым. Немного отстраняюсь, удивленная такой неожиданной реакцией: я ведь просто шутила, но по его лицу понятно, что эта шутка причинила ему боль.

– Прости, я хотела сказать, ты себя принижаешь, – торопливо добавляю я.

На самом деле, до сих пор я этого за ним не замечала. В его случае привлекательность неотделима от самонадеянности, и он так уверенно уложил меня в постель. Я и не представляла, что у него может быть заниженная самооценка.

– Что бы ты выбрала: быть кентавром или русалкой? – спрашивает он, решительно меняя тему.

– Ты всерьез меня об этом спрашиваешь? Какой сейчас прок от копыт? Я была бы счастлива иметь рыбий хвост. – Мне все равно никогда не нравились мои ноги.

– Точно, – соглашается он. Его губы снова изгибаются в улыбке, плечи немного расслабляются. – Теперь твоя очередь.

Я беру время на размышления. Где-то со вчерашнего дня ловлю себя на том, что немного сбавила темп: когда вынужден бездействовать, надо постараться извлечь из этого пользу, иначе свихнешься. А может, это влияние Зика, его уравновешенности и обстоятельности. Он все делает без спешки – возможно, это потихоньку передается и мне.

– Ты бы предпочел съесть крысу или осла?

– Крысу, – без колебаний отвечает он. – У ослов всегда такой грустный вид. Не хотелось бы добавлять им еще один повод для беспокойства.

– Мэй любит осликов, так что я тоже выберу крысу, – говорю я, бросая взгляд через плечо, на горизонт. У меня вошло в привычку крутить головой на триста шестьдесят градусов, даже когда мы вдвоем.

– Мэй – дочка твоей подруги? Та, за которой ты помогала ухаживать?

Киваю, уже сожалея, что произнесла ее имя вслух. Я так сильно по ней скучаю. Ее отсутствие – свежая рана, зияющая дыра в моей душе, и единственный способ справиться с болью – всеми правдами и неправдами заставлять себя не думать о ней.

– Расскажи мне о ней, – мягко предлагает Зик.

Смотрю на него с замирающим сердцем.

– Нет, – отрезаю я, сглатывая комок в горле. – Нет, я не хочу о ней говорить.

Его брови едва заметно ползут вверх, но в глазах нет осуждения.

– Понимаю. Просто… Время – это единственное, что у нас есть, и у меня складывается впечатление, что ты очень скучаешь по ней. Мне кажется… тебе может стать легче, если ты расскажешь мне о ней.

Отворачиваюсь и снова смотрю на воду. Зик понятия не имеет, что Мэй значит для меня. Рассказать ему – значит поделиться самым сокровенным и важным. На мгновение я решаю, что не сделаю этого, но потом смотрю на него – он кажется таким знакомым, со своим добрым взглядом и едва заметной ямочкой на щеке, что даже странно, почему он до сих пор ничего не знает. Он видел меня ревущей, пьяной, перемазанной в его крови. Какой смысл прятать себя и дальше?

– Я бы скучала по ней, даже если бы не была здесь, – признаюсь я. – Мы больше не живем вместе.

– А раньше жили?

– С самого ее рождения. До этой недели.

Он осторожно поднимается с шезлонга и встает рядом со мной, опираясь на ограждение. Не могу понять, чего в этом больше: стремления поддержать меня или найти опору для себя самого.

– Ей четыре года, – продолжаю я. – Она обожает книги, эльфов и гимнастику. – Меня накрывает волна боли, когда я представляю ее себе в гимнастическом купальнике и шортах, с волосами, заплетенными в тугие косички умелыми руками Пенни, которой прически всегда удавались лучше, чем мне.

– Она не просто дочь твоей подруги, так? – мягко уточняет Зик. – Она и твой ребенок тоже. Ты ее вырастила.

Это почему-то становится последней каплей. Не успеваю сдержать слез – они уже текут по моим щекам, – так что я просто разрешаю себе поплакать.

– Да, – выдавливаю я сквозь слезы. – Я именно что вырастила ее. А сейчас я просто друг семьи, и больше ничего. Но так было не всегда. Ночью я давала ей бутылочку наравне с Пенни, тысячу раз меняла ей подгузники, и она… в каком-то смысле она моя, хотя я знаю, что она – дочь Пенни.

– Ты на днях сказала, что ее папа…

Я всхлипываю, стискивая зубы:

– Мелкий ублюдок? Ага. Он из тех парней, кто сначала обрюхатит девушку, а потом знать ничего не хочет о ребенке.

– Мне очень жаль… Это… Ни один ребенок такого не заслуживает.

Я окидываю его взглядом. Знаю, что у него были сложные отношения с отцом. Подумываю расспросить об этом, а потом вспоминаю дневники. Не стоит начинать такой разговор, если я не готова признаться, что знаю больше, чем следует.

– Так что произошло? – интересуется Зик. – Почему ты ушла?

Я сглатываю. Об этом я тоже не хочу говорить, но Зик прав: я все время об этом думаю, а поскольку написать Пенни и помириться сейчас не вариант, мне приходится постоянно прокручивать это в голове. Может, было бы неплохо выговориться.

– У Пенни появился парень. Он прикольный. Райан. Ну, неважно. У них намечается нечто серьезное, а Мэй Райан нравится, и я уверена, что он… норм.

Вытираю щеки. Может, Райан и нормальный парень. Но Пенни столько раз обжигалась, и всякий раз, когда она встречается с каким-нибудь говнюком, это влияет на Мэй. И Райан никогда не будет мной. Он не знает песенку из рекламы хлопьев, которую я пою ей каждое утро. Он не чувствует, когда Пенни нужен отдых; он не знает, как она нервничает, когда на нее наваливается слишком много всего.

– Они хотели, чтобы ты съехала? – уточняет Зик. – Чтобы они могли съехаться?

Я киваю.

– Пенни все так обставила, словно это ради меня. Типа я до тридцати лет заботилась о них с Мэй, и она хочет, чтобы у меня была своя жизнь. Но на самом деле ей хочется, чтобы квартира оказалась полностью в их с Райаном распоряжении. Она хочет, чтобы я ушла.

– Правда? – помолчав, переспрашивает Зик. – Ты уверена?

Отодвигаюсь от него на шаг, испытав внезапный прилив раздражения.

– Ты не понимаешь.

– Ладно, – ласково говорит он. – Просто, наверное, на месте Пенни я бы испытывал колоссальную вину за то, что ты так многим пожертвовала ради меня. Может, она пытается как-то тебя отблагодарить.

– Вышвырнув меня из дома?

– Предложив забрать у тебя часть этой… – он подыскивает слово, – этой ответственности. Может, она не знает, что ты хочешь остаться.

Я таращусь на него.

– Ты серьезно?

– Ну, а ты хоть раз говорила ей об этом?

У меня округляются глаза.

– Она знает, – утверждаю я, хотя от этого вопроса меня на секунду пронзил страх.

Точно не помню, когда в последний раз говорила Пенни, как важно для меня занимать такое значительное место в жизни Мэй. И порой мне действительно хочется иметь что-то свое – любимую работу, парня, свободное время, похожее на настоящий отпуск. Но эти мысли звучат в моей голове очень тихо и возникают обычно тогда, когда я выматываюсь или устаю, и всегда вызывают у меня чувство вины.

Потому что я так благодарна за Мэй. Ради нее я бы пожертвовала кучей всего. Если бы Зик спросил: «Ты бы предпочла навсегда остаться незамужней и присутствовать в жизни Мэй или иметь свой дом и парня, но потерять ее?» – я бы без колебаний выбрала Мэй. Она так много привнесла в мою жизнь. По сути, она и есть моя жизнь, вернее, была ею.

– Она будет рада тебя видеть, когда мы вернемся домой, – мягко говорит Зик.

На глаза вновь наворачиваются слезы, и я опускаю голову.

– О боже, – шепчу я.

Он прикасается к моей спине, едва заметно, словно проверяя, не отшатнусь ли я снова. Я не двигаюсь с места, и он прижимает ладонь сильнее, как будто пытается не дать мне упасть. Он прав – я испытала огромное облегчение, поговорив о ней вслух. От этого секрета у меня жгло в груди каждую минуту нашего пребывания здесь, и после того, как я поделилась с Зиком, моя тоска по ней стала ощущаться немного иначе.

– Я так рад, что я теперь знаю. И даже вообразить себе не могу, насколько тяжелее тебе находиться здесь, когда ты знаешь, что твоя маленькая девочка ждет тебя.

– Пожалуйста, не надо, – всхлипнув, умоляюще говорю я, – мне невыносимо думать об этом в таком ключе.

На мгновение он хватает меня за футболку, потом отпускает, словно опомнившись.

– Мы вернем тебя домой, к ней. – Его голос звучит неизменно мягко, но теперь в нем проскальзывают стальные нотки. – Ясно? Мы вернем тебя домой.

– Ты не можешь этого утверждать, – выдавливаю я из себя.

– Ладно, – немного помолчав, отвечает Зик. – Тогда я скажу так… Я сделаю все возможное, чтобы вернуть тебя к Мэй.

Солнце давит жаром на плечи. Я опускаю голову на сомкнутые ладони и закрываю глаза. Здесь трудно чувствовать себя везучей, но, когда я слышу такие слова из уст Зика, на мгновение это мне удается.

Проходит день, потом еще один. Каждое утро, просыпаясь, я искренне поражаюсь тому, что мы еще дрейфуем здесь. Иногда меня охватывают безрадостные чувства, а порой это даже почти забавно, как эффектная концовка очень длинного анекдота.

Теперь мы сильнее экономим еду и с особой осторожностью расходуем воду. Мы наконец поняли, как читать показатели уровня воды на мониторе, встроенном в стену позади штурвала. По идее, при установке резервуара необходимо указывать вместимость, но тот, кто его устанавливал, чихать на это хотел, так что невозможно определить, сколько литров у нас осталось. Только четыре лампочки для бака с чистой водой и четыре – для бака со сточными водами. Полный бак, три четверти, половина и четверть. И – пусто. Вчера вечером лампочки на мониторе бака с чистой водой переключились с половины на четверть, и мы с Зиком наконец открыли бутылки с тоником и газировкой, которые берегли до сих пор.

У меня появился своего рода ежедневный график, и я всегда уделяю не меньше часа тщательной проверке лодки на предмет повреждений и поиску способов сделать ее безопаснее. Можно было бы предположить, что мы все время только и думаем, что о своей неминуемой гибели, но дни долгие, и паниковать можно ровно до тех пор, пока тебе не станет тошно от самой себя. Так что в реальности я провожу много времени, размышляя о других вещах: есть ли у Юджина чувства, какую пиццу я бы заказала, если бы у меня было пятьдесят фунтов; и о Зике. Обнаженном.

И это, конечно, плохо. Этих мыслей я почти никогда не позволяю. И, ясное дело, только когда его нет рядом, потом что он уже неплохо меня изучил, и я волнуюсь, что он может догадаться, о чем я думаю.

К шестому дню мы перестали при пробуждении в ужасе вспоминать, где находимся. Вместо этого, проснувшись, я думаю: «Надо бы помыть голову». Душ, разумеется, не работает – нет электричества, – и, хотя я моюсь каждый день ведром морской воды и туалетным мылом, я так и не решила, что же мне делать с волосами. Они почти слиплись от грязи, и это отвратительно.

Заявляю об этом Зику, выходя в гостиную зону. Уже поздно, почти полдень, если верить часам с корги: прошлой ночью я первая была на дежурстве. Зик предпочитает пережидать дневную жару в помещении, потому что пусть здесь до тошноты пыльно, но немного прохладнее.

Поверить не могу, что нам досталась такая погода. Такое чувство, что мы в Средиземном море, а не в Северном. Мы с Зиком оба загорели, кожа приобретает все более коричневый оттенок. Когда я смотрю на свое отражение в зеркале гардероба, то вижу, как сильно изменилась. На фоне загорелой кожи мои голубые глаза так сильно выделяются, словно кто-то отредактировал их на компьютере, а от грязи мои обесцвеченные волосы почти вернулись к своему изначальному, темно-русому цвету. Я сбросила вес – мой подбородок больше не переходит в шею, а остро выступает вперед, а руки выше локтя уже не напоминают студень. Забавно, что меня это почти не волнует: дома я была бы в восторге, но сейчас пропорции тела для меня не имеют никакого значения, пока само это тело остается в целости.

Зик тоже изменился. Он похудел не так сильно, как я, но его волосы теперь зализаны назад, и он отращивает бороду. Мне это нравится, хотя вслух я бы в этом не призналась. С тех пор как мы поговорили и ввели запрет на интимные отношения, он педантично держит меня во френдзоне. И у меня это неизменно вызывает раздражение. Чем сильнее он проявляет вежливость и держится от меня на расстоянии, тем сильнее я хочу прижаться к нему и заставить передумать.

И это ужасно. Он старается быть хорошим парнем. А я согласилась, что наши отношения должны оставаться платоническими.

Но все равно мне бы очень хотелось, чтобы он просто сел на тот диван, стянул футболку через голову, притянул меня к себе одной рукой за шею, как сделал в постели в ту первую ночь, и…

– Я бы предложил тебе пойти поплавать с бутылкой шампуня, – говорит он, – но мне кажется, не стоит так рисковать.

Вздыхаю и усаживаюсь на противоположном краю дивана. Ни один из нас не приближался к воде с того происшествия с ножом: оно полностью изменило наше восприятие действительности. Мы обсудили, какие опасности могут подстерегать нас в море: акулы, медузы, просто холодная вода. И мы оба видели, как что-то там двигалось, хотя ни один из нас не может с уверенностью утверждать, что это не была просто игра света на поверхности. Но сейчас море кажется таким соблазнительным. Искрящееся, синее, несущее прохладу и свежесть…

– Может, польешь мне на голову морской водой из ведра?

– А разве не ты требовала, чтобы я перестал поднимать тяжести?

Я корчу рожу. Его рана хорошо заживает – признаков инфекции пока нет, и с каждым днем мое беспокойство понемногу ослабевает. Но рана по-прежнему сковывает его движения, и я действительно переживаю, когда он слишком активничает. На самом деле, он очень послушный пациент и не раздражается, когда я приказываю ему сидеть смирно, но всякий раз через две минуты снова вскакивает.

– А, точно. Прости.

Наблюдаю, как он делает глоток. Мы оба постоянно хотим пить. Баночка вазелина в моей косметичке стала неожиданным подарком небес: с сухими, потрескавшимися губами жажда намного сильнее. Теперь мы выпиваем по четыре маленьких стакана воды в день, а для всего остального используем ведро с морской водой.

– Я бы мог помыть тебе голову, если бы ты наклонилась над ведром, – задумчиво предлагает Зик. – Попробуем? Грязнее от этого она уж точно не станет.

– Эй. – Я пинаю его ногой по лодыжке.

Он не морщится, а значит, рана беспокоит его все меньше.

– Ты сам ненамного лучше выглядишь, – бросаю я ему, – а ты плавал в море с Юджином во второй день.

– Можно потом и мне голову помыть, – ни капли не обидевшись, отзывается он. – У нас нет недостатка в шампуне… или в морской воде.

Это правда. У нас полным-полно морской воды. Намного больше, чем хотелось бы.

– Спа-салон к вашим услугам, мадам, – произносит Зик, когда я плюхаю полное ведро с морской водой на палубу и начинаю отвязывать веревку от его ручки.

Поднимаю глаза и вижу его в одних бархатных брюках, уже изрядно поношенных, и с новым бинтом из моей футболки, обмотанным вокруг тела в районе живота. В одной руке у него мочалка, в другой – бутылка с шампунем в черно-белой, мужской цветовой гамме. Название у него соответствующее, мужественное – не то «Перезарядка», не то «Разрушитель» или что-то в этом роде, – словно сам факт мытья волос – непростительный поступок для мужчины, и его значимость надо уменьшить любым возможным способом. Это не совсем в стиле Зика, и то, как он разглядывает этикетку, говорит мне, что это не его шампунь.

– Стащил его у Брейди, моего соседа, – поясняет он, заметив мое выражение лица. – Я совсем не умею собирать вещи. Ненавижу этим заниматься. Откладываю сборы до последнего, потому что знаю, что все равно что-то забуду.

Он уже упоминал о своем друге Брейди, и я воображаю себе эдакого развинченного соседа-подростка, беззаботного и вечно зевающего. В такие моменты я словно подглядываю в настоящую жизнь Зика, и это меня одновременно завораживает и нервирует: мне так сложно все это представить. Интересно, какой он в домашней обстановке. А какая я?

– Так как мы будем это делать? – спрашиваю я, сосредотачиваясь на стоящем на палубе ведре, из которого выплескивается вода. – Мне встать на колени, как будто мне сейчас отрубят голову?

Это смешит Зика. Он присаживается на корточки рядом со мной, а я, склонившись над ведром как можно ниже, перекидываю волосы вперед. Вода намного холоднее, чем я ожидала, но я вспотела от натуги, пока вытягивала из моря ведро, и солнце так сильно шпарит, что прохлада даже приятна.

– Не двигайся, – просит Зик, опуская мочалку в ведро и выжимая ее у меня над головой. Я взвизгиваю, когда струйка воды стекает по шее за шиворот, намочив горловину футболки.

– Извини, – говорит Зик.

Я качаю головой:

– Да нет, мне нравится.

Зик начинает втирать шампунь мне в волосы, и я издаю стон. Как же это приятно – шампунь пахнет чистотой и немного одеколоном, вода увлажняет кожу головы, его пальцы массируют мне голову.

Он замирает на мгновение и, немного сменив позу, продолжает. Закрываю глаза, на мгновенье забыв обо всем, и думаю лишь о его больших руках.

Он прокашливается.

– Тебе обязательно… ну, гм… ты можешь не издавать эти звуки?

Резко открываю глаза.

– Ой, э-э.

– Извини. Просто это меня… порядком отвлекает.

Не знаю, смеяться мне или краснеть.

– Поняла тебя, – отвечаю я, сдерживая улыбку.

Нельзя быть такой довольной, но я довольна. Иногда при взгляде на Зика я поражаюсь: неужели он со мной спал? Это невозможно. Он такой красивый, такой молодой, такой… Не знаю, почему-то на ум приходит только слово «особенный». Я прикусываю губу, чтобы не улыбаться. Приятно знать, что я его отвлекаю, даже если я по факту единственная женщина на этой планете в данный момент.

Он осторожно промывает мне волосы, приложив ладонь лодочкой к задней поверхности моей шеи, чтобы вода не текла за шиворот.

– Лекси! Я же к тебе уже даже не прикасаюсь.

Я смеюсь. Я и не заметила, что опять издала какой-то звук.

– Прости. Просто это очень приятно. Все, заткнулась.

Обнаженные руки Зика мелькают где-то на периферии моего зрения, мускулы на них бугрятся, капельки воды сверкают на загорелой коже.

– Хочешь, я их выжму? – в конце концов спрашивает он. – И распутаю.

У меня длинные волосы до талии. Это очень непрактичная прическа, к тому же совершенно пижонская – Пенни все время об этом твердит. «Ты весь день шляешься в заляпанных трениках, но ухаживаешь за волосами, как за любимой собачкой», – сказала она мне на прошлой неделе, когда увидела, как я втираю масло в кончики волос после душа. Пенни, душ, роскошный запах масла для волос – это все теперь кажется таким далеким и чуждым.

Мне следует отказаться, выжать с волос воду я могу и сама.

– Если тебе не сложно, – вместо этого неожиданно говорю я. Мне все это нравится – нравится, как он запускает руки в мои волосы и сам наслаждается этим сильнее, чем следовало бы.

После секундного колебания он отодвигает в сторону ведро.

– Сядь.

Я делаю, как было велено. Он садится позади меня и накручивает мои волосы себе на кулак, нежно выжимая их. Я закрываю глаза, и меня обдает жаром, когда он начинает распутывать пальцами узелки.

– Когда ты делала это в последний раз? – спрашивает он.

От его голоса меня кидает в дрожь.

– Мыла голову?

– Нет. Позволяла кому-то сделать что-то за тебя.

Я моргаю.

– Ой… Ну… Понимаешь… – Ответить на этот вопрос сложнее, чем хотелось бы. – Пенни иногда готовит еду.

– Вы разве не живете вместе? По-моему, это как бы… нормально.

– Ну, может…

Его пальцы двигаются настойчиво и нежно.

– Я имею в виду, когда ты в последний раз позволяла кому-то окружить себя заботой.

– На самом деле, я не так воспитана. Мама нас особо не баловала.

– Ну ладно, но тебе уже тридцать один год, а не пять.

– Хочешь сказать, мне это уже не грозит.

– Да, Лекси, в кои-то веки я хочу сказать, что тебе это уже не грозит, – со смехом отзывается он. – Тебя невозможно избаловать. Не вижу никакой опасности в том, чтобы позволить кому-то… – он в задумчивости проводит пальцами по моим волосам, – не знаю, позволить кому-то на одну ночь взять на себя всю заботу о Мэй, просто так. Или позволить кому-то… сделать тебе массаж. Приготовить тебе любимое блюдо на обед. Поухаживать за тобой.

Я сглатываю. Эта идея так чужда мне. Она почти до неприличия прекрасна. Наверное, в моем понимании, жить для себя – значит вести себя как мой отец: когда мы его обсуждали, он всегда выступал в роли эгоистичного типа, забившего на все обязательства. Он сбежал, а мама осталась одна. Она боролась за то, чтобы паб оставался наплаву, боролась за меня, приняла в наш дом Пенни, потому что увидела маленькую девочку, нуждающуюся в помощи. Она была моим примером для подражания, а я ни разу не видела, чтобы она думала о себе, – всегда только о других.

Но ощущения от пальцев Зика в моих волосах просто восхитительны, а мысль о том, что кто-то хочет сделать это для меня – просто чтобы мне было хорошо, – до невозможности соблазнительна.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, – шепчу я.

– Это едва ли не самое печальное, что я слышал в своей жизни, – ласково говорит Зик.

Она заплетает волосы в косу. Я наблюдаю за ее пальцами, по-прежнему сидя у нее за спиной и придумывая всевозможные способы дать ей почувствовать себя королевой рядом со мной. Некоторые из них вполне пристойные, другие… чуть менее. Трудно быть вместе круглые сутки. Травма на какое-то время притормозила меня, и я, разумеется, не отступаю от своего решения сохранить платонические отношения, но я – это я. Мне не так-то просто справиться со своим либидо, а Лекси… она… с каждым днем становится все более прекрасной и обворожительной.

– Твоя очередь? Набрать еще ведро воды? – спрашивает она, глядя на меня через плечо.

– Не надо, использую эту.

Прочистив горло, я сажусь на палубу и вытягиваю ноги. Это немного больно.

– Хочешь, я уйду, чтобы ты мог раздеться?

«Нет, – думаю я. – Нет, я хочу, чтобы ты меня раздела».

– Да, – говорю вслух, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно. – Да, это было бы…

Обрываю себя на полуслове, глянув под бинт.

– Зик?

Судя по тону Лекси, я не слишком хорошо притворяюсь не напуганным до смерти.

– Все в порядке, – бросаю я, возвращая ткань на место, чтобы она ничего не увидела.

– Зик, ты должен мне показать.

То место, где Лекси сделала первый стежок, опухло и покраснело, и появился бугорок размером примерно с горошину. Может, чуть поменьше, но все равно большой, а еще несколько часов назад его вообще не было.

– Все нормально, – после секундного замешательства произносит Лекси. – Все будет хорошо. Выглядит не так уж плохо.

– Да, – соглашаюсь я. – Все будет хорошо.

Юджин хлопает крыльями. Мне кажется, у него чуйка на вранье: он всегда встревает, когда мы делаем вид, что все в порядке. Он по-прежнему сидит в коробке, но уже довольно часто выпрыгивает из нее. Проверяет, не осталось ли крошек после еды и все такое. Вчера вечером он даже вспорхнул на ограждение. Мы подумали, уж не улетит ли он, но он лишь распростер свои крылья и поднял кверху клюв. Сцена из «Титаника» в исполнении чайки.

– Думаешь, стоит убрать нитку? – спрашивает Лекси.

Я думал, она зашьет рану зигзагом, как обычно зашивают порванную одежду, но она делала каждый стежок по отдельности. Если бы она зашила все одной ниткой, нам пришлось бы выбирать: или распустить шов полностью, или вовсе не трогать его.

– Полагаю, рано или поздно их все придется удалить.

– Мне кажется, снимать швы будет намного приятнее, чем накладывать. Можно?

Киваю. Лекси осторожно проводит пальцем по ране. Я резко втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы.

– Я простерилизую ножницы.

– Лучше воспользоваться ножом, – предлагаю я. – Он острый и тонкий.

Теперь мне легче делиться с Лекси своими идеями. Не знаю, с чем это связано, – может, с тем, что здесь нет никого, кроме нас, а может, с тем, что она внимательно слушает и никогда не торопит.

– Хочешь, чтобы я опять приблизилась к твоему животу с ножом в руках?

– Ну ты же не пила на этот раз.

– Если бы… Убить готова за стакан водки с лимонадом и льдом.

– А мне бы виски с колой, сразу пинту. – При этих словах саднящий от сухости рот пытается наполниться слюной, которой нет.

– Да можно и просто стакан колы, если честно. Стакан хоть чего-нибудь.

Мы обсуждаем еду, по которой скучаем, и вообще то, чего больше всего не хватает. Сначала кажется, что это поможет не сойти с ума, но это… как расчесывать комариный укус. Секунду кайфуешь, а через минуту страдаешь еще сильнее.

– Появились какие-то новые ощущения? Жарко? Холодно? Может, голова кружится?

Я немедленно начинаю испытывать все вышеперечисленное одновременно.

– Прекрасно себя чувствую, – говорю вслух.

По-моему, я ее не убедил, но Лекси встает и идет в трюм за ножом. Медленно выдыхаю, стараясь привести мысли в порядок, пока она не вернулась. Вероятно, будет больно.

Вспоминаю о ведре с водой и стягиваю джинсы, радуясь, что Лекси внутри: в сидячем положении это раздевание получается не особо сексуальным, особенно на фоне травмы. Замираю с пальцами, засунутыми за резинку боксеров, но решаю не снимать. Не уверен, что успею вытереться и одеться до того, как Лекси вернется.

Ощущения восхитительные – вода такая холодная, что я непроизвольно фыркаю. Оборачиваюсь, когда за моей спиной открывается дверь.

С волосами, заплетенными в косу, Лекси выглядит иначе. Она почти всегда стягивает волосы в большой, тугой узел на макушке, и коса придает ей более расслабленный вид. Более домашний. Мне это нравится. Но и пучок тоже нравится. Мне все нравится, даже слишком.

Она оглядывает меня: раздетый до трусов, мокрый, опираюсь на одну руку, в другой – губка. Футболка у нее съезжает с одного плеча, и я замечаю, что она без белья. Это сводит меня с ума – Лекси сводит меня с ума. Я ни за что больше не прикоснусь к ней – я дал это обещание, – но она всегда так близко, всего в шаге от меня.

Сдается мне, Лекси знает, о чем я думаю: у нее такой горячий, такой внимательный взгляд. Она часто смотрит так, словно хочет меня, хотя мы договорились не пересекать черту. Это взрыв мозга, но я не жалуюсь. Эти взгляды все-таки лучше, чем ничего.

Поддавшись слабости, позволяю себе посмотреть на ее оголенное плечо. А потом мой взгляд цепляется за нож.

– Когда будешь готова, приступай, – говорю я, отводя глаза.

Моя жизнь теперь состоит из одних крайностей. Я либо часами предаюсь безделью, либо в панике бегаю как ужаленная. Порой я лениво мечтаю о Зике, а порой думаю, что он вот-вот умрет. Я сажусь рядом с ним, кладу ладонь на его голую грудь и с благодарностью думаю о том, что человеческий мозг может приспособиться к самому безумному дерьму. Затем я приступаю к очередной задаче.

Разрезать нитку трудно: кожа вокруг распухла. Когда мне наконец удается поддеть нитку ножом, я вижу, что Зику больно. Тут же выступают капли крови. Я не глядя протягиваю руку к фланелевой тряпочке, которую принесла с собой, и прижимаю ее к ране, представляя, что сейчас полопаются все стежки и рана разойдется, как было в самом начале.

Зик накрывает мою ладонь своей.

– Спасибо, – тяжело дыша, произносит он.

Ощущения от этого прикосновения необычные и более сильные, чем должны быть, словно он погладил мою руку или приник к ней губами. Обожаю, когда он прикасается ко мне: как мимоходом кладет руку мне на талию, когда протискивается мимо, или проводит большим пальцем по моей щеке, стирая какую-то грязь. Порой хочется прижаться к нему, ластясь, словно кошка. Он не убирает руку, и я не двигаюсь, надеясь, что он не заметит, как бурно реагирует мое тело.

– Держи. – Я протягиваю ему кружку. – Сварила нам по маленькой чашечке кофе в качестве послеоперационного поощрения. Все равно же пришлось кипятить воду.

– Я что, пью эспрессо с привкусом стерилизации?

– Ага. Спорим, в какой-нибудь занюханной лондонской кофейне ты бы заплатил за это фунта четыре, – отзываюсь я, и он прыскает со смеху, едва не выплюнув весь кофе.

С Зиком я чаще шучу. Его так легко рассмешить, что я осмелела и теперь болтаю что попало.

– Вкусно, – говорит он и, прикрыв глаза, делает глоток.

Следую его примеру. Это действительно потрясающе. Вспоминаю, сколько раз я выливала остатки кофе перед выходом из дома или просто оставляла на столе недопитую кружку, и злюсь на саму себя.

Меня теперь бесят очень странные вещи. К примеру, что нет нормального запасного белья. С собой у меня два бюстгальтера на косточках, которые сейчас абсолютно не к месту. И жаль, что во внутреннем кармане сумки нашлись всего два тампона. Они мне еще недели две не пригодятся, но я беспокоюсь не о месячных, а о том, что ими можно было бы заткнуть маленькую дырку, если возникнет течь.

Не убирая руку из-под ладони Зика, я прижимаю рану. Понятия не имею, как долго это нужно делать, и меня так и подмывает проверить, остановилось ли кровотечение. Это похоже на непреодолимое желание покашлять, когда щекочет в горле. Тепло его ладони напоминает мне, как мы близки и как мало на нем одежды.

– Что ж, – произносит Зик, закрывая глаза. – Если мне суждено умереть, то хотя бы в хорошую погоду.

– Замолчи, – резко обрываю я. – Ты не умрешь. Не шути на эту тему.

Он приоткрывает один глаз и смотрит на меня.

– Это защитный механизм.

– Тогда выбери какой-нибудь другой. Например, отрицание – я его больше всего люблю.

– Нет, спасибо, – говорит он, снова закрывая глаза. – Не люблю врать.

У меня сводит живот, когда я вспоминаю слова, написанные в судовом журнале его отца.

«Пейдж считает, я должен рассказать ему правду… Иногда меня так и подмывает это сделать, но я знаю, что после такого он никогда больше не приедет сюда».

Я никогда не видела разницы между «лгать» и «недоговаривать». Факт в том, что я обманываю Зика. Но что я могу сказать? «Сдается мне, ты узнаешь о себе много нового и неприятного из отцовских судовых журналов». Сейчас ему не до этого. Но уверена, в конечном итоге он до них доберется. Ума не приложу, как он терпит все это время, – я бы точно не удержалась.

– Расскажи мне о своей семье, – внезапно прошу я.

Если он удивлен, то не показывает виду.

– У нас как в большинстве семей – все немного запутано.

– У тебя есть брат и сестра?

