Северная Франция — Около трехсот лет назад

Можно ли умереть от разбитого сердца?

Этот вопрос эхом отдается в умах многих. Отчаянная мольба, крик, произнесенный шепотом в пустоту, беззвучный вопль, эхом бродящий в пустых покоях измученной души. Если бы мне задали его в приятном обществе, я бы с удовольствием обсудил и пофилософствовал.

Образно говоря, я могу представить себе множество жизней, потерянных из-за этого самого романтического состояния: разбитого сердца. Страсти утихают, любовь умирает, а вместе с ней и жизни стольких повес и прелестниц из историй прошлого. Но может ли чувство повлиять на тело до такой степени, что оно станет изменять основной своей функции? Чтобы продвинуть вопрос еще дальше, может ли чувство подавленности быть настолько сильным, что останавливает биение сердца?

Как человек с медицинским образованием, я чувствую, что должен знать ответ, но я спрашиваю не как врач или ученый — нет, я спрашиваю как несчастная душа, едва цепляющаяся за существование. Человек, которого сломали.

Горе — это не печаль. Печаль — это гость, который уйдет. Горе же — это паразит, оно цепляется, питается, перестраивает. Это гниль, которая разъедает вас и оставляет только шелуху. Тяжесть, давящая на грудь с каждым вздохом, темная тень рядом, шепчущая, что вы никогда больше не будете целыми.

Итак, этот врач, магистр науки о душе, постулирует, что, хотя душевная боль, возможно, и не является прямой причиной смерти, она может служить катализатором, медленно подтачивающим нашу волю к жизни. Это безжалостная пытка, которая никогда не кончается, разъедая само наше существо до тех пор, пока от нас не останется ничего, кроме пустой оболочки. Подобно клинку палача, оно отделяет душу от «я», оставляя нас хватать ртом воздух, в то время как сердце медленно увядает и отправляет нас в место нашего последнего упокоения.

Я никогда не думал, что мне придется заниматься подобными вопросами лично. Я никогда не предполагал, что эти размышления будут чем-то большим, чем научное занятие или часть теологической подготовки. Как человек благородного происхождения, я был воспитан гордыми и достопочтенными родителями, которые дали мне образование, что проложило путь к успеху в моей медицинской карьере. Моя жизнь была построена на дисциплине, преданности и любви, настолько всепоглощающей, что я боялся, что однажды она может захватить меня целиком. Но никогда, даже в своих самых мрачных кошмарах, я не представлял, что любовь — это именно то, что может меня разрушить.

Изабель. Моя Иззи. Девять лет она была дыханием в моих легких, огнем в моих венах. Маяком во тьме этого жестокого мира. Я боготворил ее тело и душу, двигал луну и звезды, чтобы доставить ей радость. Что такое золото? Что такое сила? Все было чем угодно по сравнению с тем, как ее смех согревал мое сердце. Я делал все это с радостью, потому что принадлежал ей.

Но она не была моей.

— Была. — Слово знакомое, но чужое, когда оно срывается с моих губ.

Изабель была моей женой.

Изабель была для меня всем.

Изабель была моим светом во тьме.

Теперь… ее нет.

Разбитое сердце — это подлая тварь. И любые сомнения относительно моей любви к ней стали незначительными, когда ярость поглотила меня, ослепив разум и толкнув за грань здравомыслия. Это горькая правда: жизнь несправедлива. Я ни разу не сбивался с пути, даже не раздумывал. Зачем мне это, когда в нашем доме меня ждало совершенство? Как она могла? Как они могли? После всего, что я сделал. Всем, чем я пожертвовал.

Чума снова поражает наш мир. Смерть маячит на периферии зрения как постоянная угроза среди хаоса и отчаяния. Болезнь нахлынула подобно черной приливной волне, пронесшейся по зловонным улицам, оставляя после себя груды гниющих тел. Вопли умирающих превратились в заунывную песню, которую я не могу избежать, и доводя таких врачей, как я, до грани безумия. Хуже того, страх настроил брата против брата, заставляя людей подозревать даже простое хлюпанье носом как признак болезни. Мои профессиональные обязанности всегда были ясны: избавлять тела от болезней и спасать души. Держите в узде свой юмор и поддерживайте земное равновесие тела, ума и души.

Но за все годы исцеления моих собратьев-парижан ничто не подготовило меня к этой эпидемии. Целые семьи медленно умирают, десятками тысяч. Люди запираются в страхе и предпочитают взять свою смерть в свои руки, а не ждать болезни. Деревни были изолированы, а затем похоронены заживо. Муки велики, ответы так скудны.

Добавьте к этой немыслимой муке ужасы, которым я стал свидетелем после возвращения домой из своих рабочих походов. Врачи не стоят выше наших собратьев, и многие из нас стали жертвами болезни. Поэтому было установлено правило. После наших миссий нам приходилось изолировать себя, прежде чем нам разрешали вернуться домой к нашим близким.

Это промежуточное время опалило глубже, чем любой огонь, который может разжечь природа. Не стоит недооценивать муки длительной изоляции. Я был заперт, не мог общаться с внешним миром, не мог знать, как дела у Иззи. Боль от незнания была словно физической. Камень за камнем наваливался мне на грудь, пока я ждал, не появятся ли у меня признаки той самой болезни, которую я был послан помочь искоренить. И если бы я показал хотя бы намек на чуму, моя судьба была бы решена. Никаких прощаний, последних прикосновений или последних моментов связи с моей любимой. Когда я оглядываюсь назад, возможно, это было бы лучшим исходом моих дней.

Реальность вместо этого была такова: вырвавшись из своего двухнедельного одиночества, избавившись от болезней и отчаянно нуждаясь в общении, я направился домой, который был оплачен моими трудами. Я помчался к входу, чтобы обнять свою жену, увидеть мою прекрасную Изабель, еще раз почувствовать ее теплые объятия. Когда я ворвался в дверь и шагнул внутрь, зрелище, которое я увидел, лишило меня дара речи.

Женщина, которую я любил, ждала меня совсем не так, как я мечтал, не так, как молился.

Наша кровать…

Наша кровать!

Ее тело было переплетено с его — моего брата — пара нечестивых змей, свернувшихся в коитусе. Мой разум не мог осознать то, что я видел. Равновесие, которого я искал в своих пациентах и во мне самом, пошатнулось, раскололось и, наконец, сломалось.

Предательство. Гнев. Разбитое сердце.

Внутри меня бушевал шторм, поглощавший каждую унцию логики, каждый клочок разума. Мои руки дрожали, а зрение затуманилось, когда я обнаружил, что не могу во всем этом разобраться.

Но, как я видел в бесчисленных случаях за свою долгую карьеру, безумие не оставляет места для разума, и я почувствовал — физически ощутил — как что-то оборвалось внутри меня. Спокойный, понимающий человек, которым я всегда был, исчез, его заменил монстр, от макушки до пят наполненный ужасающей жестокостью. Вид передо мной расплылся, я ничего не видел, но слышал все. Каждый крик, каждый вопль, каждый отчаянный вдох наполняли мои уши, подпитывая мою ярость. В тот момент я мог только беспомощно слушать, как мой мир разлетается на миллион осколков.

Мой брат сбежал, но ненадолго, и тогда все изменилось.

— Кейн! Отпусти его! — Изабель кричала, но до меня это не доходило. И не дошло бы. Она убила человека, на которого кричала. Его больше не было. В груди, по которой она стучала, больше не было сердца. Я был лишен души.

Изабель встала между нами, когда он бросился на меня. Он оттолкнул ее со своего пути и повалил меня на пол. Я, не теряя времени, схватил его и перекатился, пока не оказался сверху, прижимая его к земле. Я схватил его за волосы и начал бить головой о каменный пол, пока его тело не обмякло.

Встав, я вытер кровь с рук и подошел к Иззи, которая теперь лежала на полу, явно съежившись от страха.

— Как ты могла? — Прошипел я, глядя на ее фигуру. — Я посвятил тебе свою жизнь. Я любил тебя всем, что у меня было, а ты предаешь… — Я замер, глядя на ее все еще неподвижное тело. — И… Изабель? — Прошептал я, опускаясь на колени рядом с ней. Я перевернул ее, и рыдание сотрясло меня. — Нет.

Кровь текла по ее бледной коже и заливала светлые волосы. Должно быть, она ударилась головой о край нашего сундука, когда мой брат толкнул ее.

Она ушла. Она ушла. Изабель… Моя Изабель… ушла.

— Нет, нет, нет, нет. — Это единственное слово — все, что я мог выдавить из себя, тщетная и отчаянная мольба к невосприимчивой вселенной.

Страсть овладела мной, доведя до бешенства. Результат моей мании лежал передо мной. Мои увлажнившиеся глаза мельком увидели маленький нож, который Изабель держала на прикроватном столике. Я настоял на нем, чтобы защитить ее, не зная, что она в безопасности в объятиях другого человека.

Но смерть? О, жестокая Смерть! Я никогда не хотел, чтобы ты приходила за ней. Убийство, непреднамеренное и вызванное страстью, теперь вдвойне на моей совести. Руки, которые тянутся все ближе и ближе к этому сверкающему серебряному ножу.

Что я сделал, чтобы заслужить это? Заслужить предательство моего брата и жены, моей семьи по крови и брачным узам?

Ничего. Я не сделал ничего, чтобы заслужить такую судьбу, и у меня ничего не осталось.

Я смотрю на сверкающее лезвие, чувствуя, как на меня давит тяжесть вины и сожаления. Мысли кружатся и проносятся в моем мозгу: Я ведь не хочу умирать, правда? Я мог бы легко скрыть это убийство и продолжать жить своей жизнью, как будто ничего никогда не происходило. Эта чума унесла так много душ, которые грудами лежат на улицах. Как легко было бы добавить еще двоих к бесчисленному числу. Я мог бы спрятаться за своим профессиональным фасадом и вернуться на улицы, предлагая помощь и исцеление тем, кто в ней нуждается.

И все же в глубине души я знаю, что никогда по-настоящему не смогу смыть пятна крови со своих рук.

Мои глаза смотрят на гротескные, искаженные останки той любви, которую я когда-то знал. Полагаю, я мог бы прикрыть их. Прежний Кейн сделал бы это. Неуважительно оставлять их голыми и залитыми кровью. Возможно, я все-таки был поражен черной болезнью. Возможно, она разъедала мой мозг. Или, может быть, они действительно сломали меня, когда я стал свидетелем их греховного танца. Какова бы ни была причина, я больше не могу беспокоиться. Их больше нет — лишь два разлагающихся трупа.

А я — что ж, я больше не человек Я лишь последствия. Я сама гибель.

И последствия не заживают. Они преследуют. Руины не заживают.

Я ничто, но я все еще дышу. Слова насмешливо звучат в моем мозгу. Снова, и снова, и снова. Ничто. Ничто. Ничто.

И в этот момент я знаю. Я знаю, что никогда не освобожусь от этого момента, не избавлюсь от этой боли или этой реальности. Я крепко сжимаю лезвие в кулаке. Сейчас серебряное лезвие как будто поет для меня — чарующие ноты свободы и раскрепощения.

Мои глаза в последний раз осматривают кровавую бойню, которая меня окружает. Здесь для меня ничего не осталось. Ничего. Что ждет за пределами реальности? Что скрывается за завесой мимолетного дыхания жизни? Что лежит за ней?

Tempus ut de. Пришло время выяснить…

Одним быстрым движением я вонзаю маленькое лезвие в свою сонную артерию со смертельной точностью, мгновенно погружая весь мой мир во тьму.

Сегодняшний день

— Эй?

Мой голос прорезает пустоту, словно одинокая капля воды падает на дно колодца. Она исчезает, не оставив даже эха, поглощенная бесконечной тьмой, надвигающейся со всех сторон.

Я моргаю. Или пытаюсь. Трудно сказать, движется ли вообще мое тело. Трудно сказать, есть ли у меня тело вообще. Я словно зависла в пространстве, каким-то образом вплетенная в эту тишину.

Где я нахожусь?

Что случилось?

Логика подсказывает мне, что я должна запаниковать. Но сердце не колотится, дыхание не сбивается. Внутри меня ничего не дрогнуло.

Я хмурюсь, медленно концентрируясь, чтобы поднять руки к груди, ощутить ткань своего платья, вспомнить о коже под ней. Я сильнее прижимаю руки к груди. Глухого удара не слышно. Никакого трепыхания.

Ничего.

Ох.

О нет.

Мои пальцы инстинктивно поднимаются, хватаясь за основание горла, пытаясь найти опору в реальности, в которую я пока не могу заставить себя поверить. Они дрожат, прижимаясь к мягкому месту прямо под моей челюстью, отчаянно ища знакомый двойной удар жизни, которая все еще присутствует, все еще борется, все еще моя.

Но там ничего нет.

Незнакомый звук ускользает от меня. Он хрупкий и прерывистый. Шум уходит в никуда. Он исчезает прежде, чем может что-то значить.

Холод не оседает на моей коже, он проникает под нее. Он проникает в мои кости и опускается ниже в животе, затем выше, прокладывая себе путь в грудь, в то место, где когда-то жило мое сердце. Я чувствую, как он обвивается вокруг моих ребер, как плющ, буйно разрастающийся на кладбище, чувствуя себя как дома в пустоте, оставшейся внутри.

Вот кто я сейчас.

Пустота.

Это ощущение такое новое, но в то же время почему-то такое очевидное.

Я мертва.

Нет паники. Нет прилива адреналина. Нет даже приступа страха, за который можно было бы зацепиться. Потому что паника означала бы, что мое тело все еще пытается защитить меня. Страх означал бы, что есть от чего бежать. Это полная неподвижность.

И я знаю. Теперь я знаю это так, как не могу не знать.

Я мертва.

Эта мысль тяжело проникает в меня, как последняя протяжная нота мрачной песни.

Нет яркого света. Нет туннеля. Нет теплых объятий, ожидающих сразу за завесой.

Тьма.

Непроглядная тьма безлунной ночи.

Я обхватываю себя руками — или, по крайней мере, мне кажется, что я это делаю. Я больше не чувствую свое тело так, как раньше. Это все равно что обнимать дым.

Мои колени ударяются о землю, и я радуюсь тому факту, что могу почувствовать удар, но меня пугает осознание того, что при этом не издается ни звука. Я наклоняюсь вперед, прижимаясь лбом к земле, но ничто не может облегчить бремя, которое я одна должна нести.

Это я.

Это то, что от меня осталось.

Я открываю рот, но не знаю, о чем просить. Помощи? Прощения? Второго шанса?

Мне нужен совет. Мне нужен кто-то, кто поможет мне сориентироваться в этом. Я не знаю, как это сделать, что бы это ни было.

Но там никого нет.

Это не острая, специфическая боль острой травмы. Это даже не широкая, тупая боль горя. Это нечто более глубокое. Та боль, которая опустошает тебя и заставляет чувствовать себя фонарем в середине ноября.

Я не думала что смерть будет такой. Я думала, что почувствую освобождение. Покой. Что-то вроде невесомости.

Вместо этого создается впечатление, что меня стерли так аккуратно, что я даже не заметила, пока я вовсе не исчезла со страницы.

Я запрокидываю голову, ища глазами хоть что-нибудь, но меня окружает сплошное покрывало небытия.

Я одна.

Совершенно, совершенно одинока.

И это ломает меня.

Я снова открываю рот, и на этот раз слово срывается на всхлип, который я не могу издать.

— Пожалуйста?

Я не знаю, у кого спрашиваю.

Я заставляю себя поднять взгляд, когда удушающая чернота вокруг меня начинает смещаться, как чернила в воде — истончаясь по краям, превращаясь в тени, которые растягиваются и сгибаются, не имея формы. Формы, которые кажутся почти человеческими, если я смотрю достаточно долго. Но они продолжают ускользать, как только я пытаюсь позвать их.

Я делаю осторожный шаг вперед. Земля под ногами твердая, но ступни онемели.

Пустота невыносима. Бесконечная пустыня одиночества. Некому произнести мое имя. Некому попрощаться.

Нет ворот, в которые можно войти. Нет моста, по которому можно перейти. Нет теплой руки, тянущейся сквозь темноту.

Ничего.

— Я не понимаю, — шепчу я, но пустота не дает ответов. — Я НЕ ПОНИМАЮ! — Почти рев, который вырывается у меня, этот грубый голос, который я едва узнаю как свой собственный.

Чернота начинает пульсировать, и я вижу свет. Не белый, не золотистый.

Мерцание.

Он… фиолетовый.

Воздух застревает у меня в горле.

Свет мигает раз, другой, и я двигаюсь к нему, не задумываясь. Без страха. Потому что страху нужна возможность потери, а прямо сейчас я не уверена, есть ли мне еще что терять.

Я протягиваю руку, мои пальцы касаются края свечения.

И тепло разливается по мне.

Сначала как нежное тепло солнца, выглядывающего из-за облака, затем как обжигающая энергия потрескивающего костра и, наконец, как всепоглощающий ожог памяти. Воспоминание принимает форму и запах: рыбы, просмоленной веревки и соленого воздуха.

Я задыхаюсь от звука, который покидает меня.

— Папа? — Мой голос срывается, слово вырывается прямо из глубины моей души.

Запах долгих дней на море и огрубевших, испачканных маслом рук вторгается в мои мысли. Это действительно он! Я бросаюсь вперед, тянусь к сиянию, всем своим существом устремляясь вперед, к нему.

Но какая-то сила ударяет меня в грудь, как будто сама земля теперь отрицает мое существование. Удар в мое солнечное сплетение кажется абсолютным и окончательным.

Я задыхаюсь, мои руки хватаются за разреженный воздух. Моя грудь сжимается, когда тонкая полоска мягкого света начинает удаляться.

— Нет! — Я хриплю, слово получается неровным и рваным. — Пожалуйста, не уходи!

Я снова тянусь к нему всем, что у меня осталось — своими руками, своим голосом, своей душой.

— Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста! — Мои жалобные крики не вызывают у меня сочувствия. — Помоги мне. Пожалуйста, папа? — Мой голос срывается на этом слове, рассыпаясь на миллион потерянных мгновений любви и смеха.

Тепло исчезает, когда последняя свеча, горящая в моей комнате, полной теней, начинает мерцать.

Его образ исчезает. Исчезает колючесть его бороды на моем лбу. Звук его звонкого смеха замолкает в моей голове.

Я пытаюсь всхлипнуть, но мое тело не помнит, как плакать. Горе просто давит на меня, растягивая душу по швам.

Затем я чувствую, как что-то касается моей щеки.

Такое мягкое. Такое невероятно нежное, что, думаю, мне это померещилось. Призрак.

Резкий толчок, кажется, вырывается из самого центра меня, более сильный, чем прежнее нежное чувство. Он обвивается вокруг моих ребер, как колючая проволока, разрывая меня на части.

Пространство вокруг меня раскалывается, и я падаю. Падаю головой вперед в тяжелом свободном падении через бесконечную пропасть, которая кажется, будто у нее нет начала и нет конца.

Среди горя, потерь и печали, проносящихся в моем сознании, я возвращаюсь к тому же вопросу, который был у меня, когда все это началось.

Где я?

И я произношу то же самое грустное, простое слово, которое больше всего на свете требует ответа.

— Ау?

За три часа до настоящего времени

— Не будь снисходительна ко мне только потому, что я старик, малышка. — Джи Джи, прищурившись, смотрит на меня через шахматную доску, его покрытая пятнами рука парит над ладьей, как ядерный спусковой крючок.

Мы играем в комнате отдыха в Сансет Гарденс, общественном центре для пожилых людей. Нас окружают обои в цветочек сентиментального бежевого оттенка, из-за которых кажется, что повторяющийся узор из ромашек никогда не знал цвета. Тихий свистящий звук кислородных баллонов наполняет пространство далеким белым шумом.

— Джи Джи, — терпеливо говорю я, — пять ходов назад ты пытался сделать шах. Я просто оказываю тебе милость.

Он хмыкает.

— Милость? Ты считаешь меня слабым?

— Я считаю тебя старым, Джи Джи. Слабость пришла вместе с возрастом.

Он фыркает.

— Знаешь, я сражался на войне.

— А я боролась за пульт в местном баре во время плей-офф, так что на самом деле мы оба солдаты.

Это вызывает взрыв смеха. Он, наконец, передвигает слона, глядя на меня так, словно ожидает, что тот укусит.

— Шах и мат через три хода, — объявляю я.

— Ты просто наказание, — ворчит он.

— А ты мазохист. Сыграем до трех побед?

Он отмахивается от меня и снова начинает устанавливать доску.

— Тебе придется вырвать эту победу из моих холодных, изуродованных артритом рук.

— Не искушай меня.

В другом конце комнаты Сельма вяжет что-то из пряжи кричаще фиолетового цвета, наблюдая за нами с самодовольным выражением лица человека, который дочитал книгу раньше всех.

Я смотрю на часы.

— Мне скоро нужно идти, Сельма, — кричу я. — Ты готова к нашему литературному поединку на следующей неделе?

Она оживляется.

— Конечно. Мы все еще читаем Ребекку, верно?

Я убираю с лица волосы до плеч.

— Очевидно. У меня сложилось твердое мнение о миссис Дэнверс, и мне нужен кто-то, кто поддержал бы мой гнев.

— У меня есть свое мнение о вас, мисс Ру. — Она ухмыляется, указывая на меня крючком.

— Это не в счет. Ты предвзята. Я тебе нравлюсь.

Она издает ни к чему не обязывающий звук, что-то среднее между насмешкой и мурлыканьем.

— Ты приносишь мне мятный чай и книги с сюжетом. Ты подходишь, пока Лиам не будет готов принять мои ухаживания.

Я приподнимаю брови, глядя на женщину и одаривая ее многозначительной улыбкой.

— Послушай, Сельма, ты ведь не для того достала те старые фотографии, когда тебе было за двадцать, чтобы соблазнить беднягу, не так ли?

Сельма хлопает в ладоши, пораженные артритом, и смеется. Медсестры вокруг меня мягко улыбаются.

Я знаю, что я одна из немногих посетителей, которых принимают эти пожилые люди. Они здесь потому, что их дети помещают их сюда, пока они работают, как в детский сад для престарелых. Или, как в ситуации Джи Джи, он приходит сам, потому что ему одиноко. Проблема в том, что большинство из них одинокие, старые, уставшие, и никто не хочет вступать в разговор. Вот тут-то и вступаю я. Каким-то образом мне удалось стать социальной бабочкой и теперь еженедельно прихожу потусоваться с группой. Что ж… Я стараюсь. Иногда мне приходится пропустить неделю, если я слишком устаю. Но я обязательно приду на следующей. Я никогда не пропускаю книжный клуб с бывшей пинап-звездой 1950-х Сельмой. Буду честна: я видела старые фотографии, и она была на твердую десятку.

— Ладно, вы все постарайтесь вести себя прилично, пока меня не будет, — предупреждаю я, хватая свое пальто со спинки стула Джи Джи. — В то же время на следующей неделе, Джи Джи?

Он кивает.

— Давай поиграем, девочка. Я потренируюсь для этого.

— Захвати свои очки, Джи Джи. Не хотелось бы, чтобы ты не увидел мою победу. — Я легонько целую его в щеку, прежде чем направиться к входной двери.

Я хватаю телефон и заказываю поездку, прежде чем сесть на скамейку и ждать. Я скучаю по вождению. Забавно, потому что в юности я действительно ненавидела это. Я виню в этом то, что жила с мамой в Чикаго, а потом с отцом в Новом Орлеане, когда он был дома в увольнении на берегу. Когда в прошлом году мой врач сказал мне, что я не могу водить машину с моим новым лекарством, я, честно говоря, обрадовалась, потому что это означало больше не испытывать стресса в пробке. Но теперь я понимаю, что это просто еще один кусочек свободы, который эта болезнь украла у меня.

Глядя вверх, я улыбаюсь небу, которое грозит дождем. Надеюсь, это очистительный ливень — из-за такой влажности дышать становится еще труднее.

Я подпрыгиваю, когда телефон жужжит у меня в руке, и саркастически закатываю глаза, когда вижу, кто звонит — мама.

Я провожу пальцем, чтобы ответить, и прижимаю трубку к уху.

— Ру Чемберлен. Готова к порции обязательных эмоциональных страданий.

Раздается усталый выдох, прежде чем утонченный мамин голос отвечает:

— Ты теперь так отвечаешь на телефонные звонки?

— Только когда на экране высвечивается «Чувство вины».

— Ты назвала меня так?

— Изначально было «Верховный повелитель чувства вины», но я решила быть лаконичнее. К тому же каждый раз, когда я вижу это имя, оно действительно повышает ставки при ответе. «Чувство вины». Принять или отклонить? Хмм….

— Я тронута, — невозмутимо отвечает она.

— Либо это, либо Надзиратель.

Она вздыхает, но я слышу за этим улыбку.

— Ты едешь сразу домой?

— Вообще, я планировала зайти выпить «маргариту» и сделать татуировку мотоцикла, если ты об этом.

— Это именно то, о чем я спрашиваю. У тебя снова такое выражение в голосе.

— Голоса так не работают.

— Это всегда работает, когда ты моя дочь. Я знаю твой тон «Я собираюсь принять плохое решение».

— Расслабься. Я возвращаюсь домой. Шахматы с Джи Джи. Дерзость от Сельмы. Ничего незаконного или хотя бы отдаленно опасного.

— Пока нет.

— Ты очень меня утешаешь, мама.

— Так говорится во всех книгах по воспитанию детей. Проявляйте глубокую поддержку и смутную угрозу.

Я выдыхаю смех и смотрю, чтобы увидеть, что прибыло мое такси. Я надеваю наушники и направляюсь к заднему сиденью белого седана.

— Ты сегодня хорошо себя чувствуешь? — спрашивает она, и мягкость тенью проскальзывает под сарказмом.

— Я в порядке, — говорю я. Что в основном верно. Или, по крайней мере, достаточно верно на данный момент.

Наступает пауза, достаточная, чтобы сказать: Я знаю, что ты лжешь, но я оставлю этот момент.

— Я готовлю суп, — объявляет она, и я вежливо вздыхаю.

Я пытаюсь оставаться бодрой и остроумной, но на самом деле я устала.

— Воздух по консистенции уже напоминает суп, к тому же почти такой же температуры. С какой стати тебе понадобилось готовить его прямо сейчас? Кроме того — и это еще более важно — ты не умеешь готовить!

Она фыркает.

— Не нужно быть шеф-поваром, отмеченным звездой Мишлен, чтобы пользоваться консервным ножом и микроволновой печью. А теперь иди домой, пока все не остыло.

— Только убедись, что не ставишь банку в микроволновку, мам.

Она добродушно вздыхает и вешает трубку.

Звонок заканчивается сразу, как облака прорывает. Начинается мелкий дождик, покрывающий стекло, когда водитель отъезжает от тротуара. Дождь ровно барабанит по крыше машины, мягко и ритмично, как пальцы, выбивающие колыбельную.

Я прислоняю голову к прохладному окну и пытаюсь заякориться в этом звуке. Легче сосредоточиться на чем-то внешнем, чем на боли в груди или узлах в голове.

Я размышляю о прошедшем дне, пока дождь выбивает свой естественный ритм на крыше.

В Сансет Гарденс сегодня пахло кремом для рук с грушей и лавандой.

Джи Джи снова попытался сжульничать в шахматах, и я позволила ему.

Сельма заставила меня плакать от смеха своей невозмутимой рецензией на наш выбор в книжном клубе: «Слишком много чувств. Недостаточно убийств». Я принесла ей апельсиново-ромашковый чай, и она назвала меня своей «маленькой чудачкой».

Это уже что-то, не так ли?

Этого должно быть достаточно.

Жизни затронуты и повлияли друг на друга. Не имеет значения, как долго это продлится, не так ли?

Машина сворачивает на Мейн-стрит, шины шуршат по мокрому асфальту. Я сжимаю край платья и смотрю на размытые очертания за окном. Свет размазывается, как акварель. Мир все еще движется. Всегда движется.

Они смеются вместе со мной, потому что им не все равно или потому что им меня жаль?

Я стряхиваю эту мысль, как каплю дождя, но она цепляется за меня. Водитель напевает песню, которую я не знаю. Его голос звучит фальшиво, но он компенсирует это уверенностью.

Будут ли они по-прежнему так смеяться, когда меня не станет?

Я пытаюсь сохранить тепло, которое почувствовала, покидая Сансет Гарденс: старые пальцы, сжимающие мои; то, как Сельма подмигнула мне, словно у нас был общий секрет. Я говорю себе, что это важно.

Но даже за этим самым недавним воспоминанием стоит тень.

Если я завтра исчезну, будет ли мир просто… продолжать вращаться, как будто меня никогда здесь не было?

Я стискиваю челюсти и трясу головой, пытаясь разогнать мысли, как листья на ветру. Они не уходят далеко. Они никогда не уходят. Но я знаю разницу между отчаянием и капитуляцией. Я не хочу умирать. Я не хочу терять время до того, как скажу то, что мне нужно сказать.

За окном проносится Сен-Риенн в приглушенных тонах. Это город, который большинство не заметило бы на карте — расположенный к северу от Нового Орлеана, спрятанный где-то между мифами и воспоминаниями. Это такое место, которое погружает в ностальгию, даже когда все еще происходит в настоящем. Это лоскутное одеяло из кованых железных балконов, скользкой от дождя булыжной мостовой и зданий пастельных тонов, которые выглядят так, словно их десятки раз мыли и перекрашивали призрачные руки. Испанский мох обволакивает живые дубы, как рваные кружева. Лианы бугенвиллии цепляются за крашеный кирпич, их цветы ярко выделяются на сером фоне.

Три пожилые женщины, сгрудившись под общим зонтиком, спорят по-французски о выпечке в витрине булочной. Джазовый квартет играет под зеленым навесом кофейни, не обращая внимания на погоду, их медные ноты растворяются в тумане, как гимн умирающему дню. Приткнувшийся между кафе и пекарней, словно секрет, о котором улица старается не рассказывать, магазин вудуистов слегка накренился набок — его ставни наполовину закрыты, окна запотели от времени. За стеклом тускло горят фиолетовые свечи, их пламя едва мерцает, а над головой висит выцветшая раскрашенная табличка с простой надписью «ОТКРЫТО», как будто так всегда было и всегда будет.

Я смотрю, как капли дождя бегут друг за другом по стеклу, отслеживая их, как созвездия, которым я никогда не дам названия. Каждая улица, на которую мы сворачиваем, несет с собой свои воспоминания: фестивали, открытые микрофоны, экскурсии с привидениями, автографы в книжных магазинах, на которые я слишком устала ходить. Места, на которые я сказала: — Я пойду в следующий раз. Но этот «следующий раз» улетучивается. Раньше время простиралось передо мной, как взлетно-посадочная полоса, но теперь оно сворачивается внутрь, как оригами.

И все же я люблю это место. Мне нравятся кривые окна, патина и все кованое железо. Мне нравится аромат жасмина под дождем и то, что даже здешние кладбища кажутся странно живыми.

Это прекрасно в том благородном смысле, в каком прекрасны старые вещи: в их прочности, в том непринужденном виде, в котором они все еще стоят. Все еще стараясь.

Совсем как я.

Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и позволяю миру расплыться перед глазами — всё размыто ливнем и моим затухающим вниманием. От моего дыхания по стеклу распускается туманная дымка.

Этот город всегда казался мне прелюдией. Полуглавой, после которой история обрывается. Мне не досталось следующего акта. По-настоящему. Не того, где есть путешествия на машине, повышения по службе или разбитые сердца, на восстановление после которых уходят годы.

И я не испытываю горечи по этому поводу. Не совсем. Я смирилась с моим горизонтом планирования.

Но иногда, когда позволяю себе слишком долго размышлять, я тоскую по той версии себя, которой никогда не суждено было существовать.

Мне не нужны памятники. Не нужно, чтобы моё имя было высечено золотом. Но я хочу, чтобы однажды кто-нибудь прочитал мои слова и остановился. Хотя бы на мгновение. И подумал: «Она была здесь».

Я закрываю глаза и шепчу дождю: «Пусть этого будет достаточно».

За час до настоящего времени

— Вот тебе!

Женщина швыряет в меня телефон. Я не вздрагиваю. Не двигаюсь. Я просто наклоняю голову, наблюдая со слабым любопытством, как он проходит сквозь мою бестелесную форму и ударяется о стену с восхитительным хрустом. Ее глаза расширяются. Ее рот закрывается.

Наконец-то немного покоя.

После этого большинство перестает кричать — ничто так не унижает недавно умершего, как закатывание истерики тому, к кому нельзя прикоснуться.

Я скрещиваю руки на груди и выдыхаю через нос. Не по необходимости, просто так заведено.

Она все еще тяжело дышит, что очень важно, учитывая, что в ее действиях сейчас больше рефлексов, чем необходимости.

Закатывая глаза, я напоминаю себе, зачем я здесь. Она должна перейти на другую сторону.

И именно мне поручено это осуществить. Вот такой я везунчик. Жнец, проводник смерти, консьерж после смерти — называйте это как хотите, но это моя работа. И, очевидно, поскольку никому не нравятся несчастные души, я должен делать это с чем-то, напоминающим улыбку. Это есть в Руководстве по правилам жнецов.

Что, конечно, нахожу абсурдным. Я умер столетия назад, и все, что оставалось во мне для обслуживания клиентов, испарилось где-то между опустошительной эпидемией чумы и изобретением социальных сетей.

Дело не в том, что я ненавижу свою работу. Я просто ненавижу ту часть, когда живые предполагают, что я забочусь об их проблемах. Как будто они здесь единственные.

Скрестив ноги, я прислоняюсь спиной к стене и жду, пока она закончит восстанавливать свое эго. Она одна из тех, кто шумит. Многие из них таковы поначалу. Смертные цепляются за свое чувство значимости вплоть до того момента, когда они понимают, что вселенная даже не остановилась, чтобы оплакать их. Но я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы знать, чем все заканчивается. И в то же время я слушаю, как они причитают о встречах, заказах латте и незаконченных делах, как будто вся их жизнь уже не была конструктом из незавершенных дел.

Эта особенно драматична. Или, может быть, это ее сбитые туфли особенно громко стучат по мрамору.

В любом случае, она раздражает, и попусту тратит свой обратный отсчет перехода.

С момента смерти и до последнего шанса принять важное решение душам дается небольшое окно для принятия. Выбрано не произвольно и не символично. Это просто некий космический закон, высеченный на костях Временем. Короткий отрезок времени, чтобы выбрать, отправятся ли они со мной в Потусторонний мир или останутся привязанными к этому.

Если они последуют, они перейдут. Если они откажутся, то останутся.

Не живыми. Застрявшими. Привязанными к незаконченному делу, заблуждению или простому старому упрямству. Их оставляют блуждать между трещинами этого мира, пока они не станут ничем иным, как шумом в коридоре или холодным пятном в чьей-то памяти. Они думают, что цепляются за какую-то предполагаемую цель, но на самом деле они ходят по кругу.

В основном, призраками. Душами, если вы настроены романтично.

Я стараюсь не чувствовать себя романтиком. Это никогда не заканчивается хорошо.

Окно быстро закрывается после последнего решительного действия смертного, и как только оно захлопывается, его уже не открыть. По крайней мере, не мной. Это выше уровня моей зарплаты.

Я всего лишь билетёр. Сборщик. Тот, у кого в руках планшет, пальто и вежливая апатия, которая возникает при просмотре тысячи версий одной и той же истории, разворачивающейся снова и снова.

И она тратит свое время, крича о встрече. О встрече.

Каждая секунда тикает в моей голове, как метроном. Обратный отсчет. У нее очень мало времени, которое она вопиюще тратит впустую.

Поймет ли она, что ничто из того, за что она цепляется, больше не имеет значения? Сможет ли она отпустить жизнь, которая ей больше не принадлежит? Возьмет ли она под свой контроль последнее, над чем у нее есть хоть какой-то реальный контроль?

Большинство тянет с выбором до самого конца. Что-то всегда их останавливает — отрицание, сожаление, страх.

Иногда испытывают благоговейный трепет. Но никогда — покой. Покой заслужен, а не дарован.

А эта все не унимается, продолжая свою тираду, словно сломанный односторонний телефон.

Жаль.

— В следующий раз, когда кто-нибудь решит отозвать меня с собрания из-за чего-то столь легкомысленного… — начинает она снова.

Я вздыхаю. Громко.

— Ты делала презентацию в PowerPoint о квартальных прогнозах. Извини меня, что не оплакиваю сие великое дело.

Она замирает. Ее голова медленно поворачивается, как у сломанной куклы, глаза сужаются.

— Многое зависит от этой презентации.

— А теперь ты мертва, — сухо отвечаю я. — Что, если позволишь, немного перевешивает важность твоего выступления о четвертом квартале.

Ее рот открывается и закрывается, как у рыбы, вытащенной из воды, словно она пытается вспомнить, как дышать в мире, где правила изменились без ее разрешения.

— Не будь смешным. Я не умерла, кретин.

Имя: Кэтрин Синклер

Возраст: 54

Профессия: Руководитель СМИ

Время смерти: четыре минуты и семнадцать секунд назад

Причина: Внезапная аневризма головного мозга во время микроуправления встречей и поедания сэндвича с индейкой.

Шокирует, сколько раз индейка сопровождает смерть.

На самом деле мне не нужно досье. Я знаю ее типаж. Они были и будут во все времена — замкнутые, добивающиеся высоких результатов смертные, злоупотребляющие кофеином, которые думают, что наследие, это то, что они могут превратить грубой силой в постоянство.

И все же она здесь. Уже на полпути к полупрозрачности.

Она расхаживает взад-вперед. Ну, не ходит взад-вперед — ее ноги не издают ни звука, и она не оставляет следов, но она воплощает идею ходить взад-вперед, как заводная игрушка, брошенная на столешницу.

Хотя каждый случай технически уникален, я наблюдал, как цикл отрицания разыгрывается у стольких лиц, что это превратилось в фоновый шум. Тем не менее, я отдам ей должное — этой женщине удается приправить свое отрицание такой чистой, неразбавленной яростью, что это почти вызывает у меня ностальгию.

Почти.

— Уверяю вас, мисс Синклер, вы совершенно точно мертвы, — говорю я, бросая взгляд на настенные часы, надеясь, что она поймет намек. — Теперь, вы готовы пойти со мной, чтобы мы могли начать процесс вашего приема? Ваш обработчик в отделе Обработки Загробной Жизни, или ОЗЖ, ждет, чтобы помочь вам получить назначение и освоиться в вашей новой реальности в Потустороннем мире. Или мы планируем провести остаток ваших последних минут, играя в корпоративные шарады?

Она напрягается, как будто я оскорбил ее портфель акций. Ее глаза вспыхивают новым негодованием, темнеют от презрения, которое по-настоящему могут вызвать только руководители и судьи реалити-шоу.

— Я не могу умереть. У меня слишком много дел.

А. Классика. Все слишком важны, чтобы умирать. Как будто смерть сверяется с их календарями.

— Послушайте, мэм…

— Мэм?! — рявкает она, хлопая глазами, как шарнир, который вот-вот сломается. — О, я так не думаю. Ты не собираешься меня ни к чему уговаривать, мистер «Костюм из секонд-хенда».

Костюм из секонд-хенда? Это двубортное произведение искусства от Cifonelli¹, сшитое на заказ.

Я подавляю ухмылку.

— Я подчиняюсь непосредственно начальнику отдела, но обещаю вам, что мой босс не сможет сделать для вас ничего такого, чего не могу я. В том числе не дать вам вечно бродить по шестнадцатому этажу вашего офисного здания, как полтергейст в зале заседаний.

Ее губы приоткрываются в знак протеста, но я поднимаю руку.

— Вы знаете, что произойдет, если вы не примете решение в ближайшее время? — Я снова бросаю взгляд на часы на стене, чтобы она могла еще раз их услышать. — Время неумолимо, Кэтрин. Оно никого не ждет.

Ее бровь подергивается.

— За вас будет принято решение. И это решение предполагает, что вы проведете здесь остаток вечности. Вы медлите. Бессмысленно. Никакой цели, никакого влияния на мир вокруг вас. Вы станете постоянным, пассивным наблюдателем истории, которая будет развиваться дальше без вас. Теперь, я могу заставить вас перейти. Вообще-то, мой босс предпочел бы этот вариант. — Я думаю о смертоносном клинке в моем кармане и о кровавой бойне, причиненной в прошлом его лезвием. — Но, Кэт, считайте меня старомодным. Я думаю, что, столкнувшись с вашим последним свободным решением, я должен оказать честь вашему наследию и позволить решить самой. К лучшему или, как это выглядит в вашем случае, к худшему.

Вспышка неуверенности пробивается сквозь ее ярость, но она маскирует это отработанной бравадой.

— Ладно, послушай, — пытается она снова, голос переключает передачи, переходя на скользкий шелк фазы переговоров. — Возможно, ты этого не знаешь, но я очень важный человек. От меня зависит множество людей. У меня есть команды, клиенты, инвестиции. Мне только что исполнилось пятьдесят, так что совершенно очевидно, что здесь происходит какое-то недоразумение.

Я приподнимаю бровь, не скрывая сухого сарказма.

— Вообще-то, пятьдесят четыре. Отвратительная ложь, мисс Синклер.

Она вздрагивает.

Я давлю на это маленькое преимущество, голос ровный, как скальпель.

— Ваша дочь только что поступила на первый курс в Нью-Йоркский университет. Кстати, вы пропустили ее последний звонок. Ваш бывший муж вновь женился на инструкторе по йоге, которая владеет пекарней без глютена и придерживается очень гибких моральных принципов. А вы? Вы так глубоко погрузились в ежеквартальные прогнозы и совещания по стратегии руководства, что, когда ваше тело ударилось о пол, никто даже не услышал глухого удара в течение целых трех минут.

У нее отвисает челюсть.

— На случай, если вам интересно, — добавляю я небрежно, — этого времени было достаточно, чтобы ваша помощница отправила два сообщения, перенесла ваш календарь и вслух поинтересовалась, получит ли она теперь повышение.

Тишина накатывает, как прилив.

И в этой тишине последние слои ее эго начинают раскалываться. Этого недостаточно, чтобы сломить ее, пока нет. Но это только начало. Они всегда начинают, как раз в тот метафорический момент, когда окно вот-вот закроется, и они понимают, что пути назад нет.

Ее голос, когда он возвращается, звучит тише.

— Значит, это все? Вот как я закончу?

Я пожимаю плечами, поправляя воротник пиджака.

— Вы могли уйти во сне. Вы могли уйти, держа свою дочь за руку. Вы носились с воплями о какой-то презентации. Не я устанавливаю правила. Я просто собираю и перевожу.

Она моргает и качает головой.

— Окно закрывается, — заявляю я.

Она либо решит пойти со мной — примет конец и начнет то, что будет дальше. Или же она проведет остаток своей загробной жизни, крича на собственное отражение в зеркале лифта, в котором больше никто не ездит.

— Выбор за вами, Кэтрин, но помните, время идет своим чередом, и как только ваше закончится, пути назад уже не будет.

Я упиваюсь выражением ее лица, как сомелье, смакующий редкий вкус. Шок, неверие, возмущение — все это читается в ее широко раскрытых глазах.

— Как ты смеешь так отвратительно отзываться о моей жизни? Мое… мое наследие! — рявкает она, и, кажется, сам воздух дрожит от ее негодования.

— Со всем уважением, мисс Синклер, — вздыхаю я, готовясь к продолжению — будьте реалистом.

Она снова открывает рот, ошеломленная.

— В конце концов, мы все уходим, — спокойно продолжаю я. — Некоторые с изяществом. Некоторые брыкаются и визжат на искусственных каблуках, которые никого не обманут. Пока что вы не делаете ни того, ни другого с каким-либо настоящим талантом.

Ее потрясенное молчание вызывает удовлетворение, пусть и ненадолго.

— Но посмотрите на это с другой стороны: переход не обязательно должен быть вашим финалом. На самом деле, если вы пойдете со мной, вы продолжите свое существование в Потустороннем мире. И хотя я не могу точно сказать, как это будет для вас происходить, все же, это будут более лучшие декорации, чем это бежевое чистилище из переработанного воздуха и мотивирующих плакатов.

Я указываю на офис вокруг нас, отголосок ее некогда драгоценного королевства, которое теперь медленно теряет свою четкость по мере того, как ее присутствие исчезает.

— Ну, что скажете? — Спрашиваю я, и в голосе звучит театральное очарование. — Готовы сбросить с себя эту бренную оболочку и выбраться из этого прославленного картотечного шкафа?

Ее губы подергиваются, и на мгновение мне кажется, что она сейчас рассмеется. Но вместо этого она тихо, прерывисто выдыхает.

— Я не могу уйти, — бормочет она. — У меня в производстве шоу. Я нужна командам. Мне еще есть что рассказать. У меня еще так много внутри. Это не может так закончиться. Это слишком… — Ее голос срывается. — Это слишком грустно.

Ах. Депрессия. Как раз вовремя. Они всегда сильно ударяются в эту фазу, когда отрицание начинает терять свой блеск.

Я пытаюсь уделить ее переживаниям все свое внимание — слезливые откровения так нравятся людям, — но тонкое жужжание моего телефона — надгробия прорезает момент, как лезвие в моем кармане. Я опускаю взгляд, ожидая пассивно-агрессивного напоминания о бумажной работе от одного из стажеров.

Но нет. Это сам Большой Ди.

Большой Ди: Почему ты так долго? Регистрируй немедленно. Большой Ди.

Я выпрямляюсь, мой позвоночник делает это инстинктивно. Даже после смерти некоторые имена требуют повиновения.

Снова доносится голос Кэтрин, низкий и дрожащий, где-то между горем и жалостью к себе.

— Я просто… Я не закончила. Я могла бы дать больше.

— Вы все всегда можете дать больше, — бормочу я себе под нос.

Вслух же говорю:

— Мисс Синклер, это был мой босс…

— Твой босс из подземного мира пишет тебе?

— Это вневременная технология, — невозмутимо заявляю я. — И это Потусторонний мир, а не подземный. Я имею в виду, что да, он под нами, но Корпорации не нравился этот взгляд на ситуацию. А теперь мне действительно нужно заняться одним важным делом…

— Я только что умерла, — рычит она, повышая голос. — Я бы сказала, что это тоже чертовски важно!

— Для вас — да, — холодно отвечаю я. — Это личный кризис. Но для мира? Это просто еще один вторник. Теперь послушайте. Ваше окно закрывается. Ваша душа все еще достаточно податливая, чтобы измениться, но время кончается и я больше не стану вас уговаривать.

Легким движением запястья между моими пальцами появляется гладкая карточка цвета слоновой кости. Я протягиваю ее, словно спохватившись.

— Это информация о вашем поступлении. Предъявите ее клерку в отделе Обработки документов Загробной Жизни. Они зарегистрируют ваше досье и начнут оформлять документы о переходе. С этой карточкой вы избежание очередей и получите привилегированное отношение. Я знаю, как это важно для вас.

Она смотрит на нее, потом на меня и скрещивает руки, которые уже начинают бледнеть по краям.

— Нет.

Мой телефон снова жужжит.

Большой Ди: Сейчас же. — Большой Ди.

— Блядь, — бормочу я, слово пропитано ядом, когда опускаю карточку. — Мисс Синклер, это не переговоры. Если вы не примете эту карту прямо сейчас, ваша сущность останется привязанной к этому этажу на вечность, в бессилии и не в славе. Вы окажетесь в ловушке. Бледное эхо. Офисный призрак.

— Мое место здесь, — заявляет она самодовольно и самоуверенно. — Это мое здание.

— Было, — холодно поправляю я. — Это было ваше здание.

Но решение уже принято. Я наблюдаю, как ее фигура начинает расплываться по краям, руки замирают в воздухе. Ее ноги приподнимаются на дюйм над полом, и последние оттенки ее живого цвета становятся серыми. Она выбрала статичность. Медленное затухание. Чистилище ее собственного эго.

Еще одна потерянная душа.

— Удачи вам в оставшейся загробной жизни, мисс Синклер, — говорю я, засовывая карточку обратно в карман пальто. — Постарайтесь не сбрасывать со столов слишком много степлеров. Некоторым здесь еще предстоит настоящая работа.

Я разочарованно качаю головой. Большой Ди будет недоволен. Но, честно говоря, как и я.

С момента моего безвременного и особенно театрального ухода из реальной жизни столетия назад я провел загробную жизнь, отбивая небесные часы для самой грандиозной бюрократии, о которой вы никогда не слышали — ООО «Врата Смерти».

Не уверен, зачем ему понадобилось ограничивать свою ответственность. Не то чтобы кто-то мог подать на него в суд. Идея Большого Ди. Он называет это брендингом. Предполагалось, что бизнес умирания будет звучать современно, эффективно и приемлемо для недавно умерших душ, которые задыхались от собственной хрупкости.

Я ведущий Жнец Отдела естественных причин. Необычное название. Ни пенсии, ни льгот — просто вечность вытаскивания душ из разлагающихся мешков с мясом и отправки их на Обработку после смерти с одобрительным кивком и папкой, полной посмертных документов. До этого я служил в отделе Зверств, а потом в отделе Избыточного Насилия. Оба отдела были так себе. Ни правил, ни порядка. Сплошные крики и хаос. Я буквально выкарабкался из тех окопов, ненадолго попал в Отдел Несчастных случаев, а затем уже оказался здесь.

Смерти, с которыми я сталкиваюсь, в основном тихие. Уходы в постели больного. Прощания, смягченные сном. Нежные переходы в конце длинной череды смертных дней. Иногда мне попадается сопротивляющаяся душа, но, эй, страх неизвестности и все такое. Я понимаю.

Я работаю один. Это не политика, это предпочтение. Никаких жнецов-новичков, вваливающихся в спальни смертных со все еще острыми клинками и нетронутой совестью. Никаких светлоглазых интернов, спрашивающих меня, как облегчить переход клиента. Я не долбаная доула². Это смерть. Это должно быть тяжело.

Несколько помощников жнецов подчиняются непосредственно мне. Или, во всяком случае, пытаются подчиняться. Я тот, кого вы бы назвали невнимательным боссом. Кроме того, я обычно не утруждаю себя запоминанием их имен, потому что большинство из них живут недолго.

Годы моей службы привели меня к удушающей скуке и нескончаемой хандре. Единственное, чему я научился за столетия неживой жизни? Ничто не имеет значения.

Мрачно, но верно, цитируя любимую группу Большого Ди, Metallica.

Если отодвинуть музыкальный вкус в сторону, на самом деле я не презираю Большого Ди. Он всегда мне нравился. Я проникся к нему симпатией в ту секунду, когда он помог мне перейти границу. Я до сих пор помню пинты крови, пролившейся в трещины на деревянном полу моего дома. Он возвышался надо мной, как тень в короне. Сказал, что у меня есть смелость, когда я задыхался от собственной гордости.

Он дал мне работу раньше, чем мое тело остыло. Даже не отправил меня в ОЗЖ. Сказал, что что-то «почувствовал» во мне.

Дэрил. Это его настоящее имя. Не Смерть, Дум или Дэмиен. Нет, нет. Просто Дэрил. И если вы когда-нибудь назовете его так в лицо, убедитесь, что вы уже нашли себе замену, потому что ваша вторая смерть будет не такой приятной, как первая.

С тех пор, как его повысили до должности Смерти, Ди больше не работает с переходами. Он утверждает, что он слишком важен. Скорее, слишком занят, пытаясь выглядеть занятым, но, эй, он занял первое место, так что мы играем по его правилам.

Этот разговор, вероятно, потребует моего безраздельного внимания, и хотя живые меня не видят, я все равно их слышу, поэтому решаю подняться на крышу.

Я захожу в служебный лифт и поднимаюсь на нем наверх. Поездка не из приятных. Эта шаткая коробка вздергивает меня наверх, как будто меня поймал на крючок начинающий рыбак. Телепорт был бы намного проще, но он предназначен только для путешествий между мирами и прибытия клиентов. Ну а пока я здесь, это смертное изобретение в моем полном распоряжении.

Спустя несколько дрожащих секунд я оказываюсь на крыше высотного здания мисс Синклер.

Как только я остаюсь один, нажимаю огненно-красную кнопку вызова на дисплее своего телефона.

Гудков нет. Никогда.

Он всегда отвечает мгновенно.

Он всегда там, ждет.

— Кейн.

Мое имя не произносят — его призывают. Голос Смерти негромкий, ему и не нужно быть таким. Звук льется через линию, как охлажденный сироп, просачиваясь под поверхность моей кожи.

— Где ты, блядь, был?

Ненормативная лексика не притупляет авторитета. Если уж на то пошло, это еще хуже. Естественный авторитет — самый опасный вид.

— Я позвонил так быстро, как только смог, — заявляю я. — И со всем уважением, сэр, вам не обязательно подписывать каждое сообщение Большой Ди. Я знаю, кто это.

— Я делаю все, что захочу, Кейн. А ты сделаешь все, о чем я скажу. Итак, где ты?

— Только что закончил с делом Синклер. Или, скорее, она закончила с собой. — Я вздыхаю, стиснув зубы. — Она не перешла. Ваше сообщение затесалось в последнюю щель ее окна.

— Значит, ты потерял еще одного?

Я вздрагиваю. Это не вопрос.

— Женат на работе, босс, — хладнокровно отвечаю я. — Теперь ей предстоит провести вечность, блуждая по покрытым коврами коридорам штаб-квартиры Титан Медиа в качестве исключительно мстительного, помешанного на электронных таблицах призрака.

Между нами возникает напряженное молчание.

— Невероятно. — Слово падает, как молоток. Не прокричал и не рявкнул. Просто бросил. — Можно подумать, что после обязательного семинара, который я только что провел по улучшению отношений между жнецами и клиентами, у тебя это дело было бы в кармане.

— Никто не перевёл бы эту женщину из этого места.

Большой Ди медленно выдыхает, как будто скоро наступит конец света и он уже проходил через него раньше.

— У твоего пациента с АДПЖ ранний переход. Не связано с ее состоянием, но все еще проблемы с сердцем. Но дело не в этом. Суть в том, что тебе нужно тащить свою задницу туда и извлечь душу, прежде чем ты потеряешь две души за один день. Доставь ее в ОЗЖ, обработай ее самостоятельно, если потребуется. Это твоя работа. Перевод душ.

Я едва заметно киваю.

— Понял.

Он продолжает говорить. Он всегда продолжает.

— Я ненавижу эту ужасную эпоху. Технологии превратились в проклятие. Охотники за привидениями, видео с дỳхами, показания ЭМП, размещенные в социальных сетях — это цирк. В тот момент, когда душа задерживается слишком надолго, кто-то снимает видео. Отснятый материал обрабатывают фильтрами, замедляют, а затем он становится вирусным. Все это было весело и забавно, пока снимали котиков в забавных позах. Теперь же, живые начинают задавать вопросы, которые они не должны задавать. И вот тогда Сестры-ткачихи начинают нервничать. А когда они начинают нервничать, я начинаю получать звонки. Я ненавижу звонки, Кейн.

Я ничего не отвечаю. Не потому, что согласен, а потому, что понял, что меньше сил потрачу, если позволю ему изматывать себя самому.

Он продолжает тем ровным, удушающим тембром, который может издавать только Смерть.

— Твоя работа — сдерживание проблемы. А не задавания вопросов. Это действительно несложно, Кейн.

Я сжимаю переносицу, сильнее, чем необходимо.

— Да, сэр. Я понял. Вы можете на меня рассчитывать, — заявляю я, прежде чем отключить звонок.

Возможно, это ложь. А может, и нет.

Зависит от того, что я буду делать, когда доберусь туда.

Имя: Ру Чемберлен

Возраст: 26

Диагноз: Неуточненное нарушение сердечной недостаточности

Статус: Выполняется преждевременный переход

Последние слова: Мэйдэй³.

Я чуть не роняю свой телефон-надгробие, когда вижу ее фотографию.

Я знаю ее.

Девушка из того Дома престарелых в Новом Орлеане. Она была там, когда я занимался переводом душ. Не моя работа. На самом деле это была подчистка за моим бывшим младшим жнецом, который оставил половину души биться и кричать в теле. Это был бардак. Помню, как угрожал столкнуть плаксивое подобие жнеца в Ничто за такую ужасную ошибку, когда увидел ее. Она разговаривала с кем-то о романе Дюморье, и это привлекло мое внимание. Ну, это, а также ее контрастные оранжево-черные волосы и длинное черное платье с зелеными армейскими ботинками.

Ее глаза остановили меня. Не потому, что они были прекрасны (хотя так оно и было), а потому, что в них было что-то, чего я не мог вспомнить, что видел раньше. Ее буро-серые глаза были спокойными, бесстрашными, и когда она посмотрела прямо на меня, я почувствовал, как во мне что-то дрогнуло. Нить, натянутая через века, наконец оборвалась.

Ладно, на самом деле она меня не видела, но, казалось, почувствовала мое присутствие. Большинство не может. Мы обучены входить и выходить незамеченными. Некоторые говорят, что очень немногие могут чувствовать нас, и когда она посмотрела прямо на меня, всего в нескольких дюймах от моего лица… Я не знаю… Это был тревожный момент, который я пытался забыть. И теперь она — мое следующее дело.

Угрожающий наказ Большого Ди звучит у меня в голове. Неспособность перевести две души за один день была бы беспрецедентной для меня, и не без последствий.

Но чему-то во мне — что было похоронено и заржавело за столетия слепого повиновения — похоже, сейчас все равно.

Может быть, это инстинкт. Может быть, это идиотизм. Я не уверен, что знаю точно, но это чувство поражает меня, как пощечина, и его невозможно отрицать.

Я устал быть лакеем бюрократов Потустороннего мира, и в этой душе есть что-то другое, я почувствовал это даже в тот самый краткий миг.

Я стискиваю зубы и растворяюсь в вспышке света, прекрасно понимая, что это вернется, чтобы укусить меня за задницу.

За тринадцать минут до Настоящего Времени

Я резко вдыхаю, приходя в себя. Глядя на свой телефон, я замечаю, что проспала на диване больше часа. Хотела бы я сказать, что это помогло, но нет. Вокруг меня царит тишина, тяжелая, но знакомая.

Я прохожу через кухню, мои носки шуршат по плитке, и останавливаюсь.

Все шкафы открыты.

Тарелки сложены в странные маленькие башни, чайные чашки балансируют так, словно они часть какой-то абстрактной скульптуры. Это не моих рук дело, и хотя мама известна своим театральным мастерством, она больше про помятый бархат и «социально-коммерческую критику», чем исполнительское искусство полтергейста.

Я вздыхаю.

— Я сегодня не в настроении для тебя, придурок.

Что-то просвистело у моего левого уха, и керамическая тарелка театрально разбилась о стену.

— О, черт возьми, — бормочу я, показывая призраку свой самый выразительный средний палец. — Мы поняли. Ты очень страшный!

Я выросла с этим призраком. В детстве это был мой воображаемый друг. Никогда не могла его видеть или слышать, но он давал о себе знать. По мере моего взросления, я все реже и реже получала от него весточки. Потом мои родители развелись, и мы с мамой переехали в Чикаго. Я приезжала сюда в межсезонье моего отца, и призрак появлялся редко. Но с тех пор, как два года назад скончался папа и я переехала сюда на постоянное жительство, этот придурок стал ежедневной помехой.

Я направляюсь в свою спальню, которая теперь находится на первом этаже, потому что лестница и мое тело больше не способны прийти к соглашению. Так что теперь я стараюсь ограничить время, когда мне приходится напрягаться на лестнице. Последнее, что мне нужно — это почувствовать головокружение и упасть. А такое случалось раньше.

Я захожу в свою недавно оборудованную спальню на первом этаже, надеясь, что после некоторого отдыха приду в норму. Мое тело ноет, и чувствуется стеснение в груди. Я нажимаю рукой чуть ниже ключицы, потирая медленными круговыми движениями, как будто могу ослабить давление, которое там образовалось. Это не очень помогает. Никогда и не помогало. Но теперь это движение — как мышечная память, старая привычка на данный момент.

Оказавшись в своей комнате, я с тихим щелчком закрываю дверь и прислоняюсь к ней. Дерево холодит мой позвоночник. Я закрываю глаза. Просто дыши.

Истощение не только физическое, но и клеточное. Усталость, проникающая глубоко в мозг. Она никогда не проходит.

Что-то мягкое касается моей лодыжки. Я открываю глаза и вижу Эстер — настоящую королеву этого дома, вьющуюся вокруг моих ног. Она ударяет меня головой один раз, затем драматично плюхается на бок, взмахивая хвостом.

— Ну, здравствуйте, мисс Сасс, — бормочу я, медленно наклоняясь, чтобы погладить ее мягкую шерстку. — Могу я открыть вам секрет? — Я беру ее на руки и прижимаюсь носом к ее носу, шепча: — Ты единственное существо, которое мне нравится в этом месте.

Ее присутствие приносит чувство комфорта, уверенность в том, что я не одинока в этой борьбе.

Она мурлычет — подтверждение своей преданности, своей непоколебимой поддержки.

Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. Сегодня у меня болит душа. Я скучаю по папе.

Мой взгляд скользит к стене напротив, где книги выставлены на полках, как старые друзья. Эти книги всегда были моим убежищем, тайным обществом, пароль к которому много лет назад дал мне отец. Но бегство в мир фантазий кажется чреватым прямо сейчас перед лицом моей мрачной реальности.

Мой дневник лежит на тумбочке. Я получаю утешение просто от того, что вижу, как он лежит там, существует. Я тянусь к нему, потрескавшаяся кожаная обложка мягкая и потертая за годы использования. Вес книги в моих руках ощущается не просто физически, но и напоминает о значении писательства в моей жизни. Страницы потрепаны и заляпаны чернилами, заполнены стихами и рассказами, которые я не осмеливалась произносить вслух.

Сам процесс писательства, изложения своих мыслей и чувств на страницу — форма терапии для меня, способ разобраться в хаосе внутри. Слова имеют значение, и они переживут нашу физическую форму. Возможно, кто-нибудь когда-нибудь прочтет мои мысли и подумает: я понимаю ее.

А если они этого не сделают?

Что ж, По заработал на «Вороне» всего девять баксов, и посмотрите, чем это обернулось.

Я листаю страницы, вчитываясь в некоторые собственные слова.

Делаю несколько пометок на полях одной из своих незавершенных работ, затем благоговейно закрываю блокнот.

Эстер сворачивается калачиком рядом со мной, и я прижимаю дневник к своему предательскому сердцу, словно кожаные доспехи. От его тяжести у меня перехватывает дыхание. Еще одна острая боль пульсирует у меня за грудиной, и я снова растираю ее, медленно и сильно.

Скорее рано, чем поздно мое сердце подведет меня. Неудачное генетическое проклятие, переданное мне моим отцом.

Я думаю о том, что будет с этим домом, когда я умру. Мне приходит в голову мысль, и я не могу удержаться от смешка. Мама точно превратит это место в пристанище художников с привидениями, как только я уйду. Она будет расхаживать в шифоне, драматично вздыхая и рассказывая гостям о трагической истории дочери, которая бродит по ее собственному дому.

И знаете что? Она сделает это красиво.

Я закрываю глаза и вместо этого сосредотачиваюсь на раскатах грома, который гремит и перекатывается по крыше, как оркестр с привидениями без дирижера. Каждый удар молнии — драматическое крещендо, каждая дождевая капля — его меланхоличная нота. Он гремит по всему дому, глубокий и ритмичный, и я позволяю всему этому проникнуть в меня.

Некоторые люди вздрагивают от грозы, но не я. Я всегда любила ее. Есть что-то романтичное в том, как небо раскрывается и требует внимания. Штормы не притворяются ничем иным, кроме того, что они есть. Они проявляются с яростным шумом. Я восхищаюсь этой откровенностью.

В этом тоже есть какой-то странный покой: то, как воздух замирает перед треском, тишина, которая заставляет замирать даже призраков. Гром напоминает мне, что мир все еще вращается. Что сила, которая видела, как приходили и уходили поколения, все еще бьется, дышит и поет.

Я унаследовала этот старый викторианский дом после смерти моего отца, точно так же, как унаследовала его болезнь сердца. Сердце и дом — оба неисправны, упрямы и склонны уступать, когда вы больше всего в них нуждаетесь. Дом — элегантное, покосившееся сооружение: местами облупившаяся краска, окна, перекошенные от времени, ставни, которые стонут каждый раз, когда ветер их целует. Он немного наклонился влево, как будто устал стоять, но еще не совсем сдался. Но, несмотря на свои несовершенства, он обладает уникальным очарованием, которое я начала ценить.

Меня это устраивает.

Фронтоны высокие и остроконечные, врезающиеся в небо, как чернильные штрихи на пергаменте. Крыльцо обволакивает, как теплые объятия, которые никогда не отпускают, а внутри каждый скрип половиц звучит как пересказываемая история. Мой отец всегда говорил, что дом — это живое существо, дышащее через вентиляционные отверстия, вздыхающее через стропила. Я не понимала, что он имел в виду, пока в первую ночь, когда я спала здесь одна, не поняла, что слышу это все во сне. Это чувство связи с домом заставляет меня чувствовать, что я действительно принадлежу этому месту, принося мне утешение во времена одиночества.

Я люблю это место, даже если оно разваливается на части. На самом деле, оно мне нравится, потому что кое-где оно разваливается. Это напоминает мне о нас с папой.

Вот почему я не возражаю против штормов. Они заставляют дом чувствовать себя менее пустым. Они наполняют его чем-то электрическим и живым. И в такие ночи, как эта, когда гром гремит за стенами и ветер поет в дымоходе, кажется, что дом помнит нас обоих. Как будто это поддерживает ритм двух сердец — одно ушло слишком рано, другое тоже не сильно отстало. Наш дом с его уникальным характером и хранящимися в нем воспоминаниями становится для меня местом, где я могу поразмышлять и почувствовать связь со своим прошлым.

Эстер растягивается рядом со мной, ее маленькое тельце плотно прижимается к моему бедру. Она — единственное существо, которое знает, как оставаться рядом со мной, несмотря на весь этот шум. Я запускаю пальцы в ее мех, когда молния разряжается за окном и отбрасывает паучьи тени на потолок.

— Думаю, мне нужно подышать свежим воздухом. — Я мягко улыбаюсь и встаю, почесывая ее в последний раз. — Небольшая семейная встреча на кладбище.

Эстер тихонько мяукает, когда я выхожу из своей комнаты, пересекаю кухню и направляюсь к задней двери.

Небо вновь раскалывается от вспышки молнии как раз в тот момент, когда я толкаю дверь. Дождь мягко барабанит по крыльцу, еще не ливень, но уже чувствуется. Такой тихий, настойчивый дождь, который проникает в твои кости прежде, чем ты даже осознаешь это.

Эстер следует за мной до края дома, беспокойно помахивая хвостом. Может, она и не против штормов, но это не значит, что она хочет находиться на улице во время одного из них.

— Я вернусь, если станет совсем плохо, — обещаю я ей, что, скорее всего, неправда. Честно говоря, я хочу пойти на кладбище и остаться там до рассвета.

Я выхожу босиком во двор, трава под моими ногами прохладная, разросшаяся и совершенно промокшая. Вокруг меня поднимается запах влажной земли — мха и старого камня, богатой железом почвы и чего-то слегка сладковатого, похожего на гниющую жимолость, похоронный букет, слишком долго оставленный на солнце.

Семейный участок небольшой. Может быть, дюжина надгробий, все покосившиеся. Некоторые из них настолько старые, что буквы полностью стерлись, имена поглотило время.

Я ходила по этому пути столько раз, что он запечатлелся в моей мышечной памяти.

Бессмысленность моих блужданий теперь приносит утешение.

Я продолжаю идти.

Туман стелется совсем низко, лежа между деревьями. Дождь колет кожу. Платье прилипает к ногам, ветер теребит подол. Я чувствую себя немного призраком, блуждающим среди мертвых.

Мои пальцы танцуют по верхушке каждой надгробной плиты, слова настолько древние, что даже камень их больше не помнит. Некоторые семейные надгробия выцвели до такой степени, что их уже невозможно прочесть. Серый камень, изъеденный эрозией и мхом, и истории, утерянные временем.

Затем я подхожу к цели моего маленького путешествия — кусочку, на который всегда приземляюсь, когда направляюсь к месту упокоения семьи Чемберлен.

— Привет, пап, — шепчу я, прижимаясь лбом к холодному мрамору. — Скучал по мне?

Виноградные лозы стали толще, зеленые усики обвились вокруг основания, как будто они удерживают камень на месте. Как будто они не позволят ему упасть, даже если это случится со всем остальным вокруг.

Я смахиваю мокрые листья.

— Я знаю, ты никогда особо не заботился о внешнем виде, но мне нравится, чтобы твой участок выглядел хорошо. И ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня.

Я издаю смешок, похожий на рыдание. Я жду ответа папы. Я знаю, что этого не случится, что он не может, но мне всегда нравится оставлять немного места для волшебства.

Как только тишина затягивается, как ириска, я доверяюсь лучшему слушателю, которого когда-либо знала, в жизни и после смерти.

— Я не знаю, что привело меня сюда сегодня вечером, пап. Я не могу понять, что именно, но не могу избавиться от этого чувства. Это немного похоже на дурное предчувствие или меланхолию, может быть. В любом случае, ты всегда говорил мне доверять своим инстинктам, и что-то подсказало мне прийти сюда и сказать тебе, как сильно я скучаю по тебе. Да, папа. Я так сильно скучаю по тебе, что как будто чувствую это.

Произношение вслух ощущения возвращает его к жизни, и острая боль пронзает мое сердце, за ней следует покалывание, пробегающее по правой руке. Я сгибаю пальцы.

— Я написала тебе кое-что недавно, и оно все время звучит у меня в голове. Это один из немногих написанных мною сонетов, который я выучила наизусть. Можно я тебе его почитаю, папа?

Вспышка молнии заливает мир на мгновение светом, который кажется мне ответом. Пока продолжает идти дождь, я делюсь своими словами с отцом.

— Я написала это, борясь со всей неопределенностью, связанной с АДПЖ. Стих называется «Подарок».

Настоящее. Снова.

Я заслужил свое положение. Заслужил его веками рабства. Но сегодня я чувствую себя безрассудно. Возможно, кульминация веков отупляющего повторения, но на этот раз я не буду следовать правилам. Я не собираюсь переводить Ру Чемберлен через границу миров. По крайней мере, пока.

Не потому, что мне не все равно, и не потому, что я какой-то сентиментальный дурак.

Я занимаюсь этим веками и хочу посмотреть, что произойдет, когда переход прерывается.

И вот я здесь — по щиколотку в сорняках, стою на размокшей земле возле викторианского особняка, который выглядит так, словно его нарисовал сумасшедший, пристрастившийся к настойке опия. Это место зловеще вырисовывается на фоне темноты. Такое ощущение, что дом смотрит тебе в спину.

За ним находится семейное кладбище. Ограда из кованого железа изгибается вокруг могил, как ребра вокруг разбитого сердца. Надгробия покосились, вросли в землю, как будто пытаются лечь навсегда. Мох и время почти стерли имена с их лиц. Плющ вьется вверх от оснований, как будто пытается утянуть мертвецов обратно вниз.

Воздух воняет влажной гнилью и медью, как будто что-то свежевырытое и кровоточащее. Надо мной грохочет гром, не предупреждение, а свидетель.

— Черт возьми, — бормочу я, присаживаясь на корточки рядом с упавшей женщиной. — Из всех мест, куда можно упасть, ты выбираешь свое кладбище. Поэтично, отдаю тебе должное.

На меня находит момент сомнения. Мысль шепчет, что я должен завершить работу и двигаться дальше. Чистое извлечение. Все как обычно.

Но я этого не делаю.

Вместо этого мои руки движутся инстинктивно, и я прижимаю их к ее груди, прямо над вертикальным шрамом, который выглядывает из-под края ее платья.

Ее кудри запутались в грязи. Губы посинели. Пульса нет. Ее душа уже наполовину вышла, проскальзывая за порог.

И я знаю, что должен делать.

Судьба и Время составили график. Ткачи сплели свою нить. Большой Ди послал меня с полным разрешением забрать ее душу, при необходимости силой. Я — жнец, сущность, которой поручено собирать души в назначенное время. Но ее время еще не пришло. Пока нет.

За столетия я собрал тысячи душ, каждая из которых утекала сквозь мои пальцы, как песок. Я их больше не чувствую. Не совсем. С тех пор, как перестал позволять себе. Но эта? Эту я помню. Девушка из дома престарелых. Оранжево-черные волосы. Армейские ботинки и цитата Дюморье, которая засела у меня в голове, как заноза.

Итак, я позволяю своим докторским инстинктам взять верх и делаю то, чего этот мир велел мне никогда больше не делать. Я опускаю руки, сцепив пальцы, выпрямив локти, и начинаю выполнять массаж.

— Давай, милая, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, обретая движения с привычной легкостью. — Не упрямься.

Сто ударов в минуту. Ритм древнее танца живота. Древнее меня.

Я должен уйти. Сестры-ткачихи почувствуют волну. Время закричит. Судьба сломается. Мне должно быть не все равно. Но я не волнуюсь. Я устал быть их серпом. Хорошим мальчиком на цепи, который прыгает и говорит по команде. Я хочу что-то делать потому что я этого хочу. Потому что я могу. Потому что, возможно, столетий выполнения приказов достаточно.

Я собираюсь взобраться на эту гору, потому что она там есть. Вот почему⁴.

Ее губы становятся бледнее, а лицо вялым.

Блядь.

— Нет. Не сегодня, — рычу я, запрокидывая ее голову.

Я инстинктивно прижимаюсь губами к ее губам, имитируя вдох, потом еще один. И еще. И тогда я чувствую это.

Это не магический толчок, как в кино. Никакого драматического вздоха. Никакой искры божественного света.

Но сопротивление.

Я чувствую ее дыхание на своих губах. Отстраняюсь от этого ощущения, затем наблюдаю, как ее душа впитывается обратно в ее физическую форму, как возвращаются ее цвета из серого. Это что-то новенькое. Затем ее глаза резко открываются. Они похожи на серо-голубые грозовые тучи, немигающие и нервирующие.

Она смотрит, но не со страхом, а с любопытством. Как будто что-то глубоко в ней знает, что что-то изменилось.

Я встаю, отряхивая пятна от травы на своих итальянских брюках. Пятна от травы — сейчас наименьшая из моих забот. Сестры собираются, образно говоря, содрать с меня кожу, если мне повезет. Сдерите с меня кожу буквально, если это не так.

— Отлично, — бормочу я. — Воскресить девушку, испортить идеальный костюм. Неужели больше нет ничего святого?

Она моргает раз, другой, прежде чем пытается сесть.

— Г-где я? — спрашивает она тонким и надтреснутым голосом.

— На заднем дворе, — говорю я. — Конкретно твой. На кладбище отличная атмосфера. Пять звезд.

Ей удается взять себя в руки, и она оглядывает кладбище, как будто оно может дать ей ответы. Ее взгляд возвращается ко мне, встречаясь с моим очень тревожным образом.

— Ты пялишься, — говорю я ей.

— Кто ты? — спрашивает она.

— Доктор Кейн Деверо. Бывший врач, ныне жнец. Enchantée⁵.

— Не каждый день видишь кого-то вроде тебя, — говорит она уже более твердым голосом.

— Я часто это слышу, — вздыхаю я. — Обычно прямо перед криком.

Она не кричит.

— Я умерла, — медленно произносит она. — Я почувствовала это. Я ушла. А теперь я… Жива? — Ее голос дрожит от смущения.

Я отвечаю не сразу. Потому что, по правде говоря, у меня нет объяснения. Я не знаю, что происходит с человеком, чье тело гибнет без жнеца под рукой, чтобы позаботиться о душе. Неизведанная территория для нас обоих. Но я не могу позволить ей узнать об этом.

— Послушай, Мэйдэй, — бормочу я, сжимая переносицу с такой силой, что на ней остался бы синяк, если бы я все еще мог иметь синяки. — Твое сердце пыталось остановиться раньше времени. Мы не пишем незавершенные истории.

— Ты, должно быть, ошибаешься, — заявляет она, и я практически вижу, как ее мозг лихорадочно пытается соединить точки. — У меня больное сердце, АДПЖ. Я знала, что рано или поздно это произойдет.

— И рано или поздно это произойдет, — отвечаю я, возможно, чуть более стоически, чем необходимо. — Но дело не в этом. Что-то другое только что остановило твое сердце. Разбитое сердце, я бы предположил, судя по всем твоим похоронным рыданиям.

— Этого не может быть, — бормочет она, моргая.

— Не перебивай. Отчеты никогда не ошибаются. — Я вздыхаю сквозь зубы, пытаясь сконструировать это. — У моих боссов настоящий талант к драматизму, но чего у них нет, так это терпения. Они проводят вечность, вплетая нити каждого в этот большой космический гобелен, и когда кто-то начинает дергать за свободные нити — что ж, давай просто скажем, что все запутывается. Хронология ускользает. Реальности искажаются. Люди начинают вспоминать параллельные временные линии, и это становится абсолютным пиар-кошмаром.

Она наклоняет голову, как будто я только что заговорил на другом языке.

— Вплетают нити. Гобелены. Это шутка?

— Нет, и перестань так на меня смотреть.

— Как, например?

— Как будто у меня только что выросла вторая голова.

Она приподнимает одну совершенно осуждающую бровь.

— Ты тот, кто был на мне на кладбище. Твой язык был у меня в горле, не меньше.

— Это было искусственное дыхание, — невозмутимо заявляю я. — И, насколько я помню, это спасло твою трагически короткую жизнь, так что, может быть, умеришь свой гнев.

Она скрещивает руки на груди и усмехается:

— Итак, как ты вообще узнал, что я здесь?

— Потому что, — говорю я медленно, растягивая слово, как зажженную сигарету, — именно мне поручили твое дело.

От взгляда, которым она одаривает меня, могла бы застыть кровь.

— Повтори.

— Меня приставили к тебе, — произношу я, словно временное пересечение границ повлияло на ее слух. — Например, отделить твою душу от тела, сопроводить тебя в Потусторонний мир, бросить в великий космический картотечный шкаф. Ты была мертва. Проблема в том, что ты не должна была быть такой. И это, — я взмахиваю рукой в сторону ситуации, как фокусник, демонстрирующий самый печальный трюк в мире, — является нарушением.

Ее глаза сужаются.

— Наказуемое тобой?

— Нет, — отвечаю я, уже сожалея об этом разговоре. Почему я просто не выполнил надлежащий протокол? — Смерть — высшее руководство, принимающее окончательное решение. Я руководитель среднего звена. Логистика. Оформление документов. Физическое разделение и духовное освобождение.

Я прислоняюсь к надгробию и достаю фляжку, позволяя обжигающему напитку стекать прямо в горло.

Ее взгляд становится острее.

— Если ты здесь, чтобы украсть мою душу…

— Я ничего не краду, Мэйдэй, — обиженно огрызаюсь я. — Я не вор. Я курьер с планшетом и дедлайном. Я сопровождаю. Я переходный этап. Когда я чувствую себя джентльменом, я придерживаю дверь.

— Но ты вернул меня, — говорит она. И изменение в ее тоне — теперь более мягком, застает меня врасплох. В нем нет язвительности. Никакого сарказма. Просто замешательство. — Почему?

Потому что я устал быть скальпелем, когда мог бы наложить шов.

То, что я говорю вместо этого, немного искажает правду.

— Потому что ты перепрыгнула через очередь. А перепрыгивание через очередь бесит сестер-ткачих. Поверь мне, ты не хочешь, чтобы у них было плохое настроение. Судьба может начать обрывать нити.

Она сглатывает.

— Итак, когда я должна умереть?

— Я не могу тебе этого сказать, — автоматически отвечаю я, не сводя глаз с ржавых кладбищенских ворот, как будто за ними может скрываться спасение. Она ждет. Тогда, я добавляю: — Когда смертные знают свой срок, они начинают вести себя так, будто каждое мгновение — это бомба замедленного действия. Они горят слишком ярко. Они слишком стараются. Или, что еще хуже, они вообще не пытаются.

— Но я хочу знать, — мягко говорит она.

Это не вызов. Даже не отчаяние. Это просто… реальность. И что-то в этом усложняет задачу.

Я закрываю глаза, чтобы сделать вдох, который так и не приходит. Прошли столетия с момента начала этого концерта, а я все еще не могу найти сценарий для подобных моментов. Нет свода правил для паузы между правдой и болью, которую она причинит.

Мой голос звучит тихо.

— Знание меняет людей.

— Все равно скажи мне, — говорит она, наконец вставая.

Эти слова невелики для того веса, который они несут.

Я смотрю на нее. Она не сияющая, не хрупкая, не наполовину окутанная ангельским светом, какой, по представлениям некоторых смертных, они будут после близкой смерти. Нет. Она острая по краям. Яркая и хрупкая, но не сломленная. Ее глаза все еще не переставали смотреть в мои, как будто они что-то выискивают.

Я не хочу этого говорить. Я не должен. От тяжести этого знания не будет ничего хорошего.

Но она спросила. Вот так просто. И после того, как мы уже нарушили правила, что значит еще одно?

— Девять дней, — говорю я, и слова комом встают у меня в горле. — У тебя девять дней.

В воздухе вокруг нас повисает тяжелая тишина.

Она покачивается, краска отливает от ее лица, как будто кто-то только что выдернул вилку из розетки. Ее рука метнулась к ближайшему надгробию, пальцы вцепились во что-то твердое, когда ось ее мира накренилась под ней.

— Девять дней? — повторяет она, и это звучит как молитва, вывернутая наизнанку. — Ты вернул меня обратно только для того, чтобы позволить мне снова умереть через девять дней?

Я отворачиваюсь, стиснув челюсти так сильно, что они болят.

Безрассудный и эгоистичный — вот единственный способ охарактеризовать мои недавние действия. И сейчас нет никаких извинений, чтобы компенсировать то бремя, которое причинила ей моя спонтанная вспышка гнева.

Я киваю. Один раз. Медленное, обдуманное подтверждение — потому что ложь может щадить чувства, но она проклинает душу, а я видел достаточно проклятых, чтобы знать лучше.

— Ты еще не должна была уходить, — говорю я. Мой голос звучит тише.

Она смотрит в землю, как будто та может открыться и предложить ей более легкий выход. Ее руки дрожат. Затем сжимаются в кулаки. Ее пульс восстановился, дикий, панический и до боли человеческий. Я чувствую это даже отсюда, как тиканье часов, засунутых ей в грудь.

Я сделал это. Нить оборвалась, и я не могу сплести ее заново.

Я вернул ей те секунды, которые ей теперь придется потратить.

— У тебя осталось мало времени, — бормочу я без всякой бравады в голосе. — Что бы ты ни собиралась сделать, не жди больше.

Она отвечает не сразу, просто медленно дышит. И я позволяю ей прожить этот момент. Потому что через девять дней она больше не сможет даже просто вздохнуть.

— Если неделя мирских удовольствий не убедила на тебя, — говорю я, вытаскивая фляжку вновь и делая большой глоток, — тогда выбирай более живописный маршрут. Наешься красным мясом, выпей чего-нибудь винтажного и разорительно дорогого, найди кого-нибудь безрассудного и гибкого и исследуй границы тантрического секса. Потом, на девятый день, я постучу в дверь и перенесу тебя через границу, конечно, осторожно.

Ее глаза сужаются, как обнаженный клинок.

— Ты меня не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь.

— Верно. — Я слегка улыбаюсь. — Но контекстные подсказки многое раскрывают здесь, и я бы сказал, что у тебя, вероятно, до сих пор было не самое гедонистическое путешествие по жизни. Просто предлагаю тебе возможность немного пожить.

— Самонадеянный придурок, — бормочет она достаточно громко, чтобы я мог ее отчетливо расслышать.

Мои глаза вспыхивают.

— У котенка есть когти.

— Продолжай мурлыкать, красавчик, и я тебя кастрирую, — огрызается она, складывая руки на груди. — Итак, позволь мне прояснить ситуацию. Я снова жива, но ненадолго, чтобы ты мог убить меня и утащить туда, куда я направлялась просто чтобы твои боссы не разозлились?

— Я не палач, — говорю я, сжимая челюсти. — Я всего лишь служба сопровождения. Предатель — твое сердце, а не я.

Ошибка. Ее руки сжимаются в кулаки, а лицо искажается от ярости. Она поворачивается и стремительно уходит, как будто думает, что может уйти от самой Смерти, чем, честно говоря, я восхищаюсь.

Но потом она оступается.

Мокрая трава подводит ее, скользкая и коварная. Я вижу, как все разворачивается до того, как это произойдет — ее пятки скользят, тело изгибается, а голова сильно наклоняется к острому граниту надгробию ее отца.

И, не думая и не планируя, я двигаюсь.

Я делаю выпад. Это рефлекс. Что-то древнее в моих костях, что предшествует протоколу. Мои руки ловят ее в падении, пальцы обвиваются вокруг ее талии, как самая естественная вещь в мире.

А потом все останавливается. Потому что я держу ее.

Я держу ее.

Я замираю. Мои руки — мертвые руки, руки, которые прикасались к сотням душ и ни разу к живому телу — полны ею.

— Что за черт? — Шепчу я, уставившись на невозможное.

Она смотрит в ответ, ее глаза широко раскрыты, дыхание сбивается в груди. Я мгновенно отпускаю ее, как будто обжегся, и она с глухим стуком падает на траву.

— Ты, должно быть, шутишь! — кричит она, в отчаянии шлепая по земле.

Но я едва слышу ее. Я смотрю на свои руки, как будто они предали меня.

Я не должен был прикасаться к ней.

Жнецы не могут прикасаться к живым. Это первое правило. Основы метафизики. Нерушимый закон Потустороннего мира. Мы проводим. Мы направляем. Мы никогда не прикасаемся. Мы не можем.

Кроме…

Мои пальцы до сих пор помнят изгиб ее бедра. Исходящий от нее жар. Ее тяжесть.

Я, не раздумывая, опускаюсь рядом с ней на колени и нежно провожу рукой по ее щеке.

Мягкая. Теплая. Реальная.

Это невозможно.

— Этого не может быть. Нет никакой… ААААЙЙ!

Ее кулак врезается мне в челюсть, прежде чем я успеваю закончить мысль.

— Не прикасайся ко мне!

Я отшатываюсь, прижимая руку к щеке. Она смотрит на меня, излучая ярость, и я даже не виню ее. Я слишком занят паникой. Не простой смертной паникой, а космической, экзистенциальной. Из раздела: «Что это все значит».

Она может ударить меня. Я чувствую это. Я чувствую ее.

И это означает, что что-то не так.

— Я… — начинаю я, но мой голос звучит глухо. Я на дюйм отстраняюсь от нее, осторожно отступая назад.

— Эй! — зовет она. — Куда это ты собрался? Ты не можешь просто уйти!

— Я должен кое-что проверить, — бормочу я, больше для себя, чем для нее. — Я должен… черт возьми.

Я достаю свой телефон-надгробие и нажимаю кнопку «Домой», чтобы немедленно убраться отсюда. Чтобы перемещаться между мирами, пришелец из Другого мира должен находиться в том месте на Земле, где кто-то умер или был похоронен. Так что мое нынешнее окружение очень помогает в этом поспешном отступлении.

Я что-то нарушил сегодня вечером. Не просто протокол. Что-то гораздо худшее. Я просто не уверен, что именно.

Однако я совершенно уверен, что Время и Судьба потребуют за это мою голову.

А Большой Ди?

Он захочет получить ответы за мое должностное преступление.

К несчастью для него, у меня есть несколько собственных вопросов, на которые я хочу получить ответы в первую очередь.

Я отправляюсь в Потусторонний мир, где корпоративная политика и космические последствия приходят, чтобы пожать друг другу руки и нанести удар в спину.

Город возвышается вокруг меня, как лихорадочный сон, высеченный в камне. Готические шпили цепляются за небо, словно пытаются стащить звезды вниз, чтобы те ответили за преступление. Улицы закручиваются в лабиринтоподобные спирали и извиваются между монолитными офисными башнями, расположенными наподобие мавзолеев — соборов скуки, гудящих от флуоресцентных ламп и плохого отношения. Вся эстетика кричит о трансильванском шике, поглощенном Уолл-стрит.

Я стою рядом с пульсирующим сердцем этого огромного мегаполиса, главной корпоративной штаб-квартирой ООО «Врата Смерти».

Куда бы вы ни посмотрели, здания и дороги смешиваются с облаками, дымкой и туманом различных оттенков серого и пурпурного. Расстояние и формы здесь играют с глазом; физические законы Земли простираются ровно настолько, чтобы дезориентировать новичков, как первый набросок картины Дали. Если вы когда-нибудь употребляли галлюциногенные грибы в центре Старого города Праги, то у вас есть хорошее представление о том, как выглядит Потусторонний мир.

Массивные двойные двери из обсидиана колышутся, как масло, при моем приближении, распахиваясь с театральным размахом. Утонченность не входит в словарь Большого Ди.

Я не колеблюсь; никакого ожидания, никакой болтовни. Я направляюсь прямо в его кабинет.

В тот момент, когда я переступаю порог, новая ассистентка Ди чуть не перепрыгивает через свой стол, пытаясь помешать мне войти в «Владения Смерти». Да, он также подписал свою дверь в здании. У него явно пунктик на аллитерации⁶.

— О! — пищит она, ее широко раскрытые глаза мечутся между мной и массивными дверями из обсидиана. — Кейн, он сейчас очень занят.

— Конечно же занят, — ворчу я, едва обращая на нее внимание, когда протискиваюсь мимо нее и распахиваю тяжелые двери.

Офис, как всегда, вычурный: массивный до глупости, со стенами из черного мрамора и окнами от пола до потолка, которые простираются над Потусторонним миром, как логово какого-то драматического злодея. Пустое пространство между дверями и его столом кажется обманом зрения, но на самом деле оно просто отвратительно далеко без всякой причины. А в конце длинного красного ковра — да, он действительно соединяет разные концы комнаты — за абсурдно большим столом из оникса восседает нужный нам мужчина.

Большой Ди.

Табличка с именем отсвечивает золотом в тусклом свете, как шутка, которую только он находит смешной.

Как человек на задании, я крадусь по абсурдно длинному ковру взлетно-посадочной полосы, в то время как Большой Ди крутится в своем огромном кожаном кресле, как какой-нибудь скучающий суперзлодей. На его лице выражение преувеличенного веселья. В левой руке он уверенно держит…

Это ракетка для игры паддлбол⁷?

— Сэр? — Спрашиваю я, выгибая бровь, когда он ударяет маленьким красным мячиком по деревянной лопатке с экспертной точностью и ловкостью.

— Ты играешь? — спрашивает он, наклоняя голову.

Я остаюсь стоять за стулом напротив его стола, сбитый с толку.

— Не могу сказать, что я в курсе… этого спорта, нет.

Он драматично вздыхает, его разочарование очевидно.

— Позор. Это сложнее, чем ты думаешь. Это требует изрядной концентрации, ритма и терпения. Ты должен стать почти единым целым с мячом и предугадывать его движения. И если есть хоть малейший шанс…

Мяч отскакивает всего на волосок и попадает ему прямо в запястье, заставляя его впервые с тех пор, как я вошел в комнату, уронить мяч. Тот падает на пол с резким стуком о камень.

Его глаза сужаются, когда он смотрит на игрушку, прежде чем медленно поднять взгляд обратно на меня.

— Оступиться, — заканчивает он, — игра окончена. — Его голос понижается до зловещих ноток.

Думаю, я должен чувствовать себя напуганным этим, но я слишком смущен — на моих глазах он проиграл детской игрушке, чтобы чувствовать что-либо прямо сейчас.

— Сэр, при всем моем уважении, что вы делаете с этой штукой? Вы повелитель загробной жизни, а не шестилетний ребенок на ярмарке штата.

— Кейн, ты хоть представляешь, как долго длится вечность? Долго, Кейн. Очень долго. Я должен найти способ как-то скоротать время. Попробуй-ка потратить несколько тысячелетий на бумажную волокиту и посмотри, не начнешь ли ты разговаривать с неодушевленными предметами или коллекционировать хобби.

— Коллекционирование — это и есть хобби, сэр. Вы не можете коллекционировать сами увлечения.

— Семантика. Когда я занял должность главного босса, я ожидал волнения, действия, возможно, даже небольшой опасности, — говорит он с детским блеском в глазах, который исчезает, когда он заканчивает свою мысль. — Но вместо этого, это в основном скуууукаааааа.

— Ну, как оказалось, у меня нет на это времени. У меня проблема.

— Я знаю, — говорит он, театрально зевая.

— Вы знаете? — Спрашиваю я, раздражение просачивается из моего голоса.

Он лениво пожимает широким плечом и с ухмылкой откидывается на спинку своего сиденья.

— Ты не можешь называть себя Большим Ди и не знать обо всех событиях.

— На самом деле вы могли бы и не называть себя так, — сухо замечаю я.

Он фыркает, наклоняясь вперед и опирая локти на стол.

— Хорошо, я подыграю. Я действительно люблю хорошие ролевые игры.

— Никогда больше не говорите мне этого, — усмехаюсь я, скрещивая руки на груди.

— Что происходит, Кейн? Что случилось? — Он ухмыляется, кладя локти на стол, как будто мы двое коллег, беседующих за чашкой эспрессо.

— Мое последнее дело…

— Ру Чемберлен, — вмешивается он, имя слетает с его языка, как будто он читает его в списке покупок.

Небрежное упоминание задевает сильнее, чем я ожидал, но я продолжаю.

— Да, преждевременная остановка сердца. Ну, я… — Я ненадолго замялся, не совсем уверенный, как поделиться этой частью. — Я вмешался.

— Что ты сделал!? — Он сильно преувеличенно изображает удивление.

— Ох, пожалуйста, прекратите это, — рычу я.

— С тобой неинтересно. — Он надувает губы.

— Итак, она жива, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Опять. Но… и вот то, что привело меня сюда так быстро, Большой Ди. — Я убеждаюсь, что завладел его полным вниманием, прежде чем продолжить. — Она смогла прикоснуться ко мне.

— Я знаю.

— Ты знаешь?

— Я знаю.

— Как это возможно, Ди? Я помогал в переходе стольких душ. И никогда — ни разу за все это время — ни один живой человек не мог прикоснуться ко мне.

Большой Ди откидывается назад, его пальцы сложены домиком, как будто он собирается поделиться со мной какой-то великой мудростью. Я борюсь с желанием влепить ему подзатыльник заботой ракеткой для паддлбола.

Я готовлюсь к заискивающему тону, который неизбежно появляется в его голосе именно в такие моменты.

— Видишь ли, Кейн… — иииии понеслось. При этом, он ещё умудряется разглагольствовать голосом, который смешивает в себе безразмерную скуку и снисходительность, от чего мне все больше хочется пнуть его в толстую жилистую шею. — Когда нарушается порядок событий, Время начинает злится. А когда она злится…

Воздух рядом с ним начинает мерцать, и кажется, падает температура. Вот так просто появляются они. Сестры-ткачихи. Время и Судьба пристально смотрят на меня, никак не обозначая то, что они просто материализовались из воздуха. Просто еще один момент всемогущества.

Ни одна из них не здоровается. Им и не нужно. На самом деле они здесь не для непринужденной беседы. Они здесь, чтобы выяснить, почему я снял поводок и выбежал на улицу. Они хотят знать, почему я был непослушной собакой.

За столетия моей службы, несмотря на эпидемии и поля сражений, я никогда не находился в присутствии этих трех бессмертных одновременно. Потенциальная серьезность моей игры доктора начинает доходить до меня, когда я смотрю на эту троицу.

Большой Ди, Время, и ее сестра-близняшка, Судьба.

Сам воздух застывает, густой, как патока, гудящий от тяжести силы, которой не приходилось заявлять о себе целую вечность. Их присутствие не просто заполняет комнату; оно становится комнатой.

Время заговаривает первой, ее голос вьется в воздухе, как сигарный дым в тускло освещенном баре — бархатистый, томный и низкий. Такой голос, который обвивает твой позвоночник прежде, чем ты осознаешь наличие самого голоса.

— А когда она злится, — говорит она, растягивая слова, как последнюю ноту реквиема, — она становится очень, очень злой.

Она крадется позади меня, шурша шелком и тенью, ее дыхание касается моего затылка.

— И тогда… останавливается Время для всех остальных, — заканчивает она, ее дымное бормотание переходит в злобное мурлыканье, за которым следует смех, который разворачивается, как змея. Он не громкий и не пронзительный.

Нет, все гораздо хуже. Он терпеливый.

— Я не думал, что это может причинить какой-либо вред, — слабо протестую я. — Сработали мои старые медицинские инстинкты.

— И эти инстинкты, — гудит Время, колышась, как дым во время шторма, — испортили мне все веселье. — Она наклоняет голову, ее длинный палец лениво проводит по линии моего плеча. — Теперь мне нужно найти новое развлечение. Могу я повеселиться с тобой, Кейн? — Ее голос превращает слово «повеселиться» во что-то более опасное, чем кокетство.

— Со мной не очень весело, — бормочу я. — Спроси любого.

— Разорвать тебя на части и использовать твои конечности как секундомер звучит… восхитительно. — Она на дюйм ближе, ее зрачки отсчитывают время, как шестеренки часов, когда она осматривает меня с головы до ног. — Думаю, с помощью твоего тела я могла бы измерять время вплоть до… — она делает паузу, медленно проведя взглядом вдоль моего тела, а затем резко возвращается к моим глазам. — микросекунды.

Я вздрагиваю. От одной только мысли о подобной боли желудок предательски сводит.

Я прочищаю горло, переходя к единственному, что могло бы сменить тему.

— Почему ты вообще изменила дату ее перехода, Время? Ее карта была чистой. АДПЖ. Медленный спад. Через девять дней. Зачем ускорять то, что уже почти сделано?

Судьба, облаченная в свои залитые чернилами одежды и сдерживаемую ярость, заговаривает раньше, чем успевает ее сестра. Ее голос подобен огню сквозь шелк.

— Потому что моей невыносимой сестре нравится вмешиваться в сюжетные линии, которые она не должна читать и уж точно не должна писать.

— О, заткнись, малышка. — Время подчеркивает слово «малышка» с крайней насмешкой.

Немедленно начинается перепалка.

— Ты старше меня на одну минуту, — огрызается Судьба, ее глаза сверкают серебром. — На одну. Это ничто.

— Что ж, в данном случае, малышка-близняшка, это все, — поет Время, накручивая прядь своей светлой косы. — Еще одна минута во вселенной. Всю жизнь я властвовала над тобой своей мудростью и опытом. Многое может измениться за минуту, не так ли, Кейн? — гипнотически произносит она, не сводя с меня глаз.

Я чувствую, как она овладевает моим разумом, вытаскивая на поверхность воспоминания, которые я давно похоронил. Боль сожаления и воспоминаний сжимает мою голову, как тиски.

Предательство моего брата. Крики моей жены. Ее кровь на моих руках. Нож у моего горла.

Я пошатываюсь, хватаясь за виски.

— Прекрати! — Я кричу, но ее внимание обращено к дразнящей ее сестре.

— И все, что тебе для этого нужно делать — это уметь вести календарь, — усмехается Судьба. — Я, с другой стороны, плету истории, — продолжает она, пылая праведной яростью. — Ты знаешь, что нужно, чтобы описать жизнь смертного от рождения до бездыханного конца?

Время пожимает плечами.

— Не тогда, когда я решаю вмешаться. Ничто так не оживляет историю, как небольшой поворот сюжета.

— Сколько раз мне нужно повторять тебе не устраивать бардак с моими гобеленами? Они идеальны.

— Совершенство — скука; спонтанность — веселье. Смирись с этим.

— Значит, ты изменила временную шкалу этой смертной, отняла несколько дней из ее физической жизни — те драгоценные моменты, которые мы никогда не сможем оценить, пока они не уйдут, чтобы позлить свою сестру? — Мой голос повышается до писка от недоверия к их мелочности. — Это жестоко, — заключаю я, и Большой Ди втягивает воздух сквозь зубы.

— Ты, должно быть, единственный ребенок в семье, — невозмутимо замечает Время.

Глаза же Судьбы вспыхивают, и она придвигается ко мне ближе, быстро приходя на защиту своей сестры.

— Что действительно жестоко, похититель душ, так это то, что ты, по своей бесконечной глупости, умудрился раскрыть дату ее официального перехода. Теперь она, смертная, знает непознаваемое, и это делает ее непредсказуемой, Кейн. Ее концепция свободы воли разрушена. Теперь она чувствует, что ей нечего терять.

— А люди, которым нечего терять… — вступает в разговор Время.

— Опасны, Кейн, — заканчивает Судьба.

— Очень опасны. — Время подтверждает слова сестры.

Судьба продолжает:

— Ты предсказал девушке ее судьбу. А ты знаешь, что делают люди, когда знают свой конец, Кейн?

Судьба замолкает, и тишина заполняет похожий на пещеру офис.

Большой Ди бросает:

— Ооо. Он думает, что это риторический вопрос. — Он тихо присвистывает, откидываясь назад с блестящими глазами.

Я сжимаю челюсти.

— Я не знаю. Я никогда не делал ничего подобного за все столетия, что я был жнецом.

— Ого, поздравляю! — язвит Судьба. — Пес хочет угощения за хорошее поведение? А теперь заткнись и слушай. Люди пытаются переписать историю. Я отличный писатель, Кейн. И мне не нравится, когда кто-то лезет в мои истории!

— Тогда, измени ее хронологию, — предлагаю я. — Нарисуй новую картину или вплети какую-нибудь новую нить — что угодно. Просто смешай это, и она не узнает.

Судьба и Время мгновение смотрят друг на друга, прежде чем обе поворачиваются ко мне, говоря одновременно:

— Нет.

— Почему нет?

Судьба пожимает плечами.

— Потому что.

— Потому что что? Что за ответ такой «потому что»?

Время одаривает меня улыбкой, от которой у меня мурашки бегут по спине.

— Потому что мы можем.

— Потому что нам так хочется, — добавляет Судьба.

— Теперь она — твоя проблема, Кейн, — добавляет Большой Ди с раздражающей окончательностью.

— Но ведь Время — та, кто испортил историю, — протестую я. — Почему она не может все исправить?

— Она семья. Ты — никто. Семья превыше всего, Кейн, — говорит Судьба.

— Спасибо, сестренка, — щебечет Время со слишком большим энтузиазмом.

— Не начинай, ты, назойливое отродье.

— Ты же не это имеешь в виду, сестренка, — воркует Время своей сестре.

— Ты же знаешь. Я никогда не говорю того, чего не имею в виду.

— Это правда, — подтверждает Ди, прежде чем прошептать мне: — Она успокоится. В конце концов. Это просто займет…

— Время — да, я понял, — обрываю я Ди, чувствуя себя окончательно облажавшимся.

— Ты быстро учишься, Кейн. — Время хлопает меня по плечу.

— У тебя все отлично получится. — Судьба ущипнула меня за щеку, прежде чем дать пощечину.

— Мы верим в тебя, — поют они в унисон.

Сестры тараторят быстро друг за другом. Я пользуюсь моментом, чтобы собраться с мыслями, зная, что одно неверное слово может быстро положить конец любому комфорту, которым я наслаждался в моем положении в иерархии машины Обработки Загробной Жизни.

Осторожно я напоминаю сущностям в этой комнате об одной вопиющей проблеме.

— У меня полно дел. Души, которые нужно передать. Духи, которые нужно перевести. Я не могу нянчиться с какой-то смертной целыми днями.

— Ты можешь, — говорит Судьба.

— И ты это сделаешь, — заканчивает Время.

— Большой Ди может быть очень гибким… — Судьба оставляет последнее слово за собой, похотливо поглядывая на Большого Ди.

Он сердито смотрит в ее сторону, его глаза горят едва сдерживаемой яростью.

Время заканчивает мысль сестры, но не раньше, чем намек поймут абсолютно все в округе.

— С твоим графиком.

Большой Ди прочищает горло, затем говорит.

— Да. Твой график был сокращен до твоей основной рабочей нагрузки, только ключевые действия, и тем временем тебе будет поручено руководство над душой некой Ру Чемберлен до тех пор, пока не начнется ее запланированный переход.

— Вот видишь. — Судьба улыбается.

— Идеально. — подытоживает Время.

— А теперь, — продолжает Судьба, ее голос понижается на октаву, и она оказывается очень близко к моему лицу, — не облажайся, Кейн.

— Или облажайся, — бурлит Время. — В любом случае нам будет весело.

Судьба смеется так тихо, что я едва слышу ее.

— Но если твоя смертная вторым шансом испортит мой гобелен, тебе это не доставит удовольствия.

— О, нет, это определенно не про удовольствие, — подтверждает Время. — Но для нас это все равно будет весело. Так что удачи тебе, жнец.

Под симфонию кудахчущего смеха голоса Сестер разносятся по всему офису, а затем мгновенно затихают, и в комнате воцаряется гробовая тишина.

Большой Ди оценивающе смотрит на меня, затем улыбается.

— Есть вопросы?

Мой разум мечется, пока не останавливается на одном вопросе, на который он до сих пор не ответил. Основная причина, по которой я вообще пришел в этот офис.

— Она может прикоснуться ко мне, Ди, как она может прикоснуться ко мне?

Его улыбка медленно становится шире.

— Ах, да, — начинает он, откидываясь на спинку своего большого кожаного кресла. — Сейчас она аномалия, Кейн. Редкое путешествие туда и обратно. Она пересекла границу на две минуты сорок девять секунд, если мои записи верны.

— Они всегда верны, — бормочу я, пока он говорит надо мной.

— И они всегда верны. Блядь, Кейн. Я это и собирался сказать. Перестань меня перебивать.

— Ладно. Продолжайте. Она была мертва почти три минуты. И?

— И… когда она вернулась к жизни, то принесла с собой свое восприятие Потустороннего мира. Она ненадолго встретилась с Царством Духов, и, что ж, похоже, теперь это из нее не вытащить.

— Что это значит?

— Это значит, что она теперь видит и чувствует мир так же, как мы.

— Значит, она может прикасаться ко мне и видеть меня? Даже сейчас? До конца своих земных дней?

Мои мысли возвращаются к тому последнему моменту на Земле с Ру. Я столетиями не ощущал прикосновения теплой человеческой плоти. Я похоронил силу этого ощущения, но все это вернулось в одно мгновение. От недавнего воспоминания у меня по спине пробегает холодок.

— Она может видеть их всех. Все эти потерянные души, все еще слоняющиеся в физическом мире. Существ, слишком привязанных к своим ничтожным земным жизням, чтобы начать свой переход. Во всех этих случаях нам — ну, во всяком случае, тебе и твоим товарищам-жнецам — не удалось уговорить их отправиться в Потусторонний мир. Она же недолго была духом, а ее связь с реальным миром слишком сильно ослабла. И теперь она и то, и другое. Вибрирует между мирами. Балансирует.

Ничто из того, что описывает Ди, не звучит хорошо, но, несомненно, существо с его силой может что-то с этим сделать.

— Ладно, тогда вы просто можете отменить это? Щелкнуть пальцами? Привести ее в порядок до запланированной кончины.

Он наклоняется вперед, подпирая подбородок руками, и по его лицу медленно расползается улыбка.

— Видишь, вот почему ты мне нравишься, Кейн. Ты всегда привносишь в мой день идеальный баланс неподчинения и глупости.

— Я делаю, что могу. Так что исправьте это и давайте двигаться дальше. Давайте, Ди, у нас есть еще дела.

Большой Ди усмехается, качая головой.

— Боюсь, я не могу этого сделать. Ты вернул ее, Кейн. Ты открыл ей дверь в наш мир. Ты настроил ее на нашу частоту. Она поймала сигнал и теперь живёт на этой волне. И это может быть непростой путь, если кто-то не позаботится о том, чтобы она была пристегнута.

Я провожу рукой по лицу. Мои пальцы на мгновение теребят волосы.

— Ладно. Неважно. Думаю, тогда с ней все будет в порядке. Я взял ее на карандаш. И буду периодически проверять в течение девяти дней.

Ди фыркает и качает головой.

— Периодически проверять? Нет. Боюсь, этого недостаточно, Кейн. Видишь ли, Ру уже была в возбужденном состоянии. Ее физическая форма сейчас хрупкая. Жила с АДПЖ, затем внезапно перенесла острый приступ такоцубо⁸.

— Такоцубо, — шепчу я, врач-клиницист во мне пробуждается при упоминании редкого заболевания. — Итак, она действительно умерла от разрыва сердца. Как вы узнали, что это то, что…

Он перебивает меня:

— Кейн, пожалуйста. Это то, чем я занимаюсь. Я кое-что знаю. Я коллекционирую хобби, и я кое-что знаю. И еще я знаю вот что: ты передал ей информацию, с которой большинство смертных не смогли бы справиться.

— Я просто не хотел видеть, как еще одна жизнь обрывается из-за разбитого сердца, — жалобно бормочу я.

— Сердце предает их всех, Кейн. Проживи достаточно долго, и сердце разобьется. Метафорически — возможно. Буквально — совершенно однозначно. В конце концов, все они подчиняются Времени.

У меня нет содержательного ответа на это.

Большой Ди продолжает:

— И в этом конкретном случае, Кейн, как ты думаешь, что будет с ее перезапущенным сердцем? Теперь она несет в себе нашу бесконечную энергию. Как, по-твоему, она справится со всем этим с ее — цитирую «досадным» заболеванием сердца?

Реальность оставшихся смертных дней Ру медленно начинает доходить до меня. Потенциал спирали для ее тела, чтобы снова сдать. Импульс совершить что-то опрометчивое или вообще ничего не делать. Все эти возможности проносятся перед моим мысленным взором в виде все более удручающих образов.

— Ты вмешался. Отступать некуда. Ты вписал себя в ее историю, идиот. Теперь тебе нужно дожить до эпилога. Она — твое дело. Ты дал ей это время; теперь ты должен сторожить его.

— Это не дело, это скорее проблема, — бормочу я.

— Зови ее как хочешь. Только не зови ее в Потусторонний мир раньше времени.

— Это, должно быть, шутка, — говорю я больше себе, чем боссу.

Ди откидывается назад, абсолютно спокойный.

— Ты слышал «тук-тук» перед тем, как я это сказал?

— Нет.

— Кто-нибудь заходил в бар?

— Нет.

— Разве я говорил в начале: — Ты слышал это раньше?

— Ди, во имя всех духов Потустороннего мира, я знаю, что вы не шутили. Это была фигура речи. Как вы можете существовать тысячелетиями и все еще быть таким тугодумом?

— Это твой подарок. — От его глубокого голоса одновременно дрожат мои кости и закручиваются нервы.

Сжимая переносицу, я чувствую, как меня охватывает вполне человеческое желание учащенно дышать.

— Что? В чем именно? — Слабо спрашиваю я.

— Честно говоря, милый Кейн, мне совершенно похуй на всю эту ситуацию. Но тебе удалось привлечь внимание Сестер, и если ты думаешь, что то, что я приготовил для тебя, плохо…

— Что у вас припасено для меня?

— Если эта смертная повлияет на естественный порядок жизни и смерти для других? Если ей удастся создать образ, выходящий за рамки замысла Судьбы? Канцелярия, Кейн. Ты проведешь свой путь в половину тысячелетия в Канцелярии. Так много переходов. Так много бумажной работы. Так мало — о, нет, подожди-ка, все время в мире. — Он смеется, и этот звук действует мне на нервы. — И это не говоря уже о том, что запланировали девочки. Они могут быть довольно… — он делает паузу, подбирая в уме подходящее слово, — креативными.

Мой желудок переворачивается от тревожной нотки опасности и чувственности в его голосе.

— Что прикажете с ней делать? Что прикажете делать мне на Земле в течение девяти дней?

Ди наклоняет голову, его ухмылка становится еще шире.

— Тук-тук.

Я делаю глубокий вдох, готовясь доставить ему удовольствие.

— Кто там?

— Не моя ебанная проблема, — бросает он и щелкает пальцами.

Мгновенно я вырываюсь из Потустороннего мира и оказываюсь во влажной, поросшей мхом тишине семейного кладбища Ру.

Конечно, снова идет дождь.

Конечно.

Моя голова прислоняется к прохладному изогнутому камню могилы моего отца, когда дыхание покидает мои легкие одним долгим, размеренным потоком. Если вы прислушаетесь повнимательнее, клянусь, вы услышите, как моя душа трещит по швам от этого звука. Может быть, это немного драматично, но, честно говоря, если когда-нибудь и было время окунуться в мелодраму, то это после того, как вы распластались на кладбище и проснулась с губами жнеца на своих.

Я прижимаю ладонь к груди, растопырив пальцы на ноющей барабанной перепонке ребер, ожидая, что мне ответит этот ровный стук-стук предательства.

Ты жива. Пока. Я произношу слова в своей голове, подстраиваясь под ритм моего вновь бьющегося сердца.

Все в полном порядке. Может быть, немного не в себе.

Но кто в наши дни таковым не является?

Я закрываю глаза и сильнее вжимаюсь в гранит, как будто, если я толкнусь достаточно сильно, я провалюсь сквозь время и приземлюсь в тот момент, когда происходящее еще имеет смысл. Или, по крайней мере, самое страшное, с чем мне придется столкнуться, это когда мама пробует свои силы в социальных сетях или готовит запеканку из тунца.

— Это просто психический приступ, — громко бормочу я отдыхающей душе подо мной. — Как в тот раз, когда я случайно смешала два лекарства и провела весь день, убежденная, что пятнистый ленивец нашептывает мне секреты. — Я невесело усмехаюсь, убирая волосы с глаз. — Ленивец тоже был таким самодовольным.

Но в том-то и дело, что мой мозг никогда не был особенно добр ко мне. Он сгибается, ломается и выполняет свои маленькие цирковые трюки. Некоторые люди грезят наяву. У меня возникают галлюцинации о мужчинах в черных костюмах, с пронзительными улыбками и еще более холодными руками, и говорящие мне, что у меня мало времени.

У меня бывали срывы и похуже.

Я просто не могу сейчас сходу ничего припомнить.

Все в порядке. Я в порядке.

Я вздыхаю, потирая виски. Сосредотачиваюсь на своем дыхании и оцениваю то, что реально, чтобы помочь себе успокоиться.

Бьющееся сердце? Есть.

Воздух в легких? Есть.

Качая головой, я провожу пальцами по волосам. Просто еще один восхитительный эпизод, когда мой мозг устраивает фокусы.

Но если это так, то почему на этот раз все по-другому?

Мой взгляд опускается на имя, высеченное на холодном граните подо мной, и мой тщательно выстроенный сарказм дает сбой.

Папа.

Я все еще чувствую это — то место, то одиночество в нигде. Я все еще чувствую запах моего отца. Я чувствую его тепло. Я знаю, чему была свидетельницей. Это был не сон.

А потом появился он. Этот голос, глубокий и обволакивающий, обвивает мои кости, как дым.

Я даже не расслышала его имени. Но теперь его присутствие запечатлено у меня в памяти — каждое сказанное им слово, каждое прикосновение, каждый невыносимый момент, когда я должна была запаниковать, но не запаниковала, когда я должна была закричать, но промолчала. Я все еще чувствую его губы на своих. Теплые и уверенные. Меня беспокоит не то, что я умерла. А то, что, когда я умерла, кто-то был там — и знал об этом. Он ждал этого. Схватил меня. Как будто это было обычным делом.

Как будто я действовала по какому-то расписанию.

Девять дней.

Вот что он сказал. У меня осталось девять дней. Срок годности выбит у меня на внутренней стороне груди, как будто я не более чем пакет молока, который вот-вот прокиснет.

Я закрываю глаза и крепче сжимаю надгробие, прижимая пальцы к вырезанным цифрам по краям имени моего отца.

— Это глупо, правда? — Я шепчу. — Что я сижу здесь, оплакивая человека, которого нет два года, и в то же время одержима галлюцинацией о человеке, с которым встречалась минуты три.

Но даже когда я говорю это, я знаю, что это ложь. Потому что прошло не три минуты. Это была целая жизнь. Тысяча лет в темноте, и только воспоминание о его голосе удерживало меня привязанной к чему-то, что не было безумием.

Я провожу рукой по своей руке, она покрывается гусиной кожей, которая не имеет ничего общего с холодом. Мое сердце трепещет, мягкое и хрупкое, как всегда перед тем, как что-то внутри меня сломается.

Я уже не та Ру, какой была до этого. Что-то изменилось — сдвинулось. И не важно, как сильно я пытаюсь загнать это в угол своего сознания и назвать бредом, оно продолжает выползать обратно.

Это реально.

Он реален.

— Прямо сейчас мне бы не помешал хороший отцовский совет, старина, — слабо говорю я. — Знаешь, ты бы посмеялся надо мной. Сказал, что я веду себя глупо. Назвал меня малышкой и сказал, чтобы я перестала слишком много думать, пока не заработала себе аневризму.

Я крепче зажмуриваю глаза.

— Я скучаю по твоему голосу. Я скучаю по тому, как ты пах — солью, моторным маслом и кислым кофе. Я скучаю по твоим нелепым отцовским шуткам и нет, я не имею в виду твои умные отцовские шутки и то, как ты всегда трепал мои волосы, неважно, сколько раз я говорила тебе, что это раздражает, потому что ты каким-то образом знал, в глубине души, что мне все равно нравится этот жест. — Я улыбаюсь этому воспоминанию.

— Эй, пап, что ты думаешь о моем стихотворении? Я знаю, что нас грубо прервали, но теперь, когда я в стабильном состоянии, я хотела бы услышать твое мнение.

Я замолкаю после того, как задаю вопрос, снова давая возможность моему отцу ответить. И после событий последнего часа я больше, чем когда-либо, надеюсь, что у него все получится. Но не голос папы нарушает тишину.

— Скучала по мне, ma chère⁹?

— ЧТО ЗА НАХУЙ В САМОМ ДЕЛЕ?! — Я кричу, хватаясь за грудь.

Он снова вернулся.

Прислонился к своему уже видимо любимому дереву, как будто оно задолжало ему арендную плату. Невыносимая ухмылка расползается по его слишком красивому лицу. Зеленые глаза сверкают, словно передо мной само озорство во плоти.

— Бууу, — говорит он ровно, со всем самодовольством кота, который только что сбил урну твоей бабушки с каминной полки.

— Как долго ты там стоишь? — Спрашиваю я, внезапно смутившись.

— Достаточно долго, — загадочно отвечает он.

— Нет. — Этого не может быть. — Я… я в тебя не верю!

— И все же я здесь, Мэйдэй. Вернулся, чтобы снова разрушить твою хрупкую маленькую реальность. — Он подмигивает, отталкивается от дерева и направляется ко мне.

Я продолжаю качать головой. Это все еще сон. Или начало нового. Должно быть так.

— Это нереально, — огрызаюсь я. — Ты ненастоящий. Ты… галлюцинация. — Пусть и гораздо более приятная на вид, чем ленивец, но все же.

Он драматично вздыхает.

— Значит, ты достигла только стадии отрицания в мое отсутствие? Очаровательно. Но давай не будем на ней задерживаться — это ужасно скучно. По крайней мере, в торге есть немного лести.

— Не подходи ближе. — Я поднимаю руку, как будто у меня есть божественная разящая сила. Спойлер: Ее нет.

— Или что? — Он хихикает. В его голосе звучит чистая, нефильтрованная насмешка.

Бросаясь вперед, я изо всех сил пытаюсь оттолкнуть его. Мои руки врезаются в его очень настоящую, очень твердую грудь под умело отглаженным костюмом. Он напрягается, его глаза на полсекунды расширяются, как будто мое прикосновение только что переписало закон физики.

Вся прежняя самоуверенность исчезла, сменившись чем-то сродни шоку или нервозности. Как человек, который постоянно нервничает, я легко замечаю эту черту в других. Но почему он нервничает? Это меня преследует ловкий незваный гость на кладбище моей семьи.

Он прочищает горло и отступает назад.

— Эммм… — Его губы сжимаются в тонкую линию, прежде чем к нему возвращается самообладание. — Было бы лучше, если бы во время нашего общения ты воздерживалась от… прикосновений.

— Твое правило или мое?

— Мое. Поверь мне, это для твоего же блага. — Насмешка в его тоне граничит с оскорблением.

— Вау. У тебя аллергия на искренность, не так ли?

У него хватает наглости выглядеть скучающим.

— Мы можем продолжить? У меня есть еще одно дело, и я хотел бы, чтобы ты была надежно связана.

— Прошу прощения?!

— Вообще-то не просишь, — говорит он, уже направляясь к дому. — Хотя я ценю твой энтузиазм.

— Эй! — Я вскрикиваю, когда он открывает мою заднюю дверь, как будто это его дом. — Я… я тебя не приглашала! Ты не можешь просто так войти в чей-то дом!

Он комично преувеличенно вздыхает, глядя в небо, как будто лично просит божественного вмешательства разобраться со мной. Он бормочет что-то себе под нос, чего я не улавливаю, но я почти уверена, что это грубость.

Я скрещиваю руки на груди.

— Если ты собираешься оскорблять меня, по крайней мере, имей мужество сказать это достаточно громко, чтобы я услышала.

Он крепче сжимает мои перила, прежде чем поворачивается ко мне, его глаза почти сверкают.

— Ру, — медленно произносит он, как будто объясняет основы математики малышу, — я не фея, не вампир и не какая-то причудливая химера, созданная твоим слабым воображением смертных.

Грубость, говорила же.

— Я твой жнец.

— Жнец? — Спрашиваю я, проходя мимо него в столовую.

— Да, — снисходительно отвечает он. — И мы с тобой станем по-настоящему близки.

— Пока я снова не умру через девять дней, — говорю я с горечью.

— Правильно.

— Я не понимаю.

— У нас будет достаточно времени, чтобы разобраться во всем этом, потому что, как я необдуманно упомянул на нашей первой встрече, тебе осталось жить девять дней. И теперь, из-за моей болтливости и мелкого шрифта в моей должностной инструкции, до тех пор, пока не пройдет это время, ты находишься под моей опекой.

— Мне не нужен призрачный гид для моей последней главы, — настаиваю я, раздраженно скрещивая руки на груди.

— Я не призрак, Ру.

— Достаточно бледный, чтобы сойти за такового, — язвлю я, решившись на мелкие оскорбления, чтобы уменьшить беспокойство, которое вызывает у меня этот разговор.

— Моя кожа веками не чувствовала воздействия солнца. А какое у тебя оправдание? — бросает он мне в ответ.

— Я люблю читать, — самодовольно отвечаю я.