– Да. – Он лежит на спине, подложив руку под голову и согнув колени, чтобы ноги не свешивались за борт. – Мы довольно разные. Начнем с того, что Джереми и Лира суперумные. Они оба учились в универе, а я хреново сдал экзамены. Каждый из них целенаправленно строит карьеру: Джереми работает в страховании, Лира – юрист. А я прозябал, подрабатывая на кухне, пока Брейди не дал мне волшебного пинка, чтобы я откликнулся на вакансию младшего шеф-повара в ресторане «У Давида». Это такой модный ресторанчик в Патни. Джереми и Лира были командой. Два сапога – пара и я, самый младший, не пришей кобыле хвост. Всегда был белой вороной.

Сглатываю комок в горле. Легко могу представить себе Зика младшим ребенком в семье, который старается всем угодить и быстро перебирает ножками, чтобы не отстать от остальных. От этого мне становится немного грустно.

– Расскажи о маме. Какая она?

– Она… она классная. Хорошая. Она желает мне самого лучшего.

Ему явно не по себе – думаю, от моего вопроса, а не из-за раны. Я жду.

– Но мы довольно часто цапались, – наконец признается он.

Зик начинает рассеянно поглаживать мою руку, и я даже не уверена, что он сам это осознает. Мне становится немного стыдно, когда я замечаю, что каждое движение его пальцев отдается у меня внизу живота.

– Я был классическим трудным подростком. А мама такая… не знаю, мама-вертолет. Всегда нависала надо мной, подталкивала. Она была ученым, пока не вышла на пенсию, – изучала клетки растений. У нее была очень сложная работа. И мир она видит в черно-белой гамме, а я какой-то… серый, понимаешь?

Склоняю голову набок. Вообще-то, я понимаю, о чем он. Я помню, как мне было трудно дать какое-то определение Зику, когда впервые увидела его в пабе, с его взглядом умудренного жизнью человека, цепочками на шее и книгой по психологии в руках.

– Мне кажется, я стал для нее довольно сильным разочарованием, – продолжает он. – Но она старалась быть максимально терпеливой со мной. Вообще, она была хорошей мамой.

– Была?

Зик открывает глаза и смущенно говорит:

– Ой, прости. Она и сейчас хорошая мама. Сам не понимаю, почему так сказал.

Я тоже начала думать о людях в прошедшем времени. Трудно представить себе мир за границами этой лодки.

– Мне было всего четыре, когда родители разошлись, так что я почти не помню папу дома – он всегда жил в плавучем доме, – добавляет Зик.

Интересно, каково ему сейчас снова оказаться на этой лодке? Странное чувство, наверное. И как это – помнить своих родителей только в разводе? Мой папа ушел от нас, когда мне было семь. Я несколько раз была в гостях у него и его новой девушки, но потом все решили, что лучше мне прекратить к ним ездить. В моих глазах он прошел путь от отца, который жил со мной, до человека, который присылал мне по почте подарки, потом открытки, а потом… ничего. Несложно понять, как это все повлияло на мою жизнь, – каждый раз, когда от меня или от Пенни уходил очередной парень, я еще сильнее убеждалась, что в трудной ситуации нельзя рассчитывать на поддержку мужчины.

– До сих пор не могу понять, почему он оставил лодку мне, а не Джереми, – продолжает Зик, – но сразу после того, как подлинность завещания была подтверждена и мне исполнилось восемнадцать лет, я приехал в Гилмут, продал лодку, напился и на следующее утро уехал, не оглядываясь.

Мне в голову приходит мысль:

– Ты, наверное, встречался с моей мамой, если продавал ей лодку? – говорю я, перекладывая мокрую косу на другое плечо. Футболка под ней намокла и прилипла к коже, приятно холодя в полуденный зной.

Зик смотрит на меня. Золотисто-карие глаза на солнце почти оранжевые, огненные.

– Ну да, наверное, мельком. Мы встретились в порту. Я не помню ее имени, но ей было… лет пятьдесят с чем-то? У нее была прикольная шапка, такой розовый берет.

На глаза наворачиваются слезы, и я моргаю, пораженная тем, как быстро нахлынули эмоции. Мамы нет уже больше четырех лет, и уже минимум полгода я не плакала при воспоминания о ней. Вытаскиваю ладонь из-под руки Зика и тру глаза.

– Эта лодка казалась ей такой милой, – говорю я и откашливаюсь, потому что голос мой звучит сдавленно. – Она думала, в мире не найдется человека, который не захотел бы в ней пожить. Когда она впервые решила ее сдавать, она заломила такую цену! – сквозь слезы смеюсь я. – Каждый месяц она приносит нам какой-то доход, но я не знаю, отбили ли мы те деньги, которые она тебе за нее заплатила.

Рука Зика подрагивает, словно он хочет протянуть ее и коснуться меня, но сдерживается.

– Ну ладно. Так чуднó, что ты с ней встречался. Мне даже нравится, что она тебя знала, в каком-то смысле, – признаюсь я и тут же хмурюсь, удивляясь самой себе. – Что тебя подтолкнуло вернуть себе лодку именно сейчас? Почему не раньше?

Он в задумчивости смотрит на море.

– В прошлом месяце мы с Джереми пошли выпить пива, впервые за… несколько лет, наверное. В целом мы разговариваем и интересуемся жизнью друг друга, но отношения у нас сложные. Нам крайне редко удается обменяться новостями и не поссориться из-за чего-нибудь. И мы никогда не говорим о папе. Но в тот вечер в пабе… не знаю, что это было, но Джереми разговаривал со мной более откровенно, чем обычно. В итоге мы немного напились и стали рассказывать друг другу все секреты, которые узнали в детстве. Я сказал ему, что папа иногда курил, на палубе, когда думал, что я его не вижу. Он рассказал мне, что папа считал высадку на Луну ненастоящей. Я сказал, что папа как-то подал фальшивое заявление на страховую выплату за свой фургон. А он сказал, что знает о моих подозрениях насчет того, что папа мне не родной, и считает, что я прав.

У меня отвисает челюсть.

– Ты думаешь, что твой отец на самом деле тебе не отец?

Я мысленно тут же вернулась к записи в судовом журнале: «Когда он узнает, он больше никогда не приедет сюда».

Зик кивает:

– В детстве я был в этом уверен. Папа как-то сказал, когда приехал нас забирать: «Я ему не расскажу, понятно? Я тебе обещал». После этого я повсюду искал подтверждения своей догадки – доказательства маминой измены, все, что могло бы указать на моего настоящего отца… – Он едва заметно улыбается. – Я просто был не как все, и оказалось, что не я один это замечал. У Джереми тоже были подозрения, а он был спецом по вычислению тайн отца. Когда мы в тот раз пошли пить пиво, он рассказал мне, что отец кое-что прятал на лодке, и, если мне действительно нужны ответы, надо поискать их там. Твоя мама и Пенни не поменяли название лодки, и долго гуглить не пришлось. И выглядела она ровно так же. Зная отца, можно было догадаться, что он скроет правду в таком месте, где только он сможет ее отыскать. Я подумал, что, если нынешний владелец ничего капитально не поменял на лодке – разве что подкрасил или добавил пару подушек, – у меня есть неплохой шанс найти то, что он здесь прячет, что бы это ни было.

– Откуда у тебя взялись деньги на покупку?

– Дедушка оставил каждому из нас некоторую сумму. Я со своими ничего не сделал. Ждал чего-то. – Зик пожимает плечами. – Видимо, чего-то важного и значимого для меня.

– Я иногда жалею, что мама оставила мне в наследство паб. Лучше бы продала его и отдала мне деньги, – говорю я и тут же прикусываю язык.

По-моему, раньше я еще никогда не говорила этого вслух. Когда врачи, наконец, поставили маме диагноз «рак», было уже поздно, и все случилось быстро – у нас было только две недели, чтобы попрощаться. Это было настолько ужасно, что не передать словами, – худшее время в моей жизни. Мне до сих пор почти невыносимо вспоминать те последние дни. Меньше всего мы тогда думали о продаже «Якоря».

– Но паб был маминой мечтой, это точно, и я хотела продолжить ее дело, – быстро добавляю я.

Задумчиво глядя на меня, Зик говорит:

– Но это был не твой выбор.

– Я выбрала их. Маму, Пенни, Мэй. – Я пожимаю плечами. – Они моя семья. И моя мама была потрясающим человеком. Даже несмотря на то, что она все время сбивалась с ног, да еще за пабом надо было следить, у меня всегда было такое ощущение, что она найдет для меня время, если мне будет нужно.

Раньше мне было трудно говорить о маме, и мне по-прежнему до боли не хватает ее, но в то же время это приятно. Не хочу забывать ничего, что связано с ней: дурацкие песенки, которые мы сочиняли в машине, запах ее волос после мытья и то, как она ласково брала меня за подбородок, когда мне было страшно, и говорила: «Эй, я с тобой, поняла?»

– Похоже, она и правда была прекрасна, – мягко замечает Зик. – И о Пенни она тоже заботилась?

– Как о родной. Пенни лет, наверное, с шести большинство выходных проводила у нас. Ее мама была певицей. Она часто приходила поздно или без предупреждения уезжала в какой-нибудь город на подработку. В итоге, когда Пенни было десять лет и она уже практически жила у нас, мама обустроила ей спальню в свободной комнате в нашей квартире над «Якорем». С тех пор Пенни вообще перестала возвращаться к матери – она называла паб своим домом.

Помню, когда она впервые так сказала. Я была в таком восторге, словно мы наконец-то забрали Пенни себе. Я обожала, когда Пенни оставалась с ночевкой: мы смотрели мультики, сидя в пижамах на ковре в гостиной; мы плели фенечки и давали друг другу безумные обещания всегда быть вместе. А утром мы просыпались и со всех ног бежали в паб, чтобы поесть хлопьев, пока мама готовится к открытию. В такие моменты у меня было чувство, что здесь и сейчас у меня есть все, что я люблю.

– Тебя когда-нибудь напрягало, что твоя мама оставила лодку Пенни? Она ведь не ее ребенок, – спрашивает Зик.

– Мэй – тоже не мой ребенок, но я бы оставила ей все, что у меня есть.

Глаза Зика слегка округляются. Может, это прозвучало резковато.

– Прости, – бормочет он.

– Да все в порядке, просто для меня семья – это не только кровные узы. – Я переворачиваю кружку, стараясь допить кофе до капли.

Зик ненадолго замолкает, задумавшись, а потом продолжает:

– Вы, значит, выросли вместе в пабе? И как оно было?

Шумно, тепло и суматошно. Я бродила между барными стульями, гладила собак у камина и наблюдала, как мама наливает пиво, запрокидывая голову и смеясь – раскатисто, грубо и непристойно. Были недоеденные бургеры на ужин и домашка за вечно пустующим столиком у туалета. Потом были бесконечные смены, перетекающие одна в другую, когда я возвращалась наверх, только чтобы поспать.

– Совершенно особенная жизнь, – вместо этого говорю я. – Жизнь в пабе.

– Ты много пила?

– Я – нет. А вот Пенни какое-то время слишком увлекалась: вжилась в образ молодой сексуальной барменши, которая всегда не прочь опрокинуть по рюмочке с симпатичными туристами. И бросила она это все, только когда забеременела. А до этого вся ее жизнь состояла из гулянок и встреч на одну ночь.

– Гулянки… – повторяет Зик, сдерживая улыбку. – Действительно, дичь какая-то.

– Ты же понимаешь, о чем я.

– Дай угадаю, – он приоткрывает один глаз, – ты не такая, ты разумная?

– Что есть, то есть.

– Спорим, ты тоже можешь быть отвязной, – говорит Зик, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза от солнца и нормально меня разглядеть. – У меня такое чувство, что это сидит в тебе. Просто пока… взаперти.

– Ну да, я прям как Юджин в его картонной коробке, – невозмутимо отвечаю я, но мне нравятся его слова. Мне нравится, что он видит меня такой. – Может, посмотрим? – спрашиваю я, кивая на его живот. Мы сидим на палубе, развернувшись друг к другу лицом и почти соприкасаясь бедрами. Солнце уже припекает – я касаюсь своих мокрых волос и обнаруживаю, что сзади они почти высохли.

Зик отнимает тряпку от живота. Рана красная, и из воспалившегося прокола сочится гной.

– Все нормально, – поспешно заверяю я, увидев, как он изменился в лице. – Хорошо, что он выходит.

– Ага. Может, дать ране подышать?

Понятия не имею, что надо делать. Мы так беспомощны. Чуть больше, чем абсолютно. Ненавижу такие моменты: я могу убедить себя в том, что мы отлично со всем справляемся, пока потягиваем эспрессо и болтаем на солнышке, но при виде ужасной красной полосы на животе Зика я чувствую себя ребенком. Иногда в своих фантазиях я просыпаюсь в мягкой постели, и человек в белом халате говорит мне: «Все будет хорошо, Лекси, это был всего лишь дурной сон». Тру глаза большим и указательным пальцами; от жары у меня немного мутится в голове.

– Тебе надо попить. – Зик пристально глядит на меня.

– Со мной все в порядке, – отмахиваюсь я.

– Когда ты пила в последний раз?

В восемь утра. Я стараюсь пить меньше четырех чашек в день, думая о том, что Зик выздоравливает, и ему нужно больше воды, чем мне.

– Недавно, – уклончиво отвечаю я.

– У тебя бледный вид. Лекси… – Зик прикасается рукой к моей щеке, глядя мне прямо в глаза.

Делаю вдох. От нежного прикосновения его большого пальца к моей скуле и от его внимательного взгляда дурнота лишь усиливается.

– Пошли отсюда, нельзя сидеть на солнце.

Зик встает, опираясь на руки и мимолетно прижимаясь ко мне всем телом, отчего в горле возникает какая-то щекотка. Когда я поднимаюсь, накатывает легкое головокружение. Стараюсь, чтобы Зик не увидел, как я спотыкаюсь, и тут же замечаю, что он делает то же самое – хватается за косяк и быстро оглядывается, чтобы проверить, видела я или нет.

– Все хорошо, – заявляет он в ответ на мое выражение лица. – Не нужно меня опекать, Лекси.

– Нет, нужно, – нахмурившись, говорю я.

– Я сам справлюсь.

Дверь захлопывается за моей спиной. Воздух затхлый, пропитан запахом сонных тел и неработающего холодильника. Я морщу нос. По каким-то неведомым мне причинам этот холодильник буквально невозможно отмыть.

– Знаю, что справишься. Не в этом дело. Я забочусь о тебе, потому что ты – мой человек.

Он замирает.

– В том смысле, что кроме тебя, у меня никого нет. Ты один со мной на этой лодке. Я только это имела в виду.

Он долго смотрит на меня. Я топчусь на нижней ступеньке, поправляя волосы, и перевожу взгляд на окно. Видимо, ситуация совсем неловкая, если я предпочитаю смотреть на пустынное море, а не на Зика.

– Ты тоже мой человек, – в конце концов произносит он, однобоко улыбаясь уголком губ.

Я на палубе, вглядываюсь в темноту, не в силах избавиться от тревожного предчувствия. Словно случится что-то плохое. Может, все оттого, что день выдался неплохой, не считая опухшего шва, и временами на меня накатывало неподдельное счастье. Разговоры с Лекси на палубе, кофе – что может быть прекраснее? Но здесь ничто прекрасное не длится долго.

Я плотнее закутываюсь в покрывало, в глазах от усталости песок. Ночью очень холодно – на мне все три пары носков, что я взял с собой, и мой джемпер поверх джемпера Лекси. От него исходит ее запах, лимонный, острый. Интересно, можно ли воспроизвести его в лимонном тарте, лимонном пироге с безе или даже в пикантной, свежей заправке для салата из рукколы?

На лодке мне снова нравится готовить. На кухне ресторана «У Давида» прекрасная атмосфера, и мне невероятно повезло с этой работой, но в какой-то момент исчезло радостное волнение. Я перестал получать удовольствие, готовя для себя. Чаще всего просто ужинал в ресторане или заказывал доставку. Я давно не делал ничего для души, и было приятно вернуться к той части себя, что любит экспериментировать с едой. Приятно понемногу узнавать вкусы Лекси. Приятно готовить для нее и видеть, как она наслаждается моими блюдами.

Я вдыхаю чистый, холодный ночной воздух. Мне нужно в туалет и посмотреть на часы с корги. Так раздражает, когда не знаешь, сколько времени, хотя в остальном я вполне привык обходиться без телефона. Да и дома-то я им почти не пользовался. Пару дней назад, заметив мой отрешенный вид, Лекси поинтересовалась: «Тебе скучно? Не хочешь почитать судовые журналы?» Я лишь улыбнулся в ответ, отшутился, но почувствовал себя трусом, потому что никакая скука в мире не заставит меня пойти на это. С тех пор она больше не задает мне этот вопрос: видимо, сама все поняла.

Рядом лежит миниатюрный фонарик из набора для оказания первой помощи. Схватив его, я направляюсь в ванную, хотя вполне могу обойтись без света. Сдается мне, я настолько освоился на лодке, что могу ориентироваться вслепую.

Лишь спустив воду в туалете с помощью ручного насоса, я понимаю, что мой левый носок промок.

Пол покрыт водой.

– Вот дерьмо! Вот дерьмо!

Встаю на колени и тут же чувствую холод. Весь пол возле душа мокрый, и в луче фонаря я замечаю потемневший низ шторки для душа и переполненный душевой поддон, через край которого переливается вода. Я опускаю палец в холодную воду и прикладываю его к языку. Соль.

Морская вода.

В ванную врывается Лекси, с хрустом вдавливая дверь-гармошку в проем.

– Что такое? Где дерьмо? Ты в порядке?

Она тяжело дышит, пучок съехал почти на левое ухо. И… она… ох.

На ней нет ничего из одежды, кроме черных трусиков.

– Вот черт, – говорит она, сильнее обычного вытаращив глаза, потом прикрывает грудь руками и отворачивается.

– Ты спишь… в таком виде? – говорю я неожиданно писклявым голосом. Как будто мне опять тринадцать. Следовало думать о воде, но в эту секунду мысли были совсем о другом.

– В спальне жарко. Я собиралась надеть футболку, когда услышала, как ты вошел…

Она хватает свое полотенце и заворачивается в него.

Я уже видел Лекси голой. Прикасался к ней почти везде. Но я не знал ее тогда, как знаю сейчас. И от этого ее нагота почему-то воспринимается… иначе. Какая же она шикарная женщина – каждый изгиб ее обнаженного тела прекрасен. И она не просто красивая женщина, а та самая Лекси, которая варила нам стерилизованный эспрессо и тайком подкармливает Юджина. Я никогда не смотрел на обнаженную женщину, зная, что она ухаживает за раненой чайкой, хотя на словах и отнекивается. Оказывается, это все меняет.

– Почему ты кричал? – спрашивает она.

Я отвожу взгляд – может, на секунду позже, чем следовало бы, – и направляю луч фонаря на душевой поддон. Увидев воду, Лекси тоже начинает материться, я даже не успеваю ничего объяснить.

Она встает в мокрый поддон и принимается ощупывать стены в поисках течи. Я сижу на корточках – места здесь маловато, и я практически утыкаюсь носом в полотенце. Она очень близко, а я только что видел ее без лифчика, и это… отвлекает.

– Я подумал, может, душевая лейка подтекает, но… – начинаю я, вставая, и в этот момент Лекси разворачивается.

Полотенце соскальзывает – она хватает его и локтем задевает рычаг смесителя, – и душ включается.

Вода течет лишь несколько секунд – наверное, в шланге засор, потому что душ толком не работает, – но нас обдает леденящим холодом, и мы хором вскрикиваем. Делаю шаг назад, и едва не падаю, запутавшись в занавеске. От резкого движения мышцы на животе дергаются – такое ощущение, что мне в рану ткнули раскаленной кочергой. Стиснув зубы, резко втягиваю воздух. Лекси тут же кладет ладонь мне на спину.

– Ты как?

– Прекрасно. Надо найти течь, – выдавливаю я, приваливаясь спиной к стене и тяжело дыша. Брюки прилипли к бедрам, с волос на шею капает вода. Рана пульсирует в ритме сердца. – Вода не из душа, потому что она соленая. Это морская вода, не пресная.

Лекси окидывает меня оценивающим взглядом. По глазам вижу: вода сейчас ей кажется большей угрозой. Я в шоке оттого, что она не сразу ринулась в бой, а сначала проверила мое состояние. Позволять себе такую роскошь в сложившей ситуации нельзя. Хотя я знаю: на ее месте поступил бы так же.

– Теперь, когда все мокрое, мы не найдем протечку, – произносит она дрожащим голосом. – Почему вода не уходит?

Она права – вода по-прежнему плещется в душевом поддоне. Я помню, что ее откачивает автоматический насос, но без электричества он не работает.

– А что, если вода поступает через слив?

Сердце бешено колотится. Я понятия не имею, как все работает, вода должна уходить в море. Под кроватью есть встроенный резервуар для пресной воды и бак для отходов, но отдельного резервуара для грязной воды из душа или раковины я не видел – значит, ее нужно откачивать. Что, если в системе сбой, и она начала пропускать воду внутрь?

– Надо вычерпать воду, – говорю я, во рту у меня пересохло. – Всю. Максимально все осушить. Потом посмотрим… вернется ли.

– Хорошая мысль. – Лекси судорожно выдыхает. – Ладно. Так. Думаю, если бы течь была серьезной, воды было бы вдвое больше. А ее вроде не прибавилось, несмотря на то что включался душ.

Она поворачивается ко мне. Влажные волосы, обнаженные плечи в каплях, напоминающих росу. Мы оба на секунду замираем – ее глаза широко раскрыты от страха, кожа сияет, лицо невероятно красивое и уже родное. Мне хочется все починить ради нее. Хочу, чтобы она была в безопасности.

Прикусив губу, Лекси отворачивается от слепящего света моего фонаря.

– Пойду оденусь, и начнем вычерпывать воду.

На это уходит немало времени – остатки воды вычерпать сложнее всего, – но когда поддон наконец осушен, становится ясно, что причину мы определили верную. Лодка слегка кренится, а при подъеме на волне из слива выбрасывается немного воды.

Лекси придавливает воду уголком полотенца, как какое-нибудь насекомое, и после некоторого замешательства оставляет его там.

– Мы сможем заткнуть дыру? – спрашивает она.

– Есть вариант порезать что-нибудь на тряпки, – предлагаю я, уже двигаясь в сторону спальни.

– А сверху накрыть брезентом, – кричит она мне вслед. – Он так просто не промокнет.

Как оказалось, напихать тряпок в сливное отверстие легко, сложнее зафиксировать брезент. В итоге мы используем для этого двусторонний скотч для одежды – Лекси называет его «скотч для титек», – найденный в косметичке Лекси.

– Знала, что там найдется что-то полезное, – торжествующе заявляет она, разглаживая последний кусочек скотча. – Долго он не продержится, но…

Я ничего не говорю. Да мне и не нужно ничего говорить. Лекси вчера тоже видела, как мигнул индикатор уровня воды в резервуаре, – она знает, что мы уже использовали три четверти запаса пресной воды. Она знает, что мы тоже долго не продержимся.

Волосы у Зика отросли настолько, что их уже можно спокойно стягивать в узел на затылке. Он жаловался, как не хватает ленты, которой он обычно перевязывает волосы, чтобы они не падали на лоб, когда он работает. Поэтому я достала из косметички черную резиночку и собрала ему небольшой пучок на макушке. Но вместо того, чтобы выглядеть забавно и мило, как я надеялась, он походит на человека, предвещающего новый тренд. Почему-то на фоне этого лица что угодно становится стильным.

– Нравится тебе мой новый образ, да? – спрашивает он из кухни, одаривая меня кособокой улыбкой.

Он готовит что-то несомненно вкусное из оставшихся свежих перцев и пасты, которую мы сварили вчера в морской воде. Пытаюсь сосредоточиться на мысли о еде, а не на том, как отчаянно хочется пить. Больше половины энергии уходит на то, чтобы не замечать жажды.

– Вообще-то, да, – отвечаю я. – Ты выглядишь…

Он выглядит расслабленно. Загорелый, сексуальный и взъерошенный. Производит впечатление человека, только что поднявшегося с постели.

– Ты хорошо выглядишь, – произношу вслух. – Это вполне в твоем стиле.

Он слегка улыбается:

– А какой у меня стиль?

– Ой, ну, не знаю. Может, стиль модной поп-звезды, утратившей вкус к жизни.

Он смеется, и я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку.

– Разве это не твой идеал?

Он пожимает плечами:

– Мне просто нравится экспериментировать с одеждой. Носить то, что мне самому хочется.

– Ты всегда был таким?

Подтягиваю босые ступни ближе к себе и провожу пальцем по облупленному лаку на пальцах ног, стараясь не вспоминать тот солнечный субботний вечер, когда мы с Мэй делали «художественный маникюр», – это было за неделю до того, как нас занесло сюда. Она хотела узор «в горошек», но я напортачила, а Пенни превратила его в маленькие цветочки, и Мэй была в таком восторге. Убить готова за возможность увидеть сейчас ее улыбку.

– Не. Я сильно пересмотрел свое поведение месяцев шесть-семь назад, – признается Зик. – Наверное, тогда и сменил немного имидж.

Он замолкает, но я уже намного лучше определяю, когда он закончил мысль, а когда еще нет. Всегда стоит дать ему немного поразмыслить, потому что потом он непременно скажет что-то крайне интересное.

– Это произошло, когда я начал обсуждать с психологом свою сексуальную жизнь.

Так и знала. Крайне интересно. Смотрю на него снизу вверх, разинув рот. Он смеется, глядя на меня поверх плеча. Стараюсь придать своему лицу менее шокированное выражение.

– Я не какой-нибудь извращенец. Просто… У меня было много секса по множеству нездоровых причин.

Продолжаю таращиться на него. Не знаю ни одного мужчины, который ходит к психологу и уж тем более говорит с ним о своей сексуальной жизни. Зик так быстро шинкует перец, что очертания его рук расплываются, а я так увлеклась этой беседой, что не беспокоюсь о близости ножа к его животу. О чем можно спросить, не рискуя показаться чересчур любопытной?

– Значит, тот вечер, когда мы познакомились, – наконец говорю я, – был для тебя вполне обычным? Для тебя нормально провести ночь с женщиной, с которой ты только что познакомился в пабе?

– С некоторых пор – нет. У меня теперь есть правила. Я никогда не занимаюсь сексом на первом свидании. Никогда не сплю с женщиной, если сомневаюсь, что утром мне захочется с ней заговорить. И никогда не сбегаю тайком наутро после бурной ночи. – Он загибает пальцы, перечисляя. – Не осуждаю никого, кто считает, что все это приносит счастье, но мне от этого становилось реально грустно, так что… Вот.

– О как. Но ты нарушил их? Со мной?

– Для тебя. Ага.

Я подтягиваю колени к груди, пока он добавляет приправу в перец и накладывает его на пасту.

– А я-то шутила, что это ты сбил меня с пути истинного, – говорю я. Голос меня плохо слушается. – И…

Он смеется:

– Оно того стоило.

Меня это добило. Догадывалась, что Зику не привыкать к случайным связям: об этом свидетельствовало все – от уверенного подката в баре до того, как он меня целовал. Но… сложно представить, что он больше не хотел так себя вести, но решился, встретив меня.

– Прям вижу, как у тебя мысли роятся в голове, – замечает он. – По-моему, это утомительно. Пасту будешь?

– Э-э, ну да, – отвечаю я, вставая и протягивая руку за едой.

Вручив тарелку, он смотрит мне в глаза, едва заметно улыбаясь уголком губ. Борода у него становится гуще; вид взлохмаченный и брутальный, как у человека, совершившего многомесячный пеший поход по жаре.

– Я ни на секунду не пожалел, – тихо говорит он. – Даже теперь, после всего, что произошло с тех пор.

– Безумие какое-то, – вырывается у меня, и его улыбка становится шире.

– Может, и так, – соглашается он. – Но мне претит мысль о том, что я мог никогда тебя не встретить. Ничего не могу с собой поделать.

Он берет свою тарелку с пастой и проходит мимо меня, направляясь на палубу. Я на мгновение замираю возле дивана. Ненавижу получать комплименты – сразу хочется забиться в щель или отвлечь внимание от себя. Сейчас испытываю престранный позыв указать пальцем в окно и воскликнуть: «Эй, смотри, там кит!» Но когда делаю шаг, чтобы последовать за Зиком, до меня доходит, что с момента нашего пробуждения в море я не чувствовала никчемности, преследовавшей меня на суше. Не чувствовала себя неполноценной.

Может, дело в нехватке сопутствующих факторов. Не с кем сравнивать себя в соцсетях; никто не игнорирует меня, обращаясь исключительно к Пенни. Здесь есть только Зик, который говорит: «Мне претит мысль о том, что я мог никогда тебя не встретить. Ничего не могу с собой поделать». Он как бы между прочим дает мне понять, что я важна сама по себе.

Поэтому вместо того, чтобы отмахнуться от комплимента, позволяю себе впитать его. Он рад, что встретил меня. Это приятно. Я тоже очень рада, что встретила его.

Достаю из-под шезлонга одно из запасных покрывал и усаживаюсь рядом с ним. На палубе воцаряется привычная приятная тишина. Сегодня немного прохладнее, и небо усеяно пушистыми облачками, как на рисунках Мэй.

Сдается мне, это первый предвестник грядущих перемен.

Сейчас два часа ночи. Лекси лежит на боку, свернувшись калачиком на полу ванной, и постоянно повторяет: «Все в порядке. Просто морская болезнь». Но она так сильно ударилась головой. Уверен, до падения ее так не укачивало. Жаль, я не могу определить, есть ли у нее сотрясение, или кровоизлияние в мозг, или, или… любая из тысячи напастей, которые я воображаю себе прямо сейчас.

Снова и снова проигрываю в уме момент падение. Я действовал слишком медленно. Так глупо. Надо было раньше к ней подойти. К тому времени, как я оказался рядом, она уже была без сознания. Это продлилось всего несколько секунд, но она точно была в отключке. Я потряс ее за плечо, но она не ответила, и я подумал: «Ты не можешь умереть. Я не смогу жить, если ты умрешь». Сейчас, когда смотрю на нее сверху вниз – глаза закрыты, щекой прижимается к плитке, – меня распирает от чувств. Они едва умещаются в груди.

Не знаю, переживал ли я когда-нибудь за другого человека так, как сейчас за Лекси. Прислоняюсь затылком к стене. Выбросился бы за борт, если бы это помогло. Отдал бы последние крохи еды, снял последнюю рубашку – я готов на все. Теперь я, кажется, понял, о чем говорится во всех этих книгах по самопомощи. Вот она, моя «истинная привязанность», – передо мной, на полу в ванной.

Неудивительно, что люди считают любовь пыткой.

Тяжелая выдалась ночка.

До спальни я доползаю, когда утро уже в разгаре. В затылке – тупая, пульсирующая боль; она не отпускает ни на секунду, словно глухие басы на фоне. В спальне шум волн слышен еще сильнее – словно мы здесь в какой-то эхокамере, – и он просачивается в сны, превращаясь в утробные звуки, в ритмичное и болезненное биение сердца.

Помню, как, спотыкаясь, иду в туалет и вижу в окнах серо-белое небо. Взгляд скользит по стенам и встроенной мебели – плавучий дом уже не кажется милым, со всеми своими стульями уменьшенного размера, ящиками и посудными шкафчиками. Он выглядит зловеще, как кукольный домик в фильме ужасов. На обратном пути в спальню я падаю, и Зик оказывается рядом и ловит меня, хотя я не на все сто уверена, что не сплю, потому что я вполне могла такое и выдумать.