— Когда-нибудь слышала об адирондакском кресле¹⁰? — То, как он растягивает слоги Адирондак, заставляет меня пожалеть, что здесь нет ни одного слова, которым я могла бы в него швырнуть. — В любом случае, — продолжает он, — у меня есть дело, которым я должен заняться, и я не могу допустить, чтобы у тебя были неприятности, пока меня не будет. У тебя случайно нет здесь пары наручников? — Он оглядывает меня с ног до головы. — Неее, ты не похожа на этот тип.

— Эй! — Кричу я, защищаясь.

— О, я так надеюсь, что ошибаюсь, — мурлычет он, приближаясь ко мне и усаживая на стул в столовой.

Я возмущаюсь:

— Ты отвратителен.

— Ты не первая, кто так говорит. Хотя большинство людей используют несколько более творческие прилагательные. А теперь, пока я не вернусь, будь хорошей девочкой и оставайся. Прямо. Здесь.

Оооо. Ооооооо. Он этого не сделает. Я чувствую, как жар приливает к моему лицу — не от страха, а от ярости.

— Хорошей девочкой? — Повторяю я, сжимая кулаки.

Медленно, методично я опускаю взгляд на свои заляпанные грязью ботинки. Снимаю один из них, отвожу руку назад и бросаю прямо ему в грудь. Ботинок пролетает сквозь его тело и сбивает вазу со стены позади него. Я слышу звук бьющегося стекла, который кажется уместным, поскольку вместе с ним обрывается последняя нить моего здравомыслия. Его взгляд перемещается от его груди прямо к моим глазам, и если бы взгляды могли убивать, я была бы мертва уже во второй раз за несколько часов.

— Тогда, я так понимаю, у тебя так же нет кинка на похвалу? — Он мрачно усмехается.

— Ты невыносим! Убирайся из моей жизни!

— Боюсь, я не могу этого сделать, Мэйдэй. Мы оба в ответе перед Судьбой. Мы оба звоним в медный колокол Времени. И эта мелодия, которая играет прямо сейчас для дуэта. Лучше поработай над своими гармониями, а не пытайся переставлять ноты. Понимаешь, что я имею в виду?

— Ты сам себя слышишь? Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он драматично вздыхает и закатывает глаза.

— Не обращай внимания. У меня есть дело, которым мне нужно заняться. И мне нужно, чтобы ты сидела тихо, пока я не вернусь. Ты можешь это сделать?

Мой бешено работающий мозг начинает замедляться. Каким бы невероятным ни было все, что он сказал мне за последние несколько минут, каким бы невероятным ни был последний час моей, по-видимому, сокращающейся жизни, во мне начинает пробиваться крупица принятия. Я смотрю на призрак передо мной. Он кажется таким же твердым и реальным, как и все остальное в этой комнате. Его острое и отточенное чувство стиля на самом деле прекрасно сочетается со всей изысканной мебелью этого дома.

Я делаю первый успокаивающий вдох, которого у меня не было, кажется, целую вечность. Я встречаюсь с ним взглядом и спокойно отвечаю на его вопрос:

— Нет.

— Нет? Дай мне перерыв. Я ненадолго отлучусь, и мы сможем мило поболтать обо всем, что ты захочешь узнать, когда я вернусь.

— Я серьезно! Я не собираюсь проводить остаток своей жизни, наблюдая, как тикают часы, в то время как ты прячешься по углам, как какой-нибудь задумчивый консьерж-покойник.

— Тогда что ты предлагаешь? День в спа? Дегустация вин?

— Я хочу пойти с тобой.

Это останавливает его.

— На жатву? — Он ошеломленно моргает. — Ни в коем случае.

— Почему нет?

— Я работаю один, — заявляет он, вытягивая шею.

— Очевидно, не в ближайшие девять дней. — Я вызывающе ухмыляюсь.

— Ты не обучена.

— Я надену шлем.

— У тебя нет допуска.

— Мне осталось жить всего девять дней. Помнишь? Не хотела бы терять ни секунды из этого.

Его челюсть сжимается.

— Я сказал — нет.

— А я сказала, что здесь не останусь.

Мы смотрим друг на друга сверху вниз, как противники в полдень. Наконец, он стонет, проводя рукой по лицу, как будто я — источник всех его бессмертных мигреней.

— Это закончится ужасно, — бормочет он.

— Возможно, но, по крайней мере, это будет интересно.

— Послушай, устройся поудобнее. Может, почитай роман. Закажи пиццу, и я закончу раньше, чем ты успеешь заметить.

Моменты из моей жизни проносятся в моей голове. Воспоминания и переживания проносятся, как в старом фильме. Я думаю обо всем, что я сделала. С еще большей болью я думаю обо всех вещах, которые я не успела сделать. И теперь я знаю, что время официально истекает. Все мы знаем, что умрем; это единственная неизбежность в жизни. Но кто-нибудь в этом мире когда-либо точно знал, когда они умрут? Если этот ходячий секс думает, что я собираюсь сидеть сложа руки в свои последние дни на этой Земле, то ему придется подумать по-другому.

Я ухмыляюсь.

— О, так мы достигли соглашения?

Я размышляю, заставляя его лицо вытянуться.

— Я так не думаю, жнец. Если девять дней — это все, что у меня осталось, тогда я хочу приключений.

— Я принесу пару настольных игр, — нетерпеливо отвечает он.

— Нельзя быть уверенным, что я не попаду во всевозможные неприятности, если буду предоставлена самой себе, — отвечаю я надутым детским голоском.

— Тогда мне придется прибегнуть к моему предыдущему предложению. Где твои наручники?

— Ну давай, — хнычу я. — Посмотрим, сможешь ли ты взять меня с собой. Может быть, если я буду держаться за тебя…

— Не прикасайся ко мне. — Его голос щелкает, как хлыст, резкий и внезапный, с оттенком чего-то, что нельзя назвать страхом, но и уверенностью тоже.

Его грань тревоги? Это только подпитывает меня.

— О, какая могучая паника, — мурлыкаю я, снимая вторую туфлю и поднимаясь со стула, медленно и обдуманно. Я подкрадываюсь к нему с театральной угрозой злодея из хоррора категории «Б», руки подняты, как когти. — В чем дело, Грим? Боишься небольшой привязанности?

— Я серьезно, Ру. — Теперь отступает он, что приносит удовлетворение во всех отношениях, которые, вероятно, должны волновать моего психолога. — Не подходи.

Но он уже в ловушке: зажат между обеденным столом и антикварным шкафом. Мои ладони опускаются ему на грудь, как победный флаг. Его реакция оказалась не такой, как я ожидала.

Он вздрагивает всем телом, как будто мое прикосновение посылает электрическое напряжение, пробегающее по его костям. Тихий звук срывается с его губ — почти стон, почти проклятие — и его челюсти сжимаются, а глаза закатываются, просто для вдоха.

— О, — шепчу я. — Интересно.

— Довольно. — Слово поражает, как лезвие.

Прежде чем я успеваю моргнуть, он перемещается — молниеносно. Его рука вытягивается, хватая со стены одну из старых отцовских веревок. Я едва осознаю, что происходит, прежде чем мои запястья ловят, крутят и туго стягивают с отработанной эффективностью. Его дыхание ровное. Мое — нет.

— Я вежливо попросил тебя, — рычит он, оттаскивая меня от стены. — Но очевидно, что ты одна из тех смертных, которые учатся только путем собственных ошибок.

— Ты связал меня морским тросом. Ты же знаешь, что это ненормально, верно?

Он не отвечает. Просто снимает с крючка еще один моток и указывает в сторону коридора.

— Спальня. Сейчас.

— Прошу прощения?

— Стул или кровать, Ру.

— Я клянусь…

— Я собираюсь привязать тебя к перилам, если в ближайшие три секунды не услышу разумного ответа.

Я пристально смотрю на него. Жестко. Но правда в том, что я уже наполовину связана и у меня нет рычагов давления. Поэтому я выбираю комфорт — неохотно.

— Кровать, — бормочу я.

Он ведет меня внутрь, на удивление нежно кладя руку на плечо, затем приседает и начинает обматывать веревку вокруг моих лодыжек. Он очень дотошен. Делает все это, не оставив ни единой ссадины, как будто это задание он выполнял тысячу раз.

— Я тебя так сильно оскорбляю? — Спрашиваю я, пока он завязывает узел.

— Всеми мыслимыми способами, — отвечает он, вставая.

— Это похоже на чрезмерную реакцию, — ворчу я, проверяя путы на своих связанных конечностях.

Он оглядывает меня, прежде чем отступить.

— Ты импульсивна, эмоционально нестабильна, а теперь еще и космически радиоактивна, — говорит он, скрестив руки на груди и рассматривая дело своих рук. — Это контроль ущерба. Больше ничего.

Я усмехаюсь, вновь проверяя веревки. Они держатся.

— Не волнуйся, — добавляет он, понижая голос, когда наклоняется так близко, что его дыхание касается моего уха. — Это все только пока я не вернусь. Но если ты продолжишь испытывать меня, Мэйдэй… — Его голос становится еще тише, в нем слышится угроза. — Ты проснешься с очень креативными ожогами от веревки.

Он выпрямляется, разворачивается на каблуках и выходит, не сказав больше ни слова.

Дверь закрывается, оставляя меня пялиться в потолок. Мои запястья связаны, лодыжки зафиксированы, пока жнец марширует прочь по моему коридору.

Ну, это не сон, но определенно кошмар.

В то время как Смерть тратит свое свободное время на бессмысленные увлечения, я очень серьезно отношусь к простою последней половины тысячелетия. Страсть и продуктивность приводят к стремлению к совершенству, а я ничего не делаю наполовину.

Вернувшись в спальню Ру, я восхищаюсь своим мастерством. Мои тренировки по шибари действительно проявляются в мягком, но эффектном характере каждого из ее оков. Когда я прихожу, она спит. Я пользуюсь моментом, чтобы написать свой успешный отчет о моем последнем переходе, прежде чем убираю телефон в карман и прочищаю горло.

Ее глаза вздрагивают, и она втягивает воздух, когда видит меня. Она дергает плечами.

— О, хорошо, ты вернулся. Развяжи меня сейчас же, придурок.

— Через минуту. Нам все еще есть что обсудить, и я полагаю, а вести беседу куда приятнее, когда слушатель никуда не торопится.

— Вау, ты теперь еще и дедовскими шуточками сыплешь? Ну просто полный комплект, а не мужик, — язвительно замечает она, ее сарказм прорезает напряжение, как хорошо заточенный клинок.

— Впитывай, ma chère. — Я отвечаю тем же на ее сарказм. Кстати, о напитках, мне в голову приходит мысль. — Не хочешь ли глоток воды?

По выражению ее лица я могу сказать, что она не хочет, чтобы я помогал ей, но, учитывая ее текущее состояние, она взвешивает свои варианты и неохотно отвечает:

— Хочу.

Я иду на кухню, приношу стакан воды и помогаю ей выпить. Ее путы позволяют мне сидеть на краю кровати без сильного физического контакта.

Когда первый глоток стекает по ее лицу и она кашляет, она сердито смотрит на меня.

— Я ценю твой жест, Клара Бартон¹¹, но, как ты думаешь, ты мог бы хотя бы приподнять мою голову?

Превратив свое лицо в бесстрастную маску, я провожу пальцами по ее затылку. Тактильные ощущения тепла ее кожи головы, смешивающиеся с легкой щекоткой ее волос, пропускаемых сквозь мои пальцы, почти переполняют меня. Я остаюсь стойким, хотя внутри я — вулкан. Расплавленный.

Она пьет, и тогда я убираю руку, ее голова неловко падает обратно на подушку.

— Оуууу! Засранец.

— Извини, — уступаю я. — Полагаю, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Наступает момент непроницаемого молчания, прежде чем она меняет тему, спрашивая:

— Как прошло твое «дело по работе»?

— Вполне хорошо. Большинство душ довольствуются тем, что покидают этот путь.

— Когда это их время, — невозмутимо отвечает она.

— Время ни перед кем не отчитывается. Ты справишься.

— Итак, куда они направляются? — спрашивает она, и я чувствую, как ее энергия переходит от сопротивления к желанию понять. Это многообещающее развитие событий.

Я объясняю основы, как делал бесчисленное количество раз прежде.

— Твоя физическая форма остается здесь, в то время как духовная сущность перемещается в Потусторонний мир. Мне и многим другим жнецам поручено направлять эти души в то место.

— Потусторонний мир?

— Да, как будто не в этом мире. Не в Земном царстве, а скорее в том, что лежит за его пределами. Не здесь, а там. Думаю, смысл ты уловила?

— Конечно, — соглашается она. — Продолжай.

— Каждый человек начинает с обработки в загробной жизни, или ОЗЖ. Каждый дух проходит через Прием, Инструкции и, наконец, Назначение. Именно там души получают работу и уровни в бюрократической иерархии на основе ряда в основном произвольных факторов. Администрирование в «Ничто» — это отупляющая пытка. Исследования и разработки в Обширной библиотеке проходят довольно мирно. В целом, все понятно.

— А как насчет меня лично? Куда я направляюсь?

Уязвимость в ее глазах разрушает что-то во мне. Не желая зацикливаться на этом чувстве, я встаю с кровати и сажусь в кресло у ее стола.

— Выше моего уровня оплаты, Мэйдэй. Не знаю. Мне все равно.

— Это довольно мрачно. Ты действительно такой холодный? Смерть сделала тебя таким?

— Я не могу позволить себе заботиться об истории каждой души. Жизнь важна для живых, но с космической точки зрения она важна только для отдельного человека. В конце концов, мы все уходим, и занавес опускается, когда твоя история рассказывается в последний раз. Поэтому, живи жизнью, о которой стоит говорить. Это все, что ты можешь сделать.

Я замечаю, что Ру заметно побледнела на кровати. В ее голосе звучат нотки поражения, когда она признается:

— Боюсь, на данный момент для меня уже слишком поздно.

Я вздыхаю, обдумывая свой ответ на это жалобное замечание. Наконец, я принимаю решение. Я пробуду здесь еще восемь дней, так что мы вполне можем извлечь из этого максимум пользы.

— Почему ты не добилась в жизни бóльшего?

Ру, кажется, понимает смысл вопроса, поскольку ее следующие слова попадают прямо в суть дела.

— Я унаследовала от своего отца заболевание сердца, называемое аритмогенной дисплазией правого желудочка, или АДПЖ.

— Я знаком с этой болезнью. Вероятность того, что ты носитель генетического маркера, была пятьдесят на пятьдесят.

— Ну, господин доктор, мой отец на сто процентов отдал его мне. У меня всю жизнь было учащенное и нерегулярное сердцебиение.

— Надеюсь, ты простишь меня, и я понимаю, что не очень хорошо тебя знаю, но… — я делаю паузу, прежде чем закончить, — это тебе подходит, Мэйдэй.

— Что подходит?

— Нерегулярное сердцебиение. Ты производишь впечатление человека, который шагает в своем собственном ритме. Оказалось, в буквальном смысле этого слова.

— Да, но это также ограничивало меня физически большую часть моей жизни, так что я больше ползу, меньше марширую. — В ее голосе, хотя и с оттенком жалости к себе, слышится нотка стойкости, которая одновременно вдохновляет и вселяет надежду.

— Звучит так, будто ты унаследовала для меня оправдание, Мэйдэй, — бросаю я вызов, заинтригованный ее непокорностью перед лицом невзгод.

— Оправдание настолько убедительное, что убило меня раньше времени.

— Я уже говорил тебе, что все было не так, — говорю я ей, затем вспоминаю свой предыдущий разговор с Большим Ди. — Но я выяснил, что вызвало ту первую остановку.

— Скажи мне. — Ее быстрый ответ и твердый тон не оставляют места для обсуждения.

Итак, я рассказываю ей то, что Ди сказал мне.

— У тебя был приступ острой стрессовой кардиомиопатии. Иначе известный как такоцубо, или болезнь разбитого сердца.

Я жду ее ответа, пытаюсь прочесть реакцию по ее лицу, но ничего не получаю. Тогда я нажимаю:

— Хочешь поговорить об этом?

— Только не с тобой, моим личным демоном.

— Выкуси, Depeche Mode¹².

Она хихикает. Это не совсем неприятный звук.

— Поступай как знаешь. — Я возвращаюсь к текущей теме. — Это потрясающее физическое состояние. Твое сердце буквально меняет форму. Получило свое название потому, что он удивительно похож на бесформенный горшок, в который ловят осьминога.

— Зачем кому-то понадобилось ловить осьминога?

— Ты когда-нибудь ела свежего осьминога?

— Я не ем ничего, что можно принять за жопу свиньи.

— Ты не знаешь, чего лишаешься, — сухо отвечаю я.

— Ну, мы все должны жить по кодексу, Кейн. Это часть моего.

— Ты действительно не жила. — Я слегка смеюсь, хотя ее ответ показывает, что она гораздо более раздражительна по этому поводу, чем я предполагал.

— Пошел ты.

Я прекращаю смеяться и возвращаюсь к теме разговора.

— Итак, что же так расстроило твое сердце, что у такой красивой молодой женщине, как ты, оно было разбито? Дважды?

— Тебе не понять, — отмахивается она.

— О, Мэйдэй, я эксперт по сердечным травмам.

— Я в этом не сомневаюсь, доктор. — Она подчеркивает род занятий.

Я поправляю ее, не задумываясь:

— Это знание не имеет ничего общего с моим медицинским образованием.

Я вижу искорку интриги, загорающуюся в ее глазах, и мысленно проклинаю себя за то, что постоянно распускаю язык. Прежде чем она успевает продолжить мой комментарий, нас прерывает громкий грохот в конце коридора.

— Что это было? — удивлённо спрашиваю я.

Злоумышленник сейчас не был бы идеальным вариантом развития событий.

— Домашний призрак, — прямо отвечает она.

— В этом доме есть сущность? Откуда ты это знаешь?

— Он оставляет шкафы открытыми, сбрасывает посуду со столов, и вообще устраивает мелкие безобидные пакости. Через некоторое время я поняла, что это все таки не просто ветер.

— Интересно. У тебя здесь уже есть заблудшая душа, запертая в ловушке. — Я бормочу это больше для себя, затем свирепо смотрю на женщину-нежить, привязанную к кровати. — Если я тебя развяжу, ты будешь хорошо себя вести?

— Нет, — искренне отвечает она.

Что ж, по крайней мере, она честна.

Звук бьющегося стекла нарушает тишину, которая, учитывая мое нынешнее состояние экзистенциального страха, далека от идеальной. Я ухмыляюсь, когда меня осеняет идея. Я с хищным блеском смотрю на мужчину, нависшего надо мной.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Ты жнец, верно? Собиратель душ.

— Немного больше похоже на переносчика душ, но да. Это мое задание в загробной жизни.

— Чувак, — говорю я, наблюдая, как Кейн заканчивает развязывать мне ноги, — убери отсюда моего призрака.

Кейн раздраженно вздыхает, отбрасывая веревку в сторону, как будто делает мне какое-то огромное одолжение.

— Во-первых, — начинает он, поправляя пиджак, — меня зовут Кейн. Я пережил разгар второй эпидемии чумы не для того, чтобы маленькая тощая девчонка называла меня «чуваком». Однако, если ты ищешь ласковые прозвища, я открыт для «сэр», «сир» или, возможно, даже «Кейн вели…»

— Теперь мои ноги свободны, и я ровно в трех секундах от того, чтобы ударить тебя ногой в лицо, — прерываю я ровным голосом.

— Во-вторых, — продолжает он, полностью игнорируя меня. — Я не забираю потерянные души. Я не могу.

— И вот я подумала, что наконец-то нашла тебе хорошее применение. — Мой тон сочится разочарованием.

— Боюсь, эта душа уже сделала свой выбор. Что-то непреодолимое привлекает этот дух в это место. Вот почему он задержался.

— Этот слишком громко задерживается, — жалуюсь я, когда Кейн подходит, чтобы развязать мне запястья.

На самое короткое мгновение наши руки соприкасаются. Его хватка усиливается, и он резко вдыхает, сгибая пальцы, прежде чем отдернуть их, встряхивая рукой, как будто я обожгла его.

— Да, ну… — быстро говорит он, явно нервничая, — я полагаю, ты бы тоже наделала немного шума, если бы твоя сущность была навечно прикована к месту, с которым она чувствует себя неразрывно единым, но ты по-прежнему бессильна повлиять на что-либо.

— Мне нужно будет держать под рукой словарь, когда ты рядом?

— Похоже, у тебя и так солидная библиотека. Прошу прощения, если мой словарный запас тебя пугает, — ехидно парирует он.

— Не пугает, просто раздражает… Чувак. — Я делаю паузу, прежде чем продолжить: — Разве ты не можешь просто уговорить его? Подкупить?

— Не после закрытия начального окна перехода. Я могу заставить душу пройти через это в то время, но я настоятельно предпочитаю этого не делать. Это грязно. Конечно, в наилучших интересах души перейти границу, поскольку на самом деле она ничего не может сделать здесь после того, как телесная форма выходит из строя, но, в конечном счете, некоторые чувствуют себя привязанными слишком крепко. Как только выбор сделан, жнецы должны двигаться дальше. Учитывая количество дел, мы просто не можем слишком долго задерживаться на одном духе. Таким образом, эта душа остается прикованной к тому месту, где закончилась их земная жизнь.

— Это ужасно, — шепчу я, потирая чувствительные места на запястьях.

— Они сделали свой выбор, Мэйдэй. Как и ты. Последний смертный миг для всех.

— Это довольно мрачно. — Я стою, изумленно уставившись на него.

— C’est la vie, ma chère ¹³. Или, я полагаю, в данном случае это нечто большее. Такова Смерть.

— У тебя есть хоть капля сострадания? Все жнецы такие же, как ты?

— Ты имеешь в виду с четкой речью, красивые, забавные и безупречно одетые? — Он ухмыляется, когда мы выходим из моей спальни.

— Я имею в виду чрезмерно самоуверенных всезнаек с комплексом превосходства и завышенным чувством собственного достоинства.

Кейн останавливается на полушаге. Поворачивается. И медленно оглядывает меня с ног до головы. Я чувствую, как мою кожу покалывает под его пристальным взглядом.

— Это было мило, — мурлычет он. — Но ты уверена, что хочешь, чтобы это было твоим ответом?

Я собираюсь ответить, когда снова слышу стук на кухне.

— Аххх, — рычу я, врываясь туда. — Я не собираюсь проводить последние дни своей жизни, слушая, как этот придурок ломает все вещи моей семьи. Пойми, ты… — Я замолкаю, когда из меня вырывается писк.

Там ребенок, ему не может быть больше десяти. Он грязный и скорчился на моей столешнице, держа над головой миску.

Я пытаюсь подобрать слова, но у меня ничего не выходит. Мальчик переводит взгляд с меня на Кейна и обратно. Мы все молчим, никто не двигается, кажется, целую вечность, прежде чем парень швыряет мою миску на пол, отчего она разбивается.

Я продолжаю смотреть в шоке. На моей кухне мальчик. Не просто тарелки летают повсюду, а настоящий мальчик.

— Ты можешь… — У него тихий голос с сильным старо-английским акцентом. — Ты меня видишь?

Я молча киваю, отчетливо осознавая, что Кейн теперь рядом со мной.

— Значит, Большой Ди был прав. Это определенно повышает ставки, — серьезно бормочет Кейн.

— Кто прав? Что повышает?

— Не обращай на это внимания. Прямо сейчас нам нужно обеспечить твою безопасность.

— От этого маленького… — я смотрю на человечка, стоящего передо мной, — мальчика, — слабо выдавливаю я. — Этого… этого не может быть. Нет, нет, нет, нет… — Я качаю головой, прежде чем покинуть кухню, мчусь по коридору к входной двери.

— Мэйдэй! Подожди! — Кричит мне вслед Кейн, но я не слушаю.

Я продолжаю идти по дорожке, проходя мимо корявых старых деревьев, покрытых испанским мхом.

— Эй! — Кейн появляется передо мной, преграждая мне путь. — Куда ты идешь?

— В моем доме ребенок! — Я кричу. Я не знаю, почему я не могу контролировать громкость своего голоса.

— Душа ребенка, но да. Ты и так это знала. Итак, еще раз, куда ты направляешься?

— Нет. — Я смеюсь и начинаю расхаживать из стороны в сторону. — Нет. Нет. В моем доме был призрак. У него не было личности, лица, ничего. Но теперь я узнаю, что там мальчик. Мальчик! Мальчик-призрак! О боже, я вижу призраков. Я вижу призраков; меня преследует жнец…

— Это немного драматично…

— Я умру через девять дней, и теперь я вижу мертвых людей! — Я сгибаюсь в талии, кладу ладони на колени, пытаясь отдышаться.

Кейн стоит там, уставившись на меня с отсутствующим выражением лица.

— Боюсь, уже восемь дней.

— Знаешь, сейчас было бы самое подходящее время кое-кого утешить. Погладить спинку, сказать, что все в порядке — что-нибудь, кроме того, чтобы стоять там, как какая-нибудь статуя.

— Я не буду гладить тебя, и ты не в порядке. Ты бы предпочла, чтобы я солгал?

— ДА! — Я кричу, хватая с земли камень и швыряя им в него. Он пролетает прямо сквозь его тело и отскакивает от дерева позади него.

— Хороший бросок. Как тебе эта ложь? — спрашивает он.

Я хочу наорать на него, я хочу закричать и ударить его, я хочу убежать. Но я этого не делаю. Вместо этого моя нижняя губа — в предательстве настолько глубоком, что я могу отрезать ее позже за это — начинает дрожать, а глаза начинают гореть и наполняться слезами. Прежде чем я успеваю их остановить, у меня из глаз капает жидкость.

— Блядь, — всхлипываю я.

Глаза Кейна становятся большими, и выражение его лица меняется с самодовольного ублюдка на полномасштабную панику.

— Ч-что ты делаешь?

— Конечно, ты и раньше видел, как кто-то плачет, — огрызаюсь я, когда еще одно рыдание сотрясает мое тело.

— Да, но почему ты плачешь?! Прекрати!

Я смотрю на него сквозь слезы.

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать! — Я кричу, мой голос дрожит от адреналина. — День назад я умерла, и меня вернули обратно, только для того, чтобы сказать, что я снова умру через восемь дней. Жнец преследует меня повсюду и привязывает к кровати, и теперь я могу видеть призраков?! Я, блядь, вижу призраков, Кейн! И еще я могу ударить тебя рукой, но когда я бросаю камень, ты становишься похож на голограмму! Все это не имеет смысла! И это несправедливо! И как насчет того, чего я хочу? Я хочу, чтобы кто-нибудь хоть раз спросил меня о том, чего я хочу достичь в своей жизни…

— Мэйдэй, что ты хочешь сказать…

— Заткнись! — Я кричу. — Человек, который собирается убить меня, не имеет права спрашивать меня об этом.

— Эй! — рявкает он, подкрадываясь ко мне. — Мы это уже обсуждали. Я не собираюсь тебя убивать. Это сделает твое сердце. И это ужасно прискорбно. Ты молода и привлекательна, и кажешься относительно умной. Почему ты должна умереть, в то время как человек на другом конце города, который питается фастфудом и никогда не звонит своим детям, доживает до девяноста, не имеет смысла. Но так оно и есть, Ру. Ты обнаружишь, что в жизни каждого человека справедливость никогда не играет решающей роли.

Я качаю головой, грудь вздымается, голос срывается.

— Пошел ты, — выплевываю я. — Не говори мне эту дерьмовую фразу. Знаешь, сколько раз я это слышала? Я знаю, что жизнь несправедлива! Но пошел ты к черту за то, что не позволил мне жить в невежественном блаженстве до конца моих дней! Теперь я вижу, как часы отсчитывают каждую секунду, унося с собой мои мечты.

У меня перехватывает дыхание. Кейн сжимает переносицу.

Я вытираю слезы со своей щеки, прежде чем продолжить:

— Я просто… я хотела бóльшего. Я хотела быть кем-то важным. Я хотела помогать людям. Я хотела танцевать при лунном свете, заблудиться в действительно старой библиотеке, почувствовать жжение от татуировки и лежать на крыше в грозу. Я никогда не открою для себя лучший шоколадный торт и не понежусь в одной из этих причудливых ванн.

Кейн моргает.

Я вытираю лицо дрожащими руками.

— И я не виню тебя за это. Но я виню тебя за то, что ты украл фантазию о том, что у меня еще было время.

Между нами повисает долгое молчание. Кейн смотрит на меня, стиснув зубы, зеленые глаза бегают взад-вперед, выискивая на моем лице то, чего он никогда не найдет.

— Время — забавная штука, Мэйдэй, — начинает он.

Потирая грудь, я начинаю хрипеть, когда понимаю, что сделала слишком много. Отрывистое постукивание под ребрами говорит мне притормозить. Сейчас. Такое чувство, что медведь сжимает мою грудь, и мои легкие превращаются в камень.

Мой голос звучит слабо, с придыханием.

— Кейн… Я не могу дышать. Мое сердце. Продолжает. Сбиваться.

— Что происходит? — тихо спрашивает он.

Я издаю усталый всхлип.

— Мне нужно прилечь.

Кейн напрягается, оглядываясь на дом.

— Ты сможешь вернуться в свою комнату?

Я слабо качаю головой.

— Я так не думаю.

Он драматично вздыхает, прежде чем сжалиться над хрипящей женщиной, согнувшейся пополам, держась за боковые перила крыльца. Его руки медленно вытягиваются вперед, прежде чем он отдергивает их назад.

— Merdе¹⁴), — бормочет он себе под нос.

Затем, неохотно, он хватает меня и поднимает на руки. Его объятия такие жесткие и неловкие, совсем не похожие на любовные романы, которые я читала. Он движется быстро, глядя прямо перед собой, пока ведет нас обратно в дом. Когда мы входим, он окидывает взглядом расстояние до моей спальни и гостиной. Я вижу, как он мысленно оценивает ситуацию, выбирая меньшую дистанцию. Он подносит меня к ближайшему дивану и усаживает. Мягко, хотя и не совсем изящно.

— Спасибо, — бормочу я, откидываясь на подушки.

— Не вспоминай об этом. Никогда.

И не буду. Во всяком случае, не сейчас, поскольку потрясение последних нескольких мгновений лишило меня всех оставшихся сил, и, хотя я борюсь с этим, я быстро засыпаю.

Ру Чемберлен, что мне с тобой делать?

И вот я сижу здесь, наблюдаю за этим хрупким и на мгновение смертным созданием, мирно отдыхающим на этом декадентском велюровом диване, и мысль, которая постоянно всплывает у меня в голове, раздражает. Она неимоверно чужда и неприятно человечна. Эта женщина потеряла сознание от изнеможения и слегка свернулась калачиком на бордовых подушках, но я вижу это достаточно ясно.

Эта женщина неповторимо великолепна.

Прекрасна до боли. Краснота ее губ бросается в глаза на фоне кремовой кожи. Изгибы ее уголков губ кажутся нарисованными. Ее нежное дыхание и сонное мурлыканье спокойны. Умиротворенны.

Мой разум начинает возвращаться к давно прошедшим годам, к легким дням нежной любви. К вещам, которые у меня были, а теперь потеряны. О нежных прикосновениях при свечах, о шепчущем смехе под простынями.

Я поднимаю руку, чтобы почесать грудь, устраиваясь поудобнее в неудобном кресле напротив ее дивана, когда мои размышления прерывает более громкое мурлыканье. Я смотрю вниз и вижу отвратительное пушистое существо невообразимых размеров, которое можно описать только как кошку.

Я вскрикиваю, этого вопля, подобного воплю банши, достаточно, чтобы мгновенно разбудить Ру и заставить шерсть на спине этого пушистого существа встать дыбом.

— Что происходит? — сонно спрашивает мой сопротивляющийся пациент с кушетки.

— Это ты мне скажи, — шиплю я, вжимаясь в спинку стула. — Дух — это единственное, что я могу терпеть, преследующим это жилище. Но эта мерзость?

Я вздрагиваю.

Она моргает.

— Это, дорогой Кейн, Эстер. Она моя кошка. И не обзывай ее. Она очень чувствительная.

— Это не кошка. Это черт знает что.

— Она мейн-кун. — Ру пренебрежительно машет рукой, как будто это что-то объясняет или оправдывает. — А теперь оставь ее в покое. Она старая, и ей никто не нравится, кроме меня.

— Мне знакомо это чувство, — думаю я про себя, хотя, должно быть, озвучил эту мысль вслух, потому что Ру отвечает:

— Ты уже начинаешь ко мне теплеть?

Она хихикает, и этот звук поражает меня одновременно лучшим и худшим образом. Я не могу решить, напоминает ли это скрежет ногтей по классной доске или по моему позвоночнику. Я снова вздрагиваю. Мне нужно взять себя в руки.

— Эта штука выглядит наполовину мертвой.

— А ты выглядишь совершенно мертвым. Так ты собираешься помочь мне разобраться в некоторых вещах или продолжишь доставлять неудобства? Для того, кто утверждает, что заботится о моей вечной душе, ты не слишком часто ведешь себя подобающим образом.

Она полностью садится, потягиваясь, это движение привлекает мое невольное внимание к изящным линиям ее шеи, ведущим вниз к бледной коже груди и вертикальному шраму, который переходит к тому, что я представляю как идеальная пара…

Я хмурюсь и отворачиваюсь. Отвлечение. Мне нужно отвлечься.

Я делаю глубокий вдох, анализируя свое нынешнее затруднительное положение. К тому же это будет долгая неделя, независимо от того, как я к ней подойду. Кнут или пряник? Уксус или мед? Я думаю о колючем характере Ру и о том, как притупить ее шипы. Ее хрупкое состояние, кажется, прямо сейчас доминирует в ее энергии. Если я надавлю слишком сильно, она может сломаться. И хоть я и люблю поязвить, но вы знаете, что они говорят — убей их своей добротой.

— Чем я могу быть полезен тебе на этой части твоего путешествия, смертная?

— Не умничай.

— Ни в коем случае. Все это так сложно осознать, и мне нужно, чтобы ты прошла через это до конца. Так что, если я могу помочь, то это то, что я буду делать.

— А что ты хочешь делать? — задумчиво произносит она.

— Не дави, Мэйдэй. Задавай свои вопросы.

Она бросает взгляд на дверной проем, прежде чем снова обратить его на меня.

— Почему я могу его видеть?

— Причины вселенной — пища для философов. Я врач, Ру. Логистика, процессы и порядок — вот сферы моей компетенции. Поэтому, я не могу сказать тебе, почему ты видишь, как эта бедная заблудшая душа стучит у тебя на кухне.

— Ты такой тупой.

— Забавно. Большинство людей называют меня остроумным.

— Геометрические шутки? Вау, — говорит она с насмешкой, затем удивляет меня: — А ты что думаешь?

Я пытаюсь сдержать смех, но мне не удается.

— Я здесь только для того, чтобы помочь тебе найти подсказки.

Она искоса смотрит на меня.

Я возвращаю нас к теме.

— Но я могу сказать тебе, как ты смогла начать их видеть.

Она величественно жестикулирует.

— Во что бы то ни стало, просвети меня.

Я прочищаю горло.

— Ты перешла границу, Ру. Когда сердце перестает биться, душа отделяется от твоей физической формы.

Я наблюдаю, как ее темные брови хмурятся в задумчивости.

— Значит, доктор Макдугалл был прав¹⁵? Двадцать один грамм? Наша душа имеет вес? — Восклицает Ру, с удивлением ощупывая свою грудную клетку — не сама неприятная картина.

Я глубоко вздыхаю, потому что, конечно же, она упомянула этого шарлатана.

— Если ты имеешь в виду глубоко ошибочный эксперимент, проведенный этим обманщиком в 1907 году, то я бы сказал так: старине Дункану удалось прийти к правильному выводу, несмотря на его дурацкую науку.

— Даже сломанные часы показывают время дважды в день, — язвит Ру.

Я наклоняю голову, слегка впечатленный.

— C'est vrai ¹⁶, Мэйдэй. В любом случае, твоя душа начала процесс отделения от этого мира, а затем вернулась. Однако, похоже, ты провела достаточно времени в разлуке — за неимением лучшего термина — что вернулась в эту форму с некоторыми атрибутами потусторонников, а именно с тем, что ты можешь видеть потерянные души, которые все еще бродят по этому миру.

Ру на мгновение замолкает, затем поднимает подбородок.

— Что еще я могу делать?

Я выгибаю бровь, и она пожимает плечами. Я не говорю ей того, чего не хочу, чтобы она знала.

— У нас есть только восемь дней, так что мы можем использовать их по максимуму.

Мои мысли блуждают к ощущению ее пальцев на моей плоти, к невозможному воспоминанию о физической, человеческой связи. Мне не нравится чувство, которое вызывает у меня это осознание, поэтому я решаю немедленно отвлечься. Сейчас не время исследовать этот темный, опасный переулок, поэтому я выбираю другое направление.

Мой взгляд скользит к ее книжной полке. От ее банального литературного вкуса у меня закипает кровь.

Я встаю, направляюсь к ней и беру с полки особенно оскорбительное название.

— Итак, Мэйдэй, я знал, что у тебя сомнительный вкус на людей, но теперь я вижу, что у тебя также сомнительный вкус на книги.

Голова Ру вскидывается.

— Что прости?

Я держу книгу как улику в суде по делу об убийстве.

— Собрание сочинений Эдгара Аллана По. Ох, ну конечно.

Ее вздох такой громкий и полный предательства, что я подозреваю, что она собирается вызвать меня на дуэль.

— Положи на место, — шипит она, — если не планируешь относиться к нему с уважением, которого он заслуживает.

Я небрежно листаю страницы.

— По? Правда? Ты воображаешь себя трагической, задумчивой фигурой, поэтому, естественно, цепляешься за короля трагических, задумчивых фигур?

— Стивен Кинг совершенно прав. — Она встает, полная праведного негодования. — По — один из величайших писателей всех времен.

Я фыркаю.

— О да, великий Эдгар Аллан По. Пьяница, погрязший в долгах неудачник, человек, у которого было одно хорошее стихотворение, и он прославился на нем, как чудо викторианской эпохи с одним хитом.

Она снова ахает, сжимая свое несуществующее на шее жемчужное ожерелье.

— Возьми. Свои. Слова. Обратно.

Я ухмыляюсь.

— Заставь меня.

Ее глаза сужаются, в них появляется опасный блеск.

И по какой-то странной, необъяснимой причине мне кажется, что я действительно получаю от этого удовольствие.

— О, да ладно. — Я хихикаю. — Вся его фишка заключалась в мелодраме. О нет, моя жена умерла; позволь мне безутешно поплакаться в стакан виски и написать о птицах и смерти! Он — литературный эквивалент солиста эмо-группы, который не перестает писать песни о своей бывшей школьной подружке.

Она снова ахает, но на этот раз это вздох другого рода — испуганный и глубоко личный.

— Кейн, — ее голос приглушен, — мне нужно, чтобы ты знал, что до этого момента я никогда не хотела совершить настоящее убийство.

Я ухмыляюсь, наслаждаясь ее страданиями.

— Почему? Я разрушаю фантазию?

— Ты оскверняешь святое. — Ру выхватывает книгу из моих рук и прижимает ее к груди, защищая. — По — отец готической литературы, архитектор психологического ужаса. Без него не было бы ни Лавкрафта, ни Ширли Джексон, ни Стивена Кинга!

— Да, да, без По у нас не было бы одержимых уродов, пишущих о призраках и безумии. Настоящая потеря для общества, — сухо говорю я. — Скажи мне, Ру, ты тоже держишь под рукой перо, чтобы писать печальные оды своей безвременной кончине?

— Не все из нас мертвы внутри, Кейн, — парирует она.

Я наклоняю голову, заинтригованный.

— А ты разве нет?

Она застывает, резкий ответ замирает у нее на губах.

Мгновение никто из нас не произносит ни слова. Тяжесть того, что я только что сказал, оседает между нами, как пыль на старой книге — тихо, но непоколебимо.

Затем Ру делает кое-что, что меня удивляет.

Она смеется.

Тихий, горький смех, как будто мои слова позабавили ее самым трагическим из возможных способов.

— Знаешь, что забавно? — размышляет она, садясь обратно на диван и обнимая свое собрание По, как защитное одеяло. — Ты не ошибаешься. Я имею в виду, если подумать, я жила так, словно уже была мертва. Наблюдала, как мир движется вокруг меня. Ждала момента, когда мое тело, наконец, решит остановиться.

Я внимательно изучаю ее.

— Ты думаешь, что По был мелодраматичен, — продолжает она, голос теперь мягче, более усталый. — Но ты этого не понимаешь. Он писал не о смерти, а о страхе перед ней. О неизбежности потери. О том, как горе обволакивает твои ребра и сжимает до тех пор, пока от тебя ничего не останется. Как это превращает тебя в призрака задолго до того, как ты умрешь.

Она резко выдыхает, ее пальцы сжимаются вокруг книги.

— Я понимаю По. Я и есть По. Человек, запертый в комнате ожидания собственной кончины.

Я открываю рот, затем закрываю его. Впервые я обнаруживаю, что не нахожу слов.

Потому что впервые мне нечего сказать умного.

Ру некоторое время наблюдает за мной, затем вздыхает и откидывается назад, уставившись в потолок.

— Но знаешь что? — говорит она, и в ее голосе появляется лишь намек на обычную резкость. — У меня осталось восемь дней, Кейн. И я не собираюсь тратить их впустую на споры о литературе с обывателем.

Я фыркаю, повторяя ее оскорбление.

— Обывателем?

Она машет рукой.

— Ты меня слышал, — самодовольно заявляет она, возвращая свою драгоценную книгу на полку.

— Ты права, Ру. Восемь дней — не так уж много. — И я заканчиваю цитатой из ее драгоценного По. — Мне кажется, я слышу эти «колокола, колокола, колокола, колокола, колокола, колокола, колокола» прямо сейчас.

Я листаю свой блокнот, размышляя о том, как прожить свои последние дни, и мои размышления прерывает диссонирующий звон виолончели. Кейн лезет в нагрудный карман и достает мобильное устройство. Я впервые обращаю внимание на дизайн.

— Твой телефон имеет форму надгробия?

— Не простого надгробия, Мэйдэй. Моего.

— Правда?

— Конечно. Всем жнецам душ выдаются свои мини надгробия после обработки и назначения.

— Что там написано? — Спрашиваю я, пытаясь прочесть надпись.

Кейн отодвигается от меня подальше, проверяя устройство.

— Здесь написано, что у меня была хорошая жизнь. А теперь возвращайся в постель.

— Что? Ни в коем случае.

— Да, и кстати. Только что подошел срок моего следующего запланированного дела. Мне все еще нужно справляться с основной рабочей нагрузкой. Я ненадолго.

— Возьми меня с собой, — решительно заявляю я.

— Нет, — отвечает он так же решительно.

— Ты даже не узнаешь, что я там.

— Ты спрашивала раньше, и ответ не изменился. Теперь будь куколкой и снова привяжи себя к кровати. Я вернусь tout suite ¹⁷.

Мне все равно, что говорит этот шестифутовый с чем-то жнец с сомнительным вкусом в поэзии и бесспорно острым языком; он не лишит меня возможности получить максимум удовольствия от моих последних дней на Земле.

Я вызывающе скрещиваю руки на груди и заявляю:

— Я иду.

— Ни в коем случае, — в двенадцатый раз огрызается Кейн, расхаживая по моей гостиной, как человек, отчаянно ищущий ближайший спасательный люк.

— Ну же, — скулю я, подкрадываясь к нему, как кошка, готовящаяся к нападению. — Насколько все может быть плохо? Ты просто появляешься, выводишь душу из тела и драматично размышляешь, выглядя таким властным в накрахмаленном черном костюме…

— Лестью ты ничего не добьешься, — категорично говорит он. — И это гораздо сложнее, Ру. Это требует нюансов, терпения и точности.

Я откладываю свое эго в сторону и выкладываюсь по полной.

— И я уверена, что у тебя это замечательно получается. Как мне повезло, что я могу учиться у маэстро.

Он невозмутимо приподнимает одну бровь.

— Ладно, если лесть не помогает, всегда остается подкуп. — Я садистски ухмыляюсь.

Кейн перестает расхаживать и, наконец, смотрит на меня.

— Чем именно? Кроме твоей милой души, на которой уже написано мое имя, ты не обладаешь ничем, представляющим для меня интерес.

Моя улыбка медленная и коварная, заставляющая его вздрогнуть.

— Эстер.

Все его тело напрягается.

— Это существо не разменная монета.

— Возьми меня с собой, — говорю я тошнотворно сладким голосом, — и я буду держать свою кошку на расстоянии. Ты настаиваешь на полете в одиночку, и я не могу обещать, что Эстер «случайно» не воспользуется твоим пиджаком в качестве кроватки. Или, что еще хуже, она любит сворачиваться калачиком на груди. Большие, широкие и мертвые для нее в новинку, но я совершенно уверена, что она с удовольствием свернулась бы калачиком на твоей груди и…

— ЛАДНО. — Голос Кейна резкий и отрывистый, единственное слово звучит так, словно его насильно вырвали из его горла.

Он смотрит на меня с чистой, неразбавленной злобой, таким взглядом, который при любых других обстоятельствах заставил бы меня очень беспокоиться за свое дальнейшее существование. Но, видя, что у меня здесь сжатые сроки, и мне абсолютно похрен на все, я ухмыляюсь, как человек, которому нечего терять. Потому что, ну… Мне действительно нечего терять.

— Приятно иметь с тобой дело, — радостно говорю я, когда из кухни доносится довольное кудахтанье.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как призрачный ребенок высовывает голову из стены — не обращая внимания на то, что вся его голова проходит сквозь твердую материю, как будто это какой-то малобюджетный аттракцион с привидениями. Я вздрагиваю, и мои колени слабеют. К этому нужно привыкнуть. В течение многих лет я ощущала энергию этого духа, видела и слышала последствия его раздражительных беспорядков, но теперь я вижу его. Его. По словам Кейна, это один из побочных эффектов моего короткого танца на другой стороне медали жизни.

— А из этого парня можно веревки вить. — Мальчик показывает большим пальцем на Кейна.

Этот жест такой простой, но в то же время такой глубокий, и мой разум кружится, пока я пытаюсь осмыслить эту мистическую реальность. Пока я разгадываю тайны заблудших душ, Кейн так сильно закатывает глаза, что я боюсь, что они могут никогда не вернуться.

— Я, например, считаю Эстер восхитительной компаньонкой, — добавляет призрак, словно вонзая нож в бок Кейна.

Тот факт, что мой домашний дух испытывает симпатию к моей домашней кошке, очаровывает меня настолько, что я проглатываю свой страх и замешательство и обращаюсь к ребенку напрямую.

— Ты тусуешься с Эстер? — спрашиваю я, скорее впечатленная, чем обеспокоенная.

Парень пожимает тощими плечами, прежде чем полностью пройти сквозь стену — дезориентирующее зрелище, к которому я, как ожидается, не привыкну в течение следующей недели, и направляется к моему спящему зверю.

— До того, как ты меня увидела, здесь было довольно одиноко, — говорит он как ни в чем не бывало, проводя пальцами по шерсти Эстер, что, судя по яростному подергиванию ее хвоста, ей не понравилось. — Особенно когда я был заперт в доме. Эстер первой обратила на меня внимание.

Я осознаю кажущуюся реальность этого призрачного существа. Сколько раз он вот так сидел? В этом доме? Рядом со мной. Позади меня. Передо мной. От визуальной реальности его присутствия у меня по спине пробегают мурашки, но я преодолеваю свое беспокойство и протягиваю руку к ребенку.

Меня тянет к нему, и я физически поднимаю к нему руку, спрашивая:

— Как тебя зовут?

Кейн громко, с усилием прочищает горло.

— Все это действительно очень увлекательно. Я не испытывал такого возбуждения с того лета в Барселоне. — В его тоне слышатся плотские, почти похотливые нотки, поскольку он, кажется, вспоминает что-то об Испании.

Острый укол ревности, который я испытываю, застает меня врасплох. Я наблюдаю, как он достает фляжку из внутреннего кармана пиджака, делает большой, медленный глоток, затем резко закрывает емкость крышкой.

— Но у меня плотный график, — продолжает он, с привычным безразличием поправляя рукава. — Итак, мне нужно идти.

— Хорошо, — говорю я, стараясь не казаться взволнованной, хотя я действительно нервничаю. — Итак, мне заказать такси или… — Я замолкаю, когда Кейн проходит через кухню, направляясь к задней двери, как будто это обычная прогулка по окрестностям, а не экскурсия в мир буквальной смерти.

Я машу мальчику-призраку, прежде чем побежать за Кейном, шлепая босыми ногами по холодному полу.

— Куда ты спешишь? — Я тяжело дышу, изо всех сил стараясь поспевать за его раздражающе длинными, сверхъестественными шагами.

— Я же говорил тебе, — фыркает он, даже не удостоив меня взглядом, — Время никого не ждет.

Я ожидаю, что он направится к подъездной дорожке или, может быть, даже в лес, но нет, этот засранец направляется прямо к месту последнего упокоения моего отца.

Я немедленно ощетиниваюсь.

— Эй! — Рявкаю я, толкая его.

Кейн слегка спотыкается, скорее от шока, чем от реальной силы, прежде чем поднимает руки в притворной капитуляции, заставляя меня потерять равновесие и упасть прямо на колени.

Я поднимаюсь на ноги, с особой агрессией отряхивая грязь с ног.

— Убирайся с его могилы.

Кейн закатывает глаза, прежде чем снова поправить рукава, потому что, очевидно, чтобы быть невыносимым куском дерьма, требуется постоянная подгонка костюма по фигуре.

— Держи себя в руках.

— Ты стоишь на могиле моего отца! — Я шиплю, вскидывая руки. — Это крайне неуважительно.

Кейн ухмыляется.

— Я не думаю, что он еще может что-либо чувствовать.

Я свирепо смотрю на него, собираясь с силами, чтобы ударить прямо в его самодовольное, величественное лицо, но прежде чем у меня появляется такая возможность, он делает глубокий вдох, расправляет лацканы и говорит:

— Расслабься, Ру. Это не просто могилы. Это порталы. Мы хороним тела, чтобы сохранить память живой. Это, конечно, временно. Но намерение находится в нужном месте. И эти места становятся проходами, по которым можно путешествовать. Теперь, если ты меня извинишь, я должен изменить время и пространство. Сейчас вернусь.

— А как же я? — Спрашиваю я.

— Мне показалось, ты говорила, что возьмешь машину. Я могу отправить тебе адрес по SMS.

Я складываю руки на груди.

— Я иду с тобой.

Кейн смеется. Не просто смеется. Нет, это почти истеричный, совершенно сбитый с толку, насыщенный смех, который придает ему маниакальный вид. Зловещий.

Сексуальный… И признаюсь я себе в этом очень неохотно.

— Ты не можешь, — говорит он, все еще посмеиваясь. — Смертные не могут пользоваться порталами.

Я вздергиваю подбородок.

— Похоже, есть много вещей, которые я могу теперь делать, хоть и не должна.

Его ухмылка исчезает.

— Этого не произойдет. Даже если в Правилах Жнецов что-то не так, что крайне маловероятно, ты бы этого не хотела. Поездка была бы слишком дезориентирующей.

— Ооо, Кейн проявляет беспокойство? — Я поднимаю бровь, когда он морщится.

— Да, беспокойство по поводу необходимости переворачивать твои внутренности или соскребать их с пола.

— Я рискну. Что мне терять? — Я подмигиваю ему.

— Нет, Мэйдэй, — твердо заявляет он. — Этого не произойдет. Я даже не уверен, с чего начать объяснять тебе все сложности этого. Там нет…

— Обними меня, — приказываю я, заставляя все тело Кейна напрячься.

— Нет, — выпаливает он в ответ.

— Да.

— Никогда.

— Всегда. — Я ухмыляюсь, наблюдая, как он заметно вздрагивает.

— Уходи. — Он указывает на дом, как будто я непослушный ребенок. — Возвращайся в дом. Я приказываю.

Я закатываю глаза так сильно, что вижу звезды, прежде чем подкрадываюсь к нему. Кейн пятится, отступая до тех пор, пока не упирается в надгробие моего отца.

— Заткнись и обними меня, — говорю я низким, вызывающим голосом.

Зеленые глаза Кейна сужаются, и на секунду мне кажется, что он действительно может уйти без меня. Я не даю ему шанса. Прежде чем он понимает, что происходит, я обвиваю руками его шею и прыгаю, обхватывая ногами его талию, как пояс из человека. Кейн резко напрягается, руки неловко повисают в воздухе, как будто его только что окатили ледяной водой. Мой таз прижимается к его, грудь к груди, и наши взгляды встречаются.

Воздух колышется, и я чувствую, как тело Кейна напрягается. Этот момент дискомфорта мощно переходит в момент чистой связи. Как будто каждая точка соприкосновения между нами провоцирует электрический разряд. Я чувствую его так, как никогда никого раньше никого не чувствовала. Уколы давления покалывают вдоль моих предплечий, спускаются по груди и, безошибочно, между бедер. Его кожа нагревается, буквально согревается мгновенно, как при первом прикосновении к только что налитой чашке кофе. И как раз перед тем, как он заговорит, мы вдыхаем друг друга, рты слегка приоткрыты, лица в нескольких дюймах друг от друга.

— Убирайся. Прочь. — Его голос напряжен, все тело сковано паникой.

— Может быть. Позже. — Я ухмыляюсь, сжимая руки крепче, двусмысленность этого удивляет меня так же сильно, как и собирателя душ в моих объятиях.

Кейн издает глубокий, гортанный звук страдания, что-то среднее между стоном и рычанием, и на мгновение поднимает голову к небу, прежде чем снова посмотреть на меня. Что-то первобытное загорается в его зеленых глазах, и я чувствую, как все его существо меняется. Его ноги и плечи слегка расслабляются. Его руки, которые раньше были прямыми, как шомполы, сгибаются, и его длинные пальцы прижимаются к моей тощей спине. Он уверенно прижимает наши тела друг к другу еще крепче, его сила удивляет, но и вселяет уверенность.

— Теперь пути назад нет, малышка.

Он закрывает глаза, из-под земли начинает доноситься низкий гул, и весь мой мир переворачивается с ног на голову.

Я снова падаю. Не уверена, какое ощущение более тревожное — дезориентирующая невесомость от перемещения сквозь неизвестные измерения времени и пространства или сильный прилив силы, который я ощущаю от защитных объятий Кейна.

В одном я уверена: телепортация — отстой.

Не в смысле легкого неудобства, вроде того, что закончился кофе или случайно лайкнул чей-то пост в социальной сети шестилетней давности, а в смысле откровенного предательства реальности. Это экзистенциальное нарушение, космическое преступление, глубоко интимный опыт, который я бы не хотела пережить снова.

В одну секунду я стояла в болезненном комфорте моего семейного кладбища, буквально прыгая в свою новую жизнь. А в следующую…

БАМ.

Я где-то в другом месте. Где-то в другом месте. Вот уж на самом деле опыт выхода из тела.

Мир резко дергается, как будто его выдернули у меня из-под ног, швыряя меня во все стороны одновременно в каком-то космическом блендере страданий. Мой желудок выполняет полную гимнастическую программу, погружаясь в то, что я могу описать только как чистый, нефильтрованный ужас. Все кружится, и я не могу ни за что зацепиться. Мое сердцебиение учащается вместе с тревогой. Я не думаю, что мне удастся пройти через все, что приготовил мне этот мучительный туннель.

— Что происходит? — я кричу в головокружительную пустоту, пока мы продолжаем спускаться, подниматься, вращаться и, наконец, переходим от дымящегося торнадо дезориентации к полной тишине.

Мое тело чувствует себя так, словно его растянули, заморозили, разбили, сожгли, а затем собрали заново каким-то случайным образом. Я закрываю глаза, сопротивляясь желанию даже подумать о нарастающей тошноте, и ищу где-нибудь утешения.

Я немедленно протягиваю руку, мои инстинкты кричат о чем-то стабильном, о чем-то реальном, за что можно ухватиться, прежде чем я разобьюсь на миллион хрупких кусочков.

Это что-то — Кейн. Он твердый. Более чем твердый.

Кейн чувствуется пугающе реальным, как нечто пришвартованное глубоко во вселенной, непоколебимая сила холодной уверенности, завернутая в дорогую ткань и презрение.

— Якорь в бесконечности, — шепчу я в вихре безумия.

Мои пальцы впиваются в его невыносимо мускулистую, очень хорошо сложенную руку, и на короткую, дезориентирующую секунду я чувствую себя защищенной. Однако этот момент утешения длится недолго, поскольку мой потусторонний благодетель преображается передо мной.

Ушел человек, который крепко держал меня во время безумия. Вернулся задумчивый жнец, которого я, кажется, все еще отталкиваю. Кейн реагирует так, словно я подожгла его. Все его тело напрягается, мышцы напрягаются так сильно, что на долю секунды мне кажется, что он действительно может превратиться в камень.

В драматическом проявлении физического отвращения он вырывает руку так быстро и с такой силой, что я чуть не падаю. Его отвращение столь же ощутимо, сколь и необъяснимо.

В чем его проблема?

Он дважды прочищает горло, как будто ему нужно физически избавиться от пережитого.

Я в замешательстве наблюдаю, как он делает два неторопливых шага в сторону, поправляет свои безупречные манжеты и разглаживает лацканы, как будто пытается подтвердить свое господство. Для того, кто буквально сопровождает души в загробную жизнь, он неоправданно плох в общении с людьми.

— Ты что-то сказала минуту назад? — спрашивает он с напряженным взглядом.

— Нет, — тут же уклоняюсь я.

Его глаза, кажется, говорят, что он мне не верит, но он милосердно идет дальше.

— Ты сама напросилась на это. — Его голос ровный, скучающий и едва скрывающий тот экзистенциальный кризис, который он только что пережил из-за того, что к нему прикоснулись.

Я наклоняю голову, откладывая эту маленькую реакцию на будущие мучения. Потому что прямо сейчас я занята обработкой своей собственной реакции.

Если быть честной — а я ненавижу быть честной с самой собой — прикасаться к нему было не так уж ужасно.

Я имею в виду, конечно, я умираю, так что, возможно, мои стандарты опасно низки, но Кейн теплый, а это противоположно тому, что я ожидала. Он не холодный или безжизненный, каким я представляла себе жнеца. Его тело не полое. Оно не призрачное. Оно прочно и не так уж страшно держаться за него, когда все твое самоощущение вращается по спирали во времени и пространстве.

Я притворяюсь, что не скучаю по его близости с тех пор, как он отстранился.

— Где мы? — Я возвращаюсь в настоящее и осознаю, что понятия не имею, откуда мы появились. — Это… чья-то спальня?

— Сделай мне одолжение, Мэйдэй. Будь как дым — испарись. Нельзя, чтобы живые увидели тебя здесь.

Я делаю глубокий вдох, подавляю тошноту от поездки и его ужасного юмора, медленно, обдуманно отмахиваюсь от него и начинаю осматриваться. Я замечаю занавески на окне до пола и прячусь за ними. Затем выглядываю из-за них и продолжаю осматривать комнату.

Мы находимся в спальне в чьем-то доме. Старые обои в цветочек отслаиваются по углам и покрыты фотографиями, на каждом снимке изображена пара в почти идентичных позах. Единственное отличие — фон, напоминающий об исследованном мире и созданных воспоминаниях. Письменный стол и прикроватные тумбочки завалены безделушками и еще большим количеством фотографий. Жизнь и истории, рассказанные вещами.

Воздух пахнет затхлостью и чем-то тяжелым.

Мой взгляд перемещается к кровати в центре комнаты, где трубки и провода соединяют тело с различными аппаратами. Ее глаза закрыты. Она выглядит умиротворенной. Пожилой мужчина, держащий ее за руку — нет. Он выглядит опустошенным, сломленным. Греки изобразили бы подобную сцену в статуе — болезненной и мощной в своей простоте и неизбежности.

Слух наконец догоняет зрение, и тело оседает в этом странном, но знакомом месте, и я слышу его тихие, безнадёжные рыдания. Симфония его разбитого сердца отдается ритмом стаккато по моей коже. Я чувствую — физически ощущаю — его потерю. Ровный сигнал смерти гудит по комнате, как последняя нота песни, которой всегда было слишком мало. А затем она отделяется.

Маленькое облачко собирается прямо над ее грудью, клубящееся и серое. Душа женщины плывет невесомо, как тепло догорающей свечи. Облако принимает полупрозрачную форму над ее физической формой, отражая ее тело.

Кейн вздыхает. Я ахаю. Мужчина продолжает плакать.

Мертвая женщина моргает, поначалу сбитая с толку, затем смотрит на себя — на хрупкую, безжизненную версию тела, которое она только что оставила.

А потом на него, своего мужа. Все еще держа ее за руку, его большой палец нежно поглаживает костяшки ее пальцев, его тело прижимается к ней, как будто она все еще была здесь, как будто он мог удерживать ее рядом одной лишь силой воли. Его глаза влажны и расфокусированы, дыхание неровное, как будто он заблудился в лесу и все деревья выглядят одинаково.

Она глубоко выдыхает, звук, полный одновременно печали и любви, прежде чем повернуться к Кейну.

— У меня есть еще немного времени, не так ли? — кротко спрашивает она.

Кейн кивает с непроницаемым выражением лица.

Она придвигается ближе, прижимая призрачные пальцы к щеке мужа, хотя он никак не реагирует — не может больше чувствовать ее. Но она все равно прикасается к нему, приглаживая выбившиеся серебристые пряди его волос, как делала это тысячу раз до этого, как будто только мышечная память могла заставить мир казаться нормальным.

— Любовь моя, — шепчет она, опускаясь на колени рядом с ним, — ты был величайшим подарком, который я когда-либо получала.

Его дыхание сбивается, как будто какая-то часть его знает, что она все еще здесь.

— Ты был моим домом, — продолжает она, ее голос нежен, тверд, даже когда тяжесть неизбежности сгущается вокруг нее. — И я знаю, ты думаешь, что никогда не будешь целым без меня, но ты будешь. Не сегодня, не завтра… но когда-нибудь. И я буду так гордиться тобой, когда ты это сделаешь.

Одинокая слеза скатывается по его лицу, и она улыбается, пытаясь смахнуть ее, но ее пальцы окунаются в ручейки на его неизменившейся щеке. Он не двигается и не прекращает своих тихих всхлипываний.

— Спасибо тебе за любовь ко мне, — шепчет она. — За все дни, которые нам были подарены. За то, что заставлял меня смеяться, когда я думала, что не смогу. За то, что выполнял свои обещания, даже самые маленькие.

Она слабо выдыхает, затем запечатлевает легкий, как перышко, поцелуй на его лбу. Ее губы рассеиваются по его плоти и снова принимают свою форму, когда она отстраняется от него.

Его плечи трясутся.

Она на мгновение закрывает глаза, запечатлевая в памяти этот последний взгляд, затем отстраняется, глядя на Кейна.

— Я готова, — говорит она тихим, но уверенным голосом.

Кейн кивает один раз, затем поднимает руку. И вот так она исчезла.

Мужчина у постели издает прерывистый вздох, который звучит как потеря и любовь, слившиеся воедино. Его рука остается на ее руке, хотя ее там больше нет.

Я тяжело сглатываю, заставляя себя ничего не чувствовать.

Вернувшись в дом Ру через портал на семейном участке, я опускаю ее на землю только для того, чтобы увидеть, как у нее подгибаются колени, а ее и без того бледное лицо становится серым. Она падает на землю, дыхание становится затрудненным. Естественно, я громко вздыхаю ни для чьей пользы, кроме своей собственной. Наклонившись, я беру ее на руки, несу через двор и возвращаю на место на диване в гостиной.

— Именно поэтому тебе и следовало остаться, — бормочу я, когда она опускает голову мне на плечо, проваливаясь в беспамятство. — Телепортация не должна быть приятной поездкой. Ты уже одной ногой на другой стороне и решила, что хочешь опробовать сверхъестественные перемещения? Глупо.

Я стою за креслом лицом к дивану, ожидая, когда она проснется. Решив, что мне нужно отвлечься, я сосредотачиваюсь на своем мобильном телефоне и делаю заметки. Хладнокровная клиническая задача по заполнению отчета о случае перехода укрепляет меня в том, что я со смехом называю своей реальностью. Я фиксирую детали: Мирный отход, минимальное сопротивление. Никакой вероятности призрачного следа. Стандартный уровень горя у ближайших родственников. Это хрестоматийный случай, и я должен быть удовлетворен. Но я не доволен. Что-то раздражает.

Я собираюсь отправить отчет о состоянии Большому Ди, когда сонное мурлыканье с дивана привлекает мое внимание. Это не та страшная кошка, а скорее существо, которое может быть гораздо более опасным.

Ру Чемберлен.

Ее серо-голубые глаза распахиваются, усталые, растерянные, но каким-то образом все еще излучающие свет, который, черт возьми, невозможно игнорировать. Она поднимается, медленно подтягиваясь, волосы растрепаны, губы приоткрыты, дыхание глубокое. Я был свидетелем пробуждения тысяч людей. Но ни один из них не подействовал на меня так сильно.

В ее движениях есть грация и плавность, которых раньше не было, или, возможно, я их не замечал. В любом случае, я не могу отрицать растущего влияния этого невыносимого человека на мои мысли. Я ненавижу это. Наверное.

— С возвращением, — шучу я, пытаясь казаться отчужденным.

— Все кончено? — Ее голос хриплый, скрипучий, как гравий по шелку.

— Для Оливии в этой жизни? Да.

— Ее звали Оливия, — повторяет Ру, ее взгляд смягчается, когда она произносит это имя — это благоговение в ее голосе заставляет мою грудь болеть так, что я не хочу этого признавать.

— Да, ну… — Я замолкаю, отмахиваясь от грубых эмоций, которые начинают висеть в воздухе, как дым. — Тебе следует попить воды. У тебя хриплый голос.

Я отвожу взгляд, но, по правде говоря, мне плевать на эту чертову воду. Мне небезразлично, как она выглядит, сидя там, как в ее глазах мерцает что-то почти обнадеживающее, несмотря на все это.

— Как ты это делаешь? — выпаливает она нехарактерно грубо, ее слова вырываются, как дыхание, которое она задерживала с тех пор, как мы вместе ступили на эту странную, неизведанную территорию.

— Что делаю?

— Все это. Что угодно. Это так… — Она делает паузу, я полагаю, подыскивая подходящее слово. — Грустно, — в конце концов заканчивает она.

Это слово тяжелым грузом лежит между нами.

Грустно.

Такое маленькое, прискорбно неадекватное слово для того, чем оно является на самом деле.

Я пристально смотрю на Ру в ответ, моя челюсть сжимается. Сотни лет практики, подавления, привычки держать спину прямо, закрытого сердца и чисто выполняемых обязанностей — и эта маленькая огненная женщина осмеливается заглядывать сквозь стены.

Я вздыхаю, не в силах полностью игнорировать ее сочувствующую энергию.

— Хотел бы я сказать, что становится легче, но это не так, — признаю я. Мой голос становится тише. — Это просто по-другому.

— Но на самом деле они не умирают, не так ли? Не навсегда? Есть что-что еще. Это еще не конец, — настаивает она, все еще цепляясь за надежду на что-то большее.

— Нет, это не конец, — отвечаю я торжественно, срывающимся голосом, стараясь не разрушить иллюзию, за которую она цепляется. — Но это не то же самое. Ты теряешь контроль. Ты идешь туда, куда решит Судьба. Ты — часть системы, которая заставляет тебя отказаться от любой автономии, от любой свободы воли, которая у тебя могла быть и, вероятно, слишком долго считающейся само собой разумеющейся.

Мой разум ненадолго возвращается к моим смертным дням: простым воспоминаниям об океанском воздухе, щекочущем мои щеки, или о теплом одеяле, окутывающем меня, и…

— Но ведь в Потустороннем мире наверняка бывают моменты радости? — Ру прерывает мои размышления. — Ощущения, ради которых стоит жить, как бы странно это ни звучало? — В ее голосе звучит надежда, но в то же время с каким-то оттенком, как будто она чувствует тихую, скрытую печаль во мне, которую я так отчаянно пытаюсь игнорировать.

Я колеблюсь. Мне следовало бы прекратить этот разговор, но вместо этого я ловлю себя на том, что отвечаю.

— Действительно, но не стоит недооценивать силу чувств, — говорю я в редкий, неосторожный момент слабости. Взгляд, полный надежды в глазах Ру, вытягивает из меня больше слов. — И я имею в виду не только эмоции, потому что они остаются — о, поверь мне, они останутся. Но и физические ощущения тоже. Саму способность ощущать. Сила прикосновения — это все. Оно уникально. В нем бьётся сердце смертной жизни. И в нем заключена огромная сила.

— Она пыталась поцеловать его.

— Что? — Спрашиваю я, пропустив переход Ру.

— До того, как мы ушли. До того, как она перешла к обработке, или как вы там это называете.

— Обработка загробной жизни. ОЗЖ. Да. Продолжай.

— Да. Она попыталась вытереть слезу и поцеловать его в лоб. Но слеза не тронулась, и он не ответил.

— Верно, и это потому, что она не могла. Больше нет. Но ее первый импульс — первый импульс многих душ, когда они начинают переходить — это оставаться связанными с этим миром через физическое прикосновение.

Я думаю обо всех последних штрихах, свидетелем которых я был, обо всех последних моментах отчаявшихся душ, цепляющихся за метафорические спасатели, не подозревая, что утопление неизбежно. Лучше просто уступить, сдаться, чем оказаться выброшенным на берег посреди неумолимого моря.

— Но я могу. — Нежный голос Ру снова прерывает мои меланхоличные блуждания.

— Да, ты можешь, — уверяю я ее. — У тебя все еще есть немного времени, чтобы ощутить этот мир в полной мере всеми возможными тактильными, эмоциональными и сенсорными способами. И ты должна. Я хочу этого для тебя.

— Нет, я не это имела в виду. — Она качает головой и пренебрежительно машет рукой.

— Тогда беру свои слова обратно. — Я перебиваю, но она игнорирует меня.

— Я могу прикоснуться к тебе, — говорит она, и в ее глазах появляется понимание.

Ру пододвигается к краю дивана, ее руки цепляются за край деревянной рамы.

— Нет, ты не можешь, — бессмысленно настаиваю я. Я вижу, как крутятся колесики в ее голове.

— Да, я могу. Я делала это. До того, как ты связал меня. Потом ты понес меня. И в портале, когда я схватила тебя. Ты был настоящим. Для меня ты казался настоящим.

Страсть в ее голосе растет с каждым произносимым ею словом, не обращая внимания на то, что они режут мою нежизнеспособную плоть, как лезвия бритвы.

— Не обращай на это внимания.

— Нет, это важно. Губы той женщины поблекли, когда коснулись лба ее мужа. Я бросала предметы сквозь тебя, Кейн. Но я могу прикоснуться к тебе. Почему? Как? — спрашивает она, поднимаясь с дивана и подходя ко мне.

Жуткое чувство дежавю преследует меня, когда я прокручиваю в памяти наше предыдущее взаимодействие, этот сводящий с ума танец, проигрывающийся по кругу. Я решаю, что единственный способ разорвать порочный круг — это впустить ее. Рассказать ей остальную часть истории.

— Это еще один из побочных эффектов того, что ты начала процесс перехода. Я не говорил тебе раньше, потому что не хотел, чтобы ты это делала.

Она продолжает свое медленное приближение.

— Итак, я могу прикоснуться к тебе.

— Да, можешь. Но разрешено ли тебе? Нет.

— К тебе снова можно прикоснуться. — Она восхищена, полностью игнорируя меня.

— Но, пожалуйста, не надо.

— Ты не чувствовал физическое прикосновение с тех пор, как… — Она не заканчивает предложение, и между нами повисает тишина, на мгновение останавливая ее приближение.

— Не чувствовал, — признаю я. — И я бы предпочел, чтобы так и оставалось.

— Столетия, — говорит она, и в ее глубоком голосе слышится благоговейный трепет.

— И я намерен продолжить эту серию…

— Почему? — просто спрашивает она.

Потому что мне не причинят боль снова, если я не откроюсь. Потому что поэты и романтики поняли все неправильно. Лучше вообще никогда не любить. Потому что без чувств нет боли, а мир без боли работает для меня чертовски хорошо. Я думаю обо всем этом и ничего не говорю. Ру заполняет тишину, сокращая пространство между нами.

— Каждый заслуживает того, чтобы к нему прикасались, Кейн. Каждый заслуживает того, чтобы чувствовать.

Слова ударили по моим ушам оглушительным звоном.

Ру приближается на дюйм, когда я отступаю от безопасного кресла и оказываюсь прижатым к дальней стене. Только, в отличие от прошлого раза, поблизости нет веревки, которая могла бы прийти мне на помощь.

Ру приближается ко мне, ее тонкие бедра ритмично покачиваются. Она превратилась в пантеру, и теперь преследует меня. Она делает последний шаг и встает прямо передо мной, нетерпеливо глядя, как я наклоняюсь к ней. Она закрывает глаза, и я почти уверен, что следующим ее движением будет вытянуть шею и поцеловать меня.

Я застыл. Физически не могу двигаться и не уверен, хочу я этого или нет. Но вместо того, чтобы она приблизила свои губы к моим, а мои глаза и внимание были прикованы к ее лицу, я внезапно чувствую это.

Она переплетает свои худые пальцы с моими, соединяя наши руки по бокам, и напевает. Эта связь электризует комнату и обжигает меня изнутри. Ее руки холодны, но ее прикосновение — искрящееся. Я ожидаю натиска предыдущих воспоминаний. Я готовлю свой разум к шквалу прошлых моментов, но ничего не появляется. Никакие старые кошмары не всплывают на поверхность. Только этот момент. Сила настоящего излучается в этом невыносимо великолепном создании. Уверенность и нахальство, с которыми она потребовала этой связи, открыли то, к чему, как я думал, давным-давно выбросил ключ.

Ну, может, у меня и нет веревки, но у меня есть сила. Одним быстрым движением я крепче сжимаю ее руки, упираюсь в пятки и разворачиваю ее. Прежде чем она успевает открыть глаза, я поднимаю ее руки над головой, прижимая спиной к стене. Она с глухим стуком ударяется о дерево и тихонько ахает.

С хищным блеском в глазах я спрашиваю:

— Я причинил тебе боль? — Мой голос низкий, хриплый и чужой для меня.

— Нет, — шепчет она в ответ, ее грудь поднимается и опускается в такт учащенному дыханию.

— Хорошо. Пожалуйста, окажи мне честь и ответь мне тем же, — умоляю я.

Прижимаясь губами к ее губам, я принимаю раскаяние в поцелуе, который может произойти только тогда, когда элементы сотен лет подавления воспламенятся единственным в жизни желанием и страстью, которым еще предстоит найти выход.

Вспышка.

Наши губы отчаянно движутся между нами. Приличия уступают место отчаянию, риску, а не рациональности. Время остановилось, и я понимаю, что с удовольствием остался бы здесь на следующие несколько столетий.

Свободной рукой я обнимаю ее за щеку, наклоняя ее, чтобы углубить поцелуй. Ее язык такой мягкий напротив моего, и я исторгаю из нее нуждающийся стон — если у меня и оставалась хоть капля решимости, этот звук украл ее.

Я собираюсь поднять ее, чтобы обнять за талию, отчаянно скучая по ощущению ее в своих объятиях как там, на кладбище. Но наша связь прерывается тоненьким голоском, который уводит нас от этого момента безрассудной страсти. Его пронзительный вздох отрывает нас с Ру друг от друга, и мы смотрим прямо в глаза домашнему призраку.

Он смотрит на нас и восклицает:

— Сюжет закручивается.

— Привет. — Домашний призрак продолжает говорить, невинно помахивая нам двоим рукой.

Я вздрагиваю так сильно, что чуть не падаю навзничь на очень твердую, очень раздражающе молчаливую фигуру Кейна. Моя рука инстинктивно вытягивается вперед, хватая его за руку для равновесия. Очевидно, это ошибка, потому что в тот момент, когда я прикасаюсь к нему, тепло возвращается. Не то нежное, о, он одет в кашемировый свитер, а такое, которое проникает под кожу, обвивается вокруг моих ребер и шепчет: Останься.

Он сразу напрягается — как будто я огонь, а он сухой трут.

Он отстраняется от меня так быстро, что можно подумать, я дала ему пощечину. Его лицо ничего не выражает, но зеленые глаза вспыхивают всего на секунду.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, сдерживая прилив разочарования.

— Не думаю, что я когда-нибудь к этому привыкну, — бормочу я, в основном себе. Мое сердце все еще колотится, как будто я забыла принять лекарство. Я говорю себе, что это из-за призрака размером с пинту, но мое тело знает лучше.

— Эм… — заикается Кейн, как человек, который только что очнулся ото сна и еще не решил, был ли это кошмар или фантазия. Вероятно, первое. Он прочищает горло. — Ну, к счастью для тебя, осталось всего несколько дней, так что привыкать в этот момент к чему-либо несерьезно.

Какой романтик.

— Ты такой засранец, — огрызаюсь я, протискиваясь мимо него. Мое плечо касается его, когда я иду, и, черт возьми, вот оно снова — та слабая вспышка тепла, скручивающаяся у меня внутри. Я ненавижу, что это есть, почти так же сильно, как ненавижу, что мне это нравится.

И я действительно ненавижу то, что он отстранился, как будто тоже это чувствовал и не хотел этого.

— Вы двое друг другу не нравитесь? — спрашивает дух немного чересчур бодро.

— Мы становимся друг другу родными, — многозначительно говорит Кейн.

— Как бактерии, — тут же огрызаюсь я.

— Чашка петри была изобретена в 1887 году в Берлинском университете ассистентом доктора Роберта Коха, — выпаливает миниатюрный дух.

Я моргаю. Он стоит в дверях кухни, волосы растрепаны, щеки измазаны сажей.

— Ладно… — Я растягиваю это слово, чтобы заполнить тишину. Не уверена, как еще ответить на этот случайный комментарий.

— И откуда ты это знаешь? — Спрашивает Кейн.

Мальчик пожимает своими маленькими плечами.

— У них есть такое изобретение, которое называется телевидение. Будешь удивлен, какие факты ты узнаешь, когда он включен.

Вопреки мне, мое сердце сжимается. Этот ребенок терроризировал этот дом все то время, пока здесь жила моя семья. Воспоминания о страшных моментах и ужасах, от которых учащается пульс, проносятся в моей голове. Эти всплески адреналина не полезны для меня. Я бездумно потираю грудь. За последние годы я провела бесчисленное количество часов, проклиная этот призрак, который теперь вижу ясно, как день. Его бледная кожа выглядывает на измазанном сажей лице, что также делает его невинные голубые глаза еще ярче.

Ему не может быть больше десяти, думаю я про себя, теряясь в абсурдности этого момента, который кажется таким реальным.

Это потому, что это реально, Ру, напоминаю я себе. Теперь это твоя жизнь. Такая, какая она есть.

Огонь из моего предыдущего разговора с Кейном смешивается со смятением от встречи с призраком, который посещал этот дом на протяжении поколений, и мой разум начинает закручиваться по спирали. Я делаю успокаивающий вдох, напоминая себе, что мне не нужно исправлять все сразу. Нужно начать с малого.

— Как тебя зовут? — Спрашиваю я мальчика с широко раскрытыми глазами и впалыми щеками в противоположном конце гостиной.

— У меня нет имени, — отвечает он как ни в чем не бывало.

Что ж, это отличное начало.

Я бросаю взгляд на Кейна.

— Не смотри на меня, — говорит он. — Я просто здесь работаю.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что у тебя нет имени? У каждого есть имя. Мое имя Ру.

— Какое красивое имя, — шепчет он. — Можно мне взять его?

— Что? Нет. Ты не можешь взять мое имя. Как тебя называли твои родители?

— У меня их тоже нет.

— У каждого есть родители, дитя мое, — говорит Кейн с легким пренебрежением. — Это своего рода биологическая необходимость.

— Я никогда не знал своих. Я вырос в сиротском приюте. Мне удалось попасть на корабль, направлявшийся в Новый Свет, как они это называли. Лодка причалила здесь, и я увидел все эти красивые дома с невероятными дымоходами. Подумал про себя: Эй, ты же маленький. Держу пари, ты мог бы заработать немного денег на чистке этих дымоходов. Окажи полезную услугу наверху.

— Сколько тебе тогда было лет? Сколько тебе лет? — Завороженно спрашиваю я.

— В Сент-Стивенсе не очень заботились о днях рождения и ведении записей, так что я не совсем знаю, сколько мне лет. Я думаю, мне, наверное, было девять, когда я пришел сюда, и я проработал по домам не больше года, прежде чем встретил свой конец. Что, в конце концов, оказалось не такой уж большой концовкой.

— Значит, твой возраст тоже неясен. Вау.

Я на мгновение задумываюсь, прежде чем мальчик-призрак продолжает свой рассказ.

— Я застрял в дымоходе. По-настоящему испугался, но сказал себе, что это всего лишь небольшая игра в прятки, и кто-нибудь может прийти искать меня в любую минуту. Это помогло справиться со страхом, но не изменило итог.

— Итак, что ты все еще здесь делаешь? Почему ты не перешел на другую сторону? И что за дело со всеми открывающимися шкафами и разбрасыванием тарелок?

— Ах, да. Я остался, потому что раньше нигде не чувствовал себя своим. У меня никогда не было дома. Было приятно чувствовать, что я был частью чего-то, привязан к чему-то после короткой жизни, проведенной в блужданиях в никуда. Думаю, сейчас мне просто немного скучно.

— Блеск исчезает через пару сотен лет, — бормочет Кейн.

— Я все еще чувствую глубокую связь с домом, от которой, кажется, не могу избавиться, но я помню, каково это — исчезнуть в той темноте, когда никто даже не потрудился меня найти. С тех пор я пытаюсь привлечь чье-нибудь внимание. Целую вечность пытаюсь играть в прятки, и никто никогда не пытается меня найти. Поэтому я немного шумлю, чтобы им было легче.

— Помимо того, что до недавнего времени ты был невидимкой, тебя было трудно не заметить, — говорю я, немного пораженная всем этим.

— Вас двоих тоже было нелегко не заметить, учитывая все те звуки, которые вы только что здесь производили.

Я краснею при воспоминании, а затем мой разум догоняет мой рот, пока я пытаюсь осознать печальную историю этого призрака.

— Ты никогда не знал своих родителей. У тебя никогда не было дня рождения. И у тебя даже нет имени. Это ужасно.

Я смотрю на Кейна, который в замешательстве наблюдает за происходящим.

— Сделай что-нибудь.

— Мы все играем теми картами, которые нам раздали, Мэйдэй. Не каждая история вошла в анналы времен. На самом деле, большинство из них. Многие делают все, что в их силах, за то небольшое время, что у них есть, и их забывают быстрее, чем их тела успевают остыть. Если их вообще когда-нибудь по-настоящему узнают. Чего, похоже, у этого бедняги не было.

— Это мрачно, — отвечаю я. Меня переполняют чувства жалости и безнадежности.

— Такова жизнь.

— Или, в данном случае, загробная жизнь, — бормочу я.

— Не стреляйте в посыльного. — говорит он надо мной.

— Или, в данном случае, жнеца. — Мой гнев на Кейна снова выплескивается на поверхность.

— Мрачный. Жнец, — с легким смешком воркует молодой призрак, по-видимому, безразличный к своему собственному обреченному жребию в жизни. — Концепция скелета смерти с косой в руках возникла во время Черной смерти в Европе, когда фигуры в мантиях начали появляться в искусстве, призванном изобразить жестокое истребление трети населения.

— Разве ты не был жив во время Черной Смерти?

— Нет. Моя история начинается много лет спустя, во время второй эпидемии во Франции в 1600-х годах. Я не настолько стар!

— Ну, в любом случае, я думаю, что это подходящее имя для твоего меланхоличного настроения, Грим.

— Мы не раздаем прозвища, когда это бедное дитя даже не удостоилось одного имени. Правда, Ру. Как грубо, — сардонически парирует Кейн, но в его выпаде есть доля правды, которая попадает мне прямо в солнечное сплетение.

Вспоминая все, что я наговорила этому безликому существу за эти годы, я бледнею. Мне стыдно, что я так враждебно разговаривала с простым ребенком. Я никогда не задумывалась о его обстоятельствах. Мне никогда не приходило в голову, что он может быть для меня чем-то большим, чем просто помехой. Я использовала слова, которые ранили, потому что не понимала, кто был причиной этих проблем. У него не было лица. Поэтому я обращалась с ним так, как будто у него тоже не было сердца. И теперь, когда я вижу теплый взгляд и дружелюбное поведение этого призрака, я чувствую себя ужасно из-за того, как плохо обращалась с ним в прошлом. Мы так быстро проявляем недоброжелательность к тому, чего не знаем.

Полная решимости поступить правильно по отношению к семейному призраку, я решаю загладить прошлые ошибки.

— Ты прав, — неохотно говорю я Кейну, затем снова обращаю свое внимание на мальчика. — Теперь ты. Мне очень жаль, что я так плохо относилась к тебе все эти годы. То, как я разговаривала с тобой, неприемлемо. Я никогда не задумывалась о том, через что ты мог пройти.

— Все в порядке. Откуда ты могла знать?

— Что ж, я не позволю этому случиться снова. Мы должны дать тебе имя. — Я вспоминаю его рассказ в поисках подсказок относительно правильного имени. — Как тебе имя Стивен? В честь первого места, где, как ты помнишь, ты жил.

— Не очень-то хочется вспоминать это место. Плохие воспоминания, если честно.

— Конечно. В этом есть смысл. — И тут до меня доходит. — Поскольку тебе больше не нужно прятаться, малыш, теперь твоя очередь искать. А как насчет «Сик» ¹⁸?

— Мне нравится, — говорит ребенок, его перепачканное пеплом лицо сияет. — Зовите меня Сиком. — Он сияет от гордости.

— И теперь тебя нашли, — ворчит Кейн слева от меня, наблюдая за разговором между мной и ребенком с чем-то незнакомым в глазах.

Мой взгляд по-прежнему прикован к Кейну, который застыл на месте, его челюсть сжата так сильно, что я вижу, как подергиваются мышцы. Его руки зажаты в кулаки, но вижу не гнев — я не знаю, что это.

Он злится на меня? Он расстроен из-за поцелуя?

Я с трудом сглатываю и отворачиваюсь.

— Я собираюсь заварить чай. Не хочешь помочь выбрать чашки, Сик?

— Я бы с удовольствием!

— Выбор ограничен из-за того, что некий подросток с перепачканным лицом использовал фарфор для экспериментов с гравитацией, но я уверена, что мы что-нибудь найдем. — Я улыбаюсь Сику, когда мы идем на кухню.

Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к чайнику. Мне нужно успокоиться, сосредоточиться на чем-то реальном. Кипяток, заварка. Мои мысли блуждают там, где не должны. Губы Кейна.

Эти губы.

Я прислоняюсь к стойке и закрываю глаза, пытаясь не обращать внимания на это — но оно здесь, яркое, как всегда.

То, как его рот требовал моего. Давление его тела. Звук, который он издал — что-то среднее между рычанием и вздохом.

Он целовал меня так, словно умирал. Или как будто я умирала. А теперь? Он даже не смотрит на меня.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат. От горя, от рассказа мальчика. От Кейна.

Я не знаю, о чем он думает. Я не знаю, сожалеет ли он об этом. Но я точно знаю одно: меня никогда раньше так не целовали.

Как будто я что-то значила. Как будто я была чем-то, чем нужно дорожить. Не думаю, что когда-нибудь забуду это. Даже если он уже забыл.

Ру провела вечер во сне — первое разумное решение, которое она приняла с тех пор, как я прибыл. Я не мог уснуть. Хотя я не нуждаюсь в таком количестве отдыха, как обычный смертный, мой энергетический уровень все еще требует регулярной перезагрузки. Но после того поцелуя было трудно обрести покой. Мой разум был поглощен. Нежное прикосновение губ Ру к моим. Привкус жимолости на ее языке. От ее прикосновения исходило тепло.

Прошло несколько часов с тех пор, как мы с Ру пересекли территорию, гораздо более опасную, чем все, что я испытывал с момента моего собственного перехода, и мне было трудно сосредоточиться на чем-либо другом. Пока Ру отдыхала, я читал. Мои мысли порхали между страницами ее потрепанной библиотеки в перерывах между приступами рассеянности, пока наш поцелуй прокручивался в моей голове по кругу. Даже завораживающая проза Бронте не могла отвлечь мои мысли от Ру.

— И что теперь? — Ру выпаливает со своего места на диване: она сидит в позе лотоса, спина прямая, глаза смотрят прямо перед собой.

Когда она вошла в комнату, я понятия не имею. Как долго она там пробыла, я тоже не могу сказать. Для существа с настоящим телом она тихая. И, должно быть, я отвлекся еще больше, чем думал. Мне нужно взять себя в руки.

Я выглядываю в окно и вижу, как солнце пробивается сквозь занавески.

— И тебе доброго утра.

— Давай сходим куда-нибудь.

— Перед завтраком? — Я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— У меня нет времени на завтрак, Кейн. Мне нужно что-нибудь сделать, — фыркает Ру, ее разочарование окрашивает ее щеки в пунцовый цвет, что приводит в бешенство.

— Тебе всегда следует находить время для завтрака, Мэйдэй. Чашечку превосходно сваренного кофе в сопровождении свежеиспеченного круассана, которым можно неторопливо насладиться на балконе с видом на Сену? Я почти чувствую запах свежесваренных зерен и вкус сложенного слоями масла. Божественно. — Я ненадолго закрываю глаза и делаю глубокий вдох. — Если ты этого не делала, можешь ли ты вообще сказать, что жила?

Ру бросает на меня яростные взгляды с другого конца комнаты. Я бы хотел, чтобы она смотрела этим пристальным взглядом на стол между нами, где миниатюрная кошачья гора лежит как скомканный плед. Напряжение на ее лбу смягчается.

— Хорошо, — спокойно говорит она. — Тогда давай сделаем это.

— Не сделаем, Мэйдэй. Это не Дисней, и я не Джинн. — Я замолкаю на долю секунды. — Но ты можешь потереть меня, если хочешь быть полностью уверена.

Она игнорирует этот грубый комментарий, оставаясь в теме.

— Я серьезно, Грим. Пошли. Портал в Париж, пожалуйста.

— Ce n’est pas possible, ma chère ¹⁹.

— Почему это невозможно? Мы уже пользовались этим порталом. Давай воспользуемся другим.

— Порталы предназначены только для коммерческого использования. Компания ООО «Врата Смерти» работает в стесненных условиях. Собственность компании должна использоваться только для ведения бизнеса компании. — Я цитирую отрывок из Правил жнеца по памяти. — Я могу использовать их, чтобы вернуться в Потусторонний мир. Мы можем использовать их для перехода за уходящей душой, но они недоступны для личного использования.

— Тогда, думаю, я могу вычеркнуть Эверест из списка желаний, — шутит Ру.

— Да, мое руководство не разрешает много отпусков, вероятно, потому, что время больше не принадлежит нам после того, как мы перейдем границу. — Там нам уже мало что принадлежит, но я не делюсь этими мрачными мыслями с Ру. Ей не нужно знать о сокрушительной обыденности и одиночестве, которые выносят большинство. Моменты моей земной жизни, которые имели значение, пронзают завесу памяти. Я стряхиваю их. — В любом случае, боюсь, отдельного прохода нет.

— Облом. В любом случае, большая высота — не мой конек. — Она замолкает на мгновение, затем улыбается. — Ты знаешь, какая авиакомпания летает в Потусторонний мир?

Я непонимающе смотрю на нее.

— Spirit²⁰.

— Вау.

— Да ладно тебе! Это было здорово.

— Это было неплохо. Более занимательно, чем наше приветственное видео «Душа, ты попала в загробную жизнь. И что теперь?»

Ее лицо вытягивается.

— Ты серьезно? Есть приветственное видео?

— Конечно, все это очень по-корпоративному. Мир и так перенаселен, каждую секунду происходит множество смертей, и мы должны обрабатывать каждую. Просто будет проще, если вы все посмотрите приветственное видео, в котором будут даны ответы на те же вопросы, которые у всех вас есть, чтобы мы могли продолжить нашу работу.

— Буду ли я жить в Потустороннем мире, когда умру? — От ее вопроса моя спина выпрямляется.

— Сомнительно. Не каждая душа живет там. Потусторонний мир — территория Большого Ди, поэтому большинство живущих там работают на него. Есть и другие секторы, в которые некоторые идут, если их выбирают для трудоустройства, а затем некоторые выбирают блаженство.

— Блаженство?

— Э-э, да. — Я чешу затылок. — Это лучше объясняется в видео во время викторины «Какая ты душа?».

Ру тихо хихикает, и я не могу не отметить, как приятно это звучит.

— Я бы предпочла услышать это от тебя.

— Ладно, — уступаю я. — Блаженство — это то, чем заканчивается большинство переходов. Твой собственный маленький кусочек счастья. Я бы предположил, что для тебя это будет библиотека с бесконечными книгами. У некоторых будет бесконечный рок-концерт. У других — поездка на рыбалку, которая никогда не заканчивается. Все очень индивидуально.

— Вау, звучит потрясающе, — она делает паузу, и я вижу, что вопрос формируется еще до того, как она его задает. — Почему ты предпочел этому работу жнеца?

— Ничто не дается даром, Мэйдэй. За блаженство приходится дорого платить.

— Какова цена?

— Забыть, — выдавливаю я, подходя к окну и глядя на сереющее небо.

— Забыть? Что? — Спрашивает она.

— Все, — я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. — Семью, друзей, любимых — все, что делает тебя «тобой», будет стерто. Некоторым душам предоставляется возможность работать, «жить» в мире, к которому они приписаны, за неимением лучшего термина. Или они могут забыть.

— Вау, я не знаю, что хуже — забыть все или помнить и не иметь возможности снова увидеть своих близких.

— Все не так плохо, как ты думаешь. Ты быстро учишься помнить, что тебе нужно, чтобы выполнять свою работу и сохранять рассудок, откладывая все остальное на потом.

— Почему?

Я обнаруживаю, что начинаю уставать от ее вопросов.

— Потому что, помня слишком много, ты попадаешь в беду, и это был последний вопрос. — Я указываю на нее пальцем, когда она открывает рот, чтобы задать еще один.

— Прекрасно, — Ру распрямляет ноги, осторожно встает с дивана и направляется на кухню. — Эстер, — кричит она через плечо, и кошка мгновенно поднимает голову, смотрит в сторону Ру и неспешно идет за ней, но не раньше, чем злобно косится на меня.

— Чувство взаимно, комочек шерсти, уверяю тебя.

Ру возвращается мгновением позже, в ее глазах появляется новая решимость.

— Бери свое пальто, — говорит она.

— У меня нет пальто. Только этот костюм. Я невосприимчив к земной температуре.

— Что ж, финал был не очень.

— Извини, что разочаровываю. Обычно я более фееричен в конце.

— Эта фраза когда-нибудь срабатывала? — сухо спрашивает она.

— Больше раз, чем могу сосчитать. — Я ухмыляюсь.

— Потому что ты так плох в математике? — Рут отвечает тем же.

— Именно. — Я отдаю ей победу в словесной перепалке и меняю тему. — Куда мы направляемся?

— Я хочу мороженого.

Я смотрю на нее, приподняв бровь.

— Мороженое?

— Да. Мороженое.

Наступает пауза молчания, пока я пытаюсь понять, серьезно ли она.

— Это то, что не дает тебе впасть в отчаяние? Замороженные молочные продукты?

— Это и злоба, — весело говорит она, хватая свою сумку. — Ты идешь или как?

Кто-нибудь, спасите меня.

— Выходить на улицу в твоем состоянии опрометчиво.

— Пытаться остановить меня тоже опрометчиво. Ты действительно хочешь выяснить, кто победит в этом споре?

Хотя я знаю, что это ужасная идея, я встаю и застегиваю пиджак. Ру победоносно улыбается.

Она одета как солистка группы, выступающая в подземельях — черные армейские ботинки, рваные чулки в сеточку, короткое черное платье и жакет с большим количеством серебряной фурнитуры, чем кажется необходимо. Ее волосы собраны в наполовину растрепанный пучок, из-под которого выглядывают ярко-оранжевые пряди, а подводка для глаз выглядит так, будто может кого-нибудь порезать.

Она выглядит нелепо.

И мне неприятно признавать, что мне это нравится.

Кроме того, «Катакомбы» могло бы стать отличным названием для группы, но я отвлекся.

Она выглядит как лихорадочный готический сон — дерзкая и в то же время нежная, как нечто, чему не место на солнце, но оно все равно укореняется там.

Мы направляемся в город. Она настаивает на том, чтобы идти пешком, а не брать машину. Я еще раз советую этого не делать. Она напоминает мне, что, возможно, это ее последний шанс прогуляться в город, и у меня нет на это ответа, поэтому я сдаюсь.

Пока мы идем, я спрашиваю о кошке.

— Почему Эстер?

— Что? — Спрашивает Ру в ответ на вопрос, который я задал без предисловий.

— Кошка. Отвратительная маленькая тварь. Почему ты назвала ее Эстер?

— О. Почему? Она тебе нравится?

— Ни в коем случае. Я просто поддерживал разговор. Который я рад прервать. Забудь, что я спрашивал.

— Я назвала ее в честь Эстер Гринвуд. Главная героиня…

— «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат²¹. Да, я знаю. Я существую уже много веков. Я читаю. Много.

— Да, ну, она одна из моих любимых литературных персонажей, поэтому я назвала свое любимое существо в честь моей литературной героини.

— Путь Эстер был довольно мрачным. Отчужденная, изолированная, склонная к самоубийству. И ты говоришь, что я мрачный.

— Она была страстно увлечена учебой, чувствовала себя отверженной среди сверстников и была в ужасе от того, что ждало ее впереди в жизни. Так что, да, она находит отклик во мне.

— Отдел нытья принимает гостей, — рычу я низким горловым голосом.

— Пошел ты на хер со своим высокомерием, — выпаливает она в ответ, к моему большому удовлетворению.

Кажется, мне действительно нравится бесить ее.

Я тихо хихикаю, что она дополняет своим ворчанием. Затем мы некоторое время гуляем в явно комфортной тишине.

Эта часть города небольшая, с атмосферой истории. Кирпичи хранят истории, которые старики в креслах-качалках больше не рассказывают. Влажность придает удушающий вес каждому нашему размеренному шагу. Ру выделяется, как грозовая туча в ясный день. Люди глазеют. Она не замечает — или делает вид, что не замечает.

Когда мы подходим к магазину мороженого, она практически вибрирует от радости.

— Ага! — Восклицает она. — Я даже отсюда чувствую запах сахара.

— Меня поражает, что ты на самом деле охотно это употребляешь, — бормочу я, с глубоким подозрением разглядывая написанное мелом на доске меню пастельных тонов. — Здесь пахнет растаявшими чувствами и подгоревшим зефиром.

Я рассматриваю яркие стены, украшенные мультяшными изображениями средневековых зубчатых стен, а затем просматриваю список бессмысленных вкусов. Я вздрагиваю.

— Кейн, — торжественно говорит она, поворачиваясь ко мне и указывая на стеклянную витрину, — это клубничный фанел-кейк. Это все, что любят на ярмарке штата, только в молочном виде. Не проявляй к этому неуважения.

— Что такое ярмарка штата?

— Сколько тебе лет?

— Много. Кроме того, я не здешний, так что… — Я оставляю гласный звук висеть между нами, когда нетерпеливый юноша подходит поприветствовать нас.

— Добро пожаловать в Дейри Касл. Я Джейк, ваш придворный мороженщик. Не хотите попробовать что-нибудь из наших царских блюд, миледи? — произносит парень со всем энтузиазмом, на который только способен для такой идиотской работы.

Поверь мне, малыш, я понимаю. И я хотел бы сказать, что станет лучше. Но это не так.

Я смотрю на Ру, чье лицо сияет.

— Можно мне попробовать Дамский двойной шоколад и мятный ров?

— Мятный ров? Ты серьезно? В этом заведении подают не только обычное мороженое? — Спрашиваю я, потрясенный бессмысленностью этого места.

— Заткнись, — отвечает она. — Какой вкус ты хочешь?

— Я не хочу.

— Ни в коем случае. Тогда я тебе сама выберу.

Джейк протягивает две крошечные ложечки полутвердого коровьего молока, и я лихорадочно борюсь с рвотой.

— О, и то, и другое восхитительно, — стонет Ру, попробовав оба.

От этого звука у меня, несомненно, мурашки бегут по спине. Это определенно тот звук, который я хотел бы от нее услышать. Эту мысль я пытаюсь подавить, за ней немедленно следует другое досадное прозрение. Завидую ли я мороженому?

Ответ Ру Джейку возвращает меня назад.

— Я возьму по шарику каждого из них. И он будет есть… — Ру переводит взгляд с меня на витрину и обратно.

Я ни на что не указываю.

— Давай возьмем ему шарик смеси тимьяна и розовой воды.

Тошнота возвращается.

— Что случилось со старой доброй ванилью?

— Кто тормозит, тот проигрывает, — поет Ру.

Я не могу не заметить озадаченное выражение лица Джейка. Я делаю все, что в моих силах, чтобы подавить смех, грозящий вырваться наружу.

Мне удается сдержать свое веселье, пока Джейк раскладывает несколько шариков. Ру платит, и мы выходим обратно на улицу.

Продолжающееся возбуждение Ру почти затрудняет размышления. Почти.

Я тяжело вздыхаю.

— Я не буду есть мороженое.

— О да, ещё как будешь.

— Я обитатель Потустороннего мира. Мне не нужна еда.

— У тебя нет проблем с выпивкой в кармане, — говорит она себе под нос, тыча пальцем в то место, где находится моя фляжка. — Следовательно, ты можешь съесть это.

— Я могу есть. Мне просто не нужно. Не могу сказать того же о восхитительном жжении и сладком облегчении от капли граппы.

Мы сидим на скамейке снаружи, солнце мягким золотом пробивается сквозь кроны деревьев. Ру откусывает от своего мороженого и снова издает тот восхитительный звук. Мороженое я мог бы взять или оставить, но этот стон я бы с удовольствием проглотил.

— Ты собираешься все это время пялиться на меня, как осуждающая статуя, не так ли?

— Я не осуждаю.

— Ты буквально осуждаешь меня прямо сейчас. Я практически вижу молоток, растущий из твоей задницы.

— Я наблюдаю. Профессионально.

— Не важно. Как скажешь, — говорит она и прикладывает еще одну огромную порцию к лицу. Проглотив, она смотрит на меня. — Мне кажется, или Джейк как-то странно на меня смотрел? Я имею в виду, большинство людей в этом городе смотрят на меня так, будто у меня есть третья голова, но я не знаю. Во всей этой атмосфере было что-то не так.

Я думаю о том, хочу ли я просветить Ру или это одно из тех посмертных осознаний, к которым человек должен прийти на своих собственных условиях. Я решаю, что ей нужно многое переварить, и не последнее из этого — горы лактозы, так что я введу ее в курс дела.

— Ну, Джейк не мог меня видеть, так что, возможно, ему показалось странным наблюдать, как ты кричишь в пустоту и заказываешь мороженое для своего невидимого друга.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы это уже обсуждали, смертная. Я не из этого мира. Я прихожу, когда это необходимо — обычно это сердечный приступ. Те, ради кого я прихожу, могут меня видеть. Те, кто будет жить дальше, будут жить в блаженном неведении.

— Итак, этот парень наблюдал, как я вела полноценный диалог с кем?

— С никем, я полагаю. Должно быть, выглядело довольно странно. Даже для тебя, Ру.

Она раздраженно поджимает губы.

— Я бы отругала тебя, но сомневаюсь, что это сработает.

— Тогда, наверное, стоит поберечь это драгоценное дыхание. — Я подмигиваю, когда она закатывает глаза.

— Ты невозможен.

— Ты упоминала об этом раз или три. У тебя заканчивается запас аргументов, Мэйдэй.

Она игнорирует меня, зачерпывая еще кусочек и поднося его к моему лицу.

Я моргаю.

— Ты же не серьезно.

— Поживи немного, Кейн.

— Я так и сделал — столетия назад. Честно говоря, это все переоценено.

На ее лице появляется раздраженная гримаса, когда она вертит ложку.

Я закатываю глаза.

— Ты хочешь, чтобы я съел ложку сахарной пасты из твоей тарелки, как какой-нибудь жалкий персонаж из романтической комедии?

— Да. Именно.

Я смотрю на нее долгим взглядом. Она не моргает.

С преувеличенным вздохом я наклоняюсь вперед и откусываю кусочек. Вкус бьёт так, как будто сводит старые счеты.

— Ну?

— Это не ужасно, — прямо заявляю я. — Возможно, наименее отвратительное изобретение смертных, которое я пробовал в этом столетии.

Она сияет, прежде чем протянуть руку и провести большим пальцем по моей нижней губе. Я замираю, не в силах думать, когда она отстраняется и подносит большой палец ко рту, слизывая мороженое.

Что ж, этот образ будет преследовать меня сегодня вечером.

Еще мгновение она кажется счастливой и умиротворенной, а затем до нее кое-что доходит. Выражение ее лица меняется.

— Подожди, — говорит она. — Если Джейк не мог видеть тебя, если люди не могут видеть тебя, тогда как мы собираемся провести следующие несколько дней вместе?

— Ты хочешь провести следующие несколько дней вместе? — Спрашиваю я с легким удивлением в голосе.

— Ну… — уклоняется она.

— Не то чтобы я жаловался, — уточняю я.

— Я просто имею в виду, как я могу заниматься земными делами с кем-то, кто невидим для всех, кроме мертвых?

— Да, я понял.

— Я буду выглядеть как сумасшедшая, разговаривающая сама с собой.

— Это действительно кажется потенциально побочным неприятным эффектом, — признаю я.

В глазах Ру загорается лампочка.

— У меня есть идея.

— Какая? — Спрашиваю я, заинтригованный.

— Я вставлю наушники. Люди ходят целый день, и вид у них такой, будто они разговаривают сами с собой. Никто не заподозрит ничего.

— Ладно, один кризис предотвращен. Теперь, есть момент, чтобы выяснить, как на самом деле потратить это время… — Предлагаю я, и снова наступает тот самый момент озарения. Она как рождественская елка в центре Рокфеллера.

— Пойдем, — говорит она мягким голосом. — Пойдем посидим под деревом.

Я перевожу взгляд с ее протянутой руки на большое дерево на другой стороне улицы.

— Там нет скамейки, и я не буду держать тебя за руку. — Я не могу, не тогда, когда воспоминание о ее губах и языке на мне прокручивается в моем мозгу.

— Ты сядешь на землю…

— ХA! — Я фыркаю, качая головой. — Однажды мне уже пришлось вернуться домой, потому что ты испортила хороший костюм. Я отказываюсь позволить тебе испортить еще один.

Она закатывает на меня свои слишком красивые глаза.

— Тогда перестань носить костюм! Надень джинсы, расстегни верхнюю пуговицу.

Я отталкиваю ее руку, когда она тянется к моему воротнику. Я не готов отвечать на эти вопросы. Я надеюсь, что она уйдет до того, как придется затронуть эту тему.

Ру соглашается и протягивает свой изящный мизинец.

— Хорошо, один палец?

Я осторожно смотрю на нее, вставая.

— Кто-то может подумать, что тебе нравится прикасаться ко мне, Мэйдэй.

Она пожимает плечами, пытаясь вести себя беззаботно, но ее щеки покрываются красивым румянцем, который нельзя отрицать. Поскольку я нахожусь в таком благодушном настроении, я смягчаюсь.

Я обвиваю ее руку своим длинным пальцем, пока тащу ее через улицу. Вот оно — чувство, которое я ненавижу и люблю. Жар, который я чувствую от нашей связи — это вызывает большее привыкание, чем что-либо имеет право. Я начинаю жаждать ее прикосновений. Но я не могу. Я не позволю себе привязываться к ней.

Я уже наполовину съела тарелку разогретых спагетти, которые оставила мне мама перед уходом домой. Это единственное блюдо, которое она умеет готовить, и это умение — или его отсутствие — она передала мне. В Доме Чемберлен либо микроволновка, либо доставка. Оглядывая тихую гостиную, я на мгновение задумываюсь, не решил ли Кейн заняться своими мрачными размышлениями в другом месте, когда воздух внезапно становится гуще.

Холодок пробегает по моей спине, проводя крошечными коготками по коже. Я замираю с вилкой на полпути ко рту, когда жуткое, почти электрическое напряжение разливается по комнате.

— Черт. — От голоса Кейна во влажном воздухе летят сосульки.

Я подпрыгиваю, когда замечаю его. Он стоит у окна, неподвижный, как статуя, челюсти сжаты так сильно, что могут расколоть мрамор. В его руке тускло светится телефон в виде надгробия.

— Что случилось? — Спрашиваю я, опуская вилку в тарелку.

— Ничего такого, что касалось бы тебя, — отрывисто бросает он, подходя ко мне за столом.

Грубо.

— Ладно, Грим, я просто пыталась быть милой, так как мы немного раньше ели мороженое. Не бери в голову.

— Это был десерт, а не судьба, Ру. Не начинай видеть то, чего нет.

Кейн смотрит на меня широко раскрытыми глазами, когда я запускаю руку ему под пиджак, хватаю за вершинку его левого соска и покручиваю. Сильно. Он издает звук, нечто среднее между криком и стоном, слегка вздрагивая, хотя, признаюсь, ему удается сохранять большее самообладание, чем я ожидала.

Он бросает на меня яростный взгляд, прежде чем расстегнуть пиджак и посмотреть на свою помятую рубашку. Мы оба смотрим на маленькое красное пятнышко над его грудной клеткой.

— Не надо надоедать мне своим присутствием. Понял, Грим? — Говорю я со стальной убежденностью.

— Ты только что испачкала соусом для спагетти мою белую рубашку Brunello Cucinelli? — спрашивает он нарочито медленно.

— Может быть, это была судьба. Как насчет этого?

— Как насчет того, чтобы научиться готовить настоящие макароны? Немного муки, воды, яйцо. — Он начинает имитировать процесс замешивания теста, как кулинарный дирижер.

— Как насчет того, чтобы съесть меня? — Раздраженно выпаливаю я.

Он заканчивает свою симфонию спагетти и смотрит мне в глаза.

— Вот это блюдо я бы съел…

— Не смей заканчивать это предложение, Кейн! — Я прерываю его. Это не мешает соблазнительному образу сформироваться в моем сознании, от которого я физически пытаюсь избавиться поворотом шеи.

Телефон-надгробие звонит снова, отрывая его от того, чем был этот момент. Он не двигается. Ничего не говорит. Но я вижу это — едва сдерживаемую бурю, бушующую в этих темно-зеленых глазах. Его пальцы сжимают телефон, костяшки побелели, как кость.

— Это код KAT, — бормочет он, погруженный в свое устройство.

Я никогда раньше не видела у него такого выражения лица. Он выглядит обеспокоенным, и это не вселяет в меня уверенности. Я хмурю брови.

— Код КAT? Что это? Я думала, ты ненавидишь кошек.

Он не смотрит на меня, продолжая:

— Код КАТ — сокращение от «катастрофа» — от греческого слова kata, означающего «вниз», и strophē, означающего поворот. Это событие с массовыми жертвами. — Из его голоса были вытянуты все эмоции, но это никак не уменьшает воздействия его слов. — Авария с автобусом. Выживших нет, — мрачно заключает он.

Мое сердце замирает, подпрыгивая, как заезженная пластинка. Тяжесть этих слов проникает в мои кости, давит, затрудняя дыхание.

— Насколько все плохо? — Тихо спрашиваю я, моя язвительность испаряется.

— Достаточно для того, чтобы Большой Ди посылал меня в качестве подкрепления. — Челюсть Кейна подергивается, его голос сочится презрением.

— Подкрепление?

— Да, к Ашеру, — то, как он произносит это имя, заставляет меня моргнуть; он практически выплевывает его, как будто оно прогорклое на языке, — очевидно, не в состоянии справиться с большим наплывом в одиночку.

— К Ашеру? — Я повторяю. — Твоему другу?

— Вряд ли. — Губы Кейна сжимаются в тонкую линию, его поза почему-то становится еще более жесткой. — Он еще один жнец. Самодовольный и невыносимый.

— Вау. Звучит ужасно. — Я ухмыляюсь. — Почему он тебе не нравится? Он украл твою косу или что-то в этом роде?

Челюсть Кейна сжимается так сильно, что, клянусь, я слышу, как она хрустит, прежде чем он оборачивается и свирепо смотрит на меня.

— Некоторые люди просто не ладят друг с другом, Мэйдэй. Причины может не быть. Мы с Ашером как масло и вода, и например, я бы с удовольствием сжег его в масле и утопил в воде.

Выражения лица Кейна достаточно, чтобы прекратить расспросы. Если он захочет рассказать мне больше, пусть рассказывает, но я не собираюсь лезть не в свое дело. Я качаю головой, глядя на его рубашку, которую он продолжает опускать и теребить.

— У меня наверху может быть одна из рубашек моего отца, если хочешь.

— Это сшитая на заказ…

— Рубашка с пятном. На данный момент неважно, будь это хоть Версаче. Лучше иметь что-то хотя бы одного однородного цвета. А теперь давай. Позволь мне помочь, — говорю я, подходя ближе к нему, хватаю рубашку за воротник и начинаю расстегивать ее у шеи. Я мельком замечаю то, что выглядит как шрам над его ключицей, прежде чем Кейн отмахивается от моих рук, как от пары домашних мух. — Что это? — Спрашиваю я, глядя на его обесцвеченную и приподнятую кожу.

Он игнорирует меня и пытается пошутить.

— Мэйдэй, хотя я могу понять твои первобытные побуждения, я должен настаивать, чтобы ты держала себя в руках.

Я смотрю на него, разинув рот.

— Прости?

Он оглядывает меня, прежде чем кивнуть.

— Прощаю. А теперь, если не возражаешь, у меня есть тридцать с лишним душ, которые должны быть неохотно извлечены из своих смертных мешков, чтобы начать путешествие в Потусторонний мир. Кажется, у вас это называется «скоро вернусь», — говорит он, снисходительность сочится из каждой буквы.

— Ладно, — фыркаю я, оставляя тему разговора. — Но я иду с тобой.

Он усмехается, выходя за дверь в сторону моего кладбища.

— Ни в коем случае.

— Безусловно, да. — Я топаю за ним, когда он на головокружительной скорости покидает дом, отказываясь проигрывать эту битву. — Мы это уже обсуждали, Кейн. Я не собираюсь сидеть сложа руки, пока часы тикают в мои последние дни. Я хочу, чтобы они были насыщенными. И если это означает таскаться за тобой по пятам, пока ты собираешь горстки несчастных душ, так тому и быть.

Мы останавливаемся у первого надгробия, и он оборачивается ко мне, раздраженно поджав губы.

— Ты понятия не имеешь, о чем просишь, Ру. — Его голос низкий и опасный, но я вижу это. Вспышка неуверенности в его глазах.

— Мне все равно, — шепчу я, теперь мой голос мягче. — Я не собираюсь терять ни секунды. Пожалуйста, Кейн.

Он закрывает глаза, словно ведет внутреннюю войну. Когда они снова открываются, они темнее. Острее.

— Хорошо. — Он выдыхает, как будто уже сожалеет об этом. — Но ты держишься подальше. Никаких разговоров с душами. Ни к чему не прикасайся. Не…

— Поняла, Грим. Я буду хорошей маленькой тенью.

Его глаза сужаются.

— Почему-то я в этом сомневаюсь, — бормочет он, протягивая мне руку для пожатия.

— Что? На этот раз никаких объятий? — Я поддразниваю, прежде чем издать писк, когда он притягивает меня вплотную к своему телу. Моя рука ударяется о его твердую грудь, и это застает меня врасплох, что я не чувствую сердцебиения.

— Держись, — выдыхает он мне в ухо, заставляя покрыться гусиной кожей все мое тело.

— Очевидно, я уже…

И прежде чем я успеваю закончить предложение, мир кружится.

Клянусь, телепортация с каждым разом становится все хуже. Я чувствую себя так, словно меня засунули в блендер, предназначенный для измельчения, а затем выплюнули в новое измерение. Мой желудок яростно переворачивается, угрожая устроить полномасштабный бунт.

Рука Кейна — единственное, что удерживает меня от того, чтобы впечататься лицом в тротуар, когда мы появляемся у дорожного указателя с обмотанными лентами.

— Нам нужно поработать над твоими приземлениями, Грим, — бормочу я, прогоняя головокружение. — Фу, я сейчас выблюю эти спагетти.

— Прекрати болтать.

— Очарователен, как всегда, — бормочу я достаточно громко, чтобы меня услышали, когда переключаю внимание вперед — и тут же жалею об этом.

Сцена передо мной — это что-то из ночного кошмара.

Искореженный металл, обгоревшая резина и остовы автобуса, беспорядочной кучей лежащие на шоссе. Небо затянуто дымом, который поднимается густыми смолисто-черными шлейфами. Машины скорой помощи кишат на месте происшествия, их мигающие красные и синие огни высвечивают изуродованный ландшафт. Сирены продолжают завывать, звук пронзительный и бесконечный, но даже этого недостаточно, чтобы заглушить другие звуки, те, что исходят от самих обломков. Крики, прерывистые рыдания и вопли умирающих.

Я усиленно моргаю. Мой мозг пытается защитить меня, смягчить грани того, что я наблюдаю, но не может. Вокруг слишком много тел. Слишком много крови. Слишком много конечностей, согнутых так, как не должны были. Старые, молодые, мужчины и женщины. Никакой дискриминации, никакого милосердия. Только абсолютное опустошение. Мои легкие сжимаются в груди, и на мгновение я не могу сделать вдох.

— Ру? — Голос Кейна теперь другой. Он не отрывистый, а мягче. Нерешительный и почти обеспокоенный.

— Я в порядке, — говорю я, хотя это совсем не так.

Тяжесть этого места давит на меня самым удушающим образом. Я не просто наблюдаю за горем, болью и замешательством. Они поглощают меня.

— Их крики просто гнетущие. Разве их нельзя спасти?

— Ру, выживших нет. То, что ты слышишь, — это вопли душ, не готовых к переходу. — Я отрываю взгляд от тонкой, безжизненной руки, запутавшейся в ремне безопасности, и смотрю на обочину дороги. Мне нужно что-нибудь — что угодно, менее невыносимое.

Мой взгляд останавливается на мужской фигуре, небрежно прислонившейся к покореженному ограждению. Он высокий, с длинными, толстыми конечностями и мощными мускулами под дорогим черным костюмом, который каким-то образом умудряется выглядеть одновременно дорогим и безрассудно расслабленным. Его темные волосы зачесаны назад, галстук идеально ослаблен, верхняя пуговица рубашки оставлена расстегнутой. Он не слишком старается, но ему и не нужно. А его улыбка? Срань господня.

— Ну, — тихо бормочет он, — привет, красотка.

Жар ползет вверх по моей шее, распространяясь по щекам, как лесной пожар. Его голос насыщенный и грубый, с британским акцентом и мягкий, как улыбка, играющая на его губах. Я моргаю. Кейн встает передо мной так резко, что я чуть не спотыкаюсь. Его спина действует как стена между мной и незнакомцем.

— Ру, — рычит он низким предупреждающим голосом.

— Ах. — Мужчина — Ашер, я полагаю — выпрямляется, его улыбка становится шире, когда он заглядывает Кейну через плечо и обводит меня взглядом своих темных глаз, как будто запоминает каждую деталь. — Должно быть, это тот особый случай, о котором Большой Ди говорил с Судьбой.

— Не надо. — Голос Кейна полон яда, но Ашер просто поднимает идеально изогнутую бровь.

— Расслабься, старый друг. — Ленивая улыбка Ашера источает очарование. — Я просто представляюсь; в конце концов, каким бы я был джентльменом, если бы не представился?

Челюсть Кейна сжимается так сильно, что я удивляюсь, как у него не ломаются зубы.

— Ру, так ведь? — Взгляд мужчины встречается с моим, и в его глазах что-то есть — что-то теплое и манящее, как будто выходишь на солнечный свет после долгой холодной ночи. — Я Ашер. Очень приятно.

— Э-э… привет. — Я моргаю, пытаясь вспомнить, как существовать.

Ухмылка Ашера становится шире.

— Очаровательная и красивая. Кейн что-то скрывал от меня. — Ашер подходит, чтобы схватить руку, свободную от крепкой хватки Кейна.

Кейн рявкает:

— Трогать нельзя, — одновременно оттягивая меня назад.

Улыбка Ашера не угасает, когда он отступает.

— Просто хотел убедиться, что это правда, вот и все. Не беспокойся, Док.

— Док? — Я хихикаю, заставляя Кейна метнуть взгляд в мою сторону. — И ты ненавидишь «Грим» как прозвище? Док?

— Хорошо, Ашер. — Голос Кейна ледяной, его тело напряжено, поскольку он игнорирует меня. — Давай покончим с этим.

— Конечно, Грим. — Ашер подмигивает мне, прежде чем вернуться к обломкам. — Но ты, возможно, захочешь приглядеть за своей девушкой. Я жду прибытия Сестер. Как только они выйдут на сцену, мы начнем вечеринку.

Я моргаю. Что это значит — Сестры?

Кейн, должно быть, уловил мой вопрос, но не позволяет мне озвучить его. Он просто хватает меня за руку и направляется к обломкам, его хватка немного крепче, чем необходимо.

— Что с ним? — Спрашиваю я, бросая взгляд через плечо на Ашера.

— Прекрати. — Голос Кейна низкий, опасный.

— Что прекратить?

— Не поощряй его.

— Кто сказал, что я что-то поощряю?

— Ты смотрела на него так, словно готова была отдать ему почку.

— Не похоже, что ему нужна почка, — бормочу я себе под нос.

— Что ты сказала? — Кейн скрипит зубами.

Я моргаю, удивленная резкостью в голосе Кейна.

— Ты… — Я замолкаю, на моих губах появляется медленная усмешка. — Ты ревнуешь?

Челюсть Кейна сжимается.

— Нет.

— Ты ужасный лжец.

— Я ни в чем не ужасен.

Я смотрю на мертвое тело рядом со мной, и внезапно меня наполняет стыд. На мгновение я забыла, зачем они здесь. Они ведут себя настолько небрежно, что легко упустить из виду грандиозность поставленной перед ними задачи.

— Перестань смотреть на него, — бормочет он.

— Почему? — Слабо выдавливаю я, глядя на потрясенное выражение, застывшее на окровавленном лице мужчины.

— Его основная сущность все еще заключена в этом теле. Если ты будешь смотреть на него, это только напугает его еще больше. Чем больше они напуганы, тем труднее их забирать. — Кейн достает из нагрудного кармана обсидиановую рукоятку.

Откуда это взялось?