Просыпаюсь во второй половине дня – во рту помойка, все тело покрыто пóтом: к тому времени, как я сняла с себя сырую одежду, продрогла до костей, и Зик укрыл меня одеялами в несколько слоев. Вспоминаю, как он назвал себя глупым, и мне от этого не просто грустно – я злюсь. Кто посмел внушить ему эти мысли?

– О, ты проснулась, – произносит он мягко, толчком открывая дверь. – Как твоя голова? Как живот? Сможешь что-нибудь съесть?

– Я знала, что ты спросишь, – отзываюсь я, приподнимаясь на локтях, чтобы взглянуть на него. – Ты так же себя ведешь, когда тебе не нужно экономить последние зернышки риса?

– Как? Планирую следующий прием пищи? Ага. Видела бы ты мои блокноты с рецептами в первые дни моей работы «У Давида».

Волосы у него высохли и теперь более мягкие и пушистые, чем обычно. На нем потертые, заляпанные бархатные брюки и моя рубашка в тонкую полоску, одну полу которой он заткнул за пояс, чтобы не бросалось в глаза, как плохо она на нем сидит. Как прелестно, что он все еще думает о стиле.

– Надеюсь, когда-нибудь я их увижу.

Смотрю в окно, на небо, пока Зик наводит порядок рядом с кроватью. Дождь утих, превратившись в легкую морось, вроде той, что проникает наружу в обход шторки для душа.

– А забавно, что и ты, и твой отец записывали свои мысли. Ты – в своих блокнотах с рецептами, он – в судовых журналах.

Зик упорно смотрит в сторону.

– Наверное. Никогда не думал об этом в таком ключе.

Наблюдаю за тем, как он шуршит вокруг кровати, пригнув голову. То, что он до сих пор не отважился открыть хоть один из судовых журналов, так много говорит о его отношениях с отцом. Мне кажется, ему страшнее достоверно узнать мнение отца на свой счет, чем правду об их родстве. Так и подмывает сказать: «А знаешь, это не так уж и страшно, когда твой отец отворачивается от тебя», – но это было бы ложью. Уход отца – то, как это произошло, – серьезно повлиял на меня как на личность, и не самым лучшим образом.

– Итак, что бы ты могла сейчас съесть? – спрашивает Зик, бросая покрывала в угол.

Мне сразу же хочется аккуратно их сложить.

– Может, печеньку? Сколько их осталось? – интересуюсь я.

– Да полно.

И я знаю, что он бы отдал мне их все. От этого мне хочется плакать – от такой доброты, от всей его доброты.

«Надо бы встать и самой сходить за едой», – говорит мой мозг, но я слишком устала для этой старой песенки, и сейчас я с большей легкостью могу сказать: «А почему бы не позволить кому-то другому немного поработать?»

Зик идет на кухню за печеньем для меня, потом достает из левого посудного шкафа пакет из супермаркета с плесневым хлебом.

– Пойду посмотрю, здесь ли Юджин. Ведро рядом с кроватью на случай, если план с печеньем окажется неудачным.

– Не стоит давать этот хлеб птице, – замечаю я без энтузиазма, взвешивая печенье на ладони, разглядывая его. Мысль о том, чтобы есть плесневый хлеб, снова вызывает у меня тошноту, но запасы и правда на исходе. – Нам негде взять еду, Зик.

– Я пытаюсь смастерить удочку, – говорит он, но вид у него несчастный. – Ладно. Никакого хлеба для Юджина.

Он кладет на место пакет и принимается проверять, надежно ли защищены шкафчики от шторма. Тошнота перекатывается на дне моего пустого желудка, как какой-то незакрепленный предмет на палубе.

– Он теперь сам может поймать себе рыбу, – напоминаю я. – Он уже поправился.

– Точно, ага, ты права, – соглашается Зик, не глядя на меня.

– А нам, вообще-то, может грозить настоящий голод. Это не шутки.

– Конечно.

Тот же самый голос, который приказывал мне отдыхать, внушает: «Ты любишь эту птицу».

– Только не давай ему сразу много хлеба, ладно? – прошу я. – Попридержи чуток.

Улыбка, которой одаривает меня Зик, могла бы растопить плитку шоколада.

– Ага, обещаю не поддаваться эмоциям, – заверяет он, снова доставая пакет.

Откидываюсь на подушки и выдыхаю, когда он выходит на палубу, закрыв за собой дверь. Дождевая вода, которую я пила всю ночь, похоже, сотворила чудо с моим измученным телом – словно кровь циркулирует быстрее. Посасываю краешек драгоценного печенья, и во рту даже появляется немного слюны.

– Лекси! – раздается рев Зика.

Тошнота на мгновение испаряется, уступая место более острому ощущению – панике.

– Что такое, Зик?!

– Можешь выйти на палубу? – Он снова возник в дверном проеме – волосы всклокочены, взгляд безумный.

– Думаю, да. – Спускаю ноги с кровати и осторожно встаю, хватаясь за его протянутую руку.

Когда я принимаю вертикальное положение, все, что попадает в мое поле зрения, начинает расплываться, словно на объективе фотоаппарата сбили фокусировку. Пока мы плетемся через гостиную, я все твержу: «Зик, скажи, ну скажи мне», – но он лишь отмахивается: «Идем, ты должна это увидеть». На палубе скользко, да еще приходится переступать через разнообразные емкости для сбора дождевой воды, и я отмечаю про себя уровень воды в каждой из них, прежде чем проследить за движением руки Зика. Он указывает на горизонт:

– Смотри!

Это… здание. Выглядит именно так. Странное серое здание на толстых сваях, стоящее прямо на воде, на приличном удалении от нас, но прямо по курсу «Веселой сони», на двенадцать часов. Оно напоминает персонажа из фильма «Трансформеры». Приглядевшись, вижу, что это платформа с металлическими конструкциями наверху: на красноватых стойках расположилось нечто вроде странно изогнутого подъемного крана – словно птица, склонив шею, смотрит в воду у себя под ногами.

– Нефтедобывающая платформа, – звенящим от возбуждения голосом говорит Зик, вцепляясь в поручни. – Там должна быть куча рабочих, Лекси. Людей. Мы спасены. Мы в безопасности.

Сгибаюсь пополам и падаю на колени, не выдержав качки и потрясения. Мы в безопасности. Холодная морская вода заливается мне в носки, а палуба царапает голую кожу.

– О боже, боже мой, – монотонно повторяю, прижимая руку ко лбу. Ничто не может сравниться с этим ощущением – поднимающейся внутри, растущей, разрывающей мозг эйфорией, вызванной верой в то, что все на самом деле будет хорошо. Задеваю бедром одну из стоящих на палубе емкостей, и меня окатывает водой, но я почти не замечаю холода, словно это происходит не со мной.

Зик смеется:

– Мы это сделали. Мы это сделали. Мы не умерли!

При этих словах мой внутренний реалист поднимает голову.

– Нам еще нужно туда добраться, – напоминаю я, садясь на корточки и опираясь на одну руку, чтобы сохранить равновесие.

Зик всматривается вдаль, перегнувшись через борт. Ненавижу, когда он так делает. Он всегда так сильно высовывается – как маленький мальчик, который не может удержаться от соблазна подойти к самому краю.

– Если честно, похоже, нас несет течением плюс-минус в правильном направлении, – замечает он. – Может, поставим парус и попробуем подрулить? Они в любом случае пришлют кого-нибудь за нами, когда мы окажемся достаточно близко.

Поднимаюсь на ноги и всматриваюсь в воду, потом перевожу взгляд на нефтедобывающую платформу, обратно на воду и снова на платформу. Не могу поверить, что она настоящая. На какую-то секунду возникает мысль: «Вдруг мы сошли с ума, и нам это привиделось?» Но потом до меня доходит, что я понятия не имею, как выглядит нефтедобывающая платформа, так что моему воображению пришлось бы сильно постараться, чтобы такое нарисовать.

Мы с Зиком развязываем парус.

Собираю волосы в спутанный пучок – благо, у меня на запястье всегда есть резинка – и болезненно морщусь: в районе удара кожа особенно чувствительна. Представляю себе людей на той платформе: что они подумают, как нас встретят. Как они осмотрят шишку на моей голове и порез на животе Зика, держа наготове аптечку, как продезинфицируют наши раны и дадут нам бутылки с водой…

Зик болтает без умолку, по сути, толком ничего не говоря, только повторяя: «О боже, я знал, что мы сможем, я знал, что с нами все будет хорошо», – а у меня такое ощущение, что я плыву по воздуху, наполовину уже не здесь. Я снова увижу Мэй. Я окажусь дома.

Хватаюсь за сигнальную мачту, когда «Веселая соня» внезапно кренится вперед, и чувствую прилив искренней любви к это лодке. Она вела себя как настоящая героиня, и ее работа почти сделана. Слава богу! Не знаю, сколькими еще способами мы можем затыкать слив в душе, и, хотя Зик не признавался, я знаю, что он заделывал дыры в потолке с того момента, как начался дождь.

Весь следующий час мы проходим ускоренный курс обучения парусному спорту, если это можно так назвать. На протяжении нескольких ужасных минут мы не можем справиться с ветром и плывем не в ту сторону, а когда парус наполняется воздухом, «Веселая соня» то и дело ныряет вперед, и у меня внутри все обрывается, потому что я уверена, что мы слишком разогнались, и теперь лодка уткнется носом в воду и опрокинется. Меня не отпускает ощущение, переходящее в абсолютную уверенность, что вот-вот что-то пойдет не так: мы во что-нибудь врежемся или перевернемся, и люди с буровой не успеют нас спасти.

Юджин встревоженно кричит, пока мы с Зиком попеременно то сражаемся с развевающимся парусом, то крутим штурвал. Мы оба получили нехилого пинка от реи, и на измученных телах появились новые синяки; мы еле шевелимся, мы задыхаемся, мы выбились из сил. Но мы движемся в правильном направлении – туда, где безопасно. Впервые за такое долгое время не просто беспомощно дрейфуем, а мы делаем что-то, чтобы спастись.

Чем ближе мы подплываем к платформе, тем больше можем разглядеть: крохотные фрагменты неба между металлическими конструкциями, потертости и выбоины на огромных бетонных опорах, побитых морем. В какой-то момент Зик вручает мне лежалый крекер с куском подтаявшего сыра, и я машинально его съедаю, не замечая вкуса, пока меня опять не начинает тошнить.

По мере того как буровая установка становится все больше, каждый из нас, улучив минутку, собирает вещи. Так странно. Я стою в спальне и не могу представить, что наконец-то покину это крошечное помещение.

Методично складываю в сумку всю одежду, висящую в шкафу. В глубине ящика прикроватного столика я нахожу свой кошелек и, расстегнув молнию, смотрю на водительские права и кредитку – на все эти маленькие пластиковые символы жизни, которая теперь кажется совершенно чужой.

Сумка Зика стоит у кровати – он просто покидал в нее вещи как бог на душу положит. В результате молния застегнулась только на половину. Я выношу ее на палубу и вижу, что лежит сверху.

Судовые журналы. Они все там.

Смотрю на Зика: он стоит на крыше, рядом с парусом, и ветер треплет его кудри.

– Ты… – начинаю я.

Он следит за моим взглядом.

– Нет, – отвечает он и криво улыбается, не разжимая губ. – Я даже сделал попытку открыть один из них и тут же захлопнул обратно. Не знаю. Сейчас слишком много всего происходит.

Склонив голову набок, я смотрю на него снизу вверх, как бы говоря: «Ладно, пусть будет по-твоему». В последние два часа мы постоянно что-то делали, и эта маленькая передышка в суматохе дня вызывает у меня почти ностальгические чувства, словно мы вернулись в то время, когда бесцельно дрейфовали в каком-то оцепенении. От нахлынувших эмоций вдруг начинает кружиться голова.

– Я рад, что это была ты, – говорит Зик так тихо, что я едва слышу его голос за шумом ветра. – Что ты пережила это приключение вместе со мной.

– Теперь это у нас так называется?

– Ну! Приключение. Квест. Миссия.

– Не две беспомощных задницы, дрейфующие по морю?

– Определенно нет. Ты видела себя сейчас?

Моя ладонь лежит на рулевом колесе, ноги прочно стоят на палубе, волосы развеваются на ветру. Взгляд такой нежный и ласковый, словно прощается со мной.

– Выглядишь сногсшибательно, – заявляет он.

В этот момент, сидя на крыше, он смотрит на меня так же страстно и многозначительно, как в ту, первую ночь, и так же не сводит с меня глаз, словно не хочет отпускать. За прошедшую неделю я не раз замечала проблески желания на его лице, но в какие-то моменты казалось, что я лишь все напридумывала.

Зик подходит к краю крыши и усаживается, свесив ноги над дверью. Протягивает мне руку – я думаю, что он просит меня помочь ему спуститься, но, взяв мою ладонь в свою, он продолжает сидеть на месте. И даже от этого прикосновения по моей руке бегут теплые искорки, что пронзают мне грудь и проникают в самое сердце. Зик медленно поглаживает мой большой палец своим, словно очерчивая его, чтобы запечатлеть в памяти.

Потом он отпускает мою руку.

– Прости, – бормочет он, испуганно округляя глаза, – прости. Мне не следовало этого делать.

– Все нормально, – отвечаю я, но он уже поднимается на ноги, уворачиваясь от паруса.

– Нет, я не должен нарушать своих обещаний, – говорит он, укрывшись от моего взгляда за брезентом. – Мы же договорились о правилах…

Я смотрю на приближающуюся к нам нефтедобывающую платформу и решаю не спорить. Но не потому, что меня правда заботят какие-то там правила, просто через несколько минут все будет иначе.

Для начала нас не будет на этой лодке.

Отдышавшись пару минут, Лекси предпринимает попытку притянуть к себе лодку.

– Лекси! – кричу я ей. – У тебя не получится это сделать. Это просто… Это невозможно.

Мой голос эхом раскатывается под днищем платформы. Лекси тянет канат одной рукой, вынужденная держаться за лестницу, – мышцы на руке напряглись, на лице застыла гримаса усилия.

– Лекси, перестань!

– А как, блин, еще затащить тебя сюда? – всхлипывает она.

– Я могу доплыть до тебя. Можем оставить лодку здесь…

– Чтобы она разбилась об одну из свай и ушла под воду? Нет. Нет. Надо ее подтянуть и привязать.

Сейчас Лекси выглядит как супергерой: сидит, вцепившись в лестницу, насквозь промокшая и голая, с канатом в руках.

– Остановись хоть на секунду, – прошу я, хватаясь за ограждение борта «Веселой сони». – Может, попробовать всем весом? Обхвати лестницу рукой, упрись ногой в перекладину, когда канат провиснет, подтянешь и закрепишь его уже ближе.

У нее получается не с первой попытки, но схема работает. Лодка где-то на полметра приблизилась к лестнице, это видно невооруженным глазом.

Развязывание и повторное завязывание каната – невероятно тяжелый труд. Со своего места я вижу, как дрожат ноги Лекси. Я все твержу: «Давай я подплыву к тебе и сделаю это», – но она лишь стискивает зубы и качает головой, и я не хочу говорить ей, что она сама не справится, потому что… Она потрясающая. Она справится.

– Не вздумай прыгать в воду и плыть ко мне, – говорит она, когда я оказываюсь всего в паре метров от нее. – Мы не для того прошли весь этот путь, чтобы твоя рана разошлась и в нее попала морская вода.

Вид у нее крайне изможденный: сильно дрожит, лицо покраснело, тело мокрое от пота и морской воды. Так сильно хочу ее обнять, закрыть собой. Но сейчас я бесполезен. Засовываю оставшиеся на палубе ботинки Лекси к ее вещам, закидываю обе сумки на плечо и бросаю взгляд на Юджина в его коробке. Придется вернуться за ним позже. Глупость, конечно, но мне так больно оставлять его здесь.

Когда я, наконец, спрыгиваю с лодки на лестницу, шов на животе пронзает настолько острая боль, что не могу сдержать крика.

– Зик! – доносится сверху голос Лекси. Она забралась повыше, чтобы освободить для меня место на лестнице, и теперь я слышу, что она замерла.

– Я в порядке, – кричу в ответ, прислонившись лбом к перекладине и пережидая приступ боли. – Поднимайся, не останавливайся. Со мной все хорошо.

Каждый шаг до первого уровня платформы сопровождается болью. Когда я наконец забираюсь наверх, мы молчим – Лекси просто стоит, уткнувшись лицом мне в грудь. Заключаю ее обнаженное, дрожащее тело в свои объятия. Так проходит минута, три, пять. Мы стоим на ветру, в тишине, и я стараюсь не замечать царящее вокруг запустение.

В конце концов Лекси отходит от меня и достает из своей сумки сухую одежду и ботинки. Пока она натягивает джемпер, я оглядываюсь по сторонам. После лодки все кажется огромным. Чувствую себя крошечным, как муравей. И эта унылая атмосфера, эти пронзительные крики птиц… нагоняют жути.

Черт возьми, очень похоже, что эта нефтедобывающая платформа заброшена.

Одевшись, Лекси берет меня под руку, и мы идем по ржавой решетчатой площадке, усеянной раковинами моллюсков. Ракушки лопаются и хрустят у нас под ногами. Лекси дрожит. Нужно найти теплое и сухое место. Преодолев еще одну лестницу, мы поднимаемся на следующий уровень.

– Ты молодец, – говорю я ей.

– Ну да. Ты тоже, – отвечает она, но взгляд ее то и дело падает на мою футболку, и я знаю, что она высматривает пятна крови. Мне самому интересно посмотреть, но я боюсь напугать ее.

– Пришли. Попробуй открыть эту дверь.

Это дверь аварийного выхода. Я нажимаю на ручку – дверь не заперта, и перед нами открывается мрачного вида коридор. Лекси крепче вцепляется мне в руку. От этого на душе теплеет: она ищет во мне опору, и это успокаивает и меня самого.

Коридор производит впечатление дешевой, временной конструкции, как часто бывает в разных учреждениях. Он отделан светло-бежевыми панелями, и повсюду висят таблички. «Жидкость для промывания глаз» – гласит надпись на стене, под которой размещено устройство, немного напоминающее дозатор для жидкого мыла. «Аварийный выход» – написано на большом зеленом указателе, отсылающем нас туда, откуда мы пришли.

– Тебе страшно? – тихо спрашивает Лекси.

– Не.

– Совсем-совсем?

– Скорее, холодно, – отвечаю я. – «И я волнуюсь за тебя», – добавляю я про себя.

– Бу! – произносит Лекси мне прямо на ухо, и я подскакиваю где-то на полметра в высоту.

– Лекси! Господи.

Она смеется. Тоненьким, дрожащим смехом, но по-настоящему.

– Я так и знала, что тебе страшно.

– Ладно, признаюсь, что эта темная, заброшенная нефтедобывающая платформа приводит меня в некоторое содрогание. Довольна? – говорю я, притягивая ее ближе к себе. Мы идем дальше, скользя взглядом по голым стенам и грязным полам.

– Из тебя лезет токсичная маскулинность, – насмешливо замечает она.

Я смеюсь в ответ, но мой смех стихает, когда конструкция, внутри которой мы находимся, издает ужасный скрип.

– Это было…

– Зловеще? – предлагаю я.

– Солидно.

Я хмурюсь. Звучит не очень.

– С нами все будет хорошо. Здесь должен быть телефон. Или радио. Хоть что-нибудь да найдется. Тогда, считай, мы уже дома. – С этими словами Лекси дергает за ручки нескольких дверей – заперто. Свернув за угол, в тусклом свете мы снова видим какие-то таблички на стенах, и… еще одну дверь. Она открыта.

– Мать моя женщина! – восклицает Лекси, первой заглянув внутрь.

Бросив взгляд в комнату поверх ее плеча, я тут же отшатываюсь. Это что-то вроде лазарета: пустые кровати, над ними – прикрученные к потолку лампы, угол которых можно менять.

– Мы что, в фильме-катастрофе? Это, вообще, в реальности происходит? Скажи мне, пожалуйста, что это не какой-то дурной сон.

– Это реальность. Прости.

Сглотнув комок в горле, я заставляю себя снова осмотреть темную комнату. Здесь наверняка есть что-то полезное – пластыри, мази… Но выглядит все жутковато. Я обнимаю Лекси за плечи одной рукой, в отчаянии пытаясь унять ее дрожь.

– Может, в другой комнате будет получше, – говорю я, уводя ее прочь. – Может, там будут все наши друзья и родные, и окажется, что это они устроили нам сюрприз.

– Не говори так. Не шути об этом.

– Извини, это было глупо.

Я знаю, что она скучает по Мэй так сильно, как мне и не снилось. Я хочу увидеть маму, Брейди, даже Джереми и Лиру, но у Лекси сейчас словно дыра в сердце, а я только что ткнул туда палец.

– Не глупо, – говорит она, глядя мне в глаза. – Сложно подобрать правильные слова в разговоре с человеком, который напуган до смерти и сам не знает, что хочет услышать. Не глупо иногда задеть за живое, Зик. Мы все это делаем.

Значит, она помнит тот разговор в ванной. А я надеялся, вдруг забыла: легкое сотрясение и все такое. Смущенно отвожу взгляд. Не из-за того, что она сказала, а оттого, как приятно мне было это слышать.

Соседняя дверь ведет на лестницу, на которой витает такой же больничный дух, что в коридоре. Пока поднимаюсь по ступенькам, поддерживая Лекси под руку, до меня доходит, почему я так странно себя чувствую, почему нетвердо стою на ногах, словно лестница двигается подо мной. Неудивительно, что Лекси чувствует себя хуже: нам обоим приходится заново учиться ходить по суше.

Плюс ко всему у меня у меня кружится голова от кровопотери, и моя рана болит адски. Но я предпочитаю об этом умолчать.

Мы сворачиваем за угол, и становится светлее – в окнах видны подъемные краны и небо. Никогда бы не подумал, что испытаю такое облегчение, снова увидев море.

– Тебе не нужно отдохнуть? – спрашиваю я, бросая взгляд на Лекси.

Она качает головой:

– Я хочу идти дальше.

– Я бы мог все осмотреть сам, пока ты…

Она крепче стискивает мою руку.

– Мы останемся вместе. Пожалуйста, не бросай меня.

– Никогда.

Мы проверяем каждую дверь. В основном за ними скрываются пустые спальни, похожие на комнаты в общежитии колледжа. Обнаруживается даже комната, где стоит бильярдный стол и несколько стульев – неудобных, с изогнутыми деревянными подлокотниками, как в приемной врача. В глубине лабиринта коридоров – склад с высокими металлическими стеллажами, заполненными бесконечными ящиками с винтами, трубами и кусками металла.

– Настоящий клад, – шепчет Лекси, проводя рукой по пыльной полке. – Или… бесполезный хлам.

Я понимаю, о чем она. Если бы мы были героями фильма-катастрофы, тогда все эти запчасти могли бы стать нашей надеждой на спасение. Мы бы смастерили из них какое-нибудь устройство, чтобы завести мотор на лодке, например. Но блуждание по неведомым водам меня ничуть не изменило – я по-прежнему не представляю, что делать со всеми этими железками.

Самая последняя комната, которую мы находим, оказывается нашей настоящей сокровищницей. Это радиорубка.

При виде таблички на тяжелой металлической двери Лекси не то всхлипывает, не то шумно вздыхает, потом дергает за ручку. Заперто.

Она падает лицом вперед на дверь, едва не теряя сознание, словно это препятствие высосало из нее остатки энергии.

– Мы сможем ее взломать, – говорю я и тоже дергаю за ручку, на всякий случай. – Мы так близко. Мы можем просто… Конечно, можем…

Мы тянем за ручку, барабаним по двери. Возвращаемся в комнату со стеллажами и ищем что-нибудь – что угодно, – что могло бы помочь. Руки и ноги уже все в синяках, а дверь… просто не открывается. Большая, серая преграда из толстого металла, вставшая между нами и остальным миром.

Лекси стоит, пошатываясь, и я подхватываю ее.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорю и морщусь: чтобы не дать Лекси упасть, я напрягаю живот, швы натягиваются, и это вызывает острую боль. – Прилечь.

– Только не на тех кроватях в лазарете, – с содроганием говорит она. – Я хочу…

Лекси неотрывно смотрит на дверь, в глазах стоят слезы. Заключаю ее в объятия, и она расслабляется, прижимаясь ко мне, влажная и пахнущая морем. Мой самый дорогой человек. Пытаюсь придумать, куда ее отвести, где бы найти место, которое не напоминает локацию из компьютерной игры. Здесь все такое мрачное. На мгновение мое сознание словно отделяется от тела, и в воображении возникает мир, в котором я мог бы отвести Лекси в кафе или в магазин, или к себе домой, и это причиняет почти физическую боль.

– Ты же видела вертолетную площадку в окне офиса? – спрашиваю я. – Туда приземлятся спасатели. Мы можем написать на ней собщение: «Помогите нам, мы случайные знакомые. Переспали на плавучем доме и оказались здесь!»

В ответ слышу смех. Если честно, сейчас это лучше, чем ванна. Лучше, чем горячий тост. Лучше, чем стакан колы.

– Можно что-то покороче, – предлагает она, уткнувшись мне в грудь. – И чтоб было не так похоже на статью из желтой прессы.

– Ну ладно, отредактируем, не вопрос.

Лекси обхватывает меня руками за талию и прижимается всем телом. Я пячусь назад, пока не упираюсь в одну из бежевых стеновых панелей.

– Может, сделаем перерыв? А потом будем снова разруливать ситуацию? – предлагает она.

– Хочешь на время про все забыть?

– Ага. Это все какая-то жесть.

Молчу. Я-то понимаю, что ей сейчас необходимо сказать это вслух, но мне говорить совершенно не хочется, и я верю, что она понимает. Ветер со свистом задувает в оконные щели, и я задаюсь вопросом, с кем бы хотел оказаться в этом ночном кошмаре, если не с этой женщиной с прекрасными глазами, которая ответила: «Нет, неправда, но спасибо», – когда я сказал ей, что она красива. Меньше секунды у меня уходит на то, чтобы понять, что такого человека не существует. Мне не нужен Брейди, не нужен мой брат, не нужен даже Беар Гриллс[3]. Мне нужна только она.

– Как думаешь, шоколад портится? – неожиданно спрашивает она.

– А?

Она отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Шоколад. Думаешь, он портится? Или срок годности указывают на всякий случай, а на самом деле неважно, когда ты его съешь.

– Как сыр?

Она натянуто улыбается в ответ. Такая улыбка у нее бывает, когда она делает вид, что старается не засмеяться.

– Поскольку у нас именно ты отвечаешь за еду, я искренне надеюсь, что ты сейчас шутишь.

– А почему тебя вдруг заинтересовал срок годности?

– Я заметила шоколадные батончики в открытом ящике в спальне. Явно чья-то заначка. Вот думаю, есть их – плохая идея?

– С моральной точки зрения?

– С пищеварительной.

На мой смех она отвечает едва заметной улыбкой.

– С нами все будет хорошо, – говорит она.

– Однозначно. С нами все будет прекрасно.

И сейчас, когда я прижимаю к себе Лекси, даже не возникает ощущения, что я сам себя обманываю.

– Можешь не называть меня кулинарным гением, – раздается голос Зика у меня за спиной, – но я только что сварганил нам совершенно чумовой обед из окаменевших консервов.

Я стою в луже морской воды на крошеве из старых ракушек, глядя на волны сквозь прутья решетки, пока Зик пробирается ко мне. Чайки с криками кружат над ним: они явно считают это место своим и не знают, как относиться к незванным посетителям. Зик несет две тарелки на одной руке, как официант, а в другой сжимает две стеклянных бутылки колы. Ветер уносит прочь поднимающийся от еды пар. На нем чужие линялые джинсы с кожаным ремнем и мшисто-зеленый вязаный свитер, в котором он похож на самогонщика из шотландского высокогорья. Только Зик может придумать сочетание «моряк-нефтяник» и заставить его работать.

Движения его стали осторожнее – он думает, я не замечаю, но я знаю, что рана его беспокоит. Стараюсь не выдавать своих опасений.

– Тебе удалось включить плиту?

– Ага. Не знаю, какой генератор питает кухню, но, похоже, в нем еще есть немного заряда. Не знаю, насколько его хватит, но… постараемся выжать максимум.

Когда Зик подходит ближе я заглядываю в тарелки, и живот сводит от голода. Что-то вроде тушеного мяса с мелкими отварными картофелинами – такие очень любила моя бабушка. От этой мысли я начинаю скучать по дому.

– Выглядит…

– На вкус лучше, чем на вид, обещаю.

– Я хотела сказать, что выглядит потрясающе.

Зик улыбается и тут же приступает к еде, пристроив бутылку с колой на гигантскую бетонную тумбу по левую руку от себя. Здесь так много всего гигантского. После маленькой лодки эта платформа кажется слишком большой и аляповатой, с этими желтыми и красными полосами на бетоне и кричащими ламинированными табличками на стенах. Оборудование вокруг нас покрыто засохшей морской солью, ржавчиной и птичьим пометом – мы как будто стоим посреди кладбища металлолома.

Снова устремляю взгляд на воду и пробую мясо. Оно бесподобно: горячее и в меру соленое. Идеальное.

– Итак. Что будем делать? – спрашивает Зик.

– Сейчас…

Ковыряюсь вилкой в тарелке и, заметив стручковую фасоль, задаюсь вопросом, может ли она так долго храниться, пусть и в консервированном виде. Мы не можем точно определить, когда вышку забросили, но такое ощущение, что с тех пор прошла целая вечность. Даже шрифты на табличках кажутся старомодными.

– Может, снова попытаемся справиться с дверью радиорубки? Вышибем ее? – предлагаю я.

– Она цельнометаллическая, Лекси, – мягко отвечает Зик. – Я не знаю, что еще мы можем тут предпринять.

Стискиваю зубы.

– Тогда будем искать какие-то знаки, чтобы понять, где находимся. Должна же где-то быть карта с координатами.

Зик продолжает задумчиво жевать.

– А ты знаешь, что делать с координатами?

– Нет, – признаюсь я, глядя вдаль. Отсюда, с платформы, все выглядит совсем иначе: я привыкла к тому, что до горизонта рукой подать – его теплая синяя линяя всегда виднелась в окнах или с борта плавучего дома, – но сейчас вокруг вдруг стало намного больше воды. Небо вдалеке плавно перетекает в море, словно кто-то провел по горизонту большим пальцем и смазал его.

Бросаю взгляд на высокое, до облаков, оборудование. На платформе установлено несколько кранов, когда-то давно выкрашенных в красный и белый цвета. Еще башня – решетчатая металлическая конструкция справа от нас. Внутри нее проложены толстые ржавые кабели, уходящие вниз, к воде. Я щурюсь, прикрывая глаза ладонью от ослепляющего света низко висящего солнца. Сложно разглядеть, что находится на верхушке башни, но, по-моему, сбоку есть лестница.

– Если забраться повыше… – я судорожно втягиваю воздух. – Если забраться повыше, сможем увидеть больше.

Зик кивает:

– Может, увидим корабли или даже сушу…

Не свожу глаз с сурового стального силуэта на фоне неба. Закрыв глаза на мгновение, я продолжаю видеть очертания, белые на темном фоне, как на негативе фотопленки.

Я боюсь высоты. В детстве даже на рукоход не залезала, а если в здании больше трех этажей, я стараюсь не смотреть в окно.

– Идти должен кто-то один. Это будет опасно. Я… – слова застревают в горле.