Я замечаю маленький серебряный выступ сбоку и понимаю, что это складной нож. Он несколько раз поворачивает его и вытаскивает лезвие длинного серебряного ножа, прежде чем вернуть его в карман. Я в шоке вскидываю к нему голову.

— Его душа там, внутри, зовет о помощи?

Кейн морщится и кивает.

— Да, они все очень громкие.

— Так помоги же ему! — Отчаянно говорю я, пытаясь вырваться из крепких объятий Кейна.

Он рывком притягивает меня к себе и обводит вокруг автобуса, где никого нет.

— Я не могу тебя отпустить. Прекрати пытаться убрать свою гребаную руку с моей, — рычит он.

Я смотрю на него и поднимаю бровь.

— Почему?

— Потому что ты живая, помнишь? Когда мы физически связаны, я могу передавать тебе свою спектральную энергию, делая тебя невидимой для других живых душ в пространстве. Если ты отпустишь меня, они увидят тебя, и скажут уйти. На самом деле, это, возможно, не самая плохая идея.

— Заткнись. — Я толкаю его в грудь. — Помоги им, Кейн! Ты не можешь позволить им так страдать.

— Мэйдэй, ты думаешь, мне это нравится? Я жнец, а не монстр. Я хочу, чтобы эти души перешли. Я не получаю удовольствия от боли.

Я искоса смотрю на него, вспоминая, как он воспринял воздействие моего крепкого щипка за его сосок ранее в доме.

— Во всяком случае, не все время, — поправляется он, прежде чем продолжить, — Но если Сестры появятся, мы не сможем…

— Сестры? — спросила я.

— Время и Судьба. Одна управляет когда, другая — как. Они появляются в подобных случаях, чтобы убедиться, что все души должным образом учтены.

— Неужели?

— Да, это часто случается. Так много историй, у которых написаны концовки одновременно, требуют непосредственного наблюдения. Ткацкий станок Судьбы время от времени опускается, чтобы сотворить новый гобелен, и результаты таковы…

Я прерываю Кейна:

— Катастрофа. Kata, strophē. Падение. — Я изображаю вращение колеса.

— Очень хорошо, Ру. Значит, ты умеешь слушать. Возможно, на тебя ещё можно надеяться, — хвалит Кейн, и пока я окружена этой бойней, это не должно вызывать прилива дофамина, но это происходит.

— Но эти события могут стать логистическим кошмаром, — продолжает Кейн. — Так много душ, которые нужно обработать и перевести за такой короткий промежуток времени. Один промах жнеца, одно неверное отделение души от тела перед отправлением в Потусторонний мир может изменить поворотные моменты в будущем обоих миров. Итак, мы ждем, чтобы они могли понаблюдать за жатвой.

— Значит, эти Сестры устанавливают правила? Они сказали тебе вернуть меня?

— Нет. Вообще-то…

Я вздрагиваю от сильного женского голоса и, обернувшись, вижу могущественную женщину, стоящую рядом с нами. Ее длинные льняные волосы спадают на большую грудь. Ее кожа загорелая, а темные глаза смотрят на меня так, что мне хочется тоже стать невидимой для нее.

— Пора, — бормочет Кейн, и я вижу, как кривятся ее губы.

— Доктор Кейн Деверо. Боже мой, боже мой, прошло слишком много времени.

— Забавно. Я думал, что прошло недостаточно времени. — Тон Кейна резкий, смесь вызова и страха.

Время не движется. Она течет. Все в ней плавно, грациозно и обдуманно. Она стоит с таким самообладанием, что я чувствую себя неуклюжим ребенком, размазывающим грязь по мраморному полу.

Ее переливающееся платье — это мерцающее золото, которое движется подобно жидкому солнечному свету, обволакивая ее пышные изгибы, словно это живое существо. Ее кожа безупречна, ее целовали тысячи закатов, а ее темные глаза смотрят прямо на меня.

— Ах. — Время наклоняет голову, глаза сузились. — Значит, это та, кого не должно быть.

Я чувствую, как моя спина выпрямляется, инстинктивно защищаясь под ее пристальным взглядом.

— Простите?

— Ру Чемберлен. — Ее губы растягиваются в медленной, понимающей улыбке. — Ты здорово нарушила мою симфонию, моя дорогая.

Я бросаю взгляд на Кейна, прежде чем снова поворачиваюсь к ней.

— Что ты хочешь этим сказать? — Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Она имеет в виду, — мурлычет другой голос, шелковый и ядовитый, — что твоя нить оборвалась, твоя судьба предрешена. И все же ты здесь. Живая.

Температура падает.

— Но я думала, ты только что говорила о музыке, — дрожащим голосом заявляю я.

— Это, — она выделяет это слово с впечатляющей эффектностью, — это Время. Она поэт, а я, Судьба, художник. Пока она дирижирует, я тку; пока она выступает, я леплю.

Судьба возвышается надо мной, холодная и неумолимая. Время усиливает энергию ее сестры.

Присутствие Судьбы остро, как бритва. Ее платье темно-синего цвета с серебряными нитями, как будто сама ткань соткана из ночного неба. Ее иссиня-черные волосы густыми волнами ниспадают на плечи. Губы накрашены глубоким, насыщенным красным, цвета раздавленных роз. Ее ледяные глаза, наполненные угрожающей яростью, пригвождают меня к месту.

— Судьба, — бормочет Кейн тихим предупреждающим тоном.

— Кейн, — отвечает Судьба, ее тон сочится презрением. — Я вижу, везде, куда бы ты ни пошел, по-прежнему беспорядок.

Она мне не нравится.

Ни капельки.

— Беспорядок? — Повторяю я, мой голос звучит резче, чем я хотела. — Это то, кем я для тебя являюсь?

Ее взгляд встречается с моим, и, клянусь, я чувствую, как воздух вокруг нас напрягается.

— Не льсти себе, смертная. — Это слово прозвучало как оскорбление. — Ты не особенная. Ты сбой. Ошибка.

У меня сводит желудок.

— Судьба. — Голос Времени мягче, но в нем есть резкость. Предупреждение.

— Не надо, — рычит Кейн, подходя ближе ко мне, вставая между между мной и Судьбой. — У меня не было выбора.

— Разве не было? — Улыбка судьбы смертоносна.

— Хватит. — Тон Времени режет напряжение, как нож. — Мы здесь не для того, чтобы оспаривать действия Кейна. — Она переводит взгляд на обломки. — У нас есть работа, которую нужно сделать.

Однако Судьба не обращает внимания на упреки своей сестры. Ее взгляд по-прежнему прикован ко мне.

— Я должна оборвать твою нить прямо здесь. — Ее голос напряжен от гнева. — Она изменила гобелен. Мое видение, — ревет Судьба всем, кто может слышать.

— Она этого не делала. — Кейн крепче сжимает мою руку. — Это сделал я.

— Ей здесь не место, — рычит Судьба.

Я не могу дышать. Это Судьба делает, или я просто приближаюсь к своему физическому пределу?

— Хватит. — Голос Кейна полон ярости.

Его тело напрягается рядом со мной, и на мгновение, клянусь, воздух потрескивает.

— Ты можешь ткать гобелен, но тебе все равно понадобятся нитки. Ты не можешь лепить без резца, как не можешь рисовать без кисти. — Голос Кейна повышается с повелительной властностью в каждой строчке. Он впивается взглядом в ее парящую фигуру. — Я все еще нужен тебе, Судьба. Высшие чины все еще нуждаются в жнецах. Ты готова начать эту войну?

Наступает долгое молчание, прежде чем Судьба вздыхает, смирившись.

— Ты прав, Кейн. — Губы Судьбы кривятся в холодной улыбке. — Ты действительно нужен мне. Для моей грязной работы. Так что, полагаю, я пока оставлю вас у себя. Но нить рвется, доктор. И когда она лопнет…

Судьба еще мгновение пристально смотрит на Кейна, прежде чем, наконец, переключить свое внимание на сцену перед нами.

— Давай покончим с этим, — бормочет она, ее голос подобен инею на стекле. — Пора, — ласково говорит она сестре, когда они встречаются взглядами и озорно улыбаются. Больше всего они похожи на близнецов.

Воздух колышется, как камешек, брошенный в тихий пруд. Время поднимает руки, и мир вокруг нас, кажется, замедляется. Мигающие огни, хаос, движение — все это становится приглушенным.

А затем светятся лежащие тела. Их десятки. Мужчины. Женщины. Дети. Корчась и постанывая в море огня, крови и кровоподтеков, бедняги ярко светятся, когда Судьба и Время перемещаются по сцене, как змеи по песку. Их эфирные формы изгибаются и извиваются вокруг массы агонии. Я вижу силу и давление, которые форма Судьбы извлекает из тел, когда Время начинает петь самую сладкую, самую навязчивую мелодию. Однако песнь Времени прерывается душами, которые теперь кричат в своих изуродованных телах, умоляя о помощи. Я хватаюсь за грудь, мое сердце бешено колотится, выходя из-под контроля, когда откуда-то из хаоса доносится голос маленькой девочки, зовущей своего папу.

— Черт, — шепчу я, мое горло сжимается от эмоций.

— Эй. Эй, посмотри на меня. — Голос Кейна мягкий, но в нем слышится сталь. — Мэйдэй, дыши и оставайся здесь. Никто не сможет увидеть тебя, пока Время стоит на месте.

Он отпускает мою руку, и я почти рыдаю от потери.

— К-Кейн!

— Ру. — Его глаза встречаются с моими, и на этот раз в них нет сарказма. Никаких поддразниваний. Только серьезность. — Пожалуйста, позволь мне сделать это. Не обращай внимания на души. Просто расслабься. Скоро все это закончится, и тогда я отвезу тебя домой.

Я киваю, с трудом сглатываю и отступаю назад.

Многие духи начинают отделяться от тел, их сущности витают во многом так же, как это делала старушка на предыдущей жатве Кейна. Это просто завораживающе и странно красиво. Но другие, похоже, не склоняются под давлением бурлящей энергии Судьбы и лирической мелодии Времени.

Их тела сотрясаются в конвульсиях, и звуки, которые вырываются наружу, не от мира сего.

— Что с ними происходит?

Когда Кейн отвечает, я понимаю, что задала вопрос вслух.

— Они колеблются. Они не хотят переходить границу. Иногда души не хотят отпускать. Или они не знают как. Страх. Сожаление. Любовь. Это держит их здесь.

— Разве мы не можем им помочь? — В отчаянии спрашиваю я.

Вмешивается Ашер, вернувшийся к нам, пока Судьба и Время продолжают свое шествие:

— Некоторые души могут предпочесть странствие, но этот вариант не рассматривается для тех, чьи земные истории заканчиваются катастрофой. Все они должны быть собраны, вырваны из своих бренных оболочек и переведены. Альтернативы нет. Никаких исключений.

— А если они не уйдут по своей воле?

Я сразу же жалею о своем вопросе. Лицо Ашера приобретает демонический оттенок, а на лице Кейна написана смесь безумия и печали.

Ашер отвечает со стальной решимостью:

— Тогда мы их заставим.

Кейн и Ашер обмениваются взглядами, затем каждый тянет руку к нагрудному карману. Кейн достает блестящий черно-серебристый складной нож, который был у него раньше, и сразу же выводит острый край через верхнюю часть рукояти. Ашер достает из своего кармана большой охотничий нож, зазубренная кромка которого добавляет угрозы и без того устрашающему инструменту.

— Мальчики, — гремит Судьба сверху, шум разносится повсюду вокруг нас.

— Пора, — вмешивается ее сестра.

Они обе смеются, отчего воздух вокруг них взрывается неистовыми раскатами грома и молний. Начинает лить дождь, когда Сестры хихикают.

Кейн медленно снимает пиджак, протягивая его мне, все выражение, все чувства исчезли с его лица.

— Подержи это для меня, пожалуйста. Это займет всего минуту.

Я беру его пиджак, отмечая, насколько шире у него плечи, чем я думала. Он закатывает рукава, один за другим, лезвие блестит в его крепкой хватке, а вены на предплечьях пульсируют.

Мои глаза поднимаются по его рукам к единственному красному пятну, которое я нанесла туда, как сейчас кажется, целую вечность назад. И, возможно, во многих отношениях так оно и было.

— Будь осторожен, — ловлю себя на том, что говорю, внезапно очень обеспокоившись за благополучие Кейна. — Не хотелось бы испортить твою модную итальянскую рубашку, — шучу я, чтобы разрядить тяжелое напряжение, повисшее в воздухе между нами.

— Если можешь, — серьезно говорит Кейн, сверля меня взглядом, — отвернись. Если не можешь, — он делает паузу, — постарайся помнить, что я не такой.

— Во всяком случае, не все из нас, — говорит Ашер, хлопая Кейна по плечу и ухмыляясь своей коварной ухмылкой. — Пойдем? — спрашивает он, и они вдвоем поворачиваются к катастрофе.

А потом начинается резня. Боль и страдания, подобных которым я никогда не видела. И никто не видел, во всяком случае, из живых. Это немыслимо. Ашер и Кейн пробираются сквозь обломки и мертвые тела. Они ловко переходят от одной тонкой формы к другой, используя свои клинки с ледяной точностью. Но их ножи не пронзают плоть и не проливают крови. Они отсекают нити, которые привязывают душу к телу. Серые и черные пряди, которые обвивают дымчатые души, как вены или виноградные лозы.

Жнецы не разговаривают. Они двигаются с привычной легкостью. Ашер подходит к телу, поднимает свой изогнутый клинок и делает четкое движение прямо в грудь. Происходит небольшой толчок, чернильные путы отделяются от сущности, и душа отделяется, прежде чем подняться.

Кейн повторяет движение в нескольких футах от него. Он не смотрит на лица мертвых. Его внимание сосредоточено на точном расположении лезвия, на моменте высвобождения. Он выполняет задание без колебаний.

Каждый раз, когда обрывается нить, Судьба произносит слово «нить» глубоким, звучным голосом. Сразу же после этого Время отзывается резким, высоким звуком.

Процесс хирургический. Клинический. Тела остаются нетронутыми после окончательной неподвижности. Позади не остается ничего, кроме тишины и порядка.

Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Я поражена магией и хаосом происходящего. И тогда это происходит.

Кейн переходит к телу, дух которого не отделился. Дым остается привязанным к груди. Он украдкой бросает взгляд в мою сторону, и я вижу, как вытягивается его лицо от осознания того, что я не последовала его простым инструкциям.

Он снова шевелит губами, отведи взгляд.

Дождь продолжает лупить, отбрасывая бриллианты света на его серебряный складной нож. Я не отвожу взгляда. Он смотрит в небо, но видит, что Судьба и Время смотрят на него сверху вниз. Он вздыхает и возвращается к упрямой душе. Он поднимает свою мощную руку в воздух и погружает ее в грудную клетку молодого человека под собой. А затем еще раз. И еще. Удар за ударом Кейн уничтожает это существо с животной яростью, от которой у меня перехватывает дыхание.

Кровь брызжет повсюду, покрывая его и без того промокшую рубашку алыми и розовыми лужами. Он выглядит совершенно расстроенным. Невозможно отрицать его грубую безжалостность. Кейн продолжает терзать тело под собой, и от каждого нового куска поднимаются маленькие струйки дыма. Несмотря на жестокость этой сцены передо мной, сила Кейна неоспорима.

Затем я поднимаю глаза и вижу двух Сестер, поющих и смеющихся, дирижирующих и плетущих. И со следующим вздохом я понимаю, насколько Кейн на самом деле беспомощен. Его физическая сила сочетается с его пленом, и невозможно не увидеть новую сторону моего мрачного жнеца — прикованное животное, способное на немыслимые разрушения.

Когда Кейн без усилий наносит удар, и дух мужчины, наконец, полностью отделяется от его смертной формы, я вспоминаю, что Кейн сказал всего несколько мгновений назад.

— Я жнец, а не монстр.

Мысли проносятся в моей голове, усиливая мое беспокойство, пока я обдумываю серию невообразимых сценариев.

Он может быть жнецом, винтиком в этой системе существ Потустороннего мира, которую я не могу даже начать понимать, но нельзя отрицать, что эта свирепость принадлежит монстру.

Мой разум начинает успокаиваться, и мое тело замирает, когда мной овладевает одна единственная мысль. Мой монстр.

Это, должно быть, был сон. Не может быть, чтобы это не было кошмаром. Того, что только что произошло, не могло быть. Не в этой реальности. Ни в какой другой реальности.

Я моргаю, закрыв глаза, физически морщу лицо, чтобы вытолкнуть эти навязчивые образы из своего мозга. В темноте за моими веками хаос Кейна проигрывается по кругу, сопровождаемый звуками невинного страдания.

Я снова медленно открываю глаза. Надеясь возродиться в новом мире. В том, который не содержит ужасов катастрофы.

Но, конечно, я этого не делаю. Я просыпаюсь в этом.

Я не помню, как мы вернулись. Только что я была окружена дымом, хаосом и смертью; в следующую секунду я дома.

Я сажусь на диване, мое тело отяжелело от усталости. Тяжесть того, что я увидела и почувствовала, наваливается на меня, затягивая вниз, как зыбучий песок.

Я даже не осознаю, что дрожу, пока Кейн не присаживается передо мной на корточки, его зеленые глаза мягче, чем я когда-либо видела.

— Ру. — Мое имя словно шепот, оливковая ветвь.

— Я… — Мой голос срывается. — Это было … Я… — Я не могу подобрать слов.

— Я знаю, ma chère.

И он знает. Я знаю, что знает. Этот человек видел, чувствовал и слышал все эти крики на протяжении веков, был участником безграничной боли, впитал бесконечную печаль. Он был вынужден сыграть злую роль в жестокой игре Времени. У него есть навыки, позволяющие Судьбе создавать самые сюрреалистичные ужасы. Он — порождение Смерти. И он зарылся опасно глубоко под мою кожу.

Я смотрю на него, мои глаза горят от непролитых слез.

— У тебя чистая рубашка, — говорю я, замечая, какая накрахмаленная, белая и сухая у него рубашка. И ищу любой способ увести разговор от того места, куда, по мнению моего разума и сердца, они хотят его завести.

— Ну, ты проспала несколько часов, так что у меня было время переодеться.

— Что?! — В отчаянии спрашиваю я. — Я потеряла так много времени!

— Это все было слишком, — спокойно заявляет он. — Твоему телу нужно было время, чтобы перезарядиться.

— Но мне казалось, что это было всего несколько мгновений назад. Воспоминания так свежи.

— Боюсь, они никогда не исчезнут. И справляться с ними легче не станет. — Я слышу знание в его голосе.

— Кейн. — У меня перехватило горло.

— Поговори со мной. Я здесь. — Он тянется ко мне, кладет свои крепкие руки на верхнюю часть моих бедер, и я вздрагиваю от этого контакта. Он смотрит вниз, затем снова на меня. Он не ослабляет хватку; вместо этого он сильнее впивается своими смертоносными руками в мою плоть. — Это не я, Ру. У меня нет выбора.

— Во всяком случае, не все из нас, — кротко повторяю я реплику Ашера.

— То, на что я способен, не определяет, кто я такой. — Молчание затягивается. — И я никогда не причиню тебе боль.

Взгляд, который я бросаю на него, должно быть, заставляет его увидеть сомнение, потому что он серьезно повторяет свои слова.

— Никогда.

— Этого никто не может обещать, — шепчу я, думая о множестве способов, которыми Кейн мог бы сделать именно это. Теперь, когда он нашел свой путь под мою кожу и в мое сердце.

Я делаю ровный вдох. Его статная фигура застыла подо мной, руки все еще лежат на моих бедрах, лицо приковано к моему.

Затем я удивляю саму себя, улыбаясь. Я на мгновение накрываю ладонями руки Кейна, затем провожу пальцами по длине его предплечий. Я упиваюсь напряжением мышц и связок, поднимаясь по его бицепсам к плечам. Мои руки скользят по изгибу его шеи, и я, наконец, кладу свои ладони на его щеки так же крепко, как его ладони на моих бедрах. Без слов, с помощью чего-то большего, чем просто слова, я обращаюсь к Кейну, приближая свое лицо к его лицу и притягивая его ближе к своему. Он охотно уступает мне инициативу, когда я отдаю себя этому иногда мужчине, иногда монстру, иногда моему.

За исключением того, что он не мужчина. Он не монстр. И он не мой.

Но прежде чем я позволю этим мыслям затуманить мой разум или поколебать мою решимость, я притягиваю его лицо к своему и целую. Я говорю ему своим напористым действием, что вижу его всего и хочу войти. Я погружаю свой язык в его теплый рот и молча умоляю его опустошить меня. Он еще сильнее впивается пальцами в мои бедра. Я чувствую его силу, и от этого тепло мгновенно разливается по моим ногам. Его пальцы впиваются в мою обнаженную плоть. Я чувствую следы, которые он оставляет, и все, о чем я могу думать, это о большем.

Я хочу, чтобы он отметил меня повсюду. Я хочу, чтобы он заявил на меня права. Поглотил меня.

Мой язык лихорадочно работает, побуждая его преследовать меня и толкаться дальше, сильнее. Я чувствую, что расклеиваюсь, поддаюсь искушению и похоти так, как никогда не испытывала за всю свою жизнь.

И в одно мгновение Кейн берет на себя инициативу в этом танце самым неожиданным образом. Он проводит руками по моим бокам, повторяя мои движения мгновением ранее. Он подносит их к моим щекам. Его руки впиваются в пространство за моей челюстью, ногти царапают мою плоть. И мне это нравится.

А потом он прижимается своим лбом к моему и разрывает наши губы. Мы оба тяжело дышим, мое сердце бешено колотится. Он осыпает поцелуями мой рот, попеременно проводя языком по подбородку и губам, как будто я была его первым блюдом за целую вечность.

Он замедляет темп, обхватывая рукой мой затылок, его пальцы запутываются в прядях моих волос.

Он прижимается к моим губам в последнем целомудренном поцелуе, а затем отрывает свое лицо от моего, чтобы посмотреть мне в глаза.

Его правая рука снова скользит вперед, чтобы обхватить мою левую щеку. Ему не нужно ничего говорить. Но он все равно говорит.

— Спасибо тебе.

Я улыбаюсь в ответ, и единственная слеза скатывается из моего глаза, смачивая его большой палец моим невысказанным ответом.

Мои мысли перемещаются от разрушенных веков Кейна к этому моменту чистого блаженства. Я вздыхаю. Я пытаюсь осознать все это. Это кажется удивительно невозможным. Как будто мир всегда немного больше, чем мы есть, и именно так оно и должно быть.

Затем мои мысли возвращаются к настоящему моменту, и я озвучиваю вопрос, на который, я не уверена, что Кейн хочет отвечать. Я все равно должна его задать.

— Когда придет мое время, — я с трудом сглатываю, мой голос срывается на шепот, — я… я буду бояться, как они?

Выражение его лица смягчается. И на мгновение защищенные стены, которые он всегда воздвигал, эти непроницаемые щиты, дают трещину.

— Нет, — говорит он, и голос у него нежнее, чем я когда-либо слышала. — Ты не будешь.

У меня сжимается в груди.

— Я буду… — Мой голос срывается. — Я буду в ловушке? В своем теле? Кричать о помощи, но никто меня не услышит?

Его челюсть сжимается, и что-то темное вспыхивает в глубине его глаз.

— Я не позволю этому случиться. — Его голос противоречит решимости выполнить это обещание. — Я клянусь в этом, Ру. — Голос снова становится ровным, когда он крепко сжимает мою руку, поднося ее к своим губам. — Когда придет время, — шепчет он мне в костяшки пальцев, закрывая глаза, — я буду там. Я позабочусь о том, чтобы ты была не одна.

Мое зрение затуманивается, когда все слезы наконец-то льются.

— Спасибо тебе, — шепчу я, мой голос едва слышен.

Не думая, не колеблясь, я падаю на него, обвиваю руками его шею и держусь так, словно он единственное, что удерживает меня от столкновения со скалистым берегом. Мой маяк в головокружительном тумане. На мгновение он замирает. Напряженный, как я привыкла ожидать от него. Как будто он не знает, что делать.

Но он не отстраняется.

— Мэйдэй, — шепчет он мне в волосы, когда его руки обнимают меня, крепко прижимая к себе. Он произносит это не так, как будто это мое имя, а скорее как будто он тот, кто, возможно, безнадежно потерялся в море.

Я крепче прижимаюсь к нему, поражаясь его теплоте и прочности. И впервые с тех пор, как начался этот кошмар, я позволила себе вздохнуть.

Потому что в этот момент…

Я не одна.

Больше нет.

По крайней мере, не сейчас.

Напольные часы в холле семейного дома Ру объявляют о наступлении вечера восемью ровными ударами. Каждый удар гонга отмечает течение секунды. Они кажутся такими незначительными, когда отмечаются таким образом — секунды, одна за другой. Заход солнца кажется более ощутимым напоминанием о том, что время быстротечно. Во всяком случае, в этой сфере. Возможно, наблюдение за происходящими изменениями помогает нашему пониманию. Еще одно чувство, помогающее нам осознать необъяснимое.

В любом случае, сейчас вечер следующего за нашим поцелуем дня, и Ру смеется. Не просто улыбается. Не саркастическое фырканье, которым она, кажется, наслаждается, бросаясь в мою сторону, когда я невыносим. Нет, это настоящий смех — легкий, насыщенный, льющийся из нее, как солнечный свет сквозь витражное стекло.

Она растянулась на ковре в гостиной, ореол спутанных волос развевается вокруг ее головы, дразнит Сика кошачьей игрушкой с перьями, которую Эстер продолжает пытаться убить. Сик визжит от восторга, кувыркаясь в воздухе так, будто гравитация для него скорее рекомендация, чем правило.

Это должно быть забавно. Их это забавляет. По социальным сигналам я могу понять, что мне тоже должно быть весело. Но все, что я могу делать, это наблюдать за ней и видеть, как тени становятся глубже под ее глазами. То, как ее грудь поднимается и опускается слишком сильно после хорошего смеха.

Она угасает.

Не вся сразу. Не в том смысле, в котором она признается. Возможно, даже не в том смысле, в котором она полностью осознает. Бросьте лягушку в кастрюлю с кипящей водой, и она тут же выпрыгнет обратно. Однако поместите ее в теплую ванну и доведите воду до кипения, и на ужин у вас будут лягушачьи лапки.

Мы часто не замечаем значительных изменений, которые постепенно происходят с течением времени. Люди не замечают сигналов, пока надписи не появляются на стенах неоновой кровью. Кажется, люди никогда не узнают о проблеме, пока не становится слишком поздно.

Но я уже вижу, потому что знаю, что искать. Я умею читать знаки.

Я веками видел смерть вблизи. Но наблюдать, как она стирает жизнь день за днем, подобно приливу, размывающему береговую линию, невыносимо. Это расстраивает, ставит в тупик. Я видел худшее, что может предложить этот мир, как в своей живой, так и в неживой профессии. Я бы тысячу раз пережил разгар эпидемии, если бы это означало не видеть, как она дрейфует дальше.

И эти мысли? Чертовски пугающие. Почему? Почему сейчас? Почему она? Почему я не могу отстраниться? Почему это приводящее в бешенство существо должно продолжать извиваться у меня под кожей?

Ру не замечает, что я наблюдаю. А если и замечает, то ей все равно. Я поворачиваюсь и замечаю ее заветный блокнот, брошенный на кофейный столик, страницы раскрыты и аккуратно помечены закладкой из перьев воронова крыла.

Я опускаю взгляд. Всего лишь взгляд. Но этого достаточно. Я вижу заголовок, написанный толстыми буквами сверху — Мне ведомо, когда.

Я ненадолго отвожу взгляд, но меня снедает любопытство. Это личные записи Ру. Если бы она хотела, чтобы я их прочитал, она бы ими поделилась. Не мне совать нос не в свое дело. Даже когда я думаю об этом, я чувствую, как мои глаза блуждают по строфам под названием, двигаясь почти по собственной воле.

Моя рука тянется к книге, и я хватаю ее целиком.

Мне ведомо, когда

Размеренный пульс бьющегося сердца

— Я справлюсь один. Просто оставайся здесь. — Голос Кейна низкий, ровный, такой используют, когда пытаются тихо закрыть дверь вместо того, чтобы хлопать ею. Но дверь все равно хлопает.

Его глаза не встречаются с моими. Они не встречались с тех пор, как мы были на кладбище. Как будто, если он не смотрит на меня, на самом деле ничего не произошло. Или, если он достаточно крепко закроет глаза, то сможет притвориться, что я не дрожала под его прикосновениями, умоляя его о большем. Что ж, он может притворяться сколько угодно; я не собираюсь проводить свои последние дни в неловком молчании с этим человеком.

— Нет, — сладко отвечаю я, хватая ботинки. — Мы отличная команда.

Я выхожу вслед за ним из дома, когда он раздраженно фыркает.

— Мы не команда. Я работаю один.

— Да ладно тебе, Грим. Не заставляй меня совершать опрометчивые поступки.

Его глаза сужаются, когда он продолжает смотреть на телефон-надгробие.

— Например?

Я задумчиво постукиваю себя по подбородку.

— Что ж, поскольку мои дни сочтены, полагаю, я просто отправлюсь на местную станцию новостей и поделюсь своими мыслями о Смерти, Судьбе и Времени. Может, добавлю немного разоблачений о жнецах и порталах.

Он не вздрагивает, но я вижу, как подрагивает его челюсть. Тик. Подергивание. Я считаю это победой.

— Запрыгивай, — бормочет он, и, решив, что сейчас или никогда, я запрыгиваю ему на спину, обхватывая его ногами и руками. — Я не говорил буквально, — ворчит он.

Я стараюсь не придавать большого значения его напряжению или тому, что он держит меня так, словно никогда не хочет отпускать. Возможно, я принимаю желаемое за действительное. Возможно, он сделал то, что сделал, только из жалости. Последняя поездка для умирающей девушки? Я имею в виду, он, казалось, наслаждался этим, но что, если это было притворство? Когда на его телефон пришло уведомление о новом деле, Кейн ухватился за возможность переключиться в рабочий режим. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то так радовался смерти. Я изо всех сил стараюсь не обижаться на это. Хотя я бы солгала, если бы сказала, что это не задело.

— Держись, — бормочет он после того, как кладет телефон в карман брюк, прежде чем мы исчезаем.

Потусторонний мир

Когда я переступаю порог ООО «Врата Смерти», запах поражает меня, как и всегда — это запах озона и сожженных подношений. Виды и звуки этого места всегда ощущаются остро. Но сегодня они кажутся особенно перенасыщенными.

Я направляюсь в спа-салон Большого Ди, мои туфли эхом отдаются по ониксовому полу. Багровый свет бьется под моими шагами с характерным гудением, как будто у самого Потустороннего мира есть пульс, хотя у его обитателей его нет.

Он ждет в своем личном атриуме — если можно назвать атриумом отделанную золотом и черным жемчугом купальню, окруженную плавающими черепами и каскадами фонтанов. Большой Ди полулежит на шезлонге-скелете, наполовину погруженном в черную воду, одетый в нелепые плавки-трусы и шелковый халат, распахнутый до пупка. Лакричные палочки раскиданы по его груди, как леденцы, и он потягивает что-то ярко-голубое из чаши в форме позвоночника, используя полую лакричную палочку в качестве импровизированной соломинки.

— Кейн! — кричит он, широко раскинув руки. — Чему обязан такому удовольствию? Дай угадаю. Девушка снова умерла раньше положенного срока, а ты снова попытался вмешаться во время… — он качает головой.

— Она помогала на жатве, — говорю я прямо, ступая на мраморную платформу, опоясывающую бассейн.

Большой Ди садится так быстро, что вода переливается через бортик.

— Что она сделала? — Голос Большого Ди гремит, сотрясая стены его купальни. От такого звука я бы, наверное, затрясся в своих туфлях от Стефано Риччи, если бы они на мне были. Но правило Большого Ди для бани гласит: «Обувь убивает атмосферу».

— Она помогала на жатве, — повторяю я, не реагируя на его театральность. — Она помогла душе пересечь границу, — говорю я. — Добровольно. Умиротворенно. Она поговорила с ним, успокоила его. Выслушала.

— Почему она вообще была там? — рычит он, и его конфета падает в темную воду вокруг него. — Предполагается, что ты нянчишься с телом, а не проводишь ознакомительную неделю жнецов.

Решив проигнорировать, что он называет Ру телом, я разминаю шею, прежде чем заговорить.

— Ну, я несу за нее ответственность до ее официального перехода. Такова была договоренность. Вы с Сестрами довольно ясно дали это понять.

Он встает, и пар поднимается с его кожи. О, сдержанность, имя тебе Дэрил.

— Да, она — твоя обязанность, поскольку ты ей все рассказал. Кейн, ты передал ей информацию о загробной жизни, не дожидаясь, пока она окажется в реальной, блядь, Загробной жизни.

— Тебе не нужно кричать. Я в курсе ситуации.

— В этом не может быть никаких промахов, и все же мы здесь, лежим на спине с банановой кожурой на лице. Ты подарил этой смертной непознаваемое знание и забыл сохранить квитанцию.

— Я не хотел! Я уже извинился. Что еще ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я могу сказать тебе, чего тебе не следует делать, а именно брать смертную на свои задания, как на школьную экскурсию в зоопарк.

— Ей двадцать шесть, Ди, она может просто пойти в зоопарк, если захочет.

— Это не то, о чем я говорю, — выпаливает Большой Ди, и я буквально вижу, как дым выходит у него из ушей, когда он расхаживает взад-вперед. Он наклоняется, вытаскивает лакричку из бурлящей воды и откусывает с одного конца, прежде чем наставить ее на меня, как меч. — Это не комедия о приятелях-копах, Кейн. Она не твой напарник. Она — твоя обуза. Ты присматриваешь за ней. Пока она не перейдет границу. Понял?

Я внутренне ощетиниваюсь. Большой Ди всегда действует мне на нервы, но его легкомысленный тон и пренебрежительное отношение к Ру и ее последним дням затрагивают во мне особенно чувствительное место.

— Я не могу связывать ее каждый раз, когда мне приходится отходить от нее, Ди, это смешно.

— Конечно, ты можешь. И ты это сделаешь. Просто тяни время до конца, Кейн. Убедись, что она не сыграет никаких шуток с Судьбой и Временем. Ты же не хочешь разозлить их еще больше, чем уже разозлил.

— Понял, босс, — говорю я отрывистым тоном.

— Ты собрал тысячи, может быть, десятки тысяч душ, Кейн. Она всего лишь еще одна.

В ту секунду, когда он произносит эту язвительную фразу, я не могу остановить формирование мысли. Ру для меня намного больше, чем просто еще одна душа. Ее дух наполнен нераскрытой энергией и сияет искренностью, которой я никогда раньше не видел. Она заслуживает гораздо большего, чем получила от жизни, и она получит от своих последних дней столько, сколько сможет, даже если для этого придется пожертвовать моей собственной душой.

— Следи за своим тоном, Ди. — Я говорю низким рычанием, слова вырываются сами собой.

Теперь в глубине его темных глаз вспыхивают искры пламени.

Я снова это сделал. Почему я не могу держать рот на замке?

Рот Большого Ди расплывается в широкой ухмылке.

— Она же просто еще одна душа, верно?

Моя спина выпрямляется.

— Конечно, — тихо отвечаю я, не в силах сказать что-либо еще. Похоже, это не срабатывает, потому что мое молчание говорит больше любых слов.

Он громко хлопает в ладоши.

— О, Кейн, только не говори мне, что она тебе нравится. — В ответ на мое молчание он смеется — глубокий, резонирующий звук, который физически сотрясает воздух вокруг нас. — Это слишком хорошо. В тебе растут чувства к смертной, чью временную линию ты исказил, и теперь ты танцуешь очень близко к гобелену Судьбы. Я не могу представить, что у нее достаточно ниток, чтобы вплести тебя в судьбу Ру. О, мне не терпится увидеть, чем все это закончится. — Он подносит руки ко рту и неприятно хлопает в ладоши, прежде чем потанцевать кончиками пальцев друг о друга, как мультяшный злодей.

— Она добрая, — бормочу я, стиснув зубы. — Такой доброты я не видел столетиями. Она слушает, даже когда напугана. Она верит в людей, даже когда не должна. Она осталась, чтобы утешить старика, у которого в мире не осталось ничего, кроме собаки.

Большой Ди замолкает. Всего на секунду. Его ухмылка исчезает.

— Итак, ты готов поставить на карту свое привилегированное положение в моем очень ограниченном обществе из-за того, что она поболтала с дряхлым стариком?

— Я хочу убедиться, что ее последние дни имеют значение.

Его черные глаза вспыхивают золотом, затем красным.

— Ты становишься безрассудным, Кейн. Это именно то, о чем предупреждала Судьба.

— Она никому не причиняет вреда.

— Пока не причиняет. — Он вскидывает руки и разворачивается к барной тележке. Затем резко останавливается, его правая рука взлетает к верхней части бара.

Ди нажимает кнопку внутренней связи, и немедленно раздается писклявый голос.

— Да, сэр? Что случилось, сэр?

— Эйприл, сделай мне один из тех аппаратов для приготовления попкорна. С хорошим маслом.

— Как пожелаете, сэр, — отвечает Эйприл, его секретарша в приемной, без малейшего намека на замешательство или удивление в ее голосе. Она должно быть регулярно получает от него нелепые запросы.

— Она не источник развлечений, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— О, но это так, — напевает Большой Ди, наливая себе выпить. — И это звучит так, как будто ты можешь стать главным героем грядущей трагедии.

— Я не питаю к ней чувств, Ди, если только ты не считаешь боль в моей заднице чувством.

— Мне кажется, жнец слишком много протестует. — Ди ухмыляется.

Наступает момент затянувшейся тишины. Большой Ди просто перестает говорить. Его взгляд становится отсутствующим.

Наконец, его внимание возвращается к настоящему.

— О, ты все еще здесь. Ты свободен.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Подожди. Нет, мне нужно было обсудить с тобой кое-что еще. Черт, это было очень важно.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

Он щелкает пальцами, и я почти вижу, как загорается лампочка у него над головой.

— Точно! Дьявольски девиантный бал Большого Ди состоится через два дня. Я еще не получил твоего ответа на приглашение.

— Не слишком много «Д»?

— Это то, что сказала нимфа на своей первой оргии. — Он от души смеется над своей ужасной шуткой.

Я прерываю его завывания.

— Почему бы просто не назвать это балом-маскарадом?

Лицо Большого Ди становится чрезвычайно серьезным.

— Потому что я люблю аллитерации, Кейн.

— То же самое, — соглашаюсь я.

— Всем нравится. Почти так же, как нимфе понравилась ее первая оргия.

— Хорошо, Ди, я буду там. Считай это моим ответом.

— Лады, потому что присутствие обязательно.

— Тогда зачем тебе был нужен мой отв… Хотя знаешь что? Неважно. Спасибо за беседу, босс. Увидимся через пару дней.

— Нет, если я увижу тебя первым. — Он снова хихикает. — Серьезно, Кейн, не делай ничего, что еще больше расстроит Сестер. Твое присутствие при той катастрофе не было ошибкой. И если ты оступишься, перейдешь черту или даже переступишь порог с этим человеком еще раз, я не хочу знать, какие пытки эти двое могут уготовить тебе.

— Да, хорошо. Спасибо, что предупредил.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но как раз перед тем, как протягиваю руку, чтобы открыть дверь, голос Большого Ди разносится по всей этой влажной комнате и останавливает меня на полпути.

— О, и еще, Кейн, в свете твоей недавней ситуации, — он подчеркивает последнее слово для большего эффекта завуалирования смысла, — я запишу тебя как с «плюс один». Поскольку так трудно найти няню в такой короткий срок. — Его смех преследует меня по коридору.

Я провожу пальцами по корешкам книг, выстроившихся вдоль встроенных книжных полок моего дома, шорох кожи и бумаги успокаивает меня так, как мое тело больше не может. Две высокие колонны обрамляют дверной проем, верхняя полка тянется поперек, как корона, над входом. Иногда корешки книг приносят мне столько же утешения, сколько истории, содержащиеся в них. Я не просто люблю читать книги; мне нравится смотреть на них, как будто названия, выгравированные по бокам, содержат полное представление о переплетенных внутри страницах. Как будто я могу осознать всю драматичность и полноту исследования состояния человека в каждой из этих книг, просто прочитав название. Даже книги, которые мне еще предстоит прочесть, наполняют меня силой и чудом просто самим фактом своего существования. В непрочитанных книгах есть что-то священное. В них есть обещание, напоминание о том, что всегда есть другая история, которая ждет, чтобы ею поделились.

И мне нужно это утешение прямо сейчас. Мой разум лихорадочно работает, и я чувствую, что снова начинаю вращаться по спирали. Мысли начинают наносить удары, тонкие, как булавочный укол, и такие же острые. Мое сердце колотится. Тупая, знакомая боль вспыхивает под ребрами, напоминая, что я — тикающие часы, заведенные слишком туго и используемые слишком долго.

Что на счёт моей истории? Остались считанные дни, и я чувствую, как ошеломляющий вес этого знания давит на меня так неумолимо, что у меня перехватывает дыхание. Смерть неизбежна. Судьба приходит за всеми нами. Но когда, остается загадкой, поэтому мы можем жить свободно, без страха и дурных предчувствий. Кейн, возможно, меня спас, но и обрек на смерть на одном и том же вдохе. Вернул мне время таким требовательным способом, что наслаждаться его секундами почти немыслимо.

— Почти, — повторяю я про себя, озвучивая слабое подтверждение вслух.

Я не помню, как шла, но каким-то образом добралась до своего дивана, как будто я уже призрак в своем доме. Теперь мое тело двигается без команды, как будто пытается сохранить те немногие остатки энергии, которые у меня остались, для важных дел.

Я раскрываю корешок своего блокнота в кожаном переплете, моего частного собрания размышлений и стихотворений, открывая новую страницу. Есть ли что-нибудь более пугающее, чем пялиться на чистую страницу? Возможно, смерть.

Для всего этого есть только одно решение: пришло время мне извлечь максимум пользы из всех слов, которые произносятся перед Концом.

Я хватаю ручку и начинаю яростно набрасывать новый сонет. Выверенные рифмы и строгая метрика придают форму моему воображению и моим мечтам. Ударный/ безударный ритм слогов в каждой строке воспевает постоянство бьющегося сердца. Образы и метафоры прославляют истины, которые можно найти повсюду вокруг нас.

Слова льются рекой, окруженные морем оговорок, перечеркнутых отчаянных и сырых попыток сказать что-то стоящее. Строфы начинают обретать форму, когда неуклюжая Эстер медленно направляется к дивану. Я делаю паузу, чтобы понаблюдать, как она оценивает расстояние от пола до дивана, укрепляет свое телосложение и делает изящное, хотя и натужное усилие за долю секунды. Ее спина изгибается, когда она прихорашивается, довольная тем, что произвела впечатление, несмотря на всю свою массу. Она быстро перебирается с подушки ко мне на колени, щекочет мои бедра своими длинными ногтями, сворачивается калачиком и ложится. Через несколько секунд она засыпает.

Я слабо улыбаюсь, глядя на ее мягко пульсирующий живот, когда она ровно дышит. Ее спящее тельце приносит мне огромное утешение. То, как ее тело мягко вибрирует, когда она храпит, успокаивает меня. Конечность моего времени, беспорядочное биение моего разбитого сердца, невозможность всего этого — все это тает, когда эта верная кошка усаживается мне на колени и отдыхает.

Я записываю заключительную строфу в свой блокнот. Мой взгляд смягчается, когда я чувствую, как усталость овладевает мной, пока я перечитываю свои слова. Я не так давно проснулась, чтобы уже чувствовать усталость. Закрываю потрепанную книгу, обматываю шнурок вокруг держателя и зеваю. Моя голова откидывается на подушку, ручка выскальзывает из пальцев. Мои глаза закрываются сами по себе, и я чувствую, что засыпаю.

Дождь не прекращается, и, похоже, никого из нас это не волнует. Мы просто лежим там, переплетенные конечностями, а над нами потрескивает буря, словно была свидетелем.

Ру наполовину прижата ко мне, ее губы все еще приоткрыты, глаза закрыты, мокрые волосы растрепаны у меня на груди. Ее тело теплое, несмотря на холод, но я чувствую, как она дрожит — мелкая, едва заметная дрожь от усталости или холода, а может быть, просто от того, что она распутывает то, за что держалась.

Я крепче прижимаю ее к себе, защищая от ветра. Интересно, согревает ли ее мое тело? По крайней мере, оно может дать укрытие.

Моя ладонь лежит на ее груди, ее сердце бьется, мягко трепещет под моими пальцами. Я молча считаю, проверяя ее пульс.

Он медленный, и ритмы слабые.

Холодный клиницист во мне успокаивается, когда другой голос становится громче. Паника шепчет, прежде чем я успеваю ее остановить. Тихий, жалящий глубоко в душу ужас, который проникает в самый мой мозг.

Она снова дрожит, и это возвращает меня в настоящее. Ей слишком холодно. Я, не колеблясь, подхватываю ее на руки, вместе с промокшим платьем и всем прочим, и несу вниз с крыши. Мои руки начинают дрожать так, как никогда раньше. Это не от ее веса. Я жнец. Я могу поднимать машины без особых усилий. Нет, это от мысли о том, что должно произойти. Что я буду делать, когда у меня больше не будет возможности нести ее на руках.

Внутри я двигаюсь на автопилоте, укладывая ее на кровать. Я беру полотенце и свежую одежду с ее комода и начинаю снимать с нее промокшую. Мои руки движутся мягко, но эффективно.

Она едва проснулась, бормоча что-то, чего я не могу разобрать, пока я одеваю ее в мешковатую черную футболку. Она поглощает ее целиком, свисая с ее тела, как саван.

Ее глаза распахиваются, затуманенные, с тяжелыми веками.

— Привет, — шепчет она.

— Привет, — отвечаю я, убирая влажные волосы с ее виска. — Спи. Я рядом.

Ее ресницы снова опускаются, и она тихо вздыхает, кутаясь в одеяло, как ребенок, ищущий убежища. Я опускаюсь на колени рядом с ее кроватью, все еще держа руку на ее волосах, наблюдая, как поднимается и опускается ее грудь.

Я целую ее в лоб и откидываю назад волосы.

— Somnus mortis frater est, — мрачно шепчу я спящей Ру, голос хриплый и пустой. — Сон — брат смерти. Можешь считать это тренировкой.

Ее пальцы подергиваются, но она ничего не отвечает, просто продолжает отсчитывать ритм жизни ровными замедляющимися вдохами.

Я смотрю, как она спит, надеясь впитать в себя ее спокойствие, но мои растущие чувства кричат слишком громко. Боль в моей пустой груди щемит, физическое ощущение, которого я не испытывал веками.

Я вздыхаю, звук воплощает собой единственную мысль в моей голове. Это будет чертовски сокрушительно.

— У тебя есть платье? — Попугайничает Кейн, превращая наш разговор в дешевую рутину Эббота и Костелло ²⁷.

Мне надо первой спрыгнуть с этого аттракциона юмора, прежде чем он начнет спрашивать меня «Кто первый?»

Я моргаю, глядя на него.

— Да, Кейн, хочешь верь, хочешь нет, но у меня действительно есть платье.

— Верно, — говорит он, прищурив глаза. — Платье, которое подошло бы для бала в Потустороннем мире? Или какого угодно, если уж на то пошло. — Последнюю фразу он бормочет, но я ее слышу. — И где это платье?

— Оно на чердаке, — говорю я, избегая встречаться взглядом с Кейном, и указываю наверх. — Знаешь, та комната тремя этажами выше отсюда, со скрипучей лестницей, паутиной и окном, ведущим на крышу. — Я тереблю подол футболки, которая на мне надета, внезапно чувствуя себя слишком маленькой внутри собственной кожи.

— Я знаю, что такое чердак, Ру. Я раньше бывал в многоуровневых домах. — Его губы подергиваются, когда он смотрит на меня сверху вниз. — И я прекрасно знаю, куда ведет твой чердак. Поверь мне, это не то, что я скоро забуду.

— О, — кротко отвечаю я, не совсем уверенная, что и думать о его ответе.

— Вы стыдитесь того, что произошло между нами, мисс Чемберлен?

Я встречаю его энергию с уверенностью в себе.

— Нет, не стыжусь.

— Хорошо. Я тоже. Так что не становись такой робкой, когда упоминаешь об этом. Хотя, если честно, я не совсем уверен, что есть необходимость упоминать об этом вообще. У нас куча дел до твоего официального перехода.

— Ты не хочешь говорить об этом? — спрашиваю я, не в силах скрыть боль в голосе. Не уверена, о чем я вообще на самом деле спрашиваю.

Он прочищает горло, как будто пытается оттянуть время, прежде чем дать мне ответ.

— У нас есть проблемы поважнее, которые беспокоят нас в настоящее время, Ру. Расскажи мне об этом платье. — Переход резкий, почти хирургический.

По стальному взгляду его глаз я вижу, что сейчас нет смысла развивать эту тему, поэтому начинаю историю своего детства, о котором мне доводилось рассказывать очень редко.

— Когда я была маленькой, я хотела быть актрисой театра. Шекспир, мюзиклы, все такое. Раньше я мечтала об этом каждую ночь. От Рокси Харт до Розалинд, я хотела сыграть их всех. — Я замолкаю, сглатывая комок, поднимающийся к горлу. — Но, очевидно, у Судьбы были другие планы. Я не выглядела как исполнительница главной роли. — Я цитирую ответ, услышанный от бесчисленных режиссеров и злых одноклассников.

Кейн хмурится, но не делает попытки заговорить; на самом деле, он вообще не двигается. Он смотрит на меня, неподвижный, как статуя, не сводя глаз с моих губ.

Прежде чем я успеваю продолжить, семейные часы отбивают начало следующего часа. Мы с Кейном молча смотрим друг на друга.

Я никогда так остро не ощущала течение времени, думаю я про себя под звуки старинных часов.

После десятого удара я возвращаюсь к своей истории.

— Внутри себя, я знала. Культура и время диктуют сообществу чувство красоты и ожидания. Королева эпохи Возрождения в Майами-Бич вызвала бы смех, но в ее эпоху она была великолепна. Попробуйте объяснить это мистеру Гладуэллу или кому-нибудь из ребят в школе Крествью. В любом случае, в конце концов, вопрос оказался несущественным. На втором курсе врачи посоветовали мне не заниматься деятельностью, которая могла бы вызвать чрезмерную нагрузку на мое сердце, вот и все. Единственное платье, которое мне удалось надеть, была больничная сорочка. — Мой голос срывается, и я ненавижу это. Я выдавливаю из себя легкий смешок, отмахиваясь, как будто это все еще не режет меня изнутри.

Кейн медленно и обдуманно выдыхает.

— Это ужасно, Ру. Иногда люди бывают худшим из худшего.

Я мягко улыбаюсь его простой, но эффективной формулировке, затем перехожу к своему заключению.

— Мой папа начал покупать мне платья. Сказал, что я всегда буду его принцессой, и если я не могу быть Джульеттой на сцене, я все равно могу быть ею на нашем заднем дворе.

У меня перехватывает горло. Я чувствую взгляд Кейна, тяжелый и резкий.

— Ру… — тихо произносит он.

Есть что-то в том, как он произносит мое имя, от чего все внутри меня раскалывается еще сильнее. Я поднимаю подбородок и одариваю его улыбкой, которая кажется немного слишком острой по краям.

— В любом случае, вот таким был мой отец. Всегда встречал меня там, где я была. Всегда оставлял мне пространство и поощрял мечтать. — После очередного долгого молчания я спрашиваю: — Итак, ты хочешь его увидеть? Платье?

— Нет, — отвечает Кейн, застав меня врасплох.

— Ты не хочешь его увидеть? Убедиться, что оно подходит для вечеринки в Потустороннем мире?

— Нет, — говорит он, его голос похож на молоток. — Если твой отец купил его для тебя, для меня этого достаточно.

— Хорошо. — Я краснею. Затем мне в голову приходит новая мысль, и легкая улыбка появляется на моем лице. — Однако, у меня есть одна проблема… — Говорю я, растягивая слово.

— Какая? Мне не нравится этот взгляд.

— У меня нет никакой обуви.

— У тебя нет обуви? — он повторяет.

— Давай не будем повторять это снова, Грим. Нет, у меня нет обуви, подходящей для мероприятия такого масштаба.

— Должно же у тебя здесь хоть что-то быть.

— Если только ты не хочешь, чтобы я надела свои супер-пупер-ме..

— Не заканчивай это предложение, — резко обрывает он меня, отчего я тихонько хихикаю. Следующее предложение он произносит чрезвычайно быстро. — Где в этом городе можно купить обувь?

— В торговом центре, Грим.

Он напрягается.

— Мы не собираемся ехать в торговый центр, — непреклонно заявляет он.

— О, абсолютно точно собираемся. А теперь мне нужно одеться, а потом заказать машину, чтобы нас подвезли.

— Я открою портал, — заявляет он.

Я поднимаю бровь.

— Ты сказал, что порталы предназначены для официальных дел жнецов.

— Отчаянные времена, Мэйдэй.

— Нет, — говорю я, скрещивая руки на груди.

— Нет? — Он приподнимает бровь. — Ру, давай будем реалистами. Портал работает быстрее.

— Это также вызывает тошноту, дезориентацию и в целом слишком изматывает для простого похода за обувью. Извини, что нарушаю твой порыв, Грим, но мы сделаем это по-человечески.

— Ты слишком драматизируешь последствия использования портала и романтизируешь идею сесть в машину незнакомца, вдыхать его запах и доверять тому, что он тебя не похитит.

— Я все равно умру через пару дней, так какая разница? — Я пожимаю плечами, и он хмурится, ему явно не нравится мое замечание. — Кроме того, единственное, что я романтизирую — это та часть, где ты, многовековой жнец, вот-вот ступишь в торговый центр с фудкортами, толпами подростков и флуоресцентным освещением.

Он смотрит на меня с неподдельной болью и дискомфортом в голосе, когда говорит:

— Варварство.

— Ты справишься.

Кейн стонет.

— Ру…

— Не Ру-кай мне, — говорю я, сдерживая смех, и тянусь за телефоном. — Мы делаем так. — Я нажимаю на приложение на своем телефоне, прежде чем улыбнуться ему и направиться в свою комнату одеваться. — Стив будет здесь через три минуты. Обожаю все эти современные удобства.

— Стив? Это название машины или человека?

— Водителя, глупыш. Теперь дай мне собраться. Он почти здесь!

Кейн следует за мной в мою комнату, прислоняясь к дверному косяку и скрещивая руки на груди.

— И в какую машину меня заставят сесть?

— Ты можешь не стоять здесь, пока я пытаюсь одеться? — Фыркаю я, натягивая юбку.

— Я уже видел тебя голой, — раздраженно замечает он.

— И сейчас не время для повторного просмотра, — заявляю я, поворачиваясь к нему спиной, снимая свою мешковатую футболку и швыряя ее ему в лицо. — И это Приус. — Надев майку, я поворачиваюсь обратно.

— Это… что?

— Приус, — повторяю я. — Он экологичный.

— Надень штаны, — резко заявляет Кейн.

— Прости? — Я слегка смеюсь. — Теперь у тебя есть что сказать плохого о моей юбке?

— Нет, я просто… Неважно, я буду в гостиной.

Я смотрю, как он уходит, и склоняю голову набок.

— Что это было? — Спрашиваю я вслух.

— Наверное, не хочет, чтобы другие смотрели на тебя!

— Сик! — Я задыхаюсь, хватаясь за сердце, когда маленький призрак просовывает голову сквозь мою стену. — Мы это уже обсуждали. У меня больное сердце!

— Извини. — Он нахально улыбается, когда я подхожу к комоду и достаю леггинсы. Ни по какой другой причине, кроме того факта, что летом в торговых центрах Нового Орлеана холодно. И это единственная причина.

Ложь, которую я говорю себе, прерывается серией веселых звуковых сигналов снаружи. Я выглядываю в окно и вижу серебристый Приус, припаркованный в конце моей посыпанной гравием подъездной дорожки под плакучим дубом.

Я спускаюсь по лестнице и останавливаюсь в гостиной, чтобы захватить Кейна.

— Наш благородный конь ждет, — весело говорю я.

— О, радость, — ворчит Кейн, прежде чем я хватаю его за руку и тащу на улицу.

Вырываясь из люминесцентной пасти торгового центра, мы выходим на свежий воздух, и разница заметна сразу — больше никакого синтетического кислорода, никаких парфюмерных ловушек, никакой проклятой музыки над головой, пытающейся оживить мою душу ностальгией.

Только теплый солнечный свет Нового Орлеана, проникающий сквозь вековые дубы, слабый аромат сахарной пудры, доносящийся с улицы, и постоянный гул жизни, шумящий со всех сторон.

Я слышу низкий рокочущий звук, доносящийся слева от меня, и смотрю в ту сторону. Звук, который, как мне показалось, вырвался из глотки разъяренного зверя, похоже, вырвался из желудка Ру.

— Ты голодна. — Это не вопрос.

— Я в порядке.

— Не делай этого, Ру, — настаиваю я, осматриваясь по сторонам. — Твое тело только что издало звук, который напугал голубей. Тебе не нужно быть вежливой, чтобы выжить. Ты явно нуждаешься в еде.

— Извини за это, — шепчет она, явно смущенная.

— Тебе не нужно извиняться и не веди себя так, будто нуждаться в чем-то постыдно. Тебе позволено занимать место в этом мире. Ты хочешь поесть? Мы раздобудем еды. Вот и все.

Она выдыхает, ее губы растягиваются в настоящей улыбке.

— Хорошо. Да. Я голодна. Но ты не ешь. Я могу просто взять кусочек или что-нибудь в этом роде.

— Кусочек?

— Ага, кусочек пиццы?

— Кусочек пиццы? — Я делаю такое лицо, словно она только что предложила выпить воды из ванны. — Нет. Ты живешь в сердце одного из самых благословенных в культурном отношении городов мира. Ты не съешь то, что часами сворачивалось за открытой стеклянной витриной. — Я содрогаюсь. — У меня нет ничего, кроме времени, Мэйдэй. И поскольку я ничего не ем, мне нужно, чтобы ты побаловала нас обоих. Давай устроим тебе нормальный обед.

Она, прищурившись, смотрит на меня.

— Кто ты такой и что ты сделал с моим мрачным жнецом?

— Я решил прокачать свой личный бренд.

— Забавно. — Ру смеется, и этот звук ярко выделяется на фоне унылого уличного гула. — На самом деле это звучит заманчиво, но я действительно не знаю, что здесь есть.

— Тебе повезло, — говорю я, поднимая палец. — У меня есть как раз одно место. Около века назад я был здесь на жатве. Один отвратительный землеустроитель, который большую часть своей жизни сносил бульдозерами исторические кварталы и заменял их зданиями в форме налоговых вычетов.

— Очаровательно.

— О, он был омерзителен. Потратил первые минуты своего посмертия, пытаясь подкупить меня.

— Это сработало?

— Ру, я неподкупен.

— Ну да, конечно. — Она фыркает.

Я игнорирую это.

— Когда его душа начала переход — нити энергии отделялись от его разлагающегося эго — у него появилась последняя мысль. Одно последнее жалкое желание перед тем, как исчезнуть из существования.

— Лучше бы этой истории уже закончиться, Грим. Я здесь не становлюсь менее голодной.

— Придержи коней, Ру. Я говорил тебе отстаивать свои интересы, а не быть нетерпеливой занудой, у которой нет времени на небольшую закуску из предыстории.

— Прекрасно, — говорит Ру, сардонически закатывая глаза. — Наполни меня своими громкими словами, Кейн. Я хочу их всех.

— Следи за своим языком, — предупреждаю я, хотя невозможно отрицать очарование ее дерзости. — Как бы то ни было, дух этого человека отделяется от его тела, тонкие усики цепляются за это место, поскольку его сущность становится все менее похожей на него и все больше похожа на облако. И затем его голос срывается — цитирую: «Жаль, что я не съел напоследок Этуфе²⁸ от Симона. Ничто не приносило мне такой радости, как этот первый кусочек. Ничего ни в этой жизни, ни в следующей». Затем он исчез.

Она моргает.

— Это его наследие? Раковое сожаление?

— Я не думаю, что в этом было что-то эгоистичное на самом деле. Вероятно, это единственная бескорыстная вещь, о которой когда-либо думал человек. Это должно показать тебе, в конце концов…

— Ра-ко-вое, болван. Я про моллюсков в соусе. А не эгоистичное.

— Сама ты моллюск.

— Ух ты. — Она качает головой. — Тогда ты больше похож на креветку.

— Видимо, у нас есть что-то общее. Мы оба моллюски. В любом случае, на чем я остановился?

— Сожаление о моллюсках.

— Да. Именно. Но, к счастью для нас, он оставил ценные кулинарные сведения.

— И, пожалуйста, скажи мне, где мы найдем эту еду, о которой умирающий сожалел в последний раз?

— Здесь поверни налево.

Большому Ди не нужно повышать голос. Он никогда этого не делал. Его гнев обёрнут в бархат и гвозди — медленный, неотвратимый, как гниль или налоги.

— Цитируя Рикардо³², — говорит он ровным голосом, — тебе лучше рассказать мне, какого хуя ты задумал.

Я не вздрагиваю, хотя мой позвоночник напрягается. Я все равно ухмыляюсь ему, потому что, если с меня собираются содрать кожу, я должен, по крайней мере, выйти с шиком.