Хотела сказать, что сама полезу. Я же из тех, кто всегда проявляет инициативу, когда возникает сложная ситуация или нужно принять решение, – я хочу быть такой. А состояние Зика явно ухудшается, и последнее, что ему нужно, – это карабкаться по гигантской лестнице. Но начинаю потеть при одной мысли о том, что мне придется залезать так высоко.

– Идти должен я, – заявляет Зик. – Тебе сегодня и так слишком сильно досталось. Я ни за что не пущу тебя туда.

С трудом отрываю взгляд от лестницы и наблюдаю за тем, как Зик жмурится на ярком солнце, как делает последний глоток колы, как движется его кадык.

Он красивый мужчина, добрый и внимательный, и лишь несколько темных пятнышек омрачают его образ. Рядом с ним я чувствую себя иначе – будто действительно достойна лучшего. Чувствую себя личностью. Он подарил мне эти ощущения, и, невзирая на все ужасы, которые мы пережили, я искренне считаю, что мне очень повезло провести это время с ним. Вот такой он особенный.

Не хочу, чтобы Зик лез на эту башню. Ему и на платформу-то подняться было тяжело. Я знаю, что его рана болит, и постоянно испытываю страх, что она снова разойдется или, что еще хуже, воспалится.

– Я пойду, – выдавливаю из себя.

– Лекси, это безумие, ты не можешь…

И тогда я произношу одну-единственную фразу, которая, знаю, заставит его отступить.

– Не говори мне, что я чего-то не могу. Я хочу это сделать.

Начнем с того, что лестница крепкая, с широкими перекладинами, покрытыми облупившейся желтой краской. И она не слишком сильно проржавела. В целом я чувствую себя в безопасности. Насколько это в принципе возможно в такой крайне небезопасной ситуации.

Изрядно запыхавшись, я преодолеваю один пролет и оказываюсь на широкой площадке с толстыми металлическими перилами. «Все хорошо, – думаю я, держась за перила. Вокруг меня возмущенно кричат птицы. – Я молодец».

– Все в порядке, Лекси? – доносится откуда-то издалека голос Зика.

Я бросаю взгляд вниз и тихо ахаю от ужаса, когда вижу, как высоко уже забралась. Зик кажется таким крошечным – его задранное вверх лицо размером с ноготь на большом пальце.

– О боже, – бормочу я, обеими руками вцепляясь в перила, когда картинка перед глазами начинает расплываться, а опора уходит из-под ног.

Следующая лестница не такая крепкая. Она тоньше и обнесена проволочным каркасом, довольно условно защищающим от падения. Наверное, без страховки на такие башни не лазят. Но у меня только голые руки, чтобы хвататься за перила, и черные ботинки, чтобы наступать на перекладины.

– Ты как?! – кричит Зик.

Почти жалею, что не призналась ему, как сильно боюсь высоты. Лучше бы мне не соваться сюда. На одну предательскую секунду начинает казаться, что мне плевать на Зика, и лучше бы он полез вместо меня.

– Я в порядке! – кричу вниз. – Справлюсь!

Продолжаю это повторять про себя, ставя ногу на первую ступень. Лестница кажется очень шаткой. Пока я карабкаюсь, ветер обдувает меня со всех сторон, и лишь проволочный каркас да решетчатый корпус башни защищают меня от него. Он треплет мою одежду, раздувая джемпер изнутри.

– Справлюсь, – твержу я.

Поднимаюсь еще на несколько ступеней, и еще. Подо мной простирается море, я его слышу, но вижу лишь металл и небо. Мышцы ног начинают гореть, ладони саднят.

– Еще пять, – уговариваю я себя. – Ты ведь можешь преодолеть еще пять ступеней, правда?

У меня соскальзывает нога: совсем чуть-чуть не рассчитала и промахнулась мимо ступеньки на сантиметр. Уже через считанные секунды я нахожу опору, но живот скручивает, а сердце пускается в галоп, и все вдруг ощущается как-то слишком остро: открытое небо за спиной, расстояние, отделяющее меня от Зика, а жизнь – от смерти.

Прислоняюсь лбом к лестнице. Ледяная арматура обжигает холодом кожу от брови до скулы. Когда сердцебиение понемногу нормализуется, я склоняю голову набок, чтобы взглянуть на горизонт. Я так высоко… Потом смотрю вверх, на треугольник башни над моей головой, и мне становится ясно, что карабкаться еще очень и очень далеко.

Не знаю, видно ли отсюда Зика: слишком страшно опустить взгляд. У меня постоянно сосет под ложечкой, а воздух при дыхании словно не доходит до легких, циркулируя в полости рта.

Поднимаюсь выше. Еще выше. Чтобы скоротать время, я пою песню из «Моаны» и вспоминаю, как мы с Зиком пьяными танцевали на палубе. Тогда мы знали, что в опасности, но ощущалось это иначе – теперь, задним числом, я понимаю, что та опасность была не такая давящая. Мы могли умереть, но не мгновенно. А вот сейчас…

Чем выше я поднимаюсь, тем сильнее становится ветер. Он ударяет мне в уши с таким звуком, что бывает, если открыть окно машины на трассе. Я смотрю наверх – кажется, и до середины еще не добралась.

У меня снова соскальзывает нога. На этот раз из-за усталости мышц и бесконечных повторяющихся движений. Дернувшись вперед, ударяюсь носом о перекладину. Вспышка боли. Я вскрикиваю, продолжая цепляться за перила, и внезапно дыхание становится не просто поверхностным – оно беспомощно цепляется за ветер, слишком быстрое и неуправляемое. «Я умру, – думаю я, и стоит мне только допустить эту мысль, как она заполняет меня изнутри, вытесняя все остальное. – Я умру. Я умру. Я умру».

От боли в носу на глаза навернулись слезы; они словно что-то переключили внутри – и вот я уже плачу по-настоящему.

– О боже. Я сейчас умру, – бормочу я вслух, и это становится еще больше похожим на правду. Помимо воли смотрю вниз, потому что страх нашептывает мне: «Ну давай же, взгляни. Всего один разок».

Нефтедобывающая платформа подо мной кажется детской игрушкой. Я не вижу Зика, а лишь хитросплетение механизмов и разноцветные пятна: рыжая ржавчина, серый бетон, черные крапинки ракушек. Пол платформы весь в ярко-зеленых заплатках из птичьего помета разных оттенков, размазанных и бесформенных в поблескивающих на солнце лужах.

Платформа плывет и смещается, как отражение в воде. Я вижу ее края – настолько высоко я поднялась – и море вокруг. К горлу подкатывает тошнота. Вздергиваю подбородок и заставляю себя посмотреть на вершину башни, чернеющую на фоне неба.

Я больше не могу идти вверх. Просто не могу. Шевелю одной дрожащей ногой, чтобы начать спуск, но движение получается противоестественным. Я не могу определить расстояние до перекладины внизу – знаю только, как двигаться вверх, вверх и опять вверх.

Не могу спускаться. Не могу подниматься. Я застряла. Меня накрывает всепоглощающая паника. Вцепившись в лестницу, начинаю рыдать, бесполезная и обезумевшая от ужаса. Пот течет у меня по спине, слезы капают с подбородка, с высоты птичьего полета устремляясь вниз, на крошечное пятнышко суши подо мной.

– Лекси, все хорошо.

Я резко втягиваю воздух, услышав голос Зика.

– Лекси? Услышь меня. Я прямо под тобой. Ясно?

– Зачем? – с трудом произношу я. И злюсь. Потому что… Зачем я проделала весь этот путь, если он все равно рискнул и полез следом? Но в то же время испытываю облегчение, потому что – слава богу, слава богу – я не одна.

– Неужели ты решила, что я позволю тебе в одиночку наслаждаться видом сверху?

– Зик, – всхлипываю я, и плечи сотрясаются от рыданий, – я не могу это сделать.

– Нет, можешь. – Его голос наполнен спокойствием. – Именно ты бросилась в море, несмотря на сотрясение мозга, чтобы затащить нас сюда. Ты принесла раненую чайку в обувной коробке с лодки на платформу, потому что не хотела, чтобы ей было одиноко.

– Это ты не хотел, чтобы Юджину было одиноко, – заикаясь от рыданий, возражаю я, – а я предлагала оставить его на сраной лодке.

– Да, предлагала, но к тому времени, как я приготовил обед, Юджин уже материализовался в столовой, – говорит Зик, и в его голосе сквозит улыбка.

– Мне просто надо было чем-то заняться, пока ты готовишь, – глухо бормочу я.

– Ну да, конечно.

Судя по звукам, он прямо подо мной, но я никак не могу себя заставить посмотреть вниз – мой взгляд устремлен на небо. Пока я смотрю в никуда, у меня почти получается представить, что я не здесь.

– Зик…

– Лекси.

– Я не могу.

– Нет, можешь.

– Не могу.

– Сделай вдох. Ты отлично поработала. Мы почти на вершине.

– Тебя не должно здесь быть, – всхлипываю я. – Все будет напрасно, если твои швы разойдутся или ты упадешь и умрешь, самоотверженный придурок.

– Можешь посмотреть на меня?

– Ты хочешь, чтобы я посмотрела вниз?

– Только на меня. Не в самый низ. Я прямо под тобой. Смотри, я сейчас дотронусь до твоей ноги.

– О боже, не надо.

Но я уже чувствую его нежную, крепкую руку на своей левой лодыжке, где джинсы касаются ботинок. Сотрясаюсь от рыданий, но эта рука… она мне помогает.

– Ты должен… нужно держаться за лестницу двумя руками!

– Вообще-то нет, – говорит Зик, ласково поглаживая мою ногу, чтобы придать мне уверенности.

Концентрируюсь на этих ощущениях. Всхлипы немного стихают. Может, просто кончаются слезы.

– Что я могу сделать? – спрашивает он.

– Просто останься, – шепчу в ответ. – Ненадолго. Просто… не уходи.

Он продолжает ко мне прикасаться. И никуда не уходит. Я постепенно успокаиваюсь, дыхание выравнивается.

– Теперь можем начать спуск, – немного погодя предлагает Зик. – Вид отсюда открывается, конечно, великолепный, но не знаю, как ты, а я вижу вокруг только море, бесконечное море.

Сделав глубокий вдох, я отрываю взгляд от неба. Глаза болят, высушенные ветром и воспаленные от слез, и лишь через секунду получается сфокусироваться на горизонте. Кабель, толстый, как ветка дерева, делит мое поле зрения пополам, а на периферии маячит лестница. Зик прав. Это просто бескрайнее, захватывающее дух море.

Большой палец Зика по-прежнему лежит у меня на лодыжке, касаясь голой кожи под джинсами. Остро, почти болезненно хочу его обнять. Даю себе клятву, что, если спущусь живой, обязательно поцелую этого мужчину, который вскарабкался сюда, чтобы сказать мне, что я прекрасна. И плевать на правила.

– Лекси?..

Крепко вцепляюсь в лестницу. Зик прав: я так много сегодня сделала – раньше я бы и не подумала, что способна на такое. Сейчас я лишь маленькое пятнышко в гигантском океане, но я не чувствую себя маленькой.

– Поднимаемся дальше, – неожиданно для самой себя говорю я. – С самого верха увидим больше.

И как только у нее получилось меня уговорить? Поверить не могу, что я на это согласился. Но когда до меня дошло, что она боится высоты, она уже карабкалась по второй лестнице.

Настоящее мучение наблюдать, как она лезет наверх. Сейчас, когда я тоже здесь, рядом, стало легче – хотя бы могу протянуть руку и коснуться ее. Стоит ей остановиться или задышать быстрее, я тут же начинаю говорить:

– Задай мне вопрос. Любой вопрос.

Слегка поколебавшись, Лекси продолжает карабкаться наверх, делая один уверенный шаг за другим. Моя рана беспрерывно пульсирует, голова гудит от напряжения, но готов поспорить, что ей сейчас еще тяжелее.

– Со сколькими женщинами ты переспал?

О боже. Только не это.

– Ау, Зик?

Придется дать весьма приблизительный ответ. Начинаю прикидывать в уме порядок цифр, хватаясь за следующую перекладину, делая шаг и пытаясь представить, как сильно это ухудшит ее мнение обо мне.

– Погоди. Ты что, не знаешь? – удивляется она. Впервые с тех пор, как она покинула платформу, в ее голосе слышится еще что-то, помимо страха.

– Дай мне секунду, – прошу я, думая о том, где проходит грань между округлением в меньшую сторону и откровенной ложью.

– Тебе двадцать три года. Сколько секса могло уместиться в этом временнóм промежутке? – тяжело дыша, спрашивает она и продолжает карабкаться.

– Довольно… много, – говорю я, закусывая губу.

Она бросает на меня взгляд, впервые смотрит вниз.

– Я не буду тебя осуждать, Зик.

Возможно, она видит мои сомнения.

– Серьезно, – продолжает она. – Я тебя знаю. Может, если бы мы только познакомились, и ты мне рассказал, что переспал с тридцатью женщинами…

Сильнее прикусываю губу.

– …я бы закатила глаза и сделала кое-какие выводы насчет того, что ты за человек, но…

Лекси замолкает, и я вижу, как ее пальцы сильнее вцепляются в лестницу. Она делает судорожный вдох. Когда я уже собираюсь сказать: «Давай спускаться», – она делает еще один решительный шаг вверх по лестнице.

– Но я знаю, что ты уважительно относишься к людям, что ты добрый и пересмотрел свое отношение к сексу. И я знаю, что ты спал только с теми женщинами, которые находились с тобой на одном жизненном этапе. Так что никакого осуждения.

Сглатываю. Похоже, я и сам не осознавал, насколько сильно хотел услышать это от нее.

– Я угадала насчет тридцати?

– Ну…

Тянусь к следующей перекладине, руки уже начинают дрожать.

– Больше?

– Немного.

– Ладно. Пятьдесят? Больше или меньше?

Она запыхалась от усталости, но голос ее начинает звучать более уверенно. Наверное, мне должно быть приятно, что мои подсчеты отвлекают ее, но я весь горю от смущения. Хотелось бы мне быть одним из тех, кто может сказать: «Я не жалею об этих ночах», – но это не так.

– Больше.

– Ух ты. Ладно. Сто?

– Меньше, – выдыхаю с облегчением.

Если не смотреть прямо на нее, говорить даже проще, а мысль о том, что мы можем в любой момент умереть, реально провоцирует на откровенность.

– Семьдесят?

– Тепло, – говорю я и изумленно ахаю. Лекси добралась до верха. Она встает на четвереньки и скрывается из виду, спугнув стайку рассерженных птиц.

– Все хорошо? – кричу я, хватаясь за последние несколько перекладин.

Платформа на вершине – небольшая площадка вокруг центрального подъемного блока, ремни которого уходят в глубину башни. Все проржавело и провоняло птичьим пометом. Если заглянуть за оборудование, открывается умопомрачительный вид. Словно из иллюминатора самолета. Линия горизонта нечеткая, как край вырванного из тетради листа, а море простирается так далеко во все стороны, что это не укладывается в голове.

– У тебя за спиной, – произносит Лекси, по-прежнему стоя на четвереньках.

Голос ее хриплый и сдавленный, но я слышу в нем такое облегчение, какое испытываешь, когда думал, что вот-вот умрешь, но до сих пор не умер. В последнее время я часто испытываю это чувство.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть, о чем она говорит, и для равновесия хватаюсь за подъемник в центре площадки. Там только море, только небо.

Нет. Там есть кое-что еще: еще одна буровая установка.

– Эта может быть незаброшенной, – почти шепчет Лекси.

Она до сих пор стоит на коленях, словно ей не хватает сил подняться. Сегодня ее телу пришлось нелегко – ей нужен отдых. Надеюсь, она сможет спуститься по лестнице. Глядя на Лекси через плечо, я старательно стираю эту мысль со своего лица.

Я все никак не могу отвести глаз от буровой. Представляю себе людей, которые могут там находиться.

– Пожалуйста, отойди от края, – сдавленным голосом просит Лекси.

Мне не хочется этого говорить, но тут особо ничего нет, кроме края: площадка примерно три на три метра, но большая часть занята техникой. Хватаюсь за ледяные перила, ветер закручивает мои волосы.

– Может, они проверят эту установку, – говорю я. – Люди с той платформы.

– Как по мне, не похоже, что тут часто бывают люди, – замечает Лекси, вытирая лицо ладонью.

– Я помогу тебе подняться, – предлагаю, протягивая ей руку.

– Нет. – Она отшатывается от меня, скрючиваясь еще сильнее. – Нет. Мне и на полу неплохо, спасибо.

Лекси чуть отодвигается от края, но потом до нее доходит, что так она лишь приближается к дыре в центре платформы, через которую провода отвесно падают в море. Жалобно заскулив, она пригибается еще ниже, прижимаясь щекой к металлической решетке пола. Я медленно сажусь рядом с ней. Я не боюсь высоты, но все равно двигаюсь медленно: здесь тревожная атмосфера – кажется, шаткая платформа может опрокинуться набок, если мы будем недостаточно осторожны. А оттого, что через дыры в решетке видно конструкцию башни, уходящую вниз, становится только хуже.

– Ты только вспомни палубу нашей лодки, – мягко прошу я. – Здесь больше места, чем там.

– Но палуба не была на высоте в миллион километров над землей, правда? – парирует она.

– Ну да, но прошло больше недели, а ты так ни разу и не упала за борт, так почему должна упасть сейчас?

– И то верно, но все равно раздражает.

Я улыбаюсь.

– Ну сесть-то ты хотя бы можешь? – интересуюсь я.

Сам я сижу, подтянув колени к груди, спиной к ограждению, лицом к ржавому оранжевому подъемнику, который загораживает изрядную часть вида – кажется, для Лекси сейчас это плюс.

Шмыгнув носом, она медленно поднимается на руках, потом выглядывает за край платформы и крепко зажмуривается.

– Брр.

– Просто взгляни на меня, – говорю я, убирая волосы со лба. – Привет.

Лекси открывает глаза и встречается со мной взглядом. Вижу, как ее тянет перевести взгляд на горизонт, но я не отвожу глаз и замечаю, как она медленно, очень медленно расслабляется. Не разрывая зрительного контакта, она хватается рукой за ограждение и садится, скрестив ноги.

Мы так долго сидим неподвижно, просто глядя друг на друга, что я теряю счет времени. В окружающем нас небе свищет ветер. После всех этих дней, проведенных в тесном деревянном ящике, это место вызывает у меня головокружение. Но, несмотря на все изменения, Лекси остается собой – смелой, напуганной, сильной, мягкой, теплой, холодной. Я еще не встречал никого, кто может быть такой разной в один момент времени. И я хочу ее, даже здесь, после этого безумного, бурного дня. Хочу ее так, словно хотел всегда, словно всякий раз, испытывая влечение к женщине, я искал в ней Лекси.

– Шестьдесят, – слабым голосом произносит она.

– Извини?

– Женщин. Шестьдесят женщин?

– О боже, – смеюсь я.

– А ты что, думал, я съеду с темы, не получив от тебя ответа?

– Ну, нет, я ведь тебя знаю. Но… Шестьдесят пять. Но не уверен, что это верная цифра. Это моя догадка. Вот как… вот как я запутался. Некоторых женщин я даже не помню.

Посерьезнев, она смотрит на меня своими широко раскрытыми льдисто-голубыми глазами.

– Извини, – шепчу я.

– Не извиняйся. Передо мной не надо извиняться. Я просто подумала, с какой легкостью могла бы стать одной из тех женщин, которых ты не помнишь.

Я качаю головой:

– Не стала бы.

Ее брови слегка приподнимаются.

– Нет, правда. Все было не так. Если бы этого, – я кивком указываю на море и тут же жалею об этом, потому что Лекси бросает взгляд за ограждение и бледнеет, – если бы этого не случилось, да, мы могли бы пойти каждый своей дорогой и никогда больше не увидеться, потому что ты этого хотела. Но я бы тебя не забыл.

– Правда?

– Да. И я вообще-то не хотел, чтобы ты уходила. Тогда, утром.

– Помнится, ты думал, что я пытаюсь украсть твой плавучий дом.

– Ну да, – улыбаюсь я. – Но все равно. Уже тогда я знал, что в тебе что-то есть. Может, у меня и было шестьдесят пять партнерш на одну ночь, но такого со мной еще не случалось.

– Что, тебя никогда не уносило в открытое море с женщиной, с которой ты переспал?

Искоса смотрю на нее.

– У меня никогда не было такого. Я еще ни к кому не испытывал подобных чувств.

Лекси делает резкий вдох, словно я шокировал ее. У меня в голове пульсирует. Я люблю ее. Это ясно как день. Это не какое-то внезапное озарение – я просто это знаю, как знаю, что быть добрым правильно. Это инстинкт.

– Зик, – шепчет она. – Не надо. Ты же не всерьез.

– Почему?

– Я просто… Я не… Ты… – Она дрожит.

– Можно к тебе прикоснуться? Можно взять тебя за руку? – шепчу я в ответ.

Она протягивает руку, и я переплетаю наши пальцы.

– Теперь правила изменятся? – тихо спрашивает она. – Наши отношения, они…

– Я не знаю. А ты как думаешь?

– Я не… Я даже не знаю, что говорить. В голове какая-то каша, но… – Она делает глубокий нервный вдох, наблюдая за тем, как я глажу ее большой палец своим. – Думаю, мы можем умереть, когда будем слезать с этой башни. Если это произойдет, я почти уверена, что буду сидеть на том свете и думать: «Какого хрена ты не поцеловала Зика Равенхилла, когда у тебя была возможность?»

Мои губы медленно растягиваются в улыбке – чувствую, как по телу растекается тепло. Она снова ловит мой взгляд. Не даю ей времени на сомнения – не хочу, чтобы она снова вспомнила о возможности падения с высоты или еще о чем-то и от ужаса передумала. Просто наклоняюсь вперед и целую Лекси Тейлор на вершине мира.

Сначала мы целуемся нежно и медленно. Потом ее язык касается моего, это ощущение в буквальном смысле сбивает с ног – так много во мне накопилось невостребованного адреналина и сексуального желания, – и вот поцелуй уже становится яростным и страстным, словно действительно может оказаться последним. Ветер обвивает наши плечи, небо уходит из-под ног. Мир простирается все дальше и дальше, и дальше. Но все равно он недостаточно велик для того, чтобы вместить мои чувства. Из горла Лекси вырывается тихий стон, и я закрываю глаза, забывая о пустынной линии горизонта. Я знаю, где бы мы сейчас ни находились, для меня не было человека важнее.

Этот поцелуй.

Он выворачивает меня наизнанку. Кажется, будто сегодня из меня вышло все лишнее и осталась лишь чистая сущность. И этот поцелуй такой же – в нем уместились радость, желание, нежность и щепотка головокружения.

Когда мы разрываем поцелуй, прислоняюсь лбом к плечу Зика и думаю о том, сколько всего произошло за день: я проснулась с травмой головы, потом бросилась в море и взобралась на высоченную башню. И все то, что дома казалось невозможным, внезапно оказалось таким незначительным. Хочу ли я перестать работать в пабе, когда-то принадлежавшем маме? Хочу ли я открыть собственное маленькое кафе, где подают адски какой горячий кофе? Я ведь о нем мечтала еще до смерти мамы. Хочу ли я сделать что-то свое, начать жить своей жизнью?

Да.

Так действуй, черт тебя дери. Сделай это.

Потому что сейчас у меня появилась уверенность, что я могу абсолютно все.

Спуск с башни становится проверкой на прочность для только что явившегося откровения. Это ужасно. Карабкаться наверх было морально сложнее, но спускаться тяжелее физически, и я так устала, что боюсь поскользнуться. По крайней мере, с каждой перекладиной падение несет в себе чуть меньшую опасность. Этим себя и утешаю.

– Получишь печенье, когда доберешься до низа, – кричит мне сверху Зик, когда я останавливаюсь и прижимаюсь к лестнице, чтобы передохнуть.

– Я что, золотистый ретривер?

– Я бы ни за что не дал то печенье собаке, – признается Зик.

– Я тебя умоляю. Ты бы стащил одну штучку для Юджина и глазом не моргнув.

– Считаешь меня слишком… мягким?

Я уже вполне научилась определять, когда Зик шутит о том, что для него важно. Это он делает постоянно, да еще и при первой возможности обзывает себя глупым.

– А знаешь, – говорю я, продолжая движение, – я и не думала, что мужчины в принципе бывают мягкими. Правда. До того как встретила себя. В этом мире слишком много острых углов, более чем достаточно. Так что… да. Может, я и вправду считаю тебя мягким.

Зик ничего не отвечает, но я знаю, что он улыбается.

Под конец я действительно падаю. Преодолеть последние несколько перекладин кажется совершенно невозможным, и я просто мешком сваливаюсь с лестницы и лежу на бетоне – вся в синяках, мышцы дрожат, плечи сотрясаются не то от рыданий, не то от смеха. Зик стоит надо мной, протягивая руку. Когда мне не хватает сил, чтобы ухватиться за нее, он наклоняется и поднимает меня. Я тут же начинаю вырываться.

– Зик! Твоя рана! Я слишком тяжелая!

Он молча, шаг за шагом, несет меня по направлению к аварийному выходу.

– Отнесу тебя в постель, – говорит он, и от этих слов меня обдает волной жара. – Чтобы ты отдохнула, а не для секса. Вдруг после того поцелуя это не очевидно.

– Может, я… Можно…

– Нет. – Зик смеется, заметив, как я изменилась в лице. Толкнув дверь плечом, он поясняет: – Твоему телу сегодня слишком сильно досталось. Тебе нужен отдых.

Нам так много нужно обсудить, и мне ни в коем случае нельзя заниматься сексом – эта было бы неразумно как неделю назад, так и сейчас. Но… бог мой, этот поцелуй. Этот поцелуй.

Зик слегка улыбается – так, что я вижу его кривые передние зубы.

– Уложу тебя на первую попавшуюся кровать, и, готов поспорить, ты тут же уснешь. Ладно, нет, не на одну из тех, – решает он, кивая в направлении двери лазарета. – Слишком похоже на фильм ужасов. И не на ту, – говорит он, когда мы доходим до первой спальни. От нее веет жутью: кажется, будто кто-то только что вышел отсюда, небрежно скинув одеяло. – С ней та же фигня. Держись крепче.

– Тебе правда лучше опустить меня на землю, – слабо протестую я.

– Ты почти ничего не весишь, – утверждает Зик. – А я невероятно силен.

– Я совсем не пушинка, – отвечаю я, и с удивлением ловлю себя на мысли, что я уже несколько дней не думала о своем весе. Может, из-за отсутствия на лодке зеркала в полный рост, а может, из-за более серьезных поводов для беспокойства. – Ты потерял много крови, ты вымотан, ты не ел, и я знаю, что твоя рана болит… Ты сейчас не на пике формы, Зик.

– Во-первых, я никогда и не был особенно силен, – смеется Зик. Мне почти не встречалось мужчин, способных на такое признание, – отчасти поэтому он показался мне старше, чем есть на самом деле. – Врать не буду, ноги мои после подъема и спуска просто отваливаются.

– Поставь меня, – настаиваю я, пытаясь вывернуться, когда мы подходим к ступенькам.

– Не могу, – голос Зика напряжен, но в нем слышится смех. – Я должен кое-что доказать.

– Что именно? – продолжая лягаться, спрашиваю я. – Что бы это ни было, уверена, это будет проблематично.

– Правда? Хвала господу за это. – Зик ставит меня на ноги и прислоняется спиной к стене, притягивая меня к себе. – На всякий случай оговорюсь – я считаю твое тело идеальным. Оно было таким и в день нашего знакомства, и остается таким сейчас.

– За это время оно прилично изменилось, – сухо замечаю я, прижимаясь к нему. – Жесткая средиморская диета.

– Это все еще твое тело, значит, оно идеально, – заключает Зик.

Закрываю глаза и утыкаюсь лицом ему в грудь, вслушиваясь, как его дыхание выравнивается. Пульс постепенно замедляется под моей щекой.

– Ты что, уснула? – через какое-то время спрашивает он.

Я издаю невнятный звук, пытаясь сказать «нет», но получается не слишком убедительно.

– Пошли. – Зик целует меня в плечо, с которого сползла горловина джемпера, и по коже бегут мурашки. – Давай просто уложим тебя спать.

В итоге мы останавливаем выбор на комнате, которую можно назвать условно «средне-жуткой», как выразился Зик. Я забираюсь на одну из двухъярусных кроватей, а Зик делает шаг к двери, но я хватаю его за руку. Он смотрит на меня сверху вниз, и в сгущающихся сумерках сложно разглядеть его лицо.

– Останься, – шепчу я.

– А?

– Останься.

Зик забирается ко мне и обнимает со спины. Я кладу его руку себе на грудь и закрываю глаза. Мне страшно, я устала, и мое тело разбито в хлам, но это не имеет значения, теперь не имеет. Сейчас я чувствую себя в безопасности.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, солнечный свет ослепляет меня, отражаясь от бежевых стен. Зик сидит у квадратного окна. У него роскошный и немного безбашенный вид – новая, не ограненная версия рафинированного мужчины, с которым я познакомилась в «Якоре».

И он читает.

Он читает один из судовых журналов.

– О боже, – бормочу я, садясь в кровати, и тут же морщусь от боли: от слишком быстрого движения в голове начинается пульсация.

Зик поднимает на меня глаза, и кажется, будто я вижу в них того маленького мальчика, который приезжал в плавучий дом в надежде найти отца и почувствовать его любовь.

Он откашливается.

– Привет. Доброе утро.

– Ты решился…

– Уже четыре штуки прочел, – отзывается он, кивая на стопку на тумбочке рядом с ним. – А еще сходил проверить «Веселую соню». Обновил затычку в сливе и откачал немного воды…

– Откачал? – ужасаюсь я. – Насколько все плохо?

– Все будет хорошо. Думаю, нам надо спускаться туда раз в восемь часов или около того.

Я выдыхаю:

– Ладно. Звучит не слишком ужасно. – Демонстративно перевожу взгляд на журнал, лежащий у него на коленях. – И… ты нашел… – Я хочу сказать «ответ», но вместо этого говорю: – …То, что искал?

Зик разглаживает страницу, глядя в пол.

– Кое-какие намеки – довольно прозрачные, на мой взгляд, – но нигде прямо не сказано, что он не мой отец. И кто мой отец на самом деле.

– Мне жаль.

Я жду, не желая его торопить.

– Это так странно, если честно. Читать эти записи. Они вызывают в памяти другие стороны папы, о которых я позабыл. Я так сильно концентрировался на тех моментах, когда он не считался со мной или предпочитал мне Лиру и Джереми. Но вообще-то обо мне здесь много написано. – Он поднимает взгляд и нерешительно улыбается. – В основном о том, как он меня не понимает, но все равно.

– Не понимать кого-то и не любить его – не одно и то же.

– Может, и так. Как бы то ни было, я начал читать. Это уже что-то. Меня достало, что я до жути боюсь даже открыть эти журналы, и после вчерашнего… – его улыбка расцветает, когда он смотрит на меня, – у меня появился повод стать смелее.

Опускаю взгляд на покрывало, мне одновременно приятно и неловко. Я была смелой вчера. Самой не верится, сколько всего я наворотила. Надеюсь, однажды я смогу рассказать об этом Мэй, и она будет гордиться своей тетей Лекси. Я довольно сильно горжусь собой.

– Но я рад, что ты встала, – заявляет Зик, захлопывая книгу. – Больше никаких книжных ужастиков. У нас большие планы.

– Правда?

– О да. Весь день расписан. Потому что сегодня у нас отпуск.

– Прости, не поняла.

– Отпуск, – повторяет Зик, кивком подтверждая свои слова. – На роскошном курорте.

Приподнимаюсь на локтях, не сводя с него глаз. Его взгляд теплеет.