— Я совершенно уверен, что цитата звучит не так, сэр.

Его глаза сужаются до щелочек.

— Разве похоже, что мне не насрать?

Один когтистый палец, который растет с каждой секундой, протыкает лист пергамента на его столе, как шампур мясо.

— Почему бы тебе не сказать мне, что это, блядь, такое?

Я наклоняюсь вперед на цыпочках, чтобы рассмотреть поближе, совершенно не заинтересованный подходить к нему ближе в таком состоянии.

— Это лист бумаги, сэр, — четко заявляю я. — Хорошая текстура, переработанный материал, крепкая бумага…

— Прочти это, гребаный идиот!

Я делаю шаг вперед размеренными шагами.

— Хорошо.

Я беру лист со стола, осторожно, чтобы не задеть застрявший в нем коготь. Бумага рвется у края, где он был. Когда я бросаю на него взгляд, его ноготь вростает, а скользящий язык возвращается обратно, и он закрывает рот.

— Э-э-э… — Прочистив горло, я прочитал информацию. — Похоже на бланк приема, сэр. Отправлено в отдел загробной жизни сразу после успешного перехода.

— Ну кто бы мог подумать? Доктор умеет читать. — Веки Большого Ди смыкаются в острые, как бритва, щелочки. — Впечатляет. — Он делает паузу, явно ожидая, что я что-то сделаю, затем стонет. Его голос приобретает интонации капризного ребенка. — Прочти имя, Кейн. И дату.

Я просматриваю бумагу повнимательнее и понимаю, что это Клэр Симон. В моем мозгу происходит короткое замыкание. Если бы моя кровь еще не остыла, это было бы сейчас.

Этого не должно быть возможно.

— Tipota den einai adýnato, — бормочу я.

Большой Ди вскидывает голову.

— Что ты только что пробормотал, жнец?

— Нет ничего невозможного.

— По-гречески?

— Да.

— Почему греческий?

— Почему? Я не знаю. Язык соответствует настроению. Я знаю десять из них. С таким же успехом могу ими воспользоваться. Я бы не сказал, что сейчас это важно, сэр.

— Важно? Нет. Раздражает? Да, — невозмутимо произносит Большой Ди, его тонкие глаза впиваются в меня с другого конца стола.

— Значит, она, — я делаю паузу и поднимаю взгляд, — перешла границу? Через сто лет после того, как ее портал закрылся?

— Да, Кейн, она это сделала. И теперь тебе, блядь, многое предстоит объяснить.

— Это будет буквально эта цитата, сэр.

— Заткнись нахуй, Кейн. — Его раскатистый голос заставляет меня немедленно подчиниться. — А теперь объясни мне, как душа, промахнувшаяся мимо своего портального окна на целое столетие, умудрилась пересечь границу, как будто у нее был билет без очереди в парке развлечений!

Что я могу ответить на это? Я знаю, что видел, но это не имеет никакого смысла. В любом случае, говорить ему, что это была Ру, кажется неразумным.

— Я установил контакт, — легко лгу я. — Ее душа соединилась. Появился разрыв, и она пошла дальше.

— Конечно. — Большой Ди громко вздыхает, откидываясь на спинку кожаного кресла, рама протестующе стонет.

Он тянется через стол и хватает с угла человеческий череп. Верхняя часть черепа отрезана и выдолблена, а внутри… Куча лакричных палочек.

— Нана, — тихо говорит Большой Ди, глядя на череп, — я был добр к нему, а он отвечает мне ложью.

Я закрываю глаза. Я бы предпочел, чтобы он просто наказал меня, чем заставил быть свидетелем того, как он разговаривает со своим черепом.

— Сэр, я не…

Он держит череп лицом ко мне, при этом из него выпадают две конфетки.

— Не лги Нане, — предупреждает он, указывая на череп.

— Сэр… — я замолкаю, когда он предупреждающе приподнимает бровь.

— Кейн, я был справедливым начальником. Я хорошо к тебе относился. У меня такое чувство, что, когда ты о чем-то просил, я делал все возможное, чтобы это выполнить. Итак, скажи мне, — он засовывает в рот лакричку и крутит ее на языке, — почему ты меня ненавидишь?

— Сэр, могу вас заверить, я не испытываю к вам ненависти.

— Но ты вроде как должен. Раз ты навлек на меня этот беспорядок. — Прежде чем Большой Ди успевает сказать что-нибудь еще, порыв тени раскалывает комнату, и вместе с ним приходят Время и Судьба, окружая его с насмешливыми выражениями на лицах. Земля трясется, и в офис врывается дым, заставляя Ди откинуться назад и застонать.

— Замечательно, — бормочет он. — Теперь мне придется иметь дело и с Сестрами.

— Кейн. — Время холодно улыбается, беря из Наны лакрицу и откусывая ее. Она кривит губы, прежде чем найти мусорную корзину, чтобы выплюнуть. — Это ужасно. Зачем ты кладешь это в рот?

— Они мне нравятся, — бормочет Ди, забирая конфету обратно. — Не прикасайся к Нане без разрешения.

— Мы можем вернуться к нашей проблеме? — Судьба раздражается. — Я очень зла на тебя, мальчик.

— Не такая сильно, как я, — напевает Время, стоя рядом со своей сестрой.

Судьба тонкая, с резкими чертами лица и холодным поведением, в то время как Время соблазнительна с ее золотистым цветом лица и теплой аурой. Это ловушка. Время все еще источает зловещую безжалостность. Они обе порочны. В то время как Судьба стремится к мгновенному удовлетворению, Время любит наблюдать за медленной пыткой, разворачивающейся для душ, которым посчастливилось перейти ей дорогу. Как я сейчас.

— О, я так не думаю, старшая сестра, — говорит Судьба своим шелковым голосом. — Этот смиренный пастырь душ успел запустить свои руки в мою глину.

— Ну, он испортил мои идеально написанные ноты.

Сестры сталкиваются лицом к лицу, крича друг на друга поверх головы Большого Ди.

Судьба продолжает:

— Он высек мой мрамор.

— Он ставил хореографию для моего танца.

— Не так плохо, как он ткал на моем ткацком станке.

— Ну, он был режиссером моей пьесы.

— Ох, да блядь. — Большой Ди поднимается медленно, намеренно, как шторм, нарастающий за витражным стеклом. Его голос не гремит. Он кипит. — Хватит препирательств и метафор. Это не поэтический слэм, и вы не были приглашены, дамы. Проявите к моему офису уважение, которого он заслуживает.

Сестры останавливаются на середине фраз, челюсти закрываются с отчетливым щелчком.

И, словно стервятники, почуявшие добычу, все трое поворачиваются ко мне.

Это ударяет в грудь, как карающий мяч. Их внимание — это не просто пристальный взгляд. Это чистое удушающее осуждение.

— Ты вмешался в плетение, — шипит Судьба, ее глаза похожи на осколки лавы.

— Ты переписал темп, — обрывает Время, ее голос изгибается в неестественных временных метках, как будто он сворачивается сам по себе.

— Ты не подчинился прямому приказу, — добавляет Большой Ди слишком мягко.

Я не дрогнул. Я выполнял их приказы. Выполнял каждое небесное повеление на протяжении сотен лет — сквозь эпидемии и войны. Я наблюдал, как разворачивались массовые убийства в кровавом кошмаре, лишавшие жизни тысячи людей за раз. И я слышал, как отчаявшиеся тираны умоляли дать сделать им еще один вдох. И я столкнулся со всем этим с эффективностью и профессионализмом. Хороший солдат для Ди.

И что это мне дало?

Ничего, кроме вечной рутины. И вот однажды? После бесконечных циклов хождения по часовой стрелке я решаю попробовать идти в другом направлении. То, что началось как импульсивный момент, когда я что-то почувствовал, после бесчисленных лун небытия стало большим, чем я когда-либо чувствовал за все свои дни.

Потому что Ру — это не просто еще одна душа, ожидающая перехода в загробную жизнь. Она — душа, о существовании которой я и не подозревал, которую ждал целую вечность.

Она была девушкой из общественного центра — черное платье, оранжево-черные волосы, зеленые армейские ботинки и роман Дюморье. Она не умоляла, не кричала и не торговалась. Она просто подняла глаза и увидела меня. И несмотря на все мои попытки остановить ее, она нашла способ пробиться сквозь мои стены.

Я поднимаю голову, высоко задрав подбородок.

— Это уже давно не новости, — говорю я. — Да, я дал ей девять дней…

— У тебя нет полномочий что-либо давать, — выплевывает Судьба, словно кислоту.

— Ее время вышло, — говорит Время, глаза которой светятся слишком ярко. — И ты вытащил ее из нитей. Ты вырвал ее наружу.

— А теперь посмотри, как все это распутывается. Ты спас одну и вот что вышло.

— Я вмешался и дал одному человеку отведенные ей дни, и что? Вселенная, которую вы так тщательно сконструировали, начинает рушиться? Я думаю, это звучит как ваша проблема.

— Тебе платят не за то, чтобы ты думал, — фыркает Судьба. — Тебе вообще не платят, так что будь благодарен, что ты все еще существуешь.

— Судьба — не в твоей власти, жнец, — говорит Время.

— А в моей. — Ее сестра подчеркивает, затем продолжает: — И время тебя не касается.

— Это уже мое, — повторяет Время более ранний припев своей сестры.

— Когда смертные слишком серьезно относятся к своим телесным переживаниям, возникают последствия. И когда они начинают вмешиваться в истории заблудших душ, это чревато серьезными последствиями.

— Наказанием, — вмешивается Время. — Подчинись нашему времени или столкнешься с вечностью сожалений.

— Вечное зацикливание.

— Смертные переходят на наших условиях или остаются.

— На наших условиях.

— Никаких вторых шансов. Никаких переделок.

— И никаких назойливых ничтожеств, меняющих наш идеально созданный мировой порядок.

— Никто, жнец. Ни одна душа.

— Не ты. Не Ру. Не Синди Лу Ху ³³.

Я держу язык за зубами. Я хочу выразить свое презрение. Я хочу жить в реальности Ру — в мире, где одна ошибка не является вечным приговором, во вселенной, построенной на прощении и росте.

Я хочу, но не смею. Это не царство Ру. Я бы только обрек свое печальное существование на века боли и разрухи.

— Ты что-то хотел сказать, жнец? — Судьба подстегивает меня.

— Неужели винтик в моих идеально настроенных часах хочет петь своим жалким голоском? — подкидывает Время.

— Достаточно, — говорит Ди, его голос едва слышен, когда он стряхивает пыль с черепа.

— Моя сестра права, — заявляет Время, игнорируя Ди. — Ты забыл, кто ты, кто заправляет этим шоу и кто держит тебя на поводке. Мы говорим «голос», а ты говоришь…

Молчание длится целую вечность. Внешний предел моего смирения простирается почти до забвения. Лучшее, что я могу сделать в этой ситуации — продолжать эту ложь и играть свою роль. Я могу обезопасить Ру, став источником гнева Сестер и играя в послушание.

Зная, что я добился всего, чего мог, в этом обмене, я проглатываю последние остатки своей гордости и тихо бормочу:

— Гав.

Сестры смеются, хлопая в ладоши и подпрыгивая вверх-вниз.

— Хороший мальчик, — заявляет Судьба.

— А теперь возвращайся к работе и присматривай за этой бледной вредительницей, пока она не станет нашей.

— И больше никаких вмешательств от этой назойливой несчастной, Кейн. Или вы оба поплатитесь.

— Мы поняли друг друга?

Я стискиваю зубы, сдерживая поток ругательств.

— Кристально, — мне удается выдавить это слово из моей стиснутой челюсти.

— Хорошо, — хором говорят Сестры.

— Тогда увидимся с вами обоими на балу у Большого Ди. По крайней мере, мы знаем, что там у вас не будет неприятностей, — заканчивает Судьба.

— О, это мы еще посмотрим. — Время улыбается. — Что-то подсказывает мне, что у Кейна, возможно, уже больше проблем, чем он показывает.

— У него действительно есть искорки в глазах, правда, сестренка?

— Так и есть, Судьба. Действительно они есть.

— Конечно, лучше бы мы ошибались, — говорит Судьба, впиваясь в меня пристальным взглядом. — Или ты пожалеешь об этом дне, жнец.

С этими словами они обе смеются, а затем исчезают.

— Ну, — говорит Ди, и его голос звучит так, словно опрокидывается надгробная плита, — дело обещает быть интересным.

Я кручусь перед зеркалом, хмуро разглядывая корсет и пытаясь затянуть шнурки потуже одной рукой. Это все равно что бороться с романтизированным удавом.

— Почему я думала, что смогу справиться с этим в одиночку?

— Потому что ты немного сумасшедшая, — доносится из угла веселый голосок Сика, после чего он плюхается на кровать, как будто она принадлежит ему. — И у тебя даже не было надлежащей примерки! Этот лиф сейчас стрельнет кому-нибудь в глаз.

Я бросаю на него взгляд через плечо, стараясь не рассмеяться. Он растянулся, как викторианский беспризорник, руки за головой, призрачные ботинки задраны в небрежном покое. Эстер изящно садится рядом с ним, помахивая хвостом с преувеличенным неодобрением.

— Тогда почему бы тебе не прийти и не зашнуровать меня? — Говорю я, поворачиваясь к нему лицом. — Или призрачные пальцы годятся только для битья посуды?

Сик ахает с притворной обидой.

— Простите?! В свое время я был действительно хорошим помощником. У меня были самые ловкие пальцы в Восточном Лондоне!

Я поворачиваюсь и безошибочно ощущаю холодное присутствие его рук, теребящих тесемки корсета.

— Вот так, — торжествующе говорит он, затягивая последнюю петлю. — Все туго, как мясной рулет.

— Великолепно. Именно так каждая девушка мечтает чувствовать себя в корсете.

Эстер спрыгивает с кровати и с ворчливым мррррр кружит вокруг моих ног, задевая подол платья. Я смотрю на нее сверху вниз и слегка поворачиваюсь.

— Тебе нравится? — Шепчу я.

Она медленно моргает, как будто я задала глупый вопрос.

Сик, однако, присвистывает у меня за спиной.

— Ты выглядишь как настоящая королева. Думаю, если бы у меня все еще билось сердце, оно стучало бы как барабан.

— Спасибо, Сик. — Я протягиваю руку назад, чтобы взъерошить его волосы, отчего он ярко сияет.

— Черт возьми, Кейн точно потеряет голову, когда увидит тебя.

— О, Сик. — Я смеюсь, чувствуя, как горят мои щеки.

Честно говоря, я не знаю, что происходит с этим человеком. Он вернулся из Потустороннего мира несколько часов назад, приказал мне собираться и снова ушел, сказав что-то о необходимости сделать остановку перед нашим отъездом. Он был резок.

— Это правда! У него такой взгляд, понимаешь? Как будто он весь в огне.

— Пылающий, Сик.

— Именно.

Прежде чем мы успеваем сказать что-нибудь еще, дверь за моей спиной со скрипом открывается.

Я поднимаю взгляд и замечаю черное мерцание, когда Кейн входит в комнату, а затем останавливается как вкопанный. Он ничего не говорит. Не моргает. Не дышит.

Его глаза скользят по мне, и, клянусь, я чувствую, как будто в его взгляде есть что-то цепляющее каждый дюйм моей кожи. Действительно пылающий.

Я смотрю, как его горло сжимается, чтобы сглотнуть.

Сик замирает рядом со мной, затем хихикает.

— Эй! Кейн, ты выглядишь так, словно потерял дар речи от любви. Клянусь, я вижу сердечки в твоих глазах.

Челюсть Кейна сводит судорогой.

— Сик. Вон отсюда.

— Но я даже не…

— Вон.

Эстер фыркает и спрыгивает с кровати.

Сик подмигивает мне и одними губами произносит «Я же тебе говорил», прежде чем исчезнуть за стеной.

Тишина затягивается между нами, пока Кейн, наконец, не выдыхает единственное слово.

— Блядь.

Уголок моего рта подергивается.

— Не самый внятный ответ.

— Ты… — начинает он, затем полностью прекращает фразу. Его взгляд возвращается к изгибу моей талии, туго затянутому корсету, изгибу юбки. — Ты хорошо выглядишь. — Он проглатывает комплимент.

— Хорошо? — Я выгибаю бровь. — Молочный шоколад — это хорошо. Найти доллар в кармане — хорошо.

— Mais oui³⁴, ты права. Не знаю, почему я это сказал. Ты выглядишь чертовски потрясающе. Сногсшибательно. — Он проводит рукой по волосам. — Ты завернута, как подарок, который я хочу не торопясь распаковать. Потом я хочу долго играть с красивой игрушкой, которую найду внутри. Прежде чем одеть тебя и отвести на эту вечеринку. Так что, да, ты хорошо выглядишь.

Жар приливает к моим щекам.

— Я могла бы сказать то же самое о тебе.

Наступает неловкое молчание, во время которого Кейн не сводит с меня глаз.

— Ты пялишься, — говорю я легким, дрожащим голосом.

Он наклоняет голову, не сводя хмурого взгляда с моих губ.

— Да, — хрипло произносит он, — пялюсь. Ты бы хотела, чтобы я перестал?

— Нет, — легко признаюсь я.

— Хорошо, потому что я все равно не уверен, что смог бы.

Его губы подергиваются, но обычной язвительности не слышно. Вместо этого он просто смотрит, стиснув зубы, в глазах огонь.

— Ру, — говорит он тихо и твердо.

Я сглатываю.

— Да?

— Я не уверен, что чувствую по поводу того, что другие люди увидят тебя в этом роскошном наряде. Я не хочу, чтобы у кого-нибудь возникли какие-либо идеи.

Я ухмыляюсь, вздергивая подбородок.

— Тогда тебе лучше держаться ближе.

Улыбка Кейна остра, как лезвие.

— О, я так и планирую.

Он медленно приближается ко мне, нарочито постукивая каблуками по деревянному полу.

— Подними платье спереди, Мэйдэй. Сейчас же. — Его голос грубый, и он задевает меня за живое, отдается в животе, как только что зажженная спичка.

— Что? — У меня перехватывает дыхание. — Почему?

Его взгляд опускается на подол моего платья. Его взгляд движется как руки — обводя, утверждая — и когда он возвращается к моим глазам, в нем нет обычного кипения.

— Потому что такое восхитительное блюдо, — говорит он, тщательно выговаривая каждый слог, словно смакует их, — просто взывает к тому, чтобы его съели.

Он сокращает расстояние между нами, жар его присутствия разгорается в моем теле. От его взгляда у меня подкашиваются колени.

— Я собираюсь полакомиться твоей киской, — шепчет он так близко, что я чувствую, как слова скользят по изгибу моей шеи, — пока ты не кончишь мне на лицо. — Его голос низкий, опасный и почему-то все еще спокойный, как шторм, направляющийся к суше.

Мой пульс грохочет у меня в ушах.

— А потом, — рычит он, — я собираюсь перевернуть тебя и взять сзади. Жестко. Глубоко. Пока мы оба не будем извиваться и трястись от отчаянного освобождения, такого первобытного и дикого, что оно будет эхом отдаваться в стенах Потустороннего мира.

— О. — Это единственный звук, который я могу сформулировать. Жалкая, задыхающаяся гласная. Даже не настоящее слово — просто звук капитуляции.

Мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь к ткани. Воздух наэлектризован, как за мгновение до удара грома. Каждый нерв в моем теле настроен на него. На это. На тяжесть его слов, все еще звучащих в моих ушах, пронзающую жажду вдоль позвоночника, как лезвие, сделанное из огня.

Я медленно приподнимаю платье, обнажая верхнюю часть бедер, затем еще выше, пока прохладный воздух не коснется моей обнаженной плоти, и я стою перед ним, открытая и ждущая. Моя грудь поднимается и опускается в негромких вздохах. Я не осмеливаюсь заговорить.

Кейн смотрит. И смотрит.

А затем он медленно опускается на колени.

Безмолвный акт поклонения, прежде чем он уничтожит меня.

Попадание в Потусторонний мир поражает, как лихорадочный сон, в котором ты просыпаешься замерзшей, потной и дрожащей одновременно.

Воздух холодный и кристально чистый. Ледяные частицы атакуют мое горло и легкие при каждом прерывистом вдохе. Небо — это бесконечный водоворот цвета и движения, пронизанный фиолетовым и серебристым. Земля под моими ногами — это не земля, а что-то похожее на камень, вырезанный из стекла и тумана. Кажется, что это место дышит, и мы существуем внутри его дыхания. Будучи домом мертвых, оно определенно чувствуется живым.

Мой взгляд метнулся к Кейну. Он не произнес ни слова с тех пор, как мы были в спальне. Не то чтобы у нас было много времени, чтобы сделать что-то большее, чем привести себя в порядок и уйти. Тем не менее, он кажется на взводе. Хотя отправление живой женщины в Потусторонний мир, вероятно, таит в себе тревожный потенциал.

Я оглядываюсь вокруг, задаваясь вопросом, будет ли это моим домом послезавтра. Буду ли я здесь жить? Я хочу спросить Кейна. Я хочу спросить его, будет ли он со мной во время перехода, но я также боюсь узнать ответ. Кейн сказал мне, что понятия не имеет, где я окажусь после завершения Обработки Загробной Жизни и увидимся ли мы вообще когда-нибудь снова.

Мысль о том, что послезавтра я больше никогда не увижу Кейна, заставляет вечность казаться очень долгим сроком.

Может быть, поэтому он такой тихий. Возможно, это его способ смириться с тем фактом, что мы с ним, по сути, корабли, плывущие в ночи в разные стороны.

Кейн поворачивается и смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу, как будто он запоминает каждый дюйм.

— Стой спокойно, — говорит он достаточно низким голосом, чтобы что-то затрепетало глубоко у меня в животе.

Из-под пиджака он достает изящную черную маску. В отличие от метафорической маски, которую он носит почти всегда, эту маску я могу потрогать и подержать в руках.

Она сделана из кружева, кожи и тонкой почти невесомой сетки. По краям выгравированы серебряные детали, которые улавливают окружающий свет, как иней улавливает лунный. Она по форме плотно облегает лицо, изгибаясь на висках в виде завитков, которые напоминают мне шипы и крылья. Акценты в виде тонких перьев, не мягких или изящных, а острых — гладкие черные перья, которые расходятся веером, как корона из перьев воронова крыла. Это вызывает немедленное ощущение опасности и красоты, как будто сама маска может причинить кому-то вред, и было бы невозможно отвести взгляд, когда это произошло бы.

Я инстинктивно тянусь к ней, но Кейн останавливает меня легким наклоном головы.

— Позволь мне.

Он подходит ближе, и мое дыхание и позвоночник напрягаются. Пространство между нами кажется совсем пустым, как будто мы заполняем пустоту в промежутке между нашей физической связью. Его аромат остается с оттенками холодного ночного воздуха, приправленного запахом обугленного дерева.

Его пальцы касаются моих скул, а затем маска касается моей кожи. На мгновение я ощущаю ее холод.

— Закрой глаза, ma chère, — шепчет он, и я закрываю.

Его костяшки пальцев касаются изгиба моей челюсти, когда он натягивает маску на место. Мгновенно возникает ощущение, что она идеально повторяет контуры моего лица, как будто она когда-либо должна была принадлежать только мне.

У Золушки была хрустальная туфелька. У меня же — черная маска из кожи и кружев.

Ленты скользят у меня за головой, как атласные змеи, когда он терпеливо завязывает их. Он двигается достаточно медленно, чтобы я отчетливо ощущала каждый вдох в своих легких и биение своего сердца.

Закончив, он не отступает. Пока нет. Его пальцы задерживаются у впадинки на моем горле, зависая чуть выше ключицы.

— Ты дрожишь, — тихо говорит он.

— Ты делаешь это нарочно, — шепчу я, затаив дыхание.

— Конечно. — Его голос скользит по моей коже, как теплый дым. — Видела бы ты себя. — Он отступает назад и смотрит на меня так, словно я единственный распустившийся цветок.

Я ерзаю под тяжестью его взгляда, внезапно лучше осознавая платье, маску и то, как моя грудь поднимается и опускается над корсетом.

Кейн прочищает горло и прерывает момент, словно щелкнув кнутом.

— Чего-то не хватает, — говорит он, оценивающе оглядывая меня.

— Не хватает? — Я приподнимаю бровь. — Ты же не собираешься предложить мне блестки, правда? Потому что, если ты усыплешь меня стразами, Грим, клянусь, я…

Он прерывает меня едва заметным подергиванием губ.

— Протяни руку, Мэйдэй.

Я мгновение колеблюсь, затем подчиняюсь.

Он лезет во внутренний карман и достает длинную тонкую черную коробочку, ужасно похожую на шкатулку для драгоценностей.

— Это что? — Спрашиваю я, подозрительно разглядывая ее.

— Просто открой, — ворчит он с выражением на лице, которого я раньше не видела. Когда он передает коробку, в его уверенной броне появляется трещина.

Я открываю крышку фетровой коробочки, и внутри оказывается великолепное золотое ожерелье. На изящной золотой цепочке пара сапфиров, обрамляющих потрясающий бриллиант в центре. Это не просто ожерелье. Это то самое ожерелье, которое я видела во время нашей поездки в торговый центр.

Я смаргиваю набежавшие слезы, когда перевариваю этот жест.

— Ты… — Я замолкаю, глядя на него снизу вверх. — Как ты его достал?

Кейн беспечно пожимает плечами.

— Я подумал, что тебе оно подойдет.

— Ты подумал, что оно мне подойдет? — Недоверчиво повторяю я.

— Я думал, тебе понравится, — бормочет он, и снова появляется эта легкая трещинка. В следующем такте он напрягается, когда говорит: — Не устраивай сцен.

Я снова моргаю, стараясь, чтобы на моем лице не отразилось, как много этот жест значит для меня. Украшение красивое, но больше говорит сам жест, что он заметил меня. Он вспомнил кое-что, что имело для меня значение, и нашел способ сделать это моим. Я поднимаю ожерелье, касаясь пальцами холодного металла, и Кейн снова подходит и со вздохом забирает его у меня из рук.

— Повернись, — приказывает он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей шеи сзади, я забываю, как дышать. Он застегивает застежку, затем позволяет своим пальцам провести по моей коже всего на секунду дольше, чем необходимо. Не настолько, чтобы быть откровенным, но ровно настолько, чтобы заставить меня растаять.

— Superbe⁴⁵, — бормочет он по-французски. — Stupéfiant⁴⁶.

— Подожди, ты только что сказал, что это выглядит глупо? — Спрашиваю я, немного ошеломленная.

— Невероятно. Оба слова означают разные оттенки восхищения, но ты выглядишь настолько хорошо, что одного варианта было просто недостаточно

Я теряю дар речи, наблюдая, как передо мной вновь появляется уверенный в себе Кейн. Он протягивает мне свой локоть, как джентльмен и я переплетаю свою руку с его, мои пальцы ложатся поверх его руки в перчатке.

Кожа его перчатки холодна под моими пальцами, но его присутствие рядом со мной излучает тепло и притяжение.

Он ведет меня через открытую арку длинного полуразрушенного коридора, который ведет в бальный зал, вырезанный из самой полуночи.

Это неестественно, почти невозможно красиво. Это все равно что идти через трещины в горах, пока не завернешь за угол и не увидишь сокровищницу в Петре, только в этом месте есть что-то неземное, чего не могло быть в мире, из которого я родом.

Черный стеклянно-зеркальный куполообразный потолок отражает это необычное небо — бархатно-темное, пронизанное фиолетовыми молниями и пылающими угольками, похожими на горящие звезды. Стены украшены высокими канделябрами, в которых горит серебряное пламя. Свет переливается на мраморном полу, который выглядит влажным, но не издает ни звука под ногами.

Все слилось так, словно является частью одного и того же сна — гости в масках, дрейфующие по танцполу в изысканных платьях и темных костюмах; смех, отдающийся эхом в странных, медленных ритмах, которые кажутся музыкой, даже когда никто не играет. У некоторых танцоров нет теней. У некоторых их слишком много.

Каждый носит что-то вроде маски. И все же я чувствую, что они наблюдают за мной. От их внимания у меня покалывает кожу, как будто глаза за масками стреляют невидимыми иглами в мою сторону. Не совсем агрессивно, но чувствуется назойливое любопытство.

— Они пялятся на меня, потому что я не часть их мира?

— Нет, Мэйдэй. Они пялятся на тебя, потому что ты самое красивое создание в этом зале.

Мои колени слабеют, и я еще сильнее прижимаюсь к его твердой руке. Он ухмыляется заметному эффекту, который произвела на меня эта реплика, а затем, как самодовольный ублюдок, которым он и является, опровергает комплимент, добавляя:

— Или, возможно, это потому, что ты все еще жива. У нас здесь не так уж много полноценных людей. Кто знает? Мы могли бы спросить кого-нибудь из них, если хочешь.

— Придурок, — бормочу я себе под нос.

Мы проходим вглубь бального зала. Мужчина, сотканный из дыма, предлагает мне бокал чего-то похожего на вино, но пахнущего петрихором⁴⁷. Кейн берет его с подноса прежде, чем я успеваю до него дотянуться.

— Не для тебя, — бормочет он, возвращая бокал обратно.

— Это та часть, где ты говоришь мне, что я слишком хрупкая? — Спрашиваю я, изображая раздражение, чтобы скрыть трепет в груди.

— Нет, — просто отвечает он. — Это та часть, где я сохраняю тебе жизнь.

Прежде чем я успеваю возразить, он сворачивает налево, ведя меня сквозь кружащийся хаос кружев и теней, пока мы не останавливаемся в дальнем конце бального зала.

Справа от нас пары духов кружатся и раскачиваются в такт музыке, исполняемой струнным квартетом в углу. Каждый инструмент парит перед элегантно одетыми музыкантами, смычки движутся без помощи рук. Это еще один визуальный признак того, что эта вечеринка проходит в каком-то другом царстве, где-то, что не может быть Землей.

Музыка завораживающая и безупречная, минорные аккорды пронизаны глубоким пафосом.

Я только начинаю расслабляться в тени, которую Кейн выбрал в качестве нашего временного убежища, когда воздух прорезает рябь. Она проносится по комнате, как холодный порыв ветра через треснувшее окно.

И тут я вижу его.

Он двигается как хищный волк. Его плавная походка полна грации и уверенности. Резкие линии рассекают воздух по краям его приталенного темно-коричневого костюма с оттенками бычьей крови и узором пейсли, который при попадании света переливается красным. Его маска — скульптурный разрез из металла и тени, клубящийся над его скулами, как дым, скрывающий половину лица, но я знаю, кто это. Еще до того, как он открывает рот, я чувствую это по статическому комочку энергии, исходящему от Кейна.

— Добрый вечер, Ашер, — рычит Кейн, едва сдерживая яд в голосе.

Ашер не вздрагивает. Вместо этого его улыбка становится шире.

— Так, так… — он смакует каждый слог, произнося это. — Сейчас на эти маленькие званые вечера пускают практически любого, не так ли? Жаль. Большой Ди придерживался таких высоких стандартов. — Ашер адресует это оскорбление непосредственно Кейну, широко расставив ноги и не сводя глаз со своего товарища-жнеца.

Кейн не удостаивает его ответом. Ему и не нужно. За все говорит его поза — напряженные плечи, сжатая челюсть, руки согнуты один раз, как будто он представляет их на горле Ашера.

Внимание Ашера переключается на меня.

— С другой стороны, ты… — его голос понижается на октаву, когда он учтиво кланяется, — само видение.

Прежде чем я успеваю отстраниться, он берет меня за руку, переплетая два пальца с моими, приподнимая ее ровно настолько, чтобы запечатлеть поцелуй на костяшках пальцев. Этот акт размеренный, интимный и очень обдуманный.

Кейн приближается с неестественной скоростью и долю секунды спустя сжимает запястье Ашера стальной хваткой. Его голос ровный, но в нем кипит угроза.

— Достаточно, — собственнически хрипит он.

Брови Ашера приподнимаются в притворном удивлении.

— Чего «достаточно», Кейн?

Ашер и Кейн сходятся лицом к лицу — пара бесспорно привлекательных дикарей.

Ашер продолжает:

— Гостеприимства? Расположения? Я знал, что тебе не хватает культуры, но разве во Франции тебя тоже не учили манерам? Sacrebleu⁴⁸. — Он произносит это слово с усмешкой, зубы сверкают под маской. Он не отступает. — Ревность тебе не идет, Док. Я думал, ты уже преодолел эту особую слабость.

— А я думал, ты уже перестал быть маленькой похотливой пиявкой, — бормочет Кейн, с явной неохотой отпуская его.

— Ооо. Аллитерация. Как поэтично. — Глаза Ашера снова дразняще устремляются на меня. — Скажи мне, дорогая, как выглядит наш Кейн, когда теряет контроль? Вся эта его угрюмая сдержанность — она даёт трещину или разлетается в дребезги?

— Просто оставь девушку в покое, Эш. Иди и найди себе другую из своих несчастных душ, чтобы она развлекала тебя.

— А что, если я хочу поиграть с этой?

— Она под запретом, — отвечает Кейн.

— Почему? Потому что она проникла в то, что раньше было твоим сердцем, Кейн?

Кейн не отвечает. Но взгляд, которым он одаривает Ашера, подобен серому облаку, предупреждающему о сильной буре.

Мне не нравится, когда обо мне говорят так, словно меня нет в комнате, поэтому я вмешиваюсь, мой голос звучит резче, чем я намеревалась.

— Вы двое знаете, что у меня есть уши, верно?

Ашер слегка кланяется.

— Прошу прощения. Просто восхищаюсь твоей притягательностью. Ты притягиваешь все взгляды в зале, полном бессмертных, Ру. Это немалый подвиг.

Я бросаю взгляд на Кейна. Его руки сжаты в кулаки по бокам.

— Я обязан за ней присматривать, — наконец произносит он каменным голосом. — Пока она не перейдет границу.

Кейн не смотрит на меня, когда говорит это; он слишком занят, глядя на Ашера сверху вниз, как будто готов пустить кровь. И, может быть, он даже не осознает, какое воздействие оказывают на меня эти слова.

Эти слова звучат как пощечина. Холодно, стерильно и абсолютно отстраненно.

— До завтрашнего дня, — тихо бормочу я.

Ашер смотрит на меня еще мгновение — что-то хитрое мелькает в его глазах, прежде чем обратить свое внимание обратно на Кейна.

— Что ж, — протягивает он, отступая назад с насмешливым полупоклоном, — наслаждайтесь остатком вечера. Я оставляю вас наедине с твоими обязанностями.

Он не ждет ответа. Он поправляет пиджак, бросает мне наполовину ухмылку, наполовину извинение и исчезает в водовороте масок и теней.

Тишина, которую он оставляет после себя, эхом отдается между нами двумя.

Я смотрю на танцоров, которые все еще исполняют последние ноты текущей сонаты, отказываясь смотреть на Кейна. Если я посмотрю, то не уверена, что скажу. Или, что еще хуже, то, что я позволю ему увидеть.

Но, конечно, он наблюдает за мной.

Все еще достаточно близко, чтобы я могла чувствовать исходящий от него жар. Все еще спокоен в своей сводящей с ума манере.

— Тебе не обязательно продолжать ходить за мной по пятам, — говорю я ровным голосом. — Я понимаю. Часы тикают. Я постараюсь не упасть в яму и не споткнуться о косу для жатвы.

— Ру…

— Или, может быть, ты передашь бразды правления Ашеру. Похоже, он более чем счастлив взять на себя твою обязанность.

Это привлекает его внимание. Его плечи напрягаются. Теперь я встречаюсь с ним взглядом, маска к маске, вызывая его на спор. Он не возражает. Но его глаза вспыхивают, острые и яростные.

— Я не это имел в виду, — говорит он тихо и натянуто.

— Нет? — Я заставляю себя улыбнуться, чего не чувствую. — Для меня это прозвучало чертовски ясно.

Его челюсть напрягается. Я наблюдаю, как подергивается мускул, эта знакомая маска контроля сползает на полсекунды, прежде чем он снова натягивает ее. Он заговаривает не сразу, а вместо этого изучает меня, как будто ищет нужные слова на языке, на котором ни один из нас не говорит свободно.

Я не жду, пока он переведет.

— Это не… — начинает он, но я уже качаю головой.

— Не надо, — перебиваю я. — Не смей пытаться сгладить это сейчас. Ты имел в виду каждое слово. Пока я не перейду. Вот как долго я буду иметь для тебя значение.

Выражение его лица меняется — что-то уязвленное мелькает подо льдом, но он по-прежнему ничего не говорит.

И это больно. Не обратный отсчет девяти дней. Не надвигающаяся завеса смерти. Это. Молчание. Сдерживание. Отказ назвать нас.

— Я ни о чем таком не просила, — шепчу я. — Ни о втором шансе. Ни о платье. Ни о танце. Я чертовски уверена, что не напрашивалась влюбляться в кого-то, кто даже взглянуть на меня не может, не напомнив себе, что это временно.

Он делает шаг вперед — медленный, опасный, размеренный.

— Ты думаешь, это легко для меня? — спрашивает он с убийственной холодностью. — Ты думаешь, я не хочу разрушить всю эту систему только для того, чтобы купить тебе еще один безумный и драгоценный день?

Сквозь гул разговоров прорывается голос, четкий и повелительный.

— Леди и джентльмены.

Все взгляды обращены к призрачному мужчине, который стоит рядом с музыкантами, закутанный в слои царственно-разорванного шелка. Он заявляет права на место, которое занимает. Его живот слегка выпирает из-под сюртука, как у дворянина, который за несколько столетий не пропустил ни одного банкета.

Он поднимает руку.

— Пожалуйста, очистите танцпол и дайте дорогу нашим исполнителям, — выкрикивает глашатай резким, звучным голосом. — Теперь пришло время для Танца Нисхождения.

Как только центр зала очищается, оркестр берет зловещий вступительный аккорд, виолончель издает стонущие ноты, разносящиеся по залу, альт отвечает меланхолическим вздохом.

Восемь танцоров выходят на сцену в металлических оттенках черного и серого. Они плавно двигаются под грустную музыку, танец, который больше похож на нахлынувшие воспоминания. Их движения вызывают во мне чувство одиночества и утраты, и мне приходится проглатывать комок, растущий у меня в горле.

Кажется, что танцоров в масках двигает в пространстве каждая томная нота. Их руки поднимаются, как будто тянутся к чему-то недосягаемому — возможно, к тому, что у них когда-то было. Что-то, чего они никогда больше не коснутся. Они кружат вокруг друг друга в жестокой гармонии, никогда не соединяясь. Всегда пропуская. Всегда на секунду опаздывая.

Они танцуют синхронно, хотя и порознь. Каждый — зеркало другого, но ни один, кажется, не узнает свое отражение.

Они дрейфуют и складываются, дергаются и раскачиваются, как марионетки, которых выворачивают изнутри. Каждое движение несет в себе форму горя. На протяжении всей песни каждый танцор заполняет отведенное ему пространство жестами борьбы и движения, которые, кажется, почти шепчут о своем предзнаменовании — скоро все стихнет; все это неизбежно закончится. И заканчивается это на другом душераздирающем аккорде, когда каждый из танцоров распадается на полу обломками. Один падает на середине шага, колени подгибаются. Другая спотыкается и складывается пополам, как будто у нее сломана петля. Один за другим они рассыпаются.

В последний момент половина танцоров, словно по мановению волшебной палочки, превращается в холмики, которые выглядят точь-в-точь как серая грязь, в то время как другая половина превращается в серый камень. Я переношу свое внимание с отдельных исполнителей на картину в целом и вижу ее сразу.

Они превратились в надгробия и кучи пепла, отражающие конец жизни в навязчивом визуальном образе. Когда последняя нота затихает в комнате, я чувствую, как одинокая слеза предает меня и начинает самостоятельно скатываться по моему закрытому маской лицу. Она змеится вниз, сбегая с нижней части моего подбородка и сталкиваясь с ониксовым полом внизу.

Тишину в комнате нарушает оглушительный хлопок, исходящий от единственного источника наверху лестницы, сделанной из железа и кости, которая спиралью опоясывает всю комнату. На вершине нее, в одиночестве, стоит существо, которое невозможно принять ни за кого другого, кроме того, кто он есть.

— Неужели это…

— Да, — еле слышно произносит Кейн. — Это Смерть.

Он одет в костюм, который не должен иметь смысла — рваный бархат, сшитые тени, золотые нити, ползущие по лацканам, как виноградные лозы, но каким-то образом это работает. Его маска костяно-белая, как чистый холст, который в любой момент может превратиться во все, что он пожелает.

Он стоит один, выше и обособленно, командуя всей комнатой.

— Хлопайте со мной, глупцы! — ревет Большой Ди, звук его голоса рикошетом отражается от потолка бального зала высотой с собор.

Он по-прежнему единственный, кто аплодирует. Тишина длится чуть дольше, чем обычно, прежде чем весь бальный зал взрывается какофонией празднования. Крики доносятся со всех сторон, волна льстивого шума. Танцоры медленно возвращаются в свои потусторонние формы и отвешивают заслуженный поклон.

Глашатай, всегда выставочный пони, занимает свое место у основания винтовой лестницы и широко разводит руки.

— Всем, кто предается веселью, я представляю Хранителя Чаши, Хозяина всего и вся, неукротимого, несокрушимого, бесконечного…

— Это представление бесконечно, — раздраженно огрызается Большой Ди. — Просто назови мое имя, чтобы они уже начали мне аплодировать.

Глашатай запинается, его взгляд устремляется к вершине лестницы, рука сжимает бархатный пояс. Он прерывисто вздыхает, выпячивает грудь и, наконец, произносит:

— Единственный и неповторимый, Большой Ди.

Аплодисменты возвращаются — на этот раз громче, скорее с облегчением, чем с уважением — когда спускается Большой Ди.

Из этого он устраивает целое шоу, конечно. Одна рука на железных перилах, другая раскачивается ровно настолько, чтобы продемонстрировать блеск золота, бегущего, как вены, по его пиджаку. Его движения обдуманны, когда он медленно спускается по лестнице, которая изгибается и тянется через весь бальный зал. Все скрытые за масками глаза прикованы к нему, и он наслаждается каждой самодовольной секундой.

Я не смотрю на него; мое внимание сосредоточено на Ру.

Она стоит совершенно неподвижно рядом со мной, ее взгляд устремлен вверх в изумлении. Примерно на полпути вниз по винтовой лестнице Большой Ди ловит взгляд Ру и останавливается на полушаге. Его голова слегка наклоняется, и хотя я не могу этого видеть, я чувствую его улыбку за маской-черепом.

Бляяядь.

Большой Ди никогда не делает пауз. Это не может быть хорошо. От него исходит удовольствие и интрига, и от этого что-то внутри меня неприятно сжимается. Ди осматривает толпу, которая все еще таращится на него. Он, наконец, движется, его взгляд все еще прикован к Ру, даже когда он продолжает свой спуск.

Оказавшись на полу бального зала, он не поднимает руку и не выкрикивает приказ. Просто говорит, тихо и лаконично:

— Развлекайтесь.

Чары мгновенно рассеиваются. Души начинают шевелиться, и в бальный зал возвращается движение. Шум возобновляется, когда завсегдатаи вечеринки начинают болтать, и музыканты заводят другую мелодию, как будто собравшиеся пытаются вспомнить, как дышать, чего, конечно, никто из них все равно больше не делает. Но Ди все еще наблюдает за Ру. Она замечает, замирая от интенсивности его взгляда. Непредсказуемость Большого Ди часто кажется почти карикатурной, хотя, по правде говоря, его деспотичный характер делает его опасным. И я бы солгал, если бы не признался, что испытываю определенный страх перед неизвестным, когда он делает к нам последние шаги.

— Кейн. — Голос Большого Ди звучит как медленно капающий мед. Он вскидывает руки в воздух, как будто собирается заключить меня в медвежьи объятия, только для того, чтобы сложить ладони перед грудью, когда делает последний шаг и оказывается прямо перед нами.

— Ди. Замечательная вечеринка, пр…

Он прерывает меня прежде, чем я заканчиваю, его интерес к Ру очевиден.

— А ты, должно быть, Ру Чемберлен, меланхоличная смертная, о которой я так много слышал.

Ру выпрямляется.

— А я — о вас.

— Да, дитя мое. Я полагаю, что да. Не верь всему, что слышишь, хм. Хотя если это что-то потрясающее… Тогда все правда. — Когда он говорит это, его рука поднимается, и он касается ее лица. Не жестоко, но и не по-доброму. Просто… странно. Он провел костяшками пальцев по ее скуле, за чем последовало мягкое, театральное похлопывание. — Прошу прощения, — говорит он, хотя явно имеет в виду не то снисходительное движение, которое только что сделал. — Где мои манеры? Добро пожаловать на мою вечеринку. Надеюсь, тебе предложили все, что нравится смертным?

— У нас все в порядке, — заверяю я Ди, когда Ру легонько трет щеку, скорее от шока, чем от боли.

Его прикосновение было легким, но, в классической форме Большого Ди, крайне непредсказуемым.

— А как насчет тебя, мисс Ру? — Спрашивает Ди, склонив голову набок. — Тебе понравилось представление?

— Это было довольно мило, — осторожно отвечает она.

— Ты плакала, дитя мое.

Удивление заметно под маской Ру.

— Как вы…

— Это вроде как моя фишка. — Он ухмыляется, берет стакан у проходящего мимо официанта и одним быстрым глотком осушает содержимое. — Откуда взялась эта эмоция?

Ру мгновение оценивает Большого Ди, затем делает самую любопытную вещь. Она повторяет его предыдущий жест, поднося руку к его щеке в маске. Она проводит пальцами по выступам его маски-черепа, как будто читает отрывок, набранный шрифтом Брайля ⁴⁹.

Большой Ди не вздрагивает и не пытается остановить ее, но он неподвижен.

— Что ты…

— О чем ты думаешь, когда плачешь? — тихо спрашивает она.

Он неловко смеется и отталкивает ее руку.

— Я не плачу, дитя. Я — повелитель Потустороннего мира.

— В тебе есть печаль, — говорит она непоколебимо.

— Следи за своим…

— И это нормально, — она снова прерывает его. Ее слова звучат с жуткой окончательностью.

С таким же успехом я могу стать статуей за все хорошее, что я могу привнести в этот невообразимый разговор. Ру говорит с таинственной силой, в то время как Большой Ди выглядит как боксер, ошеломленный левым хуком, которого он не предвидел. Он сбивается — не физически, но что-то в его позе меняется, как будто ее слова пробили его защитный панцирь.

Как любой опытный боец, Большой Ди берет себя в руки и восстанавливает контроль над моментом и смертной девчонкой. Его голос понижается до опасно низкой громкости, и температура в комнате начинает падать.

— Тебе не мешало бы следить за своими словами в моем присутствии, — бормочет он резким тоном. — Возможно, твои дни на Земле сочтены, но твое время в моем царстве бесконечно. И я не тот человек, с которым можно шутить.

Ру молча выслушивает предостерегающие слова Ди, хотя в ее позвоночнике чувствуется заметная сила, когда она стоит лицом к лицу с самой Смертью.

Ловким движением рук Большой Ди поднимает указательный и средний пальцы вверх, заполняя пространство между собой и Ру. Теперь в руке он держит зеленый кустарник с маленькими желтыми цветами, расположенными на верхушках листьев.

— Ру, — шепчет он, наклоняясь к ней ближе, заполняя пространство между ними и кладя цветок прямо между ее грудей, которые со вкусом выставлены напоказ в ее корсетном топе. Цветы скрывают бриллиант на ожерелье, которое я ей подарил.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не схватить его за руку и не вырвать запястье. Зная бесполезность любого физического действия против Ди на его родной территории, я молча киплю. Я знаю, что он делает. Он дразнит меня. Проверяет меня. И я не настолько глуп, чтобы вздрагивать перед Дэрилом.

— Это для воспоминаний. — Он заканчивает цитатой из Гамлета с явно зловещим подтекстом.

Ру изо всех сил старается скрыть дрожь, которая непроизвольно пробегает по ее плечам, но присутствие Большого Ди становится очевидным.

Он делает небольшой шаг назад, расправляет плечи и смотрит на нас обоих своими черными, как смоль, глазами.

— Наслаждайтесь остальной частью вечеринки. Увидимся на проводах.

Большой Ди замечает, как другой служащий уходит с подносом с напитком, который он выпил ранее. Он крадется к официанту с подносом, оставляя нас с Ру застывшими в следах его безумного порыва.

— Что такое «проводы»? — Спрашивает Ру тонким голосом. — Это из-за меня? Это будет… — она сглатывает, — церемония? — Вопрос прорывается сквозь шум, пропитанный страхом и дрожью неуверенности.

Я медленно качаю головой.

— Это и есть церемония, — признаю я ровным и контролируемым тоном. — Но это не имеет к тебе никакого отношения, Ру.

Ее плечи не расслабляются, и я вздыхаю.

— Ру, — шепчу я только для нее, — ты в безопасности. Можешь расслабиться. Я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Она едва заметно кивает. Но ее позвоночник напряжен, как сталь.

Я добавляю, теперь тише, чуть громче музыки:

— Теперь ты можешь дышать, Мэйдэй. Я рядом. — Я смотрю на нее, надеясь, что моя близость послужит напоминанием о том, что я хочу защитить ее.

Она успокаивает дыхание, ее плечи расслабляются, и снова спрашивает:

— Что это за проводы?

Я просто объясняю:

— После того, как души переходят границу, им предназначено пройти Обработку в загробной жизни — ОЗЖ. На самом деле это бюрократическое чистилище. Им назначают роли, положение, цели в Потустороннем мире. Имей в виду, не все становятся жнецами. Большинство перетасовывает документы, или удерживает временные петли, или наблюдает за спектральными описями.

Она моргает, глядя на меня, в явном замешательстве.

— Но иногда, — продолжаю я, теперь уже медленнее, — душа не может отделиться. Не полностью. Они оставляют свои тела, но не свое горе. Или вину. Или горечь. И если они не могут избавиться от этого груза, если они продолжают смотреть назад, а не вперед, они проваливают испытательный срок.

Ее брови хмурятся под маской.

— Проваливают испытательный срок?

— Они становятся непригодными для вечного служения.

Наступает долгая пауза, и я почти чувствую, как морщится ее лоб под маской.

— И?

Я вздыхаю, потирая затылок.

— На твоем языке? Они увольняются.

Она приподнимает бровь.

— Увольняются?

— Постарайся не думать об этом, Мэйдэй, — говорю я намеренно легким тоном. — Ты все равно ничего не сможешь с этим поделать. Supra nostram potestatem ⁵⁰.

Она хмурится, линия ее подбородка изгибается под маской.

— Мне действительно не нравится, когда ты так делаешь.

— Что именно? — Я выгибаю бровь. — Использую языки, на изучение которых я потратил годы? Сохраняю истории и культуры живыми? Это немного недальновидно с твоей стороны.

— Было бы лучше, если бы я знала, о чем ты говоришь.

— Я сказал, это вне нашей власти. Вот и все. — Я перевожу взгляд в центр бального зала, где музыка начинает стихать. — Так что лучше всего оставить махинации Потустороннего мира архитекторам, которые его построили. Не высовывайся и переживи эту ночь.

Ру, кажется, не совсем удовлетворена моим объяснением. Я вижу, как в ее глазах нарастает бунт. Она не из тех, кто уходит тихо, даже когда должна — особенно когда должна.

— Итак, — продолжаю я, — что вам нужно, миледи, так это как следует выпить. Давай найдем тебе что-нибудь, чтобы запить этот горький привкус, который я вижу у тебя во рту.

Я предлагаю ей руку и начинаю осматривать комнату в поисках места с напитками, которые могли бы удовлетворить смертные вкусы Ру.

Мы не успеваем далеко уйти. Нас обдает холодным порывом, хотя ветра нет. И вот они появляются — сестры-ткачихи, чьи взгляды скользят по каждому дюйму тела Ру.

Они не просто нависают над Ру, когда разглядывают ее. Они парят и колышутся. Их конечности невесомы и изгибаются под углами, игнорирующими законы плоти и тяготения. Их силуэты расплываются по краям, как наполовину нарисованные наброски тушью, которые так и не высохли полностью.

— Вот она, сестренка, — поет Судьба Времени, ее ледяной взгляд разрезает Ру пополам. — О, посмотри на это маленькое платьице, что ты думаешь?

— Не так много есть о чем думать, честно говоря, — отрезает Время, вызывая покалывание в моей шее. — Я полагаю, она может работать только с тем, что у нее есть, а это очень мало.

— Я определенно не вижу того, что видит Кейн. — Судьба давит ещё больше.

Ру ловит мой взгляд, возможно, интересуясь, говорил ли я им что-нибудь.

Я встречаюсь с ней взглядом, пытаясь сказать ей без слов «Нет, я ничего не говорил».

— Все, что я вижу — это назойливую маленькую девчонку, — напевает Время, — которая думает, что будто имеет право перекраивать саму ткань вселенной.

Ру впервые заговаривает.

— Простите. Я сделала что-то, что расстроило вас?

Сестры издевательски хихикают.

— Расстроило? Вряд ли, — насмехается Судьба.

— Такая маленькая дрянь, как ты, не может нас расстроить. Однако ты превратилась в нечто вроде шероховатой грани, которую отчаянно нужно сгладить, — продолжает Время. — В конце концов, нам не очень нравится, когда ты ворошишь старые дела и находишь новые концы для историй, которые мы закончили писать много веков назад.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите. — Растерянность Ру очевидна.

— Мы — авторы смертных судеб, милочка, — говорит Судьба голосом, подобным обнажаемому клинку. — Не ты.

— Когда мы пишем Конец, — добавляет Время, — он остается концом.

— Это не приглашение для тебя присоединиться и написать какой-нибудь душераздирающий эпилог.

— Заблудшие души не предназначены для того, чтобы их находили, Ру.

На лице Ру появляется понимание. Ее губы приоткрываются, когда она тихо произносит:

— Клэр Симон.

Судьба улыбается, как акула.

— Именно, Ру.

— Она сделала свой выбор, — обрывает Время. — Она хотела остаться. Эти решения окончательные.

Ру ощетинивается, прежде чем вздернуть подбородок, вызывающе, как всегда.

— Каждый заслуживает второго шанса.

Их смех возвращается — на этот раз более грубый. Менее веселый, более недобрый.

— Нет, моя милая, — усмехается Судьба, — не заслуживают. Жизнь и смерть устроены по-другому.

— Все должны играть по одним правилам, смертная, — вторит Время.

— Нашим правилам.

— Или все погрузится в безумие.

— И мы не можем допустить этого. Это слишком большой беспорядок.

Тогда я вижу это. Огонь за маской Ру. Он облизывает ее спину и обвивается вокруг кулаков. Я знаю, что будет дальше, и я должен остановить ее.

— Ру, — говорю я, мягко предупреждая ее.

Прежде чем кто-либо из женщин успевает сказать что-либо еще, голос глашатого громким эхом отражается от стен бального зала.

— Души Потустороннего мира, пора. Оставьте свои развлечения и переведите свое внимание в центр комнаты.

Тишина абсолютна. Кажется, что даже тени притихли. Сотня лиц в масках поворачиваются как одно, все взгляды устремлены на глашатого.

— Проводы начинаются, — произносит он нараспев. — Дайте дорогу Смерти и Параду ничтожеств.

Ру бормочет едва слышно:

— Ему действительно нравятся его аллитерации.

Я бы улыбнулся, если бы не знал, что будет дальше.

В дальнем конце залы появляется Большой Ди. Он волочит за собой массивную цепь, которая обвивается вокруг его широкого плеча, как какой-нибудь церемониальный пояс, только пояс шипит и стонет под его тяжестью. В конце — клубок серых душ, связанных по рукам и ногам, шеям и туловищам. Прикованные друг к другу воспоминаниями, от которых они так и не смогли освободиться.

Они движутся как под водой, призрачные, вялые и покорные. Они знают, что это такое. Они видели это раньше. Некоторые из них, вероятно, наблюдали со стороны за прошлыми проводами, надеясь, что никогда не присоединятся к команде.

Большой Ди идет театральной походкой, как человек, направляющийся к подиуму на собственной церемонии награждения.

Он обходит толпу и выводит своих приговоренных на поляну. Рука глашатого поднимается, пальцы в перчатке застывают, и вот так же внезапно все звуки в бальном зале замирают.

Ни финальной ноты квартета. Ни шороха платьев, ни перешептываний сплетен за масками. Ни шарканья туфель по мрамору, ни звона бокалов на подносе. Просто тишина.

Густая, неестественная и приторная.

Та тишина, которая наступает только тогда, когда вот-вот произойдет что-то ужасное — и все это знают.

— Теперь мы ожидаем провозглашения и указа от правителя ООО «Врата Смерти», — объявляет глашатый, привлекая всеобщее внимание к Большому Ди размашистым взмахом руки. — Толпа жаждет вашего решения.

Дрожь пробегает по пальцам Ру, которые по-прежнему сжимают мою руку, маленькие, дрожащие и слишком человеческие для этого места. Она ничего не говорит, но я чувствую перемену в ней. Я чувствую, как внутри ее грудной клетки сжимается неподвижность, словно слишком туго натянутая пружина.

И я знаю, не глядя, что ее взгляд прикован к цепи.

Большой Ди стоит в центре бального зала, как военный генерал, обозревающий поле битвы, высеченное из мрамора и дыма. Перекинутая через широкое плечо, темная цепь тянется позади него — подвижная, живая, как дым, застрявший в стекле. Она привязывает к нему приговоренных, как нити марионеток. Они плетутся за ним, как поношенные куклы, спотыкаясь рывками и судорогами. Некоторые босиком, другие в остатках униформы или мантий, все выцветшие, потускневшие от времени и стыда. Это призрачные оболочки, каждая из которых замкнулась в себе. Больше не кричат. Просто дышат. Просто ждут. Как будто они уже знают, что находятся в нескольких шагах от уничтожения, и худшая часть — это не страх, а понимание.

У них бы никогда ничего не получилось.

Большой Ди прочищает горло и произносит ту же самую речь, которую многие здесь слышали бесчисленное количество раз прежде. Ру, однако, этого не слышала, и она ловит каждое слово.

— Жители ООО «Врата Смерти»…

Его тон приторный.

— Вы подвели меня.

Рука Ру сжимает мое предплечье так сильно, что застает меня врасплох. Она не отводит взгляда, даже не моргает.

— Вы подвели нашу систему. Ваша неспособность выполнять возложенные на вас задачи является прямым результатом вашей неспособности отпустить прошлое и сосредоточиться на настоящем.

Он останавливается перед маленькой седой женщиной, сгорбившейся под тяжестью цепи.

— Воспоминания, — выплевывает Большой Ди, — о ваших прошлых жизнях — ваши неудачи, ваши сожаления, ваши незначительные стремления — испортили ваши мысли. Отвлекли вас. Держали вас привязанными к миру, который вам больше не принадлежит.

Одна из душ падает на колени. У нее вырывается прерывистый, хриплый звук — низкий, сухой и лишенный всякой надежды. Другой пытается заговорить, но его губы беззвучно шевелятся.

— Вы перешли границу, — говорит он со священным благоговением. — И перед вами открылся новый мир. Но вы предпочли смотреть назад. Оставаться одержимыми тем, что было раньше. И за эту слабость, за этот глубинный провал…

Он разводит руками.

— Теперь мы отправляем вас в Ничто.

Последующая тишина трещит и рассыпается осколками. В ней слышны звуки разбивающихся сердец и обрывающихся жизней. Поднимается ропот — просьбы, мольбы, сплетенные воедино обещания. Но их слишком мало, слишком поздно.

— Я не знал… Пожалуйста… Позвольте мне попробовать еще раз…

— Во мне все еще есть что-то такое…

— Я помню смех моей дочери… Пожалуйста, не забирайте это… Не забирайте это…

Большой Ди игнорирует их слабые протесты и поднимает руки перед лицом. Глядя в центр комнаты сквозь щель между пальцами, Большой Ди ухмыляется, медленно вытягивая руки, и плавным размеренным движением разводит их в стороны.

Пол бального зала стонет. Цепи извиваются и изгибаются, как удавы, вокруг каждого наказанного. Серые души впадают в панику. Один пытается убежать, но цепь натягивается туго и дергает его назад с силой, от которой ломаются кости. Другой начинает кричать в бессмысленной агонии, но затем звук полностью заглушается цепью на его призрачном горле.

В центре мрамора раздается трещина, словно крик, раздирающий широко открытый рот, а затем земля разверзается, словно землетрясение внутри снежного шара. Комната в центре остается устрашающе тихой, даже когда нижняя часть пола открывается в пустоту внизу. Пространство, созданное под пропастью, не имеет никаких особенностей, никаких изгибов, никаких заметных отметин любого рода. Оно белое, длинное и плоское. Он бездонное. Оно бесконечно.

Один за другим так называемые Жалкие погружаются в эту жуть, освобожденные от своих металлических оков. Яростная борьба, продолжавшаяся несколько мгновений назад, сменяется тревожащим спокойствием по мере того, как души переходят к своему конечному пункту назначения. Они движутся к ней по собственному желанию, нанося последний удар своему растоптанному достоинству.

Ру не может дышать рядом со мной. Она шепчет:

— Куда они идут? Почему там нет огня, или вулканов, или еще чего-нибудь?

— Это еще хуже. Это чистое Ничто.

— Ничто?

— Противоположность удовольствию — не боль, Мэйдэй. Это скука. Душераздирающая пустота.

Я вижу, как в ее глазах зарождается осознание, когда она переживает последние моменты этой духовной бойни. Этому массовому исходу в зал ожидания нет конца.

А затем пол снова смыкается, аккуратно и плавно. Как будто этого никогда и не было.

Цепи, которые висели над щелью, падают на пол, когда она захлопывается, и тяжелый металл загорается и распадается во вспышке огня, как бумага для воспламенения.

Пепел парит в воздухе, как конфетти. Он падает на рукав моего пиджака. На маску Ру. На подол ее платья. Мы оба просто смотрим на это, наблюдая, как воспоминания падают серым дождем.

Большой Ди хлопает один раз — звук отдается дребезгом. Кристаллические отзвуки хлопка разносятся по всей зале.

Затем, подобно марионеткам, обученным повторять, к нему присоединяются остальные в комнате. Вежливые, глухие, размеренные аплодисменты в честь уничтожения тех, кто не мог забыть, что они потеряли.

Ру не присоединяется к ним, и я тоже. Аплодисменты медленно стихают. Несколько разрозненных хлопков задерживаются, прежде чем даже они затихают. Я только начинаю верить, что все кончено — что Ру, возможно, будет позволено вернуться в тень до конца вечера, когда Большой Ди поднимает голову.

Его взгляд, скрытый под маской, поворачивается в нашу сторону с тревожащей точностью. Толпа инстинктивно расступается, когда над ними раздается его голос, медленный и театральный.

— Ну, смертная, — зовет он, каждый слог пропитан весельем и предупреждением, — что ты думаешь о нашей маленькой церемонии?

Ру застывает рядом со мной.

Я не смотрю на нее — не смею, но все в моем теле кричит одно и то же. Скажи ему то, что он хочет услышать. Не высовывайся. Ради всего святого, Ру, просто не высовывайся.

Но я не настолько наивен, чтобы верить, что она это сделает.

Ру Чемберлен не преклоняется. Она не льстит. Она не робеет. Даже сейчас ее позвоночник выпрямляется, как клинок, вынутый из ножен.

И когда она говорит, в ее голосе нет ни дрожи, ни почтения. В нем сквозит холодная, режущая слух честность.

— Жестоко и безжалостно, — говорит она ровным и обдуманным голосом. — И постановка так себе.

От того места, где стоит Большой Ди, расходится черная рябь. Она растекается по мрамору, словно масло, ищущее пламени. Затем по обе стороны от него появляются Сестры.

Судьба наклоняет голову, по-птичьи резко и ядовито.

— Что она только что сказала?

Наступает тишина. Единственное мгновение на удар сердца, во время которого Ру все еще могла отступить, отречься и убежать.

Она этого не делает.

Вместо этого она делает полшага вперед, задрав подбородок.

— Я сказала, — повторяет она, ее голос становится громче, — что наказывать людей за то, что они помнят свои истории, чудовищно.

Ее взгляд устремляется к замурованному полу, где пепел приговоренных все еще слабо поблескивает под канделябрами.

— Мы остаемся живыми только в памяти. Это все, что нам остается. Так что простите некоторых из нас, если отпустить это слишком тяжело.

— Она говорит о прощении, — выплевывает Время.

— Я говорю о милосердии, — поправляет Ру, и это слово разносится по комнате, как зажженная спичка по сухому полю.

Все замирает. Все взгляды обращаются к ней.

Каждый гость в маске, призрачные стражи, каждый жнец обращается к девушке, которая осмелилась произнести это слово в этом месте. Его никто не произносит.

— Милосердие, — шипит Судьба, словно выплевывая яд. — Это звучит так знакомо, не правда ли, сестра?

Время обнажает зубы в противоположность усмешке.

— Это точно. Как воспоминание, которое мы похоронили.

— Интересно, — мурлычет Судьба, кружа вокруг Ру, — знает ли наша глупенькая смертная, кого она вызывает?

Ру не двигается. Она стоит твердо, как гора, отказываясь склоняться перед воющими ветрами.

— Бедняжка Мел. — Судьба притворно всхлипывает, прежде чем ухмыльнуться. — В любом случае, она была уродливой сестрой.

— Ч-что с ней случилось? — Тихо спрашивает Ру, к большому удовольствию сестер.

Судьба взвизгивает и в волнении сжимает руки.

— Она была слабостью.

— Она верила, что души можно искупить, — добавляет Время, практически рыча на это слово. — Что некоторые концовки следует переписать. Что боль можно облегчить с помощью сострадания.

— По сути, — фыркает Судьба, закатывая глаза, — она думала, что знает лучше нас.

— Она была неправа, — отрезает Время.

— Она была, — Судьба проводит кончиком пальца чуть ниже подбородка Ру, едва задевая кожу, — удалена.

Ру даже не вздрагивает.

— Так, значит, это ваш ответ? — говорит она низким, дрожащим от ярости голосом. — Вы уничтожаете все, что не вписывается в ваши рамки? Стираете то, что вызывает дискомфорт? Вы превращаете в ничто тех, кто смеет помнить?

— Естественно, — отвечает Судьба, как будто это должно быть очевидно. — Потому что чувства и воспоминания неэффективны.

— Они бесполезны, — добавляет Время.

— Потому что, если мы позволим каждой душе принять прошлое, — Судьба указывает на маскарад вокруг нее, — мы не сможем двигаться вперед.

— А это просто неприемлемо, — говорит Время, наклоняя голову со слишком резкой улыбкой.

Они отступают в унисон, как будто представление закончилось и занавес вот-вот опустится над ролью Ру в этой пьесе.

Судьба поворачивается лицом к Большому Ди.

— Она опасно близка к тому, чтобы стать проблемой.

— Согласна, — шепчет Время. — И с проблемами нужно разбираться.

Большой Ди отвечает не сразу.

Ужас обвивает меня самыми неприятными объятиями.

Потому что они правы; она становится проблемой. И они ясно дали понять, что этот мир делает с проблемами.

Судьба опасно ухмыляется.

— Милосердие.

Слово висит между ними, как запах, который они считали давно утраченным.

Судьба склоняется к Ру, ее голос становится приторным от сарказма.

— Я тебя почти не знала.

— Интересно, — Время тенью скользит за спиной Ру, — ты знаешь, как ощущается вечность во тьме?

— Милосердие, — снова говорит Судьба, на этот раз обращаясь к комнате, к Ди, к наблюдающей толпе, — изгнана в Безлунные горы.

— К тем опасным вершинам, — говорит Время.

— Обречена, уничтожена и забыта, — добавляет Судьба, обнажая клыки в улыбке.

— А ты, смертная? — Время наклоняет голову, словно прикидывая, в каком виде Ру будет выглядеть лучше — в пепле или в камне. — От тебя так и разит ею.

— Твоя сентиментальность, — воркует Судьба. — Твоя мягкость, твоя безвкусная вера во второй шанс. Этого достаточно, чтобы кое-кого вспомнить.

— Что означает, что ты не можешь остаться.

— Нет, — заявляю я решительно.

Судьба поворачивает голову, и улыбка Времени исчезает.

Ру поворачивается ко мне, как будто на мгновение забыла, что она не одна. Чего никогда не будет, если я смогу с этим разобраться.

— Нет? — холодно повторяет Время.

— Она не принадлежит этому месту, — добавляет Судьба.

— Нет, — повторяю я со стальным спокойствием. Затем яростно заявляю: — Она принадлежит мне.

Я встаю между Ру и Сестрами, прежде чем они успевают добраться до нее.

У Ру за моей спиной перехватывает дыхание. Я не прикасаюсь к ней. Мне это не нужно. Связь между нами сейчас расплавлена, и проходит нитью сквозь каждую косточку в моем теле, каждую мысль, каждый инстинкт.

— Она моя, — повторяю я снова, на этот раз громче, мрачнее, решительнее.

Ее разум. Ее тело. Ее душа.

Все это врезалось в меня, как обещание, которое я никогда не осмеливался дать.

А я, в свою очередь, принадлежу ей.

Связан не контрактом, не долгом, не намерением, а простой, безошибочной истиной чистого чувства. Такой убежденностью, которая может свернуть горы.

Судьба насмехается:

— Ты стал такой непослушной собачонкой.

— Твоя привязанность неподобающа, — говорит Время, ее голос сочится презрением. — Когда-то ты был одним из наших самых лучших жнецов. А теперь посмотри на себя.

— Сопливый романтик. — Судьба выплевывает эти слова.

— Я забираю ее домой, — говорю я, делая один медленный шаг вперед. — У нее еще есть время на Земле. Я собираюсь позаботиться о…

— Нет, — заявляет Судьба, постукивая пальцем по губам в притворной задумчивости. — Нет, я так не думаю.

— Что?

— Тебя назначили охранять ее переход, — напоминает мне Время, взмахивая пальцами, словно стряхивая пыль. — Но ты провалился. Ты позволил ей вмешаться. Ты потакал ее иллюзиям. Ты ослушался.

— Плохая собака, — глумится Судьба.

Я стискиваю зубы.

— У нее еще есть время.

— И это время будет соблюдено, — отвечает Судьба с притворной любезностью. — Только не тобой.

— Ашер, — поет Время, и у меня сводит живот.

Он выходит из тени, как всегда, блядь, с эффектным появлением.

— Дамы, — говорит Ашер ровным и неторопливым голосом. — Вы звали?

— У тебя новое задание, — сообщает Время.

— Присматривай и сопровождай смертную, — добавляет Судьба, уже отворачиваясь от меня, как будто решение принято.

— С удовольствием, — напевает Ашер.

Судьба язвит:

— Нам наплевать на твое удовольствие, Ашер.

— Мы заботимся только о твоей верности.

— А теперь делай, что тебе говорят.

— Да, сестры, — соглашается Ашер и делает шаг в сторону Ру.

— Нет, — рычу я.

Глаза Времени вспыхивают медно-золотым.

— Скажи это на любом из твоих десяти языков, и все равно будет так же бессмысленно.

— Грим, — насмехается Судьба, используя это прозвище как оружие.

— Вы не можете этого сделать, — огрызаюсь я, делая шаг к Ру, как будто могу оттащить ее за собой и убежать. — Ее должен защищать я. Это был ваш приказ.

— И теперь мы меняем его, — заявляет Судьба.

— Потому что мы увидели достаточно, — отрезает Время.

— Почувствовали достаточно.

— И еще потому — внимание, это самая важная часть — мы можем.

Ру делает шаг вперед, но я останавливаю ее движением руки. Я не смотрю на нее. Если я сделаю это, я сорвусь. А мне нужно держаться. Мне нужно бороться.

— Кейн?

— Пожалуйста! — Прошу я, стараясь перекрыть слабый голос Ру. — Пожалуйста, — снова прошу я, гордость уступила место безрассудному отчаянию. — Не делайте этого.

— Почему нет? — Судьба наклоняет голову, как любопытная кошка. — Потому что тебе не все равно?

— О, я не знаю, сестра, — размышляет Время — Он умоляет. Это может быть больше, чем просто переживания.

— Потому что каждый заслуживает достойной смерти. Каждому должна быть дана благодать закончить свою жизнь в окружении тех, кто его любит. — Слова льются из меня, не менее правдивые из-за скорости, с которой я их выплевываю.

— Любовь? — Сестры шипят, когда Ру шепчет это слово на одном дыхании.

Я смотрю Ру в глаза в тот момент, который, боюсь, может стать нашим последним мгновением вместе, и говорю так просто и честно, как только могу:

— Да.

— О, это слишком хорошо. — Время ухмыляется.

— А ты был очень плохим, Кейн, — шипит Судьба. — Вот почему…

Прежде чем я успеваю отреагировать, прежде чем я могу дотянуться до Ру, пол под моими ногами сдвигается. Мои запястья сковываются невидимыми кандалами. Я мгновенно чувствую замок, беспомощность оттого, что меня заперли в клетку внутри моей собственной кожи.

— Нет! — резкий голос Ру пронзает, как молния, дикий, грубый и настоящий. Она бросается вперед, ее шаги бешено стучат по полу.

Я ожидаю, что кто-нибудь из них остановит ее, но они этого не делают. Может быть, они хотят посмотреть, как я сломаюсь.

Ее маленькие ручки обвиваются вокруг моей шеи прежде, чем я успеваю заговорить. Она прижимается ко мне, как будто гравитации не существует, будто в дистанции нет никакого достоинства. Словно ей наплевать, кто увидит, как она умоляет.

— Кейн… К-Кейн, пожалуйста, — задыхаясь и дрожа, выговаривает она. — Пожалуйста, не отдавай им меня. Не заставляй меня проходить через это в одиночку.

Я наклоняюсь к ней, насколько позволяют мои путы. Недостаточно близко.

Она держится так, словно думает, что сможет сохранить себя привязанной к этому миру через меня. Ее пальцы сжимают мой воротник сзади, ее лицо утыкается в мое горло, слезы обжигают мою кожу.

— Ты справишься, Ру. Ты храбрая. Ты сильная. Тебе хватит сил.

— Я не готова, — шепчет она. — Я не могу справиться с этим. Не одна. Не без тебя.

Надломленность в ее голосе в конце раскалывает меня.

Мое сердце — то, которое, как я думал, я похоронил столетия назад, разбивается вдребезги. Осколки такие острые, что вырезают сожаление в каждой частичке моей души.

Я хочу обнять ее. Я хочу прижать руку к ее затылку и пообещать ей, что она никогда не будет одна. Я хочу разнести комнату вокруг нас и бросить им всем вызов, чтобы они попробовали остановить меня.

Но это не фантазия. Это не чья-то сказка. Мои руки связаны, и я не могу пошевелиться.

— Мэйдэй, — говорю я, и слово вырывается из меня, как кровь из раны, — я здесь. Я всегда буду рядом.

— Нет, не будешь, — отрезает Время.

Судьба вздыхает.

— Это становится утомительным.

— Нет! — Ру снова ахает, на этот раз громче, пытаясь крепче обхватить меня руками, как будто она может сделать это навсегда. — Пожалуйста, не позволяй им забрать меня. Пожалуйста. Я боюсь.

— Я знаю, — шепчу я, ненавидя себя больше, чем что-либо ненавидел во все времена. — Я знаю. Но ты будешь такой храброй.

— Я не хочу быть храброй, — всхлипывает она. — Я хочу больше времени.

Наш безнадежный момент прерывается, когда Ашер выходит вперед, и Сестры кивают. Толпа молча наблюдает за происходящим, их маски скрывают любую жалость, или извращенный интерес, которые они могут испытывать.

Ашер ничего не говорит; он просто протягивает руку.

— Нет, нет, — Ру паникует, пытаясь сжать покрепче. — Кейн, не отпускай. Пожалуйста, не отпускай…

— Я не отпущу, — рычу я, напрягая все, что у меня есть. — Я не отпущу тебя, Ру…

Но это не имеет значения.

Ашер касается ее руки, когда открывается портал, и она исчезает, вырванная у меня, как крик, поглощенный пустотой.

— Кейн! — Ее последний плач эхом отражается от стен, гортанный и болезненный.

Затем наступает тишина.

И я стою в центре маскарада с цепями на запястьях, сердцем, обливающимся кровью в пустоте моей груди, и ничем, кроме призрака ее тела, цепляющегося за меня.

— Ди, — заявляет Время после многозначительной паузы, — забери этого донжуана. Он может переждать остаток времени Ру в твоем кабинете.

Я не сопротивляюсь, когда Ди хватает меня за бицепсы и тянет к лестнице.

Я ничего не говорю. Но я клянусь каждой могилой, которую я вырыл, каждой душой, которую я переправил, каждым проклятием, которое я когда-либо бормотал в уста ночи, я этого не забуду.

И не прощу.

Она начинает кричать еще до того, как ее ноги касаются пола.

— Верни меня обратно. Верни обратно прямо сейчас!

Звук вырывается из нее надрывным и хриплым. Мне едва удается удержать ее, когда ее кулаки снова и снова врезаются мне в грудь. Ее удары не наносят вреда, но она продолжает пытаться бить всерьез.

Все ее тело дрожит от напряжения. Крепкое сжатие ее плеч замедляет удары, а затем ее пальцы сжимаются в когти, ногти впиваются в лацканы моего пиджака.

— Ты не имеешь права этого делать! — кричит она, голос трескается, как разбитое стекло. — Ты не имеешь права решать!

Каждое слово будто отрывает от нее кусочек — скорее выдыхает слова, чем произносит, скорее всхлипы, чем фразы. Ее лицо мокрое и красное, волосы растрепаны, падают на щеки, и, клянусь, я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел более живым и более сломленным одновременно.

— Ты поранишься, — бормочу я, обнимая ее за плечи, пытаясь удержать в вертикальном положении. — Успокойся. Тише…

— Не надо, — шипит она. — Не говори мне успокоиться!

Она снова бросается на меня, но ее колени подгибаются в тот момент, когда она двигается. Я едва успеваю ее поймать.

Влажный кашель разрывает ей грудь. Ее сгибает пополам, и она сворачивается калачиком, словно пытается удержать свои внутренности вместе.

— Ру, — говорю я терпеливым и умоляющим тоном.

Она вырывается из моих объятий, снова создавая дистанцию между нами, как будто прикосновение ко мне обжигает ее.

Ее взгляд расфокусирован. Она напоминает мне кролика, которому больше некуда бежать. Ярость, разбитое сердце и неприкрытый ужас волнами накатывают на нее. Ее дыхание становится слишком быстрым, слишком поверхностным. Ее губы побледнели.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она. — Ты трус. Ты позволил им забрать его. Ты позволил им забрать меня.

— У меня не было выбора. — Я произношу очевидное, хотя и хотел бы, чтобы от этого не было так больно.

— Мне все равно! — Причитает она. — Я должна была умереть вместе с ним!

Она покачивается.

Я делаю шаг вперед, протягивая руки, но она бьет меня по груди последним бесполезным ударом, прежде чем ее руки соскальзывают с меня.

Борьба покидает ее. Или она прекращает борьбу. Что бы ни случилось, эффект один и тот же. Она падает, словно у марионетки перерезали ниточки, жалкой грудой на пол.

— Печальная смертная, — вздыхаю я, прежде чем присесть.

Она не реагирует ни на мою близость, ни на мои прикосновения. Она онемела. Ее спина время от времени поднимается и опускается, что указывает на то, что она все еще дышит.

Одной рукой придерживая ее за спину, другую руку я кладу ей на верх груди и помогаю выпрямиться. Потом перемещаю руку к ее грудине. Ее сердцебиение учащается, как у мухи, попавшей в стеклянную банку.

Ее глаза открыты, но она не реагирует. Без Кейна борьба оставила ее, и теперь она просто оболочка.

— Эй. — Я нежно касаюсь ее щеки. — Где та маленькая упрямица, ради которой добрый Док раскрыл свое черное сердце? Хммм?

Она не отвечает, все еще устремив свой пустой взгляд перед собой. Она прерывисто вздыхает, когда я заключаю ее в объятия.

— Давай устроим тебя в местечке поудобнее, ладно?

Я несу ее по коридору в поисках ее спальни в этом незнакомом месте. Мои поиски на мгновение прерывает огромная кошка, набрасывающаяся на меня в коридоре.

— Полегче, тигр, — говорю я дикому коту. — Просто ищу покои леди.

Толстый серый пушистый комочек заметно расслабляется, а затем, как будто поняв меня, медленно поворачивается и идет прямо к двери, которую я искал.

— Премного благодарен. — Я благодарю кошку, затем говорю ей, чтобы она убиралась, и сажаю Ру на ее заправленную кровать.

Бровь Ру дергается, прямо между ее глазами пролегает небольшая морщинка. От той борьбы все ещё остался едва уловимый след.

Хорошая девочка.

Я касаюсь ее запястья, ощущая трепещущий пульс под бледной кожей.

Целую вечность не щупал пульс. Теперь понимаю, в чем ее притягательнось, старина Кейн.

Я должен уйти. Но я этого не делаю. У меня нет причин оставаться в этой комнате. И все же остаюсь. Я стою там, уставившись на нее сверху вниз.

— Что мне с тобой делать? — Спрашиваю я вслух.

Может, Кейн и отвратительный придурок, но и среди жнецов есть честь или что-то в этом роде. Я решаю, что путь наименьшего сопротивления наиболее разумен для всех участников. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее переход прошел как можно более гладко. Я только надеюсь, что она будет сговорчива. Потому что, если она будет сопротивляться…

От этой мысли мои пальцы покалывает, словно они ощущают вес моего клинка.

Она пожалеет об этом дне, с ухмылкой думаю я про себя, затем окидываю взглядом комнату вокруг.

По спальне человека можно многое узнать о нём. Его страсти и наклонности в полной мере проявляются в этом самом священном из святилищ. Комната Ру кричит об одном — об историях.

Оглядываясь вокруг, я замечаю все ее книги. Они повсюду. Книги на столах. Книги под столами. Книги стопками возле обогревателя. Некоторые с потрепанными корешками, другие нетронутые, потому что, как скажет вам любой хороший книголюб, на самом деле есть два хобби — чтение книг и коллекционирование книг. Я просматриваю названия в поисках тем и жанров, которые могли бы дать мне возможность заглянуть в эту быстро угасающую душу. Разнообразие тематики говорит о ненасытном уме, о неутомимом потребителе историй. Но что за единственная сквозная строка, которую я чувствую среди всех пыльных страниц и хаотичных стопок? Любовь. Ру обожает истории. Они пронизывают всю комнату.

Я останавливаюсь, когда замечаю одну из них, и знакомый шрифт, который заставляет уйти сердце в пятки.

«Север и Юг» Элизабет Гаскелл.

Я видел это издание раньше. Я подхожу ближе с каждым захватывающим осознанием.

Этого не может быть, мысленно настаиваю я, даже когда неохотно тянусь за книгой.

Я узнаю не только это издание, но и саму книгу. Та же потертая кожа. Те же помятые уголки, говорящие о том, что ею часто пользовались. Те же страницы, с загнутыми углами, даже спустя все эти бесчисленные годы. Я провожу пальцем по краю и открываю книгу на первом отмеченном отрывке.

«Я знаю, вы меня презираете; позвольте мне сказать, это лишь потому, что вы меня не понимаете» — Я прочитал слова вслух, помня их по ее голосу.

Madeleine⁵¹.

— Как тебе удалось вернуть мне в руки свой экземпляр этой книги, Мэдди? Ты всегда была самой умной из нас, — шепчу я, втайне ожидая ответа.

Поток давно потерянных воспоминаний изливается наружу. Моя голова и сердце поглощены ошеломляющим чувством всего этого. Наша страсть и сила.

Аш и Мэдди.

Навсегда.

Но ничто не длится вечно, не так ли?

Только боль.

Всегда только боль.

Это все, что длится, все, что задерживается, все, что остается.

Мои пальцы дрожат, когда я глажу буквы, как будто каждое чернильное пятнышко хранит в себе океан воспоминаний. Невольно — и я думал, невозможно — одинокая слеза скатывается с моей щеки и падает на страницу, размывая слова.

Видения той старой каменной тюрьмы, зловоние того места и щемящее чувство сожаления переполняют меня. Я захлопываю книгу, которую сжимаю в руке, в тщетной попытке отгородиться от прошлого.

Дым и крики эхом отдаются внутри меня, в то время как единственное, чего я не могу вспомнить, продолжает преследовать меня. Последние слова Мадлен.

Я смотрю на мирно отдыхающую Ру, затем снова на книгу в своих руках. Я открываю ее на другой заложенной странице.

«Но будущее нужно встречать, каким бы суровым и железным оно ни было».

Я грустно улыбаюсь, продолжая свой односторонний разговор с призраком из моего прошлого.

— Как ты права, Мэдди. Как ты права.

Затем я закрываю книгу и бесцеремонно бросаю ее на край кровати.

Где-то в глубине дома старинные часы отбивают начало часа.

Я не знаю, как долго я здесь лежу.

Время ощущается как нить, которая полностью распустилась, запуталась вокруг моих конечностей, застряла в горле, тянется за мной, как изношенный шарф. Стены перестали скрипеть. Дом — это странное, разумное существо, которое когда-то стонало, двигалось и вздыхало вместе со мной, погрузился в тишину. Даже ветер снаружи, который раньше свистел в ставнях и дребезжал в старых стеклах, кажется, исчез. Как будто все знают. Как будто сам дом затаил дыхание в ожидании.

Или скорби.

Я пытаюсь пошевелиться, но мои конечности протестуют. Болит каждая мышца. Мои легкие кажутся слишком маленькими для этого тела. Я ощущаю резкое давление за грудиной, как будто горе и тяжесть слились в одну невыносимую силу.

Кейн ушел. Украдена еще одна важная частичка меня, еще одна частичка моего предательски слабого сердца разорвана на части.

Худший вид разлуки, потому что расстояние помнит. Другая душа все еще существует, но не для меня. Больше нет. Он где-то в Потустороннем мире, а я здесь, погребенная в своем собственном теле.

Конец моей истории был предсказан жестокими близнецами, Судьбой и Временем, в то время как Кейн и я были разлучены друг с другом, точно так же, как он отделял души от тел своим клинком в той автобусной аварии.

Он обещал мне, что сейчас будет здесь.

И все же я одна.

Не совсем одна, но без него, и теперь я понимаю, что это хуже, чем быть одной. Потому что в этом боль не просто пустоты, а пропасти, которая когда-то была заполнена на мгновение. И вот тогда пустота ощущается по-настоящему.

Я дышу изо всех сил. Каждый выдох — обратный отсчет, каждое биение сердца — марш барабанщика, ещё один шаг к финальному аккорду. Я чувствую неизбежность всего этого.

Я пытаюсь сесть. Мне кажется, что мои кости вырезали изо льда и оставили таять под кожей. Это отнимает больше энергии, чем следовало бы, но я все равно сажусь. Потому что я еще не сдалась.

Но прежде чем я погружусь во все свои сентиментальные размышления, я утешаюсь видом друга.

Сик.

Он свернулся калачиком под окном, подтянув колени к груди, его слишком большое пальто обтягивает его, как броня. Сегодня вечером он выглядит меньше, чем обычно. Он смотрит в никуда.

И на долгое мгновение мне кажется, что, возможно, он не знает, что я не сплю.

Но затем он тихо говорит, не поднимая глаз.

— Когда-то у меня была сестра.

Его голос звучит более взросло, чем я когда-либо слышала.

— Она была на пару лет старше меня. Она не была моей настоящей сестрой, не по крови, но притворялась. Ради меня. Когда я впервые попал в приют, я едва мог говорить от страха, из-за того, что был таким маленьким и все такое. У меня было не так много слов, и уж точно ни одного достаточно хорошего, чтобы описать свои чувства. — Он ерзает, плотнее кутаясь в пальто. — Но Софии не нужны были мои слова. Она почти ничего не дала мне от себя. Она просто излучала доброту. Я чувствовал, как она исходит от нее и окутывает меня, как одеяло.

Его пальцы теребят ткань пальто.

— Должно быть, я стоял там, как мышь в коробке из-под обуви, с глазами, большими, как блюдца. София подошла прямо ко мне и протянула руку. Я взял ее и сжал так крепко, как только мог. «Пойдем. Давай я покажу тебе, где ты будешь спать». Она так тепло говорила со мной. Всегда заставляла меня чувствовать себя в безопасности. В первое утро, когда я проснулся в той холодной постели, я увидел, что на углу кровати сидел маленький плюшевый мишка и смотрел на меня. Я так крепко сжимал его в объятиях и держал при себе каждый день, когда был там.

София дала его мне. Я знаю, что она, хотя сама она никогда в этом не признавалась. Это было не в ее стиле. Ей не нужна была благодарность, только утешение. Она единственный человек, которого я помню в своей жизни, с которым я чувствовал себя в безопасности. До вас, мисс Ру.

Сик наконец отрывает взгляд от окна и смотрит на меня. Я улыбаюсь ему в ответ, встречаясь с ним взглядом.

— Что случилось с медведем? — Я сглатываю, боль в груди внезапно усилилась.

— Я оставил его в приюте, когда сбежал. Подумал, что другой напуганный маленький мальчик тоже найдет в нем утешение.

— А что случилось с Софией?

— Полагаю, то же самое, что в конце концов случается со всеми нами. Надеюсь, для нее это было все мирно.

Я пытаюсь заговорить, но ничего не получается. Он продолжает, как будто должен сказать это сейчас, иначе никогда не скажет.

— Она единственный человек, которого я помню, с которым я чувствовал себя в безопасности. Который заставил меня почувствовать, что я что-то значу. — Он колеблется. — До тебя.

Простота его заявления усиливает воздействие его заявления.

Он прижимает подбородок к груди, щеки горят, хотя настоящей крови в них больше нет.

— Я знаю, со мной не всегда легко. Я слишком много говорю. Я краду вещи. Иногда перегибаю палку. Но ты заставила меня почувствовать, что я не просто глупое маленькое привидение. Ты выслушала меня. Ты увидела меня.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Сик…

Он прерывает меня прежде, чем я успеваю закончить:

— Это действительно произойдет?

Я делаю паузу.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Что ты имеешь в виду? — Мягко спрашиваю я, хотя уже знаю.

— Ты… — шепчет он, — уходишь?

Я закрываю глаза. Лгать больно. Еще больнее говорить правду.

— Да.

Сик кивает один раз, как будто он все знал с самого начала, но хотел услышать это от меня.

— Я так и думал. — Он встает, с полной серьезностью отряхивая невидимую пылинку со своего пальто. Он выполняет это действие так, как будто в данный момент оно самое важное в мире. И, возможно, для него это так. Возможно, притворство чистоплотным удерживает его от распада. — Я хочу историю, — тихо говорит он. — Одну, последнюю.

Я моргаю, застигнутая врасплох серьезностью его просьбы.

— Сик…

— Пожалуйста. — Затем он поворачивается ко мне. Его глаза блестят, но на этот раз без озорства. В них есть что-то еще. Что-то острое. Хрупкое. — Твой голос утешает меня, Ру. Как тогда, когда я держал Софию за руку.

Эти слова ударили меня, как кирпич в грудину, и заставили меня внезапно тихо сломаться.

— Я… у меня нет сил что-нибудь придумать, — признаюсь я. — Не сегодня.

— Все в порядке, — говорит он. — Просто прочти мне то, что уже написано.

У меня горло горит, но я киваю.

Я тащусь к своей книжной полке, дрожащими пальцами скольжу по потертым корешкам. Мой взгляд падает на потрепанную копию «Плюшевого кролика⁵²». Я вытаскиваю ее, страницы мягкие от любви, обложка едва держится на страницах.

Я сажусь на пол. Сик устраивается рядом, положив голову мне на плечо, как будто ему здесь самое место.

Он на своем месте.

Я начинаю читать. Мой голос дрожит, но я продолжаю. Слова со страниц заполняют комнату, составляя нам компанию. И на какое-то время этого достаточно.

Я прочищаю горло, хотя это не очень помогает. Я справляюсь с той частью, где Кролик спрашивает, что значит быть настоящим. Я делаю паузу, голос срывается на моменте, что это не происходит сразу. Что это занимает много времени. Что иногда это причиняет боль.

Сик ничего не говорит. Он просто прислонился ко мне и слушает.

Я читаю вслух, как Кролик остается позади, забытый Мальчиком, которого он любил. Как он становится чем-то реальным, хотя и дорогой ценой.

Когда я закрываю книгу, я понимаю, что плачу. По моему подбородку тянется теплая дорожка, и мои плечи трясутся от усилий сдержать остальной поток.

Затем я чувствую что-то прохладное на своем плече.

Сик тоже плачет.

— Я не хочу забывать тебя, — говорит он тихим и дрожащим голосом. — Я не хочу, чтобы ты меня забыла.

— Я никогда не смогу, — говорю я и не шучу. — Теперь ты вписан в мою историю.

— Я не думаю, что хочу здесь больше оставаться, — говорит он. — Не чувствую, что мне это нужно.

Я киваю, хотя мое горло сжимается.

— Знать тебя, чувствовать, что я принадлежу не чему-то, а кому-то — я не чувствовал этого со времен Софии. Я забыл, каково это. Ты заставила меня вспомнить, Ру. Заставила почувствовать себя настоящим. Как тот зайка на какое-то время. И ты освободила меня.

Он пытается улыбнуться, но улыбка рассыпается на миллион крошечных кусочков прежде, чем успевает сформироваться. Тогда я ломаюсь. Сразу. Я складываюсь пополам и рыдаю. Не сдерживаясь. Не остаюсь сильной. Потому что я не могу этого сделать.

— Ты всегда будешь для меня настоящим, Сик, — говорю я между всхлипываниями. — Забавным, храбрым и добрым. Таким настоящим.

Он издает дрожащий смешок, едва слышный звук.

— Ты снова заставишь меня плакать.

— Могу я тебе кое-что сказать? — Спрашиваю я его.

— Все, что угодно, — немедленно отвечает он.

— Мне страшно.

— Я знаю. Я тоже.

Он откидывается назад ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и, клянусь, я вижу всю его жизнь в этом одном взгляде. Все пропущенные дни рождения и холодные ночи. И каким-то невероятным образом в нем появилась надежда, что что-то будет дальше.

— Скучать по кому-то — это нормально, — говорит он. — Эта боль означает, что ты помнишь его. И это хорошая боль.

— Мне нравится, как это звучит, Сик, — говорю я ему прямо. — Тогда, надеюсь, я причинила тебе боль.

— И я надеюсь, что причинил тебе боль. — Его улыбка слегка сияет. — Но, знаешь, в хорошем смысле.

Он не говорит, что готов.

Ему и не нужно этого делать.

Это видно по тому, как расслабляются его плечи. По тому, как его рука выскальзывает из моей так нежно, что я едва это чувствую.

Я целую его в висок.

— Ты не потерянная душа, Сик. Ты нашелся. И твой дом всегда будет со мной.

Он отвечает едва слышно.

— Может быть, я когда-нибудь почитаю тебе сказку.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

А потом он пропал.

Никакой вспышки. Никакого резкого ветра.

Просто ушел.

В комнате не становится светлее.

Ты чувствуешь себя еще более одинокой.

Я сворачиваюсь калачиком на том месте, где раньше был он и рыдаю. Сильно.

За Сика. За Кейна. За себя.

И по всей этой «хорошей боли», которая, как ни крути, жжет ничуть не меньше.

Я держу дверь открытой для Кейна, когда мы входим в мой кабинет — не из сентиментальности, заметьте, а потому, что я верю во внешние проявления. Манеры, приличия, маленькие ритуалы, благодаря которым колеса вселенной вращаются плавно. То, что я Воплощение Смерти, не означает, что я не могу быть цивилизованным. В конце концов, этот человек в кандалах. Пусть осужденные сохранят то достоинство, которое у них ещё осталось.

Кейн, прихрамывая, идет вперед, как человек, идущий в собственную могилу. Плечи ссутулены, голова опущена, он превратился в призрак призрака. Жалкое зрелище.

Я щелкаю пальцами, и стул с тихим стоном выдвигается на середину комнаты. Это прекрасное кресло в викторианском стиле, настоящая находка в моем современном офисе. Оно темно-красное, мягкое, с очень эффектной резной спинкой. Я ценю эстетику, а эта вещь просто кричит мое имя. Стул скользит позади Кейна и задевает его колени, заставляя сесть. Дымчато-серые кандалы перетянулись с его запястий на подлокотники кресла, извиваясь на месте, как терпеливые гадюки. Еще одна пара защелкивается вокруг его лодыжек — на этот раз крепче.

Я медленно обхожу его по кругу, любуясь делом своих рук.

— Человек рождается свободным, — размышляю я, сцепив руки за спиной, — а между тем везде он в оковах.

— Пошел ты, — категорично заявляет Кейн.

Я пропускаю оскорбление мимо ушей, точно случайный сквозняк.

— Это не очень мило, Кейн, — отвечаю я, растягивая слова, придавая им достаточно театральности, чтобы уколоть его. — Я подумал, ты оценишь цитату. Это Жан-Жак…

— Руссо. Я знаю, Дэрил. Я француз. И умный.

— Это слишком самоуверенно для человека, привязанного к стулу. — Я одариваю его мягкой улыбкой.

— Ну, я полагал, что мой интеллект был одной из причин, по которой ты нанял меня. Это и моя приятная внешность.

— Возможно, когда-то давно, Кейн. А теперь посмотри на себя. — Я не скрываю разочарования. — Так стремился быть кем-то большим, чем ты есть. Жнец, играющий героя в чужой трагедии. Честно говоря, это смущает.

Я медленно двигаюсь позади него, каблуки моих туфель стучат по полу, как часы, ведущие обратный отсчет.

— Ты был создан, чтобы направлять души, а не влюбляться в них. Ты был создан, чтобы служить равновесию, а не нарушать его. И все же ты сидишь здесь — скованный и непокорный, потому что смертная заставила тебя что-то почувствовать.

Я наклоняюсь к его уху, понижая голос.

— Она заставила тебя забыть свое место, друг мой.

Он отвечает не сразу, просто смотрит вперед. Я обхожу его, чтобы посмотреть на его лицо. Он смотрит не на меня, а сквозь меня. Это тот пустой, немигающий взгляд, сквозь который видно только горе. Я видел это на лицах бесчисленного множества смертных. Лица сливаются воедино на протяжении тысячелетий, но взгляд никогда не меняется.

— Отправь меня обратно, — наконец говорит он, его голос холодный и медленный, почти непринужденный.

— Это звучит почти как угроза, жнец, — говорю я, рассеянно проводя рукой по лацкану пиджака. — И я бы не сказал, что ты в том положении, чтобы выдвигать требования.

Его челюсть сжимается, в глазах появляется дымный огонек. Я вижу знакомое мерцание в выражении его лица — что-то опасно близкое к надежде. Этот опасный проблеск веры в то, что все еще может быть исправлено, переписано заново. Смертные переносят это как болезнь. Очевидно, у жнецов тоже нет иммунитета.

— Проблема людей, — говорю я, подходя к окну, выходящему в Потусторонний мир, — не в том, что они умирают. А в том, что они думают, что не должны. Что они могут каким-то образом обойти неизбежное. Что их кончину каким-то образом можно обсудить. — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, а он уже смотрит на меня. — Ты знаешь, как я отношусь к переговорам, Кейн. И этот твой взгляд, которым ты сейчас одариваешь меня, явно на что-то намекает.

— Я бы хотел открыть тебе то, что у меня внутри…

— Мне это безразлично, — обрываю я его. — Как я уже говорил, все было бы намного приятнее для гораздо большего числа людей, если бы они просто приняли то, что неизбежно. Тонизирующие средства, режимы, «практики». — Я цитирую в воздух, думая обо всех этих утомительных позах йоги и неумелых медитаторах. — Я наблюдал, как империи поднимались и падали только из-за отчаянной потребности прожить еще немного. Но, в конце концов, часы всегда бьют.

Я жду, что Кейн начнет спорить, предпочитая разговор простому монологу, но он не доставляет мне радости, поэтому я продолжаю со вздохом.

— Бессмертие. Долголетие. Все эти жалкие попытки продлить свои дни, убежать от того, что в конце концов обязательно настигнет всех. Человек свободен, Кейн. Но именно их тщетные попытки изменить неизменное, их печальная настойчивость в «надежде», — я бормочу это слово, как будто оно прокисло, — становятся теми самыми кандалами, о которых метафорически говорил Руссо и которыми ты теперь буквально связан. — Я лениво машу рукой в его сторону.

— Где она? — спрашивает он с наигранным спокойствием.

— Вернулась, — просто говорю я. — Ненадолго. До ее часа смерти, после которого ее, хочет она того или нет, сопроводят в ОЗЖ. Она бы хорошо подошла сюда, но… — Я замолкаю и пожимаю плечами. — Я думаю, у одного из моих братьев может быть вакансия. Я знаю, что Голоду нужен новый помощник.

— Не надо, — выдавливает он с отчаянием в голосе. — Ди, пожалуйста, я не… Зачем ты это делаешь?

— Я справедливый босс, Кейн, я пропускаю все мимо ушей, ничего не говоря. Я могу закрывать глаза на дружеские отношения на рабочем месте, даже если это повод для серьезного наказания, Кейн. Я предоставил вам двоим полную свободу действий. Но эта маленькая смертная пришла на мою вечеринку и поставила меня в неловкое положение перед моими подчиненными? Что, по-твоему, я должен был сделать?

— Значит, ты удерживаешь меня, изгоняешь ее, и все из-за твоей вечеринки?

— Звучит немного мелочно, когда ты так говоришь…

— Потому что это так! — Кейн кричит. — Она живой, дышащий человек, а ты обращаешься с ней как… как…

— Как с отозванным товар? Это потому, что так оно и есть. Кейн, единственное, что в ней особенного — это ее способность совать свой нос куда не следует и утаскивать за собой моего лучшего жнеца. Считай это щелчком по носу для исправительного поведения.

Его пальцы судорожно сжимают подлокотники стула.

— Дай ей время. Бери от меня все, что хочешь. Просто позволь ей жить.

Как ни странно, это предложение проникает глубже, чем ожидалось. На один нежеланный момент я чувствую, как натягивается ниточка, за которую не дергали дольше, чем мне хочется думать. Я отбрасываю воспоминания в сторону.

— Я думаю, — говорю вместо этого, — если ты прислушаешься повнимательнее, то, возможно, услышишь бой ее семейных часов. На час меньше. Тик. Так.

Он сопротивляется, как и следовало ожидать. Кандалы держатся. Он откидывается назад, и звук, который он издает, мне хорошо знаком. Это не крик бойца или молчание поражения; это хрупкое, усталое освобождение человека, который осознал, что он вообще ничего больше не контролирует. Это тот выдох, который Кобейн испустил ближе к концу своего завораживающего исполнения — Where Did You Sleep Last Nigh⁵⁴. Звук освобождения, капитуляции. Нет, не сдачи. Смирения. Что мы все равно должны сделать в конце концов.

— Время, — начинаю я снова, раздраженный романтической настойчивостью Кейна в том, что эти смертные мгновения как-то важны — что она имеет значение, — не было создано для таких существ, как мы. Оно было создано для смертных. Чтобы уберечь их разум от распада. Чтобы обмануть их, заставив думать, что они могут измерить нечто неизмеримое. Чтобы навести порядок в их хаосе. — Я приподнимаю бровь, наблюдая за бурей, бушующей в глазах Кейна. — Ты вообще читал свой Справочник по правилам жнецов?

Он ничего не говорит. Жаль. Его тело расслабляется, а затем медленно напрягается.

Кейн поднимает голову и говорит с нарочитым, подчеркнуто спокойным видом, как будто впервые делает ход ферзем в шахматной партии.

— Правило номер восемьдесят восемь, — произносит он ровным голосом, — Везде, где это возможно, встречайте каждую душу с милосердием. Лучше помочь душе переступить порог, точно на облаке, чем отсекать ее от плоти.

У меня сводит челюсть. Это слово — это имя — лежит между нами, как осколок древней реликвии, священной и напоминающей о прошлой боли.

— Ну, — медленно говорю я, — посмотрите ка на этого дерзкого любимчика учителя.

Я слышу перемену в своем голосе раньше, чем чувствую ее. Я ощущаю, как температура в комнате падает на несколько градусов, когда что-то сжимается у меня за грудиной.

— Это должно было произвести на меня впечатление? Цитируешь устаревшие правила, как школьник, надеющийся на дополнительные баллы? Ты, должно быть, учился по более раннему изданию и не удосужился ознакомиться с последними правками. Плохой жнец.

Кейн смотрит прямо перед собой, не мигая.

— Ты собираешься наказать меня, Ди?

Я делаю паузу.

Что-то есть в этом тоне. Ленивая небрежность человека, который знает, что уже задел за живое.

Мне это безразлично.

От силы моих следующих слов трескается обивка его кресла.

Незадача. Мне действительно нравился этот стул.

— Не смей произносить имя Милосердия в этих стенах, — рычу я, и слоги рассекают пространство, как лезвие шелк. — Больше никогда.

Окно справа от меня разлетается во все стороны. Вихрь стекла и энергии проносится по комнате внезапной ударной волной.

— Она была вычеркнута из истории. Изгнана из повествования. Стерта из записей.

Мой голос срывается на последнем слове.

Дрожь боли.

Она проносится сквозь меня, как кулак, врезавшийся в центр пустоты. Ненавижу это.

— Тройняшки-ткачихи стали близняшками, — заканчиваю я, голос теперь дрожит. — И на этом все.

Я делаю все возможное, чтобы оправиться от непоправимого, но поведение Кейна изменилось, и я понимаю, что сказал слишком много.

— Где она сейчас? — Спрашивает Кейн тем же неприятно сочувственным тоном, каким говорил весь этот разговор.

— Она ушла, — огрызаюсь я. — И это все, что тебе нужно знать об этом.

— Мертва?

— Милосердие не может умереть.

— Значит потерялась?

— Ушла, — заявляю я после паузы, которая затянулась дольше, чем следовало бы. Я вижу вызов в его глазах еще до того, как едкие слова вырываются из его горла.

— Ты любил ее. — Он бьет меня правдой по щеке, как перчаткой.

— Любовь — для слабых, Кейн. Как ты теперь с болью осознал. А я, — я наклоняюсь ближе, мой голос понижается до нотки предупреждения, — кто угодно, только не слабак.

Он не вздрагивает.

— Любовь — это прямо противоположное, — говорит он с назойливой грустью в голосе. — Любовь — это причина, Ди. Каким бы ни был вопрос, любовь — это ответ.

Мое терпение на исходе.

— Не здесь. Не сейчас. В этой истории нет Милосердия, Кейн, — говорю я, обдумывая каждое слово. — Больше нет.

Пол дрожит под нами от завершенности моего тона. Я обращаю наше внимание на большую абстрактную картину на боковой стене офиса. При очередном оглушительном щелчке я фиксирую взгляд на изображении и вызываю нашу арену для просмотра последних мучений Кейна.

— Тебе это понравится, — говорю я с озорной усмешкой. — Ты любишь истории, не так ли, Кейн? Давай посмотрим несколько.

Первое изображение становится четким — сильная молодая женщина, бегущая трусцой на месте, проверяет частоту сердечных сокращений. Ее пульс учащается. Ее тело сжимается, и вот так она падает.

— На прошлой неделе она провела свой лучший марафон, Кейн. Это означает личный рекорд.

— Je sais⁵⁵, — сухо отвечает он, сжав губы.

Я взмахиваю рукой. Разыгрывается следующая сцена. Детский хирург на их новой яхте, ухмыляется, ветер развевает его волосы. Потом все кончилось. Аневризма. Никакого накала. Никакого напряжения. Только что смеялся, а в следующую секунду лежал замерзший.

— Что мы смотрим? — бормочет Кейн.

— Жизнь. — Я ухмыляюсь. — Спойлер: все эти истории заканчиваются ТЕК.

— Qu’est que çe ⁵⁶?

— Трагический ебанный конец, Кейн. Это как ОКЖ⁵⁷, но, знаешь… нет.

Молчание Кейна наводит на меня скуку. Я щелкаю пальцами и меняю сюжет на экране.

— Оооо, — взвизгиваю я. Я действительно люблю хорошенько взвизгнуть. — Вот курильщик, выкуривающий две пачки сигарет в день, питающийся виски и сожалением. Он только что прожил девяносто два злобных года в кресле-качалке на крыльце дома, который унаследовал от своих родителей. Наделен достаточным уровнем комфорта, чтобы подавить любой шанс на амбиции.

Я смотрю на Кейна, чей взгляд не отрывается от экрана.

— Мог бы стать великим поэтом, — размышляю я. — Но комфорт убивает амбиции, не так ли? Бедняга даже не пытался. О, Судьба.

— Она может быть жестокой, — бормочет Кейн.

— Наконец то ты мне подыгрываешь! Это мой мальчик.

Я лукаво улыбаюсь. Потому что знаю, что будет дальше. Я всегда знаю. Это может быть утомительно, но также и возбуждающе. Я щелкаю пальцами в третий раз, и изображение на рамке перед нами снова меняется. Картинка большого викторианского дома медленно становится четким. Форма, характер и патина дома сразу узнаваемы для Кейна — дом Ру.

Его реакция мгновенна. Все его тело напрягается, глаза широко распахиваются, мышцы бесполезно напрягаются в оковах.

— Узнаешь это место?

— Пошел. Ты.

Я вздыхаю, качая головой.

— Ты это уже говорил, Кейн. Очень неоригинально. А теперь тссссс! Хватит болтать. Шоу вот-вот начнется.

Я иду по узкому коридору, который теперь кажется слишком длинным. Отсутствие Сика тянется за мной, как туман. Ирония моей боли не ускользнула от меня. Я помогла ему пересечь границу. Я предложила утешение. Он обрел силу. Теперь он движется дальше. Двойственность утраты причиняет боль. Скрытая красота. Это, как и мы сами, нечто большее, чем что-то одно в каждый данный момент. Потертая кожа моего блокнота привязывает меня к настоящему, к этому моменту.

Дом стонет у меня под ногами. Старое дерево поскрипывает, напоминая о еще более давних воспоминаниях. Мои босые подошвы ступают по холодному паркету, но я этого не чувствую. Во мне слишком много осколков.

Телефон находится именно там, где я его оставила — наполовину свисает с края стола, как будто он готов сорваться с места. Экран мигает, слабо пульсируя. Разряжен аккумулятор. Десять процентов. Подходит. Все кончается.

Я не хочу делать этот звонок. Кто-нибудь хочет? Это не риторический вопрос. Я действительно хотела бы знать ответ. Я хотела бы получить еще так много ответов.

Что я точно знаю, так это то, что если я не сделаю этот звонок, я никогда себе этого не прощу. А вечность — это долгий срок, чтобы цепляться за сожаление.

Требуется три попытки, чтобы разблокировать его. Мои пальцы слишком сильно дрожат. Я все время нажимаю не на ту кнопку. Перед звонком я меняю имя в контактах, чтобы оно читалось просто Мама. Иногда такая малость может говорить о слишком многом.

Мой большой палец зависает, затем нажимает зеленую кнопку.

Как можно попрощаться, не попрощавшись? Как можно уйти, не сообщив тем, кого любишь больше всего, что уходишь?

Телефон звонит.

Как мне это сделать?

Он звонит снова.

— Руби Ру. — Первый голос, который я когда-либо слышала, поет мое имя. — Как поживает моя единственная девочка, которая слишком занята, чтобы позвонить своей единственной матери?

— Привет, мам. — Я делаю все возможное, чтобы скрыть надломленность в своем голосе — или это только что мое сердце разбилось при этих словах?

— А я уж думала, придётся покупать спиритическую доску, чтобы до тебя достучаться. Всё-таки смерть — единственная уважительная причина не отвечать на звонки матери по несколько дней.

Я выдыхаю воздух, который мог бы сойти за смех.

— Если цитировать Монти Пайтона «Я еще не умерла⁵⁸», — говорю я, плохо имитируя британский акцент, и тут же думаю об Ашере. Его присутствие давит.

— О, ты думаешь, ты смешная? — Ее голос из динамика звучит металлически, но знакомо. Дом в форме сарказма. — Ты знаешь, сколько голосовых сообщений я оставила? Я чуть не приехала. Ключи были у меня в руке.

— Я была занята.

— Делая что? Пялилась на стены? Собирала пыль, как фарфоровая кукла-призрак?

Влюблялась. Жила. Умирала. Думаю я про себя.

— Если бы я была куклой, то была бы сделана из чего-нибудь гораздо более прочного, чем фарфор, — говорю я вместо этого. Как часто мы говорим то, что имеем в виду на самом деле?

— Ру. — Она выдыхает мое имя. Материнское беспокойство просачивается сквозь трещины в ее браваде, как жидкость сквозь марлю.

Я встаю из-за стола и начинаю расхаживать. Двигаться легче, чем замирать.

— Я в порядке, мам.

— Нет, это не так. Не оскорбляй мой интеллект. Я слышу это по твоему голосу. Ты говоришь так, словно плакала.

— У меня гормоны шалят.

— У тебя терминальная стадия.

— Я кое-кого встретила, — выпаливаю я. Не уверена, заинтересована ли я больше в том, чтобы поделиться с ней этой правдой, или я просто пытаюсь сменить тему, но сейчас это все равно все выяснится.

— Я беру назад свой предыдущий комментарий. Есть две приемлемые причины не звонить своей матери. Расскажи мне все. Кто он? Или она? Где вы познакомились? Чем он занимается? Как?

Меня накрывает волной тоски по Кейну уровня «Джульетта» и видения его начинают танцевать в моей голове от ее энтузиазма. Но ее последний вопрос из одного слова смывает все это ледяной водой.

— Вау. Спасибо, мам, — сухо отвечаю я.

— Я шучу.

Mэйдэй.

Я беззвучно произношу последнее слово Ру. Слово, которое стало ласковым обращением, боевым кличем, плачем. И теперь эти два печальных слога врезаются в середину моей пустой груди и вырываются обратно, разнося меня на осколки всех оттенков боли и агонии.

От середины обзорный экран покрывается рябью цвета жидкого обсидиана, затем гаснет.

Я смотрю на свои дрожащие руки. Я вижу, как что-то мокрое падает на мою правую ладонь. Капля, за ней другая. Протягивая руку к своему лицу, я прикасаюсь к результату моего разбитого сердца.

Я плачу.

— И это все, что тебе нужно было увидеть! — Заявляет Время.

— Конец, — вмешивается Судьба. Она театрально шмыгает носом, глядя на сестру. — Такая красивая концовка. Какие замечательные проводы. Одна из твоих самых драматичных работ.

— Тревожно-прекрасная, — рычит Большой Ди, хотя в его голосе нет радости.

— Где она? — В моем горле нет ничего, кроме стали.

— В очень умелых руках Ашера, Кейн, — снисходительно объявляет Судьба.

— Отвезите меня в ОЗЖ. Отведите меня к Ру. Сейчас. — Я произношу последнее слово с такой силой, что стены кабинета Ди сотрясаются.

— Думал, только я могу так делать, — говорит он себе, хотя мое внимание по-прежнему приковано к сестрам-ткачихам.

— Трогательная настойчивость смертных в том, что их чувства имеют значение, всегда вызывает у меня улыбку. — Судьба тихо хихикает.

— Время не заботится о твоем настроении.

— И Судьба забирает окончательный контроль. Всегда.

— Человек рождается свободным, а между тем везде он в оковах, — Ди с печальной проницательностью повторяет ранее брошенную цитату.

— Нет, — отрезает Судьба. — Смертные принадлежат нам. Мы единственные авторы, и каждая душа — всего лишь чернильное пятно на наших страницах. Свобода — это иллюзия. Реальны только оковы.

Я больше не плачу. Мой разум прояснился до единственной мысли. Я стал последней устойчивой нотой, звучащей в конце песни. Я ураган без глаз. Я самое опасное из созданий.

— Если это место чему-то меня и научило, так это тому, что истинная свобода означает, что тебе больше нечего терять, — заявляю я угрожающим монотонным тоном. — И мне больше нечего терять. Тогда, попробуйте объяснить это.

Я не колеблюсь.

Я вытаскиваю Байулус из кармана, нажимаю на серебряную кнопку, вытаскивая лезвие из центра и вонзаю его прямо в грудь Судьбы. Она ахает — всего один раз, но это все, что я позволяю. Я вырываю свой клинок из ее груди, прежде чем заменить его кулаком. Я чувствую, как хрустят кости и раскалываются ребра, когда ее тело крошится под тяжестью моего гнева. Ее горло оказывается в моей руке прежде, чем она успевает произнести еще одно слово, и я смотрю, как она извивается, как ее губы пытаются позвать на помощь.

— Я чувствую себя довольно свободным, — шепчу я дрожащим от ярости и горя голосом и острой грани чего-то, чему я больше не могу дать названия. — Ты бездушное чудовище.

Я хватаю ее за шею как раз в тот момент, когда Время пытается раствориться в тумане. Я протягиваю руку в туман и дергаю ее назад. Мои пальцы сжимаются на ее горле, и она вцепляется в меня, широко раскрыв глаза, произнося губами мое имя.

— А ты, — бормочу я, усиливая хватку, пока она не начинает давиться, — как это вписывается в твою драгоценную хронологию событий?

Я швыряю ее на мрамор один раз. Второй. Третий раз, пока пол не проваливается и она не рассыпается подо мной. Я отрываю ее руку, которая все еще цепляется за мою, от своего тела и швыряю ее через комнату, прежде чем оглянуться через плечо.

Остался только он.

Дэрил.

— Хм, — удивленно хмыкает он.

Я крадусь к нему, затем замечаю едва заметное колебание в выражении его лица, едва заметное подергивание челюсти.

— Это было драматично.

— Их часть истории закончена, Ди. Ру теперь часть твоих владений. И она моя.

Большой Ди щелкает пальцами, и коса летит через всю комнату прямо ему в руку.

— Ты мне угрожаешь, Кейн?

Я продолжаю свой марш к нему. Костяшки моих пальцев побелели на рукоятке Байулуса.

— Только если ты откажешься делать то, что я говорю.

Его угрожающее рычание соответствует его хищным глазам, когда он рассматривает мое оружие, затем переводит взгляд на свое.

— Мой намного больше, Кейн. Не начинай войну, в которой ты не можешь победить.

— Я только что сказал тебе, Ди, мне больше нечего терять.

С этим заявлением я бросаюсь к нему, замахиваясь Байулусом. Он уклоняется от моей первой атаки и отшвыривает меня в сторону.

Я делаю шаг, поворачиваюсь и наношу новый удар. Безумие и угроза контролируют мои движения. Ди заносит косу поперек живота и выбивает мой клинок. Байулус катится по полу. Мы оба смотрим, как он отскакивает прочь.

Издав первобытный крик, я поднимаю руки и хватаю Ди за горло. Его руки недостаточно быстры, чтобы остановить меня, и я наклоняюсь изо всех сил, умудряясь отодвинуть правителя Потустороннего мира на шаг назад, когда мои ногти глубоко впиваются в его шею. Его отступление бесконечно мало, но кажется значительным.

Наши глаза встречаются, и в его глазах вспыхивает иссиня-черное пламя. Они краснеют, и Ди излучает силу, разжимая мои руки и отправляя меня в полет через комнату. Моя спина упирается в каменную стену, и я не уверен, что ломается сильнее — камень или мой позвоночник. Я безвольно лежу, постанывая, ища силы, чтобы продолжить свою борьбу.

Ди медленно подходит, теперь волоча за собой косу, металл скрежещет о землю. С трудом принимая сидячее положение, я замечаю, что груда плоти, которая всего несколько мгновений назад была Временем и была разорвана на части, начинает кружиться, трансформироваться и вновь принимает свою прежнюю форму. Она водит шеей из стороны в сторону с похотливой улыбкой.

Я смотрю налево и вижу Судьбу, ее колотая рана превращается в ничто, ее глаза распахиваются. Даже на ее платье нет никаких следов той боли, которую я причинил, той крови, которую я пролил.

Все мои усилия тщетны перед лицом их свирепости. Любовь должна быть сильнее всего этого. Я читал истории. Я слышал песни. Я ощутил силу этой яростной бесконечности.

Но это всего лишь истории. А это реальность. И, по правде говоря, ничто не длится вечно. Как герои, так и трусы, это не имеет значения, потому что в конце концов мы все умрем.

— Я способен причинить тебе невыразимую боль, Кейн, — произносит Ди, прижимая кончик косы к моей сонной артерии, к шраму, который был моим величайшим позором и глубочайшей потерей. До сих пор.

— Боль, которую ты мог бы причинить, ничто по сравнению с теми мучениями, которые я испытываю сейчас. Твоя сила меркнет по сравнению с болью потерянной любви.

— Как поэтично, жнец, — говорит Судьба. — Некоторые из произведений Ру, должно быть, передались тебе.

При упоминании ее имени по мне пробегает волна энергии, но я окончательно побежден. Вся Ру живет во мне, но этого все равно недостаточно. Видимо только Геракл мог воскрешать жизни из мертвых⁶¹.

— Ты только что назвал меня слабаком? — Большой Ди сильнее прижимает кончик лезвия к моей коже.

— Я оговорился. Ты всего лишь трус.

Он отрывает лезвие от моей шеи, поворачивает его на четверть оборота, а затем бьет плоским лезвием по моему лицу.

— Прикончи его, — рычит Время.

— Он тебе больше не нужен, Ди, ему здесь не место.

Большой Ди набирает полные легкие воздуха, размышляя о судьбе, которая меня больше не волнует — о моей собственной.

— Нет, — начинает он, словно напыщенный судья, выносящий свой окончательный приговор. — Конец был бы слишком милосердным для тебя на данном этапе, Кейн. Я проявлял к тебе снисхождение. Я верил, что ты будешь повиноваться мне. Небольшая цена за качество загробной жизни, которую я обеспечил тебе как жнецу.

— Качество? — Я усмехаюсь. — Вырывать души у любимых и любящих. Наблюдать, как дети оплакивают своих родителей. Или, что немыслимо хуже, наблюдать, как родители оплакивают своих детей. Я похоронил свою человечность под твоими реестрами и правилами. И ради чего? Ради этого? Покажи худшее, что у тебя есть, Ди. — Я плюю на землю к его ногам.

Он смотрит на отметину, которую я оставил на полу, а затем переводит взгляд с моего изломанного тела на мои глаза.

— Даже в боли тебе все равно был дан дар, Кейн. Даже в страдании ты все еще мог чувствовать. Но теперь я забираю это у тебя. Больше никаких страданий. Больше никакой боли.

— И уж точно больше никакой радости, — бросает Судьба через плечо, раздражая Большого Ди.