– Хочу, чтобы сегодняшний день получился… хорошим. Хочу, чтобы мы провели хороший день, как и положено после такого поцелуя. Он бы у нас обязательно был, если бы мы не застряли в антиутопии. Поэтому… никуда не уходи. Расслабься. Наслаждайся мыслью о том, что ты не утонешь прямо сейчас. Я вернусь через минуту с твоим флэт уайтом. – И выходит за дверь.

– Что это все значит? Как это ты вернешься через минуту с моим?.. – кричу я ему вслед, но он уже ушел.

Снова откидываюсь на подушку и натягиваю одеяло до носа, чтобы скрыть улыбку.

Пока Лекси играет в рулетку с консервами, пытаясь решить, из чего будет состоять наш ланч, я направляюсь на лодку, чтобы проверить слив в душе и захватить лопатку. Среди всяких непонятных штуковин, оставленных на этой платформе, лопатки не оказалось, а она мне совершенно необходима. Она – моя правая рука. Можете забрать одежду и средство для укладки волос, но без лопатки мне не выжить.

Вода под днищем платформы другая. Более тихая и темная. А плавучий дом такой маленький: компактный диван-тахта, узкие кухонные шкафчики, потолок в паре сантиметров от моей макушки. Проверяю новую импровизированную затычку для слива – в кладовой на платформе я нашел малярный скотч, и это полностью изменило ход игры – и ловлю себя на мысли, а не помыться ли мне здесь, как когда-то в детстве. Правда, сейчас пришлось бы плотнее прижимать к себе локти и пригибать голову, чтобы уместиться.

Оказавшись в одиночестве, я смотрю на все другим взглядом. Возвращаюсь в гостиную зону, смотрю на диван и думаю не о том, как Лекси пыталась поудобнее усесться на нем в ожидании обеда. Вспоминаю, как сам здесь сидел в десятилетнем возрасте, подтянув колени к груди, чтобы освободить место для Джереми, и наблюдал, как папа сжигает на плите рыбные палочки. Пенни даже не поменяла ручки на кухонной мебели, вырезанные и выкрашенные папой, – маленькие кубики в коричнево-белой гамме.

В отсутствие Лекси этот плавучий дом словно снова стал папиным, мысли о нем не отпускают меня после прочтения судовых журналов. На страницах дневника он был иным, более мягким, что ли… Таким я его не помню. Я думаю об отце как о человеке, до которого было отчаянно трудно достучаться, и мне казалось, что он не пытается найти со мной общий язык. Но человек со страниц судовых журналах не знал, что ему делать, и смотрел на мир с тоской и растерянностью. Он ни в чем не был уверен, кроме своих пазлов. Интересно, что произошло бы, откройся я ему хоть раз вместо того, чтобы отдаляться. Он писал, что я – тайна, которую жаждет разгадать, и читать это было странно, потому что я смотрю на него точно так же.

Лекси права: он был моим папой. Так или иначе. И он умер. Ну да, может, где-то бродит какой-то биологический отец, способный заполнить эту пустоту у меня внутри, но даже если и так, кто поручится, что он станет тем отцом, о котором мечтал десятилетний Зик? Вероятно, правильнее было бы говорить себе: «У меня был папа. Не идеальный, но мой. Потом он умер, и я в один миг лишился возможности узнать его ближе».

На глаза наворачиваются слезы. Моргаю, пытаясь их прогнать, и смотрю на пол, замечая то, чего не видел до этого, потому что стоял здесь и жалел себя.

Доски на полу кухни блестят.

Блестят сильнее, чем следует.

Они мокрые.

Иногда я рисую вместе с Мэй, но это другое. Зик, в полном соответствии со своим образом «творческого человека», тут же погружается в создание замысловатого морского пейзажа, но это нормально: человек в бархатных штанах просто обязан быть артистичным. Трачу кучу времени, пытаясь нарисовать дом, как будто мне пять лет, а потом беру чистый лист и принимаюсь за новый рисунок. Он весь состоит из клякс и линий, и через минуту до меня доходит, что я пытаюсь сделать то, что делал Зик, когда размахивал руками, изображая свой мозг. Рисую свой мозг – множество прямых линий и углов, множество катастрофических сценариев развития событий. И в конечном итоге, когда смотришь на это скопление символов на листе, оно производит не менее хаотичное впечатление, чем очаровательная метафора Зика про дым на ветру.

Потом мы ненадолго возвращаемся в реальность, потому что в одном из шкафов в кладовой обнаруживается неоткрытая банка краски. Зик замечает, что мы можем потратить ее с большей пользой, и мы проводим остаток дня, рисуя надпись SOS на вертолетной площадке и на главном уровне буровой. Сначала это нас немного отрезвляет, но уже скоро мы забываем, что именно пишем, и просто болтаем, размазывая и накладывая краску. Зик рассказывает мне еще кое-что о своей семье; я даже немного делюсь своими детскими воспоминаниями об отце и рассказываю, как мы разругались с ним в пух и прах на маминых похоронах, после чего я навсегда вычеркнула его из своей жизни.

Если честно, я поражена – какие, оказывается, пьянящие и восхитительные ощущения можно испытать, если позволить себе допустить, что прекрасный мужчина хочет быть с тобой. Страх и грусть никуда не делись, но у меня появилось множество других чувств, и некоторые из них громче заявляют о себе. Радость. Надежда. Возможно, я бы назвала любовь, если бы была из тех, кто позволяет себе использовать это слово на таком раннем этапе.

Зик устраивает нам «свидание» сегодня вечером. Я возвращаюсь в комнату, чтобы привести себя в порядок, и выкапываю из дорожной сумки косметичку. Пока я крашусь, чувствуя, как в животе порхают бабочки, возникает ощущение, что я вернулась в прошлое и вижу перед собой Лекси, живущую на твердой земле. И в этот момент мне становится очевидно, как сильно я изменилась. Та Лекси шла по жизни не глядя. А сейчас я испугана, в отчаянии и без сил, но в то же время жизнь у меня такая яркая, как картинка в раскрашенном черно-белом фильме. Если я это все переживу, буду оглядываться на эти дни как на период становления собственной личности. Это точно знаю.

Наряд не такой особенный, как мне бы этого хотелось, но я его хотя бы еще не надевала. Зик видел всю одежду, которая у меня с собой, и сам носил многие из моих вещей. Выбираю просторную ярко-голубую футболку, найденную в здешней прачечной; отрезаю рукава и делаю вырез на вороте – получается v-образное декольте, доходящее до верхнего края лифчика. Дополняю образ кожаной курткой и черными ботинками, а вместо пояса использую тонкую, потемневшую от времени веревку.

Пока вожусь с веревочным поясом, меня вдруг озаряет, насколько это нелепо – лезть из кожи вон ради мужчины, который видел меня в пропитанном морской водой и нестиранном белье. Но как же приятно думать о туши для ресниц, а не о хлебе насущном. Позволю себе наслаждаться сегодняшним вечером.

Когда я выхожу в коридор, Зик ничего не говорит – он лишь медленно выдыхает, так долго меня разглядывая, что я начинаю закрываться и складываю руки на груди.

– Не надо, – произносит он, протягивая мне руку. – Ты такая красивая.

– Вечно ты со своими подкатами, – отмахиваюсь я от него.

Он хмурится и снова тянется ко мне. На этот раз я позволяю ему взять меня за руки.

– Мне бы хотелось, чтобы ты слушала, когда я говорю такие слова. И слышала меня.

Вообще-то, я сегодня и правда чувствую себя красивой: мне не с кем себя сравнивать, кроме себя самой, Зик согревает меня взглядом, и я еще не забыла, сколько раз за последнюю неделю мое тело меня выручало.

– В чем дело? Почему ты не умеешь принимать комплименты? – мягко интересуется он.

Я пожимаю плечами, избегая смотреть ему в глаза.

– Просто у меня такое чувство, что это как-то неправильно. Словно это ко мне не относится.

– Что именно?

– Не знаю. Все это?

Он слишком долго молчит. Я отваживаюсь бросить взгляд на его лицо – он отчего-то сильно погрустнел. Мне уже становится неловко, и тут он говорит:

– Меня восхищает, как ты всегда поддерживаешь других людей – меня, Пенни, Мэй. Но помогать другим не означает… вычеркивать себя.

– Ты думаешь, что такая моя жизнь? – спрашиваю я. Не могу решить, взбесило меня это или нет.

– Думаю, ты заслуживаешь, чтобы тебя холили и лелеяли, – говорит он, протягивая мне руку. – Не терпится показать тебе, как это выглядит.

Складки у меня на лбу разглаживаются: невозможно сердиться на него, когда он говорит такие слова.

– Идем, – с улыбкой произносит он. – Для начала я тебя накормлю.

Я беру его за руку, и, миновав несколько коридоров, мы выходим в предзакатные сумерки. Ветер подхватывает и треплет мои волосы; я радуюсь, что на мне кожаная куртка. Бабочки продолжают порхать у меня под ребрами, пока мы поднимаемся по лестнице на вертолетную площадку. Мы обходим наш сегодняшний рисунок – надпись SOS, намалеванную красной краской, – но это вообще не портит удовольствия, правда. Такая у меня сейчас жизнь. Мой взгляд устремлен на гнездо из стеганых одеял и покрывал, обустроенное в самом центре вертолетной площадки, на центральной перекладине буквы H.

Зик организовал нам пикник: по меньшей мере шесть мисок с разной едой и даже два винных бокала – подозреваю, он принес их с лодки.

У меня щиплет глаза. Это так мило. Он не обязан был это делать. Но сделал, ради меня.

– Нормально? – спрашивает он, глядя на меня с некоторой нервозностью.

– Идеально, – с трудом выдыхаю я, усаживаясь на одном краю поляны для пикника.

Он улыбается и протягивает мне тарелку. Не совсем понятно, что это за блюдо, но я вижу макароны, густой темный соус, вкрапления ярко-зеленого горошка и приглушенный оранжевый оттенок консервированной моркови. Все это выглядит потрясающе.

– О боже! – восклицаю, пробуя блюдо, и вижу, как его лицо озаряется.

– Тебе нравится? Я использовал остатки Вустерского соуса – отсюда и глубина вкуса, – и… – он смущенно замолкает. – Неважно.

– Не останавливайся, – прошу я, пихая коленом его ногу. – Обожаю, когда ты говоришь о еде. Ты становишься таким… – я машу вилкой в его сторону, – одухотворенным.

– Одухотворенным? – переспрашивает он, подозрительно изогнув бровь, но на щеке у него появляется ямочка, когда он старается сдержать улыбку.

– Это очень сексуально, – сообщаю ему, продолжая работать вилкой, и издаю стон, когда мне на язык обрушивается вся полнота вкуса. Это изумительное, пикантное блюдо из пасты, и я не представляю, как ему удается быть таким вкусным. – Ты так же вкусно готовишь, когда не приходится работать исключительно с просроченными консервами?

– Вообще-то, думается мне, просроченные консервы могут стать моей фишкой. В отличие от вторых свиданий… – замечает он все так же беззаботно, но он не смотрит на меня, протягивая руку за второй миской. – Как тебе мой пикник? Годится?

– В принципе, неплохо. Не слишком навязчиво. Довольно неброско…

– Ну ладно. Я, конечно, думал сводить тебя в «Ритц», но…

Фыркаю, и губы Зика изгибаются в улыбке, отчего у меня в животе нарастает напряжение. Пока мы едим, он не сводит с меня глаз; он двигается ближе ко мне, потом я делаю то же самое, и, хотя еда просто потрясающая, мне почти хочется, чтобы она исчезла.

Когда мы заканчиваем есть, он все убирает и вновь устраивается рядом со мной, укрыв наши голые ноги двумя одеялами. У меня такое чувство, что каждая минута сегодняшнего дня мягко подводила нас к этому моменту, и ожидание переросло в это тягучее, восхитительное ощущение, что я забуду обо всем, едва он меня поцелует. Волосы у меня на руках встают дыбом, когда он, перегнувшись через меня, сильнее натягивает одеяло мне на ноги.

Сегодня мы наблюдаем один из самых красивых закатов: у него насыщенный красно-золотой оттенок, словно раскаленное солнце стекает в море. На западе висит небольшой туман, отчего край неба кажется размытым.

– Ты когда-нибудь думаешь о нашей ночи? – спрашиваю, устремив взгляд на воду.

Зик переводит взгляд с горизонта на меня.

– Думаю ли я о сексе с тобой? – переспрашивает он, не веря своим ушам.

Смеюсь, а он поднимает руку и кладет ладонь мне на шею чуть ниже затылка, но не двигается – просто смотрит мне прямо в глаза. Смех затухает у меня на губах. Это напоминает мне наш первый вечер, в пабе, когда я всячески склоняла его к поцелую, и он почти поддался, но потом отстранился и принялся меня разглядывать.

– Да, Лекси, думаю.

Мой желудок делает кульбит. Придвигаюсь к нему вплотную, и в последних лучах заходящего солнца его лицо оказывается совсем рядом с моим. Не хочу спешить, особенно после такой осторожной, медленной прелюдии к тому, что происходит здесь и сейчас. Чего у нас сейчас в избытке, так это времени.

В многослойном пироге из нескольких одеял все мои ощущения стали мягче и как-то замедлились. Безудержное желание, которое я испытывала по отношению к нему в ту первую ночь, никуда не делось, но оно словно растеклось внутри и стало более глубоким, как насыщенный оранжевый закат, растянувшийся вдоль горизонта. Зик проводит большим пальцем сзади по моей шее, и я содрогаюсь.

– Та ночь была невероятная. Но жаль, что…

– Разве можно замолкать на самом интересном месте, – говорю я. В этот момент он склоняет голову и целует меня в шею. Мое тело вспыхивает, едва его губы касаются моей кожи, как будто он нашел на изгибе моей шеи ту самую кнопку, которая пробуждает меня к жизни.

– Прости, мне сложно подобрать слова. Просто у меня такое чувство, что я в тот момент не понимал, насколько это важно. Наша ночь… она была восхитительна, но мне бы хотелось вернуться назад и сказать себе… эта женщина, она будет для тебя всем. В другие моменты я задаюсь вопросом: может, я уже тогда это знал? Я постоянно проигрываю в голове один и тот же момент. Можно я скажу какой? – неожиданно хриплым голосом спрашивает Зик.

Откидываю голову назад, позволяя ему поцеловать меня под подбородком, а потом за ушком. Чувствую каждое местечко, куда он меня поцеловал: ветер обдает их льдистым холодком.

– Говори.

– Я расстегнул твой лифчик, и ты прижала его руками к груди, – шепчет он, почти касаясь губами моей кожи, так что она вибрирует от его слов. – Ты сидела в изножье кровати, а я стоял на коленях и видел лишь узкую полоску… – Он прижимает большой палец к низу моей груди, и я невольно выгибаюсь, желая большего. – И ты сказала: «Мне нравится, как меняется твой взгляд». – Он медленно целует то место, где только что был его палец. Стоит ему отнять губы от моей кожи, как ее тут же начинает холодить.

– «Как он меняется?» – спросил я, а ты сказала: «Мой не меняется? Когда я смотрю на тебя».

Я это помню. Как в его глазах плескался растопленный сахар, мягкая карамель. И как его взгляд заставлял меня таять.

– Тогда я посмотрел тебе прямо в глаза, стоя перед тобой на коленях, и сразу понял, что ты имела в виду. Твой взгляд стал таким мягким. Ты так на меня смотрела, словно кроме меня в этом мире никого нет.

Его голос немного срывается; он снова целует меня в шею, и я поворачиваюсь к нему лицом, придвигаясь ближе. Поднимаю руку и касаюсь его скулы, провожу пальцами по его бороде и отстраняюсь, чтобы легонько поцеловать его в губы. Даже такой – мимолетный и воздушный – поцелуй заставляет мое сердце биться быстрее.

– А знаешь, – признаюсь я, – я не помню, когда отпустила лифчик.

Он что-то бормочет мне в шею и медленно проводит по ней горячими губами. Я берусь за ремень его брюк и ощущаю под пальцами тепло его загорелого живота.

– Ты прав, я его придерживала, – с придыханием говорю я, не узнавая свой голос. Повозившись с пряжкой, я расстегиваю ремень. – Обычно я предпочитаю оставаться максимально одетой. Но я даже не помню, как отпустила руки. Как будто это все фигня.

– О, это было нечто, – замечает Зик. – Я-то все помню.

Он отодвигается и стягивает с себя футболку. Когда он возвращается ко мне, я всем телом чувствую жар, исходящий от его кожи. Стряхнув с плеч куртку, начинаю распутывать свой веревочный пояс, мечтая избавиться от всей одежды.

– Я лишь хочу сказать… мне было комфортно, – делюсь я, поднимая руки. Он медленно тянет мое платье-футболку вверх. – Я позволила тебе увидеть меня, даже тогда.

От этого признания по телу поднимается горячая волна, словно это какая-то сокровенная тайна, хотя сейчас он может разглядеть каждый мой изгиб и каждую выпуклость. Губы Зика медленно растягиваются в пьянящей улыбке, и от этого мне становится так радостно, что я невольно начинаю улыбаться в ответ.

– Это все, что мне нужно, – шепчет он. – Мне нужна ты.

Мы снова сливаемся в поцелуе – пьянящем и всепоглощающем, – и на нас опускается ночь: солнце село, линия горизонта превратилась в сплав чистого жара и темноты. Позабыв обо всем, откидываю голову назад, – ощущения такие же, как в ту первую ночь, но в то же время другие. Я другая. Ловлю его взгляд, ритмично двигаясь и тяжело дыша, и ощущаю всю глубину того, через что мы оба прошли. Это придает еще больше интенсивности и яркости каждому мгновению. К тому моменту, как он проникает в меня, я уже чувствую себя такой же необузданной, как стихия, которая нас окружает.

Мы спим в кровати, которая уже стала нашей: Лекси положила голову мне на грудь и закинула на меня ногу. Я счастлив. Хотя, казалось бы, невозможно быть настолько счастливым в такой опасной ситуации.

Я и не подозревал, что секс может дарить такие ощущения, как прошлой ночью. Будто смог наконец-то выплеснуть сильнейшие эмоции, распирающие меня изнутри, которые нельзя выразить словами. Я всегда чувствовал связь с женщиной через секс, но никогда не ощущал такой близости, не чувствовал, что… занимаюсь любовью. Первый раз был быстрым и страстным, лицом к лицу, и от ослепительно-ярких ощущений я едва не заплакал. Но самое прекрасное было в том, что я мог заплакать, и это не имело бы значения: Лекси так хорошо меня знает, что не нужно себя сдерживать.

Осторожно выбираюсь из постели и сразу иду на лодку – проверить, как там дела. А Лекси пусть поспит еще немного. Сегодня идет дождь, и ветер усилился. Открыв дверь в каюту, прикусываю губу: на кухонном полу опять лужа, примерно такого же размера, как в прошлый раз, а может, и больше. Потом иду в ванную – заглушка на сливе в душевой отклеилась и уплыла: видимо, прошлой ночью море разыгралось сильнее. Я возвращаю затычку на место и, леденея от ужаса, вытираю пол на кухне, вновь и вновь пытаясь найти течь. Ее просто… нигде нет. Может, дыра такая маленькая, что ее не видно?

Когда я возвращаюсь в спальню, Лекси сидит в кровати с широко раскрытыми глазами, натянув одеяло на грудь.

– Все нормально? – Я сажусь рядом с ней.

Она прижимается ко мне, закрывая глаза.

– Я проснулась, а тебя нет, – шепчет она.

– Черт, извини, надо было оставить записку. Я ходил проверить лодку, не хотел тебя будить. – Беру ее за руку.

– Все нормально, просто… ты мне нужен, – тихо говорит она. – Может, даже слишком.

Целую ее в макушку.

– Между прочим, ты мне тоже нужна, – хрипло отвечаю. – И я никуда не денусь.

Громкий «Бам!» заглушает концовку моей фразы. Лекси замирает, вцепляясь руками в мой джемпер. Что-то грохочет. Еще раз. Мы оба поворачиваемся к окну.

– Что ты…

– Идем. – Лекси уже вылетает за дверь, на ходу хватая кожаную куртку, и бежит по коридору.

В последние десять дней сюрреализма у нас было хоть отбавляй. Мир почти потерял всякий смысл. Но я не знаю другого определения для того, что мы увидели, выйдя из здания: площадка, по которой мы недавно ходили, рухнула в море, как модель из папье-маше.

Звук ужасно громкий, он напоминает мне рев динозавра. Металл вспучивается, как будто его плавят. Выругавшись, Лекси хватается за меня и, спотыкаясь на ходу, отступает под прикрытие двери аварийного выхода. Куски металла соскальзывают вниз и опрокидываются, потом основная часть разрушенной площадки, по всей видимости, ударяется о воду – раздается глухой всплеск, – и через несколько секунд перед нами, как в замедленной съемке, поднимается стена воды, устремляясь высоко в небо.

Эта серо-белая масса воды может нас убить. Мы с Лекси одновременно осознаем опасность и, нащупав дверную ручку, влетаем внутрь, захлопнув за собой дверь. Волна надвигается на нас, скользя по бетону, и с такой силой ударяет в стену, что в окнах дрожат стекла. Прижавшись ко мне, Лекси что-то говорит, но смысл ее слов так долго ускользает от меня, что ей приходится повторить, еще сильнее округлив глаза:

– Зик. Зик. Надо валить с этой платформы.

Мне хочется сказать ему, что содержимое папки, каким бы оно ни было, ничего не изменит. И может, он не замечал этого, но он – цельная личность сам по себе, а не сумма двух людей, участвовавших в его создании. Я знаю, его пугает, что отец может оказаться на самом деле не родным. Возможно, все дело в моих отношениях с Мэй, но мне хочется сказать ему, что это не имеет значения.

Зик – это Зик, от кого бы он ни произошел. И он идеален такой, как есть.

Он читает в тишине, бегло просматривая лист за листом и затем бросая их себе на колени.

– Пейдж, – говорит он наконец, не поднимая головы.

– Пейдж? Пейдж… Та самая Пейдж? С канатами?

– Она все узнала, – говорит Зик, уверенно раскрывая последний лист бумаги, – и рассказала папе, и из-за этого мои родители разошлись.

– Рассказала твоему папе…

– О Джереми.

Я непонимающе моргаю.

– О твоем брате?

– О моей маме и своем брате.

– Погоди, прости, я…

Я потеряла нить, но Зик выглядит таким опустошенным, что я отчаянно пытаюсь понять, в чем дело. Сажусь на корточки перед ним и накрываю его руку ладонью.

– Зик, что Пейдж рассказала твоему папе?

– Джереми мне не родной брат. Мы с ним… только наполовину братья. Джереми не сын моего папы.

– Джереми?..

Медленно выдохнув, Зик выпускает листки из рук, и они разлетаются по мокрому полу. Уронив голову на руки, он начинает плакать.

– Всю дорогу это был не я, а Джереми. Я не был… Я был…

Всякий раз, когда Зик рассказывал о Джереми, в его голосе проскальзывала зависть. Джереми, который разделял интересы отца, был скрупулезным и щепетильным – тот самый «идеальный сын».

И все это время главным секретом был именно Джереми.

Зик делает вдох и откидывает голову, прислонившись затылком к грязной двери холодильника.

– Я такой идиот.

– Что? Нет! Ты…

– Полжизни парился из-за какого-то секрета, который меня даже не касается. – Он закрывает лицо ладонями. – Как это объяснить? Джереми всегда прекрасно вписывался в семью, а я всю жизнь считал себя чужим и пытался найти этому какое-то объяснение!

Мне так хочется быть ближе, и я прижимаю Зика к себе.

– И мой папа… я никогда не думал, что он…

Зик всхлипывает, уткнувшись мне в грудь и сотрясаясь всем телом. Крепко обнимаю его и вцепляюсь еще сильнее, когда что-то с хрустом падает на крышу над нашими головами.

Выругавшись, мы отшатываемся друг от друга, пригибаясь, словно опасность, какая бы она ни была, исходит изнутри лодки, а не снаружи. Первая поднимаюсь на ноги и иду на палубу, Зик выходит следом за мной. Мы провели здесь больше всего времени, пока дрейфовали по морю; под нависающим над нами массивным силуэтом буровой установки знакомая сцена приобретает зловещий оттенок. Вот море, вот шаткое ограждение, но небо над нами закрыто огромным потолком с бегущими по нему проводами. Пахнет металлом, ржавчиной и гнилью. Запахиваю полы своей куртки и складываю руки на груди.

– Не знаю, что там упало, но у нас теперь трещина в крыше, – дрожащим голосом говорю я. – Смотри, вон там, у велосипедного колеса.

– Нам нельзя здесь находиться. – Зик вновь бросает взгляд наверх. – Мы можем получить по башке.

Он тянет меня к двери, но я упираюсь и, оглянувшись, смотрю на завязанный узлом канат в дальнем конце палубы.

– Надо уезжать отсюда, Зик. Здесь небезопасно.

Он мотает головой, но больше не тянет меня в трюм. Взгляд его тоже прикован к узлу, потом скользит по канату, перекинутому через стальную перекладину – наш импровизированный швартовочный столб. До нее можно дотянуться с лестницы, на которой я висела, когда мы только приплыли на буровую. Когда у нас еще была надежда. До всех диких, невообразимых событий, что произошли здесь между нами: поцелуй на башне, кофе со сгущенкой и ночь на вертолетной площадке, озаренная отголосками невероятного заката.

Это место было жутким, адским и кошмарным. Но здесь было так красиво. И, несмотря на все ужасы, именно здесь я влюбилась.

– Как только мы отвяжем канат… – не договорив, Зик замолкает.

– Знаю. Отменить это решение будет невозможно.

– Да.

– И тогда мы просто… вернемся в неизвестность.

Он качает головой:

– Должен быть способ повысить наши шансы. Что-то, что можно сделать до отплытия, чтобы…

Я наблюдаю за ним. Он думает. Мне нравится наблюдать за этим процессом. Я могла бы делать это целый день. Он так мило сдвигает брови – не то чтобы хмурится, скорее, задается немым вопросом.

– У меня есть идея. Наверное, это ужасно глупо, – начинает он.

– Готова поспорить, это гениально, – перебиваю его, глядя ему прямо в глаза. – Что бы это ни было, я тебе доверяю.

На подготовку у нас уходит примерно час. Пока платформа стонет вокруг нас, а чайки кружат над головами, мы перетаскиваем сумки на лодку, прихватив столько еды и воды, сколько «Веселая соня» может унести, не рискуя затонуть. Потом снимаем все простыни со всех кроватей на буровой и связываем их вместе.

– Такое ощущение, что я на девичнике, – замечает Лекси. – Передай, пожалуйста, ром.

Протягиваю ей бутылку, и она сбрызгивает простынь алкоголем и тянется за следующей.

– На девичнике, когда все напьются, кто-то обязательно решит воплотить лайфхак из серии «своими руками за пять минут». Обычно это выглядит очень странно.

– Настолько же странно?

– Может, не настолько. Ну и наше занятие намного полезнее, чем плетение венков.

Платформа снова издает скрип. Мы бросаем взгляд на гору не связанных друг с другом простыней, потом смотрим друг на друга.

– Считаешь, хватит? – спрашивает она.

Каждая секунда становится для меня мучением. Не знаю, может, буровая установка все время производила подобные звуки, а я просто к ним привык, или же они и правда стали громче, в любом случае меня не покидает ощущение, что в любую секунду на нас может что-то рухнуть. Так что да, я очень хочу свалить. А еще я знаю, что это наш реальный шанс на спасение, и я не хочу его упускать из-за того, что мы слишком быстро потеряли самообладание.

– Еще одну, – решаю я, хватая очередную бутылку с алкоголем.

Наши ладони встречаются: Лекси потянулась к той же бутылке. На брошенный на нее взгляд она отвечает мимолетной улыбкой. Волосы у нее растрепались, нос и лоб блестят от пота, и я чувствую, как ей страшно, но в кризисной ситуации от Лекси исходит мощная энергия. Она просто… потрясающая.

– Ты когда-нибудь готовил коктейль Молотова, Зик? – интересуется она.

– Нет. – Я перевожу взгляд на бутылку с ромом. – Только в компьютерных играх. Такой опыт считается?

– Считается, – кивает она и испуганно хмурится, когда платформа под нами издает очередной протяжный стон. – Так, где спички?

Ветер усилился, как и волнение на море. Ситуация ухудшилась. С каждым часом адреналин в моей крови бушует все сильнее, и погода от него не отстает. Дождь льет не переставая, плотной пеленой накрывает лодку и просачивается внутрь через пробоину в крыше. В почти полной темноте я вижу на воде небольшие плевки белой пены, слетевшей с губ какого-то неведомого разъяренного существа.

Все плохо.

Я накидываю на плечи джемпер, когда проникающий снаружи холод начинает пробирать до костей.

– Лекси, – после паузы говорит Зик, – тебе надо поесть.

Мне хочется отмахнуться от него – мол, некогда мне, надо еще закрепить шкафчик в ванной и снова вычерпать воду из душа, – но, взглянув на него, понимаю, что он напуган.

– Конечно, – отзываюсь я, расслабляясь и опираясь на дровяную печь. Тошнота сейчас не так сильна, потому что я прихватила с платформы просроченные таблетки от укачивания, но по ощущению, что мир уходит из-под ног, я не скучаю..

– Держи. – Он протягивает мне что-то на тарелке.

Поднимаю на него глаза:

– Нет. Нет.

– Мне кажется, время пришло.

– Последнее печенье? Последнее печенье с шоколадной глазурью? – повышаю я голос. – Ты отдаешь мне последнее печенье? Типа от этого должно полегчать?

Его глаза округляются, когда я с размаху ставлю тарелку на кухонный стол. Она тут же соскальзывает с него, и мне приходится ее ловить.

– Нет! – рявкаю я. – Мы не едим последнее печенье! У нас в запасе всегда должно быть последнее печенье! Понимаешь?

Что-то приходит в движение в одном из кухонных шкафчиков, и мы оба инстинктивно пригибаемся.

– Я вроде как понимаю, – говорит Зик, касаясь моего бедра. – Но я подумал, может… нам нужен сахар… а тут печенье пропадает… так что…

Я отталкиваю его руку.

– Если ты съешь это печенье, – мрачно предупреждаю я, – я сама тебя прикончу. А теперь вернемся в режим выживания.

– Можно сказать тебе кое-что? – слегка охрипшим голосом спрашивает Зик.

Он переводит дух, прислонившись спиной к столу: одна нога на полу, вторая подпирает дверь холодильника. Лодка качается под нами, и на потолке медленно набухают капли влаги, не предвещающие ничего хорошего. И дело уже не только в трещине – крыша течет в стольких местах, что я уже потеряла счет.

– Ага, – бросаю я, забравшись с ногами на диван и вытирая тряпкой раму самого «дырявого» окна. Ситуация накаляется, и мы с Зиком общаемся в основном урывками.

– Смелее, – подбадриваю я его. – Момент вполне подходящий.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Прости. Я надеялся обставить все торжественно, ну, ты понимаешь, дождаться идеального момента. Собирался признаться, когда доставлю тебя домой, к Мэй, но… Теперь я задаюсь вопросом, а будет ли удачное время, поэтому решил, что лучше рассказать тебе об этом сейчас.

Я сижу, скрючившись, на диване, сальные волосы собраны в пучок; растянутый ветром и долгой ноской полосатый джемпер, найденный на буровой, сползает с плеч, оголяя ключицы. Мне страшно, я устала – я просто живу, что-то делаю, существую. Сейчас я – самая что ни на есть настоящая.

Смотрю на Зика. Его волосы стали гуще от соли и грязи, щетина превратилась в бороду, а полные надежды глаза приобрели мягкий янтарный оттенок. Волны жадно облизывают окна, но на мгновение мне становится на это наплевать.

– Черт возьми, я так сильно тебя люблю, – вырывается у меня.

Лодку нещадно трясет, и приходится вцепиться в спинку дивана, чтобы не упасть. На миг я вспоминаю, о какой романтике мечтала в детстве: нацепив на голову наволочку, представляла себе день свадьбы, счастливый финал. А потом думаю о романтике, что выпала мне: грязной, непричесанной, неприкрытой, пронизанной опасностью и безумием. Если нам суждено погибнуть на этой лодке, я умру, зная, что мне выпала такая любовь, какую не могла себе представить в самых смелых мечтах.

– Иди сюда, – Зик говорит так тихо, что слова едва различимы за шумом дождя и грохотом шкафчиков.

Я неуверенно слезаю с дивана. Он делает два шага навстречу, берет меня в охапку и целует, жадно и отчаянно, пока ветер так же яростно пытается прорваться к нам в окна.

Лодка встает на дыбы, и мы теряем равновесие; я врезаюсь спиной в стену, но мы продолжаем целоваться, не размыкая объятий.

Мы быстро раздеваемся, срывая с себя одежду. Я дрожу от паники и желания. Не покидает чувство, что все происходит в последний раз, что конец близок. Все ощущения обострены. Он нужен мне как никогда, и, если бы пришлось назвать это одним словом, я бы выбрала «горе».

– Как все-таки жаль, – сдавлено говорю я. – Как же жаль будет умереть сейчас. Я-то думала, что уплыть с платформы – это смелый шаг.

Он тянет меня за собой на пол.

– Я люблю тебя, – повторяет он хрипло, почти без эмоций, пока мы стягиваем штаны, водя холодными руками по теплой коже. – Даже не смей думать о смерти.

Мы не ждем. Я уже готова, вся дрожу от желания, несмотря на пронизывающий страх. Знаю наверняка: если что и убьет сейчас, так это отсутствие контакта с Зиком.

Когда он просовывает руку между нами, лодка так сильно задирает нос, что кажется, нам конец. Нас прижимает к стене ванной, наши тела сливаются, и в ту бесконечную секунду, когда лодка решает, опрокинуться ли в море или выровняться, Зик с нажимом входит в меня. В его глазах – такая непримиримость, словно он отрицает все происходящее: «Есть только мы, и больше ничего».

Я прижимаюсь к нему. Чувствую столько всего: его крепкое тело, ужас на краю пропасти, резкие удары моего сердца о его грудь. Не знаю, сколько длится это – две секунды, а может, десять, – но такой живой я себя не чувствовала никогда. Будто только что проснулась ото сна, а на самом деле лишь это и есть жизнь – краткий и огненно-яркий миг.

Когда лодка возвращается в горизонтальное положение, она увлекает нас за собой. Мы врезаемся в кухонный шкафчик, я ударяюсь локтем об угол, хотя чувствую, как Зик подставляет себя под удар, чтобы смягчить его для меня. Мы не размыкаем объятий. Я плачу навзрыд. Слышу, как позади что-то разбивается – возможно, оконное стекло. Мне плевать. У меня есть он, наши тела переплетены. Мы стали частью лодки, прижимаемся обнаженной кожей к изгибающимся, скрипящим доскам ее пола.

– Держись, ради меня, – резко выдыхает Зик мне в ухо, продолжая двигаться. По телу струится жар, волны с силой ударяют в борта. – Ты только держись, Лекси. Не сдавайся.

Мы так и лежим в темноте, голые, в объятиях друг друга. Лодка перекатывает нас, словно монетки в банке. Чувствую кожей, что Лекси начинает замерзать. В какой-то момент ломается мачта, и шелест улетающего прочь паруса наводит такой ужас, что мы встаем с пола. Оглядываясь вокруг, Лекси издает такой звук, какого я прежде не слышал и не хотел бы услышать еще хоть раз.

У нас нет шансов пережить эту ночь. Бледный свет луны проникает в каюту через разбитые окна и подсвечивает длинные дорожки воды на полу и потеки на диванных подушках. Пол в ванной залит водой, выплескивающейся из слива в душе. Трещина в крыше течет, как кран. Все вокруг пропахло морем, как и мы сами.

– Мы теперь ниже над водой! – Лекси пытается перекричать дождь и ветер. – Мы ниже, и лодку болтает… Мы утонем.

И я не могу ее переубедить. Обычно мы психуем по очереди, но перед лицом фактов ничего другого не остается.

– Найди миску, – командует Лекси, уже собирая свою одежду. – И начинай черпать.

Они представляются: Кики, Стив, Гарет, Пэдди, Эш, Мадур. Улыбаясь, надевают на нас спасательные жилеты, вручают бутылки с водой, интересуются, не ранены ли мы и не нужно ли нам чего.

Но Лекси нужно только одно.

– Телефон, – молит она, вцепившись в руку Кики. – Пожалуйста.

Женщина останавливается, наклоняется к ней: рост у Кики не меньше метра восемьдесяти, а Лекси стоит, ссутулив плечи на холодном ветру, и кажется еще меньше, чем обычно.

– Лекси нужно согреться, – говорю я, оглядываясь вокруг.

Все двигаются так… непринужденно. Словно исчезла всякая спешки. Стив говорит по рации, Мадур пытается увести Лекси в помещение, но здесь, в отличие от плавучего дома, нет нужды принимать экстренные решения, и море, словно почувствовав это, тоже поумерило свой пыл. По воде бегут барашки, но, стоя на палубе спасательного катера под проливным дождем, я даже не воспринимаю это как шторм. Готов поспорить, об этом в новостях не расскажут, и в газетах не появится даже заметки о перевернутых мусорных баках. Не тянет это как-то на шторм.

Стив накидывает мне на плечи одеяло из фольги. Я нетерпеливо качаю головой, пытаясь стянуть его с себя, чтобы отдать Лекси. Стив улыбается.

– Гарет уже несет ей второе, – тихо говорит он. – Мы отведем ее в помещение, там сухо. Хорошо? И Мадур ее осмотрит. Потом тебя.

Киваю, на мгновение встречаясь с ним взглядами. Он все понимает. Я так упорно сражался за Лекси все это время, и моя борьба еще не закончена.

У Стива мягкое, открытое лицо – такие люди ассоциируются у меня со священниками или солидными отцами семейств. У него на лбу камера, и я ловлю себя на том, что смотрю не ему в глаза, а на ее мигающий красный огонек. Я перевожу взгляд на Лекси – она выглядит бледной в искусственном освещении катера. Она завернута как минимум в два одеяла из фольги и что-то активно обсуждает с Кики, которая достает странного вида телефон, больше похожий на рацию, чем на мобильник. При взгляде на Лекси мое безумие немного отступает. Мне нужно прикоснуться к ней, обнять ее, убедиться, что она на самом деле здесь.

– Помнишь номер? – спрашивает у нее Кики. – Тебя ведь Лекси зовут, да? Пойдем внутрь.

Лекси выхватывает у нее телефон, как изголодавшийся человек набрасывается на крошки, оставшиеся от еды. Слегка опешив, Кики бросает взгляд на Мадура, который уже приобнял Лекси одной рукой и пытается направить ее к лестнице, ведущей в помещение, обозначенное как «Отсек для спасенных».

– Лекс, идем, – зову я, хватая ее за руку и утаскивая за собой. – Нужно уйти с палубы.

Она поднимает глаза и диким взглядом смотрит на меня.

– Я не помню номер Пенни, – шепчет она. – Мы разучивали его вместе с Мэй, но я не могу… Там то ли ноль-семь-шесть-четыре-девять, то ли…

– Лекси, мне нужно присесть, – прошу я.

Ее взгляд фокусируется. Она оглядывается вокруг, словно приходя в себя.

– Туда, – указывает она на помещение для спасенных. – Живо.

– Отличная идея, – поддерживает Мадур.

Веду Лекси за собой по узкой лестнице, ведущей вниз, в трюм катера. Здесь ослепительно светло от ярких ламп дневного света. Вдоль каждой стены идут ряды сидений, оборудованных мягкими ремнями, а с потолка свисают поручни, чтобы было проще сохранять равновесие. Я сажусь, а Лекси неловко падает на сиденье напротив меня, не сводя глаз с телефона. Рев двигателя здесь просто оглушает – и так успокаивает после хаотичного завывания ветра.

– Не помню, – едва не плача, бормочет Лекси. – Не помню, то ли ноль-семь, то ли ноль-шесть…

Мадур бросает на меня взгляд, слегка приподняв брови.

– Можешь ей помочь? Мне правда надо осмотреть вас обоих. Сейчас это первостепенная задача.

Он берет Лекси за запястье и замирает, склонив голову набок, считая пульс. На полу он разложил несколько ярких карточек, и мне удается прочесть надписи: «Пострадавший» и «Меры по спасению жизни».

– Лекси, мне нужно, чтобы ты сделала вдох. Просто вдохни на счет «четыре» и выдохни на «восемь». Давай попробуем вместе.

Она отмахивается от него, неотрывно глядя на телефон Кики.

– Ноль-семь… Ноль-семь-семь? Ноль-семь-шесть?

– Лекси.

Она поднимает глаза. Я чувствую небольшой прилив гордости за то, что смог до нее достучаться.

– Ты уже очень скоро увидишь Мэй, – мягко говорю я. – Неважно, сможешь ты позвонить домой или нет. Ты ведь уже едешь домой.

Ее глаза тут же наполняются слезами.

– О боже, не говори так. Вдруг это неправда? Что, если мы…

– Лекси, – вмешивается Мадур, присев на корточки перед ней и уперев одну руку в пол, чтобы сохранить равновесие, – рассматривать разные варианты правильно, когда пытаешься выжить в море. Но сейчас ты в безопасности. И нет ничего важнее, чем позволить мне позаботиться о тебе, чтобы, вернувшись домой к своей маленькой девочке… – Он быстро переводит на меня взгляд, чтобы проверить, правильно ли понял. Я киваю. – Могла в полной мере посвятить себя ей. Хорошо?

Лекси порывисто выдыхает:

– Что ты там говорил? – спрашивает она тоном, который означает: «Ладно, я тебя слушаю». – Вдох на счет «четыре», выдох на сколько?

Мадур улыбается:

– Вдох на «четыре», выдох на «восемь».

Откидываюсь на сиденье и наблюдаю за тем, как она пытается выполнить задание. Телефон подрагивает у нее на коленях: у нее трясутся руки. Я опускаю глаза – мои тоже дрожат. Я чувствую себя как-то… странно. Как будто смотрю на себя со стороны и сам не могу поверить в то, что сказал Лекси, – что мы едем домой. Просто я уже не раз думал, что нас спасут, – когда мы видели корабль или плыли к платформе, – поэтому привык не верить в чудеса.

Но вот Мадур, человек со специальным образованием и в одноразовых перчатках, осматривает Лекси. Если это не считается настоящим чудом, тогда я не знаю, что вообще такое «чудо».

– А зачем вообще это нужно? – спрашивает Лекси, приоткрывая один глаз. – Вот так вот дышать.

Впервые за долгое время я смеюсь. Мой голос звучит скрипуче, словно я подзабыл, как это делается.

– Думаю, это должно тебя успокоить, – предполагаю я. – Верно, Мадур?

– Вроде того, ага.

Лекси хмурится:

– А зачем мне успокаиваться? Разве нас не спасают? Это что, не спасательная операция?

– Она самая, – отвечает Мадур. – Именно этим мы и…

– Спокойствие нужно в кризисной ситуации, – пребивает Лекси. – Спокойствие нужно, чтобы придумать, как бы нам, блин, не умереть. Сейчас я жива. Ты говоришь мне, что я в безопасности. И я хочу суетиться, на этом все.

– Понятно, – помедлив, с улыбкой отзывается Мадур. – Ну ладно. Продолжай суетиться.

Лекси смотрит мне в глаза, и впервые с начала шторма ее свирепая решимость тает, и она улыбается.

– Скажи мне еще раз, – просит она.

– Мы едем домой.

– Еще.

– Мы едем домой.

– Еще.

– Домой, – повторяю я. – Домой-домой-домой-домой-домой.

Лекси откидывается назад и закрывает глаза, продолжая улыбаться.

– Я столько раз представляла себе этот момент, – признается она. – И вот он наступил. – Она открывает глаза и ловит мой взгляд. – Правда? Это он?

– Правда, – подтверждаю я. Она мне верит, и благодаря ей я тоже начинаю верить. И вот я уже снова плачу.

– Мне очень жаль портить такой момент, – говорит Мадур, – но мне правда стало бы гораздо легче, если бы я смог взглянуть на ваши травмы. Например, на эту. – Он указывает на мой окровавленный палец, который лишился ногтя.

– О боже! – восклицает Лекси, округляя глаза и словно вновь приходя в себя. – Осмотрите его живот. Прямо сейчас, пожалуйста, я сама зашивала, и…

– Можно? – спрашивает у меня Мадур.

Я киваю. К его чести, он почти не выказывает никакой реакции при виде неуклюже заштопанной раны у меня на животе.

– Ты просто молодец, Лекси. Немного промоем, ладно? – спокойно говорит он, уже доставая из сумки с медицинскими принадлежностями какую-то бутылочку. – Сейчас может немного пощипать, но я видел, через что вы оба прошли, и небольшая боль вас вряд ли испугает.

– Точно, – соглашаюсь я и снова начинаю смеяться, вспомнив, что сказала Лекси на буровой: «Из тебя лезет токсичная маскулинность». – Вообще-то, я бы не отказался от таблетки парацетамола.

У меня все болит, теперь я это понимаю. Самое паршивое – это палец, но и рана дает о себе знать – тупой, непрекращающейся, пульсирующей болью. А еще болят мышцы рук и ног, и больно глотать, и…

– Конечно! – Мадур уже роется в поисках таблеток.

– Ух ты, – выдыхает Лекси, когда он достает упаковку парацетамола, – ничего себе.

Похоже, до нее, наконец, дошло. Она подается вперед и хватает Мадура за плечо.

– Какая еда у вас есть? – спрашивает она, и голос ее звучит немного хрипло. – У вас есть… у вас есть шоколад?

– Думала, вы никогда не спросите, – доносится голос от лестницы, и в каюту, пригнувшись, заходит Кики, держа в руках две шоколадки.

– Я в раю, – заявляет Лекси, хватая протянутый шоколад. – Это ведь рай, правда?

Кики усмехается, вручая мне шоколадку.

– Похоже, вы и правда побывали в аду. Он ведь даже не с карамелью.

Такое чувство, будто я вышла из тела и смотрю на все со стороны. Когда мы сходим с катера, я четко вижу один объект, а все остальное – лишь странный, нечеткий фон, слишком яркий и шумный. Есть только Мэй.

Ее лицо, когда она замечает меня с другого конца причала.

Ее хвостики, подпрыгивающие в такт бегу.

Ее маленькие ручки, обнимающие меня за шею, и ее неповторимый запах.

Всхлипываю, уткнувшись ей в плечо, дышу ею и чувствую такую благодарность, какую только может выдержать человеческое тело.

– Тетя Лекси! Тетя Лекси! – кричит Мэй, обнимая меня крепче, чем когда-либо, и прижимаясь всем телом к жесткому каркасу спасательного жилета.

Я больше никогда не стану принимать как должное любовь этого сокровища, моей маленькой девочки. Отстраняюсь, чтобы оглядеть ее: лукавые русые брови, веснушки на щеках, волнистые локоны, так и норовящие выбиться из аккуратных хвостиков. Я смутно отдаю себе отчет в том, что у меня за спиной Зик, что к нему бегут люди, спеша его обнять. Реальный мир маячит на периферии зрения, но в мозгу нет места для всего этого. Пока нет. Он весь занят Мэй.

– Смотри, – возбужденно подпрыгивает она у меня на руках, сияя от радости, – смотри, что я сделала!

Она написала на плакате: «Добро пожаловать домой, Лекси, я тебя люблю».

Разве может быть что-то более прекрасное?

Лишь минуты через три мир вокруг обретает четкость. Вот Пенни – крепко прижимает меня к себе и говорит, что любит меня. Вот Марисса в запотевших от слез очках кидается ко мне с объятиями. А вот Райан, парень Пенни, – к моему удивлению, он тоже плачет. Еще здесь Алиса из соседней квартиры – я о ней ни разу не вспомнила за две недели, но искренне рада видеть, ведь она – обычный живой человек.

Беру Мэй за руку и постепенно начинаю замечать, что происходит вокруг. Вспышки камер журналистов и толпы людей за импровизированными ограждениями, выстроенными нашими милыми соседями по порту Гилмута, многие из которых тоже подходят ко мне, чтобы обнять. Кажется, они воспринимают наше приключение как личную историю.

Делаю глубокий вдох. Воздух здесь совсем другой. У меня на языке еще солено от моря, но к нему уже примешивается пресный вкус выхлопных газов и приглушенное тепло многолюдного места. Мир снова живой и шумный. Люди вокруг обрели цвет, их темные очки и экраны телефонов поблескивают на утреннем солнце.

– Даже не представляю, через что ты прошла, – не переставая плакать, шепчет Пенни, выпуская меня из объятий, – наверное, уже десятых по счету за эти две минуты. – Моя красивая, чудесная Лекси. Не могу поверить, что ты…

Отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее. Она побледнела.

Я привыкла, что катастрофа может случиться в любой миг, и все мое тело каменеет, готовясь встретиться с тем, что она увидела у меня за спиной.

Резко оборачиваюсь. Зик – улыбающийся и кудрявый – отделяется от толпы родных. Он будто сошел с подиума недели моды. Ловит мой взгляд – как я могла переживать, что между нами что-то изменится? Когда мы смотрим друг на друга, мир вокруг перестает существовать, и сейчас мне не терпится почувствовать его руку на талии, когда мы вместе выйдем в реальный мир.

– Это Иезекииль? – шепотом спрашивает Пенни.

Я перевожу взгляд на нее.

– Пенни, с тобой все в порядке?

Она нащупывает руку Мэй.

– Что происходит? – спрашивает Марисса.

– Пенни, – начинаю я, но она уже тянет меня за собой, подальше от воды, прочь от Зика. – Пенни, что ты делаешь?

– Пошевеливайся, Лекси, – рявкает она, потом кидается к какому-то человеку в светоотражающем жилете: – Можно нам пройти? Лекси нужна скорая.

– Зачем? У меня все хорошо, – говорю я, оглядываясь через плечо. – Не нужна мне скорая.

Я еще раз мельком смотрю на Зика, а потом кто-то снова заключает его в объятия, заслоняя от меня. Пенни толкает меня вперед сквозь расступившуюся толпу, и кто-то кричит:

– Он тебя похитил? Тебя похитили? Улыбнись, Лекси! Сюда!

Пенни поднимает ничего не понимающую Мэй на руки, и мы бежим по тротуару в сторону «Якоря».

Она не останавливается, пока за нами не захлопывается дверь.

– Мэй, – обращается она к дочери, опуская ее на пол, – Марисса отведет тебя наверх, и ты сможешь посмотреть на полицейские машины из большого окна.

Еще не отдышавшись после пробежки, Марисса берет быка за рога.

– Идем, малышка, – произносит она, положив руку на плечо Пенни. – Наверху твоя раскраска с эльфами и драконами.

– Я хочу остаться с Лекси, – возражает Мэй, но Пенни качает головой.

– Дай нам пять минут, солнышко, – просит она. – А потом Лекси опять будет в твоем полном распоряжении.

Пенни решительно идет к бару, пока Марисса тащит недовольную Мэй наверх, в квартиру. «Якорь» всегда производит странное впечатление, когда здесь так тихо и спокойно, как сейчас. Это место не создано для уединения, и в тишине вид у него какой-то потрепанный: можно разглядеть каждую щербинку на деревянных столах и застарелые пятна от пива на ковре. Словами не передать, как теперь непривычно здесь находиться. Такое чувство, что земля уходит из-под ног.

– Какого черта? – с нажимом спрашиваю я.

Пенни наливает большой стакан виски, хотя сейчас только восемь утра. Руки у нее трясутся. Она сильно похудела, и у меня все внутри переворачивается, когда я понимаю, что висящие как пакля мелированные волосы и впалые щеки – это, возможно, следствие переживаний. На ней серый спортивный костюм – я почти уверена, что он мой, хотя мы так долго жили вместе, что большая часть наших вещей давно слилась в общую коллекцию однотипных свитшотов.

От ужасного предчувствия сводит живот. Ловишь себя на мысли: не уйти ли просто отсюда, оставив Пенни наедине с ее виски и нерассказанными секретами, но понимаю, что не сделаю этого. Я всегда предпочитаю правду.

– Что происходит, Пенни?

– Так это Иезекииль? – звучит ее дрожащий голос. – Мужчина на причале – это тот, с кем ты была в море? Тот самый, с кем познакомилась здесь?

– Ну да, это Зик. А что?

Пенни делает судорожный вдох и, опрокинув остатки виски, снова тянется к бутылке.

– Эй, полегче, Пен.

Она сейчас почти не пьет. Завязав во время беременности, она дала зарок не возвращаться к крепкому алкоголю. «Больше никаких глупостей, – заявила она тогда. Потом положила руку себе на живот и добавила: – Хотя об этом я никогда не пожалею».

– Его родные опубликовали только одну фотографию, и они не называли его Зиком – только Иезекиилем, и… На снимке у него были короткие волосы и никакой бороды… Он выглядел иначе. В соцсетях я его не нашла… До меня только сейчас дошло, что это он…

– Кто он, Пенни?

Вцепляюсь в спинку ближайшего стула. Сейчас что-то будет – лучше найти опору.

– Лекси… – понизив голос, ужасным, срывающимся шепотом говорит она, – он отец Мэй.

Я поднимаю лицо к небу. Не верится, что это все то же солнце, которое нещадно обжигало нас в море. Здесь оно настолько… нежнее. При таком ласковом свете можно сидеть в ресторанном дворике, намазавшись солнцезащитным средством и уплетая мороженое.

Все здесь настолько обычное, что с ума можно сойти. Трудно подобрать слова для описания моего состояния. Меня просто сбивают с ног все атрибуты нормальной жизни, которая продолжалась здесь без нас. Мобильные телефоны, машины, гул самолета, пролетающего в небе… Все такое аккуратное и управляемое, словно я стою в игрушечном порту, а чьи-то невидимые руки переставляют фигурки вокруг меня.

Лекси ушла со своими родными. Мои тоже здесь – окружили меня, обнимают, трещат наперебой и все, как один, широко улыбаются. Я сознаю, что люблю их, безусловно люблю, пусть это и непросто, и я крепко прижимаю их к себе и заставляю себя сказать им об этом, потому что нельзя предугадать, когда выпадет следующий шанс, и выпадет ли вообще.

– Люблю вас всех, – сдавленным голосом говорю я. – Люблю вас всех.

При этих словах я смотрю на маму. Когда мы виделись в последний раз, я не знал, что она предала моего отца, разбила нашу семью и хранила это в тайне ото всех нас. Подозрения у меня были, но уверенности – нет. Теперь, когда мне все известно, я смотрю ей в глаза с совершенно иным ощущением.

Стекла очков у нее заляпаны, на щеках – дорожки от слез. Ее фирменное аккуратное каре превратилось в седое спутанное нечто. Она не сводит с меня глаз, словно я вернулся из мертвых, и выглядит так устало, так… по-человечески.

Когда-то давно мама натворила дел. Хоть что-то общее у нас есть: я в свое время тоже знатно покуролесил. Когда я снова привлекаю ее к себе и обнимаю за хрупкие, дрожащие плечи, у меня в голове вертится одна мысль: «Я не позволю обиде лишить меня и матери».

– Люблю тебя, мам, – шепчу я.

Она не отвечает – в нашей семье это не принято, никогда не было принято, – но еще крепче сжимает меня в объятиях.

– Я так рада, – с трудом произносит она. – Просто очень рада.

– Ну и напугал же ты нас, братишка, – говорит Лира. Она тоже обнимает меня. Не припомню, когда в последний раз сестра решалась на такие нежности.

– Добро пожаловать домой, Иезекииль, – бормочет Джереми. – Добро пожаловать домой.

Добро пожаловать домой. Волна облегчения накрывает меня, едва не сбивая с ног. «Мы это сделали», – думаю я, пока мама осматривает меня, держа за плечи, требуя рассказать о моих травмах и высматривая в толпе врача. Мы приехали домой. Мы доставили Лекси к Мэй.

– Он в баре, – шепчет Марисса в трубку.

Я закрываю глаза, еще сильнее вжимаясь в диван. Нет, нет, нет. Я так и вижу Зика, стоящего у барной стойки «Якоря», как в день нашего знакомства, и на глаза наворачиваются слезы. Вот только у меня больше нет на это сил, да и самих слез не осталось.

Память навсегда запечатлела его в этих бархатных штанах – сложно представить его в чем-то другом. Это красноречиво свидетельствует о том, что я знаю этого мужчину лишь с одной стороны, – как человека, который не признавался в том, что обрюхатил молодую барменшу, а потом сказал, что знать ничего не хочет о ее ребенке.

– Не звони мне с такими новостями, – со страдальческим стоном бормочу я в трубку.

Мэй спит, и все звуки приглушены – не совсем до шепота, потому что мы с Пенни поклялись, что не будем так жить, но мы убавляем звук телека и болезненно морщимся, если кто-то что-то роняет. У Мэй с самого рождения чуткий сон, и разбудить ее – это преступление, за которым следует наказание в виде серьезных хлопот.

Это правда поразительно, как незаметно я вернулась к этой жизни. Думаю, Мэй упростила задачу: ребенок так заземляет. Его потребности не будут ждать, к тому же они всегда такие осязаемые – содранные коленки, липкие пальцы, спутанные волосы. Проще жить здесь и сейчас, когда рядом с тобой человек, который иначе и не умеет.

– Что там? – спрашивает Пенни, высунувшись из кухни, где она готовит свой классический субботний десерт для меня и Райана – ванильное мороженое, посыпанное крошкой из шоколада и печенья. На «Веселой соне» я много раз мечтала о нем.

Я машу рукой – типа неважно, – и она подозрительно прищуривается, но возвращается на кухню. Мы не разговаривали о Зике с тех пор, как три дня назад она призналась, что он отец Мэй. Мы также не обсуждали факт моего возвращения в старую спальню, окончательный переезд Райана в нашу квартиру в мое отсутствие и то, что каждую ночь я просыпаюсь в поту и в ужасе, уверенная, что вот-вот погибну. Зато каждый вечер мы много говорим о том, что заказать на ужин, и она подсадила меня на дурацкое свадебное шоу, так что нельзя сказать, что мы ушли в отрицание или что-то в этом роде.

– Во что он одет? – шепчу я в трубку.

– О боже, я не собираюсь быть посредником в вашей интимной полночной переписке с этим мужчиной, – говорит Марисса. – Я просто сообщаю тебе, что он здесь, отчаянно хочет увидеть тебя, и если ты хочешь поговорить с ним…

– Я не могу. Как ты можешь такое предлагать? Ты вообще на чьей стороне? – громко шепчу я, наблюдая за Мэй на экране видеоняни.

На самом деле, она для этого уже слишком взрослая: если возникнет какая-то проблема, она встанет с кровати и попросит кого-то из нас ее решить. Но нам с Пенни нравится смотреть, как она спит. Это так успокаивает, когда видишь, как она лежит на кровати, свернувшись калачиком, рядом на подушке скрученная бубликом косичка, а из-под одеяла торчат голые ноги.

– Я за то, чтобы все получали информацию в полном объеме, – заявляет Марисса. – Я как радио, понимаешь? Просто… помни, что люди меняются.

– Это неважно, – глухо отзываюсь я. – Неважно, если он с тех пор изменился, потому что он скрыл от меня свой поступок.

– Вы вроде были немного заняты, – говорит Марисса.

– Времени хватало.

– Он был еще совсем мальчишкой, когда все случилось. Ему было восемнадцать. Ты помнишь себя в восемнадцать лет?

Я мысленно возвращаюсь в прошлое. Я была другой, это точно, – более задиристой, с более идеалистичными взглядами и большей надеждой на будущее. Но я бы ни за что не бросила своего ребенка.

– Он так восхищался тем, как я поддерживала Пенни, – с горечью говорю я, оглядываясь на дверь кухни, чтобы убедиться, что она меня не слышит. – Теперь это кажется таким нелепым, ведь я знаю, что он ее бросил. Неужели он забыл?

– Думаю, это маловероятно, – соглашается Марисса.

Я слышу знакомый звон бокалов у нее за спиной и чувствую укол ностальгии. Я скучаю по пабу. Мне там так спокойно – примерно как на этом диване, – и мне обидно, что я больше не могу пойти туда, потому что это единственное место, где Зик может меня найти.

– Я бы сказала, что фразу «я от тебя беременна» сложно забыть, даже если ты безмозглый восемнадцатилетний потаскун.

– Не называй его так, – протестую я, прижимая к груди диванную подушку.

– На чьей ты стороне? – спрашивает Марисса. – Думаю, вероятнее всего, он просто не понял, что вы с Пенни как-то связаны. Или не догадался, что Пенни, которую он… ну, ты понимаешь…

– Обрюхатил?

– …это твоя Пенни.

– Сколько Пенни у него было? – вырывается у меня, и я тут же сожалею об этом. – Пожалуйста, не пытайся отвечать на этот вопрос.

– Да мне-то откуда это знать? Но ты знаешь, кто может дать тебе ответ, и этот человек прямо сейчас с очень грустным видом сидит за моей барной стойкой.

Я представляю его лицо – один локон упал на глаза, брови беспокойно сдвинуты. Мне сразу хочется выбежать на улицу и рвануть к пабу, обнять его и сказать, что я его люблю.

Но потом я перевожу взгляд на экран видеоняни и вижу Мэй, и мое сердце снова черствеет. Эта девочка заслуживает всего. Она заслуживает отца, которому хватило бы совести, чтобы хотя бы попытаться стать для нее опорой, как бы это ни выглядело. Зику больно? Ну и пусть. Он переживет. Он бы все равно со мной не остался. Он явно не отличается преданностью.

– Я поговорю с ним, когда буду готова, – сглотнув комок в горле, произношу я. Прямо сейчас если я посмотрю на него, то рассыплюсь. – Можешь ему передать.

– Сама ему скажи.

– Я не могу, Марисса.

Мой голос предательски срывается. Я снова бросаю взгляд в сторону кухни. Не хочу, чтобы Пенни видела, как я раздавлена всем этим. Мы почти пять лет радостно проклинали этого мужчину – он был объектом для всех наших шуток, архетипическим примером жестокого, никчемного человека, – и при мысли о том, что я спала с ним, что влюбилась в него… у меня возникает ощущение, что я предала ее самым жестоким образом.

Марисса издает страдальческий стон.

– У меня посетители. Но прошу тебя, слезай с этого дивана и приходи ко мне завтра.

– Откуда ты знаешь, что я на диване?

– У тебя диванный голос.

– А что такое… Неважно. Я приду. Напиши мне, во сколько лучше подойти.

– Договорились. Постарайся сегодня немного поспать, ладно? Увидимся, Лекс.