— Заткнись. — подчеркивает Ди, не отводя от меня взгляда. — Больше никаких чувств, Кейн. Ты по-прежнему будешь служить мне. И ты вообще ничего не будешь чувствовать. Целую вечность. Для тебя это не конец. Это бесконечность. Вскоре ты получишь новое назначение. И скоро Ру Чемберлен превратится всего лишь в поблекшее воспоминание.

— Куда ты меня отправляешь? — Слабо спрашиваю я.

Он смотрит на меня с бесповоротной окончательностью. В его глазах вспыхивает лукавый огонек, когда он опускает свой метафорический молоток правосудия, запечатывая мое одиночество.

— В канцелярию.

— Ээээй?

Позже…

Лампы над головой напевают свою бесконечную мелодию. Гудящее жужжание насекомых, которое вгрызается в затылок. Непрекращающийся шум заставляет время течь от мгновения к мгновению в море однообразия. Как будто проявилось вечное повторение Ницше одного и того же. Что вообще такое время? Монотонность всего этого туманит разум, как наблюдение за тем, как песок сыплется в матовые песочные часы.

Иногда свет мерцает. Короткие, прерывистые моменты, когда мир погружается во тьму, и я думаю, что, возможно, все это закончится. Буквальный проблеск надежды в остальном бесконечном оцепенении. Достойный конец был бы лучше этого. Что угодно было бы лучше этого.

Но лампы всегда включаются снова. Их никто никогда не чинит. Здесь никто ничего не чинит.

Моя официальная должность — офицер по управлению проблемными сортировками, или УПС. Мне не смешно. Я сижу за тринадцатым столом, из бог знает скольких, в дальнем углу какой-то невзрачной комнаты без окон. Такая же серая металлическая поверхность, такой же скрипучий стул, такая же стопка папок, которая, кажется, никогда не становится меньше. Кабинет тринадцать — к несчастью для некоторых, бессмысленный для меня. Я его не выбирал. Выбор — прерогатива живых. Вроде того.

После долгого молчания, во время которого я просто сидел, кто-то, наконец, принес мне коричневую папку с вкладками. Внутри был единственный лист белой бумаги, из-за которого папка казалась немного лишней, но это беспокоило меня меньше всего. На бумаге было написано просто: «Переклассифицировать старые записи. Начните с конца. Вы поймете, когда закончите.»

Что это была за загадочная бюрократическая чушь? Она читалась как сломанное печенье с предсказанием судьбы.

Это было три месяца назад. Или три года. Или три столетия. Время здесь движется не в каком-то одном направлении. Оно просто сочится наружу все сразу.

Эта работа придает новое значение слову бессмысленность. Старые документы неудачных переходов, файлы, которые затерялись в черных дырах среднего звена, свидетельства о смерти, которые были поданы с неправильными датами. Я читаю их, уточняю детали, ставлю на них штамп «Одобрено» или «Требуется внесение поправок» и перехожу к следующему. На моих пальцах остались постоянные вмятины от штампов.

Никто не говорит, если этого не требует протокол. Я предпочитаю именно так. В тишине легче потеряться.

Но однажды, в самом начале этого чистилища, клерк по имени Бет решила проявить дружелюбие. Она была новенькой, в ее глазах все еще горел тот нетерпеливый блеск, который не был подавлен тяжестью бесконечной тщетности. Оказывается, «ничто» довольно тяжело. Во время перерыва она прислонилась к стене моей кабинки, подперев подбородок руками.

— Знаешь, ты всегда выглядишь так, словно носишь траур, — сказала она с таким небрежным замечанием, которое должно было завязать разговор.

Я поднял глаза. Позволил ей увидеть, что было в глубине моих глаз — или чего не было. Утрата. Эхо. Пустота.

Она отшатнулась от стены моей кабинки, как будто я дал ей пощечину. С тех пор она обходит мой стол стороной, когда ей нужно подать отчеты.

Они называют этот этап труда — реабилитацией. Руководители говорят, что это ступенька назад к полевой работе или полному переходу к Последнему Этапу. Но я не задерживаю дыхание от счастья.

Это похоже на постоянное стирание. Выполняя одну бессмысленную задачу за раз, они стирают грани того, кем я был раньше, пока не останется ничего, кроме этого — оболочки, которая появляется, выполняет работу и возвращается домой, в пустую комнату.

Душа, которой я был раньше, вызывала уважение. Моя работа в мире смертных и Загробной жизни требовала точности и совершенства, и я ее выполнял. У меня был путь и цель, и меня высоко ценили все, кто меня знал.

Но этот человек умер в тот же день, что и Ру. Как и моя истинная цель.

— Кейн Деверо?

Голос прерывает мои мысли. Я поднимаю глаза и вижу Маркуса Холта, одного из младших руководителей, стоящего рядом с моим столом. Он держит еще одну папку из плотной бумаги, как Розеттский камень ⁶². Ему не хватает обычной развязности руководителя.

— Ты отстаешь от своих квартальных отчетов, — говорит он, его голос звучит старательно нейтрально. — Страницы с двадцать второй по тридцать седьмую не были включены во вчерашний отчет.

Я смотрю на него. Слова запоминаются, но не связаны ни с чем, что кажется важным. Страницы. Цифры. Сроки. С таким же успехом все это могло быть написано на мертвом языке. Хм. Может быть, это все таки Розеттский камень.

Маркус переминается с ноги на ногу.

— Формы должны быть заполнены к концу рабочего дня сегодня, или мне придется подать отчет о недостаче.

От меня по-прежнему ничего. Тишина из неудобной становится прямо мучительной. Я наблюдаю, как он борется с этим, как пытается понять, намеренно ли я усложняю себе жизнь или со мной действительно что-то не так.

— Послушай, — говорит он наконец, понижая голос, — я могу отправить форму на замену, если у тебя возникли трудности с выполнением работы. Может быть, тебе нужен личный отпуск?

Я моргаю один раз. Медленно. Это все, что он получает в ответ.

Его кадык дергается, когда он сглатывает.

— Хорошо. Что ж, тогда я даю тебе еще немного времени. Два рабочих дня. Это лучшее, что я могу сделать.

Он быстро уходит, как будто мать только что назвала его полным именем, чтобы позвать домой ужинать.

Я снова поворачиваюсь к экрану. Курсор моргает, глядя на меня, терпеливо и нетерпеливо одновременно. Цифровое сердцебиение в теле, которое разучилось жить.

Когда наступает перерыв, я избегаю комнаты сбора других клерков и выхожу из бежевого приемного отделения на прогулку.

Каждый день одним и тем же маршрутом. По коридору С, мимо лабиринта одинаковых кабинок, где другие грустные души перекладывают бумаги и притворяются, что их работа имеет значение. Мимо Отдела Жнецов, где на доске объявлений до сих пор выставлены мои старые задания, как музейные экспонаты. Прошлые записи и подшивки, где звук штамповки и сортировки создает ритм, который может быть успокаивающим, если вы не слишком задумываетесь о том, что он собой представляет.

Я останавливаюсь у стены, которая была потрескавшейся с тех пор, как кто-либо себя помнит. Трещина тянется от пола до потолка, зазубренная молния, вмерзшая в бетон.

Мои глаза обманывают меня, заставляя увидеть вспышку чистого желтого, заполняющую пространство, переносящую меня обратно на ту крышу с Ру. То, как ее щеки блестели под дождем, а лунный свет танцевал на ее коже. Прилив возбуждения охватывает меня на мгновение, прежде чем сменяется острой болью, за которой следует укол небытия. Я пытаюсь вернуть ее образ в свою голову, но он исчезает так же быстро, как и появился.

Я смотрю на трещину в бетоне. Некоторые говорят, что это произошло во время беспорядков Милосердия, когда половина департамента устроила протесты против ужесточения канцелярских правил. Другие настаивают, что это просто оседало здание, или, возможно, у Большого Ди был припадок.

Никто не знает, и еще меньше заботится. Вот основная тема здесь — апатия. Ничего не исправляется, потому что исправление подразумевает, что что-то стоило бы сохранить в первую очередь. Когда все сломано, это почти заставляет поверить, что так и должно быть.

В бане пахнет эвкалиптом. Какой-то нетерпеливый стажер подумал, что мне нужно «найти свою атмосферу». Я собираюсь помочь ей найти новую работу.

Пар стелется по потолку, пока я потягиваю коктейль через лакричную соломинку, плавая в розовом фламинго. Извините, не во фламинго. На фламинго. Это не надувная лодка. Это настоящая птица с настоящими глазами и невероятным равновесием. Струнный квартет в углу разделывал Clair de Lune ⁶³ два часа подряд. Я сказал им не останавливаться, пока я не разучусь чувствовать. Они проделывают ужасную работу как с музыкой, так и со стиранием памяти.

— Сэр?

Я игнорирую голос. Я занят созерцанием воды и попытками понять, что мне делать дальше. Потеря Кейна оставила кислый привкус, который не может смыть даже этот дорогой дайкири. Мой подчиненный напал на меня, конечно. Жнец напал на босса — не очень приятное зрелище. Но изгнание одного из лучших в бюрократический подвал не устраивает босса, даже в аллитерации.

— Сэр… к вам посетитель.

— Разве ты не видишь, что я занят, Кларенс? Не сейчас.

— Передай ему, что я проделала очень долгий путь, чтобы оказаться здесь, Кларенс.

Мое тело застывает сильнее трупного окоченения при звуке этого голоса. Такой особой смеси меда и колючей проволоки я не слышал целую вечность.

Помощник пищит:

— Это Милосердие, сэр.

— Спасибо, Кларенс. Я, блядь, ещё могу сам видеть, не так ли?

— Не обращай на него внимания, Кларенс. Ты отлично поработал. — Милосердие похлопывает моего помощника по плечу и выводит его из комнаты.

Я взволнованно смотрю на потерянную тройняшку.

— В чем дело, Ди? У тебя такой вид, будто ты только что увидел привидение. И что обычно призраки не относятся к твоим профессиональным рискам.

Милосердие стоит на краю плитки, как будто это место принадлежит ей. В другой временной шкале, я полагаю, так и есть. Руки скрещены на груди, пальто запорошено пеплом, на лице застывшее выражение, предвещающее самые серьезные неприятности. Ее глаза — все те же ярко-синие, как провод под напряжением, погруженный в океан. Я испытываю такой же шок, как и в первый раз, когда погрузил пальцы ног в его глубины.

Она выглядит точно так же, как и много лет назад, хотя и приобрела ауру, говорящую о с трудом заработанных знаниях. Это придает ей безошибочно узнаваемую и душераздирающую печать пережитого.

Ее каштановые волосы заплетены в толстую косу, подчеркивающую линию подбородка, достаточно острую, чтобы резать стекло. Бледная кожа, усыпанная веснушками, которые я привык считать, когда у нас не было ничего, кроме времени. Серебристые шрамы пронизывают ее обнаженную кожу, словно наскальные рисунки, рассказывающие о тяжелых битвах, которые велись как внутри, так и снаружи.

— Отличное приспособление для плавания, — саркастически замечает она. — Действительно подчеркивает твое эго.

— Ты должна была уйти. — У меня нет времени на легкомысленные комментарии. Мне нужны ответы.

— Я ушла. — Она входит так, словно у нее все еще есть ключи от заведения. Как будто я не потратил десятилетия, пытаясь вымыть литрами алкоголя память о ней. — Забавная тема, когда тебя нет — ты иногда возвращаешься.

— Ты была изгнана.

— Судьба не так постоянна, как кажется. Просто спроси Эдипа или Пердиту⁶⁴. Можно было бы подумать, что моя сестра усвоила свой урок, но она никогда не была самым острым карандашом в пенале.

— Твоя история должна быть закончена.

— Поверь мне, если бы это было возможно, мои очаровательные родственники уже справились бы с этим. Но этой упрямой маленькой девочке никогда не нравилось быть одной. Я здесь ради всего сериала.

Я вылезаю из бассейна, вода стекает с моей обнаженной груди. Я вытираюсь, затем затягиваю полотенце вокруг талии.

— Тебя послали в Безлунные горы.

— Да. И это лишь одна из многих причин, по которым я хочу с тобой поговорить. Определенно это было не лучшее место для отдыха.

— Я не знал.

— Разве? — Она сокращает расстояние между нами.

— Это не входило в мои планы. Я бы никогда…

Она резко обрывает меня:

— Я знаю, что великодушие — это вроде как моя тема, но сделай мне одолжение, Клубничка.

— Не называй меня так.

— Не забывай, кто ты.

— Нет. Я точно знаю…

— В следующий раз, — ее голос холоден, когда она перебивает, — прояви ко мне достаточно уважения, чтобы нанести удар не в спину, ладно?

Она подчеркивает свой вопрос одним резким тычком меня в грудь. Я смотрю вниз, на то место, где ее палец касается моей обнаженной груди.

— Твои сестры… — Я запинаюсь на конце предложения.

— Коварные мегеры, я знаю. А ты просто несчастный дурак, который подписал контракт, посмотрел сквозь пальцы и получил свой новый блестящий титул. — Она замолкает, и между нами повисает молчание. — Смерть.

Презрение сочится с каждой буквы, слетающей с ее языка. Оно сочится кислотой.

Мы оба замираем. Квартет милосердно прекращает свою музыкальную пытку.

— Скажи мне, — говорит она, нарушая тишину, — как тебе твое повышение? Все эти преимущества окупаются?

— Я все время занят.

Она оглядывает меня с ног до головы, оценивая фламинго, коктейль, общее состояние моего существования.

— Очевидно.

Она так многого не знает. Она так много предполагает, но сейчас все это не имеет значения. Она здесь. Это все, что меня волнует. Это и все те пьянящие и ужасающие последствия, что сопровождают эту истину.

— Но хватит обо мне. Как, черт возьми, ты сюда попала? — Требую я, возвращаясь в свою собственную шкуру. Вспоминая, кто, блядь, я такой.

— Это история для другого раза, Дэрил. Но я могу рассказать тебе основные моменты.

— Никто никогда не сбегал с Безлунных гор.

— И я могу понять почему. Это было нелегко. Уверена, ты можешь себе представить.

— Да, могу себе представить. — Слова слетают с моих губ, но мое внимание полностью переключается на фигуру передо мной. Даже более соблазнительную, чем я помнил. Я нахожусь в ее присутствии всего несколько минут, но перемена очевидна. Этот опыт придал ей глубину и богатство, как толстой, эластичной коже.

— Итак, я была на краю обрыва. Могла свободно передвигаться, но идти было некуда. Я ничего не видела. Ты знаешь, из-за…

— Отсутствия какого-либо источника света. Можно даже сказать, безлунность всего этого.

— Ты понял. Довольно темно, и куда бы я ни поставила ногу или руку, все, что я чувствовала вокруг, было воздухом. Один шаг в любом направлении казался неминуемой гибелью. Зазубренные скалы и крутые спуски не соответствовали моему представлению о крутой вечеринке, да и куда бы я пошла в любом случае? Я не могла видеть ни сантиметра вокруг себя, не говоря уже о полном пейзаже за пределами. Итак, я осталась там ни с чем, кроме своего разума и своих воспоминаний. Первое я использовала, чтобы разработать план привлечения большего сострадания в Потусторонний мир. Последнее подпитывало первое.

— Я теряю нить разговора.

— Это мое удивленное лицо. — Милосердие одаривает меня невозмутимым выражением. — Затем, некоторое время назад, произошло нечто невероятное. Прямо передо мной вспыхнул свет. Я могла видеть. Сияние танцевало в воздухе вокруг меня, давая мне представление о том, какие опасности и обещания подстерегают меня повсюду. Бла бла бла. И вот я здесь.

— Ты только что заменила целое героическое приключение на «Бла бла бла»?

— Как я уже сказала, Ди, история для другого дня. Прямо сейчас мне нужны ответы.

— Я не могу сказать тебе того, чего не знаю.

— Я тебя еще ни о чем не спросила, придурок.

— Это упреждающий удар.

— В последнее время происходило что-нибудь странное? Кто-нибудь во что-нибудь вмешивался? Может быть, проявил немного больше изящества или сострадания, чем обычно?

Мое молчание ничего не скрывает. Милосердие всегда умела читать по моим глазам и прямо в душу, проклятая лисица.

— Я так и знала, — восклицает она.

— Ничего особенного. Она никто.

— Она?

— Ру, — говорю я со вздохом, зная, что от Меси ничего не скроешь.

— Продолжай, — уговаривает она, приподнимаясь на цыпочки в предвкушении.

— Она вроде как непреднамеренно находила потерянные души и вновь открывала их порталы. У нас была серия переходов из мертвых случаев.

Милосердие говорит медленно и благоговейно.

— Мы ждали этого. Ее энергия, должно быть, породила искру, позволившую мне выбраться из изгнания благодаря силе ее света. — Затем ее осеняет другая мысль, и она садистски заканчивает: — Держу пари, мои сестры очень злы!

— Так и есть. Тут еще замешан жнец. Это бардак, Милосердие. Очень грязный.

Она делает неторопливый шаг ко мне, и покачивание ее бедер гипнотизирует.

— А ты всего лишь мальчик, который все уберет.

— Нет. Я не собираюсь вмешиваться. И когда твои сестры узнают, что ты вернулась из тьмы, хаос будет уже не остановить.

— И именно поэтому они ничего не узнают.

— Только не от меня.

— Позволь мне побеспокоиться о том, чтобы оставаться незамеченной. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Зависит от того, что это такое. VIP-места на проводы в следующем году? Выполнено. Ты хочешь…

— Не умничай со мной, Ди, я могу проявить милосердие, но даже мое терпение на исходе.

— Теперь я тот, кто решает, когда проявлять милосердие, милая. — То, как ласковое обращение заставляет ее плечи напрячься, вызывает усмешку на моем лице. — Однако, это случилось: теперь я главный. И с великой силой приходит великий Я. Так что высказывай свое мнение, но не забывай, кто здесь устанавливает правила.

— Осторожнее, Ди, — предупреждает она. — Ты начинаешь говорить, как твой отец.

— И ты начинаешь выводить меня из себя.

— У нас были планы. — Ее тон меняется, становясь мягким и приглашающим. — Для обработки загробной жизни не нужна эффективность. Для этого нужно сострадание. Ты хотел все изменить. Ты хотел быть другим.

— Я не собираюсь помогать этой смертной испортить систему, которую мы так точно отладили. Добавляя сложностей и нюансов к тому, что лучше всего решается грубой силой. — Я говорю тоном, не допускающим возражений, но последующая перепалка будет лишь набирать обороты, настолько усиливается по тону и интенсивности.

— Ты поможешь, Ди.

— Почему?

— Потому что этого требует высшее благо. Потребности многих перевешивают желания немногих.

— Твой утилитаризм сейчас отдает наивностью, Милосердие. Мир гораздо суровее этого. Ставить себя выше стада просто имеет смысл.

— А твой объективизм обескураживает и вызывает отвращение. Это не ты, Ди.

Я закатываю глаза.

— Ты меня не знаешь.

— Нет. Я знаю. Я знаю настоящего тебя. — Ее взгляд проникает глубже, чем детектор лжи. — Кроме того, — воркует она, — ты у меня в долгу.

— О, да? — Я фыркаю. — С чего ты взяла?

— Изгнание меня возвысило тебя. И все это в обмен на мою вечную тьму. — Она жестом обводит комнату вокруг нас, оглядывая меня с ног до головы, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

— Я не просил тебя помогать мне.

— Я хотела.

— Да, ну, а я никогда не хотел, чтобы ты уходила. — Предательская хрипотца в моем голосе выдает все, что скрывает мой суровый вид.

— Так должно было быть. Это был единственный способ.

— Ты говоришь, как твоя сестра, — ворчу я.

Ее верхняя губа изгибается.

— А ты говоришь совсем не так, как тот мужчина, с которым я делила лунный свет.

— Хватит разговоров, — требую я.

— Почему? — Она смотрит на меня, ошарашенная.

— Потому что у меня нет слов для этого.

Я словно пытаюсь впитать ее в себя одним долгим вдохом, и этот вдох обжигает лёгкие. Моя рука поднимается и я крепко вплетаю пальцы в ее каштановые локоны.

Она задыхается от твердости моей хватки.

Этот момент тишины можно было бы заполнить целой галактикой. Ее сапфировые глаза вспыхивают и искра пронзает меня прямо в сердце. Бац.

Я отчаянно притягиваю ее к себе, и наши губы грубо соприкасаются, как гром перед дождем. Это поцелуй, полный обещания, тоски и всех «что, если», сталкивающихся в соприкосновении губ, зубов и дыхания. Этот поцелуй готовился сотни лет, и я хотел бы, чтобы он длился так долго, чтобы наверстать все потерянное нами время. Ее тело прижато к моему, я кладу другую руку ей на талию. Если я прижмусь чуть крепче, я совершенно уверен, что смогу слить ее с собой. Прижать ее душу к моей и сохранить ее там навсегда.

Я провожу языком по ее губам, и она хнычет мне в рот. Это сводит меня с ума.

Она прижата ко мне так, словно никогда не уходила. Как будто никакого времени и не прошло.

Ее руки на моей груди, ее ногти впиваются в меня, как будто она хочет пометить меня. Черт, я хочу, чтобы она это сделала. Я хочу… нет, мне нужно, чтобы она оставила следы, шрамы, доказывающие, что она была здесь. Что я не отключился на этом гребаном фламинго, мечтая.

Ее губы приоткрываются, и я пользуюсь этим в полной мере, проникая языком в ее рот. Ее стон мягкий, прерывистый и чувственный.

У меня чуть не подкашиваются колени.

Я крепче сжимаю ее талию, зарываюсь в ее волосы, как будто могу удержать ее, если не отпущу. Если я просто оставлю ее здесь, все остальное может подождать. Разрушающиеся системы. Разгневанные сестры. Жнецы в депрессии. Пусть все горит.

Этого момента я так жаждал. Вкус того, что мы потеряли.

Земля дрожит под нами, низкий гул проникает сквозь плитку и в мои кости. Я знаю, что это значит. Я знаю, чего это стоит. Когда мы вот так вместе — прикасаемся, пробуем на вкус, осязаем — это угроза порядку. Равновесию.

Всему.

Тогда, блядь, да будет так.

Но даже когда я так думаю, я знаю, что лучше не гоняться за тем, что не могу сохранить.

Это, что бы это ни было между нами, имеет силу не меньшую, чем стихийное бедствие. И такую же опасную. Эта мысль заставляет меня отстраниться от поцелуя. То, что я делаю — ложь. Я мог бы оставаться там тысячу лун. Но вместо этого я быстро обрываю поцелуй, мы оба хватаем ртом воздух.

— Итак, — говорю я, прочищая горло, — расскажи мне свой план, и я приму его к сведению.

Лицо Милосердия расплывается в легкомысленной улыбке. Начинается мелодия Моцарта, и Милосердие подходит ближе, чтобы прошептать мне на ухо свой план. Закончив, она игриво прикусывает меня за мочку, отчего дрожь пробегает не только по моему телу, но и по всей комнате.

— Ты главный, — говорит она, глядя мне в глаза. — Никто другой не говорит тебе, как выполнять эту работу. На позолоченной табличке твое имя. Сделай это сам.

— И не забывай, блядь, об этом.

— Постараюсь. — Она улыбается. — Нигде нет правила, которое гласило бы, что акт смерти не может быть милосердным. Для прощения и понимания нет временных ограничений. Сострадание важнее удобства. Подумай об этом.

— Я так и сделаю. — Затем, после паузы: — Ничего не обещаю.

— Я бы никогда не хотела, чтобы ты давал обещание, которое не сможешь сдержать.

Она замолкает, и я хочу, чтобы она этого не делала. Оркестр усиливается, когда она направляется обратно к двери.

— Меси, — говорю я, останавливая ее. — Куда ты идешь? Когда я тебя снова увижу?

— Когда позволят Время и Судьба.

Она смеется над собственной шуткой, я — нет. Я молчу, ожидая, когда она даст мне реальный ответ на эти вопросы.

— Увидимся, Ди, — говорит она вместо этого и выходит из моей бани в темноту другого типа, чем той, в которую она погрузилась в Безлунных горах.

Я смотрю в потолок и чувствую, как тяжесть каждого выбора, который я когда-либо делал, давит мне на грудь.

— Что ж, — шепчу я пустой комнате, — это будет катастрофа.

Через некоторое время после этого…

Где я?

Это не поэтический вопрос. Не риторический. Я действительно понятия не имею, где я нахожусь.

Я осмотрелась по меньшей мере пятьдесят раз, и каждое сканирование было таким же безрезультатным, как и предыдущее, хотя это не помешало мне повторять движения, похожие на нервный тик. Комната огромная, с рядами стульев, которые тянутся в обоих направлениях, как пара бесконечных зеркал. Все стулья заняты, но никто не разговаривает. Не в испуганном смысле, скорее в том омертвевшем, как после вечности в зале ожидания. У всех присутствующих в глазах пустота.

По другую сторону комнаты тянется длинный ряд столов — словно Департамент транспортных средств, спроектированный человеком с исключительным талантом к скуке и банальности. За каждым металлическим столом работники в жесткой угольно-черной униформе перекладывают бумаги, штампуют бланки и говорят достаточно громко, чтобы раздражать, но при этом не быть разборчивыми.

Как долго я здесь нахожусь?

Я проверяю окно в пятый? Седьмой? Двадцатый раз? Трудно сказать. Снаружи все выглядит как внутри — те же тусклые оттенки серого и фиолетового. В небе висит кусочек луны, похожий на старый магнит на холодильник. Каждый раз, когда я смотрю на нее, она кажется немного больше, чем была раньше, но если я пристально смотрю, чтобы увидеть, как она растет или убывает, Луна вообще не двигается.

Я не могу точно понять, сижу ли я здесь несколько мгновений или много часов. Я каким-то образом больше не связана со временем привычным для меня способом. Я не чувствую его. Движение времени нигде не отзывается во мне или вокруг меня. Кажется, я не накапливаю воспоминания о каждой минуте, и поэтому они, как будто не существуют. Словно каждая секунда — единственная секунда, и все они парадоксальным образом заключают в себе величие всего и невесомость ничего в каждой из них. Это трудно описать. Это дезориентирует.

Что это за место?

Очередь за каждым столом никогда не уменьшается. Один за другим проходят регистрацию души, проштамповывают бумаги, присваивают бейджи, а затем выводят через одну из стеклянных дверей позади столов. Я не видела, чтобы кто-нибудь возвращался. Никто не выглядит смущенным или протестующим. Они просто принимают это.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на ближайшего клерка, который не поднимает глаз. Я подумываю о том, чтобы схватить ручку или что-нибудь еще и бросить ею, чтобы привлечь их внимание. Но у меня нет ни ручки, ни бумаги, вообще ничего.

Я стараюсь не ерзать, но это сложно, когда у тебя нет представления о том, должна ли ты ерзать. Возможно, все это часть теста. Или, может быть, они ждут, когда я сломаюсь. Я не уверена, чего они от меня хотят, но я начинаю думать, что я здесь единственная, кто не присутствовал на ознакомительной части.

Прежде чем у меня появляется возможность приступить к разгадке какой-либо из этих тайн, я слышу, как с одного из столов окликают меня по имени. Я встаю и оглядываюсь по сторонам, не в силах точно определить, откуда исходит звук. На третьем повторении своего имени я определяю источник звука и направляюсь к миниатюрной женщине в очках, сидящей за горами бумаг.

— Ру Чемберлен? — Ее круглые глаза выглядывают из-за оправ очков, когда она поднимает взгляд от бумаг при моем приближении.

— Да, — отвечаю я, не помня, когда говорила в последний раз.

— Присаживайся. — Ее резкий тон не оставляет места для обсуждения, поэтому я сажусь на стул напротив ее стола.

— Где я? — спрашиваю я.

Она вздыхает как человек, которому задавали один и тот же вопрос слишком много раз, чтобы сосчитать. Глухой выдох, за которым следует один и тот же ответ, который она явно дает снова и снова.

— Добро пожаловать в Потусторонний мир. Это обработка в загробной жизни. Меня зовут Зандра, и я буду вашим ОЗЖом.

— Мозгом?

— ОЗЖом, как Обработчик в Загробной Жизни.

— ОЗЖ? — Я повторяю. — Зачем мне нужен ОЗЖ?

Она и глазом не моргает на мою попытку изобразить легкомыслие.

— Из-за отчаяния. В основном.

Зандра щелкает ручкой и начинает что-то писать в бланке.

— Здесь вам будет указан ваш статус, место работы и временное назначение. После назначения в указанный вами сектор вы начнете работать в ООО «Врата Смерти». По истечении срока действия вашего контракта вы можете быть переведены и освобождены от дальнейшей службы, или ваш контракт может быть продлен.

Туман в моей голове начинает рассеиваться, когда возвращаются видения из моего недавнего прошлого. Красивый мужчина с темной душой, которая соответствовала его темному костюму. Души, истории и приключения. Мой дом, мое сердце.

— Кейн, — шепчу я, затем встречаюсь взглядом с клерком. — Где Кейн?

Ручка Зандры замирает. Она смотрит поверх очков, наклонив голову.

— Кто такой Кейн, мисс?

— Он был моим жнецом. — Он был моей любовью. Ощущение вспыхивает в центре моей груди, но я не озвучиваю эту правду сейчас. — Он должен быть со мной, — говорю я вместо этого.

— В Потустороннем мире никто больше никому не принадлежит. Теперь только вы и вечность. — Зандра смотрит на лист перед собой. — Также здесь сказано, что вашим жнецом был Ашер Беннетт. Причина смерти: сердечная недостаточность из-за генетического заболевания. Поэтичный переход, плавное извлечение души.

— Нет. — Я наклоняюсь вперед, мои руки хватаются за край стола. — Нет, это неправильно. Мне нужно его увидеть. Кейн Деверо. Пожалуйста, вы должны мне помочь.

— Никто не может помочь тебе сейчас, Ру. Никто не может помочь никому из нас. Больше нет.

В заявлении Зандры есть жуткая мрачность. Это первые слова, которые она произносит с чем-то, напоминающим эмоцию или чувство. И от этого странного ощущения у меня по спине пробегает холодок.

Она продолжает, просматривая лист перед собой:

— Согласно вашим документам, вы будете назначены в… — Она замолкает, поднимая бумагу и поднося ее ближе к лицу. — Хмм. Этого не может быть. Я никогда не видела этого раньше, — бормочет она себе под нос.

— Что? Что не так? В чем дело?

— Ваша учетная запись помечена. — Зандра прищуривается, просматривая бумаги, и у меня скручивает живот. — Ваше досье помечено как «Секретно». Назначение не выдано. Предписание: проводить субъект в Главное управление.

Я смотрю на нее, и меня охватывает ужас.

— Увидеть Большого Ди? — Спрашиваю я, и на меня нахлынули остальные воспоминания из моих последних смертных дней.

Зандра снова поднимает взгляд. Ее рот открывается. Закрывается.

— Откуда ты знаешь, что мы его так называем?

Странное чувство уверенности сменяет холод в моей спине, и я выпрямляю плечи, глядя прямо на своего кудрявого ОЗЖа.

— Я бывала здесь раньше, Зи. А теперь проводи меня в кабинет босса.

Она изучает меня, на ее лице наконец появляется что-то похожее на эмоцию. Возможно, замешательство. Или осторожность.

— Мне нужна большая печать, — бормочет она, роясь в подносе с чернильными подушечками и этикетками большого размера. Ее рука опускается на красную, размером с обеденную тарелку.

Громкий чмок отдается эхом от стального стола, когда красная отметина падает на страницу. Черными чернилами выведено слово «Назначена».

Зандра отодвигает бумаги в сторону и кивает в дальний угол комнаты.

— Дверь вон там. Ты поймешь, что на месте, когда увидишь.

И я понимаю.

Теперь, когда указали, я не могу не заметить — высокая овальная арка, которая мерцает, как поверхность воды, отраженная в зеркале. Она гудит, достаточно тихо, отдаваясь в моих коренных зубах. Воздух вокруг нее пахнет цветами и ядом.

Я бросаю последний взгляд на Зандру. Она не улыбается и не машет рукой.

— Удачи, — ровным голосом говорит она. — Она тебе понадобится.

Затем она снова уходит — погружается обратно в свою крепость бюрократии и смирения.

Я иду к двери.

Не оглядываюсь назад.

Переступив чернильную середину арочной двери, я мгновенно переношусь к краю длинной красной ковровой дорожки. Я любуюсь высокими потолками, вычурными произведениями искусства, украшающими стены, странными предметами мебели в разных старинных стилях. Я плохо знаю Большого Ди, но даже без подсказок я бы поняла, кому принадлежит это место. Я оглядываю красную ковровую дорожку передо мной и вижу крошечный письменный стол в конце. Стол, наверное, не маленький, но из-за расстояния от меня таким кажется.

Однако в раскатистом голосе, который эхом доносится из-за него, нет ничего крошечного. Ди произносит со всей бравадой мультяшного злодея:

— Ру Чемберлен. Мы снова встретились.

— К моему великому сожалению, — бормочу я себе под нос.

— Я это слышал, — язвит он, хотя в его голосе слышался намек на восторг. — Иди сюда.

На этот раз он щелкает пальцами, и я оказываюсь прямо напротив его стола, золотая табличка с именем бессмысленно объявляет владельца комнаты миру, который не нуждается в напоминании.

— Ловкий трюк, — невозмутимо произношу я с ноткой яда в голосе.

— Я думаю, ты обнаружишь, что сегодня я полон сюрпризов, девочка, — отвечает он со слишком широкой улыбкой, откидываясь на спинку стула. То, как он произносит это последнее слово, вызывает у меня ощущение, что по моей шее ползают пауки.

Я вздрагиваю, и он продолжает:

— И еще, это было грубо. Нана слышала, как ты плохо обо мне отозвалась.

Он указывает на человеческий череп, лежащий на вырезанной из лавы подставке. Сверху торчат красные лакричные палочки вместе с синим зонтиком, похожим на те, что используются в коктейлях.

— Хочешь одну? — спрашивает он, вытаскивая конфету и протягивая ее мне. — Лакрички прямо от Наны. Чистейшая амброзия.

— Я бы скорее съела ногти на ногах у незнакомца. Спасибо.

— Как хочешь. — Он кладет ее в рот и откидывается назад, похлопывая по черепу. Он выглядит таким довольным собой.

— Чего ты от меня хочешь? — Спрашиваю я, не потрудившись скрыть язвительность в своем тоне.

— Сразу к делу. Мне это нравится! Значит, мы опускаем тему обид?

— О, под «обидой» ты имеешь в виду все, что отделяет меня от пары и моей души в течение единственного момента в человеческом существовании, когда связанные души должны быть вместе? — Я смотрю на него, мой взгляд холоден, как камень. — Иди. На хуй. Дэрил, — выплевываю я.

Он поднимает обе руки.

— Все еще немного болит. Ладно, я понимаю. Послушай, у меня были связаны руки. Думаю, ты поймешь это со временем.

— Меня не волнует время, — наконец огрызаюсь я. — Меня волнует то, что ты сделал!

— Терпение, персик. — Он переплетает пальцы на столе. — Видишь ли, я на какое-то время забылся. Я слишком часто позволял Судьбе и Времени управлять собой. Предоставил им творческий контроль, что было явной ошибкой. Они пытались связать меня своими собственными правилами — и это не так весело, как кажется. А потом, — он театрально содрогается, — творили невыразимые вещи с моей исполнительной властью.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю о власти, Ру. Иерархия. Кто устанавливает правила и кто должен им следовать. Эти сестры-ткачихи поют песню сирены, но сейчас моя голова ясна. Они переигрывали и не думали, что я увижу веревочки от марионетки. Но я увидел, и я их обрезал.

— Это вторая аналогия с веревкой, и я так же растеряна, как и после первой.

— Я не подчиняюсь Времени, Ру. Смерть не зависит от Судьбы. Все ноют о выборе. Выбор, независимость, свободная воля. — Он издевается странным плаксивым детским голоском. — Ну, никто и ничто не избегает смерти. Судьба может рассказать любую историю, какую захочет, если она заканчивается смертью. Время может сыграть мелодию для любой души, но последней нотой всегда будет тишина. Я — точка в конце книги. Я — покой в конце баллады. Я — единственная неизбежность в мире, полном тайн. И мне будут повиноваться. — Во время этой обличительной речи Ди встает со стула, кладет ладони плашмя на поверхность стола, подчеркивая свое последнее предложение.

— Ооооокеееей. — Я растягиваю это слово, выбивая ветер из его парусов. — Что ж, поздравляю с твоим ребрендингом. Какое это имеет отношение ко мне?

— Полное, глупышка.

В его глазах вспыхивает пламя, и я замолкаю. Он как медведь в клетке, и, возможно, мне лучше не теребить его. Он может вести себя как злодей из ситкома с сахарной зависимостью, но он по-прежнему является нынешним воплощением Смерти и фактическим правителем Потустороннего мира. Расстроенный или нет, он все равно остается боссом.

Он продолжает гораздо более сдержанно.

— В данный момент я чувствую себя, скажем так, немного милосердным, Ру. Итак, я пришел к тебе сегодня с выбором. Согласно твоим бумагам приема, ты имеешь право на ускоренное зачисление в ПВЗ.

— ПВЗ? Пункт выдачи заказов?

— Нет, Ру. Переход в забвение, — поправляет он. — Это немного похоже на «Ничто», которое, я уверен, ты помнишь по моему недавнему званому вечеру, который, кстати, всем понравился, но гораздо приятнее. Оплаченная вечность в состоянии мечты, созданная тобой. Никакой работы, никаких душ, никакой боли. Только ты, твое воображение и бесконечный бассейн покоя.

— Могу я кого-нибудь привести?

— О, ты там никого и ничего не вспомнишь, Ру. Это часть Забвения. Блаженное неведение, разум, свободный от этих надоедливых воспоминаний.

— Значит, лоботомия в роскошном номере?

Он подмигивает мне.

— Вид там потрясающий.

Меня затягивает в море воспоминаний, которыми я дорожу, каждое из которых подобно одному из драгоценных хрустальных животных в зверинце Аманды Вингфилд⁶⁵.

— А какой есть другой вариант?

— Что ж, Ру, оказывается, твоя утомительная эмпатия, эта раздражающая готовность слушать и понимать людей оказалась довольно мощным инструментом. Кто знал?

— Это мое удивленное лицо, — бормочу я.

— Что ты сказала? — Голос Ди срывается, как удар хлыста.

— Я сказала, это мое удивленное лицо.

Ди крутится за своим столом, как будто каким-то образом стряхивает с себя эту фразу.

— В любом случае, — начинает он, — я закрывал глаза на потенциал этого жалкого и откровенно бессмысленного сострадания.

— Это не бессмысленно для душ, получающих его.

— Да, я понимаю это, но по большому счету, когда ты смотришь на вещи шире, смертная, каждая из твоих историй в конечном итоге значит очень мало.

Я на мгновение скрываю свой гнев и позволяю ему закончить объяснение.

— Но мы упустили возможность. Большее количество душ означает расширение, рост, повышение производительности. Итак, я предлагаю тебе шанс, который выпадает раз в загробной жизни: продолжить то, что ты начала. Вернись в мир смертных и помоги перенести больше этих давно заброшенных душ обратно через границу. Наказывать существ навечно из-за неправильного выбора, сделанного в один момент с высокими ставками, возможно, немного жестко. Теперь, с твоими способностями, у нас есть возможность освободить место для…

— Прощения? — Спрашиваю я, и Ди ощетинивается от этого слова.

— Что-то в этом роде, — уклоняется он.

— Милосердия? — Я бросаю это слово, как якорь, прямо на дно глубокого синего моря.

Его черные глаза смотрят в мои, но пламя в них не пляшет. Вместо этого они приобретают самый глубокий оттенок синего, который я когда-либо видела. Огонь, горящий в самой горячей точке.

— В своей бесконечной щедрости я предлагаю тебе выбор. Вечный покой или жизнь после смерти, наполненная смыслом. ПВЗ или должность главы-основателя отдела Потерянных душ, — говорит он, вытаскивая еще одну лакричную палочку из черепа Наны и разрывая ее пополам.

Я смотрю на череп между нами с его впалыми глазницами и хмурю брови.

— Нана только что подмигнула мне?

— Возможно. — Ди пожимает плечами. — Ты, должно быть, ей нравишься. Она отлично разбирается в людях.

Ди делает паузу и оценивающе смотрит на меня, возможно, пытаясь угадать, в какую сторону я склоняюсь. Это мой момент с красной и синей таблеткой⁶⁶.

— Итак, что выбираешь? — Ди оставляет вопрос повисшим в воздухе.

Я не колеблюсь.

— У меня только одно требование.

Выцветшая бежевая стопка бумаг остается кучей на моем столе. Я вытаскиваю, проверяю, ставлю штамп и сортирую лист за листом, но стопка все равно остается. Подобно парадоксу Сорита⁶⁷, я тщетно гадаю, есть ли у этой задачи конец, перестанет ли когда-нибудь эта масса пыльных страниц быть кучей.

Взять. Проверить. Проштамповать. Отсортировать.

Взять. Проверить. Проштамповать. Отсортировать.

Воздух пахнет спертым. Слова на каждой странице выглядят так, как будто их напечатали последними чернилами в принтере. Единственная передышка от бесконечной монотонности всего этого становятся редкие порезы бумагой — досадная мелочь в жизни и долгожданное отвлечение в Потустороннем мире.

Холодная синяя лампа дневного света излучает половину своего потенциального освещения, давая мне ровно столько, чтобы я мог видеть хоть что-то, если останусь сгорбленным над своим невзрачным столом. Почему-то это хуже, чем в те дни, когда не было электричества вовсе. Свечи, по крайней мере, давали хоть немного тепла.

Я смотрю на стену напротив моего стола, где должны висеть часы. Но время — это не более чем петля, вечное повторение одного и того же ничто. Моменты сливаются воедино, что очень похоже на бледные слова на странице, которые я сейчас пытаюсь расшифровать, прежде чем поставить соответствующую отметку и переместить ее в нужную папку исходящих.

Раньше я был проводником душ. Раньше у меня было предназначение. Теперь я перекладываю бумажки. И у меня больше нет raison d'etre ⁶⁸.

Я тянусь за следующей страницей в своей бесконечной стопке, когда слабый свет, который у меня был, погружается в тень. Тихий шорох отвлекает мое внимание от монотонной рутины, я поднимаю голову и вижу самого Большого Ди, стоящего там.

Это что-то новенькое.

Я ни разу не видел его за все время, что нахожусь здесь. Нависнув над моим столом, он выглядит точь-в-точь как начальник, которого вечно нет и лишь нехотя он совершает обход своих владений.

— Да уж, выглядишь ты жалко.

— А как я должен выглядеть, босс? — Я делаю все возможное, чтобы превратить это слово в оскорбление.

— Куда делась твоя страсть, Кейн? Твоя joie de vivre ⁶⁹? — Когда я молчу, Ди отвечает себе сам. — Затерялась где-то в этих стопках, я полагаю. — Он проводит пальцем по краю кучи бумаг, отчего в воздух вокруг меня поднимается пыль.

— Моя страсть умерла, когда умерла она, — бормочу я.

— Не драматизируй, Кейн. Ты такой Грим⁷⁰.

То, что Ди использует для меня прозвище Ру, намеренно или нет, разжигает во мне последний огонек ярости. Я расправляю плечи и встречаюсь с ним взглядом.

— Ты заставил меня смотреть, как она умирает, бессильного это остановить. Твоя жестокость не знает границ. И тебе это зрелище понравилось. Ты наблюдал за ее последними мгновениями, как будто для тебя это было каким-то извращенным развлечением. У тебя был ёбанный попкорн.

Пустое выражение лица Ди ничего не говорит мне о том, как мои слова подействовали на него.

— Возможно, это было немного грубо с моей стороны, Кейн, — признает он. — Теперь я это понимаю. Мы все в процессе работы над собой, понимаешь? Слеплены из глины, которая никогда полностью не высыхает.

— Ты слеплен явно из чего-то другого, — бормочу я без особого запала, отчего укол звучит достаточно вяло.

— Твои глаза, Кейн. — Он вздыхает. — Они похожи на пару сгоревших звезд. Грустно.

— Что ты здесь делаешь? — Я меняю тему, не заинтересованный в дальнейшем продолжении этого допроса.

— Ах, да. Я пришел лично сообщить хорошие новости. — Он улыбается, и я не доверяю ему. — Тебя перевели на другое место, Кейн.

— Я не подавал заявления о переводе.

— И мне было бы все равно, даже если бы ты это сделал. Ты идешь туда, куда я тебе говорю. И я говорю тебе, что ты самый новый член нашего самого нового подразделения. Ты возвращаешься на поле боя, здоровяк! А теперь давай поторопимся. К сожалению, на прощальную вечеринку нет времени.

Его шутливый тон действует на каждый последний нерв, за который мне удалось уцепиться в этом тошнотворном небытии.

— Я думал, что Канцелярия — это мое наказание.

— Так и было. Так и есть. И теперь оно закончено.

— Почему? — скептически спрашиваю я.

— Потому что я не собираюсь растрачивать впустую таланты человека, который нарушил все правила ради любви. Я заставляю его работать на благо бизнеса.

— Почему? — Я спрашиваю снова, как капризный ребенок.

— Потому что самые интересные истории имеют наглость верить в искупление, Кейн. Ошибки прокладывают путь к большему успеху и, в нашем случае, к возможности построить больший, лучший Потусторонний мир. Итак, добро пожаловать на свое новое задание, жнец.

Ди бросает на стол визитную карточку. Я вижу свое имя, выбитое серебром на матово-черном фоне, и читаю надпись вслух.

Кейн Деверо.

Заместитель начальника отдела Потерянных душ.

«Пусть те, кто потерялся, будут найдены вновь».

Я смотрю на Ди, тысяча вопросов вертится у меня на кончике языка, но единственный, который имеет значение, вырывается сам.

— Кто мой босс?

— Я думал, ты никогда не спросишь. — Большой Ди улыбается и щелкает пальцами, мгновенно перенося нас в конференц-зал, где одинокая фигура сидит во главе стола.

И я смотрю прямо в бурные глаза моей черно-рыжей вечности. Моей вечности.

Ру смотрит прямо в ответ.

— Вот и мой якорь в бесконечности. Рада видеть тебя, красавчик. Ты опоздал.

Я смотрю на устройство в своей руке. Кейн стоит рядом со мной, слегка наклонившись, чтобы читать через мое плечо. Его подбородок едва касается моего виска, когда он наклоняется, чтобы лучше видеть заднюю панель моего телефона-надгробия.

— Ру Чемберлен. Любящая дочь. Кото-мама. Писательница. Всегда дома.

Он смотрит на меня, слегка сдвинув брови, и вопросительно повторяет:

— Всегда дома?

Я киваю.

— Это из стиха, который я написала своему отцу. Должно быть, мама нашла мои тетради и действительно прочитала их.

На мгновение воцаряется тишина.

— Чудеса никогда не прекращаются, — сухо бормочет Кейн.

Я толкаю его локтем.

— Иногда люди могут удивить нас.

Душа переживает тело, а истории переживают наши дни на Земле. Пусть даже на короткое время, но это не пустяк. Я не произношу этого вслух, но безмолвная благодарность плывет где-то там, в направлении моей мамы.

— Эй, — говорю я, вспоминая, о чем я спрашивала Кейна будто уже годы назад, но он так и не ответил. — Твой телефон-надгробие. Ты так и не сказал мне, что там написано.

Он достает свое устройство из нагрудного кармана и протягивает его мне, чтобы я посмотрела.

— Настоящая плита находится на маленьком кладбище в девятом округе. Тут написано l'amour guérit.

Когда я смотрю на него пустым взглядом, он переводит:

— Любовь лечит.

Я думаю об истории Кейна, о тех частях, которыми он поделился, и о тех, которые он раскрывал с большой неохотой. Я подношу руку к его шее и нежно касаюсь приподнятой плоти над веной.

Он кладет свою руку поверх моей, когда я спрашиваю его:

— Правда?

— Да, при введении в надлежащей дозировке. Правда, лечит.

Он проводит нашими руками по своей щеке и притягивает нас друг к другу для поцелуя, который раздражающе прерывается повторяющимся уведомлением с моего телефона-надгробия. На устройстве звучит тот же звук, что и на моих старых семейных часах.

Глядя на экран, я просматриваю оповещение. Мое лицо загорается, когда я читаю сообщение.

— Вот оно, — говорю я, не в силах сдержать волнение в голосе. — Наше первое дело!

Я нажимаю кнопку и зачитываю Кейну подробности вслух.

— Кэтрин Синклер. Первоначальный переход: не удался. Текущий статус: Привязана к зданию Титан Медиа.

Слова повисают на мгновение. Я поднимаю глаза и вижу пораженное выражение на лице Кейна.

Моя улыбка исчезает.

— Ничего, — говорит он в ответ на невысказанный вопрос в моем взгляде.

— Кейн.

— Ру…

Я встаю перед ним и прищуриваюсь.

— Твой прекрасный рот говорит «Ничего», но эти глаза буквально кричат о чем-то, Грим.

Он вздыхает, пощипывая переносицу, как будто у него из-за меня мигрень.

— Она была моим последним делом. До тебя. Она настаивала, что бизнес не сможет выжить без нее. Привязана к своей карьере. Не могла отпустить.

— До сих пор, — говорю я с улыбкой в голосе. — Ничто не сравнится с нашей первой попыткой получить второй шанс. Я не настолько наивна, чтобы думать, что это будет легко, но давай попробуем все исправить, хорошо?

— Твой энтузиазм заразителен, — ровным голосом говорит Кейн.

Я улыбаюсь.

— Да? Ты чувствуешь энергию?

— Нет, меня от этого тошнит.

— Аххх. — Я театрально прижимаю руку к груди. — Мы вступаем в нашу эру Ворчливый/Солнышко?

Он медленно выдыхает.

— Мне кажется, что это больше похоже на вечность, но да, я полагаю, что это так.

— Ну, давай, Грим. Давай начнем «вести с любовью».

Я игнорирую задумчивую гримасу Кейна и нажимаю кнопку телепортации в нижней части отчета по делу на своем телефоне-надгробии. Буквально в мгновение ока мы оказываемся в переполненном конференц-зале. Руководители сидят вокруг длинного овального стола, бубня о стратегии и составлении бюджета.

Я оглядываюсь вокруг, удивленная тем, насколько быстро и безболезненно прошло наше перемещение. Только что мы стояли в холле ОЗЖ, а в следующую секунду мы уже на шестнадцатом этаже Титан Медиа.

Я моргаю.

— Ну, когда я была жива, это причиняло гораздо больше боли.

Кейн стоит рядом со мной, засунув руки в карманы пальто, и выглядит в высшей степени невозмутимым.

Мое внимание обращается к душе, ради которой мы должны быть здесь. Кэтрин Синклер порхает по конференц-залу, размахивая руками и выкрикивая оскорбления в адрес персонала, но все они остаются без внимания. Никто ее не видит и не слышит; они никак не реагируют на ее разглагольствования, но, похоже, это нисколько не останавливает ее от вмешательства.

— Это бессмысленно, — начинает Кейн.

— Нет, это не так. — Я вздыхаю, чувствуя, что он может сделать этот путь сложнее, чем Кэтрин. — Я научила тебя системе. Ты учил подсказку. Ты можешь это сделать.

Кейн хмыкает, звук где-то между раздражением и страхом.

Я мягко продолжаю:

— Повторяй за мной.

— Нет.

— Отвлеки от темы. Впитай ее историю. Перенеси ее в Потусторонний мир.

Он хмурится.

— Посмотри на нее. Она еще больше вжилась в этот бизнес, чем когда я видел ее в последний раз. Она не готова.

— Помоги ей умереть, Грим. У.М.Е.Р.Е.Т.Ь. Умереть.

— Хотел бы я умереть, — ворчит он, но я предпочитаю не обращать на это внимания.

Я прочищаю горло и говорю громко, что, конечно, слышат только Кэтрин и Кейн:

— Мисс Синклер, вас срочно вызывают в ваш офис. Появилась важная информация о слиянии, и нам нужно ваше мнение прямо сейчас.

— Слияние? — Кейн шепчет у меня за спиной.

— Слияние происходит всегда, — шепчу я в ответ. — Корпоративная Америка основана на фантазии переосмысления. Каждый хочет быть кем-то другим, особенно когда он уже продал то, кем он был.

Кэтрин перестает ругать одного из сидящих в костюмах и обращает свое внимание на меня.

— Слияние? — восклицает она.

— Видишь? — Я искоса смотрю на Кейна.

— Новичку везет, — отвечает он.

Мы быстро следуем за Кэтрин, которая направляется в угловой офис. На матовом стекле выгравировано имя Фрэнка Дэвенпорта — генерального директора, но это не останавливает нашу потерянную душу, которая поворачивается к нам сразу после входа в комнату.

— Расскажите мне. Введите в курс дела. Какие последние новости?

Я смотрю на Кейна, молча говоря ему взять инициативу в свои руки.

Выражение его лица говорит: Абсолютно нет. Изгиб его бедер кричит: я бы предпочел, чтобы меня самого перевели через границу.

Тем не менее, он знает, что это должен быть его момент.

— Как пластырь сорвать, — уговариваю я.

Он преувеличенно вздыхает, а затем объясняет:

— Никакого слияния не будет, мисс Синклер. — Потом прямо говорит: — Вы все равно просто мертвы.

Я закрываю глаза и считаю до трех.

— Мягкое начало, Кейн. Очень мягкое.

— Они забрали мой клинок, Ру. Теперь все, что у меня осталось — это моя режущая откровенность.

Прежде чем я успеваю ответить, голос Кэтрин повышается, и она придвигается ближе к Кейну.

— Подожди. Я тебя знаю? Ты кажешься мне знакомым.

— Мы познакомились некоторое время назад, мисс Синклер. Мне было поручено помочь вам перейти в Потусторонний мир, но вы сопротивлялись.

— Да. Я помню. Расплывчато, но да.

— Вы тогда доели свой сэндвич с индейкой? — Кейн спрашивает более самодовольно, чем мне бы хотелось.

Пораженное выражение, появляющееся на лице медиамагната, дает мне понять, что до нее дошло.

— Ваше время влиять на изменения в этом плане подошло к концу. Мне очень жаль, — мягко говорю я ей.

Она поворачивается ко мне.

— Я построила эту компанию с нуля. Более двух десятилетий моей жизни было посвящено этому делу. Моя первая любовь, моя самая долгая любовь. Мое желание стать матерью возникло, когда мне было почти тридцать лет, но я хотела рассказывать истории с тех пор, как была маленькой девочкой.

Кейн смотрит внимательно и мрачно. Я встречаюсь с ним взглядом, молча желая, чтобы он дал Кэтрин разрешение выговориться, в котором она нуждается.

Уголки его рта смягчаются, и он поворачивается к ней.

— Пришло время рассказать вашу историю, мисс Синклер. Мы слушаем.

Она вздыхает, ее призрачная фигура застывает впервые с тех пор, как мы появились здесь.

— Мое честолюбие всегда было самым ненасытным из моих желаний. Ему всегда было мало, сколько бы я ни пыталась его укротить. Когда я была маленькой, я хотела петь. Я хотела играть. Я хотела выступать на сцене. Но к двадцати годам, я уже понимала, что этим мечтам не суждено сбыться. Я была недостаточно хороша. Вот так просто. Это было не то, для чего я была послана на эту планету. Это было не мое «зачем». Понимаете?

— Но вы нашли свое «зачем», не так ли?

Ее лицо озаряется.

— Да. У меня была подруга, которая была очень талантлива. У нее было все. Внешность, харизма, эта неосязаемая аура «вот оно». Мы постоянно проходили прослушивания друг напротив друга. Она должна была блистать. Я бы так не смогла. Да, я была разочарована тем, что моя собственная карьера не продвигалась, но у меня просто не было такого таланта. Она заслуживала того, чтобы добиться успеха, но этого просто не происходило. Ладно, сказала я себе, мир может игнорировать ее талант, но я не буду. Следующие шесть месяцев я работала с ней над одним женским шоу. Я продюсировала его, режиссировала и продвигала его для нее. Она выступала, и я позаботилась о том, чтобы весь мир увидел ее. Мы стали так близки. Подруги. Деловые и творческие партнеры. Нас было не остановить. Затем я получила предложение снять новый сериал с той горячей молодой писательницей. Я заключила сделку при условии, что команда выберет Лиззи на роль в пилотной серии. Но когда они отказались, я повернулась к ней спиной и продолжила без нее. Она больше никогда со мной не разговаривала. Двадцать два года.

В комнате воцаряется тишина, которая кажется такой же долгой, как та, что обрушилась на ее дружбу.

— Значит, дело не в бизнесе. — Это утверждение, а не вопрос. Кейн складывает кусочки воедино вслух. — Это сожаление. Вы скучаете по своей подруге. Вы так и не смирились с этим предполагаемым предательством.

— Я построила свою собственную медиа-империю. Двадцать четыре часа в сутки занималась программами в течение двух десятилетий. Я отправила так много прямых предложений ее агенту. Она отвергла каждое. — Кэтрин тяжело вздыхает. — Она никогда не позволит мне забыть.

Наступает пауза, которую никто из нас не заполняет, потому что кажется, что Кэтрин еще есть чем поделиться. И она продолжает.

— И теперь я та, кого забудут. Если я покину это место, никто меня не вспомнит.

— Это неправда. Диана из бухгалтерии внесла первоначальный взнос за свой первый дом из денег, которые она зарабатывает, работая в вашей компании. Джек Пендлтон…

— Я не знаю, кто это, — обрывает меня Кэтрин.

— Но он знает тебя. Он новенький, и когда он сказал своим родителям, что работает в вашей компании, его родители просияли от гордости и сказали, как они счастливы видеть, что их ребенок продолжает заниматься своим увлечением и делает себе имя.

Выражение лица Кэтрин по-прежнему носит оборонительный характер.

— А что будет, когда я уйду? Что, если все это рухнет? Что, если все это закончится?

— Так и будет. В конце концов, — мрачно отвечает Кейн. — Все заканчивается, Кэтрин, и мы все будем забыты. Все мы.

— Думаешь, это помогает? — Тихо спрашиваю я.

— И это нормально, — продолжает он, не обращая на меня внимания. — Это неизбежно. Мы можем вести безнадежную битву с нашим собственным непостоянством, или мы можем столкнуться с пониманием, насколько мало наше собственное существование на фоне времени и праздновать важные моменты до тех пор, пока они имеют значение.

— Но стоило ли это того? Потеря одного из лучших друзей, которые у меня когда-либо были?

— У вас будет достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим вопросом, я обещаю. Правильно это или неправильно, далеко не так важно, как тот факт, что это так и есть. Примите это и двигайтесь дальше.

— Легче сказать, чем сделать.

— Это проще, чем вся эта энергия, которую вы тратите на то, чтобы держаться, — вставила я, пораженная силой слов Кейна. — Освободите себя от того, что вы не можете контролировать. Дайте себе возможность быть несовершенной и чувствовать себя комфортно со своими недостатками.

— Они такая же часть вас, как и ваши победы, — заканчивает Кейн.

Кэтрин испускает вздох, который заканчивается тихим всхлипыванием.

— Я пыталась, — тихо плачет она.

— И этого достаточно, — подбадриваю я. — Тебя достаточно.

Тонкая фигура Кэтрин начинает светлеть. Дымчатые края ее серой фигуры растягиваются, истончаются и рассеиваются.

Кейн спрашивает ее:

— Теперь вы готовы, мисс Синклер? Отпустить то, что держит вас здесь, и перейти к следующей части своей истории. К чему бы это ни привело.

— Но в прошлый раз, — кротко начинает Кэтрин, — ты сказал мне, что это мой единственный шанс.

Кейн смотрит на меня, в его проницательном взгляде мелькает теплота.

— Оказывается, я ошибался. Ни одна ошибка не должна стоить душе вечности. Каждый заслуживает второго шанса.

Она переводит взгляд между нами, затем поворачивается к Кейну и убежденно говорит:

— Тогда да, я готова.

— Тогда — в добрый путь, — утверждаю я.

При ее следующем тихом вздохе призрачная фигура Кэтрин сжимается в центре, а затем исчезает. Пуф.

Кейн прерывает наступившую тишину вопросом.

— Это все? Она перешла границу?

Из моего телефона-надгробия раздаются четыре такта струнного квартета номер три Филипа Гласса, и я бросаю взгляд на экран.

— Потерянная душа найдена, — читаю я вслух.

Меня охватывает глубокое удовлетворение. Я чувствую, как по моей щеке скатывается слеза, еще до того, как осознаю, что начала плакать. Я не вытираю ее. И не стыжусь этой реакции. Я думаю о свободе, которая сейчас есть у Кэтрин. И обо всех потерянных душах, которых нам еще предстоит встретить.

Затем я поднимаю глаза и смотрю на эту прекрасную, разбитую душу рядом со мной. Я праздную это возвышенное, ошеломляющее чувство связи с другими людьми, ту трансцендентную тишину, которая сопровождает силу целеустремленности, и эйфорическую невесомость влюбленности.

— Ты в порядке? — Кейн спрашивает мягко, возможно, неправильно поняв причину моих слез.

— Лучше не бывает. — Улыбка, которая мягко расползается по моему лицу, говорит громче слов. — Грим?

— Да, Мэйдэй?

Я полностью поворачиваюсь к нему, глядя на человека, который боролся со Смертью за меня, на человека, который боролся за нас с самим собой, и мягко улыбаюсь.

— Ты готов отправиться домой?

— Avec toi? ⁷¹Всегда.

Конец