Я отключаюсь. Я не выходила из этой квартиры с тех пор, как вернулась на сушу. Целыми днями играла с Мэй, смакуя каждую секунду, проведенную вместе с ней. Разрешала ей заколоть мне волосы всеми заколками-бабочками, которые у нее есть, и сидеть у меня на коленях, пока мы вместе смотрим «Холодное сердце». Но когда они с Пенни выходят из дома, я остаюсь. Пенни, конечно, считает, что у меня проблемы с адаптацией к жизни в большом мире: я знаю, что она читала о том, как люди восстанавливаются после пережитого экстремального опыта, видела открытые вкладки у нее на ноутбуке. Но дело не в этом. И даже не в репортерах и фотографах, ошивающихся возле нашего дома. Дело в том, что каждый раз, представляя свое возвращение в реальность, я видела рядом с собой Зика, а теперь мне приходится проходить через это в одиночку.

Райан выходит из туалета и идет по коридору. Я морщусь: парень Пенни такой шумный. Просто он большой мужчина – огромные руки, широкие плечи, квадратная голова. Я особо не могу возражать против его присутствия, но он реально занимает так много места.

Справедливости ради, он может то же самое думать обо мне – подруге детства его девушки, которая поселилась в их общей квартире.

– Ты в порядке? – спрашивает Райан, усаживаясь в кресло и беря пульт.

– Вообще-то нет, Райан, – отвечаю я.

Он замолкает и смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ. Пауза затягивается.

– А знаешь, я правда волновался, – признается он, – когда ты пропала.

– Правда? – с интересом переспрашиваю я.

Я почти не задумывалась о том, как мое исчезновение повлияло на Райана, – в основном потому, что в моей голове Райан ассоциируется с одним Большим Неудобством. Я в курсе, что, возможно, несправедлива к нему, но на собственном опыте уяснила, что лучше избегать привязанности.

– А знаешь, ты ведь ни разу не спрашивала меня обо мне, – продолжает Райан, аккуратно кладя пульт обратно на подлокотник кресла. – И поэтому я был не самого лучшего мнения о тебе. Ты ни разу не дала мне почувствовать, что мне здесь рады.

Я слишком вымотана, чтобы испытывать сильные чувства, но укол совести при этих словах я ощутила. Я ждала, когда же Райан уйдет, с того самого дня, как он здесь появился.

– Но я знаю, что ты видела всех парней, которые были до меня и надолго здесь не задержались, и понимаю, почему ты держишь меня на расстоянии. Я знаю, что ты заботишься о Пенни и Мэй. И я это уважаю.

– Спасибо, – бросаю я, выразительно глядя на пульт. Где Пенни? Сколько времени нужно, чтобы переложить мороженое из банки?

– И просто чтоб ты знала, я никогда не хотел, чтобы Пенни предложила тебе съехать.

Резко перевожу взгляд на его лицо. Я всегда считала, что он приложил к этому руку. Он неотрывно смотрит на меня. Есть в Райане какая-то простота. Нельзя сказать, что он недостаточно умный, – скорее, непосредственный. Не знаю, замечала ли я это в нем прежде, но теперь, когда я об этом думаю, до меня доходит, что он никогда не пытался запудрить мне мозги. Он не подлизывается и не пытается мне понравиться. Он просто невозмутимо терпел меня.

– Как по мне, чем больше родителей будет у Мэй, тем лучше, – говорит он. – Я всегда буду рад твоему присутствию в моей жизни, пока смогу участвовать в жизни Мэй.

Открываю рот и тут же закрываю его. Меня словно в грудь ударили.

– Я не пытаюсь занять твое место – вот что я хочу сказать. И никогда не пытался. И когда Пенни попросила тебя съехать, это было реально… ну, она сама тебе расскажет.

Проследив за его взглядом, я вижу Пенни, застывшую на пороге кухни с двумя мисочками мороженого в руках. Взгляд ее широко распахнутых глаз полон горечи. Она не хочет вести этот разговор. Подозреваю, она избегала его все эти дни. Знаю, ей тошно оттого, что она причинила мне боль; я знаю, она чувствует себя виноватой; я знаю, она бы хотела отмотать все обратно – ей это свойственно, когда она вспылит или наговорит чего-то сгоряча. А еще я знаю, что она ненавидит просить прощения, – не потому что не сожалеет о содеянном, а просто не выносит чувства стыда. Она лучше будет жить со своей ошибкой, чем признает, что совершила ее.

– Все нормально, – говорю я, прежде чем она успевает раскрыть рот, – я знаю, ты пыталась…

– Я пыталась дать тебе свободу, Лекси, – произносит она, и с ее ресниц капает слеза. Она устремляется к кофейному столику, быстро ставит туда мороженое и тут же намеревается вернуться на кухню, за третьей порцией.

– Я сам схожу, – предлагает Райан, поднимаясь с места и придерживая ее за руку. – А ты поговори с Лекси.

Пенни медленно поворачивается ко мне лицом. Я подтягиваю колени, освобождая ей место на нашем любимом небесно-голубом диване, продавленном в правильных местах. Не произнося ни слова, указываю взглядом на пустое место. Шаркая ногами, она подходит к дивану и садится.

– Я ужасная, – шепчет она. – Я ужасный друг. Это я виновата, что ты потерялась в море. Это все случилось по моей вине.

– Что? – Я сажусь прямо, отрывая от груди подушку, которую обнимаю в минуты жалости к себе. – Ты о чем вообще?

– Если бы я не попросила тебя съехать… Или если бы созналась, что продала плавучий дом, чтобы ты знала, что в нем нельзя переночевать…

– Пенни. Это был мой выбор – поехать туда, не спросив тебя. Сама виновата. И это я привязала чертову лодку к самой себе.

Она смотрит на меня все с тем же отчаянием в широко распахнутых глазах.

– Что, правда? – спрашивает она. – Но Лекс, это же, блин, так глупо!

Я прыскаю со смеху. Я смеюсь впервые за четыре дня. Если бы кто-то сказал две недели назад, что я перестану смеяться, когда сойду с лодки, я бы ни за что в это не поверила.

– Знаю, – соглашаюсь я, расправляя плед так, чтобы укрыть и ее ноги тоже. – А почему ты ее продала? Почему продала «Веселую соню»?

Пожевав щеку, она отвечает:

– Этот парень нашел меня в сети и предложил купить ее у меня. Иезекииль, – поясняет она, слегка краснея. – Конечно, я понятия не имела, кто он, да и он, наверное, не знал, кто я. Но, как бы то ни было, он предложил за нее намного больше, чем она стоила. И с этой лодкой был сплошной геморрой – обслуживающая компания постоянно присылала счета за какие-то работы: то лаком надо покрасить, то дыры залатать, то в док съездить…

– И я им за это благодарна – с жаром говорю я.

– Но я просто думала… ох, ладно, чего уж там. Я не рассказала тебе, потому что мы обсуждали, что когда-нибудь она будет принадлежать Мэй. Я чувствовала себя ужасной эгоисткой, но ты же знаешь, что я целую вечность мечтала снести перегородку и переделать кухню… – Ее глаза вновь наполняются слезами. – Видишь? Я ужасный друг.

– Не говори глупостей. Но надо было мне рассказать. Я бы ничего не имела против, Пен! Это твоя лодка.

– Но она принадлежала твоей маме, – тихо замечает она, теребя в руках диванную подушку.

– А она оставила ее тебе.

– Ты когда-нибудь ненавидишь меня за то, что я столько всего взяла у твоей мамы? Сейчас, когда ее больше нет?

Я вытаращиваю на нее глаза:

– Что? Нет!

– И ты не обижалась на меня?

– На тебя?

Она беспомощно пожимает плечами.

– Она относилась ко мне практически как к родной дочери. Но я ведь не ее дочь. И не была ею. Мне кажется, к тому времени ты привыкла особо ничего не ждать от людей – после того, что сделал твой отец, ну, и не только, – поэтому спокойно все восприняла. Твоя мама была потрясающим человеком, но у нее все время было столько дел, и забота о ком-то третьем была вам обеим совсем не в тему.

– Ты относилась ко мне как к сестре, – говорю я, беря ее за руку. – Я ничего не потеряла, я обрела родного человека. Думаю, у мамы просто было много любви в сердце, и ей нравилось ее дарить. Я никогда не чувствовала себя обделенной.

– Она была как ты, – Пенни едва заметно улыбается, – прирожденная нянька.

Я смеюсь:

– Ага, это про меня. Мать Тереза. Где, блин, этот Райан? Нам нужны ложки.

– Да я просто сижу в засаде на кухне, – раздается голос Райана, и он появляется из-за двери с третьей мисочкой и тремя ложками в руках и размашистым шагом направляется к нам.

– Когда я попросила тебя съехать, и мы поссорились… – Пенни делает глубокий, судорожный вдох. – Я хочу все объяснить. Я уже так давно думала о том, что тебе нужно свое собственное жилье, – я не хотела, чтобы ты ушла, просто мне было… так тошно, Лекс. Не надо было мне переезжать к тебе тогда, несколько лет назад. И я не должна была позволять тебе взваливать на себя столько обязанностей. Но мне было страшно, я была одна, и мне было так легко принять твою помощь.

– Я рада, что ты ее приняла.

– Ну да, но… я ведь поступила как эгоистка. Я так многого от тебя ждала. А с недавних пор у меня появились эти фантазии – я воображала себе твою жизнь, в которой ты будешь счастлива, и у тебя будет свое дело – свое кафе, – и ты встретишь классного парня, и у тебя появится собственный ребенок…

Сглатываю комок в горле. Я тоже фантазировала о таком будущем для себя, всего пару дней назад. А теперь это выглядит так нелепо.

– Мне страшно хочется, чтобы у тебя все это было. А в тот день… вы с Мэй пошли гулять в парк, а я осталась дома, страдала фигней и смотрела ютуб – там какой-то парень рассказывал, как ухаживать за кожей, – и тут вдруг меня осенило: какого хрена я делаю? Я почувствовала себя такой виноватой.

– Мне все равно, чем ты занималась, когда мы с Мэй ходили в парк, – говорю я, таращась на нее. Откуда у нее эти мысли? – Пенни, я давала тебе немного времени для себя. Ты сама выбираешь, как его проводить.

– Да, но ты ведь только этим и занимаешься. Даешь мне время. Даешь мне еще что-то. А я ничего не даю тебе взамен.

– Неправда!

– Правда, – упорствует она, вцепляясь в ложку обеими руками. Она уже слишком долго не смотрит на меня. Я пихаю ее ногой, стараясь поймать ее взгляд, но она упорно смотрит вниз. – Я тобой пользуюсь. И тут вдруг мне стало так паршиво, и я… я просто захотела, чтобы ты ушла. Решилась и сдернула пластырь. И я знала, что если прямо сейчас промолчу, то мне снова станет комфортно, и я уже никогда тебя не отпущу. Вот я и сказала, что тебе надо съехать, потому что Райан хочет переехать ко мне.

– Ой, – с набитым ртом бормочет Райан, – этого я не знал.

Слезы у Пенни бегут в три ручья.

– Знаю. Нельзя было прикрываться Райаном.

– Я понимаю, – говорю я. В последние две недели я так много об этом думала. – В какой-то мере, дело все-таки в Райане.

– Нет! – в унисон восклицают Райан и Пенни.

– Да. – Я начинаю говорить – медленно, аккуратно подбирая слова, – и это напоминает мне о Зике, отчего в сердце вновь возникает пульсирующая боль. – Потому что Райан – первый парень из тех, кто бывал здесь, который хочет построить с тобой семью. Он не считает Мэй балластом. Она – часть тебя, поэтому он ее любит.

Райан коротко кивает, как бы в подтверждение моих слов.

– А значит, ты уже не так сильно во мне нуждаешься.

– Лекси, я…

– Все нормально. Это хорошо. Хорошо, что ты во мне не нуждаешься. Но мне бы хотелось, чтобы ты была рада меня видеть. Я бы хотела остаться для Мэй любимой тетей, – неожиданно глухим голосом произношу я. Это непростая тема для разговора.

– Всегда, – Пенни смотрит на меня, – всегда, всегда, всегда. Ты представляешь, какой несчастной будет эта девочка, если ты перестанешь быть частью ее жизни? Я никогда в жизни этого не хотела. Надо было это четко прояснить. Я ужасно накосячила. Мне было так трудно тебя отпустить. Я… я пыталась проявить самоотверженность, но мне это… не свойственно, вот я и… облажалась.

Я улыбаюсь. Во мне не осталось и следа той злости или боли, которые я испытывала, когда уходила из этой квартиры. Я растеряла их где-то там, на воде. Я знаю, почему она так повела себя, – думаю, даже тогда я это знала, правда.

– Чтоб ты понимала, – продолжаю я, – вы с Мэй даете мне так много. Помогать тебе растить ее – огромная радость и привилегия, а видеть, какой замечательной мамой ты стала, – это… Я умереть готова за вас обеих, Пенни. И я говорю это как человек, который за последнее время несколько раз едва не умер.

Она со слезами кидается мне на шею.

– Я ужасный человек, – твердит она, когда я громко охаю.

– Ты не ужасный человек.

– Ужасный. Лекси, ты даже не представляешь, насколько. Я эгоистичная, слабая и трусливая, и…

– Пенни! С ума сошла! Может, хватит? – Я приглаживаю ей волосы и бросаю на Райана взгляд, как бы говоря: «Мне бы не помешала помощь».

– Ну перестань, – уговаривает он, отцепляя ее от меня и заключая в объятия. – Все хорошо, любовь моя. – И, глядя на меня, тихо добавляет: – Тяжко ей было в последние недели.

– Знаю, – киваю я, ощущая укол совести. – Я все знаю.

– А знаешь, Виктор из шестой квартиры переезжает, – помолчав, сообщает Райан. – Если хочешь жить отдельно, но рядом с нами.

От его доброты у меня слезы на глаза наворачиваются. Я улыбаюсь ему. Может, Райан и правда ничего. Даже больше. Может, Райан из хороших парней.

– Мамочка? – доносится от двери голос Мэй.

– Привет! – восклицает Пенни, выворачиваясь из объятий Райана и вытирая слезы. – Привет, Мэй-Мэй, мы тебя разбудили?

– Почему ты плачешь? – спрашивает Мэй, крепче прижимая к себе кролика Харви. – Тетя Лекси снова с нами.

Я сильно прикусываю нижнюю губу. За последние две недели произошло столько всего ужасного, но, мне кажется, хуже всего – знать, как страшно было Мэй, когда я пропала в море. При мысли об этом я теряю самообладание.

– С нами – это точно, – улыбается Пенни, глядя на меня мокрыми от слез глазами. – И нам так повезло, что она у нас есть.

– Тогда почему ты плачешь?

Немного поразмыслив, Пенни отвечает:

– Потому что я сделала то, чего не стоило делать. И сказала то, чего не следовало говорить. И теперь пытаюсь набраться смелости, чтобы признаться в этом.

– А, это просто, – с явным облегчением произносит Мэй. – Тебе просто надо подумать, как бы поступила Лекси. Лекси всегда смелая.

– Иди сюда, – говорю я, чувствуя, как разрывается мое сердце. – Пообнимаемся немного, а потом я снова уложу тебя в кровать.

По пути в ее комнату мы держимся за руки. Мне приходится хвататься за перила, чтобы устоять на ногах. Ее маленькая ладошка в моей руке – бесценный дар. Разве я могу надеяться на что-то большее? Чем я заслужила, чтобы вселенная дала мне и Мэй, и Зика одновременно?

– Ты изменился, – замечает Брейди и, запрокинув голову, отпивает пива из бутылки.

– Может, и так, – говорю я, пристально разглядывая гостиную нашей квартиры в Патни, с ее кожаными диванами и ковром из секонд-хенда.

Она меньше, чем мне помнилось. И темнее. И плесени вроде не так много было. На самом деле, «Веселая соня» на ее фоне выглядит вполне прилично. Неужели мы и раньше разводили здесь такую грязь?

– А знаешь, у тебя всегда было лицо психологически травмированного человека, – продолжает Брейди, отправляя бутылку скользить по столешнице в мою сторону. – Но таким мрачным я тебя еще не видел.

Я ловлю бутылку быстрым движением одной руки, как ковбой в баре. Я думаю о том, как Лекси подколола бы меня за это, что сказала бы, увидев, как я пью пиво, хотя все знают о моей любви к джину с тоником. Кого я пытаюсь впечатлить? Брейди? Я возвращаю бутылку обратно тем же путем, и в итоге она врезается в немытую тарелку. Брейди приходится приложить усилия, чтобы не дать ей упасть со стола.

– Я чуть не погиб, – бросаю я, направляясь к холодильнику за тоником. Его нет. – Это меняет людей.

– Ладно, Джейсон Стейтем, – произносит Брейди, глядя на меня поверх своей бутылки. – Это точно не из-за того, что тебе впервые в жизни не дала девчонка, и ты теперь на нее дуешься?

Пристально смотрю на него. Он улыбается, склонив голову набок и глядя на меня с намного большей теплотой, чем можно было бы ожидать после таких слов. Знаю, это он так пытается вывести меня из этого состояния. Он так делает, когда я в подавленном настроении или начинаю слишком много думать и накручивать себя.

Но дело… не только в этом.

– Она со мной не разговаривает, – произношу я и слышу в своем голосе скрипучие нотки. Я слишком много пил, поздно ложился спать. Сейчас все кажется такой ерундой. Я еще не вернулся к работе: журналисты до сих пор тусят в ресторане, и Давид считает, что мне сейчас лучше не появляться в окрестностях кухни. Он имеет в виду, что в ресторане будет полно зевак, а это фигово для всех нас.

Пока мы все просто ждем, когда мир утратит ко мне интерес. Это произойдет довольно скоро, особенно учитывая, что Лекси тоже залегла на дно. Не так много статей о нас и нашей любви можно написать без новых фотографий.

– Что ты натворил? Вот в чем вопрос, – интересуется Брейди, привалившись к столешнице. – Или, в твоем случае, лучше перефразировать: «С кем ты переспал, хотя не надо было?»

– Отвали, Брейди, – огрызаюсь я. Мне вдруг становится невыносимо находиться рядом с ним. Я знаю, что он пытается помочь, но ему как будто дали не тот сценарий, и он произносит реплики, предназначенные для кого-то другого.

– Ладно, Зик, как скажешь, – мягко отвечает Брейди.

Закрыв на мгновение глаза, я протягиваю руку за бутылкой, которую только что оттолкнул.

– Прости, – бормочу я.

– Да все нормально. У тебя, наверное, это, как его… небольшой ПТСР.

Ничего не отвечаю. Я… Я постоянно на взводе. Словно в любой момент кто-то может наброситься на меня с ножом, что странно, потому что не припомню, чтобы испытывал подобные ощущения на лодке. Но я не поэтому сорвался на Брейди.

– Это и есть реальная жизнь? – неожиданно спрашиваю я. – Когда просто сидишь и пьешь пиво, обсуждая всякую фигню?

– Ага, по большей части, – отзывается Брейди. – А что?

– Не знаю. Мне кажется, раньше она была лучше.

Мама поверить не могла, что я собрался в Лондон. Она отпустила меня, только взяв с меня обещание вернуться через два дня, и мне было немного совестно, потому что я снова приехал на север не ради своей семьи.

– Опять ты, – приветствует меня Марисса, когда я захожу в «Якорь» в пятницу вечером.

Здесь тихо. Журналисты и зеваки уже разъехались – возможно, в погоне за очередным бедолагой, переживающим свой личный ночной кошмар.

Марисса без вопросов наливает мне джин-тоник и ставит стакан передо мной, пока я устраиваюсь на своем любимом стуле.

– Просто чтоб ты знал, – замечает она, – ты уже стал постоянным клиентом. Это очень печально, учитывая твой юный возраст.

– Как она? – спрашиваю я, потягивая напиток. У меня еще не прошло похмелье: вчера я пил пиво с парнями и делал вид, что наслаждаюсь жизнью.

– Потихоньку приходит в себя, – после паузы отвечает Марисса.

Я киваю. Это хорошо. Я ей этого желаю.

– Зик? – окликает меня стоящий рядом мужчина.

Чувствую, как Марисса напрягается, и, мельком взглянув на нее, смотрю на незнакомца, который уже пододвигает стул и садится рядом. Очки с затемненными стеклами и короткая стрижка выдают жителя большого города, но дырки в ушах – следы пирсинга – наводят на мысль, что когда-то у него был совсем другой стиль.

– Николас, – представляется он, протягивая руку для рукопожатия.

– Журналист? – спрашиваю я, не пожимая ее.

– Вроде того. Исследователь. – Видимо, заметив мое удивление, он добавляет: – Я работаю на телешоу «Утреннее чаепитие».

Миллионы людей смотрят это шоу каждый день. Я перевожу взгляд на Мариссу.

– Этот сюда как на работу ходит. Заколебал, – говорит она. – Я видела его здесь практически каждый вечер с тех пор, как ты вернулся.

Интересно. Чего он ждал? Почему только сейчас подошел и заговорил со мной?

– Твоя история, то, что ты пережил, – честно, Зик, это просто невероятно.

Николас кажется по-настоящему искренним и предельно серьезным человеком. Сдается мне, он хорошо знает свою работу.

– Наши зрители с удовольствием послушали бы вас с Лекси. Когда будете готовы говорить.

– Неинтересно, – отрезаю я. – Но спасибо.

– Очень жаль, – говорит он. – Лекси-то уже согласилась.

Мой взгляд снова устремляется на Мариссу. Она моргает. Она тоже этого не знала.

– Лекси согласилась? Пойти на телевидение? – переспрашиваю. Теперь все мое внимание обращено на Николаса.

Он кивает:

– Совершенно верно. Думаю, от таких денег сложно было отказаться. Ты наверняка знаешь, что она подыскивает себе квартиру, да и о племяннице надо позаботиться.

– Она ей не племянница, – встревает в разговор Марисса.

– Разве? – переспрашивает Николас.

– Она ей не племянница, – повторяет Марисса, принимаясь усиленно натирать тряпочкой стакан. – Лекси не согласилась бы.

– Позвони ей, – предлагает Николас. – Она сама тебе скажет.

Взглянув на него с прищуром, Марисса достает телефон. Марисса пишет ей прямо сейчас – слово за словом, – будто нет в этом ничего особенного, а я убить готов за возможность поговорить с ней, все время об этом думаю.

В ожидании ответа Лекси я разглядываю Николаса. У него очень расслабленный вид.

Улыбнувшись мне, он произносит:

– Если честно, у меня куча вопросов. Но я не хочу вываливать их на тебя сейчас. Ты еще не готов.

Молчу. За прошедшую неделю мне встретилось множество разных людей, желающих что-то от меня получить. Это дико странно. Складываается впечатление, что большинству людей нравится история о нас, и разговаривать со мной им совсем не интересно, зато не терпится рассказать другим, что они со мной общались. Поэтому, когда доходит до настоящего разговора, они по большей части отмалчиваются.

Журналисты другие. Они хотят, чтобы герой произнес речь, и они с удовольствием заманят тебя в небольшую ловушку, чтобы ты сказал именно те слова и именно в том порядке, какой им нужен. Поэтому они задают вопросы вроде таких: «Ты чувствуешь, что любовь к Лекси усложняла тебе задачу или, наоборот, придавала сил?»

В основном им неинтересно слушать про нефтедобывающую платформу или шторм – они просто хотят знать, был ли у нас с Лекси секс.

– Она согласилась, – удивленно констатирует Марисса. – Ну да, из-за денег. Говорит, так сможет купить себе квартиру – вроде в том же доме, где живут Мэй и Пенни, одна из квартир выставлена на продажу. Так что деньги нужны срочно.

Я слушаю ее, не упуская ни одной детали. Лекси осталась верна своему решению съехать и найти собственное жилье. Это хорошо. Она помирилась с Пенни, и для нее важно проводить время с Мэй – тоже хорошо. Она готова рассказать всей стране о том, что случилось на лодке, но со мной говорить не хочет – уже не так хорошо.

– Ты хочешь, чтобы мы с Лекси были в эфире в одно время? – спрашиваю я, поворачиваясь к Николасу. – Вместе?

– Разумеется, – отвечает он.

Присматриваюсь к нему, пытаясь прикинуть, что он знает. И о чем догадался. Он видел, что это Марисса писала Лекси, а не я, и многое мог понять.

– Я согласен. Только скажи когда.

– Примерь красное, ну примерь, – уговаривает Пенни, укладывая красное платье на громадную охапку одежды у меня в руках.

– В красном у меня напряженный вид, – отвечаю я ей.

Сегодня первый день занятий в школе. Мы высадили взволнованную Мэй в прелестной форме у ворот школы и тут же скрылись с глаз докучливых родителей, знакомых нам еще по детскому саду, оставив их сплетничать о моих злоключениях: «Даже не представляю, каково ей было! Этот Иезекииль, он такой симпатичный, правда?» Мы устроили поход по магазинам, чтобы купить мне наряд для выступления по телевидению.

Я не из тех людей, кто выступает по телевидению. Да и «нарядов» у меня не имеется, если честно. Вся моя одежда – это попытка кое-как прикрыть пятна и потертости.

– Сомневаюсь, что дело в цветовой гамме, Лекс. По-моему, напряженный вид у тебя от напряжения. Тебе так не кажется? Вот, это тоже возьми.

– Это что, какая-то скрытая тренировка? – спрашиваю я, с трудом удерживая груду вещей и чувствуя, как ноют мышцы. – Может, ты на самом деле притащила меня в магазин, чтобы тайком заставить заняться спортом?

– Тебе нужен выбор! – заявляет Пенни.

Она сегодня немного буйная. Она всегда была эмоциональным человеком, но в последнее время кидается из крайности в крайность по несколько раз на дню. К тому же она плохо спит. Вчера ночью я проснулась от кошмара – будто нефтяная платформа рушится у Зика под ногами – и спустилась вниз: Пенни сидела на кухне и тихо плакала над стаканом молока. Оказалось, ей тоже приснился кошмар. Со мной такое случается, и я с этим смирилась. Но почему это происходит с ней? «Может, это боли сопереживания», – сказала она тогда и обняла меня. Я крепко обнимала ее, мечтая забрать себе ту боль, которую причинила ей.

– Я никогда такое не надену, – заявляю я, глядя на бледно-розовое платье, которое Пенни сняла с вешалки и теперь придирчиво изучала, подняв на уровень глаз. – Это не мое.

Она улыбается.

– Что?

– Ты совершенно права, не твое. Оно куда больше подошло бы мне, – соглашается Пенни. – Но мне кажется, еще пару месяцев назад ты бы этого не сказала. Ты бы просто спросила меня, что тебе больше всего идет. Тогда, может, это?

Она достает комбинезон. Он черный, скроен по фигуре, спереди напоминает смокинг и завязывается на талии. Он подчеркнет изгибы моего тела, которые понемногу возвращаются благодаря регулярному питанию и увлечению снеками. Мне нравится его четко очерченный силуэт. В таком комбинезоне я буду выглядеть нарядно, по-деловому, но при этом отвязно.

– Видела бы ты свое лицо, – сияет Пенни. – Это то, что мы ищем.

– Он слишком дорогой, – протестую я, изучая ценник. – Я даже мерить его не хочу.

– Я заплачу! – восклицает Пенни, уже направляясь к примерочным.

– Что? Не говори глупостей. Ты не будешь покупать мне комбинезон за триста фунтов.

– Почему?

– Не знаю. Хотя бы потому, что у тебя нет лишних трехсот фунтов на комбинезон для меня?

– Я на что угодно готова ради тебя, – она так резко оборачивается, что я едва не натыкаюсь на нее. У нее такое странное, свирепое выражение лица. – Ты это знаешь, правда? Я не идеальна, но я всегда хотела одного – чтобы ты была счастлива, и…

– Пенни!

У нее на глазах выступили слезы.

– Господи, да что с тобой? – Я вытаскиваю ее из очереди в примерочную. Женщины смотрят на нее с любопытством и интересом. – Что-то случилось?

– Нет, нет, – она яростно вытирает лицо. – Я в полном порядке! Просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И я волнуюсь за тебя… – Она поднимает глаза и всматривается в мое лицо. – У тебя ведь все хорошо, правда, Лекси?

– Конечно, – отвечаю я. – Ну конечно! Ты же меня знаешь. С меня все как с гуся вода.

– Насчет того парня… – она понижает голос до шепота. – Насчет Зика…

Я застываю на месте. Бросив взгляд в сторону примерочных, замечаю:

– Очередь рассосалась.

Она хватает меня за руку.

– Что с вами двумя произошло?

– Ну, нас унесло в море…

– Я не об этом. Я знаю, что ты повела его в плавучий дом. Или это он повел тебя туда, раз уж он его купил. Неважно. Но что было после той, первой ночи? Он тебе понравился?

Я багровею от стыда. Я не хочу врать. Но и признаваться Пенни, что я влюбилась в негодяя, который ее бросил, тоже не хочется. По ее взгляду видно, что у нее есть подозрения, и это ее пугает. А я ненавижу видеть Пенни испуганной.

– Большую часть времени мы просто старались выжить, Пенни. Со мной все хорошо, ясно?

Я ощущаю укол раздражения. Каждое утро, проснувшись, я хватаюсь за края кровати – не потому, что чувствую себя в опасности, а оттого, что все кажется неправильным: подо мной должно двигаться море. Некоторые моменты я помню так ярко, словно перенеслась обратно на нефтедобывающую платформу или на лодку во время шторма. Может, все-таки рассказать ей? Разве ей не стоит об этом знать?

Я действительно в порядке. Я справляюсь. Я не лгу. Но я чувствую, что Пенни отчаянно жаждет моего возвращения в нормальное состояние, а я мало что могу сделать для этого, ведь я даже не могу ей сказать, что на самом деле у меня болит сердце.

– Я примерю комбинезон, – сдаюсь я. – Но сама заплачу за него, если он мне понравится. Хорошо?

– Хорошо, – Пенни неуверенно улыбается. – Но я куплю тебе туфли. Хватит уже носить эти отвратительные черные ботинки, Лекс. У них такой вид, словно ты выудила их из океана.

– Ну, примерно так и есть, – киваю я.

– О боже! – восклицает Пенни, большими глазами глядя на экран телефона.

– Что?

– Твои поминки!

– Мои что?

Теперь все посетители в зоне примерочных снова пялятся на нас, кое-кто даже высовывается из-за шторки. Я затаскиваю Пенни в пустую кабинку и бросаю всю одежду на скамейку.

– Твои поминки. Это была идея той женщины из полиции. Они сказали, это поможет нам двигаться дальше. Вот мы и запланировали мероприятие на следующую неделю. Кажется, никто их так и не отменил. И я только что получила уведомление с просьбой подтвердить доставку цветов, – жалобным голосом говорит Пенни.

– Цветов на мои… похороны?

– Поминки!

– Не уверена, что это звучит менее жутко, но спасибо, – бормочу я, разглядывая себя в зеркале.

Освещение в таких местах всегда ужасное – не знаю, зачем так делают. Разве они не хотят, чтобы я чувствовала себя комфортно в этой одежде? Пока я стаскиваю с себя джинсы и футболку, яркие желтоватые лампы освещают меня сверху, подчеркивая все впадинки и несовершенства.

Мое тело смотрит на меня из зеркала – мягкое, твердое, сильное, слабое. Но теперь я вижу не только его недостатки. Я вижу тело, которое провело меня через ад, и неважно, какие у него очертания и сколько мяса на бедрах. Я смотрю на свой мягкий живот ниже пупка и на мгновение накрываю его ладонью, потом провожу ей по талии и поднимаюсь к груди.

– Извини, тебя что, возбуждают разговоры о твоих поминках или…

Я опускаю руку.

– Просто смотрю на себя, – отвечаю я. – Внимательно. Кажется, я еще никогда так не делала.

Слегка улыбнувшись, Пенни садится и кладет телефон на скамейку.

– Мне нравится сейчас твое лицо, – замечает она. – Ты смотришь так, словно себе нравишься. Я постоянно пытаюсь убедить тебя в том, что ты восхитительна.

Она и правда пытается. Пенни всю жизнь говорит мне комплименты, каждый божий день. «Доброе утро, милашка!» – приветствует она меня, когда я спускаюсь по лестнице. А потом: «Спокойной ночи, красотка!» Но ее слова никогда меня не трогали – я пропускала их мимо ушей, как будто они ничего не значат.

– Там, в открытом море, – говорю я, – это перестало иметь значение. Все мои негативные представления о моем собственном теле… на них не было времени. Их важность исчезла, и после того, как я несколько дней вообще не думала о себе в таком ключе, я как бы отвыкла от этого.

– Как прекрасно, я счастлива это слышать, – говорит Пенни, но ее голос звучит тихо. Опустив глаза, она теребит вешалку, лежащую на коленях. – Но мне бы хотелось… может, расскажешь еще что-нибудь? Каково это было – в открытом море? Я просто не могу себе этого представить. Ты пережила такой безумный опыт, а я смотрю на это со стороны и понятия не имею, через что ты прошла. Такое чувство, что между нами пролегла пропасть. А раньше ее не было.

Я беру в руки комбинезон и начинаю ощупывать ткань.

– Мне кажется, была, – замечаю я. – С недавних пор.

Она поднимает на меня глаза, полные боли.

– Ты серьезно?

– Не в плохом смысле, просто, думаю… Вспомни лодку. Раньше ты бы мне об этом рассказала, а сейчас – нет. – Я поднимаю руку, останавливая ее возражения. – Жизнь уже начала меняться. А я, похоже, немного задержалась в прошлом. Застряла в том году, когда родилась Мэй и ты действительно нуждалась во мне, и я… – Я замолкаю.

– И ты…

– Я играла какую-то роль, была кем-то.

В памяти всплывает странное чувство, будто я только этого и ждала. Когда Пенни позвонила мне и сдавленным голосом сообщила, что беременна, у меня словно пазл в голове сложился. Мой мозг сказал мне: «Ага, так вот какое у тебя жизненное предназначение».

– Кем ты сама хочешь быть, Лекси? – шепотом спрашивает Пенни.

Я завязываю комбинезон на талии и перевожу взгляд на зеркало, чтобы рассмотреть себя в полный рост.

В этом комбинезоне я похожа на себя, только круче. Проводив Мэй до школы, мы пошли пешком до магазинов, и ветер растрепал мои волосы: я перестала стягивать их в хвост, наслаждаясь ощущением чистоты, и теперь они спадают на плечи спутанными локонами, придавая резким линиям комбинезона некую хаотичность. Женщина в зеркале выглядит так, словно пережила бурю, шторм и любовную драму, а еще у нее вид человека, на котором держится все шоу. У нее энергетика главной героини – так сказал бы Зик.

– Ей, – отвечаю я, встречаясь взглядом с отражением и указывая на него. – Я хочу быть ей.

– Ты уверен? – спрашивает Джереми.

Как ни странно, он единственный человек, которого я захотел сегодня взять с собой. Просто есть в нем какая-то основательность, а еще он неизменно меня раздражает: всю дорогу он твердил, чего лучше не говорить на камеру, и теперь я обязательно это ляпну.

– Уверен ли я, что готов увидеть Лекси или выступить по телевидению? – переспрашиваю я, поправляя прическу перед зеркалом в гримерке.

Нас на несколько минут оставили одних. Мне отчаянно хотелось, чтобы визажисты и всякие ассистенты режиссера перестали кружить вокруг меня. Но теперь меня ничто не отвлекает от пустоты внутри.

– На самом деле, я имел в виду твой наряд, – говорит Джереми, хлопая меня по плечу.

– Ты что, только что пошутил, Джереми? – интересуюсь я, встречаясь с ним глазами в зеркале.

Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

– Наряд у тебя наимоднейший, – замечает Джереми. Ему всего тридцать два, а выражается он как шестидесятилетний.

Наряд мне и правда нравится. Почти классический темно-синий костюм, но слегка мешковатый, и штаны слишком длинные. Под пиджаком у меня белая футболка, на шее – три серебряных цепочки, те самые, что были на мне в тот вечер, когда мы с Лекси познакомились. Те самые, что я потом носил на лодке.

– Пять минут! – раздается чей-то голос из-за двери.

Тут все так делают – общаются со мной, выглядывая из-за разных предметов, словно им настолько некогда, что подойти ко мне они не могут. Это место меня нервирует. Я так и жду, что меня поймают на какой-нибудь глупости. Даже не верится, что я на это согласился. Это полная противоположность нашему уединению на море: здесь весь мир будет за мной наблюдать.

– Так что, я не увижу ее перед эфиром? – бросаю я вслед голове, которая уже собирается снова исчезнуть.

– Простите, нет! – с сочувствующей гримасой отвечает она. – Нет времени!

– Хм, – только и бормочет Джереми. Видно, что ситуация ему не по душе.

– Хрень какая-то, да?

– Можно и так сказать, да.

Я бросаю взгляд на часы.

– Попробую найти ее, – заявляю я, направляясь к двери, за которой открывается лабиринт коридоров.

– Ой, извините, Зик! – тут же доносится до меня чей-то голос.

Я сворачиваю в другую сторону. Передо мной лишь бесконечная череда белых дверей. Это напоминает мне нефтяную платформу. Ужас поднимается у меня в груди.

– Зик, привет, – слышится рядом, и кто-то трогает меня за локоть. – Не мог бы ты вернуться в гримерную, пока мы ждем отмашки? Потерпи немного.

– Мне нужна всего минута, – отрезаю я, продолжая идти и игнорируя тянущиеся ко мне руки. Прохожу мимо еще каких-то дверей – все закрыты, без табличек.

– Где гримерка Лекси? – обращаюсь я к преследующему меня человеку.

– Ой, прости, я не могу…

– Если ты мне не скажешь, я начну открывать двери наугад, – предупреждаю я, сворачивая налево. – Я что, хожу по кругу?

– Она уже не в гримерке, она…

Тут я ее и замечаю. Я стою на пороге студии и смотрю на ведущих, сидящих на странном бутафорском диване. В руках у них чашки с чаем, под ногами – уютный ковер. Я вижу часть полутемного зрительного зала, и я вижу Лекси. Все остальное тут же меркнет.

Она в противоположном углу студии, за кулисами, и меня еще не заметила: ее взгляд устремлен на зрителей. Опустив руки на живот, она разглаживает ткань комбинезона.

При виде нее я вспоминаю момент на лодке, когда после бесконечной засухи начался дождь. Я изголодался по ней – и вот она, передо мной, красивая как никогда. Ее распущенные волосы, высветленные и окрашенные в какой-то новый оттенок, небрежно разметались по плечам. Ее большие глаза в обрамлении густых ресниц сияют еще ярче. Никогда не видел на ней столько косметики – она выглядит иначе, но при этом почему-то ровно так же, как Лекси с лодки. Моя Лекси.

Секунду я раздумываю, не подбежать ли к ней, пока ведущие шоу смеются над какими-то новостями о приложениях для знакомств. Я мог бы пулей пролететь перед ними. Взять за руку, заверить, что знать не знал о Мэй, попросить у нее прощения за то, что причинил ей боль, сказать, что, будь у меня шанс вернуться в прошлое и все исправить, я бы это сделал – я был бы рядом с этой девочкой все четыре года и три месяца ее жизни, но…

Мне на плечо ложится чья-то рука, и я понимаю, что это предупреждение. У меня за спиной стоят два внушительных размеров охранника в черном, обвешенные разными штуковинами. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это рации, которые все равно смутно напоминают пистолеты.

– Твой выход чрез две минуты, Зик, постой пока тут! – шепчет кто-то незнакомый мне на ухо.

Лекси меня увидела. Ее глаза слегка округляются. Она выглядит… не знаю. Сейчас мне сложнее понять что-то по ее лицу: мы слишком далеко друг от друга. Нас редко разделяло такое расстояние, и никогда вокруг нас не было так шумно и многолюдно…

– Ты в порядке? – снова обращается ко мне незнакомка. Наушники у нее на голове сидят криво – так, что одно ухо остается свободным, – и улыбается она слишком уж лучезарно. – Все хорошо?

Я не свожу глаз с Лекси. Я мысленно говорю ей: «Я тебя люблю. Прости меня. Я так сильно тебя люблю».

– Итак, сегодня мы говорим о том, как сложно бывает найти себе пару в современном мире, – произносит Делана, соведущая утреннего шоу.

На ней розовое платье и тапочки: носить тапочки – фишка этой передачи. По-моему, для нас с Лекси их тоже приготовили. Я разглядываю наклеенную на пол ленту, обозначающую границы студии-гостиной.

– Так давайте обсудим одну из самых странных историй за последнее время – приключение, которое таблоиды окрестили «12 ночей в постели с незнакомцем». Это история Лекси и Зика, чья случайная связь должна была продлиться всего одну ночь, но никак не желала заканчиваться! Они вместе провели двенадцать ночей на борту плавучего дома, который унесло в море. Ищете необычный способ узнать парня получше? Вот он!

– Правда?! – со смехом говорит Юсуф. – Способ нестандартный, это точно. Но может ли такой опыт сближения перерасти в настоящую любовь? Стоит ли нам всем прыгать в лодку с понравившимся человеком и уплывать в закат?

Мы с Лекси, не отрываясь, смотрим друг на друга. Происходящее на съемочной площадке, разделяющей нас, кажется таким мелким. Эти люди ничего не понимают. Их там не было. Они считают это «опытом сближения». Они думают, это лодка сделала нас такими. Но это сделали мы сами – мы нашли друг друга вопреки тому, что нас унесло в море. Мне внезапно становится противно и невыносимо это слушать: они описывают наш опыт как какую-то хитроумную уловку, а для меня это стало главным событием в жизни.

Лекси отводит глаза, извиняется перед кем-то и проталкивается к выходу между едва различимыми в полутьме членами съемочной группы и продюсерами.

– Итак, – говорит Делана, усиленно моргая – прислушивается к голосу в наушнике, – очень скоро мы услышим их историю из первых уст, а пока хотим послушать, что скажут зрители! Вы бы согласились пожить в плавучем доме?

Я разворачиваюсь и делаю то же, что и Лекси, стряхивая с себя руки, пытающиеся меня остановить.

– Простите, – бросаю я кому-то, – но это не про нас.

Я обнаруживаю ее на парковке возле здания. Она смотрит на проезжающие мимо машины – здесь шумно, хотя внутри студии не слышно ни намека на шум дороги. Она стоит, расставив ноги, в позе человека, готового отразить любой удар. Я помню, она стояла так еще до того, как мы оказались в море. Словно заранее готовилась к качке.

– Привет, – говорит она, оборачиваясь и глядя на меня поверх плеча. – По-моему, мы только что выбесили кучу народу.

– Ну, куча народу только что выбесила меня. – Я иду к ней. На меня как будто воздействует сила притяжения – я бы не смог оставаться на месте, даже если бы попытался. – Мне кажется, тут все по-честному.

– Они не виноваты, что не понимают, – замечает Лекси, снова устремляя взгляд на проносящийся мимо поток легковых машин и грузовиков. – Люди часто так себя ведут, это заложено в человеческой природе. Они просто хотят услышать хорошую историю.

Встаю рядом и беру ее за руку. Она крепко сжимает мою ладонь, и этого прикосновения достаточно, чтобы меня захлестнула лавина чувств. Их слишком много – все не перечислить, но я бы, наверное, назвал эту мощную мешанину ощущений любовью: она слишком объемна, чтобы быть чем-то еще. Я просто люблю ее. Вот и все.

– Ты знаешь? – шепчет она, мельком взглянув на меня и вновь устремив взгляд на дорогу.

Мое сердце начинает болезненно ныть.

– Насчет Мэй?

Я чувствую, как она напрягается, и крепче сжимаю ее ладонь.

– Я не подозревал о ее существовании, Лекси. Я…

– Я знаю. – Она, наконец, поворачивается ко мне всем телом, но глаз не поднимает. – Пенни все мне рассказала, пока мы ехали сюда. Как ты догадался?

– Джереми сделал то, что у него получается лучше всего.

– Снизошел до тебя? – язвит Лекси и тут же морщится, злясь на себя саму. – Прости, прости, не мне об этом судить. Просто я забываю, что до сих пор с ним не знакома. У меня такое чувство, что я его знаю, ведь на лодке мы так много говорили о твоей семье.

Я смеюсь:

– Ты недалека от истины. Но я сейчас не об этом, а о его страсти к разгадыванию ребусов. Он вычислил это по датам и по твоему внезапному исчезновению из порта вместе с Пенни и Мэй. – Я сглатываю, посерьезнев. – Ты думала, я врал тебе? Знал об этом всю дорогу и…

– Да нет, – шепчет она, а потом добавляет: – Может быть. Иногда.

– А ты невысокого мнения обо мне…

– Я убеждала себя, что не знаю тебя, – говорит она, коротко взглянув на меня полными боли и слез глазами. – А Пенни я знаю как облупленную. По крайней мере, я так думала. А с тобой в реальном мире я знакома не была.

Не в силах больше этого выносить, я притягиваю ее к себе.

– Ты меня знаешь, – говорю я, когда она кладет голову мне на грудь, как уже делала это сто раз. Я обвиваю ее руками. – Думаешь, этот мир более реальный? Посмотри на нас – мы сейчас находимся в таком месте, где люди сидят и делают вид, что завтракают… в четыре часа дня, а куча зрителей смотрит, как они пьют чай. Фрукты на том столе бутафорские, из глянцевого пластика. У меня на лице столько штукатурки, что я с трудом могу поднять брови, Лекси.

Я чувствую, как она улыбается и как поднимаются ее плечи, когда она делает глоток воздуха.

– Разве было что-то более реальное, чем наша жизнь на воде? – спрашиваю я у нее, слегка отстраняясь. – Там я… там я был… – Я закрываю глаза, досадуя на свое косноязычие.

– Ничего, – шепчет она мне в пиджак. – Там я был самим собой – ты это хотел сказать?

– Да. Именно. А когда ты вот так исключила меня из своей жизни… Это так сильно ранило меня именно потому, что ты меня знаешь. Возможно, лучше, чем кто-либо. И именно ты не хотела больше никогда меня видеть.

– Знаю, – бормочет она, начиная плакать. – Я причинила тебе боль. Я хотела сделать тебе больно. Я думала, что ты обидел единственного человека в мире, которого я люблю так же, как тебя.

Обнимаю ее так крепко, что ей приходится задержать дыхание. То, что я собираюсь сказать сейчас, очень важно, и мне нужно правильно подобрать слова. Делаю паузу, пока слова не выстроятся в нужном мне порядке.

– Если бы я знал, что Мэй – моя дочь, она бы знала, что ее отец всегда рядом. Я бы никогда ее не обидел и не обижу, Лекси. Но я правда хочу узнать ее ближе. И отдаю себе отчет в том, что ты можешь этого не захотеть. Пенни может этого не захотеть. Нам придется столкнуться со сложностями.

– Со сложностями, – шепчет она мне в грудь. – А мы ведь никогда не справлялись со сложностями, правда?

– Ну, я не говорю, что выжить на море было несложно…

– Это было трудно, – поправляет она, наконец поднимая на меня глаза. – Но это не было сложно. Мы знали, что надо делать.

Склоняю голову набок, убирая прядь волос с ее лица.

– Ладно, – соглашаюсь, глядя на нее с улыбкой. – Значит, мы хорошо преодолеваем трудности.

– Мы хорошо преодолеваем трудности.

– Думаешь, теперь можно перейти к преодолению сложностей?

– Мы месяц приходили в себя после пережитых опасностей и травм, – напоминает Лекси. – Может, нам и правда не помешает новая задача.

Сцепив ладони у нее на пояснице, я опускаю голову и заглядываю ей в лицо. Она немного расслабилась, в уголках глаз играет улыбка. На долю секунды я вспоминаю, что чувствовал, глядя на нее вот так на палубе спасательного катера, сразу после нашего спасения. Я был в полнейшем шоке оттого, что она здесь, в моих объятиях, ведь я думал, что больше никогда не смогу ее обнять. И мне хочется и дальше так жить, испытывать те же чувства – не страх, а благодарность. Хочется сохранить силу нашей любви. Не хочу ее терять, даже на мгновение.

– Я люблю тебя, – шепчу я. – И мне все равно, какие сложности нас ждут. Я ни за что тебя не отпущу.

– Для нас ничего не заканчивается, помнишь? Никогда, – улыбнувшись, шепчет она в ответ.

Она целует меня, встав на цыпочки. Я крепче обнимаю ее и закрываю глаза, когда она углубляет поцелуй, проводя руками по моей спине, словно я все еще недостаточно близко. Где-то на периферии моего сознания тихо щелкает дверь пожарного выхода, но я слишком растворился в ней, чтобы думать об этом.

– Ого, вы только посмотрите на это! – восклицает Юсуф.

Мы разрываем объятия и оборачиваемся: ведущий шоу приближается к нам в сопровождении семенящего на полусогнутых оператора.

– По-моему, мы застали их в разгар того самого «и жили они долго и счастливо», – лучезарно улыбаясь, говорит Юсуф. – Разве это не идеальный конец истории!

Струнный квартет исполняет аранжировку на песню Тейлор Свифт. Со стропил свисают белые воздушные шары вперемешку с ярко-синими, цвета летнего неба. А на стенах висят огромные постеры из наших с Зиком фотографий.

– Итак, превращение поминок в вечеринку по случаю возвращения домой прошло небезупречно, – замечает сестра Зика, окидывая взглядом главный зал торжеств в Лемингтон-холле. – Некоторые из этих лилий изначально были в погребальных венках, которые мы не смогли сдать обратно в магазин. Но вроде получилось неплохо, с учетом обстоятельств.

– На мой взгляд, все здорово. Мне нравятся лилии. Куда ушел Джереми? – спрашиваю я.

– Разговаривает с Пейдж.

Лира округляет глаза, умудряясь выразить взглядом одновременно и серьезность ситуации, и смутную неприязнь к Пейдж. Может, ревнует. У Джереми теперь есть новая тетя – а если он захочет, появится и целая новая семья. Лира производит на меня впечатление женщины, которая любит, чтобы все было аккуратно, опрятно и как положено; жуликоватые тетушки – не ее стихия, особенно слегка чокнутые владелицы плавучих домов. Я знаю, что Лира и Джереми сейчас не общаются с матерью, а вот Зик звонит ей каждый день. Уверена, со временем они во всем разберутся. Семья – это всегда сложно, но главное, что Равенхиллы любят друг друга. В последнее время я придерживаюсь мнения, что пока жива любовь, есть все шансы проработать остальное.

Одна из организаторов мероприятия энергичной походкой приближается к нам – вид у нее измученный, планшет прижат к груди на манер щита. Лира тут же набрасывается на нее.

– Столовые приборы! – рявкает она.

Женщина подпрыгивает от неожиданности, и Лира тут же утаскивает ее куда-то.

– А я-то думала, это ты у нас специалист по запугиванию, – комментирует возникшая рядом со мной Марисса.

– Видела бы ты, как она «помогала» Пенни припарковать машину, когда мы приехали. Пенни буквально рыдала. И все же, – продолжаю я, глядя вслед Лире, – мне кажется, она таким образом пытается показать Зику, что скучала по нему. Все эти погребальные цветы, идеальные скатерти, расходы… Это большое, неуклюжее признание в любви.

– Он уже здесь? – спрашивает Марисса, бросая взгляд на дверь.

Мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что Зика нет. У нас выработался своего рода инстинкт – безошибочно определять, где в наполненной людьми комнате находится второй из нас.

– Он нервничает, – признаюсь я, проверяя телефон. – Он пошел в сад, ненадолго уединиться.

– Может, и тебе…

– Ага, – киваю я, уже направляясь к выходу.

Это мы с Зиком тоже заметили: когда мы не вместе, связавшая нас невидимая нить словно натягивается, заставляя стремиться друг к другу. Мы почти не расставались с тех пор, как взялись за руки на парковке у телестудии. Он готовил мне пасту с трюфелями и пряный джекфрут, и еще все блюда, которые мы обсуждали на лодке, а я показала ему некоторые частички своей жизни – той, что была у меня до него: лучшую кофейню в Гилмуте, любимое место на пляже. Это было до умопомрачения прекрасно, хотя, как я и подозревала, без сложностей не обошлось.

Пенни старается изо всех сил. Если честно, мне трудно отделить ее реальные желания от чувства вины, стыда и стремления угодить людям, но она утверждает, что готова жить в настоящем, и я пытаюсь верить словам, а не решать за нее. Марисса права – я действительно нянчусь с ней, а в конечном итоге это ей совсем не помогло.

Я выхожу в сад и тут же вижу Зика: он стоит у пруда в центре сада, в костюмных брюках и шелковой сорочке, засунув руки в карманы и устремив взгляд на воду. Его кудри аккуратно уложены – на яхте я их такими никогда не видела. Образ для меня новый, но наклон головы знаком не хуже, чем мой собственный, – Зик размышляет, и руки в карманах наверняка нервно сжаты в кулаки.

– Привет, – шепчу я, подходя к нему сзади.

– Привет.

– Все хорошо?

– Гм, скоро будет.

– Она тебя обязательно полюбит, – тихо говорю я, вставая рядом с ним у кромки воды. – Даже если этого не произойдет прямо сейчас.

– Я боюсь все испортить, – шепчет он.

– Да я бы тебя на пушечный выстрел не подпустила к этой девочке, если бы думала, что ты все испортишь. – Поворачиваюсь к нему и целую в щеку. – Доверься хотя бы мне, раз уж в себя пока не веришь.

– Эй, вы двое, – доносится сзади дрожащий голос.

Мы одновременно оборачиваемся. К нам приближается Пенни, Мэй сидит у нее на бедре, нарядные босоножки с бабочками болтаются в воздухе. При виде Зика глаза Мэй округляются, и она устремляет на него любопытный взгляд.

– Привет, – говорит Зик, откашлявшись.

Я держу его за руку и чувствую, как он дрожит.

– Ты парень Лекси? – спрашивает Мэй.

– Ага, – отвечает он с улыбкой.

Внимательно рассмотрев его, Мэй заявляет:

– Ясно. Здорово.

– По меркам Мэй, это восторженный отзыв, – с вымученной улыбкой произносит Пенни, опуская дочь на землю.

Сейчас мы решили рассказать Мэй только об этом: остальное может подождать, пока мы все не будем готовы. И даже это ощущается как серьезный шаг.

– У тебя кудрявые волосы, – замечает Мэй, глядя на Зика снизу вверх. – Как у меня.

Мы разом выдыхаем – я, Пенни и Зик. Уверена, Мэй это почувствовала, и я с улыбкой беру ее за руку, чтобы разрядить обстановку.

– Кудрявые волосы самые лучшие, – говорю я ей. – Жаль, у меня не такие. Хочешь попробовать запустить камушки по воде? У Зика это отлично получается.

Он понимает намек и, отпустив мою руку, садится на корточки рядом с девочкой и начинает перебирать гравий на дорожке, ведущей к пруду, в поисках достаточно плоского камня.

– Вот этот идеально подойдет, – слегка срывающимся голосом говорит он, глядя на Мэй в профиль. – Держи, попробуй первая.

Я смотрю на Пенни. Она наблюдает за Зиком и Мэй, вид у нее напряженный и испуганный. Чувствую, как злость, которая распирала меня изнутри на протяжении недели, начинает отступать, и протягиваю подруге руку. Она берет мою ладонь в свою и крепко сжимает.

– Прости, – одними губами произносит она, и я улыбаюсь в ответ.

Может, я еще не готова по-настоящему простить ее, но понимаю, почему она врала: всего лишь хотела защитить себя и Мэй. Я знаю, что в таких делах все сложнее, чем кажется.

– Люблю тебя, – шепчу я ей, и Зик с Мэй поднимают на меня глаза.

На самом деле, эти слова могли бы быть обращены к любому из них. Я люблю их всех и в последнее время, после возвращения, испытываю почти навязчивую потребность говорить об этом вслух. Интересно, сколько продлится это ощущение, как долго я буду помнить о том, что мне безумно повезло, а не проживать бездумно день за днем. Надеюсь, смогу сохранить это навсегда.

– Это ты уплыл в море вместе с Лекси? – спрашивает Мэй у Зика.

– Ага, я. – Он запускает камень по воде – тот отскакивает от поверхности один, два, три раза.

Поразмыслив над его словами, Мэй продолжает:

– В следующий раз можешь нам позвонить и предупредить, что вы уезжаете?

Пенни удивленно прыскает со смеху.

– Ладно. Справедливая просьба, – усмехается Зик и тут же, посерьезнев, внимательно смотрит на нее и протягивает ей камешек. – В будущем обещаю всегда рассказывать тебе, что происходит.

Кивнув в ответ, она швыряет камень в пруд. Он плюхается в воду с громким «бульк», и по воде расходятся круги, добираясь до самого берега.

– Это вечеринка по случаю возвращения Лекси домой, – говорит Мэй, беря из рук Зика следующий камень и швыряя его вслед первому. – Но ведь это не твой дом, правда? Ты тоже живешь в Гилмуте, как мама и Лекси?

Зик смотрит на меня. Мы не обсуждали, что скажем Мэй, и я чувствую, как Пенни напрягается.

– Думаю, дом для меня – это не какое-то место, – отвечает он. – На самом деле, мой дом там, где живут мои люди. И я хочу быть рядом с ними, потому что так я чувствую себя дома.

Мэй задумывается.

– Значит, Лекси – твои люди?

– Одна из них. – Зик едва заметно улыбается.

– Для меня тоже. Она, мама и Райан.

– Знаю, – кивает Зик. – Вот почему я очень хотел вернуть ее тебе.

У него на лице отражается целая гамма эмоций, когда он смотрит на меня. Мне приходится прикусить губу, чтобы не расплакаться.

– Это значит «возвращение домой», – кивает Мэй, указывая на меня. – Это значит, что дом вернулся.

Я больше не могу сдерживаться. Нагнувшись, прижимаю девочку к себе, и она кладет голову мне на плечо с детской доверчивостью, которая всегда сражала меня наповал, даже когда та была крохотным комочком, засыпающим у меня на груди.

Я видела необузданную природу и бескрайнее море перед штормом; я едва не погибла сама и видела своего любимого мужчину на краю гибели. Но никакие эмоции не сравнятся с огромной любовью, которую я испытываю к этому маленькому человечку. Эта любовь и привела меня домой.

– Так что ты мне принесла, добытчица? – спрашивает Зик, беря ее на руки и поднимая на борт.

– Кинзу! – возглашает Мэй. Таким голосом обычно предупреждают «Пригнись!» или «Пожар!».

– Кинзу! – с тем же пылом восклицает Зик. – Потрясающе. Ничего себе. Много кинзы.

Его взгляд наполняется нежностью, когда он с улыбкой протягивает мне руку, и я неуклюже ступаю на борт. Сейчас середина лета, и утреннее солнце уже отражается от поверхности воды и поблескивает на стеклах новых очков Мэй. У меня за спиной, на берегу канала, Райан и Пенни расставляют стулья, и Пенни в деталях пересказывает свой последний разговор с психотерапевтом. Райан, как обычно, одобрительно мычит, в одной руке придерживая синие складные стулья, в другой – фирменный сэндвич Зика, который он с аппетитом уплетает.

Ступив на палубу, я ощущаю невесомость: на воде всегда так. Технически я все еще живу в Гилмуте, в квартире двумя этажами ниже Пенни и Райана, но за прошедший год я почти перестала там бывать. Зик потратил остаток унаследованных от дедушки денег и свой гонорар за участие в утреннем шоу на покупку этой речной моторной лодки с двумя спальнями. И это всего лишь через несколько месяцев после нашего возвращения.

Теперь это больше чем его дом – это наше место работы. «Юджин, чайка-путешественница» обычно курсирует по реке Тайн, подавая на берег блюда из разнообразных продуктов с местных рынков. Мы уже приобрели некоторую известность – в основном благодаря кулинарному таланту Зика, но мой профиль в соцсети тоже этому посодействовал. По воскресеньям выкладываю наш маршрут на следующую неделю, чтобы все могли проследить за перемещениями лодки. Часто, едва пришвартовавшись, мы видим, что нас уже ждут. Теперь моя лента – это молочные узоры на кофе, идеи вегетарианских блюд и советы для обитателей плавучих домов. Она стала источником чистой радости.

– Сядь! – командует Пенни с берега. – Если уж тебе обязательно надо быть на лодке, можешь хотя бы сесть?

Я послушно опускаюсь на один из полосатых шезлонгов, стараясь сдержать смех. Пенни с таким усердием взялась за «работу над собой», что мы все поневоле оказались втянуты в этот процесс. Уже шесть месяцев она пытается избавиться от созависимости и поэтому агрессивно берет бразды правления в свои руки, пытаясь контролировать каждый наш шаг. Скоро маятник качнется в другую сторону, и она найдет баланс – все к тому идет.

Прислонив ладонь козырьком ко лбу, я наблюдаю, как Мэй выкладывает из пакета овощи, купленные на рынке для Зика.

– Корень сельдерея, – произносит она с предельной серьезностью, протягивая упомянутый продукт Зику. – Я нашла всего один.

– Какая красота, – отзывается он, разглядывая сельдерей с таким интересом, будто хочет подыграть ребенку, хотя интерес его совершенно искренен.

– Еще яйца, – добавляет она, протягивая коробку, и взвизгивает, когда Зик начинает в ней копаться: – Папа! Не разбей их!

Я улыбаюсь. Мэй совсем освоилась на лодке – она накидывает на плечи спасательный жилет так же легко, как любимый рюкзак с «Холодным сердцем». («Холодное сердце» до сих пор не устарело. Мне кажется, теперь каждый член нашей очень современной семьи знает наизусть слова всех песен). Вторая спальня на лодке принадлежит Мэй, и она обожает водные приключения почти так же сильно, как ее отец обожает брать ее с собой в путешествия по реке.

– Думаю, мы приготовим… пряную болтунью со свежими томатами и кинзой, – заявляет Зик.

– И? – спрашиваю я. – Надеюсь, ты не забыла…

Мэй широко улыбается мне и роется в пакете.

– Я не забыла! Держи. Это для малыша, – говорит она, указывая на мой округлившийся живот.

Шоколадное печенье. Моя главная прихоть во время беременности. Едва взяв в руки пачку, я чувствую, как текут слюнки. Зик смеется. Он всегда оживает на воде, как и я. Мне потребовалось время, чтобы преодолеть страх, и мы теперь швартуемся с особой аккуратностью, но за последние два года я поняла, что имел в виду отец Зика, называя жизнь на лодке истинной свободой. В ней нет и следа того первобытного ужаса, что был на «Веселой соне», но есть крупица той простоты и истины, что мы тогда познали. Жизнь на «Юджине» очищена от всякой шелухи и состоит из самых простых вещей: хорошей еды, свежего воздуха и… любви.

Поднимаю себя со стула, дожевывая печенье, когда первые клиенты начинают подтягиваться на пристань. Зик ныряет на кухню: одной рукой распахивает дверцу печки, другой хватает сковородку. И тут по моему животу прокатывается волна жара, сжимая внутренности мощной судорогой, будто огромный кулак. Ощущения не болезненные, но интенсивные. Охнув, хватаюсь за ограждение.

– Зик?! – зовет с берега Пенни, не сводя с меня глаз.

– Что? – откликается он.

– Зик…

Пенни показывает на меня – я стою, привалившись к ограждению, и медленно дышу: вдох-выдох, вдох-выдох.

– По-моему, началось твое новое приключение.